<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Ликвидационный баланс Куо [DxD]</book-title><author><first-name>demi</first-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/demi</home-page></author><annotation><p>Сгореть на работе в двадцать восемь лет и очнуться в мире High School DxD за два месяца до начала канона? Звучит неплохо — если бы не детали.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>trillery</genre><genre>molodezhnaya</genre><genre>boevik</genre><genre>uzhasy</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 17:01:59">17.11.2026 17:01:59</date><id>likvidacionnyi-balans-kuo-dxd</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Ликвидационный баланс Куо [DxD]</p></title><section><title><p>Пролог. Баланс нулевого часа</p></title><p>Локация: Финансовый квартал столицы, башня «Евразия-Плаза», двадцать четвёртый этаж.</p><p>Время: 14 февраля, 03:38.</p><p>Дмитрий</p><p>Сердце никогда не останавливается красиво, как показывают в кино.</p><p>Ни прощального звонка, ни задумчивого взгляда на ночной город за панорамным стеклом: оно просто спотыкается, один раз, глухо, как старый холодильник, который всю жизнь гудел за стенкой и вдруг замолчал, — и только по этой тишине понимаешь, что он вообще был.</p><p>Я сидел в кресле посреди пустого офиса. За стеклянной перегородкой шуршали серверы, три монитора заливали стол синим светом таблиц. Семьдесят два часа без нормального сна. Четырнадцать эспрессо — во рту стоял вкус жжёной меди. Четыреста восемьдесят страниц заключения о том, как правление двух транспортных компаний три года прятало полтора миллиарда за липовыми договорами на вывоз металлолома.</p><p>Я нашёл их дыру в три часа ночи. Свёл цифры до копейки, подписал файл, отправил совету директоров — и откинулся на спинку, чтобы наконец потянуться.</p><p>Но внезапно пальцы левой руки перестали слушаться.</p><p>Сначала онемели мизинец и безымянный — будто отсидел локоть на подлокотнике. Я сжал кулак, чтобы разогнать кровь, и от запястья к ключице пошла тянущая судорога. А через секунду под рёбра вогнали что-то тупое и тяжёлое и провернули на четверть оборота.</p><p>И тут кончился воздух.</p><p>Я дёрнулся вперёд и смахнул со стола кружку. Она стукнулась о ковролин, покатилась, и кофейное пятно медленно поползло к моему ботинку. В ушах тонко засвистело.</p><p>«Инфаркт, — сообщил мозг тем же тоном, каким сообщал о расхождении в накладных. — В двадцать восемь лет, чистый производственный брак».</p><p>Телефон лежал на краю стола, совсем недалеко, около сорока сантиметров.</p><p>Я тянулся к нему, царапая ногтями лак, и только когда пальцы налились тяжестью и перестали сгибаться, понял, что звонить мне, в общем-то, некому. Скорой — да. А потом? Последнее личное сообщение в этом телефоне было от службы доставки: «Ваш заказ ждёт в пункте выдачи», и ждал он уже три недели. На краю монитора висел жёлтый стикер: «Отпуск — после закрытия проекта». Стикер выцвел, потому что я клеил его три года назад, и проекты с тех пор закрывались исправно, один за другим, а отпуск — нет.</p><p>Сегодня, кстати, было четырнадцатое февраля. Где-то в этом городе люди дарили друг другу дурацкие плюшевые сердца. Моё, настоящее, как раз отказывало.</p><p>Мне правда стало смешно. И от смеха ещё больнее.</p><p>Десять лет я спасал чужие деньги. Чужие склады, чужие декларации, чужие миллиарды для акционеров, которых ни разу не видел вживую. А свою жизнь откладывал в папку «Потом». К обеду отдел кадров выложит вакансию с требованием «стрессоустойчивость», и через месяц в этом кресле будет сидеть кто-то другой, такой же дурак.</p><p>А потом висок коснулся жёсткого ворса.</p><p>«Хватит, — подумал я, и это была самая трезвая мысль за десять лет. — Если где-то есть второй шанс — я больше ни секунды не продам за чужой интерес. Только свой баланс. Только на моих условиях».</p><p>Синий свет мониторов свернулся в точку, и стало тихо.</p><p>Локация: Япония, город Куо. Северный холм, подвал святилища рода Киригара.</p><p>Время: ночь на 15 февраля, 03:40.</p><p>Син Киригара</p><p>Шестнадцатилетний Син Киригара умирал на ледяных плитах родового подвала, и его смерть пахла палёным маслом, сажей и кровью.</p><p>— Ещё один контур… удержись… — шептал он, упираясь содранными локтями в меловой круг.</p><p>Через отдушину под потолком тянуло февральским снегом. Наверху третью неделю не было света — отключили за долги. Баллон с пропаном опустел в прошлый вторник. В каменном мешке горели три плошки с дешёвым маслом, и в центре печати багрово светилось треснувшее бронзовое зеркало.</p><p>Перед зеркалом лежал свиток из тёмной кожи — «Трактат Внутреннего Горна». Вчера Син выкупил его вместе с зеркалом у ростовщика-они из портового ломбарда «Красный Фонарь», выкупил в долг и подписал вексель кровью, потому что другого выхода не видел.</p><p>Родители погибли полтора года назад: наёмные барьерщики из бедной побочной ветви, сгоревшие на прорыве нечисти под Нарой. Главная ветвь рода в Киото на похороны не приехала, прислала венок. А на третий день после похорон в дом пришёл вежливый человек из «Красного Фонаря» и показал закладные. Отец, оказывается, заложил всё, что мог: семейные реликвии, доходы с земли, даже дедово зеркало, всего на двенадцать миллионов иен. Ростовщик был очень любезен и предложил подождать.</p><p>Две недели назад пришло письмо от старейшин главной ветви. Двоюродную сестру Сина, двенадцатилетнюю Мио — сироту с редким даром, Чистым Духовным Зрением, — решено было передать клану Накири. «В счёт расходов на её содержание и обучение», писал дядя Масахико. Первого марта за ней приедут. Если, конечно, побочная ветвь Киригара не докажет, что ещё жива: что в ней есть оммёдзи хотя бы третьего ранга, способный содержать семью.</p><p>Син с его узкими, едва проводящими силу каналами не тянул даже на пятый.</p><p>Тогда он и пошёл в «Красный Фонарь». Ростовщик Тэцузан выслушал, покачал тяжёлой головой и предложил выход: свести всё в один вексель. Двенадцать миллионов по старым закладным — потом. А сейчас ещё три — на дедов трактат и на то самое зеркало-накопитель. Первые три миллиона — до двадцать восьмого февраля. Под залог земли святилища и самого дома.</p><p>Всего выходило пятнадцать миллионов, а у Сина было одиннадцать тысяч иен, заработанных ночными разгрузками в порту.</p><p>Метод «Принудительного Прожига» обещал чудо: закачать в духовное ядро заряд из зеркала, силой расширить каналы, пробудить родовую печать. Тогда будут заказы, будут деньги, будет ранг. И Мио останется дома.</p><p>Син не знал — да и не мог знать с обрывочным домашним образованием, — что трактат писали для магов с плотным врождённым ядром. И что зеркало за сорок лет в сырости, сначала в дедовом подвале, потом в ломбарде, впитало не чистую силу, а ядовитый осадок нечисти, которую когда-то запечатал в нём дед.</p><p>Он окропил бронзу кровью и замкнул знаки.</p><p>Яд хлынул в руки. Он не расширил каналы, а выжег их изнутри, как кислота, пущенная по стеклянным трубкам. Сосуды на кистях вздулись чёрными жгутами и лопнули под кожей.</p><p>Плошки погасли, зеркало треснуло с сухим звоном, и в углу под потолком забил крыльями старый ворон Куро, фамильяр покойного деда, — откатом его швырнуло о стену.</p><p>Син упал лицом на камень. Сердце захлёбывалось, пальцы холодели, а перед глазами стояла Мио на перроне в Киото, в выцветшем шарфе, и махала ему, пока поезд не тронулся.</p><p>«Прости, Мио… Я не справился… Если кто-то слышит… кто угодно… спасите её. Забирайте тело, кровь, имя… Только не дайте им её забрать…»</p><p>Плечи свела последняя судорога, и зрачки замерли.</p><p>И в эту секунду треснувшая печать на полу сработала как насос с пробитым клапаном. Она потянула в пустое тело первое, что оказалось рядом в той темноте, где нет ни расстояний, ни времени: чужую душу, которая сорвалась с двадцать четвёртого этажа стеклянной башни ровно сутки назад и всё это время никуда не могла уйти.</p><p>[Реестр: Носитель погиб. Обнаружено подходящее сознание. Перезапуск сердца: три… два… один…]</p><p>Меня выдернуло из темноты ударом тока.</p><p>Позвоночник выгнуло дугой, затылок стукнулся о камень, лёгкие обжёг холодный воздух. Я захрипел, закашлялся и выплюнул на подбородок что-то густое и солёное и только потом понял, что это кровь.</p><p>Вокруг стоял холод, собачий, мокрый, подвальный.</p><p>Я рефлекторно упёрся ладонями в пол — и заорал.</p><p>То есть попытался заорать. Из горла вышел ломкий подростковый сип, и это напугало меня сильнее боли. А боль была: руки от кончиков пальцев до локтей горели так, будто их сунули в кипящее масло и держат там. Пальцы не разгибались, и я завалился на бок, прижал руки к груди и несколько секунд просто скулил, как собака, которой прищемили лапу дверью.</p><p>«Дыши. На четыре счёта вдох, на четыре выдох», — включилось старое, офисное, из тех ночей, когда паническая атака накрывала перед советом директоров. Вдох, выдох, и сердце, хоть и колотилось, пошло ровнее.</p><p>Стоп. Сердце?</p><p>Я же умер, я точно помню ковролин у щеки.</p><p>Камень подо мной был настоящий. Кровь во рту была настоящая. И руки — я поднёс их к лицу в слабом багровом свете от зеркала — руки были не мои. Длинные худые пальцы, обгрызенные ногти, мальчишеские запястья. На тыльной стороне ладоней — чёрная паутина лопнувших сосудов.</p><p>— Нет, — сказал я чужим голосом. — Нет-нет-нет. Это не смешно.</p><p>А потом в голову хлынуло чужое.</p><p>Не как сон. Как будто в комнату без стука внесли шестнадцать коробок с вещами и вывалили на пол. Деревянный дом на холме над японским городом. Отец в тёмных хакама выводит кистью знаки на бумаге, а у меня — у него — не получается ни один. Мама смеётся и пахнет полынью. Два гроба под мелким дождём. Высокомерные лица родни в дорогих костюмах.</p><p>И девочка.</p><p>Мио на перроне, в выцветшем шарфе, с огромными глазами, машет, пока поезд не уходит. Мио пишет письма фиолетовой гелевой ручкой и рисует на полях кошек. Мио боится грозы и стесняется своих глаз, которые видят то, чего не видят другие.</p><p>И тут меня накрыло так, что я забыл про руки.</p><p>Мне двадцать восемь, и у меня никого не было: ни жены, ни детей, ни племянников, ни кота. Я не умею с детьми, я их, честно говоря, побаиваюсь, я в жизни не держал на руках никого младше стажёра. А сейчас в груди стоял ком размером с кулак, и горло перехватило от любви к девочке, которую я ни разу не видел. Это было его чувство, мальчишки, который только что умер за неё на этом полу. Он ушёл, а чувство осталось, и теперь оно было моим.</p><p>«Спасите её», — попросил он, и я это слышал.</p><p>— Ладно, — прошептал я в темноту и почему-то разозлился, сам не понимая на кого. — Ладно, слышу. Только не кричи.</p><p>— Кар-р, — сухо сказали рядом.</p><p>Я повернул голову. На краю залитого кровью круга сидел здоровенный ворон с сединой на левом крыле: левый глаз затянут старым рубцом, правый — круглый, янтарный и неприятно умный. Это был Куро, дедов фамильяр, который последние пять лет дремал под стропилами и, кажется, ни разу не снизошёл до внука.</p><p>Ворон сделал два шага, наклонил голову и деловито клюнул меня в щёку. Потом ещё раз, ближе к глазу.</p><p>— Эй! — я отдёрнулся. — Я ещё не падаль, пернатый. Отойди от моего глаза.</p><p>Перья на его загривке встали дыбом. Он долго смотрел на меня — и, клянусь, понял, что в теле другой жилец. Старше, злее и пахнет по-другому. Потом Куро отступил на шаг, гортанно щёлкнул клювом и мотнул головой в тёмный угол за алтарём.</p><p>— Сейчас, — пообещал я. — Дай хоть сесть.</p><p>Сел я с третьей попытки, на локтях и коленях, баюкая руки. И тогда прямо в пыльном воздухе подвала, перед глазами, проступили серые строчки.</p><p>[Реестр: Носитель — Киригара Син, 16 лет. Каналы рук сожжены, пропускная способность 8%. Прямое применение силы заблокировано: риск потери кистей.]</p><p>Я перечитал, а потом ещё раз.</p><p>— Ну конечно, — сказал я вслух. — Конечно, тело с перегоревшей проводкой, в котором огонёк на пальце не зажечь и ложку держать больно. Шикарно. Кто-то там наверху очень любит иронию.</p><p>Строчки сменились.</p><p>[Реестр: Священный Механизм «Реестр Ликвидационной Комиссии», уровень I. Разбор предметов на сырьё, хранение в кармане, сборка по готовому чертежу. Из пустоты — ничего.]</p><p>«Ликвидационной комиссии». Я хмыкнул, и от смешка заныли рёбра. Меня, человека, который полжизни закрывал чужие прогоревшие конторы, наградили механизмом с таким названием. Если это шутка, то хорошая.