<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Сорок лет до отбоя</book-title><author><first-name>Алексей</first-name><last-name>Небоходов</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/aleksey-nebohodov</home-page></author><annotation><p>В пятьдесят восемь лет Иван получил второй шанс переспать свою судьбу.</p><p>Он снова в пионерлагере «Чайка». Крым, лето 1983-го. В голове — сорок лет взрослой жизни, а перед ним — двадцатидвухлетняя вожатая Лида Соколова. Женщина, которую он так и не смог забыть.</p><p>Тогда он не решился даже признаться. Теперь намерен зайти гораздо дальше.</p><p>Есть маленькая проблема: для Лиды он — пионер, которому положено спать после отбоя. Для старшего вожатого — соперник, которого пора поставить на место. А для лагерного начальства их сближение — готовый скандал.</p><p>Иван думал, что вернулся исправить одну любовную неудачу. Но за ночными свиданиями и чужими доносами обнаруживается история, о которой в «Чайке» предпочитают молчать. Теперь его желание может стоить Лиде будущего.</p><p>До конца смены остаются считаные дни. В прошлой жизни он промолчал. Хватит ли ему смелости на этот раз?</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>romany</genre><genre>proza</genre><genre>molodezhnaya</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 17:33:53">17.11.2026 17:33:53</date><id>sorok-let-do-otboia</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Сорок лет до отбоя</p></title><section><title><p>Глава 1. Неожиданная командировка</p></title><p>Понедельник начинался всегда одинаково, с утреннего света, который на седьмом этаже не менялся ни зимой, ни летом. Свет давали сорок с лишним ламп дневного освещения, вмонтированных в потолок ещё при прежнем собственнике здания. Собственник с тех пор сменился, лампы остались.</p><p>Я сидел перед монитором, и от этого сияния глаза понемногу пустели. Интереса к происходящему в них оставалось, как пасты в тюбике, который пора выбросить, а жалко.</p><p>Кофе в кружке остыл ещё час назад и отдавал мокрым картоном, допивать не хотелось. На экране висел чей-то материал о муниципальных субсидиях на ремонт дворовых территорий, написанный языком протоколов об административных нарушениях.</p><p>Автор явно гордился словом «мероприятие» и вставлял его через предложение. Лет тридцать назад я бы его за это придушил. Теперь только правил, и ещё вопрос, что гуманнее.</p><p>Зачёркивал, переставлял слова, ставил запятые, даже не раздражаясь: сил хватало ровно на то, чтобы досидеть до конца абзаца.</p><p>Сциндапсус в треснувшем горшке занимал угол слева от клавиатуры и был единственным живым существом на этом столе, если не считать меня, да и на этот счёт имелись сомнения. Он пережил три редакционные перестановки, два ремонта и начальника отдела, который пытался выбросить его под предлогом «санитарных норм».</p><p>Крайний лист у самого горшка пожелтел и повис. Я его не обрывал: положение у нас с ним было примерно одинаковое.</p><p>У самого края стола стояла фотография в дешёвой пластиковой рамке: крымское побережье, выцветшее от многолетнего соседства с окном, через которое летом било солнце. Откуда взялся снимок, я не помнил и давно перестал об этом думать, хотя журналисту с тридцатилетним стажем такой пробел не к лицу.</p><p>Рамку я замечал не чаще, чем собственную фамилию под заметкой. А в это утро взгляд зачем-то зацепился за синюю полосу моря, всего на мгновение, и потянуло совсем неуместным для седьмого этажа: нагретой галькой и почему-то только что разрезанным арбузом. Ещё хлоркой. Запах сразу пропал, и я вернулся к субсидиям.</p><p>— Иван Николаич, — донеслось из-за спины, — а «софинансирование» через дефис или слитно?</p><p>Я не повернулся. Голос был кого-то из молодых, а молодые у нас с некоторых пор звучали одинаково.</p><p>— Через край. Вместе с бюджетом.</p><p>Спросивший хмыкнул, потоптался и ушёл. Шаги утонули в сером ковролине, который в нашей редакции не пачкался, потому что был испачкан заранее. Я снова уткнулся в текст. Мой угол открытого пространства отделяла от остального отдела «Общество» невысокая перегородка.</p><p>Коллеги вообще держались от меня подальше. Кто-нибудь со стороны принял бы это за уважение. Подходили по делу, коротко, и сразу уходили. Отвечал я быстро и точно, а человек потом часа два выяснял сам с собой, обидели его или нет.</p><p>Телефон мигнул синим. Я скосил глаза на имя отправителя и брать аппарат в руки не стал. Подождёт. Последние лет двадцать у меня всё могло подождать.</p><p>Офис гудел ровно, почти убаюкивающе, стучал клавишами, поскрипывал креслами. Общий принтер у окна издал протяжный страдальческий звук и застрял на середине листа. По понедельникам он делал так всегда.</p><p>Пахло тонером пополам с кофе из автомата, который стоял тут с тех времён, когда я ещё приходил на работу без седины на висках.</p><p>Я дочитал кусок про софинансирование, вычеркнул очередное «мероприятие» и откинулся в кресле. Минуты три смотрел на потолочную панель, потемневшую после какой-то старой протечки.</p><p>Вся моя жизнь была устроена примерно так же. Никаких трагедий, ровное безучастное ничего, раскатанное на годы в обе стороны.</p><p>Под нож пошло ещё одно «в рамках реализации», за ним следующий абзац.</p><p>В отдел заглянула секретарша главного. Причёска у неё была залакирована так, что, казалось, дотянет до самой пенсии без единого шевеления. Через порог секретарша не шагнула, только сказала тем голосом, каким объявляют об отмене обеденного перерыва:</p><p>— Иван Николаевич, вас ждут.</p><p>Я встал, не сохранив правку. Автор всё равно вписал бы своё «мероприятие» обратно. Идти надо было через весь этаж, к стеклянной коробке посередине, которую по старой памяти называли «аквариумом». Рыбы там отродясь не водились, разве что изредка проплывали лица сотрудников с объяснительными.</p><p>Главный редактор стоял у окна спиной к двери. Верхняя пуговица рубашки у Семёна Аполлинарьевича была, как всегда, расстёгнута: шея его переросла любые воротники ещё в прошлом десятилетии, и он с этим смирился. Пышные седые усы топорщились, словно их только что обдуло сквозняком, хотя в кабинете было душно, а окна по правилам пожарной безопасности не открывались.</p><p>Я вошёл и остановился на пороге. Шеф не оборачивался, а здороваться со спиной начальства у нас было не принято.</p><p>Стол главреда был завален свежими распечатками, край которых придавил стакан из-под чая со скрюченным пакетиком на дне. Изнутри стенки покрывала засохшая коричневая корка, и по её слоям, как по годовым кольцам, выходило, что последний раз стакан мыли ещё при пятилетках. Отдельно, под стеклянной пепельницей, лежал лист с шапкой редакционного задания.</p><p>Хватов резко обернулся, будто всё это время слушал мои шаги спиной. Лицо у него было красное, распаренное, и по нему уже читалось, что сейчас мне объявят судьбу, радостно и без права обжалования.</p><p>— Вот, — Хватов толкнул лист через стол в мою сторону. Пепельница, где после запрета на курение копились одни фантики от «Барбариса», качнулась и едва не опрокинулась. — Читай.</p><p>За листом пришлось всё-таки подойти. Это было задание на командировку: репортаж о летних детских лагерях на тему «воспитание нового поколения в условиях современного досуга». Формулировку явно рожал штатный канцелярист из Администрации президента, и роды, судя по всему, прошли тяжело. Ниже шла конкретика: Крым, лагерь «Чайка», даты заезда.</p><p>— «Чайка», — сказал я. — Крым.</p><p>Вышло плоско. За годы в газете все названия у меня стали звучать одинаково, и те, до которых когда-то считал дни, тоже.</p><p>Лагерей на полуострове всегда хватало. Но руководству понадобился именно этот, и ехать туда почему-то должен был я. Что «Чайка» до сих пор принимает детей, я тоже не знал. Для меня она закрылась в тот день, когда от её последней линейки отъехал автобус.</p><p>Хватов медленно перевёл на меня взгляд. Пальцы его барабанили по краю стола, свободному от распечаток, и оставляли на стекле жирные следы.</p><p>— «Чайка», — повторил он, растягивая название, будто пробовал его на зуб. — Крым.</p><p>Пауза вышла длинная. На планёрках он молчал так же, и стажёры успевали за это время мысленно составить завещание.</p><p>— Привези мне чего-нибудь живого. Не эту казёнщину. — Он мотнул головой в сторону общего зала, где на моём столе остались бумаги, и седые усы дёрнулись. — Не про субсидии эти твои проклятые.</p><p>Последнее он выплюнул с таким презрением, будто субсидии когда-то заняли у него лично и не вернули.</p><p>Я не спеша сложил лист пополам и поднял на начальника ровный взгляд, которым с годами заменил себе большинство чувств.</p><p>— Семён Аполлинарьевич, — голос вышел хрипловатым. — У меня же отдел. Пять журналистов, моложе и энергичнее. Любой напишет живее. Я уже... — я сглотнул, — отвык от выездных материалов.</p><p>Хватов так и не сел. Он вообще не любил сидеть при подчинённых и, кажется, всерьёз опасался, что в кресле его авторитет, распределённый по немаленькой фигуре, растечётся и обратно уже не соберётся.</p><p>— Указание руководства, — сказал он.</p><p>Этой фразой у нас закрывали любой разговор. Чьего руководства, Хватов не уточнил, а я не спросил. Опустил глаза в бумагу, строчки там были прежние.</p><p>Главный посопел. То ли совесть зашевелилась, то ли не хотелось отпускать человека в полном недоумении. Он потёр переносицу, отвернулся к окну и заговорил тише, почти себе под нос, но так, чтобы я слышал.</p><p>— Живого материала сто лет не было. Весь номер — цифры, проценты, протоколы заседаний. Читатель этого не ест который год, а мы всё кормим. — Он сунул руку в карман пиджака, и там зашуршали карамельные обёртки. — А ты писать умеешь.</p><p>Ближе к комплименту Семён Аполлинарьевич не подбирался за всё время нашего знакомства. Слово «пожалуйста» он, по-моему, не выговорил бы и под общим наркозом.</p><p>Зато раз в год, в мой день рождения, на столе появлялся конверт. Никто его не приносил, он будто вырастал из столешницы. Внутри всегда лежала одна и та же сумма, записки не было.</p><p>— Понял.</p><p>Хватов не ответил. Он уже разглядывал двор, где курьеры одинаково суетливо пристёгивали велосипеды к ограде.</p><p>Задание я сложил ещё раз, сунул во внутренний карман пиджака и вышел, аккуратно притворив стеклянную дверь. Звуков она не задерживала и висела там для порядка.</p><p>Шеф так и стоял у окна, чуть ссутулившись. Со спины он выглядел неожиданно усталым, и я впервые подумал, что орать на людей столько лет подряд, наверное, тоже утомительно.</p><p>Задание я положил рядом с остывшей кружкой. Лежало оно там как повестка, от которой не отвертишься.</p><p>Пахло холодным кофе и тонером, гудели мониторы. У клавиатуры доживал свой век сциндапсус, единственный в отделе, кому я ни разу не испортил настроения правкой.</p><p>Фотографию я теперь разглядывал так, как, пожалуй, ни разу не разглядывал с тех пор, как она здесь появилась. Выцветший берег, бледная полоска моря, размытые сосны на склоне. До сегодняшнего утра всё это числилось интерьером, наравне со степлером и календарём.</p><p>Я тронул угол рамки, но взять снимок в руки так и не решился.</p><p>Запахло сосновой смолой, да так отчётливо, что впору было обернуться и проверить, не открыл ли кто окно напротив. Потом скрипнул крашенный суриком пол под чьими-то босыми ногами, и показалась бирюзовая вода у галечного берега, где и на двух метрах видно дно.</p><p>Память без спроса подкинула кухню накануне того дня, когда мать отправила меня в «Чайку». Она взяла меня за подбородок влажными от посуды пальцами, пахнущими хозяйственным мылом, и повернула к свету, как поворачивают подозрительную картофелину.</p><p>— Ваня, запомни, как «Отче наш»: ни слова о возрасте. В лагере тебе пятнадцать. Пятнадцать, и точка. Не восемнадцать.</p><p>Путёвку, сразу на две смены подряд, мать достала по блату, и в ней мне было пятнадцать: восемнадцатилетнему в пионерлагере делать нечего, разве что сторожить. Ростом я не вышел, щетина лезла редко и клочьями, и в старшем отряде я сходил за своего без всякого грима. Весной на моё имя пришла повестка. Шёл восемьдесят третий год, и слово «Афганистан» мать выговаривала шёпотом, как диагноз. Знакомый врач взялся собрать бумаги о негодности к службе, бумаги требовали времени, и пересидеть его мать решила среди горнов и линеек. На дачу и к родне пришли бы первым делом, а искать призывника среди пионеров не догадался бы ни военкомат, ни участковый. Сомневаться в своих решениях мама не умела, поэтому сомневаться в них приходилось всей остальной вселенной.</p><p>Подбородок она отпустила не сразу, и больше никакой нежности за весь вечер себе не позволила. Тогда я этой заминки не заметил. Нашёл её только теперь, как находят опечатку в старой гранке, которую уже некому исправлять.</p><p>Потом вспомнилась наша пионервожатая, Лида Соколова. Карие глаза, которые всегда смотрели куда-то сквозь меня, на море.</p><p>Ямочки у неё на щеках появлялись только от настоящей улыбки, и мне за всю смену так ни одной и не досталось. Этого лица я не видел больше сорока лет, а сейчас помнил его до последней чёрточки.</p><p>Я убрал руку от рамки и допил кофе одним глотком, не разобрав ни вкуса, ни холода. Субсидии так и остались недочитанными. Раньше я чужих текстов недорезанными не бросал.</p><p>Коллега из соседнего ряда покосился на меня и сразу отвернулся к экрану.</p><p>Вечером дома было как всегда: лифт, соседская дверь, которой вечно хлопали, собака за стеной. Квартира исполняла этот номер изо дня в день, с постоянством, которого её хозяин ни в чём другом так и не добился.</p><p>Телевизор я включил для фона и к экрану так и не повернулся. Диктор спокойным усыпляющим голосом рассказывал про курс валют.</p><p>Командировочную сумку пришлось снимать с антресоли, пыльную. Последние лет десять она ездила больше по конференциям, чем за репортажами.</p><p>На дно легли три рубашки, блокнот, диктофон и зарядка. Уложиться я мог бы с закрытыми глазами, думая о чём-нибудь постороннем. Этим, собственно, и занимался.</p><p>Сумку я застегнул, поставил у двери и лёг на кровать поверх покрывала, сняв одну рубашку. Так ложатся люди, не уверенные, что ночь стоит полного раздевания.</p><p>Лампу на тумбочке я погасил, телевизор оставил. Диктор всё так же монотонно говорил в темноте, будто зачитывал те самые субсидии, которые теперь уж точно никому не были нужны.</p><p>Я закрыл глаза и занялся тем же, чем почти каждую ночь с самого детства. Может, только этим я и отличался от людей с нашего этажа, хотя что я про них знал, видя их каждый день. Засыпая, я умел возвращаться в собственное прошлое. Со старыми снимками, которые перебирают по вечерам, это имело мало общего: я туда попадал, в нужную комнату и в нужный час, к людям, которые понятия не имели, чем всё кончится. Я-то знал.</p><p>Делал я это примерно так же, как днём правил чужие заметки: вычёркивал лишнее, двигал остальное туда-сюда, пока из запахов и звуков, из какой-нибудь случайной мелочи не собирался вечер или утро, где уже можно было открыть глаза.</p><p>Так однажды вышел январь семьдесят четвёртого. Мне девять, на кухне мама жарит сырники, «Маяк» бубнит прогноз погоды, на подоконнике в банке с водой прорастает лук. На отрывном календаре семнадцатое, четверг. Эмалированная кружка с отбитым краем, похожим на Африку, стоит, где стояла, а ведь за полвека я ни разу о ней не вспомнил.</p><p>В тот четверг настоящий я пошёл в школу и схлопотал двойку по русскому, что для будущего редактора было, можно сказать, авансом. Во сне я остался дома и изобразил температуру. Мама приложила к моему лбу ладонь, пахнущую хозяйственным мылом, подержала дольше, чем было нужно, и объявила:</p><p>— Врун ты, Ванька.</p><p>И разрешила остаться.</p><p>Проснувшись, я записал всё в тетрадь, куда с юности заносил сны. Двойка, разумеется, никуда не делась, дневник за третий класс давно сгинул на какой-нибудь свалке, а я, взрослый мужик, лежал у себя в московской квартире и чувствовал на лбу мамину ладонь.</p><p>Называл я это «моделированием». Звучало так, будто я по ночам клеил из картона самолётики. В том, что всё творится у меня в голове, я не сомневался: кино для единственного зрителя, только подробное. Откуда в этом кино берутся вещи, которых я никогда не помнил, я себя так и не спросил. Наяву я и с собственным ужином толком разобраться не мог, куда уж до природы снов.</p><p>Никто про эту привычку не знал. Сам я считал её безобидной, вроде кроссвордов, только кроссворды хоть печатают с ответами.</p><p>На сегодня материалом была «Чайка», лето восемьдесят третьего. Пройдусь ещё раз по тамошним дорожкам, сказал я себе. Дорожки я помнил, хотя даже мысленно не ходил по ним много лет.</p><p>Телевизор вполголоса гудел о чём-то без всякого смысла, как трубы в старом доме, потом звук поплыл и стал уходить. Уже засыпая, я учуял нагретую хвою, которой в моей квартире неоткуда было взяться ни при каком курсе валют.</p><p>Ночной крымский берег восемьдесят третьего года. Камни колют пятки, вода пахнет тиной и прелыми водорослями, а голоса лагеря глохнут, стоит отойти от корпусов к морю.</p><p>Очнулся я не сразу. Под ногами чавкнула мокрая галька, на губах проступила соль, и уже потом я разглядел бледную лунную полосу на чёрной воде.</p><p>Мои ночные сны всегда были черновиками, аккуратными и бескровными. Этот кто-то без моего ведома сдал в набор.</p><p>Песчинки, забившиеся между камнями, липли к коже и лезли под ногти, точно как в детстве, когда мать никак не могла заставить меня отмыть пятки до розового. Воздух оказался теплее, чем в московских снах: вдыхаешь, и горло щиплет, будто наспех хлебнул чего покрепче.</p><p>Чуть впереди, уже по колено в воде, шлёпал Павел Батищев, рыжий заводила нашего отряда. Он знал в лагере каждую дыру в заборе и вечно первым оказывался там, куда взрослые лезть запрещали.</p><p>— Вань, ты чего застыл? — громким шёпотом окликнул он, стуча зубами так, что мелкая рыбёшка у берега наверняка разбежалась. — Плыть надо, а не в себя уходить!</p><p>Я шагнул, и вода обхватила колени. Мелкие камни разъезжались под ступнями.</p><p>Плавать мне особенно не хотелось, полез я дальше, только чтобы не слушать Пашкиных подколок. Что слабину давать нельзя, восемнадцатилетнее тело помнило куда твёрже, чем я сам.</p><p>Плыли мы молча. Вода была не ледяная, но злая: сводила мышцы и гнала вдоль позвоночника иголки. Над головой висели звёзды, облака то и дело прикрывали луну, словно ей самой было неловко смотреть вниз.</p><p>Заплыл я дальше, чем собирался, и на берег выбрался с такой одышкой, что в груди полыхало, как после первой сигареты за гаражами.</p><p>Я опустился на корточки у самой воды и постарался не думать, что будет, если нас поймают. Пионерский лагерь жил по армейскому уставу с конвойной поправкой: шаг влево считался побегом, шаг вправо самоволкой.</p><p>За то и другое директор Громов обещал «меры дисциплинарного воздействия». Знали их все исключительно по рассказам, примерно как загробную жизнь, и боялись соответственно.</p><p>Только ночью на пляже вспоминать про дисциплину не хотелось. Тело было другое, и голова работала как будто сама по себе.</p><p>Батищев ещё плескался поодаль, отплёвывался и молотил по воде с азартом бешеного тюленя. Я уже хотел крикнуть ему, чтобы не заплывал далеко, и тут заметил метрах в тридцати от берега тёмную фигуру, скользившую по воде.</p><p>Первой мыслью было, что померещилось. Ночью вообще легко увидеть лишнее, особенно после отрядных страшилок про русалок и утопленников.</p><p>Фигура оказалась женской, причём настолько недвусмысленно, что я поперхнулся. Подумал про дежурную вожатую, потом про кого угодно, только не про Лиду Соколову.</p><p>Но вот пловчиха поднялась из воды на лунную полосу, тёмные пряди облепили ключицы, и грудь показалась так отчётливо, что собственной удаче не верилось. Это была Лида, наша Лида, вожатая первого отряда, и купалась она нагишом.</p><p>А ведь в настоящем восемьдесят третьем мы с Павлом до пляжа так и не дошли: выбрались из корпуса, увидели Лиду, которая шла к морю с полотенцем на плече, переглянулись и тихо вернулись в палату. Сон, похоже, досматривал то, на что у нас тогда не хватило духу.</p><p>Я замер. Лёгкие работали сами, а мозг, за долгие годы в газете привыкший переводить увиденное в текст, уже подбирал слова, над которыми потом не заржут в палате после отбоя.</p><p>Вожатая плыла уверенно, широкими сильными гребками и ни разу не оглянулась: кого, в самом деле, принесёт к морю в такой час.</p><p>Грудь у неё была полная, тяжёлая даже на вид, даже в темноте, и с каждым гребком поднималась над водой чуть выше, чем полагалось бы приличной комсомолке, нисколько этого не стесняясь. Соски от холодной воды потемнели и затвердели.</p><p>Живот плавно сужался к талии и снова расходился к бёдрам. Лида тянулась вперёд, переворачивалась на спину, всё это двигалось свободно, и я старался запомнить каждое движение.</p><p>Запомнил, надо сказать, целиком. Память, которая потом теряла телефоны и фамилии героев моих же статей, хранила этот кадр без единой царапины. За всю жизнь мне попалось немало журналов, которые продают в целлофане, и ни один до него не дотянул.</p><p>Мокрые трусы вдруг стали тесны. Я сидел на корточках, не замечая ни мокрых плеч, ни дрожащих губ, хотел спрятать лицо в колени и всё равно смотрел, как Лида выплыла на мелководье, помедлила и круто обернулась.</p><p>Заметила она меня сразу. Карие глаза в темноте казались совсем чёрными. Рот приоткрылся, закрылся, а потом она закричала так, что у меня заложило уши, и делать вид, что я тут ни при чём, стало поздно.</p><p>— Ты что тут делаешь, придурок?!</p><p>Волны, по-моему, и те притихли. Я хотел отвернуться, но опоздал: Лида поднялась во весь рост, вода стекала по ногам, мокрые волосы липли к щекам.</p><p>Прикрыться она даже не пыталась и вышла из моря как есть, с прямой спиной, словно на утреннюю линейку. Потянулась к камню, где лежали полотенце и одежда.</p><p>— Тебе что, кино в клубе мало? — Лида провела ладонью по лицу, стряхивая воду, и одеваться при этом не спешила. — Или хочешь, чтобы я позвала директора прямо сейчас? Ну?!</p><p>Я сообразил, что надо хотя бы изобразить приличие, и уставился в гальку. Помогло мало. Хотелось сбежать и ещё сильнее хотелось остаться. Пятидесятивосьмилетний мужчина во мне советовал вести себя достойно, восемнадцатилетний вежливо его не слушал.</p><p>Сказать я ничего не мог. Лида тем временем рывком натянула шорты на мокрое тело, потом футболку, и та сразу потемнела и на груди просвечивала насквозь.</p><p>Мокрая ткань облепила её так, что голой она выглядела бы, пожалуй, скромнее. Вожатая глянула мне прямо в глаза, и меня тряхнуло сильнее, чем в воде.</p><p>— Ты, Алексеев, совсем обнаглел! — Она одёрнула футболку так, будто та тоже в чём провинилась. — Ночью по пляжу шатаются только пьяные матросы, лунатики и особо одарённые из первого отряда, которым, видите ли, плохо спится! Ты вообще о чём думал?!</p><p>Руки девать было некуда. Я поднялся и попробовал надеть кроссовки, пальцы соскальзывали с задников, меня колотило, как при температуре. Оглянулся: Батищева нигде не было. На валуне, где он бросил одежду, темнело только мокрое пятно. Сбежал, гад, и штаны прихватить не забыл.</p><p>— Я п-просто... — выдавил я.</p><p>— Просто?! — Лида трясла полотенцем у самого моего лица. — Просто устроил ночной вояж, а? Просто решил поглазеть, как вожатая купается?! Ты дебил! В лагере за это знаешь что? Три дня нарядов по столовой! Я тебе лично устрою. А если ещё раз...</p><p>Я хотел сказать, что был здесь не один, но так и не сказал. Пашкиного побега Лида даже не заметила.</p><p>— Я н-не смотрел. — Я откинул со лба мокрую прядь. Беспомощнее лжи за всю мою журналистскую карьеру не случалось.</p><p>— Ни хрена себе невинность! — отрезала Лида, делая вид, что её возмущает исключительно ночное купание. — Ты вообще мозги включаешь иногда? Или только по праздникам?</p><p>Досталось мне за двоих, хотя бы потому, что я тут вообще один и стоял, да и врать толком не умел. Кто я сейчас, наглый пацан или растерянный взрослый, я и сам бы не разобрал. Взрослого тянуло почти до боли, к ней и к той жизни, которую он себе даже в мыслях не позволял. Пацан краснел до ушей, запинался и прятал своё состояние так старательно, что любой бы понял: идиот. И тот и другой, к сожалению, были мной.</p><p>— Иди сюда. — Лида перекинула полотенце через плечо и кивнула в сторону корпусов. — За мной. И молчать!</p><p>Я зажмурился и, едва шевеля губами, произнёс то, что с детства говорил себе в каждом сне, из которого пора было уходить:</p><p>— Ваня, проснись.</p><p>Срабатывало это всегда.</p><p>Пляж тут же поплыл, как мокрый газетный оттиск. Первыми погасли звёзды, за ними ушёл шум прибоя, и в ушах остался глухой гул.</p><p>Дрожь сменилась теплом, под щекой вместо колючей гальки оказалось шершавое покрывало. Я открыл глаза. Надо мной был потолок московской квартиры с бледной полосой от уличного фонаря, пробившегося сквозь щель в шторах. Телевизор, который я так и не выключил, вполголоса обещал на завтра дождь.</p><p>В ушах ещё стоял её крик, губы были солёные. Пашка ушёл через валуны, я через два слова, и выходило, что с этого пляжа я сбегаю уже второй раз.</p></section><section><title><p>Глава 2. Двойник</p></title><p>Таксист у евпаторийского вокзала был немолод, с загорелой до черноты шеей и чётками на зеркале заднего вида. Сумку мою он закинул в багажник с таким видом, будто заранее знал, что ничего ценного там нет. И не ошибся.</p><p>— В «Чайку»? — переспросил он, выруливая со стоянки. — Детей проверять едете или своих сдавать?</p><p>— Писать, — ответил я.</p><p>— А, — протянул водитель, словно писать в его практике считалось разновидностью проверки. — Тогда пишите хорошо. Там директор всё строит и строит. В столовой, говорят, кондиционеры поставил, а мы в детстве под вентилятором ели и ничего, выросли.</p><p>Машина пошла вдоль выжженных холмов и виноградников, над морем у горизонта дрожало марево. Радио тихо пело что-то жалостное про разлуку, на каждой выбоине чётки постукивали о зеркало. Опять вспомнилась Лида: всё важное почему-то лезет в голову в такси или в очереди к врачу. В ночь перед отъездом она мне приснилась, и откуда наутро взялась соль на губах, я так себе и не объяснил.</p><p>Лида Соколова в то лето была вожатой нашего третьего отряда, и было ей двадцать два. На щеках у неё прятались ямочки, появлявшиеся только в настоящей улыбке. За всю смену я видел их дважды, и оба раза улыбалась она не мне.</p><p>Над такими влюблённостями взрослые потом снисходительно посмеиваются, но у меня было всерьёз, до немоты, до бессонных ночей на скрипучей лагерной койке. Хотя придумать что-нибудь нелепее восемнадцатилетнего переростка, который всю смену молча страдал по вожатой и не нашёл для неё ничего, кроме «здравствуйте», трудно.</p><p>Лида смотрела сквозь меня, а я так ничего ей и не сказал. Будущий журналист, которому предстояло исписать тысячи страниц, не нашёл тогда трёх слов и с тех пор, кажется, мстил словам, расходуя их без всякой жалости.</p><p>Таксист покосился на меня в зеркало, перебирая свободной рукой чётки.</p><p>— Укачало? Бледный вы какой-то.</p><p>— Вспомнил кое-что.</p><p>— Это бывает, — согласился он и убавил радио. Такой чуткости я не дождался ни от одного из своих начальников.</p><p>Высадил он меня у автобусного павильона с раскрошенным бетонным козырьком. Последние метров триста я решил пройти пешком: думал, на ходу в голове что-нибудь прояснится. Не прояснилось, конечно. Спина взмокла, появилась одышка — больше прогулка в моём возрасте ничего и не даёт.</p><p>У административного корпуса я простоял дольше, чем требовалось человеку, приехавшему по заданию редакции. Журналисту положено входить в любые двери с видом человека, которому там должны. Я топтался перед этой с видом должника.</p><p>Здание я узнал не сразу. Бетонную трёхэтажную коробку оштукатурили в спокойный сливочный цвет, облупленную вывеску сменила табличка с синей волной. В редакции такое называется «освежить материал»: факты прежние, а читать уже нечего. Узнал я его по наклону бетонных рёбер вдоль фасада — так в толпе узнают человека, которого не видел полжизни: не сразу и по какой-нибудь мелочи.</p><p>В приёмной пахло свежей краской и дорогим деревом, а дорогое дерево всегда пахнет скорее деньгами, чем лесом. Вдоль стены стояли кожаные диваны цвета тёмного шоколада, над ними висели глянцевые стенды с фотографиями детей на фоне моря. Дети на снимках улыбались с дисциплиной, какой в моё время добивались только на утренней линейке.</p><p>Дмитрий Иванович Курлесов встретил меня у самого порога, будто караулил его с тех пор, как охрана доложила о моём приезде. Он был стройный, с проседью на висках и той подтянутостью, которая в сорок пять лет уже требует и усилий, и денег. Руку директор протянул раньше, чем я успел представиться.</p><p>— Иван Николаевич, — сказал он, и на лице его включилась улыбка, рассчитанная на фотографа, которого в кабинете не было. — Рад, очень рад. Наслышан о вашей газете, читаем регулярно, особенно материалы отдела «Общество».</p><p>Рукопожатие вышло коротким, сухим, доведённым до автоматизма. В регулярное чтение моего отдела я поверил примерно так же, как верят фразе «ваш звонок очень важен для нас».</p><p>Развития темы Курлесов дожидаться не стал и уже вёл меня в кабинет. Поло цвета морской волны туго обтягивало ему плечи, дорогие кроссовки поскрипывали по паркету.</p><p>Посреди просторного кабинета стоял массивный стол тёмного дуба с инкрустацией по краю — такой, чтобы любой посетитель с порога почувствовал себя просителем. Я машинально провёл пальцем по лаку, словно хотел убедиться, что всё это мне не мерещится.</p><p>Прежний стол тоже был деревянный, только казённый, выкрашенный зелёной краской, с облупленными углами и чернильным пятном у края. Директор Громов пятно так и не вывел — видимо, числил его по инвентарю. От того стола ничего не осталось, а палец всё равно ждал знакомой шероховатости.</p><p>— Присаживайтесь. — Курлесов указал на кресло, а сам подчёркнуто непринуждённо присел на край стола. — У нас, знаете, очень насыщенная программа модернизации.</p><p>Говорил директор почти без пауз, от посещаемости переходил к федеральным грантам, от грантов снова к цифрам. Поставленный дикторский голос держал внимание независимо от содержания, и содержание, похоже, на это рассчитывало.</p><p>Я писал в блокнот цифры и аббревиатуры и кивал в нужных местах. В такой позе у нас в отделе делается половина материалов.</p><p>— ...