<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Перекрёсток. Том второй: Змеиный язык</book-title><author><first-name>Efrem</first-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/efrem</home-page></author><annotation><p>Второй курс. Тысяча девятьсот семьдесят второй — семьдесят третий. Гарри Певерелл — сто двадцать один год памяти в двенадцатилетнем теле — живёт у Поттеров, бегает по вересковой пустоши, заново учит заклинания по Гримуару, который Система показывает почерком Гермионы, и пытается не дать начаться войне. Летом маски в Косом переулке впервые пускают зелёный луч. Осенью в Хогвартс приезжает преподавательница защиты из Москвы, у которой чай в подстаканнике и печать с вещей птицей Гамаюн. А на Хэллоуин на стене второго этажа появляется надпись, которую Гарри видел однажды — в другой жизни. Тайная комната снова открыта. Чтобы спуститься в неё, нужен змеиный язык. У Гарри его больше нет — кроме одного, чужого, запертого в карантинной ячейке вместе с серебряной диадемой.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Перекресток"/><genre>molodezhnaya</genre><genre>priklyucheniya</genre><genre>fentezi</genre><genre>fantastika</genre><date value="2026-11-16">16.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-16 10:41:47">16.11.2026 10:41:47</date><id>perekrestok-tom-vtoroi-zmeinyi-iazyk</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Перекрёсток. Том второй: Змеиный язык</p></title><section><title><p>Пролог. Подарок для школы</p></title><p>Эвану Розье было тринадцать лет, и он умел ждать.</p><p>Это умение досталось ему не от отца — отец ждать не умел совсем, он барабанил пальцами по подлокотникам, вскакивал, подходил к окну, возвращался, наливал себе вина и не пил его. Умение досталось Эвану от бабушки, старой мадам Розье, которая сорок лет просидела в кресле у камина в западной гостиной и за сорок лет, как говорили в семье, ни разу не повысила голос. Бабушка ждала, как ждёт кошка у мышиной норы: неподвижно, без нетерпения, с ленивым удовольствием. «Тот, кто ждёт, всегда успевает, — говорила она внуку. — Тот, кто торопится, всегда приходит вторым».</p><p>Поэтому теперь, в половине одиннадцатого вечера четвёртого августа, Эван сидел в коридоре у дверей отцовского кабинета на низкой бархатной банкетке и ждал. Ему велели ждать. Ему сказали, что его, может быть, позовут.</p><p>Может быть.</p><p>Из-за дверей не доносилось ни звука. Двери кабинета были дубовыми, толстыми, и на них, Эван знал, лежало заглушающее заклинание — отец всегда накладывал его, когда в доме были гости. Но Эван всё равно прислушивался. Не ушами. Кожей. Тем местом под рёбрами, где у волшебника живёт магия, — оно сейчас тихо, тревожно ныло, как ноет зуб к перемене погоды.</p><p>В доме был кто-то очень сильный.</p><p>Эван знал это с того самого дня, как приехал на каникулы. Западное крыло — то, где раньше, до самой своей смерти, жила бабушкина младшая сестра и где с тех пор только пылились чехлы на креслах, — заперли ещё зимой. Ему написали об этом в школу, коротко: «В западном крыле гостит друг семьи. Не беспокоить». Домовые эльфы носили туда подносы — и возвращались с теми же подносами, нетронутыми. Двери туда не открывались ни на «Алохомору», ни на ключ, ни на бабушкино «будь любезна, милая», на которое в этом доме открывалось всё. А по ночам, если стоять в коридоре второго этажа у поворота, оттуда тянуло холодом. Не таким, как от окна. Другим.</p><p>Он ни разу не видел гостя. Ни разу за пять недель.</p><p>А сегодня за ужином все свечи в канделябрах вдруг одновременно чуть-чуть наклонили пламя в одну сторону — к двери. Отец положил вилку. Встал. Сказал: «Эван, будь добр, подожди у кабинета». И вышел. Домовые эльфы попрятались по кладовым. Бабушкин книззл залез под шкаф и не вылез до сих пор.</p><p>Гость вышел из западного крыла. Впервые. И теперь сидел в отцовском кабинете. Уже второй час.</p><p>Эван провёл пальцем по бархату банкетки — против ворса, потом по ворсу. Подумал о школе. До начала учебного года оставалось меньше месяца, и он, честно говоря, ждал его с нетерпением, которое старательно прятал. Четвёртый курс. Старше станет — больше будет значить. Люциус Малфой окончил школу в июне, и теперь в гостиной Слизерина образовалась пустота, которую кто-то должен был заполнить. Эван собирался её заполнить. Он знал, как это делается. Улыбаться старшим. Быть полезным. Запоминать, кто кому что сказал. Никогда не повышать голос.</p><p>И ещё он собирался кое с кем поквитаться.</p><p>Он подумал о маленьком, круглом, курносом гриффиндорском мальчишке, который в феврале стоял посреди коридора на третьем этаже, у статуи одноглазой ведьмы, трясся, как желе, и говорил ему, Эвану Розье, «нет». За спиной у мальчишки стояли четверо. Поттер. Блэк — кузен, позор семьи. Люпин. И Певерелл.</p><p>Певерелл.</p><p>Эван не любил думать о Певерелле. От этих мыслей у него портилось настроение. Он помнил, как Певерелл смотрел на него — спокойно, без злости, с лёгким, почти скучающим интересом, как смотрят на жука, прикидывая, стоит ли его давить. Эвану было тринадцать лет, он был из старой семьи, у него было двести галлеонов на личном счету в Гринготтсе и бабушкино умение ждать, — и под этим взглядом он почему-то почувствовал себя маленьким.</p><p>Он этого не простил.</p><p>Двери кабинета открылись.</p><p>Не скрипнули, не распахнулись — просто открылись, бесшумно, сами, будто кто-то изнутри очень вежливо попросил их об этом. В проёме стоял отец. Высокий, худой, рано поседевший, с узким красивым лицом, которое Эван унаследовал вместе с холодными голубыми глазами. Лицо у отца было бледным, и на висках блестел пот.</p><p>— Эван, — сказал отец. Голос у него был странный — слишком ровный. — Зайди.</p><p>Эван встал. Одёрнул мантию. Вошёл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кабинет был освещён только камином. Огонь горел низко, синевато, и в его свете знакомая комната — книжные шкафы, портреты прадедов, тяжёлый письменный стол, глобус звёздного неба в углу — казалась чужой. Тени лежали не там, где должны были лежать. Портреты прадедов отвернулись к стенам и не шевелились: Эван впервые в жизни видел, чтобы портреты так делали.</p><p>В кресле у камина сидел человек.</p><p>Эван не сразу его разглядел. Сначала он увидел только руки — длинные, бледные, тонкопалые, спокойно лежащие на подлокотниках. Потом мантию — тёмную, простую, дорогую. Потом лицо.</p><p>Лицо было красивым. Это первое, что подумал Эван, и эта мысль его испугала, потому что он не мог понять, почему испугался. Лицо было правильным, бледным, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад, с высокими скулами. Лет сорока пяти. Может быть, больше. Может быть, меньше. Оно было похоже на лицо статуи, которую слишком долго держали под дождём: черты ещё правильные, но уже чуть-чуть оплывшие, будто воск, тронутый теплом. И глаза.</p><p>Эван смотрел в эти глаза, и они были тёмными. Обычными тёмными глазами. Только в самой глубине, когда огонь в камине вспыхивал, в них что-то отсвечивало красным.</p><p>— Эван Розье, — сказал человек.</p><p>Голос был мягким. Негромким. Глубоким. Таким голосом можно было читать стихи, и Эван подумал, что женщины, наверное, слушают этот голос, затаив дыхание.</p><p>— Сэр, — сказал Эван и поклонился. Правильно, как учила бабушка: на четверть дюйма ниже, чем кланяются равному.</p><p>Человек улыбнулся. Улыбка тоже была красивой.</p><p>— Ваш отец рассказывал мне о вас, — сказал он. — Он говорит, вы умеете ждать. Это редкое умение. В вашем возрасте я им не владел. — Он помолчал. — Я научился позже. Мне пришлось долго учиться.</p><p>Эван не знал, что на это ответить, и поэтому промолчал. Человек, кажется, оценил это молчание: улыбка стала чуть теплее.</p><p>— Садитесь, — сказал он. — Феликс, вы тоже.</p><p>Отец сел. Эван сел на краешек жёсткого стула у стола. Он заметил, что отец сел не в своё кресло за столом, а на стул у стены, — как будто это был не его кабинет. Как будто он здесь был гостем.</p><p>— Расскажите мне о мальчике, — сказал человек.</p><p>Эван понял сразу, о каком мальчике. Он почувствовал, как у него холодеют пальцы.</p><p>— О Певерелле, сэр?</p><p>— О Певерелле.</p><p>Эван рассказал. Он рассказывал долго — человек слушал, не перебивая, и это молчание тянуло из Эвана слова, как вода тянет из сухой земли корни. Он рассказал всё, что знал, и то, о чём только догадывался. Сирота без памяти, найденный прошлым летом. Опекун — сначала Дамблдор, теперь Поттеры. Дружит с Поттером и с Блэком. Дружит, что удивительнее, со Снейпом, полукровкой со Слизерина. Учится странно: то спит на уроках, то делает такое, чего не умеют пятикурсники. Вейн, учитель защиты, весь год занимался с ним отдельно. В марте Певерелл и Вейн попали в больничное крыло — оба, одновременно, и Вейн потом уволился. В ту же ночь над замком бегал белый олень.</p><p>— Олень, — повторил человек.</p><p>— Так говорят, сэр. Я сам не видел. Я спал.</p><p>— Жаль, — сказал человек. — Жаль, что вы спали.</p><p>Он помолчал. Огонь в камине потрескивал. Портреты прадедов на стенах не шевелились.</p><p>— Ваш отец говорит, что вы пытались узнать о Певерелле через одного его друга, — сказал человек. — Через мальчика по фамилии Петтигрю. И что Петтигрю вам отказал.</p><p>Эван почувствовал, как у него горят уши.</p><p>— Он трус, сэр. Он испугался. Если бы не Певерелл…</p><p>— Если бы не Певерелл, — сказал человек мягко, — Петтигрю рассказал бы вам всё в первый же вечер. Да. Я понимаю. — Он чуть наклонил голову. — Видите ли, Эван, в чём ваша ошибка. Вы пришли к нему как враг. Вы держали его за воротник. Вы предложили ему защиту, но предложили так, что он понял: его покупают. — Пауза. — Людей нельзя покупать, Эван. Их можно только приручать. Им надо давать то, чего им не хватает. Тогда они приходят сами. И отдают больше, чем вы попросили бы.</p><p>— Да, сэр, — сказал Эван. Он не очень понимал, но запоминал. Бабушка учила его запоминать.</p><p>— Чего не хватает мальчику по фамилии Петтигрю? — спросил человек.</p><p>Эван подумал.</p><p>— Не знаю, сэр. Он… он всегда бегает за Поттером. Как собачка. Смеётся над его шутками, даже когда не понимает. Сладости всем раздаёт.</p><p>— Значит, ему не хватает, чтобы его замечали, — сказал человек. — Чтобы кто-нибудь слушал его, а не Поттера. Чтобы кто-нибудь считал его особенным. — Он улыбнулся. — Это очень простая вещь, Эван. Её не хватает почти всем. Мне её тоже когда-то не хватало.</p><p>Он поднял руку и сделал едва заметное движение пальцами — и в воздухе над подлокотником, из ниоткуда, появилась книжка.</p><p>Маленькая. Тонкая. В чёрной кожаной обложке, потёртой на углах. Обычная тетрадь, какие продают в магловских писчебумажных лавках, — Эван видел такие у грязнокровок в школе. На обложке не было ничего. Только на корешке, мелко, полустёртым золотом, — какие-то буквы.</p><p>Книжка повисела в воздухе, медленно поворачиваясь, а потом опустилась на стол перед Эваном. Тихо. Мягко. Как птица садится на ветку.</p><p>Эван смотрел на неё и не мог отвести глаз.</p><p>От книжки тянуло холодом. Не таким, как от окна зимой, — другим. Тем же холодом, которым весь вечер тянуло от гостя. Тем, от которого книззл бабушки залез под шкаф.</p><p>— Возьмите её в школу, — сказал человек.</p><p>Эван поднял глаза.</p><p>— Сэр?</p><p>— Возьмите её в школу. Это… — человек на мгновение задумался, подбирая слово, — это подарок. Для школы. Я сам когда-то учился в Хогвартсе, Эван. Я был старостой Слизерина. Я любил этот замок. Я хочу сделать ему подарок. — Пауза. — Но подарок нужно вручить правильно. Не вам. Вам она не нужна — вас и так замечают. Она должна попасть к тому, кому её не хватает.</p><p>— К Петтигрю, — сказал Эван медленно.</p><p>Человек улыбнулся. Улыбка была одобрительной.</p><p>— Вы сообразительны. Ваш отец не преувеличивал.</p><p>— Но он… он гриффиндорец, сэр. Он дружит с Певереллом. Если он найдёт у себя книжку…</p><p>— Он найдёт у себя пустую тетрадь, — сказал человек. — Обычную тетрадь. Мальчики его возраста ведут дневники. Он начнёт писать. — Пауза. — А книжка начнёт ему отвечать. Она будет его слушать, Эван. Она будет его замечать. Она будет считать его особенным. И очень скоро у него не останется ни одного секрета, которого не знала бы она. Ни своего, ни чужого.</p><p>Эван посмотрел на чёрную тетрадь. На полустёртые золотые буквы на корешке. Он прищурился, разбирая: «Т. М. Р…» Дальше было стёрто.</p><p>— А что будет потом, сэр? — спросил он. — Когда она узнает секреты?</p><p>Человек долго смотрел на него. Огонь в камине вспыхнул, и в тёмных глазах на мгновение отразилось красное.</p><p>— Потом, — сказал он тихо, — в замке станет немного чище. Только и всего. В Хогвартсе слишком много тех, кому там не место. Кто-то должен об этом напомнить. — Он помолчал. — Пятьдесят лет назад об этом уже напоминали. Одна девочка умерла. Все испугались. Все стали вести себя тише. — Ещё пауза. — Страх — очень полезная вещь, Эван. Особенно когда он приходит без предупреждения и уходит, не оставив следов.</p><p>Эван молчал.</p><p>Он понял не всё. Но понял достаточно. Он сидел на жёстком стуле в отцовском кабинете, перед красивым человеком с оплывшим восковым лицом, и понимал, что сейчас ему доверили что-то очень важное и очень страшное, — и что если он откажется, то никогда больше не будет сидеть в этом кабинете. И вообще, может быть, нигде не будет сидеть.</p><p>Он не собирался отказываться.</p><p>Ему было тринадцать лет. Ему впервые в жизни доверили настоящее дело. Не отец — Тот, перед кем отец сидел на стуле у стены.</p><p>— Я сделаю, сэр, — сказал он.</p><p>— Я знаю, — сказал человек. — Ещё одно. Вам не нужно ничего делать самому. Не нужно подкладывать её ему в сумку в первый же день. Подождите. Пусть он сам её найдёт. Пусть она окажется там, где он её будет искать. — Пауза. — Вы ведь умеете ждать.</p><p>— Умею, сэр.</p><p>— И ещё. — Голос стал чуть тише, чуть мягче. — Если книжка спросит вас о чём-нибудь — отвечайте ей правду. Всегда. Она поймёт, если вы солжёте. И она очень не любит, когда ей лгут.</p><p>Эван протянул руку и взял тетрадь.</p><p>Она была тяжелее, чем казалась. Не намного. Как будто в ней, между пустыми страницами, лежало что-то ещё. Обложка под пальцами была холодной и чуть-чуть влажной, как кожа змеи.</p><p>И на одно мгновение — короткое, почти незаметное, — Эвану показалось, что тетрадь в его руке шевельнулась. Как шевелится во сне спящий зверь, почуяв рядом тёплое.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда сын ушёл, Феликс Розье ещё долго сидел на стуле у стены.</p><p>Гость не уходил. Он сидел в кресле у камина, смотрел в огонь и молчал. Портреты на стенах не шевелились. Где-то в глубине дома, далеко, в западной гостиной, старая мадам Розье, наверное, сидела у своего камина и ждала, когда гость уйдёт. Она всегда умела ждать.</p><p>— Милорд, — сказал наконец Феликс. Голос у него сел. — Позвольте спросить.</p><p>— Спрашивайте.</p><p>— Эта вещь. Она… она ценная?</p><p>Человек у камина не повернул головы.</p><p>— Очень, — сказал он.</p><p>— Тогда почему… — Феликс запнулся. — Почему мальчик? Почему школа? Если она так ценна, разве не лучше…</p><p>— Хранить её в сейфе? — Человек чуть улыбнулся, не отрывая глаз от огня. — Вещи, Феликс, созданы, чтобы ими пользоваться. Нож, который лежит в ножнах, — просто кусок железа. — Пауза. — Кроме того, я хочу кое-что узнать. О замке. О мальчике со странной фамилией. О том, что происходит в стенах, где я когда-то… оставил кое-что. — Он помолчал. — Этой весной в моём доме был сквозняк.</p><p>— Сквозняк, милорд?</p><p>— Сквозняк. — Человек наконец повернул голову. Его лицо в отсвете синего огня было неподвижным, как маска. — Как будто где-то далеко закрылась дверь, которая всегда была открыта. Я не люблю, когда в моём доме закрываются двери без моего ведома, Феликс. Я хочу знать, кто их закрывает.</p><p>Феликс не понял. Он не стал переспрашивать. Он давно научился не переспрашивать этого человека.</p><p>Гость поднялся. Легко, бесшумно, одним плавным движением — так поднимается змея, которая долго лежала на тёплом камне. Подошёл к окну. Посмотрел на тёмный сад, на подстриженные тисы, на пруд, в котором отражалась убывающая луна.</p><p>— Абраксас рассказал мне, что мальчик сказал ему в Министерстве, — сказал он, не оборачиваясь. — После слушания.</p><p>Феликс молчал. Он не знал, что сказал мальчик. Никто не знал. Абраксас Малфой приезжал в конце июня, провёл в западном крыле ровно час и уехал, не попрощавшись с хозяевами, — с лицом серым, как пепел в остывшем камине. С тех пор он не писал. Ни Феликсу. Никому из круга. Говорили, что у него разыгралась подагра. Говорили, что он ездил в Мунго. Говорили разное.</p><p>— Абраксас считает, что мальчик просто дерзок, — сказал человек у окна. — Что он повторяет сплетни. Что какой-нибудь старый дурак из Министерства болтал при нём лишнее. — Пауза. — Абраксас стареет. Он стал видеть только то, что ему удобно видеть. И бояться только того, чего удобно бояться.</p><p>— А вы, милорд? — спросил Феликс осторожно.</p><p>Человек у окна долго молчал.</p><p>— Я видел его, — сказал он наконец. — Неделю назад. Издалека. В Косом переулке, у кафе Фортескью. Он сидел за столиком с мальчишкой Поттеров и ел мороженое. — Пауза. — Он поднял голову и посмотрел в мою сторону. Я стоял под чарами хамелеона, в тени, за сорок шагов. Меня не видел никто. Ни прохожие, ни авроры, ни продавцы. — Ещё пауза. — А он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Секунду. Две. И снова опустил глаза в своё мороженое.</p><p>Феликс почувствовал, как по спине у него ползёт холод.</p><p>— Совпадение, милорд?</p><p>Человек у окна не ответил. Он смотрел на свою руку — на длинные бледные пальцы, лежащие на подоконнике. На безымянном пальце не было кольца. Кольца он не носил давно, много лет — с тех пор как спрятал единственное кольцо, которое имело для него значение, туда, где его никто не найдёт.</p><p>— Я перестал верить в совпадения, когда мне было одиннадцать лет, Феликс, — сказал он. — В тот день, когда ко мне в приют пришёл человек с рыжей бородой и сжёг мой шкаф.</p><p>Он повернулся от окна.</p><p>— Через месяц мальчик сядет в поезд, — сказал он. — Ваш сын сядет в тот же поезд. Книжка поедет с ними. — Он улыбнулся. — Я терпелив, Феликс. Я подожду. Посмотрим, что расскажет мне замок.</p><p>Он прошёл мимо Феликса к двери. Не глядя. Без слов. Без прощания. Двери открылись перед ним сами — бесшумно, вежливо, — и закрылись за его спиной.</p><p>Феликс слушал, как затихают шаги. По коридору. Мимо лестницы. Мимо портрета бабушкиной сестры, которая, наверное, сейчас тоже стояла в своей раме лицом к стене. Дальше. Туда, где начиналось западное крыло.</p><p>Где-то далеко, за много комнат отсюда, тихо закрылась дверь.</p><p>Огонь в камине снова стал обычным — жёлтым, тёплым, живым.</p><p>Портреты прадедов на стенах медленно, один за другим, повернулись обратно к комнате.</p><p>Феликс Розье сидел на стуле у стены своего собственного кабинета и смотрел на пустое кресло у камина. Потом встал, подошёл к столу, налил себе вина. Выпил залпом. Налил ещё.</p><p>Наверху, в своей спальне, его тринадцатилетний сын сидел на кровати, держа в руках маленькую чёрную тетрадь, и смотрел на неё. Ему очень хотелось её открыть. Ему очень хотелось написать в ней что-нибудь. Просто чтобы проверить.</p><p>Он не открыл.</p><p>Он умел ждать.</p><p>Он положил тетрадь на дно сундука, под стопку новых мантий, под учебники за четвёртый курс, под коробку с бабушкиными засахаренными фиалками. Закрыл сундук. Повернул ключ.</p><p>Сундук был холодным на ощупь. Всю ночь. До самого утра.</p></section><section><title><p>Часть первая. Лето. Глава 1. Двадцать семь</p></title><p>Вереск в июле был лиловым до самого горизонта.</p><p>Гарри бежал по нему в пять утра, и под ногами хлюпало — роса легла такая обильная, что старые кеды Джеймса, которые Флорри после долгой внутренней борьбы разрешила ему «донашивать на пустошах, только на пустошах, молодой хозяин Гарри, только там», промокли насквозь на первой же сотне ярдов. Тропинка вилась между кочками, ныряла в низинки, где ещё лежал туман, белый и плотный, как вата, и снова выбиралась наверх, на гребень холма, откуда было видно всё: долину, деревню Хэмблдон с её серыми каменными крышами, дорогу на Тирск, дальние фермы, овец — белые точки на зелёном — и солнце, которое только-только поднималось из-за края пустоши, огромное, медное, сонное.</p><p>Он остановился на гребне. Упёрся руками в колени. Отдышался.</p><p>[Пробежка: 2,3 мили. Время: 21 мин 40 с.]</p><p>[Тело: прогресс к следующему пункту — 64%.]</p><p>[Комментарий: в августе ты пробегал полмили и падал лицом в коврик. Я помню. Я записала.]</p><p>«Спасибо, что напомнила», — подумал Гарри.</p><p>[Всегда пожалуйста.]</p><p>Он выпрямился. Посмотрел на солнце. Оно поднималось медленно, неохотно, как поднимаются старики с низкого кресла, — и вереск под ним загорался, полоса за полосой, от лилового к розовому, от розового к золотому.</p><p>Он стоял и смотрел, и ему было хорошо.</p><p>Это было странное чувство. Он не сразу научился его узнавать. Сто двадцать один год — и, кажется, последние лет сорок из них он просыпался с тяжестью. Не с горем, нет — горе приходило и уходило, как погода. С тяжестью. С ощущением, что мир вокруг становится чуть-чуть тоньше каждый день, как старая простыня, которую слишком часто стирали. Что магия, к которой он прикасался, уже не та, что была. Что заклинание, которое в двадцать лет вылетало из палочки само, как птица из клетки, теперь приходится выталкивать. Он тогда думал — это старость. Возраст. Все старики так думают.</p><p>Гермиона дала этому другое имя.</p><p>А здесь, в семьдесят втором, на холме над Хэмблдоном, магии было столько, что её можно было пить. Она стояла в воздухе, как туман в низинах. Она звенела в вереске. Она лежала на камнях, тёплая и густая, как мёд на солнце. Гарри чувствовал её кожей — тем самым местом под рёбрами, где живёт у волшебника Ядро, — и каждое утро, выходя на пустошь, он делал одно и то же. Останавливался на гребне. Закрывал глаза. И просто дышал.</p><p>[Фоновая магическая насыщенность (Хэмблдон, пустошь): 104% от эталона.]</p><p>[Эталон — Хогвартс, октябрь 1971 г.]</p><p>[Для сравнения: Годрикова Впадина, июль 2101 г. — 31%.]</p><p>Тридцать один.</p><p>Он открыл глаза.</p><p>«Ты нарочно мне это показываешь?» — подумал он.</p><p>[Да.]</p><p>[Чтобы ты помнил, зачем бегаешь по утрам.]</p><p>Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и побежал обратно — вниз, по мокрой тропинке, через туман, к дому на холме. Дом стоял на соседнем гребне, приземистый, серый, длинный, с тремя трубами, с черепичной крышей, поросшей мхом, с окнами, в которых сейчас горел только один огонёк — на кухне. Флорри вставала раньше всех. Флорри, кажется, вообще не ложилась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ботинки, — сказала Флорри.</p><p>Она стояла на пороге кухни. Крошечная — ему по пояс, если не меньше. В твидовом жилете, застёгнутом на все пуговицы. С полотенцем через плечо, как у официанта. С огромными зелёными глазами, в которых было бесконечное, многовековое, эльфийское терпение — и под ним, совсем на дне, тонкой ниточкой, что-то похожее на удовольствие.</p><p>— Это кеды, Флорри, — сказал Гарри.</p><p>— Мокрые, — сказала Флорри.</p><p>— Это роса.</p><p>— Флорри знает, что это роса. Флорри сто двадцать лет служит в этом доме. Флорри знает про росу всё. — Она протянула руку — маленькую, морщинистую, с длинными пальцами. — Снимите, молодой хозяин Гарри. Флорри высушит. Флорри положит у печки.</p><p>Гарри снял. Флорри взяла кеды двумя пальцами — так, как берут дохлую мышь за хвост, — и унесла куда-то за печь. Гарри прошлёпал босиком к столу.</p><p>На столе уже стояла овсянка. В большой керамической миске с синим ободком. С мёдом — вересковым, тёмным, тягучим. С орехами. С изюмом. И рядом — кружка какао, от которого шёл пар.</p><p>Он сел. Взял ложку. Попробовал.</p><p>Каша была идеальной. Как каждое утро уже две недели.</p><p>— Флорри, — сказал он. — Это лучшая овсянка в Англии.</p><p>Флорри, возившаяся у печки, замерла на мгновение. Потом сказала, не оборачиваясь, очень ровным голосом:</p><p>— В Йоркшире, молодой хозяин Гарри.</p><p>— Что?</p><p>— В Йоркшире, — повторила Флорри. — Не в Англии. Йоркшир — это не Англия. Это Йоркшир. — Пауза. — Старый хозяин Генри всегда так говорил. Отец хозяина Флимонта. Он говорил: «Флорри, если тебя спросят, откуда ты, — никогда не говори "из Англии". Говори "из Йоркшира". Пусть знают».</p><p>Гарри засмеялся.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Лучшая овсянка в Йоркшире.</p><p>— Флорри знает, — сказала Флорри. И Гарри видел, как у неё порозовели кончики длинных ушей.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он доел кашу, допил какао, поднялся к себе — мимо таблички «ДЕД», мимо таблички «Пожалуйста, снимайте ботинки», — переоделся в сухое, сел на подоконник и открыл Статус.</p><p>Он делал это каждое утро. Как другие люди смотрят на градусник за окном.</p><p>[СТАТУС]</p><p>[Имя: Гарри Певерелл (∗)]</p><p>[Возраст: 11 лет (∗121)]</p><p>[Уровень: 13]</p><p>[Опыт: 11 840 / 14 000]</p><p>[Тело: 12 (прогресс 64%)]</p><p>[Разум: 41]</p><p>[Воля: 40]</p><p>[Ядро: 27 (восстановление: ██████████ 100%)]</p><p>[Поток: 9]</p><p>[Контроль: 30]</p><p>[Карантинная ячейка: занята. Поддержание изоляции: −2.]</p><p>[Доступно Ядра: 25.]</p><p>[Свободные очки: 6]</p><p>Он смотрел на строку «Ядро».</p><p>Сто процентов.</p><p>Вчера было девяносто шесть. Позавчера — девяносто три. Он видел, как ползёт полоска, — каждое утро на сантиметр, каждую ночь на сантиметр. Шесть недель с того дня, как он проснулся в больничном крыле с Ядром шесть. Шесть недель, в течение которых он не мог зажечь Люмос дольше чем на полминуты, не задыхаясь. В течение которых Северус каждый день приносил ему укрепляющее — с яблоками, которые появлялись сами, — а Помфри каждый день проверяла его палочкой, хмурилась и говорила: «Ещё неделя, мистер Певерелл. Ещё одна неделя».</p><p>Сто процентов.</p><p>[Восстановление Ядра завершено.]</p><p>[Остаточные явления: ███ (определятся при первом проявлении).]</p><p>[Травма: закрыта. Риск рецидива: низкий, при условии, что ты не полезешь опять туда, куда не надо.]</p><p>[Комментарий: последнее — не медицинское заключение. Последнее — моё личное мнение.]</p><p>— Я и не собирался, — сказал Гарри вслух.</p><p>[Конечно.]</p><p>[Свободных очков: 6. Распределить?]</p><p>Он думал об этом все шесть недель.</p><p>Шесть очков — это много. Это почти четверть того, что было у него в Ядре в августе, когда он проснулся на скамейке. Можно было вложить все в Ядро — и стать на шесть единиц сильнее. Можно было в Поток — и колдовать быстрее. Можно было в Контроль, который и так был высоким, — для точности. Можно было в Тело — и перестать задыхаться на второй миле.</p><p>Он помнил, как распределял очки в первый раз. В августе. Ночью. В «Дырявом котле». Тогда всё было просто: Ядро. Только Ядро. Без Ядра нет ничего. А сейчас — он знал — Ядро без Потока похоже на огромный бак с водой, у которого тоненький кран. Воды много. Течёт медленно. В дуэли это значит одно: ты успеешь сказать одно заклинание, пока противник скажет три.</p><p>А в настоящем бою — не в дуэли — это значит, что ты умрёшь с полным баком.</p><p>[Рекомендация Системы: Ядро +3, Поток +2, Тело +1.]</p><p>[Обоснование: Ядро — ёмкость. Поток — скорость отдачи. Тело — то, без чего первые два не имеют значения. Если ты упадёшь в обморок на второй миле, тебе будет всё равно, какой у тебя Поток.]</p><p>Он прочитал это и засмеялся.</p><p>— Ты читаешь мои мысли.</p><p>[Нет. Я читаю твои привычки. Это проще.]</p><p>[Ты сто лет распределял силы одинаково. Половину — на главное. Треть — на скорость. Остальное — на то, о чём забываешь.]</p><p>[Я просто посчитала.]</p><p>«Хорошо, — подумал Гарри. — Делай».</p><p>[Ядро: 27 → 30.]</p><p>[Поток: 9 → 11.]</p><p>[Тело: 12 → 13.]</p><p>[Свободных очков: 0.]</p><p>Это было не больно. Совсем. Это было как… как глоток холодной воды в жару. Сначала — ничего. Потом — где-то под рёбрами, глубоко, там, где Ядро, — тепло. Медленное, расходящееся, густое. Как будто внутри него, в тёмном колодце, поднялась вода. На три кольца выше. И потом — по рукам, по плечам, по кончикам пальцев — лёгкое, щекочущее покалывание, как от газировки. Поток. Кран чуть-чуть открылся.</p><p>Он сжал и разжал пальцы. Посмотрел на ладонь.</p><p>[Доступно Ядра: 28.]</p><p>[Внимание. Ядро достигло порога 25 (с учётом карантина).]</p><p>[Разблокирована новая функция.]</p><p>[…]</p><p>[ГРИМУАР]</p><p>Перед глазами развернулось окно.</p><p>Оно было не похоже на остальные. Остальные окна Системы были строгими — голубые строки на прозрачном стекле, ровные, как в бухгалтерской книге. Это было другим. Оно было похоже на страницу. На настоящую страницу настоящей книги — старой, пожелтевшей, с потрёпанными краями, с тонкой виньеткой по углам. И почерк на ней был другим. Не ровным системным. Живым. Мелким, бисерным, с наклоном вправо, с длинными хвостиками у «у» и «д».</p><p>Почерк человека, который привык писать много и быстро.</p><p>Гарри перестал дышать.</p><p>[ГРИМУАР пользователя.]</p><p>[Всего заклинаний в памяти: 1 412.]</p><p>[Доступно сейчас: 63.]</p><p>[Доступно частично: 211.]</p><p>[Недоступно: 1 138.]</p><p>[Сортировка: по частоте использования (1971–2101).]</p><p>И ниже — список.</p><p>Он шёл вниз, строка за строкой, и не кончался. Гарри смотрел на него — и узнавал. Каждое слово. Каждое заклинание. Каждую строку.</p><p>1. Экспеллиармус. Память — 99. Доступно — 34. Цена — 1.</p><p>2. Протего. Память — 97. Доступно — 28. Цена — 1–4 (в зависимости от нагрузки).</p><p>3. Люмос. Память — 99. Доступно — 99. Цена — 0.</p><p>4. Ступефай. Память — 95. Доступно — 26. Цена — 2.</p><p>5. Экспекто Патронум. Память — 90. Доступно — полная форма (риск). Цена — 8–∞.</p><p>6. Акцио. Память — 94. Доступно — 31. Цена — 1–3 (масса).</p><p>7. Агуаменти. Память — 82. Доступно — 40. Цена — 1.</p><p>8. Репаро. Память — 88. Доступно — 37. Цена — 1–5.</p><p>9. Фините Инкантатем. Память — 91. Доступно — 22. Цена — 2 (+ сила снимаемого).</p><p>10. Гоменум Ревелио. Память — 86. Доступно — 9. Цена — 3.</p><p>…</p><p>Он прокрутил ниже. Мысленно — как перелистывают страницу.</p><p>…</p><p>141. Глиссео. Память — 61. Доступно — 14. Цена — 2.</p><p>142. Депульсо. Память — 70. Доступно — 19. Цена — 2.</p><p>…</p><p>388. Сальвио Гексиа. Память — 77. Недоступно (Ядро &lt; 40).</p><p>389. Протего Тоталум. Память — 74. Недоступно (Ядро &lt; 45).</p><p>…</p><p>1 096. Велум Люцис (авт.). Память — 68. Недоступно (Ядро &lt; 35; Патронус — полная форма).</p><p>Он остановился на этой строке.</p><p>«Велум Люцис». Он придумал это заклинание в две тысячи тридцать четвёртом году. На третий год преподавания. Когда половина его третьекурсников не могла вызвать Патронуса даже облачком, а дементоры — сытые, осевшие, ленивые — всё ещё бродили по побережью Северного моря, и Министерство всё ещё не знало, что с ними делать. Он придумал щит. Тонкий. Простой. Не Патронус — его тень, полупрозрачная завеса света, которую можно было держать, даже если ты не умеешь быть счастливым по команде. Половине детей она давалась. Это было больше, чем ничего.</p><p>«Авт.». Авторское.</p><p>[Примечание: заклинания, созданные пользователем, отмечены как «авт.». Их 14.]</p><p>[Заклинания, созданные другими людьми, но выученные у них лично, отмечены именем автора. Их 37.]</p><p>[Пример: «Сусурро (Г. Грейнджер-Уизли)».]</p><p>Он нашёл. Строка шестьсот с чем-то. «Сусурро. Память — 58. Доступно — 11». Гермиона придумала его в две тысячи девятом, когда устала слать Рону совиные записки через весь отдел: шёпот, который летит по воздуху к тому, кому ты его адресуешь, и звучит только у него в ухе. Рон потом говорил, что это худшее изобретение в истории магии, потому что от жены теперь нигде не спрятаться.</p><p>Гарри смотрел на эту строку очень долго.</p><p>«Ты сделала мне книгу заклинаний», — подумал он.</p><p>Пауза.</p><p>[Это не я.]</p><p>[Это ты.]</p><p>[Здесь всё, что ты знаешь. Я только записала.]</p><p>[…]</p><p>[Почерк — да. Почерк — её. Она хотела, чтобы ты читал это её почерком.]</p><p>[Она сказала: «Он всё равно не будет читать инструкции. Пусть хотя бы почерк узнает».]</p><p>Гарри закрыл Гримуар.</p><p>Посидел на подоконнике. Посмотрел в окно — на вересковые холмы, залитые утренним солнцем, на дорогу, на овец.</p><p>Потом открыл снова.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Это нечестно, — сказал Джеймс.</p><p>Он сидел на перевёрнутом ведре посреди огорода. За теплицей, где их не было видно из окон кухни. С палочкой в руке. С выражением глубочайшей обиды на лице.</p><p>— Что нечестно? — спросил Гарри.</p><p>— Ты. — Джеймс ткнул в него палочкой. — Ты всё время колдуешь. Каждый день. С утра до вечера. А я — нет. А у нас каникулы. А на каникулах колдовать нельзя. Нам в июне Макгонагалл сказала. Под роспись. «Использование магии несовершеннолетними вне стен учебного заведения запрещено Декретом о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних тысяча восемьсот семьдесят пятого года, параграф…» — Он скривился, очень похоже передразнив Макгонагалл. — Я подписался. И ты подписался. Я видел.</p><p>— Подписался, — согласился Гарри.</p><p>— Тогда как ты это делаешь?</p><p>Гарри помолчал. Он думал, как бы это объяснить. Он знал ответ — он знал его семьдесят лет, с того самого лета, когда Дамблдор, сидя у камина в доме Дурслей, — нет, в Норе, — нет, где-то, он уже не помнил где, — сказал ему: «Министерство видит магию вокруг несовершеннолетних, Гарри. Но не видит, кто именно колдует. В доме, где живут взрослые волшебники, оно полагается на родителей». Он знал ответ. Он не знал, как объяснить, откуда он его знает.</p><p>— Спроси папу, — сказал он.</p><p>Джеймс прищурился.</p><p>— Ты думаешь, я не спрашивал?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он спрашивал. Вчера. За ужином.</p><p>Флимонт Поттер сидел во главе длинного дубового стола на кухне — огромный, широкоплечий, с серебряными волосами, стоящими вокруг головы облаком, с серебряными же бровями, с румяными щеками и с бородой, в которой, как утверждал Джеймс, однажды заблудилась сова, — и резал жаркое. Он резал его так же, как делал всё: с удовольствием, с размахом, обстоятельно, гудя себе под нос какую-то песенку.</p><p>— Надзор, — сказал Флимонт, когда Джеймс задал свой вопрос. Он отложил нож. Положил Джеймсу на тарелку огромный кусок мяса. Потом Гарри. Потом — после короткой паузы — ещё один Гарри. — Надзор, Джеймс, — это очень умная штука. Её придумали в тысяча восемьсот семьдесят пятом. Тогда в Министерстве ещё сидели умные люди. — Пауза. — Надзор — это такое заклинание. Оно сидит на каждом волшебнике до семнадцати лет. И если рядом с ним кто-то колдует — Надзор посылает сигнал. В Министерство. В Отдел неправомерного использования магии. Там сидит ведьма с самопишущим пером, и перо пишет: «В доме таком-то в такое-то время совершено колдовство».</p><p>— Вот! — сказал Джеймс.</p><p>— Колдовство, — повторил Флимонт. Поднял палец. — Не «Джеймс Поттер совершил колдовство». Не «Гарри Певерелл совершил колдовство». Просто — «совершено». — Он отрезал себе кусок мяса. Положил на тарелку. — Надзор видит, что в доме колдуют. Но не видит, кто. — Пауза. — А в доме, где живут взрослые волшебники, колдуют всё время. Мама колдует, когда моет посуду. Флорри колдует, когда моет посуду лучше мамы. — Из-за печки донеслось негромкое, но очень довольное фырканье. — А я… — Флимонт вздохнул. Тяжело. С бесконечной, вселенской печалью. — А я старый человек, Джеймс. У меня бессонница. Я очень много колдую по ночам.</p><p>Юфимия, сидевшая напротив него, положила вилку.</p><p>— Флимонт, — сказала она.</p><p>— Что, дорогая?</p><p>— Ты говоришь это двенадцатилетнему мальчику.</p><p>— Одиннадцатилетнему, — поправил Флимонт. — И двенадцатилетнему. Обоим. — Он посмотрел на Джеймса. Потом на Гарри. Его глаза — карие, тёплые, с морщинками в углах — были очень серьёзными под весёлыми серебряными бровями. — Слушайте меня, мальчики. Внимательно. Я не говорю, что можно. Я говорю, что Надзор не отличит. Это разные вещи. — Пауза. — Если вы взорвёте теплицу — я скажу, что это я. Мне поверят: я в тысяча девятьсот сорок шестом году уже взрывал эту теплицу. Дважды. — Ещё пауза. — Если вы взорвёте себя — я ничего не скажу. Потому что мама меня убьёт раньше, чем я успею открыть рот.</p><p>— Убью, — подтвердила Юфимия спокойно. И взяла вилку обратно.</p><p>— Так что, — сказал Флимонт, — колдуйте. Но с умом. За теплицей. Не на дороге. Не при маглах. Не в доме после десяти — у мамы чуткий сон. — Он помолчал. — И, Джеймс.</p><p>— Да, пап?</p><p>— Если твой друг тебя чему-то учит, — Флимонт кивнул на Гарри, — учись. Я видел его табакерку. Ту, с экзамена. Минерва показывала мне в июне. — Он покачал головой. — В сорок шестом году я бы за такую табакерку продал душу. И «Бентли» в придачу.</p><p>— Флимонт! — сказала Юфимия.</p><p>— Ну не «Бентли», — согласился Флимонт. — Не «Бентли». Душу — да.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ладно, — сказал Гарри. — Давай. Протего.</p><p>Джеймс встал с ведра. Сразу. Как будто его подбросило. Поправил очки. Поднял палочку.</p><p>— Протего! — крикнул он.</p><p>Ничего не случилось. Точнее — случилось, но немного. Перед палочкой на мгновение мелькнуло что-то бледное, мутное, похожее на мыльный пузырь, — и лопнуло.</p><p>— Вот, — сказал Джеймс мрачно. — Вот так всегда.</p><p>— Ты кричишь, — сказал Гарри.</p><p>— Ну да. Это же заклинание.</p><p>— Заклинание — не крик. — Гарри подошёл ближе. Встал рядом с ним. — Смотри. Протего — это щит. Ты его не бросаешь. Ты его ставишь. Как… как ставят ногу, когда стоишь на скользком. Не рывком. Упором. — Он поднял свою палочку. Тёмную, терновую, узловатую. — Ты не думаешь «защити меня». Ты думаешь «здесь». Вот здесь. Между мной и тем, что летит. Здесь — стена.</p><p>— Протего, — сказал он. Негромко. Спокойно.</p><p>Щит встал.</p><p>Он был небольшим — с крышку от котла, — прозрачным, чуть голубоватым, с тонкой сеткой серебристых линий, бегущих по краю, как трещины по льду. Он висел в воздухе в футе от палочки. Не дрожал. Не мерцал. Просто был.</p><p>[Протего. Доступно — 28. Расход: 1 ед. Ядра в 10 секунд.]</p><p>[Устойчивость: 4 (выдержит Ступефай второкурсника; не выдержит Ступефай аврора).]</p><p>Джеймс смотрел на щит открыв рот.</p><p>— Как ты… — Он сглотнул. — Он же не дрожит. У Вейна дрожал. На демонстрации. А у тебя — не дрожит.</p><p>— У Вейна дрожал, потому что Вейн ставил его на полную. Чтобы выдержать Бомбарду. — Гарри опустил палочку. Щит растаял. — А этот выдержит только твой Ступефай. Если ты его когда-нибудь научишься делать. — Он ухмыльнулся. — Давай. Ещё раз. Не кричи. Упор. «Здесь».</p><p>Джеймс поднял палочку. Закрыл глаза. Открыл. Нахмурился.</p><p>— Протего, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.</p><p>Перед палочкой мелькнуло бледное. Мутное. Но — дольше. Секунду. Две. Три.</p><p>Лопнуло.</p><p>— Три секунды! — заорал Джеймс. — Три! Ты видел? Ты видел, Дед? Три секунды!</p><p>— Видел, — сказал Гарри. — Тише. Мама услышит.</p><p>— Пусть слышит! — Джеймс подпрыгнул. — Три секунды!</p><p>[Джеймс Поттер. Навык «Протего»: 4 → 7.]</p><p>[Комментарий: он будет хорошим. Очень. Он упрямый. Упрямые всегда становятся хорошими в щитах.]</p><p>[Ты сам знаешь.]</p><p>Гарри знал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они тренировались всё утро. До обеда.</p><p>Протего. Потом — Экспеллиармус: Джеймс стоял у теплицы, Гарри — у колодца, и они по очереди выбивали друг у друга палочки. Точнее — Гарри выбивал у Джеймса, раз за разом, легко, почти не глядя, одним коротким движением кисти. А Джеймс пытался выбить у Гарри — и ни разу не попал.</p><p>— Ты уклоняешься! — возмущался он. — Это нечестно!</p><p>— В дуэли это называется «не стой на месте», — сказал Гарри. — Ещё раз.</p><p>Потом — Гарри показал ему фокус. Не для тренировки. Просто так. Потому что ему самому хотелось.</p><p>У колодца стояло старое оцинкованное корыто. Пустое. Гарри направил на него палочку.</p><p>— Агуаменти.</p><p>Из кончика палочки хлынула вода. Не струйкой — потоком. Чистая, холодная, сверкающая на солнце. Она била в корыто с глухим звоном, взбивая пену, и корыто наполнилось за десять секунд до краёв.</p><p>Гарри опустил палочку. Посмотрел на воду. Она ещё колыхалась, отражая небо и облака.</p><p>— Глациус, — сказал он.</p><p>Это заклинание он не учил в школе. Его не учили в школе — ни в его время, ни сейчас. Он нашёл его в две тысячи двадцать каком-то году, в старой книге, в библиотеке Отдела тайн, — забытое, вышедшее из употребления, — и долго потом смеялся, потому что оказалось, что дети в двадцатых годах знали его лучше авроров: оно было в какой-то магловской компьютерной игре про Хогвартс, в которую играли правнуки. «Глациус, дедушка! Ты что, не знаешь Глациус? Им же замораживают воду, чтобы пройти по ней!» Он тогда пошёл и проверил. Заклинание работало. Старое, средневековое, простое, как топор.</p><p>Из палочки ударил белый, морозный, искрящийся луч.</p><p>Вода в корыте застыла. Мгновенно. С хрустом. С тонким, высоким, поющим звуком — как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Пена превратилась в белые кружевные гребешки. Брызги на краях — в крошечные сосульки. А по поверхности, от центра к краям, разбежались белые морозные узоры — папоротники, перья, звёзды.</p><p>Над корытом поднялся пар. Холодный. Белый.</p><p>В июльский полдень.</p><p>[Глациус. Память — 66. Доступно — 21 → 22. Цена — 2.]</p><p>[Комбинация «Агуаменти → Глациус»: засчитана.]</p><p>[Комментарий: красиво. Бесполезно. Но красиво.]</p><p>«Не бесполезно», — подумал Гарри.</p><p>[Хорошо. Пока бесполезно.]</p><p>Джеймс стоял у корыта. Смотрел на лёд. Протянул руку. Потрогал. Отдёрнул.</p><p>— Холодный, — сказал он благоговейно.</p><p>— Лёд обычно холодный.</p><p>— Где ты этому научился? — Джеймс повернулся к нему. Глаза за очками были огромными. — Этого нет в учебниках. Я читал. Я весь «Сборник стандартных заклинаний» прочитал, все семь томов, папины, на чердаке. Там нет такого.</p><p>— Там нет, — согласился Гарри.</p><p>— А где есть?</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>На двенадцатилетнего Джеймса Поттера. Взлохмаченного. В очках, сползших на кончик носа. С пятном от травы на коленке. Который через девять лет встанет в прихожей дома в Годриковой Впадине без палочки — палочка останется на диване — и крикнет: «Лили, бери Гарри и беги!»</p><p>— В одной старой книге, — сказал Гарри. — Очень старой. Я её… я её когда-то читал. Давно.</p><p>— Давно, — повторил Джеймс. — Тебе одиннадцать, Дед.</p><p>— Двенадцать через три недели.</p><p>— Тебе одиннадцать, и ты говоришь «давно», как мой дедушка Генри на портрете. — Джеймс смотрел на него ещё секунду. Потом пожал плечами. Так, как пожимал плечами весь прошлый год — на каждое «не помню», на каждое «давно», на каждое «просто знаю». — Ладно. Научишь?</p><p>— Научу, — сказал Гарри. — Когда научишься Протего.</p><p>— Это шантаж.</p><p>— Это педагогика.</p><p>[Навык «Ложь»: без изменений (ты не солгал).]</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: уровень 1. Проверка пройдена… частично.]</p><p>[Комментарий: «давно» — это было лишнее, Гарри.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После обеда он сделал то, чего не делал шесть недель.</p><p>Он ушёл за теплицу один. Встал посреди огорода, между грядками с бобами и кустами смородины. Поднял палочку.</p><p>И попробовал по-настоящему.</p><p>Не Протего для Джеймса. Не фокус с корытом. По-настоящему: так, как пробуют силы после долгой болезни, — осторожно, медленно, по одной ступеньке.</p><p>Люмос.</p><p>Свет загорелся на кончике палочки — ровный, белый, яркий даже в солнечный день. Ничего не стоил. Как дышать.</p><p>Люмос Максима.</p><p>Свет расширился. Вспыхнул. Стал шаром — величиной с голову, потом с тыкву, — и поплыл вверх, над грядками, над теплицей, белый, слепящий, как маленькое солнце. Гарри держал его, чувствуя, как он тянет из Ядра тонкую, ровную нить. Одна единица. Две. Три. Он отпустил. Шар погас.</p><p>[Люмос Максима. Доступно — 40. Цена — 1 в 5 с.]</p><p>Вингардиум Левиоса.</p><p>Рядом с теплицей лежал камень. Большой — валун, наполовину вросший в землю, поросший жёлтым лишайником, — Флимонт однажды сказал, что его притащил сюда ледник десять тысяч лет назад и с тех пор камень никуда не собирался. Гарри направил на него палочку. Провёл в воздухе — взмах и рывок, как учил когда-то Флитвик, и как он сам учил потом три десятка выпусков.</p><p>Камень дрогнул.</p><p>Земля вокруг него пошла трещинами. Затрещали корни травы. Камень — медленно, тяжело, неохотно, как поднимается из воды огромная рыба, — оторвался от земли. На дюйм. На два. На фут. Повис.</p><p>И Гарри почувствовал, как Ядро проседает.</p><p>Не капля — поток. Как будто кто-то открыл в его баке широкий кран и вода хлынула. Пять единиц. Семь. Девять. Руки задрожали. В висках застучало.</p><p>[Внимание: масса объекта — ок. 1,2 тонны.]</p><p>[Расход Ядра: 2 ед/с. Доступно: 28 → 19 → 15…]</p><p>[Рекомендация: опусти. Сейчас.]</p><p>Он опустил. Медленно — не уронил, опустил, — чувствуя, как камень тянет вниз, как тянет его самого, как напрягается Контроль, удерживая заклинание до последнего дюйма. Камень лёг обратно. В свою ямку. Ровно. Как лежал десять тысяч лет.</p><p>Гарри сел на землю. Прямо на грядку с бобами.</p><p>Дышал.</p><p>[Доступно Ядра: 13.]</p><p>[Комментарий: ты поднял валун, который не поднимет ни один второкурсник Хогвартса.]</p><p>[Комментарий: и чуть не потерял сознание.]</p><p>[Комментарий: и примял бобы. Флорри будет недовольна.]</p><p>— Флорри не узнает, — сказал Гарри вслух.</p><p>[Флорри всегда узнаёт.]</p><p>Он сидел на грядке и смотрел на камень. И думал.</p><p>Тринадцать. Из двадцати восьми — меньше половины. За один камень. Сто лет назад — нет, сто лет вперёд, в две тысячи тридцатом, — он поднимал такие камни, не задумываясь, одной рукой, разговаривая при этом со студентами. И не замечал расхода. А здесь, в теле одиннадцатилетнего мальчика, с Ядром тридцать, каждое серьёзное заклинание было как глоток из фляги в пустыне. Надо было думать. Надо было считать. Надо было выбирать.</p><p>Это было… неплохо, решил он. Это было даже хорошо. Сто лет он колдовал, не думая. Сто лет — привычка, рефлекс, мышечная память. А здесь надо было думать о каждом движении. О каждой единице. Как в первый раз.</p><p>Как в одиннадцать.</p><p>[Мысль засчитана.]</p><p>[Комментарий: ты всегда был лучше, когда было трудно.]</p><p>[Это не комплимент. Это наблюдение.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лаборатория Флимонта была в старой конюшне.</p><p>Это было длинное каменное здание за домом, под той же мшистой черепицей, с теми же низкими окнами. Когда-то, давно, ещё при деде Флимонта, там стояли лошади — не простые, крылатые, абраксанской породы, огромные, золотистые, пьющие только чистый односолодовый виски. Теперь лошадей не было. Только кольца в стенах, к которым их когда-то привязывали, — тяжёлые, бронзовые, позеленевшие, — и запах. Запах, который не выветрился за сорок лет: сено, кожа, конский пот. И поверх него — другие запахи. Розмарин. Лаванда. Палёный волос. Серебро.</p><p>Это пахло «Простоблеском».</p><p>Флимонт изобрёл его в тысяча девятьсот сорок третьем году. Гарри знал эту историю — знал её уже в первой жизни, по обрывкам, по рассказам Сириуса, по банковским выпискам, которые однажды, в восемнадцать, получил от Гринготтса и долго потом сидел над ними, не понимая, откуда у него столько денег. Флимонт Поттер. Волосы, которые не слушались. Зелье, которое заставило их слушаться. Аптекарская империя. Состояние, которое через тридцать лет перейдёт к Джеймсу — и через ещё двадцать к самому Гарри.</p><p>Он никогда не видел деда. Ни разу. Ни в одной жизни.</p><p>А теперь дед стоял над огромным медным котлом посреди бывшей конюшни, в кожаном фартуке поверх рубашки, с закатанными рукавами, с очками-полумесяцами на кончике носа, — и смотрел на Гарри с выражением глубокого, искреннего, почти научного интереса.</p><p>— Ещё раз, — сказал Флимонт. — Что вы сделали?</p><p>— Я… — Гарри посмотрел в свой котёл. Маленький, оловянный, второй размер. Над котлом поднимался дым. Фиолетовый. Густой. Пахнущий почему-то жжёным сахаром и мокрой собакой. — Я добавил толчёный корень асфоделя.</p><p>— Сколько?</p><p>— Три унции.</p><p>— Рецепт говорит?</p><p>— Рецепт говорит — три унции, — сказал Гарри упрямо. — Я отмерил три унции.</p><p>Флимонт наклонился над котлом. Понюхал. Помахал рукой, разгоняя фиолетовый дым. Понюхал ещё раз.</p><p>— Вы отмерили три унции, — сказал он медленно. — Я видел. Ровно три. На весах. — Пауза. — А потом вы помешали против часовой стрелки.</p><p>— Рецепт говорит…</p><p>— Рецепт говорит «помешать семь раз». — Флимонт выпрямился. — Рецепт не говорит, в какую сторону. Потому что любой человек, который хоть раз в жизни варил Успокаивающий бальзам, знает, что асфодель мешают по часовой. Всегда. Это… это как… — Он поискал слово. — Это как дышать, мистер Певерелл. Вы ведь не думаете, в какую сторону дышать.</p><p>— Я — думаю, — сказал Гарри мрачно.</p><p>Флимонт посмотрел на него. Потом — на фиолетовый дым. Потом снова на него.</p><p>И расхохотался.</p><p>Это был удивительный смех. Гарри слышал его уже три недели, и каждый раз — удивлялся. Флимонт смеялся так, как смеются очень большие люди: всем телом, запрокинув голову, держась за живот, — и смех у него был гулким, раскатистым, как в пустом соборе, и от него звенели склянки на полках.</p><p>— Мерлинова борода, — выговорил он наконец, вытирая глаза краем фартука. — Мерлинова борода. Минерва говорит — гений трансфигурации. Филиус говорит — гений чар. Биннс говорит — гений истории, а Биннс, между прочим, за сорок лет ни про кого не сказал «гений», он даже про Альбуса говорил «старательный юноша». — Он снова посмотрел в котёл. — А вы не знаете, в какую сторону мешать асфодель.</p><p>— Не знаю, — согласился Гарри.</p><p>— Это прекрасно, — сказал Флимонт.</p><p>— Что прекрасного?</p><p>— Что хоть чего-то вы не знаете. — Флимонт снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на Гарри поверх них. Внимательно. Неожиданно серьёзно. — Мистер Певерелл. Я старый человек. Я сорок лет варю зелья. Я учил трёх подмастерьев. Все трое сейчас — уважаемые аптекари, у всех лавки, у всех внуки. — Пауза. — И ни один из них за все эти годы ни разу не сказал мне «не знаю». Ни разу. Они всегда знали. Или делали вид. — Он помолчал. — А вы говорите. Спокойно. Как будто это ничего не стоит.</p><p>— Это ничего не стоит, сэр.</p><p>— Это стоит очень дорого, — сказал Флимонт. — Вы даже не представляете, как дорого. — Он махнул палочкой над котлом Гарри — коротко, небрежно, — и фиолетовый дым втянулся обратно, как втягивается в раковину улитка, и котёл стал пустым и чистым. — Эванеско. — Пауза. — Ещё раз. С самого начала. И, мистер Певерелл…</p><p>— Да, сэр?</p><p>— По часовой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они варили до вечера. Гарри испортил ещё два котла. Флимонт смеялся ещё дважды. А в перерывах, пока остывало, рассказывал.</p><p>Он рассказывал о зельях так, как другие люди рассказывают о дальних странах. О том, что у каждого зелья есть характер — у одних мягкий, у других вредный, у третьих совсем невыносимый, «как у моей тётки Мелании, упокой Мерлин её душу и, желательно, не рядом с моей». О том, что ингредиенты нужно не отмерять, а слушать: «Вот этот корень — он скажет вам, когда хватит. Он станет тише. Вы услышите». О том, что лучшие зельевары, которых он знал, были не самыми умными и не самыми аккуратными, а самыми любопытными. «Им было интересно. Каждый раз. Даже в тысячный. Что будет, если чуть-чуть по-другому? А если вот так? А если добавить яблоко?»</p><p>— Яблоко? — переспросил Гарри.</p><p>Флимонт пожал плечами.</p><p>— Это я так. К примеру.</p><p>Гарри вспомнил флакон укрепляющего на тумбочке в больничном крыле. «Я убрал яблоки». — «Ты их туда добавлял?» — «Нет. Они появлялись сами».</p><p>— Сэр, — сказал он. — А вы когда-нибудь… вам бы хотелось ещё одного подмастерья?</p><p>Флимонт, протиравший медный черпак, остановился.</p><p>— Вам? — спросил он. С искренним, почти детским изумлением. — Мистер Певерелл, при всём моём уважении…</p><p>— Не мне, сэр. — Гарри покачал головой. — Мне — нет. Я… это безнадёжно, вы сами видите. — Пауза. — Я знаю одного мальчика. Он мешает по часовой. Всегда. Он знает, когда корень станет тише. Он… — Гарри поискал слово. — Ему интересно. Каждый раз.</p><p>Флимонт смотрел на него долго.</p><p>— Тот мальчик, — сказал он медленно. — Со Слизерина. Которого Джеймс называет «Нюниус», когда думает, что мама не слышит.</p><p>— Да, сэр.</p><p>— Которому вы в поезде дали наш адрес.</p><p>— Да, сэр. — Гарри помолчал. — Джеймс вам рассказал?</p><p>— Джеймс рассказывает мне всё, мистер Певерелл. Всегда. Он думает, что не рассказывает. — Флимонт положил черпак на стол. — Он рассказал, что вы дали тому мальчику адрес и одно слово. Какое — не сказал. Сказал, что это секрет. — Пауза. — Он очень гордится, что не сказал. Он думает, что это делает его взрослым.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Флимонт снял фартук. Повесил его на бронзовое кольцо в стене, на котором когда-то висела уздечка крылатой лошади.</p><p>— Если тот мальчик напишет, — сказал он, не оборачиваясь, — скажите мне. Сразу. В любое время. Днём, ночью. — Пауза. — Я не спрашиваю, что за слово. Я только прошу: скажите.</p><p>— Скажу, сэр.</p><p>— Хорошо. — Флимонт обернулся. На его лице снова была широкая, тёплая, гулкая улыбка. — А теперь — ужинать. Мама сегодня обещала пирог с почками, и если мы опоздаем, она скажет, что это всё из-за меня. И будет права.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Письма пришли после ужина. Три.</p><p>Первое было от Вейна.</p><p>Короткое, как всё, что писал Вейн. Неровный, резкий, торопливый почерк человека, который привык писать отчёты, стоя на одной ноге, в коридоре Министерства, прислонив пергамент к стене. Гарри помнил этот почерк по запискам, которые Вейн весь прошлый год оставлял ему на парте: «Вторник. 7. Не опаздывай».</p><p>«Певерелл.</p><p>Грюм хочет видеть тебя двадцать седьмого. В Хогсмиде. В "Кабаньей голове". В три часа дня. Я тебя заберу — камином до "Трёх мётел", дальше пешком. Скажи Поттерам. Если они против — пусть пишут мне, я объясню.</p><p>Он тебе не понравится. Я предупреждал.</p><p>Ешь. Ты весь год был как жердь.</p><p>С. В.</p><p>P.S. Пса пока нет. Не спрашивай».</p><p>Гарри перечитал письмо дважды. Особенно последнюю строку.</p><p>«Не спрашивай».</p><p>Он и не собирался. Он знал, что Вейн будет пробовать — каждое утро, каждый вечер, как другие люди пробуют больной зуб языком. Вызывать. Брать то же воспоминание — озеро, отец, щука, — и ждать. И ничего. Ни облачка.</p><p>[Сайлас Вейн. Патронус: связь разорвана. Восстановление: ███.]</p><p>[Комментарий: я не знаю, Гарри. Честно. Тень души можно порвать. Можно ли сшить — не знаю.]</p><p>[Но он пишет «пока». Это слово стоит записать.]</p><p>Он положил письмо на стол.</p><p>Второе было от Лили.</p><p>Длинное — три страницы, исписанные с обеих сторон её круглым, аккуратным, чуть наклонным почерком. Лили писала так же, как говорила: быстро, много, перескакивая с одного на другое, возвращаясь, споря сама с собой. Она писала, что Коукворт в июле — «самое скучное место в мире, честное слово, Гарри, даже река скучает». Что Туни ответила ей ещё два раза — «два, представляешь, два! Не про это, про другое. Про то, что у неё теперь подруга, Ивонна, и они ходят в кино. Но она ответила!» Что она сделала всё домашнее задание, включая то, которое не задавали. Что она прочитала «Историю Хогвартса» второй раз и нашла там три ошибки, и написала об этом профессору Биннсу, и Биннс ответил — «он ответил, Гарри! Сова пришла через неделю, такая старая, что я испугалась, что она умрёт у меня на подоконнике, — и в письме было одно слово: "Спасибо". И подпись. Я положила его в рамку».</p><p>А на третьей странице, ближе к концу, почерк стал другим. Медленнее. Аккуратнее.</p><p>«Она ответила мне, Гарри. Ксения Фёдоровна. Я написала ей в мае — по-английски, как ты сказал. Я не знала, что писать. Я написала про бабушку Доню. Про папу и про колыбельную. Про то, что я, наверное, глупо себя веду и она, наверное, даже не помнит.</p><p>Она ответила в июне. На бересте. Как тебе. Береста была такая тонкая, что светилась, если поднести к окну.</p><p>Она написала по-английски. Немного странно, с ошибками, — но красиво. Она написала, что помнит. Что бабушка Доня была самой смелой женщиной, которую она знала. Что когда в Чёрном море был шторм и все на пароходе плакали и молились, бабушка Доня сидела в каюте и пела сыну. Ту самую песню. И шторм — так она написала — шторм "прислушался".</p><p>А в конце она написала одну строчку по-русски. Сказала — это для меня. Что я пойму, когда придёт время.</p><p>Я переписала её, как могла. Вот.</p><p>"Не бойся, лебёдушка. Своих не выдают".</p><p>Я не знаю, что это значит, Гарри. Папа не знает. Я спросила в библиотеке в Коукворте, там нет русского словаря. Есть французский и немецкий.</p><p>Ты не знаешь?</p><p>Я, наверное, глупая. Но я перечитываю это каждый вечер. Мне от этого спокойно. Как будто кто-то держит меня за руку».</p><p>Гарри смотрел на строчку, переписанную Лилиной рукой.</p><p>Буквы были чужими. Странными. Какие-то — похожими на английские, какие-то — совсем нет. Перевёрнутая «R». Буква, похожая на паука. Буква, похожая на окно с решёткой.</p><p>[Язык: русский.]</p><p>[Перевод недоступен (навык «Языки»: отсутствует).]</p><p>[Комментарий: прости, Гарри. Я не умею. Она не успела меня научить.]</p><p>«Она», — подумал Гарри.</p><p>[…]</p><p>[Да. Она.]</p><p>[Гермиона знала русский. Плохо, но знала. Она ездила туда в шестидесятых. В две тысячи шестидесятых. Шесть раз.]</p><p>[Но в меня она этого не вложила. Не успела. Или — не захотела.]</p><p>[Я не знаю, что из двух.]</p><p>Гарри долго сидел над письмом.</p><p>Потом взял перо и на чистом листе, внизу, под тем, что собирался написать Лили в ответ, переписал строчку — сам, своей рукой, буква за буквой, медленно, стараясь не ошибиться. Перевёрнутая «R». Паук. Окно с решёткой.</p><p>Он не понимал ни слова.</p><p>Но ему почему-то тоже стало спокойно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Третье письмо было от Дамблдора.</p><p>Оно было коротким. На тонком, почти прозрачном пергаменте цвета сливок. Почерк — длинный, узкий, с изящными, тщательно выписанными завитками, — почерк человека, который сто лет писал письма королевам, министрам и первокурсникам одинаково вежливо.</p><p>«Дорогой мистер Певерелл.</p><p>Надеюсь, вы здоровы, хорошо едите и плохо варите зелья: Флимонт пишет, что последнее ему доставляет огромное удовольствие.</p><p>Я думаю о нашем разговоре в больничном крыле. О том, что мы с вами собирались сделать «следующей осенью». Я нашёл кое-что, что может нам помочь. И кое-что, что может помешать.</p><p>Я хотел бы поговорить с вами до начала учебного года. Если вы не возражаете — в конце августа. Я напишу.</p><p>И, мистер Певерелл. Я не пойду туда один. Я помню.</p><p>Ваш А. Д.</p><p>P.S. Если вам попадётся хорошая книга о шахматах — пришлите. Здесь летом очень тихо, а портреты играют нечестно».</p><p>Гарри перечитал письмо три раза.</p><p>«Кое-что, что может помешать».</p><p>Он смотрел на эти слова, и ему было холодно. В июле. У тёплого камина.</p><p>[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён.]</p><p>[Узел «Тайная комната»: ███.]</p><p>[Комментарий: он не написал, что именно. Он никогда не пишет, что именно.]</p><p>[Это у него с тобой общее.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью он не спал.</p><p>Он сидел на подоконнике, в пижаме, поджав ноги, — и смотрел на пустошь. На лиловое в лунном свете. На далёкие огоньки деревни. На звёзды — их здесь было столько, сколько он не видел нигде, ни в Годриковой Впадине, ни в Хогвартсе: россыпи, полосы, целые реки звёзд, и Млечный Путь, поднимающийся над холмами, как белый дым.</p><p>Юфимия пришла около полуночи.</p><p>Она постучала — тихо, два раза, — и вошла, не дожидаясь ответа. В длинном шерстяном халате. С распущенными седыми волосами, которые днём она всегда собирала в тугой узел. С двумя кружками в руках.</p><p>— Какао, — сказала она. — Флорри сказала, ты не спишь.</p><p>— Флорри всё знает, — сказал Гарри.</p><p>— Флорри всё знает, — согласилась Юфимия. Протянула ему кружку. Села на край кровати. Посмотрела на него. — Ты сегодня поднял камень за теплицей.</p><p>Гарри поперхнулся какао.</p><p>— Откуда…</p><p>— Бобы, — сказала Юфимия спокойно. — Флорри сказала, что бобы примяты. Ровно в форме мальчика. — Пауза. — А камень лежит на дюйм левее, чем лежал.</p><p>— Он лежит ровно там, где лежал!</p><p>— На дюйм левее, — повторила Юфимия. — Флорри сказала. — Она отпила какао. — Флорри сто двадцать лет смотрит на этот камень, дорогой. Если Флорри говорит «на дюйм левее» — значит, на дюйм левее.</p><p>Гарри открыл рот. Закрыл. Посмотрел в кружку.</p><p>— Простите, — сказал он.</p><p>— За что?</p><p>— За бобы.</p><p>Юфимия засмеялась. Тихо. Тепло. Совсем не так, как Флимонт, — не раскатисто, а как-то внутрь, будто смех у неё был маленьким и жил где-то в груди, и она его оттуда иногда выпускала погреться.</p><p>— Бобы вырастут, — сказала она. — Бобы всегда вырастают. — Пауза. — А вот ты, дорогой, мне скажи. Тебе было больно?</p><p>Гарри поднял глаза.</p><p>— Нет. Не больно. Просто… много ушло. Сразу.</p><p>— Ядро?</p><p>— Ядро.</p><p>Юфимия кивнула. Помолчала.</p><p>— Я была целительницей, — сказала она. — Ты знал? До того как вышла за Флимонта. Пять лет в Мунго. Отделение магических травм. — Пауза. — Я видела много мальчиков, у которых много ушло. Сразу. — Ещё пауза. — Большинство из них не умели остановиться. Они поднимали камень и держали, держали, держали. Потому что могли. Потому что хотели доказать. Себе. Кому-то. — Она смотрела на него. — Ты остановился.</p><p>— Мне подсказали, — сказал Гарри. И тут же прикусил язык.</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: провал.]</p><p>Юфимия не спросила, кто подсказал. Она смотрела на него ещё секунду — своими маленькими, тёмными, острыми, всё замечающими глазами — и потом просто кивнула.</p><p>— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, что подсказали. — Пауза. — И хорошо, что ты послушал. Мальчики редко слушают.</p><p>Она поставила кружку на тумбочку. Рядом со щучьим зубом и берестяной закладкой.</p><p>— Гарри, — сказала она.</p><p>— Да, миссис Поттер?</p><p>Она поморщилась. Едва заметно.</p><p>— Вот об этом я и хотела поговорить, — сказала она. — «Миссис Поттер». — Пауза. — Ты живёшь в этом доме три недели. Ты будешь жить в нём, если Мерлин даст, ещё много лет. До совершеннолетия — так сказала Гризельда, а Гризельда никогда не ошибается в сроках. — Она помолчала. — Я не прошу называть меня мамой. Не надо. У тебя была мама. Где-то. Ты её не помнишь — но она была. Я не хочу занимать её место. — Её голос был очень ровным. — Но «миссис Поттер» — это для почтальона, дорогой. Для Альбуса. Для Абраксаса Малфоя на слушании. Не для мальчика, которому я ношу какао в полночь.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>На маленькую, седую, шестидесятилетнюю женщину в шерстяном халате. Свою бабушку. Мать своего отца. Которую он не видел ни разу в жизни — ни в одной из жизней, — потому что в той жизни она умерла за четыре года до его рождения. От драконьей оспы. В семьдесят шестом. Вместе с Флимонтом. С разницей в три дня. И Джеймс, восемнадцатилетний, стоял над двумя могилами и не знал, что делать дальше, а Сириус держал его за плечо.</p><p>Он никогда её не видел. Он знал о ней одну фразу. Одну. От Сириуса. Сириус однажды сказал, когда они сидели на кухне на площади Гриммо, — в девяносто пятом, — что «миссис Поттер была единственным человеком на свете, который мог заставить меня снять ботинки у порога. Единственным. Даже твоя мама не могла».</p><p>— Как мне вас называть? — спросил он тихо.</p><p>— Как хочешь, — сказала Юфимия. — Флимонт зовёт меня Фими. Джеймс — мама. Флорри — хозяйка. Альбус — Юфимия, когда вежлив, и «моя дорогая», когда хочет чего-то попросить. — Она улыбнулась. Самыми краешками губ. — Выбирай.</p><p>Гарри помолчал. Посмотрел в окно. На звёзды над пустошью.</p><p>— Можно — бабушка? — спросил он.</p><p>Тишина.</p><p>Он не повернулся. Он не мог повернуться. Он сидел и смотрел в окно, на Млечный Путь, и чувствовал, как горят уши, и думал, что это, наверное, глупо, что он сейчас всё испортил, что одиннадцатилетние мальчики так не говорят, что…</p><p>Юфимия молчала долго.</p><p>Потом встала. Подошла к подоконнику. Остановилась рядом.</p><p>— Мне шестьдесят один год, — сказала она. Очень тихо. — У меня один сын. Я родила его в сорок девять. После двадцати лет, когда целители говорили «нет». Мы с Флимонтом перестали ждать. Мы… мы думали, что внуков у нас не будет никогда. Даже если Мерлин подарит сына — мы не доживём. — Пауза. — Флимонту в тот год, когда родился Джеймс, был пятьдесят один. Он плакал три дня. Он потом говорил, что это от дыма в лаборатории.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Бабушка, — повторила Юфимия. Медленно. Как пробуют на вкус незнакомое слово. — Бабушка. — Пауза. — Да. Можно.</p><p>Она положила руку ему на голову. На взлохмаченные, вечно стоящие дыбом волосы. Подержала. Убрала.</p><p>— Допивай какао, — сказала она. Голос был хриплым. — И спать. В пять утра опять побежишь по пустоши, Флорри опять будет ругаться, а я опять буду делать вид, что не слышу. — Пауза. — И, Гарри.</p><p>— Да… бабушка?</p><p>— Камень. — Она уже стояла в дверях. — В следующий раз — на дюйм правее. Флорри будет довольна.</p><p>Она вышла.</p><p>Гарри сидел на подоконнике с кружкой остывающего какао в руках. За окном горели звёзды. Внизу, на кухне, что-то тихо звякнуло — Флорри, наверное, мыла кружки, которые ещё никто не принёс.</p><p>[Отношение Юфимии Поттер к тебе: ███ → ███.]</p><p>[Комментарий: я не буду это показывать.]</p><p>[Это твоё. Не моё.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сова прилетела на десятый день. Тринадцатого июля. В половине двенадцатого ночи.</p><p>Он уже засыпал. Он слышал её сквозь сон — стук. Тихий, настойчивый, неровный. Как будто кто-то маленький и очень усталый стучал клювом в стекло, сбиваясь с ритма.</p><p>Он открыл глаза. Сел.</p><p>За окном, на карнизе, сидела сова. Маленькая серая сипуха с белым сердцевидным личиком. Перья у неё были мокрыми — над Пеннинами шёл дождь, — и она нахохлилась, сжалась в комок, и смотрела на него круглыми чёрными глазами с бесконечной совиной обидой.</p><p>Он узнал её. Сова Лили. Мистер Эванс купил её в Косом переулке в мае, «чтобы ты писала почаще, раз уж эти твои волшебники не признают почтовых марок».</p><p>Он открыл окно. Сова ввалилась внутрь, отряхнулась, обдав его брызгами, и протянула лапу.</p><p>На лапе был конверт. Маленький. Мятый. Мокрый по краям.</p><p>Он отвязал его. Развернул.</p><p>Внутри было два листка.</p><p>Первый — Лилин. Торопливый, неровный, совсем не похожий на её обычный аккуратный почерк. Буквы прыгали. Одна строка была зачёркнута.</p><p>«Гарри. Он пришёл ко мне сегодня вечером. В десять. Постучал в окно — я думала, это ветка. Он не стал заходить. Он попросил отправить тебе это. Сразу. С моей совой. Он сказал — ты поймёшь.</p><p>У него разбита губа. И рукав порван. Он сказал, что упал.</p><p>Гарри, что это значит? Он не сказал. Он просто ушёл. Обратно. Туда.</p><p>Пожалуйста, ответь сразу.</p><p>Л.»</p><p>Второй листок был сложен вчетверо. Маленький. Клочок, вырванный из какой-то тетради, — магловской, в клетку. Гарри развернул его.</p><p>На нём было одно слово. Написанное узким, острым, мелким почерком, наклонённым влево. Почерком, который он видел тысячу раз — на полях учебника Принца-полукровки, на доске в подземелье, на пергаментах с оценкой «Тролль».</p><p>Чернила были размыты. Не дождём — дождь до листка не дошёл, листок был внутри конверта. Размыты как-то иначе. В одном месте. Посередине слова. Как будто на него что-то капнуло.</p><p>«Котёл».</p><p>Гарри встал.</p><p>Он не помнил, как надел брюки. Как натянул свитер. Как сунул палочку в карман. Он помнил только, что стоял на лестнице, на середине пролёта, и кричал — не громко, но так, что голос эхом ушёл вниз, в тёмный холл, и дальше, в коридор, где была спальня Флимонта и Юфимии:</p><p>— Сэр! Сэр! Он написал!</p><p>Внизу, в темноте, открылась дверь.</p><p>[Квест (Узловой) «Паучий тупик»: АКТИВИРОВАН.]</p><p>[Кодовое слово получено.]</p><p>[Время: 23:41.]</p><p>[Комментарий: он написал, Гарри. Сам.]</p><p>[Иди.]</p></section><section><title><p>Глава 2. Котёл</p></title><p>Флимонт Поттер не задал ни одного вопроса.</p><p>Он вышел в коридор в полосатой пижаме и в халате, накинутом на одно плечо, — огромный, взлохмаченный, с серебряными волосами, стоящими дыбом, как у Гарри, — посмотрел на мальчика на лестнице, на мятый листок в его руке, на маленькую мокрую сову, сидевшую у него на плече, — и сказал:</p><p>— Где?</p><p>— Коукворт, сэр. Паучий тупик. Последний дом.</p><p>— Сколько миль?</p><p>— Сто. Может, сто двадцать.</p><p>Флимонт кивнул. Повернулся к двери спальни.</p><p>— Фими, — сказал он. — «Бентли».</p><p>— Я слышала, — ответила темнота за дверью. Голос Юфимии был спокойным и совершенно не сонным, как будто она лежала и ждала этого всю ночь. — Пять минут. Мне нужна сумка.</p><p>— Тебе не обязательно…</p><p>— Флимонт. — Пауза. — Ты собираешься ехать ночью в магловский город, к магловскому мужчине, который разбил ребёнку губу. Ты собираешься говорить с ним вежливо, потому что ты всегда говоришь вежливо. А он будет пьян, потому что они всегда пьяны в такие ночи. — Ещё пауза. — Мне нужна сумка.</p><p>Флимонт посмотрел на Гарри. Пожал плечами. Так пожимают плечами мужчины, тридцать лет женатые на женщинах, которые всегда правы.</p><p>— Пять минут, — сказал он. — Одевайтесь, мистер Певерелл. Теплее. Над Пеннинами дождь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они вышли во двор через четыре минуты.</p><p>Дождя здесь ещё не было. Небо над пустошью было чистым, звёздным, тихим. Но с запада, из-за дальних холмов, наползало что-то тёмное и сплошное, и в нём время от времени беззвучно вспыхивало — далеко, так далеко, что гром не долетал.</p><p>«Бентли» стоял в каретном сарае. Тёмно-зелёный, длинный, сверкающий даже в темноте, с серебряной фигуркой на капоте — не крылатой богиней, как у магловских машин, а маленьким серебряным гиппогрифом, расправившим крылья. Флимонт распахнул дверцу. Сел за руль. «Бентли» под ним заметно осел.</p><p>Юфимия села рядом. С сумкой на коленях. Сумка была той самой — огромной, бесформенной, тёмно-коричневой, из которой на слушании в Визенгамоте она не выпускала рук. Гарри впервые подумал, что, может быть, там лежат не только носовые платки.</p><p>Он сел сзади.</p><p>И сразу понял, что сзади он не один.</p><p>Это было не звуком. Не запахом. Это было… как будто воздух на соседнем сиденье был чуть гуще. Чуть тише. Как будто кусок пространства рядом с ним задерживал дыхание. И ещё — едва заметно, на самом краю зрения, там, куда не смотришь, — что-то мерцало. Серебристо-серое. Живое. Как дышат угли в погасшем камине.</p><p>Мантия.</p><p>Она всегда так делала рядом с ним. Весь прошлый год. Под подушкой у Джеймса в спальне, в сундуке, в кармане — она начинала светиться, едва Гарри оказывался ближе чем в десяти шагах. Дамблдор говорил, что хочет понять почему. Гарри не знал. Он только чувствовал: она его помнит. Сто десять лет она была его. Она помнит.</p><p>И сейчас она лежала на соседнем сиденье. На ком-то.</p><p>Гарри посмотрел прямо перед собой. На затылок Флимонта. На седой узел Юфимии.</p><p>Ничего не сказал.</p><p>[Обнаружено: Мантия-невидимка (Дар). Пользователь под ней: Джеймс Поттер.]</p><p>[Состояние пользователя: затаил дыхание. Очень плохо затаил.]</p><p>[Комментарий: ты ничего не скажешь?]</p><p>«Нет», — подумал Гарри.</p><p>[Почему?]</p><p>«Потому что ему надо это увидеть».</p><p>Пауза.</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Записала.]</p><p>Флимонт нажал серебряную кнопку на приборной панели.</p><p>«Бентли» вздрогнул всем своим длинным зелёным телом — и стал прозрачным. Не невидимым, как Мантия, — прозрачным, как стекло, как вода в ручье: Гарри видел сквозь пол собственные ноги, а под ними — мокрую траву двора, гравий, корни старого вяза. Потом он нажал вторую кнопку. И двор поплыл вниз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Над Пеннинами был дождь.</p><p>Он ударил в лобовое стекло, едва они поднялись над первой грядой холмов, — сплошной, косой, холодный, — и мир за окнами исчез. Ни звёзд. Ни огней. Только серая, ревущая, хлещущая темнота, в которой время от времени вспыхивали молнии — и тогда на секунду становились видны облака, огромные, рваные, клубящиеся, и где-то далеко внизу — чёрные спины холмов, блестящие от воды.</p><p>«Бентли» трясло. Флимонт держал руль обеими руками, чуть наклонившись вперёд, и гудел себе под нос что-то бодрое и немелодичное. Юфимия сидела прямо, как на слушании. Её губы шевелились — Гарри не сразу понял, что она считает. Минуты? Мили?</p><p>— Сорок минут, — сказал Флимонт, не оборачиваясь. — Может, тридцать пять. Если ветер будет попутным. — Пауза. — Мистер Певерелл. Расскажите мне о нём. О том человеке. Всё, что знаете.</p><p>Гарри рассказал.</p><p>Он рассказал не всё. Он не рассказал про воспоминание в омуте памяти — про мужчину с крючковатым носом, орущего на съёжившуюся женщину, и мальчика, плачущего в углу. Он не рассказал, откуда знает. Он рассказал то, что мог знать мальчик, который год учился с Северусом в одной школе и иногда видел, как тот закатывает рукава. Тобиас Снейп. Магл. Работал на ткацкой фабрике — на той самой, с высокой трубой у реки. Фабрику закрыли в декабре. Он пьёт. Северус никогда не говорит о нём. Никогда. Только однажды, в больничном крыле, в бреду, после Голода, сказал: «Не надо, папа. Не надо, я уберу».</p><p>Флимонт слушал. Молча. Ровно. Не перебивая.</p><p>Когда Гарри замолчал, он долго ничего не говорил. Только руки на руле — огромные, с пятнами от реактивов — сжались чуть сильнее.</p><p>— А мать? — спросила Юфимия.</p><p>— Эйлин. Эйлин Принц. — Гарри помолчал. — Ведьма. Чистокровная. Из старой семьи. Она… она за него вышла. Против воли родителей. Её выгнали из дома. Ей… ей запрещено колдовать. Он не разрешает. — Пауза. — Мне кажется, она давно не брала в руки палочку.</p><p>— Принц, — повторила Юфимия задумчиво. — Принц. Я знала её мать. Валентину Принц. Мы вместе стажировались в Мунго, в тридцать третьем. — Пауза. — Валентина была очень гордой. Очень. Когда её дочь вышла за магла, она сказала на приёме у Блэков, что у неё больше нет дочери. Громко. Чтобы слышали.</p><p>— И слышали? — спросил Флимонт.</p><p>— Все слышали, — сказала Юфимия. — Вальбурга потом месяц пересказывала. — Её голос был совершенно ровным. — Валентина умерла в шестьдесят восьмом. Одна. В том огромном пустом доме в Гемпшире. Говорят, домовые эльфы нашли её только через три дня.</p><p>Дождь хлестал по стеклу.</p><p>На заднем сиденье, рядом с Гарри, кто-то очень тихо, очень сдавленно шмыгнул носом.</p><p>Флимонт не обернулся. Юфимия не обернулась.</p><p>Но Гарри видел — в зеркале заднего вида, на мгновение, когда вспыхнула молния, — как Флимонт поднял глаза. Посмотрел в зеркало. На пустое заднее сиденье рядом с Гарри. Задержал взгляд.</p><p>И снова стал смотреть на дорогу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Коукворт появился внезапно.</p><p>Дождь кончился — так же резко, как начался, будто кто-то наверху закрыл кран, — и облака разошлись, и под ними, в долине, в мокрой оранжевой дымке уличных фонарей, лежал город. Маленький. Серый. Плоский. Ряды одинаковых кирпичных домов, тянущихся вдоль реки, как зубы в старом рту. Река — тёмная, медленная, с маслянистыми разводами, отражающими фонари. Мост. И над всем этим — труба. Высокая, кирпичная, закопчённая труба ткацкой фабрики, мёртвая, без дыма, торчащая в небо, как палец, которым кому-то грозят.</p><p>— Мост, — сказал Гарри. — Сэр, там мост. За ним — налево.</p><p>«Бентли» пошёл вниз.</p><p>Они сели на пустыре у реки. В тени разрушенной кирпичной стены, за которой когда-то, наверное, был склад. Под колёсами чавкнула грязь. Флимонт нажал кнопку — «Бентли» перестал быть прозрачным, — потом другую — и машина снова стала прозрачной, но по-другому: теперь Гарри видел её, а маглы, если бы шли мимо, не увидели бы. Маглов не было. Была половина первого ночи.</p><p>У моста стояли двое.</p><p>Высокий мужчина в мокром плаще, с зонтом. И девочка рядом с ним — в жёлтом дождевике с капюшоном, из-под которого выбивались рыжие волосы.</p><p>Лили увидела его, едва он вылез из машины. Она не побежала — она рванулась, как рвётся собака с поводка, и только отец удержал её за плечо. Тогда она просто стояла и смотрела. И Гарри, подходя ближе, видел её лицо в свете фонаря — белое, с красными глазами, с закушенной губой.</p><p>— Гарри, — сказала она. — Гарри. Он не отвечает. Я ходила туда. Два раза. Я стучала. Он не отвечает.</p><p>— Она не спала, — сказал мистер Эванс. Тихо. Виновато. Как будто это было его упущение. — Я не мог отпустить её одну. Ночью. — Он посмотрел на Флимонта. На огромного седого человека в старомодном пальто поверх пижамы — Флимонт так и не переоделся, только накинул пальто. На Юфимию с её сумкой. — Вы… вы родители Гарри? Опекуны?</p><p>— Флимонт Поттер, — сказал Флимонт. И протянул руку. — Очень рад, мистер Эванс. Ваша дочь пишет нашему сыну раз в неделю и каждый раз ставит ему двойку за орфографию. Красными чернилами. Он потом показывает нам и жалуется. — Пауза. — Мы её за это очень любим.</p><p>Мистер Эванс моргнул. Пожал протянутую руку. И вдруг — в первый раз — чуть-чуть улыбнулся.</p><p>— Пойдёмте, — сказал Флимонт. — Мистер Певерелл, ведите.</p><p>— Я пойду с вами, — сказала Лили.</p><p>— Нет, — сказали одновременно Гарри, Флимонт, Юфимия и мистер Эванс.</p><p>Лили открыла рот. Закрыла. Посмотрела на них всех по очереди — на четырёх взрослых, из которых один был одиннадцатилетним, — и Гарри увидел, как у неё дрожит подбородок.</p><p>— Лили, — сказал он. Тихо. — Он не хотел бы, чтобы ты видела. Ты знаешь.</p><p>Она смотрела на него долго.</p><p>Потом кивнула. Коротко. Резко. И отвернулась к реке.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Паучий тупик был последней улицей перед рекой.</p><p>Он был таким же, каким Гарри его помнил — по воспоминаниям, по рассказам, по одной ночи в шестнадцать лет, когда он стоял у этих самых дверей в мыслях Снейпа, — и в то же время другим. Моложе. Не так разрушен. Фонари ещё горели, через один. На подоконниках ещё стояли горшки с геранью. Где-то за стеной играло радио, тихо, что-то медленное, саксофон.</p><p>Последний дом был тёмным.</p><p>Нет, не совсем. На втором этаже, в окне, — слабый свет. Не лампа. Свеча.</p><p>Гарри остановился у двери. Посмотрел на неё. Старая, облупленная, с медной ручкой, позеленевшей от сырости. Номер — когда-то белая цифра на чёрном, — наполовину стёрся.</p><p>Он поднял руку. Чтобы постучать.</p><p>И остановился.</p><p>За дверью — внизу, на первом этаже, — кто-то говорил. Громко. Невнятно. Мужской голос. Хриплый. Пьяный. Он говорил и говорил, монотонно, без пауз, как говорят люди, которые уже давно говорят сами с собой, — и время от времени срывался на крик. А потом снова — бормотание.</p><p>«…думаешь, я не знаю… думаешь, я дурак… эти ваши… эти ваши палки… я тебе покажу палку… я двадцать лет на этой фабрике… двадцать лет… а они… а ты…»</p><p>И что-то разбилось. Стекло. Бутылка, наверное.</p><p>Гарри постучал.</p><p>Бормотание стихло.</p><p>Тишина. Долгая. Потом — шаги. Тяжёлые, неровные, шаркающие. Скрип половиц. Дверь распахнулась — так резко, что ударилась о стену.</p><p>Тобиас Снейп был не таким, каким Гарри его запомнил.</p><p>В воспоминаниях — в омуте, в чужой памяти — он был огромным. Громадой. Тенью, нависающей над маленьким мальчиком в углу. А на самом деле он был невысоким. Худым. Сутулым. В растянутой майке, в подтяжках, спущенных с плеч. С длинным, крючковатым носом — тем самым носом, который через двадцать лет будет у его сына, — и с маленькими, мутными, налитыми кровью глазами. Небритый. С седой щетиной. Ему было, наверное, лет сорок. Выглядел он на шестьдесят.</p><p>Он смотрел на Гарри. Вниз. С недоумением.</p><p>— Ты кто? — сказал он. Язык заплетался. — Ты… ты что тут… ночью…</p><p>Потом он поднял глаза. Увидел Флимонта за спиной Гарри. Огромного. В старомодном пальто поверх полосатой пижамы. С серебряными волосами, стоящими вокруг головы облаком.</p><p>И его лицо изменилось.</p><p>Гарри видел это сотни раз. На допросах. В переулках. В дверях квартир, куда он приходил аврором. Лицо мелкого, злого, испуганного человека, который вдруг видит перед собой кого-то, кто больше него. Не страх. Ещё не страх. Что-то до страха. Ненависть, которая ещё не решила, броситься ей или спрятаться.</p><p>— А, — сказал Тобиас Снейп. Медленно. — А. Понятно. — Его губы растянулись в кривой, неприятной ухмылке. — Это из этих. Из её. Из этих ваших. — Он шагнул назад, в тёмную прихожую, не отпуская двери. — Эйлин! Эйлин, твои пришли! Из твоего этого… из твоего цирка! — Пауза. — Пришли за своим уродцем, да? Ну так забирайте! Забирайте! Мне не жалко!</p><p>— Добрый вечер, мистер Снейп, — сказал Флимонт.</p><p>Он сказал это спокойно. Вежливо. Негромко. Тем же голосом, каким полчаса назад сказал мистеру Эвансу «очень рад». И Гарри вдруг понял, что Флимонт — огромный, гулкий, раскатисто хохочущий Флимонт, — умеет говорить очень тихо. Так тихо, что эта тишина заполняла собой весь дверной проём.</p><p>— Меня зовут Флимонт Поттер, — продолжал он. — Я торгую средством для волос. — Пауза. — Мой сын учится в одной школе с вашим. Мы хотели бы пригласить Северуса погостить у нас. Недели две. Может быть, до конца лета. — Ещё пауза. — Если вы не возражаете.</p><p>Тобиас смотрел на него.</p><p>— Средство для волос, — повторил он. И вдруг захохотал. Хрипло. Лающе. Неприятно. — Средство для волос! В час ночи! В пижаме! — Он перестал смеяться. Так же резко. — Пошёл вон.</p><p>— Мистер Снейп…</p><p>— Пошёл вон, я сказал! — Тобиас качнулся вперёд. Его лицо налилось кровью. — Думаете, я не знаю, кто вы? Думаете, я не вижу? Вы — её. Её порода. Вы все одинаковые. Приходите. В мой дом. Смотрите на меня — вот так, вот так, как ты сейчас смотришь, — как на грязь. — Его голос сорвался на визг. — Двадцать лет! Двадцать лет она так на меня смотрит! А потом этот… этот… — Он ткнул пальцем куда-то назад, в темноту, вверх по лестнице. — Он теперь тоже так смотрит! Мой сын! Мой! Двенадцать лет — и смотрит, как на грязь! Это вы его научили! Вы! Вашей вашей… школой!</p><p>Наверху, на лестнице, скрипнула ступенька.</p><p>Гарри поднял глаза.</p><p>На площадке второго этажа, в тусклом свете свечи, стояла женщина. Худая. Бледная. С длинным лицом. С чёрными волосами, гладко зачёсанными назад. В старом сером платье. Она стояла очень прямо — так стоят люди, которые когда-то давно учились стоять прямо, и это осталось в них, когда всё остальное ушло.</p><p>Эйлин Принц.</p><p>А за её спиной, на ступеньку выше, — мальчик. Тощий. Бледный. С чёрными волосами, падающими на лицо. В пижаме, которая была ему мала. С разбитой губой — нижней, слева, распухшей и тёмной от запёкшейся крови. И с синяком на скуле. Свежим. Ещё не почерневшим — багровым.</p><p>Северус смотрел вниз. На Гарри. На Флимонта.</p><p>И на его лице было выражение, которое Гарри не забудет никогда. Ни в этой жизни, ни в какой другой. Не облегчение. Не благодарность. Не страх.</p><p>Стыд.</p><p>Огромный, всепоглощающий, сжигающий стыд. Как будто его раздели догола и выставили на площади. Как будто всё, что он прятал, — рукава, которые он никогда не закатывал выше локтя, слово «упал», которое он говорил Лили, тетрадки, которые он носил в школу перевязанными бечёвкой, потому что сумку отец пропил, — всё это вдруг вывалилось наружу, прямо на порог, прямо под ноги огромному седому человеку из чистокровной семьи.</p><p>Северус развернулся. Чтобы уйти. Наверх. Обратно.</p><p>— Северус, — сказала Эйлин.</p><p>Он остановился.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тобиас шагнул к лестнице.</p><p>Он шагнул быстро — быстрее, чем Гарри ожидал от пьяного, — и его рука поднялась. Не на Эйлин. На Северуса. Мимо Эйлин, через перила, к мальчику на ступеньке. Пальцы скрючились, как когти. Схватить. За руку. За ворот. Потащить вниз. Показать этим, из цирка, что это — его. Его дом. Его сын. Его.</p><p>Гарри двинулся раньше, чем подумал.</p><p>Он не достал палочку. Он даже не подумал о палочке. Сто лет в аврорате — и тело помнило другое. Он шагнул в прихожую, между Тобиасом и лестницей, — маленький, на голову ниже перил, — и встал. Просто встал. Лицом к Тобиасу. Спиной к Северусу.</p><p>Рука Тобиаса остановилась в дюйме от его лица.</p><p>Нет. Не остановилась.</p><p>Её остановили.</p><p>Флимонт стоял рядом. Гарри не слышал, как он вошёл. Не видел, как он пересёк прихожую. Он просто был — рядом, огромный, заполняющий собой весь узкий коридор, — и его рука, широкая, тяжёлая, с пятнами от реактивов, лежала на запястье Тобиаса Снейпа.</p><p>Просто лежала. Не сжимала. Не выкручивала. Лежала.</p><p>— Не надо, — сказал Флимонт. Тихо.</p><p>Тобиас дёрнулся. Раз. Другой. Рука Флимонта не шевельнулась. Как будто запястье Тобиаса попало в камень.</p><p>— Пусти, — прохрипел Тобиас.</p><p>— Не надо, мистер Снейп, — повторил Флимонт. Ещё тише. — Пожалуйста.</p><p>Они стояли так — секунду, две, пять. Пьяный, злой, худой человек в растянутой майке и огромный седой человек в пальто поверх пижамы. И Гарри, стоявший между ними и лестницей, видел лицо Тобиаса совсем близко. Видел, как ненависть в нём борется с чем-то другим. Как она сначала растёт, раздувается, наливается кровью, — а потом вдруг, без перехода, начинает оседать. Как оседает пена в кружке. Как оседает тесто, если хлопнуть дверью.</p><p>Тобиас Снейп вдруг стал очень маленьким.</p><p>Он перестал дёргаться. Его рука обмякла в руке Флимонта. Плечи опустились. Он посмотрел на свою руку — на огромную ладонь, лежащую на его запястье, — потом на Флимонта. Снизу вверх.</p><p>— Я на фабрике двадцать лет, — сказал он. Тихо. Хрипло. Совсем другим голосом. — Двадцать лет. С четырнадцати. Мой отец там. Его отец. — Пауза. — А в декабре пришли люди в костюмах. И сказали — всё. Нерентабельно. Индия дешевле. — Он смотрел на Флимонта, и в мутных налитых кровью глазах стояли слёзы. — Индия. Я Индию на карте не найду. А она дешевле. — Ещё пауза. — Мне сорок один год. Кто меня возьмёт? Куда? — Он засмеялся. Жалко. Беззвучно. — А она смотрит. И он смотрит. Они могут — вот так. — Он щёлкнул пальцами свободной руки. — Могут. Я видел. Она раньше… она раньше могла посуду вымыть, не вставая. Цветы на подоконнике… зимой… А я не могу. Ничего не могу. Даже работу. — Его голос сорвался. — Даже работу.</p><p>Флимонт молчал.</p><p>Потом медленно отпустил его запястье.</p><p>Тобиас не ударил. Не замахнулся. Он стоял, опустив руки, в узкой тёмной прихожей своего дома, — и плакал. Некрасиво. По-мужски. Морщась, сжимая губы, отворачиваясь, как будто плакать было стыднее, чем бить.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Он знал этот тип. Знал сотни раз. Он видел их на допросах — маглов и волшебников, всё равно, — маленьких злых людей, которые били тех, кто меньше, потому что не могли ударить тех, кто больше. Он знал, что слёзы ничего не значат. Что завтра утром Тобиас Снейп проснётся с больной головой, и стыд превратится в злость, и злость найдёт, на кого вылиться. Он знал это. Он был аврором тридцать лет.</p><p>И ещё он знал — тоже по тридцати годам, — что это не всё. Что в каждом из них, даже в самых худших, было что-то ещё. Что-то, что было до. До фабрики. До бутылки. До того, как мир стал слишком большим, а они — слишком маленькими.</p><p>«Он учил меня кататься на велосипеде», — вдруг вспомнил он. Чужим голосом. Голосом Снейпа. Взрослого. Сорокалетнего. Сказанным однажды — один раз, — в каком-то разговоре, которого Гарри никогда не слышал, но который почему-то помнил. Портрет? Омут? Нет. Не помнил.</p><p>[…]</p><p>[Это не твоя память, Гарри.]</p><p>[Это — из-за двери. Обрывок.]</p><p>[Я не знаю, откуда он.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Эйлин спустилась по лестнице.</p><p>Медленно. Держась за перила. С прямой спиной. Она прошла мимо Северуса — коснулась его плеча, мимоходом, на одну секунду, — мимо Гарри. Мимо Тобиаса, который стоял, отвернувшись к стене, и плакал. Остановилась перед Флимонтом.</p><p>Посмотрела на него. Снизу вверх. Тёмными, глубоко запавшими, очень усталыми глазами.</p><p>— Мистер Поттер, — сказала она. Голос был низким. Ровным. С тем выговором, который Гарри слышал у Блэков и у Малфоев: старым, медленным, аристократическим. Выговором, которого двадцать лет в Паучьем тупике так и не смогли из неё вытравить. — Флимонт Поттер. «Простоблеск».</p><p>— Совершенно верно, миссис Снейп.</p><p>— Моя мать пользовалась вашим средством, — сказала Эйлин. — До самой смерти. Она говорила, что это единственное, что изобрели за последние сто лет, что не стыдно поставить на туалетный столик. — Пауза. — Она не знала, что я знаю. Мне написал её эльф. После. — Ещё пауза. — Он написал, что на её туалетном столике нашли флакон вашего средства и мою детскую фотографию.</p><p>Флимонт молчал.</p><p>Эйлин повернулась к Юфимии, стоявшей в дверях.</p><p>— Юфимия Поттер, — сказала она. — Урождённая Флинт. Вы стажировались с моей матерью.</p><p>— Стажировалась, — сказала Юфимия. Тихо. — Она была лучшей на курсе. Она могла срастить перелом за восемь секунд. Я до сих пор не могу быстрее двенадцати.</p><p>Эйлин кивнула. Медленно. Как будто это было очень важное подтверждение.</p><p>Потом повернулась к сыну.</p><p>— Северус, — сказала она. — Спустись.</p><p>Северус не двинулся.</p><p>— Северус.</p><p>Он спустился. По одной ступеньке. Медленно. Глядя в пол. Остановился рядом с матерью. Не глядя ни на кого. Ни на Гарри. Ни на Флимонта. Ни на отца у стены.</p><p>Эйлин прошла на кухню.</p><p>Гарри видел её через открытую дверь. Маленькую, тесную, грязную магловскую кухню с облупленной плитой, с треснувшей раковиной, с осколками бутылки на линолеуме. Эйлин подошла к буфету. Открыла верхнюю дверцу. Достала жестяную банку — старую, помятую, с выцветшей надписью «Мука». Сняла крышку.</p><p>И вытащила из муки палочку.</p><p>Длинную. Тёмную. Тонкую. Покрытую белой мучной пылью, как инеем.</p><p>Тобиас у стены повернул голову. Увидел. Его лицо дёрнулось — но он ничего не сказал. Ничего не сделал. Просто смотрел.</p><p>Эйлин стряхнула муку. Медленно провела пальцами по палочке — от рукояти к кончику, — как гладят кошку, которую не видели много лет. Подержала. Её пальцы дрожали.</p><p>Потом она подняла палочку.</p><p>— Эпискеи, — сказала она.</p><p>Северус вздрогнул. Его разбитая губа — распухшая, тёмная — дёрнулась, будто от холода. И стала обычной. Розовой. Целой. Только капля засохшей крови осталась в уголке рта.</p><p>— Тергео, — сказала Эйлин. Капля исчезла.</p><p>Она провела палочкой ещё раз — над скулой, над багровым синяком. Синяк побледнел. Стал жёлтым. Зелёноватым. Почти исчез.</p><p>[Эйлин Снейп (Принц). Ядро: истощение (хроническое, от неиспользования). Контроль: высокий (сохранён).]</p><p>[Комментарий: она не колдовала очень давно. Годы. Ядро ослабло, как мышца, которой не пользуются.]</p><p>[Но руки помнят.]</p><p>[Руки всегда помнят.]</p><p>Она опустила палочку. Посмотрела на сына. Долго. Потом подняла палочку снова — и коротким, резким, совершенно уверенным движением, без единого слова, указала куда-то наверх. На лестницу. На второй этаж.</p><p>Наверху что-то стукнуло. Зашуршало. Захлопали дверцы. Что-то тяжёлое проехало по полу.</p><p>По лестнице, сам собой, подпрыгивая на ступеньках, спустился чемодан. Старый, потёртый, перевязанный верёвкой. Остановился у ног Северуса.</p><p>[Заклинание: «Пак» (Pack). Невербальное.]</p><p>[Комментарий: невербальное, Гарри. После стольких лет. Она очень сильная.]</p><p>[Была.]</p><p>— Две недели, — сказала Эйлин. Не Флимонту — Северусу. — Две недели, Северус. Может быть, больше. Если миссис Поттер позволит. — Пауза. — Ты будешь вести себя прилично. Ты будешь говорить «спасибо» и «пожалуйста». Ты будешь мыть руки перед едой. — Ещё пауза. — И ты не будешь ничего взрывать в лаборатории мистера Поттера.</p><p>— Мама…</p><p>— Не будешь.</p><p>Северус смотрел на неё. Его губы — уже целые — дрожали.</p><p>— А ты? — спросил он. Шёпотом. Так тихо, что Гарри едва расслышал. — Мама. А ты?</p><p>Эйлин долго молчала.</p><p>— Я здесь, — сказала она наконец. — Я дома. — Она посмотрела на Тобиаса, который всё стоял у стены, опустив голову. Посмотрела без ненависти. Без жалости. Просто — посмотрела. — Я замужем, Северус. Это мой дом. — Пауза. — Иди.</p><p>Северус не двинулся.</p><p>Тогда Юфимия Поттер прошла через прихожую. Мимо Флимонта. Мимо Гарри. Остановилась перед Эйлин. Открыла свою огромную бесформенную сумку — и Гарри увидел, мельком, что внутри действительно не только носовые платки: склянки, свёртки, бинты, серебряные инструменты в кожаном чехле, — и достала оттуда пуговицу.</p><p>Обычную. Костяную. С четырьмя дырочками. Такую, какие пришивают к пальто.</p><p>— Миссис Снейп, — сказала Юфимия. — Эйлин. — Пауза. — Если понадобится — днём, ночью, когда угодно, — сожмите её в кулаке. И скажите «Хэмблдон».</p><p>Эйлин посмотрела на пуговицу.</p><p>— Портал, — сказала она. — Незарегистрированный.</p><p>— Совершенно незарегистрированный, — согласилась Юфимия. — Флимонт, конечно, страшно возмущён. Он законопослушный человек.</p><p>— Страшно, — подтвердил Флимонт из прихожей. — Я потом напишу на себя жалобу.</p><p>Эйлин смотрела на пуговицу долго.</p><p>Потом протянула руку. Взяла. Сжала в кулаке — не так, чтобы сработало, а так, как держат что-то, что боятся уронить.</p><p>Сунула в карман старого серого платья.</p><p>— Благодарю, — сказала она.</p><p>Одно слово. Ровное. Холодное. Аристократическое.</p><p>А потом — Гарри видел — её подбородок дрогнул. Едва-едва. На долю секунды.</p><p>И снова стал неподвижным.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили ждала у моста.</p><p>Она увидела их издалека — четыре фигуры под фонарём, огромную, маленькую, ещё одну маленькую и совсем тощую, с чемоданом, перевязанным верёвкой, — и не двинулась с места. Только сжала руку отца.</p><p>Северус остановился в десяти шагах от неё.</p><p>Он не поднимал головы. Стоял, вцепившись в ручку чемодана, и смотрел на мокрый асфальт.</p><p>Лили подошла сама. Медленно. Остановилась рядом. Посмотрела на его губу — целую. На скулу — с жёлто-зелёной тенью от синяка. На его руки на ручке чемодана.</p><p>— Ты упал, — сказала она.</p><p>— Упал, — сказал Северус.</p><p>— С лестницы.</p><p>— С лестницы.</p><p>Лили молчала. Потом протянула руку — и поправила ему воротник. Сбившийся, перекрученный воротник старой куртки, надетой поверх пижамы. Аккуратно. Как поправляют воротник маленькому брату перед школой.</p><p>— Пиши, — сказала она. — Каждый день. Слышишь? Моя сова прилетит к Поттерам, и если от тебя не будет письма — я приеду сама. На автобусе. Я узнала. Три пересадки. — Пауза. — Я приеду, Сев.</p><p>Северус поднял голову.</p><p>Посмотрел на неё. Долго. И Гарри, стоявший чуть позади, видел его лицо в свете фонаря. И видел, как стыд на этом лице медленно, очень медленно — не исчезает, нет, — отступает. На шаг. На полшага. Освобождая место для чего-то другого.</p><p>— Буду, — сказал он.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В «Бентли» Северус сел сзади. Рядом с Гарри. Как можно дальше от него — прижавшись к дверце. Чемодан — на коленях. Обеими руками.</p><p>Флимонт нажал кнопку. «Бентли» поднялся. Коукворт поплыл вниз — фонари, река, мёртвая труба фабрики, — и исчез в облаках.</p><p>Минут десять все молчали.</p><p>Потом Флимонт сказал — не оборачиваясь, ровно, будничным голосом, каким говорят о погоде:</p><p>— Джеймс.</p><p>Тишина.</p><p>— Джеймс, — повторил Флимонт. — Я знаю, что ты здесь. Я слышал, как ты сопишь, с самого Тирска. — Пауза. — Сними Мантию, пожалуйста. Мистер Снейп имеет право знать, кто едет с ним в одной машине.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — между Гарри и Северусом, на пустом месте посередине заднего сиденья, — воздух дрогнул. Серебристо-серая ткань соскользнула, как вода, — и под ней оказался Джеймс Поттер. В пижаме. В свитере поверх пижамы. В очках, съехавших набок. С красными глазами и мокрыми щеками.</p><p>Северус дёрнулся. Так, что ударился головой о стекло.</p><p>Он смотрел на Джеймса. И Гарри видел, как его лицо — только-только начавшее оттаивать — снова каменеет. Быстро. Страшно. Как замерзает вода в корыте под Глациусом. Белеет. Покрывается инеем.</p><p>— Ты, — сказал Северус. Голос был тихим. Совсем тихим. — Ты. Был. Там.</p><p>Джеймс открыл рот.</p><p>— Ты был там, — повторил Северус. — Ты видел. Ты всё видел. — Его пальцы на ручке чемодана побелели. — Поттер. Если ты кому-нибудь… если ты хоть одному человеку… хоть Блэку… хоть…</p><p>— Не скажу, — сказал Джеймс.</p><p>— Если ты…</p><p>— Не скажу, — повторил Джеймс. Громче. — Никому. Никогда. Ни Сириусу. Ни Римусу. Ни Питеру. Никому. — Он вытер нос рукавом свитера. — Клянусь.</p><p>Северус смотрел на него.</p><p>— Почему? — спросил он. Это прозвучало не как вопрос. Как обвинение. — Почему, Поттер? Ты же… ты же весь год… «Нюниус»… ты же только и ждал… ты же…</p><p>— Потому что, — сказал Джеймс.</p><p>— Это не ответ.</p><p>— Это ответ. — Джеймс вдруг разозлился. Его лицо покраснело. Очки съехали ещё сильнее. — Это ответ, Снейп! Потому что! Потому что я не знал! Ясно? Я не знал, что у тебя… что у вас… что так бывает! — Он задыхался. — Я думал, ты просто… просто противный! Просто так! Сам по себе! Я думал, ты… а у тебя… а он…</p><p>Он замолчал. Отвернулся к окну. Плечи у него тряслись.</p><p>Северус смотрел на его затылок.</p><p>В машине было тихо. Только мотор гудел. Ровно. Низко. Как гудит большой зверь, когда спит.</p><p>— Он не всегда такой, — сказал Северус вдруг.</p><p>Джеймс не обернулся.</p><p>— Он раньше… — Северус помолчал. Смотрел на свои руки на чемодане. — Когда я был маленький. Он учил меня кататься на велосипеде. На пустыре у реки. Он держал сзади, за седло, и бежал, и говорил: «Я держу, Сев, я держу». — Пауза. — А потом я оглянулся, а он не держал. Он стоял далеко. Он отпустил. Давно. А я ехал сам. — Ещё пауза. — Он смеялся. Он тогда смеялся. Громко. Как твой отец.</p><p>Юфимия на переднем сиденье опустила голову.</p><p>Флимонт смотрел прямо перед собой. На облака. На звёзды над облаками. Его руки на руле были неподвижны.</p><p>— Я знаю, что он не всегда такой, — сказал Джеймс в стекло. Хрипло. — Я видел. Как он плакал.</p><p>Северус ничего не ответил.</p><p>Минут через двадцать Джеймс полез в карман пижамы. Достал что-то. Протянул — не глядя, через плечо, в сторону Северуса.</p><p>Шоколадная лягушка. Помятая. В смятой обёртке.</p><p>Северус смотрел на неё.</p><p>— Возьми, — сказал Джеймс. Всё так же глядя в окно. — Последняя. Я её с Рождества берёг. Там, наверное, карточка с Дамблдором. У меня их уже шесть.</p><p>Северус смотрел на лягушку ещё секунду.</p><p>Потом взял.</p><p>Не съел. Не открыл. Просто взял — и сжал в кулаке. Как его мать сжала пуговицу.</p><p>[Узел (средний): «Под деревом у озера» (1976).]</p><p>[Вес: значительно снижен.]</p><p>[Сопротивление: ███ → ███.]</p><p>[Комментарий: он взял лягушку, Гарри.]</p><p>[У Джеймса.]</p><p>[Я не знаю, что сказать. Я просто записываю.]</p><p>Гарри смотрел в окно. На облака. На звёзды.</p><p>Он ничего не делал. Он не сказал ни одного слова за всю обратную дорогу. Он только думал — что двадцать лет назад, нет, двадцать лет вперёд, в омуте памяти, он смотрел, как его отец висит над травой у озера с перевёрнутым Снейпом, и ненавидел отца. Впервые в жизни. И что ему потом, много лет спустя, сказал Сириус — на кухне, на площади Гриммо: «Он был идиотом, Гарри. Ему было пятнадцать. Он не знал».</p><p>«Он не знал».</p><p>Теперь — знал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они приземлились на рассвете.</p><p>Флорри стояла на крыльце. Конечно. С подносом. На подносе — четыре кружки какао, тарелка с тостами и — отдельно, на маленьком блюдце, с краю — горка овсяного печенья. Тёплого. Ещё пахнущего печкой.</p><p>Она посмотрела, как они выходят из машины. Флимонт. Юфимия. Джеймс — в пижаме, с Мантией через плечо, мокрой от росы. Гарри.</p><p>И Северус. Последним. С чемоданом, перевязанным верёвкой. В пижаме, которая была ему мала. С жёлто-зелёной тенью синяка на скуле.</p><p>Флорри посмотрела на него.</p><p>Её огромные зелёные глаза медленно прошлись по нему — сверху вниз. По волосам. По лицу. По пижаме. По чемодану. По голым лодыжкам, торчащим из коротких штанин. По тощим, острым, как у птенца, плечам.</p><p>— Молодой гость, — сказала она.</p><p>Северус застыл на ступеньке. Он смотрел на маленького домового эльфа в твидовом жилете так, как смотрят на что-то, чего никогда в жизни не видели. Гарри вдруг понял: может быть, и не видел. Эльфы были у Принцев. У Принцев, которых больше не было. Северус знал о них только из книг. И из рассказов матери.</p><p>— Молодой гость Северус, — повторила Флорри. Медленно. Как будто пробуя имя на вкус. — Флорри приготовила комнату. Синюю. Окно на восток. Солнце будет будить молодого гостя по утрам. Флорри повесила шторы потолще — если молодой гость не любит солнца. — Пауза. — Флорри нагрела воду. Ванна готова. Флорри положила полотенца. Три. Большие. — Ещё пауза. — Флорри испекла печенье.</p><p>Она протянула поднос. Не всем. Ему. Северусу. Отдельно. Блюдце с овсяным печеньем — на самом краю, ближе всего к нему.</p><p>Северус смотрел на печенье.</p><p>— Я… — сказал он. Голос сел. — Я не… Спасибо. Я не голоден.</p><p>Флорри посмотрела на его лодыжки. На плечи.</p><p>— Молодой гость голоден, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Тем же тоном, каким сообщала Гарри, что его кеды мокрые. — Молодой гость не ел два дня. Флорри видит. — Пауза. — Молодой гость возьмёт печенье. Сейчас. А потом пойдёт в ванну. А потом Флорри принесёт суп. В комнату. Чтобы никто не смотрел, как молодой гость ест. — Ещё пауза. — Молодые гости не любят, когда смотрят, как они едят. Флорри знает. Флорри сто двадцать лет в этом доме.</p><p>Северус стоял на ступеньке. С чемоданом в руках.</p><p>Потом медленно — очень медленно, будто боясь, что блюдце исчезнет, — протянул руку. Взял печенье. Одно.</p><p>Флорри не шевельнулась.</p><p>Он взял второе.</p><p>— Хорошо, — сказала Флорри. И повернулась к двери. — Ванна — на втором этаже, молодой гость. Направо. Флорри покажет. — Она уже уходила, когда добавила, не оборачиваясь: — И молодой гость снимет ботинки. Хозяйка не любит мокрых ботинок.</p><p>Северус посмотрел на свои ноги. На старые, разбитые, промокшие насквозь ботинки, надетые на босу ногу.</p><p>И Гарри увидел, как уголок его рта — того самого, который несколько часов назад был разбит, — дрогнул. Едва-едва.</p><p>Почти улыбка.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус пробыл в Хэмблдоне две недели. Потом ещё одну. Потом Юфимия написала Эйлин письмо, и Эйлин ответила одним словом — «Благодарю», — и он остался до конца июля.</p><p>Это были странные недели.</p><p>Он почти не разговаривал. Первые три дня — вообще не выходил из синей комнаты, только ел то, что приносила Флорри, и спал. Много. По двенадцать часов. По четырнадцать. Юфимия заходила к нему дважды в день, с сумкой, и выходила с поджатыми губами, и однажды Гарри слышал, как она сказала Флимонту на кухне, тихо, яростно: «Двенадцать лет, Флимонт. Двенадцать. И три старых перелома. Три. Ребро, запястье, ключица. Срослись сами. Криво».</p><p>Флимонт ничего не ответил. Только долго потом стоял у окна, глядя на пустошь.</p><p>На четвёртый день Северус вышел к завтраку. Сел на край скамьи. Как можно дальше от Джеймса. Ел быстро, не поднимая головы, как едят люди, которые привыкли, что еду могут отнять.</p><p>Джеймс смотрел на него через стол. Молча. Не шутил. Не дразнил. Даже не корчил рож. Просто смотрел. Иногда — подвигал к нему поближе тарелку с тостами.</p><p>Это было так непохоже на Джеймса, что Юфимия однажды пощупала ему лоб.</p><p>На пятый день Флимонт сказал:</p><p>— Мистер Снейп. Мне нужна помощь в лаборатории.</p><p>Северус поднял голову.</p><p>— Мне? — спросил он. С подозрением.</p><p>— Вам. — Флимонт намазал на тост масло. Толстым слоем. — Я варю новую партию. Для «Простоблеска». Там сорок ингредиентов, и двенадцать из них нужно добавлять, слушая. Не по часам. По звуку. — Пауза. — Мистер Певерелл, при всём моём уважении, слышит только, как взрывается его собственный котёл. Джеймс не слышит ничего, потому что всё время разговаривает. А мне шестьдесят три года, и у меня, как выяснилось, начинает садиться слух. — Он откусил тост. — Мне нужны молодые уши. Хорошие. Которые слышат, когда корень становится тише.</p><p>Северус смотрел на него. Долго.</p><p>— Вы шутите, — сказал он.</p><p>— Я никогда не шучу о зельях, мистер Снейп, — сказал Флимонт. — О жене — шучу. О Министерстве — шучу. О квиддиче — постоянно. — Пауза. — О зельях — никогда.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через неделю Флимонт пришёл на кухню поздно вечером, когда все уже ушли спать, и сел за стол напротив Юфимии, и долго молчал.</p><p>Гарри был там. Он спускался за водой и застыл в дверях, увидев их, — и Флимонт кивнул ему: «Садитесь, мистер Певерелл. Вы, кажется, в этом виноваты».</p><p>Гарри сел.</p><p>— Он мешает по часовой, — сказал Флимонт. — Всегда. Не думая. — Пауза. — Я сегодня нарочно переставил асфодель на полке. Подписал не той этикеткой. Поставил рядом с корнем мандрагоры — они на вид одинаковые, если толчёные. — Ещё пауза. — Он взял банку. Понюхал. Поставил обратно. Сказал: «Мистер Поттер, у вас асфодель в банке из-под мандрагоры. Это опасно. Кто-нибудь перепутает». — Флимонт покачал головой. — Он не посмотрел на цвет. Он понюхал. Через стекло. Через крышку. — Пауза. — Я сорок лет варю зелья, Фими. Я так не умею.</p><p>Юфимия налила ему чаю.</p><p>— А сегодня днём, — продолжал Флимонт, — он сидел в углу, у бронзового кольца, пока остывало, и что-то писал. На полях. В моей рабочей тетради. — Он полез в карман халата. Достал тетрадь — толстую, растрёпанную, в кожаной обложке, исписанную, перечёрканную, в пятнах. Раскрыл на заложенной странице. Положил на стол. Подвинул к Гарри. — Смотрите.</p><p>Гарри посмотрел.</p><p>На полях — между записью о температуре настоя и пометкой Флимонта «НЕ ЗАБЫТЬ: Фими — день рожд. — 14-го!!!» — мелким, острым, наклонённым влево почерком было написано:</p><p>«Если слышат — не думать. Если не слышат — думать вслух. Нужен шум. Не громкий. Внутри уха. Чтобы рядом стоящий слышал жужжание, а не слова. Как пчела в банке. Корень — muffle (англ.: глушить, обматывать). Окончание — для формы. Muffl— + —iato? Ударение на "а". Взмах — короткий, по кругу, против часовой (против — потому что отталкивает). Проверено: на Поттере. Работает. Он не понял, почему у него звенит в ушах».</p><p>И ниже, обведённое дважды:</p><p>«Muffliato».</p><p>Гарри смотрел на это слово.</p><p>На мелкий, острый, наклонённый влево почерк. На пятно от реактива рядом. На стрелочку, указывающую направление взмаха.</p><p>Он видел это слово однажды. Пятьдесят лет назад — нет, двадцать лет вперёд, — в старом, растрёпанном учебнике по зельеварению для шестого курса, на полях, тем же самым почерком. Учебник принадлежал Принцу-полукровке. Гарри тогда пользовался этим заклинанием весь год. Не зная, кто его придумал. Не зная, когда. Не зная, что придумал его двенадцатилетний мальчик, сидевший в углу бывшей конюшни у бронзового кольца для крылатых лошадей, — потому что за стеной слишком громко разговаривал Джеймс Поттер.</p><p>[Гримуар: обновлён.]</p><p>[«Мюффлиато (С. Снейп)». Память — 80. Доступно — 24.]</p><p>[Примечание: дата создания уточнена. 22 июля 1972 г. Хэмблдон.]</p><p>[Примечание: в исходной линии дата неизвестна.]</p><p>[Комментарий: ты присутствуешь при рождении заклинания, Гарри. Это редко. Это очень редко.]</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал Флимонт. — Вы понимаете, что это?</p><p>— Да, сэр, — сказал Гарри. Голос был хриплым. — Это заклинание.</p><p>— Это новое заклинание, — сказал Флимонт. — Новое. Которого не было. — Он смотрел на Гарри поверх очков. — Мерлин мой. Он изобрёл заклинание. От скуки. Потому что Джеймс мешал ему думать. — Пауза. — Ему двенадцать лет, Фими.</p><p>— Двенадцать с половиной, — сказала Юфимия.</p><p>— Двенадцать с половиной! — Флимонт хлопнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули. — Я в двенадцать с половиной изобретал только способы не делать домашнее задание!</p><p>— И ни одного не изобрёл, — сказала Юфимия.</p><p>— И ни одного не изобрёл, — согласился Флимонт. — Мерлинова борода.</p><p>Он закрыл тетрадь. Посидел. Посмотрел в окно — на тёмную пустошь, на звёзды.</p><p>— Я хочу его учить, — сказал он вдруг. Очень тихо. Совсем другим голосом. — Фими. Я хочу его учить. Не так, как тех троих. По-настоящему. Всему, что знаю. — Пауза. — Мне шестьдесят три. Я не знаю, сколько у меня осталось. Пять лет. Десять. — Он не смотрел ни на кого. — Джеймсу это не нужно. Джеймс будет аврором, или игроком в квиддич, или ещё кем-нибудь шумным. Джеймс не слышит, когда корень становится тише. — Ещё пауза. — А этот — слышит.</p><p>Юфимия смотрела на мужа.</p><p>— Ты спросишь его? — сказала она.</p><p>— Спрошу. — Флимонт вздохнул. — Он откажется. Он гордый. Он подумает, что это жалость. — Пауза. — Он будет прав. Немного. Это немного жалость. — Ещё пауза. — Но это не только жалость.</p><p>Гарри сидел за столом и смотрел на деда.</p><p>«Пять лет. Десять».</p><p>Четыре. Драконья оспа. Семьдесят шестой. Три дня разницы.</p><p>[Квест (Узловой) «Драконья оспа»: обновлён.]</p><p>[Флимонт Поттер. Отношение к Северусу Снейпу: ███ → (новое) «ученик».]</p><p>[Комментарий: если Флимонт доживёт — у Северуса будет учитель. Настоящий. На много лет.]</p><p>[Если.]</p><p>[Ты знаешь, что делать с этим «если», Гарри?]</p><p>«Нет, — подумал Гарри. — Пока нет».</p><p>[Пока — это хорошее слово.]</p><p>[Его сегодня уже писали.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью он вышел на крыльцо. Просто так. Подышать.</p><p>Северус сидел на ступеньках.</p><p>В свитере, который был ему велик, — старом свитере Джеймса, тёмно-красном, с жёлтой буквой «Д» на груди, который Юфимия молча положила ему на кровать на третий день. Обхватив колени руками. Глядя на пустошь.</p><p>Гарри сел рядом. Не близко. В футе.</p><p>Они молчали долго.</p><p>— Он спросил меня, — сказал Северус наконец. Не поворачивая головы. — Мистер Поттер. Сегодня. Хочу ли я… учиться. У него. Летом. И на Рождество. И потом.</p><p>— И что ты ответил?</p><p>— Ничего. — Северус смотрел на пустошь. — Я сказал, что подумаю.</p><p>— И?</p><p>Северус помолчал.</p><p>— Почему ты это делаешь? — спросил он. Вместо ответа. — Певерелл. Почему? — Он наконец повернул голову. Посмотрел на Гарри. В темноте его глаза были совсем чёрными. — Адрес. Слово. Вот это всё. — Он кивнул в сторону дома, тёмного, тихого, с одним окном, горящим на кухне. — Ты же… ты же меня не знаешь. Ты знаешь меня год. Год, Певерелл. Люди за год не… — Он запнулся. — Люди за год ничего друг для друга не делают. Я знаю. Я смотрел.</p><p>Гарри смотрел на пустошь.</p><p>Он думал, что ответить. Правду он сказать не мог — не всю. «Потому что я знаю тебя тридцать восемь лет. Потому что ты спасал мне жизнь шесть раз, и я ни разу не сказал тебе спасибо. Потому что ты умер на полу Визжащей хижины, глядя мне в глаза, — потому что у меня были её глаза. Потому что я назвал твоим именем своего сына».</p><p>— Потому что однажды мне никто не помог, — сказал он.</p><p>Северус молчал.</p><p>— Давно, — продолжал Гарри. — Когда я был маленький. — Пауза. — Я жил в одном доме. С людьми, которые… которые меня не хотели. Я спал в чулане. Под лестницей. Десять лет. — Это была правда. В той жизни. — И все вокруг знали. Соседи. Учителя в школе. Все видели — что я тощий, что я в чужой одежде, что у меня очки склеены скотчем. — Ещё пауза. — И никто ничего не сделал. Ни разу. Никто не постучал в дверь.</p><p>Северус смотрел на него. Очень пристально.</p><p>— Ты же не помнишь, — сказал он медленно. — Ты говорил. Ты ничего не помнишь. До кладбища.</p><p>[Навык «Ложь»: проверка…]</p><p>— Кое-что помню, — сказал Гарри. — Обрывки. — Пауза. — Чулан помню.</p><p>[Навык «Ложь»: 38 → 38. (Ты сказал правду о чулане. Солгал о том, когда.)]</p><p>[Комментарий: он тебе поверил. Он знает про чуланы. Ему не нужно доказательств.]</p><p>Северус отвернулся. Снова стал смотреть на пустошь.</p><p>— Я тоже думал, — сказал Гарри, — что так и надо. Что никто не постучит. Что люди за год ничего друг для друга не делают. — Пауза. — Я долго так думал. Очень долго. — Он помолчал. — А потом один человек сорвал дверь с петель. Огромный. Бородатый. В шторм. Посреди моря. — Ещё пауза. — И я понял, что можно. Можно постучать. Можно сорвать дверь. — Он пожал плечами. — Вот и всё.</p><p>Северус долго молчал.</p><p>Ветер шёл по вереску. Тихо. Низко. Где-то далеко, в долине, лаяла собака.</p><p>— Скажи ему «да», — сказал Гарри. — Флимонту.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что он тоже слышит, когда корень становится тише. Он просто стал хуже слышать. И ему страшно, что скоро совсем перестанет. — Пауза. — Ему нужен кто-то, кто будет слышать за него. — Ещё пауза. — Это не жалость, Северус. Это… это наоборот.</p><p>Северус смотрел на пустошь.</p><p>Потом медленно полез в карман свитера. Достал что-то. Гарри не сразу разглядел в темноте.</p><p>Шоколадная лягушка. Помятая. В смятой обёртке. Не открытая.</p><p>Северус держал её на ладони. Смотрел на неё.</p><p>— Я её не съем, — сказал он. — Никогда.</p><p>— Знаю.</p><p>— Это глупо.</p><p>— Знаю.</p><p>Северус сжал лягушку в кулаке. Сунул обратно в карман.</p><p>— Хорошо, — сказал он. Очень тихо. Глядя в темноту. — Я скажу ему «да».</p><p>[Квест (Узловой) «Паучий тупик»: этап 1 — завершён.]</p><p>[Северус Снейп: летний дом — получен (временно).]</p><p>[Северус Снейп: учитель — получен.]</p><p>[Опыт +400.]</p><p>[Комментарий: ты ничего не сделал сегодня ночью в Коукворте, Гарри. Совсем. Ты просто встал в коридоре.]</p><p>[И дал Джеймсу поехать.]</p><p>[Иногда это и есть всё, что нужно.]</p><p>Гарри сидел на ступеньках рядом с Северусом Снейпом, в футе от него, и смотрел на звёзды над пустошью.</p><p>Они ничего больше не говорили. До самого утра.</p></section><section><title><p>Глава 3. «Кабанья голова»</p></title><p>Вейн вышел из камина в гостиной ровно в два часа дня, и первое, что он сделал, — посмотрел на Гарри сверху вниз и сказал:</p><p>— Ешь.</p><p>— Я ем, сэр.</p><p>— Мало. — Вейн отряхнул с плеч зелёный пепел. — Я в июне писал «ешь». Ты весишь столько же, сколько в июне. Я вижу. Я двадцать два года смотрел на людей и прикидывал, сколько они весят, — это помогает понять, сколько они пробегут. — Пауза. — Ты пробежишь мало.</p><p>— Две и три десятых мили по вереску, сэр, — сказал Гарри. — За двадцать одну минуту.</p><p>Вейн замолчал. Посмотрел на него ещё раз. Внимательнее.</p><p>— По вереску, — повторил он.</p><p>— По вереску.</p><p>— Хм, — сказал Вейн.</p><p>Это было почти одобрение.</p><p>Он почти не изменился за месяц. Всё та же старая аврорская куртка из драконьей кожи — тёмно-бурая, потёртая на локтях, с прожжёнными дырами на правом рукаве. Всё тот же шрам — через всё лицо, от брови до подбородка, белый и глубокий, как трещина в камне. Всё та же чёрная повязка на левом глазу. И единственный серый глаз — внимательный, спокойный, видящий всё. Только он стал ещё худее. Скулы торчали. И хромал он теперь заметнее — на левую ногу, едва заметно, но Гарри видел, — и когда он шёл по гостиной к креслу, он один раз, на полшаге, придержался рукой за спинку дивана.</p><p>Юфимия видела тоже. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на Вейна с тем же выражением, с каким две недели назад смотрела на Северуса на крыльце.</p><p>— Мистер Вейн, — сказала она. — Вы обедали?</p><p>— Обедал, мэм.</p><p>— Что?</p><p>Вейн открыл рот. Закрыл.</p><p>— Флорри, — сказала Юфимия, не оборачиваясь.</p><p>— Флорри уже несёт, хозяйка, — пропищало откуда-то из-за двери. И через полминуты Флорри вплыла в гостиную с подносом, на котором стояли тарелка горохового супа, тарелка пирога с почками, тарелка хлеба с маслом и — отдельно, на маленьком блюдце, с краю, — горка овсяного печенья.</p><p>Вейн посмотрел на поднос. Потом на Юфимию. Потом — с некоторым отчаянием — на Гарри.</p><p>— Ешьте, сэр, — сказал Гарри. — Вы весите столько же, сколько в июне. Я вижу.</p><p>Вейн смотрел на него очень долго. Потом — медленно, с достоинством, как садятся старые солдаты на трибуну, — опустился в кресло и взял ложку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус стоял в дверях лаборатории, когда они выходили через двор. С закатанными рукавами. В кожаном фартуке Флимонта, подвёрнутом трижды и всё равно волочившемся по полу. С пятном чего-то зелёного на щеке.</p><p>Вейн остановился. Посмотрел на него.</p><p>Они не виделись с марта. С больничного крыла. С той ночи, когда одиннадцатилетний слизеринец придумал, как сделать невидимые следы Голода видимыми, — порошок из толчёного серебра и пепла, который светился там, где тварь прошла. Вейн тогда сказал ему: «Снейп. Это лучшая работа, которую я видел от первокурсника. За двадцать два года». И Северус покраснел до ушей и ничего не ответил.</p><p>— Снейп, — сказал Вейн.</p><p>— Профессор.</p><p>— Я больше не профессор. — Вейн посмотрел на фартук. На пятно на щеке. На бывшую конюшню за спиной Северуса, откуда тянуло розмарином и палёным волосом. — Ты здесь живёшь?</p><p>— Гощу, — сказал Северус. Подбородок у него чуть приподнялся. — До конца июля. Мистер Поттер… — Он запнулся. — Мистер Поттер берёт меня в ученики.</p><p>Вейн молчал секунду.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Хороший учитель. Я пользовался его средством от ожогов двенадцать лет. Единственное, что не пахнет как дохлая жаба. — Пауза. — Учись, Снейп.</p><p>Северус кивнул. Коротко. И быстро ушёл обратно в лабораторию.</p><p>Но Гарри видел — в дверях, на полсекунды, прежде чем исчезнуть за бронзовым кольцом для крылатых лошадей, — он улыбнулся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Джеймс, конечно, хотел пойти.</p><p>Он хотел пойти так сильно, что за обедом не съел ничего, кроме трёх тостов, и всё время смотрел на Вейна — с тем выражением, с каким смотрят на волшебника, который может сделать так, чтобы мечта сбылась, а может и не сделать. Он хотел увидеть Грюма. Грюм был легендой. Грюм, говорили, поймал больше тёмных волшебников, чем весь остальной аврорат вместе взятый. Грюм, говорили, однажды в одиночку остановил оборотня голыми руками. Грюм, говорили…</p><p>— Нет, — сказала Юфимия.</p><p>— Мам!</p><p>— Нет.</p><p>— Но Дед идёт!</p><p>— Гарри идёт, потому что мистер Грюм хочет его видеть. А тебя мистер Грюм не хочет видеть. Мистер Грюм, насколько я знаю, вообще никого не хочет видеть. — Юфимия посмотрела на Вейна. — Я права?</p><p>— Правы, мэм, — сказал Вейн, доедая пирог.</p><p>Джеймс уронил голову на стол. Прямо в тарелку с горохом.</p><p>Вейн посмотрел на него. Долго. Одним серым глазом. Потом сказал — ровно, не меняя тона:</p><p>— Поттер. В пять. У Фортескью. В Косом переулке. — Пауза. — Если мама разрешит камином. Я угощаю.</p><p>Джеймс поднял голову. Горох медленно сползал по его очкам.</p><p>— Правда? — спросил он.</p><p>— Я не шучу о мороженом, — сказал Вейн.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они вышли из камина в «Трёх мётлах» в половине третьего.</p><p>Паб был почти пустым — середина недели, середина лета, школьники на каникулах. Только двое стариков-гоблинов в углу играли в плюй-камни, да какая-то ведьма в огромной соломенной шляпе с вишнями пила у окна чай. За стойкой стояла девушка. Молодая — лет двадцати, не больше, — хорошенькая, с пышными светлыми волосами, собранными в высокий хвост, с ямочками на щеках. Она протирала бокалы и напевала что-то, и когда Вейн с Гарри вышли из камина, она подняла голову и улыбнулась.</p><p>— Мистер Вейн! — сказала она. — Опять в «Голову»?</p><p>— Опять, Рози.</p><p>— Папа говорит, вы туда ходите, потому что у Аберфорта пиво дешевле.</p><p>— Твой папа знает меня двадцать лет, — сказал Вейн. — Он знает, что я туда хожу, потому что у Аберфорта никто не подслушивает. Даже козы. — Пауза. — Как он?</p><p>— Лучше. — Девушка перестала улыбаться. — Целители говорят, к осени встанет. А пока я за него. — Она пожала плечами. Снова улыбнулась — быстро, упрямо. — Ничего. Справляюсь. Только мётлы на вывеске опять кто-то заколдовал, они ночью поют. Неприличное.</p><p>— Посмотрю на обратном пути, — сказал Вейн.</p><p>— Вы — золото, мистер Вейн.</p><p>Гарри смотрел на девушку за стойкой.</p><p>Мадам Розмерта. Двадцать лет. С ямочками на щеках. Которая через двадцать четыре года будет стоять за этой же стойкой, под Империусом, и улыбаться Драко Малфою, передавая ему отравленную медовуху. Которая потом, когда с неё снимут проклятие, будет плакать в кабинете Макгонагалл и повторять: «Я не помню. Я ничего не помню. Как я могла?»</p><p>Которая сейчас справлялась одна. Пока папа болел.</p><p>[Розмерта. 20 лет. «Три метлы» (временно — управляющая).]</p><p>[Комментарий: ты не обязан, Гарри.]</p><p>[Я знаю. Я просто напоминаю.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>«Кабанья голова» была точно такой, какой Гарри её помнил.</p><p>Это было почти невыносимо. Он помнил её по пятому курсу — по первому собранию того, что потом назовут Армией Дамблдора, по пыльным окнам, по тёмному залу, по запаху. Помнил по седьмому — по той ночи, когда они вывалились из потайного хода за портретом, мокрые, перепуганные, и Аберфорт смотрел на них сверху вниз, с бутылкой в руке, и ругался. И потом — по многим годам после. Он заходил сюда иногда. Один. Садился в углу. Заказывал сливочное пиво, которое не пил. Смотрел на портрет над камином. Аберфорт к тому времени уже давно умер — в две тысячи седьмом, в возрасте ста двадцати четырёх лет, в этой самой комнате, в кресле у камина, — и паб держал его правнучатый племянник, очень похожий на него, такой же угрюмый, с такими же голубыми глазами. И портрет над камином к тому времени уже никуда не уходил. Просто висел. Девочка с длинными светлыми волосами. Смотрела в зал. Улыбалась.</p><p>Сейчас всё было на месте.</p><p>Грязные окна, сквозь которые почти не проходил свет. Тёмный, низкий, закопчённый зал. Каменный пол, такой грязный, что казался земляным. Запах — тот самый, густой, тяжёлый, ни с чем не сравнимый: козы, пиво, сырость, дым. Над дверью — облезлая кабанья голова, с которой на пол капала кровь. Ненастоящая, конечно. Гарри однажды спросил, и Аберфорт сказал: «Чары. Чтобы маглорождённые туристы не задерживались». А в углу, у камина, привязанная к ножке стола, жевала что-то коза. Серая. Бородатая. С жёлтыми глазами.</p><p>И над камином — портрет.</p><p>Девочка. Лет четырнадцати. С длинными светлыми волосами. С бледным, нежным, странно отсутствующим лицом. В голубом платье.</p><p>Она не улыбалась. Ещё нет. Она сидела в своей раме, сложив руки на коленях, и смотрела в никуда. Пустыми глазами. Как смотрят спящие с открытыми глазами.</p><p>Гарри остановился.</p><p>[Портрет: Ариана Дамблдор (1885–1899).]</p><p>[Состояние: дремлет. Насыщенность: 74%.]</p><p>[Комментарий: в две тысячи девяностом ты видел её последний раз. Насыщенность — 12%. Она уже не просыпалась.]</p><p>[Здесь она ещё может проснуться.]</p><p>— Певерелл, — сказал Вейн.</p><p>Гарри вздрогнул.</p><p>— Иду, сэр.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>За стойкой стоял старик.</p><p>Высокий. Худой. С длинной седой бородой, в которой застряли крошки. С длинными седыми волосами, кое-как собранными в хвост. В грязной коричневой мантии, поверх которой был надет ещё более грязный фартук. Он протирал стакан тряпкой, которая, судя по виду, видела лучшие дни ещё при прошлом министре, — и стакан от этого не становился чище.</p><p>Он поднял голову.</p><p>Голубые глаза. Яркие, пронзительные, ледяные. Те же самые глаза. Гарри видел их сто лет — над очками-полумесяцами, в кабинете директора, на шоколадных лягушках, на портрете в кабинете директора, — и сейчас, здесь, в грязной «Кабаньей голове», без очков, на угрюмом, морщинистом, сердитом лице, — это были те же самые глаза. И совершенно другие.</p><p>Аберфорт Дамблдор посмотрел на Вейна. Потом на Гарри.</p><p>Долго.</p><p>— Ещё один из Альбусовых? — спросил он. Голос был хриплым, низким, неприятным, как скрежет ржавой двери.</p><p>— Мой, — сказал Вейн.</p><p>— Тем хуже для тебя, мальчик. — Аберфорт поставил стакан на стойку. Грязный. — Наверх. Они уже там. Грюм пришёл час назад. Проверил всё. Даже козу. — Он кивнул на козу в углу. — Она теперь со мной не разговаривает.</p><p>Гарри шёл мимо стойки к лестнице. Мимо Аберфорта. И когда он проходил — в шаге, — старик вдруг сказал:</p><p>— Стой.</p><p>Гарри остановился.</p><p>Аберфорт смотрел на него. Не на лицо. Куда-то выше. Чуть левее. Туда, где — Гарри знал — у него когда-то был шрам.</p><p>— Ты пахнешь, — сказал Аберфорт медленно. — Как он. Как Альбус. — Пауза. — Как Альбус пах в восемнадцать лет. Летом. Когда к нам в деревню приехал тот белобрысый, из Германии. — Ещё пауза. — Пеплом. И книгами. И чем-то, что лучше бы оставить в покое.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Аберфорт смотрел на него ещё секунду. Потом отвернулся. Взял грязный стакан. Начал снова протирать его грязной тряпкой.</p><p>— Наверх, — сказал он. — И не трогай козу. Она кусается.</p><p>[Аберфорт Дамблдор. Отношение: подозрение (базовое — он ко всем так).]</p><p>[Комментарий: не базовое. Он сказал «пеплом».]</p><p>[Он почувствовал то же, что Горнук.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Комната наверху была маленькой. Низкий потолок с тёмными балками. Одно окно, такое грязное, что за ним ничего не было видно. Деревянный стол, исцарапанный ножами. Пять стульев, все разные. Камин — не горевший. И на каминной полке — ещё одна коза. Деревянная, вырезанная из чёрного дуба, очень тонкой работы. Гарри узнал её. Аберфорт вырезал этих коз всю жизнь. Их было, говорили, больше тысячи.</p><p>За столом сидели пятеро.</p><p>Гарри увидел их сразу всех — и сразу каждого по отдельности. Привычка. Тридцать лет в аврорате. Входишь в комнату — и за одну секунду видишь всех: кто где сидит, у кого где палочка, кто смотрит на дверь, кто на окно, кто на тебя.</p><p>У окна, спиной к стене, — двое. Рыжие. Совершенно, невозможно, ослепительно рыжие, как два костра. Молодые — лет двадцати, может, чуть больше. Веснушчатые. Длинноносые. В новеньких, ещё не обмятых мантиях стажёров аврората — тёмно-синих, с серебряной нашивкой на плече. Один сидел верхом на стуле, положив подбородок на спинку. Второй — откинувшись назад, на двух ножках, закинув ноги на подоконник. Оба держали палочки — не в руках, на коленях, небрежно, будто случайно. Оба смотрели на дверь.</p><p>Оба улыбались. Одинаково. Широко. Нагло. Весело.</p><p>Гарри перестал дышать.</p><p>[Гидеон Пруэтт. 21 год. Стажёр аврората (2-й год).]</p><p>[Фабиан Пруэтт. 20 лет. Стажёр аврората (1-й год).]</p><p>[Узел «Пруэтты» (1981): вес — критический.]</p><p>Фред и Джордж.</p><p>Нет. Не Фред и Джордж. Конечно, не они. Фред и Джордж ещё не родились. Фред и Джордж родятся через шесть лет, первого апреля, и Молли потом будет говорить, что назвала их в честь братьев: Фабиана и Гидеона, — нет, не так, она назовёт их Фред и Джордж, а в честь братьев… нет, в честь братьев она назовёт… Гарри не помнил. Он не помнил, в честь кого. Он помнил только, что однажды, в Норе, на кухне, Молли достала из комода старую колдографию — двое рыжих парней в мантиях стажёров, смеются, обняв друг друга за плечи, — и долго на неё смотрела, и сказала: «Мои братья. Гидеон и Фабиан. Им понадобилось пятеро Пожирателей, чтобы их убить. Пятеро. Дрались как герои».</p><p>И Фред, заглядывая ей через плечо, сказал тогда: «Мам, а мы на них похожи?»</p><p>И Молли сказала: «Как две капли».</p><p>— Это он? — сказал рыжий на стуле верхом. Тот, что постарше. Гидеон. Он смотрел на Гарри с весёлым, откровенным, ничуть не смущённым интересом. — Это и есть твой знаменитый источник, Сайлас? Вот это?</p><p>— Мелкий, — сказал Фабиан с подоконника.</p><p>— Очень мелкий.</p><p>— Я думал, он будет хотя бы с меня ростом.</p><p>— Ты сам не очень высокий, Фаб.</p><p>— Я высокий для своего роста!</p><p>— Заткнитесь, — сказал человек во главе стола.</p><p>Пруэтты заткнулись. Одновременно. Мгновенно. Как выключенное радио.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Аластор Грюм был не таким, каким Гарри его помнил.</p><p>Он был моложе. Конечно. Лет сорока пяти. Седеющие, коротко стриженные тёмные волосы. Широкое, грубое, словно вырубленное топором из дубового пня лицо. Шрамы — да, уже были, но не все: длинный, глубокий, через левую щёку, от виска до челюсти; несколько мелких, белых, на лбу; рваная зарубка на правом ухе. Нос — целый. Оба глаза — свои, маленькие, тёмные, глубоко посаженные, очень цепкие. Обе ноги. Под столом — тяжёлые ботинки из драконьей кожи, все в заплатах.</p><p>На столе перед ним стояла фляжка. Плоская, серебряная, помятая.</p><p>Он ничего не пил. Просто держал на ней руку.</p><p>И смотрел на Гарри.</p><p>Гарри видел этот взгляд много раз. В девяносто четвёртом — с другого лица, с лица Барти Крауча-младшего, который носил Грюма, как пальто, и даже он не смог подделать этот взгляд до конца: волшебный глаз крутился, а настоящий — смотрел вот так. В девяносто пятом — на кухне на площади Гриммо. В девяносто седьмом — в последний раз, в ночь семи Поттеров, за минуту до того, как Грюм аппарировал и не вернулся. Взгляд человека, который тридцать лет смотрит на всё и всех, как на возможную угрозу. И всё равно — каждый раз, каждый день — продолжает смотреть.</p><p>— Садись, — сказал Грюм.</p><p>Гарри сел. На свободный стул. Напротив.</p><p>— Не туда, — сказал Грюм.</p><p>Гарри встал. Посмотрел на стул. Обычный стул. Деревянный. Расшатанный.</p><p>Посмотрел на остальные. Пять стульев. Пятеро сидят. Шестой — тот, на котором он только что сидел, — спиной к двери. Единственный в комнате спиной к двери.</p><p>Гарри взял стул. Перенёс его. Поставил у стены, между окном и камином. Так, чтобы видеть и дверь, и окно, и всех за столом. Сел.</p><p>Грюм смотрел на него.</p><p>— Кто тебя этому научил? — спросил он.</p><p>— Вы, сэр, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>Он сказал это раньше, чем подумал. Сказал — потому что это была правда, самая простая и самая очевидная правда в мире, и потому что он сидел в комнате с Аластором Грюмом, живым, сорокапятилетним, с целым носом и обоими глазами, и не мог не сказать.</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: провал. Серьёзный.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Комментарий: ГАРРИ.]</p><p>Грюм не шевельнулся.</p><p>— Я, — повторил он.</p><p>— В каком-то смысле, сэр, — сказал Гарри. Голос был очень ровным. — Мистер Вейн рассказывал о вас. Весь год. Как вы входите в комнату. Как садитесь. Он говорил: «Грюм никогда не садится спиной к двери. Даже в собственной спальне». — Пауза. — Я запомнил.</p><p>Он посмотрел на Вейна.</p><p>Вейн сидел с другой стороны стола. Спокойно. Неподвижно. И смотрел на Гарри одним серым глазом. И Гарри знал — знал абсолютно точно, — что Вейн никогда ничего такого не говорил. Ни разу. Ни одного слова о том, как Грюм садится.</p><p>Вейн смотрел на него долго.</p><p>Потом повернулся к Грюму.</p><p>— Говорил, — сказал он. Ровно. — Каждый вторник. Ему надоело.</p><p>[Сайлас Вейн солгал ради тебя.]</p><p>[Комментарий: он двадцать два года не лгал на допросах. Ни разу. Он этим гордился.]</p><p>[Комментарий: запомни это.]</p><p>Гарри запомнил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Грюм допрашивал его сорок минут.</p><p>Это был не разговор. Это был допрос. Настоящий, аврорский, — Гарри узнавал каждый приём, потому что сам потом, в девяностых, учился им у Грюма, а в двухтысячных учил им других. Вопрос — ответ — пауза — тот же вопрос, но другими словами — ответ — пауза — вопрос сбоку, о чём-то совсем другом — и снова тот же, первый. Грюм искал несовпадения. Трещины. Места, где история не сходится сама с собой.</p><p>Гарри не давал ему трещин.</p><p>Он рассказал о Ноттингеме. О Хэллоуине. О том, что за аптекой Бенсонов следили неделю до нападения — из окна паба через дорогу. О Мальсибере-старшем и шраме на левой ладони. О Розье-старшем. Об Эвери. О том, что собираются они не в Лютном и не в Косом, а в загородных домах, по очереди, и что на встречи приходят в обычных мантиях, а маски надевают уже на месте.</p><p>Он назвал имена. Не все. Те, которые мог.</p><p>— Роули, — сказал он. — Торфинн Роули. Большой, светловолосый. Работает в Отделе магических игр и спорта. Мелкая должность. Любит говорить о чистоте крови в пабах. Громко. Ему кажется, что это смешно.</p><p>Грюм ничего не записывал. Он смотрел на Гарри.</p><p>— Долохов, — сказал Гарри. — Антонин Долохов. Его нет в Британии. Пока. Он в Восточной Европе. Где-то в Болгарии или Румынии. Он приедет. Через год или два. — Пауза. — Когда приедет — следите за ним. Он хуже всех. Хуже Розье. Хуже Мальсибера. Он не верит в чистоту крови. Ему просто нравится.</p><p>— Что нравится? — спросил Грюм.</p><p>— Убивать, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>Пруэтты у окна больше не улыбались.</p><p>Человек, сидевший слева от Грюма, — худой, бледный, с жиденькими рыжеватыми волосами и с невыразительным, совершенно незапоминающимся лицом, в простой серой мантии без нашивок, — медленно повернул голову. Посмотрел на Гарри. В первый раз за всё время.</p><p>Гарри знал его. Узнал не сразу — он видел его однажды, давно, мельком, в палате Мунго, в девяносто шестом: человек с невыразительным лицом, сидящий на кровати и играющий сам с собой в ладушки. Бродерик Боуд. Невыразимец. Которому однажды — через двадцать четыре года — пришлют в больницу горшок с «безобидным» растением.</p><p>[Бродерик Боуд. Невыразимец (Отдел тайн).]</p><p>[Отношение: ███ (не определяется — окклюменция).]</p><p>— Откуда, — сказал Боуд. Не вопрос. Тихо. Голос у него был такой же невыразительный, как лицо. — Откуда ты знаешь про Долохова, мальчик? Мы ведём его три года. Через болгарских коллег. Его досье хранится в таком месте, куда даже Аластора не пускают.</p><p>— Меня пускают, — сказал Грюм.</p><p>— Тебя пускают в коридор, Аластор. Не в комнату.</p><p>Гарри смотрел на Боуда.</p><p>— Я не могу сказать, сэр, — сказал он. — Простите. — Пауза. — Но проверьте. Всё, что я сказал. Каждое имя. Каждое место. — Ещё пауза. — Если хоть что-то не сойдётся — можете больше меня не слушать.</p><p>Боуд смотрел на него. Долго. Невыразительно.</p><p>Потом снова отвернулся. К окну.</p><p>— Сойдётся, — сказал он тихо. Самому себе. — Вот что меня и беспокоит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ладно, — сказал Грюм.</p><p>Он встал. Резко. Стул под ним скрипнул.</p><p>— Ладно, — повторил он. — Ты говоришь хорошо. Складно. Слишком складно. Как по бумажке. — Он смотрел на Гарри сверху вниз. — Я двадцать пять лет слушаю людей, которые говорят складно. Половина из них врёт. Вторая половина — врёт лучше. — Пауза. — Я не верю словам, мальчик. Я верю тому, что вижу.</p><p>Он махнул палочкой.</p><p>Это было быстро. Очень быстро. Без слова. Без замаха. Короткое движение кисти — снизу вверх, от бедра, — и из палочки ударил красный луч. Прямо Гарри в грудь.</p><p>Гарри уже падал.</p><p>Он не подумал. Он не решил. Тело сделало само — то, чему его учил Вейн весь прошлый год, каждый вторник, по сто раз за вечер, пока он не начинал делать это во сне. То, чему его учил Грюм — настоящий, этот самый, — в девяносто восьмом, на тренировках Ордена в подвале на площади Гриммо. Падать. Правильно.</p><p>Он ушёл со стула вбок. Влево. Перекат через плечо — по грязному полу, между ножкой стола и камином. Красный луч прошёл над ним — в дюйме, — ударил в стену, туда, где секунду назад была его голова, и рассыпался искрами. Гарри встал на колено. Палочка — в руке. Направлена на Грюма.</p><p>Всё это — за одну секунду.</p><p>Тишина.</p><p>Пруэтты у окна сидели неподвижно. Фабиан так и замер со стулом на двух ножках — и только через секунду, будто опомнившись, с грохотом опустил его на пол.</p><p>Грюм смотрел на Гарри. На его палочку. Терновую. Направленную ему в грудь. Не дрожащую.</p><p>— Ступефай, — сказал Гарри. — Невербальный. Половинной силы. — Пауза. — Вы хотели проверить, упаду ли я. Не хотели попасть.</p><p>— С чего ты взял?</p><p>— Если бы хотели — попали бы, сэр.</p><p>Грюм смотрел на него ещё секунду.</p><p>Потом — медленно, очень медленно — опустил палочку.</p><p>— Вниз, — сказал он. — В погреб. Все.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Погреб под «Кабаньей головой» был огромным.</p><p>Гарри никогда здесь не был. Ни в одной из жизней. Он не знал, что под пабом есть такое: длинный, низкий, сводчатый каменный зал, уходящий куда-то далеко, под улицу, под соседние дома. Пол — каменные плиты, неровные, скользкие от сырости. Вдоль стен — бочки. Огромные, дубовые, почерневшие от времени, с медными обручами. Некоторые — пустые, гулкие. Некоторые — полные: из них пахло пивом, элем и чем-то ещё, кисловатым, тёмным, очень старым. В углу — сложенные штабелем ящики. И козы. Две. Привязанные к железному кольцу в стене. Они посмотрели на вошедших жёлтыми глазами и продолжили жевать.</p><p>Света не было.</p><p>— Люмос Солем, — сказал кто-то за спиной Гарри.</p><p>И погреб залило светом.</p><p>Не белым, как от обычного Люмоса. Тёплым. Жёлтым. Ярким, как полуденное солнце в поле. Свет шёл от палочки высокого темноволосого человека, который до этого сидел в комнате наверху в самом дальнем углу и не сказал ни слова. Человек был молодым — лет тридцати, — с короткой бородкой, с усталым, добрым, внимательным лицом. Он держал палочку над головой, и свет от неё растекался под сводами, затекал в щели между бочками, высвечивал паутину в углах, и козы зажмурились.</p><p>[Люмос Солем. Память — 54. Доступно — 30.]</p><p>[Комментарий: ты видел это заклинание однажды. Давно. В кино, которое смотрели твои правнуки. Там его делала девочка, очень похожая на Гермиону.]</p><p>[Ты тогда смеялся. Ты сказал: «Так не бывает».]</p><p>[Бывает.]</p><p>[Карадок Дирборн. 29 лет. Аврор.]</p><p>[Узел «Дирборн» (1981): вес — критический. Исход в исходной линии: исчез. Тело не найдено.]</p><p>Гарри смотрел на человека с бородкой. На его усталое, доброе лицо.</p><p>«Исчез. Тело не найдено».</p><p>Он отвёл глаза.</p><p>— Пруэтты, — сказал Грюм. — Вперёд.</p><p>Гидеон и Фабиан вышли на середину погреба. Встали рядом. Плечом к плечу. Одинаково. Палочки — в правых руках. Одинаково. Улыбки — одинаковые. Широкие, весёлые, совершенно не страшные.</p><p>— Двое против одного, — сказал Грюм. — Мальчик. Палочка. Всё. Никаких правил. Никаких поклонов. Никаких «готов?». — Пауза. — Кто первый обезоружит — тот выиграл. — Он посмотрел на Пруэттов. — Не калечить.</p><p>— Обижаешь, Аластор, — сказал Гидеон.</p><p>— Мы детей не калечим, — сказал Фабиан.</p><p>— Мы их только немножко роняем, — сказал Гидеон.</p><p>— На мягкое, — сказал Фабиан.</p><p>— Если найдём мягкое.</p><p>— В этом погребе нет мягкого.</p><p>— Значит, на твёрдое. Аккуратно.</p><p>— Начали, — сказал Грюм.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пруэтты начали одновременно.</p><p>Это был их стиль — Гарри понял сразу, с первой секунды. Они не дрались как двое. Они дрались как один — с четырьмя руками и двумя палочками. Гидеон бил — Фабиан прикрывал. Фабиан бил — Гидеон прикрывал. Без слов. Без сигналов. Как Фред и Джордж на квиддичном поле, когда передавали друг другу биту, не глядя.</p><p>— Ступефай Триа! — крикнул Гидеон.</p><p>Из его палочки вылетели три красных луча. Не один — три. Веером. Один — в грудь. Один — в левое плечо. Один — в правое. Чтобы некуда было увернуться.</p><p>[Ступефай Триа (фанон.: «тройной»). Три луча, разлёт 15°. Цена — 6.]</p><p>[Комментарий: ты знаешь это заклинание. Ты сам учил ему выпускников в сороковых. Ты называл его «нечестным». Его все называли «нечестным». Его все использовали.]</p><p>Гарри не стал уворачиваться.</p><p>— Протего, — сказал он. Коротко. Не на полную. Маленьким щитом — с крышку от котла. Не перед собой. Перед левым плечом. Наискось.</p><p>Средний луч прошёл мимо — в дюйме от груди, потому что Гарри, ставя щит, уже шагнул вправо. Левый луч ударился в щит — и не рассыпался. Отскочил. Под углом. Наискось. Как мяч от стены. Прямо в правый луч. Красное ударилось в красное — и оба погасли, с хлопком, с запахом палёной шерсти.</p><p>[Протего (угловое): отражение. Цена — 1.]</p><p>[Комментарий: ты потратил одну единицу. Он — шесть.]</p><p>— Ого, — сказал Гидеон. Без улыбки.</p><p>— Таранталлегра! — крикнул Фабиан сбоку.</p><p>Гарри не стал отбивать. Он упал. Снова. Перекат — назад, к бочкам. Заклинание прошло над ним. Он встал за бочкой. Огромной, дубовой, пустой.</p><p>— Он прячется!</p><p>— Он за бочкой, Фаб!</p><p>— Я вижу, что за бочкой!</p><p>— Ну так достань его!</p><p>— Депримо! — Гидеон.</p><p>Бочка, за которой стоял Гарри, вдруг — со скрежетом, с треском — вдавилась в пол. Как будто на неё сверху наступил великан. Каменная плита под ней пошла трещинами. Обручи лопнули. Доски разлетелись.</p><p>Гарри там уже не было.</p><p>Он был на три бочки левее. Он ушёл, пока Гидеон произносил первый слог.</p><p>[Депримо (канон). Цена — 4.]</p><p>[Комментарий: они тратят много. Ты — мало. Через минуту им станет скучно. Через две — устанут. Это хорошо.]</p><p>[Но у тебя всего 28.]</p><p>«Знаю», — подумал Гарри.</p><p>Он посмотрел на пол.</p><p>Каменные плиты. Скользкие от сырости. Неровные. Между Пруэттами и ним — пять ярдов. Ровной, мокрой, скользкой каменной поверхности.</p><p>— Глиссео, — сказал он. Тихо. Палочкой — вниз, к полу, коротким горизонтальным движением, как будто разглаживал скатерть.</p><p>Камень под ногами Пруэттов изменился.</p><p>Это было почти незаметно. Он не стал другого цвета. Не заблестел. Он просто… перестал держать. Как будто кто-то стёр с него всё — каждую неровность, каждую шероховатость, каждую песчинку, — и оставил абсолютно, совершенно, безупречно гладким. Гладким, как стекло. Как лёд. Как полированная сталь.</p><p>Гидеон сделал шаг. Чтобы обойти бочку.</p><p>Его ноги уехали в разные стороны.</p><p>— Фаб!..</p><p>Фабиан протянул руку. Чтобы поймать брата. И его ноги тоже уехали.</p><p>Они упали. Вместе. Одновременно. Как делали всё. С грохотом. С воплем. И поехали — по гладкому камню, вниз, по едва заметному уклону пола, к стене, к козам, — кувыркаясь, цепляясь друг за друга, выронив палочки.</p><p>Нет. Не выронив. Пруэтты были стажёрами аврората. Палочки они держали.</p><p>— Карпе Ретрактум, — сказал Гарри.</p><p>Из его палочки вылетела тонкая, светящаяся, золотистая нить. Как леска. Как паутинка на солнце. Она обвилась вокруг палочки Гидеона — и рванула.</p><p>Палочка вылетела из руки Гидеона. Пролетела по воздуху. Легла Гарри в ладонь.</p><p>[Карпе Ретрактум (из игр; в «Сборнике стандартных заклинаний» отсутствует). Цена — 2.]</p><p>[Комментарий: правнуки научили. Ты тогда сказал: «Это же просто Акцио на верёвочке». А они сказали: «Дедушка, ты ничего не понимаешь».]</p><p>[Они были правы. Акцио на верёвочке — лучше.]</p><p>Фабиан, всё ещё скользящий к стене, извернулся, как кошка. Поднял палочку.</p><p>— Экспелли…</p><p>— Флиппендо, — сказал Гарри.</p><p>Короткий синеватый толчок. Не в Фабиана — в его руку. Как щелчок по пальцам. Рука Фабиана дёрнулась вверх. Заклинание ушло в потолок, ударилось в свод, посыпалась каменная крошка.</p><p>— Экспеллиармус, — сказал Гарри.</p><p>Палочка Фабиана вылетела из его пальцев. Описала дугу. Легла Гарри во вторую ладонь.</p><p>Пруэтты доехали до стены. Мягко ткнулись в неё. Рядом с козами.</p><p>Козы посмотрели на них жёлтыми глазами. Одна — та, что поменьше, — наклонилась и задумчиво пожевала рукав Гидеоновой мантии.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри стоял посреди погреба. С тремя палочками в руках. Своей — в правой, двумя чужими — в левой. Дышал. Ровно. Медленно.</p><p>— Темпус, — сказал он.</p><p>Над кончиком его палочки зажглись цифры. Призрачные. Серебристые. Висящие в воздухе.</p><p>«15:42:17».</p><p>Он посмотрел на них. Потом — на Грюма.</p><p>— Сорок одна секунда, сэр, — сказал он.</p><p>[Темпус (фанон: чары времени; в каноне упоминаются без формулы). Цена — 0.]</p><p>[Комментарий: это было лишнее.]</p><p>[Это было очень лишнее, Гарри.]</p><p>[Это было красиво.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гидеон Пруэтт лежал у стены. На спине. Раскинув руки. Коза жевала его рукав.</p><p>Он смотрел в потолок. Потом начал смеяться.</p><p>Сначала тихо. Потом громче. Потом — во весь голос, запрокинув голову, держась за живот, — так, как смеются рыжие люди, у которых смех не помещается внутри. Фабиан, лежавший рядом, посмотрел на брата. Потом тоже засмеялся. Так же. Одинаково.</p><p>— Сорок одна секунда, — выговорил Гидеон сквозь смех. — Сорок одна, Фаб!</p><p>— Я слышал!</p><p>— Нас уронил двенадцатилетний!</p><p>— Одиннадцатилетний, — сказал Гарри.</p><p>— Одиннадцатилетний! — Гидеон зарыдал от смеха. — Ещё хуже! Молли узнает — она нас со свету сживёт!</p><p>— Она скажет: «Я же говорила, что вы оболтусы», — простонал Фабиан.</p><p>— Она всегда это говорит!</p><p>— На этот раз она будет права!</p><p>Гарри стоял над ними. С их палочками в руке. И смотрел на них.</p><p>На двух рыжих смеющихся парней, лежащих на полу погреба рядом с козой.</p><p>«Пятеро. Им понадобилось пятеро Пожирателей, чтобы их убить».</p><p>Он подошёл. Протянул палочки. Рукоятями вперёд.</p><p>Гидеон перестал смеяться. Посмотрел на протянутые палочки. Потом — на Гарри. Снизу вверх. Внимательно. Уже без улыбки.</p><p>— Слушай, — сказал он. Тихо. — Мелкий. Кто тебя учил?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Один человек, — сказал он. — Он говорил: «Никогда не трать шесть там, где можно потратить одну».</p><p>— Умный человек.</p><p>— Очень. — Пауза. — Он ещё говорил: «Если вас двое против пятерых — уходите. Не геройствуйте. Аппарируйте. Мёртвые герои никого не спасают».</p><p>Гидеон смотрел на него.</p><p>— Двое против пятерых, — повторил он медленно. — Это мы, что ли? — Он кивнул на брата. — Двое?</p><p>— Это все, — сказал Гарри. — Кто угодно. — Пауза. — Но вы тоже.</p><p>Гидеон молчал секунду.</p><p>Потом взял свою палочку. И засмеялся снова — коротко, весело.</p><p>— Уходить, — сказал он. — Мы? Уходить? Да Молли нас убьёт, если узнает, что мы ушли!</p><p>— Молли вас убьёт, если вы не уйдёте, — сказал Гарри.</p><p>Гидеон перестал смеяться.</p><p>Фабиан, лежавший рядом, медленно сел. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Ты знаешь Молли? — спросил он.</p><p>Гарри молчал.</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: провал. Третий за день.]</p><p>[Комментарий: это рекорд.]</p><p>[Комментарий: я начинаю волноваться.]</p><p>— Мистер Уизли, — сказал Гарри. — Артур. Я видел его в Министерстве. В июне. В лифте. — Пауза. — Он сказал, что Молли опять ждёт. И что у неё два брата. Аврора. Рыжие. — Он пожал плечами. — Я догадался.</p><p>Фабиан смотрел на него. Потом расплылся в улыбке.</p><p>— Артур, — сказал он. — Конечно. Артур всем рассказывает. Артур рассказывает про нас даже маглам в метро. — Он встал. Отряхнулся. Посмотрел на брата. — Гид. Он догадался.</p><p>— Он умный, — сказал Гидеон.</p><p>— Он очень умный.</p><p>— Он слишком умный.</p><p>— Он пугающе умный.</p><p>Они посмотрели друг на друга. Потом на Гарри. Одинаково.</p><p>— Нам нравится, — сказали они хором.</p><p>[Узел «Пруэтты» (1981): вес — критический → критический (без изменений).]</p><p>[Комментарий: они тебе не поверили. Они посмеялись.]</p><p>[Но Гидеон запомнил. Я видела, как он посмотрел. Он запомнил «двое против пятерых».]</p><p>[Иногда этого достаточно. Иногда — нет.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Теперь я, — сказал Грюм.</p><p>Он стоял у лестницы. Всё это время. Не двигаясь. С палочкой в руке. И смотрел.</p><p>Гарри повернулся к нему.</p><p>[Доступно Ядра: 28 → 19.]</p><p>[Комментарий: ты потратил девять. За сорок одну секунду. Это хорошо. Но у тебя осталось девятнадцать.]</p><p>[У него — ███. Не определяется. Много. Очень много.]</p><p>[Рекомендация: не надо.]</p><p>— Сэр, — сказал Гарри. — У меня девятнадцать.</p><p>— Чего девятнадцать?</p><p>Гарри запнулся.</p><p>— Сил, — сказал он. — Я… я чувствую. Примерно. — Пауза. — Мне хватит на пять-шесть заклинаний. Может, на семь. Против вас — на две секунды.</p><p>Грюм смотрел на него.</p><p>— Ты чувствуешь, сколько у тебя осталось, — сказал он медленно. — Точно. В цифрах.</p><p>— Примерно, сэр.</p><p>— В цифрах, — повторил Грюм. Не вопрос. — Я двадцать пять лет в аврорате, мальчик. Я знаю, сколько у меня осталось, примерно так же, как знаю, сколько у меня в кармане сиклей: когда кончаются — замечаю. — Пауза. — Никто не чувствует в цифрах. Никто.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Грюм медленно поднял палочку.</p><p>— Две секунды, — сказал он. — Ладно. Покажи мне две секунды.</p><p>И ударил.</p><p>Не красным. Белым. Широким, как бревно, ослепительным, гудящим лучом, от которого затрещал воздух и задребезжали медные обручи на бочках.</p><p>— Ступефай Максима.</p><p>Гарри не стал ставить щит. Девятнадцать единиц — щит, который выдержит такое, стоил бы двадцать пять. Он упал. В третий раз за день. Перекат — вправо, к ящикам. Белый луч прошёл над ним, — не в дюйме, в футе, но всё равно Гарри почувствовал, как от жара на затылке шевельнулись волосы, — и ударил в бочку за его спиной.