</p><p>Ещё минута ушла на то, чтобы понять, что он умеет. Ни молний, ни бессмертия. Механизм работал как склад с мастерской. Прикоснулся — увидел, из чего вещь сделана и что с ней не так. Убрал в невидимый карман размером с кладовку — там можно разобрать её на чистое сырьё. Дал чертёж и материалы — он соберёт что угодно, хоть пулю, хоть мазь, и руки для этого не нужны. А без чертежа и сырья — ничего. Не волшебная палочка, а кладовщик с 3D-принтером.</p><p>И знаете что? Мне стало спокойнее, потому что волшебной палочке я бы не поверил, а кладовщику — поверил.</p><p>Я дотянулся костяшкой до треснувшего зеркала, и механизм рассказал мне всё сам. Зеркало сорок лет гнило в сырости, в нём разлагались остатки четырнадцати мелких духов, и это гнильё убило мальчишку. А последний чистый заряд механизм потратил, чтобы завести моё — его — сердце.</p><p>— Значит, тебя отравили, — тихо сказал я. — Продали тебе твоё же гнилое зеркало, да ещё втридорога.</p><p>На краю циновки лежал лист плотной бумаги с оттиском звериной лапы. Я накрыл его ладонью.</p><p>[Реестр: Вексель №44-К, «Красный Фонарь». 3 000 000 иен до 28 февраля, 12 000 000 — выкуп закладных. Залог — земля святилища, оценка 85 000 000. В чернилах — пыль сонного лотоса: подавляет волю.]</p><p>Восемьдесят пять миллионов, почти вшестеро больше долга.</p><p>Я смотрел на эту цифру, и внутри медленно поднималось что-то горячее и некрасивое.</p><p>Я знал эту схему наизусть. Видел её десяток раз в прошлой жизни. У сироты умирают родители. К нему приходит вежливый кредитор, потом ещё один. Долги сводят в один, в договор подсовывают что-нибудь, от чего человек плохо соображает и подписывает не глядя. Только там вместо пыли в чернилах были карманные юристы и купленные оценщики. А в конце человек оказывается на улице, а кредитор — с землёй. Здесь земля стоит восемьдесят пять миллионов, долг мальчишки — пятнадцать. И мальчишка теперь умер на этом полу. Им даже руки пачкать не пришлось: он сам полез в гнилое зеркало, которое они ему продали.</p><p>Они убили ребёнка за кусок горы.</p><p>— Ну хорошо, — сказал я, и голос у меня подрагивал, но уже не от холода. — Хорошо, господин Тэцузан. Давайте проведём аудит.</p><p>Куро каркнул ещё раз. Нетерпеливо, как начальник, у которого стынет кофе.</p><p>В углу за алтарём оказалась мастерская.</p><p>Сначала я её не заметил: керосиновая лампа на крюке не горела, и только когда я, шипя от боли, высек огонь из найденной на полке зажигалки, подвал вдруг стал вдвое больше. Вдоль стен стояли дубовые стеллажи, а на них — банки с притёртыми пробками, аптекарские весы с латунными чашками, тигли, ступки, связки сушёных трав, куски свинца, серный колчедан и медная стружка в жестянке из-под печенья. А на верстаке лежали книги, десятки толстых тетрадей в кожаных переплётах.</p><p>Куро уже сидел на верхней тетради и стучал по ней клювом — тук-тук, — мол, читай.</p><p>Я открыл.</p><p>Почерк был мелкий и чёткий, и вместо молитв духам предков там были формулы, графики и таблицы сплавов, а на полях — пометки. Под чертежом каких-то браслетов с пружинами: «Если на пятнадцатой секунде спринта запахло палёным салом — сбрасывай шины к чёртовой матери, иначе суставы уйдут на пенсию раньше тебя». Следующий лист был залит чаем, и сквозь бурое пятно проступал чертёж: револьверный барабан и патрон с прозрачной гильзой.</p><p>Я засмеялся вслух, в пустом подвале, с кровью на подбородке.</p><p>Дед Ичиро был не колдуном, а инженером, ворчливым, сумасшедшим, гениальным инженером, который тридцать лет пытался скрестить старую магию с химией и металлургией. И не получалось у него одно: его собственные руки не держали тонкую работу, а любая дрожь означала брак.</p><p>А мне руки и не нужны. У меня есть кладовщик.</p><p>Прежний Син листал эти тетради и видел в них скучные старые записи. Ему было шестнадцать, он искал чудо, а не формулы. А я десять лет копался в отчётах металлургических заводов и аптечных сетей. Половину этих схем я понимал. Вторую половину пойму за неделю.</p><p>Это был клад, настоящий, как в детских книжках, только вместо сундука с золотом — сундук с инструкциями.</p><p>Я положил ладонь на стопку тетрадей.</p><p>[Реестр: Архив Ичиро Киригары: 142 готовые технологические карты и 38 незаконченных. Загрузить?]</p><p>— Да, — сказал я. — Господи, да.</p><p>Строчки мигнули, и в голове стало тесно от чужих чертежей. Не знание даже — скорее ощущение, что всё это лежит рядом на полке и можно достать, когда понадобится.</p><p>Я велел механизму убрать в карман обломки зеркала, свиток и всё, что валялось в круге. Воздух над алтарём дрогнул, и вещи пропали. А меня тут же скрутило: в глазах потемнело, желудок свело так, что я согнулся пополам. Механизм взял плату тем, что нашлось, — последними крохами сахара в крови.</p><p>— Понял, — прохрипел я, цепляясь за верстак. — Бесплатно ничего, и это справедливо. Пошли искать еду, Куро.</p><p>Локация: Северный холм, жилой павильон святилища Киригара.</p><p>Время: 15 февраля, около семи утра.</p><p>Син, Куро</p><p>По крутой деревянной лестнице я поднимался минуты три, подпирая стену плечом.</p><p>Наверху было почти так же холодно, как в подвале. Пар изо рта шёл клубами, сквозь бумажные сёдзи пробивался серый рассвет. Котацу отключено, кухня пустая. На низком столике — смятая пачка дешёвой лапши, стопка неоплаченных счетов, старенький кнопочный телефон с мигающей красной лампочкой — тридцать два пропущенных вызова, и все с одного номера, подписанного «Красный Фонарь», — и пропуск ученика первого года Академии Куо на имя Киригары Сина. С фотографии смотрел худой серьёзный парень с чёрными волосами.</p><p>— Привет, — сказал я ему. — Извини, я постараюсь.</p><p>Глупо, наверное, но мне стало легче.</p><p>Лапша, кстати, оказалась последней. Я покрутил пачку в негнущихся пальцах, посмотрел на мёртвую газовую плиту, на чайник, на пустой кран, из которого с утробным вздохом выкатилась одна ржавая капля, и положил пачку обратно.</p><p>— Великолепно, — сообщил я Куро. — Меня воскресили в теле, которое не может сварить себе лапшу. Даже в общаге было лучше.</p><p>Ворон, устроившийся на спинке стула, промолчал, кажется, сочувственно.</p><p>На дверце старого холодильника, который давно уже был просто шкафом, висел на магните выгоревший тетрадный листок — ещё с тех времён, когда Мио жила здесь. Детский рисунок фломастерами: кривой дом на горке, три сосны и толстая кошка в короне. Под кошкой круглыми старательными иероглифами было подписано: «Братик — король этого дома». И ниже, мельче: «Только не забывай есть».</p><p>Я стоял перед этим холодильником, наверное, целую минуту.</p><p>Потом очень аккуратно, чтобы не помять, поправил листок под магнитом. Пальцы отозвались болью до самого локтя, но я её почти не заметил.</p><p>— Не забуду, — сказал я. — Обещаю.</p><p>Я подошёл к окну и сдвинул створку. Внизу, под заснеженным склоном с соснами, лежал город: крыши, провода, станция, по которой полз первый поезд, вывеска над круглосуточным магазином — обычный японский пригород. А на соседнем холме, за парком, стояла Академия Куо.</p><p>Я перебрал в памяти Сина школьные слухи — и меня второй раз за утро пробрал холодок, на этот раз от узнавания. Президент студсовета, строгая девушка в очках — Сона Ситри. Клуб оккультных исследований, где заправляет рыжая красавица-иностранка Риас Гремори, по которой сохнет полшколы. В параллельном классе — неудачник и извращенец Хёдо Иссей, которого гоняют девчонки из секции кендо.</p><p>Я знал эти имена. Смотрел когда-то вполглаза, в общаге, под пиво: аниме про демонов в школьной форме, падших ангелов и парня с драконом в левой руке.</p><p>Только здесь это не аниме. Здесь эти «школьницы» — наследницы демонических домов, и город поделён между ними. Падшие ведут свою охоту, а люди вроде Сина — расходный материал, который никто не считает. В апреле за Иссеем придут падшие, и начнётся то, что в аниме выглядело весело, а здесь будет пахнуть кровью.</p><p>До апреля почти два месяца.</p><p>До коллекторов «Красного Фонаря» — меньше двух недель. Двадцать восьмого они ждать не станут, такие никогда не ждут. Придут раньше «проверить залог» и заодно переломать пальцы.</p><p>А первого марта приедут за Мио.</p><p>Я поднял правую руку. Сизая кожа, чёрная паутина под ней, пальцы сгибаются наполовину, и каждое движение отдаётся в локоть. Без лечения я не удержу даже чашку. С такими руками не дерутся и не бегают от коллекторов.</p><p>Зато внизу — мастерская деда и сто сорок две его записи. В голове — десять лет опыта человека, который вытаскивал фирмы из таких же ям и знает, как думает рейдер. Под ногами — земля за восемьдесят пять миллионов. А на подоконнике — ворон, который смотрит на меня так, будто я должен ему мяса.</p><p>— Восемьдесят пять против трёх, — сказал я Куро. — Знаешь, в прошлой жизни я брался за дела и похуже.</p><p>Ворон склонил голову набок. Вид у него был скептический.</p><p>— Ладно, не похуже, но тоже паршивые. — Я осторожно, не сгибая пальцев, натянул чужую куртку. — Сначала еда, потом руки, а потом посмотрим, кто кому должен. Ликвидационная комиссия рода Киригара начинает инвентаризацию.</p><p>Куро коротко каркнул и перелетел мне на плечо — тяжёлый, тёплый и неожиданно надёжный.</p><p>Похоже, это значило «пошли уже».</p></section><section><title><p>Глава 01. Ревизия банкрота и Синдром ожоговых пальцев</p></title><p>Локация: Япония, г. Куо. Северный холм, павильон святилища Киригара.</p><p>Время: 15 февраля, воскресенье, 07:10.</p><p>Син, Куро</p><p>Идти за едой я передумал на пороге.</p><p>Не из гордости: просто взялся за дверную ручку и чуть не сел на пол от боли, потому что пальцы не сжимались. Чтобы открыть дверь, пришлось толкнуть её локтем, и уже на этом я понял две вещи. Первая: с такими руками я не возьму с полки бенто, не достану из кошелька деньги и не открою дверь магазина. Вторая: если в таком виде, с засохшей кровью на подбородке и чёрными венами на кистях, я появлюсь у кассы, кассир вызовет скорую. А скорая — это больница, вопросы, бумаги, соцработник и очень удобный повод для кое-кого признать меня недееспособным.</p><p>— Отставить еду, — сказал я Куро. — Сначала руки.</p><p>Ворон посмотрел на меня как на идиота, который сам себе отменяет завтрак.</p><p>На кухне трубу прихватило морозом. Зато в умывальнике возле ванной вода ещё шла — тонкой ледяной струйкой с привкусом ржавчины. Счёт за воду, если верить памяти Сина, лежал неоплаченным уже месяц, и двадцатого её обещали отключить совсем.</p><p>Я подставил руки под струю и зашипел сквозь зубы.</p><p>Холод сначала резанул, потом притупил. Сизая сетка сосудов на тыльной стороне ладоней немного побледнела. Пульсация в суставах стала тише. Но стоило шевельнуть пальцами, и сухожилия заскрипели, будто под кожу насыпали битого стекла.</p><p>Над раковиной висело мутное зеркало, треснувшее по краю, и я поднял глаза.</p><p>Из зеркала на меня смотрел худой мальчишка. Чёрные волосы прилипли ко лбу, скулы острые от недоедания, под тёмно-карими глазами графитовые тени, а на воротнике серой водолазки — бурые корки крови. Лицо было нормальное, не красавец, но и не урод, и если откормить и выспаться — вполне ничего.</p><p>Только взгляд был не его — тяжёлый, цепкий, взрослый взгляд человека, который двадцать восемь лет прожил в другом месте и только что очень неудачно переехал.</p><p>— Привыкай, — сказал я отражению. Отражение сказало то же самое ломким подростковым голосом, и меня передёрнуло.</p><p>Я смыл кровь с подбородка и шеи. Полотенцем вытираться не рискнул — от одного прикосновения махровой ткани к тыльной стороне кисти потемнело в глазах. Просто стряхнул капли на решётку пола и пошёл в комнату.</p><p>Жестяная коробка из-под печенья стояла на полке под домашним алтарём. Сюда Син складывал всё важное: квитанции, документы, письма. Я сел у котацу — холодного, давно отключённого за неуплату, — и подтянул коробку к себе локтем.</p><p>Внутри нашлось:</p><p>— квитанции за свет, газ и воду на сорок восемь тысяч двести иен, сверху красное предупреждение об отключении воды двадцатого февраля;</p><p>— кошелёк, в нём десять тысяч одной купюрой, ещё тысяча и четыре монеты по сто;</p><p>— сберкнижка почтового банка с остатком в триста двенадцать иен;</p><p>— ученический билет Академии Куо, класс 1-«В», и справка об освобождении от занятий до шестнадцатого февраля, «острый сезонный грипп»;</p><p>— три голубых конверта со штампом женского пансионата при храме на горе Курама, Киото.