<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Леди не болтают</book-title><author><first-name>Григорий</first-name><last-name>Павленко</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/grigoriy-pavlenko</home-page></author><annotation><p>Леди Катарина Тэрн доехала до мага и нашла работу по себе. Последний лорд Аурель, в чей дом её когда-то везли невестой, нанял её снять проклятье, которое положил её отец. Он не знает ни того, ни другого. Для него она некромантка из гильдии, не слишком разговорчивая.</p><p>Из окна башни виден её дом, точнее то, что от него осталось. До него рукой подать, только по воде. За ужином её сажают в дальний конец, лакей кланяется мимо, а про невесту Тэрна поют назидательную песню о том, как та сбежала накануне свадьбы с конюхом. Катарина сидит прямо, не ест и слушает.</p><p>Сын лорда умирает. Проклятье берёт по ребёнку у каждого Ауреля. Снять проклятье может только Тэрн, говорит лорд, а Тэрнов не осталось. Назвать себя она не может там, где восставших мертвецов церковь сжигает. А промолчать значит смотреть, как умирает мальчик, который просил зерна для её курицы.</p><p>Жрец Ансель с каретой не уехал и не говорит почему. Катарина Тэрн сидит за столом у лорда и тоже молчит. Леди не болтают, о себе особенно.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Леди с того света"/><genre>priklyucheniya</genre><genre>fentezi</genre><genre>lyubovnoe</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 16:52:12">17.11.2026 16:52:12</date><id>ledi-ne-boltaiut</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Леди не болтают</p></title><section><title><p>Глава 1. Это надолго?</p></title><p>Глава 1. Это надолго?</p><p>Над ней была балка.</p><p>За ночь Катарина выучила её от стены до стены и знала теперь сучок у печи, трещину, в которой кто-то шуршал и к утру затих, и гвоздь, на котором ничего не висело. Доску над собой она когда-то выучила так же. Та была в двух пальцах от носа, а эта балка шла под самым потолком чужой избы, и между ними лежала целая зима.</p><p>Хозяйка избы подошла к лавке с лучиной, когда в окошке только начало сереть, и наклонилась. Лицо у неё было широкое, недоспавшее и очень внимательное. Катарина смотрела в него снизу. Голова у неё не поворачивалась, глаза не закрывались, так было с Керра, и смотреть ей было больше некуда.</p><p>Доброе утро. Благодарю за ночлег.</p><p>Хозяйка не ответила и положила ей на лоб ладонь, горячую от печи. Катарина взяла это тепло всем лбом, сколько поместилось. Другого ей никто не предлагал.</p><p>— Холодная, — сообщила хозяйка кому-то за своей спиной. — Как с улицы.</p><p>Потом она взяла её за подбородок, чтобы повернуть к лучине, и подбородок не пошёл, как у куклы. Хозяйка поднесла лучину к самому её лицу и заглянула в глаза, чего в доме Тэрн не делали даже с покойниками при гостях. Заглянула долго, как заглядывают в колодец, когда хотят знать, есть ли там вода.</p><p>Сударыня. Нас не представили.</p><p>— Отошла, — заключила хозяйка.</p><p>Она сказала это негромко, как Марта дома говорила «дождь», и Катарина успела подумать, что кто-то в доме умер и это ужасно печально, прежде чем поняла, о ком речь.</p><p>Я?! Ну допустим…</p><p>С печи свесились две головы, одна над другой, и обе смотрели на лавку.</p><p>— Мам. А она тоже встанет? Как Якоб?</p><p>— Цыц. Спать.</p><p>Головы не убрались. Хозяйка перекрестилась, обтёрла ладонь о передник, будто трогала сырую рыбу, и положила Катарине на веки два пальца, как кладут покойнице, чтобы не глядела. Веки под пальцами не пошли. Хозяйка подержала, отняла руку, и глаза глядели, как глядели. Тогда она сняла с жерди утиральник и накрыла ей лицо.</p><p>Им же руки вытирают.</p><p>— Вы чего это! — Лотти вскочила с пола так быстро, будто и не спала, сдёрнула утиральник и встала над лавкой, растрёпанная и грозная, с посохом в одной руке и книгой господина жреца в другой. Ночь она проспала тут же, на тулупе, который дала хозяйка. — Она ж так ничего не видит!</p><p>— Отошедшим глядеть нечего, — возразила хозяйка и повернулась к Умберу. Он простоял у Катарины в ногах всю ночь, с мешком, с посохом барышни и палкой господина жреца, и хозяйка теперь смотрела на него иначе.</p><p>— И мертвяк ваш над ней всю ночь стоит, — заметила она. — Как над покойницей.</p><p>— Он всегда так стоит! Он дворецкий! Дворецкие стоят!</p><p>— Над покойниками.</p><p>— Она спит!</p><p>— С открытыми глазами.</p><p>— У господ так принято! — Лотти стукнула посохом в пол. — Чтоб воры не лезли! Господа глазами спят наружу, а дышат внутрь… то есть не дышат, а… они носом внутрь дышат! У них всё иначе устроено!</p><p>«Леди не болтают, дитя моё».</p><p>Вот это у меня нынче выходит лучше всего.</p><p>Умбер смерил Лотти взглядом, каким дома мерил салфетки, сложенные углом к двери. Хозяйка посмотрела на Умбера, на Лотти, снова на лавку. Ни страха, ни злости в её лице не было, одна работа, которую придётся делать, как ни крутись.</p><p>— Я Якоба третьего дня обмывала, девка, — объяснила она. — Я знаю, как они лежат. Он тоже так лежал, глазами в потолок, и тоже холодный, а на другой день к вечеру встал и пошёл. К дому пошёл, к детям. — Она кивнула на печь, не оборачиваясь. — У меня тоже дети.</p><p>Я не пойду к вашим детям. Я их впервые вижу.</p><p>— Ты ж его сама вчера упокоила. С третьего разу, да лёг. — Хозяйка говорила так, будто считала яйца в лукошке. — Ну и эту упокой. Пока лежит. Пока не пошла.</p><p>Лотти открыла рот и не нашла в нём ни одного слова, что случалось с ней реже, чем снег летом.</p><p>— Барышню?!</p><p>— Своих-то первых и надо, — рассудила хозяйка. — Чужие далеко, свои вот они.</p><p>Сказано это было так по-хозяйски, что Катарина на миг посмотрела на избу её глазами. Девка с посохом, которая вчера на улице упокоила кузнецова сына пятью словами, притащила в чужую избу, к детям, покойницу, покойница лежит, а девка спорит. В своём доме хозяйка права всегда. Этому Катарину учили с детства, только не с этой стороны лавки.</p><p>Если меня упокоят в этой избе, я этого Лотти не прощу.</p><p>— Отец, — позвала хозяйка.</p><p>Господин жрец сидел на лавке у двери, где и уснул вчера, не раздевшись. Катарине его было не видно, но он, конечно, смотрел сюда. Куда же ещё ему было смотреть? Голос у него ещё с Керра был едва громче шёпота, и хозяйка подошла к нему ближе, чтобы услышать.</p><p>— Вы ж знаете, как положено. Вы Якобу звезду ставили. Скажите ей.</p><p>Лотти обернулась к нему всем телом, с посохом, с книгой и с перекошенной косой, и по её глазам было ясно, что сейчас она соврёт ещё раз, хуже прежнего.</p><p>— Спит она! У господ так спят! Так, господин жрец?</p><p>Он молчал столько, сколько молчат люди, которые не умеют врать и собираются.</p><p>— Так, — сказал господин жрец.</p><p>Одно слово, хриплое, и спор кончился. Это он ставил Якобу звезду, и с таким жрецом хозяйка не спорила бы и в собственной избе.</p><p>Он соврал за меня, и хуже, чем врут дети.</p><p>Хозяйка вернулась к лавке и постояла над ней.</p><p>— Тогда выносите, — решила она. — Спящую. У меня в избе ей не место, дети на неё с ночи глядят. Пускай в карете спит, раз господская.</p><p>— Я понесу. — Господин жрец встал.</p><p>Он поднял её с лавки, под спину и под колени, и Катарина первым делом подумала не о себе, а о своём шве у него на боку. Вчера она лежала у него на руках прямая, как доска. Нынче что-то в ней подалось посередине, и она сложилась, как складной аршин, не до конца, но сложилась. Он посмотрел на неё сверху, коротко, и понёс дальше, пригнувшись под притолокой.</p><p>При хозяйке и детях. Ну и пусть, вчера я и согнуться не умела.</p><p>Лотти пошла впереди, с посохом, с книгой и с синим сукном в охапке. Умбер пошёл следом, с мешком, посохом, палкой и рыжей курицей под ливреей. Хозяйка пошла последней, на два шага дальше, чем ходят в своих сенях.</p><p>«Я подожду», — сказал он мне в субботу. Ждёт. На руках. Это, по-моему, не одно и то же.</p><p>На крыльце ей на лоб упала с крыши капля и скатилась к виску. Ни холода, ни сырости Катарина не почувствовала, только лёгкий стук, будто кто-то постучался, прежде чем войти.</p><p>— Капель! — Лотти задрала голову. — Барышня, слышите? Тает! С крыши течёт! Значит, и с вас сойдёт, как с крыши. Вы ж просто замёрзшая!</p><p>— Мёртвые не оттаивают, девка, — возразила хозяйка с порога.</p><p>— Она спит! Крепко!</p><p>У ворот стояла вторая вчерашняя баба, помоложе, та, что шла за Якобом с ухватом, и держала коромысло с пустыми вёдрами. Она перекрестилась, увидев, кого несут, и вёдер не опустила.</p><p>Йоханн ждал у кареты, уже запряжённой. Шапку он снял, когда жрец вынес барышню на крыльцо, и теперь не знал, надевать ли её обратно. Господин Брамм на такой случай ему ничего не говорил.</p><p>— Это надолго? — спросил он Лотти.</p><p>— Чего?</p><p>— Вот это. — Он показал шапкой на барышню. — Хозяин сказал: вези, куда барышня скажет. А барышня не говорит. Я со вчерашнего дня не знаю, куда везу.</p><p>— На юг, — ответила Лотти. — К учёному человеку, который барышню ждёт. Я ж вчера говорила.</p><p>— Вы говорили. Она не говорила.</p><p>Он прав, и это обиднее всего.</p><p>— У нас Готлиб так лежал, — прибавил Йоханн, пока жрец подавал её в дверцу. — Кучер наш. Лежал, лежал, холодный, а потом встал и к сараю пошёл. До утра там вожжи держал, а вожжей-то и не было. — Он подумал и надел шапку. — Хозяин говорит, у неё обет такой, молчать. Хозяин знает.</p><p>Жрец не положил её на пол, как вчера. Он посадил её на сиденье, как живую, прислонил затылком к стенке и отпустил, и Лотти влезла следом и подоткнула сукно. На сиденье напротив уже сидела белая курица, вчерашняя, и смотрела в окно.</p><p>Катарина моргнула.</p><p>Она не собиралась. Она собиралась сказать хозяйке «благодарю за ночлег», без чего из чужого дома не уезжают, и слова не пошли. Вместо них веки опустились и поднялись сами, впервые с субботы, и двор на миг пропал и вернулся.</p><p>Ой.</p><p>— Моргнула!</p><p>Это крикнула хозяйка с крыльца. Крикнула не ей и не Лотти, а в избу, за спину, детям, и сама шагнула назад, в сени, а баба у ворот выронила коромысло с вёдрами и побежала по улице, крестясь на бегу и не оглядываясь.</p><p>— Пошла! Девка, пошла твоя!</p><p>— Спит! — закричала Лотти ей вслед, сияя на весь двор. — Спящие моргают! Все моргают! Я ж говорила!</p><p>Хозяйка не ответила. Дверь за ней уже закрылась, и засов лёг с таким стуком, что его услышали бы и на том конце улицы.</p><p>Йоханн перекрестился и остался стоять, где стоял.</p><p>— Обет, выходит, кончается, — решил он и полез на козлы. — Хозяин говорил: как кончится, так и велит.</p><p>Поблагодарила за ночлег, называется.</p><p>Господин жрец влез в карету последним и сел напротив. Карета просела на запятках под Умбером, дёрнулась, полозья взвизгнули по мокрому снегу, и крайняя изба с запертой дверью и брошенными у ворот вёдрами осталась позади.</p><p>— Стало быть, на юг, — объявил Йоханн с козел, хотя его никто не спрашивал.</p><p>Дорога на юг шла полем, и первый тёплый день делал с ней то, что делает тёплый день с дорогой, которую всю зиму катали полозьями. Снег осел и посерел, в колеях стояла вода, а на буграх полозья скребли по голой глине так, что Йоханн всякий раз чертыхался на козлах и тут же просил у Создателя прощения.</p><p>— Полозья по земле не ходят, — объяснил он в окошко после третьего бугра. — Ещё день такой, и всё. На колёса надо, а колёса дома, у хозяина в сарае.</p><p>Катарина сидела.</p><p>Это была новость такой величины, что она не сразу решила, как к ней относиться. Все эти дни её носили, ставили в угол и клали поперёк, и она видела одни потолки, а теперь в окне у неё были небо, верхушки берёз и край дороги. Из окна кареты она когда-то видела мир четыре раза в жизни. Этот был мокрый, серый и ехал мимо, и она не отдала бы его ни за один из прежних четырёх.</p><p>Но всё ещё в карете.</p><p>Лотти сидела рядом и держала её за плечо, потому что на каждом ухабе её клонило набок. Господин жрец сидел напротив и смотрел на свои руки, сложенные на коленях.</p><p>Мизинец пошёл, когда карета въехала в лужу.</p><p>Левый, на пришитой руке, тот, что с осени стоял на отлёте и не слушался, даже когда слушалась вся остальная рука, а когда рука переставала слушаться, приходил в себя первым. Сейчас она его ни о чём не просила. Просила все эти дни, и его, и правую руку, и язык, и шею, и всё молчало. А теперь карета качнулась в луже, и мизинец согнулся сам, как у живых.</p><p>Из всех моих пальцев этот.</p><p>Она согнула его ещё раз, и он согнулся. Разогнула, и он разогнулся и опять встал на отлёт, упрямый и её собственный. Это было до того смешно и до того хорошо, что ей захотелось показать его кому-нибудь, а показывать было некому. Лотти смотрела в окно, а жрец смотрел в пол.</p><p>На площади в Керре папина вещь сказала ей «стой», и она стояла в углу с веником, на руках у Умбера, поперёк на полу, с субботы до среды и ещё дорогу. В доме Тэрн за всё платили сами, сколько скажут и не торгуясь. Выходило, что стоять вещь велела ей не навсегда. Выходило, что она отстояла.</p><p>Отстояла. А кулак мой.</p><p>Правый кулак лежал у неё на коленях, в рукавице Лотти, и в кулаке был папин перстень. Поверх рукавицы Лотти ещё на площади надела ему перчатку, которую Умбер сшил из салфетки, вензелем кверху, а пустые пальцы завязала снизу узлом, потому что на кулак перчаток не шьют. Кулак был уже не плата, а её собственное дело, и разжимать его она не собиралась. Во всяком случае, не раньше, чем найдётся место, где можно простоять ещё неделю.</p><p>— За ночлег с нас ничего не взяли, — подсчитала Лотти, ни к кому не обращаясь. — Это ж полкурицы сберегли. На карету. На свою.</p><p>Йоханн на козлах кашлянул, карета в который раз скребнула по глине, и Лотти, переждав, спросила господина жреца, глядя на него поверх курицы:</p><p>— А вы правда думаете, что она спит?</p><p>— Нет.</p><p>— А чего ж сказали «так»?</p><p>Он поднял глаза на Катарину, не на Лотти, посмотрел прямо и долго и ответил, не повернув головы:</p><p>— Потому что ты спросила, дитя.</p><p>— Я! — Лотти даже отпустила её плечо. — Я спросила, а вы соврали! Жрец!</p><p>— Один раз.</p><p>— А вам за это чего будет?</p><p>— Не знаю.</p><p>Ответ вышел без запинки, будто давно выученный.</p><p>Вчера её обсуждали при ней, как покойницу. Нынче при ней считали, кто за неё соврал и сколько раз, и Катарина сидела между ними с ожившим мизинцем, которого никто не заметил, и слушала, и это было совершенно другое дело.</p><p>Один раз. Он уже считает.</p><p>— А он нас ждёт? — Лотти вернула руку ей на плечо. — Учёный этот человек, с юга?</p><p>— Он просил некроманта, — ответил жрец.</p><p>— Барышня некромант. Значит, ждёт. — Лотти подумала. — Он же её папино скупал, всё подряд. Значит, знает, где копали, где её дом стоял. Значит, он ей дорогу покажет. Вы думаете, она к нему едет? Она домой едет.</p><p>Господин жрец на это не ответил. Он снова смотрел на свои руки.</p><p>Домой.</p><p>Деревня показалась после полудня, и Йоханн свернул к ней сам, поить лошадей.</p><p>Дворов в деревне стояло с десяток, и ни над одним не шёл дым. Ставни были закрыты, ворота подпёрты снаружи кольями, и от околицы до колодца на улице не нашлось ни одного следа от сапога или валенка, только следы босых ног, вразброс, от поля к окнам и от окон обратно к полю. Снег за ночь не шёл.</p><p>— Ушли, — определила Лотти, высунувшись в дверцу.</p><p>Не все, Лотти. Посмотри под ноги.</p><p>У колодца стояла бабка с бадьёй, одна на всю деревню, в тулупе до пят и в двух платках. Она тянула ворот и не обернулась, пока карета не встала у самого колодца. А когда обернулась, первым делом заглянула в дверцу, где сидела Катарина с открытыми глазами и сукном до подбородка.</p><p>— Хоронить везёте? — спросила бабка.</p><p>— Спит! — ответила Лотти.</p><p>— Ну, спит. — Бабка поставила бадью на край сруба. — Только не у нас хороните. У нас не хоронят. У нас покойники встают.</p><p>Хоронить. Меня, в чужом сукне до подбородка и с курицей напротив. Нет уж, на такое я не согласна.</p><p>Йоханн слез и повёл лошадей к колоде, и бабка, не дожидаясь просьбы, вылила в колоду свою бадью и стала тянуть новую, не спрашивая, чьи лошади и куда.</p><p>— А чего все ушли-то? — Лотти спрыгнула на снег с посохом.</p><p>— После огня. — Бабка кивнула куда-то за овины, не глядя туда. — Приезжий жрец на той неделе жёг. Наших, которые встали. Говорил: сожгу, и лягут. Сжёг. А назавтра с поля пошли. Упырями.</p><p>— Какими упырями?</p><p>— Какие бывают. — Бадья пошла вверх, и бабка перебирала ворот не торопясь. — Наши-то, которые до огня вставали, тихо ходили. Встанет, бывало, и домой идёт, на лавку сядет, сидит. А эти бегают. Ночью по улице бегают и в окна скребут. Все к родне за реку ушли, со скотиной. А я не пойду. У меня печь.</p><p>— А вы как же?</p><p>— Запираюсь. — Бабка вылила вторую бадью. — Ночью скребут, днём пока не видала. Так и живу.</p><p>Как у нас дома. А после их огня бегают, и это у них называется «сожгу, и лягут».</p><p>Лотти потянула носом и повернулась к овинам.</p><p>— Барышня, — позвала она тихо. — Вы бы видели.</p><p>И Катарина повернула голову.</p><p>Она сообразила, что сделала, только когда сделала. Шея, которая все эти дни держала её лицом туда, куда поставят, повернулась сама, как всю жизнь, когда её звали. За овинами, за серым полем в проталинах, было чёрное пятно.</p><p>Пятно было шагов в двадцать поперёк, и снег вокруг него сошёл раньше, чем везде. В середине торчали два столба, обугленные до половины, и к столбам что-то привязывали. Иначе зачем бы столбы в поле? Больше там не было ничего. Всё остальное сделал огонь.</p><p>Это было первое, на что она посмотрела по своей воле с того утра на площади. Она смотрела долго, потому что отвернуться теперь могла, а отворачиваться не стала.</p><p>Господин жрец вышел из кареты и стоял у подножки с палкой, и смотрел туда же. Лотти смотрела на него.</p><p>— Господин жрец. А это правда? Что после огня хуже?</p><p>Он ей не ответил. Он смотрел на столбы, потом на бабку, которая несла бадью к своей избе, не оглядываясь, потом на дорогу, по которой они приехали. Дорога была пустая до самого леса.</p><p>— До темноты бы вам уехать, — посоветовала бабка с порога. — Или запирайтесь, у нас изб пустых полно. А на дороге ночью не стойте. Они с поля на дорогу выходят.</p><p>Она ушла в избу и тоже заложила засов.</p><p>— Лошади стали, — доложил Йоханн от колоды. — Второй день без роздыху, а по такой дороге хоть режьте. До ночи дальше не пойдут.</p><p>— А барышне в тепло надо, — подхватила Лотти. — Ей лежать. В избе, с печкой. Оттаивать.</p><p>Жрец молчал и смотрел на поле, налегая на палку.</p><p>— Я вас одной палкой не отстою, — сказал он наконец, негромко, никому. — Ни на дороге, ни в избе. В избе хоть дверь есть.</p><p>— Вот! — обрадовалась Лотти. — Барышня велит ночевать здесь. В избе. С дверью.</p><p>Барышню никто не спросил, а спросили бы, она бы велела глядеть не на поле, а на двор, где лошади и никакой двери.</p><p>Умбер, слезший с запяток, пока поили лошадей, перевёл глаза с Лотти на поле, а с поля на госпожу и не согласился с Лотти ни в одном слове, не сказав при этом ни одного.</p><p>Йоханн распрягал лошадей.</p><p>Избу Лотти выбрала сама, с краю, ближнюю к колодцу и дальнюю от поля. Печь в ней выстыла, на столе так и стояла миска с ложкой, а на лавке у окна лежала детская рукавичка, одна, и никто не стал её трогать.</p><p>Катарину положили на лавку. Опять под балку.</p><p>Балка была другая, без того гвоздя, и Катарина не стала её учить. Она лежала и слушала, как Лотти гремит у печи заслонкой, как господин жрец ставит палку у двери и садится, как Йоханн во дворе говорит с лошадьми, ласково и долго, и лошади ему не отвечают. И как за избой, за овинами, в поле, где жгли, кто-то начинает ходить по насту, который к вечеру опять подмёрз. Наст ломался под шагами тяжело и редко, и шёл там не один.</p><p>Лотти перестала греметь. Значит, и до неё дошло.</p><p>— Это ветер, — сообщила она заслонке. — Господин жрец, это ж ветер?</p><p>— Нет.</p><p>Лотти помолчала, сколько могла, то есть недолго, и загремела снова, уже тише.</p><p>— Ну и ладно. Запрёмся. Барышня велит ночевать, значит, ночуем. Я печь затоплю, дверь на засов, а утром…</p><p>Катарина её не слушала. Она оттаивала, и не так, как сходит лёд с крыши, по капле и сверху, а так, как отходит отлёжанная рука, которая сначала не чувствует ничего, а потом всё и сразу. Плечи, потом спина, под которой вдруг оказалась лавка, вся, с каждой доской, потом колени под сукном и язык во рту, большой, чужой и очень знакомый. Госпожа Клотильда у неё в голове своего часа дождалась.</p><p>«Леди не распоряжаются лёжа, дитя моё».</p><p>Знаю.</p><p>Она села.</p><p>Села сама, спустив ноги с лавки, в кафтане хранителя до колен, с кулаком в рукавице на коленях. Изба качнулась и встала на место. Лотти у печи стояла к ней спиной и говорила про утро.</p><p>— Барышня велит ехать, — сказала Катарина.</p><p>Лотти уронила кочергу.</p><p>Голос вышел сиплый и низкий, ничуть не похожий на её собственный, как после долгой болезни. Это был самый прекрасный голос за всю зиму, и она не поменяла бы его ни на чей.</p><p>— Барышня… — Лотти стояла с пустыми руками, и других слов у неё не было.</p><p>— Я всё слышала, Лотти. С утра. И про «носом внутрь» тоже.</p><p>— Барышня!</p><p>Ансель поднялся с лавки, с палкой, и смотрел ей в лицо, прямо, и ждал следующего слова. Умбер у окна выпрямился, и ливрея на нём натянулась, как на приёме.</p><p>— Мы едем. — Катарина поправила сукно, сползшее с колен. — Сейчас, пока это поле ещё видно и пока те, кто по нему ходит, не дошли до улицы.</p><p>— В избе дверь, сударыня.</p><p>— У избы дверь, господин жрец. У лошадей двери нет. Йоханн от них не уйдёт, а вы не оставите Йоханна одного. Я вас обоих знаю.</p><p>Он не возразил, и было видно, что про двор он думал раньше неё.</p><p>— Здесь мы из-за меня, Лотти. Чтобы я оттаяла у печи. Я оттаяла. Больше из-за меня тут никто ночевать не будет. Господин жрец, вашу руку, если вам не трудно.</p><p>Ансель подошёл и подал руку, и она встала, держась за него, и постояла, пока не уверилась, что стоит. Рука была тёплая. Вчера ей было нечем отвернуться, а нынче было чем, и она не отвернулась.</p><p>— Благодарю. Я дойду.</p><p>В дверях стоял Йоханн и мял шапку, и по шапке выходило, что он стоит там давно.</p><p>— Куда барышня велит, — сказал он, как говорят «аминь».</p><p>— На юг, Йоханн. И от этого поля подальше. — Катарина повернула перчатку на кулаке вензелем кверху, как положено. — Лотти, курицу. Умбер, мешок. Господин жрец…</p><p>Он кивнул раньше, чем она договорила.</p><p>Йоханн не двинулся. Он смотрел мимо неё, в окно, где между овинами, на сером снегу, кто-то вышел из поля на улицу и остановился, повернув голову к избе, и за первым выходили другие.</p><p>— Запрягайте, Йоханн. — Катарина взяла у Умбера свой посох. — Я с ними поговорю.</p></section><section><title><p>Глава 2. Проточная вода</p></title><p>Глава 2. Проточная вода</p><p>До ворот было шагов двадцать через двор пустой избы, и Катарина шла их, как после долгой болезни, когда ногам ещё не верят. Посох вперёд, ноги за посохом, спина прямая. Спина у неё одна и работала без просьб.</p><p>Двадцать шагов. Дома столько от крыльца до кареты, и никогда они не были такими длинными.</p><p>Снег во дворе за день раскис, а к ночи взялся коркой, и корка ломалась под башмаком когда ей вздумается, так что барышня шла к воротам вприпрыжку. Леди так не ходят, но и упырей леди не встречают, и одно уравновешивало другое. Умбер шёл за ней с мешком, и рыжая курица у него под ливреей квохтала на каждом шагу.</p><p>За спиной Йоханн заводил лошадей в оглобли и говорил им что-то ласковое, долгое и совершенно неубедительное. Лошади не шли. Они упирались, фыркали и смотрели не на кучера, а на улицу, туда же, куда шла она.</p><p>— Барышня! — Лотти вылетела на крыльцо с посохом и жёлтой лентой на нём, а белая курица висела у неё под мышкой. — Вы куда?! Вы ж только встали! Сядьте!</p><p>— Постою, Лотти.</p><p>— Да куда ж вы постоите, они вон идут!</p><p>— Вот к ним и постою.</p><p>Ансель обошёл её и первым встал у воротного столба, с палкой, боком к улице. Он не спорил, он просто успел туда раньше, и ей осталось стать рядом.</p><p>— Сударыня. — Он не повернул головы. — Вернитесь.</p><p>— Я сказала, что поговорю, господин жрец. При всех.</p><p>Он не ответил, и она была ему благодарна, потому что сама уже слышала, как это прозвучало.</p><p>Теперь она видела их как следует.</p><p>Их было четверо, и по улице они расходились не толпой, а вразброс, как гости по зале, когда им никто не сказал, где сесть. Они шли на четвереньках, но не по-собачьи и не по-конски, а как шёл бы взрослый человек, которому велели так идти и который делает это первый день в жизни.</p><p>Локти у них выворачивались наружу, колени торчали выше спины, а спина при этом оставалась прямой, человеческой, и это было хуже всего. Руки у них были длиннее ног. Головы сидели низко, между лопаток, и смотрели не под ноги, а вверх, на окна.</p><p>После огня, сказала бабка. Я ждала головешек.</p><p>Головешек не было. Кожа у них была серая и целая, и тела целые, только собранные в темноте и второпях, когда главное, чтоб держалось, а как держится, разберём потом. У одного на правой руке, у самого плеча, уцелел обрывок рукава с красной вышивкой по краю, какой вышивают к празднику, и этот рукав был единственным, что осталось в нём от человека, которому его вышили. Рука под рукавом была в полтора раза длиннее, чем положено руке.</p><p>Кто же так собирает? Так не собирают и кукол, у которых отвалилась рука.</p><p>— Палёным тянет, — шёпотом доложила Лотти с крыльца. — И землёй. Как от печи, когда её водой залили.</p><p>Больше она ничего не прибавила, и для Лотти это само по себе было событием.</p><p>То, что было с рукавом, первым добралось до плетня и остановилось шагах в двух от неё, но смотрело мимо, на тёмные окна избы. Из избы не шло ни тепла, ни дыма. Тёплыми во всём этом дворе были Лотти на крыльце, Ансель у столба, Йоханн, две лошади и обе курицы.</p><p>Если они дойдут до лошадей, никто никуда не поедет.</p><p>— Добрый вечер, — поздоровалась Катарина.</p><p>Госпожа Клотильда промолчала. Правила для такого случая у неё не было, как не было когда-то для гроба, и Катарина опять осталась одна со своим правилом, которое придумала сама.</p><p>Голос у неё был сиплый и низкий, совсем не свой, и она пустила его ровно настолько, чтобы слышали у плетня. Так дома здоровались с теми, кто входил во двор без доклада, негромко, но так, что входящий останавливался и вспоминал, кто он.</p><p>— Этот двор нынче занят, сударь. Мы отъезжаем, и вам, я полагаю, не сюда. Ступайте в поле.</p><p>Оно повернуло голову.</p><p>Не к ней. К воротам, где стоял Ансель, и дальше, во двор, где Йоханн всей тяжестью висел на уздечке у лошади. Так далеко шея у живых не поворачивается. Так смотрят через плечо куклы, у которых голова на одном гвозде.</p><p>Потом оно пошло.</p><p>Через плетень оно не полезло. Оно прошло в ворота, мимо неё, на расстоянии вытянутой руки, и не повернуло головы. Рукав с вышивкой мазнул её по юбке. Ансель замахнулся, и палка прошла там, где оно было вдохом раньше.</p><p>Мимо. Как мимо вешалки в передней.</p><p>— Барышня! — Лотти на крыльце прижала курицу к груди. — Он вас не видит! Он вас совсем не видит!</p><p>— Благодарю, Лотти. Я заметила.</p><p>Она сказала ему «добрый вечер». Она назвала его сударем, стоя на ногах, которые едва держали, а оно прошло мимо и даже не взглянуло. За эту зиму её судили, ставили в угол, жгли и мели веником. Но не замечать её не позволял себе ещё никто.</p><p>Нет, вы только посмотрите!</p><p>Умбер шагнул вперёд, сам, без слова, встал у существа на дороге, маленький и прямой, и повёл ладонями сверху вниз, как разглаживал скатерть над Фольком.</p><p>Оно прошло мимо Умбера так же, как мимо неё.</p><p>Умбер, не смейте. Вас оно тоже не видит, и хорошо.</p><p>— Йоханн! — Ансель уже бежал через двор, и палку он держал поперёк, обеими руками. — Держи лошадей!</p><p>Дальше всё пошло так быстро, что она успевала только смотреть, а смотреть она за зиму выучилась лучше всего.</p><p>Оно дошло до лошадей. Правая закричала, страшно и высоко, и рванула, и Йоханн повис на узде и поехал за ней по снегу на коленях. Ансель был уже рядом и ударил упыря палкой, коротко, под колено, как бил осенью, и Катарина, которая видела, как от такого удара ложатся мертвецы, ждала, что оно ляжет.</p><p>Колено согнулось. Вперёд. Оно даже не покачнулось. Нога, которую ему собрали, гнулась в обе стороны, и удару, от которого падает всякий, кто стоит на человеческих ногах, не за что было зацепиться. Оно развернулось к Анселю всем телом, а голова так и смотрела в другую сторону. Тогда он ударил второй раз, в плечо, в тот сустав, которым оно опиралось о землю, и сустав подался, и оно покатилось под ноги лошади.</p><p>— Запряг! — заорал Йоханн, которого никто не спрашивал. — Барышня! В карету!</p><p>Второе существо было уже в воротах, третье лезло через плетень, Лотти с курицей и посохом лезла в карету, и Ансель отступал к карете спиной, не выпуская палки, а то, что лежало под ногами лошади, поднималось по частям, сперва руки, потом всё остальное.</p><p>— Сударыня. В карету.</p><p>Это он сказал ей, не оборачиваясь, тем же шёпотом, что с Керра, и в шёпоте не было ни просьбы, ни приказа. Так говорят «осторожно, ступенька».</p><p>— Иду, господин жрец.</p><p>Она и шла, спиной к воротам, как отступают от гостей, которые не поклонились, не торопясь, потому что торопиться всё равно не могла, а Умбер шёл при ней. Лотти бросила посох на сиденье и втащила её в карету за кафтан, обеими руками, вместе с курицей, которая оказалась между ними.</p><p>Умбер встал на запятки, и карета просела. Ансель вскочил на козлы, Йоханн свистнул кнутом, и лошади пошли сами, без уговоров, как хотели пойти с самого начала, в ворота, по чему попало и прочь.</p><p>В воротах стоял второй упырь. Карета сшибла его и прошла по нему полозьями, Катарину швырнуло на Лотти, Лотти на курицу, а что сталось с тем, по чему проехали, она не видела.</p><p>Зато она видела третье существо. Оно прыгнуло с плетня на запятки, туда, где стоял Умбер, и Умбер посторонился, придержав под ливреей курицу, как посторонился бы в узком коридоре перед гостем, которого не докладывали. Оно полезло мимо него на крышу, цепляясь руками, которые были для этого достаточно длинны, и Катарина услышала над головой, как оно идёт по крыше к козлам, к двоим живым.</p><p>Ансель поднялся на козлах во весь рост, на ходу, под визг полозьев по корке, и ударил вверх и назад, на звук, и попал. Оно сорвалось с крыши, проехало по снегу боком, вскочило на четвереньки и побежало рядом с каретой.</p><p>Карета вылетела из деревни на дорогу. Лошади шли вскачь, как не ходят лошади второй день без роздыху, Йоханн свистел, Ансель сидел на козлах с палкой, а в поле, по обе стороны от дороги, по насту бежали четверо, не отставая и не догоняя.</p><p>— Барышня, — шепнула Лотти ей в самое плечо, — они ж бегут. Они за нами бегут.</p><p>— Я вижу, Лотти.</p><p>Вижу. А они видят всех, кроме меня.</p><p>Дорога шла полем под уклон, и впереди, где поле кончалось, снег лежал темнее. Там была река. Бабка сказала «за реку ушли», и выходило, что дорога на юг идёт через неё, а как идёт, мостом, бродом или по льду, спросить у бабки никто не догадался.</p><p>В карете было темно, и темнота ей не мешала. Она сидела у окошка и смотрела, как они бегут, ровно, совсем не так, как шли по улице, и чем дольше они бежали, тем меньше хотелось говорить им «сударь». Лотти сидела рядом, прижав курицу, и дышала так, будто бежала сама.</p><p>— А господин жрец их видит? — спросила Лотти. — Там же темно.</p><p>— Нет. Он видит фонарь.</p><p>Фонарь на козлах был один, и свет от него ложился на дорогу перед лошадьми и на кусок поля шагов в пять, не больше. В этих пяти шагах их не было. Они держались дальше, за светом, там, где для живых начиналась просто ночь.</p><p>Умные. Или не умные, а просто не любят света, как не любит его всё, что бегает ночью.</p><p>Спуск начался раньше, чем она его ждала. Полозья пошли вниз, карету понесло, Йоханн что-то закричал лошадям, и тут дорога под ними кончилась.</p><p>Днём здесь бежала вода. Весь первый тёплый день она шла с поля вниз, к реке, по этому самому спуску и размывала колею, а к ночи взялась поверху коркой, и под коркой осталась грязь. Полозья пробили корку и сели в грязь до самого дна, разом, и лошади стали.</p><p>— Сели! — Йоханн спрыгнул с козел, и грязь под ногами у него зачавкала. — Барышня, сели мы! До самого бруса!</p><p>Катарина открыла дверцу.</p><p>Внизу, шагах в тридцати, была река. Она лежала под снегом, белая, как поле, и только посередине, там, куда вела дорога, её перерезала чёрная полоса открытой воды, длинная, с рваными краями. Вода в полосе шла быстро, с тем глухим звуком, с каким она идёт подо льдом, где её не видно. Лёд у берега по обе стороны полосы был серый, в разводах, и корка на нём была такая же, как здесь.</p><p>Брод. По нему и ушли за реку, с коровами. А корка оттого, что днём лёд оттаял, а к ночи взялся. Лошадям по такому…</p><p>Лошадям по такому было никак, и Йоханн сказал это первым, раньше неё.</p><p>— Там закраины, барышня. Лёд у берега. Лошадей порежем. — Он оглянулся на поле. — Да и не пойдут они в воду ночью, хоть режь.</p><p>С поля шли четверо, уже по дороге, сверху, не торопясь. Торопиться им теперь было незачем. Карета сидела в грязи до дна, лошади стояли, а живые стояли при лошадях.</p><p>Катарина сошла с подножки в грязь. Башмаки ушли в неё по щиколотку, и это было бы ужасно, если бы она чувствовала грязь.</p><p>— Сударыня. — Ансель спрыгнул с козел с другой стороны и обошёл карету. — Вернитесь в карету. Я вас здесь не удержу. Их четверо.</p><p>— Я знаю, сколько их, господин жрец.</p><p>Умбер уже стоял у задка кареты, упёршись в него обеими руками, и ждал, когда лошади дёрнут. Лошади не дёргали, а стояли. Лотти высунулась в дверцу с посохом и курицей.</p><p>Так. Думать. Что у меня есть?</p><p>О таких, как эти четверо, в тетради не было ни слова. Дистау кладёт того, кого отпустили свои, и чертят его по сухому. Кто их отпускал? И где здесь сухо? Серен запирает того, кто в земле. Нод держит по имени, а без имени, как написал на полях Вежливый, до первой собаки, и прав был именно он. Карточка у прибора без имени, и сядет на это место первый, кто подойдёт, а встанет, когда вздумает.</p><p>Три вдоха без имени, пишет Вежливый. Что ж, вдохов у меня нет вовсе, а три найдутся.</p><p>Первое сошло с дороги к лошадям, и Ансель ударил его палкой в плечо, и оно покатилось, и встало, и пошло снова. Правая лошадь заржала и дёрнула, а карета не двинулась. Второе шло к козлам, где Йоханн стоял с кнутом, который был здесь нужен, как веер на пожаре. Мимо Катарины прошли оба, второй раз за вечер.</p><p>Да сколько же можно.</p><p>Катарина подняла посох.</p><p>Левой, потому что правая была кулак. Первую линию она провела по воздуху не глядя, как расписываются в книге для гостей, а за ней легли остальные, две крест-накрест. Линии висели в темноте белые, и Йоханн их тоже увидел, перекрестился и выронил кнут.</p><p>— Nod, — прочла она, и имени, которое должно было стоять следом, не было. — Aros. Dal. Llonydd.</p><p>Оно замерло.</p><p>На полпути к козлам, с поднятой рукой, оно замерло, как замирает горничная, когда её окликнут по имени, только имени не было. Катарина считала вдохи, которых у неё не было. На первом Ансель ударил его сзади, под сустав, и оно упало с подножки в грязь. На втором линии побледнели. На третьем знак погас, и оно поднялось из грязи.</p><p>Три вдоха. Вежливый не врал. Как жаль, что он не врал.</p><p>Мизинец на левой руке, тот, что днём в луже согнулся сам, стоял теперь на отлёте и не слушался. Посох лёг в ладонь криво, и глядеть на руку, чтобы понять почему, не понадобилось.</p><p>Опять ты. Из всех моих пальцев.</p><p>— Барышня! — Лотти вывалилась из дверцы в грязь по колено, с посохом, с курицей и с таким лицом, какое у неё бывало, когда она вспоминала, куда положила ленту. — Вода! Барышня, она ж проточная! Я через проточную не могу, мне говорили! То есть я не помню, через проточную или через стоячую, я всё время путаю, но через какую-то мне нельзя! — Она ткнула посохом в чёрную воду. — И они не могут! Они ж через проточную воду не ходят! Нам в школе говорили!</p><p>Курица под мышкой у неё кричала, третье существо уже спускалось с дороги к карете, и Ансель стоял между ним и дверцей с палкой поперёк.</p><p>В той самой школе, где господа дышат носом внутрь.</p><p>Но другого правила в эту минуту не было ни у кого, а у хозяйки дома правило должно быть всегда, хоть какое.</p><p>— В воду, Йоханн, — распорядилась она.</p><p>— Куда в воду?! — Йоханн подобрал кнут и смотрел на неё так, как смотрел на статую в карете, не понимая, с кем говорит. — Барышня, там лёд! Лошадей порежем! Не пойдут они в тёмную воду, ни одна лошадь в тёмную воду не пойдёт!</p><p>— Пойдут. Я их заведу.</p><p>— Барышня, а я?! — Лотти вцепилась в дверцу. — Я ж не могу! Мне ж нельзя!</p><p>— Вы в карете, Лотти. Карета может.</p><p>Лотти подумала и полезла в карету, посохом вперёд, и курица полезла с ней.</p><p>— Сударыня…</p><p>Ансель не договорил, потому что отбивал от дверцы третье существо. Оно шло на него, на палку, как на плетень, который всё равно кончится, а позади, на дороге, поднималось то, которое он сбил.</p><p>Господин жрец простудится. Йоханн нужен лошадям. Лотти живая. Умбер маленький, и его унесёт вместе с курицей. А я не мокну.</p><p>Это была самая разумная мысль за всю зиму, и Катарина не стала с ней спорить.</p><p>Она прошла к лошадям и продела кулак под ремень узды у самой морды правой. Так берут под руку старую даму, которая боится ступенек. Лошади налегли, карета чавкнула и вылезла из грязи, Умбер толкал её сзади до самой воды, и Катарина пошла в реку первой.</p><p>Корка хрустнула под башмаком, лёд под коркой подался, и вода дошла ей до колен. Холода не было, сырости не было, было одно давление, тяжёлое, как от мокрой юбки на ветру. Лошадь за ней всхрапнула и встала, упёршись передними ногами в лёд.</p><p>— Сударь, — сказала Катарина лошади через плечо, как дома торопили засидевшихся гостей, — вы задерживаете всех.</p><p>Лошадь пошла.</p><p>Пошла, потому что впереди кто-то шёл и не боялся, а лошади верят тому, кто впереди, даже если это барышня в казённом кафтане. Лёд ломался под копытами и под брюхом кареты. Умбер на краю воды вскочил на запятки с лицом дворецкого, которого не пустили толкать дальше. Вода поднялась ей до пояса. Кафтан всплыл вокруг неё пузырём, как юбка в лохани, и она прижала его локтем. Кафтан был по описи.</p><p>«Леди не мокнут, дитя моё».</p><p>Я и не мокну, госпожа Клотильда. Мокнет кафтан. Он не мой.</p><p>— Течёт! — закричала из кареты Лотти. — Барышня, вода в карету течёт! Ко мне!</p><p>Терпите, Лотти. Карета может, а вы в карете.</p><p>Течение шло слева, сильное, и дёргало за ноги, которые и без течения стояли плохо. Один раз она оступилась, и лошадь вытащила её сама, за кулак, который сидел под ремнём и не разжимался с Керра. Госпожа Клотильда такого случая не предусмотрела, а лошадь предусмотрела.</p><p>Ансель шёл рядом с лошадью, по пояс в воде, и ломал палкой закраину впереди копыт, чтобы лёд не резал ног.</p><p>Нет. Не вы. Вы же опять…</p><p>Ряса на нём всплыла так же, только он её не прижимал. Он взглянул на неё один раз, на барышню по пояс в реке с лошадью, и ничего не сказал. Сказать тут было нечего.</p><p>Она обернулась на берег только на середине, когда дно под ногами пошло вверх.</p><p>Они стояли у воды все четверо, вдоль закраины, там, где лёд кончался и начиналась чёрная вода. Ближе всех, у самого края, стояло одно из них, опустив голову к воде, как гость у крыльца, которого не позвали в дом. Руки его лежали на льду, по самой кромке, и в воду не шли. На одной руке, на пальце, который был слишком длинен для кольца, сидело кольцо, медное, широкое, какое надевают на свадьбу в деревне, и палец вырос вокруг него, как дерево вокруг гвоздя.</p><p>Дальше оно не шло. Оно смотрело на воду, как на запертую дверь, и за его спиной остальные стояли так же, и ни одно из них не опустило рук в воду.</p><p>Не ходят. Лотти, в вашей школе всё-таки чему-то учили.</p><p>— Пошёл! — крикнул Йоханн с козел, и кричал он лошадям, а не ей.</p><p>Лошади рванули на берег, карета вылезла из реки, с неё текло, полозья заскребли по льду, по корке, по глине, Умбер соскочил с запяток, и они с Анселем вдвоём, с двух сторон, вытолкнули её на дорогу. Катарина вышла из воды вместе с лошадью, с юбки и с кафтана у неё лило, и в башмаках стояла река.</p><p>На этом берегу дорога поднималась от реки полем, таким же, как за рекой, и темно на нём было так же, и только одно было иначе. По эту сторону воды не бежал никто.</p><p>Йоханн сошёл с козел и первым делом пошёл не к барышне и не к жрецу, а к лошадям. Он ощупал им ноги, одну за другой, и на левой задней у правой лошади нашёл то, чего боялся. Лёд порезал лошади ногу над копытом, и кровь шла на снег, чёрная при фонаре.</p><p>— Говорил я, — укорил Йоханн лошадь, а не её, и достал тряпку.</p><p>Лотти вылезла из кареты по ступеньке, с курицей и с посохом, и вода из кареты вылилась за ней на дорогу. Курицу она не выпускала всю реку и не выпустила теперь.</p><p>— Умбер! А наша-то курица цела?</p><p>Умбер отогнул полу ливреи, и рыжая курица посмотрела оттуда на Лотти, сухая. Лотти выдохнула и только тогда обернулась к барышне.</p><p>— Барышня, вы ж вся… — Она посмотрела на кафтан, с которого текло, и сглотнула. — Вы ж мокрая насквозь.</p><p>— Это кафтан мокрый, Лотти. Я нет.</p><p>— А господин жрец!</p><p>Ансель стоял на дороге у лошадей, с палкой, и с него текло так же, и он дрожал всем телом, по-живому, как после зимней реки по пояс. Ряса на нём уже начинала стыть, а он не обращал на это внимания и смотрел на тот берег.</p><p>Опять в воду. По пояс. С моим швом на боку. Когда этот человек перестанет лазить в реки?</p><p>Она подошла к нему.</p><p>— Вам надо снять рясу и…</p><p>— Потом.</p><p>Он ответил тихо и не ей, а туда, за реку, и она тоже посмотрела туда.</p><p>Они стояли там все четверо, вдоль чёрной воды, на льду, который их держал, и смотрели сюда не двигаясь. То, что было с кольцом, стояло ближе всех, у самого края, и один раз протянуло над водой длинную руку и убрало её.</p><p>— Это ж даром, — шёпотом ужаснулась Лотти за её плечом. — Барышня, это ж мы через реку за так! Хоть бы кто курицу дал! Вон их сколько, а курицы ни одной!</p><p>С кого брать, Лотти? С реки?</p><p>Лотти была права, и обиднее всего в этой ночи было именно это. На том берегу стояла целая деревня работы, и счёт за неё выставить было некому. Те, кто мог бы заказать, ушли к родне за реку, со скотиной, и сидели теперь где-то на этом берегу. С них и взять, если найти.</p><p>Ансель всё смотрел на тот берег. Не на них. Он смотрел выше и дальше, в ту сторону, откуда они приехали, где за полем и за пустой деревней было другое поле, с двумя столбами, обугленными до половины.</p><p>— Вы всё видели? — спросил он, не поворачивая головы.</p><p>— Всё.</p><p>— Хорошо.</p><p>Он сказал «хорошо», ничего больше не прибавил и пошёл к карете, оставляя на снегу мокрый след, а Катарина так и стояла с посохом над рекой.</p><p>Хорошо. Что же тут хорошего, господин жрец? Из всей этой ночи вы нашли одно слово.</p><p>Ответа не было, да она его и не ждала. От людей, которые идут к карете мокрые по пояс и дрожат, ответов не ждут. Их сперва сажают к огню.</p><p>— Лотти, — распорядилась она, — господину жрецу огонь. Йоханн…</p><p>— Нельзя огня, барышня. — Йоханн затягивал тряпку на конской ноге. — Они свет видят. И ехать надо. Лошадь до деревни дотянет, если не стоять.</p><p>— Они не идут через воду.</p><p>— Так воду они и видят, — рассудил Йоханн. — А мы вон они, на виду. Ехать надо, барышня. Куда барышня велит.</p><p>Голос у него был тот же, каким говорят «аминь». Будто между избой и этой дорогой не было ничего, ни четверых на улице, ни реки, ни крови на снегу.</p><p>Я вела вашу лошадь в реку, и мне за это «куда велит». Дома за такое хотя бы ахали.</p><p>— На юг, Йоханн. Как ехали.</p><p>К учёному человеку, который скупал папино. У него дорога домой. Если лошадь дотянет.</p><p>Умбер подошёл, пока Йоханн перевязывал, и взял её правую руку, кулак, в обе свои. Он развязал на перчатке пальцы и снял её, мокрую, с которой текло, выжал по капле, с лицом дворецкого, который выжимает кружево, положил обратно вензелем наружу и завязал пальцы под кулаком, узлом вниз, туго. Потом он посмотрел на вензель и остался почти доволен.</p><p>Хоть что-то в этой ночи сделано как положено.</p><p>Лотти тем временем сунула курицу обратно в карету, вернулась и встала перед барышней, обеими руками на посохе, с тем лицом, с каким приходят сознаваться.</p><p>— Барышня. А это ж, кажись, не про мертвяков было. — Она сморщилась и понизила голос, потому что Йоханн был у лошадей. — Это про таких, как я. Нам сказывали, что мы через проточную воду не переходим. Или через стоячую. Я всё время путаю, через какую. А про мертвяков никто ничего не говорил, я просто крикнула, барышня. Я ж не знала, что сработает!</p><p>Шёпотом. Про свою кровь она всегда шёпотом, а наугад кричит на всю реку.</p><p>— А работает, — ответила Катарина.</p><p>Лотти оглянулась на реку, чёрную посередине, через которую только что переехала с ногами на лавке, и лицо у неё просветлело.</p><p>— А я-то переехала. — Она подумала. — Значит, стоячую. Значит, мне через стоячую нельзя.</p><p>Ансель, уже на подножке, посмотрел на Лотти, один раз и недолго, и полез дальше. Лотти этого не заметила. Катарина заметила и запомнила. Запоминать у неё нынче выходило лучше, чем работать.</p><p>Йоханн, покончив с лошадиной ногой, подошёл к барышне с другой тряпкой и взялся было за мокрый кафтан, растереть, как растирают лошадь после воды, и опомнился на полдороге.</p><p>— Прощенья просим, барышня. — Он сунул тряпку за пояс. — Лошадей после воды растирают, чтоб не застыли. Рука сама.</p><p>— Она не лошадь! — вступилась Лотти.</p><p>— Так мокрая же.</p><p>Из всех, кто нынче лазил в реку, я единственная, кому растирание не нужно, и единственная, кого собрались растирать.</p><p>Утро застало их на дороге.</p><p>Серело медленно и холодно. В карете всё было мокрое, Лотти дрожала под синим сукном, которое больше никого не грело, и держала на коленях книгу умерших, а на книге сидела курица, и сухими во всей карете остались только они. Ансель на козлах не спал. Катарина слышала, как он время от времени перекладывает палку из руки в руку, чтобы не примёрзла к ладони. Умбер ехал на запятках.</p><p>Когда рассвело настолько, что живые тоже стали видеть, она оглянулась.</p><p>Реки за спиной давно не было видно, и дорога позади была пуста. Бабка говорила, что днём их пока не видала, и Катарина впервые ей поверила.</p><p>Карета встала посреди дороги.</p><p>Не оттого, что сели. Дорога шла ровно, и Йоханн сам остановил лошадей, по своему разумению.</p><p>— Барышня, — позвал он. — Гляньте.</p><p>У дороги стояла ива, старая, в два обхвата, с ветками, на которых уже сидели почки, серые и пушистые, какие бывают в первое тепло, когда дерево решило, что весна, и ошиблось.</p><p>Ошиблась, бедная. Я вчера с «добрым вечером» ошиблась точно так же.</p><p>Ива была живая, и в ствол её, на высоте человеческого лица, был вбит гвоздь.</p><p>Гвоздь был церковный. Длинный, кованый, с широкой шляпкой, и на шляпке сидела звезда, та же, что была на всех буграх за Гусиными воротами и на хоругвях воинства, и Катарина узнала её прежде, чем Ансель сошёл с козел.</p><p>Он подошёл к иве и остановился, не касаясь.</p><p>— Это ваше, господин жрец?</p><p>— Церковное. — Он смотрел на гвоздь, как на вещь, которую положили не на место. — Такие ставят на могилу. В дерево не ставят.</p><p>— А этот поставили.</p><p>— Поставили. — Ансель помолчал, сколько молчат, когда считают. — Жрец, что жёг у них на поле. Он печатью дорогу закрыл. От поля. Недавно, кора ещё не взялась.</p><p>Катарина подошла ближе и посмотрела на звезду.</p><p>Звезда была расколота. Трещина шла через самую середину шляпки, от луча к лучу, как трескается блюдце, которое поставили на горячую печь, и половинки звезды глядели в разные стороны.</p><p>— Держит? — спросила она.</p><p>Ансель посмотрел на трещину. Потом на дорогу назад, туда, где за полем была река, а за рекой улица с босыми следами и поле с двумя столбами. Потом он посмотрел на неё.</p><p>— Нет.</p></section><section><title><p>Глава 3. Отец Ансель заплатил</p></title><p>Глава 3. Отец Ансель заплатил</p><p>Правая лошадь шла на трёх ногах с половиной, и всю дорогу от ивы Йоханн разговаривал с ней, а не с барышней.</p><p>— Овса тебе будет, — обещал он лошади с козел. — И стойло тёплое. И рек больше никаких, слышишь? Никаких рек.</p><p>Обещания были подробные, с остановками на каждом слове, будто лошадь потом могла спросить с него каждое слово, если кучер соврёт. Лошадь слушала ухом. Карета ползла. Полозья по подмёрзшей глине шли с таким звуком, с каким дома тащили по полу сундук, который велели не царапать.</p><p>Мне он вчера обещал меньше.</p><p>Катарина глядела в окошко на дорогу, потому что на всё остальное в карете она насмотрелась за ночь. Кафтан хранителя подсох сверху и задубел, как бельё на морозе, а снизу был мокрый, и в башмаках по-прежнему стояла река. Юбка под кафтаном липла к коленям.</p><p>Лотти спала у неё на плече под сырым синим сукном, с курицей и книгой на коленях, и во сне не выпускала своего посоха с жёлтой лентой. Ансель не спал. Палка его стукала о козлы всякий раз, когда он перекладывал её в другую руку, и по этому стуку она знала о нём всё, что нужно. Умбер ехал на запятках, мешок на спине.</p><p>Целая ночь, и всё даром.</p><p>Даром, потому что заказать было некому. Из вчерашней деревни все, кроме бабки с печью, ушли со скотиной за реку, к родне, то есть куда-то сюда, и курица за эту ночь причиталась ей с них, если их найти. Дома за всё платили сами, и счёта она не выставляла ни разу. Но как он выглядит, знала.</p><p>Она к ним не нанималась, и это было слабое место. Нанятому платят по уговору, а того, кого не нанимали, всякая баба с ведром вправе спросить, кто его звал.</p><p>Но брать надо было всё равно. Карета под ней была господина Брамма, Йоханн на козлах служил господину Брамму, и чужая карета возит ровно столько, сколько позволит хозяин, а не сколько нужно.</p><p>А всё, что она заработала в Керре, в Керре и осталось. Серебряный Хуго за субботу ушёл в медь Лотти, а медь ушла за письмо. Оттуда она уезжала в чужом кафтане, на чужих руках и без единого медяка, зато с компаньонкой и курицей, которым обеим надо есть.</p><p>А впереди ждал учёный человек с юга, который скупал папины вещи и который знал дорогу к её дому, и до него надо было доехать на трёх ногах с половиной.</p><p>Одну курицу. Не две. Я не жадная.</p><p>Дым она увидела раньше, чем деревню.</p><p>Он шёл над крышами, которых ещё не было видно за бугром, прямой, серый, из трёх или четырёх труб разом, и после вчерашней деревни, где не дымила ни одна, этот дым был красивее всего, что она видела за зиму. Йоханн на козлах тоже его увидел и сказал лошади «ну вот», и лошадь прибавила.</p><p>За бугром открылась деревня, настоящая, с дворами, собакой и людьми. Дворов было больше двух десятков, у колодца стояли две бабы с вёдрами, по улице шёл старик с охапкой сена, ворота не были подпёрты кольями снаружи, и никто не бежал. Собака заметила их первой.</p><p>Она вылетела из-под чьего-то крыльца, пёстрая, с хвостом кольцом, и понеслась на карету с таким лаем, будто карета ей задолжала. Потом лай переменился. Собака обогнула лошадей, подпрыгнула у козел, не достала, подпрыгнула ещё раз и завертелась под козлами на месте, хвостом и всем телом, визжа уже не карете, а тому, кто на ней сидел.</p><p>Ансель наклонился с козел и положил ей руку на голову, и собака притихла под рукой, привстав на задние лапы, будто только этого и ждала.</p><p>Его тут знает собака.</p><p>Катарина подалась к окошку посмотреть на неё. Карета качнулась на полозьях, и собака опустилась на все четыре лапы, повела носом от жреца к дверце и замерла, не лая. Она глядела прямо на Катарину, потом попятилась и ушла под своё крыльцо так же быстро, как оттуда вылетела, только молча.</p><p>Меня тоже.</p><p>Собаки знали про неё с самого Эльзена, все уходили под крыльцо, и эта оказалась не глупее прочих. Ансель поглядел ей вслед, потом на дверцу кареты, и не сказал ничего.</p><p>Старик остановился посреди улицы и бросил сено.</p><p>— Отец Ансель?</p><p>Катарина выпрямилась. Вот сейчас. Что жрецы делают в деревнях, ей вчера у колодца рассказала бабка, и слово у бабки было одно, «жёг». Сейчас старик вспомнит своё и крикнет, и из дворов выйдут остальные с тем, что окажется в руках.</p><p>Старик подошёл к козлам, стащил шапку и взял Анселя за руку, в которой не было палки. Он держал её обеими своими, долго, и говорил при этом «отец, отец», и больше ничего. Ансель ответил ему сверху, хрипло:</p><p>— Эвальд.</p><p>Он слез с козел сам.</p><p>Тут из дворов вышли и остальные. С пустыми руками.</p><p>Вот как это выглядит.</p><p>Люди стояли вокруг жреца, который всю осень разваливал ей работу и жёг в Вейде, и смотрели на него как на родню из долгой дороги, и две бабы уже заводили про сухое и про печь. Ему было велено идти в избу. Он не шёл, он стоял в мокрой рясе и отвечал на вопросы, и собака сидела у его сапога. Йоханн уже вёл хромую лошадь к чьей-то колоде.</p><p>Старик, которого звали Эвальдом, заглянул наконец в раскрытую дверцу. Он был сухой и прямой, с обветренным лицом, и смотрел в карету, как в чужой сундук, пока хозяин не видит.</p><p>— А это кто ж с тобой, отец?</p><p>Лотти проснулась от голоса и села рывком, испугавшись, что проспала что-то важное.</p><p>— Лотти. Представьте меня.</p><p>Лотти, ещё не до конца открыв глаза, высунулась в дверцу так, будто представлять ей приходилось и во сне.</p><p>— Это госпожа Катарина Тэрн! Некромантка!</p><p>— Тэрн. — Старик подумал. — Не слыхал.</p><p>Он посмотрел на Лотти. Посох с жёлтой лентой, курица, книга, растрёпанная коса, лицо, которое только что спало на чужом плече. Потом он посмотрел на это плечо, на кафтан мужского кроя до колен, на перчатку с узлом на правой руке и на лицо, которое всю ночь ехало с открытыми глазами.</p><p>— Некромантка, стало быть, ты? — спросил он у Лотти.</p><p>— Я при ней!</p><p>— При ней, — согласился Эвальд и поглядел на кафтан, с которого капало. — Это я вижу, что она при тебе. Куда ж ей без тебя?</p><p>Он кивнул с облегчением, будто ему наконец всё объяснили, и дальше спрашивал уже только Лотти.</p><p>— А она тебе кто ж будет? Тётка?</p><p>— Тётка у меня гусей пасёт! — возмутилась Лотти. — Эта…</p><p>Эвальд кивнул ещё раз, уже не им обеим, а своему решению.</p><p>— Эта. Тётка. Хворая. Чего ж ты её в мокром везёшь, некромантка? Она ж у тебя еле сидит.</p><p>Тётка?!</p><p>Катарина сидела очень прямо, насколько позволяли кафтан и ночь, и смотрела на этого человека так, как дома останавливали лакея, взявшегося не за то блюдо. На Эвальда это не подействовало. Он уже отвернулся к Лотти и объяснял ей, что хворых в мокром не возят.</p><p>Неделя статуей, ночь с лошадью в реке, и вот как это теперь называется. Хворая тётка непутёвой племянницы.</p><p>Умбер слез с запяток, обошёл карету и подал ей руку, с шагом назад и согнутым локтем. Она взялась и сошла на снег. Ноги держали, как старая табуретка, на которую садятся осторожно. Посох вперёд, кулак на посох сверху.</p><p>Снизу, с земли, деревня была другая. Отсюда было видно, что бабы у колодца уже не смотрят на жреца, а смотрят на неё, и что одна из них что-то шепчет другой, глядя то на посох в руках Лотти, то на Умбера.</p><p>Шептать баба, как выяснилось, не умела и спросила громко, на всю улицу, так что услышали и у коров.</p><p>— Это не те, что в Хольме осенью? Гаспар сказывал, по осени шла из Хольма колдунья с посохом, и мертвяк при ней ходил, и она ихних стариков посохом по лбу, и все легли. Вроде сходится.</p><p>— Сказывали, здоровенная, — засомневалась вторая. — С ворота ростом.</p><p>Катарина отозвалась из кафтана негромко. Громко у неё не выходило.</p><p>— Одного. И не колдунья, а некромантка. Это была я.</p><p>Бабы оглядели её сверху донизу, до башмаков, из которых текло на снег, и одна из них спросила без всякой злости, одним участием:</p><p>— Ты, тётка?</p><p>— Я, сударыня.</p><p>— Ну, — сказала баба, и в этом «ну» умещалось всё её мнение о здоровенной колдунье с ворота ростом.</p><p>— Правда она! — вступилась Лотти. — Она тогда ещё ходила!</p><p>Благодарю, Лотти. Я и сейчас хожу. Понемногу.</p><p>Она не стала добавлять ни слова и повернулась туда, куда с самого въезда смотрела краем глаза.</p><p>Во дворе через улицу стояли коровы.</p><p>Стояли не как дома, а как в гостях, у чужого забора, привязанные к чему попало, и при них баба в полушубке, которая смотрела на карету настороженно, потому что сама была здесь не дома.</p><p>Лотти вылезла следом, с курицей и посохом, и проследила её взгляд.</p><p>— Барышня, это ж те. С того берега. Которые со скотиной.</p><p>Вот они. Те, с кого брать.</p><p>Катарина пошла через улицу.</p><p>Она шла, как по зале, где на тебя смотрят, а ноги не слушаются, очень прямо и очень медленно, переставляя посох, и Умбер шёл за плечом. Баба у коров отступила на шаг и перехватила верёвку.</p><p>— Сударыня, — обратилась к ней Катарина.</p><p>— Чего?</p><p>— Этой ночью на вашем берегу стояли четверо. Из вашей деревни, из тех, что после огня. Они шли за каретой до самой реки, и мы довели их до воды и оставили там, у кромки. Дальше они не пошли и не пойдут, пока вода идёт.</p><p>Она перевела дух, которого у неё не было.</p><p>— Это работа, сударыня. Она стоит курицы.</p><p>Баба слушала, глядя мимо неё, на Лотти с посохом, и посох в этой речи она поняла, а остальное нет.</p><p>— Это она чего? — спросила баба у Лотти.</p><p>— Про курицу! — перевела Лотти. — Что с вас курица причитается. За ночь.</p><p>— С нас?! — Баба повернулась к тётке. — Каких четверых?</p><p>— Ваших.</p><p>— Наших… — Баба подумала. — Так вы б их положили, чего ж вы их у воды бросили! У воды они и были, они оттуда к нам в окна и лезли! Мы оттого и ушли!</p><p>— Положить их нельзя.</p><p>— А чего ж тогда брать-то? — удивилась баба, и удивилась честно.</p><p>На это у Катарины не нашлось ответа, и она стояла с посохом у чужой коровы и искала его, а Лотти за спиной искала вместо неё и нашла.</p><p>— За реку! Она лошадь в реку завела! Сама! Ночью! Чтоб они не перешли!</p><p>— Так и не перешли бы. Они воды не любят.</p><p>Баба повернулась к коровам. Коровы были важнее и чужой тётки, и чужого счёта.</p><p>— А ты б, тётка, шла в тепло. Ты вон какая.</p><p>Какая?</p><p>Спрашивать она не стала. Баба тем временем вспомнила про посох.</p><p>— А ты, девка? Ты ж некромантка. Положишь наших?</p><p>— Я учусь ещё! — Лотти прижала к себе курицу. — Мне без барышни нельзя!</p><p>Баба поглядела на барышню, которая еле стояла у её коровы, и больше у Лотти не спрашивала. Она уже кричала через улицу, туда, где жрец в мокрой рясе стоял среди своих:</p><p>— Отец! А ты наших не положишь? Ты ж жрец! Они у нас с того огня встали, ваши жгли!</p><p>Ансель обернулся. Люди вокруг него тоже обернулись.</p><p>— Нет, — ответил он.