Пир Кракена Blighter Попасть в тело Эурона Грейджоя — главного психопата и морского дьявола мира «Игры Престолов»? Для бывшего старпома с двадцатилетним стажем это не проклятие, а смена вахты. Первым делом — свернуть шею назойливому Трехглазому Ворону во сне и вылить за борт запасы «вечерней тени». Вторым — пустить в расход старую команду немых изуверов и набрать толковых головорезов. Третьим — подойти к древней магии Валирии с точки зрения сопромата и кузнечного молота. Косые паруса и зажигательные гранаты против неповоротливых галер лордов. Инфразвуковой гул валирийского рога и живые кракены из бездны против целых эскадр. И самые желанные женщины Вестероса и Вольных городов в капитанской каюте. Иногда самый изысканный ужин подают из глубин! ==================== Том 1. Чёрная армада. Том 1. Глава 1. Чужая шкура Том первый. Чёрная армада Вороны гадили прямо с выбеленных морозом ветвей. Огромное мёртвое дерево с багровыми, точно вымоченными в густой запекшейся крови листьями торчало посреди бесконечной ледяной пустоши, а под его корнями, в переплетении белых костей и промёрзшей глины, шевелилось что-то старое, слепое и невыносимо липкое. «Ты падаешь, Эурон, сын Квеллона . Раскрой крылья. Посмотри вниз, в бездну. Там ждёт зима, которой не будет конца… Лети ко мне…» Чужой голос шуршал под черепной коробкой сухой берестой, запускал ледяные пальцы в затылок и пытался вывернуть мысли наизнанку. На нижнюю ветку прямо перед лицом спланировал крупный чёрный ворон. Птица склонила башку набок, и посередине её лба с противным влажным чавканьем раскрылся третий глаз — мутный, бездонный, полный древней мертвецкой тоски. — Какой ещё, к чертям собачьим, полёт? — прохрипел человек, чувствуя, как во сне от лютой стужи сводит скулы. — Ты кому голову морочишь, чучело ощипанное? Ворон удивлённо моргнул всеми тремя зенками. Такого ответа в величественном пророческом видении явно не предусматривалось. Древний дух попробовал надавить сильнее: ледяной ветер взвыл раненым зверем, земля под сапогами провалилась в чёрную пропасть, где клубились тени и сверкали колючие синие звёзды. «Ты должен узреть тьму за краем мира… Открой мне свой разум…» — Да пошёл ты к дьяволу со своим балаганом! Старший помощник морского спасательного судна «Добрыня» Михаил Кравцов за двадцать два года в студёных северных водах насмотрелся всякого. Доводилось видеть, как в зимний шторм в студёных северных льдах стальные канаты толщиной в руку лопаются с пушечным грохотом, сметая леера вместе с железом. Видел, как у молодых парней после трёх суток ледяного ада и дикой бортовой качки сдают жилы от животного ужаса. Последнее, что отпечаталось наяву — как он сам, по грудь в ледяной каше на залитой волнами корме, вытаскивал из-под сорванной лебёдки восемнадцатилетнего мальчишку-курсанта, когда за грудиной вдруг полыхнуло расплавленным чугуном. Он тогда вытолкнул пацана к надстройке, вцепился окоченевшими пальцами в обледенелый кнехт и подумал только одно: «Хорошо, что штормовой конец успели закрепить, теперь судно не сорвёт». И уж точно не затем его сердце надорвалось на спасении чужих жизней, чтобы за гробовой доской какая-то пернатая падаль без спросу шарила у него в голове. Михаил не собирался никуда лететь. Он коротко, по-рабочему шагнул вперёд, перехватил опешившую трёхглазую тварь широкой пятернёй прямо за тощее горло и со всего маху приложил о корень чардрева. Перья брызнули чёрным веером. Ворон дико, совсем по-птичьи каркнул, забился в пальцах, а моряк с угрюмым удовлетворением крутанул пернатую шею до сухого хруста и швырнул тушку в бездну. — Ещё раз сунешься в мою черепушку — ощиплю на суп и яблоки в гузку натолкаю, — буркнул он вслед падающей вороне. Ледяная пустошь треснула, будто промёрзшее смотровое стекло рубки, и осыпалась во тьму. Однако явь по ту сторону сна встретила куда непригляднее ледяного морока. Первым вернулся запах — густой, удушливый смрад прогорклого лампадного масла, приторных восточных благовоний, застарелого винного перегара и запёкшейся крови. Следом навалилась дикая телесная немощь. Сердце колотилось где-то под самым кадыком, запинаясь на каждом четвёртом ударе, икры сводило судорогой, а во рту стоял такой вкус, словно там неделю назад издохла портовая крыса. Кравцов со стоном разлепил свинцовые веки и уставился в низкий подволок из потемневшего морёного дуба. По балкам неспешно ползла тусклая полоска солнечного света, мерно качаясь из стороны в сторону. Вправо — пауза — влево. Протяжный скрип деревянных шпангоутов, глухой удар волны в скулу корпуса, звон плохо закреплённой посуды и характерный гул ветра в пеньковых снастях. Парусник. Деревянный. Идёт вполветра по мелкой пологой зыби. Он попытался опереться о край койки, но пальцы мелко, противно дрожали. Михаил поднёс ладонь к глазам и осёкся. Вместо его широкой, со сбитыми костяшками и въевшейся в кожу мазутной гарью пятерни перед лицом подрагивала длиннопалая, жилистая кисть, пересечённая белёсым сабельным шрамом и унизанная тяжёлыми перстнями из чернёного золота с алым камнем. И тут под черепом словно прорвало тяжёлую смоляную запруду — чужая жизнь хлынула в виски обжигающим мутным валом. Чужая память хлынула под череп чёрной, маслянистой лавиной, словно смола из пробитой бочки. Имена, лица, чад горящих кораблей, вкус морской соли вперемешку с вязким синим варевом и тысячи предсмертных воплей. Эурон Грейджой. Вороний Глаз. Капитан «Молчаливой». Кравцов даже не успел осмыслить названия морей и замков — его просто скрутило пополам на краю широкой койки, застеленной сбившимся собольим мехом. Схватив стоявшее у изголовья медное ночное ведро, бывший спасатель вывернул в него наизнанку пустой желудок, захлёбываясь густой тёмно-синей желчью. Он сидел на краю постели, тяжело, со свистом хватая ртом воздух, и чувствовал, как по спине течёт ледяной пот. Пресветлое небо. В какую же тварь его угораздило вляпаться. Прежний Эурон оказался куда хуже обычного морского разбойника или крутого на расправу вестеросского лорда. То был бешеный зверь без удержу и совести, смаковавший чужую муку как старое вино. В доставшихся от него воспоминаниях, от которых хотелось содрать с себя шкуру железным скребком, мелькали трюмы захваченных в Нефритовом море купцов, где родителям резали детей на глазах; мелькали вырванные клещами языки гребцов, брюхатые пленницы, привязанные к носовой фигуре в жертву бурям, и родные младшие братья на Пайке, над которыми он глумился по ночам в детстве, упиваясь их сдавленным плачем за дверью. За двадцать лет на спасательном флоте Михаил привык, что человеческая жизнь — это то, за что дерутся с морем до последнего глотка воздуха, до сорванных в кровь ладоней. А здесь он очнулся в шкуре кровавого изувера, чьи руки были по плечи в липкой грязи. — Тварь… — хрипло выдохнул Кравцов, вытирая рукавом льняной рубахи посиневшие губы. — Вот же падаль бешеная. Одно утешало: настоящий Вороний Глаз сдох. Последние две седмицы на обратном пути из восточных морей к Вестеросу Грейджой глушил «вечернюю тень» — тягучее синее зелье квартских чернокнижников — целыми кувшинами, силясь утопить ночную жуть и дотянуться в дурмане до неведомых тёмных богов. Накануне ввечеру изношенное сердце тридцатипятилетнего гуляки не выдержало лошадиной порции отравы. Хозяин плоти испустил дух в пьяном забытьи, а в остывающую оболочку неведомым ветром затянуло душу северного моряка. Ухватившись за резной столбик ложа, Михаил грузно поднялся на ноги. Колени ещё подгибались от вчерашней отравы, но въевшаяся в кровь палубная привычка тут же поймала мерный крен судна. В углу просторной кормовой каюты нашлась дубовая бадья с пресной водой. Он добрался до неё, зачерпнул медным ковшиком, выпил трижды подряд, жадно гася пожар в обожжённой глотке, а затем без раздумий сунул голову в бадью целиком. Вода была тепловатой и отдавала бочковой древесиной, но немного привела мысли в порядок. Утеревшись куском жёсткой парусины, он посмотрел в полированное бронзовое зеркало на переборке. На него глядел рослый, сухощавый и обманчиво статный мужчина с густой шапкой тёмных волос, острой бородкой с первыми нитями седины и хищным разлётом бровей. Правый глаз был ярко-голубым, холодным, с сеткой лопнувших с похмелья сосудов. Левую глазницу закрывала косая повязка из чёрной тиснёной кожи. Кравцов поддел пальцем ремешок и заглянул под кожу. Левый глаз под веком был цел, да только глядел жутко — темным-тёмное яблоко без единой белой прожилки и багрово-алый зрачок посредине. Стоило прищурить правый глаз, как левый пугающе чётко высветил в полумраке каюты каждую пылинку и тончайшую трещину в дубовом шпангоуте, но в висок тут же ударило калёным гвоздём. — Зоркое око, да только череп с непривычки ломит, — хрипло проворчал моряк и не убрал ладони от лица, долго, не мигая, вглядываясь в бронзовое отражение. Из тусклой полированной меди на него смотрели жёсткие скулы, седеющая клиновидная бородка и холодный прищур островного хищника. Старший помощник Михаил Кравцов остался там, за неведомой гранью мира — в студёной каше штормовой волны на искорёженной корме «Добрыни». Мёртвым старые имена ни к чему, а цепляться за прошлое посреди волчьей стаи, где за малейшую слабину перехватят горло во сне, значило сгинуть прежде вечерней склянки. Раз уж море выбросило его живым на чужую палубу — придётся врасти в эту проклятую шкуру намертво и носить новое имя так, чтобы от одного его звука у врагов сохло во рту. — Спи спокойно, старпом, — глухо уронил он собственному отражению, опуская чёрную кожаную повязку на левую глазницу. — Нет больше никакого Кравцова. Отныне здесь стоит Эурон Грейджой — и живым с этого мостика меня не спишут. На широком столе, намертво прикованном скобами к палубе посреди каюты, стоял початый глиняный кувшин с чёрной сургучной печатью на горлышке и опрокинутый серебряный кубок, из которого на пергаментную карту Ступеней натекла густая синяя лужица. Рядом в бронзовой жаровне дотлевали шарики какого-то дурмана, наполняя помещение тем самым тошнотворным кладбищенским душком. Внутри поднялась глухая, холодная злость нормального рабочего человека, попавшего в притон. Эурон шагнул к кормовым окнам, выбил засов и с грохотом распахнул обе створки наружу. В каюту ворвался тугой, солёный южный ветер, пахнущий нагретой смолой, водорослями и живым открытым морем. За кормой, слепя глаза золотой чешуёй под высоким солнцем, пенился широкий кильватерный след. Первым делом капитан выплеснул за окно медное ведро и сполоснул его забортной водой на верёвке. Следом вернулся к столу, сгрёб кувшин с «вечерней тенью» — в притонах Староместа или Волантиса за три кварты этой синей отравы дали бы добрый баркас — и без тени жалости швырнул глиняную посудину в пенистый бурун за кормой. Туда же отправилась чадящая жаровня вместе с кожаным кисетом сушёных грибов и дурман-травы, которыми травился прежний хозяин. Капитан упёрся ладонями в подоконник и долго, жадно дышал полной грудью, давая свежему солёному ветру выдуть из лёгких и каюты сладковатую дурь. За его спиной, в тёмном алькове за тяжёлой парчовой занавеской, которую он в полумраке сначала принял за стенной рундук, вдруг раздался тихий, сдавленный звон металла. Грейджой мгновенно развернулся, перенося вес на носки сапог, и схватил со стола широкий кинжал из тёмной волнистой стали, лежавший поверх карт. Занавеска дрогнула. Из-за неё никто не вышел, но внутри явно кто-то старался даже не дышать. Вороний Глаз в два шага пересек каюту и левой рукой резко отдёрнул тяжёлую ткань, держа клинок наготове. В узкой нише у переборки, прямо на брошенной поверх досок овчине, сидела девушка, вжавшись спиной в угол. На её тонких, стёртых до кровавых ссадин запястьях висели лёгкие железные наручники, а правую лодыжку охватывал кованый обруч, соединённый пятифутовой цепью с кольцом в палубе. Ей было года двадцать два — двадцать три. Высокая, породистая, даже в таком положении сохранившая осанку женщины, выросшей в богатом доме. Длинные, густые волосы цвета тёмной меди спутались и рассыпались по плечам, некогда дорогое платье из зелёного мирийского шёлка было разорвано на плече и подоле, открывая стройные ноги и высокую грудь с лиловыми синяками от грубых пальцев на ключицах. На бледном, осунувшемся лице с высокими скулами и пухлыми, искусанными в кровь губами горели огромные зелёные глаза — полные животного ужаса и одновременно отчаянной, волчьей ненависти. В правой руке она судорожно сжимала длинную серебряную шпильку с гранёным навершием, которую сумела спрятать в прическе, и выставляла её перед собой, целясь ему в лицо. Из тёмных закоулков доставшейся памяти само всплыло её имя. Иллирия Серро. Младшая дочь богатого мирийского магистра и владельца зеркальных мастерских, чью галеру «Молчаливая» перехватила четыре дня назад у берегов Спорных земель. Охрану и отца вырезали при абордаже, а саму девчонку старый Эурон затащил к себе в каюту. Насиловать сразу не стал — берег на закуску. Два дня поил её по капле разбавленной «тенью», заставляя смотреть, как за окном на реях вешают матросов с корабля её отца, и обещал, что перед входом в проливы Ступеней отдаст её сначала на потеху своей немой команде, а потом выпустит ей кровь на алтарь морского бога. При виде этого затравленного взгляда и жалкой шпильки в дрожащих пальцах у Эурона тяжело сжались челюсти. — Не подходи, чудовище… — голос мирийки на ломаном общем языке Вестероса сорвался на хриплый шёпот, но руку со шпилькой она не опустила. — Клянусь светом Р’глора, я загоню её тебе в глаз раньше, чем ты меня тронешь… Или вскрою себе жилы! Прежний Вороний Глаз в ответ на такое только расхохотался бы и выбил ей зубы. Капитан не стал подходить ближе и подставляться под удар отчаявшейся девчонки. Вместо этого он спокойно убрал кинжал за пояс, взял стоявший у стола дубовый табурет и коротко, без замаха прижал его ножками её вытянутую руку со шпилькой к деревянной переборке. Иллирия вскрикнула, попытавшись выдернуть запястье, но свободной рукой капитан легко перехватил её за кисть, нажал большим пальцем на сухожилие и разжал сведённые судорогой пальцы. Серебряная шпилька звякнула о доски палубы, и капитан тут же отбросил её носком сапога на середину каюты. — Вот так оно целее будет для нас обоих, девка, — негромко, усталым человеческим голосом произнёс он на вполне сносном мирийском наречии, всплывшем из памяти Грейджоя. — Насильничать и резать тебя никто не станет. И жилы вскрывать себе не вздумай — мне тут мертвецов и без тебя хватит. Пленница застыла, прерывисто дыша и не веря собственным ушам. Она ждала чего угодно — глумливого хохота, зуботычины с размаху, пьяного бреда о богах и жертвенной крови, но уж никак не трезвого, будничного мужского разговора. Девушка недоверчиво скосила взгляд на его лицо, заметила, что из голубого глаза капитана пропала мутная дурманная поволока, а по каюте гуляет чистый морской бриз. — Что… что ты за игру затеял, одноглазый демон? — прошептала Иллирия, всё ещё вжимаясь лопатками в угол. — Никаких игр, Иллирия. Синей дряни пить надо меньше — с утра голова яснее работает. — Грейджой снял с пояса связку ключей, которую нашёл у койки, подобрал маленький железный ключик с бородкой в виде трезубца и расстегнул кандалы на её стёртых запястьях, освобождая руки. Затем проверил цепь на её правой лодыжке — длины вполне хватало, чтобы встать в полный рост и дойти до умывальной бадьи, но не дотянуться до кормового окна или двери. — Руки освобождаю, чтобы могла умыться и поесть по-человечески. А ногу пока оставлю на цепочке. — Почему ты не снял вторую окову, если передумал меня убивать? — с горькой, злой насмешкой спросила она, растирая кровоточащие ссадины на запястьях. — Потому что четыре дня назад мои люди убили твоего отца и пустили на дно ваш корабль, — прямо и без всякого сюсюканья ответил Грейджой. — И будь я на твоём месте, я бы при первой же возможности схватил со стола нож и воткнул капитану в спину, или сиганул за борт от позора. Мне твоя смерть ни к чему, да и живая дочка магистра Серро стоит хорошего золота, но и собственная шея мне дорога. Пока не поймёшь, что я держу слово — посидишь на привязи. Он подошёл к платяному сундуку, вытащил оттуда чистую длинную рубаху из тонкого дорнийского полотна и бросил ей в альков. — Надень поверх платья, нечего рваным шёлком светить. И слушай внимательно: за занавеску носа не высовывай и голоса не подавай, кто бы в каюту ни зашёл. За этой дверью ходят пятьдесят безъязыких мясников, которым вчера по пьяни пообещали отдать тебя на забаву. Если они пронюхают, что я передумал, раньше чем я приберу к рукам палубу — резать придётся многих. Уяснила? Иллирия медленно натянула рубаху через голову, кутаясь в плотную ткань, и кивнула. В её огромных зелёных глазах ненависть никуда не делась, но поверх неё впервые проступило острое, насторожённое недоумение. Человек перед ней говорил жёстко, цинично, но в его словах была понятная мужская хватка вместо вчерашнего безумия. В это мгновение в дверь каюты требовательно, совсем не так робко, как полагается прислуге, постучали костяшками пальцев. И не дожидаясь ответа, тяжёлая дубовая створка приоткрылась. За распахнутой дубовой створкой в полумраке коридора маячили двое. Впереди — тощий, сгорбленный старик-стюард с подносом, на котором лежал кусок варёной солонины, горка галет и кувшин вина. А прямо за его спиной, заполняя собой почти весь дверной проём, возвышался лысый, как бильярдный шар, детина с бычьей шеей, пересечённой старым багровым рубцом от уха до уха, и в кожаном жилете поверх голой, поросшей седым волосом груди. Память тут же подсказала кличку: Крюк. Боцман «Молчаливой» и правая рука старого Эурона во всех самых грязных делах. В прошлом — портовый душитель и насильник из Каменной Септы, которому вырвали язык в темнице Ланниспорта ещё двадцать лет назад. Именно он держал в кулаке всю старую гвардию немых отморозков на борту. Крюк бесцеремонно переступил порог каюты. Его маленькие, заплывшие жиром свинячьи глазки быстро обежали помещение: задержались на распахнутом кормовом окне, скользнули по пустому месту на столе, где всегда стоял кувшин с «вечерней тенью», а затем уставились на задвинутую парчовую занавеску алькова. Боцман перевёл тяжёлый, наглый взгляд на капитана, напоказ положил широкую лапу на рукоять заткнутого за пояс мясницкого топора и издал горлом короткий, хриплый клёкот. Жестами левой руки он весьма недвусмысленно показал на занавеску, потом провёл пальцем по горлу и изобразил движение бёдрами, скаля жёлтые зубы. Мол, время вышло, капитан: мы подходим к Ступеням, ты обещал отдать девку команде на развлечение перед тем, как пустить ей кровь на носу. Братва ждёт. Эурон стоял у стола, заложив большие пальцы за широкий ремень, и холодно оценивал расклад. На «Молчаливой» не было ни честной морской службы, ни твёрдого корабельного закона — только стая цепных псов, прикормленная человечиной. И стоило вожаку проспать утреннюю попойку да придержать обещанную добычу, как первый кобель уже заявился понюхать, не ослабла ли хозяйская хватка. Прикончить Крюка прямо здесь, в каюте, значило тотчас поднять на ножи три десятка его прихвостней за порогом, пока сам капитан ещё не ступил на верхнюю палубу и не пригляделся к вахте. Но и спустить наглость с рук было смерти подобно — сожрут до заката. Стало быть, борова требовалось сперва обломать на глазах у челяди и оставить без железа, а прирезать чуть погодя в трюме, без лишних свидетелей. Эурон не сказал ни слова. Он сделал один медленный шаг к столу, будто собираясь взять кружку с вином с подноса старика-стюарда. Крюк расслабленно ухмыльнулся, решив, что капитан сейчас прикажет выволочь мирийку наверх. В следующий миг рука Грейджоя метнулась мимо кружки — прямо к литому бронзовому шандалу фунтов на пять весом, стоявшему на углу столешницы. С коротким жёстким выдохом Вороний Глаз ввернул плечо и со всего маху впечатал тяжёлое основание подсвечника боцману в скулу. Хрустнула раздроблённая кость, брызнули выбитые коренные зубы. Двенадцатипудового лысого борова развернуло на каблуках и швырнуло боком на переборку так, что под балками жалобно зазвенели медные фонари. Крюк рухнул на одно колено, давясь густой кровью и выкатив глаза от дикой неожиданности, а лапа его слепо зашарила у пояса в поисках топора. Эурон не дал ему поднять руки. Кованый носок морского сапога с маху врезался боцману под дых, вгоняя его затылком в дубовые доски, а в следующее мгновение чёрное лезвие валирийского кинжала уже упиралось Крюку точно в кадык, прямо поверх старого шрама, пуская тонкую алую струйку по жирной шее. Старик-стюард у притолоки затрясся мелкой дрожью, вжимая поднос в рёбра. За приоткрытой дверью в проходе зашуршали подошвы — двое немых подручных боцмана, пришедших следом поживиться, дёрнулись было вперёд, но приросли к доскам под ледяным, волчьим прищуром правого глаза Грейджоя. — Ты что, падаль плешивая, страх потерял? — тихо, но так внятно, чтобы слышал весь коридор, процедил капитан, единым рывком выдёргивая из-за пояса Крюка тяжёлый мясницкий топор и отшвыривая его к своим сапогам. — С каких это пор ты в мою каюту без стука вламываешься и смеешь указывать, кому достанется мой приз? Забыл, кто тебе язык оставил гнить в Ланниспорте, а кто подобрал из сточной канавы? Крюк судорожно завращал налитыми кровью глазами и поднял обе окровавленные ладони вверх, показывая полную покорность. В его взгляде плескался первобытный страх перед старым Вороньим Глазом, который мог за косой взгляд выпустить кишки на месте, но в глубине зрачков затаилась чёрная, смертельная злоба битого волкодава. — Девка остаётся у меня, пока я не возьму за неё выкуп или пока она мне не наскучит, — отчеканил Грейджой, глядя поверх головы Крюка прямо на двоих подручных в коридоре. — А ты, кусок сала, за то, что посмел положить лапу на топор в моей каюте, остаёшься без оружия и идёшь со мной в трюм чистить клетки квартских колдунов голыми руками. Марш к грузовому люку и ждать меня там под присмотром вахты! Ещё раз увижу на тебе железо без моего разрешения — прикажу протащить под килем от носа до кормы. Вон отсюда! Он убрал кинжал и отвесил обезоруженному боцману тяжёлого пинка под зад. Крюк, зажимая разбитую щёку ладонью и роняя на палубу капли крови с выбитым зубом, задом выполз в коридор и поплёлся к трапу. — А ты ставь поднос на стол, бери ведро с ветошью и подотри за этим боровом свинячью руду, — велел Вороний Глаз остолбеневшему старику. — Живо, чтоб духу твоего тут не было через тридцать ударов сердца. Безъязыкий слуга кинулся исполнять веление с прытью мальчишки-юнги: мигом вытер доски досуха, сполоснул тряпку за окном и тенью выскользнул за порог, плотно притворив за собой дубовую створку. Капитан шагнул к столу и оглядел железо: отобранный у Крюка мясницкий топор сразу ушёл под замок в кованый оружейный рундук, а кроме собственного абордажного тесака да валирийского кинжала на поясе, никакой острой стали в каюте не оставалось — даже солонину на камбузе порезали ломтями загодя. Он разделил мясо и галеты на две части, отнёс миску с кувшином разбавленного вина за занавеску алькова и поставил на пол перед Иллирией. Девушка глядела на него снизу вверх расширенными, потемневшими глазами. Только что сквозь щель в тяжёлой парче она видела, как этот человек в три удара сердца превратил неохватного мясника, перед которым цепенели все узники, в окровавленный куль, отобрал топор и вышвырнул вон как шелудивого пса. Но стоило их взглядам встретиться наедине, без единого чужого уха за толстой дверью, как в голосе дочери мирийского магистра вместо покорной благодарности прорезалась сухая, злая дрожь: — Думаешь, я стану целовать тебе сапоги за то, что ты отогнал от меня одного мясника, Грейджой? — процедила Иллирия по-мирийски, с ненавистью косясь на железную цепь у своей щиколотки. — Твои руки по локоть в крови моего отца и наших матросов! Ты не спас меня — ты просто приберёг дорогую игрушку для собственного торга, да ещё и подписал нам обоим смертный приговор! Я видела глаза этого лысого зверя: как только ты спустишься в трюм, его дружки прирежут тебя в темноте, а потом вернутся по мою душу! Эурон задержался у занавески, холодно и прямо глядя на побелевшую от гнева и страха пленницу: — Благодарности твоей я не просил, дочка магистра — засунь её себе за пазуху, — жёстко отрезал он вполголоса. — Да, корабль твоего отца сожгли под моим вымпелом, и каяться на коленях я перед тобой не стану: мёртвых слезами со дна не поднимешь. А насчёт лысого ты зря заранее тризну запела. Кто кого в том трюме прирежет — это мы сейчас и поглядим. Сиди тихо, жуй солонину и молись своим мирийским богам, чтобы наверх по трапу поднялся я, а не Крюк. Потому что со мной ты доживёшь до берега целой, а с ними не дотянешь и до заката. Иллирия судорожно втянула воздух, прикусив дрогнувшую губу и отворачиваясь к переборке, а капитан вышел из каюты, провернул литой бронзовый ключ в замке на два полных щелчка, дёрнул скобу для верности и зашагал к люку средней палубы. Тянуть с тем, что дожидалось внизу под ватерлинией, значило подписать себе приговор. По памяти старого Эурона капитан отлично знал, кто томится внизу под ватерлинией. Четверо чернокнижников из Дома Бессмертных во главе с Пятом При, перехваченные луну назад по пути из Кварта. Никакие то были не ярмарочные фокусники, а матёрые ловцы чужих душ, умевшие насылать морок наяву и чуять чужой разум за версту. Прежний Грейджой держал их живыми лишь затем, чтобы пытками вытягивать пророчества и тайны магии крови, силком вливая им в глотки их же собственную «вечернюю тень». Для Грейджоя же эти четверо представляли прямую и немедленную угрозу: если Пят При почувствует, что прежний хозяин тела мёртв, он попытается либо ударить по мозгам самого капитана, либо натравить на него команду. А заодно в тёмном трюме можно было очень удобно и без лишнего шума списать со счётов обезоруженного боцмана Крюка, свалив всё на колдовской бунт. У грузового люка на средней палубе его ждали трое: сам Крюк с раздувшейся лиловой щекой и без топора на поясе, и двое немых вахтенных — коренастый меднокожий дотракиец с обрезанными ушами и одноглазый верзила с Железных островов, вооружённый коротким абордажным копьём. — Дотракийцу стоять наверху у люка и никого не пускать, — жёстко распорядился Эурон, забирая у вахтенного зажжённый масляный фонарь. — Крюк и одноглазый — вниз по трапу впереди меня. Боцман, возьмёшь у клеток железный крюк и вытащишь из пятой клетки гнилые кости дохлого колдуна, а то вонь до верхней палубы стоит. Шагом марш! Он намеренно пустил обоих впереди себя, держась на три ступеньки выше по трапу и не спуская глаз с широкой спины Крюка, пока они спускались в душное, сырое чрево «Молчаливой». В трюме стоял густой смрад гнилой трюмной воды, крысиного помёта и немытых тел. Между бочками с солониной, бухтами смолёного каната и балластными камнями к массивным дубовым пиллерсам были прикованы пять узких железных клеток, сваренных так, что человек внутри не мог ни встать в полный рост, ни лечь, не подогнув колени к подбородку. В крайней пятой клетке на грязной соломе действительно белели обглоданные кости пятого чернокнижника, которого старый Грейджой две недели назад заставил сожрать остальных четверых после долгой голодовки. В четырёх других клетках в полумраке темнели скрюченные фигуры в лохмотьях некогда роскошного шёлка. Трое младших колдунов выглядели полутрупами — один лежал в беспамятстве, тяжело хрипя простуженными лёгкими, а двое других лишь бессмысленно качались из стороны в сторону, уставившись в пустоту. Зато в первой клетке у самого прохода сидел Пят При. Знаменитый чернокнижник Кварта походил на выкопанного из могилы упыря: обтянутый сухой жёлтой кожей череп с клочьями седых волос, гноящиеся ссадины от кандалов на запястьях и провалившийся рот с чёрно-синими, разъеденными «вечерней тенью» дёснами. Капитан остановился у подножия трапа в четырёх шагах от клеток, высоко подняв фонарь в левой руке, а правую положив на эфес абордажного тесака. — Одноглазый, плесни им из бадьи, чтоб зенки продрали, — бросил капитан, цепко следя за лицом старика в первой клетке. — А ты, Крюк, отпирай крайнюю решётку и выгребай падаль. Одноглазый вахтенный подхватил деревянное ведро со стоячей водой и с размаху выплеснул половину сквозь прутья прямо в лицо Пяту При и его соседям. Старый колдун даже не вздрогнул от холодных брызг. Тот неспешно вскинул голову. Выцветшие, подёрнутые белёсой поволокой глаза с пугающей остротой впились в лицо Грейджоя поверх неверного огня фонаря. Пят При шумно, по-волчьи втянул ноздрями сырой трюмный дух, перевёл взгляд на трезвый, ледяной правый глаз капитана — и синие дёсны старика вдруг разъехались в беззвучном, торжествующем оскале. — Какая ирония… — прошелестел Пят При на чистом общем языке, и в его сухом голосе не было ни капли слабости умирающего старика. — Вороний Глаз пил нашу тень, чтобы стать богом, а сам захлебнулся во сне в собственной блевотине… Вороний Глаз тотчас подобрался, на полшага сместившись вправо, чтобы разом держать на виду и клетку чернокнижника, и копошившегося у соседнего замка Крюка. — О чём это ты там шепчешь, падаль синегубая? — холодно уронил Эурон, на палец сдвигая тесак в устье ножен. — Не прячься за его лицом, чужак! — Пят При с неожиданной для истощённого тела прытью метнулся грудью на железные прутья, вцепившись в них скрюченными пальцами. — Я сорок лет глядел сквозь пламя чёрных свечей в Пыльном Зале! Я вижу нити душ в темноте! Тот, кто мучил нас, горел чёрным безумием, а от тебя пахнет мёртвым железом, ледяной водой и миром, которого нет под этими звёздами! Ты вор, залезший в панцирь мёртвого кракена, пока плоть ещё не остыла! Проклятье. Старый упырь видел подмену душ насквозь. И Пят При не собирался тратить время на пустые разговоры. Губы чернокнижника стремительно зашевелились, выбрасывая гортанные, рубленые слоги древнего валирийского заклятия, а на синих пальцах, сжимавших ржавые прутья, выступила тёмная кровь от намеренно разодранных о металл ладоней. В трюме резко потемнело — пламя в масляном фонаре сжалось до крохотной синей горошины, а воздух вокруг клеток стал густым и вязким, как смола. По ушам ударил уже знакомый по утреннему кошмару утробный, выворачивающий нутро подземный гул — только вдесятеро плотнее и злее. Старый колдун бил прицельно по свежим, ещё кровоточащим рубцам между чужой памятью Эурона и разумом пришельца, силясь сковать капитана по рукам и ногам и разом натравить на него обоих немых головорезов. «Убейте его! — сухой беззвучный вопль Пята При ввинтился прямо в мозг боцмана Крюка и одноглазого вахтенного. — Это не ваш капитан! В его теле сидит чужой слабый дух! Разорвите ему глотку, откройте мою клетку, и Бессмертные осыплют вас золотом Кварта!» Перед глазами поплыли багровые круги, из носа от ломящей череп тяжести брызнула горячая юшка, а в трёх шагах впереди глухо, по-бычьи взревели. Одноглазый вахтенный с остекленевшим от чужой воли зрачком круто развернулся на каблуках, перехватывая наперевес короткое абордажное копьё, а боцман Крюк — которому и без колдовства только дай повод поквитаться за разбитую морду — выхватил из-за бочек увесистый железный лом и кабаном кинулся на капитана. Вот тут капитана и спасло то, что он не повернулся к ним спиной и заранее отобрал у Крюка широкий мясницкий топор. Даже под чудовищным гнётом колдовского удара, от которого трещали кости черепа, жилистое тело тридцатипятилетнего пирата и выучка старого палубника сработали в одно слитное движение. Грейджой не стал пятиться вверх по узкому трапу — там на ступеньках его бы просто зажали и прикололи копьём снизу. Вместо этого он со всей силы швырнул зажатый в левой руке горящий масляный фонарь прямо в рожу бегущему первому одноглазому вахтенному. Стекло и медь с треском разлетелись о лоб островитянина, вспыхнувшее масло плеснуло ему на волосы и плечи. Вахтенный заорал безъязыким горлом, взмахнув копьём вслепую, а Вороний Глаз с коротким выдохом шагнул ему под руку и одним мощным рубящим ударом абордажного тесака сверху вниз расвалил ему ключицу до самых рёбер. В тот же миг сбоку всей двенадцатипудовой тушей налетел Крюк. Тяжёлый железный ломик со свистом прошил полумрак. Эурон успел уклониться головой вправо, но гранёный кусок железа вскользь зацепил висок, с треском сорвав с лица кожаную глазную повязку и с грохотом выбив щепу из дубового пиллерса. Повязка слетела. Левый, чёрный с багровым зрачком глаз Грейджоя распахнулся в горящем полумраке трюма — и мир вокруг мгновенно обрёл пугающую, ледяную чёткость. И дело оказалось вовсе не в одном лишь ночном зрении. Едва распахнулся «дурной глаз» прежнего Вороньего Глаза, давящий морок в черепе точно налетел на каменный утёс, а в чадном полумраке трюма отчётливо проступили две живые синие жилки, тянувшиеся от скрюченных пальцев Пята При сквозь прутья к затылку Крюка и к виску самого Грейджоя. — Так вот зачем ты этот глаз под кожей прятал… — сквозь стиснутые зубы выдохнул Грейджой. Крюк, потеряв равновесие после промаха ломиком, бросил железяку и двумя огромными ручищами вцепился капитану в ворот дублета и горло, наваливаясь всей своей бычьей массой и вжимая его спиной прямо в железные прутья крайней клетки. Сквозь решётку костлявые пальцы Пята При тут же впились Вороньему Глазу в волосы и плечо, пытаясь удержать его на месте и влить остатки тёмной силы прямо в позвоночник, пока боцман ломает ему кадык. Дыхание перехватило: железные клешни Крюка сомкнулись на кадыке. В ушах загудел колокол. Раздирать пальцы взбешённого борова голыми руками нечего было и думать — слишком неравная силища. Но старый палубник не стал дёргаться назад в пустую возню. Он со всей злостью подался всем телом назад и вбок, с сухим хрустом размазывая и ломая просунутые сквозь решётку костлявые персты Пята При собственной спиной о кованые прутья, разом впечатал затылок точнёхонько в разбитую поутру скулу нависшего сверху Крюка, а когда боцман взвыл от ослепляющей боли и на миг ослабил хватку — снизу по самую рукоять вогнал широкий клинок тесака ему под рёбра и круто провернул сталь. Крюк захлебнулся, обдав лицо капитана горячим кровавым паром изо рта. Синяя нить у его виска лопнула, стеклянный взгляд на миг стал осмысленным и полным тупого ужаса, после чего огромная лысая туша мешком сползла по ногам Вороньего Глаза на залитые кровью и догорающим маслом доски трюма. — Проклятье… — зашипел за спиной Пят При, отдёргивая окровавленные, переломанные пальцы внутрь клетки и пятясь в дальний угол. Капитан грузно развернулся к клетке, со свистом втягивая воздух и стирая тыльной стороной кисти горячую кровь с рассечённой брови. Оба его глаза — ледяной голубой и бездонный багрово-чёрный — глядели на чернокнижника как из могилы. — Не на того нарвался, дед, — глухо произнёс Грейджой, перехватывая тесак прямым хватом. — Стой! — Пят При вжался спиной в заднюю стенку клетки, выставляя перед собой изувеченные кисти. — Не убивай меня! Ты даже не представляешь, какие силы уже следят за этим кораблём! Без меня ты не прочтёшь асшайские свитки Эурона и сгоришь заживо, если попытаешься подчинить валирийский рог! Я научу тебя… — Свитки мне прочтёт тот, кто не шарит без спросу в чужой башке. А с валирийским рогом я кузнечным железом и собственной смекалкой управлюсь, без вашей мертвечины, — отрубил капитан. — Издохни. Два фута тяжёлой стали вошли сквозь решётку прямо в грудь чернокнижника, пробив высохшую грудину насквозь и пригвоздив его к задним прутьям. Пят При судорожно дёрнулся, захрипел, роняя на подбородок густую синюю пену, и обмяк. В тот же миг остатки вязкого морока в трюме лопнули, словно мыльный пузырь. Один из младших колдунов в соседней клетке, лежавший в горячке, за время схватки тихо испустил дух от разрыва сердца, когда его учитель вытянул из него последние крохи жизни для удара. Двое оставшихся молодых чародеев забились в углы своих клеток, закрывая головы руками и мелко, беззвучно трясясь от ужаса. Вороний Глаз с натугой выдернул заклинивший клинок из прутьев, придавил подошвой сапога чадящую ветошь у разбитого фонаря и перевёл дух. Череп после открытия левого глаза перестал раскалываться — напротив, чужая память и собственные морские ухватки словно сварились наконец в единый клинок. Сверху, из квадратного проёма грузового люка, осторожно свесилась бритая голова немого дотракийца, стоявшего на часах. Увидев на полу трюма в полумраке остывающие туши могучего боцмана Крюка и одноглазого вахтенного, а в клетке — приколотого насквозь главного колдуна Кварта, кочевник побледнел под своим медным загаром и вжал голову в плечи. Эурон поднял с палубы сорванную кожаную повязку, небрежно сунул её за пояс, оставив багрово-чёрный левый глаз открытым, и посмотрел наверх. — Спускайся вниз и кликни четверых с верхней палубы, — ровно и властно велел новый хозяин «Молчаливой», вытирая лезвие тесака о кожаный жилет мёртвого боцмана. — Этот кусок сала и одноглазый вздумали продаться синегубому за квартское золото и отпереть клетки. Обоих изменников вместе с двумя дохлыми колдунами — за борт на корм акулам прямо сейчас, на глазах у всей вахты. Двух живых недоучек в клетках скрутить по рукам и забить паклю в глотки, чтоб и пискнуть не смели — пойдут на живца. А как склянку пробьют — всем свободным от вёсел встать в строй на шкафуте! Дотракиец опрометью метнулся выполнять приказ, а сверху, сквозь распахнутый квадрат палубного люка, вдруг донёсся протяжный свист вперёдсмотрящего с топа мачты: прямо по курсу из сизой полуденной дымки выступали хищные скалы Ступеней — и чужие косые паруса, шедшие наперерез «Молчаливой». ---------- Том 1. Глава 2. Кровавая прививка Четыре тела ушли за борт с глухим, тяжёлым всплеском, одно за другим. Первыми в прозрачную синеву за кормой полетели обезглавленный Пят При и его высохший от горячки собрат. Следом четверо немых матросов, кряхтя от натуги, перевалили через фальшборт грузную, залитую кровью тушу боцмана Крюка и изрубленного одноглазого вахтенного. Плавники показались прежде, чем разошлись круги на воде. Длинные, пепельно-серые, изогнутые наподобие дотракийских аракхов тени скользнули из синей бездны к багровому пятну в кильватерной струе. За кормой вскипела белая пена, сверкнуло светлое брюхо матёрой рифовой акулы — и от прежнего грозы нижней палубы остались лишь бурые хлопья на гребнях волн. Эурон стоял на краю квартердека, опёршись ладонями о деревянный поручень, и спокойно смотрел сверху вниз на выстроившуюся вдоль шкафута команду. Свободных от вёсел набралось двадцать восемь глоток. Хороша же была стая покойного Вороньего Глаза — хоть в железных клетках по ярмаркам Волантиса вози на потеху черни. Половина — безъязыкие калеки с Железных островов и берегов Узкого моря с клеймами каторги и рваными ноздрями; вторая половина — беглые бойцы из ям Миэрина, дотракийцы с отхваченными за позор косами да полудикие людоеды с Василисковых островов, подпилившие себе зубы острыми акульими клиньями. Все двадцать восемь пар глаз сейчас с суеверным трепетом пялились не на окровавленный тесак на поясе капитана и даже не на пятна крови на его дублете, а на открытый левый глаз Грейджоя. В памяти старого Эурона чётко отложилось, какой ужас этот багрово-чёрный зрачок без белка наводил на суеверных моряков. На кораблях шептались, что когда Вороний Глаз снимает чёрную повязку, через его левую глазницу в мир смотрит сам Штормовой Бог, выбирая, кого сегодня утопить в пучине. Сейчас этот суеверный ужас стоил дороже сундука с золотыми драконами. — Смотрите в оба, ублюдки, — негромко, но так звонко, что каждое слово перекрывало гул паруса и скрип уключин, произнёс капитан. — Крюк решил, что у него выросли яйца, и продался картскому колдуну за обещание золота. Теперь его потроха дожирают рыбы за кормой. Если ещё хоть у одной твари на этом борту заведётся в башке мысль ослушаться моего слова, косо посмотреть в сторону кормовой каюты или тронуть пальцем то, что принадлежит мне — Крюк покажется вам счастливчиком, потому что сдох быстро. Он неспешно прошёл вдоль края кормового помоста, буравя взглядом переднюю шеренгу. Справа в толпе жались плечом к плечу трое недавних прихвостней боцмана — те самые мясники, что полчаса назад отирались у дверей его каюты в расчёте поживиться мирийской пленницей. Встретившись с чёрным оком капитана, все трое разом втянули головы в плечи и уставились в просмолённые доски настила. Смуту удалось задавить на корню: потеряв вожака, свора растерялась и поджала хвосты. Однако обманываться Вороний Глаз не собирался — перед ним стояли не моряки, а бешеные шакалы. Сегодня они притихли от страха, а через седмицу, едва уляжется первая оторопь или подвернётся тёмная подворотня на стоянке, любой из них не задумываясь сунет капитану заточку под лопатку. Значит, до большой земли эта публика дойти не должна. — Бритый! — Вороний Глаз ткнул перстом в кряжистого меднокожего дотракийца, стерёгшего люк во время резни в трюме. — Встаёшь старшим над палубой вместо Крюка. Башкой отвечаешь за тишину на вахте и за то, чтобы внизу у двух синегубых выродков кляпы из зубов не вылетели. Гребцов на банках сменить, настил у люка отскрести забортной водой добела. По местам! Дотракиец с гордостью ударил себя кулаком в грудь, оскалил жёлтые зубы и тут же с утробным рыканьем принялся раздавать пинки бывшим приятелям Крюка, гоня их за вёдрами и швабрами. Закончив с построением, Эурон надел кожаную повязку обратно на левый глаз — с непривычки от двойной картинки на ярком южном солнце снова начинало ломить затылок — и впервые за утро спокойно оглядел само судно и море вокруг. «Молчаливая» шла под полным прямым парусом из тёмно-красного тирошийского шёлка, разрезая узким форштевнем длинную лазурную волну. По правому борту, милях в пяти к северу, из сизой маревой дымки поднимались выжженные солнцем бурые скалы Ступеней. Человек, четверть века отходивший по штормовым северным морям, сразу оценил руку неведомого корабела, заложившего эти обводы. Стовёсельный корпус вышел длинным, узким и хищным, точно морская щука: дубовая обшивка вгладь — куда чище грубого набора внакрой на островных ладьях, — высокий фальшборт с гнёздами под щиты, острый развал носовых скул и пара тяжёлых рулевых вёсел на корме, схваченных единым поперечным румпелем. Но стоило задрать голову к рангоуту и снастям, как у старого моряка зачесались ладони. Одна-единственная мачта с огромным прямым гротом годилась только для того, чтобы бегать от попутного ветра или сажать сотню человек на вёсла при первом же встречном бризе. Ни бушприта с кливерами, ни косой бизани на корме для верного хода круто к ветру, ни толковых блоков на шкотах — сплошная дедовская старина, держащаяся лишь на жилах да горбах гребцов. «Доберусь до рукастых плотников и парусников — перекрою к морским чертям всю оснастку, — прикинул капитан, пробуя ладонью гудящую пеньковую ванту. — Поставим две наклонные мачты с косыми треугольными парусами на южный манер, выдвинем вперёд длинный бушприт под пару носовых косынок, а дикий булыжник в трюме заменим литыми железными чушками вдоль самого киля. Осадка прибавит от силы полфута, зато корабль встанет на волне как влитой и побежит круто к ветру так, что любые вёсельные галеры Вестероса останутся позади словно привязанные». Закончив обход верхней палубы и убедившись, что рулевой держит курс вдоль внешней гряды островов, Эурон спустился обратно к себе, отпер тяжёлую дубовую дверь ключом и вошёл в капитанскую каюту. В помещении было тихо и свежо — солёный сквозняк из распахнутых кормовых окон окончательно выдул остатки тяжёлого духа старого хозяина. Вороний Глаз запер дверь изнутри, отстегнул тяжёлую перевязь с абордажным тесаком, положил её на край стола и шагнул к алькову. Иллирия не спала. Девушка сидела на чистой овчине, поджав под себя длинные стройные ноги, прикрытые подолом белой капитанской рубахи. Тарелка с солониной и галетами была пуста до последней крошки — голод после трёх суток на воде и сонном маковом дурмане взял своё. Сама мирийка успела умыться из пресной бадьи и расчесать пальцами густые тёмно-медные волосы, которые теперь тяжёлыми влажными волнами падали на её плечи. При виде вошедшего капитана она резко вскинула голову, и её зелёные глаза расширились, уставившись на бурые пятна свежей крови на его кожаном дублете и рассечённую бровь над чёрной повязкой. — Ты… убил его? — быстро спросила она по-мирийски, непроизвольно сжимая пальцами край рубахи у ворота. — Я слышала через окно, как за кормой что-то тяжёлое бросали в воду, а потом кричали чайки… — Двоих матросов и двух колдунов из трюма, — спокойно ответил Вороний Глаз, стягивая через голову пропахший потом и кровью дублет и бросая его на сундук. — Твой знакомый лысый боцман оказался слишком жадным до чужого золота и слишком тупым, чтобы вовремя понять, кто на этом корабле капитан. Теперь кормит акул. Оставшись в одной льняной рубахе с закатанными по локоть рукавами, он подошёл к бадье, зачерпнул воды и принялся смывать запёкшуюся кровь со скулы и рассечённого виска. Ссадина от железного ломика Крюка была неглубокой, но неприятно саднила от солёного пота. Несколько долгих вдохов Иллирия молча следила за тем, как он вслепую, щурясь в тусклое бронзовое зеркало, пытается свести мокрой холстиной рваные края кожи над левой бровью. В её зелёных глазах мешались лютая обида за убитого отца и острое, колючее изумление: человек, час назад снявший с её кистей железо, спустился в зловонный трюм и в одиночку прикончил тех самых изуверов, от чьих шагов у неё леденела кровь. — Ты занесёшь грязь в рану этой старой парусиной, и к вечеру у тебя раздует пол-лица, — вдруг негромко, с суховатой гордостью в голосе произнесла мирийка. — В сундуке у окна лежат чистые льняные платки и кувшин с крепким мирнийским огненным вином, который ваши грабители забрали из каюты моего отца. Если не боишься подойти на длину моей цепи — дай сюда, я промою. Капитан опустил руку с тряпкой и повернул голову, внимательно глядя на неё единственным открытым голубым глазом. — А не боишься, что рука дрогнет, дочка магистра? — с лёгким прищуром поинтересовался он. — Здесь нет ни ножей, ни шпилек, — Иллирия вздёрнула точёный подбородок, выдерживая его тяжёлый взгляд. — А выцарапывать тебе глаза ногтями, чтобы твои немые звери наверху разорвали меня на куски, я не настолько глупа. Пока ты жив, я тоже жива. Ты сам мне это объяснил. Рассудила она трезво. Грейджой хмыкнул, выудил из указанного ларя плоскую флягу тёмного стекла под сургучом и лоскут тонкого белого полотна, шагнул к алькову и без опаски присел на дубовый табурет прямо напротив пленницы. Девушка на миг замялась: так близко, на расстоянии выдоха, широкоплечий пират с белёсыми рубцами на предплечьях и цепким прищуром бывалого морехода казался ещё крупнее и опаснее. От него тянуло солёным ветром, калёным железом и спокойной мужской силой — ни капли того липкого, сладковато-гнилого чада, каким пропитался прежний Вороний Глаз. Уняв мелкую дрожь в пальцах, Иллирия зубами выдернула вощёную пробку, щедро смочила уголок полотна прозрачным, шибающим в нос анисом огненным вином Мира и решительно прижала ткань к рассечённому виску. Хмельная крепость обожгла живое мясо так зло, что Вороний Глаз поморщился и сквозь зубы втянул воздух. — Сиди смирно и не дёргайся, — сухо, с внезапной хозяйской строгостью прикрикнула мирийка, левой ладонью придерживая его за крепкую, заросшую жёсткой щетиной скулу, а правой чисто вытирая запёкшуюся руду у ремешка повязки. — Тоже мне, гроза морей — в трюме троих мясников зарезал, а от капли огненного мирийского спирта морщится, как мальчишка у цирюльника! Её пальцы были тонкими, прохладными и пахли пресной водой. Когда она наклонилась ближе, чтобы лучше видеть рану при свете из окна, ворот широкой капитанской рубахи сполз с её плеча, открывая нежную кожу ключицы с синеватыми отпечатками пальцев старого Эурона и ложбинку высокой, упругой груди. Эурон не стал пялиться как голодный матрос после полугода плавания, но его спокойный, оценивающий взгляд мужчины она почувствовала мгновенно. Щёки мирийки густо порозовели, дыхание стало чуть чаще, однако руку от его лица она не убрала, пока не вытерла рану дочиста и не прижала сухим краем ткани. — Готово, — она опустила руки на колени и чуть отодвинулась назад, к переборке, хотя смотрела теперь без прежнего ужаса. — Шрам останется, но гноиться не будет. — Спасибо, Иллирия. Рука у тебя лёгкая. — Капитан провёл пальцами по подсохшей ссадине, поднялся с табурета и налил в оловянную кружку немного воды из кувшина. — Расскажи-ка мне вот что. Кто остался в Мире после смерти твоего отца? Кому принадлежат зеркальные мастерские и верфи дома Серро? Лицо девушки сразу помрачнело, губы сжались в тонкую линию. — Если ты рассчитываешь получить за меня быстрый выкуп у совета магистров, то зря тратишь хлеб, Грейджой, — глухо ответила она. — У моего отца не было сыновей, только я и его младший брат, мой дядя Малазар. Именно дядя настоял, чтобы мы шли вдоль Спорных земель только с одной охранной галерой, и я уверена, что именно Малазар продал путь нашего судна пиратам со Ступеней, только ты перехватил нас раньше. Для дяди моя гибель — лучший подарок: в его руки отойдут все мастерские, печи и три корабля в гавани Мира, а за мою голову заплатит тебе разве что наёмным убийцей. Вороний Глаз задумчиво потёр подбородок, сопоставляя её слова с тем, что помнил старый Эурон о торговых домах Вольных городов. Зеркальные и стекольные мастерские Мира. Лучшие линзы для подзорных труб, листовое стекло, ценящееся в Вестеросе на вес золота, и секреты закалки хрусталя и зажигательных смесей. И всем этим наследством по закону владела двадцатидвухлетняя девчонка, сидевшая сейчас на цепи в его каюте, которую собственный дядюшка списал в расход. — Выкуп с твоего дядюшки мы просить не станем, — ровно подытожил капитан. — Подачки собирать не по мне. Вот соберу настоящий флот да улажу старые долги на Западе — тогда мы с тобой сами заглянем на огонёк к любезному Малазару и взыщем твоё отцовское наследство сполна, со всей лихвой за воровство. А заодно заберём лучших стеклодувов и шлифовальщиков хрусталя под мою руку. Вместо благоговейного молчания Иллирия вдруг коротко, зло рассмеялась ему прямо в лицо — здесь, за запертой дверью, она не боялась резать правду-матку: — Ох, держите меня семеро! — ядовито прищурилась дочь магистра, скрестив тонкие руки на груди. — Ты себя-то со стороны слышишь, Грейджой?! У тебя один корабль с полусотней безъязыких каторжников, от которых ты сам запираешься на два оборота ключа, а ты уже девичьими руками собрался брать приступом Вольный город Мир! Да у моего дяди Малазара одних наёмных галер и арбалетчиков на верфях больше, чем у тебя гвоздей в обшивке! Может, сперва из этих скал живым выберешься, прежде чем чужие мастерские делить? — Злее будешь — быстрее синяки сойдут, — ничуть не обидевшись на трёпку, усмехнулся Вороний Глаз. — Попомни моё слово, язва рыжая: когда мои корабли встанут на рейде Мира, твой дядюшка сам принесёт ключи от печей на бархатной подушке. Договорить им не дали: сверху сквозь палубный настил прорезался заливистый свист вперёдсмотрящего с мачты, а спустя полсотни ударов сердца в дубовую филёнку условным боем — два коротких, один долгий — стукнули костяшки пальцев. Эурон задёрнул парчовую занавеску алькова, полностью скрывая девушку от посторонних глаз, накинул чистую кожаную куртку из сундука и открыл дверь. В коридоре стоял новый старший по палубе — бритый дотракиец, жестами показывавший наверх и в сторону берега: вперёдсмотрящий заметил суда в бухте за скалистым мысом. — Сиди смирно и засов изнутри не трогай, — через плечо бросил капитан в сторону алькова. — Похоже, море само подкинуло нам смену для моих немых людоедов. Поднявшись на высокий квартердек, Грейджой вынул из чехла на поручнях длинную мирийскую подзорную трубу и приложил к правому глазу. В полутора милях по курсу, в узкой подковообразной бухте за острым гранитным мысом, торчавшим из воды подобно клыку кашалота, кипела суматошная работа. На спокойной воде у деревянного пирса стояли борт о борт два судна: высокая, пузатая мирийская купеческая каракка со спущенными парусами и длинная пёстрая галера под флагом Одноухого Саллахора — мелкого тирошийского пиратского барона, который промышлял грабежом одиночных купцов у южного входа в проливы. Вторая галера Саллахора с пробитым каменным ядром бортом догорала на мелководье у самого входа в бухту — видимо, купец перед сдачей успел огрызнуться из кормового камнемёта. Сейчас на палубе захваченной каракки и на каменистом берегу пираты Саллахора в ярких тирошийских тряпках с гоготом выкатывали бочки с вином, тащили тюки ткани и сгоняли пинками в прибрежный загон за деревянным частоколом связанных матросов и охранников купца. Вороний Глаз плавно сдвинул латунные колена зрительной трубы. В голове мигом сложился жёсткий, трезвый расчёт. Под его началом оставалось сорок шесть безъязыких головорезов. Дюжина из них — забитые подневольные гребцы с нижних банок, которым попросту некуда податься с проклятого судна. Зато остальные тридцать четыре на верхней палубе — отпетая свора живодеров и вчерашних собутыльников Крюка. Пойди он на приступ бухты по всем правилам морского ремесла — зайди неповоротливой каракке под самую корму, выбей пиратов Саллахора стрелами да закидай горшками с горящим маслом, — победа достанется почти даром, вот только вся орава немых мясников уцелеет у него за спиной. А ну как бросить эту тридцатку первой волной в лобовой навал прямо под стальные арбалеты? Разом решатся две задачи: изуверы в ярости вырежут половину ватаги Саллахора и сами сложат буйные головы на чужих досках, расчистив палубу под свежую команду из вон тех связанных моряков за частоколом. — Слушать мою команду! — зычный голос капитана прокатился над палубой, заставляя вахту вытянуться в струнку. — Спустить алый парус, пока нас из-за мыса не заметили! Поднять малый серый фок! Уключины обмотать тряпками, вёсла на воду — идти без единого всплеска вдоль самой скалы! Матросы бегом кинулись к фалам и шкотам. Огромное кроваво-красное полотнище бесшумно скользнуло вниз по мачте, уступая место неприметному серому парусу, сливавшемуся с цветом прибрежного гранита. — Бритый! — Эурон подозвал дотракийца и жестом указал на двух вытащенных из трюма молодых картских колдунов, которые валялись у грот-мачты со связанными руками и кляпами из промасленной пакли во ртах. — Этих двоих прикрутить канатами к носовой фигуре на самом виду. Когда выскочим из-за мыса, пираты увидят на носу синегубых чернокнижников и первые стрелы со страху пустят в них. А ты отберёшь тридцать четыре человека — всю верхнюю палубу, всех дружков Крюка до единого! Встанете на баке в первый ряд с топорами и кошками. Щитов не брать, чтоб руки не занимать при подъёме на высокий борт купца! При упоминании бывших приятелей Крюка дотракиец понимающе оскалился. Он и сам отлично соображал, что люди убитого боцмана при первом удобном случае перережут