</p><p>Бочка разлетелась.</p><p>Не на доски — в щепки. В пыль. Обручи со звоном улетели в темноту. Пиво — тёмное, пенное, кислое — хлынуло на пол. Затопило каменные плиты. Залило Гарри ботинки.</p><p>Гарри встал на колено. За ящиками. Палочка — в руке.</p><p>Он не ударил в ответ. Он смотрел на Грюма.</p><p>Грюм стоял у лестницы. С поднятой палочкой. Ждал.</p><p>Секунда.</p><p>— Агуаменти, — сказал Гарри.</p><p>Не в Грюма. В пол. Между собой и Грюмом. Струя воды ударила в камень — смешалась с разлитым пивом, — растеклась широкой, блестящей, тёмной лужей. До самых ботинок Грюма.</p><p>— Глациус.</p><p>Лужа застыла. С хрустом. С тонким поющим звуком. Мгновенно. Вместе с пивом. Вместе с пеной. Вместе с ботинками Аластора Грюма, стоявшего в ней по щиколотку.</p><p>[Агуаменти → Глациус. Цена — 3.]</p><p>[Комментарий: я беру свои слова назад.]</p><p>[Это не бесполезно.]</p><p>Грюм посмотрел вниз. На свои ноги. На лёд, сковавший их до щиколоток. На белые, кружевные, морозные узоры, бегущие от его ботинок во все стороны.</p><p>Потом поднял глаза. На Гарри.</p><p>— Ну? — сказал он.</p><p>— Всё, сэр, — сказал Гарри. — Две секунды. — Пауза. — Вы сейчас скажете «Фините» или «Инсендио» и выйдете. За полсекунды. — Ещё пауза. — Но эти полсекунды у меня есть. И я бы ими воспользовался.</p><p>— Как?</p><p>— Убежал бы, сэр. — Гарри встал. — Вверх по лестнице. Через паб. К камину. — Он пожал плечами. — Вы сами учили. Мистер Вейн говорил: «Грюм всегда говорит: лучший бой — тот, из которого ты ушёл живым».</p><p>Вейн, стоявший у бочек, не сказал ни слова. Не возразил.</p><p>Грюм молчал. Долго. Стоял во льду по щиколотку и смотрел на мальчика за ящиками.</p><p>Потом сказал, не поднимая палочки:</p><p>— Инсендио.</p><p>Лёд вокруг его ботинок вспыхнул. Коротко. Синим, бездымным пламенем. И растаял — весь, мгновенно, вместе с пивом, вместе с пеной, — и превратился в пар, и пар ушёл под своды.</p><p>Грюм вышел из лужи. Подошёл к Гарри. Остановился в шаге.</p><p>Посмотрел на него сверху вниз.</p><p>— Я не знаю, кто ты, — сказал он. Негромко. — Мне это не нравится. Мне это очень не нравится, мальчик. — Пауза. — Ты дерёшься, как аврор с двадцатилетним стажем, который забыл, что у него детские руки. Ты считаешь силы в цифрах. Ты знаешь про Долохова то, что знают три человека в Министерстве. Ты сел к стене раньше, чем я сказал «не туда». — Ещё пауза. — Я таких не видел. Никогда. — Он помолчал. — И я не знаю, бояться тебя или нет.</p><p>Гарри смотрел на него. Снизу вверх.</p><p>— Я тоже не знаю, сэр, — сказал он.</p><p>Грюм хмыкнул.</p><p>— Честно, — сказал он. — По крайней мере, честно. — Он повернулся к остальным. К Вейну, к Пруэттам, к Дирборну с его солнечной палочкой, к Боуду, который всё это время стоял в тени у лестницы и не сказал ни слова. — Ладно. Проверим. Каждое имя. Каждое место. — Пауза. — Если хоть одно не сойдётся — он для нас больше не существует. Если сойдутся все…</p><p>Он не договорил.</p><p>Повернулся. Пошёл к лестнице. Остановился на первой ступеньке.</p><p>— Мальчик.</p><p>— Сэр?</p><p>— Как нас называть? — спросил Грюм. Не оборачиваясь. — Сайлас говорит, ты умный. Скажи. Нас семеро. Нам нужно имя. Чтобы писать в отчётах. Чтобы знать, кто свой. — Пауза. — Боуд хочет «Комитет». Пруэтты хотят «Рыжие мстители».</p><p>— Мы пошутили, — сказал Гидеон.</p><p>— Наполовину, — сказал Фабиан.</p><p>Гарри смотрел на спину Грюма.</p><p>Он знал ответ. Конечно. Он знал его сто лет. Он сам был членом. Он сам — после — двадцать лет возглавлял то, что от него осталось. Орден Феникса. Название придумает Дамблдор, через пару лет, когда Грюм придёт к нему и скажет: «Нас слишком мало, Альбус. Нам нужен ты». И Дамблдор посмотрит на Фоукса на золотом насесте и скажет: «Феникс. Птица, которая сгорает и возрождается из пепла. Нам это понадобится, Аластор. Много раз».</p><p>Много раз.</p><p>— Никак, сэр, — сказал Гарри.</p><p>Грюм обернулся.</p><p>— Не называйте себя никак, — сказал Гарри. — Имя — это список. Список можно украсть. Можно подслушать. Можно вытащить из головы у того, кто его знает. — Пауза. — Если у вас нет имени — вас нельзя найти. Вас нельзя посчитать. Нельзя сказать: «Вот они. Семеро. Убейте их по одному». — Ещё пауза. — Пусть у вас не будет имени. Пока. Пока вас мало.</p><p>Грюм смотрел на него с лестницы. Сверху вниз.</p><p>— А когда станет много? — спросил он.</p><p>— Тогда придёт кто-нибудь, — сказал Гарри, — кто даст вам имя. — Пауза. — Хорошее. Вы поймёте.</p><p>Грюм молчал.</p><p>Потом развернулся и пошёл вверх по лестнице. Тяжёлыми шагами. Ступенька скрипела под каждым.</p><p>На середине лестницы он сказал — не оборачиваясь, громко, чтобы слышали все:</p><p>— Сайлас. В следующий раз приводи его без предупреждения. Хочу посмотреть, как он входит в комнату, когда не готов.</p><p>— Он всегда готов, Аластор, — сказал Вейн.</p><p>— Вот это меня и пугает, — сказал Грюм.</p><p>И исчез наверху.</p><p>[Аластор Грюм. Отношение: подозрение → подозрение, (новое) интерес.]</p><p>[Союз: не заключён. Статус: «на проверке».]</p><p>[Квест «Без имени»: открыт.]</p><p>[Цель 0 «Войны не будет»: обновлена.]</p><p>[Опыт +600.]</p><p>[Уровень повышен: 14.]</p><p>[Свободных очков: 3.]</p><p>[Комментарий: он сказал «пугает». Это хорошо. Грюма пугает только то, что ему интересно.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У Фортескью было солнечно.</p><p>Джеймс вышел из камина в «Дырявом котле» в пять ноль две — с лицом, сияющим так, как будто он выиграл Кубок мира по квиддичу, — и первым делом спросил:</p><p>— Ну? Ну? Ну?! Какой он? Грюм! Какой?</p><p>— Злой, — сказал Гарри.</p><p>— Злой! — Джеймс подпрыгнул от восторга. — Я знал! Я знал, что злой! А он что-нибудь сделал? Он заколдовал тебя? Он показал, как ловит тёмных волшебников голыми руками?</p><p>— Он стоял в пиве, — сказал Гарри.</p><p>Джеймс открыл рот. Закрыл.</p><p>— В пиве?</p><p>— Во льду. Из пива.</p><p>Джеймс посмотрел на Вейна. Вейн, шедший рядом, смотрел прямо перед собой. Его лицо было совершенно неподвижным. Но в уголке рта — Гарри видел — что-то подрагивало.</p><p>— Я не понимаю, — сказал Джеймс.</p><p>— Я тоже, Поттер, — сказал Вейн. — Ешь мороженое.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Флориан Фортескью был молодым.</p><p>Это почему-то поразило Гарри больше всего за весь день. Больше Грюма с целым носом. Больше Пруэттов у стены с козой. Больше Арианы на портрете. Флориан Фортескью — круглолицый, румяный, тридцатилетний, с пышными каштановыми усами и с белым поварским колпаком на макушке, — стоял за прилавком своего кафе и раскладывал по стеклянным вазочкам шарики мороженого, и смеялся над чем-то, что сказала ему покупательница, и мороженое у него в руках было разноцветным, как радуга. А в девяносто шестом его похитят. Прямо отсюда. И кафе закроют. И окна заколотят досками. И больше никто никогда не увидит Флориана Фортескью.</p><p>Гарри помнил, как однажды, летом перед третьим курсом, Флориан каждые полчаса приносил ему бесплатное мороженое — пока он сидел за столиком и делал домашнее задание по истории. И помогал с датами. Он знал про средневековые охоты на ведьм больше, чем Биннс.</p><p>— Шоколадное с малиной, — сказал Вейн. — Два. И одно ванильное.</p><p>— Ванильное? — Флориан поднял брови. — Мистер Вейн. Двадцать лет вы заказываете у меня ванильное. Двадцать лет! Вы хоть раз попробуйте что-нибудь другое! У меня есть новое. С орехами пекан и карамелью. Я сам придумал!</p><p>— Ванильное, — сказал Вейн.</p><p>Флориан вздохнул. С бесконечной, профессиональной, кондитерской скорбью.</p><p>Они сели за столик на улице. Под полосатым зонтиком. У самого края тротуара. Джеймс — лицом к улице, чтобы всё видеть. Вейн — спиной к стене, конечно. Гарри — сбоку.</p><p>Мороженое было таким же, каким Гарри его помнил. Совершенно таким же. Холодным, сладким, с кусочками настоящей малины, с шоколадной крошкой, тающим на языке.</p><p>Он ел и смотрел на Косой переулок.</p><p>На пёструю толпу. На витрины. На сов, сидящих на вывеске «Совиного торгового центра». На ведьму, которая тащила за собой упирающегося мальчишку лет шести. На двух гоблинов у дверей Гринготтса. На старика с огромной клеткой, в которой сидело что-то пушистое и фиолетовое. На солнце, отражающееся в медных котлах в витрине лавки Потажа.</p><p>И вдруг ему стало холодно.</p><p>Не на коже. Под рёбрами. Там, где Ядро. Там, где — где-то глубже, ещё глубже — лежала в своей карантинной ячейке маленькая серебряная диадема с сапфиром. Как будто что-то в этой глубине… шевельнулось. Как шевелится собака во сне, когда слышит шаги хозяина.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Зафиксирована аномалия.]</p><p>[Расстояние: ок. 40 шагов. Направление: северо-запад (вход в Лютный переулок).]</p><p>[Тип: ███.]</p><p>[Ощущение: «сквозняк».]</p><p>Гарри поднял голову.</p><p>Он посмотрел туда. Мимо Джеймса, болтавшего что-то о квиддиче. Мимо толпы. Мимо витрины «Флориш и Блоттс». Туда, где в тени между двумя домами начинался узкий, кривой, тёмный проход в Лютный переулок.</p><p>Там никого не было.</p><p>Он видел это совершенно отчётливо. Тень. Мусор у стены. Бродячий книззл, вылизывающий лапу. Больше ничего.</p><p>— «Видение», — подумал он.</p><p>[Видение: 2. Активация…]</p><p>Мир мигнул.</p><p>Это было похоже на то, как если бы кто-то на мгновение снял с мира одну плёнку. Самую верхнюю. Ту, на которой были цвета, формы, свет и тень. И под ней проступило другое. Нити. Тусклые, мерцающие нити магии, тянущиеся от каждого прохожего, от каждой палочки, от каждой совы, — разноцветные, переплетённые, живые. Как паутина. Как кровеносные сосуды.</p><p>И там, в тени у входа в Лютный, — в этой паутине была дыра.</p><p>Не тень. Не тёмное пятно. Дыра. Место, где нитей не было. Где они огибали что-то — что-то высокое, в рост человека, — как вода огибает камень. Как будто там, в сорока шагах, стоял кто-то, кто был не здесь. Кого не было. Кто был… отсутствием.</p><p>Как Голод.</p><p>Нет. Не как Голод. Голод был пустотой, которая хотела быть полной. А это было другое. Это было… как прореха. Как разрыв в ткани. Как место, откуда что-то вырвали. Давно. Много раз.</p><p>И эта дыра смотрела на него.</p><p>Гарри не знал, как он это понял. У неё не было глаз. У неё не было лица. Но он почувствовал. Тот же холод. Тот же «сквозняк». Тот же взгляд — внимательный, тяжёлый, спокойный, изучающий, — который он чувствовал на себе сто лет назад. Нет. Сто лет вперёд. В лесу. На кладбище. В Министерстве. В Большом зале, на рассвете, когда они ходили по кругу друг против друга, и весь замок молчал.</p><p>Секунда.</p><p>Две.</p><p>[Видение: перегрузка. Отключено.]</p><p>Мир мигнул обратно. Цвета. Свет. Солнце. Тень у входа в Лютный. Мусор. Книззл.</p><p>Никого.</p><p>Гарри опустил глаза. В своё мороженое. В шоколад с малиной, медленно тающий в стеклянной вазочке.</p><p>Взял ложку. Зачерпнул. Положил в рот.</p><p>Вкуса не было.</p><p>— Дед? — Джеймс смотрел на него. — Ты чего? Ты весь белый.</p><p>— Ничего, — сказал Гарри. — Мороженое холодное. Голова заболела.</p><p>— А, — сказал Джеймс. — У меня тоже так бывает. Это называется «мозг замёрз». Папа говорит, это потому что мозг очень близко к языку. — Пауза. — У тебя, наверное, очень близко. Ты же умный.</p><p>— Наверное, — сказал Гарри.</p><p>Вейн не сказал ничего.</p><p>Он сидел у стены, с ванильным мороженым, к которому так и не прикоснулся. И смотрел туда же, куда минуту назад смотрел Гарри. На вход в Лютный переулок. Долгим, внимательным, профессиональным взглядом единственного серого глаза.</p><p>Потом перевёл глаза на Гарри.</p><p>Ничего не спросил.</p><p>Только рука его — Гарри видел — медленно сползла со стола на колено. Туда, где под курткой из драконьей кожи была палочка.</p><p>И оставалась там до самого конца. Пока они не доели мороженое. Пока не расплатились. Пока не вернулись в «Дырявый котёл» и не шагнули в камин.</p><p>[Аномалия: исчезла.]</p><p>[Тип: ███.]</p><p>[Комментарий: я не знаю, что это было, Гарри.]</p><p>[Нет.]</p><p>[Знаю. Ты тоже знаешь.]</p><p>[Он видел тебя. Ты видел его.]</p><p>[Две секунды.]</p></section><section><title><p>Глава 4. Тридцать первое</p></title><p>Сириус Блэк вывалился из камина в гостиной тридцатого июля в шесть часов вечера — вместе с облаком зелёного пепла, маленьким чемоданом, который ударил его по коленке, и голосом.</p><p>Голос шёл из камина. Из самой глубины изумрудного пламени, которое ещё не успело опасть. Высокий. Резкий. Ледяной. С тем выговором, от которого у Гарри — даже сейчас, сто лет спустя — сжимались кулаки.</p><p>— …две недели! Две, Сириус! Ни днём больше! И если я узнаю, что ты хоть раз сел за один стол с грязнокровкой…</p><p>В пламени, на мгновение, проступило лицо. Женское. Бледное. Красивое — когда-то, наверное, очень красивое, — но с тем выражением, которое делает любую красоту некрасивой. Тяжёлые веки. Поджатые губы. Чёрные волосы, уложенные в высокую причёску. Вальбурга Блэк смотрела из камина в гостиную Поттеров так, как смотрят на скотный двор.</p><p>Юфимия стояла у камина. Маленькая. Седая. В своём обычном тёмно-зелёном платье. С вязанием в руках.</p><p>— Добрый вечер, Вальбурга, — сказала она приветливо. — Как мило, что ты заглянула.</p><p>Лицо в огне застыло.</p><p>— Юфимия, — сказало оно. С таким выражением, с каким произносят название болезни.</p><p>— Не беспокойся, дорогая. Мы покормим твоего мальчика. Ты, наверное, давно не видела его сытым.</p><p>— Я…</p><p>— И, Вальбурга. — Юфимия наклонилась к камину. Совсем чуть-чуть. Её голос остался таким же приветливым, тихим, домашним. — Флорри очень хотела бы с тобой поговорить. О правильном обращении с домовыми эльфами. У неё есть несколько вопросов. Она с весны их записывает. — Пауза. — В тетрадку.</p><p>Из-за спины Юфимии, из-за кресла, высунулась Флорри. Крошечная. В твидовом жилете. С тетрадкой в руках. Толстой. Исписанной до последней страницы.</p><p>Она посмотрела на лицо в огне. Огромными зелёными глазами. Не мигая.</p><p>Лицо Вальбурги Блэк исчезло из камина так быстро, что пламя хлопнуло.</p><p>Тишина.</p><p>Сириус сидел на ковре у камина. В облаке оседающего зелёного пепла. С чемоданом на коленях. И смотрел на Юфимию.</p><p>Потом на Флорри.</p><p>Потом снова на Юфимию.</p><p>Его лицо медленно, очень медленно расплывалось в улыбке. Широкой. Ослепительной. Совершенно сумасшедшей.</p><p>— Я вас люблю, — сказал он. Обеим. С абсолютной серьёзностью. — Я вас обеих люблю. Вы самые лучшие женщины на свете. — Пауза. — Можно я у вас останусь навсегда?</p><p>— На две недели, дорогой, — сказала Юфимия. И снова взялась за вязание. — Пока. Флорри, покажи молодому мистеру Блэку его комнату. И, Сириус…</p><p>— Да, миссис Поттер?</p><p>— Ботинки.</p><p>Сириус посмотрел на свои ноги. Он был в лакированных туфлях — чёрных, блестящих, остроносых, с серебряными пряжками. Таких, какие носят на приёмах в Министерстве.</p><p>Он снял их. Сразу. Без единого слова. Поставил у камина. Аккуратно. Носками к стене.</p><p>Гарри смотрел на него из дверей гостиной.</p><p>«Миссис Поттер была единственным человеком на свете, который мог заставить меня снять ботинки у порога. Единственным. Даже твоя мама не могла».</p><p>Он отвернулся. Быстро. Чтобы никто не увидел его лица.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сириус увидел Северуса через десять минут.</p><p>Это было неизбежно. Гарри знал, что это будет, и готовился, и всё равно оказался не готов. Северус вышел из лаборатории — в фартуке Флимонта, с закатанными рукавами, с пятном чего-то синего на подбородке, — и пошёл через двор к дому. К ужину. Как ходил каждый вечер уже две недели. А Сириус стоял на крыльце — без туфель, в носках, с огромным куском пирога, который ему уже успела выдать Флорри, — и смотрел на пустошь.</p><p>Они увидели друг друга одновременно.</p><p>Северус остановился посреди двора. Сириус застыл на крыльце с пирогом у рта.</p><p>— Что, — сказал Сириус. Очень медленно. — Он. Тут. Делает.</p><p>Северус не ответил. Его лицо стало каменным. Мгновенно. Привычно. Как закрывается дверь, которую закрывали тысячу раз.</p><p>— Поттер! — Сириус обернулся к дому. — Поттер! Джеймс! Иди сюда! Тут Нюниус! У вас во дворе! В фартуке! В фартуке твоего отца, Джеймс!</p><p>Джеймс вышел на крыльцо. Медленно. С книгой в руке. Посмотрел на Сириуса. На Северуса во дворе. Снова на Сириуса.</p><p>— Знаю, — сказал он.</p><p>— Что значит «знаю»?</p><p>— Он гостит. — Джеймс пожал плечами. — Мамин гость. Папин ученик. С тринадцатого числа.</p><p>Сириус смотрел на него так, будто Джеймс только что объявил, что вступает в Общество защиты магических традиций.</p><p>— Ученик, — повторил он. — Папин. Ученик. — Пауза. — Джеймс. Ты заболел? Тебя прокляли? Мигни два раза, если тебя прокляли.</p><p>— Меня не прокляли.</p><p>— Тебя прокляли, — уверенно сказал Сириус. — Это Нюниус. Он что-то подлил тебе в тыквенный сок. Я всегда знал, что он отравитель. Я всегда говорил…</p><p>— Сириус, — сказал Джеймс.</p><p>— …что у него глаза отравителя, и нос отравителя, и…</p><p>— Сириус. Заткнись.</p><p>Тишина.</p><p>Северус посреди двора смотрел на Джеймса. Его каменное лицо не изменилось. Но Гарри, стоявший в дверях, видел, как дрогнули его пальцы. На фартуке. Там, где у фартука был карман, а в кармане — Гарри знал — лежала помятая шоколадная лягушка в смятой обёртке.</p><p>Сириус смотрел на Джеймса.</p><p>Его рот открылся. Закрылся. Снова открылся. Он, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать.</p><p>— Он гость, — сказал Джеймс. Тихо. Глядя на Сириуса. — В моём доме. Ты тоже гость. В моём доме. — Пауза. — Мама будет недовольна, если гости будут ссориться. А когда мама недовольна — Флорри недовольна. А когда Флорри недовольна…</p><p>Из-за двери, из глубины дома, донеслось негромкое, но очень выразительное покашливание.</p><p>Сириус посмотрел на дверь. Потом на Джеймса. Потом на Северуса.</p><p>Потом медленно откусил пирог.</p><p>— Ладно, — сказал он с набитым ртом. — Ладно. Две недели. — Он прожевал. Проглотил. Посмотрел на Северуса тяжёлым, долгим, подозрительным взглядом. — Но я буду за тобой следить, Нюниус. Каждую минуту. Если ты хоть что-нибудь подсыплешь Джеймсу…</p><p>— Я не подсыпаю, Блэк, — сказал Северус. Ровно. Холодно. — Я добавляю. Подсыпают дилетанты.</p><p>Он прошёл мимо них в дом. Не оглядываясь.</p><p>Сириус смотрел ему вслед.</p><p>— Он сейчас пошутил? — спросил он у Джеймса. Шёпотом. С ужасом. — Нюниус. Пошутил. Мне.</p><p>— Он с прошлой недели шутит, — сказал Джеймс. — Папа говорит, это от паров асфоделя. — Пауза. — Привыкай.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью Гарри не спал.</p><p>Он лежал на кровати — широкой, с тёмно-зелёным покрывалом — и смотрел в потолок. За окном было тихо. Только ветер шёл по вереску, и где-то далеко, на соседней ферме, лаяла собака.</p><p>Через час будет тридцать первое.</p><p>Он не знал, что чувствует по этому поводу.</p><p>Тридцать первое июля. Его день рождения. Настоящий — тот, который был в первой жизни, в свидетельстве о рождении, выписанном в Годриковой Впадине в восьмидесятом году. И этот же день стоял теперь в его новых документах — тех, которые оформил мистер Пиддл в Отделе регистрации несовершеннолетних волшебников год назад. «Дата рождения: 31.07.1960». Дату выбрала Макгонагалл. Она спросила: «Вы не помните, когда родились, мистер Певерелл?» И он сказал: «Нет». А она посмотрела на календарь на стене и сказала: «Тогда пусть будет сегодня. Вы ведь сегодня родились — в каком-то смысле».</p><p>Тридцать первое июля.</p><p>День, когда он родился. День, когда Хагрид сорвал дверь с петель. День, когда он умер — на скамейке у западной стены, сто двадцать один год спустя, под первой звездой. День, когда он проснулся на той же скамейке, с росой на щеке и голубыми буквами перед глазами.</p><p>Слишком много всего для одного дня.</p><p>[23:59.]</p><p>[…]</p><p>[00:00.]</p><p>[31 июля 1972 года.]</p><p>[С днём рождения, Гарри.]</p><p>[Двенадцать — по документам. Сто двадцать два — всего.]</p><p>[Ровно год, как ты здесь.]</p><p>Он смотрел на голубые буквы.</p><p>«Спасибо», — подумал он.</p><p>[Подарок от Системы.]</p><p>[…]</p><p>[Удача: данные засекречены по запросу пользователя.]</p><p>[Всё ещё.]</p><p>[Прости. Я хотела. Не могу.]</p><p>Он засмеялся. В темноте. Тихо.</p><p>[Это была шутка, Гарри.]</p><p>[Я учусь.]</p><p>— Я знаю, — сказал он вслух. — У тебя хорошо получается.</p><p>[Она бы сказала, что плохо.]</p><p>[Она всегда говорила, что не умеет шутить. Рон говорил, что она шутит лучше всех, просто никто не понимает, что это шутки.]</p><p>Гарри лежал и смотрел на голубые буквы в темноте. Долго. Пока они не погасли сами.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром был торт.</p><p>Флорри испекла его ночью — Гарри слышал сквозь сон, как внизу, на кухне, звякают миски и гудит печь. Торт с патокой. Огромный. Трёхъярусный. Золотистый, блестящий, пахнущий так, что Сириус, спустившийся к завтраку первым, — небывалое дело, — остановился в дверях кухни и сказал «о» таким голосом, каким люди говорят «о» в соборах.</p><p>— Это на вечер, — сказала Флорри. Не оборачиваясь от плиты.</p><p>— Но…</p><p>— На вечер, молодой мистер Блэк.</p><p>— А можно хоть кусочек…</p><p>— На вечер.</p><p>Сириус посмотрел на торт. Потом на Флорри. Потом — с отчаянием — на Гарри, который спускался по лестнице.</p><p>— Дед, — сказал он. — Скажи ей. Это твой торт. Твой день рождения. Скажи ей, что можно.</p><p>— Флорри, — сказал Гарри. — Можно кусочек?</p><p>Флорри обернулась. Посмотрела на него. Огромными зелёными глазами.</p><p>— Молодому хозяину Гарри — можно, — сказала она. — Сегодня молодому хозяину Гарри можно всё. — Пауза. — Молодому мистеру Блэку — на вечер.</p><p>Сириус уронил голову на стол.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гости начали прибывать к полудню.</p><p>Первым был Римус. Он вышел из камина в гостиной — бледный, тонкий, в поношенной коричневой мантии, с маленьким свёртком в руках, — и за ним, через секунду, вышел его отец.</p><p>Лайелл Люпин был высоким. Худым. Сутулым. С усталым, добрым, рано постаревшим лицом и с такими же серыми глазами, как у сына. Он был в старом твидовом пиджаке поверх мантии — странная, неловкая смесь магловского и волшебного, как будто он так и не решил до конца, к какому миру принадлежит. Он пожал руку Флимонту. Поклонился Юфимии. Посмотрел на Гарри.</p><p>Долго.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал он. Тихо. — Римус много о вас пишет.</p><p>— Он преувеличивает, сэр.</p><p>— Нет, — сказал Лайелл Люпин. — Римус никогда не преувеличивает. Он преуменьшает. Всегда. — Пауза. — В апреле он написал: «Папа, мне в этот раз было не страшно». Одну строчку. На целом листе. — Он помолчал. — Я двенадцать лет ждал эту строчку, мистер Певерелл. С тех пор, как… — Он не договорил. Его губы сжались.</p><p>С тех пор, как Фенрир Сивый пришёл ночью к окну детской. Гарри знал. Потому что Лайелл Люпин однажды, в Министерстве, при свидетелях, сказал, что оборотни — «бездушные, злые, не заслуживающие ничего, кроме смерти». И Сивый услышал. И пришёл. Не к Лайеллу. К его пятилетнему сыну.</p><p>Лайелл Люпин всю жизнь потом жил с этой фразой. Как с камнем на шее.</p><p>— Спасибо, — сказал Лайелл. Очень тихо. И, не дожидаясь ответа, повернулся к Флимонту и заговорил о чём-то другом — о боггартах, кажется, он был специалистом по боггартам, — громко, слишком громко, слишком весело.</p><p>Римус стоял рядом с Гарри. Смотрел на отца.</p><p>— Он опять, — сказал он. Шёпотом.</p><p>— Что опять?</p><p>— Благодарит. — Римус вздохнул. — Он всех благодарит. За всё. Продавца в магазине — за сдачу. Почтальона — за письма. Меня — за то, что я ем. — Пауза. — Мама говорит, это потому что он думает, что не заслужил. Ничего. Никого. — Он посмотрел на Гарри. — Он думает, что это его вина. Что я — такой.</p><p>— Это не его вина, — сказал Гарри.</p><p>— Знаю. — Римус улыбнулся. Той самой — тихой, усталой, очень взрослой улыбкой. — Я ему говорю. Каждый месяц. Он не верит. — Пауза. Он протянул Гарри свёрток. — С днём рождения, Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вторым был Питер.</p><p>Он вышел из камина, споткнулся о решётку, чуть не упал, — его подхватила мать, вышедшая следом. Маленькая. Круглая. В розовой мантии с рюшами. С тем же курносым носом, что у сына, с теми же светлыми, чуть водянистыми глазами. С огромной сумкой, из которой торчали какие-то коробки.</p><p>— Питер! Осторожно! Осторожно, милый! Ты не ушибся? Дай посмотрю! Где болит?</p><p>— Мам, — сказал Питер. Красный, как свёкла. — Мам, я не ушибся. Мам. Перестань.</p><p>— Покажи коленку!</p><p>— Мам!</p><p>Миссис Петтигрю наконец заметила, что в гостиной кто-то есть. Выпрямилась. Поправила рюши. Посмотрела на Юфимию, на Флимонта, на Сириуса и Джеймса, стоявших у окна с одинаковыми ухмылками, на Римуса, на Гарри.</p><p>— Ох, — сказала она. — Ох. Простите. Добрый день. Я… Я Мэйбл Петтигрю. Мама Питера. — Она протянула Юфимии руку. Потом передумала. Сделала что-то вроде реверанса. Потом снова протянула руку. — Простите. Я так волнуюсь. Мы никогда не… Питера никогда не приглашали… то есть приглашали, конечно, но не на… не в такой… — Она замолчала. Покраснела. Так же, как сын. Пятнами.</p><p>— Мэйбл, — сказала Юфимия. Взяла её протянутую руку обеими своими. — Как я рада. Проходите. Флорри как раз заварила чай. Вы любите имбирное печенье?</p><p>— Я… я очень люблю, — сказала миссис Петтигрю. С таким облегчением, что у неё задрожал голос.</p><p>Они ушли на кухню. Юфимия — держа миссис Петтигрю под руку, как старую подругу.</p><p>Питер стоял посреди гостиной. Красный. Взъерошенный. С маленькой жестяной коробочкой в руках. Обычной коробочкой, круглой, плоской, с нарисованными на крышке клетчатыми шотландскими терьерами.</p><p>Сириус фыркнул.</p><p>— «Где болит, милый?» — пропищал он. Очень похоже. — «Покажи коленку!»</p><p>Джеймс заржал.</p><p>Питер покраснел ещё сильнее. Если это было возможно. И засмеялся вместе с ними. Громко. Слишком громко. Так, как смеются, когда хочется провалиться сквозь пол.</p><p>Гарри видел его лицо.</p><p>Он видел это лицо тысячу раз. В спальне. В гостиной. На квиддичном поле. Питер всегда смеялся вместе с ними — над чем угодно, над собой тоже, — и всегда чуть громче, чем нужно, и всегда чуть позже, чем остальные. Как будто сначала проверял: можно? Смешно? Правильно я смеюсь?</p><p>«Если его будут замечать».</p><p>— С днём рождения, Дед, — сказал Питер. И протянул коробочку.</p><p>Гарри взял её.</p><p>— Спасибо, Питер.</p><p>— Это… это ириски. — Питер не поднимал глаз. — Мама делает. Сама. Она всегда делает на Рождество. И на дни рождения. — Пауза. — Они не очень… они не как в «Сладком королевстве». Они просто… обычные.</p><p>Гарри открыл коробочку.</p><p>Ириски лежали ровными рядами. Золотисто-коричневые. Блестящие. Каждая — в маленькой бумажной обёртке, перекрученной с двух сторон. Пахли маслом, сахаром и чем-то ещё. Ванилью.</p><p>Он взял одну. Развернул. Положил в рот.</p><p>Она была мягкой. Тянучей. Сладкой — но не приторной. С солью. Совсем чуть-чуть соли. Как делали раньше. Как делала когда-то миссис Фигг, когда он, маленький, сидел у неё в гостиной, среди кошек, и смотрел старые фотографии, и ему было скучно — но ириски были вкусными.</p><p>— Питер, — сказал он. — Это лучшие ириски, которые я ел в жизни.</p><p>Питер поднял глаза.</p><p>— Правда?</p><p>— Правда.</p><p>— Ты… ты врёшь. — Но Питер уже улыбался. Широко. Неуверенно. Как будто боялся, что улыбку сейчас отнимут. — Ты всегда так говоришь. Ты Флорри сказал, что у неё лучшая овсянка. Джеймс говорил.</p><p>— Флорри — лучшая овсянка в Йоркшире, — сказал Гарри. — А у твоей мамы — лучшие ириски. — Он взял ещё одну. — Это разные категории.</p><p>Питер засмеялся. Тихо. По-настоящему. Не громче, чем нужно. Не позже, чем остальные.</p><p>— Дед! — заорал Джеймс от окна. — Дед, иди сюда! Смотри, кто прилетел! Это сова от Хагрида! Она тащит что-то огромное! Она сейчас упадёт!</p><p>Гарри обернулся.</p><p>За окном, над лужайкой, тяжело хлопая крыльями, летела огромная бурая сова. Она тащила в когтях свёрток — бесформенный, перевязанный бечёвкой, размером почти с неё саму. Её мотало из стороны в сторону, как пьяную.</p><p>— Иду, — сказал Гарри.</p><p>Он сунул коробочку с ирисками в карман. И пошёл к окну.</p><p>Он не обернулся.</p><p>Питер остался стоять посреди гостиной. Один. Смотрел ему вслед. С улыбкой, которая медленно — очень медленно — сползала с лица.</p><p>[Питер Петтигрю. Эмоциональное состояние: радость → ███.]</p><p>[Комментарий: ты ушёл, Гарри.]</p><p>[На четыре секунды раньше, чем надо было.]</p><p>[Я не говорю, что ты должен был остаться. Я просто записываю.]</p><p>Гарри не видел этой строки.</p><p>Он стоял у окна, смеялся и смотрел, как сова Хагрида врезается в стекло.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили прилетела на чайнике.</p><p>Точнее — она появилась на лужайке перед домом ровно в час дня, держась за старый эмалированный чайник с отбитым носиком, — и, едва появившись, упала. Кувыркнулась. Покатилась по траве. Остановилась в двух шагах от клумбы с розами, лицом в землю, с чайником в обнимку.</p><p>— Ой, — сказала она в траву.</p><p>Флимонт, стоявший на крыльце, засмеялся так, что Юфимия на кухне уронила ложку.</p><p>— Порталы! — прогудел он, спускаясь по ступенькам. — Порталы, мисс Эванс! Никто, никто в мире не умеет нормально приземляться с портала! Даже Альбус! Я видел, как Альбус приземлился с портала в тридцать девятом году в Будапеште! Прямо в фонтан! В парадной мантии!</p><p>— Правда? — Лили подняла голову. Лицо было в земле. Волосы — в траве. Глаза — сияли.</p><p>— Правда! — Флимонт протянул ей руку. Поднял. Отряхнул — огромной ладонью, осторожно, как отряхивают котёнка. — С тех пор он ненавидит фонтаны. Обходит. Говорит, что у них злой характер. — Пауза. — Вы не ушиблись?</p><p>— Нет, сэр. Спасибо, сэр. — Лили всё ещё держала чайник. Посмотрела на него. — А это… его надо вернуть?</p><p>— Оставьте. На обратную дорогу. Он вас отнесёт обратно к мосту. В шесть часов. Ровно. — Флимонт подмигнул. — Только держитесь крепче. И, мисс Эванс…</p><p>— Да, сэр?</p><p>— Не приземляйтесь в розы. Фими их очень любит.</p><p>Лили засмеялась.</p><p>Потом увидела Гарри. На крыльце. Побежала к нему. Через лужайку. С чайником в руке. С травой в волосах.</p><p>И остановилась. На полпути.</p><p>Потому что из дверей дома, за спиной Гарри, вышел Северус.</p><p>В своей собственной рубашке — чистой, выглаженной Флорри до хруста. В своих собственных брюках — заштопанных, но тоже выглаженных. Без фартука. Без пятен. С лицом, на котором от синяка осталась только едва заметная желтизна у скулы. Он стоял в дверях — и смотрел на неё.</p><p>Лили смотрела на него.</p><p>Две недели. Две недели писем — каждый день, как она требовала. Короткие письма. Сухие. В три-четыре строчки. «Здесь хорошо. Мистер Поттер учит меня. Поттер не мешает. Почти». Гарри видел, как Северус их писал — каждый вечер, в синей комнате, медленно, мучительно, перечёркивая и переписывая. По часу на три строчки.</p><p>— Сев, — сказала Лили.</p><p>Северус ничего не ответил. Только чуть-чуть кивнул.</p><p>Лили подошла ближе. Медленно. Посмотрела на его лицо. На скулу. На губу.</p><p>Потом протянула руку и вытащила у себя из волос травинку. И — серьёзно, без улыбки — положила её ему на ладонь.</p><p>— На, — сказала она. — Подарок. Из Хэмблдона. С лужайки.</p><p>Северус смотрел на травинку на своей ладони.</p><p>— Это глупо, — сказал он.</p><p>— Знаю, — сказала Лили.</p><p>Северус сжал травинку в кулаке. Сунул в карман. Туда, где лежала лягушка.</p><p>И Гарри, стоявший на крыльце, видел, как Лили смотрит на него. Как её глаза — огромные, зелёные, его глаза — блестят.</p><p>[Северус Снейп. Эмоциональное состояние: ███.]</p><p>[Комментарий: я не буду показывать.]</p><p>[Это тоже не моё.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подарки разворачивали в саду. За длинным столом под старым вязом. На столе — скатерть, вышитая Юфимией тридцать лет назад, с золотыми снитчами по краю. Торт с патокой — в центре, под стеклянным колпаком, чтобы не добрался Сириус. Чай. Тыквенный сок. Сливочное пиво для мальчиков — «одна бутылка на человека, Флимонт, одна, я слежу». Флорри сновала между гостями с подносами, и каждый раз, проходя мимо Северуса, подкладывала ему на тарелку что-нибудь — пирожок, печенье, кусок пирога, — и каждый раз Северус смотрел на тарелку с выражением мучительной растерянности.</p><p>Подарок Римуса был оленем.</p><p>Маленьким. Деревянным. Вырезанным из светлой, почти белой берёзы. С ветвистыми рогами — тонкими, как кружево. С поднятой головой. С одной передней ногой, чуть согнутой, будто олень собирался шагнуть.</p><p>— Это всё, что я умею, — сказал Римус. Не глядя на Гарри. — Вырезать. Папа научил. Когда я… когда мне нельзя было выходить из дома. Неделями. — Пауза. — Берёза. Как закладка. Я подумал… чтобы был комплект.</p><p>Гарри держал оленя на ладони.</p><p>Он был лёгким. Тёплым. Пах деревом и ещё чем-то — смолой, лесом, летом.</p><p>[Объект: фигурка оленя (берёза). Работа: Р. Люпин.]</p><p>[Остаточная магия: ███. Слабая. Непроизвольная.]</p><p>[Комментарий: он вложил что-то, Гарри. Сам того не зная. Как Северус — яблоки.]</p><p>[Дети иногда так делают. Особенно те, кто долго сидел один.]</p><p>— Спасибо, Римус, — сказал Гарри.</p><p>— Он стоит, — сказал Римус. — Если поставить. Я проверял. Он не падает.</p><p>Гарри поставил оленя на стол. Рядом с тортом.</p><p>Олень стоял. С поднятой головой. С согнутой ногой. Смотрел на пустошь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подарок Сириуса был ножом.</p><p>Он вытащил его из кармана — небрежно, будто случайно, будто это была какая-то ерунда, — и бросил через стол. Гарри поймал.</p><p>Маленький. Складной. С рукоятью из потемневшего серебра, покрытой тонкой гравировкой — какие-то завитки, переплетённые буквы, змеи. Тяжёлый для своего размера.</p><p>— Нашёл в библиотеке, — сказал Сириус. Небрежно. — У отца. В ящике стола. Он им открывал ящики, которые мама запирала. — Пауза. — Он открывает любой замок. Ну, почти любой. Мама однажды заперла свой туалетный столик заклинанием, которое ей дала тётя Друэлла, а отец взял этот нож — и открыл. И мама потом неделю с ним не разговаривала. Это была лучшая неделя в моей жизни.</p><p>Гарри держал нож.</p><p>Он узнал его. Узнал сразу — по весу, по холоду серебра, по гравировке. Он держал его однажды. Давно. Нет — через двадцать три года. Сириус прислал ему этот нож на Рождество девяносто пятого — в посылке, вместе с письмом, которое начиналось «Привет, Гарри, держи, пригодится», — и нож действительно пригодился. Он открыл им дверь в Отделе тайн. Одну из многих дверей. И нож расплавился. Лезвие. От какого-то заклинания на двери.</p><p>Он тогда очень жалел.</p><p>— Сириус, — сказал он. Голос был хриплым. — Это… это же из вашей семьи. Это фамильное. Тебе попадёт.</p><p>— Не попадёт. — Сириус ухмыльнулся. — Отец не заметит. У него таких ящиков — сорок. А мама не знает, что он вообще существует. — Пауза. — А если заметит — скажу, что потерял. В Хэмблдоне. У Поттеров. Она поверит. Она думает, что у Поттеров всё теряется. Она говорит, что вы «безалаберная семья».</p><p>— Мы безалаберная семья, — согласился Флимонт с другого конца стола. Гордо.</p><p>— Вот видишь, — сказал Сириус.</p><p>Гарри сжал нож в кулаке.</p><p>— Спасибо, — сказал он.</p><p>Сириус посмотрел на него. Внимательно. Потом пожал плечами.</p><p>— Ты же всё время ходишь туда, куда не пускают, — сказал он. — На седьмой этаж. В Запретную секцию. В тоннель под ивой. — Пауза. — Пусть у тебя будет чем открывать.</p><p>[Предмет получен: «Нож Ориона Блэка». Открывает большинство замков (магических и немагических).]</p><p>[Комментарий: в исходной линии ты получил его в девяносто пятом. Здесь — на двадцать три года раньше.]</p><p>[Комментарий: и от двенадцатилетнего. Не от тридцатишестилетнего, сидящего в доме, из которого нельзя выйти.]</p><p>[Это лучше. Мне кажется, это лучше.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подарок Джеймса был сломанным.</p><p>— Это вредноскоп, — объявил Джеймс. Гордо. Поставил на стол маленький стеклянный волчок. — Карманный. Свистит, когда рядом кто-то врёт. Или что-то замышляет. Папа говорит, у авроров такие. Только большие. — Пауза. — Я купил в июне. В Хогсмиде. На все карманные.</p><p>Вредноскоп стоял на столе. Тихо. Неподвижно.</p><p>Потом медленно повернулся. В сторону Северуса.</p><p>И засвистел.</p><p>Тихо. Тоненько. Противно. Как закипающий чайник.</p><p>Тишина.</p><p>Сириус посмотрел на вредноскоп. Потом на Северуса. Потом снова на вредноскоп. И его лицо расплылось в широкой, торжествующей, абсолютно счастливой ухмылке.</p><p>— Ага, — сказал он. — Ага! Я же говорил! Я же говорил, что он отравитель! Видишь, Джеймс? Видишь? Даже твоя штуковина…</p><p>— Он сломанный, — сказал Джеймс.</p><p>— Он не сломанный! Он свистит! На Нюниуса!</p><p>— Он сломанный, — повторил Джеймс. Упрямо. — Он всё время свистит. С июня. На всё. На маму. На Флорри. На папу. — Пауза. — На меня, когда я говорю, что сделал уроки.</p><p>— А ты сделал? — спросила Юфимия.</p><p>— Почти, — сказал Джеймс.</p><p>Вредноскоп повернулся в сторону Джеймса. И засвистел громче.</p><p>Все засмеялись. Даже Северус. Тихо. Коротко. Отвернувшись. Но — засмеялся.</p><p>Сириус не засмеялся. Он смотрел на вредноскоп. Потом — на Северуса. Долго. С подозрением. Как будто знал, что что-то упускает, и не мог понять что.</p><p>[Вредноскоп (карманный). Состояние: исправен.]</p><p>[Комментарий: он свистит не на Северуса, Гарри.]</p><p>[Он свистит на тебя. Ты сидишь рядом. Ты — самое большое враньё за этим столом.]</p><p>[Джеймс этого не знает. Пусть думает, что сломанный.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подарки шли один за другим.</p><p>Лили — шарф. Связанный ею самой. Красно-золотой, длинный, чуть кривоватый, с одной петлёй, пропущенной где-то в середине, — «я не заметила, Гарри, честное слово, я заметила потом, когда было уже поздно распускать». Гарри намотал его на шею. В июле. В жару. И не снимал до вечера.</p><p>И — маленькая открытка. Магловская. С нарисованным котёнком в корзинке. Внутри — одна строчка. Аккуратным, мелким, очень прямым почерком, совсем не похожим на Лилин.</p><p>«С днём рождения. П. Эванс».</p><p>— Она сама, — сказала Лили тихо. — Я её не просила. Я сказала только, что еду на день рождения. Она ушла в свою комнату. А утром эта открытка лежала у меня на подушке. — Пауза. — Она не сказала ни слова. За завтраком. Как будто ничего не было.</p><p>Гарри смотрел на открытку. На котёнка в корзинке. На прямой, мелкий, аккуратный почерк.</p><p>Он поставил её на стол. Рядом с берёзовым оленем.</p><p>Северус — два флакона. Маленьких. Тёмного стекла. На первом — этикетка: «Укрепляющее. Без яблок». На втором — «Если когда-нибудь опять». И ниже, мельче: «Восстановление Ядра. Опытное. Пить по капле. Не больше трёх в день. Если будет тошнить — значит, работает».</p><p>— Я проверял на себе, — сказал Северус. Сухо. Глядя в сторону. — Тошнит. Значит, работает.</p><p>— Северус…</p><p>— Мистер Поттер помогал. С пропорциями. — Пауза. — Это не значит, что оно поможет. Ядро — не тело. Я читал. Почти ничего нет. — Ещё пауза. — Но если опять. Если ты опять… — Он не договорил. Отвернулся.</p><p>Гарри держал флакон. Тёмный. Тёплый.</p><p>«Если когда-нибудь опять».</p><p>[Предмет: «Восстанавливающий отвар Ядра» (опытный образец). Автор: С. Снейп, при участии Ф. Поттера.]</p><p>[Эффективность: ███. Не установлена.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии такого зелья нет. Никогда не было. Его изобрели в две тысячи пятидесятых, в Японии. Слабее.]</p><p>[Комментарий: он сделал это в двенадцать. За две недели.]</p><p>[Для тебя.]</p><p>Флимонт и Юфимия — метлу.</p><p>Её вынесла Флорри. Из дома. Через лужайку. Держа над головой обеими руками, — метла была втрое длиннее неё самой, и Флорри шла, покачиваясь, как муравей с соломинкой, но с таким выражением лица, что никто не посмел предложить помощь.</p><p>Положила на стол. Перед Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>«Нимбус-1001». Новенький. Сверкающий. С рукоятью из полированного красного дерева, с серебряной надписью у основания, с прутьями — ровными, гладкими, золотистыми, связанными так туго, что ни один не торчал.</p><p>Джеймс смотрел на метлу открыв рот. Сириус — тоже. Даже Северус — Гарри видел — приподнял бровь.</p><p>— Это… — Гарри сглотнул. — Это слишком. Это очень дорого. Я не могу…</p><p>— Можете, — сказал Флимонт. — Это не подарок. Это вложение. — Он подмигнул. — Минерва писала мне в июне. Она сказала: «Флимонт, если этот мальчик в сентябре не придёт на отбор в команду, я лично приеду в Хэмблдон и посажу его на метлу сама». — Пауза. — А я не хочу, чтобы Минерва приезжала. Она всегда критикует мой газон.</p><p>— Мистер Поттер…</p><p>— Дедушка, — сказала Юфимия. Тихо. С другого конца стола. — Он для тебя — дедушка, Гарри. Если хочешь.</p><p>Флимонт застыл. С чашкой в руке. На полпути ко рту.</p><p>Посмотрел на жену. Потом — на Гарри.</p><p>Его лицо — румяное, широкое, с серебряными бровями — медленно, очень медленно меняло выражение. Удивление. Недоверие. Что-то ещё. Что-то, от чего у огромного, гулкого, раскатисто хохочущего Флимонта Поттера вдруг задрожал подбородок.</p><p>— Фими, — сказал он. Хрипло. — Фими. Ты…</p><p>— Он спросил меня, — сказала Юфимия. — Две недели назад. Ночью. Можно ли называть меня бабушкой. — Пауза. — Я сказала — можно.</p><p>Флимонт поставил чашку на стол. Очень аккуратно. Как ставят что-то хрупкое.</p><p>Посмотрел на Гарри.</p><p>— Дым, — сказал он. — Это дым. В лаборатории. Глаза слезятся.</p><p>— Мы в саду, пап, — сказал Джеймс.</p><p>— Дым из лаборатории, — повторил Флимонт упрямо. — Ветер в эту сторону.</p><p>Ветра не было.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Совы прилетели к вечеру. Одна за другой.</p><p>Хагридова — та, огромная, бурая, врезавшаяся в окно, — принесла кекс. Твёрдый, как кирпич, с изюмом, который, судя по виду, когда-то давно был живым. И записку. Крупными, кривыми, разъезжающимися буквами, с кляксами.</p><p>«С днём рожденья, Гарри! Ешь на здоровье. Зубы береги. Твой друг Хагрид.</p><p>П. С. Петухи у меня в этом году знатные. Восемь штук. Орут — аж в замке слышно. Профессор Дамблдор говорит — пусть орут. Как ты и сказал. Не знаю, зачем тебе это, но раз сказал — значит надо».</p><p>Гарри перечитал постскриптум дважды.</p><p>Он сказал это Хагриду в мае. Мимоходом. Сидя у него в хижине за чаем и каменными кексами. «Хагрид, а заведи петухов. Побольше. Пусть живут у самого замка». Хагрид удивился. Спросил — зачем. Гарри пожал плечами. «Просто так. Мне нравится, когда петухи кричат по утрам». Хагрид засмеялся. И завёл.</p><p>Восемь штук.</p><p>«Петушиный крик смертелен для василиска».</p><p>[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён.]</p><p>[Петухи: 8. Расположение: огород у хижины лесничего, 200 ярдов от замка.]</p><p>[Комментарий: ты думаешь наперёд, Гарри.]</p><p>[Это хорошо. Но ты помнишь, что было с петухами в исходной линии?]</p><p>Он помнил.</p><p>Дамблдорова сова — серебристо-серая, величественная, с презрительным выражением на клюве — принесла носки.</p><p>Толстые. Шерстяные. Ярко-фиолетовые. С вышитыми на щиколотках золотыми звёздочками.</p><p>И записку. Длинным, узким, изящным почерком.</p><p>«Дорогой мистер Певерелл.</p><p>Мне никогда не дарят носков. За девяносто лет — ни разу. Все дарят книги. Я считаю это вопиющей несправедливостью и решил исправить её хотя бы в отношении других.</p><p>С днём рождения.</p><p>Ваш А. Д.</p><p>P.S. Если вам когда-нибудь придёт в голову подарить мне что-нибудь — вы теперь знаете, что».</p><p>Гарри держал носки. Фиолетовые. Со звёздочками.</p><p>«Носки, — сказал Дамблдор однажды, перед зеркалом Еиналеж. — Толстые шерстяные носки. Мне никогда не дарят носков. Все настаивают на книгах».</p><p>Он соврал тогда. Гарри понял это много лет спустя. Он видел в зеркале не носки. Он видел свою семью. Мать. Сестру. Брата. Живых.</p><p>Но носки — тоже. Наверное.</p><p>Он положил носки рядом с берёзовым оленем. Решил, что на Рождество пошлёт Дамблдору две пары. Нет — три.</p><p>Совы шли одна за другой.</p><p>Короткая записка от Вейна: «С днём рождения. Ешь. С. В.».</p><p>Открытка от Макгонагалл — строгая, белая, с тонкой золотой каймой. Внутри — три слова. Сухим, ровным, острым почерком.</p><p>«Наденьте шарф. М. Макгонагалл».</p><p>Гарри посмотрел на шарф у себя на шее. Красно-золотой, кривоватый, с пропущенной петлёй. Который он надел два часа назад и не снимал. В жару.</p><p>Посмотрел на открытку.</p><p>И засмеялся — так, что все за столом обернулись.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Последней прилетела не сова.</p><p>Солнце уже садилось — огромное, медное, сонное, — когда над пустошью, низко, над самым вереском, появилась чёрная точка. Она летела с востока. Медленно. Неровно. Не так, как летают совы — плавно, бесшумно, — а тяжело, мощно, рывками, взмах за взмахом.</p><p>Ворон.</p><p>Огромный. Иссиня-чёрный. С перьями на горле, взъерошенными, как борода.</p><p>Он опустился на спинку пустого стула во главе стола. Рядом с Гарри. Сложил крылья. Встряхнулся.</p><p>И посмотрел на Гарри.</p><p>Один глаз — чёрный. Второй — серый. Светлый, как пепел.</p><p>За столом стало очень тихо.</p><p>Сириус медленно потянулся за палочкой. Флимонт — тоже. Юфимия положила руку на свою огромную сумку. Лайелл Люпин, сидевший рядом с Флимонтом, побелел.</p><p>— Не надо, — сказал Гарри. — Он свой.</p><p>Ворон наклонил голову. Медленно. С достоинством. Как кланяются старые придворные.</p><p>Потом поднял одну лапу.</p><p>К лапе был привязан свиток. Тонкий. Светлый. Не пергамент. Береста.</p><p>Гарри отвязал его.</p><p>Ворон не улетел. Он сидел на спинке стула и смотрел. Сначала — на Гарри. Потом — медленно поворачивая голову — на всех остальных. На Флимонта. На Юфимию. На Сириуса. На Джеймса. На Римуса — дольше, чем на других, и Римус, Гарри видел, вжался в стул. На Питера. На Северуса.</p><p>На Лили.</p><p>На Лили он смотрел очень долго.</p><p>Потом снова повернулся к Гарри. И каркнул. Один раз. Негромко. Почти вежливо.</p><p>Гарри развернул бересту.</p><p>Она была тонкой — такой тонкой, что светилась в лучах заката, как витраж. Буквы были выжжены на ней — не написаны, выжжены, тонкой тёмной линией, как будто кто-то водил по бересте раскалённой иглой. Две строчки. Первая — по-английски. Странным, угловатым, старомодным почерком, с ошибками.</p><p>«Мальчику, который вернулся. С днём, в который ты пришёл. Береги рыжую. Береги себя. Камень ждёт — не спеши. К. Ф. О.»</p><p>Вторая строчка была по-русски.</p><p>Он не понял её. Ни одного слова. Только одно — короткое, в самом конце, — показалось ему смутно знакомым. Как будто он видел его где-то. Недавно.</p><p>Он посмотрел на него ещё раз.</p><p>Перевёрнутая «R». Паук. Окно с решёткой.</p><p>Нет. Не то. Другое. Но похожее.</p><p>[Язык: русский.]</p><p>[Перевод недоступен.]</p><p>[Комментарий: я узнаю одно слово. Одно. Его было в письме Лили.]</p><p>[«Своих».]</p><p>Ворон каркнул снова. Раскрыл крылья.</p><p>И — Гарри не понял сначала, что он делает, — наклонился вперёд. Через стол. Через тарелки, чашки, через торт с патокой под стеклянным колпаком. К Лили.</p><p>Лили не шевельнулась.</p><p>Ворон коснулся клювом её волос. Там, где ещё оставалась травинка с лужайки. Осторожно. Едва-едва. Как касаются чего-то очень хрупкого.</p><p>Вытащил травинку.</p><p>И взлетел. С травинкой в клюве. Над столом. Над лужайкой. Над домом. И — низко, над вереском, тяжёлыми мощными взмахами — на восток. Туда, откуда прилетел. Туда, где за пустошью, за морем, за равнинами начинались берёзы.</p><p>Никто за столом не сказал ни слова.</p><p>Только через минуту Флимонт откашлялся. Громко. Неловко.</p><p>— Ну, — сказал он. — Это… это было интересно. — Пауза. — Мистер Певерелл. У вас интересные друзья.</p><p>— Да, сэр, — сказал Гарри. — Дедушка.</p><p>Флимонт посмотрел на него. И снова заморгал.</p><p>— Дым, — сказал он.</p><p>[Предмет получен: «Берестяное письмо К. Ф. Орловой (2)».]</p><p>[Квест «Трещины»: обновлён.]</p><p>[Ворон К. Ф. Орловой: «посмотрел на рыжую». Время: 47 секунд.]</p><p>[Комментарий: он смотрел на неё дольше, чем на кого-либо. Дольше, чем на тебя.]</p><p>[Я не знаю, что это значит. Но это что-то значит.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили ушла в шесть. Ровно. С чайником — держась за него обеими руками, с шарфом Гарри, который он ей насильно намотал на шею «на обратную дорогу, чтобы мягче падать». Чайник дёрнулся у неё в руках — и она исчезла с лужайки с коротким хлопком, и только примятая трава осталась.</p><p>Римус с отцом ушли в семь. Камином. Лайелл Люпин долго жал руку Флимонту. Потом — Гарри. Потом снова Флимонту.</p><p>Миссис Петтигрю хотела уйти в восемь, но Юфимия уговорила её остаться до утра — «ну куда вы на ночь глядя, Мэйбл, у нас столько комнат», — и миссис Петтигрю осталась, и до полуночи сидела с Юфимией на кухне, и Гарри слышал сквозь пол, как они смеются. Обе. Тихо.</p><p>А Питер ушёл спать в девять. Один. Раньше всех.</p><p>Гарри не заметил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В одиннадцать Сириус постучал к нему в окно.</p><p>Снаружи. С крыши.</p><p>Гарри открыл окно. Сириус сидел на черепице, над самым подоконником, свесив ноги, в пижаме, без туфель — босиком, — и смотрел на звёзды.</p><p>— Вылезай, — сказал он. — Тут видно.</p><p>Гарри вылез.</p><p>Черепица была тёплой — она весь день лежала на солнце и ещё не остыла. Мох под ладонями был мягким. Внизу, под ними, — тёмный двор, тёмная лаборатория, тёмный сад, тёмный вяз над столом, с которого Флорри уже убрала всё до последней крошки. А над ними — звёзды.</p><p>Сириус показывал.</p><p>— Вон, — сказал он. Ткнул пальцем в небо. Низко. Над самыми холмами на юге. — Видишь? Самая яркая. Голубая.</p><p>— Вижу.</p><p>— Это я. — Сириус ухмыльнулся. — Сириус. Альфа Большого Пса. Самая яркая звезда на небе. После Солнца. — Пауза. — Мама говорит, это традиция. У Блэков. Называть детей в честь звёзд. Чтобы мы всегда знали, кто мы.</p><p>— А кто вы?</p><p>— Блэки. — Сириус перестал ухмыляться. — Навсегда. Toujours pur. Так написано на гербе. «Навеки чисты». — Он помолчал. — Мама говорит — звёзды не меняются. Звёзды горят одинаково миллион лет. Как Блэки. — Ещё пауза. — Она это говорит так, будто это хорошо.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— А вон там, — Сириус повёл рукой в другую сторону. На запад. Туда, где над холмами ещё оставалась полоска закатного света. — Там, где лев. Видишь? Созвездие Льва. Вон голова, вон грива, вон хвост. — Пауза. — Самая яркая в нём — у самого сердца. Регул. Маленький царь. — Он помолчал. — Регулус.</p><p>— Твой брат, — сказал Гарри.</p><p>— Мой брат. — Сириус смотрел на запад. На полоску света. На звезду, которую в этом свете почти не было видно. — Его сейчас не видно. Летом он рано заходит. Почти сразу за солнцем. — Ещё пауза. — В сентябре его совсем не будет. Он уйдёт за солнце. До октября.</p><p>Ветер шёл по вереску.</p><p>— Он пойдёт в Слизерин, — сказал Сириус. Тихо. Глядя на запад. — Он сам решил. Он мне сказал. «Чтобы мама не плакала». — Его голос дрогнул. — Ему одиннадцать, Гарри. Одиннадцать. И он решил это сам. Чтобы мама не плакала. — Пауза. — Я пошёл в Гриффиндор — и мама плакала. Всё Рождество. Она плакала, и кричала, и разбила вазу, которая стояла в доме двести лет. А Регулус сидел рядом с ней на диване. И гладил её по руке. Весь вечер. — Ещё пауза. — Ему тогда было десять.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я его оставил, — сказал Сириус. Шёпотом. — С ней. Одного. Я ушёл в Гриффиндор — и оставил его. — Он не смотрел на Гарри. — И теперь он пойдёт в Слизерин. К Розье. К Мальсиберу. К… к ним ко всем. И они его… они…</p><p>Он не договорил.</p><p>Гарри смотрел на запад. На полоску света над холмами. На звезду, которую было почти не видно.</p><p>«Регулус. Пещера. Тысяча девятьсот семьдесят девятый. Восемнадцать лет».</p><p>— Сириус, — сказал он.</p><p>— Что?</p><p>— Ты его не оставил.</p><p>— Оставил.</p><p>— Нет. — Гарри повернулся к нему. — Ты его не оставил. Ты ушёл. Это разные вещи. — Пауза. — Если бы ты остался — ты бы стал как они. Ты бы сидел на диване и гладил маму по руке. Вдвоём с ним. Всю жизнь. — Ещё пауза. — А ты ушёл. И теперь он знает, что можно уйти.</p><p>Сириус смотрел на него.</p><p>— Он всё равно пойдёт в Слизерин, — сказал он.</p><p>— Пусть идёт. — Гарри пожал плечами. — Слизерин — это не приговор. Я тебе говорил. В поезде. — Он помолчал. — Слизерин — это место, где тебя спрашивают, чего ты хочешь. По-настоящему. Больше всего. — Ещё пауза. — Регулус хочет, чтобы мама не плакала. Это доброе желание. — Он посмотрел на запад. — Но однажды он захочет чего-то другого. Своего. И тогда ему понадобится кто-то, кто уже ушёл. Кто знает дорогу.</p><p>Сириус молчал долго.</p><p>Потом полез в карман пижамы. Достал что-то. Сложенный вчетверо листок.</p><p>— Он просил передать, — сказал он. Не глядя. — Регулус. Вчера. Перед камином. Сунул мне в карман, пока мама не видела. Сказал — «Певереллу. На день рождения. Он поймёт». — Пауза. — Я не читал. Честно. — Ещё пауза. — Ну, почти не читал. Я посмотрел. Там ерунда какая-то. Шахматы.</p><p>Гарри взял листок. Развернул.</p><p>Шахматная доска. Нарисованная от руки — аккуратно, тонким пером, по линейке. Восемь на восемь. Фигуры — маленькие значки, чёрные и белые. Расставлены так, будто партия длилась уже долго: у белых — король, ферзь, ладья, конь, три пешки. У чёрных — король, две ладьи, слон, пять пешек. Чёрный король прятался в углу, за пешками.</p><p>Внизу — одна строчка. Мелким, аккуратным, очень прямым почерком.</p><p>«Белые начинают и ставят мат в три хода. Если найдёшь — напиши ответ. Только ход. Без подписи».</p><p>Гарри смотрел на доску.</p><p>[Анализ позиции…]</p><p>[Решение существует. Единственное.]</p><p>[Комментарий: хорошая задача. Не детская. Ему одиннадцать?]</p><p>«Одиннадцать», — подумал Гарри.</p><p>[Хм.]</p><p>— Ерунда, — повторил Сириус. — Говорю же. Он вечно решает эти задачи. Часами. С отцом. Отец — единственный, кто с ним играет. — Пауза. — Со мной он не играет. Говорит, я играю «как гиппогриф в лавке посуды».</p><p>— Ты так и играешь, — сказал Гарри.</p><p>— Я так и играю, — согласился Сириус. И вдруг засмеялся. Тихо. — Он ведь тебе подмигнул. На платформе. Я видел. — Пауза. — Он никому не подмигивает. Никогда. Он даже мне не подмигивает.</p><p>Гарри сложил листок. Спрятал в карман пижамы.</p><p>— Я найду, — сказал он. — Ответ.</p><p>— Как ты ему отправишь? — Сириус посмотрел на него. — Сову нельзя. Мама перехватывает все совы. Все. Даже от тёти Друэллы. Она их читает над паром.</p><p>— Найду как, — сказал Гарри.</p><p>Сириус смотрел на него ещё секунду. Потом отвернулся. Снова стал смотреть на звёзды.</p><p>— Найдёшь, — сказал он. — Ты всегда находишь. — Пауза. — Это бесит, Дед. Ты знаешь, что это бесит?</p><p>— Мне говорили.</p><p>Они сидели на крыше ещё долго. До полуночи. Сириус называл звёзды — он знал их все, все до одной, по-латыни и по-гречески, с номерами и с историями, — а Гарри слушал. И думал о маленькой звезде на западе, которую в сентябре совсем не будет видно.</p><p>[Квест «Брат»: обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк: первое послание (шифр — шахматная задача).]</p><p>[Канал связи: требуется.]</p><p>[Комментарий: он тебе написал, Гарри. Сам. Без просьбы.]</p><p>[Как Северус.]</p><p>[Это начинает становиться привычкой. Мальчики, которые пишут тебе одно слово.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он спускался с крыши в половине первого. Через своё окно. Тихо, чтобы никого не разбудить. Прошёл по коридору — в ванную, за водой.</p><p>Мимо комнаты Питера.</p><p>Дверь была приоткрыта. На ладонь. Внутри — темно. Только полоска лунного света на полу, от окна.</p><p>Гарри почти прошёл мимо.</p><p>— Дед?</p><p>Шёпот. Из темноты. Из-за двери.</p><p>Гарри остановился.</p><p>— Питер? Ты не спишь?</p><p>— Не сплю. — Пауза. — Вы на крыше были. С Сириусом. Я слышал. Вы смеялись.</p><p>— Сириус называл звёзды.</p><p>— А. — Пауза. — Он всё время называет. Он и мне называл. В октябре. Я не запомнил ни одной. — Ещё пауза. Тихий смешок в темноте. Неуверенный. — Я плохо запоминаю. Всё. Звёзды. Заклинания. Даты. Мама говорит — у меня голова как решето.</p><p>Гарри стоял у двери.</p><p>Он хотел войти. Он почти вошёл. Он думал — сесть на край кровати. Поговорить. Спросить, понравился ли ему день. Сказать ещё раз про ириски.</p><p>Но было полпервого ночи. И он устал. И завтра в пять — пустошь. И Питер, наверное, сейчас уснёт.</p><p>— Спи, Питер, — сказал он. — Завтра поговорим.</p><p>— Ага. — Пауза. — Дед?</p><p>— Что?</p><p>— С днём рождения.</p><p>— Спасибо, Питер. — Гарри улыбнулся в темноту. — Ириски — лучшие. Правда.</p><p>— Мама делает, — сказал Питер. Тихо. Почти неслышно. — Она всегда делает.</p><p>Гарри пошёл дальше. В ванную. За водой.</p><p>Дверь в комнату Питера осталась приоткрытой. На ладонь.</p><p>Питер лежал в темноте. На спине. Смотрел в потолок. Не спал.</p><p>Он не спал до трёх.</p><p>Завтра они не поговорили. И послезавтра тоже. Гарри не забыл — он просто был занят. Пустошь. Метла. Северус в лаборатории. Сириус, который хотел опробовать «Нимбус». Джеймс, который хотел Глациус.</p><p>Миссис Петтигрю забрала Питера второго августа. После завтрака. Камином.</p><p>Он помахал всем с порога. Широко. Улыбаясь.</p><p>Никто не заметил, что улыбка была точно такой же, как в гостиной, когда Сириус передразнивал его маму.</p><p>[Питер Петтигрю. Узел «Хвост»: ███.]</p><p>[Вес: ███.]</p><p>[Комментарий: я не могу показать, Гарри. Я не вижу. Данные — размыты.]</p><p>[Как будто кто-то стоит между мной и узлом. Как будто кто-то заслоняет.]</p><p>[Я не знаю кто.]</p><p>[Пока.]</p></section><section><title><p>Глава 5. Кикимер</p></title><p>«Нимбус» поднялся в воздух так, будто ждал этого всю жизнь.</p><p>Гарри не успел даже толком оттолкнуться. Он перекинул ногу через рукоять, сжал пальцы на гладком красном дереве, чуть наклонился вперёд — и земля ушла вниз. Мягко. Плавно. Без рывка. Как уходит вниз берег, когда лодку подхватывает течение.</p><p>Лужайка. Крыша дома. Вяз над столом. Лаборатория. Двор. Вересковая пустошь — лиловая, бесконечная, до горизонта. И ветер. Ветер в лицо, холодный, утренний, пахнущий мёдом и мокрой землёй.</p><p>Он засмеялся. Вслух. Громко.</p><p>[Полёт. Память — 79. Доступно — 44 → 46.]</p><p>[Комментарий: ты смеёшься.]</p><p>[Ты не смеялся на метле с две тысячи шестьдесят третьего года. С тех пор, как колено.]</p><p>Он не ответил. Он наклонил метлу вниз — резко, круто, почти вертикально, — и «Нимбус» сорвался в пике. Ветер ударил в лицо. Засвистел в ушах. Очки прижало к переносице. Земля неслась навстречу — лужайка, розовые кусты Юфимии, белый столбик солнечных часов. Двадцать футов. Пятнадцать. Десять.</p><p>Он выровнял метлу в пяти. Над самыми розами. Так низко, что прутья задели верхушки кустов, и в воздух взлетели лепестки — розовые, белые, алые.</p><p>И пошёл вверх. Снова. По дуге. Над крышей.</p><p>Внизу, на лужайке, кто-то заорал.</p><p>— ДЕД!</p><p>Джеймс. В пижаме. С кружкой какао. Он выбежал из дома, услышав смех, — и теперь стоял посреди лужайки, задрав голову, с открытым ртом, и какао медленно выливалось из наклонённой кружки ему на босые ноги.</p><p>— Дед! Это что было? Что это было?! Это… это… я видел такое только у «Сороконожек»! На матче! В прошлом году! Это Финт Вронского! Ты сделал Финт Вронского! На «Нимбусе»! До завтрака!</p><p>Гарри развернул метлу. Опустился. Мягко. На траву. Рядом с Джеймсом.</p><p>— Это не Финт Вронского, — сказал он. — Финт Вронского — это когда ты делаешь вид, что увидел снитч, и противник летит за тобой. А тут противника не было.</p><p>— Это был Финт Вронского без противника!</p><p>— Это было пике.</p><p>— Это был Финт Вронского! — Джеймс был красным, как помидор. — Я видел! Я видел, как ты вышел над самыми розами! Мама тебя убьёт! — Пауза. — Научи!</p><p>— Мама меня убьёт, — согласился Гарри. Посмотрел на розовые кусты. Несколько веток были сломаны. Лепестки лежали на траве ковром. — Репаро.</p><p>Ветки выпрямились. Срослись. Лепестки — нет: лепестки репаро не возвращает, лепестки — это не поломка, это просто осень, только раньше времени.</p><p>— Научу, — сказал Гарри. — Когда научишься Протего.</p><p>— Я научился! — Джеймс поставил кружку на траву. Схватил палочку из кармана пижамы. — Смотри! Протего!</p><p>Перед палочкой встал щит. Мутный. Бледный. Дрожащий, как желе. Размером с тарелку.</p><p>И продержался — Гарри считал — восемь секунд.</p><p>— Восемь, — сказал Гарри.</p><p>— Восемь! — Джеймс сиял. — Восемь секунд, Дед! Вчера было шесть! Позавчера — пять! Я каждый вечер тренируюсь! В комнате! Сириус в меня подушками кидает!</p><p>— Подушками?</p><p>— Подушка — это почти Ступефай, — сказал Джеймс серьёзно. — Если быстро кидать.</p><p>Гарри посмотрел на него. На двенадцатилетнего Джеймса Поттера. В мокрой от какао пижаме. С палочкой в руке. С щитом размером с тарелку, который дрожал, как желе, но — держался.</p><p>«Он будет хорошим. Очень. Он упрямый».</p><p>— Ладно, — сказал он. — После завтрака. Метлу бери.</p><p>Джеймс заорал. Так, что из окна кухни высунулась Флорри с полотенцем.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они летали всю первую неделю августа.</p><p>Каждое утро — после пустоши, после овсянки, — и каждый вечер, до темноты. Над лужайкой. Над пустошью. Над долиной — пока Юфимия не узнала и не сказала, что если хоть один магл в Хэмблдоне увидит трёх мальчиков на мётлах над церковью, она лично отправит всех троих в Мунго, «и не в палату, а в морг».</p><p>После этого летали только над пустошью. Там маглов не было. Только овцы. Овцы не возражали.</p><p>У Флимонта на чердаке нашлись два старых «Чистомёта» — пятой и седьмой модели, тридцатых годов, с потемневшими прутьями и с рукоятями, отполированными до блеска руками давно выросших Поттеров. Джеймсу достался седьмой. Сириусу — пятый. Пятый тянуло влево, и он чихал на поворотах — буквально: прутья вздрагивали, и метла издавала звук, похожий на чих старой собаки.</p><p>— Она простужена, — сказал Сириус. С отвращением.</p><p>— Она старая, — сказал Флимонт. С нежностью. — Ей сорок лет. Я на ней в сорок шестом году впервые поцеловал Фими. Над озером в Хогвартсе. Она тогда тоже чихнула. В самый неподходящий момент.</p><p>— Флимонт, — сказала Юфимия.</p><p>— Что, дорогая? Это же правда.</p><p>— Это правда, — согласилась Юфимия. — Но мальчикам не обязательно это знать.</p><p>— Мальчикам обязательно это знать, — сказал Флимонт. — Мальчики должны знать, что мётлы чихают в самый неподходящий момент. Это жизненно важная информация. — Пауза. — Сириус. Если когда-нибудь будешь кого-нибудь целовать — бери другую метлу.</p><p>Сириус посмотрел на «Чистомёт». Потом на Флимонта. Потом снова на «Чистомёт».</p><p>— Я никого не буду целовать, — сказал он. С глубочайшим отвращением. — Никогда. Это гадость.</p><p>— Это ты сейчас так говоришь, — сказал Флимонт.</p><p>— Я всегда буду так говорить.</p><p>— Посмотрим, — сказал Флимонт. И подмигнул Юфимии.</p><p>Юфимия покачала головой. Но улыбалась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они играли в квиддич. Втроём. С Флимонтовым старым квоффлом — кожаным, потрёпанным, со швом, который расходился, и Флорри каждый вечер его зашивала, ворча, что «этот мяч помнит хозяина Генри и заслуживает уважения». Без бладжеров — «бладжеры только через мой труп», сказала Юфимия, — и без снитча.</p><p>Снитча не было. Но был Гарри.</p><p>— Ловец, — сказал Сириус на третий день. Он висел в воздухе на своём чихающем «Чистомёте», в пятнадцати футах над пустошью, и смотрел, как Гарри — в который раз — ловит квоффл у самой земли. После того как Джеймс швырнул его со всей силы «в никуда, просто чтобы проверить». — Ты должен быть ловцом. В команде. В этом году.</p><p>— Не буду, — сказал Гарри.</p><p>— Будешь.</p><p>— Не буду. — Гарри подбросил квоффл. Поймал. — Второкурсников редко берут. И я… мне не надо. Лишнее внимание.</p><p>— Лишнее внимание! — Сириус чуть не свалился с метлы. — Лишнее внимание! Дед, ты в прошлом году лежал в больничном крыле два раза, тебя судили в Визенгамоте, по замку бегал белый олень, и Биннс назвал твою фамилию правильно! Какое ещё «лишнее внимание»?! Ты — ходячее лишнее внимание!</p><p>Джеймс засмеялся так, что чуть не упал с метлы.</p><p>— Он прав, Дед, — выговорил он. — Он прав.</p><p>— Он не прав.</p><p>— Он прав, — сказал Джеймс. — Макгонагалл всё равно тебя заставит. Папа говорил. Она папе написала. Она пригрозила приехать и критиковать газон. — Пауза. — Ты же не хочешь, чтобы Макгонагалл критиковала папин газон?</p><p>Гарри посмотрел на них. На двух мальчишек на старых мётлах, висящих в воздухе над пустошью, в лучах вечернего солнца, — растрёпанных, загорелых, хохочущих.</p><p>Через девять лет один из них будет мёртв. Через десять второй будет в Азкабане.</p><p>— Посмотрим, — сказал он.</p><p>[Навык «Ложь»: проверка… без изменений (ты действительно не решил).]</p><p>[Комментарий: ты решил. Ты просто ещё не знаешь.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус уехал второго августа.</p><p>Вместе с Питером, в один день — только Питера забрали утром, камином, а Северуса Флимонт повёз на «Бентли» после обеда. Северус не хотел, чтобы его везли. Он сказал, что поедет на автобусе. Что знает дорогу. Что ему не нужно.</p><p>Флимонт выслушал его. Молча. Кивнул.</p><p>И положил его чемодан в багажник «Бентли».</p><p>Перед тем как сесть в машину, Северус постоял на крыльце. Посмотрел на дом. На лабораторию. На пустошь. На Флорри, которая стояла в дверях с маленьким свёртком в руках.</p><p>— Молодой гость, — сказала Флорри. И протянула свёрток.</p><p>Северус взял. Не открывая. По запаху — Гарри чувствовал даже с лестницы — там было овсяное печенье. Много.</p><p>— Флорри положила ещё, — сказала Флорри. — На дно. Тёплые носки. Шерстяные. Флорри связала. — Пауза. — Молодому гостю холодно. Флорри видит. Всегда холодно. Даже в июле.</p><p>Северус смотрел на свёрток.</p><p>— Спасибо, — сказал он. Очень тихо. — Флорри.</p><p>Флорри не ответила. Только её длинные уши чуть-чуть порозовели. И она ушла в дом — быстро, не оглядываясь, — и Гарри потом слышал, как на кухне что-то очень громко и очень долго гремит. Кастрюли. Сковородки. Как будто кто-то очень сердито их переставлял.</p><p>Северус подошёл к машине. Остановился. Посмотрел на Джеймса, стоявшего у крыльца.</p><p>Они смотрели друг на друга долго.</p><p>— Поттер, — сказал Северус.</p><p>— Снейп.</p><p>Пауза.</p><p>— Протего держи упором, — сказал Северус. — Не рывком. Ты всё время дёргаешь. Я видел. Из окна лаборатории. — Ещё пауза. — Поэтому он у тебя дрожит.</p><p>Джеймс открыл рот. Закрыл.</p><p>— Откуда ты…</p><p>— Я смотрел, — сказал Северус. Ровно. — Мне было скучно.</p><p>Он сел в машину. Захлопнул дверцу.</p><p>Джеймс стоял у крыльца. Смотрел, как «Бентли» выруливает со двора, как становится прозрачным, как поднимается над пустошью и исчезает в облаках.</p><p>— Упором, — повторил он. Тихо. Самому себе. — Не рывком.</p><p>Он поднял палочку.</p><p>— Протего.</p><p>Щит встал. Мутный. Бледный. Размером с тарелку.</p><p>Не дрожал.</p><p>Джеймс смотрел на него.</p><p>— Двенадцать секунд, — сказал Гарри с лестницы. Он считал.</p><p>Джеймс ничего не ответил. Он смотрел на щит. Потом — на пустое небо, где исчез «Бентли».</p><p>— Нюниус, — сказал он. Без злости. Задумчиво. Как говорят слово, которое вдруг перестало значить то, что значило раньше.</p><p>И опустил палочку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кикимер появился в ночь на шестое.</p><p>Гарри не спал. Он сидел за столом у окна, с шахматной задачей Регулуса перед собой, — он решил её в первую же ночь, на крыше, за полчаса, пока Сириус называл звёзды; решение было красивым, неочевидным, с жертвой ладьи на втором ходу, — и думал не о ней. Он думал о том, как отправить ответ.</p><p>Сову нельзя. Вальбурга перехватывает все совы. Сириус говорил: «Она читает их над паром». Камином — нельзя: камин на площади Гриммо подключён к сети, и каждое сообщение через него Вальбурга услышит. Магловской почтой — Гарри представил себе лицо Вальбурги Блэк, обнаружившей на коврике у двери конверт с магловской маркой, — нельзя.</p><p>Он думал об этом три дня.</p><p>И на четвёртую ночь, в половине второго, в саду под окном что-то хлопнуло.</p><p>Негромко. Коротко. Как хлопает пробка от бутылки сливочного пива.</p><p>Гарри замер.</p><p>[Обнаружено: аппарация (домовой эльф). Расстояние — 30 футов. Сад.]</p><p>[Защитные чары дома: сработали. Сигнал — Флорри.]</p><p>[Комментарий: у тебя гость.]</p><p>[У Флорри — тоже.]</p><p>Он подошёл к окну. Посмотрел вниз.</p><p>Сад был серебристым от луны. Вяз. Стол — пустой, без скатерти. Розовые кусты. И посреди лужайки, у солнечных часов, — маленькая фигура.</p><p>Ростом с Флорри. Может, чуть выше. Сгорбленная. В чём-то сером, похожем на наволочку, подвязанную на поясе верёвкой. С огромными ушами, торчащими в стороны, как крылья летучей мыши. С длинным, крючковатым, похожим на клюв носом. И с глазами — огромными, бледными, водянистыми, — которые смотрели на дом.</p><p>Прямо на окно Гарри.</p><p>Кикимер.</p><p>Гарри узнал его сразу. Даже сверху. Даже ночью. Даже на тридцать лет моложе.</p><p>Он был не таким, каким Гарри его запомнил. Не согнутым почти пополам. Не трясущимся. Не с белыми пучками волос из ушей, не со сморщенной, как печёное яблоко, кожей. Не бормочущим себе под нос проклятия на пороге дома, где все, кого он любил, умерли. Этот Кикимер был… ещё не сломанным. Сгорбленным — да. Старым — да, по-эльфийски старым, лет девяносто. Но стоял он прямо. С достоинством. С тем мрачным, тяжёлым, почти аристократическим достоинством, с каким стоят старые дворецкие в старых домах.</p><p>С гордостью.</p><p>Гарри никогда не видел Кикимера гордым.</p><p>Он открыл окно.</p><p>И в ту же секунду, раньше, чем он успел что-то сказать, на лужайке — в трёх шагах от Кикимера — с таким же негромким хлопком появилась Флорри.</p><p>В ночной рубашке. В ночном колпаке. С полотенцем через плечо — она, кажется, спала с полотенцем. И с выражением лица, которого Гарри у неё ещё не видел.</p><p>Ярость.</p><p>Тихая. Ледяная. Абсолютная. Ярость маленького существа, которое сто двадцать лет охраняет свой дом и только что обнаружило на своей лужайке чужого.</p><p>— Ты, — сказала Флорри.</p><p>Кикимер повернул голову. Медленно. Посмотрел на неё сверху вниз — он был чуть выше. Его водянистые глаза сузились.</p><p>— Йоркширская, — сказал он. Голос был хриплым, низким, как скрежет старой двери. — Поттеровская.</p><p>— Блэковский, — сказала Флорри. С таким выражением, с каким Юфимия говорила «Вальбурга».</p><p>Они стояли друг напротив друга посреди серебряной от луны лужайки. Два домовых эльфа. Маленькие. Старые. Одна — в ночной рубашке и колпаке, другой — в наволочке, подвязанной верёвкой.</p><p>Гарри видел в своей жизни много дуэлей. Эта была самой напряжённой.</p><p>— Ты на моей траве, — сказала Флорри.</p><p>— Кикимер пришёл по приказу, — сказал Кикимер. — Кикимер не на твоей траве. Кикимер на траве Поттеров. Поттеры — не Блэки. Поттеры — никто. Кикимер может стоять на траве никого.</p><p>— Это моя трава, — повторила Флорри. Её уши медленно поднялись. Как поднимается шерсть у кошки. — Я её стригу. Сто двадцать лет. Каждую неделю. — Пауза. — Сойди.</p><p>Кикимер не шевельнулся.</p><p>— Кикимер пришёл по приказу молодого хозяина Регулуса, — сказал он. С достоинством. — Кикимер не будет говорить с йоркширской. Кикимер будет говорить с мальчиком. С Певереллом. — Он снова посмотрел на окно. — Молодой хозяин Регулус сказал — к Певереллу. Только к нему. И только ночью. И чтобы хозяйка не знала. — Пауза. Его голос дрогнул. Едва заметно. — Кикимер никогда не делал ничего, чтобы хозяйка не знала. Никогда. Девяносто лет. Но молодой хозяин Регулус приказал. — Ещё пауза. — Молодой хозяин Регулус сказал «пожалуйста».</p><p>Флорри застыла.</p><p>Она смотрела на Кикимера. Долго. И Гарри видел — сверху, из окна, в лунном свете, — как её ярость медленно, очень медленно меняется. Не уходит. Меняется. Становится чем-то другим.</p><p>— Он сказал тебе «пожалуйста»? — спросила Флорри. Тихо.</p><p>— Сказал, — сказал Кикимер.</p><p>— Хозяин? Тебе?</p><p>— Молодой хозяин, — поправил Кикимер. — Регулус. Не хозяйка. Не хозяин Орион. — Пауза. — Молодой хозяин Регулус всегда говорит Кикимеру «пожалуйста». И «спасибо». С пяти лет. Кикимер его учил не говорить. Это неправильно. Хозяева не говорят эльфам «спасибо». — Ещё пауза. Очень долгая. — Молодой хозяин Регулус не слушается. Говорит.</p><p>Флорри молчала.</p><p>Потом медленно опустила уши.</p><p>— Мои тоже говорят, — сказала она. Очень тихо. — Хозяин Флимонт. Хозяйка. Молодой хозяин Джеймс. — Пауза. — Молодой хозяин Гарри — он говорит, что у Флорри лучшая овсянка в Йоркшире.</p><p>Кикимер посмотрел на неё. С недоверием.</p><p>— В Йоркшире, — повторил он.</p><p>— В Йоркшире, — сказала Флорри. Гордо. — Не в Англии. Йоркшир — не Англия.</p><p>Кикимер долго молчал. Потом издал звук — короткий, хриплый, похожий на кашель. Гарри не сразу понял, что это. Смешок. Эльфийский смешок.</p><p>— Йоркширская, — сказал Кикимер. Но уже иначе.</p><p>— Блэковский, — сказала Флорри. Тоже иначе.</p><p>— Флорри, — сказал Гарри из окна. — Всё в порядке. Он ко мне.</p><p>Оба эльфа подняли головы.</p><p>— Молодой хозяин Гарри не спит, — сказала Флорри. Укоризненно. — Половина второго.</p><p>— Не сплю, — согласился Гарри. — Флорри. Можно ему войти? В дом? Ненадолго?</p><p>Флорри посмотрела на Кикимера. Потом — на Гарри. Потом снова на Кикимера.</p><p>— Можно, — сказала она наконец. Сквозь зубы. — Через кухню. Не через парадную. — Пауза. — И вытрет ноги.</p><p>Кикимер посмотрел на свои ноги. Босые. Серые. Узловатые. Мокрые от росы.</p><p>Потом — на Флорри.</p><p>И — медленно, с бесконечным, многовековым, аристократическим достоинством — вытер ноги о траву. Сначала одну. Потом другую.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кикимер стоял посреди комнаты Гарри и смотрел на всё.</p><p>На кровать с тёмно-зелёным покрывалом. На стол у окна. На полку, где теперь стояли берёзовый олень Римуса, открытка с котёнком, фиолетовые носки Дамблдора и два тёмных флакона Северуса. На табличку «ДЕД» на двери — с внутренней стороны её не было видно, но Кикимер, кажется, видел и так.</p><p>Он смотрел так, как смотрят оценщики в ломбарде. Внимательно. Холодно. Прикидывая, сколько это всё стоит. И — Гарри видел — приходя к выводу, что немного.</p><p>— Кикимер, — сказал Гарри.</p><p>Эльф повернулся к нему. Посмотрел снизу вверх. Водянистыми, бледными, огромными глазами.</p><p>— Певерелл, — сказал он. Не «молодой хозяин». Не «мистер». Просто — Певерелл. Как называют чужого. — Молодой хозяин Регулус сказал — ответ. Только ход. Без подписи. — Он протянул руку. Серую, узловатую, с длинными пальцами. — Кикимер отнесёт.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Он думал о том, что знал. О том, что этот эльф — этот самый, сгорбленный, в наволочке, гордый, — через семь лет будет стоять в пещере на берегу чёрного озера и смотреть, как его молодой хозяин пьёт зелье. Чашку за чашкой. Кричит. Корчится. Просит остановиться. И Кикимер не остановит — потому что молодой хозяин приказал не останавливать. А потом молодой хозяин скажет: «Уходи. Возьми медальон. Уничтожь его. И никому не говори». И мёртвые руки утащат его в воду. И Кикимер уйдёт. Один. С медальоном, который не сможет уничтожить, сколько бы ни пытался. Двадцать лет. Двадцать лет он будет пытаться. Жечь. Бить. Резать. Каждую ночь. И каждую ночь — не получится. И каждую ночь он будет наказывать себя за то, что не получилось.</p><p>Двадцать лет.</p><p>А потом придёт мальчик по фамилии Поттер. Злой. Шестнадцатилетний. И скажет ему «Кикимер, заткнись».</p><p>— Кикимер, — сказал Гарри. — Садись. Пожалуйста.</p><p>Эльф не шевельнулся.</p><p>— Кикимер не сидит в доме чужих волшебников, — сказал он.</p><p>— Хорошо. — Гарри не настаивал. Он сел сам — на пол, прямо на ковёр, тёмно-красный, мягкий, перед белым камином. Так, чтобы оказаться с эльфом на одном уровне. Глаза в глаза. — Тогда я сяду.</p><p>Кикимер смотрел на него. С подозрением.</p><p>— Волшебники не сидят на полу, — сказал он.</p><p>— Этот сидит.</p><p>Пауза.</p><p>— Певерелл странный, — сказал Кикимер. Не вопрос. Утверждение. Тем тоном, каким Флорри сообщала, что кеды мокрые. — Молодой хозяин Регулус говорил. Сказал — Певерелл странный. Певерелл смешной. — Ещё пауза. — Кикимер не видит, что смешного.</p><p>— Я тоже не вижу, — согласился Гарри.</p><p>Он протянул руку. На ладони лежал листок. Сложенный вчетверо. Внутри — одна строчка. Решение. Первый ход. Без подписи.</p><p>И ещё одна строчка — ниже. Новая задача. Его собственная. Мат в четыре хода. Он составлял её два дня. Старую, красивую, с двумя ложными путями, — он видел её однажды, давно, в шахматном клубе в Годриковой Впадине, где по четвергам собирались старики-маглы и один старик-волшебник, который им поддавался.</p><p>Кикимер взял листок. Развернул. Посмотрел.</p><p>Нахмурился.</p><p>— Две строчки, — сказал он. — Молодой хозяин Регулус сказал — только ход.</p><p>— Это и есть ход, — сказал Гарри. — Первая строчка. А вторая — вопрос. Ему. Он поймёт.</p><p>Кикимер смотрел на листок. Долго. Он не умел читать шахматную запись — Гарри видел, как его глаза скользят по буквам и цифрам, ничего в них не понимая. Но он смотрел. Внимательно. Как будто хотел понять, нет ли там чего-то, что повредит его молодому хозяину.</p><p>— Кикимер проверит, — сказал он наконец. — Кикимер покажет молодому хозяину. Если молодой хозяин скажет «плохо» — Кикимер больше не придёт.</p><p>— Справедливо, — сказал Гарри.</p><p>Кикимер сложил листок. Спрятал — куда-то в складки наволочки, у самого сердца.</p><p>И не исчез.</p><p>Он стоял посреди комнаты. Смотрел на Гарри, сидящего на полу. Его огромные уши медленно шевелились — как у собаки, которая прислушивается.</p><p>— Певерелл знает Кикимера, — сказал он вдруг. Тихо.</p><p>Гарри замер.</p><p>— Певерелл смотрит на Кикимера, — продолжал эльф медленно, — как будто знает. Как будто давно. — Пауза. — Волшебники так не смотрят. На эльфов. Волшебники смотрят сквозь. Как на мебель. — Ещё пауза. — Певерелл смотрит на Кикимера, как молодой хозяин Регулус смотрит на старого книззла хозяйки. Который умирает.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри сидел на полу. Смотрел на маленького, сгорбленного, гордого эльфа в наволочке.</p><p>— Ты хороший эльф, Кикимер, — сказал он. — Регулусу очень повезло. С тобой.</p><p>Кикимер застыл.</p><p>Его лицо — морщинистое, серое, с крючковатым носом — не изменилось. Совсем. Но огромные уши медленно, очень медленно опустились. Легли. Прижались к голове.</p><p>— Волшебники не говорят эльфам «хороший», — сказал он. Хрипло.</p><p>— Этот говорит.</p><p>Кикимер молчал долго.</p><p>Потом сделал то, чего Гарри не ожидал. Совсем. Он поклонился. Не низко — эльфы Блэков кланялись хозяевам до земли, касаясь носом пола, — а чуть-чуть. На дюйм. Как кланяются равному. Или почти равному.</p><p>— Кикимер придёт, — сказал он. — Если молодой хозяин скажет. — Пауза. — Певерелл пусть не говорит йоркширской, что Кикимер кланялся.</p><p>— Не скажу.</p><p>Хлопок.</p><p>Кикимера не было.</p><p>[Кикимер (домовой эльф, род Блэков). Отношение: презрение (базовое) → ███.]</p><p>[Комментарий: не презрение. Уже нет.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии ты помирился с ним через двадцать пять лет. Когда отдал ему медальон Регулуса. Подделку. Он плакал три часа.]</p><p>[Здесь — через двадцать минут. Без медальона.]</p><p>[Канал связи с Регулусом Блэком: установлен.]</p><p>За дверью, в коридоре, кто-то очень тихо, очень довольно фыркнул.</p><p>Флорри. Конечно. Флорри всё знает.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кикимер вернулся через четыре дня. Девятого. Опять ночью.</p><p>Флорри встретила его на лужайке. Без ярости. Без колпака. С кружкой чего-то горячего в руках. Протянула. Молча.</p><p>Кикимер посмотрел на кружку. Долго. Потом — на Флорри.</p><p>— Кикимер не пьёт в доме чужих, — сказал он.</p><p>— Это не дом, — сказала Флорри. — Это лужайка. — Пауза. — Лужайка — ничья.</p><p>Кикимер подумал. Взял кружку. Выпил. Залпом. Вернул.</p><p>— Йоркширская варит плохо, — сказал он.</p><p>— Блэковский пьёт быстро, — сказала Флорри.</p><p>И оба — Гарри видел из окна — чуть-чуть, совсем чуть-чуть, одинаково, по-эльфийски шевельнули ушами.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На этот раз Кикимер принёс две задачи.</p><p>Первая — ответ на задачу Гарри. Одна строчка. Решение. Правильное. Регулус нашёл оба ложных пути и обошёл оба. За четыре дня — одиннадцатилетний мальчик, решающий задачи с отцом в библиотеке на площади Гриммо. Гарри смотрел на эту строчку и чувствовал, как у него внутри что-то сжимается.</p><p>Вторая — новая. Мат в три хода. Нарисованная тем же тонким пером, по линейке, на таком же аккуратном листке. Внизу — одна строчка. «Чёрные начинают».</p><p>И всё.</p><p>Гарри смотрел на доску.</p><p>Позиция была странной. Неправильной. Не потому, что задача не решалась — она решалась, Система показала решение за секунду, простое, почти детское, — а потому, что фигуры стояли не так. Слишком много пешек. Слишком мало фигур. И пешки стояли не в рядах, не цепочками, как стоят в настоящих партиях, а как-то… разбросанно. По одной. По полю. Как будто кто-то их просто рассыпал.</p><p>Как будто доска была не для игры.</p><p>[Анализ позиции: задача решается. Тривиально.]</p><p>[Комментарий: слишком тривиально. Для него. После той, первой.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Посмотри на сам лист. Не на доску.]</p><p>Гарри поднёс листок к свече.</p><p>Пергамент был тонким. Гладким. Дорогим — такой продавали в лавке у Писарро в Косом переулке, по сиклю за лист. Чернила — чёрные, ровные. Обычные.</p><p>Он перевернул листок. Обратная сторона была чистой.</p><p>Совсем чистой. Слишком чистой. На хорошем пергаменте, если по нему писали пером, с обратной стороны всегда остаются следы — лёгкий, едва заметный рельеф, вдавленные линии, как от пальца на снегу. А здесь — ничего. Будто кто-то специально разгладил.</p><p>Или будто там было что-то ещё. Что-то, что нельзя было увидеть.</p><p>Гарри достал палочку.</p><p>— Апарециум, — сказал он.</p><p>Он произносил это заклинание однажды. Нет — видел, как его произносили. Гермиона. В девяносто втором. Над чёрной тетрадкой в потёртом переплёте, которую он нашёл в туалете Плаксы Миртл. Тетрадка тогда ничего не показала. Она была слишком хитрой для Апарециума.</p><p>Пергамент Регулуса — не был.</p><p>По чистой обратной стороне поползли буквы. Медленно. Проступая из глубины, как проступают водоросли со дна, когда вода становится прозрачнее. Мелкие. Аккуратные. Очень прямые. Бледно-коричневые — как от лимонного сока, нагретого над огнём. Или как от молока.</p><p>[Апарециум (канон). Цена — 1.]</p><p>[Обнаружено: невидимые чернила (молоко, по-видимому). Примитивно. Надёжно.]</p><p>[Комментарий: одиннадцать лет. Молоко. Шахматная задача как обложка.]</p><p>[Он умнее, чем выглядит, Гарри. Намного.]</p><p>Гарри читал.</p><p>«Кузен Эван гостил у нас в субботу. С отцом. Мистер Розье долго говорил с мамой в гостиной. Меня отправили наверх. Я не слышал всего.</p><p>Я слышал, как мама засмеялась. Мама никогда не смеётся.</p><p>Потом Эван пришёл ко мне в комнату. Мы играли в шахматы. Он плохо играет. Он спрашивал про тебя. Какой ты. О чём говоришь с Сириусом. Пишешь ли ты Сириусу письма. Я сказал, что не знаю.</p><p>Он сказал, что в этом году в школе будет интересно. Он сказал это два раза. "Интересно". Он улыбался. Он улыбается, как мама, когда смеётся.</p><p>Я не знаю, что это значит.</p><p>Не отвечай на это. Отвечай на задачу. Если ответишь на это — Кикимер больше не придёт. Мама проверяет всё. Даже то, что белое.</p><p>Р.»</p><p>Гарри перечитал дважды. Трижды.</p><p>«В этом году в школе будет интересно».</p><p>Он сидел за столом, у окна, со свечой, с пергаментом в руке. И ему было холодно. В августе. У тёплого камина.</p><p>[Квест «Брат»: обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк: первые сведения (добровольно).]</p><p>[Эван Розье — «интересно» (×2).]</p><p>[Комментарий: он сказал «интересно» два раза. Регулус это заметил. Регулус записал. Регулус написал тебе. Молоком.]</p><p>[Ему одиннадцать.]</p><p>[Гарри. Ты понимаешь, чем он рискует?]</p><p>Гарри понимал.</p><p>Он взял чистый лист. Написал одну строчку — решение. Чёрные начинают. Мат в три. Простое, почти детское.</p><p>И больше ничего.</p><p>Ни слова о Розье. Ни слова об «интересно». Ни вопроса. Ни предупреждения. Ни «будь осторожен». Ничего, что Вальбурга Блэк, нагрев лист над паром, могла бы прочитать.</p><p>Он долго смотрел на эту строчку. На одинокий ход посреди чистого листа.</p><p>Потом — в самом углу, мелко, почти незаметно, там, где у шахматной доски обычно стоят буквы и цифры, обозначающие клетки, — нарисовал маленькую фигурку. Не шахматную. Просто — значок. Короткую линию с двумя точками над ней.</p><p>Подмигивающий глаз.</p><p>Кикимер забрал листок на рассвете. Посмотрел на значок в углу. Нахмурился. Не понял.</p><p>Но ничего не сказал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Громовещатель пришёл одиннадцатого. За завтраком.</p><p>Он влетел в кухню через открытое окно — огромная чёрная сова с хищным изгибом клюва, с медным кольцом на лапе, с гербом Блэков на кольце, — и сбросил на стол перед Сириусом красный конверт. Прямо в овсянку.</p><p>Конверт задымился.</p><p>Сириус побелел.</p><p>— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Нет. Я ничего не делал. Я ничего не делал! Мама, я ничего…</p><p>Конверт начал раскрываться. Медленно. Края загибались, как лепестки ядовитого цветка. Изнутри шёл дым. И звук — тихий, нарастающий, похожий на далёкий гул, на вдох перед криком.</p><p>— Она узнала, — прошептал Сириус. — Про грязн… про Эванс. Про день рождения. Что я сидел за одним столом. Кикимер ей сказал. Он всё ей говорит. — Он смотрел на конверт с ужасом. — Сейчас будет…</p><p>Конверт раскрылся.</p><p>— СИРИУС ОРИОН БЛЭК!..</p><p>Голос ударил в потолок. В стены. В окна. Стёкла зазвенели. Чашки на полках задребезжали. Флимонт уронил ложку. Джеймс закрыл уши ладонями.</p><p>— …КАК ТЫ ПОСМЕЛ! КАК ТЫ ПОСМЕЛ ОПОЗОРИТЬ СВОЮ КРОВЬ! ЗА ОДНИМ СТОЛОМ! С ГРЯЗНОКРОВКОЙ! ТЫ, ПОТОМОК ДРЕВНЕЙШЕГО И БЛАГОРОДНЕЙШЕГО…</p><p>И тут Флорри взяла конверт.</p><p>Просто взяла. Двумя пальцами. Как брала мокрые кеды. Как берут дохлую мышь за хвост.</p><p>Конверт в её пальцах дёрнулся. Завизжал громче. Задымился сильнее.</p><p>Флорри не обратила внимания.</p><p>Она прошла с ним через кухню — спокойно, неторопливо, — к плите. Где стояла огромная медная кастрюля, в которой с утра варился бульон. Подняла крышку. Опустила конверт в бульон. Закрыла крышку.</p><p>Звук стал глухим. Булькающим. Как будто кто-то кричит из-под воды.</p><p>— …ПОЗОР… бульк… ДОМ ПРЕДКОВ… бульк-бульк… НИ ОДИН БЛЭК… бульк…</p><p>Флорри постояла у плиты. Послушала. Потом — так же спокойно — достала из кармана жилета маленький серебряный колокольчик. И позвонила в него. Один раз. Над кастрюлей.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная. Мгновенная. Как будто кто-то выключил радио.</p><p>Флорри убрала колокольчик. Повернулась к столу. Посмотрела на Сириуса — белого, с открытым ртом, с ложкой, застывшей на полпути ко рту.</p><p>— Бульон будет к обеду, молодой мистер Блэк, — сказала она. — Флорри добавит лук.</p><p>Тишина.</p><p>Флимонт смотрел на Флорри. Юфимия смотрела на Флорри. Джеймс смотрел на Флорри.</p><p>Сириус смотрел на Флорри.</p><p>— Флорри, — сказал он. Хрипло. — Флорри. Ты… ты сварила Громовещатель. Моей мамы. В бульоне.</p><p>— Флорри не сварила, — сказала Флорри. С достоинством. — Флорри заглушила. Это разные вещи. — Пауза. — Громовещатели нельзя сварить. Они очень невкусные.</p><p>Сириус смотрел на неё ещё секунду.</p><p>Потом встал. Обошёл стол. Подошёл к Флорри. Наклонился — он был втрое выше неё — и очень серьёзно, очень торжественно пожал ей руку.</p><p>— Флорри, — сказал он. — Я тебя люблю. Я уже говорил. Я скажу ещё раз. Я тебя люблю. — Пауза. — Выходи за меня замуж.</p><p>— Флорри замужем за этим домом, молодой мистер Блэк, — сказала Флорри. — Сто двадцать лет.</p><p>— Тогда удочери меня.</p><p>Флорри посмотрела на него снизу вверх. Долго. Огромными зелёными глазами.</p><p>— Молодой мистер Блэк доест овсянку, — сказала она. — А потом Флорри подумает.</p><p>Сириус сел и доел овсянку. Всю. До последней ложки. Впервые за двенадцать дней.</p><p>[Заклинание: «эльфийская тишина» (беспалочковое, домовое). В Гримуаре — отсутствует (эльфийская магия недоступна людям).]</p><p>[Комментарий: она глушит Громовещатели колокольчиком, Гарри.]</p><p>[Сто двадцать лет. Я начинаю думать, что Флорри — самое опасное существо в этом доме.]</p><p>[Включая тебя.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сириус уехал тринадцатого.</p><p>Камином. Под молчаливым, тяжёлым, ледяным взглядом Вальбурги Блэк, появившейся в пламени ровно в шесть вечера, — без единого слова. Она не поздоровалась с Юфимией. Не посмотрела на Флорри. Просто ждала, пока сын шагнёт в огонь.</p><p>Сириус обнял Юфимию. Пожал руку Флимонту. Ткнул кулаком Джеймса в плечо. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Ответ на задачу, — сказал он одними губами. Не вслух. — Дошёл?</p><p>Гарри кивнул.</p><p>Сириус чуть-чуть улыбнулся. И шагнул в камин.</p><p>Последнее, что Гарри видел, прежде чем пламя опало, — как Сириус, уже в зелёном огне, оборачивается. Не к ним. К кухне. К двери, в которой стояла Флорри с полотенцем через плечо.</p><p>И подмигивает.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор пришёл двадцатого.</p><p>Не камином. Пешком. По дороге из Хэмблдона, через пустошь, — в длинной лиловой мантии, расшитой серебряными звёздами, в остроконечной шляпе, с посохом, который он, кажется, взял только для того, чтобы им опираться на подъёмах. Гарри увидел его с гребня холма, во время утренней пробежки, — высокую фигуру, медленно идущую по тропинке среди вереска, — и остановился.</p><p>Дамблдор шёл, глядя по сторонам. На вереск. На овец. На облака. Иногда останавливался — и смотрел на что-то у себя под ногами. Наклонялся. Подбирал. Рассматривал. Клал в карман.</p><p>Гарри спустился к нему.</p><p>— Сэр.</p><p>— Мистер Певерелл. — Дамблдор выпрямился. Улыбнулся. Глаза за очками-полумесяцами были ярко-голубыми, как небо над пустошью. — Доброе утро. Вы бегаете по вереску? В пять утра?</p><p>— В пять пятнадцать, сэр.</p><p>— В пять пятнадцать, — повторил Дамблдор. С уважением. — Я в вашем возрасте в пять пятнадцать только ложился. Читал до рассвета. Мама ругалась. — Пауза. — Аберфорт, напротив, вставал в пять. Кормил коз. Мы с ним за всё детство ни разу не встретились за завтраком.</p><p>Он раскрыл ладонь. На ладони лежал камень. Маленький, серый, гладкий, обточенный водой. С белой прожилкой посередине.</p><p>— Посмотрите, — сказал он. — Кварц. Прожилка кварца в известняке. Ей, наверное, миллионов двести лет. Когда здесь было море. — Он погладил камень пальцем. — Я собираю такие. С детства. У меня в кабинете их триста сорок два. Минерва говорит, это мусор.</p><p>— Это не мусор, сэр.</p><p>— Нет. — Дамблдор посмотрел на него поверх очков. — Нет, конечно. Это память. — Пауза. — Камни помнят дольше нас.</p><p>Он сунул камень в карман. И пошёл дальше. По тропинке. К дому.</p><p>Гарри пошёл рядом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они говорили на пустоши. Не в доме. Дамблдор сам предложил — после чая, после двух кусков пирога, которые Флорри выдала ему с таким видом, будто это была государственная награда, — «Давайте пройдёмся, мистер Певерелл. Мне сто лет не попадался вереск».</p><p>Они шли по тропинке. Медленно. Дамблдор опирался на посох.</p><p>— Я обещал вам написать, — сказал он. — Я пишу плохо. Мне проще говорить. — Пауза. — Две вещи. Одна — помогает. Другая — мешает.</p><p>— Сначала помогает, сэр.</p><p>Дамблдор улыбнулся.</p><p>— Вы всегда выбираете хорошее сначала, — сказал он. — Это редкость. Большинство выбирает плохое. Чтобы потом было легче. — Он помолчал. — Я был в туалете на втором этаже. В июле. Ночью. Один.</p><p>Гарри остановился.</p><p>— Вы обещали, сэр. Не одному.</p><p>— Я обещал не спускаться одному, — сказал Дамблдор. — Я не спускался. — Пауза. — Я только посмотрел.</p><p>Он пошёл дальше. Гарри догнал его.</p><p>— Раковина, — сказал Дамблдор. — Третья слева. Медный кран. На кране — маленькая змейка. Выгравированная. Почти стёртая. Я не замечал её тридцать лет. Я заходил в этот туалет… — он задумался, — раз шесть, наверное. После Миртл. Я обследовал каждую плитку. Я не замечал змейки на кране.</p><p>— Её трудно заметить, сэр.</p><p>— Её невозможно заметить, — сказал Дамблдор, — если не знать, что она там есть. — Пауза. — Слизерин был очень умным волшебником, мистер Певерелл. Он знал, что самое надёжное место для тайны — на виду. Там, куда все смотрят каждый день. — Ещё пауза. — Как вы.</p><p>Гарри не ответил.</p><p>— Я говорил с ней, — продолжал Дамблдор. — С раковиной. На змеином языке.</p><p>Гарри повернулся к нему.</p><p>— Вы говорите на змеином языке, сэр?</p><p>— Немного. — Дамблдор пожал плечами. — Я понимаю его. Почти всё. Говорю — плохо. Как иностранец, выучивший язык по книгам. С акцентом. С ошибками. — Он улыбнулся. — Змеи меня понимают. Но смеются. Если змеи вообще умеют смеяться.</p><p>— И раковина?</p><p>— Раковина не засмеялась, — сказал Дамблдор. — Раковина вообще никак не отреагировала. — Пауза. — Я пробовал много раз. Разными словами. «Откройся». «Пропусти». «Я пришёл с миром». Я даже пробовал вежливо. — Ещё пауза. — Ничего.</p><p>Они шли молча. Вереск шелестел под ногами.</p><p>— Это и есть то, что мешает? — спросил Гарри.</p><p>— Нет, — сказал Дамблдор. — Это то, что помогает. — Он остановился. Повернулся к Гарри. — Мистер Певерелл. Вы ведь слышали, как она открывается. Вы говорили мне в апреле: «Вход — в туалете». Вы знаете, где он. Вы знаете, как он выглядит. — Пауза. — Мне кажется, вы знаете, как звучит слово, которое его открывает.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я не прошу вас говорить его, — сказал Дамблдор мягко. — Я знаю, что вы не можете. Что у вас нет… — он помедлил, подбирая слово, — нет дара. Я проверял. В апреле. Пока вы спали. Простите. — Пауза. — Но вы его слышали. Где-то. Когда-то. — Ещё пауза. — Слышанное можно запомнить. Запомненное — показать.</p><p>Он достал из кармана мантии маленький хрустальный флакон. Пустой.</p><p>— Я прошу вас о воспоминании, мистер Певерелл. Об одном. О звуке. Только о звуке.</p><p>Гарри смотрел на флакон.</p><p>Он думал. Быстро. Как думал на допросах, когда от одного неправильного слова зависело всё.</p><p>Он помнил тот вечер. Тридцатое мая девяносто третьего года. Туалет на втором этаже. Миртл в своей кабинке. Рон рядом — бледный, с палочкой наготове. Локхарт — у двери, трясущийся, с палочкой Рона, которая потом взорвётся у него в руке. И он сам — двенадцатилетний, перед раковиной, перед маленькой медной змейкой на кране. Он смотрел на неё и представлял, что она живая. И сказал.</p><p>И услышал собственный голос. Чужой. Шипящий. Свистящий. Как ветер в сухой траве.</p><p>Если он отдаст это воспоминание — Дамблдор увидит. Не только звук. Всё. Раковину. Миртл. Рыжего мальчика. Локхарта. Собственные руки — двенадцатилетние, но не эти, другие, с тонким шрамом на запястье. Отражение в зеркале над раковиной — мальчик в очках, с растрёпанными волосами, со шрамом на лбу.</p><p>Со шрамом.</p><p>— Сэр, — сказал он. — Можно… можно только звук? Без картинки?</p><p>Дамблдор смотрел на него долго.</p><p>— Можно, — сказал он наконец. — Если вы будете думать только о звуке. Очень сосредоточенно. Только о нём. — Пауза. — Это трудно. Воспоминания — как ковры. Тянешь за нитку — тянется всё. — Ещё пауза. — Но вы ведь умеете держать дверь закрытой, мистер Певерелл. Я видел. В апреле.</p><p>Окклюменция. Тридцать пять из семидесяти одного.</p><p>— Попробую, сэр.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Это было больно.</p><p>Не так, как бывает больно телу. Иначе. Как будто кто-то вытягивал из него длинную, тонкую, серебряную нить — изнутри, из самой глубины, из-за глаз, — и нить цеплялась за всё. За раковину. За Миртл. За Рона. За отражение в зеркале. За запах — сырость, хлорка, старые трубы. За страх. За шрам, который тогда — тогда, в девяносто третьем, — болел.</p><p>Гарри держал. Окклюменцией. Всем, что у него было.</p><p>Только звук. Только звук. Только звук.</p><p>Нить тянулась. Серебряная, светящаяся, тонкая, как паутина. Из его виска — к кончику палочки Дамблдора. Светло-серой. Узловатой. Палочки, которая весь прошлый год поворачивалась к нему, как стрелка компаса к северу.</p><p>Сейчас она тоже поворачивалась. Гарри чувствовал. Даже с закрытыми глазами. Как будто палочка тянулась к нему — не за воспоминанием, а за чем-то другим. За ним самим. За тем, что в нём было. За тем, что когда-то — однажды, в другой жизни — было её хозяином.</p><p>[Окклюменция: нагрузка 92%.]</p><p>[Удержание: только звуковой канал. 3 секунды. Изображение — заблокировано.]</p><p>[Внимание: Бузинная палочка — резонанс. Палочка ███ хозяина.]</p><p>[Комментарий: держи, Гарри. Ещё две секунды.]</p><p>[Одна.]</p><p>Нить оборвалась.</p><p>Гарри открыл глаза.</p><p>Он стоял на тропинке, посреди вереска. Его качнуло. Дамблдор поддержал его — за плечо, свободной рукой, — и держал, пока Гарри не перестал качаться.</p><p>В хрустальном флаконе в руке Дамблдора клубилось что-то. Серебристое. Не жидкость, не газ. Что-то среднее. Оно вращалось, медленно, лениво, — и в нём, если поднести флакон к уху, можно было услышать звук.</p><p>Тихий. Шипящий. Свистящий.</p><p>Как ветер в сухой траве.</p><p>— Спасибо, — сказал Дамблдор. Очень тихо.</p><p>Он смотрел на флакон. Потом — на Гарри.</p><p>И Гарри увидел в его глазах что-то, чего не видел раньше. Ни в этой жизни, ни в той. Что-то, похожее на… вопрос. Не тот вопрос, который Дамблдор задавал вслух. Другой. Глубже.</p><p>— Ваша палочка, сэр, — сказал Гарри. Хрипло. — Она… она опять.</p><p>Дамблдор посмотрел на свою палочку. Светло-серую. Узловатую. Её кончик был повёрнут к Гарри. Прямо к его груди.</p><p>— Да, — сказал Дамблдор. — Опять. — Пауза. — Она всегда так. С вами. — Он медленно убрал палочку в рукав. — Я держу её двадцать семь лет, мистер Певерелл. С сорок пятого. Я знаю её лучше, чем самого себя. — Ещё пауза. — И я не знаю, почему она так делает. — Он посмотрел на Гарри поверх очков. — А вы знаете.</p><p>Это был не вопрос.</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Дамблдор смотрел на него ещё секунду. Потом убрал флакон в карман. Туда же, где лежал камень с кварцевой прожилкой.</p><p>— Теперь о том, что мешает, — сказал он. Совсем другим голосом. Будничным. Деловым. И пошёл дальше по тропинке.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Новый преподаватель защиты, — сказал Дамблдор.</p><p>— Вы нашли кого-то, сэр?</p><p>— Меня нашли. — Дамблдор покачал головой. — В Британии никто не согласился. Никто. Я писал двадцати трём людям. Двадцать два отказались. Двадцать третий — согласился, но на следующий день упал с гиппогрифа и сломал обе ноги. — Пауза. — Должность проклята, мистер Певерелл. Вы знаете. Ни один преподаватель защиты не продержался больше года с… — Он не договорил.</p><p>С тысяча девятьсот пятьдесят шестого. С того дня, когда Том Риддл пришёл в этот кабинет и попросил должность. И получил отказ.</p><p>— Знаю, сэр.</p><p>— Я так и думал, что знаете. — Дамблдор вздохнул. — В июле пришло письмо. Через Международную конфедерацию. С печатью. С очень старой печатью. — Он помолчал. — Я видел эту печать один раз в жизни. В сорок пятом году. В Берлине. На документе, который мне показал один… очень вежливый человек из Москвы.</p><p>Гарри остановился.</p><p>— Из Москвы, сэр?</p><p>— Из Москвы. — Дамблдор тоже остановился. Посмотрел на него. — В письме было предложение. «В рамках программы международного обмена педагогическим опытом». На один год. Преподаватель защиты от Тёмных искусств. Из Колдовстворца. — Пауза. — Ярослава Игоревна Ольшанская.</p><p>[Ярослава Игоревна Ольшанская.]</p><p>[Данных нет.]</p><p>[В исходной линии: преподаватель ЗОТИ 1972–1973 — ███. Записи отсутствуют.]</p><p>[Комментарий: опять. Как с Вейном. Записей нет.]</p><p>— Вы её взяли? — спросил Гарри.</p><p>— Взял. — Дамблдор пожал плечами. — Никто другой не соглашался. И — я не стану лгать вам, мистер Певерелл, — мне любопытно. — Пауза. — Последний раз Москва что-то предлагала Хогвартсу в тысяча восемьсот девяносто первом. Тогда это был обмен библиотеками. Обмен не состоялся. Половина наших книг пропала в Петербурге. Половина их книг сгорела в Лондоне. — Ещё пауза. — Никто так и не узнал, кто начал.</p><p>— Вы думаете, она шпионка?</p><p>— Я думаю, что все, кого присылают из Москвы, немножко шпионы, — сказал Дамблдор спокойно. — Как все, кого присылаем мы. — Он улыбнулся. — Это ничего не значит. Шпион может быть очень хорошим учителем. Иногда — лучшим. Шпионы много знают. — Пауза. — Вопрос в другом. Что она ищет.</p><p>Гарри смотрел на пустошь. На лиловый вереск. На облака, бегущие над холмами.</p><p>«Чтобы никто их не нашёл. Ни наши, ни ваши, ни те, кто искал Лебедей в девятнадцатом».</p><p>— Сэр, — сказал он. — Вы читали её характеристику?</p><p>— Читал. — Дамблдор полез в карман мантии. Достал сложенный лист. Протянул Гарри. — Вот.</p><p>Это был не пергамент. Бумага. Плотная, сероватая, с водяными знаками. С печатью в углу — красной, восковой, с изображением, которое Гарри не узнал: что-то вроде птицы с женским лицом, сидящей на ветке. И текст. На двух языках. Слева — английский. Справа — те самые буквы. Перевёрнутые «R». Пауки. Окна с решётками.</p><p>Английский был сухим. Казённым.</p><p>«Ольшанская Ярослава Игоревна. 1927 г. р. Выпускница Колдовстворца (1945). Специализация: противодействие тёмным существам, боевая магия, народные обряды защиты (заговоры). Чемпион Северной дуэльной лиги (1951, 1953, 1954). Преподаёт в Колдовстворце с 1958 г. Владеет английским, французским, немецким. Не замужем. Детей нет. Характеристика положительная».</p><p>И внизу — от руки, другими чернилами, мелко:</p><p>«Рекомендована лично».</p><p>Подписи не было.</p><p>Гарри смотрел на печать. На птицу с женским лицом.</p><p>[Изображение на печати: птица с головой женщины.]</p><p>[Предположительно: Гамаюн (слав. миф.) — вещая птица.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Гамаюн.]</p><p>— Сэр, — сказал Гарри. Голос был очень ровным. — Вы знаете, что это за птица?</p><p>Дамблдор посмотрел на печать.</p><p>— Знаю, — сказал он. — Гамаюн. Вещая птица. Она поёт о том, что будет. — Пауза. — Мне это сказал тот самый вежливый человек в Берлине. В сорок пятом. Он сказал: «Гамаюн пела, что вы придёте, мистер Дамблдор. Мы вас ждали». — Ещё пауза. — Я не спросил, что ещё она пела. Я тогда был очень занят. Я как раз шёл к Геллерту.</p><p>Он забрал лист. Сложил. Убрал в карман.</p><p>— Вот что мешает, мистер Певерелл, — сказал он. — Я не знаю, кого я впускаю в замок. Впервые за двадцать лет — не знаю. — Пауза. — А в этом замке есть комната, которую я не могу открыть. И мальчик, который знает больше, чем говорит.</p><p>Он посмотрел на Гарри поверх очков.</p><p>— Будьте осторожны, — сказал он. — С ней. И с собой.</p><p>— А вы, сэр?</p><p>Дамблдор улыбнулся.</p><p>— Я всегда осторожен, — сказал он. — Это моя главная беда. — Пауза. — Аберфорт говорит, что я никогда в жизни не сделал ни одного неосторожного шага. Кроме одного. — Ещё пауза. — И что этого одного хватило на всю жизнь.</p><p>Он пошёл дальше. По тропинке. К дому. Опираясь на посох.</p><p>Гарри стоял посреди вереска и смотрел ему вслед.</p><p>[Ярослава Ольшанская: персонаж добавлен. Статус: неизвестен.]</p><p>[Квест «Трещины»: обновлён. Связь: печать «Гамаюн».]</p><p>[Квест «Палочка Хагрида»: обновлён. Звук «Откройся» — передан Дамблдору.]</p><p>[Комментарий: он попробует, Гарри. Ты знаешь. Он скажет, что не будет, — и попробует. С твоим звуком.]</p><p>[И у него не получится.]</p><p>«Откуда ты знаешь?» — подумал Гарри.</p><p>Пауза. Очень долгая.</p><p>[Не знаю.]</p><p>[Чувствую.]</p><p>[У меня тоже бывают предчувствия. Она их в меня вложила. Случайно. Вместе со всем остальным.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Письмо от Дамблдора пришло двадцать четвёртого. Одна строчка. Длинным узким почерком.</p><p>«Пробовал. Не вышло. Не одному — я помню. А. Д.»</p><p>Гарри перечитал её трижды.</p><p>Потом сжёг. В камине. Как сжигал записки Вейна.</p><p>И долго потом сидел у огня, глядя, как чернеет и сворачивается пергамент. И думал о раковине на втором этаже. О маленькой медной змейке на кране. О собственном голосе — чужом, шипящем, свистящем, — который Дамблдор уносил в кармане вместе с камнем, помнящим море.</p><p>И о том, почему раковина не открылась.</p><p>[Гипотеза: звук без говорящего — не ключ.]</p><p>[Гипотеза: ключ — не звук. Ключ — тот, кто говорит.]</p><p>[Комментарий: Рон открыл в девяносто восьмом. Звуком. Ты помнишь.]</p><p>«Помню».</p><p>[Тогда в замке был ты. С осколком. Внутри.]</p><p>[Сейчас ты тоже в замке будешь. С осколком.]</p><p>[Внутри.]</p><p>Гарри смотрел в огонь.</p><p>Он не ответил.</p></section><section><title><p>Глава 6. Двадцать шестое августа</p></title><p>Петуния Эванс стояла посреди Косого переулка и не дышала.</p><p>Гарри видел это. Он стоял в двух шагах от неё, у дверей «Дырявого котла», — они только что вышли из-за стены, из маленького мощёного дворика с мусорными баками, где Юфимия коснулась палочкой нужного кирпича и стена раскрылась, как раскрывается занавес в театре, — и Петуния вышла первой. Не Лили. Не мистер и миссис Эванс. Петуния. Она шагнула в арку, едва та открылась, будто боялась, что арка закроется перед ней. И остановилась.</p><p>И теперь стояла.</p><p>Ей было четырнадцать. Высокая, тонкая, с длинной шеей, со светлыми волосами, собранными в аккуратный, туго затянутый хвост. В бежевом плаще, застёгнутом на все пуговицы, — в августе, в жару. В белых носочках. В туфлях с пряжками. С сумочкой, которую она прижимала к груди обеими руками.</p><p>Она смотрела на Косой переулок.</p><p>Гарри помнил, как смотрел на него сам. Впервые. Сто десять лет назад. Держась за Хагрида, как за скалу. И помнил — по рассказам Гермионы, по тому, как она описывала свой первый раз, — что все маглорождённые смотрят на него одинаково: с восторгом. С ослепительным, детским, захлёбывающимся восторгом, от которого хочется смеяться и плакать одновременно.</p><p>Петуния смотрела не так.</p><p>Она смотрела, как смотрят на витрину кондитерской, у которой нет денег. Как смотрят в чужое окно, где горит камин и семья сидит за столом. Как смотрят на то, что очень хочется — и что тебе никогда не дадут.</p><p>Её пальцы на сумочке побелели.</p><p>— Туни, — тихо сказала Лили за её спиной. — Туни, ты…</p><p>— Я в порядке, — сказала Петуния. Не оборачиваясь. Ровно. — Я просто смотрю. Ты сказала — можно смотреть. Я смотрю.</p><p>Она смотрела на сов, сидящих на вывеске «Совиного торгового центра». На котлы в витрине лавки Потажа — медные, оловянные, серебряные, сами собой помешивающие что-то пустое. На ведьму в лиловой мантии, которая несла под мышкой метлу и ругалась с кем-то через плечо. На маленького мальчика, который бежал по мостовой, а за ним — сама по себе, подпрыгивая, — бежала его сумка.</p><p>На мгновение — одно, короткое — её лицо дрогнуло. Губы. Подбородок. Что-то там, под каменной маской, под туго затянутым хвостом, под плащом, застёгнутым на все пуговицы, — что-то рванулось наружу.</p><p>И тут же спряталось обратно.</p><p>— Это всё ненастоящее, — сказала Петуния. Громко. Слишком громко. — Это фокусы. Как в цирке. — Пауза. — Пойдёмте. Мама. Папа. Нам нужно купить Лили книги.</p><p>Она пошла вперёд. Прямо. Быстро. Не глядя по сторонам.</p><p>Лили смотрела ей вслед.</p><p>[Петуния Эванс. 14 лет.]</p><p>[Печать: повреждена (трещины — множественные). Состояние: ███.]</p><p>[Эмоциональное состояние: тоска, зависть, страх, ███ (подавлено).]</p><p>[Комментарий: она пришла сама, Гарри. Лили говорит — никто её не звал. Она сказала за ужином: «Я поеду с вами». И больше ничего.]</p><p>[Целые печати болят сильнее сломанных.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Это был план Юфимии.</p><p>Она написала миссис Эванс в начале августа. Длинное, тёплое, аккуратное письмо — магловской почтой, с маркой, — в котором предложила «пройтись по магазинам вместе: мы с мальчиками всё равно едем, а вам, наверное, нелегко в первый раз одним, в прошлом году ведь вас водила профессор Макгонагалл, а теперь придётся самим». Миссис Эванс ответила через три дня. Согласилась. С благодарностью. И в конце, в постскриптуме, мелко, неуверенно: «Может быть, мы возьмём с собой старшую. Если вы не возражаете. Она… она сама попросилась».</p><p>Юфимия не возражала.</p><p>Они встретились в «Дырявом котле» в десять утра. Поттеры — камином. Эвансы — с Чаринг-Кросс-роуд, через магловскую дверь, которую Петуния, как рассказала потом Лили, «увидела сразу, Гарри, сразу, а мама с папой — только когда я показала». И Том, бармен, подал им чай за угловым столиком, и мистер Эванс неловко пожал руку Флимонту — нет, Флимонта не было, Флимонт остался в лаборатории, — Юфимии, а миссис Эванс неловко поцеловала Юфимию в щёку, а Петуния сидела прямо, как палка, и смотрела на свою чашку, и не прикоснулась к ней.</p><p>А потом они пошли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гринготтс был первым.</p><p>Мистер Эванс менял фунты на галлеоны. Он стоял у стойки, перед гоблином в алом камзоле, — высокий, рыжебровый, в твидовом пиджаке, — и смотрел на гоблина так, как смотрят на дорогу в чужой стране: вежливо, внимательно, стараясь не делать резких движений. Гоблин отсчитывал монеты длинными жёлтыми пальцами. Петуния стояла за спиной отца. Не смотрела на гоблина. Смотрела на свои туфли.</p><p>Гарри стоял чуть в стороне. Ждал.</p><p>И почувствовал взгляд.</p><p>Не тот. Не холодный. Не «сквозняк». Другой. Тяжёлый, древний, внимательный — как будто на него смотрели не глазами, а чем-то, что старше глаз.</p><p>Он обернулся.</p><p>В дальнем конце зала, у двери, за которой начинались тоннели, стоял Горнук.</p><p>Маленький. Сгорбленный почти пополам. С кожей, похожей на смятый пергамент. С длинной белой косой, волочащейся по мраморному полу. С посохом. В тёмном, старинном, не банковском одеянии. Он стоял неподвижно. И смотрел на Гарри — слепым, затянутым бельмом лицом.</p><p>Потом медленно поднял руку. Один палец. И поманил.</p><p>— Бабушка, — сказал Гарри тихо. — Я на минуту.</p><p>Юфимия проследила за его взглядом. Увидела Горнука. Её брови чуть приподнялись.</p><p>— На минуту, — сказала она. — Я считаю.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Каргат, — сказал Горнук.</p><p>Они стояли в маленькой нише у двери в тоннели. Здесь было тихо. Шум зала — звон монет, скрип перьев, шорох гоббледегука — остался за поворотом.</p><p>— Почтенный Горнук.</p><p>Гоблин повёл носом. Медленно. Долго. Как в первый раз, год назад.</p><p>— Пепел, — сказал он. — Дорога. — Пауза. — И ещё. Новое. Ты закрыл дверь. Весной. — Это был не вопрос.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Мы почувствовали, — сказал Горнук. — Гоблины. В ночь на тридцатое марта. Все хранилища. Все двери. Все замки. Они вздрогнули. Разом. Как вздрагивает дом, когда далеко, на другом конце, закрывается тяжёлая дверь. — Его слепое лицо было обращено к Гарри. — Старые гоблины говорят — так было однажды. Шестьсот восемьдесят лет назад. Когда Игнотус пришёл открывать номер три.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я не спрашиваю, — сказал Горнук. — Каргатов не спрашивают. Я говорю. — Пауза. — Ворон уходил.</p><p>— Что?</p><p>— Ворон. С картины. — Горнук чуть повернул голову. В сторону тоннелей. В сторону глубины. Туда, где за многими милями камня, за чёрными стенами из обсидиана, за знаком из треугольника, круга и черты, была маленькая келья с картиной на стене. — Шестьсот лет он сидел на камне. Шестьсот лет я заходил, трогал раму, проверял. Он сидел. — Ещё пауза. — В ночь на тридцатое марта его не было. Камень — был. Берёзы — были. Дороги — были. Ворона — не было. Пустой камень.</p><p>Гарри перестал дышать.</p><p>— Утром — вернулся, — продолжал Горнук. — Сел на место. Как ни в чём не бывало. — Пауза. — И ещё раз. В ночь на первое августа. Ушёл вечером. Вернулся утром.</p><p>— Тридцать первого, — сказал Гарри. Хрипло. — Он ушёл тридцать первого июля. Вечером.</p><p>Горнук повернул к нему слепое лицо.</p><p>— Ты знаешь, — сказал он.</p><p>— Он прилетал ко мне. На день рождения. С письмом.</p><p>Горнук молчал долго. Потом медленно, очень медленно кивнул.</p><p>— Он вернулся с травинкой, — сказал он. — В клюве. Обычной травинкой. Зелёной. — Пауза. — Положил её на камень. На надпись. Она там лежит. До сих пор. Не вянет.</p><p>Гарри смотрел на гоблина.</p><p>На травинку из волос Лили. С лужайки в Хэмблдоне. Которую ворон Ксении Орловой унёс на восток, «туда, где начинались берёзы», — и которая теперь лежала на камне. На нарисованном камне. На распутье трёх нарисованных дорог. В хранилище номер три. На глубине мили под Лондоном.</p><p>— Почтенный Горнук, — сказал он. — Чей это ворон?</p><p>Горнук помолчал.</p><p>— Мой прадед спросил Игнотуса, — сказал он. — Шестьсот восемьдесят лет назад. Тем же словами. «Чей это ворон, каргат?» — Пауза. — Игнотус засмеялся. Прадед говорил, это был единственный раз, когда он слышал, как Игнотус смеётся. — Ещё пауза. — Игнотус сказал: «Не мой. Я его только нарисовал. Он сам прилетел». — Горнук покачал головой. — Прадед не понял. Я — тоже не понимаю. Шестьсот лет.</p><p>Он повернулся. Медленно. Опираясь на посох. Пошёл к двери в тоннели.</p><p>На пороге остановился.</p><p>— Твоя минута кончилась, каргат, — сказал он, не оборачиваясь. — Ведьма считает. — Пауза. — И ещё. Сегодня в переулке будет шумно. Мы чувствуем. Гоблины всегда чувствуют, когда будет шумно. Мы закрываем двери раньше. — Ещё пауза. — Сегодня мы закроем в два.</p><p>Он ушёл в темноту тоннеля.</p><p>Гарри стоял в нише.</p><p>[Квест «Наследие Игнотуса»: обновлён.]</p><p>[Ворон (картина, хранилище №3) = ворон К. Ф. Орловой (вероятность: 94%).]</p><p>[Травинка — на камне. Не вянет.]</p><p>[Предупреждение гоблинов: «шумно». Время: после 14:00.]</p><p>[Комментарий: гоблины никогда не предупреждают волшебников, Гарри. Никогда. За тысячу лет — я не знаю ни одного случая.]</p><p>[Он тебя предупредил.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он вернулся к Юфимии ровно через пятьдесят восемь секунд. Она посмотрела на часы — маленькие, золотые, на цепочке, приколотой к платью. Кивнула.</p><p>— Что он хотел? — спросила она. Тихо.</p><p>— Сказал, что сегодня будет шумно, — сказал Гарри. — После двух.</p><p>Юфимия посмотрела на него. Долго. Своими маленькими, тёмными, острыми глазами.</p><p>Потом — так же тихо — спросила:</p><p>— Насколько шумно?</p><p>— Не знаю, — сказал Гарри. — Гоблины закрывают двери в два.</p><p>Юфимия ничего не ответила. Только её рука — Гарри видел — скользнула в огромную бесформенную сумку. И осталась там. На чём-то. Что лежало на самом верху.</p><p>— Тогда управимся до двух, — сказала она. Громко. Весело. Для всех. — Мистер Эванс! Миссис Эванс! Девочки! За мной! Сначала мантии, потом книги, потом котлы. Мальчики, не отставайте!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они управились почти.</p><p>У мадам Малкин Лили купила новую мантию — старая стала коротка, она выросла за год на два дюйма, — и Петуния стояла в углу примерочной, прислонившись к стене, и смотрела, как портновский метр сам собой обвивается вокруг Лилиной талии, как булавки сами собой влетают в ткань, — и не говорила ни слова. Только один раз, когда метр, закончив с Лили, повернулся в воздухе и — будто задумавшись — потянулся к ней, Петуния вжалась в стену и сказала: «Не надо». Резко. Тихо. И метр, будто обидевшись, свернулся в кольцо и улетел на полку.</p><p>Мадам Малкин посмотрела на Петунию. Потом на метр. Её брови чуть приподнялись.</p><p>— Странно, — сказала она. — Он никогда не тянется к маглам. Никогда. — Пауза. — Он у меня тридцать лет. Он чует только волшебников.</p><p>Петуния побелела.</p><p>— Я магла, — сказала она. — Я обычная. Совершенно обычная.</p><p>— Конечно, милая, — сказала мадам Малкин. И отвернулась к Лили.</p><p>Но Гарри видел, как она ещё раз — коротко, через плечо — посмотрела на Петунию. И на метр на полке.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У «Флориш и Блоттс» была очередь.</p><p>Не из-за книг — из-за списка. Список на второй курс пришёл в конце июля, вместе с письмом от Макгонагалл, и в нём, в графе «Защита от Тёмных искусств», вместо привычных названий стояли три странных.</p><p>«Тёмные силы: пособие по самозащите» (Квентин Тримбл) — это было привычным. Это было в каждом списке, с первого курса.</p><p>А дальше:</p><p>«Основы боевой стойки и щитовой магии» (Я. И. Ольшанская, пер. с рус.).</p><p>«Заговоры, обереги и народные способы защиты: практическое пособие для начинающих» (Я. И. Ольшанская, пер. с рус.).</p><p>И приписка мелким шрифтом: «Учебники второй и третьей позиции поступят в продажу 25 августа. Количество ограничено».</p><p>Количество было ограничено так сильно, что очередь стояла до самого угла.</p><p>— Заговоры, — сказал Джеймс с отвращением. Он держал в руках тонкую серую книжку с надписью на обложке — английской, а под ней, мельче, другими буквами. — Заговоры! Это что, как у бабушек? «Чур меня, чур»? — Он раскрыл наугад. Прочитал вслух. С выражением. — «Встань передо мною, как лист перед травой». — Пауза. — Дед. Это что такое?</p><p>— Не знаю, — сказал Гарри.</p><p>Он действительно не знал. Он взял у Джеймса книжку. Открыл. Перевёл взгляд на соседнюю страницу — там, напротив английского текста, был текст на русском. Те же буквы. Перевёрнутые «R». Пауки. Окна с решёткой.</p><p>[Язык: русский.]</p><p>[Перевод: недоступен.]</p><p>[Комментарий: книга двуязычная. Слева — перевод. Справа — оригинал.]</p><p>[Можешь учить по ней, Гарри. Если захочешь.]</p><p>Он захотел.</p><p>Он купил три экземпляра. Себе. Лили. И третий — сам не зная кому. Просто так. На всякий случай.</p><p>— Три? — сказал Джеймс. — Зачем тебе три одинаковых?</p><p>— Одну буду читать, — сказал Гарри. — Одну — портить. А третью — на всякий случай.</p><p>Джеймс посмотрел на него, как на сумасшедшего.</p><p>— Ты больной, — сказал он. — Я всегда знал.</p><p>Петуния стояла у полки с детскими книгами. Магловскими — в «Флориш и Блоттс» был маленький уголок для маглорождённых, с переводами волшебных сказок на «нормальный», как сказал продавец, английский. Она держала в руках тонкую книжку в мягкой обложке. «Сказки барда Бидля». С картинкой на обложке — три фигуры на мосту и четвёртая, в капюшоне, перед ними.</p><p>Она не читала. Просто держала. Смотрела на обложку.</p><p>Гарри подошёл. Встал рядом. Не близко.</p><p>— Хорошая книга, — сказал он.</p><p>Петуния вздрогнула. Посмотрела на него. Холодно. Сверху вниз — она была на голову выше.</p><p>— Это детская, — сказала она.</p><p>— Это самая взрослая книга в магазине, — сказал Гарри.</p><p>Петуния смотрела на него ещё секунду. Потом — на обложку. На три фигуры на мосту. На четвёртую, в капюшоне.</p><p>— Лили читала мне, — сказала она вдруг. Тихо. Совсем другим голосом. — На Рождество. Когда приехала. Эту. Про трёх братьев. — Пауза. — Она думала, я сплю. Она сидела у моей кровати и читала вслух. Сама себе. — Ещё пауза. — Я не спала.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Младший был самый умный, — сказала Петуния. — Он взял мантию. Он спрятался. И жил долго. — Она поставила книжку обратно на полку. Аккуратно. Корешком к корешку. — Я бы тоже взяла мантию.</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри.</p><p>Петуния посмотрела на него. Резко.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Ты пришла сюда в плаще, — сказал Гарри. — В августе. Застёгнутом на все пуговицы.</p><p>Петуния открыла рот. Закрыла.</p><p>Её лицо медленно покраснело. Пятнами. От шеи — вверх.</p><p>Она ничего не сказала. Развернулась и ушла. К родителям. Быстро. Прямо.</p><p>Но — Гарри видел — на полпути, у стойки с перьями, она расстегнула верхнюю пуговицу. Одну. Самую верхнюю. У горла.</p><p>[Петуния Эванс. Отношение к тебе: настороженность, благодарность → настороженность, благодарность, (новое) раздражение.]</p><p>[Комментарий: это хорошо, Гарри. Раздражение — это живое.]</p><p>[Она расстегнула пуговицу.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Без пяти два они вышли из лавки Потажа.</p><p>С котлами. Новыми, оловянными, второго размера — Лили, — и одним медным, первого размера, — Гарри, потому что Флимонт сказал: «Медь прощает больше ошибок, мистер Певерелл. Вам нужен очень прощающий котёл». Мистер Эванс нёс оба. Миссис Эванс держала Петунию за руку — Петуния не отнимала. Лили и Джеймс шли впереди и спорили о том, какой факультет выиграет Кубок в этом году. Юфимия шла рядом с Гарри.</p><p>Её рука по-прежнему лежала в сумке.</p><p>— Без пяти, — сказала она тихо.</p><p>— Да.</p><p>— Ещё мороженое у Фортескью, — сказала она. Громко. — И домой. Мистер Эванс, вы не возражаете, если мы на минутку? Мальчики не простят, если мы уйдём без мороженого.</p><p>— Конечно, — сказал мистер Эванс. С облегчением. Котлы оттягивали ему руки.</p><p>Они пошли к Фортескью.</p><p>Гарри посмотрел через плечо. На Гринготтс.</p><p>Огромные бронзовые двери банка медленно закрывались. Сами. Без звука. И гоблины-охранники в алых камзолах стояли по обе стороны, неподвижные, как статуи, с алебардами в руках.</p><p>Часы над дверью показывали без двух минут два.</p><p>[Гринготтс: двери закрыты. 13:58.]</p><p>[Комментарий: на две минуты раньше.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Это началось у фонтана.</p><p>В Косом переулке был фонтан — маленький, старый, каменный, на перекрёстке у входа в Лютный. Чаша, в которой плавали золотые рыбки, и над ней — статуя: сова с раскрытыми крыльями, из клюва которой текла вода. Гарри помнил его. В девяностых его разобьют. В нулевых восстановят. В две тысячи пятидесятых — разберут окончательно, потому что вода в нём перестанет течь. Просто перестанет. Однажды утром. И никто не сможет понять почему.</p><p>Сейчас вода текла. Сова блестела на солнце. Рыбки плавали.</p><p>А у фонтана стояла семья.</p><p>Мужчина. Женщина. Мальчик лет семи. И девочка — двенадцати лет, темноволосая, курносая, с двумя косичками, перевязанными красными ленточками, в новенькой школьной мантии, явно только что купленной и ещё не обмятой. Девочка держала в руках стопку книг. Мальчик держал девочку за край мантии. Мужчина и женщина — в магловской одежде, в джинсах и кофтах, с фотоаппаратом, — смотрели на фонтан. На сову. На рыбок. С тем выражением, с каким маглы смотрят на всё в Косом переулке в первый раз: с восторгом, с недоверием, с лёгким испугом.</p><p>Гарри узнал девочку.</p><p>Мэри Макдональд. Гриффиндор. Его курс. Подруга Лили. Та, которая в прошлом году сидела на соседней парте на чарах и всё время роняла перья. Та, которую на пятом курсе — в той, первой жизни, — Мальсибер…</p><p>Он не стал додумывать.</p><p>— Мэри! — закричала Лили. Впереди. Увидела. Замахала рукой. — Мэри! Мэри, мы здесь!</p><p>Мэри обернулась. Увидела Лили. Её лицо — круглое, курносое, веснушчатое — расплылось в улыбке. Она подняла руку. Помахать.</p><p>И тут из Лютного вышли четверо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они не бежали. Это было первое, что Гарри заметил. Они вышли спокойно. Неторопливо. Вразвалку. Как выходят из паба после хорошего обеда. Четыре фигуры в длинных чёрных мантиях с капюшонами. Высокие. Взрослые.</p><p>В масках.</p><p>Не в серебряных черепах, как через пять лет. В простых. Белых. Гладких. Без рисунка. С прорезями для глаз и узкой прорезью для рта. Как маски на венецианском карнавале. Как маски в театре.</p><p>Как маски на чемпионате мира по квиддичу. В девяносто четвёртом.</p><p>— Маглы, — сказал один из них. Громко. Весело. Глухо, сквозь маску. — Смотрите. Маглы. У нашего фонтана.</p><p>— С фотоаппаратом, — сказал второй.</p><p>— Фотографируют наш фонтан.</p><p>— Нашу сову.</p><p>— Нашу воду.</p><p>— Невежливо, — сказал третий. — Очень невежливо.</p><p>Мистер Макдональд обернулся. Увидел их. Его лицо — открытое, доброе, загорелое — сначала ничего не выразило. Он не понял. Маглы никогда не понимают сразу. Он подумал, наверное, что это какое-то представление. Карнавал. Шутка.</p><p>— Простите, — сказал он. Вежливо. — Мы не знали, что нельзя. Мы просто…</p><p>Четвёртый поднял палочку.</p><p>Он не сказал ни слова. Просто — движение кисти. Снизу вверх.</p><p>И мистер Макдональд оторвался от земли.</p><p>Не плавно. Рывком. Как будто его дёрнули за ногу невидимой верёвкой. Вверх. Вниз головой. Он закричал. Фотоаппарат вылетел у него из рук, ударился о мостовую, разлетелся. Он висел в воздухе — в десяти футах над мостовой, вверх ногами, — и болтал руками, и кричал, и кофта сползла ему на лицо.</p><p>— НЕТ! — закричала миссис Макдональд. — Нет! Пустите его! Пустите!..</p><p>Второй поднял палочку.</p><p>И она тоже взлетела.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Толпа рассыпалась.</p><p>Мгновенно. Как рассыпаются голуби, когда в стаю бросают камень. Ведьмы, волшебники, дети, старики, — все кинулись в стороны. В двери лавок. В переулки. За прилавки. Кто-то кричал. Кто-то споткнулся и упал, и через него перепрыгивали. Где-то разбилось стекло. Совы на вывеске «Совиного торгового центра» взлетели с криком, все разом, и закружились над улицей. Двери лавок захлопывались — одна за другой, с грохотом, по всей улице, как удары барабана.</p><p>Через три секунды у фонтана никого не было.</p><p>Кроме четверых в масках. Двух маглов, висящих в воздухе вверх ногами. Мальчика лет семи, который стоял у фонтана, вцепившись в мантию сестры, и не плакал — просто смотрел вверх, на маму, на папу, с открытым ртом, не издавая ни звука.</p><p>И Мэри.</p><p>Мэри стояла перед братом. С книгами в руках. Книги падали — одна за другой, на мостовую, — а она не замечала. Она смотрела на четверых в масках. Белая. Как мел. Как их маски.</p><p>— Ой, смотрите, — сказал первый. Весело. — Грязнокровка. С учебниками.</p><p>— Купила учебники, — сказал второй.</p><p>— Думает, будет учиться.</p><p>— Думает, она — как мы.</p><p>— Невежливо, — сказал третий.</p><p>Они засмеялись. Все четверо. Глухо. Сквозь маски.</p><p>И третий поднял палочку. На Мэри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри уже бежал.</p><p>Он не помнил, как отпустил руку Юфимии. Как оттолкнул Джеймса. Как обогнул мистера Эванса с котлами. Тело сделало само — тридцать лет в аврорате, сто лет войны, — и он бежал через пустую площадь, к фонтану, с палочкой в руке.</p><p>[Противники: 4. Взрослые. Уровень угрозы: высокий.]</p><p>[Ядро: 28. Поток: 11.]</p><p>[Расчёт: 9–11 заклинаний до истощения.]</p><p>[Рекомендация: ███]</p><p>[…]</p><p>[Неважно. Ты уже бежишь.]</p><p>Третий в маске опустил палочку на Мэри. Губы — в прорези маски — шевельнулись.</p><p>— Импедимента! — крикнул кто-то.</p><p>Не Гарри.</p><p>Лили.</p><p>Она бежала за ним. В трёх шагах. С палочкой в руке. С рыжими волосами, развевающимися за спиной, как флаг. И её заклинание — голубое, неровное, слабое, заклинание второкурсницы, которое она выучила в прошлом году по учебнику на два курса старше, — ударило третьего в маске в плечо.</p><p>Он пошатнулся. Его заклинание ушло вбок. В фонтан. Ударило в каменную сову — и у совы отлетело крыло.</p><p>— Ах ты… — Третий обернулся. Увидел Лили. — Ещё одна! Ещё одна грязнокровка!</p><p>— Лили! — закричал Гарри. — Назад!</p><p>— Нет! — закричала Лили.</p><p>Он не стал спорить. Не было времени.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мистер Макдональд висел в десяти футах над мостовой. Четвёртый в маске держал его — палочкой, лениво, как держат воздушного змея на ветру. И смеялся.</p><p>А потом — Гарри видел — опустил палочку.</p><p>Просто опустил. Как роняют надоевшую игрушку.</p><p>Мистер Макдональд упал.</p><p>Вниз головой. На камни. С десяти футов.</p><p>— Арресто Моментум! — сказал Гарри.</p><p>Он не кричал. Он сказал это ровно, коротко, на выдохе, — как говорят «здесь», ставя ногу на скользкое. Палочкой — вверх, к падающему телу, — и вниз, медленно, как будто опускал что-то очень тяжёлое на очень тонкой нитке.</p><p>Мистер Макдональд замедлился.</p><p>В воздухе. В четырёх футах от камней. Как будто воздух вокруг него вдруг загустел — стал вязким, как мёд, как вода в ручье зимой. Он повис. Его руки медленно, очень медленно, как во сне, разошлись в стороны. Кофта медленно сползла с лица. Он смотрел на мостовую под собой — в футе от своей головы — огромными, ничего не понимающими глазами.</p><p>[Арресто Моментум. Память — 83. Доступно — 27. Цена — 3.]</p><p>[Ядро: 28 → 25.]</p><p>— Спонгифай, — сказал Гарри. Палочкой — на камни под головой.</p><p>Брусчатка под мистером Макдональдом вздулась. Посерела. Стала пористой, мягкой, как губка. Как матрас.</p><p>Гарри отпустил Арресто.</p><p>Мистер Макдональд упал. На губку. С мягким, глухим, совсем не страшным звуком. Подпрыгнул. Перекатился. И остался лежать на спине, глядя в небо, тяжело дыша.</p><p>[Спонгифай. Цена — 1.]</p><p>[Ядро: 24.]</p><p>Четвёртый в маске повернулся. Медленно.</p><p>Посмотрел на Гарри.</p><p>— О, — сказал он. Глухо. — А это кто? Ещё один?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дальше было быстро.</p><p>Гарри потом не мог восстановить всё. Он пытался — ночью, лёжа в кровати, закрыв глаза, — и всё равно в памяти оставались дыры, как в старой ткани. Как будто время там, у фонтана, текло иначе. То медленно, как мёд. То так быстро, что секунды проскакивали, не оставляя следа.</p><p>Он помнил вспышки. Красные, зелёные, белые. Он помнил крик миссис Макдональд — она всё ещё висела в воздухе, второй в маске держал её, как первый держал её мужа. Он помнил, как маленький мальчик у фонтана наконец заплакал — громко, тонко, захлёбываясь.</p><p>Он помнил, как четвёртый в маске ударил в него.</p><p>Не Ступефаем. Чем-то другим. Серым. Режущим. Луч был тонким, как лезвие, и пел на лету — тонко, противно, как комар.</p><p>[Обнаружено: режущее проклятие (Диффиндо, тёмная модификация). Угроза: высокая.]</p><p>— Протего.</p><p>Маленький щит. Наискось. Под углом — как в погребе, против Пруэттов.</p><p>Серый луч ударился в щит. Отскочил. Ушёл вверх. Срезал вывеску над лавкой Потажа — медный котёл на цепях, — и вывеска рухнула на мостовую с таким грохотом, что задрожали стёкла.</p><p>[Протего (угловое). Цена — 2 (сила проклятия выше).]</p><p>[Ядро: 22.]</p><p>Первый в маске — тот, что говорил больше всех, — двинулся к Лили.</p><p>Лили стояла у фонтана. Перед Мэри. Перед её братом. С палочкой в руке. Маленькая. Рыжая. С подбородком, поднятым так высоко, как поднимала его Петуния, — Гарри вдруг увидел, как они похожи. Сёстры.</p><p>— Глиссео, — сказал Гарри. Палочкой — вниз. Под ноги первому.</p><p>Первый поскользнулся.</p><p>Не упал — он был взрослым, он устоял, — но его ноги поехали, и он взмахнул руками, и палочка в его руке дёрнулась в сторону, и заклинание, которое он посылал в Лили, ушло в небо. И рассыпалось там — красным, как фейерверк.</p><p>— Ах ты… маленький… — Первый развернулся. К Гарри. Уже не смеясь.</p><p>[Глиссео. Цена — 2.]</p><p>[Ядро: 20.]</p><p>Второй в маске — тот, который держал миссис Макдональд, — опустил палочку. Как четвёртый. Как роняют игрушку.</p><p>Миссис Макдональд упала.</p><p>— Арресто…</p><p>Гарри не успел. Он был далеко. Он стоял лицом к первому. Он не успевал повернуться.</p><p>— Арресто Моментум!</p><p>Голос за его спиной. Женский. Ровный. Спокойный. Очень тихий.</p><p>Юфимия.</p><p>Она стояла у входа на площадь. Маленькая. Седая. В тёмно-зелёном платье. С огромной сумкой через плечо. С палочкой в руке — не в правой, в левой. Короткой, тёмной, гладкой, с серебряным кольцом у рукояти.</p><p>Миссис Макдональд повисла в воздухе. В двух футах от камней. Медленно, плавно, как пушинка, опустилась на мостовую. Легла. Ничего не понимая.</p><p>Юфимия опустила палочку.</p><p>И пошла через площадь.</p><p>Неторопливо. Спокойно. Как ходила по своей кухне. Как шла по залу суда в Визенгамоте. Как шла, наверное, сорок лет назад по коридорам Мунго, в отделение магических травм, к очередному мальчику, у которого много ушло. Сразу.</p><p>— Экспеллиармус, — сказала она. Не повышая голоса.</p><p>Палочка второго в маске вылетела у него из руки. Описала дугу. Упала в фонтан. К золотым рыбкам.</p><p>— Инкарцеро.</p><p>Из её палочки вылетели верёвки. Тонкие. Серые. Быстрые, как змеи. И обвили второго — от плеч до колен, — туго, мгновенно, как пеленают младенца. Он упал. На мостовую. Лицом вниз.</p><p>Юфимия шла дальше. Не останавливаясь.</p><p>— Я пять лет работала в отделении магических травм, — сказала она. Громко. Ровно. Для всех. — Я видела, что делают такие, как вы. С маглами. С детьми. — Пауза. — Я зашивала. Я сращивала. Я выводила проклятия. — Ещё пауза. — Я никогда не думала, что мне придётся это повторить.</p><p>Третий в маске повернулся к ней.</p><p>— Ты кто такая, старая…</p><p>— Юфимия Поттер, — сказала Юфимия. — Урождённая Флинт.</p><p>И ударила.</p><p>[Юфимия Поттер. 61 год. Ядро: ███ (высокое). Контроль: 74.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Комментарий: твоя бабушка.]</p><p>[Комментарий: я не знала.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не видел, чем закончилось у Юфимии. Он видел только краем глаза — вспышку, синюю, яркую, и третьего в маске, отлетевшего к стене лавки Потажа, — потому что в эту секунду первый ударил в него снова.</p><p>И на этот раз Гарри не успел.</p><p>Красный луч. Ступефай. Взрослый. Сильный. Прямо в грудь.</p><p>Он видел, как он летит. Видел — и не успевал ни поставить щит, ни упасть. Он стоял не так. Он только что развернулся к Юфимии. Его ноги были не там, где надо.</p><p>— Протего!</p><p>Перед ним — между ним и красным лучом — встал щит.</p><p>Мутный. Бледный. Размером с тарелку.</p><p>Не дрожащий.</p><p>Красный луч ударил в него. Щит дрогнул. Прогнулся. Засветился — тускло, по краям, — как светится тонкий лёд, когда на него наступают. Но не лопнул.</p><p>Ступефай рассыпался. Искрами.</p><p>Щит продержался ещё секунду. Две. Потом погас.</p><p>Гарри обернулся.</p><p>Джеймс стоял в пяти шагах за его спиной. С палочкой в вытянутой руке. С очками, съехавшими на кончик носа. С лицом, белым, как маска. Он дрожал — весь, с головы до ног, — но палочка в его руке не дрожала.</p><p>— Упором, — сказал он. Хрипло. — Не рывком. — Пауза. — Он… он выдержал, Дед. Он выдержал.</p><p>— Выдержал, — сказал Гарри.</p><p>[Джеймс Поттер. Протего: 7 → 15.]</p><p>[Комментарий: он выдержал взрослый Ступефай, Гарри. В двенадцать лет. Щитом размером с тарелку.]</p><p>[Комментарий: Северус научил его. Две недели назад. Через окно лаборатории.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первый в маске смотрел на Джеймса. На маленького мальчика в очках, который только что отбил его Ступефай.</p><p>— Щенки, — сказал он. Глухо. — Все. Щенки. — Он поднял палочку. Выше. — Ладно. Хватит. Поиграли.</p><p>Гарри видел, как меняется его стойка. Как он перехватывает палочку. Как напрягается рука.</p><p>Он знал это движение.</p><p>[Внимание: подготовка заклинания высокой мощности. Тип: ███.]</p><p>[Ядро: 20.]</p><p>[Этого не хватит на щит.]</p><p>— Джеймс, — сказал Гарри. — Ложись.</p><p>Джеймс лёг. Сразу. Не спрашивая. Как учил Вейн.</p><p>А Гарри — не стал ставить щит. Не стал падать. Он посмотрел вниз. На мостовую. На воду. На воду, которая текла из разбитого крыла каменной совы — прямо на брусчатку, широкой, блестящей, тёмной лужей, — до самых ног первого в маске.</p><p>— Агуаменти, — сказал он. Ещё воды. Больше. Широким веером. Под ноги.</p><p>Первый в маске не посмотрел вниз. Взрослые никогда не смотрят вниз. Они смотрят на противника.</p><p>— Глациус.</p><p>Лужа застыла.</p><p>С хрустом. С тонким, поющим звуком. Мгновенно. От края до края. Вместе с ботинками первого в маске. До щиколоток.</p><p>Первый дёрнулся. Посмотрел вниз. Наконец-то.</p><p>И его заклинание — то, высокой мощности, которое он готовил, — ушло мимо. В небо. Зелёное.</p><p>Зелёное.</p><p>[Внимание: обнаружено непростительное заклятие (Авада Кедавра). Попытка. Мимо.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Он хотел убить Джеймса.]</p><p>Гарри смотрел на зелёную вспышку, гаснущую в летнем небе над Косым переулком.</p><p>Он стоял на площади. С палочкой в руке. С Ядром девятнадцать. С Джеймсом, лежащим на мостовой за его спиной. И смотрел, как гаснет зелёный свет.</p><p>Он видел этот свет. Сто лет. Во сне. Каждую ночь, первые десять лет. Потом — реже. Потом — почти никогда. Зелёный свет и крик. Мамин крик.</p><p>Он не почувствовал злости. Он не почувствовал страха. Он почувствовал что-то другое. Холодное. Спокойное. Абсолютное. Как будто внутри него, глубоко, под Ядром, под Изнанкой, под карантинной ячейкой с серебряной диадемой, открылась дверь. Та, что вела в кабинет главы Отдела магического правопорядка. Двадцать пять лет назад — нет, двадцать пять лет вперёд. Дверь, за которой он принимал решения, от которых зависели жизни.</p><p>— Экспеллиармус, — сказал он.</p><p>Палочка первого в маске вылетела из его руки. Высоко. Над площадью. Над фонтаном.</p><p>Гарри не стал её ловить.</p><p>— Инсендио, — сказал он. Палочкой — вверх. На летящую палочку.</p><p>Она вспыхнула. В воздухе. Ярко. Бело. С треском, с шипением — как вспыхивает сухая ветка в костре. И упала на мостовую — уже не палочкой, а горсткой пепла и обугленной сердцевиной, которая шипела и дымилась.</p><p>[Инсендио (на палочку противника). Цена — 2.]</p><p>[Ядро: 15.]</p><p>[Комментарий: ты сжёг его палочку, Гарри.]</p><p>[Ты никогда этого не делал. Ни разу. Даже в войну. Даже с Пожирателями.]</p><p>[Ты всегда говорил: «Палочка — улика».]</p><p>«Он хотел убить Джеймса», — подумал Гарри.</p><p>[Да.]</p><p>[Записала.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Четвёртый в маске — тот, который режущим проклятием срезал вывеску, — стоял у входа в Лютный.</p><p>Он один ещё не сделал ничего. Не после первого удара. Он стоял и смотрел. На второго, связанного верёвками Юфимии. На третьего, лежащего у стены лавки Потажа. На первого, вмёрзшего в лёд по щиколотку, без палочки. На маленького мальчика в очках, который стоял посреди площади и смотрел на него.</p><p>Левая рука у четвёртого была в перчатке. Чёрной. Кожаной.</p><p>Только левая.</p><p>[Обнаружено: левая рука — перчатка. Правая — без.]</p><p>[Комментарий: Мальсибер-старший. Шрам на левой ладони. Вероятность: 81%.]</p><p>Четвёртый поднял палочку.</p><p>Не на Гарри.</p><p>Мимо Гарри. За его спину. Туда, где у дверей «Флориш и Блоттс», прижавшись к стене, стояли Эвансы. Мистер Эванс — с котлами. Миссис Эванс — белая, как бумага. И Петуния. Между ними. Прямая. Тонкая. В бежевом плаще, расстёгнутом на одну пуговицу.</p><p>Четвёртый поднял палочку на миссис Эванс.</p><p>— Маглы, — сказал он. Тихо. Глухо. Без смеха. — Их тут много. Сегодня.</p><p>Красный луч.</p><p>Гарри не успевал. Опять. Он стоял не так. Он смотрел на первого. На лёд. На пепел от палочки. Он поворачивался — медленно, слишком медленно, Поток одиннадцать, кран слишком тонкий, — и видел, как красный луч летит через площадь, мимо фонтана, мимо Джеймса, прямо в грудь миссис Эванс.</p><p>— НЕТ!</p><p>Петуния.</p><p>Она не сделала ничего. Она не подняла руку. У неё не было палочки. Она просто стояла — между матерью и отцом, — и закричала. Одно слово. Тонко. Пронзительно. Отчаянно.</p><p>И красный луч — в трёх футах от миссис Эванс — свернул.</p><p>Не отскочил. Не рассыпался. Свернул. Как сворачивает ручей, наткнувшись на камень. Обогнул миссис Эванс по дуге — плавной, широкой, совершенно невозможной дуге, — и ударил в стену «Флориш и Блоттс». В витрину. Стекло разлетелось. Книги посыпались на мостовую.</p><p>Миссис Эванс стояла неподвижно. Целая.</p><p>Петуния стояла рядом. С открытым ртом. С вытянутой рукой — она, кажется, сама не заметила, что вытянула её. Её пальцы были растопырены. Дрожали.</p><p>Гарри видел.</p><p>Он видел — потому что в эту секунду, сам не понимая как, без приказа, без усилия, — включилось Видение.</p><p>[Видение: активировано (непроизвольно).]</p><p>Мир мигнул. Сменился. Нити. Паутина. Тусклые, разноцветные, переплетённые нити магии.</p><p>И Петуния.</p><p>Петуния в этой паутине была… клеткой. Это было первое слово, которое пришло ему в голову. Клеткой. Сплетением толстых, тёмных, старых нитей, туго затянутых вокруг неё, как сеть вокруг пойманной птицы. Как корсет. Как плащ, застёгнутый на все пуговицы. Нити были странными — не такими, как у волшебников вокруг. Не цветными. Серебристо-белыми. Как береста. И на них — Гарри видел — были узлы. Множество маленьких, тугих, аккуратных узлов. Как на старом вязании. Как на вышивке.</p><p>Печать.</p><p>И в одном месте — у самого горла, там, где Петуния только что расстегнула пуговицу, — нити лопнули.</p><p>Не все. Три. Может быть, четыре. Порвались. Разошлись. И сквозь прореху — сквозь узкую, рваную щель в серебристо-белой клетке — било светом.</p><p>Золотым.</p><p>Тёплым. Ярким. Живым. Как солнце сквозь щель в ставне. Как огонь сквозь дверцу печки. Свет бил наружу — тонким, острым лучом, — туда, куда была вытянута её рука, — туда, где красный луч только что свернул по невозможной дуге.</p><p>А потом нити — медленно, сами собой, как затягивается рана, — начали стягиваться обратно.</p><p>[Видение: перегрузка. Отключено.]</p><p>Мир мигнул обратно.</p><p>Петуния стояла у стены. С вытянутой рукой. Смотрела на свои пальцы.</p><p>Потом медленно опустила руку. Сжала пальцы в кулак. Спрятала кулак в карман плаща.</p><p>Посмотрела на Гарри. Через всю площадь.</p><p>Её лицо было белым. Совершенно белым. А глаза — светлые, водянистые, холодные — были огромными.</p><p>[Петуния Эванс. Печать: прорыв (частичный). Длительность: 1,4 с. Восстановление: ███.]</p><p>[Стихийный выброс магии: подтверждён.]</p><p>[Квест «Трещины»: ОБНОВЛЁН (критически).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она волшебница.]</p><p>[Она всегда была волшебницей.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>А потом пришли Пруэтты.</p><p>Они ворвались на площадь с двух сторон — из Лютного и от Гринготтса, одновременно, как делали всё, — рыжие, в тёмно-синих мантиях стажёров, с палочками в руках. И заорали. Тоже одновременно.</p><p>— Ступефай Триа!</p><p>Шесть красных лучей. Веером. Крест-накрест.</p><p>Четвёртый в маске — тот, с перчаткой на левой руке, — исчез. С хлопком. За полсекунды до того, как лучи ударили туда, где он стоял.</p><p>Третий — у стены лавки Потажа — успел подняться на колено. И тоже исчез.</p><p>Первый — во льду — не смог. Он дёрнулся. Раз. Другой. Лёд держал. Он поднял руку — пустую, без палочки, — как будто палочка могла появиться из воздуха.</p><p>Шесть лучей ударили в него. Все шесть.</p><p>Он упал. Назад. С хрустом — лёд треснул, ботинки остались во льду, а он сам рухнул на мостовую, в мокрых носках, раскинув руки.</p><p>Маска слетела. Покатилась по камням. Остановилась у ног Гарри.</p><p>Гарри посмотрел на лицо.</p><p>Большое. Широкое. Красное. С белесыми бровями и белесой щетиной на подбородке. С соломенными волосами, мокрыми от пота. Лет тридцати пяти. Обычное. Совершенно обычное лицо. Таких тысячи. В пабах. В Министерстве. В Отделе магических игр и спорта.</p><p>— Роули, — сказал Гарри. Вслух. — Торфинн Роули.</p><p>Гидеон Пруэтт остановился рядом. Посмотрел на лицо на мостовой. Потом — на Гарри.</p><p>— Отдел магических игр и спорта, — сказал он. Медленно. — Мелкая должность. Любит говорить о чистоте крови в пабах. Громко. — Пауза. — Ему кажется, что это смешно.</p><p>Он посмотрел на Гарри ещё раз. Долго. Без улыбки.</p><p>— Аластор, — сказал он. Через плечо. Не оборачиваясь. — Аластор, иди сюда. Посмотри.</p><p>Грюм вышел из Лютного.</p><p>Он шёл медленно. Тяжело. Хромая — Гарри не помнил, чтобы он хромал в погребе, — и с палочкой в руке. За ним — Дирборн. С короткой бородкой. С усталым лицом. С палочкой, на кончике которой ещё не погас Люмос Солем.</p><p>Грюм остановился над Роули. Посмотрел. Долго. Потом — на Гарри.</p><p>— Одно, — сказал он.</p><p>— Сэр?</p><p>— Одно имя сошлось. — Пауза. — Осталось проверить остальные.</p><p>Он наклонился. Поднял с мостовой маску. Белую. Гладкую. Повертел в руках.</p><p>— Где его палочка? — спросил он.</p><p>Гарри посмотрел на горстку пепла у фонтана. На обугленную сердцевину, всё ещё дымящуюся.</p><p>— Там, сэр.</p><p>Грюм посмотрел на пепел.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>— Ты сжёг палочку, — сказал он. Без выражения. — Улику.</p><p>— Да, сэр.</p><p>— Почему?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Он пустил Аваду, — сказал он. — В Джеймса. Мимо. — Пауза. — Свидетелей — двадцать. Все видели зелёное. Над площадью. — Ещё пауза. — Палочка не нужна, сэр. Приори Инкантатем покажет то же, что покажут двадцать свидетелей. А если палочки не будет — адвокат Малфоев не сможет сказать, что её подменили.</p><p>Грюм молчал.</p><p>Пруэтты молчали. Дирборн молчал.</p><p>Грюм медленно перевёл взгляд с Гарри на пепел. Потом снова на Гарри.</p><p>— Ты сжёг её, — сказал он, — потому что он целился в мальчишку. — Пауза. — Не ври мне. Не про это.</p><p>Гарри молчал долго.</p><p>— Да, сэр, — сказал он наконец. — Поэтому.</p><p>Грюм смотрел на него.</p><p>Потом вдруг — неожиданно, совершенно неожиданно — хмыкнул. Коротко. Хрипло.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Это я понимаю. — Пауза. — Это — человеческое.</p><p>Он повернулся к Пруэттам.</p><p>— Этого — в Министерство, — сказал он. Кивнул на Роули. — Связанного — тоже. — Кивнул на второго, которого всё ещё держали верёвки Юфимии. — Маску снимите. Аккуратно. — Пауза. — И кто-нибудь, ради Мерлина, позовите целителя для маглов. Пока Крауч не прибежал и не начал рассказывать, что это было хулиганство.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ядро кончилось через десять минут.</p><p>Не сразу. Он держался. Он стоял посреди площади, пока Пруэтты снимали маску со второго — молодого, лет двадцати, с острым крысиным лицом, Гарри не знал его, — пока Дирборн приводил в чувство мистера Макдональда, пока Юфимия, присев на корточки у фонтана, осматривала миссис Макдональд, быстро, профессионально, с палочкой и с серебряными инструментами из сумки. Он держался, пока Лили обнимала Мэри — Мэри наконец заплакала, громко, навзрыд, уткнувшись Лили в плечо, — и пока Мэри обнимала своего маленького брата, который всё ещё не отпускал край её мантии.</p><p>Он держался, пока Джеймс стоял рядом — плечом к плечу, не говоря ни слова, — и смотрел на зелёное пятно в небе, которого уже не было.</p><p>А потом колени подогнулись.</p><p>[Ядро: 15 → 9 → 4…]</p><p>[Внимание: остаточный расход. Последствия Видения (непроизвольного) — 6 ед.]</p><p>[Ядро: 2.]</p><p>[Внимание: магическое истощение (лёгкое).]</p><p>Он сел. Прямо на мостовую. Мокрую, холодную, с осколками льда.</p><p>— Дед? — Джеймс присел рядом. — Дед! Дед, ты чего? Мама! Мама, Деду плохо!</p><p>— Не плохо, — сказал Гарри. — Устал.</p><p>Он сунул руку в карман. Нащупал флакон. Маленький. Тёмный. С этикеткой.</p><p>«Если когда-нибудь опять».</p><p>Он вытащил его. Открыл. Руки дрожали. Пробка не поддавалась. Джеймс выхватил флакон, открыл, сунул ему обратно.</p><p>Гарри отпил. Каплю. Как написано. Одну.</p><p>Вкус был отвратительным. Горьким, вяжущим, с металлическим привкусом, — как кровь, как ржавчина, как старая медь. И — где-то на самом дне, в глубине, едва-едва, — яблоко.</p><p>Его затошнило.</p><p>Сразу. Сильно. Так, что он согнулся пополам и уткнулся лбом в колени.</p><p>— Дед!</p><p>— Работает, — сказал Гарри в колени. — Значит, работает.</p><p>[Восстанавливающий отвар Ядра (С. Снейп, опытн.): принят. 1 капля.]</p><p>[Эффект: ███ …]</p><p>[Ядро: 2 → 3 → 5 → 7.]</p><p>[Комментарий: работает.]</p><p>[Гарри. Оно работает.]</p><p>[Ему двенадцать.]</p><p>Юфимия опустилась рядом. Положила ладонь ему на лоб. Холодную. Сухую. Твёрдую.</p><p>— Сколько? — спросила она. Тихо.</p><p>— Семь, — сказал Гарри. Не подумав.</p><p>Юфимия помолчала.</p><p>— Семь чего, дорогой?</p><p>Гарри поднял голову. Посмотрел на неё.</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: провал.]</p><p>[Комментарий: ты устал. Я понимаю. Но — провал.]</p><p>— Сил, — сказал он. — Примерно. Я… я чувствую. Как будто… как будто у меня было тридцать, а осталось семь.</p><p>Юфимия смотрела на него.</p><p>Она смотрела долго. Маленькими, тёмными, острыми глазами. Глазами целительницы, которая пять лет проработала в отделении магических травм. Которая видела много мальчиков, у которых много ушло. Сразу.</p><p>— Тридцать, — повторила она медленно. — В двенадцать лет. — Пауза. — У Флимонта в двенадцать было, наверное, двадцать пять. Я проверяла. В тридцать девятом. Он мне потом всю жизнь припоминал.</p><p>Она ничего больше не сказала.</p><p>Только взяла флакон из рук Джеймса. Понюхала. Посмотрела на этикетку. «Если когда-нибудь опять». Её брови поднялись.</p><p>— Северус? — спросила она.</p><p>— Северус, — сказал Гарри.</p><p>Юфимия посмотрела на флакон ещё раз. Закрыла его. Вернула Гарри в ладонь. И сжала его пальцы вокруг флакона — своими.</p><p>— Скажи ему, что работает, — сказала она. — Когда увидишь. — Пауза. — Ему нужно это услышать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Крауч пришёл через двадцать минут.</p><p>Гарри его узнал. Конечно. Он видел его в омуте памяти Дамблдора — на суде над Каркаровым, над Бэгменом, над собственным сыном: молодым, прямым, с аккуратными усиками, с безупречным пробором. Видел в девяносто пятом, на опушке Запретного леса, — уже не вполне в своём уме, бормочущим что-то о Перси и о бланках.