что дало нам дополнительное финансирование на реконструкцию бассейна, — продолжал Курлесов.</p><p>Слово «бассейн» я записал последним и зачем-то подчеркнул. Директор нетерпеливо поднялся с края стола.</p><p>— Думаю, лучше один раз увидеть. Сейчас выделю вам сопровождающего.</p><p>Он повернулся к двери, уже доставая телефон, но дверь открылась раньше, чем он успел набрать номер. Моя ручка так и повисла над чистой строкой.</p><p>В дверях стояла Лида Соколова — такая, какой я помнил её по восемьдесят третьему году. Здравый смысл тут же возразил, что так не бывает, и был, разумеется, прав, только глаза его не слушали, и календарь у меня внутри на миг сбился окончательно. Сон перед отъездом, с ночным пляжем и солью на губах, сошёлся в одну точку и стоял теперь в дверях директорского кабинета.</p><p>Выглядела девушка на двадцать два — столько же было той Лиде. Под мышкой она держала папку. Карие глаза, прямая осанка, голова чуть наклонена влево: с оригиналом всё совпадало точнее, чем вёрстка совпадает с рукописью после трёх корректур. Разве что во взгляде появилась мягкость, какой у Соколовой не водилось.</p><p>Даже родинка над губой сидела где положено. Её я запомнил на пляже «Чайки» и зачем-то хранил все эти годы, как носят в бумажнике просроченный пропуск.</p><p>Курлесов назвал её фамилию, кажется, Петрова, но слово дошло до меня с опозданием, как звук под водой. Она подошла и протянула руку тем же движением, что и тогда, с той же профессиональной уверенностью.</p><p>— Лида, — представилась она без отчества и улыбнулась с приветливостью, которая входит в должностную инструкцию гида.</p><p>Голос тоже был её. Мы пожали руки. Своё имя я выговорил ровно, и больше ничего путного в ту минуту у меня не получилось.</p><p>Тогдашний Ваня на этом месте покраснел бы до ушей и уронил блокнот. Пятидесятивосьмилетний Иван Николаевич просто перестал дышать, что со стороны выглядит куда солиднее.</p><p>Директор проводил нас до крыльца, мыслями уже вернувшись к грантам, и оставил меня с Лидой Петровой и сосновой аллеей, исчерченной косыми полосами тени.</p><p>Смола всё так же застывала каплями на чешуйчатой коре. Тёплый воздух пах живицей и сухой хвоей, рыжие иголки пружинили под ногами, как тогда, когда я шёл здесь восемнадцатилетним и собирался прожить жизнь правильно.</p><p>Получилась она никакой. Прошла рядом, вежливо, не задевая, как проходят мимо глянцевого стенда с чужими счастливыми детьми.</p><p>Лида шла чуть впереди, вполоборота ко мне, и говорила ровно и тепло, как человек, который водил по этим дорожкам не одну делегацию и всё ещё не устал.</p><p>— Реконструкцию корпусов уже закончили, — рассказывала она. — Заменили коммуникации, утеплили фасады. Недавно запустили новый бассейн, крытый, он и зимой работает.</p><p>Бассейн, похоже, был в этом лагере главным действующим лицом: о нём со мной заговаривали второй раз, и оба раза с нежностью, какой обычно удостаивают внуков. Положенные вопросы я задавал на автомате — дежурная любознательность у меня включается сама, как свет в холодильнике.</p><p>А смотрел всё время в сторону. На месте теннисного стола, двух щитов на козлах с сеткой из бечёвки, теперь разбили клумбу с лиловыми и белыми петуниями. Мы проигрывали за тем столом друг другу щелбаны. Петуниям щелбаны не грозили.</p><p>Там, где торчали столбы волейбольной сетки, зеленела низкая туя, подстриженная шаром. Возможно, садовник думал о мяче. Других памятников нашему поколению здесь, судя по всему, не предусматривалось.</p><p>— А вот здесь фонтан. — Лида замедлила шаг у развилки. — Его сохранили почти в оригинальном виде, только трубы внутри поменяли.</p><p>Фонтан стоял там же. Тонкая струйка из бетонной чаши журчала точно так же, как в те вечера, когда лагерь расходился после кино и у фонтана назначали свидания, о которых потом шептались по палатам. Трубы новые, звук старый. У меня с этим вышло наоборот: износился я снаружи, а внутри всё осталось родное, вместе с неисправностями.</p><p>Рядом стояла деревянная скамейка, та же или очень на неё похожая. Подлокотники облезли до серого дерева, отшлифованного локтями стольких людей, что пересчитать их не взялся бы даже Госкомстат.</p><p>Я остановился и стоял, разглядывая фонтан с вниманием, которого водопроводные трубы, даже новые, не заслуживали. Провожатая заметила это не сразу, а заметив, вернулась и встала в полуметре от меня.</p><p>— Вы раньше бывали здесь? — спросила она негромко, прижимая папку к груди.</p><p>Спросила спокойно, из одного любопытства к человеку, который застыл у старого фонтана с таким лицом, будто с ним на улице поздоровался давно похороненный сосед. Я долго подбирал слова: врать не хотелось, проговориться тем более.</p><p>— Что-то знакомое, — сказал я наконец и привычно усмехнулся уголком рта.</p><p>Лида чуть повела подбородком к плечу. Это движение я когда-то видел у этого же фонтана, только у другой женщины, с другой фамилией. Расспрашивать она не стала, кивнула, будто ответ её вполне устроил, и повела меня дальше, на ходу разворачивая сложенную вчетверо схему территории.</p><p>— Вот здесь у нас корпуса. — Она провела ногтем по квадратам с цифрами. — Административный, где мы с вами были, вот тут.</p><p>Надписи были мелкие, пришлось наклониться. Её палец, отыскивая нужную точку, скользнул по бумаге и задел тыльную сторону моей ладони, коротко, легко, почти случайно.</p><p>Только руку она убирать не спешила. Ладонь её лежала на бумаге рядом с моей, и тепло от неё шло такое, какого от экскурсовода, показывающего журналисту дорогу, не ждёшь.</p><p>Я смотрел то на схему, то на её руку, как будто квадраты корпусов могли подсказать, что делать дальше. Квадраты молчали. Пятьдесят восемь прожитых лет тоже не подсказали ничего умнее, чем прочитать вслух, что написано.</p><p>— Корпус третьего отряда, — произнёс я глуше обычного.</p><p>Лида свернула лист и пошла дальше не оборачиваясь, будто ничего особенного не произошло. Я двинулся следом и отметил про себя, что для «ничего особенного» шагала она слишком быстро.</p><p>Лестница к пляжу осталась та же, деревянная. Белые перила перекрашивали столько раз, что в сколах проступала вся история ремонтов. Держался я за них крепче, чем требует обычный спуск.</p><p>Пасмурная дымка над морем успела разойтись, и солнце раскалило узкую полосу гальки добела. У берега море светилось бирюзой, прозрачной до самого дна, а к горизонту густело почти до чернил.</p><p>Пластиковые шезлонги тянулись вдоль берега под тростниковым навесом, выстроенные с казённой аккуратностью. В восемьдесят третьем полотенца стелили прямо на камни и ругались за место поближе к воде. Теперь каждому полагался свой лежак, ругаться стало не из-за чего. По-моему, это и называется прогрессом.</p><p>Волна с шуршанием набегала на гальку у самых моих ботинок. Жар шёл сквозь подошвы, и ступни, оказывается, помнили эти камни босиком.</p><p>— Спасательный пост обновили, — говорила она, показывая на вышку с грибком. — Новое оборудование, рации...</p><p>Я её не слышал. Передо мной лежал другой берег, восемьдесят третьего года, с выцветшими буйками и поплавками, делившими пляж на отрядные квадраты. Спасательным постом тогда служили свисток вожатой и её голос, и оба прекрасно обходились без раций.</p><p>Я видел себя, худого, с мокрой тёмно-русой прядью на лбу, выходящего из воды после заплыва. И её: Лида Соколова стояла чуть выше по камням, в закатанных до колен спортивных штанах, и смотрела не на меня, а куда-то на горизонт, будто там происходило что-то поважнее.</p><p>Видение не исчезло, даже когда я моргнул. Ещё немного оно наслаивалось на настоящий пейзаж, потом поблёкло, и остался нынешний пляж и Лида Петрова рядом.</p><p>Она смотрела на меня. Та смотрела на горизонт, эта на меня, и легче почему-то не стало. Всю жизнь ждал такого взгляда, дождался и не знал, что с ним делать.</p><p>Экскурсоводу давно полагалось показывать мне море, а она всё не отводила глаз от моего лица. Так смотрят на единственного за день человека, который чем-то зацепил среди всей вереницы лиц.</p><p>Лида будто сверяла меня с какой-то старой фотографией и не могла найти, где расхождение. Занятие было мне знакомо: тем же я занимался с ней с той минуты, как открылась дверь директорского кабинета.</p><p>Потом она спохватилась и отвернулась к воде. Такого в программе экскурсии не значилось. Там, насколько я успел понять, были бассейн, спасательный пост и коммуникации.</p><p>Мы поднялись обратно по лестнице, и дорожка повела мимо корпусов. Третий я узнал раньше, чем отыскал его глазами.</p><p>Корпус никуда не делся. В памяти он остался белым, теперь его выкрасили в светло-жёлтый, но планировка была прежняя: галерея на втором этаже, вход с низким бетонным крыльцом.</p><p>Я положил ладонь на крашеный наличник у входа. Под слоями новой краски наверняка сохранились наши зарубки, чей-то рост, чьи-то инициалы, вырезанные перочинным ножом после отбоя.</p><p>Внутри когда-то рядами стояли железные койки с никелированными шариками на спинках. Пахло мальчишеским потом и одеколоном «Тройной». Скрипучие половицы выдавали каждого, кто пытался ночью выбраться наружу.</p><p>Лида встала рядом и молчала. Экскурсоводы обычно боятся тишины сильнее, чем пожарной инспекции, а эта ждала и не торопила. Я постоял ещё немного, убрал руку и дал понять, что можно идти.</p><p>Гостевая комната в корпусе для персонала оказалась небольшой, с единственным окном на сосны; из приоткрытой форточки тянуло хвоей. Узкую кровать застелили с армейской тщательностью. Рассчитана она была, судя по всему, на командированных, которые приезжают в одиночку и в одиночку же уезжают. Я поставил сумку у изголовья, обернулся и только тогда понял, что Лида ещё не ушла.</p><p>Она стояла на пороге, опершись плечом о косяк, и разглядывала меня без улыбки, ровно, как недавно на берегу. Папку держала под мышкой и, видимо, так и не решила, закончилась экскурсия или ещё нет.</p><p>— Мы с вами раньше никогда не встречались? — спросила она, не меняя позы.</p><p>Спросила буднично, без нажима, а у меня в груди стало тесно. Похоже, она тоже что-то почувствовала и не знала, как это назвать.</p><p>Я качнул головой, хотя честнее было бы кивнуть. Журналистика приучила меня к простому правилу: не можешь подтвердить факт — не подтверждай.</p><p>— А ваша мать или кто-то из родственников в этом лагере не работали? — спросил я.</p><p>— Нет, — ответила она без заминки. — Я сама из детдома.</p><p>Лида помедлила, будто оставляла мне возможность передумать, потом коротко кивнула своим мыслям и отступила назад.</p><p>— Если что-то понадобится, я у себя. Моя комната двести двенадцатая, последняя по коридору, — сказала она служебным голосом и ушла, бесшумно прикрыв за собой дверь.</p><p>Шаги её удалились по коридору и стихли где-то в самом конце. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали, мелко и неровно.</p><p>Терапевт из редакционной поликлиники назвал бы это возрастным тремором и выписал бы что-нибудь от давления. Давление было ни при чём, это я знал точно. А что при чём, не знал.</p><p>Прошло часа три. За окном стемнело, сосны слились с небом, я успел почитать книгу, взятую в дорогу.</p><p>Я выложил на тумбочку блокнот и диктофон и едва начал готовиться ко сну, как в дверь постучали. Негромко, три раза, как стучат люди, заранее решившие не обижаться, если им не откроют.</p></section><section><title><p>Глава 3. Ночная гостья</p></title><p>Стук поднял меня с кровати. Свет погас ещё после книги, и рубашку пришлось накидывать в темноте, застёгивая на ходу. В зеркале у двери мелькнули седые виски и плечи, ссутуленные сильнее, чем днём. Спина ныла после экскурсии и вечерней прогулки до пляжа, а в блокноте так и не прибавилось ни строчки.</p><p>Память тут же подсунула восемьдесят третий год и дверь с табличкой «Вожатая», в которую у меня так и не хватило духу постучать. Теперь стучали ко мне. Спрашивать «кто там?» я не стал: в моём возрасте за дверью обычно стоит дежурная по корпусу или давление, и у обоих глупо требовать документы.</p><p>На пороге стояла Лида Петрова, в том же светлом платье, что и днём. Волосы, собранные на экскурсии, теперь лежали на плечах вопреки инструкции для гидов, если такая существовала. Ни папки, ни служебной улыбки.</p><p>Смотрела она прямо, чуть прищурив карие глаза, и ничего этим взглядом не спрашивала и не предлагала. Так смотрят, когда долго спорили с собой и наконец бросили. Другая Лида так же прямо смотрела на отряд, только мимо меня.</p><p>Она шагнула через порог, словно всё решила заранее и теперь боялась только передумать. Взяла моё лицо в ладони, крепко, за скулы, и прижалась губами к моему рту так, что зубы коротко щёлкнули. Хватов назвал бы это образцовым лидом: сразу к сути, без вводных слов.</p><p>Слов у меня всё равно бы не нашлось. Горло перехватило, сбывалась старая мальчишеская мечта, чтобы взрослая женщина просто взяла тебя за голову и поцеловала, ни на кого не оглядываясь. Сбывалась с опозданием, как всё, что заказываешь у судьбы без предоплаты.</p><p>Я взял её за талию, и отстраниться даже в голову не пришло. Кожа под платьем была горячей и чуть влажной, словно Лида пришла прямо с пляжа и не успела обсохнуть.</p><p>Губы у неё оказались сухими, сладковатыми. Помада отдавала чем-то полузабытым, так пахли вожатые моей юности, хотя ни одна из них ни разу не подошла ко мне настолько близко.</p><p>Мы пятились вглубь комнаты, не разнимая рук, Лида прижималась всё крепче, и колени у меня подгибались совсем как в восемнадцать. В пятьдесят восемь они подгибаются больше на лестнице, а тут вспомнили прежнюю специальность.</p><p>Я зарылся пальцами ей в волосы, жёсткие, видно, от лака или морской соли. Лида тем временем добралась до воротника и взялась за пуговицы.</p><p>Шли они туго, рубашка не привыкла раздеваться при посторонних. Последняя, на манжете, застряла, Лида дёрнула сильнее, и пуговица с сухим треском отлетела под кровать, где ей, судя по пыли, предстояло провести остаток сезона.</p><p>Я рассмеялся. Одежду с меня срывали и прежде, но обычно этим занимались медсёстры приёмного покоя, и ни одна не извинялась.</p><p>— Прости, — сказала Лида, слегка наклонив голову, как днём, когда слушала, и рук не остановила.</p><p>Сказала будничным голосом, безо всякого придыхания, так извиняются в троллейбусе, наступив на ногу, и едут дальше. Расстёгнутая рубашка повисла на мне, и Лида тут же прижалась губами к открывшейся шее.</p><p>Рубашка полетела на пол. С её плеча поползла лямка, ногти цепляли тонкую ткань. Платье застёгивалось спереди на мелкие пуговки, державшиеся на честном слове. Придерживая меня одной рукой за волосы, другой Лида расстёгивала их сама, спокойно и точно, с той же сноровкой, с какой днём отпирала двери корпусов.</p><p>Платье сползло с плеч и застряло на бёдрах. Я провёл ладонью по её животу, кожа пошла мурашками, Лида коротко, почти беззвучно вздохнула и замерла, будто ждала этого давно.</p><p>Долгое ожидание, впрочем, выпало мне. Ей едва исполнилось двадцать два, а между первым моим взглядом на другую Лиду и этой ночью уместилась целая жизнь.</p><p>Пахло от неё густым кремом, вроде советского, и сладковатыми древесными духами, и запах пробивался даже сквозь сосновый воздух из открытого окна. Так же веяло в лагерном коридоре у комнаты вожатых, где шаг сам собой становился медленнее, чем требовал распорядок.</p><p>До кровати мы ещё не добрались, а половица под нами уже отозвалась: под модным ремонтом в корпусе уцелели советские доски. Лида на секунду замерла, прислушалась к коридору и только потом снова потянулась ко мне.</p><p>Когда она обвила меня ногой, подол с треском разошёлся почти до самого верха. То ли не заметила, то ли сделала вид, что так и задумано, только сильнее прижалась коленом к моему бедру, и по икре у неё прошла короткая судорога.</p><p>Лида оказалась тяжелее, чем выглядела. Я поднял её как умел и понёс к кровати, а она держалась за мою шею обеими руками и не сводила с меня глаз.</p><p>Белое покрывало прогнулось под ней. Пальцы вдруг перестали слушаться, ладони взмокли. Платье раскрывалось всё шире, под ним было простое светлое бельё.</p><p>Соображал я плохо и уже не понимал, на кого смотрю: на Лиду Соколову, на Лиду Петрову или на себя самого, которому отчаянно хотелось перестать думать и сделать наконец то, на что в восемнадцать не хватило наглости. Для двух Лид и одного пятидесятивосьмилетнего мальчишки гостевая кровать была тесновата.</p><p>Я медленно поцеловал её в шею над ключицей, там кожа горячее, чем на щеках. Лида выгнула спину, бедро у неё напряглось. Говорить она перестала, только дышала мне в ухо, и все признания можно было сдавать в архив.</p><p>Застёжка лифчика поддалась не сразу. Пальцы, за годы привыкшие к клавиатуре и чужим опечаткам, вспоминали эту науку неохотно, и Лида, усмехнувшись, расстегнула сама.</p><p>Следом за лифчиком соскользнули разорванное платье и трусики; она приподнялась, помогая мне, и всё это легло на пол рядом с моей рубашкой. Голая, Лида не прикрылась и не потянулась к покрывалу, только на мгновение отвела взгляд к окну, где темнели сосны.</p><p>Разглядывать было некогда, но редакторская привычка к деталям своё взяла. Грудь у Лиды была полная, тяжёлая, с тёмными сосками, которые затвердели, едва по ним прошёлся мой палец. Она выдохнула коротко, почти со смешком, обняла меня за шею и потянула вниз.</p><p>Дальше всё ушло в ритм. Ладонь скользила по её боку, Лида упиралась пяткой в край кровати, под головой у неё шуршала подушка. Прижималась она всем телом, изо всех сил, словно от этого зависело больше, чем одна ночь.</p><p>Мысль, что других мужчин в её мире не осталось, засела в голове прочно. В пятьдесят восемь от такого пьянеешь, и трезветь я не собирался.</p><p>Торопиться было нельзя. Лида вся горела, одно резкое движение, и всё оборвалось бы раньше времени. Дыхание у неё сбилось, губы то размыкались, то снова находили мою шею. Несколько раз она произнесла моё имя, растягивая с усилием, как имя, которое боятся забыть.</p><p>Её пальцы сжались у меня на спине. Лиду мелко трясло. Длинные тёмные волосы рассыпались у меня по груди и щекотали. На губах у неё была соль и ещё что-то, чего ей, видно, очень не хватало.</p><p>Матрас пружинил, хлопала штора, сосной пропахла уже вся комната.</p><p>Она двигалась мне навстречу, то торопила, то придерживала, а когда ритм у меня сбивался, тихо смеялась мне в шею. Так надолго меня ещё никогда не хватало.</p><p>Лида сомкнула ноги у меня за спиной, уткнулась подбородком мне в плечо, и повернуть её на бок так и не вышло. Узкая кровать ходила ходуном, простыня путалась в коленях, в какой-то момент моё лицо оказалось у неё между грудей, и дышать там можно было только ею.</p><p>Она поймала мою ладонь и прижала к своему горлу; под пальцами билась жилка, частая, неровная. Теперь уже я повторял её имя, и было не разобрать, кто из нас кого ведёт. Никуда бы не уходить из этой комнаты, где на полу валяется наша одежда, подушка пахнет чужим, и совершенно не важно, кому из нас завтра делать вид, будто ничего не было.</p><p>Темп спал, и Лида впилась ногтями мне в плечо. Выступила кровь, совсем немного, и к её духам и моему поту примешалось железо.</p><p>На краю сознания всё же шевельнулся журналистский вопрос: с чего бы девушке, знакомой со мной полдня, приходить ночью к командированному старику, и не очередной ли это сон из тех, что я умею себе заказывать? Кровь на плече ответила за меня.</p><p>Злило одно: в восемьдесят третьем на такое меня бы не хватило, не нашлось бы ни слов, ни голоса. Теперь казалось, что ради этого поездка и затевалась, а редакционное задание было так, пропуском на типовом бланке. Хватов требовал привезти живой материал, и живее этой ночи со времён того лагеря со мной ничего не случалось.</p><p>Лида дошла до края первой, коротко вскрикнула и сжала меня так, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Держаться дальше было незачем, да и нечем, и я сдался следом. В ушах шумело, тело налилось тяжёлым теплом.</p><p>Она откинулась на спину. Губы приоткрыты, глаза в потолок, по шее стекает тонкая струйка пота, грудь тяжело ходит вверх и вниз. Мой лоб лежал у неё на плече, и отрываться я не спешил.</p><p>За окном в темноте чиркнула зажигалка, ночной сторож или кто-то ещё из обитателей лагеря, кому тоже не спалось. Простыня промокла, в голове было пусто, и оставалось одно тупое, животное желание не отпускать эту женщину дальше вытянутой руки.</p><p>Лида медленно дотянулась губами до моей щеки. Этот поцелуй я решил считать обещанием следующей ночи. Из приоткрытого окна тянуло прохладой, но в комнате прохладнее не становилось.</p><p>Бедро под моей рукой было ещё горячим. Глаз она так и не закрыла, смотрела в одну точку на потолке и, кажется, улыбалась, только куда-то мимо меня.</p><p>О возрасте и репортаже я больше не думал, о завтрашнем дне тем более. Была гостевая комната, узкий матрас и запах двух тел, честно отдавших друг другу всё, что могли, и ни пафосу, ни попыткам оправдаться или сыграть главную роль места тут не нашлось. Я положил ладонь ей на живот. Руки больше не дрожали, и то давнее, так и не сказанное, кажется, отпустило.</p><p>Было так тихо, что из глубины коридора донёсся щелчок холодильника, единственного в корпусе, кто этой ночью работал по графику. Мы понемногу успокаивались; живот под ладонью поднимался и опускался всё ровнее.</p><p>Профиль её в полумраке читался чётко: прямой нос, полуоткрытые губы, прилипшая к виску тёмная прядь. Заговорила она тихо, почти без интонации, как говорят сами с собой.</p><p>— Не знаю, что со мной случилось, — сказала Лида, не поворачивая головы. — Ты появился, и я поняла, что всю жизнь хотела именно такого человека.</p><p>Сказано было ровно, без дрожи, как зачитывают из чужой истории болезни, и это пугало больше слёз или смеха. Ответить мне было нечем, хотя на словах держалась вся моя профессия: перекладывать чужие мысли в ровные столбцы абзацев.</p><p>Любой ответ вышел бы мельче того, что творилось внутри. «Я тоже» было бы враньём, в короткое «тоже» это не влезало. А правда прозвучала бы ещё хуже. Эту фразу я ждал с восемьдесят третьего, тысячу раз проговаривал её про себя бессонными ночами, представляя, как её говорит Лида. Скажи я это вслух, от ночи осталась бы одна неловкость.</p><p>Потолок, в который смотрела она, а теперь и я, был пуст, если не считать извилистой трещины у самого карниза. Похожа она была на правку, которую так никто и не решился внести.</p><p>Лида ещё немного подождала. Что-то можно было сказать, но рот у меня так и не открылся.</p><p>Кровать качнулась, Лида села и спустила ноги на пол. Половица под её ступнёй скрипнула точно так же, как пол нашего корпуса тем лагерным летом, когда очередной смельчак из палаты пробирался покурить.</p><p>В темноте зашуршала ткань, Лида собирала с пола одежду. Звук был сухой и короткий, как у страницы в толстой книге. Свет так никто и не зажёг, но двигалась она уверенно, застёжки и лямки находила не глядя, словно знала эту комнату давно.</p><p>Головы я так и не повернул, только слушал. Шорох, пауза, короткий треск: разорванный подол, видно, пришлось завязать узлом. Опять шорох, негромкий стук туфель. Матрас прогнулся, Лида присела на край застегнуть ремешок. Звякнула застёжка, в тишине до нелепости громко.</p><p>Наконец стихло и это. Матрас в последний раз качнулся, освобождаясь от её веса, и мягкие, почти неслышные шаги ушли к двери. Больше Лида ничего не сказала и, кажется, не обернулась.</p><p>Дверь открылась и закрылась так тихо, что замок даже не щёлкнул. По лицу прошло лёгкое движение воздуха, похожее на выдох.</p><p>Под дверью лежала узкая ровная полоса света из коридора и тянулась вдоль плинтуса, не мигая. Казённой лампочке было совершенно всё равно, что здесь произошло.</p><p>Её духи ещё держались в воздухе и, похоже, въелись в наволочку. С сосной из окна получалось что-то третье, ни на что не похожее, и названия этому я не подобрал бы даже под угрозой для профессиональной репутации.</p><p>Заснуть не получалось, и я просто закрыл глаза. Началось привычное, знакомое с детства, с тех вечеров, когда я засыпал под собственный монтаж: прожитый день раскладывался на кадры, кадры менялись местами, лишнее вычёркивалось.</p><p>Слово «моделировать» нашлось для этого только в зрелом возрасте, когда работа с текстом стала профессией. Голова, как выяснилось, всю жизнь занималась тем же: резала и склеивала.</p><p>Тему на эту ночь я выбрал, едва за Лидой закрылась дверь: лето восемьдесят третьего, лагерь «Чайка». Обычно такой сон приходил рыхлым, как старая киноплёнка с осыпающейся эмульсией, контуры размыты, цвет выгорел.</p><p>На этот раз он набирал плотность, какой у него не бывало ни разу. Смолистым сосновым духом ударило в нос так, как память не умеет. Следом пришли звуки: хруст гравия под чужими ногами, скрип несмазанной двери, где-то у волейбольной площадки далёкий детский крик.</p><p>Картина наваливалась разом, без порядка и привычных склеек, и достраивалась слой за слоем сама, я в этом уже не участвовал.</p><p>Затянуло резко, с ускорением, как в прорубь, когда не успеваешь вдохнуть. На границе сна и яви запомнилось последнее: подо мной что-то жёсткое и узкое, с никелированными шариками на спинке. Гостевой кровати уже не было.</p></section><section><title><p>Глава 4. Назад в «Чайку»</p></title><p>Горн ударил в уши раньше, чем я понял, где нахожусь. Никакой мелодии, никакой киношной торжественности: жестяной вой за окном, короткий и бесцеремонный, как пощёчина. Я рванулся сесть. Подо мной оказалась железная кровать с никелированными шариками на спинке и матрасом в три пальца толщиной. Такие матрасы явно задумывались как воспитательная мера, про сон там никто не думал.</p><p>Простыня была белая и жёсткая, с синим штампом поперёк нижнего края: «Лагерь Чайка, 3 отр.». Буква «й» смазалась, и лагерь превратился в «Чаику», птицу неизвестной породы. Штамп я изучал долго, как в редакции изучают присланное опровержение, и только потом решился поднять глаза.</p><p>Руки лежали поверх простыни, чужие и почти оскорбительно молодые. Молодость эту они ничем не заслужили. Ни морщин, ни пигментных пятен. Не было и вспухших вен на тыльной стороне, к которым я привык, как привыкают к соседям по лестничной клетке: не здороваешься, но в лицо знаешь. Запястья тонкие. Ногти острижены неровно, по-восемнадцатилетнему, то есть ровно настолько, чтобы об этом не думать.</p><p>Пальцы сами сжались в кулаки. Злости тут не было, тело проверяло, слушается ли оно. В последний раз такие руки я видел на любительских снимках, где они неумело держали то весло, то гитару и ни разу — девичью ладонь.</p><p>Палата была длинная и сумрачная. Единственная голая лампочка под потолком не горела, хватало окон: снаружи светало, а июньское утро в Крыму никого не предупреждает.</p><p>Вдоль стен стояли восемь коек. Пол, крашенный суриком, скрипел под ногами, а кажется, скрипел и сам по себе, от температурного расширения или от давней обиды на всех, кто по нему топтался.</p><p>С широких оконных рам краска слезала лоскутами, и ногти тут были ни при чём: она отходила там, где сама решила. В приоткрытую форточку тянуло морем и сосновой смолой.</p><p>На подоконнике у среднего окна лежали огрызок карандаша и скомканный фантик от «Мишки». Вещественные доказательства здешней жизни, протоколов на которую никто не составлял.</p><p>Воздух в палате стоял плотный, слоями. Пахло мальчишеским потом и «Тройным» одеколоном, которым лет с тринадцати поливаются просто для того, чтобы поливаться. От умывальника в конце коридора несло хлоркой, а откуда-то издалека, из столовой, тянуло разваренной манкой.</p><p>Так пах июнь восемьдесят третьего. Это я знал точно, потому что помнил. Память работала исправно, в том и была беда.</p><p>Паника шла волнами, с передышками. Первая толкнула сердце не туда, куда обычно, а правее и глубже, где оно бывает только при очень плохих новостях. От второй пересохло во рту, сглотнуть не получилось. Третью перебили с соседней койки.</p><p>— Слушай, ты вчера всё-таки успел смыться с пляжа?</p><p>Голос был живой, рыжий и веснушчатый, если у голосов вообще бывает цвет. Павел Батищев сидел на кровати в серой майке и трусах в синюю полоску, болтал босыми ногами и смотрел на меня как на должника, с которого до завтрака положено получить внятный ответ. То, что я только что пережил нечто фундаментальное, его не касалось.</p><p>— После того как мы Лиду голышом застукали, — уточнил он, словно вчерашних дней у нас набралось несколько и нужный следовало опознать по особым приметам.</p><p>— Да, — сказал я, ещё не сообразив, что отвечаю. Ладонь сама смахнула со лба упавшую прядь. Тело здесь, похоже, обжилось без меня.</p><p>Я соврал. Смыться вовремя мне не дали: последним я запомнил Лидино «За мной!», после которого ушёл через свои два слова, а чем всё кончилось здесь, не знал никто, кроме, видимо, самого вчерашнего дня. Пашку, к счастью, подробности не интересовали.</p><p>— Ну и отлично. — Павел хлопнул себя по коленке и тут же переключился, как переключают радио с новостей на музыку. — Каша сегодня манная, я у дежурного узнавал. С комками. Я её всё равно ем: после неё до обеда есть не хочется, а обед сегодня поздний, до него целая геологическая эпоха. Сначала линейка, потом завтрак, после завтрака свободное время. Пашка журчал, как плохо закрытый кран, а я сидел на продавленной сетке и медленно переваривал одну простую вещь. Раньше никакого «вчера» не было.</p><p>Прежние сны были устроены иначе. Они начинались с чистого листа, никакого «до» у них не имелось, и вспоминать там было некому и нечего.</p><p>А Пашка спросил про побег с пляжа. Значит, побег был. И ночь была, и луна над морем, и Лида Соколова, купавшаяся нагишом, и Пашкин стремительный отход в темноту. Всё это осталось в чужой памяти, не только в моей голове.</p><p>Следующий вдох я сделал позже, чем положено пятнадцатилетнему мальчику, которого разбудил горн. Но пятнадцатилетние и не таскают в себе вторую, уже прожитую жизнь со всеми её обстоятельствами. Восемнадцатилетний, которому по путёвке значилось пятнадцать, таскал. Об этой поправке знал один я, а путёвка, как всякий советский документ, знала своё и спорить не собиралась.</p><p>Сосед не умолкал. К каше прибавился волейбольный мяч, на который к полудню без нормального завтрака смотришь как на еду. Я слушал и разглядывал его. Рыжие вихры торчали в три стороны сразу, веснушки сидели так густо, будто их набрызгали из пульверизатора, а карие глаза ни на чём не задерживались, как и сам хозяин.