Измена. Хирург, она называла меня сестрой Вера Любимова – Тапочки не жмут, Вадим? – Кариш, давай без истерики. Ты должна была узнать спокойно, когда родится дочка. – Мы назовем ее Кариной, в честь тебя. Пять ЭКО, и каждый раз муж держал меня за руку. А потом я нашла в его машине детский рисунок. Папа на нем с рыжими усами моего мужа, а рисовал его мой племянник. Восемь лет он обманывал меня, мама все знала. А теперь он хочет уничтожить моих последних замороженных малышей. – Кому поверят, тебе или мне? Ты одна. Он еще не знает, что я нашла в его сейфе. ==================== Глава 1 На детском рисунке у папы были рыжие усы, как у моего мужа. Оранжевым карандашом, старательно, каждую волосинку отдельно, с таким нажимом, что бумага в двух местах прорвалась насквозь. Большой человечек в белом халате с красным крестом на груди. Рядом с ним женщина с длинными желтыми волосами до самой земли, в розовом платье. А между ними, держа обоих за руки, маленький человечек в синих штанишках. Над их головами было солнце, внизу дом с трубой и рыжий кот. В правом нижнем углу был приклеен белый бумажный ярлычок, распечатанный на принтере, такие воспитатели клеят на рисунки к выставкам в детском саду: «Выставка "Мой папа — лучший!" Кречетов Тимофей, 6 лет. Группа «Солнышко» Я сидела на пассажирском сиденье машины своего мужа, в половине третьего ночи, на подземной парковке под мигающей лампой, в пальто, накинутом прямо на ночную рубашку, и смотрела на фамилию моей сестры, мою девичью фамилию, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Еще пять минут назад я была счастлива. Весь вечер я перечитывала письмо из клиники, пришедшее днем на рабочую почту. Шестая попытка, писал мой врач, возможна. Последняя, с учетом возраста и истории болезни, но возможна. Нужно прийти вдвоем в среду, обсудить протокол, подписать согласие. Вдвоем. После пятой неудачи Вадим сказал, что с него хватит, что он больше не может смотреть, как я мучаюсь, что ему никто не нужен, кроме меня. А я все равно тайком сдала анализы и все лето пила витамины, пряча баночки в ящик с бельем. Утром он должен был прийти с дежурства, усталый, небритый, и я собиралась положить перед ним это письмо и сказать: давай в последний раз. Вадим ушел в восемь вечера. Поцеловал меня в макушку, сказал: «Не жди, Кариш, ложись», и за ним во двор заехал Олег Таранов, его старый друг, потому что машина Вадима третий день стояла в паркинге с севшим аккумулятором. Я помахала им с балкона, как махала двенадцать лет. Телефон разрядился к полуночи, а зарядка осталась в бардачке его машины, куда я ее бросила в четверг. Я долго лежала в темноте, потом сдалась и спустилась на минус первый этаж. Зарядка нашлась сразу, свернутая аккуратным колечком. А когда я выходила, нога зацепилась за лист бумаги, сложенный пополам и засунутый под сиденье. Тиму было почти семь. Он был сыном моей младшей сестры Алены. Его отец, как рассказывала Алена, сбежал, едва узнав о беременности, и с тех пор ни разу не объявился. Тима ходил в садик «Солнышко» на соседней улице, и в сентябре я сама переводила деньги за его кружок рисования, потому что у Алены, как всегда, не хватало до зарплаты. Это ничего не значит, сказала я себе. Детям на выставке велели нарисовать папу, а у Тимы папы нет, и он нарисовал того, кто чаще всего возит его по врачам. У Вадима рыжие усы, у половины мужчин в гарнизоне усы. Алена попросила подвезти рисунок, Вадим забыл его в машине. Это просто рисунок. Под сиденьем лежало что-то еще. Я сунула руку глубже и нащупала тонкую розовую резинку для волос с