</p><p>Одно слово, через всю улицу, хриплое, и больше ничего. Баба открыла рот, но Эвальд её опередил, без злости, будто сообщал, что хлеб кончился:</p><p>— Он своих не положил, бабка. Твоих не положит. Иди к коровам.</p><p>Катарина осталась стоять на чужой улице с неоплаченным счётом в одной руке и посохом в другой и смотрела, как Анселя наконец уводят в избу, и собака идёт за ним, и Лотти идёт за собакой, потому что в избе печь. Эвальд оглянулся на неё с порога.</p><p>— Тётка! Да иди ты в тепло, не стой на снегу. Кто ж тебя тут ждать будет?</p><p>Так не приглашают. Так распоряжаются, и распоряжались ею.</p><p>Своих не положил. Каких своих?</p><p>Она пошла в тепло.</p><p>В избе у Эвальда было так жарко, что Лотти разделась до рубахи ещё в сенях, сунула курицу под лавку, прислонила посох к печи и повесила сушиться синее сукно, а кафтан хранителя на Катарине задымился.</p><p>Сначала она не поняла, что это. Она села, куда посадили, на лавку у самой печи, поставила посох между коленями, положила кулак на колено, и от неё пошёл пар. Он поднимался от плеч, от рукавов и от подола, лёгкий и серый, как от лошади после дороги, и это было до того унизительно, что Катарина долго искала, куда смотреть.</p><p>Лотти обернулась от стола, не выпуская ложки, с лицом человека, у которого барышня загорелась.</p><p>— Барышня! Вы дымитесь!</p><p>— Это кафтан, Лотти.</p><p>— Так пар же идёт!</p><p>— От кафтана.</p><p>От лошади тоже идёт пар. Никто не говорит лошади, что она дымится.</p><p>Эвальд поставил на стол щи. Он разливал их сам, половником, обстоятельно, как Йоханн разговаривал с лошадью, и первую миску двинул не жрецу, а туда, где сидела она. Разрешения спросил не у неё.</p><p>— Тётке можно?</p><p>Лотти перехватила миску на полдороге и поставила перед собой, рядом со своей.</p><p>— Ей нельзя! У неё живот. Она горячего не ест. Она вообще ничего не ест, она хворая. Я за неё.</p><p>Живот. У меня, оказывается, живот, и об этом объявляют хозяину за столом. У леди не бывает живота, госпожа Клотильда, у леди бывает нездоровье.</p><p>Эвальд посмотрел на Катарину, потом на две миски перед Лотти и всё понял про непутёвую девку, которая объедает хворую тётку.</p><p>— За неё, — повторил он. — Да сними ты с неё мокрое, девка. Она ж в этом застынет и помрёт тут у печи.</p><p>Лотти даже ложку положила, а ложку она не положила бы и при пожаре.</p><p>— Ей нельзя при чужих! Она леди!</p><p>Эвальд посмотрел на пар, который от леди всё ещё шёл.</p><p>— Леди, — повторил он. — Ну.</p><p>Второе «ну» за один день, и оба обо мне. Я начинаю к ним привыкать, и это хуже всего.</p><p>Ансель сидел на другом конце лавки. Ряса его висела на шесте у печи и капала на пол, а на нём была хозяйская рубаха, широкая, застиранная так, что из белой стала серой, и в ней жрец выглядел не жрецом, а мужиком, который долго не был дома и не знает, куда девать руки. Руки он держал на столе. Щи он ел медленно и не поднимал глаз.</p><p>— А вы с ним и знакомиться не хотели, — заметила Лотти с набитым ртом.</p><p>— Что?</p><p>Лотти проглотила и повторила уже внятно, на всю избу, чтобы слышал и Эвальд.</p><p>— Вы с ним знакомиться не хотели! Осенью. Вы его через старосту спрашивали, когда он в двух шагах стоял, мне мужики рассказывали! А его тут собака узнала!</p><p>— Не хотела, — согласилась Катарина. — Нас не представили.</p><p>— Так его ж тут вся деревня знает!</p><p>— Деревне он служил. Это другое.</p><p>Эвальд слушал этот спор с половником в руке, сколько можно терпеть чужой спор в своей избе, а потом вмешался. Тётке он объяснял громко и просто, как хворой.</p><p>— Он у нас год служил. Отец Ансель. Его сюда из Ольмара прислали, молодого совсем, у нас своего не было. Год служил. Потом вот…</p><p>Он кивнул куда-то за печь, за стену, за деревню, туда, где это «потом» и случилось.</p><p>— Потом его обратно в Ольмар забрали.</p><p>— Твои-то встали, отец, — прибавил он, уже жрецу, другим голосом.</p><p>Ансель поднял голову.</p><p>— Венцель с Метой. Освин. — Эвальд перечислял без запинки, одного за другим. — И мой Ульф. По ночам ходят, с той недели. Днём не видать. Мы на ночь всей деревней в церкву, там сруб толстый и дверь дубовая, они в дверь скребут, а в церкву не лезут. Пока.</p><p>Ансель молчал.</p><p>— Где? — спросил он потом.</p><p>— Где и были. За оградой, где ты их тогда… где положили.</p><p>Ансель поднялся, не доев, так, будто его позвали, взял от двери палку и пошёл, как был, в чужой рубахе, без рясы.</p><p>— Да куда ж ты? — окликнул Эвальд ему в спину. — Они днём не ходят.</p><p>— Я посмотрю.</p><p>Дверь за ним стукнула, и за дверью ему обрадовалась собака, которая в избу так и не пошла, а Эвальд остался стоять с половником и с открытым ртом.</p><p>В избе стало тише. Лотти доедала вторую миску, Умбер с мешком ждал у двери.</p><p>Он сжёг здесь четверых, и его кормят щами. Дома за меньшее не подавали руки.</p><p>Если в комнате чего-то не понимаешь, спроси хозяина, и спроси так, чтобы хозяин обрадовался. Хозяин стоял с половником.</p><p>— Он у вас жёг мертвецов, — сказала Катарина.</p><p>— Жёг.</p><p>— И вы его кормите.</p><p>Эвальд поставил половник в чугунок и вытер руки о рубаху, хотя они были чистые.</p><p>— А чего ж не кормить? — Он помолчал, поглядел на хворую тётку и договорил: — Он заплатил.</p><p>— За что?</p><p>— За них. — Эвальд повёл подбородком туда же, за стену. — За Венцеля, за Мету. За Освина. За Ульфа моего.</p><p>Он отошёл к сундуку в углу, поднял крышку и достал из-под тряпья что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу. Спрашивала тётка, но на стол он положил это перед Лотти, раз серебро показывают тому, кто в доме главный, и развернул. В тряпице лежали четыре монеты, серебряные, стёртые, и Эвальд разложил их рядком, будто карты, и смотрел не на них, а в сторону двери, куда ушёл жрец.</p><p>— По одной за каждого. Из своего кармана. Я спросил: откуда у попа серебро, они ж голые ходят. Он сказал — моё. Я их не трачу.</p><p>Лотти даже есть перестала, и ложка у неё повисла над миской.</p><p>— Это ж четыре курицы! Больше! Это ж…</p><p>— Это Ульф, — ответил Эвальд, и Лотти замолчала.</p><p>Он собрал монеты обратно в тряпицу, не торопясь, одну за одной, и завязал узлом.</p><p>— Из Ольмара велели жечь. Приехал оттуда ихний, старший, поглядел, сказал: жечь, и назавтра уехал. А отец Ансель остался. Жёг сам, с нашими мужиками, и стоял до конца, и на другой день пришёл ко мне с этим.</p><p>Он поднял тряпицу и подержал её перед собой на ладони, узлом вверх, и тётка с девкой смотрели на узел.</p><p>— Я ему говорю: ты чего, отец? А он говорит: так положено. Я говорю: кем положено? Он говорит: мной.</p><p>Эвальд убрал тряпицу в сундук и опустил крышку, и крышка легла без стука.</p><p>— Церковь так не делает. Церковь жжёт и уезжает. А он остался до тепла, и потом уж его забрали. Вот и весь сказ, тётка.</p><p>И ни слова. Ни мне, ни Лотти. Вчера над рекой у него нашлось одно «хорошо», а тут четыре монеты.</p><p>Катарина сидела у печи, и пар от неё уже не шёл, и смотреть ей было некуда, кроме как на сундук.</p><p>— Тебе куда дальше-то, некромантка? — спросил Эвальд у Лотти. Тётка с сундуком ему надоела.</p><p>Лотти ответила с полным ртом и запнулась только раз.</p><p>— К магу. Он барышню… он тётку ждёт. Он некроманта просил.</p><p>Эвальд поглядел на Лотти, как на человека, который собрался купаться в проруби, и покачал головой.</p><p>— К магу. Ну, к магу так к магу. В Белую башню, стало быть. Берегом поезжайте, вниз по воде, к вечеру будете. Там у него, сказывают, покойники смирно стоят. Не бегают, не скребут. Маг держит.</p><p>Он подумал и прибавил:</p><p>— Сам не видал. Люди сказывают.</p><p>Катарина впервые отвела глаза от сундука, и Эвальд это заметил.</p><p>— Как держит?</p><p>— А я знаю? Держит. Он же маг, как-никак. Люди ходят мимо, говорят: стоят, как столбы, и никого не трогают.</p><p>Эвальд пожал плечами и махнул рукой на окно, за которым была река.</p><p>— А за башней, за рекой, и вовсе никого. Вязы-то пустые стоят с зимы, оттуда все ушли.</p><p>Вязы.</p><p>Это слово она слышала один раз в жизни, в свой последний вечер, от лорда Ауреля. Ночевать Аурели тогда не остались и поехали в Вязы, на постоялый двор, ночью и по ухабам.</p><p>Рукой подать от нашего дома, сказал тогда лорд Аурель. Дом близко, и говорит мне об этом старик с половником.</p><p>Она ничего не сказала и не повернулась к Лотти, которая всё равно смотрела в миску. Она взяла посох, встала с лавки и пошла к двери, и ноги её на этот раз держали лучше, чем в карете.</p><p>— Ты-то куда, тётка? — удивился Эвальд. — Он там один. Днём их нет.</p><p>— Я знаю, что днём их нет, — ответила Катарина. — Одного туда не отпускают.</p><p>Церковка стояла на краю деревни, на бугре, деревянная, с дубовой дверью. За церковкой шла ограда, низкая, из камней, сложенных как попало, а за оградой, как в каждом приходе, хоронили тех, кого в ограде не положено.</p><p>Там были четыре ямы.</p><p>Они тянулись в ряд под самой оградой, где снег сошёл раньше, и земля из них была выброшена наружу комьями, с корешками, не лопатой, а руками, изнутри. Такие ямы она видела дважды. Свою, в то утро, когда из неё вылезла и стояла над ней, не понимая, на что смотрит, и пять за оградой в Хагене.</p><p>Ансель стоял над четвёртой ямой с палкой, в рубахе Эвальда, и собака лежала рядом, пока не услышала её шаги. Тогда она встала и ушла за ограду, а он не повернулся. Он держал что-то в руке, не в той, где палка, и смотрел на это, как на письмо, которое не отправят.</p><p>Это был гвоздь, такой же, как в иве, кованый, со звездой на широкой шляпке. Он держал его на ладони, потом сжал, потом раскрыл ладонь снова. Потом убрал в мешок, который лежал у ограды, и затянул мешок.</p><p>Катарина остановилась у ограды с посохом, в кафтане, который высох у печи так, что стоял на ней коробом. Умбер остановился за ней.</p><p>— Господин жрец.</p><p>— Сударыня.</p><p>Он не удивился. Удивляться тому, что она приходит туда, куда ей не следует, он перестал ещё осенью.</p><p>— Вы знаете, кто здесь лежал.</p><p>— Знаю.</p><p>— Назовите.</p><p>Он посмотрел на ямы, по порядку, с первой, и стал называть. Отец Норберт в Хагене называл своих, как должников, с грехами. Ансель грехов не называл.</p><p>— Венцель. Кузнец. Мета, его жена. Освин. Старый. — Он помолчал. — И Ульф, сын Эвальда. Ему было двадцать.</p><p>Двадцать. Мне двадцать один.</p><p>— Нод держит по имени. Вчера мне нечего было назвать. Теперь у меня четыре имени.</p><p>— Днём их нет.</p><p>— Ночью будут. Я останусь.</p><p>Она сказала это раньше, чем подумала о лошади, о маге и о Йоханне, и жалеть не стала. Четверо скребли по ночам в дверь к людям, которые кормили её компаньонку щами и велели ей самой идти в тепло, и у неё были их имена. Вчера она не прошла мимо чужих лошадей. Уехать от этого к ужину было ничем не лучше.</p><p>— Нет.</p><p>«Нет» вышло такое же, как через улицу бабе, одним словом, и он не сразу прибавил к нему остальное.</p><p>— Сожжённого имя не держит. Вы знаете, что его берёт.</p><p>Что его берёт, она знала. Хунан, а Хунан стоил части тела, и частей у неё оставалось не так много, чтобы класть по одной на каждую яму.</p><p>— Я заплачу.</p><p>Он поглядел на церковку, на дубовую дверь.</p><p>— Нет. Это мои. За них плачу я. Деревня на ночь запирается там и глядит в щель. Ночью на улице будете вы и они. Вы помните Хольм.</p><p>Она помнила Хольм. Тридцать человек с вилами и старика, который лёг.</p><p>— И лошадь. Йоханн сказал, нынче дотянет. Про завтра он не сказал.</p><p>— Маг держит своих мертвецов. Эвальд говорит, стоят как столбы. Я узнаю как.</p><p>— Узнайте.</p><p>— А вы?</p><p>— Я вернусь сюда. Когда лошадь встанет на ноги и вы будете у мага.</p><p>Это он сказал четвёртой яме, не ей.</p><p>Венцель, Мета, Освин, Ульф. Имена я увожу с собой. Больше мне здесь взять нечего.</p><p>Умбер подошёл к первой яме и заглянул в неё, как в комнату для гостей, где не застелена постель, и отвернулся, и больше туда не смотрел.</p><p>— Вы всё видели? — спросила Катарина.</p><p>Он посмотрел на неё. Вчера он спрашивал это у неё над чужой рекой, и она ответила «всё». Теперь он молчал так же долго, как молчала тогда она.</p><p>— Всё, — ответил Ансель. — Тогда тоже.</p><p>На этом он замолчал, и она тоже.</p><p>— Лошадь, господин жрец.</p><p>Кто-то должен был сказать это первым, и она сказала сама, чтобы этого не пришлось говорить ему.</p><p>— Да.</p><p>Он взял мешок, вскинул на плечо и пошёл к калитке, а Катарина постояла ещё немного над четырьмя ямами, в которых никого не было, и пошла следом.</p><p>Из деревни их провожали как своих, то есть с пирогами.</p><p>Пироги несли Анселю. Бабы вынесли их в полотенце, тёплыми, и сунули ему в руки, когда он уже сел на козлы, и он взял. Полотенце перешло к Лотти, в карету, где суше, и Лотти прижала его к себе обеими руками.</p><p>Лотти досталось и своё. Вторая баба подала ей в дверцу узелок с яйцами, с наказом беречь, и сказала, что это некромантке, на дорогу, а тётке не давать, тётке сырого нельзя.</p><p>Третья принесла тётке отвар от живота, в кружке, горячий, подала в дверцу и встала ждать. Хворые отвар выливают, если за ними не смотреть. Катарина взяла кружку, и пар от неё шёл ей в лицо, а дальше кружке идти было некуда.</p><p>— Я за неё, — сказала Лотти, забрала кружку и выпила. Выпила до дна, с лицом, потому что отвар был от живота, а не от чего-нибудь приятного.</p><p>— Вот и ладно, — одобрила баба. — К ночи пропотеет.</p><p>— Кто? — спросила Лотти.</p><p>— Ты и пропотеешь, девка. Раз за неё.</p><p>За меня едят, за меня пьют, за меня будут потеть. Компаньонка у меня на все руки.</p><p>Лотти шёпотом подсчитала, и пирогами при этом пахло на всю карету.</p><p>— Это ж на карету! Это ж, если на хлеб считать, полкурицы! И всё ему! А мне яиц шесть, это ж… это ж четверть!</p><p>Ему за то, что сжёг. Ей за то, что некромантка. А мне за то, что завела лошадь в реку, велели идти в тепло.</p><p>Лошадь, перебинтованная заново, с дёгтем на ноге, шла шагом. Йоханн сказал, что до башни дотянет, а дальше хоть режьте, и сказал это лошади, а не барышне, и Катарина решила, что про дальше она подумает в башне. Эвальд стоял у ворот без шапки. Собака бежала по другому краю улицы, вровень с козлами и ни на шаг ближе, и у околицы села.</p><p>— Тётку береги, девка! — крикнул он Лотти. — Плохая она у тебя!</p><p>— Берегу!</p><p>Катарина не обернулась. Такие слова не слушают. Их запоминают.</p><p>Дорога пошла берегом, как и велел Эвальд, вниз по воде, и река всё время была по правую руку. Вчера ночью это была речка под снегом с чёрной полосой посередине. Сегодня, за один день тепла, она стала чем-то другим.</p><p>Лёд на ней лежал серый, в разводах, и по льду шла вода, поверху, целым слоем, и там, где лёд кончался, вода была уже не полосой, а полем, и далеко на том берегу стояли голые деревья по колено в этом поле. Шум от реки шёл ровный и низкий, и она слушала его всю дорогу. Дома реку она видела из окна кареты, узкую, с мостиком и утками, и считала, что все реки такие.</p><p>Через такую не поведёшь лошадь. Через такую вообще никого не поведёшь.</p><p>— Барышня, — Лотти высунулась в окошко, — а она какая теперь? Проточная или…</p><p>— Лотти.</p><p>— Я только спросила.</p><p>Башня показалась к сумеркам, когда небо над рекой потемнело, а вода под ним стала чёрной. Она стояла на самом берегу, над разливом, на бугре, одна, и была серая. Серого камня, тяжёлого, с узкими окнами, в двух из которых горел свет, и с пристройками у подножия, тёмными. Ни одного белого камня в ней не было.</p><p>Лотти обиделась за башню так, будто ей обещали белую и не дали.</p><p>— Какая же она белая? Дед же сказал, что Белая.</p><p>Кто-то назвал её так и не стал проверять. Как гнедую зовут Снежком.</p><p>Ворота были в каменной стене, низкой, и Йоханн слез и постучал кнутовищем, и за воротами долго ничего не было, а потом загремел засов. Он гремел медленно, с остановками, будто тому, кто открывал, торопиться было некуда. Ворота открылись.</p><p>За ними стоял старый лакей в ливрее, когда-то синей, с фонарём. Он поклонился карете, как положено лакею у ворот, выпрямился и стал ждать, когда гости выйдут. Он делал это медленно. Так делал всё Бертольд, у которого после смерти не осталось ни одного дела, которое нельзя отложить.</p><p>Катарина поняла это раньше, чем Лотти, выбравшаяся из кареты следом за ней с курицей, посохом, книгой и пирогами, потянула носом.</p><p>— Барышня… — шёпотом начала Лотти. — Он…</p><p>— Я вижу, Лотти.</p><p>Она видела. Лакей стоял у ворот, как Бертольд у двери, только глаза у него смотрели никуда. В них никого не было. Бертольд, когда подавал плащ, знал, кому подаёт. Этот не знал ничего. Он кланялся воздуху рядом с ней, и лучше бы не кланялся вовсе.</p><p>Умбер слез с запяток, встал рядом и посмотрел на лакея, как смотрят на чужого лакея, которого нельзя уволить. Потом он отвернулся.</p><p>Лакей протянул руку к её посоху.</p><p>Так лакеи берут у гостя трость, и рука его шла медленно и правильно, ладонью кверху. Катарина отступила на шаг и не отдала. Посох Фолька она чужому лакею не отдала бы и дома. Умбер шагнул между ними, маленький, в зелёной ливрее, и лакей опустил руку и остался стоять. Обижаться в нём было нечему.</p><p>Из темноты за лакеем спросил женский голос, старый и твёрдый, каким в богатых домах спрашивают с чёрного хода.</p><p>— Некромант? Который?</p><p>Женщина вышла в свет фонаря. Ей было много лет, она была высокая, прямая, в тёмном платье с ключами на поясе, и смотрела она на них, как на разносчиков, которых впустили не с того хода.</p><p>— Она! — Лотти ткнула посохом в барышню.</p><p>Женщина посмотрела на кафтан, на перчатку на кулаке, на башмаки. Потом на Лотти, на жёлтую ленту на её посохе и на курицу.</p><p>— Она, — повторила женщина. — Ильза. Ключница. Лорд Аурель ждёт некроманта с утра.</p><p>Аурель.</p><p>Катарина не двинулась. Она стояла у чужих ворот, с посохом, с кулаком на посохе, и слово это было перед ней, как когда-то доска над самым лицом, и так же некуда было от него деться.</p><p>Аурель. Лорд Аурель, который накрыл тарелку ладонью и не стал есть из рук Бертольда. Леди Гортензия в шляпе за столом. Мальчик, который поклонился лакею. Те трое, что не остались ночевать под крышей Тэрнов, а проснулась она уже в ящике, в дорожном платье, под старым дёрном. С той ночи она собиралась явиться к ним при государе в том самом платье и посмотреть, кто из них пропал. И у него, у Ауреля, из всех людей королевства, лежала дорога к её дому.</p><p>Вот я и явилась. В кафтане хранителя, с реки, через ворота для разносчиков, наёмной некроманткой, которую ждут с утра. Превосходно.</p><p>Ансель, слезая с козел, посмотрел на неё, один раз, коротко, и отвёл глаза. Он знал, чей это дом для неё. Он взял палку и встал так, чтобы оказаться между ней и воротами, если понадобится.</p><p>— Как звать-то? — спросила Ильза.</p><p>— Лотти. Представьте меня.</p><p>— Госпожа Катарина! — Лотти набрала воздуху, и Катарина увидела, как следующее слово уже поднимается у неё к горлу, то самое, которого в деревне никто не слыхал. — Т…</p><p>— Лотти.</p><p>Лотти моргнула и проглотила слово целиком, как глотают кость, когда за столом гости.</p><p>— …и всё! Госпожа Катарина, и всё, некромантка, из Керранта, и это господин гоблин, он у нас молчит, он всегда молчит, и господин жрец, он с нами, он не жжёт, но палкой хорошо дерётся!</p><p>Ильза выслушала всё до конца и ничего на это не ответила.</p><p>Катарина опустила глаза на свой кулак. Перчатка лежала на нём так, как завязал её Умбер у реки, узлом книзу, вензелем наружу, и вензель дома Тэрн глядел на ворота дома Аурель.</p><p>Папин вензель на воротах Ауреля. Спросят, чья я, а врать я не умею.</p><p>Она взяла перчатку левой рукой, той, где мизинец на отлёте, и повернула. Узлом наружу, вензелем в ладонь.</p><p>Умбер это видел. Он отвернулся и посмотрел на небо, на котором ничего не было, и смотрел туда долго. Дома она при нём такого не делала никогда.</p><p>Прости. Я знаю, как положено. Я верну, как выйдем.</p><p>— Входите, — распорядилась Ильза.</p><p>Они вошли. Двор был каменный, мокрый, с лужами, в которых отражался фонарь. Из тёмной пристройки вышел второй, в кожаном фартуке, такой же медленный, и взял лошадей под уздцы, и лошади пошли за ним сразу, как за своим. Йоханн остался стоять с кнутом.</p><p>— Конюх у них неразговорчивый, — сообщил он никому.</p><p>— Йоханн.</p><p>— Барышня?</p><p>— Ступайте с ним. Лошади знают, за кем идти.</p><p>Йоханн перекрестился, подумал и пошёл за конюхом в пристройку, и спина у него была такая, будто молчание конюха он решил считать за характер.</p><p>Лестница в башню шла снаружи, каменная, и по ней к ним спускался человек.</p><p>Он спускался медленно, держась за стену обеими руками, и руки у него дрожали. Это она увидела раньше всего остального. Ильза подняла фонарь выше, чтобы ему было видно ступени. Он был высокий и худой, с серым лицом, в домашнем кафтане, застёгнутом через пуговицу, и волосы у него были седые и давно не стриженные.</p><p>Вот он. Учёный человек с юга, который скупал папино. Лорд Аурель.</p><p>Он спустился, остановился перед ней и поглядел на неё, как на доктора, которого долго ждали и который наконец приехал.</p><p>— Вы приехали, — сказал он. — Хорошо. Я уж думал, не приедет никто.</p><p>Он говорил негромко, устало и очень вежливо. Он взял её правую руку в обе свои, кулак в перчатке и всё, как гостье, и подержал, и она увидела, как он ёжится.</p><p>— У нас холодно. Вы простите. Печи старые, не держат. Вы вся застыли.</p><p>Он посмотрел на кулак, который держал, на перчатку, завязанную узлом, и смотрел дольше, чем смотрят на чужую руку.</p><p>— Что у вас с рукой?</p><p>— Так нужно, сударь.</p><p>— Это надолго?</p><p>Надолго ли?</p><p>— Пока нужно, — ответила Катарина.</p><p>Он кивнул, как доктору, который сказал непонятное, и отпустил её руку, и ей сразу стало легче.</p><p>— Я писал в Керрант. Дважды. Мастеру Годфриду.</p><p>— Письма дошли, сударь. Мастер Годфрид не приедет. Приехала я.</p><p>Это была правда, и она сказала её так, чтобы дальше не спрашивали, и он не спросил.</p><p>— Из Керранта.</p><p>— Из Керранта.</p><p>— Хорошо. Всё хорошо.</p><p>Он повторял это слово, будто держался за него, как за стену на лестнице.</p><p>— Вы с дороги. Ильза, ужин. Господину жрецу тоже, и девочке. И гоблину…</p><p>Он посмотрел на Умбера и не нашёл, что сказать гоблину, и Умбер ему в этом не помог.</p><p>— Всем.</p><p>Он повернулся к лестнице, взялся за стену и пошёл наверх, Ильза с фонарём за ним, Катарина с посохом за фонарём. Ноги её несли, а мыслями она ещё стояла у ворот.</p><p>Аурель. Высокий, седой, руки трясутся, печи не держат. Я собиралась устыдить его своим присутствием.</p><p>Залу в башне она узнала бы с закрытыми глазами, хотя не бывала в ней ни разу.</p><p>Длинный стол, который накрывали когда-то на двадцать, а теперь на двоих. Свечи, которых на такой стол было мало. Камин, в котором горели дрова, и всё равно было холодно, так что хозяин сидел в кафтане. И лакей, который накрывал ей прибор на дальнем конце, медленно и правильно, тарелка, ложка, салфетка, и ни разу не посмотрел, куда кладёт, и положил всё верно. Дома за такую сервировку хвалили, и ей захотелось похвалить, и она вовремя вспомнила, кого.</p><p>Второй дом за день, где мне наливают суп. И второй, где я его не ем.</p><p>Умбер встал у неё за стулом, на своё место, и лакей, проходя мимо с супницей, не заметил его, как не заметил бы стула. Умбер это снёс, и по лицу было видно, чего ему это стоило.</p><p>Лотти посадили рядом с ней, и Лотти сидела, держа курицу под стулом за ноги, а её посох стоял за ней у стены.</p><p>— Курицу на кухню, — распорядилась Ильза, проходя.</p><p>Лотти вцепилась в курицу обеими руками, как в последнее своё имущество.</p><p>— Она не еда! Она плата!</p><p>Ильза посмотрела на лорда, лорд махнул рукой, и курица осталась под стулом. Йоханна кормили на кухне. Ансель сидел напротив, в сырой рясе, с палкой у стула, и смотрел на лакея, а что он думал при этом, она читать не стала.</p><p>Хозяин сидел во главе стола. Рядом с ним, по правую руку, сидел мальчик.</p><p>Лет девяти, в домашней куртке, коротко стриженный, с руками на столе там, где им положено быть. Он сидел прямо, не ёрзал и не смотрел на гостей больше, чем позволено. Лакей налил ему первому, раньше хозяина, и мальчик этому не удивился, а дождался, пока отец возьмёт ложку, и только тогда взял свою и стал есть, по-детски старательно, не торопясь и не до конца. Так дома ждали, когда возьмёт ложку папа.</p><p>Кто-то его учил. И хорошо учил.</p><p>Хозяин повёл рукой в сторону мальчика, и рука по дороге дрогнула.</p><p>— Это Ноэль. Мой сын. Ноэль, это госпожа некромантка из Керранта. Она приехала нам помочь.</p><p>Мальчик встал, поклонился ей через стол, коротко, как гостье, потом увидел за её стулом Умбера и поклонился ему отдельно. Умбер ответил поклоном ровно такой глубины, какой кланяются ребёнку в чужом доме. Это был первый человек в башне, который его заметил. Мальчик сел. Катарина наклонила голову в ответ прежде, чем вспомнила, кому кланяется.</p><p>Аурель, девяти лет, и кланяется прислуге. Это у них в роду.</p><p>Лакей дошёл до её конца стола и налил ей супу. Суп был светлый, с кореньями, и от него шёл пар, и она смотрела на этот пар и держала руки на коленях.</p><p>«Леди не ужинают с врагами, дитя моё».</p><p>Разве это ужин, госпожа Клотильда? Я не ем.</p><p>Четыреста лет назад лорд Аурель за её столом накрыл тарелку ладонью и не стал есть из рук мёртвого. Теперь мёртвый лакей наливал ей суп за столом Аурелей, и она не ела, и никто этого не заметил. У хозяина дрожали руки, ложка стучала о край тарелки, и слушать за столом можно было только это.</p><p>Лотти зашептала ей в плечо, не отрываясь от супа, который ела за двоих.</p><p>— Барышня, а котов-то нет. Ни одного. При таких-то слугах…</p><p>— Тише, Лотти.</p><p>— Я только говорю.</p><p>Котов не было. Она заметила это ещё во дворе и не стала думать, потому что думать о котах у ворот Аурелей было слишком даже для неё.</p><p>Хозяин не поднимал глаз от тарелки и говорил с тарелкой, а не с ней.</p><p>— Вы ведь за делом, сударыня. Я вам всё расскажу. Завтра. При свете. Нынче вы с дороги, и я…</p><p>Он положил ложку, потому что держать её не выходило, и спрятал руку под стол.</p><p>— Нынче я не могу. Простите.</p><p>— Завтра, сударь.</p><p>— Папа, — сказал мальчик.</p><p>— Да?</p><p>— Можно курице зерна? Она, наверное, голодная. Она всю дорогу ехала.</p><p>Хозяин посмотрел на сына, и лицо его стало таким, какое бывало у папы, когда он отрывался от письма и не мог сообразить, день сейчас или вечер.</p><p>— Ильза. Курице зерна.</p><p>Ильза, стоявшая за стулом мальчика, пошла за зерном с лицом ключницы, которой велели накормить чужую курицу, и Лотти просияла, и курица под стулом получила горсть, и за столом на минуту сделалось почти как в доме, где едят живые.</p><p>Потом хозяин отодвинул тарелку. Он съел половину и больше не мог, и мальчик, который давно отложил ложку, посмотрел на него и спросил:</p><p>— Можно мне встать?</p><p>— Можно.</p><p>Мальчик встал. Он поклонился отцу, поклонился гостям, всем вместе, и пошёл к лестнице, которая вела наверх из залы, тёмной, с перилами. У первой ступени он остановился и взялся за перила обеими руками.</p><p>Ильза подошла к нему сзади, и ключи на её поясе не звякнули.</p><p>— Я сам, — возразил мальчик.</p><p>— Вчера мог, — ответила Ильза. — Нынче я понесу.</p><p>Она подняла его на руки, как ребёнка, который давно уже не ребёнок и знает это, и он обнял её за шею и уткнулся ей в плечо, и она понесла его наверх по тёмной лестнице, ступень за ступенью, не торопясь.</p><p>Хозяин смотрел им вслед, держась за край стола обеими руками.</p></section><section><title><p>Глава 4. Маг добрый, только странный</p></title><p>Глава 4. Маг добрый, только странный</p><p>В комнату для гостей вошла прислуга. Мёртвая.</p><p>Катарина знала о лакее раньше, чем он открыл дверь. Сначала за ней зашаркали, потом щёлкнула задвижка, потом ничего не происходило так долго, что можно было пересчитать балки на потолке, и только после этого дверь пошла внутрь, медленно и без скрипа. Он внёс кувшин обеими руками, перед собой, и глаза у него смотрели туда же, куда вчера, никуда.</p><p>Ночь она пролежала на спине, как учили, с открытыми глазами, и за ночь с ней ничего не сделали. Лотти спала рядом поперёк постели, обняв курицу. Умбер стоял у стены со своим мешком и смотрел на дверь ещё тогда, когда за ней только начали шаркать.</p><p>«Надеюсь, в комнаты для гостей ваша прислуга не входит».</p><p>Леди Гортензия сказала это дома, в малой зале, с таким лицом, будто прислуга входит в комнаты для гостей по ночам и ест гостей. Катарина ответила ей тогда, что к гостям у них входят горничные, живые, и до вчерашнего дня гордилась этим ответом. Теперь она лежала гостьей у Аурелей, к ней входила их прислуга, прислуга была мёртвая, и ей ужасно хотелось, чтобы леди Гортензия на это посмотрела.</p><p>Лакей поставил кувшин на стол, повернулся к постели и поклонился воздуху рядом с ней, чуть левее, туда, где никого не было.</p><p>Да куда же вы кланяетесь? Я здесь.</p><p>Умбер на лакея не смотрел. На упырей у брода он смотрел, а на этого нет, будто перед ним был всего лишь лакей из чужого дома, и Катарина отнесла это на счёт его воспитания.</p><p>Она села и собрала себя по порядку, спину, подбородок, ноги с постели, посох в левую руку, кулак на посох сверху. Кафтан за ночь не отлежался и стоял коробом, и выглядела она в нём как сундук, который поставили на попа и накрыли шалью.</p><p>— Сударь, — обратилась она к лакею.</p><p>Лакей стоял.</p><p>— Как вас зовут?</p><p>У Бертольда на такой вопрос был ответ, у этого не было ничего. Он стоял с руками по швам, старый, в своей когда-то синей ливрее, и ждал, пока гостья скажет что-нибудь такое, что он умеет. Имени он не умел. Вчера она об этом не думала, вчера у неё были ворота Аурелей. Сегодня было утро, и думать было можно.</p><p>Без имени его не прочесть. Дистау — это пожелать кому-то доброй ночи. А кому?</p><p>— Поставьте и ступайте, — распорядилась она.</p><p>Он уже поставил. Он поклонился ещё раз, туда же, левее, и на этот раз Катарина успела. Она шагнула влево, один шаг, с посохом, и поклон пришёлся на неё, как и положено поклону. Умбер у стены видел и шаг, и поклон и не одобрил ни того, ни другого. Лакей пошёл к двери так же долго, как шёл от неё, и дверь за ним закрывалась, пока Лотти не проснулась.</p><p>В этом доме кто-то должен принимать поклоны. Иначе зачем он кланяется?</p><p>— Ой. — Лотти села, не выпуская курицы. — Барышня, он вам воду принёс!</p><p>— Я вижу.</p><p>— Умываться! Вам!</p><p>— В приличных домах, Лотти, воду приносят всем гостям. Не спрашивая, умываются ли они.</p><p>Лотти посадила курицу на подушку, слезла с постели, подошла к кувшину, сунула в него руку и ахнула так, будто кувшин её укусил.</p><p>— Ледяная!</p><p>Катарина прислонила посох к столу и опустила в кувшин пальцы левой руки, той, что без перчатки. Вода была вода и ничего ей не сказала, ни холодного, ни тёплого, и только мизинец, который с реки держался на честном слове, качнулся в воде отдельно от остальных.</p><p>Ледяная. На мою руку Лотти давно так не ахает.</p><p>Лотти умылась за двоих, фыркая, вытерлась подолом и достала из узелка пирог. Пироги вчера дали Анселю, а ехали они у Лотти, и к утру разница между этими двумя обстоятельствами стёрлась.</p><p>Катарина тем временем занялась своим утренним туалетом, который состоял из одного дела. Она посмотрела на кулак. Перчатка сидела, как сидела с вечера, узлом наружу, а вензель лежал внутри, в ладони, где его никто не увидит.</p><p>Своё имя в кулак, чужая вода на столе. Я верну его на место, как выйдем. Если выйдем.</p><p>Перстень лежал в кулаке там же, куда лёг на площади в Керре, и разжимать пальцы она с тех пор не пробовала. В тот раз она хотела всего лишь переложить его в мешок, а вещь велела ей стоять, и она простояла почти неделю. Проверять это второй раз, под чужой крышей, при Лотти и жреце, она не собиралась. Да и перекладывать было некуда. Мешок открывают, карман выворачивают, а её кулак не разжала даже Лотти. Кольца едут на даме, в багаже едет бельё.</p><p>Умбер подошёл и поправил ей воротник кафтана, молча, как поправлял кружево, когда она шла к гостям. Воротник был из грубого казённого сукна и в поправке не нуждался, и Умбер поправил его ещё раз.</p><p>Я знаю, Умбер. Я помню, где мы.</p><p>— Идём, — сказала Катарина и взяла посох. — Посмотрим, как здесь держат мёртвых.</p><p>Завтракать ей было нечем, а Лотти позавтракала пирогом за двоих.</p><p>Во дворе было мокро и пахло лошадью и дёгтем. Йоханн чистил хромую лошадь у пристройки и говорил с ней, подробно и с остановками, и, увидев барышню, снял шапку, поправил кнут за поясом и продолжил говорить с лошадью.</p><p>— …и стоишь. Стоять тебе теперь, покуда нога не возьмётся. А я, выходит, тут с тобой стою.</p><p>— Доброе утро, Йоханн.</p><p>Он оглянулся на тёмную пристройку, откуда они с лошадью вышли.</p><p>— Доброе, барышня. Храпит.</p><p>— Кто?</p><p>— Конюх ихний. Всю ночь. Я ему говорю: ты бы потише, человек спать хочет. А он храпит.</p><p>— Йоханн. Он не дышит.</p><p>Йоханн сплюнул в лужу.</p><p>— Так и я говорю. Не дышит, а храпит. Я нынче в карету спать пойду. Там тоже тесно, зато никто не храпит.</p><p>Он перекрестился на пристройку и взялся за скребницу.</p><p>— А ещё, барышня. Я до деревни ходил, до ихней, за стену. Коваля искать. Коваля нет, а мужики говорят, переправы нет. Ни лодки, ни брода. До спада. — Он поглядел на лошадь, потом на неё, и это был первый раз за три дня, когда он поглядел на неё, а не мимо. — Так что мы тут. Покуда вода.</p><p>— Хорошо, Йоханн.</p><p>Покуда вода. Чудесно.</p><p>Через двор прошла Ильза с ключами, прямая, и ключи на ней не звякнули. Катарина сделала ей шаг навстречу, один, и Ильза остановилась за шаг до того места, где остановиться пришлось бы ей самой.</p><p>— Сударыня. Как зовут вашего лакея?</p><p>Ильза посмотрела на неё сверху, хотя была не выше.</p><p>— Лорд вам сам скажет, что вам нужно. Он к вам выйдет.</p><p>— Когда?</p><p>— Когда выйдет. Молодой лорд нынче ещё не вставал, лорд при нём.</p><p>Она пошла дальше и уже от двери в башню прибавила, не оборачиваясь:</p><p>— Завтрак на столе. Девке скажите.</p><p>Передать девке. Меня только что произвели в её горничные.</p><p>Лотти, которая шла сзади с курицей, посохом и пирогом, говорить ничего не требовалось. Она уже свернула туда, откуда пахло едой.</p><p>Катарина пошла к воротам.</p><p>Ворота были открыты, и в них стоял Ансель с палкой, в рясе, которая высохла коробом не хуже её кафтана, и по плечам было видно, что он не садился с вечера. Он обернулся на её шаг и не удивился. Он теперь вообще ей не удивлялся, и Катарина никак не могла решить, лестно это или обидно.</p><p>— Вы не спали.</p><p>— Нет, сударыня.</p><p>— Почему?</p><p>Он показал палкой вниз, за ворота, и она посмотрела.</p><p>От ворот дорога шла вниз, к деревне, и деревня была как деревня, с дымом и с огородами в талом снегу. А за огородами, ниже, где кончалась земля и начиналась вода, стояли люди.</p><p>Они стояли вдоль самой кромки разлива, на расстоянии друг от друга, как расставляют столбы под забор, который ещё не привезли, и в воду не заходил никто. Все лицом к воде. Ни один не двигался. С такого расстояния она видела только, что стоят они не по-живому, слишком прямо и слишком долго, и что у одного правая рука длиннее, чем бывает у людей, и висит до колена.</p><p>Ансель ответил глухо:</p><p>— Я туда сходил. На рассвете. Подошёл к одному на шаг.</p><p>— И?</p><p>— Не двинулись. Ни он, ни остальные. Я стоял, и они стояли. Деревенские мимо них за водой ходят. — Он помолчал. — Я не понимаю, сударыня. Я такого не видел.</p><p>— Дед же говорил! — Лотти откуда-то взялась рядом, с посохом и пирогом. — У мага они смирно стоят! Как столбы!</p><p>— Лотти.</p><p>Лотти проглотила пирог.</p><p>Катарина смотрела на людей у воды. Вчера у Эвальда она сказала жрецу, что узнает, как маг их держит, и сказала это так, будто дело на один день. Вот они стоят, и вот она стоит, а между ними деревня и огороды, и ничего, за что можно было бы взяться.</p><p>Они стоят у воды и смотрят на воду. Как мы. Ждут переправы.</p><p>Ей это понравилось, и она сразу увидела, что это глупость, и всё равно оставила себе.</p><p>— Как он их держит, господин жрец?</p><p>— Я жрец, сударыня. Не маг. — Он перехватил палку. — Спросите его.</p><p>— Спрошу.</p><p>Она собралась спросить сегодня же, а для начала пойти вниз, к воде, и посмотреть на них вблизи, как смотрят на чужую прислугу, чтобы понять, в каком доме её учили. Она даже сделала шаг за ворота.</p><p>Сзади стоял лакей. Он дошёл сюда от башни за всё то время, пока они говорили, и теперь поклонился, левее неё, и Катарина шагнула влево раньше, чем подумала. Лакей повёл рукой в сторону лестницы, медленно, ладонью кверху.</p><p>— Лорд просит, — перевела Лотти с набитым ртом.</p><p>Катарина посмотрела на воду, на людей у воды и на лакея, который ждал, глядя в сторону, и убрала ногу обратно во двор.</p><p>Хозяину не отказывают. А мёртвые подождут, они умеют.</p><p>Хозяин ждал её на лестнице, держась за стену, и было по нему видно, что он собрался сказать что-то важное, но не помнит, с чего начать. Поэтому начал он с лестницы.</p><p>— Сюда, сударыня. Осторожно, тут ступень. Ноэль тут… вот.</p><p>На ступени лежала деревянная лошадка без одной ноги. Он поднял её, подержал и поставил на ступень выше, аккуратно, чтобы она не упала снова, и пошёл дальше, а лошадка так и осталась стоять на трёх ногах.</p><p>Умбер шёл на шаг позади Катарины, но у поворота лестницы задержался. В стене среди серых камней один лежал другого цвета, темнее и глаже, с резьбой, которую стёрли до того, что она стала похожа на царапины. Умбер провёл по нему ладонью, снизу вверх, как проводил дома по перилам, проверяя пыль, посмотрел на ладонь, и пыли на ладони не было, а он всё равно смотрел.</p><p>Чужую стену. На пыль. Умбер, помилуйте.</p><p>Хозяин ничего этого не заметил. Он отворил дверь наверху и пропустил её вперёд, и Катарина вошла.</p><p>Это была часовня, и узнать её можно было только по звезде над алтарём, такой же, как на церковных гвоздях, только большой и каменной. Остальное в часовне было папино.</p><p>Листы, связки листов на лавках, на алтаре, на полу вдоль стены, перевязанные бечевой, и один развязанный, от которого хозяин, должно быть, поднял голову, когда за ней послали. Папина рука, крупная, с нажимом, та самая, которую она видела на листе с балагана и узнала бы в любой темноте. Листы лежали у чужого алтаря, как бельё после стирки.</p><p>Папины. Все.</p><p>У окна стояли стол, заваленный листами, и кресло, старое, глубокое, с продавленным сиденьем, а у кресла стоял посох. Тёмного дерева, в рост человека, и по дереву снизу доверху шли прожилки серебра, тонкие, вплавленные в самое дерево, а в навершии сидел крупный тёмный камень в серебряной оплётке, и оплётка была хорошей старой работы, какой не делают для палок, на которые опираются. Хозяин ходил по дому, держась за стены, а посох стоял у кресла и никому не помогал ходить, и Катарина отметила это про себя, как неправильно поставленный стул, и прошла дальше.</p><p>Потому что Умбер остановился.</p><p>Он встал посреди часовни так, как вставал перед полкой в папином кабинете, когда папа выходил, а полку оставлял открытой. Прямо, руки по швам, глазами в одну точку. Точка была на алтаре, под платком.</p><p>Платок она тоже знала. Не этот, другой, но такой же. Дома под таким платком стояла вещь, о которой при детях не говорили, и она ни разу его не подняла, потому что дети в доме Тэрн были хорошо воспитаны.</p><p>— А вот это вы мне скажите, что такое. — Хозяин подошёл и снял платок сам, бережно, как снимают с клетки. — Мне принесли с остальным. Я не знаю.</p><p>На алтаре стоял колокол с её ладонь, не больше, тёмный, без блеска и весь, от края до ушка, в мелких буквах. Буквы были те самые, какими в тетради Фолька написаны слова, которые она читала как стихи из детской, и шли они по кругу, строчка за строчкой, так тесно, что колокол казался связанным из букв, как чулок.</p><p>Вот оно. Вот что стояло у папы под платком. Маленькое.</p><p>И тут она подумала то, что подумала бы любая на её месте.</p><p>Вот чем он их держит!</p><p>— Звонить не звонит, — вздохнул хозяин. — Я пробовал. Языка в нём нет. Ушко вот есть, а языка нет, и не было, тут и дырки нет, куда его подвесить.</p><p>Догадка упала у неё внутри на пол, и подобрать её было нечем.</p><p>— А зачем он тогда? — Лотти уже стояла рядом, посох под мышкой, и тянула палец к буквам. — Без языка-то?</p><p>— Красивый, — ответил хозяин.</p><p>Лотти этого хватило. Катарине нет, но спрашивать дальше было нельзя. Такое спросила бы только та, кто росла в доме, где он стоял под платком, а некромантка из гильдии в том доме не росла.</p><p>И языка нет. Папа, что же ты держал под платком колокол, который не звонит?</p><p>— Сударь. — Она отступила от алтаря на шаг, чтобы быть дальше от колокола и ближе к делу. — За чем вы меня звали?</p><p>Хозяин посмотрел на неё с той стороны алтаря, и руки у него задрожали сильнее, и он спрятал их за спину, как мальчик.</p><p>— Сейчас. Сейчас я вам всё… Вот, глядите, ещё лист. Этот я сам не разобрал, а вы же из гильдии, вы…</p><p>Он уже развязывал бечеву. Лист был папин, и на нём папиной рукой был начерчен знак, которого она не знала, а под знаком четыре строки. Прочесть их она могла бы вслух, от первой до последней, не понимая, о чём они. Слова под знаком, которого не знаешь, остаются словами. Он стоял и ждал от неё слова, как от гильдии, а что сказала бы на это гильдия, она понятия не имела.</p><p>— Этого я не знаю, сударь, — ответила она, и это была правда до последнего слова, и он кивнул, будто так и думал.</p><p>Так пошло дальше. Листы, листы и связки листов, и всякий раз, как она открывала рот, у него оказывался ещё один, «вот ещё», «вот этот тоже», и подавал он их так осторожно, будто каждый лист мог обидеться. Она стояла с кулаком на посохе, смотрела, говорила «не знаю» и ни разу не солгала. Скучала она при этом, как на третьем часу визита, а стыдилась, как за пятно на скатерти. Всё это было папино, и чужой человек знал папины листы лучше неё.</p><p>Он их все перечитал. А я даже платка не подняла.</p><p>Ильза вошла без стука, с ключами, и остановилась на пороге.</p><p>— Девка. Курица твоя по кухне ходит.</p><p>— Ой! — Лотти сунула пирог за пазуху и выскочила мимо неё, и Ильза посмотрела ей вслед, потом на некромантку, потом на хозяина с листом, и ушла, ничего не сказав, и ключи не звякнули.</p><p>Теперь они остались втроём, она, хозяин и Умбер, который к листам не подходил, а стоял, отвернувшись от алтаря, лицом к двери.</p><p>— За чем вы меня звали, сударь? — спросила Катарина второй раз.</p><p>«Леди не допытываются, дитя моё».</p><p>Я не допытываюсь. Я спрашиваю во второй раз. В третий будет допытываться.</p><p>Хозяин положил лист, сел в кресло, взял со стола тетрадку в кожаной обложке, потёртую по углам, открыл её на закладке и стал читать ей вслух, по порядку, и каждую строку вёл пальцем, чтобы ничего не пропустить.</p><p>— «Святая вода трёх приходов. Не помогло». Это я в первый год. «Молебен в Ольмаре, за мои деньги, сорок дней. Не помогло». «Лекарь из Керранта. Кровь пускал. Не помогло, лекарь уехал». — Он перевернул страницу, и страниц таких в тетрадке было много. — «Вымарал имя из книги. Не помогло».</p><p>— Из какой книги?</p><p>Спрашивать о книге можно. Книга не дело, книга вещь.</p><p>— Дома, — ответила с порога Ильза, которая снова стояла там, и Катарина не слышала, как она вошла. — Книга дома Аурель. Весь род, кто когда родился, кого когда похоронили. Чужим не показывают.</p><p>Чужим. Аурели ели мой суп, а чужая у них я.</p><p>— Имя сына, — сказал хозяин тетрадке, а не гостям. — Я думал, если его там не будет… — Он закрыл тетрадку и подержал её в обеих руках, и руки дрожали так, что тетрадка кивала. — Ильза. Он…</p><p>— Проснулся. Спрашивает вас.</p><p>— Иду. — Он встал, опёрся о стол, потом о спинку кресла, потом о стену. — Простите, сударыня. Сын. Я… Ильза вас проводит. Или смотрите, смотрите тут всё, что хотите, мне не жаль. Мне тут ничего не жаль.</p><p>Он остановился в дверях и прибавил, не оборачиваясь, то, о чём она не спрашивала:</p><p>— Всё это мне носят с Лысого холма. За рекой. Там колдун жил когда-то, Тэрн, слыхали, может. Дом срыли до камня, а под камнями много чего было. Люди роют и носят, я плачу. — Он помолчал. — Только туда теперь не пройти. Разлив. Там и мёртвые встают гуще всего, за рекой. Мои-то хоть стоят.</p><p>— Как стоят, сударь?</p><p>— Стоят, — повторил он и ушёл за Ильзой, держась за стену.</p><p>Колдун.</p><p>Папа писал за столом и не поднимал головы, когда она входила. У него была земля на манжетах и тёплая рука. Колдуном его звали за глаза ещё при жизни, и он на это глядел с любопытством, как глядел на всякую непонятную вещь. Здесь его звали колдуном в лицо дочери, и дочь стояла в чужой часовне среди его листов и молчала.</p><p>Леди не… что? Что леди делают, когда папу называют колдуном из-за реки? Скажите, я сделаю.</p><p>Гувернантка молчала, как молчала в гробу. На колдунов у неё правил не было.</p><p>Катарина подошла к окну.</p><p>Окно было узкое, в толщину стены, и в него помещалась вся река. Разлив лежал внизу серый, в разводах, с чёрной водой посередине, и шёл до того берега, где из воды торчали ивы по колено, а за ивами крыши. Крыш было с десяток, и дым не шёл ни над одной.</p><p>Вязы. Вот где они ночевали, лишь бы не у нас. Теперь там не ночует никто.</p><p>Она повела глазами от крыш дальше, туда, откуда ночью, по ухабам, уехала тогда их карета, и нашла холм.</p><p>Он стоял за Вязами, невысокий, круглый, голый, как коленка. Ни дерева на нём, ни стены, ни дыма, одна серая земля и серый камень, и над ним такое же серое небо. Обыкновенный холм, и хозяин назвал его лысым, и другого слова для него не было. А где же на нём дом?</p><p>Катарина смотрела на него очень долго, потому что смотреть больше было не на что.</p><p>Вот и дошли.</p><p>Дом стоял там. Большой, тёплый, с лестницей, на которой она сидела, когда никто не видел, с окном, из которого было видно реку с мостиком и утками, с подвалом, где работал папа. Она шла к нему с осени, пешком и в карете поперёк, с курицей и без, и дошла до окна в доме Аурелей, из которого видно, где он стоял. Рукой подать, и по воде.</p><p>Умбер стоял за плечом. Воротник он ей на этот раз не поправил.</p><p>— Переправы нет, — сказала Катарина вслух, Умберу или холму. — До спада.</p><p>Лотти вернулась с кухни к ужину, с курицей и с новостями.</p><p>— Барышня, а кухарка у них тоже мёртвая. Я ей помогала. Пахнет она, правда, не погребом. Хлебом пахнет, луком и человеком, только еле-еле, как от печки, которую с утра не топили, я сперва и думала, что живая. А потом гляжу, она солит не пробуя, и всё правильно солит! Живые так не умеют. А курицу мою она на доску положила, я еле отобрала. Не со зла, она просто всё, что на кухне, на доску кладёт. — Лотти перевела дух. — А лорд добрый. Только странный.</p><p>— Все маги странные, Лотти.</p><p>— А вы?</p><p>— Я не маг.</p><p>— А какая разница?</p><p>— Магов учат, — сказала Катарина. — Меня воспитывали.</p><p>Ужин накрывали на дальнем конце стола, медленно и верно, и лакей опять клал ложку не глядя. Ноэля внесла на руках Ильза, как вчера унесла, и посадила на его место справа от отца, и он сел прямо, положил руки на стол и посмотрел на гостей столько, сколько позволено воспитанному мальчику, а потом чуть дольше, на Лотти.</p><p>— А она ела? — спросил он.</p><p>— Кто? — Лотти оторвалась от ложки.</p><p>— Курица же, — объяснил мальчик.</p><p>— Ела! — обрадовалась Лотти. — Кухарка ей зерна дала. Она у них на доске полежала, но ничего.</p><p>Хозяин поднял голову от тарелки и опустил.</p><p>— А как её зовут? — не отставал мальчик.</p><p>— Никак ещё. — Лотти пожала плечами. — Она у нас недавно. Та, что раньше была, та просто курица, а эта за Якоба.</p><p>— Так нельзя, — возразил мальчик серьёзно. — Если она живёт в доме, у неё должно быть имя.</p><p>— Назовите!</p><p>Ноэль посмотрел на курицу под стулом, потом на отца. Отец смотрел в тарелку.</p><p>— Я подумаю, — пообещал он и взял ложку, потому что отец взял свою.</p><p>Катарина сидела над своим супом, руки под скатертью, и лакей у неё за спиной стоял так, что она его не слышала, а Умбер так, что слышала.</p><p>Девять лет, а прав. В этом доме курице скорее дадут имя, чем лакею.</p><p>Хозяин съел половину, положил ложку и заговорил с тарелкой.</p><p>— Вы меня нынче спрашивали, сударыня. Дважды. За чем я вас звал.</p><p>— Спрашивала, сударь.</p><p>— Я… — Он посмотрел на сына. Мальчик ел, старательно и не до конца, и не поднимал глаз, как не поднимают дети, когда взрослые говорят о них через стол. — На нашем доме проклятье. Давнее. Проклятье дома Тэрн, его колдун положил, тот, что за рекой. Вы из гильдии, вы это лучше меня знаете. Снять его может только Тэрн. А Тэрнов нет. — Злобы при этом не было никакой, будто речь шла про дождь к ночи. — Вот за чем я вас звал. Остальное завтра. При нём не стану.</p><p>Он кивнул на сына, и сын не поднял глаз.</p><p>За столом стало тихо. Лотти перестала жевать и набрала воздуху, и Катарина сказала «Лотти» раньше, чем воздух успел во что-нибудь превратиться, и Лотти выпустила его обратно.</p><p>Ансель напротив посмотрел на неё поверх тарелки, один раз, недолго, и опустил глаза. Он знал её фамилию с осени и молчал всю зиму, и теперь молчал за столом у Аурелей, и ничего другого за этот день, на что можно опереться, у неё не было.</p><p>Хозяин ждал, глядя в скатерть, а руки держал под столом, где не видно.</p><p>Катарина наклонила голову. Не «да» и не «нет». Так наклоняют голову, когда хозяин сказал гостье что-то, что гостья услышала, и больше ничего.</p><p>«Леди не болтают, дитя моё».</p><p>О себе особенно.</p><p>— Можно мне встать? — спросил мальчик.</p><p>— Ступай, — разрешил отец.</p><p>Ильза подняла его, и он обхватил её за шею, и его понесли наверх по тёмной лестнице, а хозяин провожал их глазами и держал стол, как перила.</p><p>Лакей после ужина не убрал со стола. Он взял с камина лампаду, зажёг её от свечи, долго, с третьего раза, и понёс наверх, по той же лестнице, не глядя на ступени.</p><p>— А куда он? — Лотти уже стояла. — Барышня, я погляжу. Я учусь!</p><p>И ушла за ним, с курицей и посохом, не дожидаясь, пока ей разрешат, потому что запрещать ей здесь ещё никто не догадался.</p><p>Катарина осталась за столом с нетронутым супом и хозяином, который ушёл в себя. Ансель встал, взял палку, объявил, что посмотрит двор, и ушёл смотреть двор, хотя во дворе не было ничего, кроме пристройки, где Йоханн спал в карете.</p><p>Хозяин смотрел на лестницу, по которой унесли сына, и о гостье за столом не помнил. Встать раньше хозяина гостье нельзя, и спросить про «остальное» тоже нельзя, и Катарина сидела с кулаком под скатертью и ждала, когда о ней вспомнят.</p><p>Лотти вернулась скоро.</p><p>— Барышня. — Она говорила шёпотом, а шёпотом она говорила только тогда, когда дело было совсем плохо или совсем хорошо. — Идите сюда. Там… вы на неё похожи.</p><p>— На кого?</p><p>— Идите!</p><p>Катарина взяла посох и встала из-за стола раньше хозяина. Хозяин смотрел на ту самую лестницу, по которой она пошла за Лотти, и её не заметил, а это было уже почти обидно.</p><p>Лестница была тёмная, с перилами, и на самом верху, перед дверью, за которой она днём стояла среди листов, горел огонёк. Лакей уже спускался навстречу, и Катарина пропустила его, прижавшись к перилам, а он прошёл и не заметил, и она поднялась к огоньку.</p><p>Над дверью в часовню висел портрет.</p><p>Днём она прошла под ним дважды и не подняла головы, ей показывали папины листы. Теперь под ним горела масляная лампада, какие зажигают перед святыми в домах, где святые свои, и в её свете из темноты глядела женщина в шляпе.</p><p>Шляпа была та самая. Дорожная, с полями, которую леди Гортензия не сняла за столом, и Катарина решила тогда считать, что в Керре так носят. Выходило, что так носили здесь, и женщина на портрете была в ней так, будто сняла бы, да забыла, и улыбалась одной стороной рта, и смотрела чуть выше того, кто на неё смотрит, и срезала бы астры не тем ножом.</p><p>Ирис.</p><p>Катарина остановилась на предпоследней ступени. Сесть здесь было некуда и нельзя. Она стояла на чужой лестнице и смотрела на сестру, которую видела последний раз с чашкой в руках, когда та гасила свечу, и которая висела теперь в доме Аурелей над дверью, в шляпе Аурелей, с лампадой.</p><p>Умбер поднялся следом и встал на ступень ниже, за плечом, и тоже посмотрел. Так он не смотрел ни на что за всю зиму, ни на упырей, ни на государя, ни на неё саму. Такого лица она у него не знала.</p><p>Ирис все любили, а Умбер терпел. А теперь оказывается, он её тоже любил. Как все.</p><p>— Похожи же! — шептала Лотти. — Нос, и вот тут, и как смотрит! Барышня, это ж…</p><p>— Это шляпа, Лотти.</p><p>— При чём тут шляпа?</p><p>— В такой шляпе все похожи. — Катарина не отводила глаз. — Снимите с неё шляпу, и будет просто дама.</p><p>Снизу со свечой поднималась Ильза. Она остановилась на три ступени ниже них и посмотрела на то, на что они смотрели, и на некромантку, которая стояла перед её святой с посохом и в кафтане коробом.</p><p>— Святая дома, — сказала она, и слово «святая» у неё вышло, как у леди Гортензии когда-то «в доме Тэрн», будто название болезни, только наоборот. — Леди Ирис Аурель. Жена молодого лорда, что четыреста лет назад дом спасла.</p><p>Катарина опустила взгляд на правую руку. Узел наружу, вензель внутри, к ладони, где его никому не видно.</p><p>Сестра в раме. Я в тряпке.</p><p>— А она чего в шляпе? — спросила Лотти.</p><p>— Так носили. — Ильза перевела свечу на Лотти и оставила на ней. — Ты слушай, девка, раз спрашиваешь, тебе это полезно. Леди Ирис из колдунова дома была, за рекой. Старшая дочь. Молодой лорд её с первого взгляда полюбил, а ради мира ему младшую навязали. Младшая накануне свадьбы с конюхом сбежала. Ему и лучше, он на той женился, какую любил, а леди Ирис всю жизнь потом дом от колдунова зла отводила. Про младшую нынче девицам поют, чтоб по ночам с конюхами не бегали. — Она поглядела на Лотти ещё раз, сверху донизу, с жёлтой ленты на посохе до репьёв на подоле. — Поняла, к чему я?</p><p>— А с конюхом это как? — спросила Лотти.</p><p>— Плохо, — ответила Ильза.</p><p>Катарина стояла на ступени и слушала назидание про саму себя. Читали его девке, которая ездит с попом и гоблином, чтобы с ней не вышло, как с той. Так бывает в гостиной, когда при тебе рассказывают историю, в которой ты дурная, с чувством, не зная, что ты здесь, а перебить нельзя, тебя там зовут другим именем.</p><p>Сестра отдала себя за мир. За меня.</p><p>Это она подумала первым и дальше думать не стала, потому что дальше было некуда.</p><p>Далеко, в Керре, в государевом архиве, у хранителя Эгона в хронике на обороте страницы было написано: «О землях Тэрна и о старшей его дочери смотри в книге следующей». Книга следующая была у переплётчика, к оттепели, и она сказала хранителю, что зайдёт за ней сама.</p><p>Вот она, книга следующая. Я обещала зайти за ней сама, а она пришла первой.</p><p>Ильза увела Лотти вниз, велев ей спать, и Катарина тоже спустилась. Стоять на лестнице в чужом доме, когда хозяева расходятся, нельзя. Вечер она просидела в комнате для гостей, слушая, как Лотти засыпает, как курица устраивается и как башня затихает по этажам, сверху вниз.</p><p>Потом она встала.</p><p>Ночью в чужом доме не ходят, но она пошла.</p><p>Лестницу она прошла в темноте, без свечи, потому что видела и так. За одно это она иногда готова была сказать смерти спасибо. Лампада наверху ещё горела, маленькая, одна на весь дом. Умбер поднимался за ней с мешком, остановился у поворота, где днём провёл ладонью по камню, и дальше не пошёл.</p><p>Катарина встала под портретом.</p><p>Сестра смотрела чуть выше неё, в сторону дверей, будто в залу вошёл кто-то, кого она ещё не разглядела. Шляпа, полуулыбка и кружево у горла, которое Ирис никогда не умела завязать ровно и которое здесь кто-то завязал за неё, ровно и навсегда.</p><p>— Ты шаль опять забыла. — Катарина говорила шёпотом.</p><p>Портрет не возражал.</p><p>— Тебя здесь святой зовут. Ты знаешь? Лампаду тебе жгут. — Она помолчала. — Умбер на тебя так смотрит. Я и не знала.</p><p>Умбер у поворота лестницы не шевелился.</p><p>— Папины листы здесь. Все, связками. Я не поняла ни одного.</p><p>Говорить было легко, легче, чем днём, потому что Ирис никогда не перебивала и не ждала, что ей ответят умно. Она просто слушала и забывала шаль. Катарина рассказала ей про мальчика, который хочет дать имя курице, и про лакея, которому имени не дали, и про воду, которой до спада не перейти, и про холм, который теперь зовут лысым, и всё это шёпотом, по-домашнему, как говорила когда-то через стену, когда обеим было велено спать.</p><p>Потом она замолчала, потому что сказала всё, и посмотрела на шляпу.</p><p>— Ты бы хоть шляпу сняла.</p></section><section><title><p>Глава 5. Каждый из нас</p></title><p>Глава 5. Каждый из нас</p><p>Папин посох внёс в залу лакей.</p><p>Он нёс его перед собой обеими руками, как носят поднос, на котором лежит одно письмо, и нёс долго. Серебро по тёмному дереву блеснуло в узком окне и погасло. Камень в навершии был тёмный. Катарина стояла у камина, куда её поставила Ильза, и лакей пронёс папину вещь мимо неё к хозяйскому креслу и прислонил к подлокотнику, как трость.</p><p>И письмо не мне.</p><p>За лакеем по лестнице сошёл хозяин, перебирая руками по стене, и на последней ступени остановился передохнуть, будто поднялся, а не спустился. Ильза ждала его внизу со свечой, хотя за окном был день, серый и мокрый.</p><p>— Ноэль спит? — спросил хозяин у Ильзы, ещё не отпустив стены.</p><p>— Спит.</p><p>Хозяин перевёл взгляд с Катарины на кресло у огня и обратно, и Ильза уже открыла рот.</p><p>— Хорошо. Сударыня, сядьте сюда. Тут теплее.</p><p>В хозяйское кресло гостей не сажают, это известно так же, как про салфетки углом к прибору. Но отказать хозяину в его собственном кресле нельзя, и это тоже известно. Ильза за его плечом поглядела на кресло, потом на некромантку, и по лицу её было ясно, что и здесь так не делают, но лорд велел.</p><p>Катарина села, куда велели. Кресло было глубокое, старое, с продавленным сиденьем. Посох Фолька она держала в левой руке, кулак положила сверху, а папин посох стоял у правого подлокотника, у самого её локтя, не доставая до рукава на палец. Два посоха у одного кресла, и ни на один никто не опирался.</p><p>Вот и познакомились.</p><p>Лотти вошла с кухни с хлебом в одной руке и белой курицей в другой, посох с жёлтой лентой под мышкой, увидела кресло и просияла так, будто барышню посадили на трон.</p><p>— Ой. Барышня! Вас посадили!</p><p>— Меня посадили, Лотти.</p><p>Лотти прислонила посох к камину, оглядела залу, не нашла второго кресла и села на подлокотник, слева, с хлебом и с курицей, и подлокотник выдержал. Ильза открыла рот.</p><p>— Пусть, — проговорил хозяин.</p><p>Ильза закрыла рот, и ключи у неё на поясе промолчали даже теперь. Умбер встал за креслом на своё место, с мешком за спиной, а Ансель стоял у окна с палкой, в рясе, которая за два дня так и не отвиселась, и не сводил глаз с лакея. Хозяин повернул к нему голову.</p><p>— Господин жрец. Вы при ней. Останьтесь, я при всех скажу, мне легче при всех.