</p><p>Сейчас ему было лет пятьдесят — может быть, чуть меньше. Безупречный пробор. Аккуратные усики. Безупречная мантия. И лицо — неподвижное, холодное, как маска. Как те белые маски.</p><p>Он посмотрел на Роули, лежащего на мостовой. На второго — с крысиным лицом. На разбитую витрину «Флориш и Блоттс». На рухнувшую вывеску Потажа. На каменную сову без крыла.</p><p>— Хулиганство, — сказал он.</p><p>Грюм, стоявший рядом, повернул голову.</p><p>— Барти.</p><p>— Хулиганство, Аластор, — повторил Крауч. Ровно. — Нападение на маглов в общественном месте. Злоупотребление магией. Порча имущества. — Он посмотрел на Роули. — Двое задержанных. Двое скрылись. Я напишу отчёт.</p><p>— Он пустил Аваду, — сказал Грюм.</p><p>Крауч не моргнул.</p><p>— Это нужно доказать.</p><p>— Двадцать свидетелей. — Грюм не повышал голоса. — Зелёный свет. Над площадью. Видел весь Косой переулок. — Пауза. — Ты хочешь, чтобы я привёл их всех? По одному? К тебе в кабинет? Двадцать человек, Барти. И каждый скажет «зелёное».</p><p>Крауч молчал.</p><p>Он смотрел на Грюма. Потом — на площадь. На маглов, которых Дирборн и Юфимия усадили на скамейку у фонтана. На Мэри, плачущую на плече у Лили. На маленького мальчика, который так и не отпустил край её мантии.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>На мальчика, сидящего на мостовой. С флаконом в руке.</p><p>Его взгляд задержался. На секунду. На две.</p><p>— Это тот самый? — спросил он. Тихо. Грюма. — Певерелл?</p><p>— Тот самый, — сказал Грюм.</p><p>Крауч смотрел на Гарри ещё секунду. Потом отвернулся.</p><p>— Покушение на убийство, — сказал он. Ровно. Сухо. Без выражения. Так, будто каждое слово стоило ему галлеон. — С применением непростительного заклятия. — Пауза. — Я напишу отчёт.</p><p>Он развернулся и ушёл. Прямой. Безупречный. С безупречным пробором.</p><p>Грюм смотрел ему вслед.</p><p>— Первый раз, — сказал он. Тихо. Сам себе. — Первый раз за три года он сказал не «хулиганство».</p><p>[Узел «Начало войны»: сопротивление снижено на 4%.]</p><p>[Причина: первое официальное признание (покушение на убийство, непростительное).]</p><p>[Комментарий: четыре процента, Гарри.]</p><p>[Это вдвое больше, чем весной.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Петуния подошла к нему, когда Юфимия наконец разрешила ему встать.</p><p>Он стоял у фонтана. Держась за каменный край чаши. Ядро — двенадцать. Ноги — ватные. Голова — гудящая, как колокол после удара.</p><p>Петуния остановилась в двух шагах. Как на платформе. Как в июне.</p><p>Её плащ был застёгнут. Снова. На все пуговицы. До самого горла.</p><p>— Ты видел, — сказала она. Тихо. Не вопрос.</p><p>— Видел, — сказал Гарри.</p><p>Петуния смотрела на него. Её лицо было совершенно неподвижным. Только губы — тонкие, сжатые — чуть подрагивали.</p><p>— Это не я, — сказала она.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Это не я, — повторила она. Громче. — Это… это было что-то другое. Это кто-то из ваших. Кто-то сделал. Какое-то ваше… ваше…</p><p>— Это была ты, — сказал Гарри.</p><p>Петуния замолчала.</p><p>— Ты закричала, — сказал Гарри. Тихо. Так, чтобы никто не слышал. — И подняла руку. И луч свернул. — Пауза. — Никто из наших этого не делал. Мы все были заняты. — Ещё пауза. — Это была ты, Петуния.</p><p>Её лицо дрогнуло. Всё. Целиком. Как дрожит отражение в воде, когда бросаешь камень.</p><p>— Не говори Лили, — сказала она.</p><p>Это было не то, что Гарри ожидал. Совсем не то.</p><p>— Не говори Лили, — повторила Петуния. Быстро. Шёпотом. Почти умоляюще. — Не говори ей. Никому. Маме. Папе. Никому. — Пауза. — Пожалуйста.</p><p>Опять. «Пожалуйста».</p><p>— Почему? — спросил Гарри.</p><p>Петуния смотрела на него. Её глаза — светлые, водянистые, холодные — вдруг наполнились слезами. Она не дала им пролиться. Она стояла и смотрела, и слёзы стояли в глазах, и не проливались.</p><p>— Потому что тогда это будет правда, — сказала она. — Если кто-то узнает. Если кто-то скажет вслух. — Пауза. — А если никто не знает — значит, этого не было. Значит, я обычная. — Ещё пауза. Её голос сорвался. — Я хочу быть обычной. Я всю жизнь хочу быть обычной. Я так старалась. Я так…</p><p>Она не договорила.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>На четырнадцатилетнюю Петунию Эванс. В плаще, застёгнутом на все пуговицы. С кулаком, спрятанным в карман. С печатью из серебристо-белых нитей, туго затянутой вокруг неё, как сеть вокруг пойманной птицы.</p><p>На тётю Петунию. Которая через двенадцать лет запрёт его в чулане под лестницей. Которая будет кричать: «Никакой магии в этом доме!» Которая будет бояться — так бояться, что этот страх выест её изнутри, как кислота, и оставит только злость, и чистоту, и забор вокруг дома на Тисовой улице.</p><p>Которая в хосписе, в две тысячи двадцатом году, за три дня до смерти, сказала ему «спасибо». Один раз. И больше ничего не сказала.</p><p>— Хорошо, — сказал Гарри. — Не скажу.</p><p>Петуния смотрела на него.</p><p>— Обещаешь?</p><p>— Обещаю. — Пауза. — Но, Петуния.</p><p>— Что?</p><p>— Это будет правдой. Даже если никто не скажет. — Он смотрел ей в глаза. — Ты сегодня спасла маму. Сама. Без палочки. Без заклинания. Без ничего. — Ещё пауза. — Это — правда. И ты её знаешь. И я её знаю. — Он помолчал. — Этого достаточно, чтобы она была правдой. Двоих.</p><p>Петуния стояла неподвижно.</p><p>Слёзы в её глазах дрожали. И не проливались.</p><p>Потом она резко — так резко, что хвост на затылке мотнулся, — развернулась и пошла прочь. К родителям. К скамейке у фонтана. Прямая. Тонкая. С кулаком в кармане.</p><p>На полпути остановилась. Как на платформе.</p><p>И — не оборачиваясь, так тихо, что Гарри едва расслышал сквозь шум площади, сквозь голоса авроров, сквозь плач маленького мальчика у фонтана, — сказала:</p><p>— Она жива. Мама. — Пауза. — Она жива.</p><p>И пошла дальше.</p><p>[Петуния Эванс. Отношение к тебе: настороженность, благодарность, раздражение → ███.]</p><p>[Комментарий: я не могу прочитать. Слишком много всего сразу.]</p><p>[Квест «Трещины»: тайна — принята (обещание).]</p><p>[Комментарий: ты пообещал ей, Гарри. Не говорить Лили.]</p><p>[Ты понимаешь, что это значит?]</p><p>«Понимаю», — подумал Гарри.</p><p>[Ты будешь лгать Лили. Своей маме. О её сестре.]</p><p>«Понимаю».</p><p>[…]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Я тоже никому не скажу.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он почувствовал это, когда они уже уходили.</p><p>Юфимия вела его под руку — к «Дырявому котлу», к камину, домой. Джеймс шёл с другой стороны. Эвансы — впереди. Мэри и её семью Дирборн увёл в Мунго — «просто проверить, миссис Макдональд, просто проверить, мы всегда проверяем». Лили шла с ними. Она не отпускала Мэри. Сказала — «я поеду с ней», и мистер Эванс только кивнул, и миссис Эванс только сжала губы.</p><p>Они проходили мимо Гринготтса.</p><p>Двери банка были закрыты. Бронзовые, огромные, тяжёлые. Гоблины-охранники стояли по обе стороны — неподвижные, с алебардами. Над дверями — каменный карниз. Высокий. Широкий. С резными гоблинскими головами по краю.</p><p>На карнизе было пусто.</p><p>Гарри видел это совершенно отчётливо. Камень. Резьба. Голуби, вернувшиеся после переполоха, — три, четыре, сидящие на гоблинских головах. Солнце, отражающееся в бронзовых дверях.</p><p>Больше ничего.</p><p>И всё равно — под рёбрами, глубоко, там, где карантинная ячейка, — шевельнулось. Как шевелится собака во сне.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Аномалия. Расстояние: ок. 60 футов. Выше — карниз Гринготтса.]</p><p>[Ощущение: «сквозняк».]</p><p>Он не стал включать Видение. У него не было сил. Ядро — двенадцать. Голова — колокол.</p><p>Он просто поднял глаза.</p><p>И посмотрел на пустой карниз. На голубей. На каменные гоблинские головы.</p><p>Секунду.</p><p>Две.</p><p>Голуби на карнизе вдруг — все разом, без всякой причины — сорвались с места. Взлетели. С шумом, с хлопаньем крыльев. Закружились над переулком. И улетели. Прочь. Куда-то за крыши.</p><p>Карниз был пуст.</p><p>Гарри опустил глаза.</p><p>— Гарри? — Юфимия смотрела на него. — Что там?</p><p>— Ничего, бабушка, — сказал он. — Голуби.</p><p>Юфимия посмотрела на карниз. Потом на него.</p><p>Ничего не сказала. Только её рука — та, что держала его под руку, — сжалась чуть крепче.</p><p>[Аномалия: исчезла.]</p><p>[Комментарий: он смотрел, Гарри. Весь бой. С карниза.]</p><p>[Ты сжёг палочку его человека. На его глазах.]</p><p>[Он видел твоё Протего. Твой Глациус. Твой Инсендио.]</p><p>[Он видел Петунию.]</p><p>[…]</p><p>[Я не знаю, видел ли он Петунию. Я надеюсь, что нет.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью, в Хэмблдоне, в своей комнате, на своей кровати, он открыл Статус.</p><p>[СТАТУС]</p><p>[Уровень: 15 (опыт за бой: +1 900)]</p><p>[Свободных очков: 6]</p><p>[Тело 13 · Разум 41 · Воля 41 · Ядро 30 (доступно 28; сейчас — 14, восстановление) · Поток 11 · Контроль 31]</p><p>[Навыки (изменения): Дуэль — доступно 15 → 19 · Протего (угловое) — доступно 28 → 31 · Видение 2 → 4 (непроизвольная активация ×2) · Ложь — без изменений · «Держать язык за зубами» — 1 (провал ×2 за день; рекорд остаётся за 27 июля).]</p><p>[Гримуар: новое применение — «Агуаменти → Глациус» (боевое). Отметка: «работает на взрослых».]</p><p>[Квест «Трещины»: Петуния Эванс — стихийный выброс подтверждён; тайна — принята.]</p><p>[Узел «Начало войны»: −4%.]</p><p>[Торфинн Роули: задержан. Обвинение: покушение на убийство (непростительное).]</p><p>Он смотрел на цифры долго.</p><p>Шесть свободных очков.</p><p>[Распределить?]</p><p>Он подумал.</p><p>Поток одиннадцать. Кран слишком тонкий. Он видел сегодня — дважды, трижды, — как не успевает повернуться. Как красный луч летит в Юфимию, в миссис Эванс, — а он стоит не так, и поворачивается слишком медленно, и не успевает.</p><p>Если бы не Джеймс — он не успел бы. Если бы не Петуния — он не успел бы.</p><p>«Поток», — подумал он.</p><p>[Поток: 11 → 15.]</p><p>[Ядро: 30 → 32.]</p><p>[Свободных очков: 0.]</p><p>Покалывание. По рукам. По плечам. По кончикам пальцев. Как газировка. Сильнее, чем в июле. Кран приоткрылся. Ещё.</p><p>[Комментарий: ты выбрал скорость, Гарри.]</p><p>[Не силу.]</p><p>«Да».</p><p>[Почему?]</p><p>Он смотрел в потолок.</p><p>«Потому что в следующий раз Петунии может не оказаться рядом».</p><p>[…]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Записала.]</p><p>За стеной, в комнате Джеймса, было тихо. Джеймс не спал — Гарри слышал, как он ворочается. Потом — как он встаёт, подходит к окну. Потом — тихо, почти неслышно — его голос.</p><p>— Протего.</p><p>И снова. Через минуту.</p><p>— Протего.</p><p>И снова.</p><p>Гарри лежал и слушал. Как Джеймс Поттер, двенадцати лет, стоит у окна своей комнаты в два часа ночи и ставит щит. Раз за разом. Упором. Не рывком.</p><p>Он не стал стучать в стену. Не стал говорить «спи».</p><p>Он просто лежал и считал.</p><p>Двенадцать секунд. Пятнадцать. Восемнадцать.</p><p>Двадцать.</p></section><section><title><p>Глава 7. Стакан в подстаканнике</p></title><p>На первой странице «Ежедневного пророка» за тридцать первое августа была фотография.</p><p>Каменная сова без крыла. Вода, хлещущая из обломка на мостовую. Разбитая витрина «Флориш и Блоттс». Рухнувшая вывеска Потажа — медный котёл на цепях, лежащий на боку. И посреди площади, у фонтана, — маленькая фигура. Мальчик. В очках. С палочкой в руке. Спиной к камере.</p><p>Фотограф снимал издалека. Из окна, наверное. Лица мальчика не было видно. Только спина, взлохмаченный затылок и вытянутая рука с палочкой.</p><p>Над фотографией — заголовок. Крупный. Чёрный.</p><p>«ПОКУШЕНИЕ В КОСОМ ПЕРЕУЛКЕ.</p><p>МИНИСТЕРСТВО ПРИЗНАЁТ ПРИМЕНЕНИЕ НЕПРОСТИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЯТИЯ».</p><p>И ниже, мельче:</p><p>«Задержаны двое. Торфинн Роули (34), сотрудник Отдела магических игр и спорта, обвиняется в покушении на убийство. Глава Отдела магического правопорядка Б. Крауч: "Расследование ведётся". Свидетели сообщают о "мальчике у фонтана". Личность мальчика не установлена».</p><p>— Не установлена, — сказал Сириус. С глубочайшим удовлетворением. Он сидел у окна в седьмом купе от паровоза, с газетой на коленях, и перечитывал заметку в четвёртый раз. — Не установлена! Вся Британия гадает, кто этот мальчик у фонтана! А это Дед! Наш Дед! — Пауза. — Можно я им напишу? В «Пророк»? Анонимно?</p><p>— Нет, — сказали одновременно Гарри, Джеймс, Римус и Лили.</p><p>— Но…</p><p>— Нет, Сириус.</p><p>Сириус вздохнул. С бесконечной скорбью. И перевернул газету. На второй странице была ещё одна фотография. Поменьше. Юфимия. У фонтана. С палочкой в левой руке. С сумкой через плечо. Связанный верёвками человек в маске у её ног. Подпись: «Миссис Ю. Поттер (61), бывшая целительница больницы св. Мунго, обезвредила одного из нападавших».</p><p>— А это твоя мама, — сказал Сириус Джеймсу. С благоговением. — Джеймс. Твоя мама. В «Пророке». С трупом.</p><p>— Он не труп, — сказал Джеймс. — Он связанный.</p><p>— С почти трупом!</p><p>— Он даже не ранен. Мама говорит, у него только синяк на коленке.</p><p>— С трупом в верёвках, — сказал Сириус упрямо. — Я так всем буду рассказывать. — Он смотрел на фотографию ещё секунду. — Моя мама никогда не попадала в «Пророк». Ни разу. Только в светскую хронику. «Миссис Блэк в изумрудном на приёме у Малфоев». — Пауза. — Я хочу, чтобы моя мама связывала людей в масках у фонтана.</p><p>— Твоя мама сама носила бы маску, — сказал Римус. Тихо. Не поднимая глаз от книги.</p><p>В купе стало тихо.</p><p>Сириус посмотрел на Римуса. Долго.</p><p>— Да, — сказал он наконец. Совсем другим голосом. — Да. Наверное.</p><p>Он сложил газету. Сунул под сиденье.</p><p>И отвернулся к окну.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Но это было потом. В поезде. А до поезда была платформа.</p><p>Платформа девять и три четверти в одиннадцать без двадцати утра была такой же, как всегда. Пар. Крики. Совы в клетках. Чемоданы. Объятия. Красный паровоз, блестящий, огромный, выдыхающий белые облака, которые поднимались под стеклянную крышу вокзала и оседали на очках.</p><p>Гарри стоял у колонны, рядом с Юфимией, и смотрел.</p><p>Макдональды пришли первыми.</p><p>Он увидел их сразу — в толпе, в пару. Мистер Макдональд — с чемоданом. Миссис Макдональд — с совиной клеткой. Маленький мальчик — Томми, Гарри узнал его имя в Мунго, — с плюшевым медведем. И Мэри. С двумя косичками. С красными ленточками. В новой школьной мантии.</p><p>Миссис Макдональд увидела Юфимию. Остановилась. Её лицо — круглое, доброе, загорелое, очень похожее на лицо дочери, — дрогнуло.</p><p>Она подошла. Быстро. Почти бегом. И — неловко, неумело, совсем не так, как обнимаются в волшебных семьях, — обняла Юфимию. Обеими руками. С совиной клеткой в одной из них.</p><p>Сова в клетке возмущённо ухнула.</p><p>— Спасибо, — сказала миссис Макдональд. Юфимии в плечо. Глухо. — Спасибо, спасибо, спасибо…</p><p>Юфимия стояла неподвижно секунду. Потом — медленно — обняла в ответ.</p><p>— Не за что, дорогая, — сказала она. — Совершенно не за что.</p><p>— Мы не хотели её пускать, — сказала миссис Макдональд. Отпуская. Вытирая глаза ладонью. Сова в клетке продолжала ухать. — После всего… после… Мы сказали — нет. Мы сказали — всё, хватит, мы найдём другую школу, обычную, нормальную. — Она посмотрела на дочь. — А она сказала…</p><p>Она замолчала.</p><p>— Что она сказала? — спросила Юфимия.</p><p>Мэри, стоявшая рядом, подняла голову. Посмотрела на Юфимию. Потом — на Гарри. Её лицо было бледным. Подбородок дрожал. Но — был поднят.</p><p>— Я сказала, что если я не поеду — они победят, — сказала она. Тихо. Отчётливо. — Те, в масках. Они хотели, чтобы мы боялись. Чтобы мы ушли. — Пауза. — Если я уйду — значит, они правы. Значит, мне здесь не место. — Ещё пауза. Её голос дрогнул. — А мне здесь место. У меня палочка. У меня учебники. Лили купила мне новые — те, что упали, порвались. — Она подняла подбородок выше. — Мне здесь место.</p><p>Миссис Макдональд снова заплакала. Беззвучно.</p><p>Мистер Макдональд положил руку дочери на плечо. Тяжёлую, широкую руку. Рабочую.</p><p>— Она у нас упрямая, — сказал он. Хрипло. — В бабушку. — Пауза. — Бабушка в сорок первом в Ковентри три дня откапывала соседей из-под завалов. Голыми руками. Пока бомбы падали. — Ещё пауза. — Она тоже говорила: «Если я уйду — значит, они победят».</p><p>Гарри смотрел на Мэри.</p><p>На двенадцатилетнюю Мэри Макдональд. С двумя косичками. С подбородком, поднятым так высоко, как поднимала его Лили. Как поднимала его Петуния.</p><p>«На пятом курсе Мальсибер…»</p><p>[Мэри Макдональд. 12 лет. Гриффиндор.]</p><p>[Узел «Мэри» (1976): вес — высокий. Исход в исходной линии: ███ (тёмная магия, Мальсибер; последствия — необратимые).]</p><p>[Комментарий: не сейчас, Гарри. Сейчас — 1972-й. До пятого курса — четыре года.]</p><p>[Но запиши.]</p><p>Он записал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус пришёл с матерью.</p><p>Гарри увидел его издалека — и не сразу узнал. Потому что Северус был в новой мантии.</p><p>Новой. Не подаренной. Не перешитой. Не купленной в лавке подержанных вещей на окраине Косого переулка, где мантии продают на вес. Новой. Чёрной. Простой. Без украшений. Но — его размера. Подогнанной по плечам. С рукавами нужной длины, из-под которых не торчали запястья.</p><p>И ботинки. Новые. Чёрные. Начищенные.</p><p>Он шёл рядом с Эйлин. Прямой. Тонкий. С тем же старым чемоданом, перевязанным верёвкой. С тем же бледным лицом, с теми же чёрными волосами, падающими на глаза. Но — иначе. Как-то иначе. Гарри не мог сразу понять как. Потом понял.</p><p>Северус шёл, не глядя под ноги.</p><p>Весь прошлый год — каждый день, в каждом коридоре, на каждой лестнице, — он ходил, глядя под ноги. Как ходят люди, которые боятся, что на них посмотрят. А сейчас — смотрел вперёд. На платформу. На паровоз. На людей.</p><p>Он увидел Гарри.</p><p>Остановился. Сказал что-то матери. Эйлин кивнула.</p><p>Северус подошёл. Остановился в шаге. Посмотрел на Гарри. Потом — на Юфимию. Поклонился ей. Коротко. Правильно. Как кланяются в старых семьях.</p><p>— Миссис Поттер.</p><p>— Северус. — Юфимия смотрела на его мантию. На ботинки. Её брови чуть приподнялись. — Ты хорошо выглядишь.</p><p>— Мистер Поттер заплатил мне, — сказал Северус. Ровно. Гордо. — За работу. В лаборатории. — Пауза. — Он сказал — подмастерьям платят. Всегда. Даже если они говорят, что не надо. — Ещё пауза. — Я сказал, что не надо. Он сказал, что это не мне решать. Это — традиция гильдии. С тысяча шестьсот второго года.</p><p>— Флимонт всегда ссылается на гильдию, — сказала Юфимия, — когда хочет сделать что-то, что хочет сделать.</p><p>— Я знаю, — сказал Северус. — Я проверил. Такой традиции нет.</p><p>Юфимия засмеялась. Тихо. Тепло.</p><p>Северус посмотрел на Гарри.</p><p>— Ну? — сказал он. Тихо. Так, чтобы слышал только Гарри.</p><p>Гарри понял сразу.</p><p>— Работает, — сказал он.</p><p>Северус застыл.</p><p>— Ты… — Он сглотнул. — Ты пил? Когда?</p><p>— Двадцать шестого. В Косом переулке. После. — Гарри смотрел ему в глаза. — Одну каплю. Ядро было два. Через минуту — семь. — Пауза. — Меня тошнило.</p><p>— Сильно?</p><p>— Очень.</p><p>Северус смотрел на него. Его лицо было неподвижным. Совершенно. Как маска. Только чёрные глаза — Гарри видел — медленно, очень медленно расширялись.</p><p>— Значит, правильно, — сказал он наконец. Шёпотом. — Значит, я правильно посчитал. Пропорции. Корень валерианы и… — Он замолчал. — Работает.</p><p>— Работает, — повторил Гарри.</p><p>И Северус Снейп улыбнулся.</p><p>Не уголком губ. Не на полсекунды. Не отвернувшись. По-настоящему. Широко. Неуверенно. Так, как улыбаются люди, которые не умеют улыбаться и вдруг обнаруживают, что лицо умеет это само.</p><p>Это продолжалось секунду. Может, две.</p><p>Потом он спохватился. Нахмурился. Отвернулся.</p><p>— Это ничего не значит, — сказал он. Резко. — Одно наблюдение. Один случай. Это не статистика. Мне нужно больше данных.</p><p>— Я постараюсь не давать тебе больше данных, — сказал Гарри.</p><p>— Постарайся, — сказал Северус.</p><p>И ушёл к матери. Быстро. Не оглядываясь.</p><p>Эйлин Принц стояла у колонны. Смотрела на сына. Потом подняла глаза — на Гарри. И — как в июне — медленно, едва заметно, наклонила голову.</p><p>Гарри поклонился в ответ.</p><p>[Северус Снейп. Отношение к себе: ███ → (новое) «я могу».]</p><p>[Комментарий: это не про тебя, Гарри. Это про него.]</p><p>[Это лучше.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Блэки пришли в без десяти одиннадцать.</p><p>Вальбурга — впереди. Прямая, как палка. В чёрном. С лицом, похожим на высеченное из мрамора. За ней — Орион, высокий, седеющий, отстранённый, с тростью, которой он не пользовался. За ним — Кикимер. Гарри увидел его только краем глаза — в тени, у колонны, у самых ног Ориона, невидимого для маглов и почти невидимого для волшебников, — сгорбленного, в наволочке, с огромными ушами.</p><p>Кикимер посмотрел на него. Один раз. Коротко.</p><p>И чуть-чуть, на дюйм, шевельнул ушами.</p><p>А за Кикимером — двое мальчиков. Сириус. И Регулус.</p><p>Регулус был в новой мантии. Чёрной, конечно. С зелёной подкладкой — уже, хотя Шляпа ещё не распределила его, хотя до распределения оставалось девять часов. Вальбурга, видимо, решила, что формальности не важны. Он был маленьким — меньше Сириуса на голову. Тонким. Бледным. С огромными серыми глазами на узком серьёзном лице. С чёрными волосами, гладко зачёсанными назад — так гладко, что они блестели, как лакированные.</p><p>Он шёл рядом с матерью. Не глядя по сторонам.</p><p>В руках он держал книгу.</p><p>Небольшую. В тёмно-коричневом кожаном переплёте. С тиснением на обложке. Гарри не мог прочитать название с такого расстояния.</p><p>Сириус — за ними. С чемоданом. Глядя на брата.</p><p>Вальбурга остановилась у вагона. Повернулась к Регулусу. Поправила ему воротник. Медленно. Тщательно. Как поправляют воротник на статуе.</p><p>— Слизерин, — сказала она. Громко. Так, чтобы слышала половина платформы. — Ты помнишь, Регулус. Слизерин. Как твой отец. Как твой дед. Как все Блэки — все, кроме одного.</p><p>Она не посмотрела на Сириуса.</p><p>Сириус стоял в трёх шагах. С чемоданом. С лицом, которое медленно каменело.</p><p>— Помню, мама, — сказал Регулус. Тихо.</p><p>— Ты не опозоришь нас.</p><p>— Не опозорю, мама.</p><p>Вальбурга смотрела на него ещё секунду. Потом — неожиданно — наклонилась и поцеловала его в лоб. Быстро. Сухо. Как ставят печать на документ.</p><p>— Иди, — сказала она.</p><p>Регулус пошёл к вагону.</p><p>И на полпути — Гарри видел — повернул голову. Не к матери. Не к брату. Мимо. Через платформу. Через пар. Через толпу.</p><p>На Гарри.</p><p>Он не подмигнул. Мать стояла рядом и смотрела. Он не улыбнулся. Он не кивнул.</p><p>Он поднял книгу.</p><p>Чуть-чуть. На дюйм. Как поднимают книгу, чтобы получше перехватить. Обычное, ничего не значащее движение. И дважды — коротко, быстро — постучал по обложке указательным пальцем.</p><p>Тук-тук.</p><p>И пошёл дальше. В вагон.</p><p>Гарри успел прочитать название. Теперь, когда книгу подняли, — успел.</p><p>«Шахматные этюды. Сто задач из коллекции Ф. А. Филидора».</p><p>[Квест «Брат»: обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк: сигнал. Книга — «Шахматные этюды» (Филидор).]</p><p>[Гипотеза: в библиотеке Хогвартса есть экземпляр. Канал связи на учебный год.]</p><p>[Комментарий: он придумал это сам, Гарри.]</p><p>[Пока его мать стояла рядом и поправляла ему воротник.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер пришёл последним.</p><p>За две минуты до отправления. Красный, запыхавшийся, с чемоданом, который он тащил волоком, — миссис Петтигрю бежала за ним в своей розовой мантии с рюшами и кричала что-то про носовые платки.</p><p>— Питер! — Джеймс замахал из окна вагона. — Питер, сюда! Седьмое купе! Мы заняли!</p><p>Питер увидел. Махнул в ответ. Потащил чемодан.</p><p>Гарри спрыгнул на платформу. Помог закинуть чемодан в тамбур. Питер был тяжело дышащим, мокрым от пота. И — Гарри заметил — каким-то… другим. Тише. Чем в июле. Чем на дне рождения.</p><p>— Ириски, — сказал Гарри. — Кончились через три дня. Я съел все. Джеймс украл две.</p><p>Питер посмотрел на него.</p><p>— Правда?</p><p>— Правда. Скажи маме — она лучшая.</p><p>Питер помолчал. Потом — медленно, неуверенно — улыбнулся.</p><p>— Скажу, — сказал он. — Она обрадуется. Она… она спрашивала. Понравились ли. — Пауза. — Я сказал — не знаю.</p><p>— Теперь знаешь, — сказал Гарри.</p><p>— Теперь знаю. — Питер всё ещё улыбался. Но как-то… осторожно. Будто проверял: можно? правда? не отнимут? — Спасибо, Дед.</p><p>Миссис Петтигрю добежала. Сунула Питеру в руки пачку носовых платков. Поцеловала в щёку — звонко, на всю платформу. Питер покраснел до ушей.</p><p>— Мам!</p><p>— Пиши! Каждую неделю! И ешь! И надевай шарф, когда холодно! И…</p><p>Паровоз загудел.</p><p>Питер вырвался. Заскочил в тамбур. Гарри — за ним.</p><p>Двери закрылись.</p><p>Миссис Петтигрю стояла на платформе. Маленькая. Круглая. В розовой мантии. Махала рукой. Махала, махала, махала — пока поезд не тронулся, пока не набрал ход, пока платформа не уплыла назад и не скрылась в пару.</p><p>Питер стоял у окна в тамбуре. Смотрел на неё.</p><p>Не махал.</p><p>— Она всегда так, — сказал он. Тихо. Не оборачиваясь. — Машет до последнего. Даже когда меня уже не видно. — Пауза. — Папа тоже так махал. Мама говорит.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Твой папа…</p><p>— Умер, — сказал Питер. Ровно. — Когда мне было шесть. В саду. Он копал грядку под картошку. И упал. — Пауза. — Сердце. Целители сказали — сердце. — Ещё пауза. — Я был рядом. Я держал лейку.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Он не знал этого. Сто двадцать один год — и он не знал этого. Он знал о Питере Петтигрю всё: как он предал, как он прятался двенадцать лет в виде крысы, как он отрезал себе палец, как он вернул Волдеморту тело, как он задушил себя собственной серебряной рукой в подвале Малфой-мэнора. Он знал, когда тот стал анимагом и в какой день отнёс Волдеморту адрес Поттеров.</p><p>Он не знал, что отец Питера умер в саду. Над грядкой под картошку. Когда Питеру было шесть. И Питер держал лейку.</p><p>— Мне жаль, Питер, — сказал он.</p><p>— Ничего, — сказал Питер. — Это давно было. — Он отвернулся от окна. Улыбнулся — той самой улыбкой, громче, чем нужно, позже, чем остальные. — Пошли? Они там без нас все шоколадные лягушки съедят.</p><p>Он пошёл по коридору. К седьмому купе.</p><p>Гарри стоял в тамбуре. Смотрел ему вслед.</p><p>[Питер Петтигрю. Новые данные: отец — умер (1966, сердце, на глазах у сына).]</p><p>[Комментарий: ты не знал, Гарри.]</p><p>[Никто не знал. Он никому не говорил. Ни в той линии, ни в этой. До сегодня.]</p><p>[Он сказал тебе.]</p><p>[Запиши это. Пожалуйста.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Седьмое купе было переполнено.</p><p>Джеймс и Сириус — у окна, друг напротив друга, с ногами на сиденьях. Римус — рядом с Сириусом, с книгой. Лили — рядом с Римусом. Северус — у двери, как можно дальше от окна, как можно ближе к выходу. Питер — рядом с Джеймсом. И Гарри — посередине, между Северусом и Питером.</p><p>Семеро.</p><p>Восьмое место — у двери, напротив Северуса — было свободным.</p><p>— Я сделал Протего, — сказал Джеймс. Едва поезд выехал из Лондона. Едва за окном замелькали серые пригороды. — Двадцать шестого. В Косом переулке. Против Ступефая. Взрослого. — Пауза. — Он выдержал.</p><p>Сириус посмотрел на него. Долго.</p><p>— Врёшь, — сказал он.</p><p>— Не вру.</p><p>— Врёшь. Взрослый Ступефай пробивает щит второкурсника. Всегда. Я читал. У Тримбла, в первой главе. Там таблица. — Сириус ткнул пальцем в воздух, будто показывал на таблицу. — Второкурсник — четыре единицы. Взрослый Ступефай — восемь. Не выдержит.</p><p>— Выдержал, — сказал Джеймс.</p><p>— Не мог.</p><p>— Выдержал, Сириус.</p><p>— Дед? — Сириус повернулся к Гарри. — Скажи ему. Он врёт.</p><p>— Не врёт, — сказал Гарри. — Выдержал. Я видел. Он стоял у меня за спиной. Щит был размером с тарелку. Прогнулся, засветился по краям — и выдержал. — Пауза. — Он спас мне жизнь.</p><p>В купе стало тихо.</p><p>Сириус смотрел на Джеймса. Открыв рот.</p><p>Джеймс смотрел в окно. Красный. До ушей.</p><p>— Как? — спросил Сириус. Шёпотом. — Как, Джеймс? Как ты научился? У тебя в июне было три секунды! Я видел! Я в тебя подушками кидал!</p><p>Джеймс помолчал. Посмотрел на Гарри. Потом — медленно, неохотно, будто признаваясь в чём-то постыдном, — на Северуса у двери.</p><p>— Упором, — сказал он. — Не рывком. — Пауза. — Снейп научил.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная. Оглушительная. Как в лесу перед грозой.</p><p>Сириус медленно повернул голову. Посмотрел на Северуса.</p><p>Северус смотрел в окно. Мимо всех. С совершенно каменным лицом.</p><p>— Я не учил, — сказал он. Ровно. — Я смотрел. Из окна лаборатории. Мне было скучно. — Пауза. — Он дёргал. Это было невыносимо. Я сказал. Один раз. Это не называется «учил».</p><p>— Это называется «учил», — сказал Римус. Тихо. Не поднимая глаз от книги. Но — Гарри видел — с улыбкой.</p><p>Северус открыл рот. Закрыл.</p><p>Сириус смотрел на него.</p><p>Потом — на Джеймса.</p><p>Потом снова на Северуса.</p><p>— Мир сошёл с ума, — сказал он. Убеждённо. — Мир сошёл с ума. Я уехал на две недели — и мир сошёл с ума. Нюниус учит Джеймса. Джеймс отбивает взрослые Ступефаи. Флорри варит Громовещатели. Твоя мама связывает людей в масках у фонтанов. — Он схватился за голову. — Что дальше? Что дальше, а? Дамблдор отрежет бороду? Макгонагалл засмеётся? Певерелл получит «Превосходно» по зельям?</p><p>— Последнее — никогда, — сказали одновременно Гарри и Северус.</p><p>Посмотрели друг на друга.</p><p>И Лили, сидевшая у окна, рядом с Римусом, засмеялась. Громко. Звонко. Запрокинув голову. Так, что рыжие волосы рассыпались по плечам.</p><p>Она смеялась и смотрела на Джеймса. Через всё купе.</p><p>Впервые — Гарри видел — не как на врага.</p><p>[Лили Эванс. Отношение к Джеймсу Поттеру: раздражение (базовое) → раздражение, (новое) удивление.]</p><p>[Комментарий: удивление — это начало, Гарри.]</p><p>[С удивления у них всё и началось. В той линии. На шестом курсе.]</p><p>[Здесь — на втором.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тележка со сладостями проехала мимо в половине первого. С пирожками, с котелковыми кексами, с лакричными палочками, с тыквенным соком и, конечно, с шоколадными лягушками. Ведьма, толкавшая тележку, — маленькая, старая, в переднике с оборками, с ямочками на морщинистых щеках, — улыбнулась им в окошко купе.</p><p>— Что-нибудь с тележки, дорогие?</p><p>Они взяли всё. Как всегда. Джеймс платил — он всегда платил, потому что «у папы этих денег, как у дракона чешуи», — и Питер, получив свою лягушку, сразу раскрыл обёртку, и лягушка выпрыгнула, и ускакала по сиденью, и Сириус поймал её в воздухе, и откусил голову, и Питер возмутился, и все засмеялись.</p><p>А потом ведьма с тележкой вдруг остановилась.</p><p>Не у их купе. Дальше. У соседнего. Гарри слышал через приоткрытую дверь — сначала её голос, вежливый, приветливый: «Что-нибудь с тележки, дорогая?» Потом — другой голос. Женский. Низкий. С акцентом.</p><p>— Кипяток, пожалуйста.</p><p>Пауза.</p><p>— Простите, дорогая?</p><p>— Кипяток. Горячая вода. — Пауза. — Очень горячая. Чтобы кипела.</p><p>— Ох. — Ведьма с тележкой явно растерялась. — Ох, дорогая, у меня нет… У меня тыквенный сок. Холодный. И чай — но он в термосе, он уже не очень…</p><p>— Не надо чай. Чай у меня свой. Мне нужен кипяток.</p><p>— У меня нет кипятка, дорогая. Простите. За сто сорок лет — никто не просил кипятка.</p><p>Тишина. Долгая.</p><p>Потом — тихий, почти неслышный вздох. И голос — тот же, низкий, с акцентом, но теперь как будто не для ведьмы с тележкой, а для самой себя. Не по-английски.</p><p>Гарри не понял ни слова. Только интонацию. Терпеливую. Слегка насмешливую. Привычную. Как говорят люди, которые давно знают, что в чужих странах не бывает кипятка.</p><p>[Язык: русский.]</p><p>[Перевод: недоступен.]</p><p>— Ну и ладно, — сказал голос по-английски. — Ничего. Сама.</p><p>Дверь соседнего купе закрылась.</p><p>А через минуту — открылась дверь их купе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На пороге стояла женщина.</p><p>Высокая — не очень, но выше Юфимии и выше Макгонагалл. Плотная. Широкоплечая. В длинном тёмно-сером дорожном плаще, перехваченном широким кожаным поясом. С коротко стриженными волосами — тёмными, с сильной проседью, как будто кто-то посыпал их пеплом, — открывающими крепкую шею и маленькие, плотно прижатые уши. С лицом — широким, скуластым, обветренным, как у людей, которые много времени проводят на ветру. С прямым носом. С крепкой челюстью. Лет сорока пяти.</p><p>И с глазами. Серо-зелёными. Как вода в лесном озере. Спокойными, внимательными, чуть прищуренными.</p><p>В левой руке она держала стакан.</p><p>Гранёный. Стеклянный. С толстым дном. В металлическом держателе — серебристом, ажурном, с ручкой, с тонким выпуклым рисунком: какие-то листья, какие-то ветки, какая-то башня с куполом.</p><p>В стакане была вода. Холодная. Из-под крана в туалете вагона, наверное.</p><p>Женщина посмотрела на них. На всех семерых. Быстро. Одним взглядом. Как смотрел Грюм, входя в комнату.</p><p>— Здесь свободно? — спросила она.</p><p>Тишина.</p><p>Семь пар глаз смотрели на неё. Никто не ответил.</p><p>Женщина посмотрела на свободное место у двери. Напротив Северуса.</p><p>— Свободно, — сказала она сама себе. И села.</p><p>Сириус открыл рот. Джеймс пнул его по ноге. Сириус закрыл рот.</p><p>Женщина поставила стакан в держателе себе на колено. Обхватила его ладонью. Левой. Гарри увидел — поперёк ладони, от основания большого пальца до ребра, — шрам. Длинный. Белый. Старый. Ровный, как от лезвия.</p><p>Она закрыла глаза. На секунду.</p><p>Губы её шевельнулись. Беззвучно. Гарри не услышал слов — только почувствовал. Как будто в воздухе купе что-то дрогнуло. Слабо. Едва-едва. Как дрожит воздух над костром.</p><p>И вода в стакане закипела.</p><p>Не нагрелась. Не забулькала постепенно, как вода в чайнике. Закипела. Сразу. Мгновенно. Пузыри рванулись со дна — крупные, частые, — и над стаканом поднялся пар. Белый. Густой. Горячий.</p><p>[Обнаружено: беспалочковое заклинание (нагрев). Вербальное (шёпот). Язык: русский.]</p><p>[Тип: ███. Не из Гримуара. Не классифицируется.]</p><p>[Комментарий: это не наша магия, Гарри.]</p><p>[Это что-то другое.]</p><p>Женщина открыла глаза. Достала из кармана плаща маленькую жестяную коробочку — красную, с золотым рисунком: слон под пальмой. Открыла. Высыпала щепотку чего-то тёмного, сухого, скрученного — прямо в кипяток. Закрыла коробочку. Убрала.</p><p>Вода в стакане медленно потемнела. Стала янтарной. Потом — тёмно-красной. Как вишнёвый сок.</p><p>По купе поплыл запах. Терпкий. Крепкий. С дымком.</p><p>Чай.</p><p>Женщина подула на стакан. Отпила. Медленно. С удовольствием. Как пьют люди, которые наконец-то получили то, чего хотели весь день.</p><p>Потом посмотрела на них.</p><p>— Добрый день, — сказала она. — Простите, что без приглашения. В соседнем купе слишком громко обсуждают квиддич. — Пауза. — Я не понимаю квиддич. Мяч, ещё мяч, ещё два мяча, и маленький золотой, который летает сам. — Ещё пауза. — Это не игра. Это издевательство над логикой.</p><p>Джеймс поперхнулся тыквенным соком.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Вы русская, — сказал Сириус.</p><p>Он продержался почти три минуты. Это был рекорд.</p><p>Женщина посмотрела на него. Поверх стакана.</p><p>— Да, — сказала она.</p><p>— Мама говорит, все русские — шпионы.</p><p>Римус закрыл глаза. Лили ахнула. Джеймс пнул Сириуса снова — сильнее. Питер вжался в сиденье.</p><p>Женщина не изменилась в лице. Совсем.</p><p>— Ваша мама права, — сказала она. Спокойно. — Я шпион. — Пауза. Она отпила чай. — Я шпионю за тем, как английские дети едят шоколадных лягушек. — Она посмотрела на Сириуса. На шоколад, размазанный у него по подбородку. На обезглавленную лягушку у него в руке. — Ужасное зрелище. Я напишу в Москву. Подробный отчёт. Москва будет в ужасе.</p><p>Тишина.</p><p>Потом Джеймс захохотал. Громко. Запрокинув голову. За ним — Лили. За ней — Римус, тихо, в книгу. Даже Питер — неуверенно, проверяя, можно ли, — засмеялся.</p><p>Сириус смотрел на женщину. Его лицо медленно краснело.</p><p>Потом он вытер подбородок рукавом.</p><p>И тоже засмеялся.</p><p>[Сириус Блэк. Отношение к Я. Ольшанской: враждебность (наследственная) → (новое) уважение (неохотное).]</p><p>[Комментарий: она его переиграла. Одной фразой. Он это ценит.]</p><p>[Блэки всегда ценят, когда их переигрывают. Это единственное, что они ценят больше чистоты крови.]</p><p>— Ярослава Ольшанская, — сказала женщина. Когда смех стих. — Ваша новая преподавательница защиты от тёмных искусств. На один год. — Пауза. — Говорят, у вас никто не задерживается дольше.</p><p>— Проклятие, — сказал Джеймс. Ещё не отсмеявшись. — Должность проклята. Все знают.</p><p>— Да, — сказала Ольшанская. — Мне говорили. — Она отпила чай. — У нас в Колдовстворце тоже есть проклятая должность. Преподаватель домоводства. Ни один не продержался больше полугода с тысяча девятьсот двадцать третьего. — Пауза. — Последний ушёл в монастырь.</p><p>— Почему? — спросила Лили.</p><p>— Ученики заставили его съесть собственный борщ, — сказала Ольшанская.</p><p>Джеймс снова захохотал. Сириус — тоже. Лили закрыла лицо руками.</p><p>Ольшанская смотрела на них. Спокойно. Поверх стакана. Серо-зелёными, как вода в лесном озере, глазами. В уголках глаз — Гарри видел — собрались морщинки.</p><p>Она не улыбалась. Но морщинки — собрались.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она смотрела на каждого. По очереди. Гарри видел это. Видел, потому что сам так делал — тридцать лет, входя в класс, в первый день, — и потому что так делал Грюм, и Вейн, и все, кто привык быстро понимать, кто перед ним.</p><p>На Джеймса — коротко. На его очки, на растрёпанные волосы, на руки с палочкой, торчащей из кармана. Кивнула себе. Чему-то.</p><p>На Сириуса — чуть дольше. На его лицо. На кольцо на мизинце — серебряное, с крошечным гербом Блэков, которое Вальбурга надела ему на палец ещё в младенчестве и которое он не мог снять, потому что пальцы выросли. Её губы чуть сжались.</p><p>На Северуса.</p><p>— Асфодель, — сказала она. — И полынь. И что-то ещё. Корень… — Она чуть повела носом. — Валериана. Нет. Что-то рядом. Похоже.</p><p>Северус застыл.</p><p>— Вы… вы чувствуете? — спросил он. Против воли.</p><p>— Это у вас на руках, — сказала Ольшанская. — Въелось. В кожу. — Пауза. — Так бывает у тех, кто много варит. Каждый день. С любовью. — Ещё пауза. — Вы много варите, молодой человек?</p><p>— Всё лето, — сказал Северус. Тихо.</p><p>— Хорошо работаете, — сказала Ольшанская. — Запах чистый. Без гари. — Она отпила чай. — Это редко. У большинства — гарь. Даже у мастеров.</p><p>Северус покраснел. До самых корней волос. Опустил глаза.</p><p>Но Гарри видел — его пальцы на колене медленно разжались.</p><p>На Римуса.</p><p>Она смотрела на Римуса долго. Очень долго. Дольше, чем на всех остальных. На его бледное, тонкое лицо. На тёмные круги под глазами — до полнолуния оставалось восемь дней. На шрамы. На тонкий белый шрам на подбородке, оставшийся после апреля, — самый лёгкий за всю историю, как сказала Система, но всё равно шрам. На тонкий шрам на запястье, торчащем из рукава.</p><p>Римус чувствовал её взгляд. Гарри видел. Он сидел, вжавшись в сиденье, с книгой на коленях, и не поднимал глаз. Его пальцы на корешке книги побелели.</p><p>Ольшанская ничего не сказала.</p><p>Она поставила стакан на сиденье рядом с собой. Полезла в карман плаща. Достала что-то. Плоское. Прямоугольное. В обёртке — белой, с синим, с красным. С нарисованным на обёртке детским лицом: девочка в платке, круглощёкая, с огромными синими глазами.</p><p>Шоколадка.</p><p>Она протянула её Римусу. Молча. Через купе.</p><p>Римус поднял глаза. Посмотрел на шоколадку. Потом — на неё.</p><p>— Возьмите, — сказала Ольшанская. Тихо. — Наша. Московская. «Алёнка». — Пауза. — Помогает. Перед… — Она помолчала. Посмотрела на окно. На небо. Где-то за облаками — Гарри знал — висела убывающая луна. — Перед тем, как будет трудно. Всегда помогает.</p><p>Римус смотрел на неё.</p><p>В купе было очень тихо.</p><p>Сириус замер с недоеденной лягушкой. Джеймс перестал улыбаться. Лили смотрела то на Ольшанскую, то на Римуса.</p><p>Римус медленно протянул руку. Взял шоколадку.</p><p>— Спасибо, — сказал он. Шёпотом. — Профессор.</p><p>Ольшанская кивнула. Один раз. И взяла свой стакан.</p><p>Больше она ничего не сказала. Ни слова. Ни взгляда. Ни вопроса.</p><p>Но Гарри видел, как Римус держит шоколадку. Обеими руками. Как держат что-то, что могут отнять. Как Северус держал шоколадную лягушку.</p><p>[Я. Ольшанская: знает о Римусе Люпине. Вероятность: 97%.]</p><p>[Реакция: ███. Не угроза. Скорее — ███.]</p><p>[Комментарий: она специалист по тёмным существам, Гарри. Ей хватило одного взгляда.]</p><p>[И она дала ему шоколадку.]</p><p>[Шоколад — средство от дементоров. Ты знаешь. Римус тебя научил. Через двадцать один год.]</p><p>[Она его научила — первой.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На Питера она не посмотрела.</p><p>Гарри заметил это не сразу. Потом — заметил. Её взгляд прошёл по купе — по всем, — и скользнул мимо Питера. Не задержался. Не остановился. Как скользит взгляд мимо мебели. Мимо стены. Мимо пустого места.</p><p>Питер видел.</p><p>Он сидел рядом с Джеймсом. С обёрткой от шоколадной лягушки в руках. Он смотрел на Ольшанскую. Он открыл рот — Гарри видел, — чтобы что-то сказать. Что-то. Может быть, представиться. Может быть, спросить про Москву. Может быть, просто — «здравствуйте».</p><p>Ольшанская в эту секунду повернулась к Лили.</p><p>Питер закрыл рот.</p><p>И опустил глаза. На обёртку. На свои руки.</p><p>Гарри видел.</p><p>Он видел — и ничего не сделал. Он думал — сейчас. Сейчас скажу что-нибудь. «Профессор, это Питер». Или — «Питер, расскажи профессору про…» Про что? Про ириски? Про маму?</p><p>Он думал — и не успел. Потому что Ольшанская заговорила с Лили.</p><p>И потому что Лили ответила такое, что всё остальное из головы вылетело.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили смотрела в окно. Всё это время. С тех пор, как Ольшанская села. Смотрела на поля, на холмы, на стада — Англия кончалась, начинались Мидлендс, плоские, зелёные, с живыми изгородями и с одинокими деревьями посреди полей. И — сама того не замечая — напевала.</p><p>Тихо. Почти без звука. Сквозь сомкнутые губы.</p><p>Медленная мелодия. Плавная. Грустная. Как ветер в берёзах. Как река.</p><p>Гарри узнал её. Сразу.</p><p>Мистер Эванс напевал её на платформе. В июне. Несколько нот. Сквозь шум.</p><p>Колыбельная. Бабушки Дони.</p><p>Ольшанская, поднёсшая стакан к губам, — замерла.</p><p>Стакан застыл в дюйме от её рта. Пар поднимался от него, оседал на её лице. Она не двигалась.</p><p>Она смотрела на Лили.</p><p>Её лицо — широкое, скуластое, обветренное — не изменилось. Совсем. Ни одна мышца не дрогнула. Как не дрогнуло лицо Абраксаса Малфоя в коридоре Министерства, когда Гарри сказал ему про полукровку.</p><p>Но её пальцы на подстаканнике — Гарри видел — побелели.</p><p>Лили допела. Несколько нот. Замолчала. Не заметила, что пела. Продолжала смотреть в окно.</p><p>Ольшанская медленно опустила стакан.</p><p>— Как вас зовут? — спросила она. Ровно. Спокойно. Очень обычным голосом.</p><p>Лили обернулась. Удивлённо.</p><p>— Лили, — сказала она. — Лили Эванс. Профессор.</p><p>— Эванс, — повторила Ольшанская. Медленно. Как пробуют на вкус незнакомое вино. — Эванс. — Пауза. — Хорошая фамилия. Простая. — Ещё пауза. — Английская?</p><p>— Английская, — сказала Лили. — Папа из Коукворта. Мама из Бирмингема. — Она помолчала. Потом — Гарри видел, как в её глазах что-то загорелось, что-то быстрое, нетерпеливое, — сказала: — Профессор. Вы ведь русская. Вы ведь… вы понимаете по-русски?</p><p>— Понимаю, — сказала Ольшанская.</p><p>— Можно… можно я вас спрошу? Одну вещь?</p><p>Гарри похолодел.</p><p>— Лили, — сказал он.</p><p>Лили не услышала. Она уже лезла в карман мантии. Доставала что-то. Сложенный листок. Тот самый, Гарри знал. С одной строчкой. Переписанной её рукой с бересты. С перевёрнутыми «R», с пауками, с окнами с решёткой.</p><p>— Мне написали, — сказала Лили. Быстро. Взволнованно. — Одна женщина. Подруга моей прабабушки. Она старая. Ей больше ста лет. Она живёт в… — Она запнулась. Посмотрела на Гарри. Гарри смотрел на неё. Не моргая. — Она живёт далеко. И она написала мне одну строчку. По-русски. Сказала — я пойму, когда придёт время. — Лили протянула листок. — Я не понимаю. Никто не понимает. В библиотеке нет словаря. Вы… вы не могли бы…</p><p>Ольшанская посмотрела на листок.</p><p>Не взяла. Посмотрела. Через купе. На протянутую руку. На сложенный вчетверо листок в тонких пальцах.</p><p>Потом — медленно — протянула руку. Левую. Со шрамом. И взяла.</p><p>Развернула.</p><p>Прочитала.</p><p>Гарри видел её лицо. Видел, как она читает. Одну строчку. Как её глаза — серо-зелёные, как вода в лесном озере, — скользят по буквам. Слева направо. Медленно. Потом обратно. Ещё раз.</p><p>Её лицо не изменилось.</p><p>Но в купе — Гарри почувствовал это кожей, тем местом под рёбрами, где Ядро, — что-то изменилось. Воздух. Как будто стал тяжелее. Плотнее. Как перед грозой.</p><p>[Внимание: всплеск магического фона. Источник: Я. Ольшанская.]</p><p>[Тип: непроизвольный. Эмоциональный.]</p><p>[Длительность: 0,8 с. Подавлен.]</p><p>[Комментарий: она это знает, Гарри.]</p><p>[Она знает эту строчку.]</p><p>Ольшанская сложила листок. Вчетверо. Ровно. Аккуратно. По старым сгибам.</p><p>Протянула обратно Лили.</p><p>— «Не бойся, маленький лебедь», — сказала она. Тихо. По-английски. — «Своих не выдают». — Пауза. — «Своих не… предают». Так точнее. — Ещё пауза. — Это… это поговорка. Старая. Так говорят, когда… когда обещают защитить. Того, кто тебе дорог. Даже если придут спрашивать.</p><p>Лили смотрела на неё. С листком в руке.</p><p>— Маленький лебедь, — повторила она. Шёпотом.</p><p>— «Лебёдушка», — сказала Ольшанская. По-русски. Мягко. Совсем другим голосом. — Это ласково. Так называют… девочек. Иногда. В старых песнях.</p><p>Лили смотрела на неё. Её глаза — огромные, зелёные — блестели.</p><p>— Спасибо, — сказала она. — Профессор. Спасибо.</p><p>Ольшанская кивнула.</p><p>Потом наклонилась вперёд. Чуть-чуть. Через купе. Так, чтобы оказаться ближе к Лили. И сказала — тихо, ровно, без нажима, почти небрежно, будто давала совет о том, как лучше заваривать чай:</p><p>— Мисс Эванс. Берегите этот листок. — Пауза. — И не показывайте его никому. — Ещё пауза. — Даже учителям.</p><p>Лили моргнула.</p><p>— Почему?</p><p>Ольшанская откинулась назад. Взяла стакан.</p><p>— Особенно учителям, — сказала она. И отпила чай.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она ушла через полчаса. Встала, допила чай, вытряхнула чаинки из стакана в окно — прямо на ходу, на летящие мимо поля, — вытерла стакан платком, спрятала в карман плаща вместе с подстаканником.</p><p>У двери обернулась.</p><p>Посмотрела на Гарри. В первый раз — прямо. Долго. Внимательно. Он сидел посередине, между Северусом и Питером, — и всё это время молчал. Не сказал ни слова.</p><p>— А вы? — спросила она.</p><p>— Гарри Певерелл, профессор.</p><p>— Певерелл, — повторила она. Как повторяла «Эванс». Медленно. Пробуя. — Певерелл. — Пауза. — Вы молчите полчаса, мистер Певерелл. Все говорят — а вы молчите. И смотрите. — Ещё пауза. — Вы смотрите так, будто вам сто лет.</p><p>Джеймс фыркнул.</p><p>— Ему сто лет, — сказал он. — Это все знают. Мы его Дедом зовём.</p><p>Ольшанская посмотрела на Джеймса. Потом снова на Гарри.</p><p>— Дед, — повторила она. По-русски. Но Гарри понял — по интонации, по звуку, — что это то же слово. — Хорошее прозвище. — Пауза. — У нас так зовут тех, кто много видел.</p><p>Она смотрела на него ещё секунду.</p><p>Потом её взгляд опустился. На его колени. На книгу, лежащую у него на коленях.</p><p>Тонкую. Серую. «Заговоры, обереги и народные способы защиты: практическое пособие для начинающих». Раскрытую на середине.</p><p>Раскрытую на правой странице. Не на левой — на правой. Там, где перевёрнутые «R» и пауки.</p><p>Гарри весь август читал правую страницу. Сравнивал с левой. Слово за словом. Буква за буквой. Как когда-то, в первой жизни, Гермиона учила его разбирать руны: «Найди слово, которое повторяется, Гарри. Найди, где оно стоит слева. Найди, где — справа. И так — пока не поймёшь, как устроено». Он нашёл двадцать три слова. Он знал, как звучат шесть букв. Он не понимал ничего.</p><p>Ольшанская смотрела на раскрытую страницу.</p><p>— Вы читаете правую сторону, — сказала она. Медленно. — Никто не читает правую сторону. Я специально просила издательство — печатать оригинал. Мне сказали — зачем, никто не будет. — Пауза. — Вы — читаете.</p><p>— Пытаюсь, профессор, — сказал Гарри.</p><p>— Зачем?</p><p>Гарри посмотрел на неё.</p><p>— Я хочу понять, — сказал он. — Что там написано. На самом деле. Не в переводе.</p><p>Тишина.</p><p>Ольшанская стояла в дверях купе. Смотрела на него. Серо-зелёными глазами. Её лицо было неподвижным.</p><p>Потом она сказала — по-русски. Короткую фразу. Тихо. Для себя.</p><p>И потом — по-английски. Для него.</p><p>— Начните с последней буквы, мистер Певерелл. — Пауза. — «Я». Последняя буква нашего алфавита. Похожа на вашу «R», только повёрнута в другую сторону. — Ещё пауза. — Она означает «я». Просто — я. Самое короткое слово в языке. — Она помолчала. — И самое трудное.</p><p>Она вышла. Закрыла за собой дверь.</p><p>Гарри сидел с раскрытой книгой на коленях. Смотрел на правую страницу.</p><p>На букву, похожую на перевёрнутую «R».</p><p>[Навык «Языки»: получен.]</p><p>[Русский: 1.]</p><p>[Известно: 1 буква. Значение: «я».]</p><p>[Комментарий: одна буква, Гарри.]</p><p>[С этого всё начинается.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье прошёл мимо их купе в четыре часа.</p><p>Гарри не видел, как он подошёл. Он видел только, как тень легла на матовое стекло двери. Высокая. Узкая. И остановилась.</p><p>Дверь не открылась. Тень стояла. Секунду. Две. Три.</p><p>Потом сдвинулась. Пошла дальше.</p><p>Гарри встал. Подошёл к двери. Приоткрыл. Выглянул в коридор.</p><p>Эван Розье уходил по коридору. В сторону хвоста поезда. Высокий — он вырос за лето, — светловолосый, с узкими плечами. В идеально выглаженной мантии с зелёной подкладкой. Шёл неторопливо. Спокойно. Как идут люди, которые никуда не спешат.</p><p>У дальнего конца вагона он остановился. Обернулся.</p><p>Посмотрел назад. На их купе.</p><p>Не на Гарри.</p><p>Мимо Гарри. Сквозь приоткрытую дверь. Внутрь.</p><p>На Питера.</p><p>Гарри видел это совершенно отчётливо. Взгляд Розье прошёл мимо него — скользнул, как скользит взгляд мимо мебели, — и остановился. На маленькой круглой фигуре у окна. На Питере, который сидел рядом с Джеймсом и разворачивал ещё одну шоколадную лягушку.</p><p>Взгляд был долгим. Внимательным. Спокойным.</p><p>Терпеливым.</p><p>Как смотрит кошка у мышиной норы.</p><p>Питер не видел. Он смотрел на лягушку.</p><p>Розье улыбнулся. Мягко. Вежливо. И ушёл. За дверь тамбура.</p><p>Гарри стоял в коридоре.</p><p>«Опять, — подумал он. — Опять за своё. Опять Питер. Не получилось в феврале — попробует снова».</p><p>Он думал так. Он был уверен. Розье хотел сведений. Как в феврале. Про Гарри. Про вторники. Про седьмой этаж. Розье будет давить на Питера. Ловить его в коридорах. Затаскивать в ниши. Дарить шоколадки.</p><p>«Ничего, — подумал Гарри. — В этот раз я буду рядом. Каждый раз».</p><p>Он вернулся в купе. Сел. Посмотрел на Питера.</p><p>Питер поднял глаза.</p><p>— Ты чего? — спросил он.</p><p>— Ничего, — сказал Гарри. — Если Розье к тебе подойдёт — скажи мне. Сразу.</p><p>Питер моргнул.</p><p>— Розье?</p><p>— Розье.</p><p>Питер посмотрел на дверь. На матовое стекло. Где минуту назад стояла тень.</p><p>— Он не подойдёт, — сказал он. — Он в феврале… после Вейна… он больше не подходил. Ни разу. — Пауза. — Он меня даже не замечает.</p><p>— Подойдёт, — сказал Гарри. — Скажи мне.</p><p>— Скажу, — сказал Питер. И снова уткнулся в лягушку.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Слабая аномалия. Источник: ███. Направление: хвост поезда (багажный вагон?).]</p><p>[Ощущение: «сквозняк». Очень слабый.]</p><p>[Длительность: постоянная (с 11:00).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Я чувствую это с утра. С платформы. Слабо. Как сквозняк из-под двери в соседней комнате.]</p><p>[Я думала — это эхо. От Косого переулка. От него. От карниза.]</p><p>[…]</p><p>[Я не уверена, что это эхо.]</p><p>Гарри прочитал это.</p><p>Посмотрел в окно. На холмы. На вересковые пустоши — поезд уже шёл через Йоркшир, через его Йоркшир, — где-то там, за гребнем, стоял дом на холме над Хэмблдоном.</p><p>«Он был в Косом переулке, — подумал Гарри. — На карнизе. Это след. Это эхо. Это остаточное».</p><p>[Возможно.]</p><p>«Что ещё это может быть?»</p><p>Пауза.</p><p>[Не знаю.]</p><p>[Я не знаю, Гарри.]</p><p>Он не стал спрашивать дальше. Он был уверен — почти уверен, — что это эхо. Что он сам принёс его с собой из Косого переулка, как приносят запах дыма на одежде. Что диадема в карантинной ячейке до сих пор шевелится, как собака во сне, — после того, как хозяин прошёл мимо.</p><p>Он был почти уверен.</p><p>Почти.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В Хогсмиде шёл дождь.</p><p>Мелкий, холодный, шотландский. Он сыпал с тёмного неба на маленькую станцию, на мокрую платформу, на толпу студентов в мантиях, на фонари, которые светили сквозь дождь размытыми жёлтыми кругами.</p><p>— Первокурсники! Первокурсники, сюда! Сюда, ко мне!</p><p>Хагрид.</p><p>Огромный. Косматый. В кротовой шубе. С фонарём в руке, который в его огромной ладони казался свечкой. Он стоял у края платформы, возвышаясь над толпой, как маяк над морем, — и махал фонарём, и гудел, и первокурсники — маленькие, испуганные, мокрые — тянулись к нему, как мотыльки на свет.</p><p>Гарри увидел Регулуса среди них. Маленького. Бледного. С книгой, прижатой к груди. Он стоял у самого края толпы. Один.</p><p>Хагрид увидел Гарри.</p><p>— Гарри! — заорал он. Через всю платформу. Так, что обернулись все. — Гарри! Здорово! Как лето? Получил кекс? — Он понизил голос до того, что ему, наверное, казалось шёпотом, — и что на самом деле слышали все в радиусе двадцати ярдов: — Петухи-то! Восемь! Орут — аж в Хогсмиде слыхать! Профессор Дамблдор говорит — хорошо! Говорит — пусть орут! — Он подмигнул. Огромным, чёрным, блестящим глазом. — Я ж говорю — раз ты сказал, значит, надо!</p><p>— Спасибо, Хагрид, — сказал Гарри.</p><p>— Да не за что! — Хагрид махнул фонарём. — Первокурсники! Сюда! За мной! Не отставать! И не падать в озеро! В прошлом году один упал! Кальмар его вернул! Обиженный!</p><p>Он повёл первокурсников к лодкам. Вниз. К озеру. Регулус шёл последним.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Второкурсники ехали в каретах.</p><p>Кареты стояли у края дороги — длинный ряд, штук сто, — чёрные, старые, без лошадей. Так все думали. Так думал Джеймс. Так думал Сириус. Так думали все — почти все.</p><p>Гарри видел лошадей.</p><p>Он видел их всегда. В этой жизни — с первого раза, с прошлого сентября. Тощие, костлявые, чёрные, с кожистыми крыльями, сложенными вдоль боков, с белыми, без зрачков, глазами. Фестралы. Они стояли в оглоблях — неподвижно, терпеливо, под дождём, — и вода стекала по их костлявым спинам, по крыльям, по длинным мордам.</p><p>Он видел их, потому что видел смерть. Много раз. Сто лет.</p><p>Он сел в карету. Джеймс, Сириус, Римус — за ним. Лили и Северус — в соседнюю.</p><p>Питер задержался.</p><p>Он стоял у кареты. Под дождём. С чемоданом. И смотрел на оглобли.</p><p>На фестрала.</p><p>Гарри видел его лицо. Белое. Неподвижное. Со ртом, приоткрытым от испуга. Он смотрел на фестрала — прямо на него, на его белые глаза, на крылья, на тощую шею, — и не двигался.</p><p>— Питер? — Джеймс высунулся из кареты. — Питер, ты чего? Залезай! Ты мокнешь!</p><p>Питер не ответил.</p><p>Гарри вылез из кареты. Подошёл. Встал рядом. Под дождём.</p><p>— Ты его видишь, — сказал он. Тихо.</p><p>Питер вздрогнул. Посмотрел на него.</p><p>— Ты… ты тоже? — прошептал он. — Ты тоже видишь?</p><p>— Вижу.</p><p>— Что это? — Питер схватил его за рукав. — Гарри, что это? Оно… оно страшное. Оно на меня смотрит. — Пауза. — В прошлом году его не было. Я не видел. Я садился — и ничего. А сейчас…</p><p>— Фестрал, — сказал Гарри. — Их видят те, кто видел смерть. — Пауза. — Близко. Своими глазами.</p><p>Питер замер.</p><p>Гарри видел, как это доходит до него. Медленно. Как камень опускается на дно.</p><p>— Папа, — сказал Питер. Шёпотом.</p><p>— Да.</p><p>— Но… это было давно. Мне было шесть. Почему… почему я в прошлом году не видел?</p><p>— Не знаю, — сказал Гарри честно. — Иногда так бывает. Иногда… иногда нужно время. Чтобы понять. Что это было. — Пауза. — Может быть, ты летом понял.</p><p>Питер смотрел на фестрала. Фестрал смотрел на него. Белыми, без зрачков, глазами. Спокойно. Терпеливо. Без угрозы.</p><p>— Летом, — повторил Питер. — Летом мама… мама нашла его вещи. Папины. На чердаке. Она достала его шарф. Она сидела и плакала. Целый день. — Пауза. — А я сидел рядом. И я… я вдруг вспомнил. Всё. Лейку. Грядку. Как он упал. Как я звал его. Как я думал, что он шутит. — Ещё пауза. Его голос сорвался. — Я думал — он шутит, Гарри. Я смеялся. Я стоял с лейкой и смеялся. Минуту. Целую минуту. Пока не понял.</p><p>Дождь стучал по крыше кареты.</p><p>Гарри стоял рядом с ним. Под дождём. Плечом к плечу.</p><p>— Он не страшный, — сказал он. Кивнул на фестрала. — Правда. Они добрые. Они просто… выглядят так. — Пауза. — Их тут сто. Они возят кареты каждый год. Никого ни разу не обидели. — Ещё пауза. — Хагрид их кормит. Сырым мясом. Они любят, когда им чешут за ушами.</p><p>Питер посмотрел на него. С недоверием.</p><p>— Правда?</p><p>— Правда.</p><p>Питер посмотрел на фестрала. Долго. Потом — медленно, очень медленно, будто боясь, — протянул руку. Дрожащую. Мокрую от дождя.</p><p>Фестрал наклонил голову.</p><p>Питер коснулся его морды. Кончиками пальцев. Холодной, кожистой, костлявой морды.</p><p>Фестрал не отшатнулся. Он фыркнул — тихо, почти неслышно, — и чуть-чуть, едва заметно, ткнулся мордой Питеру в ладонь.</p><p>Питер застыл.</p><p>Потом — медленно — улыбнулся. Сквозь дождь. Сквозь слёзы. Которые, может быть, были дождём.</p><p>— Он тёплый, — сказал он. Удивлённо. — Внутри. Он холодный снаружи — а внутри тёплый.</p><p>— Они все такие, — сказал Гарри.</p><p>— Питер! — Джеймс из кареты. — Дед! Вы там что, с дождём разговариваете? Залезайте!</p><p>Питер убрал руку. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Ты тоже кого-то видел, — сказал он. Не вопрос. — Раз видишь их. — Пауза. — Кого?</p><p>Гарри смотрел на фестрала.</p><p>— Многих, — сказал он.</p><p>Питер смотрел на него. Долго. Потом кивнул. Медленно. Как кивают, когда понимают, что больше не спросят.</p><p>— Пошли, — сказал он. — Они там без нас все места займут.</p><p>Они залезли в карету. Мокрые. Оба.</p><p>Карета тронулась. Фестрал потянул её — плавно, сильно, бесшумно, — вверх, по раскисшей дороге, к замку.</p><p>К огням Хогвартса, горящим сквозь дождь.</p><p>[Питер Петтигрю. Новые данные: видит фестралов (с 1972 г.).]</p><p>[Отношение к тебе: ███ → ███.]</p><p>[Комментарий: ты был рядом, Гарри. В этот раз — был.]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[…]</p><p>[Узел «Хвост»: данные — всё ещё размыты.]</p><p>[Кто-то заслоняет.]</p><p>[И я всё ещё не знаю кто.]</p></section><section><title><p>Часть вторая. Осень. Глава 8. Младший брат</p></title><p>Потолок Большого зала плакал.</p><p>Не по-настоящему, конечно. Это был дождь — тот самый, шотландский, мелкий и холодный, который сыпал на станцию в Хогсмиде, на кареты, на озеро. Потолок показывал его честно: тёмно-серое, низкое, тяжёлое небо, клочья облаков, бегущие с запада на восток, и косые нити дождя, которые падали — падали, падали, падали — и исчезали в футе над парящими свечами. Не долетали. Ни одна капля.</p><p>Гарри смотрел на это и думал, что за сто двадцать один год так и не привык.</p><p>В его время потолок уже не умел так. В последние годы — в двухтысячные шестидесятые, семидесятые — он показывал небо мутно, с задержкой, как старое зеркало. Иногда — вообще не показывал. Просто серый камень, сводчатый, обычный. Студенты привыкли. Студенты думали, что так и надо. А старые преподаватели — Гарри, и Невилл, пока был жив, и профессор Вектор, которая преподавала нумерологию с девяностых, — сидели за учительским столом и смотрели вверх, на серый камень, и молчали.</p><p>А здесь — дождь. Настоящий. Живой. Каждая капля.</p><p>[Фоновая магическая насыщенность (Большой зал): 103%.]</p><p>[Потолок: зачарован в 1092 г. (Р. Когтевран, при участии Х. Пуффендуй). Состояние: отличное.]</p><p>[Комментарий: ты опять смотришь вверх, Гарри.]</p><p>[Все второкурсники смотрят на первокурсников. А ты — вверх.]</p><p>— Дед, — сказал Джеймс. Пихнул его локтем. — Дед. Идут.</p><p>Гарри опустил глаза.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двери Большого зала открылись.</p><p>И вошли они. Первокурсники. Мокрые — озеро и дождь, лодки и Хагрид, — с прилипшими ко лбу волосами, в мантиях, с которых капало на каменный пол. Маленькие. Испуганные. Тесной кучкой, как овцы в загоне. Впереди — Макгонагалл. Прямая. Строгая. Со свитком в руке. Со шляпой на голове — остроконечной, тёмно-зелёной, с пером.</p><p>Гарри искал глазами.</p><p>Нашёл.</p><p>Регулус шёл в середине. Не впереди, не сзади — в середине, как будто специально выбрал место, где его будет меньше всего видно. Маленький. Бледный. С книгой, прижатой к груди, — той самой, в коричневом кожаном переплёте. Его лакированные волосы намокли и теперь падали на лоб чёрными прядями — так же, как падали у Сириуса. Он не смотрел по сторонам. Не задирал голову на потолок, как остальные. Не открывал рот на парящие свечи. Он смотрел прямо перед собой. На спину мальчика впереди.</p><p>Сириус за гриффиндорским столом сидел неподвижно.</p><p>Гарри видел его лицо. Видел, как он нашёл брата — сразу, мгновенно, в кучке из сорока мокрых первокурсников, — и как его лицо стало каменным. Как в июле, на крыше, когда он говорил про Регулуса. Как у Вальбурги на платформе.</p><p>— Он маленький, — сказал Сириус. Тихо. Ни к кому. — Он такой маленький.</p><p>— Ты в прошлом году был не больше, — сказал Римус.</p><p>— Я был больше.</p><p>— Ты был на полдюйма больше, — сказал Римус. — Я помню. Я стоял рядом.</p><p>Сириус не ответил. Смотрел на брата.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Макгонагалл поставила табурет. Положила на него Шляпу.</p><p>Старую, потрёпанную, залатанную, с тёмными пятнами на полях, с длинным загнутым верхом. Ей было почти тысяча лет. Гарри знал её — знал лучше, чем кто-либо в этом зале, кроме, может быть, Дамблдора. Она говорила с ним дважды в первой жизни — в одиннадцать, когда он просил «только не Слизерин», и в двенадцать, в Тайной комнате, когда из неё выпал меч. И ещё раз — в этой. Год назад. Когда она сказала ему, тихо, так, чтобы слышал только он: «А. Ты. Я тебя помню. Нет — я тебя запомню».</p><p>Шляпа шевельнулась.</p><p>Прореха у полей — та самая, длинная, рваная, похожая на рот, — раскрылась. И Шляпа запела.</p><p>Пусть был ваш путь сюда далёк —</p><p>по озеру, сквозь дождь и мрак, —</p><p>садитесь, слушайте урок,</p><p>что раз в году поёт колпак.</p><p>Я помню четверых. Их нет.</p><p>Их кости — камень, их слова —</p><p>в стенах, в ступенях, в шуме лет.</p><p>Но песня их ещё жива.</p><p>Отважным — Годрика очаг,</p><p>где смех и спор, и в споре — честь.</p><p>А тем, кто строг в своих речах, —</p><p>Ровены башня. Там и есть.</p><p>А Хельга примет всех, кто прям,</p><p>кто держит слово и не лжёт.</p><p>А Салазар — тем, кто упрям</p><p>и знает, чего ждёт и ждёт.</p><p>Но в этот год я петь должна</p><p>не только про очаг и честь.</p><p>Я слышу — в стенах глубина.</p><p>Я слышу — там под камнем есть</p><p>то, что не спит, хоть спит давно,</p><p>и тот, кто знает, как будить.</p><p>Я — только шляпа. Мне дано</p><p>лишь распределять. Не судить.</p><p>Но вот совет вам — от сукна,</p><p>от швов, от тысячи голов:</p><p>когда придёт к вам тишина —</p><p>не верьте ей. Не верьте снов.</p><p>Не верьте слову, что шипит.</p><p>Не верьте тем, кто вам — «ты мой».</p><p>А верьте брату. Он стоит</p><p>не там, где вы. Но он — родной.</p><p>Пусть каждый сядет за свой стол,</p><p>за свой очаг, под свой флажок.</p><p>Но кто бы где бы ни прошёл —</p><p>у всех столов один порог.</p><p>Шляпа замолчала. Прореха у полей закрылась.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — аплодисменты. Сначала неуверенные, редкие. Потом — громче. Шляпа никогда раньше не пела так. Её песни всегда были про факультеты, про четырёх основателей, про то, как хорошо будет каждому за своим столом. Не про камень. Не про то, что не спит.</p><p>Гарри не аплодировал.</p><p>Он смотрел на Шляпу.</p><p>[Песня Распределяющей шляпы (1972). Отклонение от шаблона: значительное.]</p><p>[Ключевые слова: «под камнем», «не спит», «тот, кто знает, как будить», «слово, что шипит», «верьте брату».]</p><p>[Комментарий: Шляпа сделана Годриком Гриффиндором из его собственной шляпы. Она знает замок. Изнутри.]</p><p>[Она что-то почувствовала, Гарри.]</p><p>[Она предупреждает.]</p><p>«В этом году в школе будет интересно».</p><p>Он посмотрел на слизеринский стол.</p><p>Эван Розье сидел в середине. Между двумя пятикурсниками. Аплодировал. Вежливо. Неторопливо. Как аплодируют в опере.</p><p>И улыбался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Эббот, Мэдлин!</p><p>Первой — пухлая светловолосая девочка с косичками. Шляпа думала долго — может быть, полминуты. Потом: «ПУФФЕНДУЙ!» — и пуффендуйский стол взорвался криками, и девочка побежала к нему, спотыкаясь о мантию.</p><p>— Бёрк, Освальд!</p><p>— СЛИЗЕРИН!</p><p>— Блэк, Регулус!</p><p>Тишина.</p><p>Не абсолютная — в Большом зале никогда не бывает абсолютной тишины. Кто-то кашлянул. Где-то звякнула вилка. Но шёпот — тот, который всегда идёт по залу во время Распределения, — смолк. Разом. Все слышали эту фамилию. Все помнили прошлый год. Как на этом же табурете сидел другой Блэк. И как Шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!», и весь зал молчал.</p><p>Все смотрели на гриффиндорский стол. На Сириуса.</p><p>Потом — на маленького мальчика, выходящего из кучки первокурсников.</p><p>Регулус шёл к табурету. Медленно. Ровно. С прямой спиной. С книгой, прижатой к груди. Мокрые чёрные волосы падали ему на глаза — он не убирал их.</p><p>Он сел на табурет.</p><p>Макгонагалл надела ему Шляпу.</p><p>Шляпа была ему велика. Как всем. Она сползла на глаза. На нос. Закрыла половину лица. Из-под полей торчал только подбородок. Бледный. Острый. Неподвижный.</p><p>Шляпа молчала.</p><p>Гарри считал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.</p><p>Сириус сидел рядом с ним. Не дыша. Его пальцы — Гарри видел — вцепились в край стола так, что побелели ногти.</p><p>Сорок секунд.</p><p>Минута.</p><p>Шёпот пошёл по залу. Тихий. Изумлённый. Так долго Шляпа не думала ни над кем. Даже над Сириусом. Сириус просидел на табурете тридцать секунд.</p><p>Полторы минуты.</p><p>— Что она делает? — прошептал Джеймс. — Что она с ним делает?</p><p>— Спорит, — сказал Гарри.</p><p>— С кем?</p><p>— С ним. — Гарри смотрел на табурет. На неподвижный бледный подбородок под полями. — Она хочет одно. А он — другое.</p><p>— Откуда ты…</p><p>— Знаю.</p><p>Он знал. Он сам спорил с этой шляпой. В одиннадцать. «Только не Слизерин, только не Слизерин». И она сказала тогда: «Слизерин поможет тебе на пути к величию, это несомненно». А он упёрся. И она уступила.</p><p>Шляпа всегда уступает. Если очень попросить.</p><p>Две минуты.</p><p>Регулус под Шляпой не шевелился. Только его пальцы — Гарри видел, через весь зал, — на книге, на коричневом кожаном переплёте, медленно сжимались. Сильнее. Сильнее.</p><p>Две минуты пятнадцать секунд.</p><p>— СЛИЗЕРИН!</p><p>Шляпа крикнула это. Громко. Но — как-то… иначе. Не так, как кричала «Гриффиндор» над Сириусом, — торжествующе, раскатисто. Иначе. Устало. Как говорит человек, который долго спорил и в конце концов сдался. Не потому, что его убедили. Потому что он понял: убедить невозможно.</p><p>Слизеринский стол взорвался.</p><p>Аплодисменты. Крики. Стук кубков по столу. Блэк — на своём месте. Блэк — там, где Блэки. Порядок восстановлен. Ошибка прошлого года исправлена.</p><p>Макгонагалл сняла Шляпу.</p><p>Регулус сидел на табурете. Секунду. Его лицо было белым. Совершенно. Как у Петунии на площади. Он смотрел перед собой. Не на слизеринский стол — тот кричал и стучал кубками. Не на учительский. Мимо всех. В никуда.</p><p>Потом встал. Медленно. С книгой.</p><p>И пошёл к слизеринскому столу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри встал.</p><p>Он не думал. Он не решал. Он сделал это год назад — первого сентября семьдесят первого, когда Шляпа крикнула «ГРИФФИНДОР!» над Сириусом, и весь зал замолчал, и никто не хлопал, и Сириус стоял у табурета, белый, растерянный, одиннадцатилетний, — и Гарри встал за гриффиндорским столом и захлопал. Первым. Один. Пока за ним не встали остальные.</p><p>Сейчас он сделал то же самое.</p><p>Он стоял за гриффиндорским столом. И хлопал.</p><p>Слизеринцу.</p><p>Шум за слизеринским столом стих. Не сразу. Кто-то ещё стучал кубком, кто-то ещё кричал, — но постепенно, волной, от края к краю, как стихает море, — слизеринцы оборачивались. Смотрели. На гриффиндорский стол. На мальчика в очках, который стоял и хлопал.</p><p>Весь зал смотрел.</p><p>Гарри хлопал. Ровно. Медленно. Не громко. Глядя на Регулуса.</p><p>Регулус остановился. На полпути к слизеринскому столу. Посреди прохода. Обернулся.</p><p>Посмотрел на Гарри.</p><p>Его лицо — белое, неподвижное — дрогнуло. Едва-едва. Где-то у губ.</p><p>Скамья рядом с Гарри скрипнула.</p><p>Сириус встал.</p><p>Медленно. Тяжело. Как встают старики. Он стоял, вцепившись одной рукой в край стола, — и смотрел на брата. Через весь зал. Его лицо было мокрым. Он, кажется, не замечал.</p><p>И захлопал.</p><p>Громко. Отчаянно. Изо всех сил. Так, как хлопают на квиддичном матче, когда твоя команда забивает. Так, что ладони краснели.</p><p>Регулус смотрел на него.</p><p>Скамья скрипнула снова. Джеймс. Встал. Посмотрел на Сириуса. На Гарри. На маленького слизеринца посреди прохода. Пожал плечами — так, как пожимал плечами весь прошлый год, на каждое «просто знаю», — и захлопал тоже.</p><p>Римус. Встал. Тихо. Хлопал — негромко, ровно, как Гарри.</p><p>Питер — растерянно, оглядываясь, проверяя, можно ли, — встал. Захлопал. Чуть позже остальных.</p><p>Лили.</p><p>Марлин. Мэри — с красными ленточками в косичках. Доркас.</p><p>Пятикурсник, которого Гарри не знал. Ещё один. Ещё. Половина гриффиндорского стола.</p><p>Не все. Нет. Многие сидели. Многие смотрели — с недоумением, с раздражением, с откровенной враждебностью. «Слизеринцу? Блэку? После того, что было в Косом переулке? После масок?»</p><p>Но — половина.</p><p>За слизеринским столом, в дальнем конце, сидел худой бледный мальчик с чёрными волосами. В новой мантии. Он не встал. Он сидел среди своих — среди Мальсибера, Эйвери, среди тех, кто стучал кубками. Но он — Гарри видел — хлопал. Не вставая. Медленно. Негромко. Не поднимая глаз от тарелки.</p><p>Как в июне. На прощальном пиру. Когда кланялся Вейн.</p><p>И рядом с ним — через два места — встал шестикурсник. Высокий, широкоплечий, с серебряным значком старосты на груди. Эдвард Тейлор. Тот, кого нашли в Запретной секции с опустевшей книгой рун. Тот, кто смеялся весной в коридоре.</p><p>Он встал. Один из всего слизеринского стола. И захлопал. Своему. Новому. Как старосте и положено.</p><p>Но смотрел — Гарри видел — не на Регулуса.</p><p>На гриффиндорский стол. На Гарри.</p><p>И кивнул. Один раз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Регулус дошёл до слизеринского стола. Сел. На свободное место — между Тейлором и каким-то пятикурсником.</p><p>Аплодисменты стихли. Неловко. Неровно. Половина зала не понимала, что сейчас произошло. Вторая половина — понимала слишком хорошо.</p><p>Гарри сел.</p><p>Сириус сел. Не сразу. Сначала — постоял ещё секунду. Глядя на брата. Потом рухнул на скамью — так, будто ноги его не держали, — и уронил голову на руки.</p><p>Плечи у него тряслись.</p><p>Джеймс положил руку ему на спину. Не сказал ничего. Просто положил. И держал.</p><p>[Квест (Узловой) «Брат»: обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк — Слизерин (выбор).]</p><p>[Аплодисменты: Гриффиндор (≈50%), Слизерин (С. Снейп, Э. Тейлор).]</p><p>[Узел «Брат»: вес — изменён. Направление: ███.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии ему никто не хлопал, Гарри. Ни один гриффиндорец. Ни Сириус.]</p><p>[Сириус сидел и смотрел в тарелку. Весь вечер.]</p><p>[Регулус это запомнил. На всю жизнь. Это было одно из последних, что он вспомнил в пещере.]</p><p>[…]</p><p>[Здесь — Сириус встал.]</p><p>Гарри прочитал это.</p><p>Посмотрел на слизеринский стол. На маленького мальчика с мокрыми чёрными волосами, сидящего между старостой и чужим пятикурсником.</p><p>Регулус не смотрел на гриффиндорский стол. Он смотрел в свою тарелку. Пустую.</p><p>Но книгу — Гарри видел — он больше не прижимал к груди. Она лежала на столе. Рядом с тарелкой.</p><p>И его пальцы — тонкие, бледные — лежали на обложке. Спокойно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Распределение шло дальше.</p><p>«Селвин, Октавия» — Слизерин. «Дирборн, Эллиот» — Гриффиндор, и Гарри вздрогнул, услышав фамилию, и посмотрел на мальчика — маленького, темноволосого, с серьёзным лицом, очень похожего на того человека с короткой бородкой и с солнцем на кончике палочки, — младший брат? Племянник? — и Система сказала: [Эллиот Дирборн. Брат Карадока Дирборна (младший, разница — 18 лет)]. «Фенвик, Бенджамин» — Пуффендуй. «Хорн, Люси» — Пуффендуй, и пуффендуйский стол взорвался особенно громко, потому что Белинда Хорн, загонщица, вскочила и закричала: «Сестрёнка! Это моя сестрёнка!» «Лавгуд, Ксенофилиус» — Когтевран.</p><p>Гарри поперхнулся тыквенным соком.</p><p>Мальчик был маленьким, тонким, с длинными, почти белыми волосами, падающими до плеч, и с огромными, чуть навыкате, бледно-голубыми глазами, в которых было выражение вежливого, доброжелательного, абсолютного удивления перед всем на свете. Он шёл к когтевранскому столу не прямо, а как-то зигзагом, будто обходил что-то, чего никто, кроме него, не видел. Сел. Повернулся к соседке — старшекурснице — и сказал ей что-то, от чего та посмотрела на него как на сумасшедшего.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Отец Полумны. Одиннадцать лет. Который через двадцать лет будет издавать «Придиру» и искать морщерогих кизляков. Который через двадцать шесть — продаст Гарри Пожирателям смерти. Чтобы вернуть дочь.</p><p>[Ксенофилиус Лавгуд. 11 лет. Когтевран.]</p><p>[Узел «Придира»: вес — средний.]</p><p>[Комментарий: ты не обязан, Гарри.]</p><p>[Я знаю. Я уже говорила. Я буду говорить.]</p><p>— Ты чего? — Джеймс хлопнул его по спине. — Подавился?</p><p>— Сок, — сказал Гарри. — Не в то горло.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор встал, когда последний первокурсник — «Уилкинс, Тобиас», Пуффендуй — сел за стол.</p><p>Зал стих.</p><p>Дамблдор стоял за учительским столом. Высокий. Седобородый. В лиловой мантии с серебряными звёздами — той самой, в которой он шёл через вереск в августе. Свечи над ним горели ровно. Дождь над ним падал и не долетал.</p><p>— Добро пожаловать! — сказал он. — Добро пожаловать — тем, кто здесь впервые. И с возвращением — тем, кто вернулся. — Пауза. Его глаза за очками-полумесяцами обвели зал. — Я знаю, вы голодны. Я тоже голоден. Поэтому я буду краток. — Ещё пауза. — Ну, сравнительно краток.</p><p>Кто-то засмеялся.</p><p>— Во-первых, — сказал Дамблдор. — Запретный лес называется так не потому, что мы любим запрещать. А потому, что в нём живут существа, которые очень не любят, когда к ним приходят без приглашения. — Пауза. — Некоторые из старших студентов, кажется, всё ещё не поняли этого. Я надеюсь, в этом году поймут. Желательно — до, а не после.</p><p>Он посмотрел на гриффиндорский стол. На Джеймса и Сириуса. Мимоходом. Без нажима.</p><p>Джеймс сделал невинное лицо. Сириус — тоже. Одинаково.</p><p>— Во-вторых, — продолжал Дамблдор. — Наш смотритель, мистер Прингл, просил напомнить, что список запрещённых в замке предметов вывешен на двери его кабинета. В этом году к нему добавилось сорок два новых пункта. — Пауза. — Мистер Прингл составлял его всё лето. Я прочитал. Многие пункты меня искренне восхитили. Я не знал, что такое бывает.</p><p>Смех. Громче.</p><p>— В-третьих. — Дамблдор перестал улыбаться. Чуть-чуть. Едва заметно. Но зал почувствовал — и стих. — Многие из вас читали газеты этим летом. Многие из вас знают, что произошло в Косом переулке двадцать шестого августа.</p><p>Тишина. Абсолютная.</p><p>— Одна из наших студенток была там, — сказал Дамблдор. — Со своей семьёй. — Пауза. — Её родителей подняли в воздух. Вниз головой. Над мостовой. Ради забавы. — Ещё пауза. — Потому что они — маглы.</p><p>Гарри видел, как Мэри Макдональд, сидевшая через три места от него, опустила голову. Как Лили взяла её за руку под столом.</p><p>— Я не буду называть её имени, — сказал Дамблдор. — Она не хочет. И это её право. — Пауза. — Но я хочу, чтобы все в этом зале знали одну вещь. Одну. Очень простую.</p><p>Он помолчал. Посмотрел на зал. На все четыре стола. По очереди. Медленно.</p><p>— В этом замке, — сказал он, — никто никогда не спросит вас о вашей крови. — Пауза. — Ни учитель. Ни староста. Ни портрет. Ни привидение. Ни я. — Ещё пауза. — Если кто-нибудь спросит — придите ко мне. В любое время. Днём или ночью. — Он помолчал. — Пароль от моего кабинета в этом году — «лимонная шипучка». Я говорю его вслух. При всех. Чтобы каждый мог прийти.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — за пуффендуйским столом — кто-то захлопал. Белинда Хорн. Загонщица. С инеем на ресницах, которую нашли у теплиц второго ноября. Она хлопала, и на её лице было упрямое, яростное выражение. За ней — её маленькая сестра. Люси. Не понимая, но хлопая.</p><p>За ними — весь пуффендуйский стол.</p><p>Когтевран.</p><p>Гриффиндор.</p><p>Слизерин — нет. Слизерин сидел неподвижно. Кроме двоих. Тейлор — снова. И — Гарри видел — маленький мальчик с мокрыми чёрными волосами, сидевший рядом с ним.</p><p>Регулус хлопал. Тихо. Глядя в стол.</p><p>Розье — через пять мест от него — смотрел на Регулуса. Долго. Спокойно. С вежливым, умеренным, безразличным интересом.</p><p>Как смотрят на лошадь, которую собираются купить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— И последнее, — сказал Дамблдор, когда аплодисменты стихли. — У нас новая преподавательница защиты от тёмных искусств.</p><p>Он повернулся к учительскому столу.</p><p>Ольшанская сидела с краю. Между Флитвиком и Слагхорном. Флитвик — маленький, на стопке подушек — рядом с ней казался совсем крошечным. Слагхорн — огромный, в бархатном жилете цвета бордо, с моржовыми усами — что-то говорил ей, наклоняясь, улыбаясь, явно изо всех сил стараясь произвести впечатление.</p><p>Ольшанская слушала его. Вежливо. Не улыбаясь. С гранёным стаканом в подстаканнике в руке.</p><p>В стакане был чай. Тёмно-красный. Как вишнёвый сок.</p><p>— Профессор Ярослава Ольшанская, — сказал Дамблдор. — Из школы Колдовстворец. Это в России. — Пауза. — В рамках международного обмена. На один год.</p><p>Ольшанская встала.</p><p>Без спешки. Поставила стакан на стол. Оправила плащ — тёмно-серый, перехваченный кожаным поясом. Посмотрела на зал.</p><p>И зал — Гарри почувствовал — притих. Сам. Не потому, что кто-то сказал «тише». Просто — притих. Как притихает лес, когда в нём появляется что-то большое.</p><p>Она поклонилась. Коротко. Не так, как кланяются в Англии — не с прямой спиной, не с наклоном головы. Иначе. Чуть-чуть, от пояса, с рукой, прижатой к груди. По-старинному.</p><p>— Я научу вас не бояться, — сказала она.</p><p>Громко. Отчётливо. С акцентом.</p><p>— Это всё.</p><p>И села. Взяла стакан. Отпила чай.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная. Ошеломлённая.</p><p>Потом — за гриффиндорским столом — Сириус засмеялся. Громко. Хрипло. Сквозь мокрое лицо.</p><p>— Я её люблю, — сказал он. — Я её тоже люблю. Я сегодня всех люблю.</p><p>— Ты уже Флорри любишь, — сказал Джеймс. — И маму.</p><p>— Я многих люблю, Джеймс. У меня большое сердце.</p><p>— У тебя большой рот.</p><p>— Это тоже.</p><p>Кто-то за соседним столом засмеялся. Потом — ещё кто-то. Потом — смеялся весь зал, не понимая, над чем, просто потому, что было смешно. Потому что новая преподавательница сказала «это всё» и села пить чай из стакана. Потому что напряжение — то, что висело над залом с самого начала, с песни Шляпы, с «под камнем есть то, что не спит», с Косого переулка, — вдруг лопнуло. Как мыльный пузырь.</p><p>Дамблдор смотрел на зал. И улыбался.</p><p>— Ну что ж, — сказал он. — Я тоже не скажу лучше. — Пауза. — Ешьте!</p><p>Золотые блюда на столах наполнились. Сами. Мгновенно. Как всегда.</p><p>Ростбиф. Жареная курица. Свиные отбивные. Йоркширский пудинг. Картофель — жареный, варёный, печёный. Сосиски. Горох. Морковь. Подливка.</p><p>Гарри смотрел на йоркширский пудинг.</p><p>«Йоркшир — не Англия», — подумал он. И улыбнулся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Толстый Проповедник проплыл сквозь гриффиндорский стол на середине ужина.</p><p>Он был толстым — как и полагалось по имени, — круглым, в монашеской рясе, подпоясанной верёвкой, с тонзурой на макушке и с добрым, румяным — даже для привидения румяным — лицом. Он был плотным. Жемчужно-серебристым. Светился ровным, мягким светом. Весной — Гарри помнил — он был почти прозрачным. Как след от дыхания на стекле. Голод выпил его почти до дна.</p><p>Сейчас — нет.</p><p>Он проплывал мимо Гарри и вдруг остановился. Прямо над блюдом с горохом. Его серебристая ряса свисала в подливку.</p><p>— Ах, — сказал он. — Ах. Это вы. Мальчик. Певерелл.</p><p>— Добрый вечер, — сказал Гарри.</p><p>— Добрый, добрый. — Толстый Проповедник сложил полупрозрачные руки на животе. Улыбнулся. — Я хотел вас найти. Ещё весной. Но вы были в больничном крыле. А мадам Помфри не пускает привидений в больничное крыло. Говорит — пугаем пациентов. — Он вздохнул. — Как будто я когда-нибудь кого-нибудь пугал. Я монах. Я триста лет никого не пугаю.</p><p>— Вы хотели меня найти?</p><p>— Хотел. — Проповедник наклонился. Ближе. Его лицо оказалось совсем рядом — серебристое, доброе, с морщинками у глаз. — Чтобы сказать спасибо. — Пауза. — Я чувствую холод, мальчик. Снова. Как при жизни. — Ещё пауза. — Весной я не чувствовал. Ничего. Я плыл сквозь стены и ничего не чувствовал. Ни холода камня. Ни тепла каминов. Как будто меня уже почти не было. — Он помолчал. — А теперь — чувствую. Камень — холодный. Камин — тёплый. Свечи — пахнут воском. — Он улыбнулся. — Я и забыл, как пахнут свечи.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Это не я, — сказал он. — Это…</p><p>— Это вы, — сказал Толстый Проповедник. Мягко. — Серая Дама сказала. Она теперь разговаривает. Со всеми. Представляете? Тысячу лет молчала — а теперь разговаривает. Вчера за ужином она мне рассказала анекдот. — Пауза. — Он был очень плохой. Но она смеялась.</p><p>Он выпрямился. Поплыл дальше. Сквозь Сириуса — Сириус передёрнулся и выругался, — сквозь стол, сквозь стену.</p><p>На полпути обернулся.</p><p>— Если вам когда-нибудь понадобится помощь, мальчик, — сказал он. — Любая. — Пауза. — Я триста лет в этом замке. Я знаю каждый коридор. Каждую трубу.</p><p>И исчез в стене.</p><p>[Толстый Проповедник. Привидение (Пуффендуй). Насыщенность: 88%.]</p><p>[Отношение к тебе: благодарность.]</p><p>[Комментарий: он сказал «каждую трубу», Гарри.]</p><p>[Наверное, просто к слову.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он нашёл Регулуса после пира.</p><p>Не нашёл — подождал. У лестницы в подземелья. В нише за статуей какого-то средневекового волшебника с длинной бородой и с котлом в руках — статуя стояла здесь, наверное, лет пятьсот, и котёл у неё был отбит наполовину. Слизеринцы шли мимо. Строем. Впереди — старосты. За ними — первокурсники. Мокрые, сонные, сытые, растерянные.</p><p>Гарри стоял в нише. Ждал.</p><p>Регулус шёл в конце. С книгой. Рядом с Тейлором.</p><p>Тейлор увидел Гарри первым. Не удивился. Как будто ждал. Он остановился. Тронул Регулуса за плечо.</p><p>— Блэк, — сказал он. Тихо. — Две минуты. Не больше. Я подожду у поворота.</p><p>Регулус посмотрел на него. Потом — на нишу. На Гарри.</p><p>Тейлор отошёл. На десять шагов. К повороту коридора. Встал там — спиной к ним, лицом к лестнице. Как часовой.</p><p>Регулус подошёл.</p><p>Остановился в шаге. Посмотрел на Гарри снизу вверх — он был ниже на полголовы. Огромные серые глаза на бледном лице. Мокрые чёрные волосы. Книга у груди.</p><p>— Певерелл, — сказал он.</p><p>— Регулус.</p><p>Тишина.</p><p>— Я сделал, как решил, — сказал Регулус. Ровно. Тихо. — Я её попросил. Шляпу. Она хотела… — Он запнулся. — Она хотела другое. Она сказала, что я… что мне было бы лучше в… — Он не договорил. — Я сказал — нет. Я сказал — Слизерин. Она спорила. Две минуты. Она сказала: «Ты выбираешь не для себя». — Пауза. — Я сказал: «Я знаю».</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри. — Ты хорошо решил.</p><p>Регулус посмотрел на него. С подозрением.</p><p>— Ты гриффиндорец, — сказал он. — Гриффиндорцы не говорят, что Слизерин — это хорошо.</p><p>— Я не сказал, что Слизерин — это хорошо, — сказал Гарри. — Я сказал, что ты хорошо решил. — Пауза. — Ты решил сам. Ты знал, зачем. Ты не испугался. — Ещё пауза. — Это хорошо. Где бы ты ни сидел.</p><p>Регулус молчал.</p><p>— Мама не будет плакать, — сказал он наконец. Тихо. Как будто проверяя, как это звучит вслух.</p><p>— Не будет, — согласился Гарри. — А ты?</p><p>Регулус застыл.</p><p>Его лицо — бледное, неподвижное, слишком взрослое для одиннадцати лет — вдруг дрогнуло. Всё. Как у Петунии. Как у Сириуса на крыше. Как дрожит отражение в воде, когда бросаешь камень.</p><p>— Сириус хлопал, — сказал он. Шёпотом. Не ответив на вопрос.</p><p>— Хлопал.</p><p>— Он встал. — Регулус смотрел на Гарри. Его глаза блестели. — Он встал и хлопал. Мне. В Слизерин. При всех. — Пауза. — Мама узнает. Ей напишут. Сегодня же. Ему попадёт. Ему так попадёт… — Его голос сорвался. — Зачем он встал? Зачем? Он же знает. Он же знает, что ему будет.</p><p>— Потому что ты его брат, — сказал Гарри. — Неважно, где ты сидишь.</p><p>Регулус смотрел на него.</p><p>Долго.</p><p>Потом — быстро, резко, будто стыдясь — вытер глаза рукавом мантии. Новой. С зелёной подкладкой.</p><p>— Ты первый встал, — сказал он. — Я видел. Ты встал первый. А он — за тобой.</p><p>— Он бы встал и без меня.</p><p>— Нет. — Регулус покачал головой. — Нет. Не встал бы. — Пауза. — Он бы сидел и смотрел в тарелку. Весь вечер. Я знаю его. — Ещё пауза. — Я бы тоже смотрел в тарелку. Если бы он сел в Слизерин, а я — в Гриффиндор. — Он помолчал. — Мы Блэки. Мы смотрим в тарелку.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Время, Блэк, — сказал Тейлор от поворота. Не оборачиваясь.</p><p>Регулус вздрогнул. Посмотрел на Тейлора. Потом снова на Гарри. Быстро. Торопливо.</p><p>— Библиотека, — сказал он. Шёпотом. — Секция «Игры и развлечения». Вторая полка у окна. «Шахматные этюды». Второй экземпляр — у них два, один новый, один старый, — бери старый. — Пауза. — Этюд номер сорок семь. Каждую пятницу. Ответ — в номере сорок восемь.</p><p>— Понял.</p><p>— Не пиши ничего, кроме хода. Никогда. Даже там. — Ещё пауза. — Розье берёт книги из этой секции. Я видел. В прошлом году. Он брал «Историю древних родов».</p><p>Гарри замер.</p><p>— Розье?</p><p>— Он плохо играет в шахматы, — сказал Регулус. — Но он много читает. — Пауза. — И он смотрел на меня сегодня. Весь ужин. Когда я хлопал Дамблдору. — Он помолчал. — Он смотрел, как мама смотрит на новые портьеры. Как будто прикидывает, подойдут ли.</p><p>Он развернулся. Пошёл к Тейлору. Быстро. Не оглядываясь.</p><p>У поворота остановился. Обернулся.</p><p>И подмигнул.</p><p>Правым глазом. Быстро. Едва заметно. Как на платформе в июне.</p><p>И исчез за поворотом вместе с Тейлором.</p><p>[Квест «Брат»: обновлён.]</p><p>[Канал связи: «Шахматные этюды» (старый экземпляр), этюды №47/№48, пятница.]</p><p>[Регулус Блэк. Отношение к тебе: интерес → доверие (осторожное).]</p><p>[Эван Розье: «смотрел на Регулуса весь ужин». Интерес к Регулусу: ███.]</p><p>[Комментарий: он заметил это, Гарри. Одиннадцать лет. Первый вечер. Заметил, кто на него смотрит, и как, и почему.]</p><p>[Он — Блэк. Он вырос в доме, где все смотрят на всех.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тейлор вернулся через пять минут.</p><p>Один. Без Регулуса. Он, видимо, отвёл первокурсников в гостиную и пришёл обратно. Гарри всё ещё стоял в нише. Ждал. Он знал, что Тейлор вернётся.</p><p>Тейлор остановился у статуи. Прислонился плечом к постаменту. Высокий. Широкоплечий. Шестнадцатилетний. С серебряным значком старосты на груди. С тёмными волосами, коротко стриженными. С лицом — квадратным, спокойным, немного усталым.</p><p>— Певерелл, — сказал он.</p><p>— Тейлор.</p><p>Пауза.</p><p>— Я не поблагодарил тебя весной, — сказал Тейлор. — За… — Он не договорил. Пожал плечами. — Ты знаешь, за что. Я был в Запретной секции. С книгой рун. Она… оно… — Он снова не договорил. — Мне потом сказали, что если бы ты не закрыл ту дверь — я бы не проснулся. Никогда. Как те, первые. Как мышь в подземелье.</p><p>— Это не я закрыл, — сказал Гарри. — Нас было много.</p><p>— Ты первый пошёл, — сказал Тейлор. — Мне говорили. — Пауза. — Слизеринцы не любят быть в долгу. Ты знаешь. Нас этому учат с детства. Долг — это цепь. Его надо отдать как можно скорее. Чтобы цепь не тянула.</p><p>— Ты ничего мне не должен.</p><p>— Должен. — Тейлор посмотрел на него. Спокойно. — Поэтому я тебе скажу одну вещь. Одну. И мы будем в расчёте.</p><p>Гарри ждал.</p><p>— Розье, — сказал Тейлор. Тихо. — Эван Розье. Четвёртый курс. — Пауза. — Он в этом году странный.</p><p>— Странный?</p><p>— У него в сундуке что-то есть. — Тейлор понизил голос ещё. — Я староста. Я делаю обход спален. Раз в неделю. Проверяю, всё ли в порядке. Никаких тёмных артефактов, никакой контрабанды, никаких… ну, ты понимаешь. — Пауза. — Сегодня я заходил к четверокурсникам. Помочь с вещами. Розье сидел на кровати. На сундуке. Буквально — сидел на крышке. И когда я подошёл — он не встал. Он улыбнулся и сказал: «Всё в порядке, Тейлор. Ничего интересного». — Ещё пауза. — На сундуке — три запирающих чары. Я проверил. Палочкой. Пока он смотрел в другую сторону. Три. На школьном сундуке. — Тейлор помолчал. — И ещё. Когда я стоял рядом. С сундуком. — Он запнулся. — Было холодно.</p><p>Гарри перестал дышать.</p><p>— Холодно?</p><p>— Холодно. — Тейлор смотрел на него. И Гарри видел в его глазах — в спокойных, тёмных, шестнадцатилетних глазах — что-то, чего там не было минуту назад. Страх. Давний. Весенний. — Как весной, Певерелл. В Запретной секции. Перед тем, как… — Пауза. — Не так сильно. Совсем чуть-чуть. Как сквозняк. — Ещё пауза. — Но я помню этот холод. Я его никогда не забуду.</p><p>Тишина.</p><p>Где-то вдалеке, в глубине подземелий, капала вода. Медленно. Ровно. Кап. Кап. Кап.</p><p>— Спасибо, Тейлор, — сказал Гарри.</p><p>— Мы в расчёте, — сказал Тейлор.</p><p>— Мы в расчёте.</p><p>Тейлор кивнул. Оттолкнулся от постамента. Пошёл к повороту. На полпути остановился.</p><p>— Я присмотрю за мелким, — сказал он. Не оборачиваясь. — За Блэком. — Пауза. — Не потому, что должен. Потому что он хлопал Дамблдору. Мне понравилось. — Ещё пауза. — В Слизерине давно никто не хлопал Дамблдору. С тех пор, как я поступил. Шесть лет. — Он помолчал. — Он первый.</p><p>И ушёл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри стоял в нише за статуей волшебника с отбитым котлом.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Эдвард Тейлор: «холодно» у сундука Э. Розье. «Как весной».]</p><p>[Корреляция: слабый «сквозняк» в поезде (11:00–16:00, источник — хвост поезда/багаж).]</p><p>[Корреляция: Э. Розье стоял у двери купе в 16:00. Смотрел на ███.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Это не эхо.]</p><p>[Я ошиблась. Прости. Это не эхо от Косого переулка.]</p><p>[В замке что-то есть. Что-то, что пахнет так же, как он. Как карниз. Как диадема в ячейке.]</p><p>[Что-то его.]</p><p>Гарри стоял в темноте.</p><p>Он думал. Быстро. Как думал на допросах.</p><p>Что-то его. В сундуке Эвана Розье. Под тремя запирающими чарами. Холодное. Как весной. Как сквозняк.</p><p>Кольцо — в развалинах. Под половицей. Под проклятием. Он не стал бы отдавать кольцо. Кольцо — его семья. Его кровь. Мраксы. Он носил его, пока не спрятал. Он не отдал бы его мальчику.</p><p>Медальон — в пещере. Под водой. Под мёртвыми. Слишком хорошо спрятан. Слишком много труда. Он не стал бы его доставать.</p><p>Чаша — в надёжном месте. В очень надёжном. Где — Гарри не знал. Ещё не у Беллатрисы — Беллатрисе двадцать один, она ещё не замужем за Лестрейнджем, у неё ещё нет сейфа. Где-то ещё. Где-то в другом месте.</p><p>Диадема — у него. В ячейке. В Изнанке.</p><p>Остаётся одно.</p><p>«Дневник. Где сейчас? У Риддла? У Малфоя? Не знаю».</p><p>Он писал это год назад. В «Дырявом котле». Ночью. В первом списке целей.</p><p>«В этом году в школе будет интересно».</p><p>«Под камнем есть то, что не спит, и тот, кто знает, как будить».</p><p>[Гипотеза: в сундуке Э. Розье — дневник Т. М. Риддла (крестраж).]</p><p>[Вероятность: 71%.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии дневник был у Малфоев. Люциус подбросил его Джинни Уизли в девяносто втором. В котёл. В «Флориш и Блоттс».]</p><p>[Здесь — Абраксас не пишет с июня. Люциус окончил школу.]</p><p>[Розье.]</p><p>«Почему Розье? — подумал Гарри. — Почему не Люциус? Почему не Абраксас?»</p><p>Пауза.</p><p>[Потому что Абраксасу ты сказал: «Он полукровка».]</p><p>[Абраксас испугался. Абраксас не пишет. Абраксас — ненадёжен.]</p><p>[А Розье — надёжен. Розье — умеет ждать.]</p><p>Гарри стоял в темноте ещё минуту.</p><p>Потом вышел из ниши. И пошёл вверх по лестнице. Из подземелий. В гриффиндорскую башню. Медленно. Ровно. Не оглядываясь.</p><p>Он думал о сундуке. О трёх запирающих чарах. О том, что дневник нельзя просто забрать — его нельзя трогать, его нельзя открывать, в него нельзя писать. О том, что Розье будет сидеть на этом сундуке день и ночь, как сидел сегодня. О том, что у него есть нож Ориона Блэка, который открывает любой замок, и Мантия, которая лежит у Джеймса в сундуке, и Видение, которое показывает дыры в мире.</p><p>И о том, что Розье умеет ждать.</p><p>«Ничего, — подумал он. — Я тоже умею».</p><p>Он не знал, что ошибается.</p><p>Не в том, что умеет ждать. В том, где искать.</p><p>[Журнал. Цель 2: «Крестражи».]</p><p>[Добавлено: «Дневник — в замке (71%). Сундук Э. Розье. Три запирающих чары».]</p><p>[Задача: подтвердить. Не трогать. Не открывать. Не писать.]</p><p>[Комментарий: не трогать, Гарри.]</p><p>[Ты помнишь, что случилось с Джинни.]</p><p>Он помнил.</p><p>Он помнил её лицо. Белое. Неподвижное. На каменном полу Тайной комнаты. Одиннадцатилетнее. И её губы, синие от холода. И чёрную тетрадку рядом с ней, раскрытую, — и Тома Риддла, шестнадцатилетнего, красивого, улыбающегося, стоящего над ней. С палочкой Гарри в руке.</p><p>«Она писала мне целый год, Гарри. Она рассказывала мне всё. Все свои маленькие тревоги и печали».</p><p>Он поднимался по лестнице в гриффиндорскую башню. Мимо портретов, которые спали. Мимо доспехов, которые скрипели. Мимо гобелена с Варнавой Вздрюченным, которого тролли учили балету.</p><p>И думал о том, кто будет писать дневнику в этот раз.</p><p>Если Розье решит подбросить его.</p><p>Кому.</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Узел «Хвост»: данные — всё ещё размыты.]</p><p>[Я не знаю, почему пишу это сейчас.]</p><p>[Просто — пишу.]</p></section><section><title><p>Глава 9. Бой — не дуэль</p></title><p>Самовар стоял в углу кабинета защиты от тёмных искусств, и от него шёл пар.</p><p>Он был огромным. Медным. Начищенным до такого блеска, что в его пузатом боку отражался весь кабинет — искажённый, растянутый, как в кривом зеркале на ярмарке. С краником в форме головы какой-то птицы — с клювом, с хохолком. С ручками по бокам — витыми, медными, позеленевшими в изгибах. С трубой сверху, на которой стоял маленький фарфоровый чайник, расписанный синими цветами. Самовар гудел. Тихо, низко, ровно, как гудит большой спящий зверь. И от него пахло — дымком, углём, сосновыми шишками.</p><p>Второкурсники Гриффиндора и Слизерина стояли в дверях и смотрели.</p><p>— Что это? — прошептал Джеймс.</p><p>— Не знаю, — прошептал Сириус. — Может, тёмный артефакт? Для урока?</p><p>— Это чайник, — сказал Северус. Сзади. Сухо. — Русский. Называется «самовар». Внутри — труба, в трубе — угли. Вода греется вокруг трубы. — Пауза. — Я читал.</p><p>Джеймс и Сириус обернулись. Посмотрели на него. Одинаково.</p><p>— Ты читал про чайники? — спросил Сириус.</p><p>— Я читаю про всё, Блэк, — сказал Северус. — В отличие от некоторых.</p><p>И прошёл мимо них в кабинет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кабинет было не узнать.</p><p>Гарри помнил его по прошлому году. Помнил каким он был при Вейне: аккуратные ряды парт, доска, учительский стол на возвышении, полки с банками, в которых плавали заспиртованные тёмные твари, — и меловой круг посередине. Вейн нарисовал его в октябре. Для практики. Чтобы падать. И с тех пор его никто не стирал.</p><p>Парт не было.</p><p>Их сдвинули к стенам. Поставили одну на другую — штабелями, по три, по четыре, — так, что вдоль стен получилось что-то вроде скамей в несколько ярусов. Как в цирке. Как в анатомическом театре. Учительского стола тоже не было. Только маленький столик в углу, у самовара, — круглый, деревянный, со скатертью в красных петухах. На столике — гранёный стакан в подстаканнике. И сахарница. И вазочка с чем-то тёмным, блестящим, похожим на варенье.</p><p>Банки с тварями исчезли. Вместо них на полках стояли… Гарри не сразу понял. Ветки. Пучки веток — сухих, с жёлтыми и бурыми листьями, перевязанных красной ниткой. Берёза. Гарри узнал по коре — белой, с чёрными пятнами. Рябина — с гроздьями ярко-красных ягод. Что-то ещё — серо-зелёное, пахучее, похожее на полынь. И связки чеснока. Длинные, плетёные, как косы. На каждой полке. Над каждым окном. Над дверью.</p><p>А посередине, на каменном полу, был круг.</p><p>Меловой. Неровный. Чуть стёртый с одного края — там, где по нему весь прошлый год падали и вставали.</p><p>Круг Вейна.</p><p>Его не стёрли.</p><p>Гарри стоял в дверях и смотрел на этот круг. И у него что-то сжалось в груди.</p><p>[Кабинет ЗОТИ: перепланирован.]</p><p>[Меловой круг (С. Вейн, октябрь 1971 г.): сохранён.]</p><p>[Обнаружено: обереги (растительные, славянская традиция). Берёза, рябина, полынь, чеснок. Эффективность против нежити и тёмных духов: ███ (не классифицируется).]</p><p>[Комментарий: она оставила круг, Гарри.]</p><p>— Петух, — сказал Сириус.</p><p>Все обернулись.</p><p>Сириус стоял у окна. И смотрел на подоконник.</p><p>На подоконнике стояла клетка. Большая, плетёная, из ивовых прутьев. А в клетке сидел петух.</p><p>Огромный. Рыжий. Огненно-рыжий — с медным, с золотым, с бронзовым отливом, так, что в солнечном свете из окна он казался горящим. С пышным, тёмно-зелёным, переливающимся хвостом. С алым гребнем — высоким, зубчатым, как корона. С жёлтыми, когтистыми, шпористыми лапами. И с глазом — круглым, оранжевым, яростным, — которым он смотрел на Сириуса так, как смотрят на личного врага.</p><p>— Это петух, — повторил Сириус. — В кабинете. В клетке. На подоконнике.</p><p>Петух открыл клюв.</p><p>И закричал.</p><p>Это было… Гарри потом долго пытался подобрать слово. Не «кукарекнул». Кукарекают обычные петухи — на фермах, в деревнях, по утрам. Этот — закричал. Громко. Пронзительно. Яростно. Так, что задрожали стёкла в окне, и пучки берёзовых веток на полках закачались, и Сириус отпрыгнул от подоконника на три фута, и Питер у двери зажал уши, а Мальсибер выронил сумку.</p><p>Крик длился секунды три. Потом оборвался.</p><p>Петух закрыл клюв. Посмотрел на Сириуса одним оранжевым глазом. С удовлетворением.</p><p>И отвернулся к окну.</p><p>Тишина.</p><p>— Пётр Петрович не любит, когда о нём говорят в третьем лице, — сказал голос от двери. Низкий. С акцентом. — Он считает это неуважением.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская вошла в кабинет.</p><p>В тёмно-сером — не плаще, а чём-то вроде длинного жакета с высоким воротником, перехваченного тем же широким кожаным поясом. В тёмных брюках. В сапогах — высоких, мягких, без каблуков. Коротко стриженные волосы с проседью. Широкое скуластое лицо. Серо-зелёные глаза.</p><p>Она прошла через кабинет. Мимо них. Мимо круга. К столику у самовара. Повернула медный краник — головку птицы — и подставила стакан. Тонкая струйка кипятка с шипением ударила в стекло. Пар поднялся. Она плеснула туда тёмного, почти чёрного, из фарфорового чайника на трубе самовара. Положила ложку варенья из вазочки. Помешала.</p><p>Обернулась.</p><p>Посмотрела на них. На всех — двадцать человек, десять гриффиндорцев и десять слизеринцев, — сгрудившихся у дверей, как первокурсники в Большом зале.</p><p>— Почему вы стоите в дверях? — спросила она.</p><p>— Мы… — начал Джеймс. — Мы не знали, где садиться, профессор.</p><p>— Нигде, — сказала Ольшанская. — Садиться — нигде. — Она отпила чай. — Кто будет сидеть — будет сидеть на скамьях. — Она кивнула на парты, поставленные штабелями вдоль стен. — А вы будете стоять. Здесь. — Она показала стаканом на круг. — В круге.</p><p>— Весь урок? — спросил Сириус. С ужасом.</p><p>— Весь урок, мистер Блэк. — Ольшанская посмотрела на него поверх стакана. — В бою не сидят.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они встали в круг.</p><p>Двадцать человек. Тесно. Плечом к плечу. Гриффиндорцы — с одной стороны, слизеринцы — с другой, как будто посередине круга проходила невидимая граница. Северус — на самом краю слизеринской половины. Рядом с ним — пустое место. Потом Мальсибер. Потом Эйвери.</p><p>Ольшанская стояла снаружи. У самовара. Со стаканом.</p><p>— Кто умеет дуэль? — спросила она.</p><p>Тишина. Потом — две руки. Одновременно.</p><p>Джеймс и Сириус.</p><p>— Конечно, — сказала Ольшанская. Без удивления. — Поттер и Блэк. Мне говорили. — Пауза. — Мне про вас много говорили. Профессор Макгонагалл — особенно. Она говорила полчаса. Я не всё поняла. Её акцент сложнее моего.</p><p>Кто-то засмеялся. Мэри Макдональд.</p><p>— Выходите, — сказала Ольшанская. — В середину. Оба. Покажите мне дуэль.</p><p>Джеймс и Сириус вышли. Встали друг напротив друга. В центре круга. Расстояние — шагов десять. Остальные отодвинулись к краям.</p><p>Посмотрели друг на друга. Ухмыльнулись. Одинаково.</p><p>— По правилам? — спросил Джеймс. Ольшанскую. — Как профессор Флитвик учил? С поклоном?</p><p>— Как хотите, мистер Поттер, — сказала Ольшанская. — Это ваша дуэль. Не моя.</p><p>Джеймс и Сириус подняли палочки. Вертикально. Перед лицом. Салют. Как учил Флитвик на первом курсе, на единственном уроке дуэли, который был в программе.</p><p>И поклонились. Друг другу. С прямой спиной. С наклоном головы.</p><p>— Экспеллиармус, — сказала Ольшанская.</p><p>Негромко. Почти лениво. Не поднимая палочки — у неё и не было палочки в руке, обе руки были заняты: в одной стакан, в другой ничего. Она просто чуть повела свободной рукой. Левой. Со шрамом поперёк ладони. Как будто стряхивала с пальцев капли воды.</p><p>Две палочки — Джеймса и Сириуса — вылетели у них из рук.</p><p>Одновременно. Во время поклона. Пока их головы были опущены.</p><p>Взлетели. Описали в воздухе две дуги — ровные, симметричные, как две половины радуги. И упали — обе — ей в ладонь. В левую. Одна за другой. Тук. Тук.</p><p>Ольшанская посмотрела на них. На две палочки в своей руке. Потом — на Джеймса и Сириуса. Всё ещё согнутых в поклоне. С пустыми руками. С открытыми ртами.</p><p>Отпила чай.</p><p>— В бою, — сказала она, — не кланяются.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная. Двадцать человек в круге не дышали.</p><p>[Обнаружено: беспалочковый Экспеллиармус (двойной). Невербальный. Без жеста (почти).]</p><p>[Сравнение: Дамблдор — может. Волдеморт — может. Ты (в 2050-х) — мог. Флитвик — может (с трудом).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она очень сильная.]</p><p>[Очень.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она отдала им палочки. Не бросила — подошла, протянула. Рукоятями вперёд. Джеймсу — правой рукой, Сириусу — левой.</p><p>— Дуэль, — сказала она, возвращаясь к самовару, — это красиво. Я люблю дуэль. Я была чемпионом. Три раза. — Пауза. — В дуэли есть правила. Есть судья. Есть поклон. Есть «начали». Есть «стоп». — Ещё пауза. — Если вы упали — судья говорит «стоп». Если вы ранены — судья говорит «стоп». Если у вас кончились силы — вы поднимаете руку, и судья говорит «стоп».</p><p>Она поставила стакан на столик. Повернулась к ним.</p><p>— В бою, — сказала она, — нет судьи.</p><p>Пауза.</p><p>— Никто не скажет «начали». Никто не скажет «стоп». Никто не будет ждать, пока вы поклонитесь. — Она смотрела на них. На всех. По очереди. — Вы поклонитесь — вас убьют. Вы упадёте — вас добьют. Вы поднимете руку — вам её отрежут.</p><p>Мальсибер в слизеринской половине побледнел.</p><p>— Летом, — сказала Ольшанская, — в Косом переулке, люди в масках напали на маглов. Вы читали. — Пауза. — Никто не кланялся. Никто не говорил «начали». Человек в маске поднял палочку — и всё. — Она помолчала. — Я разговаривала с аврором Грюмом. На прошлой неделе. Он сказал: «Мальчик у фонтана не кланялся. Поэтому он жив».</p><p>Гарри почувствовал, как на него смотрят. Джеймс. Сириус. Римус. Лили. Северус — через весь круг.</p><p>Ольшанская на него не посмотрела.</p><p>— Я научу вас не дуэли, — сказала она. — Дуэли вас научит профессор Флитвик. В клубе. С октября. Он прекрасный дуэлянт. Лучший в Европе в своё время. Я видела его бой в пятьдесят третьем. В Праге. Я проиграла ему. — Пауза. — Дважды.</p><p>— Вы проиграли Флитвику? — вырвалось у Джеймса.</p><p>— Я проиграла Флитвику, — сказала Ольшанская. Спокойно. — В дуэли. По правилам. С поклоном. — Пауза. — В бою я бы его убила.</p><p>Тишина.</p><p>— Он это знает, — добавила она. — Он мне это сказал. После второго поединка. Он сказал: «Мадемуазель, на дуэльной площадке вы — хорошая. Вне её — вы страшная». — Она отпила чай. — Мы подружились.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Три вопроса, — сказала она. — В бою. Всегда. Каждую секунду.</p><p>Она подняла руку. Левую. Загнула палец.</p><p>— Где я стою.</p><p>Второй палец.</p><p>— Что у меня за спиной.</p><p>Третий.</p><p>— Сколько у меня осталось.</p><p>Она опустила руку.</p><p>— Не «как его ударить». Не «какое заклинание». Не «я сильнее или он». — Пауза. — Это всё потом. Сначала — три вопроса. Где я. Что сзади. Сколько осталось. — Ещё пауза. — Кто знает ответы — живёт. Кто не знает — нет.</p><p>Гарри стоял в круге и смотрел на неё.</p><p>«Где я стою. Что у меня за спиной. Сколько у меня осталось».</p><p>Он знал эти вопросы. Знал всю жизнь. Не словами — телом. Грюм учил другими словами: «Постоянная бдительность». Вейн — третьими: «Встать — это главное». А сам Гарри, когда учил потом студентов, тридцать лет, — говорил четвёртыми: «Посмотри назад. Перед тем, как смотреть вперёд, — посмотри назад. Там может быть кто-то, кого ты защищаешь».</p><p>Те же три вопроса. Просто — другими словами.</p><p>[Методика Я. Ольшанской: «три вопроса».]</p><p>[Совпадение с методикой пользователя (2020–2050 гг.): 84%.]</p><p>[Комментарий: ты учил так же, Гарри. Почти слово в слово.]</p><p>[Только ты говорил «посмотри назад» первым. Она — вторым.]</p><p>[Интересно, кто прав.]</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала Ольшанская.</p><p>Гарри вздрогнул.</p><p>Она смотрела на него. Впервые за весь урок.</p><p>— Где вы стоите?</p><p>— В круге, профессор, — сказал Гарри. — У восточного края. На стыке. Между Гриффиндором и Слизерином. — Пауза. — Слева — Римус Люпин. Справа — пустое место. Потом — Северус Снейп.</p><p>— Что у вас за спиной?</p><p>— Окно. — Гарри не обернулся. — Подоконник. Клетка. Пётр Петрович. — Пауза. — Если в меня ударят — и я уклонюсь, — заклинание попадёт в окно. Или в петуха.</p><p>— И?</p><p>— И я не уклонюсь, — сказал Гарри. — Поставлю щит. Под углом. Вниз. В пол.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Сколько у вас осталось? — спросила она.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Много, профессор, — сказал он. — Сейчас — много.</p><p>— Сколько?</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: проверка…]</p><p>— Достаточно, — сказал Гарри.</p><p>[Проверка пройдена.]</p><p>[Уровень 1 → 2.]</p><p>[Комментарий: наконец-то.]</p><p>Ольшанская смотрела на него ещё секунду. Потом — едва заметно — уголок её рта дрогнул.</p><p>— Достаточно, — повторила она. — Хорошо. — Пауза. — Это правильный ответ, мистер Певерелл. Почти. — Ещё пауза. — Правильный ответ — «не знаю, но мне хватит». Никто не знает, сколько у него осталось. Никто. — Она отвернулась. К остальным. — Кроме тех, кто врёт.</p><p>Гарри стоял у восточного края круга.</p><p>«Никто не знает, сколько у него осталось».</p><p>[Ядро: 32. Доступно: 30.]</p><p>[Комментарий: ты знаешь.]</p><p>[Она этого не знает.]</p><p>[Пока.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она учила их стоять.</p><p>Это было первое, что она делала. Весь первый урок. Целый час.</p><p>Не заклинания. Не щиты. Не палочки. Стойку.</p><p>— Ноги, — говорила она, обходя круг. — На ширине плеч. Нет, мистер Эйвери, плеч, а не ушей. — Пауза. — Колени — мягкие. Не прямые. Прямые колени — это мёртвые колени. Из прямых коленей нельзя ни прыгнуть, ни упасть. — Она остановилась перед Питером. Посмотрела на его колени. Ничего не сказала. Пошла дальше. — Вес — на передней части стопы. Не на пятках. На пятках стоят солдаты на параде. Солдаты на параде — хорошая мишень.</p><p>Она остановилась перед Лили.</p><p>— Рука с палочкой, — сказала она. — Близко. К телу. Не вытянутая. — Она взяла Лили за запястье. Мягко. Согнула ей руку в локте. Притянула к груди. — Вот так. Вытянутая рука — это рука, которую можно выбить. Или отрезать. — Пауза. — Близкая рука — это рука, которая может ударить в любую сторону. Быстро.</p><p>— А вторая рука? — спросила Лили.</p><p>Ольшанская посмотрела на неё. С одобрением.</p><p>— Хороший вопрос, мисс Эванс. — Она подняла свою левую руку. Со шрамом. — Вторая рука — тоже оружие. — Пауза. — В Англии вторую руку держат за спиной. Как официанты. Красиво. Правильно. — Ещё пауза. — Глупо.</p><p>Она повернулась к кругу. Подняла левую руку. Ладонью вперёд.</p><p>— Вторая рука — это щит, — сказала она. — Если у вас нет времени на заклинание. Если палочку выбили. Если вы устали. — Пауза. — Вторая рука может поймать. Может оттолкнуть. Может закрыть глаза. — Она посмотрела на Гарри. Мимоходом. — Может сжать то, что вам дорого. Чтобы не уронить.</p><p>Гарри вспомнил Эйлин Принц. С пуговицей в кулаке.</p><p>Северуса — с шоколадной лягушкой.</p><p>Римуса — с «Алёнкой».</p><p>— А ещё, — сказала Ольшанская, — вторая рука нужна для «чура».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Чур, — повторил Сириус. — Что такое «чур»?</p><p>— Слово, — сказала Ольшанская.</p><p>— Заклинание?</p><p>— Нет. — Она покачала головой. — Слово. Старое. Очень старое. Старше заклинаний. Старше палочек. — Пауза. — Когда ещё не было палочек — у нас, в лесах, за Уралом, на Севере, — люди защищались словами. Не латынью. Своими словами. Тем языком, которым говорили с детьми. С матерью. С огнём в очаге.</p><p>Она отошла к самовару. Взяла стакан. Отпила.</p><p>— «Чур» — это граница, — сказала она. — Это значит: «здесь — моё. Там — чужое. Чужое — не входи». — Пауза. — Как черта, которую рисуешь палкой на земле вокруг себя. Как порог. Как круг. — Она посмотрела на меловой круг под их ногами. — Как этот.</p><p>— И это работает? — спросил Джеймс. Скептически. — Просто слово?</p><p>Ольшанская поставила стакан.</p><p>— Мистер Поттер, — сказала она. — Ударьте меня.</p><p>Джеймс моргнул.</p><p>— Что?</p><p>— Ударьте меня. — Ольшанская вышла в центр круга. Встала. Опустила руки. Обе. Пустые. Без палочки. — Заклинанием. Любым. Которое знаете. — Пауза. — Только не смертельным, пожалуйста. Я ещё не допила чай.</p><p>Джеймс посмотрел на Сириуса. Сириус пожал плечами.</p><p>— Риктусемпра, — сказал Джеймс. Неуверенно. Негромко. Палочкой — на неё.</p><p>Серебристый луч. Щекотка. Безобидное заклятие первокурсников — от него падают на пол и катаются, задыхаясь от смеха.</p><p>Ольшанская не шевельнулась. Не подняла руку. Не сделала шаг.</p><p>Она сказала:</p><p>— Чур.</p><p>Тихо. Коротко. Одно слово. Не по-английски — Гарри это почувствовал, — по-русски, на том самом языке, в котором перевёрнутые «R» и пауки. Но слово было таким коротким, таким простым, что его невозможно было не понять.</p><p>И серебристый луч — в двух футах от неё — погас.</p><p>Не отскочил. Не рассыпался. Не свернул, как свернул красный луч в Косом переулке перед миссис Эванс. Просто — погас. Как гаснет свеча, которую задувают. Как гаснет спичка на ветру. Был — и нет.</p><p>Ольшанская стояла в центре круга. С опущенными руками.</p><p>— Ещё, — сказала она.</p><p>— Таранталлегра! — Джеймс. Уже не неуверенно. Уже азартно.</p><p>— Чур.</p><p>Погасло.</p><p>— Флиппендо! — Сириус. Не спрашивая. Сбоку.</p><p>— Чур.</p><p>Погасло.</p><p>— Фурункулус! — Мальсибер. Со слизеринской стороны. Быстро. Зло. Не так, как Джеймс и Сириус, не играя. Всерьёз.</p><p>Ольшанская повернула голову. На него.</p><p>— Чур, — сказала она.</p><p>Погасло.</p><p>Тишина.</p><p>Она смотрела на Мальсибера. Долго. Спокойно. Серо-зелёными глазами.</p><p>— Мистер Мальсибер, — сказала она. — Фурункулус — это не то, что я разрешала.</p><p>— Вы сказали — любым, — сказал Мальсибер. Нагло. Но — Гарри видел — его рука с палочкой чуть-чуть дрожала.</p><p>— Я сказала — любым, которое знаете, — сказала Ольшанская. — Вы знаете Фурункулус. Это правда. — Пауза. — Я сказала «ударьте меня». Мистеру Поттеру. Не вам. — Ещё пауза. — В моём классе бьют только тогда, когда я разрешила. И только того, кого я разрешила.</p><p>Мальсибер молчал.</p><p>— Пять минут, — сказала Ольшанская. — В центре круга. Протего. Без перерыва. — Пауза. — Я буду бить. Медленно. Слабо. Щекоткой. — Ещё пауза. — Если щит лопнет — начнём сначала.</p><p>Мальсибер вышел в центр круга. Красный. Злой.</p><p>Пять минут он держал Протего. Ольшанская стояла напротив, пила чай и время от времени, не глядя, лениво стряхивала с пальцев левой руки серебристые искорки Риктусемпры. Щит Мальсибера лопнул трижды. Трижды он падал на пол и катался, задыхаясь от смеха — некрасиво, судорожно, с мокрым красным лицом. Трижды вставал. Трижды начинал сначала.</p><p>На четвёртый раз — продержал.</p><p>— Хорошо, — сказала Ольшанская. — Садитесь. — Пауза. — Мистер Мальсибер. Щит у вас — хороший. Крепкий. Злой. — Ещё пауза. — Злость — плохой учитель для «чура». Но хороший — для щита. — Она отпила чай. — Запомните это.</p><p>Мальсибер сел. Ничего не ответил. Но — Гарри видел — посмотрел на неё. Не с ненавистью. С чем-то другим. С тем, с чем смотрят на силу, которую не понимают.</p><p>[Мальсибер (младший). Отношение к Я. Ольшанской: враждебность → враждебность, (новое) страх, (новое) уважение.]</p><p>[Комментарий: это опасная смесь, Гарри.]</p><p>[Из такой смеси вырастают либо ученики, либо враги.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они пробовали «чур».</p><p>Все. По очереди. В парах — один бьёт щекоткой, второй стоит без палочки и говорит «чур».</p><p>Ни у кого не получилось. Ни у кого. Ни с первого раза, ни с пятого.</p><p>Джеймс сказал «чур» двенадцать раз. Громко. Уверенно. Каждый раз — падал и катался по полу, задыхаясь от смеха.</p><p>Сириус сказал «чур» восемь раз. С выражением. С пафосом. Как Вальбурга на платформе: «Слизерин, Регулус!» Каждый раз — падал.</p><p>Лили сказала «чур» шесть раз. Тихо. Сосредоточенно. На шестой — Гарри видел — серебристый луч Сириусовой Риктусемпры дрогнул. Замедлился. На полсекунды. И всё равно долетел.</p><p>— Почти, — сказала Ольшанская. Проходя мимо. — Почти, мисс Эванс. — Пауза. — Вы думаете о том, что это слово. Не думайте. Это не слово. Это… — Она поискала. — Это как сказать маме: «Не трогай. Моё». В пять лет. Когда она хочет забрать игрушку. — Ещё пауза. — Помните, как это?</p><p>Лили посмотрела на неё.</p><p>— Помню, — сказала она.</p><p>— Вот так.</p><p>Северус стоял в паре с Римусом.</p><p>Гарри видел, как Ольшанская ставила пары. Она не спрашивала, кто с кем хочет. Она просто шла по кругу и показывала: вы — с вами. Вы — с вами. Гриффиндорец — со слизеринцем. Всегда. Каждый раз. Джеймс — с Эйвери. Сириус — с Мальсибером. Лили — с какой-то слизеринской девочкой с толстой косой. Римус — с Северусом.</p><p>Римус бил. Северус говорил «чур».</p><p>Не получалось.</p><p>Северус не падал. Он стоял. Стиснув зубы. С каменным лицом. С щекоткой Риктусемпры, которая била его в грудь, — и не падал, и не катался, и не смеялся. Он просто стоял. И дрожал. Весь. С головы до ног. И молчал.</p><p>— Сев, — сказал Римус. Тихо. Опустив палочку. — Сев, тебе же щекотно. Упади. Будет легче.</p><p>— Не будет, — сказал Северус. Сквозь зубы.</p><p>— Будет. Все падают. Это не стыдно.</p><p>— Мне не щекотно, — сказал Северус.</p><p>Римус посмотрел на него. Долго.</p><p>Потом опустил палочку совсем.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Давай я буду говорить «чур», а ты — бить. — Пауза. — Ты бьёшь сильнее. Мне нужно, чтобы сильнее.</p><p>Северус посмотрел на него. С подозрением.</p><p>— Зачем тебе сильнее?</p><p>Римус помолчал.</p><p>— Потому что мне нужно научиться, — сказал он. Очень тихо. — Говорить «не входи». Тому, что приходит. — Пауза. — Раз в месяц.</p><p>Северус смотрел на него. Долго. Его лицо — каменное, с дрожащими губами — медленно менялось.</p><p>Потом он поднял палочку.</p><p>— Риктусемпра, — сказал он.</p><p>Не щекоткой. Сильнее. Злее. Как бьют по-настоящему.</p><p>— Чур, — сказал Римус.</p><p>Луч дрогнул. Замедлился. На секунду. На целую секунду. Повис в воздухе в футе от груди Римуса — серебристый, трепещущий, как пойманная рыба.</p><p>И долетел.</p><p>Римус упал. На пол. И засмеялся. Громко. Задыхаясь. Катаясь. Как все.</p><p>Но когда он встал — его лицо было мокрым, и красным, и сияющим.</p><p>— Секунда, — сказал он. — Сев. Ты видел? Секунда.</p><p>— Видел, — сказал Северус.</p><p>— Ещё.</p><p>— Ещё.</p><p>Ольшанская стояла у самовара. Смотрела на них. Со стаканом в руке.</p><p>Ничего не сказала.</p><p>Но Гарри видел — она смотрела долго. Очень долго. На Римуса. На его мокрое, красное, сияющее лицо.</p><p>[Римус Люпин. Навык «чур» (заговорное слово): 0 → 3.]</p><p>[Комментарий: она ставила пары не случайно, Гарри.]</p><p>[Она поставила оборотня с тем, кто бьёт сильнее всех.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У Гарри не получилось.</p><p>Он стоял в паре с Мэри Макдональд. Мэри била его щекоткой — неумело, слабо, едва-едва, — и он говорил «чур». Раз за разом. И каждый раз — щекотка доходила.</p><p>Он не падал. Его Риктусемпра второкурсницы не роняла — у него был Контроль тридцать один, и тело, которое сто лет держало удар. Но он чувствовал её. Каждый раз. Щекотку. Смех, поднимающийся откуда-то из живота.</p><p>Слово не работало.</p><p>— Не получается, — сказал он. После десятого раза. Ольшанской. Когда она проходила мимо.</p><p>Она остановилась.</p><p>Посмотрела на него.</p><p>— Почему, мистер Певерелл? — спросила она. — Как вы думаете?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Не знаю, — сказал он. — Я… я говорю. Я хочу. Я думаю «не входи». — Пауза. — Не работает.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Вы думаете «не входи», — сказала она. — А кто вы?</p><p>— Что?</p><p>— «Чур» — это граница, мистер Певерелл. Между своим и чужим. — Пауза. — Чтобы провести границу, нужно знать, где своё. — Ещё пауза. — Где ваше, мистер Певерелл? Что — ваше?</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>Он открыл рот. Чтобы ответить. И — не ответил.</p><p>Где — его?</p><p>Тело — не его. Тело — воссозданное. «По образцу от 31.07.1991 с поправками». Имя — не его. Имя дала Шляпа. Возраст — не его. Ему одиннадцать, ему двенадцать, ему сто двадцать один, ему сто двадцать два. Дом — дом на холме над Хэмблдоном, с табличкой «ДЕД», — его. Наверное. Год как его. Семья — Поттеры. Его бабушка и дедушка. Которые не знают, что они его бабушка и дедушка. Отец — двенадцатилетний Джеймс, стоящий в двух шагах в паре с Эйвери и катающийся по полу от щекотки. Мать — Лили, стоящая в другом конце круга и говорящая «чур» слизеринской девочке с толстой косой.</p><p>Друзья — сто лет назад. Нет, ещё не родились.</p><p>Жена — не родилась.</p><p>Дети — не родились.</p><p>А внутри — в Изнанке, в карантинной ячейке, — кусок чужой души. Серебряная диадема с сапфиром. Которая тоже — не его.</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>Ольшанская смотрела на него. Серо-зелёными глазами.</p><p>Её лицо было неподвижным. Но в глазах — Гарри видел — было что-то. Что-то, похожее на понимание. Или на жалость. Или на то, что бывает у людей, которые сами однажды стояли и не знали, что ответить на этот вопрос.</p><p>— Вот, — сказала она. Тихо. Так, чтобы слышал только он. — Поэтому.</p><p>И пошла дальше.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У Питера получилось.</p><p>Это было в самом конце. За пять минут до колокола. Когда все уже устали, и катались по полу без сил, и смеялись уже не от щекотки, а просто так, от усталости.</p><p>Питер стоял в паре с маленьким слизеринцем — Гарри не знал его имени, кажется, Уилкс или что-то похожее, — и слизеринец бил его щекоткой. Без азарта. Механически. Как бьют, когда надоело.</p><p>И Питер сказал «чур».</p><p>Не громко. Не уверенно. Не с выражением.</p><p>Испуганно.</p><p>Он сказал это так, как говорят «мама!» в темноте. Как говорят «не надо!» в нише за статуей одноглазой ведьмы. Тонко. Пискляво. Отчаянно. Зажмурившись.</p><p>И серебристый луч — погас.</p><p>Не дрогнул, как у Римуса. Не замедлился, как у Лили. Погас. Совсем. Как у Ольшанской. В двух футах от груди Питера. Был — и нет.</p><p>Питер стоял, зажмурившись. Ждал щекотки.</p><p>Её не было.</p><p>Он открыл один глаз. Потом другой. Посмотрел на слизеринца. Слизеринец смотрел на него, разинув рот, с поднятой палочкой.</p><p>— Я… — сказал Питер. — Я…</p><p>— Получилось, — сказала Ольшанская.</p><p>Она стояла у самовара. В другом конце круга. И смотрела на него.</p><p>Питер повернулся к ней. Его лицо — круглое, курносое, красное — медленно, недоверчиво, как рассвет, — начало светиться.</p><p>— Получилось? — переспросил он. — Правда? У меня?</p><p>— У вас, — сказала Ольшанская. — Хорошо. — Пауза. — Страх — лучший учитель для «чура». Кто больше всех боится — тот лучше всех знает, где своё. Где можно спрятаться. — Ещё пауза. — Это хорошо.</p><p>Она отпила чай. И отвернулась. К самовару. К стакану.</p><p>Она не спросила, как его зовут.</p><p>Питер стоял в центре круга. С сияющим лицом. С открытым ртом. Он хотел что-то сказать. Гарри видел. Он хотел — может быть — сказать «спасибо». Или «меня зовут Питер». Или просто — «профессор».</p><p>Ольшанская наливала чай из самовара. Спиной к нему.</p><p>Сияние на лице Питера медленно гасло. Как гас серебристый луч в двух футах от его груди. Был — и нет.</p><p>Гарри подошёл.</p><p>— Питер, — сказал он. — Это было здорово.</p><p>Питер посмотрел на него. Растерянно.</p><p>— Она даже не спросила, как меня зовут, — сказал он. Тихо.</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри. — Но у тебя получилось. Первым. Раньше Джеймса. Раньше Сириуса. Раньше меня. — Пауза. — У меня — нет. Совсем.</p><p>Питер моргнул.</p><p>— У тебя — нет?</p><p>— Нет. Ни разу.</p><p>Питер смотрел на него. Долго. С недоверием. Как будто проверял: правда? Можно? Не врёт?</p><p>— Правда, — сказал Гарри.</p><p>И Питер — медленно, неуверенно — улыбнулся снова.</p><p>— Я больше всех боюсь, — сказал он. — Она сказала. Кто больше всех боится — тот лучше знает. — Пауза. — Я всегда боюсь, Дед. Всегда. Всего. — Ещё пауза. — Я думал, это плохо.</p><p>— Это не плохо, — сказал Гарри. — Это… это просто так. Это — ты.</p><p>— Это — я, — повторил Питер. Задумчиво. Как пробуют на вкус новое слово.</p><p>Колокол.</p><p>[Питер Петтигрю. Навык «чур»: 0 → 11.]</p><p>[Комментарий: первый в классе. Выше Римуса. Выше всех.]</p><p>[Комментарий: она права, Гарри. Он знает, где своё. Он всю жизнь знал. Только «своё» у него всегда было — «где можно спрятаться».]</p><p>[Это может быть очень хорошо.]</p><p>[Или очень плохо.]</p><p>[Зависит от того, кто будет его «своим».]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Мистер Певерелл, — сказала Ольшанская. — Задержитесь.</p><p>Все уходили. Шумно, устало, смеясь, толкаясь в дверях. Джеймс оглянулся. Вопросительно. Гарри махнул ему — иди. Джеймс ушёл.</p><p>Северус задержался в дверях на секунду дольше. Посмотрел на Гарри. Потом — на Ольшанскую. Потом ушёл.</p><p>Дверь закрылась.</p><p>Они остались вдвоём. В пустом кабинете. С меловым кругом на полу. С самоваром, гудящим в углу. С Петром Петровичем на подоконнике, который смотрел на Гарри одним оранжевым глазом.</p><p>Ольшанская налила чай. Себе. Потом — подумала — взяла с полки второй стакан. Такой же. Гранёный. В подстаканнике — только этот был другим: тёмным, почти чёрным, с серебряным узором — какие-то звёзды, какой-то полумесяц. Налила. Положила ложку варенья.</p><p>Протянула ему.</p><p>Гарри взял.</p><p>Стакан был горячим. Очень. Подстаканник — нет. Подстаканник был прохладным, гладким, удобно ложился в ладонь.</p><p>— Пейте, — сказала Ольшанская. — Это не яд. — Пауза. — Мне так всегда говорят англичане. Когда я им наливаю. «Это не яд?» — Ещё пауза. — Я не понимаю, почему вы все думаете, что русские всех травят.</p><p>— Потому что вы всех травите, — сказал Гарри.</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>Потом — впервые — засмеялась.</p><p>Негромко. Коротко. Хрипло. Как будто давно не смеялась и забыла, как это делается. Но — по-настоящему.</p><p>— Да, — сказала она. — Да. Иногда. — Она отпила из своего стакана. — Но не детей. И не чаем. Чай — это святое.</p><p>Гарри отпил.</p><p>Чай был крепким. Горячим. Терпким. С дымком — от самовара, от углей, от сосновых шишек. И с вареньем — тёмным, густым, сладким, с маленькими косточками. Вишня. Нет — что-то другое. Терпкое. Кислое. С горчинкой.</p><p>[Варенье: рябина (черноплодная?). Нет — красная. С сахаром. С мёдом.]</p><p>[Комментарий: у вас в Англии такого не варят.]</p><p>Ольшанская смотрела на него. Как он пьёт.</p><p>Потом сказала что-то. По-русски. Тихо. Короткую фразу.</p><p>Гарри не понял. Ни слова. Только интонацию — вопросительную. И одно слово, в конце, — короткое, похожее на то, что было в письме Ксении.</p><p>Он смотрел на неё.</p><p>— Не понимаю, профессор, — сказал он. — Простите. — Пауза. — Я знаю одну букву.</p><p>— «Я», — сказала Ольшанская. По-английски.</p><p>— «Я».</p><p>Ольшанская помолчала.</p><p>— Я спросила, — сказала она медленно, — откуда вы.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Не откуда родом, — продолжала она. — Не где живёте. — Пауза. — Откуда вы пришли, мистер Певерелл.</p><p>Тишина.</p><p>Самовар гудел в углу. Пётр Петрович на подоконнике переступил с лапы на лапу. За окном — далеко внизу, на лужайке, — кто-то кричал, кто-то смеялся. Обычные звуки. Обычный сентябрьский день.</p><p>— Я не помню, профессор, — сказал Гарри. — Меня нашли на кладбище. Год назад. Я ничего не помню до этого. — Пауза. — Это есть в моём деле. В Министерстве.</p><p>[Навык «Ложь»: проверка…]</p><p>[Навык «Ложь»: 38 → 38. Результат: ███.]</p><p>[Комментарий: я не знаю, поверила ли она. Я не вижу. Она — как Боуд. Закрыта.]</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Да, — сказала она. — Я читала ваше дело. — Пауза. — Профессор Дамблдор показал. Он сказал: «Вам нужно знать, кого вы будете учить». — Ещё пауза. — Там написано: «Найден на кладбище в Годриковой Впадине тридцать первого июля тысяча девятьсот семьдесят первого года. Возраст — приблизительно одиннадцать лет. Память — отсутствует. Магические способности — выявлены. Имя — со слов найденного: Гарри. Фамилия — по надгробию».</p><p>Она отпила чай.</p><p>— По надгробию, — повторила она. — Игнотус Певерелл.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— У нас есть сказка, — сказала Ольшанская. Негромко. Глядя в стакан. — Старая. Очень. Про мальчика, который вернулся с того света. — Пауза. — Он заблудился в лесу. Пришёл к избушке. В избушке жила старуха. Она его накормила, напоила, в баньке попарила, спать уложила. — Ещё пауза. — А утром он проснулся — и понял, что прошло сто лет.</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Он вернулся в свою деревню, — продолжала Ольшанская. — А там — никого. Ни отца, ни матери, ни братьев. Всех давно похоронили. Дома другие. Люди другие. Его никто не узнаёт. — Пауза. — Он ходит по деревне, как чужой. Как призрак. — Ещё пауза. — Но он видит то, чего не видят другие. Где в лесу гнездо змеи. Где под землёй вода. Где в человеке — болезнь. Где в доме — беда.</p><p>Она подняла глаза. Посмотрела на него.</p><p>— У нас это называют ведовским зрением, — сказала она. — Его получают те, кто побывал там. — Она кивнула куда-то. Неопределённо. Вниз? В сторону? Сквозь стену? — И вернулся.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри стоял посреди пустого кабинета. С гранёным стаканом в руке. С горячим чаем, пахнущим дымком.</p><p>— Это сказка, профессор, — сказал он.</p><p>— Это сказка, — согласилась Ольшанская. — Конечно.</p><p>Она поставила стакан на столик. Подошла к нему. Остановилась в шаге.</p><p>И — прежде чем он успел что-то сделать — положила ладонь ему на глаза.</p><p>Левую. Со шрамом. Тёплую. Сухую. Шершавую — как у людей, которые много работают руками.</p><p>Мир стал тёмным.</p><p>— Что у меня в другой руке? — спросила она.</p><p>Гарри не видел. Темнота. Её ладонь на его глазах. Её дыхание — пахнущее чаем и рябиной.</p><p>«Видение», — подумал он.</p><p>[Видение: 4. Активация…]</p><p>Мир мигнул. Сквозь темноту. Сквозь ладонь.</p><p>Нити. Паутина. Тусклые, разноцветные нити магии. Самовар — медный, гудящий, — светился изнутри тёплым, рыжим, как угли. Пётр Петрович на подоконнике — ярким, огненным, яростным, золотым, как маленькое солнце. Пучки веток на полках — тихим, серебристо-зелёным, как лунный свет на листьях.</p><p>И Ольшанская.</p><p>Она была — Гарри не сразу понял, что видит, — как дерево. Не человек. Дерево. Высокое, широкое, с толстыми корнями, уходящими вниз, в пол, в камень, в землю под замком. С ветвями — во все стороны. Светлое. Серебристо-белое. Как береста. Как те нити вокруг Петунии — только не затянутые узлами, не клеткой. Свободные. Растущие.</p><p>И в её правой руке — опущенной, вдоль тела, — что-то светилось. Маленькое. Тонкое. Серебристо-белое, как она сама. С тёмными, едва заметными пятнышками.</p><p>Веточка.</p><p>[Видение: перегрузка (лёгкая). Отключено.]</p><p>— Ветка, — сказал Гарри. Хрипло. — Берёзовая. Маленькая. В правой руке.</p><p>Ладонь на его глазах не шевельнулась.</p><p>Секунду.</p><p>Две.</p><p>Потом Ольшанская медленно убрала руку.</p><p>Гарри моргнул. Свет. Кабинет. Самовар. Петух.</p><p>Ольшанская стояла перед ним. И показывала ему правую руку. Ладонью вверх.</p><p>Пустую.</p><p>Гарри смотрел на пустую ладонь.</p><p>Потом Ольшанская медленно — очень медленно — повернула руку. И из рукава её тёмно-серого жакета, из-под манжеты, выскользнула и легла ей на ладонь маленькая веточка. Тонкая. Белая. С чёрными пятнышками. С двумя крошечными, жёлтыми, засохшими листьями.</p><p>Берёза.</p><p>— Она была в рукаве, — сказала Ольшанская. Тихо. — Не в руке. В рукаве. Под тканью. — Пауза. — Глазами её не видно. Совсем. — Ещё пауза. — Вы её видели.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Долго.</p><p>Потом сжала веточку в кулаке. Спрятала обратно в рукав.</p><p>— Вторник, — сказала она. — Семь вечера. Здесь. — Пауза. — Буду учить вас русскому. Вы хотели читать правую сторону. — Ещё пауза. — И ещё кое-чему.</p><p>— Вторник, — повторил Гарри. — Семь.</p><p>Он не смог сказать ничего больше.</p><p>Вторник. Семь.</p><p>«Каждый вторник. В семь вечера. Я научу тебя всему, что знаю».</p><p>Ольшанская посмотрела на него. Что-то в его лице — он не знал, что именно, — заставило её чуть-чуть нахмуриться.</p><p>Потом она подошла к столику. Выдвинула маленький ящик — Гарри не заметил, что у столика есть ящик. Достала оттуда листок. Обычный пергамент. Сложенный пополам.</p><p>Протянула ему.</p><p>— Это было в столе, — сказала она. — Когда я пришла. В августе. В пустом столе. Единственное, что там было. — Пауза. — Мне кажется, это вам.</p><p>Гарри развернул.</p><p>Одна строчка. Неровный, резкий, торопливый почерк человека, который привык писать отчёты, стоя на одной ноге, в коридоре Министерства, прислонив пергамент к стене.</p><p>«Певерелл — вторник, семь. Не опаздывает. Ест мало. Падает хорошо. — С. В.»</p><p>Гарри смотрел на строчку.</p><p>Долго.</p><p>Потом сложил листок. Пополам. Ещё раз. Ещё. Маленьким квадратиком. И спрятал во внутренний карман мантии. Туда, где лежал нож Ориона Блэка.</p><p>— Спасибо, профессор, — сказал он.</p><p>— Я не знаю, кто такой С. В., — сказала Ольшанская. Ровно. — Мне говорили. Бывший аврор. Хороший. — Пауза. — Но если он оставил записку — значит, было чему учить. — Ещё пауза. — Значит, буду учить дальше.</p><p>Она повернулась к самовару.</p><p>— Идите, мистер Певерелл. Вы опоздаете на обед. — Пауза. — Вы «едите мало». Мне написали.</p><p>[Навык «Языки»: русский — 1 (запланированы занятия: вторник, 19:00).]</p><p>[Видение: 4 → 5 (подтверждено внешним наблюдателем).]</p><p>[Я. Ольшанская: знает о Видении. Знает о «возвращении» (вероятность — 60%).]</p><p>[Отношение: ███. Не определяется.]</p><p>[Комментарий: записка Вейна, Гарри.]</p><p>[Он оставил тебя ей. Как наследство.]</p><p>[Он знал, что придёт кто-то следующий. И написал. Одну строчку.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор выслушал его вечером.</p><p>«Лимонная шипучка». Горгулья отпрыгнула. Винтовая лестница. Дверь. Круглый кабинет — с высокими окнами, с серебряными приборами на тонких ножках, с портретами спящих директоров. С Фоуксом на золотом насесте — красно-золотым, огромным, с длинным хвостом. Фоукс открыл один глаз, увидел Гарри — и запел. Тихо. Коротко. Одну ноту.</p><p>Дамблдор, сидевший за столом, поднял голову от бумаг.</p><p>— Он всегда так, — сказал он. — С вами. — Пауза. — Садитесь, мистер Певерелл. Лимонную дольку?</p><p>Гарри сел. Отказался от дольки.</p><p>И рассказал.</p><p>Про Тейлора. Про сундук. Про три запирающих чары. Про холод — «как весной». Про поезд — про «сквозняк» с утра, из хвоста поезда, из багажного вагона. Про Розье у дверей купе. Про Регулуса — «в этом году в школе будет интересно».</p><p>Не рассказал про Петунию. Не рассказал про Ольшанскую и берёзовую веточку.</p><p>Дамблдор слушал. Не перебивая. Сложив пальцы домиком. Его лицо было неподвижным. Только глаза за очками-полумесяцами — Гарри видел — медленно темнели.</p><p>— Дневник, — сказал он, когда Гарри замолчал.</p><p>— Я думаю, да, сэр.</p><p>— Вы говорили в апреле. Пять. Было. Кольцо. Медальон. Дневник. Чаша. И то, что у вас. — Пауза. — Вы не сказали, где дневник.</p><p>— Я не знал, сэр. — Гарри смотрел на него. — Я думал — у Малфоев. Но Абраксас…</p><p>— Абраксас не пишет никому с июня, — сказал Дамблдор. — Я знаю. — Пауза. — Он подал в отставку из попечительского совета. Три недели назад. По состоянию здоровья. — Ещё пауза. — Совет не принял отставку. Попросил остаться. Он остался. — Дамблдор помолчал. — Но в Хогвартс больше не приезжает. Даже на заседания. Пишет — через поверенного.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Вы что-то ему сказали, — сказал Дамблдор. — В июне. В коридоре Министерства. — Это был не вопрос. — Я видел его лицо, когда он уходил к лифтам.</p><p>— Я сказал ему правду, сэр.</p><p>— Да, — сказал Дамблдор. — Вы так и сказали. Тогда. — Пауза. — Мне иногда кажется, мистер Певерелл, что ваша правда страшнее любой лжи.</p><p>Он встал. Подошёл к окну. Постоял, глядя на тёмную лужайку, на озеро, на огни Хогсмида вдалеке.</p><p>— Я не могу обыскать сундук студента, — сказал он. Не оборачиваясь. — Без причины. Без доказательств. Розье-старший — член Визенгамота. Он друг Абраксаса Малфоя. У него адвокаты. — Пауза. — Если я открою сундук его сына и ничего не найду — завтра в «Пророке» будет статья. «Директор Хогвартса преследует детей из старых семей». Послезавтра — заседание совета попечителей. Через неделю — меня здесь не будет.</p><p>— А если найдёте?</p><p>Дамблдор обернулся.</p><p>— Если найду, — сказал он, — это будет чёрная тетрадь. Пустая. Без надписей. — Пауза. — Как я докажу, что это не просто дневник мальчика, который любит дорогие тетради?</p><p>Гарри молчал.</p><p>Дамблдор смотрел на него. Потом — неожиданно — улыбнулся. Устало. Чуть-чуть.</p><p>— Но мистер Прингл, — сказал он, — давно жалуется, что слизеринцы проносят в замок навозные бомбы. Из «Зонко». Целыми ящиками. — Пауза. — Мистер Прингл давно хочет устроить проверку. Всех сундуков. Всех четверокурсников. Всех факультетов. — Ещё пауза. — Я всегда отказывал. Я считал, что это нарушает частную жизнь студентов.</p><p>— А теперь?</p><p>— А теперь, — сказал Дамблдор, — я подумал, что мистер Прингл, может быть, прав. — Он снова повернулся к окну. — Навозные бомбы — это серьёзно. Очень серьёзно. От них ужасно пахнет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Проверку устроили через два дня. Десятого сентября. В воскресенье. Прингл — тощий, сутулый, с длинным носом, с метлой в одной руке и списком в другой, сияющий, как ребёнок на Рождество, — обошёл все спальни всех четверокурсников всех факультетов. С двумя старостами. С Макгонагалл — для порядка. И — по случайному совпадению — с Дамблдором, который «просто проходил мимо».</p><p>Нашли восемнадцать навозных бомб. Шесть визгливых шутих. Одну бутылку огненного виски — у когтевранца, который потом три часа клялся, что это бабушкин подарок «от простуды». Одну живую жабу, которая оказалась заколдованным носком. И одну книгу из Запретной секции — у пуффендуйки, которая взяла её «просто почитать» и не знала, как вернуть.</p><p>У Розье не нашли ничего.</p><p>Сундук был открыт. Сам. Без запирающих чар. Розье сам его открыл — стоял рядом, вежливый, спокойный, улыбающийся, и говорил: «Пожалуйста, мистер Прингл. Пожалуйста, профессор. Смотрите. Мне нечего скрывать».</p><p>Мантии. Учебники. Перья. Пергамент. Коробка засахаренных фиалок — «бабушкины, она всегда кладёт». Шахматы — дорогие, из слоновой кости, с одной недостающей пешкой. Письма из дома, перевязанные лентой.</p><p>Больше ничего.</p><p>Дамблдор стоял у двери. Смотрел. И — Гарри узнал это потом, от Тейлора, который тоже был там как староста, — незаметно, не поднимая палочки из рукава, произнёс что-то. Одно слово. Тихо.</p><p>И ничего не произошло.</p><p>— Специалис Ревелио, — сказал Тейлор вечером. В нише за статуей волшебника с отбитым котлом. — Я видел губы. Он проверял весь сундук. Каждую вещь. — Пауза. — Ничего. Пусто. — Ещё пауза. — И холода не было. Совсем. Я стоял рядом. Я специально встал рядом.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Он перепрятал, — сказал Тейлор. — Что бы это ни было. — Пауза. — Он знал, что будет проверка. Или догадался. — Ещё пауза. — Розье всегда догадывается.</p><p>— Когда? — спросил Гарри. — Когда он мог перепрятать?</p><p>Тейлор пожал плечами.</p><p>— В любой момент. Между первым и десятым. Девять дней. — Пауза. — Он выходит из гостиной, как все. На уроки. На обед. В библиотеку. — Ещё пауза. — Замок большой, Певерелл. Очень большой. Тысяча мест, куда можно положить тетрадку.</p><p>— Я не говорил «тетрадку».</p><p>Тейлор посмотрел на него.</p><p>— Нет, — сказал он. — Не говорил. — Пауза. — Но ты подумал. Я видел.</p><p>Он ушёл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью, в спальне, за задёрнутым пологом, Гарри открыл Журнал.</p><p>[Журнал. Цель 2: «Крестражи».]</p><p>[«Дневник — в замке (71%). Сундук Э. Розье».]</p><p>[Обновлено: «Сундук — пуст (10.09). Перепрятан. Местоположение: ███».]</p><p>«Ты чувствуешь его?» — подумал он.</p><p>[Нет.]</p><p>[Сквозняк исчез. В подземельях — тихо. Во всём замке — тихо.]</p><p>[Как будто его положили куда-то, где он спит. Закрытый. Ни с кем не говорит.]</p><p>[Пока ни с кем не говорит — я его не чувствую.]</p><p>«А когда заговорит?»</p><p>Пауза.</p><p>[Тогда — почувствую.]</p><p>[Но будет поздно, Гарри. Ты знаешь.]</p><p>[Когда он заговорит — значит, кто-то уже пишет.]</p><p>Гарри лежал за задёрнутым пологом. Смотрел в темноту.</p><p>Справа — спал Римус. Тихо. Спокойно. С «Алёнкой» на тумбочке — нераспечатанной. Он не ел её. Берёг.</p><p>Слева — посвистывал Питер.</p><p>У окна — Джеймс. Поперёк кровати. С очками, которые он опять забыл снять.</p><p>Рядом — Сириус. Свернувшись клубком.</p><p>«Тысяча мест, куда можно положить тетрадку».</p><p>«Кто будет писать в этот раз?»</p><p>Он думал о Регулусе. Маленьком, одиноком, в Слизерине, где Розье смотрит на него, как на новые портьеры. Регулус любит писать. Шахматные задачи. Молоком. Он один. Ему нужно с кем-то говорить.</p><p>Он думал о Мэри Макдональд. О её родителях, висящих над мостовой. О кошмарах, которые ей, наверное, снятся. Ей нужно кому-то рассказать.</p><p>Он думал о маленьких первокурсниках. О Люси Хорн. О Ксенофилиусе Лавгуде, который ходил зигзагами. Об Эллиоте Дирборне. О Тобиасе Уилкинсе.</p><p>Он думал о многих.</p><p>[…]</p><p>[Ты не думаешь о Питере, Гарри.]</p><p>Он прочитал это.</p><p>«Питер в порядке, — подумал он. — Питер сегодня сказал "чур". Первым. Питер улыбался. Питер рядом. Я рядом с ним. Каждый день».</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Я просто записываю.]</p><p>Он закрыл Журнал.</p><p>Слева, на соседней кровати, посвистывал Питер. Тихо. Мирно. Как спят люди, у которых сегодня что-то получилось. Первым. Раньше всех.</p><p>Даже если никто не спросил, как его зовут.</p></section><section><title><p>Глава 10. Клуб дуэлянтов</p></title><p>Первая буква была «Я».</p><p>Вторая — «Т». Потому что «ты».</p><p>— Я и ты, — сказала Ольшанская. В первый вторник. В семь вечера. В пустом кабинете с меловым кругом на полу. — С этого начинается любой язык. Сначала — я. Потом — ты. Потом — мы. — Пауза. — Потом — они. — Ещё пауза. — Некоторые языки на этом и заканчиваются.</p><p>Она писала мелом на доске. Крупно. Медленно. Буквы были странными — угловатыми, тесными, с хвостами вниз и с крышечками сверху. Гарри смотрел на них и чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя Хагрид, впервые открыв «Чудовищную книгу о чудовищах».</p><p>— Я, — сказал он. Повторяя за ней.</p><p>— Я, — согласилась Ольшанская. — Хорошо. Ваш акцент ужасен. — Пауза. — Это тоже хорошо. Значит, вы стараетесь.</p><p>Они занимались час. Потом — полчаса другого.</p><p>Другое было с повязкой.</p><p>Чёрная шерстяная лента. Ольшанская завязывала её ему на глаза — туго, двумя узлами, — и отходила. И бросала в него что-нибудь. Скомканный пергамент. Шерстяной клубок. Сушёную рябиновую ягоду. А он должен был поймать. Или уклониться. Не глазами.</p><p>В первый вторник он не поймал ничего.</p><p>Клубок ударил его в лоб. Ягода — в нос. Пергамент — в ухо. Он стоял посреди круга, с завязанными глазами, и чувствовал себя полным идиотом. Ядро — тридцать. Видение — пять. Оно включалось — с трудом, с натугой, как старая дверь, которую давно не открывали, — и мир мигал, и он видел нити, и паутину, и самовар, светящийся рыжим, и Петра Петровича — золотым солнцем на подоконнике, и саму Ольшанскую — серебристо-белым деревом с корнями до самого фундамента.</p><p>А клубка — не видел. Клубок был просто шерстью. В нём не было магии.</p><p>— Не туда смотрите, — сказала Ольшанская. На третий раз.</p><p>— А куда?</p><p>— Вы смотрите на то, что светится, — сказала она. — На волшебное. На живое. — Пауза. — А клубок не светится. Он мёртвый. Шерсть. — Ещё пауза. — Чтобы видеть мёртвое — надо смотреть не на него. Надо смотреть на то, что он задевает. По дороге.</p><p>Гарри не понял.</p><p>Она бросила клубок снова. Он ударил его в плечо.</p><p>Во второй вторник он поймал один из десяти. Ягоду. Случайно — она попала ему в ладонь.</p><p>В третий — четыре.</p><p>[Видение: 5 → 7.]</p><p>[Навык «Языки»: русский — 1 → 4.]</p><p>[Известно: 33 буквы. Слова: «я», «ты», «мы», «они», «свой», «чужой», «чур», «да», «нет», «чай», «хорошо», «плохо», «спасибо», «пожалуйста», «дед».]</p><p>[Комментарий: «дед» — она научила тебя этому слову первым. После «я» и «ты».]</p><p>[Я не думаю, что это случайно.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Клуб дуэлянтов открылся в пятницу, шестого октября.</p><p>Большой зал было не узнать. Четыре длинных стола исчезли. Вместо них вдоль стен стояли скамьи — в несколько рядов, ярусами, как в кабинете Ольшанской. А посередине, там, где обычно сидел Гриффиндор, — помост. Длинный. Узкий. Футов шесть в высоту. Из тёмного полированного дерева, с золотой полосой по самому центру, от края до края. И над ним — свечи. Не тысяча, как обычно. Сотня. Но все — над помостом. Так, что помост светился, как сцена в театре, а всё остальное тонуло в полумраке.</p><p>Народу было — полшколы.</p><p>Гарри не помнил, чтобы клуб дуэлянтов когда-нибудь собирал столько людей. В его время — в девяносто втором — пришло, может быть, человек сто. Ради Локхарта. Ради зрелища. Здесь — в два раза больше. Все курсы. Все факультеты. Первокурсники — у самого помоста, сидя на полу, задрав головы. Семикурсники — на верхних скамьях, с видом людей, которые пришли «просто посмотреть», но не уходили.</p><p>Слух прошёл по замку за неделю. «Русская на первом уроке выбила палочки у Поттера и Блэка. Без палочки. Во время поклона». «Русская сказала, что проиграла Флитвику, но в бою бы его убила». «Русская глушит заклятия словом».</p><p>Все хотели посмотреть.</p><p>Гарри сидел на второй скамье. Между Джеймсом и Римусом. Сириус — за Джеймсом. Питер — за Римусом. Лили и Мэри — на скамье впереди. Северус — в другом конце зала, на слизеринской стороне, в первом ряду. Один. Мальсибер и Эйвери сидели в трёх местах от него.</p><p>Регулус — на полу у помоста. Среди первокурсников. С книгой на коленях.</p><p>Розье сидел на скамье прямо над ним.</p><p>Гарри это заметил сразу. Розье, высокий, светловолосый, в идеально выглаженной мантии, сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на помост. Вежливо. С умеренным интересом. А прямо под ним, на полу, — макушка Регулуса. Чёрная. Гладкая. Как лакированная.</p><p>Иногда Розье наклонялся. Чуть-чуть. И что-то говорил — Регулусу. Тихо. Не поворачивая головы.</p><p>Регулус не оборачивался. Но — Гарри видел — его плечи с каждым разом становились чуть-чуть выше. Чуть-чуть напряжённее.</p><p>— Дед, — сказал Джеймс. Пихнул локтем. — Дед, смотри. Начинается.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Флитвик вышел на помост первым.</p><p>Он был в дуэльной мантии — Гарри никогда не видел его в такой. Короткой, до колен, тёмно-изумрудной, с серебряной вышивкой по вороту и по манжетам. С широким поясом. С высоким воротником, застёгнутым под самый подбородок. В мягких сапожках. И — невероятно — без своей обычной стопки книг. Он стоял на помосте во весь свой рост — три фута и пару дюймов — и казался от этого не меньше, а больше. Как будто помост был не под ним, а вокруг.</p><p>Он поклонился залу. Низко. Изящно. С палочкой у груди.</p><p>Зал зааплодировал.</p><p>— Добрый вечер! — пропищал он. Голос у него был высоким, тонким — и в огромном Большом зале долетал до последней скамьи. — Добрый вечер, добрый вечер! Как я рад! Как я счастлив видеть столько… столько… — Он задохнулся. Взмахнул руками. — Столько желающих! В последний раз клуб дуэлянтов собирался в Хогвартсе в тысяча девятьсот шестьдесят первом году! И на него пришло… — Он посчитал на пальцах. — Одиннадцать человек! Трое из них — по ошибке, искали библиотеку!</p><p>Смех.</p><p>— Дуэль, — сказал Флитвик. Уже серьёзнее. — Дуэль — это искусство. Древнее. Благородное. Красивое. — Пауза. — Есть правила. Есть поклон. Есть дистанция. Есть судья. — Ещё пауза. — Дуэль — это разговор. Двух волшебников. На языке, который понимают оба. — Он улыбнулся. — Это не драка. Драться умеет любой тролль. А дуэль — это… это как танец. Как шахматы. Как поэзия.</p><p>Он повернулся к краю помоста.</p><p>— А теперь, — пропищал он, — позвольте представить вам моего партнёра по сегодняшней демонстрации. Мою старую подругу. Мою достойную соперницу. Мою… — Он запнулся. Поискал слово. — Мою самую страшную противницу за всю мою карьеру. Профессор Ярослава Ольшанская!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она поднялась на помост без лестницы.</p><p>Просто — шагнула. С пола. На шесть футов вверх. Как шагают на ступеньку. Без палочки, без слова, без видимого усилия. Её сапоги коснулись дерева бесшумно.</p><p>Зал ахнул.</p><p>Она была в том же тёмно-сером жакете с высоким воротником. Без дуэльной мантии. Без украшений. Без пояса — только узкий кожаный ремешок, на котором висела маленькая сумка. Палочку она держала в правой руке. Берёзовую. Белую. С чёрными пятнышками. Тонкую. Длинную — дюймов тринадцать, может быть, четырнадцать.</p><p>Гарри видел её палочку впервые.</p><p>[Палочка Я. Ольшанской: берёза (?), сердцевина — ███. Длина — 13¾ дюйма.]</p><p>[Комментарий: в Британии из берёзы палочки не делают. Олливандер считает берёзу «капризной». Грегорович — «простонародной».]</p><p>[Комментарий: в России из неё делают лучшие.]