Диагноз: свободна Слава Зорина — Пациентка поступила по скорой, двадцать шесть недель, угроза. — Готовьте смотровую, иду. Оказалось, на скорой привезли Светку, мою подругу переставшую отвечать на звонки около года назад. Я думала, ну бывает, люди расходятся. Оказалось — не расходятся. Сходятся. С чужими мужьями. — Жан, прости, прости, прости, я его люблю, я правда не хотела! — Давление? Когда начались боли? Аллергии на препараты? Света, отвечай на вопросы. Рыдать будешь потом. Я тоже. А в коридоре уже маячил мой муж с тюльпанами для женщины, которой я сейчас спасаю беременность. Два года он говорил мне «потерпи, само получится», «ЭКО — это крайность», «не накручивай себя». Что ж, у него получилось… не со мной, правда. — Жанна, это не то, что… — Тут стерильная зона, тюльпаны забери. ..и себя тоже. Я стабилизировала ее, а утром пришла домой, сложила его вещи в два чемодана, вызвала слесаря и сменила замки. Слесарь, кстати, сказал, что это четвертый замок за неделю. Видимо мартовское обострение… ==================== Глава 1 — Жан, я понимаю, что это наглость, —Лена Симакова поймала меня у шкафчика, когда я уже застегивала халат. — Но у нас годовщина, Сережа заказал столик, а Краснова ушла на больничный и... — Когда? — обреченно вздохнула я. — В восемь. Я посмотрела на часы: шесть тридцать пять. — Иди собирайся. Лена выдохнула с таким облегчением, что стало даже немного завидно, иметь человека, ради которого вот так выдыхаешь. Я взяла ее папку с дежурными листами и пошла в ординаторскую, не успев толком додумать, чему именно завидую. Петя был в Нижнем Новгороде, в командировке… или на конференции. Я уже не разделяла эти понятия, потому что в марте он ездил туда трижды. Три конференции за месяц — это, конечно, выдающаяся деловая активность для менеджера, продающего препараты для женского здоровья. Но я не спрашивала. Я давно ни о чем не спрашивала, и это тоже о чем-то говорило, только я пока не была готова сесть, проанализировать и наконец-то понять, что у нас проблема. В ординаторской я достала из сумки папку и положила на стол. Внутри лежали три буклета из ЭКО-клиник: один государственный центр репродукции и две частные. Цены я уже знала наизусть, шансы при нашем диагнозе тоже. В воскресенье Петя вернется, и я наконец скажу вслух то, что полгода крутилось в голове: нам надо пробовать. По-настоящему, с врачами, с протоколом, а не с моими таблицами овуляции, на которые он смотрел со снисходительной улыбкой. — О, Берг на дежурстве! — Я убрала папку обратно, Ринат возник в дверях с двумя кружками, явно чужими, потому что свои он никогда не мыл. — Симакова продала тебя за ужин при свечах? — За годовщину. — Романтика. — Он поставил одну кружку передо мной. — Тебе черный, без сахара, как твоя душа. — Я тронута. Ринат плюхнулся на диван и закинул ноги на подлокотник, это было нарушением всего, что можно нарушить, но никто уже давно не делал ему замечаний. Мы проработали с ним семь лет в одном отделении, и на его выпады, порой намеренно провокационные, что в словах, что в поведении я научилась не реагировать. К тому же, все мы знали, что у него дома четверо детей и вечный хаос, а еще он хранит в шкафчике коньяк «для медицинских целей» и что именно ему я могу сказать любую правду, не подбирая слова. — Как Маринка? — У мелкого режется зуб, она не спала трое суток. — Он произнес это ровно, без жалобы. — Я привез ей цветы и был назван идиотом, которому некуда деньги девать, и лучше бы я ее отправил куда-то на необитаемый остров.. — Звучит как любовь. — Это она и есть, — согласился он без иронии. Валентина Петровна появилась в ординаторской минут через десять с подносом. На лице как обычно выражение, будто она в курсе всего, что происходит, но пока не комментирует. Ее медного цвета волосы было видно с другого конца коридора, и эта ее манера называть всех «деткой», включая Платонова, нашего нового главного, которого она как-то умудрялась не бояться. — Детка, — сказала она мне, — ты опять ужин пропустила? У тебя под глазами круги. — Это тени, Валентина Петровна. — Это усталость, Жанна Андреевна. — Недовольно цокнув языком, она пристально