</p><p>Ансель наклонил голову и остался у окна. Хозяин сел напротив, на простой стул, боком к огню, взял папин посох к себе и поставил между колен, и посох в его руках мелко постукивал о каменный пол. Он смотрел в огонь, не на неё.</p><p>— Вы меня спрашивали, сударыня. Дважды. Вчера я ответил половину. Проклятье дома Тэрн. Вот оно, целиком. — Он помолчал, и посох постукивал. — В книге дома на первой странице первый Аурель этой башни хоронит сына. Страницей дальше другой его сын хоронит свою дочь. Дальше так же, до конца. Каждый из нас хоронит своего ребёнка. Одного. Кого в десять лет, кого в сорок, кого в колыбели. Остальные дети жили. Мой отец похоронил моего брата. Я был маленький и помню только, что отец не плакал. Он знал наперёд, что похоронит одного из нас. Все знают наперёд, что одного. Не знают, которого.</p><p>— В этом доме рожают много, — произнесла Ильза в огонь. — Он родил одного.</p><p>— Ильза.</p><p>— Я правду говорю, лорд.</p><p>— Правду. Остальные уходили, сударыня. В такой дом не идут замуж и из такого бегут. При моём отце нас было двое, при мне остался я один. Я женился поздно. Жена умерла родами. Ноэль последний. Когда я его похороню, хоронить будет некому, и на мне всё кончится.</p><p>По ребёнку с каждого. Папа, это же дети.</p><p>Про жену он сказал так же, как про книгу, и Катарина сидела в его кресле и слушала. Кулак лежал на посохе Фолька, в кулаке лежал папин перстень, у локтя стоял папин посох, и всё здесь было папино. И проклятье, от которого наверху умирал мальчик, тоже было папино.</p><p>— Это проклятье наложил на нас колдун из-за реки, — договорил хозяин. — Когда его младшая сбежала перед свадьбой. У нас в доме говорят: с конюхом. А ещё говорят, будто он подумал на нас, что это мы её… — Он не договорил, что «мы её». — Что он думал на самом деле, я не знаю. Четыреста лет прошло.</p><p>Папа не поверил. Один из всех.</p><p>Она думала так с самого гроба, с доски над лицом, и до сегодняшнего дня это была её мысль, а теперь оказалось, что это ещё и папина, и что папа с этой мыслью проклял их всех, до последнего ребёнка. Она с той же мыслью не прокляла бы никого. Она бы и не сумела.</p><p>— Где знак, сударь? — спросила она.</p><p>Про знак некромантка спросить может. Это её ремесло, а не любопытство. Он даже не удивился вопросу.</p><p>— Нигде. Мы всегда искали. Я искал. В стенах нет, вы видели камни, на камнях ничего. В книге нет. На нас нет, лекарь смотрел. Его нигде нет, сударыня, и он есть.</p><p>Нигде нет, и есть. Такого не писал даже Первый.</p><p>Вчера она весь день говорила «не знаю» над листами и сегодня могла бы сказать то же самое, но сегодня её не спрашивали.</p><p>— Зачем вы меня звали, сударь? Читать?</p><p>— Читать. Я думал, гильдия прочтёт. Вы вчера сказали «не знаю», и я вам верю, вы говорили как человек, который знает, чего не знает. Гильдия бы тоже не знала. Она бы только дольше молчала, как молчала на мои письма. Читать некому. Это я понял вчера, к ужину. — Он почти улыбнулся.</p><p>— Тогда зачем я вам сегодня?</p><p>— Чтобы кто-нибудь знал, что я делаю. Кроме Ильзы. И чтобы вы посмотрели. Вы мастер. Может, вы увидите то, чего не вижу я.</p><p>— Что вы делаете, сударь?</p><p>— Смотрите.</p><p>Он встал сразу, с посохом в обеих руках, и стоял без стены.</p><p>— Подойди, — позвал он тихо.</p><p>Лакей пошёл от стены, долго, и встал в двух шагах от хозяина, с руками по швам, глядя мимо всех. Хозяин поднял папин посох над полом на ладонь и повернулся к лакею. Лакей стоял, хозяин ждал, и ничего не происходило. Лотти на подлокотнике перестала жевать.</p><p>Потом в тёмном камне проступило что-то красное. Оно не загорелось. Оно зашевелилось в глубине, как шевелится уголь в золе, когда на него дуют, и по серебряным прожилкам вниз по дереву пошло что-то, чего она не видела, а видела только, что серебро стало другим, живым, как вода подо льдом.</p><p>С лакеем не делалось ничего. Он стоял, как стоял у ворот и у стены, и только Лотти рядом потянула носом, коротко, по-хозяйски, и притихла.</p><p>Хозяин опустил посох. Руки у него тряслись сильнее прежнего, и он прислонил посох к её креслу, к правому подлокотнику, где тот стоял до этого, а сам взялся за спинку стула обеими руками.</p><p>— Простите. Минуту.</p><p>Дерево коснулось её рукава.</p><p>Тепло.</p><p>Оно прошло сквозь казённое сукно кафтана, сквозь рукав платья, в локоть, и так её в этих стенах не грело ещё ничто, кроме Лотти, а Лотти сидела с другой стороны. От печи ей не бывало тепло, от огня, от солнца. От папиного посоха было. Она сидела в чужом кресле и грелась о папино дерево, как кошка о печку, и целую секунду не хотела ничего другого.</p><p>Это же лакей!</p><p>Тепло было его. Оно ушло из лакея в дерево, а из дерева пойдёт наверх, мальчику, и по дороге согрело ей локоть. Катарина отодвинула локоть, не быстро, чтобы не заметили, но отодвинула.</p><p>Леди не греются о чужое тепло.</p><p>Хозяин заговорил, глядя на посох, а не на неё:</p><p>— Я беру у них и даю ему. Лакей, кухарка, конюх. Они не ушли, когда ушли остальные, и знали, на что остаются. Прежде я брал из себя. — Он показал ей руки, и руки дрожали, и больше объяснять было нечего. — Я знаю, что делаю, сударыня. Иначе он умрёт.</p><p>— Они живые, — выговорила Катарина.</p><p>Вопроса в этом не было. Лакей стоял в двух шагах, дышал редко и смотрел мимо всех, и с самых ворот она считала его мёртвым.</p><p>— Живые.</p><p>— Он не дышит. Я слушала.</p><p>Это она сказала, глядя на лакея, а не на хозяина, и голос у неё вышел хозяйский, будто лакей уронил поднос.</p><p>— Дышит, — отозвалась Ильза. — Редко. Вы бы тоже редко дышали.</p><p>— Он не ответил, как его зовут.</p><p>— Он давно никому не отвечает. А имя у него есть.</p><p>Лотти соскочила с подлокотника, с хлебом и с курицей.</p><p>— А кухарка солит не пробуя! Я видела! Не пробует и солит!</p><p>— Сорок лет солит. Чего ей пробовать.</p><p>Лотти подскочила на месте. Ей вдруг нашлось что сказать.</p><p>— А я ж нюхала! Я ж вам говорила: человеком пахнет!</p><p>— Вы сказали «тоже мёртвая», Лотти.</p><p>— Это голова сказала! Нос другое говорил, я вам нос и передала! А вы сказали, все маги странные!</p><p>Два дня.</p><p>Два дня она прожила в доме, где живые люди подавали ей суп, а она смотрела на них, как на чужую мёртвую прислугу, и прикидывала, как бы их отпустить, и жалела, что лакею не оставили имени. Лакея без имени не прочтёшь. Она собиралась читать знак на живом человеке! Йоханн сказал ей вчера утром простыми словами, что конюх храпит, а она ответила ему «Хорошо, Йоханн».</p><p>Хозяин нашёл глазами Умбера за её спиной и посмотрел на него так, как до сих пор смотрел только на её кулак.</p><p>— Вы ведь своего так же держите? Из кого берёте для него? Из девочки?</p><p>— Из меня?! — Лотти отшатнулась к камину вместе с курицей.</p><p>— Умбер стоит сам.</p><p>— Как стоит?</p><p>— Стоит.</p><p>Умбера он рассматривал, как чужую карету, когда своей нет, долго и без зависти. Умбер ответил ему лицом дворецкого, которого спросили, не краденое ли на нём серебро, и отвернулся к огню.</p><p>— Они знают? — спросил Ансель от окна.</p><p>Это были его первые слова за весь день, хриплым шёпотом. Ильза ответила ему раньше хозяина.</p><p>— Знают. Остались сами. Я тоже знала и тоже осталась.</p><p>— А у вас он берёт? — не удержалась Лотти, и Ильза перевела на неё глаза.</p><p>— Нет. Кто-то в этом доме должен стоять на ногах.</p><p>Ансель ничего больше не сказал. Он повернул голову к лакею, потом к хозяину, и палка в его руке стукнула о пол, негромко, и больше он не двигался. Умбер за креслом глядел на хозяина с таким лицом, с каким при папе не глядел ни на кого.</p><p>— А те, у воды, сударь? — спросила Катарина. — Деревня говорит…</p><p>— Дед сказал: маг держит! — вставила Лотти, и хозяин покачал головой.</p><p>— Не я. Я не знаю, почему мёртвые стоят там. Я бы их положил, если б умел. Я не умею, сударыня, я не вашего ремесла, я только держу своего сына, и то не до конца. — Он подумал. — Деревне спокойнее думать, что я. Пусть.</p><p>А я ещё вчера собиралась узнать, как он их держит.</p><p>— А когда они кончатся? Лакей, кухарка, конюх. Когда их не станет, сударь?</p><p>Слово «кончатся» вышло у неё хуже, чем она хотела, а другого она не нашла, и хозяин ответил сразу:</p><p>— Тогда опять я.</p><p>Ильза за его спиной не шевельнулась. Хозяин сел на свой стул у огня и долго смотрел на её правую руку, на кулак в перчатке с узлом. Потом он сказал тише:</p><p>— Я не всё сказал, сударыня. У вас в кулаке перстень.</p><p>Стало так тихо, что она услышала огонь в камине. Ансель у окна повернул голову. Хозяин не отводил глаз от кулака.</p><p>— Я его знаю. Его принесли мне с холма вместе с листами, и он лежал наверху, с ними. Я надел его сыну на палец в тот же день, и ничего не случилось, и я решил, что это просто перстень, камень в серебре. В Керранте один святой отец заступился за меня перед церковью, за мои изыскания, и я отдарился ему этим перстнем. Пустой вещью, я думал. — Он говорил это её кулаку, а не ей. — А потом из Керранта стали писать, что там перестали умирать. Никто не умирает, ни старый, ни малый. Тогда я понял, что я отдал. — Он помолчал. — Приехали вы, из Керранта, и перстень приехал с вами. Я его нащупал у ворот сквозь перчатку, я его на ощупь знаю. Откуда он у вас, я не спрашиваю. Я прошу его назад. Не навсегда. На одну минуту.</p><p>Какую минуту он просит, она поняла раньше, чем он договорил. Он просил ту минуту, в которую мальчик наверху будет умирать.</p><p>— Не могу, сударь.</p><p>Это была правда. Кулак был сжат с самого Керра, и она не разжала бы его, если бы и могла.</p><p>— Барышня не может! — Лотти встала между ними с курицей наперевес.</p><p>— Лотти. Я ещё говорю сама.</p><p>Лотти села обратно на подлокотник, не выпуская курицы, и караулила оттуда. Хозяин услышал в её «не могу» то же, что услышал бы лекарь, и заговорил мягко, как с больной:</p><p>— Я видел у ворот, сударыня. Пальцы у вас свело. Вы всю зиму в дороге, на морозе, от этого сводит, и это проходит. Ильза, принеси тёплой воды.</p><p>Ильза ушла и вернулась с тазом, от которого шёл пар, и поставила его перед креслом на каменные плиты, как ставят собаке.</p><p>— От тёплой воды пальцы отходят, — объяснил хозяин и замялся. — Так покойникам руки разводят, когда сведёт… Простите, сударыня. Я не хотел сказать, что вы покойница. Я про руку.</p><p>Лотти на подлокотнике подавилась хлебом.</p><p>Отказаться было нельзя. Воду уже принесли, хозяин уже велел, и все в зале смотрели, станет ли гостья мочить руку в тазу на полу. Катарина наклонилась и опустила правый кулак в таз, с перчаткой и узлом, как бельё.</p><p>В тазу. При всех. Как прачка.</p><p>Вода была тёплая, это было видно по пару, и больше она ничего не могла сказать о воде. Вчера она не почувствовала холодной воды из кувшина, сегодня не чувствовала тёплой из таза. Кулак лежал в воде, как камень в супе, и ни один палец не разогнулся.</p><p>Все ждали, хозяин над тазом, Лотти с хлебом, а Ансель отвернулся к окну, за которым был один мокрый двор. Ильза стояла с ключами, потом наклонилась и тронула воду пальцем.</p><p>— Остыла.</p><p>— Так барышня и есть… — начала Лотти с полным ртом.</p><p>Катарина успела только повернуть голову.</p><p>— …замёрзшая, — договорил за Лотти Ансель от окна, не оборачиваясь.</p><p>— Ну да! Я и говорю! Насквозь!</p><p>— Не отходит, — выговорил хозяин над остывшей водой.</p><p>— Не отходит, сударь.</p><p>Кулак не отходил с зимы, и тёплая вода была тут ни при чём, но этого она хозяину не сказала. Он выпрямился и заговорил быстро, как о деле, которое решил давно:</p><p>— Тогда я куплю эту минуту. Денег у меня нет, сударыня, вы видите, какой это дом. Но я заплачу больше, чем весь Керрант. Всё, что мне принесли с холма, ваше. Листы, все до последнего. Колокол. Всё, что лежит наверху под платками. За одну минуту.</p><p>Папины листы. Все. Мне.</p><p>Чужой человек сулил ей папины листы за папин перстень. Взять их она не могла, перстня она не отдаст, а сказать, чьё это, не могла тоже. Умбер за креслом сделал лицо, которое она знала. Такое лицо у него было всю осень, когда она брала курицу там, где можно было взять золото. Лотти наклонилась к её плечу и зашептала так тихо, как умела, то есть не очень:</p><p>— Барышня. Это ж… это ж сколько кур.</p><p>— Нет, Лотти. Нет, сударь. Дело не в плате.</p><p>Он помолчал и заговорил о сыне тем же голосом, что о проклятье.</p><p>— Ноэль умрёт, сударыня. К лету, лекарь говорил. Я держу его посохом, вы видели, и всё равно к лету. — Он поднял глаза. — Перстень берёт человека в ту самую минуту, когда тот умирает, и человек не умирает. Мне нужна одна эта минута, и чтобы перстень был у него на руке, когда она придёт. Больше я ничего не прошу.</p><p>Он просил за Аурелей, и мысль, которая пришла ей в ответ, была подлая. Катарина додумала её до конца, прежде чем устыдиться. Хочет ли она им помогать? Аурели отняли у неё свадьбу, дом, папу, четыреста лет, всё. Теперь у них отнимали одного, последнего, и чем же это было несправедливо? Так рассудил и папа. Она знала, что так думать нельзя, и думала, в их кресле, с папиным перстнем в кулаке, глядя в таз, а не на него. Мысль от этого никуда не делась.</p><p>Катарина вынула кулак из таза. Вода стекала с перчатки на каменный пол, и она не стала её вытирать. Она говорила медленно, потому что это надо было сказать один раз и так, чтобы не пришлось говорить второй.</p><p>— Я видела, что он делает, сударь. В Керре он был на руке у святого отца, и в городе с осени не умер никто. Это правда, люди там не умирали. Они не мёрзли и не болели, у них ничего не заживало, и каждый стоял на той минуте, в которую должен был умереть, как остановленные часы. Потом перстень надел другой человек, и целая площадь людей остановилась, где у кого кончился шаг, с рукой у шапки, и ни один не мог ступить, потому что всех их держала чужая рука. — Она помолчала. — Я их отпустила, сударь. Всех. Они все хотели лечь.</p><p>— Пусть стоит.</p><p>Он сказал это о сыне. Негромко, устало и очень вежливо.</p><p>— Нет.</p><p>Больше она не сказала ничего. Можно было сказать ещё, что мальчик наверху, когда дойдёт до своей минуты, захочет покоя, как хотели все, но этого отцу не говорят.</p><p>Хозяин кивнул и встал, взял папин посох, тёплый, с тлеющим камнем, и пошёл к лестнице вдоль стены, держась за неё свободной рукой. Ильза пошла за ним со своей ненужной свечой. С первой ступени он сказал, не оборачиваясь:</p><p>— Простите, сударыня. Мне наверх. Посох полный, его надо отнести, пока я на ногах.</p><p>Они ушли наверх, и огонёк в камне ушёл с ними. После хозяина в зале остались таз с остывшей водой и лакей у стены, который стоял, где его оставили, и ждал, что гостья ему велит.</p><p>Катарина повернулась к нему. К живому человеку, которого она два дня собиралась отпустить.</p><p>— Благодарю вас.</p><p>Лакей поклонился, как кланялся всегда, мимо неё. Лотти, проходя мимо него к двери, сунула ему в руку яйцо из узелка Эвальдовой бабы, потому что живым платят, и лакей остался стоять с яйцом в обеих руках, как стоял бы с подносом.</p><p>Сукно принесла Лотти.</p><p>Она внесла его вечером в комнату для гостей, в охапке, синее, помятое, вместе с чайником, и чайник шипел, а сукно пахло лошадью, дёгтем и Йоханном. Посох с жёлтой лентой она прислонила к постели, не глядя, и он съехал на пол, и она этого не заметила. Она шептала так, что слышно было, наверное, в часовне.</p><p>— Барышня! Он на нём спал!</p><p>— Кто?</p><p>— Йоханн! На барышнином! Я к нему пошла сказать, что они живые, лакей и все, а он спит в карете, я его трясу, говорю: Йоханн, они живые! А он мне: я ж говорил, храпит. И опять спать. На сукне! Я тяну, он не просыпается, он там у них уже привык. — Она свалила сукно на постель. — Это барышнино! На платье! Хуго сказал: во весь рост!</p><p>— Я помню, что сказал Хуго.</p><p>— А яйцо он лорду подал, — прибавила Лотти и помолчала, чего с ней не бывало. — Которое я ему дала. Живым же платят, это все знают. А он его к ужину вынес, на блюде, и лорду поставил. Лорд на яйцо глядит, Ильза на меня глядит, а он стоит и кланяется мимо.</p><p>— Он не знал, что с ним делать, Лотти. И сделал то, что умел.</p><p>— Подал.</p><p>— Подал.</p><p>Лотти показала чайник, который всё это время держала за ручку через подол, потому что ручка была горячая.</p><p>— А это я у кухарки взяла. Я ей спасибо сказала. Она ничего. Ну, живая, что с неё взять. Это гладить! Как тогда, помните, господин гоблин ливрею чайником, через тряпочку!</p><p>Она сунула чайник Умберу. Умбер принял его с лицом дворецкого, которому подали кипяток не с той стороны, и всё-таки принял. Лотти села на постель, оттеснив курицу.</p><p>— И ещё Йоханн сказал. Лошадь пошла. Нога взялась, он говорит, завтра совсем пойдёт. И мужики ему сказали, те, что хозяину с холма носят: мост есть. Каменный, выше по воде, у Ольмара, его водой не берёт. День кругом ехать. Только к холму и с той стороны не пройти, там низина, он говорит, вся в воде, до самых… до этих…</p><p>— До Вязов.</p><p>— Во! До них.</p><p>Мост есть, и ведёт он от дома. Разумеется.</p><p>Лотти уже видела в сукне не одеяло, под которым ехала от Керра, а платье, которое ей не достанется.</p><p>— А платье шить кто будет? Вы?</p><p>— Я.</p><p>— Вы ж не умеете!</p><p>— Я шила рукав.</p><p>— Рукав! Один! А это целое!</p><p>— Платье, Лотти, это два рукава и всё остальное.</p><p>— Остальное — это много, — подумав, возразила Лотти.</p><p>— Остальное я носила каждый день всю жизнь, Лотти. Где у платья что, я знаю.</p><p>Это Лотти убедило, или она устала спорить, что для Лотти было одно и то же. Она ещё сказала, что надо с оборкой, что у них в школе у одной девочки было с оборкой и все завидовали, что синее к барышне идёт, потому что барышня бледная, а к бледным лицам идёт синее, и уснула поперёк постели раньше, чем договорила про бледные лица. Курица устроилась у неё в ногах.</p><p>В комнате стало тихо. Катарина сидела на краю постели с сукном на коленях. Оно было тяжёлое, пахло пристройкой и чужим человеком. За стеной стихали шаги, по этажам, сверху вниз, как вчера.</p><p>Где-то наверху был мальчик, которому несли сегодня тепло лакея в папином посохе, и старик, который сказал о нём «пусть стоит», и Ильза, которая стояла на ногах за весь дом. А здесь, внизу, сидела дочь колдуна из-за реки, и у неё в кулаке лежал перстень, который она не отдала. Она подумала о папе.</p><p>Так Тэрны работают.</p><p>Она посидела с этой мыслью. Мысль пришла раньше жалости к мальчику, и вернуть её было нельзя, как лишнее слово за столом, только слово слышат все, а эту мысль слышала она одна. Папина работа держалась на мальчике, который за ужином просил для курицы зерна. При людях она прогнала бы эту мысль сразу. Одна не гнала.</p><p>Для мальчика она не могла сделать ничего. Платье могла.</p><p>Катарина встала, сняла кафтан хранителя и повесила его на единственный стул, и кафтан тут же встал на стуле коробом, сам по себе. Платье под ним кончалось выше колен, где его съел огонь в Керре, и ниже колен, до башмаков, оставались одни чулки. С зимы она ходила так и не думала об этом, сверху был кафтан. Теперь кафтан висел на стуле, и она думала.</p><p>Она расстелила сукно на полу. Пол был каменный, холодный, но холода она не чувствовала, а пыль Умбер успел смахнуть ладонью раньше, чем сукно легло. Оно легло во весь рост, как сказал Хуго, и не кончилось. Умбер повёл его дальше, вдоль другой стены, и оно легло углом и кончилось у самой двери. «Во весь рост» сказал Хуго, а отмерял малый из его лавки, который цен ещё не знал, а слово «даром» уже понял.</p><p>Выкроек у неё не было. А что такое выкройка, если не человек, положенный на сукно? Человек у неё был.</p><p>— Умбер. Карандаш.</p><p>Умбер достал из мешка карандаш и подал, с шагом назад, как подавал перо. Катарина не взяла. Она легла на сукно.</p><p>Она легла на спину, как лежала каждую ночь, с руками вдоль тела, подбородком вверх. Сукно под лопатками было грубое, но выкройке жаловаться не положено.</p><p>— Обведи меня.</p><p>Умбер с карандашом стоял над ней и не наклонялся. Так же он стоял над ней маленькой, когда она сама разлила чай. Теперь перед ним на полу чужой комнаты лежала хозяйка дома Тэрн, на синем сукне, с ножиком в руке, который она вытянула из-под подушки у спящей Лотти, и глаза его светились в темноте, два угля, те же, что в гробу.</p><p>— Умбер. Ты всю мою жизнь смотрел, как на мне сидят платья. Ты знаешь, где я кончаюсь.</p><p>Умбер положил карандаш на сукно, шагнул назад, согнул локоть и подал ей руку. Так он подавал её из кареты и из могилы, и руку дворецкого не берут только в одном случае, когда её не подали. Катарина положила ножик, взялась и встала. На сукне после неё не осталось ничего.</p><p>Обводить он меня не будет. Он сейчас сделает по-своему, а мне останется смотреть.</p><p>Умбер достал из мешка моток суровой нитки, отмотал конец и подошёл к ней. Нитка в его руках пришлась ей на пояс, и он начал с того, до чего доставал. Умбер провёл нитку вокруг пояса по старому платью, не касаясь её, только платья, снял, перенёс на сукно и отложил карандашом, ровно в нитку.</p><p>Потом он мерил вниз, от пояса. Ниже колен старого платья не было, и ниже колен он мерил пустое место, от края сгоревшего подола до того места у башмаков, где подол кончался прежде, по памяти. Это платье он раскладывал на кресле в её последнее утро дома, рукава вдоль, юбка расправлена, перчатки сверху, и помнил его лучше, чем она.</p><p>Ты даже платье помнишь. А кивнуть не можешь.</p><p>До плеча он не доставал. Он посмотрел на стул с кафтаном, потом на неё, и Катарина сама села на край постели, рядом со спящей Лотти, и сделалась ему по росту, чтобы дворецкий дома Тэрн не лазил по стульям. Он приложил нитку к её плечу, к шву, где рукав пришит к лифу, и повёл по рукаву до запястья, потом по спине, от шва до шва, и каждую мерку относил на сукно и клал карандашом, прежде чем снять следующую.</p><p>Так дома делала портниха. Её ставили посреди комнаты, руки в стороны, портниха ходила кругом с лентой, прикладывала к плечам, к спине, к поясу и говорила «не дышите».</p><p>Не дышать. Вот это я теперь умею лучше любой портнихи.</p><p>Потом он опустился на колени у сукна и стал чертить.</p><p>Он чертил долго, молча и ровно, и Катарина сидела на краю постели и смотрела, как на синем сукне появляется не она.</p><p>Появлялась спина, одна, от ворота до пояса. Рядом перёд, надвое, двумя половинами, потому что застёгивать платье надо спереди и пуговицам нужен край. Два рукава, кривые на локте, похожие на что угодно, только не на рукава.</p><p>А дальше, через всё сукно, шла юбка, и шла она кусками, и каждый кусок был с неё ростом и шире её вдвое, и на одну юбку ушло больше сукна, чем на всё остальное вместе.</p><p>Вот как я выгляжу, если меня разобрать.</p><p>Так её ещё не видел никто. Когда ей пришивали руку, Умбер сидел спиной, лицом к двери, чтобы не видеть плеч своей госпожи. Теперь вся она лежала перед ним на полу, в карандаше, плечи, спина и рукава врозь, и он глядел на это, как на приборы, которые надо разложить.</p><p>— Умбер. Где же платье? Тут одни куски.</p><p>Умбер чертил дальше.</p><p>— Ах. — Катарина помолчала. — Платье — это куски. Сшитые.</p><p>Она носила платья всю жизнь и ни разу об этом не подумала, потому что платья приносили готовыми, на обе руки, и отдельно от неё они ни на что не разбирались. На сукне они разбирались.</p><p>Умбер дочертил юбку, вернулся к первому куску и провёл вокруг него вторую линию, снаружи первой, на палец от неё, и так вокруг каждого куска.</p><p>— Умбер. Я не такая широкая.</p><p>Умбер поднял голову и объяснять не стал.</p><p>— Ах, — сообразила Катарина. — Швы.</p><p>Умбер отвернулся к сукну, потому что в приличных домах про швы не объясняют, их просто оставляют.</p><p>«Леди не кроят, дитя моё. Кроят портнихи».</p><p>Портних в этом доме нет, госпожа Клотильда. Есть ключница, и она не предложит, и есть дворецкий, который не спросил.</p><p>Катарина подняла ножик, встала на колени у первого куска, у рукава, положила правый кулак на сукно гнётом, чтобы сукно не ползло, и повела ножиком по второй линии. Сукно под ножиком расходилось с тихим сытым треском, ножик Лотти был острый, хоть и стоил меньше яйца, и Лотти берегла его больше посоха. Мизинец левой, с реки живший отдельно от остальных пальцев, качнулся на первом же локте сукна и попробовал уйти в сторону.</p><p>Не сейчас. Ты и так на отлёте.</p><p>Она резала одной рукой, потому что вторая была занята перстнем, и кулак в перчатке лежал на сукне, как камень на письмах, узлом вверх, вензелем вниз, к сукну, и это было почти прилично. Кроят двумя руками, если кроят. Кроил здесь Умбер, карандашом, а ножик был у неё, так что сойдёт и одной.</p><p>Умбер между тем взял с постели у спящей Лотти тряпицу, в которой ехали пироги, расстелил на столе первый отрезанный кусок, рукав, накрыл тряпицей и повёл по ней чайником, дном, держа ручку через обшлаг ливреи, от края к краю. От сукна пошёл пар. Пахло мокрой шерстью, дёгтем и лошадью. Умбер выпаривал из сукна Йоханна по частям.</p><p>Так они работали. Она резала, Умбер гладил, Лотти спала с открытым ртом, и наверху не было слышно ни шага.</p><p>В дверь постучали, тихо и коротко, ночью, в чужом доме.</p><p>Катарина поднялась с колен с ножиком в руке и пошла к двери. На полдороге она вспомнила, в чём она, вернулась, сняла со стула кафтан и накинула на плечи, в рукава не попадая, и кафтан встал на ней коробом, как стоял на стуле. За дверью стоял Ансель.</p><p>Он стоял в темноте с палкой, без свечи, и глядел мимо неё, в комнату, где не горело ничего. Свечу в этой комнате за два вечера не зажёг никто. Перед Анселем была чернота, из которой пахло паром и мокрой шерстью, и порога он не переступал. Жрецу ночью к леди в спальню входить не положено, тем более без свечи. Он заговорил тем же хриплым шёпотом, что днём.</p><p>— Сударыня. Что это?</p><p>— Я крою.</p><p>— Что?</p><p>— Платье, господин жрец.</p><p>Ножика у неё в руке он не видел, и её самой не видел, только слышал, откуда голос.</p><p>И кафтана не видит. Ну и пусть. Накинула я его не для господина жреца.</p><p>— Ночью кроите?</p><p>— Днём у меня хозяин.</p><p>Он молчал, потому что пришёл говорить о том, что слышал днём, а за дверью оказалось платье, и не знал теперь, с чего начать.</p><p>— Я услышал… Я подумал… — Он не договорил.</p><p>— Что вы подумали, господин жрец?</p><p>— Не знаю, — ответил он честно, как всегда, когда не знал.</p><p>Они стояли по обе стороны порога, она с ножиком, он с палкой, и между ними не было ничего, кроме темноты, в которой видела только она.</p><p>— Вы слышали, что хозяин сказал днём, сударыня, — проговорил он наконец.</p><p>— Да.</p><p>— И что?</p><p>— Ничего.</p><p>— Вы ничего не можете?</p><p>— Ничего, господин жрец. Мальчику я ничем не могу помочь. Я два дня думала, что могу, и собиралась отпускать живых людей. — Она показала ножиком себе за спину, в темноту, где на полу лежала она сама, синяя, в карандаше, по частям, и одного рукава уже недоставало. — Это могу.</p><p>Ансель поглядел ей за спину, в темноту, и не увидел ничего. Потом он опустился на пол у её двери, спиной к стене, положил палку на колени и остался сидеть, чего она никак не ждала. Уходить он не собирался, а что ему делать дальше, не знал.</p><p>Катарина посмотрела на него сверху. Он сидел на голом камне, в рясе, которая высохла коробом, и собирался так просидеть всю ночь.</p><p>— Господин жрец. Встаньте, пожалуйста.</p><p>Он встал, не спрашивая. Катарина вернулась в комнату, положила ножик на стол, рядом с чайником, а стул вынесла за дверь и поставила у стены, там, где он сидел.</p><p>— Сядьте. Пол каменный.</p><p>Ансель нашёл стул рукой, потом стену за ним, и сел.</p><p>— Благодарю, — сказал он.</p><p>— Не стоит благодарности, — ответила она, как отвечала дома гостям, и закрыла дверь.</p><p>Она вернулась к сукну, сняла кафтан и положила его в ноги Лотти, потому что стула в комнате больше не было, встала на колени у второго рукава, положила кулак и взяла ножик. За дверью скрипнул стул, один раз, под живым человеком, который сел надолго. Умбер не поднял головы от чайника. Жрец за дверью был не его делом, его делом было сукно.</p><p>— Барышня… — Лотти подняла голову, с одним открытым глазом. — А господин жрец чего там? Сидит?</p><p>— Караулит.</p><p>— А чего караулит?</p><p>— Дверь караулит.</p><p>— Нашу?</p><p>— Другой у нас нет, Лотти. Спите.</p></section><section><title><p>Глава 6. Куда барышня велит</p></title><p>Глава 6. Куда барышня велит</p><p>Ансель уснул на её стуле.</p><p>Она знала это, не открывая двери. Живой человек на стуле за дверью слышен, даже когда молчит. Сперва он переставлял ноги и у него скрипел под рясой пояс, а потом всё это кончилось, и он задышал длинно и ровно, как Лотти на постели. Под это дыхание она дорезала сукно, а Умбер выгладил его и сел шить. Он шил лучше неё, и об этом в комнате не говорили. К утру синее платье лежало на столе по частям, выглаженное, сметанное на живую нитку там, где Умбер решил, что ему быть сметанным, и пахло оно уже не Йоханном, а паром.</p><p>Катарина отворила дверь.</p><p>Он спал сидя, спиной к стене, голова съехала на плечо, а палка с колен на пол. Коридор в оба конца был пустой, но внизу уже хлопнула дверь. Когда у Аурелей встаёт ключница, Катарина не знала, а выяснять это, стоя над спящим у её двери жрецом, не хотела.</p><p>— Господин жрец.</p><p>Он не проснулся. Под утро живые спят крепче всего, это она знала по Лотти. Катарина подняла с пола его палку, и он проснулся сразу, схватил воздух там, где палка лежала, и увидел сперва палку у неё в руках, а потом её лицо.</p><p>— Это ваше, господин жрец.</p><p>Он принял палку, поднялся, открыл рот, чтобы сказать «я не спал», и закрыл, потому что врать не умел.</p><p>— Вы спали.</p><p>— Спал, сударыня.</p><p>— Что вы делали всю ночь у моей двери?</p><p>Он подумал, прежде чем ответить.</p><p>— Вы сказали вчера, что ничего не можете сделать для мальчика. Я тоже не могу. Я не хотел, чтобы вы сидели с этим одна.</p><p>— Я сидела не одна. Со мной были Умбер и Лотти.</p><p>Ансель посмотрел на дверь, за которой были Умбер и Лотти, потом на палку у себя в руках.</p><p>— Об этом я не подумал, сударыня.</p><p>Всю ночь караулил меня от пустого коридора и палку выронил. Был бы в коридоре кто-нибудь, он бы и его проспал.</p><p>— Ступайте вниз, господин жрец, пока вас тут не нашли. А стул я забираю, он мне нужен.</p><p>Он не сразу пошёл. Он постоял в дверях, глядя на части платья и не понимая, что это, но спрашивать не стал и пошёл к лестнице. Катарина внесла стул в комнату и поставила к столу, к платью.</p><p>Снизу, со двора, долетел голос Йоханна. Слов было не разобрать, но говорил он ласково и подробно, а так Йоханн говорил только с лошадьми, и это значило, что он запрягает.</p><p>Хромая лошадь поправилась, а кучер при здоровой лошади стоять не станет. Ночью, с ножиком в руке, она решила отпустить карету домой, к господину Брамму. Через воду карета её не повезёт, а держать чужого кучера и чужих лошадей в чужом доме, пока сойдёт разлив, она не имела права. Йоханн решил то же самое, только раньше неё и никого не спросив. Но отпустить карету должна была она, а не кучер сам себя, и надо было успеть во двор.</p><p>А во дворе дул ветер.</p><p>Первый с оттепели ветер без дождя, сухой, и он рвал над башней тучи на куски, а в прорехах показывалось голубое небо. Мокрый камень двора блестел. У пристройки стояла карета господина Брамма, старая, на полозьях, слишком большая для этого двора, и две лошади были уже запряжены, и правая стояла на всех четырёх ногах, будто и не хромала. Конюх держал их под уздцы и смотрел никуда, а лошади при нём не шевелились, как при самом лучшем конюхе на свете.</p><p>Йоханн ходил вокруг кареты и проверял ремни. Увидев барышню, он снял шапку и сказал сначала лошадям, потом ей:</p><p>— Вода прибыла, барышня. За ночь. Снизу до самых огородов дошла. — Он надел шапку. — Я с утра к воде ходил. Стоят.</p><p>Про кого «стоят», спрашивать было незачем. Те, у кромки, стояли, как стояли, и вода, выходит, подошла к ним ближе, а они не отступили.</p><p>Лотти вышла на крыльцо, курица под мышкой, посох в руке, увидела запряжённую карету и остановилась, будто карету отняли у неё лично. Умбер встал за Катариной с мешком. Ансель уже стоял у стены, с палкой.</p><p>— Йоханн.</p><p>— Барышня?</p><p>— Вам пора домой, Йоханн.</p><p>Он поглядел на неё, как в карете глядел на статую, и ждал, что будет дальше.</p><p>— Куда барышня велит, — ответил он, как всегда. Потом до него дошло, что барышня велела. — Домой? Это к хозяину?</p><p>— К господину Брамму. Карета его, и лошади его. Он вам велел везти, куда я велю. Я велю домой.</p><p>Йоханн подумал, глядя на правую лошадь, потому что с лошадьми ему думалось лучше.</p><p>— По грязи поеду, барышня. На полозьях. — Он кивнул на двор и на дорогу за воротами. — До Ольмара день, а по такой грязи, может, и два. Зато у Ольмара дорога каменная, мужики сказывали, и мост каменный. Дотащусь.</p><p>— Дотащитесь, Йоханн.</p><p>— А хозяину что скажу?</p><p>— Что барышня велела ехать домой.</p><p>Он покивал и поглядел на неё ещё раз, снизу, из-под шапки.</p><p>— А обета-то, выходит, и не было, барышня?</p><p>— Не было, Йоханн.</p><p>— Я так хозяину и скажу. — Он помолчал. — Готлиб у нас тоже лежал, а потом встал и пошёл к сараю вожжи держать. Так я всё и скажу.</p><p>Всё. Господин Брамм будет рассказывать это за ужином до конца своих дней.</p><p>— Умбер. Курицу.</p><p>Умбер достал из-под ливреи рыжую курицу, и ливрея на нём обвисла без курицы, и он этого не одобрил. Лотти на крыльце уронила посох.</p><p>— Барышня! Это ж… Мы ж её на карету! Мы на карету копили, а теперь за карету платим?!</p><p>— Леди платят за карету, Лотти. В обе стороны.</p><p>«Леди не платят из рук в руки, дитя моё. Платит дворецкий».</p><p>Дворецкий и платит, госпожа Клотильда. Курицей. Другой монеты у нас нет.</p><p>Умбер подал курицу Йоханну. Он подал её так, как подают гостю плащ, когда гость уходит не вовремя и его никто не удерживает, и Йоханн курицу не взял. Он попятился и сунул обе руки за пояс, к кнуту, подальше от чужого добра.</p><p>— За карету не возьму, барышня.</p><p>— Отчего же?</p><p>— Карета не моя, а хозяина. Ему за неё и заплатите, как свидитесь. — Он поглядел на курицу, на Умбера, на неё. — А за лошадь возьму. Я вам у реки кричал, что лёд лошадей порежет, а вы её всё равно в воду повели. Мне её теперь до самого дома выхаживать.</p><p>Йоханн был прав. Катарина только подняла подбородок.</p><p>— Извольте, Йоханн.</p><p>Умбер подал курицу ещё раз, и Йоханн взял и сунул её под локоть.</p><p>— Так это ж не за карету курица! — Лотти подняла посох. — Это за лошадь!</p><p>— Это одна и та же курица, Лотти.</p><p>Йоханн тем временем повернулся к стене, где стоял Ансель, и снял шапку второй раз.</p><p>— Отец. Лошадей бы благословили. На дорогу.</p><p>Ансель отошёл от стены к правой лошади, положил ладонь ей на лоб, между глаз, и сказал ей что-то коротко, из своего, жреческого, шёпотом и лошади, а не людям. Лошадь перестала переступать, а Умбер у Катарины за спиной отвернулся.</p><p>Ансель перешёл к левой лошади и благословил и её, потому что левая всё это время смотрела.</p><p>— И карету! — Лотти слетела с крыльца с посохом наперевес. — Карету тоже, отец! Ей по грязи два дня ехать, и чтоб её там не разбили!</p><p>Йоханн посмотрел на карету господина Брамма, старую, на полозьях, которую за всю зиму никто ни разу не благословлял, и перекрестился. Ансель глянул на Катарину, и та кивнула, потому что чужую карету, отчего же, можно и благословить.</p><p>Ансель положил ладонь на дверцу, на то место, где у лошади был бы лоб.</p><p>— Благослови, Создатель, и карету, — сказал он так же серьёзно, как лошадям, только вслух. — Ей тоже по грязи ехать.</p><p>Карета приняла это молча, как принимала всё, и Умбер, отвернувшийся ещё при лошадях, при карете ушёл к пристройке.</p><p>— И меня, отец, — попросил Йоханн, так и не надевший шапки. — Раз уж и карету.</p><p>Ансель благословил и его, коротко и без улыбки, и Йоханн надел шапку, довольный, что поедет не хуже кареты.</p><p>— И барышню! — Лотти поймала её за рукав и выставила вперёд, как невесту на смотринах. — Барышню тоже, отец! Ей…</p><p>Тут Лотти сообразила, кого выставила, и рукав выпустила, но было поздно. Ансель уже поднял руку и замер.</p><p>— Благодарю, господин жрец. Я никуда не еду.</p><p>Ансель опустил руку.</p><p>— А вы, господин жрец? Вы не едете?</p><p>Это она спросила раньше, чем решила спрашивать. Карета уходила к Ольмару. Ансель был из Ольмара, оттуда его присылали в деревни и туда забирали обратно. Там его ждали, и ему это было известно лучше, чем ей.</p><p>— Нет, сударыня.</p><p>Прибавлять он ничего не стал. Она хотела спросить, отчего, и не спросила.</p><p>Лакей пошёл отворять ворота.</p><p>Он отворял их долго, и засов гремел в обратную сторону. Йоханн влез на козлы и посадил курицу рядом с собой. Конюх отпустил узду и отступил к пристройке.</p><p>— Н-но, — сказал Йоханн лошадям ласково, долго и неубедительно, и лошади пошли.</p><p>Полозья скрипнули по камню двора, прошли в ворота и чавкнули в грязи за ними. Катарина вышла за ворота следом, на дорогу, и смотрела, как карета господина Брамма идёт вниз, к деревне, боком, юзом по глине, и Йоханн на козлах правит и не оглядывается.</p><p>Внизу, у воды, стояли мёртвые. Карета прошла вдоль кромки, в десяти шагах от них, и Йоханн на ходу снял перед ними шапку. На дороге он здоровался со всеми. Ни один не повернул головы к шапке. Они стояли лицом к воде, которая за ночь подошла к ним, и ждали. Карета обогнула огороды, вышла на дорогу к Ольмару и за первым бугром пропала вместе с Йоханном.</p><p>В эту карету её грузили поперёк, на пол, и в ней она въехала в эти ворота. Теперь карета уехала, а она стояла у ворот Аурелей на своих ногах, в казённом кафтане коробом, и провожала её, будто хозяйка гостей, только дом за спиной был не её.</p><p>— Значит, пешком? — спросила сзади Лотти.</p><p>— Значит, пешком, Лотти.</p><p>Лотти поглядела себе под ноги. Башмаки были в грязи по щиколотку и ничего хорошего ей не обещали.</p><p>Пешком. Я только что сама отпустила карету. Госпожа Клотильда, запишите это где-нибудь.</p><p>У входа в башню стояла Ильза с ключами и смотрела не на дорогу, а на Катарину.</p><p>— Остаётесь, стало быть.</p><p>— Остаюсь.</p><p>— Лорд будет думать, что ради молодого лорда.</p><p>— Пусть думает, что хочет, сударыня.</p><p>— А чего это у вас ключи не звенят? — спросила Лотти, которая слушала эти ключи с первого дня. — Ключи у всех звенят.</p><p>Ильза посмотрела на свой пояс, где ключи висели связкой, каждый обмотан тряпицей отдельно.</p><p>— Обмотала, — ответила она. — Молодой лорд днём спит.</p><p>Она ушла в дом, и ключей не было слышно. Лакей затворил ворота, медленно, и засов лёг, и во дворе сделалось тихо, как в доме после отъезда последнего гостя, когда остаются те, кто здесь живёт.</p><p>Катарина пошла шить.</p><p>Рукодельничают в гостиной, при обществе, а не в спальне, как швеи. Так было заведено дома, и отчего у Аурелей должно быть иначе, она не понимала. Гостиной в башне не было, была зала. Обществом был лакей у стены и огонь в камине.</p><p>Общество занимают разговором, и Катарина сообщила лакею, что ветер нынче сухой. Лакей смотрел перед собой, огонь трещал, и для гостиной это был разговор не хуже прочих.</p><p>Она села на стул в углу, у окна, где и сидят с рукоделием, положила лиф на колено, прижала его правым кулаком, чтобы он не полз, и взяла левой иглу. Игла досталась ей от Фолька, толстая, для кожи и для суровой нитки, и с суровой ниткой шла сквозь сукно со скрипом. Умбер стоял за стулом с мотком и подавал нитку, когда нитка кончалась, и смотрел на шов.</p><p>Шов шёл вкось.</p><p>Он шёл вкось, и стежки на нём стояли по одному на палец, где у Умбера стояли по три, и Умбер смотрел на этот шов, как на дыру в скатерти, которую уже заметили гости.</p><p>Я вижу, Умбер. Я тоже вижу.</p><p>— Перешьёшь ночью, — велела она, не поднимая головы. — Днём я шью сама. Это моё платье.</p><p>Умбер не кивнул. Он подал нитку.</p><p>Ильза прошла через залу с ключами и остановилась у её стула, за шаг. Она посмотрела на лиф, на иглу и на шов, долго, как на работу новой горничной.</p><p>— Это кто ж вас так учил?</p><p>— Гувернантка.</p><p>— Шить?</p><p>— Держать спину. Шить она не учила.</p><p>— Оно и видно. — Ильза перевела глаза на окно. — Вы бы наверх, сударыня. Там светлее.</p><p>— Благодарю. Мне и здесь видно.</p><p>Ильза ушла, и Катарина успела сделать ещё стежок, прежде чем услышала, что сказала.</p><p>Мне и здесь видно. В темноте мне тоже видно. Хорошо, что она не спросила, почему.</p><p>Из кухни пришла Лотти, курица под мышкой, посох под другой, и принесла с собой ещё и запах лука.</p><p>— Барышня! Я варила! Сама! — Она села на край стола, чего ей никто не разрешал. — Кухарка котёл не подняла. Стоит, смотрит на него, он стоит, она смотрит, я подождала, подождала, да и сварила. Она только солила. Не пробуя. Всё правильно.</p><p>Котёл. Вчера она бы его подняла. Кухарку, которая всю жизнь солила, посох выпьет первой.</p><p>Это была дурная мысль, и Катарина заняла руки ещё одним стежком. Стежок лёг вкось.</p><p>Лотти посмотрела на стежок, на лиф, который ползал у барышни по колену, и на кулак, которым его держали.</p><p>— Вам доску надо. Под шитьё. У нас в школе на доске шили, оно тогда не ползёт. — Она соскочила со стола. — Я видала, где у них доски.</p><p>Вернулась она скоро, с курицей под одной мышкой и с доской под другой. Доска была в локоть шириной, тёмная и старая, и Лотти несла её лицом вниз, как несут поднос, и положила барышне на колени поверх лифа.</p><p>— Вот! С чердака. Там ею окно было заткнуто, я вынула, там всё равно никто не живёт.</p><p>Доска была ровная и тяжёлая. Катарина взялась за край, чтобы повернуть её удобнее, и повернула.</p><p>На доске была написана невеста.</p><p>Не Ирис. Другая, моложе, с открытой шеей, в тёмном платье четырёхсотлетней давности с пуговицами до самого горла, какое надевают в дорогу, и писал её кто-то, кто её не видел, со слов. Нос у невесты был не тот. Губы были не те. Пуговицы были те самые, все до одной.</p><p>Это я. Это меня писали со слов свахи, и сваха наврала про нос.</p><p>— Барышня… — Лотти наклонилась над доской, потом над барышней, потом опять над доской. — Это ж вы!</p><p>— Это не я, Лотти.</p><p>— Да вы! Глядите, пуговицы! И как сидит!</p><p>— У меня нос не такой.</p><p>— Такой!</p><p>Умбер за стулом смотрел на доску так, как дома смотрел на салфетку, сложенную углом к двери. Вещь лежала не на месте и была не в порядке, и не было в целом доме человека, которому можно было бы на это указать.</p><p>Катарина положила доску обратно лицом вниз, разложила на ней лиф, прижала кулаком, и игла пошла по сукну ровно, впервые за утро.</p><p>Шью на собственном лице. Госпожа Клотильда об этом ничего не говорила. Госпоже Клотильде не доводилось.</p><p>— А чья она? — не отставала Лотти. — Невеста чья?</p><p>— Этого дома, Лотти. Раз висела в этом доме.</p><p>Та, которую не дождались. Сколько лет затыкала им окно. Хоть на что-то в этом доме я сгодилась.</p><p>Хозяин сошёл по лестнице, перебирая руками по стене, и Ильза сошла за ним со своей дневной свечой. У последней ступени он остановился передохнуть и увидел её в углу с иглой. Он подошёл и взялся за спинку её стула.</p><p>— Сударыня. Вы шьёте.</p><p>— Шью, сударь.</p><p>— Я вас прошу. — Он не нашёл, с чего начать, и начал с конца. — Посмотрите Ноэля. Вы мастер. Лекарь смотрел и не увидел. Посмотрите вы.</p><p>Она встала, положила лиф на стул, а доску прислонила к стулу лицом к стене. Игла осталась в сукне, нитка повисла.</p><p>— Умбер. Останься при платье.</p><p>Умбер поднял на неё глаза. Госпожа шла наверх в чужом доме без него, а ему велели остаться при платье, и всё это было у него на лице. Он остался, потому что дворецкие делают, что велено, и показывают лицом, что они об этом думают, а лицо можно и потерпеть.</p><p>Она взяла посох, положила кулак сверху и пошла за хозяином. Лотти пошла следом, с курицей, никого не спросив, а запрещать ей здесь по-прежнему никто не брался.</p><p>Камень у поворота, который Умбер проверял на пыль, лежал на своём месте, темнее других. Наверху, перед часовней, под портретом, лампада не горела, днём её не зажигали. Дверь в часовню была открыта.</p><p>Ансель стоял в часовне на коленях.</p><p>Он стоял перед алтарём, перед каменной звездой, спиной к двери, палка лежала на полу рядом, и он не молился. Он держал в руках книгу. Большую, толстую, в тёмной коже, и платок, под которым она лежала, валялся теперь рядом с ним на полу, а второй платок, на алтаре, лежал, как лежал, и под ним, Катарина знала, стоял колокол.</p><p>Ильза, шедшая за хозяином со свечой, поняла раньше всех, что у жреца в руках.</p><p>Она не сказала ничего, прошла мимо Катарины, мимо хозяина, подошла к жрецу сзади и взяла книгу у него из рук, обеими руками, снизу, как берут у гостя чужое письмо, которое он собрался читать. Ансель её отдал. Ильза подняла с пола платок, положила книгу на алтарь, рядом со вторым платком, и накрыла.</p><p>— Чужим не показывают, — проговорила она. — И вам, отец.</p><p>Ансель поднялся с колен и взял палку.</p><p>— Я искал в этом доме святыню, сударыня. Звезда у вас каменная, а перед ней под платком колокол, исписанный колдовскими буквами. — Он кивнул на второй платок. — Я положил платок обратно, поднял другой и нашёл книгу. Я подумал, что в святом доме и книга святая.</p><p>— Это книга дома, отец, а не святыня.</p><p>Хозяин стоял в дверях и держался за косяк.</p><p>— Это святой дом? — спросил у него Ансель.</p><p>— Так о нём пели, отец.</p><p>— Я спрашиваю не о том, как о нём пели.</p><p>Хозяин посмотрел на звезду, на платки под ней и на жреца.</p><p>— Святой дом четыреста лет хоронит детей, отец. Святость нам не помогла. — Он отпустил косяк. — Идёмте, сударыня. Ноэль не спит.</p><p>Ансель глянул на неё через часовню, один раз, и опустил глаза. Катарина наклонила голову и прошла за хозяином. Ильза осталась в часовне, при книге и при жреце. Два платка остались на алтаре, оба белые, и под каким из них книга дома, а под каким колокол, с порога было не отличить.</p><p>Два платка. У папы был один.</p><p>Комната мальчика была маленькая, в одно окно, и в ней были кровать, сундук и стул, у стены стоял лакей, а к кровати был прислонён папин посох. Камень в навершии не тлел. Всё, что посох вчера взял у слуг, ушло в мальчика, и больше в посохе не было ничего.</p><p>Ноэль лежал в постели прямо, как сидел за столом, руки поверх одеяла, где положено, и был бледный, бледнее, чем за ужином в первый вечер. Он посмотрел на отца, потом на гостью, потом на Лотти, и на Лотти дольше, потому что у Лотти была курица.</p><p>— Я подумал, — сказал он Лотти. — Про имя.</p><p>— Ой. — Лотти подошла к постели с курицей наперевес. — И как?</p><p>— Леди.</p><p>В комнате стало тихо. Лакей у стены не шевельнулся, лакею было всё равно. Хозяин посмотрел на сына. Катарина посмотрела на курицу.</p><p>Леди. Курицу.</p><p>— Почему Леди? — спросила Лотти, и в голосе её был восторг, который она пока сдерживала, потому что не знала ещё, можно ли.</p><p>— Она сидит прямо, — объяснил мальчик серьёзно. — И ничего не ест при всех. Я смотрел за ужином. Так у нас не делает никто. Только она. — Он посмотрел на гостью. — И вы.</p><p>— Ноэль, — проговорил хозяин.</p><p>— Я ничего плохого не думал, папа. Леди — это хорошо.</p><p>Нет, вы только посмотрите на неё. Курица!</p><p>Отказать ребёнку в имени для курицы было нельзя, а обидеться на ребёнка нельзя тем более, и Катарина наклонила голову, будто молодой лорд сказал ей что-то лестное. Больше ей ничего не оставалось.</p><p>— Прекрасное имя.</p><p>— Леди! — Лотти больше не сдерживалась. — Ой, барышня, она ж и правда! Глядите, как сидит!</p><p>Курица сидела под мышкой у Лотти, как сидела всегда, и ничего особенного в ней не было.</p><p>— А при государе как кланяются? — Ноэль приподнялся на локте, и отец у порога шагнул было к нему и остановился. — Папа говорит, особенно. Покажите.</p><p>Это было сказано гостье, а не курице, и отказать ребёнку, который просит показать поклон, нельзя так же, как нельзя отказать ему в имени для курицы. Катарина прислонила посох к сундуку и огляделась, кому кланяться. Кланяются не в пустоту, а старшему в комнате, этому её учили прежде всего остального.</p><p>— Леди кланяются первыми тому, кто старше, — объяснила она мальчику. — В этой комнате старше всех ваш лакей. Сударь, будьте любезны.</p><p>Лакей отошёл от стены и встал перед ней, потому что его позвали.</p><p>Катарина взяла полы казённого кафтана, будто юбку, и присела перед ним глубоко и медленно, спина прямо, глаза долу, тем самым придворным реверансом, который госпожа Клотильда ставила ей для государя. Лакей ответил поклоном, медленным и правильным, и поклон пришёлся левее неё, на шаг.</p><p>Катарина выпрямилась и шагнула влево.</p><p>— Ещё раз, сударь.</p><p>Лакей поклонился. Левее.</p><p>Она шагнула ещё.</p><p>— Он всегда так, — сообщил Ноэль из-под одеяла, уже смеясь. — Он Ильзе тоже мимо кланяется. Ильза говорит, не беда, лишь бы кланялся.</p><p>— Ну же! — зашептала Лотти лакею. — Прямо! Тебе ж показывают!</p><p>Лакей поклонился в третий раз, туда же, и Катарина, которая стояла уже у самого сундука и шагать дальше ей было некуда, присела туда, куда он поклонился, глубоко и по всей форме, потому что поклон, раз его сделали, надо же было кому-то принять.</p><p>Ноэль засмеялся в одеяло, тихо, потому что ему велено было лежать, а отец отвернулся к косяку, и какое у него было лицо, Катарина не видела.</p><p>Она выпрямилась и взяла посох.</p><p>— Можно, она у меня поживёт? — спросил Ноэль у отца. — Пока гости тут. Я бы её кормил.</p><p>— Она не еда! — Лотти прижала курицу к себе. — Она плата!</p><p>— Лотти. — Катарина не повысила голоса. — Курица может пожить у молодого лорда до ужина. Это для курицы честь.</p><p>Лотти перевела глаза с барышни на мальчика, с мальчика на курицу, и курица перешла из-под её мышки на одеяло, к рукам мальчика, и села там.</p><p>Хозяин ждал у порога, не садясь, и глядел на неё так, будто доктор уже вошёл и всё ещё не подошёл к постели.</p><p>Катарина подошла к постели.</p><p>Что делает мастер, когда его просят посмотреть на живого? Она не знала. Мёртвого она слушала, не думая, это у неё было своё. Живого она умела только брать за руку, как брала за запястье Фолька в первое утро, чтобы удостовериться, что он живой. С мальчиком она начала с того же.</p><p>— Дайте мне руку, Ноэль.</p><p>Он дал руку прямо, не смущаясь. Она взяла её левой рукой, и в ладони у неё стало тепло.</p><p>Тепло было живое, детское, и его было меньше, чем должно быть у мальчика девяти лет, который лежит под одеялом. От Лотти, когда та хватала её за руку, шёл жар, как от печки. От этой руки шло тепло, как от чашки, которую отставили и забыли, и оно не держалось в руке, а уходило мимо неё, из руки, куда-то, как тянет из-под двери, когда в доме где-то далеко открыли окно и никто не знает где.</p><p>Она держала его руку дольше, чем держат руку чужого ребёнка. Он не отнял.</p><p>— Вы тоже замёрзли? — спросил он тихо, так, чтобы не слышал отец.</p><p>— Да.</p><p>— Папа говорил, вы всю зиму в дороге.</p><p>— Всю зиму.</p><p>Она положила его руку обратно на одеяло, где руке и было место.</p><p>— Он здоров, сударь, — сказала она хозяину у порога. — Но тепло из него уходит, и уходит не в посох. Посох пустой. Куда оно уходит, я не вижу.</p><p>— Знаю, что уходит. — Хозяин не двинулся с места. — Лекарь говорил мне то же самое, что тянет. Куда и чем, он не знал. Я думал, мастер скажет.</p><p>— Этого и я не знаю, сударь. Я не лекарь.</p><p>Хозяин кивнул ей, точно доктору, который сказал то же, что и прошлый, и винить которого не за что.</p><p>— Знаю, что не лекарь. Я и спрашивал мастера.</p><p>Ей нечего было ему ответить, и она не ответила.</p><p>Тянет. Не в посох. Не ко мне. Куда?</p><p>Она простилась с мальчиком по всей форме, и мальчик ответил ей тем же, не вставая, потому что ему позволили не вставать. Хозяин остался при сыне, лакей при стене. Вниз пошли они с Лотти, вдвоём, и Лотти шла сзади без курицы и молчала, чего с Лотти на лестницах не бывало.</p><p>На повороте, у камня, Лотти сказала:</p><p>— Барышня.</p><p>— Да, Лотти.</p><p>— Вы же не всерьёз.</p><p>— Что не всерьёз?</p><p>— Платье. — Лотти остановилась ступенькой выше, и теперь они были вровень. — Вы ж сейчас сядете обратно в угол и будете шить. Я знаю. Там ребёнок.</p><p>— Я ничего не сказала, Лотти.</p><p>— Вот именно.</p><p>Лотти пошла вниз, мимо неё, с посохом, и ушла на кухню, где у неё был котёл.</p><p>Катарина спустилась в залу. Доски у стула не было. Был лиф на сиденье, была игла в сукне, был Умбер за стулом с мотком, смотревший на пустое место у ножки стула так, как смотрят на место гостя, который ушёл не простившись, и была Ильза, которая стояла у окна и смотрела во двор.</p><p>— Я унесла, — сказала она, не оборачиваясь. — Это не доска, сударыня. Это невеста. Она у меня окно на чердаке закрывала, сколько я себя помню, а без неё на лестницу дует, а молодому лорду наверх. Я её обратно поставила. Как стояла.</p><p>— Лицом к ветру?</p><p>— Как стояла, — повторила Ильза и ушла, и ключей, обмотанных ради молодого лорда, не было слышно.</p><p>Лицом к ветру. Ну разумеется. Куда же ещё в этом доме ставить невесту.</p><p>Катарина села на свой стул, взяла лиф на колено, прижала кулаком и взяла иглу. Умбер за стулом подал нитку. Она сделала стежок, и стежок лёг вкось, и она его не распорола.</p><p>Ужинать её звали, и она не пошла.</p><p>— А вы? — спросила Лотти с порога, уже с посохом, уже готовая есть за двоих.</p><p>— Я не ужинаю, Лотти. Скажите, что я нездорова. Это правда.</p><p>Лотти оглядела её внимательно, по-своему, снизу вверх. Правда ей не понравилась, но спорить с правдой она не стала и ушла сперва наверх, за курицей, потом вниз, к столу.</p><p>В комнате остались она, Умбер и платье.</p><p>Умбер уже распорол её дневной шов. Он сделал это, не спросив, ещё засветло, и теперь шил своё, иглой Фолька, быстро и ровно, по три на палец, и платье под его руками делалось платьем. Лиф был готов, оставались рукава и юбка, и до утра он собирался успеть.</p><p>— Шей, — распорядилась Катарина. — Я поднимусь.</p><p>Умбер поднял голову, и по лицу его стало ясно, что дворецкий дома Тэрн хозяйку одну ночью по чужому дому не отпускает, и он уже клал иглу.</p><p>— Останься при платье. Светить мне не надо, я вижу. — Она помолчала и выложила ему единственный довод, который мог его здесь остановить. — Если спросят, кто брал книгу, ты ответить не умеешь. А я умею. Значит, идти мне.</p><p>Умбер смотрел на неё долго и взял иглу обратно. Довод был дворецкий, возразить на него было нечем.</p><p>Ночью по чужому дому не ходят. Позавчера она это правило уже нарушила, так что нынче нарушала всего лишь во второй раз.</p><p>Лестницу она прошла без свечи, в темноте, которую видела насквозь. Внизу ужинали, и это было слышно сквозь каменный пол, больше стуком, чем словами. Ложка о тарелку, стул по камню, и один голос, который слышно через любой пол, потому что это был голос Лотти. Лотти исполняла поручение, и исполняла на совесть. Сквозь камень долетали только те слова, которые она особенно старалась донести до общества: «…нездорова… уже давно… но это не заразно!..»</p><p>Катарина остановилась на ступеньке.</p><p>Не заразно. Теперь за столом будут думать только об этом.</p><p>Наверху горела лампада. Сестра в шляпе смотрела мимо, на дверь, и Катарина прошла под ней, не останавливаясь. Всё, что хотела, она сказала ей позавчера, а зачем идёт в часовню, говорить не собиралась.</p><p>В часовне было темно, и ей это не мешало.</p><p>Два платка лежали на алтаре, где их оставила Ильза. Один накрывал колокол, о котором дома при детях не говорили. Второй накрывал книгу, которую не показывают чужим.</p><p>«Леди не берут чужого, дитя моё».</p><p>А своё? В этой книге моя сестра, госпожа Клотильда. Я посмотрю.</p><p>Детей в доме Тэрн воспитывали так, что платков они не поднимали. Она давно была не дитя, а дом был не Тэрн. Катарина взяла платок за самый угол и подняла.</p><p>Книга была тяжёлая, как поднос с обедом на двоих, и кожа на ней была сухая и шершавая, как старая перчатка. Она подвинула книгу ближе к звезде, раскрыла и стала читать стоя, как в церкви.</p><p>Первая страница была рыжая от старости, и рука на ней была крупная, с нажимом, и чернила давно побурели. Наверху стояло «Валериан», имя, которого она прежде не слышала, а под ним «лорд Аурель», и это она слышала всю жизнь. Тот самый, что сидел за её столом с ладонью на тарелке. Книга была не старше башни. Дом Аурель был старше её на много колен, но те колена остались в другой книге, в другом доме, а эту завели здесь, на папиной земле, и начали с того лорда, который на неё сел. Под ним той же рукой были вписаны его сыновья, Флориан и Лоренц, а ещё ниже стояло то, что сказал хозяин: «Похоронил сына Лоренца».</p><p>Своих искать не пришлось. Книга начиналась с них.</p><p>Страницей дальше, при государе Лотаре, при котором она ещё жила, Флориан Аурель, сын лорда Ауреля, взял жену. Ирис, дочь Корвена Тэрна.</p><p>В книге папу не звали колдуном. В книге его звали Корвен Тэрн, как звали при ней, и имя было написано правильно, до последней буквы, без нажима и без злобы. Книга была про рождения и свадьбы, про злобу в ней не писали.</p><p>Ниже стояло: «Ирис родила сына, Валериана».</p><p>Ниже: «Ирис родила сына, Лоренца».</p><p>Ниже: «Ирис родила дочь, Катарину».</p><p>Катарина прочла своё имя и прочла ещё раз. Оно было написано правильно, до последней буквы, как папино.</p><p>Ты назвала её по мне, Ирис.</p><p>Ниже: «Флориан Аурель похоронил дочь Катарину, полугода от роду».</p><p>Дальше почерк менялся от страницы к странице, и каждый, кто писал, писал одно и то же, про рождения, про свадьбы и, один раз на каждого, про то, кого он похоронил, сына или дочь, а один похоронил дочь трёх лет. Знака в книге не нашлось нигде, ни на полях, ни между строк, ни под обложкой. Хозяин не солгал.</p><p>Катарина вернулась на вторую страницу и накрыла её ладонью.</p><p>Она накрыла её так, как в последний вечер дома накрыл свою тарелку лорд Аурель, и держала так, пока внизу стучала ложка. Под ладонью была её сестра, которая вышла замуж за мальчика, кланявшегося лакею, родила ему двоих сыновей и дочь, назвала дочь по пропавшей сестре и похоронила её по папиному знаку. Папа положил этот знак за младшую дочь, которую не нашёл, а заплатила по нему Катарина Аурель, которой не было и года.</p><p>Катарина Аурель. Так звали бы меня.</p><p>Думать дальше было некогда. Внизу отодвинули стул, и надо было успеть.</p><p>Последние страницы в книге были белые, не рыжие, и рука на них дрожала. Такая рука в доме была одна. Хозяин вписал, что взял жену, Агнессу. Вписал, что Агнесса умерла родами. Вписал: «Ноэль, родился».</p><p>Поперёк имени лежало пятно, чернильное и широкое.</p><p>Хозяин провёл черту по имени не раз, а много раз, вдоль и поперёк, той же дрожащей рукой, пока не кончились чернила. Имя из-под пятна было видно всё равно, если знать, что там написано, а она знала.</p><p>После пятна страница была чистая. И чистых страниц в книге оставалось много.</p></section><section><title><p>Глава 7. Ночью все летают</p></title><p>Глава 7. Ночью все летают</p><p>Вернувшись из часовни, Катарина застала у себя над столом невесту.