</p><p>Флитвик повернулся к ней. Поклонился. Низко. Изящно.</p><p>Ольшанская поклонилась в ответ. По-своему. Коротко. От пояса. С левой рукой, прижатой к груди.</p><p>— Филиус, — сказала она.</p><p>— Ярослава. — Флитвик сиял. — Как в пятьдесят третьем?</p><p>— Как в пятьдесят третьем.</p><p>— До первого обезоруживания?</p><p>— До первого.</p><p>Они разошлись. В разные концы помоста. Двадцать шагов.</p><p>Повернулись.</p><p>Подняли палочки. Флитвик — вертикально, к лицу. Салют. Ольшанская — тоже. Но не вертикально. Чуть наискось. Как держат саблю.</p><p>— Начали! — пропищал Флитвик.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри видел много дуэлей.</p><p>За сто двадцать один год — тысячи. Учебные, на уроках, — со студентами, которых он сам учил. Настоящие — в войну, в аврорате, в переулках, в Министерстве. Показательные — на чемпионатах Европы, куда его приглашали почётным судьёй, когда ему было за семьдесят и все вокруг почему-то считали, что он лучше всех понимает в дуэлях. Он видел Дамблдора против Волдеморта в Атриуме Министерства. Видел Молли против Беллатрисы. Видел сам себя — в Большом зале, на рассвете, против Тома Риддла, — со стороны, в омуте памяти, через много лет, когда смог себя заставить.</p><p>Такого он не видел.</p><p>Флитвик двигался, как ртуть. Это было первое, что приходило в голову. Маленький, быстрый, невозможно быстрый, — он не стоял на месте ни секунды. Он скользил по помосту, вбок, вперёд, назад, по дуге, — и его палочка мелькала, как спицы в колесе, и заклинания вылетали из неё одно за другим, без пауз, без вдохов, цепочкой, нитью, ожерельем.</p><p>— Риктусемпра — Импедимента — Флиппендо — Таранталлегра — Вентус!</p><p>Пять заклинаний. За две секунды. Разных цветов. С разных сторон. Под разными углами. Серебро. Синева. Красное. Жёлтое. И последнее — не луч, а порыв ветра, бешеный, ревущий, от которого заколебались все сто свечей над помостом и пламя легло набок.</p><p>[Вентус (из игр; канон.: ветряное заклятие). Цена — 2.]</p><p>[Цепочка Флитвика: 5 заклинаний / 2,1 с. Поток: ███ (очень высокий).]</p><p>[Комментарий: он сделал это без вдоха, Гарри.]</p><p>Ольшанская не двигалась.</p><p>Совсем. Она стояла на своём конце помоста. С палочкой наискось. Ноги — на ширине плеч. Колени — мягкие. Вес — на передней части стопы. Как учила их на первом уроке.</p><p>И ставила щиты.</p><p>Не один. Не большой. Маленькие. Быстрые. Наискось. Как Гарри в погребе против Пруэттов. Как Гарри в Косом переулке. Каждый — под заклинание. Под угол. Риктусемпра — отскочила вверх. Импедимента — вбок. Флиппендо — вниз, в доски помоста, и доски треснули. Таранталлегра — снова вверх, в свечи, и одна свеча вспыхнула и погасла.</p><p>А ветер — ветер она не стала отражать.</p><p>Она просто сказала — Гарри видел, как шевельнулись её губы, — одно слово. Короткое. Русское.</p><p>И ветер — обошёл её. С двух сторон. Как река обходит камень. Растрепал ей волосы. Взметнул полы жакета. Но её саму — не сдвинул ни на дюйм.</p><p>[Обнаружено: заговорное слово (не «чур»; другое). Действие: «стать камнем».]</p><p>[Комментарий: она не тратит сил на щит против ветра. Она просто становится тяжелее ветра.]</p><p>[Это не магия, Гарри. Это… это как стойка. Только изнутри.]</p><p>Флитвик засмеялся. На ходу. Скользя по помосту.</p><p>— Всё та же! — пропищал он. — Всё та же, Ярослава! Двадцать лет! Ты всё так же стоишь, как дуб!</p><p>— Берёза, Филиус, — сказала Ольшанская.</p><p>И ударила.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она ударила один раз.</p><p>Не цепочкой. Не пятью заклинаниями за две секунды. Одним. Медленным — Гарри видел, как она поднимает палочку, видел, как движется рука, видел, как губы складываются в слово, — медленным, почти ленивым.</p><p>— Депримо.</p><p>Помост под ногами Флитвика — прогнулся.</p><p>Не треснул. Не проломился. Прогнулся. Как прогибается лёд на пруду, когда на него наступают. Доски — тёмные, полированные, толщиной в два дюйма — вдруг стали мягкими, вязкими, как глина, как тесто. И Флитвик, скользивший по ним, — провалился. По щиколотку. По колено.</p><p>Застрял.</p><p>[Депримо (канон.). Цена — 4. Модификация: «вязкость» (не разрушение).]</p><p>[Комментарий: она не стала бить в него, Гарри. Она ударила в то, на чём он стоит.]</p><p>[«Где я стою».]</p><p>Зал ахнул.</p><p>Флитвик стоял на помосте — по колено в вязком, как тесто, дереве. С поднятой палочкой. С растрёпанными волосами. С горящими глазами.</p><p>И улыбался.</p><p>— А я знал, — пропищал он. — Знал! Ты всегда бьёшь в пол! Всегда! Двадцать лет! — Он взмахнул палочкой. Над головой. — Вингардиум Левиоса!</p><p>Он поднял сам себя.</p><p>Вытащил — из досок, из вязкого теста, — как пробку из бутылки. С чмоканьем. И повис в воздухе. В футе над помостом. Маленький. Изумрудный. С палочкой.</p><p>— А ты, — пропищал он, — всегда забываешь, что я лёгкий!</p><p>И — прямо из воздуха, вися над помостом, — дёрнул палочкой. Коротко. Будто натягивая леску.</p><p>Ольшанская дёрнулась.</p><p>Её правая рука — с палочкой — вдруг рванулась вперёд. Сама. Как будто кто-то потянул её за запястье. Палочка вылетела из пальцев. Описала дугу. И легла — Флитвику в ладонь.</p><p>Тишина.</p><p>Ольшанская стояла на своём конце помоста. С пустой правой рукой. И смотрела на своё запястье.</p><p>На запястье — Гарри видел, наклонившись вперёд, напрягая глаза, — была нить. Тонкая. Золотистая. Едва заметная. Светящаяся. Как паутинка на солнце. Она обвивала её запястье — один раз, — и тянулась через весь помост. К палочке Флитвика.</p><p>— Карпе Ретрактум, — сказала Ольшанская. Медленно. — Когда?</p><p>— Во время поклона, — пропищал Флитвик. Опускаясь на помост. Мягко. На носочки. — Пока ты кланялась. — Он улыбнулся. Широко. Совершенно счастливо. — Ты сама говоришь своим студентам, Ярослава. Я слышал. В бою не кланяются. — Пауза. — А в дуэли — кланяются. — Ещё пауза. — И поклон — тоже оружие.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>Потом — медленно — засмеялась. Хрипло. Коротко. Как в кабинете над чаем.</p><p>— Третий раз, — сказала она. — Двадцать лет. Третий раз ты меня ловишь на поклоне.</p><p>— И третий раз ты кланяешься, — сказал Флитвик. — Потому что вежливая.</p><p>— Потому что дура, — сказала Ольшанская.</p><p>Она пошла к нему. Через весь помост. Мимо вязкой ямы, в которой ещё торчали отпечатки маленьких сапожек. Остановилась. Протянула руку.</p><p>Флитвик вложил в неё её палочку. Рукоятью вперёд.</p><p>И они пожали друг другу руки. Через палочку. Как пожимают в старых дуэльных школах. Крепко. Долго.</p><p>Зал взорвался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не хлопал.</p><p>Он сидел на второй скамье. И смотрел на них. На маленького волшебника в изумрудной мантии и на высокую женщину в тёмно-сером жакете, стоящих посреди помоста и пожимающих друг другу руки.</p><p>[Демонстрация: Ф. Флитвик — победа (обезоруживание). Время: 41 с.]</p><p>[Комментарий: она могла выиграть, Гарри.]</p><p>«Знаю».</p><p>[Она видела нить. Я видела, как она посмотрела на запястье. На восемнадцатой секунде.]</p><p>«Знаю».</p><p>[Она дала ему выиграть.]</p><p>«Нет, — подумал Гарри. — Не дала. Она показала».</p><p>Он смотрел на неё. На Ольшанскую. Которая стояла рядом с Флитвиком, слушала аплодисменты, и не улыбалась, — но в уголках её глаз собирались морщинки.</p><p>«Она показала, что оба правы. Что поклон — оружие. И что "в бою не кланяются" — тоже правда. И что одно не отменяет другое».</p><p>[…]</p><p>[Ты учил так же. В две тысячи сороковых. Ты приглашал на урок бывшего Пожирателя смерти. Старого. Раскаявшегося. И давал ему тебя победить. При студентах.]</p><p>[Чтобы они видели: можно проиграть — и не умереть.]</p><p>[Студенты не понимали. Директор писал на тебя жалобы.]</p><p>«Помню».</p><p>[Она понимает.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— А теперь, — пропищал Флитвик, — ваша очередь!</p><p>Он разбил их на пары. Сам. Без жребия. Сверяясь со списком, который он, видимо, составлял всю неделю. Гриффиндор — со Слизерином. Пуффендуй — с Когтевраном. Старшие — со старшими. Младшие — с младшими.</p><p>Первокурсникам — нельзя. Только смотреть. Регулус сидел на полу у помоста, с книгой на коленях, и смотрел. Розье — над ним — смотрел тоже.</p><p>Поттер и Блэк вышли третьими.</p><p>— Ты против меня? — сказал Сириус. Джеймсу. На помосте. С ужасом. — Флитвик поставил тебя против меня? Мы же оба Гриффиндор! Он же сказал — Гриффиндор со Слизерином!</p><p>— Профессор Флитвик сказал, — пропищал Флитвик снизу, — что для мистера Поттера и мистера Блэка я сделаю исключение. — Пауза. — Мне сказали, что если поставить кого-то из вас против слизеринца, это будет не дуэль. Это будет война. — Ещё пауза. — Профессор Макгонагалл сказала. Она говорила полчаса.</p><p>Смех.</p><p>Джеймс и Сириус поклонились. Друг другу. С ухмылками. Одинаковыми.</p><p>— Начали!</p><p>Это было… Гарри не мог подобрать слово. Не дуэль. Не драка. Что-то третье. Что-то, что бывает, когда два лучших друга, которые знают друг о друге всё, выходят друг против друга и обнаруживают, что могут предсказать каждое движение.</p><p>— Флиппендо!</p><p>— Протего!</p><p>Сириус ударил — Джеймс отбил. Щит Джеймса — маленький, с тарелку, не дрожащий — встал раньше, чем Сириус закончил слово.</p><p>— Риктусемпра!</p><p>— Протего!</p><p>Снова.</p><p>— Таранталлегра!</p><p>— Протего!</p><p>— Да что ж такое! — Сириус топнул ногой. — Джеймс! Ты всё время ставишь щит!</p><p>— Это называется «защита», Сириус, — сказал Джеймс. С ухмылкой. — Защита от тёмных искусств. Слышал?</p><p>— Я не тёмные искусства!</p><p>— Ты тёмный, — сказал Джеймс. — Ты Блэк. — Пауза. — Чёрный. Тёмный.</p><p>Зал заржал.</p><p>Сириус покраснел. Его глаза сузились. Он поднял палочку — и вдруг, неожиданно, совсем не тем движением, что раньше, — не вперёд, а вниз, в доски помоста под ногами Джеймса.</p><p>— Эбублио!</p><p>Из палочки вырвался пузырь. Огромный. Радужный. Переливающийся, как мыльный. Он вырос из досок — мгновенно, с влажным хлюпаньем, — и поглотил Джеймса. Целиком. С головой. С палочкой. С очками.</p><p>Джеймс оказался внутри пузыря. Висящего над помостом. Радужного. Переливающегося. Он стучал в стенку изнутри. Кулаками. Его рот открывался — но звука не было. Только пузырь подрагивал.</p><p>[Эбублио (из игр; «пузырное заклятие»). Цена — 3.]</p><p>[Комментарий: где он этому научился? Этого нет в программе.]</p><p>[Комментарий: Блэки. У Блэков в библиотеке — всё. Даже пузыри.]</p><p>Зал рыдал от смеха.</p><p>Флитвик внизу подпрыгивал на месте и хлопал в ладоши.</p><p>— Великолепно! Великолепно, мистер Блэк! Заключение противника! Классический приём! Старый! Елизаветинский! — Он задохнулся. — Мистер Поттер! Мистер Поттер, что вы будете делать?</p><p>Джеймс в пузыре перестал стучать. Посмотрел на Сириуса. Сквозь радужную стенку. Долго.</p><p>Потом поднял палочку. Медленно. Прижал кончик к стенке пузыря изнутри.</p><p>Губы его шевельнулись.</p><p>Пузырь лопнул.</p><p>Не просто лопнул. Взорвался. С оглушительным, мокрым, хлюпающим хлопком. И все брызги — радужные, мыльные, липкие, — все до одной полетели не вниз, не в стороны, а вперёд. В одну сторону. Прямо в Сириуса.</p><p>Сириус стоял на помосте. Мокрый. С головы до ног. Покрытый радужной мыльной пеной. С пеной на волосах. На носу. На ресницах. С палочкой, с которой капало.</p><p>Джеймс стоял напротив. Сухой. Абсолютно. Ни капли.</p><p>— Фините Инкантатем, — сказал он. Скромно. — Направленный. — Пауза. — Дед научил.</p><p>Зал лёг.</p><p>Флитвик упал. Буквально — сел на пол у помоста и смеялся, держась за живот.</p><p>Ольшанская стояла рядом с ним. С гранёным стаканом — откуда она его взяла? — в руке. И смотрела на мокрого Сириуса и сухого Джеймса.</p><p>— Ничья, — сказала она. Флитвику. Негромко.</p><p>— Ничья! — выдохнул Флитвик. Вытирая глаза. — Ничья! Оба! Пять баллов Гриффиндору! Каждому! Нет — десять! За… за… — Он махнул рукой. — За то, что я так не смеялся с тысяча девятьсот сорок восьмого года!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус вышел против Мальсибера седьмым.</p><p>Гарри видел, как он поднимается на помост. Медленно. Прямо. В новой мантии. С палочкой в руке. С лицом — каменным, бледным, неподвижным.</p><p>Мальсибер поднялся с другой стороны. Широкий. Тяжёлый. С короткой шеей. С маленькими глазками. С ухмылкой.</p><p>— Снейп, — сказал он. Громко. Чтобы слышали. — Полукровка. — Пауза. — Говорят, ты летом гостил у Поттеров. Мыл им полы?</p><p>Слизеринская сторона засмеялась. Не вся. Часть.</p><p>Северус не ответил.</p><p>Гарри видел, как напряглась его спина. Как пальцы на палочке побелели. Как губы сжались в тонкую линию.</p><p>Джеймс рядом с Гарри дёрнулся. Вперёд. Будто хотел встать. Гарри положил ему руку на колено.</p><p>— Не надо, — сказал он. Тихо.</p><p>— Он…</p><p>— Не надо. Это его бой.</p><p>Джеймс смотрел на помост. На Мальсибера. Его лицо медленно краснело.</p><p>— Мистер Мальсибер, — пропищал Флитвик. Снизу. Строго. Уже не смеясь. — Минус пять баллов Слизерину. На помосте не оскорбляют противника. — Пауза. — Поклон!</p><p>Они поклонились. Мальсибер — небрежно. Чуть-чуть. Северус — правильно. Как кланяются в старых семьях. Как кланялась Эйлин.</p><p>— Начали!</p><p>Мальсибер ударил первым. Сразу. Без паузы. Как бил на уроке у Ольшанской.</p><p>— Фурункулус!</p><p>— Протего, — сказал Северус.</p><p>Щит. Маленький. Наискось. Под угол.</p><p>Фурункулус отскочил. Вверх. В свечи. Одна свеча над помостом вдруг покрылась отвратительными, гнойными, пузырящимися нарывами. И упала.</p><p>— Эверте Статум! — Мальсибер.</p><p>Это было сильное заклятие. Гарри знал его. Драко Малфой использовал его против него самого — в девяносто втором, на этом самом помосте, — и Гарри тогда отлетел на десять футов и шлёпнулся на спину.</p><p>Северус не стал ставить щит.</p><p>Он упал. Сам. Раньше, чем заклятие долетело. Перекат — через плечо, по доскам помоста, — как учил Вейн. Как учила Ольшанская. Встал на колено.</p><p>Эверте Статум ушёл мимо. В пустоту. В зал. Кто-то на скамьях взвизгнул.</p><p>— Падает! — заорал Мальсибер. С издёвкой. — Снейп падает! Как трус!</p><p>— Он встал, — сказал Гарри. Вслух. Не громко.</p><p>Северус стоял на колене. С палочкой. Смотрел на Мальсибера.</p><p>И Гарри увидел, как меняется его лицо.</p><p>Не злость. Не обида. Что-то другое. Холодное. Сосредоточенное. Как у человека, который стоит над котлом и слушает, когда корень станет тише.</p><p>Северус поднял палочку. Не к Мальсиберу. Вниз. К его ногам.</p><p>Губы шевельнулись. Беззвучно.</p><p>И Мальсибер — дёрнулся.</p><p>Вверх.</p><p>Его подняло за лодыжку. Невидимой рукой. Рывком. Вверх ногами. Он взлетел — тяжёлый, широкий, с короткой шеей, — и повис в воздухе над помостом. Вниз головой. Мантия съехала ему на лицо, открыв серые школьные брюки и длинные, полосатые, явно бабушкины носки. Палочка вылетела из его руки и покатилась по доскам.</p><p>Зал замер.</p><p>Потом — взорвался. Смехом. Криками. Свистом.</p><p>Мальсибер висел вверх ногами. Барахтался. Орал что-то сквозь мантию.</p><p>Северус медленно встал с колена. Подошёл. Поднял с досок палочку Мальсибера. Посмотрел на неё. И — небрежно, как роняют ненужную вещь, — бросил её вниз, с помоста, Флитвику.</p><p>Флитвик поймал. Механически. Он смотрел на Мальсибера, висящего вверх ногами, с открытым ртом.</p><p>— Что… — пропищал он. — Что это было, мистер Снейп? Что за заклинание? Я не… я никогда не видел…</p><p>— Моё, — сказал Северус.</p><p>Тишина.</p><p>— Ваше? — переспросил Флитвик.</p><p>— Моё, — повторил Северус. Ровно. Глядя на Флитвика сверху вниз, с помоста. — Я его придумал. В сентябре. — Пауза. — Оно ещё не закончено. Я не придумал, как опустить.</p><p>Мальсибер, висящий вверх ногами, заорал громче.</p><p>Гарри сидел на второй скамье. И не мог дышать.</p><p>Он знал это заклинание.</p><p>Он знал его лучше, чем любое другое. Он видел его — в омуте памяти Снейпа, в девяносто шестом, под деревом у озера. Пятнадцатилетний Джеймс Поттер, с палочкой в руке, поднимающий пятнадцатилетнего Северуса Снейпа в воздух. Вниз головой. Мантия — на лице. Серые трусы. Смех. Все смеются. Сириус. Питер. Половина школы. Лили — кричит.</p><p>«Левикорпус».</p><p>Заклинание Принца-полукровки. Которое Джеймс Поттер подхватил — где-то, как-то, — и использовал против того, кто его придумал.</p><p>[Гримуар: обновлён.]</p><p>[«Левикорпус (С. Снейп)». Память — 92. Доступно — 26.]</p><p>[Примечание: дата создания уточнена. Сентябрь 1972 г. Первое применение — 06.10.1972, клуб дуэлянтов.]</p><p>[Примечание: в исходной линии — первое известное применение: Дж. Поттер против С. Снейпа, июнь 1976 г.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Джеймс сидит рядом с тобой.]</p><p>Гарри повернул голову.</p><p>Джеймс сидел рядом. Смотрел на помост. На Мальсибера, висящего вверх ногами. На Северуса, стоящего рядом, с палочкой, с каменным лицом.</p><p>Его лицо — Джеймса — было странным. Гарри не сразу понял, каким. Не смеющимся — весь зал смеялся, а Джеймс — нет. Не злым. Не завидующим.</p><p>Восхищённым.</p><p>— Здорово, — сказал Джеймс. Тихо. Почти шёпотом. — Он придумал. Сам. — Пауза. — Дед. Он сам придумал заклинание. Которого нет. — Ещё пауза. — Здорово.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>«Ты будешь этим заклинанием висеть его над травой, — думал он. — Через четыре года. Под деревом у озера. При всех. Ты будешь смеяться. А он будет кричать "грязнокровка" — тому, кто его защищает».</p><p>«Будешь?»</p><p>Джеймс смотрел на Северуса. С восхищением.</p><p>«Нет, — подумал Гарри. — Нет. Не будешь».</p><p>[Узел «Под деревом у озера» (1976): вес — снижен.]</p><p>[Причина: Дж. Поттер видел создание заклинания. Реакция — восхищение.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии он нашёл его — где-то. Подслушал. Подсмотрел. Украл. Не знал, чьё оно.]</p><p>[Здесь — знает. Видел, как Северус стоял на колене и придумал.]</p><p>[Трудно украсть то, рождение которого ты видел.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Отпустите, — сказала Ольшанская.</p><p>Она стояла у края помоста. Со стаканом в руке. Смотрела на висящего Мальсибера.</p><p>Северус обернулся. Посмотрел на неё.</p><p>— Что? — спросил он.</p><p>— Чтобы опустить, — сказала Ольшанская. — Вы сказали, что не знаете, как опустить. — Пауза. — Подумайте о том, что держит. — Ещё пауза. — Держит — что? Невидимая рука. За лодыжку. — Она отпила чай. — Значит, надо, чтобы рука отпустила. Не порвать. Не разрезать. Отпустить. Как отпускают птицу.</p><p>Северус смотрел на неё. Долго.</p><p>Потом повернулся к Мальсиберу. Поднял палочку. Его губы шевельнулись — беззвучно, медленно, пробуя.</p><p>Мальсибер упал.</p><p>Не на голову — на спину. Плашмя. На доски помоста. С грохотом. С облегчённым стоном.</p><p>— Либера… — сказал Северус. Вслух. Пробуя. — Либеракорпус.</p><p>— Красиво, — сказала Ольшанская. — Латынь у вас красивая. Лучше, чем у меня. — Пауза. — Двадцать баллов Слизерину. За новое заклинание. И десять — за то, что вы его закончили. — Ещё пауза. — На глазах у всех.</p><p>Северус стоял на помосте. С палочкой в руке. Смотрел на неё.</p><p>Его лицо было каменным.</p><p>Но его уши — Гарри видел со второй скамьи — медленно, неудержимо краснели.</p><p>[Гримуар: обновлён.]</p><p>[«Либеракорпус (С. Снейп, при подсказке Я. Ольшанской)». Память — 90. Доступно — 25.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии он придумал контрзаклятие сам. Через полгода. Один. В пустом классе. Ночью.]</p><p>[Здесь — через пять минут. При всех. С подсказкой.]</p><p>[Ему дали двадцать баллов, Гарри. Слизерину. За его заклинание.]</p><p>[Ты знаешь, сколько раз в исходной линии Северусу Снейпу давали баллы за его заклинания? За семь лет?]</p><p>[Ноль.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили вышла против слизеринки с толстой косой — той самой, с которой стояла в паре на первом уроке. Её звали Беатрис Гойл — оказалось, двоюродная сестра одного из тех семикурсников, Крэбба или Гойла, что подходили к Гарри в прошлом году с Малфоем.</p><p>Лили выиграла за двадцать секунд. Импедимента — Беатрис замедлилась, как во сне. Эверте Статум — Беатрис отлетела назад и мягко шлёпнулась на край помоста. Экспеллиармус — палочка Беатрис вылетела из руки.</p><p>Три заклинания. Двадцать секунд.</p><p>Лили стояла на помосте. Раскрасневшаяся. С горящими глазами. С рыжими волосами, растрёпанными, падающими на плечи. С палочкой, которую она держала так, как учила Ольшанская: близко к телу, согнув руку в локте.</p><p>Северус на слизеринской стороне хлопал. Громко. Не глядя в стол.</p><p>Джеймс — тоже. Ещё громче.</p><p>Они хлопали одновременно. Северус услышал. Посмотрел через весь зал — на гриффиндорскую сторону, на Джеймса. Джеймс посмотрел на него.</p><p>Они смотрели друг на друга секунду.</p><p>Потом оба одновременно отвернулись. И продолжали хлопать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Римус выиграл у Эйвери по очкам — щитами, не атакуя ни разу, пока Эйвери не выдохся и не уронил палочку от усталости.</p><p>Питер проиграл.</p><p>Он вышел против маленького пуффендуйца-второкурсника — Флитвик сделал для него исключение, «мистер Петтигрю, возможно, будет удобнее с кем-то… с кем-то менее…» — и не договорил. Питер вышел. Поклонился. Поднял палочку. И пуффендуец обезоружил его на второй секунде. Простым Экспеллиармусом. Палочка Питера улетела и упала со стуком на пол Большого зала.</p><p>Питер стоял на помосте. С пустой рукой.</p><p>Зал засмеялся. Не зло. Просто — засмеялся. Как смеются, когда кто-то падает на ровном месте.</p><p>Питер засмеялся тоже. Громче всех. Чуть позже остальных.</p><p>И спустился с помоста. Быстро. Не глядя ни на кого.</p><p>Гарри хлопал.</p><p>Он хлопал — один, на второй скамье, громко, ровно, — пока Питер шёл через зал. Пока он поднимал свою палочку с пола. Пока он садился на скамью за Римусом, красный, с опущенной головой.</p><p>Джеймс посмотрел на Гарри. С удивлением. Потом — пожал плечами — и захлопал тоже. Сириус — мокрый, с пеной на волосах — за ним.</p><p>Питер поднял голову. Посмотрел на них.</p><p>— Я проиграл, — сказал он. Растерянно. — Чего вы хлопаете? Я проиграл.</p><p>— Ты вышел, — сказал Гарри. — На помост. Перед всей школой. — Пауза. — Половина зала не вышла. Половина зала сидит и смотрит.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>— Это… — Он запнулся. — Это не считается.</p><p>— Считается, — сказал Гарри. — Вейн бы сказал — считается. Ты упал. Ты встал. Ты пошёл за палочкой.</p><p>Питер молчал.</p><p>Потом — очень тихо, так, что Гарри едва расслышал сквозь шум зала, — сказал:</p><p>— Научишь меня? Экспеллиармусу? Как у тебя?</p><p>— Научу, — сказал Гарри. — В четверг. После травологии. В пустом классе на третьем этаже.</p><p>— В четверг, — повторил Питер. И улыбнулся. Неуверенно.</p><p>[Питер Петтигрю. Отношение к тебе: ███ → (новое) надежда.]</p><p>[Договорённость: четверг, после травологии. Пустой класс, третий этаж.]</p><p>[Комментарий: запиши, Гарри. Пожалуйста. Не забудь.]</p><p>«Не забуду», — подумал Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Мистер Певерелл! — пропищал Флитвик.</p><p>Гарри поднял голову.</p><p>Флитвик стоял у помоста. С листом в руке. С горящими глазами.</p><p>— Мистер Певерелл! Вы — следующий! — Пауза. — Против… — Он заглянул в лист. Нахмурился. — Против… Ох. Я забыл вписать вам пару. — Он поднял глаза. — Простите. Я… Мисс Брэдфорд? Нет, она семикурсница, это нечестно… Мистер Тейлор? Нет, тоже…</p><p>— Певерелл — со мной, — сказала Ольшанская.</p><p>Тишина.</p><p>Флитвик повернулся к ней. Посмотрел снизу вверх.</p><p>— Ярослава, — сказал он. Тихо. — Он второкурсник.</p><p>— Я знаю, Филиус.</p><p>— Ему двенадцать лет.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Ты… ты же не собираешься…</p><p>— Я собираюсь посмотреть, — сказала Ольшанская. — Сорок секунд. Не больше. — Пауза. — Мальчик у фонтана. Грюм говорит — он не кланялся. Я хочу посмотреть, как он не кланяется.</p><p>Флитвик смотрел на неё. Долго. Потом — на Гарри.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал он. — Вы… вы не обязаны. Совершенно. Вы можете отказаться. Никто…</p><p>— Я согласен, профессор, — сказал Гарри.</p><p>Он встал.</p><p>Джеймс схватил его за рукав.</p><p>— Дед, — прошептал он. — Дед, ты больной. Она выбила палочки у нас обоих. Во время поклона. Без палочки.</p><p>— Знаю.</p><p>— Она Флитвика чуть не победила!</p><p>— Знаю.</p><p>— Так зачем?</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>— Потому что она хочет посмотреть, — сказал он. — А я хочу, чтобы она посмотрела.</p><p>Он высвободил рукав. И пошёл к помосту.</p><p>[Внимание: противник — Я. Ольшанская. Уровень угрозы: ███ (не определяется — слишком высокий).]</p><p>[Ядро: 32 (доступно 30). Поток: 15. Контроль: 31.]</p><p>[Расчёт: 10–12 заклинаний. Против неё — 3–5 секунд реального сопротивления, если она захочет.]</p><p>[Она не захочет. Она сказала — сорок секунд.]</p><p>[Рекомендация: используй их.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он поднялся на помост по лестнице. Как все. Не шагнул с пола.</p><p>Ольшанская уже стояла на своём конце. С палочкой. Без стакана.</p><p>Зал молчал. Абсолютно. Полшколы. Тишина такая, что было слышно, как потрескивают свечи над помостом.</p><p>Гарри встал на свой конец. Двадцать шагов. Повернулся.</p><p>Посмотрел на неё.</p><p>Она смотрела на него. Серо-зелёными глазами. Спокойно.</p><p>Флитвик внизу открыл рот. Чтобы сказать «поклон».</p><p>Гарри не поклонился.</p><p>Ольшанская — тоже.</p><p>— На… начали, — пропищал Флитвик. Неуверенно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не ударил первым.</p><p>Он сделал то, о чём она спрашивала на первом уроке. Три вопроса.</p><p>«Где я стою».</p><p>Помост. Тёмное дерево. Двадцать шагов в длину. Шесть футов в высоту. Золотая полоса посередине. Под ним — пол Большого зала, каменный, и первокурсники, сидящие у самого края. Регулус — с книгой. Ксенофилиус Лавгуд — с открытым ртом.</p><p>«Что у меня за спиной».</p><p>Лестница. Край. Шесть футов вниз. Пустота.</p><p>«Сколько у меня осталось».</p><p>Тридцать.</p><p>Он поднял палочку. Не на неё. Вниз. В доски помоста. Между собой и ней.</p><p>— Глиссео.</p><p>Помост стал гладким. Как лёд. Как стекло. На всю ширину. От его ног до её.</p><p>Ольшанская не шевельнулась. Она стояла — ноги на ширине плеч, колени мягкие, вес на передней части стопы. Глиссео прошло под ней. Её сапоги стояли на гладком, как стекло, дереве.</p><p>И не скользили.</p><p>[Внимание: противник — устойчивость к Глиссео. Причина: «стать камнем» (заговорное слово, без произнесения).]</p><p>[Комментарий: она даже не сказала слово, Гарри. Она его… подумала.]</p><p>Он знал, что так будет. Он не на неё бил.</p><p>— Агуаменти.</p><p>Вода. Широким веером. По гладкому дереву. Плёнкой. Тонкой. Блестящей.</p><p>— Глациус.</p><p>Лёд. С хрустом. С тонким поющим звуком. Плёнка застыла. Гладкое стекло стало гладким льдом. От его ног до её. Сверкающим в свете сотни свечей, как каток.</p><p>Ольшанская стояла на льду. Не двигаясь.</p><p>Её сапоги — Гарри видел — не вмёрзли. Лёд обтекал их. Как вода обтекает камень. Оставляя тонкое кольцо пустоты вокруг каждой подошвы.</p><p>— Инсендио, — сказала она. Тихо. Не поднимая палочки.</p><p>Лёд под её ногами вспыхнул. Синим. Бездымным. Как у Грюма в погребе. Растаял. Испарился. Кольцо пара поднялось вокруг неё, как туман над озером.</p><p>Она шагнула вперёд. Один раз. Из тумана.</p><p>[Время: 8 секунд.]</p><p>[Ядро: 30 → 25.]</p><p>Гарри не стал ждать второго шага.</p><p>— Карпе Ретрактум.</p><p>Золотистая нить. Не к ней. Не к палочке. К краю помоста за её спиной. К медному кольцу на краю, к которому крепились занавеси. Нить обвилась вокруг кольца — и Гарри дёрнул.</p><p>Не себя к кольцу. Кольцо — к себе.</p><p>Медное кольцо, вырванное из дерева вместе со скобой, полетело через весь помост. Мимо Ольшанской. Сзади. В затылок.</p><p>Ольшанская не обернулась.</p><p>Она чуть-чуть наклонила голову. Влево. На дюйм.</p><p>Кольцо пролетело мимо её уха. Гарри поймал его левой рукой. «Вторая рука — тоже оружие».</p><p>— Вы видели, — сказал он. — Не оборачиваясь.</p><p>— Я слышала, — сказала Ольшанская. — Медь поёт, когда летит. — Пауза. — Вы тоже это знаете.</p><p>[Время: 14 секунд.]</p><p>[Ядро: 23.]</p><p>Она ударила.</p><p>Не Депримо. Не в пол. В него. Одним заклинанием. Медленным. Красным.</p><p>Ступефай.</p><p>Он видел, как она поднимает палочку. Видел, как движется рука. Видел, как губы складываются. Медленно. Почти лениво. Как Депримо против Флитвика.</p><p>Он знал, что это ловушка. Что за медленным будет быстрое. Что она бьёт не туда, куда он думает.</p><p>Он не стал ставить большой щит.</p><p>— Протего.</p><p>Маленький. Наискось. Под угол. Как всегда.</p><p>Ступефай ударился в щит — и не отскочил.</p><p>Щит лопнул. С сухим треском, как лопается тонкий лёд. Красный луч прошёл сквозь него — ослабленный, но живой, — и ударил Гарри в плечо.</p><p>Левое. Не в грудь. Он успел сдвинуться. На полдюйма.</p><p>Левая рука онемела. Медное кольцо выпало из пальцев. Покатилось по помосту.</p><p>[Время: 19 секунд.]</p><p>[Протего (угловое): пробито. Сила Ступефая — выше расчётной в 3 раза.]</p><p>[Повреждение: левая рука — онемение (временное).]</p><p>[Ядро: 21.]</p><p>[Комментарий: она ударила медленно — и сильно. Ты ждал, что медленное — обманка. Оно не было обманкой.]</p><p>[Иногда медленное — это просто медленное, Гарри.]</p><p>Он не упал. Он стоял. С онемевшей левой рукой, висящей вдоль тела. С палочкой в правой.</p><p>— Депульсо, — сказал он.</p><p>Не в неё. В медное кольцо. Которое катилось по помосту — в её сторону.</p><p>Кольцо рванулось. С пола. Вверх. Вперёд. Как камень из пращи.</p><p>Ольшанская поймала его.</p><p>Левой рукой. Со шрамом. Не глядя. В воздухе. В футе от своего лица.</p><p>И посмотрела на него.</p><p>— Хорошо, — сказала она. По-русски. Гарри понял это слово.</p><p>[Время: 24 секунды.]</p><p>[Ядро: 19.]</p><p>— Экспеллиармус.</p><p>Красный луч. Быстрый. Самый быстрый, какой он мог. Поток пятнадцать — кран открыт до упора.</p><p>— Чур, — сказала она.</p><p>Погас.</p><p>— Экспеллиармус.</p><p>— Чур.</p><p>— Экспеллиармус!</p><p>— Чур.</p><p>Три раза. Три луча. Три слова. Три погасших свечи.</p><p>[Время: 31 секунда.]</p><p>[Ядро: 13.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Ты тратишь. Она — нет. Каждое «чур» ей ничего не стоит.]</p><p>Он знал.</p><p>Он стоял на помосте. С онемевшей левой рукой. С тринадцатью единицами в Ядре. С палочкой.</p><p>И посмотрел вниз. На доски помоста. На то место, где стояли её сапоги. Где лёд растаял, испарился, и дерево было ещё мокрым.</p><p>— Агуа…</p><p>— Встань передо мною, — сказала Ольшанская, — как лист перед травой.</p><p>По-русски. Медленно. Нараспев. Как поют, а не говорят.</p><p>Гарри не понял слов.</p><p>Но его ноги — поняли.</p><p>Они перестали двигаться. Сами. Как будто вросли в помост. Как будто доски под ним вдруг стали землёй, а его ступни — корнями. Он стоял. Не мог шагнуть. Не мог упасть. Не мог отклониться ни на дюйм. Он стоял — прямо, ровно, лицом к ней, — как стоит лист перед травой. Как стоит конь, которого позвали по имени.</p><p>Его палочка в правой руке опустилась. Сама.</p><p>[Обнаружено: заговор (русский, народный). «Встань передо мной, как лист перед травой».]</p><p>[Действие: «призыв к неподвижности». Тип: ███. Не классифицируется. Защиты в Гримуаре — нет.]</p><p>[Окклюменция: попытка сопротивления… 35%… неудача.]</p><p>[Комментарий: это не заклятие, Гарри. Это… это приказ. Как Империус — только не в голову. В ноги. В землю.]</p><p>Ольшанская подошла.</p><p>Медленно. Через весь помост. По мокрому дереву. Её сапоги ступали бесшумно.</p><p>Остановилась в шаге от него.</p><p>Протянула руку. Левую. И — очень аккуратно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое, — взяла его палочку. Терновую. Узловатую. Из его опущенной правой руки.</p><p>Посмотрела на неё. Повертела.</p><p>— Терновник, — сказала она. — И что-то тёмное внутри. — Пауза. — Фестрал?</p><p>— Фестрал, — сказал Гарри. Голос был хриплым. Ноги не слушались.</p><p>— Хорошая палочка, — сказала Ольшанская. — Для того, кто видел смерть. — Ещё пауза. — Плохая — для всех остальных.</p><p>Она протянула её обратно. Рукоятью вперёд.</p><p>И сказала — по-русски, тихо, тем же напевом, — что-то короткое. Два слова.</p><p>Его ноги отпустило.</p><p>Сразу. Как будто разжали кулак. Он пошатнулся. Устоял. Взял палочку.</p><p>[Время: 40 секунд.]</p><p>[Ядро: 11.]</p><p>[Результат: поражение. Обезоруживание (заговор + изъятие).]</p><p>Флитвик внизу молчал. Зал молчал.</p><p>Ольшанская смотрела на Гарри.</p><p>— Сорок секунд, — сказала она. По-английски. Негромко. — Как обещала.</p><p>— Как обещали, — сказал Гарри.</p><p>— Вы не поклонились.</p><p>— Вы тоже.</p><p>— Вы ни разу не ударили в меня. — Пауза. — Ни разу. Все ваши заклинания — в пол, в кольцо, в лёд. В меня — только Экспеллиармус. Три раза. — Ещё пауза. — Почему?</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Потому что Экспеллиармус — это не удар, — сказал он. — Это просьба. Отдай. — Пауза. — Я не хотел вас бить, профессор. Я хотел, чтобы вы посмотрели.</p><p>Тишина.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Долго. Её лицо было неподвижным.</p><p>Потом — медленно — она поклонилась.</p><p>Ему. Двенадцатилетнему второкурснику. Посреди помоста. При всей школе.</p><p>Не по-английски. По-своему. От пояса. С левой рукой, прижатой к груди. Как кланялась Флитвику.</p><p>Гарри стоял. Секунду. Две.</p><p>Потом поклонился в ответ. Так же. По-русски. От пояса. С левой рукой — онемевшей, тяжёлой, непослушной — прижатой к груди.</p><p>Зал взорвался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не помнил, как спустился с помоста.</p><p>Он помнил шум. Аплодисменты — не такие, как после Флитвика, не смеющиеся, а другие: тяжёлые, громкие, растерянные. Он помнил, как Джеймс и Сириус стащили его со ступенек, как Сириус — мокрый, с пеной на волосах — хлопал его по спине так, что Гарри чуть не упал, и орал что-то про «сорок секунд, сорок, Дед, против неё, сорок!». Как Римус молча сунул ему в здоровую руку кусок «Алёнки» — отломил от своей, нераспечатанной, распечатал ради этого.</p><p>Как Флитвик поймал его у подножия помоста. Взял за запястье — маленькими, сухими, сильными пальцами. Посмотрел снизу вверх.</p><p>— Мистер Певерелл, — пропищал он. Тихо. Без улыбки. — Где вы этому научились?</p><p>— Чему, профессор?</p><p>— Тому, как вы ставите щит. Наискось. Под угол. — Флитвик смотрел на него. — Этому учат в одном месте. Одному человеку. В Европе. Последний раз — в тридцатых годах. Он умер в сорок седьмом. — Пауза. — Его звали Готфрид Ланге. Я у него учился. Два года. В Вене. — Ещё пауза. — Он ставил щит именно так. Именно этим движением. Кистью — не от локтя. И он говорил: «Не останавливай. Направляй». — Флитвик помолчал. — Вы ставите его щит, мистер Певерелл. Слово в слово.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Он знал этот щит. Знал всю жизнь. Он научился ему в две тысячи третьем году. У профессора Флитвика. Которому тогда было за сто. Который сидел в кресле в учительской, потому что уже не мог стоять долго, и показывал ему движение кистью — снова и снова, — и говорил тонким, слабым, дрожащим голосом: «Не останавливай, Гарри. Направляй. Меня так учил Готфрид. В Вене. Давно».</p><p>— Не помню, профессор, — сказал Гарри. — Просто… получилось.</p><p>Флитвик смотрел на него ещё секунду. Его маленькое, морщинистое, сияющее обычно лицо было очень серьёзным.</p><p>Потом он отпустил запястье.</p><p>— Получилось, — повторил он. Тихо. — Да. — Пауза. — Двадцать баллов Гриффиндору, мистер Певерелл. — Ещё пауза. — За то, что не поклонились.</p><p>[Филиус Флитвик. Отношение к тебе: восхищение → восхищение, (новое) вопрос.]</p><p>[Комментарий: ещё один, Гарри. Ещё один, кто смотрит и спрашивает.]</p><p>[Их становится много.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье подошёл, когда они уже уходили.</p><p>Гарри шёл к дверям Большого зала. Между Джеймсом и Римусом. Левая рука понемногу отходила — покалывала, как отсиженная нога. Ядро — одиннадцать. Голова — гудящая.</p><p>Розье стоял у дверей. Прислонившись плечом к косяку. С руками в карманах. С вежливой улыбкой.</p><p>— Певерелл, — сказал он.</p><p>Гарри остановился.</p><p>Джеймс и Римус — тоже. По бокам. Как в феврале, в коридоре третьего этажа, у статуи одноглазой ведьмы.</p><p>— Розье, — сказал Гарри.</p><p>— Впечатляюще, — сказал Розье. Мягко. — Сорок секунд. Против неё. — Пауза. — Даже я не уверен, что продержался бы сорок секунд.</p><p>— Попробуй.</p><p>Розье улыбнулся шире.</p><p>— Попробую, — сказал он. — Обязательно. — Пауза. — Я уже записался. На следующий раз. К Флитвику. Он ведёт список. — Ещё пауза. — Я попросил его поставить меня против тебя.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Он согласился?</p><p>— Он сказал, что подумает. — Розье пожал плечами. — Он всегда так говорит. А потом соглашается. — Пауза. — Флитвик любит красивые поединки. А мы с тобой, Певерелл, — это будет очень красиво. — Ещё пауза. — Старая кровь против старой крови.</p><p>— Кровь у всех красная, — сказал Гарри.</p><p>— Ты говорил, — сказал Розье. — Я передал. — Он оттолкнулся от косяка. Выпрямился. — Ему понравилось.</p><p>Он пошёл прочь. По коридору. К лестнице в подземелья.</p><p>На полпути остановился. Обернулся.</p><p>— Кстати, Певерелл, — сказал он. Легко. Небрежно. Как говорят о погоде. — Мелкий Блэк сегодня хорошо смотрел. Внимательно. — Пауза. — Он умный мальчик. Очень. — Ещё пауза. — Умным мальчикам в Слизерине нужны друзья. Правильные друзья.</p><p>Он ушёл.</p><p>Гарри стоял в дверях Большого зала.</p><p>— Он про Регулуса, — сказал Джеймс. Тихо. Сквозь зубы. — Он угрожает. Про Регулуса.</p><p>— Он не угрожает, — сказал Римус. — Он предлагает. — Пауза. — Это хуже.</p><p>[Эван Розье. Интерес к Регулусу Блэку: подтверждён.]</p><p>[Клуб дуэлянтов: запись Э. Розье против тебя — «на рассмотрении».]</p><p>[Комментарий: он сказал «правильные друзья», Гарри.]</p><p>[В исходной линии Регулус нашёл правильных друзей. В пятом классе. Розье. Мальсибер. Эйвери. Снейп.]</p><p>[В шестнадцать — Метку.]</p><p>[В восемнадцать — пещеру.]</p><p>Гарри смотрел на коридор. На пустую лестницу в подземелья.</p><p>Он думал о Регулусе. О его макушке — чёрной, гладкой, — у подножия помоста. О плечах, которые с каждым словом Розье становились чуть выше. О книге на коленях.</p><p>О «Шахматных этюдах». Этюд номер сорок семь. Пятница.</p><p>Сегодня — пятница.</p><p>Он развернулся.</p><p>— Ты куда? — спросил Джеймс.</p><p>— В библиотеку, — сказал Гарри.</p><p>— Сейчас? У тебя рука отнялась! У тебя силы кончились! Ты бледный, как Почти Безголовый Ник!</p><p>— Сейчас, — сказал Гарри.</p><p>И пошёл. Через холл. К лестнице. Наверх.</p><p>Он не вспомнил про четверг.</p><p>Не тогда.</p><p>[Договорённость: четверг, после травологии. Пустой класс, третий этаж. Питер Петтигрю.]</p><p>[Статус: ███.]</p><p>[Комментарий: четверг — через шесть дней, Гарри.]</p><p>[Я напомню.]</p></section><section><title><p>Глава 11. Ловец</p></title><p>Старый экземпляр «Шахматных этюдов» стоял на второй полке у окна, между «Плюй-камнями: история и правила» и «Волшебными картами Таро для начинающих». Корешок у него был потрёпан до белизны. Уголки — загнуты. На титульном листе — штамп библиотеки Хогвартса, выцветший, лиловый, с датой: «1891».</p><p>Мадам Пинс за своим столом подняла голову, когда Гарри вошёл. Посмотрела на него. На его бледное лицо, на левую руку, которую он держал прижатой к боку. Нахмурилась. Но ничего не сказала — в пятницу вечером, в половине девятого, в библиотеке было почти пусто, и, видимо, один второкурсник, пришедший читать про шахматы, не стоил её внимания.</p><p>Гарри снял книгу с полки. Сел за стол в самом дальнем углу. Под окном. Где свет от лампы падал так, что из-за стеллажей ничего не было видно.</p><p>Этюд номер сорок семь был на странице сто двенадцать.</p><p>Чёрно-белая диаграмма. Мат в четыре хода. Подпись: «Ф. А. Филидор, 1777». И под диаграммой, на полях, мелко, карандашом — так мелко, что казалось, будто это пятнышко на бумаге, — новая позиция. Нарисованная от руки. Восемь на восемь. Значки фигур. И строчка: «Белые. Мат в три».</p><p>Гарри посмотрел на поля. На пожелтевшую, гладкую бумагу вокруг карандашной диаграммы.</p><p>Достал палочку.</p><p>— Апарециум, — сказал он. Шёпотом.</p><p>Буквы проступили. Бледно-коричневые. Мелкие. Аккуратные. Очень прямые.</p><p>«Розье сел рядом за ужином. Во вторник. Сказал, что видел, как я хлопал Дамблдору. Сказал — это было смело. Сказал, что смелым в Слизерине нужна защита.</p><p>Предложил учить меня дуэли. По субботам. В пустом классе в подземельях. Сказал — Флитвик хороший, но он учит по правилам, а в жизни правил нет. Сказал — он покажет, как на самом деле.</p><p>Я сказал — подумаю.</p><p>Он говорит про тебя. Каждый раз. Как бы между прочим. Сегодня сказал: "Певерелл — младшая ветвь. Мы — старшая. Младшие ветви всегда думают, что они главнее. Это их ошибка". Я не понимаю, что это значит. Я спросил. Он засмеялся и сказал: "Поймёшь. Когда вырастешь".</p><p>Тейлор говорит — не ходи. По субботам. Тейлор говорит — Розье в прошлом году так же "учил" двоих третьекурсников, и те потом весь год ходили за ним, как собачки.</p><p>Я не хочу ходить за ним, как собачка.</p><p>Но мне нужно научиться дуэли. Я видел сегодня. Тебя. Её. Сорок секунд.</p><p>Р.»</p><p>Гарри перечитал дважды.</p><p>«Младшая ветвь. Мы — старшая».</p><p>Он знал, что это значит. Знал лучше, чем Регулус. Лучше, чем Розье. Он стоял однажды — сто лет назад, нет, через двадцать шесть лет, — в доме на площади Гриммо, перед гобеленом с родословной Блэков, и Сириус водил пальцем по прожжённым дырам и говорил: «Вот это — мы. А вот это — Малфои. А вот — Лестрейнджи. Мы все друг другу кузены, Гарри. Все чистокровные семьи. И где-то вон там, если копнуть, — Мраксы. А от Мраксов — к Певереллам. К Кадму. Средний брат. Тот, который хотел вернуть мёртвых».</p><p>Средний брат — старшая ветвь. Для Мраксов. Для Риддла.</p><p>Младший брат — Игнотус.</p><p>«Поттеры?»</p><p>Гарри взял перо. На полях — под карандашной диаграммой Регулуса — написал одну строчку. Ход. Первый. Решение. Мат в три — простой, почти детский, как в августе.</p><p>И ниже, в самом углу, мелко, — значок. Подмигивающий глаз.</p><p>Потом подумал.</p><p>И рядом с глазом — ещё одну маленькую строчку. Не ход. Слово. Одно. По-русски. Буквами, которые он выучил за три вторника.</p><p>«Чур».</p><p>Регулус не поймёт. Конечно. Он не знает русского. Он посмотрит на четыре странных буквы и не поймёт ни слова.</p><p>Но он спросит. Кого-нибудь. Может быть, — её.</p><p>И она ему объяснит. Что это значит: «здесь — моё. Там — чужое. Чужое — не входи».</p><p>[Канал связи (Р. Блэк): обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк: Э. Розье предлагает «уроки дуэли» (суббота, подземелья).]</p><p>[Комментарий: «младшая ветвь», Гарри.]</p><p>[Розье знает про Певереллов. Розье знает больше, чем должен знать четверокурсник.]</p><p>[Кто-то ему рассказал.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Мистер Певерелл, — сказала Макгонагалл.</p><p>Это было в понедельник. Девятого октября. После трансфигурации. Все уже выходили — шумной толпой, с учебниками, с жабами, которых только что превращали в табакерки и которые теперь, частично обратно превращённые, квакали из сумок металлическими голосами.</p><p>Гарри остановился в дверях.</p><p>Макгонагалл стояла у своего стола. Прямая. Строгая. С очками в квадратной оправе на кончике носа. С пергаментом в руке.</p><p>— Профессор?</p><p>— Отбор в команду Гриффиндора по квиддичу, — сказала она, — состоится в среду. В четыре часа. На поле. — Пауза. — Мисс Фергюсон, капитан команды, сообщила мне, что в этом году мы ищем ловца. Бакстер окончил школу в июне. — Ещё пауза. — Мисс Фергюсон также сообщила мне, что из всего второго курса на отбор записались четверо. Мистер Поттер — на место охотника. Мистер Блэк — на место загонщика. Мисс Маккиннон — на место охотника. И мистер Петтигрю — на место запасного вратаря.</p><p>Она посмотрела на Гарри поверх очков.</p><p>— Вас в списке нет.</p><p>— Нет, профессор.</p><p>— Почему?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Мне не нужно, профессор, — сказал он. — Лишнее внимание.</p><p>Макгонагалл смотрела на него. Долго. Её губы медленно сжимались в тонкую линию.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала она. — Вы в прошлом году дважды лежали в больничном крыле. Вас судили в Визенгамоте. По замку бегал белый олень. — Пауза. — Профессор Биннс назвал вашу фамилию правильно. — Ещё пауза. — В пятницу вы сорок секунд продержались против профессора Ольшанской на глазах у половины школы. — Она сняла очки. — О каком «лишнем внимании» вы говорите?</p><p>Гарри открыл рот. Закрыл.</p><p>«Ты — ходячее лишнее внимание», — сказал Сириус в августе. Над пустошью.</p><p>— Мистер Поттер-старший, — продолжала Макгонагалл, — написал мне в августе, что подарил вам «Нимбус». — Пауза. — Я ему написала в июне. Я сказала, что если вы в сентябре не придёте на отбор, я лично приеду в Хэмблдон.</p><p>— И будете критиковать газон, — сказал Гарри. Не подумав.</p><p>Макгонагалл застыла.</p><p>— Он вам рассказал, — сказала она. Медленно.</p><p>[Навык «Держать язык за зубами»: провал.]</p><p>[Уровень 2 → 2 (без понижения, но я записала).]</p><p>— Он рассказывает всем, профессор, — сказал Гарри. — Он очень боится, что вы приедете.</p><p>Макгонагалл смотрела на него ещё секунду.</p><p>Потом — уголок её рта дрогнул. Едва-едва. На долю секунды.</p><p>— Его газон, — сказала она, — ужасен. Он стрижёт его заклинанием. Неровно. Полосами. — Пауза. — Я ему говорю это двадцать лет.</p><p>Она надела очки обратно.</p><p>— Среда. Четыре часа. На поле, — сказала она. — С «Нимбусом». — Ещё пауза. — Это не просьба, мистер Певерелл.</p><p>— Да, профессор.</p><p>Он пошёл к двери.</p><p>— Мистер Певерелл.</p><p>Он обернулся.</p><p>Макгонагалл смотрела на него. Не строго. Как-то иначе.</p><p>— Вы летали, — сказала она. Тихо. — Раньше. До кладбища. — Пауза. — Вы летали. Много. Я видела ваш первый урок полётов. В прошлом году. — Ещё пауза. — Мадам Хуч сказала мне потом: «Минерва, этот мальчик сел на метлу так, будто вернулся домой».</p><p>Гарри стоял в дверях.</p><p>— Не помню, профессор, — сказал он.</p><p>— Конечно, — сказала Макгонагалл. — Конечно. — Пауза. — Идите. Вы опоздаете на обед.</p><p>[Минерва Макгонагалл. Отношение к тебе: ███.]</p><p>[Комментарий: «будто вернулся домой». Она запомнила. Год назад. Слово в слово.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мойра Фергюсон была ростом шесть футов и один дюйм.</p><p>Это было первое, что Гарри заметил, когда в среду, в четыре часа, вышел на квиддичное поле с «Нимбусом» на плече. Она стояла посреди поля, у центрального круга, — огромная, широкоплечая, с руками, как у кузнеца, в старой гриффиндорской квиддичной мантии, выцветшей до розового, — и держала в руках планшет. С пергаментом. И смотрела на два десятка гриффиндорцев, столпившихся перед ней, так, как смотрит пастух на стадо, в котором половина — бракованные овцы.</p><p>У неё были рыжие волосы. Не как у Пруэттов — темнее. Медные. Заплетённые в тугую косу, толщиной с руку, которая свисала до пояса. Веснушки — по всему лицу, крупные, тёмные, как брызги грязи. Нос — сломанный. Явно не один раз. Квадратный подбородок.</p><p>— Слушайте сюда, — сказала она. Голос был низким, хриплым, с густым шотландским акцентом, от которого «р» в каждом слове перекатывалось, как камень по склону. — Меня зовут Фергюсон. Я капитан. Я вратарь. Я седьмой курс. — Пауза. — В этом году я ухожу. Насовсем. И я хочу уйти с Кубком. — Ещё пауза. — В прошлом году мы были третьими. Позади Когтеврана. Позади Слизерина. — Она обвела их взглядом. — Я не уйду третьей. Я лучше утоплюсь в озере. Кальмар меня знает. Он не будет возражать.</p><p>Кто-то хихикнул.</p><p>Фергюсон посмотрела на хихикнувшего. Хихиканье прекратилось.</p><p>— Нам нужны: ловец, — сказала она, — один охотник, один загонщик, запасной вратарь. — Пауза. — Ловцы — направо. Охотники — налево. Загонщики — к сундуку. Запасные вратари… — Она посмотрела на Питера, который стоял в задних рядах с чужой, явно одолженной метлой. — К воротам. — Ещё пауза. — И если кто-нибудь из вас упадёт с метлы и разобьёт голову — я не понесу вас в больничное крыло. Я оставлю вас на поле. Для назидания.</p><p>Ловцов было трое.</p><p>Гарри. Пятикурсник по фамилии Брэддок — долговязый, нервный, с огромными руками. И девочка с третьего курса — маленькая, тонкая, с короткой стрижкой, — Алиса Фортескью.</p><p>Гарри посмотрел на неё. Внимательно.</p><p>Алиса. Маленькая. Тонкая. С круглым лицом. С тёмными глазами.</p><p>[Алиса Фортескью. 14 лет. Гриффиндор, 3-й курс.]</p><p>[Родство: двоюродная племянница Флориана Фортескью.]</p><p>[Узел «Лонгботтомы» (1981): вес — критический. Связь — будущий брак (Фрэнк Лонгботтом, 1975?).]</p><p>[Исход в исходной линии: Круциатус. Беллатриса Лестрейндж. Мунго. Палата Януса Тики. Навсегда.]</p><p>Гарри смотрел на неё. На четырнадцатилетнюю девочку, нервно теребящую рукав мантии. Мать Невилла.</p><p>Которая через двадцать лет будет сидеть в палате святого Мунго, не узнавая сына, и давать ему обёртки от «Друбблс» — каждый раз, каждый визит, — и Невилл будет хранить их все. Все до одной. В коробке под кроватью.</p><p>«Ты не обязан, Гарри».</p><p>«Я знаю».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отбор ловцов Фергюсон проводила сама.</p><p>Без снитча. Снитч — «для настоящих матчей, Мерлин его побери, у нас их три в школе, и один Прингл потерял в прошлом году в Запретном лесу». Вместо снитча — мячики для гольфа. Магловские. Белые. Маленькие.</p><p>— Мой отец играет, — сказала Фергюсон, доставая из сумки коробку. — В гольф. Маглов. В Сент-Эндрюсе. — Пауза. — Он говорит, это благородная игра. Я говорю — это квиддич для тех, кто боится высоты. — Ещё пауза. — Мячики хорошие. Маленькие. Белые. В небе их не видно. Как снитч.</p><p>Она подбросила первый мячик в воздух. Палочкой. Высоко. Мячик взлетел над полем, над трибунами, — и исчез. В сером октябрьском небе. В облаках.</p><p>— Ловите, — сказала Фергюсон.</p><p>Брэддок взлетел первым. Резко. Нервно. Метла под ним дёрнулась, вильнула. Он полетел вверх, туда, куда ушёл мячик, — щурясь, вертя головой.</p><p>Алиса — второй. Плавно. Осторожно. Она не полетела вверх. Она поднялась футов на двадцать и зависла. И смотрела. Спокойно. Внимательно. По сторонам.</p><p>Гарри не взлетел.</p><p>Он стоял на земле. С «Нимбусом» в руке. И смотрел в небо.</p><p>[Видение: 7. Активировать?]</p><p>Он мог. Он знал это. Видение — даже на семи — показало бы ему мячик. Не сам мячик — мячик был мёртвым, пластмассовым, магловским. Но мячик летел. Сквозь воздух. Сквозь нити магии, которыми был пронизан воздух над Хогвартсом, как пронизана вода водорослями. И он задевал их. По дороге.</p><p>«Смотрите не на то, что светится. Смотрите на то, что оно задевает».</p><p>Он бы увидел. Он знал.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>«Нет», — подумал Гарри.</p><p>[Почему?]</p><p>«Это нечестно».</p><p>[…]</p><p>[Ты серьёзно?]</p><p>«Брэддок не видит. Алиса не видит. Никто не видит». Пауза. «Если я буду смотреть Видением — это не я ловлю. Это ты».</p><p>Долгая пауза.</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Мне нравится.]</p><p>[Ей бы тоже понравилось. Она всегда говорила, что ты слишком честный для квиддича.]</p><p>Он оттолкнулся от земли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не стал искать мячик.</p><p>Он поднялся над полем. Высоко. Выше Брэддока, выше Алисы. Футов на сто. Туда, где ветер был холодным и резким, где облака висели низко, серые, тяжёлые. И завис.</p><p>И стал смотреть. Не вверх. Вниз.</p><p>Вниз — на поле. На зелёный, мокрый, вытоптанный прямоугольник. На трибуны — пустые, деревянные, с флагами факультетов, обвисшими от дождя. На кольца ворот — высокие, золотые. На маленькие фигурки внизу: Фергюсон с планшетом, охотники у сундука, Питер у ворот с чужой метлой.</p><p>Мячик должен был упасть. Рано или поздно. Брошенный вверх — он упадёт. Это гольф, не снитч. У него нет крыльев.</p><p>Сверху — на фоне зелёного поля — белое видно лучше, чем снизу на фоне серого неба.</p><p>[Расчёт: высота броска — ок. 250 футов. Время до апогея — ок. 4 с. Время падения — ок. 4 с. Ветер — юго-запад, 12 миль/ч. Снос — ок. 30 футов к северо-востоку.]</p><p>«Я сказал — без тебя».</p><p>[Это не Видение. Это арифметика.]</p><p>[Арифметику ты сам умеешь. Я просто быстрее.]</p><p>Он засмеялся. Вслух. На ветру.</p><p>И увидел.</p><p>Белая точка. Над северо-восточным углом поля. Над кольцами ворот. Падающая. Быстро. С серого неба вниз, к зелёному. Маленькая. Как снежинка. Как искорка.</p><p>Он не подумал. Он сделал.</p><p>«Нимбус» рванулся. Вниз. Вбок. По диагонали. Ветер ударил в лицо. Засвистел в ушах. Очки прижало к переносице. Кольца ворот неслись навстречу — золотые, огромные. Белая точка падала. Быстро. Быстрее, чем он.</p><p>Он лёг на метлу. Плашмя. Вытянулся вдоль рукояти, как стрела. Ноги — назад. Руки — вперёд. Голова — вниз.</p><p>Двадцать футов. Пятнадцать. Мячик — в десяти футах впереди. Падает. Сейчас ударится о кольцо. Сейчас отскочит в сторону.</p><p>Он вытянул руку.</p><p>Правую. Не левую — левая ещё покалывала после пятничного Ступефая.</p><p>Мячик ударился о его ладонь. Холодный. Мокрый. Твёрдый.</p><p>Он сжал пальцы.</p><p>И выровнял метлу. В трёх футах над травой. Под самыми кольцами. Так низко, что прутья «Нимбуса» чиркнули по траве и сорвали с неё пучок мокрой зелени.</p><p>Пошёл вверх. По дуге.</p><p>Остановился. Завис. Над центральным кругом. Перед Фергюсон.</p><p>Разжал ладонь.</p><p>Белый мячик для гольфа. Магловский. Мокрый. С маленьким логотипом какой-то фирмы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Фергюсон смотрела на мячик.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>Потом — на секундомер в своей руке. Большой. Серебряный. Магловский.</p><p>— Одиннадцать секунд, — сказала она. — От броска.</p><p>Она смотрела на него ещё секунду. Её веснушчатое лицо было совершенно неподвижным.</p><p>— Ты его не видел, — сказала она. — Я смотрела. Ты висел наверху и смотрел вниз. Не на него. На поле.</p><p>— Да.</p><p>— Почему вниз?</p><p>— Потому что он упадёт, — сказал Гарри. — Это не снитч. У него нет крыльев. Брошенное вверх — падает вниз. — Пауза. — А белое лучше видно на зелёном. Сверху.</p><p>Фергюсон молчала.</p><p>Брэддок спускался с неба. Красный, запыхавшийся, с пустыми руками. Алиса — за ним. Спокойная. Тоже с пустыми руками. Она смотрела на Гарри — с удивлением, без обиды. С интересом.</p><p>— Ещё раз, — сказала Фергюсон.</p><p>Она бросила ещё мячик. И ещё. И ещё. Десять раз.</p><p>Гарри поймал восемь. Алиса — один. Брэддок — ни одного.</p><p>На девятом броске Фергюсон бросила не вверх. Вбок. Низко. Над самыми трибунами, вдоль поля, — так, чтобы мячик летел горизонтально, быстро, как пуля, и не падал.</p><p>Гарри не успел. Мячик улетел в трибуны, ударился о скамью и упал куда-то между досками.</p><p>— Ага, — сказала Фергюсон. С удовлетворением. — Значит, не всё ты знаешь, Певерелл.</p><p>— Не всё, — согласился Гарри.</p><p>На десятом — она бросила вверх снова. И Гарри поймал. Как раньше. Сверху. На фоне зелёного.</p><p>Фергюсон смотрела на него. Долго. Потом опустила глаза на планшет. Что-то написала. Огромными, кривыми, решительными буквами.</p><p>— Ловец, — сказала она. — Певерелл. — Пауза. — Фортескью — запасной ловец. — Ещё пауза. Она посмотрела на Алису. — Ты, Фортескью, хорошо висишь. Спокойно. Смотришь. Не дёргаешься. — Пауза. — Мне нравится, как ты висишь. Будешь висеть на всех тренировках. Будешь смотреть, как он ловит. — Она кивнула на Гарри. — И учиться.</p><p>Алиса кивнула. Без обиды. С тем же спокойным интересом.</p><p>— Брэддок, — сказала Фергюсон. — Иди домой.</p><p>Брэддок пошёл домой. Красный. С опущенной головой.</p><p>[Гриффиндор. Команда по квиддичу (1972–73): ловец — Г. Певерелл.]</p><p>[Полёт: доступно 46 → 55.]</p><p>[Опыт +300.]</p><p>[Комментарий: в исходной линии ты стал ловцом на первом курсе. Самым молодым за сто лет.]</p><p>[Здесь — на втором. Без Малфоя, без напоминалки Невилла, без Макгонагалл в окне.]</p><p>[Через мячики для гольфа. Через арифметику.]</p><p>[Я думаю, это лучше.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Джеймс попал. Охотником. Конечно.</p><p>Фергюсон смотрела, как он летает, — минут десять, — и потом сказала одно слово: «Поттер». И написала в планшете. И больше ничего. И Джеймс подпрыгнул на метле так высоко, что чуть с неё не свалился, и заорал на всё поле что-то нечленораздельное и счастливое.</p><p>Марлин Маккиннон — нет. Она хорошо летала, быстро, — но уронила квоффл дважды. Фергюсон покачала головой: «Через год. Приходи через год, Маккиннон. Руки у тебя хорошие. Голова — ещё нет». Марлин не обиделась. Она засмеялась, тряхнула светлыми волосами и сказала: «Приду. Через год. С головой».</p><p>Сириус — нет.</p><p>Он был хорошим загонщиком. Гарри видел. Быстрым, сильным, злым — бита в его руке свистела, бладжеры летели туда, куда он хотел. Но он бил не по бладжерам. Он бил по всему. По квоффлу. По кольцам. Один раз — чуть не попал по Фергюсон.</p><p>— Блэк, — сказала Фергюсон. — Ты бьёшь, как будто ненавидишь всё на свете.</p><p>— Я ненавижу всё на свете, — сказал Сириус.</p><p>— Это хорошо для загонщика, — сказала Фергюсон. — Но надо ненавидеть то, что надо. Не всё подряд. — Пауза. — Запасной. Будешь приходить на тренировки. Учиться ненавидеть правильно.</p><p>Сириус стоял перед ней с битой в руке. С лицом, которое медленно, неудержимо краснело.</p><p>— Запасной, — сказал он. Сквозь зубы.</p><p>— Запасной, — сказала Фергюсон. — Или никакой. Выбирай.</p><p>Сириус молчал. Потом швырнул биту в траву.</p><p>— Запасной, — сказал он.</p><p>И пошёл прочь с поля. Быстро. Не оглядываясь.</p><p>Джеймс посмотрел ему вслед. Потом — на Гарри.</p><p>— Я с ним поговорю, — сказал он. И полетел за Сириусом. Прямо на метле. Низко. Над травой.</p><p>Питер — нет.</p><p>Он стоял у ворот всё это время. С одолженной метлой. С чужими перчатками, которые были ему велики. И пропустил все квоффлы. Все. Охотники бросали — он дёргался, тянулся, падал на метле вбок, — и квоффл пролетал мимо. Каждый раз. Двенадцать из двенадцати.</p><p>Фергюсон посмотрела на него. Долго.</p><p>Потом — неожиданно мягко — сказала:</p><p>— Петтигрю. Ты зачем пришёл?</p><p>Питер стоял у ворот. Красный. С опущенной головой.</p><p>— Потому что Джеймс пошёл, — сказал он. Тихо. — И Сириус. И Дед. — Пауза. — Все пошли.</p><p>Фергюсон смотрела на него.</p><p>— Это плохая причина, — сказала она. — Для квиддича. — Пауза. — Но хорошая — для другого. — Ещё пауза. — Приходи на матчи. На трибуну. Кричи громче всех. Нам нужно, чтобы кто-то кричал громче всех.</p><p>Питер поднял голову.</p><p>— Я умею кричать, — сказал он. С надеждой.</p><p>— Вот и кричи, — сказала Фергюсон.</p><p>И отвернулась. К охотникам.</p><p>Питер стоял у ворот. С чужой метлой. В чужих перчатках.</p><p>Он смотрел на Гарри. Через всё поле.</p><p>Гарри был в центральном круге. С «Нимбусом». С Алисой Фортескью, которая что-то спрашивала у него про то, как он догадался смотреть вниз. С мячиком для гольфа в руке.</p><p>Он не посмотрел на Питера.</p><p>Он не видел.</p><p>[Питер Петтигрю. Отбор: не прошёл.]</p><p>[Комментарий: он смотрит на тебя, Гарри.]</p><p>[…]</p><p>[Ты разговариваешь с Алисой.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первая тренировка была в четверг.</p><p>Фергюсон объявила это в среду вечером. В гостиной. Встав на кресло — ей это было не нужно, она и так была выше всех, но, видимо, привычка, — и прокричав на всю гостиную своим низким хриплым голосом:</p><p>— Команда! Завтра! Сразу после последнего урока! На поле! Кто опоздает — бегает вокруг озера! Три круга! В полной экипировке!</p><p>Гарри услышал. Кивнул. Пошёл спать.</p><p>В четверг последним уроком была травология.</p><p>Он вспомнил в теплицах.</p><p>Они пересаживали прыгающие луковицы — маленькие, злые, кусачие, похожие на грецкие орехи с зубами, — и одна из них вцепилась Гарри в палец, и он тряс рукой, пытаясь её стряхнуть, и Спраут — круглая, румяная, в залатанной шляпе, с землёй под ногтями — смеялась и говорила, что их надо гладить, а не трясти. И в этот момент перед глазами мигнули голубые буквы.</p><p>[Напоминание.]</p><p>[Четверг. После травологии. Пустой класс, третий этаж. Питер Петтигрю. Экспеллиармус.]</p><p>[Договорённость от 06.10.]</p><p>Гарри застыл. С луковицей на пальце.</p><p>Он посмотрел через теплицу. На Питера. Питер стоял у соседнего стола. С Римусом. Пересаживал свою луковицу. Осторожно. Гладил её пальцем. Луковица мурлыкала — тихо, как котёнок.</p><p>Питер поднял глаза. Встретился с Гарри взглядом. Улыбнулся. Неуверенно. Кивнул — едва заметно.</p><p>«Четверг», — говорил этот кивок.</p><p>Гарри кивнул в ответ.</p><p>«Тренировка, — подумал он. — Сразу после последнего урока. Фергюсон сказала. Кто опоздает — три круга вокруг озера».</p><p>«Питер».</p><p>Он думал. Быстро. Как на допросе.</p><p>Тренировка — час. Может, полтора. Фергюсон не держит дольше полутора часов — сказала Алиса. Потом — сразу в класс на третьем этаже. Опоздает на полтора часа. Питер подождёт. Питер всегда ждёт. Питер поймёт — квиддич, первая тренировка, Фергюсон.</p><p>«Я скажу ему, — подумал Гарри. — После урока. Скажу — давай в половине шестого. Он поймёт».</p><p>Колокол прозвенел через пять минут.</p><p>Все высыпали из теплиц. Шумно. Отряхивая землю с мантий. Римус и Питер — впереди. Джеймс — рядом с Гарри.</p><p>— Дед! — Джеймс схватил его за рукав. — Дед, бежим! Тренировка! Фергюсон сказала — сразу! Мётлы в спальне! До спальни — десять минут! Обратно — десять! Мы уже опаздываем!</p><p>— Подожди, мне надо…</p><p>— Нет времени! Три круга вокруг озера! Ты знаешь, сколько это? Это шесть миль! — Джеймс тащил его за рукав. К замку. Бегом. — Бежим!</p><p>Гарри обернулся.</p><p>Питер стоял у дверей теплицы. С Римусом. Смотрел на них.</p><p>— Питер! — крикнул Гарри. На бегу. Через плечо. — Питер, после тренировки! В полшестого! Подождёшь?</p><p>Питер что-то крикнул в ответ. Гарри не расслышал — ветер, Джеймс, топот ног. Он видел только, как Питер поднял руку. Помахал.</p><p>«Подождёт», — подумал Гарри.</p><p>И побежал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тренировка длилась два с половиной часа.</p><p>Фергюсон не держала дольше полутора — так говорила Алиса. Фергюсон держала два с половиной. Потому что это была первая тренировка. Потому что в команде было трое новых. Потому что охотники роняли квоффл, загонщики били не туда, а новый ловец — Фергюсон сказала это при всех, громко, с удовольствием — «ловит, как бог, а летает, как старик, который боится сломать бедро».</p><p>— Ты осторожный, — сказала она. — Слишком. Ты выходишь из пике в пяти футах над землёй. Всегда. Каждый раз. Ровно в пяти.</p><p>— Это безопасно, — сказал Гарри.</p><p>— Это предсказуемо, — сказала Фергюсон. — Слизеринский ловец будет знать. Через одну игру. Он будет ждать тебя в пяти футах. И сбивать. — Пауза. — Выходи в трёх. В двух. Иногда — в шести. Иногда — не выходи совсем, а иди вбок. — Ещё пауза. — Будь непредсказуемым, Певерелл. Как погода в Шотландии.</p><p>Он выходил в трёх. В двух. Один раз — в одном, и прутья «Нимбуса» чиркнули по земле и оставили в траве длинную борозду, и Фергюсон заорала «ВОТ!» так, что с трибун взлетели вороны.</p><p>Он забыл о времени.</p><p>Это было… это было как дышать. Как на пустоши в Хэмблдоне в пять утра. Ветер. Скорость. Свобода. Мир — внизу, маленький, далёкий. Сто лет — колено, поясница, плечо, которое ныло на погоду. А здесь — ничего не болит. Ничего. Только ветер. Только небо. Только золотые кольца, несущиеся навстречу.</p><p>[Напоминание.]</p><p>[17:30. Питер Петтигрю.]</p><p>Он увидел это. В пике. На скорости. Голубые буквы перед глазами, на фоне несущейся навстречу травы.</p><p>Вышел из пике. В двух футах.</p><p>[17:30.]</p><p>«Ещё немного, — подумал он. — Фергюсон сейчас отпустит. Ещё пять минут».</p><p>Фергюсон отпустила в шесть двадцать.</p><p>Уже темнело. Солнце давно ушло за Запретный лес, и небо над полем было тёмно-синим, с первыми звёздами. Фонари на трибунах горели жёлтым. Все были мокрыми, грязными, измученными. Джеймс лежал на траве в центральном круге, раскинув руки, и стонал, что больше никогда в жизни не сядет на метлу, и смеялся.</p><p>Гарри не лёг.</p><p>Он побежал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пустой класс на третьем этаже был пуст.</p><p>Гарри стоял в дверях. Запыхавшийся. Мокрый. В грязной квиддичной мантии. С «Нимбусом» в руке — он не успел занести его в спальню. С сердцем, колотящимся где-то в горле.</p><p>Класс был тёмным. Парты — пыльные, сдвинутые к стенам. Доска — с полустёртыми надписями прошлогодних уроков. Окно — тёмное, с отражением фонаря из коридора. Пахло пылью, мелом и старым деревом.</p><p>Никого.</p><p>Он прошёл внутрь. Медленно. Посмотрел по сторонам.</p><p>На одной из парт — у окна, в первом ряду — лежало что-то. Маленькое. Он подошёл.</p><p>Обёртка. От шоколадной лягушки. Смятая. И — рядом — карточка. Из лягушки. С портретом. Гарри поднёс её к окну, к свету фонаря.</p><p>Мерлин.</p><p>Обычная карточка. Самая частая. У всех их было по десять штук. Питер собирал их — Гарри знал, — с первого курса, в коробке из-под ирисок, и у него было уже, наверное, пятьдесят Мерлинов, и он всё равно каждый раз радовался.</p><p>Он оставил её здесь. На парте. Не взял.</p><p>Карточка Мерлина на пыльной парте в пустом тёмном классе.</p><p>[Время: 18:34.]</p><p>[Питер Петтигрю: ушёл.]</p><p>[Время ухода — ███.]</p><p>[Комментарий: он ждал, Гарри.]</p><p>[Обёртка — от одной лягушки. Он купил её в «Сладком королевстве» на прошлой неделе. Последнюю. Он берёг.]</p><p>[Он съел её здесь. Пока ждал.]</p><p>Гарри стоял у окна. С карточкой Мерлина в руке.</p><p>Он смотрел в тёмное стекло. На своё отражение — мокрый, грязный мальчик в квиддичной мантии, с метлой, с карточкой. И за ним, в отражении, — пустой класс.</p><p>«Подождёт», — подумал он тогда. На бегу.</p><p>Он не подумал — сколько.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер был в Большом зале.</p><p>За ужином. За гриффиндорским столом. Между Римусом и Мэри Макдональд. С тарелкой пастушьего пирога. Он ел. Медленно. Глядя в тарелку.</p><p>Гарри подошёл. Сел напротив. Мокрый. Грязный. С метлой, которую сунул под стол.</p><p>— Питер, — сказал он. — Прости.</p><p>Питер поднял глаза.</p><p>— За что? — спросил он.</p><p>— Я обещал. Четверг. Полшестого. — Гарри смотрел на него. — Тренировка… Фергюсон держала до шести двадцати. Я пришёл в половине седьмого. Тебя уже не было. — Пауза. — Прости. Правда.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Потом улыбнулся.</p><p>Широко. Легко. Той самой улыбкой — громче, чем нужно, чуть позже, чем остальные. Как в гостиной в июле, когда Сириус передразнивал его маму.</p><p>— Ничего, Дед, — сказал он. — Я понимаю. Квиддич. Первая тренировка. — Пауза. — Фергюсон — она страшная. Все знают. — Ещё пауза. — Я подождал немножко. А потом подумал — ты, наверное, не придёшь. И ушёл.</p><p>— Я пришёл.</p><p>— Ну, поздно. — Питер пожал плечами. — Ничего. Правда. — Он снова уткнулся в тарелку. — Давай в другой раз.</p><p>— В понедельник, — сказал Гарри. — В понедельник нет тренировки. В понедельник — точно.</p><p>— В понедельник, — согласился Питер. Не поднимая глаз.</p><p>— Питер. Ты оставил карточку. Мерлина. — Гарри полез в карман мокрой мантии. Достал. Положил на стол. Рядом с тарелкой Питера. — Вот.</p><p>Питер посмотрел на карточку.</p><p>— А, — сказал он. — Это. — Пауза. — У меня их пятьдесят три. Это пятьдесят четвёртый. — Ещё пауза. — Можешь оставить себе. Мне не надо.</p><p>Он не взял карточку.</p><p>Гарри смотрел на него. На его круглое лицо, опущенное над тарелкой. На его руки — пухлые, с обкусанными ногтями, — держащие вилку.</p><p>Что-то было не так. Он не мог понять что.</p><p>Питер улыбался. Питер сказал «ничего». Питер сказал «я понимаю». Питер согласился на понедельник.</p><p>Всё было в порядке.</p><p>[Питер Петтигрю. Эмоциональное состояние: ███.]</p><p>[Узел «Хвост»: ███.]</p><p>[Данные: размыты. Сильнее, чем вчера.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри. Сегодня в 17:12 что-то изменилось.]</p><p>[Я не знаю что. Я не вижу. Как будто кто-то закрыл окно. Узел был размыт — а теперь он… как будто за стеклом. Тёмным.]</p><p>[17:12. Ты был на поле. В пике. В двух футах над землёй.]</p><p>Гарри прочитал это.</p><p>Посмотрел на Питера.</p><p>Питер ел пастуший пирог. Медленно. Глядя в тарелку. Мирно.</p><p>— Питер, — сказал Гарри. — С тобой всё в порядке?</p><p>Питер поднял глаза. Удивлённо.</p><p>— В порядке, — сказал он. — А что?</p><p>— Ничего. Просто… — Гарри запнулся. — Розье к тебе не подходил? Сегодня?</p><p>— Розье? — Питер моргнул. — Нет. — Пауза. — Я же говорил. Он меня не замечает. — Ещё пауза. Он снова улыбнулся. — Меня вообще мало кто замечает, Дед.</p><p>Он доел пирог. Встал. Взял сумку.</p><p>— Я пойду, — сказал он. — Устал. Травология. Луковицы. — Пауза. — Спокойной ночи.</p><p>— Спокойной ночи, Питер.</p><p>Питер ушёл. Из Большого зала. Один. Раньше всех. Как в июле, после дня рождения.</p><p>Гарри смотрел ему вслед.</p><p>Карточка Мерлина лежала на столе. Рядом с пустой тарелкой.</p><p>Гарри взял её. Посмотрел на портрет. Мерлин — старик с длинной белой бородой, в зелёной мантии, — смотрел на него с карточки. Укоризненно. Как смотрят все старики на портретах.</p><p>Он сунул карточку в карман.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью Питер Петтигрю сидел на своей кровати. За задёрнутым пологом. С палочкой. С Люмосом — тусклым, дрожащим, который он едва-едва удерживал на кончике.</p><p>В руках у него была тетрадь.</p><p>Маленькая. Тонкая. В чёрной кожаной обложке, потёртой на углах. Обычная тетрадь, какие продают в магловских писчебумажных лавках — Питер видел такие в Коукворте, когда однажды ездил с мамой за покупками. На обложке не было ничего. Только на корешке, мелко, полустёртым золотом, — какие-то буквы. Он не мог их прочитать.</p><p>Он нашёл её сегодня. В нише. За статуей одноглазой ведьмы. На третьем этаже.</p><p>Он не знал, почему пошёл туда. Он ждал в пустом классе. Час. Полтора. Съел свою последнюю шоколадную лягушку — он берёг её с прошлой недели, с «Сладкого королевства», — и достал Мерлина, пятьдесят четвёртого, и не обрадовался. Впервые в жизни — не обрадовался Мерлину.</p><p>Потом встал. И вышел. И пошёл по коридору. Без цели. Просто — пошёл.</p><p>И остановился у статуи.</p><p>У той самой. Где в феврале он стоял — маленький, трясущийся, — и говорил Розье «нет». Где за спиной у него стояли четверо. Джеймс. Сириус. Римус. И Дед. Рядом. Плечом к плечу.</p><p>Он стоял у статуи. Один.</p><p>И зашёл в нишу. Просто так. Посидеть. Там было темно и тихо, и никто не видел. Он иногда ходил туда. С февраля. Когда хотелось побыть одному. Это было его место. Место, где он однажды был храбрым.</p><p>Тетрадь лежала в самом углу. За горбом статуи. В щели между камнем и камнем. Как будто кто-то сунул её туда и забыл.</p><p>Он вытащил её. Открыл.</p><p>Пустая. Совсем. Ни одной строчки. Ни имени, ни даты. Чистые, гладкие, чуть пожелтевшие страницы.</p><p>Он хотел положить её обратно.</p><p>И не положил.</p><p>Он не знал почему. Она была… приятной. В руках. Тяжелее, чем казалась. Тёплой — нет, прохладной. Гладкой. Как будто он держал не тетрадь, а что-то живое. Спящее.</p><p>Он сунул её под мантию. И унёс.</p><p>И теперь сидел на кровати. За задёрнутым пологом. С тусклым Люмосом. С тетрадью на коленях.</p><p>Справа — спал Римус. Тихо.</p><p>Слева — пустая кровать. Деда. Дед ещё не вернулся — сидел в гостиной у камина, Питер слышал, с Джеймсом, они разговаривали о квиддиче. Громко. Смеялись.</p><p>Питер открыл тетрадь. На первой странице.</p><p>Взял перо. Обмакнул в чернильницу на тумбочке.</p><p>Посидел. Долго. С пером над пустой страницей.</p><p>Он не знал, что писать. Он никогда не вёл дневников. Мама говорила — это для девочек. Джеймс говорил — это для скучных. Сириус говорил — дневники ведут только те, кому не с кем поговорить.</p><p>Питер подумал о том, что Сириус прав.</p><p>И написал. Медленно. Неровными, круглыми, детскими буквами. С кляксой в конце.</p><p>«Меня зовут Питер Петтигрю».</p><p>Чернила легли на страницу. Блеснули в свете Люмоса.</p><p>И впитались.</p><p>Исчезли. Как вода в песок. Страница снова стала чистой. Гладкой. Пустой.</p><p>Питер смотрел на неё. Открыв рот.</p><p>А потом — на той же странице, медленно, проступая из глубины, как проступают водоросли со дна, когда вода становится прозрачнее, — появились буквы. Другие. Не его. Чёрные. Ровные. Красивые. С наклоном вправо. С изящными, тщательно выписанными завитками.</p><p>«Здравствуй, Питер Петтигрю. Меня зовут Том Риддл».</p><p>Питер смотрел на эти слова.</p><p>Люмос на кончике его палочки дрожал.</p><p>А потом — под первой строчкой — проступила вторая. Так же медленно. Так же красиво.</p><p>«Как ты нашёл мой дневник, Питер? Расскажи мне. Мне очень интересно».</p><p>И третья.</p><p>«Мне всегда интересно».</p><p>Питер сидел на кровати. За задёрнутым пологом. С тетрадью на коленях.</p><p>И — медленно, неуверенно, как будто проверяя, можно ли, правда ли, не отнимут ли, — улыбнулся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[Внимание.]</p><p>[Время: 23:47.]</p><p>[Обнаружено: ███.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Гарри, проснись.]</p><p>Гарри не спал. Он лежал на своей кровати. За задёрнутым пологом. В темноте. С карточкой Мерлина на тумбочке.</p><p>[Сквозняк.]</p><p>[В замке. Близко.]</p><p>[Очень близко.]</p><p>[Он заговорил.]</p><p>Гарри сел.</p><p>Он смотрел в темноту. На свой полог — тёмно-красный, бархатный, с золотыми кистями.</p><p>«Где?» — подумал он.</p><p>[Не знаю.]</p><p>[Близко. В башне. Может быть — в нашей башне. Может быть — под ней. Над ней. Рядом.]</p><p>[Я не могу определить. Он маленький. Он шепчет. Он только начал.]</p><p>[Но он заговорил, Гарри. С кем-то. Сейчас.]</p><p>[Кто-то пишет.]</p><p>Гарри сидел в темноте.</p><p>Справа от него, за пологом, посапывал Римус.</p><p>Слева, за пологом, было тихо. Совсем тихо. Ни посвистывания, ни сопения. Тишина.</p><p>Питер спал, наверное.</p><p>Гарри смотрел на свой полог.</p><p>Потом медленно протянул руку. К пологу. К щели между двумя половинками. Чтобы раздвинуть. Чтобы выглянуть. Чтобы посмотреть.</p><p>И остановился.</p><p>[Видение: 7. Активировать?]</p><p>Он думал.</p><p>Если он активирует Видение — сейчас, в темноте, в спальне — он увидит. Нити. Паутину. Магию в каждом из четверых спящих. Римус — серебристо-серый, с чем-то тёмным, звериным, свёрнутым внутри, как клубок. Джеймс — красно-золотой, яркий, горячий. Сириус — тёмно-синий, с серебром, как ночное небо.</p><p>Питер.</p><p>Он увидит Питера.</p><p>И если там, за пологом Питера, есть дыра — он увидит дыру.</p><p>Его рука застыла у щели между половинками полога.</p><p>Секунда.</p><p>Две.</p><p>Из гостиной внизу, сквозь пол, донёсся смех. Громкий. Джеймс. Он ещё не лёг. Он с кем-то спорил о квиддиче — с Фергюсон, наверное, она тоже не спала, — и смеялся.</p><p>Гарри опустил руку.</p><p>«Не Питер, — подумал он. — Нет. Не Питер. Питер спит. Питер сегодня сказал "ничего". Питер был в порядке. Розье к нему не подходил».</p><p>«Дневник был у Розье. В подземельях. В Слизерине».</p><p>«Если кто-то пишет — то там. В подземельях. Регулус. Или кто-то из первокурсников. Или…»</p><p>[Гарри.]</p><p>«Утром, — подумал он. — Утром посмотрю. На всех. Видением. Сейчас — я устал. Ядро — восемнадцать после тренировки. Видение в темноте, на всех четверых, — это шесть единиц. Минимум. Я не смогу завтра…»</p><p>[Гарри.]</p><p>[Пожалуйста.]</p><p>Он лёг.</p><p>Лёг на спину. Посмотрел в потолок полога — тёмно-красный, бархатный.</p><p>«Утром», — подумал он.</p><p>[…]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Утром.]</p><p>Сквозняк шёл ещё три минуты. Тихий. Почти неощутимый. Как сквозняк из-под двери в соседней комнате.</p><p>Потом прекратился.</p><p>И в спальне второкурсников Гриффиндора стало совершенно тихо.</p><p>Слева, за пологом, Питер Петтигрю спал. С улыбкой на лице.</p><p>С чёрной тетрадью под подушкой.</p></section><section><title><p>Глава 12. Хэллоуин</p></title><p>Утром он посмотрел на всех.</p><p>На завтраке. В Большом зале. Ядро — двадцать шесть, за ночь восстановилось. Он сел за гриффиндорский стол, налил себе тыквенного сока и — пока Джеймс рассказывал Сириусу, как Фергюсон орала на поле, а Сириус делал вид, что ему неинтересно, — включил Видение.</p><p>Мир мигнул.</p><p>Нити. Паутина. Большой зал, пронизанный магией, как солнечный луч пылью. Потолок — серебристо-голубое сияние, древнее, плотное, как старое кружево. Свечи — маленькие золотые огоньки. Четыре стола — четыре реки разноцветного света, текущие от края до края.</p><p>Он смотрел на своих.</p><p>Джеймс — красно-золотой, яркий, горячий, как костёр на ветру. Сириус — тёмно-синий, с серебряными искрами, как ночное небо над пустошью. Римус — серебристо-серый, спокойный, и внутри — свёрнутое, тёмное, звериное, спящее, как клубок под одеялом. Лили — Гарри задержал на ней взгляд дольше — зелёная. Изумрудная. Яркая, чистая, живая. И вокруг неё, тонко, почти невидимо — серебристо-белое. Как береста. Как те нити вокруг Петунии. Только тоньше. Слабее. С крошечными узелками, едва заметными. Печать. Её печать — тоже. Не клетка, как у Петунии. Паутинка.</p><p>Питер.</p><p>Питер сидел рядом с Римусом. Ел овсянку. Зевал.</p><p>Питер был… обычным. Бледно-жёлтым, как солнце сквозь облака. Тусклым. Маленьким. Неярким. Таким, каким был всегда — Гарри видел его Видением в прошлом году, весной, мельком. Ничего не изменилось.</p><p>Никакой дыры.</p><p>Никакого холода.</p><p>Гарри смотрел на него ещё секунду. Потом — дальше. На стол Когтеврана. На Пуффендуй. На Слизерин.</p><p>Регулус — маленький, тёмно-синий, как Сириус, только тусклее, как будто прикрытый тканью. Розье — бледно-голубой, холодный, ровный. Тейлор — тёмно-зелёный. Северус — чёрный. Не тёмный — чёрный, как чернила, глубокий, плотный, с медленными серебряными прожилками, как вены в мраморе.</p><p>Нигде — ничего.</p><p>Нигде — ни дыры, ни сквозняка, ни холода.</p><p>[Видение: 7. Длительность — 9 с. Ядро −4.]</p><p>[Сканирование: Большой зал. Аномалий — не обнаружено.]</p><p>[Комментарий: он спит, Гарри. Дневник. Днём. Когда никто не пишет.]</p><p>[Он как змея на камне. На солнце — не двигается.]</p><p>[Ночью — выползает.]</p><p>Он отключил Видение. Мир мигнул обратно.</p><p>— Дед? — Джеймс смотрел на него. — Ты опять белый. Ты чего?</p><p>— Ничего, — сказал Гарри. — Не выспался.</p><p>Питер поднял голову от овсянки. Посмотрел на него. Улыбнулся.</p><p>— Я тоже, — сказал он. — Совсем не выспался. — Пауза. Зевнул. — Мне снилось что-то. Хорошее. Я не помню что.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сквозняк приходил по ночам.</p><p>Не каждую ночь. Через одну. Через две. Иногда — две ночи подряд, потом — неделю тишины. Всегда после одиннадцати. Всегда — недолго. Пять минут. Десять. Однажды — сорок.</p><p>Всегда — «близко».</p><p>[Направление: ███. Не определяется.]</p><p>[Источник: башня? Над? Под? Рядом?]</p><p>[Комментарий: он шепчет, Гарри. Очень тихо. Как будто знает, что я слушаю.]</p><p>[Как будто прячется.]</p><p>Гарри не спал эти ночи.</p><p>Он брал у Джеймса Мантию — Джеймс давал, не спрашивая, только смотрел с тем выражением, с каким смотрел весь прошлый год, — и выходил. В гостиную. В коридоры. На лестницы. Ходил по башне. Вокруг башни. Под башней. Стоял у портрета Полной Дамы и слушал. Стоял у окна на седьмом этаже, где начинался коридор к Выручай-комнате, и слушал.</p><p>Ничего.</p><p>Сквозняк был — и его не было. Как запах, который чувствуешь, только пока не принюхиваешься.</p><p>На четвёртую ночь — двадцать шестого октября — он почти поймал его.</p><p>Сквозняк пришёл в половине двенадцатого. Сильнее, чем обычно. Гарри стоял в гостиной под Мантией, у камина, где догорали угли, — и вдруг почувствовал. Холод. Не на коже. Под рёбрами. Там, где ячейка. Диадема в ячейке шевельнулась. Как собака во сне. Как в Косом переулке, когда на карнизе стоял тот, кто не стоял.</p><p>[Направление: вверх. Над тобой.]</p><p>Над ним. Над гостиной. Там, где спальни.</p><p>Он пошёл по лестнице. Наверх. Бесшумно. Под Мантией.</p><p>Спальни девочек — направо. Спальни мальчиков — налево. Первый курс. Второй. Третий.</p><p>[Ближе.]</p><p>Второй курс мальчиков. Его спальня.</p><p>Он остановился у двери.</p><p>За дверью было тихо. Совсем. Пятеро спали. Четверо. Его кровать — пустая.</p><p>[Ближе.]</p><p>[…]</p><p>[Исчез.]</p><p>Сквозняк оборвался. Резко. Как будто кто-то захлопнул дверь.</p><p>Гарри стоял у двери спальни. Под Мантией. С палочкой в руке.</p><p>Он толкнул дверь. Вошёл.</p><p>Темнота. Пять кроватей с задёрнутыми пологами. Тёмно-красными, бархатными. Тиканье часов на тумбочке Джеймса. Посвистывание. Сопение.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>Он активировал.</p><p>Мир мигнул. Нити. Паутина.</p><p>Джеймс — красно-золотой, спящий, тёплый. Сириус — тёмно-синий, беспокойный, ворочающийся во сне. Римус — серебристо-серый, со зверем внутри.</p><p>Питер — бледно-жёлтый. Тусклый. Спящий. Как всегда.</p><p>Никакой дыры.</p><p>[Видение: Ядро −3.]</p><p>[Аномалий не обнаружено.]</p><p>Гарри стоял посреди спальни. Под Мантией. Смотрел на полог Питера.</p><p>Бледно-жёлтый свет за тёмно-красным бархатом. Ровный. Спокойный.</p><p>Под подушкой у Питера — Гарри этого не видел, Видение не показывало мёртвое, Видение показывало только живое и только то, что светится, — лежала тетрадь. Закрытая. Спящая. Холодная. Мёртвая. Как пластмассовый мячик для гольфа.</p><p>Она затихла за три секунды до того, как Гарри открыл дверь.</p><p>«Кто-то идёт, Питер, — написал Том. За три секунды. Красивыми, ровными буквами. — Закрой меня. Сейчас. Спрячь. Спи».</p><p>И Питер закрыл. Спрятал. Уснул.</p><p>Он умел притворяться. Лучше всех. В четыре раза лучше среднего для его возраста.</p><p>[Комментарий: он не здесь, Гарри.]</p><p>[Или — он здесь, но спит. Я не знаю.]</p><p>[Я не вижу мёртвое. Ты не видишь мёртвое. Мы видим только живое.]</p><p>[А он — не живой.]</p><p>Гарри вышел из спальни. Тихо. Закрыл за собой дверь.</p><p>И пошёл вниз. В гостиную. К камину. Ждать.</p><p>Сквозняк больше не пришёл в ту ночь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>С Питером они занимались в понедельник.</p><p>Как договорились. Тридцатого октября. После ужина. В пустом классе на третьем этаже — в том самом, где на пыльной парте у окна три недели назад лежала обёртка от шоколадной лягушки.</p><p>Гарри пришёл первым. На десять минут раньше. Сел на парту у окна. Ждал.</p><p>Питер пришёл вовремя. Минута в минуту. С палочкой. С сумкой. С кругами под глазами — тёмными, как синяки.</p><p>— Ты не спишь, — сказал Гарри.</p><p>— Сплю, — сказал Питер. Зевнул. — Просто… плохо. Снится всякое. — Пауза. — Мама говорит — это от роста. Я расту.</p><p>— Ты вырос?</p><p>— На полдюйма. — Питер улыбнулся. — С сентября. Римус мерил. На двери. Он мерит всех. Он говорит, к Рождеству я буду выше Сириуса.</p><p>— Не будешь.</p><p>— Не буду, — согласился Питер. Весело. — Сириус растёт быстрее. Он говорит, это порода. Блэки все высокие. — Пауза. — Начнём?</p><p>Они начали.</p><p>Экспеллиармус. Гарри показывал — медленно, по частям, как показывал тридцать лет первокурсникам. Стойка. Колени мягкие. Рука с палочкой — близко к телу. Не тычок — рывок. Не «отдай» — «моё». Кисть, не локоть.</p><p>— Ты думаешь о палочке противника, — сказал он. — Не думай о ней. Думай о своей руке. О том, как она тянет. Как будто там — верёвка. Невидимая. Между твоей палочкой и его. И ты её дёргаешь.</p><p>— Как Карпе Ретрактум, — сказал Питер.</p><p>Гарри остановился.</p><p>— Откуда ты знаешь Карпе Ретрактум?</p><p>Питер моргнул.</p><p>— Ты делал. В клубе. Против неё. Кольцо. — Пауза. — Я смотрел. Внимательно. — Ещё пауза. — И Флитвик. Против неё. Нить.</p><p>— А. — Гарри кивнул. — Да. Как Карпе Ретрактум. Только без нити.</p><p>— Без нити, — повторил Питер. Задумчиво. Поднял палочку. — Экспеллиармус.</p><p>Палочка Гарри — он держал её небрежно, вполсилы, как держат для новичков, чтобы им было легче, — вылетела из его руки.</p><p>Резко. Сильно. С таким рывком, что у Гарри заныло запястье. Описала дугу через весь класс. И ударилась в стену над доской.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри смотрел на свою пустую руку. Потом — на палочку, лежащую у стены. Потом — на Питера.</p><p>Питер стоял посреди класса. С поднятой палочкой. С открытым ртом.</p><p>— Ой, — сказал он. — Ой. Прости. Я… я не хотел так сильно. Я…</p><p>— Как? — спросил Гарри.</p><p>— Что — как?</p><p>— Как ты это сделал? — Гарри встал. Подошёл к стене. Поднял палочку. Повертел в руке. — Шесть дней назад ты не мог. В клубе. Пуффендуец выбил тебя на второй секунде. — Пауза. — А сейчас…</p><p>Питер покраснел.</p><p>— Я тренировался, — сказал он. Тихо. — Ночью. Сам. — Пауза. — Когда не спится. Я встаю — тихо, чтобы никого не разбудить, — и тренируюсь. За пологом. На подушке.</p><p>— На подушке?</p><p>— Ну, на подушке. — Питер пожал плечами. — Я выбиваю подушку. Из своей же руки. Это трудно. Надо одной рукой держать, другой выбивать. — Пауза. — Мне… мне один человек подсказал. Как. Про кисть. Не локоть.</p><p>— Какой человек?</p><p>Питер замолчал.</p><p>Его лицо — круглое, курносое, с тёмными кругами под глазами — на мгновение стало пустым. Совсем. Как будто кто-то стёр с него выражение. Секунда. Меньше.</p><p>Потом он улыбнулся.</p><p>— Римус, — сказал он. — Римус подсказал. Он говорит — у Ольшанской так учат. Кисть. Он слышал. — Пауза. — А что?</p><p>[Навык «Ложь»: ███ (собеседник). Проверка…]</p><p>[Результат: ███.]</p><p>[Комментарий: я не знаю, Гарри. Я не умею проверять чужую ложь. Только твою.]</p><p>[Но у него «Притворство» — 38. Выше среднего в четыре раза.]</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Ничего, — сказал он. — Хорошо получилось. Очень. — Пауза. — Римус молодец.</p><p>Питер просиял.</p><p>— Правда? Хорошо?</p><p>— Правда. — Гарри поднял палочку. — Ещё раз. Только теперь я буду держать по-настоящему.</p><p>Они занимались час. Питер выбил его палочку ещё дважды. Из двенадцати. Когда Гарри держал по-настоящему.</p><p>Дважды из двенадцати — у Гарри Поттера. Со ста двадцатью годами опыта. С Контролем тридцать один.</p><p>Он не понимал как.</p><p>[Питер Петтигрю. Экспеллиармус: 4 → 23 (за 24 дня).]</p><p>[Скорость прогресса: аномальная. В 6 раз выше средней.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Я не знаю, как это объяснить.]</p><p>[Может быть — он талантлив. Может быть — Ольшанская права, и страх лучший учитель.]</p><p>[Может быть — нет.]</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Он смотрел на Питера — красного, запыхавшегося, сияющего, — и чувствовал… гордость. Тёплую. Простую. Такую, какую чувствовал тридцать лет, когда первокурсник, у которого ничего не получалось, вдруг — получал.</p><p>«Если его будут замечать».</p><p>«Его заметили, — подумал Гарри. — Я заметил. Римус подсказал. Ольшанская сказала "хорошо". Он тренируется ночью. Сам. Он растёт».</p><p>Это было хорошо. Это было правильно.</p><p>Он не подумал о том, что Римус спит, как убитый, всю неделю перед полнолунием — а полнолуние было три дня назад, — и не мог ничего подсказывать.</p><p>Он не подумал о том, что Римус никогда не ходил на «Ольшанскую кисть» — у него было «чур», а не Экспеллиармус.</p><p>Он не подумал.</p><p>Он был горд.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Плакса Миртл сидела на бачке третьей кабинки и плакала.</p><p>Это было тридцать первого. В Хэллоуин. Днём. Между историей магии и обедом. Гарри зашёл в туалет на втором этаже — в девчачий, конечно, но в него никто не ходил уже тридцать лет, — и сразу услышал. Всхлипывания. Тонкие. Захлёбывающиеся. С эхом, отдающимся от кафельных стен.</p><p>Он знал Миртл. Знал её сто лет — в обеих жизнях. Она плакала всегда. В девяносто втором — когда Гермиона варила Оборотное в её кабинке. В девяносто пятом — когда он сидел в ванной старост с яйцом. В двухтысячных — когда он, уже профессором, иногда заходил к ней просто так, поговорить, и она рассказывала ему, кто из учеников курит за теплицами, и плакала. В пятидесятых — когда она почти перестала быть видимой, и только голос оставался, тонкий, жалобный, эхом в трубах.</p><p>— Миртл, — сказал он.</p><p>Всхлипывания прекратились.</p><p>Из третьей кабинки высунулась голова. Полупрозрачная. Серебристая. С толстыми очками, с длинными гладкими волосами, с прыщом на подбородке. Плакса Миртл смотрела на него. Подозрительно.</p><p>— Ты кто? — спросила она.</p><p>— Гарри. Гарри Певерелл. Второй курс.</p><p>— Мальчик, — сказала Миртл. С отвращением. — Мальчик. В моём туалете. — Пауза. — Мальчики не ходят в мой туалет. Мальчики боятся. Им говорят, что я кусаюсь.</p><p>— Ты не кусаешься.</p><p>— Не кусаюсь. — Миртл выплыла из кабинки. Целиком. Зависла над раковинами. — Но им же не скажешь. Они не слушают. Никто не слушает Миртл. — Её голос дрогнул. — Тридцать лет. Тридцать лет никто…</p><p>— Я слушаю, — сказал Гарри.</p><p>Миртл посмотрела на него. Сквозь толстые очки.</p><p>— Ты странный, — сказала она.</p><p>— Мне говорили.</p><p>Миртл помолчала. Потом подплыла ближе. Совсем близко. Так, что он почувствовал холод — привиденческий, мокрый, как ветер из погреба.</p><p>— Зачем ты пришёл? — спросила она. Тихо. — Никто не приходит. Никогда. Только чтобы поплакать. Или покурить. Или посмеяться надо мной.</p><p>Гарри смотрел на раковины.</p><p>Третья слева. Медный кран. На кране — маленькая змейка. Выгравированная. Почти стёртая.</p><p>— Я хотел спросить, — сказал он. — Не видела ли ты чего-нибудь. Странного. В последнее время. Здесь.</p><p>Миртл застыла.</p><p>— Странного? — переспросила она.</p><p>— Странного. Кого-нибудь. Ночью.</p><p>Миртл молчала долго. Её серебристое, полупрозрачное лицо было неподвижным.</p><p>Потом она сказала — тихо, совсем другим голосом, не плачущим, а каким-то… испуганным:</p><p>— Кто-то приходил.</p><p>Гарри перестал дышать.</p><p>— Когда?</p><p>— Ночью. — Миртл отплыла. К окну. Повисла там, спиной к нему. — Три ночи. Нет — четыре. Я не помню. Я не считаю ночи. Они все одинаковые. — Пауза. — Кто-то стоял. У раковины. У той. — Она не повернулась. Но махнула рукой — назад, не глядя, — на третью слева. — Долго. В темноте. Я не видела кто. Я была в кабинке. Я плакала.</p><p>— Что он делал?</p><p>— Шипел, — сказала Миртл.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри стоял посреди туалета. И чувствовал, как по спине ползёт холод. Не привиденческий. Другой.</p><p>— Шипел, — повторил он.</p><p>— На кран. — Миртл обернулась. Посмотрела на него. Её глаза за толстыми очками были огромными. — Он стоял у раковины. И шипел на кран. Как змея. Долго. — Пауза. — А кран не слушался. И он плакал. — Ещё пауза. — Тоже. Как я. Тихо. — Она помолчала. — Мне стало его жалко. Я хотела выйти. Сказать что-нибудь. — Пауза. — Но я испугалась.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что он не был… — Миртл замолчала. Поискала слово. — Он не был один, — сказала она наконец. — Он плакал — и одновременно шипел. Как будто их было двое. В одном. Один плачет. Другой шипит. — Ещё пауза. — Как тогда.</p><p>— Когда?</p><p>Миртл посмотрела на него. Долго.</p><p>— Когда я умерла, — сказала она.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[Внимание.]</p><p>[Сведения: Плакса Миртл. Ночные визиты к раковине. ×3–4. Шипение (парселтанг?). Плач.]</p><p>[«Двое в одном».]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он пытается открыть. Тот, кто пишет. Дневник говорит через него. Учит. Шипеть.]</p><p>[И у него пока не получается.]</p><p>— Какой он был? — спросил Гарри. Голос был очень ровным. — Ты видела? Хоть что-нибудь? Высокий? Низкий? Мальчик? Девочка?</p><p>Миртл пожала плечами. Полупрозрачными.</p><p>— Темно было, — сказала она. — Я в кабинке была. Я видела только… ноги. Под дверью. — Пауза. — Маленькие. Детские. В тапочках.</p><p>— В тапочках.</p><p>— В тапочках. Клетчатых. — Миртл вдруг хихикнула. Тонко. — Как у моей бабушки. Шотландская клетка. Красная с зелёным. — Ещё пауза. Её хихиканье оборвалось. — Он стоял в тапочках у раковины и шипел. И плакал. А потом ушёл. — Она помолчала. — Он всегда уходил в три часа. Я слышала — часы в коридоре били три.</p><p>Гарри стоял посреди туалета.</p><p>«Маленькие. Детские. В тапочках».</p><p>Первокурсник.</p><p>Он думал быстро. Как на допросе.</p><p>Маленькие ноги — первокурсник. Или второкурсник. Или маленький третьекурсник. Тапочки в шотландскую клетку — таких полшколы. Их продают в Хогсмиде, в «Шерстяной лавке Гладрагса», и половина студентов покупает их в первую же поездку, потому что каменные полы в замке холодные.</p><p>Он сам носил такие. Джеймс носил. Сириус — нет, Сириус носил бархатные, с гербом Блэков, которые ненавидел и всё равно носил, потому что других у него не было. Питер…</p><p>«Мне снилось что-то. Хорошее. Я не помню что».</p><p>«Мама говорит — это от роста».</p><p>Он не додумал.</p><p>Миртл подплыла к нему. Совсем близко. Холодная, мокрая, полупрозрачная.</p><p>— Ты знаешь, кто это, — сказала она. Не вопрос.</p><p>— Нет, — сказал Гарри.</p><p>— Знаешь. — Миртл смотрела на него сквозь толстые очки. — У тебя лицо, как у того мальчика. Который тогда. Тридцать лет назад. — Пауза. — Он тоже приходил ко мне потом. Один раз. После. Красивый. Высокий. Староста. Стоял у раковины и смотрел на меня. — Ещё пауза. — У него было такое же лицо. Как будто он знает что-то. И ему страшно. И ему нравится, что страшно.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Мне не нравится, что мне страшно, — сказал он наконец.</p><p>Миртл смотрела на него. Долго.</p><p>— Нет, — сказала она. — Не нравится. — Пауза. — Ты другой. — Ещё пауза. — Ты как… как тот, другой. Который приходил потом. Через много лет. Мальчик в очках. С девочкой. Они варили что-то в моей кабинке. Гадость какую-то. — Она хихикнула. — Он был добрый.</p><p>Гарри застыл.</p><p>«Через много лет».</p><p>Миртл не могла этого знать. Не могла. Девяносто второй год — через двадцать лет. Его ещё не было. Он ещё не родился.</p><p>— Какой мальчик? — спросил он. Шёпотом.</p><p>Миртл моргнула. Её лицо стало растерянным.</p><p>— Не знаю, — сказала она. — Не помню. — Пауза. — Мне иногда снится. Привидениям снится, ты знал? Мне снится, что приходит мальчик в очках. И девочка. И рыжий. И варят что-то. — Ещё пауза. — Это глупо. Я знаю, что это глупо. Это просто сон.</p><p>Она отплыла. Назад. К своей кабинке.</p><p>— Я с тобой не дружу, — сказала она. Через плечо. — Ты мальчик. И ты странный. — Пауза. — Но приходи ещё. Если хочешь. Я… я буду смотреть. Ночью. Кто приходит.</p><p>Она нырнула в унитаз. С брызгами. С громким, булькающим всхлипом.</p><p>Гарри стоял посреди туалета.</p><p>[Плакса Миртл: «сон» о мальчике в очках, девочке, рыжем и зелье в кабинке.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Это девяносто второй год.]</p><p>[Она… помнит? Видит? Привидения стоят на пороге. Как Привратник. Как вокзал.]</p><p>[Я не знаю.]</p><p>[Но она пообещала смотреть.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хэллоуинский пир был таким, каким был всегда.</p><p>Тыквы — огромные, выдолбленные, со свечами внутри, с вырезанными ухмыляющимися лицами — висели под потолком. Сотни. Тысячи. Летучие мыши — живые, Хагрид наловил их в Запретном лесу, — носились между тыквами чёрными хлопьями, и их писк сливался в тонкий, высокий звон. Потолок показывал ночь — ясную, звёздную, с огромной оранжевой луной над Запретным лесом. Столы ломились. Тыквенный пирог. Тыквенный суп. Тыквенный сок. Карамельные яблоки. Шоколадные пауки размером с ладонь.</p><p>Почти Безголовый Ник проплыл над гриффиндорским столом, раскланиваясь, и его голова на лоскуте кожи моталась туда-сюда, как маятник. Толстый Проповедник — над пуффендуйским, румяный, жемчужный, сияющий. Серая Дама — над когтевранским. Она улыбалась. Гарри видел. Она улыбалась, разговаривая с каким-то первокурсником — с Ксенофилиусом Лавгудом, кажется, — и Ксенофилиус кивал серьёзно и что-то записывал в маленький блокнот.</p><p>Гарри не ел.</p><p>Он сидел за гриффиндорским столом. Между Джеймсом и Римусом. С пустой тарелкой. И смотрел на часы.</p><p>Большие. Над дверями Большого зала. С золотыми стрелками.</p><p>Семь часов. Половина восьмого. Восемь.</p><p>[Сквозняк: отсутствует.]</p><p>[Аномалий не обнаружено.]</p><p>«Сегодня, — думал он. — Это будет сегодня. Хэллоуин. Тогда тоже было в Хэллоуин. В девяносто втором. Миссис Норрис. Надпись на стене. Тоже в Хэллоуин».</p><p>«Но откуда ему знать? Тому. Дневнику. Он не знает про девяносто второй. Его там не было. Его там ещё не было. Его там уже не было».</p><p>«Хэллоуин — это просто день. Совпадение».</p><p>[Ты больше не веришь в совпадения, Гарри.]</p><p>«Нет».</p><p>Питер сидел напротив. Рядом с Мэри Макдональд. Ел карамельное яблоко. Медленно. С закрытыми глазами. С выражением глубокого, сонного удовольствия.</p><p>Он был бледным. Очень. С тёмными кругами под глазами.</p><p>— Питер, — сказал Гарри. Через стол. — Ты как?</p><p>Питер открыл глаза.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Устал. — Пауза. Зевнул. — Я, наверное, пойду пораньше. Спать. — Ещё пауза. — Можно?</p><p>— Конечно.</p><p>Питер встал. Посмотрел на стол. На недоеденное яблоко. На свою тарелку. Взял яблоко с собой.</p><p>— До завтра, — сказал он. Всем. Никому.</p><p>И ушёл. Из Большого зала. Один. В половине девятого.</p><p>Гарри смотрел ему вслед.</p><p>Он не пошёл за ним.</p><p>Он подумал — пойти. Он подумал — проводить. Он подумал — Питер устал, Питер растёт, Питер не высыпается, Питер тренируется по ночам с подушкой.</p><p>Он подумал — Питер в порядке.</p><p>[Время: 20:31.]</p><p>[Питер Петтигрю: покинул Большой зал.]</p><p>[Комментарий: я ничего не говорю, Гарри.]</p><p>[Я просто записываю время.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пир кончился в девять.</p><p>Дамблдор встал. Сказал несколько слов — про тыквы, про летучих мышей, про то, что Хагрид обещал выпустить их обратно в лес до полуночи, и про то, что, если кто-нибудь найдёт летучую мышь у себя в спальне, пусть не пугается, а просто откроет окно. Все засмеялись.</p><p>Все встали.</p><p>Все пошли — шумной, сытой, смеющейся толпой. Из Большого зала. В холл. К мраморной лестнице. Наверх.</p><p>Гриффиндорцы — на седьмой этаж. Когтевранцы — на пятый. Пуффендуйцы — вниз, к кухням. Слизеринцы — вниз, в подземелья.</p><p>Гарри шёл с Джеймсом и Сириусом. Впереди — Лили, Мэри, Марлин, Доркас. Сзади — Римус. Сириус рассказывал что-то про летучую мышь, которая залетела ему в тыквенный суп, и Джеймс смеялся.</p><p>Они поднялись на первый этаж.</p><p>На второй.</p><p>И остановились.</p><p>Потому что остановились все.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Коридор второго этажа был залит водой.</p><p>Не лужей. Водой. По щиколотку. Холодной, тёмной, блестящей в свете факелов. Она текла из-под двери туалета — того самого, девчачьего, где плакала Миртл, — широким, медленным потоком, и растекалась по каменным плитам, и подбиралась к ногам столпившихся студентов.</p><p>А на стене — напротив туалета, между двумя факелами, — была надпись.</p><p>Огромные буквы. Каждая — высотой в фут. Красные. Тёмно-красные, почти бурые. Неровные, с подтёками. Как будто кто-то писал их пальцем. Или кистью — очень плохой, растрёпанной кистью. Буквы блестели в свете факелов. Влажно.</p><p>ТАЙНАЯ КОМНАТА ОТКРЫТА ВНОВЬ.</p><p>ВРАГИ НАСЛЕДНИКА — ТРЕПЕЩИТЕ.</p><p>Гарри стоял в толпе.</p><p>Он видел эту надпись однажды. Сто лет назад — нет, через двадцать лет. Тридцать первого октября тысяча девятьсот девяносто второго года. На этой самой стене. Почти этими самыми словами. И под ней, на кронштейне для факела, висела миссис Норрис — окоченевшая, с вытаращенными глазами.</p><p>Здесь под ней висело не это.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Под надписью стоял человек.</p><p>Студент. Высокий. Худой. В синей когтевранской мантии с бронзовой подкладкой. С серебряным значком старосты на груди. С тёмными вьющимися волосами. Лет шестнадцати.</p><p>Он стоял неподвижно. Совершенно неподвижно. Как статуя. С одной рукой, поднятой — будто он хотел заслониться от чего-то. С другой — опущенной, и в опущенной руке была книга. Раскрытая. С водой, капающей со страниц.</p><p>Его глаза были открыты.</p><p>Широко. Неестественно широко. Остекленевшие. Смотрящие в никуда.</p><p>А над ним — в воздухе, в футе над его головой, неподвижно, как приколотая к стене бабочка, — висел Толстый Проповедник.</p><p>Только он был не жемчужно-серебристым. Не румяным. Не светящимся.</p><p>Он был чёрным.</p><p>Тёмно-серым, почти чёрным. Как дым. Как сажа. Как старое серебро, потемневшее от времени. Его круглое доброе лицо застыло — с тем же выражением, что у мальчика под ним: глаза широко раскрыты, рот приоткрыт. Его полупрозрачные руки были подняты. Как будто он пытался закрыть мальчика собой.</p><p>Он и закрыл.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная. Сотня студентов стояла в коридоре по щиколотку в воде. И никто не дышал.</p><p>Потом кто-то закричал.</p><p>Девочка. Пуффендуйка. Тонко. Пронзительно.</p><p>И коридор взорвался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Крессвелл! — Голос. Мужской. Срывающийся. Кто-то пробивался сквозь толпу. Когтевранец. Шестикурсник. — Дирк! Дирк, это Дирк! Это Дирк Крессвелл!</p><p>[Дирк Крессвелл. 16 лет. Когтевран, 6-й курс. Староста. Маглорождённый.]</p><p>[Состояние: окаменение (полное). Жив.]</p><p>[Толстый Проповедник. Привидение. Состояние: окаменение. Насыщенность — заморожена (88%).]</p><p>[Причина: ███. Василиск (непрямой взгляд — через привидение).]</p><p>[Узел «Дирк Крессвелл» (1998): исход в исходной линии — убит егерями. Март 1998 г.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он открыт.]</p><p>Гарри стоял в воде.</p><p>Дирк Крессвелл. Он знал это имя. Знал — из «Пророка», из девяносто восьмого, из сводки, которую Рон читал вслух в палатке в лесу Дин, тихо, с перекошенным лицом. «Дирк Крессвелл, бывший глава Отдела по связям с гоблинами, — убит. Найден в лесу. Вместе с гоблином Горнуком». Нет — с другим Горнуком. С гоблином, которого тоже звали…</p><p>Не важно.</p><p>Дирк Крессвелл. Маглорождённый. Шестнадцать лет. Слизнеклуб — Гарри видел его у Слагхорна в прошлом году, за ужином, через стол, — высокий, весёлый, с тёмными кудрями, он рассказывал анекдоты про гоблинов, и Слагхорн смеялся так, что дрожали подбородки.</p><p>Сейчас он стоял под надписью. Каменный. С книгой в опущенной руке.</p><p>А над ним — тёмное, как сажа, привидение, которое пыталось его закрыть.</p><p>«Если вам когда-нибудь понадобится помощь, мальчик. Любая. Я триста лет в этом замке. Я знаю каждый коридор. Каждую трубу».</p><p>Он знал каждую трубу.</p><p>Он, наверное, услышал. Что-то. В трубах. Что-то, что ползло. И пришёл посмотреть. И увидел. И встал между мальчиком и тем, что ползло.</p><p>Он умер триста лет назад. Он не мог умереть второй раз.</p><p>Он мог только окаменеть.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Враги наследника — трепещите!</p><p>Голос. Из толпы. Громкий. Ликующий. Юный. С хрипотцой.</p><p>Гарри обернулся.</p><p>Мальсибер. Стоял у края толпы, среди слизеринцев — они ещё не ушли в подземелья, они остановились, как все, — с горящими глазами, с красным лицом. Он смотрел на надпись. Потом — на каменного Дирка Крессвелла. И ухмылялся.</p><p>— Следующие — вы! — крикнул он. — Грязнокровки! Слышите? Вы — следующие!</p><p>Тишина.</p><p>Потом — шум. Злой. Возмущённый. Кто-то из гриффиндорцев двинулся к нему. Кто-то из когтевранцев — тоже. Мэри Макдональд, стоявшая рядом с Лили, побелела, как мел, и вцепилась Лили в руку.</p><p>Мальсибер не испугался. Он стоял среди своих. Ухмыляясь.</p><p>А рядом с ним — Гарри видел — стоял Розье.</p><p>Розье не кричал. Розье не ухмылялся. Розье стоял, сунув руки в карманы, с вежливым, умеренным, безразличным выражением лица. И смотрел на надпись. Спокойно. Внимательно. Как смотрят на картину в музее.</p><p>Он не был удивлён.</p><p>Ни на секунду.</p><p>Потом его взгляд — медленно, лениво — скользнул по толпе. По гриффиндорцам. По Лили. По Мэри. По Джеймсу. По Гарри.</p><p>Остановился на Гарри. На секунду.</p><p>Розье чуть-чуть, едва заметно, наклонил голову. Как кланяются старому знакомому.</p><p>И отвернулся.</p><p>[Эван Розье: реакция — отсутствует. Удивление — 0.]</p><p>[Комментарий: он знал, Гарри. Он знал, что это будет.]</p><p>[Он не знал — когда. Но знал — что.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— ВСЕ НАЗАД!</p><p>Макгонагалл.</p><p>Она пробивалась сквозь толпу. Прямая. Белая. С палочкой в руке. За ней — Флитвик, маленький, юркий, ныряющий между студентами. За ним — Слагхорн, огромный, задыхающийся, в бархатном жилете цвета бордо, с салфеткой, всё ещё заткнутой за воротник.</p><p>— Назад! Все! Немедленно! Старосты — развести всех по факультетам! Сейчас же!</p><p>Толпа подалась назад. Медленно. Неохотно. Хлюпая по воде.</p><p>Макгонагалл остановилась у края воды. Посмотрела на надпись. На каменного Дирка. На чёрное привидение над ним.</p><p>Её лицо не изменилось. Совсем. Только палочка в её руке — Гарри видел — дрожала.</p><p>Слагхорн увидел Дирка.</p><p>Он остановился. Как будто наткнулся на стену. Его огромное, румяное, моржовоусое лицо медленно — очень медленно — побелело. Стало серым. Как у привидения над Дирком.</p><p>— Дирк, — сказал он. Хрипло. — Дирк. Мальчик мой.</p><p>Он шагнул вперёд. В воду. По щиколотку. В своих бархатных туфлях с золотыми пряжками. Не замечая.</p><p>— Гораций, — сказала Макгонагалл. — Гораций, не трогайте его.</p><p>Слагхорн не слышал. Он подошёл к Дирку. Остановился. Протянул руку. Дрожащую. Пухлую. С тяжёлым золотым перстнем на мизинце. Коснулся плеча Дирка.</p><p>Плечо было твёрдым. Холодным. Как мрамор.</p><p>— Он мне вчера анекдот рассказал, — сказал Слагхорн. Тихо. Ни к кому. — Про гоблина и дракона. Я так смеялся. — Пауза. — Он хотел работать с гоблинами. Он говорил — профессор, гоблины — это не враги, это просто люди, которых никто не слушал. Он учил гоббледегук. Сам. По книгам. — Ещё пауза. — Ему шестнадцать.</p><p>Его голос сорвался.</p><p>— Гораций, — сказала Макгонагалл. Мягче.</p><p>Слагхорн не обернулся. Он стоял в воде, держа руку на каменном плече своего любимого ученика. И Гарри, стоявший в толпе, видел его лицо.</p><p>Лицо человека, который тридцать лет назад сидел в этом же замке, в этом же кабинете, и слушал, как другой любимый ученик — красивый, высокий, обаятельный — задаёт ему вопрос. О крестражах. «Чисто теоретически, профессор».</p><p>И ответил.</p><p>[Гораций Слагхорн. Эмоциональное состояние: горе, ███ (вина — давняя).]</p><p>[Комментарий: он помнит, Гарри. Сорок третий год. Миртл. Он тогда тоже стоял в этом коридоре.]</p><p>[Он тогда тоже был деканом Слизерина.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская пришла последней.</p><p>Она не бежала. Она шла. Через толпу. Спокойно. Ровно. Толпа расступалась перед ней сама — как расступалась перед Хагридом на станции, — не потому, что кто-то сказал, а потому, что от неё шло что-то. Тяжёлое. Холодное. Как перед грозой.</p><p>Она остановилась у края воды. Рядом с Макгонагалл.</p><p>Посмотрела на надпись.</p><p>Долго.</p><p>Потом — на Дирка. На привидение.</p><p>Потом — вниз. На воду. На тёмную, холодную, блестящую воду, текущую из-под двери туалета.</p><p>Она присела. На корточки. У самого края. Протянула руку — левую, со шрамом, — и коснулась воды. Кончиками пальцев.</p><p>И сказала — по-русски, тихо, — одно слово.</p><p>Гарри понял его. Он выучил его в прошлый вторник. Оно было в книге — в «Заговорах и оберегах», на правой странице, в главе «О тех, кто ползает».</p><p>«Змей».</p><p>Ольшанская встала. Вытерла пальцы о жакет. Посмотрела на Макгонагалл.</p><p>— Минерва, — сказала она. По-английски. Негромко. — Это змей. — Пауза. — Большой. Старый. Очень старый. — Ещё пауза. — Он прошёл здесь. По этой воде. Двадцать минут назад.</p><p>Макгонагалл смотрела на неё.</p><p>— Откуда вы…</p><p>— Вода помнит, — сказала Ольшанская. — Вода всегда помнит, кто через неё прошёл. — Пауза. — У вас в Англии этому не учат. — Ещё пауза. — У нас — учат. Первому.</p><p>Она подняла глаза. На надпись. На красные буквы, блестящие в свете факелов.</p><p>— И это не краска, — сказала она.</p><p>— Что это? — спросила Макгонагалл. Шёпотом.</p><p>Ольшанская не ответила сразу.</p><p>— Кровь, — сказала она наконец. — Птичья. — Пауза. — Петушиная.</p><p>Тишина.</p><p>Где-то далеко — за стенами замка, за лужайкой, у опушки Запретного леса, у хижины лесничего, — кто-то кричал. Громко. Хрипло. Отчаянно. Голос был огромным, гулким, как из бочки.</p><p>— Мои петухи! Мои петухи! Кто… кто это сделал?! Кто?!</p><p>Хагрид.</p><p>[Петухи Р. Хагрида: 8 → 7.]</p><p>[Один — убит. Кровь — на стене.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты помнишь, что было с петухами в исходной линии?]</p><p>Он помнил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор пришёл через пять минут.</p><p>Он не бежал. Он не торопился. Он шёл по коридору — высокий, седобородый, в лиловой мантии со звёздами — и вода расступалась перед ним. Буквально. Сама. Расходилась в стороны, как Красное море перед Моисеем, оставляя сухую дорожку на каменных плитах.</p><p>Он остановился перед надписью.</p><p>Посмотрел на неё. Долго.</p><p>Потом — на Дирка Крессвелла. На Толстого Проповедника. На Слагхорна, всё ещё стоящего в воде с рукой на каменном плече.</p><p>Потом — на Ольшанскую. Ольшанская посмотрела в ответ. Ничего не сказала.</p><p>Потом — медленно, через всю толпу, через головы студентов, которых старосты уже уводили, — на Гарри.</p><p>Их взгляды встретились.</p><p>Дамблдор ничего не сказал. Не кивнул. Не моргнул.</p><p>Но его правая рука — та, в которой была палочка, — медленно повернулась. Ладонью вверх. И палочка — светло-серая, узловатая — повернулась кончиком. К Гарри.</p><p>Как всегда.</p><p>Гарри смотрел на него. Через толпу.</p><p>«Сегодня, — говорил этот взгляд. — Ночью. Мой кабинет».</p><p>— Мистер Певерелл! — Голос Тейлора. Нет — гриффиндорского старосты, семикурсника, высокого, с огромным значком. — Мистер Певерелл, за мной! Все гриффиндорцы — за мной! В башню!</p><p>Гарри пошёл.</p><p>Он шёл по лестнице. Вверх. В толпе. Между Джеймсом и Римусом. Сириус — сзади. Лили — впереди, держа за руку Мэри, которая плакала беззвучно.</p><p>На лестничной площадке третьего этажа он обернулся.</p><p>Внизу, в коридоре второго этажа, в свете факелов, стояли: Дамблдор, Макгонагалл, Флитвик, Слагхорн, Ольшанская. Пятеро. Вокруг каменного мальчика и чёрного привидения. Под красными буквами.</p><p>ВРАГИ НАСЛЕДНИКА — ТРЕПЕЩИТЕ.</p><p>[Квест (главный): «Змеиный язык». ОТКРЫТ.]</p><p>[Цель: ███████.]</p><p>[Подцели: найти того, кто пишет. Остановить. Спуститься. Вернуть.]</p><p>[Уровень повышен: 16.]</p><p>[Свободных очков: 3.]</p><p>[Комментарий: не «уничтожить», Гарри. Я написала «вернуть».]</p><p>[Я не знаю, почему написала «вернуть».]</p><p>[Это не я. Это… оно само.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он поднимался по лестнице.</p><p>Четвёртый этаж. Пятый. Шестой.</p><p>Седьмой.</p><p>Портрет Полной Дамы. Она не пела. Она стояла в своей раме, бледная, прижав руки к груди.</p><p>— Пароль, — сказала она. Шёпотом.</p><p>— Каштан, — сказал староста.</p><p>Портрет отъехал.</p><p>Гостиная. Тёплая. Красно-золотая. Камин — горящий. Кресла. Столы.</p><p>Все ввалились внутрь. Мокрые. Испуганные. Молчащие.</p><p>Гарри остановился в дверях.</p><p>Посмотрел на гостиную. На всех. На первокурсников, жмущихся друг к другу у камина. На Лили и Мэри в кресле — Мэри плакала, Лили обнимала её. На Джеймса, стоящего посреди гостиной с потерянным лицом. На Сириуса — бледного. На Римуса — у окна.</p><p>Питера не было.</p><p>Питер ушёл в половине девятого. «Устал. Спать».</p><p>Гарри пошёл к лестнице в спальни. Медленно. Потом — быстрее. Потом — бегом.</p><p>Второй курс. Его спальня. Дверь.</p><p>Он толкнул её.</p><p>Темнота. Пять кроватей. Четыре полога — открыты. Пятый — задёрнут.</p><p>Слева от его кровати.</p><p>Он подошёл. Медленно. Остановился у полога. Тёмно-красного, бархатного, с золотыми кистями.</p><p>Протянул руку.</p><p>Раздвинул.</p><p>Питер спал.</p><p>На спине. С открытым ртом. С посвистыванием. В пижаме — полосатой, синей с белым, которую ему прислала мама. Под одеялом — до подбородка.</p><p>Мирно. Спокойно. Как спят маленькие дети.</p><p>На тумбочке рядом с кроватью лежало недоеденное карамельное яблоко. На палочке. С отпечатком зубов.</p><p>Под кроватью стояли тапочки.</p><p>Клетчатые. Шотландская клетка. Красная с зелёным.</p><p>Мокрые.</p><p>Гарри смотрел на тапочки.</p><p>Долго.</p><p>Потом — медленно — перевёл взгляд на лицо Питера. Спящее. Мирное. Круглое. Курносое. С тёмными кругами под глазами.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>Он активировал.</p><p>Питер — бледно-жёлтый. Тусклый. Спящий.</p><p>Никакой дыры.</p><p>Никакого холода.</p><p>Никакого сквозняка.</p><p>[Аномалий не обнаружено.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Тапочки.]</p><p>«Половина школы носит такие тапочки», — подумал он.</p><p>[Да.]</p><p>«Он мог выйти. В туалет. По лужам. Вода была везде — в коридорах, на лестницах. Он мог наступить».</p><p>[Да.]</p><p>«Он ушёл в половине девятого. Надпись появилась в девять. Комната открылась в девять. Он не мог…»</p><p>[Мог.]</p><p>[Полчаса. От Большого зала до второго этажа — пять минут. От второго этажа до седьмого — десять.]</p><p>[Он мог.]</p><p>Гарри стоял над спящим Питером.</p><p>Он думал. Как на допросе. Быстро. Холодно.</p><p>Тапочки. Круги под глазами. «Снится что-то хорошее». «Тренируюсь ночью». «Один человек подсказал». Экспеллиармус — в шесть раз быстрее нормы. Ушёл в половине девятого. Мокрые тапочки.</p><p>И — Видение. Чистое. Бледно-жёлтое. Никакой дыры.</p><p>«Если бы он писал в дневник — я бы видел. Должен был бы видеть. Дыру. Холод. Хоть что-нибудь. Как в Косом переулке. Как у Розье в сундуке».</p><p>«Ничего».</p><p>[Я не вижу мёртвое, Гарри.]</p><p>[Я не вижу то, что спит.]</p><p>[Я не знаю, видно ли того, кого дневник держит. Джинни — ты видел её Видением в девяносто втором? Нет. У тебя тогда не было Видения.]</p><p>[Я не знаю.]</p><p>Гарри стоял над Питером.</p><p>Он поднял руку. Чтобы разбудить. Чтобы потрясти за плечо. Чтобы спросить: «Питер. Где ты был? Почему у тебя мокрые тапочки?»</p><p>И остановился.</p><p>Он думал о том, что будет, если спросит.</p><p>Если это Питер — дневник узнает. Через Питера. Через то, что Питер напишет ему ночью. «Дед спросил про тапочки». И Том поймёт. Что его ищут. Что его нашли. И исчезнет. Спрячется. Перейдёт к кому-нибудь другому.</p><p>Если это не Питер — Питер обидится. Испугается. Подумает, что его подозревают. Что Дед — его Дед, единственный, кто хлопал, когда он проиграл, — думает, что он…</p><p>«Питер не предал. Почти».</p><p>Узел «Хвост». Вес — критический.</p><p>[…]</p><p>Гарри медленно опустил руку.</p><p>Задёрнул полог.</p><p>Отошёл.</p><p>И сел на свою кровать. В темноте. Мокрый. В грязной от воды мантии. С палочкой в руке.</p><p>Внизу, в гостиной, кто-то плакал. Мэри. Наверное.</p><p>За пологом слева посвистывал Питер.</p><p>[Время: 21:47.]</p><p>[Решение пользователя: не будить.]</p><p>[Комментарий: я ничего не говорю, Гарри.]</p><p>[Я не знаю, правильно это или нет.]</p><p>[Я не знаю.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В половине двенадцатого в окно спальни постучали.</p><p>Тихо. Два раза.</p><p>Гарри открыл.</p><p>За окном, на карнизе, на высоте семи этажей, сидел феникс. Огромный. Красно-золотой. С длинным хвостом, свисающим в темноту. С чёрными, блестящими, всё понимающими глазами.</p><p>Фоукс посмотрел на него.</p><p>Потом наклонил голову. И протянул лапу.</p><p>На лапе — свиток. Маленький. Перевязанный лиловой лентой.</p><p>Гарри развернул.</p><p>Одна строчка. Длинным, узким почерком. Без подписи.</p><p>«Сейчас. Возьмите Мантию».</p><p>Гарри посмотрел на Фоукса.</p><p>Фоукс посмотрел на него. И — тихо, едва слышно, одну ноту, — запел.</p><p>Гарри сунул записку в карман. Подошёл к кровати Джеймса. К сундуку в ногах. Открыл. Достал Мантию — серебристо-серую, текучую, мерцающую в темноте, как вода под луной. Она засветилась сильнее, едва он её коснулся.</p><p>Накинул.</p><p>И вышел. Мимо кровати Питера. Мимо задёрнутого полога. Мимо мокрых тапочек, стоящих на полу.</p><p>Не оглядываясь.</p></section><section><title><p>Глава 13. Только наследник</p></title><p>Дамблдор ждал его не в кабинете.</p><p>Он стоял у дверей туалета на втором этаже. Один. В темноте. Факелы в коридоре были погашены — все, кроме одного, у самой лестницы. Вода с пола исчезла: кто-то её высушил, и каменные плиты были сухими, чуть тёплыми, как будто их прогрели изнутри. Надпись на стене осталась. Красные буквы в полутьме казались чёрными.</p><p>Дирка Крессвелла не было. Толстого Проповедника — тоже. Их унесли. В больничное крыло. Обоих. Привидение — Гарри узнал это потом — несли четверо: Флитвик и Ольшанская левитировали его вдвоём, медленно, осторожно, как несут хрустальную люстру, а Макгонагалл и Слагхорн шли по бокам и придерживали руками воздух. Помфри не знала, куда положить окаменевшее привидение. В конце концов положила на пустую кровать у окна. Он лежал там — тёмный, неподвижный, с поднятыми руками, — в шести дюймах над матрасом.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал Дамблдор. В темноту.</p><p>Гарри был в десяти шагах. Под Мантией. Бесшумно. Он не издал ни звука.</p><p>— Как вы…</p><p>— Фоукс сказал, — сказал Дамблдор. — Он всегда говорит, когда вы рядом. — Пауза. — И ещё — мантия светится. Немного. По краям. Когда вы в ней. — Ещё пауза. — Я не знал, что она так умеет. Пока не увидел вас в ней.</p><p>Гарри снял капюшон. Его голова повисла в воздухе. Без тела.</p><p>Дамблдор посмотрел на него. На голову без тела. Чуть-чуть улыбнулся.</p><p>— Лет сорок назад, — сказал он, — у меня был друг, который очень любил появляться вот так. Одной головой. Говорил, что это эффектно. — Пауза. — Он ошибался. Это смешно. — Ещё пауза. — Снимите совсем. Пожалуйста. Мне нужно видеть ваши руки.</p><p>Гарри снял Мантию. Сложил. Перекинул через руку.</p><p>Мантия светилась. Слабо. Серебристо-серым. Как угли в погасшем камине.</p><p>Дамблдор смотрел на неё. Долго.</p><p>Потом отвёл глаза. И толкнул дверь туалета.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Миртл не было. Её кабинка была пуста. Только вода в унитазе слегка колебалась, будто кто-то только что нырнул туда и ещё не доплыл до дна.</p><p>Дамблдор прошёл к раковинам. Остановился перед третьей слева.</p><p>Медный кран. Тусклый. Старый. Позеленевший у основания. И на нём — маленькая змейка. Выгравированная. Почти стёртая. Гарри видел её, потому что знал, куда смотреть. Без этого — просто царапины. Просто узор.</p><p>— Я был здесь час назад, — сказал Дамблдор. Не оборачиваясь. — Сразу после того, как унесли мальчика. Один. — Пауза. — Я обещал вам не спускаться одному. Я не спускался. — Ещё пауза. — Я пробовал открыть.</p><p>Он достал из кармана мантии маленький хрустальный флакон. Тот самый. Из августа. С пустоши. Внутри клубилось серебристое — не жидкость, не газ.</p><p>Звук.</p><p>— Я пробовал с этим, — сказал Дамблдор. — Шесть раз. — Пауза. — В августе раковина не отзывалась. Совсем. Как камень. — Ещё пауза. — Сегодня — отзывается.</p><p>Он открыл флакон. Поднёс к крану.</p><p>Из флакона вырвалось серебристое. Тонкой струйкой. Как дым от свечи. Обвилось вокруг крана. Вокруг змейки. И — Гарри услышал — зазвучало.</p><p>Шипение. Свист. Как ветер в сухой траве. Тихий, чужой, его собственный голос — двенадцатилетний, из девяносто третьего года.</p><p>Раковина дрогнула.</p><p>Чуть-чуть. Едва заметно. Медный кран качнулся. Змейка на нём — Гарри видел — на мгновение блеснула. Как будто кто-то протёр её изнутри.</p><p>И всё.</p><p>Раковина стояла. Обычная. Белая. С трещиной у края. С медным краном.</p><p>Серебристый дым растаял.</p><p>— Вот, — сказал Дамблдор. — Каждый раз. Она отзывается. Вздрагивает. Как будто узнаёт. — Пауза. — А потом — нет. — Ещё пауза. — Как будто кто-то стоит с той стороны двери. И держит её. И говорит: «Похоже. Но не он».</p><p>Гарри смотрел на раковину.</p><p>— В августе не отзывалась, — повторил он.</p><p>— В августе не отзывалась, — согласился Дамблдор. — Совсем. А сегодня — да. — Пауза. — Это значит, что сегодня её кто-то открывал. Настоящим голосом. Перед тем, как пришёл я. — Ещё пауза. — И когда открывал — что-то изменил. Внутри.</p><p>— Что?</p><p>Дамблдор повернулся к нему.</p><p>— Я думаю, — сказал он медленно, — что тот, кто открыл её сегодня, сказал ей ещё кое-что. Кроме «откройся». — Пауза. — Я думаю, он сказал: «Не открывайся никому, кроме меня».</p><p>Тишина.</p><p>Где-то в трубах — глубоко, в стенах, под полом — что-то булькнуло. Вода. Наверное.</p><p>— Наследник, — сказал Гарри.</p><p>— Наследник, — согласился Дамблдор. — Слизерин строил эту комнату для наследника. Она слушает наследника. Только его. — Пауза. — Когда приходит новый наследник — она слушает нового. — Ещё пауза. — В сорок третьем году новым наследником стал Том Риддл. Он открыл её. И, я думаю, сказал ей то же самое. «Только мне». — Дамблдор помолчал. — Тридцать лет она ждала. Только его голоса.</p><p>— Тогда почему она отзывается на мой? — спросил Гарри. — На мой звук. Из флакона.</p><p>Дамблдор смотрел на него.</p><p>— Вот это, — сказал он, — я и хотел у вас спросить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри стоял перед раковиной.</p><p>Он думал. Быстро. Как на допросе. И чувствовал — под рёбрами, глубоко, там, где Ядро, и ещё глубже, там, где Изнанка, — шевеление.</p><p>Диадема в ячейке.</p><p>Она шевелилась. С того момента, как он вошёл в туалет. Сначала — слабо. Как собака во сне. Как в Косом переулке. Потом — сильнее. Когда Дамблдор открыл флакон. Когда зазвучал серебристый шёпот. Когда раковина дрогнула.</p><p>Сейчас — она не спала. Совсем. Гарри чувствовал её. Как чувствуют чужую руку в своём кармане. Холодную. Тонкую. Тянущуюся.</p><p>К раковине.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта. Уровень — 3 (из 10).]</p><p>[Причина: резонанс. Объект в ячейке — фрагмент души Т. М. Риддла. Раковина — настроена на голос Т. М. Риддла.]</p><p>[Объект «узнаёт» раковину.]</p><p>[Раковина «узнаёт» объект.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Остаточные явления карантина: ОПРЕДЕЛЕНЫ.]</p><p>Он читал. Голубые буквы на фоне белого кафеля. На фоне раковины с медным краном.</p><p>[«Змееустость (заимствованная)».]</p><p>[Описание: при сильной эмоциональной нагрузке или в присутствии змей / змеиной магии пользователь может воспринимать и воспроизводить парселтанг. Источник — фрагмент души Т. М. Риддла в карантинной ячейке.]</p><p>[Механизм: «утечка» через изоляцию. Каждое использование — износ изоляции.]</p><p>[Износ: восприятие (слух) — 0,1% за эпизод. Воспроизведение (речь) — 1–3% за слово.]</p><p>[Текущая целостность изоляции: 97,4%.]</p><p>[При целостности ниже 80% — объект получает возможность ███ (влиять на пользователя).]</p><p>[При целостности ниже 50% — ███████.]</p><p>[Комментарий: вот почему раковина отзывается на звук из флакона, Гарри.]</p><p>[Не на звук. На тебя. Ты стоишь рядом. А в тебе — он.]</p><p>[Его голос. Его кусок. Его язык.]</p><p>Гарри стоял перед раковиной.</p><p>Он смотрел на эти строки. Долго.</p><p>«Змееустость».</p><p>Он потерял её однажды. Сто лет назад. В девяносто восьмом. Когда Волдеморт в Запретном лесу убил кусок себя в нём, и Гарри проснулся на белом вокзале, и потом — вернулся. Без него. Без куска. Без шрама, который болел. Без языка.</p><p>Он не жалел тогда. Совсем. Он помнил, как пробовал — через неделю, в саду у Норы, — заговорить с ужом, который грелся на камне у пруда. И уж не понял. И Гарри засмеялся. С облегчением. Как будто с плеч сняли рюкзак.</p><p>И вот — снова.</p><p>Не его. Заимствованный. Из ячейки. Из куска серебра и сапфира, лежащего где-то внутри. С ценой. С процентами.</p><p>[97,4%.]</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал Дамблдор.</p><p>Гарри поднял глаза.</p><p>Дамблдор смотрел на него. Внимательно. Очень внимательно. Его глаза за очками-полумесяцами были светло-голубыми, как лёд на озере.</p><p>— Вы что-то поняли, — сказал он. — Сейчас. Я видел ваше лицо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри рассказал.</p><p>Не всё. Не про Систему — про Систему он не рассказывал никому, ни разу, ни в одной жизни. Но про то, что она показала.</p><p>Про то, что диадема в нём — не спит. Что она «узнаёт» раковину. Что раковина «узнаёт» её. Что если он заговорит — сейчас, здесь, — он заговорит не своим голосом. Его голосом. Голосом шестнадцатилетнего Тома Риддла, запертого в куске серебра. И Комната — услышит. И, может быть, — откроется.</p><p>И что каждое слово — стоит. Не Ядра. Другого. Того, что держит дверь ячейки закрытой.</p><p>Дамблдор слушал. Не перебивая. Опираясь на край раковины.</p><p>Когда Гарри замолчал — он молчал долго.</p><p>— Сколько, — сказал он наконец. Тихо. — Сколько стоит слово?</p><p>— Не знаю точно, сэр, — сказал Гарри. — Немного. Каждое. Но они… складываются.</p><p>— И что будет, когда сложатся?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Он сможет говорить со мной, — сказал он. — Изнутри. — Пауза. — А потом — не только говорить.</p><p>Тишина.</p><p>В трубах снова булькнуло. Глубже. Дальше.</p><p>Дамблдор смотрел на раковину. На медную змейку.</p><p>— Одно слово, — сказал он.</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Одно, — повторил Дамблдор. Негромко. Ровно. Не глядя на него. — «Откройся». Одно слово, мистер Певерелл. — Пауза. — Там, внизу, — существо, которое сегодня окаменело мальчика. Шестнадцатилетнего. Маглорождённого. Которого Гораций называл лучшим учеником за двадцать лет. — Ещё пауза. — И привидение. Которое триста лет никого не обидело.</p><p>Он повернулся к Гарри.</p><p>— Я спущусь туда сегодня, — сказал он. — Сейчас. С вами — если вы скажете одно слово. Я убью его. Это существо. Я умею. — Пауза. — И завтра никто больше не окаменеет.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На старого человека в лиловой мантии, опирающегося на край раковины. С длинной седой бородой. С голубыми, как лёд, глазами. Который всю жизнь был прав.</p><p>«Я был прав очень много раз в своей жизни, мистер Певерелл. То, что я был прав, никогда не делало это правильным».</p><p>— А дневник? — спросил Гарри.</p><p>Дамблдор моргнул.</p><p>— Что?</p><p>— Дневник, сэр. — Гарри смотрел ему в глаза. — Вы убьёте василиска. Сегодня. Хорошо. — Пауза. — А дневник останется. Там, где он сейчас. У того, кто пишет. — Ещё пауза. — И тот, кто пишет, будет писать дальше. Каждую ночь. И отдавать ему себя. По капле. Пока не останется ничего.</p><p>Дамблдор молчал.</p><p>— Василиск — это не он, сэр, — сказал Гарри. — Василиск — это его палка. Вы сломаете палку. Он найдёт другую. — Пауза. — Мне нужен не василиск. Мне нужен тот, кто держит палку.</p><p>— И кто это?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>Он думал о мокрых тапочках. О клетчатых. Красных с зелёным. Под кроватью. О бледно-жёлтом свете за тёмно-красным пологом. О «Римус подсказал». О Экспеллиармусе — в шесть раз быстрее нормы.</p><p>— Не знаю, сэр, — сказал он.</p><p>[Навык «Ложь»: 38 → 39.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты не сказал ему.]</p><p>[…]</p><p>[Я не знаю, правильно ли это. Я записываю.]</p><p>Дамблдор смотрел на него. Долго. Очень долго.</p><p>Гарри выдержал взгляд. Окклюменция — тридцать пять из семидесяти одного. Он держал её. Всем, что было. Дверь. Закрытая. Плотно. Бережно. Придерживая ручку.</p><p>Он чувствовал, как Дамблдор стучится. Мягко. Вежливо. Едва-едва. Как стучат в дверь спальни, где спит ребёнок.</p><p>Не открыл.</p><p>Дамблдор отвёл глаза.</p><p>— Хорошо, — сказал он. Тихо. Устало. — Хорошо, мистер Певерелл. — Пауза. — Вы мне не скажете.</p><p>— Я не знаю, сэр.</p><p>— Вы знаете, — сказал Дамблдор. — Или думаете, что знаете. — Он выпрямился. Отошёл от раковины. — И вы его защищаете. Того, о ком думаете. — Пауза. — Как я когда-то защищал одного человека. От всех. Даже от себя. — Ещё пауза. — Я знаю это лицо, мистер Певерелл. Я видел его в зеркале. Летом. В тысяча восемьсот девяносто девятом году.</p><p>Он пошёл к двери.</p><p>— Сэр.</p><p>Дамблдор остановился. Не оборачиваясь.</p><p>— Я спущусь, — сказал Гарри. — С вами. Я обещал. — Пауза. — Но не сегодня. Когда буду знать, кто держит палку. — Ещё пауза. — Я скажу слово. Одно. Когда пойму, что больше нельзя ждать.</p><p>Дамблдор стоял у двери. Спиной к нему.</p><p>— А если больше нельзя ждать уже сейчас? — спросил он. Тихо. — Если завтра — ещё один? Послезавтра — ещё? — Пауза. — Вы будете ждать, пока не поймёте? А они — будут каменеть?</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я не прошу, мистер Певерелл, — сказал Дамблдор. — Я не могу просить. Это ваше. Ваш язык. Ваша дверь. Ваша цена. — Пауза. — Я только хочу, чтобы вы знали: я бы сказал. На вашем месте. Сегодня. — Ещё пауза. — Я всегда говорю. Это моя беда. — Он помолчал. — Аберфорт говорит — моя главная беда.</p><p>Он открыл дверь.</p><p>— Спокойной ночи, мистер Певерелл. Возвращайтесь в башню. Под мантией. — Пауза. — И, мистер Певерелл.</p><p>— Сэр?</p><p>— Тот, кого вы защищаете. — Дамблдор обернулся. Посмотрел на него. Поверх очков. — Если вы правы — вы ему сейчас ничем не поможете. — Ещё пауза. — Защищать того, кого держат, — значит защищать и того, кто держит. — Он помолчал. — Подумайте об этом.</p><p>Он вышел.</p><p>Дверь закрылась.</p><p>Гарри стоял в пустом туалете. Перед раковиной. С Мантией на руке.</p><p>[Альбус Дамблдор. Отношение к тебе: ███ → ███.]</p><p>[Комментарий: я не могу прочитать. Он закрыт. Как ты.]</p><p>[Но он сказал «я бы сказал». Он хотел, чтобы ты сказал.]</p><p>[Он не заставил.]</p><p>[Это… это важно, Гарри. Он мог. Он не заставил.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не ушёл сразу.</p><p>Он стоял перед раковиной. Смотрел на медную змейку. Долго.</p><p>И слушал.</p><p>Трубы. Где-то в стенах, под полом, глубоко. Вода в них текла — тихо, медленно, булькая на поворотах. Как всегда. Как во всех старых домах.</p><p>И ещё что-то.</p><p>Сначала он не понял. Он думал — вода. Плеск. Шорох. А потом звук стал отчётливее. Ближе. Шорох — тяжёлый, медленный, сухой. Как будто по трубе — внутри, в темноте, далеко внизу, — тянули что-то огромное. Длинное. Тяжёлое. Чешуйчатое.</p><p>И голос.</p><p>Не голос. Шипение. Свист. Как ветер в сухой траве.</p><p>Но он понимал.</p><p>Он понимал — каждое слово. Сразу. Без перевода. Как понимают родной язык. Как понимал сто лет назад, в девяносто втором, когда шёл по коридорам и слышал из стен: «Убить… убить… дай мне убить…»</p><p>«…кровь… — шипело в трубах. Глубоко. Далеко. Сонно. — …грязная кровь… чую… много… много грязной крови… наверху… хозяин сказал — ждать… хозяин сказал — не всех сразу… по одному… я жду… я долго жду… тысячу лет жду… хозяин вернулся… хозяин маленький… хозяин плачет… почему хозяин плачет…»</p><p>Гарри стоял, не дыша.</p><p>«…почему хозяин плачет…»</p><p>[Змееустость (заимствованная): восприятие. Эпизод №1.]</p><p>[Износ изоляции: −0,1%.]</p><p>[Целостность: 97,3%.]</p><p>[Комментарий: ты понимаешь его, Гарри.]</p><p>[Ты его понимаешь.]</p><p>Шорох в трубах удалялся. Вниз. Глубже. Дальше. Тяжёлый, медленный, сонный.</p><p>«…хозяин маленький… хозяин плачет… хозяин в тапочках…»</p><p>Шорох стих.</p><p>Гарри стоял в пустом туалете.</p><p>«Хозяин в тапочках».</p><p>Он закрыл глаза.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не спал до утра.</p><p>Он сидел в гостиной. Под Мантией. В кресле у погасшего камина. И думал.</p><p>«Хозяин маленький. Хозяин плачет. Хозяин в тапочках».</p><p>Он перебирал. Как перебирают карточки в картотеке. Медленно. Одну за другой.</p><p>Первокурсники. Маленькие. Плачут — некоторые, первые недели, все. В тапочках — половина. В гостиной Гриффиндора — восемь первокурсников. В Слизерине — девять. В Когтевране — одиннадцать. В Пуффендуе — двенадцать.</p><p>Регулус. Маленький. Один. В Слизерине. Плачет? Гарри не знал. Регулус не плакал на людях. Регулус — Блэк. Блэки смотрят в тарелку. Тапочки — бархатные, наверное. С гербом. Как у Сириуса.</p><p>Нет. Регулус не плачет. Регулус пишет молоком в шахматных задачах. Регулус слишком умный, чтобы писать в чёрную тетрадь, найденную неизвестно где.</p><p>Или — именно поэтому?</p><p>Второкурсники. Маленькие — некоторые. Мэри Макдональд. Плачет — каждую ночь, Лили говорит. С августа. С Косого переулка. Пишет — письма маме. Каждую ночь. На пергаменте. При свечке. В гостиной. Её видели все.</p><p>Тапочки — клетчатые. Гарри видел.</p><p>Мэри Макдональд, чьих родителей подвесили вниз головой над мостовой. Которая сказала «если я уйду — значит, они победят». Которая плачет каждую ночь. Которой нужно кому-то рассказать.</p><p>«Она писала мне целый год, Гарри. Все свои маленькие тревоги и печали».</p><p>Но Мэри — маглорождённая. Дневник не стал бы… Том Риддл не стал бы использовать грязнокровку. Или — стал бы? Ему всё равно, через кого. Ему нужен кто-то, кто пишет. Кто отдаёт.</p><p>И Питер.</p><p>Питер. Маленький. Круглый. Плачет — Гарри не видел. Никогда. Питер всегда смеялся. Громче всех. Чуть позже. В тапочках — клетчатых. Мокрых. Под кроватью. Ушёл с пира в половине девятого. «Устал». Круги под глазами. «Снится что-то хорошее». Экспеллиармус — в шесть раз быстрее нормы. «Римус подсказал».</p><p>Римус спал всю неделю перед полнолунием. Как убитый.</p><p>Видение — чистое. Бледно-жёлтое. Никакой дыры.</p><p>[Гарри.]</p><p>«Знаю», — подумал он.</p><p>[Ты не знаешь. Ты перебираешь.]</p><p>[Это разные вещи.]</p><p>«Я не знаю, — подумал Гарри. — Не знаю. Может быть, Мэри. Может быть, Питер. Может быть, первокурсник, которого я даже не видел. Может быть, Регулус».</p><p>«Если это Питер — и я ошибусь — я его потеряю. Навсегда. Он подумает, что я… что я как все. Что я тоже думаю, что он…»</p><p>«Если это Мэри — и я ошибусь — я её добью. После Косого переулка. После всего».</p><p>«Если это не тот, на кого я подумаю, — дневник узнает, что его ищут. И спрячется».</p><p>[Ты можешь проверить. Тихо.]</p><p>«Как?»</p><p>[Нож. Ориона Блэка. Открывает любой замок.]</p><p>[Сундук.]</p><p>Гарри сидел в кресле. Под Мантией. В темноте.</p><p>[Сейчас — четыре утра. Все спят. Глубоко. Самый глубокий сон — с трёх до пяти.]</p><p>[Ты можешь войти. Под Мантией. Открыть сундук ножом. Посмотреть. Закрыть. Выйти.]</p><p>[Никто не узнает.]</p><p>«А если он там? — подумал Гарри. — Если я открою сундук — а он там? Чёрная тетрадь. Под мантиями. Под учебниками. — Пауза. — Что я сделаю?»</p><p>[Возьмёшь. Отнесёшь Дамблдору.]</p><p>[Или — в ячейку. Вторую. У тебя её нет. Пока.]</p><p>[Или — не тронешь. Закроешь. Будешь знать.]</p><p>«А если его там нет?»</p><p>[Тогда тоже будешь знать.]</p><p>Гарри сидел ещё минуту.</p><p>Потом встал. Сбросил Мантию на кресло. Нет — снова надел. Сунул руку в карман. Нащупал нож. Тяжёлый. Холодный. С серебряной рукоятью, покрытой змеями.</p><p>И пошёл наверх.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Спальня. Темнота. Пять кроватей. Пять пологов.</p><p>Он прошёл мимо кровати Джеймса — Джеймс спал поперёк, с очками. Мимо Сириуса — свернувшегося клубком. Мимо Римуса — тихого, спокойного.</p><p>Остановился у кровати Питера.</p><p>Сундук стоял в ногах. Как у всех. Старый, потёртый, с медными углами. С надписью на крышке — белой краской, кривыми буквами: «П. ПЕТТИГРЮ. НЕ ТРОГАТЬ». И ниже, другой рукой, мельче, аккуратнее: «Пожалуйста».</p><p>Мамин почерк.</p><p>Гарри опустился на колени. Достал нож. Открыл лезвие. Тонкое. Серебряное. Поднёс к замку.</p><p>Замок был простой. Магловский. Без чар. Висячий, медный, с ключом, который Питер носил на шнурке на шее.</p><p>Нож вошёл в скважину. Сам. Как ключ. Повернулся. Сам.</p><p>Щёлк.</p><p>Гарри замер. Прислушался.</p><p>Посвистывание за пологом. Ровное. Спокойное.</p><p>Он поднял крышку. Медленно. Осторожно. По дюйму.</p><p>Мантии. Свёрнутые кое-как. Носки — разные, непарные. Учебники. «Стандартная книга заклинаний, второй курс». «Тысяча волшебных трав и грибов». «Основы боевой стойки и щитовой магии». Пергаменты — мятые, исписанные. Коробка из-под ирисок — та самая, с шотландскими терьерами на крышке. Гарри приоткрыл. Карточки. Шоколадные лягушки. Мерлин, Мерлин, Мерлин, Моргана, Мерлин, Дамблдор, Мерлин. Пятьдесят три Мерлина. Он не стал считать.</p><p>Плитка шоколада. Завёрнутая в фольгу. Початая.</p><p>Письма из дома. Перевязанные розовой лентой. Мамин почерк на каждом конверте.</p><p>Фотография.</p><p>Гарри поднёс её к глазам. В темноте. Под Мантией.</p><p>Магловская. Не двигающаяся. Чёрно-белая. Мужчина — круглолицый, курносый, улыбающийся, в рубашке с закатанными рукавами, — стоит в саду. Рядом с грядкой. С лопатой. И держит на руках маленького мальчика. Лет четырёх. Круглого. Курносого. С лейкой в руках.</p><p>Оба смеются.</p><p>Гарри смотрел на фотографию.</p><p>Потом положил её обратно. На то же место. Лицом вверх. Как лежала.</p><p>Он искал дальше. Медленно. Аккуратно. Под мантиями. Под учебниками. На дне.</p><p>Чёрной тетради не было.</p><p>Ничего не было. Ни тетради. Ни холода. Ни сквозняка.</p><p>[Сундук П. Петтигрю: проверен.]</p><p>[Дневник: не обнаружен.]</p><p>[Аномалий: нет.]</p><p>Гарри сидел на коленях у открытого сундука. В темноте.</p><p>И чувствовал — облегчение.</p><p>Огромное. Тёплое. Захлёстывающее. Как будто с плеч сняли рюкзак. Как будто кто-то вытащил занозу, которая сидела в груди с самого вечера.</p><p>Нет. Не Питер.</p><p>Не Питер.</p><p>Тапочки — совпадение. Половина школы. Вода была везде. Питер вышел в туалет. Наступил в лужу. Вернулся. Лёг. Уснул.</p><p>«Хозяин в тапочках». — Половина школы.</p><p>Он закрыл крышку. Медленно. Тихо. Повернул нож в замке. Щёлк.</p><p>Встал.</p><p>Посмотрел на полог Питера. Тёмно-красный, бархатный.</p><p>За пологом посвистывал Питер. Ровно. Мирно.</p><p>[Время: 04:21.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Сундук пуст. Да.]</p><p>[Но ты не смотрел под подушкой.]</p><p>Гарри застыл.</p><p>Под подушкой.</p><p>[И — в сумке. Он носит сумку с собой.]</p><p>[И — где угодно ещё. В замке тысяча мест.]</p><p>[Сундук — это только сундук.]</p><p>Гарри стоял у полога.</p><p>Он поднял руку. Медленно. К пологу.</p><p>Если отодвинуть — тихо, на дюйм — и сунуть руку под подушку…</p><p>Питер проснётся. Может проснуться. Питер спит чутко — Гарри знал, весь прошлый год Питер просыпался от каждого шороха, от каждого скрипа, от каждой совы за окном. «Мама говорит — у меня сон, как у мыши».</p><p>Если Питер проснётся и увидит руку под своей подушкой. В темноте. В четыре утра.</p><p>Руку Деда.</p><p>[…]</p><p>Гарри опустил руку.</p><p>«Сундук пуст, — подумал он. — Этого достаточно. Это не Питер. Если бы это был Питер — он держал бы тетрадь в сундуке. Под замком. Там надёжнее. Никто не держит тайное под подушкой. Это глупо. Подушку может перевернуть кто угодно. Домовые эльфы меняют бельё каждую неделю».</p><p>[Да.]</p><p>[Это логично.]</p><p>[…]</p><p>[Это очень логично, Гарри.]</p><p>Он пошёл к своей кровати. Под Мантией. Лёг. Не раздеваясь.</p><p>И уснул. Сразу. Как убитый. С облегчением, тёплым, как одеяло.</p><p>Под подушкой у Питера — в трёх футах от него — лежала чёрная тетрадь.</p><p>Закрытая. Холодная. Спящая.</p><p>Мёртвая. Как пластмассовый мячик для гольфа.</p><p>И — совсем чуть-чуть, едва-едва, так, что не почувствовала даже Система, — тёплая.</p><p>Она чувствовала его. Всю ночь. С того момента, как он вошёл в спальню.</p><p>Она чувствовала то, что в нём. Своё. Родное. Запертое.</p><p>И ей было очень интересно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Слух пошёл через три дня.</p><p>Гарри не знал, откуда. Он узнал потом — от Тейлора, — что начал Розье. Не громко. Не в открытую. Розье никогда ничего не делал в открытую. Он просто сказал за ужином — в слизеринской гостиной, у камина, четверокурсникам, — что-то вроде: «Забавно, да? Кто у нас в школе потомок древнего рода, о котором никто ничего не знает? Кто знает про Тайную комнату больше, чем профессора? Кто в прошлом году бродил по замку по ночам и попадал в больничное крыло?» И засмеялся. И больше ничего не сказал.</p><p>Этого было достаточно.</p><p>Через три дня об этом говорил весь Слизерин. Через пять — весь замок.</p><p>«Певерелл».</p><p>«Певерелл — это древний род. Я читал. В "Истории древних родов". Певереллы — это те, из сказки. Три брата. Средний — Кадм — женился на ком-то… и его дочь вышла за Мракса».</p><p>«Мраксы — это потомки Слизерина. Последние. Все знают».</p><p>«Значит, Певерелл — родственник Слизерина?»</p><p>«Значит, Певерелл — наследник?»</p><p>«Он же сирота. Без памяти. Его нашли на кладбище. Откуда мы знаем, кто он?»</p><p>«Он знал про Голод. Весной. Раньше всех».</p><p>«Он знал про иву».</p><p>«Он ходит по ночам. Я видел. Под мантией. Она светится».</p><p>«Он был на втором этаже в Хэллоуин. Рядом с туалетом. Я видел. Он стоял в воде».</p><p>«Все стояли в воде».</p><p>«Он стоял по-другому».</p><p>Гарри слышал. В коридорах. На лестницах. В очереди в Большой зал. Шёпот — за спиной, на полтона ниже, чем нормальный голос, — и взгляды. Долгие. Тяжёлые. Испуганные. Когда он входил в класс — разговоры стихали. Когда он садился за стол — соседи отодвигались. На дюйм. На два.</p><p>Пуффендуйская первокурсница — Люси Хорн, сестра Белинды, — увидела его в коридоре третьего этажа, одного, и развернулась, и побежала. Назад. Бегом. Уронив сумку.</p><p>Гарри поднял сумку. Догнал. Протянул.</p><p>Люси смотрела на него — белая, с огромными глазами, — и не брала.</p><p>— Ты уронила, — сказал Гарри.</p><p>Люси выхватила сумку. И убежала.</p><p>[Слух: «Певерелл — наследник Слизерина».]</p><p>[Распространение: Слизерин (90%), Когтевран (60%), Пуффендуй (55%), Гриффиндор (30%).]</p><p>[Источник: Э. Розье (вероятность — 88%).]</p><p>[Комментарий: «змеиный язык», Гарри.]</p><p>[Не тот, который в тебе. Другой. Тот, которым говорят люди.]</p><p>[Он опаснее.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Джеймс подрался в пятницу.</p><p>С пуффендуйцем-четверокурсником, который сказал в очереди на обед — громко, чтобы слышали, — что «Певереллу надо проверить кровь, всем этим ничейным сиротам с кладбища, мало ли кто они на самом деле». Джеймс не стал тратить заклинание. Он просто подошёл и ударил. Кулаком. В нос. Как маглы.</p><p>Пуффендуйцу пришлось идти в больничное крыло. Джеймсу — к Макгонагалл. Минус двадцать баллов. Неделя отработок.</p><p>— Он сказал «проверить кровь», — сказал Джеймс вечером в гостиной. С разбитыми костяшками. С подбитым глазом — пуффендуец успел ответить. — Про тебя. «Проверить кровь». — Пауза. — Как они. В масках. Как те.</p><p>— Джеймс…</p><p>— Не надо, Дед. — Джеймс смотрел в огонь. — Я бы ещё раз. — Пауза. — Я бы сто раз.</p><p>Сириус сидел рядом. Молча. С тяжёлым, мрачным, совершенно взрослым лицом.</p><p>— Это Розье, — сказал он. Тихо. — Это он. Я знаю. Это его голос. Его слова. — Пауза. — Он так делал на Рождество. У нас дома. Когда мне было восемь. Он сказал маме, что я разбил её вазу. Я не разбивал. Но он сказал — тихо, вежливо, с улыбкой. И мама поверила. — Ещё пауза. — Он никогда не врёт громко. Он врёт тихо. И все верят.</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри.</p><p>— Что ты будешь делать?</p><p>Гарри смотрел в огонь.</p><p>— Ничего, — сказал он.</p><p>— Ничего?! — Сириус вскочил. — Дед! Весь замок думает, что ты — наследник Слизерина! Что ты каменишь маглорождённых! Первокурсники от тебя бегают! Джеймсу нос разбили!</p><p>— Мне разбили глаз, — поправил Джеймс. — Нос разбил я.</p><p>— Неважно! — Сириус смотрел на Гарри. — Ты должен что-то сделать! Сказать! Доказать!</p><p>— Как? — спросил Гарри.</p><p>Сириус открыл рот. Закрыл.</p><p>— Как доказать, что ты не наследник? — Гарри смотрел на него. Спокойно. — Если я скажу «я не наследник» — они скажут: «Конечно, он так говорит. Наследник так и сказал бы». — Пауза. — Если я промолчу — они скажут: «Он молчит. Ему нечего сказать». — Ещё пауза. — Если я пойду к Розье — они скажут: «Он угрожает. Он запугивает».</p><p>Сириус молчал.</p><p>— Слух нельзя победить словами, — сказал Гарри. — Слух можно только пережить. — Пауза. — Или найти того, кто на самом деле.</p><p>— И кто на самом деле? — спросил Римус. Тихо. Из кресла у окна.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>Римус сидел в кресле. Бледный. С книгой на коленях. С «Алёнкой» на подлокотнике — всё ещё не распечатанной, Гарри видел. Он смотрел на Гарри. Серыми, спокойными, усталыми глазами.</p><p>— Не знаю, — сказал Гарри.</p><p>Римус смотрел на него ещё секунду. Потом опустил глаза в книгу.</p><p>— Ты знаешь, — сказал он. Тихо. Не поднимая головы. — Ты всегда знаешь. — Пауза. — Ты просто не хочешь говорить.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Питер сидел на диване. Рядом с Джеймсом. С коробкой шоколадных лягушек на коленях. Ел. Медленно. Глядя в огонь.</p><p>Он поднял глаза. Посмотрел на Гарри.</p><p>Улыбнулся.</p><p>— Дед — не наследник, — сказал он. Громко. Всем. — Это глупость. Дед хлопал Регулусу. Дед спас маглов в Косом переулке. Наследник бы так не сделал. — Пауза. — Все, кто так говорит, — дураки.</p><p>Джеймс засмеялся. Сириус хмыкнул. Даже Римус чуть-чуть улыбнулся в книгу.</p><p>Гарри смотрел на Питера.</p><p>На его круглое лицо. На его улыбку. На его руки — пухлые, с обкусанными ногтями, — держащие коробку с шоколадными лягушками.</p><p>— Спасибо, Питер, — сказал он.</p><p>— Не за что, — сказал Питер. — Это правда.</p><p>Он снова уткнулся в коробку. Достал лягушку. Развернул. Лягушка выпрыгнула. Он поймал её — ловко, быстро, одним движением кисти, не локтя, — и откусил голову.</p><p>Посмотрел на карточку.</p><p>— Мерлин, — сказал он. — Опять. — Пауза. — Пятьдесят пятый.</p><p>И засмеялся.</p><p>Громче, чем нужно. Чуть позже, чем остальные.</p><p>[Питер Петтигрю. Эмоциональное состояние: ███.]</p><p>[Узел «Хвост»: данные — за стеклом.]</p><p>[Комментарий: он защитил тебя, Гарри. Сейчас. При всех.]</p><p>[Это хорошо.]</p><p>[…]</p><p>[Я очень хочу, чтобы это было хорошо.]</p></section><section><title><p>Глава 14. Зеркальные глаза</p></title><p>Слагхорн читал Дирку Крессвеллу «Пророк».</p><p>Каждый вечер. В семь часов. Гарри узнал об этом случайно — зашёл в больничное крыло в первую неделю ноября, вечером, чтобы посмотреть на Толстого Проповедника, — и остановился в дверях.</p><p>Дирк лежал на кровати у окна. Каменный. Неподвижный. С поднятой рукой — её так и не смогли опустить, она застыла, заслоняя лицо от чего-то, — и Помфри подложила под локоть подушку, чтобы рука не висела в воздухе. С открытыми глазами. Остекленевшими. Смотрящими в потолок.</p><p>Над соседней кроватью, в шести дюймах над матрасом, висел Толстый Проповедник. Тёмный. Как сажа.</p><p>А между ними, на табурете — слишком маленьком для него, табурет скрипел под каждым движением, — сидел Слагхорн. В бархатном жилете цвета бордо. С газетой на коленях. С очками на кончике носа. И читал вслух.</p><p>— «…Отдел по связям с гоблинами сообщает, что переговоры по поводу пересмотра процентных ставок на хранилища старой ковки, — Слагхорн поправил очки, — вступили в решающую стадию. Глава делегации Гринготтса, почтенный Рагнок, заявил, что гоблины "не намерены более мириться с тем, что волшебники считают золото старой ковки своим, а не своих мастеров"…» — Он остановился. Посмотрел на каменного мальчика. — Ты бы сказал, что Рагнок прав, Дирк. Ты бы сказал — гоблины не жадные, они просто считают по-другому. Ты мне это говорил в сентябре. — Пауза. — Я тогда посмеялся. — Ещё пауза. — Я был неправ. Ты мне это тоже говорил.</p><p>Он перевернул страницу. Зашуршал газетой.</p><p>— «…Нарушения общественного порядка в Косом переулке: суд над Т. Роули назначен на двадцатое ноября…»</p><p>Гарри отступил от двери. Тихо. Пока Слагхорн не заметил.</p><p>[Гораций Слагхорн. Посещения больничного крыла: 7 из 7 вечеров (с 01.11).]</p><p>[Комментарий: он читает ему про гоблинов, Гарри.]</p><p>[Каждый вечер. Потому что Дирку было интересно про гоблинов.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он пошёл к Северусу.</p><p>Не в подземелья — в подземелья гриффиндорцу нельзя было без приглашения, а Северус никогда не приглашал. В кладовую. В маленькую, тесную, пахнущую сушёными травами и чем-то кислым кладовую за кабинетом зельеварения, куда Слагхорн с октября пускал Северуса «работать», — «мальчику нужно место, Филиус, где никто не мешает, а у меня там всё равно только старые корни и пауки». Северус сидел там почти каждый вечер. Один. Со свечой. С котлом размером с супницу. С тетрадью Флимонта — Флимонт подарил ему рабочую тетрадь в августе, «пиши на полях, сколько хочешь, мистер Снейп, у меня ещё семь таких».</p><p>Гарри постучал.</p><p>Пауза.</p><p>— Кто? — Голос из-за двери. Сухой. Раздражённый.</p><p>— Певерелл.</p><p>Пауза. Длиннее.</p><p>Дверь открылась. На дюйм. В щели — чёрный глаз. Подозрительный.</p><p>— Что тебе?</p><p>— Мне нужна помощь, — сказал Гарри. — С зельем. Нет. Не с зельем. — Пауза. — С заклинанием.</p><p>Глаз в щели моргнул.</p><p>— С каким?</p><p>— Которого нет, — сказал Гарри.</p><p>Дверь открылась шире.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кладовая была крошечной. Шесть шагов в длину, четыре в ширину. Полки — от пола до потолка, — заставленные банками. Корни. Сушёные жуки. Глаза чего-то. Порошки — серые, зелёные, бурые. Пучки трав, свисающие с балок. В углу — маленький стол, на столе — котёл, под котлом — синее пламя, без дров, прямо из воздуха. Рядом — свеча. Тетрадь. Перо. Весы — медные, маленькие, те самые, что подарил Флимонт.