</p><p>Одиннадцать тысяч четыреста иен живых денег. На них в этом городе можно прожить неделю, если есть только рис. Или купить одну пару приличных ботинок.</p><p>Я зажал верхний конверт между большим и указательным пальцами правой руки и вытащил письмо. Оно пришло четыре дня назад. Аккуратные детские иероглифы, фиолетовая гелевая ручка.</p><p>«Братик Син, здравствуй. У меня всё хорошо, только в Киото в этом феврале очень сыро, и у меня снова немного болят глаза по вечерам, когда во дворе зажигают защитные фонари. Вчера приезжал дядя Масахико из главного дома вместе с каким-то господином из семьи Накири. Они долго говорили с настоятельницей, а потом дядя сказал, что ты так и не прислал взнос за весенний семестр и что наш дом в Куо скоро пойдёт с молотка за долги. Он сказал, что первого марта меня заберут в поместье Накири насовсем, потому что мои глаза пригодятся их ритуальному кругу, а побочной ветви Киригара больше не существует. Братик, не бери ради меня деньги у плохих людей в порту, я очень за тебя боюсь. Если ничего нельзя сделать, я буду слушаться старших в доме Накири, только, пожалуйста, будь здоров и напиши мне хотя бы две строчки… Твоя Мио».</p><p>Внизу, на полях, была нарисована кошка. Маленькая, кривая, с грустными глазами.</p><p>Я дочитал и долго сидел, не шевелясь.</p><p>Прежний Син перечитывал это письмо десятки раз — я чувствовал это в собственных пальцах, в том, как бережно они держали лист. Края конверта истрепались в бахрому. «Не бери деньги у плохих людей в порту», — а он пошёл, через два дня после этого письма, потому что двенадцатилетняя девочка написала «я буду слушаться старших», а он понял, что это значит: она уже сдалась и пытается его не расстраивать.</p><p>Я вдруг понял, что у меня мокрые глаза, и разозлился.</p><p>— Ритуальному кругу, — сказал я вслух. — Её глаза пригодятся ритуальному кругу. Ты слышал, Куро?</p><p>Ворон на полке алтаря зло щёлкнул клювом.</p><p>Чистое Духовное Зрение. Память Сина подсказывала, что это значит: Мио без всяких артефактов видит узлы чужих заклинаний и жилы силы под землёй. Для клана, который живёт печатями и барьерами, такой ребёнок — живой ключ от чужих сейфов. Никто не собирался её удочерять: её собирались использовать как прибор.</p><p>А дядюшка Масахико прикрыл это «долгом за содержание». За содержание сироты, которой главная ветвь не прислала ни иены.</p><p>Я положил письмо обратно в конверт и спрятал во внутренний карман куртки, ближе к груди. Жест был глупый, но так было правильно.</p><p>Дальше стало холодно и ясно, как бывает после злости.</p><p>Первое марта в Киото и двадцать восьмое февраля здесь, в Куо, — срок первого платежа по векселю: два срока стояли впритык. Это не совпадение, такое я видел десятки раз. Главной ветви неудобно грабить сироту в открытую, да ещё на чужой территории. Гораздо проще дождаться, пока ломбард заберёт землю за просрочку, а потом тихо выкупить её у ростовщика за треть цены. Мио уезжает в Киото, земля уходит за долги, побочной ветви больше нет. Чисто, вежливо и без единого отпечатка пальца.</p><p>— Кар-р, — сказал Куро.</p><p>— Согласен, — сказал я. — Сволочи.</p><p>Я поднял взгляд на старый книжный шкаф в углу. За стеклом стояли справочники отца, Кэндзи Киригары: рядовой барьерщик, он брал разовые заказы на окраинах Токио и в Тибе. Память Сина вместе с этими корешками давала мне картину мира — грубую, но рабочую.</p><p>Люди, умеющие работать с силой, здесь жили как мелкий бизнес между двумя монополиями. В Киото рынок талисманов, трав и реликвий держали ёкаи девятихвостой Ясаки и Пять Великих кланов оммёдо. А восточнее, включая Куо, хозяйничали чистокровные демоны. Город официально числился за домом Гремори, а порядок на улицах и в Академии держал студсовет Соны Ситри.</p><p>И ни тем, ни другим не было дела до сироты, который сам подписал вексель кровью в нейтральном ломбарде ёкаев. Не выплатил — твоя беда. Выставят на мороз — никто бровью не поведёт. Главное, чтобы без резни на улицах и без шума рядом со школой.</p><p>— Это даже хорошо, — сказал я Куро. — Пока я тихий бедный школьник с утилем, на меня никто не посмотрит. А тихим я быть умею.</p><p>Куро, кажется, в этом сомневался.</p><p>Отец запрещал Сину трогать одну половицу — крайнюю кедровую доску у плинтуса в кабинете. «Аварийный комплект, — говорил он. — На самый крайний случай». Прежний Син так ни разу и не заглянул, потому что слушался.</p><p>Я решил, что крайний случай — это вот он, сейчас.</p><p>Поддеть доску кухонным ножом с моими руками было отдельным приключением. Я дважды уронил нож, один раз выругался так, что Куро демонстративно перелетел на другую полку, и в конце концов подцепил край, навалившись на рукоять всем весом, и доска наконец отошла.</p><p>Тайник изнутри был обшит свинцовыми листами — чтобы глушить магический фон. На промасленной ветоши лежал тяжёлый вороненый револьвер. Только странный: с граненым стволом и барабаном такой толщины, что в каморы влез бы большой палец. Рядом, в деревянной плашке, стояли двенадцать пустых гильз из прозрачного кварца с медными донцами. И тетрадь отца с чертежами.</p><p>Я узнал этот барабан. Видел его ночью, на залитом чаем листе в дедовой тетради.</p><p>— Пап, — сказал я тихо. Слово вырвалось само, из памяти Сина, и мне стало неловко. Я коснулся воронёного корпуса основанием ладони.</p><p>[Реестр: Артефактный эжектор «Тип-94 Кай», 18 мм, работа Кэндзи Киригары. Заряд запрессован в гильзу, силы рук не требует. Износ 62%: трещина втулки барабана, сгорела игла бойка.]</p><p>Отец Сина тоже был с узкими каналами, и вместо того чтобы прожигать себе руки, он сделал вещь, которой не нужна магия в момент выстрела. В кварцевую гильзу заранее запрессовывается состав — паралитик, святая вода, сеть, кислота, что угодно, — а в медное донце капля силы, которая вспыхивает от удара стального бойка и выталкивает заряд на двадцать шагов вперёд. Пулю та же вспышка разгоняет не хуже пороха, и отдача, судя по отцовским пометкам на полях, у этой штуки как у охотничьего ружья.</p><p>Это было оружие для человека, который еле держит чашку, и сделал его человек, который сам еле держал чашку.</p><p>У меня в горле опять встал ком, и опять не мой.</p><p>— Умный ты был мужик, Кэндзи-сан, — сказал я. — Жаль, сыну не успел объяснить.</p><p>Я убрал револьвер, гильзы и тетрадь в карман механизма. Пора было разобраться с хламом, который я ночью скинул туда из подвала.</p><p>Разбор лома оказался одновременно самой скучной и самой волшебной вещью, которую я видел. Внешне не происходило ничего. Я просто подтвердил — и внутри провернулся тяжёлый маховик. В висках стукнуло, перед глазами поплыло, желудок свело голодной судорогой: механизм опять взял плату с тела, последними крохами сил. Я сидел, вцепившись локтями в стол, и ждал, пока пройдёт.</p><p>Прошло. А в кармане теперь лежало сырьё вместо мусора: почти полтора килограмма чистой духовной бронзы из треснувшего зеркала, восемнадцать миллилитров чёрной ядовитой лимфы нечисти, которую я пообещал себе трогать только в перчатках, и девяносто пять граммов какой-то серебристой целлюлозы от испорченных дедовских талисманов, а ещё сорок восемь единиц чистой энергии в запасе, и теперь механизм мог работать, не выжимая меня досуха.</p><p>В оцифрованном архиве деда нашлось ровно то, что нужно. Карта №88: литьё втулок и деталей из духовной бронзы. Карта №14: серебряная мазь от ожогов каналов.</p><p>— Ремонт, — скомандовал я. — Втулку и боёк по восемьдесят восьмой, и мазь по четырнадцатой.</p><p>Револьвер собрался тихо и быстро. Я даже немного обиделся: столько ожидания, а он просто лёг на столик, матово-чёрный, новенький, как со станка. Барабан откинулся с мягким, породистым щелчком. Золотистая бронзовая втулка сидела без люфта. Спуск шёл плавно и сухо.</p><p>Я сидел и смотрел на него, как двенадцатилетний пацан на велосипед. Ничего не мог с собой поделать. У меня в прошлой жизни никогда не было ничего, что работало бы так красиво.</p><p>С мазью вышло хуже.</p><p>На столик легла плоская баночка из тёмного стекла с густым серебристым гелем. Пахло мятой и почему-то грозой. Я зачерпнул пальцем щедрую порцию — дед же написал, что от ожогов, значит, надо побольше, — и втёр в тыльную сторону левой кисти.</p><p>Через секунду мне показалось, что я сунул руку в жидкий азот.</p><p>Холод вгрызся в кость. Пальцы свело так, что они хрустнули. Я взвыл, вскочил, опрокинул подушку, с третьей попытки добежал до умывальника и сунул руку под ледяную воду. По сравнению с мазью она показалась тёплой.</p><p>— Твою… ж… налево… — выдохнул я, когда смог говорить.</p><p>Куро сидел на дверном косяке и смотрел на меня с выражением глубокого удовлетворения.</p><p>Когда я вернулся к столу и прочитал карту №14 внимательно, а не по диагонали, всё стало понятно. На полях мелким дедовым почерком было приписано: «Для взрослого мужчины весом 70 кг. Пацанам — вполовину, а то взвоют», и подпись, и, кажется, это была шутка, адресованная лично мне через тридцать лет.</p><p>— Очень смешно, дедушка, — сказал я потолку.</p><p>Вторая порция ушла на половину концентрации. Ещё пять граммов серебра в расход, ещё одиннадцать единиц энергии, и на этот раз я мазал тонким слоем, осторожно, как крем на ожог от сковородки. Холод пришёл снова — но мягкий, глубокий, правильный. Внутри предплечий лопнул пузырь со льдом. А потом боль, которая грызла руки последние четыре часа, медленно, неохотно отступила.</p><p>Я медленно сжал правую руку в кулак и разжал.</p><p>Чуда не случилось. Каналы остались сожжёнными: механизм подсказал, что проводимость поднялась с восьми процентов едва ли до десяти-двенадцати. Попытка прогнать по пальцам хоть каплю собственной силы всё ещё могла закончиться разрывом сосудов. Но отёк спал, пальцы перестали трястись, и я мог держать рукоять оружия, работать с инструментами и, что сейчас казалось важнее всего, держать в руке бенто.</p><p>Я засмеялся от облегчения. Тихо, чтобы не напугать ворона.</p><p>— Всё, — сказал я, отправляя револьвер обратно в карман. — Теперь еда, а ты, Куро, за старшего. Если кто-то придёт описывать имущество, клюй в глаза.</p><p>Куро прикрыл свой единственный глаз. Видимо, это значило «есть».</p><p>Локация: Город Куо, подножие Северного холма. Круглосуточный «FamilyMart» у станции.</p><p>Время: 15 февраля, воскресенье, 07:55.</p><p>Син</p><p>Спуск по каменной лестнице от покосившихся тории занял двадцать минут. Ступеньки обледенели, колени подрагивали: ночью это тело умерло, и оно, кажется, это помнило.</p><p>Внизу было воскресное утро. Пахло свежей выпечкой из пекарни на углу. Пожилая пара выгуливала таксу в стёганом жилете. Мужчина в спортивном костюме бежал вдоль канала, и пар валил от него, как от паровоза. Ни один из этих людей не знал, что в Академии на холме сидят демоны, а в порту продают кости. Я им немного завидовал.</p><p>Стеклянные двери «FamilyMart» разъехались с приветливым звоном. Я пошёл прямиком к витрине с готовой едой и отбирал по одному принципу — чтобы калорий побольше: два больших бенто с двойным рисом и свиной отбивной, четыре маринованных яйца, три плитки горького шоколада, две банки горячего сладкого кофе и литр солевого изотоника.</p><p>Когда я выкладывал всё это на ленту, двери снова разъехались, и в магазин влетел запыхавшийся парень в расстёгнутом пуховике.</p><p>— Успел, чёрт, до первой электрички десять минут… — пробормотал он, хватая со стойки две самые дешёвые булочки, пакет молока и свежий журнал с девушкой в купальнике на обложке.</p><p>Пристроился в очередь у меня за плечом. Каштановые волосы торчком, глаза сонные, а на лице выражение человека, который едет в Акихабару с мечтой и тремя тысячами иен.</p><p>В углу зрения сама собой мигнула серая строчка.</p><p>[Реестр: Хёдо Иссей, 16 лет, класс 1-«Б». В левой руке — спящий Священный Механизм высшего класса «Boosted Gear». Глубокая спячка. Утечка драконьей силы — около 4 единиц в сутки.]</p><p>Я не изменился в лице, кажется, но внутри всё подпрыгнуло, как бывает, когда в толпе вдруг узнаёшь знаменитость.</p><p>Хёдо Иссей, будущий Красный Император Драконов, стоял за мной в очереди, считал мелочь на ладони и прижимал к груди журнал, будто там государственная тайна. Парень даже не подозревает, что через два месяца одна милая девушка пригласит его на свидание и проткнёт копьём из света. А ещё через минуту его подберёт рыжая наследница демонического дома.