горло новому старшему по палубе, а тут сам капитан отправлял их в самое пекло за первой долей добычи. — Кто из первой волны струсит или шагнёт с бака назад до того, как мы сцепимся бортами — того я лично пристрелю из арбалета на месте! — добавил капитан, глядя в лица строившихся на носу головорезов. — А тем двенадцати, кто останется на вёслах и на корме — приготовить кувшины со смолой, ворванью и факелы. Вторую галеру пиратов у борта купца сожжём до ватерлинии, чтобы ни одна крыса с берега к ним на выручку не перебралась! Не прошло и четверти склянки, как «Молчаливая» вытянулась в тугую тетиву. На самом носу, поверх деревянной девы с простёртыми руками, бились в верёвках и отчаянно мычали сквозь паклю двое картских недоучек. Сразу за ними на узком полубаке, плечом к плечу, без щитов и тяжёлых доспехов, сжимая в руках абордажные топоры, тесаки и кошки на канатах, застыли тридцать четыре самых отпетых мясника старого Эурона. В их глазах уже горел привычный кровавый азарт — они искренне верили, что капитан по старой памяти даёт им право первой резни и первого грабежа на богатом купце. Сам Грейджой встал у правого борта на возвышении квартердека, положив перед собой на планширь два заряженных тяжёлых мирийских арбалета и колчан с гранёными стальными болтами. — Рулевой, — негромко скомандовал он, глядя, как отвесная гранитная стена мыса уходит назад. — Держи впритирку к камням. Как выйдем на чистую воду — полный ход вёслами и клади руль прямо в правую скулу каракки. Зажмём их между нашим бортом и горящей галерой. Пятьдесят пар обмотанных ветошью вёсел разом, без плеска вошли в воду. Узкий корпус корабля дрогнул от мощного рывка и вылетел из тени утёса прямо в горловину бухты. На палубе захваченной «Ласточки» беззвучный выход тёмного корабля из-за утёса грянул громом среди ясного неба. Первые несколько мгновений пираты Одноухого Саллахора, навьюченные бочонками арборского вина и штуками шёлка, попросту таращились на вылетевшего из тени скалы бурого хищника: сто вёсел без единого всплеска вспенивали лазурную гладь, а поверх деревянной носовой девы корчились в верёвках двое синегубых чернокнижников Карта. — Вороний Глаз! — диким, сорвавшимся фальцетом заорал дозорный на полубаке купца, роняя кувшин на доски. — Это «Молчаливая»! На берегу у загона с пленными началась паника, но сам Саллахор — грузный тирошиец с пышной, выкрашенной в ядовито-розовый цвет бородой и одним ухом — трусом не был. Понимая, что гружёная каракка со спущенными парусами стоит на якоре и уйти из узкой бухты не успеет ни при каком раскладе, пиратский барон выхватил кривую саблю и рявкнул во всю глотку: — Арбалетчики, все на правый борт, сучьи потроха! — взревел тирошиец. — Скорпион на молу — ворочай в горловину! У них вся ватага на баке без щитов скучилась, бейте залпом в грудь, кладите их повалкой, покуда не сцепились! Вороний Глаз с высоты квартердека прекрасно видел, как на высоком фальшборте каракки в один ряд вскидывают стальные луки два десятка наёмных стрелков Саллахора, а на каменном пирсе расчёт лихорадочно довёртывает станину трофейного корабельного скорпиона. До столкновения оставалось шестьдесят ярдов. Пятьдесят. Сорок. Капитан не шевельнул рулём ни на палец, хладнокровно посылая нос корабля со старой сворой Эурона прямиком под стальные стрелы. Сверху, с высокого борта каракки, и одновременно с пирса сухо треснули тетивы. Первый залп накрыл полубак «Молчаливой» как косой по траве. Пятифутовый железный дротик из берегового скорпиона со страшным гулом прошил воздух, насквозь пробил грудь левому картскому колдуну на носовой фигуре, разнёс в щепу дубовый брус за его спиной и пригвоздил обмякшее тело на весу. Второго чернокнижника утыкало арбалетными болтами от живота до горла, а следом стальной ливень обрушился на плотную, ничем не прикрытую толпу немых головорезов. С полсотни шагов тяжёлые мирийские болты прошивали просоленную кожу и стёганые куртки насквозь. Семеро горлорезов переднего ряда рухнули на доски сразу, захлёбываясь алой пеной из пробитых глоток и лёгких; ещё трое кувыркнулись через низкий планширь прямо под набегающие вёсла. Но остальные двадцать с лишним человек даже не подумали пригнуться — воспитанные старым Эуроном в слепой ярости, они лишь оскалили рты в беззвучном реве и ещё сильнее сжали топоры. За пятнадцать ярдов до борта купца арбалетчики Саллахора успели перезарядить оружие и дали второй залп в упор, скосив ещё шестерых нападавших прямо у фальшборта. — Правые вёсла — сушить! Левые — табань! Огонь на галеру! — во всю мощь лёгких скомандовал капитан, пригибаясь за дубовым поручнем квартердека от шального болта, со звоном вошедшего в мачту. Корпус послушно довернул на пяте. Окованный железом форштевень «Молчаливой» с пушечным треском врубился в пузатую скулу мирийской каракки, круша наружную обшивку, и длинное судно всем ходом притёрлось правым бортом к высокому борту купца, намертво заперев того у причальных свай. В то же мгновение шестеро матросов на корме по отмашке капитана метнули через голову на палубу пришвартованной рядом пиратской галеры Саллахора глиняные кувшины с прогорклым китовым жиром и смолой, а следом забросили горящие факелы. Сухой тик и разбросанная по банкам смолёная пакля занялись с глухим, жарким выдохом. Гудящий столб жирной копоти и багрового пламени вровень с грот-мачтой единым махом отсёк пылающую галеру и половину шайки Саллахора на каменном пирсе от борта «Ласточки». А с носа «Молчаливой» на палубу купца уже полетели абордажные кошки. Двадцать один уцелевший после обстрела немой отморозок во главе с бритым дотракийцем по канатам и вантам лавиной перемахнули через фальшборт «Ласточки» и врубились в строй пиратов Саллахора. На шкафуте каракки закипела дикая, беспощадная свалка. Зажатые между горящей галерой и бортом «Молчаливой» люди тирошийского барона понимали, что пощады от экипажа Вороньего Глаза не будет, и дрались с яростью загнанных крыс. В ход пошли кривые сабли, короткие абордажные пики, топоры и кинжалы. Немые мясники старого Эурона в ответ лезли прямо на клинки, не считаясь с ранами, валили противников на залитые пролитым вином и кровью доски и рвали им глотки зубами и железом. Грейджой стоял на возвышении собственного квартердека вровень с палубой каракки и хладнокровно выбивал болт за болтом тех, кто мог перевесить чашу резни не в ту сторону. Прыгать в кипящую свалку раньше срока он не спешил — пускай оба сброда как следует проредят друг друга железом. Вскинув первый тяжёлый арбалет, Эурон поймал на прицел тирошийского лучника на полуюте купца, уже тянувшего тетиву в спину дотракийцу: сухой щелчок ореха — и гранёный болт вошёл стрелку точнёхонько под мышку. Вторым луком капитан снял головореза на молу, ладившего перекинуть доску через горящий нос галеры, после чего неспешно взвёл тетиву поясным крюком. Спустя полсотни схваток залитый кровью шкафут «Ласточки» походил на мясницкий двор. Расчёт оправдался до последней монеты. Из тридцати четырёх немых изуверов, брошенных на приступ, на ногах держались лишь трое — сам бритый дотракиец с рассечённым плечом да пара окровавленных калек, прижатых спинами к мачте. Остальной тридцатник лежал вповалку вдоль фальшбортов вперемешку с двумя дюжинами порубленных пиратов Саллахора. На стороне тирошийского барона тоже оставалось негусто: сам Одноухий Саллахор в забрызганном кровью шёлковом кафтане и пятеро его последних телохранителей, которые как раз зажимали в угол раненого дотракийца. Чаша резни качнулась на самую грань — настала пора хозяйскому клинку сказать последнее слово. Эурон поставил разряженный арбалет к борту, вынул из ножен широкий тесак, ухватился левой рукой за свисавший с реи каракки гордеень и, оттолкнувшись сапогом от планширя, маятником перелетел на шкафут купца. Каблуки его сапог глухо стукнули о мокрые от крови доски прямо за спиной у пиратов. — Эй, борода крашеная, — негромко и чётко окликнул его капитан. — Бросай железо, отплавался. Одноухий Саллахор резко развернулся, тяжело поводя широкими плечами. С его кривой сабли капала кровь, розовая борода слиплась в бурые сосульки, но при виде одного-единственного человека с чёрной повязкой на глазу тирошиец злобно оскалился. — Вороний Глаз! — прохрипел барон, переводя дух. — Плохо ты считаешь, Грейджой! Твои немые псы все тут лежат, а нас шестеро! Взять его живьём, парни — я с него шкуру ремнями спущу за мою галеру! Двое подручных Саллахора с короткими копьями тут же кинулись на капитана с двух сторон, а сам розовый бородач пошёл напролом посередине, заходя для рубящего удара саблей. Грейджой не стал устраивать дуэльное фехтование против троих. На палубе под ногами валялось полно всякого добра. Он коротко шагнул назад, к рассыпанной связке трофейных мирийских копий у мачты, носком сапога поддел круглое деревянное древко, вгоняя его прямо под ноги бегущему слева копейщику. Пират на полном ходу наступил на катящуюся палку на скользкой от крови палубе, взмахнул руками и с грохотом растянулся плашмя. В тот же миг Вороний Глаз левой ладонью перехватил древко второго копья справа, рванул ратника на себя, насаживая кадыком прямиком на остриё собственного абордажного тесака, и, не тратя времени на заклинивший в позвонках клинок, прикрылся оседающим телом как живым щитом от свистящего сабельного замаха подоспевшего Саллахора. Кривая сабля тирошийца с мясом увязла в плече его же собственного подручного. Тирошиец грязно выругался, дёрнул увязшую в чужой ключице саблю, но Эурон уже выпустил эфес тесака, шагнул вплотную грудь в грудь, выхватил из-за ремня чёрный валирийский кинжал и коротким, страшным ударом снизу вверх вогнал волнистую сталь барону под самый подбородок — сквозь корень языка до темени. Удар валирийского клинка был таким лёгким, будто нож вошёл в тёплое масло. Одноухий Саллахор захрипел, выронил саблю, судорожно дёрнул руками и рухнул к ногам Грейджоя, стукнувшись затылком о палубу. Упавший слева первый копейщик только-только поднялся на четвереньки, но при виде мёртвого главаря и трёх оставшихся в живых пиратов у мачты, на которых уже наводили арбалеты двенадцать матросов с кормы «Молчаливой», предпочёл благоразумно замереть и уткнуться лицом в доски. — Железо на палубу! — спокойно скомандовал капитан, вытирая валирийский кинжал о рукав убитого барона. — Кто дёрнется — пойдёт за борт без разговоров. Не прошло и десяти ударов сердца, как последние сабли и тесаки со звоном посыпались на скользкие от крови доски. И на шкафуте каракки, и на отрезанном стеной дыма каменном пирсе полтора десятка уцелевших пиратов Саллахора повалились на колени, задирая пустые ладони над головами. А за деревянным частоколом берегового загона и у решёток трюма «Ласточки» с надеждой и жадным любопытством зашумели три десятка связанных пленников, захваченных пиратами утром — матросы, наёмники и узники из личного карцера покойного барона. Эурон обвёл взглядом заваленную телами палубу и тронул плечо привалившегося к мачте меднокожего дотракийца: кочевник тяжело сипел, зажимая ладонью глубокий сабельный разруб у ключицы, но держался в седле жизни крепко. Старая немая стая осталась лежать вперемешку с головорезами розового барона, но передышки море не давало. Снизу, из-под дубовой решётки грузового трюма «Ласточки», вдруг грянул такой могучий медвежий рёв, что задрожали нагели, и чьи-то закованные в железо кулачищи снизу загудели по переборке: «Эй, на палубе! Отпирай клеть, коли не струсил, — поглядим, какому дьяволу нынче достался этот когг!» А далеко на юге, за зубчатым гребнем скал, в жаркое небо медленно пополз густой чёрный столб сигнального дыма — уцелевшие дозорные подавали весть главным галерам Красного Скорпиона. ---------- Том 1. Глава 3. Кровь, железо и наём Над бухтой плыл густой, жирный чад от догорающей у пирса пиратской галеры. Чёрный дым от вспыхнувшей смолы и китовой ворвани стелился по лазурной воде, смешиваясь с острым запахом свежей крови, пороховой гари и пролитого арборского вина из разбитых в свалке бочонков. Эурон стоял у грот-мачты захваченной каракки, спокойно перезаряжая тяжёлый мирийский арбалет на поясном крюке, пока двенадцать его матросов с кормы «Молчаливой» шустро вязали руки сдавшимся пиратам Саллахора обрывками шкотов и стаскивали убитых к фальшборту. Прежде всякого дележа надлежало отсеять тех, с кем можно выходить в открытое море, от безнадёжной гнили. На палубе «Ласточки» вповалку лежали пятьдесят три трупа — тридцать один немой головорез из старой гвардии Эурона и двадцать два пирата из шайки Одноухого Саллахора. Двое из немых, правда, ещё слабо шевелились в луже крови у шпиля: одному в свалке пробили копьём живот, другому снесли полчерепа саблей. Капитан остановился над умирающими, глянул на вывалившиеся сквозь разрубленные мышцы сизые петли кишок — с этакой раной под палящим солнцем Ступеней человека ждали лишь трое суток чёрной горячки и лютой гнилостной смерти. — Бритый, — позвал он дотракийца, который одной рукой прижимал к разрубленному плечу пропитанную кровью тряпку, а другой сдирал с мёртвого Саллахора расшитый золотом пояс. — Облегчи им дорогу в чертоги Утонувшего. И всех мёртвых — на внешний рейд за скалу, чтобы тут в бухте акул не прикармливать. Оружие, кожанки и сапоги перед этим снять до последней пряжки. Дотракиец понимающе кивнул и двумя короткими, привычными ударами ножа под кадык избавил бедолаг от агонии. Когда палубу расчистили и окатили тремя десятками вёдер забортной воды, смывая липкую красную жижу в шпигаты, Грейджой велел вывести наверх всех узников из трюма каракки и берегового загона. На шкафуте под жарким полуденным солнцем выстроилась живописная шеренга из двадцати восьми человек. Слева под прицелом четырёх арбалетчиков стояли на коленях четырнадцать уцелевших пиратов Саллахора — разномастный сброд из Тироша, Лиса и Ступеней в залатанных кожаных панцирях и пёстрых рубахах. Справа, жмурясь от яркого света и растирая затёкшие от верёвок кисти, стояли четырнадцать пленников, которых пираты взяли утром на каракке или держали на скале: восемь мирийских матросов из команды «Ласточки», четверо крепких наёмников из судовой стражи и двое весьма примечательных типов в железных ошейниках, которых вывели из каменного погреба под шатром Саллахора. Самого капитана «Ласточки» среди живых не оказалось — пузатый мириец в бархатном камзоле с простреленной грудью давно плавал за кормой, так что судно официально перешло в разряд бесхозных призов. Вороний Глаз не стал забираться на высокий ют и толкать длинные речи. Он остановился прямо перед строем на расстоянии трёх шагов, опёршись ладонью о навершие абордажного тесака, и внимательно, по-хозяйски прошёлся взглядом по каждому лицу. Люди в строю нервно переминались с ноги на ногу. Слава Вороньего Глаза бежала впереди него на сотню лиг: каждый второй здесь был уверен, что сейчас одноглазый демон прикажет вырвать им языки клещами, а остальных пустит под нож ради забавы. — Слушайте сюда, орлы, — негромко, но веско заговорил Эурон на общем языке, продублировав главные фразы на ломаном валирийском портов. — Кто я такой и чей корабль стоит у борта, объяснять не надо. Но сегодняшнего дня на «Молчаливой» меняются правила. Старая немая команда, как видите, почти вся отправилась кормить крабов вместе с вашим розовым бароном. Мне на два судна нужны не безъязыкие калеки и не тупое мясо, а нормальные моряки и бойцы, которые умеют работать со снастями, держать строй и понимать человеческую речь с первого раза. По шеренге прокатился глухой ропот. Развязанные матросы с купеческого судна переглянулись, не веря ушам, а стоявшие на коленях пираты Саллахора разом вскинули головы. — Языки рвать никому не стану — мне на вахте нужны внятные оклики, а не мычание, — отчеканил капитан. — Уговор простой, как удар веслом по хребту. Кто идёт под мою руку — получает пять серебряных оленей прямо сейчас из ларя покойного Саллахора, горячее варево дважды в день и честную матросскую долю с каждого приза. Взамен требую одного: железного корабельного порядка. Пленных без моего слова не трогать, баб не насильничать, у своих из рундуков не таскать. Кто вздумает мутить воду, воровать из общего котла или покажет спину в бою — пожалеет, что не слёг сегодня на этих досках. Кому не по нутру — остаётесь на голом камне с бочонком воды дожидаться попутного работорговца. Эурон выдержал короткую паузу, цепко сощурив единственный открытый глаз. — Кто со мной — шаг вперёд. Мирийские матросы с «Ласточки» даже не стали раздумывать: иным уделом вместо службы у Грейджоя для них оставалась либо голодная смерть на голых камнях, либо рабский ошейник в Волантисе. Все восемь человек дружно шагнули вперёд. За ними, переглянувшись со своим огромным рыжебородым десятником, вышли четверо наёмных арбалетчиков и оба узника из берегового карцера. Стоявшие на коленях пираты Саллахора заёрзали: — Милорд! — выкрикнул один из них, жилистый лисениец со шрамом на щеке. — Мы тоже моряки тёртые! Возьмите нас на вёсла и к парусам, век не забудем! Капитан подошёл к группе пиратов и холодно оглядел их сбитую кучу. Брать в команду всех подряд из только что разгромленной шайки было рискованно — среди них наверняка сидели дружки убитого барона, способные затаить камень за пазухой. Он повернулся к выстроившимся справа бывшим матросам «Ласточки»: — Эй, мирийцы. Когда эти красавцы утром брали ваш корабль, кто из вон тех четырнадцати больше всех лютовал, резал сдавшихся или бил пленных? Пальцем покажите. Мирийские матросы не заставили себя просить. Двое сразу ткнули загрубевшими пальцами в троих пиратов во втором ряду — пузатого тирошийца в кровавом фартуке и двух лысых гребцов с серьгами в ноздрях. — Вот эти трое, капитан! Наш шкипер уже бросил саблю и просил пощады за выкуп, а этот толстый ему брюхо вспорол и юнгу нашего за борт со связанными руками скинул! — Ясно, — лицо Грейджоя осталось каменным. — Мясников я своих только что акулам скормил, чужие без надобности. Бритый! Этих троих любителей резать безоружных — за корму. Остальных одиннадцать из ватаги Саллахора поставить на «Ласточку» в чёрную работу и на вёсла без железа у пояса до первой схватки. Покажут себя в деле — получат серебро наравне с прочими. Пока дотракиец с двумя матросами уводили воющих и молящих о пощаде любителей резать пленных юнг на корму, Вороний Глаз занялся самым важным — отбором командного состава. Впереди строя стояли трое человек, которые сразу привлекли его внимание ещё тогда, когда их выводили на палубу. Первый — сухопарый, небритый мужик лет сорока пяти в некогда приличном суконном камзоле цвета прокисшего бордо, на груди которого под слоем грязи и рыбьей чешуи тускло поблескивали три металлических звена на кожаном ремешке. Квентин стоял, заложив большие пальцы за широкий ремень, и с нахальным прищуром бывалого костоправа рассматривал не самого капитана, а зашитую рану на плече проходившего мимо дотракийца и посиневшие губы Грейджоя. — Ты кто такой будешь, грамотей? — спросил Эурон, останавливаясь перед ним. — Судя по железкам на шее, из Староместа выперли? — Зачем же сразу выперли? Скажем так: разошлись с архимейстерами во взглядах на потрошение покойников, милорд, — с кривым поклоном и сиплым смешком кабацкого завсегдатая отозвался тот. — Квентин из Долины, в портовых притонах более прозванный Квентином Потрошителем. Выковал в Цитадели три звена — серебряное за врачевание, железное за ратное ремесло и валирийской стали за знание высших тайн и древних грамот, — покуда старые ханжи не застукали меня ночью в мертвецкой за вскрытием одного знатного подагрика и игрой в кости со стражей на септонское крепкое вино. — И как тебя занесло на мирийского купца? — Продулся до последней нитки в Волантисе, капитан. Нанялся судовым костоправом и писцом на «Ласточку», дабы перебраться поближе к Вестеросу, а тут этот крашеный боров со своими головорезами… К слову, не могу не заметить: для человека, чьи губы синеют от картской «вечерней тени» по меньшей мере трёхлетнего запоя, вы двигаетесь чертовски бойко. Обычно после этакого питья люди либо пускают слюни в подушку, либо беседуют с табуретками, а вы сейчас рубились как трезвый мечник. Капитан скупо усмехнулся. Этот проспиртованный бродячий лекарь с цепкими глазами старого циника живо напомнил ему флотского костоправа со старой службы — тот с любого похмелья умел ровно зашить пробитую голову в девятибалльную качку и тут же обчистить раненого в кости. — С табуретки спросу мало, она на вопросы не отвечает, — хмыкнул Грейджой. — Стало быть, высокий валирийский разбираешь и рваное мясо шить горазд? — Зашью так, что краше прежнего будет, милорд. Были бы иголка с шёлком да кружка крепкого вина для твёрдости руки. — Взят, Квентин. Перетаскивай свой ларец с ножами и склянки со снадобьями с каракки на «Молчаливую». Сперва зашьёшь плечо вон тому бритому молодцу и перевяжешь подранков. А с сумерками заглянешь ко мне в кормовую каюту — лежат у меня там два тубуса со свитками из Асшая и старой Валирии, вот и поглядим, за ум ли тебе третье звено сковали или ты его у мертвеца с шеи срезал. Жалованье старшинское — десять серебряных оленей в месяц да доля с призов. Но ежели вылакаешь винный спирт для промывки ран без моего дозволения — запру в трюмную клетку на сухари и рассол. — Круто, но куда милосерднее прежних слухов о вашем нраве, капитан, — Квентин похлопал себя по полам камзола, выудил кожаный свёрток с кривыми лекарскими иглами и споро зашагал к раненому дотракийцу. Вторым подходящим молодцом оказался один из тех двоих, кого вытащили из каменной ямы Саллахора на берегу — жилистый, вёрткий как угорь мужик лет тридцати пяти в рваных тирошийских шароварах, с железным рабским ошейником на загорелой шее и чёрной тряпичной повязкой через правый глаз. — А ты за какие грехи у Саллахора в яме загорал, одноглазый? — поинтересовался Вороний Глаз. — За правду-матку и купеческую сметку, капитан! — охотно осклабился узник, сверкнув золотым зубом в углу рта. — Меня на Ступенях каждая собака кличет Кривым Варосом. Двенадцать вёсен вожу суда по здешним гибельным проливам и Узкому морю. Таскал беспошлинный товар в Дорн, в Старомест, под самым носом у королевских сторожевиков! Помню каждую подводную банку, каждую суводь и всякую потайную щель от Волантиса до самого Пайка. — И что ж ты с такими талантами в ошейнике сидишь? — Так этот крашеный баран Саллахор нанял меня месяц назад провести его галеры через Костяной пролив в тумане, обещал десятую долю с первого же жирного купца! — с искренним благородным негодованием развёл руками Варос. — Я их провёл как по ниточке, ни одной доски о рифы не оцарапал! А когда позавчера делили добычу с дорнийской барки, он мне швырнул горсть меди, как гребцу каторжному! Ну я ночью, чтобы восстановить справедливость в природе, отвязал его лучшую парусную шлюпку, прихватил из его шатра мешочек с жемчугом и его любимую лисенийскую девку, которая мне давно глазки строила… Кто ж знал, что эта дура на вёслах начнёт визжать от морской болезни на весь рейд?! Эурон внимательно посмотрел в единственный карий глаз контрабандиста — живой, наглый, с хитрецой, но без подлости. Настоящий морской бродяга, для которого корабль и фарватер — родной дом. — Где тут ближайшая кузница и нормальная стоянка на Ступенях, где можно без лишнего шума пополнить припасы и прикупить железа, не связываясь с крупными пиратскими королями на Кровавом Камне? — сразу устроил ему проверку капитан. Варос ответил без единой запинки: — В двадцати милях к северо-западу отсюда, милорд, есть остров Ржавый Гвоздь. Там в закрытой лагуне держит верфь и две кузницы старый кузнец Горхо из Квохора — чинит суда тем, кто платит чистым серебром и не задаёт вопросов. У него там и уголь есть, и инструмент любой, и кабак на берегу, где вечно отираются полсотни шатающихся без нанимателя матросов и наёмников со всего архипелага. — Годится, — кивнул капитан. — Кузнеца найдём, ошейник с тебя собьют. Становишься главным штурманом и лоцманом на «Молчаливой». Выведешь оба корабля из этой бухты и доведёшь до Ржавого Гвоздя без приключений — получишь десять оленей и свой мешочек жемчуга из шатра Саллахора обратно. Сядем на мель — пойдёшь за борт вместо якоря. — Не сядем, капитан! — Варос радостно потёр руки. — У меня глаз один, да видит на три сажени под килем! Третий человек стоял чуть поодаль, скрестив на широченной груди руки толщиной с бизань-мачту. То был сущий медведь без малого семи футов росту, лет тридцати, с тяжёлой угловатой челюстью, свёрнутым набок носом, густой рыже-бурой бородой и давним белёсым ожогом через всю левую щёку. Четверо развязанных наёмных арбалетчиков с «Ласточки» держались подле его локтя, как волчата возле вожака. В утренней резне, по словам матросов, этот великан отстаивал полуют каракки до последнего болта, а когда колчаны опустели — переломал о пиратские хребты два ясеневых весла, покуда его не спутали рыбацкой сетью и не оглушили дубовым вымбовкой со спины. Капитан подошёл к нему вплотную. Даже при высоком росте самого Эурона Грейджоя на этого гиганта приходилось смотреть снизу вверх. — Назовись, богатырь, — спокойно сказал капитан. — По роже и говору вижу, что не из мирийских краев. Верзила посмотрел на него сверху вниз тяжёлым, угрюмым взглядом серых глаз, но без всякого страха или вызова. — Тормонд Пайк, милорд, — густым, рокочущим басом ответил он. — Бастард старого сира Харлона Ботли с Лордспорта. Двенадцать лет назад не поделил с законным братцем отцовский топор — братец назвал мою покойную матушку портовой подстилкой, ну я ему челюсть вместе с кадыком кулаком и вынес. Чтобы дядюшка Бейлон не повесил на воротах замка, ушёл на вёслах в Вольные города. Восемь лет оттрубил десятником тяжёлых арбалетчиков в Золотых Мечах, потом водил охранные партии на купеческих судах. Вороний Глаз сдержанно кивнул про себя. Железнорождённый бастард по прозванию Пайк, прошедший суровую выучку лучшего наёмного братства Вольных городов — с железным строем Чёрного Пламени, привычкой водить людей в огонь и безо всякого мокрого изуверства островных жрецов. Такого сотника за год по всем гаваням с огнём не сыщешь. — Что ж ты, земляк, на купеческую лоханку подался из Золотых Мечей? — спросил Эурон. — Надоело за чужих толстосумов в песках подыхать за три гроша, капитан, — прямо ответил Тормонд. — Хотел подкопить серебра на охране караванов да купить собственный баркас на Ступенях или вернуться поближе к Вестеросу. Да вот шкипер наш мирийский пожадничал на вторую галеру прикрытия, чтоб ему на том свете черти смолу в глотку лили. — Твой наниматель кормит рыб, так что прежнее слово с тебя снято, — произнёс капитан. — Мне на «Молчаливую» нужен крепкий боцман и старшой над абордажниками вместо того лысого мешка с дерьмом, что поутру ушёл за корму. Берёшь под руку своих стрелков, всю верхнюю палубу и призовую вахту на каракке. В трюме «Ласточки» везли на продажу сотню новых мирийских самострелов — вскроешь ящики, отберёшь три десятка лучших стальных дуг с воротами и вооружишь людей. Плата — пятнадцать серебряных оленей в луну и двойной пай с добычи. Управишься с вольницей? Рыжебородый гигант медленно размял чудовищные кулаки, отчего костяшки сухо щёлкнули, и впервые скупо ухмыльнулся в бороду: — В Золотых Мечах и не из такого отребья бойцов ковали, капитан. До кого с первого слова не доходит — со второго через выбитые зубы враз дойдёт. Да только дозволь сперва отойти на три шага к фальшборту — разговор есть не для матросских ушей. — Валяй. Когда оба отошли к самому кормовому релингу, куда не долетал шум строившейся команды, Тормонд Пайк понизил рокочущий бас и хмуро, в упор уставился в лицо Грейджоя: — На людях я спорить с нанимателем не приучен, милорд, — глухо отрубил великан, и пальцы его побелели на перевязи. — Но с глазу на глаз скажу без утайки: дурная за тобой по морям тянется слава, Вороний Глаз. На всех островах знают, за что тебя отец с Пайка прогнал, а в кабаках Тироша и Волантиса плюются, поминая, как ты немым гребцам языки клещами рвал и жрецов живьём к носу вязал. Мне чужая руда не в диковинку, я не септа в белом чепце. Но ежели ты вздумаешь пускать моих парней под нож ради бесовских алтарей или бить в спину тех, кто тебе верой служит — клянусь костями матери, я прежде сам вгоню тебе болт под кадык, хоть бы меня следом на реях четвертовали! Грейджой не потянулся к клинку и даже бровью не повёл под этим тяжёлым медвежьим взглядом. Напротив — такой прямой, мужской уговор без лести и виляния хвостом устраивал его куда больше угодливых поклонов. — Бесовские игрища кончились сегодня поутру в трюме, Тормонд, — негромко ответил Вороний Глаз, глядя бастарду глаза в глаза. — Те, кто любил резать безоружных на капищах, уже лежат на дне этой бухты с перерезанными глотками. Мне нужны воины и моряки, чтобы брать жирные призы и гнуть через колено великих лордов, а не кормить морских чертей. Толковыми людьми я не швыряюсь — и с тебя за каждую напрасно загубленную голову спрошу по всей строгости. А если свихнусь и начну своих на реях вялить — стреляй, не обижусь. Годится уговор? Тормонд Пайк с пяток ударов сердца молча буравил капитана серыми глазами, пробуя каждое слово на излом, а затем с глухим кожаным стуком приложил кулачище к груди по обычаю Золотых Мечей: — Устраивает, капитан. Моя сталь и мои парни — ваши. Следующие три часа бухта гудела как растревоженный улей — споро, слаженно и по-морскому толково. Под зычным командованием Тормонда Пайка и присмотром одноглазого штурмана Вароса объединённая команда быстро перетаскала с каменного пирса обратно в трюм каракки все выгруженные пиратами тюки с мирийским шёлком, бархатом, слитками меди и железа. С прибрежного утёса сняли и перенесли на полубак «Молчаливой» трофейный корабельный скорпион вместе с запасом пятифутовых окованных стрел — Эурон лично показал плотнику, где именно укрепить палубные бимсы под поворотную станину, чтобы отдача не расшатала набор корпуса. Из каменного шатра покойного Саллахора на скале выгребли сундук с неплохой казной — три сотни золотых монет разной чеканки, мешок серебряных оленей, кубки и тот самый кисет с жемчугом, который капитан, как и обещал, тут же кинул в руки сияющему штурману Варосу. Вместе с сундуком из шатра привели и виновницу пленения Вароса — белокурую, пышнотелую лисенийку лет двадцати с заплаканными голубыми глазами в полупрозрачных голубых шальварах. Девица при виде одноглазого контрабандиста на кормовом мостике вмиг позабыла про своего покойного розового барона, с визгом повисла у Вароса на шее и была определена помощницей на камбуз под его личную ответственность. К предвечернему приливу оба судна были полностью готовы к отходу. Грейджой оставил на трофейной каракке «Ласточка» призовую команду из двенадцати человек во главе с Тормондом Пайком и четырьмя его арбалетчиками, а сам со штурманом Варосом, лекарем Квентином и двумя десятками лучших матросов вернулся на борт «Молчаливой». Перед самым выходом из бухты Вороний Глаз решил проверить ещё одно дело, о котором он думал с самого утра. Опустившись в сопровождении двоих матросов Тормонда в свой потайной капитанский трюм под кормой, он приказал поднять наверх, в каюту, длинный обитый бархатом ларь с валирийским рогом и кожаный тубус с асшайскими пергаментами, а заодно захватить из трюма каракки малые переносные кузнечные меха из походного ящика корабельного кузнеца, связку медных трубок и моток толстой бычьей кожи. Когда перед самым закатом «Молчаливая» и шедшая ей в след «Ласточка» чисто выскользнули из бухты в открытый пролив и легли на северо-запад под ровным вечерним ветром, в кормовой каюте капитана собрался узкий круг. На широком дубовом столе горели три сальные свечи в тяжёлых бронзовых шандалах. У края столешницы, нацепив на сизый нос диковинные роговые очки с мирийскими выпуклыми стёклами и прихлёбывая из оловянной кружки разбавленное арборское золотое, восседал лекарь Квентин Потрошитель. Перед ним змеились развёрнутые пергаменты из Асшая и темнел откинутый ларь с шестифутовым чёрным рогом, от золотых обручей которого в полумраке шло сухое, едва уловимое тепло. А чуть поодаль, на табурете у открытого настежь алькова, сидела Иллирия Серро. Эурон час назад, вернувшись с боя живым и с победой, сдержал своё утреннее обещание наполовину: он снял с её лодыжки железный обруч с цепью, позволив девушке свободно ходить по каюте, и велел принести из её собственных сундуков с захваченной раньше мирийской галеры нормальное закрытое платье из тёмно-синего сукна и кожаные туфли. Дочь магистра сидела напротив, подобрав тонкие руки на коленях, и насторожённо наблюдала за тем, как сам капитан, закатав рукава рубахи по локти, сапожным шилом, клещами и толстой медной проволокой ладит на другом краю стола странную связку из малых кузнечных мехов и сыромятного рукава. — Ну что, книжник? — не поднимая головы от ремесла, бросил капитан, намертво скручивая клещами медный обруч вокруг узкого устья рога. — О чём там твои асшайские чернокнижники в свитках нацарапали? Выкладывай без туманных завываний, самую соль. Квентин поправил очки на переносице, почесал небритую щёку и ткнул костяным ланцетом в покрытый вычурной валирийской вязью пергамент: — Ежели отшелушить проклятия неверным и хвалу чёрному пламени, капитан, перед нами наставление к весьма лютой диковинке времён расцвета Валирии, — Квентин постучал костяной указкой по витым знакам. — Сами драконьи владыки величали сей рог «Драконьим Пастухом» или зовом крови. По словам асшайского переписчика, внутри витого ствола вкована жила из чёрной валирийской стали, закалённая в крови огненных червей Четырнадцати Огней. — Как она работает? — деловито уточнил Грейджой. — Когда сквозь мундштук гонят струю воздуха, внутренняя жила начинает дрожать и рождает двоякий глас, — Квентин отхлебнул из кружки и с опаской покосился на чёрный изгиб. — Верхний рёв слышат людские уши за две лиги окрест. А нижний гул ухо вовсе не берёт — он катится сквозь морскую толщу и скальный камень, ломая волю всякой твари с древней кровью, от крылатых драконов до глубинных чудищ бездны. Да только кроется тут прескверная ловушка… — Обратный жар, — закончил за него Вороний Глаз, ногтем проверяя посадку толстой промасленной кожи на золотом кольце мундштука. — Чтобы раскачать такую тяжёлую стальную жилу внутри рога, нужно дутьё кузнечной силы, а раскалённый от дрожи металл мигом обращает воздух в печной огонь и выжигает глотку и лёгкие до углей любому глупцу, кто приложится к нему собственными губами. Верно говорю? Квентин Потрошитель сдвинул очки на лоб и с прищуром бывалого школяра воззрился на капитана, а сидевшая у края стола Иллирия подалась вперёд, переводя взгляд с древних письмен на загрубевшие руки Грейджоя. — Клянусь персями септы Мордейн, капитан… — протянул бывший послушник Цитадели. — В манускрипте сказано, будто «рог жаждет огненной жертвы дыхания и выпивает жизнь трубящего до капли», над чем три века бились колдуны Асшая! А вы разложили проклятие Валирии будто обыкновенный трюмный ворот или кузнечное сопло! Откуда у железнорождённого такие познания? — На холодном море и не с таким железом возиться доводилось, Квентин, — невозмутимо отозвался Эурон, натягивая второй конец трёхфутового кожаного рукава на сопло двухкамерных мехов. — Всякая труба живёт напором ветра и дрожью металла. А вашим асшайским звездочётам лишь бы невольников десятками жечь ради громких заклинаний. Он пододвинул скрученную снасть на середину дубовой столешницы и придирчиво оглядел швы. К узкому золотому устью рога сквозь плотную прокладку из вымоченной в сале сыромятины, схваченную тремя витками медной проволоки, теперь шёл гибкий кожаный рукав от ручных мехов. Внутрь горловины капитан вставил упругий бронзовый язычок, выкроенный ножницами из старой поясной пряжки — он и воздух назад в меха не пускал, и давал нужную дрожь без всяких человеческих губ. — Дай-ка сюда вон тот кусок воска со свечи, дочка, — кивнул он Иллирии. Дочь мастера зеркал, в которой ремесленная жилка на миг пересилила неприязнь, живо подала ему размятый в пальцах ком пчелиного воска. Грейджой густо замазал воском пазы вокруг золотого кольца, чтобы не травило дутьё, и поднялся во весь рост. — Ну что, продуем лёгонько, вполсилы, — обронил он. — Оба зажмите уши ладонями покрепче и отойдите к переборке. Ежели пыхнет жаром — падайте на доски. Квентин и Иллирия разом попятились к самой двери, изо всех сил вжав ладони в виски. Вороний Глаз направил широкий раструб рога, лежавшего на столе, прямо в распахнутое кормовое окно — в сторону пустынного вечернего моря за кильватерной струей, — встал сбоку на вытянутую руку и плавно, вчетверть силы нажал на верхнюю рукоять кузнечных мехов. Кожаные меха со вздохом сжали воздух, прогоняя струю через патрубок в горловину рога. Первое мгновение слышалось лишь сиплое шипение струи на бронзовом язычке. А следом чёрный рог на столе мелко задрожал, золотые пояса с валирийскими знаками налились угрюмым багрянцем, точно железо в углях, и из широкого раструба наружу, в ночной морской простор, выкатился короткий, утробный басовый рык. Это был даже не звук — скорее упругий толчок воздуха, от которого в каюте мелко зазвенело бронзовое зеркало на стене, пламя всех трёх свечей легло горизонтально, а по поверхности моря за кормой на сотню ярдов разошлась мелкая серебристая рябь, будто под водой ударил хвостом огромный кит. От золотых оков пахнуло сухим кузнечным зноем, завоняло грозовой гарью и палёной кожей на стыке рукава. Эурон тотчас разжал рукояти мехов, обрывая дутьё. Гул стих, багровые письмена померкли, оставив в ушах нудный колокольный звон. Никто не умер. Ни у кого из лёгких не повалила чёрная сажа, и ни одна капля крови не пролилась. Квентин Потрошитель, кривясь и тряся головой, словно пёс после купания, отнял ладони от ушей и сердито уставился на дымящийся кожаный рукав: — Чтоб вам морские черти в ухо так дудели, капитан! — без всякого подобострастия выругался лекарь, проверяя мизинцем, не пошла ли из слухового прохода руда. — У меня чуть зубы в дёснах не раскрошились! Работает ваша чёртова дудка, клянусь Цитаделью, работает от простых мехов — да только ещё один такой качок в закрытой каюте, и шпангоуты у «Молчаливой» разойдутся по швам! — Сырая кожа сгорит после трёх долгих гудков, сам вижу, — спокойно усмехнулся капитан, трогая нагревшееся золото устья. — Зато суть поймали верно. Завтра на Ржавом Гвозде у квохорского кузнеца выкуем насадной медный кожух с водяной рубашкой, поставим большие меха на поворотной дубовой тумбе на самом носу — и ни один вражеский корабль к нам на выстрел стрелы в здравом уме не подойдёт. Он аккуратно отсоединил меха, уложил остывающий рог обратно в бархатный ларь и повернулся к лекарю: — На сегодня с железом шабаш, Квентин. Уноси свитки к себе в рундук и разбирай дальше — особо выписывай всё, что сказано про зов глубинных гадов и огненные составы. И вели на камбузе подать сюда горячий ужин на двоих да кувшин путного вина. — Иду, капитан, пойду отмочу перепонки арборским! — проворчал лекарь, сгрёб тубус с пергаментами под мышку и выскользнул в коридор, плотно притворив за собой дверь. В каюте они остались вдвоём — лишь за кормовым окном мерно плескалась чёрная волна под крупными южными звёздами. И стоило шагам Квентина стихнуть на трапе, как Иллирия Серро шагнула от переборки к столу со вспыхнувшими злым зелёным огнём глазами. — Ты совсем ума лишился, Грейджой?! — вполголоса, но с такой яростной отповедью набросилась на него мирийка, что медные пряди рассыпались по плечам. — Дуть в проклятый валирийский рог посреди деревянной каюты, в открытом море, в десяти милях от скал?! А если бы эта чёрная труба лопнула у тебя под руками или вскипятила нам обоим кровь в жилах, как тем рабам из свитка?! Кто бы тогда вёл корабль — твои вчерашние пираты?! Грейджой неспешно сполоснул руки в бадье, смывая копоть и капли воска, вытер пальцы грубым полотенцем и с прищуром обернулся к раскрасневшейся от праведного гнева девушке: — Не шуми на всю корму, вахта услышит — решит, что ты меня сковородкой бьёшь, — хмыкнул он. — Раструб глядел в открытое окно, дутьё я дал в четверть мехов, а прежде чем качать, проверил толщину оковки и отвод воздуха. Без проверки вслепую отдавать такую штуку чужому кузнецу завтра утром только круглый дурак станет. Иллирия с десяток ударов сердца тяжело дышала, сверля его негодующим взглядом, потом провела ладонью по виску и вдруг заговорила совсем тихо, так что слышно было только им двоим: — И всё равно ты безумец… Ты ведь вовсе не тот человек, что брал галеру моего отца четыре дня назад, верно? Не знаю, какой демон или бог вселился в твою плоть минувшей ночью, и ни единой душе не пророню ни слова… Но прежний Вороний Глаз скорее отрубил бы себе пальцы, чем взялся за шило с клещами, как ремесленник, и уж подавно не стерпел бы, чтобы женщина смела на него кричать. Вороний Глаз медленно шагнул к ней вплотную, упёршись ладонью в дубовый косяк кормового окна в полушаге от её плеча. Сверху вниз он глядел на её запрокинутое лицо, на трепещущую жилку в ложбинке у тонкой шеи и на упрямо сжатые губы. — При людях кричать на капитана никому и не дозволено, а с глазу на глаз — спускай пар сколько влезет, дочка магистра, — с короткой тёплой усмешкой обронил он, тыльной стороной пальцев убирая со щеки Иллирии упрямую медную прядь. — Для всего здешнего мира я Эурон Вороний Глаз. И ежели пойдёшь со мной заодно, скоро и твой родной Мир, и лорды Вестероса запляшут под нашу дудку. А теперь садись к столу — остынем и поужинаем. Завтра на Ступенях работы невпроворот. Однако дотянуться до кубка с вином он не успел. Лежавший посреди стола шестифутовый чёрный рог Валирии сам собой издал тонкий, едва слышный стеклянный звон — под средним золотым обручем пробежала тусклая багровая искра, а где-то немыслимо глубоко под килем «Молчаливой», во мраке океанской впадины, что-то исполинское тяжело шевельнулось в ответ на дневной зов. ---------- Том 1. Глава 4. Медь, парус и женская гордость Ужин в капитанскую каюту принёс лично штурман Варос — старого немого стюарда Эурон от греха подальше перевёл драить котлы на камбуз, чтобы тот не пугал девушку своей безумной ухмылкой. Одноглазый мореход со сноровкой старого трактирщика расставил на дубовой столешнице глиняное блюдо с запечённой в пахучих травах морской рыбой, плошку маслин, горячие пресные лепёшки и пузатый кувшин густого, тёмного как гранатовый сок дорнийского вина из погребца покойного Саллахора. Стрельнув напоследок единственным хитрым глазом в сторону мирийки в тёмно-синем сукне, штурман крякнул в усы и выскользнул за дверь тише сквозняка. В каюте потрескивали три свечи, за распахнутым кормовым окном мерно шумела ночная волна, а по переборкам скользили мягкие золотистые блики. Капитан разлил вино по двум серебряным кубкам, подвинул один Иллирии и положил на её тарелку лучший кусок белой рыбы. Девушка ела неспешно, аккуратно пользуясь двумя пальцами и ломтиком лепёшки, как учили в богатых домах Вольных городов, но то и дело бросала из-под длинных ресниц быстрые, изучающие взгляды на человека напротив. Грейджой сидел, откинувшись на спинку тяжёлого кресла, в расстегнутой на груди льняной рубахе. Посиневшие после «вечерней тени» губы за день почти вернули нормальный цвет, под глазом темнела свежая ссадина от схватки в трюме, а крупные, жилистые руки в золотых перстнях спокойно лежали на столе. — Ты так меня буравишь взглядом, дочка магистра, будто прикидываешь, почём сдать мою тушу на опыты твоему новому знакомцу Квентину, — усмехнулся капитан, отпивая глоток терпкого дорнийского. — Выкладывай уже, что на языке вертится. Иллирия сделала маленький глоток из своего кубка — вино обожгло горло и бросило лёгкий румянец на её бледные высокие скулы. — Я видела сегодня утром, как сходились корабли в бухте, — негромко сказала она, покручивая серебряную ножку кубка тонкими пальцами. — Из кормового окна всё было как на ладони. Ты ведь нарочно подставил нос «Молчаливой» под залп скорпиона и арбалетов с каракки. — Вот как? — насмешливо приподнял бровь капитан. — И с чего же ты сделала такой смелый вывод? — Мой отец держал четырнадцать торговых и военных галер в Мире, — в голосе девушки прорезалась спокойная гордость наследницы морского дома. — Я с десяти лет сидела над его картами и слушала разговоры капитанов за столом. Ветер в бухте дул с юго-востока. Ты мог свободно зайти неповоротливой каракке под корму, где у пиратов не было ни одного стрелка, и выжечь их палубу за полчаса, не потеряв ни единого человека. Вместо этого ты согнал всех своих немых головорезов на узкий бак без единого щита и бросил их прямо на стальные болты. Ты избавился от старой команды чужими руками, верно? Вороний Глаз посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом и вдруг негромко, с неподдельным удовольствием рассмеялся. А девчонка-то оказалась с острой отцовской хваткой, далеко не комнатная неженка в шелках. С такой ясной головой немудрено, отчего родной дядюшка в Мире поспешил сбыть племянницу морским разбойникам, лишь бы не пускать к семейным верфям и печам. — Глаз что алмаз, Иллирия, — признал он без отпирательств. — Старая свора привыкла жрать человечину и резать полонянок без спросу. Оставить их за спиной — значило ждать ножа под ребро в первую же глухую ночь. Вот они сегодня и сложили буйные головы с пользой для дела, а мы получили чистую палубу и вменяемых моряков. Коробит такой расчёт? — Меня пугает другое, — она поставила кубок на стол и посмотрела ему прямо в лицо своими огромными, чуть раскосыми зелёными глазами. — Ты снял с меня оковы, вернул мне платье, накормил за своим столом и говоришь со мной как с равной. Но на этом корабле одна-единственная кровать, Эурон. И ты ещё утром сказал своему боцману, что оставляешь меня себе, пока я тебе не наскучу. Когда именно ты потребуешь плату за моё спасение? Сегодня ночью? В каюте стало тихо — лишь мерно плескалась да шипела чёрная вода под кормовым подзором. Эурон медленно отставил кубок, поднялся из-за стола и обошёл его, останавливаясь рядом с её табуретом. Иллирия не отшатнулась — только пальцы её побелели, вцепившись в край столешницы, да грудь под тёмно-синим сукном платья вздымалась так часто, будто она только что взбежала на крутую башню. Она ждала неизбежного с гордо поднятой головой, готовая заплатить телом за жизнь, но не желающая показывать слабость. Капитан протянул руку, взял её за подбородок — крепко, властно, но без всякой грубости — и заставил посмотреть на себя снизу вверх. Девушка была чертовски хороша: нежная, бархатистая кожа, пахнущая мирийским мылом и морской свежестью, густые медные локоны, рассыпавшиеся по плечам, и полные, чуть вздрагивающие губы, которые сейчас находились всего в паре вершков от его ладони. Любой нормальный здоровый мужик в тридцатипятилетнем теле, полном дурной пиратской крови, чувствовал это притяжение на уровне инстинктов. Иллирия тоже это почувствовала. Её зрачки расширились, дыхание сбилось, обжигая его запястье горячим воздухом, а в глубине глаз за колючей насторожённостью вдруг мелькнуло то самое тёмное, острое женское любопытство к сильному хищнику, который держит её жизнь в кулаке. Грейджой провёл большим пальцем по её нижней губе, ощущая, как мелкая дрожь пробежала по её шее до самых ключиц, и криво усмехнулся. — Заруби себе на носу одну простую вещь, дочка магистра, — негромко, в самые её полураскрытые губы проговорил Вороний Глаз. — Я не тащу в постель женщин, которые глядят на ложе как на плаху и стискивают зубы ради спасения шкуры. От прежнего хозяина этого корабля и без того хватает мерзости по углам, чтобы я ещё собственную каюту в застенок превращал. Он спокойно убрал руку от её лица, подошёл к широкой капитанской койке, снял сверху тяжёлое соболье покрывало и две подушки, после чего бросил их на свой походный сундук у противоположной переборки. — Кровать твоя, — бросил он через плечо, стягивая высокие морские сапоги. — Выспись как человек после трёх дней в железе. А когда ты сама захочешь, чтобы я к тебе прикоснулся — не за жизнь и не со страху за своё наследство, а потому что у тебя самой коленки дрожать начнут, — тогда и поговорим о плате. Иллирия осталась сидеть у стола, онемев от изумления, а скулы и шею её залила такая густая алая краска, какой не выжал бы и целый жбан крепкого дорнийского. За двадцать два года жизни в Мире вокруг богатой наследницы крутились десятки поклонников, наёмных капитанов и молодых магистров — одни рассыпались в медовых похвалах, другие пытались купить её расположение золотом, а старый Эурон просто посадил на цепь как красивую зверушку. Но чтобы пиратский капитан, в чьей власти она находилась целиком и полностью, вот так легко прочитал её мысли, походя задел женское самолюбие и ушёл спать на жёсткий сундук, оставив ей хозяйскую постель — это выбивало почву из-под ног сильнее любого насилия. — Ты… ты самый невыносимый и самодовольный человек во всех Семи Королевствах, Грейджой! — с внезапной горячностью выпалила она, вскакивая с табурета и сверкая зелёными глазами. — С чего ты вообще взял, что я когда-нибудь захочу подойти к пирату?! — С того, что ты уже сейчас злишься не потому, что я тебя напугал, а потому, что не остался, — с ленивой усмешкой отозвался Эурон, укладываясь спиной на соболью шкуру поверх широкого рундука и закладывая руки за голову. — Задуй свечи на столе, Иллирия. В шесть утра швартуемся на Ржавом Гвозде, день будет тяжёлый. Мгновение она стояла подле стола, кусая нижнюю губу и явно борясь с искушением запустить ему вслед серебряным кубком, потом сердито фыркнула, задула все три свечи и в потёмках скользнула под полог капитанского ложа. Спустя десяток долгих вдохов из-под балдахина донёсся её тихий, уже без прежней колючести голос: — Эурон? — Спи давай, — буркнул из темноты капитан. — Спасибо тебе… за сегодня. Грейджой ничего не ответил, только закрыл глаза и впервые за две жизни провалился в глубокий, спокойный сон без всяких трёхглазых ворон и ледяных пустошей. Остров Ржавый Гвоздь оправдывал своё прозвище до последнего ржавого обломка на отмелях. Когда на рассвете «Молчаливая» и «Ласточка» под проводкой одноглазого Вароса прошли сквозь узкую, зажатую между двумя рыжими от железняка утёсами горловину, перед ними открылась круглая, защищённая от всех ветров лагуна с чёрным галечным пляжем. У самой подошвы утёса лепилась пёстрая воровская слободка: пара длинных бревенчатых причалов на дубовых сваях, крытый эллинг с вытащенным на катки рассохшимся баркасом, три приземистые каменные кузни, из чьих труб валил едкий сизый чад земляного угля, да кривобокая двухъярусная корчма, сбитая из старых корабельных бортов под вывеской пробитого медного котла. У дальней стенки покачивалась на якоре всего одна посудина — пузатая плоскодонная барка контрабандистов из Простора, грузившая бочки с вяленой треской. — Чисто, как по заказу, капитан! — довольно осклабился у румпеля Варос, когда «Молчаливая» под полуспущенным полотнищем мягко притёрлась к главному быку причала. — Ни единого лишнего паруса с Кровавого Камня! Старик Горхо не терпит поножовщины в своей бухте — у него вон на гребне скалы три тяжёлых камнемёта глядят прямиком на входной фарватер, так что здесь даже Салладор Саан швартуется смирно и платит за ковку чистым золотом. — Тем лучше для нас, — кивнул Вороний Глаз, окидывая взглядом берег. — Тормонд! Оставляешь на обоих судах половинную стражу со взведёнными арбалетами, чужих с берега близко к сходням не подпускать. Шестерых парней со мной и Квентином — понесёте ларь с медью и пергаменты в кузню. Варос — на тебе корчма: подберёшь к закату четверть сотни самых жилистых и не спившихся матросов из тех, кто застрял без судна. Особо высматривай плотников, парусников да земляков с Железных островов, ежели занесло кого. — Сделаем чище некуда, милорд! — приложил два пальца к виску одноглазый лоцман. Через четверть часа Эурон в сопровождении огромного Тормонда Пайка, лекаря Квентина и четвёрки матросов, тащивших кованый ларь с валирийским рогом и мешок ломаной листовой меди из трюма каракки, вошёл под закопчённый каменный свод главной кузницы. Внутри стоял жар, как в преисподней, и оглушительно звенело железо. Четверо полуголых подмастерьев в прожжённых кожаных передниках налегали на огромные, в сажень вышиной, меха у двух горнов и вразмах били кувалдами по алой полосе якорного веретёна, а у главной наковальни распоряжался сам хозяин — коренастый, широкий в кости ровно дубовая бочка старик с седой бородой, заплетённой в две косы на квохорский лад, и мощными предплечьями в давних белых отметинах кузнечной окалины. Увидев входящих вооружённых людей и человека с чёрной повязкой на глазу, кузнец поднял тяжёлый ручник, останавливая работу подручных, и вытер лоб тыльной стороной кожаной рукавицы. — Если вы пришли грабить, одноглазый, то на скале над вашей чёрной лоханкой стоят три катапульты с горшками горящего каменного масла, — без всякого предисловия глухо пророкотал старик. — А если чиниться или ковать — показывайте серебро. Капитан усмехнулся, достал из кошеля на поясе два полновесных золотых дракона Вестероса и со звоном бросил их прямо на холодную часть наковальни. — Драконы сгодятся, мастер Горхо? — спросил капитан. — Обижать мастеровых у меня обычая нет. Нужна крепкая ковка по меди, железу и дереву на три дня. Квохорец подцепил золотой заскорузлым пальцем, попробовал на зуб и степенно кивнул: — Золото старого короля Роберта всегда в цене. Чего ковать надо, капитан? Якоря, цепи или сабли перетачивать? — Сабли подождут. — Грейджой знаком велел матросам водрузить длинный ларь на край верстака, махом отослал и своих людей, и кузнечных подручных наружу к бочке с водой, после чего откинул крышку и расстелил на плахах широкий лист плотного пергамента, исчерченный на рассвете углём под бронзовую линейку. Оставшись с гостем с глазу на глаз в жарком гуле горнов, Горхо шагнул к верстаку, покосился сперва на шестифутовый чёрный рог с золотыми поясами в ларе — отчего его кустистые сивые брови сошлись на переносице, — а следом уткнулся в чертёж. Но вместо почтительного трепета старый квохорец вдруг смачно сплюнул в бадью с окалиной и сердито уставился на капитана исподлобья. — Ты меня за портового жестянщика держишь или сам смерти ищешь, одноглазый? — без обиняков прогремел кузнец, тыча обожжённым толстым перстом в разрез двойного медного кожуха. — Я в Квохоре тридцать лет у больших печей стоял и знаю, как греется проклятая валирийская сталь, когда в ней просыпается старая кровь! Ты нарисовал медную рубашку в четверть пальца толщиной на оловянном припое и закрыл наглухо сверху пробкой! Да при первом же полном качке мехов вода внутри закипит в единый вдох, олово потечёт соплями, а паром разорвёт медь так, что и тебе, и твоему качальщику черепа медными осколками снесёт! Вороний Глаз с прищуром глянул на ворчливого старика — и внутри даже потеплело: перед ним стоял настоящий мастер старой закалки, а не безмолвный угодник. — Припой я велел класть серебряный, а не оловянный, глаза протри, дед, — в