меня оглядела. — Я пирожки принесла с картошкой, не отказывайся, а то обижусь. Я не отказалась, а наоборот, с удовольствием вгрызлась в румяный бочок. Под кофе самое то! Первые два часа дежурства прошли в привычном ритме: обход, документы, короткие переговоры с ночной сестрой. В двадцать шестой палате Оксана Рябцева с двойней снова беспокоилась: казалось, что схватки. Я послушала, объяснила разницу между тренировочными и настоящими, посидела рядом дольше, чем следовало по регламенту. Она листала фотографии в телефоне, пока я заполняла карту. Я не смотрела на экран, но краем глаза видела детскую кроватку — кто-то уже купил и уже ждет. Вернувшись в ординаторскую, поняла, что снова думаю о буклетах. Таблетки, температурные листы и секс по расписанию, который перестал быть ни сексом, ни близостью — просто еще одна задача в ежедневнике, которую я ставила галочкой. Петя поначалу шутил, потом замолкал, потом уезжал на конференции. А я продолжала вести графики, потому что не умею бросать незаконченное. Диссертацию, правда, бросила — он сказал, что я и без ученой степени лучшая, и я поверила. Мне хотелось верить… что я лучшая для него… Я потерла висок, открыла очередной лист с данными пациенток и запретила себе думать дальше. Воскресенье. Все в воскресенье. Телефон на посту дежурной сестры зазвонил в половине одиннадцатого. Я услышала голос Нади из приемного быстрый, отработанный: — Жанна Андреевна, скорая на подъезде. Двадцать шесть недель, угроза. Едут к нам. — Иду, — сказала я, и уже застегивала халат на ходу. ---------- Глава 2 Пока каталку вкатывали в смотровую, молодой фельдшер начал докладывать на ходу: двадцать шесть недель, схваткообразные боли, воды целые, давление в норме, но пульс частит. Я уже тянулась к карте, прокручивала алгоритм действий в голове и причины случившегося, уже была максимум погружена в проблему, и поэтому не сразу увидела лицо, зато обратила внимание на кольца на пальцах по три, четыре, пять штук, она никогда их не снимала. Бохо-юбка — нелепая, с цветочным принтом, задравшаяся выше колена. Я смотрела на эту юбку секунды три, наверное, пока что-то внутри не щелкнуло. — Света? Она повернула голову и мы встретились взглядами. Ее глаза были опухшие, красные, и в них стоял такой ужас, что я на мгновение растерялась. — Жан... — Голос сорвался. — Жан, я не знала, что тебя вызовут, я не... они сказали, в ближайший центр, я не... — Тихо. Сейчас мы разберемся, остальное потом. Когда начались боли? — Часа три назад, наверное. Или четыре. Я не сразу поняла, что это... — Она снова заплакала, и это был не тот плач, когда болело и было страшно за ребенка. Здесь было и что-то другое… — Ты погоди, сейчас мы тебя стабилизируем и все будет в порядке, ладно? — Пробормотала я, меряя давление. Оно, кстати, было нормальное, тоны сердца плода — ритмичные, хорошие тоны. — Больно сейчас? — Тянет. Не так сильно, как было… — Хорошо. Лежи спокойно, не двигайся. — Жан. — Она схватила меня за запястье холодными пальцами, ее кольца с особо крупными камнями врезались в кожу. — Жан, подожди, мне надо тебе сказать... — Потом. — Нет, сейчас, потому что ты должна знать, и если ты потом узнаешь не от меня, я не… Жан, все не так… — Она говорила, глотая слова, теряя нить и начиная снова. — То есть так, но я не специально, он сам сказал, что вы давно... что у вас нет... что вы фактически не вместе уже... Я смотрела на нее и ничего не понимала. Слова складывались в предложения, предложения складывались во что-то, у чего должен был быть смысл, но смысл не появлялся. Я решила, что это стресс, что она несет что-то от боли и страха, так бывает, я видела и не такое. — Света, ты сейчас говоришь что-то, что не имеет отношения к нашей с тобой ситуации, — сказала я спокойно, как говорю пациенткам, начинающим уж слишком паниковать. — Тебе сейчас нельзя нервничать. Мы поговорим, когда тебя стабилизируем, ладно? — Жан, он сказал, что вы не спите вместе уже год! — выпалила она, и голос у нее сломался на последнем слове. — Он сказал, что это формальность, что ты сама не хочешь... Я убрала руку. Медленно, аккуратно просто положила ее запястье обратно