</p><p>Мне стало его искренне жалко — нелепого, добродушного, ни в чём не виноватого пацана с драконом в руке.</p><p>А второй мыслью — уже не такой благородной — было вот что: «Четыре единицы в сутки». Древний артефакт в этом парне фонил, как дырявая труба отопления, и сбрасывал в воздух драгоценную силу просто так. А сам дракон спал и не мог достучаться до хозяина, у которого в голове были только девчонки.</p><p>«Беги на свою электричку, герой, — подумал я. — До весны тебя никто не тронет. А потом, может, мы с твоим чешуйчатым жильцом о чём-нибудь договоримся».</p><p>— С вас две тысячи сто восемьдесят иен, — вежливо сказал кассир и посмотрел на моё лицо внимательнее. — Вы хорошо себя чувствуете?</p><p>— Простуда, — сказал я. — Уже лучше, спасибо.</p><p>Я сел за стойку у окна и открыл первое бенто.</p><p>Не знаю, как описать первую ложку горячего риса с отбивной после ночи на ледяном полу и смерти. Наверное, никак. Я ел и чуть не плакал второй раз за утро — на этот раз от счастья. Тело, которое неделю жило на сухой лапше, впитывало еду с жадностью губки. Через десять минут я смёл обе коробки, допил кофе и почувствовал, как мутная пелена окончательно уходит с глаз. Руки потеплели, и мир стал резким и цветным.</p><p>Мимо окна, споткнувшись на ровном месте, пробежал Иссей с булочкой во рту. Я проводил его взглядом и улыбнулся.</p><p>Из оставшихся девяти тысяч двухсот иен четыре тысячи шестьсот ушли в большой аптеке у станции. Никаких лавок для «своих», где крутятся соглядатаи ростовщиков, — только обычная бытовая химия: литр изопропилового спирта, килограммовый пакет медного купороса, аптечный глицерин, пачка парафина, дистиллированная вода, соль, упаковка пробирок с резиновыми пробками, перчатки и рулон армированной ленты.</p><p>Девушка за кассой смотрела на мою корзину с вежливым интересом.</p><p>— Школьный проект по химии, — объяснил я.</p><p>— Удачи, — улыбнулась она.</p><p>«Спасибо, пригодится», — подумал я. Для обычного человека это был скучный набор юного химика. Но с восемнадцатью миллилитрами ядовитой лимфы, отцовскими кварцевыми гильзами и дедовыми чертежами он превращался в нечто куда менее школьное.</p><p>В кошельке осталось четыре тысячи шестьсот двадцать иен.</p><p>— Ну что, — сказал я себе, выходя на холодную улицу с пакетом в руке. — До двадцать восьмого тринадцать дней, а бывало и меньше.</p><p>Не бывало, конечно. Но себе иногда надо врать.</p><p>Локация: Порт Куо, внутренний кабинет торгово-залогового дома «Красный Фонарь».</p><p>Время: 15 февраля, 09:15.</p><p>Тэцузан, Кохаку</p><p>В кабинете пахло дорогим табаком, сандалом и сыростью доков. Кохаку этот запах ненавидела уже три года.</p><p>Тэцузан занимал своё кресло так, как гора занимает горизонт. Два с лишним метра роста, костюм-тройка, сшитый на заказ и всё равно трещащий на плечах, бычья шея с белым шрамом от клинка экзорциста, а из-под губы чуть выглядывали нижние клыки. Для смертных клиентов маскировка полукровки-они была безупречной: здоровенный пожилой бизнесмен с плохими манерами. Для Кохаку — нет.</p><p>Он перекатывал в ладони два нефритовых шара и разговаривал по телефону. Разговаривал почтительно, а это случалось редко.</p><p>— Да, господин Масахико… Разумеется… Никаких отсрочек, никаких частичных платежей. Двадцать восьмого — дефолт… Да, первого марта — как договаривались. Благодарю за аванс, он поступил…</p><p>Кохаку стояла у сейфа с гроссбухом в руках и считала не деньги, а дни.</p><p>Её контракт с «Красным Фонарём» заканчивался через два с половиной месяца. Три года назад она подписала его, чтобы выкупить из долговой ямы младшего брата. Брата она вытащила, а за три года научилась такому, чему лисиц из хороших семей не учат: читать чужие векселя, видеть фальшивое золото, подмешивать в чернила пыль сонного лотоса и молчать. Особенно молчать.</p><p>Тэцузан положил трубку и выпустил к потолку струю дыма.</p><p>— Масахико перевёл пять миллионов, — сказал он. — За гарантию чистого дефолта. Двадцать восьмого мы забираем землю, первого марта они забирают девчонку. Вскрываем колодец — старик Ичиро тридцать лет назад залил устье свинцом и солью, для чужих сканеров там голая скала — и сдаём скважину в аренду алхимикам из Осаки за восемьдесят пять миллионов. Красиво ведь.</p><p>— Красиво, Тэцузан-сан, — согласилась Кохаку.</p><p>Алхимики из Осаки — Кохаку знала, чьи это алхимики: синдикат Курогава. И знала, что бывает с теми, кто подводит Курогаву. Тэцузан, кажется, считал, что этого с ним не случится.</p><p>— Что с маячком?</p><p>Кохаку открыла гроссбух на нужной странице.</p><p>— В три сорок ночи глиняный маячок на подставке зеркала поймал всплеск грязного фона на холме, а потом сигнал пропал: зеркало разорвало во время ритуала.</p><p>— Нетерпеливый щенок, — хмыкнул Тэцузан. — Я думал, протянет до конца недели. Жив?</p><p>Кохаку достала из сейфа ломбардный экземпляр векселя №44-К, провела острым ногтем по засохшей капле крови внизу листа и принюхалась.</p><p>Нить заёмщика держалась. Ночью она почти погасла — Кохаку тогда была уверена, что мальчишка умер прямо на плитах. А сейчас пульс шёл ровный, сильнее, чем вчера.</p><p>И ещё одно. Пыль сонного лотоса, которую она лично подмешала в чернила при оформлении, выветрилась полностью. Не ослабла — исчезла. Так бывает в двух случаях: когда заёмщик мёртв и когда его воля стала совсем другой, как будто в доме сменился хозяин.</p><p>— Жив, — сказала Кохаку. — Нить стабильная.</p><p>Про лотос она не сказала. Три года научили её простому правилу: всё, что знаешь только ты, — твой собственный капитал.</p><p>— Валяется на полу с выжженными руками и ложку поднять не может, — Тэцузан стряхнул пепел в бронзовую чашу. — Сорванный прожиг без целителя — это инвалидность. Отлежится, поскулит. В пятницу, двадцатого, отправишь к нему братьев Гама. Пусть опишут залог, выгребут книги отца в счёт штрафа за выезд и объяснят пацану, как себя вести до конца месяца.</p><p>— А если он поползёт к Ситри? — спросила Кохаку. — Он учится в Академии.</p><p>— Девчонка Ситри — буквоедка. Вексель составлен по нейтральному торговому праву Киото и скреплён добровольной кровью. Демоны не полезут в ссору с гильдиями Ясаки из-за безродного калеки. — Тэцузан ухмыльнулся, показав клыки. — Пятница, Кохаку. И скажи Гама, чтобы не переусердствовали. Мне нужна его подпись, а не его труп. Пока что.</p><p>— Да, Тэцузан-сан.</p><p>Она поклонилась и вышла с гроссбухом под мышкой.</p><p>В коридоре было темно и пахло старым деревом. Кохаку остановилась у окна, выходившего на серый залив, и достала из рукава маленький блокнот, свой, не ломбардный, о котором Тэцузан не знал.</p><p>На чистой странице она аккуратно написала: «15.02. Киригара Син. Лотос выветрился полностью. Нить сильнее, чем до ритуала».</p><p>Подумала и дописала ниже: «Проверить. Не торопиться».</p><p>Через два с половиной месяца она будет свободна. Свободной лисице понадобятся деньги, связи и, может быть, кто-нибудь, на кого стоит поставить. Или кого стоит продать. Она пока не решила.</p><p>Кохаку убрала блокнот в рукав и пошла заваривать Тэцузану чай. Он любил очень горячий, и она каждый раз мечтала вылить его хозяину на колени.</p></section><section><title><p>Глава 02. Брак по-киотски и Ночной рынок в порту</p></title><p>Локация: Северный холм, каменная лестница и ворота святилища Киригара.</p><p>Время: 15 февраля, воскресенье, 13:00.</p><p>Син, Куро</p><p>Двести ступенек, я посчитал.</p><p>На сто сороковой мазь кончилась, не в баночке, а на коже. Утренняя порция впиталась, ветер с моря выдул из пальцев остатки тепла, и знакомая тупая ломота поползла от фаланг к запястьям. Не адская, как ночью, а просто настойчивая, как кредитор, который звонит каждые пятнадцать минут.</p><p>В левой руке я тащил пакет из аптеки: спирт, медный купорос, глицерин, парафин, пробирки. Правую держал в кармане куртки, на рукояти отцовского револьвера, не потому что ждал нападения, а просто так было спокойнее. Тяжёлая железка в кармане — лучший антидепрессант для человека, у которого в кошельке четыре тысячи шестьсот двадцать иен.</p><p>— Сто девяносто восемь, — сообщил я Куро. — Сто девяносто девять…</p><p>Ворон сорвался с ветки криптомерии и сел на покосившийся столб тории. Посмотрел на пакет, потом на меня и каркнул коротко и неодобрительно.</p><p>— Знаю, — сказал я. — Почти всю еду я съел сам, но одно яйцо тебе оставил. Вечером.</p><p>У ворот, под жестяным козырьком почтового ящика, торчал плотный белый конверт. Экспресс-доставка, оранжевая наклейка «доставлено в воскресенье». В воскресенье экспресс-почтой пишут только две категории людей: те, кто очень торопится, и те, кто хочет показать, что может себе позволить торопиться.</p><p>Обратный адрес: Киото, главная ветвь рода Киригара.</p><p>Я вскрыл конверт зубами прямо у ворот.</p><p>Внутри лежали два листа. Первый — письмо, написанное каллиграфом на дорогой бумаге с водяными знаками. Второй — бланк с печатями и пустой строкой для подписи.</p><p>«Уважаемый Киригара Син. Главная ветвь рода с глубокой скорбью узнала о бедственном положении святилища в Куо. Желая сохранить честь рода и обеспечить будущее юной Мио, мы предлагаем мирное решение. Дом Накири великодушно согласился принять Мио в семью как будущую невесту своего младшего сына, Сётаро. Обручение по обычаю пяти домов: девочка переходит на воспитание в дом жениха немедленно, брак — по достижении шестнадцати лет. В знак доброй воли главная ветвь возьмёт на себя переговоры с вашими кредиторами. От вас как от главы побочной ветви требуется лишь согласие, оформленное приложенным бланком. Просим вернуть его до 25 февраля. С глубоким уважением, Масахико Киригара».</p><p>Я перечитал письмо дважды. Потом посмотрел на бланк. «Согласие главы ветви на обручение несовершеннолетней». Мелким шрифтом внизу — что-то про «полную передачу попечения» и «отказ от последующих претензий».</p><p>Красиво. Очень красиво. Не «продажа», а «обручение». Не «живой прибор для ритуального круга», а «будущая невеста». Не «мы заберём землю за долги», а «возьмём на себя переговоры с кредиторами». Я двадцать восемь лет читал документы, где самое важное написано мелким шрифтом, но такого благородного свинства не видел даже у банкиров.</p><p>Ей двенадцать лет, а они пишут «немедленно».</p><p>Меня затрясло, и не от холода.</p><p>Самое мерзкое было даже не в письме. А в том, что прежний Син, получи он это неделю назад, мог подписать. Испуганный, с долгами, с пылью сонного лотоса в голове — мог. Подумал бы, что так ей будет лучше. Что у Накири она хотя бы будет сыта.</p><p>Им нужна была его подпись. Глава побочной ветви — это сейчас я. Значит, без моей подписи эта бумага ничего не стоит.</p><p>— Хрен вам, — сказал я вслух. — Очень вежливый киотский хрен.</p><p>Куро на столбе одобрительно щёлкнул клювом.</p><p>Я хотел разорвать бланк, и пальцы даже дёрнулись, но привычка оказалась сильнее злости: документ, в котором тебя пытаются обмануть, — это не мусор, а доказательство. Я аккуратно сложил оба листа обратно в конверт и убрал его во внутренний карман, к письму Мио.</p><p>— Двадцать пятое февраля, — сказал я Куро. — Ответ они получат. Только не тот, которого ждут.</p><p>Локация: Подвал святилища Киригара.</p><p>Время: 15 февраля, 13:40.</p><p>Син</p><p>Подвал встретил меня тишиной и запахом остывшей сажи. Я зажёг керосиновую лампу, свалил пакет на каменный стол и первым делом намазал руки. Тонким слоем, как дед велел для «пацанов». Холод прокатился по запястьям, ломота отступила. Ещё на несколько часов я снова был человеком с руками.</p><p>Потом сел и подумал.</p><p>Срок платежа — двадцать восьмое. Но такие, как Тэцузан, не ждут сроков. Я видел это в прошлой жизни десятки раз: за неделю до даты к должнику приезжают «проверить залог». Ломают пальцы, пугают и дают подписать что-нибудь. Сегодня воскресенье, значит, гости будут к концу недели, и встречать их с пустыми руками я не собирался.</p><p>В архиве деда нашлась нужная карта: №37, «Осаждение лимфы нечисти солями меди». Дед писал проще, чем звучало название. У ёкаев, о́ни и мелких бесов сила держится на особой лимфе, которая всё время бегает по телу. Медь заставляет её сворачиваться — как молоко в кислом. Лимфа густеет, мышцы клинит, регенерация встаёт. На полях дед приписал: «Проверено на трёх тануки. Тануки обиделись».</p><p>Я хрюкнул от смеха. Дедушка определённо мне нравился.