</p><p>Лица и голоса Павла память толком не сохранила, осталось ощущение. В первые дни той смены он взял меня под опеку, ни о чём не спросив. Таскал за собой, вталкивал в любую компанию, не давал стоять у стенки с видом подсудимого и, появляясь рядом, просто считал, что мне интересно то же, что и ему.</p><p>Тогда я думал, что он такой со всеми, неугомонный и всеядный на людей. Может, так оно и было. Только эта его манера присваивать людей без спросу и тащить за собой в жизнь и не дала мне замкнуться в первую же неделю.</p><p>Спасибо Батищев от меня так и не услышал. Неблагодарности тут не было: в восемнадцать просто не понимаешь, что с тобой происходит. Это доходит позже, обычно к первым похоронам.</p><p>И сейчас мой самозваный опекун, шевеля босыми пальцами на суриковом полу, не давал мне оцепенеть с той же спокойной бесцеремонностью, что и сорок лет назад. Сам он об этом понятия не имел.</p><p>На третьей от двери койке кто-то из наших заворочался и натянул простыню на голову: участвовать в происходящем он отказывался, горн его не убедил. Разумно. Мне такой вариант, к сожалению, не подходил.</p><p>— Ты слышишь вообще? — Павел щёлкнул пальцами у меня перед носом, не меняя интонации.</p><p>Я слышал. В ту смену Пашкин голос был для меня фоном, вроде шума моря за окном, который на второй день перестаёшь замечать. Теперь я ловил каждое слово, как свидетельские показания: раз Пашка со мной разговаривает, значит, я действительно здесь.</p><p>— Слышу, — отозвался я. Голос вышел звонкий, мальчишеский, будто его забыли настроить после долгого хранения.</p><p>— Ну тогда вставай. — Павел спрыгнул с кровати и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Громов после горна сам корпус обходит, вожатым не доверяет, и лежать в это время тебе не советую.</p><p>Фамилию директора Пашка произнёс, как называют стихийное бедствие: без ненависти, просто понимая, что встречать такое лучше в вертикальном положении. Спорить со стихией я не стал и поднялся.</p><p>Доски были холодные, июньские. За ночь из них вытянуло всё дневное тепло, и пятки узнали об этом прежде головы. Горн за окном умолк. Своё он отыграл, а результаты его не интересовали.</p><p>Под кроватью стояли сандалии, советские, на твёрдой подошве, без всяких притязаний на амортизацию. Первую неделю такая обувь воюет со стопой, потом стопа сдаётся и начинает воспринимать асфальт как личное дело. Мои ступни, судя по отсутствию мозолей, сдаться уже успели, только мне об этом не сообщили.</p><p>В коридоре второго этажа пахло так, как пахнет только в кирпичных корпусах, переживших не одно поколение пятнадцатилетних: мокрой тряпкой дежурного, прелой обувью и ещё чем-то, что заводится, когда много людей с одинаковыми задачами подолгу живут в одном помещении.</p><p>Стены были цвета разбавленного молока. Дощатый пол тянулся до самого конца коридора, где из стены железным горбом выпирал рукомойник: три крана в ряд, над ними полочка, на полочке чужое мыло в мыльнице с отколотым краем.</p><p>Справа, сквозь перила галереи, шёл рассветный свет, серый с голубизной и пока не греющий. Такой солнце высылает вперёд на разведку. За прутьями виднелись пустые в этот час волейбольные площадки и круглая клумба на развилке дорожек: по краю белые петунии, в центре теснится красная герань. Не то клумба, не то государственный документ.</p><p>Внизу хлопнула дверь, по гравию торопливо прошуршали шаги и стихли. Утро собиралось с силами, и кое-кто из обитателей лагеря, судя по всему, тоже.</p><p>Рукомойник оказался с характером. Средний кран сочился тонкой струйкой, правый бил с напором, его я и выбрал. Вода ударила в ладони холодом и отдала на губах металлом, как всякая вода из труб, помнящих первую пятилетку. Лоб обожгло, заныли зубы. Во сне так не бывает, это было настоящее.</p><p>Второй раз я зачерпнул медленнее, третий ещё медленнее, нарочно. Рукам нужно было занятие, пока голова разбиралась с тем, что висело над рукомойником.</p><p>Из зеркала смотрело лицо, которого я не видел с восемьдесят третьего. Фотографии не в счёт, они врут в обе стороны, и в молодость, и в старость.</p><p>Исчезли морщины у глаз, исчезли залысины. Пропала складка под подбородком, которую в нынешних зеркалах я встречал со всё большим раздражением. Упрямая морщинка между бровями осталась на месте, как родовое проклятие по мужской линии, а всё остальное было чужое, гладкое, нераспечатанное, неприлично юное.</p><p>По краям стекло помутнело от водяного камня, и лицо в нём расплывалось, словно его наспех промыли.</p><p>На восемнадцать это лицо явно не тянуло, так что обман выходил если не благородным, то по крайней мере несложным. Номер, понятно, прошёл. Мать распорядилась ещё у ворот лагеря, коротко: «Ваня, ни слова о возрасте. Тебе — пятнадцать».</p><p>Нина Васильевна была женщина практичная. Оценивала ситуацию без сантиментов, вписывала факты в план и шла дальше. Восемнадцатилетний сын, выглядевший на пятнадцать, был для неё ресурсом, а ресурсами моя мать не разбрасывалась.</p><p>Паспорт лежал в рюкзаке у кровати — единственный материальный довод в пользу того, кем я был на самом деле. Его стоило переложить поглубже, на самое дно. Специально искать никто не станет, но такие вещи умеют оказываться не там, где их оставили.</p><p>Сзади скрипнул пол. Подошёл Павел с вафельным полотенцем через плечо, лагерным, с красной полосой по краю, застиранным до полного безразличия к собственной судьбе. Говорил он на ходу и с середины, как будто по дороге от палаты успел произнести ещё пару абзацев, которых никто не слышал.</p><p>— Сегодня хороший день, — объявил он, пристраиваясь к среднему крану. — На пляже Лида дежурит. А то придёт директор, и купаться при нём как экзамен сдавать: стоишь по грудь в воде и гадаешь, какую инструкцию нарушил.</p><p>На слове «Лида» у меня сбилось дыхание и загорелись щёки. Видело это только зеркало. Вода капала с подбородка на железо и уходила в слив. Пятьдесят восемь лет жизненного опыта, а хватило одного имени, которое рыжий мальчишка походя бросил у рукомойника.</p><p>Батищев ничего не заметил. Он плескал в лицо водой, фыркал и умывался с детской обстоятельностью, то есть ни о чём при этом не думая.</p><p>— Громов вообще считает, что детям дальше метра от берега делать нечего, — продолжал он сквозь плеск. — Как будто море виновато, что оно глубокое, и ему положен выговор с занесением.</p><p>Полотенце висело на крючке справа, на кромке химическим карандашом было выведено «Алексеев». Почерк материнский, с нажимом, каким подписывают решения, не подлежащие обжалованию. Я вытер лицо, шею, снова лицо и ещё раз посмотрел в зеркало.</p><p>Теперь смотрел уже по-рабочему, без паники. Появился прищур, который за тридцать лет в редакции вырабатывается сам собой: глядишь на источник и задаёшь три вопроса. Что здесь есть, что из этого следует и что с этим делать. Журналист задаёт их всему подряд, в том числе собственному отражению над советским рукомойником.</p><p>С первым вопросом всё было быстро. Здесь был я, восемнадцатилетний по паспорту и пятнадцатилетний по путёвке, в лагере «Чайка», в июне восемьдесят третьего, с полной памятью пятидесяти восьми лет и с вчерашним днём, который у меня, оказывается, имелся.</p><p>Второй тоже не задержал. Время здесь шло само, не дожидаясь, пока я его выстрою, по расписанию, которое составлял не я.</p><p>Над третьим стоило бы подумать, но ответ на него у меня давно лежал готовый, простой и без всякой загадки. Такие вещи понимаешь через полжизни, когда нужный момент уже ушёл, вежливо кивнув и не оставив адреса. Подойти надо было в первый же день и заговорить. А я топтался на краю чужого внимания, как будто сам этот край уже что-то отвечал.</p><p>Молчание тогда меня ни от чего не уберегло. Оно просто тянулось сорок лет, тихо, без перерывов, как пропуск, который исправно продлевают, хотя по нему никто не ходит.</p><p>Горн за окном, решив, видимо, что с первого раза не дошло, протрубил ещё раз. Деловито, без вариантов, как повестка под роспись.</p><p>— Всё, пошли. — Павел перебросил полотенце с одного плеча на другое. — Мне ещё нормальное место на линейке занимать. Только не рядом с Кириллом: он вчера наступил мне на ногу и сделал вид, что не заметил.</p><p>Коридор уже наполнялся. Мальчишка в одной майке пробежал к рукомойнику, стукнулся локтем о перила и даже не обернулся. С другого конца кто-то во всё горло звал соседа, без всякой тревоги, по причинам, очевидным только ему самому.</p><p>Корпус оживал, как оживает любое здание, набитое подростками: быстро и ничуть не жалея о тишине, которая стояла тут минуту назад.</p><p>Сквозь прутья перил внизу видна была главная дорожка к столовой. По ней уже шли ребята из другого отряда, слишком далеко, чтобы разобрать лица. Тёмные фигурки держались плотной кучкой. Рано утром мало кому охота оставаться наедине со своими мыслями.</p><p>Пашка уже шагал к лестнице, и мне оставалось только догонять.</p><p>Скрипели половицы, тянуло хлоркой и манной кашей. В этом запахе лежало всё лето восемьдесят третьего, запечатанное, как письмо, которое наконец дошло до адресата.</p><p>На этот раз я собирался его прочитать. И ответить, до чего за все эти годы так и не дошли руки. Промолчать снова значило проиграть, разве что с хорошей осанкой.</p><p>Лиду Соколову я тогда не завоевал. Держался на расстоянии, ждал знака, а дождался конца смены, и если знаки были, с такого расстояния я их не разглядел.</p><p>Вожатой третьего отряда было двадцать два года. Строгость и высокомерие она носила старательно, как носят их люди, которым всё время приходится держать оборону. Что под всем этим, я знал.</p><p>Узнал в другой жизни, в этом же лагере, от женщины с её лицом: она вошла ко мне без объяснений и поцеловала первой. Уши у меня загорелись от одной мысли. Объективным такое расследование не назовёшь, но других источников у меня не было.</p><p>Внизу ждала линейка. Там мне предстояло снова увидеть Лиду Соколову, и впервые — зная, чем кончается молчание.</p><p>На выходе из корпуса расстегнулась кожаная пряжка на сандалии, потёртая по краям до бледного медного блеска. Расстегнулась, конечно, в самый неподходящий момент, как всё, что держится на честном слове. Пашка умчался вперёд, и у дверей я остался один.</p><p>Пока я возился с застёжкой, в меня упёрся чей-то взгляд, тяжёлый и пристальный. Любопытства в нём не было. Он ждал, как ждёт сторож у ворот.</p><p>Сердце застучало чаще. Восемнадцатилетнее тело испугалось сразу, пятидесятивосьмилетний рассудок подтянулся с опозданием и повода успокоиться тоже не нашёл.</p><p>У бетонной лестницы стоял незнакомый пионер в форменной рубашке, рукава закатаны до локтей. Лицо плоское, безразличное, глаза узкие, будто он щурился на утреннее солнце. Я его не знал и в то же время откуда-то знал, только откуда, из прошлого или из будущего, сказать не мог. Журналистская память на лица, которой я в своё время гордился, выдала на этот запрос пустую карточку.</p><p>Мальчишка смотрел прямо на меня и не мигал. Обычный пионер, скучающий перед линейкой, или соглядатай, приставленный за мной следить? Уголки его губ коротко дёрнулись. Улыбка вышла скупая, недобрая и почти механическая.</p><p>Я рывком выпрямился, руки подобрались сами. Защищаться или бежать, решить я не успел, хотя напрягшиеся икры явно голосовали за второе. Но у лестницы уже никого не было: незнакомец затерялся среди пионеров, спешивших на линейку, будто и не стоял там вовсе. Взгляд в спину я чувствовал до самого плаца.</p></section><section><title><p>Глава 5. Расплата за пляж</p></title><p>Утренний воздух на плацу был плотный и сырой, и вдыхать его приходилось с усилием, будто каждый вдох здесь тоже полагалось отработать. Половина ребят досыпала стоя. Другая половина, судя по лицам, уже прокладывала в уме маршрут к столовой и горну ранний подъём не простила. Меня занимал вопрос поскромнее. Существую ли я на самом деле или это всё тот же сон, только хитрее обычного?</p><p>Асфальт плаца давно пошёл трещинами, по нему каждый вечер шаркали на танцах до отбоя, и так смена за сменой. Посередине торчал железный флагшток, краска с него сходила целыми пластами. Покрасить его можно было только из нового бюджета, а новыми здесь бывали одни смены.</p><p>Пахло нагретой смолой и ночной сыростью, а со стороны столовой тянуло хлебом, его здесь всегда подавали горячим. Такого хлеба я потом не встречал ни в одной московской булочной. Искал, правда, вяло, как ищут ключи, хлопая себя по тем же трём карманам.</p><p>Отряд выстроился в шеренгу. Пашка встал справа от меня, слева оказался мальчишка, чьё имя ещё не успело прилипнуть к памяти. Старожилы косились исподлобья и берегли силы на весь день. Новички таращились во все стороны сразу, боясь что-нибудь пропустить.</p><p>Пашка числился признанным специалистом по людям, во всяком случае в собственных глазах. Комментировал он всё подряд, но шептал так ловко, что ни один вожатый не смог бы поручиться, открывал ли он вообще рот.</p><p>— Ты вот на Леру глянь, — прошептал Пашка флагштоку, которому, судя по сосредоточенному взгляду, и докладывал. — Она за линейку смотрит на тебя уже третий раз. Совпадений таких не бывает, это тактика. Если начнёт жевать галстук — значит, дело серьёзное.</p><p>Лера Окунева стояла через три человека от нас. Практиканток из пединститута ставили на линейку вместе с пионерами, и педагогический стаж они набирали честно, стоя. Медную рыжину растрёпанных косичек не спрячешь ни при каком освещении. Веснушки рассыпались по вздёрнутому носу без всякой системы, как опечатки в гранках у сонного корректора, а серо-зелёные глаза следили так внимательно, что работай она на ГРУ, досье на меня легло бы на стол начальству ещё до подъёма флага.</p><p>Я покраснел от воротника до щёк раньше, чем успел себе это запретить. Организм такие вещи с сознанием не согласовывает, а с пятидесятивосьмилетним и подавно. Розовый дневник лежал у практикантки в руках, и она что-то туда записывала, не выпуская меня из виду.</p><p>Я отвёл взгляд на сантиметр вправо, как всякий опытный человек, пойманный с поличным. Пашка тут же выдал новую справку, прикрыв рот ладонью и изобразив зевок.</p><p>— А про Милу Красавину я бы так сказал: к ней лучше не подходить без шлема. Она если улыбнётся — забудешь, как тебя зовут. А если не улыбнётся — голову откусит, и никто не пожалеет.</p><p>Мила стояла ближе к середине и держалась так, будто линейку затеяли ради неё. Галстук завязан идеальным треугольником, две тугие каштановые косы с белыми бантами лежали на плечах волосок к волоску. Первая красавица отряда выглядела так, словно только что вышла из-под руки стилиста из «Работницы».</p><p>Пашка едва заметно дёрнул подбородком в сторону долговязого парня в самом хвосте строя и перешёл к следующему экспонату.</p><p>— А вот Говядин. Этот тебя возненавидел с первой секунды, как только увидел, что Лера на тебя глядит. У него талант: он сначала смотрит, потом думает, потом опять смотрит, только уже с новыми мыслями.</p><p>Говядин был тощий, узкоплечий, и длинные руки болтались при нём отдельно, будто его собирали по частям да так и бросили на полдороге. Над верхней губой темнел первый пушок, предмет явной и ничем не заслуженной гордости. Лицо у Антона было хмурое, обиженное заранее на всё, что ещё только случится. Понадобится в лагере кого-нибудь сделать крайним — первым в списке окажусь я.</p><p>Пашка клялся занять место подальше от Кирилла Добрина, но тот со своей компанией всё равно стоял у него по правую руку. Копну рыжеватых волос, не знавшую расчёски, и ободранные колени, которые он, похоже, сбивал даже во сне, ни с чем не спутаешь. Разглядывал меня Добрин с таким искренним восхищением, что захотелось обернуться и проверить, не висит ли за спиной плакат с моим портретом.</p><p>— Кирюха вообще по-хорошему помешан на новых людях. Год назад за Кепиным бегал, теперь, похоже, ты у него кумир. Смотри не подведи парня. У него сердце тонкой конструкции, расстраивается мгновенно.</p><p>Пашка кивнул на соседа без всякой нежности, вчерашнюю отдавленную ногу он, видимо, ещё не списал в архив. Кирилл же умудрялся даже моргать одобрительно и, кажется, ставил каждому моему движению внутреннюю «пятёрку».</p><p>Чуть дальше стояла Лена Кондратова, светловолосая и тонкая, совсем другого покроя. Книгу она прижимала к груди обеими руками, как щит. На обложке угадывался Грин, кто же ещё. Лена смотрела поверх строя, туда, где поодаль стоял вожатый.</p><p>Сергей Кепин, двадцати трёх лет, держался в стороне от отряда с видом человека, которому здесь принадлежит всё, включая флагшток. Верхняя пуговица расстёгнута, рукава закатаны, небрежность того сорта, который репетируют перед зеркалом.</p><p>Улыбка с ямочкой на подбородке, которую Кепин, судя по всему, считал главным козырем, до глаз у него не добиралась никогда. Людей этого склада я знал слишком хорошо. Спокойны, пока все стоят ровно, а стоит кому-то выйти из строя, и за ними уже не угонишься.</p><p>Пятнадцатилетняя Кондратова глядела на него и дышала неровно. Так смотрят на того, кто вроде бы может объяснить, как устроен мир, если соизволит потратить на тебя минуту. Объясняют такие обычно другое, сколько на тебе можно сэкономить, и выясняется это, когда требовать сдачу уже поздно.</p><p>Шум моря долетал с обрыва совсем слабый, а может, его достраивало ухо человека, у которого море за взрослую жизнь ушло потихоньку, по одной отложенной поездке.</p><p>Заметив, что Окунева снова раскрыла дневник, Пашка придвинулся ко мне плечом.</p><p>— Запомни, Ваня: если девчонка ведёт дневник, то, поверь, ты уже там есть, причём с личной характеристикой. Осталось узнать — с каким знаком.</p><p>Один из вожатых прохаживался вдоль строя и ставил галочки в списке. Писали в этом лагере, похоже, все, кроме меня, хотя журналистом здесь, строго говоря, был именно я. Пятнадцать лет из путёвки сверять никто не станет, а вот лицо, которое у меня делается под взглядом Леры, выдаёт с головой, и никакая печать тут не поможет.</p><p>Кепин между тем что-то записывал в свой блокнот. Стоило ему поднять глаза на Леру, как её ручка замирала на полуслове.</p><p>Сзади зашептались про завтрак. Ставили на пшёнку, кто-то робко надеялся на колбасу, но в колбасу, как и в светлое будущее, всерьёз не верил уже никто.</p><p>Под этот шёпот я вдруг понял, что память, четыре десятка лет пролежавшая без дела, ничего не переврала. Длинные тени тянулись по плацу, босые ноги ёрзали в сандалиях, всё как тогда. Мелочей человек уносит с собой целый вагон, а главное ухитряется потерять. С правого края кто-то фыркнул, будто подслушал и счёл это слишком сентиментальным для линейки.</p><p>Мила Красавина скользнула по мне глазами без презрения и без интереса. Так приёмщица на овощной базе сортирует картошку по калибру и не задумывается, что каждая картофелина, может быть, считает себя особенной.</p><p>— Слушай, — сказал Пашка, не поворачивая головы, и толкнул меня локтем. — Если сейчас появится Лида, вожатая наша, держи себя в руках. Она людей видит насквозь. Я в прошлую смену соврал, что отчим врач, так она потом до самого отъезда находила поводы мерить мне температуру. Короче, будь собой, только не тем собой, которым ты был вчера на пляже.</p><p>За углом корпуса что-то мелькнуло и пропало. Рядом вразнобой и без особого энтузиазма затянули «Взвейтесь кострами». Кепин дирижировал, лукаво улыбаясь, и следил больше за строем, чем за пением. Голоса расходились и в нотах, и в темпе, каждый держался за свою, как утопающий за спасательный круг, выданный под роспись.</p><p>На линейке выживает тот, кто встал посередине и молчит. Это правило знал всякий, а мой рост нарушал его без моего участия. Над половиной отряда я торчал на голову, как пожарная каланча над слободой, и спрятаться было не за кем.</p><p>— Ради интереса. — Батищев азартно потёр ладони, спрятав их за спину. — Поспорим, что у Милы на ногах не лагерные сандалии, а импортные, из Болгарии. Или что директор сегодня выскочит с проверкой раньше, чем флаг поднимут. Или что кто-то из малышей сейчас блеванёт прямо на белую полосу у флагштока.</p><p>Шеренга на миг выгнулась дугой, кто-то полез чесать колено, а равнение, как известно, держится ровно до первого зуда. Лера смотрела на меня, Антон на Леру, Лена на Кепина, Кепин на всех сразу. Я стоял внутри этой цепочки как зачарованный. С моими-то годами полагалось бы глядеть на всё это свысока, но не выходило.</p><p>Дыхание я старался держать ровным, чтобы не выдать себя второй раз за утро. Пашка рядом усмехался, но догадаться об этом можно было только по веснушкам, которые подозрительно шевелились.</p><p>Память подсунула другое утро, то, первое, на этом же плацу. Тогда солнце било сильнее, пахло мокрым песком после ночного дождя, и хотелось одного — дотерпеть до конца линейки. Значит, всё-таки приврала. Хотя погода тут дело десятое, поменялся прежде всего я сам. Нынешнее солнце едва начинало припекать затылок, от столовой тянуло манкой, над обрывом кричала чайка.</p><p>— Готовься, — шепнул Пашка и едва заметно подобрался, хотя шагать вперёд предстояло явно не ему. — Сейчас будет главное.</p><p>Плац затих, как зал перед поднятием занавеса. Ждал каждый своего, кто чуда, кто вдохновения, большинство же просто момента, когда можно будет сбежать к завтраку. Такую тишину я знал по пресс-конференциям, перед выходом главного лица она всегда самая плотная.</p><p>Появление Лиды можно было спутать с солнечным ударом. Воздух вокруг выгорел добела, голоса и шорохи отступили, как звуки за стенкой соседней палаты.</p><p>Соколова вынырнула из-за угла корпуса и шла быстро, по-деловому, тёмные волосы собраны в тугой хвост. Она не улыбалась, и ямочек на щеках, которые я помнил наизусть, тоже не было. Лицо спокойное, а взгляд сразу давал понять, кто здесь начальство, а кто расходный материал лагеря.</p><p>Карие глаза смотрели внимательно и без всякого тепла, как у людей, чьи решения обжалованию не подлежат. Флаг за её спиной рывками пополз вверх по облезлому флагштоку, а Лида, медленно двигаясь вдоль строя, дошла до меня.</p><p>Лицо вожатой совпадало с воспоминанием до мелочей. Голову она всё так же чуть наклоняла влево, губы сжимала так же сурово, и родинка над верхней губой была на месте. Это лицо я видел и в другом времени, у Лиды Петровой. Там оно было мягче, и годы, кажется, были ни при чём: просто там на меня смотрели не как на нарушителя.</p><p>Взгляд её задержался на мне на долю секунды дольше, чем на остальных. Или, может, ей просто не понравилось, как я стою. Что из двух хуже, я не знал.</p><p>Сорок лет назад передо мной стояла эта же девушка, и я не нашёл ни слова, ни жеста, которые хоть что-нибудь значили бы. Теперь в голове стучало одно: не выпалю сейчас хоть что-нибудь, и история повторится с точностью до знака, как перепечатка старой заметки без единой правки.</p><p>Кепин тоже за этим наблюдал. Глаз с меня он не сводил, и улыбка с его лица так и не сошла, хотя линейка поводов для неё не давала.</p><p>Лида двинулась дальше, так и не сказав ни слова. «Вольно!» скомандовали резко, буднично и с опозданием, и мне почудилось, что команду отдали персонально мне. Строй тут же рассыпался, как палатка с лопнувшей растяжкой, и сандалии затопали так, что даже чайка не сумела бы их перекричать.</p><p>Лера со своим розовым дневником осталась в стороне. Говядин колол меня почти злыми глазами, а Кирюха Добрин увязался следом, как щенок, который ещё не решил, хозяин я ему или новая игрушка.</p><p>Утренний гомон лагеря поглотил минуту, ради которой я, возможно, и прошёл сквозь сорок лет. Сказать я опять ничего не успел. Отличие от первого восемьдесят третьего было пока одно: в этот раз я хотя бы заметил.</p><p>И всё-таки Лида была живая. Сорок лет она хранилась у меня в единственном выцветшем экземпляре, а тут вдруг явилась в оригинале, со всеми правами оригинала.</p><p>Скамейка у входа в столовую облезла до голого дерева, и кто-то нацарапал на ней стишок про Лиду, только про прежнюю. Свою Лиду этот стишок явно пережил.</p><p>Отряд тёк к столовой, меня несло вместе со всеми, и в голове вертелось одно: здесь можно прожить всё по-другому. Вокруг была жизнь, голодная, утренняя, с чужими локтями под рёбрами.</p><p>У крыльца кашей пахло так, что хоть ложкой черпай. Желудок восемнадцатилетнего тела заявил о себе с прямотой, от которой его пятидесятивосьмилетний хозяин давно отвык: не поешь сейчас, и весь день насмарку.</p><p>Гомон отряда ушёл вперёд, и я оказался в узком проходе между стеной корпуса и соснами. Из открытой двери пищеблока тянуло так густо, что щипало в носу.</p><p>Из-за ближней сосны шагнула Лида, будто всю жизнь караулила именно этот момент, и ухватила меня за ухо так, что в глазах потемнело. Без всякого показного рывка, крепко и профессионально подтянула к себе, как берут особо ценного нарушителя, которого жалко упустить.</p><p>Меня развернули лицом к сосновому бору, спиной ко всем возможным свидетелям. Лида стояла почти вплотную, пальцы держали ухо намертво. Тяжёлый цветочный запах её духов я узнал раньше, чем успел испугаться, и на мгновение пропал вовсе. Этим запахом всю мою взрослую жизнь пахло недосягаемое.</p><p>— Если ещё раз, засранец, увижу, что ты подглядываешь за взрослыми голыми тётями… — Она наклонилась к самому уху и зашипела, как газировка из сифона. — Я тебе не только уши оторву, но и всё остальное. Ты меня понял?</p><p>За тридцать лет в редакции меня как только не называли, но подглядывающим засранцем в пятьдесят восемь — ни разу. Щёки горели. В восемнадцать стыд жжёт до костей, а тут к нему прилагалось полвека с лишним памяти и ни одной репетиции на такой случай. Я прикусил губу до крови, чтобы не взвыть, и кивнул.</p><p>— Понял, — выдохнул я, ни на что не надеясь.</p><p>Лида тут же разжала пальцы, отступила на шаг и, даже не взглянув на меня, бросила:</p><p>— Свободен.</p><p>Бросила легко, как сбрасывают груз, который положено скинуть до завтрака, и быстро ушла к столовой, ни разу не оглянувшись.</p><p>Ухо пульсировало и, по ощущениям, дымилось. Три глубоких вдоха ничего не дали, лицо по-прежнему полыхало, и девать его было некуда. Обижаться тоже было не на что. На место меня поставили быстро и точно, надуться я не успел бы при всём желании. А про обещанные на пляже три дня нарядов по столовой Лида не вспомнила вовсе, и эта милость пугала больше любой угрозы. Даже облезлый флагшток рядом со мной выглядел бы живее: с него хоть краска сходила, а с меня никак.</p><p>Пашка подошёл на редкость тихо и сразу засёк, что одно ухо у меня алое, как помидор на солнцепёке. Глянул на меня, потом туда, где скрылась вожатая, и расплылся в веснушчатой ухмылке. Злорадства в ней не было, Пашка просто восхищался, как ловко Соколова управляется с подопечными. Вслух он не сказал ни слова, что для него было почти подвигом, только понимающе кивнул сам себе.</p><p>До столовой мы шли вместе. Мир сузился до одной двери, той, за которой скрылась Лида, и всё прочее, даже железный привкус прокушенной губы, отодвинулось. Я снова жил там, где любая мелкая неудача тянет на конец света, а от каждого узнавания режет так, что сорок лет взрослой жизни бледнеют рядом с одним лагерным утром. Боль и стыд в этот раз были мои собственные. Ухо я заработал честно, Лидино лицо прочитал честно, и на секунду отпала нужда притворяться взрослым, хотя мне почти шестьдесят.</p><p>До крыльца оставалось два шага. Я думал, когда она появится снова и как я выдержу следующий её взгляд. Ухо ещё горело, и меня это, как ни странно, утешало. Впервые за сорок лет Лида Соколова хоть что-то со мной сделала.</p></section><section><title><p>Глава 6. Атака с умным видом</p></title><p>Столовая пахла компотом, хлоркой и чужими руками. По суровой клеёнке только что хлопали ладонями, доводя до хохота всю очередь. Стены, видно, вымыли и забыли проветрить: парило от кастрюль и даже от скамей, отполированных не одним поколением пионерских штанов.</p><p>Полдник в «Чайке» давно считался испытанием на выносливость. Давали кисель с криво нарезанным хлебом и компот в эмалированных кружках. Кидали в компот, по слухам, изюм и груши, но цвет всегда выходил густо-коричневый, как у казённого шкафа, и жаловаться на это было некому.</p><p>Эмаль у многих кружек отбилась по краю. Первый глоток через скол делал тебя чуть взрослее, а если честно, чуть трезвее. Мокрое дерево, распаренные сухофрукты и на самом дне горчинка.</p><p>Этот запах догонял меня потом полжизни: на летучках, на поминках, однажды даже в министерском буфете. Министерский компот был светлее, тоски в нём не нашлось ни капли, и пить его было неинтересно.</p><p>Ноги, в отличие от головы, сомнений не знали. Боком пронесли меня вдоль столов, собрав по дороге все чужие плечи, и встали напротив Лиды.</p><p>Вожатая читала какие-то бумаги, разложив их по клеёнке с ровностью директорского кабинета. Тёмные волосы она убрала со лба, а над листами склонилась так же сосредоточенно, как умела слушать, не оставляя собеседнику надежды.</p><p>Кружка Соколовой, с тёмно-синим узором над сколом, стояла рядом, и над ней поднималась тонкая струйка пара. Кипяток, а может, заварка. Даже пила вожатая не то, что пионеры, и это разделение соблюдалось строже, чем запрет заплывать за буйки.</p><p>На скамью я опустился беззвучно. Подсесть к Лиде оказалось страшнее вступительного экзамена перед комиссией, где не знаешь ни одного лица. За тридцать лет в редакции я брал интервью у министров и у председателя колхоза, обещавшего спустить на меня собаку, и ни разу колени не вели себя так несознательно.</p><p>Лида головы не подняла. Вторжение на свою территорию она, конечно, отметила краем глаза, но виду не подала: вопросов нет, сомнений тоже. Уж лучше бы допрашивала.</p><p>Над руками восемнадцатилетнего власти у меня, как выяснилось, не было. Кружка дрожала, пришлось взять её обеими ладонями. Следом заходило ходуном и всё, что трясётся внутри, когда второй попытки не дадут.</p><p>Тогдашний Ваня не сделал и первой. Всю смену он просидел за дальним столом, разглядывая вожатую поверх хлебницы, и увёз домой только эту картинку. Хватило её надолго. Утешала она плохо.</p><p>Павел наблюдал через проход, из-за соседнего стола, где собрались все, у кого хватило смелости не приближаться к «столу вожатых». Кисель Пашка пил, будто проверял его на прочность, и морщился на каждом глотке. Щёки у него пошли пятнами, рыжие вихры торчали вверх, как у клоуна с цирковой афиши, которого, похоже, рисовали прямо с него.</p><p>Напиток оказался терпимым, если не считать косточки, не принадлежавшей ни изюму, ни грушам. Ещё одна кухонная тайна «Чайки», и её тоже никто никогда не раскроет.