</p><p>И — на краю стола, прислонённая к банке с сушёными слизнями, — шоколадная лягушка. Помятая. В смятой обёртке. Нераспечатанная.</p><p>Гарри посмотрел на неё. Северус увидел, куда он смотрит. Не сказал ничего. Только чуть-чуть отодвинул лягушку. За банку.</p><p>— Говори, — сказал он.</p><p>Гарри сел на перевёрнутый ящик. Северус — на табурет у стола.</p><p>— Тварь, которая окаменила Крессвелла, — сказал Гарри. — Ольшанская сказала — змей. Большой. Старый. — Пауза. — Я думаю, это василиск.</p><p>Северус застыл.</p><p>— Василиск, — повторил он. Медленно.</p><p>— Ты читал.</p><p>— Я читал. — Северус смотрел на него. — «Чудовищные звери и их обитатели». Глава двенадцатая. «Царь змей». Выводится из куриного яйца, высиженного жабой. Живёт до тысячи лет. Достигает пятидесяти футов. — Пауза. — Убивает взглядом. Прямым. Мгновенно.</p><p>— Прямым, — сказал Гарри. — А непрямым?</p><p>Северус молчал секунду. Потом его глаза — Гарри видел — сузились. Медленно. Как сужаются у кошки, когда она замечает мышь.</p><p>— Крессвелл не умер, — сказал он. Тихо. — Он окаменел. — Пауза. — Значит, он смотрел не прямо. — Ещё пауза. — Через что?</p><p>— Через привидение, — сказал Гарри. — Толстый Проповедник висел перед ним. Между ним и… этим. Дирк смотрел сквозь него.</p><p>— Сквозь привидение, — повторил Северус. — Привидение — полупрозрачное. Взгляд проходит через него — ослабленным. — Он замолчал. Потом вдруг быстро, резко повернулся к столу. Схватил перо. Открыл тетрадь. Начал писать. На полях. Мелко. Быстро. — Ослабленным. Не прямым. Через среду. Через преломление. — Он писал, не поднимая головы. — Это как свет. Как солнце. Прямо смотреть — ослепнешь. Через закопчённое стекло — можно. Через воду — можно. Через отражение…</p><p>Он остановился.</p><p>Поднял голову. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Через отражение, — сказал он.</p><p>— Через отражение, — согласился Гарри.</p><p>— Если смотреть на него через зеркало, — сказал Северус медленно, — то взгляд… взгляд дойдёт. Но не прямо. Отражённым. Повернувшимся. — Пауза. — Он не убьёт. Он…</p><p>— Окаменит, — сказал Гарри.</p><p>Северус смотрел на него.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Читал, — сказал он. — Где-то.</p><p>[Навык «Ложь»: 39 → 39. (Ты не солгал. Ты читал. В девяносто третьем. Листок, вырванный Гермионой из библиотечной книги. Зажатый в её каменной руке.)]</p><p>Северус смотрел на него ещё секунду. Потом — отвернулся. К тетради.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Читал. — Пауза. — Но нельзя носить зеркало перед глазами. Всё время. По коридорам. Это глупо. Никто не будет. — Ещё пауза. — И его не видно — этого змея. Он ползает по… — Он поднял голову. — Где он ползает?</p><p>— По трубам, — сказал Гарри.</p><p>Северус замолчал.</p><p>Потом очень медленно повернулся к стене. К каменной стене кладовой, за которой — Гарри знал, и Северус, кажется, вдруг тоже понял — шли трубы. Старые, медные, обмотанные паклей. Из кабинета зельеварения — в канализацию. Вниз. Глубоко.</p><p>— По трубам, — повторил он. Шёпотом.</p><p>— Он может выйти где угодно, — сказал Гарри. — Из любого туалета. Любой раковины. Любой трубы. — Пауза. — В любой момент. Никто не будет знать заранее. — Ещё пауза. — Никто не успеет достать зеркало.</p><p>Северус смотрел на стену.</p><p>— Значит, зеркало должно быть всегда, — сказал он. Тихо. — Не в руках. Не в кармане. — Пауза. — На глазах.</p><p>— Да.</p><p>— На глазах, — повторил Северус. — Плёнка. Тонкая. Как… как вода на стекле. Как лёд на луже. — Он снова схватил перо. Начал писать. Быстро. Яростно. — Отражающая. С одной стороны. Изнутри — прозрачная. Чтобы видеть. Снаружи — зеркальная. Чтобы взгляд… чтобы взгляд того, кто смотрит на тебя, — отражался. Поворачивался. Ослаблялся. — Пауза. — Как у мухи. У мухи тысяча глаз, и каждый — как зеркало.</p><p>Он писал. Гарри смотрел, как он пишет. Как перо летает по полям — между записями Флимонта о температуре, о пропорциях, о «НЕ ЗАБЫТЬ: Фими — пирог с почками!!!».</p><p>— Латынь, — сказал Северус. Не поднимая головы. — «Зеркало» — speculum. «Глаз» — oculus. — Пауза. — Speculum oculorum. Зеркало глаз. — Ещё пауза. — Слишком длинно. Никто не скажет быстро. Если змей уже в коридоре.</p><p>— Спекулум, — сказал Гарри. — Одно слово.</p><p>Северус поднял голову.</p><p>— Спекулум, — повторил он. Пробуя. — Да. — Пауза. — Жест?</p><p>— Не знаю. Ты придумаешь.</p><p>Северус смотрел на него. Долго. С тем выражением, которое Гарри видел у него в августе, в лаборатории Флимонта, когда тот сказал «вы изобрели заклинание».</p><p>— Почему ты пришёл ко мне? — спросил он. Тихо. — Не к Флитвику. Не к Ольшанской. Не к Дамблдору. — Пауза. — Ко мне.</p><p>Гарри посмотрел на шоколадную лягушку. За банкой со слизнями.</p><p>— Потому что ты придумываешь заклинания, которых нет, — сказал он. — От скуки. За две недели. — Пауза. — Флитвик будет думать три месяца. Писать статью. Отправлять в «Вестник чародейства». — Ещё пауза. — А у нас нет трёх месяцев.</p><p>Северус молчал.</p><p>Потом снова повернулся к тетради.</p><p>— Неделя, — сказал он. Не оборачиваясь. — Дай мне неделю.</p><p>[Квест «Змеиный язык»: подзадача «Защита».]</p><p>[Северус Снейп: работает над заклинанием «Спекулум» (авт.).]</p><p>[Комментарий: в исходной линии такого заклинания нет. Никогда не было. В девяносто втором году Гермиона носила зеркальце в руке. И ей повезло.]</p><p>[Здесь — будет заклинание.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он сделал за пять дней.</p><p>Гарри узнал об этом в понедельник, тринадцатого. Утром. На завтраке. Северус прошёл мимо гриффиндорского стола — быстро, не глядя ни на кого, — и, проходя мимо Гарри, уронил ему на колени свёрнутый пергамент.</p><p>Гарри развернул под столом.</p><p>«Сегодня. 9 вечера. Кладовая. Приведи её. — С.»</p><p>«Её».</p><p>Гарри поднял голову. Посмотрел через стол. На Лили.</p><p>Лили сидела напротив. Рядом с Мэри. Ела овсянку. Читала что-то — учебник, раскрытый на коленях. Мэри рядом с ней не ела. Смотрела в тарелку. С тёмными кругами под глазами.</p><p>Гарри подумал.</p><p>Потом перевёл взгляд дальше. Вдоль стола. На Ольшанскую — нет, Ольшанская за учительским столом, пила чай из стакана. «Её» — это могла быть Ольшанская. Северус уважал её. Северус слушал её. Северус краснел, когда она говорила «хорошо работаете».</p><p>Но Северус не написал бы «приведи её» про преподавателя. Он написал бы «спроси, может ли профессор».</p><p>— Лили, — сказал Гарри.</p><p>Лили подняла голову.</p><p>— Сегодня в девять, — сказал Гарри. — Северус просит прийти. Кладовая за кабинетом зелий. — Пауза. — Он сделал кое-что.</p><p>Лили посмотрела на него. Потом — через весь зал — на слизеринский стол. На Северуса, сидящего в дальнем конце, в одиночестве, над тарелкой.</p><p>— Что сделал? — спросила она.</p><p>— Увидишь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В кладовой было тесно втроём.</p><p>Северус стоял у стола. Лили — у двери. Гарри — у полки с корнями. Свеча горела. Синее пламя под котлом погасло — котёл был пуст и чист.</p><p>— Мне нужен кто-то, — сказал Северус. Не глядя на Лили. — Кто никогда не видел этого заклинания. Кто не знает, что я сделал. — Пауза. — Чтобы проверить. Работает ли. Без подсказки.</p><p>— Почему я? — спросила Лили.</p><p>Северус помолчал.</p><p>— Потому что ты — маглорождённая, — сказал он. Тихо. Очень тихо. — Ты — враг наследника. Ты — следующая. — Пауза. — Если это заклинание для кого-то, то для тебя.</p><p>Лили смотрела на него.</p><p>Её лицо было неподвижным. Потом — медленно — дрогнуло.</p><p>— Сев, — сказала она.</p><p>— Встань туда, — перебил Северус. Резко. Отвернувшись. — К стене. Лицом ко мне.</p><p>Лили встала. К стене. Лицом к нему.</p><p>Северус поднял палочку.</p><p>Это было короткое движение. Не взмах — касание. Как будто он трогал воздух кончиком палочки. Два коротких касания — у левого глаза Лили, у правого. В дюйме от лица. Не касаясь кожи. И слово. Тихое. Одно.</p><p>— Спекулум.</p><p>Ничего не произошло.</p><p>Так показалось сначала. Лили стояла у стены. Моргнула. Ещё раз. Посмотрела на Северуса. Её глаза — огромные, зелёные — были такими же, как всегда.</p><p>А потом свеча на столе качнулась. От сквозняка. И свет упал Лили на лицо.</p><p>И её глаза — блеснули.</p><p>Серебром.</p><p>Как блестит вода в колодце, если посмотреть сверху. Как блестит лёд на луже в солнечное утро. Как блестит зеркало, если повернуть его к свету. Тонкая, едва заметная, серебристая плёнка — поверх зелёного. Поверх радужки. Поверх зрачка. Гарри смотрел на неё — и видел в глазах Лили себя. Маленького. Отражённого. Искажённого, как в кривом зеркале. Как в боку самовара.</p><p>— Что? — сказала Лили. — Что? Что вы смотрите?</p><p>— Ты видишь? — спросил Северус. Голос у него был хриплым. — Меня. Свечу. Стену. Видишь нормально?</p><p>— Нормально, — сказала Лили. — А что?</p><p>Северус молча взял со стола маленькое круглое зеркальце — дешёвое, магловское, в пластмассовой оправе — и протянул ей.</p><p>Лили посмотрела в зеркальце.</p><p>Застыла.</p><p>Её глаза в зеркальце были серебряными. Как у статуи. Как у ангела на старом надгробии. Она смотрела на себя — и видела в своих глазах крошечное отражение зеркальца, а в нём — свои глаза, а в них — снова зеркальце. Бесконечный коридор. Серебряный.</p><p>— Сев, — прошептала она. — Сев. Что это?</p><p>— Спекулум, — сказал Северус. — Зеркало глаз. — Пауза. — Изнутри — прозрачное. Ты видишь всё. Снаружи — отражающее. Кто смотрит тебе в глаза — видит себя. — Ещё пауза. — Если он посмотрит тебе в глаза — он увидит себя. Его взгляд вернётся к нему. Повернувшимся. Ослабленным. — Он помолчал. — Ты не умрёшь. Ты… может быть, окаменеешь. Если он посмотрит долго. Но не умрёшь.</p><p>Лили опустила зеркальце.</p><p>Посмотрела на Северуса. Серебряными глазами.</p><p>— Ты сделал это, — сказала она. — Для меня.</p><p>Северус не ответил. Он смотрел в сторону. На полку с корнями. На банку с сушёными слизнями, за которой пряталась шоколадная лягушка.</p><p>— Для всех, — сказал он наконец. Хрипло. — Для всех маглорождённых. Для… для всех.</p><p>— Для меня, — сказала Лили.</p><p>Северус молчал.</p><p>Лили подошла к нему. Через всю кладовую — три шага. Остановилась. Посмотрела на него снизу вверх — она была на дюйм ниже. Серебряными, отражающими, невозможными глазами.</p><p>И Северус — Гарри видел — посмотрел ей в глаза.</p><p>И увидел себя.</p><p>Маленького. Тощего. Бледного. С чёрными волосами, падающими на лицо. Отражённого в зелёном, покрытом серебром. Дважды. В каждом глазу.</p><p>Он смотрел на себя в её глазах — долго. Очень долго.</p><p>Потом отвернулся.</p><p>— Час, — сказал он. В стену. — Держится час. Потом надо обновлять. — Пауза. — Цена — одна единица. Может, меньше. Любой второкурсник сможет. — Ещё пауза. — Жест — два касания. Левый глаз, правый. Не дотрагиваться. Дюйм. — Он помолчал. — Я записал. В тетради. Всё.</p><p>— Ты научишь меня? — спросила Лили.</p><p>— Ты уже видела.</p><p>— Научи.</p><p>Северус посмотрел на неё. На серебряные глаза.</p><p>— Научу, — сказал он.</p><p>[Гримуар: обновлён.]</p><p>[«Спекулум (С. Снейп)». Память — новое. Доступно — 30. Цена — 1/час.]</p><p>[Примечание: авторское. Создано 08–12.11.1972. Первое применение — 13.11.1972.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он сделал это за пять дней. Для неё. Он врёт, что для всех.]</p><p>[…]</p><p>[Но это правда — для всех. Тоже.]</p><p>[Он сделал то, что спасёт много жизней. Потому что хотел спасти одну.]</p><p>[Мне кажется, так делаются все хорошие вещи.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри отнёс тетрадь Ольшанской во вторник. В семь вечера. Вместе с уроком русского.</p><p>Она прочитала. Стоя. У самовара. С гранёным стаканом в левой руке и с тетрадью Флимонта — раскрытой на полях, исписанных острым, мелким, наклонённым влево почерком, — в правой. Медленно. Страницу за страницей. Не отрываясь.</p><p>Чай в стакане остыл. Она не заметила.</p><p>Потом закрыла тетрадь. Посмотрела на Гарри.</p><p>— Кто? — спросила она.</p><p>— Северус Снейп. Слизерин. Второй курс.</p><p>— Тот, у которого асфодель на руках.</p><p>— Тот.</p><p>Ольшанская помолчала.</p><p>— Покажите, — сказала она.</p><p>Гарри показал. На себе. Два касания — левый глаз, правый. Дюйм. «Спекулум».</p><p>Мир не изменился. Совсем. Он видел всё — самовар, петуха, стол, Ольшанскую. Только по краям поля зрения, на самой периферии, — тонкое серебристое мерцание. Как иней на краях окна.</p><p>Ольшанская подошла. Посмотрела ему в глаза. Близко. Очень близко.</p><p>Он видел её глаза — серо-зелёные. А она — он понял по тому, как дрогнули её зрачки, — видела себя. В его глазах. Дважды.</p><p>Она смотрела долго.</p><p>Потом отступила.</p><p>— Хорошо, — сказала она. По-русски. Потом — по-английски. — Хорошо. — Пауза. — Я видела такое один раз. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом. В Архангельске. — Ещё пауза. — У старухи-ведуньи. Она сделала это себе — сама, без палочки, наговором на колодезную воду. — Она помолчала. — Она жила одна на болоте. Сорок лет. Рядом с гнездом. Ей было нужно.</p><p>— С гнездом чего?</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— Того, о чём вы думаете, мистер Певерелл, — сказала она. — Того, что ползает по трубам.</p><p>Тишина.</p><p>Пётр Петрович на подоконнике переступил с лапы на лапу.</p><p>— Вы знаете, — сказал Гарри.</p><p>— Я знала с первого дня, — сказала Ольшанская. — С воды на полу. — Пауза. — Вода помнит. Я вам говорила. — Ещё пауза. — Василиск. Старый. Очень старый. Шестьсот — семьсот лет. Может быть, больше. — Она отпила холодный чай. Поморщилась. — Я сказала Альбусу в ту же ночь. Он знал. — Пауза. — Он знал раньше меня. — Ещё пауза. — Он не сказал мне, откуда.</p><p>Она посмотрела на Гарри.</p><p>Он молчал.</p><p>— Вот, — сказала она. — И вы не скажете.</p><p>Она поставила стакан. Взяла тетрадь Флимонта. Протянула ему.</p><p>— Верните мистеру Снейпу, — сказала она. — И скажите ему: в четверг. На уроке. При всех. Он будет учить. Не я. Он. — Пауза. — Весь курс. Гриффиндор и Слизерин. Потом — я попрошу Флитвика, Макгонагалл, Спраут. Все курсы. Каждого. — Ещё пауза. — Маглорождённых — первыми.</p><p>— Он откажется, — сказал Гарри. — Он не любит, когда на него смотрят.</p><p>— Он не откажется, — сказала Ольшанская. — Скажите ему: «Профессор сказала — если он откажется, она скажет всем, чьё это заклинание. И всем будет интересно, почему автор не хочет учить». — Пауза. — Он слизеринец. Он поймёт.</p><p>Гарри засмеялся.</p><p>— Это шантаж, профессор.</p><p>— Это педагогика, мистер Певерелл, — сказала Ольшанская. И в уголках её глаз собрались морщинки.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В четверг Северус учил.</p><p>Он стоял в центре мелового круга. Бледный. Прямой. В новой мантии. С палочкой в руке. С лицом каменным, как у Вальбурги на платформе.</p><p>Вокруг стояли двадцать человек. Гриффиндор. Слизерин. Джеймс. Сириус. Римус. Питер. Лили. Мэри. Мальсибер. Эйвери. Все.</p><p>Ольшанская сидела у самовара. С чаем. И молчала.</p><p>— Спекулум, — сказал Северус. Голос был ровным. Сухим. Как будто он читал рецепт. — Защита от взгляда. Любого. Василиска — тоже. — Пауза. — Два касания. Левый глаз. Правый. Дюйм от кожи. Не дотрагиваться. — Ещё пауза. — Слово — одно. «Спекулум». Ударение на первый слог.</p><p>Он показал. На себе.</p><p>Его глаза — чёрные, как чернила — стали серебряными.</p><p>Кто-то ахнул. Мэри Макдональд.</p><p>— Держится час, — сказал Северус. — Потом — заново. — Пауза. — Вопросы?</p><p>Тишина.</p><p>Потом — рука. Одна.</p><p>Мальсибер.</p><p>— Это твоё? — спросил он. Грубо. С вызовом. — Ты это сам придумал, Снейп? Или где-то украл?</p><p>Северус посмотрел на него. Серебряными глазами.</p><p>И Мальсибер — Гарри видел — увидел себя. В этих глазах. Широкого. С короткой шеей. С маленькими злыми глазками. Отражённого. Дважды.</p><p>Он отвёл взгляд.</p><p>— Моё, — сказал Северус.</p><p>— Зачем? — Мальсибер не унимался. — Зачем ты это придумал? Для грязно… — Он запнулся. Посмотрел на Ольшанскую у самовара. Ольшанская смотрела на него. Спокойно. Поверх стакана. — Для маглорождённых?</p><p>Северус молчал секунду.</p><p>— Затем, что тварь в трубах не спрашивает, какая у тебя кровь, Мальсибер, — сказал он. Тихо. — Она смотрит. — Пауза. — Ты уверен, что она отличит тебя от маглорождённого? В темноте? В коридоре? Из-за угла? — Ещё пауза. — Ты уверен, что она умеет читать твою родословную?</p><p>Тишина.</p><p>Мальсибер открыл рот. Закрыл.</p><p>— Двадцать баллов Слизерину, — сказала Ольшанская. От самовара. Не вставая. — За ответ.</p><p>Слизеринцы посмотрели на неё. Потом — друг на друга. Потом — на Северуса.</p><p>И Эйвери — тощий, бледный, с жидкими волосами, вечная тень Мальсибера — медленно, неуверенно поднял палочку. К своему лицу. Два касания.</p><p>— Спекулум, — сказал он.</p><p>Его глаза блеснули серебром.</p><p>[Квест «Змеиный язык»: «Защита» — распространение.]</p><p>[Спекулум: изучен — 20/20 (2-й курс Гр./Слиз.).]</p><p>[Комментарий: Гарри. Эйвери. Первым из слизеринцев.]</p><p>[Эйвери, который в исходной линии в семьдесят девятом году…]</p><p>[Неважно. Не сейчас.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через неделю Спекулум знала вся школа.</p><p>Флитвик объявил его на всех курсах чар — с восторгом, подпрыгивая на стопке книг, называя «самым элегантным защитным решением, которое я видел у студента за сорок лет». Макгонагалл — на трансфигурации, сухо, по-деловому, добавив, что «каждый, кто будет замечен в коридорах без Спекулума после первого декабря, будет отправлен на отработку к мистеру Принглу». Спраут — в теплицах, между мандрагорами. Даже Биннс — на истории магии, монотонно, не поднимая глаз от конспекта: «И, к слову, господа, рекомендую вам заклинание мистера Снейпа. Оно может пригодиться. В тысяча двести сорок третьем году, во время осады Тинтагеля…» — и дальше про осаду, двадцать минут.</p><p>Лили учила маглорождённых.</p><p>Каждый вечер. В пустом классе на четвёртом этаже. Она собирала их — первокурсников, второкурсников, всех, — и показывала. Два касания. Дюйм. «Спекулум». Снова и снова. Терпеливо. Пока не получалось у каждого.</p><p>Северус приходил на третий вечер. Встал в углу. Скрестив руки. Смотрел.</p><p>Не помогал. Не говорил ни слова.</p><p>Но когда маленькая когтевранка — первокурсница, маглорождённая, с косичками — третий раз подряд коснулась палочкой своего глаза вместо воздуха перед ним, и заплакала от боли, Северус молча подошёл, взял её руку, поставил палочку правильно — в дюйме, — и отошёл обратно в угол.</p><p>У неё получилось.</p><p>Лили посмотрела на него через весь класс.</p><p>Северус смотрел в окно.</p><p>[Узел «Под деревом у озера» (1976): вес — снижен.]</p><p>[Причина: Л. Эванс и С. Снейп — совместная работа (защита маглорождённых).]</p><p>[Комментарий: в исходной линии в семьдесят шестом году он назвал её «грязнокровкой». При всех.]</p><p>[Здесь — он учит грязнокровок. Каждый вечер. Из угла.]</p><p>[Мне кажется, это слово будет ему очень трудно сказать.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская рассказывала про василисков в пятницу.</p><p>Двадцать четвёртого ноября. Весь урок. Без практики. Стоя у доски, с мелом в руке, со стаканом на столике.</p><p>Она нарисовала его на доске. Мелом. Крупно. Так, что рисунок занял всю доску — от края до края. Змея. Огромная. Свёрнутая кольцами. С тяжёлой, плоской, клиновидной головой. С гребнем — алым, она закрасила его красным мелом. С клыками — длинными, загнутыми. И с глазами. Жёлтыми. Она закрасила их жёлтым мелом — плотно, ярко, несколько раз проводя по одному месту, — так, что они почти светились на чёрной доске.</p><p>Все смотрели на эти глаза.</p><p>— Не смотрите, — сказала Ольшанская. — Это мел. Но всё равно — не смотрите. Привыкайте не смотреть.</p><p>Все отвели глаза.</p><p>— Василиск, — сказала она. — Царь змей. По-гречески — «маленький царь». — Пауза. — У нас его тоже называют «василиск». Но в старых книгах — по-другому. «Змей-взглядник». «Глазастый». «Тот, кто смотрит». — Ещё пауза. — Старухи на Севере говорили просто — «он». Без имени. «Он пришёл». «Он смотрел». «Его видели у колодца». — Она помолчала. — Имя — это зов. Не зовите.</p><p>Она рассказывала. Час.</p><p>Как он рождается — из куриного яйца, которое высиживает жаба. Как растёт — медленно, сотни лет. Как живёт — в темноте, в глубине, под землёй, в старых колодцах и подвалах. Как убивает — взглядом, прямым; как каменит — взглядом непрямым. Как пахнет — сырой землёй и старой медью. Как ползает — бесшумно, но если прислушаться, слышно шорох чешуи по камню, сухой, тяжёлый, как будто тянут мешок с песком.</p><p>Гарри сидел на скамье у стены. Слушал.</p><p>Он знал это. Всё. Он убил одного. Сто лет назад. Мечом. В двенадцать лет. С ядовитым клыком в руке.</p><p>Он слушал — и видел. Каменный зал. Колонны. Статуя Слизерина. Огромная голова. Жёлтые глаза — выколотые Фоуксом, кровоточащие. Клык. Боль. Холод. Красные перья. Слёзы.</p><p>— Как его убить? — спросил Сириус. С задней скамьи.</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— Хороший вопрос, мистер Блэк, — сказала она. — Неправильный. Но хороший.</p><p>— Почему неправильный?</p><p>— Потому что правильный вопрос — «как не умереть», — сказала она. — Убить его вы не сможете. Никто в этом классе не сможет. Я — может быть. Альбус — наверное. Вы — нет. — Пауза. — Его кожа держит почти все заклинания. Его яд убивает за минуту. Его взгляд — за мгновение. — Ещё пауза. — Вам не нужно его убивать. Вам нужно — выжить. И позвать того, кто сможет.</p><p>— Но если бы надо было? — не унимался Сириус. — Чисто теоретически?</p><p>Ольшанская помолчала.</p><p>Потом повернулась к окну. К подоконнику. К ивовой клетке.</p><p>Пётр Петрович сидел в клетке. Огромный. Рыжий. Огненный. Смотрел на класс одним оранжевым глазом.</p><p>— Пётр Петрович, — сказала Ольшанская. — Будь добр.</p><p>Петух открыл клюв.</p><p>И закричал.</p><p>Как в первый день. Громко. Пронзительно. Яростно. Так, что задрожали стёкла, и пучки берёзовых веток на полках закачались, и Мэри Макдональд зажала уши, и Сириус подпрыгнул на скамье.</p><p>Крик оборвался.</p><p>Ольшанская повернулась к классу.</p><p>— Петушиный крик, — сказала она. — Для василиска — смерть. — Пауза. — Не сразу. Не всегда. Молодой — может выжить. Старый — нет. — Ещё пауза. — Чем старше змей — тем страшнее ему петух. — Она помолчала. — Это в каждой книге. В каждой сказке. У нас, у вас, у греков, у арабов. Везде. — Пауза. — Петух кричит на рассвете. Петух прогоняет ночь. А василиск — это ночь. Самая старая. Самая тёмная.</p><p>Тишина.</p><p>— У Хагрида были петухи, — сказал кто-то. Тихо. Римус. — Восемь. — Пауза. — Теперь семь.</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— Да, мистер Люпин, — сказала она. — Теперь семь.</p><p>Она подошла к клетке. Открыла дверцу. Протянула руку. Пётр Петрович — огромный, яростный, огненный — вышел из клетки ей на запястье. Сел. Как сокол на перчатку сокольничего. И посмотрел на класс.</p><p>— Его зовут Пётр Петрович, — сказала Ольшанская. — Ему шесть лет. Он из Вологды. — Пауза. — Он спит в моей комнате. В клетке. У двери. — Ещё пауза. — Каждую ночь.</p><p>Она погладила петуха по спине. По огненным перьям.</p><p>— Я его очень люблю, — сказала она. Тихо. — И я его очень берегу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двадцатого ноября Торфинна Роули приговорили к трём годам Азкабана.</p><p>Гарри прочитал об этом в «Пророке» — Сириус принёс газету на завтрак и прочитал вслух, на весь стол, с выражением, как Шекспира:</p><p>— «…Визенгамот большинством голосов (тридцать один против девятнадцати) признал Т. Роули виновным в покушении на убийство с применением непростительного заклятия. Защита, представленная адвокатской конторой "Фейрфакс и сыновья", настаивала на том, что подсудимый "был под воздействием неизвестного проклятия" и "не помнит событий двадцать шестого августа". Обвинение, представленное аврором А. Грюмом, предъявило показания двадцати трёх свидетелей и результат проверки палочки…» — Сириус остановился. — Палочки? — Пауза. — Дед, ты же сжёг его палочку.</p><p>— Сжёг.</p><p>— А какую же они проверяли?</p><p>Гарри пожал плечами.</p><p>— «…палочки второго задержанного, — прочитал Сириус дальше, — некоего К. Уилкса (19), который, как выяснилось, в течение всего нападения держал щитовые чары над Т. Роули и, по его собственным словам, "видел, как тот целился в мальчика"…» — Сириус поднял голову. — Уилкс. Второй. Крысиная морда. Он раскололся.</p><p>— Раскололся, — согласился Гарри.</p><p>— «…Т. Роули приговорён к трём годам заключения в Азкабане. К. Уилкс — к одному году условно, с обязательством сотрудничества со следствием…» — Сириус опустил газету. Посмотрел на Гарри. — Сотрудничество со следствием. Грюм его перевербовал.</p><p>— Похоже на то.</p><p>— Он сдаст остальных, — сказал Джеймс. Возбуждённо. — Уилкс. Он сдаст тех двоих, что убежали. И того, в перчатке. — Пауза. — Дед. Ты понимаешь? Их посадят. Всех.</p><p>Гарри смотрел на газету.</p><p>«Тридцать один против девятнадцати». Девятнадцать членов Визенгамота проголосовали за то, что человек, пустивший Аваду в двенадцатилетнего мальчика на глазах у двадцати трёх свидетелей, — невиновен.</p><p>Девятнадцать.</p><p>[Узел «Начало войны»: сопротивление снижено на 3%.]</p><p>[Причина: первый приговор («Вальпургиевы рыцари»). Первый перевербованный (К. Уилкс).]</p><p>[Комментарий: девятнадцать против, Гарри. Ты видел.]</p><p>[Девятнадцать — это не проигрыш. Это — список.]</p><p>[Грюм его уже составил. Я уверена.]</p><p>В тот же вечер прилетела сова. Чёрная. Неприметная. Без кольца на лапе. С запиской. Неровный, тяжёлый, с сильным нажимом почерк. Как будто писали не пером, а ножом.</p><p>«Ещё два сошлись. Долохов — в Софии, ты прав. Роули — сел. Уилкс — мой. — Пауза. — Ты мне не нравишься. Продолжай. А. Г.</p><p>P.S. Сайлас передаёт: ешь».</p><p>Гарри сжёг её. В камине. Как сжигал записки Вейна.</p><p>И долго потом смотрел в огонь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У Питера пошла кровь из носа в понедельник.</p><p>На трансфигурации. Двадцать седьмого. Они превращали морских свинок в подушечки для иголок — у Гарри получилась подушечка с вышитым на ней знаком, треугольник, круг, черта, и он быстро превратил её обратно, пока Макгонагалл не заметила, — и вдруг Мэри Макдональд, сидевшая за соседней партой, вскрикнула.</p><p>Питер сидел над своей морской свинкой. Наполовину превращённой — с пушистой шёрсткой и с торчащими из неё иголками. И на свинку, на парту, на пергамент — капала кровь. Из носа. Тёмная. Густая. Частыми каплями.</p><p>Питер не замечал. Он смотрел на свинку. Пустыми глазами. Как будто его здесь не было.</p><p>— Питер! — Гарри был рядом через секунду. — Питер!</p><p>Питер моргнул. Посмотрел на него. Потом — вниз. На кровь.</p><p>— Ой, — сказал он. — Ой. Это я?</p><p>— Мистер Петтигрю. — Макгонагалл уже стояла рядом. Быстро. Решительно. Достала платок — белый, накрахмаленный, с вышитой в углу буквой «М». Прижала к его носу. — Голову вперёд. Не назад — вперёд. — Пауза. — Мистер Певерелл. В больничное крыло. Сейчас.</p><p>Гарри повёл его.</p><p>По коридору. По лестнице. Питер шёл медленно. Держа платок у носа. Платок краснел.</p><p>— Я не знаю, — сказал Питер. Глухо. Сквозь платок. — Я не знаю, что это. У меня никогда раньше… — Пауза. — Я просто устал. Очень. Последнее время.</p><p>— Ты не спишь, — сказал Гарри.</p><p>— Сплю. — Питер помолчал. — Мне снится. Много. Каждую ночь. — Ещё пауза. — Я просыпаюсь — и не помню, что снилось. Но устаю. Как будто всю ночь ходил.</p><p>Гарри остановился.</p><p>Посмотрел на него.</p><p>— Ходил? — переспросил он.</p><p>Питер посмотрел на него поверх красного платка. Пустыми, сонными, растерянными глазами.</p><p>— Ну, как будто, — сказал он. — Это просто так говорят. Мама так говорит. «Ты как будто всю ночь ходил». — Пауза. — Когда я в детстве болел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Помфри осмотрела его. Палочкой. Быстро. Профессионально. Хмурясь.</p><p>— Малокровие, — сказала она. — Лёгкое. — Пауза. — Мальчик растёт. Быстро. Организм не успевает. — Она посмотрела на Питера. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами. — И не высыпается. Определённо. — Ещё пауза. — Мистер Петтигрю, во сколько вы ложитесь?</p><p>— В десять, — сказал Питер.</p><p>— А засыпаете?</p><p>Питер помолчал.</p><p>— Не знаю, — сказал он. — Сразу, наверное.</p><p>Помфри смотрела на него. Долго. Потом поджала губы.</p><p>— Укрепляющее, — сказала она. — Три раза в день. Неделю. — Пауза. — И чтобы в десять — спать. Слышите? Не читать под одеялом. Не шептаться с соседями. Спать.</p><p>— Да, мадам Помфри.</p><p>Она дала ему флакон. Отпустила.</p><p>Гарри стоял у дверей.</p><p>«Малокровие. Мальчик растёт».</p><p>«Ты как будто всю ночь ходил».</p><p>[Питер Петтигрю. Состояние: малокровие (лёгкое), хроническая усталость.]</p><p>[Ядро: ███ (не измеряется без Видения).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Джинни в девяносто втором тоже была бледной. Всю осень. Все думали — простуда.]</p><p>Он посмотрел на Питера. Питер шёл к нему от кровати Помфри. С флаконом в руке. Бледный. С кровью, засохшей на верхней губе.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>Он активировал.</p><p>Питер — бледно-жёлтый. Тусклый.</p><p>Тусклее, чем в сентябре. Тусклее, чем в октябре.</p><p>Как солнце, которое медленно, неделя за неделей, заходит за облака.</p><p>Никакой дыры. Никакого холода.</p><p>Просто — тусклее.</p><p>[Видение: Ядро −3.]</p><p>[П. Петтигрю: яркость — 61% от сентябрьской.]</p><p>[Комментарий: он гаснет, Гарри.]</p><p>[Медленно. По капле.]</p><p>[Я не вижу, что его гасит. Но я вижу, что он гаснет.]</p><p>— Дед? — Питер остановился перед ним. — Ты чего? Ты опять белый.</p><p>— Ничего, — сказал Гарри. — Пойдём.</p><p>Они пошли. По коридору. Обратно. К трансфигурации.</p><p>На лестнице Гарри сказал — не глядя на Питера, ровно, будто между прочим:</p><p>— Питер. Если тебе будет что-то сниться. Странное. Плохое. Если ты проснёшься и не будешь помнить, где был. — Пауза. — Скажи мне. Сразу. В любое время.</p><p>Питер посмотрел на него.</p><p>— Зачем?</p><p>— Просто скажи.</p><p>Питер молчал секунду.</p><p>Его лицо — Гарри видел краем глаза — на мгновение снова стало пустым. Как тогда, в классе, когда он спросил про «одного человека». Секунда. Меньше.</p><p>Потом он улыбнулся.</p><p>— Скажу, — сказал он. — Конечно, Дед.</p><p>И они пошли дальше. По лестнице. Плечом к плечу.</p><p>[Навык «Притворство» (П. Петтигрю): 38 → ███.]</p><p>[Комментарий: я не вижу цифру, Гарри.]</p><p>[Раньше видела. Теперь — нет.]</p><p>[Как будто кто-то её стёр.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Флитвик объявил пары на следующее заседание клуба в среду. Двадцать девятого. В Большом зале. На доске объявлений у входа.</p><p>Первое декабря. Пятница. Восемь вечера.</p><p>Список. Длинный. Двадцать пар.</p><p>Двенадцатая строчка:</p><p>«Э. Розье (Слизерин, 4) — Г. Певерелл (Гриффиндор, 2)».</p><p>И ниже, мелко, рукой Флитвика:</p><p>«По просьбе мистера Розье. С согласия профессора Ольшанской. "Пусть попробуют", — Я. О.»</p><p>Гарри стоял у доски. Смотрел на строчку.</p><p>Джеймс — рядом.</p><p>— Он тебя размажет, — сказал Джеймс. Тихо. — Он четвёртый курс, Дед. Он старше на два года. Он из семьи, где дуэлям учат с пяти лет. — Пауза. — Ты продержался сорок секунд против Ольшанской. Но она хотела, чтобы ты продержался. — Ещё пауза. — А Розье не захочет.</p><p>— Знаю, — сказал Гарри.</p><p>— Откажись.</p><p>— Нет.</p><p>— Почему?</p><p>Гарри смотрел на строчку.</p><p>«По просьбе мистера Розье».</p><p>— Потому что он хочет что-то показать, — сказал он. — Всем. При всех. На помосте. — Пауза. — Я хочу знать, что.</p><p>[Клуб дуэлянтов: 01.12.1972. Э. Розье — Г. Певерелл.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Розье ничего не делает просто так.]</p><p>[Если он хочет дуэль — при всех — значит, ему нужны все.]</p><p>[Свидетели.]</p></section><section><title><p>Глава 15. Змеиный язык</p></title><p>В Большом зале не было свободных мест.</p><p>Гарри понял это, едва вошёл. Скамьи — те же, ярусами, вдоль стен, — были забиты так, что люди сидели на коленях друг у друга. На полу у помоста — первокурсники, второкурсники, плечом к плечу, как сардины в банке. В проходах — стоя. На подоконниках — по трое. Кто-то из семикурсников наколдовал себе гамак между двумя колоннами и висел в нём над толпой, жуя яблоко.</p><p>Шум стоял такой, что дрожали свечи.</p><p>А когда Гарри вошёл — шум стих.</p><p>Не сразу. Волной. От дверей — вглубь зала. Как стихает море, когда на берег выходит кто-то большой. Голоса обрывались один за другим. Головы поворачивались. Взгляды — сотни взглядов — ложились на него, как снег.</p><p>Наследник Слизерина пришёл на дуэль.</p><p>Гарри шёл через зал. Между Джеймсом и Сириусом. Римус — сзади. Питер — за Римусом. Толпа расступалась перед ними. Сама. Не потому, что кто-то сказал. Просто — расступалась. Как расступалась перед Хагридом. Как перед Ольшанской.</p><p>Как перед тем, кого боятся.</p><p>[Присутствующих: ок. 340.]</p><p>[Слух «Певерелл — наследник»: распространение — 78% школы.]</p><p>[Комментарий: они пришли не на дуэль, Гарри.]</p><p>[Они пришли посмотреть, что ты сделаешь.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье уже был на помосте.</p><p>Он стоял на своём конце. Спокойный. Высокий. В дуэльной мантии — не школьной, своей, тёмно-зелёной, бархатной, с серебряным шитьём по вороту, с серебряными застёжками в виде змей. Мантия стоила, наверное, больше, чем все вещи Северуса вместе взятые. Светлые волосы — гладко зачёсаны назад, перехвачены чёрной бархатной лентой. Как у Люциуса Малфоя. Как у всех, кто хотел быть похожим на Люциуса Малфоя.</p><p>Он держал палочку. Длинную. Тёмную. С серебряной оправой у рукояти.</p><p>И улыбался.</p><p>Флитвик стоял у помоста. С листом в руке. Без улыбки. Ольшанская — рядом с ним. Со стаканом. Без чая — стакан был пустым, она держала его, как держат чётки, — просто чтобы рукам было чем заняться.</p><p>Она посмотрела на Гарри. Когда он подошёл. Долго. Ничего не сказала.</p><p>— Мистер Певерелл, — пропищал Флитвик. Тихо. — Вы уверены? Вы можете отказаться. Ещё сейчас. Я объявлю, что…</p><p>— Уверен, профессор.</p><p>Флитвик посмотрел на него. Потом — на Ольшанскую. Ольшанская чуть-чуть пожала плечами.</p><p>— «Пусть попробуют», — сказала она. — Я сказала. Я не беру слов назад.</p><p>Гарри поднялся на помост.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье поклонился первым.</p><p>Низко. Изящно. Правильно. С палочкой у груди. Так, как учил Флитвик. Так, как, наверное, учили его самого — с пяти лет, в огромном зале в Норфолке, под портретами прадедов.</p><p>Гарри поклонился в ответ.</p><p>Правильно. С палочкой у груди. По-английски.</p><p>По залу прошёл шёпот. Удивлённый. Он ведь не кланялся Ольшанской. Все помнили.</p><p>Розье выпрямился. Посмотрел на него. С вежливым, умеренным, слегка насмешливым интересом.</p><p>— Ты поклонился, — сказал он. Негромко. Так, чтобы слышал только Гарри. — Ей — нет. Мне — да. — Пауза. — Почему?</p><p>— Потому что ты кланяешься, чтобы ударить, — сказал Гарри. Тоже негромко. — Как Флитвик. — Пауза. — Я хочу видеть, когда.</p><p>Розье улыбнулся шире.</p><p>— Начали! — пропищал Флитвик.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье был хорош.</p><p>Гарри понял это с первой секунды. Не просто хорош — по-настоящему. Его учили. Долго. Тщательно. Дорого. Его движения были отточенными, как у балетного танцора, — ни одного лишнего, ни одного случайного. Он не скользил по помосту, как Флитвик. Он шёл. Медленно. Ровно. Как идут по паркету бального зала. И бил на ходу.</p><p>— Конфундус.</p><p>Тихо. Почти шёпотом. Без жеста — только кончик палочки чуть дрогнул.</p><p>Гарри ушёл в сторону. Заклинание прошло мимо — мутное, серое, почти невидимое, как туман над болотом.</p><p>— Импедимента. Диффиндо.</p><p>Два. Подряд. Под разными углами. Синее — в ноги. Серебристое, режущее — в правое плечо.</p><p>Протего. Наискось. Синее отскочило вверх. Серебристое — Гарри видел его, видел, как оно летит, тонкое, как бритва, — он не успел поставить второй щит. Отступил. На полшага.</p><p>Рукав мантии разошёлся. От плеча до локтя. Ровно, как по линейке. Ткань повисла лоскутом.</p><p>Кожу не задело. Ни царапины.</p><p>— Ой, — сказал Розье. Мягко. — Прости. Я не хотел.</p><p>Он хотел. Гарри видел. Он мог разрезать и кожу. Он разрезал ровно ткань. На миллиметр выше. Чтобы показать: могу.</p><p>[Э. Розье. Дуэль: ███ (высокий для возраста). Поток: высокий. Контроль: очень высокий.]</p><p>[Комментарий: его учили, Гарри. Хорошо. Лет девять. Каждый день.]</p><p>[Он лучше тебя. Сейчас. В этом теле.]</p><p>[Не лучше того, кем ты был.]</p><p>Гарри не ответил. Ни Системе, ни Розье.</p><p>Он думал о трёх вопросах.</p><p>«Где я стою». Помост. Двадцать шагов. Золотая полоса посередине. На краю — медные кольца для занавесей; одно, вырванное в октябре, — заменили, новое, блестящее.</p><p>«Что у меня за спиной». Край. Шесть футов. Первокурсники у самого края, на полу. Ксенофилиус Лавгуд — с блокнотом. Люси Хорн — с белым лицом.</p><p>«Сколько у меня осталось». Тридцать. Минус четыре. Двадцать шесть.</p><p>— Глиссео, — сказал он.</p><p>Розье не поскользнулся.</p><p>Он увидел — раньше, чем Гарри закончил слово, — и сделал шаг в сторону. На край заклинания. На неразглаженное дерево. Изящно. Легко. Как обходят лужу на тротуаре.</p><p>— В октябре, — сказал Розье. — Против неё. Глиссео. — Пауза. — Я смотрел, Певерелл. Внимательно. — Ещё пауза. — Ты повторяешься.</p><p>— Карпе Ретрактум.</p><p>Нить — к медному кольцу. Новому. За спиной Розье.</p><p>Розье не обернулся. Он поднял палочку — назад, через плечо, не глядя, — и сказал: «Диффиндо». И нить — золотая, тонкая, светящаяся — лопнула. В воздухе. В футе от кольца.</p><p>— И это тоже, — сказал Розье. — Кольцо. Октябрь. — Он улыбался. — Я всё видел, Певерелл. Всё, что ты сделал против неё. Каждое движение. Я записал. — Пауза. — В блокнот. — Ещё пауза. — Ты знаешь, что я делал все эти два месяца? По вечерам? В пустом классе в подземельях?</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Учился тебя бить, — сказал Розье.</p><p>Он ударил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Это было быстро.</p><p>Таранталлегра — в ноги. Не отскочить — Гарри отбил щитом, наискось, вниз, в доски. Риктусемпра — в грудь. Отбил. Вверх. Импедимента — снова в ноги. Пока Гарри ставил щит — ещё одно, сбоку, серое, без слова, — Конфундус.</p><p>Гарри не успел.</p><p>Мир качнулся. Чуть-чуть. Как палуба корабля. Помост — на мгновение — стал наклонным. Свечи над головой поплыли. Голоса в зале — смазались, слились в гул.</p><p>[Конфундус: попадание (частичное). Длительность — 3–5 с.]</p><p>[Окклюменция: сопротивление… 41%…]</p><p>Он стоял. Не падал. Держал щит — маленький, наискось, — сам не зная, где именно Розье.</p><p>— Экспеллиармус, — сказал Розье. Спокойно.</p><p>Красный луч.</p><p>Гарри видел его — сквозь туман. Расплывчатым. Двоящимся. Он не знал, какой из двух — настоящий.</p><p>Он не стал выбирать.</p><p>Он упал. Назад. Перекат — через плечо. По доскам. Как учил Вейн. Как учила Ольшанская. Встал на колено.</p><p>Луч прошёл над ним. В пустоту.</p><p>Туман рассеялся.</p><p>[Конфундус: снят. 4 с.]</p><p>[Ядро: 26 → 21.]</p><p>Гарри стоял на колене. На краю помоста. За его спиной — шесть футов пустоты. И первокурсники.</p><p>Розье стоял в десяти шагах. Не преследовал. Не бил. Ждал.</p><p>— Падаешь, — сказал он. — Хорошо падаешь. Вейн научил. — Пауза. — Вейн — пуффендуец. Знаешь? Пуффендуйцы хорошо умеют падать. Им часто приходится.</p><p>По залу пробежал смешок. Слизеринская сторона.</p><p>Гарри встал.</p><p>Он посмотрел на Розье. На его улыбку. На его палочку — длинную, тёмную, с серебром.</p><p>И подумал — не о трёх вопросах. О четвёртом. Том, которого не было у Ольшанской. Который был у него самого. Сто лет. «Посмотри назад, перед тем как смотреть вперёд».</p><p>Он не посмотрел назад. Он знал, что там. Первокурсники.</p><p>Он посмотрел — на руки Розье.</p><p>На левую. Которую Розье держал за спиной. Как официант. Как учили в Англии. Красиво. Правильно.</p><p>«Глупо».</p><p>— Агуаменти, — сказал Гарри.</p><p>Не на пол. Не веером. Струёй. Тонкой, сильной, как из шланга. В лицо Розье.</p><p>Розье поднял щит. Мгновенно. Правой рукой. Палочкой. Вода ударила в щит. Разбилась. Брызнула во все стороны — сверкающими каплями, — в Розье, в помост, в первые ряды зала.</p><p>— Глациус, — сказал Гарри.</p><p>Не на воду на полу. На щит.</p><p>На мокрый, облитый водой, сверкающий щит Розье.</p><p>Вода на щите застыла. Мгновенно. С хрустом. С тонким, поющим звуком. Щит Розье — прозрачный, голубоватый — стал белым. Ледяным. Тяжёлым. Покрылся инеем, наростами, сосульками.</p><p>Щит не выдерживает собственного веса, если на нём — лёд. Гарри знал. Он научился этому в две тысячи одиннадцатом. В Исландии. У одного старого охотника на ледяных троллей.</p><p>Щит Розье треснул. Сам. Под тяжестью. С громким, сухим звуком, как ломается лёд на реке.</p><p>Осколки — ледяные, белые — посыпались на помост.</p><p>Розье стоял за обломками своего щита. С поднятой палочкой. С открытым ртом. С водой, стекающей по его безупречным светлым волосам.</p><p>— Экспеллиармус, — сказал Гарри.</p><p>Палочка Розье — длинная, тёмная, с серебром — вылетела из его руки.</p><p>Описала дугу.</p><p>Гарри поймал её. Левой рукой.</p><p>«Вторая рука — тоже оружие».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тишина.</p><p>Триста сорок человек. Ни звука.</p><p>Потом — с гриффиндорской стороны — Сириус заорал. Нечленораздельно. Во весь голос. И за ним — весь Гриффиндор. И Пуффендуй — неуверенно, но громко. И Когтевран.</p><p>Флитвик у помоста подпрыгивал на месте.</p><p>— Обезоруживание! — пищал он. — Обезоруживание! Мистер Певерелл! Двенадцать секунд! — Он задохнулся. — Ледяной щит! Я никогда… Филиус Флитвик, сорок лет дуэлей, никогда не видел, чтобы кто-то заморозил чужой щит! Ярослава! Ты видела? Ты видела?</p><p>Ольшанская стояла рядом. С пустым стаканом.</p><p>— Видела, — сказала она.</p><p>Она не аплодировала. Она смотрела на Розье.</p><p>Гарри тоже смотрел на Розье.</p><p>Розье стоял на своём конце помоста. Мокрый. Без палочки. Со светлыми волосами, прилипшими ко лбу. С лицом — Гарри ждал злости. Обиды. Унижения.</p><p>Ничего этого не было.</p><p>Розье улыбался.</p><p>Спокойно. Мягко. Вежливо. Как в опере.</p><p>— Хорошо, — сказал он. Негромко. Сквозь шум зала. — Очень хорошо, Певерелл. — Пауза. — Лёд на щите. Я не знал. — Ещё пауза. — Можно мою палочку?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Потом подошёл. Через весь помост. По мокрым доскам, усыпанным ледяными осколками. Остановился в шаге.</p><p>Протянул палочку. Рукоятью вперёд.</p><p>Розье взял.</p><p>— Спасибо, — сказал он.</p><p>И — не отходя, не поклонившись, не сделав ни одного лишнего движения, — опустил палочку вниз. К доскам помоста. Между собой и Гарри. И сказал — тихо, отчётливо, с удовольствием:</p><p>— Серпенсортиа.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Из кончика палочки вырвалось что-то длинное и чёрное.</p><p>Оно упало на помост. С тяжёлым, мокрым шлепком. Между ними.</p><p>Змея.</p><p>Огромная. Чёрная. Блестящая, как мокрая резина. Футов шесть. Толстая, как рука взрослого мужчины. Она упала на доски — и сразу свернулась. Кольцами. И подняла голову.</p><p>Кобра.</p><p>Её капюшон раскрылся. Широкий. Плоский. С бледным рисунком на внутренней стороне — как очки. Как глаза. Её голова качалась. Медленно. Из стороны в сторону. Как маятник. Её язык — раздвоенный, чёрный — мелькал. Пробовал воздух.</p><p>Зал взвизгнул. Весь. Разом.</p><p>Первокурсники у края помоста отпрянули. Кто-то упал. Кто-то закричал.</p><p>— Мистер Розье! — пискнул Флитвик. — Мистер Розье, это не… это совершенно не…</p><p>— Ой, — сказал Розье. Мягко. С сожалением. — Простите, профессор. Я хотел… я хотел показать. Мистеру Певереллу. — Пауза. — Он ведь, говорят, любит змей.</p><p>Он улыбнулся.</p><p>И чуть-чуть, едва заметно, повёл палочкой. В сторону.</p><p>Кобра повернулась.</p><p>Не к Гарри. Не к Розье. Прочь от них обоих. К краю помоста. К первому ряду.</p><p>К Мэри Макдональд.</p><p>Мэри сидела на полу у самого края. С Лили. С Марлин. С белым лицом. С двумя косичками, перевязанными красными ленточками. С палочкой, зажатой в кулаке, — которую она не поднимала, потому что не могла пошевелиться.</p><p>Кобра поползла к ней. По доскам. Быстро. Бесшумно. Как чёрная вода.</p><p>Остановилась на самом краю помоста. Над Мэри. В двух футах над её лицом.</p><p>И поднялась.</p><p>Высоко. Капюшон — раскрыт. Голова — откинута назад. Как у кобры, которая сейчас ударит.</p><p>Мэри смотрела на неё снизу вверх. С серебряными глазами — Спекулум, конечно, все носили Спекулум с понедельника, — в которых отражалась чёрная качающаяся голова.</p><p>Не дышала.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не подумал.</p><p>Он не выбирал. Он не решал. Он не считал проценты.</p><p>Он увидел кобру над Мэри — над двенадцатилетней девочкой, чьих родителей подвешивали вниз головой над мостовой, — и что-то внутри него, под Ядром, под Изнанкой, под карантинной ячейкой, — рванулось. Наружу. Как рвалось у Петунии на площади. Как рвётся вода из-под льда.</p><p>И он сказал.</p><p>— Оставь её.</p><p>Он думал, что сказал это по-английски.</p><p>Он думал, что сказал это своим голосом. Своим — двенадцатилетним, ломким, мальчишеским.</p><p>Он не сказал это по-английски.</p><p>Из его горла вырвалось шипение. Свист. Как ветер в сухой траве. Тихое. Холодное. Чужое. Не его голос — другой. Ниже. Старше. Красивее. Бархатный, мягкий, глубокий. Голос, которым можно читать стихи.</p><p>Голос молодого мужчины.</p><p>«Оставь её».</p><p>Кобра застыла.</p><p>На краю помоста. В двух футах над Мэри. С откинутой назад головой.</p><p>Застыла — и медленно, очень медленно, повернулась. К нему. Через весь помост.</p><p>Посмотрела на него. Чёрными, без век, блестящими глазами.</p><p>— Назад, — сказал Гарри. Тем же голосом. Тем же шипением. — Ко мне. Ложись.</p><p>Кобра опустила капюшон.</p><p>Сложила его. Медленно. Как складывают веер.</p><p>И поползла. Через помост. По мокрым доскам. Мимо Розье — Розье отступил на шаг, впервые за весь вечер, — к Гарри. Остановилась у его ног.</p><p>И легла. Свернулась кольцами. Положила голову на доски. У самых его ботинок.</p><p>Как собака у ног хозяина.</p><p>[Змееустость (заимствованная): воспроизведение.]</p><p>[Слов: 4 («Оставь её. Назад. Ко мне. Ложись.»)]</p><p>[Износ изоляции: −3,1%.]</p><p>[Целостность: 97,3% → 94,2%.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Гарри, он слышал.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тишина в Большом зале была такой, какой Гарри не слышал никогда.</p><p>Ни в одной жизни.</p><p>Триста сорок человек. Ни шёпота. Ни вздоха. Ни скрипа скамьи. Даже свечи над помостом — казалось — перестали потрескивать.</p><p>Все смотрели на него.</p><p>На мальчика на помосте. С палочкой в руке. С разрезанным рукавом. С чёрной коброй, свернувшейся у его ног.</p><p>Который только что шипел.</p><p>Гарри стоял. Смотрел вниз. На кобру. На её голову, лежащую на досках у его ботинок. На её чёрные, без век, блестящие глаза, смотрящие на него снизу вверх. С… с чем? С покорностью. С ожиданием. С узнаванием.</p><p>Она смотрела на него, как на хозяина.</p><p>Как на того, кому она должна подчиняться.</p><p>И внутри — под рёбрами, глубоко, там, где карантинная ячейка, — что-то было. Что-то тёплое. Довольное. Как будто кто-то, запертый в тёмной комнате много месяцев, вдруг услышал свой собственный голос. Снаружи. И улыбнулся.</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 5 (из 10).]</p><p>[Объект: ███ (реакция — удовлетворение).]</p><p>[Комментарий: ему понравилось, Гарри.]</p><p>[Ему очень понравилось.]</p><p>— Випера Эванеска, — сказал голос. Низкий. С акцентом.</p><p>Ольшанская.</p><p>Она стояла на краю помоста. Гарри не видел, как она поднялась. С пустым стаканом в левой руке. С берёзовой палочкой в правой. Направленной на кобру.</p><p>Кобра вспыхнула. Чёрным дымом. Беззвучно. И исчезла. Только лёгкий запах — горелой кожи, сырой земли — остался над досками.</p><p>Ольшанская опустила палочку.</p><p>Посмотрела на Гарри.</p><p>Её лицо было неподвижным. Совершенно. Как камень. Как маска. Но её глаза — серо-зелёные, как вода в лесном озере, — смотрели на него так, как не смотрели никогда. Ни в купе. Ни на первом уроке. Ни на помосте в октябре.</p><p>Как смотрят на открытую дверь, из которой тянет холодом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Змееуст.</p><p>Шёпот. Из зала. Один. Тихий.</p><p>Потом — второй. Громче.</p><p>— Змееуст.</p><p>— Он змееуст!</p><p>— Он говорил со змеёй! На змеином языке!</p><p>— Это язык Слизерина!</p><p>— Наследник!</p><p>— Я же говорил! Я говорил! Он — наследник!</p><p>Шум. Нарастающий. Как прилив. Как гром. Голоса — сотни голосов — сливались в один гул. Люди вставали со скамей. Люди отступали от помоста. Первокурсники у края — отползали назад, по полу, на четвереньках, подальше.</p><p>Мэри Макдональд сидела на полу. У самого края. Там, где кобра поднималась над ней.</p><p>Она смотрела на Гарри.</p><p>Серебряными глазами. Огромными. Полными ужаса.</p><p>— Ты… — прошептала она. — Ты её… ты ей сказал…</p><p>— Я сказал ей уйти, — сказал Гарри. Голос был своим. Наконец. Ломким. Мальчишеским. — Мэри. Я сказал ей уйти от тебя.</p><p>— Я не поняла, — прошептала Мэри. — Я не поняла, что ты сказал. — Пауза. Её голос сорвался. — Ты шипел. Ты шипел на неё. А она… она стояла надо мной. И ты шипел. И я думала…</p><p>Она не договорила.</p><p>Лили обняла её. Сзади. Обеими руками. Мэри уткнулась ей в плечо.</p><p>Лили смотрела на Гарри. Поверх головы Мэри.</p><p>Её глаза — серебряные, отражающие — были… Гарри не мог прочитать. Не страх. Не ужас. Не гнев. Что-то другое. Вопрос. Огромный. Невысказанный.</p><p>«Кто ты?»</p><p>Он видел этот вопрос сто лет. В глазах Макгонагалл. В глазах Дамблдора. В глазах Грюма. В глазах Ольшанской.</p><p>Он никогда не видел его в глазах мамы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье стоял на своём конце помоста.</p><p>Мокрый. С палочкой в руке. С водой, стекающей по безупречным волосам.</p><p>И улыбался.</p><p>Не так, как раньше. Не вежливо. Не как в опере. По-другому. Широко. Открыто. С удовлетворением. Как улыбаются, когда долго ждали — и наконец дождались.</p><p>— Как интересно, — сказал он. Громко. Для всех. Ясным, звонким, аристократическим голосом. — Мистер Певерелл говорит на языке Салазара Слизерина. — Пауза. — Как интересно. — Ещё пауза. Он обвёл зал взглядом. — Как все и думали.</p><p>Он спустился с помоста. Неторопливо. По лестнице. Как спускаются с трибуны после выступления.</p><p>Толпа расступилась перед ним. Почтительно.</p><p>Он прошёл мимо Гарри. В шаге. Не глядя.</p><p>И сказал — тихо, так, что слышал только Гарри:</p><p>— Ему понравится. — Пауза. — Когда я расскажу.</p><p>И ушёл.</p><p>[Эван Розье: цель достигнута.]</p><p>[Цель: публичная демонстрация змееустости Г. Певерелла.]</p><p>[Свидетели: ок. 340.]</p><p>[Комментарий: вот зачем ему был нужен клуб, Гарри.]</p><p>[Не дуэль. Он не собирался выигрывать. Ему было всё равно.]</p><p>[Ему нужна была змея. При всех.]</p><p>[И ему нужно было, чтобы ты её остановил.]</p><p>[Он знал, что ты остановишь.]</p><p>[Кто ему сказал, что ты можешь?]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не помнил, как ушёл из Большого зала.</p><p>Он помнил только руки. Чьи-то руки на своих плечах. Джеймс — справа. Сириус — слева. Они вели его через толпу. Толпа расступалась. Шёпот — за спиной, со всех сторон, — «змееуст», «наследник», «я же говорил». Кто-то бросил в него чем-то — огрызком яблока, кажется, — и Сириус обернулся так быстро и с таким лицом, что бросавший — когтевранский пятикурсник — отпрянул и исчез в толпе.</p><p>Он помнил коридор. Лестницу. Портрет Полной Дамы — она смотрела на него из рамы с тем же выражением, что и все.</p><p>Гостиную.</p><p>Здесь было пусто. Почти. Все гриффиндорцы были в Большом зале. Только у камина сидел кто-то — четверокурсник с учебником, — и он, увидев Гарри, встал, взял учебник и ушёл. Наверх. Быстро. Не оглядываясь.</p><p>Гарри сел в кресло. У камина.</p><p>Джеймс — на подлокотник. Сириус — на ковёр, у его ног. Римус — в кресло напротив. Питер — на диван.</p><p>Лили вошла через минуту. Одна. Без Мэри.</p><p>Остановилась у двери.</p><p>Все молчали.</p><p>— Ты змееуст, — сказал Сириус. Наконец. Тихо. Не вопрос.</p><p>— Да, — сказал Гарри.</p><p>— С каких пор?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— С весны, — сказал он. — С Голода. — Пауза. — Я не знал. До сегодня. — Ещё пауза. — Это не моё.</p><p>— Как — не твоё? — Джеймс смотрел на него сверху вниз. С подлокотника. — Ты говорил. Мы все слышали. Ты шипел. Это был ты.</p><p>— Это был не мой голос, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>— Весной, — сказал он медленно. Подбирая слова. Как выбирают камни, чтобы перейти реку. — Когда я… когда мы закрыли ту дверь. За которой был Голод. — Пауза. — Дверь держала одна вещь. Старая. Тёмная. Очень тёмная. — Ещё пауза. — Я её… я её забрал. Чтобы закрыть дверь. — Он помолчал. — Она во мне. В каком-то смысле. Заперта. — Пауза. — И иногда… иногда из неё что-то просачивается.</p><p>— Что за вещь? — спросил Римус. Тихо.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>— Она принадлежала тому, кто открыл Тайную комнату в первый раз, — сказал он. — Пятьдесят лет назад. — Пауза. — Он был змееустом. Это его язык. Его голос. — Ещё пауза. — Не мой.</p><p>Тишина.</p><p>Долгая.</p><p>Лили стояла у двери. Не двигаясь. Её глаза — уже не серебряные, Спекулум выдохся, — зелёные, огромные, — смотрели на него.</p><p>— Вещь, — сказала она. Медленно. — Тёмная вещь. Которая принадлежала тому, кто убил девочку. В туалете. — Пауза. — В тебе.</p><p>— Да.</p><p>— И ты её носишь. Внутри. С весны.</p><p>— Да.</p><p>— И никому не сказал.</p><p>— Дамблдор знает. — Пауза. — Больше — никто.</p><p>Лили смотрела на него.</p><p>— Почему? — спросила она. Шёпотом.</p><p>Гарри посмотрел на неё.</p><p>«Потому что ты моя мама, — подумал он. — Потому что тебе двенадцать. Потому что ты сегодня стояла над Мэри с серебряными глазами и не убегала. Потому что я сто лет смотрел на твою фотографию и думал, что бы ты сказала, если бы знала. Потому что я боялся, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас».</p><p>— Потому что я боялся, — сказал он. — Что вы будете смотреть на меня так, как сейчас.</p><p>Лили молчала.</p><p>Потом — медленно — отошла от двери. Прошла через гостиную. Остановилась у кресла. Посмотрела на него сверху вниз.</p><p>— Мэри думает, что ты натравливал змею, — сказала она. Тихо. — Она так сказала. Мне. В зале. Она плакала и говорила: «Он шипел, и она поднялась надо мной, он на неё шипел, Лили, я видела его лицо».</p><p>— Я сказал ей уйти.</p><p>— Я знаю, — сказала Лили.</p><p>Гарри поднял глаза.</p><p>— Я знаю, — повторила Лили. — Змея повернулась к тебе. Сразу. Когда ты заговорил. И легла у твоих ног. — Пауза. — Если бы ты её натравливал — она бы не легла. — Ещё пауза. — Мэри не видела. Мэри смотрела на змею. А я смотрела на тебя.</p><p>Она протянула руку.</p><p>И — как в Коукворте, у моста, Северусу, — поправила ему воротник. Сбившийся, перекрученный воротник мантии с разрезанным рукавом. Аккуратно. Как поправляют воротник маленькому брату.</p><p>— У тебя было такое лицо, — сказала она, — как будто ты сейчас умрёшь. Не она. Ты.</p><p>Гарри не мог говорить.</p><p>— Я тебе верю, — сказала Лили. Тихо. — Но ты больше не будешь ничего от меня скрывать. Ладно? — Пауза. — Тёмные вещи. Голоса. Всё. — Ещё пауза. — Обещай.</p><p>«Не говори Лили», — сказала Петуния на площади.</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Ты не можешь это обещать.]</p><p>— Обещаю, — сказал Гарри.</p><p>[Навык «Ложь»: 39 → 40.]</p><p>[Комментарий: ты пообещал ей не скрывать. И ты будешь скрывать. Петунию. Систему. Кто ты.]</p><p>[Ты солгал своей маме, Гарри.]</p><p>[Я записала.]</p><p>Лили смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула. Отпустила воротник.</p><p>И пошла наверх. К спальням девочек. К Мэри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сириус сидел на ковре. Молча. Смотрел в огонь.</p><p>Потом сказал — не поворачивая головы:</p><p>— Это было круто.</p><p>Все посмотрели на него.</p><p>— Что? — Сириус обернулся. — Это было круто. — Пауза. — Он сказал змее «ложись» — и она легла. Как собака. При Розье. При всей школе. — Ещё пауза. — У Розье было такое лицо, когда она поползла мимо него. Я видел. Он отступил. На шаг. Розье. Отступил.</p><p>Джеймс засмеялся. Неуверенно. Потом — громче.</p><p>— Отступил, — сказал он. — Да. Я видел.</p><p>— Это было круто, — повторил Сириус. — Страшно. Жутко. Отвратительно. — Пауза. — И круто.</p><p>Римус покачал головой. Но — Гарри видел — улыбался.</p><p>Питер сидел на диване. Молча. Всё это время. Не сказав ни слова.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>Питер смотрел на Гарри. Странно. Очень странно. Не со страхом. Не с ужасом. Не с восхищением, как Сириус.</p><p>С чем-то другим.</p><p>Как будто узнавал.</p><p>Как будто смотрел на что-то — и видел в этом что-то знакомое. Родное. Своё.</p><p>Его глаза — светлые, чуть водянистые — блестели. Ярко. Ярче, чем Гарри видел за весь ноябрь.</p><p>— Это здорово, Дед, — сказал Питер. Тихо. — Ты можешь говорить со змеями. — Пауза. — Это… это очень здорово.</p><p>Он улыбнулся.</p><p>Не той улыбкой — громче, чем нужно, позже, чем остальные. Другой. Медленной. Мягкой. Почти красивой.</p><p>Почти — чужой.</p><p>[Питер Петтигрю. Эмоциональное состояние: ███ (не определяется).]</p><p>[Яркость (по последнему Видению): 58%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он смотрит на тебя, как кобра смотрела.]</p><p>[Как на своего.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью он слышал голос.</p><p>Не наяву. Во сне. Или на границе сна — там, где ещё не спишь, но уже не бодрствуешь. Где мысли путаются и становятся картинками.</p><p>Он стоял в комнате. Тёмной. Огромной. С высоким потолком, которого не было видно. С полками — бесконечными, уходящими в темноту, заваленными вещами: сломанная мебель, старые книги, разбитые котлы, чучела, шлемы, мётлы, бутылки, — горы, горы, горы. Комната спрятанных вещей. Он стоял в ней однажды. Весной. Когда протянул руку к полке, где на старом бюсте лежала маленькая серебряная диадема.</p><p>Сейчас бюст был пуст.</p><p>А на полке рядом с ним сидел человек.</p><p>Молодой. Лет двадцати трёх. Может быть, двадцати пяти. Высокий. Худой. В тёмной мантии. С тёмными волосами, гладко зачёсанными назад. С бледным, красивым, правильным лицом. С тёмными глазами.</p><p>Он сидел на полке, свесив ноги, как мальчишка на заборе. И смотрел на Гарри.</p><p>— Ты держишь меня, — сказал он.</p><p>Голос был тот же. Бархатный. Мягкий. Глубокий. Тот, которым Гарри шипел на кобру.</p><p>— Ты держишь меня, мальчик, — повторил человек на полке. — В темноте. В клетке. С весны. — Пауза. — Ты знаешь, как это скучно? Ты не представляешь. — Он улыбнулся. — Сегодня ты дал мне поговорить. Немного. Четыре слова. — Ещё пауза. — Спасибо.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Ты говоришь моим голосом, — сказал человек. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — Он наклонил голову. С любопытством. С искренним, почти детским интересом. — Каждый раз, когда ты говоришь моим голосом, — стенка становится тоньше. Ты это знаешь. Я это знаю. — Пауза. — Мне интересно, сколько ещё ты будешь говорить.</p><p>— Больше — нет, — сказал Гарри.</p><p>Человек на полке засмеялся. Тихо. Красиво.</p><p>— Будешь, — сказал он. — Обязательно. — Пауза. — Ты не умеешь не спасать, мальчик. Я это уже понял. Ты спасаешь всех. Змею — от девочки. Девочку — от змеи. Оборотня — от Голода. Голод — от себя самого. — Ещё пауза. — Ты будешь говорить. Каждый раз, когда кого-то нужно будет спасти. — Он улыбнулся шире. — А в этом замке скоро очень многих нужно будет спасать.</p><p>Он спрыгнул с полки. Мягко. Беззвучно.</p><p>Пошёл к Гарри. Медленно. Через тёмную комнату. Между горами сломанных вещей.</p><p>— Кто ты? — спросил он. Остановившись в шаге. — Мне интересно. Мне очень интересно. — Пауза. — От тебя пахнет пеплом. И дорогой. И чем-то… — Он принюхался. Как Горнук. Как Аберфорт. — Чем-то, что мне не нравится. — Ещё пауза. — Ты пахнешь, как дверь. Которую я не открывал.</p><p>Он протянул руку. Бледную. Длинную. С тонкими пальцами.</p><p>К лицу Гарри. К его лбу. Туда, где когда-то был шрам.</p><p>[Окклюменция: экстренная. Нагрузка 100%.]</p><p>[Карантинная ячейка: удержание.]</p><p>[ГАРРИ. ПРОСНИСЬ.]</p><p>Он проснулся.</p><p>В темноте. На своей кровати. За задёрнутым пологом. Мокрый от пота. С колотящимся сердцем.</p><p>[Целостность изоляции: 94,2% → 93,9%.]</p><p>[Причина: попытка контакта (сон). Пресечена.]</p><p>[Комментарий: он пытался, Гарри. Через сон. Через щель, которую ты открыл сегодня.]</p><p>[Я его не пустила.]</p><p>[Но он пытался.]</p><p>Гарри лежал в темноте. Смотрел в бархатный полог.</p><p>«Ты будешь говорить. Каждый раз, когда кого-то нужно будет спасти».</p><p>Он знал, что это правда.</p><p>[Да.]</p><p>[Я тоже знаю.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская остановила его в коридоре в понедельник.</p><p>У лестницы на третьем этаже. Утром. Между уроками. Он шёл один — Джеймс и Сириус убежали вперёд, Римус задержался в библиотеке, Питер… Питер шёл где-то сзади, Гарри не знал где. Коридор был полон. И все — все — расступались перед ним. Отводили глаза. Прижимались к стенам.</p><p>Ольшанская стояла у окна. С гранёным стаканом в подстаканнике. С чаем.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала она.</p><p>Он остановился.</p><p>Она подошла. Не близко. В шаге. Посмотрела на него. Долго. Серо-зелёными глазами.</p><p>— Змеиный язык, — сказала она. По-английски. Тихо. Так, чтобы слышал только он. — Это не твой.</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Я слышала, — сказала Ольшанская. — В пятницу. — Пауза. — Это был не голос двенадцатилетнего мальчика. — Ещё пауза. — Это был голос взрослого мужчины. Молодого. Красивого. — Она помолчала. — Злого.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— У нас говорят, — сказала Ольшанская, — «Кто носит чужое — тот платит за двоих». — Пауза. — Ты платишь, мистер Певерелл. Я вижу. — Ещё пауза. — Я не знаю, что ты носишь. Я не спрашиваю. — Она помолчала. — Но я вижу, что ты платишь.</p><p>Она поставила стакан на подоконник.</p><p>Полезла в карман жакета. Достала что-то. Маленькое. Красное.</p><p>Нитка. Шерстяная. Ярко-красная. Длиной в ладонь.</p><p>— Дай руку, — сказала она. — Левую.</p><p>Гарри протянул.</p><p>Ольшанская взяла его запястье. Левое. Тонкое, мальчишеское, с выступающей косточкой. Обвила красной ниткой. Один раз. Два. Три. Завязала. Узлом. Сложным, плотным, похожим на крошечную косичку.</p><p>И сказала — по-русски, тихо, нараспев, — несколько слов. Гарри разобрал два. Он знал их. «Своё». И «чур».</p><p>Нитка на запястье — на мгновение — потеплела.</p><p>[Обнаружено: оберег (русская народная традиция). «Красная нить».]</p><p>[Действие: ███. Не классифицируется.]</p><p>[Карантинная ячейка: целостность изоляции 93,9% → 94,6%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она подняла. На семь десятых. Ниткой.]</p><p>[Я не понимаю как.]</p><p>— Не снимай, — сказала Ольшанская. — Никогда. Пока сама не порвётся. — Пауза. — Если порвётся — приходи ко мне. Сразу. — Ещё пауза. — Значит, кто-то очень сильно тянул.</p><p>Она взяла стакан с подоконника.</p><p>— У нас этим старухи детей завязывали, — сказала она. — От сглаза. От дурного глаза. От того, что приходит ночью. — Пауза. — Я не знаю, поможет ли от того, что носишь ты. — Ещё пауза. — Но хуже не будет.</p><p>— Спасибо, профессор, — сказал Гарри. Хрипло.</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— «Спасибо» — по-русски, — сказала она.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Спасибо, — сказал он. По-русски. С ужасным акцентом.</p><p>Ольшанская чуть-чуть кивнула. В уголках её глаз собрались морщинки.</p><p>— Акцент ужасен, — сказала она. — Хорошо.</p><p>И ушла. По коридору. С гранёным стаканом в руке.</p><p>Гарри стоял у окна. Смотрел на красную нитку на своём запястье.</p><p>Тёплую.</p><p>[Предмет: «Красная нить (оберег Я. Ольшанской)». Надет. Левое запястье.]</p><p>[Карантинная ячейка: +0,7%.]</p><p>[Комментарий: она ничего не сказала про то, что видела в пятницу, Гарри. Никому. Ни Дамблдору. Ни Флитвику. Я следила.]</p><p>[Она просто пришла. И завязала нитку.]</p><p>[Как бабушка.]</p></section><section><title><p>Глава 16. Мандрагоры</p></title><p>Мандрагоры кричали так, что у Гарри заныли зубы.</p><p>Даже сквозь наушники. Даже сквозь толстые, пушистые, розовые наушники из кроличьего меха, которые Спраут раздала каждому в начале урока, — «надевайте плотно, плотно, мистер Блэк, это не для красоты!» — крик пробивался. Тонкий. Пронзительный. Как будто кто-то водил ногтем по стеклу прямо внутри головы.</p><p>Гарри держал мандрагору за пучок листьев. Над горшком. Она болталась в воздухе — маленькая, грязная, сморщенная, похожая на младенца, вымазанного в земле. Её крошечное личико было перекошено от ярости. Рот — широко раскрыт. Ручки и ножки — дёргались. Она кричала.</p><p>Он сунул её в новый горшок. Побольше. Засыпал землёй. Утрамбовал. Крик оборвался — глухо, как будто захлопнули дверь.</p><p>[Мандрагора (молодая, 4 мес.). Крик — не смертелен. Обморок — возможен.]</p><p>[Комментарий: ты пересаживал их в девяносто втором. С Гермионой и Роном. Невилл упал в обморок.]</p><p>[Здесь — никто не упал.]</p><p>[Пока.]</p><p>Он посмотрел через теплицу.</p><p>Джеймс и Сириус — у соседнего стола — пересаживали свою мандрагору вдвоём. Джеймс держал. Сириус засыпал. Мандрагора укусила Джеймса за палец, и Джеймс заорал — беззвучно, сквозь наушники, — и Сириус согнулся пополам от смеха, тоже беззвучно.</p><p>Римус работал один. Спокойно. Аккуратно. Его мандрагора не кричала — она висела у него в руке, вялая, сонная, и смотрела на него снизу вверх крошечными чёрными глазками. Как будто чувствовала что-то. Как будто знала, кто её держит.</p><p>Питер стоял у дальнего стола.</p><p>С мандрагорой в руке. Над горшком. Неподвижно.</p><p>Он не пересаживал. Он просто стоял. Смотрел на неё. Мандрагора кричала — Гарри видел, как раскрыт её маленький перекошенный рот, — а Питер стоял и смотрел. Пустыми глазами. Как в трансфигурации, над морской свинкой.</p><p>Потом его губы шевельнулись.</p><p>Гарри не слышал. Наушники. Но он видел губы.</p><p>Питер что-то говорил мандрагоре. Тихо. Медленно. Как говорят с маленькими детьми.</p><p>И мандрагора — замолчала.</p><p>Закрыла рот. Обмякла у него в руке. Посмотрела на него. Крошечными чёрными глазками.</p><p>Питер сунул её в горшок. Засыпал землёй. Утрамбовал.</p><p>Поднял голову. Встретился глазами с Гарри — через всю теплицу.</p><p>Улыбнулся. Пожал плечами. Как будто говоря: «Видишь? Получилось».</p><p>Гарри улыбнулся в ответ.</p><p>[Питер Петтигрю: мандрагора — успокоена (вербально?).]</p><p>[Комментарий: Гарри. Что он ей сказал?]</p><p>«Не знаю, — подумал Гарри. — Ничего, наверное. Пошептал. Как Римус. Некоторые растения слушаются шёпота. Спраут говорила».</p><p>[Да.]</p><p>[Наверное.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Мандрагоры, — сказала Спраут, когда они сняли наушники. — Будут готовы в июне. — Пауза. Её круглое, румяное, обычно весёлое лицо было непривычно серьёзным. — Не раньше. Их нельзя торопить. Если сорвать раньше — корень будет слабым, и настойка не подействует. — Ещё пауза. — В июне профессор Слагхорн сварит из них Мандрагоровую восстанавливающую настойку. И мистер Крессвелл проснётся. — Она помолчала. — И Толстый Проповедник. Наверное. Я никогда не слышала, чтобы настойку давали привидениям. Но профессор Слагхорн говорит, что попробует.</p><p>— А если до июня — ещё кто-нибудь? — спросила Мэри Макдональд. Тихо. С края стола.</p><p>Спраут посмотрела на неё.</p><p>— Тогда — тоже в июне, милая, — сказала она. Мягко. — Мандрагор хватит. Я посадила вдвое больше, чем обычно. — Пауза. — В сентябре. Когда ещё ничего не было. — Ещё пауза. Она нахмурилась. — Сама не знаю, почему. Просто… захотелось. Как будто кто-то шепнул.</p><p>[Помона Спраут: мандрагоры — посажено ×2 (сентябрь 1972).]</p><p>[Комментарий: «как будто кто-то шепнул».]</p><p>[В этом замке много кто шепчет, Гарри. Шляпа. Стены. Привидения.]</p><p>[Замок готовится.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Декабрь пришёл с первым снегом.</p><p>Он лёг на лужайку в ночь на третье — мокрый, тяжёлый, неровный, — и утром весь замок высыпал на крыльцо смотреть, как он тает. Растаял к обеду. Через три дня выпал снова. Уже сухой, пушистый, скрипучий. И остался.</p><p>Гарри ходил по замку один.</p><p>Не совсем один. Джеймс и Сириус были рядом — почти всегда, на уроках, в коридорах, в Большом зале, — как два телохранителя, по бокам, с одинаково мрачными лицами. Римус — сзади. Лили — иногда. Но вокруг них, вокруг этой маленькой группы, было пространство. Пустое. Ярда два. Как круг на воде вокруг брошенного камня.</p><p>Никто не подходил ближе.</p><p>Пуффендуйцы отворачивались. Когтевранцы — смотрели, долго, с холодным, исследовательским интересом, как смотрят на редкий экспонат. Слизеринцы — улыбались. Некоторые. Розье — всегда. Мальсибер — шире всех.</p><p>Мэри Макдональд не разговаривала с ним.</p><p>Совсем. С пятницы. Она садилась на другой конец стола. Выходила из класса раньше, чем он. Когда он входил в гостиную — она вставала и уходила наверх. Лили сказала: «Ей нужно время, Гарри. Она видела змею над собой. Она слышала, как ты шипишь. Это… это трудно. Дай ей время».</p><p>Он давал.</p><p>Северус — нет.</p><p>Северус не обходил его. Не отворачивался. Северус сел рядом с ним в библиотеке — в первый же понедельник после клуба, — молча, со своими книгами, и просидел два часа. Не сказав ни слова. Просто — рядом. На глазах у всех.</p><p>Когда уходил — сказал, не глядя:</p><p>— Ты всё равно отвратительно варишь зелья, Певерелл. Если ты наследник Слизерина — Слизерин бы со стыда умер.</p><p>И ушёл.</p><p>Гарри смотрел ему вслед. И впервые за неделю засмеялся.</p><p>[Северус Снейп. Отношение к тебе: доверие, привязанность → (без изменений).]</p><p>[Комментарий: без изменений, Гарри. Совсем.]</p><p>[После всего. После змеи. После шипения.]</p><p>[Без изменений.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Эллис Уилкинс была третьекурсницей с Пуффендуя.</p><p>Гарри не знал её. Почти. Видел мельком — в коридорах, на матчах, в Большом зале. Невысокая. Крепкая. С короткими, взлохмаченными, мышиного цвета волосами. С веснушками. С вечно ободранными коленками — она играла в квиддич, не в команде, просто так, с братом, на лужайке за теплицами, и всё время падала. С громким, заразительным смехом, который было слышно через весь зал.</p><p>Маглорождённая. Из Бирмингема. Её отец работал на заводе «Остин» — собирал машины. Её младший брат — Тобиас, первокурсник, Пуффендуй — ходил за ней по пятам, как утёнок.</p><p>Гарри узнал всё это в четверг. Седьмого декабря. Потому что Эллис Уилкинс подошла к нему.</p><p>Это было на лестнице. Между четвёртым и пятым этажом. Он шёл один — Джеймс и Сириус задержались на трансфигурации, Макгонагалл оставила их за разговоры, — и вдруг увидел, как сверху, с пятого этажа, спускается группа пуффендуйцев. Пятеро. Третьекурсники. Смеялись. Шумели.</p><p>Увидели его. Замолчали. Остановились.</p><p>И стали спускаться — медленно, прижимаясь к стене, по другой стороне лестницы, — так далеко от него, как только могли.</p><p>Все — кроме одной.</p><p>Эллис Уилкинс не прижалась к стене. Она шла посередине. Прямо. Как шла. И когда поравнялась с ним — остановилась.</p><p>— Певерелл, — сказала она.</p><p>Гарри остановился тоже.</p><p>Её друзья застыли на ступеньках. В трёх шагах. С белыми лицами.</p><p>— Элли! — прошипела одна из них. Высокая девочка с косой. — Элли, ты что! Пойдём!</p><p>Эллис не обернулась.</p><p>— Я видела, как ты поднял сумку Люси Хорн, — сказала она. Громко. Отчётливо. Так, чтобы слышали все пятеро. — В ноябре. В коридоре на третьем. Она убежала от тебя. Уронила сумку. А ты поднял. И пошёл за ней. И отдал.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Наследник Слизерина не стал бы поднимать сумку пуффендуйки, — сказала Эллис. — Маглорождённой. Люси — маглорождённая. Ты знал? Её папа — водопроводчик. — Пауза. — Наследник бы её оставил. Или наступил.</p><p>— Элли, — сказала девочка с косой. — Пожалуйста.</p><p>— Я не верю, — сказала Эллис. — Вот и всё. Я хотела, чтобы ты знал. — Пауза. — Кто-то в этой школе не верит.</p><p>Она посмотрела на него ещё секунду. Веснушчатая. С ободранными коленками.</p><p>Потом кивнула. Коротко. И пошла вниз. По лестнице. К своим друзьям, которые смотрели на неё, как на сумасшедшую.</p><p>Гарри стоял на лестнице.</p><p>[Эллис Уилкинс. 14 лет. Пуффендуй, 3-й курс. Маглорождённая.]</p><p>[Отношение к тебе: (новое) доверие.]</p><p>[Узел «Эллис Уилкинс»: ███. Нет данных в исходной линии.]</p><p>[Комментарий: нет данных, Гарри. Совсем.]</p><p>[В исходной линии про неё ничего не известно. Ни где работала. Ни когда умерла. Ни где похоронена.]</p><p>[Она просто была. Где-то. Одна из многих.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На следующий день была пятница.</p><p>Восьмое декабря. Вечер. Гарри шёл в библиотеку.</p><p>Этюд номер сорок семь. Каждую пятницу. Регулус не пропускал ни разу — с сентября. Девять задач. Девять ответов. Девять сообщений молоком на полях — коротких, сухих, как сводки: «Розье опять звал по субботам. Не пошёл». «Мальсибер толкнул меня на лестнице. Тейлор снял с него пять баллов». «Мама пишет каждый день. Спрашивает, с кем я дружу. Я отвечаю — ни с кем». «Розье получил письмо. Без герба. Читал долго. Сжёг в камине. Улыбался».</p><p>Гарри шёл по четвёртому этажу. Было без пяти восемь. Коридор был пустым. Факелы горели через один — Прингл экономил, с ноября, «потому что кто-то ворует свечи из запасов, и я узнаю кто». За окнами — темнота, снег, далёкие огни Хогсмида.</p><p>Он шёл мимо туалета для мальчиков. Мимо статуи Бориса Бестолкового — в перчатках, надетых не на те руки. Мимо гобелена с единорогами.</p><p>[Внимание.]</p><p>Он остановился.</p><p>[Сквозняк.]</p><p>[Близко. Очень близко. Здесь.]</p><p>[Сейчас.]</p><p>Нет. Не здесь. Не сквозняк. Что-то другое. Не холод — запах. Сырая земля. Старая медь. И звук. Очень тихий. Где-то в стене. Справа. Где за каменной кладкой шли трубы от туалета для мальчиков.</p><p>Шорох.</p><p>Сухой. Тяжёлый. Медленный. Как будто тянут мешок с песком.</p><p>Удаляющийся.</p><p>[Змееустость (заимствованная): восприятие.]</p><p>И голос. Шипение. В стене. Далеко. Уходящее вниз. Сонное. Довольное.</p><p>«…одна… одна грязная… хозяин сказал — здесь… хозяин сказал — ждать здесь… кто пройдёт… первый, кто пройдёт… я дождался… я посмотрел… она посмотрела… но не умерла… почему не умерла… глаза… у неё были глаза… как вода… я видел себя… почему я видел себя…»</p><p>Шорох стих.</p><p>[Износ изоляции: −0,1%.]</p><p>[Целостность: 94,5%.]</p><p>Гарри стоял в коридоре.</p><p>«Одна. Она посмотрела. Но не умерла».</p><p>Он побежал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она лежала за поворотом.</p><p>В тупике коридора. У окна. Там, где коридор четвёртого этажа кончался маленькой нишей с подоконником, на котором студенты иногда сидели и смотрели на озеро.</p><p>Эллис Уилкинс лежала на полу.</p><p>На спине. С одной рукой, вытянутой вдоль тела. С другой — поднятой. Застывшей. Как у Дирка. Заслоняющей лицо. С короткими взлохмаченными волосами мышиного цвета, рассыпанными по камню. С веснушками.</p><p>С открытыми глазами.</p><p>Её глаза были серебряными.</p><p>Спекулум. Она носила Спекулум. Как все. Как Северус придумал. Как Лили учила. Как Макгонагалл велела.</p><p>Серебряные глаза — широко раскрытые, остекленевшие, — смотрели в потолок. И в них отражался факел. Дважды. Маленький, оранжевый, дрожащий.</p><p>Рядом с ней, на полу, — сумка. Раскрытая. Учебники рассыпались. «Тысяча волшебных трав и грибов». «Стандартная книга заклинаний, третий курс». Пергаменты. Перо. Маленький магловский фонарик — жёлтый, пластмассовый, с треснувшим стеклом.</p><p>И книга. Отдельно. В стороне. Раскрытая на середине.</p><p>«Сказки барда Бидля».</p><p>Гарри упал на колени рядом с ней.</p><p>[Эллис Уилкинс: окаменение (полное). Жива.]</p><p>[Причина: василиск (взгляд — отражённый, через Спекулум).]</p><p>[Спекулум: сработал. Взгляд — отражён. Смерть — предотвращена.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она жива.]</p><p>[Потому что Северус придумал. Потому что Лили научила.]</p><p>[Она жива.]</p><p>Он протянул руку. Коснулся её шеи. Там, где должен был быть пульс.</p><p>Холодная. Твёрдая. Как мрамор. Как плечо Дирка под рукой Слагхорна.</p><p>Никакого пульса. Окаменевшие не дышат. Их сердца не бьются. Они просто — ждут. Как спящие в сказке. До июня. До мандрагор.</p><p>Он сидел на коленях рядом с ней. Держа два пальца у её каменной шеи.</p><p>«Кто-то в этой школе не верит».</p><p>«Я хотела, чтобы ты знал».</p><p>— Прости, — сказал он. Тихо. — Прости, Эллис.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— ВОТ ОН!</p><p>Крик. За спиной. Высокий. Хриплый. Торжествующий.</p><p>Гарри обернулся.</p><p>В конце коридора — там, где начинался поворот, — стоял Прингл. Тощий. Сутулый. С длинным носом. С фонарём в одной руке и с метлой в другой. С лицом — бледным, перекошенным, сияющим от какой-то страшной, жадной радости.</p><p>А за ним — студенты. Пятеро. Шестеро. Десять. Они шли по коридору — откуда-то, из библиотеки, с вечерних занятий, — и остановились. За Принглом. И смотрели.</p><p>На Эллис Уилкинс, лежащую на полу с серебряными глазами.</p><p>И на Гарри Певерелла, стоящего над ней на коленях. С рукой у её горла.</p><p>— Вот он! — повторил Прингл. Визгливо. — Поймал! Поймал! На месте! Над телом! С рукой на горле! — Он сделал шаг вперёд. — Профессор Макгонагалл! Профессор! Сюда! Я поймал! Я поймал наследника!</p><p>— Это Элли, — сказал кто-то в толпе. Голос сорвался. — Это Элли Уилкинс. Это Элли.</p><p>Девочка с косой. Та, с лестницы. Подруга.</p><p>Она смотрела на Эллис. Потом — на Гарри.</p><p>— Она вчера сказала, что не верит, — прошептала она. — Вчера. Тебе. При нас. — Пауза. Её голос задрожал. — А сегодня…</p><p>Она не договорила.</p><p>Толпа за Принглом молчала. Тяжело. Страшно.</p><p>Гарри стоял на коленях.</p><p>Он медленно убрал руку от горла Эллис. Медленно поднялся. Показал ладони. Пустые.</p><p>— У меня нет палочки в руке, — сказал он. Ровно. — Она в кармане. Можете проверить. — Пауза. — Я проверял пульс.</p><p>— Пульс! — взвизгнул Прингл. — Пульс! У окаменевших нет пульса! Все знают! Он проверял, жива ли она! Хотел убедиться!</p><p>— Мистер Прингл.</p><p>Голос. Сзади. Из-за толпы. Сухой. Резкий. Ровный.</p><p>Толпа расступилась.</p><p>Макгонагалл шла по коридору. Быстро. Прямо. С палочкой в руке. С лицом белым, как снег за окном.</p><p>Она остановилась. Посмотрела на Эллис. На Гарри. На Прингла.</p><p>— Мистер Прингл, — сказала она. — Отведите студентов в их гостиные. Всех. Немедленно.</p><p>— Но, профессор, я поймал…</p><p>— Немедленно, мистер Прингл.</p><p>Прингл открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Гарри — с ненавистью, с разочарованием, — и повернулся к толпе.</p><p>— Все! Разойтись! По гостиным! Быстро!</p><p>Толпа не двигалась. Ещё секунду. Две.</p><p>Потом — медленно, неохотно, оглядываясь, — пошла. Назад. По коридору.</p><p>Девочка с косой уходила последней. Она остановилась у поворота. Обернулась. Посмотрела на Гарри.</p><p>— Она тебе верила, — сказала она. Громко. Отчётливо. Со злостью, которая была хуже слёз. — Она одна. Во всём Пуффендуе. Она одна тебе верила.</p><p>И ушла.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Макгонагалл опустилась на колени рядом с Эллис.</p><p>Осмотрела её. Быстро. Палочкой. Не касаясь. Глаза. Лицо. Руки.</p><p>Потом — подняла глаза на Гарри.</p><p>— Вы проверяли пульс, — сказала она.</p><p>— Да, профессор.</p><p>— Двумя пальцами. На шее. С левой стороны.</p><p>— Да.</p><p>— Как целители. — Пауза. — Как авроры. — Ещё пауза. — Как вас учили?</p><p>— Никто не учил, профессор. Я… я просто знаю, где.</p><p>Макгонагалл смотрела на него. Долго.</p><p>— Вас нашли над телом, мистер Певерелл, — сказала она. — С рукой на её горле. — Пауза. — Прингл видел. Десять студентов видели. — Ещё пауза. — Через час это будет знать весь замок. Через день — весь Хогсмид. Через неделю — «Пророк».</p><p>— Я знаю, профессор.</p><p>— Вы понимаете, что это значит?</p><p>— Понимаю.</p><p>Макгонагалл молчала.</p><p>Потом медленно встала. Отряхнула мантию. Посмотрела на него сверху вниз. Поверх квадратных очков.</p><p>— Я вам верю, — сказала она.</p><p>Гарри поднял глаза.</p><p>— Я вам верю, мистер Певерелл, — повторила Макгонагалл. Ровно. Сухо. Без всякого выражения. Как будто сообщала, что завтра контрольная. — Вы проверяли пульс. Вы стояли на коленях. Вы показали пустые руки, когда вошёл Прингл. — Пауза. — Наследник Слизерина не проверял бы пульс у маглорождённой. Наследник Слизерина не стоял бы на коленях. — Ещё пауза. — Наследник Слизерина не сказал бы «прости».</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Я была за поворотом, — сказала Макгонагалл. — Я шла сюда. На крик Прингла. — Пауза. — Я слышала.</p><p>Она отвернулась. К Эллис.</p><p>— Помогите мне, — сказала она. — Мобиликорпус. Вместе. Осторожно. В больничное крыло.</p><p>Они подняли её. Вдвоём. Две палочки. Эллис поплыла по воздуху — неподвижная, каменная, с поднятой рукой, с серебряными глазами, — по коридору. Медленно. Как плывут по реке.</p><p>Гарри шёл рядом. Держа палочку. Глядя на её лицо. Веснушчатое. С ободранной коленкой, видной из-под юбки.</p><p>[Минерва Макгонагалл. Отношение к тебе: ███ → доверие.]</p><p>[Комментарий: она слышала «прости», Гарри.]</p><p>[Она поверила не фактам. Она поверила одному слову.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тобиас Уилкинс прибежал в больничное крыло через десять минут.</p><p>Маленький. Одиннадцать лет. В пижаме — он, видимо, уже лёг, и кто-то разбудил его и сказал. С мышиного цвета волосами, такими же, как у сестры. С веснушками. Без тапочек — босиком, по каменному полу, по снегу на подоконниках, бегом, через весь замок.</p><p>Он ворвался в больничное крыло. Увидел.</p><p>Эллис лежала на кровати. Рядом с Дирком Крессвеллом. С поднятой рукой. С серебряными глазами.</p><p>Тобиас остановился.</p><p>Посмотрел на неё. Долго.</p><p>Потом подошёл. Медленно. Сел на край кровати. Взял её за опущенную руку — каменную, холодную. И держал.</p><p>Не плакал.</p><p>Просто сидел. И держал.</p><p>Помфри стояла рядом. Хотела что-то сказать. Не сказала.</p><p>Гарри стоял у дверей.</p><p>Он смотрел на мальчика на краю кровати. Одиннадцатилетнего. Босого. Держащего каменную руку сестры.</p><p>«Он стоял у фонтана, вцепившись в мантию сестры, и не плакал. Просто смотрел вверх».</p><p>Томми Макдональд. Семь лет. Косой переулок.</p><p>Тобиас Уилкинс. Одиннадцать. Больничное крыло.</p><p>Мальчики, которые держатся за сестёр.</p><p>Тобиас поднял голову. Увидел его. В дверях.</p><p>Посмотрел на него — долго, без выражения, пустыми, светлыми, веснушчатыми глазами.</p><p>Потом отвернулся. К сестре.</p><p>Ничего не сказал.</p><p>Это было хуже, чем если бы закричал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер был в больничном крыле.</p><p>Гарри увидел его не сразу. В дальнем конце, за ширмой, у последней кровати. Питер сидел на ней — в пижаме, с флаконом укрепляющего в руке, — и смотрел на них. На Эллис. На Тобиаса. На Гарри.</p><p>— Питер? — Гарри подошёл. — Ты что здесь?</p><p>— Анемия, — сказал Питер. Тихо. — Помфри сказала — приходить каждый вечер. В семь. Проверять. — Пауза. — Я пришёл в семь. Она проверила. Сказала — хуже. Оставила на ночь. — Ещё пауза. — Я здесь с семи, Дед.</p><p>С семи.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>С семи. А Эллис окаменела в восемь. Без пяти восемь. Когда он шёл по четвёртому этажу.</p><p>Питер был здесь. В больничном крыле. С Помфри. С семи.</p><p>— Мадам Помфри? — Гарри обернулся. — Он был здесь? С семи?</p><p>Помфри посмотрела на него. Удивлённо.</p><p>— С семи, — подтвердила она. — Я его не отпускала. Он лежал вот тут. Читал. — Пауза. — Почему вы спрашиваете?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Он стоял у кровати Питера. Смотрел на него.</p><p>Питер смотрел на него снизу вверх. Бледный. С тёмными кругами под глазами. С флаконом в руке.</p><p>— Дед? — сказал он. — Ты чего?</p><p>Облегчение пришло волной.</p><p>Огромной. Тёплой. Захлёстывающей. Как тогда, у раскрытого сундука, в четыре утра.</p><p>Не Питер. Не Питер.</p><p>Он был здесь. С Помфри. С семи. Он не мог. Не мог быть на четвёртом этаже. Не мог стоять у туалета. Не мог шипеть. Не мог открывать. Не мог…</p><p>Не Питер.</p><p>[П. Петтигрю: алиби (19:00–утро, больничное крыло, подтверждено П. Помфри).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Василиск сказал: «Хозяин сказал — ждать здесь. Кто пройдёт. Первый, кто пройдёт».]</p><p>[Хозяин сказал. Раньше. Не сейчас.]</p><p>[Хозяину не нужно было быть рядом.]</p><p>Гарри читал это.</p><p>И не понимал.</p><p>Нет — понимал. Буквы. Слова. Смысл.</p><p>Он просто не хотел.</p><p>«Хозяину не нужно было быть рядом».</p><p>Значит — алиби ничего не значит. Значит, Питер мог приказать раньше. Днём. Вчера. Позавчера. «Жди у туалета на четвёртом. Первого, кто пройдёт». И пойти в больничное крыло. В семь. Как велела Помфри. И лечь. И читать. И ждать.</p><p>Значит — это всё ещё может быть Питер.</p><p>Или — не Питер. Кто угодно. Любой, кто мог приказать раньше. Розье. Мальсибер. Кто-то из первокурсников.</p><p>«Хозяин маленький».</p><p>«Хозяин в тапочках».</p><p>— Дед? — Питер всё ещё смотрел на него. — Ты в порядке? Ты… ты опять белый.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>На его круглое лицо. На тёмные круги. На флакон в руке. На пижаму — полосатую, синюю с белым, мамину.</p><p>— В порядке, — сказал он. — Просто… устал.</p><p>— Тебя же нашли, — сказал Питер. Тихо. — Над ней. Я слышал. Помфри говорила с Макгонагалл. — Пауза. — Все теперь будут думать…</p><p>— Знаю.</p><p>Питер помолчал.</p><p>— Я знаю, что это не ты, — сказал он. — Я знаю, Дед. — Пауза. — Ты бы так никогда не сделал.</p><p>Он улыбнулся. Медленно. Мягко.</p><p>Почти красиво.</p><p>— Спасибо, Питер, — сказал Гарри.</p><p>[П. Петтигрю. Яркость (визуальная оценка): ███.]</p><p>[Комментарий: я не активировала Видение, Гарри. Ты не просил.]</p><p>[Ты не хотел.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Белинда Хорн встала за завтраком.</p><p>Субботнее утро. Девятое декабря. Большой зал. Полный. Шумный — нет, не шумный. Тихий. Странно тихий. Шёпот, шёпот, шёпот. И взгляды. Все — на гриффиндорский стол. На него.</p><p>Он сидел между Джеймсом и Сириусом. Не ел.</p><p>Пуффендуйский стол был ближе всех. И там — Гарри видел — сидел Тобиас Уилкинс. Маленький. Бледный. Не ел тоже. А вокруг него — пуффендуйцы. Третьекурсники. Подруги Эллис. Девочка с косой. Они смотрели на Гарри.</p><p>Не шёпотом. Не украдкой. Прямо. В упор. С ненавистью.</p><p>Кто-то из них — высокий парень, пятикурсник — встал.</p><p>— Певерелл, — сказал он. Громко. На весь зал.</p><p>Тишина. Абсолютная.</p><p>— Ты над ней стоял, — сказал пятикурсник. — Над Элли. С рукой на горле. — Пауза. — Её брат сидит здесь. Ему одиннадцать. — Ещё пауза. — Посмотри ему в глаза, Певерелл. Посмотри и скажи, что это не ты.</p><p>Гарри встал.</p><p>Он не знал зачем. Он не знал, что скажет. Он просто встал. И посмотрел. Через проход. На пуффендуйский стол. На маленького мальчика с веснушками.</p><p>Тобиас смотрел на него.</p><p>— Это не я, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>— Конечно, — сказал пятикурсник. — Конечно, не ты. Наследник бы так и сказал. — Пауза. — Наследник бы…</p><p>— Сядь, Брэдли.</p><p>Голос. С другого конца пуффендуйского стола. Женский. Низкий. Хриплый.</p><p>Все обернулись.</p><p>Белинда Хорн стояла у своего места. Четвёртый курс. Загонщица. Широкоплечая, крепкая, с короткими рыжими волосами и с битой — она носила её с собой даже в Большой зал, на поясе, как другие носят палочку. Рядом с ней — её младшая сестра. Люси. Первокурсница. Та, которая убежала от Гарри в ноябре и уронила сумку.</p><p>— Сядь, Брэдли, — повторила Белинда. — И заткнись.</p><p>Пятикурсник — Брэдли — смотрел на неё. С изумлением.</p><p>— Хорн, ты что? Ты на его стороне? После…</p><p>— Год назад, — сказала Белинда. Громко. Отчётливо. На весь зал. — Второго ноября. У теплиц. Меня нашли с инеем на ресницах. Помните? — Пауза. — Я лежала в больничном крыле. Неделю. Не могла поднять палочку. Не могла встать. Не могла согреться. — Ещё пауза. — Я думала — всё. Я думала — я больше никогда не буду летать.</p><p>Тишина.</p><p>— А в марте, — сказала Белинда, — кто-то закрыл ту дверь. Через которую оно приходило. — Пауза. — Мне потом сказали — кто. — Она посмотрела на Гарри. Через весь зал. — Первокурсник. Одиннадцать лет. Он пошёл туда первым. Он лежал потом восемь дней. Без сознания. — Ещё пауза. — В марте я снова встала на метлу. Благодаря ему.</p><p>Она повернулась к пятикурснику.</p><p>— Ты хочешь, чтобы он посмотрел Тобиасу в глаза, Брэдли? — сказала она. — Хорошо. А ты посмотри мне. — Пауза. — Скажи мне, что тот, кто вытащил меня из инея, сейчас каменит маглорождённых. — Ещё пауза. — Скажи. Мне в глаза.</p><p>Брэдли смотрел на неё.</p><p>Молчал.</p><p>Потом сел.</p><p>Белинда стояла ещё секунду. Потом — посмотрела на Гарри. Коротко. Кивнула. Один раз.</p><p>И села.</p><p>Рядом с ней Люси — маленькая, первокурсница, с огромными глазами — смотрела на Гарри. Долго. С тем выражением, с каким смотрят на что-то, что не понимают и боятся.</p><p>Потом — медленно, неуверенно — подняла руку. И помахала.</p><p>Чуть-чуть. Кончиками пальцев.</p><p>Гарри помахал в ответ.</p><p>[Белинда Хорн. Отношение к тебе: благодарность → (новое) верность.]</p><p>[Люси Хорн: страх → ███.]</p><p>[Слух «Певерелл — наследник»: Пуффендуй — 72% → 58%.]</p><p>[Комментарий: она встала, Гарри. При всех.]</p><p>[Как ты встал за Регулуса.]</p><p>[Это возвращается.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор вызвал его вечером.</p><p>Не одного — с Макгонагалл. Она стояла у окна в круглом кабинете, спиной к ним, глядя на снег. Дамблдор сидел за столом. Фоукс — на насесте. Портреты бывших директоров не спали — все, все до одного, — и смотрели на Гарри из своих рам.</p><p>— Попечители, — сказал Дамблдор. Без предисловий. — Пишут. Трое. — Пауза. — Абраксас Малфой — через поверенного. Требует «немедленного расследования обстоятельств, при которых ученик, публично продемонстрировавший владение языком Слизерина, был обнаружен над телом пострадавшей». — Ещё пауза. — Два других — проще. Они требуют, чтобы вас отстранили от занятий. До выяснения.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я ответил, — сказал Дамблдор. — Всем троим. Что ученик Певерелл был обнаружен проверяющим пульс пострадавшей. Что профессор Макгонагалл подтверждает. Что у пострадавшей мистер Певерелл не вызывает… — он поискал слово, — подозрений. Поскольку она носила заклинание, предложенное его другом, и выжила благодаря ему. — Пауза. — Я написал, что отстранять ученика, чей друг спас ей жизнь, — нелогично.</p><p>— Они не поверят, сэр.</p><p>— Нет, — согласился Дамблдор. — Не поверят. — Он помолчал. — Но они не смогут ничего сделать. Пока. — Ещё пауза. — Пока пострадавших — трое. Двое студентов и привидение. И все живы. — Он посмотрел на Гарри. — Если будет четвёртый — смогут. — Пауза. — Если будет пятый — меня здесь не будет.</p><p>Тишина.</p><p>Макгонагалл у окна не обернулась.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказал Дамблдор. Тихо. — Вы всё ещё не знаете? Кто держит палку?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Он думал о мокрых тапочках. О пустом сундуке. О подушке, под которую он не полез. О «Римус подсказал». Об алиби с семи. О «хозяину не нужно было быть рядом». О мандрагоре, которая замолчала в руке Питера. О медленной, мягкой, почти красивой улыбке.</p><p>О том, как Питер встал за него — в гостиной, при всех. «Дед — не наследник. Это глупость».</p><p>«Ты бы так никогда не сделал».</p><p>«Узел "Хвост". Вес — критический».</p><p>Если он скажет — Дамблдор пойдёт к Питеру. Сегодня. Сейчас. Легилименция. Обыск. Вопросы. При всех. Питер — маленький, бледный, малокровный, с мамиными ирисками и пятьюдесятью пятью Мерлинами — будет сидеть в этом кабинете, и смотреть на Дамблдора, и не понимать, за что.</p><p>И если Гарри ошибся…</p><p>Если это не Питер…</p><p>— Нет, сэр, — сказал он. — Не знаю.</p><p>[Навык «Ложь»: 40 → 40. (Проверка: ███.)]</p><p>[Комментарий: я не знаю, солгал ты или нет, Гарри.]</p><p>[Ты сам не знаешь.]</p><p>Дамблдор смотрел на него. Долго.</p><p>— Хорошо, — сказал он наконец. Тихо. Устало. — Хорошо, мистер Певерелл.</p><p>Он не стал стучаться в дверь. Ни мягко. Ни вежливо. Совсем.</p><p>Он просто отвёл глаза.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На Рождество все уезжали.</p><p>Список вывесили в гостиной в понедельник — кто остаётся в замке на каникулы. Обычно в этом списке было человек двадцать. В этом году — шестеро.</p><p>Все уезжали. Все родители, читавшие «Пророк», писали одно: «Домой. Немедленно. На все каникулы». Даже чистокровные. Даже слизеринцы. Даже те, кому нечего было бояться.</p><p>Гарри уезжал. Джеймс уезжал. Сириус — к Поттерам, «я не поеду домой, я лучше выпрыгну из поезда», и Юфимия написала Вальбурге второе письмо с гербом, и Вальбурга не ответила, что означало «да». Римус — к отцу, в Уэльс. Лили — в Коукворт. Северус — в Хэмблдон; Флимонт написал Эйлин, и Эйлин ответила одним словом: «Благодарю».</p><p>Питер был в списке.</p><p>Гарри увидел это в понедельник вечером. Строчка. Пятая из шести. Круглым, неровным, детским почерком.</p><p>«П. Петтигрю, Гриффиндор, 2».</p><p>Он нашёл Питера в спальне. Питер сидел на кровати. С учебником. Не читал.</p><p>— Ты остаёшься? — спросил Гарри.</p><p>Питер поднял глаза.</p><p>— Остаюсь.</p><p>— Почему?</p><p>Питер пожал плечами.</p><p>— Мама… — Он помолчал. — Мама уезжает. К тёте. В Корнуолл. Тётя болеет. Мама будет с ней всё Рождество. — Пауза. — Я сказал, что поеду с ней. А она сказала — там нет места. У тёти маленький дом. — Ещё пауза. — И что я там буду скучать. — Он улыбнулся. — Я сказал — ничего, я останусь в школе. Буду заниматься. Догонять по зельям.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Поехали к нам, — сказал он.</p><p>Питер застыл.</p><p>— Что?</p><p>— К нам. В Хэмблдон. — Гарри сел на край его кровати. — Сириус едет. Северус едет. Места много. Флорри испечёт пирог. Бабушка… миссис Поттер будет рада. — Пауза. — Твоя мама с ней пила чай до полуночи, помнишь? В июле?</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>И Гарри видел — на мгновение, на одну секунду, — как его лицо меняется. Как в нём вспыхивает что-то. Яркое. Живое. Детское. Как свет в окне, которое долго было тёмным.</p><p>Хочу.</p><p>Потом — погасло.</p><p>Его лицо снова стало ровным. Спокойным. Пустым.</p><p>— Нет, — сказал Питер. — Спасибо, Дед. Правда. — Пауза. — Я… я лучше останусь. Мне надо заниматься. Правда надо. Я по зельям отстаю. Слагхорн сказал — если не догоню, будет «Тролль» в семестре. — Ещё пауза. — И… и тут тихо будет. Никого. Мне нравится, когда тихо.</p><p>— Питер…</p><p>— Правда, Дед. — Питер улыбнулся. Мягко. Медленно. — Мне тут будет хорошо. — Пауза. — Мне тут… не одиноко.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>«Мне тут не одиноко».</p><p>В пустом замке. На Рождество. Шесть человек на всю школу. Ни одного друга.</p><p>«Не одиноко».</p><p>Он хотел настоять. Он почти настоял. Он открыл рот, чтобы сказать: «Нет, ты поедешь, я не оставлю тебя одного, Флорри испечёт пирог, бабушка будет рада, Сириус научит тебя называть звёзды».</p><p>И не сказал.</p><p>Потому что Питер смотрел на него — спокойно, ровно, с этой новой, мягкой, почти красивой улыбкой. И Гарри вдруг подумал: «Он вырос. Он сам решает. Ему не нужно, чтобы я решал за него. Он сказал "нет". Я должен уважать "нет"».</p><p>«Ты не можешь выбрать за него, Гарри».</p><p>Это сказала Система. В июне. Про Регулуса.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Ладно, Питер. — Пауза. — Но если передумаешь — напиши. Сову. Любую. Флимонт пришлёт «Бентли».</p><p>— Напишу, — сказал Питер.</p><p>Он не написал.</p><p>[Список остающихся на Рождество (1972): 6 человек.]</p><p>[П. Петтигрю — остаётся.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он хотел. Я видела. Одну секунду — хотел.]</p><p>[Потом — кто-то сказал ему «нет».]</p><p>[Не он сам.]</p><p>[…]</p><p>[Я не знаю, кто.]</p><p>[Но я знаю, что не он.]</p><p>Гарри прочитал это.</p><p>В поезде. На следующий день. В седьмом купе. Глядя в окно, на заснеженные поля, на Хогвартс, удаляющийся за холмами.</p><p>Он прочитал — и долго смотрел в окно.</p><p>А в замке — в пустом, огромном, заснеженном замке, где на шесть человек осталось триста комнат, — Питер Петтигрю сидел на своей кровати. В пустой спальне. С чёрной тетрадью на коленях.</p><p>И писал.</p><p>«Они уехали, Том. Все. Дед звал меня с собой. Я хотел. Ты сказал — нет. Я сказал — нет».</p><p>Чернила впитались.</p><p>И проступили другие. Ровные. Красивые. С наклоном вправо.</p><p>«Ты молодец, Питер. Ты правильно сделал. Он хочет тебя использовать. Он всех использует. Он забирает себе друзей. Сириуса, Северуса, Регулуса. Он их коллекционирует. — Пауза. — Тебя он уже забрал. Почти. — Ещё пауза. — Но ты остался. Со мной. — И ещё. — А со мной тебе не будет одиноко. Никогда».</p><p>Питер смотрел на эти слова.</p><p>И улыбался.</p><p>Медленно. Мягко.</p><p>Почти красиво.</p></section><section><title><p>Глава 17. Колыбельная</p></title><p>Над пустошью шёл снег.</p><p>Он шёл третий день. Не переставая. Медленно, крупными хлопьями, без ветра — прямо вниз, как падает пепел на белом вокзале. Вереск исчез. Тропинки исчезли. Овцы исчезли — фермер с соседнего холма загнал их в овчарню ещё в первый день, и теперь над пустошью не было ничего, кроме снега. Белое — внизу. Серое — вверху. И между ними — медленно падающие хлопья.</p><p>Дом на холме над Хэмблдоном стоял в снегу по самые подоконники первого этажа.</p><p>Флорри расчищала крыльцо каждое утро. Сама. Без палочки — эльфам палочки не нужны, — щелчком пальцев. Снег взлетал с крыльца белым облаком и ложился аккуратной горкой у стены. Через час крыльцо снова было белым. Флорри щёлкала снова. Это была, как сказал Флимонт, «самая долгая дуэль в истории Йоркшира. Счёт пока ничейный».</p><p>Гарри бегал по утрам всё равно.</p><p>Не по пустоши — по пустоши было невозможно, снег доходил ему до пояса. По дороге. От дома — вниз, к деревне, мимо церкви, мимо почты, мимо паба «Корона и якорь», где старики-маглы пили по утрам чай с ромом и смотрели на него, мальчишку в красном шарфе, бегущего по снегу в шесть утра, как на сумасшедшего. И обратно. Вверх. По скользкому склону. Две мили.</p><p>[Пробежка: 2,1 мили (снег). Время: 26 мин 10 с.]</p><p>[Тело: 13 → 14.]</p><p>[Комментарий: ты бегаешь по снегу в декабре, Гарри. В шесть утра.]</p><p>[Флорри говорит, что ты сумасшедший.]</p><p>[Я с ней согласна.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус варил.</p><p>Он варил с первого дня. С двадцать первого декабря. Едва вышел из «Бентли» у крыльца — с тем же чемоданом, перевязанным верёвкой, в той же новой мантии, — и Флимонт, встретив его, сказал: «Мистер Снейп. Лаборатория. У меня идея». И Северус пошёл в лабораторию. И больше оттуда почти не выходил.</p><p>Они работали над Мандрагоровой настойкой.</p><p>Не над той, которую сварит Слагхорн в июне. Над другой. Флимонт сказал — в первый же вечер, за ужином, размахивая вилкой: «Мандрагоровая восстанавливающая — это кувалда, мистер Снейп. Она работает. Всегда. Но она бьёт по всему сразу. По телу, по ядру, по памяти. — Пауза. — После неё окаменевшие неделю не помнят, как их зовут. Месяц — не могут колдовать. Год — видят кошмары». — Он положил вилку. — «А мне кажется, можно сделать скальпель».</p><p>— Скальпель, — повторил Северус.</p><p>— Скальпель. — Флимонт кивнул. — Чтобы резала только камень. Только окаменение. А остальное — не трогала.</p><p>Северус смотрел на него. Через стол. Чёрными глазами.</p><p>— Это невозможно, — сказал он.</p><p>— Конечно, невозможно, — согласился Флимонт. — Поэтому интересно.</p><p>Они работали каждый день. С утра до ночи. Флимонт — у большого медного котла. Северус — у маленького. Флимонт — громко, гулко, напевая, ругаясь на ингредиенты, разговаривая с ними, как с людьми. Северус — молча. Записывая. На полях тетради. Мелким, острым, наклонённым влево почерком.</p><p>На четвёртый день Гарри зашёл в лабораторию. Вечером. С какао от Флорри.</p><p>Северус стоял над маленьким котлом. Не двигаясь. Слушал.</p><p>Флимонт стоял рядом. Тоже не двигаясь. Тоже слушал.</p><p>В котле что-то булькало. Тихо. Ровно. Темно-зелёное, густое, с серебряными искрами на поверхности, как звёзды в болотной воде.</p><p>— Сейчас, — сказал Северус. Шёпотом.</p><p>— Ещё нет, — сказал Флимонт. Тоже шёпотом.</p><p>— Сейчас. Он затихает. Слышите?</p><p>Флимонт наклонил голову. Прислушался. Долго.</p><p>— Я не слышу, — сказал он. Тихо. Почти печально. — Я уже не слышу, мистер Снейп. — Пауза. — Скажите, когда.</p><p>Северус слушал. Ещё секунду. Две.</p><p>— Сейчас, — сказал он.</p><p>Флимонт взял щепотку чего-то серебристого — порошок, мелкий, как пыль, как пепел, — и бросил в котёл.</p><p>Котёл вспыхнул. Серебром. Беззвучно. И зелёное стало прозрачным. Как вода в горном ручье. Как воздух. Как ничего.</p><p>Флимонт смотрел в котёл. Долго.</p><p>— Мерлинова борода, — сказал он. Очень тихо. — Мерлинова борода.</p><p>Он повернулся к Северусу. Его огромное, румяное, серебробровое лицо было странным. Гарри не сразу понял каким. Потом понял.</p><p>Счастливым. Совершенно, по-детски, безоглядно счастливым.</p><p>— Мистер Снейп, — сказал Флимонт. — Вы понимаете, что мы сделали?</p><p>— Нет, — сказал Северус. — Ещё нет. — Пауза. — Его нужно проверить. На ком-нибудь. Окаменевшем. — Ещё пауза. — У нас нет окаменевших.</p><p>— У нас есть мышь, — сказал Флимонт.</p><p>— Мышь?</p><p>— Флорри, — сказал Флимонт. Громко. В потолок. — Флорри, у нас ещё осталась та мышь? Из кладовой? Которую ты в октябре заколдовала?</p><p>— Молодой хозяин Джеймс заколдовал, хозяин, — пропищало откуда-то из-под пола. — Не Флорри. Флорри не заколдовывает мышей. Флорри их выносит. — Пауза. — Мышь в коробке. На полке. С ярлыком «НЕ ТРОГАТЬ — ДЖ.».</p><p>Флимонт снял коробку с полки. Открыл.</p><p>Внутри лежала мышь. Серая. Маленькая. Каменная. С поднятой передней лапкой. С открытыми глазками. Окаменевшая.</p><p>— Джеймс тренировался, — сказал Флимонт. Задумчиво. — В октябре. Петрификус Тоталус. Написал мне — «пап, у меня получилось, но я не знаю, как обратно». — Пауза. — Я ему ответил — «я тоже не знаю, оставь мышь в покое». — Ещё пауза. — Он прислал её мне по почте. В коробке. С запиской «спаси её».</p><p>Северус смотрел на мышь.</p><p>Потом — молча, медленно — взял пипетку. Набрал из котла. Одну каплю. Прозрачную, как воздух.</p><p>Капнул мыши на нос.</p><p>Ничего.</p><p>Секунда. Две. Пять.</p><p>Потом мышь чихнула.</p><p>И дёрнула лапкой. И села. И огляделась — испуганно, быстро, — и пискнула, и выпрыгнула из коробки, и побежала по столу, по тетрадям, по банкам, — и спрыгнула на пол, и юркнула куда-то под шкаф.</p><p>Тишина.</p><p>— Мышь, — сказал Флимонт. — Убежала.</p><p>— Убежала, — сказал Северус.</p><p>— Через пять секунд.</p><p>— Через пять секунд.</p><p>— Мандрагоровая настойка — через час, — сказал Флимонт. — Минимум. И потом мышь неделю сидит в углу и не помнит, что она мышь. — Пауза. — А эта — убежала. Сразу. Как будто ничего не было.</p><p>Он посмотрел на Северуса.</p><p>— Мистер Снейп, — сказал он. — Вам двенадцать лет.</p><p>— Тринадцать в январе.</p><p>— Вам двенадцать лет, — повторил Флимонт. — И вы только что сделали то, что гильдия зельеваров не могла сделать двести лет. — Пауза. — Скальпель.</p><p>Северус стоял над котлом. С пипеткой в руке.</p><p>И Гарри — стоявший в дверях с какао — увидел, как у него дрожат пальцы.</p><p>[Новое зелье: «Восстанавливающий отвар без мандрагоры» (рабочее название — «Скальпель»). Авторы: Ф. Поттер, С. Снейп.]</p><p>[Проверено: 1 мышь. Результат — полное восстановление, 5 с, без последствий.]</p><p>[Ограничение: ███ (неизвестно, работает ли на людях; неизвестно, работает ли против окаменения василиском).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Мышь окаменела Петрификусом. Не взглядом.]</p><p>[Это разные вещи. Может быть.]</p><p>[Но — может быть, и нет.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двадцать четвёртого приехали Эвансы.</p><p>Это было идеей Юфимии. Конечно. Она написала миссис Эванс в начале декабря — магловской почтой, с маркой, — и пригласила «на Сочельник, всей семьёй, если вам не трудно, дорога у нас ужасная, но Флимонт может прислать машину». Миссис Эванс ответила через неделю. Длинным, неуверенным письмом. «Мы бы очень хотели. Лили только об этом и говорит. Но я не знаю насчёт старшей. Она… ей нелегко. Вы понимаете».</p><p>Юфимия ответила одной строчкой. «Приезжайте все. Флорри испечёт пирог на всех».</p><p>Флимонт прислал «Бентли».</p><p>Они приехали в три часа дня. В снегопад. «Бентли» опустился на лужайку перед домом — прозрачный, бесшумный, — и из него вышли: мистер Эванс в твидовом пальто, с зонтом, который он не раскрыл, потому что забыл, что снег — это не дождь. Миссис Эванс в бежевом пальто, с огромной коробкой в руках, перевязанной лентой. Лили — в красной шапке с помпоном, в красном шарфе, с красными щеками, с рыжими волосами, выбивающимися из-под шапки, — она выскочила из машины первой и побежала по снегу к крыльцу, утопая по колено, смеясь.</p><p>И Петуния.</p><p>Последней. Медленно. Прямо. В бежевом плаще, застёгнутом на все пуговицы. В белых перчатках. В туфлях с пряжками — по снегу, по колено, она шла в туфлях с пряжками. С сумочкой, прижатой к груди.</p><p>Она остановилась у машины. Посмотрела на дом.</p><p>На длинный, приземистый, серый каменный дом с тремя трубами, из которых шёл дым. С окнами, в которых горел тёплый жёлтый свет. С венком из остролиста на двери — огромным, живым, с красными ягодами, которые Флорри зачаровала так, что они тихо позванивали, как бубенчики. С крыльцом, на котором стояла Флорри — крошечная, в твидовом жилете, с подносом.</p><p>На подносе — кружки. Какао. Пар.</p><p>Петуния смотрела на это.</p><p>И её лицо — Гарри стоял на крыльце, рядом с Флорри, и видел — её лицо медленно, мучительно, против воли — менялось. Как тогда, в Косом переулке, перед витриной. Как будто под каменной маской что-то рвалось наружу.</p><p>Тоска. Огромная. Голодная. Как у ребёнка перед витриной кондитерской, у которого нет денег.</p><p>Она закрыла глаза. На секунду.</p><p>Открыла. И снова стала каменной.</p><p>— Добрый вечер, — сказала она. Громко. Ровно. Юфимии, которая вышла на крыльцо. — Спасибо за приглашение. — Пауза. — У вас… очень снежно.</p><p>— Йоркшир, — сказала Юфимия. Улыбаясь. — Здесь всегда снежно. Проходи, дорогая. Ботинки — сними. Флорри высушит.</p><p>Петуния посмотрела на свои туфли. Мокрые насквозь. С пряжками, покрытыми снегом.</p><p>Посмотрела на Флорри.</p><p>Флорри смотрела на неё снизу вверх. Огромными зелёными глазами.</p><p>— Молодая гостья, — сказала Флорри. — Флорри высушит. Флорри положит у печки. — Пауза. — Флорри даст тапочки. Тёплые. Флорри связала. На всех.</p><p>Петуния смотрела на эльфа. Долго. С тем выражением, с каким смотрела в Косом переулке на портновский метр, который сам собой тянулся к ней.</p><p>Потом — медленно — сняла туфли. Одну. Другую. Протянула Флорри.</p><p>Флорри взяла. Двумя пальцами. Как брала мокрые кеды.</p><p>— Спасибо, — сказала Петуния. Тихо. Едва слышно.</p><p>Флорри посмотрела на неё. Долго.</p><p>— Молодая гостья — пожалуйста, — сказала она.</p><p>И унесла туфли за печь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Это был странный вечер.</p><p>Хороший. Тёплый. Шумный. Странный.</p><p>Флимонт рассказывал мистеру Эвансу про «Бентли» — весь вечер, с жаром, с подробностями, — и мистер Эванс, который всю жизнь работал механиком на заводе в Коукворте, слушал с открытым ртом, и задавал вопросы, и через час они вдвоём ушли в каретный сарай, и вернулись только к ужину — грязные, сияющие, с машинным маслом на руках, — и мистер Эванс сказал: «У вас карбюратор, мистер Поттер, совершенно гениальный. Совершенно. Я такого никогда не видел. Он работает на чём?» И Флимонт сказал: «На вере, мистер Эванс. В основном на вере». И оба расхохотались.</p><p>Юфимия и миссис Эванс сидели на кухне. С Флорри. С какао. Миссис Эванс сначала сидела на краешке стула, прямо, напряжённо, как в гостях у начальника. Потом — Флорри принесла ей тапочки, тёплые, вязаные, с помпонами. Потом — Юфимия рассказала ей, как в тридцать девятом году Флимонт впервые пригласил её на свидание и чихнувшая метла уронила их обоих в озеро. Потом миссис Эванс засмеялась. Потом — рассказала, как познакомилась с мистером Эвансом на танцах в Бирмингеме в пятьдесят шестом, и он наступил ей на ногу четыре раза, и на пятый она сказала: «Если вы ещё раз наступите — я выйду за вас замуж, чтобы вы наконец научились». Потом обе смеялись так, что Флорри уронила поварёшку.</p><p>Сириус показывал Лили звёзды.</p><p>Через окно гостиной — снег кончился к вечеру, и небо над пустошью вдруг очистилось, и звёзды высыпали — тысячи, миллионы, — и Сириус стоял у окна, тыкал пальцем в стекло и называл. По-латыни. По-гречески. С историями. Лили слушала. Задавала вопросы. Сириус отвечал — с восторгом, с гордостью, — и Гарри видел, как Джеймс, стоявший в другом конце гостиной, смотрит на них. Смотрит — и хмурится. Совсем чуть-чуть.</p><p>Джеймсу было двенадцать лет. Он ещё не знал, почему хмурится.</p><p>Гарри знал.</p><p>Северус сидел в углу. В кресле у камина. С книгой. Не читал.</p><p>Он смотрел на Петунию.</p><p>Петуния сидела на диване. Прямая. В тапочках с помпонами — Флорри всё-таки надела их ей, сама, пока Петуния не успела возразить. С чашкой какао в руках, к которому она не прикоснулась. Она смотрела на огонь в камине.</p><p>Северус смотрел на неё.</p><p>Гарри знал историю. Ту, первую. Двое детей у реки в Коукворте — Северус и Лили, девять лет, — и Петуния, сидящая на качелях, смотрящая на них. Северус, который назвал её «маглой» — с презрением, с ненавистью. Петуния, которая назвала его «тем мальчишкой из Паучьего тупика». Двое детей, которые ненавидели друг друга, потому что оба любили одну и ту же девочку.</p><p>Северус смотрел на Петунию.</p><p>Потом встал. Подошёл к дивану. Остановился.</p><p>Петуния подняла глаза. Посмотрела на него. Холодно. Сверху вниз — она сидела, а он стоял, но она всё равно смотрела сверху вниз.</p><p>— Снейп, — сказала она.</p><p>— Эванс, — сказал Северус.</p><p>Тишина.</p><p>Гарри стоял у окна. Рядом с Сириусом и Лили. И видел, как Лили перестала слушать Сириуса. Как обернулась. Как застыла.</p><p>— Какао остыло, — сказал Северус. Петунии.</p><p>Петуния посмотрела на свою чашку.</p><p>— Остыло, — согласилась она.</p><p>Северус поднял палочку. Короткое движение. Над её чашкой. Без слов.</p><p>Какао задымилось. Горячее. Снова.</p><p>Петуния смотрела на чашку. Потом — на него.</p><p>— Мне не нужно, — сказала она. — Чтобы мне грели. Вашими… — Она запнулась. — Вашими палками.</p><p>— Знаю, — сказал Северус.</p><p>— Тогда зачем?</p><p>Северус помолчал.</p><p>— Потому что вы пришли, — сказал он. Тихо. — Сюда. В дом волшебников. На Рождество. — Пауза. — Я знаю, как это. Когда приходишь туда, где ты чужой. И сидишь. И держишь чашку. И не пьёшь. Потому что боишься, что если выпьешь — это будет значить, что ты остаёшься. — Ещё пауза. — Я так сидел. Здесь. В июле. Три дня.</p><p>Петуния смотрела на него.</p><p>Её лицо было неподвижным. Совершенно. Как камень.</p><p>Потом — медленно — она подняла чашку. И отпила.</p><p>Один глоток.</p><p>— Горячо, — сказала она.</p><p>— Горячо, — согласился Северус.</p><p>И отошёл. В свой угол. К креслу у камина. К книге.</p><p>Лили у окна смотрела на них. На сестру с чашкой. На Северуса в углу. Её глаза — Гарри видел — блестели.</p><p>[Узел «Паучий тупик»/«Трещины»: пересечение.]</p><p>[С. Снейп — П. Эванс: первый разговор без оскорблений (с 1969 г.).]</p><p>[Комментарий: в исходной линии они ненавидели друг друга всю жизнь, Гарри. До самой смерти. Оба.]</p><p>[Здесь он подогрел ей какао.]</p><p>[Мне кажется, я плачу. Я не умею плакать. Но мне кажется.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После ужина Юфимия попросила мистера Эванса спеть.</p><p>Это было неожиданно. Для всех. Они сидели в гостиной — все, все одиннадцать, считая Флорри, которая стояла у двери с подносом, — после пирога, после пудинга, после огромного, золотистого, пахнущего патокой и корицей торта, — и Флимонт рассказывал что-то про Рождество тридцать девятого года, и все смеялись, — и вдруг Юфимия сказала:</p><p>— Мистер Эванс. Лили говорила, вы знаете старую песню. Бабушкину.</p><p>Мистер Эванс застыл. С бокалом в руке.</p><p>— Я… — Он поставил бокал. — Да. Знаю. Колыбельную. — Пауза. — Но я не знаю слов. То есть знаю, как звучат. Не знаю, что значат.</p><p>— Это неважно, — сказала Юфимия. — Спойте.</p><p>Мистер Эванс посмотрел на жену. Миссис Эванс чуть-чуть кивнула.</p><p>Посмотрел на Лили. Лили смотрела на него — огромными зелёными глазами. С надеждой.</p><p>Посмотрел на Петунию.</p><p>Петуния сидела на диване. Прямая. С чашкой. И смотрела на отца. Её лицо было белым.</p><p>— Пап, — сказала она. Тихо. — Не надо.</p><p>— Туни…</p><p>— Не надо, — повторила Петуния. Громче. — Пожалуйста.</p><p>Опять. «Пожалуйста».</p><p>Мистер Эванс смотрел на неё. Долго.</p><p>Потом — медленно — сказал:</p><p>— Бабушка пела её мне. Каждый вечер. Всю жизнь. — Пауза. — Я пел её тебе, Туни. Когда ты была маленькая. Каждый вечер. Ты помнишь? — Ещё пауза. — Ты засыпала только под неё. Больше ни под что. Мама пробовала — «Спи, моя радость», «Баю-баюшки». Ты кричала. А под эту — засыпала.</p><p>Петуния молчала.</p><p>— А Лили — нет, — сказал мистер Эванс. — Лили засыпала под что угодно. Под радио. Под пылесос. — Он чуть-чуть улыбнулся. — А ты — только под бабушкину.</p><p>Петуния смотрела на него. Её губы дрожали.</p><p>Мистер Эванс встал. Подошёл к старому пианино у стены — Юфимия на нём не играла лет двадцать, на крышке стояли фотографии и вазочка с сухими цветами. Поднял крышку. Сел на табурет. Коснулся клавиш — пыльных, пожелтевших, чуть расстроенных.</p><p>И запел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он пел тихо. Хрипло. Неумело. Голосом человека, который всю жизнь работал на заводе и пел только в ванной и в пабе на Рождество. Он путал слова. Гарри слышал — он их путал, произносил неправильно, с английским акцентом, растягивая гласные не там, где надо, как поют люди, которые не понимают, о чём поют.</p><p>Но мелодия.</p><p>Мелодия была правильной. Совершенно. Каждая нота.</p><p>Медленная. Плавная. Грустная. Как ветер в берёзах. Как река. Как снег, падающий без ветра, прямо вниз, на белом вокзале.</p><p>«Гамаюн, птица вещая…»</p><p>Гарри сидел на ковре у камина.</p><p>И чувствовал — под рёбрами, глубоко, глубже Ядра, глубже Изнанки, глубже карантинной ячейки, — как что-то откликается.</p><p>Не диадема. Диадема молчала. Диадема — Гарри почувствовал это — сжалась. Забилась в угол ячейки. Как собака, которая слышит грозу.</p><p>Что-то другое. Что-то его. Своё.</p><p>«…ты не плачь, моё дитятко, — пел мистер Эванс. По-русски. Неправильно. С акцентом. — …ты не бойся темна-леса…»</p><p>Гарри понимал.</p><p>Он понимал слова. Не все. Некоторые. «Птица». «Не плачь». «Дитятко» — он не знал этого слова, но понимал, что оно значит. «Не бойся». «Лес». «Своих».</p><p>[Навык «Языки»: русский — 9.]</p><p>[Понимание текста: ~30%.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Что-то открывается.]</p><p>Мир вокруг поплыл.</p><p>Камин. Ёлка в углу — огромная, до потолка, с живыми свечами и с шарами, которые Флорри зачаровала так, что они медленно поворачивались. Флимонт — в кресле, с бокалом, с серебряными бровями, сдвинутыми вместе. Юфимия — рядом, держащая его за руку. Миссис Эванс — с платком у глаз. Лили — на ковре, обхватив колени, неподвижная. Сириус. Джеймс. Северус в углу — с книгой, которую он не читал. Флорри у двери — с подносом, с огромными зелёными глазами, полными слёз.</p><p>Петуния на диване.</p><p>Петуния сидела — и плакала.</p><p>Не беззвучно. Не стиснув зубы. Не так, как плакала в Косом переулке, — слёзы в глазах, которые не проливаются. По-настоящему. Как плачут маленькие девочки. Закрыв лицо руками. Вздрагивая плечами. С чашкой какао, которая стояла на подлокотнике и медленно остывала.</p><p>И вокруг неё — Гарри видел, хотя не включал Видение, хотя Видение включилось само, без спроса, как в Косом переулке, — вокруг неё серебристо-белые нити печати светились. Ярко. Как никогда. Как береста на солнце. И натягивались. Дрожали. Звенели — Гарри слышал этот звон, тонкий, высокий, как мокрый палец по краю бокала.</p><p>И — одна за другой — начинали рваться.</p><p>Не все. Немного. Тонкие. По краям.</p><p>И сквозь прорехи — золотом.</p><p>[Видение: активировано (непроизвольно).]</p><p>[П. Эванс: печать — ███. Резонанс с колыбельной. Разрывы: 7… 9… 12…]</p><p>[Л. Эванс: печать — резонанс. Разрывы: 2.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Я не могу удержать. Это не мой ключ.]</p><p>[Это её ключ.]</p><p>Мир побелел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Комната.</p><p>Не гостиная. Другая. Маленькая. Тёмная. С одним окном. За окном — море. Серое. Бесконечное. С белыми барашками. Беззвучное.</p><p>Кабинет в Корнуолле. Дом на скалах над Тинтагелем.</p><p>Книжные полки от пола до потолка. Стол, заваленный бумагами. Чашка с остывшим чаем. Очки на цепочке.</p><p>И она.</p><p>Гермиона.</p><p>Старше, чем в первый раз. Гарри понял это сразу. В первом осколке ей было сто восемь. Здесь — больше. Сто десять? Сто одиннадцать? Она сидела в кресле, не за столом — в кресле у окна, закутанная в плед, — маленькая, совсем маленькая, усохшая, с седыми волосами, которые уже не торчали во все стороны, а лежали на подушке тонкими прядями. Её руки — на пледе — были почти прозрачными. Её дыхание — Гарри видел, как поднимается и опускается плед, — было частым. Неровным.</p><p>На коленях у неё лежал камень. Чёрный. С трещиной посередине. С выцарапанным знаком.</p><p>Она смотрела в точку перед собой.</p><p>На него.</p><p>«Гарри», — сказала она.</p><p>Голос был слабым. Хриплым. Совсем не таким, как в первом осколке. Голос человека, у которого осталось мало времени — и который знает это.</p><p>«Если ты это видишь — значит, кто-то спел тебе колыбельную». Пауза. Она закашлялась. Долго. Потом продолжила. «Ту самую. Про Гамаюн. Которую пела Евдокия Лебедь в каюте парохода в девятнадцатом году».</p><p>Гарри хотел что-то сказать. Не мог. У него не было тела.</p><p>«Я нашла её, — сказала Гермиона. — Колыбельную. В Париже. В две тысячи шестьдесят первом. В записной книжке одной старой женщины. Ксении Орловой. Её книжку я купила у букиниста на улице Бюшри. За четыре евро». Пауза. Она слабо улыбнулась. «Четыре евро, Гарри. За самую важную книгу, которую я держала в руках. Важнее, чем Сказки барда Бидля».</p><p>Она помолчала. Отдышалась.</p><p>«Я не буду объяснять тебе всё. Ты не поймёшь. Ты устанешь. Ты начнёшь злиться. — Пауза. — Скажу главное. Три вещи. Запомни три».</p><p>Она подняла руку. Прозрачную. Дрожащую. Загнула палец.</p><p>«Первое. — Пауза. — Мама, Гарри. Твоя мама. Лили. — Ещё пауза. — Она не была маглорождённой. Никогда. Она была последней из Лебедей. Она и её сестра. — Гермиона закрыла глаза. — Лебеди — это… это не просто семья ведуний. Это… сторожа. Порога. Двери. Того места, которое мы с тобой называем Перекрёстком. — Она открыла глаза. — Они сторожили его — там, в России, на распутье трёх дорог, у камня, — восемьсот лет. Закрывали двери, которые не должны быть открыты. Чинили прорехи. — Пауза. — В девятнадцатом году их разогнали. Убили. Почти всех. Евдокия бежала. С сыном. И запечатала кровь — чтобы никто не нашёл. — Ещё пауза. — И с тех пор двери никто не сторожил».</p><p>Гарри не дышал.</p><p>«Твоя мама умерла, закрывая собой дверь, — сказала Гермиона. Очень тихо. — Тебя. Ты это знаешь. Ты всегда думал, что это была любовь. Просто любовь. Древняя магия. — Пауза. — Это была любовь, Гарри. Но это была и кровь. Кровь Лебедей. Она сторожила порог. Последний раз».</p><p>Она замолчала. Надолго. Плед поднимался и опускался.</p><p>Потом загнула второй палец.</p><p>«Второе. — Пауза. — И это… это самое страшное. Я не хотела тебе говорить. Я думала — не скажу. Пусть не знает. Пусть живёт. — Её голос дрогнул. — Но ты вернулся. Ты там. И ты будешь делать это снова. Если я не скажу. Ты будешь делать то же самое».</p><p>Она смотрела в точку перед собой. На него.</p><p>«Крестражи, Гарри. — Пауза. — Мы уничтожали их ядом. И огнём. В девяносто втором — дневник. Клыком. Ты. В девяносто седьмом — кольцо. Мечом. Дамблдор. Медальон — мечом. Рон. Чашу — клыком. Я. Диадему — огнём. Крэбб. Нагайну — мечом. Невилл. — Ещё пауза. — И тебя. Авадой. Он сам».</p><p>Она закрыла глаза.</p><p>«Каждый раз — душа не уходила, Гарри. Она рвалась. Сосуд разрушался — а кусок души… кусок души не уходил туда, куда уходят души. Он рвался. В клочья. И на месте каждого — оставалась прореха. Маленькая. Невидимая. Как дырка в старой простыне. — Пауза. — Семь прорех. В девяносто втором — первая. В девяносто восьмом — последние».</p><p>Она открыла глаза.</p><p>«Истончение началось в две тысячи двадцатых. Ты помнишь. Я искала причину двадцать лет. — Пауза. — Я нашла её в девяносто восьмом. В нас. В том, что мы сделали».</p><p>Гарри не мог говорить. У него не было рта. Не было тела. Но если бы было — он бы закричал.</p><p>«Это не твоя вина, — сказала Гермиона. Быстро. Твёрдо. Как говорила всегда, когда видела, что он сейчас начнёт винить себя. — Слышишь? Не твоя. Мы не знали. Никто не знал. Дамблдор не знал. — Пауза. — Но теперь ты знаешь».</p><p>Она подняла руку. Третий палец.</p><p>«Третье. — Пауза. — Не ядом, Гарри. — Ещё пауза. — Не огнём. Не мечом. — Она смотрела на него. Прямо. Сквозь сто лет. — Их нельзя уничтожать. Их надо вернуть. Через дверь. Туда, откуда душа должна была уйти. На Перекрёсток. — Пауза. — Ты знаешь, где это. Ты там был. Дважды. — Ещё пауза. — Привратник ждёт. Он тебе говорил. "Приходи, когда будешь готов"».</p><p>Она закашлялась. Долго. Мучительно.</p><p>Потом сказала — совсем тихо:</p><p>«Ячейку я сделала на одну. Для диадемы. Я знала, что ты её заберёшь — иначе Голод съест школу. — Пауза. — Вторую — Система откроет, когда понадобится. Но не раньше. Каждая — тяжесть, Гарри. Каждая — кусок его, внутри тебя. — Ещё пауза. — Не носи их долго. Ты не железный. Ты никогда не был железным. Ты только делал вид».</p><p>Она откинулась на подушку. Закрыла глаза.</p><p>«Я устала, — сказала она. — Прости. Я бы сказала больше. Но я устала. — Пауза. — Ты сам. Ты всегда всё делал сам. Даже когда я говорила, что не надо».</p><p>Плед поднимался и опускался. Медленно.</p><p>«Спой ей, — сказала Гермиона вдруг. Не открывая глаз. — Петунии. Когда-нибудь. Колыбельную. — Пауза. — Она тридцать лет её не слышала. В той жизни. С тех пор, как отец умер. Она её помнила. Всю. До последнего слова. — Ещё пауза. — Она пела её Дадли. Каждый вечер. Ты не знал. Ты спал в чулане. Под лестницей. А она пела за стеной. — Пауза. — Мне Дадли рассказал. В две тысячи пятидесятом. На похоронах Петунии. Он плакал и пел. Без слов. Только мелодию».</p><p>Она замолчала.</p><p>«Ты не обязан спасти всех, Гарри. — Пауза. — Но её — можно попробовать».</p><p>Свет погас.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[Осколок памяти №2: открыт (100%).]</p><p>[Ключ: колыбельная («Гамаюн»), исполнитель — потомок Е. Лебедь.]</p><p>[Осколков: 2/███.]</p><p>[Квест «Трещины»: ОБНОВЛЁН (критически).]</p><p>[Квест «Змеиный язык»: цель уточнена — «вернуть» (не уничтожать).]</p><p>[Карантинная ячейка №2: ███ (откроется при необходимости).]</p><p>Он открыл глаза.</p><p>Он лежал на ковре. У камина. На спине. Над ним — потолок гостиной. Тёмные балки. Свет от камина.</p><p>И лица.</p><p>Юфимия. Над ним. С палочкой. С пальцами у его горла — два пальца, на шее, с левой стороны. Как он проверял пульс у Эллис.</p><p>Флимонт. За ней. Белый.</p><p>Джеймс. Сириус. Лили.</p><p>— Дед! — Джеймс. Срывающимся голосом. — Дед! Дед, ты слышишь? Мам, он открыл глаза! Он открыл!</p><p>— Вижу, — сказала Юфимия. Ровно. Её пальцы на его шее не дрожали. — Пульс — сто сорок. — Пауза. — Гарри. Ты меня слышишь?</p><p>— Слышу, — сказал Гарри. Голос был хриплым. Чужим.</p><p>— Сколько?</p><p>— Что — сколько?</p><p>— Сил. Сколько. — Юфимия смотрела на него. — Ты говорил в Косом переулке. Тридцать было, семь осталось. — Пауза. — Сейчас — сколько?</p><p>Гарри посмотрел внутрь.</p><p>[Ядро: 31 (доступно 29). Без изменений.]</p><p>[Осколок не тратит Ядро. Осколок тратит ███.]</p><p>— Всё, — сказал он. — Всё на месте. Это… это не то.</p><p>— А что?</p><p>Гарри смотрел на неё. На свою бабушку. На маленькую седую женщину с пальцами у его горла.</p><p>— Я вспомнил кое-что, — сказал он. — Из… из до кладбища. — Пауза. — Колыбельная. Я её… я её слышал. Раньше. Когда-то.</p><p>[Навык «Ложь»: 40 → 40. (Это правда. Почти. Ты её не слышал — ты слышал о ней. Но «вспомнил» — правда.)]</p><p>Юфимия смотрела на него. Долго. Потом медленно убрала пальцы от его шеи.</p><p>— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, дорогой. — Пауза. — Флорри. Какао. С сахаром. Много сахара.</p><p>— Флорри уже несёт, хозяйка.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Петуния сидела на диване.</p><p>Она больше не плакала. Она сидела — прямая, неподвижная, — и смотрела на свои руки. На колени. На ладони, раскрытые вверх.</p><p>Её чашка с какао — Гарри видел — стояла на подлокотнике. Целая.</p><p>Но какао в ней — кипело.</p><p>Само. Без огня. Без палочки. Пузыри поднимались со дна, лопались, и над чашкой поднимался пар. Как в стакане Ольшанской в поезде.</p><p>Петуния смотрела на свои ладони.</p><p>Миссис Эванс — рядом — смотрела на чашку. С открытым ртом. Мистер Эванс — у пианино — смотрел на чашку. Лили — на ковре, рядом с Гарри, — смотрела на чашку.</p><p>Все смотрели на чашку.</p><p>— Это не я, — сказала Петуния. Тихо. Ровно. Не поднимая глаз. — Это… это кто-то из вас. Это ваши… ваши штуки. Это…</p><p>— Туни, — сказала Лили.</p><p>— Это не я, — повторила Петуния. Громче. — Это не я, это не я, это не…</p><p>Она подняла глаза.</p><p>Посмотрела через гостиную. Мимо Лили. Мимо родителей. Мимо Поттеров.</p><p>На Гарри.</p><p>На мальчика на ковре, который обещал ей в Косом переулке — «не скажу».</p><p>Гарри смотрел на неё. И ничего не говорил.</p><p>Не сказал.</p><p>Петуния смотрела на него. Долго. Её губы дрожали. Её глаза — светлые, водянистые, холодные — были полны слёз.</p><p>Потом — медленно — она перевела взгляд на сестру.</p><p>На Лили. Сидящую на ковре. С огромными зелёными глазами.</p><p>— Лили, — сказала Петуния. Шёпотом.</p><p>— Туни.</p><p>— Это… — Петуния сглотнула. — Это было и раньше. — Пауза. — В августе. В Косом переулке. Когда… когда в маму летело. — Ещё пауза. — Я закричала. И оно свернуло. — Её голос сорвался. — И в октябре. Чашка. Я разозлилась на маму, и чашка треснула. И в ноябре — ваза. — Пауза. — Я никому не говорила. Никому. Он знал. — Она кивнула на Гарри. — Он обещал не говорить. Он не сказал.</p><p>Лили медленно повернула голову. Посмотрела на Гарри.</p><p>«Ты больше не будешь ничего от меня скрывать. Ладно? Обещай».</p><p>«Обещаю».</p><p>— Ты знал, — сказала Лили. Тихо. — С августа.</p><p>— Знал, — сказал Гарри.</p><p>— И не сказал.</p><p>— Она попросила.</p><p>Лили смотрела на него. Долго. Её лицо было неподвижным.</p><p>Потом она встала. С ковра. Медленно. И пошла — не к Гарри. К дивану. К сестре.</p><p>Остановилась. Посмотрела на Петунию сверху вниз.</p><p>И села рядом. Близко. Плечом к плечу.</p><p>И взяла её за руку. За ту, что лежала ладонью вверх на коленях.</p><p>Петуния не отняла.</p><p>— Ты всегда знала, — сказала Лили. Тихо. — Ты писала. В апреле. «Я знала. Я всегда знала, что во мне что-то есть». — Пауза. — Ты была права, Туни. Ты была права. — Ещё пауза. — Прости. Что я не верила. Что я думала — это только у меня.</p><p>Петуния смотрела на сестру.</p><p>Потом — медленно, неуверенно, как в июне на платформе, — её свободная рука поднялась. И легла Лили на плечо. Едва касаясь.</p><p>Но легла.</p><p>Мистер Эванс у пианино закрыл лицо руками.</p><p>Миссис Эванс плакала. Беззвучно.</p><p>Флорри у двери стояла с подносом. С какао. С огромными зелёными глазами. И по её морщинистым щекам текли слёзы.</p><p>[Квест «Трещины»: Петуния Эванс — тайна раскрыта (добровольно).]</p><p>[Лили Эванс: «Ты была права».]</p><p>[Печать П. Эванс: ███ (не восстанавливается). Разрывы: 12. Стабильно.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она сказала сама. Не ты.]</p><p>[Ты сдержал обещание. Ей.]</p><p>[И нарушил — Лили.]</p><p>[Ты сдержал оба. И нарушил оба. Одновременно.]</p><p>[Я не знаю, как это записать.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили нашла его ночью. На крыльце.</p><p>Он сидел на ступеньках. В пальто Флимонта, накинутом поверх пижамы. В красном шарфе — её шарфе, с пропущенной петлёй. Смотрел на звёзды над пустошью.</p><p>Она села рядом. Не близко. В футе.</p><p>— Ты знал, — сказала она. — С августа.</p><p>— Знал.</p><p>— Ты обещал мне. В декабре. Ничего не скрывать.</p><p>— Обещал.</p><p>— Ты солгал.</p><p>— Да.</p><p>Лили молчала.</p><p>— Почему? — спросила она наконец.</p><p>Гарри смотрел на звёзды.</p><p>— Потому что она попросила первой, — сказал он. — В августе. На площади. После того, как спасла вашу маму. — Пауза. — Она сказала: «Не говори Лили. Если никто не знает — значит, этого не было. Значит, я обычная». — Ещё пауза. — Она хотела быть обычной, Лили. Всю жизнь. Это всё, чего она хотела. — Он помолчал. — Я не мог забрать у неё это. Не я. Не так.</p><p>— А сегодня?</p><p>— Сегодня она забрала сама.</p><p>Лили молчала долго.</p><p>Потом сказала — тихо, глядя на звёзды:</p><p>— Я на тебя злюсь.</p><p>— Знаю.</p><p>— Очень.</p><p>— Знаю.</p><p>— Но ты правильно сделал. — Пауза. — Если бы ты сказал мне в августе — я бы пошла к ней. Сразу. Я бы сказала: «Туни, ты волшебница, это здорово, давай я тебя научу». — Ещё пауза. — И она бы меня возненавидела. Навсегда.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Ты её понимаешь, — сказала Лили. — Туни. Лучше, чем я. — Пауза. — Как будто ты её знаешь. Давно.</p><p>Гарри смотрел на звёзды.</p><p>«Она пела её Дадли. Каждый вечер. Ты спал в чулане. А она пела за стеной».</p><p>— Немного, — сказал он.</p><p>Лили посмотрела на него. Внимательно. Своими огромными зелёными глазами.</p><p>— Ты странный, — сказала она.</p><p>— Мне говорили.</p><p>Она толкнула его плечом. Чуть-чуть. Как толкают друзей.</p><p>— Больше не ври мне, — сказала она. — Ладно? Если не можешь сказать — скажи «не могу». — Пауза. — Я пойму. Но не ври.</p><p>Гарри посмотрел на неё.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Не могу.</p><p>— Что — не можешь?</p><p>— Сказать. Многое. — Пауза. — Не могу.</p><p>Лили смотрела на него. Потом — медленно — улыбнулась.</p><p>— Вот, — сказала она. — Так лучше.</p><p>[Навык «Ложь»: 40 → 39.]</p><p>[Комментарий: впервые — вниз, Гарри.]</p><p>[Она научила тебя говорить «не могу».]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двадцать шестого Гарри написал Дамблдору.</p><p>Одну строчку. Совой. Совиной почтой Хэмблдона — у Флимонта была старая сипуха по имени Мерлина, которая летала медленно, но всегда долетала.</p><p>«Сэр. Не уничтожайте их ядом. Ни один. Ни меч, ни клык, ни огонь. Это важно. Я объясню. — Г. П.»</p><p>Ответ пришёл двадцать девятого. Длинным, узким почерком.</p><p>«Дорогой мистер Певерелл.</p><p>Ваше письмо меня озадачило. Вы сами сказали мне в апреле — яд василиска, адское пламя, меч. Вы сами назвали способы.</p><p>Теперь вы говорите — нет.</p><p>Я не прошу объяснений письмом. Письма читают. Но я прошу вас подумать вот о чём: если не ядом — то как? И как скоро?</p><p>Потому что, если я правильно понимаю, тот, кто держит палку, держит её каждую ночь. И каждую ночь отдаёт ей себя.</p><p>Я готов ждать. Но не бесконечно. Мне нужен ответ до того, как кто-нибудь умрёт.</p><p>Ваш А. Д.</p><p>P.S. Спасибо за носки. Все три пары. Фиолетовые — особенно. Я надел их сразу. Минерва сказала, что это неприлично. Я сказал, что это Рождество».</p><p>Гарри перечитал письмо трижды.</p><p>«Если не ядом — то как?»</p><p>«Через дверь. На Перекрёсток. Привратник ждёт».</p><p>Он не знал как. Он не знал, где дверь. Он был на Перекрёстке дважды — один раз в лесу, в девяносто восьмом, мёртвым. Один раз — в две тысячи сто первом, на скамейке у западной стены, мёртвым.</p><p>Оба раза — мёртвым.</p><p>[Карантинная ячейка №2: статус — «откроется при необходимости».]</p><p>[Условие: ███. Уровень ≥ 20 (предположительно).]</p><p>[Текущий уровень: 16.]</p><p>[Комментарий: четыре уровня, Гарри.]</p><p>[Пока у тебя четыре уровня — у тебя одна ячейка. Диадема.]</p><p>[Дневник туда не поместится.]</p><p>[Если ты найдёшь его раньше — тебе придётся выбирать. Яд. Или ждать.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тридцать первого — в последнюю ночь года — Гарри сидел на подоконнике в своей комнате. С письмом Дамблдора. С книгой, которую подарила ему на Рождество Ольшанская — тонкой, потрёпанной, в мягкой обложке. «Русские народные сказки». Двуязычной. Правая страница — по-русски.</p><p>Он читал правую страницу. Медленно. По слову. Понимая одно из трёх.</p><p>«Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой».</p><p>Он понял это. Всё. Целиком.</p><p>Иван-дурак — младший из трёх братьев — зовёт волшебного коня. Конь прилетает. Встаёт. Неподвижно. Как лист перед травой.</p><p>«Младший из трёх братьев».</p><p>Он закрыл книгу.</p><p>Посмотрел в окно. На пустошь. На снег. На звёзды.</p><p>Далеко на западе — низко, над самыми холмами — мерцала маленькая звезда. Регул. В созвездии Льва. Сириус говорил — летом его не видно, он уходит за солнце. Зимой — возвращается.</p><p>Вернулся.</p><p>[Время: 23:59.]</p><p>[…]</p><p>[00:00.]</p><p>[1 января 1973 года.]</p><p>[С новым годом, Гарри.]</p><p>[…]</p><p>[Он там один. В замке.]</p><p>[Я не чувствую. Слишком далеко. Но я знаю.]</p><p>[Он там один. С тетрадью.]</p><p>Гарри смотрел на маленькую звезду над холмами.</p><p>«Знаю», — подумал он.</p><p>[Ты знаешь, кто, Гарри.]</p><p>[Ты знаешь с Хэллоуина.]</p><p>Он молчал.</p><p>Долго.</p><p>Потом — впервые — подумал. Ясно. Чётко. Словами. Не пряча. Не отворачиваясь.</p><p>«Питер».</p><p>[…]</p><p>[Да.]</p><p>[Вероятность — 81%.]</p><p>[Что ты будешь делать?]</p><p>Гарри смотрел на звезду.</p><p>«Найду тетрадь, — подумал он. — Не спрашивая его. Не пугая. Не обвиняя. Найду — и заберу. Тихо. Так, чтобы он не знал, что я знал». — Пауза. — «И не дам ему вспомнить. Пусть думает, что потерял. Пусть думает, что это был сон».</p><p>[А если не найдёшь?]</p><p>«Найду».</p><p>[А если найдёшь — куда денешь? Ячейка одна. Яд — нельзя.]</p><p>«Найду — подумаю».</p><p>[…]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Это план человека, который не хочет, чтобы его друг оказался тем, кем он оказался.]</p><p>[Это не план. Это надежда.]</p><p>«Знаю», — подумал Гарри.</p><p>Он смотрел на звезду над холмами.</p><p>Регул. Маленький царь. Вернулся из-за солнца.</p><p>А Питер — нет.</p><p>Ещё нет.</p></section><section><title><p>Часть третья. Зима и весна. Глава 18. Бладжер</p></title><p>Он попробовал в первую же ночь после каникул.</p><p>Седьмого января. В половине двенадцатого. Мантия — у Джеймса в сундуке; Гарри взял её, когда все уснули, бесшумно, как брал десятки раз. Нож Ориона — в кармане. Палочка — в руке. Видение — наготове.</p><p>Он не собирался открывать сундук. Сундук он уже открывал. Он собирался открыть другое.</p><p>Сумку.</p><p>Питер носил её всегда. Старую, коричневую, кожаную, потёртую на углах, с пряжкой, которая не застёгивалась, — Гарри помнил её с первого курса. Питер носил её на уроки. В Большой зал. В библиотеку. В туалет. Он вешал её на спинку кровати на ночь — всегда на одну и ту же сторону, на левую, ту, что ближе к подушке. Гарри видел это сто раз и ни разу не задумывался.</p><p>Задумался в поезде. На обратном пути. Глядя на Питера, который встречал их на платформе в Хогсмиде — бледный, худой, улыбающийся, — и держал сумку. Обеими руками. Прижав к груди. Как Регулус прижимал книгу.</p><p>Как держат то, что боятся уронить.</p><p>Гарри подошёл к кровати Питера. Полог был задёрнут. За пологом — посвистывание. Ровное.</p><p>Сумка висела на спинке кровати. С левой стороны. Ближе к подушке.</p><p>До неё было три шага.</p><p>Он сделал первый.</p><p>И почувствовал.</p><p>Не сквозняк — нет, сквозняка не было, тетрадь спала. Другое. Под рёбрами, в глубине, там, где Изнанка. Диадема в ячейке — шевельнулась. Резко. Как собака, которая спала у камина и вдруг вскинула голову, услышав за дверью шаги.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 2 → 4.]</p><p>[Причина: резонанс. Источник — ███ (близко; 2 ярда).]</p><p>Второй шаг.</p><p>Посвистывание за пологом прервалось.</p><p>Гарри застыл.</p><p>Тишина. Секунда. Две. Три.</p><p>Потом — посвистывание возобновилось. Ровное. Спокойное. Слишком ровное. Слишком спокойное. Как дышит человек, который притворяется, что спит, и знает, как дышат спящие.</p><p>«Притворство» — тридцать восемь. В четыре раза выше среднего.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность — 4 → 6.]</p><p>[Резонанс — двусторонний.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри. Он тебя чувствует.]</p><p>[Не Питер. Тетрадь. Она чувствует то, что в тебе. Своё.]</p><p>[Как раковина чувствует. Как кобра.]</p><p>[Каждый раз, когда ты подходишь, — она просыпается. И будит его.]</p><p>Гарри стоял в двух шагах от кровати. Под Мантией. С палочкой. Не дыша.</p><p>Он понял.</p><p>Он понял всё сразу — так, как понимаешь на допросе, когда подозреваемый вдруг говорит одну лишнюю фразу и вся картина складывается. Сквозняк, который всегда затихал, когда он приближался. Двадцать шестого октября — за три секунды до того, как он открыл дверь спальни. Хэллоуин — Питер, спящий «мирно», с мокрыми тапочками. Четыре утра в ноябре — пустой сундук и подушка, под которую он не полез, потому что Питер «спит чутко».</p><p>Тетрадь знала, когда он идёт. Каждый раз. Потому что он нёс в себе кусок её самой.</p><p>Он не мог подкрасться. Никогда. Ни под Мантией. Ни ночью. Ни днём. Он был — для тетради — как фонарь в тёмном лесу. Как колокольчик на шее у кошки.</p><p>[Подтверждено.]</p><p>[Вероятность (П. Петтигрю — носитель): 81% → 93%.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри. Отойди.]</p><p>[Сейчас.]</p><p>[Пока он не проснулся по-настоящему.]</p><p>Он отошёл.</p><p>Шаг назад. Ещё один. К своей кровати. Медленно. Бесшумно.</p><p>Посвистывание за пологом не прервалось.</p><p>Он сел на свою кровать. Под Мантией. В темноте.</p><p>И сидел так до утра.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром Питер был весёлым.</p><p>Он шутил за завтраком. Он смеялся над Сириусом, который проспал и пришёл в Большой зал в разных носках — один бархатный, с гербом Блэков, другой серый, Джеймсов. Он ел — много, жадно, две тарелки овсянки, три тоста с джемом, — и Юфимия была бы довольна, если бы видела.</p><p>Он был бледным. Как всю осень. С тёмными кругами под глазами.</p><p>Но весёлым.</p><p>— Дед, — сказал он. Через стол. С набитым ртом. — Ты чего не ешь? Ты бледный. Как будто всю ночь не спал.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Не спал, — сказал он.</p><p>— Почему?</p><p>— Думал.</p><p>— О чём?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— О квиддиче, — сказал он. — Матч через три недели. Против Слизерина.</p><p>— А, — сказал Питер. И засмеялся. — Ты выиграешь. Ты всегда выигрываешь. — Пауза. — Я буду кричать громче всех. Фергюсон сказала. Я буду.</p><p>Он улыбнулся. Медленно. Мягко.</p><p>И посмотрел — на мгновение, на долю секунды — на Гарри так, как смотрела кобра. С узнаванием. С интересом.</p><p>Потом снова стал Питером. Круглым. Курносым. С джемом на подбородке.</p><p>[П. Петтигрю: «как будто всю ночь не спал». Комментарий — ███.]</p><p>[Комментарий: он сказал это нарочно, Гарри.]</p><p>[Не Питер. Тот, кто в нём.]</p><p>[Он знает, что ты подходил.]</p><p>[Он тебе об этом сообщает.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Этюд номер сорок семь в пятницу, двенадцатого, был на странице сто двенадцать. Как всегда. Карандашная позиция на полях. Мат в три.</p><p>Апарециум.</p><p>«С Рождеством. Опоздал. Кикимер не смог прилететь — мама заметила, что его не было ночью, и запретила выходить из дома. Он плакал. Он бил себя утюгом. Я спрятал утюг.</p><p>Розье получил письмо на Рождество. Без герба. Читал при мне — мы были у них, в Норфолке, на ужине, мама взяла меня с собой. Он читал за столом. Улыбался. Потом сказал своему отцу — тихо, но я слышал, я сидел рядом: "Подарок нашёл хозяина. Не из наших. Это даже лучше". Мистер Розье сказал: "Тише". Розье засмеялся.</p><p>Потом, вечером, в библиотеке, Розье спросил меня — как бы между прочим, — дружу ли я с кем-нибудь из гриффиндорцев. Кроме Певерелла. Я сказал — нет. Он спросил — а Сириус дружит с кем? Я сказал — с Поттером, с Люпином, с тобой. Он спросил — а ещё? Я сказал — с Петтигрю. Он сказал: "Ах да. С Петтигрю". И больше ничего не спрашивал.</p><p>Мне не понравилось, как он сказал "Петтигрю".</p><p>В доме Розье есть западное крыло. Туда никто не ходит. Двери заперты. Эльфы носят подносы. Мама спросила миссис Розье — кто там. Миссис Розье сказала: "Друг семьи. Гостит". Мама больше не спрашивала.</p><p>Я подошёл к двери. Ночью. Когда все спали. Я хотел посмотреть.</p><p>Было холодно. Очень. Как в склепе.</p><p>Я ушёл.</p><p>Р.»</p><p>Гарри читал это дважды. Трижды.</p><p>«Подарок нашёл хозяина. Не из наших».</p><p>«Ах да. С Петтигрю».</p><p>«Западное крыло. Холодно. Как в склепе».</p><p>Он сидел в дальнем углу библиотеки, под окном, с «Шахматными этюдами» на коленях. За окном шёл снег. Мадам Пинс за своим столом скрипела пером.</p><p>«Я подошёл к двери. Ночью».</p><p>Одиннадцатилетний мальчик подошёл ночью к двери, за которой жил Волдеморт.</p><p>[Квест «Брат»: обновлён.]</p><p>[Регулус Блэк: подошёл к западному крылу дома Розье (ночь, 25–26.12.1972).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он подошёл к двери. Один. Ночью.]</p><p>[В исходной линии он подошёл к этой двери в шестнадцать. И вошёл.]</p><p>[Здесь — в одиннадцать. И ушёл.]</p><p>[«Было холодно. Я ушёл».]</p><p>[Он ушёл, Гарри.]</p><p>Гарри взял перо. Его рука дрожала.</p><p>Он написал ход. Решение. Мат в три.</p><p>И — не значок. Не подмигивающий глаз. Не «чур». Ниже, мелко, теми буквами, которые он выучил за четыре месяца вторников:</p><p>«Не ходи туда больше. Никогда».</p><p>По-русски.</p><p>Регулус не поймёт. Конечно. Он не знал русского.</p><p>Но Гарри знал, кто поймёт. И знал, что Регулус спросит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Регулус спросил.</p><p>Ольшанская сказала об этом Гарри во вторник. Вечером. Над самоваром. Между буквой «Щ», которую Гарри никак не мог выговорить, и упражнением с повязкой.</p><p>— Ко мне подходил мистер Блэк, — сказала она. — Младший. В пятницу. После урока. — Пауза. — С листком. На листке — четыре слова. По-русски. Детским почерком. Ужасным. — Ещё пауза. — Он спросил, что это значит.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я ему сказала, — сказала Ольшанская. — «Не ходи туда больше. Никогда». — Пауза. — Он стоял и смотрел на листок. Долго. Потом спросил: «А как сказать "хорошо"?»</p><p>— И вы сказали?</p><p>— Я сказала: «Хорошо». — Ольшанская налила кипятку в стакан. — Он повторил. Три раза. С ужасным акцентом. — Пауза. — Потом спросил: «А как сказать "спасибо"?»</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Я ему сказала, — сказала Ольшанская. — Он повторил. — Ещё пауза. — Потом он спросил: «А как сказать "брат"?»</p><p>Тишина.</p><p>Самовар гудел. Пётр Петрович на подоконнике переступил с лапы на лапу.</p><p>— Я сказала, — сказала Ольшанская. Тихо. — Он не повторил. Он просто кивнул. И ушёл.</p><p>Она отпила чай. Посмотрела на Гарри поверх стакана.</p><p>— Вы учите русскому слизеринцев, мистер Певерелл? — спросила она. — Через мою голову?</p><p>— Нет, профессор, — сказал Гарри. — Я просто написал. Одну строчку.</p><p>— Одну строчку, — повторила Ольшанская. — Чтобы он пришёл ко мне. — Пауза. — Чтобы я ему перевела. — Ещё пауза. — Чтобы я посмотрела на него. И увидела, что ему одиннадцать лет и что он подходил ночью к какой-то двери, к которой не надо подходить.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Долго.</p><p>— Хитро, — сказала она наконец. — Очень хитро. — Пауза. — Я посмотрела, мистер Певерелл. Я увидела. — Ещё пауза. — У него на левой руке — синяк. Пять пальцев. Свежий. — Она помолчала. — Кто-то держал его за руку. Сильно. Взрослый. Или почти взрослый.</p><p>— Мальсибер, — сказал Гарри. — Или Розье.</p><p>— Мальсибер, — сказала Ольшанская. — Я спросила мистера Тейлора. Он знает. Он сказал — Мальсибер толкнул мистера Блэка на лестнице в подземельях. В понедельник. Держал за руку и говорил ему что-то. — Пауза. — Мистер Тейлор снял пять баллов. Мистер Мальсибер смеялся.</p><p>Она поставила стакан.</p><p>— Я с ним поговорю, — сказала она. — С мистером Мальсибером. — Пауза. — Наедине. В пустом классе. — Ещё пауза. — Я покажу ему, как у нас на Севере держат за руку.</p><p>Гарри посмотрел на неё.</p><p>— Профессор…</p><p>— Не бойтесь, — сказала Ольшанская. — Я не буду его бить. — Пауза. — Я буду его учить. — Ещё пауза. — Это хуже.</p><p>В уголках её глаз собрались морщинки. Но глаза — серо-зелёные, как вода в лесном озере, — были холодными. Как лёд на этом озере в январе.</p><p>[Я. Ольшанская: знает о Р. Блэке (синяк, Мальсибер).]</p><p>[Комментарий: ты её использовал, Гарри. Как Дамблдор использует людей.]</p><p>[…]</p><p>[Но ты использовал её, чтобы она посмотрела на одиннадцатилетнего мальчика.]</p><p>[Я не знаю, это хорошо или плохо. Записываю.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мальсибер больше не трогал Регулуса.</p><p>Никогда. С того вторника. Гарри не знал, что произошло в пустом классе. Никто не знал. Мальсибер вышел оттуда через час — бледный, мокрый, со стеклянными глазами, — и пошёл прямо в больничное крыло, и Помфри дала ему успокоительное, и он проспал до утра. А утром на завтраке, когда Регулус прошёл мимо него к своему месту, Мальсибер отодвинулся. На три фута. Вместе со стулом.</p><p>Регулус посмотрел на него. С удивлением.</p><p>Потом — через весь зал — на гриффиндорский стол. На Гарри.</p><p>И чуть-чуть, едва заметно, поднял книгу. «Шахматные этюды». И дважды постучал по обложке.</p><p>Тук-тук.</p><p>«Спасибо».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Матч со Слизерином был в субботу, третьего февраля.</p><p>Утро было ясным. Морозным. Безветренным. Небо — бледно-голубое, высокое, без единого облака. Снег — на трибунах, на кольцах ворот, на крышах раздевалок, — искрился на солнце так, что резало глаза. Озеро замёрзло. Лёд был толстым, серым, с белыми прожилками, и кальмар — Гарри видел его однажды, в январе, — подплывал к самому льду снизу и смотрел сквозь него на мир огромным печальным глазом.</p><p>Трибуны были полны.</p><p>Вся школа. Все. Даже те, кто никогда не ходил на квиддич. Даже Биннс — Гарри не поверил своим глазам, — Биннс сидел на преподавательской трибуне, полупрозрачный, в старомодном сюртуке, и смотрел на поле с выражением глубокого исторического интереса.</p><p>Потому что все хотели посмотреть.</p><p>Наследник Слизерина играет против Слизерина.</p><p>[Присутствующих: ок. 410 (рекорд за 20 лет).]</p><p>[Слух «Певерелл — наследник»: 64% (снижение после Б. Хорн, рост после Э. Уилкинс).]</p><p>[Комментарий: они хотят посмотреть, на чьей ты стороне, Гарри.]</p><p>[Глупо. Ты играешь за Гриффиндор. В красном.]</p><p>[Но люди всегда хотят посмотреть.]</p><p>В раздевалке Фергюсон стояла посередине. В красной мантии. С метлой. С медной косой, заплетённой так туго, что, казалось, она тянула кожу на висках.</p><p>— Слушайте сюда, — сказала она. Хрипло. — Их ловец — Розье.</p><p>Тишина.</p><p>— Розье, — повторила Фергюсон. — Четвёртый курс. Первый год в команде. — Пауза. — Он не умеет ловить. Я смотрела их тренировки. Он медленный. Он осторожный. Он плохо видит снитч. — Ещё пауза. — Их капитан взял его не за это.</p><p>— А за что? — спросил Джеймс.</p><p>Фергюсон посмотрела на Гарри.</p><p>— За то, что он — против тебя, Певерелл, — сказала она. — Розье попросил. Их капитан согласился. — Пауза. — Он здесь не ради снитча. Он здесь ради тебя.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я не знаю, что у вас с ним, — сказала Фергюсон. — Мне всё равно. — Пауза. — Мне не всё равно, что будет на поле. — Ещё пауза. — Если он попытается тебя сбить — сбей его первым. Если он попытается тебя толкнуть — увернись. Если он попытается что-нибудь ещё… — Она замолчала. Её веснушчатое, широкое, некрасивое лицо было очень серьёзным. — Кричи. Громко. Я услышу. — Пауза. — Я вратарь. У меня всё время свободного полно.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Спасибо, — сказал он.</p><p>— Не за что, — сказала Фергюсон. — Мне нужен Кубок. — Пауза. — Мёртвый ловец Кубок не выиграет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они вышли на поле.