</p><p>В обычной мастерской такой состав варят часами в серебряной посуде и рискуют надышаться. У меня был карман. Я выложил на камень восемнадцать миллилитров чёрной лимфы от зеркала, медный купорос, спирт, глицерин, немного бронзовой пыли и парафин для запечатки. Велел механизму собрать всё по тридцать седьмой карте.</p><p>Компоненты пропали с камня. Секунд через сорок в деревянную колодку легли шесть кварцевых гильз. Сквозь прозрачные стенки было видно, как медленно переливается густая сине-зелёная жидкость.</p><p>[Реестр: Шесть паралитических картриджей, 18 мм. Конус до пятнадцати метров.]</p><p>Я назвал состав «Н.Е.К.Р.О.-Спрей». Потому что «Нейтрализатор Естественных Короткоживущих Ростовщиков Обыкновенных». Ладно, ничего это не значит. Просто в двадцать восемь лет у меня не было ни одной вещи, которую я назвал бы сам, а теперь будет.</p><p>— Зелёнка, — сказал я, глядя на гильзы. — Нет. Спрей. Нет, всё-таки зелёнка.</p><p>Куро, который успел спуститься и сесть на стеллаж, посмотрел на меня с тихой жалостью.</p><p>Я зарядил все шесть в барабан. Каждую гильзу вставлял двумя пальцами, медленно, чтобы не потревожить суставы. Барабан встал на место с сухим монолитным щелчком. От этого звука внутри стало ровнее.</p><p>Теперь — деньги.</p><p>Оружие защищает, но не кормит. Мне нужно было что-то продать — быстро, за наличные и так, чтобы никто не связал товар с родом Киригара. В кармане лежало около килограмма бронзы и восемьдесят граммов серебряной массы от старых талисманов.</p><p>Память Сина подсказала, что продавать. Полгорода бродячих магов, полукровок и наёмников страдает от «шлака в каналах»: мелких ожогов от грязных зелий и городского фона. Лечат его серебряными пластинками, которые прикладывают к коже. Хорошие пластинки делают в Киото, продают втридорога и с умыслом — грязными наполовину, чтобы покупатель возвращался каждую неделю.</p><p>У деда на это была карта №19. А у меня — карман, который собирает металл по атому.</p><p>Десять пластинок размером с визитку легли на стол через полчаса. Гладкие, холодные, с тонким серым отливом. Я положил одну на собственное запястье, и через минуту противный зуд в каналах, который я даже перестал замечать, тихо ушёл.</p><p>— Ну-ка, — сказал я и улыбнулся. — Это мы продадим.</p><p>Оставалась маскировка. Идти на ночной рынок нечисти с лицом шестнадцатилетнего школьника, которого весь порт знает как должника «Красного Фонаря», — так себе идея. Из остатков бронзы и полоски дублёной кожи из отцовских запасов механизм собрал полумаску. Тёмный металл по скулам и переносице, узкие прорези для глаз с тонкими кварцевыми линзами, которые дед на полях называл «ночным глазом», и круглая пластинка напротив горла с хитрой мембраной внутри: она срезала высокие частоты голоса и добавляла низкие.</p><p>Я надел маску, затянул ремень на затылке и сказал:</p><p>— Проверка связи.</p><p>Из-под металла вышел глухой хрипловатый баритон. Голос сорокалетнего мужика, который выкуривает пачку в день и спит в обнимку с пистолетом.</p><p>Куро сорвался со стеллажа и с возмущённым карканьем вылетел из подвала.</p><p>Я стянул маску и смеялся минуты две. Наверное, это были нервы, но смеяться было приятно.</p><p>Локация: Двор святилища, старый колодец.</p><p>Время: 15 февраля, около 17:00.</p><p>Син</p><p>Последний пункт моей ревизии стоял в дальнем северном углу двора. Каменный сруб колодца, крышка из дубовых брусьев, ржавые скобы, потускневший сургуч на швах. Сургуч старше меня — то есть старше Сина.</p><p>Тэцузан в памяти Сина ничего о колодце не говорил. Но рядом с векселем лежала оценка земли на восемьдесят пять миллионов, и за пустой холм на окраине таких денег не дают. Где-то здесь было то, за чем охотились ростовщики.</p><p>Я прижал ладонь к обледенелому песчанику.</p><p>Механизм пошёл вниз, как щуп. Кладка, вода, снова кладка. На глубине восемнадцати метров — плита свинца толщиной в ладонь, пропитанная солью и стянутая старыми запирающими печатями. И под ней, или где-то рядом, была сила, глухая, плотная, живая, будто под ногами лежит огромный спящий зверь и ровно дышит.</p><p>Это была жила, ответвление природной силовой линии, проходящей под холмом. Дед запечатал её тридцать лет назад так, что для чужих сканеров холм выглядел пустой скалой.</p><p>Я долго стоял, не убирая руки. Откуда именно шла сила — из-под плиты или откуда-то сбоку, — сквозь свинец разобрать не получалось. Чувствовалось только, что её много.</p><p>Срывать пломбу было бы безумием. Такой выброс засекли бы все — и студсовет Ситри, и падшие, и люди Тэцузана. Но у края свинцовой отливки механизм нащупал сетку микротрещин. Через них десятилетиями просачивались крохи силы и уходили в камень.</p><p>— Зачем взрывать плотину, — пробормотал я, — если можно поставить кран.</p><p>Я провёл через трещину тонкий, как волос, канал прямо в карман механизма. Пломба осталась целой, и снаружи ничего не изменилось.</p><p>В глубине колодца на грани слуха тихо вздохнул воздух. Камень под ладонью на секунду потеплел.</p><p>Выходило около двадцати четырёх единиц силы в сутки — немного, но бесплатно, каждый день и незаметно для чужих глаз. Хватит, чтобы держать карман, собирать патроны и понемногу лечить руки.</p><p>Локация: Старый грузовой порт Куо, заброшенный док №7 — рынок «Туманный причал».</p><p>Время: 15 февраля, 21:40.</p><p>Аудитор</p><p>Туман с залива накатывал на пирс холодными пластами и съедал очертания кранов. Пахло мазутом, гнилой рыбой и сырым железом.</p><p>Седьмой док списали в девяностые, когда обвалилась причальная стенка. Город огородил его забором с табличками «Опасно», а местная нечисть набросила сверху лёгкий морок. Для людей — гнилой тупик. Для остальных — «Туманный причал».</p><p>Я толкнул перекошенную створку пожарного выхода и вошёл.</p><p>Сердце колотилось как бешеное. Это я признаю сразу. Одно дело — читать в памяти Сина про ночной рынок ёкаев. Другое — стоять в отцовском парусиновом плаще и бронзовой маске под сводами терминала, где в углу сидит что-то, от чего пахнет могильной землёй. Ладони под перчатками вспотели, несмотря на холод.</p><p>«Ты вёл переговоры с людьми, которые закапывали конкурентов в бетон, — сказал я себе. — Ты им улыбался. Это то же самое. Только у этих хвосты».</p><p>Правая рука легла в карман, на рукоять револьвера. Шесть картриджей с зелёнкой. Под потолком на балке бесшумно сел Куро и уставился на выход. Через нитку отцовского талисмана в виске легонько покалывало: пока чисто.</p><p>Вдоль стен между штабелями поддонов и ржавыми контейнерами чадили горелки. За прилавками из ящиков сидело десятка три торговцев. Приземистые тануки в засаленных безрукавках. Наёмник с кислотным рубцом на щеке. Тощий знахарь из лесного святилища. И пара фигур под плащами, на которых смотреть не хотелось.</p><p>Я шёл медленно. Новичка на таком рынке видно по шагу, и у новичка кошелёк срезают раньше третьего лотка.</p><p>Механизм сам, без спроса, очерчивал товар на прилавках:</p><p>«Дикий горный женьшень» — крашеный дайкон. «Оберег от малых духов» — пересохшая бумага, четыре процента заряда. «Вакидзаси мастера Канэсады» — трещина в хвостовике под оплёткой, на первом же ударе развалится.</p><p>Девяносто процентов рынка было мусором для отчаявшихся. Я почти расслабился — как на скучной распродаже — и тут споткнулся взглядом о ящик однорукого каппы.</p><p>Каппа сидел за фанерным ящиком с надписью мелом «Лом — 1 000 иен штука». Прорезиненный фартук, старая кепка на плоском черепе, кусок тины на щеке, вонючая самокрутка в углу рта. В ящике — гнутые подсвечники, звенья якорной цепи, обломки храмовых колокольчиков и всякое, что вылавливают со дна каналов.</p><p>И посреди этого хлама механизм вдруг зацепился за чёрный оплавленный комок латуни.</p><p>[Реестр: Оплавленный нагрудный реликварий экзорциста, около пятнадцати лет. Внутри платиновой капсулы — 42 г ватиканского серебра и около миллилитра Святого Света.]</p><p>Я не остановился, только пульс подпрыгнул.</p><p>Святой Свет и ватиканское серебро — в памяти Сина эти слова звучали как «ядерная боеголовка». Для нечисти это яд, поэтому ёкаи такие вещи обходят стороной, а толстая корка ила и нагара прятала святость от их чутья. Каппа выудил реликварий магнитом со дна протоки и бросил в общую кучу, даже не поняв, что держит в лапах.</p><p>Я вернулся к ящику через минуту, лениво, будто передумал. Поддел носком ботинка край.</p><p>— Медь на грузила ищешь, господин? — булькнул каппа. — Тысяча штука, честный металл.</p><p>— Честный металл под слоем тины, — сказал я. Маска превратила мой голос в скрипучий бас, и мне самому стало немного не по себе. — Мне нужна латунь на переплавку.</p><p>Я нагнулся, не глядя на реликварий, сгрёб пять железок: две закопчённые чаши от кадил, стремя, ржавый штык и чёрный комок латуни.</p><p>— Три тысячи за горсть.</p><p>Каппа почесал перепончатым пальцем подбородок.</p><p>— Три пятьсот, господин в маске, медь нынче дорогая. А мешок дам даром.</p><p>Мне до смерти хотелось сказать «по рукам» сразу. Вместо этого я выдержал паузу, вздохнул, как человек, которого грабят, и кивнул.</p><p>— По рукам.</p><p>Отсчитал три тысячи пятьсот. В кошельке осталась тысяча сто двадцать иен. Это было почти дно, и от этого было очень весело.</p><p>Я закинул рогожный мешок под полу плаща, и он тихо исчез в кармане механизма. Каппа и ухом не повёл.</p><p>Аптекарь сидел в дальнем конце ангара, под навесом из промасленной парусины. Длинный прилавок, две спиртовки с ровным синим огнём, ряды тёмных банок, пучки полыни, медные ступки. За прилавком на высоком табурете сидел старый барсук-мудзина в круглых очках и растирал в ступке сушёные жабьи железы.</p><p>Это был Гэндзо, единственный независимый фармацевт на «Туманном причале», как подсказывала память Сина: он не платит «Красному Фонарю», не продаёт дурман, и за это его не любят.</p><p>Когда я подошёл, он перестал растирать и поднял глаза. Маска и плащ ему явно не понравились.</p><p>— Если вы за порошками для боёв или за дурманом — ошиблись дверью, уважаемый. Шестёркам Тэцузана я не продаю.</p><p>— У Тэцузана плохой вкус, — сказал я. — Я пришёл продавать.</p><p>Я положил на прилавок плоский пенал из тёмного дерева и откинул крышку. На бархате лежала пластинка.</p><p>Гэндзо скептически хмыкнул.</p><p>— Очищающая пластина? Господин, рынок завален киотскими поделками. Двадцать пять тысяч за штуку, а пользы — как от тёплого компресса при переломе. Половина решётки — свинец.</p><p>— Это не Киото, проверь иглой.</p><p>Аптекарь достал из чехла нефритовую иглу на серебряной ручке и коснулся острием центра пластинки.</p><p>Воздух над прилавком тихо зазвенел. От точки касания по металлу разошлось ровное бело-голубое сияние. Ни жёлтых разводов, ни серых пятен.</p><p>Гэндзо перестал хмыкать. Он поднёс пластинку к самым очкам, повертел, посмотрел на просвет. Потом снял очки, протёр их рукавом и надел обратно.</p><p>— Девяносто восемь процентов, — сказал он тихо. — Без швов и без пор. Кто это делал?</p><p>— Мастер, который не любит, когда о нём спрашивают, — ответил я. — Зовите меня Аудитор. В партии десять штук, а розница в городе — от двадцати восьми тысяч.</p><p>Барсук посмотрел на пенал, потом на меня, и я увидел, как он считает. Быстро и жадно, как хороший торговец. Мне это понравилось больше, чем любой восторг.</p><p>— Двадцать две за штуку, — зашептал он, оглянувшись. — Двести двадцать тысяч наличными за всю партию. Но у меня встречная просьба, господин Аудитор.</p><p>— Слушаю.</p><p>Он ногой выдвинул из-под прилавка тяжёлый свинцовый ящик с тремя печатями на крышке. Килограммов пятнадцать, не меньше.</p><p>— Охотники притащили с южных доков. Сырые ядра мелкой нечисти, одно ядро бродячего беса и кварцевый шлих с трупным осадком. Ни один нормальный алхимик это не трогает — котёл взрывается три раза из четырёх. А у меня под прилавком лежит. Я сплю над ним, господин, понимаете? Отдам по бросовой цене, лишь бы избавиться.</p><p>Механизм пробежал по ящику. Четырнадцать мелких ядер, одно крупное, испорченное, и пара килограммов оптического кварца. Для любого кустаря — бомба. Для меня — сырьё: энергия, лимфа для новой зелёнки и кварц на несколько десятков гильз.</p><p>Мне очень хотелось сказать «беру». Я сказал другое:</p><p>— Трупный миазм и нестабильная грязь, и чистка съест треть прибыли. Но я заберу на одном условии: сто девяносто тысяч наличными, ящик в нагрузку, плюс три флакона нейтрализатора запаха и десять листов барьерной бумаги.</p><p>Гэндзо пожевал губами, посчитал. Тридцать тысяч он терял, но избавлялся от ящика, над которым спал, и получал десять пластинок, на которых заработает втрое.