</p><p>Она висела на гвозде над столом, на котором не висело ничего, сколько они здесь жили. Висела чуть косо, наспех. Умбер сидел за рукавом, как сидел, когда Катарина уходила, Лотти спала, как спала, и кто принёс сюда с чердака доску в три локтя, по ним двоим было не понять.</p><p>Умбер отложил иглу, чего при ней не делал никогда, встал, поправил доску на волос и отступил. Теперь было ровно. Потом он сел и взял иглу.</p><p>Умбер. Кто её повесил?</p><p>Умбер шил. На вопросы вслух он не отвечал, а на вопросы без голоса не отвечал тем более.</p><p>Мне он за четырнадцать лет не кивнул ни разу, а невесту со слов свахи поправил с первого раза ровно.</p><p>Где-то наверху, выше часовни, под самой крышей, в пустом окне, из которого вынули невесту, тонко свистел ветер. Невеста глядела со стены поверх платья, разложенного на столе, и свист её не касался.</p><p>Под этот свист Лотти и села в постели.</p><p>Она села не так, как просыпаются, а так, как встают по делу, разом и прямо, с закрытыми глазами. Кирпич в тряпице, который Ильза с вечера прислала для больной, съехал с постели и стукнул об пол, и Лотти этого не услышала. Она подняла лицо и потянула носом, коротко, два раза.</p><p>— Кровь, — сказала она. — Свежая. Сверху.</p><p>— Лотти, — позвала Катарина.</p><p>Лотти не ответила. Она спустила с постели босые ноги, и ноги остановились, не дойдя до пола. Между её ступнями и половицами осталась ладонь пустого воздуха, и на этом воздухе Лотти стояла прямо, с закрытыми глазами, будто под ногами у неё был пол. Потом она нашла рукой у постели посох с лентой и поплыла к двери, в одной рубахе, с посохом, не переставляя ног.</p><p>Ноги висели под рубахой неподвижно, пальцами вниз, половиц не коснулись ни разу, а сама она плыла к двери плавно, будто её несли.</p><p>Катарина видела в темноте так, как видят мёртвые, и видела щель между босой пяткой Лотти и доской. В щели не было ничего. Ни ступеньки, ни тени.</p><p>Она сорвалась с места, чего не делала с осени, и у самой двери успела схватить Лотти за локоть.</p><p>Лотти! Вы…</p><p>Лотти не остановилась. Локоть под её пальцами был тёплый и шёл дальше, и Катарину он повёл за собой, как ведёт лодка того, кто взялся за борт.</p><p>«Лунатиков не будят, дитя моё. От этого они падают».</p><p>Лунатиков, госпожа Клотильда. Про тех, что висят, вы мне не говорили ни слова. Что с такими делают?</p><p>Правила на это у гувернантки не нашлось, и Катарина обошлась без правила. Будить она не стала, падать Лотти было невысоко, с ладони, но лестница в этом доме была каменная, и Катарина пошла следом, не отпуская локтя, как водят барышню по льду.</p><p>Так движутся те, кого подняли и кому сказали куда, не торопясь и не глядя, и углы им не мешают. Этот ход Катарина знала лучше любого живого, с осени, с первой своей ночи на кладбище, и ни разу не думала увидеть его у собственной ученицы. Только ни один из тех, кого она отпускала, не плыл над землёй.</p><p>Лотти плыла вверх по чужой тёмной лестнице, не касаясь ступеней, ноги висели под рубахой на ладонь выше каждой ступени, и ни одна доска под ней не скрипнула. Катарина поднималась рядом пешком, по ступеням, и держала её за локоть.</p><p>Летит. Моя ученица летит, а я иду за ней пешком.</p><p>Умбер догнал их на второй площадке. В руках у него был кирпич в тряпице, и нёс он его двумя руками, чуть впереди себя, вдогонку за гостьей, как забытую ею вещь. Больной прислали кирпич, больная поднялась и отбыла, и кирпич полагалось нести за больной. В доме Тэрн дворецкий не рассуждал, спит гостья, идёт или летит, он рассуждал, что при ней должно быть.</p><p>У поворота Умбер переложил кирпич в левую руку, а правой провёл по камню, темнее остальных, как проводил каждый день, и Катарина не спросила зачем. Лотти проплыла мимо камня, не глядя.</p><p>Часовня стояла открытая и тёмная, папины листы белели на лавках, кресло хозяина было пусто, и Лотти не повернула головы. Ей было дальше.</p><p>Выше часовни Катарина поднималась один раз, по зову, когда хозяин сказал «посмотрите Ноэля», и тогда она шла за ним. Без зова гостья в детскую не ходит, даже если от дома осталась одна детская. Лотти о таком не знала. Она долетела до двери, под которой лежала полоска света, и остановилась в воздухе, подняв нос к щели.</p><p>— Здесь, — выговорила она, не открывая глаз.</p><p>Из-под двери пахло тем, чем пахнет свежая кровь, и этот запах Катарина тоже знала, с другой стороны ремесла.</p><p>Стучаться к спящему мальчику ночью было нельзя, и входить без стука было нельзя, а стоять под его дверью с лунатиком, который висит над полом, и с дворецким, у которого в руках кирпич, было нельзя вовсе. Из трёх «нельзя» она выбрала самое короткое, отпустила локоть и отворила дверь.</p><p>В комнате горела одна свеча, и света её хватало на кровать и на миску.</p><p>Мальчик лежал поверх одеяла прямо, как лежал в тот вечер, когда она держала его за руку, только руку ему теперь держала Ильза. Рука лежала на краю постели ладонью кверху, в сгибе её темнела маленькая ранка, и из ранки, не торопясь, шла кровь, тёмная, и падала в миску, которую Ильза держала под его локтем на коленях.</p><p>Рядом с ней на низкой скамье лежал ножичек, маленький, и лист, исписанный чужой, не хозяйской рукой. У окна в кресле сидел сам хозяин, серый, с папиным посохом поперёк колен, и камень в навершии был тёмный, пустой. Он поднял глаза на дверь и не удивился. В этом доме давно ничему не удивлялись.</p><p>Ильза обернулась на дверь один раз.</p><p>— Босиком, — сказала она и больше не оборачивалась. — Девка. Ты как сюда попала?</p><p>Лотти висела в дверях, с посохом, босыми ступнями на ладонь выше порога, и спала.</p><p>— Она шла на запах, сударыня, — ответила за неё Катарина. — Что с мальчиком?</p><p>— Кровь пускаю. Жар с полуночи. Лекарь велел: при жаре пускать кровь, до чашки. У лорда записано.</p><p>— Лекарь уехал.</p><p>— Лекарь уехал. Запись осталась.</p><p>Кровь шла в миску тонко, без спешки, и миска была уже тяжёлая, Ильза держала её обеими руками. Катарина подошла. Ближе подходить не следовало, и она подошла ещё.</p><p>— Из мальчика и так уходит жизнь, сударыня. Я держала его руку.</p><p>— Лекарь сказал, дурная уходит, а добрая остаётся.</p><p>— А как он их различал?</p><p>Ильза подняла на неё глаза, снизу вверх, со скамьи, и впервые не сверху.</p><p>— Он лекарь, сударыня. Он записал, лорд читает по записи, я делаю, что записано. В этом доме делают, что записано.</p><p>Кровь в миске была тёмная, почти чёрная, и в ней дрожала свеча. Катарина смотрела в миску, потому что отвести глаза было нельзя, а миску из чужих рук в чужом доме не берут.</p><p>«Леди не лечат, дитя моё. Леди посылают за лекарем».</p><p>Лекарь уехал, госпожа Клотильда. А чашку велел наливать, и наливают.</p><p>— Довольно, сударыня. Он белый.</p><p>— До чашки записано.</p><p>— Сударь.</p><p>Хозяин смотрел на сына, не на неё.</p><p>— Лекарь был из Керранта, сударыня. Один он сюда и доехал. Всё, что он написал, я делаю, потому что больше у меня ничего не написано. — Он помолчал. — До чашки, Ильза.</p><p>Это было его слово, и дом его слушал. Катарина отступила на тот шаг, на который подошла лишнего, и осталась стоять, где гостье стоять не положено, у чужой постели ночью.</p><p>Мальчик повернул голову. Он был белый, как она и сказала, глаза у него были открыты, и глядел он не на миску и не на некромантку, а в дверь.</p><p>— Папа, — спросил он. — А так можно?</p><p>Хозяин посмотрел в дверь.</p><p>— Нельзя, Ноэль.</p><p>Лотти открыла глаза, и ноги её опустились на пол, обе сразу, со стуком, как ставят вещь, которую подняли нечаянно. Катарина шагнула было подхватить и не понадобилась.</p><p>Она оглядела мальчика, миску, свои ноги на холодном полу и посох у себя в руке, и видно было, что ни одной из этих вещей она сюда не приносила.</p><p>— Ой, — выдохнула Лотти. — Барышня. А чего мы тут?</p><p>— Вы учуяли кровь, Лотти. Во сне. И пошли.</p><p>— Я?</p><p>— Вы. По воздуху.</p><p>— По чему?</p><p>— По воздуху, Лотти. Над полом, вот на столько. — Катарина показала ладонь, ребром.</p><p>Лотти поглядела на ладонь, на свои ноги, на пол под ними и на порог, через который не переступала, и ничего из этого ей не объяснило. Тогда она потянула носом ещё раз, теперь наяву, и нос ей ответил то же самое.</p><p>— Свежая, — подтвердила она. — Я так и сказала?</p><p>— Так и сказали.</p><p>Умбер шагнул из-за её спины, положил кирпич в тряпице на пол у её босых ног и отступил. Лотти поглядела на кирпич, встала на него обеими ногами и так и стояла дальше, на кирпиче, с посохом, посреди чужой детской.</p><p>Мальчик улыбнулся в подушку. Ильза это видела и миску не опустила.</p><p>Чашка набралась, и Ильза отняла миску, прижала к ранке полотно, согнула мальчику руку в локте и держала так, считая про себя. Полотно под её пальцами стало красным.</p><p>— А полотно потом куда? — спросила Лотти с кирпича, и по голосу было слышно, куда бы его дела она. Кирпич она уже взяла.</p><p>— Полотно хорошее. Отстираю.</p><p>— Жалко.</p><p>Миску она поставила на скамью рядом с листом лекаря. Лекарь писал, что делать, а внизу оставил место под то, что из этого выйдет, и место оставалось пустым.</p><p>Ильза отпустила руку мальчика, укрыла его до подбородка и тогда только повела плечами от сквозняка.</p><p>— Дует, — сказала она. — С полуночи дует с чердака, я думала, окно отошло. — Она обернулась на дверь, на лестницу за дверью и на Умбера с пустыми руками. — Гоблин. Ты окно трогал?</p><p>Умбер не ответил, и Ильза приняла это за ответ.</p><p>— Невеста висит у меня над столом, сударыня, — сказала Катарина. — Кто её снял, я не знаю. Я вернулась, а она висела. Умбер только поправил.</p><p>— Поправил.</p><p>— Поправил, сударыня. Теперь висит ровно.</p><p>— Она в окне стояла, сколько я себя помню, и никто её не поправлял. — Ильза подняла миску. — Утром, сударыня. Нынче у меня записано.</p><p>— Утром, Ильза, — отозвался хозяин из кресла.</p><p>Дело об окне отложили до утра, как откладывают дела в суде, и по Керру Катарина знала, что отложенные дела не делаются меньше.</p><p>Хозяин поднялся из кресла, держась за подлокотник, потом за стену, и у двери сказал ей:</p><p>— Сударыня. На два слова.</p><p>На площадке за дверью было темно, и сверху, из пустого окна, дуло. Хозяин прислонился к стене спиной, чтобы стена держала, и Катарина остановилась напротив.</p><p>— Вы это видели, — начал он. — Кровь. Не думайте, будто я… — Слова он не нашёл и махнул рукой, и рука дрожала. — Лекарь не помог, сударыня. Он уехал, когда понял, что не поможет, и я заплатил ему за то, чтобы он уехал молча. Но он единственный, кто написал мне, что делать. Остальные писали, чего не делать. Святая вода, молебны, книга… Этот написал: при жаре кровь, до чашки. Ночью, когда Ноэль горит, у меня в руках посох и этот лист, и больше ничего. Посох пустой. Остаётся лист.</p><p>— Я не лекарь, сударь. Я вас не судила.</p><p>— Вы смотрели в миску.</p><p>— Я некромантка. Я всегда смотрю в миску.</p><p>Он почти улыбнулся, как в тот день, когда рассказывал ей про знак.</p><p>— Я вот о чём. Деревня придёт утром. Они ходят ко мне второй год, с тех пор как их мёртвые вышли из могил к воде, стоят у ворот и кричат, а я не выхожу. Прежде выходил. Теперь, если выйду, назад не поднимусь. — Он посмотрел на лестницу вниз, в темноту. — Они думают, что это я. Что я их держу. Ильза им не перечит, пусть думают. А теперь у меня в доме некромантка, и в деревне это знают раньше, чем у меня в доме.</p><p>— Пусть приходят.</p><p>— Они попросят вас упокоить своих. А если не упокоите, пошлют в уезд за жрецом. Жрец приедет и пойдёт не к воде, сударыня. Он пойдёт сюда. Посох, листы колдуна, часовня, в которой не молятся. Мальчик, которого держат. — Это он сказал тихо и без выражения. — Жрец заберёт меня, и Ноэль останется с Ильзой и с листом лекаря. На сколько его хватит, вы видели.</p><p>— Я их упокою, сударь.</p><p>— Вы можете?</p><p>— Это я умею.</p><p>Из всего, что требовалось в этом доме, одно это она умела наверняка, и сказать это вслух, в темноте, человеку, который держался за стену, было приятно. Он кивнул и вернулся к сыну, перебирая рукой по стене.</p><p>Вниз Лотти шла сама, проснувшаяся, с посохом и с кирпичом, который назад не отдала, и на каждой площадке оглядывалась на дверь мальчика, пока дверь не скрылась за поворотом.</p><p>На третьей площадке она остановилась, зажмурилась, потянула носом и подпрыгнула.</p><p>Прыжок вышел невысокий, и на лестницу она встала обратно, как встают все.</p><p>— Не выходит.</p><p>— Вы не спите, Лотти.</p><p>— Так я усну!</p><p>— Не на лестнице.</p><p>Лотти подумала и подпрыгнула ещё раз, с закрытыми глазами, с кирпичом и с посохом, и Умбер посторонился.</p><p>— Барышня. А я правда во сне пошла?</p><p>— Правда.</p><p>— На кровь?</p><p>— На кровь.</p><p>— И летела?</p><p>— Летели.</p><p>— Это что ж, — Лотти прижала кирпич к рубахе, — я теперь и ночью работаю?</p><p>— Теперь да.</p><p>— А платят за ночь?</p><p>— Как за день, Лотти.</p><p>Лотти прикинула и нашла, что это хорошо, и Катарина не стала ей объяснять, сколько им платили за день.</p><p>В комнате для гостей невеста глядела со стены на платье, разложенное на столе, и ветер в пустом окне наверху свистел так же, как свистел весь вечер, только теперь Катарина знала, кому он дует.</p><p>Лотти легла, зажмурилась нарочно, потянула носом и уснула раньше, чем Умбер подложил ей кирпич, и над постелью не поднялась ни на палец. В комнате пахло сукном и углём, а кровью не пахло. Умбер сел и взял иглу. Катарина осталась у окна до утра. Спать она не умела с осени, а ветер наверху не умолкал.</p><p>Четыреста лет ты закрывала им это окно, а теперь висишь у меня над столом, и дует мальчику. Утром дело об окне будут слушать, и спросят меня, а не тебя. Ты вещь. Хотела бы я знать, как ты сюда дошла.</p><p>Рассвело, и ветер наверху не унялся, а Умбер дошил.</p><p>Он дошил при первом свете, откусил нитку и разложил платье на столе под невестой, рукавами вдоль, как оно легло бы на ней самой. Тёмно-синее, из сукна Хуго, до горла, и пуговицы на нём были старые, срезанные со старого платья и пришитые в прежнем порядке. Катарина отошла от окна, у которого простояла ночь, и посмотрела не на платье, а на Лотти.</p><p>Лотти спала на кирпиче, на боку, с посохом вдоль постели, и над постелью не висела. Проснувшись, она села, зажмурилась и потянула носом.</p><p>— Лотти.</p><p>— Тихо, барышня. Я пробую.</p><p>Постель под ней не шевельнулась. Лотти открыла один глаз, проверила, потом второй, потом слезла на пол и прошлась по половицам босиком, нажимая на каждую, будто половицы ночью могли сделаться другими.</p><p>— Не выходит. — Она топнула. — Так не бывает! Чтоб ночью летала, а утром нет!</p><p>— Теперь бывает, Лотти. Одевайте меня.</p><p>Барышню она одевала рассеянно. Старое платье без подола ушло через плечо в руки Умберу, который стоял к ним спиной, и в мешок, а казённый кафтан Лотти бросила на стул, и там он стоял коробом, как стоял на хозяйке с самого Керра. В синее Катарина вошла левой рукой, правую, кулак в перчатке, Лотти провела в рукав сама, подняла взгляд проверить, хорошо ли, и вместо платья посмотрела на свои ноги.</p><p>— Барышня, а может, с кирпича надо? Я ж на нём спала.</p><p>— Пуговицы, Лотти.</p><p>Пуговицы она застёгивала снизу вверх, высунув язык, и между пуговицами дважды пробовала зажмуриться и потянуть носом, и дважды Катарина говорила «Лотти», и Лотти возвращалась к пуговицам. Каждая пуговица выходила из её горячих пальцев тёплой и остывала у Катарины на груди, пока Лотти добиралась до следующей. У воротника Лотти остановилась.</p><p>— Барышня. А сегодня чего?</p><p>— Сегодня мы идём к мёртвым у воды. Я обещала хозяину ночью, пока вы стояли на кирпиче, что отпущу их. Они придут за этим с утра, и мы пойдём с ними.</p><p>— А они дадутся?</p><p>— Это я умею.</p><p>Лотти застегнула последнюю и отступила. Зеркала в комнате для гостей не было, в целой башне Катарина не видела ни одного, и выходило, что у Аурелей на себя не смотрят.</p><p>— Как?</p><p>— Высоко.</p><p>— Что высоко?</p><p>— А? — Лотти вернулась откуда-то сверху. — Платье. Хорошо, барышня. Вы как она. — Она кивнула на невесту. — Только нос ваш.</p><p>Катарина обернулась к невесте. Та глядела со стены в своём платье с пуговицами до горла, писанная со слов, и сравнивать было больше не с чем.</p><p>Со слов свахи. Меня описывают по доске, на которой нет моего носа, и описывает человек, который думает о другом.</p><p>Умбер обернулся от двери и поправил ей воротник. Воротник был новый, стоячий, из сукна, которое ещё не знало, как ему лежать, и это была первая поправка за четырнадцать лет, которая требовалась воротнику взаправду.</p><p>Шаги на лестнице были слышны, а значит, Ильза шла так, чтобы её услышали. Она вошла без стука, и на плечах у неё лежал снег, настоящий, горкой на каждом плече тёмного платья, принесённый показать. Первым делом она посмотрела на стену над столом, где висело то, о чём она ночью сказала «утром», потом на Умбера, а дольше всех на Лотти.</p><p>— Снег. У меня на чердачной лестнице снег, сударыня, на три ступени надуло, окно стоит пустое, молодому лорду дуло с полуночи. — Снег она не отряхнула. — Девка. Ты окно трогала?</p><p>— Я спала!</p><p>— Над порогом у молодого лорда ты спала. Босиком.</p><p>Лотти вскочила на постели.</p><p>— Вы видели! Вы же видели, как я! Как я это делала?</p><p>— Как все девки делают. Без спросу.</p><p>— Да я ж в воздухе!</p><p>— Босиком, — повторила Ильза, и больше ей про это сказать было нечего.</p><p>Эта женщина видела, как девица висит над порогом, и запомнила, что босиком. Госпожа Клотильда, вы бы с ней поладили.</p><p>— Я вам ночью сказала, сударыня, — вступила Катарина. — Я вернулась из часовни, а невеста висела. Кто её снял, не знаю.</p><p>— Сама, стало быть.</p><p>— Сама.</p><p>— В этом доме сами только мыши ходят. — Ильза задержала глаза на Умбере дольше, чем на снеге. — И гоблины поправляют.</p><p>Умбер поправил. Он не отрицал ни того, что поправил, ни того, что ровно, и это Ильзе не понравилось больше, чем понравилось бы признание.</p><p>— Как мальчик?</p><p>— Спит. Жар сошёл. — Ильза сказала это так, будто и это было записано. — После чашки спят, лекарь писал.</p><p>Она подошла к столу и сняла невесту с гвоздя обеими руками, снизу, как снимают со стола чужое письмо, пока гость не дочитал. Умбер встал со своего места, но вещь была аурелевская, не тэрновская, и он стоял и не мешал, и по нему было понятно, что он различает.</p><p>— Это портрет, сударыня, — проговорила Катарина. — Портретам место на стене.</p><p>— Это невеста. Невесте место в окне. Она в нём стояла, сколько я себя помню, и будет стоять, как стояла.</p><p>— Ей там дует.</p><p>— Ей дуло четыреста лет, и она не жаловалась. Как стояла.</p><p>Ильза понесла невесту к двери лицом к себе, не глядя на лицо, и с порога прибавила, что лестницу подметёт сама.</p><p>Лотти смотрела на пустой гвоздь.</p><p>— А с чем же я теперь вас сравнивать буду?</p><p>— С гвоздём, Лотти.</p><p>Катарина стояла посреди комнаты в новом платье. Невесту вынесли, Лотти пробовала, Умбер различал, Ильза подметёт, и из всех вещей в этой комнате одно платье никого не касалось.</p><p>Внизу, в зале, у холодного камина, стоял Ансель с палкой. Ночью он спал, как спят живые, и, когда они сошли, посмотрел на то, что сошло, целиком, от воротника до подола.</p><p>— Это то, что лежало вчера на столе? — спросил он. — Я думал, это занавесь. Там были одни рукава.</p><p>— Это платье, господин жрец. Умбер дошил к утру.</p><p>— Я вижу, что платье. — Он помолчал, подбирая слово, какого у жрецов в обиходе нет, и подобрал то, что нашлось. — Оно вам впору.</p><p>— Благодарю вас.</p><p>Впору. Два дня работы, и первый, кто посмотрел, сказал «впору». Он жрец, госпожа Клотильда, у него другого слова нет. Не надо, я сама знаю.</p><p>Тут за стеной закричали мужики.</p><p>Не упыри, упыри не кричат, кричали люди за воротами, много и вразнобой, и среди крика было слышно «мага» и «некромантку». Лакей стоял у стены и к воротам не шёл, отворять ему никто не велел. Ильза сошла с лестницы, уже без невесты и без снега на плечах, и посмотрела в окно.</p><p>— Деревня. К лорду. Лорд при молодом лорде, не выйдет.</p><p>— Я знаю, сударыня. Он мне сказал ночью, что они придут.</p><p>Ильза стояла на нижней ступени, лакей стоял у стены, и больше в этом доме стоять на ногах было некому.</p><p>— Тогда выйду я. Кто-то в этом доме должен принимать гостей.</p><p>Ильза посмотрела на синее платье, впервые за утро как на платье, и возразить ей было нечего. Умбер взял мешок, Лотти уже стояла в дверях с посохом, и Ансель поднял палку от стены и пошёл за ними. Когда за воротами кричат, жрец идёт к воротам.</p><p>Во дворе лежал ночной снег, уже серый, и у ворот лакей ждал, что ему велят.</p><p>— Сударь, будьте любезны.</p><p>Он взялся за засов, засов шёл долго, и за воротами закричали громче.</p><p>— Умбер. Просите.</p><p>Умбер отворил обе створки настежь и встал сбоку.</p><p>За воротами стояла толпа.</p><p>С десяток человек, мужики и бабы, и все кричали. Двое трясли вилами над головами, третий колотил палкой по воротному столбу, бабы голосили на два голоса, а впереди всех старик в шапке, с лицом, которое ветер выдубил до цвета ворот, кричал «мага» и «выходи», и всё это шло разом, вразнобой, так, что ни одного слова нельзя было дослушать до конца. В Керре так шумели на мосту, когда собирались прыгать.</p><p>Вот они. Вот кого Ильза называла деревней. Госпожа Клотильда, таких гостей принимают стоя или их не принимают вовсе?</p><p>Этого она не знала, а знала одно. К гостям, которые кричат за воротами, хозяйка выходит сама. Катарина пошла через двор, в синем до земли, с посохом, и остановилась на самом пороге, где кончался двор и начиналась дорога.</p><p>Крик кончился раньше, чем она дошла.</p><p>Кончился он не постепенно, а разом, как кончается в комнате разговор, когда входит хозяйка. Старик впереди сдёрнул шапку. Вилы ушли за спины. Палка перестала стучать на половине удара, и бабы замолчали на полуслове и спрятали руки под передники. Перед ней стояли десять человек, тихие, и в ворота никто из них не шёл.</p><p>— Прошу, — сказала Катарина, как сказала бы в дверях гостиной.</p><p>— Мы тут постоим, барыня. В ворота не пойдём. — Старик сказал это уже другим голосом, без крика, как говорят о чужом обычае, который давно решили не трогать. — К магу во двор у нас не ходят. Слуги у него не разговаривают, который год, сам он не выходит, мальчонку его с осени никто не видал. Что с холма носят, то в ворота вносят, а обратно из ворот не выносят ничего. И наши у воды с той зимы стоят, как с холма в башню возить начали. Так что мы тут.</p><p>Так начался её первый приём в этом доме. Хозяйка стояла в воротах, гости за воротами, а между ними лежал порог, который никто не переступит. Пришедшие оглядели вышедших и выбрали, к кому обращаться. Старик, который был у них за старосту, поклонился Лотти.</p><p>— Некромантка. Мы к лорду шли, а лорд не выходит, так мы к тебе. Эвальдовы сказывали, девка с жёлтой лентой, при ней лежачая. Ты, стало быть.</p><p>— Я при ней! — Лотти махнула посохом в сторону барышни. — Вот она! Она некромантка!</p><p>Староста посмотрел на Катарину. На синее платье до земли, на воротник, на кулак в перчатке на посохе, на лицо, и лица этого он не знал.</p><p>— А это кто ж?</p><p>— Это барышня! Это одна и та же барышня! Та, что в карете лежала!</p><p>— Та лежала, — вступила баба из-за старосты. — Эвальдовы сказывали, еле сидела. В казённом. А эта стоит.</p><p>— Стоит, — согласилась другая. — И в синем. Барыня.</p><p>— Померла лежачая, — рассудил мужик с вилами. — Эвальдовы говорили, не жилица. Померла, а эту за ней прислали. Из Керранта, новую.</p><p>Померла. Стоя, в своём платье, при десяти свидетелях.</p><p>— Это она! — Лотти даже подпрыгнула. — Это одна и та же, говорю вам!</p><p>— Девка, та лежала, а эта стоит. Какая ж одна и та же?</p><p>Катарина стояла в своём платье, впервые с Керра одетая не в чужое, и слушала, как её хоронят у ворот и выписывают ей замену. Вмешаться она не могла, а правду этим людям сказать было некому.</p><p>— Какое померла, — рассудила наконец самая старая из баб, с лицом ещё суше старостиного, и слово её легло на всех, как крышка на котёл. — Чего вы спорите. Лежала, лежала, да и отлежалась. У мага-то тепло. Вот и стоит. И платье ей сшили, раз отлежалась.</p><p>— Отлежалась, — повторил староста с облегчением человека, которому наконец всё объяснили, и повернулся к Лотти. — Так ты спроси у неё, некромантка. У этой. Раз она нынче стоит.</p><p>Отлежалась, как тесто. И говорят обо мне через Лотти, будто я всё ещё лежу.</p><p>— Спрашивать у меня можно прямо, староста. Я слышу. Что у вас?</p><p>Староста посмотрел на Лотти.</p><p>— Слышит?</p><p>— Слышит! Она всё слышит!</p><p>Староста кивнул Лотти, поблагодарив, и обратился к барышне в синем.</p><p>— Наши стоят, барыня. У воды. Ты их видала. Стоят с зимы, а вода подымается, и они стоят, не отходят, уж по башмаки в воде. Бабы за водой мимо них ходят, дети по ночам не спят, собаки воют. Мы к лорду: возьми, говорим, своих, ты маг, уйми их. Он не выходит. — Он надел шапку, чтобы было что снять, когда скажет. — Либо вы ихних уймёте, некромантка с барыней, либо мы за жрецом пошлём в уезд. Чтоб он мага забрал. Это ж от башни, всякий знает.</p><p>— Я к вам собиралась, староста. Нынче, по свету. Хозяин просил.</p><p>Староста этому не поверил, потому что к ним в деревню ещё никто не собирался, но запомнил.</p><p>— А плата? — спросила Лотти из-за барышни, раньше, чем барышня успела сказать, что о плате говорят после работы. — За голову по курице, как везде!</p><p>— Какие куры, девка. — Староста даже не рассердился. — Вода огороды взяла, кур мы ещё в зиму поели. Эвальдовы сказывали, с них ваша ничего не брала.</p><p>— Так у Эвальда и не делали ничего! Там за рекой стояли!</p><p>— А у нас не за рекой. У нас под рукой, у воды. — Он подумал, что у них есть. — Рыбы дадим. Вода пришла, рыба сама в огороды заходит, девки корзинами берут.</p><p>— Рыбы?! — Лотти обернулась на барышню так, будто барышню при ней продали за рыбу.</p><p>За курицу я работала. За верёвку с висельника работала. Теперь за рыбу, и торгуется за меня Лотти, а я стою в своём платье и слушаю, сколько я стою.</p><p>— Довольно, Лотти.</p><p>— Вот, и барыня говорит: довольно, — обрадовался староста. — Рыбы довольно. Сговорились.</p><p>Ансель до этой минуты стоял позади всех, у створки, где тень от стены, и от ворот был виден плечом и палкой. Теперь он шагнул вперёд, на свет, и ряса стала рясой.</p><p>Его увидели.</p><p>Староста сдёрнул шапку, которую только что надел. Бабы вынули руки из-под передников. Мужик переставил вилы за спину, как переставляют, когда входит кто-то, перед кем с вилами стыдно, и все, кто только что в ворота не шёл, подались к порогу разом, на полшага, и остановились у самой черты. Про некромантку в синем забыли все, сразу и честно.</p><p>— Отец, — выговорил староста, и голос у него стал другой. — Отец, ты ж церковь. Благослови. И мага забери.</p><p>Церковь вошла, и приём кончился. На меня не смотрит даже Лотти.</p><p>Благословить Ансель мог и благословил, двумя пальцами, всех разом, и бабы закланялись. Остального он не мог, и молчал так долго, что Лотти успела дважды переступить с ноги на ногу. Потом он ответил, хрипло, как говорил с Керра:</p><p>— Я не могу его забрать, староста. Я один, без прихода и без письма, и забирать мне его некуда. А если бы и было куда, я бы не забрал. Я видел, что он делает. Ваших мёртвых он не поднимает. Он держит своего сына, который умирает, и больше ничего.</p><p>«Держит сына», при десяти вилах. Они не поймут и запомнят.</p><p>— А наших-то кто ж тогда?</p><p>— Не знаю. Если бы знал, я бы вам сказал.</p><p>Это выслушали молча, и староста надел шапку обратно.</p><p>— Я посмотрю на ваших мёртвых, староста, — распорядилась Катарина, пока кто-нибудь не спросил, что значит «держит». — Сейчас. Ведите.</p><p>Староста кивнул и повернулся к Лотти.</p><p>— Веди, некромантка.</p><p>Лотти шагнула в ворота, остановилась на самом пороге, зажмурилась и подпрыгнула. Прыжок вышел невысокий, и на снег она встала обратно обеими ногами, и это видели все десять.</p><p>— Чего это она? — спросил мужик с вилами.</p><p>— Летать пробует, — объяснила Лотти сама, потому что барышня объяснять не стала. — Я ночью летала!</p><p>Над этим подумали.</p><p>— Не выспалась девка, — решила старуха. — Ночью все летают. Выспится — полетит.</p><p>И пошли вниз. Впереди Лотти с посохом, которая на ходу пробовала ещё дважды, за ней Катарина в своём платье, которое наконец увидели все, кто пришёл, и ни один не понял, что увидел, за Катариной Умбер с мешком и Ансель с палкой.</p><p>А за ними, стоило ей повернуться спиной, снова пошла толпа. Вилы поднялись из-за спин, палка опять нашла, по чему стучать, бабы заголосили вполголоса, мужики забормотали про мага и про башню, и так они шли за барышней в синем до самой воды, потрясая вилами и покрикивая, как ходят за хозяйкой, которую собрались жечь, и как никто ещё не ходил за ней на работу.</p><p>Шлейф. В Линде за мной шли любопытные, здесь идут вилы. Это успех.</p><p>Внизу, у кромки, стояли мёртвые, по башмаки в воде, спиной к башне и к толпе, которая шла за некромантку с вилами, и ни один не обернулся.</p><p>— Барышня, — спросила Лотти через плечо, — а если не выйдет?</p><p>— Выйдет, Лотти. Это я умею.</p></section><section><title><p>Глава 8. Отстоится</p></title><p>Глава 8. Отстоится</p><p>Снег кончился там, где начинались огороды, и толпа кончилась вместе с ним.</p><p>Люди остановились на последнем сухом месте все разом, без уговора, и вилы ушли черенками в снег. Дальше, до самой воды, лежала грязь, чёрная, растоптанная, и в грязи стояли их мёртвые, спиной ко всем, по башмаки в серой воде. В грязь пошли только она и те, кто при ней.</p><p>Катарина подобрала подол.</p><p>Подобрала так, как учили, двумя пальцами и не выше щиколотки, и грязь приняла это к сведению и поднялась выше. Синее сукно Хуго, дошитое к утру, потемнело до колена за несколько шагов.</p><p>«Леди не подбирают подол выше щиколотки, дитя моё».</p><p>В Керре у меня подола не было вовсе, госпожа Клотильда. Этот у меня со вчерашнего утра. Дайте мне его хоть день.</p><p>Грязь не дала и дня, и Умбер за её спиной смотрел на подол, как дома на скатерть, залитую гостем, которого нельзя выставить.</p><p>— Зато он есть, — утешила Лотти, которая шла впереди в своих башмаках и своей грязи не замечала.</p><p>У самой воды грязь была глубже и блестела, и Лотти остановилась над ней и примерилась.</p><p>— Я перелечу. Я ж вчера летала.</p><p>— Лотти.</p><p>— Я только попробую! — Она зажмурилась, потянула носом, и нос ей что-то сказал. — Тут мертвецами пахнет. А кровью не пахнет. Ну и ладно.</p><p>Она подпрыгнула с закрытыми глазами, с посохом, перелетела столько, сколько перелетает человек, и села в грязь по колено. Правая нога вышла из грязи сразу. Левая вышла без башмака.</p><p>— Не выходит, — сообщила Лотти на одной ноге.</p><p>Люди смотрели на это так же, как утром на прыжок у ворот, только теперь не спрашивали. Староста снял шапку, подумал, надел обратно, взял у соседа вилы, сошёл в грязь на два шага и выудил башмак. Башмак сидел на зубьях, и Лотти сняла его с вил, как с подноса, и надела, с грязью внутри.</p><p>— Мертвецами, выходит, не считается, — объяснила она старосте, потому что староста ждал объяснения. — Кровью надо.</p><p>Староста это запомнил и вернул вилы соседу.</p><p>Нынче, по свету, как обещала хозяину на площадке. Не отпущу их — пошлют за жрецом, и жрец пойдёт наверх, не к воде.</p><p>Катарина подошла к мёртвым.</p><p>Обходить их было не нужно, и окликать было не нужно. Она прошла между двумя, в шаге от каждого, и у одного рука висела ниже колена, и ни один не повернул головы. Они смотрели через воду, туда, где за серым разливом торчали по колено ивы и крыши Вязов, а за крышами лежал холм, невысокий и голый. Так смотрят в окно, когда ждут карету.</p><p>Мимо. Будто я тут вместо вешалки. При государе на меня и то смотрели дольше.</p><p>Она остановилась перед тем, у кого висела рука, и посмотрела ему в лицо, а не на то, что с лицом сделалось. Так она смотрела всем, кого отпускала с осени.</p><p>Смотреть было некому.</p><p>У этого в лице не было никого, как не бывает никого в доме, из которого выехали, не затворив ставней. Зато было другое, знакомое с Керра, только там оно шло от перстня и из её ладони, а здесь с чужой стороны. От мёртвого уходила нитка, натянутая и тонкая, вперёд, в воду, и в воде пропадала. Вода уносит, так писала самая старая рука в тетради. Куда нитка шла дальше, Катарина не видела. Видела, что за неё тянут, что от каждого в ряду уходит в воду своя и что живой на таком натяге сделал бы шаг. Эти шага не делали, им было нельзя через воду.</p><p>Лотти догнала её, наклонилась к ближнему, потянула носом коротко, снизу вверх, и отступила.</p><p>— Барышня. Пусто. Там никого. Как рукав.</p><p>— Я вижу, Лотти.</p><p>Вижу. Ночью я обещала хозяину, что упокою их, и мне было приятно. Я обещала упокоить рукава.</p><p>Говорить это надо было вслух и не себе. Катарина обернулась к снегу, где стояли десять человек и вилы, и сказала всем, голосом хозяйки, которая за столом говорит первой:</p><p>— В них никого нет. То, что делает человека человеком, из них ушло, когда их хоронили, и назад не входило. Это оболочки. Их никто не поднимал. Их потянули за нитку, и они встали, потому что за нитку кто-то держит. Он держит и сейчас.</p><p>Она сказала это просто, так, как сама учила Лотти говорить о ремесле, чтобы понял всякий, и всякий понял.</p><p>— Кто держит? — спросил староста.</p><p>— Кто-то.</p><p>— Ясно кто. — У мужика вилы вышли из-за спины сами. — Из башни тянет. Я ж говорил. От башни встают, а она вот говорит, за нитку. Чья ж нитка, как не магова.</p><p>— Барыня сказала, маг держит! — крикнула баба.</p><p>— Я сказала «кто-то».</p><p>— Сказала, сказала! Мы слыхали! Бей мага!</p><p>— Отец сказал, не он! — возразила другая.</p><p>— Отец сказал утром. А барыня нынче. Бей мага!</p><p>Это подхватили сразу все. Вилы выходили из-за спин одна за другой, палка снова застучала, по чему пришлось, и толпа повернулась от воды туда, откуда пришла, где над огородами стояла башня, и шла она уже под слово, которое нашла, а нашла она его у барыни.</p><p>Я сказала «кто-то», а услышали «маг», и теперь идут бить его моими словами.</p><p>Наверху, за воротами, в которые у них не ходят, сидел у окна человек, который не спускался по лестнице без стены, и мальчик спал после чашки. Ансель стоял у кромки, с палкой, один, и уже поворачивался к ним лицом.</p><p>«Леди не останавливают людей на дороге, дитя моё. Леди посылают лакея».</p><p>Лакей наверху, госпожа Клотильда, и кланяется мимо.</p><p>— Стойте!</p><p>Это вышло громко. Громче, чем она говорила с осени, громче, чем в гробу, и толпа остановилась не оттого, что послушалась, а оттого, что барыня, которая всё утро говорила, как в гостиной, вдруг крикнула, и крик был не гостиный.</p><p>— Одну минуту. Я попробую. Сейчас, при вас, знаком, по тетради. — Она обернулась к ряду мёртвых, потому что выбирать надо было быстро. — Мне нужна доска. Сухая. И дёготь.</p><p>— Барыня сказала, попробует.</p><p>— Пробуй, барыня. А там мага бить.</p><p>Умбер повернулся и пошёл наверх раньше, чем она договорила про дёготь. Дёготь в этом доме был один, конюшенный, и где стоит горшок, Умбер знал, потому что знал, где в чужом доме стоит всё.</p><p>— Барышня, — зашептала Лотти ей в плечо. — Так вы ж сами сказали. Пустые. А Дистау на пустых…</p><p>— Лотти.</p><p>Лотти закрыла рот с лицом горничной, которой велели молчать при гостях.</p><p>Знак для них не годится. Лотти это знает, я знаю, а десять человек с вилами нет. Пока они носят мне доску, они не идут наверх.</p><p>Крайний, у мостков, куда бабы ходили за водой, стоял в воде глубже других, и на нём была шапка. Не прилипшая и не съехавшая, а надетая глубоко, по-людски, как надевает мать, когда ребёнок выходит на ветер. Мёртвые шапок не надевают. У кого была шапка, когда он выходил из могилы, тот в ней и стоит, а у кого не было, стоит без.</p><p>— Этого. — Катарина показала на него посохом. — Как его звали?</p><p>Она спросила у всех, а ответила ей одна. От толпы отделилась старуха, старше всех, лицом суше старосты, которая утром у ворот объяснила всем, что барыня отлежалась, а девка не выспалась. Она сошла в грязь, не подбирая подола, остановилась рядом с Катариной и посмотрела на крайнего.</p><p>— Лутц. Так и крестили. Другого имени не было. Мой.</p><p>— Он с зимы?</p><p>— С зимы. Я над ним выла, выла, а потом он встал. Постоял у избы и пошёл сюда, к воде. А за ним и остальные пошли, кого с осени похоронили. — Старуха рассказывала это голосом, каким называют дорогу к колодцу. — Шапку я ему надеваю. Ветром сдувает, а я опять.</p><p>Говорить на это было нечего, и Катарина ничего не сказала.</p><p>Это она сказала утром, что я отлежалась. Она всё умеет объяснить, потому что целую зиму объясняет себе вот это.</p><p>— Я попробую на нём, матушка. — Матушкой Катарина в жизни никого не звала, а другого слова для этой женщины у неё не нашлось.</p><p>— Пробуй.</p><p>— Доску барыне, — распорядился староста, обернувшись к своим, и шапка опять оказалась у него в руке.</p><p>Ближние избы стояли в воде по завалинку, брошенные до спада, и туда побежали все, кто мог бежать, и вилы побежали с ними, от башни к избам. Пока ей довольно было и этого.</p><p>Принесли ей лавку. Её принёс мужик с вилами, которые теперь нёс под мышкой вместе с лавкой, и поставил перед барыней, чтоб садилась. За ним баба принесла ставень, снятый с окна, с крашеным сердечком посередине. Третий принёс крышку от кадки и держал её перед собой обеими руками. А последним шёл староста, и староста нёс дверь.</p><p>Дверь была избяная, дощатая, тёмная от дыма, и нёс он её один, на спине, согнувшись, и поставил перед Катариной торцом в грязь, и придержал, чтоб не упала.</p><p>— Моя, — проговорил он, отдышавшись. — Я у дочки живу, пока вода. Изба стоит в воде, дверь ей ни к чему.</p><p>Вещи стояли перед ней в грязи, и за каждой стояло лицо. Лавка смотрела на неё, ставень смотрел, крышка смотрела, и староста смотрел из-за своей двери, и все ждали, что барыня возьмёт. Взять одну значило отказать остальным.</p><p>«Леди не выбирают, дитя моё. Леди принимают, что подали».</p><p>Мне подали четыре вещи и четыре лица, госпожа Клотильда. На всех не напишешь.</p><p>— Дверь. Вещь старшего. Благодарю вас, староста. Остальное пусть лежит, вдруг понадобится.</p><p>Староста принял честь и понял, во что она ему обойдётся, и шапку на этот раз не тронул, обе руки были заняты дверью.</p><p>Дверь была мокрая. По мокрому дёготь не ляжет, и она велела сушить, и дверь положили на лавку и стали сушить шапками, потому что ничего другого сухого не было. Шапки сняли ещё у ворот, перед барыней, и теперь мужики тёрли ими дверь старосты, а староста тёр свою дверь своей шапкой, а бабы подавали передники.</p><p>Шапки сняли передо мной, а сушат ими дверь. Дома после такого больше не приезжали.</p><p>Умбер сошёл с горшком дёгтя в одной руке и с помазком в другой, тряпкой на палке, и от горшка пахло конюшней. Он поставил горшок на лавку рядом с дверью и встал при нём по-дворецки, как при супнице.</p><p>— Лотти. Знак. Вы рисуете ровнее. Первую линию слева.</p><p>— Я помню! — обиделась Лотти, но помазок взяла и опустилась на колени в грязь перед дверью, и язык у неё вышел наружу сам. На третьей линии она подняла глаза. — Барышня. А чего ровно, если…</p><p>— Ровнее, Лотти.</p><p>Пять линий легли на дверь старосты чёрным, одна поперёк, и Лотти отползла на коленях, чтоб не задеть, и посмотрела снизу.</p><p>— Хорош?</p><p>— Хорошо, Лотти.</p><p>Ученица летает и рисует. Я подбираю подол и жду, чтобы дверь высохла.</p><p>Дверь надо было положить перед Лутцем, дёгтем вверх, в воду у самых его башмаков, и нести её было некому. Мужики смотрели на знак и к двери не шли. Тогда к двери подошёл Ансель, взялся за один край и посмотрел на старосту, и староста взялся за другой. Отказать жрецу у них не умели.</p><p>У него на боку мой шов, а он берётся за дверь. Порвёт, шить мне.</p><p>— Отец, — окликнули со снега. — Ты б не трогал. Оно ж некромантское.</p><p>— Дверь тяжёлая, а он один, — ответил Ансель, не оборачиваясь. — Знак на ней дёгтем писан, а дёгтя я не боюсь. Чего мне тут бояться, я ещё не разглядел.</p><p>Они внесли дверь в воду и положили у ног Лутца, и вода подошла к дёгтю и остановилась. Умбер сошёл следом, подвинул дверь на ладонь, чтобы лежала ровно к мёртвому, и вышел из воды, не отряхиваясь.</p><p>Катарина встала над дверью, в воде, которой не чувствовала, с посохом, и Лутц стоял перед ней, и мать его стояла сзади, и за матерью стояли все. Было тихо, как за столом перед первым словом хозяйки.</p><p>Тишина. Ложись. Спи. Отдыхай. Доброй ночи. Стихи из детской, и слушать их некому.</p><p>— Distaw. Gorwedd. Cwsg. Gorffwys. Nos da.</p><p>Дёготь налился белым.</p><p>Свет пошёл по линиям, как шёл всегда, и это было всё, что он сделал как всегда. К Лутцу он не поднялся. Он лёг в дверь, в самое дерево, и дверь под ним напряглась, и Катарина успела увидеть, что чужая нитка над дверью тоже натянулась, туго, за воду, и что свет под ней уходит вслед за ниткой, туда же.</p><p>Дверь треснула.</p><p>Треснула вдоль, по знаку, с тем звуком, с каким ломают доску о колено, и разошлась на две половины, и половины качнулись на воде и пошли одна к мосткам, другая к ивам, медленно и врозь, и дёготь на них погас. Лутц стоял между половинами двери, в шапке, лицом за воду, по башмаки в воде, которая только что держала знак, а теперь держала две доски.</p><p>— Ой, — выговорила Лотти.</p><p>Больше никто ничего не сказал, пока половины не отплыли, а потом сказали все.</p><p>— Лопнула! Дверь лопнула!</p><p>— Знак на ней был, а она лопнула!</p><p>— Барыня сказала, маг держит! Он и держит! Знак не пустил!</p><p>— Бей мага!</p><p>— Дверь-то моя, — проговорил староста, и его никто не услышал.</p><p>Теперь вилы вышли все. Толпа повернулась к башне под своё слово, первые уже шли, бабы шли за мужиками, и палка стучала в лад. Ансель вышел из воды и встал у них на дороге, один, с палкой, не поднимая её. Его увидели и теперь, и пошли медленнее, но пошли.</p><p>— Отец, отойди. Ты сам сказал, что не заберёшь. А мы заберём. Барыня сказала.</p><p>Думать было столько, сколько жрец простоит перед вилами, а стоять он мог долго, он был упрямый.</p><p>Знаков семь, и все для тех, в ком кто-то есть. В Лутце никого, в нём нитка, и за неё держат. Нитку можно взять. Я брала.</p><p>Площадь в Керре встала перед ней целиком, с серым снегом и с мастером Годфридом посередине, в чёрном, и ноги у него были её. Тогда она держала его не папиной вещью. Перстень был ещё на его пальце, а канат шёл из её ладони, из середины, как шёл до того к мыши, и мастер стоял на этом канате и подошёл, когда она велела, и стоял, пока она сама не сняла перстень с его руки.</p><p>Мастера я держала сама, без папиной вещи. Этот меньше, и держать в нём нечего.</p><p>— Остановитесь! — крикнула она, и крикнула так, что Ансель на дороге обернулся. — Ещё один раз. Без доски. Один раз, и вы увидите.</p><p>Вилы остановились на дороге. Не потому, что поверили, а потому, что барыня крикнула второй раз за утро, а до этого утра они не слышали от неё и первого.</p><p>— Барыня сказала, ещё раз.</p><p>— Погодим.</p><p>— Погодим, а там бить.</p><p>Вилы опустились до половины, не ниже, и так и стояли.</p><p>— Лотти. Ко мне.</p><p>Лотти пришла по воде, и Катарина посмотрела на свои руки.</p><p>Правая была кулак, и кулак был занят. В нём с Керра лежала папина вещь, разжимать его она не стала бы, а через него было нельзя, оттуда всё пошло бы через перстень, и перстнем она не хотела. Оставалась левая, и в левой был посох. Его она отдала Умберу, не глядя, и Умбер принял. Левая была голая, при всей деревне, два кривых пальца, безымянный на нитке и мизинец, который с осени торчал в сторону и в кулак не шёл. Она сжала её, и четыре пальца легли в ладонь, а пятый остался торчать.</p><p>— Лотти. Прижмите мне палец.</p><p>— Чего?</p><p>— Мизинец. К ладони. И держите, пока я не скажу.</p><p>Лотти посмотрела на палец, на барышню и на мёртвого, взяла мизинец обеими руками, горячими, прижала к кулаку и так и держала, обеими, крепко, будто он мог уйти.</p><p>При всей деревне ученица держит мне палец, чтобы я могла сжать кулак. Госпожа Клотильда, вы это видите? Я надеюсь, что нет.</p><p>Из середины ладони к Лутцу пошло своё, то же, что шло к мыши и к мастеру Годфриду, только тонкой ниткой, и дошло сразу, идти было два шага. Там, где оно дошло, уже была чужая нитка, и чужая была толще. Она была натянута за воду тем, что не устаёт, и своя легла на неё сверху.</p><p>Чужая не пустила.</p><p>Тянуть я не умею. Я умею хотеть.</p><p>И она захотела. Не так, как хотела у черты, чтобы разжались чужие руки, а так, как хотела в семь лет, за чаем, чтобы Умбер кивнул, когда все чашки вышли разные. Четырнадцать лет так хотела. Всем, что было.</p><p>Чужая нитка отпустила.</p><p>Не оборвалась, а отпустила, разом, будто с другого конца взяли крепче, и Лутц перестал стоять сам. Он стоял, как стоял, в шапке, но теперь его держала она, и держать его было легко, легче мыши. Держать в нём было нечего.</p><p>Она захотела, чтобы он лёг.</p><p>Он лёг. Не согнувшись, не оступившись, а так, как ложится вещь, которую перестали держать, вперёд, в воду, у своих башмаков, и вода закрыла ему лицо и приняла его, и шапка всплыла и осталась на воде, донышком кверху, между двумя половинами двери.</p><p>Катарина раскрыла ладонь, по одному пальцу, как над мышью, и Лотти отпустила мизинец, и мизинец встал в сторону, как стоял. Ниток больше не было, ни своей, ни чужой, и Лутц лежал.</p><p>В тишине половина двери стукнула о мостки, и это услышали все.</p><p>— Лёг, — выговорил староста и снял шапку. — Гляди, лёг.</p><p>— Положила-таки. — У мужика вилы опустились сами.</p><p>— Я ж говорила! — Лотти обернулась к толпе всем ростом. — Я ж говорила, она умеет! А вы «маг», «маг»!</p><p>Это обдумали, недолго.</p><p>— А держал-то маг?</p><p>— Держал. Барыня сказала.</p><p>— А она положила. Стало быть, барыня сильнее мага.</p><p>— Стало быть, и бить его можно! Бей мага!</p><p>Вилы, которые только что опустились, пошли вверх, и Катарина хотела сказать им, что про мага не говорила ни слова, и не успела.</p><p>Старуха одна не сказала ничего. Она смотрела на воду, где плавала шапка, и Катарина хотела обернуться к ней, потому что матери, у которой при всех положили сына, что-нибудь говорят, и не обернулась.</p><p>Шея не повернулась.</p><p>Она велела ей, как велела всему в себе с осени, и шея не послушалась. Это она знала с площади в Керре, где папина вещь взяла с неё своё. Кулак уже не слушался, за ним локоть. Левая ладонь, которую она только что раскрыла, так и осталась раскрытой, как у статуи, которая подаёт. Потом колени перестали быть коленями и стали тем, на чём стоят.</p><p>Сам. Плати. Стой.</p><p>Это я умею. Вот это, госпожа Клотильда, я умею наверняка. Положить одного и встать за него столбом в воде, в новом платье, при десяти человеках с вилами.</p><p>— Барышня? — Лотти заглянула ей в лицо снизу. — Барышня, вы чего? Вы… ой. Ой, нет. Умбер! Она опять!</p><p>Умбер уже шёл по воде.</p><p>Катарина видела его, он вошёл в то, что она видела, а повернуться к нему не могла. Он подошёл, посмотрел ей в лицо снизу, как в гробу, и взялся за подол. Подол был в воде, а это он поправить мог.</p><p>— Чего она? — спросили со снега.</p><p>— Не моргает. Гляди.</p><p>— Лежачая и есть, — рассудила баба, которая утром у ворот говорила «еле сидела». — Положила и слегла.</p><p>— Стоя слегла.</p><p>— А как умеет.</p><p>Старуха сошла в воду.</p><p>Она сошла, не подбирая подола, туда, где между двумя половинами двери лежал её сын и плавала его шапка, взяла шапку с воды, отжала её в кулаке, посмотрела на сына, которому шапка была больше не нужна, и пошла обратно к барыне. Катарина видела, как она идёт, и не могла ни отступить, ни наклонить голову, ни сказать «не надо».</p><p>Старуха надела ей шапку. Глубоко, по-людски, обеими руками, поправила и отступила посмотреть.</p><p>— Ветром сдует. А я опять.</p><p>Потом она обернулась к своим, и те приняли её слово так же, как приняли утром у ворот.</p><p>— Чего глядите? Та лежала, лежала, да отлежалась. Эта стоит. Отстоится. К магу её несите, у мага тепло.</p><p>— К магу?</p><p>— Старуха сказала, у мага тепло.</p><p>— А бить?</p><p>— Потом. Сперва барыню отнесём. Старуха сказала.</p><p>И её понесли к магу.</p><p>Те самые вилы, что полчаса назад поднялись на башню, мужики подвели ей черенками под руки и под колени, четверо взялись, и барыню положили на вилы, и она не согнулась нигде, а над ней вместо воды встали серые облака, край чьей-то шапки и палка Анселя, который шёл рядом и держал её за башмак. Башмак с вил съезжал.</p><p>— Отец, ты хромой, отойди. Мы сами.</p><p>— Я рядом пойду.</p><p>— Иди.</p><p>Старуха сказала «тепло», и этого хватило, а я говорила им с утра. В деревне это называется «понесли».</p><p>Лотти бежала сбоку, с посохом под мышкой, и держала её за мизинец, никто не сказал ей отпустить. Умбер шёл за вилами с мешком, с её посохом и с подолом в руке. Староста шёл последним и нёс две рыбы за жабры, которые ему сунула девка с корзиной. За лежачего причиталось, а барыня одного положила.</p><p>Внизу, у кромки, остались стоять мёртвые, лицом за воду, на одного меньше, и две половины двери у мостков, и ни один из них не обернулся посмотреть, кого несут.</p><p>У ворот её поставили.</p><p>Не положили, а поставили, потому что в ворота у них не ходят, а бросить барыню в снегу перед воротами было нельзя. Четверо подняли вилы на попа, и барыня сошла с них на ноги, только сама не шагнула. Так она и осталась стоять перед открытыми воротами, лицом во двор, в шапке Лутца, в синем до колена и в грязи от колена, с кулаком на перстне и раскрытой левой ладонью, и видела перед собой двор, серый снег, лакея у стены и дверь башни.</p><p>Поставили. У ворот, как ставят зонт в передней, пока хозяева решают, впускать ли гостя.</p><p>— Дальше вы, — велел староста лакею, и лакей не услышал, потому что велеть ему мог только лорд. Тогда староста положил две рыбы на снег ей под башмаки. — Это за лежачего. Положила одного, за одного и даём. Остальных как отстоится.</p><p>— Полкурицы было! — обиделась Лотти.</p><p>— Кур нет, девка. Рыба есть.</p><p>— А мага бить? — спросили сзади.</p><p>— Завтра. Барыня отстоится, скажет.</p><p>— Да не говорила она про мага!</p><p>— Говорила, девка. Мы слыхали.</p><p>Он надел шапку и ушёл, и за ним ушли все, по одному, оглядываясь на ворота, и вилы ушли с ними, черенками вверх. У ворот остались Лотти с мизинцем, Умбер с подолом, Ансель с палкой и две рыбы на снегу.</p><p>— Я понесу.</p><p>Ансель взял её на руки, и она легла, не согнувшись, и над ней вместо облаков оказался его подбородок, а шапка Лутца сползла ему на рукав.</p><p>Тепло, всем боком, сквозь сукно, и под тем боком мой шов. Хромой, через двор, и «поставьте» мне сказать нечем.</p><p>— Шапку поправьте, — подсказала Лотти сбоку. — Съедет.</p><p>Он поправил шапку, не глядя, и понёс её через двор, хромая, и палку его нёс Умбер вместе с её посохом. Лакей отворил дверь башни, когда они дошли, а не раньше, и поклонился мимо того, что несли.</p><p>Ильза встретила их на нижней ступени, со свечой, и посмотрела сначала на то, что нёс жрец, потом на шапку, потом на Лотти.</p><p>— Что с ней?</p><p>— Положила одного и слегла! — Лотти не отпускала мизинца. — Стоя! Старуха велела к вам нести!</p><p>— Куда стоя?</p><p>— Так вот! Стоя и слегла!</p><p>Ильза подняла свечу и посмотрела барыне в лицо, которое не моргало, долго и не отворачиваясь.</p><p>— Стоя, — повторила она, и на этом кончила.</p><p>Сверху, с площадки, где было темно, спросили:</p><p>— Что внизу?</p><p>Хозяин стоял на верхней ступени, держась за стену, и свет Ильзиной свечи доходил до него только до пояса. Вниз он не сошёл. Он смотрел на жреца с ношей, на ношу, на шапку на ней и на раскрытую ладонь, которая торчала из рукава.</p><p>— Она положила одного, сударь, — ответил Ансель. — Из мёртвых, что у воды. А деревня шла сюда с вилами, десять человек, к вам. Она положила одного, и деревня понесла её к вам вместо того, чтоб идти самой. Больше я не понял ничего.</p><p>Хозяин молчал долго, а потом заговорил не с ним.</p><p>— Ильза. Кирпичи ей. Сколько есть. Дров возьми моих.</p><p>— Лорд.</p><p>— Моих, Ильза.</p><p>Ильза пошла на кухню со свечой, и обмотанные ключи у неё не звякнули.</p><p>Лотти открыла рот сказать, что барышне тепло ни к чему, посмотрела вслед свече, подумала о кирпичах и рот закрыла. Тепло было ни к чему барышне, а Лотти было нужно.</p><p>Свои дрова. Последний Аурель греет мёртвую Тэрн. Папа, тебе бы это понравилось.</p><p>Хозяин ушёл наверх, перебирая рукой по стене, и дверь мальчика закрылась за ним тихо.</p><p>В комнате для гостей Ансель остановился. Положить её было некуда. Постель была Лоттина, и в постель барыню не кладут при жреце, на стуле коробом стоял казённый кафтан, а барыня не гнулась, чтобы сесть.</p><p>— Стоя, — решила Лотти. — Она стоя пришла, пусть стоя и будет.</p><p>Он поставил её у стены, между стулом с кафтаном и постелью, и отступил на шаг посмотреть, не упадёт ли. Она не упала.</p><p>— Стоит, — удивился он.</p><p>— Стоит, стоит! — обрадовалась Лотти.</p><p>Ансель посмотрел на неё ещё раз, на лицо под чужой шапкой, и сказал ей правду, не зная, слышат ли его:</p><p>— Если вы меня слышите, сударыня, я внизу, у камина. Если не слышите, я всё равно внизу.</p><p>И пошёл, хромая, к порогу, где Умбер подал ему палку.</p><p>Слышу, господин жрец. Внизу у камина холодно, а сказать вам об этом мне нечем.</p><p>Ильза принесла четыре кирпича в тряпицах, горячие так, что от них шёл пар, и поставила их барыне к башмакам, по два с каждой стороны, и отступила посмотреть на неё, как отступал жрец.</p><p>— Менять буду. Пока не отойдёт.</p><p>Умбер подошёл от порога и поправил барыне шапку на волос. Ильза посмотрела на гоблина, на шапку и ушла со свечой. Свеча в этом доме была одна на всё, а барыне она не светила.</p><p>Лотти села на пол у её башмаков, между кирпичами, обняла колени и посмотрела на неё снизу.</p><p>— Барышня. Вы ж меня слышите? Моргните. — Она подождала. — Нет, вы не моргаете. Вы в тот раз тоже не моргали, а потом моргнули, в карете, я помню. Ладно. Я так скажу.</p><p>И стала говорить.</p><p>Она рассказала барышне весь день, с самого башмака на вилах, потому что барышня, может, половину и не видела, она же стояла лицом в одну сторону.</p><p>— А палец я держала. Вы видели? Вот так. — Лотти показала на себе, и палец у неё не торчал, и показывать было нечего. — Горячо было? Мне было. А Лутц лёг прямо, как доска. А рыбу я Ильзе не дала, это наша, за лежачего, кухарке понесу. А старуха сказала «отстоится». Она всё знает, барышня. Она про меня тоже знала, что полечу.</p><p>Катарина слушала, и это было единственное, что она могла, и впервые в жизни была благодарна тому, кто говорит за столом один за всех.</p><p>Говори, Лотти. Говори, я стою. Пока ты говоришь, в комнате не слышно, как я стою.</p><p>— А вы завтра как? — спросила Лотти тише. — К вечеру? Вы ж в тот раз до среды стояли, а это долго. А тут один всего. Один же меньше, чем целый город?</p><p>Ответить ей было нечем, и Лотти это знала и всё равно подождала.</p><p>— Ладно, — вздохнула она. — Я спать. Кирпич один возьму, вам не надо, а мне надо, и вы не обижайтесь.</p><p>Мизинец она отпустила не сразу, подержала ещё, как держат за руку на прощание, потом взяла кирпич, который был ближе, унесла его в постель под одеяло и легла лицом к барыне, чтоб видеть, и уснула раньше, чем кирпич остыл.</p><p>Стемнело.</p><p>Умбер сел на своё место под гвоздём, на котором с утра не висело ничего, достал из мешка старое платье без подола и иглу Фолька и стал шить. Руки у него были свободны, а свободных рук он не признавал. Катарина стояла и видела комнату без свечи, по-мёртвому, целиком, гвоздь, стол, Лотти в постели с кирпичом, остывающие кирпичи у себя под ногами и Умбера за иглой, и всё это стояло прямо перед ней. В сторону она смотреть не могла.</p><p>Под крышей, над часовней, в окне, которое Ильза утром снова закрыла невестой, ветер не свистел.</p><p>Четыреста лет ты стояла в этом окне, и тебя не дуло. Нынче всё по местам, невеста в окне, барыня у стены. Тебя поставили лицом к ветру, а меня лицом к Лотти.</p><p>Лотти села.</p><p>Села в постели так же, как накануне, не проснувшись, а поднявшись по делу, разом, с закрытыми глазами, и ничего не сказала. Накануне она сказала «кровь», а нынче подняла лицо, посидела так, и босые ноги вышли из-под одеяла и до половиц не дошли.</p><p>Она поплыла в рубахе к двери, не переставляя ног, без посоха, который остался стоять у постели, и кирпич остался в постели один.</p><p>Лотти!</p><p>Крикнуть этого было нечем, и пойти за ней было нечем. Катарина стояла у стены и смотрела, как её ученица плывёт к двери над половицами, и могла только то, что с осени умела лучше всех живых, стоять и видеть.</p><p>Умбер отложил иглу, встал, прошёл к двери раньше Лотти, отворил её и отступил к стене, как отступал всегда, когда гостья выходила из комнаты. Как гостья выходит, дворецкого не касалось. Лотти проплыла мимо него в дверь, в темноту лестницы, вверх, и Умбер затворил за ней дверь, вернулся на место и взял иглу.</p><p>Как тётушкам. Умбер, из нас двоих в этой комнате кто-то должен был испугаться.</p><p>Умбер шил, а под крышей засвистел ветер, тонко, в пустое окно, и свист пошёл вниз по лестнице, к двери мальчика. Утром на чердачной лестнице опять будет снег, и Ильза опять спросит гоблина.</p><p>Лотти вернулась с невестой.</p><p>Дверь отворил Умбер, вовремя, и Лотти вплыла в неё с доской в три локтя, которую несла поперёк себя, обеими руками, и невеста глядела у неё из рук в потолок. Ноги Лотти висели под рубахой, не доставая до половиц, и ни одна половица не скрипнула. Она поплыла к стене, к гвоздю, над которым сидел Умбер, поднялась выше, чем поднимаются, когда стоят на полу, до самого гвоздя, и повесила невесту косо, наспех, одной рукой.</p><p>Потом опустилась к постели, легла, подтянула колени и уснула дальше, глаз не открывая, потому что и не открывала.</p><p>Умбер встал, поправил невесту и сел. Теперь было ровно. Он взял иглу.</p><p>Невеста смотрела со стены через пустой стол на барыню у стены напротив, писанная со слов, застёгнутая доверху, и барыня смотрела на неё. Смотреть ей было велено прямо и больше никуда.</p><p>Мыши. Я видела мышь, Ильза. Она спит, летает и носит невесту с чердака, потому что невесте дует. Утром вы спросите, кто, и я буду стоять в шапке и не отвечу. Нас в комнате две, и поправили ту, что на гвозде.</p></section><section><title><p>Глава 9. Для живых не годится</p></title><p>Глава 9. Для живых не годится</p><p>К сумеркам она отошла.</p><p>По частям, как в тот раз, только в другом порядке, и первой отошла шея. Голова повернулась сама, влево, и Катарина увидела наконец не гвоздь напротив, а Лотти. Лотти сидела на полу у её башмаков, между кирпичами, и говорила с кирпичом. С барышней она за день наговорилась, а барышня ни разу не ответила.</p><p>— …а староста мне: «девка, не лезь». А я и не лезу. Я сижу. Я, может, тоже отстаиваюсь, откуда ему знать.