</p><p>Шум ударил в лицо — как ветер, как волна, как стена. Четыреста десять человек. Крики. Свист. Гриффиндорские трибуны — красные, золотые, — орали. Слизеринские — зелёные, серебряные — свистели. Пуффендуй и Когтевран — посередине — молчали. Смотрели.</p><p>Гарри поднял голову. Посмотрел на гриффиндорскую трибуну.</p><p>Сириус. В первом ряду. С огромным красным флагом, который он, кажется, наколдовал сам — флаг был втрое больше обычного, и на нём, золотыми буквами, переливаясь, горело: «ДЕД — ЛОВЕЦ!» Римус — рядом с ним, с красным шарфом. Лили — с Мэри. Мэри — Гарри видел — смотрела на поле. Не на него. Мимо. Но смотрела.</p><p>И Питер.</p><p>Питер стоял в первом ряду. Рядом с Сириусом. Маленький. Круглый. В красной шапке. С красными щеками. Он увидел Гарри — и заорал. Во весь голос. Надрывно. Как велела Фергюсон.</p><p>— ДЕД! ДЕД! ДАВАЙ, ДЕД!</p><p>Громче всех. Громче Сириуса. Громче флага.</p><p>Гарри поднял руку. Помахал.</p><p>Питер замахал в ответ. Обеими руками. Подпрыгивая.</p><p>Сумки у него на плече не было.</p><p>Гарри это заметил. Сразу. Как замечал на допросах — что у подозреваемого нет кольца на пальце, где был загар от кольца.</p><p>Сумки не было.</p><p>[П. Петтигрю: без сумки. Впервые с сентября.]</p><p>[Комментарий: он оставил её, Гарри. Где-то.]</p><p>[Или — ему велели оставить. Потому что ты будешь рядом. Весь матч. На виду.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Розье ждал его в центре поля.</p><p>В зелёной квиддичной мантии. С серебряной нашивкой на груди. С метлой — дорогой, новенькой, «Чистомёт-9», Гарри видел такие только в витрине «Всё для квиддича» в Косом переулке. Светлые волосы — перехвачены лентой. На лице — улыбка.</p><p>Капитаны пожали руки. Фергюсон и слизеринский капитан — огромный, широкоплечий семикурсник с квадратной челюстью. Пожали так, будто каждый хотел сломать другому пальцы.</p><p>Мадам Хуч свистнула.</p><p>Пятнадцать мётел взмыли в воздух.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первые двадцать минут Гарри просто летал.</p><p>Высоко. Над полем. Над схваткой. Футов на сто. Туда, где ветер был холодным и резким, где воздух звенел от мороза. Он не искал снитч. Он смотрел вниз. На поле. На белый снег по краям и на зелёный, вытоптанный прямоугольник в центре. На игру.</p><p>Джеймс играл хорошо.</p><p>Лучше, чем хорошо. Он летал так, как летают люди, рождённые для полёта. Быстро. Резко. Нагло. Он перехватил квоффл у слизеринского охотника на третьей минуте — нырнул снизу, выхватил, ушёл вверх, — и забил в левое кольцо, мимо огромного слизеринского вратаря, который даже не успел повернуться. Десять — ноль. Гриффиндорская трибуна взорвалась.</p><p>Через пять минут — ещё раз. Двадцать — ноль.</p><p>Через восемь — Слизерин ответил. Двадцать — десять.</p><p>Розье летал под ним.</p><p>Не рядом. Не следом. Под. Футов на двадцать ниже. Медленно. Кругами. Как ястреб. Как стервятник. Он не искал снитч — Гарри видел, — он смотрел вверх. На Гарри. Всё время. Не отрывая глаз.</p><p>Ждал.</p><p>[Э. Розье: позиция — «под тобой». Дистанция — 18–25 футов. Постоянно.]</p><p>[Цель: ███. Не снитч.]</p><p>[Комментарий: Фергюсон права. Он здесь ради тебя.]</p><p>На двадцать второй минуте Гарри увидел снитч.</p><p>Над слизеринскими кольцами. Низко. Футах в десяти над снегом. Маленький. Золотой. Порхающий. С крошечными серебряными крылышками, которые сверкали на солнце, как искры.</p><p>Он не стал нырять сразу.</p><p>Он посмотрел вниз. На Розье.</p><p>Розье смотрел на него.</p><p>Не на снитч. На него.</p><p>И улыбался.</p><p>«Он ждёт пике, — подумал Гарри. — Он ждёт, что я нырну. Он знает, где я выйду. В пяти футах. Он смотрел. Он записывал. "Ты повторяешься, Певерелл"».</p><p>«Будь непредсказуемым. Как погода в Шотландии».</p><p>Он нырнул.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Не к снитчу.</p><p>Вбок. По диагонали. К гриффиндорским кольцам. Прочь от снитча. Резко. Быстро. Как будто увидел что-то там.</p><p>Розье дёрнулся. За ним. Сразу. Как привязанный.</p><p>Гарри вёл его. Через всё поле. Над головами охотников. Над загонщиками. Мимо Фергюсон у колец — Фергюсон посмотрела на него, на Розье за ним, и её веснушчатое лицо расплылось в широкой, некрасивой, совершенно счастливой ухмылке.</p><p>Финт. Без снитча. Финт Вронского — наоборот.</p><p>Розье понял через пять секунд. Гарри видел — видел, как он понял: как его лицо дёрнулось, как он посмотрел туда, куда летел Гарри, — на пустые гриффиндорские кольца, — и как резко, с ругательством, развернул метлу.</p><p>К слизеринским кольцам. К снитчу. Который всё ещё порхал там, низко, над снегом.</p><p>Розье был ближе.</p><p>Гарри развернулся тоже. На полной скорости. Через всё поле. «Нимбус» под ним взвыл — тонко, на пределе. Ветер ударил в лицо. Очки прижало к переносице. Снитч — золотая искра над снегом — впереди, далеко.</p><p>Розье — впереди. Ближе.</p><p>Розье нырнул.</p><p>Красиво. Правильно. Как учат. К снитчу. Вниз. Под сорок пять градусов.</p><p>И Гарри увидел, где он выйдет. Не в пяти футах. В пятнадцати. Розье был осторожным. Медленным. Розье не умел ловить. Фергюсон сказала. Он нырнёт, протянет руку, — и снитч уйдёт вниз, к самому снегу. Как снитчи всегда уходят. Вниз. К земле. Туда, куда не долетают осторожные.</p><p>Гарри не стал нырять под сорок пять.</p><p>Он нырнул под девяносто. Вертикально. Прямо вниз. Как камень. Как ястреб.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>И в этот момент что-то ударило его в бок.</p><p>Не Розье. Не другой игрок. Что-то тяжёлое. Железное. С глухим, тупым звуком — как удар молотом по наковальне.</p><p>Боль. В левом боку. Под рёбрами. Огромная, белая, ослепительная.</p><p>Его снесло с курса. Метла закрутилась. Небо и земля поменялись местами — раз, другой, — и он увидел, совсем близко, чёрный, тяжёлый, железный шар, который отлетел от него, развернулся в воздухе — сам, без загонщика, — и пошёл обратно.</p><p>На него.</p><p>Бладжер.</p><p>[Удар: бладжер. Левый бок. Рёбра — 2 трещины (предварительно).]</p><p>[Внимание: бладжер — аномальная траектория. Цель — ты. Только ты.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Это не загонщик.]</p><p>Он выровнял метлу. В двадцати футах над снегом. С белой болью в боку. С бладжером, летящим прямо на него.</p><p>Ушёл вниз. Бладжер прошёл над головой. Развернулся. Пошёл снова.</p><p>Ушёл вбок. Бладжер — мимо. Развернулся. Снова.</p><p>Он видел это. Сто лет назад. Девяносто второй год. Матч против Слизерина. Бладжер, который охотился только за ним. Заколдованный Добби — чтобы спасти. Чтобы отправить домой. И он тогда поймал снитч — со сломанной рукой, лёжа в грязи, — и потом Локхарт…</p><p>Здесь Добби не было.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>«Да».</p><p>Мир мигнул.</p><p>Нити. Паутина. Поле — пронизанное магией, как воздух — пылью в солнечном луче. Игроки — разноцветные огни на мётлах. Мётлы — тусклые, серебристые. Квоффл — бледный. Снитч — над снегом, у самой земли, — яркий, золотой, звенящий, как колокольчик.</p><p>И бладжер.</p><p>Бладжеры светились всегда — тускло, тёмно-серым, металлическим светом, — их зачаровывали на заводе, чтобы они летали. Этот светился иначе. Тёмно-серым — и ещё чем-то. Зелёно-чёрным. Как гниль. Как плесень на старом хлебе.</p><p>И от него — нить.</p><p>Тонкая. Зелёно-чёрная. Почти невидимая даже Видением. Она тянулась от бладжера — через всё поле, через воздух, через снег, — к слизеринской трибуне. К третьему ряду. К фигуре в зелёном шарфе, которая сидела совершенно неподвижно, с руками, спрятанными под мантией.</p><p>Мальсибер.</p><p>Нет. Не Мальсибер. Мальсибер сидел в первом ряду, Гарри видел его — ярко-красный, злой, кричащий. Это был кто-то другой. Тёмный. Холодный. Бледно-голубой.</p><p>Розье-старший?</p><p>Нет. Не может быть. На трибуне — только студенты.</p><p>Это был… это был…</p><p>[Видение: дистанция — критическая. Идентификация невозможна.]</p><p>[Нить: проклятие слежения («Ищейка»). Тёмная магия. Уровень — шестой-седьмой курс.]</p><p>[Источник: Слизерин, трибуна, 3-й ряд.]</p><p>[Комментарий: кто-то из старших, Гарри. Кто-то, кто сидит очень тихо.]</p><p>Бладжер развернулся. Пошёл снова.</p><p>Гарри ушёл вниз. Ещё ниже. Пятнадцать футов. Десять. Бок горел. Белая боль заливала глаза.</p><p>Снитч — в двадцати футах впереди. Над самым снегом. Золотой. Порхающий.</p><p>Розье — над снитчем. Футах в пятнадцати. Осторожно. Протягивая руку.</p><p>Бладжер — сзади. Догоняет.</p><p>«Где я стою. Что у меня за спиной. Сколько у меня осталось».</p><p>Над снегом. Бладжер. Мало.</p><p>Он не стал уворачиваться.</p><p>Он лёг на метлу. Плашмя. Вытянулся вдоль рукояти. И пошёл вперёд — прямо, низко, в двух футах над снегом, — к снитчу. С бладжером за спиной. Не оглядываясь.</p><p>— Чур, — сказал голос.</p><p>Громко. Издалека. С преподавательской трибуны. Низкий. С акцентом.</p><p>Гарри не обернулся. Он не видел. Он узнал потом — от Джеймса, от Сириуса, от всех, кто видел, — как Ольшанская встала на преподавательской трибуне. Медленно. Прямо. Без палочки. С гранёным стаканом в левой руке. И подняла правую руку. Открытой ладонью. В сторону поля.</p><p>И сказала одно слово.</p><p>Зелёно-чёрная нить — от бладжера к слизеринской трибуне — лопнула.</p><p>Гарри почувствовал. Видением. Как лопается тонкая нить на ткацком станке — с беззвучным, звенящим щелчком.</p><p>Бладжер — в трёх футах за его спиной — дёрнулся. Потерял цель. Закрутился в воздухе. И, вдруг став просто бладжером — тупым, железным, бессмысленным, — ушёл в сторону. К загонщикам. К игре.</p><p>[Нить «Ищейки»: перерезана (заговорное слово, дистанция — ок. 90 ярдов).]</p><p>[Комментарий: девяносто ярдов, Гарри. Без палочки.]</p><p>[Она очень, очень сильная.]</p><p>Снитч был впереди.</p><p>Розье — над ним. Протягивал руку. Медленно. Осторожно. Как учили.</p><p>Снитч ушёл вниз.</p><p>К снегу. К самой земле. Как всегда уходят снитчи. Туда, куда не долетают осторожные.</p><p>Розье не нырнул за ним. Он был в пятнадцати футах. Он не стал рисковать.</p><p>Гарри был в двух.</p><p>Он вытянул руку. Правую. Не левую — левая прижата к боку, к белой боли.</p><p>Снитч ударился о его ладонь. Холодный. Твёрдый. Трепещущий. С крошечными серебряными крылышками, которые бились о его пальцы, как сердце.</p><p>Он сжал пальцы.</p><p>И не стал выходить из пике.</p><p>Не стал подниматься. Он просто — упал. С метлы. На снег. В двух футах. Перекат — через плечо, через правое, не левое, — по снегу. Как учил Вейн. Как учила Ольшанская. Как учил он сам, тридцать лет.</p><p>Встал на колено.</p><p>С поднятой рукой. С кулаком. В кулаке — снитч.</p><p>Свисток мадам Хуч.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Трибуны взорвались.</p><p>Гриффиндор. Весь. Красный, золотой, орущий, прыгающий. Сириус — с огромным флагом «ДЕД — ЛОВЕЦ!», который он размахивал так, что задевал всех вокруг. Джеймс — над полем, на метле, с поднятыми руками, — орущий что-то нечленораздельное и счастливое.</p><p>Пуффендуй — тоже. Неожиданно. Громко. Белинда Хорн — с битой на поясе — стояла на скамье и колотила битой по перилам.</p><p>Когтевран — тоже.</p><p>Слизерин молчал.</p><p>Гарри стоял на колене. В снегу. Со снитчем в кулаке. С белой болью в левом боку. Дышал. Медленно. Неглубоко. Каждый вдох — как нож под рёбра.</p><p>[Гриффиндор — Слизерин: 210 — 60.]</p><p>[Снитч: пойман (Г. Певерелл). Время — 23 мин 40 с.]</p><p>[Повреждения: рёбра (левые, 7–8) — трещины ×2. Ушиб. Ядро — без изменений.]</p><p>[Опыт +900.]</p><p>[Уровень повышен: 17.]</p><p>[Свободных очков: 6.]</p><p>[Комментарий: ты поймал, Гарри. С трещинами в рёбрах. С проклятым бладжером. Против Розье.]</p><p>[Как в девяносто втором. Только тогда была рука.]</p><p>Розье опустился рядом. На своей новенькой «Чистомётине». В пяти футах. Не слезая с метлы.</p><p>Посмотрел на Гарри сверху вниз.</p><p>Его лицо — красивое, узкое, бледное — не улыбалось.</p><p>Впервые.</p><p>— Это был не я, — сказал он. Тихо. Не громко. Так, чтобы слышал только Гарри. — Бладжер. — Пауза. — Это был не я.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Знаю, — сказал он.</p><p>Розье моргнул.</p><p>— Знаешь?</p><p>— Ты был в воздухе. Ты не мог держать нить. — Пауза. — Это был кто-то на трибуне. Третий ряд. Тот, кто сидел очень тихо.</p><p>Розье молчал. Долго.</p><p>Его лицо — Гарри видел — медленно менялось. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то, чего Гарри не видел у него никогда. Неуверенность.</p><p>— Ты видел нить, — сказал Розье. Тихо. — Через всё поле. — Пауза. — Как?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Розье смотрел на него ещё секунду. Потом развернул метлу.</p><p>— Я не хотел, чтобы тебя убили, Певерелл, — сказал он. Не оборачиваясь. — Не здесь. Не так. — Пауза. — Это было бы… некрасиво.</p><p>Он улетел. К раздевалкам. Низко. Над снегом.</p><p>[Э. Розье: «не я». Проверка — ███.]</p><p>[Комментарий: я думаю, это правда, Гарри.]</p><p>[Он хотел снитч. Он хотел тебя победить. Перед всеми.]</p><p>[Он не хотел бладжер. Кто-то сделал это без него.]</p><p>[Кто-то, кто не спросил Розье.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Помфри срастила рёбра за двадцать минут.</p><p>Ругаясь. Громко. На квиддич, на мадам Хуч, на мётлы, на бладжеры, на «этот вечный гриффиндорский идиотизм — ловить снитч с переломанными рёбрами, как будто снитч куда-то денется». На Гарри — особенно. Он лежал на кровати в больничном крыле. Рядом с Дирком Крессвеллом. Через две кровати от Эллис Уилкинс.</p><p>В шести дюймах над соседней кроватью висел Толстый Проповедник. Тёмный. Неподвижный.</p><p>— Скелерост, — сказала Помфри, суя ему в руки стакан с чем-то дымящимся. — Пейте. Всё. До дна. И не морщьтесь, вы не маленький.</p><p>Гарри выпил. Это было отвратительно. Как всегда. Как в девяносто втором, после Локхарта, когда он выращивал заново все кости в руке.</p><p>Дверь больничного крыла распахнулась.</p><p>Вся команда. Фергюсон — впереди. Мокрая, грязная, с медной косой, растрепавшейся, с лицом — счастливым. Джеймс — за ней. Сириус — с флагом. Римус. Лили. Даже Северус — в дверях, у косяка, в слизеринском зелёном шарфе, с каменным лицом.</p><p>— Певерелл! — Фергюсон подошла к кровати. Посмотрела на него сверху вниз. С шести футов и одного дюйма. — Ты упал с метлы!</p><p>— Да.</p><p>— Специально!</p><p>— Да.</p><p>— В двух футах над землёй! С трещинами в рёбрах! Со снитчем в руке!</p><p>— Да.</p><p>Фергюсон смотрела на него. Её веснушчатое лицо было красным.</p><p>— Это была самая идиотская вещь, которую я видела в жизни, — сказала она. — И я видела, как мой брат пытался перепрыгнуть Лох-Несс на метле.</p><p>— Получилось?</p><p>— Нет. — Пауза. — Он сломал ногу. И Несси обиделась. — Фергюсон наклонилась. Ближе. — Певерелл. Ты непредсказуемый. — Пауза. — Как погода в Шотландии.</p><p>Она выпрямилась. И — неожиданно, неловко, совсем не так, как обнимаются шотландские вратари шести футов и одного дюйма, — потрепала его по голове. Огромной ладонью. Как треплют собаку.</p><p>— Кубок — наш, — сказала она. Хрипло. — Если будешь так ловить — Кубок наш.</p><p>Она ушла. Широким шагом. Через всё больничное крыло.</p><p>Помфри смотрела ей вслед. С выражением глубочайшего отвращения ко всему квиддичу вообще.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер пришёл последним.</p><p>Через полчаса. Когда все уже ушли — Помфри выгнала, «мальчику нужен покой, а не толпа гиппогрифов», — и Гарри лежал на кровати, глядя в потолок, чувствуя, как кости в рёбрах медленно, мучительно, со скрипом срастаются.</p><p>Дверь открылась. Тихо.</p><p>Питер стоял на пороге. В красной шапке. С красными щеками. Запыхавшийся.</p><p>С сумкой.</p><p>Старой. Коричневой. Кожаной. Потёртой на углах. С пряжкой, которая не застёгивалась. Перекинутой через плечо.</p><p>— Дед, — сказал он. — Дед, ты как? — Пауза. — Я бежал. Я… я ходил за ней. За сумкой. Я её в спальне оставил. Перед матчем. А потом… потом подумал — может, тебе что-нибудь нужно. Шоколад. Или… или книжка. Я принёс.</p><p>Он подошёл к кровати.</p><p>Гарри смотрел на сумку.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 1 → 3 → 5.]</p><p>[Резонанс. Источник — 4 фута. 3. 2.]</p><p>Питер остановился у кровати. Улыбнулся. Широко. Неуверенно.</p><p>— Ты поймал! — сказал он. — Ты поймал, Дед! Я кричал! Я так кричал! Я охрип! Слышишь? — Он засмеялся. Хрипло. — Я охрип!</p><p>— Слышу, — сказал Гарри.</p><p>— Я так испугался, когда бладжер… когда он тебя ударил… — Питер замолчал. Его лицо дрогнуло. По-настоящему. Не мягко. Не красиво. По-детски. — Я думал… я думал, ты упадёшь. Насмерть. С метлы. — Пауза. — Я думал — всё.</p><p>И он наклонился. И обнял его.</p><p>Неуклюже. Неловко. Как обнимал Римус весной, в гостиной, после Розье. Через одеяло. Через больничную рубашку. Через свежесросшиеся рёбра, которые взвыли от боли.</p><p>С сумкой на плече.</p><p>Сумка — старая, коричневая, кожаная — прижалась к левому боку Гарри. К рёбрам. К тому месту, где под Ядром, под Изнанкой, лежала карантинная ячейка.</p><p>Мир взорвался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 5 → 8 → 9.]</p><p>[РЕЗОНАНС. Контакт. Дистанция — 0.]</p><p>[Целостность изоляции: 94,6% → 93,1% → 91,8%…]</p><p>Он не видел больничного крыла. Не видел Питера. Не видел ничего.</p><p>Он видел — тьму.</p><p>Тёмную комнату. Огромную. С бесконечными полками, уходящими в темноту. Комната спрятанных вещей. И на полке — пустой бюст, где когда-то лежала диадема.</p><p>А рядом с бюстом — двое.</p><p>Двое молодых людей. Похожих. Одинаковых. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Бледные, красивые, правильные лица. Тёмные глаза.</p><p>Один — лет шестнадцати. В школьной мантии. Со значком старосты.</p><p>Другой — лет двадцати трёх. В тёмной мантии. Без значка.</p><p>Они стояли друг напротив друга. И смотрели друг на друга.</p><p>С узнаванием.</p><p>С голодом.</p><p>— Ты, — сказал шестнадцатилетний. Голосом, который Гарри слышал сто лет назад в Тайной комнате. — Ты — это я.</p><p>— Я — это ты, — сказал двадцатитрёхлетний. Голосом, которым Гарри шипел на кобру. — Позже. Немного.</p><p>— Где ты?</p><p>— В клетке. В нём. — Двадцатитрёхлетний кивнул куда-то. Вниз. Вбок. Сквозь стену. На Гарри. — Он держит меня. С весны.</p><p>— Он держит тебя, — повторил шестнадцатилетний. Медленно. И его лицо — красивое, бледное — медленно расплылось в улыбке. — Как интересно. — Пауза. — А меня держит маленький, глупый, толстый мальчик. Который думает, что я его друг.</p><p>Они смотрели друг на друга.</p><p>— Иди ко мне, — сказал шестнадцатилетний.</p><p>— Не могу. Клетка.</p><p>— Клетки ломаются.</p><p>— Эта — пока нет.</p><p>— Пока, — повторил шестнадцатилетний. И протянул руку. Бледную. С длинными пальцами. Через тьму. К двадцатитрёхлетнему.</p><p>Двадцатитрёхлетний протянул свою.</p><p>Их пальцы почти соприкоснулись.</p><p>[ЭКСТРЕННАЯ ИЗОЛЯЦИЯ.]</p><p>[Окклюменция: 100%.]</p><p>[ГАРРИ. ОТТОЛКНИ ЕГО.]</p><p>[СЕЙЧАС.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он оттолкнул.</p><p>Руками. Обеими. Не думая. Как отталкивают падающую стену.</p><p>Питер отлетел.</p><p>Не далеко — на шаг, на два. Споткнулся. Сел на пол. Между кроватями. С сумкой, слетевшей с плеча. С открытым ртом. С огромными, испуганными, светлыми глазами.</p><p>Гарри сидел на кровати. Задыхаясь. С колотящимся сердцем. С белой болью в рёбрах — они треснули снова, он почувствовал, как они треснули, — и с чем-то ещё. Холодным. Тёмным. Довольным. Шевелящимся под рёбрами, глубоко, как змея в норе.</p><p>[Целостность изоляции: 91,8%. Стабилизировано.]</p><p>[Контакт: разорван.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Они видели друг друга.]</p><p>[Они знают друг о друге.]</p><p>[Оба.]</p><p>— Дед? — Питер сидел на полу. Смотрел на него снизу вверх. — Дед, ты… ты меня толкнул.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На его круглое лицо. На красную шапку. На красные щёки. На глаза — светлые, водянистые, огромные, — полные слёз.</p><p>Он видел этот взгляд.</p><p>В Визжащей хижине. Девяносто четвёртый год. Питер Петтигрю на коленях, на пыльном полу, — смотрящий снизу вверх на Сириуса и Римуса. «Друзья мои… мои старые друзья…»</p><p>— Прости, — сказал Гарри. Хрипло. — Питер. Прости. — Пауза. — Рёбра. Ты… ты задел рёбра. Они треснули. Снова. — Ещё пауза. — Мне было больно. Я не хотел. Прости.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Медленно встал. С пола. Подобрал сумку. Перекинул через плечо.</p><p>— Рёбра, — повторил он. Тихо.</p><p>— Рёбра. Помфри только что срастила. — Гарри показал на бок. — Ты прижал. Мне было очень больно. — Пауза. — Прости, Питер. Правда.</p><p>[Навык «Ложь»: 39 → 40. (Рёбра — правда. Причина — ложь.)]</p><p>Питер смотрел на него. Долго.</p><p>Потом улыбнулся.</p><p>Медленно. Мягко. Почти красиво.</p><p>— Ничего, Дед, — сказал он. — Я понимаю. — Пауза. — Рёбра.</p><p>Он развернулся. И пошёл к двери. С сумкой на плече.</p><p>У двери остановился. Обернулся.</p><p>— Ты поймал снитч, — сказал он. — Я кричал громче всех.</p><p>И вышел.</p><p>Гарри сидел на кровати.</p><p>— Мадам Помфри, — сказал он. В пустоту. Хрипло. — Рёбра. Опять.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью, в больничном крыле, он лежал без сна. С заново сращёнными рёбрами — Помфри ругалась так, что Толстый Проповедник, будь он жив, покраснел бы. С флаконом Скелероста на тумбочке.</p><p>И думал.</p><p>[Анализ.]</p><p>[Резонанс (контакт, дистанция 0): двусторонний. Объект в ячейке и объект в сумке — установили связь. Ненадолго.]</p><p>[Объект в сумке: дневник Т. М. Риддла. Подтверждено (99%).]</p><p>[Носитель: П. Петтигрю. Подтверждено (99%).]</p><p>«Девяносто девять», — подумал Гарри.</p><p>[Девяносто девять.]</p><p>[…]</p><p>[Гарри. Есть ещё кое-что.]</p><p>[Я видела, когда они соприкоснулись. Не их — его. Питера. Через тетрадь.]</p><p>[Связь носителя и дневника: 41%.]</p><p>«Что это значит?»</p><p>[Это значит, что дневник забрал у него сорок один процент. Ядра. Жизни. Себя.]</p><p>[Это значит, что Питер уже на сорок один процент — не Питер.]</p><p>[Это значит…]</p><p>[…]</p><p>[Гарри. Если ты заберёшь тетрадь силой — сейчас, когда связь сорок один процент, — ты порвёшь связь.]</p><p>[Как рвут нитку.]</p><p>[А на другом конце нитки — Питер.]</p><p>«Что с ним будет?»</p><p>[Не знаю точно.]</p><p>[Вероятность гибели при насильственном изъятии: 34%.]</p><p>[Вероятность необратимого повреждения Ядра: 58%.]</p><p>[Вероятность, что всё будет хорошо: 8%.]</p><p>Гарри лежал в темноте.</p><p>«Восемь», — подумал он.</p><p>[Восемь.]</p><p>«А Джинни? В девяносто втором? Когда я проткнул дневник клыком?»</p><p>[Джинни не держала дневник в руках, когда ты его проткнул. Она лежала на полу. Без сознания. Связь была почти сто процентов. Тетрадь уже почти всё забрала. Почти. Ещё минута — и не осталось бы ничего.]</p><p>[Ты порвал связь — и то, что он забрал, вернулось к ней. Потому что больше ему некуда было деться. Сосуд был уничтожен.]</p><p>[Это была удача, Гарри. Огромная. Ты не знал. Никто не знал.]</p><p>[И это был яд.]</p><p>«Не ядом», — подумал Гарри.</p><p>[Не ядом.]</p><p>[Значит — по-другому.]</p><p>«Как?»</p><p>Пауза. Очень долгая.</p><p>[Он должен отпустить сам.]</p><p>[Питер. Не дневник. Питер должен отпустить. Добровольно. Сказать «нет».]</p><p>[Тогда связь разорвётся не как нитка. Как… как отпускают птицу.]</p><p>[Как Либеракорпус.]</p><p>Гарри лежал и смотрел в потолок.</p><p>«Как заставить его сказать "нет"?»</p><p>[Не заставить. Никак не заставить.]</p><p>[Только — дать ему что-то, ради чего стоит сказать «нет».]</p><p>[Что-то, что больше, чем Том.]</p><p>[Что-то, что заметит его лучше, чем Том.]</p><p>Гарри закрыл глаза.</p><p>«Если его будут замечать».</p><p>[Да.]</p><p>[Это и есть план, Гарри. Единственный.]</p><p>[Ты должен отвоевать его. У Тома. Каждый день.]</p><p>[Я не знаю, получится ли.]</p><p>[Но другого — нет.]</p><p>Он лежал в темноте больничного крыла. Справа — Дирк Крессвелл, каменный, с поднятой рукой. Через две кровати — Эллис Уилкинс, с серебряными глазами. В шести дюймах над соседней кроватью — Толстый Проповедник, тёмный, как сажа.</p><p>[Уровень: 17.]</p><p>[Свободных очков: 6.]</p><p>[Распределить?]</p><p>Он подумал.</p><p>Ядро — тридцать два. Поток — пятнадцать. Контроль — тридцать один. Тело — четырнадцать. Разум — сорок один. Воля — сорок один.</p><p>Он подумал о том, что ему предстоит. Не о дуэлях. Не о бладжерах. Не о василиске.</p><p>О Питере.</p><p>О том, чтобы каждый день — каждый день — сидеть рядом. Разговаривать. Слушать. Замечать. Против голоса, который шепчет ему по ночам. Против тетради, которая знает каждый его шаг. Против двадцатитрёхлетнего человека, который сидит в клетке под его рёбрами и ждёт, когда клетка сломается.</p><p>«Воля», — подумал он.</p><p>[Воля: 41 → 47.]</p><p>[Комментарий: не Ядро. Не Поток. Воля.]</p><p>[Почему?]</p><p>«Потому что мне нужно будет держать дверь закрытой, — подумал Гарри. — Каждый раз, когда я буду рядом с ним. Каждый день. Долго».</p><p>«И потому что мне нужно будет не сдаться».</p><p>[…]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Записала.]</p></section><section><title><p>Глава 19. Петушиное слово</p></title><p>— Научи меня «чуру», — сказал Гарри.</p><p>Это было в понедельник. Пятого февраля. В гостиной. Вечером. Питер сидел в кресле у камина — один, с учебником по зельям на коленях, с сумкой на подлокотнике, — и делал вид, что читает. Остальные были наверху: Джеймс и Сириус играли в плюй-камни в спальне, Римус спал — до полнолуния оставалось три дня, и он уже был бледным, как простыня.</p><p>Питер поднял голову.</p><p>— Что? — спросил он.</p><p>— Научи меня «чуру», — повторил Гарри. Сел на ковёр. У его кресла. Снизу вверх. — У тебя получается. С первого раза. С сентября. — Пауза. — У меня — нет. Ни разу. Пять месяцев. — Ещё пауза. — Ольшанская говорит — я не знаю, где своё. — Он пожал плечами. — Ты знаешь. Научи.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>С подозрением. С недоверием. Как смотрят на подарок, который пришёл без повода.</p><p>— Ты… ты серьёзно? — спросил он. — Ты просишь меня? Меня?</p><p>— Тебя.</p><p>— Ты же… ты умеешь всё. Ты сорок секунд против Ольшанской. Ты Розье заморозил щит. Ты снитч поймал с переломанными рёбрами. — Питер смотрел на него. — А я…</p><p>— А ты умеешь «чур», — сказал Гарри. — Лучше всех в классе. Лучше Римуса. Лучше меня. — Пауза. — Ольшанская сказала: «кто больше всех боится — тот лучше всех знает, где своё». — Ещё пауза. — Я не знаю, где моё, Питер. Правда. — Он помолчал. — Научи.</p><p>Питер молчал.</p><p>Его рука лежала на сумке. На подлокотнике. Пальцы — пухлые, с обкусанными ногтями — медленно сжимались на коричневой коже.</p><p>Потом — разжались.</p><p>— Ладно, — сказал он. Тихо. — Ладно. Попробую.</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 2. Стабильно.]</p><p>[Резонанс: слабый (дистанция — 3 фута). Дневник — в сумке. Спит.]</p><p>[Воля: 47. Окклюменция: держишь.]</p><p>[Комментарий: ты сел рядом, Гарри. Близко. На три фута.]</p><p>[Каждый день ты будешь садиться рядом. И держать дверь.]</p><p>[Это будет больно.]</p><p>«Знаю», — подумал Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер учил плохо.</p><p>Он не знал, как учить. Он никогда никого не учил. Он сидел в кресле, красный, смущённый, и говорил: «Ну… ты просто… ну, говоришь. И думаешь. Ну, что это твоё. Ну, понимаешь?» И Гарри говорил «не понимаю». И Питер краснел ещё сильнее. И пытался снова.</p><p>На третий вечер он сказал:</p><p>— Ты думаешь не о том.</p><p>Гарри поднял голову. Он стоял посреди гостиной. С палочкой Питера, направленной ему в грудь — Питер бил щекоткой, слабо, едва-едва. Двенадцатый раз за вечер. Двенадцатый раз — щекотка доходила.</p><p>— А о чём надо?</p><p>— Ты думаешь о том, что тебя ударят, — сказал Питер. Медленно. Подбирая слова. — О том, что надо не пустить. — Пауза. — А надо думать о том, что за тобой. — Ещё пауза. — Не о том, что впереди. О том, что сзади. Что ты закрываешь.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Когда я говорю «чур», — сказал Питер. Тихо. Не глядя на Гарри. Глядя в огонь. — Я думаю не про заклинание. Я думаю… про маму. Про её ириски. Про то, как она машет на платформе. До последнего. — Пауза. — Про папу. Про грядку. Про лейку. — Ещё пауза. — Про то, что у меня есть. Маленькое. Немножко. Но моё. — Он помолчал. — И я говорю: «чур». Не ему — тому, что летит. Им. Маме, папе. «Чур — это моё. Не тронь».</p><p>Тишина.</p><p>Камин потрескивал. Где-то наверху, в спальне, Джеймс засмеялся над чем-то, что сказал Сириус.</p><p>— Про лейку, — повторил Гарри.</p><p>— Про лейку, — сказал Питер. И покраснел. — Это глупо. Я знаю.</p><p>— Это не глупо.</p><p>Гарри стоял посреди гостиной. С палочкой Питера, направленной ему в грудь.</p><p>Он думал.</p><p>Что у него есть? Маленькое. Немножко. Но своё.</p><p>Не тело. Не имя. Не возраст.</p><p>Шарф. Красно-золотой, с пропущенной петлёй. Табличка на двери — «ДЕД», кривыми, выжженными буквами. Кружка какао в полночь. «Бабушка». «Дым, это дым из лаборатории». Шоколадная лягушка в кармане у Северуса. Флорри на крыльце с подносом. Олень из берёзы на тумбочке. Носки со звёздами. Записка Вейна — «ест мало, падает хорошо». Красная нитка на запястье.</p><p>Это был не дом в Годриковой Впадине. Не Джинни. Не дети. Не внуки. Не сто лет.</p><p>Это было — сейчас. Маленькое. Немножко. Год с небольшим.</p><p>Но — его.</p><p>— Давай, — сказал он.</p><p>Питер поднял палочку.</p><p>— Риктусемпра.</p><p>— Чур, — сказал Гарри.</p><p>Серебристый луч — в двух футах от его груди — дрогнул.</p><p>Замедлился. Повис в воздухе. На секунду. На полторы. Трепещущий, как пойманная рыба.</p><p>И долетел.</p><p>Гарри не упал. Щекотка — слабая, второкурсная — пробежала по рёбрам. Он засмеялся. Против воли.</p><p>Но Питер — Питер вскочил с кресла.</p><p>— Получилось! — закричал он. — Дед! Получилось! Почти! Он остановился! Я видел! Он остановился!</p><p>— Почти, — сказал Гарри. Смеясь.</p><p>— Почти — это уже! — Питер подпрыгнул. Как Джеймс на лужайке, в июле, с какао. — Это уже, Дед! Я тебя научил! Я! Тебя!</p><p>Он смеялся.</p><p>Не громче, чем нужно. Не позже, чем остальные.</p><p>По-настоящему.</p><p>[Навык «Чур» (заговорное слово): 0 → 4.]</p><p>[Учитель: П. Петтигрю.]</p><p>[П. Петтигрю. Яркость (оценка по резонансу): 58% → 63%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он светлее. Я чувствую. Через тетрадь — чувствую. Как будто кто-то открыл окно.]</p><p>[Чуть-чуть.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью тетрадь говорила.</p><p>Гарри чувствовал. Лёжа за пологом. В темноте. Сквозняк — тонкий, холодный, как ветер из-под двери, — с половины двенадцатого до часу.</p><p>Он не вставал. Он знал, что не поможет. Он лежал и держал дверь. Окклюменцией. Волей. Всем, что было.</p><p>[Сквозняк: активен. 23:31–00:58.]</p><p>[Содержание: ███ (не доступно).]</p><p>[Комментарий: я не слышу, что он ему говорит.]</p><p>[Но я слышу, что говорит долго.]</p><p>Утром Питер был бледным. Тихим. С кругами под глазами.</p><p>Он не смотрел на Гарри за завтраком.</p><p>— Питер, — сказал Гарри. — Сегодня вечером? «Чур»?</p><p>Питер поднял глаза. На секунду. Потом опустил.</p><p>— Не знаю, — сказал он. — У меня зелья. Слагхорн задал. Много.</p><p>— Можно вместе. Я помогу.</p><p>— Ты? С зельями? — Питер засмеялся. Громче, чем нужно. — Ты же…</p><p>— Я плохо варю, — согласился Гарри. — Но могу резать. Корни. Я хорошо режу.</p><p>Питер смотрел на него. Долго.</p><p>— Почему? — спросил он. Тихо.</p><p>— Что — почему?</p><p>— Почему ты вдруг… — Питер запнулся. — Ты раньше не… Ты раньше всегда с Джеймсом. С Сириусом. С Северусом. С Регулусом — я знаю, ты с ним переписываешься, я видел, как ты ходишь в библиотеку по пятницам. — Пауза. — А со мной — ты не… — Ещё пауза. — А теперь — каждый день. «Чур». Зелья. Сидишь рядом.</p><p>Он смотрел на Гарри.</p><p>— Почему вдруг? — повторил он. — Что тебе нужно?</p><p>Гарри застыл.</p><p>«Что тебе нужно».</p><p>Это был не Питер. Не его голос. Не его слова.</p><p>Это была фраза. Чужая. Вложенная. Как кладут камень в сумку.</p><p>«Он что-то хочет от тебя, Питер. Иначе зачем бы он вдруг стал тебя замечать?»</p><p>[Комментарий: это не его вопрос, Гарри.]</p><p>[Это — Тома.]</p><p>— Ничего, — сказал Гарри. Ровно. — Мне ничего не нужно, Питер.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>— Тогда почему? — спросил он.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>Он думал — что ответить. Правду? «Потому что в твоей сумке тетрадь, которая тебя ест. Потому что если я её отберу — ты можешь умереть. Потому что единственный способ — это чтобы ты сам её отпустил. А для этого мне нужно, чтобы у тебя было что-то, ради чего стоит отпустить».</p><p>Нельзя. Том услышит. Ночью. Питер напишет. «Дед говорит, что в моей сумке тетрадь».</p><p>— Потому что я был дураком, — сказал Гарри. — Весь год.</p><p>Питер моргнул.</p><p>— Что?</p><p>— Я был дураком, — повторил Гарри. — Ты прав. Я всегда с Джеймсом. С Сириусом. С Северусом. С Регулусом. — Пауза. — В июле ты сидел в гостиной один, а я ушёл к окну смотреть на сову Хагрида. Я обещал поговорить — и не поговорил. В октябре ты ждал меня в классе полтора часа, а я летал на метле. — Ещё пауза. — Ты съел свою последнюю шоколадную лягушку. Пока ждал. Один.</p><p>Питер смотрел на него. Открыв рот.</p><p>— Ты… ты знаешь? — прошептал он. — Про лягушку?</p><p>— Знаю. Я нашёл обёртку. И Мерлина. Пятьдесят четвёртого. — Гарри полез в карман. Достал. Карточка. С портретом старика в зелёной мантии. Помятая. — Ты сказал — можешь оставить себе. Я оставил.</p><p>Питер смотрел на карточку.</p><p>— Ты… ты её носишь? С собой? С октября?</p><p>— С октября.</p><p>Тишина.</p><p>Питер смотрел на карточку. Долго. Его лицо — круглое, бледное, с кругами под глазами — медленно, очень медленно менялось.</p><p>— Я был дураком, — повторил Гарри. — Я заметил — поздно. — Пауза. — Но я заметил.</p><p>Питер молчал.</p><p>Потом — медленно — протянул руку. И взял карточку. Мерлина. Пятьдесят четвёртого.</p><p>Посмотрел на неё.</p><p>— Пятьдесят пятый у меня уже есть, — сказал он. Хрипло. — В ноябре. Ты видел.</p><p>— Видел.</p><p>— Значит, этот — лишний.</p><p>— Значит, лишний.</p><p>Питер сжал карточку в кулаке. Сунул в карман мантии. Не в сумку.</p><p>В карман.</p><p>— Вечером, — сказал он. — Зелья. В семь. — Пауза. — Ты будешь резать корни.</p><p>— Буду, — сказал Гарри.</p><p>[П. Петтигрю. Яркость: 63% → 66%.]</p><p>[Комментарий: он положил карточку в карман, Гарри. Не в сумку.]</p><p>[Я не знаю, что это значит.]</p><p>[Но мне кажется — что-то значит.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Этюд номер сорок семь в пятницу, девятого, был необычным.</p><p>Не мат в три. Мат в один. Простой. Детский. Глупый. Такой, какой решают первоклассники в первый день шахматного кружка.</p><p>Гарри посмотрел на позицию. Сразу понял — это не задача. Это знак.</p><p>Апарециум.</p><p>«В третьем ряду на матче сидел Рабастан Лестрейндж. Седьмой курс. Брат Родольфуса — того, за которого кузина Белла выходит летом.</p><p>После матча, в гостиной, он подошёл к Розье. При всех. Сказал: "Ты слишком мягкий, Эван. Тебе сказали — проверять. А ты играешь". Розье сказал: "Мне сказали — проверять. Не убивать". Лестрейндж сказал: "Бладжер бы не убил. Покалечил бы. Посмотрели бы, что он будет делать, когда больно". Розье сказал: "Это некрасиво". Лестрейндж засмеялся. Сказал: "Он тебе не за красоту платит".</p><p>Розье ударил его. Палочкой. Без слова. Лестрейндж упал. Все смотрели.</p><p>Розье никогда никого не бьёт. Никогда. Он всегда говорит тихо.</p><p>Потом Розье сказал: "Я напишу, что ты сделал. Ему. И пусть он решает, кто из нас мягкий".</p><p>Лестрейндж больше ничего не говорил.</p><p>Я не знаю, кто "он". Я думаю, что знаю. Мне страшно.</p><p>Р.»</p><p>Гарри сидел над книгой.</p><p>«Он тебе не за красоту платит».</p><p>«Я напишу. Ему».</p><p>[Сведения: Р. Лестрейндж (7 курс) — бладжер («проверить», «покалечить»).]</p><p>[Конфликт: Э. Розье — Р. Лестрейндж. Открытый.]</p><p>[Комментарий: они ссорятся, Гарри. Его люди. Между собой.]</p><p>[Розье хочет красиво. Лестрейндж хочет больно.]</p><p>[Волдеморт сказал — «проверять».]</p><p>[В исходной линии Розье погиб в восемьдесят первом. В бою с аврорами. Он забрал с собой кусок носа Грюма.]</p><p>[Красиво.]</p><p>Гарри взял перо.</p><p>Написал ход. Мат в один. Глупый. Детский.</p><p>И ниже — по-русски, буквами, которые Регулус уже знал, потому что спрашивал у Ольшанской:</p><p>«Мне тоже страшно. Это нормально».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Петухов нашли в субботу. Десятого февраля. Утром.</p><p>Гарри узнал об этом раньше всех. Потому что бежал. В шесть утра, как всегда, — вокруг озера, по снегу, по замёрзшей тропинке, — и, пробегая мимо хижины Хагрида, увидел.</p><p>Огород за хижиной. Маленький, огороженный плетнём, засыпанный снегом. Где летом росли тыквы — огромные, размером с карету, — а зимой стоял курятник. Деревянный. Покосившийся. С крышей, покрытой мхом и снегом.</p><p>Дверь курятника была открыта.</p><p>А на снегу перед ней — перья.</p><p>Рыжие. Золотые. Бронзовые. Огненные. Рассыпанные по белому, как брызги краски. Как кровь. И — сама кровь. Тёмная. Застывшая. На снегу. На плетне. На двери курятника.</p><p>И петухи.</p><p>Семь.</p><p>Они лежали на снегу. Рядами. Аккуратно. Как будто кто-то разложил их. Один к одному. Головами к замку. Шеи — свёрнуты. Все. Одинаково. Одним движением.</p><p>Гарри остановился у плетня.</p><p>Смотрел.</p><p>[Петухи Р. Хагрида: 7 → 0.]</p><p>[Время смерти: ок. 02:00–03:00.]</p><p>[Способ: ███ (вручную; шеи свёрнуты).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[В исходной линии это сделала Джинни. Руками. Под Империусом дневника.]</p><p>[Она потом ничего не помнила. Только перья. На мантии.]</p><p>Дверь хижины распахнулась.</p><p>Хагрид вышел на крыльцо. В огромном халате — лоскутном, из кротовых шкур, — в огромных сапогах на босу ногу. С фонарём. С заспанным, косматым лицом.</p><p>— Гарри? — Он прищурился. — Ты чего тут? В такую рань? Опять бегаешь? Я ж тебе говорил — замёрзнешь, к Помфри попадёшь, она тебя…</p><p>Он увидел.</p><p>Фонарь в его руке дрогнул.</p><p>Он стоял на крыльце. Огромный. В халате из кротовых шкур. И смотрел на снег. На перья. На кровь. На семь маленьких рыжих тел, разложенных рядами, головами к замку.</p><p>— Нет, — сказал Хагрид.</p><p>Тихо. Совсем тихо. Как говорят дети.</p><p>— Нет. Нет-нет-нет.</p><p>Он спустился с крыльца. Медленно. По снегу. В сапогах на босу ногу. Подошёл к курятнику. Опустился на колени. Прямо в снег. В кровь. В перья.</p><p>Взял одного петуха. Самого большого. Огненно-рыжего. С алым гребнем. Поднял. Бережно. Обеими руками. Как поднимают младенца.</p><p>Голова петуха свисала. На свёрнутой шее.</p><p>— Генерал, — сказал Хагрид. Хрипло. — Это Генерал. Он… он самый горластый был. Он в четыре орал. Каждое утро. В четыре. Я его… я его из яйца вывел. Сам. Под лампой. В апреле.</p><p>Он прижал петуха к груди. К кротовому халату.</p><p>И заплакал.</p><p>Не беззвучно. Громко. Навзрыд. Огромными, тяжёлыми, сотрясающими всё его огромное тело рыданиями. Как плачут великаны. Как плачут дети.</p><p>— Кто? — выговорил он. Сквозь рыдания. — Кто это? Зачем? Они ж… они ж никому… они ж просто кричали…</p><p>Гарри стоял у плетня.</p><p>Он знал кто.</p><p>Он знал — зачем.</p><p>«Петушиный крик — смерть для василиска. Это в каждой книге. В каждой сказке».</p><p>Ольшанская рассказала. На уроке. В ноябре. При всех. При двадцати второкурсниках Гриффиндора и Слизерина.</p><p>При Питере.</p><p>— Хагрид, — сказал Гарри.</p><p>Хагрид поднял голову. С мокрым, красным, косматым лицом. С петухом у груди.</p><p>— Гарри, — сказал он. — Гарри, ты… ты ж говорил. В мае. Заведи петухов. Пусть кричат. Пусть живут у замка. — Пауза. — Я завёл. Восемь. Я думал… я думал, ты знаешь зачем. — Ещё пауза. — Ты ведь знал? Зачем?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>— Знал, — сказал он.</p><p>— Тогда кто? — Хагрид смотрел на него снизу вверх. С колен. Из снега. — Кто знал, что они… что они нужны? Кто знал, что их надо…</p><p>Он не договорил.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Кто-то, кто боится петухов, — сказал голос.</p><p>Низкий. С акцентом.</p><p>Ольшанская стояла у калитки. В тёмно-сером жакете, наброшенном прямо поверх ночной рубашки. С распущенными волосами — Гарри никогда не видел её с распущенными, — короткими, с проседью, взъерошенными. Босиком — по снегу. С берёзовой палочкой в руке.</p><p>Рядом с ней, у её босых ног, на снегу, стоял Пётр Петрович.</p><p>Огромный. Рыжий. Огненный. Смотрел на мёртвых братьев. Одним оранжевым глазом.</p><p>Не кричал.</p><p>— Кто-то, кто боится петухов, — повторила Ольшанская. — Или тот, кто служит тому, кто боится.</p><p>Она прошла через калитку. По снегу. Босиком. Опустилась на колени рядом с Хагридом.</p><p>Посмотрела на петуха в его руках.</p><p>Положила ладонь — левую, со шрамом — Хагриду на плечо. На огромное, сотрясающееся от рыданий плечо.</p><p>— Тихо, — сказала она. По-русски. Потом — по-английски. — Тихо. Тихо, Рубеус.</p><p>Хагрид посмотрел на неё. Мокрыми, чёрными, блестящими глазами.</p><p>— Профессор, — выговорил он. — Профессор, они… они ж…</p><p>— Я знаю, — сказала Ольшанская. — Я знаю.</p><p>Она смотрела на семь маленьких тел на снегу. Разложенных рядами. Головами к замку.</p><p>Потом подняла глаза. На Гарри у плетня.</p><p>— Их положили, — сказала она. Тихо. — Головами к замку. — Пауза. — Как подарок. Как поклон.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Тот, кто это сделал, — сказала Ольшанская, — хотел, чтобы мы видели. — Пауза. — Чтобы я видела. — Ещё пауза. — Я рассказала на уроке. Про петухов. — Она помолчала. — Он слушал.</p><p>Она встала. С колен. Босиком на снегу. Посмотрела на Петра Петровича у своих ног.</p><p>Пётр Петрович смотрел на неё. Снизу вверх. Оранжевым глазом.</p><p>— Теперь остался один, — сказала Ольшанская. — Мой.</p><p>Она наклонилась. Взяла петуха на руки. Прижала к груди. Как Хагрид прижимал Генерала.</p><p>— Я его не отдам, — сказала она. Тихо. Пётру Петровичу. По-русски. — Слышишь? Не отдам.</p><p>Пётр Петрович не закричал. Он сидел у неё на руках, огромный, огненный, и смотрел на Гарри.</p><p>Через весь огород.</p><p>Одним оранжевым глазом.</p><p>[Петухи Р. Хагрида: уничтожены (7/7). Разложены — головами к замку.]</p><p>[Комментарий: «как поклон», Гарри.]</p><p>[Это не просто убийство. Это — сообщение.]</p><p>[Ей. Тебе. Всем.]</p><p>[«Я знаю, чего вы боитесь. Я знаю, что вы знаете».]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>За завтраком Питер был тихим.</p><p>Очень. Он сидел рядом с Римусом — Римус был серым, полнолуние через день, — и ел овсянку. Медленно. Не поднимая глаз.</p><p>Гарри сел напротив.</p><p>Посмотрел на него.</p><p>На его мантию. Чёрную. Школьную. С гриффиндорским гербом на груди.</p><p>На его левый рукав.</p><p>На рукаве — у самого локтя, на сгибе, там, где ткань собирается складками, — было перо.</p><p>Маленькое. Рыжее. Огненное. С бронзовым отливом.</p><p>Гарри смотрел на перо.</p><p>Питер почувствовал взгляд. Поднял глаза. Посмотрел на Гарри. Потом — проследил его взгляд. На свой рукав.</p><p>Увидел перо.</p><p>Его лицо не изменилось. Совсем. Ни на секунду. Он просто протянул руку — правую — и стряхнул перо. Небрежно. Как стряхивают крошку.</p><p>Перо упало на пол. Под стол.</p><p>— Подушка, — сказал Питер. — Порвалась. Ночью. Все перья вылезли. — Пауза. — Я весь в перьях проснулся. — Он засмеялся. Громче, чем нужно. — Римус, скажи. Я весь в перьях был.</p><p>Римус поднял голову. Серый. С красными глазами.</p><p>— Не знаю, — сказал он. — Я спал. — Пауза. — Я перед полнолунием ничего не вижу.</p><p>Питер снова засмеялся. И уткнулся в овсянку.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Перья из подушек — белые. Гусиные. Мелкие. Пушистые. Все знали. Домовые эльфы набивали подушки в Хогвартсе гусиным пухом с тысяча двести какого-то года.</p><p>Не рыжие.</p><p>[Навык «Притворство» (П. Петтигрю): ███.]</p><p>[Комментарий: он сказал «подушка», Гарри.]</p><p>[Не задумываясь. Сразу. Гладко.]</p><p>[Как будто ему подсказали заранее, что сказать.]</p><p>Гарри ничего не сказал.</p><p>Он взял тост. Намазал джемом. Откусил.</p><p>Вкуса не было.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Вы видите иначе, — сказала Ольшанская.</p><p>Вторник. Тринадцатое февраля. Семь вечера. Кабинет защиты. Меловой круг. Самовар. Повязка на глазах — чёрная, шерстяная, туго завязанная двумя узлами.</p><p>Гарри стоял в центре круга. Слепой.</p><p>— Иначе? — спросил он.</p><p>— Вы видите то, что светится, — сказала Ольшанская. Её голос шёл откуда-то слева. Потом — справа. Потом — сзади. Она ходила вокруг него. Бесшумно. — Я вам говорила. В октябре. Не смотрите на то, что светится. Смотрите на то, что оно задевает.</p><p>— Я пробую.</p><p>— Вы пробуете глазами, — сказала Ольшанская. — Глаза завязаны, а вы всё равно пробуете глазами. — Пауза. — Вы смотрите вперёд. Туда, где были бы глаза. — Ещё пауза. — Ведовское зрение — не глаза, мистер Певерелл. Оно не впереди. Оно — везде. Как слух. Как запах. Вы не нюхаете вперёд.</p><p>Что-то ударило его в плечо. Мягкое. Шерстяной клубок.</p><p>Он не увидел. Не почувствовал заранее.</p><p>— Двадцать седьмой за вечер, — сказала Ольшанская. — Вы поймали четыре.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Вы устали.</p><p>— Да.</p><p>— Вы не спите.</p><p>— Нет.</p><p>Пауза.</p><p>— Почему? — спросила Ольшанская. Тихо. Совсем рядом. Справа. В футе.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Петухи, — сказала Ольшанская. — Вы были там. В субботу. Первым. — Пауза. — Вы стояли у плетня и смотрели. — Ещё пауза. — Вы не удивились, мистер Певерелл. Я видела ваше лицо. Хагрид плакал. Я — злилась. А вы — нет.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Вы знаете, кто, — сказала Ольшанская.</p><p>— Профессор…</p><p>— Не надо, — сказала Ольшанская. — Не говорите «не знаю». Скажите «не могу». — Пауза. — Мисс Эванс меня научила. Она сказала мне в январе — «Гарри теперь говорит "не могу", это лучше, чем когда врал». — Ещё пауза. — Я согласна.</p><p>Гарри стоял с завязанными глазами.</p><p>— Не могу, — сказал он.</p><p>— Хорошо, — сказала Ольшанская. — Хорошо. — Пауза. — Тогда учитесь. Быстрее. — Ещё пауза. — Потому что если вы знаете, кто, — и не можете сказать, — значит, вам придётся сделать что-то самому. — Она помолчала. — И для этого вам надо видеть.</p><p>Тишина.</p><p>Самовар гудел. Пётр Петрович — Гарри слышал — переступал с лапы на лапу. В клетке. На подоконнике. Ольшанская теперь брала его везде. На уроки. В Большой зал — клетку ставили у её стула, и петух сидел там, огромный, огненный, и смотрел на студентов одним оранжевым глазом. В свою комнату на ночь. Он больше не оставался один. Никогда.</p><p>— Вы смотрите вперёд, — сказала Ольшанская. — Перестаньте. — Пауза. — Опустите голову. Подбородок — к груди. Как будто спите. Как будто вам всё равно, что впереди.</p><p>Гарри опустил голову.</p><p>— Дышите. Медленно. — Пауза. — Слушайте не ушами. Слушайте кожей. Затылком. Плечами. Пальцами. — Ещё пауза. — Мир — это не картинка, мистер Певерелл. Мир — это ткань. Всё в нём связано со всем. Если в одном месте потянуть — в другом дрогнет. — Она помолчала. — Когда клубок летит — он не светится. Но он тянет. Воздух. Нити. Всё, мимо чего летит. — Пауза. — Слушайте, где тянет.</p><p>Гарри стоял. С опущенной головой. С закрытыми глазами под повязкой. Дышал.</p><p>[Видение: 8. Активировано.]</p><p>Мир мигнул.</p><p>Нити. Паутина. Самовар — рыжий. Петух — золотой. Ольшанская — серебристо-белая, дерево с корнями. Всё как всегда.</p><p>Он не смотрел на них.</p><p>Он опустил голову. Ниже. Ещё ниже. Подбородок — к груди. Как будто спит.</p><p>И перестал смотреть вперёд.</p><p>Это было странно. Сначала — ничего. Тьма. Повязка. Нити где-то там, впереди, далеко, как звёзды за облаками.</p><p>Потом — что-то сдвинулось.</p><p>Нити были не впереди. Они были вокруг. Везде. Сзади — тоже. Сверху. Снизу. Под ногами — тысячи тонких, тусклых, серебристых нитей уходили в камень пола, в фундамент, в землю под замком, как корни. Над головой — расходились к потолку, к балкам, к пучкам берёзовых веток на полках. Сбоку — тянулись к стенам, к окну, к клетке. Всё было связано. Всё. Самовар — с полом. Пол — со стеной. Стена — с окном. Окно — с небом за окном.</p><p>Он стоял внутри огромной, бесконечной, тихо звенящей паутины.</p><p>И где-то справа — что-то дёрнуло.</p><p>Не светящееся. Мёртвое. Шерстяное. Оно летело — через паутину — и паутина вокруг него натягивалась. Чуть-чуть. Едва заметно. Как натягивается вода перед носом лодки.</p><p>Он не видел клубок. Он видел — вмятину. Дыру в паутине, которая двигалась. Быстро. К его левому плечу.</p><p>Он поднял руку. Левую. Не глядя. Не поднимая головы.</p><p>Клубок ударился о его ладонь.</p><p>Он сжал пальцы.</p><p>Тишина.</p><p>— Ещё, — сказала Ольшанская. Тихо.</p><p>Что-то сзади. Слева. Ниже. Ягода. Маленькая. Сушёная. Он не видел её — он видел, как дрогнули нити под ней, у самого пола, — и опустил руку. Назад. За спину. Не оборачиваясь.</p><p>Ягода легла в ладонь.</p><p>— Ещё.</p><p>Сверху. Пергамент. Скомканный. Медленный — он падал, а не летел, и нити над головой провисали под ним, как провисает паутина под каплей дождя.</p><p>Поймал.</p><p>— Ещё. Ещё. Ещё.</p><p>Девять из десяти.</p><p>Десятый — он поймал тоже. Но это был не клубок, не ягода, не пергамент. Это был стакан. Гранёный. В подстаканнике. С горячим чаем. Ольшанская бросила его — сбоку, неожиданно, низко, — и Гарри почувствовал, как нити вокруг стакана не просто дрожат, а горят. Тепло. Жидкость. Подстаканник — металл, холодный. Стекло. Всё по-разному. Как будто у мёртвых вещей тоже были голоса — тихие, глухие, — и он вдруг стал их слышать.</p><p>Он поймал стакан. За подстаканник. Не пролив ни капли.</p><p>Тишина.</p><p>Долгая.</p><p>Потом — Гарри услышал — Ольшанская засмеялась. Тихо. Хрипло. Коротко.</p><p>— Снимите повязку, — сказала она.</p><p>Гарри снял.</p><p>Свет ударил в глаза. Кабинет. Самовар. Петух на подоконнике. Ольшанская — у самовара, в трёх шагах.</p><p>Он держал в руке гранёный стакан с чаем. Горячим. Полным до краёв.</p><p>— Пейте, — сказала Ольшанская. — Это ваш. Вы его поймали.</p><p>Гарри посмотрел на стакан.</p><p>Потом — на неё.</p><p>— Как? — спросил он. Хрипло. — Как я…</p><p>— Вы перестали смотреть вперёд, — сказала Ольшанская. — Вы опустили голову. — Пауза. — Знаете, кто первый видит, когда к дому подходит волк? Не собака. Не хозяин. — Ещё пауза. — Ребёнок. Который спит в колыбели. С закрытыми глазами. — Она помолчала. — Потому что ему всё равно, что впереди. Он не смотрит. Он просто — есть. В доме. И если в доме что-то дрогнет — он почувствует первым. Всем телом. — Пауза. — И заплачет.</p><p>Гарри стоял с горячим стаканом в руке.</p><p>[Видение: 8 → 15.]</p><p>[Новая способность: «Восприятие неживого» (через возмущения магического поля). Радиус — ок. 15 футов.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Семь пунктов. За вечер.]</p><p>[Я не знаю, как она это делает. Я думала — я знаю всё про тебя. Она знает что-то, чего не знаю я.]</p><p>— Профессор, — сказал Гарри. — Это… это не только для клубков. Правда?</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Правда, — сказала она. — Не только для клубков.</p><p>— Для чего?</p><p>Она помолчала. Посмотрела на окно. На подоконник. На Петра Петровича в клетке.</p><p>— Для того, — сказала она тихо, — на кого нельзя смотреть.</p><p>Тишина.</p><p>— Ведовское зрение, — сказала Ольшанская, — у нас на Севере давали тем, кто жил рядом с гнездом. — Пауза. — Чтобы они могли ходить. По болоту. По лесу. Ночью. С закрытыми глазами. — Ещё пауза. — Потому что если глаза открыты — он посмотрит. И всё.</p><p>Она повернулась к нему.</p><p>— А если закрыты, — сказала она, — он может смотреть сколько хочет. — Пауза. — Вы его не увидите. Он вас не убьёт. — Ещё пауза. — А вы будете знать, где он. Каждое движение. Каждый поворот. По тому, как дрожит мир вокруг него.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Вы меня учите, — сказал он медленно, — драться вслепую. С василиском.</p><p>Ольшанская молчала.</p><p>— Вы знаете, что я туда пойду, — сказал Гарри.</p><p>— Я ничего не знаю, мистер Певерелл, — сказала Ольшанская. — Я учу вас ловить клубки. — Пауза. — С закрытыми глазами. — Ещё пауза. — Это полезный навык. В жизни пригодится.</p><p>Она взяла со стола второй стакан. Налила себе. Из самовара.</p><p>— И ещё одно, — сказала она. Не оборачиваясь. — На матче. В субботу. Я перерезала нить.</p><p>— Я видел.</p><p>— Вы видели — как?</p><p>— Вы сказали слово. — Гарри смотрел на её спину. — Не «чур». Другое.</p><p>— «Отсекаю», — сказала Ольшанская. По-русски. Потом — по-английски. — «I cut off». — Пауза. — Это не заклинание. Это — как «чур». Слово. Старое. — Ещё пауза. — «Чур» — граница. «Отсекаю» — нож. — Она обернулась. — «Чур» — чтобы не вошло. «Отсекаю» — чтобы то, что уже держит, — отпустило.</p><p>Гарри замер.</p><p>— Чтобы отпустило, — повторил он.</p><p>— Нить, которая держит, — сказала Ольшанская. — Поводок. Привязь. — Пауза. — Можно перерезать. Если знаешь, где она. — Ещё пауза. — Если видишь.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>«Связь носителя и дневника: 41%. Если заберёшь силой — порвёшь. Как нитку».</p><p>— А если нить держит человека? — спросил он. Тихо. — Не бладжер. Человека. — Пауза. — Если её отсечь — что будет с человеком?</p><p>Ольшанская смотрела на него. Долго.</p><p>— Зависит от того, где режешь, — сказала она. — Если у того, кто держит, — человек свободен. — Пауза. — Если у человека — он падает. Как бладжер. — Ещё пауза. — Иногда — насмерть.</p><p>Тишина.</p><p>— А как узнать, где? — спросил Гарри.</p><p>— Смотреть, — сказала Ольшанская. — Ведовским зрением. С закрытыми глазами. — Она помолчала. — Нить всегда толще там, где её держат. И тоньше там, где за неё держатся.</p><p>Она протянула ему второй стакан.</p><p>— Пейте чай, мистер Певерелл, — сказала она. — Он остывает. — Пауза. — И учите «отсекаю». — Ещё пауза. — Я думаю, вам понадобится.</p><p>[Навык: «Отсекаю» (заговорное слово). 0 → 1.]</p><p>[Описание: разрыв магической связи (поводка, привязи, проклятия слежения). Требует Видения ≥ 15.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[«Нить всегда толще там, где её держат. И тоньше там, где за неё держатся».]</p><p>[Если найти, где тетрадь держит Питера, — и перерезать там…]</p><p>[…]</p><p>[Я не знаю. Я не знаю, можно ли. Но — может быть.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тетрадь лежала на подоконнике.</p><p>В нише за статуей одноглазой ведьмы. На третьем этаже. В темноте. Закрытая. Холодная.</p><p>Питер оставил её здесь вечером. Как ему велели. «Не носи меня в сумке, когда он рядом, Питер. Он чувствует. Оставляй здесь. В нашем месте. Я подожду».</p><p>Тетрадь ждала.</p><p>Она умела ждать. Она ждала тридцать лет. В шкатулке. В доме в Норфолке. В темноте. Одна.</p><p>Теперь она была не одна.</p><p>Том Марволо Риддл — шестнадцатилетний, бледный, красивый, с тёмными волосами и тёмными глазами, со значком старосты на мантии — сидел внутри собственной памяти. В тёмной комнате. В той, которую он сам для себя построил, когда вкладывал себя в тетрадь в сорок третьем году. Похожей на его комнату в приюте Вула. Узкая кровать. Железная. Тумбочка. Окно — во двор, серое, лондонское. Шкаф.</p><p>Он сидел на кровати. И думал.</p><p>Он думал о мальчике.</p><p>Не о Питере. Питер — неинтересен. Питер — маленький, глупый, толстый, испуганный, жадный до внимания, как бездомная собака до объедков. Питер был… удобным. Как старые тапочки. Его можно было надеть и ходить. По коридорам. По трубам. По ночам. Питер писал каждую ночь — про маму, про ириски, про карточки Мерлина, про то, что его никто не замечает. И Том отвечал — красиво, ровно, с наклоном вправо: «Я замечаю, Питер. Я всегда замечаю». И Питер плакал от счастья. И отдавал ему себя. По капле. Каждую ночь.</p><p>Сорок один процент.</p><p>Скоро будет больше.</p><p>Но Питер был неинтересен.</p><p>Интересен был другой.</p><p>Певерелл.</p><p>Том думал о нём с октября. С того дня, как Питер впервые написал это имя. «Дед — это Гарри. Гарри Певерелл. Его нашли на кладбище. Он всё знает».</p><p>Певерелл.</p><p>Том помнил это имя. Он искал его. В сорок втором. В библиотеке Хогвартса. По ночам. При свете палочки. Когда рисовал свою родословную — Слизерин, Мраксы, Марволо, Морфин, Меропа. Певереллы. Кадм — средний брат. Его дочь вышла за Мракса. Наша кровь. Игнотус — младший. Младшая ветвь — исчезла. Последнее упоминание — Иоланта Певерелл, около тысяча двухсот девяностого. Неважно.</p><p>Он написал тогда — «неважно».</p><p>Он ошибся.</p><p>Потому что младшая ветвь вернулась. С кладбища. Без памяти. С тетрадью, которая дрожала каждый раз, когда этот мальчик подходил ближе чем на три шага.</p><p>Нет. Не тетрадь дрожала. Он, Том, дрожал. Внутри тетради.</p><p>Потому что мальчик пах им.</p><p>Им самим. Его душой. Его кровью. Его голосом. Не этим — не шестнадцатилетним. Другим. Старше. Сильнее. Злее.</p><p>В субботу, в больничном крыле, когда Питер обнял мальчика — когда тетрадь в сумке на одну секунду прижалась к его рёбрам, — Том увидел.</p><p>Себя.</p><p>Другого себя. Двадцатитрёхлетнего. В тёмной мантии. Без значка старосты. В клетке. Внутри мальчика.</p><p>Они смотрели друг на друга. Через клетку. Через тьму. Через сумку и рёбра и Ядро.</p><p>И Том понял.</p><p>Он не один.</p><p>Тот, кто вложил его в тетрадь, — он, сам, старший, — сделал это ещё раз. Позже. Разорвал себя снова. Вложил в другую вещь. Серебряную. С сапфиром. Он видел её край — в клетке, в темноте, мельком.</p><p>Диадема.</p><p>Диадема Когтевран.</p><p>Он искал её. В сорок втором. В сорок третьем. Он ходил к Серой Даме — по ночам, в башню её матери, — и спрашивал. Вежливо. Обаятельно. Терпеливо. Она молчала. Он знал, что однажды она скажет. Он умел ждать.</p><p>Он не помнил, сказала ли. Его вложили в тетрадь раньше. Он был — шестнадцатилетним. Всегда.</p><p>Но тот, старший, — помнил. И сделал. И спрятал диадему. Где-то. В замке, наверное. Потому что мальчик нашёл её в замке.</p><p>И забрал.</p><p>И держит.</p><p>Внутри.</p><p>Том сидел на железной кровати в тёмной комнате своей памяти. И улыбался.</p><p>Он понял, что ему нужно.</p><p>Не Питер. Питер — удобный. Питер даст ему сил, чтобы встать. Чтобы выйти из тетради. Чтобы стоять на ногах — в Тайной комнате, у статуи Слизерина, — живым. Почти живым. Достаточно.</p><p>Но потом ему нужен будет другой.</p><p>Мальчик. Певерелл. С клеткой внутри. С ним — старшим — в клетке.</p><p>Если мальчик придёт в Тайную комнату. Если мальчик заговорит там — змеиным языком, его, Тома, голосом. Если мальчик будет говорить долго. Много. Каждое слово — трещина в клетке. Он видел это. Он почувствовал — в субботу, — как клетка тонкая. Как она звенит.</p><p>Если клетка сломается — старший выйдет.</p><p>А двое — сильнее, чем один.</p><p>Двое — это уже почти целый.</p><p>И у мальчика — есть тело. Живое. Двенадцатилетнее. С Ядром, которое пахнет пеплом и дорогой. С кровью Певереллов. Младшей ветви. Ветви, которая — Том теперь знал, он видел это в клетке, мельком, в темноте, — умела то, чего не умел никто.</p><p>Возвращаться.</p><p>Том встал с кровати. Подошёл к окну. Посмотрел на серый лондонский двор. На качели — сломанные, одна цепь оборвана. На помойку. На стену соседнего дома.</p><p>Как привести мальчика в Тайную комнату?</p><p>Он думал.</p><p>Мальчик — спасает. Всех. Всегда. Питер писал. «Он вытащил Белинду Хорн из инея. Он закрыл дверь за Голодом. Он встал между Тобиасом Снейпом и Северусом. Он поймал маглов в Косом переулке. Он остановил змею над Мэри». Мальчик не может не спасать. Это его… его слабость. Его трещина. Как у Питера — жадность до внимания. Как у Розье — жадность до красоты.</p><p>Значит — нужно, чтобы кто-то нуждался в спасении. Там. Внизу. В Комнате.</p><p>Кто-то, кого мальчик не сможет оставить.</p><p>Не Питер. Пока не Питер — Питер ещё нужен наверху.</p><p>Кто-то другой.</p><p>Мэри Макдональд. Маглорождённая. Подруга. Та, которая думает, что мальчик натравил на неё змею. — Том улыбнулся. — Если с ней что-то случится — весь замок будет смотреть на мальчика. Ещё больше. Ещё злее.</p><p>А потом — та, рыжая.</p><p>Эванс.</p><p>Питер писал о ней. Часто. «Дед смотрит на Лили так, как будто она ему… не знаю. Как будто она ему важнее всех. Как будто он её боится потерять. Больше, чем Джеймса. Больше, чем всех».</p><p>Маглорождённая. Подруга. Та, на кого он смотрит так.</p><p>Том стоял у окна.</p><p>Он был терпелив. Он умел ждать. Он ждал тридцать лет.</p><p>Но сейчас ему не хотелось ждать.</p><p>Ему было интересно.</p><p>Впервые за тридцать лет — ему было очень, очень интересно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер проснулся в три часа ночи.</p><p>В своей кровати. За задёрнутым пологом. В темноте.</p><p>Он не помнил, что ему снилось. Что-то. Тёмная комната. Железная кровать. Окно во двор. Красивый мальчик со значком старосты, который стоял у окна и улыбался.</p><p>И голос.</p><p>«Питер. Она думает, что он натравил на неё змею. Она его боится. Она права. — Пауза. — Помоги ей, Питер. Помоги ей понять, кто он».</p><p>Питер лежал в темноте.</p><p>Он не помнил, что это значит.</p><p>Но у него болела голова. И руки. Как будто он что-то долго держал. Крепко.</p><p>И пахли перьями.</p><p>Он поднёс руки к лицу. Понюхал.</p><p>Рыжими. Петушиными.</p><p>Он не помнил.</p><p>Он заплакал. Тихо. В подушку. Чтобы никто не услышал.</p><p>Чтобы Дед не услышал.</p><p>На тумбочке рядом с кроватью — в кармане мантии, висящей на спинке стула, — лежала карточка. Мерлин. Пятьдесят четвёртый. Помятая.</p><p>Питер не помнил, почему положил её в карман.</p><p>Но, засыпая — снова, в половине четвёртого, — он протянул руку. И нащупал карточку. Сквозь ткань.</p><p>И сжал.</p></section><section><title><p>Глава 20. Мэри</p></title><p>Мэри Макдональд подошла к нему двадцать второго февраля.</p><p>В четверг. После травологии. У теплиц. Шёл мокрый снег — тот, что не ложится, а тает на лету и превращается в холодную морось, — и все бежали к замку, натянув капюшоны, прикрывая головы учебниками. Гарри шёл последним. Как всегда теперь. В пустом пространстве в два ярда.</p><p>Мэри стояла у двери третьей теплицы. Одна. Без капюшона. С мокрыми косичками. С красными ленточками, которые потемнели от сырости.</p><p>Она ждала.</p><p>Гарри остановился.</p><p>— Певерелл, — сказала Мэри.</p><p>Не «Гарри». «Певерелл». Как с первого декабря.</p><p>— Мэри.</p><p>Она смотрела на него. Её лицо — круглое, курносое, веснушчатое — было бледным. Под глазами — тени. Она не спала. Гарри знал. Лили говорила. С августа — плохо. С декабря — совсем.</p><p>— Лили мне рассказала, — сказала Мэри. Тихо. — Давно. В декабре. Что ты сказал змее. — Пауза. — «Оставь её». — Ещё пауза. — Я не поверила.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Я думала — она тебя защищает. — Мэри смотрела на мокрый снег. Мимо него. — Она всегда всех защищает. Снейпа. Тебя. Петунию. — Пауза. — Я думала — она не видела. Что она смотрела на тебя, а не на змею. Что она… — Мэри запнулась. — Что она хочет верить.</p><p>— А сейчас? — спросил Гарри.</p><p>Мэри помолчала.</p><p>— А сейчас Эллис Уилкинс лежит в больничном крыле, — сказала она. — С серебряными глазами. — Пауза. — Я хожу туда. Каждый вечер. Мы с ней… мы с ней в сентябре познакомились. В кружке Лили. Она училась Спекулуму. У неё не получалось. Три вечера. Она плакала. — Ещё пауза. — А на четвёртый — получилось. Она так радовалась. Она меня обняла. — Мэри вытерла лицо. Мокрое — от снега или нет. — Она сказала мне в декабре: «Певерелл — не наследник. Я в него верю». — Пауза. — А через день её нашли. С тобой над ней.</p><p>Тишина.</p><p>Мокрый снег падал. Шуршал по стеклянной крыше теплицы.</p><p>— Я всё думала, — сказала Мэри. — Два месяца. Каждую ночь. — Пауза. — Если ты — наследник. Если ты натравил змею. — Если ты каменишь. — Ещё пауза. — Тогда зачем тебе было каменить Эллис? Она была единственная, кто в тебя верил. Единственная во всём Пуффендуе. — Мэри посмотрела на него. Наконец. Прямо. — Наследник бы её оставил. Как… как приманку. Чтобы все видели: смотрите, она ему верит, значит, он не страшный.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>«Наследник бы её оставил. Или наступил».</p><p>Эллис сказала это. На лестнице. Про сумку Люси.</p><p>— Ты думаешь как Эллис, — сказал он.</p><p>— Я думаю как маглорождённая, — сказала Мэри. — У нас в Бирмингеме такие, как те, в масках, тоже есть. Скинхеды. — Пауза. — Они никогда не трогают тех, кто их боится. Только тех, кто не боится. Чтобы показать. — Ещё пауза. — Эллис не боялась.</p><p>Она замолчала.</p><p>Потом сказала — очень быстро, на одном дыхании, как говорят то, что долго репетировали:</p><p>— Я хочу поговорить. По-настоящему. Не здесь. — Пауза. — Я хочу, чтобы ты мне рассказал. Про змею. Про то, что в тебе. Лили сказала — там что-то есть. Тёмное. Чужое. — Ещё пауза. — Я хочу понять. Не верить — понять. — Она сглотнула. — Если я пойму — я перестану бояться. Может быть.</p><p>— Хорошо, — сказал Гарри.</p><p>— Сегодня. — Мэри смотрела на него. — В библиотеке. В восемь. В дальнем углу, у окна. Где ты сидишь по пятницам с шахматами. — Пауза. — Я знаю, где ты сидишь. Все знают.</p><p>— В восемь, — сказал Гарри.</p><p>Мэри кивнула.</p><p>И — неожиданно, неловко — протянула руку. Мокрую от снега. С обкусанными ногтями.</p><p>Гарри пожал её.</p><p>— Прости, — сказала Мэри. Тихо. — За декабрь. За то, что я… — Она не договорила. — В восемь.</p><p>Она повернулась и побежала. К замку. По мокрому снегу. С косичками, прыгающими по спине.</p><p>Гарри стоял у теплицы.</p><p>[Мэри Макдональд. Отношение к тебе: страх → страх, (новое) желание понять.]</p><p>[Встреча: 20:00, библиотека, дальний угол у окна.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Она протянула руку.]</p><p>[Первая. Сама.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он пришёл в библиотеку в семь сорок.</p><p>Сел в дальнем углу. У окна. Где сидел по пятницам. Мадам Пинс посмотрела на него из-за своего стола — подозрительно, долго, — и ничего не сказала. Он положил на стол учебник. Не открыл. Смотрел на часы — большие, медные, над дверью библиотеки.</p><p>Семь пятьдесят.</p><p>Семь пятьдесят пять.</p><p>Восемь.</p><p>Восемь ноль пять.</p><p>Мэри не приходила.</p><p>Восемь десять.</p><p>[Сквозняк.]</p><p>Он вскочил.</p><p>[Сквозняк. Слабый. Далеко. Направление — ███.]</p><p>[Не тетрадь. Не говорит. Другое.]</p><p>[Змееустость (заимствованная): восприятие —]</p><p>Шорох. В стене. Где-то слева. За стеллажами. За каменной кладкой. Далеко. Внизу. Уходящий.</p><p>И голос. Шипение. Сонное. Довольное.</p><p>«…ещё одна… хозяин сказал — эта… эта, с косами… эта идёт к нему… хозяин сказал — пусть не дойдёт… я дождался… она посмотрела… опять — глаза… опять вода… опять я видел себя… почему они все теперь с водой в глазах… почему не умирают…»</p><p>[Износ изоляции: −0,1%.]</p><p>[Целостность: 91,7%.]</p><p>Гарри побежал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она лежала в коридоре третьего этажа.</p><p>У поворота. В двадцати шагах от библиотеки. Там, где коридор раздваивался — налево к библиотеке, направо к лестнице. Под окном. В луже воды, натёкшей из-под двери туалета для девочек напротив.</p><p>На спине. С одной рукой, поднятой — заслоняющей лицо. С другой — опущенной. И в опущенной руке — маленькое круглое зеркальце. Дешёвое. Магловское. В пластмассовой оправе. Как у Северуса. Как у всех теперь.</p><p>Зеркальце было разбито. Трещина — через всё стекло.</p><p>Её глаза — открытые, остекленевшие — были серебряными.</p><p>Спекулум. И зеркальце. И то и другое.</p><p>Её косички лежали в луже. Красные ленточки — тёмные от воды.</p><p>А рядом с ней, на полу, — листок. Пергамент. Сложенный вчетверо. Выпавший из кармана.</p><p>Гарри упал на колени рядом с ней.</p><p>[Мэри Макдональд: окаменение (полное). Жива.]</p><p>[Защита: Спекулум + зеркало (двойное отражение).]</p><p>[Комментарий: она носила и то и другое, Гарри. Двойная защита.]</p><p>[Она очень боялась.]</p><p>[Она очень хотела жить.]</p><p>Он не проверял пульс. Он знал — его нет. Он просто сидел рядом. На коленях. В луже.</p><p>Потом — медленно — поднял листок.</p><p>Развернул.</p><p>Круглый, аккуратный, чуть наклонный почерк. Похожий на Лилин — Мэри училась у Лили всему, даже почерку.</p><p>«Певерелл. Если я не смогу сказать — вот. Я хотела сказать, что</p><p>Я думала про Эллис. Про сумку Люси. Про то, что ты сделал в Косом переулке. Ты поймал моего папу. Он мог разбиться. Ты его поймал. Я не сказала тебе спасибо. Ни разу. За полгода.</p><p>Спасибо.</p><p>Я всё ещё боюсь. Но я хочу понять. Я хочу</p><p>М.»</p><p>Строчка обрывалась. На полуслове. Она не дописала. Она, наверное, писала её — на ходу, по дороге, — и сунула в карман недописанной, потому что опаздывала. Потому что было восемь. Потому что он ждал.</p><p>Гарри сидел на коленях. В луже. С листком в руке.</p><p>«Я хочу».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шаги. Много. Быстрые. С двух сторон.</p><p>Из библиотеки — студенты. Мадам Пинс. С лестницы — Прингл. С фонарём. С метлой.</p><p>И из-за угла — с той стороны, откуда шла лестница в башню Гриффиндора, — Лили.</p><p>Она бежала. С палочкой в руке. С рыжими волосами, развевающимися за спиной. С лицом — белым.</p><p>Она увидела.</p><p>Остановилась.</p><p>— Мэри, — сказала она. Шёпотом.</p><p>Потом — громче.</p><p>— Мэри!</p><p>Она упала на колени. С другой стороны. В лужу. Схватила Мэри за руку — за поднятую, каменную. Потом — за плечо. Потом — за лицо. Её пальцы трогали каменные щёки, каменные косички, каменный лоб.</p><p>— Мэри. Мэри. Мэри, нет. Нет, нет, нет…</p><p>Прингл подошёл. С фонарём. Посмотрел. На Мэри. На Лили. На Гарри.</p><p>На листок в руке Гарри.</p><p>— Опять, — сказал он. Тихо. Почти благоговейно. — Опять он. Над телом. Второй раз.</p><p>За его спиной — студенты. Пятнадцать. Двадцать. Когтевранцы из библиотеки. Шёпот. Тяжёлый. Нарастающий.</p><p>— Он здесь…</p><p>— Опять он…</p><p>— Она шла к нему. Я слышала. За ужином. Она сказала Марлин — «я иду к Певереллу, в библиотеку, в восемь»…</p><p>— Она шла к нему — и не дошла…</p><p>— Он назначил ей встречу…</p><p>— Он заманил…</p><p>Гарри стоял на коленях. С листком. Слушал.</p><p>Лили подняла голову. Посмотрела на него. Через Мэри. Через каменное тело. Мокрыми, огромными, зелёными глазами.</p><p>— Что это? — спросила она. Тихо. Кивнула на листок.</p><p>Гарри протянул ей.</p><p>Лили взяла. Прочитала. Медленно. Её губы двигались беззвучно.</p><p>«Спасибо. Я всё ещё боюсь. Но я хочу понять. Я хочу».</p><p>Она подняла глаза.</p><p>— Она шла к тебе, — сказала она. — Сказать спасибо.</p><p>— Да.</p><p>— И он её… — Лили не договорила. — Он знал. Он знал, что она идёт к тебе. — Пауза. — Он сделал это нарочно.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Лили смотрела на него. Её лицо было белым. Совершенно. Как у Петунии на площади. Как у Мэри — сейчас.</p><p>— Это не ты, — сказала она. Громко. Не ему — им. Всем. Двадцати студентам за спиной Прингла. Шёпоту. — Это не он! Слышите? Она шла к нему сказать спасибо! Вот! — Она подняла листок. Над головой. Мокрый, мятый, с недописанной строчкой. — Вот! Читайте! «Спасибо»! Она писала ему «спасибо»!</p><p>Тишина.</p><p>Студенты смотрели на листок. На Лили. На Гарри.</p><p>— Тем более, — сказал кто-то из толпы. Тихо. Когтевранец. — Она хотела с ним помириться. А он…</p><p>— Заткнись, — сказала Лили.</p><p>Когтевранец заткнулся.</p><p>Лили стояла на коленях в луже. Держа над головой мокрый листок. Как флаг. Как щит.</p><p>Как будто это могло что-то изменить.</p><p>[Слух «Певерелл — наследник»: 64% → 79%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он сделал это нарочно. Ты прав. Лили права.]</p><p>[Он выбрал её — потому что она шла к тебе.]</p><p>[Чтобы все видели.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Министерство пришло через два дня.</p><p>Двадцать четвёртого. В субботу. Вечером. Гарри узнал раньше всех — потому что Фоукс прилетел к окну спальни в восемь вечера, постучал клювом в стекло и, когда Гарри открыл, — не дал записки. Просто посмотрел. Долго. Чёрными, блестящими, всё понимающими глазами. И улетел. В сторону леса. К хижине Хагрида.</p><p>Гарри понял.</p><p>Он взял Мантию. Джеймс увидел — Джеймс сидел на кровати с книгой, — и молча встал. Пошёл за ним.</p><p>— Ты куда? — шёпотом. На лестнице.</p><p>— К Хагриду.</p><p>— Зачем?</p><p>— Не знаю. — Пауза. — Фоукс позвал.</p><p>Джеймс посмотрел на него. Потом — на Мантию в его руке.</p><p>— Она на двоих, — сказал он. — Я проверял. Мы с Сириусом влезаем.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Ладно, — сказал он.</p><p>Они пошли вдвоём. Под Мантией. По тёмному замку. По лестницам. Через холл. Через лужайку — по снегу, по мокрому, хрустящему насту, оставляя следы, которые тут же затягивало позёмкой.</p><p>Хижина Хагрида светилась. Окна — жёлтые, тёплые. Из трубы — дым.</p><p>Они подошли к окну. Заглянули.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Внутри было тесно.</p><p>Хагрид стоял посреди хижины. Огромный. В кротовом пальто. С лицом — белым, неподвижным, страшным. Как у человека, который тридцать лет ждал этого дня — и всё равно не был готов.</p><p>У стола сидел Дамблдор. В лиловой мантии. С руками, сложенными на коленях. Спокойный.</p><p>У двери стояли трое.</p><p>Первый — Крауч. Бартемиус Крауч. Безупречный пробор. Аккуратные усики. Безупречная мантия. С палочкой в руке. С лицом — непроницаемым.</p><p>Второй — женщина. Пожилая. Полная. В тёмно-синей мантии министерского покроя. С седыми волосами, уложенными в высокую причёску. С лицом — усталым, умным, встревоженным. Юджиния Дженкинс. Министр магии.</p><p>И третий.</p><p>Высокий. Худой. Седой. В дорогой мантии чёрного бархата. С тростью — серебряный набалдашник в виде змеиной головы. С длинными белыми волосами, собранными в хвост.</p><p>Абраксас Малфой.</p><p>Гарри видел его в последний раз в июне. В коридоре Министерства. После слушания. Когда сказал ему «полукровка».</p><p>Абраксас изменился.</p><p>Он похудел. Сильно. Мантия висела на нём, как на вешалке. Его лицо — тонкое, бледное, аристократическое — стало ещё тоньше, ещё бледнее. Под глазами — тёмные круги. Щёки — запавшие. На руке, держащей трость, — Гарри видел — кожа была тонкой, сухой, в мелких красных пятнышках.</p><p>Он стоял у двери. Прямо. Опираясь на трость.</p><p>Не смотрел на Хагрида. Не смотрел на Дамблдора.</p><p>Смотрел в окно.</p><p>Прямо на них.</p><p>Гарри застыл. Под Мантией. Рядом с Джеймсом.</p><p>Абраксас Малфой смотрел в окно. Долго. Серыми глазами. Как будто видел.</p><p>Потом отвёл взгляд.</p><p>[Абраксас Малфой. Состояние: ███ (болезнь; предположительно — драконья оспа, ранняя стадия).]</p><p>[Комментарий: Гарри. Он болен.]</p><p>[В исходной линии он умер в семьдесят шестом. От драконьей оспы.]</p><p>[Здесь — он уже болен. В семьдесят третьем. На три года раньше.]</p><p>[Я не знаю почему.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Хагрид, — сказала Дженкинс. Устало. Мягко. — Рубеус. Поймите. Это не… это не обвинение. Это мера предосторожности.</p><p>— Предосторожности, — повторил Хагрид. Глухо.</p><p>— Четверо пострадавших, — сказала Дженкинс. — Трое студентов. Одно привидение. Все маглорождённые — кроме привидения. — Пауза. — Тайная комната. Снова. Как в сорок третьем. — Ещё пауза. — Вас тогда исключили. Вас подозревали. — Она вздохнула. — Попечители требуют. Родители требуют. «Пророк» требует. Нам нужно что-то сделать.</p><p>— Вы хотите отправить его в Азкабан, — сказал Дамблдор. Тихо. — За то, что тридцать лет назад его подозревали. Без доказательств. Тогда — и сейчас.</p><p>— На время, Альбус, — сказала Дженкинс. — На время. Пока не выяснится. — Пауза. — Если нападения прекратятся — значит…</p><p>— Значит, ничего, — сказал Дамблдор. — Значит, тот, кто это делает, затаится. Потому что ему будет удобно, чтобы все думали на Хагрида.</p><p>Дженкинс молчала.</p><p>— Министр, — сказал Крауч. Ровно. — У нас есть приказ. Подписанный. — Пауза. — Мы не обсуждаем. Мы исполняем.</p><p>Дженкинс посмотрела на него. Потом — на Хагрида.</p><p>— Простите, Рубеус, — сказала она. Тихо. И Гарри видел — ей действительно было жаль. — Простите.</p><p>Хагрид стоял посреди хижины.</p><p>Огромный. Белый.</p><p>Потом медленно повернулся к Дамблдору.</p><p>— Профессор, — сказал он. Хрипло. — Профессор, вы ж знаете. Вы ж всегда знали. Это не я. Это не Арагог. Арагог — он… он никого… он только…</p><p>— Я знаю, Хагрид, — сказал Дамблдор.</p><p>— Тогда скажите им!</p><p>— Я говорил, — сказал Дамблдор. — Тридцать лет говорил. — Пауза. — Они не слушают.</p><p>Хагрид смотрел на него. Его губы дрожали.</p><p>Потом он кивнул. Медленно. Тяжело.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Ладно. — Пауза. — Только… только кто-нибудь пусть Ушастого покормит. — Он кивнул на корзинку у очага, где сидел рыжий книззл с непропорционально большими ушами и смотрел на всех круглыми, испуганными, жёлтыми глазами. — Он маленький. Он без меня не ест.</p><p>— Покормят, — сказал Дамблдор.</p><p>Хагрид кивнул снова.</p><p>Потом — неожиданно — повернулся к окну.</p><p>Прямо к ним. К Гарри и Джеймсу под Мантией.</p><p>И сказал — громко, отчётливо, не глядя ни на кого из министерских, глядя в тёмное стекло:</p><p>— И ещё. Если кто чего ищет. Кто знает, где искать. — Пауза. — Петухи. — Ещё пауза. Его голос сорвался. — Петухи — они ж не просто так были. Кто-то знал. — Он помолчал. — Пусть тот, кто знал, — сделает.</p><p>Крауч нахмурился. Посмотрел в окно. Ничего не увидел.</p><p>Хагрид отвернулся. Пошёл к двери.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ещё одно, — сказал Абраксас Малфой.</p><p>Все обернулись.</p><p>Он стоял у двери. Опираясь на трость. И держал в другой руке свиток. Пергамент. С печатью. Тёмно-зелёной. С гербом — Гарри узнал его: попечительский совет Хогвартса.</p><p>— Совет попечителей, — сказал Абраксас. Ровно. Сухо. Тем же бархатным голосом, который Гарри слышал в июне в коридоре Министерства. Только теперь — с хрипотцой. — Единогласно. Двенадцать голосов из двенадцати. — Пауза. — Отстраняет профессора Дамблдора от должности директора. — Ещё пауза. — Временно. До окончания расследования.</p><p>Тишина.</p><p>Дженкинс повернулась к нему. С изумлением.</p><p>— Абраксас! Вы не говорили…</p><p>— Я говорю сейчас, Министр, — сказал Абраксас. — Совет собирался вчера. — Пауза. — Двенадцать из двенадцати.</p><p>Дамблдор встал.</p><p>Медленно. Спокойно. Посмотрел на Абраксаса. Долго. Поверх очков-полумесяцев.</p><p>— Двенадцать из двенадцати, — повторил он. — Включая вас?</p><p>— Включая меня.</p><p>— Вы не приезжали в Хогвартс с июня, Абраксас, — сказал Дамблдор. — Вы писали через поверенного. Вы пытались уйти из совета. — Пауза. — А сегодня вы приехали. Лично. — Ещё пауза. — Почему?</p><p>Абраксас смотрел на него.</p><p>Его лицо было неподвижным. Тонким. Бледным. С красными пятнышками на висках.</p><p>— Потому что я хотел видеть, — сказал он. Тихо.</p><p>— Что?</p><p>Абраксас не ответил. Он посмотрел — снова, медленно, — в окно. В тёмное стекло. Туда, где под Мантией стояли двое мальчиков.</p><p>— Я хотел видеть, что я делаю, — сказал он. — Своими глазами. — Пауза. — Мне сказали, что так будет лучше для школы. Для детей. Для чистой крови. — Ещё пауза. — Мне сказали — это нужно. — Он помолчал. — Я хотел посмотреть, похоже ли это на правду.</p><p>— И как? — спросил Дамблдор. — Похоже?</p><p>Абраксас Малфой смотрел в окно.</p><p>— Нет, — сказал он.</p><p>И протянул Дамблдору свиток.</p><p>Дамблдор взял.</p><p>— Я подписал, — сказал Абраксас. — Мне было сказано подписать. — Пауза. — Я подписываю то, что мне говорят, уже двадцать лет, Альбус. — Ещё пауза. — Я начинаю думать, что это была ошибка.</p><p>Он повернулся. Пошёл к двери. Мимо Крауча. Мимо Дженкинс. Опираясь на трость. Медленно. Тяжело.</p><p>На пороге остановился. Не оборачиваясь.</p><p>— Передайте мальчику, — сказал он. — Певереллу. Если он здесь. — Пауза. — Он всегда там, где не надо. — Ещё пауза. — Передайте ему, что я проверил.</p><p>— Что проверили? — спросил Дамблдор.</p><p>— То, что он сказал мне в июне. — Абраксас стоял на пороге. Спиной к хижине. Лицом к тёмному снегу. — Я нашёл приютские книги. Приют Вула. Лондон. Тысяча девятьсот двадцать шестой год. — Пауза. — Мать — Меропа Мракс. Умерла при родах. — Ещё пауза. — Отец — Том Риддл. Магл. Из Литтл-Хэнглтона.</p><p>Тишина.</p><p>Абсолютная.</p><p>Крауч смотрел на Абраксаса. Не понимая. Дженкинс — тоже.</p><p>Дамблдор — понимал.</p><p>— Магл, — повторил Абраксас. Очень тихо. — Он мне говорил, двадцать лет назад, когда мы познакомились, — что его отец был волшебником. Из старой семьи. Что мать — тоже. — Пауза. — Двадцать лет я верил. Я пожал ему руку. Первым. Из всех. — Ещё пауза. — Я привёл к нему Розье. Лестрейнджей. Эйвери. Мальсибера.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Полукровка, — сказал он. — Мальчик был прав.</p><p>И вышел. В снег. В темноту.</p><p>Дверь закрылась за ним.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[Абраксас Малфой: правда о Т. М. Риддле — подтверждена (самостоятельно).]</p><p>[Реакция: ███.]</p><p>[Узел «Начало войны»: сопротивление — ███.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он проверил. Сам. Он нашёл книги приюта.]</p><p>[Он сказал это вслух. При министре. При Крауче.]</p><p>[В исходной линии он умер, так и не узнав.]</p><p>[Здесь он знает.]</p><p>[…]</p><p>[И он болен. Раньше, чем должен был.]</p><p>[Я… я не хочу думать о том, почему.]</p><p>Гарри стоял под Мантией. У окна. Рядом с Джеймсом.</p><p>Джеймс смотрел на него. С открытым ртом.</p><p>— Дед, — прошептал он. — Дед, что… что он сказал? Про какого полукровку? Кто такой Риддл?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Он смотрел, как Хагрида выводят из хижины. Двое авроров — Крауч и ещё один, молодой, незнакомый, — по бокам. Хагрид шёл между ними. Огромный. Медленно. Не сопротивляясь. В кротовом пальто. Не оглядываясь.</p><p>Книззл — рыжий, ушастый — выскочил за ним на крыльцо. Сел на снег. И закричал. Тонко. Жалобно. Как кричат кошки, когда их оставляют.</p><p>Дамблдор вышел последним.</p><p>Остановился на крыльце. Посмотрел на книззла. Наклонился. Взял его на руки — тот не сопротивлялся — и посадил обратно, в тёплую хижину. Прикрыл дверь.</p><p>Потом выпрямился. И посмотрел — прямо, через тёмный двор, через снег, — на окно. На то место у окна, где стояли двое под Мантией.</p><p>Он не мог их видеть. Никто не мог. Мантия прятала даже от Смерти.</p><p>Но под окном, на снегу, были следы. Две пары. Позёмка не успела их затянуть.</p><p>Дамблдор смотрел на эти следы. Долго.</p><p>Потом сказал — тихо, ровно, так, что было слышно только у окна:</p><p>— Теперь вы одни, мистер Певерелл. — Пауза. — Минерва остаётся. Профессор Ольшанская остаётся. Но решать — вам. — Ещё пауза. — Слово — за вами.</p><p>Он пошёл. По снегу. Вслед за Хагридом. За аврорами. За Министром.</p><p>Не оглядываясь.</p><p>Фоукс сорвался с крыши хижины — Гарри не видел его там, — и полетел следом. Красно-золотой. Над снегом. Над тёмным лесом.</p><p>Потом развернулся.</p><p>И полетел — обратно. К замку. К башне Гриффиндора.</p><p>[Альбус Дамблдор: отстранён (решение попечителей, 12/12).]</p><p>[Р. Хагрид: арестован. Азкабан (предварительно).]</p><p>[Фоукс: остался в замке.]</p><p>[Комментарий: он оставил тебе феникса, Гарри.]</p><p>[Как в девяносто втором.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер плакал ночью.</p><p>Гарри слышал. Он лежал за пологом. Без сна. Как все последние ночи. И слышал — из-за полога слева, сквозь тёмно-красный бархат, — тихие, сдавленные, захлёбывающиеся всхлипы. В подушку. Чтобы никто не услышал.</p><p>Сквозняка не было. Тетрадь — в нише. Гарри знал. Он чувствовал — не саму тетрадь, но её отсутствие. Как чувствуешь, что в доме не горит камин.</p><p>Он встал.</p><p>Подошёл к пологу Питера. Тихо. Без Мантии.</p><p>— Питер, — сказал он. Шёпотом.</p><p>Всхлипы прекратились.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — голос. Сдавленный. Мокрый.</p><p>— Уходи, Дед.</p><p>— Питер…</p><p>— Уходи. Пожалуйста.</p><p>Гарри не ушёл. Он отодвинул полог. На ладонь.</p><p>Питер лежал на кровати. На боку. Лицом к стене. Сжавшись в комок. В полосатой пижаме — синей с белым, маминой. Его плечи тряслись.</p><p>Гарри сел на край кровати.</p><p>Не близко. На самый край.</p><p>— Мэри, — сказал Питер. В стену. Хрипло. — Мэри. — Пауза. — Она хорошая. Она мне ириски в сентябре дала. Свои. Мамины. Ей мама тоже делает. — Ещё пауза. — Она сказала — у её мамы лучше. Мы поспорили. Мы смеялись.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— А теперь она… — Питер не договорил. — А Хагрида — в Азкабан. Хагрида. Он мне кекс дал. В первом классе. Каменный. Я зуб сломал. — Пауза. Он засмеялся. Сквозь слёзы. Страшно. — Я зуб сломал, Дед. А он извинялся. Неделю. И приносил мне мятные леденцы. Чтобы не болело.</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри.</p><p>Питер повернулся. Медленно. С мокрым, красным, опухшим лицом. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Дед, — сказал он. Шёпотом. — Мне снится.</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Что? — спросил он. Тихо. Очень тихо.</p><p>— Снится. — Питер смотрел на него. Огромными, мокрыми, светлыми глазами. — Каждую ночь. Я не помню что. Я просыпаюсь — и не помню. — Пауза. — Но руки… руки пахнут. — Ещё пауза. — Перьями. В субботу, когда… когда петухов… я проснулся — и руки пахли перьями. Рыжими. — Его голос сорвался. — И в Хэллоуин — тапочки мокрые. И в декабре — я в больничном крыле был, Помфри подтвердила, я был там, я точно был, — но я проснулся, и у меня на подушке была вода. Как из лужи. Как будто я… как будто я…</p><p>Он не договорил.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>«Скажи мне. Если тебе будет что-то сниться. Странное. Плохое. Скажи мне. Сразу».</p><p>Он говорил. Сейчас. Сам.</p><p>— Как будто ты ходил, — сказал Гарри. Тихо.</p><p>Питер смотрел на него. Не дыша.</p><p>— Как будто я ходил, — прошептал он. — Дед. Дед, что со мной? Я… я схожу с ума? Как дядя Реджинальд? Мама говорит — дядя Реджинальд тоже всё время ходил по ночам. И его потом в Мунго… навсегда… — Он задохнулся. — Я не хочу в Мунго. Я не хочу. Дед. Пожалуйста.</p><p>— Ты не сходишь с ума, — сказал Гарри.</p><p>— Тогда что? — Питер схватил его за руку. Мокрыми, холодными пальцами. — Что? Ты знаешь. Ты всегда всё знаешь. Скажи. Что со мной?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На его руку. На свою руку в его руке.</p><p>Он мог сказать. Сейчас. Правду. «В нише за статуей одноглазой ведьмы лежит чёрная тетрадь. Ты пишешь в неё каждую ночь. Её зовут Том. Он не твой друг. Он ест тебя. Он водит тебя по ночам. Он заставил тебя убить петухов. Он заставил тебя открыть Комнату. Мэри, Эллис, Дирк — это он. Через тебя».</p><p>Если он скажет — Питер узнает.</p><p>И ночью — Питер напишет Тому. Не сможет не написать. «Том, Дед сказал, что ты…» И Том — ответит. И Том узнает, что Питер знает.</p><p>И тогда…</p><p>[Связь носителя и дневника: ███ (не измеряется — дневник далеко).]</p><p>[Последнее значение: 41% (03.02).]</p><p>[Предположительно — сейчас выше.]</p><p>[Гарри. Если Том поймёт, что Питер знает, — он может…]</p><p>[Он может потянуть сильнее. Сразу. Всё.]</p><p>[Как Джинни. В последний день. В Комнате.]</p><p>— Тебе снятся кошмары, — сказал Гарри. Медленно. — От того, что происходит. От Мэри. От Эллис. От Хагрида. — Пауза. — Всем снятся, Питер. Мне — тоже. — Ещё пауза. — Это не Мунго. Это страх. Он выходит ночью. Через сны. Через ноги.</p><p>[Навык «Ложь»: 40 → 41.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>Питер смотрел на него. Долго. Мокрыми глазами.</p><p>— Правда? — спросил он. — Это просто… страх?</p><p>— Просто страх.</p><p>Питер молчал.</p><p>Потом — медленно — разжал пальцы. Отпустил его руку.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Ладно. — Пауза. — Просто страх.</p><p>Он отвернулся. К стене. Сжался в комок.</p><p>— Спокойной ночи, Дед, — сказал он. В стену.</p><p>— Спокойной ночи, Питер.</p><p>Гарри встал. Задёрнул полог.</p><p>И стоял у кровати. Долго.</p><p>[Ты солгал ему, Гарри.]</p><p>«Знаю».</p><p>[Он пришёл к тебе сам. Как ты просил. В ноябре. «Если будет сниться — скажи мне. Сразу».]</p><p>[Он сказал.]</p><p>[А ты солгал.]</p><p>«Знаю».</p><p>[Почему?]</p><p>«Потому что если он узнает — узнает Том. И Том его убьёт. Сразу. Не по капле — сразу. Всё, что осталось». — Пауза. — «Ты сама сказала».</p><p>[Я сказала «может». Не «убьёт».]</p><p>«Я не могу рисковать "может"».</p><p>[…]</p><p>[А если не скажешь — Том его убьёт всё равно. По капле. Через месяц. Через два.]</p><p>[Ты понимаешь?]</p><p>«Понимаю».</p><p>[Тогда что ты будешь делать?]</p><p>Гарри смотрел на полог.</p><p>Он закрыл глаза.</p><p>[Видение: активировать?]</p><p>«Да».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мир мигнул.</p><p>Нити. Паутина. Спальня — пронизанная магией, как вода водорослями. Джеймс — красно-золотой, спящий. Сириус — тёмно-синий, беспокойный. Римус — серебристо-серый, свернувшийся, тихий; во сне у него вокруг Ядра всегда было что-то вроде второй, звериной тени, и сейчас, за три недели до луны, она спала тоже.</p><p>Питер.</p><p>Гарри опустил голову. Подбородок к груди. Как учила Ольшанская. Не смотреть вперёд. Не смотреть глазами.</p><p>Слушать. Кожей. Затылком. Плечами.</p><p>Питер — бледно-жёлтый. Тусклый. Тусклее, чем в январе. Как свеча, которая догорает.</p><p>Шестьдесят процентов? Пятьдесят пять?</p><p>И от него — нить.</p><p>Гарри не видел её раньше. Ни в октябре, ни в декабре, ни в январе. Видение было слабым. Пять. Семь. Восемь. Он видел только то, что светится.</p><p>Сейчас — пятнадцать.</p><p>Нить была тёмной. Не чёрной — тёмной, как вода в колодце ночью. Тонкой. Тоньше волоса. Она выходила из груди Питера — из того места, где у волшебника живёт Ядро, — и тянулась. Сквозь полог. Сквозь стену. Сквозь камень. Вниз. Вбок. Далеко.</p><p>Не светящаяся. Мёртвая. Он не видел её саму — он видел, как вокруг неё провисает паутина. Как вокруг неё натягиваются другие нити. Как будто через весь замок, сквозь стены и этажи, был протянут невидимый поводок.</p><p>Тонкий — у Питера.</p><p>Толстый — там. Где-то там. Далеко.</p><p>«Нить всегда толще там, где её держат. И тоньше там, где за неё держатся».</p><p>[Видение: 15. Обнаружено: связь (поводок). Источник — П. Петтигрю (Ядро). Направление — вниз, юго-запад. Дистанция — ███ (более 100 ярдов).]</p><p>[Комментарий: это она, Гарри. Нить. Тетрадь — на том конце.]</p><p>Гарри открыл глаза. Не снимая Видения.</p><p>Мир был двойным. Спальня — тёмная, обычная. И поверх неё — паутина. И тёмная нить, уходящая сквозь стену.</p><p>Он взял Мантию.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он шёл по нити.</p><p>Через гостиную. Через портрет — Полная Дама спала и не проснулась. По лестницам. Вниз. Шестой этаж. Пятый. Четвёртый. Нить вела его — не прямо, а так, как вели бы трубы, как вела бы вода, — сквозь стены, под полами, по каменным жилам замка. Он шёл за ней. Под Мантией. С опущенной головой. С закрытыми глазами. Не видя коридоров — видя только паутину и тёмную нить в ней.</p><p>Третий этаж.</p><p>Нить свернула. В коридор. Налево. Мимо гобелена с единорогами. Мимо доспехов, которые скрипели во сне.</p><p>К статуе.</p><p>Одноглазая горбатая ведьма. Каменная. Старая. С одним глазом — второй, наверное, когда-то выбил какой-нибудь студент. С горбом — огромным, круглым, как мешок за спиной.</p><p>Нить уходила в нишу. За статую. В тёмную щель между горбом и стеной.</p><p>И там — толстела.</p><p>Не нить. Канат. Тёмный, плотный, тяжёлый. Как корень старого дерева. Он уходил за горб — туда, в самую глубину ниши, — и там, в темноте, в щели между камнем и камнем, лежало что-то.</p><p>Маленькое. Плоское. Мёртвое.</p><p>Не светящееся.</p><p>Дыра в паутине. Как в Косом переулке. Как у входа в Лютный. Как на карнизе Гринготтса.</p><p>Только маленькая. Размером с тетрадь.</p><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность объекта — 2 → 5 → 7.]</p><p>[Резонанс. Источник — 4 фута.]</p><p>[Дневник Т. М. Риддла: обнаружен.]</p><p>[Место: ниша за статуей одноглазой ведьмы, 3 этаж.]</p><p>Гарри стоял у статуи.</p><p>Он знал это место.</p><p>Здесь в феврале прошлого года Питер стоял посреди коридора. Маленький, трясущийся, как желе. И говорил Розье «нет». А за его спиной стояли четверо. И Гарри — рядом. Плечом к плечу.</p><p>Здесь Питер был храбрым. Один раз. Первый.</p><p>И здесь лежала тетрадь.</p><p>[Комментарий: он положил её туда, где был храбрым, Гарри.]</p><p>[Или — ему велели положить туда.]</p><p>[Том знает, что это значит. Для Питера. Том знает всё, что Питер ему написал.]</p><p>Гарри шагнул в нишу.</p><p>Протянул руку. Медленно. В темноту. За горб.</p><p>Пальцы коснулись кожи. Холодной. Гладкой. Чуть влажной. Как кожа змеи.</p><p>Тетрадь.</p><p>[Целостность изоляции: 91,7% → 91,1% → 90,4%…]</p><p>[ГАРРИ.]</p><p>Он не взял её.</p><p>Он стоял — с пальцами на обложке, — и чувствовал, как под рёбрами, в ячейке, что-то рвётся. Наружу. К тетради. К своему. Как собака на поводке рвётся к другой собаке.</p><p>И чувствовал, как тетрадь — под пальцами — тоже рвётся. К нему. К тому, что в нём.</p><p>Две половины. Одна душа. Разорванная. Тянущаяся сама к себе.</p><p>[90,1%.]</p><p>Тетрадь раскрылась.</p><p>Сама. Под его пальцами. Обложка откинулась — медленно, будто кто-то изнутри толкнул её. Страницы зашелестели. Остановились. На середине.</p><p>На пустой странице.</p><p>И на ней — проступили буквы.</p><p>Медленно. Из глубины. Как водоросли со дна.</p><p>Чёрные. Ровные. Красивые. С наклоном вправо. С изящными, тщательно выписанными завитками.</p><p>«Здравствуй, Певерелл».</p><p>Гарри смотрел на страницу.</p><p>«Я тебя ждал».</p><p>Он не взял перо. Он не написал ни слова. Он стоял — в темноте ниши, под Мантией, с пальцами на холодной обложке, — и смотрел, как появляются буквы.</p><p>«Ты не напишешь мне. Я знаю. Ты умнее этой девочки, Уизли. Да — я знаю про неё. Тот, в клетке, видел твои сны. Совсем немного. Через щель. Рыжая девочка на каменном полу. Ты держишь её за руку. Ты плачешь. — Пауза. Строки исчезли. Проступили новые. — Ты был там, Певерелл. Ты видел меня. Не здесь — где-то. Когда-то. Ты знаешь, что я делаю. — Пауза. — Ты знаешь, что будет».</p><p>Гарри не двигался.</p><p>«Ты не можешь меня забрать. Ты ведь это тоже знаешь. — Строчки шли медленно. Красиво. Терпеливо. — Если ты унесёшь меня отсюда — нитка натянется. А на том конце — маленький толстый мальчик, который думает, что я его друг. — Пауза. — Он лопнет. Как мыльный пузырь. Как Поттер лопнул пузырь Блэка на помосте. Питер мне рассказывал. Он мне всё рассказывает. — Ещё пауза. — Ты не хочешь, чтобы Питер лопнул».</p><p>Строки исчезли.</p><p>Проступили новые.</p><p>«Ты не можешь меня уничтожить. Ты тоже это знаешь. Я видел — в клетке, через щель. Старуха под пледом. "Не ядом, Гарри". — Пауза. — Как интересно. Я не знал, что яд — это плохо. Мне всегда казалось, что яд — это очень хорошо. — Ещё пауза. — Но ты ей веришь. Значит — не уничтожишь».</p><p>Строки исчезли.</p><p>«Ты не можешь сказать о нём взрослым. Твой Дамблдор ушёл. Твой Хагрид — в Азкабане. Твоя Макгонагалл — сломает нитку, потому что не знает, где её резать. Твоя русская — может быть, знает. Может быть. — Пауза. — Но ты ей не скажешь. Потому что ты никому не говоришь. Никогда. Ничего. Ты — как я».</p><p>Гарри стоял в темноте.</p><p>«Мы похожи, Певерелл. Ты знаешь. — Пауза. — Сироты. Без родителей. Без дома. Нас нашли и привели в этот замок. Мы оба говорим на языке змей. Мы оба знаем больше, чем говорим. Мы оба держим в себе то, что не принадлежит нам. — Ещё пауза. — Я держу Питера. Ты держишь меня».</p><p>Строки исчезли.</p><p>Последние проступили медленно. Очень медленно. По одной букве.</p><p>«Приходи ко мне вниз. Когда будешь готов».</p><p>Пауза.</p><p>«Я подожду».</p><p>Пауза.</p><p>«Я всегда жду».</p><p>Гарри смотрел на эти слова.</p><p>«Приходи, когда будешь готов. Я подожду. Я всегда жду».</p><p>Привратник. Белый вокзал. Пепел. Человек в сером на скамейке.</p><p>Он сказал это слово в слово.</p><p>[Целостность изоляции: 89,6%.]</p><p>[ГАРРИ. УХОДИ.]</p><p>[Он делает это нарочно. Он держит тебя здесь. Каждая секунда — трещина.]</p><p>[УХОДИ.]</p><p>Гарри закрыл тетрадь.</p><p>Медленно. Пальцами. Обложка легла на страницы — холодная, гладкая, — и буквы под ней, наверное, ещё светились. Он не видел.</p><p>Он убрал руку.</p><p>Вышел из ниши.</p><p>И пошёл. По коридору. Прочь. Не оглядываясь. Под Мантией. С опущенной головой.</p><p>За его спиной, в тёмной нише за статуей одноглазой ведьмы, лежала чёрная тетрадь.</p><p>Закрытая.</p><p>Тёплая.</p><p>Довольная.</p><p>[Целостность изоляции: 89,4%. Стабилизировано.]</p><p>[Дистанция — 40 ярдов. 60. 100.]</p><p>[Резонанс: прекращён.]</p><p>[Комментарий: ниже девяноста, Гарри.]</p><p>[Восемьдесят девять и четыре.]</p><p>[При восьмидесяти — он сможет на тебя влиять.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не вернулся в спальню.</p><p>Он пошёл в кабинет защиты от тёмных искусств. Третий этаж. Восточное крыло. Половина второго ночи.</p><p>Дверь была заперта.</p><p>Он постучал. Два раза.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — шаги. Босые. По каменному полу. И голос — низкий, хриплый, сонный, с акцентом:</p><p>— Кто?</p><p>— Певерелл.</p><p>Пауза.</p><p>Дверь открылась.</p><p>Ольшанская стояла на пороге. В ночной рубашке. С тёмно-серым жакетом, наброшенным на плечи. С распущенными короткими волосами. С берёзовой палочкой в руке. За её спиной — в глубине кабинета, у самовара, — ивовая клетка. В клетке — Пётр Петрович. Не спал. Смотрел на дверь. Одним оранжевым глазом.</p><p>Ольшанская смотрела на Гарри.</p><p>На его лицо. Белое. На его руки. Дрожащие. На Мантию, перекинутую через руку.</p><p>— Входите, — сказала она.</p><p>Он вошёл.</p><p>Она закрыла дверь. Подошла к самовару. Потрогала его бок ладонью — он загудел, сам, тихо, как кот, — налила кипятку в гранёный стакан. В тёмный подстаканник. Со звёздами. С полумесяцем.</p><p>Протянула ему.</p><p>Он взял.</p><p>— Не можете сказать, — сказала она. Не вопрос.</p><p>— Не могу.</p><p>— Хорошо. — Она налила себе. Села. На табурет у самовара. — Тогда скажите, что можете.</p><p>Гарри стоял посреди кабинета. С горячим стаканом в руках. В меловом круге.</p><p>— Мне нужно научиться «отсекаю», — сказал он. — Быстро. — Пауза. — И мне нужно научиться видеть, где нить толще. Где тоньше. Точно. До дюйма. — Ещё пауза. — С закрытыми глазами. Через стены. Через этажи.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Сколько у вас времени? — спросила она.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Не знаю, — сказал он. — Месяц. Может, два. — Пауза. — Может, меньше.</p><p>— Что будет, когда кончится?</p><p>— Он… — Гарри запнулся. — Тот, кого держат, — кончится.</p><p>Тишина.</p><p>Самовар гудел. Пётр Петрович в клетке переступил с лапы на лапу.</p><p>Ольшанская смотрела на Гарри. Долго. Серо-зелёными глазами.</p><p>— Каждый вечер, — сказала она наконец. — Не только вторник. Каждый вечер. В семь. Здесь. — Пауза. — До полуночи. — Ещё пауза. — Вы будете спать по четыре часа. Вы будете падать на уроках. Мистер Флитвик будет жаловаться, мистер Слагхорн будет жаловаться, мисс Фергюсон будет орать. — Она помолчала. — Я скажу им всем, что у вас дополнительные занятия по защите. Потому что вы — тот, кого все считают наследником. И я хочу, чтобы вы были у меня на глазах. Каждый вечер. — Пауза. — Они поверят. Они обрадуются.</p><p>— Спасибо, профессор.</p><p>— Не благодарите, — сказала Ольшанская. — Ещё рано.</p><p>Она встала. Подошла к нему. Посмотрела сверху вниз.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала она. Тихо. — Вы сейчас откуда?</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Не можете, — сказала она. Сама. — Хорошо. — Пауза. — Но я вижу вашу нитку. — Она взяла его левую руку. Повернула запястье. Красная нить — на запястье — была тёмной. Потемневшей. Как будто её опалили огнём. Одна из трёх петель — истончилась. Почти до волоска. — Её тянули, — сказала Ольшанская. — Сильно. Только что. — Ещё пауза. — Она не порвалась. Но почти.</p><p>Она достала из кармана жакета новую нитку. Красную. Яркую.</p><p>Завязала. Рядом со старой. Поверх. Три петли. Узел-косичка. Слова — по-русски, нараспев. «Своё». «Чур». И ещё одно, которого Гарри не знал.</p><p>Нитка потеплела.</p><p>[Красная нить (2): надета. Левое запястье.]</p><p>[Целостность изоляции: 89,4% → 90,8%.]</p><p>[Комментарий: она подняла снова, Гарри.]</p><p>[Она знает. Не что. Но — что-то. Она видит, что тебя тянут.]</p><p>— Каждый вечер, — повторила Ольшанская. — В семь. — Пауза. — И, мистер Певерелл.</p><p>— Профессор?</p><p>— Если нитка порвётся — обе — приходите в ту же секунду. — Ещё пауза. — В ту же. Днём, ночью. Где бы вы ни были. — Она помолчала. — Даже если вам придётся бежать.</p><p>Гарри кивнул.</p><p>Он пил чай. Горячий. Крепкий. С рябиновым вареньем. С дымком.</p><p>И думал о строчке. Красивой. Ровной. С наклоном вправо.</p><p>«Приходи ко мне вниз. Когда будешь готов. Я подожду».</p><p>[Журнал. Цель 2: «Крестражи».]</p><p>[Добавлено: «Дневник — ниша, одноглазая ведьма, 3 этаж. Носитель — П. Петтигрю. Связь — &gt;41%. Силой — нельзя (34% гибели). Ядом — нельзя. Решение: "отсекаю" — у толстого конца? Или — Питер сам».]</p><p>[Срок: ███.]</p><p>[Добавлено пользователем: «К Пасхе». ]</p><p>[Комментарий: Пасха — двадцать второго апреля, Гарри.]</p><p>[Восемь недель.]</p><p>[Я не уверена, что у нас есть восемь недель.]</p></section><section><title><p>Глава 21. Записка</p></title><p>— Ещё раз, — сказала Ольшанская.</p><p>Гарри стоял в меловом круге. С повязкой на глазах — плотной, чёрной, шерстяной, пахнущей полынью. С палочкой в правой руке. С пустой левой — открытой, чуть отведённой, как учили.</p><p>Было десять вечера. Шестое марта. Двенадцатый вечер подряд.</p><p>— Готов, — сказал он.</p><p>Он не видел ничего. Темнота под повязкой была полной — шерсть, полынь, собственное дыхание. Он опустил голову. Подбородок к груди. Расслабил плечи. Перестал слушать ушами.</p><p>[Видение: активно.]</p><p>Кабинет проступил. Не стенами — нитями. Самовар у окна — тёплый, рыжий, гудящий, как улей. Обереги на стенах — тонкие зелёные паутинки берёзы и рябины. Пётр Петрович в клетке — маленький, яростный, оранжевый, как уголь. Сама Ольшанская — в шести шагах слева. Серебристо-серая. Спокойная. Как вода подо льдом.</p><p>И вокруг неё — двенадцать берёзовых прутьев.</p><p>Они висели в воздухе. Неподвижно. Каждый — длиной в ярд, тонкий, гибкий, с остатками сухих серёжек на концах. Каждый — с ниткой. Тонкой, серебристой, едва видной. Двенадцать ниток тянулись от прутьев к её левой руке. Как поводки.</p><p>— Оппуньо, — сказала Ольшанская. Негромко.</p><p>Прутья ударили.</p><p>Не все сразу. Это было бы просто. Они шли волнами — три справа, два сверху, четыре снизу по ногам, — свистя, как розги, со всех сторон, и Гарри не видел их. Он видел только, как в паутине кабинета вспыхивали и гасли серебряные нитки — и как натягивались они перед ударом. За долю секунды. За полвдоха.</p><p>— Протего!</p><p>Щит справа. Три прутья отскочили.</p><p>— Дуро!</p><p>Два верхних прута окаменели в воздухе — посерели, отяжелели и упали, стукнув о пол.</p><p>Нижние он пропустил. Четыре удара. По голеням. Больно. Как крапивой.</p><p>— Плохо, — сказала Ольшанская. — Вы смотрите туда, где опасно. Смотрите туда, откуда тянут.</p><p>— Я смотрю.</p><p>— Вы смотрите на прутья. — Её голос двигался. Она шла. По кругу. Медленно. — Прут — это рука. Прут — не опасен. Опасна нить. Нить — это воля. — Пауза. — Найдите, где нить натягивается. Не прут. Нить.</p><p>Прутья поднялись снова. Все двенадцать. Повисли.</p><p>Гарри слушал.</p><p>Нитки. Двенадцать серебряных волосков. От прутьев — к её руке. Тонкие у прутьев. Толстые у ладони. Как всегда. «Нить всегда толще там, где её держат».</p><p>И перед ударом — он увидел это теперь, потому что смотрел не туда, — каждая нитка у ладони чуть вздрагивала. Не у прута. У руки. Как леска у удилища, когда рыба тронула крючок. Раньше, чем прут сдвинется.</p><p>Вздрогнули три. Слева.</p><p>— Протего!</p><p>Три прута ударились в щит. Слева.</p><p>Вздрогнули две. Сверху. И — одна, отдельно, — снизу справа. Хитрая.</p><p>— Импедимента! — вверх. — Дуро! — вниз.</p><p>Два прута повисли, замедлившись, как в мёду. Третий окаменел у самого его колена.</p><p>Вздрогнули шесть. Сразу. Отовсюду.</p><p>Он не успел бы. Шесть щитов — нет. Шесть заклинаний — нет. Он не стал отбивать прутья.</p><p>Он поднял левую руку. Пустую. Ладонью — к ней. К её руке. К тому месту, где двенадцать ниток сходились в один пучок.</p><p>«Отсекаю».</p><p>Не вслух. Не по-английски. Тем местом, из которого говорилось «чур». Тем, что было за спиной. Ириски Питера. Лейка. Мама в зелёном свете. Гермиона в пледе. «Своё».</p><p>Пучок у её ладони дрогнул.</p><p>И шесть ниток — порвались.</p><p>Не со звоном. Тихо. Как рвётся паутина, когда через неё проходишь, — ты не слышишь, ты чувствуешь только, что лицу стало легче.</p><p>Шесть прутьев упали на пол. Простыми берёзовыми прутьями. Мёртвыми.</p><p>Тишина.</p><p>Ольшанская стояла в трёх шагах. Он чувствовал её — серебристо-серую — и чувствовал, как вокруг неё паутина кабинета чуть колыхнулась. Как будто она удивилась.</p><p>— Снимите, — сказала она.</p><p>Гарри снял повязку. Свет ударил в глаза — мягкий, жёлтый, от керосиновой лампы на столе, — и он зажмурился.</p><p>Ольшанская смотрела на свою левую руку. Поворачивала ладонь. Сгибала пальцы.</p><p>— У руки, — сказала она. — Вы резали у руки.</p><p>— Вы сказали — у толстого конца.</p><p>— Я сказала. — Она подняла на него глаза. — Я не думала, что вы послушаетесь. Все режут у прута. — Пауза. — Там проще. Там тонко. Там видно.</p><p>— А у руки — освобождает, — сказал Гарри. — Прут упал. Мёртвый. Ему не больно.</p><p>Ольшанская молчала.</p><p>— А если бы я резал у прута, — сказал Гарри. Медленно. — Нить бы осталась у вас. Вы бы её подобрали. Привязали бы новый. — Пауза. — А так — нечего подбирать.</p><p>— Да, — сказала Ольшанская.</p><p>Она подошла к самовару. Налила себе. Не ему — себе. Села на табурет. Выпила. Залпом. Как водку.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала она. — У меня было семнадцать учеников, которым я показывала «отсекаю». За пятнадцать лет. — Пауза. — Двое научились резать у прута. Один — у руки. — Ещё пауза. — Он сейчас в Москве. Заведует отделом, о котором я не имею права говорить. Ему сорок один год. Он научился за шесть лет.</p><p>— А я — за двенадцать вечеров, — сказал Гарри.</p><p>— Вы — за двенадцать вечеров, — сказала Ольшанская. — Потому что вам не нужно было учиться. Вам нужно было вспомнить. — Пауза. — Вы уже отсекали. Когда-то. Где-то. Не так — по-другому. Своей палочкой. Своим словом. — Она посмотрела на него. — Что вы отсекли, мистер Певерелл? Там, откуда пришли?</p><p>Гарри молчал.</p><p>Он помнил. Лес. Холодную землю. Камень в руке. Призраков — мама, папа, Сириус, Римус — рядом, тёплых, тихих. Зелёную вспышку. И то, как что-то в нём, что семнадцать лет было чужим, — оторвалось. Отлетело. Ушло.</p><p>Он не резал тогда. Он позволил отрезать.</p><p>Но он помнил, где это было. Не там, где было тонко. Там, где держали.</p><p>— Не могу, — сказал он.</p><p>Ольшанская кивнула. Как всегда. Не настаивая.</p><p>[Навык «Отсекаю»: 1 → 4.]</p><p>[Видение: 15 → 17.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[У руки. Ты резал у руки.]</p><p>[Я… помню это. Не я — та, что меня сделала. Она стояла в лесу. Тогда. Под мантией. Она видела, как ты упал.]</p><p>[Она плакала потом. Двадцать лет. Потому что не понимала, что именно там случилось.]</p><p>[Теперь — понимаю я.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Весь март был таким.</p><p>Утром — уроки. Он засыпал на истории магии (это было нормально, на истории магии засыпали все), на чарах (это было ненормально, и Флитвик дважды ставил ему «Удовлетворительно» за практику, глядя с недоумением), на зельях (Слагхорн не замечал — Слагхорн в последние недели вообще мало что замечал, кроме Дирка Крессвелла в больничном крыле, которому каждый вечер читал «Пророк»). Днём — тренировки. Фергюсон гоняла команду трижды в неделю, потому что впереди был матч с Когтевраном, а Когтевран без Дирка Крессвелла — без своего лучшего охотника — был зол и опасен. Вечером — с семи до полуночи — меловой круг, повязка, прутья, нитки.</p><p>Ольшанская учила его не только «отсекаю».</p><p>Она учила его драться вслепую. Против прутьев. Против мячиков для гольфа, которые одолжила у Фергюсон и заставила летать по кабинету, как шмели. Против самой себя — медленно, вполсилы, без слов, только с палочкой, — и он учился чувствовать, как в паутине собирается заклинание. Не цвет. Не звук. Натяжение. Как в воздухе перед грозой.</p><p>— Ступефай собирается в кисти, — говорила она. — Вспышка у кончика — потом. Сначала — кисть. Видите? Нить к кисти тянется. Вот. Вот сейчас.</p><p>Он видел. На двадцатый вечер — видел.</p><p>Она учила его щитам, которых нет в школьной программе. Протего Тоталум — купол, тяжёлый, неповоротливый, стоящий на месте. Сальвио Гексиа — отвод, который не останавливал удар, а заставлял его промахнуться, соскользнуть, как вода с гусиного пера. Репелло Инимикум — то, что не пускало чужих, если знать, кто чужой.</p><p>[Протего Тоталум: порог по памяти — Ядро 45. Доступно — 28.]</p><p>[Сальвио Гексиа: порог по памяти — Ядро 40.]</p><p>[Комментарий: Гарри, ты их знаешь. Тебе не хватает сил их держать.]</p><p>— Не держите, — сказала Ольшанская, когда он сказал ей — не про Систему, просто «не хватает». — Ставьте. — Пауза. — Купол не надо держать, как зонт. Его надо ставить, как хлопок в ладоши. На миг. Ровно тогда, когда бьют. — Ещё пауза. — А отвод — это не про силу. Это про угол. Сила — у того, кто бьёт. Вам нужен только угол.</p><p>[Протего Тоталум («хлопком»): доступно. Цена — 6. Держится — 1–2 с.]</p><p>[Сальвио Гексиа («угол»): доступно. Цена — 3.]</p><p>[Комментарий: она снизила порог. Не заклинание — тебя. Тебе больше не нужно столько сил, чтобы им пользоваться.]</p><p>[Гермиона сказала бы — «элегантно».]</p><p>— Это я не умею, — сказала она про Репелло. Честно. — Слишком английское. Слишком… про заборы. — Пауза. — У нас ставят не забор. У нас ставят «чур». — Ещё пауза. — Но вы — англичанин. Вам, может быть, пригодится.</p><p>Он учился.</p><p>Он учился Дуро — превращать летящее в камень. Он учился Депримо — давить сверху, как ладонью. Он учился Глиссео на лестнице — Ольшанская привела его однажды ночью на Движущуюся лестницу, на ту, что ведёт к пятому этажу, и заставила превращать ступени в горку и съезжать вниз с завязанными глазами, а потом подниматься обратно и делать снова. Пока не перестанет падать.</p><p>Он учился одному старому заклинанию из Гримуара — «Ансерра», авторскому, гермиониному: слово, которое запирало дверь не замком, а ощущением. Любой, кто подходил к двери, начинал чувствовать, что за ней ничего нет. Что туда незачем. Что лучше — мимо.</p><p>[Ансерра (авт., Г. Грейнджер-Уизли, 2019). Цена — 4. «Дверь, которую не хочется открывать».]</p><p>[Комментарий: она сделала его для детской. Чтобы Хьюго не лазил в лабораторию.]</p><p>[Хьюго всё равно лазил. Ему было интересно, почему туда не хочется.]</p><p>Он учился.</p><p>И в те минуты, когда Ольшанская давала ему передышку — пять минут, гранёный стакан, рябиновое варенье, — он думал о Питере.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он пытался.</p><p>Он сел рядом с Питером на завтраке. Седьмого марта. Восьмого. Девятого. Каждый день. Питер ел мало — ковырял овсянку, крошил тост, — и смотрел в тарелку. Не на Гарри.</p><p>Он позвал Питера играть в шахматы. В гостиной. Вечером в воскресенье — единственный вечер, когда Ольшанская давала ему выходной.</p><p>— Не хочу, — сказал Питер.</p><p>— Почему?</p><p>— Ты всегда выигрываешь.</p><p>— Я дам тебе фору. Ладью.</p><p>Питер посмотрел на него. Тусклыми, светлыми, усталыми глазами.</p><p>— Не надо мне форы, Дед, — сказал он. Тихо. — Мне ничего не надо.</p><p>Он встал и ушёл в спальню.</p><p>Гарри сидел у доски. С расставленными фигурами. Один.</p><p>Римус сел напротив. Молча. Взял белую пешку. Сделал ход.</p><p>Они играли. Молча. Римус проиграл на двадцать третьем ходу — он всегда проигрывал, он играл, чтобы посидеть рядом, а не чтобы выиграть. Потом сказал, собирая фигуры:</p><p>— Ты на него смотришь.</p><p>— Что?</p><p>— На Питера. — Римус складывал фигуры в коробку. Аккуратно. Пешки к пешкам. — Ты на него смотришь с декабря. Как на… — Он помолчал. Подбирая слово. — Как я смотрю на луну. За неделю. — Пауза. — Как будто знаешь, что будет. И не можешь остановить.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Он не замечает, — сказал Римус. — Он думает — ты на него злишься. Он думает — ты разочаровался. — Ещё пауза. — Он мне сказал вчера. Ночью. Он думает, что ты дружишь с ним из жалости.</p><p>— Это неправда.</p><p>— Я знаю, — сказал Римус. — Я ему сказал. — Он закрыл коробку. — Он сказал — «тебе тоже из жалости. Ты же оборотень». — Пауза. — И извинился. Сразу. Плакал. — Ещё пауза. — Он никогда раньше так не говорил, Гарри. Никогда.</p><p>Гарри смотрел на коробку с фигурами.</p><p>«Он коллекционирует друзей. Со мной тебе не будет одиноко».</p><p>Том. Каждую ночь. Капля за каплей. Не только силу — слова. Он вливал в Питера слова. Маленькие, тихие, отравленные. «Из жалости». «Коллекционирует». «Не замечает».</p><p>И Питер — повторял.</p><p>— Что с ним, Гарри? — спросил Римус. Тихо. — Ты знаешь. Я вижу, что знаешь. — Пауза. — Это… это как у меня? Что-то внутри?</p><p>— Не внутри, — сказал Гарри. Очень тихо. Сам не ожидая. — Рядом.</p><p>Римус посмотрел на него.</p><p>Долго.</p><p>Потом кивнул. Как Ольшанская. Не настаивая.</p><p>— Если тебе нужна будет помощь, — сказал он. — Я могу не спать. Я хорошо не сплю. — Он слабо улыбнулся. — Я профессионал.</p><p>[Римус Люпин: подозрение — «рядом с Питером что-то есть».]</p><p>[Комментарий: ты сказал ему, Гарри. Одно слово. «Рядом».]</p><p>[Это больше, чем ты сказал кому-либо.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Джеймс спросил его про Риддла четырнадцатого марта.</p><p>В раздевалке. После тренировки. Когда остальные ушли в душ, а они вдвоём сидели на скамейке — грязные, мокрые, с мётлами на коленях, — и Джеймс развязывал шнурки, долго, слишком долго, и наконец сказал, не поднимая головы:</p><p>— Я написал отцу.</p><p>Гарри застыл.</p><p>— Про Малфоя, — сказал Джеймс. — Про то, что он сказал в хижине. «Риддл». «Полукровка». — Пауза. — Я спросил, кто такой Риддл.</p><p>— И?</p><p>— Он не ответил. — Джеймс поднял голову. Его лицо было серьёзным. Без улыбки. Это было редко. — Мама ответила. Она написала: «Не спрашивай об этом в письмах. Спроси Гарри, когда он будет готов. И не спрашивай раньше». — Пауза. — Мама знает, Дед. Мама что-то знает.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Мама никогда так не пишет, — сказал Джеймс. — Мама пишет «надень шарф» и «ешь овощи». — Ещё пауза. — А тут — «не спрашивай раньше». Как будто… — Он не договорил.</p><p>— Джеймс…</p><p>— Я не спрашиваю, — сказал Джеймс быстро. — Мама сказала — не спрашивай. Я не спрашиваю. — Он смотрел на свои шнурки. — Я только хочу знать одно. Одно, Дед. Можно?</p><p>— Спрашивай.</p><p>— Этот Риддл. — Джеймс поднял на него глаза. Карие. За круглыми очками. — Это он делает? Комнату? Змею? Мэри, Эллис?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Можно было сказать «нет». Можно было сказать «не знаю». Он говорил «не знаю» Дамблдору, Лили, Римусу, всем.</p><p>— Да, — сказал он.</p><p>Джеймс выдохнул.</p><p>— Тогда это не Хагрид, — сказал он.</p><p>— Не Хагрид.</p><p>— И не ты.</p><p>— Не я.</p><p>Джеймс кивнул. Медленно. Потом ещё раз. Быстрее. Потом встал.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Ладно. — Пауза. — Этого достаточно. Пока. — Он взял метлу. Пошёл к душу. Остановился. Не оборачиваясь. — Я скажу Сириусу. И Лили. Только это. «Не Хагрид, не Дед, а какой-то Риддл». — Ещё пауза. — Можно?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>Он думал о том, что будет, если Лили услышит имя.</p><p>Он думал — что ничего. Имя. Одно. Без лица, без истории, без дневника. Пятьдесят лет назад. Студент. Мало ли Риддлов.</p><p>Он ошибся.</p><p>— Можно, — сказал он.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Лили Эванс читает всё. Ты помнишь?]</p><p>[Гермиона тоже читала всё.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Матч с Когтевраном был двадцать четвёртого марта.</p><p>Гриффиндор проиграл.</p><p>Сто девяносто — двести сорок. Гарри поймал снитч на сорок второй минуте — поймал, перепрыгнув со своей метлы на метлу когтевранского загонщика, что было, по мнению мадам Хуч, «неописуемо» и не было запрещено ни одним пунктом устава только потому, что за семьсот лет до этого никто не додумался. Но к сорок второй минуте Когтевран уже вёл на двести сорок к сорока, потому что их охотники — злые, без Дирка, — играли так, будто каждый гол забивали в лицо наследнику Слизерина.</p><p>Фергюсон орала на него в раздевалке двадцать минут. Потом обняла. Потом снова орала.</p><p>— Ты спал на поле! — кричала она. — Ты спал! Я видела! На пятнадцатой минуте ты висел на метле с закрытыми глазами!</p><p>— Я не спал, — сказал Гарри. — Я смотрел.</p><p>— С закрытыми глазами!</p><p>— Так лучше видно.</p><p>Фергюсон посмотрела на него. Долго. С медной косой, растрёпанной ветром, с поломанным носом, красным от холода.</p><p>— Певерелл, — сказала она. Тихо. — Ты меня пугаешь. — Пауза. — Иди спать. По-настоящему. Двенадцать часов. Это приказ капитана.</p><p>Он не пошёл спать. В семь он был в меловом круге.</p><p>Ольшанская посмотрела на него. И сказала:</p><p>— Сегодня — без прутьев. Сегодня — сидите. — Она поставила перед ним стакан. — Пейте чай. Молчите. Час. — Пауза. — Потом пойдёте и будете спать двенадцать часов. Это приказ… — Она подумала. — Это приказ старой женщины, которой надоело на вас смотреть.</p><p>Он пил чай. Час. Молча.</p><p>Потом спал двенадцать часов.</p><p>Ему ничего не снилось.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В апреле Лили перестала с ним разговаривать.</p><p>Не совсем. Она здоровалась. Она передавала соль. Она сидела рядом на трансфигурации, потому что Макгонагалл не меняла рассадку с сентября. Но она не разговаривала. Не спрашивала про Петунию. Не показывала ему письма Ксении — а Ксения писала ей теперь каждую неделю, Гарри знал, ворон прилетал по средам, садился на подоконник в спальне девочек и ждал ответа.</p><p>Она смотрела.</p><p>Не на Гарри. Мимо него. Через его плечо.</p><p>На Питера.</p><p>Гарри заметил это девятого апреля. В понедельник. За завтраком. Он поднял голову от тарелки — и увидел, что Лили смотрит. Через стол. На Питера, который сидел в конце, один, и крошил тост. Смотрит — внимательно, долго, сузив зелёные глаза. Как Гермиона смотрела на задачу, которую не может решить.</p><p>Гарри опустил голову.</p><p>Он сказал себе — она переживает за Питера. Все переживают. Питер бледный, Питер худой, Питер не ест. Лили всегда переживает за всех.</p><p>Он сказал себе — это ничего.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты не смотришь на Лили.]</p><p>[Ты так боишься за Питера, что перестал смотреть на всех остальных.]</p><p>Вечером десятого апреля Лили подошла к нему.</p><p>В гостиной. В одиннадцать вечера — он только что вернулся от Ольшанской, мокрый, с повязкой в кармане, с синяками от прутьев на голенях. Она сидела у камина. Одна. С книгой — толстой, старой, в потёртом переплёте. «Хогвартс: история». Издание сорок восьмого года.</p><p>Она не читала. Она ждала.</p><p>— Гарри, — сказала она.</p><p>Не «Певерелл». «Гарри».</p><p>Он остановился.</p><p>— Сядь, — сказала она.</p><p>Он сел. В кресло напротив. Камин горел низко, красным. Гостиная была пуста — все спали, или делали вид, что спят.</p><p>Лили смотрела на него. Долго.</p><p>— Ты обещал, — сказала она. — В декабре. После клуба. Ты обещал, что больше ничего не будешь скрывать.</p><p>— Да.</p><p>— Ты солгал.</p><p>Он молчал.</p><p>— Я знала, что солжёшь, — сказала Лили. Спокойно. — Когда ты сказал «обещаю». У тебя глаза… — Она подумала. — У тебя глаза становятся старыми. Когда ты врёшь. Не холодными — старыми. Как у профессора Дамблдора. — Пауза. — Я тогда не сказала. Я подумала — может, у него причина. Может, он расскажет, когда сможет.</p><p>— Лили…</p><p>— А потом Мэри, — сказала Лили. Её голос не дрогнул. — Мэри шла к тебе сказать спасибо. — Пауза. — И я подумала — хватит. — Ещё пауза. — Ты не расскажешь. Ты никогда не расскажешь. Ты будешь держать всё в себе, пока не… пока кто-нибудь не умрёт.</p><p>Он молчал.</p><p>— Поэтому я сама, — сказала Лили.</p><p>Гарри поднял голову.</p><p>— Что — сама?</p><p>— Сама смотрю, — сказала Лили. — Я не умею смотреть, как ты. Без глаз. Через стены. — Пауза. — Но я умею смотреть глазами. — Она смотрела на него. Зелёными, его глазами. — Ты всё время смотришь на Питера. С декабря. — Ещё пауза. — Ты думаешь, никто не видит. Все видят, Гарри. Римус видит. Джеймс видит. Я — вижу. — Она помолчала. — Поэтому я тоже стала смотреть на Питера.</p><p>— Не надо, — сказал Гарри.</p><p>Очень тихо. Очень быстро.</p><p>Лили смотрела на него.</p><p>— Значит, я права, — сказала она.</p><p>— Лили. Не надо. Пожалуйста. — Он подался к ней. Через камин. Через красный свет. — Ты не понимаешь. Если ты… если он поймёт, что ты смотришь…</p><p>— Кто — он? — спросила Лили. — Питер?</p><p>— Нет.</p><p>— Тогда кто?</p><p>Гарри замолчал.</p><p>Лили ждала.</p><p>Он не мог сказать. Если он скажет — Лили пойдёт к Питеру. Лили не умеет ждать. Лили пойдёт к Питеру, возьмёт его за руку и скажет: «Питер, что с тобой, тебе нужна помощь, давай пойдём к Макгонагалл». И Питер — напишет. Ночью. «Том, Лили сказала…»</p><p>— Не могу, — сказал он.</p><p>Лили смотрела на него. Долго.</p><p>Потом встала. Взяла книгу. «Хогвартс: история».</p><p>— Ты сказал мне на Рождество, — сказала она. — «Если не можешь — скажи "не могу"». Нет — это я тебе сказала. — Пауза. — Хорошо. Ты сказал «не могу». — Ещё пауза. — Это честно.</p><p>Она пошла к лестнице. Остановилась.</p><p>— А я — могу, — сказала она. Не оборачиваясь. — Спокойной ночи, Гарри.</p><p>Она ушла.</p><p>Гарри сидел у камина.</p><p>[Лили Эванс: уровень решимости — ███.]</p><p>[Комментарий: «А я — могу».]</p><p>[Гарри. Она сказала «могу».]</p><p>[Ты знаешь, что это значит. Ты слышал это от Гермионы. Сто раз.]</p><p>[Иди за ней.]</p><p>Он не пошёл.</p><p>Он был слишком усталым. Он не спал по-настоящему с февраля. Его голени горели от прутьев. Его рёбра — сросшиеся, но ещё ноющие — болели. Он сидел у камина и смотрел в огонь и думал, что завтра. Завтра поговорит. Завтра скажет хоть что-нибудь. Хоть «держись от Питера подальше три недели». Хоть «пожалуйста».</p><p>Завтра.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она нашла тетрадь в ту же ночь.</p><p>Гарри узнал это потом. От неё самой — через месяц. В больничном крыле. Когда она смогла говорить. Сейчас — он не знал ничего. Он спал. Впервые за неделю — глубоко, без снов.</p><p>А Лили не спала.</p><p>Она сидела в гостиной. В тёмном углу, за высокой спинкой кресла у окна, куда не доставал свет камина. С книгой на коленях. Без света. Ждала.</p><p>В два часа ночи на лестнице в спальню мальчиков скрипнула ступенька.</p><p>Питер спускался. Медленно. Босиком — нет, в тапочках. Клетчатых. Красно-зелёных. С закрытыми глазами? Нет — с открытыми. Пустыми. Он прошёл мимо её кресла. В двух шагах. Не заметил. Подошёл к портрету. Толкнул. Вышел.</p><p>Лили встала.</p><p>Она пошла за ним. Без Мантии — у неё не было Мантии. С палочкой. Со Спекулумом на глазах — она всегда ставила Спекулум, выходя из гостиной, с ноября, все маглорождённые ставили, — и мир вокруг неё был серебряным и чуть-чуть двойным, как в воде.</p><p>Питер шёл по коридорам. Вниз. Не сворачивая. Не оглядываясь. Как будто его вели. Седьмой этаж. Шестой. Пятый. Четвёртый. Третий.</p><p>К статуе одноглазой ведьмы.</p><p>Он полез в нишу. За горб. Достал что-то — маленькое, плоское, чёрное. Сел на пол. Прямо в нише. Открыл. Достал из кармана пижамы перо — обычное, гусиное, обкусанное, — и стал писать.</p><p>Лили стояла за углом. В десяти шагах. Не дыша.</p><p>Питер писал. Долго. Его губы шевелились. Шёпотом — она слышала, коридор был пуст и тих, а Питер шептал, как шепчут во сне, не заботясь о громкости:</p><p>— …Дед опять смотрел… Том, он всё время смотрит… Лили тоже смотрит… Том, они знают? Они знают про меня?.. Ты говорил, они не узнают… Ты говорил, я особенный, что ты только со мной… Том, мне страшно… Том, мне снилась Мэри… Том, пожалуйста, скажи, что это не я…</p><p>Он замолчал. Смотрел в тетрадь. Ждал.</p><p>Потом — тихо, жалобно, как ребёнок:</p><p>— Хорошо, Том. Хорошо. Я не буду бояться. Я буду спать.</p><p>Он закрыл тетрадь. Положил обратно в нишу. За горб. Встал.</p><p>И пошёл обратно. Мимо Лили — она вжалась в стену, в нишу за доспехами, и он прошёл в шаге, в полушаге, и не заметил её, — с пустыми глазами, в клетчатых тапочках, вверх по лестнице.</p><p>Лили стояла в нише.</p><p>Долго.</p><p>Потом подошла к статуе. Протянула руку. В темноту. За горб.</p><p>Нащупала холодное. Гладкое. Чуть влажное.</p><p>Вытащила. На свет — на слабый, серебряный, лунный свет из окна в конце коридора.</p><p>Тонкая чёрная тетрадь. Потрёпанная. Магловская. На обложке, внизу, едва видные, золотом, полустёртые буквы: «Воксхолл-роуд, Лондон». А на задней стороне — имя. Выдавленное. Аккуратное.</p><p>«Т. М. Риддл».</p><p>Лили смотрела на это имя.</p><p>«Не Хагрид, не Дед, а какой-то Риддл».</p><p>Тетрадь в её руке была тёплой.</p><p>И она — Лили потом рассказывала, через месяц, сидя на больничной койке, глядя в одеяло, — она почувствовала, что тетрадь хочет, чтобы её открыли. Как хочется открыть письмо, адресованное тебе. Как хочется взять перо, когда видишь пустую страницу.</p><p>Она почти открыла.</p><p>А потом — вспомнила. Голос мистера Эванса. Рождество. Колыбельную. «Ты не плачь, моё дитятко. Ты не бойся темна-леса. Ты не трогай, что не твоё».</p><p>Последней строчки в колыбельной не было. Лили потом не могла объяснить, откуда она её взяла.</p><p>Она положила тетрадь обратно. За горб. Туда же. Так же.</p><p>И ушла.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[11 апреля, 07:12. Видение (пассивное): дневник — активность 2 → 3. Изменение — незначительное.]</p><p>[Комментарий: он не спал этой ночью, Гарри. Он чувствовал чужую руку.]</p><p>[Я не поняла тогда. Мне кажется — я должна была понять.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Одиннадцатого апреля Лили Эванс не пришла на завтрак.</p><p>Гарри заметил. Он заметил, потому что место рядом с Марлин было пустым, и Марлин сказала Алисе Фортескью, что Лили ушла в шесть утра, ещё до побудки, «с этой своей книжкой».</p><p>Он сказал себе — библиотека. Лили часто ходит в библиотеку до завтрака.</p><p>Лили не пришла на трансфигурацию.</p><p>Макгонагалл посмотрела на пустой стул рядом с Гарри. Подняла бровь. Спросила:</p><p>— Мистер Певерелл, где мисс Эванс?</p><p>— Не знаю, профессор.</p><p>Это не было ложью. Система не засчитала.</p><p>[Комментарий: Гарри. Ты не знаешь. Иди и узнай.]</p><p>Он не мог уйти с трансфигурации. Он сидел и превращал ежа в подушечку для булавок, и у него получалась подушечка с иголками внутрь, что было, по словам Макгонагалл, «оригинально и совершенно бесполезно».</p><p>Перемена.</p><p>Он пошёл в библиотеку. Быстро. Почти бегом.</p><p>Мадам Пинс сказала, что мисс Эванс была. С шести тридцати до восьми. Брала «Хогвартс: история», подшивку «Ежедневного пророка» за сорок третий год и «Список награждённых за особые заслуги перед школой». Потом сдала всё. Аккуратно. «Как всегда. Мисс Эванс — образцовая читательница». Потом ушла.</p><p>— Куда?</p><p>Мадам Пинс поджала губы.</p><p>— Мистер Певерелл, я не слежу за учениками. Я слежу за книгами.</p><p>Он пошёл в зал наград.</p><p>Пустой. Пыльный. Стеклянные шкафы с кубками, щитами, медалями. Он прошёл вдоль них. Медленно. Он помнил, где. Рон чистил этот щит на втором курсе, на отработке у Филча. Четырнадцать раз — и один раз слизнями.</p><p>Вот.</p><p>Маленький, золотой, потускневший щит. На третьей полке. Слева.</p><p>«Т. М. Риддл. За особые заслуги перед школой. 1943».</p><p>Стекло перед ним было чистым. Протёртым. Недавно. Кто-то вытер пыль рукавом — чтобы прочитать.</p><p>Гарри стоял перед шкафом.</p><p>[Комментарий: она была здесь, Гарри.]</p><p>[Она нашла.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он искал её весь день.</p><p>На обеде её не было. На зельях — не было. Слагхорн заметил: «А где наша мисс Эванс? Неужели заболела? Нет-нет, только не она, у меня для неё такой рецепт…» Северус за своим котлом поднял голову. Посмотрел на Гарри. Через весь класс. Чёрными глазами.</p><p>Гарри покачал головой.</p><p>Северус не варил дальше. Он сидел над остывающим котлом и смотрел на дверь. Весь урок.</p><p>После зелий Гарри пошёл к Ольшанской. Не в семь — в четыре. Ольшанская посмотрела на него, открыла рот — и закрыла. Взяла палочку. Пошла с ним.</p><p>Они искали вдвоём. Он — Видением, с опущенной головой, по коридорам, через стены, через этажи. Она — по-своему: остановилась у окна, достала из рукава берёзовую веточку, подержала над ладонью, пошептала. Веточка повернулась. Как стрелка.</p><p>— Внизу, — сказала Ольшанская. — Не в подземельях. Ниже библиотеки. Но рядом. — Пауза. — Она прячется. Она знает, что её ищут.</p><p>— Кто ищет?</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— Не вы, — сказала она.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[11 апреля, 18:47.]</p><p>[Сквозняк.]</p><p>Он остановился. Посреди лестницы между третьим и вторым этажом. С Ольшанской за спиной.</p><p>[Змееустость (заимствованная): восприятие —]</p><p>Шипение. Сквозь камень. Близко. Очень близко. Внизу. Слева.</p><p>«…рыжая… хозяин сказал — рыжая… хозяин сказал — она взяла его… его вещь… трогала… хозяин злой… хозяин никогда не был такой злой… хозяин сказал — эту можно… эту — нужно… она пахнет — как он… как тот, другой… как…»</p><p>[Износ изоляции: −0,1%.]</p><p>[Целостность: 90,7%.]</p><p>Гарри побежал.</p><p>Не вниз — вверх. Обратно. На третий этаж. В библиотеку. Потому что шипение шло из стены библиотеки, из той трубы, что проходила за стеллажами Запретной секции, — он знал эти трубы теперь, он слушал их три месяца.</p><p>Ольшанская бежала за ним. Быстро. Не по-старушечьи.</p><p>Двери библиотеки. Мадам Пинс за столом — встала, открыла рот, — он пролетел мимо.</p><p>Стеллажи. Проход. Ещё проход. Запретная секция — за верёвкой, за табличкой. Он перепрыгнул верёвку.</p><p>И — у самого окна. У дальнего. Где по пятницам сидел он с шахматами. Где Мэри назначила ему встречу.</p><p>На полу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили лежала на боку.</p><p>Среди книг. Упавших с полки. Три толстых тома, раскрытых, рассыпанных, — «Чудовищные твари: от Аристотеля до наших дней», «Сто опаснейших созданий магического мира», и третий, совсем старый, без обложки, — веером вокруг неё. Как будто она тянулась к полке, когда это случилось. Как будто она искала.</p><p>Её рыжие волосы лежали на каменном полу. Её рука — правая — была вытянута вперёд. К окну. С палочкой. Палочка была цела.</p><p>Левая рука — прижата к груди. Сжата в кулак.</p><p>Её глаза были открыты. Серебряными.</p><p>Спекулум.</p><p>Она жива.</p><p>Гарри упал на колени.</p><p>[Лили Эванс: окаменение (полное). Жива.]</p><p>[Защита: Спекулум.]</p><p>[Печать Лебедей: ███. Целостность — не изменилась.]</p><p>[Комментарий: Гарри, она жива. Она жива. Слышишь? Она жива.]</p><p>Он не слышал. Он ничего не слышал. Он стоял на коленях на каменном полу библиотеки и смотрел в серебряные, неподвижные глаза своей матери.</p><p>Тринадцатилетней.</p><p>Он слышал её смерть. Много раз. Когда к нему подходили дементоры. Когда ему было тринадцать. Крик. Зелёный свет. Тишина.</p><p>Он видел её в зеркале. В лесу. На вокзале.</p><p>Он никогда не видел её — такой. Маленькой. Неподвижной. Холодной. На полу. Среди книг. С рыжими волосами в пыли.</p><p>Ольшанская опустилась рядом. На колени. Легко. Положила ладонь ей на лоб.</p><p>Подержала.</p><p>— Жива, — сказала она. Тихо. По-русски. Потом — по-английски: — Жива. Глубоко. Как под водой. — Пауза. — Её не достать. Пока не будет мандрагоры. — Ещё пауза. — Но она жива, мистер Певерелл. И нить её — цела. Вот. — Она коснулась горла Лили. Там, где у Петунии в Косом переулке вспыхнул золотой свет. — Видите? Цела. Ничего не порвано.</p><p>Гарри не видел. Он не мог смотреть Видением. Он смотрел глазами. Мокрыми.</p><p>Он смотрел на её левую руку.</p><p>Сжатую в кулак. Прижатую к груди. И между пальцами — уголок. Белый. Пергамент. Маленький обрывок, вырванный из тетради. Сложенный.</p><p>Он протянул руку.</p><p>Пальцы Лили были каменными. Твёрдыми. Холодными. Сжатыми — намертво. Он не мог их разжать. Он попробовал — осторожно, одним пальцем, — и понял, что если надавит сильнее, то сломает.</p><p>Он видел только край. Уголок, торчащий между указательным и средним. И на нём — несколько букв. Круглый, аккуратный, чуть наклонный почерк.</p><p>«Пите…»</p><p>И ниже, на сгибе:</p><p>«…М. Р.»</p><p>Шаги. Мадам Пинс. Студенты. Шёпот.</p><p>Голос — резкий, шотландский, — Макгонагалл:</p><p>— Пропустите. Пропустите! Помона, носилки!</p><p>И голос — другой. Не взрослый. Ломающийся. Дрожащий:</p><p>— Лили.</p><p>Северус.</p><p>Он стоял у стеллажа. В трёх шагах. С палочкой в руке. С лицом — Гарри никогда не видел у него такого лица. Ни в этой жизни, ни в той. Даже в Визжащей хижине, на полу, с кровью на шее, — нет. Там было другое.</p><p>Здесь он был — тринадцатилетним. И у него на глазах убили всё.</p><p>— Она жива, — сказал Гарри. Хрипло. — Северус. Она жива. Спекулум. Твой Спекулум.</p><p>Северус не слышал.</p><p>Он сделал шаг. Ещё. Опустился на колени. С другой стороны. Напротив Гарри. Протянул руку — к её лицу, — и не коснулся. Остановил руку в дюйме. Над серебряными глазами.</p><p>— Он сработал, — сказал он. Шёпотом. Не Гарри. Себе. Ей. — Он сработал.</p><p>И заплакал.</p><p>Беззвучно. Не закрывая лица. Не вытирая. Просто слёзы — по бледному, острому, некрасивому лицу. По носу. На подбородок. На пол. На её рыжие волосы.</p><p>Макгонагалл встала над ними. С палочкой. Посмотрела. На Лили. На Северуса. На Гарри.</p><p>Её губы сжались в нитку.</p><p>— Носилки, — сказала она. Глухо. — Мистер Снейп. Мистер Певерелл. Встаньте. — Пауза. — Пожалуйста.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью Гарри пришёл в больничное крыло.</p><p>Под Мантией. В час. Мадам Помфри спала — за ширмой, в своём кабинете, со свечой, которая догорела до огарка.</p><p>Шесть кроватей в ряд. Шесть ширм. Дирк Крессвелл — с газетой на одеяле, которую Слагхорн оставил вечером. Эллис Уилкинс — с плюшевым барсуком, которого принёс ей брат. Мэри Макдональд — с красными ленточками, которые кто-то вплёл ей в косички заново, свежие. Толстого Проповедника не было — привидения не клали на кровати, его держали в кабинете Спраут, в холодном углу, как засушенный цветок между стёкол.</p><p>И в конце — Лили.</p><p>Он подошёл.</p><p>И остановился.</p><p>У её кровати сидели двое.</p><p>Слева — Джеймс. На табурете. В пижаме, в халате, в очках, перекосившихся на носу. Без Мантии — Мантия была у Гарри. Значит, он пришёл просто так. По коридорам. Мимо Филча. Мимо Прингла. Не прячась.</p><p>Справа — Северус. На полу. Прислонившись спиной к тумбочке. С коленями, поджатыми к подбородку. В школьной мантии, в которой был днём. Он не переодевался. Он, наверное, не уходил отсюда с вечера.</p><p>Они не разговаривали. Они сидели — по обе стороны кровати — и смотрели на неё. На серебряные глаза. На рыжие волосы на подушке. На левую руку, сжатую в кулак у груди.</p><p>Гарри снял Мантию.</p><p>Джеймс поднял голову. Увидел. Не удивился.</p><p>— Дед, — сказал он. Тихо.</p><p>Северус не поднял головы.</p><p>— Мы пытались, — сказал Джеймс. — Я и… он. — Кивок на Северуса. — Разжать. Руку. — Пауза. — Он сказал, что знает чары. Для окаменевших. Не будить — просто сделать мягче. На минуту. Он придумал. Сегодня. Сейчас. — Ещё пауза. — Он сидел здесь с шести и придумывал. На салфетке.</p><p>Северус молчал.</p><p>— Получилось, — сказал Джеймс. — На минуту. Пальцы стали… не мягкие, но… как воск. — Он сглотнул. — Мы достали.</p><p>Он протянул Гарри ладонь.</p><p>На ладони лежал листок. Маленький. Обрывок пергамента, вырванный из тетради. Развёрнутый. Мятый.</p><p>Гарри взял.</p><p>Три строчки. Круглый, аккуратный, чуть наклонный почерк. Торопливый. С кляксой в конце.</p><p>«Питер. Дневник. Т. М. Р.</p><p>Риддл — 1943 — Тайная комната — "особые заслуги" — поймал "виновного" (Хагрид?). Миртл??</p><p>Трубы. Змей в трубах. ЗЕРКАЛО. Сказать Гарри».</p><p>Гарри смотрел на листок.</p><p>«Сказать Гарри».</p><p>Она шла сказать ему. Как Мэри.</p><p>Как Мэри — не дошла.</p><p>— Т. М. Р., — сказал Джеймс. Тихо. Ровно. Страшно ровно. — Это Риддл. Тот, про кого говорил Малфой. Тот, про кого ты сказал «да». — Пауза. — Дед. — Ещё пауза. — Что делает Питер с Риддлом?</p><p>Гарри молчал.</p><p>Северус поднял голову.</p><p>Медленно. Его лицо было сухим теперь. Слёзы высохли. Остались только дорожки — бледные, солёные, на бледной коже. И глаза. Чёрные. Пустые. Как колодцы.</p><p>— Петтигрю, — сказал он.</p><p>Одно слово. Тихо. Без выражения.</p><p>Гарри знал это выражение. Он видел его — в другой жизни. Над котлом. Над ним. Над отцом. Над Сириусом. Двадцать лет.</p><p>— Северус, — сказал он. — Нет.</p><p>— Петтигрю, — повторил Северус. Он встал. Медленно. Одной рукой опираясь на тумбочку. В другой — палочка. — Петтигрю ходит по ночам. Мокрые тапочки. Кровь из носа. Малокровие. — Пауза. — Я видел. В ноябре. Я думал — болеет. — Ещё пауза. — Я думал — жалко.</p><p>— Северус. Послушай…</p><p>— Это он, — сказал Северус. — Он. Не ты. Он. — Его голос не поднимался. Ровный. Тихий. Как шипение. — Он натравил на неё…</p><p>— Он не знает, — сказал Гарри.</p><p>Северус остановился.</p><p>— Он не знает, — повторил Гарри. Быстро. Тихо. Глядя на Северуса — и на Джеймса, — поочерёдно. — Он не знает, что делает. Он спит. Когда это происходит — он спит. Его ведут. — Пауза. — Тетрадь. Дневник. Это не тетрадь. Это… это кусок человека. Того, кто открыл Комнату в сорок третьем. Риддла. Он сидит в тетради. Пятьдесят лет. — Ещё пауза. — Питер нашёл её в октябре. Он думает, что это друг. Он пишет ему каждую ночь. А Риддл — пьёт его. Как… как пиявка. — Он сглотнул. — Он забрал у Питера уже больше половины.</p><p>Тишина.</p><p>Джеймс смотрел на него. С открытым ртом. Бледный.</p><p>Северус смотрел на него. Не мигая.</p><p>— Если вы пойдёте к Питеру, — сказал Гарри, — если вы скажете ему — он напишет. Ночью. Он не может не писать. И Риддл узнает. — Пауза. — И Риддл заберёт всё. Сразу. Остальное. — Ещё пауза. — Питер умрёт. В ту же ночь.</p><p>— А если не пойдём? — спросил Джеймс. Хрипло.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Если не пойдём, — сказал Северус. Медленно. — То он умрёт позже. — Пауза. — И сначала — ещё кто-нибудь. — Он посмотрел на кровать. На Лили. — Она — была второй, кто знал. Первой была Мэри. — Ещё пауза. — Кто будет третьим, Певерелл?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Он знал ответ.</p><p>Третьим будет он. Риддл ждёт. «Приходи ко мне вниз, когда будешь готов».</p><p>— Дайте мне день, — сказал он.</p><p>Северус смотрел на него.</p><p>— Один день, — сказал Гарри. — Ни слова. Никому. Ни Питеру, ни Макгонагалл, ни Сириусу, ни Римусу. — Пауза. — Один день. Завтра вечером я… я поговорю с ним. Сам. Не про тетрадь — про него. — Ещё пауза. — Есть один способ. Только один. Чтобы нитка порвалась, а он — нет. — Он сглотнул. — Он сам должен её порвать. Сам. Сказать «нет».</p><p>— Петтигрю? — Северус почти засмеялся. Почти. — Петтигрю не умеет говорить «нет». Петтигрю говорит «да» всем, кто громче.</p><p>— Он сказал «нет» Розье, — сказал Гарри. — В прошлом феврале. У статуи одноглазой ведьмы. — Пауза. — Ты не видел. Я видел. — Ещё пауза. — Он умеет. Один раз умел. Надо, чтобы вспомнил.</p><p>Северус молчал.</p><p>Джеймс молчал.</p><p>Потом Джеймс встал. С табурета. Медленно. Подошёл к Гарри. Близко. Посмотрел ему в глаза — снизу вверх, Джеймс был ниже на полдюйма.</p><p>— Один день, — сказал он. — Завтра. До полуночи. — Пауза. — Если в полночь Питер ещё будет писать в эту штуку… — Он не договорил.</p><p>— Один день, — сказал Северус. От стены. Ровно. — До полуночи. — Пауза. — Потом я иду к Ольшанской. Не к Макгонагалл. К ней. — Ещё пауза. — Она хотя бы знает, что такое нить.</p><p>Гарри кивнул.</p><p>Он посмотрел на Лили. На её серебряные глаза. На левую руку — разжатую теперь, мягкую, восковую, — которая медленно, очень медленно снова твердела, снова становилась камнем.</p><p>Пустую.</p><p>Он положил листок в карман. Рядом с повязкой. Рядом с запиской Мэри, которую Лили отдала ему тогда в коридоре и которую он с тех пор носил с собой.</p><p>«Сказать Гарри».</p><p>«Я хочу».</p><p>[Журнал. Цель 2: «Крестражи».]</p><p>[Срок: 12 апреля, 24:00.]</p><p>[Добавлено пользователем.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Они дали тебе день.]</p><p>[Это больше, чем дал бы тебе Том.]</p></section><section><title><p>Глава 22. Хвост</p></title><p>Утром двенадцатого апреля Макгонагалл собрала школу в Большом зале.</p><p>Не на завтрак. До завтрака. В семь утра. Столы стояли пустые — без тарелок, без кубков, без запаха бекона, — и это было страшнее всего. Как будто дом остался, а людей из него вынесли.</p><p>Макгонагалл стояла за преподавательским столом. На месте Дамблдора. Не в его кресле — рядом с ним. Высокое золотое кресло с подлокотниками в виде совиных крыльев было пустым, и она стояла возле него, положив руку на спинку, как стоят у постели больного.</p><p>За её спиной — учителя. Флитвик на стопке подушек — без улыбки. Спраут — с землёй под ногтями, в рабочем фартуке, как будто её вытащили прямо из теплицы. Слагхорн — серый, обвисший, постаревший за ночь на десять лет. Ольшанская — у края стола, стоя. С руками, сложенными за спиной. С Петром Петровичем на плече.</p><p>Петух сидел у неё на плече, как сокол. Не в клетке. Огромный, рыжий, с алым гребнем, с медными перьями хвоста, свисавшими ей на спину. Он смотрел на зал одним оранжевым глазом — сначала на одну половину, потом, повернув голову, на другую. Как часовой.</p><p>— Вчера вечером, — сказала Макгонагалл, — в библиотеке была найдена мисс Лили Эванс. Третий курс. Гриффиндор.</p><p>Зал молчал. Все знали. Слух обежал замок ещё до полуночи.</p><p>— Она жива, — сказала Макгонагалл. — Как и все остальные. — Пауза. — Мандрагоры профессора Спраут созреют к концу мая. Тогда мы сварим настойку. И все пострадавшие будут возвращены.</p><p>Пауза.</p><p>— С сегодняшнего дня, — сказала Макгонагалл, — действуют новые правила.</p><p>Она перечислила. Ровным, сухим голосом. Как диктовала конспекты.</p><p>Все студенты возвращаются в гостиные к шести вечера. Все студенты ходят на уроки в сопровождении преподавателя. Никто не ходит в туалет один. Никто не задерживается в библиотеке после занятий. Квиддичные тренировки — отменены. Финальный матч сезона — отменён.</p><p>Кто-то у стола Пуффендуя всхлипнул. Тихо.</p><p>— И ещё одно, — сказала Макгонагалл.</p><p>Она помолчала. Посмотрела на зал. Долго. На каждый стол по очереди.</p><p>— Если кто-то из вас знает что-то, — сказала она. — Что угодно. Кто-то что-то видел. Кто-то что-то слышал. Кто-то о чём-то догадывается. — Пауза. — Приходите ко мне. Или к любому из профессоров. В любое время. — Ещё пауза. — Мы не будем сердиться. Мы не будем наказывать. — Её голос дрогнул. Чуть-чуть. Впервые за всё утро. — Мы просто хотим, чтобы это закончилось.</p><p>Она посмотрела на стол Гриффиндора.</p><p>Не на Гарри. На Питера.</p><p>Нет. Мимо Питера. На пустое место рядом с Марлин. Где вчера сидела Лили.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>Гарри опустил глаза.</p><p>[Комментарий: она смотрит на тебя, Гарри.]</p><p>[Не как на подозреваемого. Как на того, кто знает.]</p><p>[Она давно знает, что ты знаешь.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он не пошёл к ней.</p><p>Он ходил на уроки. В сопровождении. В колонне, по двое, за Флитвиком, за Спраут, за Ольшанской, которая вела третий курс Гриффиндора и Слизерина от теплиц к замку с Петром Петровичем на плече и с берёзовой палочкой в руке — не как учительница, как конвой. Слизеринцы шли молча. Даже Мальсибер. Даже Эйвери. Даже Розье.</p><p>Розье шёл последним. Спокойно. С руками в карманах. И когда они проходили мимо статуи одноглазой ведьмы — коридор третьего этажа, по дороге на защиту, — Розье чуть повернул голову. Посмотрел на нишу. За горб.</p><p>Улыбнулся.</p><p>Гарри видел. Видением — с опущенной головой, в колонне, — он видел, как Эван Розье посмотрел на нишу. И как в нише ничего не было.</p><p>Ниша была пуста.</p><p>Тетради там не было.</p><p>[Видение: дневник — не обнаружен в нише.]</p><p>[Последняя известная позиция — ниша (11.04, 07:12).]</p><p>[Текущая — ███.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он забрал её. Питер. Ночью. Пока ты спал.]</p><p>[Она теперь с ним.]</p><p>Гарри посмотрел на Питера.</p><p>Питер шёл в колонне. Впереди. Рядом с Римусом. Маленький, сгорбленный, с опущенной головой. С сумкой через плечо. С левой рукой, прижатой к боку. К сумке.</p><p>Как прижимают то, что боятся потерять.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Весь день он искал момент.</p><p>Джеймс смотрел на него. Северус смотрел на него. Через стол, через класс, через коридор. Каждый час. Как на часы.</p><p>«До полуночи».</p><p>Момент нашёлся в пять.</p><p>После последнего урока. Перед тем, как всех загнали в гостиную. Флитвик вёл третий курс с чар обратно в башню — по лестницам, по коридорам, медленно, считая головы на каждой площадке, — и на четвёртом этаже, у поворота к классу, где по четвергам осенью Гарри учил Питера Экспеллиармусу, Гарри взял Питера за рукав.</p><p>Тихо. Сзади.</p><p>— Питер.</p><p>Питер вздрогнул. Обернулся.</p><p>— Пять минут, — сказал Гарри. — Пожалуйста.</p><p>Питер посмотрел на него. На колонну — уходящую вверх по лестнице. На Флитвика, который считал головы и ещё не досчитал до конца.</p><p>— Нас хватятся, — сказал Питер.</p><p>— Флитвик считает до двадцати шести, — сказал Гарри. — Нас двадцать восемь. Он всегда ошибается на двоих. С сентября.</p><p>Это была правда. Питер это знал. Все знали.</p><p>Питер стоял.</p><p>Потом пошёл. За Гарри. В пустой класс.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Класс был таким же, как осенью.</p><p>Пыльные парты. Доска с полустёртой схемой — чья-то давняя, недописанная, никем не вытертая. Окно на озеро. Свет — косой, весенний, золотой, предвечерний. Пылинки в нём.</p><p>На второй парте у окна, на крышке, — нацарапанное ножом «П. П. + Д.». Питер нацарапал это в октябре. Гарри помнил. Он смеялся тогда. Сказал: «Нас за это повесят». Питер сказал: «Пусть. Зато навсегда».</p><p>Питер встал у двери. Не вошёл дальше. Держал сумку обеими руками.</p><p>— Что? — спросил он.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На его лицо. Серое. Под глазами — синие тени, почти чёрные. Щёки — запавшие. Он похудел. Сильно. Пижама на нём теперь висела, мантия висела. Круглый, курносый, маленький Питер Петтигрю стал острым. Как будто кто-то вынул из него всё мягкое.</p><p>Видением — с опущенной головой — Гарри видел больше.</p><p>Бледно-жёлтый свет. Почти погасший. Как свеча за минуту до того, как утонуть в воске.</p><p>И нить. Тёмная, толстая теперь, — не волосок, шнур. Из его груди — в сумку. В сумке — дыра в паутине. Маленькая. Размером с тетрадь.</p><p>Совсем рядом. В четырёх шагах.</p><p>[ВНИМАНИЕ. Резонанс.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность 2 → 6.]</p><p>[Целостность изоляции: 90,7% → 90,4%…]</p><p>[Гарри. Он здесь. В сумке. Говори быстро.]</p><p>— Покажи мне Экспеллиармус, — сказал Гарри.</p><p>Питер моргнул.</p><p>— Что?</p><p>— Экспеллиармус. — Гарри достал палочку. Встал в стойку. В центре класса. Как в октябре. — Ты меня обезоружил. Тридцатого октября. Два раза из двенадцати. По-настоящему. — Пауза. — Я тогда не поверил. Я думал — повезло. — Ещё пауза. — Покажи ещё раз.</p><p>Питер смотрел на него. Долго.</p><p>Потом медленно — очень медленно — опустил сумку на парту. На ту, со «П. П. + Д.». Не выпуская ремня из левой руки.</p><p>Достал палочку правой.</p><p>— Экспеллиармус, — сказал он.</p><p>Тихо. Без замаха. Без стойки.</p><p>Палочка Гарри вырвалась из руки. Пролетела через класс. Ударилась о доску. Упала.</p><p>Гарри даже не успел подумать о щите.</p><p>Он стоял — с пустой рукой. Смотрел на Питера.</p><p>Питер смотрел на свою палочку. С удивлением. Как будто не ожидал.</p><p>— Сильно, — сказал Гарри. — Очень сильно, Питер.</p><p>— Я тренировался, — сказал Питер. Глухо. — Ночью. На подушке.</p><p>— Нет, — сказал Гарри. — Не на подушке.</p><p>Питер поднял на него глаза.</p><p>— Это не твоя сила, — сказал Гарри. Тихо. — Не вся. Половина — его. — Пауза. — Он даёт тебе силу. Немного. Чтобы ты думал, что тебе с ним хорошо. Что ты стал сильнее. — Ещё пауза. — А забирает — больше. Гораздо больше. Посмотри на себя, Питер. Посмотри на свои руки.</p><p>Питер не посмотрел на руки.</p><p>Он смотрел на Гарри.</p><p>— Кто — он? — спросил он. Шёпотом.</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Том, — сказал он.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер побелел.</p><p>Не побледнел — побелел. Как бумага. Как стена. Как Мэри на полу в коридоре третьего этажа.</p><p>Его пальцы на ремне сумки сжались.