</p><p>— Договорились, — он хлопнул лапой по прилавку. — И товар останется между нами, клянусь лавкой.</p><p>На сукно легла пачка десятитысячных и коробка с флаконами. Я пересчитал деньги, стараясь, чтобы пальцы не дрожали — не от боли, а от того, что я впервые за эту жизнь держал в руках больше, чем стоит пачка лапши. Потом коснулся ящика, и пятнадцать килограммов свинца растворились в воздухе.</p><p>Гэндзо сглотнул, и, кажется, именно этот момент произвёл на него главное впечатление: карманы такого размера в Куо водились у очень немногих.</p><p>— Через три дня принесу вторую партию, — сказал я. — Если товар покажет себя. И если до меня не дойдёт, что ты обсуждал меня с людьми Тэцузана.</p><p>— Не дойдёт, господин Аудитор.</p><p>Я кивнул и ушёл в туман, стараясь шагать так же медленно, как пришёл. Ноги хотели бежать, но я им не разрешил.</p><p>Куро задержался под крышей ангара дольше меня, и, пока я шёл через туман к воротам, нитка в виске донесла обрывки чужого разговора у прилавка: писклявый голос, «соляной склад номер три», «жрёт сторожей». Я был слишком занят тем, чтобы не побежать, и запомнил только слова.</p><p>Локация: Док №7, лавка аптекаря.</p><p>Время: 15 февраля, 22:05.</p><p>Гэндзо, Незу</p><p>Гэндзо дождался, пока фигура в плаще растает в тумане у северных ворот, и только тогда позволил себе выдохнуть.</p><p>Сначала он убрал пенал. Не в витрину — в тайник под половицей, на три засова. Десять пластинок девяносто восьмой чистоты он выставит по одной, не больше двух в день. Иначе через неделю о них узнает весь порт, а через две — Тэцузан. Тэцузан третий год присылал к нему вежливых людей с предложением «работать под крышей Фонаря», и третий год Гэндзо отказывался. Каждый отказ стоил ему то разбитого окна, то сорванной поставки трав. Если «Фонарь» узнает, что у старого барсука появился поставщик, о котором Фонарь не знает, — окном не обойдётся.</p><p>С другой стороны.</p><p>Гэндзо снял очки, протёр их и надел снова. С другой стороны, свой мастер с таким товаром означал, что через полгода он может перестать бояться «Фонаря» вообще. Клиенты пойдут к нему, а не к Тэцузану. Деньги пойдут к нему. Можно будет нанять пару крепких тануки на охрану. Можно будет, наконец, починить крышу.</p><p>— Эй, дедуля! Не уснул над выручкой?</p><p>Из щели между контейнерами вынырнул Незу. Портовый осведомитель с вытянутой крысиной мордочкой, в засаленной куртке, от которой несло рыбой и канализацией. Глазки-бусинки жадно обшарили прилавок.</p><p>— Чего тебе, крысёныш? Я закрываюсь.</p><p>— Кто это был, а? Здоровый, в маске, голос как из бочки. Над ним ворон кружил — я с крыши видел. Это киотский ревизор? Или чистильщик из Токио?</p><p>Гэндзо снял с прилавка деревянные счёты и без замаха щёлкнул Незу по носу.</p><p>— Ай!</p><p>— Покупатель трав, — ровно сказал аптекарь. — Покупал полынь, и ты его не видел. А если ещё раз спросишь — я расскажу Тэцузану, кто таскал из его склада сигареты в прошлом месяце.</p><p>Незу зажал нос и обиженно засопел. Угроза была настоящая, и он это знал.</p><p>— Я ж просто так… В порту и без того черт-те что. На третьем пирсе опять двое сторожей пропали со склада рефрижераторов. Двери нараспашку, чай в термосах тёплый, а людей нет. И крови нет. Только на створках серая слизь, вонючая, как прогорклый жир.</p><p>Гэндзо замер со спичкой в руке.</p><p>— Ситри знают?</p><p>— Ещё как знают! — оживился Незу. — В полночь их патруль на трёх чёрных машинах прикатил. Сопляки в форме с нашивками час землю нюхали — и ничего, уехали отчёты писать.</p><p>— У Ситри лучшая поисковая магия в городе.</p><p>— А тварь умнее! — Незу оскалился. — Мои родичи из труб всё видели. Она не в городе прячется. Она в старой ливневой трубе под соляным складом таможни, номер три. Там полвека соль в грунт въедалась, в коллекторе сплошной рассол. А соль магию глушит лучше любого купола. Сенсоры Ситри по ней скользят как по льду. Вот она там и лежит, жрёт сторожей и жиреет.</p><p>Гэндзо выпустил дым и долго молчал.</p><p>Демон в коллекторе — это плохо для порта. Плохо для порта — плохо для торговли. Если его не убьют до весны, Ситри перекроют доки, и рынок встанет. А рынок встанет — старый барсук останется без выручки, без крыши и, может быть, без лавки.</p><p>— Слушай меня, Незу, — сказал он наконец. — На третий пирс не суйся. Своим вели заколотить выходы из стоков. И держись подальше от соляных складов, от Ситри и от людей в масках.</p><p>— А от людей в масках-то почему?</p><p>— Потому что я так сказал.</p><p>Незу шмыгнул носом и исчез в щели между контейнерами. Гэндзо погасил спиртовки и долго смотрел на тёмные холмы над городом.</p><p>Он не сказал крысёнышу одного. Покупатель в маске забрал ящик с ядром бродячего беса так, будто это коробка с конфетами. Человек, который не боится такой дряни, может однажды не испугаться и твари в коллекторе.</p><p>Если так — это будет хорошая новость для порта. И очень плохая для «Красного Фонаря».</p><p>Гэндзо не знал, какая из двух новостей нравится ему больше. Обе стоили того, чтобы держать язык за зубами.</p><p>Локация: Северный холм, ворота святилища Киригара.</p><p>Время: 15 февраля, 22:40.</p><p>Син, Куро</p><p>На Северном холме не было тумана. Здесь был чистый морозный воздух, снег на криптомериях и тишина.</p><p>На террасе у ворот я нащупал под капюшоном замок маски и снял её. Холод обжёг лицо, и я вдохнул так глубоко, что закружилась голова. После портовой вони воздух казался сладким, как родниковая вода. Исчез чужой бас, исчезла чужая роль. Я снова был собой — кем бы я теперь ни был.</p><p>Пальцы сгибались легко, а каналы в руках, ещё утром пылавшие огнём, тихо и ровно пульсировали теплом, — мазь работала.</p><p>Я достал пачку денег.</p><p>Девятнадцать новеньких десятитысячных купюр и тысяча сто двадцать мелочью — всего сто девяносто одна тысяча сто двадцать иен.</p><p>Утром у меня было одиннадцать тысяч и перспектива сдохнуть от голода, а вечером — почти в семнадцать раз больше, шесть зарядов в барабане, крохотный кран из жилы под колодцем, ящик сырья, сорок два грамма святого серебра в кармане и письмо из Киото у сердца.</p><p>Я тихо засмеялся, чтобы никого не разбудить.</p><p>Будить, впрочем, было некого.</p><p>Ворон сорвался с сосны и тяжело сел на мою протянутую руку. Я достал из кармана маринованное яйцо, последнее из утренних четырёх. Он перехватил его клювом, запрокинул голову и проглотил целиком, с довольным глухим карканьем.</p><p>— Хорошо держал небо, старик, — сказал я. — Спасибо.</p><p>Я повернулся к дому. В главном павильоне было темно. Флигель, где раньше жила Мио, стоял под снегом тёмный и пустой. Над дверью висел бумажный фонарик с нарисованной кошкой. Выцветший, рваный по краю. Никто его не снимал полтора года.</p><p>У меня опять встал ком в горле, и я уже начал к нему привыкать.</p><p>— Тринадцать дней до первого марта, — сказал я. — И девять — до двадцать пятого, когда дядя ждёт мою подпись.</p><p>До двадцать восьмого, до срока «Фонаря», оставалось двенадцать, но приходить они будут раньше, дня через четыре, может быть, пять.</p><p>Они рассчитыют найти здесь умирающего калеку, который подпишет всё что угодно за пачку обезболивающих. Калеки здесь больше не было. Был злой, невыспавшийся мужик в теле подростка, с обожжёнными руками, отцовским револьвером и дедовыми чертежами.</p><p>Я коснулся заснеженного столба ворот и почувствовал под землёй, далеко внизу, ровное дыхание жилы.</p><p>— Четыре дня, — сказал я Куро. — Хватит, чтобы подготовить им встречу.</p><p>Куро каркнул, и мне показалось, что одобрительно.</p></section><section><title><p>Глава 03. Тепло в доме и Взгляд Ферзя</p></title><p>Локация: Северный холм, веранда святилища Киригара.</p><p>Время: 16 февраля, понедельник, утро.</p><p>Син, Куро</p><p>Утро шестнадцатого февраля началось с хруста бумаги во внутреннем кармане.</p><p>Не с ужаса, не с холода и не с мысли «а вдруг я снова умер», а с хруста. Сто девяносто одна тысяча сто двадцать иен — я проверил их раз пять, пока натягивал ботинки, а один раз даже пересчитал. Глупо, конечно, но в прошлой жизни у меня никогда не было денег, которые я заработал бы для себя, а не для чужих акционеров. Хотелось ещё немного подержать их в руках.</p><p>Я сидел на краю веранды и смотрел, как солнце красит верхушки криптомерий в бледно-розовый. Мороз обжигал нос, пар шёл клубами. Ворон Куро сидел на коньке крыши, нахохлившись, и наблюдал, как я завязываю шнурки. Медленно, двумя пальцами каждой руки.</p><p>— Сиди на страже, старик, — сказал я. — Я в город и вернусь не с пустыми руками.</p><p>Куро расправил здоровое крыло и каркнул. Мне показалось, что это было «мяса не забудь».</p><p>Спуск по лестнице занял вдвое меньше времени, чем вчерашний подъём. Ноги ещё ныли, но тело было уже не тем полутрупом, в котором я очнулся вчера до рассвета. В правом кармане лежал отцовский револьвер с шестью зарядами зелёнки. Мне было за него немного стыдно. Иду платить за воду с пистолетом в кармане. Но выкладывать его дома я пока не был готов.</p><p>Привокзальный район жил понедельником. Клерки в одинаковых тёмных пальто стекались к турникетам. Школьники в форме Академии Куо шли стайками и смеялись. Пахло выпечкой и кофе из уличных автоматов.</p><p>Я шёл вместе со всеми и чувствовал себя шпионом. Нет, хуже — чувствовал себя человеком, который прогуливает работу. У меня ведь справка до шестнадцатого, то есть до сегодня. А я иду мимо школы на почту.</p><p>Локация: Почтовое отделение у северного выхода станции → газовая контора → супермаркет «Маруэцу».</p><p>Время: 16 февраля, 09:00 – 11:30.</p><p>Син</p><p>На почте в девять утра было пусто. Пожилой клерк в роговых очках принял мою стопку мятых квитанций, как археолог принимает черепки.</p><p>— Полная оплата за воду, свет и газ, — сказал я. — По святилищу Киригара на Северном холме. Проверьте пени, пожалуйста.</p><p>Он долго щёлкал клавишами, сверял номера и наконец уважительно кивнул.</p><p>— С учётом просрочки за январь и первую декаду февраля — сорок восемь тысяч двести иен, господин Киригара.</p><p>Я отсчитал пять десятитысячных и получил сдачу. Клерк трижды стукнул круглой печатью — раз, два, три, — синие чернила легли на квитанции, и двадцатого воду уже не отключат.</p><p>Чувство было странное: я много лет подписывал документы на сотни миллионов и ничего при этом не чувствовал. А тут — сорок восемь тысяч за свет и воду в старом доме, и у меня потеплело в груди, как будто я выиграл в лотерею.</p><p>— Спасибо, — сказал я клерку от души, и он удивился.</p><p>От почты я пошёл в контору газоснабжения. Центрального газа на холме никогда не было: всё держалось на баллонах с пропаном, а пустые баллоны полгода ржавели под навесом.</p><p>— Два пятидесятилитровых с заправкой и редуктором, — сказал я молодому экспедитору в синем комбинезоне. — Доставка к подножию Северного холма до полудня. И четыре тысячи сверху, если поднимете их на тележке до самого дома.</p><p>Двести ступенек он, кажется, ещё не видел. Но четыре тысячи сделали своё дело.</p><p>— Будут у дверей к одиннадцати, господин.</p><p>Оставалась еда.</p><p>В супермаркете «Маруэцу» я взял самую большую тележку и пошёл по рядам с чувством голодного кладоискателя. Каналы рук не восстановишь на лапше. Телу нужен был белок, нормальные углеводы, жиры и витамины. А мне — нормальная еда, хотя бы раз.</p><p>В тележку легли: большой кусок говяжьей грудинки, куриное филе, десятикилограммовый мешок риса, упаковка яиц, тофу, пекинская капуста, зелёный лук, грибы шиитаке, соевый соус, кунжутное масло, сладкий мирин. Две плитки горького шоколада. Пачка жареного чая ходзича. Сетка мандаринов, потому что они пахли Новым годом из моего детства, и я ничего не смог с собой сделать.</p><p>И отдельно — пакетик сушёной скумбрии для Куро.</p><p>Чек вытянулся на двадцать пять тысяч. Я заплатил, разложил всё по трём холщовым мешкам и вызвал грузовое такси до подножия холма.</p><p>К полудню всё было наверху.</p><p>Экспедитор втащил красные баллоны на гусеничной тележке прямо к павильону, занёс их в котельную, прикрутил латунные штуцеры и проверил стыки мыльной пеной. Получил свои четыре тысячи, вытер лоб и очень выразительно посмотрел на лестницу, по которой ему предстояло спускаться.</p><p>— Высоко живёте, господин.</p><p>— Зато соседи не мешают, — сказал я.</p><p>Когда он ушёл, я запер дверь, повернул вентиль на редукторе и нажал пьезоподжиг старого проточного водонагревателя.