</p><p>— Шапку, Лотти.</p><p>Лотти подняла голову, посмотрела на барышню снизу и вскочила так, что кирпичи разъехались.</p><p>— Барышня! Вы… вы говорите!</p><p>— Говорю. Шапку.</p><p>Рука отошла следом за шеей, и первое, за что Катарина взялась этой рукой, была чужая шапка. Шапка Лутца высохла на ней за день и сидела глубоко, по-людски, как её надели. Снимать её пришлось четырьмя пальцами, пятый торчал в сторону, и Катарина положила её на стул, поверх казённого кафтана.</p><p>Сутки в чужой шапке, лицом к пустому гвоздю, и никто не догадался меня хотя бы повернуть. Кафтан хранителя и шапка мертвеца на одном стуле. Стул нынче одет лучше меня.</p><p>Умбер подал ей посох, с шагом назад и согнутым локтем, как подавал всё на свете, и так быстро, что выходило, будто он держал посох наготове с полудня.</p><p>Ильза вошла менять кирпичи.</p><p>Она входила так весь день, через каждые два часа, с четырьмя горячими кирпичами в тряпицах. На пороге она остановилась. Катарина стояла не у стены, а посреди комнаты, и смотрела на неё, а не в стену.</p><p>— Отошли.</p><p>— Отошла, сударыня.</p><p>Ильза посмотрела на кирпичи у себя в руках, потом на Катарину.</p><p>— Быстро вы. Девка говорила, в тот раз до среды стояли.</p><p>Быстро. Сутки столбом в чужой шапке у них быстро.</p><p>— В тот раз я платила за целый город, сударыня. Нынче за одного.</p><p>Ильза приняла это так, как принимала всё, что ей говорили гости, и подняла кирпичи повыше.</p><p>— Стало быть, кирпичи вам не надобны. А дров лорд на вас дал на три дня.</p><p>— А мне? — Лотти уже стояла над горячими кирпичами, как над своими.</p><p>Ильза подумала и оставила один.</p><p>— Тебе печь есть. Этот возьми. Остынет, не возвращай.</p><p>Лотти взяла кирпич обеими руками и прижала к себе.</p><p>— А деревня приходила! — вспомнила она тут же, потому что кирпич развязал ей язык. — Утром! Под ворота! «Мага», кричали, «бить». Я вышла и говорю: барышня ещё стоит. А староста мне: стало быть, не отстоялась. Завтра, говорит. И ушли.</p><p>Не отстоялась. Как молоко. Староста будет приходить под ворота каждое утро и спрашивать у Лотти, не скисла ли барыня, и Лотти будет ему отвечать.</p><p>Наверху, над часовней, упало что-то длинное и деревянное.</p><p>Упало, покатилось и легло. Катарина знала этот звук с детства, с передней. Так падает трость, которую плохо поставили в угол. Только тростей здесь не держали, а посох наверху был один, тот, что хозяин держал поперёк колен у постели сына.</p><p>Ильза тоже знала этот звук. Она положила кирпичи на пол, чего на глазах у Катарины не делала ни разу, и пошла наверх. Ключи молчали в своих тряпицах, зато шаги у Ильзы стали слышны, а прежде её шагов не слышал никто.</p><p>В комнате стало тихо, и в этой тишине Умбер повернулся к двери раньше, чем на лестнице послышались её шаги обратно.</p><p>Она стояла в дверях без свечи.</p><p>— Сударыня. Лорд на полу. Молодой лорд… — Что с молодым лордом, она не договорила. Слово у неё нашлось одно, и было оно не о мальчике. — Этого у лорда в листе не записано.</p><p>Ключница позвала сама. Весь день говорила обо мне с девкой, а позвала, когда лорд лёг на пол.</p><p>— Лотти. Уголь при вас?</p><p>— Всегда!</p><p>— Умбер. Идём.</p><p>Ноги у неё за день отвыкли сгибаться, и она сгибала их на каждой ступени нарочно, как чужие. Лотти бежала за ней с кирпичом, потому что бросить горячий кирпич не умела. Умбер шёл последним с мешком. Внизу, у камина, стукнула о пол палка. В этом доме всё, что падает, слышно у камина, а Ансель сидел у камина второй день, и на лестнице, не доходя детской, он их догнал.</p><p>В детской горела одна свеча, и видно при ней было одно кресло.</p><p>Хозяин лежал у кресла на боку, одна рука под собой, другая на полу ладонью кверху, как сполз с кресла во сне. Он был весь серый, лицо, волосы и руки одного цвета. Он дышал. Папин посох откатился под кресло, и камень в навершии глядел оттуда тёмный, как вода в кувшине поутру.</p><p>Мальчик лежал на постели поверх одеяла прямо, как лежал в ту ночь с миской, только миски не было. Он был белый, белее, чем тогда, глаза закрыты, и дышал он так, что это было видно с порога. Вдох, и долго ничего, и ещё вдох.</p><p>Лотти потянула носом с порога, коротко, и сказала то, чего Катарина не хотела бы слышать вслух.</p><p>— Барышня. Он как лакей пахнет. Человеком, только еле-еле.</p><p>Еле-еле. В девять лет.</p><p>Ансель прошёл мимо них к хозяину, поставил палку и взял его под мышки и под колени. Хозяин у него на руках не сложился, как складывалась она, а обвис.</p><p>На моём шве носил меня, теперь носит лорда.</p><p>Ильза взяла свечу.</p><p>— За стену. Его постель за стеной. При молодом лорде побудьте. Обе.</p><p>Она ушла за жрецом со свечой, и в детской стало темно для всех, кроме Катарины и Лотти. Лотти поставила кирпич на пол и села на край постели так уверенно, будто в темноте ей было видно не хуже барышни. Ей и было видно.</p><p>Детская в доме Аурель была такая, какой бывает детская, когда ребёнок в доме один и он болен. Кровать, кресло не по росту, ни одной вещи из тех, что покупают детям на вырост. В её детской на полках стояло всё, что папе приносили с ярмарок для неё и для Ирис. Обе они из этого выросли, и никто там ни разу не лежал на полу. Здесь на полу только что лежал лорд Аурель. Устыдить его своим присутствием она собиралась ещё в гробу. И вот он лежал ниже некуда, а ничего приятного в этом не оказалось, и это её сердило.</p><p>Катарина подошла к постели и взяла мальчика за руку, как брала в тот вечер при хозяине, левой, голой.</p><p>В ладони стало тепло. Меньше, чем позавчера, много меньше, и уходило оно быстро и в одну сторону, как из комнаты, где забыли притворить дверь. Куда уходит, она не видела. Нитки не было. От Лутца шла нитка, и нитку можно было взять, а из этой руки тепло просто уходило.</p><p>Тут нечего взять, тут дверь, из которой дует. А я не плотник.</p><p>Ильза вернулась быстро, со свечой и с фляжкой, маленькой, оловянной, из тех, какие берут с собой в дорогу от дурного глаза. Она отвернула крышку, покропила мальчика, лоб, грудь и руку, которую держала некромантка, и попало заодно некромантке.</p><p>— Святая, трёх приходов, — пояснила она, хотя её никто не спросил. — Другой нет.</p><p>— Он брал из себя?</p><p>— Третью ночь, сударыня. Из слуг брать стало нечего, кухарка с утра не встаёт, конюх лёг в сено и спит. Лорд сказал: тогда я. И брал из себя в посох, и отдавал молодому лорду. — Ильза завинтила фляжку. — Прежде до утра держал. А нынче и до ночи не додержал.</p><p>Она стояла со свечой, смотрела на некромантку и ждала.</p><p>— Вы мастер, сударыня. Лорд говорил.</p><p>Мастер. Час как не табуретка, и уже мастер.</p><p>— Сколько ему осталось, если его не держать?</p><p>— Не знаю, сударыня. Не пробовали. Лорд держал его каждую ночь до утра, а днём молодой лорд сам.</p><p>А что было у мастера? Тетрадь, и в тетради семь знаков, и каждый она знала наизусть, как стихи из детской, с любого места. Все семь были про мёртвых. И одна строка про живых, одна на всю тетрадь, рукой самой старой, на странице про шов.</p><p>— Лотти. Уголь.</p><p>Лотти уже лезла в карман, и уголь вышел оттуда вместе с репьём.</p><p>— Так вы ж… Барышня, там же написано! Что для живых нельзя! Мы с вами читали!</p><p>— Это написано на странице про шов, Лотти. Про шов я и не спорю.</p><p>— А Нод?</p><p>— Нод держит того, кто отзывается на имя. Он отзывается.</p><p>Свой посох она отдала Умберу. Потом она опустилась на колени в изножье постели, между постелью и дверью, чтобы знак лёг между мальчиком и выходом. Так кладут карточку у прибора, чтобы гость сидел, где его посадили. Подол лёг на доски детской сам.</p><p>На коленях. С углём. В новом платье, у чужой постели, при ключнице. Госпожа Клотильда, вы бы хоть отвернулись!</p><p>Пять линий, две крест-накрест, стрелка от правой. Уголь шёл по доскам хорошо, по сухому, и линии вышли ровнее, чем дёгтем. Имя она знала из книги дома, где оно было вписано дрожащей рукой и зачёркнуто поперёк, много раз, до пятна.</p><p>— Nod. Ноэль Аурель. Aros. Dal. Llonydd.</p><p>Уголь остался углём.</p><p>Ну же, Нод. Я знаю, как ты горишь.</p><p>Пять чёрных линий лежали на досках, и ни одна не налилась, ни на волос. Так лежит слово, сказанное человеку, который спит и не слышал. Катарина прочла ещё раз, не спеша, выговаривая каждое, и уголь лежал. Когда-то в Вейде этот знак вспыхнул у неё от злости, в сарае повис в воздухе от нужды. Здесь он лёг на пол и не поднялся, а нужда была та же, и злости хватило бы на двоих.</p><p>— Не берёт? — спросила Лотти с постели.</p><p>— Он живой, Лотти.</p><p>Лотти подумала.</p><p>— А. Я думала, это недостаток.</p><p>Ильза шагнула от порога, отвернула фляжку и покропила уголь, все пять линий, аккуратно и по-хозяйски.</p><p>— На всякий случай, — объяснила она некромантке на коленях.</p><p>Катарина поднялась с пола, и правило нашлось само. Не правило Клотильды, а другое, с которым она ни разу не спорила за всю тетрадь. Нынче поспорила и проиграла.</p><p>— Для живых не годится.</p><p>Это она сказала вслух, словами самой старой руки. Лотти кивнула, она знала эти слова тоже, а Ильза кивнула, в этом доме делали, что записано.</p><p>Мальчик вдохнул и долго не вдыхал.</p><p>Посох лежал под креслом.</p><p>«Леди не поднимают с пола, дитя моё. Для этого есть лакей».</p><p>Лакей стоял в дверях. Он стоял там с дровами, которые ему велели принести к ночи, и держал их обеими руками, потому что положить ему не велели. Велеть ему мог один человек в доме, а этот человек лежал за стеной и не велел никому ничего.</p><p>Лакей, госпожа Клотильда, ждёт, когда ему велит лорд, а лорд за стеной. Остаюсь я.</p><p>Она опустилась на колени второй раз за вечер, перед креслом, и достала посох из-под кресла за дерево, не глядя на камень.</p><p>Дерево было гладкое и тёплое, теплее, чем бывает дерево, пролежавшее на полу. Там, где за много лет лежала чужая ладонь, оно стёрлось до блеска, и её ладонь легла в это место, как ложится рука на перила своей лестницы.</p><p>Как свой. Будто я его и держала всю жизнь.</p><p>Она встала с ним. Левая держала его четырьмя пальцами, пятый торчал в сторону и не касался дерева. Правая была сжата в кулак, а кулак занят перстнем. Так она и стояла посреди детской, с папиной вещью в кривой руке, и ждала, что будет.</p><p>Камень посветлел.</p><p>Не красным, каким тлел в тот день, когда хозяин брал с лакея, а белым. Её белым, каким с осени горели её знаки. Свет пошёл из камня вниз по серебру, по каждой прожилке, до самого пола, и детская стала видна вся, до углов, как не бывала видна при одной свече.</p><p>Белый. Мой. Жаль, деревни нет, она бы сказала, что это маг.</p><p>Посох потянул из руки.</p><p>Не из середины ладони, как тянула нитка Лутца, а изо всей руки, от кисти до плеча, без спешки, как тянут нитку из клубка, который держат на коленях. Лакей стоял в дверях с дровами, и с лакеем не делалось ничего. Делалось с ней.</p><p>Мальчик вдохнул.</p><p>Вдохнул, выдохнул и вдохнул снова. Между вдохами было столько, сколько положено между вдохами, и больше никакого «долго». Катарина захотела, чтобы так и было. Захотела так, как вчера хотела, чтобы Лутц лёг, только наоборот, всем, что было. Посох взял с неё за это, сколько ему было надо, и дал мальчику, и мальчик вдохнул опять.</p><p>Ильза перекрестилась на свет и больше ничего со светом делать не стала.</p><p>Потом она достала из-за пояса полотно и вытерла мальчику сухие губы. Полотно было то самое, которым Ильза в ночь с миской зажимала мальчику ранку. Она его выстирала, а пятно не отошло, бурое, во всю ладонь, и она держала полотно за чистый край.</p><p>В белом свете в пятне проступили линии.</p><p>Тонкие, с нажимом на первой линии и без нажима на остальных, и так вёл перо один человек на свете. Так шли строки на папином листе с балагана, за который она отдала медяк, и так он писал за столом, не поднимая головы. Линий было больше, чем в любом знаке тетради, и они сходились посередине пятна, и ни одной такой линии она не знала.</p><p>Папа, это твоё. На тряпке, в крови ребёнка.</p><p>Ильза сложила полотно пятном внутрь и убрала за пояс, не глядя, как тряпку, и линии ушли с ним.</p><p>Куда! Я не дочитала!</p><p>В дверях рядом с лакеем стоял Ансель с палкой. Он стоял там уже давно. Умбер с лакеем не подвинулись для него и не загородили ему дверь, он просто встал между ними, как у себя дома.</p><p>— Он спит, — доложил Ансель. — Дышит, только редко. Ильза говорит, он и прежде так падал, по осени, когда брал из себя слишком много, и к утру вставал. — Он посмотрел на свет, на посох, на её левую руку и на мальчика. — Это ваш свет, сударыня?</p><p>— Это посох хозяина, господин жрец. Светит он моим светом.</p><p>— И мальчик дышит.</p><p>— Пока я держу.</p><p>Ансель кивнул. Это было то, что он видел, а чего не видел, того он не говорил.</p><p>— Я посижу с ним за стеной. Если он проснётся раньше утра, что ему сказать?</p><p>— Что посох держит. Остальное он увидит сам.</p><p>Ильза взяла свечу и пошла за жрецом. Лорд был за стеной, а свеча в этом доме была одна, и место ей было при лорде.</p><p>Сам. Плати. Стой. Вчера за мёртвого, госпожа Клотильда, нынче за живого. Посох чужой, дом чужой, плачу собой.</p><p>В дверях стояли двое, и ни один не уходил.</p><p>Лакей держал дрова, потому что положить их ему не велели, а Умбер стоял, потому что дворецкий не выходит из комнаты раньше лакея, это всё равно что сесть при госпоже. Так они простояли до утра, лакей с дровами и дворецкий с лицом.</p><p>Стойте, стойте. При дворецком и лакее в дверях некромантка у чужой постели почти прилична.</p><p>Посох тянул ровно.</p><p>Через рукав, от запястья к локтю, от локтя к плечу, и дальше, туда, где у живых что-нибудь стучит, а у неё с осени было тихо. Боли не было, боли у неё не бывало, было то, что бывает у живых, когда долго несут на весу полный поднос, и устаёт не рука, а то, на чём рука держится. Свет шёл по прожилкам вниз и ложился на доски, на уголь в изножье, на Лотти с кирпичом. В этом свете Лотти грела о кирпич руки.</p><p>Стоять ночь она умела лучше всех в башне. Стоять было её ремеслом с осени. Она стояла над покойниками, в гробу, у двери, в карете и в углу с веником, только прежде стояла даром. Нынче с неё брали за каждый час, и это было возмутительно. За стояние не берут. За стояние платят. Бертольд простоял у дверей всю её жизнь, и никто не тянул из него нитку за то, что он стоит.</p><p>Мальчик открыл глаза около полуночи и увидел свет.</p><p>— Как днём, — проговорил он. — Лотти. Это день?</p><p>— Нет. — Лотти наклонилась к нему. — Это палка.</p><p>— Папина?</p><p>— Папина. Барышня держит.</p><p>Мальчик перевёл глаза на барышню и посмотрел вежливо и недолго, как на гостью, которая стоит у его постели с чужим посохом. Про посох он не спросил.</p><p>— А папа где?</p><p>— Спит, сударь. За стеной. Господин жрец при нём.</p><p>— А вы чего стоите?</p><p>— Держу.</p><p>— Папу держите?</p><p>— Вас.</p><p>Он подумал над этим столько, сколько думают в девять лет над тем, чего не понять, и спросил о другом.</p><p>— Вы маг?</p><p>— Нет, сударь.</p><p>— А кто?</p><p>— Некромантка — это которая мертвяков, — вступила Лотти, не дав барышне ответить. — А маг — это папа. А барышня папину палку держит.</p><p>— А ей можно палку?</p><p>— Так она ж барышня. Ей всё можно.</p><p>Этого объяснения мальчику хватило, как Лотти хватало любого, и он закрыл глаза. Катарина осталась стоять с «ей всё можно» и с посохом, который брал с неё ровно и не спрашивал, что ей можно.</p><p>Всё можно. Четырнадцать лет мне говорили, чего нельзя, и вот нашёлся человек.</p><p>Мальчик глаз не открыл.</p><p>— Лотти. А ты правда летала?</p><p>— Правда. Во сне. Я к вам прилетела, помните? Вы ещё спросили папу, можно ли.</p><p>— Он сказал нельзя.</p><p>— Он про меня сказал. Вам можно, вы дома.</p><p>— А сейчас можешь?</p><p>Лотти вздохнула в кирпич.</p><p>— Наяву не выходит. Я пробовала. Надо спать, и чтоб кровью пахло. Или с кирпича. Я ещё не знаю.</p><p>— А кто тебя учил?</p><p>— Никто. У нас в школе одной девочке говорили, что летать не положено, так она и не летала. А мне не говорили.</p><p>— В какой школе?</p><p>— В хорошей.</p><p>— А я думал, вы при госпоже учитесь.</p><p>— Я при ней доучиваюсь.</p><p>При мне. Я стою тут с чужим посохом и не знаю, что делаю, а она при мне доучивается.</p><p>Мальчик улыбнулся в подушку, повернулся на бок, подтянул колени и уснул. Во сне он дышал, как здоровые дети.</p><p>Ансель пришёл из-за стены около второго часа.</p><p>Он прошёл между Умбером и лакеем и встал рядом с ней. Некоторое время он смотрел на то же, на что смотрела она, на мальчика.</p><p>— Вы держите его левой.</p><p>— Правая занята, господин жрец.</p><p>— Я знаю, чем. Перстнем. — Он помолчал. — Дайте мне. Я подержу, а вы отойдёте. Хоть на час. Я видел, как вы стояли эти два дня, и не хочу видеть это третий раз.</p><p>— В вашей руке он возьмёт у того, кто ближе. Так он брал у лакея, вы видели. Ближе всех здесь мальчик.</p><p>Ансель посмотрел на мальчика, на расстояние от себя до постели и убрал руку, которую протянул было к посоху.</p><p>— Тогда я постою рядом. Это я могу.</p><p>— Вы можете сесть.</p><p>— Я постою.</p><p>И он стоял рядом, с палкой, которую не поднимал. Только теперь не перед вилами, а над спящим ребёнком в чужой детской. Катарина смотрела прямо перед собой, на мальчика, и видела жреца только боком.</p><p>Так стоят над колыбелью. Помилуйте, это чужой ребёнок, и стоим мы при больном.</p><p>Молчать с ним она умела, они молчали всю зиму. Только нынче у неё в руке была вещь, которая брала с неё и не говорила, за что. О чём-нибудь надо было думать до утра, а молча у неё выходило одно и то же, по кругу.</p><p>— Я думаю, господин жрец, что мёртвых у воды поднимает он.</p><p>— Кто?</p><p>Она не оборачивалась.</p><p>— Посох. Не хозяин. Вещь. Он берёт у живых силу и льёт её в мальчика, вы это видели. Но в мальчика входит не вся. Я держала его руку в тот вечер, тепло уходило из него мимо, и уходит сейчас, я чувствую. Куда уходит остальное, я не вижу. В землю. В воду. А земля отдаёт тем, что у неё есть.</p><p>— Мёртвыми.</p><p>— Мёртвые у воды встали в ту зиму, когда с холма стали носить в башню вещи. Староста сказал это сам, у ворот, вы слышали. Посох принесли с холма.</p><p>Ансель думал так же, как делал всё, не торопясь и до конца.</p><p>— Вы это видите, сударыня, или думаете?</p><p>— Думаю.</p><p>Он переставил палку.</p><p>— Тогда я скажу вам, что вижу я. Вы держите, а он дышит. Больше я тут не понимаю ничего, и до утра понимать не возьмусь. А деревне я этого не скажу.</p><p>— Я вас об этом и не просила.</p><p>— Я сказал деревне один раз, что он держит сына. С них хватит.</p><p>Из-за стены позвали «отец», негромко, голосом Ильзы, и он пошёл туда, и Умбер с лакеем снова не шевельнулись. Умбер проводил его тем взглядом, каким дома провожал гостя, который без приглашения встал рядом с хозяйкой, то есть долго и в стену.</p><p>Свет по прожилкам к утру стал тусклее. Не оттого, что посох брал меньше, а оттого, что в окне серело, и белое на сером было хуже видно. Лотти уснула сидя, с кирпичом на коленях, остывшим давно. Мальчик спал, лакей держал дрова, Умбер держал лицо. Катарина стояла и слушала, как дышат остальные. Одна она не дышала. Вдохов она не считала, считала то, что уходило из неё в дерево. Меры для этого не было никакой, и она перестала считать.</p><p>Ровно. Он берёт ровно, как хороший лакей наливает. Папа, из какого дерева ты его сделал, что оно умеет брать вежливо?</p><p>Рассвело, и серый свет в окне был уже не её, не из посоха.</p><p>Ильза вошла без стука и посмотрела сперва на мальчика, потом на знак на полу, потом на свет.</p><p>— Лорд проснулся. Спрашивает.</p><p>— Сейчас, сударыня.</p><p>Ильза ушла за стену. Катарина отвела посох от себя и поставила к креслу, к правому подлокотнику, туда, где у хозяина лежала рука. Потом она разжала четыре пальца. Пятый и так был разжат. Камень потемнел не сразу, а как гаснет уголь, с краёв. Свет сошёл с прожилок вниз и ушёл в пол, и детская сделалась детской при сером окне.</p><p>Левая рука пошла вниз сама.</p><p>Не как рука, которую опустили, а как рука, которую отпустили, и повисла в рукаве ниже, чем ей положено висеть. Шов на плече, тот, что осенью она шила сама, правой, почти не глядя, разошёлся за ночь тихо и весь, от дырки к дырке. Рука висела на сукне Хуго, а не на нитке.</p><p>— Барышня! — Лотти проснулась от того, что рука прошла мимо её лица. — Рука!</p><p>— Тише, Лотти. Возьмите её.</p><p>Лотти взяла её обеими руками, горячими, как вчера мизинец, и прижала к себе, и со стороны вышло не то, что было. Вышло, что компаньонка держит барышню за руку, как держат испуганных, и барышня ей позволяет.</p><p>Умбер у порога смотрел не на хозяйку, а на её плечо, как дома смотрел на разрез в салфетке.</p><p>Плечо. Из всего, что на мне держится на нитках, посох выбрал самое заметное. Благодарю.</p><p>Хозяин вошёл, опираясь на Ильзу.</p><p>Он и прежде ходил по дому, держась за стену, только стеной теперь была Ильза. Лицо у него было такое же серое, как ночью на полу, но он стоял на ногах. На пороге он остановился и посмотрел не на посох и не на некромантку.</p><p>Он посмотрел на сына.</p><p>Мальчик спал на боку, подтянув колени, с открытым ртом, как спят дети, которых не держат, и на щеках у него был цвет, немного, столько, сколько бывает у детей к утру. Такое лицо, как сейчас у хозяина, Катарина видела дома, когда папа выходил из подвала после долгой работы и не помнил, который час. Только папа при этом бывал в земле по локоть и доволен. Хозяин был серый и держался за ключницу, и смотреть на него было неловко, как на человека, который при тебе молится.</p><p>Хозяин смотрел на этот цвет долго. За это время Ильза успела подойти к постели, положить мальчику ладонь на лоб и сказать то единственное, что здесь считалось докладом.</p><p>— Тёплый.</p><p>Потом хозяин посмотрел на посох у кресла. Посох стоял, где стоял, тёмный, и на вид в нём не переменилось ничего.</p><p>Потом на неё.</p><p>На синее платье, на кулак в перчатке, на левую руку, которую держала в обеих своих компаньонка, и на пять линий углём на полу, покроплённые святой водой.</p><p>— Некромантка всю ночь держала вашу палку, лорд, — сказала Ильза от постели, не оборачиваясь. — И палка держала.</p><p>Хозяин не ответил ей. Он смотрел на некромантку слишком долго для чужой гостьи и заговорил не с Ильзой.</p><p>— Он слушает только… — начал он и не договорил.</p><p>Чего он не договорил, Катарина не знала, а лицо у него сделалось такое, какое бывает у человека, нашедшего в чужом письме слово, которое он прежде читал и не понимал.</p><p>— Кто вас учил?</p><p>Леди не отвечают. Леди благодарят.</p><p>— Благодарю вас за дрова, сударь, — сказала Катарина. — Они пригодились Лотти.</p><p>Он посмотрел на Лотти, которая держала барышню за руку и кирпич под мышкой, и не повторил вопроса. Он отпустил Ильзу, дошёл до постели по стене, сел на край, как садятся, когда ноги больше не держат, и взял сына за руку, за ту, из которой Ильза в ту ночь брала кровь в миску. Мальчик во сне не отнял руки.</p><p>Катарина вышла первой, как выходит хозяйка. Лотти вышла за ней, не отпуская руки, и на лестнице было не разобрать, кто кого ведёт.</p><p>Умбера на пороге уже не было. Он стоял внизу, на последней ступени, и ждал их, как ждут у кареты. В руках у него были игла Фолька и моток суровой нитки.</p></section><section><title><p>Глава 10. Леди принимают в дом</p></title><p>Глава 10. Леди принимают в дом</p><p>Сесть ей Умбер не позволил.</p><p>Плечо шьют на стоящем, как подгоняют рукав, и Катарина стояла у стола в комнате для гостей в синем платье с распоротым левым плечом и смотрела в стену, на гвоздь, с которого вчера унесли невесту. Умбер стоял на столе. Ростом он был ей по пояс, и из двух непорядков, шить плечо на сидящей или стоять дворецкому на столе, Умбер выбрал тот, что касался его, а не её. Лотти держала ей руку обеими своими, горячими, под локоть и за кисть, и поднимала её туда, куда показывал Умбер, чуть выше, чем рука висела бы сама.</p><p>— Так?</p><p>Умбер не ответил и повёл иглу.</p><p>Игла Фолька шла сквозь то, что у живых зовётся плечом, а у неё с самой осени звалось швом, и скрипела, как бабушкин корсет. Нитку Умбер тянул от себя, как велел Первый на странице про шов. Лотти перед тем ровно начертила пальцем по разошедшемуся краю две линии и узел. Лучше неё в башне не рисовал никто. Слова оставались Катарине, по одному на стежок.</p><p>— Rhwym.</p><p>Свяжи. На ноготь ближе к шее, чем прежний шов. Ещё три таких, и рукав придётся перешивать.</p><p>— Gwnïo.</p><p>Под воротами закричали.</p><p>Кричали мужики, много и вразнобой, и в крике опять было слышно «некромантку» и «барыню», только теперь к ним прибавилась «рыба». Лотти дёрнулась к окну, и рука барышни поехала за ней вниз.</p><p>— Лотти. Руку.</p><p>— Так деревня же!</p><p>— Деревня подождёт. Шов ждать не станет.</p><p>Лотти подняла руку обратно, дотянулась свободным локтем до ставни, толкнула её и крикнула вниз, как на гусей:</p><p>— Тише там! У нас шов!</p><p>За воротами стихли. Не сразу, с бормотанием, но стихли. Некромантка велела.</p><p>Шов. Мужикам под воротами сказали, что у барыни шов, и мужики ждут. Госпожа Клотильда, в вашей гостиной такого не говорили при гостях ни разу.</p><p>— Clymu. Tynn.</p><p>Умбер шил ровно, по три стежка на палец, не поднимая головы, будто за окном не было никого. Перед последним стежком он чуть помедлил, дожидаясь её слова.</p><p>— Cyfan.</p><p>Нитка стянулась сама, в один рывок. Лотти отпустила руку не сразу. Катарина подняла её сама, целиком, от плеча, легко, как чужую.</p><p>— Держится?</p><p>— Держится, Лотти.</p><p>Плечо платья Умбер зашил следом, молча и быстро, и этот шов был лучше того, что под ним. Потом он сошёл со стола, не глядя под ноги, и присел к подолу. Позавчерашняя грязь засохла на синем сукне коркой до самого колена. Умбер взял подол в обе ладони и стал мять сукно, и корка посыпалась на пол серой крошкой.</p><p>Деревне за воротами надоело ждать, и мужики загомонили снова. Лотти высунулась в окно.</p><p>— Тише там! У нас подол!</p><p>— Лотти. Про подол в окно не кричат.</p><p>— А про шов можно?</p><p>— Про шов они уже знают.</p><p>Умбер стряхнул последнюю крошку, встал и подал ей посох, отступив на шаг. Посох он держал при себе со вчерашнего вечера, а вернул так, будто она сама отставила его на минуту.</p><p>Шапка Лутца лежала на стуле поверх казённого кафтана. Катарина прихватила её к посоху теми же четырьмя пальцами и пошла вниз.</p><p>Ворота Лотти отворила сама. Лакей стоял у стены и ждал слова лорда, а лорд был наверху при сыне. За воротами стояли те же, кто позавчера нёс её сюда на вилах. Впереди был староста в шапке, рядом мать Лутца и мужик с вилами, воткнутыми нынче черенком в снег, за ними бабы, а за бабами девушка с корзиной, из которой торчали рыбьи хвосты.</p><p>Староста посмотрел на Лотти.</p><p>— Отстоялась?</p><p>— Вот она! — Лотти посторонилась, и в ворота стало видно барыню.</p><p>Мужики сняли шапки. Мать Лутца вышла на шаг вперёд и посмотрела не на барыню, а на то, что барыня держала в руке.</p><p>— Ваша, матушка.</p><p>Старуха взяла шапку, повертела её в руках, расправила донышко. Надевать её было некому. Она сунула шапку за пазуху и обернулась к своим.</p><p>— Стоит. Я говорила.</p><p>Деревне этого хватило, и староста надел шапку обратно. Предстояло дело, а дело у них делали в шапках.</p><p>— Семеро ещё стоят, барыня. Их тоже упокоить надо. Рыбы принесли, вот, по чести.</p><p>— По две за каждого! — вступила Лотти раньше, чем барышня открыла рот.</p><p>— По одной.</p><p>— По одной и ещё одну сверху! За то, что всех разом!</p><p>— Лотти.</p><p>Лотти закрыла рот. Девушка прижала корзину к себе покрепче.</p><p>— По одному я их не положу, староста.</p><p>Староста снял шапку снова. Разговор повернул туда, где в шапке стоять не годилось.</p><p>— Как же не положишь, барыня? Одного положила.</p><p>— Вы ж одного положили! — Лотти развернулась к ней всем телом. — Я палец держала!</p><p>— За одного я простояла столбом до вчерашних сумерек. Вы видели. — Катарина посмотрела на мужика с вилами, потом на старосту. — Второй может взять с меня два дня. Что возьмёт третий, я не знаю, и вы не знаете. Я не стану стоять у вашей воды семь раз, чтобы в седьмой так и не отойти.</p><p>Мужики подумали над этим.</p><p>— А как же тогда?</p><p>— Дайте мне сил набраться, староста. И я положу всех. Разом.</p><p>Как набираются сил, в деревне знал каждый, вплоть до девушки с корзиной. Едят, спят и греются у печи. Она не ела и не спала с самой осени, а печи давали ей ровно столько тепла, сколько снег. Тепло она знала одно, от живых, через перчатку, и оно уходило, стоило живым отнять руку. Посох всю ночь брал из неё силы, а откуда они возвращаются в такую, как она, не написал ни Первый, ни Вежливый, ни Фольк. Так что сил она просила честно, не зная, у кого.</p><p>«Леди не набираются сил при людях, дитя моё».</p><p>А где же ещё, госпожа Клотильда? Люди при мне с утра, ночью при мне посох. Наедине я не бываю с осени.</p><p>— Разом, — повторил староста. Слово ему не понравилось. — Это как?</p><p>— Это моё дело.</p><p>— Сил набраться — это сколько? — Старуха смотрела на неё снизу, из-под платка.</p><p>— Не знаю, матушка.</p><p>— А чем набираться? — Тот, что с вилами, переступил с ноги на ногу. — Сил с еды берут. А она не ест, нам сказывали.</p><p>— Ест! — крикнула Лотти. — Потом ест! Когда никто не глядит!</p><p>— Это как?</p><p>— Ей при чужих нельзя! Она леди!</p><p>Бабы переглянулись и приняли это, как позавчера приняли «отлежалась».</p><p>Я отлежалась, померла, воскресла, слегла стоя, а теперь ещё и ем, когда никто не глядит. К вечеру Лотти выдаст меня тут замуж.</p><p>— Рыбу тогда оставьте, — распорядилась старуха. — Пусть сил набирается.</p><p>Девушка поставила корзину в снег у самых ворот и отступила.</p><p>Староста повертел шапку.</p><p>— Набирайся сил, барыня. Только отец из уезда ждать не станет. За ним вчера с утра Клем ушёл. Нынче дойдёт, а завтра отец тут будет.</p><p>— Отец их пожжёт, и всё, — утешил себя мужик с вилами.</p><p>— Сожжёт их, и они встанут хуже, — ответила Катарина. — Спросите Эвальдовых, что у них после огня в окна лезло.</p><p>— Эвальдовы сказывали. Четверо, все горелые.</p><p>— Так то у Эвальда. — Мужик не сдавался. — У нас отец свой будет. Уездный.</p><p>Старуха повернулась к мужику с вилами.</p><p>— Лутц мой лёг. Остальные постоят. Не растают.</p><p>Спор кончился. Её слово в этой деревне было последним с позавчера.</p><p>— А с магом что? — спросили сзади.</p><p>— Отец скажет, — ответил староста и надел шапку.</p><p>Вниз пошли не все разом, а по двое и по трое, и каждый оглядывался на ворота. Катарина стояла в воротах с посохом и смотрела им в спины.</p><p>До завтра. Сил набираться мне до завтра, а завтра они приведут сюда отца из уезда.</p><p>— Отец! — крикнула баба с дороги. — Едет!</p><p>Шапки сняли во второй раз за утро. Мужик убрал вилы за спину. Все смотрели вниз, туда, где дорога от моста выходила из-за огородов, и по дороге шёл человек.</p><p>Человек был один, длинный, с мешком за спиной и с книгой под мышкой, в грязи от башмаков до ушей. Ноги он ставил куда придётся, будто шёл всю ночь.</p><p>— Пеший, — усомнился староста.</p><p>— Отец бы на телеге.</p><p>— Городской. Гляди, с книгой.</p><p>— К некромантке, стало быть.</p><p>— Ещё одного принесло.</p><p>Старуха оглядела идущего с ног до головы и подвела черту:</p><p>— Хоть этот ходячий.</p><p>Люди расступились перед ним до самых ворот, и никто его не коснулся. Про него ещё ничего не решили. Лотти разглядела его раньше всех.</p><p>— Иво!</p><p>Имя она крикнула громко, а дальше молча оправила ленту на посохе, косу и подол, в таком порядке.</p><p>Иво дошёл до ворот и остановился там, где кончалась дорога. Он оглядел двор, лакея у стены, Умбера за плечом барыни и остался стоять. В доме мастера гостя сперва докладывают, а доложить о нём здесь было некому. Лакей смотрел в никуда. Тогда Иво поклонился лакею, и лакей поклонился в ответ, мимо.</p><p>Иво это принял и доложил о себе сам.</p><p>— Иво. Ученик мастера Годфрида, из Керранта. Нынче от мастера Сильвена, из Ольмара. К леди.</p><p>— Это я при ней! — Лотти шагнула вперёд.</p><p>— Я помню, Лотти.</p><p>— Прошу, Иво. — Катарина отступила в сторону. — Вы шли ночью.</p><p>— Через мост у Ольмара, леди, а оттуда берегом. Берег нынче в воде.</p><p>Он посмотрел на её кулак, на перчатку поверх рукавицы, и рукавицу узнал.</p><p>— Рукавица моя.</p><p>— Ваша. Я верну, как…</p><p>Как выйдем. Этой зимой я всем обещаю вернуть их вещи после, а после всё не наступает.</p><p>— Носите, леди. — Иво показал левую руку, в такой же рукавице. — У меня вторая.</p><p>Он отступил на шаг, пропуская её во двор, и Катарина пошла первой, хозяйкой дома, который ей не принадлежал.</p><p>Приняла деревню у ворот, рыбу за то, чего ещё не сделала, и чужого ученика в чужой дом. А утро ещё и не кончилось.</p><p>Иво сидел в зале за длинным столом, перед ломтём хлеба, который Ильза положила ему без слова, и ел, не поднимая глаз и не разгибая спины. Книгу он пристроил рядом с хлебом. Лотти сидела рядом и косилась в книгу.</p><p>— Твой? — Ильза кивнула с порога на Иво.</p><p>— Он не мой!</p><p>Иво уткнулся в хлеб глубже.</p><p>— Твой, не твой, а хлеб ест мой. — Ильза ушла так же неслышно, как пришла.</p><p>Ансель стоял у камина с палкой. Умбер встал за стулом барышни и смотрел на Иво, как дома на гостей с чёрного хода. Катарина ждала, пока Иво дожуёт.</p><p>Он дожевал, вытер пальцы о штаны, вспомнил, где он, и спрятал руки под стол, а потом открыл книгу и достал из-под обложки клочок.</p><p>Клочок был оторван от чего-то большего, и рука на нём была Сильвена, быстрая и вежливая.</p><p>«Последний Аурель. С.»</p><p>Ниже, мельче, шла приписка поперёк, сделанная, когда письмо уже сложили:</p><p>«Там река. Это хорошо».</p><p>Лотти прочла клочок со своего места, вверх ногами, как читала всё.</p><p>— Это он про реку? Что упыри через воду не ходят? Так это все знают! Я ещё на броде говорила!</p><p>Учёный человек из кресла прислал мне то, что в этом доме знает кухарка.</p><p>— Благодарю, Иво. Мастер Сильвен очень добр.</p><p>— Мастер Сильвен сказал: чем дальше, тем лучше. — Иво смотрел в книгу. — Это он про вас, леди. Он знал, куда вас посылает.</p><p>— Знал.</p><p>Чем дальше, тем лучше. Мастер Сильвен услал меня за реку, чтобы я подольше не возвращалась.</p><p>— Это не всё, леди. — Иво посмотрел на жреца у камина, потом на неё и продолжал тихо, и было слышно, как он выбирает слова. — В Ольмаре с кафедры объявили, кто виноват, что мёртвые встают. Некроманты и проклятое ремесло дома Тэрн. Так и сказано, дома Тэрн. Это теперь читают по всем церквям уезда. И доску отца Гедеона переписали по церквям тоже. Там вы, леди. И вы, отец.</p><p>Ансель переставил палку.</p><p>— Я знаю, что там написано. Я стоял рядом, когда он писал. — Он помолчал. — Я сам читал с кафедры, что велено. Про некромантов там было. Про дом Тэрн не было ни слова. Теперь прибавили дом. Значит, кто-то им этот дом назвал.</p><p>Он коротко взглянул на Катарину и опустил глаза на палку.</p><p>Проклятое ремесло дома Тэрн. Четыреста лет врали про конюха, и вот впервые сказали правду.</p><p>— Мастера ходят по деревням, те, кто сам на ногах, — продолжал Иво. — Их мало, и они не успевают. Мастер Сильвен читал мне письма, пока я собирался. Ему пишут со всего уезда и из Керранта, и пишут одно. Осенью вставали по одному на погост, и к каждому ездил мастер, как к больному. К зиме стали вставать по трое и по пятеро. Нынче пишут про погосты целиком, и мастера туда уже не ездят, туда ездят жрецы и жгут всё, с оградой, не разбирая, кто лежит, кто ходит. Ни одно слово их не берёт. Упырей кладут вилами, как мужики, и платят им, как мужикам.</p><p>У камина Ансель смотрел в огонь.</p><p>— А которые разговаривают? — спросила Лотти тише обычного.</p><p>— Из тех, кто встаёт, в своём уме один на сотню, леди. — Иво ответил Катарине, а не Лотти. — И то если повезёт.</p><p>Один на сотню.</p><p>— На сотню? — Лотти поднялась с лавки. — Какую сотню? Откуда сотня?</p><p>— Из писем, Лотти. На один уезд.</p><p>— У нас в школе один выполз! За два года один! На всю округу! — Лотти обернулась от Иво к барышне. — И то говорили, повезло вам, девочки. Нас к нему парами водили, через весь Ольмар, я в последней паре шла, а он взял и лёг. Я его так и не… А тут сотня?!</p><p>— Тогда так и было, Лотти, — сказал Иво в книгу. — Мастер Годфрид учил нас на одном. Его берегли.</p><p>— А у нас не упыри, — не согласилась Лотти. — У нас пустые. Как рукав. На них тоже ничего не берёт.</p><p>— Пустые не стоят, Лотти, — мягко возразил Иво. — У Годфрида написано: пересобранное ходит, пока не упадёт.</p><p>— А наши стоят. Семеро. У воды. Я их нюхала.</p><p>Иво перелистнул книгу, нашёл страницу, провёл по ней пальцем и поднял голову.</p><p>— У Годфрида про таких нет.</p><p>— Вот. — Больше Лотти ничего не прибавила.</p><p>Ансель отошёл от камина и остановился у стола, не садясь.</p><p>— Почему не по одному, сударыня? — спросил он прямо. — Вы отпустили одного, и деревня принесла вас сюда, а не пошла с вилами на этот дом. Отпустили бы второго, носили бы рыбу. И отец бы не ехал.</p><p>— Потому что я не знаю, сколько возьмёт с меня второй, господин жрец. Лутц взял день. Посох за одну ночь взял шов. — Она повела подбородком на плечо. — Я не торгую тем, чего не считала.</p><p>— Это одна причина.</p><p>— Одна. Другая вот. Их семеро, и завтра будет восемь. Пока посох льёт силу вокруг себя, они будут вставать. Я вам ночью сказала, что думаю.</p><p>— Сказали.</p><p>— Посох льёт силу в мальчика, но входит в него не вся сила. Я держала его за руку и чувствовала, как сила идёт мимо меня и мимо него, теплом. Куда она уходит, я не вижу, но вижу, откуда. — Она положила правый кулак на стол. — В мальчике дырка, господин жрец. Я видела её этой ночью на полотне. Знак. Вы слышали от хозяина, какой дом положил это проклятье и на какую кровь. Я видела руку, которой оно написано. Я эту руку знаю.</p><p>Ансель не спросил, чью. Этого он не спрашивал с осени.</p><p>— Знак? — Иво поднял голову от книги. — На полотне?</p><p>— В крови, Иво. На полотне только след.</p><p>— Знаков в крови не бывает, леди. Знак пишут.</p><p>— Этот написали.</p><p>Иво закрыл рот и книгу.</p><p>— Если знак записан, его можно прочесть, — продолжала Катарина Анселю. — Если прочесть, можно разобрать, чем он держится. Если разобрать, чем держится, найдётся, за что его взять. Тогда посох не понадобится. Тогда нечему будет литься в эту землю, и они лягут сами, все семеро, и мне не придётся стоять за каждого.</p><p>— А если не прочтёте?</p><p>— Тогда по одному. И буду платить за каждого. — Она посмотрела на Иво, потом опять на жреца. — Или отец из уезда с огнём, и к осени у этой воды будет стоять вся деревня.</p><p>Ансель долго молчал.</p><p>— Я не понимаю, как читают то, чего не написано на земле, сударыня. Я видел, как вы читали в воздухе, в сарае, и как читали с полу этой ночью, и оба раза понял только то, что видел. — Он переставил палку. — Читайте. Если я увижу что-нибудь, чего не увидите вы, я скажу.</p><p>Жрец сказал некромантке «читайте». Господин жрец, за это вас сожгут раньше меня.</p><p>Ильза вошла с кувшином, и Катарина обернулась к ней раньше, чем успела себе это запретить.</p><p>— Сударыня. Полотно, которым вы ночью вытирали мальчику губы. Будьте любезны.</p><p>— Тряпку, что ли?</p><p>— Полотно, сударыня. Оно у вас за поясом.</p><p>Ильза поставила кувшин, достала полотно и положила на стол, держа двумя пальцами за чистый край, как тряпку.</p><p>При дневном свете пятно было бурое, с ладонь, и полотно в этом месте затвердело. Катарина взяла его в левую руку, пришитую утром заново, и поднесла к окну. Она повернула его к свету, поднесла к самым глазам. Линий не было ни одной. Было пятно, какое остаётся на полотне, которым зажимали ранку.</p><p>Ночью я читала здесь папину руку. Днём это тряпка, которой вытирают губы.</p><p>— А если на свет? — Лотти уже тянула руку к полотну.</p><p>— Это свет, Лотти.</p><p>— А если на другой?</p><p>— Другой у меня был ночью. Он шёл из посоха, а посох наверху, у кресла, и держит его лорд. — Она положила полотно на стол. — Просить у лорда посох, которым он держит сына, чтобы посмотреть на тряпку…</p><p>— Не просят, — закончила за неё Лотти.</p><p>— Не просят.</p><p>— Отдадите, заберу его. — Ильза не отходила от стола. — Молодому лорду губы вытирать.</p><p>— Оставьте мне его до вечера, сударыня.</p><p>Ильза посмотрела на полотно, на некромантку, на жреца.</p><p>— До вечера.</p><p>Она взяла кувшин и ушла.</p><p>— Тогда по памяти. — Катарина отодвинула полотно. — Пока помню. К вечеру я забуду, где была пятая линия, а к утру, где первая. Умбер. Тетрадь.</p><p>Память у неё была хозяйская, на салфетки и на гостей, кто где сидел и кому нельзя подавать рыбу. Линии на пятне она видела ночью совсем недолго и ни разу не держала их в руках. Хозяйской памяти надо, чтобы вещь хоть день простояла на столе, тогда вещь уляжется на своё место и пролежит там годами. Эти линии на столе не лежали и уже расплывались, как к утру расплывается лицо гостя, которого представили в дверях и больше не видели.</p><p>Умбер достал из мешка тетрадь и карандаш и подал сначала карандаш, как дома подавал перо.</p><p>Тетрадь раскрылась на странице, которую с осени читали чаще других, и Катарина пролистнула дальше, за семь знаков, за список деревень рукой Фолька и за свою строку о Керре, туда, где страницы были чистые. Чистых страниц в тетради было больше, чем знаков. Она положила карандаш на первую из них и стала чертить.</p><p>Первую линию она провела с нажимом. Так папа начинал всякую строку, не поднимая головы от стола. Остальные шли без нажима, тонкие, и их было много, больше, чем у Нода с Сереном вместе. Все они сходились к середине, как спицы в колесе. Она чертила их по памяти, одну за другой, и там, где память кончалась, остановила карандаш.</p><p>— А тут чего? — Лотти показала пальцем на пустое место посередине.</p><p>— Тут Ильза сложила полотно.</p><p>— А слова?</p><p>— Слов не было, Лотти. Были линии.</p><p>— А название? У всех знаков есть.</p><p>— Названия я не знаю.</p><p>Лотти посмотрела на знак без середины, без слов и без имени и сразу увидела, чего ещё не хватает.</p><p>— А снизу? Все пишут, с чего списали. Вы ж тогда в Керранте снизу написали.</p><p>— Списано с…</p><p>Карандаш остановился.</p><p>С чего? С крови мальчика девяти лет, в чужом доме, при свете папиного посоха, не до конца.</p><p>— С полотенца, — подсказала Лотти.</p><p>С полотенца. Госпожа Клотильда, вы учили меня, что списывать дурно. Вы не говорили, что делать, когда списывать не с чего.</p><p>Она дописала внизу, тем почерком, за который гувернантка однажды прослезилась: «Списано с полотна. Не до конца. К. Т.»</p><p>Иво смотрел на тетрадь.</p><p>В Керре он звал эту тетрадь уездной и тогда не поднял головы от своих книг, чтобы на неё взглянуть. Нынче он протянул руку, не доставая до страницы.</p><p>— Позвольте.</p><p>Катарина подвинула тетрадь. Иво смотрел на знак долго, потом перелистнул назад, к семи, и вперёд, к пустым страницам, и вернулся к знаку.</p><p>— Такого нет у Годфрида, — сказал Иво не ей, а странице. — И здесь нет. Ни у кого нет.</p><p>Он поднял голову.</p><p>— Вы его видели или придумали?</p><p>— Видела.</p><p>Иво кивнул, не соглашаясь и не споря, и закрыл тетрадь аккуратно, двумя руками.</p><p>— Раз его нет ни в одной книге, леди, никто вам не скажет, как его читать.</p><p>— Это мне уже говорил хозяин, Иво. Он ждал, что его прочтёт гильдия.</p><p>Первый живой человек, который прочёл мою запись, спросил, не придумала ли я её. На полях этой тетради так спорили всегда. Только мне до нынешнего дня никто не отвечал.</p><p>К ужину молодого лорда отнесли вниз.</p><p>Не на руках, как носила его Ильза, а в кресле, в том самом, не по росту, из детской. Лакей взялся за спинку по слову лорда, а за ножки взялся Ансель, больше было некому. Кресло с мальчиком несли по тёмной лестнице не спеша. Мальчик держался за подлокотники обеими руками и смотрел, куда ставят ноги те, кто его несёт. Хозяин шёл за креслом, опираясь на стену, а Ильза шла впереди со свечой.</p><p>Кресло лакей поставил у дальнего конца стола, там же, где в первый вечер положил ей прибор.</p><p>— Сюда, сударь, — распорядилась Катарина и показала посохом. — По правую руку от лорда.</p><p>Лакей не услышал. Велеть ему мог один человек.</p><p>— Куда она сказала, — проговорил хозяин.</p><p>Лакей перенёс кресло по правую руку от хозяйского места, и мальчик в кресле проехал через залу, не отпуская подлокотников.</p><p>Распорядилась. Через хозяина, как староста со мной через Лотти.</p><p>Потом лакей ушёл и вернулся с папиным посохом. Он внёс его обеими руками и поставил у кресла молодого лорда, камнем вверх. Камень был тёмный.</p><p>Ильза взялась за стулья.</p><p>— Лорду стул. Молодому лорду кресло. Отцу стул. — Она посмотрела на Иво. — Этому с девкой лавка.</p><p>Перед местом некромантки она поставила табурет, низкий, кухонный, с вытертым сиденьем. Зла в этом не было, просто вещь встала на своё место.</p><p>— Барышне на табурете?! — Лотти вскочила с лавки. — При лорде?!</p><p>Она утащила стул от места жреца и подвинула его барышне, а низкое сиденье понесла к Иво, и Иво принял его, не сказав ни слова. Ильза взяла стул обратно и поставила жрецу, а сиденье отобрала у Иво и вернула на место некромантки.</p><p>— Отцу стул.</p><p>— Я могу и постоять, Ильза, — предложил Ансель.</p><p>— Отцу стул.</p><p>Он сел на свой стул. С Ильзой здесь спорили только гости, и то недолго.</p><p>Катарина села на то, что ей вернули.</p><p>На ладонь ниже всех за столом. Спину. Подбородок. Если леди сидит правильно, не видно, на чём она сидит.</p><p>Лотти внесла горшок обеими руками, подняв его выше, чем надо. Кухарка с утра так и не встала, у печи стояла Лотти, а Ильза только смотрела.</p><p>— Щи! — объявила Лотти с порога. — С рыбой! Та, что за Лутца дали, и утрешняя, чтоб барышня сил набиралась!</p><p>Хозяин посмотрел на горшок.</p><p>Рыба за мертвеца, которого я положила, и рыба, чтоб я набиралась сил. За этим столом её не ем одна я.</p><p>Лакей пошёл с горшком вдоль стола. Первым он налил щей мальчику, медленно и верно, не глядя. Мальчик смотрел на ложку отца и ждал.</p><p>— Сударь, — позвала Катарина.</p><p>Мальчик поднял глаза.</p><p>— В приличных домах, когда лакей наливает суп, ему говорят спасибо. Живой он или нет.</p><p>За столом стало тихо. Так молчат, когда кто-то взял не ту вилку.</p><p>Живой он или нет. Это сказала я, за столом Аурелей, при лорде. Госпожа Клотильда, вы бы хоть кашлянули.</p><p>— Лорды прислуге спасибо не говорят, сударыня, — отозвалась Ильза от камина. — Не заведено.</p><p>Хозяин смотрел на некромантку долго и ничего не сказал.</p><p>— Спасибо, — сказал мальчик лакею.</p><p>Лакей долил ему тарелку доверху и перешёл к лорду. В лице у него не переменилось ничего.</p><p>— Он ничего, — объяснила Лотти мальчику. — Ну, живой. Живые тоже не всегда отвечают. У нас в школе половина не отвечала.</p><p>Катарина смотрела на лакея, потом на посох у кресла, на тёмный камень, потом на мальчика, который взял ложку вслед за отцом.</p><p>Спасибо. Ему. За суп.</p><p>— Ешь, Ноэль, — сказал хозяин.</p><p>Ели. Хозяин, как всегда, съел полтарелки, Ансель ел молча, Иво ел всё, что дали, а Лотти ела за двоих и успевала говорить. Катарина сидела прямо, руки на столе, и смотрела на стол, как дома на свой, когда гости уже сидели и поправлять что-нибудь было поздно. Накрыто было на двадцать человек, сидели шестеро, гости ели чужой хлеб, одна не ела вовсе, а мальчик держался за подлокотники, чтобы не уснуть над тарелкой. К ней не обращался никто, и это было почти как дома.</p><p>Мальчик отложил ложку раньше всех и смотрел на неё, не на лицо, а на платье, синее, до горла, которое при свечах он видел впервые целиком, а не с подушки при одной свече.</p><p>— Вы принцесса?</p><p>— Нет, сударь.</p><p>— А платье как у принцессы.</p><p>— Это Умбер сшил! — вставила Лотти с полным ртом.</p><p>— Леди, сударь. Это другое.</p><p>— А что другое?</p><p>Она посмотрела на хозяина. Хозяин смотрел на сына и не вмешался. Тогда она ответила, охотно, впервые с осени.</p><p>— Принцессу привозят в карете. Её сажают, где положено, и все на неё смотрят, и ей ничего не надо делать, на неё и так смотрят. А леди никто не везёт. Она приходит сама. И на неё никто не смотрит, а она всё равно сидит так, будто смотрит государь. Суп пересолен, а она хвалит кухарку. Гости кланяются мимо неё, а она принимает поклон, потому что кто-то должен его принять. У неё порвался рукав, а она ведёт разговор. — Она подумала, что бы ещё прибавить. — Принцессе прощают всё, сударь. Леди никто ничего не прощает. Поэтому она и не делает ничего, за что надо прощать.</p><p>— А если принцесса тоже так сидит?</p><p>— Тогда она леди. Принцессе это не обязательно. А леди иначе нельзя.</p><p>Мальчик кивнул серьёзно, по-взрослому, и глаза у него закрылись на середине кивка. Он уснул в кресле, с рукой на подлокотнике, и Ильза подошла и подложила ему под голову сложенный платок.</p><p>Катарина замолчала, не договорив.</p><p>— Договорите, сударыня, — сказал хозяин.</p><p>Он не смотрел на неё. Он смотрел на спящего сына, и голос у него был такой, каким просят не гасить свечу.</p><p>— И леди не сбегают, сударь, — сказала она ему через стол. — Куда бы их ни звали и кто бы ни ждал. Они досиживают до конца.</p><p>Хозяин поднял глаза.</p><p>Он смотрел долго и ничего не спросил. Потом он взял сына за руку, за ту самую, с ранкой в сгибе, и сказал Ильзе:</p><p>— Наверх.</p><p>Кресло понесли те же двое. Ильза взяла свечу и у лестницы сказала хозяину в спину:</p><p>— Дует наверху. Щели заткну, пока спит.</p><p>Она ушла за креслом с тряпьём под мышкой, и лестница за ней осталась тёмной. Для Катарины это ничего не меняло.</p><p>Невеста. С утра я хотела посмотреть на неё при свете, с трёх шагов, как на портрет, а не у себя на коленях. Нынче меня приняли за принцессу. Надо же проверить, похожа ли я ещё на себя.</p><p>— Лотти. Идёмте наверх.</p><p>— Я носы сравню!</p><p>— Лотти.</p><p>— Я тихо.</p><p>Умбер пошёл за ними до поворота лестницы, до камня темнее остальных, и там остановился. Катарина не спросила почему.</p><p>Чердак был длинный и низкий, под самыми стропилами, и ветер жил в нём хозяином. Окно в торце закрывала доска. Невеста стояла в окне лицом наружу, как её поставили. По краям доски дуло, и Ильза на коленях затыкала щели тряпьём. Свеча стояла на полу, и пламя на ней моталось от сквозняка.</p><p>— Чего пришла? — Ильза не обернулась.</p><p>— Носы сравнить.</p><p>— С кем?</p><p>— С барышней!</p><p>Ильза сунула тряпку в щель.</p><p>— Чего её сравнивать? Со слов писали. — Она взяла другую тряпку и говорила дальше не им, а тряпке и доске. — Дует и дует. Четыреста лет стоишь, а всё сквозит. Лорд её и не хотел. Он с первого взгляда старшую сестру любил, все знали. А эту за него сговорили, миру ради. Он потом, сказывали, и лица её не помнил. Потому со слов и писали, что помнить было некому.</p><p>Катарина стояла в двух шагах, с посохом, и не двинулась.</p><p>Лотти обошла доску сбоку и ткнула пальцем в голую изнанку. Нарисованное лицо смотрело наружу, в окно.</p><p>— Да её ж не видно!</p><p>Ильза потрогала край доски и отогнула тряпку. Под пальцами у неё посыпалась краска.</p><p>— Краска лупится, — с досадой сказала Ильза. — Ветром её бьёт. Лицом в дом поставлю, авось целее.</p><p>Она взялась за доску обеими руками, снизу, повернула и поставила обратно в окно, только теперь невеста глядела с доски в чердак, на Ильзу, на Лотти, на некромантку с посохом.</p><p>Лотти приложила палец к носу на доске, потом к носу барышни и для верности ещё раз к доске.</p><p>— У неё лучше.</p><p>— Лотти.</p><p>— Чего лучше? — Ильза подняла голову от тряпок.</p><p>— Нос! У невесты лучше!</p><p>Ильза посмотрела на доску, на барышню, опять на доску.</p><p>— Нос как нос.</p><p>Ветер нашёл щель с другого края и пошёл по чердаку мимо доски, в дом.</p><p>— Теперь в дом дуть будет. — Ильза взялась за тряпки.</p><p>— Сквозняк пусть потерпит, — ответила Катарина. — Она терпела четыреста лет.</p><p>Ильза заткнула щели, какие смогла, подняла свечу и пошла к лестнице.</p><p>— Утром гляну, не надуло ли молодому лорду.</p><p>Ильза спустилась, а Лотти ещё постояла в темноте, в которой видела не хуже барышни, и зевнула.</p><p>— Кирпич остыл. Я спать. — Она дошла до лестницы и обернулась. — А у вас всё равно лучше. Это я Ильзе так сказала. Чтоб ей за невесту не обидно.</p><p>Потом ушла и она.</p><p>Катарина осталась на чердаке одна, если не считать той, что смотрела с доски в дом впервые за четыреста лет. Нос у той был чужой и губы чужие, а пуговицы её, все до одной, и застёгнуты доверху, как она застегнула их сама в последний вечер дома. Со слов свахи вышла девица, которую никто не ждал и не помнил, и с тех пор ею затыкали окно, чтобы детям не дуло. Ветер шёл мимо них обеих и спускался по лестнице вниз, к детской.</p><p>Она стояла долго. Думать следовало о знаке с дыркой посередине, о старосте, об отце из уезда, который будет тут завтра, о посохе у кресла, которого нельзя просить. Обо всём этом она собиралась думать с самого утра.</p><p>Он меня не хотел?!</p></section><section><title><p>Глава 11. Глаза</p></title><p>Глава 11. Глаза</p><p>К рассвету Катарина досмотрела лицо на доске.</p><p>Она простояла перед доской всю ночь, как стояла бы перед зеркалом, будь у Аурелей хоть одно, и к утру свет из щелей вокруг доски дошёл до нарисованного лица. При свете лицо стало хуже. Ночью она видела его, как видят мёртвые, целиком и серым, а теперь по нему пошли цвета, какие назвала сваха. Щёки были розовые, губы бантиком, глаза голубые и не её.</p><p>Похожа ли я ещё на себя? Нет, на меня здесь похожи только пуговицы.</p><p>Внизу хлопнула дверь, и по лестнице пошли шаги, которых Ильза больше не скрывала. Она поднялась с охапкой тряпья и со свечой и остановилась на верхней ступени.</p><p>Некромантка стояла там же, где стояла, когда Ильза уходила вниз.</p><p>— Так и стояли?</p><p>— Стояла, сударыня.</p><p>Ильза посмотрела на неё, потом на свечу, которую зря несла, и задула её.</p><p>— Вам не впервой.</p><p>Злости в голосе у неё не было, одна соседская жалость к той, что просидела ночь при больном. Ильза прошла к доске, опустилась на колени и стала трогать щели одну за другой. Где дуло, она сунула тряпку.</p><p>— Не надуло, молодой лорд спит. — Она подняла голову и впервые с вечера посмотрела на лицо на доске, и смотрела долго. — Глядит.</p><p>— Четыреста лет она глядела в окно, сударыня, а нынче глядит в дом.</p><p>— То-то и оно.</p><p>Что «то-то и оно», Ильза не объяснила. Она заткнула последнюю щель, встала, отряхнула колени и сказала доске, а не ей:</p><p>— Жрец из уезда приехал, сударыня. Его телега с рассветом прошла от моста к воде, и деревня его там встречает, все, кто на ногах.</p><p>Катарина не двинулась. Ночью она собиралась подумать об отце из уезда и не подумала, голова была занята другим. Теперь он приехал, и думать стало поздно.</p><p>— Вам бы, сударыня, наверху посидеть, при молодом лорде. — Ильза говорила по-прежнему доске. — Он спит, вы ему не помешаете, а отец в детскую не пойдёт, чего ему там.</p><p>Посидеть в детской. Так при гостях убирают с глаз собаку.</p><p>«Леди не отсиживаются в детской, дитя моё».</p><p>А где отсиживаются леди, госпожа Клотильда? Гувернантка молчала. Леди не отсиживаются вовсе, и говорить тут нечего.</p><p>— Благодарю, сударыня. Я приму его внизу.</p><p>— Как знаете. — Ильза подобрала тряпьё, какое осталось, и свечу. — Лорду я скажу сама.</p><p>Она сошла, и шаги её были слышны до самого низа. Катарина осталась с доской. Ключница, которая сажала её ниже всех и трижды уносила доску на чердак, только что предложила ей спрятаться. От сердца или от страха за дом, Катарина не знала.</p><p>Хороша же я здесь, если меня прячут.</p><p>Лотти ждала внизу, на второй площадке, с посохом, и глаза у неё были заспанные, а рот нет.</p><p>— Барышня! Отец приехал, Ильза сказала! А Иво к воде ушёл, ещё темно было, глядеть на наших. Он сказал, ему надо глядеть, у него про таких не написано. Я ему говорю, там жрец теперь будет, а он уже ушёл…</p><p>— Лотти.</p><p>— Я говорю!</p><p>— Лотти. Где Умбер?</p><p>— У нас в комнате сидит, вас с воротником ждёт.</p><p>Умбер ждал в комнате для гостей, как ждал бы с плащом в руках. Когда она вошла, он поправил ей воротник, как дома перед гостями, и поправил ещё раз. Ночь на чердаке воротнику не пошла.</p><p>— Умбер. Хозяин сказал мне, что жрец пойдёт не к воде, а сюда. — Она посмотрела на дверь, за которой была лестница, а над лестницей часовня. — Посох жрец не возьмёт. Лорд маг, посох при маге, и церковь в это не лезет. А листы и колокол лежат в часовне на виду, и их он возьмёт.</p><p>— И чего? — Лотти уже была в дверях.</p><p>— И сожжёт, Лотти. Жрецы жгут всё, что найдут у некроманта, а как они жгут нынче, Иво вчера рассказал.</p><p>— Так это ж не ваше! Это лордово!</p><p>— Это папино.</p><p>Это она сказала вслух, Лотти и Умберу. При них это можно было говорить. Глаза у Лотти сделались большие, как бывало, когда барышня говорила про дом.</p><p>— А лорд?</p><p>— Лорд знает, чьё. Он сам сказал мне, с какого холма ему носят. — Катарина взяла посох поудобнее. — Чужое не жгут, Лотти. При пожаре из дома первым выносят чужое, своё хозяева успеют вынести потом. Идёмте наверх. Умбер, вы несёте колокол. Лотти, вы берёте те листы, что развязаны, а связки потом.</p><p>— А если жрец посох всё-таки возьмёт?</p><p>— Тогда я его не отдам.</p><p>— Вы?!</p><p>Умбер уже шёл к двери, так, как ходил дома, когда папа звал его снизу, и Катарина впервые за зиму не поспевала за своим дворецким.</p><p>В часовне было серо и холодно. Листы лежали, где лежали, связками на лавках и на полу вдоль стены, а на алтаре под каменной звездой стояли два платка. Умбер подошёл к алтарю, снял с колокола платок, сложил платок вчетверо и положил рядом. Чужие платки не бросают. Потом он взял колокол обеими руками, как брал дома то, что она могла бы уронить. Колокол был с её ладонь, тёмный, в буквах, и в руках Умбера он сразу стал маленьким и домашним, как вещь, которую несут на место.</p><p>Лотти взяла первую связку с лавки и ахнула.</p><p>— Тяжёлые! У колдуна почерк тяжёлый!</p><p>— Листы тяжёлые, Лотти, а почерк не весит.</p><p>— Весит! Вы поглядите, сколько его!</p><p>Второй платок, под которым лежала книга дома, Катарина не тронула. Книгу Аурелей церковь жечь не станет. Книга была ровесница башни, и в неё четыреста лет вписывали тех, кого крестила церковь же.</p><p>Сама она стояла в дверях часовни с посохом и распоряжалась. При пожаре хозяйка не носит вещей сама, она говорит, что нести первым. Марта однажды вынесла из задымившейся кухни соусник, он был ближе, и получила выговор от Умбера, который за ней вынес серебро. Нынче первым шёл колокол, за ним развязанные листы, за ними связки, и так, по одной, папин кабинет переезжал под её кровать в комнате для гостей дома Аурель.</p><p>Папины листы лягут под моей кроватью, в доме Аурелей. Папа, знал бы ты, куда они попали.</p><p>На третьей связке она поняла, что на них смотрят.