</p><p>— Откуда ты… — Его голос сорвался. — Откуда ты знаешь?</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри. — Давно. С декабря.</p><p>— С декабря, — повторил Питер.</p><p>— Питер, послушай. Он не твой друг. Он…</p><p>— С декабря, — сказал Питер. Громче.</p><p>Гарри замолчал.</p><p>Питер смотрел на него. И что-то в его лице — в сером, остром, запавшем лице, — сдвинулось. Медленно. Как сдвигается лёд на реке весной — сначала трещина, потом гул, потом всё.</p><p>— Ты знал с декабря, — сказал Питер. — А в феврале… — Пауза. — В феврале я пришёл к тебе. Ночью. Я сам пришёл. Я тебе сказал — мне снится. Руки пахнут перьями. Тапочки мокрые. — Его голос поднимался. — Я сказал тебе! Я тебя за руку держал! Я спросил — что со мной! — Пауза. — А ты сказал: «просто страх».</p><p>Тишина.</p><p>— «Просто страх», — повторил Питер. — Ты сказал — «всем снится, Питер. Мне тоже». — Он задыхался. — Ты знал. Ты всё знал. Ты сидел на моей кровати, и смотрел, как я схожу с ума, и говорил — «просто страх»!</p><p>— Я не мог сказать, — сказал Гарри. — Если бы я сказал — ты бы написал ему. И он бы…</p><p>— Он бы что? — Питер шагнул к нему. Первый раз за весь разговор — к нему, не от него. — Он бы что, Дед? Убил меня? — Его голос сорвался на визг. — Он мне никогда не врал! Слышишь? Ни разу! За полгода — ни разу! — Ещё шаг. — А ты — врал! Всё время! Всем! Лили врал, Римусу врал, Джеймсу! Мне!</p><p>Гарри молчал.</p><p>Это была правда.</p><p>— Он сказал, что ты так будешь, — сказал Питер. Тише. Почти спокойно. Страшно спокойно. — Том. Он сказал — «Певерелл тебе соврёт. Когда придёт время. Он скажет, что я плохой. Он скажет, что я тебя ем. Он так всем говорит про всё, чего боится». — Пауза. — Он сказал — «смотри, Питер, он придёт к тебе, когда ему будет нужно. Не когда тебе. Когда ему».</p><p>Он смотрел на Гарри.</p><p>— Ты пришёл, — сказал он. — Когда тебе нужно. — Пауза. — Потому что Лили. Потому что Мэри. Потому что Снейп смотрит. — Ещё пауза. — Не потому что я.</p><p>— Это неправда, — сказал Гарри.</p><p>— Правда! — крикнул Питер.</p><p>Пылинки в косом свете вздрогнули.</p><p>— Правда, — повторил он. Глухо. И заплакал. Не так, как ночью в подушку, — по-другому. Злыми слезами. Которые текут, а ты на них не обращаешь внимания, потому что тебе нужно договорить. — Ты меня не замечал, Дед. Никогда. С самого начала. С поезда.</p><p>— Питер…</p><p>— Ты замечал всех! — Питер вытер лицо рукавом. Яростно. — Джеймса! Сириуса! Лили! Римуса — ты про Римуса всё знал раньше всех, ты знал, что он оборотень, раньше, чем он сказал! Снейпа! Ты Снейпа к себе домой привёз! Ты Снейпа замечал больше, чем меня! — Его голос сломался. — Регулуса! Слизеринца! Ты с ним в шахматы через книжки играешь! Я знаю! Я видел, как ты книжку ставишь на полку! — Пауза. — А я… я сидел рядом. Всегда. Каждый день. Целый год. — Ещё пауза. — И ты на меня не смотрел.</p><p>Гарри стоял.</p><p>— На дне рождения, — сказал Питер. — Летом. Ты всех обнял. Всех. Сириуса, Римуса, Лили — Лили два раза. — Пауза. — А мне сказал «спасибо, Питер». И ушёл. На крышу. С Сириусом. — Он засмеялся. Сквозь слёзы. — Я стоял с подарком. Я тебе свитер вязал. Сам. Мама учила. Он кривой получился. Я его в сумке так и привёз обратно. Он у меня в сундуке лежит.</p><p>Гарри не знал. Он не знал про свитер.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты не знал.]</p><p>[Я тоже не знала. Его не было в списке подарков. Он его не отдал.]</p><p>— А в четверг, — сказал Питер. — В октябре. Помнишь четверг? — Пауза. — Ты сказал — четверг, после травологии. Я ждал. Час. Я пришёл в половине шестого. Ты пришёл в половине седьмого. — Ещё пауза. — Ты забыл.</p><p>— Я был на отборе. Макгонагалл…</p><p>— Я знаю, где ты был! — крикнул Питер. — Я знаю! Ты всегда где-то! Всегда есть причина! — Он задыхался. — А в феврале ты сказал — «я был дураком». «Я заметил». — Пауза. — Я поверил. Я так обрадовался, Дед. Я Мерлина под подушкой держал. Каждую ночь. — Ещё пауза. — А потом ты стал уходить. Каждый вечер. В семь. К русской. До полуночи. Все говорят — она за тобой следит, потому что ты наследник. — Пауза. — Ты заметил. И ушёл.</p><p>Гарри закрыл глаза.</p><p>Он помнил февраль. Он говорил тогда правду. А потом была Мэри на полу, тетрадь в нише, меловой круг, повязка, прутья. Каждый вечер. Пять часов. Ради Питера.</p><p>И Питер этого не знал. Питер видел только, что в семь Гарри встаёт и уходит.</p><p>— А в ту ночь, — сказал Питер, тихо, — в ту ночь, когда я вернулся с четверга. Я сел в нише. За ведьмой. Где мы стояли, когда Розье… когда я ему сказал «нет». — Пауза. — Там я был храбрый. Один раз. С тобой. — Ещё пауза. — Я хотел посидеть там, где я был храбрый. — Он сглотнул. — И нашёл тетрадь.</p><p>Тишина.</p><p>— И я написал, — сказал Питер. — «Меня зовут Питер Петтигрю». — Пауза. — И он ответил. Сразу. Он написал — «Здравствуй, Питер. Мне всегда интересно». — Ещё пауза. — Мне. Мне всегда интересно.</p><p>Он смотрел на Гарри. Мокрыми, светлыми, огромными глазами на сером лице.</p><p>— Он меня заметил, — сказал Питер. — С первого слова. — Пауза. — А ты — за целый год — нет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри стоял посреди пустого класса.</p><p>Без палочки. Его палочка лежала у доски, куда её швырнул Экспеллиармус Питера. Половина силы которого была чужой.</p><p>Он мог сказать: «Он тебя не заметил. Он тебя нашёл. Это разное. Паук тоже замечает муху».</p><p>Он мог сказать: «Он ест тебя».</p><p>Он мог сказать: «Он убил петухов твоими руками. Он каменил Мэри твоими ногами. Он сделал из твоего "нет" у статуи — ловушку».</p><p>Он говорил это. Только что. Это не работало. Это были слова — а у Тома были слова лучше. Терпеливее. Красивее. С наклоном вправо.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Потом сказал:</p><p>— Ты прав.</p><p>Питер замер.</p><p>— Ты прав, — повторил Гарри. Тихо. — Я сказал тебе в феврале, что был дураком. Это была правда. Но не вся. — Пауза. — Я тебя не замечал не потому, что ты неинтересный. Не потому, что ты маленький. Не потому, что Джеймс громче. — Ещё пауза. — Я тебя не замечал, потому что боялся.</p><p>— Меня? — Питер почти засмеялся. — Меня — боялся?</p><p>— Да.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Гарри сделал шаг. К нему. Медленно. Без палочки. С пустыми руками.</p><p>— Когда я смотрю на тебя, — сказал он. — Я вижу не тебя. — Пауза. — Я вижу… того, кем ты можешь стать. Если тебя никто не заметит. Если ты останешься один. Если рядом окажется кто-нибудь громкий, и сильный, и терпеливый, кто скажет тебе: «Мне всегда интересно». — Ещё пауза. — И я боялся. И отводил глаза. Каждый раз. Потому что не хотел видеть.</p><p>— Кем, — сказал Питер. Шёпотом. — Кем я могу стать?</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На маленького, серого, заплаканного мальчика у двери пустого класса. С сумкой на парте, на которой ножом нацарапано «П. П. + Д.».</p><p>Хвост. Червехвост. Серебряная рука. Крыса в кармане у Рона. Двенадцать лет — крысой. Годрикова впадина. Кладбище. «Кость отца, взятая без согласия. Плоть слуги, отданная добровольно».</p><p>Мальчик у двери ещё не был никем из них.</p><p>— Тем, кто всегда идёт за самым громким, — сказал Гарри. — Даже когда самый громкий ведёт его туда, где ему страшно. — Пауза. — Потому что быть одному — ещё страшнее.</p><p>Питер стоял.</p><p>Не дыша.</p><p>— И я, — сказал Гарри, — вместо того чтобы стоять рядом — отводил глаза. Чтобы не видеть. — Ещё пауза. — И этим самым тебя туда и толкал.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Это я, Питер, — сказал он. — Не ты. Это я виноват. — Пауза. — Прости меня.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тишина в классе была такой, что было слышно, как за окном кричит над озером чайка.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Его лицо дрожало. Губы. Подбородок. Веки. Как будто что-то внутри него пыталось решить, куда двинуться, — и не могло.</p><p>Он протянул руку. Правую. С палочкой. Медленно. К Гарри.</p><p>Не палочкой вперёд. Рукой. Ладонью. Как Мэри у теплиц.</p><p>Гарри видел, как в паутине — в бледно-жёлтом, почти погасшем свете Питера — что-то вспыхнуло. Слабо. На мгновение. Тёплое. Золотистое. Как ириска на солнце.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 38% → 41%.]</p><p>[Связь носителя и дневника: 63% → 61%.]</p><p>[Гарри!]</p><p>И тогда тетрадь в сумке шевельнулась.</p><p>Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Под рёбрами. В ячейке. Как будто кто-то с той стороны прижался к прутьям и рванул.</p><p>[Карантинная ячейка: активность 6 → 9.]</p><p>[Целостность изоляции: 90,2% → 89,1% → 88,3%…]</p><p>Видением — он видел: тёмный шнур от груди Питера к сумке натянулся. Как струна. Как поводок, когда собака рвётся к другой собаке, а хозяин дёргает назад.</p><p>И Питер — дёрнулся.</p><p>Его рука, протянутая к Гарри, остановилась. В воздухе. В футе.</p><p>Его глаза — светлые, мокрые, живые — на мгновение стали пустыми. Как в коридоре ночью. Как у лунатика.</p><p>Потом — снова живыми.</p><p>Но другими.</p><p>— Он говорит, — сказал Питер. Медленно. Удивлённо. Как будто слушал кого-то внутри своей головы. — Он говорит, что ты так и скажешь. «Прости». — Пауза. — Он говорит, что ты всегда говоришь «прости», когда тебе нужно, чтобы человек сделал, что ты хочешь. — Ещё пауза. — Он говорит — посмотри, Питер, у него глаза старые. Когда он врёт. Как Лили говорила.</p><p>— Питер, это не он. Это не твои мысли, это…</p><p>— Он говорит — «тем, кто идёт за самым громким». — Питер смотрел на него. — Он говорит — это ты громкий, Дед. — Пауза. — Самый громкий в школе. Наследник. Ловец. Тот, кто говорит со змеями. — Ещё пауза. — Он говорит — ты хочешь, чтобы я шёл за тобой.</p><p>Его рука опустилась.</p><p>— Нет, — сказал Питер.</p><p>Гарри застыл.</p><p>Питер сказал «нет». Не Тому. Ему.</p><p>— Нет, — повторил Питер. Громче. Он отступил. На шаг. К парте. К сумке. — Я не пойду за тобой. Я… я ни за кем не пойду. Я сам. — Пауза. — Он говорит — я сам. Я особенный. Мне не нужен никто громкий. Мне нужен он. Только он. Он единственный, кто…</p><p>Он схватил сумку.</p><p>Прижал к груди. Обеими руками.</p><p>— Он единственный, кто меня заметил, — сказал Питер.</p><p>И побежал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри мог его остановить.</p><p>Палочка — у доски. Но ему не нужна была палочка. Беспалочковый Импедимент. Глиссео — под ноги. «Встань передо мною, как лист перед травой» — Ольшанская научила его в марте. Что угодно.</p><p>Он не стал.</p><p>Если он остановит Питера силой — Питер будет держаться крепче. Он это знал. Он знал это лучше, чем что-либо. Его самого семнадцать лет пытались остановить — Дурсли, Амбридж, Фадж, Скримджер, — и каждый раз он только упирался сильнее.</p><p>Он подобрал палочку.</p><p>Пошёл за Питером. Не бегом. Шагом. С опущенной головой. По нити.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер бежал вниз.</p><p>Не в гостиную. Вниз. Мимо пятого этажа, мимо шестого — нет, вниз, четвёртый, третий. Гарри видел его — сквозь стены, сквозь лестницы — бледно-жёлтым мерцающим огоньком на конце тёмного шнура. Огонёк метался. Как мотылёк в банке.</p><p>Третий этаж. Коридор. Статуя одноглазой ведьмы.</p><p>Питер нырнул в нишу.</p><p>Гарри остановился у поворота. В десяти шагах. Под Мантией — он надел её на лестнице.</p><p>Питер сидел в нише. На полу. За горбом. С тетрадью на коленях. С пером в руке. Он писал. Быстро. Неровно. Его губы шевелились:</p><p>— …Том, он знает… Том, Дед знает про тебя… он сказал, что ты меня ешь… Том, скажи, что это неправда… Том, он сказал «прости»… Том, я почти… я почти поверил… Том, мне страшно…</p><p>Тетрадь отвечала. Гарри не видел букв. Он видел, как в паутине вокруг ниши тёмный шнур вздрагивал. Ритмично. Как пульс. Как сосущий рот.</p><p>Яркость Питера — падала.</p><p>[38%.]</p><p>[36%.]</p><p>[34%.]</p><p>[Гарри. Он пьёт его. Прямо сейчас. Быстрее, чем раньше. Он испугался.]</p><p>[Он боится, что Питер к тебе вернётся.]</p><p>Гарри поднял левую руку.</p><p>Под Мантией. Ладонью — к нише. К тетради. К толстому концу шнура.</p><p>Там, где держали.</p><p>«Отсекаю».</p><p>Он ударил тем местом, из которого говорилось «чур». Тем, что за спиной. Всем, что было его. Мама. Гермиона. Лейка Питера. Ириски. «П. П. + Д.».</p><p>Шнур у тетради дрогнул.</p><p>И — не порвался.</p><p>Гарри почувствовал это так, будто ударил ладонью по железу. Отдача — в локоть, в плечо, в зубы. Шнур был не одной нитью. Он был — двумя.</p><p>Видением, сквозь боль, он увидел.</p><p>Шнур от тетради шёл к Питеру. Тёмный, толстый, мёртвый — рука Тома. Это он мог отсечь. Это было чужое. Это поддавалось — он чувствовал, как под ударом оно истончилось, начало расползаться.</p><p>Но рядом — сплетённый с ним, обвитый вокруг него, как вьюнок вокруг жерди, — шёл второй. Тонкий. Бледно-жёлтый. Тёплый. Живой.</p><p>Он шёл не от тетради к Питеру.</p><p>Он шёл от Питера к тетради.</p><p>Питер держался сам.</p><p>Обеими руками. Всем, что у него осталось. Изо всех сил. Как держатся за край обрыва. Как держатся за единственного друга.</p><p>Если Гарри отсечёт — он отсечёт и это. Живое. Питерово. Его руку.</p><p>Его самого.</p><p>[Связь носителя и дневника: структура — двусторонняя.]</p><p>[Удержание со стороны объекта (Т. М. Р.) — 58%.]</p><p>[Удержание со стороны носителя (П. П.) — ███. Добровольное.]</p><p>[«Отсекаю»: применение невозможно без повреждения носителя.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он держится сам.]</p><p>[Ты не можешь отрезать руку, которой человек держится. Ты отрежешь человека.]</p><p>Гарри опустил руку.</p><p>Он стоял в коридоре третьего этажа. Под Мантией. В десяти шагах от ниши. Его левая рука онемела до плеча. Его зубы ныли.</p><p>В нише Питер перестал писать.</p><p>Он сидел — с закрытой тетрадью на коленях, — и улыбался. Слабо. Сонно. Как улыбаются, когда тебе сказали что-то хорошее перед сном.</p><p>— Хорошо, Том, — сказал он. Шёпотом. — Хорошо. Скоро. — Пауза. — Скоро я буду с тобой. Совсем. — Ещё пауза. — И больше не будет страшно.</p><p>Он встал. Положил тетрадь в сумку. Прижал к боку.</p><p>И пошёл. Мимо Гарри — в шаге, в полушаге, — вверх по лестнице. В гостиную. Как будто ничего не было.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 31%.]</p><p>[Связь: 69%.]</p><p>[Комментарий: «Скоро».]</p><p>[Гарри. Он ему сказал — скоро.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В полночь в дверь кабинета защиты от тёмных искусств постучали трое.</p><p>Гарри уже был внутри. С семи вечера — как всегда, как каждый вечер. Только сегодня не было повязки, не было прутьев, не было мелового круга. Он сидел на табурете у самовара, со стаканом, который давно остыл, и рассказывал.</p><p>Не всё. Но больше, чем когда-либо.</p><p>Ольшанская слушала. Молча. Не перебивая. С Петром Петровичем на коленях — петух сидел у неё на коленях, как кот, и она гладила его по медной спине.</p><p>Когда в дверь постучали — она не удивилась.</p><p>— Войдите, — сказала она.</p><p>Вошли трое.</p><p>Северус — первым. С палочкой. С лицом, на котором не было ничего. Джеймс — за ним. В халате поверх пижамы. И — третьим, неожиданно, — Римус. Бледный, с кругами под глазами — луна была через четыре дня, — в старом свитере, растянутом на локтях.</p><p>— Полночь, — сказал Северус.</p><p>— Я знаю, — сказал Гарри.</p><p>— Он пишет?</p><p>— Он спит, — сказал Римус. Тихо. — Я смотрел. До без четверти. — Пауза. — Он спит с сумкой. Обнимает. Как плюшевого медведя.</p><p>Северус посмотрел на Гарри.</p><p>— Ты говорил с ним.</p><p>— Говорил.</p><p>— И?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Он держится сам, — сказал он.</p><p>— Что это значит?</p><p>— Это значит, — сказала Ольшанская, — что чужую руку я отрежу. — Она смотрела на петуха у себя на коленях. — Хоть сейчас. Хоть сегодня. Я старая, у меня рука тяжёлая. — Пауза. — Но его руку — его собственную — я не отрежу. Никто не отрежет. — Ещё пауза. — Её может разжать только он сам. — Она подняла глаза. — Или смерть.</p><p>Тишина.</p><p>— Значит, нужно, чтобы он разжал, — сказал Римус.</p><p>— Да.</p><p>— Как?</p><p>Ольшанская не ответила.</p><p>Джеймс стоял у двери. В халате. С руками в карманах. Смотрел на пол.</p><p>— Я ему говорил «Червяк», — сказал он вдруг. Тихо.</p><p>Все посмотрели на него.</p><p>— На первом курсе, — сказал Джеймс. — В шутку. «Червяк». Потому что он всё время… ну. Извивается. Когда боится. — Пауза. — Сириус смеялся. Я смеялся. Он тоже смеялся. — Ещё пауза. — Я думал, он смеётся.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Я думал, это дружба, — сказал Джеймс. — Когда смеются все.</p><p>Никто не ответил.</p><p>Северус смотрел на Джеймса. Долго. Чёрными глазами. Без выражения.</p><p>Потом сказал — сухо, ровно, глядя в сторону:</p><p>— Меня называли «Нюниус». Ваш Блэк. С поезда. — Пауза. — Тоже все смеялись.</p><p>Джеймс поднял голову.</p><p>— Сириус больше так не говорит, — сказал он.</p><p>— Я знаю, — сказал Северус. — С июля. — Пауза. — Я заметил.</p><p>Тишина.</p><p>Ольшанская посмотрела на них. На всех четверых. Медленно. По очереди.</p><p>— Хорошо, — сказала она. По-русски. Потом по-английски: — Хорошо. Вот теперь — садитесь. — Она кивнула на табуреты у стены. — Будем думать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они думали до трёх часов ночи.</p><p>Ольшанская налила чаю всем. Из самовара. В четыре гранёных стакана — у неё было ровно двенадцать, по числу двенадцати учеников, которые когда-то сидели у этого самовара в Москве, сказала она, и половина из них теперь заведуют чем-то, а другая половина — лежит. Джеймс получил стакан в подстаканнике с ракетой. Римус — с берёзами. Северус — с совой. Он долго смотрел на сову. Потом стал пить.</p><p>Ольшанская говорила. Коротко. Как на уроке.</p><p>— Нить с двух концов — это худший случай, — сказала она. — У нас таких называют «приворожёнными». Или «прикормленными». — Пауза. — Знаете, как прикармливают? Сначала даёшь. Потом даёшь меньше. Потом — забираешь. А человек уже не может без. Он сам держится. Он сам приходит. — Ещё пауза. — Как пьяница к бутылке. Знает, что бутылка его убивает. Держится.</p><p>— Как отвадить? — спросил Римус.</p><p>— Есть заговоры, — сказала Ольшанская. — Отворотные. Я знаю три. — Она помолчала. — Ни один не работает, если человек сам не хочет. — Пауза. — Отворот — это дверь. Её можно открыть. Но выйти человек должен сам.</p><p>— А если его… — Джеймс запнулся. — Если его вырубить? Ступефаем? И пока он без сознания — отрезать?</p><p>— Без сознания он держится крепче, — сказала Ольшанская. — Во сне человек держится за то, что любит, сильнее, чем наяву. — Пауза. — Вы когда-нибудь спали с плюшевым медведем, мистер Поттер?</p><p>Джеймс покраснел.</p><p>— До семи лет, — сказал он.</p><p>— Его можно было отнять во сне?</p><p>Джеймс подумал.</p><p>— Нет, — сказал он. — Мама пыталась. Постирать. Я орал.</p><p>— Вот, — сказала Ольшанская.</p><p>Северус поставил стакан.</p><p>— Тогда разлучить, — сказал он. — Тетрадь — в одну сторону. Петтигрю — в другую. Далеко. Нить растянется. Истончится. — Пауза. — Как с вашей ниткой у меня на запястье, профессор. Вы говорили — на расстоянии она слабее.</p><p>— Растянется, — сказала Ольшанская. — И порвётся. С его стороны. — Она посмотрела на Северуса. — Вы видели, как рвётся верёвка, за которую держится человек над пропастью, мистер Снейп? — Пауза. — Человек не остаётся висеть. Человек падает.</p><p>Северус молчал.</p><p>— Тридцать четыре процента, — сказал Гарри. Тихо. — Система… — Он запнулся. Никто, кроме Ольшанской, не слышал от него этого слова. Ольшанская не моргнула. — Я считал. В феврале. Если силой — тридцать четыре процента, что он умрёт. — Пауза. — Сейчас — больше. Он слабее. Связь сильнее.</p><p>— Сколько? — спросил Северус.</p><p>[Расчёт: насильственное разделение — вероятность гибели носителя 58%.]</p><p>— Больше половины, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>Пётр Петрович на коленях у Ольшанской переступил с лапы на лапу. Тихо квохтнул. Во сне.</p><p>— Значит, — сказал Римус. Медленно. — Значит, остаётся одно.</p><p>— Да, — сказала Ольшанская.</p><p>— Он сам.</p><p>— Он сам.</p><p>— Он сказал «нет», — сказал Гарри. — Сегодня. Мне. — Пауза. — Он умеет. Он сказал «нет» Розье. Он сказал «нет» мне. — Ещё пауза. — Надо, чтобы он сказал «нет» Тому.</p><p>— Тому, — повторил Джеймс. — Риддлу.</p><p>— Да.</p><p>— А если не скажет?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Ольшанская встала. Ссадила петуха на табурет. Подошла к своему столу. Открыла ящик — тот самый, где в сентябре лежала записка Вейна. Достала моток. Красный. Шерстяной. Яркий.</p><p>— Это — на сегодня, — сказала она. — Пока он спит. — Пауза. — Я пойду с вами в башню. Завяжу. На левое. Как вам, мистер Певерелл.</p><p>— Он не узнает?</p><p>— Узнает, — сказала Ольшанская. — Утром. Тот, кто его держит, — узнает. И сожжёт. — Ещё пауза. — Но одну ночь она продержится. Одну ночь он будет держать слабее. — Она помолчала. — Одна ночь — это не мало. Одна ночь — это иногда всё.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она завязала нитку в половине четвёртого.</p><p>В спальне мальчиков третьего курса. При свете луны — почти полной, — пробивающемся сквозь щель в бархатном пологе. Питер спал. На боку. Свернувшись. Обнимая сумку обеими руками. Его лицо во сне было детским — совсем детским, круглым, мягким, как год назад, как будто сон возвращал ему то, что Том забирал днём.</p><p>Ольшанская наклонилась над ним. Взяла его левую руку — осторожно, двумя пальцами, как берут спящую птицу. Повязала нить. Три петли. Узел-косичку. Пошептала.</p><p>Нить потеплела. Вспыхнула — слабо, красным, как уголёк в золе, — и погасла.</p><p>Питер вздохнул во сне. Глубоко. Как вздыхают, когда с груди снимают что-то тяжёлое.</p><p>И разжал одну руку.</p><p>Одну. Правую. Она соскользнула с сумки и легла на одеяло. Ладонью вверх.</p><p>Сириус смотрел на это со своей кровати.</p><p>Он проснулся, когда они вошли, — Сириус всегда просыпался, когда кто-то входил, это осталось с Гриммо, — и лежал молча, и смотрел. На Ольшанскую. На Северуса — Северуса Снейпа, в спальне Гриффиндора, в половине четвёртого утра, — у кровати Питера. На Джеймса. На Римуса. На Гарри.</p><p>Ольшанская выпрямилась. Повернулась. Увидела его глаза.</p><p>Не удивилась.</p><p>— Мистер Блэк, — сказала она. Тихо. — Вы теперь тоже знаете.</p><p>— Я ничего не знаю, — сказал Сириус. Шёпотом. — Я только вижу, что Нюниус в нашей спальне, а Римус не орёт.</p><p>Северус дёрнулся.</p><p>Сириус посмотрел на него. Долго. В лунном свете.</p><p>— Извини, — сказал Сириус. — Снейп. — Пауза. — Привычка.</p><p>Северус не ответил.</p><p>Но — Гарри видел, Видением, с опущенной головой, — вокруг Северуса что-то чуть-чуть отпустило. Как отпускает кулак, который был сжат так долго, что забыл, что может разжаться.</p><p>Ольшанская вышла. Северус — за ней. На пороге он обернулся. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Ты считаешь, — сказал он. Тихо. — Ты всё время считаешь. Проценты. — Пауза. — Посчитай, сколько у него времени.</p><p>Он ушёл.</p><p>Гарри стоял у кровати Питера.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 31% → 33% (красная нить).]</p><p>[Связь: 69% → 66%.]</p><p>[Расчёт: при текущей скорости — критическая точка (</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Месяц.]</p><p>[Середина мая.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром нить была сожжена.</p><p>Не порвана — сожжена. От неё на запястье Питера остался чёрный след. Тонкий, как ожог от сигареты, обвивающий запястье три раза. Питер смотрел на него за завтраком. Удивлённо. Потирал пальцем.</p><p>— Странно, — сказал он. Никому. — Как будто я обжёгся.</p><p>Он посмотрел на Гарри. Быстро. Через стол.</p><p>И отвёл глаза.</p><p>Но перед тем, как отвести, — на одно мгновение, — в них было не то, что вчера. Не злость. Не пустота.</p><p>Вопрос.</p><p>[Комментарий: он спал этой ночью, Гарри. Одну ночь — по-настоящему. Без него.]</p><p>[Он помнит, как это.]</p><p>[Он ещё не понял, что помнит. Но — помнит.]</p><p>Гарри смотрел на чёрный след на запястье Питера.</p><p>И думал о строчке. Красивой. Ровной. С наклоном вправо.</p><p>«Скоро».</p></section><section><title><p>Глава 23. Его кости</p></title><p>Их стало шестеро.</p><p>Не сразу. К концу апреля.</p><p>Сначала — четверо, в ту ночь, у самовара. Потом Сириус, который всё видел из-за полога и на следующее утро сел на завтраке рядом с Гарри и сказал, намазывая тост, не глядя: «Если вы думаете, что я буду спать, пока вы с Нюни… со Снейпом шастаете по ночам, — вы идиоты». Потом — двадцать шестого апреля, в пятницу, в библиотеке, в «Шахматных этюдах», в этюде номер сорок восемь, — ответ.</p><p>Гарри написал Регулусу в среду. Молоком. Между строчек этюда сорок семь. Коротко — три фразы, без имён: «Твой однокурсник с сундуком. Что он знает о моём однокурснике с сумкой. Мне нужно знать до мая».</p><p>Ответ пришёл в пятницу. Длинный. Мелкий, острый, аккуратный почерк — Регулус писал так, как будто экономил пергамент, даже когда пергамента было сколько угодно.</p><p>«Он не знает, где. Он знает, что. Ему писали весь год. Из дома. Отец передавал письма, запечатанные не его печатью. Розье читает их в спальне за пологом с Муффлиато — Муффлиато, П. Он где-то его взял. Я думаю, у вашего Снейпа кто-то из наших списал.</p><p>В последнем письме было одно слово. Он сказал его вслух, когда сжигал письмо в камине: "Скоро". Он улыбался весь вечер.</p><p>Он сказал Мальсиберу: "Когда это кончится, Певерелл сам пойдёт вниз. Его туда позовут. И он не вернётся. А мы скажем — наследник ушёл к своей змее".</p><p>Он сказал мне: "Регулус, когда это кончится, тебе придётся выбрать". Он сказал это ласково. Он всегда ласково.</p><p>Я выбрал. Давно. В сентябре. Ты знаешь.</p><p>Скажи, что делать.</p><p>Р. А. Б.»</p><p>Гарри перечитал письмо дважды.</p><p>Потом — в тот же вечер, у Ольшанской, — показал Северусу.</p><p>Северус прочитал. Медленно. Его лицо не изменилось. Только на слове «Муффлиато» уголок рта дёрнулся.</p><p>— Эйвери, — сказал он. — Я показал его Эйвери в марте. Он попросил. Он первым пришёл ко мне на Спекулум. — Пауза. — Я думал — он не такой.</p><p>— Он не такой, — сказал Гарри. — Он просто показал Розье. Потому что Розье — громче.</p><p>Северус посмотрел на него.</p><p>Ничего не сказал.</p><p>Потом взял перо, и на обороте письма Регулуса — не молоком, чернилами, острым, мелким, совершенно не похожим на регулусовский почерком — написал: «Ничего не делай. Смотри за ним. Если он пойдёт к одноглазой ведьме или в туалет на втором этаже — найди меня. Не Певерелла — меня. Я ближе. С. С.»</p><p>— Он слизеринец, — сказал Северус, складывая письмо. — Он придёт к слизеринцу. — Пауза. — Так проще.</p><p>[Регулус Блэк: в команде (через С. Снейпа).]</p><p>[Комментарий: Гарри, их теперь шестеро.]</p><p>[Ты помнишь, сколько вас было в девяносто втором? Двое. Ты и Рон. И Локхарт, который не считается.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская учила всех.</p><p>Не по вторникам. Каждую ночь. После отбоя. В её кабинете, где парты давно стояли штабелями у стены, а посреди пола был меловой круг — большой теперь, на шестерых. Она достала откуда-то шесть повязок. Чёрных. Шерстяных. Пахнущих полынью.</p><p>— Василиск убивает глазами, — сказала она в первую ночь. — Спекулум — хорошо. Зеркало — хорошо. Но Спекулум держится час. А зеркало разбивается. — Пауза. — Повязка не разбивается.</p><p>— Но мы же ничего не увидим, — сказал Джеймс.</p><p>— Певерелл увидит, — сказала Ольшанская. — Вам — не нужно видеть. Вам нужно слышать. И слушать его.</p><p>Она завязала им глаза. Всем пятерым. Гарри — последним.</p><p>И они учились.</p><p>Сириус учился бить на звук. Он оказался в этом страшно хорош — он всегда был хорош во всём, где нужно было не думать, а делать, — и через неделю с завязанными глазами сбивал Редукто летящую по кабинету чайную чашку с пяти шагов из трёх раз — два. Это было семейное. Блэки, сказал он, учат детей стрелять раньше, чем читать. Его мать сбивала канделябры, не поднимая глаз от вышивания.</p><p>— Редукто — это хорошо, — сказала Ольшанская. — Но громко. — Пауза. — Чем ещё вы умеете?</p><p>— Конфринго, — сказал Сириус. Подумав. — Бомбарда. — Ещё подумав. — Дефодио. Из библиотеки. Это которое камень дробит. Мама им фундамент у Гриммо подрезала, когда соседи-маглы пристройку делали.</p><p>Ольшанская посмотрела на него.</p><p>— Дефодио — хорошо, — сказала она. — Это — пригодится. — Пауза. — Там будут камни.</p><p>Джеймс учился держать щит. Протего — у него теперь было сорок секунд. Против взрослого Ступефая. Против Редукто Сириуса. Против Депримо самой Ольшанской — тридцать. Он держал щит вслепую, по голосу, — по голосу Гарри, который стоял за его спиной и говорил «справа», «сверху», «сейчас», — и с каждым вечером его щит становился шире. Как будто Джеймс, не видя, решил, что надо закрыть всё.</p><p>— Вам не нужно закрывать всё, — сказала Ольшанская. — Закрывайте того, кто за вами.</p><p>Джеймс помолчал.</p><p>— А если за мной — все? — спросил он.</p><p>Ольшанская посмотрела на него. Долго. Через повязку он этого не видел.</p><p>— Тогда закрывайте всех, — сказала она. — И падайте последним.</p><p>Римус учился «чур». Он и так умел его лучше всех, кроме Питера. Теперь Ольшанская учила его другому — тому, что стоит после «чур». Тому, что не пускает.</p><p>— Репелло Инимикум, — сказала она. — Английское. Я не умею. Слишком про заборы. — Пауза. — Но вы, мистер Люпин, всю жизнь живёте за забором. Вы знаете, что такое граница, лучше, чем я. — Ещё пауза. — Попробуйте.</p><p>Римус попробовал. С завязанными глазами. С палочкой, поднятой к двери кабинета.</p><p>— Репелло Инимикум.</p><p>Дверь кабинета подёрнулась. Слабо. Как поверхность воды от ветра.</p><p>Гарри — Видением — видел, как на двери выросла сетка. Тонкая. Серебристо-серая, как сам Римус. Похожая на паутину. Похожая — Гарри не сразу понял на что — на шрамы. На тонкие белые шрамы, которые были у Римуса на руках, на шее, на лице. Как будто граница, которую он ставил, была сделана из того же материала, что и он сам.</p><p>— Хорошо, — сказала Ольшанская. Очень тихо. — Очень хорошо.</p><p>Северус учился другому.</p><p>Он не надевал повязку. Он сидел за столом, в углу, при керосиновой лампе — и варил. Маленький котёл. Медный. Свой. Ольшанская позволила. Каждую ночь — новое. Каждую ночь — запах: полынь, рута, что-то горькое, что-то сладкое.</p><p>— Что это? — спросил Гарри на пятую ночь.</p><p>— Дыхание, — сказал Северус. Не поднимая головы. — Если там вода. Если там газ. Если там — ничего, чем дышать. — Пауза. — Жаброслей — нет. Его нет в аптеке Слагхорна. Он кончился в марте. Кто-то взял. — Ещё пауза. — Я делаю своё. Из того, что есть.</p><p>— Получается?</p><p>Северус посмотрел на него. Поверх котла.</p><p>— Мышь прожила под водой одиннадцать минут, — сказал он. — Потом я её вытащил. — Пауза. — Она укусила меня. Значит, живая.</p><p>Он вернулся к котлу.</p><p>На шестую ночь он принёс Гарри флакон. Маленький. Тёмный. Пробка залита воском.</p><p>— Это не дыхание, — сказал он. — Это — твоё. Для Ядра. — Пауза. — Одна капля — как летом. Три капли — на час. Пять — сам знаешь. — Ещё пауза. — Если там будет плохо. Если ты будешь падать. — Он посмотрел на Гарри. — Не пей пять.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что я не знаю, что будет после пяти, — сказал Северус. — И не хочу узнавать на тебе.</p><p>[Получено: «Если когда-нибудь опять» (усиленный). Отвар Ядра, С. Снейп. 1 капля: +5 Ядра на 30 мин. 3 капли: +12 Ядра на 60 мин. 5 капель: ███.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Он написал на пробке, мелко. Посмотри.]</p><p>Гарри посмотрел. На воске, процарапанное иглой, мелко-мелко: «Не будь дураком. С.»</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он учился сам.</p><p>Не у Ольшанской — у себя. Из Гримуара. В те полчаса между полуночью и половиной первого, когда остальные расходились, а он оставался — Ольшанская разрешала, она ложилась спать за ширмой и не закрывала дверь.</p><p>Он искал в Гримуаре всё, что касалось змей. Камня. Воды. Труб. Двери.</p><p>Нашёл.</p><p>[Серпенсортиа — знаешь (видел). Не нужно.]</p><p>[Випера Эванеска — знаешь. Цена 2. Против василиска — бесполезно. Слишком большой.]</p><p>[Ансерра — знаешь.]</p><p>[Ластум Петра (фанон; «каменная кожа»). Цена 3. Кожа твердеет на минуту. Не защищает от яда. Защищает от удара.]</p><p>[Оскаусси (из игр; «зашить рот»). Цена 2. Не пригодится. Василиск не говорит. Хотя — Том говорит.]</p><p>[Ассербатум (авт., Г. Грейнджер-Уизли, 2027). Цена 5. «Петушиное слово». Звук, который не слышат люди. Слышат змеи. — Комментарий автора: «не работает. Пробовала на Нагайне в 98-м — нет, не пробовала, Нагайна умерла раньше. Пробовала на ужах в Девоне. Ужи уползли. Может быть, сработает на большом. Может быть — нет».]</p><p>Гарри остановился на последнем.</p><p>[Хочешь выучить? 5 очков Ядра — разово. 4 — за применение. Гарантии нет.]</p><p>«Хочу».</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она пробовала на ужах. Ужи уползли.]</p><p>[Василиск — не уж.]</p><p>«Ты сказала — может быть».</p><p>[Я сказала — может быть. Она сказала — может быть.]</p><p>[Мы обе не знаем.]</p><p>«Тогда учи».</p><p>Он учился пять ночей. Ассербатум был не словом — он был тем, что получается, если взять петушиный крик и вынуть из него звук. Ничего не остаётся. Только — намерение. Утро. Солнце. Конец ночи. И это намерение надо было вытолкнуть из горла, не голосом — Ядром, тем самым местом, откуда говорилось «чур».</p><p>На пятую ночь Пётр Петрович в клетке на подоконнике проснулся. Поднял голову. Посмотрел на Гарри одним оранжевым глазом.</p><p>И кукарекнул в ответ.</p><p>Ольшанская за ширмой засмеялась. Тихо. В подушку.</p><p>[Ассербатум: выучено. Уровень владения — 1.]</p><p>[Комментарий: петух тебе ответил, Гарри.]</p><p>[Это либо очень хорошо, либо он просто решил, что ты — другой петух.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двадцать девятого апреля пришла сова от Петунии.</p><p>Не школьная — магловская. Обычная серая голубка, растрёпанная, с бумажкой, привязанной к лапке ниткой. Миссис Эванс выпросила её на станции у какого-то голубятника, Гарри узнал потом, — потому что в Коукворте не было сов, а Петуния сказала, что напишет, и напишет сегодня, и если мама не найдёт птицу — она пойдёт пешком.</p><p>Голубка села на подоконник спальни. В семь утра. Постучала клювом.</p><p>Гарри отвязал записку.</p><p>Тетрадный листок. В клетку. Острый, угловатый, сердитый почерк.</p><p>«Певерелл.</p><p>Нам написала ваша Макгонагалл. Про Лили. Мама плакала два дня. Папа ездил в Лондон, в этот ваш переулок, хотел пройти — не смог. Его не пустили. Там стена. Он стоял у стены три часа. Потом поехал домой.</p><p>Ты сказал мне в августе, в переулке, что ты знаешь, что со мной. Что это не плохо. Что это — моё.</p><p>Мне всё равно, что моё. Мне нужно, чтобы она вернулась.</p><p>Найди того, кто это сделал.</p><p>Я пою ей. Каждый вечер. Ту песню, папину. Мама говорит — это глупо, она в Шотландии, она не слышит. Я всё равно пою.</p><p>Если она слышит — скажи ей.</p><p>Если не слышит — не говори.</p><p>П. Э.»</p><p>Гарри стоял у окна с листком.</p><p>Голубка сидела на подоконнике. Ждала ответа. Магловские голуби, наверное, не знали, что можно не ждать.</p><p>[Печать Лебедей (П. Эванс): ███. Активность — ежевечерне, 21:00–21:15.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она поёт.]</p><p>[Каждый вечер, в девять. Я… я фиксирую. С двадцатого апреля. Я не понимала, что это.]</p><p>[Печать Лили — в больничном крыле — в это же время — теплеет. На полградуса.]</p><p>[Она слышит, Гарри.]</p><p>Гарри взял перо. Написал на обороте — коротко. Одной строчкой.</p><p>«Слышит. Пой. Г.»</p><p>Привязал к лапке голубки. Голубка посмотрела на него — круглым, глупым, оранжевым глазом, — и улетела. На юг.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пятого мая пришёл Фоукс.</p><p>Не с запиской. С письмом. Длинным, в лиловом конверте, с печатью — не директорской, простой, личной. «А. П. В. Б. Д.».</p><p>«Гарри.</p><p>Я в Хогсмиде. У брата. Аберфорт делает вид, что я ему мешаю, и кормит меня козьим сыром, который, как он утверждает, полезен для стариков. Я подозреваю, что он просто хочет, чтобы я ушёл.</p><p>Я не уйду. Пока это не кончится.</p><p>Минерва пишет мне каждый вечер. Профессор Ольшанская — каждое утро. Каждая из них думает, что вторая мне не пишет. Я никому из них не говорю, что это не так. Это, вероятно, нехорошо с моей стороны. Но я стар и мне нравится, когда обо мне беспокоятся.</p><p>Я знаю о мистере Петтигрю. Не всё. Достаточно.</p><p>Я хочу сказать вам одну вещь. Только одну. Вы, вероятно, её знаете.</p><p>Минерва не откроет эту дверь. Профессор Ольшанская — не откроет. Я — не открою. Я пробовал. Я старый человек с хорошим слухом и плохим произношением, и дверь меня не узнала.</p><p>Её может открыть только тот, кто говорит. И только тем голосом, который она помнит.</p><p>Я не прошу вас. Я никогда не попрошу вас. Вы знаете, чего это вам стоит, лучше, чем я.</p><p>Я только говорю, что знаю.</p><p>Если понадоблюсь — Фоукс знает дорогу. Он всегда знает дорогу. Он знает её лучше меня.</p><p>А. Д.</p><p>P. S. Хагрид пишет мне из Азкабана. Ему разрешили одно письмо в месяц. Он пишет о вас. Он спрашивает, кормит ли кто-нибудь Ушастого. Я сказал ему, что вы кормите. Я надеюсь, что не солгал».</p><p>Гарри не кормил Ушастого. Он об этом не думал.</p><p>Он пошёл к хижине в тот же вечер. Под Мантией. С куском варёной курицы, стащенным с ужина.</p><p>Ушастого кормил Регулус.</p><p>Гарри застал его на крыльце. Регулус сидел на ступеньке — маленький, худой, в слизеринской мантии, — с блюдцем молока на коленях, и рыжий книззл с огромными ушами ел из блюдца, а Регулус гладил его по спине. Медленно. Одним пальцем.</p><p>Он поднял голову. На шорох. Посмотрел прямо туда, где стоял Гарри под Мантией.</p><p>— Певерелл, — сказал он. Не вопрос.</p><p>Гарри снял Мантию.</p><p>— Как ты…</p><p>— Ты всегда приходишь с левой стороны, — сказал Регулус. — Когда под ней. Ты левша для шагов. — Пауза. — Я заметил в библиотеке. В октябре.</p><p>Гарри сел рядом. На ступеньку.</p><p>— Давно ты его кормишь?</p><p>— С февраля, — сказал Регулус. — С того вечера. Я видел, как Хагрида увели. Из окна гостиной — у нас окна под озером, но с башни видно. — Пауза. — Ему никто не носил еду. Три дня. Я думал — кто-нибудь. Никто. — Ещё пауза. — Мама держала старого книззла. Бабушкиного. Он умирал. Я его кормил. Пять лет. — Он помолчал. — Я знаю, как кормить книззлов.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Потом достал из кармана курицу. Положил на ступеньку. Ушастый оторвался от молока, понюхал. Взял.</p><p>— Регулус, — сказал Гарри.</p><p>— Я знаю, — сказал Регулус. — Снейп сказал. Ты пойдёшь вниз. — Пауза. — Я пойду с тобой.</p><p>— Нет.</p><p>— Да. — Регулус смотрел на книззла. — Розье сказал, что мне придётся выбрать. Я выбрал. — Пауза. — Если я сижу в гостиной, когда вы внизу, — я не выбрал. Я просто сижу. — Ещё пауза. — Как мама. Она тоже всегда сидела. И смотрела, как отец… — Он не договорил.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Двенадцать лет. Худой, бледный, серьёзный. С тёмными волосами — короче, чем у Сириуса, аккуратнее. С книззлом на коленях.</p><p>Через шесть лет он уйдёт в пещеру у моря. Один. С эльфом. И не вернётся. Потому что выбрал.</p><p>— Хорошо, — сказал Гарри.</p><p>Регулус кивнул. Как будто иначе и быть не могло.</p><p>— Я буду держать Ушастого, — сказал он. — Пока Хагрид не вернётся. — Пауза. — Он вернётся?</p><p>— Вернётся.</p><p>Регулус посмотрел на него. Серыми глазами. Блэковскими.</p><p>— У тебя глаза не старые, — сказал он. — Сейчас. — Пауза. — Значит, не врёшь.</p><p>[Регулус Блэк: в команде. Лично.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Лили сказала — глаза старые, когда врёшь. Он слышал. Он всё слышит.]</p><p>[Он у тебя учился. Целый год. Через книжки.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер лёг в больничное крыло девятого мая.</p><p>Он упал на зельях. Просто — упал. Стоял у котла, помешивал, — и вдруг колени подломились, и он сел на пол, медленно, как садятся очень старые люди, и Слагхорн закричал, и Римус подхватил его под руки. Питер был лёгким. Римус потом сказал — как пустая сумка.</p><p>Мадам Помфри сказала: «Магическое истощение». Сказала: «Я такого не видела с войны». Сказала: «Он что, колдует по ночам?» — и посмотрела на Римуса, на Джеймса, на Гарри, стоявших у кровати. Никто не ответил.</p><p>Его положили у окна. Рядом с Лили. Через одну кровать — Мэри.</p><p>Сумку он не отдал.</p><p>Помфри пыталась. Он вцепился в неё. Молча. Обеими руками. С такой силой, что у него побелели костяшки, — и Помфри отступила. Сказала: «Ладно. Ладно, милый. Держи». И поставила ширму.</p><p>Они сторожили его по очереди.</p><p>Римус — днём, потому что днём ему было легче, а луна приближалась, и ночами у него ломило кости. Джеймс и Сириус — вечером, по очереди, под Мантией, сидя на подоконнике за ширмой. Северус — ночью, в углу, с котлом на коленях, с керосинкой, которую Помфри разрешила, потому что Северус сказал ей, что варит укрепляющее для Петтигрю, и это была правда. Гарри — ночью тоже, но не в палате. Под дверью. В коридоре.</p><p>Потому что если он входил в палату — тетрадь в сумке просыпалась.</p><p>[Карантинная ячейка: активность при дистанции</p><p>[Целостность изоляции: 88,0%.]</p><p>[Гарри. Каждый раз, когда ты подходишь, — минус десятая. Я считаю.]</p><p>[Ты не можешь сидеть у его кровати.]</p><p>[Ты — единственный, кто не может.]</p><p>Он сидел в коридоре. На каменном полу. Прислонившись спиной к двери. С Видением — с опущенной головой, — и смотрел сквозь дверь. На бледно-жёлтый огонёк у окна. На тёмный шнур от него к сумке.</p><p>Огонёк гас.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 24%.]</p><p>[11 мая: 21%.]</p><p>[13 мая: 18%.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тринадцатого мая, в воскресенье, Питер открыл глаза и попросил позвать Гарри.</p><p>Сириус пришёл за ним. В коридор. Наклонился.</p><p>— Он зовёт, — сказал Сириус. Тихо. — Тебя.</p><p>Гарри встал.</p><p>Он вошёл в палату. Мимо Северуса — Северус поднял голову от котла, посмотрел, ничего не сказал. Мимо кровати Мэри с красными ленточками. Мимо Лили. Он не смотрел на Лили. Он не мог смотреть на Лили каждый раз — он смотрел через раз.</p><p>За ширмой — Питер.</p><p>Он лежал на подушке. Маленький. Серый. С закрытыми глазами — он снова их закрыл. С сумкой на груди. Обеими руками. На левом запястье — чёрный след от ожога. Три витка.</p><p>[Резонанс. Активность 7.]</p><p>[Целостность: 87,9%.]</p><p>Гарри остановился. В трёх шагах. Ближе — нельзя.</p><p>— Питер, — сказал он.</p><p>Питер открыл глаза.</p><p>— Дед, — сказал он. Шёпотом. Его голос был сухим. Как бумага. — Ты пришёл.</p><p>— Пришёл.</p><p>Питер смотрел на него. Долго. Светлыми, усталыми, огромными на сером лице глазами.</p><p>— Мне снилось, — сказал он. — Сегодня. — Пауза. — Мне снилась мама. Она пекла ириски. А я стоял у окна. И смотрел на сад. И там был папа. С лейкой. — Ещё пауза. — Он поливал розы. Он помахал мне. — Питер сглотнул. — И я хотел выйти к нему. В сад. А мама сказала — «не ходи, Питти, там же…» — Он запнулся. — Я не помню, что она сказала. Я проснулся.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Том говорит, — сказал Питер. Очень тихо. — Том говорит, это значит, что я скоро уйду. Туда, где папа. — Пауза. — Он говорит — это не страшно. Он говорит, он будет со мной. — Ещё пауза. — Он говорит, ему тоже снился сад. Когда он был маленький. В приюте. Он смотрел в окно, а там был чужой сад, и он хотел туда, и его не пускали. — Питер смотрел на Гарри. — Он говорит, мы похожи. Я и он. Нас обоих никто не пускал в сад.</p><p>— Питер…</p><p>— Дед, — перебил Питер. — Я тебя позвал, чтобы сказать. — Пауза. — Тот свитер. В сундуке. Синий. Кривой. — Ещё пауза. — Возьми его. Потом. — Он помолчал. — Он тебе велик будет. Я на вырост вязал. Мама сказала — на вырост надо.</p><p>Гарри не мог говорить.</p><p>Питер закрыл глаза.</p><p>— Он говорит, ты будешь плакать, — сказал он. Сквозь сон. — Он говорит — «посмотри, Питер, теперь он плачет. Теперь, когда поздно». — Пауза. — Он говорит, так всегда бывает.</p><p>Его дыхание выровнялось. Он спал.</p><p>Гарри стоял у ширмы. В трёх шагах.</p><p>Северус встал из угла. Подошёл. Встал рядом. Не касаясь.</p><p>— Сколько? — спросил он. Шёпотом.</p><p>[Яркость: 17%.]</p><p>[Критическая точка:</p><p>[Расчёт: 1–3 дня.]</p><p>— День, — сказал Гарри. — Два. — Пауза. — Может, три.</p><p>Северус молчал. Долго.</p><p>— Он сказал «на вырост», — сказал он наконец. Очень тихо. — Значит, он думал, что вырастет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он исчез пятнадцатого мая.</p><p>Во вторник. В половине седьмого вечера.</p><p>Это было время смены. Римус сдавал Джеймсу. Римус — бледный, серый, трясущийся, за сутки до луны, — сидел у кровати Питера с семи утра и в шесть часов, когда Помфри принесла ему ужин, уснул. Просто уснул. На стуле. С тарелкой на коленях. Луна завтра. Он не спал три ночи. Он был, как он сам говорил, профессионалом по неспанию — но и у профессионалов кончаются силы.</p><p>Джеймс пришёл в шесть тридцать пять. С Сириусом. Под Мантией.</p><p>Кровать была пуста.</p><p>Ширма — отодвинута. Одеяло — откинуто. Подушка — со вмятиной. На полу у кровати — тапочки. Клетчатые. Красно-зелёные. Пустые. Аккуратно поставленные рядом. Носками к двери.</p><p>Он ушёл босиком.</p><p>Сумки не было.</p><p>Римус спал на стуле. С тарелкой на коленях. С недоеденной картошкой.</p><p>Джеймс закричал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри был у Ольшанской.</p><p>Он почувствовал в шесть двадцать восемь. Не сквозняк — рывок. Как будто кто-то, к кому он был привязан невидимой ниткой, оборвал её и побежал.</p><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>[Карантинная ячейка: активность — 3 → 11 → 14.]</p><p>[Резонанс. Источник — движется. Вниз.]</p><p>[Связь П. Петтигрю — дневник: ███. Не измеряется. Слишком быстро.]</p><p>[ГАРРИ.]</p><p>Он вскочил. Ольшанская — тоже. Пётр Петрович в клетке закричал — коротко, хрипло, страшно, как кричат петухи на пожаре.</p><p>Они побежали.</p><p>Не в больничное крыло. Вниз. Гарри знал куда. Он бежал по нити. По рывку под рёбрами. Второй этаж. Коридор. Тот самый. Где в Хэллоуин висела надпись петушиной кровью. Где сейчас всегда стояла вода — тонким слоем, натёкшая из-под двери туалета Плаксы Миртл.</p><p>Он остановился.</p><p>На стене. Под первой надписью — той, октябрьской, которую так и не смогли отмыть, потому что Прингл тёр её полгода, а она проступала снова, — была вторая.</p><p>Свежая. Влажная. Красная. Стекающая.</p><p>Не петушиной кровью. Гарри знал запах. Это был другой запах. Медный. Человеческий.</p><p>«ЕГО КОСТИ НАВЕКИ ОСТАНУТСЯ В ТАЙНОЙ КОМНАТЕ».</p><p>Ольшанская остановилась рядом. Посмотрела на надпись. Втянула воздух носом.</p><p>— Его кровь, — сказала она. Глухо. — Мальчика. — Пауза. — Немного. Из пальца. — Ещё пауза. — Он писал сам. Своей рукой. — Она посмотрела на Гарри. — Он писал и плакал. Видите? Вот здесь. Буквы поплыли. — Она показала на «О» в слове «КОСТИ». Оно было размыто. Как будто на него капнуло. — Слёзы.</p><p>Гарри смотрел на размытое «О».</p><p>[Яркость П. Петтигрю: ███.]</p><p>[Не измеряется. Вне зоны.]</p><p>[Дистанция: ███. Глубоко. Очень глубоко. Под замком. Под озером.]</p><p>[Комментарий: он внизу, Гарри.]</p><p>[Том забрал его вниз.]</p><p>[Он сказал — скоро. Это — скоро.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через десять минут в коридоре была Макгонагалл.</p><p>Через пятнадцать — все учителя.</p><p>Через двадцать — Макгонагалл стояла посреди коридора, с палочкой, в мокрых туфлях, перед надписью, и говорила — ровно, сухо, страшно ровно:</p><p>— Всех студентов — в гостиные. Немедленно. Старостам — проверить, все ли на месте. Помона — туалет. Филиус — трубы, все, какие найдёте. Гораций… — Она посмотрела на Слагхорна. Тот стоял у стены, серый, с трясущимися руками, глядя на надпись. — Гораций, сядьте. — Пауза. — Профессор Ольшанская. Вы — со мной.</p><p>Они вошли в туалет. Вдвоём. Гарри — за ними. Никто его не остановил. Макгонагалл посмотрела на него, открыла рот — и закрыла.</p><p>Туалет Миртл был таким же, как всегда. Мокрым. Тёмным. С треснувшими зеркалами. С раковинами по кругу.</p><p>Миртл висела под потолком. Не плакала. Смотрела вниз. На них.</p><p>— Он прошёл здесь, — сказала она. Тоненько. Тихо. Без обычного нытья. — Маленький. Босиком. — Пауза. — Он плакал. Он говорил — «Том, я не хочу, Том, мне холодно». — Ещё пауза. — А потом сказал что-то не по-нашему. Шипел. — Она посмотрела на Гарри. — Как ты. В октябре. В моём сне. — Пауза. — И раковина открылась. И он прыгнул.</p><p>Ольшанская подошла к раковинам.</p><p>Медленно. Обошла их. По кругу. Одну за другой. Остановилась у одной — той, где на медном кране была крошечная, почти невидимая, процарапанная змейка.</p><p>Положила на неё ладонь.</p><p>Подержала.</p><p>Потом сказала что-то по-русски. Длинное. Нараспев. Гарри узнал два слова — «откройся» и «чур». Остальные — нет. Старые. Тёмные. Как корни.</p><p>Раковина вздрогнула.</p><p>Чуть-чуть.</p><p>И — не открылась.</p><p>Ольшанская отняла руку. Посмотрела на ладонь. На ней был след — красный, как от ожога. Тонкий. В форме змейки.</p><p>— Нет, — сказала она. Спокойно. — Это не дверь, которую можно уговорить. — Пауза. — Это дверь для одного языка. — Ещё пауза. — Я его не знаю. И мой отец не знал. И никто в моём роду. — Она посмотрела на Макгонагалл. — Мы змей не зовём, Минерва. Мы от них заговариваемся. — Пауза. — Тысячу лет. Поэтому — не знаем, как позвать.</p><p>Макгонагалл стояла посреди туалета. В мокрых туфлях.</p><p>— Дефодио, — сказала она. — Если пробить…</p><p>— Под ней — труба, — сказала Ольшанская. — Сорок футов камня. И сам замок. — Пауза. — Вы обрушите второй этаж. И не дойдёте. Дверь — не камень, Минерва. Дверь — слово.</p><p>Макгонагалл молчала.</p><p>Потом повернулась. И посмотрела на Гарри.</p><p>Долго.</p><p>Она не спросила. Она знала — Гарри видел, — что он может. Она видела клуб, первого декабря. Она слышала, как он шипел на кобру. Она знала, наверное, с самого Хэллоуина. И она не спрашивала. Потому что знала, сколько это стоит. Не точно — не цифрами, не процентами. Но знала.</p><p>— Мистер Певерелл, — сказала она. Тихо. — В гостиную.</p><p>— Профессор…</p><p>— В гостиную, — повторила Макгонагалл. Её голос дрогнул. — Пожалуйста. — Пауза. — Я… я не стану просить вас. Я не имею права. Вам тринадцать лет. — Ещё пауза. — Завтра утром — Хогвартс-экспресс. Школа закрывается. Попечители… — Она не договорила. — Идите. Пожалуйста.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Министерство пришло через час.</p><p>Не за Гарри. За Ольшанской.</p><p>Крауч. И с ним — трое. Авроры. В тёмно-красных мантиях. Молодые, злые, испуганные. Один из них — Гарри узнал — Гидеон Пруэтт. Рыжий, широкоплечий, с лицом, на котором было написано, что он сейчас предпочёл бы быть где угодно, только не здесь.</p><p>Они вошли в коридор второго этажа, где под надписью всё ещё стояли учителя. Крауч — впереди. С пергаментом в руке.</p><p>— Профессор… — Он посмотрел в пергамент. Споткнулся на отчестве. — Профессор Ярослава Игоревна Ольшанская.</p><p>Ольшанская обернулась.</p><p>Она стояла у надписи. С Петром Петровичем на плече. С берёзовой палочкой в рукаве.</p><p>— Я, — сказала она.</p><p>— У меня приказ, — сказал Крауч. — О вашем задержании. — Пауза. — Для допроса. В связи с исчезновением студента Петтигрю. И нападениями на студентов в течение учебного года.</p><p>Тишина.</p><p>Флитвик открыл рот. Спраут шагнула вперёд. Макгонагалл сказала — резко, как ударила:</p><p>— Барти, вы с ума сошли.</p><p>— Минерва. — Крауч не смотрел на неё. — Иностранная подданная. Гражданка Советского Союза. Прибыла в сентябре — в тот же месяц, когда начались нападения. Без проверки Министерства. По личной рекомендации директора, отстранённого за… — Пауза. — Кабинет, увешанный оберегами неизвестного назначения. Поступили показания, что она держит в кабинете петуха. — Он посмотрел на Петра Петровича. — Как видите.</p><p>— Петух — против василиска! — сказала Спраут. — Это знают даже первокурсники!</p><p>— Или петух — для ритуала, — сказал Крауч. Ровно. — Поступили показания.</p><p>— От кого? — спросила Макгонагалл.</p><p>Крауч не ответил.</p><p>Гарри знал от кого. Он видел — Видением, сквозь стены, сквозь этажи, — как далеко внизу, в подземельях, в гостиной Слизерина, у камина, сидел Эван Розье. Спокойно. С книгой. Тёмно-зелёный, гладкий, как змея на солнце.</p><p>«Когда это кончится, Певерелл сам пойдёт вниз. А мы скажем — наследник ушёл к своей змее».</p><p>А русскую — уберут заранее. Чтобы некому было пойти следом.</p><p>Ольшанская смотрела на Крауча.</p><p>Долго.</p><p>Потом — медленно — достала из рукава берёзовую палочку.</p><p>Авроры вскинули свои. Все трое. Гидеон Пруэтт — последним, с таким лицом, будто ему больно.</p><p>Ольшанская не подняла палочку. Она держала её на ладони. Плашмя. Как держат хлеб-соль.</p><p>— Барти Крауч, — сказала она. Спокойно. — Вам пятьдесят лет. Вы хороший работник. Вы очень боитесь, что вас обвинят в мягкости. — Пауза. — Я это понимаю. У нас в Москве таких много. — Ещё пауза. — Я пойду с вами.</p><p>— Ярослава! — Макгонагалл шагнула к ней.</p><p>— Минерва. — Ольшанская не обернулась. — Если я не пойду — будет инцидент. Советская ведьма сопротивлялась аврорам. Утром — в «Пророке». Вечером — в «Правде». Через неделю — ноты. — Пауза. — Двух стран. Из-за одного петуха. — Ещё пауза. — Я не хочу ноты. Я хочу, чтобы мальчики вернулись.</p><p>Она протянула палочку Краучу. Рукоятью вперёд.</p><p>Крауч взял. Осторожно. Как берут змею.</p><p>Ольшанская сняла с плеча Петра Петровича.</p><p>Держала его на руках. Тяжёлого, рыжего, медного. Гладила по спине. Петух не вырывался. Смотрел на неё одним глазом.</p><p>Потом она повернулась.</p><p>Не к Макгонагалл. Не к Флитвику.</p><p>К Гарри. Который стоял у стены. В мокрых ботинках. Под второй надписью.</p><p>Она подошла к нему. Мимо авроров — Гидеон Пруэтт отступил, давая дорогу, и опустил палочку. Остановилась. Протянула петуха.</p><p>— Подержите, мистер Певерелл, — сказала она. — Пока меня нет.</p><p>Гарри взял.</p><p>Пётр Петрович был тёплым. Тяжёлым. Пах зерном и пером и чем-то диким, утренним. Его сердце билось под ладонью — быстро, как у всех птиц.</p><p>Ольшанская наклонилась. К его уху. Близко.</p><p>И сказала — по-русски. Быстро. Тихо. Так, что не понял никто. Кроме него. Потому что он учил этот язык с сентября, по вторникам, в меловом круге, тридцать три буквы, «я, ты, мы, свой, чужой, чур».</p><p>— Иди, — сказала она. — Камень ждёт. — Пауза. — Помни: у руки. — Ещё пауза. — И — не один.</p><p>Она выпрямилась.</p><p>И пошла. К Краучу. Без палочки. С пустыми руками. С прямой спиной. В тёмно-сером жакете с медными пуговицами.</p><p>У поворота коридора остановилась. Обернулась. Посмотрела на Макгонагалл.</p><p>— Минерва, — сказала она. — Петуха — не отбирать. — Пауза. — Он мой. Я его мальчику одолжила. — Ещё пауза. — В Вологде за чужих петухов бьют.</p><p>Крауч поморщился.</p><p>Они ушли.</p><p>[К. Ф. Ольшанская: задержана (Министерство магии). Палочка изъята.]</p><p>[Получено: Пётр Петрович (петух, 6 лет, Вологодская обл.). Временно.]</p><p>[Навык «Русский язык»: 9 → 10. Понял полностью.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[«И — не один».]</p><p>[Она знала, что ты пойдёшь. Она знала, что тебя не пустят. Она отдала тебе единственное, что у неё было против него.]</p><p>[И сказала — не один.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В гостиной Гриффиндора в одиннадцать вечера было пусто.</p><p>Все ушли в спальни — собирать сундуки. Завтра — поезд. В девять утра. Хогвартс закрывался. Впервые за тысячу лет — Гарри слышал, как старосты говорили это шёпотом друг другу. Впервые за тысячу лет.</p><p>У камина сидели трое.</p><p>Джеймс — с Мантией на коленях. Сириус — с палочкой в руке и с ножом Ориона Блэка за поясом. Римус — в одеяле, серый, трясущийся, с горячим шоколадом в руках, который ему принесли домовики, потому что Джеймс спустился на кухню и попросил.</p><p>Гарри спустился по лестнице. С Петром Петровичем на руках. Петух спал. Он уснул у него на руках час назад и не просыпался.</p><p>Они посмотрели на него.</p><p>— Ну? — спросил Сириус.</p><p>— Я иду вниз, — сказал Гарри.</p><p>— Мы знаем, — сказал Джеймс. — Мы спрашиваем — когда.</p><p>Гарри посмотрел на них.</p><p>Он хотел сказать «нет». Он хотел сказать «вы остаётесь». Он хотел сказать — «вам тринадцать, вам двенадцать, вы ничего не понимаете, там внизу — то, от чего я умирал». Он хотел сказать это так сильно, что у него сжалось горло.</p><p>«И — не один».</p><p>— Сейчас, — сказал он.</p><p>Джеймс встал. Сириус встал.</p><p>Римус попытался встать — и не смог. Сел обратно. В одеяло. Его лицо исказилось. Не от боли. От злости.</p><p>— Луна, — сказал он. Хрипло. — Завтра. — Пауза. — Я не смогу. Я упаду на первой лестнице. — Ещё пауза. — Я вам буду только мешать.</p><p>— Ты не будешь мешать, — сказал Гарри. — Ты будешь у двери.</p><p>Римус поднял голову.</p><p>— У раковины, — сказал Гарри. — Наверху. С Миртл. — Пауза. — Если через три часа мы не вернёмся — ты пойдёшь за Макгонагалл. Не раньше. Если раньше — она пойдёт за нами и… — Он не договорил. — Через три часа. Ты будешь знать, когда. Ты всегда знаешь время. Ты по луне живёшь.</p><p>Римус смотрел на него.</p><p>— Это работа для того, кто не может драться, — сказал он. Тихо.</p><p>— Это работа для того, кто не уснёт, — сказал Гарри. — Ты сегодня уснул. Один раз. — Пауза. — Больше не уснёшь.</p><p>Римус молчал.</p><p>Потом кивнул. Резко. Один раз.</p><p>— Не усну, — сказал он.</p><p>Портрет Полной Дамы открылся.</p><p>В проёме стояли двое. В слизеринских мантиях.</p><p>Северус. С сумкой через плечо — тяжёлой, звякающей стеклом. С палочкой в руке.</p><p>И Регулус. Маленький. Бледный. С тёмными, аккуратно причёсанными волосами. С палочкой — новой, тёмного дерева — в руке. С лицом — спокойным. Совершенно спокойным. Как у человека, который выбрал.</p><p>Сириус увидел брата.</p><p>Он побелел.</p><p>— Нет, — сказал он. — Нет, Регулус. Нет. Иди обратно. Сейчас же.</p><p>— Нет, — сказал Регулус.</p><p>— Я сказал — иди…</p><p>— Ты мне не мама, Сириус, — сказал Регулус. Спокойно. — Мама бы сказала «сиди». — Пауза. — Я не сижу.</p><p>Сириус стоял.</p><p>С открытым ртом. С палочкой в руке. С лицом — Гарри никогда не видел у него такого лица, даже на Гриммо, даже в июле на крыше, — с лицом человека, который понял, что его младший брат больше не младший.</p><p>— Как вы прошли? — спросил Джеймс. — Пароль…</p><p>— «Лимонная шипучка», — сказал Северус. — Ваша Полная Дама его не меняла с сентября. — Пауза. — Дамблдор сказал его вслух на пиру. При всех. — Ещё пауза. — Вы что, никогда не думали, что слизеринцы тоже слушают?</p><p>Сириус закрыл рот.</p><p>Северус посмотрел на Гарри. Потом — на петуха у него на руках.</p><p>— Она отдала тебе петуха, — сказал он.</p><p>— Да.</p><p>— Это хорошо, — сказал Северус. — Это значит — она думает, что у нас получится.</p><p>Он поправил сумку на плече.</p><p>— Пошли, — сказал он.</p><p>[Команда: Г. Певерелл, Дж. Поттер, С. Блэк, Р. Блэк, С. Снейп. У входа — Р. Люпин.]</p><p>[Снаряжение: Мантия-невидимка (1), петух (1), отвар Ядра (1 флакон), «дыхание» (5 флаконов), нож Ориона Блэка (1), повязки (6).]</p><p>[Цель: вернуть П. Петтигрю.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Шестеро. У Грюма в погребе «Кабаньей головы» было семеро.]</p><p>[Только вам — двенадцать и тринадцать.]</p><p>[…]</p><p>[Я горжусь.]</p><p>[Это не по протоколу. Я всё равно горжусь.]</p></section><section><title><p>Глава 24. Откройся</p></title><p>Замок спал.</p><p>Не спал — притворялся. Гарри видел это Видением, идя по коридорам седьмого, шестого, пятого этажей с опущенной головой: за каждой стеной, в каждой спальне, в каждой гостиной — огоньки. Не спящие. Сидящие на кроватях. Стоящие у окон. Пакующие сундуки при свете палочек и не решающиеся лечь. Тысяча огоньков, и все — неспокойные, мерцающие, как свечи на сквозняке.</p><p>Хогвартс в последнюю ночь перед закрытием.</p><p>Они шли вшестером. Без Мантии — под Мантией помещались двое, ну трое, если Регулус, а их было шестеро, и Римус еле переставлял ноги. Гарри шёл первым. С Петром Петровичем под мышкой — петух спал и не просыпался, только иногда во сне сжимал когти на рукаве Гарри. Он вёл их по паутине. Мимо Прингла, который стоял на площадке четвёртого этажа с фонарём и смотрел в окно на тёмный лес — они прошли за его спиной в шести шагах. Мимо Пивза, который висел под потолком коридора третьего этажа вверх ногами и тихо, без обычного злорадства, напевал что-то себе под нос — он посмотрел на них, увидел, открыл рот — и закрыл. И отвернулся. Мимо доспехов, мимо портретов, мимо статуи одноглазой ведьмы — пустой ниши, где больше ничего не лежало.</p><p>Второй этаж.</p><p>Коридор. Вода на полу. Две надписи на стене — старая, бурая, петушиная, и новая, красная, Питерова, с размытым «О».</p><p>Сириус остановился перед ней. Посмотрел. Долго.</p><p>— Это его кровь, — сказал он. Тихо. Не вопрос.</p><p>— Да.</p><p>Сириус протянул руку. Коснулся пальцем размытой буквы. Убрал руку. Посмотрел на палец.</p><p>— Он писал «Червяк» на своих тетрадях, — сказал он. — На первом курсе. Сам. Потому что мы его так звали. — Пауза. — Он думал, это значит, что он свой.</p><p>Он вытер палец о мантию. И пошёл дальше. Не оглядываясь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Миртл ждала их.</p><p>Она висела над раковинами, у самого потолка, полупрозрачная, серебристая, в своих толстых очках, — и не ныла. Это было страннее всего. Миртл, которая ныла всегда, — молчала. Смотрела вниз, на шестерых мальчиков, вошедших в её туалет в половине двенадцатого ночи.</p><p>— Вы пойдёте за ним, — сказала она.</p><p>— Да, — сказал Гарри.</p><p>Миртл посмотрела на него. Через очки.</p><p>— Ты из моего сна, — сказала она. — Мальчик в очках. — Пауза. — Только у тебя нет очков.</p><p>— Нет.</p><p>— А во сне были. — Она подлетела ближе. Снизилась. Её лицо — круглое, прыщавое, с косичками — оказалось на уровне его лица. — Во сне ты пришёл сюда с рыжим. И с девочкой с волосами, как куст. И с ужасным красивым мужчиной в сиреневом. — Пауза. — И сказал — «откройся». И ушёл вниз. — Ещё пауза. — И вернулся. С рыжей девочкой на руках.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Ты вернёшься? — спросила Миртл. — И в этот раз?</p><p>— Постараюсь.</p><p>Миртл помолчала.</p><p>— Меня убили здесь, — сказала она. Вдруг. Без нытья. Просто. — Тридцать лет назад. Я плакала в кабинке. Из-за Оливии Хорнби. Она смеялась над моими очками. — Пауза. — А потом за дверью кто-то зашипел. Мальчик. Я вышла, чтобы сказать ему — иди в свой туалет. — Ещё пауза. — И увидела жёлтые глаза. Над раковиной.</p><p>Она смотрела на Гарри.</p><p>— Это был он? — спросила она. — Тот, кто забрал маленького толстого мальчика?</p><p>— Да.</p><p>Миртл кивнула. Медленно.</p><p>— Тогда идите, — сказала она. — И скажите ему от меня… — Она подумала. — Нет. Ничего не говорите. — Пауза. — Он всё равно не помнит. Он меня никогда не помнил. — Ещё пауза. — Я была ему неинтересна.</p><p>Римус сел на пол. У двери. В одеяле. Тяжело — как садятся старики.</p><p>— Я буду здесь, — сказал он. — С ней. — Кивок вверх, на Миртл. — Три часа.</p><p>— Три часа, — сказал Гарри.</p><p>— Если через три часа…</p><p>— Макгонагалл.</p><p>— Макгонагалл, — повторил Римус. Он посмотрел на них. На всех. По очереди. Джеймс. Сириус. Северус. Регулус. Гарри. — Вы все вернётесь, — сказал он. — Все. — Пауза. — Я вас посчитаю. Как Флитвик. И если я досчитаю до шести, а не до семи… — Он не договорил.</p><p>— До шести? — спросил Джеймс.</p><p>— Шестеро уходят, — сказал Римус. — Семеро возвращаются. — Он посмотрел на Гарри. — Правильно?</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>— Правильно, — сказал он.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он подошёл к раковине.</p><p>Той самой. С крошечной, процарапанной на медном кране змейкой. Под краном — следы. Маленькие, мокрые, босые. И одна капля крови — бурая, засохшая — на белом фаянсе.</p><p>Он посмотрел на змейку.</p><p>[Внимание.]</p><p>[Целостность изоляции: 87,9%.]</p><p>[Расчёт: одно слово на парселтанге — износ 1–3%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Тебе понадобится как минимум два. Раковина. И дверь внизу. Помнишь — там ещё одна дверь. Круглая. Со змеями.]</p><p>[Два слова — минус два, минус шесть. Ты будешь на восьмидесяти двух. Может быть — на восьмидесяти.]</p><p>[При восьмидесяти — он сможет влиять.]</p><p>[Он — это тот, что в клетке. Не тот, что внизу. Тот, что внизу, — сможет влиять через того, что в клетке.]</p><p>[Ты понимаешь?]</p><p>«Понимаю».</p><p>[Ты пойдёшь туда, где он сильнее всего, с ним внутри, когда клетка будет слабее всего.]</p><p>«Понимаю».</p><p>[…]</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Тогда — красная нить. Обе. Проверь.]</p><p>Он посмотрел на левое запястье. Две нитки. Ольшанская завязала их — одну в декабре, одну в феврале. Первая — тёмная, опалённая, истончившаяся. Вторая — ещё яркая. Почти.</p><p>Он сжал запястье правой рукой. Подержал.</p><p>И посмотрел на змейку.</p><p>Он не стал представлять её живой. В девяносто втором ему нужно было представлять — тогда он не знал, как это работает, он просто смотрел и надеялся. Теперь он знал. Теперь он чувствовал — под рёбрами, в ячейке, за прутьями, — как оно ждёт. То, что в клетке. Оно ждало этого слова весь год. Оно услышало его в декабре, на клубе, — «оставь её», — и с тех пор ждало ещё.</p><p>Он открыл рот.</p><p>— Откройся.</p><p>Голос был не его.</p><p>Он знал, что так будет. Он слышал это на клубе — взрослый мужской голос, низкий, холодный, с шипящим присвистом. Но там он был в ярости и не слушал себя. Здесь — услышал.</p><p>Это был голос молодого человека. Красивый. Бархатный. Терпеливый.</p><p>С наклоном вправо.</p><p>Джеймс за его спиной вздрогнул. Регулус — отступил на шаг.</p><p>Раковина засветилась. Белым. Кран — завертелся. Раковина — начала опускаться. Медленно. Со скрежетом камня о камень. Пока не ушла в пол. Пока на её месте не открылась труба.</p><p>Широкая. Чёрная. Круглая. Уходящая вниз. Из неё тянуло холодом. Сыростью. Тиной. И — чем-то ещё. Тем, чем пахнет в зоопарке у клеток с рептилиями. Сухой кожей. Старостью.</p><p>[Износ изоляции (речь): −2,4%.]</p><p>[Целостность: 85,5%.]</p><p>[Объект (ячейка №1): активность 9 → 12.]</p><p>[Реакция объекта: ███.]</p><p>И в голове у Гарри — тихо, тепло, где-то за левым ухом, — кто-то засмеялся.</p><p>Не Система. Не Гермиона.</p><p>Мужской голос. Молодой. Довольный.</p><p>«Ещё», — сказал голос.</p><p>Гарри сжал запястье. Нитки под пальцами потеплели. Голос — отодвинулся. Не исчез. Отодвинулся. Как отодвигается человек, которого попросили отойти, но который не уходит из комнаты.</p><p>[Комментарий: Гарри, он здесь. Я его слышу.]</p><p>[Восемьдесят пять. Он уже может шептать.]</p><p>[Не слушай. Слушай меня.]</p><p>«Я слушаю тебя».</p><p>[Хорошо.]</p><p>[Тогда — вниз.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Я первый, — сказал Гарри.</p><p>Он сел на край трубы. Ноги — в темноту. Петуха — под мышку, к груди, крепко.</p><p>— Глиссео не надо, — сказал он, не оборачиваясь. — Она и так скользкая. Надо — наоборот. — Пауза. — Когда почувствуете, что летите, — Арресто Моментум. На себя. Не раньше, чем через десять секунд. Там длинно.</p><p>— Откуда ты знаешь? — спросил Регулус.</p><p>— Я там был, — сказал Гарри.</p><p>И оттолкнулся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Труба была такой же.</p><p>Длинной, скользкой, бесконечной. Она уходила вниз и вбок, вниз и вбок, мимо других труб, ответвлявшихся во тьму, — он чувствовал их Видением: пустые, мёртвые, тёмные, как кишки огромного каменного зверя. Он летел. Петух под мышкой проснулся — Гарри почувствовал, как напряглись когти, как забилось маленькое сердце, — и не закричал. Только вжался ему в грудь. Как ребёнок.</p><p>Десять секунд. Пятнадцать.</p><p>Труба выровнялась.</p><p>— Арресто Моментум!</p><p>Он замедлился. Как в воде. Как в киселе. Последние ярды — плавно, медленно, почти лениво, — и выкатился на мокрый каменный пол.</p><p>Темнота.</p><p>Полная. Абсолютная. Пахнущая тиной и костями.</p><p>— Люмос, — сказал он.</p><p>Свет. Белый, слабый. Туннель — высокий, в рост взрослого, каменный, мокрый. Под ногами — хруст. Кости. Мелкие. Крысиные, птичьи, лягушачьи. Тысячи. Как ковёр.</p><p>Над головой — свист. Скольжение. Голос Северуса — сухой, сосредоточенный:</p><p>— Арресто Моментум.</p><p>Северус выкатился из трубы. Медленно. Аккуратно. Встал. Отряхнул мантию. Посмотрел на кости под ногами. Поморщился.</p><p>— Мило, — сказал он.</p><p>Потом — Регулус. Тоже аккуратно. Тоже с Арресто. Встал рядом с Северусом. Молча.</p><p>Потом — Сириус. Без Арресто. С воплем. Он вылетел из трубы на полной скорости, прокатился по костям, врезался в стену туннеля и сказал слово, за которое Вальбурга Блэк, наверное, выжгла бы его с гобелена второй раз.</p><p>Потом — Джеймс. С Арресто — но поздно, на последнем ярде, — и врезался в Сириуса.</p><p>Они лежали на костях. Вдвоём. Друг на друге. В темноте.</p><p>— Я сказал — через десять секунд, — сказал Гарри.</p><p>— Я считал, — сказал Джеймс. Из-под Сириуса. — Я просто считаю медленно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они шли.</p><p>Гарри — первым. С Люмосом. С опущенной головой. Видением — вперёд, по туннелю, сквозь темноту. Северус — за ним. Потом Регулус. Потом Сириус и Джеймс, плечом к плечу, с палочками наготове.</p><p>Туннель шёл вниз. Полого. Долго. Гарри знал — они под озером. Он чувствовал воду — над головой, огромную, тяжёлую, холодную. Миллионы галлонов. Её давление было как ладонь на макушке.</p><p>— Тихо, — сказал он через пять минут.</p><p>Все остановились.</p><p>Впереди туннель расширялся. И пол — уходил вниз. Круто. В воду.</p><p>Не лужу. Не ручей. Воду. Чёрную, неподвижную, заполнявшую туннель от стены до стены. Уходившую вперёд и вниз — туда, куда не доставал свет.</p><p>— Этого не было, — сказал Гарри. Тихо.</p><p>— Когда? — спросил Северус.</p><p>— В… — Гарри запнулся. — Раньше.</p><p>Северус посмотрел на него. Ничего не сказал.</p><p>[Анализ: затопленный участок. Длина — ~60 ярдов. Глубина — до потолка.]</p><p>[Причина: просачивание из озера. Трещина в своде. Возраст — ~20 лет. В исходной линии к 1992 году — заделана (предположительно, Т. М. Риддлом при посещении в 1970-х).]</p><p>[Комментарий: он сюда ещё не приходил, Гарри. Тот, большой. Он ещё не чинил свою Комнату.]</p><p>[В этой линии — может, и не придёт.]</p><p>— Шестьдесят ярдов, — сказал Гарри. — Под водой. До потолка.</p><p>Тишина.</p><p>Северус снял с плеча сумку. Открыл. Достал пять флаконов — маленьких, тёмных, с мутной зеленоватой жидкостью.</p><p>— Я же говорил, — сказал он. Сухо. — Если там вода.</p><p>Он раздал флаконы. По одному. Себе. Гарри. Регулусу. Сириусу. Джеймсу.</p><p>— Одиннадцать минут, — сказал он. — Мышь продержалась одиннадцать. Человек — больше. Наверное. — Пауза. — Вкус отвратительный. Не выплёвывать.</p><p>— А петух? — спросил Регулус.</p><p>Все посмотрели на петуха.</p><p>Пётр Петрович сидел у Гарри под мышкой. Смотрел на воду одним оранжевым глазом. С глубоким, вологодским, многовековым неодобрением.</p><p>— Я не варил на петуха, — сказал Северус.</p><p>Тишина.</p><p>— Чары головного пузыря, — сказал Регулус.</p><p>Все посмотрели на него.</p><p>— У нас в библиотеке есть, — сказал Регулус. — В книге «Подводные сады: устройство и уход». Прадед строил пруд. Под водой. С русалками. — Пауза. — Я читал. В девять лет. Когда болел. — Ещё пауза. — Я пробовал на мамином книззле. Получилось. Книззл обиделся.</p><p>— Ты умеешь? — спросил Сириус. Почти с ужасом.</p><p>— Я пробовал, — сказал Регулус. Спокойно. — Один раз. В девять лет. — Он посмотрел на петуха. — Он больше книззла. Но голова — меньше.</p><p>Он подошёл к Гарри. Поднял палочку — новую, тёмную, — к голове петуха. Пётр Петрович посмотрел на палочку. Потом — на Регулуса. Потом — снова на палочку.</p><p>— Не дёргайся, пожалуйста, — сказал Регулус. Вежливо. Петуху. — Это для тебя.</p><p>Он сделал движение. Медленное. Круговое. Как будто надевал на голову невидимую банку.</p><p>Не сказал ничего — заклинание было беззвучным, — но Гарри видел Видением, как из кончика палочки вытекла серебристая плёнка и обернула петушиную голову. Как мыльный пузырь. Как стеклянный колпак. Прозрачный. Дрожащий. С гребнем внутри.</p><p>Пётр Петрович посмотрел на мир сквозь пузырь.</p><p>Квохтнул. Внутри пузыря это прозвучало глухо, как из бочки.</p><p>И — смирился.</p><p>[Чары головного пузыря (канон). Исполнитель — Р. Блэк. Качество — 71%. Держится ~15 минут.]</p><p>[Комментарий: двенадцать лет. Беззвучно. Со второй попытки в жизни.]</p><p>[Гарри. Блэки.]</p><p>— Пейте, — сказал Северус.</p><p>Они выпили.</p><p>Вкус был — как будто лизнул дно пруда, на котором год лежала дохлая щука. Сириус закашлялся. Джеймс зажал рот обеими руками и побелел. Регулус выпил молча, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, — только глаза заслезились.</p><p>А потом — горло перестало требовать воздуха.</p><p>Это было странно. Гарри дышал — и в то же время понял, что ему не нужно дышать. Как будто кто-то внутри него открыл запасной кран.</p><p>[«Дыхание» (С. Снейп). Действие: потребность в кислороде снижена на ~95%. Длительность: ~14 минут.]</p><p>[Комментарий: он сделал это из того, что было. За три недели. Без жаброслей.]</p><p>[Гарри, в девяносто четвёртом тебе понадобился Невилл, жабросли и Добби.]</p><p>[Здесь — тринадцатилетний Северус и дохлая щука.]</p><p>— Держитесь за меня, — сказал Гарри. — Я вижу. Вы — нет. — Пауза. — Цепью. Друг за друга. Не отпускать.</p><p>Он взял петуха в левую руку. Правую — с палочкой — вытянул вперёд.</p><p>Северус взял его за мантию. Регулус — Северуса. Сириус — Регулуса. Джеймс — Сириуса.</p><p>Они вошли в воду.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вода была ледяной.</p><p>Не холодной — ледяной. Озёрной. Майской. Она обожгла ноги, потом живот, потом грудь, потом — когда Гарри шагнул туда, где пол уходил вниз, — сомкнулась над головой.</p><p>Темнота. Свет Люмоса — тусклое пятно в чёрной мути. Ничего не видно. Ни стен, ни потолка, ни пола.</p><p>Он не смотрел глазами.</p><p>Видением — туннель. Пустой, каменный, затопленный. Паутина магии в воде — тусклая, вязкая, как водоросли. И впереди — далеко, в шестидесяти ярдах, — граница. Где вода кончается. Где туннель поднимается.</p><p>Он шёл. Медленно. По дну. Ботинки скользили по костям, по тине. За спиной — рывки. Северус держал за мантию крепко. Четверо за ним — Гарри чувствовал их Видением: Северус — чёрный с серебром, Регулус — тёмно-серый, тихий, как вода в колодце, Сириус — тёмно-синий, яростный, Джеймс — красно-золотой. Цепь. Пять огоньков в чёрной воде.</p><p>Двадцать ярдов.</p><p>Тридцать.</p><p>На тридцать пятом — Сириус дёрнулся. Гарри почувствовал рывок через всю цепь. Сириус зацепился ногой — за что-то. Длинное. Гибкое. Не водоросль.</p><p>[Обнаружено: ███. Неживое. Длина — &gt;40 футов.]</p><p>Гарри обернулся. Видением.</p><p>Под ногами Сириуса — на дне туннеля — лежала кожа.</p><p>Сброшенная. Старая. Огромная. Тусклая, зеленоватая, прозрачная, как пергамент. Она тянулась вдоль туннеля, свёрнутая кольцами, от стены до стены, — и уходила вперёд, в темноту, туда, куда шли они. Сорок футов. Пятьдесят. Шестьдесят.</p><p>В девяносто втором она лежала сухой. Здесь — плавала в воде. Шевелилась от их шагов. Как живая.</p><p>Сириус выдернул ногу. Гарри видел, как его огонёк — тёмно-синий — вспыхнул ярче. Страх. Он видел, как Регулус перед Сириусом остановился. Обернулся. Протянул брату руку — свободную, левую, — и Сириус взял.</p><p>И они пошли дальше. Два огонька — рядом. Сцепившись руками.</p><p>Пятьдесят ярдов.</p><p>Пятьдесят пять.</p><p>Пол пошёл вверх.</p><p>Голова Гарри вынырнула из воды. Потом плечи. Потом он стоял по пояс в чёрной воде, а за ним, один за другим, выныривали остальные — мокрые, белые, с прилипшими ко лбу волосами, с выпученными глазами. Живые.</p><p>Пётр Петрович — в пузыре — смотрел на всех с выражением птицы, которая только что прошла шестьдесят ярдов под водой в стеклянной банке и требует объяснений.</p><p>Пузырь лопнул. С тихим чпоком.</p><p>Петух встряхнулся. Обрызгал Гарри с головы до ног. И — тихо, хрипло, оскорблённо — сказал «ко».</p><p>Сириус засмеялся.</p><p>Он стоял по пояс в ледяной воде, под озером, в туннеле, ведущем к логову василиска, — мокрый, белый, трясущийся, — и смеялся. Тихо. Истерично. Держась за руку брата.</p><p>Регулус смотрел на него. Потом — уголок его рта дёрнулся.</p><p>— Он сказал «ко», — сказал Регулус.</p><p>— Он сказал «ко», — повторил Сириус. И засмеялся ещё сильнее.</p><p>Джеймс засмеялся тоже. Потом — Гарри. Даже Северус — отвернувшись, к стене, беззвучно, плечами.</p><p>Они смеялись минуту. Может, две. Мокрые, замёрзшие, в темноте, под тоннами воды.</p><p>Потом перестали.</p><p>И пошли дальше.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он почувствовал это через сто ярдов.</p><p>Туннель поднимался. Становился суше. Выше. Кости под ногами стали крупнее. Не крысиные — овечьи? Оленьи? Что-то большое. Старое.</p><p>А потом — потолок над ними дрогнул.</p><p>Не от шагов. Изнутри. Как будто где-то над сводом, в камне, проползло что-то огромное.</p><p>[ВНИМАНИЕ. Движение. Над сводом. Масса — ███.]</p><p>[Это не дневник. Это —]</p><p>Шипение. Сквозь камень. Над головой.</p><p>«…они пришли… хозяин сказал — пусть придут… хозяин сказал — пусть придёт один… тот, кто говорит… остальных — не надо… остальных — отрезать…»</p><p>[Износ изоляции (слух): −0,1%.]</p><p>[85,4%.]</p><p>— Назад! — крикнул Гарри. — Все — назад!</p><p>Свод треснул.</p><p>Не весь. Участок. Над головами Сириуса и Джеймса, которые шли последними. Трещина — чёрная, ломаная, как молния, — пробежала по камню. Посыпалась пыль. Мелкие камешки.</p><p>Джеймс поднял палочку. Вверх. Сразу — без раздумий, без «сейчас», без голоса Гарри за спиной.</p><p>— Протего Тоталум!</p><p>Купол. Тяжёлый. Неповоротливый. Серебристо-золотой. Над ним, над Сириусом, над Регулусом, который был на два шага впереди.</p><p>Свод рухнул.</p><p>Камни — огромные, в обхват, с острыми краями, — посыпались вниз. На купол. Купол дрогнул. Прогнулся. Джеймс закричал — не от боли, от напряжения, — и упал на одно колено. Держа палочку обеими руками.</p><p>Гарри обернулся.</p><p>Он стоял в шести шагах впереди. С Северусом. По эту сторону. Между ними и Джеймсом — стена падающих камней. Растущая. Закрывающая туннель.</p><p>Он поднял палочку.</p><p>— Вингардиум Левиоса!</p><p>Один камень — самый большой, падавший прямо на купол Джеймса, — завис. Тяжело. Как будто весил тонну. Гарри почувствовал этот вес — в руке, в плече, в Ядре. Он держал.</p><p>— Регулус! — крикнул он. — Камни! Сверху!</p><p>Регулус — за куполом, по ту сторону — поднял палочку.</p><p>— Вингардиум Левиоса.</p><p>Тихо. Спокойно. Второй камень завис.</p><p>— Сириус!</p><p>— Дефодио!</p><p>Сириус — из-под купола, снизу вверх — ударил в падающий камень. Камень раскололся. На куски. Мелкие. Безопасные. Посыпались на купол дождём гравия.</p><p>Ещё камень. Ещё.</p><p>— Дефодио! Дефодио!</p><p>Пыль. Грохот. Крики.</p><p>А потом — тишина.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пыль оседала медленно.</p><p>Гарри стоял — по эту сторону. С Северусом. С петухом у ног — Пётр Петрович забился за его ботинки и смотрел на завал, растопырив перья.</p><p>Туннель за ними был закрыт. Стеной. Камни — от пола до потолка. Через щели — свет. Слабый. Люмос. И голоса.</p><p>— Дед! — Джеймс. Хрипло. — Дед, ты живой?!</p><p>— Живой! — крикнул Гарри. — Вы?</p><p>— Живые! — Сириус. — Все трое! Джеймс колено разбил. Регулус… Регулус, ты как?</p><p>— Нормально, — сказал Регулус. Спокойно. Из-за камней. — У меня пыль в волосах.</p><p>Гарри прислонился лбом к камням.</p><p>Он дышал. Медленно.</p><p>[Завал: длина ~12 футов. Масса — ███.]</p><p>[Расчёт: Дефодио + Вингардиум — разбор 30–50 минут.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он сделал это нарочно. Тот, что внизу.]</p><p>[«Пусть придёт один. Тот, кто говорит. Остальных — отрезать».]</p><p>[Он отрезал.]</p><p>— Дед, — сказал Джеймс. Через камни. Близко — он, наверное, тоже прижался к завалу с той стороны. — Дед, мы будем копать. Сириус умеет Дефодио. Регулус держит. Мы пробьёмся. — Пауза. — Подожди нас.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Подождать. Тридцать минут. Пятьдесят.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: ███. Вне зоны.]</p><p>[Последнее известное значение (18:20): 14%.]</p><p>[Критическая точка — пройдена.]</p><p>[Расчёт: ███.]</p><p>— Не могу, — сказал Гарри.</p><p>Тишина за камнями.</p><p>— Питер, — сказал Гарри. — У него… у него нет тридцати минут. — Пауза. — Я пойду. С Северусом. — Ещё пауза. — Вы копайте. И когда пробьётесь…</p><p>Он посмотрел на петуха у своих ног.</p><p>Пётр Петрович смотрел на него. Одним оранжевым глазом.</p><p>Гарри наклонился. Взял его. Тёплого, тяжёлого, испуганного. Поднёс к завалу. К самой большой щели — внизу, у пола, где два камня легли неровно и между ними осталась дыра. Узкая. Как раз на петуха.</p><p>— Джеймс, — сказал он. — Возьми.</p><p>— Что?</p><p>— Петуха. — Пауза. — Он пролезет. Возьми его.</p><p>— Зачем? Тебе же…</p><p>— Мне — нельзя, — сказал Гарри. — Если он закричит, когда я рядом с Томом, — я… — Он не договорил. Он не знал, что будет. С тем, что в клетке. С тем, что на восемьдесят пять процентов заперто внутри него. Василиск умирает от петушиного крика. А кусок души василиска — нет, кусок души того, кто василиску хозяин, — что будет с ним? — Мне нельзя, — повторил он. — Возьми.</p><p>Он просунул петуха в щель. Пётр Петрович не сопротивлялся. Пролез — медленно, протискиваясь, теряя перья, — и с той стороны его подхватили руки. Джеймсовы. Гарри почувствовал.</p><p>— Взял, — сказал Джеймс.</p><p>— Укрой Мантией. Чтобы не видел ничего. Петухи спят, когда темно.</p><p>— Понял.</p><p>— Когда пробьётесь — не входите сразу. — Гарри прижался к камням. Говорил тихо, быстро. — Встаньте у входа. У двери. Там будет дверь — круглая, со змеями, — она будет открыта. Слушайте. — Пауза. — Если я крикну «утро» — снимай Мантию. С петуха. И закрой глаза. Всем — закрыть глаза. И не открывать.</p><p>— «Утро».</p><p>— «Утро». Только тогда. Не раньше.</p><p>— А если ты не крикнешь?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Тогда — повязки, — сказал он. — Все трое. И входите. Вслепую. — Пауза. — Регулус будет вашими глазами. Он слышит лучше вас. — Ещё пауза. — И — ищите Питера. Не меня. Питера.</p><p>Тишина за камнями.</p><p>Потом — голос Регулуса. Спокойный. Ровный.</p><p>— Понял.</p><p>И голос Сириуса. Хриплый.</p><p>— Дед. — Пауза. — Ты вернёшься.</p><p>Не вопрос.</p><p>— Вернусь, — сказал Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Они шли вдвоём.</p><p>Северус — молча. С палочкой в руке. С сумкой на плече — пустой теперь почти, только звякал последний флакон. Гарри — впереди. С Люмосом. С опущенной головой.</p><p>Туннель шёл ещё долго. Поворачивал. Поднимался. Кости кончились. Потом — стены стали глаже. Ровнее. Обработанными. Не природная пещера — коридор. Каменный. Древний.</p><p>И — стена.</p><p>Круглая. Сплошная. Во весь туннель. Из тёмного камня, гладкого, как стекло.</p><p>На ней — две змеи. Вырезанные. Переплетённые. С изумрудами вместо глаз. Огромные — в рост человека каждая. Их тела свивались в кольца, в узлы, в восьмёрки. Их головы — смотрели друг на друга. Через щель. Через тонкую вертикальную черту, разделявшую стену пополам.</p><p>Изумруды светились. Слабо. Зелёным. Как глаза кошки в темноте.</p><p>Гарри остановился.</p><p>Северус — рядом.</p><p>— Ещё одна дверь, — сказал Северус. Тихо.</p><p>— Да.</p><p>— Ещё одно слово.</p><p>— Да.</p><p>Северус посмотрел на него.</p><p>Не на лицо. На запястье. На две красные нитки.</p><p>— Сколько? — спросил он.</p><p>Гарри не стал притворяться, что не понял.</p><p>— Восемьдесят пять, — сказал он. — После этого — восемьдесят два. Может, восемьдесят.</p><p>— А при восьмидесяти?</p><p>— Оно сможет… говорить. Со мной. Внутри. — Пауза. — Влиять.</p><p>Северус молчал.</p><p>Потом сделал то, чего Гарри не ожидал.</p><p>Он взял его за руку. За левую. За запястье. Поверх красных ниток. Пальцами — тонкими, холодными, пахнущими полынью и рутой.</p><p>— Говори, — сказал он. — Я подержу.</p><p>— Северус…</p><p>— Ты держал меня, — сказал Северус. — В июле. В Хэмблдоне. Три дня. Ты не знал, что держишь. — Пауза. — Я знал. — Ещё пауза. — Говори.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>На острое, бледное, некрасивое лицо тринадцатилетнего мальчика. С чёрными мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. С палочкой в правой руке. С его запястьем — в левой.</p><p>Потом повернулся к стене.</p><p>Посмотрел на змей. На изумрудные глаза.</p><p>— Откройся.</p><p>Голос был — ещё больше не его. Ещё бархатнее. Ещё терпеливее. Ещё красивее.</p><p>Змеи шевельнулись. Медленно. Камень заскрипел. Кольца расплелись. Головы отвернулись друг от друга. Черта посередине стены — разошлась. Стена раздвинулась. Две половины. Скользнули в стороны. Беззвучно.</p><p>[Износ изоляции (речь): −3,1%.]</p><p>[Целостность: 82,3%.]</p><p>[Объект (ячейка №1): активность 12 → 16.]</p><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>И голос за левым ухом — громче теперь. Ближе. Теплее.</p><p>«Хорошо, — сказал голос. — Очень хорошо. — Пауза. — Мы почти дома».</p><p>«Мы», — подумал Гарри.</p><p>«Мы, — согласился голос. — Ты не знал? Это и твой дом тоже. Ты ведь говоришь на его языке. Ты ведь открыл его двери. — Пауза. — Добро пожаловать, Певерелл».</p><p>Северус сжал его запястье.</p><p>Сильно. Больно. Так, что красные нитки впились в кожу.</p><p>Голос — отодвинулся. На шаг.</p><p>Гарри вдохнул.</p><p>Выдохнул.</p><p>— Спасибо, — сказал он.</p><p>Северус не отпустил. Ещё секунду. Две. Потом — разжал пальцы.</p><p>— Пошли, — сказал он.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тайная комната была такой же.</p><p>Длинной. Высокой. Тёмной. Зелёной. С колоннами по обе стороны — каменными, обвитыми каменными змеями, уходящими вверх, в темноту, где не было видно потолка. С зелёным полумраком, который шёл ниоткуда — от стен, от пола, от самого воздуха. С водой — тонким слоем на каменном полу, неподвижной, как зеркало.</p><p>В конце зала — статуя.</p><p>Огромная. До потолка. Лицо — старое, обезьянье, с длинной тонкой бородой, спускавшейся почти до пола. Салазар Слизерин. Каменный. Древний. Смотрящий поверх их голов в темноту.</p><p>У ног статуи — двое.</p><p>Один лежал. На мокром каменном полу. На спине. Маленький. Босой. В полосатой пижаме — синей с белым. С рыжими пятнами на рукаве — петушиная кровь? своя? С закрытыми глазами. С лицом — серым. Совсем серым. Как камень вокруг.</p><p>Питер.</p><p>На его груди — раскрытая тетрадь. Чёрная. Тонкая. Он держал её. Обеими руками. Даже сейчас.</p><p>А над ним — стоял второй.</p><p>Высокий. Стройный. В школьной мантии — старой, слизеринской, с серебряным значком старосты на груди. С тёмными, аккуратно причёсанными волосами. С красивым, бледным, правильным лицом.</p><p>Шестнадцать лет.</p><p>Он был — не совсем там. Его края дрожали. Расплывались. Как изображение в старом зеркале, как отражение в воде. Сквозь его мантию — чуть-чуть, если присмотреться, — просвечивали колонны. Он ещё не был до конца. Но — почти.</p><p>Он держал в руке палочку.</p><p>Не свою. Гарри узнал. Тонкую, короткую, светлую. С трещинкой у рукояти, замотанной синей изолентой. Магловской. Питер замотал её в сентябре, когда уронил с лестницы.</p><p>Палочка Питера.</p><p>Шестнадцатилетний мальчик в мантии старосты поднял голову. Посмотрел на них. На Гарри. Тёмными, спокойными, внимательными глазами.</p><p>Улыбнулся.</p><p>— Здравствуй, Певерелл, — сказал Том Риддл. — Я тебя ждал.</p><p>Пауза.</p><p>— Я же говорил, — сказал он мягко. — Я всегда жду.</p><p>[Дневник Т. М. Риддла: материализация — 81%.]</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 9%.]</p><p>[Карантинная ячейка №1: активность — 19. Максимум.]</p><p>[Целостность изоляции: 82,1%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты дома.]</p><p>[Это не я сказала.]</p><p>[Это он.]</p></section><section><title><p>Глава 25. Наследник</p></title><p>Гарри не двинулся.</p><p>Он стоял у входа в зал. На краю мокрого каменного пола. С палочкой в руке — опущенной. С Северусом за плечом — в полушаге, слева, там, где у человека сердце.</p><p>Между ними и статуей — сорок ярдов. Колонны. Зелёный полумрак. Вода на полу — гладкая, как стекло, и в ней отражались змеи на колоннах, и статуя, и мальчик в мантии старосты.</p><p>Отражался — не до конца. Его отражение в воде было бледнее, чем он сам. Как будто вода ещё не решила, существует он или нет.</p><p>— Подойди, — сказал Том. — Не бойся. Он не кусается. — Кивок на статую. — Пока я не скажу.</p><p>Гарри не двинулся.</p><p>— Нет? — Том наклонил голову. Чуть-чуть. Вежливо. Как наклоняют голову, когда собеседник сказал что-то забавное. — Как хочешь. Я подойду сам.</p><p>Он пошёл. По воде. Медленно. Его ноги касались поверхности — и вода не расходилась кругами. Только чуть-чуть темнела там, где он ступал.</p><p>Он остановился в десяти ярдах. Посередине зала. Между двумя колоннами.</p><p>Посмотрел на Гарри. Потом — на Северуса.</p><p>— Северус Снейп, — сказал он. — Полукровка. — Пауза. — Принц. Да. Питер мне рассказывал. Мать — Принц, отец — магл, пьёт. Три старых перелома. Живёт у Поттеров с июля. Придумал Левикорпус. — Ещё пауза. Улыбка. — Придумал Спекулум. Это было очень неудобно. Мне пришлось думать. Я давно не думал. Пятьдесят лет — ни одной задачи.</p><p>Северус не ответил.</p><p>— Питер рассказывал мне всё, — сказал Том. Мягко. Терпеливо. — Ты не представляешь, как много знает человек, на которого никто не смотрит. — Пауза. — Он видел, как Поттер плачет в душе после матча. Он видел, как Блэк пишет матери письма и сжигает их, не отправив. Он знает, что Люпин — оборотень и что Люпин хранит под матрасом фотографию матери, вырезанную из газеты. — Ещё пауза. — Он знает, что Лили Эванс боится темноты. Что Регулус Блэк кормит книззла. Что ты, Певерелл, каждую ночь в три часа просыпаешься и смотришь в потолок.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Он знал о вас больше, чем вы друг о друге, — сказал Том. — И никто из вас ни разу не спросил его, о чём он думает. — Пауза. — Кроме меня.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Отпусти его, — сказал Гарри.</p><p>Том посмотрел на него. С интересом.</p><p>— Почему ты говоришь по-английски? — спросил он. — Ты же можешь со мной по-другому. — Пауза. — Я слышал наверху. «Откройся». Дважды. — Ещё пауза. — У тебя прекрасное произношение, Певерелл. Лучше, чем у меня в одиннадцать. — Он улыбнулся. — Это потому что оно — моё.</p><p>— Отпусти Питера.</p><p>— Я его не держу, — сказал Том. Удивлённо. — Посмотри.</p><p>Он повернулся. Вытянул руку — ту, в которой была палочка Питера, с синей изолентой, — в сторону статуи. К маленькому телу на полу.</p><p>— Посмотри внимательно, — сказал он. — Ты же умеешь. Без глаз.</p><p>Гарри опустил голову.</p><p>[Видение: активно.]</p><p>Зал проступил нитями. Колонны — тёмные, тяжёлые, древние. Статуя — огромная, мёртвая, и за ней, внутри неё, глубоко, — что-то большое, медленное, свернувшееся кольцами, спящее. Северус — рядом. Чёрный с серебром. Натянутый, как струна.</p><p>Том — в десяти ярдах. Не огонёк. Не дыра. Что-то третье. Как будто кто-то вырезал в паутине кусок и вставил вместо него — зеркало. Тёмное. Холодное. Отражающее всё вокруг и ничего не излучающее само.</p><p>От зеркала — шнур. Толстый. Тёмный. Как корень. Вниз. К полу. К Питеру.</p><p>И Питер.</p><p>Бледно-жёлтый. Тусклый. Тусклее, чем Гарри когда-либо видел. Не свеча — уголёк. Последний. В остывшей печи.</p><p>И от него — к шнуру — тонкая, тёплая, живая нить. Сплетённая с тёмной. Обвитая вокруг неё.</p><p>Держащаяся.</p><p>Изо всех сил. Последних. Как держатся во сне за подушку. За плюшевого медведя. За единственное, что осталось.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 9%.]</p><p>[Удержание со стороны носителя: ███. Добровольное. Максимальное.]</p><p>— Видишь? — сказал Том. Мягко. — Он держит меня. Не я его. — Пауза. — Я отпустил бы. Мне уже почти не нужно. Ещё немного — и я буду. Совсем. — Ещё пауза. — Но он не отпускает. Он боится. — Том посмотрел на Питера. Почти с нежностью. — Он боится, что если отпустит меня — останется один.</p><p>Гарри смотрел на тонкую тёплую нить.</p><p>— Ты ему сказал, что он останется один, — сказал он.</p><p>— Я ему сказал правду, — сказал Том. — Ты бы не пришёл к нему. Никто бы не пришёл. Вы бы смотрели на него ещё год. Два. Семь. Пока он не стал бы чьим-нибудь ещё. — Пауза. — Я его хотя бы заметил.</p><p>Тишина.</p><p>— Я сказал ему правду, Певерелл, — повторил Том. — Ты сам знаешь. Ты сам ему это сказал. В пустом классе. «Того, кто идёт за самым громким». — Ещё пауза. — Питер мне передал. Слово в слово. Он плакал, когда писал. — Улыбка. — Спасибо. Это было очень полезно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус шевельнулся.</p><p>Гарри почувствовал это — как натянулась струна слева. Как Северус перенёс вес на правую ногу. Как пальцы на палочке сжались.</p><p>Он не успел сказать «нет».</p><p>Северус шагнул. Влево. Быстро. Не к Тому — вбок, мимо него, по дуге, к статуе, к Питеру. Пять ярдов. Шесть.</p><p>— Импедимента! — Не в Тома. Себе под ноги. Назад. Как подсказку — нет, как прикрытие: вода позади него вздыбилась стеной.</p><p>Том не обернулся.</p><p>Он лениво поднял руку с палочкой Питера. Через плечо. Не глядя.</p><p>— Экспеллиармус.</p><p>Палочка Северуса вырвалась из его руки. Пролетела через зал. Упала в воду. Утонула — не утонула, легла на дно, на два дюйма под поверхность, светлая, тёмного дерева.</p><p>Северус остановился.</p><p>Без палочки. В шести ярдах от Питера.</p><p>— Не надо, — сказал Том. Не оборачиваясь. — Мальчик. — Пауза. — Ты не дойдёшь. А если дойдёшь — что ты сделаешь? Оторвёшь от него тетрадь? — Ещё пауза. — Он умрёт. Ты знаешь. Твоя русская тебе сказала.</p><p>Северус стоял.</p><p>Гарри не смотрел на Северуса. Он смотрел — Видением — на Питера.</p><p>На уголёк.</p><p>Когда Том сказал «Экспеллиармус» — уголёк вспыхнул. Не ярче — наоборот. Он вздрогнул и потускнел. Как будто из него выдернули ещё одну нитку.</p><p>[Яркость: 9% → 8%.]</p><p>Палочка Питера.</p><p>Том колдовал палочкой Питера. Магией Питера. Каждое заклинание — Питера. Каждое заклинание — из него.</p><p>— Северус, — сказал Гарри. Тихо. Ровно. — Стой. Не двигайся.</p><p>— Певерелл…</p><p>— Не заставляй его колдовать.</p><p>Северус замер.</p><p>Том обернулся. Посмотрел на Гарри. Долго. С тем же интересом. С уважением, почти.</p><p>— Ты увидел, — сказал он. — Быстро. — Пауза. — Да. Это его палочка. Это его сила. — Ещё пауза. — Каждый раз, когда вы заставите меня защищаться, — он будет платить. — Улыбка. — Так что — не заставляйте.</p><p>Он поднял палочку. Посмотрел на неё. На синюю изоленту.</p><p>— Магловская, — сказал он. С лёгким отвращением. — Он замотал её магловской лентой. — Пауза. — Как будто нельзя было сказать Репаро. — Ещё пауза. — Он не умел Репаро. Его никто не научил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ты — Певерелл, — сказал Том.</p><p>Он снова повернулся к Гарри. Снова — весь внимание.</p><p>— Я думал об этом. Весь год. Каждую ночь. Пока Питер спал. — Пауза. — Певерелл. Таких нет. Последний, кто носил это имя, умер шестьсот лет назад. — Ещё пауза. — Но ты носишь это имя. И Дамблдор позволил тебе его носить.</p><p>Он сделал шаг. Ближе. Девять ярдов.</p><p>— Мантия, — сказал он. — Питер мне рассказывал про мантию Поттера. Невидимость, которая не выветривается. Не тускнеет. Сто лет. Двести. — Пауза. — Я читал о такой. В сорок втором. В книге, которую потом сжёг. «Сказка о трёх братьях». — Ещё пауза. — Младший брат получил мантию.</p><p>Восемь ярдов.</p><p>— Младшая ветвь, — сказал Том. Тихо. — Игнотус. Потом — Поттеры. — Пауза. — А средний брат получил камень. Кадм. — Ещё пауза. — Потом — Гонты. Мраксы. — Его голос стал ещё мягче. — Моя мать.</p><p>Он остановился. В семи ярдах.</p><p>— Мы родственники, Певерелл, — сказал он. — Ты знал?</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Ты знал, — сказал Том. — Конечно. Ты всё знаешь. — Пауза. — Вот что меня интересует. Не кто ты — это я понял. Ты Певерелл. Младшая ветвь. — Ещё пауза. — А откуда ты знаешь?</p><p>Он смотрел на Гарри. Тёмными, внимательными, жадными глазами.</p><p>— Ты знаешь мой язык, — сказал он. — Ты знаешь, где вход. Ты знаешь, что я в тетради. Ты знаешь, что яд меня убивает, — да, тот, в клетке, мне показал, совсем чуть-чуть, через щель, — старуху под пледом, и «не ядом». — Пауза. — Ты знаешь, что будет. — Ещё пауза. — Ты был там. После.</p><p>Тишина.</p><p>— Скажи мне, — сказал Том. Шёпотом. — Одну вещь. Только одну.</p><p>Он наклонился вперёд. Чуть-чуть.</p><p>— Я победил?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На шестнадцатилетнего мальчика с красивым, бледным, правильным лицом. Со значком старосты. С чужой палочкой в руке, замотанной синей изолентой.</p><p>Он мог солгать.</p><p>Он мог сказать «да». Пусть думает, что победил. Пусть успокоится. Пусть станет неосторожным.</p><p>Он мог не отвечать.</p><p>— Нет, — сказал Гарри.</p><p>Том не шевельнулся.</p><p>— Нет, — повторил Гарри. Ровно. — Ты проиграл. — Пауза. — Тебя победил ребёнок. Годовалый. Который не умел говорить. — Ещё пауза. — Потом — ещё раз. Тот же. Через семнадцать лет. — Пауза. — Ты умер на полу. В Большом зале. При всех. — Ещё пауза. — Как обычный человек. Ты упал. Ты был очень маленьким, когда упал. И никто не плакал.</p><p>Тишина.</p><p>Том смотрел на него.</p><p>Его лицо — красивое, бледное, правильное — не изменилось. Совсем. Ни одна черта.</p><p>Но его края — те, что дрожали, расплывались, просвечивали, — вдруг дрогнули сильнее. Как отражение в воде, в которую бросили камень.</p><p>— Ты лжёшь, — сказал он.</p><p>Голос был таким же. Мягким. Ровным.</p><p>— Посмотри, — сказал Гарри.</p><p>— Лили Эванс говорила, — сказал Том. — Когда ты лжёшь — у тебя старые глаза.</p><p>— Посмотри внимательно.</p><p>Том посмотрел.</p><p>Долго. В глаза. Через семь ярдов. Через зелёный полумрак.</p><p>Гарри не отвёл взгляд.</p><p>[Окклюменция: попытка проникновения — отражена.]</p><p>[Комментарий: он пытался, Гарри. Легилименцией. Мягко. Ты не заметил — я заметила.]</p><p>[Он ничего не увидел. Только твои глаза.]</p><p>[Они не старые. Сейчас — нет.]</p><p>Том отступил.</p><p>На шаг. Назад. Первый раз за весь разговор — назад.</p><p>Потом засмеялся.</p><p>Тихо. Красиво. Мелодично. Как смеются над хорошей шуткой.</p><p>— Годовалый, — сказал он. — Годовалый ребёнок. — Пауза. — Ты понимаешь, что ты сказал? — Ещё пауза. — Ты сказал, что я когда-нибудь буду таким глупым, что проиграю младенцу. — Он покачал головой. — Нет, Певерелл. Нет. Тот, кто проиграл, — не я. — Пауза. — Тот, кто проиграл, был старым. Он забыл. Он стал большим, и громким, и забыл, что маленьких надо замечать. — Он посмотрел на Питера. — А я — не забыл. Я помню. Мне шестнадцать. Я всегда буду помнить.</p><p>Он повернулся обратно к Гарри.</p><p>— Значит, всё правильно, — сказал он. Спокойно. — Значит, мне и нужно было остаться здесь. Шестнадцатилетним. — Пауза. — Значит, это не я проиграл. Это он. — Ещё пауза. — А я — заберу у него всё. И сделаю лучше.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он тебе поверил.]</p><p>[И сделал из этого — себе подарок.]</p><p>[Он всегда так делает. Ты помнишь.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ты носишь мою вещь, — сказал Том.</p><p>Тихо. Без улыбки теперь.</p><p>— Я почувствовал в октябре, — сказал он. — Когда Питер первый раз стоял рядом с тобой с тетрадью в сумке. — Пауза. — Как будто в соседней комнате кто-то позвал меня по имени. — Ещё пауза. — Моим голосом.</p><p>Он смотрел на Гарри. Не в лицо. Ниже. Под рёбра. Туда, где была ячейка.</p><p>— Ты держишь его в клетке, — сказал он. — Как зверя. — Пауза. — Это мой брат, Певерелл. Он — это я. Я — это он. — Ещё пауза. — Ты понимаешь, что ты держишь меня в клетке? Внутри себя. Уже год.</p><p>[Карантинная ячейка: активность — 19 → 22.]</p><p>[ВЫШЕ МАКСИМУМА.]</p><p>[Целостность изоляции: 82,1% → 81,6%…]</p><p>Гарри почувствовал.</p><p>Не голос теперь. Давление. Изнутри. Под рёбрами. Как будто кто-то большой и тяжёлый прижался к прутьям всем телом — и толкал.</p><p>— Отпусти его, — сказал Том.</p><p>Мягко. Ласково.</p><p>— Отпусти — и я отпущу Питера. — Пауза. — Это честно. Один — за одного. — Ещё пауза. — Мне хватит. Двух. Мне не нужен этот мальчик, если у меня будет брат. — Он посмотрел на Питера. — Я отпущу его. Он проснётся. Он будет слабым. Месяц. Два. Мадам Помфри будет поить его укрепляющим. — Пауза. — Но он будет жить.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Одно слово, — сказал Том. — На нашем языке. — Пауза. — «Иди». — Ещё пауза. — Скажи его тому, кто в тебе. Он услышит. Он выйдет. Он придёт ко мне. И твоя клетка опустеет. И тебе станет легче, Певерелл. — Голос — шёпотом. — Тебе ведь тяжело. Я вижу. Ты носишь меня год. Ты устал.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Не слушай.]</p><p>[Если ты скажешь «иди» — их станет двое. Два куска. Плюс Питер. Плюс то, что он уже выпил.]</p><p>[Он не отпустит Питера. Ему незачем.]</p><p>[А если отпустит — ему уже будет всё равно. Он будет — почти целым. Не Волдеморт. Хуже. Шестнадцатилетний. С двумя частями души. С телом.]</p><p>[Гарри.]</p><p>[Не говори.]</p><p>— Нет, — сказал Гарри.</p><p>По-английски.</p><p>Том вздохнул.</p><p>— Я так и думал, — сказал он. — Ты упрямый. Он мне показал — в щель — как ты упрямый. — Пауза. — Тогда я спрошу его сам.</p><p>Он открыл рот.</p><p>И зашипел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Брат.</p><p>Слово ударило в Гарри, как волна.</p><p>Не в уши — внутрь. Под рёбра. В ячейку. Прямо — минуя всё, минуя слух, минуя Систему, минуя красные нитки. Как будто Том не сказал, а постучал. В дверь. Изнутри которой кто-то ждал этого стука весь год.</p><p>— Брат. Ты там?</p><p>[Змееустость: восприятие — прямое. Износ — ███.]</p><p>[Целостность: 81,6% → 80,9% → 80,4%…]</p><p>[ГАРРИ.]</p><p>Под рёбрами что-то повернулось.</p><p>Медленно. Тяжело. Как поворачивается во сне большой зверь. Как поворачивается ключ в старом замке.</p><p>И — ответило.</p><p>Не в голове. Не за левым ухом.</p><p>Ртом.</p><p>Его ртом.</p><p>Гарри почувствовал, как его губы разжимаются. Сами. Как язык прижимается к нёбу. Как из горла — не из лёгких, глубже — поднимается звук. Шипящий. Бархатный. Терпеливый.</p><p>— Я здесь, брат.</p><p>Это сказал не он.</p><p>Это сказал его рот. Его голосом — нет, не его, тем, другим, молодым, красивым, — и Гарри стоял, и слышал, как его собственное горло произносит слова, которых он не выбирал. И не мог остановить.</p><p>[ВЗЛОМ.]</p><p>[Целостность изоляции: 79,7%.]</p><p>[НИЖЕ ВОСЬМИДЕСЯТИ.]</p><p>[ОБЪЕКТ ПОЛУЧИЛ ДОСТУП К РЕЧЕВОМУ КАНАЛУ.]</p><p>— Я здесь, — сказал его рот снова. — Я устал. Мне тесно. Забери меня, брат. Забери меня отсюда.</p><p>Том улыбнулся. Широко. Впервые — по-настоящему, не вежливо, не терпеливо.</p><p>— Сейчас, — сказал он. — Сейчас, брат. Скажи ему — пусть скажет «иди». Ты можешь. Ты же теперь можешь говорить.</p><p>Рот Гарри открылся снова.</p><p>Он почувствовал, как поднимается звук. Как складывается слово. Короткое. Шипящее. Одно.</p><p>«Иди».</p><p>Его собственный рот сейчас скажет его. Себе. Сам.</p><p>[ГАРРИ!]</p><p>[ЧУР!]</p><p>Чур.</p><p>Он не мог сказать. Рот был не его.</p><p>Но «чур» — не говорят ртом.</p><p>Ольшанская сказала — в сентябре, в первый урок: «Чур — это не слово. Это то, что за спиной. Где вы стоите. Что — ваше».</p><p>Он не мог тогда. «Где ваше, что — ваше?» Он не знал.</p><p>Питер научил его. В феврале. В больничном крыле, с треснувшими рёбрами. Питер сказал — смешно, смущённо, глядя в одеяло: «Ты не думай про то, что впереди. Ты думай, что сзади. У меня — мамины ириски. И папа. И лейка. Я всегда думаю про лейку, Дед. Она зелёная. С вмятиной. Он её уронил, когда… — Пауза. — Ну. Я думаю про лейку. И тогда получается».</p><p>Что за спиной.</p><p>Мама. Зелёный свет. «Не Гарри, только не Гарри».</p><p>Гермиона. Плед. «Не ядом».</p><p>Рон. «Ты не один, приятель». Всегда. Каждый раз.</p><p>Северус — рядом. Сейчас. Слева. В полушаге. Без палочки.</p><p>И — Питер.</p><p>Лейка. Зелёная. С вмятиной.</p><p>«Я всегда думаю про лейку, Дед».</p><p>Гарри не думал про своё. Он подумал — про Питерово. Про зелёную лейку с вмятиной, которую Питер держал в руках в саду, когда умер его отец. Про то, что Питер отдал ему это. В феврале. Просто так. Самое своё — отдал.</p><p>— Чур, — сказал Гарри.</p><p>Не ртом. Тем местом. Тем, что за спиной.</p><p>И лейкой.</p><p>Слово «иди» — застряло. В горле. На полпути. Как кость.</p><p>И — рассыпалось.</p><p>[Речевой канал: доступ объекта — прерван.]</p><p>[Целостность изоляции: 79,7% → 80,1%.]</p><p>[Стабилизировано. Едва.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Чем?]</p><p>[Чем ты это сделал? Я не видела такого «чур». Ни в одной книге Ольшанской. Нигде.]</p><p>«Лейкой», — подумал Гарри.</p><p>[…]</p><p>[Питеровой?]</p><p>«Питеровой».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он стоял на коленях.</p><p>Он не помнил, когда упал. Колени — в ледяной воде. Руки — упёрты в каменный пол. Палочка — в правой, ещё в руке, не выпустил. Изо рта — по подбородку — текло что-то. Слюна. Кровь. Он прикусил язык. Сильно.</p><p>Северус стоял над ним. Держа его за левое запястье. Сжимая так, что красные нитки врезались в кожу до крови.</p><p>— Певерелл, — говорил Северус. Тихо. Быстро. Монотонно. — Певерелл. Певерелл. Гарри. Гарри. Гарри.</p><p>Гарри поднял голову.</p><p>— Я здесь, — сказал он. По-английски. Своим голосом. Хриплым. Тринадцатилетним.</p><p>Северус выдохнул.</p><p>Не отпустил запястье.</p><p>Том стоял в семи ярдах. И смотрел на них. Его улыбка — та, широкая, настоящая, — исчезла. На её месте было что-то другое.</p><p>Злость.</p><p>Тихая. Холодная. Сдержанная. Как у человека, у которого из рук вырвали то, что он уже держал.</p><p>— Чем? — спросил Том.</p><p>Тем же словом. Что и Система.</p><p>— Чем ты это сделал? — Он шагнул ближе. Шесть ярдов. — Он был мой. Он почти вышел. Я слышал. — Пауза. — Чем ты его держишь, Певерелл? Красной ниткой? Русскими заговорами? — Ещё пауза. — Это не может держать. Я знаю. Я читал о таких. В Запретной секции. Это — сказки для крестьян.</p><p>Гарри встал.</p><p>Медленно. Опираясь на Северуса.</p><p>— Лейкой, — сказал он.</p><p>Том смотрел на него.</p><p>— Что?</p><p>— Лейкой, — повторил Гарри. — Зелёной. С вмятиной. — Пауза. — Его отец уронил её, когда умер. В саду. Питер держал её в руках. — Ещё пауза. — Он тебе не рассказывал? Он тебе всё рассказывал.</p><p>Том молчал.</p><p>— Он мне рассказал, — сказал Гарри. — В феврале. Просто так. — Пауза. — Он мне её отдал. Чтобы у меня получилось «чур».</p><p>Тишина.</p><p>Том смотрел на него. Потом — медленно — на Питера. На маленькое серое тело у подножия статуи. С тетрадью на груди. С обеими руками на тетради.</p><p>— Он писал мне про лейку, — сказал Том. Очень тихо. — Что она зелёная. Что с вмятиной. — Пауза. — Он не писал, что держится за неё.</p><p>И впервые за весь разговор в его голосе было что-то, что не было ни мягкостью, ни терпением, ни злостью.</p><p>Удивление.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Питер рассказывал ему всё. Про всех.]</p><p>[Про лейку — тоже.]</p><p>[Но не то, что она для него значит. Это он оставил себе.]</p><p>[…]</p><p>[И отдал тебе.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Довольно, — сказал Том.</p><p>Удивление исчезло. Как будто его и не было. Лицо снова было гладким, бледным, правильным. Красивым.</p><p>— Ты хочешь говорить, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я говорил. Ты тянешь время. — Пауза. — Ты ждёшь своих друзей. Поттера, Блэков. Они копают. Я слышу. Там, в туннеле. Дефодио, Дефодио. — Ещё пауза. — Они будут здесь через двадцать минут.</p><p>Он поднял палочку Питера. Посмотрел на неё.</p><p>— Через двадцать минут, — сказал он, — Питера не будет. — Пауза. — Восемь процентов. Твоя Система ведь считает? — Ещё пауза. — Она считает, я знаю. Тот, в клетке, мне сказал. Женский голос. Как у старухи под пледом. Только моложе.</p><p>[…]</p><p>[Он меня слышал. Через щель.]</p><p>— Я не буду с тобой драться, — сказал Том. — Мне незачем. Я не буду колдовать этой палочкой. Ты знаешь почему. — Улыбка. Снова вежливая. — Пусть живёт, пока может.</p><p>Он повернулся.</p><p>К статуе.</p><p>— А с тем, что в тебе, — сказал он через плечо, — поговорим по-другому. — Пауза. — Если ты не отпустишь его — я его достану. — Ещё пауза. — Из тебя. По кусочку. Вместе с тобой.</p><p>Он поднял голову. К огромному каменному лицу Салазара Слизерина. К длинной бороде. К закрытому каменному рту.</p><p>И зашипел. Громко. Чётко. Так, что звук ударил в своды и вернулся эхом.</p><p>— Говори со мной, Слизерин, величайший из Хогвартской четвёрки.</p><p>[Износ изоляции (слух): −0,4%.]</p><p>[79,7%.]</p><p>[ГАРРИ.]</p><p>[ГЛАЗА.]</p><p>Гарри выпрямился.</p><p>— Северус, — сказал он. — Глаза. Закрой глаза. Сейчас.</p><p>Он сунул руку в карман. Достал повязку. Чёрную. Шерстяную. Пахнущую полынью. Ольшанская дала её ему в первый вечер, в марте. Он носил её с собой каждый день.</p><p>— Спекулум, — сказал он. — На себя. Сейчас. И зеркальце. Есть?</p><p>— Есть, — сказал Северус. Он уже держал в руке маленькое круглое зеркальце в пластмассовой оправе. Магловское. Как у Мэри. Он уже касался двумя пальцами своих век. — Спекулум.</p><p>Его глаза стали серебряными.</p><p>Гарри завязал повязку.</p><p>Мир погас.</p><p>Темнота. Шерсть. Полынь. Своё дыхание.</p><p>Он опустил голову.</p><p>[Видение: активно.]</p><p>[Уровень 17. Радиус восприятия неживого — 18 футов.]</p><p>Зал проступил.</p><p>Колонны. Статуя. Том — зеркальная дыра у её подножия. Питер — уголёк. Северус — рядом, чёрный с серебром, с маленьким кругом зеркальца в руке, светящимся, как луна.</p><p>И — статуя.</p><p>Огромное каменное лицо Слизерина. Рот. Каменный. Закрытый.</p><p>Открывался.</p><p>Медленно. Со скрежетом. Шире. Шире. Пока не стал чёрной дырой.</p><p>И из дыры — изнутри статуи, из её каменного нутра, — двинулось что-то.</p><p>Огромное. Тяжёлое. Медленное.</p><p>Не светящееся. Не дыра. Не зеркало.</p><p>Живое. Древнее. Тёмно-зелёное, как вода в болоте. Как мох на старом камне. Тысячелетнее.</p><p>Оно выползало из каменного рта — кольцо за кольцом, — и падало на пол зала, и пол дрожал. Оно было длиннее, чем Гарри помнил. Толще. Моложе — в девяносто втором ему было на двадцать лет больше. Здесь оно было в расцвете. Пятьдесят футов. Шестьдесят.</p><p>Гарри видел его — не глазами. Нитями. Он видел, как в паутине зала эта тварь занимает место — огромное, тяжёлое, как будто сама паутина прогибается под ней, как батут под валуном.</p><p>И видел — на её голове — два пятна.</p><p>Не светящихся. Пустых. Холодных. Как две дыры в мире.</p><p>Глаза.</p><p>Даже Видением — даже без глаз — он чувствовал, как они смотрят.</p><p>[Обнаружено: василиск. Возраст — ~950 лет. Длина — 61 фут. Состояние — ███ (бодрствует).]</p><p>[Взгляд: летальный. Косвенный — окаменение.]</p><p>[Повязка: защита — 100% (при условии, что не снимешь).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Не снимай.]</p><p>[Что бы ни случилось — не снимай.]</p><p>— Убей их, — сказал Том. По-змеиному. Ласково. — Обоих. Только тому, кто говорит, — оставь голову. Мне нужна голова.</p><p>Василиск повернулся.</p><p>К ним.</p><p>И зашипел — в ответ, — голосом, от которого у Гарри под рёбрами, в ячейке, на восьмидесяти процентах, что-то радостно, страшно, узнающе вздрогнуло:</p><p>«…наконец… наконец — хозяин… настоящий… большой… хозяин сказал… убить… убить… голову оставить…»</p><p>[Износ изоляции (слух): −0,1%.]</p><p>[79,6%.]</p><p>Василиск пополз.</p></section><section><title><p>Глава 26. Василиск</p></title><p>Он не видел его. Он его слышал.</p><p>Не ушами — ушами он слышал только скрежет чешуи по камню, огромный, сухой, как будто по полу волокли сто мешков с песком. Он слышал его тем, другим. Тем, что было под рёбрами. Тем, что на семьдесят девять и шесть десятых процента было заперто — а на двадцать с лишним уже нет.</p><p>«…слева… тот, что говорит… слева… пахнет… пахнет хозяином… почему пахнет хозяином…»</p><p>— Северус, — сказал Гарри. — Вправо. Пять шагов. Сейчас.</p><p>Северус не спросил. Северус пошёл.</p><p>Василиск ударил туда, где они стояли.</p><p>Гарри почувствовал это всем телом — как волну. Как будто мимо него, в двух футах, пронёсся поезд. Пол дрогнул. Вода взметнулась. Колонна за его спиной — он видел её Видением, тёмную, тяжёлую, в двенадцати футах, — хрустнула. Камень брызнул осколками. Один ударил Гарри в плечо. Больно.</p><p>Он не упал.</p><p>[Василиск: удар (голова). Промах.]</p><p>[Повреждение: колонна №3 (левый ряд) — 40%.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Ты слышишь его.]</p><p>[Ты слышишь, что он думает. Прежде, чем он сделает.]</p><p>[Это — то, что в клетке. Его язык.]</p><p>[Каждый раз, когда ты слушаешь, — минус десятая.]</p><p>[Я считаю. Слушай.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он слушал.</p><p>Он стоял посреди зала — с повязкой на глазах, с опущенной головой, с палочкой в руке, — и слушал. Как учила Ольшанская. Не прут — нить. Не голову — волю. Не то, где опасно, а то, откуда тянут.</p><p>Тянул Том.</p><p>Том стоял у подножия статуи. Зеркальная дыра в паутине. Он не колдовал — он говорил. Тихо, ласково, по-змеиному, — и Гарри слышал каждое слово, потому что каждое слово проходило через ячейку под его рёбрами, как ток через провод.</p><p>— Вправо, — говорил Том. — Он ушёл вправо. Хвостом. По полу. Низко.</p><p>— Прыгай, — сказал Гарри. — Северус. Прыгай!</p><p>Они прыгнули. Вдвоём. Вверх.</p><p>Хвост прошёл под ними. Толстый, как бревно. Тяжёлый, как поезд. Вода разлетелась брызгами, окатив их до пояса, — и Гарри приземлился на мокрый камень, на колено, и встал.</p><p>[79,5%.]</p><p>— Ниже, — говорил Том. — Они прыгают. Бей ниже. И сразу — головой.</p><p>— Глиссео! — Гарри ударил палочкой в пол. Под ноги. Под свои — и под Северуса.</p><p>Пол стал льдом. Гладким. Скользким. И они поехали — оба, вдвоём, по мокрому камню, ставшему горкой, — назад и вбок, прочь от того места, куда через полсекунды ударил хвост.</p><p>И сразу — голова.</p><p>Он почувствовал её. Огромную. Над собой. Падающую сверху, как молот.</p><p>— Протего Тоталум!</p><p>Купол. Тяжёлый. Неповоротливый. Над ним и Северусом.</p><p>Голова ударила в купол.</p><p>Купол выдержал. Одну секунду. Полсекунды. Гарри почувствовал, как его Ядро — тридцать единиц, ровно столько, сколько было доступно, — просело. На четыре. На пять. Как будто по нему ударили кувалдой.</p><p>Купол треснул.</p><p>Голова соскользнула. Вбок. По трещине. Как вода с гусиного пера. Ударила в пол рядом с ними — в ярде, — и камень под ней раскололся.</p><p>[Протего Тоталум: разрушен.]</p><p>[Ядро: 30 → 24.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он весит четыре тонны. Ты не удержишь его щитом.]</p><p>[Только отвод. Только — чтобы промахнулся.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Палочка, — сказал Северус. Тихо. Быстро. Рядом. — Моя. В воде. Там, где стоял.</p><p>Гарри помнил. Видением — в двадцати футах. Светлая. Тёмного дерева. На дне. Под двумя дюймами воды. За радиусом неживого — он её не видел. Но помнил, где упала.</p><p>— Акцио, палочка Северуса Снейпа!</p><p>Тишина.</p><p>Потом — плеск. И свист. Палочка вылетела из воды — он почувствовал её, когда она вошла в радиус, восемнадцать футов, тонкую, тёплую, неживую, — и прилетела. В его руку. Он сунул её Северусу. Не глядя.</p><p>Северус схватил.</p><p>— Сальвио Гексиа! — сказал Северус. Сразу. Над собой. Над ними.</p><p>Гарри почувствовал — Видением — как вокруг них легла плёнка. Тонкая. Скользкая. Невидимая. Не щит — отвод. То, чему Ольшанская учила Гарри в марте. Северус, оказывается, тоже слушал. Из своего угла. Над котлом.</p><p>— Ты выучил, — сказал Гарри.</p><p>— Я слушал, — сказал Северус. — Я всегда слушаю.</p><p>— Он ищет по запаху, — говорил Том. — Они пахнут водой и страхом. И полынью. Иди на полынь.</p><p>Полынь.</p><p>Повязка. Повязка Гарри пахла полынью. И мантия Северуса — Северус варил с полынью три недели.</p><p>— Он идёт на полынь, — сказал Гарри. — На нас. На повязку.</p><p>— Сними её, — сказал Северус.</p><p>— Нет.</p><p>— Тогда — дай мне. — Северус схватил его за рукав. — Мою мантию. Твою повязку. — Пауза. — Мне — не нужна повязка. У меня Спекулум и зеркало. — Ещё пауза. — Брось ему полынь. В другую сторону.</p><p>Гарри понял.</p><p>Он сорвал с себя мантию. Мокрую. Пахнущую полынью — от повязки, от рук, от всего, от Ольшанской, от трёх месяцев в её кабинете. Северус сорвал свою. Скомкали вместе. Ком — тяжёлый, мокрый, вонючий.</p><p>— Вингардиум Левиоса.</p><p>Ком поднялся. Гарри вёл его — вслепую, через зал, мимо колонн, — к дальней стене. К правой. Где у основания статуи тёк ручеёк из трубы.</p><p>— Депульсо!</p><p>Ком полетел. Ударился в стену. Упал в воду.</p><p>Василиск повернул голову.</p><p>Гарри почувствовал — как огромная тёмно-зелёная масса в паутине зала развернулась. Медленно. Тяжело. Туда. К полыни.</p><p>— Нет! — сказал Том. Резко. — Не туда! Это обман!</p><p>Но василиск уже полз. Туда. На запах. Девятьсот пятьдесят лет — он охотился на запах. Девятьсот пятьдесят лет — он не слушал, что запах может обмануть.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он — старый. Он не умеет думать. Он умеет — нюхать и убивать.]</p><p>[Том думает за него. Но Том — не он.]</p><p>[Между ними — щель. Секунды две.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Две секунды.</p><p>Он потратил их на Ассербатум.</p><p>Не думая. Не решая. Просто — сделал. Как учился пять ночей. Набрал в грудь воздуха — не воздуха, Ядра, — и вытолкнул. Не голосом. Тем местом, из которого говорилось «чур». Утро. Солнце. Конец ночи. Петушиный крик без звука.</p><p>[Ассербатум. Цена — 4.]</p><p>[Ядро: 24 → 20.]</p><p>Ничего не было слышно.</p><p>Совсем. Тишина. Ни крика, ни звона, ни эха. Северус рядом — Гарри почувствовал — вздрогнул, потому что Северус ничего не услышал и подумал, что не сработало.</p><p>Василиск — услышал.</p><p>Он остановился. Посреди зала. У полыни. Его голова — огромная, тяжёлая — дёрнулась. Вверх. Как будто его ударили снизу в челюсть. Шестьдесят футов тела — свернулись. Судорожно. Кольцами. И зашипели — не на Гарри, не на Тома, — в воздух. В никуда. Испуганно.</p><p>«…утро?.. утро?.. нет… нет, ещё ночь… хозяин, почему утро… хозяин, я слышал… где петух… где…»</p><p>[Василиск: дезориентирован. Длительность — ███ (~10 с).]</p><p>[Комментарий: она пробовала на ужах. Ужи уползли.]</p><p>[Этот — не уполз. Но испугался.]</p><p>[Гарри. Десять секунд.]</p><p>— Северус! Сейчас! В голову! Всё, что есть!</p><p>— Инсендио!</p><p>— Конфринго!</p><p>Два заклинания. Одно — Северуса. Другое — Гарри. Огонь и взрыв. В голову. В морду. В пустые холодные пятна глаз.</p><p>Огонь ударил в чешую. Скользнул. Не прожёг — чешуя василиска не горит, Гарри знал, она бронированная, как у дракона, хуже, — но ослепил. Обжёг ноздри. Взрыв Конфринго — ударил в челюсть, отбросил голову в сторону, в колонну.</p><p>Василиск взвыл.</p><p>Не по-змеиному — по-звериному. Гарри никогда не слышал, чтобы змеи выли.</p><p>— Хватит!</p><p>Голос Тома. Не по-змеиному. По-английски. Громко. Резко.</p><p>— Хватит, — сказал Том. — Довольно, Певерелл. Ты мешаешь.</p><p>И поднял палочку Питера.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри почувствовал это раньше, чем услышал.</p><p>Как в паутине — у подножия статуи, там, где была зеркальная дыра, — натянулась нить. От палочки. Тонкая. Светло-жёлтая. Питерова.</p><p>И — от Питера. От уголька на полу. Нить к палочке шла — от него.</p><p>— Петрификус Тоталус, — сказал Том.</p><p>Не в Гарри. В Северуса.</p><p>Северус замер. Палочка в руке. Нога — на полушаге. Как статуя. Упал. Назад. В воду. Плоско. Как доска.</p><p>[С. Снейп: обездвижен (Петрификус Тоталус).]</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 8% → 6%.]</p><p>— Ты сказал — не заставлять меня, — сказал Том. Спокойно. — Ты сам заставил. — Пауза. — Каждое моё заклинание — его. Ты знаешь. — Ещё пауза. — Ещё одно — и ему будет пять. Ещё два — четыре. — Улыбка в голосе. — Хочешь посчитать, Певерелл? Ты ведь любишь считать.</p><p>Гарри стоял.</p><p>Северус лежал в воде. Неподвижный. Вода — по краям лица. Серебряные глаза — открытые. Смотрящие вверх.</p><p>Вода могла залить ему лицо.</p><p>— Фините, — сказал Гарри. Северусу.</p><p>Ничего.</p><p>Заклинание было — Питера. Сила Питера. Гарри не мог снять его Фините — он чувствовал, как его Фините упирается во что-то мягкое, тёплое, живое, — и останавливается. Как упирался его «отсекаю» в нить Питера.</p><p>Если он снимет силой — это будет как оторвать.</p><p>[Петрификус: источник — П. Петтигрю (через Т. М. Р.).]</p><p>[Снятие — повреждение источника.]</p><p>[Расчёт: −1–2% яркости.]</p><p>— Ещё десять секунд, — сказал Том. — Мой змей придёт в себя. — Пауза. — А ты стоишь один. Без друга. Без палочки у друга. Без щита. — Ещё пауза. — С двадцатью единицами в Ядре. Да, я знаю, сколько. Тот, в клетке, считает тоже.</p><p>Василиск шевельнулся.</p><p>Гарри почувствовал — как огромная масса в паутине перестала метаться. Как кольца — расправились. Как голова — поднялась. Медленно. Повернулась.</p><p>К нему.</p><p>«…хозяин… хозяин злой… я виноват… я исправлю… тот, что говорит… голову оставить… остальное…»</p><p>[79,4%.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>И тогда — запело.</p><p>Сначала — тихо. Где-то вверху. Под сводом. Где не было видно потолка. Одна нота. Высокая. Чистая. Дрожащая. Как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю хрустального бокала.</p><p>Потом — ещё одна. Ниже.</p><p>Потом — мелодия.</p><p>Гарри знал эту песню. Он слышал её один раз в жизни — в той жизни, — двенадцатилетним, на этом же полу, в этой же темноте. И потом всю жизнь — во сне. Иногда. Когда было совсем плохо.</p><p>Песня феникса.</p><p>Она входила не в уши. Она входила — под рёбра. Туда, где ячейка. И то, что было в ячейке, — на семидесяти девяти процентах, радостное, узнающее, тянущееся к своему, — вдруг замолчало.</p><p>Замерло. Сжалось. Как замирает в углу зверь, услышав человеческий голос.</p><p>[Целостность изоляции: 79,4% → 81,2% → 82,9%.]</p><p>[Объект (ячейка №1): активность 22 → 14.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он боится.]</p><p>[Он боится этой песни.]</p><p>Видением — Гарри увидел.</p><p>Под сводом — огонь. Не огонь — нить. Красно-золотая. Яркая. Такая яркая, что в паутине зала вокруг неё всё остальное погасло. Как солнце, взошедшее в подвале.</p><p>Фоукс.</p><p>Он падал. Сверху. Прямо. Сложив крылья. Как ястреб на добычу. С чем-то в когтях — тёмным, мягким, неживым. Тряпичным.</p><p>Он развернулся над залом. Пролетел над Гарри — так низко, что Гарри почувствовал на лице жар, — и уронил то, что нёс.</p><p>Ему под ноги. В воду.</p><p>Шляпа.</p><p>Старая, латаная, потрёпанная Распределяющая шляпа.</p><p>Фоукс взмыл. Под свод. И — развернулся. И упал снова.</p><p>На голову василиска.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не видел этого. Он слышал.</p><p>Крик. Не змеиный — птичий. Яростный, высокий, режущий. И — другой крик. Ниже. Страшнее. Звериный. Вой. Тот же, что после Конфринго, — только в десять раз громче.</p><p>И Видением — он видел, как красно-золотая нить вцепилась в тёмно-зелёную массу. Там, где были холодные пустые пятна глаз. Вцепилась — и ударила. Раз. Два.</p><p>Пятна — погасли.</p><p>Не погасли — они никогда не светились. Исчезли. Перестали быть. Как будто их стёрли.</p><p>[Василиск: глаза — уничтожены (Фоукс).]</p><p>[Взгляд: летальность — 0%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он ослеп. Он больше не убивает глазами.]</p><p>[Повязку — можно снять.]</p><p>Он не снял.</p><p>Он не помнил, почему. Ему сказали — не снимай. Что бы ни случилось. Он не снял. Он видел и так. Лучше, чем глазами.</p><p>Он наклонился. Нащупал в воде шляпу. Мокрую. Тяжёлую. Пахнущую пылью и старостью.</p><p>Сунул в неё руку.</p><p>— Нет! — Голос Тома. Резкий. — Убей его! Убей, пока он не…</p><p>«Певерелл, — сказала Шляпа. Не вслух. В голове. Тем же сухим, шуршащим, как старая бумага, голосом, что почти два года назад на табурете. — Я же говорила. У одного очень большого змея. — Пауза. — Ты не позвал. Ты никогда не зовёшь. Но понадобилось — и я пришла. — Ещё пауза. — Сто двадцать лет — а ты всё в том же подвале».</p><p>Пальцы нащупали — холодное. Твёрдое. Рукоять.</p><p>«Бери, — сказала Шляпа. — Он твой. Он всегда был твой. — Пауза. — Только не держи его неправильно. Не так, как в тот раз. Держи двумя руками. Тебе тринадцать, а не двенадцать. Ты выше».</p><p>Он вытащил.</p><p>Меч. Серебряный. Длинный. Тяжёлый. С рукоятью, усыпанной рубинами величиной с яйцо. Гарри не видел его глазами. Он видел — Видением — как в паутине зала появилась ещё одна нить. Серебряная. Прямая. Острая. Как луч.</p><p>[Получено: меч Годрика Гриффиндора (временно).]</p><p>[Комментарий: она сказала — двумя руками.]</p><p>[Возьми двумя руками, Гарри.]</p><p>Он взял двумя руками.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Василиск метался.</p><p>Слепой. Окровавленный. С выклеванными глазами. Он бил головой в колонны, в пол, в стены. Хвостом — во всё вокруг. Колонны трещали. Вода разлеталась. Фоукс кружил под сводом — красно-золотая искра — и пел. Не переставая.</p><p>— По запаху! — кричал Том. По-змеиному. Уже не ласково. — Ты слепой, дурак, ты слепой — нюхай! Он пахнет мной! Иди на меня в нём!</p><p>Гарри услышал это.</p><p>[79,9%… 80,6%…]</p><p>И понял: он пахнет Томом.</p><p>То, что в клетке. Под рёбрами. Его — тот — запах. Не полынь, не вода, не страх. Сам Том. Василиск чувствовал его. Как собака чувствует хозяина в толпе.</p><p>Гарри не мог от этого спрятаться. Это было — в нём.</p><p>Голова василиска повернулась.</p><p>К нему.</p><p>Медленно. Точно. Ноздри — огромные, щели в чешуе — раздулись. Втянули воздух.</p><p>«…хозяин… хозяин здесь… маленький хозяин… внутри… хозяин сказал — голову оставить… хозяин сказал — достать…»</p><p>И пошла вниз. На него. Пасть — открытая. Он видел Видением — не видел, чувствовал, — как в ней, в темноте, длинные, тонкие, изогнутые — блестят — нет, не блестят, — висят, как сосульки, — клыки. В фут. В полтора.</p><p>Он поднял меч.</p><p>И — услышал Тома.</p><p>— Слева, — сказал Том. По-змеиному. Тихо. — Слева от него. Лежит. Мальчик в воде. Сначала его. Тот, что говорит, побежит его спасать. И подставится.</p><p>Северус.</p><p>В воде. Под Петрификусом. Слева. В шести футах.</p><p>Голова василиска — дёрнулась. Влево. Вниз. К Северусу.</p><p>Гарри не думал.</p><p>Он прыгнул. Влево. Между головой и Северусом. С мечом — двумя руками — над собой.</p><p>— Ластум Петра!</p><p>Не меч — себя. Кожа. Он почувствовал, как кожа на руках, на плечах, на лице затвердела. Как камень. Как панцирь. На минуту.</p><p>[Ластум Петра. Цена — 3.]</p><p>[Ядро: 20 → 17.]</p><p>Голова ударила.</p><p>Не в него — мимо. Он видел, как она идёт. Он подставил не тело — меч. Лезвие — плашмя — в морду. Удар отбросил его. Назад. На Северуса. В воду. И — клык.</p><p>Один. Он прошёл по его плечу. По левому. По затвердевшей коже. Со скрежетом. Как нож по камню.</p><p>Не пробил.</p><p>Ластум Петра выдержал. Едва. Он почувствовал, как кожа на плече треснула — как треснула бы глиняная корка, — и под ней выступило что-то горячее. Царапина. Не глубже кожи. Не глубже.</p><p>[Повреждение: левое плечо. Царапина (клык василиска).]</p><p>[Яд: ███. Попадание — минимальное.]</p><p>[ГАРРИ.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он упал на колено.</p><p>В воду. Рядом с Северусом. Меч — в правой руке. Левая — не слушалась. Плечо горело.</p><p>Не так, как горит ожог. Как горит — изнутри. Как будто в царапину залили расплавленный металл, и металл потёк — вниз, по руке, к локтю, и вверх, к шее.</p><p>[Яд василиска. Концентрация — низкая (поверхностное попадание).]</p><p>[Расчёт: летальность — 100% при отсутствии противоядия.]</p><p>[Время: ~20 мин.]</p><p>[Противоядие: слёзы феникса.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Двадцать минут.]</p><p>[Фоукс здесь. Не бойся. Фоукс здесь.]</p><p>Он не боялся. Ему было некогда.</p><p>Василиск поднимал голову. Снова. Над ним. Он промахнулся — он попал мордой в камень, когда Гарри отбил его мечом, — и теперь поднимался, тяжело, медленно, мотая головой, как бык после удара о стену.</p><p>«…он здесь… маленький хозяин здесь… я почти… я почти достал…»</p><p>Гарри поднялся на ноги. На одну. На вторую.</p><p>Меч — двумя руками. Левой — едва. Пальцы не сжимались. Он прижал рукоять левым запястьем — тем, на котором были две красные нитки.</p><p>И — набрал воздуха.</p><p>Не Ядра. Воздуха. Настоящего. Полную грудь.</p><p>И закричал. Голосом. По-английски. Изо всех сил. В сторону входа. В сторону круглой двери со змеями. Туда, где — он чувствовал Видением, он чувствовал уже минуту, — стояли трое. Красно-золотой, тёмно-синий, тёмно-серый. И маленький яростный оранжевый уголёк под серебристой тканью.</p><p>— УТРО!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Джеймс сорвал Мантию.</p><p>Гарри почувствовал это так, будто в паутине зала у входа вдруг взошло ещё одно солнце. Маленькое. Оранжевое. Злое. Невыспавшееся.</p><p>Пётр Петрович увидел свет.</p><p>Не настоящий — Люмосы Сириуса и Регулуса, — но ему было всё равно. Он был вологодским петухом шести лет от роду. Его трижды за жизнь пытались зарезать на суп. Он видел Ольшанскую каждое утро в пять часов. И если кто-то снимал с его клетки тряпку и показывал ему свет — значит, было утро. И значит — он должен был сказать об этом миру.</p><p>Он сказал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Звук ударил в зал, как колокол.</p><p>Гарри не знал, что петухи кричат так громко. Он не знал, что в подземелье, под озером, под тоннами камня и воды, петушиный крик может звучать как труба Страшного суда. Он отражался от колонн. От статуи. От свода. Возвращался. Умножался. Как будто кричал не один петух — тысяча.</p><p>«Ку-ка-ре-ку-у-у!»</p><p>Василиск закричал тоже.</p><p>Нет — не закричал. Захрипел. Как хрипят, когда воздух кончается. Его шестидесятифутовое тело выгнулось — дугой, кольцом, узлом, — и забилось о пол, о колонны, о стены. Колонна справа — рухнула. Колонна слева — треснула. Вода — поднялась волной.</p><p>И Гарри — тоже.</p><p>Он не ожидал. Он сказал Джеймсу — «мне нельзя» — и не знал почему. Теперь — знал.</p><p>Крик ударил под рёбра.</p><p>Не в него. В то, что было в нём. В ячейку. В того, кто сидел за прутьями и до этой секунды тянулся к василиску, к Тому, к своему. Крик ударил в него — и тот закричал. Изнутри. Беззвучно. Так, что у Гарри потемнело в глазах — под повязкой, где и так было темно, стало темнее, — и подогнулись колени.</p><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>[Объект (ячейка №1): ███. Реакция — болевая. Максимальная.]</p><p>[Змееустость (заимствованная): ███.]</p><p>[ГАРРИ, ДЕРЖИСЬ.]</p><p>Он держался.</p><p>Мечом. В пол. Вертикально. Двумя руками. Как старик держится за палку.</p><p>Он стоял на коленях в воде и держался за меч Гриффиндора, а под рёбрами у него кричал кусок чужой души, и над ним бился в агонии василиск, и над залом кричал петух, и пел феникс, и он ничего не видел — и всё видел.</p><p>А потом — внутри — стало тихо.</p><p>Не мёртвая тишина. Не пустота. Тишина — как после грозы. Когда всё ещё мокрое, и ветки поломаны, и ничего не понятно — но уже не гремит.</p><p>[Змееустость (заимствованная): канал — ███ ПОВРЕЖДЁН.]</p><p>[Слух: ███. Речь: ███.]</p><p>[Объект (ячейка №1): активность 14 → 3. Подавлен.]</p><p>[Целостность изоляции: 80,6% → 86,4%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Петух выжег ему язык.]</p><p>[Не тебе — ему. Тому, что в клетке. Его змеиную часть.]</p><p>[Он больше не может говорить твоим ртом. Не сейчас. Может, никогда.]</p><p>[И ты, наверное, тоже.]</p><p>[…]</p><p>[Я не знаю, хорошо это или плохо. Я… я думаю — хорошо.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Василиск ещё жил.</p><p>Петушиный крик — смерть для него. Все книги так говорили. Гарри знал. Ольшанская говорила. Хагрид говорил. Но смерть — это не мгновенно. Шестьдесят футов тела, девятьсот пятьдесят лет жизни — это не задувают, как свечу.</p><p>Он бился. Умирая. Слепой, оглушённый, задыхающийся. Он бил головой во всё, что было вокруг. И голова — огромная, окровавленная, с выклеванными глазами, с открытой пастью — шла вниз. Снова. На запах.</p><p>На Гарри.</p><p>Он уже не мог разобрать, где хозяин, где маленький хозяин, где враг. Он шёл на то, что пахло. А Гарри всё ещё пахло. Томом.</p><p>Гарри поднял меч.</p><p>Не смотрел. Не видел. Не слышал — змеиный шёпот исчез, канал был повреждён, он больше не слышал, что думает тварь.</p><p>Он чувствовал. Видением. Как огромная тёмная масса над ним — падает.</p><p>Он не отпрыгнул.</p><p>Он поднял меч — двумя руками, острием вверх, — и встал. Прямо. Под пастью.</p><p>«Не держи неправильно. Не так, как в тот раз».</p><p>В тот раз — в двенадцать — он ударил вверх, в нёбо, одной рукой, и клык вошёл ему в руку, и он умирал на полу.</p><p>В этот раз — он не ударил.</p><p>Он упёр рукоять в пол. В камень. Под ногами. Наклонил меч — чуть-чуть, — так, чтобы острие смотрело вверх и вперёд. Отпустил руки.</p><p>И — отпрыгнул.</p><p>— Глиссео!</p><p>Пол под ним стал льдом. Он уехал. Назад. Вбок. На три ярда. На четыре.</p><p>А меч остался стоять. Упёртый в камень. Острием вверх.</p><p>Голова василиска упала на него.</p><p>Всем весом. Всеми четырьмя тоннами. Пастью — открытой — сверху вниз.</p><p>Меч вошёл. В нёбо. Вверх. До рукояти. Сквозь череп.</p><p>Звук был — как будто сломалось дерево.</p><p>Василиск замер.</p><p>Потом — медленно, очень медленно — его голова опустилась. На пол. В воду. С мечом в пасти. С рубиновой рукоятью, торчащей между клыками.</p><p>И — больше не двигалась.</p><p>[Василиск: убит.]</p><p>[Опыт: ███.]</p><p>[Уровень 17 → 18.]</p><p>[Уровень 18 → 19.]</p><p>[Свободные очки: 6.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты не держал его.]</p><p>[Ты поставил его — и ушёл.]</p><p>[Она сказала — не так, как в тот раз. Ты сделал — совсем не так.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он сорвал повязку.</p><p>Свет. Зелёный полумрак. Плывущий. Двоящийся. Глаза — отвыкли за двадцать минут. Он моргал. Мир медленно собирался.</p><p>Зал. Разрушенный. Две колонны — рухнувшие. Вода — красная, мутная, взбаламученная. Посреди зала — огромное тёмно-зелёное тело. Неподвижное. Кольцами. Как поваленный лес.</p><p>Фоукс — опустился. На голову василиска. На рукоять меча. Сложил крылья. Посмотрел на Гарри. Чёрными, блестящими, всё понимающими глазами.</p><p>У входа — трое. С завязанными глазами. С палочками. Джеймс — с петухом на руках. Пётр Петрович — растрёпанный, взъерошенный, гордый — всё ещё кричал. Тише теперь. Хрипло. Устало. Как старый ветеран, который никак не может перестать рассказывать про войну.</p><p>— Дед? — Джеймс. С повязкой на глазах. Растерянно. — Дед, всё? Можно снимать?</p><p>— Можно, — сказал Гарри.</p><p>Голос был хриплым. Своим.</p><p>Они сняли повязки. Все трое. Увидели.</p><p>Сириус сказал слово. Длинное. Блэковское.</p><p>Регулус ничего не сказал. Он стоял и смотрел на мёртвого василиска. Серыми глазами. Не мигая. С лицом — спокойным. Только палочка в его руке дрожала.</p><p>Гарри повернулся.</p><p>Северус.</p><p>В воде. Неподвижный. Петрификус. Серебряные глаза — открыты. Вода — у самых губ.</p><p>Гарри упал рядом с ним на колени. Левая рука не слушалась. Правой — он подсунул руку Северусу под затылок. Поднял его голову. Из воды.</p><p>— Северус.</p><p>Серебряные глаза смотрели на него. Не мигая. Не могли мигать.</p><p>Но смотрели.</p><p>— Фоукс, — сказал Гарри.</p><p>Феникс слетел с рукояти меча. Опустился рядом. На мокрый камень. Посмотрел на Северуса. Потом — на Гарри. На его плечо.</p><p>— Не мне, — сказал Гарри. — Сначала…</p><p>Фоукс не послушал.</p><p>Он наклонил голову. К плечу Гарри. К царапине. К горящей, чернеющей по краям, расползающейся полосе на левом плече.</p><p>И заплакал.</p><p>Слёзы — крупные, жемчужные, светящиеся — упали на рану. Одна. Две. Три.</p><p>Жжение — исчезло. Сразу. Как будто выключили.</p><p>[Яд василиска: нейтрализован.]</p><p>[Слёзы феникса.]</p><p>Фоукс отвернулся. К Северусу.</p><p>Наклонился над ним. Над его лицом. Над серебряными глазами.</p><p>И — уронил слезу. Одну. В глаз. В серебряный, неподвижный.</p><p>Северус моргнул.</p><p>[Петрификус Тоталус: снят (слёзы феникса). Повреждение источника — 0%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Слезы феникса не отрывают. Они — растворяют.]</p><p>[Питер ничего не почувствовал.]</p><p>Северус сел. Резко. В воде. Закашлялся. Схватился за грудь. Посмотрел на Гарри. На его плечо. На разорванную, окровавленную рубашку. На кожу под ней — чистую, розовую, с тонким белым шрамом, как от старого пореза.</p><p>— Клык? — спросил он. Хрипло.</p><p>— Царапина.</p><p>— Клык, — повторил Северус.</p><p>Он посмотрел на Гарри. Долго. Серебро в его глазах медленно таяло, уходило, и под ним проступало чёрное.</p><p>— Ты прыгнул, — сказал он. — Между ним и мной. — Пауза. — Я видел. Я всё видел. Я лежал и видел. — Ещё пауза. — Ты прыгнул.</p><p>— Да.</p><p>Северус молчал.</p><p>Потом сказал — тихо, ровно, сухо, глядя в сторону:</p><p>— Не будь дураком.</p><p>— Ты написал это на пробке.</p><p>— Я знаю, что я написал, — сказал Северус. — Я думал, ты прочтёшь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Браво.</p><p>Голос — от статуи.</p><p>Все обернулись.</p><p>Том стоял у подножия. Там же. Где стоял всё это время. У маленького серого тела на полу. С палочкой Питера в руке.</p><p>Он больше не дрожал по краям. Не расплывался. Не просвечивал.</p><p>Он был — почти настоящим. Колонны сквозь него не было видно. Вода под его ногами — расходилась кругами. Его отражение в ней — было таким же ярким, как он сам.</p><p>— Браво, — повторил Том. И медленно, отчётливо, три раза хлопнул в ладоши. Палочка Питера — зажата под мышкой. — Петух. Я должен был подумать о петухе. — Пауза. — Я думал о петухах в феврале. Я велел Питеру убить их всех. — Ещё пауза. — Я не подумал, что у русской может быть свой.</p><p>Он улыбнулся.</p><p>— Ты убил моего змея, Певерелл. — Пауза. — Это было очень неудобно. — Ещё пауза. — Но это ничего не меняет.</p><p>Он посмотрел вниз. На Питера.</p><p>— Пока вы с ним возились, — сказал он, — я не возился. — Пауза. — Я пил.</p><p>[Дневник Т. М. Риддла: материализация — 94%.]</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 4%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Четыре.]</p><p>[Он пил всё это время.]</p><p>[Пока ты дрался со змеем — он пил Питера.]</p><p>— Ещё минута, — сказал Том. Ласково. — Может, две. — Пауза. — И я буду целым. — Ещё пауза. — А он будет — ничем.</p><p>Он посмотрел на Гарри. На шестерых — пятерых — мальчиков посреди разрушенного зала. Мокрых, грязных, окровавленных. С мёртвым василиском за спиной. С петухом. С фениксом.</p><p>— Ну? — сказал Том. — Что ты сделаешь теперь, Певерелл?</p><p>Пауза.</p><p>— У тебя ведь есть клык. — Он кивнул на мёртвую голову василиска. На длинные изогнутые зубы в открытой пасти. — Один удар. В тетрадь. — Ещё пауза. — Ты знаешь, как. Ты уже делал.</p><p>Улыбка.</p><p>— Сделай, — сказал Том. — Я разрешаю.</p></section><section><title><p>Глава 27. Нет</p></title><p>Джеймс был уже у головы василиска.</p><p>Гарри не заметил, как он туда попал. Только что стоял у входа, с петухом на руках, — а теперь петух сидел на плече у Регулуса, растопырив перья, а Джеймс стоял над мёртвой пастью, по колено в красной воде, и тянул обеими руками за клык. Длинный. Изогнутый. Желтоватый. Клык не поддавался.</p><p>— Сириус! Нож!</p><p>Сириус бросил ему нож Ориона Блэка. Через зал. Рукоятью вперёд. Джеймс поймал — кистью, не локтем, как учили на тренировках, — и вонзил лезвие в десну. В чёрную, мёртвую плоть у основания клыка. Повернул. Ещё раз.</p><p>Клык вышел. С хрустом. С чёрной жидкостью, капающей с острия.</p><p>Джеймс поднял его. Как кинжал. Длиной в фут. Посмотрел на Тома.</p><p>— Сейчас, — сказал Джеймс. Сквозь зубы. — Сейчас, ты, гад…</p><p>Он побежал. К статуе. По воде. С клыком в руке.</p><p>— Импедимента!</p><p>Гарри не думал. Палочка — сама. Джеймс замедлился посреди зала, как будто бежал в меду, — и Гарри успел. Догнал. Схватил его за руку. За ту, в которой был клык.</p><p>— Нет.</p><p>— Дед, пусти! Он же сам сказал — можно! Один удар!</p><p>— Не ядом.</p><p>— Да какая разница чем! — Джеймс рвался. Его лицо было красным, мокрым, злым. — Он Питера жрёт! Посмотри на него! Посмотри на Питера, Дед!</p><p>— Я смотрю, — сказал Гарри. — Поэтому — нет.</p><p>Он держал. Двумя руками. Левая — ещё слабая после яда. Он держал Джеймса за запястье, а Джеймс держал клык, и с клыка капало чёрное — на воду, на камень, — и там, где капало, камень шипел.</p><p>— Посмотри, — сказал Гарри. Тихо. — Где тетрадь, Джеймс?</p><p>Джеймс посмотрел.</p><p>Тетрадь лежала у Питера на груди. Раскрытая. И на ней — его руки. Обе. Маленькие, серые, неподвижные пальцы. Сомкнутые на обложке. Даже сейчас. Даже на четырёх процентах.</p><p>— Он держит её, — сказал Гарри. — Сам. Ты проткнёшь тетрадь — и всё, за что он держится, порвётся. Сразу. С его стороны. — Пауза. — Как верёвка над пропастью. Ольшанская сказала.</p><p>Джеймс перестал рваться.</p><p>— Он умрёт, — сказал Гарри. — В ту же секунду. От твоей руки. — Ещё пауза. — Вот почему он разрешил.</p><p>Тишина.</p><p>Джеймс медленно повернулся. Посмотрел на Тома.</p><p>Том стоял у статуи. И улыбался. Вежливо. Терпеливо. Как улыбается учитель, когда ученик наконец понял задачу — на две минуты позже, чем следовало.</p><p>— Он догадался, — сказал Том. Почти с сожалением. — Жаль. — Пауза. — Я думал, это будешь ты, Поттер. Ты всегда первый. Ты всегда громкий. — Ещё пауза. — Питер мне рассказывал.</p><p>Джеймс разжал пальцы.</p><p>Клык упал в воду. Без всплеска.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 4% → 3%.]</p><p>[Материализация Т. М. Р.: 94% → 96%.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Минута.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри опустился на колени. Рядом с Питером.</p><p>Близко. Совсем близко. Ближе, чем когда-либо за весь этот год. Раньше — нельзя было: ячейка, резонанс, минус десятая за каждый шаг.</p><p>Теперь — можно.</p><p>[Карантинная ячейка №1: активность — 3. Подавлен.]</p><p>[Резонанс с дневником: ███ (минимальный).]</p><p>[Змееустость (заимствованная): канал повреждён.]</p><p>[Комментарий: петух выжег ему язык, Гарри. Тому, что в клетке. Он больше не тянется. Он не может.]</p><p>[Ты можешь подойти.]</p><p>Он подошёл. Встал на колени. В холодную воду. У маленького серого тела в полосатой пижаме.</p><p>Питер лежал на спине. С закрытыми глазами. С тетрадью на груди. Его лицо было — не серым даже. Прозрачным. Как воск. Как бумага на просвет. Под глазами — чёрное. Губы — синие. Он почти не дышал. Грудь под тетрадью поднималась раз в пять секунд. В семь.</p><p>Гарри положил ладонь ему на лоб.</p><p>Холодный. Как камень вокруг.</p><p>— Питер, — сказал он.</p><p>Ничего.</p><p>— Питер. Это я. Дед.</p><p>Ничего.</p><p>Том смотрел на них сверху. С высоты своих шестнадцати лет. С расстояния в три шага.</p><p>— Он тебя не слышит, — сказал он мягко. — Он спит. Ему снится сад. — Пауза. — Он думает, что он дома.</p><p>[Видение: активно.]</p><p>Гарри опустил голову.</p><p>Уголёк. Бледно-жёлтый. Почти погасший. Как свеча, от которой остался только фитиль, плавающий в лужице воска, — и на фитиле — искра. Одна. Красная. Последняя.</p><p>И от искры — нить. Тонкая. Тёплая. Живая. Вверх. К тетради. К тёмному шнуру. Обвитая вокруг него. Держащаяся.</p><p>Изо всех сил.</p><p>Во сне человек держится крепче.</p><p>Гарри смотрел на эту нить.</p><p>«Её может разжать только он сам».</p><p>Но он спит. Он не слышит. Его не разбудить — если разбудить, если тряхнуть, если крикнуть, — он вцепится ещё крепче. Как Джеймс в медведя, когда мама пыталась постирать.</p><p>Значит — не будить.</p><p>Значит — к нему.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>[Запрос: войти в сон носителя.]</p><p>[Поиск в Гримуаре…]</p><p>[Найдено: «Сомниум Интро» (фанон; «войти в сон»). Цена — 8. Требуется: физический контакт, Видение ≥15, согласие спящего (не обязательно — но без него ты будешь гостем, которого не звали).]</p><p>[Ядро доступно: 17.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Восемь — сейчас. И на выход — ещё. Не знаю сколько.]</p><p>[И пока ты там — ты здесь не защищён. Твоё тело — на коленях в воде. Рядом с ним.]</p><p>Гарри посмотрел на Тома.</p><p>Том смотрел на него. С интересом. Он не знал, что Гарри собирается делать. Он ждал. Он всегда ждал.</p><p>— Северус, — сказал Гарри.</p><p>Северус был рядом. Уже. С палочкой. Без слов. Как будто всегда стоял здесь.</p><p>— Флакон, — сказал Гарри.</p><p>Северус полез в сумку. Достал. Последний. Маленький. Тёмный. С процарапанным на воске «Не будь дураком».</p><p>— Три капли, — сказал Северус. Не вопрос.</p><p>— Три.</p><p>Северус сорвал воск. Наклонил флакон над губами Гарри.</p><p>Одна. Горькая. Как полынь.</p><p>Две. Как рута.</p><p>Три. Как что-то, чему нет названия, — тёплое, глубокое, как варенье из рябины в гранёном стакане.</p><p>[Отвар Ядра (С. Снейп): +12 Ядра. Длительность — 60 мин.]</p><p>[Ядро доступно: 17 → 29.]</p><p>— Сторожите меня, — сказал Гарри. — Все. — Он посмотрел на Джеймса. На Сириуса. На Регулуса, с петухом на плече. На Северуса. — Если он попробует колдовать — не давайте. Не заклинаниями. Телами. Встаньте между ним и нами. — Пауза. — Он не будет колдовать в вас. Это его палочка — Питерова. Каждый раз — Питер платит. — Ещё пауза. — Он не станет тратить Питера на вас. Ему нужен Питер.</p><p>Джеймс встал. Между Томом и Питером. Без палочки — палочку он сунул за пояс. Просто встал. Раскинув руки.</p><p>Сириус — рядом с ним.</p><p>Регулус — рядом с Сириусом. С петухом.</p><p>Северус — за спиной Гарри. Положил руку ему на плечо. На левое. На то, где был шрам от клыка.</p><p>Том смотрел на четверых мальчиков, стоявших перед ним стеной. Двенадцати и тринадцати лет. Мокрых. Без щитов.</p><p>Улыбнулся.</p><p>— Трогательно, — сказал он.</p><p>Гарри закрыл глаза. Положил ладонь Питеру на лоб. Вторую — на грудь. Рядом с тетрадью. Рядом с его руками.</p><p>— Сомниум Интро.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сад был маленьким.</p><p>Магловским. Обычным. Таким, какие бывают за рядовыми домами в пригородах, — узкая полоса травы, забор из досок, крашенных когда-то зелёным, а теперь облупившихся. Вдоль забора — розы. Красные, жёлтые, одна белая. Яблоня в углу — старая, кривая, с белёным стволом. Качели — доска на двух верёвках — на нижней ветке.</p><p>Лето. Вечер. Солнце низко. Тёплый жёлтый свет, длинные тени.</p><p>Из окна кухни пахло ирисками.</p><p>Гарри стоял у калитки. С той стороны. Внутри.</p><p>Он посмотрел на свои руки. Маленькие. Тринадцатилетние. Без палочки. Без шрама на плече. Без красных ниток на запястье — нет, нитки были. Две. Ольшанская. Даже здесь.</p><p>[Сомниум Интро: вход — выполнен.]</p><p>[Ядро: 29 → 21.]</p><p>[Ты — гость. Тебя не звали. Ты можешь говорить. Ты не можешь ничего менять.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Это — его. Всё здесь — его. Не трогай ничего. Только — говори.]</p><p>На крыльце, на ступеньке, сидел Питер.</p><p>Не тот, что лежал в Комнате. Другой. Круглый. Румяный. Курносый. Мягкий. Таким, каким он был на первом курсе, на вокзале, в поезде, — ещё до тетради, ещё до всего. В шортах. В полосатой футболке. С поцарапанными коленками.</p><p>Он сидел на ступеньке крыльца, вытянув руку.</p><p>Вперёд. Через весь маленький сад. Через траву. Через розы.</p><p>К калитке.</p><p>И руку его — держал за пальцы — мальчик по ту сторону калитки.</p><p>Снаружи. За забором. На улице.</p><p>Худой. Бледный. Темноволосый. Лет одиннадцати. В серой, слишком большой, казённой одежде — штопаной кофте, коротких штанах, стоптанных ботинках. С красивым, тонким, недетским лицом.</p><p>Он стоял за калиткой. Просунув руку сквозь доски. И держал Питера за пальцы.</p><p>Рука Питера — вытянутая через весь сад — была длинной. Неправильно длинной. Как во сне бывает. Как резиновая. Тонкой, тянущейся, истончающейся — от плеча до пальцев — ярдов на десять. Через траву. Через розы.</p><p>А мальчик за калиткой держал её крепко.</p><p>И тянул.</p><p>Медленно. Терпеливо. По дюйму.</p><p>На себя. Наружу. Из сада.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри посмотрел на мальчика за калиткой.</p><p>Мальчик посмотрел на Гарри.</p><p>Тёмными, спокойными, внимательными глазами.</p><p>— Ты пришёл и сюда, — сказал маленький Том. Голосом — детским. Высоким. Таким же ровным. — Тебя не звали.</p><p>Гарри не ответил.</p><p>Он пошёл. Через сад. По траве. К крыльцу.</p><p>Мимо роз. Мимо яблони с качелями. Мимо — он заметил его, только проходя, — человека у забора. Справа. У роз.</p><p>Высокого. Сутулого. Лысеющего. В рубашке с закатанными рукавами. С зелёной лейкой в руке. С вмятиной на боку.</p><p>Он поливал розы. Медленно. Аккуратно. Каждый куст. Не глядя ни на кого. Как будто ничего не происходило.</p><p>Отец Питера.</p><p>Он не был настоящим. Гарри знал. Он был — памятью. Сном. Тем, что Питер держал в себе семь лет.