прилипшим к ней длинным светлым волосом. А под ней был сложенный бумажный чек из аптеки. Машинально развернула его, как разворачивают любую бумажку, и увидела дату, позавчерашнюю, и строчку: «Сироп от кашля детский, клубничный. Капли в нос детские». Позавчера Вадим был на работе до вечера, так он сказал. Позавчера, когда я позвонила Алене, чтобы узнать, как там Тима, она сказала, что он кашляет и что денег на лекарства нет до пятницы, и я тут же перевела ей пять тысяч. Я не плакала. Мне казалось, что внутри меня что-то медленно и аккуратно отключается, как отключают аппараты в реанимации, по одному, сначала один, потом другой, пока не наступит тишина. Пять раз я лежала на кресле с раздвинутыми ногами и смотрела в потолок, пока мне подсаживали надежду. Пять раз ждала две недели, считая дни, не поднимая ничего тяжелее чайника, почти не дыша. Пять раз сидела на полу в ванной с тестом в руках и одной полоской. И пять раз Вадим садился рядом на холодный кафель, обнимал меня и говорил:«Кариш, не надо. Мне никто не нужен, кроме тебя. Слышишь? Никто». Не помню, как я заперла машину и как поднялась на лифте. Помню только, что сжимала в одной руке зарядку, а в другой рисунок, чек и розовую резинку, и боялась разжать пальцы, будто они могли исчезнуть, и тогда пришлось бы поверить, что мне все приснилось. Дома я, не снимая пальто, воткнула зарядку в розетку на кухне, прямо над столом, где утром собиралась положить перед Вадимом письмо из клиники. Телефон ожил, засветился, показал два процента. Я открыла переписку с Ирой Корниловой, единственным человеком, который мог понять, о чем я, потому что сама прошла через такое год назад, и начала печатать, промахиваясь пальцами по буквам. «Ира, ты не спишь? Прости, что так поздно. Мне больше некому написать. Мне кажется, Вадим...» Палец дрогнул и нажал «отправить» раньше, чем я успела дописать. Я смотрела на это оборванное «Вадим…» и не могла понять, что хотела написать дальше. Что мне кажется? Что он врет? Что у него другая? Что мой муж, человек, который двенадцать лет держал меня за руку на всех процедурах, покупает клубничный сироп ребенку моей сестры, пока я перевожу ей деньги на тот же сироп? Ответ пришел через минуту. «Я не сплю. Рассказывай» Я рассказала все, сидя на собственной кухне, в пальто поверх ночной рубашки, с детским рисунком, разложенным на столе рядом с телефоном. Сфотографировала и отправила ей рисунок, ярлычок, резинку, чек. Ира долго молчала, я видела, как она печатает, стирает и снова печатает. «Карина, только пока ничего не делай. Его дежурств нет в графике. Ни этой ночью, ни прошлой. Я знаю это уже год. Я ведь тебе тогда сказала, помнишь? А ты ответила, что перепутала» Я помнила. Спокойный голос Ирины в трубке год назад: «Его сегодня нет в расписании. И вчера не было». И мой собственный, ровный, деловой голос: «Наверное, я перепутала». Я тогда положила трубку и до ночи мыла окна во всей квартире, чтобы ни о чем не думать. Вадим вернулся в семь утра. Я сидела на кухне, уже одетая, с прямой спиной и волосами, собранными в тугой пучок, как перед важными переговорами. Он вошел с двумя стаканчиками кофе и бумажным пакетом из пекарни, румяный, бодрый, совсем не похожий на человека после суточного дежурства. За последний год он похудел почти на пятнадцать килограммов, записался в бассейн, купил новые рубашки, и я радовалась, что муж наконец-то следит за здоровьем. – Кариш, ты чего не спишь? – он наклонился, чтобы поцеловать меня, и я почувствовала, что от его воротника пахнет не больницей. Слабо, едва уловимо, ацетоном и