на каталку. — Кто «он»? — спросила машинально, хотя уже знала. Я уже знала, просто хотела, чтобы она сказала это вслух, чтобы между нами не осталось недомолвок и сомнений. — Жан... — Кто отец ребенка, Свет? Она не ответила, впрочем, ей не пришлось. Из коридора донесся мужской голос, знакомый до боли, с этой характерной интонацией человека, привыкшего привлекать внимание и знавшего, что его слушают: уверенно и чуть громче, чем нужно. Он что-то говорил дежурной сестре про «мою... то есть, женщину, которую привезли», и путался, и это само по себе говорило достаточно, потому что Петр Берг не путался никогда. Петр Берг всегда знал, что сказать. Я вышла из смотровой. Он стоял у стойки в куртке нараспашку, взволнованный, и первые полсекунды смотрел на меня так, будто не понял. Потом до него дошло и по его лицу прошло что-то — не вина, нет, он не умел в вину, — скорее растерянность человека, которого застали без подготовленного текста. — Жан. — Он шагнул ко мне. — Это... слушай, я объясню… — Конференция в Нижнем Новгороде, — сказала я. Он остановился. Я смотрела на человека, которого знала четыре года, на эту куртку, которую сама выбирала в прошлом ноябре, на этот рот, который умел говорить красиво и убедительно, и чувствовала что-то очень странное. Не боль, не ярость, а что-то похожее на то чувство, когда долго смотришь на предмет, и он вдруг расплывается. Просто человек в коридоре. — Сейчас я вернусь в смотровую и буду делать свою работу, а ты подождешь здесь. — Жан, дай мне сказать… — Здесь. — Я развернулась. — Сядь и жди. Я вошла в смотровую и закрыла за собой дверь. Света смотрела на меня с каталки, зареванная, враз ставшая маленькой и испуганной, что, впрочем не отменяло ее аккуратный животик под больничной простыней. — Расскажи мне про боли подробнее, — сказала я, подхватывая карту. — Где именно тянет, как часто, есть ли выделения. Работа и только работа. Потому что здесь есть ребенок, которому двадцать шесть недель, и он ни в чем не виноват: ни в желании моей подруги захомутать моего мужа, ни в Петре, решившего наставить мне рога, ни в моих двух годах таблеток и графиков, которые теперь уже точно не пригодятся. ---------- Глава 3 Смена закончилась в семь утра. И все свои привычные действия я совершила на автопилоте: расписалась в журнале передачи, взяла куртку, сказала Наде из приемного «хорошего дня». Точно так же, с каменным лицом вышла на улицу, нашла машину на стоянке, завела двигатель… А потом зависла. Сидела за рулем и смотрела в лобовое стекло еще минуты три, потому что ехать домой не хотелось. Как по заказу, телефон ожил и завибрировал на сиденье. Мельком глянув, я сбросила мамин звонок и сразу почувствовала себя виноватой, что само по себе было странно на фоне всего остального. Но кто бы сомневался в маминой настойчивости! — Да, мам… — Жанна, — учительница в ней сквозила в каждом слове, даже вот, в моем же имени! Она произнесла его с той интонацией, с которой отчитывала учеников за отвратительное сочинение, — что у тебя с голосом? — Я тебе потом расскажу. — Вырулив на шоссе, зависла на красном. — Что случилось? — Мам, ну я не умираю. И никто не умирает. — Я помолчала. — Хотя одному человеку стоило бы. В трубке воцарилась тишина. Мама умеет молчать так, что в этом молчании умещается все: и понимание во что я могла вляпаться или что произошло, но кроме этого она умела мастерски использовать такие паузы как полноценный монолог! Казалось бы, молчание, но, черт возьми, красноречивее многих слов, честное слово! — Я приеду, — выдала она наконец. — Не надо, мам. — Я уже смотрю расписание. — Мам, все в порядке, я справлюсь. — Конечно справишься, — согласилась она совершенно искренне. — Ты всегда справляешься. Но не значит, что надо проделывать все это самостоятельно. Позвони, когда доедешь, я собираюсь тоже. Светофор переключился на зеленый. Я поехала. Благо, квартира была пуста. Тапки Пети стояли у порога: правый привычно был развернут наружу. Я прошлась по нашей берлоге подмечая мелкие детали. Например, его кружка на сушилке, большая, синяя, с отколотой ручкой, которую он не выбрасывал, потому что «она мне