</p><p>Над нашим краем стола стало так тихо, что из соседнего зала долетел звон упавшей ложки. Лида листала расписание. Человек с планом на жизнь, сидевший напротив, занимал её примерно как очередная тарелка из посудомойки.</p><p>Начать полагалось естественно, легко, как начинают люди, которым нечего терять. Мне было что, и слова продирались тяжелее компота.</p><p>— Я вот о чём подумал, — выдохнул я. Прядь, как назло, съехала на лоб, а голос сорвался на верхнюю ноту и честно выдал возраст из путёвки. — Вы Трифонова читали? «Дом на набережной»?</p><p>Лида подняла голову. Бровь чуть дрогнула; вручай здесь приз за самый тонкий жест, вожатая брала бы его три смены подряд. Карие глаза смотрели прямо, и в них не было ни меня, ни моего полдника. Одна пауза.</p><p>— Читала. — Так расписываются в получении справки. Больше Соколова ничего не добавила.</p><p>Продолжать я решил по взрослому правилу: раз уж рискуешь, рискуй до конца. Ничего хорошего оно мне ни разу не принесло, но менять привычки за полдником было поздно.</p><p>— Мне там запомнилось, — выдавил я, краснея снизу вверх, как столбик градусника, — что у них в комнате стояли два кресла, и оба смотрели в одну сторону. Будто у людей нет другого выбора, кроме как смотреть на один и тот же мир. Это ведь и про нас…</p><p>Речь звучала чужой. Это пятидесятивосьмилетний редактор отдела «Общество», засевший у меня внутри, проталкивал через юношеское горло мысли для совсем другой аудитории. На планёрке этот абзац вычеркнули бы первым.</p><p>Бровь вожатой поднялась выше. Лида промолчала ровно столько, чтобы это стало неприличным, потом не спеша поднесла кружку к губам и подержала её там.</p><p>— У тебя все люди одинаковые? — Кружка опустилась на стол с сухим стуком.</p><p>И Лида снова ушла в бумаги, будто никакого разговора не было.</p><p>Батищев через проход зажал рот кулаком, давясь киселём, уши у него налились малиновым. Таращился он на меня, как на человека, при всех сдавшего сочинение по литературе из одного слова «Трифонов». Кисель у него ходил волнами и грозил пятном размером с небольшую союзную республику.</p><p>Девочка с косой, в белом платье, проходя мимо с хлебом у груди, глянула на нас с подозрением: за столом вожатых, по её разумению, книжками прикрывали подрывную деятельность. Вожатая даже не улыбнулась. Разгладила ладонью лист, и карандаш снова пошёл по полям.</p><p>Ямочки, которые появлялись у Лиды только в настоящей улыбке, так и не показались. Пропажу я отметил с цеховой въедливостью, как отмечают в протоколе неявку главного свидетеля.</p><p>Разгромом это назвать было нельзя. Скорее я проиграл партию собственной фигуре, которую сам же и вывел в ферзи. Пашка не унимался: явно ждал от меня чего-нибудь позорнее Трифонова за полдником.</p><p>— Вань, а «Обмен» ты читал? — крикнул он через проход, сияя всеми веснушками сразу.</p><p>Честный ответ был такой: не только читал, но и писал на него рецензию в сорок втором номере газеты. Только номер этот выйдет ещё не скоро, и подобная откровенность прикончила бы мою пионерскую карьеру на глазах у Лиды и всего третьего отряда.</p><p>Оглох я очень своевременно и уставился в клеёнку: голубые цветы вперемешку с зелёными листиками, как на кухонной скатерти у родителей. Только та была ярче и в памяти так и не выцвела.</p><p>Я сделал два медленных глотка. Соколова коротко глянула, не грозит ли напиток её бумагам. Проигрыш я мысленно занёс в пассив личного баланса, в графу, давно заполненную гуще остальных.</p><p>Разговор не складывался, и пора было уходить, пока не опозорился окончательно. Доска скамьи скрипнула, когда я поднялся. Кружку я сжимал крепче, чем требовалось.</p><p>К своим я вернулся без почестей и поставил компот так резко, что стук глухо ушёл в доски под клеёнкой. Пашка сложился пополам и давился смехом уже почти беззвучно.</p><p>Полдник тем временем шёл своим чередом и в мою драму не вникал. Мальчишка из соседнего ряда задел локтем кувшин, брызги полетели по краю стола, и в этом грохоте привычка считать себя взрослым и мудрым облупилась с меня окончательно.</p><p>Опыт, нажитый за полвека, здесь только мешал. Говорил я невпопад, смотрел не туда, шутил для читателей, которые ещё не родились. Правило же оказалось школьное: проиграл — делай вид, что так и задумано.</p><p>Единственным собеседником, который ничего от меня не ждал, я выбрал окно. За стеклом качались сосны, рыжие иголки сыпались на землю, как в детстве, когда отец учил меня замечать, как быстро проходит время. Ученик из меня вышел неважный, заметил я только сейчас.</p><p>Намерение больше ничего не терять я привёз сюда твёрдое. Первым, однако, потерялось лицо, и хватило на это одной кружки за чужим столом.</p><p>К вечеру лагерь менялся. Голоса стихали, лица тускнели от усталости. Аллея вытягивалась и пружинила под ногами рыжей хвоей. Сухая хвоинка забилась в сандалию и колола пятку, и вот в неё я верил безоговорочно, больше, чем в любые книги и в штамп о прописке.</p><p>Лиду я нагнал у клуба, когда она шла с планёрки, и пристроился рядом без спроса, на шаг в стороне. Вожатая смотрела вперёд, удивить её было нечем. Вечера здесь шли одинаковые, как галстуки на линейке, и пионер-попутчик в этот порядок ничего не вносил.</p><p>Воздух пах смолой и сухой пылью. Волновался я так, что пятидесятивосьмилетнему стало бы неловко: у него поводов не нашлось бы ни одного, зато у восемнадцатилетнего их набиралось на целую стенгазету. Я выжидал момент, как паузу в прямом эфире, и наконец решился.</p><p>— «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…»</p><p>Лида замедлила шаг и даже не моргнула. Похоже, этой попытки она давно ждала.</p><p>— «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…» — Ту же строку из «Стансов» вожатая повторила по-своему, с ударением на «не хочу», и, не дав мне перевести дух, коротко бросила: — На Васильевский остров я приду умирать.</p><p>Меня кольнуло узнавание, сильнее, чем стыд. Стихи Лида знала наизусть, а паузы отмеряла точнее метронома.</p><p>— Бродский — не лучший выбор для пионерского лагеря. — Соколова скрестила руки на груди. — Тут даже если скажешь «не хочу», сразу вызывают к директору.</p><p>Ответ так и не нашёлся. Лида свернула на боковую дорожку к третьему корпусу, нашему отрядному, и скрылась раньше, чем у меня родилась хоть одна мысль о продолжении.</p><p>Аллея опустела, на ней остались одни полосы света и тени.</p><p>Строчка про Васильевский остров крутилась в голове, пока я смотрел вожатой вслед. Диагноз точный, если в пятьдесят восемь ты всё ещё догоняешь жизнь по лагерным тропинкам.</p><p>Павел вышел из-за сосны, даже не прячась. Шёл он за мной, выходит, всю дорогу и деликатно дал мне опозориться первым.</p><p>— Ваня, — зашептал он, понизив голос до уровня железной конспирации, — у меня план. Даже три! — Батищев оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и сунулся ближе. — Первый: дарим Лиде цветы с клумбы у столовой. Второй: записка. Стихи или хотя бы что она самая лучшая вожатая на свете. Третий: поём для неё на вечернем костре. Только без фальши, иначе сожрут.</p><p>Веснушчатое лицо светилось: по инструкции Батищева ни один вопрос в жизни не оставался без ответа. Цветы я отверг сразу. Человека, только что срезавшего меня цитатой, клумбой не подкупишь.</p><p>Записка отпала следом. Раз уж слова не сработали, бумага их не спасёт.</p><p>— На костре я вообще не пою, — пробормотал я, разглядывая собственные сандалии.</p><p>Пашку отказ не расстроил. У людей его породы всегда есть запасной вариант, а нередко и запасной к запасному.</p><p>— Ладно, — усмехнулся он, — подумаю ещё. Скажу, когда будет идея получше.</p><p>Сосед по палате свернул в сторону и отстал. Советчики разошлись, стало тихо.</p><p>Там, где скрылась Лида, лежала тень забора. Небо начинало выцветать, и было пусто, как бывает, когда книгу отбирают на середине главы.</p><p>Свет у административного корпуса и днём бывал бледнее, чем везде, а к вечеру солнце и вовсе отказывалось вмешиваться в дела большой советской бюрократии. Доска объявлений на серой стене облезла по краям, и чинить её никто не собирался.</p><p>Расписание купания висело на ней внахлёст с меню на неделю, поверх торчали правила поведения. Обычно тут толпился народ, но сейчас были только мы с Лидой, и объявление на этот раз, похоже, вывесили лично для меня. В виде приговора.</p><p>Вожатая держала папку на сгибе руки и разглядывала выцветшие строчки: выловить бы ошибку и навсегда закрыть её в отчёте о проделанной работе. Я заговорил голосом человека, который знает, что делает, и старательно этого человека изображал.</p><p>— Если нужна помощь с расписанием, я умею составлять таблицы. — Сам я при этом изучал меню на неделю, лишь бы не встретиться с ней глазами. — Опыт есть, могу попробовать накидать что-нибудь удобное.</p><p>Опыт мой потянул бы на три таких лагеря и одну редакцию, но предъявлять его было нельзя. По лицу Лиды скользнуло удивление и тут же пропало.</p><p>— Спасибо, Алексеев.</p><p>Так учительница хвалит второклассника за принесённый к доске мел. Соколова коротко качнула папкой, и дверь корпуса легко закрылась за ней. Дверь тоже не нашла, о чём со мной говорить.</p><p>Таблица у меня всё-таки сложилась, пусть и в уме. Строки: Трифонов, Бродский, расписание. В последней колонке у всех стояло одно и то же. В газетном деле три одинаковых случая называют тенденцией и пишут о ней с холодной головой. Голова у меня и оставалась холодной, а вот тело участвовать в анализе отказывалось.</p><p>Листки на доске, возле которой я так и остался, трепетали на сквозняке в ожидании перезагрузки, хотя слова такого здесь ещё никто не знал. Правила поведения я читал, не видя ни одной фразы.</p><p>Лена Кондратова подошла неслышно. Невысокая, светловолосая, с книжкой Грина под мышкой, глаза в пол, чтобы ни с кем из взрослых не встретиться взглядом. Чутьё её не подвело, просто взрослый на этот раз прятался в пионерской рубашке.</p><p>Пудра на её веснушках, явно позаимствованная у кого-то постарше, лежала неровно, сквозь неё проступал румянец. Помедлив, она протянула мне листок, сложенный вчетверо.</p><p>— Можешь передать Лиде Соколовой? — Голос у Лены был тихий, почти шёпот. — Там ничего такого, просто… мне велели через кого-нибудь, а она на меня и так косится. Она знает, что это для неё.</p><p>Выпалила и явно хотела поскорее уйти. Бумага была тонкая, сквозь складки просвечивали чёрные строчки, и нажим кое-где продавил листок. Кондратова тут же затерялась в гомоне у крыльца.</p><p>По журналистской привычке я развернул записку раньше, чем проснулась совесть. Почерк размашистый, буквы вразнос, будто писавший торопился отдать приказ, пока не передумал. Ни обращения, ни подписи, четыре слова: «Третий корпус, после отбоя». Прощения тут никто не просил. Тут ставили в известность.</p><p>Подпись и не требовалась. Так коротко, не оставляя места для возражений, писал только Кепин. Понятно стало и «велели через кого-нибудь»: взрослый вожатый гонял пятнадцатилетнюю с поручениями, а сам оставался в тени.</p><p>Любопытство как отрезало. Письмо было не мне, меня просто выбрали курьером. Сам я годами раздавал задания корреспондентам тем же тоном и впервые оказался по другую сторону стола.</p><p>Лиду я нашёл в третьем корпусе. Пахло там мокрой тряпкой, суриком и хозяйственным мылом, которое не перебил бы ни один французский аромат.</p><p>Вожатая делала пометки в тетради у отрядного расписания и на шаги даже не обернулась. Листок взяла быстро, читать при мне не стала и сунула в нагрудный карман блузки, где, наверное, хранились все её важные дела. Я вышел во двор, и вслед мне не сказали ни слова.</p><p>Скамейка у фонтана за день прогрелась и теперь отдавала тепло обратно, покалывая под коленями. Расшатанная планка за спиной скрипнула: новых хозяев она не признавала. Посреди бетонной чаши с облупленной синевой журчала струйка, билась о край и падала обратно, всё в том же ритме.</p><p>Мимо тянулись пионеры с полотенцами, за корпусами орали чайки, громко и по-хозяйски, как и положено тем, в чью честь без всякого согласования назвали лагерь.</p><p>В голове держалась одна мысль: я всего лишь почтальон при письме без подписи. Между Лидой и Кепиным что-то было. Даже не симпатия, целый пласт прошлой жизни, когда человека чувствуешь ещё до того, как он войдёт в комнату.</p><p>Сорок лет назад я этого не заметил, слишком был занят собственным молчанием. Роль мне в этой истории досталась эпизодическая, из тех, что в титрах пишут самым мелким шрифтом, если пишут вообще.</p><p>Спешить мне, впрочем, было некуда. Оставаться здесь я мог сколько угодно: там, в гостевой комнате обновлённой «Чайки», время шло своим обычным ходом, и проспи я пять часов, проживи во сне хоть целую жизнь, наяву прошло бы ровно пять. Ключ «Ваня, проснись» лежал при мне, просто пускать его в ход не хотелось. Сны мне, к слову, снились и здесь, на лагерной койке, и чьи они, восемнадцатилетнего или пятидесятивосьмилетнего, я пока не разобрал.</p><p>Струйка тянулась у самого края чаши. Времени у меня теперь было хоть отбавляй, но захоти я что-нибудь исправить прямо сейчас, на этой скамейке, слов бы не нашлось. А ведь ради исправлений я, вообще-то, проделал путь длиной в целую жизнь. Вывод получался так себе.</p><p>Третий корпус, однако, был нашим, отрядным, и «после отбоя» означало: через стенку от моей палаты. Почтальону знать, чем кончаются чужие письма, не положено. Ну а журналист для того и существует.</p></section><section><title><p>Глава 7. Стратегия обаяния</p></title><p>Сосны над «Чайкой» истекали смолой, хвоя сплошным слоем похрустывала под ногами даже у тех, кто никуда не спешил. Крымская природа трудилась без выходных и без отчётности и работала, пожалуй, исправнее горна.</p><p>При дневном свете скамейка у фонтана в тени сосен оказалась почти такой, какой я её запомнил. Доски потемнели от загорелых ног, перекладина шаталась, но держала, если не ёрзать. Пройдёт целая жизнь, скамейку перекрасят, а перекладина так и будет шататься: в нашей стране дольше всего держится как раз то, что шатается.</p><p>Голубая краска на чаше фонтана облупилась, где до цемента, где хлопьями, будто кто-то нарочно отдирал её, чтобы заглянуть внутрь. Из тонкой трубки сочилась вода и разбивалась о трещины светлыми брызгами.</p><p>Я держал на коленях раскрытую тетрадь в клетку, взятую из дома. Писать в ней было нечего, но за годы газетной работы рука разучилась обходиться без блокнота, и тетрадь служила ей чем-то вроде костыля. Листы шуршали тонко и сухо, как деньги, которых у пионера не бывает по определению.</p><p>Клетки шли ровными рядами, строчек в них не прибавлялось. Пустая сетка значила примерно столько же, сколько доска объявлений у столовой с её обещаниями на любой вкус.</p><p>План вертелся в голове лениво. По всем законам жанра полагалось строить тактику завоевания Лиды Соколовой. Мир её был устроен просто: она вожатая, я пионер, причём не самый примечательный.</p><p>Список преград открывала должность. Дальше шли профессиональная холодность и репутация женщины, которую уважают даже те, кто по ночам подглядывает за ней на пляже. В любом коллективе, где начальство живёт за стенкой, уважение с подглядыванием отлично ладят.</p><p>Штурм в лоб у меня уже был, вчерашний, с привкусом полдника. Повторять не хотелось. Кончилось бы как сорок с лишним лет назад, долгим смущением и вечным «не срослось». Надо было, чтобы Лида посмотрела в мою сторону сама, хоть бы и против воли, а для этого мне следовало стать событием. Фон никто не замечает, о фоне даже некрологов не пишут.</p><p>Лагерь для такого плана подходил как нельзя лучше. День в «Чайке» складывался из слухов да мелких побед и поражений, и стоило кому-нибудь себя проявить, к нему тут же прилипала репутация. Отскрести её потом было труднее, чем пригоревшую манку со дна столовского котла.</p><p>Аллея к этому часу почти опустела, изредка пробегали мальчишки из старших отрядов. На соседней скамейке сидела Мила Красавина. Практикантка только что свернула ссору двух девчонок из младшего отряда, не повысив голоса, и никто даже не успел вмешаться. Обе спорщицы, лет по двенадцать, сидели по бокам от неё, как присяжные после оглашения приговора.</p><p>Покончив с делами, Мила принялась ловить взгляды. Нога на ногу, юбка отглажена, блузка застёгнута до предпоследней пуговицы, что по местным меркам считалось верхом откровенности. Одобрения Красавина не ждала, его у неё и так было с избытком.</p><p>Большинство мальчишек такие скамейки обходили. Ярко, опасно, того и гляди покраснеешь и забудешь, как тебя зовут. Молодое тело и само было не прочь пройти мимо, но решения в нём теперь принимал человек, переживший трёх главных редакторов.</p><p>Я встал, под подошвой хрустнула хвоя. Спокойствие пришло само, как в те редкие дни, когда заголовок придуман ещё до интервью.</p><p>Мила заметила меня сразу. Вблизи её лицо оказалось из тех, что случаются, как гроза или проверка из облоно. Тёмные брови дугой, на губах усмешка, в карих глазах хитрый прищур. Подбородок она держала выше, чем соседки, готовая отбиваться и там, где никто не нападал.</p><p>Каштановые косы были перевязаны белыми бантами, пальцы на коленях ещё чуть подрагивали после ссоры. Галстук практикантка повязала с особой тщательностью. Студентки пединститута вообще вязали узел в твёрдом убеждении, что от него зависит зачёт, и, возможно, не ошибались.</p><p>Я сел на край её скамьи, на таком расстоянии, с которого тебя уже замечают, но ещё не просят выйти.</p><p>Девчонки по бокам, одна со свежей ссадиной на коленке, другая с косой, перевитой ленточкой, разом притихли. Я дождался, когда Мила на меня посмотрит, и сказал ровно:</p><p>— Ты разобралась с ними раньше, чем они успели вдохнуть. Большинство взрослых устроило бы из такой грызни собрание с повесткой дня.</p><p>Сказал я это без иронии и без улыбки. Брови у Милы взлетели, будто зачитали приказ, которого не было в распорядке, усмешка сошла с губ, пальцы вцепились в край скамейки.</p><p>Тишина стала плотной, как запах хозяйственного мыла в лагерной умывальне. У одной девчонки приоткрылся рот, вторая резко перекинула косу на грудь.</p><p>На миг лицо у практикантки сделалось растерянным, щёки порозовели. Так розовели дамы из пресс-служб, когда вместо каверзного вопроса слышали, что отчёт у них составлен грамотно: компромат они отбивать умели, а похвалу по делу нет. Опомнилась Мила всё же быстрее девчонок.</p><p>— Ты вообще откуда такой взялся? — спросила она негромко, пытаясь вернуть обычный тон, но голос подвёл. — Тут похвалу либо покупают, либо потом требуют за неё сдачу.</p><p>Я пожал плечами, не успев подумать. В лагере хвалили за чистый подворотничок и звонкую речёвку, а хвалить за ум было такой же вольностью, как явиться на линейку без галстука.</p><p>— А сказать, что я бессердечная, не хочешь? — бросила Мила и развернулась ко мне всем корпусом. В глазах мелькнул испуг, но брови и голос она тут же вернула на место. — Или у тебя свой способ решать конфликты?</p><p>— Твой работает, — ответил я тем же тоном. — Если у кого найдётся лучше, пусть пробуют на тебе.</p><p>Девочка с косой зашептала подружке в ухо, и у обеих пошли пятнами уши. Сарафанное радио вещало без проводов и без цензуры и опережало советскую прессу лет на десять.</p><p>Красавина замолчала. Поражать с первой фразы она привыкла, а сегодня первая фраза досталась не ей.</p><p>Я отвернулся к фонтану. Тёплый ветер трепал подол Милиной юбки и на миг открыл загорелую кожу у колена. Восемнадцатилетний организм отметил это немедленно и с энтузиазмом, пятидесятивосьмилетний редактор сделал вид, что изучает сантехнику.</p><p>Мила наконец собралась. Голова снова поднята, пальцы неторопливо накручивают кончик левой косы. Жест выглядел мирным, домашним, и только позже я узнал, почему мальчишки всего лагеря при виде него старались оказаться подальше.</p><p>— Знаешь, — произнесла она с расстановкой, и в голосе прорезалась прежняя сталь, — после таких слов обычно либо женятся, либо уезжают в другой город, чтобы не было стыдно смотреть мне в глаза.</p><p>Ответ был точный, только яду в нём оказалось меньше обычного. План, задуманный ради Лиды, сработал с первой попытки. На другой женщине.</p><p>Позы я не менял. Спешить было некуда, а в разговоре с женщиной это порой стоит больше красноречия. Младшие спорщицы прижались друг к другу и, судя по лицам, болели за обоих сразу, лишь бы подольше.</p><p>— Жениться мне рано, — сказал я почти серьёзно. — А город — если что, могу выбрать и поближе.</p><p>Мила улыбнулась коротко и устало, без злобы, но уступать не собиралась ни пяди:</p><p>— Вот и выбирай, — бросила она, откинув косу за спину. — Только смотри, чтобы не пожалел. Здесь запоминают всё, каждый проигрыш — на всю жизнь.</p><p>Она и не подозревала, насколько права. Один здешний проигрыш я пронёс до седых висков, и ни работа, ни годы его не стёрли.</p><p>Я кивнул, будто принял предупреждение за чистую монету, и для равновесия ответил, глядя мимо неё:</p><p>— Запоминать у меня получается хорошо. Особенно чужие победы.</p><p>Чужие победы я и впрямь описывал по долгу службы. Свои как-то не попадали в номер.</p><p>Мила хотела усмехнуться, а вышло похоже на признание поражения. Признавать их Красавина явно не умела, и получилось неловко, почти трогательно.</p><p>Девочки по-прежнему молчали. Одна держалась за подлокотник, другая выковыривала ногтем кору из щели между досками. Пахло водой из фонтана и раздавленной хвоей, солнце полосами ложилось на колени.</p><p>Мы помолчали. Так молчат после партии вничью, когда каждый втайне записал очко себе.</p><p>Затягивать сцену я не стал. Поднялся, стряхнул с шорт иголки и уже уходя расслышал:</p><p>— Ты странный, — пробормотала Мила фонтану. — Таких у нас ещё не выдавали.</p><p>Отвечать я не стал и пошёл прочь по аллее. Затылком чувствовал два сорта взглядов: Милин, цепкий, но уже мирный, и девчоночьи, полные немого изумления.</p><p>Рыжая хвоя пружинила под сандалиями, и казалось, что от каждого шага зависит, заметит меня Лида или нет. Суеверие подростковое, но и тело мне досталось подростковое, спорить с ним было бесполезно.</p><p>У поворота аллеи любопытство взяло своё, и я оглянулся. Мила опять сидела с привычной улыбкой и безупречной осанкой, только на проходивших мальчишек посматривала по-новому, будто проверяла, нет ли среди них ещё одного такого же странного.</p><p>Солнце жарило. За обрывом кричала чайка, облезлый фонтан всё цедил свою струйку. Наблюдательным на этой аллее, как скоро выяснилось, я был не один.</p><p>На ходу я сделал пометку на полях тетради: не забыть, как Мила теряла контроль и как собирала его обратно. Первой записью во второй юности стал конспект чужой слабости. Профессия, выходит, переехала в прошлое вместе с хозяином.</p><p>Лагерная молва уже наматывала на эту сцену подробности. Каждое слово обрастало свидетелями, на каждый жест находилось по три рассказчика, и рано или поздно всё это должно было докатиться до главной женщины этого мира, даже если она делала вид, что ни сном ни духом.</p><p>Далеко ходить не пришлось. В конце аллеи стало ясно, что сцена у фонтана вызвала резонанс. В редакции это слово произносили с почтением, а здесь резонанс стоял у края дорожки, в пятнах солнечного света, и краснел. Звали его Лера Окунева.</p><p>Угловатая, веснушчатая, с длинным подбородком, практикантка держала в руках свой знаменитый розовый дневник с загнутыми уголками и писала, не глядя на страницу. Глядела она на меня, как конспектируют лекцию любимого профессора: всё подряд и ничего не понимая.</p><p>Щёки у Леры пылали, серо-зелёные глаза потемнели от расширенных зрачков. В прежней юности на меня так ни разу не смотрели. Теперь этого добра было навалом, и именно тогда, когда оно мне было нужно меньше всего. У судьбы, как у плохого снабженца, всё приходит не туда и не вовремя.</p><p>Встретившись со мной глазами, Лера ткнулась лбом в страницу. Ручка дёрнулась и прочертила по клетчатому листу длинную неровную полосу. Лица Окунева так и не подняла, вся сгорбилась, словно пыталась стереть себя с дорожки.</p><p>Говядин обнаружился в тени ближайшей сосны. Он всегда держался чуть поодаль, на правах внештатного корреспондента при делах отряда.</p><p>Антон старался прижаться спиной к коре, но неуклюжесть его выдавала. Длинные руки, одолженные, похоже, у кого-то повыше, висели без всякого применения. Губы он сжал в нитку, над ними темнел первый пушок усов, которым Антон гордился сверх всякой меры.</p><p>Он не мигая, затравленно смотрел на Леру. За розовой обложкой для него стояла вся жизнь, и жизнь эта делала вид, что его не замечает. Я с нарочитым спокойствием двинулся дальше, и тут Говядин наконец посмотрел на меня. Злился он без всякой драчливости, как злятся от собственной ненужности.</p><p>Кулаки у него сжались, скрипнула подошва сандалии, Антон шагнул вперёд и застыл. Драки не случилось: для неё надо было решить, куда девать руки, а этот вопрос он не решил ещё с пятого класса.</p><p>Ревнивая обида всегда была главным оружием Говядина, но сейчас не выручала и она. Ревновать приходилось ко мне, а такого соперника он не понимал. Можно было исчезнуть или закричать. Он не сделал ни того, ни другого.</p><p>Лерина с Говядиным драма, сыгранная без репетиций, касалась меня постольку-поскольку, я в ней был только поводом. Интереснее было, кто из взрослых заметит всё это первым. По опыту, первыми в таких историях узнают те, кому знать не положено.</p><p>Первой заметила Лида Соколова. Правило сработало с изнанки. Событием я для неё всё-таки стал, только увидела она пионера, который любезничает у фонтана с практиканткой. Готовил я ей совсем другого героя.</p><p>Вожатая стояла у края аллеи с бумагами под мышкой, в пыльно-голубой юбке чуть выше колена и рубашке навыпуск. Её ироничную строгость память хранила все эти годы без единой правки. Сегодня Лида не делала вид, что занята, и смотрела на меня открыто.</p><p>У меня вспыхнули уши, голова даже вмешаться не успела. Перед этой женщиной юное тело сдавалось так же исправно, как в прошлой жизни, и прожитые годы тут ничего не решали.</p><p>Карие глаза Соколовой смотрели внимательно и без холода. Вожатая что-то для себя отмечала, будто заполняла графу в ведомости. Подбородок выдвинулся решительнее, губы поджались. Видно было, как быстро она соображает, перебирает подозрения и догадки и прячет интерес, который прятать становилось всё труднее.</p><p>Типажи Лида знала наперечёт, от смущённых до наглых, и молчунов, и болтунов. А вот спокойствие человека, который свой позор давно пережил и перестал его бояться, ни под один не подходило, и в лагерных методичках про такое не писали.</p><p>Кепин стоял слева от Лиды, у входа в третий корпус. За вожатым всюду тянулись восхищённые взгляды и сплетни, начальство ему доверяло. Про таких говорят, что уведут за собой всю компанию, даже ту, что никуда идти не собиралась.</p><p>На Лиду он смотрел откровенно, но Соколова стояла к нему боком и, кажется, вовсе его не замечала. Ямочка на подбородке, главный козырь Кепина, на этот раз работала вхолостую.</p><p>Кепин улыбался, хотя весело ему не было. Уловив момент, когда Лида ушла в свои мысли, он поправил расстёгнутый ворот рубашки и склонился к ней. Говорил вполголоса, но так, чтобы долетело и до меня:</p><p>— Не та порода? Или просто понравился?</p><p>Лида головы не повернула. Посмотрела на скамейку, на меня, на фонтан и, видимо, что-то для себя решила.</p><p>— А ты, кавалер, Красавину не трогай, — сухо бросила она мне через аллею. — У неё практика, а не танцы.</p><p>К двери корпуса Соколова пошла без спешки и спины не горбила.</p><p>Кепин её не остановил. Он посмотрел в мою сторону, и улыбка у него стала другой. Прочитать её было нетрудно: шутником я для него быть перестал, теперь я был соперником.</p><p>На прежней работе большие неприятности начинались как раз с такого тихого взгляда, без всякого крика, после которого ясно, что ни один твой шаг без последствий не останется. Обычно потом главный вызывал к себе юриста, а я шёл домой и долго не мог уснуть.</p><p>Какая роль мне отведена в затеянной Кепиным интриге, было пока неясно. Где-то между жертвой и охотником, вроде призывника, которого ещё не решили, куда отправить. Нагретая смола пахла всё так же, но под соснами стало неуютно, и, чтобы не стоять столбом, я прошёл ещё пару шагов.</p><p>Лера впереди одёргивала юбку, приводила себя в порядок. Юбку-то одёрнуть можно, а полосу поперёк дневниковой страницы уже не вырвешь и не сотрёшь.</p><p>Говядин так и остался у сосны, переминался с ноги на ногу и глаз больше не поднимал. Обида у таких отлично растёт и без собеседника.</p><p>В окне корпуса мелькнул силуэт Лиды. Кепин ещё постоял у входа и неторопливо двинулся следом, с видом хозяина положения, который своё получит и так.</p><p>Скамейка у фонтана опустела. Под фонтаном, на облупившихся хлопьях голубой краски, кто-то вывел палочкой бессмысленную надпись. Легко было представить, как через четыре десятилетия сюда придёт седой журналист с блокнотом и не поймёт, отчего у него дрожат руки.</p><p>Всю жизнь я описывал чужие драмы, а теперь у меня завелась собственная — с женщиной, которую я когда-то упустил, а заодно с врагами и свидетелями. Я пошёл вперёд и только тут обнаружил, что кулаки у меня сжаты не хуже, чем у Говядина. На кулаки разница в возрасте, видимо, не распространялась.</p></section><section><title><p>Глава 8. Танцы с ядом</p></title><p>Бетон костровой площадки не отдавал дневной жар даже после заката. Младшие облепили верхние скамейки и глазели вниз с жадностью гостей на чужой свадьбе. Старшие шумели у самой арены, а у железной оградки костровища шаркали кеды и взлетали юбки.</p><p>Динамик на столбе гремел Boney M, в паузах доносилось море, которому до пионеров дела не было. Пионеры носились по арене, как недорезанные чайки. Лагерь назывался «Чайка», и редактор внутри меня такое сравнение в номер бы не пустил.</p><p>Место у парапета мы заняли втроём: я, рыжий Павел Батищев и Кирюха Добрин. Восемнадцатилетнее тело рвалось в круг, сандалии сами отбивали такт по бетону, а пятидесятивосьмилетняя голова находила это несолидным. Договориться они не могли с самого приезда. Мне одновременно хотелось остаться чужим и отчаянно стать своим, и оба желания шли вприкуску.</p><p>— Ваня, сейчас не пойдём, потом выдавят на край, к лузерам! — зашептал Павел, подпрыгивая у самого уха.</p><p>— Я пас, — дёрнув уголком рта, бросил я.</p><p>Друг нырнул в круг и заплясал кособоко, с энтузиазмом человека, которому никто не объяснил, что так уже не танцуют. Добрин махал девчонке на верхней скамейке и при этом упорно смотрел в пол, будто так его никто не разоблачит.