</p><p>Агрегат зашипел, и внутри загудело ровное синее пламя.</p><p>И по медным трубам в дом пошло тепло.</p><p>Локация: Павильон святилища Киригара.</p><p>Время: 16 февраля, после полудня.</p><p>Син, Куро</p><p>Первым делом — ванная.</p><p>Когда из лейки вместо ржавой ледяной жижи ударили горячие упругие струи, меня передёрнуло всего, от макушки до пяток. Я стащил с себя пропахшую дымом и кровью одежду и шагнул под воду.</p><p>Не знаю, сколько я там простоял. Пар заполнил тесную деревянную комнату и осел каплями на кедровых стенах. Вода смывала грязь, засохший пот болезни, копоть сгоревшего зеркала и тот подвальный холод, который, казалось, успел пропитать кости. Плечи и спина, зажатые с той ночи в каменный ком, понемногу отпускали.</p><p>Я стоял, упёршись лбом в мокрую стену, и вдруг понял, что плачу, тихо, без звука, просто потому, что тепло и что я жив. Позавчера ночью я лежал лицом в ковролин и думал, что всё, а сейчас мне горячо, мокро и хорошо.</p><p>— Дурак, — сказал я себе вслух. Но плакать не перестал, пока не кончилось.</p><p>Потом вымылся хвойным мылом, переоделся в чистые домашние штаны и серый шерстяной свитер Сина — он был мне чуть велик в плечах, потому что Син в последние полгода сильно похудел. И пошёл на кухню.</p><p>Я подключил обогреватель котацу, расправил тяжёлое одеяло и сунул под него ноги, и тепло обняло колени. На газовой плите в чугунном горшке томился суп: бульон на тунцовой стружке и комбу, тонкие ломтики говядины, тофу, шиитаке, капуста, мирин, соевый соус. В рисоварке доходил рис. Я, кстати, не умел готовить японскую еду, а руки Сина умели, и я просто не мешал им и смотрел, как они сами нарезают лук, — и в этом было что-то одновременно жуткое и трогательное.</p><p>Первая ложка горячего бульона отозвалась внутри таким теплом, что я на секунду закрыл глаза. Я ел медленно, чувствуя сладость разваренного лука, мясной сок, солоноватый соевый соус и мягкий рис. Тело подростка впитывало еду, как губка, щёки потеплели, и в голове впервые с той ночи стало тихо.</p><p>Кусок отварной говядины без соли я вынес на веранду. Куро спикировал с перил, подцепил мясо клювом и принялся деловито раздирать его на досках, косясь на меня янтарным глазом. Рядом я положил сушёную скумбрию.</p><p>Скумбрию он демонстративно проигнорировал.</p><p>— Ну извини, — сказал я. — Я не знал, что ты гурман.</p><p>Ворон доел говядину, посмотрел на скумбрию, на меня, снова на скумбрию. Потом взял её в клюв и улетел на крышу, видимо, чтобы есть, когда никто не видит. Гордость не позволяла.</p><p>Я вернулся к котацу, обхватил кружку горячего чая и подумал, что, наверное, впервые за десять лет у меня был настоящий выходной.</p><p>Ладно, половина выходного, а дела никто не отменял.</p><p>Локация: Подвал святилища.</p><p>Время: 16 – 18 февраля.</p><p>Син</p><p>Три дня жизнь в святилище шла по расписанию: сначала завтрак, потом подвал, потом руки.</p><p>Каждое утро я садился за каменный стол, разматывал повязки и смотрел на свои кисти, как бухгалтер на квартальный отчёт. Отчёт с каждым днём выглядел лучше. Сизая сетка сосудов бледнела. Пальцы сгибались всё легче. Я варил свежую порцию мази — по дедовой карте, вполовину, для пацанов — и втирал её от ногтей к запястьям, медленно, круговыми движениями.</p><p>Сначала холод, потом покалывание, будто под кожей выстраивались тонкие серебряные мостики, а потом тепло.</p><p>К среде механизм показал пятнадцать с половиной процентов. Звучит жалко, я знаю. Нормальный оммёдзи с такими руками не прошёл бы и в младшие послушники. Но в воскресенье было восемь. Теперь я мог держать отвёртку, собирать мелкие детали и не бояться, что отдача отцовского револьвера выбьет мне суставы.</p><p>Закончив, я каждый раз заново бинтовал руки до середины предплечья. Белые бинты, дешёвая мазь с камфарой поверх — чтобы пахло аптекой. Не потому что нужно. А потому что в пятницу или около того на холм придут люди Тэцузана, и они должны увидеть ровно то, что ожидают. Калеку с перебинтованными руками.</p><p>Пусть недооценивают, это бесплатно.</p><p>Во вторник я разобрал ящик Гэндзо и реликварий каппы.</p><p>Это заняло минут пятнадцать. Механизм дробил всё на чистые составляющие: свинец отдельно, кварц отдельно, яд отдельно. Ядра мелкой нечисти отдали запертую в них силу, и карман наполнился энергией так, что у меня на минуту зазвенело в ушах.</p><p>Когда он закончил, у меня было два с половиной килограмма чистого кварца, которого хватало на три десятка гильз, почти полсотни миллилитров ядовитой лимфы, четырнадцать килограммов свинца и сорок два грамма святого серебра с чуть больше чем миллилитром Святого Света.</p><p>Над серебром я сидел долго.</p><p>У деда была карта №42 — «Святые пули против тварей Бездны». Серебряный сердечник с крестовыми насечками, внутри — крошечная полость, куда закачивается Святой Свет. Пуля пробивает панцирь, раскрывается в теле, и Свет вспыхивает изнутри, а это смерть и для демона, и для любой нечисти.</p><p>Сорока двух граммов хватало ровно на две такие пули, всего на две, и больше этого серебра у меня не будет: ватиканское серебро не продаётся в аптеке у станции.</p><p>Можно было не тратить. Оставить на чёрный день. Сделать из него что-то полезное и мирное. Продать, в конце концов, — за такое серебро на ночном рынке дали бы больше, чем за все мои пластинки.</p><p>Я сидел, держал на ладони мутный серебряный слиток и думал о том, что у меня есть револьвер с зелёнкой против мелких бандитов. И ничего против того, кто сильнее. А в порту в трубе под соляным складом лежит что-то, что ест сторожей и не оставляет крови.</p><p>— Ладно, — сказал я. — Две, на самый крайний случай.</p><p>Механизм собрал их за несколько секунд. Два тяжёлых патрона легли на стол. Сквозь прозрачный кварц было видно полированное серебро, а в сердцевине пули теплилась крошечная золотая искра. От патронов шло странное ощущение — будто рядом стоит кто-то очень строгий и очень чистый.</p><p>Я убрал их в отдельный кожаный кармашек на поясе и пообещал себе не трогать без крайней нужды.</p><p>С зелёнкой вышло веселее.</p><p>Дед предлагал усилить состав экстрактом ядра бродячего беса из ящика Гэндзо. Я так и сделал — и первая партия у меня закипела прямо в кармане механизма. То есть не совсем в кармане: когда я открыл его, чтобы проверить, по подвалу поползла струйка такой вони, что Куро, сидевший на стеллаже, с воплем вылетел в люк, а я полчаса стоял у отдушины и дышал улицей. Пахло тухлыми яйцами, палёной резиной и почему-то варёной капустой.</p><p>На полях дедовой карты, конечно, было написано: «Ядро беса добавлять в последнюю очередь и холодным. Не спрашивай, откуда я знаю».</p><p>— Спасибо, дедушка, — сказал я, кашляя. — Очень вовремя.</p><p>Вторая партия вышла как надо. Двенадцать кварцевых картриджей с маслянистой сине-зелёной взвесью встали в колодку, а шесть старых я разрядил и пустил в переработку, чтобы не путать слабые с сильными. Новая зелёнка была сильнее старой втрое: она пробивала даже толстую шкуру о́ни и укладывала цель на землю за секунду-другую, метров с двадцати.</p><p>Двенадцать паралитиков и две святые пули. Я посмотрел на это хозяйство и впервые подумал, что, может быть, переживу пятницу.</p><p>Локация: Академия Куо, главный корпус, первый этаж.</p><p>Время: 18 февраля, среда, 13:15.</p><p>Син</p><p>Справка кончилась в понедельник, а показываться в школе я пока не собирался.</p><p>Если бы я просто прогулял, устав Академии обязал бы классного руководителя и кого-нибудь из студсовета навестить сироту на дому, чтобы «проверить условия проживания», а дома у меня в подвале стоял верстак с ядами, в кармане лежали святые пули, а к концу недели ждали гостей из «Красного Фонаря». Лишние глаза мне там были нужны меньше всего.</p><p>Поэтому во вторник я отсидел сорок минут в очереди муниципальной поликлиники, показал руки хирургу и вышел с продлённым больничным до двадцать четвёртого. Хирург долго качал головой над моими кистями и сказал, что впервые видит такие ожоги у школьника. Я сказал, что дома был пожар, и это была почти правда.</p><p>Теперь бумагу надо было отнести в медкабинет.</p><p>В коридоре первого этажа пахло мелом, восковой полировкой и почему-то цветочным кондиционером для белья. Академия Куо всего год назад перестала быть закрытой школой для девочек, и этот девичий дух ещё не выветрился из высоких потолков. Шла большая перемена, из столовой доносились гул голосов и смех, а здесь, в административном крыле, было тихо.</p><p>Я шёл медленно, ссутулившись, держа руки в бинтах чуть на отлёте. Как человек, которому больно. Это было несложно: мне и правда было немного больно.</p><p>Под рубашкой, прямо на коже над солнечным сплетением, холодила грудину одна из моих серебряных пластинок, приклеенная пластырем, и не для лечения: ночью я проверил, что, если правильно её настроить, она глушит фон механизма. Для любого, кто посмотрит на меня магическим зрением, я буду выглядеть обычным парнем с выжженными каналами, и не больше.</p><p>По крайней мере, я на это надеялся.</p><p>Дверь с табличкой «Медицинский кабинет» мягко скользнула в сторону.</p><p>За столом под фикусом сидела медсестра — госпожа Огава. Женщина лет пятидесяти с добрым усталым лицом, в отглаженном белом халате поверх шерстяного свитера. Она подняла голову от журнала и сняла очки.</p><p>— Киригара-кун? — она нахмурилась. — Заходи, садись. Ты почему не в постели? На тебе лица нет.</p><p>— Мне нужно было отдать справку, Огава-сэнсэй, — сказал я и сел на краешек стула. — Продлили до двадцать четвёртого.</p><p>Она прочитала диагноз — «токсическое поражение нервных окончаний верхних конечностей, контрактура сухожилий» — и покачала головой.</p><p>— Бедный мальчик. Руки совсем не слушаются?</p><p>— По утрам сильно сводит, — сказал я. И тоже почти не соврал.</p><p>Она шлёпнула печать, внесла номер в журнал и сказала, что сама передаст копию классному руководителю, господину Сато, — мне незачем подниматься в учительскую.</p><p>— Но ты должен понимать, Син-кун, — добавила она строго. — В начале марта будут тесты за триместр. Если пропустишь слишком много, совет школы может поставить вопрос о переводе.</p><p>— Я занимаюсь дома, сэнсэй.</p><p>Она вздохнула, встала, открыла шкафчик и достала бумажный пакетик, перевязанный бечёвкой.</p><p>— Вот, ромашка, солодка и мята. Две ложки на кружку перед сном, и отёк снимает, и успокаивает. И ешь горячее, а не онигири из комбини. Ты слишком худой.</p><p>Я взял пакетик двумя пальцами, встал и поклонился и вдруг понял, что этот поклон — самое искреннее, что я сделал за неделю. Женщина с добрым лицом переживала за сироту, у которого никого нет. Она ничего не знала ни про демонов, ни про ростовщиков, а просто переживала.</p><p>В мире, где за двенадцатилетнюю девочку назначают «обручение», а сироте подсовывают яд в чернилах, это чего-то стоило.</p><p>— Спасибо, сэнсэй, — сказал я. — Правда, спасибо вам.</p><p>Локация: Тот же коридор.</p><p>Время: Через минуту.</p><p>Син, Цубаки Синра</p><p>Я сделал два шага от двери медкабинета и остановился.</p><p>Навстречу мне по коридору шла девушка.</p><p>Длинные чёрные волосы, тяжёлые и блестящие. Безупречная форма: белая рубашка, чёрный бант, жилет, юбка уставной длины. Узкие очки в серебристой оправе. На левом рукаве — шёлковая повязка студенческого совета с золотым гербом. В руке тонкая папка-планшет.</p><p>Память Сина услужливо подсказала: Цубаки Синра, второй класс, вице-президент студсовета, строгая, вежливая и неприступная. Половина мальчишек школы её боялась, вторая половина была тайно влюблена.</p><p>А моя собственная память, из общаги и пива, добавила другое. В аниме у неё было волшебное зеркало, которое возвращало удары, и она была «Ферзём», правой рукой наследницы Ситри, а значит, демоном, перерождённым демоном высокого класса.</p><p>У меня похолодела спина.</p><p>Я не стал её сканировать: это было бы всё равно что посветить фонариком в глаза снайперу. Но даже без механизма я чувствовал, как с каждым её шагом воздух в коридоре становится холоднее на пару градусов, как у открытой морозилки. Где-то под её спокойной человеческой оболочкой ворочалась тяжёлая, холодная сила — вода и лёд.</p><p>Дистанция — три метра. Два.</p><p>Она остановилась.</p><p>Я тоже остановился, опустил плечи и принял позу вежливого младшеклассника, встретившего старшего. Сердце колотилось так, что мне казалось, она должна его слышать. Демоны же, наверное, слышат?