тон ему жёстко отбрил Эурон, ничуть не повышая голоса. — И сверху вон она, косая трубка прочерчена для сброса пара в сторону от рук. А вот насчёт толщины меди — твоя правда: бери лист в полпальца и клепай внахлёст с проковкой шва, чтоб держало как клёпаный котёл. Горхо недоверчиво хмыкнул в седые косы, снова склонился над углём, провёл ногтем по выносной паровой трубке и буркнул уже куда тише: — Ишь ты, и впрямь отвод нарисован, в угле сразу не разглядел… Чертишь ты больно мудрёно, капитан, будто у архимейстеров или в самом Квохоре руку ставил. Значит, сам чёрный рог в горн совать не нужно? — Твой горн эту сталь всё едино не возьмёт, только меха зря порвёшь, — кивнул капитан. — Сажаешь внутреннюю гильзу плотно на золотой обод устья через промасленную кожу, а снаружи напаиваешь водяной бочонок на две кварты с заливной воронкой. Пока вода кипит и гонит пар в трубку, жар от рога не спалит кожаный рукав. Кузнец с азартным ворчанием поскрёб бороду, схватывая умысел на лету: — Кипящая вода весь лютый жар на себя заберёт… Ловко выдумано, козёл меня забодай! А эта пластинка внутри медного раструба зачем? — Упругий язычок из тонкой кованой бронзы и откидной клапан, чтобы калёный дух не ударил назад в меха. Сами меха сколотишь большие, двухкамерные, с ровным дутьём и длинной железной рукоятью под двоих здоровяков, и намертво посадишь вместе с рогом на единую поворотную дубовую тумбу, как у тяжёлого стреломёта. За двое суток управишься? Старик снова насупился, прикидывая объём ковки, но в глубоко посаженных глазах уже горел упрямый ремесленный задор: — За двое суток скую, ежели парни спать станут впересменку у горна, — отрубил Горхо, хлопая тяжёлой ладонью по плахам. — Медь твоя, бронзу на язычок отолью к полудню, а поворотную тумбу на кованом шкворне соберут плотники на берегу. Но за такую спешку и за молчание положь пять золотых драконов! — Положу шесть, ежели за те же дни твои корабелы и парусники поставят мне на «Молчаливую» вторую наклонную мачту к корме, выдвинут шестифутовый бушприт и перекроят мой прямой шёлковый парус на два косых крыла вот по этому листу. — Грейджой вынул из-за пазухи второй пергамент с парусностью двухмачтовой шебеки и раскладкой литого железа вдоль киля. — Да переплавишь сто восемьдесят пудов трофейного железного лома с каракки в плоские килевые чушки взамен дикого камня. Горхо ухватил второй лист, повертел перед носом, зычно кликнул с порога жилистого старика-корабела с теслом за кушаком, и оба седобородых деда долго, с бранью и стуком кулаков по верстаку спорили на гортанном квохорском наречии, доказывая капитану, что при такой высоте рей корабль черпнёт бортом на первом же крутом порыве, пока Грейджой углём прямо на досках не растолковал им, как три сотни пудов литого железа на киле удержат узкий корпус крепче корней чардрева. — Ну, гляди сам, одноглазый: на попутной волне узел хода потеряешь, зато в крутой встречный ветер пойдёшь там, где всякая галера вёсла обломает, — сдался наконец корабел, вытирая лоб стружкой. — За три дня сладим, коль твои молодцы подсобят брёвна ворочать да балласт в трюме перестилать! — По рукам, — Эурон со звоном отсчитал на наковальню ещё четыре золотых. — Остаток — как проверим ход на воде. Тормонд! Встаёшь у кузни с четвёркой арбалетчиков беречь ларь с рогом и глядеть, чтобы горны не гасли ни днём ни ночью. Работа в лагуне закипела такая, какой эти сонные скалы не видели со времён Войны Девятигрошовых Королей. Сам Эурон не сидел в каюте сложа руки. Сбросив капитанский дублет и оставшись в простой рабочей рубахе, он половину дня провёл на эллинге и в трюме «Молчаливой», лично отмеряя со стариком-корабелом место под степс новой бизань-мачты, проверяя укладку первых отлитых в кузнице тяжёлых железных чушек вдоль дубового кильсона вместо выкинутого за борт булыжника и показывая матросам, как вязать новые блоки под косые реи. Поначалу нанятые матросы и старые немые гребцы дичились того, что грозный Вороний Глаз сам лазает по трюму с отвесом и мелом, проверяет пазы обшивки и кроет трёхэтажным матом плотника за криво забитый нагель. Но очень скоро этот деловой, хозяйский подход произвёл на людей куда более сильное впечатление, чем любые казни: матросы быстро смекнули, что их новый капитан знает корабль от клотика до киля лучше любого верфяного мастера, и обмануть его или схалтурить на оснастке просто невозможно. К вечеру первого дня из прибрежного кабака вернулся довольный Кривой Варос, ведя за собой пёструю, но крепкую ватагу из двадцати семи человек. Одноглазый штурман не подвёл: среди нанятых головорезов не было ни пьяных оборванцев, ни мутных личностей с Кровавого Камня. Пятнадцать человек оказались бывшими матросами и стрелками у скорпионов со сгоревшей луну назад мирийской охранной галеры, сидевшими на Ржавом Гвозде без ломаного гроша за душой; четверо — беглые плотники и канатчики из Волантиса; а ещё восьмеро — к немалому удовольствию Тормонда Пайка — оказались земляками с Железных островов, младшими сыновьями и бастардами мелких капитанов с Харлоу и Старого Вика, которые подались в наёмники на Восток ещё два года назад. Грейджой перекинулся словом с каждым новичком, велел Квентину выдать под запись в счётном свитке по три серебряных оленя задатка и разбил пополнение между «Молчаливой» и «Ласточкой». Теперь на двух судах под его началом набралась добрая сотня зрячих, горластых и прикормленных звонким серебром моряков с новыми мирийскими самострелами и доброй сталью. А на второй день после полудня на борт «Молчаливой» неожиданно попросилась сама Иллирия. Девушка вышла из кормовой каюты на залитую солнцем палубу, жмурясь от яркого света и придерживая рукой поля лёгкой соломенной шляпки, которую ей раздобыл на берегу пронырливый Варос. Пока матросы наверху меняли такелаж и ставили на носу тяжёлую поворотную тумбу под будущий медный раструб рога, Иллирия нашла Вороньего Глаза на полубаке у трофейного скорпиона и, дождавшись, когда рабочие отойдут к мачте, тихо заговорила: — Ты вчера спрашивал про зажигательные смеси и стеклодувов в Мире, Эурон. Я посмотрела утром на то, как твой лекарь Квентин разбирает старые свитки огнеделов из Асшая, и как вы вчера жгли галеру пиратов обычным китовым жиром со смолой. — И что скажет дочь мастера зеркал? — Эурон обтёр измазанные смолой ладони ветошью и с живым любопытством обернулся к девушке. — Китовый жир со смолой гаснет, если залить его песком или сбить парусом, — Иллирия понизила голос, и в её зелёных глазах зажёгся азарт человека, знающего цену настоящему семейному секрету. — В стекольных мастерских моего отца в Мире мы варили другой состав для розжига печей, который втрое дешевле алхимического дикого огня из Королевской Гавани, но не взрывается от качки в трюме. Нужно сырое каменное масло, какое возят в бочках из Асшая или собирают в чёрных ключах у Квохора, негашёная известка, сера и сосновая живица. Если запаять эту смесь в тонкостенные стеклянные шары с фитилём, пропитанным селитрой — при ударе о мокрую палубу шар разбивается, известка от морской воды даёт страшный жар, и чёрная смола вспыхивает прямо на воде. Её невозможно потушить ни водой, ни тряпками. Эурон смерил мирийку долгим, пристальным взглядом. Лучше и желать было нечего — жгучая морская смесь с негашёной известью, втрое дешевле и куда послушнее капризного «дикого огня» алхимиков Королевской Гавани, способного от одной дневной жары разнести в щепки собственный трюм. — У старика Горхо на берегу есть запасы каменного масла для камнемётов, серы и известки? — тут же спросил он. — Есть, я уже выспросила через твоего одноглазого лоцмана, — с тонкой, горделивой усмешкой отозвалась Иллирия. — А в трюме взятой вами «Ласточки» стоит в соломе три сотни пустых тонкостенных шаров из наших же печей дома Серро, что везли аптекарям Староместа. Выдели мне на берегу каменный сарай подальше от горнов, лекаря Квентина да двоих трезвых матросов — к завтрашнему рассвету мы зальём и запаяем тебе сотню огненных шаров под пращи и камнемёты. — К рассвету сделаешь две сотни, Иллирия, — жёстко прибавил капитан, когда рабочие на полубаке отошли ещё дальше к вантам. — На Ступенях тишина обманчивая: нагрянут дружки покойного Саллахора с Кровавого Камня — сотней склянок от целой флотилии не отмашешься. Зелёные глаза девушки тут же метнули в него острую, сердитую молнию — наедине она спускать капризы не собиралась: — Ты думаешь, мы репу в бочки солим, Грейджой?! — вполголоса отрезала она, гневно сдвинув тонкие брови. — Это сырая каменная смола с негашёной известью! Стоит одному сонно клюнувшему матросу пролить каплю воды в корыто при засыпке или перегреть сургуч у горлышка — и весь каменный сарай взлетит на воздух вместе со мной и твоим драгоценным лекарем! Я сделаю ровно столько шаров, сколько успею запаять чистыми руками без спешки — полторы сотни, и ни единой склянкой больше! Хочешь гнать брак — садись к жаровне сам! Грейджой мгновение смотрел в её раскрасневшееся, упрямое лицо, а затем хмыкнул, шагнул ближе и, взяв её узкую ладонь в свою широкую, пропахшую смолой и железом пятерню, коротко коснулся губами костяшек: — Ладно, полторы сотни так полторы сотни — твоя взяла, мастер Серро. Живой ты мне куда нужнее, чем поджаренной. Бери Квентина, выбирай самых аккуратных ребят и хозяйничай на берегу — за всё, что возьмёшь у Горхо, расплачусь золотом. Иллирия, всё ещё сердито вздёргивая подбородок после перепалки, руку тем не менее не отняла — её горячие пальцы на миг крепко ответили на пожатие, а взгляд задержался на его губах чуть дольше, чем требовал разговор о сере и смоле. Но не успели они спуститься к сходням, как с вершины сторожевого утёса у входа в лагуну вдруг трижды ударил тяжёлый медный гонг кузнеца Горхо — сигнал тревоги. Вороний Глаз мгновенно отпустил руку девушки, в три прыжка взлетел по вантам на третью ступеньку над фальшбортом и вскинул подзорную трубу к правому глазу. В двух милях к югу от узкого входа в лагуну Ржавого Гвоздя, огибая скалистую гряду на всех парусах и вёслах, в кильватерном строю шли три крупных боевых корабля с чёрными корпусами и вымпелами, на которых скалился красный череп в золотой короне. Стоявший рядом на мостике Кривой Варос шумно выматерился сквозь зубы: — Тьфу ты, пропасть, капитан! Это вымпелы Скорпиона — правой руки пиратского короля с Кровавого Камня! Одноухий Саллахор отстёгивал им половину грабежа за покровительство в южных проливах. Видать, рыбаки донесли про дым его сгоревшей посудины, и шакалы явились по горячему следу поглядеть, кто залез в их вотчину! Эурон опустил трубу, и в его единственном открытом глазу зажёгся холодный, хищный огонёк. Три тяжёлые боевые галеры у самого входа в узкое горло лагуны. А на берегу в кузне Горхо как раз остужали пропаянный серебром медный кожух валирийского рога, и в каменном амбаре стояли двадцать бочек густой ворвани вперемешку со свежей бычьей рудой. — Бегать мы от них не станем, Варос, — ровно бросил капитан, оборачиваясь к сбежавшейся на шкафут команде. — Сами пожаловали в западню — на их шкурах обновку и опробуем! Тормонд! Тащи бегом из кузни рог со станиной и мехами на правый утёс! Варос, Квентин — двадцать бочек ворвани и скотской крови с бойни катите на карниз к самой горловине! Поглядим сейчас, водятся ли в здешней бездне взаправдашние кракены, или старый Эурон только в кабаках байки травил! ---------- Том 1. Глава 5. Ужин из глубин Узкая горловина пролива перед лагуной Ржавого Гвоздя уходила отвесными гранитными стенами прямо в чёрно-синюю океанскую бездну. Штурман Варос не соврал: сразу за входным порогом, где кончалась отмель, дно обрывалось в бездонную морскую расселину, куда веками сбрасывали падаль и битый камень со всего архипелага. На плоском каменном уступе правого мыса, на высоте тридцати футов над водой, кипела лихорадочная работа. Восьмеро дюжих матросов во главе с могучим Тормондом Пайком на канатах вволокли на утёс только что сбитую в мастерской Горхо дубовую поворотную раму и намертво расклинили её железными костылями в расселинах базальта. На массивном деревянном ложе, точно ствол невиданного осадного орудия, лёг шестифутовый чёрный рог Валирии. Узкое его устье теперь охватывал клёпаный медный бочонок на серебряном припое, откуда сквозь промасленный кожаный рукав на стальных кольцах тянулся привод к большим двухкамерным кузнечным мехам с длинным кованым рычагом. Сам кузнец Горхо, тяжело отдуваясь в седую бороду, залил из ведра в верхнюю воронку медной рубашки две кварты холодной колодезной воды и закрутил притёртую винтовую пробку с медной отводной трубкой. — Медь полпальца толщиной, припой серебряный, капитан! — пророкотал старик, утирая пот рукавицей. — Выдержит жар хоть из самой пасти Балериона, пока вода внутри не выкипит! Тем временем внизу, на самом краю скального карниза над бурунами входного течения, люди Вароса и лекаря Квентина уже выбили днища у двадцати пузатых бочек с протухшей китовой ворванью, рыбьей требухой и густой бычьей кровью со скотобойни, после чего дружно спихнули их с обрыва в море. Течение подхватило маслянистую, багрово-бурую жижу и понесло широким шлейфом наружу из пролива — как раз навстречу трём чёрным галерам с Кровавого Камня. Эурон стоял на краю утёса, наблюдая в подзорную трубу за приближающимся противником. Головная двухмачтовая галера «Красный Скорпион» — сто двадцать вёсел, окованный бронзой таран и высокая носовая башенка с тяжёлым стреломётом — уже входила в широкую воронку перед горловиной лагуны, меньше чем в трёх кабельтовых от мыса. За ней на расстоянии кабельтова шли ещё два корабля поменьше, забитые под завязку абордажниками в воронёных кольчугах и пёстрых тирошийских плащах. На носовой площадке головной галеры высился сам вожак стаи — долговязый, сухой как тарань дорниец-отступник по кличке Скорпион в чешуйчатом панцире и золочёном шеломе с гребнем из алых перьев. Завидев на волнах бурые разводы жирной ворвани и сукровицы, пиратский главарь явно рассудил, будто в бухте чистят трюмы или бьют скотину, и даже не убавил гребли: кормовой бубен бил частую штурмовую дробь, гоня судно прямиком в каменное горло на таран стоявшей у причала «Молчаливой». — Варос, Иллирия! — скомандовал капитан, складывая трубу. — Ваши люди с пращами и зажигательными колбами готовы? — На обеих скалах сидят тридцать стрелков и пращников, милорд, — отозвалась стоявшая за его спиной Иллирия. Девушка была в мужской кожаной безрукавке поверх подобранного платья, с туго заплетённой медной косой и связкой запальных фитилей в руке; глаза её лихорадочно блестели от близости боя. — У каждого по три стеклянных шара с нашей смесью. Если кто-то из пиратов прорвётся в горловину — засыплем сверху огнём. — Квентин, что там в асшайском свитке говорилось про настройку тона? — повернулся Грейджой к лекарю, который прижимал к груди кожаный тубус. — Третье кольцо от раструба, капитан! — прокричал сквозь шум прибоя школяр. — В свитке сказано: если сдвинуть третье золотое кольцо на два пальца к устью, рог даёт самый низкий, донный гул — тот, что будит левиафанов и кракенов в чёрных впадинах! Вороний Глаз подошёл к станине, взялся обеими руками за широкое золотое кольцо с валирийскими глифами и с усилием провернул его по пазам на два дюйма вперёд, до глухого металлического щелчка. От чёрного рога под пальцами сразу побежала мелкая, злая вибрация, словно внутри проснулся хищный зверь. До носа «Красного Скорпиона» оставалось двести ярдов. Корабль пиратов как раз вошёл в самую середину расплывшегося над бездонной впадиной кроваво-жирового пятна. — Всем на утёсе забить уши воском с паклей до упора! — зычно скомандовал Эурон, сам вгоняя в уши два тугих восковых катышка с овечьей шерстью и сдвигая повязку с левого глаза, чтобы видеть и воду, и воздух насквозь. — Тормонд, на рычаг! Гони воздух во всю мощь по моей отмашке! Семифутовый бастард смачно плюнул на широченные ладони, упёрся подкованными каблуками в уступ скалы и обеими ручищами налёг на кованое плечо двухкамерных мехов. — Давай! — махнул рукой капитан, наводя раструб рога на поворотной тумбе под углом вниз, прямо в тёмную воду перед форштевнем флагманской галеры. Тормонд с медвежьим хэканьем вдавил рычаг до упора и тут же перехватил второй ход. Тугая струя воздуха со свистом пробила бронзовый клапан внутри ледяного медного кожуха и раскачала древнюю валирийскую спираль во всю её страшную мощь. Недавняя проба в каюте показалась после этого комариным писком. Все семь золотых обручей на шестифутовом чёрном роге разом полыхнули нестерпимым бело-багровым калением, точно полоса стали в кузнечном горне. Вода в медной рубашке забурлила в три удара сердца, выплюнув из отводной трубки тугую белую струю свистящего пара, а из широкого раструба над проливом рухнул такой утробный, первобытный рёв, что под подошвами мелкой дрожью пошёл вековой базальт Ржавого Гвоздя. Залепленные воском уши почти не пропускали верхнего грохота — но рёбра, корни зубов и колени сквозь подошвы сапог затрясло такой тяжёлой подземной дрожью, словно прямо под островом разверзлось жерло древнего вулкана Валирии. Левым, багрово-чёрным глазом Грейджой видел, как из устья рога в тёмную воду пролива уходят широкие круги мерцающего тёмно-алого свечения, пробивая толщу моря на сотни саженей вниз, прямо в чёрную океанскую расщелину. На палубах трёх пиратских галер внизу начался сущий ад. От невидимого удара, выворачивающего нутро, и чёрного колдовского ужаса матросы и абордажники на палубе «Красного Скорпиона» посыпались на доски как подрубленные, зажимая ладонями кровоточащие уши и выворачиваясь желчью прямо под ноги. Бубенщик на корме выронил колотушки, гребцы побросали вёсла вразнобой, круша веретёна друг о друга, и неуправляемый стодвадцативёсельник широким бортом развернуло поперёк жирного кровавого пятна. — Налегай, Тормонд, ещё тридцать счётов держи ровный качок! — рявкнул Вороний Глаз, не сводя багрово-чёрного глаза с тёмной бездны под килем застывшей галеры. Десять ударов сердца. Двадцать. Из пароотводной трубки медного кожуха со свистом бил крутой кипяток, но серебряный припой Горхо держал намертво. На третьем десятке вдохов вода в трёх кабельтовых от скал вдруг перестала биться мелкой рябью — она жутко, против естества вздулась гладким свинцовым куполом, а со дна бездонной расселины повалили тысячи серебристых пузырей, шибанув в воздух болотным илом и звериным мускусом. Левый глаз Эурона уловил в чёрной глубине под килем «Красного Скорпиона» исполинскую, светящуюся тусклым багровым огнём тень, по сравнению с которой стодвадцативёсельная боевая галера казалась ореховой скорлупкой. — Стой, бросай рычаг! — Капитан с силой хлопнул Тормонда по мокрому плечу, останавливая меха. Гул рога оборвался. Над проливом повисла мёртвая, зловещая тишина, в которой было слышно только, как шипит пар из медного кожуха да стонут оглушённые пираты на палубах. Сам вожак Скорпион на баке головного судна с натугой поднялся с колен, придерживая съехавший золочёный шелом и размазывая по скулам текущую из ушей руду. Он мутно глянул на утёс, перевёл глаза за планширь, в почерневшую от ворвани и бурлящих пузырей пучину — и худое лицо дорнийца перекосило животным, леденящим душу ужасом. — Назад… — сорванным шёпотом прохрипел дорниец, пятясь от фальшборта к мачте. — Табань вёслами! Руби мачты, назад! Поздно. Из вспенившейся кровавой воды по обе стороны «Красного Скорпиона» с грохотом водопада взметнулись вверх четыре чудовищных, толщиной с вековой дуб щупальца цвета старого свинца, усаженные двумя рядами роговых присосок с кривыми, как абордажные крючья, костяными зубьями в каждой. Раздался звук, похожий на выстрел осадной требушеты — это первое щупальце длиной в полсотни футов со всего маху обрушилось сверху на грот-мачту флагмана, переломив её пополам вместе с реями и парусом, а три других намертво опоясали корпус галеры поперёк миделя, вдавливая фальшборт и круша дубовые шпангоуты как сухую солому. Деревянный корпус стодвадцативёсельного корабля жалобно, протяжно застонал. С палубы в воду посыпались десятки обезумевших от ужаса пиратов. Те, кто пытался рубить свинцово-серую плоть мечами и топорами, отлетали за борт с переломанными хребтами от одного судорожного сокращения гигантских мускулов, а из воды у самого носа галеры показалась верхушка куполообразной туши и круглый, размером с тележное колесо жёлтый глаз с вертикальным чёрным зрачком, налитый голодной яростью от звука рога и запаха крови. Ещё одна судорожная схватка исполинских щупалец — и «Красный Скорпион» с пушечным грохотом переломился по килю надвое, задрав к небу корму и таранный нос, а в следующий миг ушёл в ревущую пенную воронку вместе со своим главарём, гребцами и боевыми башнями. Стоявшие на каменном карнизе матросы «Молчаливой», старый кузнец Горхо и даже тёртый десятник Тормонд Пайк застыли столбами, выковыривая воск из ушей. Одно дело — травить под кислый эль кабацкие небылицы о морских чудищах, и совсем иное — собственными глазами глядеть, как твой капитан качком железного рычага поднимает со дна бездны тварь, ломающую стодвадцативёсельную галеру пополам, словно сухую лепёшку. Командиры двух других пиратских галер, шедших следом за флагманом, при виде этой картины окончательно потеряли рассудок от ужаса. Забыв про всякий строй и приказы, оба корабля в панике попытались развернуться на месте в узком проливе перед горловиной, сцепились вёслами, с треском ломая их друг о друга, и течением их понесло прямо под скальные карнизы входных ворот лагуны. Грейджой медлить не стал: пока глубинный зверь ушёл во мрак расщелины пировать сотней утопленников и бочками ворвани, две оставшиеся у скал посудины требовалось дожать огнём и сталью. — Иллирия, Варос! — гаркнул Вороний Глаз вниз на уступ. — Огненные шары по левой галере! Правую не жечь — возьмём целёхонькой в свой строй! Тормонд, со стрелками бегом на баркас — бери правую посудину на испуг, покуда они там портки от страха отстирывают! С обеих скал над горловиной пролива одновременно свистнули три десятка пращей, а с уступа ухнула малая катапульта Горхо. Вниз, на палубу застрявшей у левого берега пиратской галеры, градом посыпались тонкостенные стеклянные шары из мирийских мастерских дома Серро, начинённые каменным маслом, серой и негашёной известью. Звон бьющегося о настил и мокрые вёсла тонкого мирийского стекла слился в короткую хрустальную россыпь — и тут же, едва солёные брызги и пропитанные селитрой фитили тронули негашёную известь, вся середина пиратской галеры взметнулась слепящим бело-жёлтым пламенем. Семейный состав дома Серро сработал страшно и безотказно. Горящая каменная смола с кипящей известью разлилась по мокрым доскам и забортной волне сплошным огненным ковром. Пираты кинулись было сбивать пламя куртками да плескать черпаками из-за борта, но от морской воды лютое варево лишь взрывалось снопами белых искр, прожигая дуб до трюма. Не прошло и полусотни вдохов, как вторая галера обратилась в ревущий плавучий костёр, с которого уцелевшие головорезы горохом сыпались за борт и гребли к прибрежным валунам. Экипаж третьей галеры, зажатой у правого пирса, даже не стал дожидаться подхода баркаса с арбалетчиками Тормонда Пайка. Едва на борт соседнего судна упали первые стеклянные гранаты, а из морской пучины позади ещё поднимались кровавые пузыри на месте гибели «Красного Скорпиона», пираты третьей посудины сами срубили вымпел Кровавого Камня, побросали сабли в воду и повалились на колени на шкафуте с воплями о пощаде. Вся схватка у горловины Ржавого Гвоздя уложилась в четверть песочной склянки. Ни один человек из команды Эурона не получил даже царапины. К вечеру третьего дня лагуна Ржавого Гвоздя гудела от победного торжества. Трофейная восьмидесятивёсельная галера — бывшая «Чёрная Вдова» из флота Кровавого Камня, которую капитан тут же переименовал в «Быструю», — стояла у причала рядом с перестроенной «Молчаливой» и купеческой караккой «Ласточка». Из сотни с лишним пленных разбойников со второй и третьей галер Варос с Тормондом отобрали на скамьи шестьдесят самых жилистых и послушных гребцов, а прочий сброд сдали кузнецу Горхо в каменоломни и к мехам в зачёт платы за корабельную починку да съестные припасы. Сама «Молчаливая» после трёх суток круглосуточной работы квохорских корабелов преобразилась до неузнаваемости. Взамен прежнего одинокого столба с неповоротливым прямым полотнищем над тёмно-бурым корпусом теперь хищно клонились назад две высокие мачты с длинными составными реями и острыми треугольными парусами из перекроенного алого шёлка, а к вынесенному вперёд бушприту тянулись две тугие носовые косынки. В трюме вдоль киля легли сто восемьдесят пудов плоских железных чушек, на полубаке грозно топорщил стальные плечи трофейный стреломёт, а сразу за носовой девой под просмолённым парусиновым чехлом замер на поворотной тумбе «Драконий Пастух» с медным водяным кожухом и большими мехами. Вместо одинокого корабля с полусотней безъязыких безумцев под рукой Эурона Грейджоя теперь шли три боевых вымпела и сто шестьдесят злых, спаянных первой громкой добычей и звонким серебром моряков, глядевших на своего одноглазого вожака с суеверной опаской. По случаю окончания починки кораблей и разгрома эскадры Скорпиона Грейджой выкатил команде на берегу пять бочек трофейного эля и двух жареных быков, оставив на пиру следить за порядком Тормонда Пайка, Вароса и лекаря Квентина, который уже вовсю резался с квохорским кузнецом Горхо в кости на золотые драконы. Сам же капитан на закате вернулся на борт опустевшей «Молчаливой» и спустился в свою кормовую каюту. За эти трое суток он вымотался как на штормовой вахте — плечи ломило от кувалды и тугих шкотов, ладони пестрели мелкими ожогами от негашёной извести и горячей смолы, но в груди пело знакомое, хмельное чувство мастера, который собственными руками и головой собрал из полугнилого старья грозную боевую снасть. Толкнув дубовую дверь каюты, Вороний Глаз переступил порог и остановился. В каюте уже горели свечи, а посреди помещения, спиной к открытому кормовому окну, за которым догорала багровая полоса южного заката, стояла широкая деревянная бадья, до краев наполненная горячей пресной водой, над которой поднимался густой ароматный пар с запахом каких-то южных трав. У бадьи стояла Иллирия. Закрытое синее платье и мужская кожаная безрукавка, в которой она днём распоряжалась пращниками на карнизе, лежали аккуратной стопкой на сундуке. На девушке осталась лишь та самая длинная белая капитанская рубаха тонкого дорнийского полотна, брошенная ей в первое утро — верхние тесёмки у ключиц были распущены, открывая гладкие, золочённые закатным багрянцем плечи и крутую ложбинку груди, а босые ступни тонули в чёрном собольем меху посреди настила. Медные волосы были распущены и тяжёлым водопадом спадали ниже талии. Увидев шагнувшего за порог Эурона, она не попятилась и не кинулась прикрываться — лишь молча задвинула за его спиной тяжёлый дверной засов, взяла со стола серебряный кубок с тёмным вином и шагнула к нему вплотную. — Я велела юнгам с камбуза натаскать два котла кипятка, пока твои головорезы горланят песни у костров, — глуховато произнесла Иллирия, глядя ему в лицо потемневшими до черноты зелёными глазами, в которых рядом с женским притяжением всё ещё полыхала нерасплёсканная дневная буря. — Выпей. И скажи мне одну вещь, покуда за этой дверью нас никто не слышит. Капитан принял кубок, отпил густого терпкого вина и поставил серебро на угол стола, с интересом глядя на то, как мелко вздрагивают её тонкие пальцы. — И за что же мне сейчас прилетит на орехи, дочка магистра? — хмыкнул он. — Вроде бы победу празднуем, три корабля на якорях и ни единой царапины у команды. — За то, что ты проклятый, безголовый безумец, Эурон Грейджой! — вдруг сорвавшимся, злым шёпотом выпалила мирийка и со всего маху упёрлась обеими раскрытыми ладонями в его твёрдую грудь, словно не зная — оттолкнуть его или вцепиться в ворот рубахи. — При матросах на скале я губы до крови искусала, чтобы слова поперёк тебе не пикнуть, но здесь скажу в глаза: ты хоть понимаешь, какую бездну сегодня разбудил в тридцати шагах от собственного берега?! Тварь в полторы сотни футов длиной! А ну как ей показалось бы мало одной пиратской посудины и она поползла бы в нашу лагуну крушить «Молчаливую» вместе со всеми нами?! Ты играешь с огнём Валирии и чудищами преисподней так, будто кости в кабаке мечешь! Грейджой перехватил её горячие запястья у своей груди, не давая убрать руки, и посмотрел сверху вниз без тени насмешки — прямо, тяжело и жарко: — В узкую горловину лагуны через двухсаженный каменный порог эта туша брюхом не пролезла бы при всём желании, Иллирия — я промерил глубину лотом ещё позавчера утром. А не позови мы сегодня зверя на внешнего Скорпиона, эти три галеры ворвались бы на вёслах внутрь и перерезали половину наших людей прямо на эллинге. На войне не бывает чистеньких ходов без риска, девочка. Либо ты держишь за горло чудовищ, либо чудовища жрут тебя. Иллирия прерывисто, шумно выдохнула сквозь приоткрытые губы; яростный румянец на её высоких скулах не спадал, но пальцы под его ладонями вдруг разжались и сами скользнули к кожаной шнуровке его просоленной рабочей рубахи. — Ненавижу, когда у тебя на каждую мою отповедь готов трезвый расчёт… — прошептала она уже совсем иным, сбившимся голосом, сдирая с его широких шрамированных плеч грубое полотно. — У меня на том утёсе сердце чуть из рёбер не выскочило, когда вода встала куполом, а ты стоял у мехов с таким лицом, будто парус латаешь… Она приподнялась на цыпочки на тёмном собольем меху, оказавшись губами в полупальце от его губ: — Чёрт с тобой, Вороний Глаз — твоя взяла. Колени у меня и впрямь дрожат с самого полудня, только попробуй ещё раз заикнуться про свой проклятый сундук у стены… сегодня хозяйская постель широка для двоих. Договаривать больше ничего не требовалось. Вороний Глаз одним движением подхватил её под упругие бёдра, отрывая от палубы. Иллирия тихо ахнула, обвивая его шею руками и зарываясь пальцами в его густые тёмные волосы, а он впечатал поцелуй в её полураскрытые, сладкие от дорнийского вина губы. В ней не осталось и следа холодной невольницы — горячая южная кровь вспыхнула под жёсткими ладонями Эурона не хуже её собственного мирийского огня на солёной волне. Она отвечала на поцелуй жадно, зло и без оглядки, прикусывая его губу и всем гибким, тугим станом выгибаясь навстречу мужским рукам. Поясная завязка на её белой рубахе разлетелась от одного движения пальцев, и тонкое дорнийское полотно бесшумно соскользнуло по её плечам и бёдрам на соболий мех у бадьи. На единый вдох капитан отстранился, оглядывая её в трепетном золоте свечей и багрового заката: высокая точёная грудь с затвердевшими розовыми бусинами, узкий перехват талии, крутой, манящий изгиб бёдер и рыжеватое золото внизу живота. Лиловые отметины от пальцев прежнего изувера на её ключицах почти истаяли, и перед ним стояла живая, гордая и чертовски желанная женщина, шагнувшая в его руки по собственной воле. Он шагнул вместе с ней к краю широкой капитанской постели, опуская её на простыни и нависая сверху. Его губы прошли горячей дорожкой от её скулы по тонкой шее вниз, к ложбинке между грудей, заставляя девушку прерывисто вздохнуть и выгнуться в пояснице, впиваясь ногтями в его каменные от напряжения плечи. Шершавая ладонь моряка скользнула по гладкой внутренней стороне её бедра вверх, нащупывая обжигающую, влажную тесноту, от прикосновения к которой Иллирия судорожно всхлипнула, закусив собственную костяшку пальца, чтобы не закричать на всю корму. — Не сдерживай голос, — глухо выдохнул Грейджой в горячий завиток у её виска, шире разводя её бёдра и входя в неё единым властным, глубоким толчком. — На этом корабле немых отныне не держат, девочка… Иллирия запрокинула голову на подушки, рассыпав медные волосы по тёмному меху, и из её груди вырвался низкий, протяжный, полный чистого наслаждения стон, который потонул в шуме прибоя за открытым окном. Качка стоявшего на якоре корабля, скрип старого дуба и горячий ветер южной ночи слились в один упругий, нарастающий ритм. Она обхватывала его длинными ногами за пояс, встречая каждый толчок с неистовой страстью женщины, которая после четырёх дней ледяного ужаса у края могилы вдруг почувствовала вкус настоящей, бьющей через край жизни и силы. Когда через долгий час буря в капитанской каюте наконец утихла, а свечи в бронзовых шандалах догорели почти до самых донышек, они лежали под одной простыней у открытого окна, слушая далекие песни пьяной команды у костров на берегу. Иллирия лежала, положив голову ему на плечо и лениво выводя кончиком пальца узоры по старому сабельному шраму на его груди. Дыхание её было ровным и глубоким, а в зелёных глазах светилось ленивое кошачье умиротворение. — Куда мы пойдём завтра с утренним приливом, капитан? — тихо спросила она, поднимая на него взгляд. — Сразу в Мир, к моему дяде, или на запад? Вороний Глаз посмотрел поверх её медных волос на развёрнутую на столе карту Вестероса, где на самом краю, в холодных водах Закатного моря, чернели маленькие кляксы Железных островов. — Твой дядюшка Малазар никуда от нас не денется, дочка, — спокойно ответил он, привлекая её теснее к себе. — Чтобы брать штурмом Вольные города, нам сперва нужны собственная неприступная твердыня, корона и настоящий флот, а не три посудины. Завтра на рассвете мы выходим из Ступеней вокруг Дорна и Староместа прямо на Пайк. Пора навестить мою дорогую семейку и объяснить железнорождённым, что у них появился новый хозяин. Договорить им не дал дробный, тревожный стук костяшек в дубовую филёнку каюты. Из-за двери приглушённо прозвучал хриплый голос Кривого Вароса: «Капитан, не обессудь за поздний час… На выходе из горловины за нашим кильватером пристроилась узкая быстроходная шебека без огней и стягов. По обводам — чистая дорнийская гончая из Солнечного Копья, а у принца Оберина Мартелла на твою голову давний кровавый зуб!» ---------- Том 1. Глава 6. Гадюка в сетях Встречный западный ветер гнал вдоль рыжих скал Дорна крутую, злую волну с белыми барашками. Для любого обычного вестеросского драккара или пузатой купеческой каракки такая погода означала одно из двух: либо спускать бесполезный прямой парус и сажать взмокших матросов бить вёслами против течения со скоростью сонной черепахи, либо уходить в дрейф и ждать, пока боги сменят милость. Идущие следом в полумиле за кормой трофейная галера «Быстрая» и грузовая каракка «Ласточка» именно так и мучились — тяжело зарывались носами в пенистые гребни и еле-еле выжимали четыре узла на паре и вёслах. Зато перестроенная на Ржавом Гвозде «Молчаливая» летела против ветра так, словно законы здешнего моря писались не для неё. Два огромных косых крыла тёмно-алого тирошийского шёлка, выбранные шкотами почти вдоль самой хребтины судна, и две тугие носовые косынки на длинном бушприте резали встречный поток словно чаячье крыло. Сто восемьдесят пудов литых железных чушек, уложенных вдоль дубового киля взамен дикого голыша, держали узкий корпус внаклон без опасного завала борта. Быстроходный парусник шёл круто к ветру без единого весла в воде, шутя набегая девять узлов и каждые полсклянки ложась в дрейф поджидать пыхтящие следом суда. Эурон стоял на квартердеке рядом со штурманом Варосом, положив ладонь на наветренный планширь, и с удовольствием слушал ровный, басовитый гул туго натянутых пеньковых вант. Внизу на полубаке, у стянутой просмолённой парусиной тумбы валирийского рога, развалились на бухтах каната лекарь Квентин Потрошитель и семифутовый боцман Тормонд Пайк. В промежутках между сменой галсов оба коротали вахту за костями на медные гроши и неспешной травлей баек о здешнем береге. — Я тебе как учёный муж Цитадели толкую, Тормонд: в Дорне страшны вовсе не копейщики и не барханы, а три напасти — скорпионы в голенищах, красное на тощее брюхо да здешние смуглянки, — назидательно вещал Квентин, гремя в немытой горсти костяными кубиками. — По молодости, ещё покуда старые хрычи не выставили меня за ворота Староместа, занесло нас с одним мейстером в Солнечное Копьё. Сошёлся я там в портовом кабаке с черноглазой певуньей. Ночь отгуляли — жарче кузнечного горна, думал, хребет в сапоги высыплется. А поутру продираю зенки: ни кошеля, ни подштанников, а на срамном месте расцвела такая сыпь созвездием Королевской Короны, что потом две седмицы в дубовой кадушке с корой и ртутной мазью отмокал! Тормонд Пайк, мерно снимавший широким ножом белую стружку с ясеневого древка, лениво сплюнул за планширь: — Это потому что ты хлипкий грамотей с Большой земли, Потрошитель. Нас в Золотых Мечах десятник учил просто: если идёшь к дорнийке на сеновал — сапоги не снимай, кошелёк привязывай к яйцам, а перед делом заставь её саму отпить из кувшина первой. Хотя, по правде сказать, змеи у них тут и впрямь знатные. Когда мы в Спорных землях стояли, с нами в отряде полгода воевал принц Оберин Мартелл по кличке Красный Змей. Вот уж у кого в башке черти с ядовитыми гадюками хоровод водят. Услышав знакомое имя, Грейджой сверху прислушался к разговору, а стоявший у рулевого весла Кривой Варос понимающе хмыкнул и покосился на капитана единственным глазом: — Дело говорит рыжий, милорд. А нам ведь к вечеру как раз на бережок к этим самым змейкам сходить придётся. — Вода на исходе? — повернул голову к лоцману Эурон. — На «Ласточке» и «Быстрой» в бочках осталось на два дня пути, капитан, — доложил Варос, сверяясь с солнцем и очертаниями плоского мыса на севере. — Сто шестьдесят глоток на трёх бортах — это вам не тридцать немых калек. Да и в трюме каракки у нас полсотни тюков тонкого мирийского шёлка и двадцать мешков шафрана с перцем лежат. Если мы потащим это добро вокруг Староместа до самых Железных островов в сыром трюме — половина шёлка отсыреет и пойдёт пятнами, а на Пайке за него и ломаного гроша не дадут. Штурман показал загрубевшим пальцем на синеющую вдалеке широкую низменность, где жёлтая полоса песков разрывалась мутным зеленоватым разливом большой реки. — Вон там, в пяти милях за мысом — устье Зеленокровной и старая протока, которую контрабандисты зовут Солёной Кишкой. Королевских мытарей и дозорных галер Мартеллов там отродясь не бывало — мели такие, что без лоцмана киль на первом же кабельтове оставишь, а я каждую вешку с закрытыми глазами помню. На берегу у речных сирот всегда стоят купцы из Приютской Доски. Сдадим им шёлк и пряности оптом, возьмём чистым золотом, пресной водой, солониной и той самой пружинной дорнийской сталью для ваших стреломётов, о которой вы вчера спрашивали. Грейджой задумчиво потёр подбородок. По здравому морскому расчёту Варос глядел в корень: сбывать лишние на войне тюки шёлка да пряности в обмен на сталь, древесный уголь и пресную воду следовало именно здесь, покуда корабли не вошли в людные проливы Простора, где вокруг Арбора и Староместа рыскали дозорные галеры Редвинов. Но была одна тонкость, которую услужливо подсказала память прежнего Эурона. Четыре зимы назад, уходя в своё восточное изгнание, прежний изувер Вороний Глаз перехватил у дорнийских берегов прогулочную галеру дома Уллеров из Пекла — кровной родни Элларии Сэнд, зазнобы принца Оберина Мартелла. В своём обычае старый Эурон пустил под нож всех гребцов, а юного племянника лорда Уллера вздёрнул за пятки на грот-мачте. С той поры в Дорне за голову одноглазого Грейджоя сулили тысячу золотых драконов, а сам Красный Змей клялся при встрече досыта напоить морского ворона собственным ядом. — В Солёную Кишку зайдём с сумерками, — решил Вороний Глаз. — Но учти, Варос: у Мартеллов и Уллеров на эту мою рожу старый зуб ещё с прошлых лет. Если на берегу пронюхают, что в протоку зашла «Молчаливая» — вместо торговли получим ночную резню. Поэтому перед входом в устье наш флагман оставим на якоре в тени островков у выхода на глубокую воду, а к причалу речников подойдём только на мирийской каракке «Ласточка» под видом вольных перекупщиков со Ступеней. А мне на лицо и одежду придётся переменить обличье. Из открытого люка кормового трапа на палубу как раз поднялась Иллирия. Девушка за эти дни в море заметно расцвела: ветер и южное солнце тронули её высокие скулы лёгким золотистым загаром, в движениях появилась уверенная грация хозяйки флагмана, к которой даже суровые наёмники Тормонда обращались не иначе как «госпожа». В руках мирийка держала деревянную дощечку с угольными подсчётами. — Капитан, мы с Квентином закончили укладку в погребе, — деловито доложила она, подходя к квартердеку и бросая на Грейджоя быстрый, тёплый взгляд, понятный только им двоим. — Двести сорок стеклянных шаров с каменным маслом и негашёной известью упакованы в корзины с соломой и просушены. Ещё тридцать малых колб мы сделали с добавкой тёртой серы и жгучего дорнийского перца — если разбить такую в закрытом трюме или каюте, люди внутри ослепнут от едкого дыма и выскочат на палубу как ошпаренные. — Отличная работа, Иллирия, — одобрил капитан. — Дюжину этих дымовых игрушек положи мне в кожаную сумку с собой на вечер. Чует моё сердце, на дорнийской ярмарке они нам могут пригодиться раньше, чем мы дойдём до Староместа. Солёная Кишка встретила их в густых фиолетовых сумерках запахом речного ила, жареной баранины с чесноком и дешёвого смоляного дыма. Это был настоящий плавучий базар, спрятанный от посторонних глаз в лабиринте глинистых обрывов и густых мангровых зарослей в трёх милях к западу от главного устья Зеленокровной. Вдоль длинных деревянных мостков, вбитых прямо в топкий берег, теснились два десятка расписных плоскодонных барок «сирот Зеленокровной», несколько контрабандистских шхун из Тироша и пара пузатых купеческих коггов без родовых стягов и вымпелов. На берегу под навесами из пёстрых ковров и парусины горели масляные плошки, сновали грузчики, звенели монеты и орали пьяные матросы вперемешку с дорнийскими погонщиками мулов. «Молчаливую» и боевую галеру «Быстрая» Грейджой благоразумно оставил в миле ниже по протоке, за крутым изгибом скалы, с полным боевым расчётом у скорпиона и валирийского рога под командой Квентина Потрошителя и Иллирии. К причалу контрабандистов подошла только мирная с виду мирийская каракка «Ласточка». Сам Грейджой сошёл по сходням на берег в компании штурмана Вароса, гиганта Тормонда Пайка и двенадцати арбалетчиков, одетых в простые кожаные куртки наёмников из Вольных городов. Свою знаменитую чёрную повязку через левый глаз капитан снял, зато низко надвинул на лоб широкополую войлочную шляпу мирийского шкипера с обвисшим пером, так что в неверном свете факелов его необычный багрово-чёрный левый глаз казался просто тёмным от тени, а поверх рубахи накинул просторный купеческий плащ с высоким воротником. Торг в береговом шатре со старшим приказчиком дорнийских речников — седобородым, хитрым как сто лисиц стариком по имени Гаррис, у которого пальцы были унизаны серебряными перстнями — прошёл быстро и жёстко. Старик попробовал было заломить тройную цену за кованую дорнийскую сталь в прутках и дать за первосортный мирийский шёлк вполовину меньше рыночной стоимости, ссылаясь на то, что товар явно трофейный. Но Эурон не стал тратить время на восточные любезности. Он молча положил на стол перед приказчиком один из трофейных мирийских стальных арбалетов из трюма «Ласточки» и мешочек с образцом чистого шафрана. — Слушай меня внимательно, уважаемый Гаррис, — негромко сказал капитан, глядя старику прямо в переносицу. — Шёлк у меня сухой, первого разбора из мастерских дома Серро, а шафран такой, что в Солнечном Копье за унцию дают два золотых. Если мы сейчас сходимся по честному оптовому курсу два к трём, то в придачу к шелку я уступлю тебе три десятка вот таких мирийских арбалетов по сходной цене. А если ты будешь крутить мне бейцы и торговаться как базарная баба на медном ряду — мы сейчас же поднимаем якорь и уходим в Старомест к приказчикам Хайтауэров. Уж они-то за арбалеты и шёлк заплатят золотом без лишних разговоров, тем более что у вас тут в Вестеросе, как я слышал, запахло большой заварушкой. При упоминании арбалетов и заварушки глаза старого дорнийца мгновенно вспыхнули живым интересом. — Слышали уже в море, капитан? — понизив голос, спросил Гаррис и погладил воронёную стальную дугу лука. — Вчера пришёл когг из Королевской Гавани. Говорят, старый Десница Джон Аррен помер в Красном Замке от какой-то скоротечной горячки — за три дня сгорел! Король Роберт со всей свитой и Ланнистерами сорвался на Север, в Винтерфелл, звать на должность Эддарда Старка, а брат покойного Десницы, Станнис Баратеон, вообще ночью угнал весь королевский флот на Драконий Камень и заперся там! Лорды в Просторе и на Западе уже скупают железо и зерно возами. «День в день, как по писаному, — про себя отметил капитан. — Стало быть, в запасе у нас три-четыре луны, покуда тучный Роберт дотащится со свитой до Винтерфелла и назад, прежде чем в Семи Королевствах вспыхнет большая резня». — Сам видишь, к чему ветер клонит, — усмехнулся он вслух. — Через полгода такой самострел пойдёт втрое дороже нынешнего. Так что давай без плутовства: мне надобно двести сорок пудов лучшей упругой стали в полосах, сотню пудов листовой меди, сотню кулей жжёного угля для горнов, полсотни бочек ключевой воды, солонину да десять плетёнок зелёных лимонов от цинги. Сдачу добьёшь полновесными золотыми драконами. — По рукам, шкипер! — старик Гаррис с уважением хлопнул сухой ладонью по столу. — Люблю людей, которые знают цену товару и времени. Через два часа мои грузчики всё перетаскают к вам на борт! Когда они вышли из душного купеческого шатра на деревянный настил причала, где матросы Тормонда уже начинали выгрузку тюков с «Ласточки», Кривой Варос вдруг незаметно тронул Грейджоя за локоть и кивнул единственным глазом в сторону двухэтажной береговой харчевни на сваях в полусотне шагов от пирса. — Капитан, гляньте-ка вон на ту веранду под красным фонарём, только голову резко не поворачивайте, — тихо шепнул штурман, делая вид, что проверяет крепление швартового каната на кнехте. — Видите у столба тощего ублюдка с рваной щекой в тирошийской безрукавке? Вороний Глаз скосил взгляд из-под полей шляпы. На озарённой смоляными факелами галерее второго яруса корчмы и впрямь торчал какой-то голодранец с багровым рубцом поперёк левой скулы. Малый вовсе не цедил вино — он взахлёб, брызгая слюной, нашёптывал что-то двум женщинам за угловым столом в густой тени и прямиком тыкал перстом в сходни «Ласточки» да в спину самого Грейджоя. — Это Хорь, бывший рулевой со второй галеры Одноухого Саллахора, которая сгорела у входа в бухту в первый день, — процедил сквозь зубы Варос. — Видать, эта крыса тогда выплыла на берег, добралась на попутной рыбацкой лодке до Дорна и сейчас узнала и меня, и нашу трофейную каракку, и вашу походку! Эурон медленно перевёл взгляд с доносчика на двух женщин за угловым столиком, включив под тенью шляпы свой левый, багрово-чёрный глаз. Сумерки на веранде мгновенно расступились, открывая мельчайшие детали. Первой за столом сидела высокая, гибкая как лоза девушка лет двадцати четырёх с оливковой кожей и роскошной чёрной косой, перехваченной золотой проволокой и спускавшейся ниже пояса. На ней был узкий дорожный костюм из мягкой тёмно-бордовой кожи, высокие сапоги для верховой езды, а в огромных чёрных раскосых глазах под тонкими бровями светился холодный, немигающий взгляд змеи, заметившей добычу. Рядом с ней пристроилась вторая — совсем юная, тоненькая белянка в кротком белом одеянии послушницы септы, с огромными ясными очами и невинным личиком. Вот только узкие белые пальчики «святой девы», покоившиеся подле глиняного кувшина, привычно и споро перебирали в поясном кошеле плоские роговые трубочки — приметный для всякого тёртого вояки набор под ядовитые иглы. Тормонд Пайк, проследив за взглядом капитана и штурмана, тихо рыкнул в рыжую бороду: — Проклятье, капитан… Чёрная коса и белая септа вместе. Я их видел два года назад в Волантисе при дворе триарха. Это дочки Красного Змея — Нимерия и Тиена Сэнд. Если этот недобиток Саллахора сейчас сдал им, что под вашей шляпой Эурон Вороний Глаз — за голову которого Мартеллы дают тысячу золотых за кровь Уллеров, — к полуночи жди гостей с ядом или тремя десятками дорнийских копий. Капитан спокойно поправил поля шляпы, ничем не выдав, что заметил слежку на веранде. Уходить в море без погружённой стали, меди и свежей воды не имело смысла, да и оставлять у себя за кормой ищеек дома Мартеллов Грейджой не собирался. Раз уж дочери Оберина вздумали поохотиться ночью на морского волка — самое время показать им, чем кончаются прогулки на чужую палубу. — Грузим сталь, медь и бочки с водой бегом, чтоб в один поворот склянки уложиться, — вполголоса бросил Вороний Глаз, стоя вполоборота к корчме и будто бы приглядываясь к тюкам на настиле. — Едва последний куль угля ляжет в трюм, «Ласточка» на вёслах отваливает обратно за каменное колено к «Молчаливой» и «Быстрой». Варос, шепнёшь через портовых крючников слушок, будто шкипер каракки перебрал дорнийского красного и завалился дрыхнуть в кормовой каюте купца. А ты, Тормонд, со своими лучшими стрелками устроишь званым гостям тихую встречу. — Живьём брать или сразу стрелять на поражение, милорд? — деловито уточнил гигант. — Живьём, Тормонд. Убивать дочек принца Оберина — это вешать на себя кровную месть всего Дорна на двадцать лет вперёд, оно нам даром не надо. А вот поймать обеих гадюк за хвост с поличным и поговорить по душам — совсем другой коленкор. Только смотрите в оба: девки работают с ядами, так что к их иголкам и ножам голыми руками не лезть. В половине первого ночи над чёрной водой протоки поднялся густой, тёплый туман от мангровых болот. Огни ночного базара в Солёной Кишке остались в миле позади за каменным изгибом берега. Три корабля эскадры стояли на якорях посреди широкого плёса у самого выхода в море: ближе к берегу темнел высокий борт мирийской каракки «Ласточка», где на корме напоказ горел одинокий жёлтый фонарь у окна капитанской каюты, а чуть поодаль в тумане, без единого огонька, затаились «Молчаливая» и «Быстрая». На палубе «Ласточки» стояла сонная тишина. Двое вахтенных матросов у сходен — наряженные в матросские куртки мешки с соломой, прислонённые к фальшборту в полумраке — неподвижно торчали над водой. Внутри просторной кормовой каюты каракки было темно, хоть глаз выколи. Только слабый отсвет наружного фонаря пробивался сквозь слюдяное окошко, падая на широкую кровать под пологом, где под сбившимся одеялом виднелся силуэт спящего человека, свёрнутый из скатанных парусов и подушек. Сам Эурон в чёрном кожаном дублете без единой блестящей пряжки стоял в глубокой тени за массивным платяным шкафом в трёх шагах от кровати. Повязку с левого глаза он сдвинул на лоб. В багрово-чёрном ночном зрении каждая половица, дверная щёлка и тусклая медная скоба замка читались как на ладони. В левой руке капитан наготове держал рыбацкий невод тонкой смолёной бечевы со свинцовыми грузилами по кромке, а в правой — короткую дубовую колотушку, обшитую в три слоя сыромятной кожей, чтобы глушить с одного маха, не дробя костей. За дверью в узком переходе, схоронившись внутри бельевого стенного рундука с проверченной под глаз щелью, затаился Квентин Потрошитель с кривым ножом у пояса и холстиной, густо напитанной сонной вытяжкой макового молока. Ждать пришлось недолго. В глухую полночь левое око капитана уловило сквозь распахнутое кормовое окно, как от чёрной стены мангровых корней бесшумно отделилась узкая выдолбленная однодеревка, вымазанная сажей. Кормовое весло ходило под водой без единого всплеска — старинная повадка речных звероловов Зеленокровной. В челне сидели четверо: двое вооружённых кривыми саблями дорнийских следопытов, в одном из коих сразу угадывалась крысиная физиономия беглого лазутчика Хоря со сгоревшей галеры Саллахора, и две гибкие женские тени в глухом чёрном шёлке. Лодка бесшумно притёрлась к высокой корме «Ласточки» прямо под свесом руля. Двое гребцов остались внизу придерживать чёлн за якорный канат, а обе лазутчицы с кошачьей цепкостью по мокрой пеньке и резным завиткам кормы мигом взлетели на полуют. Грейджой слышал сквозь тонкую переборку каждое их движение. Никакого топота — только лёгкий шорох мягких кожаных подошв по доскам и два коротких, едва слышных выдоха из духовой трубки: пф-ф, пф-ф. Это шедшая второй Тиена Сэнд для верности всадила две сонные колючки в спины соломенных чучел у фальшборта и даже не заметила в тумане подвоха. Спустя десяток долгих вдохов у самого порога капитанской каюты чуть слышно пискнула рассохшаяся доска. Медная щеколда засова неспешно, на волосок за волоском поползла кверху — снаружи в дверную щель просунули узкое жало кинжала и бережно поддели крюк. Дверь бесшумно приоткрылась на ширину плеч. Первой в каюту скользнула Нимерия Сэнд. Вблизи во мгле для зоркого полуночного глаза старшая дочь Красного Змея выглядела как ожившая статуэтка богини смерти: облегающий чёрный кожаный колет и узкие штаны подчёркивали длинные ноги и осиную талию, тяжёлая чёрная коса была обмотана вокруг шеи и прихвачена к вороту, чтобы не мешать в схватке, а в обеих руках тускло, матово поблескивали два длинных узких стилета, лезвия которых были покрыты густой зеленоватой смазкой. Оставив свою белокурую сестру Тиену прикрывать спину в дверном проёме с взведённым миниатюрным ручным самострелом в руках, Нимерия в три неслышных прыжка подлетела к капитанской кровати и двумя перекрестными ударами сверху вниз вогнала оба отравленных стилета прямо в грудь лежащего под одеялом чучела. Клинки ушли в туго скатанную парусину с сухим скрипом ткани. Чёрные глаза дорнийки мгновенно расширились от понимания ловушки — она резко рванула стилеты на себя, разворачиваясь на каблуках к выходу, но было уже поздно. Из тени за шкафом взметнулась широкая серая паутина рыбацкого невода. Бросок моряка, двадцать лет кидавшего тяжёлые швартовые концы сквозь штормовой ветер, лёг без промаха. Свинцовые грузила со свистом очертили полукруг в потёмках, и жёсткая смолёная сеть накрыла Нимерию от макушки до колен, намертво спутав вскинутые руки со стилетами. В тот же удар сердца за порогом в проходе глухо стукнула дверца стенного рундука и оборвался короткий девичий вскрик: Квентин Потрошитель шагнул за спину сторожившей вход Тиене Сэнд, одной рукой вышиб крохотный самострел, а второй плотно вжал в её нос и губы тряпицу с густым маковым дурманом. А в каюте развернулась настоящая схватка с дикой кошкой. Даже запутанная в рыбацкую сеть, Нимерия Сэнд не запаниковала и не закричала. С кошачьей, поистине змеиной гибкостью дорнийка упала на спину, крутанулась волчком по полу и одним движением правого запястья полоснула отравленным стилетом по ячейкам невода, разрезая бечеву. Когда Вороний Глаз шагнул к ней, чтобы придавить сверху, девушка прямо с пола выбросила длинную ногу в сапоге, метя каблуком с зажатым в ранте скрытым лезвием ему точно в пах. Эурон едва успел крутануть бедром — стальное жало в каблуке со свистом распороло кожаную штанину на два пальца правее паховой жилы, — после чего капитан коротко и