</p><p>Выше часовни, в дверях детской, стоял хозяин. Он держался за косяк обеими руками, серый, как в ту ночь на полу, и смотрел вниз, на лестницу, по которой Лотти несла его листы, а гоблин некромантки нёс его колокол. Он видел всё. Он стоял так, должно быть, с первой связки, и Ильза стояла за ним со свечой, которую опять зря несла.</p><p>Хозяин не сказал ничего.</p><p>Он не позвал лакея, не спросил «куда» и не сошёл. Он смотрел, как из его часовни выносят то, за что он платил копателям серебром, и держался за косяк. Лотти увидела его, споткнулась на ступени и чуть не выронила связку.</p><p>— Лорд… — начала она.</p><p>— Несите, Лотти.</p><p>Лотти понесла связку дальше, и хозяин проводил её глазами до поворота, а потом посмотрел на некромантку, которая стояла в дверях его часовни с посохом и распоряжалась его вещами.</p><p>Госпожа Клотильда. Что говорят хозяину дома, когда он застал тебя за выносом его серебра?</p><p>«С леди этого не случается, дитя моё».</p><p>Она наклонила голову, через всю лестницу, хозяину дома, и он наклонил голову в ответ. Потом он отступил в детскую и закрыл дверь, тихо, чтобы не разбудить сына.</p><p>Поклонился и ушёл! Что это было, я узнаю при жреце.</p><p>Полотно Ильзы с бурым пятном лежало в мешке Умбера. Он подобрал его вчера со стола, как подбирал за ней всё, и Катарина велела положить его туда же, под кровать, к листам и колоколу.</p><p>— Всё папино кладите в одно место, Умбер.</p><p>Умбер положил, расправил край одеяла так, чтобы из-под кровати не виднелось ничего, и встал за её плечом.</p><p>Снизу, со двора, крикнула Ильза. При ней Ильза не кричала ни разу.</p><p>— Идут!</p><p>Люди из деревни дошли до ворот и там остановились. В ворота вошёл один человек.</p><p>Лакей отворил ему по слову лорда. Слово принесла сверху Ильза: «Лорд велел отворить». От себя она не прибавила ни слова. Засов пошёл долго, и человек за воротами ждал, не постучав второй раз.</p><p>Он был высокий, сухой, немолодой, в рясе, забрызганной до колен, с мешком через плечо и с доской для письма под мышкой, какую носят писцы на ярмарках. На шее у него на шнурке висел карандаш. Лицо у него было усталое и терпеливое, лицо человека, который с утра ходит по чужим домам и знает, что в каждом ему будут лгать. Он посмотрел на лакея, который поклонился мимо него, на двор, на башню, и перекрестил двор двумя пальцами, от ворот до башни.</p><p>У толстого, что писал за настоятелем в Керре, была такая же доска. Этот не толстый, а доска та же.</p><p>Катарина стояла на нижней ступени, где в этом доме встречала гостей Ильза, и посторонилась, пропуская его в башню. Он прошёл мимо неё, не поклонившись и не взглянув.</p><p>Он прошёл мимо меня, как проходит лакей, только лакей хотя бы кланяется.</p><p>В зале Ильза уже расставила стулья, кому где.</p><p>Лучший стул, с высокой спинкой, стоял у камина лицом к зале, а рядом с ним стоял стул лорда. Кресло из детской с молодым лордом внесли лакей и Ансель и поставили по правую руку от стула лорда, не дожидаясь, чтобы кто-нибудь это сказал. Лакей следом внёс папин посох, обеими руками, и приставил его к креслу камнем вверх, и камень был тёмный. Перед местом некромантки Ильза поставила то же, на чём некромантка сидела вчера за ужином, низкое и кухонное, и ушла наверх за хозяином.</p><p>Лотти набрала воздуху.</p><p>— Лотти, сядьте.</p><p>— Так он же…</p><p>— Сядьте на лавку, а я сяду сама.</p><p>Она села, ниже всех в зале на ладонь, подобрав подол, прямо, с посохом у плеча.</p><p>Пусть сажают. Он пришёл за некроманткой, а на кухонном сиденье сидит прислуга, и на прислугу жрецы не смотрят.</p><p>Ансель стоял с палкой у камина, Умбер за её сиденьем, лакей у стены. Мальчик сидел в кресле, держался за подлокотники и смотрел на дверь, в которую должен был войти отец, а за ним чужой.</p><p>Хозяин сошёл, держась за стену, с Ильзой за спиной, и сел на свой стул раньше, чем жрец вошёл в залу. Так садится хозяин, который не может встать навстречу и не хочет, чтобы это увидели.</p><p>— Мир дому, лорд Аурель.</p><p>— Садитесь, отец.</p><p>Жрец сел на лучший стул, положил доску на колени и первым делом посмотрел не на лорда и не на мальчика. Он оглядел залу по кругу и задержался на каждом столько, сколько нужно, чтобы запомнить. Дольше всех он смотрел на жреца у камина, а меньше всего на ту, что сидела ниже всех. На ней он задержался не дольше, чем на её сиденье.</p><p>Он пересчитал нас, как Ильза пересчитывает ложки после гостей.</p><p>— Мне сказывали внизу, лорд, что в доме у вас нанятая некромантка.</p><p>— Нанятая, отец, из гильдии. Я нанял её к мальчику.</p><p>— Которая?</p><p>Лотти вскочила с лавки.</p><p>— Я при ней!</p><p>— При ней, — повторил жрец и посмотрел туда, где сидела та, при которой была девица. Потом он повернулся к Ильзе. — Она ест?</p><p>— При мне не ела, — ответила Ильза.</p><p>— Потом ест, когда никто не глядит! — крикнула Лотти.</p><p>Жрец не повернул к Лотти головы, он спрашивал ключницу.</p><p>— Деревня сказывала, она стоит столбом по суткам.</p><p>— Стояла сутки, — подтвердила Ильза, — а потом отошла. Подумать, видать, надо было о чём-то.</p><p>Карандаш пошёл по доске. Жрец писал неспешно и аккуратно, для чужих глаз, и, пока он писал, никто в зале не говорил.</p><p>Ест? Стоит? Отошла? Спрашивают обо мне при мне, у ключницы. Так на ярмарке смотрят корову, хозяину в лицо, корове в зубы.</p><p>В Керре она слышала, как церковь говорит о таких, как она. Их не называют, им не смотрят в глаза, о нечистом говорят только в третьем лице. Этот ещё не решил, кто она, а говорил уже так.</p><p>Я ещё никто, а порядок про меня уже заведён.</p><p>— В уезд писали, лорд, что в доме Аурель некромантка, и писали прежде, чем деревня послала.</p><p>— Кто писал?! — Лотти снова стояла, и Катарина увидела, на чём стоит Лотти. Между башмаками Лотти и половицами был просвет в палец, ровный, как под дверью, которую не довели до пола.</p><p>— Писали, девица.</p><p>Больше он не прибавил ничего. Ильза у лестницы не шевельнулась. Хозяин смотрел на свои руки. Катарина смотрела на доску у жреца на коленях, где всё это, должно быть, уже стояло.</p><p>В уезд писали из этого дома. Кто в этом доме пишет?</p><p>Лотти стояла на палец выше половиц и этого не знала. Так она ночью плыла по лестнице с невестой в руках, только теперь она не спала и говорила. На девицу при некромантке в этой зале не смотрел никто, кроме некромантки, и Катарина первый раз за утро была порядку церкви благодарна.</p><p>— Я за эту неделю отпел три погоста, лорд, и выжег все три дочиста, как настоятель велел, — проговорил жрец, не поднимая головы от доски. — Прежде за год одного не было.</p><p>— Три за неделю, отец? — Ансель поднял голову от камина.</p><p>— Три, сын мой. — Жрец поднял голову и впервые посмотрел на него прямо. — Ты Ансель из Керранта.</p><p>— Я.</p><p>— Тебе письмо от настоятеля.</p><p>Он достал из-за пазухи письмо, сложенное вчетверо, без печати, и протянул через залу, не вставая. Ансель подошёл, взял и развернул. Он читал, как делал всё, медленно и до последней строки. Пока он читал, Лотти переступала с ноги на ногу, и ни одна нога при этом до пола не доставала.</p><p>— А чего там?</p><p>Ансель посмотрел на жреца. Жрец кивнул, и Ансель прочёл вслух, ровно, как читал с кафедры то, что велено:</p><p>— «Сын мой. Ты мои глаза. Что видели глаза? Пиши».</p><p>— И на словах велел передать, — прибавил жрец, — что уезд твой и место твоё, как было, если дописать.</p><p>Ансель сложил письмо по старым сгибам, убрал за пазуху и долго думал.</p><p>— Я не дописал, отец. Я видел в этом доме мальчика, которого держат от смерти. Я видел мёртвых, что стоят у воды и не идут ни к живым, ни от них. Я видел, как эта женщина положила одного и как деревня понесла её сюда на вилах вместо того, чтобы поднять эти вилы на дом. Ничего из этого я не понял. А чего не понял, того не пишу.</p><p>— Когда поймёшь?</p><p>— Когда пойму, тогда и напишу, отец. Или пойму и не напишу.</p><p>Жрец записал два слова и прочёл их вслух, ведя карандашом по доске:</p><p>— Не дописал.</p><p>Господин жрец, вы могли бы сказать «не успел». Это тоже правда, и место осталось бы при вас.</p><p>— Настоятель велел ещё одно. — Жрец достал из рукава зеркальце в оловянной оправе и протёр его полой. — В домах, где некромант, он велел подносить стекло всем, хозяину, гостям и прислуге. Я так делаю в каждом доме с осени.</p><p>Стекло у него такое же, как было в Керре. Настоятель научил уезд считать по стеклу.</p><p>Он встал и начал с лакея, который стоял ближе всех.</p><p>— Дыхни.</p><p>Лакей стоял и глядел никуда, ему никто не велел дохнуть.</p><p>— Дыхни, тебе велено, — сказала Ильза.</p><p>Лакей медленно дохнул, стекло помутнело едва-едва, тенью, и прояснилось.</p><p>— Живой, — объявил жрец, как объявляют цену. — Как звать?</p><p>Лакей не ответил.</p><p>— Имени он не говорит, — ответила за него Ильза.</p><p>— У него есть имя, Ильза говорила, — вступил мальчик из кресла.</p><p>— Есть, да он не отзывается, — согласилась Ильза.</p><p>Жрец поглядел на лакея ещё раз, уже не как на лакея, записал и пошёл дальше.</p><p>Теперь «живой» сказала церковь, стеклом, при всех. Вчера я сказала это за ужином, и мне ответили, что так не заведено.</p><p>Ильза дохнула на стекло, не дожидаясь слова, и стекло побелело. Лотти дохнула так, что жрец отвёл руку.</p><p>— Живая, девица, отойди.</p><p>Лотти отошла, и отошла не на лавку. Она встала за левым плечом барышни так просто, будто там и было её место.</p><p>Катарина, не оборачиваясь, распустила подол, который до того подбирала, и он лёг за сиденьем на половицы широко, так, чтобы за ним не было видно башмаков Лотти и пустоты под ними.</p><p>Жрец повернулся к гоблину.</p><p>Умбер посмотрел на него так, как смотрел дома на торговца, который вошёл с парадного. Жрец подержал зеркальце на весу, не поднёс, опустил и посмотрел на Ильзу.</p><p>— Это что у вас?</p><p>— Это гоблин, отец, он при ней.</p><p>Жрец записал и писал дольше, чем два слова.</p><p>Потом он подошёл к ней.</p><p>Ансель отвернулся раньше, не тогда, когда стекло поднесли, а тогда, когда оно только вышло из рукава, и теперь смотрел в камин, на угли, с палкой в руках.</p><p>В прошлый раз, когда ко мне подносили стекло, я поцеловала того, кто его держал. Он помнит это лучше меня.</p><p>Жрец поднёс зеркальце к её губам, не глядя ей в лицо. Он смотрел на стекло.</p><p>Она не почувствовала стекла, только дыхание Лотти, тёплое, на шее, под косой, и увидела, как по стеклу пошла муть, снизу, с того края, что был ближе к Лотти, и дошла до оправы.</p><p>— Дышит, — доложил он стеклу.</p><p>Потом он поднял глаза и посмотрел на неё, в первый раз за всё утро, как смотрят на человека.</p><p>— Сударыня.</p><p>Полдня я была «она», и «сударыню» мне вернуло стекло, на которое дохнула Лотти.</p><p>— Сударь.</p><p>— Вы нанятая? Лорд сказал, вы из гильдии.</p><p>— Нанятая, сударь, из гильдии.</p><p>— Как мне записать вас?</p><p>— Катарина, сударь.</p><p>Он записал и, не поднимая карандаша, приписал ниже что-то мелкое, в одно слово. Лотти за плечом, которая читала всё, что видела, и вверх ногами тоже, наклонилась, прочла и ничего не сказала.</p><p>Лотти прочла и молчит! Что же он там написал, если даже Лотти молчит?</p><p>— Прислуга в доме? — спросил жрец у Ильзы, возвращаясь на стул.</p><p>— Лакей, кухарка и конюх. Кухарка не встаёт, конюх спит.</p><p>Жрец обвёл залу глазами, считая по головам, и остановил карандаш на той, что сидела ниже всех.</p><p>— И эта?</p><p>— Гостья, — ответила Ильза.</p><p>— На табурете?</p><p>— Так посадили, отец.</p><p>— Она леди! — Лотти вступила за неё, как вступала всегда, и дыхание её пришло Катарине уже не на шею, а в ухо.</p><p>— Какого дома, девица?</p><p>В зале стало тихо. Та, о ком спрашивали, сидела на кухонном сиденье прямо и смотрела на жреца, и дом её был записан в книге под платком, на алтаре, наверху. Назвать его она не могла.</p><p>— Ничьего! — нашла Лотти. — Сама по себе!</p><p>Жрец записал оба слова.</p><p>Катарина завела руку за спину, нашла подол Лотти и взяла его в кулак. Лотти решила, что барышне надо за кого-то держаться, и положила ей руку на плечо.</p><p>«Ничьего, сама по себе» записали карандашом для настоятеля, и возразить мне нечего. Дом, который я могла бы назвать, здесь зовут колдуновым, а я из него сбежала с конюхом.</p><p>— Сын ваш, лорд. Как его записать?</p><p>— Ноэль.</p><p>Жрец встал, подошёл к креслу и положил два пальца мальчику на лоб. Мальчик это стерпел, как терпят гребень. Жрец читал над ним негромко то, чем благословляют детей в каждом доме, и Катарина знала эти слова. Их читали и над ней.</p><p>— А его? — спросил мальчик, когда жрец отнял пальцы.</p><p>— Кого, дитя?</p><p>Мальчик показал на лакея у стены.</p><p>Жрец перевёл глаза с лакея на мальчика, потом благословил лакея двумя пальцами, через залу, не подходя. Лакей поклонился мимо благословения.</p><p>Вчера лакею досталось «спасибо» молодого лорда, нынче досталось благословение. Всё, что мальчику дают, он отдаёт лакею.</p><p>— Прежде чем ехать, лорд, я помолюсь в вашей часовне, под лампадой святой жены. Мне сказывали, она горит у вас день и ночь.</p><p>Хозяин долго молчал. Потом он посмотрел не на жреца, а на некромантку на низком сиденье, и Катарина опустила глаза. Лгать она не умела даже лицом.</p><p>— Часовню разобрали, отец.</p><p>— Разобрали.</p><p>— Разобрали ещё к весне, отец. Сыро там стало, камень течёт.</p><p>— Сыро! — подхватила Лотти уже откуда-то над её головой. — Я сама видела, стены там мокрые!</p><p>Жрец посмотрел на девицу, которая видела мокрые стены разобранной часовни, и ничего ей не сказал.</p><p>— А листы колдуна, лорд? В уезде сказывают, вы их скупаете с холма.</p><p>— Вынесли в сухое место, — ответил хозяин.</p><p>— В сухое место! — повторила Лотти.</p><p>Карандаш снова пошёл по доске.</p><p>Он солгал правдой. «Вынесли», и это правда до последнего слова. Я бы не додумалась.</p><p>Хозяин не смотрел на неё больше. Он смотрел на сына, и руки его лежали на коленях тихо.</p><p>Вот что это было на лестнице. Он не позволял, он уже лгал.</p><p>— Что ещё в доме?</p><p>— На чердаке невеста стоит! — Лотти вспомнила раньше всех и крикнула это сверху. — Она там окно затыкает!</p><p>— Чья невеста, девица?</p><p>— Старого лорда невеста, отец. — Лотти не знала, и ответила Ильза. — Сама она сбежала, а доска осталась.</p><p>— Сбежала куда?</p><p>— С конюхом сбежала, отец. Девицам про неё поют.</p><p>Жрец записал и это.</p><p>На доске я теперь «портрет, женский, затыкает окно, сбежала с конюхом». За два дня я побывала принцессой, леди, невестой и беглянкой, и беглянку записали.</p><p>— Настоятель приедет сам, лорд, к вашему дому, со святыней, какая при нём есть. — Жрец говорил это, дописывая. — Моё дело записать, а проверять будет он.</p><p>— Когда? — Хозяин не поднял глаз.</p><p>— Когда моя доска до него дойдёт.</p><p>Со святыней он придёт к листам, которых в сухом месте нет, и к нанятой некромантке, за которую дышит Лотти.</p><p>Он дочитал доску сам, вслух, ведя карандашом по строкам, прежде чем убрать её под мышку:</p><p>— Лорд Аурель. Сын его Ноэль, болен. Ключница Ильза. Лакей, живой, имени не говорит. Кухарка не встаёт, конюх спит. Жрец Ансель из Керранта, при лорде. Не дописал. Девица Лотти, при некромантке. Некромантка Катарина, нанятая, дышит. Гоблин при некромантке, как трость. Часовня разобрана, листы вынесены в сухое место. Портрет женский на чердаке, затыкает окно. Всё?</p><p>Он спросил это у залы. Хозяин смотрел на сына, Ильза на лорда, а Ансель в камин. Мальчик смотрел на отца. На девицу при некромантке не смотрел никто, а рука девицы лежала у Катарины уже не на плече, а на голове, и Катарина сидела под этой рукой прямо.</p><p>«Девица при некромантке», записал он. Девица была над некроманткой, на пол-аршина, и держала её за голову, и записать это было некому.</p><p>— Всё, сударь, — ответила Катарина с низкого сиденья.</p><p>Жрец убрал доску.</p><p>«Леди не лгут, дитя моё».</p><p>Я и не лгала, госпожа Клотильда. Он спросил, всё ли записано. Записано всё, что ему сказали.</p><p>Под её кроватью лежали колокол, папины листы и полотно с папиной рукой в крови мальчика, у кресла стоял папин посох, а на доске было всё.</p><p>Жрец встал и пошёл к двери, не поклонившись никому, и Ильза пошла перед ним отворять. Катарина досидела, пока его ряса не скрылась за порогом, встала с кухонного сиденья во весь рост и выпустила подол Лотти.</p><p>Рука с её головы не ушла вниз вместе с ней. Она осталась, где была, и Катарина обернулась.</p><p>Лотти висела за сиденьем, с посохом, в башмаках, под которыми ничего не было, и глаза её были выше барышниных. Она смотрела барышне на макушку, чего ей не доводилось ни разу в жизни.</p><p>— Барышня, у вас пробор… — начала она и посмотрела вниз, себе под ноги.</p><p>Она поняла сразу и упала сразу, с таким стуком, что лакей у стены повернул голову. Мальчик в кресле засмеялся, коротко, и хозяин повернулся на этот смех, а не на стук.</p><p>— Барышня! — Лотти сидела на полу, с посохом поперёк колен, и рот у неё был открыт уже на всю залу. — Барышня, я же…</p><p>— Вы встали неловко, Лотти. — Катарина протянула ей руку. — Остальное вы расскажете мне после.</p><p>— Я же лета…</p><p>— После, Лотти.</p><p>— Кто там гремит? — спросила Ильза с порога, не оборачиваясь.</p><p>— Лотти встала неловко, — ответила Катарина, и Лотти закрыла рот.</p><p>Я выучилась у хозяина за один приём. Правда, с пол-аршина, и солгала я или нет, не докажет никто.</p><p>Лотти поднялась с пола сама, обеими ногами, потёрла то, на что села, и пошла за барышней, держась за её подол. Шла она молча, и молчание это стоило ей дороже падения.</p><p>Провожать жреца до ворот вышли все, кто стоял на ногах, а хозяин остался при сыне.</p><p>Мужики ждали за воротами, где и стояли, в шапках, и сняли их, когда отец показался в воротах. Впереди были староста и мать Лутца, мужик держал вилы черенком вниз, Клем был без шапки, а за ними бабы.</p><p>— Отец, а с мертвецами-то как велишь? — начал староста.</p><p>Жрец не ответил ему сразу. Он посмотрел на некромантку, которая вышла к воротам с посохом и стояла на пороге, где кончался двор.</p><p>— Набралась, барыня? — Мужик с вилами спросил без насмешки, по делу.</p><p>Катарина открыла рот.</p><p>— Не набралась и не наберётся, дети мои, — ответил за неё жрец. — Некромантке и надо, чтобы ваши стояли. Пока они стоят, она при хлебе. Рыбу брала?</p><p>— Брала, целую корзину! — Мужик перехватил вилы.</p><p>— Лутца она положила, — проговорила мать Лутца.</p><p>— За шапку положила, мне сказывали.</p><p>Мать Лутца не ответила. Она посмотрела на барыню, у которой в руке не было больше шапки её сына, и отвела глаза.</p><p>Рыбу я брала и за шапку положила, всё правда. Любой мой ответ кончается словами «я не ем», и этого не скажешь при жреце со стеклом в рукаве.</p><p>— Отец, у Эвальда жгли. — Ансель вышел на свет из тени створки, как выходил всегда. — Четверо встали из огня и лезли в окна, я сам жёг и сам видел, кто встал.</p><p>— Ты жёг мало, сын мой, и жёг, как тогда велели. Нынче велено жечь весь погост, сколько в нём лежит. — Жрец достал доску из-под мышки, записал что-то и убрал. — Идёмте к воде, дети мои.</p><p>Люди пошли за ним вниз, в шапках, и на ворота оглядывались не все. Мать Лутца не оглянулась ни разу.</p><p>Записал и это. Господин жрец, вы бы хоть раз смолчали!</p><p>Катарина осталась в воротах и смотрела, с посохом в руке, как её вчерашнее «разом» уходит вниз по дороге за человеком с доской, к семерым, которых она обещала положить сама, не по одному.</p><p>К сумеркам вернулся Иво.</p><p>Лотти увидела его из ворот раньше всех. С полудня она стояла в воротах и глядела вниз, на воду, где мужики носили сушняк, и к сумеркам у неё накопилось, что сказать. Иво шёл от воды по дороге, длинный, книга под мышкой, грязь на нём выше вчерашней.</p><p>— Опять весь в грязи! — Лотти встретила его на пороге. — Ты что, ползком шёл?</p><p>— Я шёл берегом, Лотти.</p><p>— Берег вон где, а ты весь в грязи! — Она отряхнула ему рукав ладонью, и грязь не отряхнулась. — Ты их нюхал?</p><p>— Я над ними читал.</p><p>— Чего читал?</p><p>— Дистау, три раза, по книге.</p><p>— Читал! — Лотти ударила его по рукаву второй раз, уже не за грязь. — Нюхать надо было! Они ж пустые, я тебе говорила! Чего над пустыми читать!</p><p>— Я не умею нюхать, Лотти.</p><p>— Все умеют!</p><p>Иво снял мешок, поставил его у стены, положил на него книгу и выпрямился. Барыне в воротах он поклонился с дороги и доложил, не дожидаясь вопроса.</p><p>— Я читал, леди, Дистау, трижды, по книге, с начала, и они стояли. Деревня при мне носила сушняк и клала у их ног, в воду, на мостки, кто куда достал. Потом подошёл отец и велел лить дёготь. Я читал и в третий раз. Они стояли и горели.</p><p>Он говорил ровно, как читал из книги, и остановился. Дальше в книге ничего не было.</p><p>— Так и в письмах было написано, леди, что они стоят и горят, и слово их не берёт. Я думал, пишут для страху. Мастер Сильвен читал мне их вслух, а я думал: пишут, чтобы прислали ещё людей.</p><p>Он читал письма со всего уезда и думал, что в них прибавляют для страху. Я тоже когда-то думала, что деревни прибавляют ночей.</p><p>— Отец спросил, кто я, — прибавил Иво. — Я сказал, и он записал.</p><p>— Зачем ты сказал?!</p><p>— Он спросил меня, Лотти.</p><p>Лотти посмотрела на него так, как смотрела на барышню у воды.</p><p>— Ты, значит, у него на доске, с книгой.</p><p>— Да, с книгой.</p><p>— И мы все у него на доске, и барышня, и гоблин. Все записаны, как трость!</p><p>— Как что?</p><p>— Потом расскажу, иди ешь. — Лотти взяла его за рукав, за который била. — Ильза, он пришёл!</p><p>Ночью Лотти долго не могла лечь.</p><p>Кирпич, остывший ещё вчера, она положила под постель, больше его класть было некуда. Лёжа, она дважды приподнималась на локте и смотрела на барышнину кровать. Под кроватью лежали папин кабинет, колокол и полотно, и из-под одеяла не виднелось ничего. Умбер расправил одеяло так, как расправлял дома скатерть.</p><p>— Барышня.</p><p>— Да, Лотти.</p><p>— А он вас Тэрн записал.</p><p>Катарина стояла у окна и не обернулась.</p><p>— Он написал это внизу, под «дышит», мелко, а я прочитала. — Лотти помолчала. — Вверх ногами, но я всё равно умею.</p><p>Он записал меня Тэрн, под «дышит», карандашом, и не спросил.</p><p>Её имя уехало в уезд под мышкой у человека, который до стекла ни разу не посмотрел ей в лицо.</p><p>— Он ничего не спрашивал, Лотти.</p><p>— А ему и не надо спрашивать. У него доска от настоятеля, и там всё написано про вас, про господина жреца и про меня. «Девица, что при жреце» — это я.</p><p>— Вы при мне.</p><p>— Вот и я говорю. — Лотти легла и снова приподнялась. — Барышня, а я ведь нынче летала. При жреце, днём, и не спала.</p><p>— Вы висели, Лотти.</p><p>— Это потому, что я не знала. Пока не знаешь, оно само идёт, а как узнала, так и упала. — Она помолчала. — Значит, надо не знать.</p><p>Она легла и опять приподнялась.</p><p>— Барышня, а он ночью не зазвонит?</p><p>— Кто?</p><p>— Колокол, который под вами лежит.</p><p>— Языка у него нет, Лотти.</p><p>Лотти подумала над этим столько, сколько думала над всем, то есть недолго.</p><p>— У вас пальцы отваливаются, и вы пришиваете. Может, и ему пришьют.</p><p>Она повернулась к стене и уснула раньше, чем барышня нашла, что на это ответить. Ответа не нашлось и после. Умбер сидел с иглой при старом платье без подола и шил, хотя шить в нём было уже нечего.</p><p>В окне комнаты для гостей была видна стена двора и кусок дороги, а воды из него не было видно. Катарина взяла посох и пошла вниз.</p><p>Умбер поднялся за ней, дошёл до поворота лестницы, до тёмного камня, и дальше не пошёл. Она не спросила почему. Внизу, у камина, при одних углях, сидел Ансель с палкой и поднял голову, когда она сошла.</p><p>— Сударыня.</p><p>— Мне нужны ворота, господин жрец.</p><p>Он не спросил зачем. Он встал, взял палку, пошёл через двор впереди неё и отодвинул засов сам, не став звать лакея. У него засов пошёл быстрее, чем у лакея, и громче. Створку он отворил одну, на ширину человека, и посторонился.</p><p>С порога, где кончался двор, были видны огороды в снегу, деревня и вода за ней.</p><p>У воды горели костры.</p><p>Их было больше семи. Они стояли вдоль кромки цепочкой, там, где стояли мёртвые, и горели высоко, чадно, с чёрным дымом, который ветер клал на деревню. Дальше, за кострами, лежала вода, а за водой холм, которого ночью не видел никто, кроме неё. У огня стояли люди, спинами к башне, с вилами, и ждали, когда костры догорят.</p><p>— Я вижу огонь, сударыня, и больше ничего, — проговорил Ансель рядом. — Что видите вы?</p><p>Она видела всё. В темноте она видела так, как днём, и видела лучше тех, кто стоял у самого огня и смотрел в него, а не мимо.</p><p>Из костров выходили те, кто в них горел.</p><p>Выходили не из каждого и не сразу. Из третьего от мостков вышло первое, низко, на четырёх, с руками длиннее ног, и пошло не к воде, а вверх, по огороду, туда, где за заборами были окна. Люди у костров этого не видели. Они смотрели в свой огонь. Из пятого вышло второе, повыше, с суставами не в ту сторону, и на нём ещё держался рукав. Потом вышло третье. Они шли в деревню быстро, не по-людски, и ни одно не оглянулось на огонь, из которого вышло.</p><p>— Из огня выходят, господин жрец, как у Эвальда, и идут не к воде, а в деревню, к окнам. Их больше семи, горели не только семеро.</p><p>Ансель смотрел на огонь, в котором ничего этого не видел, и палку не поднял. Поднимать её было некуда.</p><p>— Они не оглядываются на нас, сударыня?</p><p>— Нет. На башню из них не смотрит ни один.</p><p>Внизу, в деревне, взвыли собаки, все разом, и не умолкали. Потом по деревне, с нижнего края, пошёл крик. Люди у костров обернулись, и вилы поднялись над головами. Все побежали от своего огня вверх, к избам, туда, откуда кричали.</p><p>Катарина стояла в воротах и смотрела. Вчера, у этих же ворот, она говорила этим людям, что из огня встают хуже, и староста слушал её без шапки. Нынче они бежали с вилами к своим окнам, сказать было некому, и правота её не стоила ни одной избы.</p><p>Ансель молчал рядом долго. Потом спросил, не отрывая глаз от огня:</p><p>— Когда настоятель приедет, сударыня, что вы ему скажете?</p><p>— Ничего, господин жрец.</p><p>— Я тоже.</p></section><section><title><p>Глава 12. Склеп</p></title><p>Глава 12. Склеп</p><p>— Барышня, у нас внизу пахнет.</p><p>Лотти сказала это с постели, не открывая глаз, тем голосом, каким докладывают о чужой провинности, и потянула носом ещё раз, коротко.</p><p>Утро пришло в комнату для гостей серое, без солнца, и Катарина встретила его там же, где встретила ночь, у окна. Сна у неё не было с осени, а после этой ночи она не взяла бы его и даром. За стеной двора лежала деревня, и над деревней стоял дым, но уже не тот, чёрный, которым костры у воды дышали на избы с вечера, а жидкий и печной, будто в деревне просто топили. Собаки, которые ночью выли все разом, молчали.</p><p>— Чем пахнет, Лотти?</p><p>— Как у воды. Как рукав, помните, я говорила? Пусто. Только это снизу, из-под пола. — Лотти села, и кирпич под ней стукнул об пол, как стучал каждое утро. — С вечера не было, барышня. Я б учуяла.</p><p>Катарина потянула носом сама, по науке Лотти, и не учуяла ничего. Пахло здесь сукном Хуго и остывшим углём, больше ничем. Мёртвые не чуют мёртвых носом, этого не было даже в сказках няни, и единственное, чего она здесь не умела, опять оказалось нужнее всего остального.</p><p>У них что-то лежит под полом, а я узнаю об этом последней в доме, после собственной ученицы.</p><p>Умбер уже стоял в дверях с мешком, как стоял дома, когда барышня собиралась выехать и ещё об этом не сказала.</p><p>— Одевайтесь, Лотти. Мы идём смотреть, что у них внизу.</p><p>— А деревня?</p><p>— В деревню с рассветом ушёл господин жрец. Я видела из окна, как лакей отворял ему ворота. И Иво ушёл с ним.</p><p>Лотти перестала искать башмак.</p><p>— Иво? К разнятым?</p><p>— К каким разнятым?</p><p>— Ну, к мертвякам, если их ночью вилами разняли. Их же вилами разнимают, барышня, Иво говорил, у них в книге так. — Она нашла башмак и надела его, не глядя, на левую ногу, которая была правой. — Пешком пошёл глядеть.</p><p>У всех в этом доме есть дело, даже у чужого ученика, а гостье остаётся окно. Дома я бы уже послала за новостями троих.</p><p>Зала внизу была пуста и холодна, камин с ночи не топили, и на лавке у камина лежала раскрытая книга Иво, корешком вверх. Лотти сошла последней, с посохом, остановилась на нижней ступени, зажмурилась и повела носом по зале, слева направо.</p><p>— Там, — она показала посохом за лестницу. — За вами, барышня.</p><p>За лестницей, в тени, была дверь.</p><p>Катарина знала эту дверь с первого дня. Низкая, в тёмном дереве, с железной полосой поперёк, под самой лестницей, где в каждом доме держат мётлы, вёдра и то, чего не показывают гостям. Она проходила мимо неё каждый день и ни разу не подумала, что за ней есть что-нибудь, кроме мётел.</p><p>— Это чулан, Лотти.</p><p>— Мётлы так не пахнут, барышня.</p><p>Катарина подошла к двери и посмотрела.</p><p>На двери, на уровне лица, торчал гвоздь, и на гвозде висела звезда. Церковная, шестью лучами, такая же, какая висела на иве у брода. Та звезда была расколота. Эта лопнула поперёк, по двум лучам, и трещина была старая, с пылью внутри.</p><p>— Держит? — спросила Лотти шёпотом.</p><p>— Не держит, Лотти, она лопнула давно.</p><p>Ильзу было слышно с самого верха, и в залу она сошла так, чтобы её услышали. Обмотанные ключи на её поясе молчали, и от этого она подходила тише, чем следовало такой женщине.</p><p>— Эту дверь гостям не отворяют, сударыня.</p><p>— Мы её и не отворяли, сударыня, — ответила Катарина. — Лотти говорит, что оттуда пахнет.</p><p>— Из-под пола! — Лотти ткнула посохом в половицы. — С утра! Как у воды, только снизу! А барышня говорит, там мётлы!</p><p>— Лотти.</p><p>Ильза посмотрела на дверь, на звезду с трещиной и на гостью в синем с посохом, которая стояла перед её дверью и не уходила.</p><p>— Мётел там нет, девка, — ответила Ильза, не сводя глаз с гостьи. — Это склеп, сударыня, и наши там лежат, все, с лорда Валериана, каждый в своём гробу, под своим именем. — Она сказала это голосом, которым в этом доме докладывают о записанном. — Чужим не показывают.</p><p>Девять дней я хожу по этому полу, а под ним весь их род, в камне, с именами. И дверь к ним я принимала за чулан.</p><p>— Я не прошу показывать, сударыня. Я прошу послушать, что говорит Лотти. Из-под вашей двери пахнет тем, чем пахли мёртвые у воды. А печать на двери лопнула, и давно.</p><p>— Ставили при старом лорде, жрецы трёх приходов. — Ильза не посмотрела на звезду, она знала её наизусть. — Лорд знает, сударыня, он с ночи не ложился и слышит их.</p><p>— Что он станет делать?</p><p>— То, что лорд делает всегда, сударыня. Будет их держать.</p><p>Посохом, разумеется, как держит сына, и силы на это возьмёт у того, кто окажется ближе.</p><p>— Передайте лорду, что ночью я буду внизу.</p><p>— Лорд велел передать, сударыня, чтобы ночью вы были у себя. Он так и сказал: у себя.</p><p>— Вы передали, сударыня, а я буду внизу.</p><p>Ильза ещё раз оглядела синее платье до земли и кулак в перчатке поверх посоха, как оглядывала в этом доме всё, что стояло не на своём месте.</p><p>— В склеп у нас своими ногами не ходят, сударыня. Туда несут, когда придёт срок.</p><p>Ильза наклонила голову и пошла наверх, к мальчику, и было слышно, как она идёт, до самой детской.</p><p>Меня и должны были нести туда, женой Флориана, а положили в сосну за уездом, без имени. А класть их нынче буду я, потому что больше некому.</p><p>— Барышня, — Лотти тронула её за рукав. — А вы бы хотели, чтобы вас туда несли?</p><p>— Нет, Лотти. Я бы хотела в карету.</p><p>Ансель вернулся к полудню, Иво за ним. Оба были в грязи выше башмаков, потому что огороды под деревней раскисли от костров и от снега.</p><p>Ансель не сел. Он встал у холодного камина с палкой и рассказал всё по порядку, не выбирая слов.</p><p>— Никого не взяли, сударыня. Собаки подняли деревню раньше, чем мертвецы дошли до людей, и в нижних избах успели закрыться. Двоих разняли вилами у огородов, пока было темно, и они лежат там по частям, староста не велел трогать до меня. Остальные ушли по огородам к лесу, когда стало светать. Куда, никто не смотрел.</p><p>— Вы их похоронили?</p><p>— Нет. Хоронить мне их не по чину, у меня ни прихода, ни письма, одна палка. Я прочёл над частями то, что читают, и велел не жечь. Староста спросил, что делать. Я ответил, что не знаю. — Он помолчал. — Собакам он велел дать хлеба, всем, какие есть.</p><p>— Они не ложатся, пока целые, леди, — прибавил Иво от лавки, где подобрал свою книгу. — А по частям лежат. Я смотрел на обоих, долго. В книге мастера Годфрида такого нет, я проверил дважды.</p><p>— Ты всё-таки глядеть ходил?! — Лотти так и подскочила на месте. — На разнятых мертвяков?!</p><p>— Мне надо было, Лотти.</p><p>— Фу!</p><p>Иво открыл книгу и закрыл её, и это был весь его ответ. Катарина смотрела на Анселя. Он не договорил, и она это видела.</p><p>— Деревня говорит о вас, сударыня. Отец из уезда сказал им вчера у ворот, кому надо, чтобы их мёртвые стояли, и они запомнили это лучше, чем ваше «разом». К воротам они больше не пойдут. И к воде не пойдут. Они сидят по избам с вилами и ждут ночи.</p><p>Третьего дня они слушали меня, сняв шапки. Хватило одного человека с доской, и нынче я та, кому надо, чтобы их покойники стояли в воде. Да как они смеют!</p><p>— Тогда я пойду к ним сама.</p><p>— Я пойду с вами, если вы пойдёте. — Ансель ответил сразу, не раздумывая. — Но вас там нынче не станут слушать, сударыня. И меня не станут. Они слушали человека с доской, а не меня. Если вы пойдёте, вас встретят вилами, а не рыбой.</p><p>Это была правда, и возразить ей было нечем.</p><p>— Хорошо, господин жрец. Тогда я подожду здесь.</p><p>Она подошла к лестнице и села на нижнюю ступень, лицом к низкой двери за лестницей, посох поперёк колен.</p><p>Этого она не делала с осени. Ступень приняла её так же, как принимала дома, когда гости разъезжались, и Умбер посмотрел на хозяйскую дочь на ступени, как смотрел на неё тогда. Лотти села рядом на пол, с посохом, и привалилась к её колену плечом, тёплым.</p><p>— Вы выспитесь к ночи, Лотти. Ночью вы мне понадобитесь.</p><p>— А если я во сне полечу?</p><p>— Умбер вас привяжет.</p><p>Умбер посмотрел на Лотти, и по его лицу было понятно, что привяжет, и к чему именно, он уже решил.</p><p>Лотти ушла наверх с лицом человека, которого отправили в постель среди дня. Умбер пошёл за ней, на ходу доставая из мешка бечёвку, и Лотти спала уже тогда, когда он дошёл до поворота лестницы. Ансель остался у камина. Иво сел на лавку с книгой и писал, писал мелко, не поднимая головы, и перо у него скрипело.</p><p>К вечеру Лотти сошла вниз сама. Её было слышно задолго до поворота. На каждой ступени у неё что-то глухо стукало, не в лад шагам, и Катарина обернулась на этот стук и увидела на повороте, что именно. К правой щиколотке Лотти, поверх чулка, был привязан бечёвкой её кирпич в тряпице, и узлов на бечёвке было три, таких, какими вяжут сундук на крышу кареты. Лотти сходила, приволакивая ногу, а кирпич съезжал за ней со ступени на ступень.</p><p>— Это Умбер привязал, барышня, пока я спала, — объявила Лотти с середины лестницы, прежде чем её спросили. — Я проснулась, а я уже с кирпичом.</p><p>— Вы не улетели, Лотти.</p><p>— Я и не собиралась! — Лотти дошаркала донизу и показала посохом на узлы. — Они не развязываются, я ногтями пробовала, а Умбер стоит и смотрит.</p><p>Дома кухаркин сын привязывал за лапу ручную галку, чтобы не улетела, и галка глядела на него так же.</p><p>Лотти легла на лавку у другой стены, подальше от Иво и его пера, лицом к двери, и уснула раньше, чем кирпич перестал качаться на бечёвке.</p><p>За низкой дверью было тихо. Так тихо бывает в гостиной, когда гости уже за порогом и ещё не постучали.</p><p>Хозяин сошёл после полуночи.</p><p>Она услышала его с самого верха. Он сходил, держась за стену, и рука его шла по камню с шорохом на каждой ступени. Он сошёл один, без лакея и без свечи, с папиным посохом в левой руке, и камень наверху посоха стоял тёмный, пустой. У поворота он остановился, там, где стоял Умбер. Умбер посторонился ровно настолько, насколько дворецкий сторонится хозяина на хозяйской лестнице, и дальше вниз не пошёл.</p><p>Хозяин сошёл до конца и увидел её.</p><p>Она сидела, где сидела с полудня, на нижней ступени, с посохом на коленях, и встала ему навстречу. Ансель поднялся от камина. Иво закрыл книгу и взял лампу, при которой читал. Лотти, выспавшаяся и злая, что её разбудили, сошла с лавки на пол с посохом раньше, чем проснулась совсем, и кирпич стукнул об пол следом.</p><p>— Вы здесь, — проговорил хозяин.</p><p>— Я здесь, сударь.</p><p>— Я просил передать, чтобы вы были у себя.</p><p>— Мне передали.</p><p>Он посмотрел на неё, на жреца с палкой, на ученика с лампой и на девицу с посохом и кирпичом, привязанным к ноге. Лицо у него было как у человека, который хотел сделать своё дело один и при закрытых дверях, а дверей не хватило.</p><p>— Уйдите наверх, сударыня, это мои мёртвые, не ваши.</p><p>— Своих мёртвых у меня в этом доме нет, сударь. Я некромантка, мне и платят за чужих мёртвых.</p><p>В дверь ударили снизу.</p><p>Удар был глухой, будто били плечом, и железная полоса на двери зазвенела и не унялась. Звезда на гвозде качнулась, повисела и упала на пол, лучами вниз, и поднимать её никто не стал. Ударили второй раз, и в дереве что-то треснуло, длинно, вдоль.</p><p>Хозяин не отступил. Он перехватил посох в левой руке плотнее, поднял правую, пустую, ладонью к двери, и сказал Катарине, не обернувшись:</p><p>— Отойдите от двери, сударыня, к стене.</p><p>Она отошла к стене, потому что это была разумная просьба, а не потому, что он велел.</p><p>Третьим ударом те, кто бил снизу, сорвали дверь с петель, и она легла в залу плашмя, полосой кверху. За ней открылись ступени.</p><p>Они шли вниз, каменные, крутые, под самый дом, и кончались под сводом. Там вдоль стен стояли каменные гробы, длинные, с тяжёлыми крышками, и на каждом в головах было высечено имя. Почти на всех гробах крышки были сдвинуты, а с некоторых их сбросили на пол. В темноте она видела не хуже, чем днём, и разглядела гробы раньше, чем тех, кто поднимался от них по ступеням.</p><p>Потом увидела.</p><p>Их пересобрали так же, как тех, что выходили ночью из костров, только собирать здесь было из чего. Первым по ступеням лез на четвереньках мертвец, и руки у него были длиннее, чем бывают руки, а локти гнулись в ту сторону, в какую локти не гнутся. За ним шёл второй мертвец, выше, чем положено человеку в дверях, с головой, которую держали не на том месте. На рукаве у него ещё лежало кружево, старое, пожелтевшее, какое пришивали к манжетам при её прадедах. Ниже по ступеням поднимались остальные, мужчины и женщины, не меньше двух десятков, и считать их она не стала.</p><p>Хозяин разжал ладонь и сказал над ней вполголоса:</p><p>— Mellt. Gafael. Atal.</p><p>Из его руки вышла молния.</p><p>Она вышла не так, как молнии выходят из неба, разом и навсегда, а так, как бросают аркан, не выпуская конца из рук. Белая с синим, толщиной в палец, она пошла от его ладони к длиннорукому мертвецу, легла ему поперёк груди, обвила его и ушла концом в стену, в камень, и там осталась. Она не погасла. Она держала мертвеца и трещала при этом, будто сырые дрова в камине, а он рванулся, пойманный, и молния загудела на нём струной.</p><p>Вторую молнию он выпустил на мертвеца с кружевом, а третью кинул на тех, кто шёл за ними. Он кидал их из руки одну за другой, не целясь, с каждой повторял те же три слова, и каждая ложилась куда надо, обвивала и уходила в стену. За минуту он перехватил ступени под дверью белыми с синим молниями, как перевязывают лентами ящик, который боятся открыть. В зале стало светло, и свет этот дрожал. От него по стенам бегали тени тех, кто стоял в зале, и Иво поднял свою лампу выше, хотя лампа была здесь уже никому не нужна.</p><p>Катарина знала эти слова. На этом языке госпожа Клотильда заставляла её учить стихи наизусть, для красоты, и «молния» в стихах была, над морем, в грозу, а «хватай» и «не пускай» не было ни в одних. Так говорят не в стихах, а тому, кто служит в доме давно и знает своё дело без объяснений.</p><p>— Барышня, у нас в доме грозой пахнет! — выдохнула Лотти сзади.</p><p>В зале пахло грозой. Катарина знала этот запах с детства, из сада, откуда гувернантка уводила её под крышу, а она не хотела. Нюхать его в чужой зале, в разгар зимы, при мертвецах на лестнице было так неправильно, что она на минуту забыла обо всём остальном и тянула носом, радуясь, что здесь наконец и ей что-то пахнет.</p><p>— Это он сам?! — Лотти показала посохом на хозяина. — Руками?!</p><p>— Сам, Лотти.</p><p>— Я такого не видел ни разу, сударыня, — проговорил Ансель.</p><p>Он маг. Все кричали это у ворот, а я решила, что всё его колдовство папина вещь, которая его не слушается. Вот что он умеет.</p><p>Мёртвые рвались из молний. Молнии держали их на ступенях, у стен, друг на друге, и ни один не поднялся выше порога, а они рвались все разом, не глядя на того, кто их держит, как вещи, которые не знают, что их держат. Хозяин стоял с поднятой рукой, и рука дрожала.</p><p>Она дрожала, как дрожала у него всегда, только теперь на этой дрожи висели все, кто был на лестнице. Когда рука вздрагивала, молнии вздрагивали вместе с ней, и мертвец, который лез первым, выигрывал полшага.</p><p>Ансель отошёл от камина, встал у хозяина за правым плечом и сказал ему вполголоса:</p><p>— Я рядом, сударь. Скажите, если нужно помочь, и я помогу, чем умею.</p><p>— Вы удержите их до утра? — спросила Катарина.</p><p>Хозяин не ответил ни жрецу, ни ей. Он смотрел на лестницу и держал их всех одной правой рукой, а посох в левой оставался тёмным, без единого огня в камне, и ничего не делал. В руке мага папин посох ничем не отличался от трости.</p><p>До утра ему не выстоять. С одним мальчиком не выстоял, а нынче на этой дрожи весь его род.</p><p>— Сударь, дайте мне посох.</p><p>— Нет.</p><p>— В вашей руке он ничего не делает.</p><p>— Я знаю, что он делает в вашей, — ответил хозяин, не сводя глаз с лестницы. — Я держу их, сударыня, отойдите к стене.</p><p>Длиннорукий мертвец выиграл ещё полшага, и молния на нём пошла по камню с визгом.</p><p>— Тогда я спущусь к ним сама.</p><p>Правая рука у неё с Керра была кулаком, и в кулаке лежала папина вещь, так что класть их она могла только левой, ладонью, по одному, как положила Лутца у воды. Катарина прислонила свой посох к стене, чтобы левая рука была пустой, и шагнула к порогу.</p><p>«Леди не навещают покойников, дитя моё».</p><p>Папа жил в подвале при покойниках, госпожа Клотильда. Я каждый вечер стучала ему в дверь пожелать доброй ночи.</p><p>Молния взяла её на пороге.</p><p>Эту молнию хозяин не кидал. Она сама отделилась от стены, где был её конец, легла Катарине поперёк, под грудь, лентой, обвила и ушла в камень за её спиной. Вторая взяла её за щиколотки, под подолом, и затянулась. Платье натянулось на ней, и она встала на пороге так, как стояли те, на ступенях, перехваченная белым с синим огнём, и не могла шагнуть ни вперёд, ни назад.</p><p>Вырываться она не стала. Леди не вырываются, этого госпожа Клотильда не говорила ни разу, потому что ни разу не предполагала, что понадобится.</p><p>Молния держала её так же крепко, как держала тех.</p><p>Хозяин смотрел на неё.</p><p>Взгляд его шёл от молнии у неё под грудью к лицу и снова к молнии, и лицо у него не переменилось ни на волос. Так смотрят на письмо, которое давно ждали и наконец получили, а в письме написано то, что и думали.</p><p>Он видит. И не удивляется, вот что хуже всего.</p><p>— Барышня!</p><p>Лотти сорвалась с места раньше, чем кто-нибудь успел сказать ей «Лотти». Она бежала к порогу прямо через залу, с посохом, вприскочку, и кирпич бился за ней по полу. Молнии на пороге не тронули её. Она прошла сквозь них, словно их там и не было, и ни одна не шевельнулась ей навстречу. Живых его молнии не держали. Они держали таких, как те на ступенях, и таких, как Катарина. Лотти вцепилась в барышню обеими руками и дёрнула, и петля не поддалась ни на палец.</p><p>— Она же вас держит! — Лотти кричала это уже хозяину, через залу, как кричат через двор. — Вы же её держите, как их, пустите её!</p><p>— Одну я отпустить не могу, девица, — ответил хозяин, и в голосе его не было ничего, кроме усталости. — Они у меня все на одной руке.</p><p>— Тогда дайте ей посох, сударь, — сказал Ансель.</p><p>Хозяин не обернулся на жреца. Он глядел на некромантку в своём белом огне, а длиннорукий мертвец на верхней ступени выиграл ещё полшага, и молния на нём визжала по камню уже не переставая.</p><p>— Дайте, сударь, — повторил Ансель. — Я видел его в её руке. Мальчик дышал до утра.</p><p>Хозяин разжал левую руку.</p><p>Он не подал посох, он выпустил его, и посох упал бы на пол, если бы Лотти не подхватила его на лету, двумя руками, как жердь, которая падает с забора. Посох был тяжёлый, в рост человека. Лотти понесла его сквозь молнии обратно к барышне, двумя руками, боком, задевая концом за дверную притолоку и волоча за собой кирпич. Молнии опять пропустили её вместе с кирпичом.</p><p>— Держите, барышня, он тяжёлый!</p><p>Катарина взяла посох в левую руку.</p><p>Он лёг в ладонь, в стёртое место, где лежали до неё другие руки, и камень побелел её белым сразу, как дыхание на морозе. Свет пошёл по прожилкам серебра вниз, до пола, и дальше, на ступени. В этом свете молнии хозяина побледнели, а те, кто стоял в них, стали видны целиком.</p><p>Целиком она увидела и то, чего не разглядела у воды. Там от каждого пустого уходила в воду нитка и в воде пропадала. Здесь нитки уходили в каменный пол, и в белом свете посоха было видно, что по ним идёт к мёртвым снизу что-то тёмное и тяжёлое, медленно, как поднимается вода в колодце после дождя. Этим они и стояли на ногах.</p><p>На самих мёртвых она смотреть не стала. Она стала читать имена на гробах.</p><p>— Лоренц Аурель, — прочла она на гробу у самого низа ступеней, с которого слетела крышка, когда из него вылез длиннорукий мертвец, и сказала длиннорукому вежливо и без просьбы: — Ложитесь, сударь.</p><p>Потом она подняла посох и ударила нижним концом в каменный порог, туда, куда уходили нитки, и захотела, чтобы то, что шло снизу по нитке Лоренца, шло не в него, а в посох. Порог отозвался глухо, будто под ним было пусто, и звук ушёл по ступеням вниз, к гробам.</p><p>Посох послушался, как слушался в детской, только в этот раз ничего не потянул из неё. То, что поднималось по нитке, отошло от мертвеца, как отходит вода от берега, повернуло в камень и пошло по прожилкам вниз, и посох в её руке стал тяжелее, как ведро, в которое льют. Тот, кого звали Лоренцем, перестал рваться. Он остановился на ступени, постоял и лёг на камень, как ложится верёвка, когда отпускают оба конца. Молния, которая его держала, повисла пустой и погасла.</p><p>Из ног у неё не ушло ничего. Она ждала этого, как ждут счёта от модистки, а счёта не прислали.</p><p>Оно идёт в посох, как к себе домой. Значит, я права, и это папина вещь их поднимает.</p><p>— Барышня! — Лотти держала её за локоть с другой стороны, и пальцы у неё были горячие даже через рукав. — Слово их не берёт! Иво говорил, ни одно слово!</p><p>— Я не словом, Лотти.</p><p>— А чем?!</p><p>— Посохом. Имена я читаю для себя, чтобы знать, кого кладу.</p><p>Второй гроб стоял рядом, и имя на нём она знала раньше книги дома, Флориан Аурель. Крышка на нём лежала так, как её положили, и из-под неё никто не поднялся. Она прочла имя и не стала ничего говорить тому, кто лежал под крышкой и не встал.</p><p>Четыреста лет, и он опять не вышел мне навстречу.</p><p>Рядом с мужем кладут жену. Катарина поискала глазами крышку подле его крышки раньше, чем прочла на ней имя, и крышка нашлась у самой стены.</p><p>Третий гроб был маленький, длиной в локоть, самый маленький в склепе. Рядом с Флорианом положили не жену, а ребёнка, и на крышке было высечено её имя, Катарина Аурель, и больше ничего, потому что на такой крышке больше ничего не умещается. Из него никто не поднимался, лежать там было почти нечему. Она прочла имя так же, как читала остальные, ничего не сказала и перешла дальше.</p><p>На следующем гробу она прочла «Валериан Аурель», сказала ему то же, что Лоренцу, и ударила посохом в порог. Он лёг, как Лоренц. Посох потяжелел ещё.</p><p>— А этого как? — шепнула Лотти, глядя на того, что был с кружевом на рукаве.</p><p>— Так же, Лотти. Их всех так же.</p><p>Дальше она читала гробы подряд, вдоль одной стены и вдоль другой, и каждый раз находила глазами того, кто из этого гроба вышел, одного узнавала по росту, другого по платью. На каждой крышке глаза её искали одно имя раньше того, которое там стояло, и этого имени не было ни вдоль одной стены, ни вдоль другой. После каждого имени она говорила то же самое, одними и теми же словами, ни разу не громко, и била посохом в порог. Посох принимал в себя то, что поднималось снизу, и те, кого звали, ложились на камень по одному, там, где их держали молнии. Молнии гасли одна за другой, и в зале делалось темнее на каждое имя. Посох тяжелел. К середине второй стены она уже не замахивалась, а только приподнимала его над порогом и опускала, и порог отзывался всё глуше.</p><p>Одно имя она прочла и не сразу сказала после него то, что говорила.</p><p>— Агнесса Аурель.</p><p>Та, что вышла из этого гроба, стояла ближе всех к порогу, во втором ряду молний. На ней ещё держался венец, какой надевают жене в гроб, и больше на ней ничего человеческого не было. Хозяин смотрел на неё. Он не отвёл глаз, потому что, отведя их, перестал бы держать, и смотрел на ту, что была его женой, так, как смотрел бы на неё живую, если бы она стояла в дверях и не узнавала его.</p><p>— Ложитесь, сударыня, — сказала Катарина и опустила посох на порог тихо, как ставят свечу.</p><p>Она легла.</p><p>Хозяин не шевельнулся. Ансель рядом с ним смотрел не на лестницу, а на него, и молчал, не поднимая палки.</p><p>Последний гроб стоял в тени под самыми ступенями, где темнота была уже такая, что даже она видела плохо. На нём было высечено «Северин Аурель». Это имя она читала в книге дома, на последней рыжей странице, перед белыми, на которых дрожала рука хозяина. Северин Аурель был его отец.</p><p>— Ложитесь, сударь.</p><p>Он лёг последним.</p><p>Последняя молния повисла и погасла, и рука хозяина упала вдоль тела сама. Молния у Катарины под грудью отпустила её. Отпустила и та, что держала щиколотки. Они не погасли, они просто кончились, как нитка, и Катарина осталась стоять на пороге одна, с папиным посохом в левой руке и с Лотти на локте.</p><p>Ноги под ней были. Она проверила это так, как проверяют стул, прежде чем сесть при гостях. Ноги были, стояли и держать её собирались столько, сколько она им велит.</p><p>Сам. Плати. Стой.</p><p>Платил в эту ночь посох. Он стоял нижним концом на пороге, белый у неё в руке, и весил, как ведро, налитое до края.</p><p>Внизу, на ступенях, в белом свете посоха, лежали те Аурели, что встали этой ночью, и ни один из них не в своём гробу. Они лежали тихие, как лежат вещи после приёма, когда гости разъехались и прислуга ещё не пришла убирать. Флориан и маленькая Катарина остались под своими крышками, как их положили. В зале пахло грозой и больше ничем.</p><p>Ирис здесь нет. Святую дома, должно быть, держат наверху, под лампадой. А Флориан четыреста лет лежит один, и рядом с ним ребёнок.</p><p>Хозяин сел.</p><p>Он сел на нижнюю ступень лестницы, на ту самую, где она ждала его с полудня. До стула было далеко, а до ступени нет. Он сидел с опущенной рукой и смотрел на некромантку в дверях своего склепа с посохом своего дома, и свет в посохе был не его.</p><p>— Вы Тэрн, — сказал он.</p><p>Это был не вопрос. Он сказал это так, как говорят о дожде, который шёл всю ночь и который услышали только теперь, когда он перестал.</p><p>Она не ответила.</p><p>Она перехватила посох за дерево ниже камня, повернула его и подала хозяину дома тем концом, за который берут, как подают за столом нож, если уж нож пришлось подать. Камень в навершии потемнел у неё в руке ещё до того, как хозяин коснулся посоха. Он взял посох, и рука у него опустилась, так посох отяжелел за ночь. Руки у хозяина дрожали, посох качнулся, и Лотти дёрнулась было подхватить, но хозяин удержал.</p><p>Катарина наклонила голову, как наклоняют хозяину дома, и пошла к лестнице.</p><p>Идти было три шага, и все три она прошла, как ходят по зале, подбородок, плечи, взгляд выше того, на что смотришь. Хозяин сходил по этой лестнице, держась за стену, а она поднималась, не касаясь её.</p><p>Даром у папы ничего не давалось. Если посох нынче не взял с меня, значит, он что-то оставил себе, и я отдала его хозяину вместе с этим.</p><p>Ансель догнал её у второй ступени и пошёл рядом, на ступень ниже, с палкой, не трогая её и не предлагая руку.</p><p>— Я обещал сказать, если увижу что-нибудь, чего не увидите вы, сударыня.</p><p>— Скажите.</p><p>— Он не удивился. Когда молния взяла вас на пороге, я смотрел на него, не на вас. Он смотрел так, как смотрят на то, что знали давно.</p><p>— Я видела, господин жрец.</p><p>— Я знаю, сударыня. Но я обещал сказать и сказал.</p><p>Умбер ждал у поворота, у тёмного камня, где стоял всю ночь, и подал ей руку с третьей ступени, шаг назад, локоть согнут. Она взялась. Рука была прохладная и твёрдая, и он не кивнул.</p><p>Лотти поднималась последней, с двумя посохами, своим и барышниным, который барышня забыла внизу у стены. Кирпич стукал за ней со ступени на ступень, и на каждой она оборачивалась на залу, где хозяин дома сидел на нижней ступени с тёмным посохом и не поднимал головы.</p><p>— Барышня, — спросила она шёпотом, когда поворот скрыл залу. — А это, выходит… ну… ваши… свёкор? Свёкры?</p><p>— Не успели ими стать, Лотти.</p></section><section><title><p>Глава 13. Теперь мы представлены</p></title><p>Глава 13. Теперь мы представлены</p><p>— Он не развязывается, барышня.</p><p>Лотти сидела на постели, задрав правую ногу на левое колено по-мальчишески, и дёргала бечёвку на щиколотке зубами, а ногтями она уже пробовала развязать её на лестнице. Кирпич в тряпице свисал с постели и стукал о ножку при каждом рывке. Оба посоха, её с лентой и барышнин, лежали поперёк одеяла там, куда она их бросила, войдя.</p><p>Катарина стояла у окна и смотрела не в окно, а на свою левую руку. Рука была как рука. За ночь из неё не ушло ничего, и радоваться этому у неё не получалось.</p><p>— Умбер завязывал, Лотти, Умбер и развяжет.</p><p>— Так он не идёт! Я его с лестницы звала, а он стоит на своём камне и глядит. Я ему говорю, Умбер, отвяжи мне кирпич, а он глядит!</p><p>— Дворецкий ночью не сходит с поста ради кирпича.</p><p>— А ради чего сходит?</p><p>— Ради гостей.</p><p>Каких гостей ждут в чужом доме после полуночи, она не сказала, а Лотти посмотрела на неё поверх колена так, будто барышня только что пообещала ей гостей.</p><p>Катарина подошла и присела на край постели, чего при гостях не сделала бы, и попробовала узел сама. Узел был тот, каким Умбер вязал сундуки на крышу кареты перед выездом, и ни разу в жизни она не видела, чтобы такой узел развязался в дороге. Свободная у неё была одна левая рука, и мизинец на ней с реки не слушался. Узел не поддался и ей.</p><p>— Вы его только туже делаете.</p><p>— Я вижу, Лотти.</p><p>Весь дом Аурель я нынче положила этой рукой, а узел собственного дворецкого мне не по силам.</p><p>— Барышня, а они там так и лежат, на ступенях? — Лотти перестала дёргать.</p><p>— Лежат.</p><p>— А кто ж их обратно в гробы положит?</p><p>— Положит лорд, Лотти, он им родня, или лакей, если лорд ему велит. Это дело их дома, а не наше.</p><p>— Так они ж оба еле ходят! Лакей ворота полдня отворяет, а лорд и сам за стенку держится. — Лотти подумала. — А тот, с кружевом, тяжёлый был, он выше дверей.</p><p>— Лотти.</p><p>Это было не её дело, и думать об этом она не перестала. Внизу, под залой, на ступенях лежали Аурели, которых она положила этой ночью, а гробы их стояли открытые, и с некоторых крышки были сброшены на пол. Ни мертвецов, ни крышек выжранный лакей не поднимет, тут Лотти была права. А хозяин, когда они уходили, так и сидел внизу с папиным посохом в опущенной руке и не поднял головы.</p><p>Хозяина она и услышала.</p><p>Его рука шуршала по камню, снизу вверх, ступень за ступенью, и на повороте, у тёмного камня, шорох остановился. Этот поворот Катарина знала на слух, как дома третью ступень, которая скрипела. Там стоял Умбер, и она ждала, пойдёт ли шорох дальше или вернётся вниз.</p><p>Шорох пошёл дальше, и к двери первым пришёл Умбер.</p><p>Он возник в проёме раньше хозяина, без звука, с мешком за плечом, и встал сбоку, у притолоки, лицом в комнату. Дома он так становился у дверей столовой, когда гость шёл к хозяйке без доклада и доложить о нём было уже некому, кроме самого дворецкого. Глаза у него светились. Лотти опустила ногу на пол, и кирпич стукнул.</p><p>— Вот и гости, я же говорила.</p><p>Катарина встала и оправила рукав. К гостям, которые приходят ночью, выходят на площадку, а не принимают их в комнате, где раскрыта постель и на одеяле лежат два посоха. Этого правила госпожа Клотильда не произносила никогда. Оно и так понятно всякому, кто вырос в доме.</p><p>Она вышла на площадку мимо Умбера, и хозяин дома поднялся на последнюю ступень ей навстречу.</p><p>Лицо у него было серое. Он держался за стену, а в левой руке нёс папин посох. Камень на посохе был тёмный и тусклый, как уголь, который залили водой. Посох был тяжёлый, она знала это лучше хозяина, и он нёс его в одной руке, с трудом, а дойдя, упёр нижним концом в камень, но из руки не выпустил.</p><p>Снизу, из-за поворота, на ступени лёг свет. Ансель нёс лампу Иво. Он поднимался за хозяином следом, не торопясь и не отставая, с палкой в правой руке и с лампой в левой. На третьей ступени ниже площадки он остановился и поставил лампу на ступень возле себя, и свет её дошёл до площадки снизу, по камню. Иво, видно, спал внизу на лавке, записав за ночь всё, что видел, и лампы своей не хватился.</p><p>— Вы не ответили мне внизу, сударыня, — сказал хозяин.</p><p>— Вы не спрашивали, сударь. Вы сказали.</p><p>— Я сказал, — согласился он и перевёл дух, будто ещё не дошёл до верха. — Я и теперь не спрашиваю, кто вы, я это видел внизу сам, и посох этот ваш. Я требую одного, и на это у меня есть право отца, у которого наверху умирает сын. Это ваш знак, сударыня, его положила ваша кровь. Снимите его нынче же, пока мальчик спит. Вы знаете, как это делается.</p><p>На площадке сделалось тихо, и наверху, в детской, Ильза переставила что-то на столе и больше ничего не трогала.</p><p>Снять это Катарина не умела. Это была правда, короткая, и её можно было сказать с площадки за один вдох, если бы она дышала. За короткой правдой стояла длинная. Знак на этом доме положен рукой её отца, она эту руку знала, и он поднял её за дочь, которую у него забрали Аурели.</p><p>Папа поднял руку за дочь, которую ваш род лишил жизни, сударь. Он поднял её за меня, у которой отобрали всё, кроме дорожного платья и Умбера.</p><p>Её взяла злость, та же, с какой она лежала в гробу и обещала лорду Аурелю, что не пропадёт. Катарина сжала левую руку в кулак, только мизинец в кулак не пошёл. Но лорд Аурель, который хотел, чтобы она пропала, четыреста лет лежал внизу, под этим домом, а перед ней на последней ступени стоял серый человек и держался за стену, чтобы не упасть. На такого злиться у неё не получалось, как она ни старалась. Короткую правду отцу, у которого сын спит наверху, не говорят без длинной, а длинную ему не говорят вовсе.