ванилью. Так всегда пахло в квартире Алены, где она прямо на кухне делала клиентам маникюр. Молча положила на стол рисунок. Вадим посмотрел на него, и на секунду, на одну короткую секунду, его усы дрогнули. Потом он рассмеялся легко и добродушно, как смеялся, когда благодарные пациенты дарили ему коньяк. – Ох уж этот Тимка. Им в садике велели папу нарисовать, а у него же нет, вот он меня и изобразил. Аленка попросила забрать рисунок с выставки, а я и забыл в машине, – он сел напротив и пододвинул ко мне стаканчик. – Ты из-за этого не спала? Глупышка моя. Он взял мою руку и погладил большим пальцем запястье, как делал это двенадцать лет нашего брака, на всех процедурах, в коридорах всех клиник. Я очень хотела ему верить. Господи, как же я хотела ему верить. Кивнула, взяла кофе и даже улыбнулась. А когда он ушел в душ, сложила рисунок вместе с чеком из аптеки и убрала в папку с анализами из клиники, туда, где лежало письмо о шестой попытке, о которой я так и не успела ему рассказать. Из ванной донесся шум воды. На столе рядом со мной коротко вздрогнул его телефон экраном вниз. Взяла телефон, перевернула, еще вчера я бы так никогда не поступила. Сообщение от «Аленки»: «Ты рисунок забыл принести. Тима весь вечер плакал, что папа не повесил его на холодильник» ---------- Глава 2 Вадим вышел из душа, обернув бедра полотенцем, взял со стола телефон, мельком взглянул на экран и, не меняя выражения лица, одним движением большого пальца удалил сообщение. Я видела это в отражении темного окна. Он даже не посмотрел в мою сторону. – Кариш, не забудь, сегодня к маме на обед, – сказал он, наливая себе воды. – Раиса Федоровна звонила, просила не опаздывать, у нее утка. Каждое воскресенье, вот уже двенадцать лет подряд, мы ездили к маме на обед. Я покупала торт, Вадим вино, Алена приводила Тиму, и мы сидели за раздвижным столом в маминой двушке на Строителей, под старым ковром на стене. И мама подкладывала Вадиму лучшие куски, потому что зять у нее золотой, хирург, подполковник, не то что у соседки. – Не забуду, – ровно ответила и пошла одеваться. Ира ждала меня в сквере у набережной в одиннадцать, с коляской, в которой посапывала крошечная Надя в розовом комбинезоне. Ира похудела после родов, пепельные волосы отросли до плеч, и вид у нее был такой спокойный, что мне захотелось уткнуться ей в плечо и разрыдаться. Я не стала, я никогда не плачу при людях. Ира молча протянула мне сложенные листы. Это были графики дежурств хирургического отделения, распечатанные за целый год, и в них простым карандашом были аккуратно отмечены галочками даты. – Это ночи, когда Вадим говорил тебе, что дежурит, – тихо сказала она. – Я сверила с тем, что ты сама рассказывала мне. Сорок три ночи за год, но в графике нет ни одной. Сорок три ночи. Я листала эти страницы и вспоминала каждую. Ночь после моего дня рождения, когда он уехал «на срочную операцию». Новогодний бал в Доме офицеров, когда он полвечера разговаривал по телефону в фойе и вернулся с таким счастливым лицом, будто выиграл в лотерею. Ночь перед моей четвертой подсадкой, когда я не могла уснуть от страха, а он позвонил и сказал, что не может приехать, у него тяжелый пациент. Тяжелый пациент. Я тогда до утра просидела одна у окна. – Ира, а Тима… – я не смогла договорить. – Не знаю, – честно ответила Ира. – Я знаю только графики. Карина, послушай меня. Год назад я выложила пост о своей боли на весь гарнизон и потом жалела об этом. Не делай ничего сгоряча, сначала узнай, потом решишь. Надя в коляске заворочалась и захныкала, и Ира привычно качнула