жёстко приложил обшитой кожей дубинкой по её правой кисти. Стилет со звоном отлетел в угол. Нимерия зашипела сквозь стиснутые белые зубы, перекатилась через плечо, освобождаясь от остатков рваной сети, и левой рукой выхватила из ножен за воротником на спине третий метательный нож. Грейджой не дал ей размахнуться. Он нырнул вперёд, перехватил её левое запястье с ножом в железные тиски своей пятерни, подсечкой ноги сбил её с равновесия и всей тяжестью своего корпуса впечатал извивающуюся дорнийку спиной в дубовую переборку каюты. — Пусти, падаль одноглазая! — яростно выдохнула леди Ним, пытаясь ударить его лбом в переносицу и одновременно дотянуться свободной правой рукой до сапога. Вороний Глаз легко ушёл головой в сторону, прижал обе её тонкие, но удивительно сильные руки одной своей широкой ладонью к деревянной стене высоко над её головой, а бедром плотно прижал её таз к переборке, лишая возможности бить коленями. — Угомонись, змеёныш, а то сейчас выпорю ремнём прямо при сестре, — спокойно сказал он, глядя сверху вниз в её бешеные чёрные глаза. Правой ладонью Эурон споро и без малейшего чина ощупал сверху донизу её затянутое в тонкую кожу тело. Молва о привычке Нимерии Сэнд прятать клинки на каждом вершке тела не врала ни на грош. Под яростное шипение и отборную дорнийскую брань капитан один за другим выдернул и пошвырял на доски ещё восемь жал: пару плоских метательных ножей из наручей, кривой кинжал с кушака, два узких стилета из сапожных голенищ, стальную спицу из золотой шпильки в смоляной косе и последний крохотный ножичек на ременной подвязке с внутренней стороны её тугого горячего бедра. Когда его ладонь скользнула под разрез кожаной туники по голой коже бедра, снимая последнюю подвязку, Нимерия судорожно вздрогнула всем телом и замерла, тяжело дыша ему прямо в лицо. От неё пахло ночным ветром, нагретой кожей и терпким маслом дорнийского жасмина. Её грудь под расстегнувшимся в свалке воротом чёрного колета бурно вздымалась, прижимаясь к его груди, а в расширенных чёрных зрачках ярость от поражения смешивалась с острым шоком женщины, которую впервые в жизни взяли голыми руками как котёнка за шкирку, не оставив ни единого шанса. — Чего ж ты медлишь, Вороний Глаз? — хрипло, с надменной кривой усмешкой бросила она ему в губы, вздёрнув подбородок. — Режь горло, пока держишь! Но клянусь солнцем Дорна, мой отец принц Оберин узнает, где мы пропали, и тогда тебе не спрятаться даже на самом дне Пайка! В это мгновение в дверях каюты появился довольный Квентин Потрошитель, перекинув через плечо бесчувственную белокурую Тиену со связанными за спиной руками, а с палубы сверху донёсся глухой звук удара веслом по воде и басовитый голос Тормонда Пайка: — Капитан! Двух дорнийских крыс в челне под кормой накрыли неводом и вздёрнули на палубу! И того рубленного перебежчика Саллахора сцапали тёпленьким! — Слышишь, красавица? — усмехнулся Эурон, глядя прямо в бешеные чёрные зрачки прижатой к переборке дорнийки. — Плохие у тебя разведчики. И резать я тебя не собираюсь — не в моих правилах портить такую породистую вещь без крайней нужды. Сейчас мы зажжём свечи, нальём вина и спокойно обсудим, почему твоему папеньке Красному Змею гораздо выгоднее дружить со мной против Тайвина Ланнистера, чем посылать своих дочек по ночам тыкать ножами в мои подушки. Через четверть часа в капитанской каюте «Ласточки» горели четыре восковые свечи. Очнувшуюся после макового дурмана Тиену Сэнд усадили в глубокое кресло в углу под приглядом Квентина Потрошителя. Белокурая «святоша» со скрученными за спиной запястьями сердито морщила точёный носик от дурноты и с тихой яростью глядела, как бывший школяр Цитадели с жадным прищуром знатока перебирает на краю столешницы снятый с неё кожаный пояс о десяти хрустальных склянках. — Ну и сокровище, милорд, вы только полюбуйтесь! — прищёлкивал языком Квентин, щурясь сквозь склянки на пламя свечи. — Вот эта зелёная слеза — чистейший яд мантикоры на винном спирту, скручивает человека в три вдоха! В синем пузырьке — «Вдовья кровь», от коей намертво встаёт требуха, а в розовом — «Слёзы Лиса» без вкуса и духа! Красавица моя, да с этаким пояском впору перетравить половину Малого Совета в Королевской Гавани, и ещё великому мейстеру Пицелю в утреннюю кашу останется! Половину изымаю в судовой ларец на лекарские нужды! — Подавись, старый падальщик, — процедила сквозь зубы Тиена, совсем не по-девичьи сверкнув голубыми глазами. — Надеюсь, ты перепутаешь склянки с похмелья и выпьешь мантикору вместо утреннего рассола. — Ну и язычок у святой послушницы! — хмыкнул лекарь, бережно укладывая хрусталь в свой кожаный ларец. Сама же Нимерия Сэнд сидела на табурете посреди каюты. Руки её были стянуты за спиной мягким шёлковым шнуром, но держалась старшая дочь Оберина как королева на приёме. Капитан стоял у стола, опёршись бедром о столешницу, и крутил в пальцах один из её длинных стилетов, с которого предварительно стёр тряпкой ядовитую смазку. — Ладно, змейки, — ровно заговорил Грейджой. — Выложим-ка всё начистоту без пустого визга. Принц Оберин и вы точите на меня клинки за то, что четыре зимы назад у берегов Дорна перехватили судно дома Уллеров и сгубили племянника владетеля Пекла. Верно? — Не сгубили, а замучили на потеху, Грейджой! — с ненавистью отрубила Нимерия. — Ты подвесил шестнадцатилетнего юнца за лодыжки к рее и скалился, покуда из него по капле выходила жизнь! Эллария выплакала все глаза, а наш отец поклялся её слезами, что бросит тебя голым в яму со скорпионами! Вороний Глаз на миг замолчал, прогоняя перед внутренним взором это омерзительное воспоминание прежнего мертвеца, и негромко ответил: — То, что было четыре года назад под дурманом «вечерней тени», в прошлом. Считайте, что тот Вороний Глаз остался на дне восточных морей. Мальчишку Уллера не вернёшь, но за пролитую без честного боя кровь я готов прямо сейчас заплатить дому Уллеров и принцу Оберину виру в пятьсот золотых драконов чистым весом и выдать вам головой того самого предателя Хоря, который сегодня сдал меня вам в таверне. Но главное не это. — Главное то, леди Ним, ради чего на самом деле живёт ваш отец все последние пятнадцать лет после падения Таргариенов, — он чуть подался через стол, не отпуская взглядом чёрных глаз Нимерии. — Не ради мелкого пирата Грейджоя. А ради головы Григора Клигана и Тайвина Ланнистера, по чьему приказу в Королевской Гавани убили вашу тётку принцессу Элию и её детей. Я прав или нет? Обе сестры враз осеклись. Имя убитой принцессы Элии и Тайвина Ланнистера ударило в самую незаживающую рану всего дома Мартеллов. — И что ты можешь знать о планах Солнечного Копья, железнорождённый? — глухо спросила Нимерия, уже без прежней спеси. — Знаю то, что Десница Джон Аррен в могиле, а не пройдёт и полугода, как Семь Королевств займутся великим пожаром между Львами, Волками и Оленями, — веско произнёс Эурон. — У Дорна острые копья в песках, да нет ни единого путного военного флота, чтобы ударить с моря по Ланниспорту или перехватить жирные хлебные пути Простора, когда Тиреллы лягут под корону. А под моей рукой к зиме встанет весь Железный Флот, перекроенный и вооружённый так, что ни одна западная армада не продержится на воде и полсклянки. — Потрошитель, уведи младшую сестрицу в соседнюю каюту под пригляд Тормонда, напои водой и смажь натёртые кисти, — капитан шагнул к лекарю и коротко мотнул подбородком на дверь. — Спустя полсклянки спустите её и обоих дорнийских гребцов обратно в чёлн вместе с ларцом на пятьсот золотых драконов для принца Оберина. А со старшей мы ещё перемолвимся без лишних ушей. — Не смей трогать Ним! — тут же дёрнулась в кресле Тиена, но Квентин ловко подхватил её под локоток и подтолкнул к выходу: — Шагай-шагай, божья овечка, не мешай большим людям рядиться о большой крови. Наш капитан словом не швыряется — раз сказал «перемолвимся», стало быть, шкуру с сестрицы не спустит. Когда за лекарем и Тиеной закрылась дверь, капитан подошёл к сидевшей на табурете Нимерии, одним движением ножа разрезал шёлковый шнур на её запястьях и протянул ей серебряный кубок с вином. — Пей смело, тут без художеств твоей сестрички — из моей баклаги налито. Нимерия растёрла затёкшие запястья, приняла кубок, но вместо глотка с размаху поставила серебро обратно на доски так, что тёмное вино выплеснулось на карту, и во весь свой гибкий рост шагнула к нему с пылающими чёрными глазами. — Думаешь, откупился пятью сотнями краденых золотых и красивой сказкой про Ланниспорт, Вороний Глаз?! — яростно, вполголоса выплюнула дочь Оберина ему в лицо, пользуясь тем, что за дубовой дверью их никто не слышал. — Да кто тебе поверит в Солнечном Копье?! Четыре года ты шлялся по морям полоумным мясником с синими губами, которого собственный брат вышвырнул с Пайка пинком под зад, а теперь приплыл на трёх посудинах и сулишь моему отцу корону Запада?! Да Бейлон вздёрнет тебя на первом же гнилом канате Пайка раньше, чем ты успеешь спустить якорь! Грейджой не отступил ни на вершок — лишь жёстко усмехнулся углом рта и шагнул к разъярённой дорнийке так близко, что заслонил пламя свечей: — Язык у тебя острее твоих стилетов, леди Ним — недаром Красный Змей породил, — негромко отрезал он. — А теперь остынь и посчитай на трезвую голову. Кабы я остался прежним безумцем под «вечерней тенью», твоя младшая сестра уже висела бы на носовой фигуре, а ты лежала под этой лавкой без языка. Пятьсот драконов — не плата за дружбу, а вира Уллерам, чтобы закрыть старый грязный долг прежнего Эурона. — Кровь водой и золотом не смывают, пират! — процедила сквозь стиснутые зубы Нимерия, хотя в её прищуре сквозь бешенство уже проступило жгучее, жадное любопытство хищницы. — И с чего мой отец должен ставить хоть медный грош на изгоя без трона и флота? Ладонь Вороньего Глаза легла ей на узкий перехват талии поверх горячей мягкой кожи колета, властно притягивая упругое тело к себе. Дорнийка натянулась как луковая тетива, обеими ладонями упёршись в его широкую грудь и обжигая его лицо частым дыханием, но вырваться не сделала ни попытки: — Ни единого гроша вперёд я у Оберина и не прошу, змея кусачая. Пускай сидит в Водных Садах и ждёт вестей с Севера. Но в тот день, когда над Пайком взметнётся мой стяг и гонцы принесут весть, что старый Бейлон кормит крабов, а Железный Флот идёт под моей рукой — я жду от Солнечного Копья отборный корабельный дуб из Дождевого Леса, горную смолу и открытые бухты Дорна в обмен на головы и золото Ланнистеров. — И передай отцу ещё одно, — тихо добавил Эурон, глядя в её потемневшие зрачки на расстоянии губ. — В следующий раз пускай шлёт на сговор тебя одну — без ядовитых колючек в сапогах, зато в добром шёлковом платье. — Смотри сам не подавись таким куском, одноглазый чёрт, — хрипло выдохнула Нимерия, и полные её губы дрогнули в злой, шальной полуулыбке. — Если сляжешь на камнях Пайка — я лично приплыву плюнуть на твою могилу. А коли сдержишь слово и пустишь ко дну корабли Львов… тогда и поглядим, кто с кого шёлк сдирать станет. Задаток за сегодняшний урок забирай сейчас, коли не трусишь. Она сама рванулась вперёд, захлестнув смуглые руки у него на затылке, и впилась в его рот коротким, обжигающим, почти звериным поцелуем — на острие злости и жажды, прокусив губу до солёной алой капли. Мгновение оба стояли в полумраке каюты, тяжело дыша и тесно прижавшись грудью к груди, слыша сквозь кожу бешеный бой двух сердец. Капитан крепко сжал пальцами её крутое бедро, уловив мгновенную горячую дрожь дорнийской крови, и с явной неохотой разжал объятия. — Ступай к сестре, леди Ним, покуда я и впрямь не раздумал спускать тебя за борт до самого Пайка, — с хриплым смешком бросил капитан, звонко шлёпнув её ладонью чуть пониже поясницы на дорожку. — Поклон папеньке. А за шёлковым платьем я наведаюсь. Нимерия Сэнд провела кончиком языка по прикушенной губе, сверкнула на него чёрными глазами из-под полуопущенных ресниц — в этом взгляде теперь читалось твёрдое обещание расплаты уже совсем на другом ложе — и бесшумно, как кошка, выскользнула из каюты на палубу, где у борта покачивалась готовая к отходу лодка. А через полчаса, когда чёлн с Песчаными Змейками и золотым ларцом для принца Оберина растворился в предрассветном тумане у берега, Грейджой поднялся на мостик вернувшейся в строй «Ласточки» и скомандовал Варосу: — Якоря — к клюзам, паруса — круто к ветру! — скомандовал Эурон, прижимая пальцем рассечённую змеиным укусом губу и разворачивая у фонаря трофейный пергамент с печатью портового казначея Солнечного Копья. В нижней строке значился тяжёлый трёхмачтовый галеас дома Редвинов, выходящий через четверо суток из Староместа на Арбор с грузом казны, меди — и тайной пассажиркой с самой вершины Высокой Башни, за чьи ларцы архимейстеры Цитадели отдали бы правую руку. ---------- Том 1. Глава 7. Золото Редвинов и Безумная Дева Утренний туман в проливе Редвина висел над водой такой плотной, молочно-белой ватой, что с квартердека «Молчаливой» едва просматривался собственный бушприт. Пахло холодными водорослями, близким берегом и прелой осенней листвой, которую ветер приносил с виноградников острова Арбор. На палубе стояла полная боевая готовность, но без обычной пиратской суеты. Шесть десятков матросов и арбалетчиков замерли у снастей и планширей, кутаясь от промозглой сырости в вощёные плащи. На полубаке подле тумбы валирийского рога стояла обслуга Тормонда Пайка: сам семифутовый бастард проверял ладонью уровень воды в медном кожухе, покуда четверо его стрелков расставляли вдоль бортовых гнёзд ивовые корзины, где в сухой соломе тускло отсвечивали стеклянные огненные шары Иллирии. Капитан стоял в кормовой рубке над раскрытой картой Шепчущего залива, слушая доклад лекаря Квентина Потрошителя, который только к рассвету закончил разбирать последний запечатанный свинцом тубус из тайника старого Эурона. — Вы не поверите, капитан, что этот ваш покойный предшественник таскал на дне сундука под грязными портками! — вполголоса, с горящими от бессонной ночи и азарта глазами шептал Квентин, постукивая костяным ланцетом по плотному серому пергаменту. — Это не асшайская чертовщина. Это список закрытых описей Воронника и Железного Хранилища самой Цитадели Староместа, украденный лет пять назад у какого-то убитого архимейстера! — И какой нам прок с этого перечня чужих свитков, Потрошитель? — спросил капитан, затягивая на груди ремни полного чешуйчатого панциря из валирийской стали — перед схваткой с тяжёлыми военными кораблями Простора он впервые облачился в тёмную броню поверх стёганого колета. Чешуя легла по плечам как вторая кожа, почти не тяготя спины. — А то, милорд, что архимейстеры триста лет свозили в подвалы Староместа не только сказки про драконов, но и все секретные трактаты кузнецов Квохора и литейщиков Валирии, чтобы лорды не перебили друг друга раньше времени! Тут указаны прописи присадок к меди и олову для звонкой пушечной бронзы, которая не трескается от порохового и огненного заряда, и точные карты старых серебряных и свинцовых копий на островах Закатного моря! Вот только без настоящих гильдейских мастеров и литейных печей все эти свитки — лишь мёртвые письмена. — Значит, сейчас обзаведёмся мастерами, — спокойно ответил Грейджой, поднимая взгляд на вынырнувшего из тумана штурмана Вароса. — Ну что там на воде, одноглазый? Кривой Варос потёр озябшие ладони и довольно осклабился, блеснув золотым зубом: — Ползут голубчики, капитан! Точнёхонько в срок, ровно архимейстер на горшок! За милю к северо-востоку на выходе из Шепчущего залива стучат бубны и шлёпают лопасти. Впереди две сторожевые галеры Редвинов по восемьдесят вёсел каждая, а за ними на канатах и парусах тащится сам «Виночерпий» — главный пузатый галеас лорда Пакстера. Ветер чисто южный, бьёт им в левую скулу, так что в молоке они бредут вполсилы и жмутся к глубокой воде. Вороний Глаз вышел из рубки на влажный квартердек, снял кожаную повязку с левого глаза и вгляделся в белую мглу на северо-востоке. Обычному людскому глазу открывалась лишь глухая седая пелена. Но багрово-чёрное око Грейджоя насквозь прорезало сырую хмарь по живому теплу: в шести кабельтовых по носу явственно проступили три грузных корпуса, над которыми в зябкий утренний воздух курились тёплые столбы от сотен потных гребцов, жаровен и камбузных очагов. Шедшая посредине трёхмачтовая громадина — флагманский галеас «Виночерпий» с высоким резным бортом в золочёных виноградных гроздьях — осела в волну по самую грузовую черту. Именно этим судном, по словам портовых языкочёсов, лорд Редвин перебрасывал из Староместа на верфи Арбора нанятую на зиму большую артель ремесленных умельцев Простора: сорок корабельных плотников, кузнецов, медников и колокольных литейщиков купно с домочадцами, подмастерьями, кованым стругом да восемнадцатью сотнями пудов чистой меди и олова в слитках. А в кормовой надстройке под пурпурным шатром, судя по обилию рыцарской стражи в стальных кирасах с гербом в виде ступенчатой белой башни с огнём на вершине, плыл ещё какой-то весьма знатный пассажир из дома Хайтауэров. — Тормонд! — негромко позвал Эурон. Семифутовый старшой абордажников бесшумно вырос у ступеней юта со взведённым мирийским самострелом на сгибе локтя. — Слушай наказ, Тормонд. Галеас мне надобен целёхоньким — ни единого огненного шара в его обшивку не швырять, в том трюме плывут наши будущие корабелы, медь и сундуки с казной. Весь огонь обрушить на левую головную галеру. Вторую посудину и палубу самого галеаса придавим гласом рога вполсилы, чтобы уложить латников носами в доски, и с ходу вяжем крючьями. «Быстрая» с «Ласточкой» подоспеют следом и скрутят подранка на мели. Уяснил? — Никак нет, капитан, — глухо отозвался бастард. — Пращники Иллирии уже фитили тлеющим трутом прогрели. Ждём только вашего слова. — Тогда с богом. Варос — клади руль на левый галс, режем ветер наперерез головной галере. Полный ход под всеми парусами! Косые шёлковые треугольники над «Молчаливой» бесшумно набрякли упругим южным ветром. Узкий тёмный корабль без единого удара весла, только со змеиным шипением рассекаемой форштевнем волны, скользнул сквозь густой туман наперерез каравану Простора. На мостике головной дозорной галеры «Гроздь Арбора» капитан сир Лютор Бульвер — грузный, краснолицый рыцарь в воронёном панцире с бычьим черепом на груди — скучающе жевал кусок пряного пирога с миногой и костерил проклятый утренний туман. Сопровождать неповоротливый грузовой галеас от Староместа до Арбора считалось во флоте Редвинов самой спокойной и хлебной службой: за последние десять лет, с тех пор как король Роберт и лорд Станнис сожгли флот Бейлона Грейджоя у Светлого Острова, ни один пират не смел совать нос в Шепчущий залив. — Милорд! — вдруг тревожно крикнул вперёдсмотрящий с носовой площадки, перегибаясь через фальшборт. — Справа по носу в тумане… тень какая-то! Идёт прямо на нас без вёсел! Сир Лютор подавился куском пирога, закашлялся и шагнул к борту, щурясь в белесое молоко. В ста ярдах с подветренной стороны из тумана действительно выплывал странный, никогда прежде не виданный в этих водах силуэт. Узкий, тёмно-бурый корпус с чёрной деревянной фигурой на носу нёс две наклонные мачты с огромными, как акульи плавники, косыми алыми парусами. По всем законам морского дела, которые сир Лютор учил тридцать лет, при таком боковом и встречном ветре парусник должен был дрейфовать боком или ползти на вёслах. Но этот призрак шёл круто на ветер с такой бешеной скоростью, что под его окованным железом форштевнем кипел белый бурун в сажень высотой. — Железнорождённые! — заорал рулевой на корме, узнав характерные обводы драккара. — Сир Лютор, это капер с Пайка! — Да откуда тут взяться островитянам, мать вашу за ногу?! — взревел Бульвер, выхватывая длинный меч. — Боевая тревога! Барабанщик, бей сбор! Лучники — на правый борт, приготовить стрелы! Сейчас мы эту щепку тараном пополам переедем! Рулевой, доверни вправо! Грузная восьмидесятивёсельная галера Редвинов неповоротливо, по широкой дуге принялась заворачивать таранным носом к налетающей тени, сама подставляя под удар высокий дубовый борт. Именно этого манёвра и ждал капитан. — До цели сорок ярдов! — скомандовал Грейджой с квартердека. — Скорпион и пращники — залп по шкафуту и вёслам галеры! Огонь! На полубаке «Молчаливой» сухо лязгнул спуск трофейного мирийского скорпиона, и одновременно вдоль правого фальшборта раскрутились и щёлкнули двадцать ременных пращей. Тяжёлое пятифутовое копьё из скорпиона с прикрученным к наконечнику большим двухфунтовым стеклянным шаром со свистом прошило туман и с размаху вошло прямо в основание грот-мачты «Грозди Арбора», а следом по мокрой от утренней росы и брызг палубе редвинской галеры дробным хрустальным градом ударили два десятка малых стеклянных гранат. Сир Лютор Бульвер только и успел удивлённо моргнуть, глядя на разбившееся у его сапог тонкое мирийское стекло, из которого на мокрые доски плеснула густая чёрная жижа вперемешку с белым порошком негашёной извести и жёлтой серой. В тот же удар сердца тронутая солёными брызгами негашёная известь полыхнула лютым жаром, воспламеняя селитровые фитили — и весь правый борт со шкафутом «Грозди Арбора» с глухим утробным выдохом обратился в бушующее море бело-багрового огня. — Дикий огонь! — дико, не своим голосом заверещал кто-то из лучников Редвина, вспыхнув живым факелом и бросаясь через борт в воду. — У них дикий огонь алхимиков! Всякий строй на галере рухнул в одночасье. Половина гребцов верхнего яруса, политая сквозь решётчатые люки кипящей смолой с известью, побросала вёсла и с диким воем кинулась к корме. Те же, кто по старинке плеснул на огонь забортной водой из вёдер, в ужасе отшатнулись: от солёной влаги адова смесь Иллирии взрывалась снопами белых искр, прожигая толстый дубовый настил до самых бимсов. Пылающая, ослепшая в собственном чаду «Гроздь Арбора» с разбегу пронеслась мимо кормы «Молчаливой», застилая пролив жирной чёрной копотью. А флагман Вороньего Глаза, даже не сбавляя хода, переложил руль и вылетел из дымовой завесы прямо к правому борту огромного грузового галеаса «Виночерпий» и шедшей за ним второй охранной галеры «Гордость Староместа». На высокой корме галеаса и на борту второй галеры уже заметили зарево пожара в тумане. На палубу «Виночерпия» с лязгом стали высыпали три десятка тяжеловооружённых латников в плащах Редвинов и Хайтауэров, выстраиваясь у фальшборта с арбалетами и копьями, а вторая галера начала разворачиваться, чтобы прикрыть флагман корпусом. — Сотня шагов до обоих! — Эурон скатился по трапу на полубак к дубовой тумбе рога, где уже ждал Тормонд Пайк с наглухо залепленными воском ушами. — По кораблю: всем заткнуть уши воском! Кольцо на роге — на вторую метку, бить верхним боем без донного зова! Капитан лично сдвинул золотое кольцо на теле «Драконьего Пастуха» назад — призывать кракена здесь, на мелководье залива, да ещё под днищем собственного будущего приза со слитками меди и мастерами, он не собирался. Ему требовался сокрушительный удар рога прямо по перепонкам и рассудку людей на палубах. — Наводи раструб веером — сначала по второй галере, потом по палубе галеаса! — скомандовал он Тормонду, вгоняя восковые пробки себе в уши. — Пять полных качков! Жми! Огромный бастард навалился грудью на железный рычаг двухкамерных мехов. Сжатая струя со свистом ворвалась в медный водяной кожух. Золотые письмена на чёрном стволе налились яростным багрянцем, из отводной трубки ударил тугой султан кипящего пара, и над седой водой пролива раскатился чудовищный, рвущий уши и выворачивающий кишки рёв. Грейджой плавно повёл поворотную станину на кованом шкворне слева направо, словно сметая невидимой метлой верхние палубы обоих неприятельских судов. С полусотни саженей удар валирийского рога смял оборону начисто. Воины на палубе второй галеры и высокого галеаса ушей воском не лепили и отродясь не видывали древнего оружия Валирии, бьющего прямиком по крови и нутру. Сомкнутая изгородь латников Хайтауэра и Редвина у планширя «Виночерпия» посыпалась в три вдоха, точно подкошенная рожь. Бывалые рыцари в стальных кирасах роняли клинки и самострелы, зажимали ладонями залитые рудой уши и валились на колени, содрогаясь от неудержимой рвоты и слепого, утробного ужаса, какой гнал в жилы проснувшийся рог. На второй галере «Гордость Староместа» кормчий мешком повис на румпеле, гребцы покатились с банок в проход, и неуправляемый корпус с маху вполз килем в вязкую песчаную косу у ближнего островка, куда из тумана уже налегали на вёсла «Быстрая» с «Ласточкой» под началом Вароса. — Бросай рычаг! — Вороний Глаз хлопнул Тормонда по наплечнику, обрывая дутьё, и выдернул восковой ком из правого уха. — Абордажные крючья — на планширь галеаса! Вперёд, молодцы, вяжи тёпленьких! Сталь пускать в ход лишь против тех, кто схватится за меч! Двадцать железных кошек со звоном впились в высокий резной планширь «Виночерпия». Абордажная сотня «Молчаливой» во главе с Тормондом Пайком и самим Эуроном в чёрной валирийской чешуе единым духом взлетела по штормтрапам и тросам на широкую палубу редвинского исполина. До настоящей сечи дело даже не дошло. Из четырёх десятков корабельной стражи и латников на ногах качались от силы пятеро самых двужильных десятников, да и у тех после удара рога плыла палуба перед глазами. Четверых стрелки Тормонда с ходу сбили с ног ложами арбалетов и древками копий, скрутив запястья ремнями, а последнего — упрямого рыцаря в белом корзно Хайтауэров, на коленях силившегося поднять полуторный меч у дверей кормовой рубки. — Капитан обезоружил коротким пинком окованного сапога по кисти и уложил яблоком тесака в лоб. Не стёк и десяток капель с вёсел, как пузатый «Виночерпий» и засевшая на отмели галера целиком перешли в руки Грейджоя. Грейджой поднял забрало тёмного валирийского полушлема, оглядел захваченную палубу — чистую, богатую, пахнущую дорогим тиковым деревом и арборским вином — и скомандовал: — Тормонд! Всех пленных латников и матросов галеаса обирать до поясов и сгонять на бак под стальные стрелы. А мастеровых и чистых пассажиров из трюма и средних кают — выводи на шкафут, да гляди у меня: пальцем никого не тронуть и струг не побить! Когда из широкого люка грузового трюма на палубу начали подниматься пассажиры галеаса, Вороний Глаз сразу понял, что этот перехват окупил всё их плавание от самых Ступеней. На широком шкафуте, тревожно щурясь на вооружённых наёмников и прижимая к груди кожаные сумы с лекалами, медными циркулями и дорогим стругом, сгрудились сорок два человека. Ни оборванных пахарей, ни портовых крючников среди них не было. По добротным суконным кафтанам, прожжённым кожаным фартукам, мозолистым рукам у горновых клещей и собранным, цепким лицам Эурон с первого взгляда признал соль ремесленных рядов — старших гильдейских мастеров Староместа. Впереди всех, загораживая собой молодых подмастерьев и двух бледных юношей в серых робах аколитов Цитадели, стоял седоусый, кряжистый старик лет пятидесяти пяти с широченной грудью и серебряным медальоном гильдии корабелов и литейщиков Простора на шее. Увидев перед собой высокого человека в пугающем чёрно-струйчатом доспехе из валирийской стали и с чёрной повязкой через левый глаз, старый мастер побледнел, но шага назад не сделал — лишь угрюмо сжал кулаки: — Если ты Эурон Вороний Глаз, то убей нас сразу мечом, милорд, — глухо произнёс старик. — Я мастер Брандон из Староместа, старший корабел и литейщик этой артели. Мы вольные гильдейские мастера, а не рабы с Востока. В железных ошейниках трэллов на ваших рудниках мы работать не станем — лучше сразу за борт прыгнем. Стоявшие за его спиной плотники, кузнецы и медники угрюмо загудели, подтверждая слова старшего. О диких нравах железнорождённых, которые угоняли ремесленников с Большой земли в бесправное рабство и морили голодом в сырых землянках Пайка, в Просторе знали все. Капитан внимательно посмотрел на старого мастера, потом снял с головы валирийский шлем, зажал его под локтем и неожиданно для всех спокойно улыбнулся. — С чего это вы взяли про рабские ошейники и рудники, мастер Брандон? — зычно, чтобы расслышал последний подмастерье у люка, спросил капитан. — За кого вы меня держите — за полоумного дикаря, который золотым кубком костыли в причал заколачивает? Сажать лучших корабелов и колокольных литейщиков Староместа на цепь с кайлом способен лишь круглый дурак, а я дураков вчера за кормой оставил. Мастера в толпе растерянно переглянулись. Грейджой тем временем жестом подозвал Тормонда Пайка, который выволок из казначейской каюты галеаса тяжёлый, окованный железом ларь с налоговым золотом и серебром лорда Пакстера Редвина, и ударом тесака сбил навесной замок. В откинутом ларе под утренним солнцем тускло блеснули ровные столбики золотых драконов и тугие кожаные мешки с серебряными оленями. — Сколько вам платил скупердяй Редвин за зимний подряд на верфях Арбора, мастер Брандон? — деловито поинтересовался Вороний Глаз, опираясь сапогом о край сундука. Старый корабел откашлялся, сбитый с толку таким поворотом разговора: — По два золотых дракона в луну старшим мастерам да по десять серебряных оленей подмастерьям, милорд. Харчи хозяйские, а за пережжённый уголь с артели вычитали… — Обираловка среди бела дня, — отрубил Эурон. — Ещё и за уголь с кузнецов драл, сквалыга винный. Слушайте моё слово, мастера. Никаких ошейников и подневольного ярма. Ряжу всю вашу артель целиком на круглый год по честному уговору. Каждому старшему мастеру — пять золотых драконов в луну чистыми, каждому подмастерью и послушнику Цитадели — двадцать серебряных оленей. Тёплый кров на берегу, уголь, медь, олово, корабельный дуб и сытный котёл с мясом да вином — с моей казны. Сверх того: за каждый перестроенный корабль и каждую вылитую из бронзы громовую трубу по моим лекалам — особый кошель золота на артель. Минет год — кто пожелает воротиться в Старомест богатым хозяином, тех сам отправлю на купеческом судне к родным пристаням. А задаток за первую луну отсчитаю прямо сейчас из этого редвинского ларя, звонкой монетой в ладонь! На шкафуте «Виночерпия» сделалось так тихо, что стало слышно, как в тумане перекликаются бакланы. Связанные на носу латники Редвина вытаращили глаза, не веря, что слышат эти слова из уст самого страшного пирата Семи Королевств, а стоявший рядом лекарь Квентин Потрошитель тихонько хихикнул в кулак: — Клянусь бородой архимейстера, капитан, если в Староместе узнают про такие расценки, к вам на Пайк вся гильдия алхимиков на лодках приплывёт! Мастер Брандон нахмурил кустистые седые брови, недоверчиво переводя взгляд с блестящего золота в ларе на спокойное лицо одноглазого пирата, а затем решительно ступил на шаг вперёд: — Слова красивые, милорд, да я шестой десяток разменял и сказкам на палубе верить отвык, — глухо произнёс старый литейщик. — Дозвольте взглянуть с глазу на глаз у сходен, без мальчишек, что именно вы велите нам лить за такое золото. Капитан одобрительно кивнул, отошёл со стариком в пустой проход под навесом полуюта, скрытый от чужих ушей, и развернул перед ним лист плотного пергамента, где ночью углём вычертил разрез толстостенной бронзовой бомбарды на колёсном станке. Оставшись с капитаном наедине, старый ремесленный старшина Староместа вовсе не пал ниц от восхищения — напротив, его обветренное лицо побагровело от упрямого ремесленного гнева: — Так я и знал, что подвох кроется! — сердито загудел Брандон вполголоса, тыча заскорузлым ногтем в пороховую камору на рисунке. — Ты хочешь набить глухую бронзовую трубу алхимическим огненным зельем и запереть сорокафунтовым свинцовым шаром?! Да тридцать лет назад один безумный мейстер из Мира уже пытался отлить такую пугалку для лорда Хайтауэра! На втором же выстреле бронза дала трещину по шву и разнесла в клочья самого выдумщика вместе с тремя моими однокашниками! Я своих ребят на верную смерть у твоих труб не поставлю хоть за десять драконов в луну! — Тот ваш мириец лил ствол плашмя в сырую глину и бухнул олова как в септонский колокол — оттого хрупкая бронза и разлетелась черепками, — спокойно и жёстко отрезал Грейджой, перехватывая палец старика и ведя им вдоль чертёжного сечения. — Разуй глаза, старый хрыч, прежде чем шуметь! Олова кладём ровно десятую долю к чистой меди с малой присадкой сурьмяного камня на вязкость, а саму форму ставим в глубокую яму стоймя, глухим донцем книзу, с высокой литниковой шапкой сверху! Вся пена и пустоты всплывут под тяжестью металла в верхний прилив, который мы отпилим пилой, а камора у дна выйдет плотной и вязкой, как кованое железо. И прежде чем подпустить матроса к пушке, каждый ствол испытаем за каменной стенкой двойным зарядом на длинном фитиле! Брандон осёкся на полуслове, тяжело засопел носом, ещё раз впился выцветшими глазами в вертикальный разрез с верхней литниковой прибылью и сердито крякнул в усы: — Стоймя в яму с отпилом верхушки, говоришь… Чтоб мне провалиться, до такого даже в старых литейнях Квохора не всякий додумался! Но гляди, Грейджой: ежели хоть на одном пробном стволе медь пойдёт раковинами или ты поскупишься на сухой уголь для просушки форм — я тебе прямо в глаза всю правду выскажу и молот на наковальню положу! — Договорились, Брандон: в мастерской с глазу на глаз хоть матом крой, лишь бы стволы звенели чисто, — усмехнулся Вороний Глаз, протягивая ладонь. — По рукам, капитан! — старик крепко, по-кузнечному стиснул руку Эурона широченной мозолистой клешнёй. — Раз голова у тебя варит по-нашему, моя артель тебе к зиме хоть медного левиафана откуёт! Пока Квентин Потрошитель и сияющий от радости Варос прямо на крышке сундука начали отсчитывать звонкое золото подъёмных выстроившимся в очередь ремесленникам, капитан направился к высоким резным дверям кормовой пассажирской каюты под пурпурным балдахином. Двери были заперты изнутри на тяжёлый засов, но ключ от кормовых покоев уже нашёлся на поясе у оглушённого капитана галеаса. — Тормонд, постой у входа, — бросил Грейджой боцману, поворачивая бронзовый ключ в скважине и плечом отжимая засов. — Посмотрим, какую птичку из дома Хайтауэров нам боги в клетку прислали. Он распахнул створку, шагнул внутрь просторной, залитой светом из витражных окон каюты и плотно прикрыл за собой дверь. Кормовые покои походили на плавучую келью знатного книжника: узорчатые мирийские ковры на настиле, резное ложе под белым шёлковым балдахином, а на длинном столе у цветных витражей — груда древних фолиантов в телячьей коже, латунная астролябия, точные аптекарские весы и диковинная витая свеча чёрного валирийского обсидиана в серебряном шандале. У стола, совершенно не обращая внимания на недавний грохот боя за дверью, стояла высокая, статная девушка лет двадцати пяти. В ней с первого взгляда угадывалась та самая редкая, древняя порода дома Хайтауэров, которая была старше самих андалов и Таргариенов: ослепительно светлые, цвета расплавленного серебра с золотом волосы, уложенные в сложную высокую прическу с жемчужной сеткой, точёное мраморно-бледное лицо с высокими скулами и прямым аристократическим носом, и огромные, ярко-зелёные с золотистой искрой глаза. Строгое платье из тяжёлого серебристо-серого бархата с высокой шнуровкой подчёркивало пышную грудь и тонкую талию, а в длинных белых пальцах она сжимала не кинжал и не молитвенник, а тяжёлый бронзовый циркуль, которым только что замеряла что-то на карте звёздного неба. При звуке шагов затянутого в чёрную валирийскую чешую капитана аристократка медленно повернула голову. На её лице не дрогнул ни один мускул — ни слёз, ни крика, ни обморока, полагающегося благородным девицам Простора при виде пирата. Только взгляд зелёных глаз скользнул по струящемуся тёмному металлу на его груди и остановился на открытом левом багрово-чёрном глазу Грейджоя. — Надо полагать, сир Лютор Бульвер оказался в морской стычке столь же беспомощен, сколь и в застольной беседе, — ровным, холодным грудным голосом обронила она, даже не откладывая циркуля. — Ты Эурон Грейджой. Я узнала гул твоего рога прежде, чем твои головорезы перемахнули через борт. Ни один горн в подлунном мире не отзывается такой дрожью в гранях обсидиана. Вороний Глаз остановился в трёх шагах от стола, с неподдельным интересом разглядывая эту ледяную статую из Староместа. Память и подсказки Квентина сразу сложили картинку. Леди Мэлора Хайтауэр. Старшая незамужняя дочь правителя Староместа лорда Лейтона Хайтауэра, которую во всём Просторе за глаза называли «Безумной Девой» за то, что она отвергла два десятка самых знатных женихов от Тиреллов до Флорентов, заперлась с отцом на вершине Высокой Башни над древними книгами заклинаний и сутками изучала пророчества и валирийскую науку. — У вас отличный слух, миледи Мэлора, — спокойно ответил Эурон, кладя шлем на край её стола рядом с обсидиановой свечой. — Хотя большинство людей на вашей палубе от этого звука предпочли вывернуть завтрак себе на сапоги, а вы, я смотрю, даже прическу не помяли. — Мои уши берегли восковые вкладыши на масле сонной травы — я всегда закладываю их в качку, дабы вопли гребцов не сбивали звёздный счёт, — надменно вскинула точёный подбородок дочь лорда Хайтауэра. — И оставь попытки стращать меня чёрной чешуёй, островитянин. Мой отец лорд Лейтон отсыплет за меня столько золота, сколько поднимет твоя посудина, коли доставишь меня к причалу Высокой Башни без единой ссадины. А забудешься… все корабли Простора сотрут твой убогий Пайк в щебень. Капитан усмехнулся, неспешно обошёл стол и остановился прямо перед ней, так что высокой аристократке пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Придётся огорчить вас, леди Мэлора: Высокую Башню вы увидите нескоро, — негромко, со стальным холодом в тоне ответил капитан. — Золота после нынешнего улова с сундуков вашего дядюшки Редвина у меня и без того трюмы ломятся. А вот живая наследница Хайтауэров, сведущая в тайных книгохранилищах Староместа чище седых архимейстеров — камень такой цены, какой я ни за какие драконы не уступлю. Погостите у меня на севере. По мраморным щекам «Безумной Девы» впервые пробежала розовая тень гнева: — Ты сошёл с ума, пират! Я не купеческая девка, чтобы сидеть пленницей в твоём сыром каменном замке среди дикарей, которые даже читать не умеют! О чём мне разговаривать на твоём корабле?! В это самое мгновение дверь каюты отворилась, и на пороге появилась Иллирия Серро в своём тёмно-синем платье, с кожаной сумкой через плечо и в сопровождении довольного Квентина Потрошителя, тащившего охапку асшайских свитков. — Эурон, мы проверили трюм этого галеаса! — с порога радостно заговорила мирийка, но при виде стоявшей у стола златовласой вестеросской аристократки мгновенно осеклась, прищурила свои кошачьи зелёные глаза и плавно подошла прямо к плечу капитана, ревниво и по-хозяйски кладя ладонь на его локоть. — А это ещё кто такая? Мэлора Хайтауэр смерила Иллирию ледяным взглядом сверху вниз — от распущенных медных волос до мирийского покроя платья — и в её голосе зазвенело чистейшее аристократическое презрение: — Судя по выговору и манерам, ты уже обзавёлся содержанкой из ремесленных кварталов Мира, Грейджой? Впрочем, для капитана разбойников вкус вполне предсказуемый. Иллирия вспыхнула, но вместо базарной ругани с достоинством дочери магистра усмехнулась и кивнула на лежавший на столе чертёж медного водяного кожуха к валирийскому рогу: — Эта «полюбовница», миледи, нынче поутру в три вдоха сожгла вашу головную галеру до самой воды варевом, какого не сыщешь ни в одном из ваших запылённых свитков, покуда вы отсиживались за спинами латников с воском в ушах. Вороний Глаз посмотрел на обеих зеленоглазых красавиц — огненно-рыжую мирийку и платиновую вестеросскую леди, которые уже буравили друг друга взглядами как две породистые кошки на одной палубе, — и понял, что скучать на переходе до Железных островов ему точно не придётся. Он принял из рук Квентина верхний асшайский свиток на высоком валирийском с сечением витых колен «Драконьего Пастуха» и небрежно кинул его на столешницу перед самой грудью Мэлоры Хайтауэр. Взгляд «Безумной Девы» случайно упал на раскрытый пергамент — и вся её холодная аристократическая спесь слетела в одно мгновение. Её глаза расширились, дыхание перехватило, а белые пальцы сами собой вцепились в края свитка: — Быть того не может… подлинник Четвёртой книги Валлона из Асшая! — перехваченным голосом выдохнула Мэлора, бледнея под светлыми прядями и переводя расширенный взгляд с древних письмен на усмехающегося Грейджоя. — В железе Цитадели заперт лишь оборванный список первых двух глав! А здесь на полях… чья рука вывела углём расчёт воздушного дутья и водяной рубашки у мундштука?! Твоя?! — Моя, миледи, — ровно отозвался Вороний Глаз, водружая полушлем на голову. — И в моей каюте на «Молчаливой» таких тубусов ещё два полных ларя, не считая самого живого рога на баке. Вот только к столу допускают лишь тех, кто не задирает нос перед капитаном и его близкими людьми. Велю перенести ваши ларцы с книгами на флагман, леди Мэлора — до самого Пайка вам с Иллирией и Квентином скучать не придётся! Проходя мимо кованого дорожного сундука пленницы, Эурон на миг задержал шаг: сквозь толстый морёный дуб его закрытая кожаной повязкой левая глазница вдруг кольнула сухой горячей иглой. Внутри на чёрном бархате покоилась витая свеча валирийского обсидиана, мёртвая четыре сотни лет со дня Рока, — и сейчас в её ледяном сердце впервые проснулся голодный багровый уголёк. ---------- Том 1. Глава 8. Свеча из обсидиана Пять вымпелов бежали на север уступом за кромкой видимости — в тридцати милях мористее скалистых берегов Простора и Западных земель, чтобы раньше срока не мозолить глаза сторожевым башням Ланнистеров. Впереди, легко рассекая длинную свинцовую волну Закатного моря под двумя косыми алыми парусами, бежала «Молчаливая». За ней в кильватерной струе вытянулись переименованная в «Гордую» трофейная редвинская галера, восьмидесятивёсельная «Быстрая», мирийская каракка «Ласточка» и огромный трёхмачтовый галеас «Виночерпий», на мачтах которого вместо пурпурной виноградной грозди лорда Пакстера теперь полоскался чёрный стяг с золотым кракеном. На просторном шкафуте «Виночерпия», где Эурон проводил дневные часы перехода, с рассвета до темноты не смолкали перестук киянок, лязг зубил и гортанная перебранка мастеровых. Старый Брандон из Староместа и четыре десятка его умельцев, получившие звонкое редвинское золото за полную луну вперёд, вгрызлись в дело без раскачки. Прямо на верхней палубе под приглядом самого капитана плотники вязали из трёхдюймового морёного дуба первые четыре четырёхколёсных станка с подъёмными дубовыми клиньями, а внизу у сложенного из огнеупорного кирпича горна медники зубилами крошили золочёные бронзовые изваяния и каютные завитки лорда Редвина, раскладывая лом по звону и доле олова под первую большую плавку на Пайке. — Хитро ты выдумал, капитан, снести боковые цапфы чуть вперёд от брюха трубы, — гудел в седые усы Брандон, водя обожжённым пальцем по разложенному на верстаке пергаменту. — Мы-то в Староместе, как колокола вешаем, уши льём строго по весу в середину, а у тебя глухая донная часть сама книзу на клин садится. Выдернул клин — дуло взмыло по парусам, вколотил глубже — опустил рыло точнёхонько во вражий борт у самой воды! — Главное, Брандон, как в Лордспорте яму под опоки выроем — ставить формы стоймя, глухим донцем книзу, — напомнил Грейджой, обмеряя кронциркулем точёный деревянный кругляк под будущее пудовое ядро. — Весь мусор и воздушные раковины всплывут в верхнюю шапку под спил, а внизу, где рвётся пороховой огонь, ляжет самая литая, звонкая бронза. Иначе на первой же пробе трубу разворотит как перезрелую тыкву, и вместо редвинских галер мы собственных пушкарей по бухте собирать станем. Старший литейщик только крякнул и тут же позвал молодого аколита Цитадели с грифельной доской: — Записывай за милордом каждое слово, грамотей! Чтоб в Лордспорте мне ни один подмастерье форму горизонтально положить не посмел! Чуть поодаль на полубаке галеаса Тормонд Пайк гонял до седьмого пота объединённую абордажную роту и две сотни бывших матросов Редвина, которые после недолгого раздумья предпочли перейти на серебряное жалование к Вороньему Глазу вместо того, чтобы плыть к берегу на перегруженных баркасах. Рыжебородый великан завёл на всех пяти кораблях суровый наёмничий уклад Золотых Мечей: спозаранку — беглая стрельба из мирийских самострелов по пляшущим за кормой на лине пустым бочонкам, в полдень — метание набитых песком глиняных горшков из пращей точно в меловой круг на досках, ввечеру — чистка железа да двойная чарка арборского под горячую солонину с зелёным лимоном. Даже пленные латники из личной гвардии Хайтауэров и Редвинов, сидевшие под замком в носовом кубрике, глядя через решётку на эту выучку и сытый паёк матросов, к третьему дню плавания начали вполголоса спрашивать у караульных, не нужны ли капитану Грейджою опытные мечники в личную стражу. А вот в просторных кормовых покоях «Виночерпия» шла совсем другая работа — тихая, но куда более напряжённая. Длинный дубовый стол у витражных окон был завален десятками свитков из Асшая, картами из тайника старого Эурона и старинными фолиантами из личного багажа леди Мэлоры Хайтауэр. За три дня плавания под сводами этой каюты сложилось колючее, искрящее скрытым грозовым жаром соседство. У левого борта подле медного перегонного куба и чашечных весов колдовали Квентин Потрошитель с Иллирией Серро: бывший послушник Цитадели и дочь мирийского магистра выверяли на весах меру селитры, крушинного угля и жёлтой серы для крупного зернёного пороха. Справа же, в глубоком резном кресле перед чёрной свечой из витого валирийского обсидиана, сидела сама «Безумная Дева» Староместа. Мэлора Хайтауэр ни слезинки не проронила, не молила об откупе и не билась в праздных рыданиях. Дорвавшись с дозволения Эурона до кованых ларей с асшайскими свитками, двадцатипятилетняя дева Высокой Башни вцепилась в них аки кречет в добычу. От зари до полуночи она разбирала клинописные столбцы, исписывала гусиным пером стопки телячьей кожи и то и дело язвительно спорила с Квентином и Иллирией над прописями плавки, но стоило за порогом прозвучать тяжёлому шагу самого капитана — её зелёные глаза с золотыми искрами тотчас насторожённо поднимались от пергамента. Златовласая леди из древнейшего дома Вестероса никак не могла разгадать человека, который взял её в плен. В Староместе каждый мальчишка слыхал чёрные были про Эурона Вороньего Глаза — полоумного душегуба, насильника и святотатца с синими от «вечерней тени» губами. Однако человек, что всякий вечер садился к столу в простой льняной рубахе с засученными рукавами, в рот не брал картского дурмана, одним росчерком угля правил расчёты полёта каменных и литых ядер у Квентина и толковал с колокольными мастерами на их ремесленном наречии, ломал все мейстерские представления. К вечеру четвёртого дня, когда Квентин ушёл в лекарский кубрик перевязывать матроса, прищемившего палец блоком, а Иллирия спустилась в погреб проверить укладку пороховой мякоти, Мэлора осталась в каюте наедине с капитаном. Эурон сидел у окна, размечая циркулем на карте залива Железных Людей глубины у входа в Лордспорт. Мэлора отложила перо, медленно провела тонкими белыми пальцами по холодным чёрным граням обсидиановой свечи, стоявшей между ними на столе, и негромко заговорила: — Ты знаешь, почему мейстеры Цитадели заставляют каждого школяра перед посвящением провести целую ночь в тёмном зале наедине с такой свечой, Эурон? — Чтобы показать пацанам, что без древней магии этот кусок вулканического стекла не горит, и сбить с них лишнюю гордыню перед наукой, — даже не подняв головы от мореходного листа, отозвался Эурон. — Квентин рассказывал. — Квентин знает только то, что им лгут архимейстеры на первом году обучения, — в низком, грудном голосе Мэлоры прозвучала насмешливая гордость посвящённой. — В Высокой Башне у моего отца стоят три такие свечи — две чёрные и одна зелёная. Они выточены в Валирии не для света. Обсидиан — это застывший огонь земли. Если человек, в чьих жилах течёт старая кровь или чей разум коснулся грани смерти, посмотрит в грани свечи и пустит по ним каплю своей воли, стекло покажет истинный облик его души и то, что он прячет от чужих глаз. Капитан остановил циркуль и медленно поднял взгляд на аристократку. За окном уже сгущались синие морские сумерки. Серебристо-золотые волосы Мэлоры в полумраке каюты казались почти светящимися, а её огромные зелёные глаза смотрели на него поверх чёрного витого рога свечи с острым, почти болезненным вызовом. — И что же тебе приспичило высмотреть в чёрном камне, леди Мэлора? — с прищуром спросил Грейджой. — Сколько у меня золота в рундуках или в какую гавань держим путь? — Куда держим путь, ведомо и без обсидиана — на твои голые скалы Пайка, — она опустила обе узкие ладони к подножию витого столбика и подалась грудью через стол, отчего вырез серебристого бархата приоткрыл белизну высоких ключиц. — Хочу узреть, кто сидит за твоими глазами на самом деле. Ибо человек, уходивший четыре зимы назад из Вестероса на «Молчаливой», не ведал ни водяных рубашек на древние рога, ни литья громовых труб, и не глядел на женщин так, как глядишь ты. Положи ладонь на остриё, Грейджой. Или грозный Вороний Глаз робеет перед холодным камнем в девичьих руках? Она откровенно ловила его на гордыню — с чисто женским лукавством и безрассудной жаждой тайнознатца, готового сунуть руку в пасть спящему василиску ради разгадки. Пятиться было не с руки, да и самому Вороньему Глазу не терпелось проверить вживую, чего стоит хвалёная стеклянная свеча Валирии. — Смотри не обожгись, Безумная Дева, — усмехнулся Эурон, сдвинул кожаную повязку с левого глаза и спокойно накрыл своей широкой, мозолистой ладонью острую верхушку обсидиановой свечи, прямо поверх пальцев девушки. В тот же удар сердца мёртвый чёрный камень под их пальцами сделался обжигающим, точно полоса железа с кузнечной наковальни. Мэлора судорожно втянула воздух сквозь зубы, попыталась отдёрнуть пальцы, но не смогла — невидимая сила намертво приковала их ладони к граням обсидиана, а внутри чёрного витого столбика без всякого фитиля и масла вдруг вспыхнуло ослепительное, холодное бело-голубое пламя, бросившее на стены каюты резкие, призрачные тени. Их взгляды встретились через этот нестерпимый белый огонь. Мэлора Хайтауэр ждала узреть под черепом островитянина знакомый мрак восточного чернокнижника — жертвенники с человечьей рудой или липкий шёпот теней Асшая. Взамен этого в её распахнутые зрачки сквозь раскалённый обсидиан обрушился слепящий грохот ледяной полярной бури, какой отродясь не знавали южные воды Простора. На неё ринулись исполинские серые корабли клёпаной стали без единого паруса, ломающие грудью саженные льды во мраке долгой ночи; ударили режущие снежную круговерть снопы нездешнего белого света, пышущие жаром стальные сердца внутри железных трюмов и несгибаемая, кремнёвая воля человека, державшего кормило на обледенелом мостике до последнего вздоха. От чужеродной громады и ледяной ярости этих видений у затворницы Высокой Башни перехватило горло, словно её с головой швырнули в прорубь Студёного моря за Стеной. А капитан в ответ через открытый левый глаз увидел саму Мэлору — без её холодной аристократической маски. За неприступным ледяным щитом дочери владетеля Староместа билась отчаянно одинокая, гордая и жадная до запретного огня душа, задыхавшаяся среди чванливых рыцарей Простора с их пустой болтовнёй о турнирных жеребцах да тучных стадах. Годами она искала равного или сильнейшего — и теперь, лицом к лицу угодив в горнило чужой прожитой жизни, захлёбывалась этим белым пламенем. Грейджой с усилием оторвал ладонь от верхушки свечи, разрывая контакт. Бело-голубой сполох внутри витого камня разом погас, оставив лишь горьковатый грозовой дух да сухой жар согретого обсидиана. Колени Мэлоры Хайтауэр дрогнули — она тяжело опустилась в резное кресло, стиснув побелевшими пальцами виски. Из правой её ноздри на верхнюю губу выкатилась тонкая алая капелька, мраморные скулы полыхали лихорадочным румянцем, а когда дыхание вернулось, «Безумная Дева» вовсе не склонила голову в немом благоговении — она со злостью стёрла кровь тыльной стороной ладони и вскинула на капитана потемневшие от бешенства глаза. — Ты… ты сумасшедший дикарь, Грейджой! — сорвавшимся, яростным шёпотом обрушилась она на него, пользуясь тем, что за тяжёлой дубовой дверью их никто не слышал. — Зачем ты ударил в камень всей тяжестью своего проклятого глаза без единого защитного круга?! В Валирии заклинатели годами учились цедить волю в стекло по капле, чтобы не выжечь себе рассудок дотла! Ещё три удара сердца — и этот белый вихрь из твоей головы испепелил бы жилы нам обоим! Стальные левиафаны во льдах, живой огонь внутри железа… откуда в теле сына Бейлона память мира, которого нет ни на одной карте Асшая?! Эурон неспешно обошёл стол, достал из-за обшлага чистый льняной платок, бесцеремонно прижал его к её губе, убирая каплю крови, и опёрся обеими ладонями о подлокотники её кресла: — Не шипи, чародейка — сама подбила меня взяться за камень, сама чуть носом кровь на мои карты не напустила, — с жёсткой полуулыбкой произнёс он ей прямо в лицо. — Откуда во мне эти льды и корабли — моё дело, и копаться в этом без спросу никому не советую. Важно другое: я перекрою здешнее море и сушу заново, без седых лжецов твоей Цитадели, без ханжей-септонов и без чванливых олухов в золотых венцах. И у тебя отныне две дороги: либо сидеть запертой заложницей за семью замками до конца войны, либо идти со мной рука об руку и открыть мне все заповедные тайники Высокой Башни. Мэлора вскинула руку, перехватывая его запястье у своей щеки; пальцы аристократки обжигали не слабее остывающего обсидиана, а в голосе звенела упрямая гордость дома Хайтауэров: — Не смей разговаривать со мной как со своими купленными пиратами, Вороний Глаз! Я дочь Лейтона Хайтауэра, а не послушная школярка на побегушках! Если я пойду с тобой, я не стану безмолвно кивать на каждое твоё безумство — когда ты занесёшь ногу над пропастью, я скажу тебе в лицо, что ты слепец! — На людях ты будешь чтить слово капитана, а за запертой дверью — спорь хоть до хрипоты, ежели по делу, — ровно отрезал Грейджой. — Безответных кукол я и в лисенийском притоне за горсть серебра купил бы, мне рядом нужна светлая голова с зубами. Мэлора шумно втянула воздух, скользнула ревнивым, колючим взглядом по его груди в чёрной чешуе и глухо уронила: — А твоя медноволосая мирийка? Она тоже видела эти стальные корабли в твоём разуме? Или с ней ты делишь лишь ложе да горшки со смолой, а звёзды и огонь Валирии приберёг для меня? Грейджой усмехнулся краем губ и переплёл её узкие пальцы со своими — крепко, властно, пресекая торг. — Иллирия знает своё ремесло, ты знаешь своё. И делить меня или устраивать грызню у меня за спиной я ни одной из вас не позволю — в моём деле места и чести хватит каждой, кто тянет лямку, а не ломает из себя недотрогу на перинах. Ну так какое твоё слово, Безумная Дева? Мэлора судорожно сглотнула. В её зелёных