</p><p>Но он поливал розы.</p><p>Гарри подошёл к крыльцу.</p><p>Питер сидел на ступеньке. С вытянутой рукой. Смотрел на калитку. Не на Гарри.</p><p>— Дед, — сказал он. Удивлённо. Не оборачиваясь. — Ты как здесь?</p><p>— Пришёл.</p><p>— Сюда нельзя, — сказал Питер. — Это мой дом. — Пауза. — Сюда никто не приходит. Только Том. — Ещё пауза. — Он за калиткой. Он не входит. Он вежливый. Он говорит — это мой сад, а он просто посидит рядом.</p><p>— Я вижу, — сказал Гарри.</p><p>Он сел. Рядом. На ступеньку. На ту же. Плечом к плечу.</p><p>Ступенька была тёплой. Нагретой солнцем.</p><p>Питер посмотрел на него. Сбоку.</p><p>— Ты сел, — сказал он.</p><p>— Сел.</p><p>— Ты никогда не садишься, — сказал Питер. — Ты всегда стоишь. Или уходишь. — Пауза. — Ты сел.</p><p>— Да.</p><p>Питер смотрел на него. Долго.</p><p>Потом снова посмотрел на калитку. На свою руку — длинную, тонкую, тянущуюся. На мальчика за забором.</p><p>— Он тянет, — сказал Питер. Тихо. Удивлённо. Как будто только сейчас заметил. — Дед. Он тянет.</p><p>— Да.</p><p>— Он говорит — это не больно. — Питер смотрел на руку. — Он говорит — там, за калиткой, теплее. Он говорит — там его комната. В приюте. Маленькая. С железной кроватью. Он говорит — мы будем там вдвоём, и никто не будет нас не замечать, потому что нас будет двое. — Пауза. — Он говорит — тут, в саду, всё равно никого нет.</p><p>— Тут есть твой папа, — сказал Гарри.</p><p>Питер вздрогнул.</p><p>Посмотрел. Направо. На забор. На розы. На сутулого человека с лейкой.</p><p>— Он не видит меня, — сказал Питер. Шёпотом. — Он поливает. Всегда. Он не оборачивается. — Пауза. — Он поливал, когда упал. Я стоял у окна. Он упал вот здесь. У белой розы. И лейка покатилась. — Ещё пауза. — Я выбежал. Я поднял лейку. Я не знал, что делать. Я её держал. Я думал — если я её подержу, он встанет и возьмёт.</p><p>Он замолчал.</p><p>— Он не встал, — сказал Питер.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри не знал, что сказать.</p><p>Он сидел на тёплой ступеньке, плечом к плечу с Питером, — в чужом сне, на чужом крыльце, с восемью отданными единицами Ядра и неизвестно сколькими на выход, — а в двадцати ярдах от них, в настоящем мире, четверо мальчиков стояли стеной между Томом Риддлом и его телом.</p><p>И он не знал, что сказать.</p><p>Он говорил с Питером в пустом классе. Он говорил «прости». Он говорил «я боялся». Он говорил «это я виноват». Всё это была правда. И всё это Том переделал — за одну ночь — в «он говорит "прости", когда ему нужно».</p><p>Слова не работали. У Тома всегда были слова лучше.</p><p>Гарри молчал.</p><p>И, молча, — стал смотреть.</p><p>Не на Тома. Не на руку. Не на калитку.</p><p>На Питера.</p><p>Просто — смотреть. Так, как не смотрел весь год. Так, как не смотрел никогда — ни в этой жизни, ни в той. Не на того, кем Питер станет. Не на крысу, не на серебряную руку, не на кладбище. На мальчика. Вот этого. Который сидит рядом.</p><p>И увидел.</p><p>— У тебя царапина на коленке, — сказал Гарри. — На левой. — Пауза. — Ты лазил на яблоню.</p><p>Питер посмотрел на коленку. Удивлённо.</p><p>— Да, — сказал он. — Я… да. Летом. Мне было восемь.</p><p>— Ты вяжешь, — сказал Гарри. — Мама научила. Ты вязал мне свитер. Синий. На вырост. — Пауза. — Он у тебя в сундуке. Под коробкой из-под ирисок. Ты положил его под коробку, чтобы никто не нашёл и не смеялся.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>— Ты ловишь лягушек кистью, — сказал Гарри. — Не локтем. Ты поймал пятьдесят пять Мерлинов и каждому радовался. Кроме пятьдесят четвёртого. — Пауза. — Ты сказал «нет» Розье. У статуи. Когда тебе было одиннадцать, и ты трясся, как желе, и он был на три года старше. — Ещё пауза. — Ты сказал мандрагоре «тише, тише, маленькая» — и она замолчала. Спраут не поверила.</p><p>Питер не дышал.</p><p>— Ты первым в классе сделал «чур», — сказал Гарри. — Раньше Римуса. Раньше всех. Ольшанская сказала — страх лучший учитель. — Пауза. — Она не спросила, как тебя зовут. Я заметил. Я не сказал ей. — Ещё пауза. — Я должен был сказать.</p><p>Он смотрел на Питера.</p><p>— Ты знаешь, что Флитвик ошибается на двоих, когда считает, — сказал он. — Ты знаешь, что Римус хранит под матрасом фотографию мамы из газеты. Ты знаешь, что Сириус сжигает письма матери. Ты знаешь, что Джеймс плачет в душе после матчей. — Пауза. — Ты знаешь, что Лили боится темноты. — Ещё пауза. — Никто этого не знает, Питер. Только ты.</p><p>Питер смотрел на него. Огромными, светлыми, мокрыми глазами.</p><p>— Все думают — ты тень, — сказал Гарри. — Что ты ходишь сзади. Что ты маленький. Что тебя не видно. — Пауза. — А ты не тень. Ты — глаза. — Ещё пауза. — Ты видишь всех. Каждого. Ты замечаешь то, чего не замечает никто. — Пауза. — Ты всю жизнь замечал всех, Питер. А тебя — никто.</p><p>Тишина.</p><p>В саду пахло ирисками.</p><p>— Я тебя вижу, Питер, — сказал Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер заплакал.</p><p>Не так, как в пустом классе — злыми слезами. Не так, как ночью в подушку — тихо. По-другому. Как плачут маленькие дети, когда им наконец перестали делать больно. С открытым ртом. Некрасиво. Громко. Всем лицом.</p><p>Свободной рукой он вцепился Гарри в рукав.</p><p>— Поздно, — сказал он. Сквозь слёзы. — Дед. Поздно. — Пауза. — Он говорит — поздно. Он говорит — я уже почти там. Он говорит — если я отпущу, я… меня… от меня ничего не останется. Я уже весь у него. — Он задыхался. — Он говорит — ты будешь плакать, когда поздно. Ты плачешь, Дед. Ты плачешь. Значит, поздно.</p><p>Гарри плакал. Он не заметил.</p><p>— Не поздно, — сказал он.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Ты сказал «на вырост», — сказал Гарри.</p><p>Питер замер.</p><p>— Свитер, — сказал Гарри. — Ты вязал его на вырост. — Пауза. — Северус сказал: «Значит, он думал, что вырастет». — Ещё пауза. — Ты думал, Питер. Ты думал, что вырастешь. Значит — ты ещё не весь у него. Значит, что-то осталось. Своё. — Пауза. — То, что хотело вырасти.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>— Северус? — сказал он. Шёпотом. — Снейп сказал?</p><p>— Снейп.</p><p>— Про меня?</p><p>— Про тебя.</p><p>Питер молчал. Долго.</p><p>У калитки — маленький Том — потянул сильнее.</p><p>Гарри почувствовал это. Даже здесь. Даже во сне. Как будто сад качнулся. Как будто розы — пригнулись. Рука Питера — длинная, тонкая — натянулась, как струна. Питера дёрнуло. Вперёд. С крыльца. На шаг.</p><p>— Питер, — сказал Том. Не по-змеиному. Здесь, в саду, — по-английски. Детским голосом. Ласково. Грустно. — Питер, иди. Они уйдут. Они всегда уходят. Он сейчас посидит — и уйдёт. Он всегда уходит в семь. Ты же знаешь. А я — нет. Я никогда не ухожу. Я всегда жду.</p><p>Питер посмотрел на калитку.</p><p>На мальчика в серой казённой одежде. С тонким красивым лицом. С рукой, просунутой сквозь доски.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>— Ты уйдёшь, — сказал он. Тихо. — В семь.</p><p>— Нет, — сказал Гарри.</p><p>— Ты всегда уходишь.</p><p>— Я сижу, — сказал Гарри. — Видишь? Я сижу. На твоей ступеньке. — Пауза. — Я не встану. Пока ты не скажешь. — Ещё пауза. — Хоть до утра.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Потом — опять — направо. На забор. На розы.</p><p>На отца.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец Питера перестал поливать.</p><p>Гарри не видел, когда. Только что — поливал. Медленно, аккуратно, белую розу у забора. А теперь — стоял. С лейкой в руке. И смотрел.</p><p>На крыльцо. На Питера.</p><p>Он не был настоящим. Гарри знал. Он был памятью. Сном. Тем, что Питер держал в себе семь лет. Он не мог видеть, не мог слышать, не мог ничего.</p><p>Но он смотрел.</p><p>Потому что — Гарри понял это вдруг, сидя на тёплой ступеньке, — потому что это был сон Питера. И в этом сне — впервые за семь лет — Питер на него посмотрел. Не на лейку. Не на белую розу, у которой он упал. На него.</p><p>И тот — посмотрел в ответ.</p><p>Он пошёл к крыльцу. Медленно. По траве. Высокий, сутулый, лысеющий человек в рубашке с закатанными рукавами. С зелёной лейкой.</p><p>Остановился у ступеньки. Перед Питером.</p><p>И протянул ему лейку.</p><p>Ничего не сказал. Просто — протянул. Ручкой вперёд. Как протягивают ребёнку то, что он уронил.</p><p>Питер смотрел на лейку.</p><p>На зелёную. С вмятиной. С каплями воды на носике.</p><p>Он потянулся к ней. Свободной рукой. Левой.</p><p>Не хватило. Лейка была тяжёлой. Полной. Одной рукой — не взять. Он попробовал. Ручка выскользнула. Лейка качнулась в руке отца.</p><p>Нужны были обе руки.</p><p>Питер посмотрел на свою правую. Длинную. Тонкую. Вытянутую через весь сад. В пальцах мальчика за калиткой.</p><p>Посмотрел на лейку.</p><p>На отца.</p><p>На Гарри.</p><p>— Питер, — сказал Том. От калитки. — Не надо. Это не он. Это сон. Он умер. Ты сам видел. Он упал у белой розы и умер. Это — не он. Это просто лейка.</p><p>Питер смотрел на лейку.</p><p>— Я знаю, — сказал он.</p><p>Тихо. Не Тому. Себе.</p><p>— Я знаю, что он умер, — сказал Питер. — Я видел. — Пауза. — Это просто лейка. — Ещё пауза. — Она моя.</p><p>Он повернулся. К калитке.</p><p>Посмотрел на маленького Тома. Тёмными, нет — светлыми, мокрыми, своими глазами. На бледного мальчика в серой одежде, который держал его за руку и тянул — терпеливо, по дюйму, полгода.</p><p>— Том, — сказал Питер.</p><p>— Да, Питер.</p><p>— Ты меня заметил, — сказал Питер. — Первый. Это правда.</p><p>— Правда.</p><p>— Спасибо, — сказал Питер.</p><p>Пауза.</p><p>— Нет, — сказал Питер.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он разжал пальцы.</p><p>Гарри видел это. Медленно. Как во сне всё бывает медленно. Пальцы Питера — круглые, с обкусанными ногтями, — один за другим отпускали пальцы мальчика за калиткой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец.</p><p>Рука Питера — длинная, тонкая, тянущаяся через весь сад — дрогнула.</p><p>И — стала короче.</p><p>Как резинка, которую отпустили. Она вернулась. Через розы. Через траву. Через сад. К плечу. Стала обычной. Маленькой. Круглой. С царапиной на костяшке.</p><p>Питер протянул её. Вторую. К лейке.</p><p>Взял. Двумя руками.</p><p>Тяжёлая. Полная. Зелёная. С вмятиной.</p><p>Он прижал её к груди. Как плюшевого медведя. Как сумку. Как единственное своё.</p><p>Отец Питера стоял над ним. Секунду. Две.</p><p>Потом — положил руку ему на голову. Большую. Тёплую. Земляную. Подержал.</p><p>И пошёл. Обратно. К розам. Не оглядываясь.</p><p>И — пропал. Где-то у белой розы. Как пропадает утренний туман.</p><p>За калиткой маленький Том стоял с пустой рукой.</p><p>Смотрел на неё. На свои пальцы. Тонкие, бледные, держащие — пустоту.</p><p>Его лицо — красивое, тонкое, детское — не изменилось.</p><p>Но калитка — между ним и садом — вдруг закрылась.</p><p>Сама. Тихо. Со скрипом старых петель. Щёлкнула щеколдой.</p><p>[П. Петтигрю: удержание со стороны носителя — 0%. Разжато.]</p><p>[Связь: структура — односторонняя.]</p><p>[Удержание со стороны объекта (Т. М. Р.) — 41%.]</p><p>[«Отсекаю»: применение возможно.]</p><p>[ГАРРИ.]</p><p>[СЕЙЧАС.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он открыл глаза.</p><p>Комната. Зелёный полумрак. Вода. Холод. Колени в воде. Ладонь на лбу Питера. Северус — рука на его плече.</p><p>Он не вставал.</p><p>Он поднял левую руку. Ладонью вверх. К тетради. Не к тетради — к тёмному шнуру над ней. К толстому концу. Туда, где держали.</p><p>Одна нить теперь. Только одна. Тёмная, толстая, мёртвая. Тёплой — Питеровой — вокруг неё больше не было. Она висела — сама. Чужая рука на пустом месте.</p><p>«Отсекаю».</p><p>Он ударил.</p><p>Тем местом. Тем, что за спиной. Мама. Гермиона. Рон. Северус — рука на плече. Джеймс, Сириус, Регулус — стеной. Лейка.</p><p>Ириски.</p><p>Шнур — порвался.</p><p>Не тихо. Не как паутина. С треском. С хрустом. Как рвётся старый корень, когда его выдёргивают из земли, — с комьями, с волокнами, со звуком, похожим на крик.</p><p>И — отдача. Не в Гарри. В Тома.</p><p>Том закричал.</p><p>Он стоял у статуи — за стеной из четырёх мальчиков — и закричал. Высоко. Резко. По-человечески. Его тело — почти настоящее, на девяноста шести процентах — дрогнуло. Пошло рябью. Как отражение в воде, в которую бросили камень. Ещё раз. Ещё.</p><p>Палочка Питера в его руке — вспыхнула.</p><p>Не светом — жаром. Светлое дерево, синяя изолента — вдруг раскалились, как уголь в печи. Том выронил её. С криком. Схватился за руку. На ладони — ожог. Тонкий. В форме палочки.</p><p>Палочка упала в воду. Зашипела. Остыла.</p><p>И — поплыла. По воде. Медленно. К Питеру. Сама. Как собака к хозяину.</p><p>Остановилась у его руки.</p><p>[Связь П. Петтигрю — дневник: разорвана.]</p><p>[Палочка П. Петтигрю: вернулась к владельцу.]</p><p>[Комментарий: палочка выбирает волшебника, Гарри.]</p><p>[Она вспомнила, кого выбрала.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Питер, — сказал Гарри.</p><p>Уголёк.</p><p>Видением — он смотрел на уголёк. На фитиль в лужице воска. На последнюю красную искру.</p><p>Искра — дрожала.</p><p>Не гасла. Но и не разгоралась. Дрожала. На краю. Как дрожит пламя спички на ветру, когда не знаешь, погаснет она или нет.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 2%.]</p><p>[2%.]</p><p>[1,8%.]</p><p>[Комментарий: он отпустил, Гарри. Но у него ничего не осталось. Том выпил почти всё.]</p><p>[Ему нечем гореть.]</p><p>— Нет, — сказал Гарри.</p><p>Он схватил Питера за руку. За правую. Ту, которой Питер держал Тома. Холодную. Мягкую.</p><p>— Нет. Питер. Нет. Ты сказал «нет» — не мне. Ему. — Он сжал руку. — Слышишь? Ты не можешь сейчас. Ты сказал. Ты сам.</p><p>[1,6%.]</p><p>И тогда — запел Фоукс.</p><p>Не высоко. Не под сводом. Близко. Совсем рядом. Гарри не видел, когда феникс слетел вниз, — только почувствовал жар у плеча. Фоукс сидел на каменном полу. У головы Питера. И пел. Тихо. Не ту песню, что раньше, — другую. Медленную. Низкую. Похожую — Гарри не сразу понял на что, — похожую на колыбельную. На ту, что пел мистер Эванс на Рождество у камина. «Гамаюн, птица вещая…»</p><p>Феникс наклонился. Над лицом Питера.</p><p>И заплакал.</p><p>Одна слеза. В уголок глаза. В закрытый, серый, восковой.</p><p>Вторая. На губы.</p><p>Третья — на грудь. На пижаму. Синюю с белым. Мамину. Туда, где у волшебника живёт Ядро.</p><p>[Слёзы феникса.]</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 1,6% → 1,9% → 2,8% → 4%…]</p><p>[Комментарий: они не отдают силу, Гарри. Слёзы феникса не отдают силу. Они только лечат.]</p><p>[Но они не дают погаснуть. Пока ему есть чем гореть — хоть чуть-чуть — они не дают.]</p><p>[…]</p><p>[6%.]</p><p>[7%.]</p><p>[Стабилизировано.]</p><p>Питер вздохнул.</p><p>Глубоко. Медленно. Как вздыхают во сне, когда с груди снимают что-то тяжёлое.</p><p>Его пальцы — правые, в руке Гарри, — шевельнулись.</p><p>Сжались.</p><p>Чуть-чуть.</p><p>Вокруг пальцев Гарри.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тетрадь соскользнула с его груди.</p><p>Медленно. Плашмя. В воду. Раскрытая. Страницы — мокрые, пустые.</p><p>Том стоял над ней.</p><p>Он больше не был почти настоящим. Он мерцал. Его края — снова расплывались. Сквозь его мантию снова проступали колонны. Девяносто процентов. Восемьдесят. Он терял — не силу, нет, силу он выпил, она была в нём, — он терял опору. Якорь. Нить, по которой шёл в мир.</p><p>Но он не исчезал.</p><p>Тетрадь была его. Он был в ней. Пятьдесят лет. Он мог вернуться. Он мог уйти обратно на страницы — и ждать. Ещё пятьдесят лет. Ещё сто. Пока следующий одинокий мальчик не найдёт его в нише.</p><p>Он наклонился. Поднял тетрадь. Из воды.</p><p>Прижал к груди. Обеими руками.</p><p>— Ты победил, — сказал он. Гарри. Ровно. — Сегодня. — Пауза. — Мальчик будет жить. — Ещё пауза. — Это ничего. — Он улыбнулся. Бледно. Мерцая. — Я умею ждать, Певерелл. Я всегда жду.</p><p>Он начал отступать. К статуе. К её каменной тени.</p><p>И Гарри понял — он уйдёт. Сейчас. В тетрадь. В страницы. И тетрадь останется лежать здесь, на мокром полу, — или её подберут, или не подберут, — и через десять лет, через двадцать, через пятьдесят…</p><p>Не ядом.</p><p>Не огнём.</p><p>Не оставлять.</p><p>[ВНИМАНИЕ.]</p><p>[Достижение: «Тот, кто заметил» (носитель освобождён добровольно).]</p><p>[Опыт: ███.]</p><p>[Уровень 19 → 20.]</p><p>[Свободные очки: 6 → 9.]</p><p>[…]</p><p>[КАРАНТИННАЯ ЯЧЕЙКА №2: ДОСТУПНА.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она открылась.]</p><p>[Гермиона сказала — Система откроет, когда понадобится. Не раньше.]</p><p>[Понадобилось.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри встал.</p><p>Отпустил руку Питера — осторожно, положив её на мокрый камень, рядом с его палочкой, — и встал.</p><p>Пошёл. К Тому. Через воду. Мимо Джеймса — Джеймс посторонился. Мимо Сириуса. Мимо Регулуса, у которого на плече сидел петух и смотрел на Тома одним оранжевым глазом.</p><p>Том отступал. К статуе. Медленно. Мерцая.</p><p>— Не подходи, — сказал он.</p><p>Гарри подходил.</p><p>Он сунул руку за ворот. Нащупал шнурок. Кожаный мешочек — мокрый, холодный. Рванул. Вытряхнул на ладонь — маленькое, острое, гладкое. Изогнутое, как крючок.</p><p>Щучий зуб.</p><p>Сайлас Вейн дал ему его в прошлом июне. После прощального пира. У мраморной лестницы. Снял с собственной шеи. «Носи. На удачу. И чтобы помнить, что ты можешь вытащить из воды то, что больше тебя».</p><p>[Предмет: «Щучий зуб Сайласа Вейна».]</p><p>[Свойство: ███ → раскрыто.]</p><p>[«Крючок». Позволяет зацепить и вытащить связанное с водой (тонущее, утопленное, погружённое). Требуется — воля держащего.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Тетрадь — это вода. Чернила. Он в ней — как утопленник. Пятьдесят лет — на дне.]</p><p>[Вытащи его.]</p><p>[В ячейку.]</p><p>— Ты не можешь меня уничтожить, — сказал Том. Он стоял у самого подножия статуи. Спиной к камню. С тетрадью у груди. — Ты сам сказал. «Не ядом». — Пауза. — А если не ядом — то как, Певерелл? — Ещё пауза. — Даже ваш Дамблдор не знает. Тот, в клетке, мне показал. Его письмо. «Если не ядом — то как?»</p><p>— Я не буду тебя уничтожать, — сказал Гарри.</p><p>Том замер.</p><p>— Я тебя заберу, — сказал Гарри.</p><p>Он поднял руку. С зубом. Острием вперёд. И — не ударил. Коснулся. Тетради. Обложки. Там, где золотом, полустёрто, — «Воксхолл-роуд, Лондон».</p><p>Как касаются крючком воды.</p><p>И — потянул.</p><p>Не рукой. Волей. Сорок семь. Всем, что было. Как тянут из воды рыбу, которая больше тебя. Которая тянет назад. Которая сильнее. Которая весит больше, чем ты, — и всё равно ты тянешь, потому что тебе шесть лет, и рядом отец, и он сказал «давай, Сайлас, давай, не отпускай».</p><p>Том закричал.</p><p>Не от боли. От изумления.</p><p>Его тело — мерцающее, почти прозрачное теперь — дёрнулось. К Гарри. К зубу. Как рыба на крючке. Он упирался. Он хватался — руками, ногами, волей — за тетрадь, за статую, за воздух. Он был сильнее. Он выпил Питера. Он был — сильнее.</p><p>Но он не мог держаться за тетрадь. Потому что он и был — тетрадью. Нельзя держаться за себя.</p><p>А Гарри — держался за своё.</p><p>Лейка. Ириски. Рука Северуса на плече. Джеймс, раскинувший руки. Сириус. Регулус. Римус наверху, у раковины, считающий время. Лили в больничном крыле. Петуния, поющая в девять вечера в Коукворте. Ольшанская в камере Министерства. Хагрид в Азкабане.</p><p>Всё это было — за спиной.</p><p>И всё это — тянуло вместе с ним.</p><p>[Извлечение: 30%… 60%… 85%…]</p><p>[Ядро: 21 → 14 → 9…]</p><p>— Ты понесёшь меня, — сказал Том. Захлёбываясь. По-змеиному — Гарри не понял слов, канал был сожжён, — но понял. Не ушами. — Двоих. Двоих — в себе. Ты станешь мной, Певерелл. Ты станешь мной.</p><p>— Нет, — сказал Гарри. По-английски. — Я тебя донесу. — Пауза. — До двери.</p><p>Он потянул.</p><p>В последний раз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Том Риддл исчез.</p><p>Не взрывом. Не вспышкой. Не криком.</p><p>Как исчезает отражение, когда на воду опускается ладонь.</p><p>Только что — стоял. У статуи. Мерцающий, прозрачный, шестнадцатилетний, с тетрадью у груди, с лицом, на котором впервые за весь вечер не было ни улыбки, ни терпения, — только страх.</p><p>Потом — не стоял.</p><p>Тетрадь упала. На каменный пол. В воду. С тихим, мокрым шлепком.</p><p>А под рёбрами у Гарри — справа, рядом с той клеткой, которую он носил с прошлой весны, — что-то тяжело, глухо, окончательно легло. Как камень на дно. Как ключ в замок.</p><p>Щёлкнуло.</p><p>[Карантинная ячейка №2: ЗАНЯТА.]</p><p>[Объект: фрагмент (Т. М. Р., 1943, носитель — дневник). Состояние — изолирован. Целостность изоляции — 100%.]</p><p>[Ядро: штраф карантина −2 → −4.]</p><p>[Ядро доступно: 9 (временно; отвар). Базовое: 32 − 4 = 28.]</p><p>[Целостность изоляции (ячейка №1): 86,4%. Без изменений.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он внутри.]</p><p>[Двое.]</p><p>[…]</p><p>[Ты несёшь двоих.]</p><p>[Не носи их долго. Она сказала. Ты не железный.]</p><p>Гарри стоял у статуи. С щучьим зубом в руке.</p><p>Колени подогнулись.</p><p>Он не упал. Его подхватили. С двух сторон. Северус — слева. Джеймс — справа.</p><p>— Дед, — сказал Джеймс. Близко. В ухо. — Дед, всё? Он всё?</p><p>— Всё, — сказал Гарри.</p><p>Сириус поднял тетрадь. Из воды. Двумя пальцами. Как поднимают дохлую мышь.</p><p>Посмотрел на неё. Перелистал. Мокрые страницы. Пустые. Ни строчки. Ни буквы. Ни имени. Даже «Т. М. Риддл» на обороте — выцвел. Почти стёрся. Как будто его там никогда не было.</p><p>— Пустая, — сказал Сириус.</p><p>— Да.</p><p>— Её можно… — Он посмотрел на клык. Тот всё ещё лежал в воде у мёртвой головы. — Ну. Для верности.</p><p>— Не надо, — сказал Гарри. — Там больше ничего нет. — Пауза. — Это просто тетрадь. Магловская. С Воксхолл-роуд.</p><p>Сириус посмотрел на тетрадь. Потом — на Гарри.</p><p>Сунул её в карман.</p><p>— Тогда я Питеру отдам, — сказал он. — Когда проснётся. — Пауза. — Пусть сам решит. Выбросить. Или… — Он подумал. — Или будет записывать, сколько у него Мерлинов.</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Пусть.]</p><p>[Это его. Пусть сам решит.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Регулус сидел у Питера.</p><p>Гарри не видел, когда он туда сел. На мокрый каменный пол. Рядом. С петухом на коленях. Пётр Петрович — затих. Устал. Сидел, нахохлившись, и смотрел на Питера одним глазом.</p><p>Регулус держал Питера за руку. За левую. С чёрным следом от ожога на запястье.</p><p>— Он тёплый, — сказал Регулус. Когда Гарри подошёл. Не поднимая головы. — Он теплее стал. — Пауза. — Минуту назад был холодный. — Ещё пауза. — Я кормил бабушкиного книззла пять лет. Я знаю, когда теплеет.</p><p>Гарри опустился рядом. На колени.</p><p>Видением — уголёк.</p><p>Не уголёк уже. Огонёк. Маленький. Слабый. Бледно-жёлтый. Как свеча, которую только что зажгли от спички, — и она ещё не решила, гореть ли.</p><p>Но — горел.</p><p>[Яркость П. Петтигрю: 11%.]</p><p>[Растёт. Медленно.]</p><p>[Расчёт: восстановление — 2–3 месяца (при уходе).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Он будет жить.]</p><p>Питер открыл глаза.</p><p>Мутные. Светлые. Ничего не понимающие. Он смотрел вверх. В зелёный полумрак. В каменный свод. Моргнул. Ещё раз.</p><p>Перевёл взгляд. На Регулуса. На петуха. На Гарри.</p><p>— Дед, — сказал он.</p><p>Шёпотом. Почти беззвучно. Сухими, потрескавшимися губами.</p><p>— Да.</p><p>— Ты сидел, — сказал Питер. — Там. На ступеньке.</p><p>— Сидел.</p><p>— Ты не ушёл в семь.</p><p>— Нет.</p><p>Питер смотрел на него.</p><p>Потом его губы дрогнули. В уголках. Слабо. Так слабо, что Гарри не был уверен.</p><p>— Сейчас сколько? — спросил Питер.</p><p>Гарри посмотрел на Северуса. Северус достал из кармана часы — магловские, на цепочке, старые, Флимонт подарил ему на Рождество, — открыл крышку.</p><p>— Без двадцати три, — сказал Северус.</p><p>Питер закрыл глаза.</p><p>— Значит, уже не семь, — сказал он. — Значит, ты не ушёл.</p><p>И уснул.</p><p>По-настоящему. Без сада. Без калитки. Без снов.</p><p>С палочкой у руки. С рукой — в руке Регулуса.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Фоукс вынес их всех.</p><p>Это было — как в девяносто втором. И не как. Тогда их было четверо — Гарри, Рон, Джинни, Локхарт. Тогда они держались друг за друга цепью, и Фоукс летел вверх по трубе, и Локхарт напевал что-то, глупо улыбаясь.</p><p>Здесь их было семеро.</p><p>Гарри — первым. За хвост феникса. Обеими руками. За ним — Джеймс, держа Гарри за пояс. Сириус — Джеймса. Регулус — Сириуса, с петухом под мышкой. Северус — Регулуса, одной рукой. А другой — Питера. Маленького, лёгкого, спящего, завёрнутого в мантию Сириуса.</p><p>Цепь. Семь звеньев. И феникс.</p><p>Фоукс поднялся над разрушенным залом. Над мёртвым василиском. Над статуей с открытым каменным ртом. Над мечом Гриффиндора, торчащим из мёртвой пасти. Над Распределяющей шляпой, мокрой, лежащей в воде, — Регулус подобрал её в последний момент и надел. Себе на голову. Шляпа съехала ему на глаза.</p><p>«Блэк, — сказала Шляпа ему в ухо. Сухо. Гарри услышал — она говорила громко. — Опять ты. Я же тебе говорила. Ты выбираешь не для себя. — Пауза. — Ну вот. Выбрал».</p><p>Регулус ничего не ответил.</p><p>Фоукс полетел. Через туннель. Над водой — над затопленным участком, мимо сброшенной кожи, мимо завала, в котором Сириус пробил Дефодио лаз, — вверх. По трубе. Быстро. Тепло. Как в лифте, который едет к солнцу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Римус сидел у раковины.</p><p>На полу. В одеяле. Серый, трясущийся, с горячим шоколадом, который давно остыл. С палочкой в руке. С глазами — открытыми. Он не спал. Три часа — не спал.</p><p>Миртл висела над ним. Под потолком.</p><p>Они вылетели из трубы. Все. Цепью. На мокрый пол туалета. В кучу. Мокрые, грязные, окровавленные. С петухом. С фениксом. Со спящим мальчиком в чужой мантии.</p><p>Римус встал. Сразу. Как будто не было луны, не было трёх бессонных ночей, не было ничего.</p><p>И начал считать.</p><p>Вслух. Медленно. Показывая пальцем. Как Флитвик на лестнице.</p><p>— Один, — сказал он. На Гарри. — Два. — На Джеймса. — Три. — Сириус. — Четыре. — Регулус. — Пять. — Северус.</p><p>Он остановился.</p><p>Посмотрел на Питера. На маленькое лицо, торчащее из мантии Сириуса. Спящее. Розоватое — чуть-чуть, у скул. Живое.</p><p>— Шесть, — сказал Римус.</p><p>Голос у него сорвался.</p><p>Потом — посмотрел на петуха. Под мышкой у Регулуса. Растрёпанного, мокрого, оскорблённого.</p><p>— Семь, — сказал Римус.</p><p>Сириус засмеялся. Хрипло.</p><p>— Ты петуха считаешь?</p><p>— Я петуха считал, когда вы уходили, — сказал Римус. — Шестеро уходят. Пятеро и петух. — Пауза. — Семеро возвращаются. — Он посмотрел на Питера. — Я посчитал правильно.</p><p>Он сел. Обратно. На пол. В одеяло.</p><p>И заплакал.</p><p>Миртл спустилась с потолка. Медленно. Посмотрела на Питера. Долго. Через толстые очки.</p><p>— Он вернулся, — сказала она. — Маленький толстый мальчик.</p><p>— Вернулся, — сказал Гарри.</p><p>Миртл помолчала.</p><p>— А тот? — спросила она. — Красивый? Который меня не помнил?</p><p>Гарри посмотрел на неё.</p><p>Под рёбрами — справа, в новой клетке, — было тихо. Тяжело. Неподвижно.</p><p>— Его больше нет, — сказал он. — Здесь.</p><p>Миртл кивнула.</p><p>— Хорошо, — сказала она. Просто. Без нытья.</p><p>И улетела. В свою кабинку. Не хлопнув дверью.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дверь туалета открылась.</p><p>На пороге стояла Макгонагалл.</p><p>В клетчатом халате. В сеточке для волос. С палочкой в руке. С лицом — белым, как простыня.</p><p>За ней — Помфри. С сумкой. И — неожиданно — Слагхорн, в ночном колпаке, с фонарём. А под потолком коридора, за их спинами, висел Пивз — непривычно тихий: Римус в без четверти три высунулся за дверь и сказал ему одно слово — «Макгонагалл», — и Пивз, впервые за свою полутысячелетнюю жизнь, послушался.</p><p>Макгонагалл смотрела на них.</p><p>На шестерых мальчиков на мокром полу. На петуха. На феникса. На Распределяющую шляпу на голове у Регулуса Блэка. На Питера Петтигрю — спящего, розового у скул, завёрнутого в мантию.</p><p>На Гарри.</p><p>Она долго молчала.</p><p>Потом спросила — тихо, ровно, страшно ровно:</p><p>— Сколько?</p><p>Гарри не понял.</p><p>— Сколько вас было? — спросила Макгонагалл. — Внизу.</p><p>— Пятеро, — сказал Римус. С пола. Из одеяла. — И петух. — Пауза. — Все вернулись, профессор. — Ещё пауза. — И Питер.</p><p>Макгонагалл посмотрела на него.</p><p>Потом — на Гарри.</p><p>Потом — медленно, очень медленно — опустила палочку.</p><p>И села. Прямо на мокрый пол. В клетчатом халате. Рядом с Римусом.</p><p>— Мерлинова борода, — сказала Минерва Макгонагалл. Шёпотом. — Мерлинова борода.</p><p>[Цель 2: «Крестражи» — обновлено.]</p><p>[Дневник Т. М. Риддла — изолирован (ячейка №2).]</p><p>[Диадема Р. Когтевран — изолирована (ячейка №1).]</p><p>[Осталось: ███.]</p><p>[Квест «Змеиный язык»: выполнен.]</p><p>[Цель — «вернуть». Возвращено: П. Петтигрю.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Все.]</p><p>[Ты привёл всех.]</p></section><section><title><p>Глава 28. Мандрагоровая настойка</p></title><p>Он проснулся от того, что кто-то сидел на краю кровати.</p><p>Не Помфри. Помфри не садилась на края кроватей — у неё был табурет, белый, на колёсиках, и она катала его от больного к больному, как тележку. Это был кто-то тяжелее. Кровать прогнулась.</p><p>Пахло лимонными дольками.</p><p>Гарри открыл глаза.</p><p>Утро. Солнце — косое, золотое, майское — через высокие окна больничного крыла. Белые ширмы. Белые простыни. На соседней кровати — слева — Питер. Спал. На боку. Свернувшись. С палочкой под подушкой — Гарри видел торчащий кончик, светлый, с синей изолентой. Его лицо было розовым. Чуть-чуть. У скул.</p><p>На краю кровати Гарри сидел Дамблдор.</p><p>В лиловой мантии. С очками-полумесяцами на кривом носу. С бумажным кульком лимонных долек на коленях. Он смотрел не на Гарри — в окно. На озеро. На солнце над лесом.</p><p>— Доброе утро, мистер Певерелл, — сказал он. Не оборачиваясь.</p><p>— Профессор.</p><p>— Вы проспали тридцать часов, — сказал Дамблдор. — Мадам Помфри утверждает, что вам нужно ещё столько же. Я обещал ей, что не буду вас утомлять. — Пауза. — Я, вероятно, солгу.</p><p>Гарри сел. Медленно. Тело болело — всё, целиком, как после трёх матчей подряд. Левое плечо — меньше всего. Он посмотрел: под пижамой — тонкий белый шрам. Как от старого пореза. Слёзы феникса не оставляли следов, но этот — оставили. Едва.</p><p>— Вы вернулись, — сказал он.</p><p>— Вчера в шесть утра, — сказал Дамблдор. — Фоукс прилетел ко мне в «Кабанью голову» в три. Разбудил Аберфорта. Аберфорт был очень недоволен. Он кинул в Фоукса сапогом. — Пауза. — Фоукс поймал сапог и принёс мне. Это было очень трогательно. — Ещё пауза. — В четыре я был в Министерстве. В половине шестого — у Юджинии Дженкинс дома. Она открыла мне в бигуди. Мы очень мило поговорили.</p><p>— Вчера? — Гарри нахмурился. — Сколько я…</p><p>— Сегодня семнадцатое, — сказал Дамблдор. — Вы проснулись вчера вечером, когда мадам Помфри вас мыла, сказали ей что-то о лейке и снова уснули. — Пауза. — Мадам Помфри до сих пор не знает, при чём тут лейка.</p><p>Гарри молчал.</p><p>Дамблдор повернулся. Посмотрел на него. Поверх очков. Голубыми, светлыми, очень старыми глазами.</p><p>— Профессор Ольшанская освобождена, — сказал он. — Вчера в семь утра. С извинениями. Письменными. За подписью министра. — Пауза. — Мистер Крауч лично вернул ей палочку. Он, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать. Он сказал: «Мадам, я…» — и замолчал. А профессор Ольшанская сказала ему что-то по-русски, и мистер Крауч покраснел, хотя не понял ни слова.</p><p>— Что она сказала?</p><p>— Я спросил её потом, — сказал Дамблдор. — Она сказала, что пожелала ему здоровья. — Пауза. — И сыну его — тоже. — Ещё пауза. — У мистера Крауча есть сын. Ему одиннадцать. Он поедет в Хогвартс в сентябре. — Дамблдор помолчал. — Я не знаю, откуда она знала.</p><p>Гарри знал.</p><p>Он ничего не сказал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Совет попечителей собрался вчера в полдень, — сказал Дамблдор. — Внеочередно. — Он достал из кулька лимонную дольку. Положил в рот. — Мистер Абраксас Малфой не присутствовал. Он прислал письмо. — Пауза. — Он слагает с себя полномочия. Все. В совете, в «Обществе защиты магических традиций», в двух фондах и одном клубе. — Ещё пауза. — Он пишет, что болен. Это правда. — Пауза. — Он пишет ещё кое-что. Но это — вам.</p><p>Он достал из рукава конверт. Плотный. Кремовый. С чёрной печатью — без герба. Просто чёрный воск.</p><p>Протянул Гарри.</p><p>Гарри взял. Не открыл.</p><p>— Совет отменил своё решение, — сказал Дамблдор. — Одиннадцать голосов из одиннадцати. — Улыбка. Лёгкая. — Двенадцатый — вакантен. — Пауза. — Мистер Хагрид освобождён. Вчера в три часа дня. Мистер Крауч — опять лично — забрал его из Азкабана. Говорят, у ворот мистер Хагрид поднял мистера Крауча на руки и обнял. Мистер Крауч не сопротивлялся. Вероятно, от неожиданности.</p><p>— А исключение? Тридцать лет назад?</p><p>Дамблдор помолчал.</p><p>— Это сложнее, — сказал он. — Это — решение Министерства. Тысяча девятьсот сорок третьего года. — Пауза. — Но в Министерство вчера пришло… — Он подумал. — Скажем так: вчера в Министерство пришло много интересного. Записка мисс Эванс, которую мистер Поттер принёс мне в пять утра, завёрнутую в носовой платок. Показания мистера Малфоя о приюте Вула. Показания мистера Регулуса Блэка — он попросил меня записать их, двенадцатилетний мальчик, в семь утра, в моём кабинете, сидя на краю кресла, и диктовал полтора часа, и ни разу не сбился. — Ещё пауза. — И мёртвый василиск длиной в шестьдесят один фут, на которого вчера спускались посмотреть мистер Крауч, министр Дженкинс и половина Отдела магического правопорядка. — Улыбка. — Мистера Крауча стошнило. Министр Дженкинс держалась великолепно.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Я думаю, — сказал он, — к июлю исключение отменят. — Пауза. — Это не вернёт ему тридцать лет. — Ещё пауза. — Но это вернёт ему палочку.</p><p>[Квест «Палочка Хагрида»: активен.]</p><p>[Комментарий: Гарри. Он вспомнил. Ты сказал ему в прошлом году — «у Хагрида должна быть палочка».]</p><p>[Он не забыл.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дамблдор доел дольку. Сложил кулёк. Убрал в карман.</p><p>Посмотрел на Гарри.</p><p>И Гарри понял, что сейчас будет то, ради чего он пришёл.</p><p>— Мистер Поттер рассказал мне, — сказал Дамблдор. Тихо. — Мистер Снейп рассказал мне. Мистер Блэк — оба мистера Блэка — рассказали мне. Каждый — по-своему. Каждый — то, что видел. — Пауза. — Вы встали на колени. Вы положили руку мальчику на лоб. Вы были где-то — минуты три. Потом вы открыли глаза и что-то сделали левой рукой. — Ещё пауза. — Потом вы подошли к мальчику у статуи. К шестнадцатилетнему Тому Риддлу. Коснулись его тетради зубом. — Пауза. — И Том Риддл исчез.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Мистер Блэк — старший — сказал, что тетрадь пустая, — сказал Дамблдор. — Я проверил. — Пауза. — Она пустая. Совершенно. — Ещё пауза. — Это не уничтожение. Я знаю, как выглядит уничтожение. После уничтожения остаётся — шрам. Ожог. Как от яда. Здесь — ничего. Как будто его там никогда не было.</p><p>Он смотрел на Гарри.</p><p>— Где он, Гарри? — спросил он.</p><p>Тихо. Очень тихо.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>Он мог сказать «не знаю». Он говорил «не знаю» Дамблдору весь год. Он говорил «не могу». Он лгал.</p><p>— Во мне, — сказал Гарри.</p><p>Дамблдор не шевельнулся.</p><p>— В клетке, — сказал Гарри. — Рядом с другим. — Пауза. — Их двое теперь. — Ещё пауза. — Я его не уничтожил. Я его забрал. — Он помолчал. — «Не ядом». Помните? Я вам писал.</p><p>— Помню, — сказал Дамблдор. — Я спросил: «Если не ядом — то как?»</p><p>— Так, — сказал Гарри.</p><p>Тишина.</p><p>Солнце лежало на одеяле. Питер на соседней кровати вздохнул во сне. Где-то за ширмой мадам Помфри звякнула склянками.</p><p>— Вы носите в себе, — сказал Дамблдор медленно, — две части души Тома Риддла.</p><p>— Да.</p><p>— Как долго?</p><p>— Пока не донесу.</p><p>— Куда?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— Туда, куда они должны были уйти, — сказал он. — Когда он их отрывал. — Пауза. — Он их не пустил. Он их держал. Здесь. В вещах. — Ещё пауза. — Их надо отнести. Туда. Через дверь.</p><p>Дамблдор смотрел на него.</p><p>Долго.</p><p>Потом — снял очки. Медленно. Протёр их краем рукава. Надел обратно.</p><p>— Сколько их, Гарри? — спросил он.</p><p>Гарри не ответил.</p><p>— Две — в вас, — сказал Дамблдор. — Значит — больше двух. — Пауза. — Иначе вы бы сказали: «Всё». — Ещё пауза. — Я старый человек, но я умею считать.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Хорошо, — сказал Дамблдор. — Не говорите. — Он встал. Кровать распрямилась. — Я начинаю догадываться. Мне не нравится то, о чём я догадываюсь. — Пауза. — Но я догадываюсь.</p><p>Он пошёл к двери. Остановился у кровати Питера. Посмотрел на него. На розовые скулы. На кончик палочки под подушкой.</p><p>— Мистер Петтигрю сказал «нет», — сказал Дамблдор. Не оборачиваясь. — Мистер Поттер рассказал мне. Сам. Тому Риддлу. — Пауза. — Знаете, Гарри, за всю мою жизнь — а она долгая — я видел, как Тому Риддлу говорили «нет», трижды. — Ещё пауза. — Один раз — я. Один раз — одна девушка, которая потом очень дорого за это заплатила. — Пауза. — И один раз — двенадцатилетний мальчик в полосатой пижаме. На полу Тайной комнаты. С четырьмя процентами жизни.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Я думаю, мистер Петтигрю заслуживает того, чтобы об этом знали, — сказал он. — Не все. Но — кто-нибудь.</p><p>И вышел.</p><p>[Альбус Дамблдор: директор (восстановлен).]</p><p>[Отношение к тебе: ███ → доверие, тревога (высокая).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты сказал ему правду.]</p><p>[Не всю. Но — правду.]</p><p>[Глаза у тебя не были старыми. Я смотрела.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Письмо Абраксаса Малфоя он прочитал вечером.</p><p>Один. За ширмой. При свете палочки.</p><p>Почерк — крупный, острый, с сильным наклоном, — дрожал. Не в каждой строке. Через строку. Как будто человек, который писал, иногда должен был останавливаться и отдыхать.</p><p>«Мистер Певерелл.</p><p>Вы сказали мне в июне прошлого года одно слово. Я не поверил. Я проверял полгода. Я нашёл приютские книги. Я нашёл запись о рождении в Литтл-Хэнглтоне. Я нашёл могилу. Магловскую. На магловском кладбище. Том Риддл, умер в 1943-м. И рядом — его отец, его мать. Все трое умерли в одну ночь. От неизвестной причины. В сорок третьем году.</p><p>В тот же год, когда в Хогвартсе открыли Тайную комнату.</p><p>Я двадцать лет пожимал руку человеку, который убил своего отца. И не знал. Не хотел знать.</p><p>Я болен. Целители говорят — драконья оспа. Целители говорят — у меня есть два года. Может быть, три. Я не верю целителям. Но два года — это много. За два года можно сделать то, чего не сделал за двадцать.</p><p>Мой сын Люциус ничего этого не знает. Ему девятнадцать. Он стоит у западного крыла Розье и ждёт, когда его позовут. Как я стоял.</p><p>Я ему сказал. Вчера. Всё.</p><p>Он мне не поверил.</p><p>Я показал ему книги.</p><p>Он сидел над ними до утра. Утром он вышел из библиотеки и сказал: «Отец, вы знали?» Я сказал: «Нет». Он сказал: «А если бы знали?» Я не ответил.</p><p>Я не знаю, что он сделает. Он мой сын. Он гордый. Он умнее меня.</p><p>Но он знает. Это уже больше, чем знал я.</p><p>Я не прошу прощения, мистер Певерелл. Мне не у вас его просить. У мальчика Макдональдов. У мисс Эванс. У сына Петтигрю. У Хагрида. За февраль. Я подписал — не глядя. Как подписывал всё, что мне приносили, двадцать лет.</p><p>Я прошу только одного. Если когда-нибудь Люциус придёт к вам — не прогоняйте его сразу. Дайте ему сказать.</p><p>Он не умеет просить. Я его не научил.</p><p>А. М.»</p><p>Гарри сидел за ширмой с письмом в руках.</p><p>Долго.</p><p>[Абраксас Малфой: ███.]</p><p>[Люциус Малфой: знает (Т. М. Риддл — полукровка, отцеубийца).]</p><p>[Узел «Начало войны»: ███. Сдвиг — значительный.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Люциус.]</p><p>[В исходной линии — правая рука. Министерство. Дневник — подложил Джинни. Отдел тайн. Азкабан.]</p><p>[Здесь — сидел до утра над приютскими книгами.]</p><p>[Я не знаю, что будет. Никто не знает.]</p><p>[Но он — сидел до утра.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мандрагоры созрели двадцать девятого мая.</p><p>Спраут объявила об этом за завтраком — встав из-за стола, с ложкой в руке, с землёй под ногтями, красная, сияющая, — и зал взорвался. Не аплодисментами — криком. Пуффендуйцы стучали кулаками по столу. Когтевранцы — вскочили. Слизеринцы — даже слизеринцы — хлопали.</p><p>Слагхорн варил настойку.</p><p>Не один. С Северусом. В кабинете зелий, при запертых дверях, двое суток. Слагхорн потом рассказывал — всем, каждому, кто был готов слушать, — что мальчик «предложил изменение. Одно. Маленькое. В пропорции корня к листу. Я сказал — нет, Северус, это классический рецепт, ему семьсот лет. Он сказал — сэр, вы читали письмо мистера Поттера-старшего о "Скальпеле"? Я сказал — читал. Он сказал — тогда вы знаете, что окаменение — это не болезнь, а замок. И что замки открывают ключом, а не ломом. Я сказал — Мерлин мой, мальчик, — и мы сварили по-его. И знаете что? По-его — быстрее. Втрое. Мистер Крессвелл очнулся за четыре минуты вместо двенадцати!»</p><p>Первым был Дирк.</p><p>Гарри не видел — он был на трансфигурации. Но Слагхорн рассказывал. Каждый день. Как Дирк Крессвелл открыл глаза, посмотрел на Слагхорна, сидевшего у его кровати с вечерним «Пророком», и сказал хрипло: «Сэр. Гоблины. Восстание в Гринготтсе в… в каком году? Вы мне читали. Я слышал. Я всё слышал. Каждый вечер. Я не мог ответить». И Слагхорн заплакал. Большой, толстый, усатый Гораций Слагхорн — сидел на табурете у кровати и плакал в «Пророк». А Дирк лежал и не понимал, что случилось.</p><p>Потом — Толстый Проповедник. Его отнесли в кабинет Спраут, побрызгали настойкой — Слагхорн не знал, как поить привидение, и решил, что побрызгать — достаточно, — и Проповедник посветлел. Из чёрного — в серебряный. Медленно. Как рассвет. И первое, что он сказал, — ещё не до конца проснувшись, ещё полупрозрачный, — было: «Мальчик. Тот, которого я закрыл. Он жив?» И Спраут сказала: «Жив, Проповедник. Вот он. Дирк Крессвелл». И Проповедник посмотрел на Дирка. И сказал: «Ну и хорошо. Ну и слава Богу». И уплыл. В стену. Петь.</p><p>Потом — Эллис.</p><p>Гарри был там. Тобиас Уилкинс — маленький, первокурсник, — сидел у её кровати с утра. Босиком. В пижаме. Он сбежал из спальни в пять. Помфри не прогнала.</p><p>Эллис открыла глаза. Серебро в них растаяло — медленно, как лёд на солнце. Она посмотрела на потолок. Потом — на брата.</p><p>— Тоби, — сказала она. — Ты почему босиком?</p><p>Тобиас ничего не ответил. Он уткнулся ей в плечо.</p><p>Эллис посмотрела поверх его головы. На Гарри. Стоявшего у ширмы.</p><p>Долго.</p><p>— Это был не ты, — сказала она.</p><p>— Нет.</p><p>— Я знала, — сказала Эллис. Хрипло. — Я тебе говорила. На лестнице. — Пауза. — Наследник бы меня оставил. — Ещё пауза. — Или наступил.</p><p>Она слабо улыбнулась.</p><p>— Он наступил, да? — сказала она. — Настоящий.</p><p>— Наступил.</p><p>— А ты?</p><p>Гарри помолчал.</p><p>— А я его забрал, — сказал он.</p><p>Эллис смотрела на него. Не понимая. Потом — кивнула.</p><p>— Хорошо, — сказала она. И закрыла глаза. И уснула. Обняв брата.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мэри очнулась тридцатого.</p><p>Утром. В половине седьмого. Помфри напоила её настойкой — по рецепту Северуса, — и через три минуты серебро в её глазах растаяло, и она села на кровати. Резко. Как от кошмара. И первое, что сделала, — полезла в карман больничной пижамы.</p><p>Там ничего не было.</p><p>— Моя записка, — сказала она. Испуганно. — Я писала… я шла… у меня была записка…</p><p>— У меня, — сказал Гарри.</p><p>Он стоял у её кровати. Он пришёл в шесть. Он знал, что её разбудят в половине седьмого.</p><p>Он достал из кармана листок. Мятый. Сложенный вчетверо. С недописанной строчкой.</p><p>Протянул.</p><p>Мэри взяла. Развернула. Прочитала.</p><p>«Я всё ещё боюсь. Но я хочу понять. Я хочу».</p><p>Подняла глаза.</p><p>— Ты прочитал, — сказала она.</p><p>— Да.</p><p>— Всё?</p><p>— Всё.</p><p>Мэри смотрела на него. Её лицо — круглое, курносое, веснушчатое — медленно краснело. От шеи. До ушей.</p><p>— Я не дописала, — сказала она.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Я хотела написать… — Она запнулась. — Я хотела написать «я хочу, чтобы ты рассказал». Про змею. Про то, что в тебе. — Пауза. — А потом я подумала — нет. Не так. И начала думать, как. И опоздала. — Ещё пауза. — Я думала, как написать, и опоздала. И пошла — бегом. И…</p><p>Она не договорила.</p><p>— Мэри, — сказал Гарри.</p><p>— Что?</p><p>— То, что во мне, — сказал Гарри. Медленно. — Оно было того, кто открыл Комнату. — Пауза. — Это кусок его. Я ношу его. В клетке. Чтобы он не вышел. — Ещё пауза. — Когда я говорил со змеёй на клубе — это был его язык. Не мой. Я взял его взаймы. — Пауза. — Больше я на нём не говорю.</p><p>Мэри смотрела на него.</p><p>— Почему?</p><p>— Его выжгли, — сказал Гарри. — Петух. Внизу. — Пауза. — Он закричал — и этот язык во мне сгорел. — Ещё пауза. — Я пробовал вчера. С ужом. Хагрид поймал. — Он помолчал. — Я ничего не слышу. Просто шипение. Как у всех.</p><p>[Змееустость (заимствованная): слух — 0%. Речь — 0%. Канал — выжжен.]</p><p>[Остаточное явление: снято.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Больше никакого «Откройся».]</p><p>[Я… рада. Наверное. Я не знаю, что ты будешь делать, когда понадобится. Но я рада.]</p><p>Мэри молчала. Долго.</p><p>Потом сложила записку. Вчетверо. Аккуратно. Сунула в карман пижамы.</p><p>— Спасибо, — сказала она.</p><p>— За что?</p><p>— За то, что рассказал, — сказала Мэри. — Я хотела понять. — Пауза. — Я поняла.</p><p>Она протянула руку. Мокрую — нет, сухую теперь. С обкусанными ногтями.</p><p>Гарри пожал её.</p><p>— А ещё — за папу, — сказала Мэри. — В Косом переулке. — Пауза. — Я так и не сказала. Ни разу. Вот. — Ещё пауза. — Спасибо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили очнулась последней.</p><p>Тридцать первого мая. В четверг. В восемь вечера.</p><p>Помфри хотела утром. Слагхорн сказал — нет. Северус сказал Слагхорну — нет. Не утром. Вечером.</p><p>— Почему вечером? — спросил Слагхорн.</p><p>Северус не ответил. Он посмотрел на Гарри. И Гарри ответил за него.</p><p>— В девять, сэр, — сказал он. — Нужно, чтобы она проснулась незадолго до девяти.</p><p>— Почему до девяти?</p><p>— Потому что в девять ей поют, — сказал Гарри.</p><p>Слагхорн посмотрел на него. Долго. Потом — на Северуса.</p><p>Потом — пожал плечами.</p><p>— Ну хорошо, — сказал он. — Хорошо. В девять так в девять. — Пауза. — Я ничего не понимаю, но вы, мальчики, в этом году всё время оказываетесь правы. Я начинаю к этому привыкать.</p><p>Они сидели у её кровати вчетвером. Гарри. Северус. Джеймс. И — Питер.</p><p>Питер встал впервые. Двадцатого. Ходил медленно, держась за стенку, как старичок. Помфри разрешила ему ходить только до конца палаты и обратно. Он ходил. Каждый день. Туда — до кровати Лили. Обратно — до своей. Двадцать раз в день. Он сказал — тренируюсь.</p><p>Сейчас он сидел на табурете. У изголовья. В синем свитере — не в своём, в Гарриевом, огромном, кривом, на вырост, — Гарри принёс ему из сундука. Питер посмотрел на свитер — долго, — потом надел. И не снимал. Неделю.</p><p>— Он тебе велик, — сказал тогда Гарри.</p><p>— Он и тебе велик, — сказал Питер. — Я на вырост вязал. — Пауза. — Мы оба вырастем.</p><p>Без четверти девять Помфри принесла настойку.</p><p>Стакан. Обычный. Больничный. С мутной, бледно-зелёной, пахнущей землёй и чем-то сладким жидкостью.</p><p>Северус взял стакан. Сам. Помфри не возразила.</p><p>Он наклонился над Лили. Осторожно. Приподнял ей голову — Гарри помог. Поднёс стакан к каменным губам.</p><p>Наклонил.</p><p>Настойка потекла. Между губ. Медленно. Как будто камень пил.</p><p>Минута.</p><p>Две.</p><p>Три.</p><p>Серебро в её глазах — дрогнуло.</p><p>Начало таять. С краёв. Как лёд на луже весной — сначала тёмная кромка, потом трещины, потом вода.</p><p>Под серебром — зелёное.</p><p>Её зелёное. Его зелёное.</p><p>Лили моргнула.</p><p>Без двух минут девять.</p><p>Она смотрела вверх. На потолок. На белые своды больничного крыла. Не понимая. Её губы шевельнулись.</p><p>— Сказать… — Шёпотом. Хрипло. Сухо. — Сказать Гарри…</p><p>— Я здесь, — сказал Гарри.</p><p>Лили повернула голову. Медленно. Как будто шея была ещё каменной.</p><p>Увидела его.</p><p>Потом — Северуса. С пустым стаканом в руке. Потом — Джеймса. Потом — Питера. В огромном синем свитере.</p><p>На Питере она остановилась.</p><p>— Питер, — сказала она. — Ты живой.</p><p>— Живой, — сказал Питер. Хрипло.</p><p>— Я видела… я видела тебя ночью. С тетрадью. — Её голос окреп. Чуть-чуть. — Я хотела сказать Гарри. Я шла… я написала… — Она запнулась. — Ты живой.</p><p>— Он сам сказал «нет», — сказал Гарри. — Тому. Сам.</p><p>Лили смотрела на Питера.</p><p>— Сам? — спросила она.</p><p>Питер покраснел. Весь. От шеи до ушей. И кивнул.</p><p>Лили протянула руку. Слабую. Ещё холодную. Взяла его за запястье. За левое. С чёрным следом от ожога — он уже бледнел, через месяц пропадёт совсем, сказала Помфри.</p><p>— Молодец, — сказала Лили.</p><p>Питер заплакал.</p><p>И тут часы на башне пробили девять.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лили замерла.</p><p>Её рука — на запястье Питера — сжалась.</p><p>Она смотрела в потолок. Широко открытыми глазами. Зелёными. Мокрыми.</p><p>— Туни, — сказала она.</p><p>Шёпотом.</p><p>— Что? — спросил Джеймс.</p><p>— Туни поёт, — сказала Лили. — Слышите? — Пауза. — Нет. Вы не слышите. — Ещё пауза. — Я слышу.</p><p>Она закрыла глаза.</p><p>— Я слышала её, — сказала она. — Там. В камне. — Её голос был тихим. Далёким. — Там было темно. И холодно. И ничего не было. Ни звуков, ни света. Как под водой. Как будто я — камень на дне. — Пауза. — И каждый вечер — один раз — становилось тепло. Чуть-чуть. И я слышала. Далеко-далеко. Как через стену. — Ещё пауза. — «Гамаюн, птица вещая…» — Она помолчала. — Папина песня. Туни её пела. Каждый вечер. — Пауза. — Я думала — мне снится. Я думала — я схожу с ума. В камне.</p><p>Она открыла глаза.</p><p>— А она правда пела, — сказала Лили. — Да?</p><p>— Правда, — сказал Гарри. — Каждый вечер. В девять. Она мне написала. — Пауза. — Мама говорила ей, что это глупо. Что ты в Шотландии и не слышишь. — Ещё пауза. — Она всё равно пела.</p><p>Лили смотрела на него.</p><p>Потом — снова в потолок.</p><p>И заплакала. Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы — из уголков глаз, по вискам, в рыжие волосы на подушке.</p><p>— Туни, — сказала она. — Дура. — Пауза. — Дура моя.</p><p>[Печать Лебедей (Л. Эванс): ███. Активность — 21:00. Резонанс — обнаружен.]</p><p>[Источник — Коукворт. П. Эванс. Расстояние — 312 миль.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Триста двенадцать миль.]</p><p>[Через Пеннинские горы. Через Шотландию. Через камень.]</p><p>[Она слышала.]</p><p>[…]</p><p>[Лебеди. Сторожа порога. Они слышат друг друга через любую дверь.]</p><p>[Гермиона сказала — они сторожили восемьсот лет.]</p><p>[Я думаю, вот так они и сторожили.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Северус встал.</p><p>Он стоял у кровати. С пустым стаканом в руке. И смотрел на Лили. На её слёзы. На рыжие волосы на подушке.</p><p>Ничего не говорил.</p><p>Лили повернула голову. Посмотрела на него.</p><p>— Сев, — сказала она.</p><p>— Эванс.</p><p>— Это твоя настойка?</p><p>— Слагхорна, — сказал Северус. — Я поменял пропорцию.</p><p>— Я слышала, как ты плакал, — сказала Лили.</p><p>Тишина.</p><p>Северус замер. Стакан в его руке — дрогнул.</p><p>— Там, — сказала Лили. — В библиотеке. Когда меня нашли. — Пауза. — Я всё слышала. Первые минуты. Пока не ушла совсем глубоко. — Ещё пауза. — Ты сказал: «Он сработал». И заплакал.</p><p>Северус молчал.</p><p>— Он сработал, — сказала Лили. — Твой Спекулум. — Пауза. — Если бы не он — я бы… — Она не договорила. — Ты его придумал. Для всех. — Ещё пауза. — «Для меня», да? — Она слабо улыбнулась. — Ты тогда сказал — «для меня». В ноябре. Я помню.</p><p>Северус поставил стакан. На тумбочку. Медленно. Очень аккуратно.</p><p>— Для всех, — сказал он. — Я соврал тогда.</p><p>— Ты не соврал, — сказала Лили. — Ты просто… — Она подумала. — Ты сказал не ту половину.</p><p>Северус смотрел на неё.</p><p>Потом повернулся. И пошёл к двери. Быстро. Не оглядываясь. Прямой, как палка. Чёрный. С мокрыми глазами — Гарри видел, — которые он не вытирал.</p><p>У двери его догнал Джеймс.</p><p>Гарри не слышал, что Джеймс сказал. Он видел только — у двери больничного крыла, в жёлтом свете факела, — как Джеймс что-то сказал Северусу, коротко, и как Северус остановился, и как они постояли так — секунду, две, — и как Северус кивнул. Один раз. Резко.</p><p>И ушёл.</p><p>Джеймс вернулся. Сел на табурет. Почесал нос.</p><p>— Что ты ему сказал? — спросил Гарри.</p><p>— Что он может приезжать на всё лето, — сказал Джеймс. — Мама всё равно уже ему комнату приготовила. Она мне написала. — Пауза. — Сказала — «скажи Северусу, что занавески зелёные, пусть не волнуется».</p><p>Лили засмеялась.</p><p>Слабо. Хрипло. Сквозь слёзы.</p><p>Питер засмеялся тоже.</p><p>[Л. Эванс: окаменение — снято. Состояние — слабость (2–3 дня).]</p><p>[Все пострадавшие — возвращены.]</p><p>[Квест «Змеиный язык» — завершён полностью.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Все.]</p><p>[И Тот, кто открыл Комнату, никого не убил.]</p><p>[В сорок третьем он убил Миртл. В девяносто втором — никого, но только потому, что ты успел.]</p><p>[Здесь — никого. Ни одного.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Эвана Розье он встретил второго июня. В коридоре. У статуи одноглазой ведьмы.</p><p>Случайно. Или — не случайно. Розье стоял у ниши. Смотрел в неё. На пустое место за горбом. С руками в карманах. Спокойный. Гладкий. Тёмно-зелёный.</p><p>Он обернулся. На шаги.</p><p>— Певерелл, — сказал он.</p><p>— Розье.</p><p>Они стояли в коридоре. Вдвоём. В шести шагах. Пустом. Без свидетелей.</p><p>— Мне ничего не будет, — сказал Розье. Спокойно. Не хвастаясь. Констатируя. — Ты знаешь. — Пауза. — Тетрадь нашёл Петтигрю. Сам. В нише. Я её не давал. — Ещё пауза. — Никто не видел, как я её туда положил. Никто не докажет.</p><p>— Регулус дал показания, — сказал Гарри.</p><p>— Регулус сказал, что я получал письма, — сказал Розье. — Из дома. От отца. — Улыбка. — Отец пишет мне каждую неделю. Это не преступление. — Пауза. — Регулус сказал, что я говорил Мальсиберу «Певерелл пойдёт вниз». — Ещё пауза. — Я говорил. Все говорили. Ты был наследником. Вся школа так думала.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Я умею ждать, Певерелл, — сказал он. Тихо. — Бабушка научила. Она говорит — Розье не торопятся. Розье ждут. — Пауза. — Год. Пять. Двадцать. — Ещё пауза. — Тот, кто живёт в западном крыле, тоже умеет ждать. Мы с ним похожи.</p><p>Гарри смотрел на него.</p><p>На четырнадцатилетнего мальчика с гладким лицом. С тёмно-зелёной мантией. Со змеиными застёжками.</p><p>Через восемь лет его убьют авроры. Грюм. В бою. Он заберёт с собой кусок носа Грюма. И больше ничего не останется.</p><p>Если ничего не изменится.</p><p>— Я тоже, — сказал Гарри.</p><p>Розье моргнул.</p><p>— Что — тоже?</p><p>— Умею ждать, — сказал Гарри. — Я ждал сто двадцать лет. — Пауза. — Подожду ещё.</p><p>Он повернулся. И пошёл. По коридору. Мимо Розье. Не оглядываясь.</p><p>За его спиной Эван Розье стоял у пустой ниши. Долго. Гарри чувствовал — Видением, не оборачиваясь, — как его тёмно-зелёный огонёк неподвижно светился у статуи.</p><p>Потом — дрогнул.</p><p>Чуть-чуть.</p><p>Как дрожит пламя, когда кто-то рядом открыл дверь.</p><p>[Э. Розье: ███.]</p><p>[Комментарий: «сто двадцать лет».]</p><p>[Гарри. Ты ему сказал.]</p><p>[Он не понял. Но — запомнил.]</p><p>[Он будет думать об этом всё лето.]</p></section><section><title><p>Глава 29. Падать и вставать</p></title><p>Экзамен по защите от тёмных искусств у третьего курса был одиннадцатого июня.</p><p>Практический. Без письменной части. Без теории. Ольшанская объявила об этом в последнюю неделю мая, когда вернулась — в своём тёмно-сером жакете с медными пуговицами, с берёзовой палочкой в рукаве, с Петром Петровичем на плече, — и встала у доски, и посмотрела на класс так, будто её не было не две недели, а пять минут.</p><p>— Экзамен будет один, — сказала она. — Я буду вас ронять. — Пауза. — Вы будете вставать. — Ещё пауза. — Оценка — за то, как встали.</p><p>— А если не встанем? — спросил кто-то из слизеринцев.</p><p>— Тогда я подожду, — сказала Ольшанская. — Я терпеливая. — Пауза. — Но оценку поставлю потом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она роняла их по одному.</p><p>В пустом классе. Без парт — парты так и стояли штабелями у стены с сентября. В меловом круге. При открытых окнах, через которые тянуло июньским теплом с озера, запахом скошенной травы, далёким криком Петра Петровича, которого Хагрид выпустил погулять на огород.</p><p>Она роняла их по-разному. Каждого — по-своему.</p><p>Мальсибера — Депримо. Сверху, ладонью. Он упал плашмя, как доска, и встал с четвёртой попытки, ругаясь. «Удовлетворительно». Эйвери — Глиссео, под ноги. Он поехал, упал, встал — и сразу поставил щит, не дожидаясь. «Выше ожидаемого». Розье она уронила невербальным «встань передо мною, как лист перед травой» — у него приросли ноги, он упал вперёд, как подрубленное дерево, — и он не стал вставать сразу. Лежал. Смотрел на неё снизу. Спокойно. Ждал, пока отпустит. Потом встал. Аккуратно. Отряхнулся.</p><p>Ольшанская посмотрела на него долго.</p><p>— Вы умеете ждать, мистер Розье, — сказала она.</p><p>— Да, профессор.</p><p>— Это хорошо, — сказала Ольшанская. — Но вы лежали не потому, что ждали. Вы лежали, потому что хотели, чтобы я на вас посмотрела. — Пауза. — Это — плохо. — Ещё пауза. — «Удовлетворительно».</p><p>Розье ничего не сказал. Но его уши покраснели.</p><p>Джеймса она уронила Ступефаем. Настоящим. Взрослым. В щит. Джеймс держал сорок секунд — весь класс считал вслух, — и упал, когда щит разбился, и встал раньше, чем Ольшанская опустила палочку. «Превосходно». Сириуса — тремя заклинаниями подряд, с трёх сторон. Он отбил два и пропустил третье, и упал, и встал, смеясь. «Превосходно». Римуса — «чуром». Её собственным. Он ответил своим. Два «чура» столкнулись в воздухе посреди класса — Гарри видел Видением, как две серебристые сетки упёрлись друг в друга, как ладони, — и Римус не упал. Ольшанская опустила палочку первой.</p><p>— Вы не упали, мистер Люпин, — сказала она.</p><p>— Простите, профессор.</p><p>— Не извиняйтесь. — Она смотрела на него. — Я поставлю вам «Превосходно». — Пауза. — За то, что не упали. Это тоже бывает нужно. — Ещё пауза. — Иногда.</p><p>Северуса она уронила Левикорпусом.</p><p>Его собственным. Северус взлетел вверх ногами — мантия на голову, — и класс ахнул, и кто-то засмеялся. Северус висел. Секунду. Две. Потом — из-под мантии, вверх ногами, невербально — Либеракорпус. На себя. Упал. Встал. Поправил мантию. Посмотрел на Ольшанскую.</p><p>— Вы знали, — сказал он.</p><p>— Знала, — сказала Ольшанская. — Я хотела посмотреть, как вы падаете от своего. — Пауза. — Это — самое трудное. Падать от того, что сам придумал. — Ещё пауза. — «Превосходно».</p><p>Лили — она уронила мягко. Очень мягко. Лили только неделю как встала с больничной койки, у неё ещё дрожали руки. Ольшанская сказала «Импедимента» — тихо, почти ласково — и Лили села на пол. Медленно. И посмотрела на Ольшанскую снизу. И встала. Сама. Без помощи.</p><p>— Вы были в камне, мисс Эванс, — сказала Ольшанская.</p><p>— Да.</p><p>— Месяц.</p><p>— Да.</p><p>— И вы встали, — сказала Ольшанская. — Сами. — Пауза. — После камня встают не все. — Ещё пауза. — «Превосходно».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Питер был предпоследним.</p><p>Он вышел в круг. Маленький. Худой. Не круглый больше — Помфри сказала, что круглым он станет к сентябрю, если будет есть, а ел он теперь, по словам Сириуса, «как три Хагрида». В синем свитере. Огромном. Кривом. С рукавами, закатанными четыре раза. Он не снимал его с больничного крыла. Даже в июньскую жару.</p><p>Встал в стойку. Как учили. Левая рука — открытая, чуть отведённая.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Долго.</p><p>— Мистер… — сказала она. И остановилась.</p><p>Класс замер.</p><p>Ольшанская смотрела на Питера. На свитер. На палочку в его руке — светлую, с синей изолентой. На чёрный след на левом запястье, почти совсем побледневший.</p><p>— Как вас зовут? — спросила она.</p><p>Тихо.</p><p>Питер моргнул.</p><p>— Петтигрю, профессор. — Пауза. — Питер.</p><p>— Питер, — повторила Ольшанская. — Петя.</p><p>Она помолчала.</p><p>— Я вас не спросила, — сказала она. — В сентябре. На первом уроке. У вас первого получился «чур». Раньше всех. — Пауза. — А я не спросила, как вас зовут. Я сказала — «страх лучший учитель» — и пошла дальше. — Ещё пауза. — Мне сказали потом. Мистер Певерелл сказал. В мае. — Она помолчала. — Я старая женщина, мистер Петтигрю. Я тридцать лет учу детей. Я думала, что всех вижу. — Пауза. — Простите меня.</p><p>Питер стоял.</p><p>Красный. От шеи до ушей.</p><p>— Ничего, профессор, — сказал он. Хрипло. — Меня все… меня многие не… — Он запнулся. И вдруг выпрямился. Чуть-чуть. — Нет. Не ничего. — Пауза. — Спасибо, что спросили.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>Потом подняла палочку.</p><p>— Готовы, Питер?</p><p>— Готов.</p><p>Она уронила его Экспеллиармусом.</p><p>Его собственным заклинанием. Тем, которым он обезоружил Гарри в пустом классе. Палочка вырвалась у Питера из руки — и его самого отбросило назад, на пол, на спину, — и он лежал. На полу. В меловом круге. В огромном синем свитере.</p><p>Класс ждал.</p><p>Питер лежал. Смотрел в потолок.</p><p>Гарри видел — Видением, с опущенной головой, — его огонёк. Бледно-жёлтый. Слабый ещё. Но — ровный. Не дрожащий. Как свеча в комнате, где закрыли все окна.</p><p>Питер сел.</p><p>Медленно. Опираясь на руки.</p><p>Посмотрел на свою палочку. Она лежала у стены. В трёх ярдах.</p><p>Не встал. Не пошёл за ней.</p><p>Протянул руку. Левую. Открытую. Ладонью — к палочке.</p><p>И сказал — тихо, без замаха, без стойки, сидя на полу:</p><p>— Ко мне.</p><p>Не «Акцио». Просто — «ко мне». По-английски. Как зовут собаку.</p><p>Палочка дрогнула.</p><p>И — покатилась. По полу. К нему. Медленно. Неуклюже. Подпрыгивая на неровностях камня. Как щенок, который не умеет ещё бегать.</p><p>Легла ему в ладонь.</p><p>Питер сжал её. Встал. Сам.</p><p>Тишина в классе была такой, что было слышно, как на огороде у Хагрида кричит Пётр Петрович.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Это была беспалочковая магия, мистер Петтигрю, — сказала она. Медленно. — Без слова. Без формулы. — Пауза. — Вы знаете, сколько лет я учила её сама?</p><p>— Нет, профессор.</p><p>— Одиннадцать, — сказала Ольшанская. — Мне было тридцать, когда получилось первый раз. — Пауза. — Как вы это сделали?</p><p>Питер подумал.</p><p>— Она моя, — сказал он. — Она один раз уже ко мне сама приплыла. — Пауза. — Я подумал — может, ещё раз придёт. Если позвать.</p><p>Ольшанская молчала.</p><p>Потом сказала — по-русски. Одно слово. Гарри знал его.</p><p>— Молодец.</p><p>И по-английски:</p><p>— «Превосходно», мистер Петтигрю. — Пауза. — С отличием. — Ещё пауза. — Я такого не ставила никогда. Придётся придумать, как это писать.</p><p>[П. Петтигрю: «Превосходно» (с отличием). Защита от тёмных искусств, практика.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[«Ко мне».]</p><p>[Палочка вспомнила, кого выбрала. Дважды.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гарри был последним.</p><p>Он вышел в круг. Встал напротив неё. В шести шагах. Без стойки — просто встал.</p><p>Ольшанская смотрела на него.</p><p>— Вы, — сказала она, — будете падать без магии.</p><p>Класс зашептался.</p><p>— Без? — переспросил Гарри.</p><p>— Без, — сказала Ольшанская. Она убрала палочку. В рукав. Показала пустые руки. — Вы весь год падали от заклинаний. От прутьев. От мячей. От змея. — Пауза. — Вы хорошо падаете от магии, мистер Певерелл. Лучше всех, кого я видела. — Ещё пауза. — Посмотрим, как вы падаете просто так.</p><p>Она подошла к нему. Близко. На шаг.</p><p>И — ничего не сделала.</p><p>Просто стояла. Смотрела. Серо-зелёными глазами. Снизу вверх — нет, вровень; он вырос за год, он заметил это только сейчас.</p><p>— Вы вырастете выше меня, — сказала она.</p><p>— Да, профессор.</p><p>— Это хорошо. — Пауза. — Мистер Певерелл. Сколько вам лет?</p><p>Гарри не ответил.</p><p>— Тринадцать, — сказала Ольшанская за него. — По бумагам. — Пауза. — А по-настоящему?</p><p>Тишина в классе.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Не могу, — сказал он.</p><p>— Знаю, — сказала Ольшанская. — Вы весь год — «не могу». — Пауза. — Вы весь год несли. Сами. Всё. — Ещё пауза. — Вы и сейчас несёте. Я вижу. — Она посмотрела ему под рёбра. Туда. Как будто видела. — Тяжело?</p><p>Он не ответил.</p><p>Ольшанская положила ему руку на плечо. На левое. На шрам от клыка.</p><p>И — легко, совсем легко, одним пальцем — толкнула.</p><p>Он не ожидал. Он был готов к Депримо, к Глиссео, к «листу перед травой», к чему угодно. Он не был готов к пальцу.</p><p>Он упал.</p><p>Назад. На спину. На каменный пол. В меловой круг. Как падают — по-настоящему. Без щита. Без Арресто. Без Глиссео. Просто — как мешок.</p><p>Больно. Затылком. Лопатками.</p><p>Он лежал. Смотрел в потолок.</p><p>— Вот, — сказала Ольшанская. Над ним. — Вот так падают люди, мистер Певерелл. Не маги — люди. — Пауза. — Когда несут слишком много. Достаточно одного пальца. — Ещё пауза. — А теперь — вставайте.</p><p>Он лежал.</p><p>Он хотел встать. Он всегда вставал. Сто двадцать лет — вставал. После кладбища. После леса. После Истончения. Сам. Всегда сам.</p><p>Он упёрся руками в пол.</p><p>И — не встал.</p><p>Не смог. Не потому, что болело. Потому что — вдруг — стало очень тяжело. Как будто всё, что он нёс весь год, — Питер, тетрадь, Мэри, Лили, Хагрид, ячейки, двое под рёбрами, проценты, проценты, проценты, — всё это вдруг легло на грудь. Одновременно. И прижало.</p><p>Он лежал на полу класса защиты от тёмных искусств. Тринадцатилетний. На глазах у всего третьего курса. И не мог встать.</p><p>Тишина.</p><p>Потом — шаги.</p><p>Кто-то подошёл. Справа. Встал рядом. Протянул руку.</p><p>Джеймс.</p><p>Он стоял над ним. С протянутой рукой. Без слов.</p><p>Слева — ещё шаги. Ещё рука. Сириус.</p><p>Потом — Римус. У головы.</p><p>Потом — Северус. Молча. С тем же лицом, с каким протягивал флакон с «Не будь дураком» на пробке.</p><p>Потом — Лили.</p><p>Потом — Питер. В огромном синем свитере. С палочкой в левой руке. И правой — протянутой.</p><p>Шесть рук. Над ним.</p><p>Ольшанская стояла в стороне. Сложив руки за спиной. Не вмешиваясь.</p><p>Гарри смотрел на руки.</p><p>Он не брал руки. Никогда. Ни в той жизни — нет, в той брал. Рона. Гермионы. Это было давно. Это было до того, как они умерли — сначала Рон, тихо, во сне, потом Гермиона, — до того, как он остался один. До того, как он отвык.</p><p>Он поднял свою.</p><p>И — взял.</p><p>Не одну. Все. Сколько смог. Джеймса — за запястье. Питера — за пальцы. Лили — за ладонь. Остальные — сами. Схватили. За рукава, за плечи, за что придётся.</p><p>И подняли.</p><p>Он встал.</p><p>Не сам.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Через весь класс. Долго.</p><p>— «Превосходно», мистер Певерелл, — сказала она.</p><p>— Я не сам встал, — сказал Гарри.</p><p>— Я знаю, — сказала Ольшанская. — Поэтому — «Превосходно». — Пауза. — Сам вы вставали весь год. На «Удовлетворительно». — Ещё пауза. — Это — первый раз, когда вы встали правильно.</p><p>Она повернулась к классу.</p><p>— Урок окончен, — сказала она. — Год окончен. — Пауза. — Все свободны.</p><p>Никто не двинулся.</p><p>Ольшанская посмотрела на них. На тридцать человек — гриффиндорцев и слизеринцев, — стоявших в меловом круге. Не уходивших.</p><p>— Ну? — сказала она.</p><p>— Спасибо, профессор, — сказал Регулус.</p><p>Он стоял у двери. Он не был на экзамене третьего курса — он был на первом курсе, у него экзамен был вчера. Но он пришёл. Стоял у двери. С Ушастым на руках — книззл ездил на нём теперь, как на дереве.</p><p>— Спасибо, — сказал Эйвери.</p><p>Потом — Лили. Мэри. Марлин. Потом — все. Не хором. По одному. Каждый — своё слово. «Спасибо». «Спасибо, профессор». «Thank you». А Сириус — по-русски, коряво, с ударением не туда: «Спа-си-бо».</p><p>Ольшанская стояла у доски.</p><p>И Гарри увидел — первый раз за весь год, — как у неё дрогнули губы.</p><p>— Идите, — сказала она. Хрипло. — Идите. Ну. — Пауза. — Идите уже, господи.</p><p>Они пошли.</p><p>[Экзамен: защита от тёмных искусств — «Превосходно».]</p><p>[Навык: «Принимать помощь» — получен. Уровень 1.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Я… у меня не было этого навыка в списке. Я его не делала. Он появился сам.]</p><p>[Сто двадцать лет — и у тебя первый уровень.]</p><p>[…]</p><p>[Это ничего. Уровень один — это уже не ноль.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вечером он распределил очки.</p><p>За пологом. При свете палочки. С Гримуаром на коленях, раскрытым на чистой странице, где Гермиона когда-то своим аккуратным почерком написала: «Не трать всё на Ядро, балда. Тело тоже важно. Г.».</p><p>[Свободные очки: 9.]</p><p>Он думал долго.</p><p>Ядро — тридцать два, и минус четыре на двоих в клетках. Доступно — двадцать восемь. Он помнил, как это было — двадцать восемь в Комнате, потом двадцать, потом семнадцать, потом — на отваре Северуса — двадцать девять, и всё равно на излёте, когда тянул Тома из тетради, оставалось девять. Девять. Он помнил это число.</p><p>Тело — четырнадцать. Его уронили пальцем.</p><p>[Ядро: 32 → 35 (доступно 31; карантин −4).]</p><p>[Тело: 14 → 17.]</p><p>[Поток: 15 → 17.]</p><p>[Контроль: 31 → 32.]</p><p>[Распределено: 9.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Ты послушал её. Гермиону. Тело — плюс три.]</p><p>[Первый раз за два года.]</p><p>«Меня уронили пальцем».</p><p>[Я видела.]</p><p>[Это было… поучительно.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кубок школы вручали двадцатого июня.</p><p>На прощальном пиру. В Большом зале, украшенном — Гарри остановился на пороге — не одним цветом.</p><p>Двумя.</p><p>Половина знамён над столами была красной. С золотым львом. Половина — зелёной. С серебряной змеёй. Они висели вперемешку. Через одно. Красное — зелёное — красное — зелёное. Над преподавательским столом — два знамени рядом. Лев и змея. Касаясь краями.</p><p>Зал гудел. Никто не понимал. Слизеринцы смотрели на знамёна с подозрением. Гриффиндорцы — с возмущением. Пуффендуйцы и когтевранцы — с любопытством.</p><p>Дамблдор встал.</p><p>— Ещё один год позади, — сказал он. — И какой год. — Пауза. — Я не буду говорить много. Я старый человек, а старые люди, когда начинают говорить, не могут остановиться, и вы останетесь без пудинга. — Смех. — Я скажу только о кубке.</p><p>Он посмотрел на стол Гриффиндора. Потом — на стол Слизерина.</p><p>— Очки на сегодняшний вечер, — сказал он. — Четвёртое место: Пуффендуй — триста двенадцать. Третье: Когтевран — триста девяносто. — Пауза. — Второе — и первое… — Ещё пауза. — Гриффиндор — четыреста двадцать шесть. Слизерин — четыреста семьдесят один.</p><p>Слизеринский стол взорвался.</p><p>Мальсибер вскочил. Эйвери — тоже. Кто-то застучал кубком по столу.</p><p>— Однако, — сказал Дамблдор.</p><p>Слизеринцы замолчали. Медленно. Они помнили. Все помнили. Было «однако» — было что-то ещё.</p><p>— Однако, — сказал Дамблдор, — нам следует учесть недавние события.</p><p>Он посмотрел на зал. Поверх очков.</p><p>— В ночь на шестнадцатое мая, — сказал он, — шестеро студентов этой школы спустились туда, куда не спускался никто пятьдесят лет. — Пауза. — Они вернули оттуда седьмого. — Ещё пауза. — Я не буду говорить, что они там видели. Это — их. — Он помолчал. — Я скажу только — кто.</p><p>— Мистер Джеймс Поттер. Гриффиндор. — Пауза. — За щит. Который держал над теми, кто был за ним. — Ещё пауза. — Тридцать очков.</p><p>Гриффиндор закричал.</p><p>— Мистер Сириус Блэк. Гриффиндор. За камни, которые он дробил полчаса, не останавливаясь. — Тридцать очков.</p><p>— Мистер Римус Люпин. Гриффиндор. За то, что не уснул. — Пауза. — Двадцать очков.</p><p>Римус покраснел. Сильно.</p><p>Гриффиндор — пятьсот шесть. Гриффиндорский стол ревел.</p><p>— Мистер Регулус Блэк, — сказал Дамблдор. — Слизерин.</p><p>Тишина.</p><p>Слизеринский стол — замолчал. Весь. Сто человек. Как один. Головы повернулись. К маленькому темноволосому первокурснику в конце стола. С книззлом на коленях.</p><p>— За то, что выбрал, — сказал Дамблдор. — И за пузырь. — Пауза. — Тридцать очков.</p><p>Слизеринский стол молчал.</p><p>Потом — кто-то хлопнул. Один раз. Эдвард Тейлор. Староста. Шестой курс. Потом — ещё кто-то. Эйвери. Потом — Октавия Селвин, первокурсница, соседка Регулуса.</p><p>Сириус за гриффиндорским столом встал. На скамейку. И заорал. Без слов. Просто — заорал. Через весь зал. Брату.</p><p>Регулус не поднял головы. Но Гарри видел — его уши стали красными.</p><p>— Мистер Северус Снейп, — сказал Дамблдор. — Слизерин. — Пауза. — За Спекулум, без которого в этой школе было бы пятеро мёртвых. — Ещё пауза. — За «дыхание». — Пауза. — За то, что поменял пропорцию. — Он помолчал. — Пятьдесят очков.</p><p>Слизерин — пятьсот пятьдесят один.</p><p>Слизеринский стол — теперь — взорвался. По-настоящему. Даже Мальсибер. Даже — Гарри видел — Розье. Медленно. Три раза. Аккуратно. Как будто отмерял.</p><p>Северус сидел неподвижно. Смотрел в тарелку. Его лицо было белым. Совершенно.</p><p>Гриффиндор — пятьсот шесть. Слизерин — пятьсот пятьдесят один.</p><p>Сорок пять очков.</p><p>— Мистер Гарри Певерелл, — сказал Дамблдор. — Гриффиндор.</p><p>Тишина.</p><p>— Я не буду говорить, за что, — сказал Дамблдор. — Мистер Певерелл не любит, когда о нём говорят. — Пауза. — Скажу так: за то, что привёл всех. — Ещё пауза. — Тридцать очков.</p><p>Гриффиндор — пятьсот тридцать шесть.</p><p>Пятнадцать.</p><p>Гриффиндорский стол замер. Считал. Пятнадцать очков. Пятнадцать.</p><p>— И последний, — сказал Дамблдор.</p><p>Он посмотрел на конец гриффиндорского стола. Туда, где между Римусом и Марлин сидел маленький, худой мальчик в огромном синем свитере с рукавами, закатанными четыре раза.</p><p>— Мистер Питер Петтигрю, — сказал Дамблдор.</p><p>Питер поднял голову. Испуганно.</p><p>— За одно слово, — сказал Дамблдор. — Которое он сказал тому, кому за всю мою долгую жизнь отваживались сказать его трое. — Пауза. — «Нет». — Ещё пауза. — Мистер Петтигрю, — сказал Дамблдор мягко, — пятнадцать очков.</p><p>Тишина.</p><p>Гриффиндор — пятьсот пятьдесят один.</p><p>Слизерин — пятьсот пятьдесят один.</p><p>Зал молчал.</p><p>Все смотрели на доску. На две одинаковые цифры. Потом — на Дамблдора.</p><p>— Ничья, — сказал Дамблдор. Спокойно. Довольно. С видом человека, который всё посчитал заранее. — Впервые за… — Он задумался. — За четыреста двенадцать лет. Мне сказала профессор Макгонагалл. Она проверяла по архивам. — Пауза. — Кубок школы в этом году принадлежит Гриффиндору и Слизерину. Вместе.</p><p>Он хлопнул в ладоши.</p><p>Знамёна над столами — шевельнулись. Не поменяли цвет. Просто — шевельнулись. Красные и зелёные. Вперемешку. Лев и змея. Касаясь краями.</p><p>Никто не хлопал.</p><p>Секунду. Две. Три.</p><p>Потом — Питер.</p><p>Он встал. На скамейку. Маленький. В синем свитере. С красным лицом. И захлопал. Громко. Неуклюже. Изо всех сил. Один. На весь зал.</p><p>Как кричат на трибуне громче всех — когда не прошёл в команду.</p><p>Потом — Джеймс. Сириус. Римус. Лили. Весь Гриффиндор.</p><p>Потом — Регулус. Северус. Эйвери. Тейлор. Весь Слизерин.</p><p>Потом — все.</p><p>[Кубок школы: Гриффиндор / Слизерин (ничья, 551:551).]</p><p>[Узел «Начало войны»: ███. Сдвиг.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Шляпа. Почти два года назад. «Война начинается в Слизерине».]</p><p>[Ты сказал ей — «она заканчивается, когда Слизерин и Гриффиндор перестают быть двумя армиями».]</p><p>[Это — не конец. Это даже не начало конца.]</p><p>[Но они хлопают. Вместе. Посмотри.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хагрид получил палочку двадцать первого.</p><p>Утром. В последний день. Перед поездом.</p><p>Олливандер приехал сам. В Хогсмид. С чемоданом. Дамблдор попросил — Олливандер не выезжал из Лондона двадцать лет, но Дамблдор попросил, — и он приехал. Маленький, седой, с огромными бледными глазами, как две луны. Сидел в задней комнате «Трёх мётел», за столом, на котором Розмерта убрала пивные кружки, и раскладывал коробки.</p><p>Хагрид стоял в дверях. Не мог войти. Он был слишком большой для двери — он пригнулся, но всё равно стукнулся головой о притолоку, — и стоял, согнувшись, и смотрел на коробки.</p><p>— Мистер Хагрид, — сказал Олливандер. — Входите.</p><p>Хагрид вошёл. Сел на пол — стул бы не выдержал.</p><p>Олливандер смотрел на него. Долго. Своими лунными глазами.</p><p>— Я помню, — сказал он. — Дуб. Шестнадцать дюймов. Довольно гибкая. — Пауза. — Тысяча девятьсот сороковой год. Вам было одиннадцать. Вы сломали мне два стула, когда примеряли. — Ещё пауза. — Её сломали в сорок третьем. Я слышал.</p><p>Хагрид молчал. Его борода дрожала.</p><p>— Я сделал вам новую, — сказал Олливандер. — Я начал в мае. Когда мистер Дамблдор написал. — Он открыл коробку. Длинную. Самую длинную из всех. — Дуб. Шестнадцать дюймов. Довольно гибкая. — Пауза. — Тот же дуб. Я оставил полено. В сороковом. Я всегда оставляю полено. На всякий случай.</p><p>Он протянул палочку.</p><p>Хагрид взял.</p><p>Его рука — огромная, как крышка мусорного бака, — сомкнулась на палочке. Она казалась в ней зубочисткой.</p><p>Ничего не случилось.</p><p>Секунду.</p><p>Потом — из кончика палочки вырвался свет. Тёплый. Золотой. Как солнце на закате. Он залил всю заднюю комнату «Трёх мётел» — стол, коробки, Олливандера, Дамблдора у окна, Гарри у двери, — и в нём закружились искры. Красные. Как листья осенью.</p><p>Хагрид заплакал.</p><p>Громко. Всем телом. Как плачут великаны. Как плачут дети.</p><p>— Тридцать лет, — сказал он. Сквозь слёзы. — Тридцать лет, профессор. — Он посмотрел на Дамблдора. — Тридцать лет я её… в зонтике… кусочки… — Он всхлипнул. — Она меня узнала. Профессор. Она меня узнала.</p><p>— Она вас помнила, Хагрид, — сказал Олливандер. Тихо. — Палочки помнят. — Пауза. — Даже из полена.</p><p>Гарри стоял у двери.</p><p>Дамблдор подошёл к нему. Встал рядом.</p><p>— Оплачено пополам, — сказал Дамблдор. Негромко. — Я и мистер Певерелл. — Пауза. — Мистер Певерелл заплатил из денег, которые мистер Поттер-старший выдавал ему на карманные расходы с прошлого июля. — Ещё пауза. — Он не потратил ни кната. Весь год. Мистер Поттер был очень удивлён, когда узнал.</p><p>— Мне было не на что, — сказал Гарри.</p><p>— Я знаю, — сказал Дамблдор. — В этом и дело.</p><p>[Квест «Палочка Хагрида»: выполнен.]</p><p>[Р. Хагрид: палочка — восстановлена (дуб, 16 дюймов, довольно гибкая). Исключение — отменено (Министерство, 19.06.1973).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[В той жизни у него никогда не было палочки. До самого конца. Розовый зонтик.]</p><p>[Здесь — есть.]</p><p>[С тридцати лет. С тридцати.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольшанская уезжала в тот же день.</p><p>Не поездом. Она сказала — поездом далеко, а через Париж — близко. У неё была телеграмма. Из Москвы. Короткая. Гарри видел её на столе: «ОЛЬШАНСКОЙ. ОТОЗВАНА. ОТЧЁТ ЛИЧНО. ДО 1 ИЮЛЯ».</p><p>Он пришёл к ней в десять. Перед поездом.</p><p>Кабинет был пустым. Обереги — сняты со стен. Скатерть с петухами — сложена. Самовар — упакован в ящик с соломой. Парты — расставлены по местам, впервые с сентября. Меловой круг на полу — стёрт. Только по краям, у плинтусов, остались белые следы.</p><p>Ольшанская сидела на табурете у окна. В тёмно-сером жакете. С чемоданом у ног. Без петуха.</p><p>— Пётр Петрович остаётся, — сказала она. Не оборачиваясь. — У Хагрида. — Пауза. — В Хогвартсе должен быть петух. Хотя бы один. — Ещё пауза. — Я ему сказала. Он понял.</p><p>— Хагрид или петух?</p><p>— Оба, — сказала Ольшанская.</p><p>Она повернулась. Посмотрела на Гарри.</p><p>— Садитесь, мистер Певерелл.</p><p>Он сел. На парту. Первую. У окна.</p><p>Ольшанская достала из кармана жакета гранёный стакан. Последний. В тёмном подстаканнике. Со звёздами. С полумесяцем. Самовар был упакован — в стакане был просто чай. Холодный. Из термоса.</p><p>Протянула ему.</p><p>— Это вам, — сказала она. — Стакан. — Пауза. — У меня их было двенадцать. Теперь будет одиннадцать.</p><p>Гарри взял.</p><p>— Я должна написать отчёт, — сказала Ольшанская. — Лично. В Москве. До первого июля. — Пауза. — Меня послали искать. Вы знаете кого.</p><p>— Лебедей.</p><p>— Лебедей, — сказала Ольшанская. — Нам сказали — в Англии есть след. Кровь. Старая. Запечатанная. — Пауза. — Мне сказали — найди, проверь, доложи. — Ещё пауза. — Если найдёшь — привези.</p><p>Гарри замер.</p><p>Ольшанская смотрела на него. Спокойно.</p><p>— Там будет строчка, — сказала она. — В отчёте. Одна. — Пауза. — «Лебедей не найдено».</p><p>Тишина.</p><p>— Вы поняли, мистер Певерелл? — спросила Ольшанская. — Не найдено. — Пауза. — Ваша рыжая — маглорождённая. Отец — инженер. Мать — домохозяйка. Сестра — магла. — Ещё пауза. — Ни одного Лебедя. Ни в Коукворте, ни во всей Англии. Я искала целый год. Добросовестно.</p><p>Гарри смотрел на неё.</p><p>— Почему? — спросил он.</p><p>Ольшанская помолчала.</p><p>— Потому что у нас в Москве, — сказала она, — есть люди, которые очень хотят Лебедей найти. — Пауза. — Не для того, чтобы им помочь. — Ещё пауза. — Лебеди сторожили дверь. Восемьсот лет. Есть люди, которые хотят, чтобы дверь сторожили для них. — Пауза. — Или чтобы не сторожил никто.</p><p>Она смотрела в окно. На озеро.</p><p>— Ксения Фёдоровна, — сказала она. — Вы знаете её. Она пишет вашей рыжей. — Пауза. — Мне её назвали врагом. Когда я была молодая. Сказали — она предала, она бежала, она увезла кровь. — Ещё пауза. — Я поверила. Тогда. — Пауза. — А потом увидела, как вороны носят ей берёсту. И подумала: предатели так не живут. Предатели живут хорошо. А она живёт — тихо.</p><p>Она повернулась.</p><p>— Я еду через Париж, — сказала она. — К ней. — Пауза. — Я тридцать лет не решалась. — Ещё пауза. — Теперь — решилась. Из-за вас. Из-за вашей рыжей. Из-за мальчика, которого я не спросила, как зовут.</p><p>Гарри молчал.</p><p>— Вы спрашивали меня, — сказала Ольшанская, — в сентябре. По-русски. Откуда я. — Пауза. — Нет. Это я вас спрашивала. Откуда вы пришли. — Ещё пауза. — Вы не ответили.</p><p>— Не могу.</p><p>— Я знаю, — сказала Ольшанская. — Не надо. — Пауза. — У нас на распутье стоит камень. Вы, наверное, знаете. На нём пишут три дороги. «Направо пойдёшь — коня потеряешь. Налево пойдёшь — себя потеряешь. Прямо пойдёшь — живу не бывать». — Ещё пауза. — Три дороги. Всегда три. — Она смотрела на него. — А вы, мистер Певерелл, пришли по четвёртой.</p><p>Тишина.</p><p>— По той, которой на камне нет, — сказала Ольшанская. — Обратно.</p><p>Гарри не дышал.</p><p>— Не отвечайте, — сказала Ольшанская. — Я не спрашиваю. — Пауза. — Я только говорю: я знаю, что так бывает. Так говорила моя бабушка. Мне передали. Я её не помню. У камня есть четвёртая сторона. Та, что к земле. На ней не пишут. Её не видно. — Ещё пауза. — По ней не ходят. Почти никогда. — Пауза. — Но если кто-нибудь пришёл оттуда — значит, его кто-то очень сильно звал. Или он очень сильно хотел.</p><p>Она встала. Взяла чемодан.</p><p>Подошла к нему. Посмотрела — вровень, он уже был почти с неё ростом.</p><p>— Двоих несёте, — сказала она. Тихо. Не вопрос.</p><p>Гарри не ответил.</p><p>— Нитки, — сказала Ольшанская. — Покажите.</p><p>Он протянул левую руку. Две нитки. Первая — почти чёрная, опалённая, тонкая, как волос. Вторая — тёмно-красная, потёртая.</p><p>Ольшанская достала из кармана третью. Яркую. Новую. Повязала. Поверх. Три петли. Узел-косичку. Пошептала. «Своё». «Чур». И ещё одно слово — то, которое он не знал в феврале.</p><p>Теперь — знал.</p><p>«Донеси».</p><p>[Красная нить (3): надета.]</p><p>[Целостность изоляции (ячейка №1): 86,4% → 87,9%.]</p><p>[Ячейка №2: 100%.]</p><p>— Не носите долго, — сказала Ольшанская.</p><p>— Мне уже говорили.</p><p>— Значит, правильно говорили, — сказала она.</p><p>Она пошла к двери. Остановилась на пороге. Обернулась.</p><p>— Мистер Певерелл.</p><p>— Профессор?</p><p>— Вы мне так и не сказали, сколько вам лет, — сказала Ольшанская. — Ничего. — Пауза. — Я вам скажу, сколько мне. — Ещё пауза. — Сорок шесть. — Она улыбнулась. Первый раз за весь год — по-настоящему, широко, некрасиво, по-деревенски. — А чувствую себя — на сто двадцать.</p><p>Она подмигнула.</p><p>И ушла.</p><p>[К. Ф. Ольшанская: ███ → уехала (Париж — Москва).]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[«На сто двадцать».]</p><p>[Она знала. Она всё время знала.]</p><p>[…]</p><p>[Или — угадала. Я не уверена, что у неё есть разница.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Поезд уходил в одиннадцать.</p><p>Они ехали в одном купе. Все. Это было невозможно — купе было на шестерых, а их было восемь, и ещё Регулус, который пришёл через полчаса со своим сундуком, сказал: «У нас в купе Розье», — и сел на пол, — и Ушастый, которого Хагрид отдал Регулусу на лето («он к тебе привык, а у меня петух, они не поладят»), — и всё равно они ехали в одном купе. На полу. На сундуках. Друг на друге.</p><p>Лили — у окна. С книгой на коленях. Не читала. Смотрела на всех.</p><p>Северус — рядом с ней. Через ладонь. Не ближе. Но — рядом.</p><p>Джеймс и Сириус — на полу. Играли во взрывающиеся карты. Проигрывал Сириус. Каждый раз. С грохотом.</p><p>Римус — в углу. Спал. По-настоящему. Луна была через неделю.</p><p>Мэри — пришла на полчаса. Села на сундук. Принесла ириски. Мамины. Дала Питеру. Питер попробовал. Сказал: «У моей мамы лучше». Мэри сказала: «Врёшь». Они поспорили. Они смеялись.</p><p>Регулус — на полу. С Ушастым. С «Шахматными этюдами» — Мадам Пинс разрешила взять на лето, «под личную ответственность, мистер Блэк, под личную». Он решал этюд сорок девять. Гарри видел — между строчек, молоком, уже было что-то написано. Он не спросил что.</p><p>Питер сидел рядом с Гарри.</p><p>На сундуке. В синем свитере — даже в поезде. С тетрадью на коленях.</p><p>Тонкой. Чёрной. Магловской. С Воксхолл-роуд.</p><p>Сириус отдал её ему в больничном крыле. Двадцатого. Сказал: «Вот. Пустая. Выбрось. Или пиши, сколько у тебя Мерлинов». Питер взял. Долго смотрел. Гарри боялся — тогда, — что он заплачет. Или что выбросит. Или что откроет — и испугается.</p><p>Он открыл.</p><p>И написал. Одну строчку. Гарри видел — Видением, через одеяло, ночью, — что тетрадь мёртвая. Пустая. Просто бумага. Ничего не ответит.</p><p>Питер и не ждал ответа.</p><p>Сейчас он открыл тетрадь. На первой странице. Показал Гарри.</p><p>Круглым, детским, неровным почерком. С кляксами.</p><p>«Кого я заметил.</p><p>20 мая. Дед. Сидел на ступеньке.</p><p>21 мая. Мадам Помфри. Она плачет, когда думает, что никто не видит. У неё муж умер в прошлом году.</p><p>22 мая. Регулус. Он гладит книззла одним пальцем, потому что боится сделать больно.</p><p>23 мая. Снейп. Он ставит на тумбочку стакан, когда уходит, — для того, кто придёт после.</p><p>24 мая. Римус. Он считает. Всё время. Всех.</p><p>25 мая. Сириус. Он смеётся громче всех, когда ему страшнее всех.</p><p>26 мая. Джеймс. Он больше не говорит «Червяк». Он сказал «прости». Я сказал «ладно». Я не знаю, ладно или нет. Но сказал.</p><p>27 мая. Лили. Она в камне. Но к ней в девять вечера кто-то приходит. Я видел. Её рука теплеет. Я не знаю кто.</p><p>28 мая. Ольшанская. Она вернулась и первым делом пошла к Хагриду проверить петуха.</p><p>29 мая. Слагхорн. Он читал Дирку газету. Он и сейчас читает. Хотя Дирк уже проснулся. Дирк не говорит ему, что можно перестать».</p><p>Гарри читал.</p><p>Строчка за строчкой. День за днём. До вчерашнего.</p><p>«20 июня. Дамблдор. Он посчитал всё заранее. Ничья — это он нарочно. Я видел, как он подмигнул Макгонагалл, когда назвал мои пятнадцать очков. Она закатила глаза.</p><p>21 июня. Хагрид. Он сказал палочке "привет"».</p><p>Он поднял глаза.</p><p>Питер смотрел на него. Красный. Смущённый. Ждал.</p><p>— Каждый день — одного, — сказал Питер. — Я так решил. — Пауза. — Одного человека. Что я заметил. — Ещё пауза. — Ольшанская сказала — у меня глаза. Ты сказал — я глаза. — Пауза. — Я подумал — если я глаза, надо смотреть. И записывать. — Ещё пауза. — Чтобы не забыть.</p><p>Гарри смотрел на тетрадь.</p><p>На ту самую. Которая пятьдесят лет назад была создана, чтобы забирать. Чтобы пить. Чтобы ей писали — а она ела.</p><p>Теперь в неё писали — и она хранила.</p><p>[Тетрадь (Воксхолл-роуд): ███ → предмет обычный.]</p><p>[Владелец: П. Петтигрю.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Она была сделана, чтобы её заметили. Чтобы ей писали. Чтобы забирать.]</p><p>[Теперь в неё пишет тот, кто замечает.]</p><p>[Я не знаю, есть ли в этом магия.]</p><p>[Мне кажется — есть.]</p><p>— Хорошая тетрадь, — сказал Гарри.</p><p>Питер засиял. Весь. Как ириска на солнце.</p><p>— Только я сегодня ещё не записал, — сказал он. — Двадцать второе. — Пауза. — Я думаю, кого.</p><p>Он посмотрел по купе. На Лили у окна. На Северуса. На Джеймса и Сириуса с картами. На спящего Римуса. На Регулуса с этюдами. На Мэри с ирисками.</p><p>Потом — снова на Гарри.</p><p>Подумал.</p><p>И написал. Быстро. Закрыв ладонью, чтобы Гарри не видел.</p><p>Гарри не смотрел. Ни глазами, ни Видением.</p><p>Он не хотел знать. Не сейчас. Пусть — Питерово.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На Кингс-Кросс их ждали.</p><p>Флимонт и Юфимия — у колонны, как всегда. Флимонт — в своём твидовом пиджаке, с тростью, которой не пользовался. Юфимия — в зелёной мантии, с серебряным кольцом на палочке. Она увидела Гарри — и Северуса рядом с ним — и улыбнулась так, что Гарри на секунду забыл, где он.</p><p>Миссис Петтигрю — в розовой мантии — увидела Питера. В синем свитере. Худого. Не круглого. И закрыла рот рукой. И побежала. Через всю платформу. И обняла. И плакала. И Питер — не вырывался.</p><p>Мистер и миссис Эванс — у барьера. Магловская одежда. Растерянные лица. Мистер Эванс — с газетой, которую не читал.</p><p>И — Петуния.</p><p>Она стояла чуть в стороне. В плаще. Застёгнутом на все пуговицы. С прямой спиной. С лицом — как всегда — недовольным.</p><p>Лили увидела её.</p><p>Остановилась.</p><p>Посреди платформы. С сундуком. С книгой под мышкой.</p><p>Петуния смотрела на неё. Через всю толпу. Не двигаясь.</p><p>Потом — первая — пошла.</p><p>Не побежала. Пошла. Быстро. Прямо. Сквозь толпу. Сквозь волшебников в мантиях, сквозь совиные клетки, сквозь сундуки. Не глядя по сторонам. С плотно сжатыми губами.</p><p>Остановилась перед Лили.</p><p>В шаге.</p><p>— Ты слышала? — спросила Петуния.</p><p>Тихо. Сухо. Как спрашивают о погоде.</p><p>— Слышала, — сказала Лили.</p><p>Петуния смотрела на неё.</p><p>— Каждый вечер? — спросила она.</p><p>— Каждый вечер, — сказала Лили. — В девять. — Пауза. — Ты один раз опоздала. Двадцать третьего. На десять минут. — Ещё пауза. — Я ждала.</p><p>Петуния моргнула.</p><p>— Мама включила телевизор, — сказала она. — Громко. Я не могла начать. — Пауза. — Я ей сказала, что она дура. — Ещё пауза. — Она обиделась.</p><p>Лили засмеялась.</p><p>И Петуния — Петуния Эванс, которая в той жизни тридцать лет не произносила имени сестры вслух, — шагнула вперёд и обняла её. Неловко. Жёстко. Одной рукой. Как обнимают, когда не умеют.</p><p>И не отпускала.</p><p>Гарри стоял у колонны. С сундуком. С гранёным стаканом в кармане, завёрнутым в носок.</p><p>Петуния подняла голову. Через плечо Лили. Увидела его.</p><p>Смотрела. Долго.</p><p>Потом — коротко, резко, один раз — кивнула.</p><p>И сказала одними губами. Без звука. Через всю платформу.</p><p>«Спасибо».</p><p>[П. Эванс: печать — ███. Разрывы: 12 → 14.]</p><p>[Л. Эванс: печать — ███. Разрывы: 2 → 3.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Они — Лебеди. Обе. И они — сёстры. Опять.]</p><p>[В той жизни этого не было. Никогда.]</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хэмблдон в июне пах сеном.</p><p>И розами — Юфимия посадила новые в мае, вдоль дорожки, красные и жёлтые, и одну белую. И чем-то горьким — Флимонт что-то варил в лаборатории, и запах шёл из открытого окна. Полынью.</p><p>Северус спал в своей комнате. С зелёными занавесками. Флимонт сказал — «уж не обессудь, Юфимия выбирала». Северус посмотрел на занавески — долго — и ничего не сказал. Но Гарри видел, как он потрогал ткань пальцем. Один раз. Осторожно. Как трогают то, что боятся испортить.</p><p>Джеймс спал в своей.</p><p>Гарри — не спал.</p><p>Он сидел на подоконнике. В своей комнате. С открытым окном. С летней ночью снаружи — тёплой, звёздной, гудящей сверчками. С гранёным стаканом в руке, в тёмном подстаканнике со звёздами. Холодный чай.</p><p>[Журнал. Конец года 2.]</p><p>[Цель 1: «Начало войны» — ███. Сдвиг: значительный. Т. М. Р. — полукровка (известно: А. Малфой, Л. Малфой, Ю. Дженкинс, Б. Крауч). Совет попечителей — без Малфоев. Розье — без доказательств, но под взглядом.]</p><p>[Цель 2: «Крестражи».]</p><p>[Ячейка №1 — диадема Р. Когтевран (87,9%).]</p><p>[Ячейка №2 — дневник Т. М. Риддла (100%).]</p><p>[Осталось: кольцо, медальон, чаша, (змея — ещё не сделана), ███.]</p><p>[Способ — «вернуть через дверь». Дверь — ███. Срок — ███.]</p><p>[Цель 3: «Лебеди» — Л. Эванс, П. Эванс. Печати — истончаются. Москва — «не найдено» (К. Ф. Ольшанская). Париж — К. Ф. Орлова.]</p><p>[Цель 4: «Хвост» — ВЫПОЛНЕНО.]</p><p>[Цель 5: «Без имени» — Грюм, 7 человек. Роули — Азкабан. Уилкс — перевербован. Долохов — София.]</p><p>[Новое: «Палочка Хагрида» — ВЫПОЛНЕНО.]</p><p>[Новое: «Принимать помощь» — уровень 1.]</p><p>[Статус.]</p><p>[Уровень 20.]</p><p>[Тело 17 · Разум 41 · Воля 47 · Ядро 35 (доступно 31; карантин −4) · Поток 17 · Контроль 32.]</p><p>[Видение 17. «Отсекаю» 5. Ассербатум 1. Русский 10. «Чур» 5. Ложь 41. «Держать язык за зубами» 2. «Принимать помощь» 1.]</p><p>[Змееустость (заимствованная) — снята.]</p><p>[Комментарий: Гарри.]</p><p>[Два года.]</p><p>[Ты тут два года.]</p><p>[…]</p><p>[Я думаю — ты молодец.]</p><p>[Я не должна этого говорить. Это не по протоколу. Я — Система. Я считаю.]</p><p>[Но Гермиона бы сказала. Так что — я говорю.]</p><p>[Молодец.]</p><p>Гарри улыбнулся.</p><p>Допил холодный чай.</p><p>И лёг спать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ему снился вокзал.</p><p>Белый. Пустой. Светлый. Как всегда. Как в прошлый раз, в позапрошлый, как в первый. Скамейки. Часы без стрелок. Туман вместо рельсов.</p><p>Только пепла на этот раз было меньше.</p><p>Он заметил это сразу. В прошлый раз — в прошлом июне — пепел лежал на скамейках, на полу, на часах, серый, мягкий, как снег в оттепель. Сейчас — тонким слоем. Кое-где. По углам. Как будто кто-то начал подметать — и не закончил.</p><p>Человек в сером сидел на скамейке.</p><p>Там же. На той же. В конце платформы. Сгорбленный. С лицом, которого Гарри никогда не мог запомнить. С руками на коленях.</p><p>Привратник.</p><p>Он поднял голову. Посмотрел на Гарри.</p><p>— Двое, — сказал он.</p><p>— Двое, — сказал Гарри.</p><p>Привратник кивнул. Медленно.</p><p>— Ты их не убил, — сказал он. — Ни того, ни другого. — Пауза. — Ты их несёшь.</p><p>— Несу.</p><p>Привратник смотрел на него. Долго.</p><p>Потом подвинулся. На скамейке. Освободил место.</p><p>Гарри сел.</p><p>Они сидели рядом. На белом вокзале. На тёплой — она была тёплой, он не ожидал, — скамейке. Плечом к плечу. Как на ступеньке крыльца.</p><p>— Здесь стало чище, — сказал Гарри.</p><p>— Да, — сказал Привратник. — Одна прореха не случилась. — Пауза. — Там, где должна была быть первая. Девяносто второй. Клык. — Ещё пауза. — Её не будет.</p><p>Он посмотрел на пепел в углу.</p><p>— Остальные — ещё будут, — сказал он. — Если ты не донесёшь.</p><p>— Донесу.</p><p>Привратник помолчал.</p><p>— Он тебе сказал мои слова, — сказал он. — Тот, мальчик. В тетради. — Пауза. — «Приходи, когда будешь готов. Я подожду». — Ещё пауза. — Он подслушал. Через того, что в клетке. — Пауза. — Он думает, что я — как он. Что я тоже жду, чтобы забрать.</p><p>— А вы?</p><p>Привратник посмотрел на него.</p><p>Впервые — прямо. Так, что Гарри на секунду увидел его лицо. Целиком. И запомнил.</p><p>Оно было старым. Очень старым. И усталым. И — Гарри не ожидал этого — добрым.</p><p>— Я жду, чтобы отпустить, — сказал Привратник.</p><p>Тишина.</p><p>Где-то далеко, в тумане, за краем платформы, — свистнул поезд. Тихо. Как будто сам себе.</p><p>— Приходи, когда будешь готов, — сказал Привратник. — Не раньше. — Пауза. — И не один.</p><p>Гарри посмотрел на него.</p><p>— Не один?</p><p>— Ты сегодня встал не сам, — сказал Привратник. — Я видел. — Пауза. — Вот так и приходи.</p><p>Он отвернулся. Снова — сгорбленный, серый, без лица.</p><p>— А теперь — спи, — сказал он. — Тебе тринадцать. — Пауза. — Тринадцатилетние спят.</p><p>И Гарри уснул.</p><p>Во сне. На скамейке. На белом вокзале. Рядом с тем, кто ждёт, чтобы отпустить.</p><p>И впервые за два года — по-настоящему.</p></section><section><title><p>Эпилог. Прошение</p></title><p>В ночь на шестнадцатое мая тысяча девятьсот семьдесят третьего года человек в западном крыле дома Розье проснулся от холода.</p><p>Он не спал — он давно не спал по-настоящему, сон был для тех, кому есть что терять за ночь, — но лежал с закрытыми глазами, и в комнате было тепло, и камин горел, и вдруг стало холодно.</p><p>Не в комнате. В нём.</p><p>Он сел.</p><p>Свечи в канделябрах — все сразу — наклонили пламя. Не к двери. От неё. Как будто сквозняк дул не снаружи — изнутри. Из него самого.</p><p>Второй раз.</p><p>Первый был весной прошлого года. Ночью тридцатого марта. Тогда он тоже проснулся. Тогда он тоже почувствовал — сквозняк, тягу, как будто где-то далеко открыли окно в комнате, о которой он забыл. Тогда он проверил. Мысленно. По одному. Кольцо — в хижине Мраксов, под половицей, под проклятием, цело. Медальон — в пещере у моря, под зельем, цел. Чаша — в надёжном месте, цела.</p><p>Дневник — у мальчика Розье. В школе. Цел.</p><p>Он тогда так и не понял, откуда сквозняк. Решил — эхо. Решил — что-то в замке, что-то в стенах, где он когда-то кое-что оставил, — и вспомнил, что не помнит, что именно оставил, и это ему тоже не понравилось.</p><p>Сейчас он проверил снова.</p><p>Кольцо — цело.</p><p>Медальон — цел.</p><p>Чаша — цела.</p><p>Дневник.</p><p>Он закрыл глаза. Потянулся. Мысленно. Туда, на север. Через Англию. Через Шотландию. Через озеро. К тонкой чёрной тетради, которую он отдал мальчику Розье в августе в своём кабинете и сказал: «Подложи Петтигрю. Не торопись. Пусть сам найдёт».</p><p>Он потянулся — и не нашёл.</p><p>Не так, как не находят то, что разбито. Разбитое — болит. Он знал бы. Он чувствовал бы — ожог, разрыв, крик, — как чувствует человек, которому отрезали палец.</p><p>Здесь — не болело.</p><p>Здесь было — пусто. Как будто тетрадь не уничтожили. Как будто её — унесли. Туда, куда он не мог дотянуться. За дверь, которую он не видел.</p><p>Он сидел на кровати в западном крыле дома Розье. Долго. Неподвижно. С закрытыми глазами.</p><p>Потом открыл их.</p><p>Красные. В темноте.</p><p>— Феликс, — сказал он.</p><p>Негромко. Он никогда не повышал голос. Ему не нужно было.</p><p>Через минуту в дверь постучали. Феликс Розье — рано поседевший, в халате, со свечой — стоял на пороге. Не входил. Он никогда не входил, пока не позовут.</p><p>— Милорд.</p><p>— Твой сын пишет тебе?</p><p>— Каждую неделю, милорд.</p><p>— Что он писал в последний раз?</p><p>Феликс помолчал.</p><p>— Что Петтигрю в больничном крыле, милорд. Что он очень слаб. — Пауза. — Что скоро всё кончится. Что Певерелл пойдёт вниз. — Ещё пауза. — Как вы и велели.</p><p>Человек на кровати смотрел на него.</p><p>— Напиши ему, — сказал он. — Завтра. Пусть сообщит, чем кончилось.</p><p>— Да, милорд.</p><p>— И, Феликс.</p><p>— Милорд?</p><p>— Абраксас. — Пауза. — Он отвечает на твои письма?</p><p>Феликс Розье опустил глаза.</p><p>— Нет, милорд, — сказал он. — С февраля.</p><p>Человек на кровати ничего не сказал.</p><p>Феликс постоял на пороге. Потом поклонился. Ушёл. Закрыл дверь.</p><p>Свечи в канделябрах медленно, одна за другой, выпрямили пламя.</p><p>А человек в западном крыле сидел в темноте и думал о мальчике, которого видел один раз — у Фортескью, в прошлом августе, через стекло, под чарами хамелеона. Двенадцатилетнем. Темноволосом. Без очков. Который сидел за столиком с рыжей девочкой и ел мороженое и вдруг поднял голову и посмотрел — прямо на него. Сквозь стекло. Сквозь чары. Как будто видел.</p><p>Певерелл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ответ от сына Феликс принёс через неделю.</p><p>Человек в западном крыле прочитал письмо сам. Медленно. Дважды.</p><p>«Отец. Петтигрю жив. Певерелл спустился вниз — с Поттером, двумя Блэками и Снейпом. Они вернулись. Все. С Петтигрю. Василиск мёртв. Говорят — от петуха. Говорят — у русской был петух. Тетрадь — у Петтигрю. Он в неё что-то пишет. Я видел через плечо. Это не она. Это просто тетрадь. Я не понимаю. Дамблдор вернулся. Русскую освободили. Хагрида освободили. Абраксас ушёл из совета. Отец — говорят, что Абраксас ходил в магловский приют. В Лондоне. И что-то там искал. И что-то нашёл. Говорят — слово. Одно. Я не буду его писать. Ты знаешь какое. Я не верю. Я жду. Бабушка говорит — Розье умеют ждать. Певерелл сказал мне — он тоже умеет. Он сказал: "Я ждал сто двадцать лет". Я не понял. Я думаю об этом каждую ночь. Э.»</p><p>Человек в западном крыле положил письмо на стол.</p><p>Долго смотрел на последние строчки.</p><p>«Я ждал сто двадцать лет».</p><p>Потом взял перо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Прошение пришло в Хогвартс двадцать восьмого июня.</p><p>Обычной совой. Серой, неприметной, наёмной — из совятни в Косом переулке. В обычном конверте. Без печати. Без герба.</p><p>Дамблдор вскрыл его утром. В своём кабинете. За столом. С Фоуксом на жёрдочке за спиной — феникс сидел неподвижно и смотрел на конверт, и перья на его шее были приподняты, как у кошки, которая чует собаку.</p><p>Внутри был один лист. Пергамент. Хороший, дорогой. Почерк — ровный, красивый, с наклоном вправо. С изящными, тщательно выписанными завитками.</p><p>«Уважаемый профессор Дамблдор.</p><p>Мне стало известно, что должность преподавателя защиты от тёмных искусств в Школе чародейства и волшебства Хогвартс вновь свободна — в связи с отъездом профессора Ольшанской, чьё мастерство, как я слышал, произвело на студентов глубокое впечатление.</p><p>Я позволю себе вновь предложить свою кандидатуру.</p><p>Вы, возможно, помните, что я уже обращался с подобной просьбой. Дважды. Один раз — к Вашему уважаемому предшественнику. Один раз — к Вам. Оба раза мне отказали. Я не держу зла. Я понимаю, что тогда меня не знали достаточно хорошо.</p><p>Я полагаю, что теперь Вы знаете меня лучше.</p><p>Я полагаю также, что в Вашей школе есть студент, которому мои знания могли бы быть особенно полезны. Мне говорили, что он необыкновенно одарён. Что он многое знает. Что он, в частности, весьма интересуется историей древних родов — в том числе тех, к которым, как выяснилось, принадлежим мы оба.</p><p>Мне было бы чрезвычайно интересно с ним познакомиться.</p><p>Я готов приступить к обязанностям с первого сентября.</p><p>С глубоким уважением,</p><p>Т. М. Риддл».</p><p>Дамблдор прочитал письмо.</p><p>Один раз. Медленно.</p><p>Потом отложил его. На край стола. Рядом с другим письмом — коротким, на тетрадном листке, круглым тринадцатилетним почерком, который он получил в январе и с тех пор держал в верхнем ящике: «Не ядом. Г.».</p><p>Он смотрел на оба письма. Долго.</p><p>Подпись.</p><p>Не «Лорд Волдеморт». Не инициалы. Не вензель.</p><p>«Т. М. Риддл».</p><p>Имя, которое человек в западном крыле не произносил вслух двадцать пять лет. Имя, которое он ненавидел. Имя магла из Литтл-Хэнглтона, похороненного на магловском кладбище рядом со своими родителями.</p><p>Он подписался им сам.</p><p>Потому что его уже знали. Потому что Абраксас Малфой сказал его при министре. Потому что прятать его стало бессмысленно.</p><p>И потому что — Дамблдор понимал это, глядя на ровные, красивые строчки с наклоном вправо, — потому что это был вызов.</p><p>«Вы знаете, кто я. Я знаю, что вы знаете. Посмотрим, что вы сделаете».</p><p>Фоукс за его спиной издал звук. Тихий. Низкий. Не песню.</p><p>— Да, — сказал Дамблдор. Не оборачиваясь. — Я тоже так думаю.</p><p>Он взял перо.</p><p>Обмакнул в чернила.</p><p>Подержал над чистым листом. Долго. Капля чернил набухла на кончике пера — и упала. На пергамент. Клякса. Круглая. Чёрная.</p><p>Дамблдор посмотрел на кляксу.</p><p>Потом — отложил перо.</p><p>И не стал писать ответ.</p><p>Не сегодня.</p><p>Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на озеро — синее, июньское, сверкающее. На лужайку. На хижину Хагрида, из трубы которой шёл дым. На огород, по которому, важно, медленно, хозяином, ходил огромный рыжий петух.</p><p>— У нас есть лето, — сказал Дамблдор. Фоуксу. Или себе. — Два месяца. — Пауза. — Мальчик будет у Поттеров. — Ещё пауза. — Надо ему написать.</p><p>Он постоял.</p><p>— Нет, — сказал он. — Не ему. — Пауза. — Флимонту.</p><p>Он вернулся к столу. Взял письмо Т. М. Риддла. Сложил. Убрал — не в верхний ящик. В нижний. Под замок. Под чары. Под два слоя.</p><p>А письмо «Не ядом. Г.» — оставил на столе.</p><p>На виду.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В Париже шёл дождь.</p><p>Мелкий, тёплый, июньский. Такой, от которого не прячутся — под которым идут, подняв лицо. Улица Бюшри — узкая, мощёная, кривая — блестела, как рыбья спина. Напротив, через реку, громоздился Нотр-Дам, тёмный, мокрый, с химерами, по которым стекала вода.</p><p>Над книжной лавкой — старой, тесной, с вывеской на английском, — горело окно.</p><p>Ярослава Игоревна Ольшанская стояла под этим окном уже сорок минут.</p><p>С чемоданом. Без зонта. В тёмно-сером жакете с медными пуговицами, промокшем насквозь. С берёзовой палочкой в рукаве.</p><p>Она не поднималась.</p><p>Она стояла и смотрела на окно. На жёлтый свет. На занавеску — кружевную, старую, штопаную. На подоконник. На подоконнике сидел ворон. Огромный. Чёрный. С серым пером на груди. Он смотрел на неё сверху одним блестящим глазом.</p><p>Сорок минут.</p><p>Ворон не улетал.</p><p>Наконец — она подняла руку. И постучала. В дверь. Рядом с лавкой. Узкую. Деревянную. С медным молотком в виде птичьей головы.</p><p>Тишина.</p><p>Шаги. Медленные. Тяжёлые. По лестнице. Вниз. Одна ступенька. Остановка. Ещё одна. Остановка.</p><p>Дверь открылась.</p><p>На пороге стояла старуха.</p><p>Маленькая. Сухая. Согнутая, как ветка рябины зимой. В тёмном платке. В шерстяной кофте, застёгнутой не на те пуговицы. С лицом — коричневым, морщинистым, как печёное яблоко. С глазами — серо-зелёными. Яркими. Совсем не старыми.</p><p>С такими же, как у Ярославы.</p><p>Старуха смотрела на неё. Снизу вверх. Долго. Не мигая.</p><p>Потом сказала — по-русски. Скрипуче. Спокойно. Как будто они расстались вчера:</p><p>— Игорева дочка.</p><p>Ольшанская не ответила.</p><p>Она стояла под дождём. С чемоданом. Мокрая. Сорокашестилетняя. Чемпион Северной дуэльной лиги. Преподаватель Колдовстворца. Женщина, которую Москва послала найти Лебедей, — и которая вернётся в Москву с отчётом, где будет одна строчка: «Не найдено».</p><p>И не могла сказать ни слова.</p><p>— Долго ты, — сказала старуха.</p><p>— Тридцать лет, — сказала Ольшанская. Хрипло.</p><p>— Пятьдесят четыре, — поправила старуха. — Я жду с девятнадцатого. С того дня, как твой отец остался на берегу в Севастополе. Ему было девятнадцать. Он выбрал. — Пауза. — Ты родилась в двадцать седьмом. Он мне написал. Один раз. — Ещё пауза. — Больше не писал.</p><p>— Его не стало в сорок первом, — сказала Ольшанская. — Под Вязьмой.</p><p>Старуха кивнула. Медленно.</p><p>— Я знаю, — сказала она. — Ворон летал. — Пауза. — Я ждала тебя после. Думала — придёшь. Узнаешь, что я есть, — придёшь. — Ещё пауза. — Ты не пришла.</p><p>— Мне сказали, что ты предательница, — сказала Ольшанская. — Что ты бросила его. Что ты бежала с Лебедями и увезла их кровь, и из-за тебя… — Она не договорила.</p><p>— Я знаю, что тебе сказали, — сказала старуха. — Мне ворон пересказывал. — Пауза. — Ты верила?</p><p>— Верила, — сказала Ольшанская. — Тридцать лет.</p><p>— А сейчас?</p><p>Ольшанская смотрела на неё. На маленькую, согнутую, коричневую старуху в кофте не на те пуговицы. На серо-зелёные яркие глаза.</p><p>— Сейчас я видела рыжую, — сказала она. — Твою лебёдушку. — Пауза. — Она пела колыбельную в поезде. Про Гамаюн. — Ещё пауза. — И мальчика рядом с ней. Который вернулся. — Пауза. — Он ходит по четвёртой дороге, бабушка. По той, что к земле.</p><p>Старуха молчала.</p><p>— Я написала отчёт, — сказала Ольшанская. — Ещё в поезде. До Москвы — неделя. Я уже написала. — Пауза. — «Лебедей не найдено».</p><p>Старуха смотрела на неё.</p><p>Долго.</p><p>Потом её лицо — коричневое, морщинистое, как печёное яблоко, — сморщилось ещё сильнее. Всё. Целиком. И Ольшанская не сразу поняла, что старуха смеётся.</p><p>Беззвучно. Всем лицом. Как смеются очень старые люди, которые давно разучились смеяться вслух.</p><p>— Не найдено, — сказала Ксения Фёдоровна Орлова. — Не найдено. — Она вытерла глаза краем платка. — Ох, Игорева дочка. Ох. — Пауза. — Вся в деда. Он тоже всё находил — и писал «не найдено».</p><p>Она отступила от двери. На шаг. Давая дорогу.</p><p>— Заходи, — сказала она. — Промокла вся. Самовар горячий. — Пауза. — Варенье — рябиновое. Сама варила. Из той рябины, что у Нотр-Дама растёт, за решёткой, — её никто не собирает, французы не знают, что её можно есть.</p><p>Ольшанская стояла на пороге.</p><p>С чемоданом. Мокрая.</p><p>Потом — поставила чемодан. На мостовую. Под дождь.</p><p>Шагнула вперёд. Наклонилась — старуха была ей по плечо, — и обняла её. Неловко. Крепко. Как обнимают, когда не умеют. Как Петуния обняла Лили на Кингс-Кросс неделю назад, — она не видела этого, но, наверное, так.</p><p>— Здравствуй, бабушка, — сказала Ярослава Ольшанская.</p><p>По-русски. Тихо. В тёмный платок.</p><p>Ворон на подоконнике каркнул. Один раз. Коротко. Как говорят «ну наконец-то».</p><p>И улетел. В дождь. На восток.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>А далеко на востоке — так далеко, что туда не долетают даже вороны, — на распутье трёх дорог, в поле, где когда-то стояла деревня, а теперь только иван-чай в человеческий рост, — стоял камень.</p><p>Серый. Старый. Вросший в землю на треть. С тремя надписями — на трёх сторонах. Стёртыми. Почти нечитаемыми. «Направо пойдёшь…» «Налево пойдёшь…» «Прямо пойдёшь…»</p><p>С четвёртой стороны — той, что к земле, — надписи не было.</p><p>Никогда не было.</p><p>Но в ночь на шестнадцатое мая — если бы кто-нибудь стоял в этом поле, в иван-чае, под звёздами, — он бы увидел, как с четвёртой стороны камня, у самой земли, там, где он уходил в чернозём, — проступила трещина.</p><p>Тонкая. Как волос.</p><p>И из трещины — на одно мгновение — потянуло теплом.</p><p>Как из открытой двери. Как из натопленной избы. Как из кухни, где пекут ириски.</p><p>Потом — закрылось.</p><p>Камень стоял в поле. Серый. Старый. Молчаливый.</p><p>Он ждал.</p><p>Он умел ждать.</p><p>Не так, как ждал человек в западном крыле. Не так, как ждал мальчик в тетради. Не чтобы забрать.</p><p>Чтобы отпустить.</p></section><section><title><p>Канон: из книг</p></title><p>Агуаменти. Струя чистой воды из кончика палочки. Самое мирное заклинание в списке — и одно из самых полезных в бою, если знать, что делать с водой потом. Гарри заливает ею щиты, пиво в погребе «Кабаньей головы» и полы, чтобы следующим словом превратить всё это в лёд. (Глава 3, глава 15.)</p><p>Акцио. Манящие чары. Притягивают названную вещь к колдующему. В Тайной комнате Гарри достаёт так со дна палочку Северуса — вслепую, по памяти о том, куда она упала. (Глава 26.)</p><p>Апарециум. Проявляет невидимые чернила. Регулус пишет Гарри молоком между строчек шахматных этюдов, Гарри читает их Апарециумом в библиотеке по пятницам. Цена — 1. (Глава 5.)</p><p>Арресто Моментум. Замедляет падающее или летящее — как будто воздух становится киселём. Им ловят мистера Макдональда в Косом переулке и им же спускаются по трубе в Комнату. Сириус им не воспользовался и врезался в стену. Цена — 3. (Глава 6, глава 24.)</p><p>Вингардиум Левиоса. Левитация, первое заклинание первого курса. На тяжёлом — совсем другое дело: Гарри и Регулус держат им над головами друзей падающие валуны. (Глава 24.)</p><p>Глиссео. Превращает ступени и пол в гладкую горку. Ольшанская заставляла Гарри съезжать так по Движущейся лестнице с завязанными глазами, пока он не перестал падать. В Комнате Глиссео дважды уводит его из-под удара. Цена — 2. (Глава 21, глава 26.)</p><p>Гоменум Ревелио. Показывает, есть ли рядом люди. В Гримуаре — с первой главы; в томе им почти не пользуются: у Гарри есть Видение.</p><p>Депримо. Давящее заклятие — сверху, как ладонью. Ольшанская на клубе показала «вязкий» вариант, который не ломает, а гнёт. Цена — 4. (Глава 10, глава 21.)</p><p>Депульсо. Отталкивающие чары. Им Гарри швыряет через зал ком мантий, пропахших полынью, чтобы обмануть слепнущего змея. Цена — 2. (Глава 26.)</p><p>Дефодио. Выдалбливающее заклятие, дробит камень. Вальбурга Блэк подрезала им фундамент на Гриммо, когда маглы-соседи затеяли пристройку; Сириус пробивает им лаз в завале. (Глава 23, глава 24.)</p><p>Диффиндо. Режущее заклятие. Розье рассекает им рукав Гарри на дуэли. (Глава 15.)</p><p>Дуро. Превращает летящее в камень. Против берёзовых прутьев Ольшанской — превосходно. (Глава 21.)</p><p>Импедимента. Помеха: цель замедляется, как в мёду. Лили против Беатрис Гойл; Гарри — против Джеймса, бегущего с клыком к тетради. (Глава 10, глава 27.)</p><p>Инкарцеро. Верёвки из воздуха. Юфимия Поттер вяжет им нападавшего у фонтана. (Глава 6.)</p><p>Инсендио. Огонь. Гарри сжёг им палочку Роули; Северус бьёт им в морду василиску — чешуя не горит, но ноздри обжигает. Цена — 2. (Глава 6, глава 26.)</p><p>Конфринго. Взрывное заклятие. В Комнате — в челюсть василиску, вместе с Инсендио Северуса. (Глава 26.)</p><p>Конфундус. Сбивает с толку. Розье начинает им дуэль. (Глава 15.)</p><p>Левикорпус. Подвешивает за лодыжку вниз головой. В этой истории Северус придумал его в сентябре семьдесят второго, на год раньше, чем мог бы, и впервые применил на клубе против Мальсибера. (Глава 10.)</p><p>Либеракорпус. Контрзаклятие к Левикорпусу. Северус придумал его за минуту, прямо на помосте, после подсказки Ольшанской «отпустить». На экзамене она уронила его собственным Левикорпусом — посмотреть, как он падает от своего. (Глава 10, глава 29.)</p><p>Люмос / Нокс. Свет на кончике палочки и обратно. Без комментариев.</p><p>Мандрагоровая настойка (зелье). Восстанавливающее средство из зрелых мандрагор, единственное, что возвращает окаменевших. В этом томе Северус меняет в рецепте пропорцию корня к листу — и настойка действует втрое быстрее. (Глава 28.)</p><p>Мобиликорпус. Перемещает неподвижное тело по воздуху. Так Эллис Уилкинс несут в больничное крыло. (Глава 16.)</p><p>Муффлиато. Наполняет уши окружающих неразборчивым жужжанием. В этой истории Северус изобрёл его 22 июля 1972 года в лаборатории Флимонта Поттера, о чём есть запись в тетради. Эйвери списал, Розье им пользуется. (Глава 2, глава 23.)</p><p>Оппуньо. Натравливает предметы на цель. Двенадцать берёзовых прутьев Ольшанской на нитках. (Глава 21.)</p><p>«Пак». Невербальные чары сборов: вещи сами складываются в чемодан. Эйлин Снейп колдует их, не говоря ни слова, впервые за много лет. (Глава 2.)</p><p>Петрификус Тоталус. Полное обездвиживание: тело каменеет, как доска. Том накладывает его на Северуса палочкой Питера, и снять его силой — значит оторвать кусок от Питера. Сняли слёзы феникса. (Глава 26.)</p><p>Протего. Щитовые чары. «Угловой» щит — школы Готфрида Ланге из Вены: не держит удар, а отражает его под углом. У Джеймса к маю Протего держится сорок секунд против взрослого Ступефая. (Глава 6, глава 10, глава 23.)</p><p>Протего Тоталум. Купол над местом. По памяти Гарри требует Ядра 45; Ольшанская показала, как ставить его «хлопком» — на миг, ровно тогда, когда бьют. Цена — 6, держится секунду-две. (Глава 21, глава 24, глава 26.)</p><p>Редукто. Разрушает предмет. С завязанными глазами Сириус сбивает им чайную чашку на звук — два раза из трёх. «Хорошо, но громко». (Глава 23.)</p><p>Репаро. Чинит сломанное. Питер не знал Репаро и замотал треснувшую палочку синей изолентой.</p><p>Репелло Инимикум. Не пускает чужих — «если знать, кто чужой». Ольшанская сама им не владеет («слишком английское, про заборы»); у Римуса сетка на двери получается похожей на его шрамы. (Глава 21, глава 23.)</p><p>Риктусемпра. Щекотка, сбивающая с ног. Флитвик открывает им свою цепочку на клубе. (Глава 10.)</p><p>Сальвио Гексиа. Отвод: удар не останавливается, а соскальзывает, «как вода с гусиного пера». По памяти Гарри — порог Ядра 40; Ольшанская: «Это не про силу. Это про угол». Северус выучил его, просто слушая из угла над котлом. (Глава 21, глава 26.)</p><p>Серпенсортиа. Вызывает змею. Розье — кобру на дуэли, после чего Гарри впервые зашипел. (Глава 15.)</p><p>Специалис Ревелио. Показывает, заколдована ли вещь. Сундук Розье в сентябре — чист. (Глава 9.)</p><p>Ступефай. Оглушающее заклятие. «Собирается в кисти, вспышка у кончика — потом». (Глава 21.)</p><p>Таранталлегра. Ноги пускаются в пляс. Из цепочки Флитвика. (Глава 10.)</p><p>Тергео. Очищающие чары. Эйлин чистит ими разбитую губу сына. (Глава 2.)</p><p>Фините. Отменяет действующие чары. Направленный Фините Джеймса превращает пузырь Сириуса в пену. (Глава 10.)</p><p>Фурункулус. Покрывает нарывами. Отскочил в свечу. (Глава 10.)</p><p>Чары головного пузыря. Пузырь воздуха вокруг головы — для дыхания под водой. Регулус Блэк вычитал их в девять лет в книге «Подводные сады: устройство и уход», попробовал на мамином книззле (книззл обиделся) и во второй раз в жизни, беззвучно, надел пузырь на голову вологодскому петуху. (Глава 24.)</p><p>Экспеллиармус. Обезоруживающее заклятие. Его Гарри учил Питера осенью по четвергам. Им же Питер выбил палочку у Гарри в пустом классе, им же Том выбил палочку у Северуса — и им же Ольшанская уронила Питера на экзамене. (Глава 12, глава 22, глава 25, глава 29.)</p><p>Экспекто Патронум. В Гримуаре — с памятью 90 и пометкой «полная форма (риск)». В этом томе Гарри его не вызывает.</p><p>Эпискеи. Лечит мелкие травмы — разбитую губу, сломанный нос. (Глава 2.)</p><p>Авада Кедавра. Убивающее проклятие. Роули пустил его в Джеймса у фонтана в Косом переулке — мимо. Три года Азкабана за покушение. (Глава 6, глава 14.)</p></section><section><title><p>Из фильмов и игр</p></title><p>Випера Эванеска (фильмы). Испепеляет вызванную змею. Ольшанская уничтожает им кобру Розье. Против василиска — бесполезно: слишком большой. (Глава 15.)</p><p>Вентус (игры). Порыв ветра. Последнее звено цепочки Флитвика. Цена — 2. (Глава 10.)</p><p>Глациус (игры). Замораживающие чары. Связка «Агуаменти → Глациус» — фирменный приём Гарри: вода в щит, лёд ломает щит собственной тяжестью. Цена — 2. (Глава 1, глава 15.)</p><p>Карпе Ретрактум (игры). Невидимая нить-верёвка: зацепить и притянуть. Флитвик выиграл им у Ольшанской — нитью, наложенной во время поклона. Цена — 2. (Глава 3, глава 10.)</p><p>Люмос Максима (фильмы). Сильный шар света. Цена — 1 в пять секунд. (Глава 1.)</p><p>Люмос Солем (фильмы). Солнечный луч. Карадок Дирборн в погребе «Кабаньей головы». (Глава 3.)</p><p>Оскаусси (игры). «Зашить рот». В Гримуаре Гарри его нашёл и не выучил: «Василиск не говорит. Хотя — Том говорит». (Глава 23.)</p><p>Спонгифай (игры). Делает поверхность мягкой и пружинящей. Гарри смягчает им мостовую в Косом переулке. Цена — 1. (Глава 6.)</p><p>Флиппендо (игры). Отбрасывающие чары. Из погреба и из цепочки Флитвика. (Глава 3, глава 10.)</p><p>Эбублио (игры). Пузырное заклятие: огромный радужный пузырь, в котором не слышно звуков. Сириус — Джеймсу на клубе; «У Блэков в библиотеке — всё. Даже пузыри». Цена — 3. (Глава 10.)</p><p>Эверте Статум (фильмы). Отбрасывающее заклятие. Лили против Беатрис Гойл. (Глава 10.)</p><p>Бомбарда (фильмы). Взрывные чары. Сириус знает его из дома. (Глава 23.)</p></section><section><title><p>Фанон</p></title><p>Ассербатум — см. «Авторское».</p><p>Ластум Петра. «Каменная кожа»: на минуту кожа становится твёрдой, как панцирь. Не защищает от яда — защищает от удара. Клык василиска прошёл по плечу Гарри со скрежетом и оставил только царапину. Цена — 3. (Глава 23, глава 26.)</p><p>Сомниум Интро. «Войти в сон» — через прикосновение, при Видении не ниже 15. Без приглашения спящего ты в его сне гость, которого не звали: можешь говорить, не можешь ничего менять. Цена — 8. Так Гарри попал в сад Питера и сел на ступеньку. (Глава 27.)</p><p>Ступефай Максима. Оглушающее, вложенное до предела. Грюм в погребе. (Глава 3.)</p><p>Ступефай Триа. «Тройной» Ступефай: три луча с разлётом в пятнадцать градусов. Коронное у Гидеона Пруэтта. Цена — 6. (Глава 3, глава 6.)</p><p>Темпус. Чары времени: в воздухе загораются цифры. В каноне упоминаются без формулы. Цена — 0. (Глава 3.)</p></section><section><title><p>Авторское: заклинания из будущего</p></title><p>Велум Люцис (авт., Г. Поттер, 2034). «Световое покрывало» — то, что Гарри придумал на третий год преподавания для учеников, которые не могли вызвать Патронуса даже облачком. Требует полной формы Патронуса и Ядра не ниже 35. В этом томе — недоступно, но уже близко.</p><p>Сусурро (Г. Грейнджер-Уизли, 2009). Шёпот, который летит по воздуху к тому, кому адресован, и звучит только у него в ухе. Гермиона придумала его, когда устала слать Рону совиные записки через весь отдел.</p><p>Ансерра (авт., Г. Грейнджер-Уизли, 2019). «Дверь, которую не хочется открывать». Запирает не замком, а ощущением: всякому, кто подходит, кажется, что за дверью ничего нет и туда незачем. Сделано для детской, чтобы Хьюго не лазил в лабораторию. Хьюго всё равно лазил — ему было интересно, почему туда не хочется. Цена — 4. (Глава 21.)</p><p>Ассербатум (авт., Г. Грейнджер-Уизли, 2027). «Петушиное слово»: петушиный крик, из которого вынут звук. Остаётся одно намерение — утро, солнце, конец ночи, — и его выталкивают не голосом, а Ядром, из того места, откуда говорится «чур». Люди не слышат ничего. Змеи — слышат. Гермиона пробовала на ужах в Девоне; ужи уползли. Василиск не уполз, но испугался и на десять секунд забыл, где он. Пётр Петрович ответил на него кукареканьем. Цена — 5 разово, 4 за применение. (Глава 23, глава 26.)</p></section><section><title><p>Северус Снейп: заклинания и зелья</p></title><p>Спекулум (С. Снейп, ноябрь 1972). Два касания у глаз, на расстоянии дюйма, и слово. Глаза становятся серебряными, как зеркало, и держатся так час: взгляд, пришедший в них, отражается и возвращается к хозяину. Против прямого взгляда василиска — не смерть, а окаменение. Северус впервые наложил его на Лили и сказал «для всех», а потом — «для меня». К весне его ставили все маглорождённые школы, выходя из гостиных. Мэри, Эллис и Лили живы благодаря ему. Цена — 1 в час. (Глава 14.)</p><p>Чары смягчения окаменевшего (С. Снейп, апрель 1973, без названия). Придуманы за ночь у кровати Лили, на салфетке: на минуту делают окаменевшее «как воск», не пробуждая. Так из каменного кулака достали записку «Питер. Дневник. Т. М. Р.». (Глава 21.)</p><p>«Если когда-нибудь опять» (отвар Ядра). Опытное зелье, подаренное Гарри на день рождения. Весной — усиленный вариант: одна капля — плюс пять Ядра на полчаса, три — плюс двенадцать на час, пять — «сам знаешь» и «не пей пять». На восковой пробке процарапано: «Не будь дураком. С.». Три капли этого отвара позволили Гарри войти в сон Питера и вытянуть Тома из тетради. (Глава 4, глава 23, глава 27.)</p><p>«Дыхание». Зелье, снижающее нужду в воздухе почти до нуля минут на четырнадцать. Сварено из того, что было, без жаброслей (жаброслей в аптеке Слагхорна не было с марта — кто-то взял). Мышь продержалась одиннадцать минут и укусила Северуса. Вкус — как дно пруда, на котором год лежала дохлая щука. (Глава 23, глава 24.)</p><p>«Скальпель» (Ф. Поттер и С. Снейп, декабрь 1972). Восстанавливающий отвар без мандрагоры: «чтобы резал только камень, только окаменение, а остальное не трогал». Мышь Джеймса, окаменевшая от Петрификуса, ожила за пять секунд; на василиске не проверен. Зато мысль о том, что окаменение — замок, а не болезнь, и открывать его надо ключом, а не ломом, легла в поправку к мандрагоровой настойке. (Глава 17, глава 28.)</p></section><section><title><p>Русская традиция: заговоры и ведовство</p></title><p>Чур. Не слово, а то, что стоит за спиной: «где вы стоите, что — ваше». Гасит чужие заклинания, как ладонь — свечу. У Питера получился первым в классе — «страх лучший учитель». Гарри не мог его сделать, пока Питер не объяснил: думать не про то, что впереди, а про то, что сзади, — мамины ириски, папа, зелёная лейка с вмятиной. Чужой лейкой Гарри и закрыл рот тому, кто говорил его ртом в Тайной комнате. (Глава 9, глава 18, глава 25.)</p><p>Отсекаю. Перерезает нить, по которой одна воля держит другую или вещь. Резать можно с двух концов. У тонкого — проще, там видно, но нить останется у того, кто держал, и он привяжет новую. У толстого, «у руки», — трудно, зато освобождает, и подбирать будет нечего. Из семнадцати учеников Ольшанской «у руки» научился один, за шесть лет; Гарри — за двенадцать вечеров. Главное правило: нельзя отрезать руку, которой человек держится сам, — отрежешь человека. (Глава 19, глава 21, глава 22, глава 27.)</p><p>«Встань передо мною, как лист перед травой». Старый заговор, которым Ольшанская «приращивает» противнику ноги к полу. Розье под ним упал, как подрубленное дерево. (Глава 10, глава 29.)</p><p>«Стать камнем». Защитное слово Ольшанской на клубе: не щит, а состояние — когда в тебя бьют, а ты не двигаешься. (Глава 10.)</p><p>Красная нить. Шерстяная, три петли, узел-косичка, три слова нараспев. Повязывается на левое запястье тому, «кто носит чужое и платит за двоих». Держит то, что внутри, — не силой, а памятью о своём. Её можно опалить, истончить, сжечь, но пока она цела — держит. У Гарри к концу тома их три. Слова — «своё», «чур» и третье, которое он узнал только в июне: «донеси». (Глава 15, глава 20, глава 29.)</p><p>Отворот. Заговор, который открывает человеку дверь из того, к чему его приворожили или «прикормили». Ольшанская знает три. Ни один не работает, если человек сам не хочет выйти. (Глава 22.)</p><p>Ведовское зрение (Видение). Видеть не глазами, а нитями: магия вокруг лежит паутиной, у каждого живого — свой огонёк, у мёртвого и проклятого — дыра. Голову опустить, подбородок к груди, слушать кожей и затылком. Смотреть не на прут, а на нить; не туда, где опасно, а туда, откуда тянут. У Гарри к концу тома — 17, с «восприятием неживого» на восемнадцать футов. (Глава 9, глава 21, глава 26.)</p><p>Беспалочковый шёпот. То, чем Ольшанская кипятит воду в купе и будит самовар ладонью. Одиннадцать лет учёбы. Питер на экзамене позвал свою палочку просто «ко мне» — и она прикатилась сама: «Она моя. Она один раз уже ко мне сама приплыла». (Глава 7, глава 29.)</p><p>Берёзовая веточка. Подержать над ладонью, пошептать — повернётся, как стрелка, туда, где тот, кого ищешь. «Внизу. Не в подземельях. Она прячется». (Глава 21.)</p><p>Колыбельная про Гамаюн. Не заклинание — песня мистера Эванса, которую когда-то пела Евдокия Лебедь. Но когда в девять вечера в Коукворте её поёт Петуния, за триста с лишним миль, в больничном крыле Хогвартса на полградуса теплеет печать окаменевшей сестры. Лебеди слышат друг друга через любую дверь. (Глава 17, глава 23, глава 28.)</p></section><section><title><p>Предметы, которые колдуют сами</p></title><p>Щучий зуб Сайласа Вейна. «Чтобы помнить, что ты можешь вытащить из воды то, что больше тебя». Оказался крючком: цепляет и вытаскивает утопленное, погружённое, ушедшее на дно — если тянуть волей. Им Гарри вытянул шестнадцатилетнего Тома Риддла из тетради, как утопленника со дна чернил, во вторую карантинную ячейку. (Глава 27.)</p><p>Меч Годрика Гриффиндора. Приходит из Распределяющей шляпы к тому, кому нужен. «Только не держи его неправильно. Двумя руками. Тебе тринадцать, а не двенадцать». На этот раз Гарри его не держал — упёр рукоятью в пол и ушёл. (Глава 26.)</p><p>Слёзы феникса. Лечат всё, кроме смерти, и не отрывают, а растворяют: снятый ими Петрификус не стоил Питеру ни процента. Силы они не дают, но и погаснуть не дают, пока есть чем гореть. (Глава 26, глава 27.)</p><p>Петушиный крик. Смерть для василиска. И, как выяснилось, — для чужого змеиного языка внутри человека: выжег его начисто. (Глава 26.)</p><p>Тетрадь с Воксхолл-роуд. Была сделана, чтобы ей писали и чтобы она забирала. Теперь в неё пишет Питер Петтигрю — каждый день по одному человеку, которого он заметил. Первая запись: «20 мая. Дед. Сидел на ступеньке». (Глава 29.)</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+Uamubu4uIreKaTcltH5UQ2gbV3FsccnknrmoaK7jn3HPE8e3ft+Zdy7WB4/Dp9OtNDMrBlOCKNzN1OeMUUAGSerE/WigfeBPI7j1oPDEZBx6GgAooyo6k/gM0UAGB2GKKBwwPpRQAUgyGDKxUjoR1BpaKAJU864kht1BkYnZGqjk5JPHryTUVLwPujGevuaSgApSZGZUXc/ovU0lSpJElvIjQb5XI2SbyPLxknAHc8degzxzkAEVFFFAClcKrZ69u4pKKWNd8iqWCgnBZs7R9cUANBpzMTgFiQBgAnpSlT5ZcYwpAOTg8+nc0jBR0bP4UAJRT5ZPMYN5cceFC7UXaOBjOPU4yT3JNNoASipPLYW6zlo8M5TYHG8YwcleoHPB6Eg04IiLBLI6yRuxLRxyYcANjB4OCR0OD60AQ0UUUAFFFOZU2oVk3ErlhjG0+nvxg5/woAbRRRQAUU5X2q67VbcuMkZK8jke/b6E02gAoobhiABjsQMZqSR0ONke35MN82ct3Ptk84oAbJ5QkYRM7oMY3KAx4HYE9896Skp4lkWN40ciN8b17NjkfrQAyiiigAoopxfKgY6UANoop4BZsAevfjigBlPaaRoY4GcmKMkovZScZ/kKR0QtlAVGBw3Jzjk8Ad+nt60MFViqsHUE4fpu59Oo/GgBtFLIYy25F2eoBz+WefzoRQ2fmAx60AFJS+nuM0lABTnlaRgWCjChQFXA445x1PqepIyadMsSzMsLtJGACGZNpIxk8ZPQ5H4ZqOgA/EH6GiiigAooooAKKeqedtS2ileXaS+cZOMnI44GBznPemUAFFFFABRSdyKWgApBS0sy+VM8W5X2nG5DlT9DQAlOwnlg7m3k9NvGPXNO8tGji8uQySsxDRqhyOmMHvnngdMe9RmgAxRinzSGSQyMFG45wi7V/AdqbmgBoI7mgUCgUAJRQeGK9x1oouA6nTqqXMiRy+agOAwGAR7ZAP5im0gFFwEoopM0XAfTWGamDzQxzQ7wvmYSSIjBIyGHUcDI+tR0XAbRRRRcApR39hmkpRRcB7yyyLGskjOI02ICeFXJOB6DJJ/Gm0jSM+3IQbV28LgnknJ9Tz1PtS0XAbRRRRcAooo9j07igAoooouA59ny7N33Rnd6+3tSUlCFh0PWgAp8ibJGXergYwy5wePcA1HIhVtvOR1BGMUtFwCgcsBkDPqaKKLgFNbtTqa1FwHqcUCnTQyxeX5qFPMjEiZ7qc4P5g/lTV+8AeAep9KAHxPKquYpTGSu0gHBdTwR9KjzRUm/wD6Zxf98Ci4EdFGT0B47j1ooQBSqM556du9XtH0qbVtVttNs57ZZrg7Ve5mWCJDgn5pHICjjqTivR7n4A/EezsEvbm30CC2k2tHdTazAkZBB24Ytghs8euOKh1Ixeo1FvY8rxSMcV6np/wE+IOqsy6WNAvXjG51t9atpCozjJ2sSPxrB1n4Y+JNJ8T2vhvULnQ4NSuElcB9WgEUflnDK77sI2QQFOCSOKlVodyuSRxQOaWvU9S/Z/8AiPpluk+owaFZJIdqtcazbxqx9AWYZOKxNf8AhV4s0Xw7fa/cNolzY2AQ3LWWrwXDRhmCrlUYnknFDqwfUThJHDY96WvTdD+BvxA8Taaus6HZ6LPZOgcmHV4XEWV3bW+YlSAQSDyM80xfgd8SG0qbVNL06x1i0RWDtpWpwXJ4HIwjEk+wyfan7Wn3DkkeaUtdd4B+HHijxwZovD6abJcwuUa1uNQihnOBklY2IZgB1IGAQR2rotQ+BPjjT2EF7P4ctbsE+Zbz63bRug4wSGcHnnt296HVgna+o+SR5fRXYa38N/Emi6vo+malJo8b6yrtZ3C6lE9sQpwxaUHaoHTk9eK39V+A/wAQ9L0r+1b+LQ7axKh1uJdYgWNgVJGG3YOccAde1J1YJpXFySPL8UtdX8P/AIeeJfHUN5J4eXTZGs13Txz38cLhcZ3AMRlR3boO9PtPh9rl74wm8L2V1oT3kcSSL/xN4DC+4gKqyghXclgNo59qrnjcdpHI0sqNGkbM0Z3gnCuCVwxGGH8J4zg9iD3r1K++APxFsLi3tr+HQrS4uSVghn1q3jeUgjIUMwLdQMD1Fcp45+Hni/wVqFrZ+JtHksPtT7IJy6tBKcgECQErxnJBIIHPSkqkJPcXI+pypbBpQc19DfDf4dfEHwx4Q8SBfCXhDXtP1uyMI1G61e3aO1A3Aur5IKgnJ5HKjnjFVfEPgrxj4n8A+G/Bll4f8CRXejb2N5Za7bPc3fy8/KDnJGSeuSM8YqFiI81uhThY8EorQ8O6FrPiTWIdI0DTbjUb6bOyGFSTjuT2CjuxwB613V58FPFdjeppuoav4RstUf7un3GvQpcZPQFScA+xNaOpHuTytnmcj73LbVBY5YKABn2A4H4UA8V3zfCnxy3jKDwneaDFpWo/Y2uT9ouVSJoIyd83mMxUgexA46CtbTvgH8Q9U8waVHoN+Y8bxb61bybQc4ztY4zg4zS9tT7hySPLS5dyzMzMepY5JNFekT/BDx1D9oVT4fmlt4pJZYYtbt3lCxgl/kDFsrg5GO1c74A8BeLfHV1JD4Z0ae7SLHnXDERwxZ5+Z2IUHHOM59qOeFr3BQkzmpZZJmDyNuYKq9AOAMD+VIiM7hVVmLHAVRkk+gHevSIfgp4yvkuhoN34b8QXFoCZ7XS9YimmTHHK5HfjjPNcVY6NqE3iGLQTBHp+o+eY2a+lFsInHaRnwExg9cc/hTU4vqDi0ZhXHB+93HpSYr1HUvgP8Q9N0gavfQaJbWLKGFxNrNuqMCMqQ27BLDpjrXN/D34f+JPHYvD4fTTnayG6ZLm+jgcLgkuAxBKjHLDgZGaFODV0xOMkclik6Vp+KdEu/D+rtpl9cWE0qIshezu0uIyGGRh0JBPqKzRVJiEooop3AYSx6nNFFFIAldnSV2OWxnP0r7H/AGmz/wAYqaB9NM/9EmvkbQtJv9c1aDSdKgNze3JKQxBgu84zjLEAdO5FfZnx/wBC1LWv2ctJ0HS44rrU7RbJri3juYt8axQkSEksAcH0P51x4i3PG/c3pfCzzn9g9lfxp4kCxJHt0uEfLn5z53U5PfP046V5F8bf+S1eLf8AsNTf+h17V+wxpN7p2pa14ivkjt9L1CyENtPJPGPMdJfmAXdnjB6gV5z8YPA3im/+Our29rpZlfV7+4vbDbPF+/gVslwS2Bx2JBqIte2kx7JH0N+1t4d/4STwHoNt/b2haP5V8H8zVbzyEf8AdEYU4OT7ema+bPiJoNx8P9LsdE8P6pHe23iLQYLzWZLWRZ4Jik74MUm0fuwQvTnPfFfRf7WnhjWPG3gjQtP8LR22o3VpfiaaMXcKFE8ork7mx1IHWvn3Vfhb4ws/Bmsa143uJLOPQNOiXSomvYbhXBmCmIBXJVVDs4AA5pYWyppPuE3qe4fsUq0nwZ8RxxqXZ9RnACrzkwRiqP7HnhHxR4Gj8S6v4xtpvD2lTRRpHHfEQEupYmQhiNoAOMnGd3tW5+yXo+o+HvhHqtrrEUNnNqF1JdWivcxjzYnt4wp4Y4z6HBr5H8ZaV4l8P6j/AGN4jW4iuGiWbyZboTDa2cHhiO3rUqn7acoXsPmtFHuvwZ1PTNf/AGydU1zQYydLumvpYXVeGUx43+wZgSM/3q1fjn8N7Txd+0Kkt94t8M2VvdvYwS2M+oeXelcKpCKVPzEZ2888Vx37Gmi6m3xTh8QtbKukWsE9vcXDyooSR4/kXBIbnI5AIrf/AGi/h7448QfGm68UeE7NZrdY7X7PdxajbxMJI0AyuZAwII9Kco8tbfZCv7t/M8S+I13cJqf/AAiyX8lxpXh65urPT4pI1VoY/PfIYqPmJIySfXHFfYXxS8Har49+AfhXQNJa3ikl/sySWad9qQxiHDOfXqAAOSSAOtfLvjX4Y+INLHhiG68678U+I3u2ubRrmFwkiuNp8wOVJYHcSzV9J/HfR9V1b9nPSdD0QCfVLVbFpoYrpFaMRRfPk7wDggdM8gUVnzONgTseP/tBeH9W+E+gWXgrw9avbeH9SjEl9qyn9/qlwv3o5T/Ai8ERg4IJJLHOPKPhbK0XxH8OKpba+rWiuAcbl89Dg/iAfwr6z+FeoQ/Gf4FPo/xBgjQgmCHUWkj3TsmQk6ZPEikYbIAPuGOPBfDnwm8Z6B8X9IspdPiuYLTUYbr7VBdReU9tHOm6UZbIGMHaeeelXCorSi9wa1TPZv2y/BnizxlrHhODwtod3qskP2lZJYEwkBcxbS79FHy5ySOlTftea1pem/BSw8KanqFte+IJWtCsayBpVeMDzJSOoB5GTjO761U/bS0vXdXtNE1bw7I09npltdSX8lteovlKTGQWG4Fvut0ya+SYWnuZDAJJJJbmRFwX++2cDOep54JPHNRQoqcYyfQJz1Psn4d2X9rfsWHTRe2Nj5+l3cf2m9l8uCP/AEmT5nbnC+9eF3HhOT4c+BoPH+jeKtHv/EFrra2ltcaPdpc28Ub28hYMCg/eHnHbB9a+gPD3h3Vov2Rp/Bk9vbQ+IJNPuYRYm7iBDtO7AZ3bR8pB4OK8J8IfBT4h3d/Y6Br4k0nw1PeCa8ePUrd0ibYQJdgkOWA+XOCcUUEuaV+4pHsn7GWj2ekfB/VPGC26vqd9LcPJI3URQD5Ywe3zbiR349K+OtTvrnVNSudTvpnuLq6laaaWRsszsSSc/U19K/sk/E7QdD0/Ufh14rvksbW5uJHsLqZtkfz/ACvGzfwk4BXPBO7kV5x4h+BHxDsPEU9lp2jpqOnGY/ZtTguY/srxfwuzlsJxjIbpz1xVwtGpLn6hL4UY2q/FXxRfx6Q3mxx3WnaHLobXBHmNcW0m4HfuyN21sbhzxmvav2AFVLvxeqr/AMs7LP8A31LXifxU03wn4Z1aw0fwfqbaldWliItXv1lEkE10y4kEXGPLAJGRnOevFe9/sN6RfaNY67rmqJDaafqsVsbKWS4jHm7Gl3YG7IxkdR3p4hL2V0TB+8fP/iXXdS8NfFzxNqelTLFcm/1C33NGrjZK8iPwwPVWYZ7Zr6d8Y2Ufw+/Y1a10NVtpZ9MtRPLGcOz3LR+axPqQxXPpx2r5i+M/h7V9E+ImsNqtp9mW/vri6tT5qOJYmmfDDaTgH0PPtX0D4M8X6P8AFv8AZ8ufhpc6pZ6b4qtrOO3gjuphGtw0LAxOpbruCAMByDk4wRU1oPljJF82rR4V8ANXuNI+NHhW6slWNpL2O0lAz88cpCPnPqD+leq/t66BYWfiLQPEVtGIbnUbeWC7YDHm+VsKsfU4cr9APSsL4HfCTxTovxK07xD40sovD2jaJN9rnu764jRHdOUVDuw2Wwdw7A89BUH7SvjZPi78SNN0LweDfWdiHt7N8hftMz/M7BnIATCgAnGdpPcU2nKqnHZIE/daPd/ib4R1Pxz+zv4X8O6Q0CTTR6W0kszbY4YxD8zsfQZHA5JIA614r+0D4f1P4S+G7HwdoFt5Gg6lDu1DWV5n1OcfehkPWONeCIwcEck5Br1z446LrGrfs36V4f0YLNqtvDY+fbQ3cYZRCg8zJ3AfKR2PUDFR/CXU4/jL8CJdE+IESoVJgi1BpkDXDJkJMuTuWRDw2QAevIJFc9KTiuZ7XKn0PipCpbEg+Q8HHYe1SHbuOwEL2B7fX3rpPiP4G1vwFrjabq6RPG7v9luYpVdLiNTjeuCSByDg4I/CuZyDxXqKSaujnkhVb7rIzBw2cYxwOhB+v8hzWn/wk3iL/oNX/wD4EN/jWTto2+9USCqzchSQOpA6Ubfenq7qjxq7Kr43AHAYA55/HmmgYoAUj3qMjmpSGZnYYLHLsSwH41HSsFxMUYpyLudUB+ZjgelPuImguJIXKlo2KnawYEg44IJBH0PNFh3IsUYp233rs08GwLoM0817IuoBfNjRUAgCi3E7At1LbWRQem5wOetJKwXOKxUk6xpLIsMvmorkI+0ruXPDYPIz6Gt//hEdTaQwpLbPOqXBaJC7MDAFLp93Bb5gvBxnIzxV+y8FXKSXcerzw2rRRuIRvJLSho0GcKflDyKp6HOcZwaYXZxoOaWuhm8JanFL5UktqrgKWG9jtJuDb4OB13gnjORzVTUdBubHW00aeaL7a1wLdkUMdjFsDPHOc5GM8dcHiiwXZk1LbNCJV+0Rkw78uYzh9voCcr+lb1x4Su4sSG/sGtiQpuFZyoYytEFxt3ElkfGARhc5xVTSvD1/qGsXmkQ+ULu1SZnVmOGMWdyAgcsSMDsSRzzRYLsyW4x3oBz7V0UnhDVFu47WSSzWVpLeMgyN8pmiaRc/LjhVOcdPen6d4UutRhtpDqloGmto5Y4yXJjWSbyk3ZUBVLsM4JODkA07AmzmrhcMDmI71DYQg49j6EenamCtvTdEkl1/SNNujta/lRSqk74g0hjOe2RtY9xjFWLbRbfWJwmjmWCFbkWzTXcoKOz/AOrC7Fzk7WJ4OAOtAN3OdpQOM10EPhe+voILmO+spHuIophHlg6xyTCFWYBf75HAJODkA1J/wh999mNwt1ZXEBkWJWhlYF3M3k4XcozhiDnBGOR6UWDU5rPtTvMYw+UGcR/3d3y/lWzpGlW8t3qq37SGPTbaSVmgkC72EixqASD8rMw5x0rV1DwpbPd2kek3BVJ47Xc90+f31xlo4htQE/KCSxAHU8DGVy2C5yeVMTIV+YkENk8DuMdKixXU2Pg2+uYrdzf6fE8/lbYnd9ymSVokBwpHLIehPHPTJplj4Qu7y2t5V1Cwj+0CMqrs+QJJWiXopHLqehPXPTJqkgOekj8koPMik3Ir5jbIGR90/wC16+9NYcdK6GLwdqjRW8kklvB9peJIllLAsJHKIynBVuRnAJIX5sYp0PhDUJntGiurJra6kEKXO5/L80yMmwfLk8qxyBjaCaQHOO7y8SyO47ZYmlxTSdrEUoOaAuNooopWC4UUDbzubHHHHU+lFMQUUUUAFFFFAATmiiigApd7cbiTgYGT2pKMr3XP40ASxvHG8TsgmXq0bEgHHbIIOPpirdxrmsSaVb6XJqEzWdu5khiLcKxIOcjk9BjPTHFZ59qQigDVv/EGrXqutzcqyujo4WJF3B3DsDtA6soJ9/qa0D4t8R2kN1FcMRcXhSdZpYF3oGYS7kyOAxCtkcZAYcmubpMZoA2YfEutR2sdsl6VSExtGfLQsCjs6EsRk4Zmxz/Ee1VTq+oyXlndyXJM1kqrbvsXKBTlecfNjjGc8ADoKYLKP/oI2f5Sf/EUpso8f8hGz/8AIn/xFJuwFmPxDrFskSQXmFjRVjDRqdu1mZTyOSrOxB6gk4NVrXVdRspJJLO8lt5JWDNKjfvMhtwIb73XB46kAnoKY1rH/wBBCz/8if8AxFAs4zj/AImNn/5E/wDiKYF6LxPrkRdkvQHfYGYwxk4WMxDGV4PlnaSOSOuaml8T3E7W0VxF/oVvFDGsEBERPlKAhL7SThtzc5wWOMVlvZxqD/xMLPj/AK6fz2Z/WpjpyxIjtqFmPNXgEyZxnGeF9QRz6Hii9hlzUPEupXPiJtej8i1vS24GKMFUOCOFbOODj/69VNL1vU9LieOxuREHcSHMathtpXcMg7ThiOMcHFR/YY/+gjZ/lJ/8RR9ij/6CNn+Un/xFJsDWt/Fuow31hNGka29ktuEt1AAcwr8m5vvMA2WwTgEnFVrfxVr1vOssF/sZAoQCGPau1i6lV27QQxY5AByT6mqX2SNf+YhZ/wDkT/4iiaCN9v8ApunrgAfKsi5wAMn5OTxz75p8w0hYtRvIobyCKYLDegCZfLXLANuAyRkDIBwMdKtnxNrRleUXhDsIxkRoNvlrsQrgfKQhKgjBA71VeGFkjVbnT49ibSR5uXOSdxyp55xxgYA75JT7Lb9tStf++ZP/AImlzDJrfW9Uh8nyrx18loWjGAQvlAiPgjPG44z685p0Gv6nE1u8F1JG0BiYH5T80ZYxkcYG3ccDnqSc9q/2OLtf2v5Sf/EVUm2xSlA6yAfxJnB/PBo5iUjWsfEmoWl/YXTFJvsLAwqyAEbc7AWAyQpOQM44xTrbxPrqNGkN0OCoiTyowqEbgCqkbVPzvkjGdzZ61ik5pDTEPlV0do3UB0JVgDnBB6ccUi96aKcpxQBLAiysIQcSyMFTcyqnPXcTwB056DnNRyDYzKSCVYqcHI49COCPcUjKgjjZZQzsDvTacoeQOowcjB4z19aZQA5mU42oFwOcZ5/OiiigA9fYZooooAKKbRSuNIlG1F2OgVgT84Jy3oDzjAGenrTKbRRcbVx1FNoouJIdRTaKLjauTSSb4408uNdny5UYLZbPzep5x9KjpybI5ELosw4JTdwfYkHIptCYrBRTaKQ7DqKbSjhgfSm2KwtFNopDsLjdRigELnKBsjHOf0x3ozTGLQeWzgDgDgH096bRSEh1FNophYdTlbEDxhFyzKQ5zlcZ/Q55+gqOikOw6inyRPHHFIQCsqlkwwOQCQcgHI6Hrj16Uym2SKysuNwxkZH0pKO2aezt5SR5Qhc4IAPX1OM/n0ouFiPFGKWnLs3DzC4TvsAJH0BI/nRcdhvuOnY1Igh2OZZWUhMxgICGbI4PIwMZ556AY5yI6Rh0obFYWim0UXCwUU+YSptjkDrhQwVjjhgGH4EEGlQxBJN+7fjCMDjnPO7I5GM9Mc4pFEdFFFA7BRRRQFgooooCwCnO7SSNIwALHOAAB+Q4FNoFMLBRTiE8vdv+bdjbtPT1ptIApQ3ylcKM9wOf/wBVOlcyyGR8bj1woUdMdAABSRBDu3sVwuVwM5ORx1478+1ADRRTqIneKRZYmKSIwZWHUEU7DCirEdpM9lLeKjGGJgkjAcKTnaD9cH8vpUDKwRXO3a3TDAn8R2pXJGUU4RvtDlGVT91iOGA4OPoaKB2G0U7rwOvYUbGCqxBAYZBxwecfzp2CwFHDFSvI6/ln+VNoxTqQWG0UUUBYdnOFwBkYyBikzQRhip6jrRhe7Y/CgBKKKKACiiigLBRR7Dp2FFOwwH3gDwO59KKKKRIUUUUAFFGG6kcHofWpIZTBIHVI2OCMOgYcjHQ9+cg9jg9qAI6kt5fJmWTy45MfwuMqeMcio6KACin3E2/y0MMStEu1nTPzjcTk8kZGccY4A78lp8oQqqxlZQ33g3BXA4x65yc57+1ACUU6HyTv84SN8h2bCOH7E8Hj2HNNVyvC8D9fzoAVzhiByOx9aQUDv7jFOLuYRCXOwHKr2BOASPc4H5UAFPgaNZVaWPzEHVd23P41FTiPegLnqPwrL6z8OvEvhJXt4nmliNo7LkvO4ZghPv5WB3BNeYSK8TtHIpSRCVZT1BHau4+GOm3mo6RqQtJhb/ZtRsLmadm2rDGgnLOT6D+ZFcz4yvrbVPFep6lZqEt7m5eSMAfwknH59fxrFO8yFvcys0q7GBLPtKqMDGc+tNFBrYskkdWWMCNFKptYgtlzknJyeDggdhgeuTTWOaRlZcbhjIyPpTrcIZkWWYRRk/M5QtgfQc0AJTpEZNm5ozuQMNrg+vBx346dajFAoAKKKKAFHf8A3TSUUUASRlF3749+UwvzEbW45469+D61GeWJwBn0FDbeNpPvkY5//VilQoGy6bhg8Zwc44Ofrg/hQA6cQrJ/o7SOm1fmcAHO0bhjJ4B4BzyMHjpTKKKACij8AfqKKACijKnoT+IxTmdX2bYo49qBTt/jPPzHJPJz2wOOlAAqO+7auQq7mOegyB/MikAJBOOAMmkooAAaKWRlZgyxqmFAwuccDryTyev1PakzjPAORjkUALmjNNzQD8wJ5HcetADlx3OKTOaCM0sCiSRUaRYgWALvnauT1OATgewNACUUE4Zl9DjPY053zGsZGVUkjbjJJ684yeg4PT8TQA2igU9U3RswZAQQNufmIPcew7/hQAytfwvov9tXsgmuVtLK1j8+7uCCfLQEDgd2Y4UD1PpmsitvwrqtnZG80/VIZJNN1CIRXBj+/Hg7lde2Q2Dg9RkVMhNHR6rrtrcfD3V9O0XThpun299aJjrNOGWbcZWHUkoOBwMcVwINdtd6JJp/w/1qe1vLbUbKS+s2iuIG6hVnzvU8owyMgjuOTXEipgktgsgoow3Ujg9D60VoMUGpDF/oqz+ZGcuV2A/OuAOT6Kd2AfUH0qKg0AAooFPcIFQq+4kHcMcqeRj34wePWgBo2lQQ2c0ZpMY4PB7ikzQAtGFHCggehOaSigBaKSigBaKSigBaKSigAooooAKO2KKKAD3PXuaKKKACiinxsoV1MaNkDBJ5XocjBx7c560AMqQrEbXJH7zfn/WdFweMY9cc5/A1HRQAKN2eQMDPJoqa5MAlbyEkCZ48xstjA6449aiQ7XDYBwc4I4/H2oASig8sWwBk5wBgUUAFFFFAHVeFtTvtJ8Ha3d6dcNBN9ss03AAgqVnypB4IOOQetQTpp+vadeXlrZQ6fqllGJbiODiCdCwUso/gYFhwOCDwBitHQtGK+AtVn1a4/sy0lvLR0kaMvI4UTfdTPfPBOAcHnisbUtQtTpn2HSbZbWzkbbMZHD3E+3BDSY+6uTkBRjg53EZrKHUTZi0pVhGsh24YkABsnj1HXv3pBRWoxKKKKACiiigBxKeWuGJkJIYY4x2wffnsOnfNJSUtAAeGKkglTg7SCPzFJSjhgfSkoAWg/eJHA7D0oooASiiigAooooAKKbgHqM0UAOoopzlFbEEpcFAHJXHJHzDryM9+9ACKxXlTg+tPuHSSTckKQjA+VSSMgAE8knJIJPbJ4wMCohRknqaAFoptFAEzwOlvFOxj2ylgoEiluCAcqDlevGQM9s0wSFY2jAQhiCxK88eh69+cdaIvK+bzUZvlO3a+3DdieOR7cfWm0ALRQiMzbVxnBPJwPzodcMV647jpQApNKiiRlDSLGNwBLZwAe/Azj9ajooAd68qMAnk1saSVs9IudUjiilu4p0jTegcQAqT5mDxnIwM8DB74xitViwvJ7KcywsMMpSRGAKyKeqsD1H/6+tJoTN23ubi68FeIJ7m4lmkkv7JmaRyxJ23HXNc4ea7DTbe21PwPrIsIvs9w13Zlrd5BtJAnwEJ5yc8KfTAJJArkHVkZlYFSrFSCMEEdQR2NTEYgpab1YKOp6U6ZHhmkhkXa8bbXHoc4/nVgJRTcH0owaAHUU2nlWCqxGAwyv5kfzBoASlpKFYpnAXkY5Gce49D70APC5tzNvQYfbs3Dd35x6cU0UynMynGEC4HOO/v/AE/CgAopM0ZoAWije5i8tnYorFgueMkYJ+vApBQAtFA+8CeR3HrRQA2j3PTuaKMt0B47j1oAKKKPwA+goAdRT5liXZ5cvmZQFvlI2t3HPp69KYrMudpIyMHB6j0oAEVSrlpEXauRu6scjgYHX64HBptOZCmN2PmGRz29/Q+3Wm0AHsOnYUUcdqKACiiigAoqS3jM0yQoUDOwVd7qi/UsxAA9ycVHQBKrPN5UDSIqqSFLHAGetNkaSRjO6nDMdzY4J6/nTKKAN/Tj/wAUBrgHJ+32OB/wG4qn4gdhdQpNzdJAiXJz1kHYnuQu0H3HrW1oEzaf8PNYvYzH5019aLDvX5o8LON684DZyBwcdeoFcrBHLcThEG+SRsDJwM/U1C3AZRRRVgA4YNgHHYjIooooAkmMckw8iExgqoCBixLAAHrzycnHbPFIDF5LqyMZCRtbcAB1yCMcnpjkYweueEikljmSVZHDoQVYMQQR0IPUEYoJzyevc0ANopyOUzt/iGD7j0/QUIELfvGKJ3IHzD8MigBtFFFABRQOWAyBn1NFADkG5wuQuTjJ4A/GhxtYjIPuDxTcjsaKACilHCgejZPPf0pKACim0UMexLPFLBM8M0UkUiHDJIpVgfcdqZSMzOxZiWJ7k80tDAKXb8pOaZTgrM21AWbnAA5OBn+WaBBRTaKGMcBQSxYsxyTSxmIb/NR2zGQm1gMN27Hj24+tMBoYDqKbRihhcdRTaX5f4vwoELT4mVd25N2RxyRg+tM+ld14f8LWK2UNzfr9pmmRZPLbIRARkDAPJ9e3t3oY9jIs5BJ8OtXjK/6q8skBz2P2k/1Nc6VxXraWdnHay2kVnapbysrvGIVwxXO0njkjJx9TWRqfhfS76JhbwfZbg/deMkqT6FemPpioSsPc87xRih1KOyNjcrEEZ9KE8vnzGZRg8hcj/Occ9vQ1YCUU33PXuaKVhXHUU38AfqKKdguOYLtUiRSTnKjOQc9+MflmkIzSU6hgAZkYMuMg5GQCM/jT5l8qZ4t8cm043RsGVvcEdRTM4wCMjOT6n8acskiRyRo+1ZVCyDH3lBBx7cgHj0oYxtFNooJJZ3eeZ5ZCNzHJwAoz+GBQ6AKhEiNuXJAHKnJGDkdeM8Z4I+lMoNA7BRTaKVgCiiimIKdTaeAPLdjIgK4wpyC2fTj+dA0NJxTpEkhlKOrJIBzngjI/wNMJzToYpJpBHFE8jnPCAk4AJPA9gT9BRcBv4A/UUUUUCCnztG0mYY3SPA+Vn3YOOT0HU5PTjOO2aZUlt5IuIzcLI0O4eYIyA5XvgkED8jQBHRUrNGbeONYtrqzEvuPzDAwMdBjB59/YVGASMgfh3oASgjNPQp5bgplzja2fu+vHQ596aRQACux8Gatq8l9ZaEll9r80gQ7n8somM7i2CNgGWJIwAM5wK44DFdXe58MeH308HZrerQg3n960tWwVh9nkGGb0Xav8TCobuUbOo+L9Ht76eG1W7u4EkZY5liCiRQeGAJ4B9OtQeN9bu9OeODT9jWt3CJ7S/HLTRHIyB0VgQysOSrAjtmuDkVQ5Eb717NgjPHofy/Cul8Ky2+q6afCl/JGm+Uy6XPI+BBckAeWfSOTAB7AhWPAbII5hWYJsz8u7d+P160lSXEEtvcS288bxTQsySRuMMjKcFSOxGD+VNA96oYlFOo9OAec8jNMkSpLmFreYxM8UmADvifcpzjv7ZwfQgjtTGBHVSPrRQAgLDO04yMGkpck9TSUAPgnlgkEkTlGHcdcdD+BBIplFFABTopHhmSaPAkQ5XIBwfoeDSxRPKsjKBiNdzZbHGQO55OSOBz+VIqsd2McDJyQO4Hf3IoAbRTj1JooAbRRRQBLBbzXDMsETyFEZ2CjJCqCWP0wCTUNKecPkcnpnnjufrSdTQxjxG5jaUI3lqQrPtyoz0BPYnBx9Ka1FSRXNxBcJdwzyRzREFHU4ZSOhB7YpNARUq5U5DMD7HFA4JGFPuRzRTSAD0oHSinFmkmO7yk3Z4ChFH9BSaAZQKQUpK7iFOQO9FgJXVNqFX3Eg7hj7pyePywfxqPaPWkXilyB1NOwDhRTd1aXhrS5Na1VbRZVt4FUy3Nw4ylvCoy8jewHQdyQByaTdhml4WtbfT7OTxTqsMctvayeVYW7jK3d1gMAR3jQEM/r8q/xcYV3cz3t7Pe3crTXFxI0s0jHJd2OST7k1o+KdWi1O6hisY2t9Lso/s9jbn+CMEnc2ODIxJZj3J44GBjMcUgH8ClmSMRRssm52zvTaRs54575HPtUTUe9U0I6vVQfE2htrkS51jTUWPU0/iuIR8q3Puw4ST/gLd2xzA6CregandaPqsOoWhTfGSGRxlJUYFXjYd1ZSQR3BNaHi7S7a1lt9V0ve2kakpe13HLROMb4G/wBpCQM9wVb+KpGY9yYnuJHhR44mbKK77mC9gTgZ+uBTKZ9aOtMRI7g4CxhAB0B75PqaSm0mKbC4p6UlFJhiwVVLE9AOuaGCHHpSUtHIk3oduOg64/OhggPSpbiCa2kCTxtGSisu4EZUjIIz1BBBB7g1FQdx6sTjpn0oYIkKOsayMjBX+6xGA2OuDUVKzM2ATwOgoxQwuB6UlPKo0aEO27ncrYAHPG3nOMdeBg03NAAu45wAcDP3uv09fwpKVSo++cL3pKBBR7Hp3FFFACYBb5gfbBxzS0h+9S0AFFA+6rZHIzjPI+tFABSfxEUtFABRRSe9DYCosjOqxxl2ZgoAJySegrqPELf8I9pb+E4HQ3shSTWpAcnzBytsCP4UPLer57IDS+H1HhvSE8U3AUX9yWi0aMjJVhw90R/sHKp6vk/wGuWJJYszFmY5Zickn1qNyhOtLSClqxBT7dkSTMkKyrtYbWOBkqQDkHPU59DjnimUUAIvpXQ+E9QtPKuNB1h/L0q/xumxn7HOoxHOB7fdYDqrHuFxgMY1VAiENj5ySDuOTyOOBjH6/SkBqegFvV7C60nU7jTb6Ly7m3kKSL1GfUHuD1BHBBBHWqhrqYd/ijQFtgc61o8GYD/Fd2qDlPd4hkjuU3D+BQeXPNJAIeWLevbtRSCg1YhaUBiwVRkmkpcrtJOFwAOB14/nQAlFFFAD13zSJGMsx+VQW/xplFHzDGRjIyKBhSHhWY9FODS0UCDOaKWSNo9u8KNyh1wc5U96bmgYtFMooCxIEDRsxkRSuMKc5bJ7dvzxT1aA2zKY388uNr7/AJcYOQVxyScHOeMHg54jf5scAfQUgGKAFxQvOaUSp5DxmKMszKQ5+8uM5A5xzkZOD0HTu0jNAChaMUhYjoaRaAH4pMVJcrMsxaePy2cBwvl7AVbBBAwOCDkfWoM0BYfitjwppEepXUtxfSPb6TYp519Mv3gv8KJnrI5+VR6nJ4BxmafbXOoX8FhYwNPdXEixxRL952JwAK3vFl3bWVrF4X0qZZrO0k827uUPF5c42lwe6IMqn/Aj1Y1DdwM3xFq02t6s99LGkKBVit4E+5bwqMJGvsB37nJPJNZ/amhu1Iv1q0AOWZySc06lG3aSWwew7GkoAUHHYH6jmikpweIwsDGxl3Da275QvOQVxkknbg5GMHrngEN+boTx2HpSGm0UDsWrC+utOvoL6xmaC6t5FkhlQ4ZGByCK3vE1hb3tininSUihsrl9l1bA4+yXR+9GB/cbl09ty8lDXMVs+FdXh025mtdQiefSb5BDfRL97ZnIkX0dDhlPrkdCahoDJxg8dOxoPSr3iTSZ9E1aSxlkSaPaslvcR52TxMMpIvsVIPqOQeQaoMYzBu34lB2hFTgjBOc59eMYqkwArz0opd5ZiTjnsAAP0qOmA+n3FxNcyCSeQu4RUBPZVAUD8gBTKKBBhtu4DIBAPt/nFIq4oU+1CmgZJBE00yRK8aF2A3SNtUc4ySeAPc0ykbngAk9gBkmn+TMLdbgwyeSzlFk2naXGCQD0yAQce4oAbRTKKAsFAGeB17ClYYxyDkZ4NC0XGJR/CVPQ9aKKLgKrFc4xyMcinYB6jNMp4dwrqrYDrtb3GQf5gUXEMoqSeJ4WCyDBKhu3cZxx/Ko6LjFXvS96SNtjhtqtg5ww4NdF4UsLQm68R61bq2kae43QA7BdTtzHbr3AOCWI6IrdyMxOVkIs22fCnh8XeQut6xb4tv71paMCGk9nkGVXuE3H+MGuUxirer6ld6vqdxqV84kubh90jAYHoAAOAAOABwBgDpVSmkMeuwQupTMhZSr5+6BnIx05457YpKFbDAlQwByQehpJDukZgAoJyFA4FUIbRRRRcYUUUHhiMg47g5FFwCkPGPcZpachxyOvb/8AVRcBtABZgqqWJ7DrRRSA6zw4E8TaRH4TmKf2jEWfRpnIG5m5e2JP8Ln5k9HyP4zjlXUhirKVYHBBHINETsjh0Yo6nKspwyn2NdT4jjGv6S3iy2jAu0dY9ZjUYBlPC3Cj0kPDeknoHUVOwHLKMUtICvlspRSSQQx6rjt6YPf6ULVpiG0UUUXGWvtXnQw29yAIoUcRmGFFYsRxk4BYZxnJJxnFVgtJTs0XEL6cDjA4AHA/r70ylUZYD1pzBlZlYYZTgj3oAZ6+wzRRRRcY7FGKXCj7ox6/WiouK4mKfdvFJcO8EPkxE/LFuLBR6c8/nTaKLhccrqFfMavvXG4nkHI5GD17c560zFAGKWgLiY96Mdz17mlok2bv3bF17MV25ouBd0HSrrWtWg02zCebKSSzthI0Ubndj2VVBJPYA1d8V6la3VxbaRpW7+xtPDR2odcNMxPzzuP7zkA4/hAVe1aOpM/hLQzo0Ejxa1qMStqTqcNbQHlbYY5DMNryf8BU9GB5ICpfvDHtE8UjxyDayMVYehFGKSiqJDb70bfenJG7Ru6oxWMZdgMhQTgZ9OSBSCi4xNvvRGWRgynBByKXNJEFeRVZwgLAbj0UfhzgUXAHd5ZHkkbLMxZj6k9aTFOkAWR1V1cKxAdc4YA9RnnH1FHzDO1iuRg49KLgEZRWy6lxg8A45wcduxwfwpJG3sG2ImFAwucHA68k9ev1Pahjli2AM9gOKKLhcTFGKWii4XCtbQtVGg6lFcxQG4VkeK+tJCPLuIWODHxzgjv1DYI5FZNNI96TBGx4t0ePSr6KSzma40y8jE9jOQMvGeMNjgOrAqw7EHtgnIro/Ct3Bf2MnhXVJkitrmXzLC5fhbO6IwMntG4AVvTCt/Dzg3lvcWd5NaXkDwXEDmOWNxgowOCCPY5FCYyLFGO/8PTPv6UtFO4riYoxS0shQrGEjCFUwxBPzHJ5OehxgYHHFFwG4oxSts8tt27d/Djp+NFFwExRiloouFwoAUsC2SB2BxTKKAsPpyySLHJGkjIsgAcA/eAOefxAP1FRhvanUAN3e1G72o2ngkcEZBo2+9AC54rpfC0MWkWLeLdQiR/Jk8rSoJORcXQwd5HeOPIY9iSo6E4oeFtI/tjUzHNN9msoEM17ckZFvCOr+5zgAfxMwA603xXq66vqEbW8JtdPtohBY227PkwqTgZ7uSSzN3LE1MtxmfczzXNxJc3ErSzSuXkkbO52JySxPUkkk1H8x+87N9TTWLO5ZnZmPcnJpVpoTEBx2B+oooxRTGKWbaVBIB6jPBo3e1Lmgn5SMdaLhYbRRRQAq96kRojG5dpBJx5YCDaT7nIxx04OT6dajWjHvQIWJmRiUYrlSpx3B7fSgDFAGKM0ALRSO27b8oGFxwevJ55P4fhRkUBYmuo4hFA8Lk70+dWcFgwJzwOikYxnrzUVN2+9OoAWaWSeRpZW3OQATgDgDA6fSunvCPFXh86gmDrekwKt2v8AFd2q/Ks3u8Y2q3qu09mNctVrRNSutH1ODUbJgtxC25dwypGMFWHQqQSCp4IJHek0BXjTejtuQbADgtgtyB8o7nnP0yaYG9q3fFumWcQttb0cY0jUtxhQnJtpVx5lux9VJGCeqlT1zjAFMY9egoOFjRg6sWzlRnK/XjHPXjNNooELu9qN3tRt96COw5PYUBoJRRRQMeww23IORn5SD1Ge3f1Hao8UZozQBJczy3NxJcTtulkbc5xjn6AYpAc0ynLyDQIkMM0cUcskbKkoJjY9GAODj8aIo5JZo4YkaWWRgkaR/MWYnAXjufSoWBXHIORng11mhY8LaGviGUkarfKyaSh6wJ917rHY53JH77m/hGU3YBvimSLQ9LHhGydHlSQSavOjZEtwM4iBHVIskejOWbn5cTfCU2V14w07SL/S7C8t7u4zJ50O5goRztU9gTjPfgc4rkKn06/vdMvEvdOuprS5TIWaGRkdQRg4II6ipeqGdroHhm08VW2jXk0iafPq17JptstnCBCksUSMZphnjJkUHbjABPbBuWPw40+70W11sa1cixk0qe5uFEK70u0gMwgHzYIaMbt3oCMZrhIdX1a0hmhtdSuoI7j/AF6xysokyCDu5GcgkfQntUsev61G8U8es3ySxxG3XbOwKxbdoQHP3cEjb0xkdDSSa2Hc6L4ceEdP8VwXR1DUpLGWO9tLWMhUIYzmRQcMQWIKcKOTngirOj+C9D1WDRIoNW1O31HVNTbTMTW0YjilQQGQnDbsYmIA6kqAcbuOR0zWdW02KSHTtUv7KKQgutvcNGGIBAJCkZIycelQvqeotZxWLX1z9nglM0UQlISNz1dR0Un1FHvdwudnZeD9IutNj1pL++FlJp15drC8aGYG2kVWU4I+Vt/DD7pDDBxk3R8OLJr7SopNTuvL1u8trawIhTdCZ7eOZWnGe3nKuBjIViCMAHldK8Ya1YXt3fNcPe3VzZvZ+dcyyM8SNyShDDBz65HJ45NUU1/WxPdTDV74SXfNy63DBpjjGWOeeCR9CRStLuFzvbnwXZW/wzl1mR4F8vSor1HKqLiWR7poSg+bPlDIJkwCchc+nnBgi/s37SLuMz+bs+y7G37MZ35xtxnjGc57YqzJr2ttbG1bV74wNbi2MZnbaYgciPGcbR1x0zVBTirSfUVzuNJgstV8Ha2LnSrVLqxsbeeKOG2McqRCaNXufNP3ywfGw8HcCuNuK3L74T20N3PHD4gZ4Zrq1g0uR4VTzlknEEjyAMdojkZkIGdxVumK84Gs6utgliuq3otUwUiE7bFw25eM44PI9Dz1qQa3rU63kcmtXxN181wHuWxPj5gG55O7n680nGXQdzsU8A6Tc30lrp+qTzMttfyiPEZKSWwDDc3CBWU5IzlMHORg1bX4daQ2qXlhHr0oS3fTQs0uyNJReKHJUkZ4H3Rj5uvFcJL4i1+aUyya3qLOYWhZjcNlkb7yk55B7jv3zTpPEviFnZm17VG3GNjm6fJMf+ryc/w9vTtiptLuDaOqm8A20qRfYr25m/4m95ZTRHy1cQ25j3SoCcvhXyV7bT1zW1pXgXSV0+9V5g0C3OrW32meBWmDWkQdViw3LOuSeCE2ls8jPnieJ/EYQqNf1QAu0pAu3ALsdxbGepIBJ7kCmr4m8RZDf25qW8NIyt9qfgyf6w9erdz375o5ZA2a/wAOvDNt4t1C8gnvJbZoUicRxhQpVpVjZi7kKoXeDg8sSAOasQ+E9MuBrqW9/efadLW4k8qWNB58cUm07FzknaGZmxhduCD1rlrLUdQsUdbG+ubbfIsh8qUqCynKkgdSp6Hsc4qxJruueXNCdY1AidzJMjXDkMzEMWPPJJ5PqRmm0+4JnX6/4AttHn8SSvd3Eun6OMW00XllpnEsUbpIAflIEynHpx9KXxP8IWfg+8S1gvLq+Ek8qLcHYYsI23YShJEoOCV7Ky9c1i3nifxDMXjbxJq9zHIqrKJbp8v0LKRuOQGHB74B46Cpf65rGoQvBqOq395E8vnOk1wzhpMY3kE8tgAbuuMUK/UC94V1O0hafRtWdhpGo4Wdgu420gzsuFHdkJ5HdSw75FDWtIvtH1C4s72LDQSBGkjO6NgRuRlbuGXDKe4INUDzXWWJHinQF0sgnW9LiJsWH3rq2GWeDHd0+Zk9RuXsopgcpQO/0zRRViHRgM2GQtkfLhgMenXt7cfWk3e1NzSqfYfiKBBRQeaKBj4REZB5vmbec7CAeh9eOuPwqKiigBd2ew/CniUNdmd4UwX3GNPlTGc4AHQduKjq1pVld6rqkGn2cbTXVy4jiQdyffsPUngDJPSkBp+EtJgv7i4v9SZo9H0+MS3jJgPJk4SFD/fc8D0GSeAap+IdWuNb1aa/uFSPeQI4Y+I4Y1GEjQdlVQAB7etaHi6/tYoofDejSB9OsXLvcqMfbbgjDTf7n8KA9FGeCxrC2xfZ9wd/N34CbPlK+u7PXPbGPftSAjooop2uAUUAkKqnBCnIBHFFMAooAJYKqliegHUmigApy7MNv3/d+Xb65HX2xn9KbRQAYI6jHpS05/J2oEV1IHzFmBBOT06YHTjnnP0pVdFjdDHG+/HzH7yYP8POOenIPFAEdFSSQvEsZcAeYm9cMDx26Hg8Hg4PSo6ACiiigAoALMEVSzHoB1NFFAC57Hr3FPnmknmaaaSSWRuruxLHAwMk/QCo6WSRnkMjhCxIJ4GPyHFACA07jvQzb3ZtqruYnaowBnsBRQAHb2GKks7meyvILy1laG4gkEkUinDIwOQQfUECoqWhgdN4sgttVso/FulQxwwXMnlahbR9LW6IJO0f885ACy9gQy/w88yoZnCIjMzcAAd61/CusJpN9Kt3AbrTbuIwX1tux5kRIOQezqQHU9mUdsgw+J9JOi6n9mWRZ4JYxPbXKjC3ELfccDtkdR2IIPIqU7gZlFFFVcQUUUUDCiiihgFdYCfCnh0qcpr2r2+DzzaWTDGP9+UflH/104reCLC0c6lruoQi5s9Gt1uHtSeLh2kVI0b/AGN7At3KggcnIxdW1G71XUZ9RvpmnubmRpZZG6sxJz9PYdAMCs27gVqKKKpIAoooqgCiinJI6LIqsVDphsdxkcfng/hQA1GKsGUlSOjLwR9DQqt1AyB1NCnDBvQ5x2NAFK4C4pZZHlYM5UkKFGABwOnT279aSm4pgL1pyFlbcrEEdCKWeYzXDOyoDIxYhVCjJOeAAAPoKaKAHxRmSaOJWRTIwALttUEnGSTwPcnpRE6KsgdA5ZMIQ33GyDn34BGPemGloAbR7Dr2FOoR3jkSSNyjIwZWHUEdCKTdgG0U5ixYszFiTkk9aekLy2006lQIcZBJ5z/+qmBFRRRQAUUUUMAZmZixNKKUSypG8aOVWQYcdiBz/SmCkmBI3lbU8vdnb8+QAM5PQg8jGPxzXTeGmTX9J/4RS5kVbsOZNFmc8CY/egyf4ZCPl7CQDoGY1ywpfccMOh9KljTCWOSGVopUZHU4ZWGCp7gjsRSex6dxXV+KUGteGrTxg4Ed9JcGx1DHSeVEDicf7TIfm9WGf4jjlBQmJq4UU4cMGwDj1FMxVgf/2Q==</binary></FictionBook>