дорога, ты мне ее подарила». На вешалке его висел шарф, серый, тоже подаренный мной на его тридцать пятый день рождения… Вздохнув, я клацнула чайник. Пока он грелся, я стояла и смотрела на эту кружку. Потом взяла ее, поставила на стол. Достала чемодан, потом второй поменьше, для ноутбука и документов. Принесла их в спальню, раскрыла оба, и дальше все пошло на автомате: одежда, верхняя, нижняя, по стопкам. Документы из его ящика: паспорт, какие-то бумаги с работы, которые он всегда просил не трогать. Я сложила все аккуратно, не мяла. Электроника пошла следом: зарядки, наушники, планшет «для работы», странное дело, я не интересовалась, для какой именно. Оба чемодана заняли полчаса. Я поставила их у двери ровно, один к одному, и вернулась на кухню. Чай заварился и уже остывал. Я выпила его холодным и подумала, что надо поменять замки. Слесарь приехал через сорок минут, молодой мужчина с инструментами в клетчатой сумке и таким видом, будто его с утра все раздражает. Он посмотрел на замок, потом на меня, потом снова на замок. — Менять будем оба? Верхний и нижний? — Оба. Он принялся за работу. Я стояла в дверях, потому что идти в комнату не хотелось. Ощущение чужого присутствия действовало отрезвляюще. — Знаете, — сказал слесарь, не оборачиваясь, — вы у меня уже четвертая за эту неделю замки меняете. — Совпадение. — Мартовское обострение, — вздохнул он. — Каждый март одно и то же: сначала потепление, потом выясняется, кто где зимовал и… Я посмотрела на него с тем прищуром, который Ринат называет «берговским», — он не договорил и сосредоточился на замке. Когда слесарь ушел, я заперла дверь новым ключом на оба замка. Постояла, держась за ручку. За стеной у соседей громко работал телевизор: утренние новости, что-то про погоду и про дороги. Я достала телефон. Пятнадцать пропущенных от Пети. Ну, пора наверное… открыла переписку, прочла последнее сообщение: «Жан, мне надо объяснить. Это сложнее, чем выглядит. Пожалуйста.» Сложнее, чем выглядит… Его любимая фразочка, хотя нет, он заменил сегодня ночью на «не так, как ты думаешь», а смысл всегда один: подожди, дай мне сказать, и я сделаю так, чтобы ты снова поверила. Он умел это. Я же умела верить, это был наш негласный договор все годы брака, и я только сейчас поняла, насколько он был односторонним. Я убрала телефон. Прошла в спальню, легла поверх покрывала, не раздеваясь. На белом потолке маленькая трещина у окна, я видела ее тысячу раз в бессонные ночи с графиками и температурными листами. Два года попыток, когда я каждый месяц говорила себе: в следующий раз, еще один цикл, еще немного. А муж, оказывается, в это время говорил Свете, что мы «фактически не вместе». Странное дело, истерика, слезы, вот это все не наступало… Я ждала, когда начнет, но нет, было какое-то странное, очень тихое ощущение, как будто долго шла с тяжелым рюкзаком и наконец поставила его на землю. Не хорошо, а просто иначе… вновь зазвонил телефон. Я повернула голову, увидела имя Рината и меланхолично ответила. — Ты дома? — спросил он без предисловий. — Дома, дома. — Я слышал, что Симакова тебе оставила веселое дежурство. — Пауза. — Надя проговорилась. Не специально, она просто не умеет молчать. — Да знаю, знаю. — Жан… — Голос у него стал другим, без вот этих сарказмирующих смешинок на грани подколок. — Как ты? — Поменяла замки, лежу, смотрю в потолок. Он помолчал секунду. — Ну, считаю, нормальное начало нового этапа в твоей жизни! Кстати, в ординаторской в шкафчике есть коньяк, хороший. Мне один полубандитковатый папаша, на радостях, подкинул. Если что, рекомендую исключительно в медицинских целях. — Спасибо. — И это, тебе надо поспать, серьезно. Все остальное потом. Я закрыла глаза. Спать, наверное, не получится, но я попробую. Стальная Берг умеет справляться со всем. Все так говорят. ---------- Глава 4 Понедельник я встретила злобной пандой. Да-да, это почти нереальное, чтоб панда и злая. Вот потому и я была нереально злая, невыспавшаяся и в стрессе, который сама не желала принимать. Хотелось остаться дома, выдохнуть, но будильник безжалостно прозвонил в шесть утра, поднимая меня с кровати. Пришлось повозиться