глазах с золотистыми крапинками вспыхнул тот самый безумный, бесстрашный огонёк, за который её и прозвали Безумной Девой в Староместе. Вместо слов она сама рванулась с кресла навстречу, сжала ладонями его небритые скулы и приникла к его губам — угловато, порывисто, со всей годами запертой под камнем Высокой Башни голодной страстью женщины, впервые встретившей ровню по духу и силе. Он ответил на поцелуй жёстко и глубоко, запуская пальцы в её сложную прическу, выдёргивая жемчужную сетку и рассыпая тяжёлые платиново-золотые локоны по её плечам и столу. Мэлора тихо застонала в поцелуй, выгибаясь в кресле навстречу его рукам, которые уже распускали тугую серебряную шнуровку на её бархатном корсаже. Когда немного погодя дубовая створка тихонько подалась и на пороге с лотком сушёного порохового зерна показалась Иллирия, мирийка застыла на полушаге, во все глаза глядя на разрумянившуюся, растрёпанную владычицу Староместа с распущенной до пояса шнуровкой бархата в руках капитана. — Проходи, Иллирия, и закинь засов изнутри, — невозмутимо кивнул Вороний Глаз. — Леди Мэлора решила остаться под нашим чёрным стягом всерьёз и надолго. Вот втроём без чужих ушей и поладим, чтобы завтра за общим столом никто друг на друга когти не точил. Иллирия с пяток ударов сердца буравила тяжело дышащую златовласую аристократку прищуром дикой кошки, потом перевела взгляд на спокойную, хозяйскую ухмылку капитана — и вдруг с южной сметкой и озорным, опасным блеском в зелёных глазах наглухо задвинула кованый засов, опуская лоток на рундук: — Ну что ж, коли высокородная дева Высокой Башни не прочь поучиться у простых ремесленников с вольного берега… я с охотой покажу миледи здешние морские обычаи. Тот вечер в кормовых покоях «Виночерпия» окончательно стёр любые сословные границы между Староместом и Вольными городами. Высокомерная наследница Высокой Башни и горячая купеческая дочь из Мира под началом одного мужчины быстро обнаружили, что соперничать за его внимание в одной широкой постели куда приятнее, чем пикироваться за столом свитками. Мэлора Хайтауэр, никогда прежде не знавшая мужских рук, теряла остатки своей ледяной сдержанности между властной силой капитана и смелыми, дразнящими ласками Иллирии, пока за витражными окнами галеаса шумел ночной океан, унося эскадру всё дальше на север. На шестой вечер пути, когда до скал Железных островов оставался один ночной переход, а за кормой гудели свинцовые северные буруны, в малой штурманской рубке «Молчаливой» разгорелась куда менее томная баталия. Едва Эурон объявил старшим, что поутру войдёт прямо в Лордспорт под бок всему Железному Флоту с двумя кораблями впереди и тремя на внешнем рейде, Кривой Варос плотно притворил дверь рубки, оглянулся, нет ли за переборкой вахтенных, и в отчаянии хлопнул просоленной шапкой о край картного стола: — Убей меня гром, капитан, на палубе перед парнями я тебе ни полслова поперёк не вякну, но здесь, без свидетелей, скажу как на духу: ты нас всех ведёшь прямиком в петлю! — зашипел старый контрабандист, яростно сверкая единственным глазом. — Я в Лордспорте бывал трижды! У твоего братца Виктариона там три десятка стовёсельных ладей и полторы тысячи головорезов в кольчугах, которые спят с топорами под щекой, а Бейлон тебя на дух не выносит! Стоит нам ткнуться бортом к главному молу — нас просто закидают крючьями с четырёх сторон, а три посудины на рейде отрежут у мыса! Давай сперва уйдём на Харлоу или высадим лазутчика ночью в рыбацкой бухте! Стоявшая у переборки в тёплом меховом плаще Иллирия хмуро скрестила руки на груди и поддержала лоцмана не менее резким тоном: — Варос дело говорит, Эурон! У нас в трюме «Виночерпия» сорок невооружённых мастеров Староместа и гора непереплавленной меди, а пушек ещё нет ни одной — одни деревянные станки! Зачем лезть голой грудью в пасть твоему полоумному семейству, когда можно переждать две седмицы в укромной шхере на Одиноком Свете, отлить стволы в тишине и прийти в Лордспорт во всеоружии?! Или тебе собственная голова лишней стала?! Капитан спокойно дождался, пока оба выговорятся, опёрся кулаками о разложенную карту Пайка и обвёл штурмана с мирийкой тяжёлым, трезвым взглядом: — На Одиноком Свете нет ни каменного угля, ни глубоких горнов на четыре плавки разом, ни якорной кузни — мы там за два месяца одной кайлой в мёрзлой скале провозимся и половину мастеров простудим, — жёстко отрубил он. — А красться на родной остров ночью через задний плетень, как битая собака — верный способ показать всей гавани, что Вороний Глаз боится собственной тени. Железнорождённые уважают только наглую силу и полные сундуки добычи. Когда мы среди бела дня вкатим к молу под алыми парусами, оглушим жрецов валирийским рогом и высыплем перед оголодавшей матроснёй серебро Редвинов — Виктарион не посмеет поднять топор против брата на глазах у трёх сотен жадных глоток. А к утру седьмого дня вода за бортом окончательно сменила синеву на угрюмый бутылочно-зелёный отлив залива Железных Людей, откуда тянуло мокрым снегом, бурой ламинарией и горьким торфяным дымом. Грейджой стоял на носу вернувшейся в голову строя «Молчаливой», кутаясь в тяжёлый волчий плащ поверх чёрного валирийского доспеха, и смотрел в подзорную трубу на вырастающие из серой хмари угрюмые утёсы острова Пайк. Память прежней плоти отозвалась глухим волчьим рычанием, однако самому северному моряку эта хмурая, исхлёстанная шквалами картина — чёрные базальтовые клыки, кипящие белые буруны у подошвы скал и хриплый грай жирных бакланов под низкими тучами — легла на сердце почти родной стужей. Плечом к плечу с ним у планширя высился Тормонд Пайк, сжимая топорище до белых костяшек. Для незаконного сына дома Ботли, двенадцать зим назад уходившего из этой бухты на вёслах от хозяйской верёвки, возвращение на носу флагмана с тугим кошелём драконов и сотней стальных самострелов за спиной стоило целой жизни. — Вон он, Лордспорт, капитан, — глухо прогудел Тормонд, указывая рукой на широкую бухту под нависшими скалами, где у каменного мола темнели десятки длинных узких ладей со спущенными парусами, а на склоне холма дымили низкие каменные кузницы и землянки горожан. — А выше на утёсах, видите, башни на каменных столбах над морем на канатах висят? Это и есть замок вашего братца Бейлона. Вороний Глаз перевёл трубу выше. Замок Пайк действительно выглядел как мрачная фантазия безумного архитектора: древняя крепость когда-то стояла на цельном каменном мысу, но за тысячи лет море размыло породу, оставив торчать из кипящей пучины отдельные базальтовые столбы-останцы, на каждом из которых лепилась сырая серая башня, соединённая с соседними лишь узкими качающимися мостами из пеньковых канатов и гнилых досок. — Ну и гнездовье на гнилых верёвках, — усмехнулся в бороду Эурон. — Зато пешему войску с берега не подступиться. А сколько сейчас вымпелов у причалов Лордспорта стоит, Тормонд? — У главного каменного быка не меньше трёх десятков боевых ладей Железного Флота, милорд, — прищурил зоркие серые глаза бастард. — Вон тот матёрый стовёсельник с золотым кракеном на чёрном форштевне — «Железная Победа» вашего брата Виктариона. А правее, у рыбного ряда, узкая чёрная посудина о тридцати вёслах — «Чёрный Ветер» племянницы вашей Аши. Выходит, вся родня нынче дома. На берегу и на палубах стоявших в гавани драккаров уже заметили входящую в бухту неизвестную эскадру. И посмотреть там действительно было на что. Островитяне привыкли к своим низкобортным одномачтовым ладьям с прямым парусом. А сейчас в горловину Лордспорта против встречного берегового ветра, даже не убирая парусов, входила стремительная двухмачтовая «Молчаливая» с огромными алыми крыльями косого парусного вооружения, следом за ней чётко в строю шли две крупные боевые галеры Юга, пузатая мирийская каракка и исполинский трёхмачтовый галеас Редвинов, возвышавшийся над рыбацкими баркасами Лордспорта как плавучий замок. На сторожевой башне мола тревожно загудел рог. По деревянным причалам и каменистой дороге от замка Ботли к гавани побежали сотни вооружённых людей с топорами и круглыми щитами. — Слушать моё слово по кораблям! — сложив латунные колена трубы, зычно скомандовал Эурон. — «Ласточке», «Быстрой» и галеасу с мастерами бросить якоря на внешнем рейде в двух кабельтовых от мола под прикрытием половины стрелков Тормонда — бережёного боги берегут, покуда я с братцами не потолкую. А мы на «Молчаливой» и «Гордой» входим прямиком к главному пирсу, борт о борт с «Железной Победой»! Тормонд — три десятка лучших арбалетчиков с наложенными болтами на шкафут, два кованых ларя с редвинским серебром вынести на полубак у всех на виду. Квентин, Варос — к мехам валирийского рога! Поздороваемся с роднёй так, чтобы у всего Пайка до седмицы в ушах гудело! ---------- Том 1. Глава 9. Чёрные паруса над Лордспортом Каменный мол Лордспорта гудел от топота сотен сапог и лязга выхваченного железа. Столько чужих высоких мачт с южными обводами эта хмурая, пропахшая тухлой треской и водорослями бухта не видела со времён восстания Бейлона, когда флот короля Роберта Баратеона разнёс башни Пайка камнемётами и выжег Лордспорт до самой земли. Но сейчас корабли шли не под золотым оленем Баратеонов и не под алым львом Ланнистеров. Двухмачтовая «Молчаливая» с тёмно-бурым корпусом и двумя острыми, как плавники касатки, треугольными алыми парусами красивой дугой описала полукруг по гавани прямо против ветра, на глазах у изумлённых островитян сбросила ход одним разворотом реев и мягко, без единого толчка притёрлась левым бортом к главным каменным ступеням причала — в двадцати шагах от огромного чёрно-золотого драккара «Железная Победа». Следом, выдерживая просвет сажень в сажень, вторым бортом к флагману притёрлась восьмидесятивёсельная трофейная галера «Гордая» со щитами дома Редвинов, поверх чьих гроздьев густой чёрной смолой намалевали щупальца кракена. А на внешнем рейде, запирая горло гавани, с грохотом цепей отдали якоря ещё три вымпела во главе с трёхмачтовой громадой «Виночерпия». На молу перед сходнями «Молчаливой» уже сомкнулась плотная, угрюмая стена из двух сотен вооружённых людей в просоленных кожаных куртках, кольчугах и остроконечных железных шлемах. В первом ряду этой толпы выделялись трое. В центре, возвышаясь над обычными воинами почти на голову, стоял Виктарион Грейджой — лорд-капитан Железного Флота. Это был настоящий бык в человеческом обличье: необъятные плечи под тяжёлой стальной кирасой с чёрно-золотым кракеном, толстая бычья шея, квадратное, гладко выбритое лицо с тяжёлой челюстью и маленькие, налитые вечной угрюмой яростью глаза. В правой руке он сжимал свой знаменитый двуручный боевой топор, а под мышкой левой держал стальной шлем, выкованный в форме головы кракена со щупальцами, спускающимися на плечи. По левую руку от него торчал человек, от одного облика которого несло могильной тиной и тихим помешательством — младший из братьев Грейджоев, Эйерон Мокроголовый. Босой на ледяном мокром булыжнике, в драном рубище из мешковины, подпоясанном скрученной бурой ламинарией, с косматыми до чресл чёрными волосами и бородой, густо перевитыми рыбьими позвонками да битой ракушкой. Вокруг него жались два десятка «утопленных людей» — полунагих, посиневших от стужи изуверов с дубинами сушёного плавника и кожаными мехами рассола через плечо. А чуть поодаль справа, прислонившись бедром к каменному кнехту и заложив большие пальцы за широкий пояс с двумя короткими метательными топориками и кинжалом, стояла высокая, поджарая девушка лет двадцати двух в высоких кожаных сапогах с раструбами до середины бедра, короткой кольчужной рубахе и потёртом плаще из тюленьей кожи. У неё были коротко остриженные тёмные волосы, взъерошенные морским ветром, крупный, чуть хищный нос с горбинкой, как у всех Грейджоев, и невероятно живые, насмешливые тёмные глаза. Аша Грейджой. Единственная дочь старого короля Бейлона, которую отец после гибели старших сыновей воспитал как наследника. Едва с борта «Молчаливой» на мокрые камни пирса с грохотом упали окованные железом сходни, Эйерон Мокроголовый вскинул вверх костлявую руку с деревянным посохом и завопил пронзительным, кликушеским голосом на всю гавань: — Нечестивец вернулся! Слушайте меня, сыны Утонувшего Бога! Тот, кто пролил родную кровь и был изгнан с островов до скончания дней своих, посмел осквернить воды Пайка своими проклятыми парусами! Встаньте стеной и утопите демона в солёной купели! Фанатики за его спиной угрожающе затрясли дубовыми палицами, а Виктарион Грейджой сделал тяжёлый шаг вперёд, перехватывая топор обеими руками. Широкое лицо великана пошло багровыми пятнами: четыре зимы назад прежний Вороний Глаз затащил в постель третью жену брата — не то лестью, не то силой, — после чего ослеплённый стыдом лорд-капитан собственными кулаками забил несчастную насмерть, а виновника Бейлон обрёк на изгнание. — Выходи на берег, Вороний Глаз! — громовым басом взревел Виктарион. — Отец поклялся, что если твоя нога ступит на камни Пайка при его жизни, я сам отрублю тебе голову на этом пирсе! В ответ вдоль высоких планширей «Молчаливой» и стоявшей борт о борт галеры с сухим слитным лязгом взлетели и легли в упоры сорок тяжёлых мирийских самострелов. Стрелки Тормонда Пайка с полутора десятков шагов взяли грудь и горло каждого в переднем ряду на стальную мушку. А затем на верхнюю площадку сходен неспешно вышел сам капитан. Толпа на молу глухо выдохнула и качнулась на полшага вспять. Перед ними стоял Эурон Грейджой — но такого доспеха ни один человек на Железных островах и во всём Вестеросе не видел со времён Рока Валирии. С головы до пят его облегала тёмно-дымчатая, почти чёрная чешуйчатая броня из истинной валирийской стали, по пластинам которой при каждом движении бежали призрачные серебристо-алые блики, словно круги на тёмной воде. На плечах лежал тяжёлый чёрный плащ, скреплённый золотыми пряжками с рубинами из Карта, а из-под открытого забрала воронёного шлема на толпу смотрели два совершенно разных глаза — холодный, насмешливый голубой и бездонный, чернее самой морской ночи левый глаз с багровым зрачком. Следом за капитаном на верхний настил сходен ступили семифутовый Тормонд Пайк с тяжёлым абордажным топором на плече и четверо дюжих матросов, что с натужным кряхтением вынесли и со звонким грохотом опустили прямо на мокрые ступени мола два окованных железом ларя с гербовыми гроздьями лорда Редвина. Эурон не стал доставать оружия. Он спокойно спустился по сходням до нижнего края, остановившись в пяти шагах от взбешённого Виктариона и беснующегося Мокроголового, и обвёл собравшихся хозяйским взглядом. — Ну здравствуй, родня, — негромко, с лёгкой хрипотцой произнёс он, и в наступившей тишине его голос прозвучал над водой чётко, как удар корабельного колокола. — Я смотрю, за три года, что меня не было, вы тут совсем одичали. Один в рваном мешке босиком по лужам скачет и божьей карой грозит, другой с топором на родного брата кидается, даже не спросив, какие гостинцы я вам с Юга привёз. — Твои гостинцы прокляты Штормовым Богом, безбожник! — взвизгнул Эйерон Мокроголовый, брызгая слюной и тыча в него корявым пальцем. — Ты привёл корабли с чужими парусами и наёмников с Большой земли! Что мертво, умереть не может, но ты сгниёшь в пучине прямо сегодня! Убейте его, братья! Два десятка полуголых изуверов с дубинами плавника дико взвыли и рванулись было к сходням. Капитан даже не шевельнулся — только чуть поднял руку в валирийской перчатке, подавая знак на полубак «Молчаливой», где у расчехлённой тумбы с чёрным рогом стоял наготове Квентин Потрошитель. — Короткий выдох, Потрошитель. Продуй блаженным уши, — бросил через плечо Грейджой, загодя прижимая к ушам толстые стёганые науши подшлемника. На полубаке качнулся рычаг кузнечных мехов. Золотые обручи на шестифутовом чёрном роге полыхнули багровым калением, из медного бочонка свистнула белая струя пара, и прямо над головами сбившейся на пирсе рати прокатился короткий, в три удара сердца, но чудовищно грузный утробный рык «Драконьего Пастуха». Невидимый воздушный молот прошёлся вдоль каменного мола не хуже осадного бревна. Бежавшие впереди прихвостни Мокроголового с палицами повалились на мокрый камень ровно снопы под цепом, роняя дубины и зажимая кровоточащие уши. Сам Эйерон с перекошенным ртом рухнул на оба колена прямиком в рыбью жижу, а добрая половина щитоносцев за спиной Виктариона в суеверной жути попятилась к воде, прижимая растопыренные пальцы к груди в знаке Утонувшего Бога и бормоча обережные слова. Даже огромный Виктарион покачнулся на широких ногах, выронив из-под мышки свой рогатый шлем, который со звоном покатился по камням к сапогам Аши Грейджой. Только сама Аша у каменного кнехта устояла на ногах, хоть и побледнела как мел, крепко зажав уши ладонями. Когда раскатистый отголосок замер в базальтовых расщелинах Пайка и перестала шуршать осыпавшаяся с утёсов мелкая щебёнка, над всей гаванью стояла мёртвая, оглушённая тишина. Вороний Глаз шагнул вперёд, носком сапога откинул крышки обоих принесённых с корабля сундуков — и под пасмурным небом Лордспорта ярко, ослепительно вспыхнуло золото Юга: тысячи полновесных золотых драконов, серебряные кубки с сапфирами из казны Пакстера Редвина и связки трофейных рыцарских мечей из Староместа. — Вот это, господа капитаны и моряки Пайка — железная цена! — громко, обращаясь поверх голов растерянных братьев ко всем трём сотням островитян на причале и палубах соседних ладей, объявил Грейджой. — Пока этот полоумный патлатый козёл в мешковине кормит вас сказками про морскую воду и заставляет грызть сушёную треску на голых камнях, я за одну неделю в проливе Редвина сжёг две военные галеры Простора, взял на абордаж главный флагманский галеас Арбора и привёл в эту гавань четыре гружёных корабля с золотом, сталью, лесом и сорока лучшими корабелами и кузнецами Староместа! По рядам матросов и шкиперов Железного Флота прокатился жадный, голодный рокот. Десять суровых зим после разгрома Бейлона островитяне прозябали в скудости и позоре, не смея высунуть носа дальше родного залива, а ныне изгнанный Вороний Глаз бросил им к ногам казну богатейшего вельможи Юга и привёл за собой целую стаю жирных призов! — Тормонд! — обернулся капитан к своему семифутовому десятнику. — Видишь вон там у таверны своего старого родича лорда Саргона Ботли с его людьми? Возьми один сундук с серебром и отнеси лорду Лордспорта — скажи, что Эурон Грейджой платит вперёд за аренду трёх больших каменных амбаров у верфи, всех городских кузниц и за тридцать бочек лучшего эля для каждого моряка в этой гавани за моё возвращение! Тормонд Пайк широко, во всю рыжую бороду ухмыльнулся, в одиночку подхватил двухпудовый кованый сундук под мышку как пустую корзину и зычно рявкнул на весь причал: — Слышали королевское слово капитана, земляки?! Бочки на пирс — Вороний Глаз угощает весь Лордспорт! Это окончательно переломило настроение толпы. Два десятка угрюмых воинов из дружины дома Ботли и матросы с соседних драккаров тут же опустили топоры и с радостным рёвом кинулись помогать людям Тормонда выкатывать бочки из прибрежных складов. Виктарион Грейджой стоял посреди пирса, тяжело переводя дыхание и сжимая рукоять своего двуручного топора, но за его спиной остались только десяток личных телохранителей да скулящие в грязи жрецы Мокроголового. Напасть сейчас на брата, который стоял в несокрушимой валирийской броне под прицелом сорока арбалетов и только что осыпал гавань золотом, не решился бы даже такой упрямый бык, как лорд-капитан. Вороний Глаз подошёл к Виктариону на расстояние вытянутой руки и спокойно посмотрел ему прямо в маленькие, налитые кровью глаза. — Убери топор, брат, — ровно, без тени глумления произнёс Эурон. — Я вернулся к родным камням не старые обиды ворошить и не своих рубить на потеху Львам с Оленями. Через три луны на Большой земле вспыхнет такая сеча, какой Семь Королевств не видывали со дня высадки Эйгона Завоевателя, и в этой войне мне подле плеча нужен первый лорд-капитан морей, а не твой хладный труп на гальке. Веди к Бейлону — потолковать надо. Виктарион с десяток вдохов буравил брата угрюмым, налитым свинцом взглядом. От ненавистного Вороньего Глаза он ждал привычного змеиного яда и поганого смешка, от которого темнело в зенках, а услыхал спокойную, вескую речь военачальника. С натужным скрипом кожаной рукавицы великан опустил широкое лезвие к сапогу и глухо проронил: — Отец ждёт в Морской Башне. Но если ты задумал обман, Эурон — твоя чёрная сталь тебя не спасёт. От каменного кнехта справа отделилась гибкая фигура в тюленьем плаще и высоких кожаных сапогах. Аша Грейджой подошла к ним, небрежно поддела носком сапога валявшийся на камнях рогатый шлем Виктариона, подняла его и сунула угрюмому дяде в руки, а сама с откровенным, дерзким любопытством уставилась на капитана. — Надо же, — протянула племянница грудным, чуть насмешливым голосом, бесцеремонно разглядывая валирийскую чешую на его плечах и перешитые косые паруса «Молчаливой» за его спиной. — Дядюшка Эурон вернулся из тёплых краев. А дядя Эйерон уверял нас, что тебя давно сожрали крабы в Дымном море. Где ты украл такие чудные треугольные тряпки на мачты, дядя? В борделях Лиса снял с занавесок? Эурон повернул голову и смерил двадцатидвухлетнюю воительницу цепким, насмешливым прищуром сверху донизу. Девчонка была точь-в-точь такой, какой он её себе и представлял: острая на язык, смелая до безрассудства, но отчаянно пытающаяся казаться круче всех мужиков в гавани, чтобы старые капитаны не тыкали ей в нос тем, что она баба. — Насчёт весёлых домов Лиса тебе виднее, племянница — я по тем перинам не ходок, — в тон ей отбрил Вороний Глаз и лёгонько щёлкнул согнутым пальцем в тёмной чешуе по её вздёрнутому кончику носа, отчего Аша возмущённо моргнула и ладонью цапнула рукоять топорика у пояса. — А эти «косые тряпки» гонят мой корабль круто на ветер втрое резвее твоей скорлупки «Чёрный Ветер». Будешь меньше дерзить старшим — завтра поутру пущу на палубу и покажу, как ходят в море большие капитаны, а не прибрежные гребцы на челноках. Щёки Аши Грейджой вспыхнули от возмущения — назвать её гордость, тридцативёсельный «Чёрный Ветер», прибрежной байдаркой при всей гавани ещё никто не смел! — Мой «Чёрный Ветер» обойдёт любую твою южную лоханку вокруг Пайка и обратно, пока твои наёмники будут искать, за какую верёвку тянуть, одноглазый! — горячо выпалила она, сверкая тёмными глазами. — Ставлю сто серебряных оленей против одного твоего золотого перстня! — Идёт, стрекоза, — хмыкнул капитан, уже шагая мимо неё вверх по выщербленной каменной лестнице к воротной тропе Пайка бок о бок с мрачным Виктарионом и дюжиной своих стрелков под началом Тормонда. — Завтра с рассветом в проливе и поглядим. Готовь кошель! Аша осталась стоять на молу, переводя озадаченный взгляд с удаляющейся широкой спины дяди в чёрном плаще на выстроившиеся в гавани гигантские трофейные корабли Редвинов, а затем вдруг тихо рассмеялась и покачала головой: — Ну дела… Кажется, в нашем болоте наконец-то перестанет быть скучно. Однако на половине крутого подъёма к замку, где узкая каменная тропа огибала нависший базальтовый зуб в густой пелене морской мороси, Виктарион Грейджой вдруг резко остановился и поднял тяжёлую ладонь, знаком веля и своим щитоносцам, и стрелкам Тормонда отстать шагов на тридцать за поворот скалы. Когда оба брата остались на скользком карнизе над грохочущим прибоем совершенно одни, без единого чужого глаза и уха, лорд-капитан Железного Флота шагнул к Вороньему Глазу вплотную — так что от его бычьей груди в стальной кирасе пахнуло горячим потом и старым железом, — и сквозь стиснутые зубы глухо прорычал: — Внизу на причале при чужих матросах и жрецах я смолчал, Эурон, дабы не лить кровь дома Грейджоев на потеху черни! Но здесь нас слышит лишь море, и я скажу тебе прямо в твою поганую рожу: не смей болтать мне, будто прошлое быльём поросло! Четыре зимы назад из-за твоего блудливого языка и твоей мерзости я собственными кулаками забил до смерти свою жену, а ты уплыл за Узкое море и скалил зубы! Каждый день все эти годы я молил Утонувшего Бога только об одном — чтобы Бейлон помер и развязал мне руки раскроить тебе череп до самых плеч! С чего ты взял, выродок, что два сундука южного серебра купят тебе моё прощение?! Эурон не попятился к обрыву и не положил ладонь на эфес — он встретил бешеный взгляд младшего брата с ледяной, каменной прямотой: — Прощения я у тебя и не просил, Виктарион, и каяться чужими грехами не нанимался, — жёстко, вполголоса отрубил капитан. — Тот человек, что четыре года назад пьяным глумился над твоим домом под синей картской отравой, сдох в восточных морях — можешь считать, что Штормовой Бог прибрал его душу в преисподнюю. А убил свою бабу ты своими руками, брат, потому что больше всего на свете боялся чужих смешков за спиной. Хочешь ненавидеть меня до гроба — ненавидь сколько влезет! Можешь хоть каждый вечер плевать на мою тень, когда мы остаёмся вдвоём. Но пока вокруг островов точат мечи Ланнистеры и Редвины, в строю мы с тобой пойдём плечом к плечу, потому что без моих кораблей и огня тебя сожгут у Светлого Острова, как в прошлую войну, а без твоего кулака мне не удержать сотню капитанов. Выбирай прямо здесь на тропе: либо рубимся насмерть на радость Тайвину Ланнистеру, либо сперва поставим на колени весь Юг! Грудь Виктариона под чернёной кирасой тяжело, прерывисто вздымалась; кулачище в кожаной рукавице побелело на топорище, словно в борении с самим собой, а затем гигант шумно выдохнул сквозь ноздри и отступил на полшага: — Клянусь костями Нагги, не знаю, какая нечисть перековала тебе язык в Асшае, Вороний Глаз… Но берегись: на людях я твой строй не поломаю, однако случись тебе хоть раз ударить мне в спину — ни родная кровь, ни валирийская чешуя тебя от моего топора не уберегут. Идём, Бейлон ждёт за воротами. Чтобы попасть в старейшую часть крепости — круглую Морскую Башню, стоявшую на отдельном каменном столбе-останце посреди ревущего внизу пенного прибоя, — нужно было пройти по узкому подвесному мосту длиной в сотню шагов, сплетённому из смолёных канатов и скользких от морских брызг дубовых плашек. Под ногами в пятидесяти футах внизу бесновалось бутылочно-зелёное море, с грохотом разбиваясь об острые чёрные скалы, а порывы ледяного северного ветра раскачивали верёвочный настил из стороны в сторону как гамак. Грейджой шагал по мокрым, пляшущим плашкам широкой, вросшей в палубу поступью старого морехода, даже не касаясь склизких канатных перил, и хмуро оглядывал запустение древнего гнезда морских королей. Убожество, вековая плесень и бестолковая гордыня сквозили здесь из каждой расселины. Вместо того чтобы перекинуть кованые якорные цепи или срубить крытый переход на дубовых раскосах, кичливые наследники Серого Короля сотнями лет карабкались над бездной по прелой от рассола пеньке, почитая собственную лень за доблесть предков. В круглом, закопчённом зале Морской Башни было темно, холодно и пахло сырым торфом, мокрой псиной и старым больным человеком. В центре каменного пола в железной жаровне чадили куски бурого торфа и плавника, давая больше едкого дыма, чем тепла. У дальней стены на возвышении, на массивном резном кресле из чёрного морского камня, вытесанного в форме переплетённых щупалец кракена — древнем Морском Стуле Грейджоев, — сидел сам хозяин Пайка. Бейлон Грейджой, лорд Железных островов, Король Соли и Скалы, Сын Морского Ветра. За четыре зимы, минувшие с последнего спора в памяти прежнего Эурона, старший брат высох как щепка на ветру. Ему было едва за пятьдесят, но выглядел Бейлон на все семьдесят: высохший, костлявый старик с длинными, седыми как пепел волосами до плеч, запавшими щеками и лихорадочно блестящими, полными вечной желчи и подозрительности чёрными глазами. Поверх потёртого кожаного дублета он кутался в тяжёлую медвежью шкуру, а сухие, скрюченные подагрой пальцы судорожно сжимали каменные подлокотники трона. Вокруг трона стояли десяток пожилых стражников в ржавых кольчугах и старый мейстер Вендамир с цепью на серой робе, который при появлении в дверях человека в валирийском доспехе испуганно попятился за спину лорда. Эурон остановил Тормонда и своих стрелков у входных дверей, а сам вместе с Виктарионом и догнавшей их на мосту Ашей вышел на середину зала к жаровне. Старый Бейлон долго, не мигая, смотрел на вошедшего младшего брата с высоты своего каменного кресла. Его тонкие, бескровные губы под седыми усами мелко подрагивали от бессильной ненависти. — Мне сказали со стены, что в Лордспорт вошли пять кораблей с парусами Юга, — глухим, дребезжащим голосом заговорил старик, тыча костлявым пальцем в грудь капитана. — Я думал, это Пакстер Редвин приплыл добивать нас… А это ты, воронья падаль. Я ведь велел тебе не возвращаться на острова, пока я дышу, Эурон! Почему его голова всё ещё на плечах, Виктарион?! Угрюмый гигант Виктарион тяжело переступил с ноги на ногу у жаровни: — У него четыре боевых корабля на рейде, две сотни наёмников с арбалетами и валирийский рог, от которого люди падают с кровью из ушей, брат. А ещё он привёз полный трюм золота Редвинов и сжёг две галеры Арбора. Начать резню на молу значило положить половину людей Лордспорта. — Ты всегда был тупым трусом перед ним, Виктарион! — яростно каркнул с трона Бейлон и закашлялся сухим, надсадным кашлем. — Золото Редвинов! Золото развращает железнорождённых, делает их мягкими, как бабы с Зелёных земель! Нам не нужны южные подачки и наёмники! Капитан спокойно слушал этот старческий бред, сняв шлем и положив свободную ладонь на эфес тесака. Глядя на Бейлона воочию, Эурон до донышка понял, отчего Железные острова раз за разом умывались собственной кровью и оставались нищим пугалом на задворках королевства. На древнем престоле сидел изъеденный застарелой желчью старик, ненавидевший белый свет за гибель старших сыновей Родрика и Марона и готовый утопить остаток собственных моряков в болотной жиже лишь ради того, чтобы укусить за пятку Эддарда Старка. — Полегче на поворотах, старший брат, а то последние лёгкие в жаровню выплюнешь, — ровно и холодно перебил его Вороний Глаз. — Я приплыл на Пайк не за твоим прощением и не за тем, чтобы слушать твои проповеди про старый путь. Я приплыл сказать тебе, что Джон Аррен в Королевской Гавани мёртв, Роберт Баратеон ускакал в Винтерфелл, а через три месяца Ланнистеры, Старки и Баратеоны вцепятся друг другу в глотки. И если у тебя в башке ещё осталось хоть немного мозгов кроме морской соли, нам нужно прямо сейчас решать, кого мы будем бить и чем. Глаза старого Бейлона хищно блеснули в полумраке зала. Он подался вперёд на каменном стуле, забыв про свой кашель: — Я знаю, что Роберт уехал на Север! Мейстер читал мне письма! И я уже решил, куда пойдут наши драккары, когда Эддард Старк уведёт свои знамёна на юг против Ланнистеров! Мы ударим по Северу! Возьмём Ров Кейлин, Темнолесье и Каменный Берег, отомстим волкам за мой позор и отрежем Старков от их дома! Стоявшая у столба Аша Грейджой поморщилась, как от зубной боли, но промолчала, а Виктарион одобрительно кивнул: замысел прямой расплаты со старым обидчиком Старка был им понятен. Эурон поглядел на брата, как глядят на буйного безумца, высекающего кресалом искру на пороховой бочке, шагнул к дубовому столу подле жаровни и со звоном швырнул на плахи тугой кожаный кошель о пятидесяти золотых драконах Арбора. — Ты совсем из ума выжил на этом сквозняке, Бейлон? — громко и отчётливо, так чтобы слышал каждый стражник и капитан у дверей, спросил Вороний Глаз. — Какой, к чертям собачьим, Каменный Берег и Темнолесье?! Что ты собрался брать на нищем, промёрзшем Севере, где до замков нужно топать триста миль по болотам и лесам, а у местных лордов в сундуках кроме сосновых шишек, ржавых топоров и овечьих шкур отродясь ничего не водилось?! В зале стало тихо. Бейлон от такой неслыханной дерзости открыл рот, хватая воздух, а капитан продолжал вбивать слова как гвозди: — Наша мощь — быстрые паруса и глубокая вода, а не пешая возня по волчьим чащобам! Покуда ты станешь гонять лучших рубак за драными портками северных смолокуров в Темнолесье, у нас под самым носом останутся оголёнными жирнейшие берега всего Закатного моря — Ланниспорт, Щитовые острова, устье Мандера и Старомест! Да в одной мытне Дубового Щита золота, пшеницы, корабельного дуба и доброй стали больше, нежели на всём промёрзшем Севере от Перешейка до Стены! И когда Молодой Волк сцепится с ратями Тайвина Ланнистера у Трезубца, всякий зрячий флотоводец ударит не в тощую спину северянам, а по сонной разжиревшей глотке Запада и Простора! Аша Грейджой у колонны вдруг громко хлопнула себя ладонью по кожаному бедру: — А ведь одноглазый прав, отец! Клянусь богом, я тебе полгода твержу то же самое: с Каменного Берега мы привезём только гальку и вшей, а в Просторе за один день можно взять столько золота и зерна, что хватит на десять зим! — Молчать, девка! — взвизгнул побагровевший Бейлон, вскакивая с Морского Стула и трясясь всем своим костлявым телом. — Золото Юга нужно брать железной ценой, а не слушать этого проклятого колдуна! Я здесь король и лорд Пайка! Моё слово — закон! А ты, Эурон… ты не получишь на моих островах ни одного камня и ни одного человека! Убирайся обратно на свои корабли в Лордспорт! Даю тебе три дня, чтобы забрать воду и сгинуть с моих глаз обратно на Восток, иначе я подниму все знамёна Харлоу, Оркмонта и Черноводья и сожгу твои посудины прямо на рейде! Старик задохнулся от крика и тяжело рухнул обратно на каменные подушки трона, прижимая руку к груди, а мейстер Вендамир кинулся к нему с кубком воды. Вороний Глаз спокойно посмотрел на задыхающегося от злобы старшего брата, потом перевёл взгляд на задумчиво нахмурившегося Виктариона и горящие глаза Аши. Картина была ясна до предела. Вразумлять полоумного Бейлона было столь же пустым делом, как уговаривать прелый шпангоут удержать девятый вал. Закоснелый упрямец скорее захлебнётся собственной желчью и утянет за собой на дно все восемь островов, нежели признает правоту ненавистного брата. Стало быть, гнилое дерево придётся вырубать под корень. — Трёх дней стоянки в Лордспорте мне хватит за глаза, брат, — с ледяным спокойствием уронил Эурон, сгребая со стола золотой кошель и нахлобучивая полушлем. — Дыши покуда сырым ветром да пей отвары своего мейстера. А мы внизу займёмся ремеслом. Да гляди не броди в потёмках по вашим прелым канатным мосткам в непогоду, Бейлон — плашки склизкие, неровен час оступишься, а соскребать старые кости с прибрежных клыков охотников не сыщется. Развернувшись на каблуках, Эурон лукаво подмигнул замершей у притолоки Аше — готовь, мол, к утренней воде сотню серебряных оленей, племянница! — и широким шагом вышел из душного чертога Морской Башни навстречу колючему штормовому ветру. Уже ступив на пляшущий под порывами ветра верёвочный настил над ревущей пропастью, Эурон на миг обернулся через плечо: высоко наверху, в узкой стрельчатой бойнице Морской Башни, бок о бок с костлявой тенью Бейлона неподвижно чернела долговязая фигура Эйерона Мокроголового — и взгляд безумного жреца провожал спину брата как прицел взведённого самострела. ---------- Том 1. Глава 10. Урок для племянницы Спускаясь от ворот Пайка обратно в Лордспорт по раскисшей от мелкого дождя каменной тропе, Эурон не питал ни малейших иллюзий насчёт трёх дней, которые отмерил ему старый Бейлон. Если выживший из ума король Островов и Скалы в присутствии своих капитанов пообещал сжечь корабли брата на рейде, а его полоумный братец Мокроголовый уже бегает по берегу и подбивает фанатиков на «священную купель» — значит, удара в спину следовало ждать не через трое суток, а в первую же штормовую ночь. — Тормонд, — вполголоса обронил капитан шагавшему плечом к плечу семифутовому бастарду, чей промасленный плащ хлопал на колючем ветру точно кливер. — Слыхал, как наверху старый кракен харкал? — Слышал, капитан, — мрачно усмехнулся в рыжую бороду бывший десятник Золотых Мечей. — Лорд Бейлон за десять лет совсем умом тронулся на своей мести Старкам, а дядюшка ваш Эйерон ему в уши морскую воду льёт. Они вам спокойно уйти не дадут — ночью ждите гостей с факелами у причала. — Вот мы им эти головни в глотку и забьём, — ровно отозвался Грейджой. — Едва сойдём в гавань, бери полсотни наших арбалетчиков и наглухо запирай три больших каменных амбара и старую якорную кузню твоего родича Ботли на отшибе у восточного мыса. Поставишь дозорных на коньках крыш со взведёнными луками, разожжёшь смоляные жаровни вокруг двора, чужих без отклика на выстрел не подпускать. Свозим туда с «Виночерпия» всю артель Брандона, медь, олово, уголь и бочонки с порохом. В нашем распоряжении двое суток, чтобы вылить в яме и поставить на колёсные станки первые бронзовые стволы. В гавани Лордспорта уже вовсю гуляли на серебро Вороньего Глаза. У портовых кабаков горели смоляные бочки, матросы с кораблей Железного Флота вперемешку с наёмниками «Молчаливой» черпали кружками дармовой эль из выкаченных на пирс бочонков и громко обсуждали невиданные трофеи, которые привёз с Юга опальный брат короля. Лорд Саргон Ботли — грузный, седобородый старик в лисьем кафтане, чьи владения кормились исключительно с портовой торговли и кузниц Лордспорта — встретил Вороньего Глаза у дверей главного каменного склада с низким поклоном. Полученный час назад из рук его собственного разбогатевшего бастарда Тормонда сундук с редвинским серебром сделал старого владетеля необычайно сговорчивым. — Все четыре кузнечных горна и большая якорная мастерская у скалы в вашем полном распоряжении, принц Эурон, — почтительно доложил Ботли, косясь на чёрную валирийскую чешую под плащом гостя. — Мои люди уже вывезли оттуда лишнюю рухлядь и завезли двадцать подвод сухого торфа и каменного угля, как велел ваш человек. — Добро, лорд Саргон, — кивнул Эурон. — И учти: то серебро, что я дал сегодня — это только присказка. Если твои кузнецы и плотники помогут моим мастерам из Староместа за два дня перебрать оснастку на судах и вылить то, что мне нужно, получишь сверху ещё сотню золотых драконов и долю с первой же купеческой барки из Простора. А если кто-то из голодранцев Мокроголового сунется к моим складам с палицей — мои арбалетчики будут стрелять без предупреждения. Понял меня? — Утопленные жрецы мне самому поперёк горла стоят, милорд — только торговлю в порту распугивают своими воплями, — буркнул старый Ботли. — Стреляйте сколько влезет, моя стража в ту сторону даже не посмотрит. Не минуло и склянки, как под закопчёнными сводами большой якорной кузни на восточном мысу загрохотала такая дружная, неистовая ковка, какой здешние камни не слыхивали со времён старых королей. Под каменным настилом кузни два десятка матросов в три пота вырыли глубокую двухсаженную литейную яму. Мастер Брандон со своими староместскими колокольщиками, поскидав суконные кафтаны, при свете масляных плошек обмазывали вязкой огнеупорной глиной на конском волосе и толчёном черепке четыре тяжёлые разъёмные опоки в железных обручах и на блоках опускали их в яму стоймя — глухим донцем книзу, как условились с капитаном. В двух больших плавильных печах под непрерывный вздох кожаных мехов уже ревело бело-синее пламя каменного угля, расплавляя нарубленные куски редвинской бронзы с добавкой чистого олова и трёх фунтов особого серого порошка из асшайских запасов, который принесли в кожаном мешочке Мэлора Хайтауэр и Иллирия. Капитан подошёл к стоявшим у верстака девушкам. Обе зеленоглазые гордячки — златовласая дева Староместа в перехваченном поясом куньем корзно и медноволосая мирийка в короткой кожаной куртке — после памятной ночи на «Виночерпии» работали рука об руку на диво споро, связанные общим тайным ремеслом и одним мужчиной. — Что за присадку вы туда сыпанули, барышни? — поинтересовался Грейджой, заглядывая через смотровое окошко в слепящее оранжевое зеркало жидкого металла в тигле. — Валирийский сурьмянистый колчедан с примесью толчёного железного шлака из свитков Валлона, — с гордой полуулыбкой ответила Мэлора Хайтауэр, поправляя выбившуюся из-под капюшона платиновую прядь. — В Цитадели мейстеры считают это алхимической блажью, но при плавке с медью и оловом эта добавка связывает лишний воздух в металле и делает бронзу вязкой и упругой, как кованая сталь. Твои трубы не разорвёт даже двойным зарядом пороха, Эурон. — А мы с Квентином во втором амбаре уже протёрли через мелкие медные сита три бочонка влажной пороховой мякоти и высушили зерно на тёплых противнях над печью, — добавила Иллирия, кладя на ладонь капитана горсть ровных, блестящих как чёрный жемчуг пороховых гранул величиной с чечевицу. — Горит втрое быстрее обычного порошка и не слеживается от морской сырости. Вороний Глаз потёр гранулы пальцами, понюхал и удовлетворённо кивнул: — Чистый крупный порох для больших труб. Славно сработали, красавицы. Мастер Брандон! Пускай медь в опоки ровно в полночь, пускай до зари остывают под сухим песком, а завтра к сумеркам поднимаем стволы на талях, сверлим запальные дыры и вяжем на дубовые станки. Утро следующего дня выдалось ветреным, колючим и ясным. Свежий северо-западный бриз гнал по широкому проливу между Пайком и островом Большой Вик длинные зелёные валы с белыми гребнями пены. На высоком каменном молу Лордспорта и на береговых утёсах собралось не меньше пяти сотен зрителей — кажется, поглазеть на спор вернувшегося из изгнания Вороньего Глаза и его дерзкой племянницы Аши высыпали все свободные капитаны и экипажи Железного Флота во главе с угрюмым Виктарионом. У выходного буя гавани, нервно пританцовывая на волне, стояли борт о борт два совершенно разных корабля. По левую руку нетерпеливо приплясывал на волне «Чёрный Ветер» Аши Грейджой — узкий, ходкий тридцативёсельный драккар островной работы с низким планширем, прямым чёрным полотнищем на одинокой мачте и сорока поджарыми, злыми как морские черти гребцами, замершими с вёслами на весу. Справа возвышалась двухмачтовая «Молчаливая» — на треть длиннее и вдвое тяжелее драккара, но с наглухо убранными внутрь корпуса вёслами и двумя огромными косыми треугольниками алого шёлка, которые слегка заполаскивали на ветру вдоль мачт. Сама Аша стояла на корме своего судна у рулевого весла в распахнутой тюленьей куртке, уперев руки в бока, и насмешливо кричала через десять саженей воды стоявшему на квартердеке дяде: — Эй, дядюшка! Ты что, забыл вёсла из трюма достать, или твои южные наёмники боятся мозоли на ладошках натереть?! Ветер дует прямо со скалы Большого Вика в лоб! Как ты собрался идти до Чёртова Пальца и обратно без гребцов — задом наперёд по течению?! Команда «Чёрного Ветра» дружно захохотала, стуча кулаками по щитам на борту. Для островитян, тысячу лет ходивших только под прямым парусом по ветру или на вёслах против него, идея пойти под парусом почти навстречу штормовому бризу казалась чистым безумием. Эурон стоял у поручня мостика в кожаном дублете, скрестив руки на груди, а рядом у штурвала-румпеля жмурился от утреннего солнца Кривой Варос. — Ты за наши ладони не тужи, племянница! — зычно и весело крикнул в ответ капитан. — Мы и вёсел мочить не станем, дабы твоим орлам не так горько было глотать нашу пену! Уговор прежний: три мили круто против ветра до скалы Чёртов Палец, огибаем камень правым бортом по солнцу и назад к бую! Кто придёт в хвосте — отсчитывает сотню серебряных оленей и исполняет одно слово победителя при всём честном народе! По рукам?! — Идёт, одноглазый! — азартно сверкнула глазами Аша и взмахнула рукой: — Пошли! Вёсла — на воду, раз-два! Барабан на «Чёрном Ветре» заколотил бешеный ритм. Тридцать ясеневых вёсел со спущенным парусом разом ударили по зелёной воде, и лёгкий драккар, подпрыгивая на встречной волне от могучих рывков гребцов, рванул вперёд со старта, сразу уходя на два корпуса от стоявшей на месте «Молчаливой». Толпа на молу Лордспорта одобрительно взревела, болея за свою любимицу. Грейджой спокойно отсчитал про себя десяток ударов сердца, давая племяннице уйти вперёд на полкабельтова, и негромко бросил: — Варос, шкоты обоих крыльев выбрать втугую! Носовые косынки на правый галс! Клади румпель влево — пошли! На палубе «Молчаливой» свистнула дудка Тормонда Пайка. Матросы дружно выбрали тросы через новые квохорские блоки. Два громадных алых крыла косых парусов и две тугие носовые косынки с гулким пушечным хлопком приняли встречно-боковой шквал, выгнувшись упругими серпами. Узкий корпус судна, намертво огруженный ста восьмьюдесятью пудами литого железа вдоль киля, послушно лёг в мерный наклон на правую скулу, кованый форштевень вспорол седой гребень — и «Молчаливая» без единого весла за бортом стрелой рванулась в крутой бейдевинд, с ходу набирая одиннадцать узлов! Улыбка на лице Аши Грейджой, оглянувшейся с кормы своего драккара, начала стремительно сползать. Три десятка её лучших гребцов рвали жилы о крутую встречную зыбь, обливаясь градом солёного пота и вытягивая от силы пять узлов по прямой. А длинная тёмная тень дядиного корабля под алыми плавниками парусов резала пролив короткими хищными бросками с галса на галс — резвее спущенной со своры борзой! Через полмили «Молчаливая» на правом галсе со свистом прорезала воду в десяти саженях перед самым носом «Чёрного Ветра», обдав гребцов Аши радужным веером солёных брызг. — Поворот оверштаг! — скомандовал Вороний Глаз. Длинные составные реи с дружным скрипом блоков перелетели на другой борт за дюжину вдохов, и судно легло на левый галс, уносясь к чёрному клыку Чёртова Пальца так ходко, словно под днищем его толкали в киль сами морские демоны. На берегу в Лордспорте воцарилось ошеломлённое молчание. Старые капитаны Железного Флота и сам Виктарион на молу протирали глаза рукавами: на их глазах парусное судно без единого весла шло почти против ветра вдвое быстрее лучшего гребного драккара островов! Обогнув буруны у Чёртова Пальца, когда «Чёрный Ветер» плёлся ещё на полпути к скале, Эурон не стал сразу уходить к финишу. Вместо этого он велел потравить шкоты на полный бакштаг, развернул «Молчаливую» по ветру и на двенадцати узлах зашёл прямо с кормы к запыхавшемуся драккару племянницы. Гребцы Аши уже валились с банок от усталости, тяжело хватая ртами воздух. Сама Аша стояла на корме, закусив губу от досады и схватившись рукой за рукоять топорика, когда высокий борт «Молчаливой» на полном ходу бесшумно вырос в трёх футах от её левого борта, перекрывая ветер. — Сдавай посудину, капитан Аша! — сверху вниз с квартердека крикнул Вороний Глаз. — По правилам морского боя ты сейчас труп, а твои гребцы даже топор поднять не смогут — у них руки от вёсел трясутся! Вместо ответа взбешённая девчонка с кошачьей ловкостью вскочила на планширь своего драккара, ухватилась за свисающий с борта «Молчаливой» конец и сама перемахнула на шкафут дядиного корабля, на ходу выхватывая из-за пояса оба своих коротких метательных топорика. — Я ещё не у буя, дядюшка! — звонко выкрикнула она, раскрасневшаяся от ветра и злости, и пошла к трапу мостика, крутя топорики в пальцах. — А на палубе железом спорят, а не верёвками! Стоявшие на шкафуте арбалетчики Тормонда Пайка расступились в стороны, с ухмылками глядя на боевую племянницу капитана, а сам Вороний Глаз легко сбежал по ступенькам трапа навстречу ей — безоружный, даже не расстёгивая ножен тесака. — Ишь ты, какая грозная, — усмехнулся он, глядя на сверкающие стальные лезвия в её руках. — Ну давай, покажи, чему тебя Бейлон научил, кроме как язык показывать. Аша не стала бросать топоры — убивать родного дядю она явно не собиралась, но сбить с него самодовольную ухмылку и поставить синяк обухом жаждала всей душой. Она резко шагнула вперёд с обманным выпадом левой рукой в корпус, а правой с разворота бедра метнула удар плоской щекой топора ему в плечо. Рвалась она в бой хлёстко и яростно, однако для человека, что неделю назад в кромешной тьме каюты на Зеленокровной брал голыми руками Нимерию Сэнд о десяти отравленных жалах, широкие палубные замахи племянницы читались прежде, чем вздрагивало её плечо. Эурон коротко шагнул внутрь замаха, левым предплечьем жёстко выбил её левую кисть кверху, правой пятернёй перехватил запястье со вторым топориком, крутанул вокруг бедра — и в единый миг ошарашенная Аша Грейджой оказалась намертво зажата спиной к его груди, а оба её пристрелянных топора со звоном заскакали по сосновым доскам к сапогам ухмыляющегося Кривого Вароса. — Пусти, чёрт одноглазый! — зашипела девушка, тщетно пытаясь лягнуть его каблуком высокого сапога по голени. — Это нечестный приём! Так на островах не дерутся! — На наших камнях дерутся затем, чтобы уцелеть, а не чтобы сложить буйную голову ради кабацкой песни, дурёха, — спокойно обронил Эурон, развернул племянницу за плечи к себе лицом и отвесил ей звонкий, хозяйский шлепок открытой ладонью по кожаным штанам чуть пониже ремня — не больно, но до слёз обидно для гордой хозяйки драккара. — Сотня серебряных оленей за тобой, мелочь. А вот моё слово победителя: велишь своему «Чёрному Ветру» грести к причалу без тебя, а сама спускаешься со мной в кормовую каюту — покажу на пергаментах без чужих глаз, отчего моя посудина обошла твою ладью как стоячую корягу. Аша замерла, потирая ушибленное место и глядя на него круглыми, совершенно сбитыми с толку глазами. Но едва за ними обоими плотно затворилась дубовая дверь капитанской каюты «Молчаливой», отсекая шум матросни и солёный гул ветра, с лица Аши Грейджой слетела всякая растерянность. Двадцатидвухлетняя дочь Бейлона не кинулась с благодарностью разглядывать чертежи — она круто развернулась на каблуках высоких сапог, швырнула мокрую тюленью шапку на стол поверх пергаментов и в упор, с неприкрытой злостью уставилась на дядю: — Хватит ломать комедию с добрым дядюшкой и ремнём по заднице, Вороний Глаз! — низким, дрожащим от ярости голосом отрубила она. — На палубе при твоих наёмниках я проглотила обиду, потому что проиграла честный заклад, но здесь мы одни, и дуру из меня не строй! Думаешь, я слепая и не поняла, зачем ты вчера довёл отца в Морской Башне до кровавого кашля и зачем твои староместские кузнецы всю ночь копали ямы за запертыми воротами Ботли?! Капитан неспешно снял с полки кувшин со сбитнем, плеснул в две оловянные кружки и привалился плечом к книжной полке, спокойно выдерживая её колючий чёрный взгляд: — Ну и зачем же, по-твоему, племянница? Выкладывай всё как есть — стены тут толстые, Варос уши греть не станет. — Затем, что ты явился за отцовской Плавниковой Короной! — без оглядки рубанула Аша, шагнув к самому столу и упираясь кулаками в край досок. — Отец стар и болен, но он мой отец! А ты четыре года пропадал невесть где, притащил проклятый рог, подкупил Саргона Ботли ворованным серебром, а теперь пытаешься купить и меня своими косыми парусами, чтобы я предала родного отца и глядела в сторону, покуда твои головорезы пустят ему кровь! Да ещё и с такой рожей рассуждаешь о походе на Простор, наплевав, что мой младший брат Теон сидит заложником у Эддарда Старка в Винтерфелле! Если мы ударим не так, как велел отец, или сцепимся здесь между собой — волки снимут Теону голову на плахе! Лицо Грейджоя в полумраке каюты мгновенно отвердело, потеряв всякую шутливость: — А теперь попридержи язык и послушай меня головой, а не девичьей спесью, Аша! — жёстко, точно удар весла плашмя о воду, оборвал её Эурон. — Твоему братцу Теону в Винтерфелле никто шею не тронет: не минет и двух лун, как сам Эддард Старк загремит в королевские подземелья под топоры Ланнистеров, а его щенок Робб самолично отрядит Теона сюда на Пайк вымаливать наши паруса против старого Тайвина! Пальцем трогать твоего отца я не намерен, но коли полоумный Мокроголовый нынче в бурю потащит Бейлона жечь мои верфи али рубить канаты над пропастью — ловить старика за фалды я не нанимался! И заруби себе на носу главное: поведёт твой батюшка Железный Флот складывать головы за мёрзлые кочки да сосновые шишки Севера — через две зимы в Лордспорт ворвутся эскадры Простора и Запада, выжгут Пайк до голого базальта, а тебя самое вздёрнут на ноке «Чёрного Ветра» али кинут на потеху ланниспортской солдатне! Аша судорожно перевела дух, побелев под ветровым загаром: такой пугающей, ледяной уверенности в завтрашнем дне она не встречала за всю свою жизнь. — Откуда ты можешь знать, что станется со Старком в столице?! — глухо, всё ещё ощетинившись, но уже без прежнего крика бросила она. — Наколдовал на своей синей дряни? — Синей дряни я больше в рот не беру, а знать — моё ремесло, — отрезал капитан и пододвинул к ней чертёж двухмачтовой оснастки и килевой укладки железа. — Мне на море нужны флотоводцы родной крови, у которых под черепом живые мозги вместо тухлой ламинарии, а не слепые бараны вроде Виктариона. Перешить твой «Чёрный Ветер» под косое крыло я велю мастерам Брандона за свой счёт без всяких клятв против Бейлона. Хочешь ругаться со мной за закрытой дверью — ругайся хоть каждый день, но корабль свой научи ходить против ветра, чтобы сберечь парней, когда грянет большая буря. Дочь Бейлона долго молча смотрела то на строгие угольные линии парусного кроя, то в холодный голубой глаз дяди, потом с глухим ворчанием сгребла кружку со сбитнем и осушила до дна: — Не жди, что я стану петь тебе хвалу за кусок парусины, дядя Эурон — если тронешь отца первым, я сама пойду на тебя с топорами. Но от таких парусов на свой «Чёрный Ветер» отказываться — грех перед морем. Показывай, куда тут у тебя шкоты вяжутся! А тем временем наверху, в сыром и мрачном молельном гроте под скалой Пайка, куда в прилив заплескивала ледяная пена, решался совсем другой вопрос. Эйерон Мокроголовый стоял на коленях на мокрой гальке перед старым королём Бейлоном, который сидел на складном походном стуле, кутаясь в три волчьи шкуры и глядя через проём пещеры на то, как внизу в проливе краснопарусная «Молчаливая» вместе с кораблём его дочери Аши дружно входит обратно в гавань Лордспорта под восторженные крики сотен моряков на пирсе. Лицо Бейлона было землисто-серым от ярости и унижения. — Он перекупил Саргона Ботли золотом Редвинов, — глухо, задыхаясь от ненависти, просипел старый король. — Притащил в кузницы Лордспорта южных ремесленников и заперся там со своими арбалетчиками, точно полноправный хозяин на моём острове! А нынче поутру ещё и посрамил «Чёрный Ветер» на глазах у всего Железного Флота, и моя собственная дочь Аша теперь ходит за ним по палубе и смотрит ему в рот! Если мы промедлим ещё два дня, Эйерон — капитаны сами побегут к нему за южным серебром, и наш старый путь умрёт навсегда! Эйерон Мокроголовый поднял к брату бледное, фанатичное лицо с горящими в полумраке глазами. Из ушей жреца всё ещё сочилась запёкшаяся сукровица после вчерашнего удара валирийского рога на пирсе, отчего его ненависть к Вороньему Глазу граничила с тихим помешательством. — Он не встретит завтрашней зари, брат мой, — сипло зашептал Мокроголовый, до судороги стискивая в кулаке пук склизких водорослей. — Нынче к полуночи с Закатного моря налетит великий осенний шторм со снежной крупой — сам Штормовой Бог шлёт нам знамение смыть нечисть с утёсов Пайка! В нижних пещерах ждут моего