</p><p>Смотрел я, впрочем, не на них. У сцены, возле катушечной «Электроники» с треснутой крышкой, стояли Кепин и Лида Соколова. Вожатый расставил ноги на ширине плеч, рукава закатал, ворот расстегнул, и вся эта небрежность явно репетировалась перед зеркалом. Ямочка на подбородке работала без выходных.</p><p>Лида рядом с ним держалась прямо: блузка застёгнута наглухо, алый галстук без единой складки. Карие глаза скользили мимо скамеек и цеплялись только за взрослых или за тех, кто старательно ими притворялся. Полвека с лишним, упакованные в тело пионера, подходили под обе категории, но выгоды не извлекали никакой.</p><p>Кепин наклонялся к её уху чуть дольше, чем требует реплика, и будто случайно накрывал ладонью её пальцы на кнопке. Лида отстранялась на длину локтя и возвращалась к бобинам. Потом всё повторялось сначала.</p><p>Эту историю я глотал не жуя. Тридцать лет в отделе «Общество» приучили считать подглядывание работой, а работу подглядыванием, но здесь, на лагерном бетоне, подглядывать мне впервые за долгое время было по-настоящему интересно.</p><p>Мила Красавина в дальнем углу давала собственное представление. Практикантка вела переговоры с гравитацией и лагерной этикой, юбка на миг взлетала, и мальчишки округляли глаза, а потом прятали интерес за гримасой скучающего циника. Цинизм этот сидел на них, как отцовский пиджак.</p><p>Павел к тому времени ввинтился в самую гущу под «Чингисхана» и мельтешил руками, не думая о репутации. Последний пригласительный кивок достался моей спине, и друг, ничуть не обидевшись, переключился на двух девчонок с яркими нашивками. Скоро вокруг него плясали уже четверо, и рыжий, похоже, поверил, что такая геометрия обещает нечто сверх танца.</p><p>Металл парапета холодил ладони, а с верхних скамеек на меня всё чаще косились младшие. По лагерю, видимо, уже ползли слухи, что новенький непрост и с прошлым. Прошлое у меня действительно имелось, только располагалось оно в будущем, и объяснять это младшему отряду я бы не взялся.</p><p>Кепин у сцены перешёл в наступление. Склонившись к Лиде, он зашептал с гримасой, знакомой мне по редакционным летучкам: так начинают байку, рассчитанную на двоих. Вожатая не шелохнулась. Приподнялся только подбородок, да пальцы крепче сжали край магнитофона. Потом она глянула через плечо на арену, и мне показалось, что взгляд задел мой угол парапета.</p><p>Щёки вспыхнули прежде, чем голова успела решить, показалось или нет. В первой жизни я годами тренировался быть невидимкой и преуспел в этом как ни в чём другом. Теперь хотелось обратного: чтобы она задержалась и разглядела под галстуком взрослого мужика, который уж как-нибудь отличит боль от желания.</p><p>Бетон наконец остывал, шершавый холод цемента пробивался сквозь тонкую подошву сандалий. У фонарей кольцами толклась мошкара, и пионерки визжали от каждой крупной особи, как будто к ним спускался мутировавший комар.</p><p>Динамик выдал «Землян», память послушно подхватила знакомую строчку. Лида поставила новую бобину, сдвинулась вбок и прищурилась на толпу, словно проверяла, ждёт ли её тут вообще хоть кто-нибудь.</p><p>Кепин тут же приобнял её за плечо, ровно так, чтобы старшие поняли, кто здесь, как скажут лет через сорок, альфа. Улыбка у него вышла шире положенного, и фальшь в ней читалась без словаря.</p><p>Таких людей я знал по взрослой жизни: женщина нужна им как печать в удостоверении первенства. Соколова объятие стерпела. Не отстранилась и не прижалась, просто замерла, и видно было, как ей надоело объяснять, что она не товар.</p><p>Вокруг костровища запахло потом и смолой, младшие свесили ноги со ступеней, и площадка стала похожа на консервную банку, в которую набили больше, чем влезает. Скамейки, нагретые сотней пионерских штанов, все были исцарапаны именами. Меня же больше занимали паузы между песнями: в одну из них на шее у Лиды вспыхнула под фонарём капля пота.</p><p>Красавец с ямочкой не унимался и нависал над «Электроникой», как дирижёр, которому мало оркестра. Дирижёров я повидал немало, и палочку они обычно ломали о собственный затылок.</p><p>Лагерная жизнь казалась мне взрослой, только ободранной до костей. Страсти тут подавались без гарнира, разочарования тоже, а сексапил и подавно. Прикосновений между Кепиным и Лидой почти не случалось, зато каждый жест стоял, как двоеточие, после которого так и не следовало слов. Договорить ему вожатая не дала бы, пока рядом есть хоть один зритель.</p><p>Своя Лида была здесь у каждого, даже у Добрина, махавшего на верхнюю ступеньку, только без голливудской драмы. Сейчас всё это живо до абсурда, а потом сгодится разве что на застольную байку.</p><p>Желание держать дистанцию вдруг пропало. Мелькнула мысль подойти к Лиде и сказать ей что-нибудь не по возрасту. Сгорела она, едва я заметил, что к вожатой тянутся три взгляда: мой, Кепина и безнадёжного паренька из старших. Очередь выстроилась, как за дефицитом, и стоял я в ней не первым.</p><p>Море за сценой шумело громче динамика. Люди с арены потом уйдут к воде, будут разуваться, обниматься, и имён их никто не вспомнит. Отдавать эту ночь чужим танцам я не собирался.</p><p>Кепин снова потянулся к уху Лиды, и свет фонаря резанул её по щеке. Соколова вздрогнула и посмотрела на него дольше, чем следовало. Из таких микроскопических разниц лагерь и варил свои скандалы. Следующий её взгляд я решил встретить, не пряча глаз, а до конца вечера было ещё далеко.</p><p>Детская подошва хрустко щёлкнула по бетону. Кудрявая пионерка в белом воротничке сорвалась с верхней ступени, будто за ней гнались. Юбка раздулась шаром, рот до ушей.</p><p>На третьей ступеньке нога поехала, и малышка полетела животом прямо на железный парапет. Руки сработали сами, по-стариковски точно, юношеская неуклюжесть даже не успела вмешаться, и я поймал её за плечи так, будто всю жизнь служил вожатым, а не редактором.</p><p>Спасённая хихикнула и тут же попыталась вывернуться: ей всё это показалось аттракционом. Танцы шли своим чередом, и никто, кроме пары глаз у сцены, не заметил, как в двух сантиметрах от детского лба прошёл железный парапет.</p><p>Я усадил беглянку на скамейку и придержал за плечо, чтобы не сорвалась снова. Щёки у неё пылали, глаза блестели остро, как у белки.</p><p>— Прыгать тут не надо, — присев перед ней на корточки, сказал я вполголоса. — Влетишь лбом в перила, и мама дома разозлится всерьёз.</p><p>Девчонка рассмеялась и напустила на себя важность, отчего вышло только смешнее:</p><p>— А вы что, меня знаете? У меня мама строгая, как директор!</p><p>На этом «вы» я споткнулся. Малявка с первого взгляда разглядела в пятнадцатилетнем пионере взрослого, с чем пока не справились ни воспитательница, ни директор.</p><p>— Все мамы одинаковые, — хмыкнул я. — В следующий раз зови кого постарше.</p><p>Девчонка кивнула с умным видом и, уже прицеливаясь к новому приключению, умчалась к друзьям наверх, не оглянувшись. Бояться всерьёз она ещё не умела, а спаситель после подвига был ей уже ни к чему.</p><p>Обернулся я, потому что почувствовал взгляд. Лида стояла у сцены, не снимая ладони с магнитофона, и смотрела мимо девочки, мимо всей суматохи, прямо на меня. Зрачки расширены, рот сжат, вся она собралась в одну точку напротив парапета. Вожатые так на пионеров не смотрят. Так запоминают.</p><p>Глаза я не отвёл. Обещание самому себе я сдержал, кажется, впервые за много лет. И всего-то делов: поймал ребёнка и не устроил из этого спектакля.</p><p>Кепин заметил перемену первым. Не переставая улыбаться, он шагнул к вожатой и шепнул ей что-то короткое и, судя по её лицу, ядовитое. Плечо Лиды дёрнулось, подбородок ушёл вниз, как у пойманной на горячем, и она резко отвернулась к сцене. По спине было видно, что ухажёр её не устраивает и шуткой тут уже ничего не поправишь.</p><p>Подружки спасённой разглядывали меня через перила, как пожарную машину, а одна даже свесилась проверить, не ушибся ли я сам. Слава в младшем отряде пришла ко мне быстрее, чем за всю журналистскую карьеру.</p><p>Вожатый вернулся в стойку, но на Лиду теперь поглядывал сбоку: зубы она показала, пусть и не укусила. Такого он не забудет, и если дойдёт до дела, начнёт первым.</p><p>Соколова стояла к нему почти спиной, и расстояние между её плечом и его рукой никто из двоих не сокращал. Что там у неё мелькнуло в глазах, словами обратно уже не загонишь. Тела в этом лагерном вечере набралось больше, чем в половине моих взрослых лет, бездарно растраченных.</p><p>Следующую попытку Кепина перехватить её внимание вожатая оставила без ответа. Общее прошлое у нас с ней теперь было, пусть длиной в один взгляд, и ни танцы, ни признания мне больше не требовались.</p><p>Внутри зудело, как после долгого сна, когда наконец разрешили потянуться во весь рост. Выдержать женский взгляд и не скривиться от привычной боли в моём возрасте тянуло на премию покрупнее журналистских.</p><p>Белый танец утихомирил даже самых зычных вожатых. Из динамика потёк медовый Джо Дассен, которого знали все, хотя выговорить имя мог не каждый, а «Электроника» урчала лентой, словно внутри дрались голодные коты. Младшие наверху притихли, у сцены начали выяснять, кто с кем.</p><p>Кепин поправил воротник и повернулся к Лиде, но вожатая так и осталась у магнитофона и держалась за корпус, как будто лагерные ухаживания её не касались.</p><p>Мила Красавина и Лера Окунева двинулись к парапету одновременно, с двух концов арены. Мила шла на штурм, тряхнув косами с белыми бантами. Веснушчатая Лера пробиралась неуверенно, и надежда у неё на лице была такая простая, что хотелось заслонить девчонку даже ценой общего позора. Красавина оказалась быстрее на три шага и протянула руку жестом, каким выводят на расстрел за невыполнение распорядка.</p><p>— Пошли, — бросила она, стиснув мне пальцы твёрдой холодной ладонью.</p><p>Лера застыла посреди арены, вцепившись в шов юбки. Краска метнулась от скул к ушам, глаза намокли, и на миг показалось, что весь лагерь смотрит только на неё. Она развернулась и ушла с площадки так быстро, что ступени парапета чуть не звенели.</p><p>Сначала Мила держала положенную пионерской этикой дистанцию, ровно на воздушный шарик, а спину прямо, как на линейке. Руки мои лежали где полагается, и выглядел я так, будто меня обнимает не девушка, а неприятность в косах.</p><p>К середине песни расстояние сократилось. Плечо практикантки упёрлось в моё, потянуло терпкими духами явно не из лагерного ларька, волосы защекотали подбородок. Почти весь второй куплет Мила молчала, а на обороте шепнула, не отрываясь:</p><p>— Тебе точно пятнадцать?</p><p>Ответ выдал бы меня с потрохами, так что я смотрел ей через плечо и делал вид, что вопрос шуточный. Губы Милы дрогнули. Уверенности у неё не было, но уточнять она не стала и на последнем куплете уронила голову мне на ворот, профессионально, словно за спиной у неё была школа жизни, а не две лагерные смены. Сквозь ткань пробился жар. Я стоял по стойке смирно из чистого детского упрямства: пусть лучше не поймёт, чем догадается.</p><p>Вожатая следила за нами от магнитофона. Видела, как ушла Лера, видела Милу у меня на плече. В глазах у неё бурлило, а лицо не менялось, только рот стал совсем узким.</p><p>Дассен не успел допеть. Лида выждала паузу и резко щёлкнула клавишей. Нежный голос смыло хором «Москау», бьющим по ушам, как сирена гражданской обороны.</p><p>Площадка завелась, будто только этого и ждала. Мила отскочила, смерила меня подозрительно пристальным взглядом и ушла к девчонкам у края круга.</p><p>Добрин и Павел встретили меня у парапета с такими лицами, будто обсуждали политику лагеря. Подколов не последовало, только пара человек покосилась, не испортил ли меня танец. Батищев вскоре снова умчался в круг и вернулся счастливый, как именинник, с двумя девчонками под мышками.</p><p>Лида до конца вечера ни разу не посмотрела в сторону парапета, и для человека, которому всё равно, выходило это подозрительно старательно. Она перематывала ленту, подкручивала громкость, и прямая спина понемногу ссутулилась, словно на плечи ей навесили пару лишних килограммов.</p><p>Юношескому телу всё это давалось легче, чем далось бы взрослому. Уши горели, сердце прыгало, и стыдиться этого почему-то не хотелось. Выходило, что я ещё живой и меня тут всерьёз держат за угрозу порядку.</p><p>Мила ещё трижды проходила мимо, но трофеем я становиться не собирался, и последний её взгляд сквозь ресницы вышел злым и чуть жалостливым. Лера на площадку так и не вернулась. Силуэт её темнел на скамейке за парапетом, а розовый дневник она сжимала, как костыль.</p><p>Народ потянулся к корпусам разносить чувства по койкам, где их будут пережёвывать до глубокой ночи. Лида собирала бобины, держалась прямо и, кажется, была собой довольна: выдержала. Я её за это почти зауважал и уносил с собой линию её шеи и то, что она так ни разу и не дала слабину.</p><p>Опустевшая площадка пахла мылом и потом, а ещё немного чужими слезами. За углом шумело море. Говорят, второй попытки не бывает. Я стоял посреди своей второй и точно знал, что такого вечера больше не будет ни у кого.</p><p>Фонари за парапетом светили кусками, ступени спускались к мокрой скамейке у кустов и к тропе на корпуса. Адреналин схлынул разом, и вместо усталости навалилось оглушение: хоть сдохни, а завтра проживёшь всё заново.</p><p>Кепин ждал у края бетонной дорожки. Когда я подошёл, он чуть наклонил голову, и улыбка у него отдавала металлом, как старый ключ от сейфа. Пугать он не пытался, просто стоял. Такие лица я видел в криминальной хронике, им ничего не нужно доказывать.</p><p>— Ты, кажется, не понимаешь, как здесь всё устроено, — не переставая улыбаться, негромко сказал Кепин.</p><p>Слова он тянул медленнее обычного, с презрением и с каким-то любопытством: сбои на его маршруте, видно, случались нечасто. Я смотрел спокойно. Кто пережил не одного главного редактора, тот и вожатого выдержит. Улыбка у Кепина поблёкла. Ждал он, похоже, мальчишеского: что я начну извиняться или юлить.</p><p>— Понимаю, — ответил я, не моргнув.</p><p>Голос вышел ниже, чем положено пионеру, и ничего, кроме усталости, в нём не было. Кепин на миг потерял нить, словно переводил ответ с незнакомого языка, а когда опомнился, злость с лица уже сошла, осталась только досада на упущенную фору.</p><p>Второго раунда я ждать не стал и прошёл мимо по мокрым ступеням, не оглядываясь. Вожатый так и остался стоять с улыбкой, которая уверенной больше не выглядела. Добивать его было незачем.</p><p>Лера Окунева сидела, поджав ноги, на скамейке у кустов, под моргающим фонарём, и всё это видела. Свет падал ей на лоб, лицо от этого казалось совсем детским, а глаза были мокрые по-настоящему. Карандаш вдавливал в розовый дневник строку за строкой с таким нажимом, что лист скрипел. За кустами возилось море.</p><p>Журналист во мне отдал бы за эту страницу полгонорара, но чужой дневник я не открыл бы и за полный. К тому же опыт подсказывал, что страшнее девичьего дневника в Союзе бывала разве что анкета в отделе кадров.</p><p>Дописав, Лера прижала дневник к груди и тяжело выдохнула сквозь зубы, будто пробежала босиком по гальке. Незаметно вытерла лицо тыльной стороной ладони и снова склонилась над страницей. Ночью в лагере каждый сам по себе, только признаваться в этом никто не любит. А такие ночи потом сидят в человеке десятилетиями, это я знал по себе.</p><p>Внутри опять стало пусто, весь вечерний шквал чужих взглядов, обид и желаний откатывал назад, ко мне. Ближе к корпусу я обернулся. Лера всё так же сидела с карандашом. Победой это не назовёшь, но вечер я пережил. Фонарь трещал, Кепин стоял где-то в тени, а я шёл и запоминал, как здесь всё устроено на самом деле.</p></section><section><title><p>Глава 9. Поцелуй у библиотеки</p></title><p>Утро в «Чайке» наступило как ни в чём не бывало, даже с некоторой издёвкой. Ночью каждый шаг по бетонной дорожке отдавался в костях, а теперь эта же дорожка лежала под солнцем гладкая и невинная, как передовица, из которой вычеркнули всё живое.</p><p>Линейка гудела как обычно, только смешки то и дело звучали невпопад. Мне казалось, весь лагерь уже знает, что Лера Окунева в упор меня не видит и не говорит со мной ни слова, а эту щель даже цементом из хозчасти не замажешь. Торжественность стояла как на суде, и хотя солнце едва поднялось над соснами, рубашка уже липла к спине.</p><p>Рубашки белые, галстуки алые, всё строго по уставу, а вот лица у каждого были свои. Разглядывать лица я привык ещё на редакционных планёрках: там по одному затылку видно, кто обиделся на правку и кто метит в замы. Остальные просто не выспались.</p><p>Лера стояла через троих от меня, и эти трое разделяли нас надёжнее Берлинской стены, про которую я, в отличие от остальных, знал, что она не вечна. Рыжеватые косички, обычно растрёпанные, будто хозяйка продиралась к линейке через кусты, сегодня были заплетены туго, волосок к волоску, и дисциплины в них хватило бы на весь педсостав. Спину Лера держала так, что я машинально поискал на ней погоны старшего сержанта учебки.</p><p>Окуневу я ловил боковым зрением, честно глядя перед собой, как велит устав. В мою сторону она за всю церемонию ни разу не моргнула. Подняли флаг, к трибуне вышел Громов, сдвинув густые брови к переносице, Павел вполголоса зубоскалил про очередного младшего, а она всё смотрела вперёд.</p><p>— Глянь, как спину держит, — Пашка почти не шевелил губами и щурился на солнце. — Спорим, в ней процентов пятьдесят железа? Флагшток и тот на ветру качается, а эта нет.</p><p>В пятьдесят восемь женское молчание я пережидал, как погоду: не спорить, при случае купить цветы. Восемнадцатилетнее тело этой мудрости не признавало, внутри что-то колотилось о рёбра, и весь мой опыт годился здесь не больше, чем зонтик при наводнении.</p><p>В столовой пахло пригоревшим молоком и хлоркой. Лера сразу подсела за третий стол к девочкам из младшего отряда, подальше от лишних разговоров. Павел посмотрел на меня с готовностью помочь, потом пожал плечами: тут, мол, даже ты, Ваня, не специалист, и налёг на хлеб с компотом так, будто важнее лагерного завтрака на свете ничего не было.</p><p>Окунева держала кружку обеими руками и смотрела в тарелку. Манная каша остывала нетронутой и затягивалась пенкой. Есть Лера только делала вид, причём неумело. «Чайка» в такие дни работала как ПТУ по производству обид, и план здесь перевыполняли безо всякого соцсоревнования.</p><p>Одиночество на московской кухне, где по утрам разговаривал один телевизор, давно стало удобной привычкой вроде растянутого свитера. А тут, под грохот алюминиевых мисок и чавканье сотни ртов, этот свитер вдруг снова начал жать в плечах.</p><p>После завтрака пионеры и вожатые потянулись к корпусам. Я держался поодаль, но Леру из виду не выпускал, и на повороте к третьему корпусу наши дорожки сошлись. Лера резко свернула к живой изгороди и нырнула в акации так уверенно, точно ходила этим маршрутом каждый день. Я шагнул следом и увидел только качающиеся ветки. Акация напоследок оцарапала мне щёку, на том встреча и кончилась.</p><p>— Видал? — Батищев, следовавший за мной с незаметностью духового оркестра, почесал веснушчатый нос с видом сыщика, раскрывшего дело. — Она всегда так, когда обижается. Скажу как эксперт: если Лера надулась, ищи в библиотеке.</p><p>— С чего ты взял?</p><p>— Да кто ещё туда ходит по доброй воле? Кроме неё, там один дежурный, и тот в основном спит на каталоге.</p><p>Лагерная библиотека пряталась на отшибе, за клумбами и старым хвойником, где даже комары летали вразнобой, безо всякого пионерского строя. Крыльцо в три ступени, последняя скрипела под любым весом, перила липли от смолы.</p><p>Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то пряным, похожим на табак. Курить в библиотеке запрещалось даже вожатым, из чего следовало, что курили здесь как раз они. Точно так же пахло в моих первых редакциях, где газету ещё набирали свинцом, и нос это узнал раньше памяти. Кольнуло, как от старой фотографии, на которой ты молод и ещё ничего не успел испортить.</p><p>Скрипучая ступень охнула под моей сандалией громко, как я и рассчитывал. Лера сидела у окна, спиной к залу. На плече у неё лежал солнечный прямоугольник, косички в нём отливали рыжим. Ладонью она прикрывала розовый дневник, а в другой руке держала раскрытого Паустовского.</p><p>Стул напротив пустовал, и я занял его, прихватив с ближайшей полки первый попавшийся том. Обложку разглядел, уже усевшись: стихи Роберта Рождественского. Читать вслух я его не собирался, автор «Эха любви» в моём положении прозвучал бы как явка с повинной. Соседка по столу так старательно меня не замечала, что дышала через раз, а веснушки на вздёрнутом носу проступили ярче обычного.</p><p>Во мне заспорили двое. Редактор пятидесяти восьми лет советовал переждать, пока обида перебродит сама, восемнадцатилетний мальчишка рвался немедленно оправдываться, путаясь в словах и краснея. Пока они препирались, заговорил язык, у которого, как всегда, имелось собственное мнение.</p><p>— Неплохо ты разыгрываешь тишину, — произнёс я будто себе под нос и откинул со лба вечно падающую прядь. — Только у Паустовского с одиночеством всё сложнее, чем у остальных. У него, знаешь, одиночество — это когда ты слишком хорошо всё понимаешь. А вовсе не когда тебя не любят.</p><p>Тон вышел тот самый, каким на летучке разбирают чужую полосу, и под ложечкой запоздало кольнуло. С девушкой, которая вчера ушла с танцплощадки с мокрыми глазами, так не разговаривают.</p><p>Окунева промолчала. Книга у неё в руке качнулась, она положила её раскрытой поверх дневника и придавила обеими ладонями, будто иначе что-то просочилось бы сквозь пальцы.</p><p>Настаивать я не стал, напор тут только вредит. С женщинами ожидание вообще едва ли не единственный довод, который потом не оборачивается против тебя. Жёсткий стул скрипнул, когда я откинулся на спинку: мебель здесь, похоже, сговорилась докладывать о каждом движении. Глаза Леры застыли на одной строке. Так читают только телеграммы и приговоры, а Паустовский, при всём уважении, ни к тем, ни к другим не относился.</p><p>— Никогда не думал, что обидчивость — это талант, — я провёл пальцем по истёртому корешку Рождественского. — Тебе его не занимать.</p><p>Язык опять успел раньше головы. Пальцы на обложках побелели, страница под ними смялась. Электричества в этом углу набралось больше, чем на седьмом этаже моей редакции в день сдачи номера, когда все розетки заняты чайниками. Потом Лера выдохнула и разжала пальцы, хотя злиться дальше было бы куда проще.</p><p>— …А у тебя дома тоже есть такие книги? — спросила она наконец, не поднимая глаз от строки.</p><p>— Было много, — кивнул я. — Теперь меньше, но стоят на прежних местах. Паустовский у меня стоял между Цветаевой и Лесковым.</p><p>Эти тома мать добывала через знакомых и за макулатурные талоны, а где не помогало ни то, ни другое, брала упорством, перед которым пасовал любой дефицит. Тем же манером Нина Васильевна достала и путёвку в «Чайку». Половину книг я раздал при переездах, ещё треть просто пережил.</p><p>— Странное соседство, — буркнула она, и в голосе впервые проступило что-то живое.</p><p>— У меня вообще с соседями в жизни не очень, — усмехнулся я уголком рта. — Так что мне привычно.</p><p>Соседи у меня и правда не задались ни в одну эпоху. В коммуналке детства за стенкой пили, в хрущёвке молодости сверлили. В московской новостройке за стеной было тихо, и от этой тишины мне было хуже, чем от дрели.</p><p>Лера посмотрела на меня поверх книги. В больших глазах, серых с зелёным отливом, ещё держался холодок, но злости уже не было, осталась усталость от самой себя, какая бывает, если дуешься дольше, чем обижаешься. Она вытянула дневник из-под книги и отодвинула вбок: ладно, ты выиграл, хотя бы поговорим на равных.</p><p>Под окнами вдруг заголосили: очередной растяпа из младших забыл у клумбы панаму, и вожатая отчитывала его так, будто он потерял знамя дружины. Я рассмеялся, не удержавшись, и Лера впервые улыбнулась в ответ, спокойно, никому ничего не проиграв.</p><p>С того дня ноги сами сворачивали к библиотеке. Предлоги поначалу находились самые невинные: гуляю, иду мимо, срезаю к корпусу. Кто в подобных делах не хитрил, пусть первым бросит в меня экземпляр «Детгиза» с браком переплёта. Кепин тем временем кивал мне с ленцой кредитора. Лида на линейках смотрела сквозь меня, и записка про третий корпус так и повисла.</p><p>По вечерам лагерь пах смолой и тёплым хлебом из столовой. Лера сидела на краю ступеньки с дневником под локтем и тонкой книжкой на коленях, низкое солнце светило ей в лицо, и в уголках губ была заметна усталость. Я сел рядом без суеты, оставив между нами ладонь расстояния.</p><p>Первый вечер прошёл почти без слов. Я разглядывал через открытую дверь названия на корешках, а она чертила в дневнике какие-то углы и линии.</p><p>Потом разговорились. В стихах Окунева разбиралась так, как другие разбираются в конфетах, на вкус и на цвет, а то и на укол. Стоило упомянуть Ахматову, и строчка следовала без всякой запинки, а случалось, Лера цитировала и прозу.</p><p>— «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит», — сказала она как-то в темноту, не глядя на меня.</p><p>Булгакова в восемьдесят третьем достать было труднее, чем финский сервелат, и откуда у студентки пединститута Воланд в цитатах, спрашивать я благоразумно не стал.</p><p>— А ты веришь, что писатели вообще смыслят в любви? — спросил я. — У них же каждый роман про то, что финал никому не нужен.</p><p>— Зато строки остаются, — заспорила она. — Люди умирают, а слова живут дольше.</p><p>— Ирония иногда живёт дольше стихов, — я подобрал с доски сосновую иголку и покрутил в пальцах. — Потому что цитата — это всегда чья-то жалость, только в красивой упаковке.</p><p>Окунева хмыкнула, как хмыкают, когда признают, что спорить приятно, а не проиграть и того приятнее. Шариковой ручкой она могла нарисовать в дневнике новую вселенную или вывести слово «дура» на полях любимой книжки. Кому адресовалось это слово, мне хватило ума не уточнять.</p><p>Приходил я всё чаще, и Лера не уходила, а для человека, привыкшего обижаться в одиночку, это была редкость. Иногда мы просто молчали. У знакомых московских пар молчание на двоих означало либо ссору, либо отключённый за неуплату свет. Своей пары, чтобы проверить, у меня так и не завелось.</p><p>Однажды вечером небо быстро стекло в темноту. Ступени остыли, но вдвоём на них было теплее, чем полагалось по лагерному распорядку. За корпусами играло радио, позывные «Маяка» вклинились между песнями и пропали, а когда кончилась музыка, мы не заметили.</p><p>Лера сидела ступенькой ниже, опираясь ладонью о доски, а другой рукой то и дело теребила кончик косички.</p><p>— Только не спрашивай меня про мечты, — вдруг выпалила она, глядя прямо перед собой. — Все спрашивают, зачем мечтать, если всё равно ничего не получится. И зачем стихи, если от них никакой пользы.</p><p>— Получается, тебе нельзя признаваться в любви к поэтам?</p><p>— Мне нельзя признаваться даже в том, что я их читаю, — сказала она так тихо, что цикады её почти заглушили. — У нас дома книги прячут. У брата библиотека техническая, сплошные справочники по сопромату, а я на этом фоне выгляжу ненормальной.</p><p>Внизу по дорожке прошуршали шаги и стихли у акаций. Наверх никто не поднялся, и я списал это на лагерную жизнь, которая по вечерам шастает где попало.</p><p>— А Пастернака тоже нельзя?</p><p>— Стихи можно, если достанешь, — усмешка у неё вышла кривая, уголком рта книзу. — А «Доктора Живаго» нельзя в принципе. Я его у соседки читала, на папиросной бумаге. Запах её квартиры помню лучше, чем сам роман: валокордин и жареный лук.</p><p>Роман этот в восемьдесят восьмом напечатает «Новый мир» тиражом, от которого у соседки случился бы сердечный приступ, а потом его включат в школьную программу, и школьники так же дружно перестанут его читать. Прогноз я оставил при себе.</p><p>— Жить — так жить, а не мимикрировать, — сказал я, глядя в сумрак.</p><p>Окунева чуть отвернулась, но я успел увидеть, как у неё дрогнул подбородок.</p><p>— Хорошо сказано, — признала она. — Пастернак бы подписался, хотя у самого с этим были проблемы.</p><p>— У всех с этим проблемы.</p><p>Уж я-то знал это лучше любого литературоведа. Сорок лет я мимикрировал под циника и под человека, которому ничего не нужно, ну и под редактора заодно, и так в этом преуспел, что сам поверил. Теперь приходилось изображать пятнадцатилетнего, и выходило, судя по всему, ещё хуже.</p><p>Главное Лера сказала очень просто, словно сама от себя такого не ждала. Смотрела она при этом в темноту и не моргала.</p><p>— Тебе не пятнадцать, — голос у неё сел. — Пятнадцатилетние так не смотрят, так не спорят о Паустовском, и падающих детей ловят иначе.</p><p>Бумажный мой возраст трещал по швам второй раз за смену. Сначала Мила на танцах, теперь Лера на крыльце, и обе, что характерно, проверяли его в темноте и на опасно близком расстоянии. Мать, вручая путёвку, предусмотрела многое, а про женскую наблюдательность не подумала.</p><p>Пауза тянулась, как на допросе, когда следователь давно всё знает и ждёт только подписи. Даже цикады в соснах притихли, им тоже было интересно, чем кончится.</p><p>Лера медленно повернулась. Дневник соскользнул с её колен, а она подалась вперёд, упёрлась ладонью в мою ступеньку и поцеловала меня. Без примерки, упрямо, будто боялась, что иначе потом себе этого не простит.</p><p>Игра в пятнадцатилетнего рассыпалась разом. Губы у Леры были горячие, дышала она часто и сбивчиво, словно плакала на бегу. Сердце у меня стучало на весь притихший сосняк, лицо горело, и не хотелось ни отпускать её, ни оправдываться. Прожитые годы молчали, как свидетель, которому нечего добавить к протоколу.</p><p>Поцелуй оборвался раньше, чем хотелось бы. Лера отвела глаза на перила, где рядом с пятном смолы темнела полоска от чьей-то ладони.</p><p>— Я никогда раньше не целовалась, — она покраснела от шеи до кончиков ушей. — Это странно?</p><p>Ответить я не смог. В мои годы слов знаешь уйму, только ни одно не годится, когда девушка спрашивает о таком в темноте. Я положил ладонь на доску рядом с её рукой, не касаясь. Лера вскочила, подхватила дневник, прижала к груди и быстро ушла.</p><p>Что мы говорили в тот вечер, я потом так и не вспомнил. Помнил паузу перед её вопросом и то, что весь лагерь вдруг значил для меня меньше узкой полоски ступени. А Лида, сорок лет не выходившая у меня из головы, за весь вечер туда ни разу не заглянула.</p><p>Свидетель, как известно, найдётся в любом лагере мира, причём именно в тот вечер, когда он нужен меньше всего. В «Чайке» эта роль досталась Говядину.