ручкой. Я смотрела на эту маленькую розовую ладошку, сжатую в кулачок, и чувствовала, как внутри все сжимается. Десять лет назад я была беременна. Мне было двадцать семь, я только получила должность в отделе, и мы с Вадимом жили в съемной однокомнатной квартире с продавленным диваном. Две полоски я показала ему вечером, на кухне, сияя от счастья. Он долго молчал, потом обнял меня и сказал:«Кариш, рано. Мне светит назначение, переезд, а у тебя карьера только начинается. Давай через пару лет. У меня есть хороший друг, Олег, он все сделает аккуратно, ты даже не заметишь». Олег Таранов сделал все аккуратно. Потом было осложнение, высокая температура, вторая операция, и сухопарая женщина-врач в городской больнице сказала мне, глядя в окно, что шансы у меня теперь, мягко говоря, невелики. Вадим держал меня за руку и плакал. Я тогда его утешала. Я, а не он меня. Пять ЭКО, четыре года уколов и клиник. А теперь «сорок три ночи» и детский рисунок с рыжими усами. От мамы пахло уткой с яблоками и «Красной Москвой», которой она душилась по воскресеньям. Мама в фартуке с подсолнухами расцеловала Вадима в обе щеки, а меня коротко чмокнула в висок. – Опять похудела, – сказала она, оглядев меня с головы до ног. – Одни кости, мужики на кости не бросаются, Карина, бери пример с Аленки. Алена сидела у окна и делала себе маникюр, ногти были свежие, розовые с блестками. Она подняла на меня свои голубые глаза с ямочками на щеках и улыбнулась, как улыбалась всю жизнь, виновато и нежно. – Каришка, привет! Спасибо за денежку, ты меня так выручила. Тимка кашляет, я ему сироп купила. – Клубничный? – спросила я. Алена моргнула. – Ну да. Он другой не пьет. Тима выскочил из комнаты на шум, рыжеватый, веснушчатый, в растянутой футболке с динозавром и с заклеенной коленкой. Он пронесся мимо меня, мимо бабушки и с разбега влетел Вадиму в ноги, обхватив его руками. – Па… – звонко начал он и вдруг осекся, будто споткнулся. Покосился на Алену, на меня и закончил уже тише: – Дядя Вадик! Вадим рассмеялся, подхватил его на руки, подбросил к потолку, и Тима взвизгнул от восторга. Я стояла в дверях с тортом в руках и смотрела на них. На рыжие волосы Тимы и рыжие усы Вадима. На одинаковые светлые ресницы. На то, как оба одинаково морщат нос, когда смеются. Семь лет я смотрела на них и ничего не видела. Я не хотела видеть. За столом мама, как всегда, положила Вадиму самый большой кусок утки и самую поджаристую корочку. Вадим, как всегда, рассказывал больничные байки, и все смеялись. А когда Тима закашлялся, захлебываясь, Вадим машинально, не глядя, сказал: – Ален, ты на ночь сироп давала? Я же говорил, обязательно перед сном. – Давала, конечно, ты же сам… – Алена запнулась на полуслове и покраснела до корней своих светлых волос. За столом стало тихо. Мама вдруг очень громко заговорила о том, что у соседки снизу опять течет кран и что надо бы попросить Вадима посмотреть, раз он такой рукастый. Я смотрела в свою тарелку на кусок утки, к которому так и не притронулась, и слушала, как мама тараторит, не давая никому вставить ни слова. Мама знала. Я поняла это по тому, как она тараторила. – Карина, ну что ты сидишь как на поминках, – мама подложила мне картошки. – Ты бы уже родила, что ли. А то Аленка у нас за двоих старается. Вадим кашлянул в кулак, Алена уставилась в окно. После обеда я пошла на кухню мыть посуду, лишь бы ни на кого не смотреть. Руки в горячей воде, тарелка за тарелкой, и мамин голос из комнаты, и смех Вадима, и звон бокалов. Я так долго терла одну и ту же тарелку, что на ней остался скрип. ----------