клича восемь десятков вернейших утопленных людей, а твой сотник Дагмер Щербатый выведет ещё сотню клинков замковой стражи, покуда Виктарион глушит эль в своей башне в неведении. Бейлон подался вперёд, вцепившись костлявыми пальцами в плечо брата: — Что ты задумал, Эйерон? В каменных складах Лордспорта у него сидят полсотни мирийских стрелков за стенами! — Мы не полезем на каменные стены в лоб, Бейлон! — криво оскалился жрец. — Перед бурей Эурон с десятком стрелков поднялся ночевать в пустую Гостевую Башню здесь, на скалах замка, разбирать старые мореходные свитки из книгохранилища, а обе его южные блудницы остались внизу у горнов Ботли. В самый вой бури люди Дагмера ударят с головнями и маслом по кузне в Лордспорте, дабы оттянуть его наёмников на пожар, а мы топорами подрубим канаты моста за Гостевой Башней и зажмём самого Вороньего Глаза в каменной мышеловке над бездной! На тонких, посиневших губах старого короля Бейлона медленно расплылась жестокая, мстительная усмешка: — Да будет так, брат. Но когда вы зажмёте его на мосту над скалами — я хочу быть там лично. Я сам хочу увидеть, как этот проклятый насмешник полетит вниз на чёрные камни, прежде чем я поведу наш флот на Север! Ни Бейлон, ни безумный жрец не заметили, как за каменным выступом у верхнего выхода из грота бесшумно скользнула вверх маленькая босая тень двенадцатилетнего мальчишки-подмастерья из кузницы Лордспорта, которому штурман Кривой Варос ещё вчера утром дал два серебряных оленя за то, чтобы тот грел уши у дверей королевских покоев и докладывал обо всём, о чём шепчутся старый король и Мокроголовый. ---------- Том 1. Глава 11. Ночь сломанных мостов Шторм налетел с Закатного моря ровно за час до полуночи, как и предсказывал полоумный Мокроголовый. Чёрное небо над Пайком раскололось от беззвучных свинцовых молний, из-за которых грохот грома терялся в оглушительном реве прибоя. Ветер рвал с крыш Лордспорта пучки просоленного дерна, швырял в лицо колючую крупу ледяного града вперемешку с дождём, а внизу под утёсами сорокафутовые валы с таким бешенством бились в базальтовые столбы замка, что каменные стены башен мелко дрожали под подошвами сапог. Внутри большой якорной кузницы на восточном мысу Лордспорта стояла полутьма и напряжённая тишина. Четыре свежеотлитых бронзовых ствола неспешно остывали в засыпанной прокалённым песком глубокой яме посреди каменной кузни, дыша в полумрак сухим печным жаром. Самих мастеров Брандона, лекаря Квентина, Иллирию и леди Мэлору Хайтауэр Эурон ещё с сумерек, тотчас после вести от босоногого мальчишки-соглядатая, велел переправить баркасом под защиту высоких бортов «Виночерпия» на внешнем рейде. Под сводами самой кузни и трёх смежных каменных лабазов затаились лишь Тормонд Пайк да четыре десятка его лучших арбалетчиков и пращников, превративших узкий двор перед воротами в глухую каменную западню. В окнах кузницы нарочно оставили гореть несколько масляных ламп, а за полупрозрачными слюдяными ставнями поставили деревянные чучела в кожаных фартуках, чтобы со стороны казалось, будто южные мастера беспечно продолжают работу и ничего не подозревают. Правда, за два часа до бури, когда Грейджой в полном валирийском панцире под длинным промасленным плащом собирался подниматься с Варосом и десятком стрелков в пустую Гостевую Башню замка, Тормонд Пайк мрачно увлёк капитана за кирпичную кладку остывающего горна, подальше от ушей караула. — Капитан, при ребятах я тебе перечить не стану — слово старшого закон, — глухо зарокотал в рыжую бороду великан, буравя Вороньего Глаза сердитым серым взглядом. — Но тут с глазу на глаз скажу прямо: дурная твоя затея — оставлять сорок самострелов со мной у горнов, а самому с горсткой людей лезть на ночь глядя в каменный мешок над пропастью! Я эти скалы с детства помню: Гостевая Башня висит на двух гнилых пеньковых канатах над сорокафутовыми бурунами! Стоит полоумному Мокроголовому подобраться в темени с топорами чуть раньше твоего дозора или пустить горящую смолу по ветру в бойницы — и никакая валирийская чешуя не научит тебя летать над камнями! Оставь наверху меня с десятком парней, а сам сиди здесь за толстой кладкой у пушек! — Чтобы Бейлон с Мокроголовым смекнули, что меня в башне нет, и развернули своих головорезов обратно за стены замка до рассвета? — вполголоса отрезал Эурон, поправляя перевязь тесака. — Не кипятись, рыжий. Старый Бейлон пойдёт к мосту лично только на одну приманку — на мою голову. Пока у вас внизу под песком стынет бронза для завтрашнего утра, за кузню ты отвечаешь башкой, а со старыми канатами Пайка я уж как-нибудь сам сторгуюсь. Тормонд с досадой сплюнул под сапог, сжал пудовый кулак и хмуро буркнул: — Упрямый ты чёрт, Грейджой, чище моего покойного батюшки… Смотри только, чтоб мне завтра нового нанимателя искать не пришлось — второго такого сумасшедшего во всех Семи Королевствах не водятся! Теперь Эурон сидел на каменном выступе узкой бойницы третьего яруса Гостевой Башни, глядя открытым левым оком сквозь косую стену ночного ливня на чёрные кровли Лордспорта внизу и на длинный верёвочный мост, который штормовые порывы швыряли над кипящей бездной на две сажени из стороны в сторону. — Полезли, капитан, — тихо шепнул у соседней щели Варос, стирая со скулы ледяную водяную пыль. — Сперва внизу у кузни зашевелились, гляньте! Капитан перевёл взгляд вниз, к восточному мысу гавани. В багрово-чёрном ночном зрении как на ладони читалось, как по раскисшему скальному спуску от подошвы замкового холма к воротам притихшей кузни без единого клича рысят около сотни ратников в кольчугах и островерхих шишаках. Во главе отряда широко шагал приземистый, кривоногий старик со страшным рубцом через раздвоенную губу — Дагмер Щербатый, матёрый мастер над оружием Пайка, посланный Бейлоном спалить братнины горны, — а следом трусили три десятка изуверов Мокроголового с просмолёнными головнями и корчагами ворвани. Нападающие явно рассчитывали с ходу вышибить бревном деревянные ворота двора, перебить сонных часовых и забросать крышу кузницы огнём. Передние двадцать человек уже вбежали в узкий каменный переулок между двумя пакгаузами перед воротами кузницы и высекли кресалами огонь на факелах, когда на плоских крышах обоих складов одновременно поднялись из-за каменных зубцов тёмные фигуры людей Тормонда Пайка. — Бей! — раскатился сквозь волчий вой шторма медвежий рык семифутового бастарда. Жечь ночных налётчиков смоляными шарами возле собственных лабазов Тормонд благоразумно не стал. Взамен того с коньков крыш в каменный колодец переулка прямо под сапоги людям Дагмера посыпались два десятка тонкостенных склянок Иллирии особого замеса — с едкой серой, негашёной известью и толчёным дорнийским стручковым перцем, — а следом с тридцати шагов ударили в грудь сорок тяжёлых мирийских самострелов. Узкий каменный проулок перед кузней в одно мгновение обратился в удушливое пекло. Хрупкое стекло со звоном брызнуло о мокрый булыжник, негашёная известь заклокотала в дождевых лужах, выбрасывая в сырую ночь густое клубящееся облако горячего серно-перцового чада, от которого даже у стрелков на кровле защипало веки, а внизу людям заживо выдирало глотки и выедало глаза. Первые два ряда нападающих с пробитыми стальными болтами грудинами и шеями рухнули в грязь сразу. Те же, кто бежал следом с зажжёнными факелами, вдохнув полной грудью адский перцовый туман, дико, нечеловечески завыли, роняя оружие и факелы в лужи, падая на колени и раздирая собственные лица и глотки ногтями в попытке вдохнуть хоть глоток чистого воздуха. Сам старый Дагмер Щербатый, поймавший гранёный болт в левое плечо и ослепший от жгучих слёз, чудом уцелел на краю облака — спотыкаясь о корчащихся в грязи ратников и хрипло матерясь сквозь кровавую пену на рассечённой губе, он ощупью покатился вниз по откосу, увлекая за собой уцелевших стражников под второй залп арбалетов Тормонда. Вся стычка у ворот кузни уложилась в сотню ударов сердца. — Славно сработал, рыжий, — скупо кивнул Грейджой у бойницы Гостевой Башни и обернулся к десятку своих стрелков под сводами: — А теперь глядим на мост. Вторая ватага жалует по нашу душу. На противоположном конце длинного верёвочного моста, у тяжёлых окованных дверей сторожевого перехода, ведущего к главной твердыне Бейлона, в свете молнии мелькнули десятки мокрых теней. Там собрались человек пятьдесят — личная гвардия старого короля и ядро «утопленных людей» во главе с самим Эйероном Мокроголовым. А прямо позади них, в каменной арке дверного проёма, кутаясь в промокшую волчью шкуру и опираясь на длинный меч в ножнах, стоял сам Бейлон Грейджой. Старый король, как и ожидал капитан, не удержался от соблазна лично посмотреть на гибель ненавистного младшего брата. Замысел ночных гостей не отличался хитростью: четверо косматых подручных жреца с тяжёлыми двуручными секирами уже занесли сталь над двумя главными несущими канатами у своего края, ладя обрушить настил в бездну, отсечь Гостевую Башню от скалы и выморить запертого Вороньего Глаза дымом да жаждой. Эурон не стал ждать, пока они перерубят пеньку. Ветер бесновался в узком каменном ущелье меж столбами скал так люто, что срывал солёную пену с самых гребней прибоя и швырял её через головы стрелков на третьем ярусе; старые дубовые ставни стонали на ржавых петлях, а каждый раскат грома отдавался глухой дрожью в базальтовой кладке под сапогами. Он распахнул дубовую дверь Гостевой Башни и вышел прямо на качающийся над бездной деревянный настил моста под проливной дождь — один, без шлема, в чёрном чешуйчатом доспехе, по которому стекали струи воды. За его спиной в дверном проёме башни бесшумно встали на одно колено четверо его лучших мирийских стрелков со взведёнными арбалетами. При виде одинокой фигуры Вороньего Глаза на середине ревущего штормового моста Эйерон Мокроголовый на том берегу затрясся в исступлении и заорал сквозь грохот волн: — Рубите канаты! В пучину его! Сам Штормовой Бог пришёл за его чёрной душой! Двое рубщиков у правого каната повели плечами для удара — но за миг до того, как сталь легла на пеньку, из распахнутых дверей за спиной капитана сухо щёлкнули четыре ореха. Четыре тяжёлых гранёных болта прошили дождевую завесу через весь пролёт моста. Оба рубщика с топорами без звука опрокинулись навзничь с пробитыми глазницами, третий схватился за простреленное горло и кувыркнулся через низкие верёвочные перила прямо вниз, на чёрные зубья скал в пятидесяти футах под мостом, а четвёртый в ужасе выронил топор и попятился за спины стражников. — Что, братцы, даже канат перерубить руки из задницы растут?! — перекрывая вой шторма, крикнул через мост капитан, глядя прямо на побледневшего в арке старого Бейлона. — А внизу в Лордспорте ваш Щербатый уже умылся соплями и бежит обратно без половины отряда! Не по зубам вам кракен оказался, старики! Услышав, что налёт на кузницу в Лордспорте провалился, а его рубщики лежат мёртвыми у входа, Бейлон Грейджой окончательно потерял остатки разума от бессильной, старческой ярости. Оттолкнув костлявым локтем пытавшегося удержать его за плащ мейстера и самого Мокроголового, старый король с перекошенным лицом вырвал из ножен длинный отцовский меч и сам шагнул под проливной дождь на скользкие, раскачивающиеся доски подвесного моста. — Я сам убью тебя, выродок! — захлёбываясь ледяным ветром и собственным кашлем, прохрипел Бейлон, идя по шатающемуся настилу навстречу Вороньему Глазу. — Я породил твоё изгнание, я тебя и отправлю к крабам! За мной, трусы! Щитоносцы Бейлона и Мокроголовый на мгновение замялись под каменной аркой, робея соваться под стальные болты в узкой горловине перехода, а старый король уже одолел треть шатких досок над ревущим провалом, левой пятернёй судорожно цепляясь за мокрый поручень, а в правой вскидывая обнажённый меч. Эурон стоял посреди моста, широко расставив ноги в морских сапогах и ловя ритм раскачки настила, и спокойно смотрел на приближающегося старика. Ему даже не пришлось вынимать из ножен свой абордажный тесак или отдавать приказ стрелкам за спиной. Древняя, прогнившая на солёном ветру переправа Пайка, о коей капитан только вчера поутру предупреждал брата в Морской Башне, довершила остальное без чужой помощи. Один из двух нижних несущих канатов, по которому перед смертью всё же успел вскользь полоснуть лезвием секиры сражённый стрелой изувер Мокроголового, оказался рассечён вполовину и держался лишь на паре прелых прядей. В тот самый миг, когда Бейлон Грейджой с занесённым мечом ступил на середину пролета в десяти шагах от Вороньего Глаза, с Закатного моря налетел чудовищный шквал ветра со снегом, ударивший точно в бок подвесного перехода. Надрубленный канат под правым краем настила лопнул со звуком выстрела. Деревянные плашки моста резко, под прямым углом вывернуло набок. Эурон с цепкой ухваткой старого палубника в тот же миг бросил тяжесть тела влево и обеими руками намертво перехватил целый верхний канат. А высохший от хвори старый Бейлон Грейджой, чьи скрюченные подагрой пальцы сжимали тяжёлый клинок вместо пеньки, на осклизлых под ледяным дождём плашках устоять не сумел. Ноги старого короля взлетели в воздух. Он выронил меч, попытался в падении ухватиться скрюченной пятернёй за мокрую верёвку — пальцы соскользнули по слизи водорослей, и на глазах у оцепеневшего Эйерона Мокроголового и десятка королевских стражников в арке владыка Железных островов с коротким, оборвавшимся в реве бури криком полетел спиной вниз в пятидесятифутовую чёрную пропасть, где на острых базальтовых клыках кипела белая пена прибоя. Над вывернутым, повисшим на единственной тетиве переходом воцарилось мёртвое оцепенение, сквозь которое ревел лишь штормовой прибой внизу. Капитан спокойно перехватился руками по целому тросу, по наклонным доскам вернулся на каменную площадку Гостевой Башни и крикнул через провал на тот берег застывшему как соляной столб Эйерону Мокроголовому и страже Бейлона: — Все видели, сыны моря?! Ни мой клинок, ни моя стрела его не коснулись! Ваши собственные гнилые верёвки, которые вы же и рубили, забрали старого короля в чертоги Утонувшего Бога! Передайте Виктариону и Аше — завтра утром сходим на берег искать тело и решать, как жить дальше! На замковой стороне среди стражи поднялся перепуганный гомон — вся двадцатка воинов своими глазами видела при вспышке молнии, что Эурон стоял за десять шагов с нетронутым клинком в ножнах, а роковой канат под сапогами короля миг назад подрубил человек самого Мокроголового! Бледный как полотно Эйерон Мокроголовый отшатнулся от края пропасти, схватился обеими руками за мокрые патлы и с безумным воплем про суд Утонувшего Бога бросился бежать вниз по внутренней лестнице к береговым скалам. Оставшись в тёмном зале Гостевой Башни, когда ошеломлённая стража замка отступила за железную дверь на той стороне провала, Кривой Варос плотно запахнул промокший плащ, подошёл к капитану вплотную у бойницы и вполголоса, чтобы не слышали арбалетчики у лестницы, сердито прошипел сквозь стучащие от холода зубы: — Чтоб мне морской чёрт второй глаз выклевал, милорд… Вы когда шагнули на эту гнилую доску под топоры без шлема и щита — я чуть седой бородой не подавился! Канат ведь под правым краем лопнул в трёх шагах от ваших каблуков! Начни он рваться с нашей стороны на два вдоха раньше — летели бы вы сейчас в обнимку со своим венценосным братцем кормить крабов под Кровавой Башней! Не дело это капитану собственной шкурой гнилую пеньку испытывать! — Не ворчи, старый краб — я верхний целый трос ещё с порога глазами наметил и вес держал на левой ноге, — негромко хмыкнул Вороний Глаз, выжимая ледяную воду из полы плаща. — Зато двадцать замковых стражников Бейлона сами всё видели и до утра разнесут по каждой казарме Пайка, что сам Штормовой Бог покарал клятвопреступника. Ложись подреми у стены до света — утром у нас на молу большой гром. К рассвету буря выдохлась, оставив над островами низкую свинцовую хмарь, крутую мёртвую зыбь в бухте да изломанное о базальтовые клыки тело короля Бейлона, выброшенное приливом на чёрную гальку под самыми стенами Кровавой Башни. Прежде чем на молу собрались капитаны, в старом парусном сарае у корня причала, куда не пустили ни единого матроса, с Эуроном лицом к лицу сошлись почерневший от ночи Виктарион и бледная, с сухими злыми глазами Аша. Едва за спиной затворилась сколоченная из плавника дверь, Аша шагнула к дяде почти вплотную, до белизны стискивая рукояти топориков у пояса: — Я говорила тебе вчера в каюте, Вороний Глаз! — глухо, с перехваченным от горя и ярости горлом выдохнула она. — Сутки прошли с твоего возвращения — и отец лежит на камнях с переломанным хребтом! Скажешь, просто ветер подул не с той стороны?! Тяжёлой глыбой рядом с племянницей навис Виктарион Грейджой; маленькие глаза лорда-капитана налились тёмной рудой: — Стражники у арки клянутся, будто твой клинок оставался в ножнах, Эурон, — глухо пророкотал великан, буравя брата взглядом. — Но здесь нет ни жрецов, ни чужих капитанов — только кровь Грейджоев! Поклянись мне прямо сейчас над морем, что не твои лазутчики подпилили тот канат заранее! Ибо если на твоих руках отцовская и братняя кровь — будь проклят твой рог, я срублю тебе голову прямо в этом сарае! Вороний Глаз выдержал натиск обоих не моргнув глазом — холодно, жёстко и без малейшей увёртки: — Спросите своего полоумного дядюшку Эйерона, чьи люди ночью кинулись с головнями на мои кузни внизу и чьи четыре топора рубили канаты Гостевой Башни, чтобы похоронить меня заживо в скале! — отчеканил он вполголоса. — Я вчера при вас обоих в Морской Башне прямым словом сказал Бейлону не ходить ночью по гнилым верёвкам в ветер! Бейлон сам вышел ко мне с голым мечом и сам ступил на пеньку, которую миг назад полоснул топором изувер Мокроголового! Хотите винить меня за то, что я удержался за верхний леер и не прыгнул за ним следом на скалы из братской вежливости — валяйте, вините! Только сперва выйдите на мол и поглядите, с чем нам через два месяца встречать корабли Простора и Ланниспорта! Аша судорожно прикусила губу, отворачиваясь к щели в досках, чтобы дядя не увидел влажного блеска в её глазах, а Виктарион тяжело, со свистом выдохнул и молча толкнул плечом дверь наружу — туда, где в утреннем тумане на каменном молу Лордспорта уже теснилась растерянная толпа лордов, шкиперов Железного Флота и воинов Ботли, а из ворот якорной кузни под охраной стрелков Тормонда Пайка выкатывали диковинную упряжку. Шестеро дюжих подмастерьев мастера Брандона за канаты вытащили на плоский каменный выступ старого волнореза тяжёлый четырёхколёсный дубовый лафет, окованный полосовым железом. На кованом четырёхколёсном дубовом станке покоилась литая, отливающая свежим красноватым золотом толстостенная бронзовая труба пяти футов длины, с чёрным жерлом в ладонь шириной и выпуклым клеймом оскаленного кракена у глухого донца. Следом за первой пушкой на пирс выкатили ещё три точно таких же орудия, которые только два часа назад вынули из литейной ямы, очистили от формовочной глины и проверили на чистоту канала. Виктарион Грейджой и Аша подошли к странным бронзовым бревнам на колёсах, с недоумением разглядывая широкие чёрные жерла. — Что это за медные колоды, дядя? — нахмурилась Аша, проведя ладонью по ещё тёплому от ночной отливки бронзовому стволу. — Таран на колёсах возить собрался? Эйерон Мокроголовый, стоявший неподалёку над покрытым парусиной телом Бейлона в окружении поредевшей кучки своих фанатиков, тут же поднял вой: — Это бесовские идолы Юга! Сегодня ночью Утонувший Бог забрал к себе короля Бейлона, и по древнему закону я, жрец бога, созываю Вече Королей у Костей Нагги на Старом Вике через три дня! Ни один безбожник и чернокнижник не сядет на Морской Стул! Эурон, вышедший к орудиям вместе со старым мастером Брандоном и Иллирией, даже не удостоил вопящего брата взглядом. — Никакие это не истуканы, племянница. Это похоронный звон старому веку и наше владычество на всех морях, — негромко ответил он Аше, принимая из рук Иллирии плотный холщовый мешочек о трёх фунтах крупного зернёного пороха, а у мастера Брандона — литой сорокафунтовый шар свинцовистого чугуна. — Взгляните вон на ту разбитую старую барку, что бурей выкинуло на каменную гряду в двух кабельтовых от мола. Какой камнемёт или стреломёт возьмёт её двойную дубовую скулу с этакой дали? Стоявший рядом Виктарион буркнул: — С двух кабельтовых ни один камнемёт на палубе не возьмёт — камень только обшивку помнёт. Надо идти на таран и рубить топорами. — Прежде надо было идти на топоры. А нынче у нас руки стали длиннее, брат. — Капитан сам дослал деревянным прибойником пороховой мешок до дна первой бомбарды, вколотил следом сальный войлочный пыж, вкатил пудовое ядро и труснул на запальную выемку у донца щепоть мелкой мякоти. — Зажмите уши ладонями и отступите на пять шагов за колёса. Брандон — выбей клин на полпальца, клади прорезь точнёхонько в черту воды под скулой! Седоусый литейщик из Староместа сосредоточенно тронул киянкой дубовый клин под глухим торцом ствола, совмещая верхний гребень с почерневшим на рифах остовом в четырёх сотнях шагов, и протянул Грейджою длинный железный прут с тлеющим селитровым шнуром. На молу воцарилась мёртвая тишина. Пять сотен железнорождённых воинов, капитанов и сам Виктарион не сводили глаз с бронзовой трубы. — Огонь! — скомандовал Вороний Глаз и опустил фитиль на затравку. Пороховая мякоть на полке сухо пыхнула сизым кудельным дымком — а в следующий миг над бухтой Лордспорта раскатился такой чудовищный, раздирающий небо медный гром, какого серые скалы Железных островов не слыхали от сотворения мира. Из пасти бронзовой бомбарды выметнулся двухсаженный язык слепящего багрового огня и клубящееся облако густого белого дыма с удушливой серной вонью. Грузный дубовый станок с визгом осей отпрыгнул вспять на четыре фута, до звона выбрав толстые пеньковые канаты брюка, а незримое в воздухе ядро с лютым воем вспороло морскую хмарь. Единый удар сердца спустя за два кабельтова от мола грохнул пушечный треск крушимого векового дуба. Тяжёлое ядро на излете ударило точно в скулу выброшенной на рифы барки у самой воды, проломило насквозь четырёхдюймовую дубовую обшивку вместе со шпангоутами, вышло через противоположный борт тучей белых щепок и обрушило внутрь корпуса половину палубы вместе с мачтой! На каменном молу половина матросов от неожиданности присела на корточки, схватившись за топоры. Лошади у складов Ботли встали на дыбы, а стаи бакланов с диким криком взмыли со всех скал Пайка. Виктарион каменно сжал челюсти, переводя тяжёлый взгляд с курящейся бронзовой трубы на разнесённую в щепу барку на рифах, а Аша Грейджой, позабыв недавнюю стычку в сарае от чистого азарта морской волчицы, со звонким шлепком опустила ладонь на тёплую бронзу ствола: — Боги морские, дядя! Да с десятком таких труб на борту мы весь флот Ланнистеров и Редвинов расстреляем в щепу прежде, чем они к нам на выстрел стрелы подойдут! Эурон спокойно передал дымящийся запальник мастеру Брандону, повернулся к застывшему у тела Бейлона бледному Эйерону Мокроголовому и громко, на всю притихшую гавань произнёс: — Ты хотел созвать Вече Королей на Старом Вике у Костей Нагги через три дня, брат Эйерон? Отличная мысль. Созывай всех лордов и капитанов со всех восьми островов до последнего баркаса. Через три дня мы придём на священный холм — и пусть моряки сами решат, за кем им идти в большую войну: за твоими гнилыми палками из плавника или за моими пушками и золотом Юга! Эйерон судорожно вцепился скрюченными пальцами в мокрые пряди на груди, а стоявший у носилок с накрытым парусиной телом Бейлона угрюмый Виктарион так стиснул топорище, что затрещала сыромятная обмотка. Мосты были сожжены дотла: через три зари под окаменелыми рёбрами Нагги Эурон либо увенчает голову Плавниковой Короной, либо ляжет в холодную гальку Старого Вика под сотней братских топоров. ---------- Том 1. Глава 12. Вече у Костей Нагги Бухта у священного холма Нагги на острове Старый Вик напоминала гигантский плавучий табор, сбитый из просмолённого дерева, ржавого железа и мокрой овчины. Четыре сотни ладей, драккаров и тяжёлых баркасов со всех восьми островов в три ряда стояли на чёрной гальке и на якорях вдоль берега. Выше по каменистому склону, среди чахлых кустов вереска и валунов, дымили сотни костров из выброшенного морем плавника и сухого торфа. Пахло подгоревшей бараниной, варёной треской, кислым элем и тысячами немытых мужских тел. Подобного сборища Железные острова не видели больше двух тысяч лет — со времён, когда Уррон Краснорукий перерезал глотки всем соперникам на последнем Вече и сделал корону наследственной. Пять кораблей эскадры Эурона встали отдельным, внушительным полукругом у глубоководного правого мыса бухты, так чтобы носовые бомбарды «Молчаливой» и борта трёхмачтового «Виночерпия» держали под прямым прицелом и пляж, и подъём к вершине холма, где на фоне серого предвечернего неба белели исполинские окаменевшие дуги — сорок четыре ребра толщиной с мачту каждое, которые островитяне почитали за кости убитого Серым Королём морского дракона Нагги. Покуда матросы растягивали на галечной отмели широкий трофейный шатёр плотного редвинского пурпура и окапывали колья водосточной канавкой под приглядом стрелков, капитан бок о бок с Квентином Потрошителем, штурманом Варосом и семифутовым Тормондом Пайком неспешно прошёлся меж береговых костров, вживую приглядываясь к созванной со всех островов вольнице. Зрелище было поучительным. У костров сидели кряжистые, обветренные мужики со шрамами от солёной воды и топоров, одетые в линялые стёганки и дедовские кольчуги, у которых половина колец держалась на сыромятных ремешках. На поясах рядом с дешёвыми железными топорами болтались старинные золотые цепи и серебряные кубки, захваченные ещё в прошлых войнах, но сапоги у каждого второго просили каши, а на расстеленных плащах из еды лежали только вяленая рыба да пресные ячменные лепёшки. — Вольготно пируете, морские витязи, нечего сказать, — вполголоса бурчал себе под нос Квентин Потрошитель, брезгливо переступая через лужу рыбьих потрохов и поправляя ремень кожаной лекарской сумы. — Золотая пряжка на брюхе, а в дёснах цинга да в бороде вши крупнее берегового краба. Капитан, ежели вы всерьёз намылились сесть над ними королём, придётся везти из Староместа целый когг серной мази и щёлока, не то они нам все перины на галеасе облепят. — Ты язык-то прикуси, школяр, а то вон те бородачи с Одинокого Света тебе самому чесотку топором вылечат, — ухмыльнулся Кривой Варос, зорко стреляя единственным глазом по знамёнам у шатров. — Зато народ злой и голодный, милорд. Им сейчас покажи звонкий золотой и бочку нормальной солонины — они родного папеньку в море утопят, не то что проповеди вашего братца Мокроголового забудут. У входа в пурпурный шатёр Грейджоя уже дожидался гость. Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти пяти с аккуратно подстриженной седой бородкой, в добротном суконном плаще цвета морской волны, скреплённом серебряной брошью в виде косы на чёрном поле, стоял без всякой стражи и с живым любопытством разглядывал через открытый полог шатра походный книжный сундук леди Мэлоры Хайтауэр. При виде гостя Тормонд Пайк степенно склонил рыжую голову: — Лорд Родрик Харлоу с Десяти Башен, капитан. Родной дядя вашей племянницы Аши по матери и самый богатый человек на островах после Пайка. В народе его кличут Чтецом. Вороний Глаз сразу вспомнил этого человека по памяти старого Эурона. Родрик Харлоу был белой вороной среди буйных островных рубак — страстный книгочей, собравший в своём замке целое книгохранилище, трезвый прагматик и единственный лорд, который в своё время отговаривал Бейлона от безумного бунта против Роберта Баратеона, за что и потерял на войне обоих сыновей. — Добрый вечер, лорд Родрик, — спокойно поздоровался Эурон, входя под полог шатра и жестом приглашая гостя к походному столу, за которым Мэлора Хайтауэр и Иллирия как раз разбирали карты Простора. — Не чаял увидеть владельца Десяти Башен в шатре человека, которого твой свояк Мокроголовый называет главным демоном морской бездны. Лорд Харлоу перевёл умные, чуть усталые серые глаза с лица капитана на стоявшую подле походного стола златовласую деву в серебристом бархате, признал её и изумлённо вздёрнул седые брови: — Леди Мэлора Хайтауэр из Староместа? Живая, без оков и с книгами Асшая в руках? Ну, Эурон… Аша мне час назад битый час расписывала твои косые паруса и медные трубы, которые плюются громом, но я думал, девочка преувеличивает по молодости лет. Грейджой знаком попросил Мэлору и Иллирию выйти за внутренний полог шатра, чтобы переговорить с хозяином Десяти Башен с глазу на глаз. Старый лорд опустился на складной табурет, принял серебряный кубок с арборским золотым и воззрился на племянника без всяких придворных околичностей: — Говори прямо, Вороний Глаз. На кой чёрт ты вернулся на эти голые камни? Когда ты уходил в изгнание четыре года назад, ты был безумным псом, которому нравилось смотреть, как горит мир. А сейчас ты привозишь с собой гильдейских мастеров из Староместа, платишь Саргону Ботли чистым серебром за аренду кузниц и учишь мою племянницу Ашу ходить против ветра. Что у тебя на уме? — На уме у меня простая вещь, Родрик, — Эурон опустился на табурет напротив, тяжело положив ладони поверх пергамента. — Мне надоело, что народ с лучшими моряками в мире живёт впроголодь на скалах, ворует у северян драных овец и раз в двадцать лет подставляет шею под топор объединённого Вестероса из-за дурости моих братьев. Бейлон хотел погнать флот умирать в болотах Севера. Виктарион завтра на Вече предложит то же самое, потому что своей башкой думать не приучен. А Эйерон вообще мечтает вернуть нас в каменный век с дубинами из плавника. Вороний Глаз взял со стола бронзовый циркуль и очертил на карте круг вокруг Железных островов, Ланниспорта и устья Мандера: — Ежели завтра на холме венец достанется мне, с пустыми набегами за худыми овцами и подневольными пахарями будет покончено. Мы заложим на Харлоу и Пайке большие стапеля, водяные молоты и медные литейни. Покуда Львы, Волки и Олени станут пускать друг другу кровь по речным переправам, мы с новыми косыми парусами и громовыми трубами возьмём за горло Щитовые острова, запрём устье Мандера и принудим весь материк платить нам звонким золотом мытную десятину с каждого купеческого днища в Закатном море. Скажи сам, Чтец, что тебе милее — схоронить любимую племянницу Ашу под частоколом северного острога или сделать Десять Башен богатейшей корабельной гаванью Заката? Однако Родрик Харлоу вовсе не бросился жать протянутую руку — напротив, старый книгочей снял с переносицы очки в роговой оправе, жёстко прищурился и в тишине пустого шатра отчитал племянника так, как не посмел бы ни один капитан на берегу: — Сладко стелешь, Эурон — точь-в-точь как Харрен Чёрный за год до того, как драконий огонь расплавил его башни вместе с сыновьями! — холодно и веско отрубил Чтец. — Думаешь, я старый дурак и ослепну от блеска одной разбитой скалы и пары сундуков Редвина? Я прочёл все летописи Семи Королевств от века Героев! Всякий раз, когда Железные острова забывали свою меру и садились верхом на устье большой реки Зелёных земель, сухопутные короли мирились между собой на одно лето, собирали сто тысяч мечей и триста кораблей от Волантиса до Белой Гавани — и выжигали наши камни до голой соли! Мой старший сын и мой младший сын уже сгнили в земле из-за безумной короны Бейлона, и класть голову Аши под молот Тайвина Ланнистера и Мейса Тирелла ради твоей непомерной гордыни я тебе не дам! Эурон выслушал суровую отповедь старика не перебивая, с полным спокойствием человека, который и сам не раз считал этот расклад: — Харрен Чёрный зарылся в сухопутный камень посреди Речных земель и ждал драконов без флота, а Бейлон полез драться один против единого трона Роберта Баратеона с голыми топорами, — твёрдо ответил Эурон. — Сейчас драконов у Железного Трона нет, а единое королевство трещит на пять кусков, которые ненавидят друг друга лютее смерти. И я не зову тебя идти пешком на Хайгарден, Родрик — мы встанем на глубокой воде за каменными бастионами с десятками дальнобойных бронзовых орудий, к которым ни одна галера Юга не подойдёт на полёт стрелы, и уже списались с Дорном, чтобы сковать Тиреллов в горах. Старый лорд долго буравил лицо Грейджоя колючим взглядом, ища хоть тень прежнего дурманного безумия, а затем шумно вздохнул и допил кубок до суха: — Не ведаю, какой демон подменил тебе разум в Дымном море, Вороний Глаз, но считать ходы ты научился страшно. Завтра под рёбрами Нагги за твоё имя поднимут щиты все сорок кораблей дома Харлоу, а с нами — Стонхаусы и Майры. Но помни моё слово: ежели зарвёшься, как твой отец и брат, и поведёшь Ашу на верный убой — я первый выскажу тебе всё в лицо и сам топором прорублю днище собственного флагмана, но в могилу свой род не поведу. Утро Веча Королей выдалось серым, ветреным и гулким от криков тысяч чаек. Весь каменистый склон священного холма Нагги от самого берега до вершины, увенчанной сорока четырьмя гигантскими белыми рёбрами древнего чудовища, был забит плотной, бурлящей массой людей. Здесь стояли больше трёх тысяч капитанов, кормчих, знаменосцев и старых воинов — только те, кто имел собственный корабль или долю на борту, имели право голоса при выборе короля. Под сводом окаменевших рёбер Серого Короля на плоском валуне стоял босой Эйерон Мокроголовый с медным кувшином морской воды в руках, а вокруг него полукругом выстроились три десятка утопленных жрецов с дубовыми палицами. Как только солнце поднялось на ладонь над зубчатыми скалами Старого Вика, Мокроголовый простёр руки к толпе и затянул нараспев: — Король Бейлон ушёл в водяные чертоги Утонувшего Бога! Ибо что мертво, умереть не может! Сегодня здесь, под рёбрами Нагги, мы изберём того, кто благочестив, кто чтит старый путь и поведёт наши ладьи за железной ценой! Кто первым выйдет и заявит своё право по крови и доблести?! Первые два часа прошли ровно так, как и ожидал Вороний Глаз, стоявший на правом фланге толпы в окружении ста пятидесяти своих бойцов в чёрных мирийских панцирях, с Тормондом Пайком, Родриком Чтецом и Ашей Грейджой. Сначала на священный камень выходили записные говоруны и старики, решившие погреться в лучах славы. Первым вылез лорд Гилберт Фарвинд с Одинокого Света — странный тип с бегающими глазами, который битый час нёс околесицу про то, что надо бросить эти острова и плыть всем народом через Закатное море за край света, где якобы лежат земли без зимы и королей. Его со смехом закидали гнилыми водорослями, даже когда его подручные высыпали перед толпой тюленьи шкуры и моржовые клыки. Вторым два дюжих правнука вынесли на щитах девяностолетнего старика Эрика Железнодела, который когда-то был славным воином, но теперь от дряхлости даже не смог встать на ноги, когда Аша Грейджой звонко крикнула ему из толпы: «Встань сам и возьми корону, дедушка, если хочешь вести нас в бой!». Третьим выступил напыщенный Дунстан Драмм со Старого Вика, который полчаса тряс перед носом у моряков своим фамильным валирийским мечом «Багровый Дождь», вспоминал подвиги предков тысячелетней давности и разбросал в толпу горсть дешёвых бронзовых колец и серебряных ложек, вызвав лишь ленивое постукивание топоров. А вот когда на камень под рёбрами Нагги тяжёлой, медвежьей поступью поднялся Виктарион Грейджой в стальной кирасе и с рогатым кракеновым шлемом под мышкой, над холмом прокатился настоящий, мощный рёв сотен глоток. Лорда-капитана Железного Флота здесь знали все. За его спиной трое дюжих шкиперов вынесли сундуки, набитые серебряными блюдами, золотыми цепями и дорогим оружием, и с грохотом опрокинули их в траву перед первыми рядами. — Вы все знаете меня! — загремел бас Виктариона над склоном. — Я не мастер чесать языком, как мейстеры с Большой земли! Я всю жизнь рубил врагов моего брата Бейлона и берег ваши спины в бою! Выберите меня королём — и я дам вам то, чего хотел Бейлон! Мы спустим на воду все наши ладьи, ударим по Северу, возьмём Ров Кейлин и земли Старков, и у каждого капитана здесь будет свой каменный дом и сотня северных трэллов на пашне! Крик «Виктарион! Виктарион! Король Виктарион!» взметнулся к серым тучам. Половина упёртых старых капитанов с Пайка и Большого Вика застучала мечами о щиты, а Эйерон Мокроголовый уже радостно шагнул было вперёд с венцом из плавника в руках, надеясь поскорее закрыть Вече в пользу послушного брата. — Погоди махать деревяшкой, дядюшка Эйерон! — звонкий, насмешливый женский голос разрезал гул толпы, как удар бича. На вершину холма легко взбежала Аша Грейджой в короткой кольчуге и высоких сапогах, а следом за ней четверо её матросов с «Чёрного Ветра» втащили и бросили к ногам Виктариона три тяжёлых дубовых сундука. Толпа мгновенно притихла в предвкушении потехи. — Полюбуйтесь на богатства Севера, за которые дядя Виктарион зовёт вас сложить головы в болотах Перешейка! — крикнула Аша и одним ударом ноги сбила крышки со всех трёх своих сундуков. Вместо золота и серебра на камни перед капитанами с глухим стуком посыпались круглые серые булыжники, чёрная галька, сухие сосновые шишки и сморщенная мёрзлая репа! По рядам моряков прокатился взрыв хохота. Даже сторонники Виктариона не удержались от смешков, а сам лорд-капитан побагровел как варёный рак. — Вот он, ваш великий Север! — Аша подняла с земли сухую сосновую шишку и бросила её прямо в руки растерянному Виктариону. — Двадцать лет назад мы уже слушали эти песни моего отца Бейлона! Мы взяли каменные кучи Севера, а взамен Роберт Баратеон и Станнис сожгли наш флот, разбили наши стены и забрали жизни двух моих братьев! Вы снова хотите поменять свою кровь на сосновые шишки и гнилую репу, пока на Юге лорды Простора и Запада едят на золоте и оставили свои порты без защиты?! — Баба не может сидеть на Морском Стуле! — заорал из толпы одноглазый лорд Баэлор Блэктайд. — Иди рожай сыновей, Аша! — А я и не прошу корону для своей головы, слепой ты тюлень! — звонко отрезала Аша, выхватывая из-за пояса свой короткий топорик и указывая лезвием вниз, на стоявшего у края круга Вороньего Глаза. — Я капитан «Чёрного Ветра», и вчера этот человек на своём корабле без единого весла обошёл меня против штормового ветра вдвое быстрее и показал оружие, перед которым стены замков падают как гнилой плетень! Если вам нужен настоящий Король Моря, который сделает Железные острова хозяевами всего Заката — то вот он! Говори, дядя Эурон! Поддержка со стороны Аши — главной соперницы и любимой дочери покойного Бейлона — спутала все карты Мокроголовому и старым крикунам. Толпа из трёх тысяч моряков расступилась, образуя широкий коридор, по которому капитан в своём тёмно-струйчатом доспехе из валирийской стали спокойно поднялся на плоский камень под рёбрами Нагги. За ним поднялись Тормонд Пайк, Кривой Варос и шестеро матросов, нёсших на плечах тяжёлый окованный ларь из сокровищницы галеаса «Виночерпий». Эйерон Мокроголовый с побелевшими губами попытался преградить брату путь к центру камня, выставив вперёд свой корявый посох: — Ты не имеешь голоса под рёбрами Нагги, проклятый богохульник! На твоих кораблях ходят чужаки из Мира и Староместа! Грейджой даже не сбавил шага. Он просто взял левой рукой в валирийской перчатке деревянный посох жреца за середину и одним спокойным, но неодолимым движением отвёл его в сторону вместе с хозяином, как назойливую ветку на тропе. — Помолчи малость, святой отец, дай взрослым мужам о деле потолковать, — негромко уронил он брату и развернулся грудью к трёхтысячному морю обветренных, суровых лиц на каменистом откосе. Надрывать глотку на манер изуверов или сыпать трескучими клятвами он не стал — заговорил ровным, раскатистым голосом морехода, привыкшего перекрывать скрип снастей в крутой шторм: — Слушайте моё слово, капитаны и вольные кормчие! Кормить вас побасёнками про «старый путь» я не стану, ибо этим самым путём вы дошагались до того, что добрая половина стоит нынче здесь в прохудившихся сапогах да дедовских ржавых кольчугах, коим давно пора в переплавку! Сотню поколений вам вбивали под череп, будто железнорождённый — тупой разбойник с топором, годный лишь жечь убогие рыбачьи хижины, тащить в ярмо голодных пахарей да подыхать под конными копьями латников! В толпе угрожающе зароптали, но Вороний Глаз одним жестом руки велел Тормонду опрокинуть принесённый ларь на край священной скалы. По серым камням со звонким, ослепительным водопадом раскатились тысячи золотых драконов Пакстера Редвина, тяжёлые серебряные слитки, расшитые жемчугом перевязи и куски чистой квохорской и дорнийской стали. Но никто из матросов в первом ряду не кинулся собирать монеты с земли — все смотрели на человека в чёрной чешуе. — Видите это золото и вон те четыре огромных корабля Юга на вашем рейде? — Эурон указал рукой в сторону бухты, где над крышами драккаров возвышались три мачты «Виночерпия». — Я взял их в проливе Редвина за полчаса боя и не потерял при этом ни одного своего матроса! Знаете почему? Потому что пока вы молитесь на старые вёсла, мир вокруг ушёл вперёд! Потому что косой парус режет встречный ветер там, где вы ломаете хребты на банках! Потому что один мастер-литейщик и корабел, которому платят звонким серебром за работу, приносит острову в сто раз больше силы, чем сотня забитых рабов-трэллов на пашне! Он шагнул к самому краю камня, глядя прямо в глаза старым шкиперам в первых рядах: — Ныне на Большой земле занимается великая кровавая жатва меж Львами, Волками и Оленями! Пойдёте за Виктарионом на студёный Север — воротитесь в сосновых колодах али с мешком мёрзлой брюквы, каковую вам только что высыпала под ноги Аша! А вручите Плавниковую Корону мне — через две луны каждый боевой корабль в этой бухте встанет под косые крылья и примет на нос мои бронзовые громовые трубы! Мы не пойдём обирать нищие сёла — мы ударим в самое брюхо Простора и Запада, заберём Щитовые острова, запрём цепями устье Мандера и пустим на дно флот Ланниспорта! Мы посадим собственную мытню на устье каждой полноводной реки и добьёмся того, что спесивые вельможи Зелёных земель за милю станут ломать шапки перед чёрным парусом золотого кракена! Капитан вскинул вверх правую руку и резко махнул красным платком в сторону рейда. На стоявшей в двух кабельтовых от берега «Молчаливой» и на борту «Виночерпия» увидели сигнал. С полубака обоих кораблей одновременно полыхнули четыре длинных огненных языка, и над священной бухтой Старого Вика с оглушительным, сотрясающим нутро грохотом прокатился залп четырёх бронзовых бомбард. Четыре сорокафунтовых чугунных ядра со страшным свистом пронеслись над головами трёх тысяч пригнувшихся моряков и с чудовищной силой врезались в одинокую гранитную скалу-останец, торчавшую на мысу в сотне шагов правее холма Нагги. Гранитная глыба высотой в три человеческих роста с грохотом раскололась пополам и лавиной щебня рухнула в кипящий прибой, подняв тучу каменной пыли и брызг! Над серым откосом холма легла такая густая тишина, что слышно было лишь пронзительный звон в собственных ушах да плеск волны о рухнувшие камни. Три тысячи тёртых морских волков глядели на курящиеся обломки утёса, сознавая нутром: супротив этакого грома не выстоит ни каменная твердыня, ни стовёсельный флагман. — Вот это — моё слово! — зычно крикнул в тишину Грейджой. — А теперь выбирайте, сыны моря: сосновые шишки или вся казна Заката?! Толпа уже готова была взорваться единым рёвом в его поддержку, когда вперёд с перекошенным от ярости лицом выскочил Эйерон Мокроголовый. Чуя, что ещё десяток вдохов — и ненавистный брат примет венец без единой царапины, неистовый жрец бросил на кон последнюю кость: — Ложь и колдовство! — завопил Мокроголовый, разрывая на груди свою рясу из мешковины. — Он купил вас южным золотом и дымом демонов! Но по древнему закону Серого Короля, если жрец бога сомневается в чистоте претендента, право на корону решает не золото, а Суд Сталью здесь и сейчас! Мой заступник вызывает тебя в круг крови, Вороний Глаз! Если откажешься или падешь — Утонувший Бог отверг тебя! Из-за спин утопленных жрецов на камень тяжело, с утробным звериным рычанием шагнул чудовищный детина из дикого горного клана Каменных Ворон с северного края Большого Вика — Вульф Одноухий. Ростом он почти не уступал Тормонду Пайку, но в плечах был ещё шире, затянутый в тройную медвежью шкуру поверх пластинчатого доспеха, с огромной двуручной секирой на длинном ясеневом топорище. Глаза берсерка были совершенно белыми, залитыми кровью, а на губах пузырилась серая пена — перед Вечем Мокроголовый явно накачал своего цепного пса убойной дозой болотного мухомора, от которого человек не чувствует боли, пока ему не отрубят голову. Тормонд Пайк тут же шагнул вперёд, перехватывая свой топор: — Капитан, дозволь я этому мухоморному борову рога сверну в три счёта! — Отставить, Тормонд, — спокойно остановил его рукой Вороний Глаз. — Своих чертей король должен успокаивать сам, иначе скажут, что за чужую спину спрятался. Вороний Глаз не стал брать ни щита, ни длинного меча. Он отстегнул тяжёлый плащ, бросил его на руки Аше Грейджой, проверил на поясе свой широкий абордажный тесак и короткий валирийский кинжал и шагнул на утоптанный круг мокрой земли перед рёбрами Нагги. Три тысячи моряков плотным кольцом сомкнулись вокруг площадки, жадно вытягивая шеи. — За Утонувшего! Смерть демону! — взвыл Мокроголовый, взмахнув рукой. Вульф Одноухий издал оглушительный бычий рёв и с неожиданной для такой туши скоростью ринулся через круг прямо на капитана, раскручивая над головой пудовую двуручную секиру по широкой горизонтальной дуге, способной перерубить пополам ломовую лошадь. Стоять на месте и принимать такой удар даже на валирийскую сталь было верхом глупости — лезвие броню не пробьёт, но от одной чудовищной тяжести удара пудовой секиры рёбра и ключицы хрустнут внутрь. Грейджой стоял совершенно расслабленно до последнего мгновения, глядя открытым левым глазом на вздувшиеся мышцы плеч берсерка и точно угадывая дугу замаха. Едва пудовое лезвие секиры со свистом пошло в грудь, Вороний Глаз коротко и слитно нырнул под бьющую руку с шагом вперёд и влево, заскакивая великану за левое плечо. Секира с диким гулом рассекла пустой воздух и собственным размахом развернула грузного берсерка спиной на пол-оборота. В тот же неуловимый миг в правой пятерне Эурона блеснул абордажный тесак — хлёсткий подрез пришёлся мимо толстой медвежьей шкуры точнёхонько под коленный сгиб опорной левой ноги детины, где меж ремней поножей белела открытая подколенная жила. Перерезанная жила лопнула как тугая струна. Вульф Одноухий взвыл раненым туром, теряя упор и со всем железом рушась на колено в раскисшую глину: с перехваченной жилой не устоит на ногах человек ни под каким грибным варевом. Великан наугад махнул локтем и топорищем за спину, однако капитан уже вышиб носком кованого сапога секиру из его пальцев, сзади впечатал колено ему меж лопаток, вжимая бородой в мокрую щебёнку, и левой рукой подвёл чёрное жало валирийского кинжала под самый кадык поверженного бойца. Вся сеча от первого взмаха секиры до клинка у горла уложилась в шесть ударов сердца. Тысячная стена моряков вокруг круга глухо выдохнула от этой беспощадной, хищной быстроты. Эйерон Мокроголовый застыл с открытым ртом, глядя, как его непобедимый берсерк беспомощно хрипит в грязи под сапогом Вороньего Глаза. — Добивай! Режь ему глотку! — закричали из задних рядов горячие головы. Вороний Глаз поглядел сверху вниз на хрипящего под его коленом одурманенного великана, перевёл взгляд на каменно застывшего в первом ряду Виктариона и неспешно, у всех на виду вложил кинжал обратно в устье ножен. Следом он выудил из поясного кошеля тонкую стеклянную склянку с едкой нюхательной солью на крепком уксусе, заготовленную Квентином Потрошителем, раздавил стекло латной рукавицей перед самыми ноздрями Вульфа Одноухого и окатил его башку ледяной водой из стоявшей у валуна бадьи. От обжигающего уксусного духа грибная пелена в зрачках великана схлынула мигом. Рубака надрывно закашлялся, замотал мокрой косматой головой и воззрился на стоявшего над ним человека в чёрной чешуе вполне осмысленным, ошалевшим взглядом. — Я не режу железнорождённых воинов на потеху полоумным жрецам в дерюге! — зычно, на весь склон Нагги возгласил Эурон. — Нет вины этого бойца в том, что мой братец Эйерон опоил его болотным мухомором и толкнул под мой клинок! Нам каждый крепкий топор надобен супротив Ланнистеров и Тиреллов, а не в сырой яме Старого Вика! Опирайся на плечо и шагай к моему лекарю, Вульф — зашьёт тебе жилу шёлковой нитью на огненном вине, к следующей луне снова по палубе бегать станешь! Двое дюжих подручных Квентина тотчас подхватили сбитого с толку великана под мышки и поволокли в пурпурный шатёр стягивать разрез. Этот поступок — сперва молниеносная расправа в шесть ударов сердца, а следом хозяйское великодушие к обманутому рубаке — тронул суровые сердца трёх тысяч островитян крепче всяких клятв и даже громче пушечного залпа. Первым в наступившей тишине выхватил меч из ножен старый лорд Родрик Харлоу Чтец и с силой ударил клинком плашмя о свой круглый щит: — Эурон! Рядом с ним звонко ударила обоими топориками друг о друга Аша Грейджой: — Эурон! Король Эурон! В тот же миг удар железа о щиты подхватили Саргон Ботли, Тормонд Пайк и вся сотня стрелков. А ещё через мгновение вперёд шагнул огромный, мрачный Виктарион Грейджой. Лорд-капитан Железного Флота посмотрел на рассыпанное у камня золото Редвинов, на дымящуюся в бухте расколотую пушками скалу, потом на брата, который только что сохранил жизнь островному бойцу, и с тяжёлым вздохом поднял свой двуручный боевой топор над головой, обрушив древко о собственный стальной щит с таким грохотом, что зазвенело эхо: — ЭУРОН! КОРОЛЬ ЭУРОН! И тогда весь священный холм Нагги взорвался. Три тысячи мечей, топоров и копий взметнулись к низкому северному небу. Три тысячи просоленных глоток от береговой гальки до самых белых рёбер дракона слились в один оглушительный, сотрясающий скалы рёв: — ЭУРОН! ЭУРОН! ЭУРОН — КОРОЛЬ! Вперёд вынесли широкий дубовый щит, обтянутый тюленьей шкурой и кованой полосой. Шестеро знатнейших вожаков — Виктарион, Родрик Чтец, Ботли, Драмм, перевязанный и опирающийся на плечо лекаря Вульф Одноухий да сама Аша — подхватили щит со ступившим на него капитаном и взметнули над морем голов. У каменного алтаря под рёбрами Нагги остался стоять только бледный как смерть Эйерон Мокроголовый, в чьих дрожащих пальцах был зажат древний венец из серого, отполированного волнами плавника. По закону Веча жрец не имел права ослушаться воли всех капитанов островов. Когда капитана опустили со щита прямо перед ним, Мокроголовый с ненавистью и суеверным страхом в глазах, шепча пересохшими губами проклятия, которые тонули в победном реве тысяч воинов, поднял Плавниковую Корону и возложил её на чёрные волосы нового Короля Островов и Скалы. Поздно ночью, когда на берегу Старого Вика догорали сотни праздничных костров, а пьяные в стельку капитаны и матросы вповалку спали в шатрах и на палубах после королевского угощения, на борту флагманского трёхмачтового галеаса стояла блаженная тишина. В просторной кормовой каюте, жарко натопленной медной жаровней с чистым древесным углём, на резном столе рядом с чёрной обсидиановой свечой спокойно лежала та самая Плавниковая Корона Серого Короля. Сам же новоиспечённый монарх Железных островов сидел по грудь в огромной дубовой купели с горячей пресной водой, откинув затылок на свёрнутое полотенце и прикрыв глаза от удовольствия. По обе стороны купели на коленях на мягком ковре устроились Иллирия Серро и леди Мэлора Хайтауэр в лёгких шёлковых домашних халатах, едва запахнутых на груди. Иллирия мягкой морской губкой с мыльной пеной осторожно смывала с широких плеч и груди Грейджоя въевшуюся за день серую пыль Старого Вика и следы оружейного масла, а златовласая дочь правителя Староместа тонкими, сильными пальцами массировала его затёкшие от валирийского доспеха мышцы шеи и виски. — Я смотрела сегодня с палубы в подзорную трубу, как три тысячи этих дикарей подняли тебя на щит и кричали твоё имя до хрипоты, — тихо произнесла Мэлора, наклоняясь к его уху так близко, что пряди её платиновых волос щекотали его мокрое плечо. — Даже мой отец в Староместе никогда не имел такой безраздельной власти над своими знаменосцами. Ты взял их голыми руками за один час. — Поднять толпу на щиты под пушечный гром — дело нехитрое, Мэлора, — с ленивой усмешкой отозвался Вороний Глаз, не размыкая век и мокрой ладонью перехватывая тонкое запястье Иллирии, чтобы коснуться губами её тёплой кожи. — Настоящая маята начнётся завтра с рассветом, когда всю эту вольницу гордых морских разбойников придётся приучать ходить единым строем по флажкам и бить из пушек залпом. Иллирия тихо рассмеялась, распуская пояс своего халата и позволяя тонкому зелёному шелку соскользнуть с плеч на ковёр, а следом за ней с не меньшей охотой сбросила одеяние и бывшая «Безумная Дева» Высокой Башни. — До рассвета ещё добрых шесть часов, государь, — лукаво шепнула мирийка, переступая через дубовый край прямо к нему в горячую воду и усаживаясь бёдрами на его колени, покуда Мэлора льнула высокой обнажённой грудью к его спине, смыкая руки у него на шее. — И этой ночью у короля других советников не будет. Плеск горячей воды заглушил крики полуночных чаек за слюдяным оконцем, но далеко на востоке, за сотнями лиг штормового моря, в дубравах Королевского Леса затравленный вепрь уже точил клыки на хмельного короля Роберта Баратеона — и песок в часах мирного Вестероса досыпал последние крупицы. ---------- Том 1. Глава 13. Горны под утёсом Первым делом после возвращения новый король приказал выкинуть из главного зала Морской Башни вонючую жаровню с сырым торфом. Взамен чадящей железной посудины четверо печников мастера Брандона за полдня выложили у глухой каменной стены добротную двухъярусную печь огнеупорного кирпича с литой плитой и вывели кованую дымовую трубу в верхнюю стрельницу. Вековая промозглая сырость и горький чад, от коих в чертогах Пайка слезились глаза и прели настенные ковры, выветрились за сутки: отныне в главном зале стоял сухой, ласковый дух берёзовых поленьев и горячего медового сбитня с дорнийским лимоном. А на старый подвесной мост, с которого неделю назад улетел в море покойный Бейлон, кузнецы Лордспорта натянули четыре толстые якорные цепи с захваченной редвинской галеры, настлали поверх них свежий дубовый брус в три пальца толщиной и поставили высокие кованые перила. Когда на третье утро после коронации в обновлённый зал Морской Башни собрались на первый Малый Совет главные лорды и командиры островов, многие из них с непривычки озирались по сторонам, словно попали не в родную цитадель Грейджоев, а во дворец какого-нибудь волантийского триарха. Вокруг длинного дубового стола под широкой мореходной картой Закатного моря расселись семеро: одесную Эурона — хмурый, каменнолицый Виктарион, лорд Родрик Харлоу Чтец со стопкой счётных книг да владетель гавани Саргон Ботли; ошую — неугомонная Аша, старший литейщик и корабел мастер Брандон, Квентин Потрошитель, а за высокой спинкой королевского кресла скрестил ручищи семифутовый Тормонд Пайк. Плавниковую Корону король на висках не таскал — высохший серый венец покоился посреди стола поверх угла пергамента, придерживая карту от сквозняка. — Ну что, соратники, ближе к делу, — начал Грейджой без пышных застольных речей. — До того часа, как на материке полыхнёт большая война, в нашем запасе от силы полторы-две луны на перекройку судов и литьё бронзы. Лорд Родрик, каков у нас счёт по казне и рабочим рукам на восьми островах? Родрик Чтец поправил на переносице очки мирийского хрусталя — подарок Квентина — и развернул счётный свиток: — В погребах Пайка после покойного Бейлона отыскалось жалких четыре тысячи серебряных оленей да две сотни золотых драконов, государь. Зато купно со взятой вами казной редвинского галеаса и выручкой за шёлк в Дорне наши сундуки нынче держат сто сорок тысяч полновесных золотых драконов, не считая восемнадцати сотен пудов чистой меди и олова. По вымпелам: в строю Железного Флота сто боевых драккаров и ладей, да ещё до двух сотен малых баркасов у знаменосцев по островам. Однако добрая половина просит свежей пакли в пазы, ясеневых вёсел и новой парусины. — А что по мастерам? — повернулся Вороний Глаз к Саргону Ботли и мастеру Брандону. — Сколько кузнецов, плотников и рудокопов сидит сейчас на островах в ошейниках трэллов? — На рудниках Оркмонта и Большого Вика кайлом машут тысячи две трэллов, угнанных ещё в прошлые набеги из Речных земель и Севера, — озадаченно поскрёб седую бороду лорд Ботли. — А в кузницах и на верфях у лордов работают сотни три пленных плотников, кузнецов и канатчиков. Только проку от них немного, государь — из-под палки человек работает криво, да и мрут они от голода и сырости каждую зиму десятками. — Пиши первый королевский указ, Родрик, — король медленно обвёл притихших за столом знаменосцев тяжёлым взглядом. — С нынешнего утра на всех восьми островах навечно снимается невольничье ярмо со всякого ремесленника, знающего кузнечное, литейное, корабельное, парусное али рудное ремесло. Всех умелых трэллов немедля расковать, свести в вольные артели под руку мастера Брандона, поставить на сытный королевский котёл и платить твёрдое серебряное жалованье за каждую справную вещь. Владетелям же, у коих забираем мастеровых, казна отсчитает откуп по двадцать серебряных оленей за душу, дабы ни один лорд не выл об убытке. Виктарион за столом нахмурил густые брови и глухо проворчал: — Платить серебром бывшим трэллам, брат? Да старики на Большом Вике скажут, что мы совсем страх потеряли перед законом предков! Трэлл должен работать за миску баланды и бояться плети! — Оттого-то у твоих стариков на Большом Вике ладьи черпают воду щелями, а сыродутные топоры заворачиваются на первом же ланнистерском наплечнике, Виктарион, — жёстко отрубил король. — Невольник под кнутом день и ночь гадает лишь о том, как бы сломать кайло да перегрызть горло надсмотрщику. А сытый вольный кузнец, знающий, что за каждую чистую пушку и крепко сшитый парус получит звонкого оленя в ладонь и поставит собственную избу в Лордспорте, скуёт за луну втрое против прежнего! Мне к походу на Простор нужны гудящие день и ночь горны и стапеля, а не каторжная яма! Сказано — сделано. Он перевёл остриё циркуля на проливы меж островами: — Второе дело — устроение флота. Сотню лучших корпусов Железного Флота делим на два крыла. Первое — тяжёлый проломный кулак из шестидесяти больших драккаров и трофейных галер под началом лорда-капитана Виктариона. На нос каждого твоего корабля, брат, мастер Брандон поставит по тяжёлой бронзовой бомбарде, а на киль уложит литое железо. Твой удел — крушить вражий строй ядрами в упор и сметать на абордаже. Угрюмое лицо Виктариона при словах о шестидесяти кораблях с пушками под его личной рукой заметно посветлело — такую задачу старый рубака понимал и уважал. — Второе крыло, — Вороний Глаз перевёл взгляд на подавшуюся вперёд Ашу, — тридцать самых узких и ходких корпусов во главе с «Чёрным Ветром». С завтрашней зари все тридцать вытаскиваем на катки в Лордспорте и Десяти Башнях. Снимаем прочь прямые реи, ставим по две наклонные мачты под косые паруса, вооружаем команды дальнобойными мирийскими самострелами, малыми носовыми пушками и огненными шарами. Водить эту летучую стаю поручаю Аше Грейджой. Аша от гордости даже выпрямилась на стуле, положив ладонь на эфес кинжала: — Не подведу, дядя! Через месяц мои тридцать шебек любого купца в Закатном море загонят как борзые зайца! — И бросьте звать их на южный лад «шебеками», — усмехнулся Грейджой. — У наших моряков это отныне «касатки»: резвые, зубастые и рвут добычу стаей против любого ветра. За дело, соратники! Когда лорды и мастера один за другим вышли из чертога исполнять указы, у дубового стола задержался лишь Виктарион. Дождавшись, пока за спиной последнего писца щёлкнет тяжёлая щеколда, огромный лорд-капитан развернулся к брату с побагровевшими скулами и глухо ударил латной рукавицей по краю столешницы: — За общим столом при Харлоу и южных ремесленниках я тебе перечить не стал, Эурон — сам поднял за тебя топор под рёбрами Нагги! — сквозь зубы выдохнул Виктарион, нависая над картой. — Но здесь, один на один, скажу прямо: ты выдираешь самый корень из Железных островов! Деды наши тысячу лет брали рабов мечом, а ты рассыпаешь редвинское серебро вчерашним трэллам из Речных земель да ставишь двадцатилетнюю девку водить три десятка боевых вымпелов вровень со мной! Моряки на Большом Вике уже шепчутся по кубрикам, будто Вороний Глаз продался зелёным богам своих южных полюбовниц! Не боишься, что завтра собственные капитаны плюнут за борт при твоём имени?! Вороний Глаз спокойно поднялся с резного кресла, подошёл к разъярённому великану вплотную и ткнул пальцем в серое пятно Пайка на карте: — А ты не боишься снова утопить весь Железный Флот у Светлого Острова, как десять зим назад перед Станнисом Баратеоном, брат?! — без обиняков рубанул он в ответ. — Тогда у вас на каждом корабле сидели «истинные сыны старого пути» без единого чужака и без единой бабы у кормила — и как, сильно вам помогли дедовские песни, когда галеры Редвинов и королевский флот зажали вас в клещи и переломали пополам?! Мне плевать, что ворчат пьяные старики за кружкой кислого эля, покуда к исходу месяца у тебя на шестидесяти носах будут стоять бронзовые бомбарды! Когда через полтора месяца твои капитаны за один день возьмут больше золота и боевых судов, чем все наши предки со времён Харрена Чёрного — те же самые ворчуны будут целовать бронзу на своих пушках! А за Ашу не переживай: в море она видит ветер острее половины твоих седобородых шкиперов. Виктарион угрюмо пожевал желваками, смерил брата тяжёлым медвежьим взглядом, но крыть напоминание о разгроме у Светлого Острова ему было нечем — буркнув под нос проклятие, гигант круто развернулся и зашагал на верфи. А уже через две седмицы каменистые берега Лордспорта и соседнего Харлоу преобразились до неузнаваемости. Северный моряк развернул на угрюмых скалах такую кипучую ковку и корабельную стройку, что у жирных портовых бакланов пропал покой. На быстром горном ручье, падавшем со скал восточнее Лордспорта прямо в бухту, плотники мастера Брандона по чертежам Эурона за пять дней срубили плотину и поставили три огромных деревянных водоналивных колеса в две сажени поперечником. Теперь кузнечные меха четырёх новых плавильных печей и тяжёлые чугунные молоты для проковки железной полосы качали не запыхавшиеся подмастерья вручную, а неутомимая сила падающей воды через дубовые валы с кулачковыми приводами. День и ночь над восточным мысом стоял ритмичный, гулкий перестук водяных молотов и басовитое гудение фурм, а из высоких кирпичных труб летели в серое небо снопы золотых искр. Раскованные из рабских ошейников кузнецы, плотники и рудокопы из Речных земель и Простора, получив первую недельную получку серебром, чистую одежду и котлы жирной баранины с кашей, работали с таким яростным остервенением, будто боялись, что это чудо завтра закончится и они проснутся обратно в сырых ямах. В главной литейной мастерской каждые двое суток из формовочных ям поднимали на блоках по шесть новых, отливающих красным золотом бронзовых стволов. Эурон сам проверял каждую пятёрку свежих стволов суровой пороховой пробой: трубу укладывали на толстые дубовые козлы в каменном распадке за мысом, вгоняли внутрь двойной картуз зернёного пороха с парой свинцовых ядер и палили длинным селитровым шнуром из-за валунов. Коли после громового удара на чистой бронзе не проступало ни волосяной трещины, ни вздутия, мастер Брандон выбивал у глухого донца рядом с кракеном королевское клеймо — вензель «Э» под короной, — и бомбарду тотчас катили на мол вязать на очередной нос. В соседнем сводчатом подземелье под утёсом устроили запертую на двойные засовы огненную мастерскую, куда без личного слова короля стража не пускала даже Виктариона. Там хозяйничали трое: Квентин Потрошитель, Иллирия Серро и леди Мэлора Хайтауэр. Десять стекольных мастеров, выбранных из числа освобождённых ремесленников, у небольших гутных печей круглосуточно выдували из кварцевого песка и поташа сотни гранёных стеклянных гранат с внутренними перегородками, которые Иллирия придумала с тем расчётом, чтобы негашёная известь и каменное масло не смешивались раньше времени, а запальная трубка билась при первом же ударе о дерево. Единственным человеком на всех Железных островах, которому этот грохот строек, стук молотов и звон южного серебра стояли поперёк горла как рыбья кость, оставался младший братец короля — Эйерон Мокроголовый. Потерпев сокрушительное поражение на Вече у Костей Нагги, неистовый жрец не угомонился. Десять дней он бродил со своими двумя десятками «утопленных людей» по рыбацким деревушкам Большого Вика и Пайка, закатывал глаза, пил морскую воду пригоршнями и вопил на перекрестках, что Вороний Глаз продал острова южным колдуньям, что его водяные колёса на ручьях — это осквернение рек, а бронзовые пушки навлекут на флот гнев Утонувшего Бога. Дошло до того, что на двенадцатую ночь полсотни науськанных Мокроголовым изуверов с дубинами и секирами полезли в потёмках к запруде над Лордспортом крушить дубовые плицы водяных колёс и жечь мельничный жёлоб. На месте любого прежнего владыки островов Эурон давно приказал бы прирезать блаженного братца в тёмном переулке и спустить труп с камнем на шее в пролив. Однако Грейджой глядел на два хода вперёд. Пустить кровь главному жрецу Утонувшего Бога сейчас — значило собственными руками слепить из буйного крикуна святого страдальца, чьим именем десять лет станут клясться все недовольные. Блаженного пророка надлежало обезвредить не топором, а смехом и лекарской заботой. Когда ночью толпа Мокроголового с воплями про «священную купель» подбежала в темноте к плотине над кузницей, их там уже ждали Тормонд Пайк и Квентин Потрошитель с тридцатью стрелками. Ни одного боевого болта выпущено не было. С крыши мельничного сарая прямо под ноги бегущим жрецам упали десять глиняных горшков, начинённых густым сонным составом Квентина и Мэлоры Хайтауэр — смесью сухого листа сонной травы, белены и маковой смолы на горячих углях, приправленной лёгкой добавкой чихательного корня. А с обоих берегов ручья четыре десятка матросов разом рванули за верёвки, вздёргивая из сырой травы две широченные рыбацкие сети, накрывшие всю ватагу ревнителей купно с самим Эйероном словно косяк трески на отмели! Спустя полсклянки на торжище Лордспорта при свете сотни смоляных факелов, на глазах у высыпавших из домов горожан, кузнецов и самого Виктариона Грейджоя, Квентин Потрошитель в чистом мейстерском корзно при трёх звеньях устроил прилюдный лекарский осмотр спелёнатому неводом и пускающему слюни от сонного чада Мокроголовому. — Увы мне, государь и лорд-капитан Виктарион, недуг самый плачевный! — горестно качая головой и светя масляным фонарём в посоловелые зрачки мычащего жреца, громогласно возвестил на всю площадь бывший школяр Цитадели. — Ваш благочестивый братец последние пять зим хлебал столько сырого морского рассола с прелой тиной, что под черепом у него приключилась злейшая соляная водянка ума! Глядите сами, как бедняга дёргает веком и бросается с дубиной на мельничные колёса, мня их морскими бесами! Ежели хворого немедля не поместить в сухой тёплый покой на постной овсяной размазне и ключевой водице, через седмицу он примется кидаться на добрых людей и лаять по-собачьи! Толпившиеся вокруг матросы и молотобойцы дружно прыснули в рукавицы — после того как Мокроголовый три дня кряду вопил на берегу, будто дубовое колесо на ручье есть «колесница Штормового Бога», приговор мейстера бил не в бровь, а в глаз. Даже набожный Виктарион растерянно почесал затылок, глядя на пускающего пузыри брата: — И впрямь… Эйерон после того как утонул в юности у Светлого Острова, маленько странный стал. И что же с ним делать, Эурон? Не в яму же родную кровь сажать? — Помилуй бог, какая яма, брат? Не звери же мы родную кровь в сырости гноить, — с самым участливым вздохом отозвался Вороний Глаз. — Отправим болезного на тихий покой и пригляд к нашему книжному родичу Родрику Харлоу в Десять Башен. Отведём ему под самой кровлей Книжной Башни сухую светлую светёлку с тёплой печкой, приставим двоих дюжих подручных Квентина да станем потчевать пареной овсянкой трижды на дню — только к морской волне и сквознякам на пушечный выстрел не подпускать, дабы хворь сызнова не разыгралась. С утренним же отливом Эйерон Мокроголовый в мягкой войлочной безрукавке с завязанными на спине рукавами, под неусыпным оком четверых плечистых костоправов с кувшином сонного настоя пустырника и макового корня, отплыл на баркасе в бессрочное затворничество на Харлоу, а его присмиревшую паству без лишнего крика раскидали поодиночке на вёсельные банки разных судов под тяжёлые кулаки боцманов. Со жреческой смутой на всех восьми островах было покончено бескровно и под дружный хохот портовых кабаков. К исходу пятой седмицы обновлённый флот вышел на большую морскую пробу в залив Железных Людей. С гребня дозорного утёса Пайка открывалось зрелище, от которого у любого флотоводца Староместа али Королевской Гавани похолодело бы под ложечкой. По свинцово-зелёным волнам залива против свежего юго-западного ветра шли двумя стройными кильватерными колоннами восемьдесят перестроенных и перевооружённых боевых судов. Правым строем летели три десятка быстроходных двухмачтовых «касаток» Аши Грейджой. Узкие смоляные корпуса с литым железом на килях несли по два огромных дымчато-серых косых крыла с золотым кракеном посредине и вспарывали крутую зыбь круто к ветру на одиннадцати узлах, разворачиваясь из походной нитки в ловчий серп по единому взмаху цветных флажков на мачте «Чёрного Ветра». Левым строем грузно и грозно катились полсотни больших проломных драккаров и трофейных галер Виктариона во главе со стовёсельной «Железной Победой» и трёхмачтовым пушечным кораблём «Кракен» — бывшим редвинским галеасом, вдоль прорезанных бортов и полубаков которых тускло отсвечивали красной бронзой тридцать два жерла новых бомбард. Эурон стоял на мостике «Молчаливой», шедшей во главе строя, рядом с Ашей Грейджой, которая нарочно перешла на флагман дяди поглядеть на пробную пальбу. За пять кабельтовых по носу плясали на якорях три отслуживших свой век трухлявых когга, набитых порожней бочкотарой под вид неприятельского строя. — Гляди в оба, племянница. — Король протянул Аше вторую зрительную трубу с новыми, чисто вышлифованными мирийским кругом хрусталями Иллирии. — В старые времена, дабы сокрушить эти три высокобортных когга, Виктариону пришлось бы гнать ладьи под тучей стрел к самым их скулам и укладывать по два десятка рубак на каждом багре. А нынче погляди, как ломают кости на расстоянии. Варос — вздёрнуть на грот-мачту жёлтое с алым полотнища: «Колонне Виктариона лечь борт в борт в двух кабельтовых и ударить залпом с правого борта»! На мачте «Молчаливой» взметнулись яркие сигнальные полотнища. Не прошло и двадцати ударов сердца, как на мачте «Железной Победы» повторили знак, и вся вереница тяжёлых судов слитно довернула вправо, вытягиваясь в грозную черту за четыре сотни шагов от покачивающихся мишеней. Один за другим вдоль чёрных бортов вспыхнули багровые языки пламени и выросли белые шапки порохового дыма. Донёсся раскатистый, слитный грохот залпа двадцати бронзовых орудий. Зелёная вода подле трёх старых коггов вскипела белыми водяными столбами, а мгновением позже добрая дюжина сорокафунтовых литых ядер с оглушительным грохотом разворотила дубовые борта и кормовые надстройки. У переднего когга с первого же залпа как бритвой срезало грот-мачту вместе с реей и разворотило скулу у самой ватерлинии; второй корабль, получив три ядра в мидель и корму, начал стремительно заваливаться на левый борт, черпая пробоинами воду; а по палубе третьего ударил заряд крупной чугунной картечи с галеаса «Кракен», изрешетив деревянные щиты-мишени в мелкое крошево! Когда эскадра сошлась после стрельб в дрейфе и на борт «Молчаливой» по штормтрапу поднялся сам Виктарион Грейджой в пропахшем пороховым дымом плаще, огромного лорда-капитана было просто не узнать. В его небольших угрюмых глазах взамен вековечной недоверчивости горел первобытный, хмельной азарт старого рубаки, получившего в кулак громовой молот. — Двадцать шагов разброса с двух кабельтовых, Эурон! — громовым басом доложил Виктарион, хлопая себя огромной рукавицей по бедру. — Я сам стоял у прицельного клина на «Железной Победе»! Первым ядром пробили оба борта насквозь, вторым разнесли кормовую рубку в щепки! Да пусть теперь этот жирный боров Пакстер Редвин или Ланнистеры выставят против нас хоть сто своих разукрашенных галер — мы их утопим прежде, чем они увидят наши лица! Аша Грейджой звонко рассмеялась, пряча подзорную трубу в кожаный футляр на поясе: — А кто две недели назад на совете ворчал, что бронзовые трубы на носу только мешают гребцам и портят вид корабля, дядя Виктарион? — То было до стрельбы, племянница! — важно отрезал гигант, ничуть не смутившись. — Воин судит об оружии в деле. Твои пушки хороши, брат. Прикажи Брандону отлить на мою «Железную Победу» ещё две такие же на корму — я за место для них собственную каюту разберу! Той же ночью в тёплой, залитой мягким светом свечей и камина королевской опочивальне на верхнем ярусе Морской Башни Вороний Глаз склонился над большим пергаментным свитком, который разложила перед ним на меховом ковре леди Мэлора Хайтауэр. Подобные листы в Цитадели и Высокой Башне берегли пуще золота. На тонкой телячьей коже разноцветными тушами — синей, зелёной и золотой — руками лучших картографов Староместа и самой Высокой Башни были вычерчены с точностью до полукабельтова все фарватеры, отмели, якорные стоянки и береговые укрепления устья реки Мандер и архипелага Щитовых островов. Мэлора сидела на ковре рядом с ним в длинном тёмно-зелёном шёлковом платье с распущенными платиновыми волосами, а с другой стороны, положив подбородок Вороньему Глазу на плечо, за картой с интересом следила Иллирия. — Мой отец лорд Лейтон и дядя Пакстер Редвин обновляли эту карту каждые три года, — тихо говорила Мэлора, ведя кончиком тонкого белого пальца по извилистым синим линиям глубин между четырьмя островами — Оукшилдом, Грейшилдом, Гриншилдом и Саутшилдом. — В Староместе и Хайгардене уверены, что архипелаг неприступен для железнорождённых, потому что на каждом из четырёх островов стоят каменные замки лордов Хьюитта, Гримма, Честера и Серри, а на высоких мысах построены четыре сигнальных маяка. Если вражеский флот покажется в виду хотя бы одного острова — маяк зажигает смолу, и через два часа все восемьдесят сторожевых галер со всех бухт собираются в единый кулак в центральном проливе у Дубового Щита. — Зорко придумано, — оценил Эурон. — Всякая мышь на подходе как на ладони. И где же в этой каменной ограде брешь, моя учёная гордячка? Мэлора подняла на него свои огромные, сияющие в отсветах камина зелёные глаза с золотыми искрами и чуть улыбнулась: — Главная прореха Простора — в их собственной спеси да в коварном изломе морского дна, который они никогда не считали опасным, Эурон. Смотри вот сюда, на западный мыс острова Грейшилд. Её палец остановился на крайней точке внешнего острова: — Главный внешний маяк, Каменная Сторожка, стоит на отвесном утёсе в двух милях от замка лорда Гримма. Со стороны моря скала считается неприступной из-за рифов, поэтому там дежурят всего десять сонных стражников из местных ополченцев. Если высадить туда ночью в туман штурмовую группу на лодках и захватить маяк без огня, мы сможем на рассвете взять Грейшилд пушками прежде, чем на соседнем Оукшилде вообще поймут, что началась война. — А когда они поймут и выведут весь свой объединённый флот в пролив между Грейшилдом и Оукшилдом? — прищурился король, глядя на густо заштрихованную тёмно-синей тушью полосу посередине пролива. — А тогда они сами ринутся в собственную могилу, — тихо проговорила Мэлора. — Видишь эту густо-синюю жилу в полмили шириной меж двумя островами? Рыбаки устья зовут её Бездонной Бороздой. Древний подводный провал, уходящий сразу за мелководными банками на три сотни саженей во мрак. Каждую осень вслед за жирной сельдью и китовыми стадами из океана в эту расселину заходят матёрые глубинные кракены — в закрытых свитках Цитадели помянуты три десятка пропавших там бесследно рыбачьих барок. Грейджой и сидевшая у камина Иллирия обменялись быстрым, острым как лезвие взглядом. Глубоководный каньон шириной в полмили прямо посреди узкого пролива, куда по тревоге сбежится весь флот четырёх Щитовых лордов и эскадра Редвинов! — Стало быть, ежели мы запрём боковые отмели затопленными с камнем посудинами, затянем всю их рать на глубокую середину над Бездонной Бороздой, вывалим за борт полсотни бочек протухшей ворвани с бычьей рудой, пустим им в лицо огненные плоты и ударим во всю мощь мехов «Драконьим Пастухом» на нижнем донном гуле… — неспешно проговорил Вороний Глаз. — То со дна этой Борозды поднимется такое, от чего сам Хайгарден содрогнётся до самых подошвенных камней, — закончила за него Мэлора Хайтауэр, и в её голосе не было ни капли жалости к спесивым лордам Простора, которые десять лет смеялись у неё за спиной, называя её старой Безумной Девой. Вороний Глаз аккуратно свернул бесценную карту, отложил её на стол и привлёк златовласую аристократку за талию прямо к себе на колени, зарываясь лицом в её пахнущие лавандой и старым пергаментом волосы, в то время как Иллирия с тихим смехом уже гасила свечи у изголовья широкого королевского ложа. — Ты сегодня сберегла мне тысячу матросских жизней и подарила ключи от всего Простора, Мэлора, — шепнул он в её горячие губы. — Теперь нам осталось дождаться только одного — когда в Королевской Гавани сдохнет король Роберт и континент пойдёт вразнос. Свечи ещё не успели оплыть и на палец, когда за тяжёлой дубовой дверью опочивальни гулко затопали кованые сапоги ночного караула и в филёнку требовательно ударил кулак Квентина Потрошителя: только что с материка сквозь шквальный дождь упал на башню измученный чёрный ворон с тремя роковыми кубками свинцового сургуча из Королевской Гавани. ---------- Том 1. Глава 14. Волчий гонец и ветер войны Чёрные вороны из Королевской Гавани и Риверрана посыпались на башню Пайка как осенний град. Старый мейстер Вендамир, которого Эурон оставил заведовать замковым воронником под строгим надзором Квентина Потрошителя, каждое утро приносил в Морскую Башню по две-три новые депеши с печатями из красного, золотого и зелёного сургуча. К концу шестой недели плотина на Большой земле окончательно прорвалась. Сперва прилетело чванливое послание за печатью королевы-правительницы Серсеи Ланнистер и отрока Джоффри: Роберт Баратеон испустил дух от клыков лесного вепря на королевской ловле, а прежний Десница Эддард Старк схвачен в тронном чертоге за измену и посягательство на венец. От владетеля Железных островов престол требовал немедля приплыть в Королевскую Гавань и преклонить колено — причём столичные писцы явно ещё слыхом не слыхивали, что старый Бейлон полторы луны назад ушёл со сломанного моста в прибой, а на Морском Стуле восседает Эурон. Через два дня второй ворон из Староместа принёс новости ещё веселее: Эддарду Старку отрубили голову на ступенях Великой Септы Бейелора, младшие братья покойного короля — Ренли в Хайгардене при поддержке всей мощи Тиреллов и Станнис на Драконьем Камне — объявили себя законными королями, а армии Тайвина Ланнистера и поднявшего знамёна Севера молодого Робба Старка уже сошлись в кровавой мясорубке у берегов Трезубца и Риверрана. Когда Квентин Потрошитель дочитал последний вестовой свиток за утренней трапезой в Морской Башне, сидевший напротив Виктарион Грейджой с таким азартом хватил кулаком по дубовой столешнице, что подпрыгнули оловянные тарелки: — Сцепились, пауки сухопутные! Эурон, чего мы ещё ждём?! Наши пушки на лафетах, порох в бочках, три тысячи бойцов спят с топорами у коек! Отдай приказ — и завтра к вечеру я буду жечь корабли на рейде Ланниспорта! — Осади коней, брат, — невозмутимо отозвался король, кладя на ломоть тёплого пшеничного каравая жёлтое коровье масло и закусывая кружком зелёного дорнийского лимона. — Когда два разъярённых тура сшибаются лбами над кручей, матёрый ловец не суётся меж рогов с первого вздоха — он ждёт, покуда оба пустят руду и отойдут от собственных стад. Нынче Тайвин Ланнистер ещё держит под боком у Ланниспорта свежее ополчение сира Стаффорда, а корабли Простора только стягиваются к Щитовым островам перед дальним обходом Дорна. Дадим им ещё седмицу оголить берега. — И кого же мы ждём, дядя? — прищурилась сидевшая рядом Аша Грейджой, вертя в пальцах яблоко. — Приглашения от королевы Серсеи на пироги с голубями? — Поджидаем двух вестников, племянница, — усмехнулся Вороний Глаз. — Одного со знойного Юга с корабельным дубом и каменным маслом, а другого — со студёного Севера. Коли я хоть немного знаю нрав шестнадцатилетних вожаков, юный Робб Старк после плахи своего отца сейчас лихорадочно ищет, чьи паруса натравить на спину Ланнистерам, и со дня на день пришлёт на Пайк твоего младшего братца Теона, десять зим протиравшего бархатные штаны в Винтерфелле. Аша при упоминании младшего брата фыркнула, но в её тёмных глазах мелькнуло живое, чуть тревожное ожидание: — Теон был десятилетним сопляком, когда его забрали в заложники к волкам. Интересно, что они там из него вылепили на своих северных харчах… Гадать долго не пришлось. Ровно через три дня, в полдень, наблюдатель на сигнальной вышке Лордспорта протрубил приход одиночного торгового когга из Сигарда под бело-зелёным флагом дома Маллистеров и мирным вымпелом на фок-мачте. Девятнадцатилетний Теон Грейджой стоял на носу входящего в бухту Лордспорта купеческого судна «Мирная Дева», заложив одну руку в расшитой серебром перчатке за пояс, а другой картинно опираясь о резной фальшборт. На юном посланце Севера, что всю дорогу от Риверрана искренне мнил себя уже готовым законным наследником Пайка, красовался роскошный чёрный дублет мирийского бархата с шитым золотом кракеном на груди, высокий стоячий воротник, массивная цепь поверх собольего корзно и длинный рыцарский меч с позолоченным яблоком. От распиравшей юношу важности ему, казалось, была тесна сама палуба торгового когга. Он ехал домой как посланник победоносного Короля Севера Робба Старка, героя Шепчущего Леса, пленившего самого Джейме Ланнистера! В кожаной суме у его седла лежало письмо, где Робб предлагал старому Бейлону корону и союз против Утёса Кастерли, и в мечтах Теон уже видел, как суровый отец со слезами гордости обнимает повзрослевшего единственного сына и передаёт ему командование всем Железным Флотом. Вот только гавань Лордспорта, открывшаяся перед глазами юноши, когда когг обогнул каменный мол, совершенно не походила на то убогое, полусожжённое рыбацкое захолустье, которое он смутно помнил по детству. У Теона от изумления даже сползла с лица его привычная спесивая улыбочка. Вместо привычного десятка обшарпанных одномачтовых ладей вся широкая бухта была забита стройными рядами невиданных двухмачтовых чёрных кораблей с косыми серыми и алыми парусами, посреди рейда возвышался гигантский трёхмачтовый галеас Юга с пушечными портами в бортах, а на восточном мысу над водой стоял такой гул кузнечных молотов, скрип водяных колёс и дым плавильных печей, будто здесь строили второй Ланниспорт! Когда «Мирная Дева» причалила к свободному грузовому пирсу и матросы сбросили сходни, никто из княжеской свиты не бросился встречать юного лорда с хлебом-солью. По каменному причалу в сторону складов шагали четверо рослых арбалетчиков в одинаковых чёрных кожаных панцирях с воронёными стальными луками за спинами, а у бочек с углём стояла спиной к кораблю высокая, ладная девушка в короткой кольчужной рубахе, обтягивающих кожаных штанах и высоких сапогах, что-то быстро отмечавшая мелом на деревянной бирке. Теон недовольно нахмурился от такого отсутствия почтения к своей персоне, сошёл по сходням на камни, звеня серебряными шпорами, и громко окликнул стоявших у трапа грузчиков в чистых холщовых рубахах: — Эй вы, подневольные! Живо сносите мои ларцы со сходен и ведите пару заводных жеребцов в замковую конюшню! Да глядите не стукните погребец с вином, не то велю всыпать кнута по спинам! Старший из грузчиков — широкоплечий бородатый плотник из бывших пленных Речных земель — спокойно выпрямился, отёр пот со лба и с недоумением посмотрел на разряженного в бархат паренька: — Какие ещё трэллы, парень? Трэллов на Пайке полтора месяца как нет по королевскому указу. Мы вольная портовая артель мастера Брандона, за разгрузку берём два медных гроша с места. Плати монету — снесём хоть к чёрту на рога, а плетьми будешь дома перед девками махать. Теон от такой неслыханной дерзости побагровел и схватился рукой за рукоять меча: — Да ты знаешь, с кем разговариваешь, смерд?! Я Теон Грейджой, наследный принц Пайка и сын вашего короля Бейлона! Я тебя сейчас на месте… — Руку от железа убери, павлин пернатый, а то ненароком поранишься, — раздался за его спиной насмешливый, грудной женский голос. Теон резко обернулся. Девушка в короткой кольчуге и высоких сапогах стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди и с откровенным весельем разглядывая его золотую цепь и бархатный воротник. За десять лет в Винтерфелле Теон совершенно забыл лицо старшей сестры, которая в детстве была худой, вечно разбивающей коленки девчонкой с короткими косичками, и сейчас принял стоявшую перед ним статную красавицу с двумя топориками на поясе за какую-то дерзкую жену одного из местных капитанов. Молодой Грейджой тут же расправил плечи, вспомнив свои повадки покорителя трактирных служанок Севера, и масляно улыбнулся: — Ого, какие дикие кошечки теперь водятся в Лордспорте. Не знаю, чья ты жена или полюбовница, красотка, но перед сыном лорда Бейлона у нас принято кланяться пониже. Впрочем, если проводишь меня в замок и покажешь дорогу в мою спальню — я, пожалуй, прощу тебе твой длинный язык. Стоявшие у смоляных бочек четверо стрелков Тормонда Пайка разом прыснули в кулаки. Аша Грейджой выждала три долгих удара сердца, ласково улыбнулась младшему братцу, ступила к нему вплотную — и едва самодовольный Теон потянулся ухватить её за перехват куртки, с оттяжкой влепила ему открытой ладонью такой звонкий лещ по уху, что с макушки «наследного принца» слетел бархатный берет с соколиным пером и шлёпнулся прямиком в угольную жижу. — Ай! Ты что творишь, бешеная?! — взвыл Теон, хватаясь за горящую щёку и отскакивая на шаг. — Стража! Взять эту девку! — Стража здесь подчиняется мне, братец, — спокойно сказала Аша, поднимая его запачканный углём берет двумя пальцами и нахлобучивая ему обратно на макушку. — Я твоя сестра Аша, олух ты северный. А отец наш Бейлон полтора месяца назад шагнул в шторм со сломанного моста в чертоги Утонувшего Бога. Так что наследный принц из тебя теперь примерно такой же, как из меня септа в Староместе. Улыбка и спесь слетели с лица Теона в одно мгновение. Он застыл с открытым ртом, глядя на сестру побелевшими глазами: — Аша?.. Отец… мёртв?! Но если отец мёртв, то по закону Зелёных земель королём и лордом Пайка должен стать я, его единственный живой сын! Кто смел занять Морской Стул без меня?! Дядя Виктарион?! — Обычаи Зелёных земель прибереги для своих лесных волчат, Теон, — хмыкнула Аша, поворачивая к крутому подъёму в замок. — Мы созвали Вече Королей под рёбрами Нагги. И Плавниковую Корону там подняли над щитами все четыре сотни шкиперов восьми островов купно с дядей Виктарионом и мной. Шагай за мной в Морскую Башню — наш государь как раз желал поглядеть на учёного скворца из Винтерфелла. И добрый тебе сестринский совет: сними по дороге эту золотую побрякушку с груди да прикуси павлиний хвост, ибо дядя Эурон пустозвонов на дух не переносит. При имени «Эурон» девятнадцатилетний посланник Робба Старка побледнел так, что стал белее собственного кружевного подворотничка. Из детских кошмаров на Пайке он помнил только одно: что дядю Эурона Вороньего Глаза боялись до дрожи в коленях даже его старшие братья и сам отец. Приём в большом чертоге Морской Башни прошёл совсем не так, как Теон твердил его про себя в каюте по дороге из Сигарда. В просторном, ярко озарённом свечами и жарко натопленном чертоге за столом над мореходными листами сидели четверо: сам Эурон в простом чёрном кожаном колете без всякого венца на темноволосой голове, кряжистый Виктарион Грейджой, перебиравший пальцами крупные чугунные картечины, старый лорд Родрик Харлоу Чтец и златовласая леди Мэлора Хайтауэр, заносившая цифры запасов в толстую телячью книгу. У притолоки, скрестив ручищи на груди, высился семифутовый Тормонд Пайк. Когда Аша ввела в зал притихшего, то и дело облизывающего пересохшие губы Теона, король отложил циркуль, откинулся на спинку Морского Стула и внимательно оглядел племянника с головы до сапог. Перед ним переминался с ноги на ногу живой слепок чужого двора — ершистый, издёрганный в душе юнец, десятилетним мальцом оторванный от отчего камня, выросший на птичьих правах знатного заложника под волчьими стягами и теперь из кожи вон лезший доказать и северянам, и кровной родне собственную значимость. Эурон наперёд видел, какую непростительную дурость сотворил бы на этом месте спесивый старик Бейлон — прилюдно втоптал бы сына в грязь, швырнул его золотую цепь в угли да послал с горсткой ладей грабить нищие рыбачьи сёла, толкнув мальчишку на безумный захват Винтерфелла и под свежевальный нож бастарда Болтона. У старого же морехода, через чьи руки прошли десятки этаких петушистых юнцов с ветром в голове, средство давно было испробовано: сбить пустую спесь в три слова и запрячь в настоящее ратное ремесло под твёрдым плечом бывалых. — Ну здравствуй, племянник, — спокойно сказал король. — Вырос, ничего не скажешь. Давай сюда грамоту своего дружка Старка, не мни сургуч в кулаке. Теон нервно сглотнул, сделал шаг вперёд и, стараясь придать голосу посольскую важность, протянул свёрнутый пергамент с печатью серого лютоволка: — Король Севера и Трезубца Робб Старк шлёт приветствие правителю Пайка… Мы разбили армию Ланнистеров под Риверраном и взяли в плен Цареубийцу Джейме Ланнистера! Робб предлагает Железным островам союз: если наш флот ударит с моря по Утёсу Кастерли и Ланниспорту, Север признает независимость Железных островов и ваше королевское титулование! Грейджой пробежал глазами короткое, написанное твёрдым почерком шестнадцатилетнего паренька письмо и аккуратно положил его на стол рядом с Плавниковой Короной. — Красиво пишет парень. Только есть одна загвоздка, Теон, — Вороний Глаз чуть наклонился вперёд, глядя прямо в бегающие глаза племянника. — Корону мне три тысячи капитанов на Старом Вике надели без всякого разрешения из Винтерфелла. Спрашивать у сухопутного мальчишки, который за всю жизнь моря в глаза не видел, можно ли мне называться королём на моих собственных островах — это всё равно что у барана спрашивать разрешения пастись в поле. Виктарион за столом одобрительно хохотнул в кулак, а уши Теона густо покраснели. — Робб Старк вовсе не зелёный юнец, дядя! — вспыхнув до корней волос, запальчиво выкрикнул Теон. — За его спиной двадцать тысяч северных клинков и все лорды Трезубца! Он мне названый брат, мы росли под одной кровлей, и коли наши корабли ударят с ним заодно по Тайвину Ланнистеру… — То весь жирный куш на берегу сгребёт твой названый братец Старк, а по весне похлопает нас по плечу и велит убираться восвояси на голые скалы, — ровно оборвал его Вороний Глаз. — Заруби себе на носу, племянник: у морских королей не бывает названых братцев — есть лишь свой корабль и своя выгода. Он поднялся с каменного кресла, подошёл к застывшему племяннику и тяжело положил ладонь ему на бархатное плечо: — В одном твоё счастье, парень: крушить Ланнистеров и их новых друзей в Просторе мы и без того идём. Только не за красивые глаза Молодого Волка и не по его свистку, а собственным промыслом. Что же до твоей головы… к родным берегам ты поспел вовремя. Ломать хлеб-соль и посылать тебя с ножом на дом, где ты вырос — низость не по мне, я не твой покойный батюшка. Но и расхаживать здесь заморским павлином в бархате ты у меня не будешь. Эурон повернулся к стоявшим у стола Аше и огромному Тормонду Пайку: — Тормонд, Аша! Берите молодца в ежовые рукавицы. Слыхал я, у Старков его недурно выучили бить из длинного тисового лука. Зачисляю Теона младшим десятником стрелков на «Чёрный Ветер» под прямую руку сестры и боцмана Тормонда. Северный бархат и золотую цепь убрать в ларь до конца похода, выдать просоленную кожаную куртку, мирийский самострел и поставить на старшинский котёл. Покажет в деле супротив Редвинов и Ланнистеров твёрдую руку и трезвую башку — дам под начало собственный парус. Возражения имеются, десятник Грейджой? Теон застыл столбом от такого крутого виража — шёл под отцовский или дядин топор как лишний наследник, а взамен позора получил боевой десяток на корабле родной сестры против ненавистных Львов! — Никаких возражений, ваше величество! — неожиданно для самого себя по-военному вытянулся Теон, и в его глазах впервые заблестел живой, здоровый мальчишеский азарт. — Вы ещё увидите, как я стреляю! — С первым криком чаек на молу ровно к склянке, братец, — ласково посулила Аша, хлопнув его по бархатному плечу. — Проспишь склянку — будешь у Тормонда скребком палубу скоблить до самого Мандера! Но стоило Тормонду увести приободрившегося Теона на склады подбирать кольчугу, а Родрику с Виктарионом и Мэлорой разойтись по вечерним делам, как Аша плотно затворила за ними тяжёлую дверь чертога и круто развернулась к дяде с потемневшим от гнева лицом: — При мальчишке я тебе подыграла, Эурон, но теперь скажи мне глядя в глаза — что за грязную игру ты с ним затеял?! — яростно зашептала она, подступая к самому Морскому Стулу. — Зачем ты сунул Теона прямиком в передовую штурмовую сотню Тормонда?! Парень десять лет на сухопутных конях по лесам скакал, он штормового трапа на отвесной скале в жизни не нюхал! Мальчишке девятнадцать вёсен, последний живой сын моей матери после Родрика и Марона! Хочешь, чтобы шальной болт в первой же ночной вылазке аккуратно убрал с твоей дороги законного наследника Бейлона, а руки короля снова остались чистенькими, как на том мосту?! Грейджой медленно поднялся с каменного трона, не пряча взгляда от разъярённой племянницы, и ответил жёстким, глухим голосом без тени усмешки: — Дура ты колючая, хоть и капитан тридцати вымпелов! Кабы мне мешала жизнь Теона — его купеческий когг просто не дошёл бы сегодня от Сигарда до нашего мола, и ни одна живая душа на Пайке не узнала бы, где он сгинул! Ты видела его глаза, когда он вошёл в этот чертог? Половина твоих капитанов считает его чужим волчьим последышем в северных кружевах! Если я запру парня в тёплом тылу на Пайке перекладывать пыльные свитки у Родрика — над ним до седых волос будут плеваться в спину каждый гребец и каждый кашевар, покуда бедолага от стыда не выкинет какую-нибудь кровавую дурость! Единственный способ вернуть ему уважение островов и сделать из него мужчину, за которым пойдут моряки — пустить его в огонь рядом с тобой и Тормондом, где за его спиной присмотрят две пары верных глаз! Не веришь мне — сама прикрой брата щитом в первом бою, я потому его на твой «Чёрный Ветер» и поставил, а не к чужому шкиперу! Аша прерывисто втянула воздух ноздрями; ярость в её чёрных глазах медленно отступала перед этой суровой, неопровержимой морской правдой: — Ладно, дядя… — глухо выдохнула она, поправляя пояс с топориками. — В бою я за него сама башку любому снесу. Но клянусь Утонувшим Богом: если пошлёшь мальчишку туда, откуда сами мы не вернёмся — я с тебя живого за его жизнь спрошу! А той же ночью, когда над заливом Железных Людей спустилась густая осенняя темнота, на внешнем рейде Лордспорта у сторожевого корабля Кривого Вароса трижды мигнул условный зелёный фонарь. Из морской мглы к дальнему причалу бесшумно подошли два длинных, низко сидящих в воде трёхмачтовых судна без гербов с широкими обводами южных лесных коггов. Их трюмы и верхние палубы были до самого планширя забиты отборным, прямым как стрела корабельным дубом и столетней мачтовой сосной из Дождевого Леса, а в носовых погребах в ящиках с песком стояли полторы сотни пузатых глиняных бочонков с густой чёрной асшайским и дорнийским каменным маслом. С кормового мостика головного когга на пирс сошёл невысокий, сухопарый дорниец в тёмном плаще с капюшоном и в сопровождении Вароса поднялся прямо в малый башенный покой Вороньего Глаза. Положив на стол перед королём запечатанный золотым солнцем с копьём пергаментный свиток, посланец молча достал из-за пазухи второй предмет — маленький хрустальный флакончик в серебряной оплётке и свёрнутый треугольником алый шёлковый платок, от которого в суровом каменном покое сразу повеяло тёплым, дурманящим запахом ночного дорнийского жасмина. — От леди Нимерии из рук в руки, государь, — со сдержанным поклоном молвил дорниец. — В склянке — вернейшее противоядие мейстеров Солнечного Копья против всякой отравы в кубке, буде Ланнистеры али Тиреллы подошлют к вашему столу тайных отравителей. А шёлк госпожа велела вручить в знак того, что обещанный наряд уже скроен и дожидается дня, когда займутся огнём верфи Запада. Эурон криво усмехнулся, провёл пальцами по тонкому алому шелку, вспоминая вкус прикушенной губы и бешеные чёрные глаза дочери Красного Змея в ночной каюте на Зеленокровной, и сломал печать на письме самого принца Оберина Мартелла. Письмо оказалось коротким и рубленым, без лишней шелухи: Король поднёс лист к язычку свечи, выждал, покуда плотный пергамент свернётся чёрным пеплом на медном блюдце, и шагнул в большой смежный чертог, где над главной мореходной картой уже ждали все воеводы похода: Виктарион, Аша, Родрик Чтец, мастер Брандон, Тормонд Пайк, Квентин Потрошитель и обе его спутницы — Иллирия с Мэлорой. В зале стало тихо. Все понимали: подготовка окончена. — Копья Дорна выступили к горным теснинам, — коротко возвестил Вороний Глаз, упираясь кулаками в дубовый край стола. — Ренли Баратеон и Мейс Тирелл увели пешие и конные полки Простора на восток к Королевской Гавани, а Тайвин Ланнистер по горло увяз у Трезубца супротив Робба Старка. Устье Мандера, Щитовые острова и казна Юга лежат перед нами нараспашку. Взяв костяную указку, он жёстко и внятно нарезал ратный урок каждому крылу: — Снимаемся с якорей завтра с утренним отливом. Весь переход идём глухой морской тенью: ни единого встречного купеческого когга не трогать, к материковому берегу ближе двадцати миль не жаться, дабы ни один сторожевой костёр на утёсах Запада не вспыхнул раньше часа! Первая стая — десять старых ходких ладей под рукой лорда Саргона Ботли — катится вдоль самого берега к Светлому Острову и Ланниспорту: пускаете густые дымы, жжёте пару рыбачьих сараев и поднимаете такой переполох, будто весь Железный Флот ладит высадку под Утёсом Кастерли. Пускай ланнистерская рать сидит на зубцах стен и стережёт пустое море. А главная громада — восемь десятков перекроенных судов при тридцати шести бронзовых бомбардах, двух тысячах огненных шаров и валирийском роге — идёт со мной дальним океаном прямиком к Щитовым островам. Эурон обвёл взглядом лица своих командиров: сурового, сжимающего кулаки Виктариона, азартно прищурившуюся Ашу, спокойного как скала Тормонда и сосредоточенного Вароса. — Через пять ночей мы снимем без крика главный внешний маяк на Сером Щите, затянем все корабли Простора в глубоководную пропасть у Дубового Щита и подадим вельможам Зелёных земель такой ужин со дна бездны, какой их внуки будут вспоминать в холодном поту. По своим палубам, капитаны! Воеводы один за другим вышли в гулкий коридор, а снизу, со всех причалов ночного Лордспорта, им уже вторил протяжный, будящий кровь рёв походных рогов. Оставшись на миг один у карты, Эурон коснулся пальцем узкой синей полосы Бездонной Борозды: ошибись Мэлора в расчёте прилива хоть на полсклянки — и девяносто боевых вымпелов Простора раздавят его армаду о скалы прежде, чем со дна поднимется первый кракен. ---------- Том 1. Глава 15. Чёрная армада Рассвет над заливом Железных Людей поднимался в багрово-золотом мареве, пробивая низкие осенние тучи над чёрными утёсами Пайка. Такого флота эти воды не видели за всю историю Вестероса. Восемь десятков боевых кораблей, вытянутых в три ровные кильватерные струны, выходили из широких ворот меж Пайком и Большим Виком в седой океан под мерный рокот походных бубнов. По правому крылу, легко вспарывая длинную зелёную зыбь коваными форштевнями, бежали в две нитки тридцать двухмачтовых «касаток» Аши Грейджой. Шестьдесят огромных треугольных парусов плотной холстины, вываренной в дубовом корье с сажей под тускло-сизый цвет утренней мглы, лежали под единым углом к ветру, точно крылья хищной стаи буревестников. В середине и на левом крыле грузно, необоримо катились к югу полсотни больших проломных драккаров и галер Виктариона. На полубаках головных судов и вдоль прорезанных портов трёхмачтового пушечного исполина «Кракен» — прежнего редвинского «Виночерпия» — под просаленными кожаными чехлами дремали тридцать шесть короткоствольных бронзовых бомбард литья мастера Брандона. А впереди всего строя, на два кабельтова ближе к открытому морю, летела под своими узнаваемыми тёмно-алыми косыми крыльями «Молчаливая». Эурон стоял на высоком юте флагмана в тёмной валирийской чешуе и подбитом волчьим мехом корзно, оглядывая в новую зрительную трубу мирийского хрусталя, как концевые вымпелы вытягиваются по струнке без вековечной пиратской свалки бортами. За луну непрерывной выучки на рейде Лордспорта он вколотил в упрямые головы островных шкиперов простую флажную грамоту моря, до коей в Семи Королевствах прежде никто не додумался. Теперь вместо того, чтобы орать в рупоры или гонять вестовые лодки от борта к борту, на ноке грот-реи «Молчаливой» работал сигнальный пост из двух толковых юнг Вароса с дюжиной пёстрых сигнальных вымпелов для дневного хода да тремя фонарями красного, зелёного и белого мирийского хрусталя для ночной вахты. — Идут корпус в корпус, ровно гуси за вожаком, государь, — довольно осклабился у нактоуза с трофейным мирийским путеводным камнем в медной чашке Кривой Варос. — Виктарион вчера с вечера самолично посулил вздёрнуть за причинное место на нок реи всякого кормчего своей колонны, кто растянет строй шире двух корпусов али проворонит ваш флажок. Пронимает чище любой проповеди! Внизу на шкафуте Квентин Потрошитель, собрав в кружок десяток смышлёных судовых цирюльников и костоправов с разных ладей, давал последнее напутствие перед выходом в океан, вручая каждому по сбитому из кедра ларцу с кипячёным холстом, кривыми иглами и склянками огненного мирнийского вина: — Зарубите на своих тупых носах, мясники палубные! — распекал подручных школяр, потрясая светлой костяной пилой. — Ежели в бою кому разворотит плечо али голень дубовой щепой, сперва щедро плещете в рану огненным вином из синей склянки, следом стягиваете края кручёным шёлком, и лишь коли кость раздроблена в труху — отнимаете пилой выше колена! А кто по дедовской дури сунется лить в живое мясо кипящую смолу али лепить коровью лепёшку с тиной — тому я сам этой пилой грабли по локти укорочу! На королевских кораблях служите, а не свиней смалите! Король сверху усмехнулся в бороду и перевёл взгляд на курс. Десять старых ладей лорда Саргона Ботли ещё ночью ушли на восток, к прибрежным водам Западных земель, чтобы пошуметь у Светлого Острова и создать у разведчиков Тайвина Ланнистера полную уверенность, что островитяне готовят набег на Ланниспорт. Основная же армада из восьмидесяти вымпелов, выйдя за траверз Большого Вика, по сигналу трёх белых флажков на грот-мачте «Молчаливой» круто повернула на юго-запад — прямо в безбрежную свинцовую пустоту открытого Закатного океана, подальше от любых береговых башен и попутных рыбацких лодок. Для железнорождённых капитанов, которые всю жизнь ходили вдоль береговой черты, держась на виду мысов и приметных скал, уход огромного флота на четыре дня в открытое море вне видимости суши был сродни прыжку в тёмный колодец. Но на корме «Молчаливой» каждую смену песочных склянок выходили к мерилам трое: сам Грейджой, штурман Варос с плавающей воронёной иглой и леди Мэлора Хайтауэр со своей большой латунной астролябией да выверенными свитками полуденного солнца из звёздной башни Староместа. Видя, как спокойно и уверенно одноглазый король со своей златовласой чародейкой из Высокой Башни откладывают циркулем точки на карте посреди пустого океана, суровые морские волки окончательно уверовали, что Вороний Глаз видит морские пути сквозь толщу воды. На исходе четвёртых суток плавания, когда солнце садилось в густую фиолетовую дымку на западе, а ветер потеплел и принёс с юго-востока едва уловимый запах речной тины и цветущих лугов Простора, Вороний Глаз велел поднять на мачте сигнал «Малый ход, погасить все огни». По расчётам счисления и полуденной высоте солнца, которую взяла Мэлора Хайтауэр, до внешнего края архипелага Щитовых островов — скалистого острова Грейшилд — оставалось ровно двенадцать миль. С наступлением темноты над тёплой водой океанского течения опустился привычный для устья реки Мандер осенний туман. Восемь десятков судов скользили сквозь сырую мглу беззвучными тенями. Вёсельные уключины на галерах загодя обмотали сальной овчиной, якорные цепи и железо на палубах укрыли рогожей, а под кормой каждого вымпела теплился лишь крохотный синий огонёк в глухом деревянном коробе, различимый только за сотню шагов идущему строго в след рулевому. За два часа до полуночи Эурон перебрался на самый нос «Молчаливой», встал плечом к плечу с пушкарями двух носовых бомбард и сдвинул повязку с левого глаза. Слепая седая хмарь мигом расступилась, сменившись резким чёрно-багровым полотном живого тепла. Три мили вперёд. Чисто. Две мили… За полторы мили левее носа посреди студёной воды явственно проступили три продолговатых тёплых мазка. Это не были рыбацкие лодки. Три шестидесятивёсельные дозорные галеры под серыми стягами дома Гриммов с серебряным шипастым щитом неспешно крались на малом ходу вёсел широким дозорным полукругом в пяти милях мористее своего острова, охраняя подступы к спящему архипелагу. На топах их мачт висели железные клетки, набитые просмолённой паклей и сухими сосновыми чурками — стоило дозорным заметить врага и бросить факел в клетку, как огненный шар на высоте ста футов предупредил бы и маяк на Грейшилде, и весь флот на рейде Оукшилда. Вороний Глаз бесшумно вернулся к мостику, где рядом с Варосом уже ждала вызванная с идущего следом «Чёрного Ветра» Аша Грейджой. — Три дозорные галеры Гримма прямо по курсу в десяти кабельтовых, — вполголоса сказал Грейджой, показывая рукой в туман. — Идут в кабельтове одна за другой. На мачтах жаровни со смолой для сигнала. Если хоть одна успеет зажечь огонь — вся наша внезапность пойдёт коту под хвост. Аша хищно облизнула губы, поправляя ремень арбалета на плече: — Давай мы с тремя моими «касатками» зайдём им с ветра и вырежем команды на абордаже, дядя? — В ночной свалке на баграх завсегда сыщется шустрый малый на салинге, что успеет выронить головню в смоляную клеть прежде, нежели вы долезете по вантам, — качнул головой Вороний Глаз. — Сделаем наверняка. Вот и поглядим, не даром ли наши пушкари луну жгли порох по старым коггам. По взмаху потайного зелёного фонаря вперёд из молока бесшумно выскользнули три хищника: сама «Молчаливая», тяжёлый пушечный корабль «Кракен» под рукой мастера Брандона и «Чёрный Ветер» Аши, нёсший на баке пару длинных шестифунтовых бронзовых труб. Косые паруса позволили всем трём кораблям зайти с наветренной стороны совершенно беззвучно — ветер уносил малейший скрип снастей в сторону открытого моря. Каждый из трёх охотников выбрал свою цель из тройки дозорных галер Простора. Вода меж судами таяла на глазах. Три кабельтова. Два. Один. Со ста саженей Эурон сквозь мглу открытым левым оком видел сонных дозорных в железных шишаках на баке средней галеры: кутаясь в отсыревшие плащи у углей жаровни, они вполголоса переругивались меж собой и даже не косились в наветренную темень, откуда ни один прямой парус прийти не мог. На полубаке «Молчаливой» были заряжены оба носовых орудия: правая сорокафунтовая бомбарда — цельным чугунным ядром, наведённым точно в основание грот-мачты вражеской галеры, чтобы срубить дерево вместе с сигнальной клеткой с первого выстрела; левая — двойным зарядом крупной чугунной картечи в холщовом мешке по верхней палубе. Точно так же по своим целям слева и справа навели стволы пушкари на «Кракене» и «Чёрном Ветре». До борта дозорной галеры оставалось восемьдесят шагов. Часовой на носу судна Гримма вдруг поднял голову, уловив в тумане огромную чёрную тень нависших над ним косых парусов, и открыл было рот для крика: — Кто идёт?! Трево-о… Король резко опустил руку с зелёным фонарём вниз. Шесть бронзовых жерл на трёх носах грянули единым слитным выдохом, расколов сонную морскую хмарь коротким громовым ударом. Багровый пороховой сполох на мгновение выхватил из тумана искажённые ужасом лица стражников Гримма — и тотчас полтораста фунтов рублёного чугуна купно с тремя литыми ядрами вихрем вымели палубы дочиста. На центральной галере перед носом «Молчаливой» сорокафунтовое ядро с сухим пушечным треском перебило в основании толстую сосновую грот-мачту. Дерево вместе с реей, парусом и железной сигнальной клеткой рухнуло прямо за борт в воду, утащив за собой в волну вперёдсмотрящего, а картечный залп левой бомбарды в один миг выкосил всю вахту на шкафуте и кормовом мостике, разнеся в щепки рулевое весло и жаровню с углями! Левее четырёхпушечный бортовой удар «Кракена» вдавил внутрь всю правую скулу второй галеры ниже черты воды, так что посудина опрокинулась килем к небу за десяток вдохов, а правее молодцы Аши Грейджой уже летели сквозь пороховой