с консилером и макияжем вообще, так как я твердо решила выглядеть так, будто у меня были нормальные выходные. Конечно же это было не так: суббота ушла на то, чтобы не отвечать Петру, воскресенье — на маму, которая все-таки приехала с чемоданом и вишневым вареньем и три часа молчала рядом на кухне, не задавая вопросов, пока я сама не начала говорить. Это был ее педагогический прием, отработанный за тридцать лет в школе: тишина как пространство, которое человек заполняет сам. Я заполнила… мама была в шоке… В отделение я вошла в 7:40. Надя за стойкой сказала «доброе утро» больше спрашивая, а не утверждая, я ответила «доброе» и прошла в ординаторскую, не замедляя шага. Ринат сидел за столом с историями болезней и вид делал занятой — это был спектакль для меня, потому что Ринат никогда не читает документы с таким явно показным напряжением на морде лица. Он поднял глаза, явно надеясь считать, вышло ли у него, но увидев, что я не впечатлилась, встал, налил чай, поставил передо мной. Мы кивнули друг другу вместо благодарностей, не сказали ни слова, и это было именно то, что нужно. В 8:15 в дверях появилась Надя. — Жанна Андреевна, Игорь Вадимович просит зайти. — Пауза. — Сейчас, если можно. Ринат поднял взгляд от документов вопросительно подняв бровь. К шефу на ковер я попадала крайне редко... — Иду, — ответила я, поставила кружку и застегнула верхнюю пуговицу халата. Кабинет главного врача был в конце коридора административного крыла — я бывала здесь от силы раза три с тех пор, как Платонов занял этот пост. Три месяца назад пришел, расставил мебель по-другому, убрал с подоконника горшки с цветами предыдущего главного и повесил на стену какую-то схему, смысл которой я до сих пор не понимала. Стол был завален папками — не хаотично, а с тем характерным порядком, когда документов много, но каждый на своем месте. Платонов стоял у окна, когда я вошла. Повернулся. Халат застегнут на все пуговицы, как обычно, руки за спиной... — Берг, — сказал он вместо приветствия. — Замена дежурства в пятницу. — Он подошел к столу, открыл папку, — Симакова передала дежурство без согласования с руководством. Это нарушение регламента. Мне нужна объяснительная от вас обеих. — Симакова вышла на работу? — Завтра выходит. — Тогда от нее — завтра. От меня — сегодня, я поняла. Все так, да, нарушение регламента, Игорь Вадимович. Несогласованная замена, нарушение графика дежурств. Симакова не успела оформить через отдел кадров, я согласилась без официального разрешения. — Хочу, чтобы вы понимали: это не придирки. Если что-то пошло бы не так на дежурстве… — Что-то пошло не так на дежурстве, — сказала я. — Поступление с угрозой на двадцать шесть недель, я справилась. Протоколы соблюдены, пациентка стабилизирована, документация заполнена. Если хотите придраться, ищите в другом месте, да хоть бы к регламенту, но к работе претензий нет и быть не может. Платонов смотрел на меня. Молчал секунды три. — Я не сказал, что есть претензии к работе. — Тон подразумевал. — Берг, — произнес он ровно, — объяснительная — административная процедура. Вы же понимаете, если бы произошло ЧП, крайнего найти было бы сложно… — О, я понимаю! — У меня что-то сдвинулось где-то в районе диафрагмы, и я почувствовала, как в горло поднимается та злость, которую я три дня держала на замке вместе с петровыми вещами. — Я вышла на чужое дежурство в пятницу вечером, потому что коллеге была нужна помощь. На этом дежурстве я, если вам интересно, узнала об измене мужа! Прямо в смотровой, от пациентки, оказавшейся моей подругой. Но даже несмотря на это, я закончила смену, передала отделение в полном порядке и вышла на работу сегодня в срок. Объяснительную напишу, хорошо. В красках. Еще вопросы?! Я смотрела на него и ждала ответной бури, вычитает меня, как девчонку, посмевшую на него открыть рот, вывалить на него личное и рабочее в перемежку. Но он смотрел на меня, и в этих серых глазах происходило что-то, чего я не ожидала. Не жалость — этого бы я не вынесла. — Объяснительную, — повторил он ровно, — до конца дня. — Небольшая пауза. — Личные обстоятельства я принял к сведению, свободна. ----------