</p><p>Значит, я не скажу ему ни той, ни другой. Ты за меня отомстил, папа, а стоять за это перед ним приходится мне.</p><p>— Я, с вашего позволения, промолчу, сударь.</p><p>Голос у него на требовании кончился. Он стоял у стены, серый, держался за камень и смотрел на неё, и дальше он уже не требовал. Он просил, как просят на чужом крыльце, с которого не зовут в дом.</p><p>— Четыреста лет в этом доме ждали, что придёт Тэрн, — сказал он. — Моего отца учили ждать, и меня учили. Я писал гильдии, и гильдия молчала. Тэрн пришёл сам, девятый день живёт под моей крышей и не отвечает мне. — Он посмотрел на неё, и глаза его были красные, как у человека, который не ложился с осени. — Я прошу вас, сударыня. Я просил вас однажды посмотреть сына, и вы посмотрели. Теперь я прошу о большем. Скажите мне, и я сделаю что угодно, всё, что вы велите.</p><p>Он и правда сделает что угодно. Он берёт силу у лакея и льёт в сына, и я не хочу видеть, что он сделает, когда сможет больше.</p><p>Она не ответила и не отвела глаз. Отводить глаза от человека, который просит, невежливо, а отвечать ему она не стала бы и под пыткой.</p><p>Молчание её он слушал долго, дольше, чем слушал за два года всякое «не помогло». Потом его правая рука, пустая, оторвалась от стены, и из ладони по камню пошла молния.</p><p>Молния пошла не к ней. Белая с синим, в палец толщиной, какой он ночью вязал своих мёртвых, она легла на стену рядом с его плечом, разошлась по камню на две, на четыре, как расходятся трещины по льду, и ушла под потолок площадки, треща, и там осталась. Слов над ней он не сказал ни одного. Свет лампы снизу дрогнул, тень Умбера у притолоки перечеркнула стену, и Лотти за спиной у Катарины сказала «ой» и больше ничего.</p><p>— Значит, я заставлю вас его снять! — Он почти кричал, этот человек, который в своём доме не повышал голоса даже на лакея, и на крике голос у него сорвался, как рвётся нитка, которую тянут не за тот конец.</p><p>На меня никогда в жизни не кричали, даже папа.</p><p>Она не шевельнулась. Молнии трещали над головой, и по камню от них шёл свет, белый и неровный, и в этом свете серое лицо хозяина делалось ещё серее.</p><p>— Внизу посох слушал вас, — сказал он уже тише, и голос его сделался другим, не просящим и не кричащим. Таким голосом Ильза говорила «до чашки». — Два года он слушает меня, когда я хочу, чтобы Ноэль дышал. Он слушает того, кто хочет сильнее. Нынче я хочу знать.</p><p>Он поднял посох с камня.</p><p>Не замахнулся. Он поднял его на ладонь от пола, не выше, будто собрался переставить и опереться, да так и держал, нижним концом к ней. Камень в навершии не побелел и не затлел. Он почернел, как чернеет вода в колодце, когда над ней наклоняются и закрывают собой небо. Серебро по дереву потемнело следом, сверху донизу, будто в прожилки налили чернил.</p><p>Посох взял её.</p><p>В детской он брал из неё силу, когда тянул нитку из её руки, а теперь взял её саму, целиком, как вещь, которую переставляют на столе. Ноги под ней повернулись сами. Она стояла лицом к хозяину, а теперь стояла лицом к стене, и между этими двумя положениями не было ни шага, ни её воли, только стена, серая, в трещинах, которые она видела в темноте все до одной.</p><p>Руки опустились вдоль платья. Левая раскрылась ладонью вперёд, как у воды. Подбородок она удержала. Больше она не удержала ничего.</p><p>Так вот как они стояли у воды. Спину они не держали, это их держали.</p><p>Она попробовала сказать «сударь». Губы не пошли, как не пошёл язык в карете Брамма. Тогда она истратила себя сама, а нынче её держало то, что сидело в посохе, тёмное и тяжёлое, то самое, что всю ночь шло к мёртвым снизу по ниткам. Она своей рукой свернула это в папину вещь. Оно узнало её и взяло, как брало своих. Она и была своя.</p><p>Из неё посох не брал ничего. Он держал её тем же, что с зимы держало тех у воды, по башмаки, пока церковь их вчера не сожгла, и на этом же стояла теперь она. Деревне она обещала положить всех разом, когда сил будет довольно. Теперь она знала, на чём те стояли, и собирать здесь было нечего. Этого не прибавишь к себе, как не прибавишь чужую руку на своём локте. На этом стоят, пока велят.</p><p>— Барышня!</p><p>Лотти вылетела из двери, и кирпич на бечёвке грохнул за ней по камню площадки так, что внизу, в зале, должно было проснуться всё, что там спало. Она вцепилась барышне в плечо и в рукав и потянула на себя обеими руками. Барышня не подалась ни на волос.</p><p>— Она как у воды стала, лицом в стену, как те стояли! — Лотти кричала это хозяину через площадку, через посох, не отпуская рукава. — Это вы её так поставили, лорд! Пустите её, она ж вам весь склеп положила и не взяла ничего, Иво всё записал! Пустите!</p><p>— Отвечайте, сударыня, и я опущу. — Хозяин говорил у неё за спиной, и крика в голосе у него уже не было, крик вышел из него весь, вместе с молниями, и осталось одно упорство, с каким он два года делал, что записано.</p><p>— Она не может вам ответить, лорд! Вы ж ей… — Тут Лотти осеклась сама. Дальше было «мёртвая», а это слово при лорде кричать было нельзя даже Лотти. — Она леди, она не станет отвечать, когда её так держат! Она всё знает, только не скажет, потому что леди!</p><p>Умбер пошёл.</p><p>Он обошёл хозяина дома по стене, по шагу в сторону на каждый шаг вперёд. Потом он встал между нижним концом посоха и спиной своей госпожи, маленький и прямой, с мешком за плечом, лицом к посоху. Так он встал осенью на кладбище между нею и стариком с книгой.</p><p>Посох взял и его, как взял её.</p><p>Катарина этого не видела, она видела стену. Она услышала, как Лотти ахнула, и услышала шаг Умбера, один, которым он повернулся. Потом по стене рядом с её плечом, ниже, прошли два тусклых пятна света и остановились на камне. Умбер стоял рядом с ней, по пояс ей, лицом в ту же стену, и глаза его светили в камень в двух пальцах от трещины, которую она разглядывала уже целую вечность.</p><p>— И Умбер туда же! — выдохнула Лотти. — Он тоже в стену смотрит, а он же никогда…</p><p>Четырнадцать лет Умбер мне не кивал, а нынче стоит рядом и смотрит туда же, куда я. Так мы с ним ещё не стояли ни разу.</p><p>Ансель поднялся на площадку.</p><p>Она услышала это по палке, которая стукнула о камень на последней ступени, и по лампе, которую он поставил на пол площадки, не глядя, куда ставит. Свет от лампы лёг на стену перед ней. На стене появилась её тень, прямая, и рядом тень поменьше, и обе смотрели в камень.</p><p>— Опустите посох, сударь, — сказал Ансель.</p><p>— Она знает, как снять проклятье. — Хозяин ответил ему тем же усталым голосом. — Я два года…</p><p>— Я знаю, сколько вы держите сына, сударь. Я живу в вашем доме девятый день и видел, чего вам это стоит. — Голос у Анселя не поднялся. Он сделался ниже и медленнее, и Катарина, не видя его, знала, что стоит он сейчас так же, как стоял перед вилами, один. — Теперь послушайте, что видел я. В ту ночь, когда вы лежали за стеной серый и ваша ключница говорила, что к утру вы встанете, я стоял в вашей детской рядом с сударыней. Она держала вашего сына этим посохом до утра и не села ни разу, и он дышал. Вы спали, сударь. Вы этого не видели, а я видел, и я не понимал ничего и стоял, сколько мог.</p><p>Хозяин ничего не ответил, и посох в его руке не опустился ни на палец.</p><p>— Нынче вы велели ей уйти наверх, сказали, это ваши мёртвые, не её. Она могла уйти, сударь, и никто бы её за это не упрекнул, ни вы, ни я. Она сказала вам, что ей платят за чужих мёртвых, а платить ей здесь никто не собирался, и она это знала. И она всё-таки сошла к ним, просто чтобы помочь вам, когда тот, длиннорукий, был уже у порога. Я видел, как она стояла в вашей молнии, как они, и всё равно читала им имена, и они легли все, до одного. Вы сами это видели и сами сказали ей после, кто она. — Палка у него стукнула о камень ещё раз, и Катарина поняла по стуку, что он подошёл на шаг. — Она делает для вашего сына всё, что умеет, сударь, с первого дня под вашей крышей, и никто её об этом не просил так, как просите вы. А вы поставили её к стене, как тех у воды, за то, что она вам не ответила. Я жрец, сударь. И если Создатель вас не покарает за подобное, то это сделаю я.</p><p>Ансель договорил, и тут на неё лёг чей-то тяжёлый взгляд.</p><p>Взгляд пришёл не с площадки и не из-за спины, где стояли хозяин с посохом и Ансель, а спереди, оттуда, куда её повернули, сквозь стену, будто стены не было. Кто-то смотрел на неё издалека, из-за двора, деревни и воды, долго и не моргая, как смотрят с крыльца на дорогу, когда ждут домой того, кто запоздал. Злости в этом взгляде не было, любопытства тоже, была одна тяжесть, и лежала она у неё на плечах, как мокрая шуба, которую в передней некому принять. По тени на стене Катарина увидела, что Умбер рядом с ней наклонил голову, низко, как не наклонял её ни перед кем в доме Аурель.</p><p>Госпожа Клотильда…</p><p>Оно смотрело на неё. Как гора смотрит на мышь. И одного этого взгляда хватило бы, чтобы раздавить и её, и Умбера, и всю эту башню вместе с её хозяином. Это длилось секунду. Может быть, даже меньше, но для Катарины эта секунда длилась намного дольше, чем она смогла бы описать словами.</p><p>— Она знает… — повторил хозяин.</p><p>— Может, и знает. Тогда спросите её, когда отпустите. — Ансель сказал это уже тише. — Вы держали этой ночью два десятка мертвецов, сударь, и ни один вам ни слова не сказал. У стены не отвечают. У вас наверху сын, и держите вы его вот этим, а не её. Опустите.</p><p>Посох ударил о камень.</p><p>Хозяин не поставил его, он выпустил, и посох лёг поперёк площадки, нижним концом к её башмакам. Камень на нём опять сделался тёмной мутью, и серебро по дереву стало серебром. Молнии над площадкой погасли следом, одна за другой, и свет остался один, от лампы на полу.</p><p>Её отпустило.</p><p>Это было не так, как отпускает рука, которую разжали, а так, как кончается музыка, под которую стояли, не слушая. Её повернуло обратно, и площадка снова была перед ней, хозяин дома у стены, лампа на полу и Ансель с палкой. Рядом с ней так же, одним шагом, повернулся Умбер. Они повернулись вместе, двое, которых окликнули одним словом.</p><p>Лотти очутилась на полу у её ног, куда упала, когда барышня подалась.</p><p>Хозяин стоял у стены и смотрел на посох у своих ног. Поднимать его он не торопился.</p><p>— Он так не делал. Два года он у меня в руке брал силу у живых и отдавал её сыну, а больше он ничего не умел.</p><p>— Прежде он был пустой, сударь, — ответила Катарина.</p><p>Голос у неё был. Она проверила его этим словом, будто ступеньку, прежде чем ступить, и слово вышло вежливое и целое. Больше она хозяину дома не сказала ничего.</p><p>Он нагибался за посохом долго, держась за стену, поднял его за дерево, и посох пошёл вверх тяжело. С посохом в руке он посмотрел на неё, на гоблина рядом с ней, на девицу на полу, на жреца с палкой, и лицо у него было то же, что за столом в первый вечер.</p><p>— Утром, сударыня, — сказал он и пошёл наверх, к детской, перебирая свободной рукой по стене.</p><p>Его было слышно до самого верха. Потом наверху тихо закрылась дверь, и Ильза, которая не спала, ни о чём за дверью не спросила.</p><p>Катарина стояла посреди площадки, на шаг дальше от стены, чем её поставили, и не помнила, когда сделала этот шаг.</p><p>Ноги под ней были её. Руки были её, и левая была сжата в кулак. Посох раскрыл ей ладонь, а когда она сжала её снова, не помнила и этого. Помнила только, что под тем взглядом ей захотелось держать в себе самой хоть что-нибудь и что держать было нечем, кроме подбородка. Она развела пальцы нарочно и опустила руку вдоль платья. Она простояла при всех, лицом в стену, с открытой ладонью, как те у воды. Её видели Лотти и хозяин дома. Её видел он.</p><p>Он смотрел мне в спину, пока я стояла, как они, и говорил за меня, потому что я не могла. Какой стыд, какой ужасный, немыслимый стыд, и как хорошо, что он это сказал.</p><p>— Вы в стену глядели, барышня, — подала голос Лотти с пола. — Прямо так же, как те в воду глядели.</p><p>— Я видела, Лотти.</p><p>Стена была стеной. За ней был двор, за двором дорога и деревня, за деревней вода, а по другую сторону воды холм, голый, на который она смотрела из окна часовни каждый вечер и не могла дойти. Те у воды стояли лицом туда же с зимы, по башмаки в воде, пока вчера их не сожгли.</p><p>Оттуда на неё и смотрели. Церкви она боялась с осени и знала этот страх наизусть, как ступени родного дома, от костра до стекла у рта. То, что глядело на неё из-за воды, ничем таким не грозило, ему и грозить было незачем. Оно знало, что она здесь, и ждало её, и, будь она живая, сердце у неё сейчас стучало бы в горле. Стучать было нечему. Там, за водой, был её дом. Домой она шла с осени и всю дорогу знала, что её там никто не ждёт, раз папы там давно нет.</p><p>Кто-то же там есть. Крыльца там давно нет, а он сидит и смотрит на мою дорогу и знает, что я запоздала. Помилуйте, лучше бы там никого не было.</p><p>Умбер стоял рядом с ней, где поставил его посох, и голова у него была поднята. Катарина поглядела на него, как глядела дома, когда хотела, чтобы он подал что-нибудь, не называя что. Он поглядел в ответ и не кивнул. Ей он не кивнул и теперь, а тому, что за стеной, поклонился ниже, чем кланялся дома гостям, и спросить его, кому, она не могла. У неё не нашлось бы слов для такого вопроса, и госпожа Клотильда тут не помогла бы ничем.</p><p>Смотрел на меня тот, от кого всё это идёт по ниткам. Я так хотела ошибиться, господин жрец, и, кажется, ошиблась, а радоваться опять не получается.</p><p>Умбер подошёл к Лотти.</p><p>Он наклонился к её ноге, взял бечёвку двумя пальцами там, где Лотти дёргала её зубами, и узлы развязались у него с первого раза, все три, как завязывались. Кирпич в тряпице остался лежать на площадке, как вещь, у которой кончился срок. Лотти посмотрела на свою ногу, на кирпич и на Умбера, который уже шёл к повороту, на свой камень.</p><p>— Это он за что, за то, что я тянула?</p><p>— За то, что вы не улетели, Лотти.</p><p>Лотти подобрала кирпич, подумала и больше его из рук не выпускала. Весь вечер она хотела от него избавиться, а теперь, когда его наконец отвязали, отдавать его не собиралась никому.</p><p>Ансель поднял лампу с пола и повернулся к ступеням.</p><p>Внизу его ждала лавка у камина. Он уходил, сделав дело и не дожидаясь, что ему на это скажут. На второй ступени его позвали, и он остановился.</p><p>— Господин жрец.</p><p>Он обернулся, и лампа была у него в левой руке. Свет от неё шёл снизу, так что лицо его было видно всё, и лицо это ничего не ждало.</p><p>Катарина сошла к нему на две ступени, на его ступень. Ближе они не стояли ни разу, если не считать осенней драки, когда он схватил её за руку, и шва на его боку, который она шила зимой. Умбер у поворота ниже не шевельнулся. Лотти наверху, на площадке, замерла с кирпичом в обеих руках и сделалась тише, чем была за всю зиму.</p><p>— Вы знаете моё имя с осени, — начала Катарина. — Вам его прокричала Лотти в Вейде, при всей улице, а вчера его написал на доске уездный. Мне вас не представлял никто, а вы мне представиться не успели. Вы хотели представиться осенью, на дороге, я помню. Так не знакомятся.</p><p>— Я помню дорогу, сударыня.</p><p>— Тогда давайте познакомимся по правилам, хоть раз в жизни.</p><p>Она подняла левую руку. Правую, кулак в перчатке с папиной вещью внутри, она подать не могла. Левая была голая с осени, белая, пальцев на ней было пять, и мизинец торчал на отлёте. Леди подают правую. Она подала ту, что была.</p><p>— Катарина Тэрн, — проговорила она ему в лицо, не понизив голоса. — Мёртвая.</p><p>Наверху, на площадке, Лотти не издала ни звука, и это было слышнее любого звука. Ансель не шевельнулся и смотрел на поданную руку.</p><p>— Теперь мы представлены.</p><p>Леди не болтают. Леди представляются.</p><p>Он смотрел на её руку не как на то, что надо проверить, и не как на то, что надо пересчитать. Он смотрел на поданную руку, и больше ни на что.</p><p>— Вы сказали сами, — ответил он.</p><p>— Я сказала то, что захотела, господин жрец.</p><p>Это были его слова. Она слышала их под сукном, на полу кареты Брамма, когда он придерживал её башмаки и говорил о ней при ней, лежачей. С тех пор он не вспоминал об этом вслух, и она тоже.</p><p>— И давно это с вами? — спросил он.</p><p>— С осени, с того утра, когда я вылезла из своей могилы на старом кладбище у Хольма. Старик с книгой три раза пробовал положить меня обратно, а вы встретили меня в тот же вечер.</p><p>— Я помню тот вечер. Я стоял тогда от вас в трёх шагах и пересчитывал мертвецов, и насчитал одного. — Он подумал над этим, как думал над всем, до конца. — Я не понимаю, что это такое, сударыня. Я понимаю, что с этим делает церковь. Про остальное я не понимаю ничего и спрашивать не стану.</p><p>Он поставил лампу на ступень, прислонил палку к стене и остался с пустыми руками.</p><p>— Ансель, — назвался он. — Я жрец без прихода, другого чина у меня нынче нет.</p><p>— Я знаю ваше имя, господин жрец, мне его сказала Лотти ещё осенью.</p><p>— Теперь вы знаете его от меня.</p><p>Он посмотрел на её руку ещё раз, потом ей в лицо, что по его чину делать было нельзя, и спросил, прежде чем взять:</p><p>— Можно?</p><p>— Да.</p><p>Он взял её руку.</p><p>Он не схватил её, как осенью в сарае, и взял не так, как берут, чтобы послушать, стучит ли. Её ладонь он взял в свою снизу, ладонью под ладонь, и держал.</p><p>Тепло пришло сразу.</p><p>Оно вошло в середину ладони, туда, откуда она с осени пускала нитку к пустым и где своего тепла у неё не было никогда, и пошло вверх, к запястью, медленно. От Лотти тепло приходило иначе, Лотти хватала и грела рывком. От него оно шло ровно, как от печи, к которой подошли и стали. У Лотти тепло уходило, едва она отнимала руку. Он руки не отнимал.</p><p>Он тёплый, и всякий раз мне нечего было с этим делать. А нынче делать ничего и не надо, тепло просто держат в руке, и всё.</p><p>Куда девают тепло, которое не уходит? На такой вопрос у госпожи Клотильды ответа не было, потому что до сих пор оно уходило всегда.</p><p>Он знал, чью руку держит. Знал это в карете из Керра, когда она лежала поперёк на полу, а он говорил «я подожду», и на соборном крыльце, когда спрашивал её, а не отцов, и только что, на площадке, когда говорил за неё хозяину дома. Он знал всё это, держал её руку и глядел ей в лицо.</p><p>— Холодная, — сказал он, как зимой, когда она шила ему бок.</p><p>— Она у меня всегда такая.</p><p>— Я помню.</p><p>— Барышня! — Лотти наверху не выдержала, и кирпич у неё стукнул об пол. — А вы ему левую дали! Левую же нельзя, вы сами говорили, когда…</p><p>— Лотти.</p><p>— Молчу.</p><p>Умбер у поворота смотрел на две руки, одну в другой, на хозяйскую дочь на чужой лестнице и на жреца, который держит её за руку в чужом доме ночью. Так дома он смотрел на кучера, который подал карету не к той двери. Одобрения в этом взгляде не было никакого, и Катарина знала, что он не кивнёт и сейчас. Руку она не отняла.</p><p>Руку в чужой руке леди держат столько, сколько длится приветствие. Это приветствие длилось уже дольше любого, какое она помнила, и высвобождать руку она не стала, потому что первым это делать невежливо, а он не торопился.</p><p>— Он за вас лорду так… — начала Лотти сверху и опять не договорила.</p><p>— Я слышала, Лотти.</p><p>— Я только сказать хотела, что он…</p><p>— Я слышала.</p><p>Лотти села на верхнюю ступень с кирпичом на коленях и стала смотреть на них, будто в чужое окно, где зажгли свет и забыли задёрнуть.</p><p>— Господин жрец, настоятель просил вас написать, что видели глаза. — Она не понизила голоса и тут. — Если бы он спросил вас ещё раз, нынче, после склепа и после того, что я вам сказала, вы бы написали?</p><p>— Нет.</p><p>— Я знаю.</p></section><section><title><p>Глава 14. Леди не выгоняют</p></title><p>Глава 14. Леди не выгоняют</p><p>Мертвецы пришли в деревню перед рассветом, когда в башне уже легли все, кроме неё и Умбера.</p><p>Катарина стояла у окна с той минуты, как поднялась со ступеней, и услышала мертвецов раньше, чем увидела. Сначала внизу завыли собаки, все разом, потом по нижнему краю деревни пошёл крик. В серых потёмках, которые ещё не были светом, она увидела, как по огородам от леса идут сожжённые, те самые, кого позавчера жгли у воды. Они шли пригнувшись к земле, на руках и на ногах, как собаки. Между избами они разошлись, и больше она их не видела, только слышала. Что там делалось, с башни было не разобрать, и она не отходила от окна.</p><p>Никто не вышел. Ни один огонь не зажёгся ни в одном окне, ни одна дверь не отворилась до света, а когда небо над лесом посерело настолько, что лес отделился от него, мертвецы ушли обратно по огородам к деревьям и пропали между стволами. Над избами поднялся дым, печной, жидкий, не из всех труб. Папин посох, которым кладут таких, всю ночь был наверху, в руке, которая в эту же ночь ставила её к стене, и Катарина простояла у окна.</p><p>Я говорила это мужикам у ворот, и быть правой нынче так же приятно, как сидеть на сундуке вместо кресла. А хозяин сказал «утром», и я за ночь не придумала ни одного приличного слова.</p><p>— Барышня. — Лотти села на постели с кирпичом в обнимку, как с куклой, которую не отдадут и во сне. — Там кто-то волочит.</p><p>Внизу, на лестнице, кто-то волок по камню что-то тяжёлое, ступень за ступенью, с передышкой на каждой. Так дома волокли по полу сундук, с которым велели быть осторожнее, и не были. Умбера на повороте не было. Он сошёл ещё затемно и к двери не возвращался.</p><p>— Это не Умбер, он внизу, он Аурелей в гробы кладёт, я ночью бегала глядеть, вы в окно смотрели и не видели. — Лотти прижала кирпич. — Он одного за ноги тащил, а тот не гнётся, тот с кружевом, его господин жрец за плечи взял, и они его вдвоём несли… А потом господин жрец лёг на свою лавку, а Умбер один остался и носит их всех…</p><p>— Лотти.</p><p>— Так вы ж не знаете, где Умбер! Вот я и говорю.</p><p>— Я знаю, где мертвецы. Подойдите к окну.</p><p>Лотти подошла с кирпичом, прищурилась в серую муть за окном и увидела деревню, дым и снег. Дальше дыма её глаза не доставали, и она сказала об этом честно.</p><p>— Мертвецы ушли в лес, Лотти, только что, по огородам, последний сейчас у самых деревьев. Я вижу в темноте, и в такой мути тоже.</p><p>— А деревня?</p><p>— В деревне топят печи, Лотти. Над нижним краем, где кричали, не топит никто.</p><p>Кресло выехало на площадку раньше того, кто его нёс. Лакей толкал его снизу, спинкой вперёд, и спинка показалась над верхней ступенью, качнулась и замерла. Потом из-за кресла показался и лакей, в ливрее, синей когда-то, с руками на подлокотниках и с глазами, которые смотрели никуда. Он дошёл до верха и не остановился.</p><p>Кресло Катарина узнала. Старое, глубокое, с сиденьем, которое продавило не одно поколение Аурелей, оно стояло в зале у огня. Хозяйское кресло несли наверх, к ней, в комнату для гостей.</p><p>За лакеем поднималась Ильза, с ключами, которые молчали, и остановилась на последней ступени.</p><p>— Лорд велел, сударыня, чтобы его кресло стояло у вас наверху.</p><p>Он просит прощения креслом, через весь дом, чтобы видели все. Валериан Аурель за моим столом не хотел отдать плащ моему лакею, а его правнук шлёт мне своё кресло. Госпожа Клотильда, вы бы прослезились, а я бы тоже, если бы умела.</p><p>Лакей довёз кресло до двери, и кресло встало. Оно было шире двери на ладонь с каждой стороны, и это было видно всякому на площадке, кроме лакея. Лакей толкал. Он толкал ровно, без злости и без толку, и подлокотники скребли о косяки.</p><p>— Сударь, будьте любезны, довольно.</p><p>Лакей толкал дальше. Он слушал лорда и Ильзу, а гостью он не слушал, и обижаться на это было не на кого с первого вечера.</p><p>Умбер поднялся из-за поворота. На коленях его ливреи лежала пыль склепа, серая, чего с этой ливреей не случалось ни разу за четырнадцать лет, и он не отряхнул её, а посмотрел на кресло в дверях и на лакея. Потом он сделал то, что сделал бы дома с новым лакеем. Он показал ладонью, как надо, то есть боком. Лакей ладони не увидел и толкал.</p><p>— Стой, — велела Ильза.</p><p>Лакей стал на месте.</p><p>— Боком неси, тебе велено.</p><p>Боком кресло в дверь тоже не пошло. Подлокотник упёрся в притолоку, лакей упёрся следом, и всё остановилось снова, только теперь кресло стояло в дверях боком, сиденьем к площадке. Лотти слезла с постели, перелезла через подлокотник и села в хозяйское кресло с кирпичом на коленях. Так сидят дамы с болонкой.</p><p>— Ой, какое мягкое!</p><p>— Лотти, это кресло лорда.</p><p>— Так он же его вам прислал! А вы не садитесь!</p><p>Нет, ну вы посмотрите. Кресло прислали мне, а сидит в нём Лотти, с кирпичом, и лицо у неё, как у герцогини на приёме.</p><p>— Оно не прошло в дверь, Лотти.</p><p>— А я прошла!</p><p>«Леди не отказываются от того, что прислал хозяин дома, дитя моё».</p><p>Я не отказываюсь, госпожа Клотильда. Оно не проходит в дверь, и в нём сидит Лотти.</p><p>Ильза поглядела на Лотти в хозяйском кресле, на кресло в дверях и на гостью, которой кресло прислали. В этом доме так не делали, а как делают, не знала и она.</p><p>— Лорд велел нести кресло наверх, — рассудила она. — Наверху оно и будет стоять. Вынь его из двери.</p><p>Лакей вынул кресло из двери вместе с Лотти и кирпичом и повёз его по площадке. У стены, где площадка кончилась, он остановился, дальше везти было некуда, и кресло встало там, лицом к лестнице. Лотти так в нём и доехала.</p><p>— Лорд сейчас сойдёт, сударыня. Девка, вон из кресла. — Ильза взяла лакея за рукав. — Иди щи варить, тебе велено. Кухарка не встаёт.</p><p>Они долго сходили вниз, лакей впереди. Лотти вылезла из кресла с кирпичом и встала рядом с барышней. Умбер остался у притолоки, с пылью на коленях, и смотрел на кресло, как дома на мебель, которую гости двигали без спроса.</p><p>Хозяина она услышала, когда он был ещё наверху, у детской.</p><p>Рука его шуршала по камню, ступень за ступенью, и этот шорох она узнавала теперь с первой ступени. У поворота он не остановился. Он сошёл на площадку, держась за стену, серый, как ночью, и папин посох нёс в левой руке.</p><p>Нёс он его не так, как ночью. Ночью посох тянул ему руку к полу, и, дойдя до площадки, он упёр его в камень, чтобы не выпустить. Нынче он нёс его легко, как трость, которая ничего не весит, и камень наверху был тёмный, без единой искры внутри, пустой. Серебро по дереву было серебром.</p><p>За ночь из посоха ушло всё, что я собрала с мёртвых этого дома. Куда оно ушло?</p><p>Он увидел своё кресло у порога гостьи и остановился возле него, не выпуская стены.</p><p>— Садитесь, сударыня. — Это он сказал раньше всего, что собирался сказать. — Кресло ваше. Я прислал его вам, а не себе.</p><p>— Вы стоите, сударь.</p><p>— Я второй год стою у стен, сударыня. Сядьте.</p><p>Хозяину в его кресле не отказывают. Катарина села, спину от спинки, кулак на колено, и левую руку, голую, положила на подлокотник, где дерево было вытерто до блеска чужой ладонью.</p><p>В Керре я хотела кресло с подушкой, как ничего за всю зиму, и при всём суде от него отказалась. Нынче кресло подали мне, и даже без подушки. Вот как у леди сбываются желания.</p><p>Гостья сидела в хозяйском кресле, а хозяин дома стоял перед ней, держась за стену, и такого в доме Тэрн не бывало ни разу. У них стоял тот, кто просит, а сидел тот, кого просят. Подбородок она держала, спину держала, и выходило по всем правилам, что просит нынче он.</p><p>— Я сказал «утром», сударыня, — начал он. Голос у него был ровный и усталый, как у человека, который всю ночь просидел у постели и ничего от утра не ждёт. — Вот утро.</p><p>— Утро, сударь.</p><p>— Ночью я спросил вас не так, как спрашивают. Жрец мне это сказал, и он был прав. — Рука его на камне дрожала, и он не прятал её. — Я спрошу теперь так, как спрашивают гостью, один раз, и больше спрашивать не стану. Вы можете снять с моего сына то, что на нём? Или назвать мне того, кто может?</p><p>Ночью на этот вопрос у неё было две правды, короткая и длинная, и ни одной она не отдала человеку с посохом. Посох стоял у него в руке пустой, он спрашивал стоя, а она сидела в его кресле, куда он сам её посадил. Короткую правду ему можно было отдать и так. Длинная оставалась при ней, с папой, и там ей было место.</p><p>— Снять этот знак я не умею, сударь. — Она сказала это ему в лицо, не понижая голоса. — Я думаю, что этого не умеет никто, кроме той руки, которая его положила, а той руки давно нет на свете. Другого ответа у меня нет, и это правда.</p><p>Он кивнул ей от стены. Так он кивал, должно быть, святой воде трёх приходов, молебну в Ольмаре за свои деньги, лекарю из Керра и каждому «не помогло» в своей тетрадке, прежде чем записать его.</p><p>— Тогда мне больше не о чем вас просить, сударыня.</p><p>Он помолчал, глядя на посох в своей руке, лёгкий, как трость. Наверху, за дверью детской, было тихо, и внизу было тихо, только Лотти рядом переложила кирпич из руки в руку.</p><p>— Ночью этот посох в моей руке поставил вас к стене. Я видел, как он это сделал. Так он поставил бы любого из тех, кто вышел из моего склепа, и никого из тех, кто сидит за моим столом. — Он посмотрел ей в лицо, впервые за утро. — Вы живая, сударыня?</p><p>Стало очень тихо. Так тихо, что звук кирпича, который Лотти опять уронила на пол, разлетелся по всей башне.</p><p>— Нет, сударь, — ответила Катарина. — Я мёртвая с осени.</p><p>Вот и сказала, вслух, сидя в его кресле. Теперь это знают в доме все, кроме Ильзы, а от Ильзы в этом доме ещё ничего не укрывалось.</p><p>Он не кивнул. Он закрыл глаза и открыл их, и лицо у него сделалось то, какое она видела в первый вечер за столом, когда он ел суп и прятал руку.</p><p>— Тогда я скажу вам то, что лорд говорит гостье, которая сделала для его дома больше, чем он сам. — Он выбирал слова медленно и не торопил себя. — Вы положили моих мёртвых, когда я не мог их удержать. Вы держали моего сына ночь, когда я лежал за стеной, и он дышал. Жрец сказал мне это при вас, а я этого не видел. За это я вам благодарен, и дом Аурель вам благодарен, сколько его осталось. — Рука на камне дрогнула сильнее. — А за посох я прошу у вас прощения. Я кричал на гостью под своей крышей и поднял на неё посох. Это было недостойно.</p><p>— Вы опустили его, сударь.</p><p>— Меня попросили.</p><p>Он сказал это просто, не оправдываясь. Себе он не лгал и в этом.</p><p>— Завтра на рассвете вас отвезут к мосту у Ольмара. Лошадь у меня одна и телега одна. Конюх мой спит в сене который день, и к рассвету его не поднять, так что править будет лакей, он дорогу к мосту знает, ездил за мукой. Ильза соберёт вам хлеба на день. Дальше вы знаете дорогу лучше меня.</p><p>Вот и всё, меня отсылают.</p><p>Так провожают гостя, который задержался, и провожают по всем правилам, с телегой, с хлебом на день и с лакеем за вожжами. Отчего гостя провожают, при этом не говорят, как не говорят за столом, отчего у хозяина земля на манжетах. Он видел ночью, как посох поставил её лицом в стену, как своих мертвецов, и утром услышал от неё «не умею» и «с осени». Наверху спал его сын. Больше ему знать было не нужно, и ей объяснять было нечего.</p><p>Меня отпустили, как лекаря из Керра, которому заплатили, чтобы он уехал молча. Только мне и платить не за что. Всё верно, всё по правилам. Да как он смеет!</p><p>— На рассвете, сударь, — проговорила Катарина. — Мы будем готовы.</p><p>Умбер у притолоки глядел на хозяина дома так, как дома глядел на гостей, которые уезжали раньше, чем подали десерт.</p><p>Хозяин оттолкнулся от стены и пошёл наверх, перебирая рукой по камню, с посохом, который ничего не весил. Катарина встала, когда он пошёл, как встают, когда хозяин выходит из комнаты, и кресло осталось у стены пустым. С лестницы он обернулся на своё кресло и смотрел на него дольше, чем глядят на кресло, и ничего о нём не сказал. Дверь детской закрылась тихо.</p><p>— Так он вас выгнал?! — Лотти подобрала кирпич.</p><p>— Он меня отпустил, Лотти. Это другое.</p><p>— А чем другое?</p><p>— Телегой.</p><p>Лотти подумала над телегой.</p><p>— Меня мастер Сильвен тоже так отпускал. Посох, говорит, на стол и к тётке, гусей пасти. И тоже вежливо так говорил. — Она прижала кирпич к груди. — Это, барышня, называется выгнали. Меня три раза выгоняли, я знаю.</p><p>«Леди не выгоняют, дитя моё».</p><p>Не выгоняют, госпожа Клотильда, потому что леди уезжает сама за день до того, как её попросят. Это правило я знаю наизусть, и опоздала с ним ровно на день.</p><p>Катарина посмотрела в окно. В деревне топили печи, а над нижним краем, где ночью кричали, так и не задымила ни одна труба.</p><p>Лотти выгоняли три раза, а меня в первый. Завтра в этот час я буду на телеге, и лакей будет править, пока ему не велят остановиться, а велеть будет некому.</p><p>Иво собрался раньше всех.</p><p>Когда Катарина сошла в залу, он стоял у холодного камина с мешком за плечом и книгой под мышкой, и лампа, при которой он читал ночами, стояла на лавке, оставленная. Дверь склепа была поднята с пола и прислонена к стене возле низкого проёма. За проёмом было темно и тихо, как в чулане, за который она принимала эту дверь девять дней. Умбер положил всех Аурелей в их гробы, и крышки лежали на местах, она знала это по пыли на его коленях.</p><p>— Мне пора к мастеру, леди, — доложил Иво, не дожидаясь вопроса. — Я записал всё, что видел, и ему надо это прочесть раньше, чем доска уездного дойдёт до настоятеля. До моста день, если идти берегом. Я выйду, как вернётся отец Ансель. Он сошёл в деревню, как рассвело, староста приходил за ним к воротам.</p><p>— Вы ждёте его?</p><p>— Я хочу знать, выходят ли мертвецы из леса днём, леди. Дорога идёт мимо леса.</p><p>Пойдёт мимо леса один, с книгой, и запишет, вышли или нет. Я бы на его месте тоже пошла.</p><p>Ансель вернулся, когда Лотти уже дважды бегала к воротам глядеть на дорогу. Он вошёл со двора с палкой, в грязи выше башмаков, и встал у камина. Он взглянул на неё, и ничего из того, что было ночью на ступенях, в его лице не прибавилось и не убавилось. Это было правильно, и ей это не понравилось.</p><p>Ночью он держал мою руку дольше любого приветствия, а утром поглядел, как на камин. Так и надо, и я на него не обижаюсь, я запоминаю.</p><p>— Ночью сожжённые приходили опять, сударыня, — начал он, не выбирая слов, как не выбирал их вчера. — Вышли из леса перед светом и ходили по деревне, пока не рассвело. Люди сидели по избам с вилами и огня не зажигали, собаки выли. В нижней избе они выломали ставень и лезли в окно, хозяин с сыном держали их в окне вилами, сколько могли, и двоих разняли вилами. У мельника сорвали дверь хлева и задрали козу, мельник слышал это через стену и не вышел, и я ему не судья. Никого из людей не взяли. — Он переложил палку. — Те двое остались лежать у огородов. Над ними я прочёл ещё раз, и староста с сыном закопали их там же, в одну яму, по частям. Я не велел жечь. Староста спросил меня, лягут ли остальные. Я ответил, что не знаю.</p><p>— А про барышню? — Лотти стояла у стола с кирпичом. — Про барышню они что?</p><p>— Староста спросил меня, здесь ли ещё барыня, сударыня. Я сказал, что здесь.</p><p>Здесь ли ещё барыня. Третьего дня кричали «бей мага», а нынче спрашивают обо мне, и мне это приятно ровно до той минуты, пока я не вспоминаю про телегу.</p><p>— Барышня, а вы ж им обещали. — Лотти выговорила это тихо, и видно было, что она держала это с утра. — Вы сказали, всех разом, я при всех слышала.</p><p>— Я обещала мёртвым, которые стояли у воды, Лотти. Их сожгли при мне, и я им ничем не помогла. Мертвецы, которые бегают нынче ночами по деревне, уже другие, и им я ничего не обещала.</p><p>Это была правда. Она сама слышала, что прячется за ней, и Лотти с Анселем слышали то же, и никто из них не напомнил ей, что завтра она уезжает.</p><p>Иво ждал у камина. Он не торопил и не садился, и книга у него была под мышкой, как с рассвета.</p><p>— Иво. У вас найдётся лист?</p><p>— Найдётся, леди. Мастер Сильвен велел взять лист, если леди напишет. — Он достал из книги лист, чистый, сложенный вдвое, и положил на стол.</p><p>Он услал меня за реку, чем дальше, тем лучше, и велел ученику взять лист, если я напишу. Прекрасно, мастер Сильвен, я напишу.</p><p>Умбер подал карандаш. Пера для гостей в этом доме не держали, а единственное перо, каким здесь писали, она видела в книге дома, в черте поперёк имени, и просить его не стала бы никогда.</p><p>«Леди пишут пером, дитя моё, и не на чужих листах».</p><p>Перо в этом доме одно, госпожа Клотильда, и я видела, что им писали.</p><p>Писать левой она выучилась с тех пор, как правая стала кулаком, и писала ею не хуже, чем прежде правой, только медленнее. Письмо вышло короткое.</p><p>«Мастеру Сильвену, в Ольмар. Один вопрос. Как снимают знак, положенный чужой рукой, если той руки больше нет? Если знаете, напишите. Если не знаете, напишите, что нет. Иво расскажет остальное. К. Т.»</p><p>Лотти прочла через плечо, на этот раз не вверх ногами, потому что подошла с нужной стороны.</p><p>— А про полотенце, где знак? Он же не поверит!</p><p>— Про знак ему скажет Иво, Лотти.</p><p>Иво сложил лист вдвое и убрал в книгу, под обложку, туда, где носил клочок Сильвена.</p><p>— Я скажу, леди. — Он поглядел на неё долго, как глядел на знак в тетради. — Я скажу мастеру, что видел ваш знак на странице и что такого нет ни у кого. И я спрошу его, бывает ли такой. Он читал больше книг, чем мастер Годфрид. Проверю.</p><p>— Проверяйте, — отозвалась Лотти раньше барышни. — Она видела.</p><p>Лотти ручается за меня перед гильдией, как ручаются за корову на ярмарке, и мне это до того приятно, что стыдно.</p><p>Иво кивнул Лотти коротко, и Лотти впервые не стала с ним спорить.</p><p>Лакей варил щи, и ворота отворял Умбер, и створка пошла у него быстрее, чем у лакея. Иво поклонился ей в воротах и поклонился Лотти.</p><p>— Ты мимо леса пойдёшь, где мертвецы лежат, — напомнила Лотти. — Не гляди туда.</p><p>— Я на всё гляжу, Лотти. Мне надо.</p><p>— Тогда гляди и иди! Не стой!</p><p>— Я не стану стоять.</p><p>Он пошёл по дороге, которая уходила вдоль воды вверх, на Ольмар, с мешком и с книгой, один, мимо огородов, и Лотти смотрела ему вслед из ворот, поднявшись на цыпочки. Цыпочек ей не хватило. Тогда она положила кирпич на снег, встала на него, как на ступеньку, и смотрела дальше, с кирпича, пока Иво не дошёл до деревьев и не прошёл мимо леса, в который мертвецы ушли на день. Из леса к нему никто не вышел.</p><p>— Прошёл, — доложила Лотти с кирпича и слезла.</p><p>Днём из леса никто не выходит, вот и всё, что мы узнали нынче, и узнали ногами Иво. Ночью сожжённые выйдут опять, и до телеги у меня ещё одна ночь в этом доме.</p></section><section><title><p>Глава 15. Это я</p></title><p>Глава 15. Это я</p><p>Собираться в дорогу Катарина начала с полотна.</p><p>Полотно лежало под кроватью с того дня, как уездный жрец приезжал описывать дом, рядом с колоколом и с папиными листами, и край одеяла, расправленный Умбером, закрывал всё это так, что не было видно ничего. Она отвела одеяло и достала одно только полотно.</p><p>Пятно было с ладонь, бурое, и полотно под ним высохло коробом, как после кулака, в котором его долго держали. Она поднесла его к окну, развернула к свету и увидела пятно. Она отошла от окна в угол, где было темнее всего, и поглядела по-мёртвому, как в гробу, и увидела то же пятно.</p><p>Линии в этом пятне проступали в белом свете папиного посоха, и больше ни в каком. Свет этот был наверху, за дверью детской, в руке человека, который её отсылал, и просить его о свете она не стала бы, даже если бы знала, что он даст.</p><p>Папин знак у меня в руках, а папин свет наверху, у человека, который завтра даёт мне телегу. Будь я живая, я бы заплакала от злости. Мёртвым и этого не положено, и это ужасно несправедливо.</p><p>Она сложила полотно пятном внутрь, как складывала Ильза, и положила на стол.</p><p>— Это в мешок? — Лотти уже стояла над мешком Умбера с хлебом в руках.</p><p>— Это останется Ильзе, Лотти, мальчику губы вытирать.</p><p>— А знак?</p><p>— Знак читается при папином свете, а папин свет у лорда. Пусть лежит.</p><p>Лотти посмотрела на сложенное полотно и больше о нём не спросила. Она положила хлеб в мешок на самое дно, вынула, положила ещё раз, иначе.</p><p>— Хлеб кладём снизу, барышня, он твёрдый, его не помнёшь. Нитки положим сверху, а то иголка всё проколет. Зеркальце заверну в тряпицу. — Она распоряжалась мешком, как осенью на дороге распоряжалась ночлегом, и голос у неё был тот же, уверенный. — Рыбу не берём, нам её не дали. Хлеба Ильза даст на день, лорд сказал. А это…</p><p>Это был кирпич. Лотти положила его в мешок поверх хлеба, бережно, тряпицей вверх. Умбер вынул кирпич из мешка и поставил на пол. Лотти положила его обратно. Умбер вынул его снова. Лотти положила кирпич опять и накрыла ладонью.</p><p>— Он мой!</p><p>Умбер поглядел на хозяйскую дочь, которая одна в этой комнате могла распорядиться, и Катарина распорядилась:</p><p>— Умбер, кирпич едет.</p><p>Умбер убрал руку от мешка и больше к кирпичу не прикасался, и глядел так, как глядел когда-то на чужую шляпную коробку, которую велели поставить в карету.</p><p>Колокол и папины листы оставались под кроватью. За них платил хозяин этого дома, и они были его, сколько бы папиного в них ни было. Умбер поглядел на край одеяла, под которым лежал колокол, так, как глядел дома на папину полку, и Катарина сказала ему «нет», не открывая рта, и он услышал.</p><p>— Барышня. — Лотти села на пол возле мешка, спиной к постели. — А я так и не поняла. Чего он хочет, знак этот? Ну вот чего ему надо, чтоб он отстал от мальчика?</p><p>Катарина села на край своей постели. Это было не её дело, она уезжала завтра, и всё же она думала об этом с той ночи, когда увидела папину руку в крови мальчика.</p><p>— Он хочет того, за чем папа его положил, Лотти, а что папа написал, я не читала. На полотне слов не было, одни линии. Всё, что я знаю, я знаю с чужих слов и из книги дома. Хозяин сказал: каждый из них хоронит своего ребёнка, одного. А в книге у каждого лорда стоит одна такая запись, и четыреста лет разные руки пишут в ней одно и то же слово: «похоронил». Не «умер у него сын» и не «потерял», а похоронил, своими руками, с именем. Остальные дети живут, хозяин сам так сказал, и в книге то же. С этого лорда знак ещё ничего не взял, а лорд едва стоит на ногах. — Она помолчала. — Я думаю, Лотти, что знаку надо успеть, пока отец жив. Хоронит ребёнка отец, а не наследники. Поэтому мальчик гаснет вместе с отцом, а не сам по себе. Это я думаю, а не знаю.</p><p>— А снять?</p><p>— Снять его может только рука, которая его положила. Той руки нет. Я так и сказала лорду утром, и это всё, что я знаю.</p><p>Лотти задумалась, и это было видно по лицу. Она морщила лоб, разглаживала его и морщила опять, а кирпич в мешке ей не мешал.</p><p>— Так ему надо, чтоб лорд похоронил своего ребёнка, одного, и всё?</p><p>— Да.</p><p>— Так это ж вы!</p><p>— Это не я, Лотти.</p><p>— Да вы же! — Лотти поднялась с пола на колени. — Вас же можно похоронить, вы ж… — тут она понизила голос, хотя в комнате не было никого, кроме Умбера, — вы ж мёртвая! Пусть он вас похоронит, как надо, с именем, вы полежите, как тогда, недельку, ну две, и встанете! Вы ж вставали уже! А он уже похоронил, и знак отстал, и мальчик живой, и мы поедем!</p><p>Катарина встала.</p><p>Руки у неё сделались ледяными, обе, голая и в перчатке, и ждать, когда пройдёт, она не стала.</p><p>— Я не его ребёнок, Лотти.</p><p>— Так а чей…</p><p>— Папин. Я Тэрн, Лотти, а не Аурель.</p><p>— Так это ж дело поправимое! — Лотти опять поднялась на колени. — У нас в Ольмаре сирот было полно, при церкви да при школе, и их брали в дома, и жрец записывал их в церковной книге за новыми, и всё, были ничьи, а стали чьи-то. Трое с нашей улицы так, трое! Меня вот тётка Берта, считай, растила. С крыльца, пирогами, и ругала, как свою, она мне почти что мама была, только в книгу меня никто не… — Тут она сбилась и махнула рукой, будто это было неважно. — Так и вас пусть запишут! Жрец у нас свой есть, господин Ансель. Лорд вас возьмёт и запишет дочкой, а потом похоронит, как надо, с именем, и…</p><p>Тётка Берта с противнем кричала ей с крыльца «опять ты», я сама слышала. Почти что мама, стало быть. Хорошо же в Ольмаре записывают детей, если эту не записал никто.</p><p>— Лотти. — Она не повысила голоса. — Записаться в дочери к Аурелям. Вы слышите, что вы мне предлагаете? Аурели положили меня в землю один раз, без имени, за уездом, в дешёвый гроб, и этого мне довольно на все четыреста лет. — Это она сказала тихо, и чем тише, тем безупречнее выходило каждое слово. — Второй раз, да ещё под их именем, они меня не получат. За Аурелей я в землю не лягу. Ни на неделю, ни на день.</p><p>Лотти села обратно на пол. Умбер в дверях перестал складывать мешок и смотрел на Катарину. Он не кивнул, и впервые за всю зиму она увидела, что не кивнуть ему стоило труда.</p><p>— А знак бы поверил? — спросила Лотти с пола, уже не споря, а просто чтобы знать. — Если б лорд вас записал в книгу дочкой, знак бы поверил, что вы его?</p><p>Катарина не ответила.</p><p>Ответа у неё не нашлось. Папа своих знаков не путал, и кого знак считает ребёнком этого дома, он считает наверняка, а по чему он считает, по крови или по строке в книге, она не знала. Лотти ждала, подняв лицо, и кирпич лежал в мешке, тряпицей вверх.</p><p>— Я не знаю, Лотти. Соберите мешок.</p><p>К сумеркам мешок стоял у порога, собранный, с кирпичом внутри, и Ансель пришёл сказать то, что знал. Он остановился в дверях, не входя, с палкой.</p><p>— Телега лорда пойдёт берегом, сударыня, мимо огородов и мимо леса, куда мертвецы уходят на день. Другой дороги до моста нет.</p><p>— Я знаю, где они стоят, господин жрец.</p><p>— Днём мертвецы не вышли ни ко мне, ни к Иво. Телега пойдёт на рассвете, когда они возвращаются в лес, и я не знаю, что они сделают с лошадью. — Он посмотрел на мешок у порога, на кирпич, который торчал из него тряпицей, и на неё. — Я пойду рядом с телегой до моста.</p><p>— Ансель.</p><p>Она сказала это и услышала, что сказала. Имя его она знала с осени от Лотти, а с минувшей ночи от него самого, и до этой минуты не произносила вслух ни разу. Он тоже это услышал. Он не переменился в лице, только палка у него в руке перестала стучать о косяк, и он ждал.</p><p>Вырвалось. Мы с минувшей ночи представлены, госпожа Клотильда, и я в своём праве. Правда же? Правда?</p><p>— До моста день пути. Вы не обязаны.</p><p>— Я знаю, сударыня, сколько до моста. Я ходил дольше.</p><p>Он не стал ждать ответа и ушёл вниз, к лавке. Лотти проводила его из-за мешка таким взглядом, каким провожают из-за занавески. Умбер смотрел на госпожу, которая назвала жреца по имени в чужом доме, и ему всё это не нравилось целиком, от имени до телеги.</p><p>Ночью Лотти легла с кирпичом, который вынула из мешка ради ночи и утром собиралась положить обратно.</p><p>— Барышня. Если я ночью полечу, вы меня за ногу держите. А Умбера не зовите, он опять привяжет.</p><p>— Умбер внизу, Лотти, спите.</p><p>Лотти уснула раньше, чем договорила. Под кроватью, под расправленным краем одеяла, лежали колокол и папины листы, которые оставались здесь, и полотно лежало на столе, сложенное пятном внутрь, для Ильзы.</p><p>Катарина вышла на площадку.</p><p>Кресло стояло у стены, где его оставил лакей, сиденьем к лестнице, и она села в него второй раз за день.</p><p>В Керре я от такого отказалась при всём суде, а в Керре мне его и предлагали не насовсем. Это кресло я никому не отдам, даже если сама встану.</p><p>«Леди не караулят кресла, дитя моё. Для этого в доме есть привратник».</p><p>Привратник в этом доме один, госпожа Клотильда. Он отворяет ворота полдня и завтра повезёт меня к мосту.</p><p>Внизу, на повороте лестницы, светились два тусклых огня и не мигали. Умбер стоял на своём посту, видел её в чужом кресле и не кивнул. Наверху, за дверью детской, не было ни звука. Там спал мальчик, и при нём сидел отец с посохом, в котором больше ничего не было.</p><p>Левую руку, голую, она положила на подлокотник, туда же, куда положила утром. Наверх её не звали, а ложиться она разучилась с осени.</p><p>Собаки завыли внизу все разом, как перед прошлым рассветом, и не умолкли.</p><p>Катарина встала из кресла и прошла в комнату, к окну, мимо Лотти, которая спала с кирпичом и ничего не слышала. Деревня лежала внизу чёрная, без единого огня. По огородам от леса шли сожжённые мертвецы, те же, что утром уходили в лес, только нынче они не шли, а бежали, пригнувшись, на руках и на ногах. Между избами они разошлись. Внизу закричала женщина, и за ней у мельника закричала корова, страшно и высоко.</p><p>Лотти села на постели с кирпичом, не проснувшись до конца.</p><p>— Барышня… Это они? Опять?</p><p>— Опять, Лотти.</p><p>— А деревня?</p><p>— Люди сидят по избам с вилами и слушают, как у мельника кричит корова.</p><p>Лотти подошла к окну босиком, с кирпичом, и дыма ей нынче видеть было не нужно, крик она слышала сама. Она прижала кирпич к груди обеими руками.</p><p>— Их же сожгли, барышня, чтоб легли.</p><p>— Я помню, Лотти. Я им это говорила у ворот.</p><p>Внизу закричал ещё один человек, уже на другом конце деревни, и собаки захлебнулись и завыли снова. Катарина держала подоконник голой рукой. Завтра её увозили отсюда телегой. Люди внизу третьего дня хотели бить мага, позавчера сожгли тех, кому она обещала «всех разом», и те, кто там кричал, не были её делом.</p><p>— Ну хоть кому-нибудь здесь мы должны помочь, Лотти, — сказала Катарина окну. — Раз уж тем, кому я обещала, не помогли.</p><p>— Кому?!</p><p>— Тем, кто кричит, Лотти. Одевайтесь и берите посох, а кирпич можете оставить.</p><p>— Он мой! — Лотти уже натягивала платье через голову, не выпуская кирпича. — Я с ним!</p><p>«Леди не ходят ночью в деревню, дитя моё».</p><p>Леди и из могил не встают, госпожа Клотильда, а я встала.</p><p>Посох Фолька стоял у стены, где она поставила его с вечера. Она взяла его и остановилась. Этим посохом она умела ставить один Нод, а Нод без имени держал три вдоха, и Иво у воды трижды смотрел, как слово сожжённых не берёт. Таких клал папин посох, в её руке, и папин посох был наверху, за дверью детской, в руке человека, у которого на рассвете ждала её телега.</p><p>Просить у хозяина, который утром отослал меня, ту самую вещь, которой он ставил меня к стене. Леди не просят дважды в одном доме, госпожа Клотильда, но леди и не стоят у окна, когда внизу кричат.</p><p>Она поднялась по лестнице с посохом Фолька, и дверь детской отворилась раньше, чем она дошла до неё. Хозяин стоял на пороге, держась за косяк, с папиным посохом в другой руке, и смотрел не на неё, а мимо, вниз, туда, откуда шёл вой. За спиной у него, в темноте, дышал мальчик.</p><p>— Сударь, в вашей деревне кричат.</p><p>— Я слышу, сударыня. — Он сказал это тихо, чтобы не разбудить сына. — Я слышал это и прошлой ночью. Этим посохом я держал мертвецов у воды всю зиму, по башмаки. Нынче я поднимаю его, и в нём ничего нет.</p><p>— В моей руке он был полон, сударь.</p><p>Он посмотрел на неё, потом на посох у себя в руке, потом обернулся на дверь, за которой спал его сын, и она увидела, как он считает.</p><p>— Ночью он держит Ноэля.</p><p>— Я знаю, сударь. Я прошу его до рассвета. На рассвете я верну его вам у ворот и сяду в вашу телегу.</p><p>Он молчал долго. Он считал ночь у постели без посоха, и она ему не мешала.</p><p>— Он продержится ночь, — выговорил хозяин. — Одну. Я сидел с ним и без посоха, в первый год.</p><p>Он подал ей посох, как подают гостье у дверей зонт, и посох лёг ей в левую ладонь, в стёртое место, и камень побелел сразу, её белым. Хозяин закрыл глаза от этого света и не отвернулся.</p><p>— Вы называли моих по именам, когда клали, я видел, — сказал он с закрытыми глазами. — Этих я не знаю. Их знает староста, он их всех хоронил.</p><p>— Я спрошу у него, сударь.</p><p>Он видел, как я кладу, и запомнил, что я с ними разговариваю. Какая глупость, что я не попросила утром, когда сидела в его кресле.</p><p>Умбер ждал на повороте лестницы и пошёл впереди. В зале Ансель уже стоял у лавки с палкой. Он не спросил, куда. Он пошёл к воротам первым, как ходил всегда, когда она шла туда, куда ей не следовало.</p><p>Ночью, в деревню, к мертвецам, а при мне девка с кирпичом и жрец с палкой, и впереди гоблин отворяет ворота. Валериан Аурель, вы это видите?</p><p>Ворота Умбер отворил сам, и дорога пошла вниз, к деревне, в темноту, которую она видела как день. Свет от посоха шёл по прожилкам серебра до земли и ложился на дорогу шагов на пять, и в этих пяти шагах Ансель с Лотти видели, куда ступают. Дальше для них была ночь, а для неё была деревня, собаки под крыльцами, огороды и мертвецы, которые бежали по огородам.</p><p>Первый мертвец выбежал на дорогу из-за плетня, на руках и на ногах, как собака, с уцелевшим рукавом на одном плече, пробежал мимо неё так близко, что рукав мазнул по юбке, и не повернул головы. Ансель замахнулся, и она сказала «нет», и палка остановилась.</p><p>Мимо, как мимо вешалки. Первый раз в жизни я рада, что я вешалка.</p><p>— Он к окну, сударыня, — проговорил Ансель, глядя туда, где для него была одна темнота и крик.</p><p>— Держите его от окна, господин жрец, сколько сможете. Я спрошу имена.</p><p>Ансель пошёл за мертвецом на крик, с палкой поперёк, и Умбер остался при госпоже.</p><p>Избу старосты она знала. Дверь у неё была новая, светлее стены, вместо той, которая раскололась от её знака и потом плыла по воде под Лутцем. Катарина постучала в новую дверь нижним концом посоха, дважды, как стучат в дом, где не ждут.</p><p>За дверью стало тихо так, как бывает тихо, когда десять человек разом перестали дышать.</p><p>— Кто?! — Голос был старостин, и за ним железо звякнуло о железо.</p><p>— Это я.</p><p>Она сказала это и услышала, как это прозвучало на ночной улице, где за спиной у неё по огородам бежали мертвецы. Так говорят, когда возвращаются домой и когда за дверью знают голос. Здесь её голоса не знал никто.</p><p>Это я. Будто меня здесь ждут.</p><p>— Барыня? — спросил староста через дверь после долгого молчания, и в этом слове не было ни вил, ни «бей мага», а одно удивление, какое бывает у человека, к которому ночью постучался тот, кого он сам нёс на вилах к магу.</p><p>— Не отворяйте, староста. Назовите мне тех, кого жгли у воды. Всех, по именам, как хоронили.</p><p>— Отец из уезда говорил, что лягут…</p><p>— Он уехал, староста, а они нет. Имена.</p><p>За дверью заговорили сразу несколько голосов, староста на них цыкнул и начал. Он называл их без грехов, в том порядке, в каком хоронил.</p><p>— Отец мой, Гунтер. Тилль с нижнего края и Ода, Тиллева жена. Дирк-старик. Герда, вдова, и Вилли, Гердин сын. Эрна, что по осени утопла…</p><p>Имён вышло девять. Катарина повторила их про себя по порядку, как повторяла дома гостей перед выходом в залу, и ни одного лица к ним у неё не было.</p><p>Посоху имена не нужны, он берёт то, что их собрало, и ему всё равно, как их звали. Нужны мне. Меня положили без имени, и я помню, как это.</p><p>— Сидите, староста, и не отворяйте до света.</p><p>Лотти стояла за ней с посохом в одной руке и с кирпичом в другой и дышала так, будто бежала.</p><p>— Лотти, чертите Нод. Три линии и четыре слова, как у брода. Он держит три вдоха, вдохи ваши, считайте их вслух.</p><p>— Я помню! Я ж в карете сидела и всё видела! — Лотти посмотрела на кирпич в правой руке, на посох в левой, подумала и положила кирпич на снег у старостина порога, аккуратно, тряпицей вверх. — Я за ним вернусь.</p><p>Мертвец с рукавом лез из огорода к нижней избе, и Ансель шёл за ним с палкой, не доставая. У окна с перекошенным ставнем мертвец поднялся во весь рост, и Лотти подняла посох с лентой.</p><p>— Nod, — прочла Лотти, и линии легли в воздухе белые, кривее, чем у барышни, но легли. — Aros. Dal. Llonydd. Раз!</p><p>Мертвец замер с поднятой рукой, не доведя шага, как замирают, когда окликнули по имени, которого не ждали, и Катарина подошла к нему на три шага, ближе, чем подходила к любому из гостей. В белом свете посоха от него уходила в землю нитка, в огород, под снег, и по ней снизу шла та же тёмная тяжесть, что шла в склепе, только здесь ей было далеко идти, и шла она медленно.</p><p>— Два!</p><p>— Тилль, — сказала Катарина рукаву, потому что рукав был синий, по локоть, и такой рукав шьёт жена. — Ложитесь, сударь, вас ждут дома.</p><p>Она ударила нижним концом посоха в землю, туда, куда уходила нитка, и захотела. Земля отозвалась глухо, как порог склепа, то, что шло по нитке, повернуло в посох, и посох потяжелел в руке, как ведро, в которое налили первый ковш.</p><p>— Три!</p><p>Знак Лотти погас, и мертвец не поднялся. Он лёг у окна, которое всю прошлую ночь держали вилами, и разошёлся на обгорелые части, из которых был собран, и больше не собрался.</p><p>За дверью нижней избы кто-то заплакал в голос, по-бабьи, и это был первый живой звук за ночь, который не был криком.</p><p>Тилль. Я назвала его так, потому что рукав синий. Если это не Тилль, он мне простит, а Тилль дождётся своего.</p><p>— Барышня, легло! — Лотти подхватила посох обеими руками. — Я три вдоха держала, вы видели?</p><p>— Вы хорошо считали, Лотти. Дальше.</p><p>Дальше было так же и не так. Второго мертвеца Ансель сбил палкой в плечо у самого хлева мельника, где корова уже не кричала. Мертвец покатился в снег, встал и пошёл на Лотти, на её живое тепло, а слова она дочитать не успела. Умбер встал у него на дороге, маленький и прямой, и повёл ладонями сверху вниз, как над скатертью. Мёртвый прошёл бы мимо Умбера, но Умбер стоял между ним и Лотти, и Лотти за его спиной дочитала.</p><p>— Llonydd! Раз!</p><p>— Гунтер, — сказала Катарина, потому что староста назвал отца первым, и ударила в землю. Посох потяжелел ещё.</p><p>Третьего мертвеца она положила у колодца под именем Оды, и к этому имени у неё тоже не было лица, и она сказала ему «сударыня», на всякий случай. Остальные мертвецы ушли, когда небо над лесом посерело, по огородам, пригнувшись и быстро, и Катарина стояла на улице с посохом, который держать было уже тяжело, и смотрела им вслед. Сколько их ушло, она считать не стала.</p><p>Я обещала всех разом, а вышло трое и корова. Хорошо, что в доме Тэрн счетов не выставляли, я бы не знала, что писать.</p><p>Двери отворялись по одной, на ладонь, и из-за них на неё смотрели. Никто не вышел и никто не сказал ни слова, только у нижней избы женщина в платке поклонилась ей, не выходя за порог, и двери не закрыла.</p><p>Лотти вернулась к избе старосты за кирпичом, отряхнула тряпицу и прижала его к груди вместе с посохом.</p><p>— Я ж говорила, что вернусь.</p><p>Дорога к башне шла в гору. Посох был теперь тяжёл, и она несла его сама. Папину вещь не отдают нести жрецу. Ансель шёл рядом, в грязи по колено, и не предлагал. Он выучил это ещё осенью.</p><p>У ворот стояла телега. Лошадь была впряжена, лакей сидел за вожжами, глядя никуда, и ждал, когда ему велят, а на телеге, в соломе, рядом с мешком хлеба, который собрала Ильза, стояло кресло. Хозяйское, глубокое, с продавленным сиденьем, то самое, которое вчера утром не прошло в дверь, стояло на крестьянской телеге спинкой к лошади, и солома лезла ему под ножки. Снёс его сюда лакей, а лакей слушал одного лорда. Хозяин стоял на нижней ступени лестницы, держась за стену, серый, в кафтане, застёгнутом через пуговицу, и смотрел на дорогу, по которой они поднимались.