чад на залитую рудой, выкошенную картечью палубу третьего дозорного, кончая ножами оглушённых стражей. Ни один сигнальный огонь над водой так и не вспыхнул. Ещё до того, как пороховая гарь осела в густой туман, море вокруг стихло: обломки двух разбитых галер уходили ко дну, а с третьей, взятой на канаты, на шкафут «Молчаливой» уже перекидывали за ворот мокрого, оглушённого громом молодого рыцаря — родного племянника лорда Гримма. До первой серой полосы зари оставалось четыре часа, и мешкать было смерти подобно. Вызнав у пленных гребцов, что одиночный глухой удар за пять миль против крутого западного ветра за грохотом прибоя на самом Сером Щите услыхать не могли, Грейджой повёл эскадру к самому западному клыку острова. В полумиле от чёрных, зубчатых скал западного мыса Грейшилда эскадра легла в дрейф. Высоко наверху, на стопятидесятифутовом гранитном утёсе над бурунами, на фоне ночного неба темнела массивная круглая башня главного внешнего маяка архипелага — Каменной Сторожки. На её плоской площадке под навесом чернела огромная поленница пропитанного смолой и китовым жиром дуба, способная дать столб огня, видимый за двадцать миль на всех соседних островах и самом материке. От бортов «Молчаливой» и «Чёрного Ветра» без плеска отвалили четыре длинных гребных баркаса с укутанными овчиной вёслами. В головном баркасе шли штурмовая группа Тормонда Пайка из тридцати лучших мирийских арбалетчиков и вызвавшийся добровольцем в первую линию Теон Грейджой со своим длинным тисовым луком и колчаном тяжёлых гранёных стрел. За месяц, проведённый под началом сестры и сурового бастарда из Золотых Мечей, с девятнадцатилетнего юноши слетела вся его винтферфеллская бархатная шелуха. Сейчас Теон сидел на носу шлюпки в простой просмолённой кожаной куртке, с лицом, вымазанным сажей пополам с жиром, чтобы не бликовало в темноте, и сжимал лук твёрдой рукой — ему до смерти хотелось доказать дяде Эурону и Аше, что он не пустое место. Шлюпки, ведомые лично Кривым Варосом по карте Мэлоры Хайтауэр, прошли сквозь узкий проход между острыми прибрежными рифами и ткнулись носами в крохотную галечную расщелину прямо у подножия утёса, которую стража маяка считала непроходимой в прибой. — Слушай наказ в оба уха, волчонок, — одними губами выдохнул Тормонд Пайк к виску Теона, покуда четверо скалолазов из бывших дотракийцев и мирийцев с железными когтями на ремнях уже ползли по расселинам мокрого базальта наверх крепить верёвочные трапы. — В башне дюжина кнехтов Гримма. Двое топчутся на верхней площадке у самой поленницы с рогом и головнёй, прочий десяток греет брюхо в нижней караулке у очага. Мы с парнями кидаем в нижние окна едкие шары Иллирии и вышибаем дверь с петель, а на тебе и двух моих лучших стрелках — оба верхних дозорных у дров. Успеет хоть один сунуть огонь в ворвань али дунуть в бычий рог — клянусь морским дьяволом, я тебе сам уши оборву и крабам брошу. Уяснил? — Не успеют, боцман, — коротко выдохнул Теон, проверяя пальцем сухость тетивы под кожаным чехлом. — До костра сорок шагов снизу вверх, для длинного лука это как в упор. Карабканье по мокрым пеньковым ступеням вдоль отвесной, склизкой от морской пыли кручи вытянуло все жилы. Выбравшись на узкий каменный карниз в тридцати шагах от основания круглой башни маяка, бойцы Тормонда бесшумно рассыпались веером за валунами. Всё было точно так, как описали пленные. Внизу, за дубовой дверью первого яруса башни, горел камин, оттуда сквозь узкие щели ставен доносился пьяный смех стражников, стук глиняных кружек и запах жареного лука. А наверху, на открытой каменной площадке под навесом у огромной смоляной поленницы, лениво прохаживались взад-вперёд две фигуры в кольчужных капюшонах: один держал наперевес копьё и большой медный рог на перевязи, а второй грел руки над железным ведром с тлеющими углями, откуда торчал готовый к поджигу смоляной факел. Тормонд Пайк у двери нижнего яруса поднял вверх три пальца, подавая знак группе с дымовыми колбами, и одновременно кивнул присевшему на одно колено за камнем Теону. Теон глубоко вдохнул влажный ночной воздух, задерживая дыхание, как учил его в детстве старый мастер над оружием сир Родрик Кассель во дворе Винтерфелла, и одним плавным, слитным движением натянул тугой тисовый лук до самого правого уха. Рядом с ним сухо, почти беззвучно щёлкнул мирийский арбалет лучшего стрелка Тормонда, целясь в копейщика с рогом. Однако в тот самый неуловимый миг, когда гранёный болт со свистом прошил кадык первому стражнику на вышке и тот мешком осел на мокрые плиты, второй караульный у жаровни обернулся на стук железа, выхватил из углей пылающий смоляной факел и с отчаянным воплем замахнулся швырнуть огонь прямиком в пропитанную китовым салом поленницу! До поленницы было три шага. Перезарядить арбалет никто бы не успел. Теон уже вёл прицел за движением руки часового. Пальцы скатились с вощёной тетивы сами собой. Тяжёлая ясеневая стрела с гранёным бронебойным жалом певуче прорезала сырой мрак снизу вверх и вошла дозорному точнёхонько в незащищённую подмышку занесённой руки, пробив кольца и сердце навылет в самое мгновение броска! Сражённый наповал факельщик завалился навзничь, а выскользнувшая из мёртвых пальцев головня кувыркнулась через каменный зубец башни прямо с обрыва, с шипением угаснув в мокром вереске у подошвы скалы! И тут же внизу о каменные косяки первого яруса со звоном раскололись четыре стеклянных шара Иллирии с кипящей известью, серой и жгучим перцем. Внутрь тёплой караулки хлынул густой, выжигающий глаза и глотки перцовый ад. Тормонд Пайк одним богатырским ударом окованного сапога вынес дубовую дверь с петель и ворвался внутрь во главе десятка своих бойцов с мокрыми тряпками на лицах и короткими тесаками в руках. Спустя полсотни ударов сердца весь десяток задыхающихся, ослепших от слёз стражников лежал ничком на каменных плитах со скрученными за спиной кистями и паклей в зубах, а над целёхоньким костром Каменной Сторожки дважды мигнул в черноту океана зелёный огонь: «Маяк наш. Путь в гавань открыт». Поднявшийся по винтовой лестнице на площадку Тормонд Пайк посмотрел на убитого стражника у ведра с углями, из подмышки которого торчало оперение северной стрелы, уважительно крякнул и со всей тяжестью своей медвежьей лапы хлопнул стоявшего у зубчатого ограждения Теона Грейджоя по плечу, едва не вбив юношу по щиколотки в камень: — Ай да волчонок! В яблочко уложил, за волосок от беды! Сам королю скажу, что из лука ты бьёшь вдесятеро чище, чем языком на причале молотишь! Теон, у которого только сейчас от пережитого напряжения мелко дрожали пальцы на луке, гордо выпрямился в темноте и впервые в жизни почувствовал, что эта грубая похвала старого наёмника стоит дороже всех бархатных камзолов Севера. А внизу на борту «Молчаливой», стоявшей в кабельтове от скал, уже допрашивали захваченного живьём начальника караула маяка и капитана третьей дозорной галеры. Оба пленника, узрев в неверном свете каютного фонаря высокого человека в чёрной валирийской чешуе с открытым багрово-чёрным оком да стоявшего подле Квентина Потрошителя с разложенными на сукне блестящими костяными пилами, выложили всё без утайки на едином духу. Вороний Глаз слушал их сбивчивые показания, водя циркулем по карте Мэлоры Хайтауэр, и его лицо становилось всё более сосредоточенным и хищным. Добыча сама шла в сети — вот только и расплата за промах вырастала стократ. — Повтори ещё раз про рейд у Дубового Щита, капитан, — тихо велел Эурон пленному командиру галеры. — Сколько именно кораблей стоит там сегодня ночью? — Девяносто два боевых судна, милорд! Клянусь Семерыми, не вру ни на одну лодку! — захлёбываясь от страха, зачастил пленный рыцарь. — Три дня назад из Староместа и с острова Арбор пришла передовая эскадра сира Десмонда Редвина — тридцать тяжёлых стовёсельных галер и винных коггов с припасами! А к ним присоединились все корабли наших четырёх Щитовых лордов — лорда Хамфри Хьюитта с Оукшилда, лорда Честера с Гриншилда, лорда Серри с Саутшилда и кораблей нашего лорда Гримма! Стоявший у переборки Виктарион глухо рыкнул: — Девяносто два вымпела в одном месте… Зачем они собрали такую ораву у Оукшилда? Неужто пронюхали про наш выход с Пайка? — Никак нет, милорд! — замотал головой пленный. — Про Железные острова никто и не думал — лорды считают, что после смерти Бейлона вы там друг друга режете на Вече! Флот собрали по приказу короля Ренли Баратеона и лорда Мейса Тирелла из Хайгардена! Через два дня вся эта армада должна была выйти вокруг Дорна к Черноводной, чтобы запереть с моря Королевскую Гавань, пока сухопутная армия Ренли идёт туда по Дороге Роз! Поэтому сейчас почти все гарнизоны с трёх малых островов посажены на корабли у главной гавани Оукшилда, а в замке Гриммстон здесь, на Грейшилде, остался только старый лорд Гутор Гримм с полусотней замковой челяди! Король выпрямился над картой и переглянулся с Ашей, Виктарионом и Мэлорой Хайтауэр. Девяносто два лучших боевых корабля Простора и Редвинов, собранные в одной гавани на соседнем острове Оукшилд в пяти милях через пролив. Прежний Вороний Глаз в своё время сунулся к этим берегам куда позже, когда главные силы Арбора уже ушли вокруг Дорна осаждать Драконий Камень, и брал полупустые скалы малой кровью. Ныне же, оттого что Грейджой перековал флот за один осенний месяц и ударил раньше всяких ожиданий, они угодили точнёхонько к сбору всего морского кулака Простора за два дня до его отплытия! Сокрушить эти девяносто два боевых корпуса завтра в единой сече значило одним махом оставить и Хайгарден, и Старомест, и стотысячную рать Ренли Баратеона нагишом с моря от самых виноградников Арбора до гавани Ланниспорта! Когда Виктарион и Аша ушли по шлюпкам будить старшин и готовить орудия к утреннему входу в бухту, а Квентин увёл связанных языкочёсов под замок, оставшаяся в кормовой каюте Мэлора Хайтауэр плотно притворила дверь и с побелевшим от тревоги лицом шагнула к склонённому над картой Эурону: — Эурон, опомнись, покуда не рассвело! — низким, прерывистым от яростного волнения шёпотом заговорила дочь правителя Староместа, накрывая ладонью его кисть с циркулем. — На совете при твоём брате и племяннице я не проронила ни звука, как ты велел, но здесь скажу тебе прямо в глаза: это чистое безумие! Когда я давала тебе карту Бездонной Борозды на Пайке, мы рассчитывали встретить у островов тридцать, от силы сорок сторожевых галер Хьюитта и Гримма! А у Дубового Щита стоит сам сир Десмонд Редвин со всем передовым флотом Арбора — девяносто два боевых судна и шесть тысяч латников на свежих вёслах против наших восьмидесяти уставших с перехода кораблей! Сожжём на рассвете их припасы на Грейшилде, разнесём пушками крайние суда и уйдём в океан — зачем ставить на один бросок костей и свою голову, и весь флот?! Эурон повернул голову к разгневанной женщине, спокойно перехватил её холодную от ночной сырости ладонь и поднёс к самому пергаменту, ведя её пальцем по узкому горлу пролива меж Серым и Дубовым Щитами: — В открытом море девяносто два вымпела Редвина разойдутся широким неводом и три года станут ловить нас у каждого мыса, Мэлора. Вся их сила сейчас — обратная сторона их же погибели! Подумай своей светлой головой: в узкое четырёхкабельтовое горло меж нашими затопленными барками одновременно влезут в ряд не больше двенадцати их галер! Девяносто два неповоротливых судна в такой тесноте попросту свалятся в одну слепую деревянную кучу прямо над твоей трёхсотсаженной пропастью, повязав друг другу вёсла и рули! Второй раз за сто лет такой жирный зверь сам в один капкан не зайдёт. Мэлора закусила бледную губу, сердито сверкнула золотисто-зелёными глазами, но руку не выдернула: — Упрямый морской дьявол… Клянусь Семерыми, если завтра твои кракены перепутают чёрные днища с белыми — на том свете я выскажу тебе всё до последнего слова! Коснувшись губами её холодного виска, Эурон шагнул на сырой мостик к сигнальщикам Вароса. С первыми проблесками зари головным кораблям предстояло ворваться в гавань Серого Щита и двумя пушечными залпами вышибить ворота Гриммстона, чтобы заманить девяносто вымпелов Десмонда Редвина прямиком на кровяные плоты над пропастью. Но едва нос «Молчаливой» разрезал предрассветное молоко тумана в полумиле от чёрных скал острова, на угловой башне замка вдруг вспыхнул тревожный багровый костёр — гарнизон на берегу уже глядел в море. ---------- Том 1. Глава 16. Приманка для львов и роз Старый лорд Гутор Гримм проснулся в своей тёплой спальне замка Гриммстон на острове Грейшилд от того, что слуга с перекошенным от ужаса лицом тряс его за плечо, пролив на одеяло утренний кубок горячего пива с пряностями. — Милорд! — заикаясь, лепетал слуга. — В бухте… чёрные корабли! Вся гавань до самого мыса чёрная от парусов! Шестидесятилетний хозяин Грейшилда, всю жизнь воевавший на море и презиравший трусов, с проклятием вскочил с кровати, набросил на ночную рубаху подбитый овчиной плащ и босиком выскочил на зубчатую галерею надвратной башни своего замка. Утренний туман над круглой бухтой Грейшилда как раз рассеивался под первыми лучами солнца — и от открывшейся картины у старого вестеросского лорда перехватило дыхание. Никакого дыма над дальним сигнальным маяком Каменной Сторожки на западном мысу не было — башня молчала, словно вымерла. А прямо посреди его собственной гавани, в ста пятидесяти шагах от каменного причала и стен замка Гриммстон, полукругом выстроились тридцать крупных кораблей с чёрными корпусами и золотыми кракенами на стягах. В самом центре полумесяца, развернувшись к замковым воротам высоким правым бортом, стоял на якорях наш старый знакомый — трёхмачтовый редвинский галеас «Виночерпий», перекрашенный в матово-чёрный цвет, из восьми квадратных портов которого прямо на надвратную башню Гриммстона смотрели какие-то толстые блестящие медные трубы. — Железнорождённые! — взревел лорд Гутор Гримм, хватая за грудки подбежавшего начальника замковой стражи. — Какого дьявола молчит Каменная Сторожка?! Где наши три дозорные галеры?! — Не знаю, милорд! — прохрипел бледный сотник. — С моря ночью ни звука не доносилось, они вошли в бухту перед самым рассветом вместе с туманом! Мы уже подняли решётку и заложили дубовые ворота железными брусьями! В замке шестьдесят человек гарнизона и две сотни беженцев с посада! Старый лорд оглядел свои крепкие, сложенные из серого гранита стены в два человеческих роста толщиной, массивные дубовые ворота, обитые железом в палец, и злобно сплюнул вниз: — Пусть хоть тысяча этих голодранцев с Пайка приплывёт! У этих дикарей даже осадных лестниц и таранов на ладьях нет! Мы за этими стенами месяц просидим, а через час с соседнего Оукшилда увидят дым в нашей бухте, и сюда придут девяносто боевых галер сира Десмонда Редвина и лорда Хьюитта! Зажигайте смоляные бочки на угловой башне замка — подайте сигнал Оукшилду! И лучников на зубцы! На угловой башне Гриммстона стражники торопливо опрокинули факел в железную корзину со смолой. Густой столб чёрного дыма потянулся вверх, в чистое утреннее небо — прямо в сторону видневшегося в пяти милях через пролив главного острова архипелага, Дубового Щита. А внизу на мостике «Молчаливой», стоявшей борт о борт с пушечным галеасом «Кракен», Эурон спокойно опустил подзорную трубу и кивнул стоявшему рядом Виктариону: — Вот и славно. Дым соседям они подали, так что через пару склянок вся редвинская рать с Дубового Щита прилетит сюда сломя голову. А покуда покажем дедушке Гримму, сколько вдохов стоит каменная твердыня супротив литой бронзы. Мастер Брандон — клади жерла прямо в дубовые створы и свод надвратной башни! Бортовой залп по слову! На палубе «Кракена» и десяти стоявших рядом тяжёлых ладей Виктариона взметнулись сигнальные флажки. Лорд Гутор Гримм на стене над воротами как раз грозил кулаком в сторону чёрных кораблей и кричал лучникам беречь стрелы, когда вдоль борта гигантского галеаса и носов соседних судов разом вспыхнули восемнадцать ослепительных огненных вспышек. Грохот первого осадного залпа в замкнутой каменной чаше бухты Грейшилда ударил по ушам защитников с такой чудовищной силой, что в окнах замкового донжона со звоном вылетели все цветные слюдяные витражи, а половина лучников на стене повалилась на каменные плиты, зажимая ладонями уши. Восемнадцать сорокафунтовых чугунных ядер со ста пятидесяти шагов ударили почти в одну точку — в квадрат дубовых ворот и каменную арку над ними. Хвалёные трёхдюймовые дубовые полотнища в железных полосах, десять столетий державшие осадные тараны и секиры островитян, от удара шести пудовых ядер кряду попросту обратились в труху — их вмяло внутрь замкового двора бурей изорванного железа, саженных дубовых щепок и гранитного крошева купно с десятком стоявших в подворотне копейщиков! Остальные двенадцать ядер врезались в старую кладку надвратной арки и зубцы галереи. Гранитные блоки весом по десять пудов треснули, как ореховая скорлупа под кувалдой, вываливаясь из раствора, и вся передняя кладка каменных зубцов в трёх шагах от оглушённого, засыпанного известковой пылью лорда Гримма с грохотом обрушилась вниз в ров! — Перезаряжай! — спокойно скомандовал с мостика король, глядя, как ветер сносит белое облако порохового дыма к берегу. — Второй залп — по правой круглой башне и своду ворот! Не успели оглушённые ратники Гриммстона продышаться в известковой мгле и оттащить от проезда изувеченных товарищей, как восемнадцать бронзовых бомбард рявкнули вторично. На сей раз древний каменный свод над воротным пролётом не устоял — с протяжным подземным гулом вся верхняя площадка башни вместе с опускной железной решёткой и угловой дозорной вышкой сложилась внутрь и обрушилась на булыжник, разверзая в лицевой стене твердыни зияющий пятисаженный пролом, куда по осыпавшемуся щебню впору было въезжать обозной телеге четвериком! От корабельных бортов к каменной пристани уже неслись в сорок вёсел два десятка штурмовых баркасов с тремя сотнями кольчужников Виктариона и стрелками Тормонда Пайка. Но штурмовать пролом даже не понадобилось. Едва пушкари на «Кракене» прочистили банниками дымящиеся стволы и грозно выкатили бронзовые жерла из портов для третьего залпа прямо по главному жилому донжону, как на уцелевшем куске стены появился сам седой лорд Гутор Гримм без шлема, с рассечённым осколком камня лбом, и обеими руками торопливо выбросил вниз на щебень своё знамя с серебряным щитом, крича сорванным голосом: — Сдаёмся! Не стреляйте больше в башню — там женщины и дети! Замок ваш! Виктарион Грейджой на носу своего драккара опустил двуручную секиру и с угрюмым, почти досадливым изумлением качнул рогатым шеломом: — Два залпа за четверть склянки, Эурон… А мы в прошлую войну под этим проклятым Гриммстоном три дня кровью умывались и сотню лучших парней под стенами схоронили! Через полчаса Вороний Глаз в сопровождении Виктариона, Аши, Родрика Чтеца и сотни бойцов Тормонда Пайка вошёл через дымящийся пролом на широкий мощёный двор замка Гриммстон. В центре двора на коленях стояли полсотни уцелевших стражников гарнизона, побросавших копья и мечи в одну кучу, а перед ними, опираясь на руку своего мейстера, стоял мрачный старик Гутор Гримм. В окнах донжона и у дверей кухни жались бледные женщины, слуги и ремесленники с посада, с ужасом ожидавшие начала традиционной железнорождённой резни. Несколько горячих голов из числа старых матросов с кораблей Большого Вика уже радостно оскалились и рванулись было с топорами к дверям господского дома и винным погребам: — Добыча! Баб и золото на делёж! Вороний Глаз не проронил ни звука — лишь коротко повёл подбородком шагавшему следом семифутовому Тормонду Пайку. Гранёный стальной болт из самострела Тормонда с хищным свистом ушёл в дубовый косяк господского крыльца в двух пальцах перед носом бежавшего первым бородача с Большого Вика, а второй десятник бастарда древком копья под колени уложил охотника за чужим добром бородой в мостовую. Отряд враз замер. Эурон поднялся на каменное крыльцо донжона, развернувшись лицом и к своим затихшим воинам, и к пленным жителям Грейшилда. — Внимать моему королевскому слову! — голос его прозвенел над притихшим двором как удар топора о плаху. — Остров Серый Щит и твердыня Гриммстон с нынешнего часа переходят под вечную руку Морского Стула! Ни единой кровли на посаде не палить, ни одной бабы пальцем не тронуть, скотину и скарб у рыбаков да мастеровых не грабить! Всякий матрос али шкипер, кто преступит моё слово и стащит без спросу хоть кривой гвоздь али обидит девку — повиснет в петле от моей собственной руки вон на том дубовом брусе над проломом! Он перевёл взгляд на ошеломлённого лорда Гутора Гримма: — Внемлешь мне, лорд Гутор? За то, что сберёг людей от напрасной сечи и отворил твердыню вовремя, дарую жизнь тебе, твоему роду и твоим кнехтам. Все кузнецы, корабелы и парусники твоего острова встают на королевское дело за чистое серебро. Из твоих сундуков, оружейных кладовых и винных погребов мой казначей лорд Родрик Харлоу примет военную дань по счёту, а дружину твою мы до вечера запрём в сухом подземелье, покуда я не потолкую в проливе с твоими соседями с Дубового Щита. Старый лорд Гримм глядел на одноглазого завоевателя в тёмно-струйчатой броне так, словно из порохового дыма к нему сошёл древний владыка Валирии. — Ты… ты не отдашь мой замок на разграбление и не заберёшь моих людей в трэллы? — хрипло переспросил старик, не веря своим ушам. — В устье Мандера мне надобна крепкая корабельная пристань и сытая верфь, что станет кормить мой флот и сыпать монету в казну, а не головни с вороньём, — отрубил Грейджой. — Родрик — забирай ключи от погребов и амбаров, сажай в замке сотню стражи при четырёх бомбардах у пролома. Прочим — бегом назад по шлюпкам! Не минет и часа, как в проливе грянет главная потеха! Правда, прежде чем спуститься из ворот к причалу, Виктарион Грейджой перехватил брата под тёмным каменным сводом уцелевшей караулки у пролома, где за толстыми стенами не было ни единого матроса, и с перекошенным от гнева лицом глухо зарычал: — Ты что творишь, Эурон?! На дворе перед пленным южанином я промолчал, чтобы не ронять королевский сговор, но здесь скажу в лицо: за один ржавый гвоздь железнорождённого воина на балке вешать?! Да мои парни с Большого Вика шли за триста миль океаном под стрелы за честной железной ценой и за морскими жёнами! Ты отнял у них право меча в первом же взятом замке и оставил старому Гримму его перины и дочек! Смотри, брат — люди в лодках волком воют в кулак, этак у тебя завтра на абордаж никто не прыгнет! Грейджой остановился под закопчённой аркой в полушаге от брата и отрезал ледяным вполголоса: — Пускай лучше сегодня повоют в кулак живыми и с полным кошелём серебра, чем завтра лягут мёртвыми на пепелище, Виктарион! Включи башку хоть на миг: через полчаса в этот пролив вывалится девяносто свежих кораблей Десмонда Редвина! Ежели я сейчас распущу три тысячи твоих молодцов ломать сундуки по избам, лакать хозяйское вино в подвалах и таскать визжащих девок по сеновалам — Редвин застанет половину нашего флота пьяной со спущенными штанами прямо на берегу и сожжёт пустые ладьи у мола! А когда мы вечером возьмём Дубовый Щит с казной всех четырёх островов — каждый твой гребец получит столько чистого золота, что ему в Лордспорте девки сами на шею вешаться будут без всякой верёвки! А теперь шагай на «Железную Победу» — вон дозорный уже машет с башни! И он не прогадал ни на единый поворот склянки. Едва команды вернулись на борта, а из замковых конюшен и скотобоен Грейшилда на причал выкатили три десятка огромных бочек со свежей бычьей и свиной кровью, смешанной со старой китовой ворванью, как с вершины сторожевого холма примчался дозорный Аши Грейджой: — Ваше величество! С главного острова Оукшилд и с Гриншилда в пролив выходят корабли! Всё море на востоке белое от парусов — идут прямо сюда на вёслах и парусах! Широкий полуторамильный пролив меж взятым Серым Щитом и главным островом гряды, Дубовым Щитом, блестел под утренним солнцем мелкой бирюзовой рябью. По краям пролива, вдоль береговых скал обоих островов, тянулись желтоватые полосы песчаных отмелей и каменистых банок с глубиной всего в две-три сажени. А ровно посередине между ними проходила широкая, в полмили, тёмно-синяя, почти чёрная лента Бездонной Борозды — того самого трёхсотсаженного океанского каньона с карты Мэлоры Хайтауэр, где дно уходило в отвесную донную пропасть. Дело в проливе спорилось дружно, без крика и толчеи. Сперва Кривой Варос со своей сотней вывел на оба мелководных крыла вдоль береговых отмелей шесть рассохшихся старых коггов и речных барок, взятых поутру у причалов Серого Щита, до самого планширя завалил их трюмы диким камнем и разом прорубил топорами днища. Корабли с бульканьем и треском легли на грунт поперёк отмелей, торча из воды наполовину мачтами и бортами и намертво перекрывая любой обходной путь по мелководью. Теперь у огромного флота Простора, шедшего с востока от Оукшилда, оставался только один чистый проход шириной в четыре кабельтова — строго по центру глубоководной Бездонной Борозды! А поперёк самой глубокой тёмно-синей стрежни матросы «Молчаливой» и «Ласточки» под рукой Иллирии Серро и Квентина Потрошителя споро спустили на воду и раскрепили на тонких пеньковых якорях россыпью вразбежку двадцать широких бревенчатых плотов из старых воротных щитов и бочкотары. Издалека эти плоты выглядели как обычные брошенные при отступлении грузовые связки с винными бочками или навигационные вехи. Начинка на каждом плоту таилась двойная и гибельная: посреди настила возвышались две пятидесятиведёрные дубовые бочки, всклень залитые протухшей на жаре китовой ворванью, рыбьей требухой и свежей тёплой бычьей рудой со скотобойни Гриммстона; а вокруг них в гнёздах смолёной пакли лежали по три бочонка чёрного дорнийского масла с негашёной известью и пороховым ядром внутри, густо переложенные стеклянными огненными шарами Иллирии! — Любо-дорого глянуть, государь! — потирал прокуренные серой ладони Квентин Потрошитель на корме «Молчаливой», щурясь на покачивающиеся на тёмной зыби плавучие ловушки. — Стоит нашим пращникам али пушкарям уложить в такой плот один калёный шар — пороховой бочонок разнесёт связку в щепу, тридцать пудов пылающего масла с известью застелют пролив белым пламенем на полкабельтова окрест, а ворвань с горячей кровью пойдёт прямиком на трёхсотсаженное дно сзывать к обеду наших старых знакомцев! Вороний Глаз стоял на высоком юте в полном валирийском панцире, зорко оглядывая строй своих вымпелов. Полсотни тяжёлых драккаров Виктариона и трёхмачтовый пушечный «Кракен» о тридцати шести бронзовых стволах выгнулись широким ловчим серпом у западного края Бездонной Борозды — за три кабельтова позади плавучих плотов, держа всё узкое горло пролива под перекрёстным боем. Вперёд же, за черту бочек навстречу белеющей на востоке стене парусов Простора, скользнула летучая стая из пятнадцати двухмачтовых «касаток» во главе с «Чёрным Ветром» Аши Грейджой, на чьём полубаке плечом к плечу с сестрой сжимал высокий тисовый лук Теон. — Гляди не зарывайся там под тараны, племянница! — крикнул Вороний Глаз в медную трубу на скользящий борт о борт «Чёрный Ветер». — Твоё дело — ужалить их передовых в нос, раздразнить спесь и на всех крыльях затянуть всю ораву прямиком на наши плоты! Как проскочишь чистыми воротами меж бочек — тотчас разводи стаю к отмелям за плечи Виктариону! Аша на корме своего корабля лихо отсалютовала дяде обнажённым топориком: — Не учи волчицу овец резать, государь! Сейчас мы этим надушённым розочкам такую пляску с огнём устроим — сами в котёл головой сиганут! Авангард объединённого флота Простора шёл на всех парусах и вёслах, вспенивая бирюзовую воду пролива сотнями ясеневых лопастей. Зрелище было грозным и величественным. В первой линии неслись двадцать пять самых быстроходных боевых галер под белыми с алым стягами дома Серри с Саутшилда и зелёными знамёнами лорда Честера. На высоком резном носу головного корабля «Белая Роза» в ослепительном мирийском панцире из белой эмалированной стали и плаще, скреплённом серебряными розами, стоял командир авангарда — двадцатидвухлетний сир Талибер Серри, наследник Саутшилда, лучший турнирный боец островов, горевший желанием добыть себе бессмертную славу перед лицом лордов Хайгардена. Следом за лёгким передовым полком, растянувшись по проливу вторым и третьим валом на добрую милю, грузно катились шестьдесят семь больших боевых галер и башенных коггов под рукой самого владетеля Дубового Щита лорда Хамфри Хьюитта и старого флотоводца сира Десмонда Редвина на его стодвадцативёсельной громадине «Честь Арбора». Завидев поутру чёрный столб смоляного дыма над Гриммстоном и услыхав глухие раскаты неведомого грома, воеводы Простора ни на миг не усомнились, будто в бухту Серого Щита воровски заскочила шальная ватага островных оборванцев на полутора десятках утлых ладей. И сейчас, когда из-за мыса Грейшилда навстречу их девяноста двум вымпелам выскочили всего пятнадцать небольших двухмачтовых судёнышек с непривычными треугольными серыми парусами, сир Талибер Серри на баке «Белой Розы» торжествующе рассмеялся: — Смотрите, парни! Их тут всего полтора десятка жалких лоханок! Они даже паруса скроить прямо не сумели — косыми тряпками обвешались! Навались на вёсла — раздавим пиратскую падаль прежде, чем подойдёт старик Редвин, и вся слава достанется Саутшилду! Барабаны на двадцати пяти галерах Серри и Честера ударили вдвое чаще. Но дальше произошло нечто совершенно непонятное для молодых рыцарей Простора. Пятнадцать дымчато-серых «касаток» Аши Грейджой, вместо того чтобы в страхе брызнуть врассыпную али лезть на гибельный таран, вдруг с полного хода без единого весла за бортом круто легли на ветер, вытянулись единой косой струной и на одиннадцати узлах пролетели наперерез передним галерам Серри всего в сорока шагах! С палуб пролетающих мимо «касаток» одновременно рявкнули пятнадцать носовых шестифунтовых бронзовых пушек и ударила туча зажигательных гранат из пращей и тяжёлых арбалетных болтов! На палубе «Белой Розы» и четырёх соседних галер Простора в одно мгновение воцарился огненный хаос. Шестифунтовые чугунные ядра с сорока шагов с треском разнесли носовую башенку лучников на флагмане Серри, перебили в щепки десяток вёсел правого борта, а следом на мокрый шкафут и парусный такелаж второй галеры обрушились два десятка стеклянных шаров с каменным маслом и негашёной известью! Вспыхнувший от солёных брызг белый огонь в три вдоха слизнул носовое полотнище соседней посудины, а на палубе самой «Белой Розы» стоявший подле сира Талибера хорунжий с золотым цветком на древке рухнул ничком с пробитым северной стрелой кадыком — то с кормы улетающего «Чёрного Ветра» послал первый поклон рыцарям Простора десятник Теон Грейджой. А сама Аша Грейджой, стоя на квартердеке в распахнутой куртке под свистящими мимо стрелами, звонко рассмеялась на весь пролив и отвесила взбешённому сиру Талиберу Серри глумливый придворный поклон, хлопнув себя ладонью по крутому бедру в кожаных штанах: — Догоняй, жених разрисованный, если вёсла не отсохли! Нам с тобой в проливе места мало — пошли на глубокую воду, там покажешь, какой у тебя меч длинный! Поворот фордевинд — и все пятнадцать лёгких «касаток» Аши, мгновенно перекинув косые реи на попутный ветер, с издевательской лёгкостью оторвались от тяжёлых гребных галер и понеслись назад на запад — прямо в широкий четырёхкабельтовый коридор над чёрной водой Бездонной Борозды, где в глубине пролива за линией плавучих плотов темнели силуэты главных сил Железного Флота! У двадцатидвухлетнего сира Талибера Серри от такой наглости пиратской девки и гибели знаменосца на глазах у всего флота окончательно снесло крышу от рыцарского гонора. Даже не скосив глаз на тревожные флаги отставшего на полмили флагмана старого сира Десмонда Редвина — требовавшего удержать вёсла и выровнять ряды перед узкостью, — горячий наследник Южного Щита взметнул клинок и завопил во всю глотку: — Полный ход за ними! Они бегут к Грейшилду! Кто первым сцепится бортом с кораблём этой черноволосой шлюхи — получит от меня сто золотых драконов и коня из моей конюшни! Вперёд, Саутшилд! Двадцать пять галер авангарда, а за ними в азарте погони и вся шестидесятисемикорабельная махина главных сил лорда Хьюитта и Десмонда Редвина — боясь, что боковые отмели перекрыты затопленными барками, — плотной, растянувшейся на милю многорядной колонной с гиканьем и боем барабанов ввалились прямо в центральный глубоководный жёлоб Бездонной Борозды! Аша провела пятнадцать ходких «касаток» по загодя промеренным Варосом чистым створкам меж плавучих бочек и широким веером раскинула стаю к береговым банкам, настежь распахивая прострел для замершего в трёх сотнях шагов полумесяца главных сил Эурона и Виктариона. Грейджой стоял на мостике «Молчаливой» в центре боевой линии. Левый багрово-чёрный глаз и правый голубой видели всё горло пролива как на ладони: девять десятков неприятельских вымпелов, стиснутых меж двумя грядами затопленных с камнем коггов, всей своей неповоротливой громадой ввалились прямиком на двадцать смоляных и кровяных плотов над трёхсотсаженной пропастью. — Вот вы и в верше, голубчики, — негромко уронил Вороний Глаз, вскидывая руку в тёмной чешуйчатой рукавице. — Варос — алое полотнище на переднюю мачту! Всем тридцати шести стволам первой черты — беглый залп по головным галерам и плотам! Милости просим к котлу! ---------- Том 1. Глава 17. Огненный котёл Когда красный сигнальный флаг взметнулся на фок-мачте «Молчаливой», головная линия из двадцати пяти быстроходных галер сира Талибера Серри и лорда Честера уже на полном ходу влетела в середину узкого четырёхкабельтового коридора над чёрной водой Бездонной Борозды, лавируя между покачивающимися на волнах деревянными плотами с бочками. Молодые рыцари Простора на носовых помостах стояли плечом к плечу в сияющих на солнце ланниспортских и староместских панцирях, потрясая клинками и предвкушая, как через сотню ударов сердца их окованные литой бронзой тараны с хрустом войдут в тёмные скулы застывших впереди драккаров Виктариона. До строя Железного Флота оставалось ровно триста шагов. — Первая черта бомбард — по головным галерам! — раскатился сквозь медный рупор голос Эурона с высокого юта флагмана. — Корабль «Кракен» и пращники на крыльях — калёными ядрами и огненными шарами по плотам на стрежне! Пли! Вдоль полумесяца из пятидесяти кораблей Железного Флота разом выросла стена белого порохового дыма, прорезанная тридцатью шестью багровыми молниями. Оглушительный, слитный грохот пушечного залпа расколол воздух над проливом от Грейшилда до самого Оукшилда. Двадцать восемь сорокафунтовых чугунных шаров и холщовых мешков с рублёной картечью со страшным воем врубились в сбитый борт о борт передний вал Простора. Ни на привычную перестрелку камнемётов, ни на лучную сечу вестеросских морей это не походило ничем — над проливом разверзлась железная молотилка, перемалывающая вековой дуб и кованую сталь в кровавое крошево. На мчавшейся левее серриевского флагмана восьмидесятивёсельной галере «Зелёная Длань» лорда Честера два пудовых ядра одно за другим проломили носовую скулу ниже черты воды, выворотив наружу дубовый водорез вместе с бронзовым бивнем тарана. В зияющую пробоину величиной с винную бочку ревущим водопадом хлынуло море — посудина с полного разбега зарылась носом по самый полубак, взметнула к небу корму с вопящими кормчими и пошла под воду прямо поперёк курса напиравших следом кораблей второго ряда! Справа три заряда крупной чугунной картечи, выпущенные из бомбард флагмана Виктариона «Железная Победа», накрыли верхнюю палубу и гребные банки галеры «Серебряный Щит». Две сотни гранёных чугунных обрубков с грецкий орех величиной прочесали узкий деревянный проход верхней палубы словно железные грабли: воронёные рыцарские нагрудники и расписные щиты прошивало насквозь вместе с грудными клетками, ясеневые вёсла левого борта срезало под корень в мелкую лучину, а чистый тиковый настил в единый вдох обратился в склизкое алое месиво. И тут же грохнула главная западня посреди Бездонной Борозды. Восемь бронзовых орудий пушечного галеаса «Кракен», которыми командовал лично старый мастер Брандон, и тридцать лучших пращников и лучников с фланговых «касаток» Аши и Теона Грейджоя ударили раскалёнными в жаровнях ядрами и зажигательными стрелами прямо по двадцати заякоренным посреди фарватера плотам! Первым с глухим, сотрясающим воду грохотом рванул центральный пороховой бочонок на плоту в десяти саженях от правого борта «Белой Розы». Пороховой удар разнёс в щепу связанные вокруг дубовые бочки с густым дорнийским маслом, негашёной известью и сотнями тонкостенных склянок Иллирии, разом выплеснув в волну тридцать пудов тёплой бычьей руды и зловонной китовой ворвани. Едва белая пыль негашёной извести и селитры легла на солёный гребень, над проливом с глухим рёвом встал пятисаженный столб слепящего бело-жёлтого пламени! Беглый огонь перекинулся с плота на плот быстрее сухой пеньки. Удар! Ещё удар! Третий! Десять, пятнадцать, все двадцать смоляных плотов в самой тесноте сбившегося стадом передового полка Простора взметнулись к небу кустами горящего масла, калёных осколков и кипящей извести! Пятна пылающей на воде чёрной жижи мгновенно сомкнулись между собой, подхватываемые течением, и вся центральная часть пролива шириной в три кабельтова превратилась в одно сплошное, ревущее огненное озеро, над которым к небу поднялся гигантский чёрный столб жирного маслянистого дыма! — Табань! Всеми вёслами вспять! — сорванными глотками выли кормчие второго ряда, видя, как дюжину головных галер прямо на бегу от самой воды до клотиков мачт облизало неугасимое белое пламя. Да только сдать кормой в узком четырёхкабельтовом коридоре, куда сзади под всеми парусами и в четыре тысячи вёсел уже ломилась шестидесятикорабельная громада лорда Хьюитта и сира Десмонда Редвина, не было никакой человеческой мочи! Шедшие следом пузатые башенные когги и стовёсельники со всего разгона врубались коваными носами в кормовые галереи пятящихся от огненной стены судов первой черты! С пушечным треском разлетались бушприты, кормовые фонари и перепутанные вёсла; сцепленные намертво корпуса разворачивало лагом по течению и волоком несло прямиком в пылающие озёра каменного масла! Обезумевшие матросы кидались по старинке плескать на занявшиеся борта забортной водой из кожаных вёдер — и с нечеловеческим визгом катились прочь в чаду, когда от каждого солёного выплеска известь Иллирии взрывалась свежим фонтаном белого зноя, прожигая трёхдюймовый дуб до самых шпангоутов! В трюмах ревели стреноженные боевые кони лордов, с горящих марсов падали живыми факелами лучники в промасленных стёганках, а над всей Бездонной Бороздой до самых туч поднялся чёрный, жирный полог удушливой копоти. А под этим огненным адом, в тёмную трёхсотсаженную глубину Бездонной Борозды уже медленно опускались из сотни разбитых бочек сотни пудов тёплой скотобойной крови, тухлого китового жира и десятки тел сорвавшихся с горящих палуб людей… На правом краю огненного коридора две быстроходные галеры дома Честеров с Зелёного Щита попытались в отчаянии вывернуться из давки и проскочить вдоль самой песчаной отмели, где в дыму перестраивались серые «касатки» Аши Грейджой. Заметив вывалившиеся из чёрной копоти зелёные стяги с отрубленной рукой, Аша на корме «Чёрного Ветра» оскалилась против ветра и махнула топориком: — Не пускать подранков за банку! Косые на ветер — режь им вёсла впритирку! Пять лёгких двухмачтовых кораблей сорвались с места стаей гончих. Пролетая в двадцати шагах вдоль правого борта головной честеровской галеры, носовая шестифунтовая пушка «Чёрного Ветра» с грохотом всадила чугунный шар в основание грот-мачты, а стоявший у ванты в просоленной куртке Теон Грейджой трижды кряду спустил тетиву своего высокого северного лука. Первая ясеневая стрела пригвоздила ладонь вражеского кормчего прямо к деревянному румпелю, вторая вошла в глазницу сотнику арбалетчиков на полубаке, а третья сбила факельщика, ладившего метнуть огонь на палубу сестры. Лишённая руля галера со скрежетом вспахала килем мелководную каменную гряду, ломая днище и заваливаясь на левый борт под градом мирийских болтов. — Считай — три за мной, сестрица! — азартно выкрикнул сквозь пороховую гарь Теон, закидывая на тетиву четвёртую стрелу. — Не хвались до заката, лучник — береги перья на главных гостей! — звонко откликнулась Аша, уже перекладывая руль к центру пролива. Из двадцати пяти кораблей передовой линии Простора сквозь огненную завесу вперёд, в чистую воду перед строем Железного Флота, сумели прорваться только четыре самые быстрые галеры во главе с флагманом сира Талибера Серри — «Белой Розой». Левый борт «Белой Розы» дымился от налипших брызг горящего каменного масла, грот-парус обгорел наполовину, а треть гребцов задыхалась от едкого дыма, но молодой наследник Саутшилда на баке был полон отчаянной, безумной решимости. Сознавая нутром, что вспять сквозь огненную реку ходу нет, а застывшие впереди чёрные корабли вот-вот сызнова набьют порохом свои страшные медные жерла и разнесут «Белую Розу» в щепу с полусотни шагов, двадцатидвухлетний наследник Южного Щита выбрал единственную кончину, достойную рыцаря — лечь со сталью в кулаке на палубе вражьего короля. — Рулевой — правее, в промежуток между большим чёрным драккаром с кракеном и вон тем двухмачтовым под алыми парусами! — хрипло от копоти заорал сир Талибер, указывая полуторным мечом прямо на стоявшие рядом в центре строя «Железную Победу» Виктариона и «Молчаливую» Вороньего Глаза. — Там их одноглазый король! На вёсла, парни! Сцепимся с обоими бортами — в свалке их пушки по своим стрелять не смогут! За Саутшилд! Четыре прорвавшиеся галеры Простора из последних сил рванули вперёд. Носовые бомбарды «Железной Победы» и «Молчаливой» успели рявкнуть ещё по разу в упор — одну из четырёх галер переломило ядром по миделю в тридцати шагах от строя, однако три уцелевшие посудины во главе с обгорелой «Белой Розой» всем разгоном восьмидесяти вёсел врубились точнёхонько в узкий просвет меж бортом Виктариона и бортом Вороньего Глаза! С оглушительным треском ломающихся вёсел и фальшбортов «Белая Роза» затёрлась левым бортом к высокому борту «Железной Победы», а правым — ударилась о привальный брус «Молчаливой». С обоих бортов редвинской галеры взлетели десятки железных абордажных кошек на цепях, намертво связывая три корабля в один плавучий остров посреди дымящегося пролива! — На абордаж! Руби кракенов! — взревел сир Талибер Серри, первым в белом эмалированном панцире перемахивая через разбитый фальшборт на шкафут «Молчаливой», а за ним с отчаянным воплем хлынули четыре десятка его лучших замковых латников и копейщиков в белых плащах с розами. И одновременно с левого борта навстречу второй половине экипажа Серри с рёвом прыгнул с палубы своего корабля Виктарион Грейджой в рогатом кракеновом шлеме, круша черепа и щиты двуручным топором так, что брызги крови и мозгов летели до самых марсов! Виктарион Грейджой в своём рогатом кракеновом шеломе врубился в гущу белоплащных латников Южного Щита словно сорвавшийся с утёса обвал. Двуручная секира лорда-капитана ходила широкими, страшными восьмёрками, не разбирая ни мирийских наручей, ни староместских щитов с алыми розами: одним ударом сверху вниз он разрубил от ключицы до седловины пояса старого знаменосца Серри, обратным махом обуха вышиб за фальшборт в кипящую смолу двоих копейщиков и глухо, торжествующе ревел под стальным забралом древний клич островов: — Что мертво — умереть не может! Руби изнеженных южан в капусту, сыны моря! За его широченной спиной старые волки с Большого Вика и Пайка дрались с утроенной яростью, видя, что и на соседнем борту флагмана короля кипит не менее лютая сеча. На сцепленных палубах закипела яростная, беспощадная рукопашная свалка, в которой смешались звон валирийской и дорнийской стали, сухой щёлк мирийских арбалетов в упор, хруст костей и предсмертные хрипы. На палубе «Молчаливой» удар латников Саутшилда встретила железная стена абордажников Тормонда Пайка. Семифутовый рыжебородый лорд-сотник в трофейном стальном панцире высился у грот-мачты точно базальтовый бык среди бурунов: левой латной пятернёй он на лету ловил за древки копейные удары, хрустя ясенем как сухим камышом, а правой коротким увесистым тесаком рубил по ключицам и бармицам наседавших латников, даже не сбивая дыхания: — Второй ряд — бей по белым корзно у планширя! Квентин, стаскивай подранков в люк, под сапоги не суйся! Сам же сир Талибер Серри с тремя своими телохранителями-оруженосцами упрямо, как таран, прорубался сквозь свалку к трапу кормового мостика, где стоял Вороний Глаз. Молодой сир Талибер Серри и впрямь владел клинком на загляденье — далеко не чета неповоротливым поместным рыцарям с турнирных лужаек. Длинный полуторный меч лучшей староместской ковки плясал в его латных кистях серебряной молнией: двумя короткими обманными взмахами он прошил горло мирийскому десятнику, отшиб на лету арбалетный болт стальным наручем и в три прыжка взлетел по ступеням широкого юта прямо на Эурона. Двое пытавшихся прикрыть спину своего господина оруженосцев тут же упали у подножия трапа под ударами подоспевшего Тормонда Пайка, но сам сир Талибер оказался с королём Железных островов один на один. — Сдохни, одноглазое чудовище! — звонко выкрикнул молодой рыцарь сквозь узкую прорезь белого забрала, бросаясь вперёд в длинном фехтовальном выпаде и вкладывая весь вес тела в колющий удар двуручным хватом точно в грудь короля. Обычную стальную кирасу или кольчугу такой удар прошил бы до самого позвоночника. Грейджой даже не стал встречать удар тесаком — лишь вполоборота подал левое плечо вперёд, доверяя жизнь древней чешуе Валирии. Отточенное жало староместского клинка с визгливым скрежетом высекло сноп белых искр из тёмно-струйчатой чешуи на левой груди Вороньего Глаза — и со звоном перекалённого стекла лопнуло в трёх вершках от острия, брызнув в сторону стальным осколком, который вскользь чиркнул Эурона по открытой скуле под краем шлема, но на самой валирийской броне не оставил даже светлой черты! Сир Талибер Серри обмер на единый вдох, не веря глазам сквозь узкую щель забрала: родовой клинок замковой ковки разлетелся о чёрный панцирь островитянина словно сосулька о наковальню! Но молодой рыцарь не растерялся. В единое мгновение перехватив обломанную полосу левой латной рукавицей за середину на староместский лад для боя против глухой брони, Серри шагнул вплотную и с размаху обрушил гранёное яблоко эфеса в висок Эурона, метя под срез полушлема. Король ответил без рыцарских поклонов — коротко и насмерть. Левое предплечье в валирийском наруче жёстким подбивом снизу приняло стальную крестовину рыцаря с колокольным гулом, а правая рука Грейджоя даже не тронула ножен абордажного тесака. Прямо от пояса он вскинул скрытый дотоле под полой чёрного корзно малый одноручный самострел мирийской работы, загодя взведённый для свалки в упор, упёр стальную дугу под нижний обрез панцирной юбки Серри в паховый сгиб и вдавил спуск. Короткий, глухой щелчок тетивы в упор. Восьмидюймовый гранёный шип калёной дорнийской стали с двух пальцев пробил кольчужное плетение с тонкой набедренной полосой, насквозь раздробив бедренную кость и рассекая паховую жилу! Сир Талибер Серри глухо вскрикнул под забралом, его правая нога мгновенно подломилась, и он с грохотом рухнул на одно колено прямо перед сапогами Вороньего Глаза, выронив обломанный меч. — Рубился ты славно, парень, — негромко уронил Эурон сверху вниз, роняя пустой самострел на ременной петле и единым слитным движением выдёргивая из нагрудных ножен узкий чёрный кинжал Валирии. — Беда твоя, что отец послал тебя с дедовским железом супротив нового века. Левой пятернёй он ухватил гребень белого шелома Серри, круто заломил его подбородок к небу, обнажая узкую щель под стальным ожерельем, и коротким милосердным уколом снизу вверх оборвал муку первого меча Южного Щита. Когда король выдернул лезвие и вскинул над ютом белый шлем павшего воеводы передового полка, полтора десятка уцелевших латников на досках «Белой Розы», зажатые в тиски меж стрелками Тормонда и залитым с макушки до пят чужой рудой Виктарионом Грейджоем, побросали зазубренные клинки и рухнули на колени. На правом и левом крыльях полумесяца кипела не менее лютая работа: пятнадцать вёртких «касаток» Аши Грейджой под косыми парусами резали пролив короткими галсами у самых песчаных отмелей, не давая уцелевшим галерам Честера и Гримма развернуться бортом. На палубе «Чёрного Ветра» оглохший от дыма Теон Грейджой с почерневшим от пороховой гари лицом уже без всякой барской спеси рвал тетиву рогового лука плечом к плечу с лучниками сестры, вгоняя граненые стрелы в прорези вражеских щитов всякий раз, когда южные копейщики пытались перебросить абордажные сходни на низкий планширь ладьи. — Не зевай, волчонок, левее бери — вон того в жёлтом плаще с багром снимай! — азартно крикнула Аша, разрубая топориком перекинутый с горящего когга пеньковый конец и пинком сапога сталкивая в шипящую воду сорвавшегося латника Простора. — Живы будем — вечером сама тебе чарку арборского налью! Стрела Теона вошла абордажнику под стальной нащечник прежде, чем багор коснулся борта, и подрезанный когг Честера со сломанным рулём боком понесло прямиком на затопленные каменные барки. С прорвавшейся тройкой галер было покончено. Прежде чем отдать следующий приказ по эскадре, Вороний Глаз на двадцать ударов сердца шагнул за пробитую стрелами дверь кормовой штурманской рубки, чтобы стереть заливавшую правую скулу горячую кровь от стального осколка и взять у Квентина восковые затычки. Едва лекарь, перевязывавший там же прислонённого к переборке раненого рулевого, увидел алую полосу на щеке короля у самого ремешка шлема, с бывшего послушника Цитадели мигом слетело всё чинопочитание: — Да чтоб вас черти драли в три смычка, государь! — яростно зашипел Потрошитель вполголоса, хватая со столика тряпицу с огненным вином и бесцеремонно прижимая к скуле Вороньего Глаза так, что зашипела кожа. — На палубе перед матроснёй я молчу в тряпочку, но здесь в рубке скажу без утайки: вы чистый безумец, каких свет не видывал! Восемьдесят кораблей вокруг, сотня арбалетов Тормонда под боком — какого рожна королю самолично принимать на грудь полуторный меч лучшего рубаки Простора?! Пойди этот осколок на два пальца выше под наносник — и кому бы мы сейчас присягали, вашему братцу Виктариону?! Заглянувший в рубку перевести дух Тормонд Пайк, с чьего тесака на доски капала тёмная руда, хмуро кивнул в поддержку лекарю: — Правду школяр лает, капитан. Здесь чужих ушей нет — зря ты под этого белого петуха один полез, я за три шага бежал и сердце в пятки ушло! А теперь ты ещё велишь всему флоту пятиться на мель, а нашу «Молчаливую» оставляешь одну над самой трёхсотсаженной ямой трубить этим тварям?! А ну как глубинный гад сослепу вцепится в наш собственный киль?! — Отставить причитания, няньки нашлись! — жёстко усмехнулся Эурон, отводя руку ворчащего Квентина и забирая со стола скатанные шарики воска со свинцовым листом. — Мы стоим на самой кромке песчаной банки на шести саженях воды, сюда стопятидесятифутовая туша брюхом не вылезет, а вся кровавая каша из пятидесяти бочек плавает прямо под вёслами Редвина! Живо на полубак к мехам, рыжий — сейчас закрываем счёт! Настоящая жатва в проливе меж четырёх островов только начиналась. Король шагнул к фальшборту, утирая со лба пот и копоть тыльной стороной перчатки, и посмотрел сквозь редеющие клубы чёрного дыма на восток. Огненный заслон из взорванных плотов посреди Бездонной Борозды сделал своё дело: пятнадцать передних галер и коггов Простора догорали на воде чадящими остовами, а течение уже растаскивало пятна догорающего каменного масла к береговым скалам. За прогоревшей дымной завесой посреди глубоководного провала теперь сбилась в единую неповоротливую тушу, ровно сельдь в дубовой кадушке, вся главная рать лорда Хамфри Хьюитта и старого флотоводца сира Десмонда Редвина — шестьдесят четыре матёрых боевых судна! Идя в шесть рядов борт о борт в узком четырёхкабельтовом проходе между затопленными на отмелях барками, огромные стовёсельные галеры Арбора и башенные когги Оукшилда с трудом расталкивали вёслами обломки собственного погибшего авангарда и выстраивались в единую стену для решающего таранного рывка. На высоком кормовом мостике стодвадцативёсельного исполина «Честь Арбора» седой Десмонд Редвин в золочёных латах уже взметнул воеводский жезл: под его рукой всё ещё шло шестьдесят четыре грузных вымпела и пять тысяч нетронутых ратников супротив полумесяца Грейджоя, где пушкари едва поспевали студить мокрыми овчинными банниками раскалённые от беглых залпов бронзовые жерла! Стоявший на соседнем борту «Железной Победы» Виктарион Грейджой, тяжело дыша после схватки и опираясь на зазубренный топор, крикнул Эурону через фальшборт взятой на абордаж «Белой Розы»: — Эурон! Их там ещё больше шести десятков в куче! Сейчас они сомкнут щиты и навалятся всей массой на центр! Давай команду всем нашим драккарам идти во встречный бой на топорах — умрём или победим по-королевски! Вороний Глаз посмотрел на брата, потом перевёл взгляд на чёрную, покрытую жирными разводами от пятидесяти вылитых бочек бычьей крови и китовой ворвани воду Бездонной Борозды прямо под килями скучившейся армады Редвина. Сняв повязку с левого глаза, он посмотрел вниз, в трёхсотсаженную бездонную расселину под проливом. И там, в ледяной чёрной бездне провала, куда вот уже четверть часа сплошным ливнем оседали сверху десятки бочек тёплой скотской крови, тухлого ворванного сала и обгорелые тела с разбитых галер, его багрово-чёрное око явственно уловило шевеление. Не одну тень, как тогда в мелком проливе на Ступенях у Ржавого Гвоздя. В чёрной бездне под килями шестидесяти четырёх кораблей Простора медленно, привлечённые запахом большой крови со всего океанского жёлоба, кружили сразу три исполинских, древних багровых силуэта, размах щупалец каждого из которых перекрывал ширину самого большого редвинского галеаса. Губы Эурона тронула ледяная, волчья усмешка. — Ни единый наш матрос нынче ложиться под топоры не станет, брат Виктарион! — громовым голосом крикнул Эурон через воду на соседний борт, указывая перчаткой на расчехлённую тумбу посреди бака «Молчаливой», где под солнцем тускло чернел шестифутовый рог Валирии в медном водяном кожухе, к коему четверо плечистых молодцов Тормонда Пайка уже ладили спаренные большие кузнечные меха. — Не дикари же мы столько дуба вручную тесать! Пускай за нас потрудятся хозяева морской бездны! — Варос! — круто развернувшись к сигнальному мостику, во всю мощь лёгких прогремел Эурон. — Три чёрных полотнища на грот! Всему Железному Флоту — немедля рубить крючья от пленных посудин, пятиться на вёслах за два кабельтова с глубокой воды на песчаные отмели и каждому до последнего гребца заколотить уши воском с паклей! А мы на «Молчаливой» держим кромку Борозды и сзываем гостей к трапезе! ----------