</p><p>Фигуру между двумя акациями я заметил, уже поднимаясь со ступени. Антон стоял на самой границе фонарного света, длинный, узкоплечий, с руками такой длины, что их хотелось подвернуть, как рукава. Свет задевал краем лицо, перекошенное злостью, которую не заешь даже сухарями. Рука с карандашом дёрнулась, будто уже строчила донесение, и пионер почти бегом припустил к корпусам. Доносить всегда торопятся, пока идею не перехватили.</p><p>В корпус я пришёл к самому отбою и едва успел раздеться, как погас свет. Павел дождался, пока шаги вожатой в коридоре стихнут, и свесился с соседней кровати так низко, что никелированный шарик на спинке звякнул о тумбочку.</p><p>— Ваня, — зашептал он, раздуваясь от важности. — Я сегодня впервые за смену решил почистить зубы перед сном.</p><p>— Поздравляю. Мама гордилась бы.</p><p>— Погоди ты. За это меня судьба и наградила. Стою в умывальной, окно нараспашку, а под окном Говядин. Красный весь, дышит, как после кросса, и Кепину докладывает.</p><p>Я повернул голову. Пашкины глаза блестели в темноте, как у почтальона, которому доверили срочную телеграмму.</p><p>— Что докладывает?</p><p>— Что вы с Окуневой целовались на крыльце библиотеки. Сам, говорит, видел, своими глазами. Так и сказал, «своими глазами», будто у него есть ещё какие-то.</p><p>— А Кепин?</p><p>— А Кепин дослушал и ни разу не перебил. Это, Ваня, самое страшное. Спросил только, видел ли кто-нибудь ещё. Говядин говорит, что никто. И тут Кепин улыбнулся. — Пашка поскрёб рыжую макушку, подбирая слово. — Мне сразу захотелось дочистить зубы где-нибудь подальше.</p><p>— Дальше что?</p><p>— Похлопал Говядина по плечу, сказал «Молодец, разберёмся» и пошёл к административному корпусу. А там у Громова окно горит.</p><p>Батищев перевернулся на спину, и кровать под ним протяжно заскрипела.</p><p>Сон не шёл. На губах ещё оставался Лерин поцелуй, перед глазами горело жёлтое окно директора, и уложить одно с другим в одной голове не получалось. Мне грозила дорога домой, Лере тоже. Докладных я за свою жизнь прочёл сотни и знал главное: самые опасные пишут аккуратным почерком и без единой помарки, а Громов, судя по бровям, так и писал резолюции.</p></section><section><title><p>Глава 10. Нырять всё равно стоило</p></title><p>Пляж к полудню выгорел добела и напоминал полотенце, которое повесили сушиться и забыли снять до следующего лета. Узкая полоса гальки тянулась метра на три, а дальше дно круто обрывалось, и вода темнела пятнами неожиданной глубины.</p><p>Камни раскалились, и каждый шаг жёг пятки. Боль, впрочем, была честная: так расплачиваются те, кто в летние чудеса давно не верит, а босиком всё равно идёт. Полвека с лишним приучили меня к такой походке, а восемнадцатилетние подошвы её пока не одобряли.</p><p>Павел Батищев вылетел на гальку первым, будто корпус третьего отряда пальнул им из рогатки, и занял место у кромки. Сверху, с деревянной лестницы, отряд походил на колонию белых муравьёв в одинаковых майках и трусах. Панамки не спасали. Пот тёк по щекам щедро, как из сифона, и согласия владельцев никто не спрашивал.</p><p>Выйти к воде первым я собирался с самого утра, ещё с линейки и пшённой каши с комками, но опередить Батищева, разумеется, не удалось. В пятьдесят восемь я бы вынес вопрос на планёрку. Здесь всё решили ноги, и мои конкурс проиграли.</p><p>Рыжий собрал вокруг себя мальчишек, и началась, как сказали бы мои стажёры, движуха. Один так запрокинул голову к солнцу, что грозил рухнуть навзничь и пролежать на гальке, пока море не спишет его по акту. Речь Пашка, видимо, сочинил ещё по дороге, с ходу завёл байку про якорь и излагал её тоном инструкции по выживанию.</p><p>— Вот слушайте, — объявил Павел, нарочито кряхтя, как старый матрос, и тыча веснушчатым пальцем в сторону моря. — Во-о-он там, за крайним камнем, лежит самый натуральный якорь. Настоящий. Его, говорят, ещё до революции бросили. Он весь в ракушках, и если его потрогать, сбудется любое желание. Только плата должна быть, а какая, никто не знает.</p><p>— А если не знаешь, что хочешь? — спросил щуплый паренёк, самый младший в отряде. Он упирался пятками в гальку, словно боялся провалиться сквозь раскалённый слой прямо в преисподнюю.</p><p>— Значит, ничего и не получишь, — расставил всё по местам Павел. — Якорь дураков не любит. У него даже нос как крюк, сам держит, чтоб кто попало не болтался!</p><p>Пионеры заржали, и мокрое полотенце прицельно хлестнуло оратора по боку. Пашка даже не вздрогнул, только приосанился. Внимание было для него твёрдой валютой, твёрже рубля, который по официальным бумагам стоил дороже доллара.</p><p>Тридцать лет в газете приучили меня не лезть, пока не прижмёт всерьёз. Репортёр, полезший в драку, сам становится героем заметки. Да и повода не было. Плавать в «Чайке» умели все или хотя бы делали вид, а делать вид у нас в стране всегда ценилось выше, чем плавать.</p><p>Лида сидела поодаль от гвалта и устроила себе целый командный пункт: плоский вытертый камень, на коленях закрытый блокнот, который она, судя по всему, не собиралась открывать никогда в жизни. По лицу читалось, что в этом цирке она не участвует.</p><p>Тонкая белая футболка от жары прилипла к коже и просвечивала на плечах. Спину вожатая держала прямо и оглядывала пляж, как испытательный полигон, где любой из мальчишек вот-вот устроит ЧП и утроит графу происшествий в её отчёте.</p><p>На этих плечах мой взгляд задержался дольше, чем позволяла пионерская этика. Можно было списать на профессиональную привычку проверять детали, только пятнадцатилетнему по путёвке такие проверки не полагались вовсе.</p><p>На этом пляже меня держало в равновесии одно: рядом сидела Лида и старательно изображала полное равнодушие. Первая редакция этого лета вышла без правок из будущего, и тогда она смотрела сквозь меня точно так же. Я молчал и разглядывал море, а молчание потом растянулось на сорок с лишним лет.</p><p>Один из мелких, не выдержав жары, рванул к воде не глядя, шлёпнулся на гальку, вскрикнул и расхохотался. Компания Батищева тут же покатилась следом. Над чужой болью смеяться легче, пока собственная кожа не покраснела, и на этом законе держится половина мировой журналистики, уж я-то знаю.</p><p>Море обошлось без церемоний. Холод хватанул сразу, и я весь съёжился, только бы не сдрейфить. Ступни ещё горели после гальки, а пальцы уже коченели, и за последние годы это было едва ли не единственное удовольствие, которое не пришлось ни заслуживать, ни оплачивать.</p><p>Взрослый опыт советовал постоять и привыкнуть. Молодое тело тянуло вниз без всяких разговоров, туда, где ни перед кем не надо оправдываться. На суше оправдываться приходилось перед всеми, включая зеркало в умывальной.</p><p>У берега бирюза без всякого перехода густела в плотную синеву. Для картины про «настоящий Крым» хватило бы тюбика синей акварели да памяти, в которой это море годами появлялось только во сне, зато регулярно. Уши, обгоревшие на линейке, заныли только теперь и напомнили, что я не на редакционной кухне, где опаснее пролитого кофе ничего не случается.</p><p>Я набрал воздуха, и море сомкнулось над головой. Сдавило рёбра, в ушах загудело. Соль горчила на языке. Кругом стоял зелёный полумрак и давил так, будто в эту воду собрали все мои разочарования последних лет и навалили разом.</p><p>Я открыл глаза, и их тут же защипало. Опоры под ногами не стало, дно уходило вниз крутым склоном, и там, где темнело гуще, проступил якорь. Страшно в этой темноте не было. Была тоска, спокойная, взрослая, какая находит, если вернёшься туда, где был счастлив, и не застанешь там себя.</p><p>Якорь лежал ровно там, где ему полагалось лежать по версии Батищева, и это было первое в лагере обещание, выполненное без проволочек. Ржавая громада обросла ракушками. Один рог почти целиком ушёл в гальку, другой торчал в сторону, остановленный на полуслове ещё при царе.</p><p>Пальцы скользнули по ржавчине. Бурые водоросли тянулись по ней длинными полосами и кололись, как щетина, которую утром решили не брить: всё равно никто не посмотрит. Металл был холоднее, чем полагалось по погоде, будто наверху и не лето вовсе.</p><p>Сходство вышло неприятно точным. Оба мы попали сюда не в своё время и оба цеплялись за дно, которому давно пора было нас отпустить. Только якорь всплывать не собирался.</p><p>Я сжал шершавый край. Желание в слова так и не сложилось, вместо него сквозь зубы ушёл воздух, и пузырьки побежали наверх. Магии не случилось. Обычная железка, которой выпала редкая для железа судьба: лежать на дне, чтобы в неё снова и снова верили.</p><p>Вынесло меня наверх, как ведро из колодца. Свет резанул по глазам, нос забило солью. Голова была тяжёлая и приятно пустая, мысли ещё не включились, тело жило само, без всякой пояснительной записки.</p><p>Я откинул мокрые волосы, они тут же съехали обратно на глаза. От воды они отяжелели раза в три, и на миг показалось, что вместе с молодостью мне выдали шевелюру с запасом, по блату, как дефицит. Тут я и увидел Лиду.</p><p>Она уже смотрела на меня, прищурив карие глаза, цепко и резко. Где я вынырнул, её, похоже, не интересовало. Интересовало, зачем я вообще полез на дно. Мы молчали дольше, чем взрослые разговаривают за ужином.</p><p>На берег я выбрался не спеша и без парада, превращать гальку в подиум было не с руки. Устал я правильно, как устаёшь, когда наконец сделал что-то настоящее, пусть и бесполезное.</p><p>Соколова не шелохнулась. Заговорила она ровно, тем голосом, каким дикторы по радио зачитывают сводки об уборке урожая.</p><p>— Нашёл? — Лида чуть приподняла бровь, будто заранее знала, за чем именно я нырял.</p><p>Я кивнул сразу. Голос некстати сел, хорошо хоть уши уже обгорели, на таком фоне не покраснеешь.</p><p>— Нашёл.</p><p>Я сел на её плоский камень без всякого разрешения и занял всю свободную половину. В редакции такой манёвр назвали бы профессиональным захватом места.</p><p>Лида не отодвинулась. Смотрела она поверх воды, словно море теперь занимало её больше, чем все люди на пляже.</p><p>Щуплый паренёк, которому Пашка объяснил, что якорь дураков не любит, видно, смирился с приговором: забрался на мелководье дальше всех и изображал там кита. Рядом с нами только плескала вода да изредка кричала чайка у обрыва. Со стороны мы на горячем камне, наверное, смотрелись странной парочкой, то ли восхищаемся друг другом, то ли ждём повода разойтись.</p><p>Море было удобным предлогом не смотреть на Лиду. Соколова помолчала и, не поворачивая головы, спросила:</p><p>— Ты всегда такой… спокойный?</p><p>Прозвучало это как вызов. Шуток и цитат у меня хватило бы на целую колонку, и в московской курилке любая вылетела бы без спросу. Здесь не вылетела ни одна, почему, так и не понял.</p><p>— Нет, — сказал я, убирая со лба мокрую прядь. — Раньше не был.</p><p>— Раньше? Это когда?</p><p>— Давно.</p><p>Этот разговор я знал наизусть. Четыре десятка лет прокручивал его перед сном на разные лады, и только теперь, на этом камне, он прозвучал вслух.</p><p>Я смотрел на воду рядом с ней и думал, что в настоящей жизни мне всегда не хватало короткой паузы, чтобы сообразить, чего хочу. Тут, на кромке между водой и сушей, быть собой почему-то получалось проще. Если в возвращении в прошлое и был какой-то смысл, то, наверное, вот в этом: в нескольких секундах между двумя фразами.</p><p>Лида вдруг поднялась, отряхнула ладони о шорты, сделала три шага к пионерам и остановилась спиной ко мне, будто вспомнила про какое-то дело.</p><p>— Якорь не исполняет желания. Это легенда, — проговорила вожатая, не оборачиваясь.</p><p>Я усмехнулся, хоть увидеть это было некому, и ответил уже в спину:</p><p>— Знаю. Но нырять всё равно стоило.</p><p>Соколова пошла вдоль пляжа ровным шагом и ни разу не оглянулась.</p><p>Вслед ей, впрочем, смотрел не я один. Мила, первая красавица среди практиканток, давно выжидала момент. Робостью она не страдала, просто делить внимание с кем бы то ни было не привыкла.</p><p>Сидела она на соседнем валуне с таким видом, будто прибыла отдельно от отряда, по спецзаданию. Колени подтянуты к подбородку и обхвачены руками, в пальцах край полотенца, белого, с красной полосой.</p><p>Отдыхом эта поза и не пахла. Так сидит собака на привязи, насторожив уши. Лицо при этом оставалось странно спокойным: ход сейчас не её, но если выдержать, победа перейдёт к ней без боя.</p><p>Прямо на Милу смотрели немногие, боялись нарваться на ответный взгляд. Майка сползла с плеча и открыла ключицы, каштановые косы потемнели от воды и прилипли к шее, концы под резинками обвисли.</p><p>В восемьдесят третьем, в первый раз, эта красота меня почти пугала. Теперь я видел в ней прежде всего расчёт, знакомый каждому, кто хоть раз брал интервью у ведомственного представителя.</p><p>Кончик левой косы Мила всё это время медленно накручивала на палец. Примету эту в лагере знал любой мальчишка: если она замолкает и крутит левую косу, неприятности уже в пути.</p><p>Стоило Лиде окончательно отвернуться, Мила встала и пошла по камням прямо ко мне, не моргая. Тут до меня и дошло, что начинается второй акт, а антракта, судя по её лицу, никто не объявлял.</p><p>Красавина подошла вплотную. Невысокая, она умела держаться так, что казалась выше всех на этом пляже.</p><p>Смотрела она сверху вниз и совсем не по-девчоночьи. Ни лукавства, ни той ухмылки, с какой вахтёрша сообщает, что справку сегодня не выдадут. Ей сейчас было безразлично чужое мнение и даже собственное достоинство.</p><p>— Зачем ты на неё тратишь время? — Мила перекинула левую косу через плечо. Голос прозвучал ровно, но с холодком, какой не подделаешь. — Когда рядом я.</p><p>Отделаться банальностью было бы проще всего, только с Милой этот номер не прошёл бы. Рядом с Лидой остроты застревали в горле, а тут ирония включилась сама, без всякого участия сердца, и уголок рта пополз вверх раньше, чем я успел его остановить.</p><p>— Если бы это так работало, весь лагерь стоял бы к тебе в очереди. Или у вас тут только по вызову?</p><p>Полотенце у неё в руках смялось. Шутки сегодня, видимо, были не в моде. Мила ничего не ответила и схватила меня за запястье.</p><p>Ладонь сухая, горячая, а пальцы впились так, что сопротивляться было бессмысленно. Потянула она без рывков, деловито, как будущая учительница вызывает к доске на контрольную, о которой никого не предупредили.</p><p>Галька скоро кончилась. Пошли камни крупнее, с жёсткими кромками, то ли известняк, то ли застывший цемент с острыми углами.</p><p>Солнце пропало за небольшим выступом. Тень здесь стояла плотная, как в углу старой раздевалки, выше на уступе валялись забытые вещи, а свидетелей не нашлось ни одного.</p><p>Мила сразу обернулась и молча, рывком притянула меня к себе. Нежности ни на грош. Другой рукой обхватила затылок, и с моих мокрых волос по шее побежала вода.</p><p>Целовалась она без суеты, сильно и сосредоточенно.</p><p>Соль на губах, жар в лицо, руки от неожиданности не слушались: такой прямоты я от неё не ждал. Дальше командовал уже инстинкт, который жил в этом теле задолго до всякого опыта. Восемнадцатилетнему организму было глубоко безразлично, сколько лет его хозяин копил благоразумие.</p><p>Мила зарылась пальцами мне в волосы и дёрнула, будто сама не решила, обнять или ударить. Опереться было не на что. В полушаге за спиной мокрая скала, впереди она, и я стоял выгнувшись, ловя равновесие между ними.</p><p>Руки сначала висели, потом легли ей на талию и поползли вверх по спине. Мокрая майка липла к коже, под ней ходили натянутые мышцы, словно Мила в любую секунду могла сорваться с места. Целовались долго и больно. Она прикусывала мне губу, а один раз стиснула зубы так, что стало ясно: без крови не обойдётся.</p><p>Исход решился без моего участия. Право голоса тут, как на образцовом профсоюзном собрании, имела одна сторона. Мила упёрлась мне в грудь обеими ладонями и оттолкнула. Я врезался спиной в мокрый шершавый выступ, лопатки обдало холодом камня, а запястье ещё помнило её хватку.</p><p>Практикантка отступила на полшага. Щёки пылали азартом, а карие глаза смотрели строго, в упор и ни разу не дрогнули.</p><p>— Теперь ты мой, — сказала Мила, не понижая голоса, и пальцы её снова нашли конец левой косы.</p><p>Проверяла она, похоже, одно: держу ли я удар. Результатов Красавина не огласила, развернулась и ушла к пляжу.</p><p>Губа саднила. Язык нашёл порез, кровь была тёплая, отдавала железом, и на пальце, когда я провёл по губе, осталась тонкая алая полоска.</p><p>Стратегия обаяния, выверенная в журналистской голове до последней запятой, взбунтовалась на первом же практическом занятии. В жизни бы не поверил, что контроль можно потерять так легко, а главное, так охотно.</p><p>Мила шла вдоль берега, чуть пружиня шаг и нарочно показывая всем, что победа досталась ей малой кровью. Кровью, к слову, моей.</p><p>Догонять её я не собирался. Удивляло другое: унижением это не казалось. Скорее я заплатил по старому счёту, ведь всю прошлую жизнь только изображал, будто способен на настоящую страсть. Лида тем временем стояла у воды, руки на бёдрах, и спокойно втолковывала двум пионерам свои правила. Отсюда было не разглядеть, заметила ли она, что неподалёку проиграли главное сражение смены. Может, и заметила, просто считала, что такие страсти касаются только тех, кто умеет проигрывать тихо. А мне было странно легко, почти счастливо, хотя губа саднила и во рту стояла соль.</p><p>Я снова привалился к скале и прижал ладонь к губе. Поцелуй в этом лагере бьёт первым делом по тому, кто целуется, и всё, что ты о себе знал, уходит в кровь. Прощения за такое здесь не просят. О прошлом и будущем не думалось. Была саднящая губа и ощущение, что жизнь вот-вот переключится на другую программу. Программ в восемьдесят третьем, по счастью, было раз-два и обчёлся, так что не промахнёшься.</p><p>Соколова бросила пионерам пару слов, и те без единого возражения пошли за ней. Между нами было метров двадцать гальки, не больше. Но пока я вытирал кровь с губы, их стало чуть больше.</p></section><section><title><p>Глава 11. Кусты в лунном свете</p></title><p>Днём лагерь жил не так, как ночью. Голоса с пляжа доносились глухо, будто из соседней комнаты. Сосны вдоль главной аллеи стояли ровно, хоть сейчас на построение, и между стволами густел зной. Сухая рыжая хвоя глушила шаги так старательно, что человек на аллее звучал вдвое тише, чем весил.</p><p>Я никуда не торопился. В лагере всегда выпадает промежуток между событиями, когда ты уже не герой и ещё не посыльный, а обсуждать тебя пока не начали. Во взрослой жизни такое зовётся отпуском и полагается раз в год, а тут его выдавали ежедневно, вместе с компотом.</p><p>Смола в трещинах коры мутнела засахаренным мёдом. Жара и та была какая-то настороженная, вроде разговоров взрослых на кухнях моего детства: вполголоса, с оглядкой на дверь, когда подвоха ждали даже от холодильника.</p><p>Клумба, над которой в жару всегда кружилась пыль, была уже совсем близко, на заборе за ней висел синий флаг с ещё не выцветшей полосой. Там и появился Громов.</p><p>Директор стоял посреди дорожки, заложив руки за спину. Перед таким лицом хотелось немедленно провести инвентаризацию собственных недостатков, даже если накануне ты ничего не украл. Морщины на нём все до одной трудились на авторитет, и взгляд задерживался на встречном ровно на столько, сколько нужно, чтобы вспомнить, в чём провинился.</p><p>Я замедлил шаг. Сворачивать было поздно: бегство начальство считывает быстрее любого чистосердечного. Громов чуть подался вперёд всей своей дородной фигурой и начал издалека, для разгона:</p><p>— День выдался довольно жаркий, — произнёс он, не улыбаясь. — Ты как переносишь? Быстро адаптируешься?</p><p>Я кивнул, коротко и ни к чему не обязывая. В таких разговорах лучше сразу встать туда, где с тебя нечего взять.</p><p>— Жара — не страшно, — ответил я, сдув со лба прядь.</p><p>Брови у Громова были густые, и, когда он думал, на лбу собиралась складка такой глубины, будто мозг решил наконец заявить о себе официально. Развивать тему Виктор Степанович не стал:</p><p>— Видел расписание на доске? Сегодня после обеда плавание, потом подготовка к костру. Вечером ещё раз собираются на линейку. Ты, кажется, хорошо вписался в режим, если не считать парочки казусов на костровой?</p><p>Если в вопросе и пряталась улыбка, то разве что в слове «казусов»: голос и лицо оставались прежними. Меня подводили к главному, плавно, как к трибуне, где вручат то ли грамоту, то ли выговор.</p><p>— Все так начинают, — пожал я плечами. — Пару раз оступился, дальше пойдёт легче.</p><p>Пионерка из младшего отряда, строго говоря, оступалась на костровой сама, я её только ловил, но поправлять старших было не в моих интересах. Громов помолчал, что-то прикидывая, и резко сменил курс:</p><p>— А с Окуневой Лерой как у тебя? Отношения складываются? Вижу, она к тебе неравнодушна.</p><p>Фамилия Окуневой прозвучала сигналом. Откуда директор знает про крыльцо библиотеки, гадать не приходилось: Говядин видел, Кепин дослушал, а в кабинете допоздна горело окно. Цепочка короткая и надёжная, как советская проводка, где сунешь палец и получишь своё без всякой очереди.</p><p>Этот стиль я знал по редакциям. Начальник называет фамилию и ждёт, пока ты сам объяснишь, за что тебя наказывать. Я выдохнул помедленнее и поднял на него глаза:</p><p>— Никаких отношений у меня с ней нет. Она меня игнорирует — можете спросить кого угодно. Вчера не разговаривали, сегодня утром даже не поздоровались. Если что-то происходит — это точно не с моей стороны.</p><p>Формально я не соврал: Лера и правда меня не замечала, а на крыльце библиотеки первой решилась она. Правду я просто разложил в нужном порядке, а это работает надёжнее любого вранья. От этого знания вдруг стало гадко, как после удачного, но нечестного материала.</p><p>Говорил я тише обычного, и страх тут был ни при чём: в такие минуты любое лишнее слово тянет на выговор, а то и на два.</p><p>Громов молчал. Спора он не ждал, защиты тоже, а ловил тон: как у собеседника дёргается кадык, часто ли тот моргает.</p><p>Пауза затянулась. За соснами журчал фонтан, без передышки трещали цикады, и время стояло, как очередь за дефицитом: что дают, никто не знает, но уходить уже жалко.</p><p>Спину я держал прямо, любое дёрганье сошло бы за неуверенность, а то и за фальшь. Восемнадцатилетний позвоночник справлялся с этим без усилия, чего нельзя было сказать о пятидесятивосьмилетней совести.</p><p>Громов вдруг кивнул вместо ответа. Лицо его приняло к сведению, что ещё один человек умеет держать давление, и Виктор Степанович, кажется, жалел, что подшить это сведение пока не к чему.</p><p>— Можешь идти, Алексеев, — сказал он.</p><p>Угрозы в голосе не было, двойного дна вроде бы тоже, но расслабляться, имея в тылу Громова, не стоило. Хвоя пружинила теперь сильнее, и вся аллея превратилась в экзамен на выдержку, который принимают со спины.</p><p>Сухие иголки трещали под подошвой, и шаг у меня звучал совсем не как у ребятни, пробегавшей к столовой. Тяжёлый, почти начальственный шаг человека, привыкшего доказывать на летучке, что его материал сделан не зря. Тут до меня и дошло, что Громову моя походка была интереснее моих ответов.</p><p>Сзади не хрустело, значит, хозяин «Чайки» так и стоял, где стоял, и смотрел мне вслед. Головы я не повернул. Обернуться значило признать, что спину жжёт, а такого подарка руководству я не делал даже в девяностые.</p><p>Наконец поворот аллеи отрезал меня от директорского взгляда. С начальством, у которого нет мелких слабостей, хуже, чем с любым крикуном: не угадаешь, куда оно двинется дальше.</p><p>Хватов, главный редактор моей будущей, а заодно и прошлой жизни, орал так, что дребезжали стёкла, зато в кармане пиджака у него вечно шуршали барбариски, и после разноса одна из них непременно оказывалась у тебя в ладони. Громов же носил руки за спиной, и в карманах у него, похоже, не водилось ничего, даже конфет.</p><p>Сцена эта крутилась у меня в голове весь день. В первой своей юности я непременно раздул бы её до подвига, а теперь только отметил про себя, что в таких историях выигрывает обычно тот, кто дольше промолчит.</p><p>К вечеру свет ложился на дорожки так аккуратно, словно тени подкрашивал старательный оформитель стенгазеты. Окно на втором этаже административного корпуса стояло распахнутым, на асфальт под ним падал мутный жёлтый прямоугольник, ничуть не похожий на злой свет светодиодов моего века. Оттуда долетал голос Громова, сухой, без всякого пафоса, и я так и прилип сандалиями к асфальту.</p><p>— Кепин, ваша задача — дети, а не сбор пионерских сплетен. — Карандаш, судя по звуку, стукнул о деревянную столешницу. — Вы вместо организации мероприятий занимаетесь чем? Собираете слухи у детей и разносите их по лагерю. Это ваши прямые обязанности?</p><p>Директор не повышал голоса, и слушать его от этого было только неуютнее. Так зачитывают акт о списании, ровно и разборчиво, и списываемому надеяться не на что.</p><p>Наверху помолчали. Слышно было, как Кепин набрал воздуха; заговорил он голосом, натренированным на извинения:</p><p>— Виктор Степанович, я просто… интересуюсь настроениями в отрядах. Чтобы вовремя реагировать.</p><p>— Реагировать? — Громов произнёс это слово так, будто снял его с дальней полки вместе с пылью. — Вы реагируете распространением слухов. На днях — про какие-то поцелуи у библиотеки, сегодня — про конфликт в четвёртом отряде. Кто дал вам право вести расследования вместо работы с детьми?</p><p>— Это же мелочи, Виктор Степанович, — Кепин хохотнул своим фирменным смехом, рассчитанным на всеобщую симпатию, только смеялся он в одиночестве. — Дети сами рассказывают…</p><p>— Мелочи? — перебил директор, и в голосе его впервые послышалась почти усталость. — Вы создаёте атмосферу доносительства. Пионеры начинают шептаться за спинами, а не решать вопросы открыто. Это ваша работа? Превращать лагерь в рынок сплетен?</p><p>Кепин замолчал. Над корпусом прошуршала крыльями припозднившаяся чайка, и в кабинете после неё стало ещё тише.</p><p>— С сегодняшнего дня — прекращайте. Собирать слухи — не ваша задача. Ваша задача — заниматься пионерами. Понятно?</p><p>— Понятно, — выдавил Кепин.</p><p>— Свободны.</p><p>Стена корпуса за день нагрелась и ещё не остыла. Я стоял, прижавшись к ней спиной, будто меня тоже вызвали на ковёр, только внутрь пригласить забыли. В газете, куда меня занесёт много позже, точно так же распекали за сплетни, которыми потом сами же и пользовались. Да и днём Громов спрашивал меня о Лере отнюдь не из праздного любопытства. Переделать в жизни удаётся немногое, и ладно, лишь бы внутри не завелась эта глухая привычка доносить.</p><p>Сырость к ночи налипала на лодыжки. Из живых существ у корпуса осталась одна ночная бабочка, она всё билась головой в жёлтое окно. Пожалуй, она была единственной в лагере, кто рвался в кабинет директора по доброй воле.</p><p>Беззвучной ночь в лагере не бывает. Матрасы в третьем корпусе были тонкие и пахли сыростью, а заодно «Тройным», которым мальчишки душились перед танцами так щедро, что впору было не танцевать, а дезинфицировать площадку.</p><p>Бессонница, с которой я в прошлой жизни коротал ночи под бормотание телевизора, перебралась сюда следом, хоть тело мне и досталось молодое. Утра я не ждал. Лежал и слушал, как через форточку бродят чужие глупости, споры и обиды. Думал и о Лере. Если Громов решит копнуть глубже, отвечать за мой удобный порядок слов придётся, скорее всего, ей.</p><p>Палата засыпала вразнобой: один сопел, другой дёргал ногой, и во сне доказывая, что он здесь не последний человек. Пашка у окна ворочался не больше остальных, видно, берёг азарт для особого случая, и транзистор на его тумбочке молчал, что само по себе было событием. Храп из угла у двери до взрослого мужского не дотягивал, хотя старался изо всех сил.</p><p>Снаружи лагерь не затихал. Из форточки тянуло голосами, взрослыми, глухими и сдавленными. С такой интонацией до кулаков обычно не доходит, зато разговор выходит хлёсткий. Один из голосов, натренированный на извинения, я после вечера под окном узнал бы из тысячи.</p><p>Пружины матраса впивались в спину по очереди, напоминая, что прошлых жизней бывает больше одной. Лет в пятнадцать я бы ночью из палаты носа не высунул, побоялся бы, что наутро засмеют на линейке. Теперь этот страх куда-то делся.</p><p>С кровати я поднялся почти без скрипа. Пол тянул холодом, но сандалии я не надел даже ради приличия: в сандалиях по ночному корпусу ходят только те, кого потом и ловят.</p><p>Коридор пах варёным клеем и немного карамелью, которую явно таскали у вожатой из тумбочки. Дверь корпуса я толкнул плечом, и она громко скрипнула, торопясь доложить о нарушении. Сразу за углом разговаривали, и реплики хоть сейчас заноси в протокол.</p><p>Лида стояла у стены в лунном свете, скрестив руки на груди, как комендант из кино, и задранный подбородок обещал отказ ещё на подходе. Ямочек на щеках не было и быть не могло: их Соколова выдавала только за настоящую улыбку, а ночные разговоры с Кепиным в этот тариф явно не входили. Я помнил её всю жизнь, но всегда при свете дня, и ночью она оказалась строже, чем в памяти.</p><p>Кепин держался хозяином положения. Верхняя пуговица рубашки, как всегда, расстёгнута, рукава закатаны, и даже ночью вожатый выглядел так, будто позирует для доски почёта. Третий корпус, после отбоя: записка, которую я когда-то сам отнёс Лиде, назначала, видно, не единственное здесь свидание.</p><p>— Нечего выдумывать, Сергей, — отрезала Лида таким голосом, сквозь который не пройдёшь. — Я не собираюсь защищать твои глупости каждый раз, когда ты решаешь, что все вокруг тебе должны.</p><p>Вожатый принялся оправдываться. Руками он разводил охотно, уступать при этом явно не собирался, и слова тянулись у него патокой:</p><p>— Да что ты, Лидочка, — Кепин говорил мягко, по лагерному канону, где все проблемы якобы решаются между своими, — я ж не для себя… Скажи Степанычу, что про библиотеку ты сама от девчонок слышала, и всё. Надо же как-то держать людей в рамках. Ты же понимаешь: если не контролировать, тут даже дети садятся на голову.</p><p>— В рамках ты держишь только свой интерес, — бросила Лида и шагнула ему навстречу, не меняя позы.</p><p>Кепин вдруг рванулся вперёд и схватил её за запястье, вроде и не грубо, но отпрянуть, не потеряв лица, Лида уже не могла.</p><p>Челюсть у меня свело до хруста. Влюблённые так не разговаривают. Тут шёл давний счёт, старый, как сама привычка быть первым, и Кепин в нём привык владеть, а Лида отбиваться.