</p><p>Кресло он отдал мне насовсем. Этот человек держит слово даже креслом, и слово его стоит в соломе. Меня повезут в кресле, госпожа Клотильда, только с глаз долой, с хлебом на день. Не знаю, обижаться или гордиться, и буду, кажется, по очереди до самого моста.</p><p>Умбер поглядел на хозяйское кресло в соломе так, как дома поглядел бы на обеденный стол, вынесенный под дождь. Лотти залезла на телегу раньше, чем ей велели, с посохом и с кирпичом, и села в кресло, и лицо у неё опять сделалось герцогининым.</p><p>Катарина дошла до ступени и протянула хозяину посох.</p><p>— Ваш посох, сударь. К рассвету, как обещала.</p><p>Он взял его, и посох потянул ему руку к камню, и он упёр его в ступень, чтобы не выпустить. Камень наверху был тёмный и полный до краёв.</p><p>— Сколько? — спросил хозяин.</p><p>— Трое, сударь. И корова у мельника, её спасти я не успела.</p><p>Он кивнул и посмотрел на телегу, на лакея за вожжами, на своё кресло в соломе и на Лотти в кресле, на мешок с хлебом и на гостью в грязи до колен, которая всю ночь клала мертвецов его деревни его посохом.</p><p>— Телега запряжена, сударыня.</p><p>— Я вижу, сударь.</p><p>Лакей сидел за вожжами и ждал, когда ему велят, а велеть не торопился никто.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8AJ5UtonuXP3FOMdSeMKB3PGAK4XxmGh8P2/2ls3V5dfu4yAREu7c2McZ+6CffHSu2to3uJftt4mwKd0MbHhQf4mHZiO3YH1zXlniHVH1bxFDIpC29t+7iIHYfebHuensBX2Wb1o06T872PBy6k51Eu1joZJWu7O20m1XdHApmu9nRj2Q4PoAT/wDrrfeOLbe6vJKipFItvGSflWNMq35Zel8OadDpPh2+MyxpMInaTnJ5XcP51h+MdQS00C00CFonvJFEt0AeBk7th9ySOPQH1rzISVGnzz7fkd0n7WfJHY0tFkW+1K68TX5SKzRdto7nGxFH3h6np+J9qyEiu/EOtX99h10qUKrAHBeIdAO+D1I9xU1lp174hsRc6lustOtoy0MI4XCjn655+bHriuo0t7fSvCML3bx26qm9lHYlskAdzjiqp0/baTVlvfv/AMAhzVK7jq9lboWrOCC1jhigiSKNYh90euD+XvWdPK2sXv2S1LLYodtzOvHmHA/dj29SKr2Vvqmvw5mkawsDlFXdiaRADgMc8DH4n9a6OOCO1s4oLeBjHCgQImMj2GSP1NelhYupaC2Rw15Kkm3uxIUEcRQBVUjCgDGBQ6Yx3yM1j32uXkOqxWaaTfBATwUXdKNv8POOO+Cf6Vq6lctFpwl2mCeUCKBXUkiRuFDAZHXrzjjrXrRs3r8zzZtx26kqHg0/vXOTaxqDeHNMvYwFu5LlLe5UKAAQSsmMjCjcuQTxgirPiTVpbHSoprW7i88xiUkoPnTIGcHoCTn8D6Vqq0Yx0IcG2bZXHen1zfiXWNRstU8ixjDQmG3k37NyqGn2Mc9yVxgduT2ra1+6ubLRLy7s4TNPFGWjQAnJ9cDk4GTgdcYpqqnfyJlB6Fqmquai05/NhLC6W5Td8rhQOMDjjg89x647VRE98fFg08XI+zNamfaIhwQ6rt3dehJ/+tVuokkwUbaGpg+tGD61g6dqmo3GsxW8sQKG4uY54tmDAkf+qfPfcMdeDu46UW+o6ofD2p6mi/ari3a5WCHyxyY3cJ05OQBx37daz9svMfs2b7c0mKzdBu7q6ub6OV/Otonj8i42gebujDMMDg4JxkeuOoNILy5fxFc6e8i28cIhNuDHk3AbO/BPoQF46dT1FV7RWuTyO+hp4560Y965+x1a/fxjc6a6brMSOikR8jEcTDJHQbmYZOcnA65qTw3qF7qD38c04SRJpo4sRjOFlZVbgegXg9eo4qVVV7F+ydrm2TimtzisbSL++l8PS308olmeWSGBPKC/MJGROOM5AU/n2NXfD17JfaHb3csLC42lJ4wORIpKsoBPqDjnoRzVRqImSLh+6TUcy+c2XwwCcgjIIxg1jR65dtrDWzaLe7Ci4UIu5MnkkhsY/wDrfjuW7SSxiUwSREjmN8bhg+xI/WuetOL1RtSTVzmLSCLTLy60Qufs12pksw3IViMMmTnvggHsamW0ivdL0yyK7oLtAJSeDkYYkn8OvtW3rOmx6jafZpGZfm3q68NG46MD2INcrol3PpV0uj6g6G5sm3xMrZEqOwy/4Ddx2rxK6cJe9pHp/kerRftFo9TlfF6XuheJbyyupBcQ3sEYSXozbWVlLerAjBPcGu48A3CTabJGHcCN8qWHRT6e3QVV+MWnxN4YGoPIRPb3UbIcdcgAr9OP0rjvCfiJdJ0m9kPmu0sBWIdQGPAJ9MZz+FeROX1bGKbenU9OKeIwzj1Wx2Ph6aS+iv5UO77RdSPKw7L91VB7kj8h+FdBcxtDp0aRvgQEADHRRwx/BQT+FXvCGgJYeFdNV5oQJSjsp5PJyc+h+Wr/AImm0jT9O1Sfd5iW9hNKwdeHcgqBn2r0YTcabaWrOJQbml2Z53ol39h8Oa14gYoJryYmADncSxCj35wfoM1zP2nVv+fq/wD+/cn/AMRVnwbNNdWts+oOg0rTyRDBjLSOy8cdTk5A9Bn1rt/7b1f/AKFaf8x/hXkKftdeax38ji7NHLePPE0dz52j2kjLE0pS5nHAfp8qn0yOT357VgeG9KmXxatpPtLr5bbOuCwBwfpkV0ngrw3C9m2r6kF8qHa6BsgADDE49APz/OuJvrt9Y1i5v0llgEt4XBRyuRnjJHPTFXi6s52rVfkvIMNCMZOnS+b8zs/GviF72S50bSMSb3CyTq3B4GVTHX0NaXhTwpFaXNrd6iImcIWdXxiM8YySeT19uK5mxlt/Dl9Hds/n3IVWS352jI4JOOCMZx15Fdfp3hrVNcRdR168ltoJCxa2h4OFJwDyQoGfc+9aYeTxE+aSvLoui9TOrFUYWT9X1ZF4p1pdTt/+Ef0JDfXM3+sZPuqmc+oHPT0xn2qax8NT3N2LnXb95LyIK8S252xoM88HOcYHtW7oelWmkSPbWcKRR3CbyjMdwYHk7uem4d6vFMOjZ77T7g//AF8V6qoOS5qzu+y2PN9qovlhs+vUoILuzLGV2mjYF9wQB8A4yQMA9Qc8H61fhKyIHUnDAHJGP8mpCuZYN/zbUK/mOf5VVIe3li2s7Rt+6PfB6g/j0/EV2YWXspeRzVvej5k5RSysVUsudpI5GfT0pVpyrnnPHrRivYTUldHl2aeoYqMqG+YgZI2sT1x6fTrUgGWA9ame1lWPfjNU7DSb2KsokS3la3gEsiISkYYLvbsuTwM9MmvPLL4nT3Hjy38JT+Hhp0zXP2eZproOUYg4A2jGc4wc45r02E+RulkBCqpZj2AAya+VvFranb+IbDx1NwNWu5b+29gkxwPyC/hivKx+IlStyP1PRwNKNZScj6mePDbc0ogc1YgdLy2huYJPkuYRIjYyMMuQf1FeLaXrfjfVfjBceBZPFlzHbRSTKbiK0hV2CIWBxjGTwK3q4uMEna9zKlh3UbSex7CYHWnLC7fhXLeHNE8R6J4+ul1DWtU1nS59OLQz3RwkUokUFcD5d2OQQBxn0qb4xqIvh3qWoLdXlrcWiq1vJbXDxHeWCgHaRkc96f1n9252sT7BOaimdMtu+e/5U8QPjofyrwTSotXX47W/g278Q69daekoWSOTUJAzkQbzkgj+L9Kv/tCy6nofjrTIdK1fVbKLUYg86RXsgUt5m0kDdgcY4HFcqzC8XKx1LApSUVLdHtLRsOMVDIpB5FYHxX1aLwL8OJmtZJftLKLSzaSUvJuIPzbjkkgZPJ6gVzH7Pt7quv6Jf6vrGs6leTRz/ZY45pt0YXarbsY5bJ656V0RxadRU2tWYPDS5HPoj0E57nNIKlkHznmo1HWu9HAIiKWLAAOcAnuQO1P2ccinFcd6U1LipLUcZNMryBxIiR5DM3UDoBXPax4ettWW9gOIrm3CyW8wyxDFe/cqcYPr+FdOi/vWYLuKpjPp7/qKiXCXEsjnjADe/H/1q8fFQVTfZs9TDzcVpucBqWrS3F7Z6B4ojS3eKbfLMCSkgKFQRx/tE9iMV57pksVnq8lo6pMkdwy9crIgPb2r2LVtEttU1a3tNRjEkVzBM5I+8rggBgexAIH4CvJfFOh3fhnxALSWU3FuW3283A3r0IPuDwf/AK9fM46lPlae3c9/A1YN3W7/AK+8910OVm0az3FW2RIBtYkYHTBPfGK474rall7fQ7Zsy3oAuV6YRSCAfqf0Bp/w31mxtNEuDd3aRmOMzOH+UgAnPXqcYwBnoOKz/BFrc+JPFU+r6nbbvm83d1CAYCpg5zgAfrXW8XGrhYQhu9H8jmjh3TxE5y2X6nQeEtDk0x4o7oRNdTINi9RECTux6nAJJ/Cuy2zetUUCvrolaHJgh2hyT0ZhnA6YGV598Vo/6T/zzb8q2w9FU7wi9EY1qjqWcjy74peIYhbReHdMMYNwMzlOdq5yE4/An2wK4HT7O41O+i0fTrWS4nPA2Ntx6k+g9/epLGxmnlCDBkLBp3B+4Ca9k8D6DFodteyeTEkoxulI+YJgfKT7MGP4+1eVd5hiFfRI9Fxjg6Pu7swvAfh62t/Dd5qFzGkl0HnQSkZVACR8pI7kdTzXdRqkdqIBzjGR6biaqeFtLvb3whcySQYVVNxgDHmK+XVgPVv6Yrr9M8M3moW6TLIioy5RcElsYwfb73T2NevQqUaS7fmebVjUqy1TMCbD3cbg9m/of6VBewkx7QMYIY/QHJrS1TT7nTtR+zXceyRVP48Cqk6g2crEfwMMfhXqQSnGTjqjzm+RpP8ArUGjLPu6kcn+X9aiulbfK4bGMHOO+P8A61WF5GaSdNw68YwRW0qdoqS/rQxjU96z/rUgADdDkdQfX3qSA+c/lMdqHsBT4xtWMuis2xchhnnAp6ySiIxABV54x69a6aWsFJb2MptJ2Gy2kKyA+cnlgZPOc0CZ/uoo24wAR0p0MRdsZxXk1p4q+IHinXNRv/BlnY/2LpdyIPJmC77nnnk9DjJ4K4GOpqKtaNOylq2XSoyqX5eh1nxZ1O5sPA15DbnN9qbrYWwzyzy8cf8AAd351xv7RHhyKw+Fnh9bVMjRpUtie5VkwT+LKD+NdZqYj8U/F60sYQJNP8LRG5nIOVa7cYRfcqBu9jmtL4w6f/aXwv1+LGTFa/aF9jGQ/wDQj8a4q8VUjKR2Un7GUIoz/gRqx1n4Y6WxbdLZhrRxnpsPy/8AjpWvNdJn1e1/ab1STRtNh1G9864CQS3AhUjy+TuI4wO2Oa0v2RtVDXmseHpZVDSIl3CjHG4qdr498FT+FM8KssX7WuqK7ogM12MkjGfKPrXHKpz06fkdUYezqT9D0j4YXurajomsS65uTUE1m5ilhMhdYMbRsXk4A7Y4796Z8TkF8PDXhpTk6vrEXmp/egi/eP8AyFaLeKdO/wCFkQ+FbK40/wApLKa81KZWUeUwK7QWBwCeSc89OlZGmaxpGt/F+61dtVsk03w7Zmzt5JLmNVkuZSfNZST2XC8cZxXVKtH2fJc5o0pc/PbTc4S1U/8ADYrj0uZP/SQ0n7Van/hPvC3/AF7j/wBHVWtNW0//AIa4Opf2hafYjct/pBlXy+bbb97OOvHXrTv2tphL4z8OSWDiV2sd8LJhgxMp2kdjnivOv+7l6ncl+9j6HR/EmH/hNdY8XX5w+jeEtLuIIccrLeuh3keuwcexA9ap/sxE/wDCC6hgkf8AEwPb/pmlddd6D/wi37P+taXIS942mXE97ITnzLiRSXOe+OB9FFct+y0gbwJqZLZ26iR/5DSuyhFrERb6o58Q06Erdz0lkyxOacse7PzAVNtHcE/QU7fuUDAGPSveueHoRCEk+o9elGwISCQ1SNlupq9o+ltqEoRZFVsZwQelRKooK8ioQc3ZGcR6VWuohsclBtYjdn0HWtubTZtPmRru3WUMSixlsEnseOcZrUstFZrO+XUdNBzbFo5DJjs3p2z/ACrzMbWhTp39TvwtOc6nKYWneHZbjxZo9zckpZNLLbggg4ZomcE89P3Zz9awv2hvDVvL8FdP1yKC3F5p17iaQsA3lSscL0+bkofXHPNdn8QXl0zwhB9kQRXNvqFt5bouSNi4ZgBj+Df+ZrX8cWNnrHgzVtLjgjuI7uxkeJCcqZFiPlkHoOdhB9a+PxFerWqNs+nw9CFOCsfGUWyaGGaRS/l54A/ix1r6V+E3hOPT/hlbeJvMku7iZWlaOPlQA5GD9ArZ+o9K+afDibw8FwSv8XBwcj/9VfWnwl1e11T4bR6fYShxYzJbTRy9eZAeR3ypOPWuWnN06mj6HVOKqU9SzJHexfZo49HihkaGZnQEAnJ3EYHTAIx/uirONZ/6B1r/AN/P/rV0d5Ck3jjc5BQ2e4oW4K5Cn2PGQR9D3Nc1/wAIN/0/T/8Af0/4VcatSTbRlyRikjwbwd4TufsFlqLo7w3F7FErMvEvOWYZ7ggYr1HVYbm1Gtym2kIg08uqrgDIDcsT2Gc/hTL6Ro4NM0yNnW00rZcxkn7rIQIwT34LH8K1/GGpG50u6SMRvPeL5BTodhZBn9D+Y969X2U8PTaijz/aRxE02W4rO2s7uysgBcJLptvAJWJyDHLkcdD8rkDj+H8K7XRUMWoTx5HLedEgOcK2SRn/AHg35iuT1a5iWexv4URnRTOMgDhVIKkfRj+IFdAkubwyo6GR49uN3LDOR/WuT2cpydjqc0krk/jTQLe7STUZ5LlmRCMR87Rj5QB6Z61xsHhjUL3RprqPYmxhH5Tg7myQDx+NekabeKlsUkCkZxgnr61FqtxE+z5SESeJ/kOGyHU59xntXTTx2IoU5Qic0sLRrTUpHlkul3kF41m0RM6nDIOq9wPyIP41UnjeMlZFKuvDKR0NevtPbW93e3kkSlGRHLbeVAUgj9AfxrxX4v8Ai/SvBqyas+manqllMQBNA0YWOQ/dVixzzz0GOK9nA5lKrBqpHpueVisBGM/cerLKptVV24woH5CpQjdxXI6N4j1zxF8LNQ8Y6dbWGlmOKaa0SQm4LJFu3hx8oUkqcYzjqa5T4PePNb19Nb8ReKNVunstKSMC0srQFD5m7LFUG44C564HJPSu6OMhBRj3OaWElLmk+h65CNjZxmvNk+GnifRtc1G68EeLYtJ0/UpN89vNb+YYjznbwRxk4PBxxk4zWnYfE/TNYhnbwn4d1/xB5GPMaC2CIuckAljnJweME10XgXxEPFHhe11sWRszO0imBm3FNrleTgc8enFE50sTougRjVoJtrQd4J8LWnhTRjZWs0t3czSNNeXUxy9xK3Vj/Qdvc5NTeJvD2i6/p0dn4gaT7Cj73QXbQJJxjD4IyO+D3rlPj5bTp8Or3V7bUNQsrqwCeUbe6aNWDuqsGCkA8dPSuQ+CfgLw544+Hs2qeJIbq7vpLuWH7U13IWjUKu3AzjIJJ5Bz3rGdX2b9lGN9DWFNyXtXKx6Bpfw9+HAaLUNE0SxZY5N0FzBcPJh1PUNuOcEfmKQ/CzwDJNJNN4fW5llO55bi7nkdj6kl+tXfgzol5pHw8s9JvbVoJ7SWeJgyFS4Er4fB7EYOawtO8W69498Zap4f8C3djp+naSmbjVLmAy+ZJnaqqucBSQ3PJIBPoDN6SinKOo+WtKT5ZaLqP8WfDnw1YeC9fbwx4aRNVuLB7eJYHdnkDEEqASQfu59eKt+HfhL4H03R7W0udAtry6SNfPnnLOzvjk4zjGc4AHApnwq8eXfiTVdS8M+ILaGz8RaY7LKsQIScI21mUHkEHGR3BBHcCX45a1r/AIU8MQa7oGow27JcrC9tJaiUTF8kYJ6FQGOB1/ClH2NnVtct+3f7vmKXjj4TeFNR8KajHo3h2C31KOB5LR7clWaRVJVducHOMfjV3QPh54dfS9DvtZ0Ldq9tY2m5ppZN0LxouFChtq4I6Aevqa4/wh8QPGOtfCz7Za3UD+JZvEUOn2z+QoQq6hgpGMYxvyeuAaTW/F/xP0r4rWXw+fVPD813dmILcLYEIu9c8jOeKz9tST5kty406zTTlt5nqXibR7HxBpb6ZqQna0kP7yOKdoi4H8JKkEqe46HisXwv4M0DwvNLJoUFxZrKMNF9pkaM9OdrEjPGM0z4d3niu41TxPovim4sZtS06aEQPBFti2SISrcDJUkc55GDWf8ACXx3L44l1i2urW0t7jTZURfs7MVlQ5G4Fueq/qK7YVqTlG61OSVKrCDV9EdeV3d6RY8feBP0rh/HnxJm8HeJodFufDRumu1VrOSO9A8wE7RuBX5TnIxk8c1s+MfGEXhiDTbW909rnX9RIS30u1lDkuTg/OQAFB4yRzzgcHG31qndrsYrC1LJ23OphS2+VZsj1ZGBb8q6C21qP7VbR2sA2bQpbHP0+nSvKtA8cLJ4lufC/iPSpNC11YDLBC8wliuBtLDbIAOcDpj1wcjFcqvxd8UaX4NtfEmseBYfsd5IIba7S/MfmNhjxHhmwQDyeOK5a9ajJWep0UaFaO1j6GOhaZNebZLou+GZkVunP6Vr+SsWmvaoWYeUU5PJGK8G8IfFzxD/AGj4ZN34FgstL125VFv5L4y71Oc4AAw2BkA9a9W/tjdePdzNMyrlUjJ4xXnzpTr+6ndI7VUjh2nLcm8Rssmq6dp74aA3G+4Ldt0TxqoPvk574x61DoF5Ha6DHHcuqxaeZLQuT1SNioP1wgzWDqF9Ktp9t3yEvdLcbmByOcL09FwKzNMaW1mntLj/AFd7KkoY8/vJOWBzxyQ2PfIrgWF9nPmkdbxfPC0eh88XyPZeMb638g22yd1ETHJQbjgH8K9j+Hd0mm29l4hson8u2vxZ6rubCTwMVEUp4wWQkDI5weelebfFm3+zfFTUXxjzmWUfQqP65rvvhwhvvBmtaKJVd720At0wMqc4DHHcHH5V5FSk5YnlXmenTqp0OZnumuanb6ak+uTSB4bezkLlTndtIIH1PIH1rzj/AISz4qf9ABP+/H/16q3Ott4p0zw74bYCJLiNbi8WJsFUiAxyB3b9RjtXV/2dF/08/wDgVJ/8VXd9TqSd6exyfWow+PcxXLvp99eJw0jNt3dlXgD6ZBP40+/+e0huGyrm5iIXOML5gx+nNUkmL+H5LSVJEuEQxSBlHYZJ9DkEfia1NTjMtusYGcnIP93Ckg/gRXutKcGvL8TxlJxl+XoSKSt8zKcboz+AYjI+mc1r+F5LaGVJJ7pt2wYyD24NYu5vtkWDhXhPy++QR/Wpo0ITrnk/zNaUsPFy5V1M515RjzM6i+14294Y0jWaMp8mxuSff8c1q2lw9zYrJNH5UhG/y/4hg+nWuBmkjiGZZEj5x87Ack4H58CrBnn8oRmVio7Zq6mBpzSjHpuKnjpxblL5HQ2fieRLh4riIpb7SNpG4/r0NeO/tT/2W3wjn+yRTxyrfw43MCCCTXorLB5MaozvIfvZAxz6d680/acjWP4TXCrJvH22DnGO5qa2HhGm3DQqjXlOpHm7nMeDPHPg7SP2e00K51g/2xNY3kX2SKFnZWdpNu4gYUEMDyehql+yxEknhLx4XGc2iY9v3U1dZ8LLazh/ZluriO2hWaXS7/zJFjUM5BkAycZPAxz6VyX7LJH/AAinjo88Wqf+i5q42nzRudkpRtNruZ37P/i/SPCHgfxPf3lzA16J4jaWZmCSXB2sMKOTjJGTjivoTTNMstKtTBYx+XFJK87LvLfPIxdiM9MknjpXgf7NvhfSvFHgjxbp99bQebNLDFHctCryw5ViGQkZGCAeCK990rUrLVFujYSmZbK6ezlYrj96mNw9wM4yOOtdmBbUFc5cby8zscp8fx/xZnXfpD/6OSvOfgxqvxE0f4Sz6j4c8O6Tq+k293NJMrzOLnACl8KCAVAGeMn2r0n4/j/izOvf7sP/AKOSqX7I7kfC4/3TqcwP5JWeJTdfR9CqDUaGqvqU7H4u6b4q+Fniu9s4ZNL1vT9Nkc2zSbuG+QSRtgbsFxnIyDj2NV/2NbVE8E63egfPPqKoT7JGCP8A0M15J8NNCk8SfEzxHo2jDbBc2WoohzhNhBEQ+m/y69V/Y6u/L0bxH4euAYr20vlneJuCARsYEexTn6iuanVlOonI6Z0404NROZ1aR9I/bHH2UFFub6FWA7iaFd36sTXrnxJtItX8ZeC/DUqborm7ubuVe22KBgD9N0grx6yv9Ovv2h/EPj+/lcaDoFwWeWNSxkcYghRAOpZhkD0UnpXrfhLU7Xxd8YpdY0+SRrHSdBijQSxlGSW5fzCCDyCEUAinTkrSXmTUi7xfZHnH7IUjRX/ifQJwCYHinVWGSrKXRse/IqfxwpH7Xvh7j/llAfyR/wDCqvwdKaN+1F4o0cHCXT3kSqfZ/NA/AKaseOJQf2wdD77DbR/iY2/xqYv3Irs/1NGvfk+6PVviTqY0DwTreq26pHcm3McTgfM0r/u4x74LcV4b8L9OuPh7+0KfCd3KzR3lv5G4nhi0YkQ/99DbXrXxdtX8Q+IPCngiK4nhW+uX1C6kt22yRxQLlSCQRksRgkHkV5J+0B4euPAfi7w14ottX1bVZWk3NPqE/muskLhlUEAcYbp9a2ry95SXQ56EfdcHu0Xv2mJYrf4reE5bh/KhiiieSTsqi4JJP0Gab4Nv4fGf7Ut1qa3IurOyE7WkinKmONdilfYli31OaP2jLq31D4s+B763IlguLW1mUMOGVrgkfUEGrPw9tToX7Wmt6dJEIftRuzAu0AbXHmoAOmMDjFZOV6jfmdCVqS9CD9rSNtL8YeGNagOJvs7gMDjPlyAgH8Hx+NdH+1Na2tv8H9CjsbdLe0S+hWCJBwieTJgD2AxWH+1csmt+PvCXhmzBku3i2hAM/NLKFX9EzXT/ALX8SwfCjSIY/uxanFGPosMgH8qJfbIp7QNz4d6RY6p8JvBwvY2f7JDBeQ7WIKyJkqeOvU5HfNdRdgrbvhsZUgH0J4H6msj4RAH4U+GAOP8AiXR/yroLiPdFtwWGR0HuK9SGlH5HmVHev8zO11Y10l0lwclI8EkclgMcU++sUk1iC2K+ZFJEw5zww+706EZPP0p2qQrKJAdgWGMvk9ieB+m6r94rR3VveKrN5UmSB1w3yn8gxP4VwVryba8jroNQST6tngHxy0q5sdWstSP7+3md4RKT8/yHGHPQnGMHrjryM1b+Deqm11eO2YuxuJfLUg9EILD3xn+Vdt8Z9PNz8K5rgwSSvBfC4Ud0VmcHI9Bnn868P8P6lc6esFxb7i8TqRt68HHH5mvnscvZ1FUR7uCk503FnsPgCKZvE2r29pHKyyXEqWl0RlYoElYuB6HJUD3bNeg/2HpP92T/AMCpf/iq8+8OXuoeHPh+urLYyy/YrmQSzkKPNeZQE56nnYfTtniuI8vxJ/z2vP8Ax+t6GNp0o+9fXUynhZzlp0PWnE66zeRSoFcCKVQh3Kw3bWKkgZztxjqCK25humt0PQyc/wDfJrO0yFb7xFa7zJCJdOnkiVjwvlAEkjsdzFfYriuq8J22jT6hNp2pyTyzAqLW6WV1Rl2DgMDgsCWyTnP4V2zzWlQvzK9+xwrAVa1uVfeZE8beSkqhmZSo4GSBuGf0zVi5Aij3nLAdQoyfy9fatvWPDV9b6pHZxSGe3uQBDPJtVt/JZWC4GQACCOuT6c3NB0bzNeimeaG4htV8yQoT/r2HyDpg4B3H0JX0ONnm1CnT9rGXTRGKyytOpyNaX1PMfGXg+2sIpPEPibX7vT43uIbWNPs4c27zH93EQOWOcs23aAD1Y1q+GILuz0lLC/ljmuLdmUvGTtYZ4Izyc+vQ12fxpi1ZvBU8GjWrzSXMiQ3LKwG2Ln5sEgZzgZ6gGuU8I6HPa2FrbzWv/EwaPEzB95b6t0PGOnFeNktevVxjqt+697nvZyorAQptryS3LiivOf2oVx8J5snrfQAcd/m/wNepvbyxSNHKhRl6g9vrWVr/AIU0HxDPaza3YLfC1B8qGV2MQJ7mPO1m7AkHAzX2FZ+0g1A+Rofuql5HmHwv1DT5P2Zb6JL62aW1069WePzBuiJMhXcucrnIxnr2rh/2aL8x6J4t0axjguNX1KCOOztpJhFv+WQM24g8KGyR1IHFfRT+GvDrWDae2g6X9jdlZrdbRFRip+UkAYJHbNX7W1tbaJYrW1hgjQYCxRqgx+AFcv1aTau9jqeJik0lueL/AAz+HfxM8Eabf2elax4atmv2VnmdZZpIyoIBX5Qufm9DyK774XeF7rwl4UXSL6+ivLs3Ms0kyFsOXbPOe9anj3VZ9C8H6lq9qiPPbRAxhxldxYDJHfGenevnyHxbq93dx+J9du3a58zy4sk8L2ZQMBeSDgD3rz8bmFLLrJK7OzCYOrj7t6I9f+Nljrmu+CZfDGgaPPfXWosu6USIkUCI6sS7MRyccAZ7+lcl4G8D/FLRvAUvhO2uNB0mG5md5bzzXluFV9oIUD5QeOuc89utdf8ADnxrPrkkFpeSQTSNHkXCHBPXG4dMnFd63NdGGq0cb++g/kc+Jp1cE/ZSSOR+FPw/0b4f6dNFYySXN9c4+03koAZwOiqB91QecZJJ5JPGKHjXwn4Am16XW73V7zw9qkiFLmfTrw27TKw53AAg5HU8E9813hqRHbHJ613yoRtaKRyLETcrtnCR6D8NF8GL4PshGmi3i/aGubebkSKVKSNKefMOVIz1AIAwMVpfD4eCdG0ttL8P6ut2byQyTXL3JlmuJSMZaTAycdOmO1O1fwy954mi1CO4EVq0chmUIm9HJj27BtKkEB85ycnr029NIzY2qdq+lZQoNO6Rc8Q2rXORtvhZ4BtNTi1O30eaK/il81boX8/ml85yW35JPfPXnNVtT+FPgzUNel126TVX1SSbzvta6jKJUYfd2kH5QOAAOgAArtM4oJxWvsYPoZfWKnc5v/hBdI/4TCPxYL7WhqsZARzfsV2d49pz+7Pde+TWb8ffCc3jP4d3FtZwtLqNjILu1QdXIBDIPcqTj3ArtlOakBonQi4tIca8lJO+x8neD7fTvHS+H9O1TxJeaV4j0jy9OsbUaY0+9VkLrIzZGAucHOMBc817z41+Hs3iPU9I8UW2rQ6X4u01UI1CG3JhlKno0ZJ4yTjknDYORjHaC3to7iS4jt4UmkGHdUAZvcnqaeGrCGEUVaWpvVxkpO8dDifC/wAPpbfxvceNvFWqx6zrzgJA0UPlQWygY+RTk5xkZPTJ7nNcX+1/qVtN4T03QYnMt+L0XbQIpYrEI5F3EgYxk4617ZzSeWx6c+tXLDrlcY6XIhiZKSk9ThPghqNhf/C7Q4rO6imltLRIbiNWBaKQZG1h1B789ua7QLnFWbPTi0zJZ2q75OW8uMDcRxk+v1qzc6XeWyu08EiBCAxI4BPSrVWEEoN6kTjOc+dLQw513w3qk84xn2Cg4/U1amQSae6PyGhO734qYW7zPMkaMzMTgY/2QPyrXt9Fik8NS3dxctEyQEkbegxgA+pzjpXnVa8aV5S63OunRlVsonIzQWlx4RCahuNqbTbcgnOFKENk+2TXyXZxFLq5hD5QEyIc5+n64r6n+KNldWHgq+0+2eR5pbh02AnCQqnnyPx1woAJ9WHqK8u/ac8MweHNe0/UtLSD7Nd2qQPHHhWDxhecf7pUA+q14mKxEK8VbsezhqM6Wst2V9A17UNV8KWPg1ZFWC/1aFnl4JUhCVyB1ycH6p710nlfGL/n7P8A36WvOfBEwsNRtb62SNysiysGPQxkMTjucYPvzX0p/wAJ54Q/6Cbf98N/hXkt8uh6qjzamHeC2g8SPbb5nFvZXctqzJktApjMgYjjlxPz7j2rv/Dl1qq2Swa1JZJYgFot7ne0YBI3gcBscnBIz6dK8zt51i1fToZZf31np8sDS4OWZZF8/r1+Xfwe/NaHh67uLmJ5vsVr9i1N3ZZidgMRkJCE8CNfL44HU5HeqxUHzEUJ+6er/Z11ZYJbyCRbSFy1vE7AFzgjewHOCG4B7HkZ6XmMVusahEjVmCKqKFAJ9hXOWviZGnSzstLvL1AFxLbxkR5J5wSRkAc5zk5GO9a0Ukv2gXGo7LV15ggL5KZGCzEcFsZHGQB65zXCzpJddVF0LUJZZBHHFbO7sQMAKM9+McVOtvZ3NxFP9nAdBlHHGAf54rF1DU4tSYWWnyebbCXbeSlcoVAyYl7Ek4yRkAAjqeNC1uoxcCHzggUAnDDjNevgKNSNNyXU83FzhKSXYn8QJYyWckd1NHC+3eHA5YDqB61w0awGAMJtr7sY2nGPXNd5fJYakqpcIq4b5Tj5uDxz2FTz2drcaXLbwxW53LgYUAZ6Z46EV7GFxyw0VGW7PLxGEdZ37HnUi7XK5Bx3FZvibUo9G8P3+qSuqrawNIN3QsB8o/E4H411+raBJYWMc8kvmkHa4HRfSuB+J/hm78Q+E7nTLKYJeKwmgGQVd1yQhPTnJHscHtXrSxSnRlKnq+h5UMO41lGpofO+q6xrfiW5ubXU9Vll3eXLMA5CEAZAKjgYPQYrpPDPgtPFelzanf3h07SrX/WuQDvUAknkjAAHXoBXC6C0mm6nNdXu9op5yZM/eQ9CjDtgg+1e/fDjxBpTR2vh+yhEsZjy0/Cqx6KhXqTgAHqM465zXxGDUcRi0q8vv7n2mL5qGEbox/4Y4/4T+H7O68b39zo89y2g2V40lvKpO2XB+RM46A8gdcYr26nwWlvaxCK2higjHRI0CqPoBSsuFLHOBySBnA9a+3wODhhIuMerufHYzEzxMlKXQbsz3pcUt1Pb2lm93czxwwIu5pGPygeuaxbDxh4d1G7+zafrGnXcg52w3AZiOnbjPsSDXTLERTs2csaU3sjZFBTHerUJgIV/KLKR0Y4/OrunRWE97tuZdkQGQAMZ9qUsQoq7RpGi5OxRtdLvbyFpbeBnRThj/h61uXHhNhbwtZySPJuAdXGAB6itKyjs9PQi1kmZScruP6j2qeTUTFA7yNgngk8DHtXjV8wrTl+72R6lHBUlD39zlda0GXTiGNxEyNnBJ28jtisocV2V9qenFALi3SbKFQMZbB9D0rnbq7jn2CK2SERjCY5OPeu7B4mrOPvp3OLE0KcJe6zPC5pwTPerc3kkjYZGY9WbC/kPSp7GCFrxA0yMg+Ygg8+o5rqlX5VexzQpczsUURdyhmwCcZrV0nTHvbaeVLiOJVyPnHJxzn6V0GzSp7P7LsjRnT764LAdsE1h/EC603wz4F1i9gcxzNavHDuJ+aQqQuPfPP4V5dXMJSVrNM9OlgEndu6LPw3uV1TwppmsxQJvmhIJXjJDEV019A11ZPDKyIGGN2M4+leW/AHVUHguPTppAZ7ZiY4s/wAJxz9Af516DfXiy2qgyYYHlcda8eXPVqc1z1koQjysrT6NHYXEdzZTbUK/MpOS30qnq+pmAW1hFH9pvLmUGODeFBVPmLMeyghecH0AJOKvNOGhUlyQo6H071z0Tob061IrMskLyRvgbhGCqoo6dck49WNa1W6kUp6mdNRg7xRznjexuL7XPET6ndyOsHhq48oJhII5pEJKAD5t2yNfvE5A6Vyfj7QtH8YfCDVPEa2tva3UUP2i3ZYFRkWJVDqcdz8+fU49K627Ek9v4lubgBZ/PLFRkrtWFYse+AJB9e1ZNoq3Hwmt8SM1tqOktFdZ4LsIsh8+uA3PcAZ6VwxpRi7nX7Rvc+Y/D168RMO4IYWRwTxggYOfbB5ro/tsX/Puv/f01zGoWE2lzwXDEG3vIhLEwPDDJBH1BBBH+NR+XY/88n/76rGVFS1NIzsfQUtvPd+JbXS1ma6le0FxIZQ33XkEj8jG0Ehk+j1vW8kepWtjaGBZI5oLiVAx+YOJHjQbezfvD/ukZJGKx/B0bw+Ob3OyW5tNOjtrqWNwVaVJGJA+u1Rg9vrVz4YCW4nv38x1a1Jtbd5V+cIZpTKYx3DMSMnnj3rprU1KRjCfLdFHxz8UpvAuowaPa3sl1dCNJibhBtiDcqucgyE8ZPynnrnOMPUfi7q+oatFcGz+0W8o2yCWQLGTgHbuUcD5uec/ePpV/wAd3PhW98Py3viCx0y4u5LJra1jliL3coC7EZO6ASDdk9s884PJfA/QLvVtXs7K400ajo0EvnXMki4hEqfdAP8AEx6becjrxXlYijJySiehSmlFto+qtBuoNV8L2jNbQW6XFmjxQ8bUDKCF47emKqzW2laR9nWafdNIdu7BPPuOwqvqWoJp0cJVFLt8qA9BgdfoOOK5bxhewamYrmK6k+0rGREiD92zDn7wPAzxivoaXPSjaL9TxpqNSXM0aXijWmtdcS2WfdFlVEcTbjyOpHp2/GtG21zy/ItZmmAZcb412oxDbTz7HjJx0Nclpt9aX+pw7bcTTWaBo3IYPG5GcHHJ2gYIx3FW7XXNLu76HV7i3WS6urcR+Qj5V9rN86jADcsck5wAfeuWurs6KTjE9FmtrfUbS2+2StbNsP7oSDdxznPcD+tGl6RBaKRcQxy5ON55OD0rkrjWZbd4IXCiSQqsDwqrMUc5DYGRjbzz711EDyMomyQNoJLYX8cGnSr1FH2fNZE1qFNS9pbU+aP2j/Btn4K8aaZrmgRNFpuuSSfaIeqRT8Ele+0gg46A5xxwNP8AZ1sNOvfF9/DCVEv2YzxxFAdjcbsd14Y8dMkD0AsftdprTp4e1KObOlxNJbqF58q4bBDH13ICAe2D614/rniPXPBXhIWOiTSWFzrgBuL2JysoRArGNWHKhi45H90V5bg6eLj01PSjJTwcr6nX/GD42X9h4pu9C8MRWawWD+TcXVwvmCSVT8wVc4wPu5OckEjsa524+PmvT6BeW9tpttbXlyqx+egxEoG7e6oOjEFV9OM143eTCaRIwHC9SWPU/wCNWEdI4ljjiACjuTya9qWKqt3cjw44anFWsdhqfi/xv47+yeH7q7kvUaRRDaRKI0ZxwuQOvGRyff3r0nwz+zH45jntr+fxTpmmXOcukQkkeIfgAG54IHHuaofs0eEtT1HV5fFVtYwTzWJ2WhuyVtYieHlkI5bH3VUcsSxJAXNfTnhI+PW16dfE174ek05Yy0SafZzxSlsjaTvYjbjPTvXk4rGTcrJ7HrYTBQ5dUfO/xCPxo+G+oLq/iLWbfVNJeXYLiKJWt1OOEZCoMeemRwf7xNe5fDPxnbeLfB+m63BZwI2WXbtOV2krgE89QfXp1PWj4nad4YguL3VfEGl3Wuy39kbJLJIjOyQqpaXyUAwhI+ZpCRjaoyOAfnb9nj4kajpupL4TKxz6Tukay3RBJmHLcH+LIycH8DXfluNnUnao7nFmOEVPWC1PqttTnM+7cdg/hxyaZd6hNPGU4QexNMSHdGku5FjdAwIIJwRkcUxo0BwjZ/CvpY0qV7pHz86ta1mQOZJMb5GbAwMnpTkhdzhQSfYVLnHYH61PDcXEO4oygkY+6OlbSqOK0MUk9xtjp73BOGSNQPvMeDWnp2l2iBnvXEzdAqE4FZfzuSzHJqRZZUGEfA+lc9WFSa0kdFKUIPVXNW2Sxtpi1ttY5yd+Dj6ccV598dGt9T8FzGeVf9Dv02gE4DEYOQDg/e79K6lAWf5icmvGPE0+tXHh3WFm+z+R/bLCYBiDvyeBnooCjvXHWoKLTbO2jV59LHZfBbT7WKae4hXLiADjIxkgnPOGB4PTivRTPFnEZ81ycACvOPhabwWYC+UsBgG4pwzcngjt3+uK7eMMucMR9KywNJTi5Pua4ys4TUV2J9buY4NOukfl/LICrzywwP51QurqFNU0+3jZ2EcbAsvRtu3Gfx5/CprvT57iwkKx7l+XODzjI6U640ica3ApCea0ErAbuwK/4/p7U6ipRlZsiE6klojm5L1hZ3VnZptutQvZUhZk37cSHc5Hoo5HvtHeuXkvZLf4KGKFykljbzwtzgnbvj/DjIrstJ02R9c1m4aRHayvPs6MMjA2h3HpyzEcf3Mdq831S2S50W90EXTK93qLeau75hbvH9pzn6Bh+NcsnBK6fc3g5N2PPPFHhgR6FPah/LlsLNNWsopSBvikws4B77WUsB6fWvPsp/favbtcs4dR0Lwpql1s23EcWkzNMOAkgIDED0KMB79a0v8AhSGkesf/AH/k/wAK5U+VWO3l5i3ptzHHrniHSLGeGzuru6to1nCjMMKIPNmbPoDgerHvV/QbtLDwvoN5ZyPImyeCGLq8jOWaEZPJwduf94k1wfhafzNI1fVHSQXU7NMknUmMfdH4YFalt5lzbaNYwSIPIiMspUfxYwuf1P4Cs/aJSVxdLGH8dfA+o6HeHVVuYLnQnW1juBFIRLbkKE4BOSrNnDAnluQK7X4Da0i2X/CM2mmR2ttbETW8nm5Ygn5iw7HI4PBrM8UeFtd8dQwwaJcRW1pAVkvHlywIPTaFBLEYOB245qXRtFs/CMTTaUL6fUJhl7q5tmgkUK2wko3IjJZSrdDnuRXLGdP61HU6VCo8K5Hoeo+IFurmaK+kt/JZ/LjjIBfdyMgnI5NZWkTiy1FdMmtJ2sWkYLcSYZDuPygEY5GCOQOAPU1xk9/qE2qSGa3jQyDZKpjO0A8jkZx0zkYq7f6lcLZS6PO6NOIy9vN1BYcqRnHIwDzg89K9urVinY8mirq5vXmq6boN+uo6Ik80d6/kl2k3vHcpwqkHnDA4yc42+9dN4V0TSY9Jt7a6vml1URgm7mUAogbBXjjYCxwM+pPc15J4mkguvClpdT3MkV1eS25JCAgqMY8zHGRywbAPUHNdrpsI1tdS1vTr0CytbbyoSz/NcxIrGQkHgAkkZIJIHAFc0kntI6Y6fEjX0G0l0vRhf3N04meXyh5/z9ZNi7EXPHygA9+o4rr9BF/cXVxqLukLSjcYH2koAMAHnjOAxA79647ww9zqvh7SL9rSa00ezijMX78R3EsmzYHHBKxglsDqTg8V2WlQaCJkihaVZ0kYxOzljnvk8gkZxnqce1Zcu3qU53PNv2lvJb4ZtHO25zew+UMfxgsD+hNfN/xIZrjwjpKoyTzWMzK+GyU3jjI6kZTIPTmvob9rM6XbfDa3FxOJbyW+iS2VSQASTuJ9RtB/M188/EQBPA2n3SqqyyXSrI4HX92cL9OM/nWGZyvi4M3y9f7LM86tOZH8zaZR6scGp5JVQgDmQ9B2H1qvZQ/IJZ2QZOc967DwZ4C1XxbNv062kt7AsFkvDEWUc44x15znHpWspKCvIwhCU3aKPqPwIus3fwr8D2fh+aDSdFurGNda1CyPm3MZUMCIo8EBmbOX5K5JAyMjbl8A2ln8R/DPiDwLqlxbWdossetRXUtwzXykEKzNITvcE9COMZz2rmv2adC8R+FZfEvgXWZo54NMuYnhkjfcgaVN+FJ5GRgkHoT78+32tskA+Xk14dSq4yaXU+go0YygnJ6roZmtPFaX6XU9zZQw3EZtGNywAkD9UAJBJJA6H868P8Z/D3SfhZrOleNtJ0G91a0tlbT7u1hkLyqrAkTqGBJKqGQgY4IwRgmvdNU8N6RqmpR3+pW32uWJdsKynKRc5JVemTxknJOB2FVvFdxaoUjurhIbaxjN5cSt0QKGC89uCx9sD1Fb4Bz9tGxz5i6aoNvexk+GdY0/xDo9vqumXAltrhA647A+3Y1qFPU1yPwm8Nzafc65qLxNZ2Or6lJd2Voww0UThcZX+AsQW29V3YIBBFerQ2GnvCVaMqQMkscfrX2E8WqcVzbnxywrm/dObtLVpp1i3Bdx6ntW9p2jRwMzXCxzDPyk+lMtrGaHbIJ0dWHIB6elWftRTcpO44wp7fWubE4mpPSDOrDYaEdZoZPo1j5EioCGPIY5OKxIdPupt3lRkhTjJ4/nW/DqEQlchumN2DyDjI4+lZ/ibXJNM8P6pqKFf9GtJJUB45VTgfnis6OJr01bc1q4alN3KFrZyzsVhXcQOa8a8aGe10TVbSd1klbX5PlRduCoO4HJJ53D8jXs+g67DqFlpsibElurBbrCgDI+UMevq1fOnjW6N946v3aYqs19KYkVsqSW+Y/iB/KtpVpVNWZwoRgrI7/wfqVnouiSXl3cQxSf2eZIE3DMzgEqoH6fnXY6P4i0ufxcbHdGY/7MhlAZs4lcltuPXbjivHY/Ll160tz5s01jbOsiRDjkEgDn+eKfot++k3U+oyHCW2pwAZ6hFdvlBx/s461w06jheJ2ypKfvH0O9zBBFJJCBHGoMjnGAABkmsvQNYTWNLsNbixumhJwDkLuxkfpXE+M/GV63h7U5kCRWslo6hV5KllxkHuea574WeJ7+18HwWNo0aLbs6K23JYtk9PqTXZ7NN62ZyqbTOy0y/XTYrW7mbfLrIeM/ID+9MsjqT6cOcjtxXJ6vAs/xCGoO0ZtoNCjM685DMXi3H6BuvbFc74m1yeB9Di+0M5tUZwNvIJYd/cj9TU2qapLqnjq+soljSDUrKK0QLIGG1ZBI+TnHRmH4Y7V51Z2hY66WruQS6el34P161hut0Gmz3MumxMpUpszPG7DJLbgygegY+tYH/C29e/57wf8AfB/xrrPF1yNF17xEJFi33lraz2KMMAsCISpA6khB+FRf8K18Vf8APTQ//AYVmlfc1Wmxx0l3JaeFJoVjGDbeUFVsFmYkBgPxxW9oKPbPGLxF890eRzuxgYAUD1AGP1rk7r5ltbGPA8tmZuc4CdCfqSDXW6RYyavqNraW82bq6GyIg52qCMt9AoY++Md6ippG76BGPtJcq6nb6Nr2leFvBrarrk0kVpd3uyJY4TK7H7qjaOT91jWX4y8SxajZQXGjq81jLbpM0nllcqWJTIOWBzklexHvXJ/HKa5g8TaN4Wstq6fawmaOMH7rdy3qew+pqhYX+n2nhaaCFRFboSNzEgkBv168fpXBg6aq4jmfr8j1MZVdOh7KPp8zR0u/mjtpXlVrhdoBQjIYZ6H/AD2qX7BFPFEHCy/aCcNuKRxtj25yP61w2o+IL22/caJC73JJaUyg4A9SB078GsvUNavrT91Jf3N9O5yqwsEEJ9uCOfp1r0K+KpQfu6nNhcmxE4c1V8qOz1N5bSxGhSiJmDI0UqMSGXJJUn26V0d3fBIIvD1luinkiWO4jQ5RUOMj2JHqcc+9eY32j/EddIt72bRNVSzjLOJng8woCed2Pp1xj6V1Xgm/sb+QwvqsU92Qn2h/L2yAdAdpyDjocHHHbNYrFU6klF6GdTBTpJu97HqtneXlutvBePPqJaAeVG2yJLRlHBCLweOMtnv3rqPDGqE2DT33l/aDh0RFAcAD0GK8tt49Xha+vrabzRsMfCMrMi8Aj19q6Pw3NrAs42v7VYtyloh0JbOeSeD8vYHnmtozlGPuyOeFOE5e8jofjH4I0rxz8PJlu53t7i0U3toVwSJEUnHHGCOMH1r5ph0W68V/Ct9OtYDLqSSm4hBbGdu7gc4yeQAepIA5Ir6HPiWO7mOlxhopRE0YcEBASMc5/D868q+ARSC6gvLqATW6iS2khbBV1ZWOCCDkfLWGIqSnUp+13TOqhTjGFRU9j5tmidHkjuoJInicxlHUjDDqCD3r0z4S/GPV/h7pjaPPo1prGkyTb47eVzHJFk5IVgCME84IPJ46mvcfir4O0v4g6f8AZY5V0i9tmSSwdIQYjxIJUxxy2UJJ9F7dPC9Z+Eer2viTS/D+najb6pqN2DK0ahUWFB0eQhmCDqBk5JBwOOe6rTjNWPPpVJ03daG1ov7QWv6F4ka50jSrKy0a5vJLi9tJI/Mebe4wS3y4KRqqKBgYXp6fYcOsyNYQ3iwpdW80ayRzxP8Au2RgCCM5PQ18N6X8IPHOp65caNJbW1s8BKvK8xZM4yPu5YcYPIGOM4OAfpb4UfEbwVoHwotLW/8AFMNwuiSLpjSCJg74+4RHjcFwCAxA4UmvNxeDaScEelg8XdtVGdNonjnXdb8d6joFjoIs9N0wBbjVpyXV5WUMI44xjdgMMsWwPTkZ1vFekPqvhiXT7TNxeNdw3cjvgG5McqSGN8DG1ggXGMAfjnzL4P8AxTk8U+N/EUzvDpOgJbrLbWMqqX3jAaTeoBPC9OgyAM9a77VfGlrH4Yl1O1ud05GI4ZOW3ZwMivZwmEhSprTU8rFYqVSo7PQ6201a9lUySWL2pycRybN347SR9OaDduQw3AFjng5ryfSfixo4tZ7W91S1e+iQ4wQMvnoSOOP6Umh+ML25sLyKC4a9lKnDo2ShPfjpnnFdfJBK7Ry81SR6Tr2sNpGiXmoyYeO2haVge5UcD8Tx+NN0TUn1LTbLUY5P+PqFZAg9WUcD2FeU+PNX1n/hBJrS5byoXVIn3nLvuIOMdcjH86Z4Ru7y50Cwne6CiyiMce05ZcE9h0/n0qJYijFXQ1SqyZ1fg7XvtnjXxjHPPs8i5UjLfwouw4x16DpVD4neLtNu/hzqIguGWSZRDHEy8t8wz06ZGcZry7wcTqHiS9V7hkN2ZCZFGCTnd36cCr/xFtrPTtBtrSBZppHlH712z93tgDvn9KzeJSkoJalxotrmvoaXhnW9XC6Xf21sTDaae1sXY/IGLkjPQZ+7xRZ2enQawupn5njY5VwroGP3iPUnnr0z3rH8JwXeo6Q9vHdiGOJ8lTnnI6/pWxPoWrTQi3tZQLdWDHPG8g/yziuWtU+zzWNqULO6NbxBEtlbf2tpOio10+WnbktGB0z3OR1H1rn4dcn1DTk3Xuy5h+aNpB8kp4yD1z357dq6K30jxBa3AmRoJMggp5p2k4wM8c96kudCe+t4xfRPbHliImR0ToQR0PUepxXmRqRhpJ3O735u6Vjz3UNZ1Cbw5dWspYK+0MGT39+npV/4a37ww3UBRSSVYljgDqK3tV8HO6vI2oxSQEAt5gZDyfXBAOayT4T1KyidrAI6l90hWRSQBnHf0NepQxNJR0ZxVKNTm1Rg6hdD+1i8pDKhYICclQrMOv1NT6OZU1LTr7eoR7p433DhQUIAB+q8e9R3uk3ctlE8VpKGGRI7KV35br6ZzVbV2W205YmYloZ4ie+1sgfyP6VjValG6eppDSVjT+IGo3F1r8N8XDxWtubV97bgCSScfQgD6muh/t/Uf+fxv++j/jXD6lHPNpjJM/my/ZxMQOCz8vnHrms3+3Lb/pn+R/xrOSmtUdEeW2qLGmTwie9uzDITKSUb1TkY/mfxr2/4QaL5Om/29cxr511EI7YEdIAfvfViAfoo968m8P6XHrfiXTvDttC6I6xC5PZVALOAfUDGPc19E315baRpjTGPEUKhUjTA56KBnoOgrzsfXv7iPRyzDpt1Ox81/FDVv7U+IupTwTBI4WeJpCM427vlGOpIUH6nFcLqWpzXdz5bTLZ2NlGHigQjJY9Cdx5713+u+A9VstG1LXfD2oW/iBVZmmFtnzLVwcuCrHJAO47h1HOMV5R5ZF7LHtSaaQoxWLPCgH88HFTSno+X0O/D0E5KU0bli93pEaSCeN5Lw5aRv4Rj71XNBsreWULbw3N/qcl2kcEaQkqdwJYknjOAMAkcHOMDNZulx3PiLxVZ2C/u5bmeO0i3cAknGQO2B19+K+gvCfg3W38H6rrfg++McnhmGWw02BLdJZb+6QAzyMW7M+UwMEhR82MCs5LWxeMxEeZRXwpnpV3pcjeGWtY9RudLXKGWe22+YsahNyqSCAWA5bGRknrXzF8U9a8M6X47gvvDMl0ZzuTUYLyFlYPgNG4JAJV1Oc9TgE9efo3wXrd94k+HlpqOu6U9jfTwsl5aSKVIdWKtweQDjIB6A4rl/iz8LtG8bXOtazZQ3FnqGsRxEOzZVZoQVU4I+UMpII545FZUbJu7IrqcorkW5y3ga/1jUkt5bWzldmgM0kRIyUHXB6N14wM+oFel3mi3cWmxyWltLfNcSHNsF4GAfmJ7YHfvXkvwxvk/4R+OZUvLa6gQxQkKHaMg4YYzyCV657V654c8SrPqQt45p1kkiTYh5whAO8k5wfmI9ivNdkaalDXoeTJLnsjzSAPYX0sUlu0d1DIw2MeRzxk+1cV8N5pYLxEVtn2e4nVzgnJIOBXr3j/w7pOh6At9Ffq2pSTDcm8N5zlsHC8YHc8YGD6ivLdIM3h6a7nQzyPOz3D7bciGLhiAWPsSOMYxnFdVVe2UXExpy9lzRfU7nS7t55J2jYyGQHcuefrVbQdPS3vLy6tUCyTRxo5dTn5ScHIHofb9ah8Py2T6XHPNcSW87uQroMhhnAOD+PevLPi942uNRvpdIsNRa50+3kALxDaJnHfj+EduxPPpXfCnOrNwgcM2oxuz2mxs9UsJJY4ZEkgkd5HToxZjk5JPPOf/AK9eBfEuytdP8Y63bx6bJE8qw3OYTtjgJwG3Kox824YyRgtnnNU/C/xB8VaLfCeK+e8hRGT7NcNuQqegIB7HJ4xWXf313qstzrN9qDy3l0+2SPaRuUc5B6BQcADHGK6sLSrQq67HPUqQ5dDS8E+JP+Ec1Z5GjMkM6eXKvYp1/mAa7Dxd8S7S78N/2TpUM4vJcZbIAQEckHrkZxx6mvMFXHcn61F5becZc4aMAj+v869KeFTmppmEZ2Vi9YgbGcLtcnOef6113hvxNq/hiSHVbOVpbRm8ucdfL9c+gPBHb8RXJRzbm6/N396ljklibfC7qw7q2K7K1GNSnypIyhU9nO59AeK9atvEXheBtOWSYl0ff1yMHJOOhBp3h28Nroc1hKDA06OY8tg524FeU+FPHGoaJEYo4bdoy25kaIbWPfjHBxnpivXfAGpaF41tpZILT7Ne2u3eingKc4IGDxwf8TXzGLw8sLH34+73PSpz9s7xlr2OU8GA2msRS3EUixx5MnbHB4J7Z4rT+Ilwl7a6bJbR7AC+7GWI6YOfwNdzqGhX8UMjjR7CZZVGxssoAz3HTPHtVRtNs7bTZJLjRLpJgQgjWUlWB69iAOT+lcv1um5c9jX2M4rl6HP/AAuVYIbu5uEQK21Edxncw3cL610PjbUZLHT7Z4p48SXCYZV52jn8OgqvA13qcUukWFhMY7YBo9ijcmcDIOOvAyfrVjTLiGFJ9CmtJIrd4TbzyTEGRXJwcHGT06VhU96ftGi4K0bRZtpc2w0v+0nlEcRQNvAx1HHrXF/ELVNZiaEaPM84u2SOGGH55JiQcqq4znkcelat5YWUUM1gNbeKAKqtvTcqhe2c/wBK5Hwl42sfCvxBtNcnh/tSwtBLFGY8rKfMG3cNxxxjgehOTXNUdOkr9Ttw0alWd0vhJfCvifVPDuvDw9r8V1Zjb5Zguk2tGMEjAxnJ4/A+ldHqN5aXOlSzWUEsblTlcgY7dMe9cLbDSbuLU5reXV2jkfFtJc6gGufLaRpCXbbypcEEL0GB3JOtMNStLVFMccMTIGDMQcgnJrPCpThJq+hrmk2qyvHluuhsx6vfW0E9vEoMiy4QN0G45/rmsbxbsg0G/jjgEtw67ndsF5BhSWyehDAHjsSKuG/D3gl8tjGpSV/mA3EDaP0J/SrFxHZXUlzdb2WNrZo1UgbSTkHP6D8K1d4+84nCru2pnXFnZz6RZ38Nv5cjBVbaxwQoOcA+oDfma5b+wYf+fOf8xW3b6oR4bsrN1keJyJUKnJDDcGU+2SCM9iR2rR+2Wv8Az0uf0/xpupUexpaPck+G12dHv7K6NuLy7nDrcxxjMvzMAWUeowBj0Jr1TW73TribS5xfAW6TeezmYRxhVViCxII4IB9uvXBHlHgvUdNXxj9rvLt7HNkRvCsESR3b7xGSBtLc9M4zW98QdK/sjwDrEr6hb3AljVbWFAVWIsVRse7bj14HzHvXLWpOcuZno4TFKlDlaPVrYQ6jYFRcrdW11GQJFkEiuhGMggAYINfCmphtI1e5tJEbfA7WqP8A3cNyD77h19Ca+nP2d9cvE0JfDV5bZgtZjHaXSsMEMpk8sj/Z5wR2x0ryj9oLwReaD8Q73WNMsGm03Uk+0iRT8sc7ttZTk/eLcj03DmpoNRk4s7qlX3OaJQ8JeBNal8Nv4rF6NN+wv9stpZBkTmMbyCewOAFwDk/nX1TpkV/c6fBct5lpJdRCSdEZlDMVGSQDgn65PvXxrZ6z4/8AB+ktpJutRs9JmVXeyuYgwwfm+RXBIGRzjg/nXU/A7xR4xPxTto5tZ1W603Upy18xcmIvIMKxB+UfNtGBjI4+mtWi5Ju+xjSxMYu0Ve59aW9vdwXB5je1KqFAGJVI68nIIOB2B+tcp8TvFunfD/w3qOtXDE6hfuBYWbS7iWCgAKD/AAryxxx82O4rL+MWu+NPDvgi5vtDvIhdLLHHHJtTGCwz8rDGcA9fXvXzLd3+u+LdblTxfqN1eX7QgWhnZRsfO7aAMBQclcDqWGelc9GmnDmZtVq2ny9T0Dw18RLG2sf7Ve0ltrbaIiNwZSAc5xt5zx27V1fhrxBBdrPcx337gSkRXCfflEeBGgHYgHr3ryXwzf22kmE6vZWU5kUmVndi67SMLsbgYFeneHbJv7FjvLdUmRg0sUakEqhb+EDvjHv1r0sP7yZ5mZUlh7ShE6/4kXMQ0DTIbWVD5l15pjlCs4G0kkN1AJPIJzzXmepalp8M09mt7bmdgSsDSlXJxkjGcdPwra1/UfOlgE1qUlhiYuyryzZAxjsVx+teY38a6rpPiLUVgK3ccu+JgOcBwGH/AHznP410QlyJKXVnFTvUTZt/EDxJa6d4ah0TRp4zO8axSlHyIsDD4I6k9B6ZNeSSM7fuoBliMM3p61K1xlgGj3em2k89UYhRk5AznGO9fU0KMKcOVM8OpOU2OgtSoCxlmbqzY4HqcdhVu7Mc120kFvHaxNjZEjEhAAB1JJOevJ702yurwW1+bViiC3/0j96F3xlgCCCQWGdpwMnjPQVTM8jZ+YDP92tFOEXZGdpPcuNwcelQW3N5Nn7u0Z/z+FQrNIDy2frT7CQrJM0g5OP61oqsXJIHFpFiPlAehFTKyxxtI5wBVcbFjBWRSOx9aqrdyTXDFYS0Sfdxz+OK0lUjFWIjBstG/Vi26JkUDOTX0Z+y3odrH4S1DX7wbbyS6xEMhV2RjIOfqx61876FpN74h1FLO0hZEz+8lkG1EHfce2M9Opr6n8AeHrXRPB9tbx6pcCIYLhQAZeeW4bIHXpyNvOa8PNcQpwVLud2EpqM7s9PGp2V5pV7DqwaGCJw5cOCu3CsDleDnJ9cYOaV49HlUxvcQSS3SiGOU/KA2cLhQfr0PPNeQ6rqMdveXlvFNcNalPtERZSiFlUbjg4O7KgnbjjHPWt7wZrl7NqG2C308XLkNdyMSERQo4GSTkDA4HY8+vgTwqXvHsRrJux0CeJ7TRrhbZ7XZJCHJnaJt7kc49cNjPPQVuNa6f4iuLXV7gmO1lTeYXwkic9cYwAeSec8jmuI8apqOqeMbbS9QiggtiBLHLC+4OgwWIYY4IGOR1Pc07WtVsbOB5IJpEhhZ/lmkO9gQQV6ZYLknj0FN0kopolSbk0c18X7W1024GnaS9s9yzM92igkxowyACCMHBBOc8V5XPaYYiAPIAcZ2Y9K72IHVLm7nlvFmuJJGSWVYwBjaMDA77doJ9qgk0iD7K6v97kB1PPsa8KvWlGo4vU+iwmHUaalHqcVZzfZLqS3MQDuu05cADvj055rtLGOGG2F5PKJQ0YER3Bk54x8uec9jgivPp4Jod7XKsrgkHPc+melMstWmtA6o7EM33c9B3yOh+h6120cROkuVao48ThqdaXNLRnXarqFtA5Wa4eDcAVCqCxGeozwM8gZ/wzo6JqMGoWk+mjSBGjIHe6IdvKAI4BA5/kM5wOh4nXpzqEf2rfEqDaSiAKSAAAPfkjjrVrwjdzx3T+SXjYQkEBQS6/xDP8I9fUZ5FKU6tdqz+QvY0qENtTrbjTYl0W/05MpPaXSvGy4Iw21kH6kfhXHf8JPdf3B/37P+FdHqurJNeR3Shknu223AQ9SrZVj74yPpVXzdD/58Z/8Av5XTCnVfxLU8lzh0Y/TbiVtOv502O123lw7xnMQG1fxAwfzqT4q+Jr++gstIc2/2STDOIYNjSMh78kEHqemMflpL4fI0+3t7SeGVmZGZlIGAvLY9x0/Eetcl4uD2njJdygxwQLsUnAG7OTjPfAq6k6Mk+V3LpqfNqeofBaOOz8LS39zM73sd+0mB9xVGD8v1UEH616j4u0eDXNJe3lgSZ0DMiOuQ4IIKEHjkdPfB7V4N4K1z+z9IkhYLMryE+S3GGI3MQevXHByOO1e2/DHXofEvg2z1KEtuG6CUHGQ8Z2np6gKfoRXDXpunaZ6eGnCtem+p80+LIkvdWNpp1mtnpVuGVEUFZGYYDZ3ZJJI4z0GBgc17f8KvAunaJ4es767slS8GJSs+3zIX4yc5I7EYzwAO+a2db8KaKfGNrqs+hW92l5IBcSmV0MMoI2SKM7SSSAdwPIz3NbaaYYNRVw0dzEWZUaUnDueTvHRXODgjjqAFzg25+0j7rJUPYT95XPPfHM2s+O/EFr4e02OKDQbWcG8v3mQK0oUnCAnL7QccDALc9K7bwl4X0DwvAkdtDaRTj5iyL5kzE9cysC3PoMD2FdRZC0eEKsCQsCQY9gG00lxcw2zEW8BeX/YXGPqe1EYqKsjKc3OTkzyb476Zodt4j0zVLmxs2fU4JY50Ma/PJGUwQCOpEmCf9kZ61xWjfZ9Phgs7eT/RyWnWINlF5wAB2XPOPY1zv7Qfiy68Q/E2C2DH7HocRtX8vgCYkPIyn2IVc/7Ndb4X1Gz1vSHuJLKZvtHLSRLkq6ZA5Awc4zz3JrqwtVU3yNXuYYiEpQ507WOe8e+MdJfxlpei6Yxnu5nKXThgqKT0HQ5bjse/c9MTR8qusW0LLE8tyY97LkRktgHnr94VyWq6Jc6V8Qoba1E11MLoXO/HzmLdu3N6YGSfpmuz0iONbjV/lPN1n/x9RXZj4RpKHK76owwTclK/ZnlWu6Xqeiaw1hexojhQ6bSGUqcgMMc84PvWY8jwyA5LH2H+ea6v4jHUf+EleXU9n7xP3BQceWOAMdj1J9zSeGfAuqeJbNLyCeC1gkuBFG8oPzY6kYB4H68+le4qtqSd9zx3CXPYwLQRXE8KyyiGJ3CvJtLbATycDk4649qQKRlC24KSFOMZFdj8RvAkfhK10+a01JtQhn3xzS7NoWTqMDsCue55B9a5bUN/2rzXtFtBOiypEhJUKRgEZJ4OCeTV0pKauhTTjuVTxXUfDbwZN4t1S533v2KzhiIM20MHk6KuCRkZzn2HvXMpG8syRRjLMcCvpbwXDp3h3Q9P0420E+5PtDuBypPUZ656Yz6Z71y46tOmlGG7LpU1JXkeP3vwn8SnWH02zk054x965WYKAPQgjdn2ANczeaRf6Jdvp2pWr2k8YyY3AyVPRhjscV9E2moXFpdTXO1p4m7bBjJzgntx2rivj5BDdaZpmqpbqtxbnyJHij4dH5AbHAIIOP8AeNLDYisqyVS1noVVpx5G4j/2f9R0yO21TSbyKN5JCsytIDICBkEAduueOvevYY9HkvYEksFEdsnDeVuPynnH6n86+X/h/rs+jeJba7hmMKB+SVyGGCMH04J/Ovou58SXdnfxS6Tbm7+1ptcRndlSBgbRkcjJrkzHBT+sOUZWubYZxcLMy/G2iCw0K4urZjdAOpDFxuhcnp7g9COCKuaRp8FnaW10t19jjCLNhpQZdx/5aMMd8nA9+9ZcOnrZaUW1NrxLG9YvHET3U9+xP1FReK9cGkeFHk0+zaGa5YQmSRM7lXgnLcjp2PX0zXDJVox0dzppqLlqaHxK8QabZZY64RdKoMUMHQFlGSSGwM9T/LmvGL3XrnUtWeSTUZTyWdFBdX4GSO4PTnH8qoazI7XHmTy7jcMI8soJUHOcfl+VSCzgtbGK3hVUeb720fOB6k9c+9c6qzas2dcYJO6J9K11rBh/ZNzcoquZGRVZ/NbpjL5AzyCfTpW+PGHiGQqxS3ijY4CsoJX16GsW2UQKwjCgsPmbHzH8fT2pQAevNYSowk7tHVGvOCsmbWoa7MyolzJBbSuB842hCOxwSQT/AJzWLJHeus8kKQy28YDGdGxuBPJKgZGDnPGKmt7OS5hMhOyEcgZx5hHb6VDbqrs9mC6WTOcIrEfMfywD7cZxxzUckU7RNlVk1eY0wXMgttOtYpJro7pDGisSAf6ZPU8V6d4d0yTRNKns5TE93MoxIily+QcD1IAOK4WOW7srj7LBeTQKR/FLhGzwCCQdp/MZHOBzXTWniHVHvZXF1H5UZWJ1LESRqAc5BywBxzglenPNVT0djmxPPNcyexLNok72xupXhtYzkMrE5icsABj6nPPQZrlvtGrf9A+L81/wrVvPt1zFcrK8u2FhtIGPoD7EZ6+lZf2eX/ntN/36b/CvRcKrd2zzVKKNmHUbxNNivp3eJIH/AHpV8KATlcjr/DjP071z06ah4m8QEGQl9Qu1RnA5VQcBR9MY9s+xr0bxjeyJ4FuEiitjH9keIybIlY5ZNo+XJ4IGAMYrI+E8FxbW0klgxW6tUKO20YAJBwc+uGz+FYzwihUUE9zejVUoSmjU05dOGpNpV3pjJKhVEjDcOQMY3DIyw53ZA5FbfwSstQ8Jz6wshZ9LlvFDWvltvtxggNtwSSOQSOoUdxitfT7vWYIvtt06rucSfMUDBVGFyD0FEur6sji+i1O0mujuGyd96EN/CQB6nse9b1MvXI0mYUcb7KalY6251Oz8SX9vodkl08chM8tyImVEEZDLgnuW24+hre1jUrVbSOOYLm4dgpBAxhSNx/z/ABCvn/R/jnZaTpkyano1xb65DOYrq2s41VJBn5mDE545+U9+/euH1b4z+KrvX7jUtHit7S2ZVSCCSBZWiQepP8R6nHHQdq8+OG9mrHp1MT7V3PrLWvEVno+kDUNVvLext0QCS4n6Z/uqvVj7AHnNeb6l8YdE/sr+0YQ91E8nl2unnie4lyfmlyflQYzgDH1J4+e/7e8ReKdaifXzLqkpz5Ee/aEz2C/dA+g+ua9V8PfDtPtNvqus3ltLIQoS3hu4x5Zzk7jznn6D6100MNKs7ROSriFTV2cL8TvBOv8AhsQa9duTLrU5knTcrbJHBd2+UnjJ6EcDvVv4Iajqlskujw3MsNxK221gc4yw5Yk9AMfrj3z7L4u0BfFOgPpmqarBG8YDCZZ4SUPY5GOgA4+o7185eHdQ1PSvG9pd28kYjjuXgMz42MFOM9+ep/oarG4aMEl07lYSu6l779j3G++G/iJ/iSvirEUqy2LRXqm5QBQ0ewbRnj5cj04B4ya830qG4i1nXIrlo/NiunjfDAqWSXbwe4zX0HoOqHUdPtpIxp4Drl8yvkqP4sY469PevErW2jk+IHiTTcxiG71KeISI3ypulzkbs9M96eKUfZwa8icGmpyT8zA13wxfeOPHGjaBpVu80qhpLxxwIICyhnJPAwM49TgAGvoeHwNHBptrZ+TokVvZ/JEfOZWEYAAwSMZPfPfvWdYWPhX4baPd6lfz2qsSHub6eY+ZOwztUKMZwOAqj1PUk186fGn4l3PjrUobfT0nsNIgH7m2DsXlY8l3+YjJ6AZwAPUmvV+rfWopapLqjz51PZy01PUP2gJvBWl+ENU8ODXrJ9WCxTw2UduXcPuUj5wNo4J4Jzg9Oa+dTHG8cRUSI5Ul2kIw53Ngrx0xgc55BqnGpuH3ud24kEnvitN/MeGJJJncQrtjViSFUHIxn6k46ZJr0sFg/Zq25w16/M9hujzC01W2ujh1jbI7g+5yDx+Fe1WPx0ls7S4GoeGtJnmZgY1gUIPLI+6V5Lc9CCa8VkjEm6HeQOrkcYqlKYg4KxPOFOGdRwPbPU4qsXgKdVpvoFHEygrH138I/HmgeNLeeK8sbHRL6L5kga0JWdc9VJYZIz0/+viv8UfA/if4hPN4e8I6Xp9tpGmXSNcXt1iAXM/lhgkQGSyqHwWOAW47V88fDXw3qvjTxjZ+HPDu9TK4aeUbgLaMfelb2Hp3bA71+g3h3SLTQtEtNJsg3kW0SorOcu/H32Pck5JNeJXoU8LUTp7o9GlKVaPvLQ+AfE/hDxD4Z8TQ6HrWmzW13I6CHgMJgWABjPIYbuP546V9h+C/B1jpOgWFhf3Ftc3MMCqzNaMu5sZb7pGQMkD6VW+IllH4p8Y+GLuytbO5sdFvJZ7u4YsXkG3aI4gB8w3cs2QBsAGTnHUaf/ZjSFPs5jZB0y2D6DBP1qsdiPrNNe0WqKw9L2U2osof8I3pQgImhsGjDbl22RUAc4wC3GMnmvD/ANpbxDp9jpTeGbJrO4upCGmkWAx+QQQVC8nkgc+3Hc17T8UNbg8OeEr/AFq20hpJIIiVUMcqSQAxAOMAkE+wr401q9NzPJe3sn2q6mYsob+Jjzn+v4V5coU+lzuSt2LvgDw7c+Orlg3mW1lZlWuJSOWPO1UzwWPOT0A574q54w8Ian4Yv42Nytxa3I2pOFIZWHSM54zjJyPfpXT/ALPl9Og1XSJ3MhQi7VscLu+Urn8AR+NYnxe1lpfHk+kpqMht44YZWjDgxxyAMCPY4PP1rFc3tGo7E8zvZnPQKUBJByfU5q7psS38xUMSiffPQj2+p/lVLzE7sgJ/Dd9KvR3q2dqtvGAbhvuE9z/ePt/9YUpN2sjrppPVlrWLjZts4G2xqB5m307L/jWdjcpGSM+lNVuPnbLdSx6k09RRGNkTObbLt232jS1uMZki+WT+R/kD+NUHuDYhNXQoJrbCSbukkZ4AI74Hy+4YDtUthdwn7RE0g2yJnbjkMOD+hH5Vk6pKZ9Omto1DM6Z2nkNhgcH8RTUdWhuV0me4eEPDh13RLTUNNv7ZY7td1w0j7nyH5j56HGMfnWp/wrjW/wDn807/AL+//Xrx34f3MqeIF0TcYEkbDbnLLkclhnp9Oles/wBnL/0Eof8AvlP/AIqu2EISjdxv8zzqsnGVjz/4iW1toq22mQXUkomP2kg2xVyF44Un2yc9K0Ph9p9tqeiy6m89tbSOSvlyOQxbJyTgHOc8DsQazfGN3LrXjaRJJoroWeLCIxY2nnL898tn8MV0vxEng0QWuhabp50+D7GJXIkLSzFWYbQf4RxkgevXFU3H2znukL3lRUO5y3iLWbpdWnTSJvtUMDCFWgUoshUAHJIHAPAzjpWDqet+Iba8GofbGjnQ4BSQttB+n9DU8Bvbi2W3ijWEHhpGBQRj0A65q9YadbRqGWTeT94qcZP4VzzxEuYuFOKVjz12vNRvruXUGe4upHBfH3pWPJ49far22JDtiQIuB8v93joT+ldrqekwTqXWNWlH3SfvH2yOR9f59Ky4NJW2SNrWAzOj5YNjzV9j2P4frWMqnMztoQg3ZuyHfD++ttM1KS9vNO+1bCqojfLhScFgSy9/qMV6f4e8S+G9UmuPtkNzYSB/IREyzZ6Hq2PUf5GfKbzUWTUUltLUrIwx/pEQ3krz8qk5yB2OM1TuLjWLXU/Nkl89jD5oiKgCXrhkAAAPHTr9eK0o4irS+HY7KuX4Wqt7s+kdPTTHintmn1IRTL8riPO446cDHf1rxD42aHYaN4ghOiXd3DDPG0kxu0whcMCduO55z716Z8DfEk2q29rY31pb3Z3Ge1mWLcxIHzITkHI54PTtxWL+1bd3d0NI037JHbwOzysyR4ZyMcEkdAGbvjPvXdVrU61LmZ4/1eph6vKtjuPhRqmmah4Ssbj7FIVkiA3QkrnkgnqeuBXmtzdWmn/FHxLdSLLFp8V48zgqWZYxhyfrx+td7+z5rN3B4YbTooYWWzI2NKvTKg/KwwSOQPqOOteeePrxb7xt43NnJHIrQOXZH3KCsADAE9cEEfUVyVJe0oxfS5vSjy156/1Y84+JnjPUvGfiF5508mzVitrbKxKQp/ViOp7n0GBXL9fNkH8K4Hu2KXLOxAP+yv1xyf5UlqUS2BJwM7icdK+0owjBJI+YlJuTbHwRbLQJ0cYKt6emfanhpIsZG+Ung7vlHv8A/XNNSMFi0Um2ILghh/L1pyoCrE/JDnHPVz/Wtoq2hGnUWIKw+dyV/wDQj6gf1rrfh74VufGHiOPQrSW006LY0s91Pny4Yl+8zHpzkAZIBLAZ5rn9HstT1fVbTStLgaS6vJVhgQcu7scAegH1r7P+H3w2vfhz8LLux0WKG+8VX8Y+1Xm5QFc8AqWxlYwSQOpIzxmuXHYuNCFl8Rth8O6krvY7HwT4Y8KeHtFtbfRbK0tkitxGbqEASTBcZJkXljnk8nk181/tD/GrxPq2r6l4K8OyjTdOtZWt7m6hlzLdkDDfOPuKfReTyCR0ruv2svs3g34R2Og+Gh/Zg1K8jtXEI5eJICDk+pCJyOT+Jr5Fs0eyl80sJE/5bInb/aHtXk5fh/az9rV2O7EVeT3Ynvn7NfxB1a11C28GXE7fZ5AwgWTAMTnoAT2PTHTJB9c/T2mPq6Rg7oTMrKdsvz4Gf7wJNfB+jPPb6taajZTbL21mWWEp0kAOSh9+Pl+mO9fbvh6bVtUsrPUokSW3uIEmQtHE2A4DD0PeozTDKEtNDXCVuaCNfxFbandAQXK2rrPGUkVxlCpyGByORzivh/xxpf8Awj/jnV9GiVnjs7qRY1BJwmcqQe4wRz6V9xapDqccayR233TnHkxDj8zkV43Fr+jeIPjBrmjazdWFstvZx2MdyqrC+7eHkUzA4OGUKFPBy3XkHyVG9M7XM4fQbd/BHwxvNXuIgup3UXmkN13MMRp/wHIJHqTXhy6JeSSFt+xySxkbliT75619KftCaRaaV4Utjd62kiy3Km2iiT55WGduRyNoG8nHtXiBcCF5AVO0Z5OM1jDmgEEpbmLDaX1nKr3E7XcCFsKoCkHHB5FMttShM2253rI5zHuOM/TmvRNA8AXOqrYXGsamNOgumBgiWMlpBtJ2hiQASuTznjNej6f4d0jw7ps0mmeFdFv7iJSUS9tPOaXA4XLsSM+2Bmhzh9oqUnHRHi2hWOqaywGl6XqF2ScDyrV3H5gEVPrekapoZUavp99p5b7vnQtGG+hIwfwr6S8D+LHnQ2/iHw1/wjzA4iltZle2I6AEKcp9SMcdRXffY43t3t7lY7m1kGPLmAdT6gg5Bz2zmtFGL2FzvqfCU5n+1wmJSdzhAQM/e4H45xXf2fwr1aS3F3LqVpDJglIY08wHnIDOCO+OgPTFejftGfDTw7ZeBrrxRoOnLpt9YvHJcC2ZkikiZwjMUBwCNwPHZTnNRX2taV4T8DW99F/pFlFEkdqsR/1xI+XB6cnqT7msqt42sDmeK+CJrmbxOJlCrPauEmSRiABu5BAIJORjHbFe0faj/wA+Vp/33L/8XXlngvXJD4mutWureC3OoTl3WIABAW3EDPbr15J5r2Tz7j/n/j/77FWlcHFrc8i+Emiy6t4kt4L6z8+2iTzpl3spGOV5HJJPXPX0qx45uW1bxlcLZNdLaWymLzZZCzY9R6Z7exyewre8DtLonhDWNc81WvZpAI0bOAo43gYwcbicEj7tcPqN64mj0zT/ADWaZW3y53YB5J9yc9e2auXu01bruZzlzVWl0JJ5Vupf7Kswdkf+ucdF9ie59upqu+hwRypLbXUiTKPlddxA/wC+SAPyq5Y2H2W0FpbYhBBb5fmIyepY/eJNdZ4X8I3Op4muZbuKBhiMLIxkl/3R0A98c9h3rmnNRR0UqMqjtE5q2vZ7ZhHflXRvlFyv3SfRvQn1qW7jZh9shYhgMEKeSPp3rofFHhOXSAww0lm+FeOVcOhPY8AEH1wMHjvXJ20jabcCCdz9lZtiO38J/hyfQgY+oqYyUlccqbhKzKOt3V5LaRyQRrJHG4Z5ol+ZQDzkfw8ZHHHPWludMjuE3Byroygzlj8uT8rDAGDkY696tatpwnlIika2Zh8rp0z/ALQ7j9azZYb+2tohf3rRqq7PMjA8px/CR34OODVNI9HL6sI3jMsaJeyabrRtXkMU2N6+WOUmHG5R6MOoP9KkgvtT17xva22o3wWTftWSQ5VIRnbsXpjHAHr15zTbe4N3bfaIIljvgMQnIyzfxKc4xnHB9R7mpo7KyvbO3uNZuZbOODEjzRKrSKMDcFGQDkjj3x61CTb5V1NselBqZ6l8SfG2k+C/AMekeHreVNV1JWWO5dNjMg4ecqSSCT8q/ie1ePeBD5eiaxMSDm0uEYg9vLf/ABrkvEGtyXt405aaYqAsId93lxj7qlvpx/8Arro/h4Wl8OXxKoDJbzmQbu2017+YUo0cJCC3urnzWBqOriZS6a2ONtyZUhlQZAGSO/vxSxyLHO8MkZKE5TPvUMMcwYLbKCvfJA5/nWkIwMPNIXI/hBr6OlecU7WaPEqSSkyBfOumyqhIh94ngf8A1zUpeNSojV53Axnoo9hUrq8o3THag6JUNxcxWsWUUBjwox/If1NbWcFdmSu9j0L9nGOzX40+HX1e8tLSKF5Zo0PG9xG21Qe5JOQPavtPTNXk/s6CUlZt1v5pVhggMcAH0r83LWJ7iRrtyyvCd6kNyCvofXOOfUVpl9VGmC8XVdR+dxGV+0vt8sHIXGegOCO3Oa8fFYOeInzo9DD4hUI8rR7F+1x4xfxJ8SYPDltMIrTQEaMyKdyS3EgUvnn+EBV9c5ryO0R4L5VeBXiljYOyDKN6DHbvVeG3Miy7izueWZiSznqG56k85PqKmtZpUYKH/e7RtJ6OP6V6OGw/saSictWt7SdySBXsbpLZXyuA8D9+v3T79P09a+j/ANmj4j21zOPCWsylfMc/ZpWk2qrH+A+xPT0P1GPnGO5trqI2UyiOUMCr4yUIPpxx2PT9BV6Iyadc22pWl3HOzttl2HgH8cEbhnPvmssXQjVpuD36eRth6jpy5lsfd/xNt79PBGrNoEhj1OO0byHL7iuMZ2j1AyRx17V8MeI7S+0aS5029imgmNwJZUlP7xjg/Oc8kFicZ5wM8Emvt34XeJrbxJ4A07VntJnlVBBcsgDZlUDJ4/vDDf8AAq+Tv2gtZ1mD4u+IbaW0gtIRKpgtbu0Rxs2DEgBHG7liQeSTnnNfGypVee3Y9mrOm6e9mc38NLG01Xx5pdtfq727B48FfMG4qdpIPHXj64rqvHvguyK3VpocUsGqxvtjhjJMFyDj7oJ4YdDg4z+nmGoa3rF1cQTxzrBNbsJY1giWFFdTw+1QOc4wfrX0N4N1uy8c+HpNTt4Xtr4/6NdjGHhkGGYqfQkgg+2O1Y4j2tNqpIeGdH2bit77nbfCv4UXDfCfy/GatB4pu5GvBPLh309l/wBQq8cBQgJUHHLDPJFYN54nsNHstNl8UXdtYyXcfMiKxiD4B2g4784z1wa2NY1DxLq2kxWGp6pDeeWGEn+jiIyZGMsVzz15AHU8Vz+gfDa28XeNtDj1zWZEh0ILeQWPlhlvQGyy5PoVQNweG7da5lJTk3PY0aT2ZfPiDRzyJLqJf+ek9lNEg+rOgAH4123gfUxbmTS57kyRy/PabjkqABmMHuB94e2ewFek362s1tOt9HC9q0becJACm3HPXjGM1852ep2/hrw3a6nkNFDdI9tu6hC+3j0yhP51VCa59BONj0zxZC+veDvEGnyRid7zT2s0iLYzMytx787T+FeB/DKL/hJvhDdeG7tds1q0lvHvH3W4kiPtg8fQV694g8caB4Oslv8AVLtXlJkukgQgs8jEhAo6nAwfQZySK8t+HfxY8DpPql34o0CWxuLm8klijsY2dPLYl1UgEKWBZhkjnj6D0KkHNaGbkluch4H8J3l74usLTWIZLW0RRcyEgujIGIGSpPBcFTzngivaN+jf9BeD/wAB565ay+JFrrnxWs5ktWh0m+s2tLOKeURpw5KllwVUg8cZ4PXnFeofZbL/AKBVh/4Ex/8AxFaU4xlG9zKUm3c5nw4NK0/wvDa3csamC2LXAaIFQCDuySCDySMdTXiOox2C6vcLYwva2zyM0fmNlkj5IXPYD+Z9q9xludKuo3tX0WGS3nQi8h81wFXB5H+NeIato/k6td28lxLNaI4MBlIBZQAQpb+PGRk+3QdK1xcfcSIpPVsd4TdPEHjzTdEIKWsrltmObgIM49l4A9wTX1foek2+mwjYqtMfvyY5J9vQe1fIvhbUItO+L2h63IB5FpdRwN6BTlWP/j5P4CvswDk14mL3R9Dl8rRaMbxdolvrei3FpKi+Y0Z8t8dD/n9cV8xajbpcW9xZvglGeNiDwJFJB/IrX1yo3MBXxjpd9JN4u8W2yKZLSPU57hT3VWmYZ/3Tgfifelh02m0LHPbuSaddObZba7GWdAVbP3gf60g3wEwOFmt3+8jDIYf41LDDHd2JiDbWRztfuuefy5qAqJFezv3kgmXKiSM4HTrnGD+I/KulHm7FS+mt4r0pDBK8Me13O4fL6Yzz1pLu3uda0qVTKUjuhmGJcbQy4zwOxPP41WewfSVuJxdR3KSqBkN+8OBgcdzznr1+lWrTUYtI8Ox3LW/nTGPy038lW6qc9OOeO4yPerhGbnHkWtz0oVacsM1UexwE1u8ErwyR+UyNtZCOQfQ12Pw6GdH1EZ5khmAHuFJrkpC8zSSFmeaQ5LE5PJ612ngWJo9D1pV6pBIYRjvsOf0zX0WcU5LDRvvdHzeWSXt5W2szhrQBot8Z+dfvqfUdqnWaM8Firdgev0FUlVkieaNv3inP19amiug4JPytjkkda9mjUtBJ6Hlzi3MnlnEKgnLOfurVaCFnBupuS3CH/D88D3pFQzSEk5x1Pt6Vp2qKSuQQqgN+XT9eaqMZVHrsJtRRFAiRxSr/AHURT75OTWldW2dLFujHds4x3br/ADqlZKJpsE8SS7j9Bn/Cty5Vw6CPkkn2HQd/StotJ2M2r6mOpCSRXCjBddpFVcEyvGrfOhLR/Q84q5IojLxK+fLYgcVUuiYrwSHjeMitpL3UzOL1HvbpqG1lZEuFXAbpu9j/AEqvaRXEszRQwu1wp8tYyuWc+w6k9MDvVggxTCRDweRjse9XxeRvLb3EoIkhI2tGwVjg8DOD+vSuacGk3E6INOyZ9cfAHwVrHgfwhBa6xdXlpd3EhuZrdpk8tGICqg+dTkD73vx0FUP2gPA994z0KW8ttOkk1jTv3lkzlNzpyXiyHOQRyAe4HTNdj8KfEM+u+EbCa91JjqUUYjucyDIdQBzuPcYPTnJrrNSsJJS0s988Ucufn+1AcEemMfrXxVSpJ1m5fke6qceTlZ+dTJg7zxu/hPBH1rofAHjCfwTqE9z5X2ixuiBdwbsMwGcMuTgMMn2IJB7V6/8AH34X2lzFceKfCD7roAyX1gkZDS46ypjI39yP4uSPfwbS4bbUNwkeMAIWEbOA0hzjaMkZ9SBzgcc1VWKcfeWhwwThOyPpzw3rGieJdNXUNIuo5VPJZPlljPo3cH6/rWg9oJoYRcSyGeHDRzxMY3R/76kHIP4/pXz/APA/RX1D4o2tlJqB09ZLafMu9kZSE7DIyV+9g9ga9zg8K+OBMunrqaiOU7I76aMBHOOGAwWyRkgHHpnufOnhbfDsd9Oppcbq0fiTU1XT9S8Savf6eWBaCSVVWQD+FtoBcexyDWf430uw1DSo01Jb2a2jYA29rKFw/QMxJBOBkAe5ryn4meM/GOleOLzRrPW5jFpjxoT5cYErhQzBwoHfqueMV6V8OfESeKtDfW73Q4o7mC4NrdCPB/eADkqwBGQfU9Kj6rUg01qbQqxqOxn65Y6rf6TfWemPCILwqt3NNZ7Lhox96NZhlRkAAbhgewrybXdJiHiC6ttOtF0yBNqW9teypHIygYLby22XJ5LKT16AYr17xB8Y9N8P6pd6QnhvU5721k8qXzHSJeOmOT8voccg1zGtfEnwf4mtnsPEHg+5gs35L28qOUb+8oIHze/55HFaRq4i1nHQ1q0sI1pPXszD8IeHL3U9UsdJWe2eZvMkeFLuNpI0UoVcYYgElmByQcEnsK93/wCERl/6GGT/AMCB/jXF/BH4b6hpGrT+KI4457UoYLKG4ge3kkjcKd7BgMYHYZycnpivW/7Nv/8AoCaD/wCBEv8AhXpUMInG7bv9xwSrSTtG1kYmiatPbandT24sJ2C+U6mxjQjjIY7Ru79al0bxOltBE1zaWjIXaNVjf5w+cfebkDjpjqOvauS8L+NoddvPsGoXTaRqKyeVLA8jHzyeCOhBII4HWuoTT7yyvrhb6/gt40bfmWBnlGQMYB55KtycgHvjp3/u5aWOJOS6nk2s/CfVhaXc2nX9tdqCZIkOVkfJyADyucHPJH4V9GeCb+4v/Cmm3F6hS98hUukJB2yqNrjI9wa47+2LGzuvMGqmSBQDM8Q8tsnkEqduefQ/hW/4GvkvtPvru3eSaB7wlGYY3HYm7HJ4zmvKzTDQjBTR7WUV5SquD1udNcy+XbSz4yIo3kP/AAFS39K+UPhloer2viie4vdIuoIZ4Zbe5M8JUFyQ2Dkc52npkV9NeILuKDQtRadgkZs5gzMcADYRkn8a8+KRLc2Fm0lkrSOjxywQzyr8zcjexwPlJ5xg9ODXDgaftKU1Y7cfU9nXgrnA+J/DEGmq1/pyzeS5AkizuEXo3qB2Oc44rm7uK2nsj9sAXA3LJnBQf3gf8ivoMaQ7wYS4gM2cADqTzk46gcd/wzVCDw3ZaZqsi2MaAySn7RL/AKllBw2Adg3dfug4wME5rTD0ZzlaWhhjXTprmi7nzpoUNtda3GYHN5HuIRwmNx9ACOucdM1V+KGtw315b6LpsUNrp2mRCIJFGU8yfA82RwSSW3Dbk9l4xmvdPidq9v4R8ItrWk3Yg1e8L2tsRZxhlU5G4SICOF+bAbOSAa+XzlmJJJPcnvX0mT4XkbqM8LHV20oFS0uF+3tag/NtBB9a7nwT82l6iBkFYZmyD6oQf515jcB2u3mj+8ZML+Br0f4Zsbm0vAOF+zzlvqIzx9PlpZxX56Fn/MbZZTUa2nY5Qw4cMvJxlqqyxOsxWPo3IHYVbaWIorZJ46A81UlkYgKgyzHCg9/r7V7r5HBI8lOV3cfEU27EOVXlj6mr4Zo7JpCPvjP+FUo4x5kcCjOTlvVj1NXL+TMSRE5YnNbQ0RnPVlzw5DIZmdePLixn6n/AGtyUNyCTkcjHf1rN0UxWumzTzSpF5j8bmCjaOMZPvmpotc0pgrNfxEk7R1wfQZxiuGdVcx0whoN122bbDcBcedGUY/7QyQfxBI/Csm5iFxpHmL1gGc/zrp7h4L/w9eeQyyGLbOpRgQu373PbIzx71i6bgiSELnDBh6EEVdGtzpx7E1KaTUkZUTiSJVZuv86ksrZru8kRUJeFDIw9MEY/MnP0zSXFr9kmmhUYjzlPpn/I/CrmlXMkSvNb7fPjAJVgCJVHbnqRzj1GfQV0Tu43RnTXvWPePg34rsNH8TWsWrLJJb6jbKvlF8BZFxgkdBydvTvntXuSXuizyMVszZgnCMiRbXG3gFioIP8Aj1r4yj10zWllfrtt5rO6VX8rjKlW59uh/EV2/wAUfjB4v1m5TSVuf7OtCEWeO2O3z/lAJLdSGxnHQE4xxk/KY6h7GSlbfzPaVaLVz13xn8TfA/hm2uJ5dSiv7tQ3lWtqA29gOFYgjbzjn05wa+SrKCwuoLma4t9paQn7PG+1F3bjgEgnAICjv05qrdObmaQyM+/fyxGQSM55zUlgx+3JF/DOjR/8C4K/qAPxrlm5Sjdsx9onJWR2fwY0691X4paHFYWS3C26l3jd2Cxw42uzOcngNx6khR1Ar6Q1/XNetfDOrXN/pjSW+jBpk+yy4kunTO12H8CjAYgZOFJB4wfPP2V/FfgXQ7XUrS7unXxJdNl3mtysXlrjy41fkZJyccZOBXt+rX+heHUkl127tbXT5LNnupLghVbBAYHPUndjHU+lJbG9JXi2z4Xh85/NuGtpb66eV5njWUKx3ncW+6S3J/r9PVf2bPGUOn/EC40G+hjgsfECqrR79yrcRrw3QfeG4H8PSvOdRg0uDW9RawujPo1tO4t7hVYF4tx8sKGA+bGMZHBBPY1hXV7LLrcd6k5trhWWQeWPutkYx9B36nv1pR1mzG8kkjsfGl/c/EX4o6lqmnQJDFeXIjhmkOxI4lARGY47qoPXPPSvcvhd8IND8NSxajqTrrmrx4ZGlhIhhf1RM8kdicnuAK8N8MWy2rwwwyKSGWUYULnngjJ/KvqPw9PLf6NY/vJzIkLb2V2G1gu0k9wTgEfWt8JOMpOL3KxFHlipolubS6kni2vtGMkMSMEehPAIPvkU7y9S/wCe0n/fQ/xpbbT5lmuViunnZ8Mg2kttPcY+YgnP5VP/AGF4i/6C5/77f/GuxzSMrN9z5w+JUsV74yt9QgsbnRLqVd8lxNKZInZejq4AIz0Nel6J4u0bXtChjHhpdVuoR/pvmTZWR9uDtAxjkZzk/SofF8dp4m0G/smtJrVrdd0CMwLh8AqMBeOrA+uRXn3wbaOC41Vbue4tUEWVmiUkrID8oIyCO+T2rnqR9nXUr6MiM/d5bHoPlWqaYxbw3cPIqbpbf+zwE29QPPQsw44PA444PI9O8JXdlp/hHT4I7SSNEjy2FO4s3LEgqv8AEW7D6V4NZS2HiLWBpb68L1Y2y7EygEZ6bjnBJPYE167YwW9pHaW8F3E7wrhPLkAZQR0xgDp7Vhj5RklE78vbjJzRu+JdX01PDOpyXUEZjFu37uQ535HAI2kAZ68H6GvA18WaJca7Fera6daeXK7Bbe1Ibaw+7uOwZBHBIPXkcV6t4zXW5vDc1tpJa0kAzIZDjYvuVDAfQc14wLZWulEtwJJMMHYW3mNhRgHLgZzj6jFThUo02kXj6jnVUn0PSH8SWYg+0NFG5jIk8t7/AJJA6nBJBHtzzxWDpfiaO41GV49BtXmlIkW4DyznI5GBI23kYHAz6elYsclpFIGWaTAYbSlkE5HQnnHHPPvWhpNzr1vuK65NDC7LvjSeZQ5I6YQDjnGeOnWrglHY55Tctzzj48eMNf1Xxv8AZdVsr20trSILYwXDjCxsAS6gKFwxycgdgO1cTb3EUqOyNkqMkGvcv2hoNLm8E6fPqN9p91rZlAsRarJuSLGXBZscZwOerHI9/nmcMoBU7Wzj8O9e3gsRNUrtWOGrCLluSWUKuuSfujI+tegfCMLHpuoEDj7LcZPp+7YZ/WuJtlItWY/xAnH6V2fw7cw6HqbjljG65/4AD/SuTOqajho27o7Mqleu/Q4COR4YNjoWIHUdKtWkTopll++4x/uj2pLXcUVnXkD16+9PlLErGnLNgAe54Fe1ThyRUmeXUd5Mt6Yh+adv4jtXHX3x/ntUsoD6msYBKpx+mauQQCHy4c5Eac8dTVawQ/bpZZOcZz/L+lb3srIi1zI1OJjdMHdiVHyZ/hHoKbbae/8AZltNtwpKlR3J3fyqbWxkefEP9W2T7itaxjUaVAxGQIQy456ciuGrSTk7m8Juw57O6spI7q3lVJX+XA4Bzxhgeo9qfppeMqA20n925xwCO1WLZLi4vVvrg+WvO2I9unUdif6VFrIjspHZEG18SKq8AseCB+IqKXLGV+5c9UaN7Ba3FhKkkkUcqfvIDI23f/eTJPcYIHqPeuU/eQMBkkA5Ru5HY5rPee41C4aaf5iTwB0QdwK2ntvtmnGCP5ZYxvj/ANrA+YfiB+YHrXTTcpRckZTXLJBJqIuLRlEMW6V1eWVcjdt9s4HU5wO9dffCTUvD63sCn7RbQ/vWIBLRjhlU9eMZ47Fh3rhdIkijeYzkR7TtjBPOK73wLcQy24ghnzLExcqvO/1Hrg+1cuKhGpSehvQu5cr6nEztjb/vVZw9osly8SKYyoDSAjaxYY2/7Rxx7HNbWtaBHbX1zLJII9NRPtBmIyEVjjaPVgeMfQ8DJGHq08+s3Rur15SP+WSs+WGOjMe7cDn2A6ACvnJSvLlWxvyOlrIsaC1xpd1a6tH5Ju4LlLpBKqspYOGVSpOCOB+Vdd8bPiXqvxJh01bjRrewg0wMQgYuzzMMM244+TgYGM+pNef3URmPmXUvmEAAADC/Uc/rVrTFvbxI7K3R53kPlxhFJeXPAHqfrVNWQlNtWQl7KwaKC2IazgkI4cZkbA3E9wMHAJHTOOSakh02KQCROHYhto5+Xuc9yMc/SvVdD+CVx/ZinVtXW2uZACsITesXszBh+nA98153rGlyabrmoaBeRsk1nK4iBbcSVGdvuGXB+oHrXN7ZOVoMtQnF3kauhPFPYRSD7yFh9Oa94+DCyy+Fr+9uLpCiyCONfNwzfdycfQYH0NfOfg9Ly4uW060y8jAGOP8AvtwAoHcksPwBPQV9ceHNLs9N8NRacyzyTQJi4kCL80iKNxxzxlwB35rqw1N+05+hvUrxlT5Srcac93mewvY4AjFMyTHPqAADyPwx+NSf2Jr/APz3g/8AAm4oluNFWSOWS3uUkL+V5QiTnPIycnpjNWd/hX/oGj/vo/4V6LRxxaPG9c+Ksltc+VoukaXcSA4+0XFqjhgcjChlzj615mtxq2rXV5o1hbuLi9uS80MKHgjJ2gDkAZOR7V23w58M2M+k3fibVpQbe1id4owxA3L3OPwx05pvw+iXw9cWniXUtZt4r3VllZ087Lwo3K7sdGJrlnCUrOXVkROm8GeHtM0nSoxe6BNdwW67buaDcjh2Py7n3bV545B4HTNd9ol/oyIY7e3+xHYMQwToQCBgkgZJJ+tZUN/4kmtn1DTNc1S4gnfDrHMzoVwSR93joeaxz4u129vBpekPHqrKQsjSQfu1GeMtjdgYx1FcuKh72mx34Wagjf8AEax2+mGWfxHcWkUjHa3nyI0h5Pykb/bt26iuAtSzXZnjtI73ZLljNcgmQd1O0KSD378V1Xjj7EdCjGs6/ZWd7sYGESzf6Q+RhVRDx3HzA89xWX4Z8PLeTROPC8DrFCJ5W+1iUqhOMkM+Mj36E856VdCPuWDETvK5p2C317dLGfA9iY1j3ZWbZkDk7mkchuAfSux8I6XZTD7bFZQ2Um1hMyxwyYjzlmBVThR6jtntVHS9MfTr2W90e7k0yfygHEMKgMuMANtAxnH/ANevMvj5401PQNCi0aKJornV1YzSxn/WRDAb5sZy2cdTxn1rshhG92cjqpHnPxa8QReJPF95PbXBm0+2Y21icBR5Kk4IAAAzlm6fxVwN+p81VUZ6VFLe3RbO4IM5AAH9aNPlmuNXiifDKDk/gDXqxrQSUInM4u/MbM8ax2ewdgBmuw+GMZk0u/LAhVjlOCOv7sj9K5RsSEljuHpXW/D+U/2fqCREEOjjpn5Qpz+orjz12w69Ud+Uq9Z+jOFTlfM7Cn6TD5+oNK5ASAbjk9WPAH86ikOyFI164FbWjWgSxAk4DnzG/p+n869TnUlFM81pXYSPmF33BWB75yeKNJiJR5yQGZuCfbn+dTXdt/oh2jagByO9SaeoNkjDDfU4rWU0ldERgzLuIFZDxxzn8a0NJsry5htbSxtnuLiZNiRxjLMQDXIazPeSq3ms6MGA25xjmvbv2RMar4zv9JuTuX7LGyED5gquQ+D77gT9BXDiMXaL0udFGlzNant1v8LtK8UaTYanc6dZCW4tUkkkbKMZMc5ZeWx6mvnD41eG7vwr4+bQr6N/s6YuLORl5MTDBXd0YKwbHcd+tfaVtqOn+Grd7C6lcAHfaRgbndTksAP9k5yTgAEZxXlP7Rd7pfijwddJcaNLFd6dE13p960qfLghXQjORuGBgE87fSvGo1pc+p6NWjHk0Pk24s1gu5QFxkbh/X+h/GoZ765sryOQLuiyCGXK4I5x6V1NpEbyyW0ldI2fHlsy5CSAYyT2B6H8D2qhLbJLazWE6fMDgKRyh/xBzXtQdSD5YnnSjFrmZTkksr0mS0G1H+bYRynqpHcA5x7YqtKI5LZ7SRPJdRvhbOMMCOQfzH41WhgltJn+Q4T5ZFHbjIb6c1oiYq4SeFJk4IDdPz613KKnTszm52p6HZfBK9/tbxSmkeJLmGbSWhlaZ7qXZj5CETec9W2jnsOoANdb4u+E8kGl3V3pd9FPFKi3VtFbxSzx2zOcNEJUDIQR0OcjCjuTXPfD7XrTS9Mu9FsLgWEd9P504mmcYIUKoBQZZV5IBGeT1rbkTXbO0tLm1vbmNFk3wPaSyDzGDfwKyjJ/A4Ir5nELlqNctj0ZPmje9zjb/wCGF39sjiu9btfPRd5gjdjKDjOAm0lu3IGBzmuy/Z98N6lZeKtQ1XUrN1gtbURWjyRFfOkckBkz1AVWzjnJA9aLXxT4rsr29f8Atq7U3IKXBnVd8qnqsh+Xcfc8jsetdN8KvFV9NfXsLXDJEhjNr5tyzCPbxhA7tjPp0BHFc1aN4WHS0kd9JPMhCyJt5yUxgnBzXnet/C241XxhqHiXUPFOn6Uupas91Bc3abUEQChI1GQC3IB5H3RjJJx6ANZ1Ka/l+0jyBkhmh2q7jIPzEDLdAa8n8b65JrHjW/iuNRvmjyF2TTSeUYxg4CKVG0EDjOCeetceDoxUmdVeo3HU9C8EyeAfBd7faFoWv2qXN3Luk1u0C3EwdmYiNIypARVO04yDk556enXup6Nc2V5aaRbOguC17C4TInY/eLiQDBPUrnjg5r5pstQkg+1Xht5xcTMNssVikYjO/cSpJYyHGBhvlwenFe36DeXesaNZy2z3a7QIwJERCflwc8Dkc9ABXpU46WTOduxrSaWGhFxJaRrK8hOUBCsvYtknnkDjgYPWqv2fwr/zyH/fs/8AxFZtxY3cd47vi2ZFAM8hzIDjGCpHPHH0J6U37Hq3/QQT/vgf/FVt7Oq9pCdSC+yfJmpX2s3ivbiSWG3uSZ3hiYpHt/ibaOMcVZ8J6daa5qsenSatb2AIGJJVJHBA2jAPPpWZrOpXOu6qJWQI7KlukcYwuFAGMD1PNdbDpGj+HnudPmmW7uzYI++JsBJmOcKf9kVhJ6XvcwOkvfsmjXg8O+Gb24P2pBDeO0pKMT327crg9asa74otPBOmHRdHawvdSmXfNdBSTE2eh3AHd0IGOOKyND1+08NeHNZ1J4Y5NYlYW0Hm4JTIzvA6jqOcVx3h3R9R8Ua9FplnFNc3Vy2cIhc46s3HoMn8KxqatM1jKx3Pwo8MN4kmuvEut6ij3MbsLKO4UkzPjLNzxgY6HjJ5rs7XQfGs08tvaabIsfyTMkQgUFW+6SFGCecgfWruo6tqGjrpvh2y0mG3gntzDEqWrB2dOME9SeegrMtfDep2unaldyWE1j9jZHuriclXRXICrsG5jycnjjviltG5vFXNlhrcKPHrd14gY7lC+VdKtvnJ2jI+XGAcEcDFZHxw8PWF58Nbi/1jXpXudOkxp0XnQzMZGA2x5Xkqwzk9BtB5xius8L6LNqelSQ6dqiNJG4JSRZC2xifn2bQCuP7pzz0FeU/tFabr6+JBaW+nXUmgwnFtOkXDOQCxO0sV5+VQxDYXJAzWuBpqrPmvZImt7sTw+JAWyR0qTRjFBcyXMrqF2nb6nJ7fgK6G+8C+KtJ8Pz61daHdx2H7tRJKpQl5eIyq8sR3zgDjryAebnsr61MLzWrwrInmqXjIDrkjjPXkEexBr2eblkcj1LTTzXRKQKY4z1//AF13nw6Is9Gu5UO7bFIrg9gQw/rXB2l7Ew8tgEYdBjg/jXe+AwJNFvkTB8yGVXOenDc/hiuHOmnh0076o7sp0qu/Y4O2i+0XESkPukxkL1CDk/nXTJ5u+NVYKqnLE9gOvt/+usvQIkdXucAru2x89h1P0J/lSeIYbpoo4/NJjfhkU+5OT6/SvSg3y3W7POktWWdV1fT445NkolwcYjBbI+vA/U1ky67NcubWyj8lFAwxALtn9F/D86pXdukcOUJyWAwT71Z061EQnBHzE4X8AK05J81nsK6toQTwv9nbzCWLEZ7966r4O+Nn+H3jAa+tv9oP2SSARkEjLYwSAQSAQDgGqraFqL+E77XxEEsoAoyw5kywB2j0Gck9O1cyhRo8o6sfQGs8QqcvcRVNyTUj740BrrxfZ2epzXoeN4FmjfYAo8xQQABjHB68nFcD+0doF1B8Orm8czBbGRJWaE8PHuAIP0OGx6qK2f2SNcTVvhPDYyPm60u5e1kB67Dhoz9Npx/wE16F8RdNXWfAHiHSWTcLvTZ4wP8AaKHb+uK8FXpVD2XJThp2PiHTWEe/n5Qfl/rWnq9ot2I9ctiDMF2XqlvmLjgPg89MA/UH1rgk1W8uLVIYGFuyxgM6HDPxjr2+gp2kWhe/XzCAUIYE/wAXPSvdvKymjyHKMbx3Oo/s6W7lAtl3TvxHkj5/9nnj6VmyWzwxGMggqSCrDlMHBz9K2TOsC+e8gg8vGS/AB7EU3Vdd0fVZbae0juF1TJWYRRlo5eOT1zkD2wRwela/WHGXkyYUYuPmc5eT+RCdrYkPCe5r1L4YeHPEc3gKPUILAX6veu0Uq3UZMZAHykE7xnBYdByK801zSJ7qS1uLZna3kl8vbGjMY5T0XAGTkHjH069ex+Fs+sJ4sttFOhy6rcJIyNpciE7nXllPIK8DJ9D71z4mEcQubsVGDj0PQf7D1i2sJb/V9Plisnf/AFkwkwW9ckkfl1rG1bUZ7K+D2Fy9mzna5W0ijJH1K5J75/GvV0g1zxfZ6be6BqcenQtMIxYzo1ubdlHAwVBcKCBuGQc8kEU3xBo9lvuZr6d9R1pSvmlbaK5jcHgAswEh5B6NnGK8ydOxqnY4y28WX0GlG5e4uftCLtLskWTk9Rtbr9Rn2rmftWoandPeX17JDAzbHnCZbn/ZwM8D9OT0rqNafR7B4rey0Y20qL+/Wack+Z3O0cr7DJI7k1yst7pq6iLhtAjWDgbRdTM7nH97JrCEOS9hyk3uXUbw7ZeIIJYda1G6tUABkFn+8U4wFwzYPIIPPSvbfDItda0dXgQPKqLlGtHEp5IydjMMH0HNeM6NfWDXUdtb+GrKXfuytwZZARxjoTjHJ6HvXt/hG+gTS4LqTStCs5Fj2xR2s0kIBxnPltECF4P1yMZqJc20UbQ5ftFS58OwWdzNcXl4YvMxhEmkkeRuCMoRw2Bjn15pPJt/+gdP/wB/E/8AiqxviN451PTbCW4ie3ZHj8mMRQjEkrZHIbnjPYAV5P8AYfE//Pxc/wDgOarlrLdlc9BHFfAu0srnxRtvIkd/KZrfe+0Ajkn64zik1zUoI9e1DVJo/N8y6+VFOMqvAGfTisjwpc3cF19shIhEAZXcjGFIIOPfmqVxMb3Trh4UwkcgbIHRemT9ac5JpQ7bnLy63NCaS41r7fruqEOSwjjCgDcxHAH0Ar0H4PeDry/sptedpobUv5MMsQBZiDyBlgO4/wAK4/xHNp0Wh6JpWmSpL5cJkuCucmVjzwe4GBXT6p4t8Q+FfCttoNtGmnOY8ZCfNgjli3ryR7VFPSTcxnQ/FDxTarrGhabpck13qOnagZnVnaZpJCcFjuG1WOFBUDAxx3rsb7xFrd9ZR2Oo2KWV8G/0svahJwvp5v3mB+gGOORXjNhp9ppegabqsl1HLqVzciYBVJeJF5AOeCSeorv9Z1DV9UulvmuZft1yo82OMeXu3ABQAOgxjgVji68eVQXU2ptrY9Hn8e2ekabBDZT2jRZ5SE5ZQOMArtYEjv8AeHY1xutXXh+7v5ta1Gyv1uCfOtpRcbZmOMADzVf5RxyST2x0o8L+E7vS7uPUrqzlEw+aMTD5UP8AewR1qTxXq7edErS2tzcxqcloI3G5ick/Lgk5r1Ka5IpzXKjnqScttSfwZrz+KJ5LK3k1Se7SFTDNe7RH5g5CssKKSOoySBjqMVgeNPh5pGp+Kpb/AMTanPoqwCKQ6XDayXZMYHCo6qFGSCSASeTzV3V9fa00UwLCzgFI5niSaFueUOIydoGCMgd+nUVx9r4i8aoRA0rapZxglILyRZVUnIDbXUsCOxIBB/KuvZXM+e5zvi34ZXk97O3hTSXezJ8uz8y6Xz7lx1HlvtfcSfu7cADknk0ngzTtS0q4udEu7SOO5t43juYBISfMztZQVcZJ5Xg9TxXpNnrF9JJJqXi2+tNRkWAof9FmVyikDCHMce8jHJPbkZxml4daWw1zULvTrjThZ3g3xCcSpNGnmq/zLtYE4GMhiM9cVw4+HtKfodmDq8sjyYW4s41jNtPiFGZYxGS20Dk4HYY5J4Hesq4muZpWa4RouwjbqnqDXtbeI9krLaaXexCFE+zlJpQ5YkYMizCSMEfXGcfSotVXwuqvd+IbWzn1V9vmRG1LJJnlmcwLH+8B689zwa9XDzukcVX4meLXFq3lQysyhHdsA9WAHUficfWuw+DHhix8S6rqMmoFSunbX8l3wsgfdjPc4wBjv79K77xR4r0PUZYLRdP0VbS3gaOK2uNPDlBj/lkPLXZzg434JJJySal+HvkS2E7wm4mjaWKPYsK26xopOHwCdzDrtY5pYus4w0ChFOWp0mveHtNu/B17bz3lnZw3cDR46BFx16YBBxgYryG6+EtreTY8K6i+pIsZLSMNqNjHAdiqlsHJALDJ4x0r16+vLW2juZbfSZ76WcmPAhX5z2Y5PQ57HPP4153BeaXBq0mo674a/cQvvZDOz4cfwhJWKsD1II9s55rzaMmzoryR2/7KmnTeGPFF/pVxqKTPqlrumt0iI8maIkjJ6coze/FfSLqGUqRkEYI9RXz78KvF0niXxjCbTTrbT7a3idzBaMwjkJBVGMZBCHBIJVuc8k163ZeJbl7m4T7M48o4XJGXP5YH51lWjeRvRqWifE/iPwBrOhS319NhYbSdkdGjdW2byFcZXBTjls4H4iub85I5FxIFOQR+Br3fxv4uMPivU572wjvL6Nnjtt7C5ghDEl1CARgj5j9/JBByOaytP8TeFWvJb290G1vZgxlUahYJIN5PAARgFQdQCCegzxz6lGu40+Vo8+pD3rnj0s1zqztNdOERGK7RyBW54S0e+Wa4ms7a7uZIY/NzBbySeWAGYE7AcZC9Txj616tdX2g6/M+uavp/hqaJolT7NbWs8DW6biFXCgJxnqefSui8H+INI02S/Ph9NItY408m2ltbVluGyVyHmd1Yr+I5GBgVdSpD2d1uKGs7HG+D/DviebQ28R+HdFvjBPICrKNoSQcl0XqV4wCBgHjPYe3aXbXWj6HLcmOw/wCEjMSzXWjxbXmkckc48zk7TzgEBuBmua0+48Ran4gtrka5qrW88ZW5SK1UIkWehUSvngkZxnPXNa2qafb2c6Q3V3qmp27ExFre7aQAnJAlj25XgKvpznjBrzK2Ij8K3O2MZtWYy5uPEmtILuw1ZNOnScRpbzQRW8yNjorRqxznPD7OntXM6p4m8RYe71DxJ5iBvKkDbi0uBk4A2NgdCeBnPWuK+MX9r+HfFFlrVvpk2jW0yqGtiyshkQZIIAC5wc8DH1rY0V21XwvJrVppdtDYNlJZTJG7JtAyMEgj16c1y06k0rSQppcxt6hq93caVcR6bb6lM08ZUtOhuAARj5Sp2gdcAhiOORiuaXVNYguUZjYR+UoTabKJW49QV6+5zW7peq6hp00s8epwjyQFW3llG2QD+FQM8/jWNq1xZ634qlhtUtYbvyt8m+bam4A52nuT6etTGriHVtJWXRilGHLeL17GiNR1yZ4Lm412wsGmcM7wTxxu4IA+byweMDGGHHpXoVpPDY/DybW4Lqa5ntU8wySwpMj4J3DftXnn06YrzXSrWC2mNxPqemW6xruBktDcKT1wQwKjqfy6VPpniiXxPp3iTVfEOt2sljpcDxafCIjGty5XAk8tBt4AAXjjIrSo52smVCUftGz46vpvE/jnw54dtr55LMol2R9lEfls67gAEXkAdDivQfsGrf8AQS1n/vhv8a+dPhz4nbRbiTXGYXF+tq8dsJAW+duA34Ctr/hNviZ/0FdS/wC/JrKlJq9wfI3c8w8TFrTR1sbYfIWHnyDnk/4074aWkd9rlzbTwia1aAqynpkcisa3vpJY74SHc1zFvUH+EqeAK2rJxpXhm3jtZCL+4DPIehTd0z+FKUZWt1ZDZX04Tp4jght9skiT4UnkAKev4AV0FrFd+KvG8P24XFxY/acSupxhc/MwrnLG8OlxtJDt84ghpn5xnqBW/Y+Mb/Q7WAJZwyyTAs7lOx9D6ioqurH4I3YU7Pcv+JNRYeMog9q9rp1rIFt4mHOAeTn3xW5ot9PrPiBtWwqWFlMCwb+J2PB98elRL4m0PXfCUmnyJ/xMJAWO8fNGfVT/AErLKnSfC9tp1vczfbDcCW5XcAO5XA6npn8a5KcudPmjytG0ly25Xc7TxJ478Q6VqtzApWK9aPynkCKCqkDkAdDjHPUVT8MTQXsZutQju9ynjYmd5+pGMfWuLsJf7R1qIXAlmaWT5mHJbuf6V3mp3OjxWbxadeTWlzEf9SZGyVbg8EcD6Yr1MEvbydas9I7K5zV5OHuQW5LfXM40252wavPHvyPLhjIUf7PGPTI57VwOopZG9c3M9zbSDAkHl9G+nAHGen5V6Xdiym0SBrWS/vZwQqtHCQiDqdrAg4Pr1z2rh9TtdKnvnMs9xvklw7yTu+1ATxh1yPxz+Ne5Xm+WMpb2OKN+axnW58jYlvf28luDkpcpgfivcGt3RLnybmS5bVhblw+1reBgrH0XdyucfnWF5FosrLCkgRRkEupY/kOO1WrW4jjSEyWkZdPvfvGORn/D+VcGIjeB2UJWkU4lZr2d4b2aYlhveSPLYxyCpJJI5HUcelaHkWNzbH5p/OPUm3UA/Ug5z+FIt3ZJOQiFImzgMw6n1O0YFK8GmScqrpIF4Ifj9KuLSM5ditLp2mQ3ama9MmUwGSPaQe4O4r0/Gtrwbq2naYksM1/qsbSEpGoaJIwQTzkhsj64+tZR8uP5zcs+F4BIwfTP1pljq1zbkraqqoTuKtyDg8j2/Dmrl70ddUTBuLO11y/jnskinu8kISxS6gQn68gfpXAySq29bVoYkLHiZ/MYD36jBPTjNX73X766usTQW4wDhGtg4UEcn5snNRafbW0l5HFNd2UaNnJMR5GfYjnn1x0rKmuQqpPmPTvg3o+owCS7T+xZ4AUG7Y6ypkcnJQDJ9uK9RN7dywzLbrE/LEGVwygA9MLjI+hzXnng/RbrSV+XWdRktmXAgRNw6k5w27b1wQK39et7m+sWjinkiUJ8iCVouQcgllIYH6kj2zXNVbcjrp6RPDfF9nJeeI76d5nuUU7pHhsWiROSNuHZT7DOSfwqCGFW8ufTrOb9wxE5ldGR8kYGO31yRz2xWnq9zepey2Q1O8eNGA/1xOWHQZYZPOef5Ulpa6rIlskNnNOJN2JDIQZOcEAsQo6EV1Rdoo5H8TEg0HW9QuHjs7eGVi7ZS3kVlGMckKTgcjnFbXh3wsNTkuhrGrraJFtLmO3EhxwMLhlBOMZHtyfWmq6rYTz3TR3ljLp52SMmoKWU+2MZ49M12/grxFDJIbC70FtRjvJywNzrUQKqFUhSSUAHzcknB6djUV6s4Q93byNKMFKWrsdf4O+H+gaDeLe6Xfa3fXNxCRvFotudm4ZBd1IX8GBI/Ous1S+vLWO4t7m1luZRlUNrHtIAIGGRmIZgTywBBzxWhYX3he0s5Lq50+KwkeLyzbmA+a4U9PlYiReBg55xxXI+KvFfg5pl0yV9VKghpl07MKovuoPr24614kZylPnkmeqoqnGyPNvjVqeia/p8um6XYLJNHH5ssquQYJwcbclBn5cggHAPHavFvC8s8t1DoV1fG3sbyfe6ScIxGQGPpzwT71794lk8N6XYx3D2t4gmhdk/0ksAxORvBUYzyflyfU14X8VJrmTVLG+ithBamExwMq4VsH5sepya7qkoRqRjFt/oee+Z3k0eiwwafaak1g97FLaQnAntgzKT24YD8ea5vxrPpcfiOK50mczrBsEsyJhc+nXk10E2q+GIfh1DqdlcSy6nNaiIwzSAskh6sMLwBjoTnmuZF14Sg8CyWhklvNXkQXBkiUhUfPKk5x0zyK0naOiIOg+KOtWsPg2FLP7SZNXCmEZVQsY+90GeTwOmPesn4k6Lp3hX4b6TY29081/cuGkA7LtBYbcDHJHc1zmnXFnd+KtGh1+c2+k2ozI4+YhVJY4B7k8fjTfEmqR65rl1f2iyrYPIfsqzH5kT1PYZrNTg72QSuldjPB89hYDztcguJFWIyQxQkA78/KCfT1rqP+Fjy/8APhc/+BTV5zfXbSSi3tm4/ifvmpf7Pi/5+5P+/lbU5qkrEDLW2Swi+1zRq05Xaq54Wo4y1zPhpkDt13Gq2q3st7dCGzP3Rhm9PU1as47bT0BJ3vjJJ6mogm1cqRoHw9bS2yTvq8DlZA3lKDyPSneKLqCbW7F/srJpdvEqEYxu5yfzrAur5jbmeRvKVv8AVovVq9D8GR6R/wAI59s122NygQ+bk9M9D+tc9ZxprmeppGLemxw0k9tda8ZdMBs7czAxhmztUHkZrrfEeo2WpLa6hZxsshhEEjH+J1PauT1u2OhatPFFtkRyzQkHIKN0I/Otvw3PHaeHZotTOEilEyD/AGiMY+nNY11eKkio7tGz4X1OPQ7uMDnUGkUxvt/1QAz34Oaj8W6+Zb+OOaNEkGWuJf423difpWJbJLBrOnXFzKoWZTcKWOTjJxmqcmqXsOpzX0MipNIxyzRq4xn/AGgR+lawopO33kubl6HQ6J4u8R+H/CNybKOH+z7mcxRzOFd1bBOBnkfXpwaydHuLrUtQgtZJcveTJAHcbthZgMgd+TWlH431+HSo9OijgS5kOyWQ20RDxY4XaynByMk+mB7DFtp57DV7a/khV5oLhZwmNquVYNjjtmutTtbmexlKN9TVvNHkOrXOm6RczahNZmcXY8oReUIm2l+WIKn1yMdwKgi0rX5r+Wxt9NujcxXC2skRX5llbO1CCeCdrY+hq/pWoxpf6/qWqWrRrqdlcosSZwJJSDjPUDOeee3WrejeNdbg1W81dbG3murq8t7pyAwCeSGCoOcgFWwe5A68mt5Sl1Ekc6LTVv7LbU1t2+x72TzVYY3AqCMZycb0zxxuHrU40bxH9shsxp119pnLiKPAyxQEuOuNy4OVPIx0qP7bfR6TY2AtQn2O8lu4pFyTudYwQR0x+6Uj6mt7SvFrN4ntL/VLYxWMU99dSQxAtvluY2V8ZOcZCADsAepos3sJnOjS/EElzLbJY3BlgSOSQcEBJCojYHowYugBGQdw9a0tD0bXL66urNGe2mt5xbtF5ZcmYrIdnH8X7s8ex9DRa+LNSsppZbe0hXdp9vYQgsT5McLxupH+0TGOT6kjHGJ9E8Z6jp2o399BYWxkvdSS/kBLfKV8z5FOeFPmtnuQAM46lpCsjnP7XvfL2eaQvoOldNfaJLptlqV6dVSS40+ztLoobXAZbgRlQCWPIDjJx24rkWtZv7tdHqviK61GLUo206JFv7K0tGKu2Y1twgUjPUsEGc8emKcgRNYN4s097NYo9Qil1CTy4F3Y8xjs+UDPDEOhwecMD6U3UbnxHdXUVjcrdfaJlDxxF+HB7jJ2kcHn2NXZvEuozT6LLbaHawx6RerdwJGz7SQIgVIzwpMKnjnJPNVb/XL251JL6bSYWljt0ghZnfcu1slic/MSpK8jgYxyKzW5r0M9LfxCJrq3jtZy9pIyTAjmN1BLA+pCqzEDJABPQVC8GvyWf217eU2ohFwJScDy2fyw3XpvBX8K0ZvE2o3Ntq1v9lEaX9+9+PJldDFI4ZWXI+8pDEYPoOeoKDxBf/8ACKDw+1tGLb7GlrnzGyAs7TbsdMksV9MAd+avYi2pEuna0pjFxbTxM8scaps3M7SLvQKAcksrAjHqPWtGDU7vRbry3WeN5ow6tIiMCuT8ykggjIIJHcY7Uk/irVWv9K1BNNtlvtLkge0lCszhYo40CH+8pMYbHYs2PvVUu7XXtZjt47fSpUtNOhaGBY0Z9gaR5TuOM5LSH8MDtUSq23ZcafWx29l8TvEsWkXP9mGeeKyjVpd0+0gZ4IwQTz6Uz4dfEPS7ew1VfEOkyajfakxeW5WVt+P7rc4wPxrnbbxRr+jWL2DwxzApstybeNNjA85+XLZGB1znnPcc5Lfa1PMsVyVklWPcPLiVfl99ij9a5pwU9zbnkd14r8SDVPC9pYS2ZMsMv7q6DDiID7hAHJ6c+1Zup+Gr3WPhsNYgjlkhsmcqASVIGN2B0HaudutVn/sZ4JUjCLIHBx8xOMdfStjSde8Qad4CF1BMDprSvE0RjBBJHOTjnNZ0oRW5E6jucnYXN1e6db6VbxO0jO7Da2dwPbHbpXQeKYdN034f2A0/LXd3NmdyOVI6jPpntWR4CuLpfFkQs4kaYxsMt91ARgn2wKueK7i1a3fS7JmMNvMXds/ebufzpaKSildk20uVLyH7baWMhYj++R9OlLdzWB0mWIvJ9q8xUiRR8pX+In6VBDPI/h52g5kRiB+NAaOx06P7QwMiqfqWJya3p0uZ36IlsrQW0kQnnmwmE/dAnqaqfaJ/WL/vsUxJ7jVpyJWIjXHHoKvf2Xaf3KuSi2UtEVLBE0+082bHmvjjv9Kku1EN08hYtGUD5P8AKs7Up2nuGLdE4AqzrbM2mWhJ+8MN70ST2GVrQHUtSCTSrEH6M33UArsfBiNeaTrFu9wzRRgsO2Rg4rlViWLSreVf9Y7kFq0PDupS2VjfxRKP9JGxmPUCsJRuMqWRe/uYQXLLbjamewHT9au31xOui3cc5zPJOq4HGAB2ptlp8bwhYnePJBJz1pLOISW0AkO7Ezufc9KSppzSYX0JbCN0t4vtDs7ABfmPT0FS6gbOK6jSWXy42Ybi3PTk1V1CcpYCQKN0kmMnsBTfC1j/AGn4hjguH3RqNzg/xD0rScnJtLZExVlc3or0xXY1ya1f99H5VvvH3j04HpitODVtNa/juNRit0+xxKPKSPJnfPJP5/pXP+JNWmg8QeZbgJHYfJAhAIBx1xUPhmybVprovJsWJDLKerP7CudysuYa1djqtZ8TaVrGo2gh0ma3sEYNcBDuZ8ew6DNaoYaxdNb6bDFbWUY3N0UH2JrCtdRsdN8DtbwWjfa3nJabI+ZPQ1t/DHRE1a6jF/cyraSEblhPzEnoeeKVbFyqpK+w6dJJ6BfaI1rZ/bGuLUwg4ba2Sv4Vk6fcabfaksBWTylBLOkY/D9ar6vavf8AjR/DllcOkKXf2dXk4LY7nGa6jUvDVnoDtYSN5zq21nUYyfzzXo0cTzLkcjnqx5dbGZJC6LiK0gmT3XH/ANei1ew5a8tY1bHVYjx+NXbm1jtNypJJhRgc5qO3mneIlXVlAzh0H9K9n6u0lzM4VPsiOUaXLzDEFwSOBnP4YqWx0uH7PNeTxwXKLhdhzFjPOdw4zweDUGu6qNGsEnNukkr/AHSvAU1T8OX13rE5gvfLeOQbuMg5FcNedKmt7nTTUm7WPQPDh0ZrSU2mk29uy/dE11nePXJGcVk6lIpuRBHp+ndcySNACvXjByetW9I1fTJILrSJdOlluXUCGcyhVQehUDn864DxN4nu7PVjaWK+UsPyoWOSB6Vy0qtOXvNdTqqRlblR1DWunGR5ZLCEDd90Nx+GOlW9M0+3vbZ47bRLjCkOfLUuT6HgHGKwfAmkeJdXe21CHXI4DK+xQy7sZ45GMYr6U+Fen+OYop9Nj1/TRHpmIij2m9XGBxkYYDn1rqr4r2UOflRlh8LzSs5anl3hZ/HllrH2+y8NX+o3MsZiH2ux3ARgjkZHAPt1pL/4u6z4d8aajdHwxZWc8yIk9lcQY2sudrDGMcGvdfFGu6d4VMtvNYzyXlxEPNeCZlVx3GSSRXz18R7nwzDYyakdHupfEUdwJkuprkyRlQeUYHlga8WNGWKk6rjoux6U5exXIpHO6xrl1451u3t4bdN5O2KGCEDBYktgKMnmuZ8Mahc+HPHt1btbmS6Akt9jBuCeDkdTx2p/iDXLvWPEDeI9Fii0W5K+ZELUmMRbV5xj1rndK8R6nY+LLXxOZRPqEVx5xd+d7DufXNaxXKm7HN01Zo6wIP7cu7FmGxjlWKlME8kYPQg1c0UX15pC+EQ2YPPaSME92Xk/gK53xTqV3rPiK41C7kPnzO08hXuxNW7W+liS01KL5Z0O0HPrxmpnOTXMKyWxXg8zQIJ1b5LySQwjHDBc4qtdMbexJSUtNO23Z/KotfnkudZRZDkkgk+56mi2wfOd8v5THAJ704L3VLuIvaHiGwnhYgsME47Vk3t0t1OZM/Ip2r7+9WfDjNNHqBc/eUk/rVDSo1nvEjIwsYLAeprTmaTSBrW5rWcMdjZ7m4GNzGq39twf3D+dJ4lmZLIRr0dsGudxTQJXP//Z</binary></FictionBook>