</p><p>Ревность во мне проснулась восемнадцатилетняя, горячая и глупая, а понимание осталось пятидесятивосьмилетним, и мешали они друг другу, как два редактора над одной заметкой. Кепин, кажется, шептал, но слов мне и не требовалось, жесты я научился читать на брифингах, там они всегда говорили больше стенограмм.</p><p>Плечи у Лиды напряглись, но руку она не выдернула. Запястье в пальцах Кепина казалось совсем тонким и всё равно не дрожало.</p><p>Кепин сдал первым и отпустил руку медленно, будто хотел оставить на запястье след. Лида отступила на полшага, не опуская подбородка.</p><p>— Ладно, не будем, — Кепин поправил закатанный рукав, и голос его стал почти театрально мягким. — Ты знаешь, я всегда к тебе с уважением.</p><p>— Себя ты уважаешь, Сергей, — Соколова чуть склонила голову набок, как делала, когда слушала, только слушать здесь было уже нечего.</p><p>Улыбка у Кепина вышла кривой, с тем блеском в глазах, за который его, говорят, любили целыми отрядами и который он сам считал главным козырем. Ушёл он не торопясь. Проигрывать Кепин, может, и проигрывал, но признавать этого не собирался.</p><p>Я врос плечом в угол корпуса, руки дрожали. Драки я ненавидел всю жизнь, но молодые кулаки, в отличие от меня, ничего не ненавидели и просились в дело.</p><p>Кепин скрылся в темноте, и я шагнул из тени. Лида вздрогнула и чуть не вскрикнула, но в последний миг проглотила крик.</p><p>— Ты что здесь делаешь после отбоя? — выдохнула она и тут же собралась, голос зазвенел холодно и твёрдо. — Ты должен быть в палате. Эти правила к тебе что, не относятся?</p><p>Жар под её взглядом пошёл от шеи к ушам. Хорошо ещё, луна не передаёт цветов, иначе вожатая увидела бы перед собой варёного рака в казённой майке.</p><p>— Не спится. Воздухом подышать вышел. Хотел вокруг корпуса пройтись, а тут… вы как раз…</p><p>— Мы «как раз» что? — голос её стал тоньше и острее. — Нарушаем режим? Говори.</p><p>— Да нет… просто разговаривали. Я мешать не хотел. Честно.</p><p>Вся моя газетная выучка ушла в песок. Человек, который разговорил не одного министра, перед двадцатидвухлетней девушкой не мог связать двух слов. Лида не верила ни единому, но и не злилась, просто устала воевать сразу на два фронта.</p><p>Нас разделяло сантиметров пятьдесят, а по ощущениям примерно как от пионерской линейки до загса. Шаг вперёд, и вся её с таким трудом выстроенная защита рухнула бы, а темнота у стены и без того располагала к плохим решениям, которых потом не исправишь. Для человека, явившегося сюда как раз за исправлениями, обстановка была крайне неподходящая.</p><p>По лицу Лиды скользили тени, подбородок подрагивал, в глазах стоял страх. Меня она, похоже, не боялась. Боялась разговора, чужих пальцев на запястье и того, что дальше будет только хуже.</p><p>Вкус во рту стоял солёный: прокушенная Милой губа так и не зажила, Красавина кусалась на совесть. Самую большую свою ошибку я, впрочем, совершил молча, здесь же, в этом лагере, и без всякой крови.</p><p>Кусты у стены вдруг затрещали так, что услышь их Громов, разгон получил бы весь отряд, и с хриплым «ой» на свет вывалился Пашка. Он растянулся прямо у ног Лиды, причём так основательно, будто собирался там заночевать.</p><p>Вожатая глянула вниз, и на лице её мелькнуло что-то ближе к сочувствию, чем к усталости. Потом она снова посмотрела на меня, уже без всякой маски.</p><p>— Отлично выглядишь, Батищев, — бросила она.</p><p>Пашка поднялся, отряхивая колени и всё, что пониже спины. Отряхивался он так, будто без него в лагере не обходилась ни одна сцена.</p><p>— Я, собственно, просто хотел посмотреть, чем дело кончится, — сказал он, и глазом не моргнув.</p><p>Ушла Соколова быстро, как уходят те, кто привык выживать в хищной среде, и до самого поворота не оглянулась. А там остановилась и посмотрела на меня, именно на меня, не на Пашку, хотя оборачиваться в лагере не принято. Луны хватило, чтобы разглядеть в этом взгляде тревогу и что-то вроде благодарности, то ли за молчание, то ли за то, что знает это теперь не она одна. Было там и ещё что-то, чего в обычных разговорах не услышишь.</p><p>Я не сводил глаз с поворота и не знал, гордиться этой минутой или завидовать мальчишке, чьими глазами я её видел. Пашка рядом шмыгал носом, сообразив, видно, что влез не в своё, а роса тем временем вымочила мне босые ступни до щиколоток.</p><p>— Ты чего? — спросил я, всё ещё глядя туда, где исчезла Лида.</p><p>— А мне интересно было, — ответил он. — Думал, вдруг вы устроите мордобой. Или роман, как в кино показывают — крики, признания, всё такое. А тут — просто тишина и трагедия.</p><p>Говорил он без улыбки, тоном знатока мелких поражений. Знатоком, судя по всему, потомственным.</p><p>— Иногда лучше молчать, чем выставлять себя дебилом, — ответил я, кивнув.</p><p>Сказал я это Пашке, а слушал, кажется, сам себя. Один раз я уже выбрал молчание. Дебилом от этого быть не перестал, просто, кроме меня, этого никто не заметил.</p></section><section><title><p>Глава 12. Не мальчик</p></title><p>Утро после вчерашнего выдалось на редкость тихое. Лагерь отсыпался за всех, кто накануне вечером перестарался с эмоциями, и даже горн на подъёме сыграл вполголоса, как будто извинялся. Птицы между корпусами пересвистывались с оглядкой.</p><p>Я вышел на сосновую аллею, хотя разумнее было обойти её по дорожке. Ноги в восемнадцать лет редко советовались с головой, тем более с такой немолодой. Сухая хвоя хрустела под сандалиями, на стволах блестели свежие натёки смолы, нижние ветки обросли рыжими комьями отмерших иголок.</p><p>Воздух был сырой и свежий, без солярки, вчерашней гари и пота. Таким он бывал в редакции на рассвете, пока уборщица ещё не прошлась по коврам. Встретить его среди крымских сосен было всё равно что столкнуться на пляже с собственным главным редактором — радоваться нечему, а родное.</p><p>Лида Соколова стояла за первым поворотом. Одета она была так же, как на линейке: блузка, алый галстук, юбка чуть выше колена. Лагерная инструкция считала такую длину признаком дисциплины и вкуса, а парни из старших отрядов, судя по тому, как они оборачивались ей вслед на построениях, вычитывали из той же инструкции совсем другие пункты.</p><p>Волосы у вожатой были убраны в хвост, без единой завитушки, виски открыты. Держалась она с видом человека, который от окружающих уже ничего, кроме глупостей, не ждал.</p><p>Плечом Соколова вжалась в ствол так плотно, будто отходить от него до конца смены не собиралась. Руки, как и ночью, скрещены на груди. Медсёстры в поликлинике скрещивали их от скуки, а у неё в этом жесте была вся злость женщины, привыкшей быть правой даже перед начальством.</p><p>Лицо у Лиды оставалось живым, но закрытым. Смотрела она немного вбок, на дорожку, по которой никто не шёл. Мальчишка, которым я приезжал сюда в первый раз, принял бы эту позу на свой счёт и сбежал бы с чувством исполненного долга. Теперь я видел, что сторожится она от кого-то другого.</p><p>Шёл я неторопливо. Нас разделяло шагов пять или шесть, а такое расстояние у нормальных людей рождало либо разговор, либо внезапную потребность вспомнить о неотложных делах. Изображать удивление я не стал. Остановился на положенных полуметрах: подойди я ближе, вышло бы уже близко, а дальше выглядело бы так, будто я её вовсе не заметил.</p><p>Тонкая тень от ствола легла мне на рубашку по диагонали. От солнца она кое-как укрывала, а от чужого внимания в восемнадцать лет не спасали ни тень, ни одежда. Девушка эта не уйдёт, даже заговори я о погоде, — это было понятно с одного взгляда.</p><p>— Тут у сосны свежая смола, — сказал я, кивнув на кору, исковырянную чужими ногтями. — Если прижаться, потом с рукава не ототрёшь.</p><p>Лида не сдвинулась ни на миллиметр, бровью не повела, только плотнее прижала локти к бокам. Отступать перед смолой она, похоже, считала ниже своего достоинства.</p><p>— Мне не жалко, — ответила она. — Если очень надо, могу оставить пятно и на юбке.</p><p>Ни вражды, ни игры в голосе. Так подчинённые отвечали на шутки начальства, пока ещё не собирались увольняться.</p><p>— Я бы такое на спор не брал, — сказал я, откинув со лба прядь, которая в юности падала на глаза исключительно в ответственные моменты. — Могут быть последствия.</p><p>— У всего есть последствия, — парировала вожатая. — Особенно если опыта было мало.</p><p>Фраза прозвучала как диагноз, выписанный сразу на двоих, и уточнять, кому из нас досталась копия, я не стал. Пауза затянулась.</p><p>Я зацепил ногтем кору, и под ноготь тут же забилась хвоинка. Выколупывал я её с таким усердием, будто от этой занозы зависела судьба разговора, и ободрал палец почти до живого. Остроумием в её присутствии я не блистал никогда, в прошлой жизни прятал голову до последнего, а сейчас прятаться почему-то не хотелось.</p><p>Боковое зрение у Лиды работало исправно. Так умели только женщины и вахтёры: смотреть в сторону и при этом замечать, как у собеседника дёрнулась щека. Пальцами она всё время сжимала локоть. У вожатой с правильной биографией внутри явно скопилось больше, чем ей разрешалось показывать.</p><p>Я снова посмотрел на неё, и на этот раз Лида повернулась и встретила мой взгляд. Глаза у Соколовой были карие, с жёсткой линией ресниц, и мягкости, какой я ждал от лагерной звезды, в них не нашлось. Глядела она прямо, не мигая. Отбиваться эта девушка умела. Ждать ей, похоже, приходилось редко, обычно ждали её.</p><p>— А вы что делаете после обеда? — спросил я, глядя мимо её плеча на ствол, чтобы вопрос сошёл за упражнение по риторике.</p><p>— Обычно? — Лида чуть прищурилась, словно для разговора со мной требовался спецпропуск. — Занятия с младшими отрядами. Иногда прихожу сюда просто подышать.</p><p>— Сосны в этом лагере — единственное, что не пытается вас достать, — заметил я.</p><p>— Они не живые. Им всё равно, — тихо ответила она, впервые за утро безо всякой иронии.</p><p>Биология бы с ней поспорила: сосны были вполне живыми и, судя по смоле, даже чувствительными. Заступаться за биологию я не стал, а спорить с Лидой тем более.</p><p>Тёмная капля смолы застыла на коре чуть выше её плеча, и смотреть на неё было легче, чем вожатой в лицо. Я и не заметил, как сжал кулаки у бёдер. Ногти впились в кожу, и ободранный палец немедленно подал жалобу.</p><p>— Вы всегда так стоите? — спросил я, поймав её взгляд. — Как будто ожидаете атаки с флангов?</p><p>Уголок её рта дрогнул, наметил улыбку и тут же передумал. Для этого утра и такое было немало.</p><p>— В последнее время — да. Здесь иначе нельзя.</p><p>Плечи её опустились на сантиметр, руки разомкнули замок на груди. Когда она заговорила снова, голос сел ниже, и колючесть из него ушла.</p><p>— Ты не похож на пятнадцатилетнего, — сказала она вдруг, разглядывая меня, как разглядывали подозрительную справку. — По глазам не похож. И держишься не так.</p><p>Кровь бросилась мне в лицо с готовностью отличника, первым тянущего руку. Мужчина, переживший полжизни планёрок и разносов, мог бы ответить с достоинством, но восемнадцатилетняя кожа краснела, не спрашивая его разрешения. Я кивнул, уставился на трещины в коре и только потом выдавил:</p><p>— В-восемнадцать. Мать достала путёвку через министерских. Сказала — ни слова о возрасте, иначе скандал до военкомата дойдёт.</p><p>Вспотевшие пальцы липли к швам брюк. Я упрямо отводил глаза и выискивал на стволе надписи, которых там не было, хотя на соснах этого лагеря рано или поздно появлялось чьё угодно «здесь был».</p><p>Вожатая отшатнулась так резко, что плечо соскользнуло с коры и оставило на блузке тёмный след смолы. Моё предсказание сбылось быстрее, чем хотелось бы, и гордиться им было неловко. Губы её приоткрылись и выпустили только короткий рваный выдох.</p><p>Между нами потянуло хвоей и её духами, простыми, с горьковатой полынью, совсем не праздничными. Признаваться в возрасте под такой запах выходило как-то по-аптечному, горько и честно.</p><p>Пальцы её метнулись к галстуку и стиснули алый шёлк так, что побелели костяшки, то ли чтобы сорвать, то ли чтобы удержаться. Похоже, галстук, который держал в этом времени меня, держал и её.</p><p>— Значит, ты не пионер. — Голос её сорвался на полтона выше и охрип.</p><p>— Можно и так сказать, — ответил я и провёл ладонью по лицу, нащупав щетину и влажную кожу. — Кому охота в Афган?</p><p>Щетина, кстати, выдавала меня не хуже паспорта, у пятнадцатилетних она так нахально не росла. Лида медленно покачала головой, переводя взгляд с моих рук на лицо и обратно, и задышала шумно. Галстук она выпустила и тут же вцепилась в собственную ладонь. Что в её лице брало верх, осуждение или что-то похожее на признание, я разобрать не мог.</p><p>— Я должна доложить, — сказала она тихо и сразу отвела глаза. — Обязана.</p><p>«Обязана» она произнесла так, как в учреждениях говорили «согласовано»: твёрдо, для протокола, а про себя с тоской. Доносить на меня Соколова собиралась примерно с той же охотой, с какой я в прошлой жизни сдавал в печать заметки, за которые потом было стыдно.</p><p>Рука её потянулась к карману юбки, где вожатая обычно носила записную книжку, и замерла на полпути. На линейках из этого кармана не раз выныривал блокнот, и в нём оседала фамилия очередного нарушителя. Моя, судя по всему, стояла на очереди.</p><p>— Но не буду, — выдохнула она почти шёпотом. — Чёрт возьми.</p><p>На влажных ладонях у неё остались красные полумесяцы от ногтей. Тропинка к административному корпусу лежала в двух шагах, и Соколова дважды почти ступила на неё, но каждый раз возвращала вес на пятки. Тело её, похоже, уже писало объяснительную, а голова всё никак не ставила подпись.</p><p>Ответа она искала у меня на лице, на алом галстуке, потом подняла глаза к кронам, как будто разрешение или хоть молчаливый кивок могли спустить оттуда. Губы сжала до белизны.</p><p>Сказанного было уже не вернуть. Вожатского в её позе оставалось всё меньше, и понемногу проступала просто усталая девушка, которой этим утром не грубили разве что сосны.</p><p>— Меня тоже прислали не по желанию, — сказала она так тихо, что я едва разобрал за шелестом хвои. — Был… инцидент в горкоме. Комсомол предложил: или лагерь на всё лето, или распределение в сельскую школу на краю области без всякой рекомендации. Выбрала первое.</p><p>Взгляд она при этом отвела на старую сосну с облупившейся корой, будто рассказывала ей. Сосна, надо отдать ей должное, слушала внимательно и с выводами не торопилась.</p><p>— Сказали, что свежий воздух исправит характер, — добавила вожатая.</p><p>Журналист во мне немедленно запросил подробностей, но я его не пустил. Молчать, когда человек заговорил сам, я научился ещё на первых интервью.</p><p>Прежним своим летом я так и не узнал, почему она оказалась в «Чайке», и всю жизнь считал её холодность врождённой, как цвет глаз, а её, оказывается, выдали в горкоме вместе с направлением.</p><p>Лида коротко прикрыла глаза и сделала маленький шаг вперёд. Между нами осталось не больше тридцати сантиметров, и смотрела она теперь в упор, почти вровень. Положенные полметра сократились без всякого согласования с лагерной инструкцией.</p><p>Смола на ободранном пальце липла к коже. Я не шевелился, чтобы ничего не спугнуть. Стояли мы совсем близко, и никакой игры, ни театральной, ни юношеской, в этом уже не было. Прятаться стало некуда. Я слышал, как она дышит, и сам, кажется, дышал с ней в такт. Случайный прохожий решил бы, что вожатая отчитывает нарушителя, и ни за что не догадался бы, чего нам обоим стоило устоять на месте.</p><p>Солнце тем временем поднялось над корпусами, пробилось между стволами и тёплой полосой легло ей на щёку, а мои пальцы в тени, перепачканные смолой, казались вымоченными в йоде. Йод ободранному пальцу и правда не помешал бы. Полынью от её духов тянуло так близко, как ещё ничто не вторгалось в мою, как сказали бы в моём времени, зону комфорта. Смотреть на вожатую в упор с каждой секундой было труднее, а отвести глаза я себе не позволял.</p><p>Соколова не торопилась расставаться с напряжением и стояла так, будто ждала от меня фортеля, оправданий или очередной остроты. Острот у меня, как назло, не осталось, и я молчал, экономя воздух. Заговорила всё-таки она:</p><p>— Зачем ты мне это рассказал?</p><p>Вызова в вопросе не было. Так спрашивали, когда врать и поджимать хвост дальше уже незачем. Хвоя под сандалией похрустывала, а в голове не нашлось ни одной дежурной отговорки, хотя когда-то я славился ими на весь этаж. От нагретой смолы над просветом между стволами тянуло жаром, и в горле пересохло. Пришлось сказать как есть:</p><p>— Потому что врать надоело.</p><p>Лида замерла, потом щека у неё дёрнулась. Улыбка это или нервный тик, не разобрал бы даже я со всем своим стажем, а сыграть такое не сумела бы и лучшая выпускница театрального.</p><p>Шишка сорвалась с ветки и шлёпнулась между нами. Вожатая потянулась за ней как-то наискось, моя рука дёрнулась туда же, и кончики наших пальцев встретились. Всё моё внимание тут же съехало в эти несколько сантиметров кожи.</p><p>Кожа у Соколовой была тёплой, несмотря на прохладу под соснами. Рука её ничего не требовала и не защищалась, просто оказалась на моей.</p><p>Пальцев мы так и не разняли и вида, что ничего не случилось, не делали. На случайность это не походило. Двоим, которые слишком долго боялись, что их уличат в простых и неразрешённых желаниях, другой дороги, видимо, и не было.</p><p>Пульс колотился у меня в тонкой жилке на запястье с энтузиазмом, какого моё пятидесятивосьмилетнее сердце не проявляло даже на диспансеризации. Вмешайся тогда кто угодно, кровь от неожиданности, пожалуй, повернула бы в жилах вспять.</p><p>Её взгляд выдержать оказалось труднее всех предыдущих откровений. Руку я держал, как когда-то на седьмом этаже редакции держал последнюю правку перед сдачей номера: отпустишь — и уже не вернёшь.</p><p>Лида убрала руку первой, медленно, почти виновато, будто боялась, что кто-нибудь заметит. Взгляд её ушёл мимо меня, вдоль аллеи, где солнечные пятна легли через равные промежутки, как разметка на стадионе.</p><p>Я уже набрал воздуха, чтобы сказать хоть что-нибудь, но со стороны столовой зашлёпали по иголкам сандалии, и из-за поворота вынырнул Павел Батищев. Дорога от столовой к корпусам шла как раз через эту аллею, и мой сосед по палате, нагруженный добычей, двигался кратчайшим путём.</p><p>Вид у Пашки был такой, будто он всю жизнь мечтал попасть именно в эту сцену. Рыжие вихры дыбом, глаза красные от смеха, как у человека, которому в столовой только что рассказали лучший анекдот смены, в обеих руках огромный ломоть арбуза, и сок капает прямо на сандалии. Щёки и подбородок у него блестели от липкой мякоти, и смущало это его меньше всего на свете.</p><p>Он остановился, обвёл нас взглядом, и по лицу сразу было видно, что не понял он ровным счётом ничего. Для главного специалиста лагеря по чужим секретам — почти профессиональный провал.</p><p>— А, вы тут, — громко сказал он, и косточка вылетела у него изо рта прямо в корни. — Хорошо. Арбуз дали, целый ящик, представляешь? В столовой у входа, можно прям руками брать, хоть две штуки. Кто хочет, бегом, там уже очередь дикая, сейчас всё сожрут.</p><p>Батищев сплюнул ещё одну косточку, утёр рот ладонью и двинулся дальше по тропе, жуя на ходу. Тайны в его мире, судя по безмятежной спине, водились только в книжках про пограничников, а жизнь была устроена просто: дают арбуз — бери два.</p><p>Лида смотрела ему вслед, поверх спины, будто прикидывала дорогу, которой скоро уйдёт и сама. Потом резко повернулась ко мне. Жёсткость из взгляда ушла, он смягчился откуда-то изнутри. Так за всё моё первое лето она на меня не посмотрела ни разу.</p><p>Она молчала. Тоска у неё на лице была слишком взрослой для двадцати двух лет, такую я потом видел у сорокалетних коллег, точно знавших, что следующего повышения не будет.</p><p>— После отбоя, — сказала она негромко, почти без интонации, и разгладила на груди смятый галстук. — На пляже. Только не опаздывай — я второй раз не жду.</p><p>Про второй раз вышло почти смешно. Знала бы она, сколько я прождал первого.</p><p>Ответить она мне не дала. Шагнула в тень между соснами, юбка колыхнулась на ветру, и ни разу не обернулась. Так уходили женщины, которые твёрдо знали, что им смотрят вслед.</p><p>Посреди аллеи остался образцовый дурак, то есть я, с привкусом смолы во рту, и внутри у меня дрожало, сколько я ни дышал. Хвоя под ногами пружинила крепче прежнего. В воздухе, казалось, остались только солнце и весь абсурд этого утра, где слово весило больше прикосновения. Голос Павла доносился уже издалека: мой сосед предлагал арбуз всем встречным, спорил про очередь и хохотал так, будто к любой настоящей сцене в его жизни полагался закадровый смех. Сам я не двигался, зато в голове крутилось на двоих. Всё, что я напридумывал о себе за целую жизнь, можно было смело сжигать, и костёр вышел бы не хуже лагерного на закрытие смены. Под соснами было тихо. После такого признания двое здесь всё-таки решились ждать ещё одного шанса, и правдой в это утро была только эта тишина.</p><p>У столовой звякнули баки, потянуло хлоркой пополам с арбузом. Мелкие иголки кололи щиколотки над сандалиями, но угрозой больше не казались. Я посмотрел туда, где Лида исчезла между деревьями, и выдохнул долго. В лагере всё теперь работало иначе. Смола била в нос резче, и свет ложился не так, как я привык. Самое обычное утро перетекало во что-то, на случай провала которого правил ещё не написали.</p><p>Темнота всю жизнь означала для меня только сны, которые я перед засыпанием выстраивал тщательно, как полосу перед сдачей. До отбоя было ещё далеко, а я уже ждал под соснами темноты. Впервые она обещала что-то кроме сна.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjQEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+afB7Jcazo8JGQJkU/Xcag12WSLVLpVPEjEkdjknmrXgSGIeKvDEbqcS38ZbA5UFyM/kP0pvjS0itPEF1bwzpPHHKyq69wCR/SurCK1KUjDGv97FGDx6Ctnw9rUunQXMS26Teau0lhkgVbTw9/Z1hZaxrZeOzuMkRJjew5APPQEjjufaqVrqX2W4SW2iEUOSQxjyefrnNR7VdA9jdXZLFpUl1KpjjfDHGdpwKbd/a9D1JPKmdHQ5BUkfqOlXR4snaACR0LK2QQSGYdwccAVrWtzLcIrXqaattnequuWAPTDAE5pqvLqOeHja17mT/akN9CZNVtxLdAEfaoyUm565OMMPqCfeqZt1ZGNvMLm2U7cBece65yPquR7V1reDm1iWa70FAIxHuYclVJxwB1/Q1gahoeoadak3MW0qw2P15HbPtVSca25nGM6OqenYx3iMfy27qYiTlHwVz6A9j+R9qqPDExCKXhkUYKOMDP1rdgePDfbIt7seJQcN/wAC7MPqDUusaRInh06xCI7m1NwsBIQgxu4JAYHoDtPIJ+grCVCcFc6VXhK1zmNLDQ3VwjcF4zt9+RUkZ/cn65ptugS4YAk/Kxz+VSWw+Q/WsUzWSsbHga1SWTWN/O3TXI+vP+Fc9d3sCShFso3wqku7PuJ2jqN2K6/4e27yya/sx8umMTk49f8AGuH1lPL1F0znCpz/AMAFds481CJyUpNVZFyK+jMRlGmWrKOpYE4P51p6ZPBeMIotPs0PyrnZwSeucnjvjg9PesbQ2tkv4jeNtt8gv7/oa0p9StLeW6S3t0Mxd1WRCMYzwynqD0rFUomsqkmtGM8x/PlWFbBgj4wIMnaBnPTp2Jpmj3U2paokEkNvhgzMFiALYBPWk1Cymi0pbhUjjVRskZZMsxJPUdex5xiqWnhIIJbqaEyAYRMHAVj/ABe/0qo0oOSutCfaz5XZ6nV2ulhWla4Vcs2UIOCF9G96z9UlaxEa2ygEL8zbQx3Z5GTnFWtFv7u8ihiyFIzvXGMjt/WtO4tRJsKxhiG+Yn0r36eCo1aNqaPHljatKt77OTe6v0kVLm4eNOGb92BgfQCptNnl1C7KBvvjG/HIqfVNJ1K7uZ55FYgLwwGc+grT0Sx/s+1aS9jWOQYKPuOAPcdK4aGCmqtnHRHTWxa9ndO8iaG3L4F1bwDAxuByTQ9vBjMUURYeq5pL65ju9Ikkt5GDbSRjGeM+vbg1zkep3lvYRwrKCuWwynnHUivUqVqNDRxujhpwrV7u9nfYtTNcwXdxJIYpDbxL8oU4O4+3saowRy3Eu17gIruGKhzgkg1p6Xf2hhaG4fNxcEEtjLZzgD1OKkttBQ3rOf3RU7ljJ5II4J/M1w+wVRpw1/Q7nXVK/OYU13dLcSBeOSD/AJ/zzW9pkP26xWS6BJQALnoO9A0aO3lee4AlVnAAIxnJ5P51cttRsBbSDJEauFAPf3+ldGHoezm/atamGIxDqQ/dq/mUdT05r2CNodqYycUmn6VNZiSNmV0bBHGfmxW3sUoHjIINNdciu+OEp8/tepwrG1FHl6GfY2Edxq0PmhAY+UB43Y7fWsvSRnxTZpn/AJeH5/4FXV6FAsuv2SMSA0mDg88iuZ0iNG8Z2QxjN0f5mvGzSko1Ytdz1cBVc6crnoRtlWMfMpDzqCPfANUtg9P1FdB9mVrMytHwk21cnAyVByP1qx/YY/up+aV1qmzhdQ8++Fdo8njPw4ZY9sLXkYjEiZR2y5zW3omlMmtatreoaQlwsQle1W5bbAW3Y3MSOVB5A6cd6q/CSWYeMvCVtahRuvo3wxADEK2SSRxhXbjvVPxjqF5LrNzaQl4VilZRHP8Aw53AfL9Bx6detfPUm/Y2R9BVaVZSZieItaur+4ENzexz+QNqyRgkdecFuv149qyoRLcSlZUZhj5EXOAPU4rTt7EPETOpcHrsbkH1ra8IaTHdanGIraSVITukydox+HJ/T61nZQiVdzdzLtrWCx3efYwvcuvmKsibsfhkD86ZLFq08waODyWkGVSMlVY/TPWumvoobbUZnMYLeYSzdgPQVPFYo5Dk5EuWQ7iWx9awdex1QwrktGZ2gX2rTSR2b3LxyI2xXckFSeArHrj2/LrXfab4a1bULdIoVS5SSYpcpuB2vjk57Zx3/rWBd+Hri7Uy27vJIwAY4+clcEE/TFFh/bWhyNI8sq/aZd7vuxlgf5mnGsuhNXCzjoznfGOjyaffPGquYwyjOPut/dPv1qSa62+BriyhGYZL23lc56kCUYH513nj5bXUfCUGor9mjmlwtyXf5nfPXHqQMVw1zH/xQ92qY2m5t3zjDAZavUg705PyPIrvlqRXmch/zEXjbjEb8/jRGBs/GtfRNBu9Q1WdYo5JENu+1lBbDZGAdvI61ft9P0rSIWXWmna5hgDtFbYbAbJ+fng9AcdM88mvK5+U9d03In+G9rceX4lYfum/so7SepOeAPb1PpXK6jpVv9rkuLq+VEIGAik5OBgBuh9+eKbqmvX8+0W7LECDkoMHB7E/TA4x0rHaW4ZgZHdxknDtkZPWuj20nBLsc/sowqOXc3tO0u0aCeEXeJmjDJFMnllsDd17YGeaZP4evdIaG71BCbVycSQsGBAweCM9jnmsKSeVo0jZyyoNq5/hGc4H610Hg8y3usx6Sx320xIaN/uHAJ59OAcHihVH1BxTVkZ2utjbGs0EoZvMJRBuB7AsPY9B60mmmSODe+wxodwDc5/DvXTfFbwbd+HdWBWKP7L5Ksro2VI479MjIBHX61y8hgeGFFDvlAmAckHk8Dt1P+FaUqieqMZ03FcrNW01hWvUmhiW2t0OTt68/wD1/wAuK0rG9ju72W5a42okfyqeBgdSf0rkXiYqsS8574PFXMCJTCNxTjOGI5rup42pB3OGthIS2Or1XUHs7NLiAB45TgkdB7H0qvqGq29xp5tQS9xKCEYAbcjqMn8KxrvUGaUwqEmtI03oM428YFUrAwXEkdu8rRJkncFzjv6+gxXbPHzcrLqYUcBCEVJrVDlnWACWN5EYA7lJHf69vaiwFu3+tO6SQgt2Cr1P8qt38dtqDifzPJbhAmfTv7Uyxlg2us0I+YbISpxjHXH6VxRvz2bujtTvBu2pd0vQYr2dLqOdWhA3Hsc+9dA6s8slsnE6hSrAnI46H8u1cvcX3/E0V7dSoChUTPXgYyK0YY9buZESMbJHz5rK3v3/ADx+Nd9DE04XjTRwV6U5O83oO1zVleN4beMyvEfnBHGe/wCFc/YoJbhR9laYlsSMvIPvW/p2gX8GtBpDuiP327Nzg1u2+nwWjSGFdvmHJq40KuKlzy08jN4qjho+zhqRQxqkYVBhccD0pCo9KslcHpTCp9K9pRSSSPFdRt3KcMzwa3pirnElwN2Aenpx25rJ0BNnjbTBnOL1h/48a0Tc2p8R6XEJcTR3cfy7cjlhVXwmWfx9pBPP+mEn67ua+YzCfNXjHzPpsCuWg3boevz2rSaFamMZP22QufbaB+WMV6F/wj1r/wA+tv8A98N/8VXOeGrGK7v9SsijZiaJh6fOp5H4AZq9/a0H/PCX/vuP/CvXjTvseS5nhnwlG3x34PkkVvKF8inDYySRx+oqjqkEun3E15eNPK07F90rCTKY6sOSOvGe2K0vg8sl5408IJG9vFs1JVy7ANuUAjIPGPl4o1lokmzPgSTysTlcnaT0NfJQny0z7CpSU53fQxobmN4EZBBjvgYYVs+HNU+xrJtBJlyvHcd8H865q6t0M6woj7AMkKa3IFKRQhUCCOMBcenc1NSXuXFShedi1dSrLFyAhUYAx1rX0O5jis4vPUsy5wB1/wA9K5iZJlwzLkMcA5rc8OXWpQvJdLplveQwLuMUTAsR9M5NcDVz0YVOV7HqPw+u9KnsHsLy1IuD8yvv5B/pxnrWz8QvC0GpeGdQgsLgIDDmLcoysiruBBBIPI9elcf8OdX0PUru9/tOG409yFLRSpyoXrtPUHAPWu4itp5kvrr7aptI1EQR/vgbAzFiMdM4JOehqYaTsdc5KpTbR4x4g1eJPDp0+5VHvI1a3c/3xs3A/UP+PbtWbpdjd33gTUp9mds9svckkyEYwPqPzrn9caCXXNRmidpVMzCPJ4IBOMe1dV4MvE/4RnVI7yZkt0urNgQ5BX94R2znqOtfRUlanJeR8ZXlerH1Mrxjbw+HtKsbbDHUGjckRyGNgQ5wWGSQ3Tjjj3Jrz+WS4aCV3kkJnbMpMh+bHTI78nPNd34w0XUNT1rUL10YNEHuFfcfmXOQc9s5z2615+FRcJKzFvQV4kL9dz36jvoMjQsAYd2U5PanoUdD5sh3Fvpj6+1TW2wRkO+2Nj8wzyfxoKKsissbZPT5s49K1TMWtLlV4XjH7xcAnGfQ0qySRyNscqWAyQeacWuHbpuz1BpvytkEZIOBVoyZ3Xw81s6jrK6J4jupbvT77ZbjzGLGNxhImXOehIHQjGaw9b0qbS9QktpY3jnEhVNjE5wSMdB34qHwbeW1h4itbi5juHUkxjyG2yKWUqGU/wB4EqRXp3xObR7b4k65CgIFrdCMcf8ALUqC2AM87jg+lduDoxqTak7HLjMROnBNK55zb2Vm9vIJzPb3gfawdwS5PTjHTjio4tCvX+e7DwqclflPPH/1q1bjR767mN7LNtVBvjbbtYAZIHt1qyFlS4yWfVIeVLGTDLnAORnB4I9OteqsImlzKx5/1tt3i/U5hbW3ggZ5I2MzrmAByCD61ektIY4FdXeNTCZFRuGBOM8Ecg8c0658xLiR4ImkeMb/AEaMnsRXSQeGDqWl2a3cknnBtzMWzgH2/Ks4Ye7airjq4rkScnucSttKkvzgDb1wc1aa1YzZjBJA644HGc/p+lb0+iXd94gbS1he3tgOHweQPxrtfCPhxbdbuK7hVldx5ZIycAED8eT+dZQwNSU/Ic8bTjDzZy2g+GINZhhng2ogVsvwGbnrjOcHnGcd60NK0G7t9dnlmVZI1ICN9wDKjOFHFeq+HPCjNAF0623AfKMJk1DqujS2pKTxFcHuK9SjhIQt3PMrYubv2Zw8sL8tVGdVB2gV0V7DsYise8Q816sWeVLQyyhHWo32opZyAoGSausCBz3qlqSLLaSI7bVKnJzwKKknGLaFCzmkzmUFvL40s9spkZ7mMDA+6d3XNXvA8bL8RtKjYHi+kVhjuGaqvhWwkj8W6L5d1HJPcXkYXYCw+9gdvXium+FltE/xx0u2m2NjUrlDu+ktfGVp2qqVup9rRivYtJ9D6N8JaRJpPiae5vo5l+3rGgiXp8pGGGOcfOp59a9J/wCEA/6ZW/8A39k/wrn/ABDDGPjD4a0VZpEt49RO8LIynD2YZVyMZG6IN9RXt2D/AM9Xr0a+OlC3L1PLp4Vyvc/ML4ZFbLxj4VvHLOv9oKhUDgAgZP8AvANx9K0dVt2uZDcRlJYlIcE9GX2NU/CMhTV/DbMjzQRzxNsXhi25Tn8MfiKqaZd3iae4HzKXIUMc7Qa8CHvU2fUSkoVLPqTXILXHmQ4UH0HWpVmkjXANOtkYsxJDHGACKs6da+fqnkSDlh0rCpoa0073RvjSH8Q6MFtgZLqJcCFT8zLgdPXFbf8AYOkaP4UZ7u0tZrzaEkAUiZQGDDgjCnOBn3PPJrm9Ev7nT9YhFn1jcYPvW78RtQ+xvFp4eW6utSIebc2EjAHTPUn26CuVSk3Y7uSPLzMx/h7B9p8bxzaijTtM5aNWY4LDlQx9AetaTavrWhy3epa1f3mnysjo1sY90V0jNhlHPXLZ5HQn0IrO8GR3kviiw+zqZLhZR5Qj5J56CmfH+eKTxna6fC/y2tkolQZ/dzO7M4wTxwV4rroU1KpqceLqOFHmXex5+DH50nlRlItx289F7Dmu40Gzhb4aeIr2SRDJ5lmIx0OPNOfyxXFRo0riNMg9c+nuT+X511WnTMfB2uWq/KimAdT1V/8A69e5TXuS9D5ib9+PqWtA8U4tp9DvLffLfKYw4LFhGUA28EZUnDYIP3c1wt7os1p4lj09I0uBIwfbggFT6+g9asSO0OuebE5VooiVbH8v6V6VDp9u+uQ6oYx5oQoQwzkV8zXreykfX4Oh7dW8zyvxVoz2niKe0tlJt9gdV6hQRk/gDmstRn5d+SvBOMEGvSRp39oeL7mzxIfItTGZG6YKgYz+Vee+IrBNO1KS12sqxnawJBJP4cVdGspWjfUjF4X2acooz5WSMP5BYrnhm61Dg5yrEZ9P8+tOB3Kx/wBok0jkE7v85rsR5Z2XwWisZfiZoSalbRT2jXiJJ5hwADkfn1I9wKivHuPEvirVNQil2pcXMs8UjDtuOFz9COai0DfpXh2/14jKyE6fb5+XEjqSXB6/LGW57Fh61o+BbeaLT5HkRlV2GwkcNjPI/OvTy2iqtZRZwZjWdGi5Itzy29jpy2l/eNkp8wHXBx274rCv57G1SV7O8mErEAns/PX24/nXWXuk2t+Y2uE3FOnpWcnhCFRO/nKzycoDwF969zE4fEfDBXPDwuJw8VeTs+piQanIJ5TCwLFAA2cEr6Ek9en5Ve8PeIbmynkkmaad7gbE3EYA7EZ9D7VXbSbK0mljdzcyQgvOwJHBHBH0J5/Ctm60RJfDCT6es0s8pBQuBux356gV58Y4i976o7qkqFrPZm9o2u20OmsdRmD3UCF2XgFx7V2ujTpdQxXCqVWRQwDdcV51p3hWUQRTvcNFeHAkZTkMoxx+PrXoOnMIyqdgMD6V6tB1JR988vEqmpe4fSf7PyWZ0i7WPYbsuA2GAYoR2/HOce1ZP7RdtYi5sWjCfatjecVwDtyNucd+v4V5Xomu3Fg/mQSMjA8FTiotb1i5v2klndnZu7HNc8cI1ifaN6G0sSnR9kkctqyKGOKwLkcmtzUHDliBWLcqcmvUgeVUKMi5rE17U7GAvZ3B3AoC2GxwTgj1z3+lb7LxmsTWbO0jc387FXVdi8DBJ4BPfjNZYzn9k+U0wnJ7Vc6KfwbksZPi14fudUkmi06O53EovJVQxAGeMkgc9u3NT/Dh1Pxj0J3O1ZNTfPsrFs5/AnNYvhK1iHjfR47nf9iF5HG8kXBPIB5/H8q09Aljh+LdhJK3lRjWZPu8ADzCMflXx8l+8g/M+0hJOnK3Y+q5NQi1L436FqctvHF8yv5m/OWFuAGAHTjcMHnB7V7d/bMH/P5B/wB9ivl/T79f+EgtLqbakqzs8bdAVEIAJ7cgE11H/CQSf30/75r3pYSE7Hge3nHY+YfBsAfXfC6yOyZuElG3OMBj68dBzior1BHJKYxu2tuPbvmrHg13TU/Ds5ikcJORlTklfm6DoO/PtVe0kNwZ5gd27PP418lSn+7fqfZVI3q/IlsruIS88VcNwI42uoz+/c7VP931P5VhTQ+VL5gHFaMlzFPHbR7iuD8xwDwf/wBVKUXJ3QoT5dzorST+xNMtr9EiXz2bM74xHjsM9T9arXcza9IVe4Ro5WCwH+IEnqfrWvFYPqFlGtvKs0Pl7VWVsBVPUjsDmpvD2ktdXD6fdaVa3qI3BkBwcdAGXBH1rOC5W+50yi5ddCfw3oOhaFY3uuM95b3Gmh2DBggcqCBxjjL8AivKNRvLzUNSuL+/cyXVw/mySHqxbmu4+KOqSWdrL4YtbiWTzbjznjkbf5MQ/wBXEG6nJJJzyBj3rhNrFAjDb0AY/wBTXpYam4q76nkYyqpPkWyJ9Pby38z95lWXBB+VRnuPzrrNLsXufAev3kYAETQM+WPeUYrmDYvarHJdY2SKHVVbJYV0/h9y3gjX0Q7YisGFLck+auTgfjXoxjywkvJnkTeq9UcfdcakG7xwBlPsORXrXhi8fWtDttVuDm4n3eceuXDEH+h/GvLL0FtRfti2B/8AHa6r4WXzRtfWbyBYwnnpk9G4BA+uQfwr5bHU3Up3XQ+wy2t7Osk+p2csypeCIj5nYc+tcn418PWupSuzRCKXPMijk/Wti2laS+8/Hc7a3rfQLvWJWkRlhts4aZu3+6O5/SvJhz05I9+ryVYNM8abwlbwh5ZJ2k9Aq4H49axzo8Qvc+bst9469cV7/qWmeG9BRftBtzITgtdSqSffaeP0rk9Q1XQzKotrmwDpyChVTXuYXmk7tnzmLjFK0YnIfGZH0rV7Twpbu/8AZmmW0clvIVA84TRq4kx3+UqoP+zV/wAOrEmh2W18KyDG49SSeBXWafpll421OHTNcmjnW6hNrBdkB2tmCsIvnHIQMV4JxjNeU3UWsW88mju7RNa3Bj8osF2MGKn6kEYzX0OCrewnzpXPmcwpfWIKL0sd9byJIm6N0ceqnIzVpFrI0OFbLTY49oMjZaQgg/N9RWvBJyeP1r6WEpSV5Hy86MYzdtRVsrcmQmNcyjD8dR3q5DhECKqgDoAKSKXA+7+tS+fj+H9aLKOwbk0HWraHvVKOdwc4X8qmS6YD7q0pMqMWXEkI6U5nYjk1UF2w6oKje6l3fK5UegAoTKaC4VzyRjNU5ULVaknd1wAufpWfLqltHdG3knhSQdQ3Qf0zVKSiZuDlsI8RJqnf2kM8DQ3CqUYcg0X+u2dvI0Rk8yRVyAvIYkdP1rjL+7muZN8sjEn36fSsqtWLjZmtHDycr7Gp5cOmappUFtllku1DkvnIHOMfXHbtWRZS4+IdnMUfauou5GOfvtx9aqiVl1Cx2/f+0Lg9+tTWILeM7Akc/b2LH/gZ5r5nHVL14tLS59RgoctCSe9j2fUrtojJdLsZ3YGMY52+SFzjGMEY+ua2fIm/56N+dcpNIz2kkClj5W2Ec5/55qAPptrpfKb/AJ7LXtKZ4zieM6JcT+boUcLI7s5jSNkyqjc3HHJzzWToV0sN+8Ej4V2JH51s6Hbia+8PpFKYZtwLOw2r99icH6Z/OuSnbZfTEcgOcH15r5DBrmptH2GMk4VYs7G4tM2zS7vk+lVFspjGGVHbJAAC9Sa2vCt5a6r4ek0+Uql6hUqTxuTPJz69K3ig0eC41i7lH2a3hGIgAdxzwPqTxUXlGXKaRjGpHmMPTtSuNMcWt2pgYKDtkYABSc9M132l+JNK0bTDdX88caiM+XECDJO3JAwOQSTj2FeJvO2qXM0t4xeaVy+7P8R6D6f/AFqj02FpdSjjQfOzgIOeW6Cu+lhoyakebUxk6aaRv6FoU3ie8vdSnv4YHdvNmmuJCoyzeuOe5+gr0HSfCPg2XUo9Luri4huIlWVrqSRWicopORGACAcEYzkY79DieKvsWm+DtS0/RrV4pILhVnnaYMWZcZ4wMLlicc9a1HMC+IYZpN0iSQDJA/D+TH8qxrY905r2Wx6GGy6MoP2q1Zx/jbSbnTtWFs2NwhEmUO7chHBOOgIIPrUmk+SPCmtAtsYrBx13fOM/TtW38RImbw3pN6Jd0uJbW5KAAFlYFdxBBIw3Ax/KsPw1G8nhPXnkIESrBznknzRyK9aMuem590fOYmk6NX2fZo5pmH9pOo53QVHZteLMq2Bk89jhQilifw7/AEr0nwf8PYLyKLXddvvs2nSwhba3iINxdDbksMg7FwOpyT2Heux+1Q6XZf8AFM6TY6dFt2M8EYaWRR1DO4LMfXnHtXzirpy5Uj6ZUHZNnm9jpXji2SGfVLTVYLLzFkAjgKPKgOSBgZGeBk/rVnxb8Q/EtyrWcdsdFsxwFiVgx/4GefyxXSzSz3X757kyMejMuVH+FVRZxSCWO5jC84yTlG/PpUPCym7s9HDY+GGVuW/4nklxK87FpZGLHqzck/U1SlU8Yru9a8N2NwstxYyLDKM/u1OVYjsK4p1IYq3BBwaSpOm7M9NYmlio3W47Sbi/s72O40+a4hnQgh4HZGH0I6V3uv6PeeLUtvFN8Ftb3UbhbaK3GDJeyqvzSjAHzE4ByOWPBzXn6Mw+6xH0rZj8U65Dp9pY2955MVruMJRFDqWJyQ2M859a6KNeVOV912M6uCw9aDhU+Ro2kV1pymzkDQvGcMjD5ge+QeRUyX9yudsuP+Aiu78Hp4W+IGjQ2uuTRWHieC28mLVmQnzmDYRZgPvArj5uo55OCDxni/wt4h8F6x/Y/im1S3unO6CSI74p4z0dH6Mv6joQDxX12FzGE4JtWPzXNMoqYSs43uImq33/AD2/SrC6ncH/AJat/wB81i7GHYflVmGOVgG8ta9K54jiblvf3LtjzGP/AAAcVvaWZJ3VZMsPdBXIW42S4kXaB3C5rpvDUNtPNF5t7HCjMBh5NhyOuc8YB75qWyonsHgjwXp2sKHmsAwOefmHT6NV7xd4I8NaNby3UulokaIXL+ZJwB16tU/gHxVpeiaKL6fUYLy2VlRYLW0M9w2epAjB4AyTkfj2rgvjz8UrjUtUk0rw9bTPpn2RkupLnTnjZ/MByQGGQFH8WOvtXA6svaWPQ5IunseS2/ieYeIxdvGiaaZcGBcnbHnqOc5A5zmue1q9W51G6kWMKJJmZcHoCeP0xVcyp2DflSrFFPJw/l/7w6mqbk+oRjFO9iujMudoHPrQ5ZjknmrUdizSjEihAfvngH2qf7JJJKWaJWBJ4ZsYXFS4srnRgxHf4jsEHAaVSD9DWlpT7/FunS4xuvCSPYsazGkRvElk6NuxKAR3zk1ftSV8V6eADhb3gf8AAq+erz/eL1PdoL9015Hp8rlQ25sDzoTnHI5zWr9ph9Zvy/8Ar1iXckUexUwSZ03kjr1xVrz5P+eC/wDfNe3Gozx3A4S1l2poW0AguAoLZG4OecdgcD61ymoH/SriRwEzK3A6Z3HIrqdOT59AZkjZC3yHjJPmMMkH07Vha5CP7SvkGDG87spAxg5OeP6V8zl691n0mY6TRSsbue2uxdxTGOdD8jKOn/1vWvQPExuNV8FWMygKZVEzgdFPPH4YrzcI6vjbnHX6V3Vvr0M3giKyjRomtiEnUn05Uj68/lW9aD0kjHCzveLOUhBydp+bsK7r4fKtzqdrd3Eck1zaRm4Z1HDhQfvAdMHA5749a4dE8yZ23MqyZ2EHjPUZ/KvSvAkNwNFv7iAeWl20cEhK8kD5yAT0HTOOuBXW6ipU5SZy04OrVUSDT3bU9H8Sac5B3TliSeSWUY/Va0tL3ImlzyDayWxWRe+4hR/SqXglBJd+IwV3Hz0yc+xq+8rKojb70ZIB9B/kV8zOVptH2FCC9mpM19D0qy1Twkq6hcypO+oGDyIo9zSsyjGMjaAPc5Hoc8QfCTQ7fVNP1nT55ybZZYnKbAGkCykrk9Ru7+2aXwp5pFyscuJLQpeKMgA7VbJB9Qdv51u/Ca2lt9D1e5xi7vrxVJ9Qqbj/AOPOa92liZ08DKcn5I+bxeFp1MZTit3q/kXdWlYma7VnfaBFb5GNrEYzjtgZOO3ArE052jspEX7yMNw9Rk/41o6xcCS+t7KFlMUGcsv8bHq38h+FZhRoNS2gfK/DV4VJ2R7tbVkF6YLWJbmy2rbXBYPkcoDxz6d6wbqWdYrlHZjggDPpmtSRBDfz2cw/cXOSB71Q1eMC22niRfve4zx/KvWhLY8uorEN4WjvFZD8jp5uPTK81yHiTT1cG8hUKQPnAHJ966nUmCW1s/VjCB9eTVGOMNbsjDIIwa2cFKGpnSrypVOZHH6HbLdahGsozArAye47D8adr2nnT9ReNM+Qx3R+gBrp7PTba0gm8oH5yM5PpSajbLf6W7OvzheD6EVKwtqfmdizZvEKf2VuUPBMDKs93uZckIuPbmvZdC1y38WeELjwr4x33VvbSGSzugqtcWmRyY8jn7pbGeenOa8s0WD7JZLDjkDJ9zWtZXM1tKxhbaXQgH3BBH6gV34VWgjx8wqOrWk+5keNdAuPCeuXGl6hPHIY18yKWI5WeI8rInqGHPqOR2rMUOqh4XZlYZBX0rr/AIlmDUPCcGow4MtoEYBskBHyrL6gK4QjH941wfhthLcySdQBueRyMk+ijNelSxcnPkPBr4TkjzHQ2hugGXcu4DJVyyn9ff8AlXW+EdZ1q0lito9NsL5Xjc7bgKAFI5OWABz7knPArl7WW6jYsryBDjO5VbeM55zx2rrvCE8qXPmxHSz8gL/2naFAdxwQrAHk8DOR1r0meZB3Z9F/DbXLWC0m1DU/CsGlJYW4a4uGEcUYXAy2XJ4HQkH6jpXJ+Mvir8NNZ1Ke3sdZ0UGIbWnkXakink7HK7c47gn0715/8cdasL6bTPBNlKG02N1uNYt7RiUdQQI1Zlx8oJZsHB4z9PHviPpWi2tow0qGOOe1k2uIVG2RCOv5qefrXzOIxypYhpH1VDLnPDczOy8RW0R1SKa10WFRdgPbThUMcinADrt+Xk9+3tXHaxaqLl0eJVIOGKrtBbvxTfhPf6hcLqGlIwayEBliaRcrHICDjdgldwDZx1wK0NbnMVhexlFbMRZ5CW4J7Y6cE4r3sNVjVpc3Y8HE0Z0ayjfRmM1usluHjdzG4z161DHA6sEEh8wrkL1O0Vb8GTGTSwsyBtp2RsXxjByR79az9eec+Joo4UKM0ZVB25B5FE5pUlN9SqfM60qd9jC09HttftCx+c3IDfXP/wBcVrwfL4ltFc5Iuz/6FWLZtI2tWyzEmT7QoLHrwRW3bgHxHZkk5+1HJ/GvlazTqKx9PSu6budw+T+8bqbpfyDH+ldHl/8Anm1YL4kAix1nGPzNbH73/np+lexFnkyR50FX7NosyIA6thW2khjvJzjvg+noKy7+NxqF7E5yfNZh7nPNLbS3kmqadbmefG/AThFQdeD6c03VAyXBlDHeJGJJ7jPWvBy9cqaPdzB3aZWnXK70GZFHT1HcVFFv+1CKEErcHaQBkkdcfhg1d6nzB0YECpfD2hapquspbabA5MeXDg4WL/aYngCvQZ5sHzOwltDl5IXX5iysv1FenWEN1o2k2umS/K7o1yyd13AYB98dveqemy6f4WukXSvsWoaiFCz3c8AdImBziINxwerYz6VPfag9zcvfXMpluLgZZm6iuPE11JckdTvwmHlB88jF8DXbr4n1ax3Z8/awH0OD/OtPUHWKcwM3JPHoPxrFc2tlqNpfM7xl/mAAwzc7Tj/Zrdu7pZrmBZo4ShOCrA4IzjtzXk4ihKnNN7M97C4iNWDgt0U/E9veaPp0NvdyGGbU4UeJB18oknOPcqPzzXt7Rf8ACMeBNOsCiJe3Fup3LwVJUb2z1yPu5/wrD8YeD7LUviB4GnMbJYQ6R588jszoI7dty4J6g71A/wB4Cm+KdRkvLiW5fIDfJEpbIVR0H9TXVjGowjQj6nBhot1p1peiMTbjUIec5WkuCqThmPSm6iXhuLeXoCcGo9Y5sW2/fA3D+tckVrY65vTUzpX+0XN+shy6N5qH0X/OKz7t5LmwaZ23TPtUDHU5/wD1/nUV5cqJkuc4EsTRv+KnH6irGkbE063DBmmEPnOMfcz0z+n4k12fCcL1Mi+Ie98sciJVTPrilfCQZHWnoijdNJ8xc8VXveNsZ+8Bk128xxOOtyxEOVB/jUj8aqZxbNGeu/n881YlHliAdSFB/Oo7raJDgdTmuxS5oHM1yyJIx8madGxKHJyV5FMVsRnjpSQtiXJ6GinLlYTV0bWlqL/w5qGnT7drW03ltjo+FZc/ig/M1xGl28V8qD7LHEOWWYfMG5x069jXXQySR6BrDrLscWsmxgOQdv8A+v8AKvOLS7udJ3IJVLTAASrzwGGCPTp+XHeuqnW5HzWODE0nPZ2Z6HZaY0zhYXsZwnyMpdQ2QMA7WIyeR712fhjTNagnguFlSOC1VZiFkMKjaCQ2GBjfcvHTnn3z5h4cjt08M6jdf2ncrexFpJIZLZtoO3g71PGcjGR+Xff8Kai1j8Kb69tvE91BPHA6GzeKVonYHAAODHkhzjOMcetep7a8b26XPHWGcJb31sWL/WbbVPEGqXdkNPspbuKFikkwDXfzOWZePlHzDAx07VkePru1i0yaF9uGUJIsYBYj6mtv4RWHhbU/A1zceIEnu723uzFBZ+QnlrH8sh+cYdckc4PHYc1neMvDd9rkssn25kAfdHbKNsY9B6k47kmvk6+GlKrzR1Pt8LiY+w9nLTzOB+HGqzad490y+sLYSEXC5hHIK4wQc5B45roPiDdSpca7a3ERt7lbxVMS9AmBjPOMcHv3rm/Cuk3kmvyC1d4ri0zI0Y4JCn5hnI6AEn2BqpfXU9y13czO7vPNvZ2GAx75/Ou3C1JQTs9HoedjqMXJKW61NPw5qk1vYS20AAkDhlY84yORj8BWVqV5cT6291KRHJ5gJ29F+ntTtC843TCCDz328LzjP4c0stk011888QeRiSEUkA9hW9avJ0orsccKUY1JS7lOMCHWLR1VziYE7+pOc1uQqzeJ7WNGCs1wWHHuagsrbTZNWjlMzSKsy7RznOevXpXoXh/w/o0GoNrOoalpUrthooLm3uR5aEZzlARk5HPtXnRpOrUVjuVZQptst2lpMLosoLYZep9Rkfnmtjy/9r9K0LNtHUxkQeF55PMjZQ9xcRbyFyMqyjjFbn2R/wDoBeCP/Bu1e5ToJRPLlUu72PmfVLvUYxYXbqsPkLsjcQqpcAkZPXJ7fhXS31hc6jqF3HZQpMx2fZ4oYMSSLgZYgEgZzk9sntXCXbXciwpMhUIny5GMg969a8OXM8+mfbrIqLG2tYYCYpUEhkIwFcDBOW6Y7YFfPYduEXZXPdr2qTs9Cnp/ha0sLUTa9dJlT/x5RNlvxbp/OnanrswtRZWsaWdpHkLHHxkn36k+5qteXTs4ediz84XsKbp9qpb7RcNkscgYrKpWnN6nRTpU6a0L+jWw3efPGCpXd83JpNXuvsUQl2+dMxxEmOv/ANbFSyXUUEbPKQsI6DPWuQ1a+e/1Pz3yBENoT0X2rowlHW7OXF1+VWiSX90zvZs8jy3CjJ3HgA88fnXU3MjSRRO33jjB9K4S4LpeAknPXOeoz/hxXezRb1hbGQuCfrWOcP4WdGQx+NH0I97LdeBtHtZMJOtoCzjqA2Dj8cAnHXiuD15Wju7eyCM2wbnx2Y9P6fnVjSvFd7ceEp9XmSG6/s/AliI8syDO1QpwQTWboes2urahLcSOYZ523eXKMEj0U/xV5CqOUuabPbnC0VGKIPErBbZGU5KANn2rL1G5b7Cjg57H6Vt61HFPdyAALDGhBx07dvwJrk9TciEx4+UucBTnjtXdShexwVqm5i3rZhijI4Mqk+4GTiuigikXS9skoaSXmeTPA9FHsBxXOeWbzVo7JT8itukPb6fgK6y4hluisKR7bdOMk9aqrK1jKnG6uY6JCATEgaNF5YnvWev+k3qLnJZq2daCWlulrFjkZJFVtCt2e5M5XI4wK0jK0bmUo80rEWs/JdKvXAFVbnmJHz/CR+tXNbH+nsPQVAFWSAgj7pB/pXp0X7iOCt8bIFOIqdH94U5Y9yZzipLVQpDyD5R8xH0oloJanQeH40ujrVmUHz6XdLCg7ybCQPzx+ArxcSStIwmBUuSyDGBuPevZvABL+KrEzNsjklK78ZA3Aj+teV65psunX95pdzcRGayuJItqnJLK23p26etav4UclRe8XBrV5F4W1DTvItIpJQpuHEK+YygnjptHUdMHjrjip/D2qTjwRd6NZrbTXN3dIgjaFzNgspDIw+XORjB7ZrnN90umzu7LiZwsqFAWGMkHJHHfoa3vAesPpWr6fAkcTvNfR75GiUuucrw3UfeOfXirdaSTfkZxpJtJ9z1zw5pEei6DFZCWKWUktM0a4UPgAgeoGOveoL1kM2xfvKoz/n8K0dY1W50u/mtgI7iBI8hWXox5PI61j6buuLG4uJRgyuXjz/AnTn8q8zDVn8Vz3cTSstfkcbpyS2nxEmnjb7OrR3DiRRzgwkP/AOhfrXCWlpPcERKjndtJcj1r1a9eLTIbnUJo/MmEEoTgHhlwRg9uRWF4c8Ea/wCIEa7063e4ij/fuUXO0AjIrWrWjRdn1Lo4WpmFnFbKxzFhdW9vHNdCAQNCvlr5WdzA8Hdz9eao6TdlrmeOMeStwfmdVL7R/s+h9629atI471lETKg/12eAp7friufiZrKWaOE53feb1H1rnjiPaK5z4rL5UJWIbZoU1GOC3UuokA3vwT+HQV6/JLbx21q0GZUaJVkIJ646/TntmvHbHB1K1EKqztIAcjrXrsVyiaXbSIxaMxgSKOhYcZ967cLO7aOKtC0RgRl3b1aUuB5ZLYxjv+eeOtQ+ZqX95/8Avqm380yXUkMceAOIznkcnJq79ouP+eFx/wB9j/4munnZhozzDWrqwuvDNlGsHl3lvGELgY3jJJY+/QfhVvQ9HJ0rTdSe2hKmeTDNjMgXjjnscdqn8QeDdYgs9LRPDdzbyzW25mMikSnJ+Yc8fSrMdpq1p4Al0HUi1iq6gtzbMYss3yFZAHHQDKnGeT2rxcNKE4uKke1i4TpyUnE0LWINKzyNvwM4p3mMyszFQqjOScAViabbSWl/cxtf/aY1KJuB4wBnn8Dj8DVXWtVaRWtLfKx93P8AF9PanTpuTTRNSqoKzJdcv/txW3gY+XGQQQfvH1qG3RZLlrgSIsar8zMcAf1qvFG0R3t1AB9vzojASBmJA3tuH+H1r1IJRVkeRUk5O7I5CfPlYBmUEDcT7V6RpeJdKgwc5jHzeteZISZsg8M/K9q7/wAD3W/SpIsMzwtjFeZnEHKkmuh7GR1FGtyvqbFtJcR2D2jSOsTvudNxxx046dzVK4uEiUKOQvSp7m780+XGMEcnntWNdSeWMkZx718/Tiz6erLliXF8S6haKYnkM8DfeVzzj2PX8DkVag1m1uElu13B04EbDBz0H1HvXKMZLi4CBCxJwoXkknoMVv6lol5ouqJZXaKLgIkjIDyMqDt+ozg16lGq46NnjVaSnqh3hqBk1BSzM7NIWJxzzXabBGpkdwir0FRabBBEkDpDhivzM3UmovEFxlktk5J6io51KRUabhAwb2Rru7ZhzzgCug0+IWtiWx0Gaq6VYGWVJZF+UHK1b1+5WG38lfvEZ4reLu7HPytXbOZvpPMu5GxjJp9r/rfLI4cYNRFhGGZjkmoIZMXIk2/hmvVouzPMqrRstqpDMpHSnvJFbxCWWQKCcc1LcJkCVeQRzWNrk4N1bWxBwkZdhnvnA/QfrV4j92Th17Q3LXWLe0NxfRA3P2CL7SyA7QQrAdT3yR2Neb+J7261rW7jUp40jkvJXmcJ0BZicetdp4deHytajuCiRHTX3M2MAeZHxzxWJcWmgzM5hu0tmxhHR85J9R68dqWHk5wu+hOJoWn7phQQjyzJPMv7weWqMTn69OKtpKlvLZ3MQ23kToYlUZAZTlTz1OfWodTtxpzqkN7HPKAfn2kH0AAPFTeEIftniG0jKtgOHdh0455/KrnJKLZzRpSc1E9E8Tau66dcXN4qmfyt8gUbV3AZYD2zXKRfErUPJihXSbQJGu3AdgT9c5qf4n6ikdqmmxPmSf5pAO0f/wBfp+defAOPuDrXLgKWl33PUx9TVQj0PT/Et6l7pazLJCI1VY96HIfLAn+v5V0fwy+KF54Q0W/tdLigaOSEq5uAxOME/Lt715rpKS6r4UubYSKDp7/aQufmdGIVs+oUkfgx9OEsFSK6jN2kc1qZOUVip5Ujtz27UsbhuZq52YDMPYx5EtC1rt42pytd2x2NctmSP05zn1rO+w3csCRiBYdxO5f7wGPm9B9Dit/Tb20RZDHZWsCFiBGsu0jBII5HPT1qhJqkjIWjtmG88jzF4HoBmow9DDr4p7FY+vVxE+axz6WrW+q2Lsu0ecRx3HrXSaVrNzJd/Ybl/tEeW8lWOCVU8qGBJB44yCKy7y7W7vdKgSIqzT5G7BznjPB96dbC4h8TW0VjHvm891QZA3E5wPpxROajU9x6HnuneFpI7m01GDUNRuSwgtXKSSFJMR4C9FB4DMeeh5qXzU/2v++aw7i40671G80Wfyri8ilZGaCQSRnBwSrDhgMdQak/4Ri4/wCf0/mf8a7VUbOJ00j3f4geCtK0Hw1pOpWM3nPcWyuS0QGBxz+tef6pNo8PgTXorzSDd3MsDNFNJ8ptpY2BDJjrkFgQeCDXrPxDfXdQ8MadZ3kMSoLZNhUcgD0rzsaUt34f1PTrmMm6NrKyAc5+Q8V8bhcQ6U04H2WJw7nB87PBNYkbdBPCrwefZxu6g/xDIOKoCKSc78Y5HFb2o2M9x4a0G7mTETJcWyP/ALjb9v4BqXT9Bvp28pLaVyVOBtyOw6CvqsGnKOh8njGqbu2Y6xeYBldwJBbsT7e1LesiOiOpAX5sHjGT/ga7PS/h94quZdtt4d1BlAwW8hgOfcird38KfGDMs1xYQW8C8O090iBRnqck4GB3Fdvs2t2cHtVLY86spI/tILcgZP0HrXW+FbswakBJ+6huF6Zzg/wnP51q2/gfSLGeUah4otVj2YQ2sZkLZ7dAMHnqQKvPpfguJ1aBNWvfICK4AWEMAOTkk8e4NOdGNSDhJrUcMROnUjKEWyLUbu3gVyhVnYYJBrlb66MjlUPAq94lvdMnuWaweC0t8YVDciQ++SB34rnxeW6uwt5BIexwcH6Zr5n6rKDsfWyx8a0eY3NPvho97Z3ayD7Qk6TdfuqrA8/XH5V6t8R4W1jxncXVv+8VQqI46Yxn+RFeTfDTSD4j8X2tkyCVWkaaZZWChkQbiuT64A/GvepLa38/c8kMgj3STlD8m7GcA9x9OKzxHLCaS3Hh5Oom+hz8luNM0aJZ5i0wyeR6jise2tJrpi+WwTnLCugvEsDdGa5u7clvmy0owM+gqpd63pkRVIr23zzxvAzSiVKaW425e30my3sTnoMnJJrj9VvnupiyDr+lampK+o3bzTXK7M4jXsF7VFFZQIwZ5FavSoUurPMxFXmdkYDB+C+SfUmnADPFa159nDMxZVjPTNUkudPeXaj7yP7o713KKSvc43J3sy/ppEtk8LHlTuz6CuWvn8/Vp7gNkbsKPYcD+Vb2lailpq0dxEokEUgJjK5DAdQe2CKwbl7eeS5FoCsPmExgnkJnj9MVjjKnNBLsbYOCjJtdTT0WGObRfEEjNwLSJCMcfNPGcfiFNdH4YsfBVt4S0oanoltLqP8AaSOzyXLrhBdAFGQEADbn35JriNL1O8sbHU/ICeWqQySbxkArMmDj2BarOtX1xb2czRASbplnjMaFVVWJOOeS27PH/wBeuaNP2llexrOv7Kb0uWPHunaVrXjaZtMFrYW6xxMIkJZVyoyRuyev1qTwfpNrov8AaOr316jxwKyIE4yOvP5D86yvD9pq+sXWo3h05Z/stg8lyJCFZVyvIBx9cDtn0qz4slsdN8EmC0sFi+0qoIDMw3Hq2STg4rrqvkp+zMcMozqup21scXrV7JqeqzXsmR5rZUeg/hH5VUU0P94D0xTZDlGrqpe7Y46l5SuzQ0XUTpurpcEZjHEinoyMuGUjuCK9Z1a38NPpujiO1sw7X8Qk/dgFlwd31BwD+NeHs3T/AHM11lzdahf21p5YLQx26iE92kyBgHuc+vtUYuDqpNdC6VR0r26nUfarePR47S3ea4ZdRjVwikqqHeGHH3c7v0NeuaG3hS4+E9nDqvhPQ2lPh6RxeG2RZvNC7UJYjg5OfXNeF2lrqz/ZraO4kO4f6dGmFaJudnPpzjuRz61PceJ/sN1bWksJZrRRaS5kJHl4AO0cYGfm/CvBlhpJW8z06WOjo5LoV/GMlureEXtILZMW6GVokVWZyF5bAyTnPWsnynfVoljlEbmSQIxHQnIHvUfnW11qdmLVgsEZUSLtwA3APOTnOBzV35ZvEUGwcec/P512SVpI541FJSaOch0q/udUltoU8qVCSzZYDGTzn37etbX/AAiPiL/oIL/38f8AwrqyyuyhT3GfqAKubJ/7yfnXcoX6nE6luh9t/GjT44fDS3FusSvbpsQsOFUetfONmEi1CHUpdQUFDL8q9FwM/MO3+FdR8WPE97py6Kgj1/NxYLNP9pj4DsDwc9D1yK80+JeuQ6P4Ms7W1ScSaixSQIQfJk7oBn+Idz2r5D2fta14rc+wpS9lh+WTOd1vX9Ht7HQ/7N0+1tY7DWWn8ph5yuksYBLKSwIbb09uldOfjg9oIF0e2e3gWMo62kPzN78bNvOePevItSuLW51CV7Kz8mKGW3V/OkDJ5g4IJ6Bev610Fxb3xtbqW21HTTCgilEdksaNGWPAbIDZyMcE17kKtWEbRZ5FSjSlLmkvwOjv/HnibUIZbubRdTmmuQY/OuZGSLY3ReRgDA5OcnnkCub1bxP4lukluHk0eyikYiZFnLsdvHKhjwO2R0Nc5qate6msV5qMgjLKCZ5clT7Engc0t/Y2McaeTq9iVUYwsoBPPXAqVKXUHGK2QXd9cMrj+2pyTz/osGxCuDnPT+VZ17GryCNUnYn77yS5JGM9quyadcHT77UrO+0YQ2iK+03IWRwWwAinljzkgdAKwhNqE8ih7qYrwR83p0rpUZJXkzklON7JFzUI1t4R5USQwnBdXPLcZxzzjp2qrcXMLbH3jzEGFVFyAKqFC0zmR2clerGktow1y27tj+dDaQLU6Dw9eTabcwXkGPOhkztblWHcEd89DW14k8falI27TU+wRkkSwbi6k8dM8gc//XNc/K6mWUocgytz+NVbxUaZsjq2T/vYGf6UnTjOzY/ayheKHDUZb+9SXVpmniQ58sEIv5DFU9Te2lnlkhiEag/KgJIUegzT9qj7oxUUpq4wsZyndWEtL25hjby7+4ix0G7I/Knza9rMmN+ozHHTnFVnGecVCUPatYxM2yZ7u6mXbLczuB2aQkVJYSDbJHJdSwowPKk8n0IFVgCOtKN3Y4rRQsRc7LQdTS08KvA3zzSSKNx6qvzbh+PH5irekN+6c465rkbASzZiUO7AZA6k+1dXo/8Ax7fhXNWouOp14erze71NyyvP7L8PXc/9nrd/a7hbUqWwSpViMfiAPxq3b21hp8/9p+YsenmLyZcSiR/NC5+XPoRz7571j+I7ZovDFnercxqY5mkljydyhtoUhR1yVAzkAe+eJfDWoQ6lprWzw2vmBPLmnuUUxRqSTkLnGeeuByAOamMJJpxOXES5pM7Hw9rfhrTnmDS2tzc38ElrOZIztQMjBWHbdnAHPrXG/FVtFtNGjsdMu5ppFm8p96KAuFycBenO38zWtdfD+ew06ymQrfJdJuikt43KuPX5VOPTrWf8YFtYNF0WA6dBa37eY08kYYecFRVUkMBgjnnnrXdLDzk1Ju9jCjUUW+55w75dG6BkFOP3vY1F1hjPoKkByn0rS5REw2zoPwroNK1V7fRWsGkGLedblFxzvBxge33c1gTjem4dVrS0SOCW4UXDGNJQY1cdFcj5c+xPft1rWHvaET2NDTdTvjfSX8szWs8i8yhflbj+ZxWddlrq5N5btL5snAy2S7E9f5VopYapPaavp1xZSiW2KSKpHAKtjHA54J71ck8OWt5pelyaLK4yjST3Ei7MyZwQo6jBHHbnqK8+c9bFJaXMdNF1LTNWS0uI/LcPHK3I+6SMd+T14rTtmWPW7FVk6yEdOpOa3LVLa0cjVJY7y4WILBuYusTkAnsR94HByCMZzjFXvh3pmi3szz3MUtzemR0VHYBQqtnfFx/rQOx4Iz+GcY+1moo2jUUISbInxCBGxy2/IHrwKseZ7Vt67o3moL62HnW68xyrnEo5GeeQRzkHvXN+fcf88f8Ax2vRlSnF2scamp6o5zxtqN3NYWTXOp6vdPJAjZu2b5voCx4HQfSnQXmjjQ7b7Tpt7HqKJIVuI7gMpXIwdpH3ucZJ6U/xR4cj0y/+z32v2moLFGuPIuRIBlchQeQMZGRVfQvEXlWMGg659nudGScyyRbMSDgDhxyO35V4mHUZQaie/iXJT94zn1G4fTo9KjUw2ck4nZGwzySgbdzHHoeB9a9RjstEvZb6eS1tZZ4mEZOzO3ivP/FFto1j4htRompPf2BRJVm8hoyCx5UBuTg8Z74r0nwfBDHazmP70u4yMepzXJj26asjfL37R3YnxD0PQbHVo0s9Iit0a0geUMdxLmJSWz7nPHavONWsrSBGaK3jX04r03x26vfCRTkLBGn5KBXm+s/cZfWpwbb3HjUk7IrXKJH4HuPkQ5u0P3R/dNZYUblUd+/tWvfjHge4f/p7QY/4Caw2dj5WDjr+ORXs1Fax41PqQ4/eD/dP9KZZjN2/4fzpW4utv+zUdkcXv/AsVg1odEdzTklSO2uZs52yEp7ndxVXDKgDff6sT1JPU/nTbt98cVuD8pmZj7gE/wCJp27LMTWq2RnL4mBPQfxelRuGOMuv5mnMcnPrUT1aRmyF927G79KiJbPWrBqBxzWqIY5ckcnNFItLmrTJOh8A3EVr4mtbmSTb5bcfNjrxnof8muuu7GCx1WWCykLW8jK1u5HVG5BPT15rzWyl8q5STAYKeQe4r3DwjbQ6tqmlXgPmmC3Ys3YupG0fUBifwrepyywrfVEUm44lLucJ4zMP2q9s9OvUuBI0as8UwUsACAmBxtAA4J688VdsNF1G80/Tl0S1umuLVWFxEoBUSbgecdSRjAAPIrrr74fWVkslzG4ursGa8CIhU5YDYD1zg5wOoPr0qj4dhsrAmPVL6awaKVSZYvnSWducg8N8ucZHfPtXl4fEqpJQR01qMoNtnc+Eh460DQ44bayubNXOfIlQELn8cnuefWvMP2g9R1u817ToNcdTLDa7kVewdjn/ANBr0KO+EqM7eO7xpo0/dMfNOCOnUVxHjzw63iHVl1IeKTdtLFGitdxP5i4HI4BGM7sc17rhL2XKeTGa57s8rUfuVHrT4h87L6CunfwhLDeiMX0UtqGGJVGHP/ATkDv3NWNQ8O2lmjSQpJKApL7m5+vHFefOooOz3PTo0ZVY88djjQw8xkp6KRuiLcdv6Gu00XwfY6xP9mS5a0lWFpI3wTlhjIPfgZPHpSR6FoMWmSCO6vL3UY2ZiGPlbk2kjC8kjPUg55HGKI4qMdyKlJxJtN8VyxeF7e3WKBfLkC3GOHnG4ncfViCBn27mretambXUoobErbG4hQPGOSpBPyk5+8Bzx3PqOOcv7W3tbGw1aKaJpbkkC36BVyF+bv1Bx06Gsq6vZ53mTyooyXBzGOFZQRnnOAcdOnNc04qcnJbMS+Gx1N+bW5uYtQiu523XAcoARgYH3jxnOSOP61d8KIVsBIsjKyXDMrKcFSDwQexBFcjpCpNqumIYpDtfIV2+7nkEcdCefxrrvDZH9nuMgsJn3AHoN2KdGHJVSG1+5Z3+ha79tkkinto5r+QlryyUhUvkH/LWPssqjkjo3PGM4rf8Un/e1X/wAb/45XIOZmud0czxSQyLJHIhIZGByCCOhGK7P/hZvif/AJ/rf/wDi/8Aia9eOJsrM86WH1vE8P1G6B0OytDw8W5iNuOCc9cVkzZebCDJ6V9AxfDnwbHbxG81mW7Kx7VLzDGPbFLb6D4a0oiTTUgaTOAQq5FfIxx1NfCj7KWAm7XZ5tDpumT6Jo8zX1tLcBG8yNJH3w4boRjBJ611XhXxDocVhcTy6lDEx48t+G/KtdredGedbWz2bjyVUk/pWbcafpww11p1kDjkmNR1qK1aNd2sOlRlQ1vf5FDWdd0hlLf2nFKcDoc8dq5DUdT0192LpG+gNdTqUfhKNgZ47BSBwqxjNc5f3nguOUhNMMoz1BIrpw1KMVfU5sTPm6k+gNpGpaBcaffzyxoZ1kDqMDgEEd+eabd2fh61nBjvbuTaCq5IGBjHcVDYanbXFzHp1lp0FjBJJkySEtg49K3ri30v76JG7jqxwAT6gV2ylGTvc4oRfQ5mfQ9OiIme/ZC6/IflOR+lVE0qwjkLpfSyOTwEjBx+PStu4jWR/L83zy33E7Z7Crc8Fn4bSCfXLa2utSOHXS1PyFSODIyngf7PU06dJ1LtbCnUUdDmLjTVhVLy4leOFiQrFB1Pb9azgylXaMllDHDEYJpdZvbnUp2u7oqrljhEACqPQAdBUUSFU2k0JLoZtt7iv+8AK9R2pgbJ5pwGGyKZO6K+BWttCR0naq8nWlLDHHNMJ5qoENig0Mecehpu7NMJptgkSDg5r2H4Vm51bw9eadY3cVvelA0TyAkBlz+Wc9a8bFd/8L50lu5NI2sZLyGWNCJni2uELK25SCACASO4FawcZQlCWzM6ifNGS6Hrnhi6/wCEVis7bVo3nvroiDiPd5UZ+65bcR8xHIIHBBwcik8Q+H9P1XxXdPc6RdXdkFVXk04qHhYdmjHI3HkHAHJ60/7LnR7G8jsf7Ytrfm4eW6KPlQCjbj83+rC9flPc5Ir2fQvE2+2F+nhGYxTohYM0I2KeApbcWbaOc9wa8RLkq/u0evyqdL32eQxaXoKyJZf2X4gXCFiVjOQPf5ea6qw8P+EWQQzaX4guMdAtlyR37Zr0+Dxvptu3kyeELx8qSrK0Lbjk4UfN3yMZx3rTj8dWKh2XRtSt51yURokBKjvwcD1AJ7V6jxFWeyt8zhVGlD/hjxrXvCHg2TTLhLCw12C+8phCJNLIO/bx0UnGQOhH1rxy4jMVuySL8ykqwr7Eu/iLZw3DL5lwAuQ6i1yyjpkgE/z718yfFGHTv+Ev1WXSW3WV1MZ4uAMBuSMDpgkjHtXHWhNSU2jvw9Sm04ROa8DT6ZZ6n5ureaLVoJI2eNNxUsOpXIJGev8AI1l3r6FFa6lf6Ck2oXZJBubiPYscRH3QuTnq2ScEHFSyXNtb+Fb6yks3c3Drm6z8qKvysvB65f8ASq/iSW51LQbDSJlTyw7rayHKBQoGASo+bOeCc45z2row/LyPm36HnYtNTTucQ7x6sFXdHCY1DMGI2oo644zjnOFGevXrVOf7MtuJIh5wV8PuIxjGBgZzzySfXFaNzpkllHcJ5tssnAYo25iOeP8APJrNaC0jikhM3mEhXDbSMN0K55/PpxWsqTgtTCE0x3h+ZI9Zt3cupMoKhemc+n4123gq6t4tQksbqVxHKJHhAH3nB5Ht0rj9CtyL+1kklQokqkDfk9ewGa07WUnxDZsQdomckZ69axlJqaaOqCjOEkdrfwNb3KBlx5qBhnrj3/Kq/kp6VckkiniQMQJI3C4J6gjg/nR9n/6Z/rXTzHJy2OHFlIP+Wrf9/f8A69IIpwc+dcf9/DWcNSg7mUVYTVrQZxJKPqK8P2U+x77qIvLLdFgrXV2M+j1Q1qe4e5MZuLhhtGd7VKupWr5zORj1FVdSvbX7RhJN2B6VdGnJS2M61RcpWjgVhlqeIlXoKiS5llYLbW5f3IqaKG6nlSO5uktlJwTjFdypyPOckjT8Pxlb+KeSaOCNDuYucV1z6cdRsX1BYZDaIhk8wIdrAe9cEZNO0y8k8oC/lXhGc/Ln1xV/VfGHiDVNLi0+W9MdoibBDGNq/jjrWsaNNaz3F7aolaOxdm1fRdIhlvNJWQ6uJQIZM5SFR1IHcnpXKyyS3Uz3c8jSPKxaSRjksabHGdrL3bpRqUTxQRA9xilKfMkhKNncjnZfIXZ0Jp5bDEVC33I/wpZT8+aNOg2xXlkzggDFM4fmnEgjg5qMgZyOKYhCNpIpD1pOSfSk2Mp5qrkiE0gNIacKlsoUV1nws3nxraSGZIkRJSzsoYKCjL39yK5MV0/w6trS48X6dZ3k0sFvcOVlaMjcFAJGCeOSP5US5uV2CCvJH0T4Rkk06e7ttQi1GSfZFLBqUciFJGU58oIOg9T1z0xmuxTxtp926QzRSwSThleKS7QpuGPl+VgDyvGenrXDWFo8FzcS2GsN5nlEqDdlWBBxjaAw78ntV2yOrIJBcXl3cR7spcI6Ph8E4KlckDBzg1z0Kcd7nRVlLZHeDW9QvZFTT7HSfsq4IZW3gkJllJCkHAJ4B7cVSfUhJIt1rdtbwea3yAxPCwXHUbyAw9R1Ga46107WFQ+Trs1mXR5HjZCB1AySwXcTkEADPGO1bmm6b5YijvPEk08iL5gjDQqg8zKtIyyfQcnqD7AV6NOKOSbZtWz+GJrcRrp9mssknHnuAXHqh3enPPB9RXnHxefRLWW1trDbBNBGxlQxCP5WKlCcZBJy3Qmr/wAR9d0LwvptiEsNIvJpjMkrXEEcS70G1eEUnBPJwByOvIx4L4o8Ty69PJBBGirdYkmaMbUz/cUegPGO+BWeIfQdCXLPmPS5Na8H3/w3tdPLTvc6dM00uzIV2JJPXjuOcdMc815vLqa6hqbEnbFtKogGAoJAGPpz+da3ww0qO80XX0lutgfyIgEKgbSxLD5geTgdPStJ/C2hWdvCtxNcFpJGVPs88YdQcj5vl4GSvTOc9qzVGUkncmdVRdmcvZxadcx29lcadGtxHwZUGBInXLEnrz16n8hTrvwzqEk7iw+zSW6HcCJSMqMkHBGe+a6LWdDs9MV9RsbyVFKiMRSMGCEHkZ9Afp1qtby3dtOsJ1BIUWEnYAM4JLE5x1OD14rqVWMv3cvvMPZP+IvuMKx8O3qzyXguYUWIKXTcd5xjPGDxj1x7VR3qdatcdpX/AK12FyrGxSafUXkDYVFR+wYDnt39K42E/wDE8tm9JG/rXLiKTpzidGGqLlk0dfCwFmkp+/wB74A/wrW/trTv+eM3/fJrn14EWTkeYeP0rR+X+63/AH2admNWJdW8MeGhCq2lwjO3duAKwb7w5pltAZRKkuOyjj8al8V6npEKKLdwz7exriL7WJ5wURiqHtmvFo0am92e1iK1NX0RekeyRyptk4qKVtNSXLBQvfisZmZjliSaaa9KEFHV6nmVKrmrGk+peTOWtF2jtuFVJ5pbmYyTOWY96gp8aMzbQOtXcxSJYo8uDmpZrqJYBFGuW9T2pFXYc5/CqQ6mlr1LSJ7R2ku1Zjk8/wAqsam26NB05qDTuLxPcEfpU+ojbCmfvBiD+VAPQrMfkT6USn5sYpufkXihj82atMkRTR0prUq1aQmKFz7UgOO1HJ6mnJ8tOwmyFsZOKUUGgVIDkI3DI4rtfhlONI+MPh2RHWURatCmSOCPMC9Poa4kda0NOu3tNUttQTiWG4SZT7hgR/KtIq6aHHR3P0UuzcxmFLqOzePku7R7TnGRgAHJ/KsTVJUd2umisEjWPcynahIJAz2YDryQK8vuvHevTxwrqOnT7pElaWQrExRww2bNrnAPzE8ZyRisDU/ileWlskNxaSW/U3AMbA4JxjBJ5wBnn8K8z6vO56DxMLbHq+oJZ2Vk7y21pBAVJGJ9vl4xjDYHT2NeX+KfiP4W0xnt9OgN/MFGPKwgXp/E4I/hHQHgCvNPFXj2/wBcL+YXWHpHFjqPfArk3MEkih5NhIy52sVB9OK9OlRcNWeZWrqTdkdJ458az+J2WGfS9MhjjXapS2jMnXPL7c/XGM1y2lQtPqcMWnJtuXJVDGSGGRgnI9s5PpUc0dukRK3ise2EbI/DFdB4F1iy0O9N3vj85wUEkqsNqnqBgH25xW/Km9Tn5pHp/gvS7fw54cRNUu/twlCuoiifyExgbVdcfMuSTxznrUV/qOlrY3Ua28KedjypbaMmSJwOg7e+COoFPn8TeHJw1xeeMBNsiYpBFFI5ZiMEEBQpGenUHjp0GHN4h0L+0YbKOSaVLshmla0ZTCSRgEcdsnp+NW1ZAQavon9sWEFvJfeasaOULYHmNnOWPABIPqOnSuY1HS2tLEQXE8cl6qN5xjIICqOM4PDcsDxx711811p93qL2Ud05EA3xkuoRjgdFJxn73OM8cVzHibRbaXUk1K3v7dLd2ZXhaQmQJtxnI65OegGPpXLVjd3SN4PTVlTTDps8Rt0t7WGa0hLCV/lZ8HtnqRk+9YNgc61ax+jnn8DWpqzW1xr9ylg5jhWchQVG7gEc4wCePTmsuwH/ABPbQ56zmsak3KUbmsEkmzqYk4h+brMe3pWpgVR2hGjYdBMc/UjpU/nL611cpzOR5NknqSfrS0maVQWIAFcR1gKVVLdKcIwASeaczDjNIBUQLnPNOQlJ1QdDyaYHGOOauXaxnyXHJ280XAgmn2MQgBJ7ntVTPJ96lum+ccdqgpjLenAm8Tn1qbUjvi39MuePwqDTeLxPx/lUl7zBn1bNMVyuP6U00opDyMVaJEozigDFI/WquA4UGm04YNPmIsRDqaWkHel7VFyh1SScbfwNRinN/D9P6mtIsTPate8WFIwbyZJtyKIlboMD0GAK4TVL6fUbxpX25bqc45p+qzyyTBfs+9Io1CfMBzgeoqtbzBGKzJh26810qkoOyOZzclcryqpba7EBe4NOWKLkBhs7AZNWXNqdoaEcHOdvFMSG2cEhI1Un7pHNaJEXuR4jJyyAgdSHPBrqPh9ZK+pea90logG5H8tiQcgcHpn3JAGcmsK1t4JZdkZVc9Tmu8sJ1SzhszDbOoUtl2YHIbjgDHQD9aEkBpCCyh2SxzLfqxbakdx5pGBljkZUA54AxzWen2GPd5NjIjT8l3jIZTkDqBnuM+lT22p6fYfLqKztNIhUPbONgGTkbcZb8D+HWq7ajoVzc3EVv5l3Ou0DO+Jic/dVSCSPX0555qgJFm01xlbsmWLlo2JC7j1Ulu557HFVdQljS5u1tLtb9L6CTybeNy6RbyvylwoJwAcgf/XqO8tdBtALtxawyEkqFdn2vkY3A+/16YqrDc6bvkiURzNIcoySvHtLE5BHQ4B7YqJRVhxZx8NlJDrkcdzHHbTROG8tUK71z1HJz2P5103g3w7a6lZC/nOb1pXjhgY8bwrNGR7NgrjkZpfE9nao2kTxCydncxySLI7yY5xzIxP3RwOMY4x3teBrqa2CRyyhkvEa3Un5THJuOwg8jIIHPoxrCNOPOb8zULmfextDckN1MgOPw/8Ar0vmD0rU8X2yPeR3kan/AE1PtD7RwjgBZF/BgSPYisnFXLR2M1qrnmW6jcR04pO1HauA6hdzeppNxPU5oxRigAyaf5shAG84HTmm1seI/Des+HY9Lk1ezNumq2KahZHcGEsDkhX4PGdp4PI70BcyN7Hqc0bvatbw34ev/ED3KWElkhtkV5Dc3ccACs4QEFyM/Myjj1FJ4p8O6p4Y8SXfh7Woo7fULOQxXEayrII3HUFlJHHegZlq7IwZTgihpWYANyK6fxN4B8ReHY7ltTTT0e1hhnnij1CCSRI5QpjfYrlipDpyBxuGcVT0HwnrWt6JqutadBFLZaSIjeMZ0Vk8x9iBVJDMS2AAAeSKBGFuo3VreKvD2peGdYfSdWW3S7jRWdIbhJgu4ZwWQkZHQjOQQQa1dS+H3ibTrK4uLy1t4pLW0S8ubRruL7VBC23a7w7t6g70OCMgMCRg0XA5TdSE10PhzwfrHiDSNS1fT/sa2OmGIXk1xeRQiHzG2oTvYcFuOM1TufD+oW3iT/hHphAt/wCesGBOjR7mICkSA7dpyDnOMGncDL3Ubq9J8V/DmGw03xC+mrfm88NSwR60t3Pb+XaMybHQFWzKxmVgu0cKMHmvNcUXABS1v2fhDW7nw5ZeIIo7Y6de6j/ZsMhuowftGAdpUncAAwOSMYI5qtrvh7U9E8U3PhrU44oNStbn7LOnnIUjlzgguDt4PU5wMGi4GSDS7s10fivwVrnhhrlNWWySS0uvsl1FDewzSQTYY7XVGJH3G5xjg1PoPw/8Ra3olnrNiuniyvL02Fu8+oQQl7gAHywHcHOGU/iKLgYT6rftjdcsfwFRtf3ZPMzH8BVjQ9F1TW9ai0XSrKS61CVmVIUwPugliSSAoABJJIAAJOAKs+IPDOraHZWV/dxwy2F9v+zXdvMssMjIQHUMpI3LlcqefmB6EE1zy7k8qM5dQul6TMKcNRvD/wAt2roB4A8Rmy0m9Mdittq1rPdWc32+HY0cAzKWO7CFeQQ2DkY61leHdA1TxBNcx6bCjJaQm4uppJFjigjBA3u7EKoyQOTkkgDJIFHNLuHKupTXUbtWDLMQR0OBU8euanGm1Lt1GCCABznrUniTQNW8PXsVpq1uIWmgS5gdZFeOaJxlZEdSQynnkHqCOoNaupeA/EFh4auPEUwsG063eGOWSK/hkZHmUvGpVWLZZQW6dAc9KXNLuPlj2MyPxNrsa4S/dfcKufzxmmDxBrO5m/tG4yxyct3q9oPgrXtasbe9soIFgu7g2lm1xcRwm6nABMcQdhvYblzjgFgM5IBh8NeE9d8QeIJ9B060H9owRzSSwTyLCUESlpM7yMFVViR14NHPLuHLHsRjxPru0L/aEu0dBhcD9Ka3iHWmfedRmBzkbSBg+vApfE/hzV/Dk1pHqtusa3tst3ayxyLJHPCxIDo6kqwyCODwQQayOtPml3Dlj2Lv9q3wUgTKCxyW2LuP44zT4ta1SKAQR3sixq28KMYBznNZ1JS52FjbuvE+vXQ/0jU5nw7SDgD5m4boO4HSqn9s6p/z+P8ApWeTmko52FgoooqRhRRS4oA1PC1hb6p4hsNPu7yCyt7idI5riaQIkSE/MxJIHAz/ACr034k+IdE8ZfCm1uIpktNT0LW7iG2s7i8jkmksbjEgCAAZSORcAAHAfgkZx47RQB2nhWwgtPDM2qPrGkibUriPT47I3O24h2zRStLIpACx4TAbPXPpVr4/Xlnqnxo8Wanpt7b31jeanLPb3FvIro6Ocggg+h/CuCFLQB7N8dLnTtYvLi6sdQ8Mvb22l6WFube7WS6uZY7WGF4QAxOFbcx+UDEfU8VD8BPE2keF/C3jG81NdOuyzabJDp9zMFa7WK7WSQINwO4ICwI6EDr0rx40YoA6/wAcWmj+HfiTcf2LqcGu6NFdrdWdwkm/zoCwcLIeocA7WB7g9sV0vxzNnrnj3xD430jxLps+law5uoFW6H2n95tJt3hHzqyngkjbhQQTkZ8rxS0Aeq/B3U7Gw+Hfj62uX0SW6vE08WdlqdysaXRjuQ7jBZcgKCeo9OelcjNBBZ/EGGIX2nzIt7E7TW8w+zLuZWIVzgbVJI3dOM9K5c0YoA+ifiP4p0G+sPjPp2matYNa6lqVteWGLpC1+5ujLLIgB+YBSAB2CjjcWFfOwoxQKAPWvCusabY/BnR9PlOh3d6fGDXDW93P+8hhMESCXarqVXcpBLccZ6VhfF+5tNR+OHiO/wBPvbS6s73XZp7e4jnUxOjy7lbfnAGD3PHeuCIoNAHrX7QNzp2t+LvEWtWF54cNodZle2ksbhXuL9JORIwDEhVCdSF5k4HJxp/Du88NyfC7w5o2uXOhSWw8XyXOpQXl2qSx2RghR5AFYOD8rY25JKjgjr4njNIBQB6b8Jdd8OaF8SNcie7e10fVdO1HSbO+uFObcTxukMkmASByoYjoCT2qPxLqFhpXwQ0/wRJe2l5q7+IZ9Vl+yzrNHbQ+QkKqZEJUlyC2ATgKM4JxXm2KMUAezeCLrSpfhjffDvVdf061l1O2fWLC8e8jEVlcqVAtXP8AD5yx/MM8MIiRw1YPwz1LTh4E8e+Dbm9t7K+1y2tHsZ5pFSF5LafzGhZycLvUnBJC5UAkZFeb4paAPTfHc0XiG1+HngPRJbfUdU0uw+xTzxTL5TTz3DyLEJCdpCBwCwO3O7BIGa3dUhSX4OeNrGzvtNupIdW026SK3vYpXNpbxS27TYVicbpIge/zjjGa8YgmlgkEsMjxyKcq6MQVPsRT4riaFZFildFlTZIFOAy5BwfUZAP4CgD1W1vdM8T+Bfh3ZRa7p2lz+Gru6h1IXU6wlI5JxOtygPMnBZSq5bKDjkVp+E/F+han+0v4j8YfaLXT9Lv11iWFr2URK3nW8yRBskcszrkA/wAXsTXiGKMUAej/ABl1PTNR03wetve276lZ6Qba/s7KXzLOz2zSGJIjkjcUIZ8EjcxOckgecCjGKWgBtFLSUAFFFFABRRRQAo61paLpN3q9yILSPcf4mPRR6n2rNHUV614FsBZaDE5XEs/7xj6jt/n3NcuMxHsKd1ufR8MZIs4xnspO0Urv0MG68LaDpMCf2pqrGZhnbGn+f6Uyz8K6RqXz6dqheP8AjUx/MB/WsDxZePd69dSMxYeYQPoDgUeGNWbSNSS4wWj5V1B6j/PP4VmqdZ0+bm1O2WNy2OMdGVBezTtfW/ruZrxMLho0GSDgV12neDVSxN/rd39jjC7tu3LAds+n05NVvANkt/rz3DLuEIL4P5D8jz+FbnxTnkj0+0hViFkdi3vgDH8zUVcRL20aMeu50ZZkuHjltbNa65lF2iv8zNt/DeiaorppmqOZkGSskeMj/P1rnNc0i70i78i7XB7MOjD1B71a8DSvD4ltCp+8+38DxXd/EKwS70B5yPntjuB9iQD/AE/KlPESoV1CTumaYfKMPm+U1MZSgoVKe9tmvQ5rw74U0/V7Pz4tTYsuBIvk/dJHuenvUlx4U0eG9WxOtH7Qw4QwY+nOcVe+FAxaX3++n9ayfHXm/wDCXL5Wd21On0FZe1qSxEqfNZI7XgMDSyShjXQTlKVnq/PzKviPwld6Tb/aQ4mhGNzKOVz6isrRtKutVvFtbVcsepPAA9Se1es+IGjj8O3gnwf3OG/3jwD+dZvgKwS10UXGPnuTuP0GQP6/nUwzGSouT3vY3xPBeHqZtChRdoOPM12MC88NaDpKpFquqsbhuSkadB/n1xTL/wAGpLYi80i9F2h6JtwfoPU1ieMrp7jxJduTnDlR7AcD+Vdn8MLh5NJngZifKkBH4/8A6q1qSq0qaq82pw5bh8vzHMZ5d7JKOqTV76dzgtKtrWbUBBf3DWsfQsE3c/SuxfwJYwwSzzam6JGpY/uQeMfWs74g2Udp4hSeIALcYcj0OcH9Rn8a7TXl/wCJFcKOpgAA/CpxGKlaEoOyZ0ZLkGGTxdHEwUpUtnr5+Z5vpejDVNZNnZzM0AY5mZMYX1Iz+ma0vF/hWHSNPju7ed3G4I4ZR1xkfyNXtreGvCrhlKX97kH+8qe/pnmuSv8AVb++ijiurmSVI+EDHOK6ISqVZ80X7q/E8HFUsDgMI6NanetJXT/l7IoVNarE86LM5WMkBmAyQO5xUNA612s+Vi0nqjuH8KaImnJqDa4wt5MBH8jqe4xnPHNWLHwPp17AJ7fVXeM9D5OM/rWR4hzD4S0WLd8zGRiPbIxXb+C/+Ras/wDdP/oRrx8RVqwp8yl1sfp+SZdl2Oxjw86CXLBS3e9k+55/PpujR62LL+038kZDS+SfvemM/rXRyeA7OO3aaXUnVVUsx8jOAPxrirr/AJCj/wDXU/zr1zWl/wCJBcgdTbHA/CtMXVqU3BKW5x8O5fgsfDFyrUk+TVb+em/kcTp/hfRr+YxWmt+Y46r5ODj86qeHfC8WpG8+0XRgW2YAtsBHfJOSPSo9Nsp9M0/+3yXDxTqsaEYDjnP8sfnVY+IJhY3lskW1ruUO7g445+X6ZNb2qtvklc8hzwFPkliaPK9XZX1VtPxOhsfBGn3sPnWurPJHnGRbnr+dJD4K0yaWaKHWd8kJIdPJwRj8envW38Of+RaUn/nq39K5C91Z9K8Z3N0o3BZmyucZGTkVy0516lScebY+hxmEynCYHDYqdBWqb6vT01OZmXbIV9DTD1qW4k82VnxgEk1DXro/M6luZ8uwUUUUyAooooAVfvA+9ezeGZ1n0CykTp5QX8Rx/SvGRXWeCfES6YxtbsbrVyOe6H1Ht61wZhh5Vqa5d0fZcFZxSy3HP22kZq1+xia/G0OtXSN94SNn8zVaGOWeZYokLu5wAByTXd+I9F0/W7v+0NN1K1QvjerOBn355/SqtjZ6P4bzd3l7DfXig+VFCcqD2JNXTxS5E0texy4vIqixc+aSVO7fNdWt/mO+GqG21W9tpRtlCkY9wan+Ky5hsW7EsP5VyGnapcWer/2hG3z78kdjnqDXeajdaV4n0Pylu4LedWBCyuAVOMEe9ctalKniY1mtD6DK8dQxmQ1ssjK007xv11v95xfgwbvEll7Sr/OvR/G8yw+GLvd/GFUfXcP6ZrnvDejWOh3bX+oaja7ox8gD54PU+uce3esnxv4iGqyrbW24WkZ+UtwXPTOO30pVIfWMTGUdkPAYqOSZJWp12vaVLpLrta7Nz4VYNrfc/wAaf1o8Va1b6V4hLf2ZBPMqqwkdjkcDt0p3gRbTTdOd59StN1xtcIJRlRzwfQ81j/ECKKW6/tCC8gmRsJtVwWBA9PSpjBTxkm9jrrYyWH4aoqlJc8Xfo7b9DO8QeJtQ1dBFJsigBz5aDAJ9a9B8FyrN4atCp5VSpHvk15C3OK6jwT4jXS5jbXOfssjAk9dh9cdx7VvjMJzUeWmttTxOF+InRzN1sZO/OrNvoZHieIx65dLnP7xufxNdr8L1K6ZdyA8M6gfhmq/iPQ7PWNQOoafqdkFmG51MmCD+P41fg1DSfC+jrapcpczH5tkbA7m+vYf4VliZ+1w8acVq7Ho5JhI5dnFTG15JUo3ad1rfaxi/El1OuW0YOSiLuHoSSa7TUppLfRZ7mLIeOEEexGK8wt2n13XTLPcwxM7bi0r7VAHNei6ndWNzps1vHqFpueMoCZQB0rHE0XFU4dtz0shzOFepjsVe3P8ADf5/8Ado08Gu6Ikl7Eku4GOUbcYI9PQ4wePWvL/EOnHTdXnsiciNiAcdR2P5V1XgbUYtOv7jTbu7hVSfkfcCm72PvUnj20sr/F/aX1oZI4/3i+YMtjoR6n29q2oc1Cu4/ZZ5udexzbJqeITXtoaPuzgccdaljhkYK+x9pIGdvFR969W8NXWky+Fra3lkt0jRcSI74+YHOT+Peu7E1vYxTtc+SyLKYZnWlCdRQsr6nJ+PB5Y02yPWG1XcPQnrXaeDP+Rasv8AdP8A6Ea878QXa6z4kleKRVjdwqM7YAA4B56CvQ9BudO07Sbezk1K0Z415Kycckn+tefjKcvYwit73PteFsTSWbYio5Lls4pt2v0X4I8suv8AkJt/11P869i1KZ7fR5Zo2w6QblPoQOK8ym0gPr4tzqFkEc7/ADfOG0D0J9favQr+806506W1XUrUF49gJkGOmKeO9907K/cOEJfV44znaTei1Wr12ON1XxEdU8Ly2104+0pOCvGNwwf5Vytxaz25Tzo2TeoZc9x6111j4Y01LkS3us2bRhg22N+T7ZrL8dXEN14lm8mRWiVVRShyvCgce1deHlTjL2cEfK5vh8TUorEYqS5tIpXTb31djtfhx/yLA/66t/IV594tGPEV7/12b+deh+FZLLStFS1m1KyZwxJ2zAj864XxrbrHrElzHcQTx3DF1Mb5xz0Pp1rmwif1mba0PoOJXF5FhKaabitUntoYBoFBoHSvWPzcSiiigAooooAKM0UUAOV2HRiPxq3aWd5eki2gkmKjJ2gnFUx1rU8O3V3balF9kneNnYKdpxkZ6Gpm7RujqwsY1KsYTvZ9hp0TVc/8eM//AHwaF0fVx0sbn/vg12PizX9Qt/EYsbW6aOFCowPUgE+/eun8W3E1t4du5reRo5VjUqw6jJH+NebPGVIOKaXvH2uH4XwVeOIlTqy/c76LX01PHZxMkhhk3BgcFT2q7Y6Jqd6nmW1pNKg6lUJFbPgfSBq2oTXl6DJDEfmz/G3YVr/EHXLqzmg0/T5TABGGk2cdeg46cV0SxL9qqUFqeVhcjh9QeY4uTUL2SW7OLvtL1KxG64tJol9SpFUck9Sa9M8C6q2s2VzZ6iBOUH8fOQf8D/OuO8Z6QNI1doos+RIA8efT0opYnmqulNaojM8jVLBQzDDScqUu+6Zh1NbW89xKIoInlcnAVRk023iaaZIkGWZgoH1r1awsbbwxoUtwkYe4SLczH+I9hn0zirxOJVCy6swyLI55nKcnLlhBXbPPW8Pa5Gm5rK5UDuUIrLnWZX2zBwR/erobLxVqy6qJ5bp5FL/MhPBHpiuw8a6LBqWlSXkUSrcRpvVhxuXuD6nHIrKWIlSmlUW56FHIqGYYWrVwU5c1PVp9V3R5va6bf3MYlt7WaRP7yqSM1N/Y+s/8+Nz/AN8GuntdZGkeDbSG1lAu53fPP3ADz+fH612WnXMraNbzu252twxY9ScZrKtjJ09XHrY7cp4ZwuO9xVmpKPM/8jyOXSdThjM0tnMiL1YoQBThpGryKG+xXBVuQdhwR7V1Vh4hm1LRtVsb+dBKkReJ26tj+H3PpWt8O7iWbR5FlmLhJMLuPQYp1sVUpwcpR2MMuyDB47FQw9Kq7STe2zW6Z59/Yuqf8+Nx/wB+zVe7tbuzYJcRSRFhkBgRmur8WeIdXsvEtxFDeSLEhGEzx0HaqHjHU4tYaxuIyokMOJEA+6248f1/Gt6dWpLlbWjPLxuBwdH2sKU3zwdrNb62OejiaRwsasx9q1R4c111DCwuAD6qRXeeENKttG0r7bcRA3Rj812I5RfQen1rjp/FeqtqTTi4ZV352A4THpjpis44mdWUo0lsdtXIsNluHpVMdNqVTWy6LzuYNzBPbSlJUdHB7jFRBmzwTn6161q+nW/iPREmCKJ3i3xOOu7H3T656VyHgPSYLvWnF4mfs4J8sjqc45p08bF05Ta1W4YzhWvRxlKhSleNXWLMCHT9RuE3RWtw49VQkVJ/YmrZz9iuP++DXcfEHWr/AE+W2s7OXyVZNxK9TzgD6V0FjcSnQYZyxMnkb9x9duf51hLHzjTjPlVmeph+E8LXxdXCuq+amrvT8tTx25gubWUwzrJE46qwINQHPc5qzqNzPdXcktxI0jknLMck1WNemj4KtZTcY7DT1pKU9aSqMQooooAKKKKACiiigArc8FW/2nxJZxnoJAx+g5/pWJiu28E2M2mWd5rk8TL5cJWHcp5Y8cf571hiKihTfdnr5JhpV8XGy92Or9FqZGtzC58WTSA5Hn8fTNei+NT/AMUzeD/YH/oQry21hmfU1by35kB6e9ep+MBnw1egZJKAAAf7Qry8bZVaSPvuF5SngswnJbp/kzN+GygeHy2OWlOT+ArkfiGzHxRPuOcBf/QRWx8NdTWGabS7glS53RZ4+Ydvx4/KoPiZp0q6nHeohKyoAT/tAYI/lV0o8mMlzdUYZjVjjOFqSo6uEtV23H/Cr/kIXf8A1y/qKn+K20pp524JL8/lVj4a2M1tZT3cqYE3ypn0HX9cflXP/EHU4tQ1ZY7dt8VuuwMOjHPJojFzx3MtkLEVY4ThONGp8U3dLrvcz/CKCTxDZqw481cj8a9J8cFh4Vvdp7L/AOhCvKbC4a1vI7hDhkYMCPavWL8x674Wma1OfOiyoPUEEHH17VWYRtWhPpcjg2vCplmLwq+Nptd3oeRRcSr9a9rtRnS4v+vdf/QRXkGm6dcXWpJbKp3lwOlen+J9Sg0rQpAzfvHTy4lHc4xn6Dr+VTmK9pOEY9y+CH9Rw+LxFbSKVte+p5LJ/wAfLf75/nXsOl/8i9bf9ew/9BrxwHdNkdzXsumDHh62/wCvYf8AoNVmmkYepHh+718S/wC6eNXJ/fv/ALxr0r4X/wDIFm/66/0rzW4H+kSZ9TXpfwwUjRZv+uv9K0zH+B9x53A93nS+ZW1S38OXniaa0uhci5dsbt42k9h6isvW/Cw024guI5fMtmkCnPBX/wCt71LfWc118QmMKMyrKpLY4A4ya6H4gXkdvoRjY/PK42L9OSf8+tc/tJQnCEHe6PdqYPDYqhi8RiIKLpzfK9r67eZo66dui3rf9MHH6V4yfvn616/pd5FrWgnYwzLE0cgPZyOv5815adOujqX2QRP5pk27cc5zV5a/ZqcZb3OTjhfXJYavQ96LjZW7nqnhI48OWX/XP+prhI76fTvF9w1mm8tOy+VjIbJPFd5NcR6FoivM2028QVR/ecDGP89q5D4e2BvdYm1S458nLLu6Fj0rnwzjy1akvhPYzmFStUwGBou1SNrtdFodD4m0qHU7JLzVD9geFR8xIfPtx7/zrQgWNNCURyeYn2YhWxjIx6VzvxNvihttPRurb3A/T+tdFZE/8IxD/wBep/8AQDWNRS9jFvq9EevhKtGWZ4qnTWsYay6t/keNz/65/rUVS3HEz59air6RbH4RU+NhRRRTICiiigAooooAKKKKALFnxcx/71eg+MvFVzYXosbIgPGv712Gck84GeMAYrzkGlZyzbixJPUk9awqYeFWalLoevgc5xGBoTpUHZytr10Ok/4TXWxx50f/AH6X/CtPw/4xvJtRjt7/AMuSKVgudoBX34rh80fjSnhKMlblNcNxFmFCakqrfl0Zr+K2KeJLwo2CJm5/Gr9n4z1aC3WCTy7hV6eagY/nXMuzOxZiSx5JNGav2MXFJ9DmWa4mlWnVoyceZ3aRv6p4q1bUIzE8qxRHqka7Qfb1xWAck5NGaSqhTjBWijlxOMr4qXPWk5PzHVo6PrN/pUm60nKg9VIyD9QazKCacoqSsyKGIqUJ89N2fdHWHxvqY3PFDaxyuMGQRDdXP6jqF5qNwZ7udpXPc/yFVM0ZGOtTCjTg7xR04jM8XiY8lWba7dCxYXMlndJcRKhdDkBlDD8jW/8A8JrrgHEsQ/7ZiuXpc0VKUKjvJXFhcxxWDTjQqON97Mtaley3921zKsaueuxQorXtfFuq21tHbwNFGka4AWJfz6da54EUuRTlShNJSQqGYYqhUdSnNqT3aOkPjPXMcTxD/tiv+FYuoX93fzedeTPK+MZJ6D0FVSRikzShShB3irDxOZYvEx5atRtdmy9pep3mmzGW0maNjwe4P1Fb3/Ccan94w2xk/vmIZrk8ijNE6MJu7RWHzXGYaHJSqNI0dV1i/wBUl8y8uHkI6DoB9AOK1LDxhqlnZx2sS2/lxjC/uhn8fWuazRxjrSlRpyjytaCpZpjKVZ1oVGpPrfU0ZtXvJtTGoTOsk4OfnUEfl6Vq/wDCa62f+W6fhGBXMUuRRKjTla6KpZtjaDk6dRpy313LWpXkt9dNcTBA7ddihR+Qqpil/Gg1okcM6kqkuaWrYyilPWkpkBRRRQAUUUUAFFFFABS5pKKAFzRmkooAKXNJRQAUUUUAFFFFABS5pKKAClzSUUALmjNJRQAuaM0lFAC5ozSUUALmjNJRQAUuaSigBc0lFFABRRRQAUUUUAf/2Q==</binary></FictionBook>