</p><p>— Киригара-сан? — голос был прохладный, ровный, сухой, как шелест рисовой бумаги.</p><p>— Добрый день, Синра-сэмпай, — сказал я и смотрел не в глаза, а чуть ниже, на оправу её очков, как положено.</p><p>Её взгляд опустился на мои руки.</p><p>Белые бинты, скрюченные пальцы, запах камфары и дешёвой мази — она увидела всё это сразу.</p><p>Я видел, как она читает. Не меня — мои руки. Как врач читает рентген. Она происходила из старого киотского рода оммёдзи, она знала, как выглядят ожоги каналов после неудачного ритуала. Ей не нужно было снимать бинты.</p><p>И в её глазах мелькнуло что-то, от чего мне стало неожиданно обидно. Не презрение, а хуже — вежливая жалость. Так смотрят на последнего отпрыска обедневшего рода, который полез выше головы и разбился. Род Киригара когда-то что-то значил, а теперь — вот.</p><p>— Вы выходите из медкабинета, — сказала она. — Больничный продлён?</p><p>— До двадцать четвёртого, Синра-сэмпай. Госпожа Огава внесла в журнал.</p><p>Она сделала пометку карандашом.</p><p>— Студсовет следит за успеваемостью всех классов. Через две недели срезовые тесты. Президент лично просматривает списки отстающих. Если ваши результаты упадут ниже порога, совет будет вынужден поднять вопрос о вашем переводе.</p><p>Каждое слово было по уставу, ни одного личного, просто вежливая бюрократия, за которой стоял очень плотный контроль.</p><p>— Я понимаю, сэмпай, и занимаюсь дома.</p><p>— Хорошо, если так. — Её взгляд ещё раз коснулся моих бинтов. — Не запускайте лечение. Если дать узлам затвердеть в рубец, подвижность уже не вернётся.</p><p>Это был совет практика. Сухой, мимоходом, сверху вниз — но точный и честный.</p><p>— Спасибо за совет.</p><p>Она кивнула и пошла дальше, обходя меня по широкой дуге. Шорох юбки, стук каблуков. Слабый запах белого чая и мороза.</p><p>Я стоял и не двигался, пока её шаги не стихли за поворотом, и считал до десяти, потому что демоны её уровня, по идее, должны чувствовать взгляд спиной.</p><p>Потом медленно, очень медленно выдохнул через нос и понял, что спина у меня мокрая насквозь.</p><p>Пластинка на груди не дрогнула, механизм молчал, и она увидела то, что я хотел ей показать: сироту с выжженными руками, который цепляется за справки и боится вылететь с первого курса.</p><p>Я засунул руки в карманы и пошёл к выходу. На крыльце меня догнал смешок — нервный, дурацкий, не к месту.</p><p>«Поздравляю, Дмитрий, — подумал я. — Тебя только что пожалел демон».</p><p>И почему-то от этого было обиднее, чем от всех рейдеров прошлой жизни вместе взятых.</p><p>Локация: Северный холм, павильон святилища.</p><p>Время: 18 февраля, вечер.</p><p>Син, Куро</p><p>Вечером я сидел у котацу с кружкой травяного сбора госпожи Огавы и смотрел на огни города внизу.</p><p>Сбор, кстати, был отвратительный на вкус. Я пил его из вежливости.</p><p>На столике передо мной лежали: два патрона со святым серебром, колодка с двенадцатью картриджами зелёнки, отцовский револьвер, конверт из Киото с бланком «согласия на обручение» и письмо Мио с кошкой на полях.</p><p>Куро сидел на спинке стула и смотрел на всё это с видом бухгалтера, которого позвали на аудит слишком поздно.</p><p>— Четверг и пятница, — сказал я ему. — Если я правильно понимаю этих людей, они придут в пятницу. В конце недели, «проверить залог». Значит, у меня один день, чтобы подготовить двор.</p><p>Куро склонил голову.</p><p>— Нет, стрелять из окна я не буду, — сказал я. — Это глупо и громко. И если я подстрелю кого-нибудь на пороге, Тэцузан пришлёт уже не двоих. Надо, чтобы они пришли, ничего не смогли и ушли, желательно на четвереньках, а я в это время сидел на веранде и пил чай.</p><p>Ворон каркнул тихо, но очень скептически.</p><p>— Да, мне тоже страшно, — признался я. — Спасибо, что спросил.</p><p>Я допил отвратительный сбор, отставил кружку и достал из кармана механизма список дедовых карт. Где-то среди ста сорока двух чертежей должно было найтись что-нибудь для двора.</p><p>Нашлось: карта №09. На полях дед написал: «Для тех, кто приходит без приглашения».</p><p>Я улыбнулся.</p></section><section><title><p>Глава 04. Первый транш и Консервация коллектора</p></title><p>Локация: Северный холм, двор и тропа святилища Киригара.</p><p>Время: 19 февраля, четверг.</p><p>Син, Куро</p><p>Дедова карта №09 называлась «Заземляющий контур». Если перевести с дедовского на человеческий, это была ловушка для тех, кто ходит в гости с дубинкой.</p><p>Принцип был простой, и он мне сразу понравился. Под землю кладутся свинцовые плиты с бронзовыми жилками. Плиты соединяются кабелем в одну цепь, а цепь — с источником силы. Пока всё спокойно, свинец глушит любой фон: ни один сенсор ничего не почувствует. Но стоит кому-то наступить на контактную плиту — сила из источника уходит в землю под ногами, и всё, что стоит сверху, становится в несколько раз тяжелее. Не взрыв, не молния. Просто тебя прижимает к земле, и всё. Не прыгнешь, не ускоришься, магией тело не укрепишь — сила стекает в камень быстрее, чем ты её собираешь.</p><p>На полях дед приписал: «Проверено на сборщике налогов. Сборщик больше не приходил».</p><p>Я начинал подозревать, что дед был не очень законопослушным человеком.</p><p>Источник силы у меня был — та самая тонкая трубочка, которую я в воскресенье врезал в жилу под колодцем. Свинец был — четырнадцать килограммов из ящика Гэндзо. Механизм отлил из него шесть плит размером с крупную книгу, каждая около двух килограммов, с канавками, в которые были впрессованы бронзовые полоски. Сила, которую механизм на это потратил, отдалась мне лёгким головокружением. Я уже начинал к этому привыкать.</p><p>Дальше начиналось самое неприятное — физический труд.</p><p>Тропа от ворот к дому тянулась метров на тридцать. Слева склон обрывался в овраг, справа поднималась каменная подпорная стенка. Обойти тропу было невозможно: любой гость пойдёт по ней.</p><p>Я взял в сарае лопату, лом и тачку, погрузил плиты и покатил.</p><p>Земля промёрзла сантиметров на двадцать. Лом звенел о неё, как о бетон. Каждый удар отдавался через бинты в запястья, и через полчаса я уже не мог понять, где кончается боль в руках и начинается боль в спине. Пот заливал глаза, несмотря на мороз. Дважды я садился прямо в снег и сидел, дыша, как загнанная лошадь.</p><p>Куро всё это время сидел на столбе тории, наблюдал и иногда каркал, и мне казалось, что он комментирует мою технику.</p><p>— Хочешь — бери лопату, — сказал я ему на втором часу. — Нет? Тогда молчи.</p><p>Он промолчал, но с таким видом, что лучше бы каркнул.</p><p>Секторов было три: первый в трёх метрах от ворот, второй посередине тропы, третий у самых ступеней крыльца, и в каждом по две плиты в траншее глубиной сантиметров тридцать, соединённые бронзовой перемычкой. Первые два я решил держать выключенными, чтобы гости дошли до самого крыльца и встали там, где мне нужно.</p><p>Из сарая я притащил две бухты старого медного кабеля в резиновой оплётке — отец когда-то тянул такой для барьеров. Жилы я зачистил зубами, потому что пальцы в бинтах с изолентой не справлялись, прикрутил их к клеммам и соединил все шесть плит в одну цепь, а главный кабель провёл в неглубокой канавке через двор к колодцу.</p><p>Там, под дубовой крышкой, у края кладки, я нащупал выход своей воскресной трубочки, впаял в него латунный ниппель, присоединил кабель и защёлкнул контакт.</p><p>Ничего не произошло, и так и должно было быть.</p><p>Я засыпал траншеи землёй, утрамбовал сапогами, уложил сверху куски дёрна и присыпал снегом и хвоей, а потом отошёл к крыльцу и посмотрел.</p><p>Обычная заснеженная храмовая дорожка. Каменные фонари, сосны, птичьи следы на снегу. Ни шва, ни бугорка.</p><p>Было около пяти, и солнце садилось. У меня тряслись руки, ныла спина, на ладонях под бинтами вздулись мозоли — у Сина были мягкие руки школьника, а не землекопа. Я сел на ступеньки, и Куро спустился рядом. Не на плечо, а рядом, как будто признавал, что я сегодня поработал.</p><p>— Это ещё не всё, — сказал я ему.</p><p>В кладовке среди отцовского хлама нашлась старая видеокамера. Разбитая, с треснувшим объективом, без кассеты. Зато с целым красным светодиодом записи. Я подсоединил к нему квадратную батарейку из того же хлама, и светодиод загорелся. Ровным, уверенным, очень профессиональным красным огоньком.</p><p>Камеру я пристроил под козырьком крыши веранды так, чтобы её было видно с тропы, объективом вниз.</p><p>Камера не работала, но тот, кто будет на неё смотреть, этого не знал.</p><p>— Блеф, — объяснил я Куро. — Это когда у тебя ничего нет, но ты делаешь вид, что есть. Главное в блефе — чтобы у тебя было хоть что-то. Хоть красная лампочка.</p><p>Ворон посмотрел на лампочку, потом на меня, потом снова на лампочку.</p><p>— Не надо так на меня смотреть.</p><p>Ночью я почти не спал. Лежал в темноте, слушал, как трещат от мороза доски, и прокручивал завтрашний день: как они придут, что скажут, что я скажу. Что будет, если ловушка не сработает. Что будет, если сработает, но их окажется не двое, а пятеро. Что будет, если у них есть пистолеты.</p><p>В прошлой жизни я тоже не спал перед важными переговорами. Только там самое страшное, что могло случиться, — что меня уволят.</p><p>В три часа ночи я встал, сварил себе какао из шоколадки и выпил его на веранде, глядя на город. Красный огонёк камеры горел у меня над головой. Это было глупо, но почему-то успокаивало.</p><p>Локация: Веранда и двор святилища Киригара.</p><p>Время: 20 февраля, пятница, 10:20.</p><p>Син, Куро</p><p>К десяти утра туман над холмом разошёлся, оставив колкий сухой мороз. Небо выцвело до цвета жести.</p><p>Я сидел на веранде на брезентовом стуле, спиной к стойке навеса. В левой руке, в плотной кожаной перчатке, — глиняная кружка с крепким чаем. На низком столике рядом — копия векселя №44-К. Правая рука — в кармане рабочей куртки, на рукояти револьвера. В барабане шесть картриджей новой зелёнки.</p><p>Со стороны это, наверное, выглядело как очень спокойный человек, пьющий чай на свежем воздухе.</p><p>Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, как струна, и я держал кружку двумя пальцами, чтобы чай не плескался.</p><p>Куро сорвался с конька крыши сел на перила, склонил голову и каркнул три раза: глухо, гортанно, с присвистом.</p><p>Их было двое, и они поднимались по лестнице.</p><p>— Спасибо, — сказал я, не поворачивая головы. — Наверх, на балку.</p><p>Ворон бесшумно ушёл под стропила.</p><p>Через сорок секунд тишину двора разорвал хруст слежавшегося снега. Калитка у ворот скрипнула, и на тропу ввалились двое.</p><p>Это были братья Гама.</p><p>Память Сина узнала их сразу, и тело на секунду сжалось. Полукровки огромных жаб-ёкаев, под сто тридцать килограммов каждый. Приземистые, широченные в плечах, без шей. Серо-зелёная бугристая кожа блестела на морозе от слизи. Лягушачьи пасти до ушей. Жёлтые глаза с горизонтальными зрачками.</p><p>Старший, Горо, нёс на плече канабо — полутораметровую чугунную дубину с тупыми шипами. Младший, Дзиро, тащил пустой мешок и смоляную бечёвку. И уже косился на сарай, прикидывая, что там можно взять.</p><p>Они шли вразвалку и ни разу не посмотрели под ноги.</p><p>Горо увидел меня — спокойного, с кружкой — и его пасть медленно расползлась в ухмылке.</p><p>— Гляди, Дзиро, — квакнул он, как из бочки с илом. — Барчонок живой и чай пьёт. А Тэцузан-сан говорил, ты под себя ходишь.</p><p>Дзиро заржал и бросил мешок в снег.</p><p>— Меньше бегать. Упакуем макулатуру, выгребем алтарь, снимем с щегла часы — и домой.</p><p>Горо снял канабо с плеча и опустил на землю. Чугун ушёл в наст, оставив выбоину.</p><p>— Ну что, сопляк, время вышло. Твой папаша сдох, а должок остался. Либо три миллиона прямо сейчас, либо ломаем пальцы, забираем бумаги на землю и пускаем этот сарай на дрова.</p><p>Я медленно поставил кружку на столик. Глина звякнула о дерево.</p><p>— Вексель сорок четыре «К», — сказал я. Голос получился ровнее, чем я ожидал. — Срок первого платежа — двадцать восьмое февраля, а сегодня двадцатое. Вы пришли с оружием в чужой дом за восемь дней до срока.</p><p>Горо моргнул, и прозрачные мигательные перепонки скользнули по его жёлтым глазам. Потом до него дошло, что его, кажется, учат жить, и морда налилась тёмной кровью.</p><p>— Ты чё, щегол, берега попутал? Здесь закон — Тэцузан-сан!</p><p>Он шагнул к крыльцу, перехватывая канабо двумя лапами.</p><p>И опустил кованый сапог на третью плиту от ступеней.</p><p>Под снегом сухо щёлкнуло.</p><p>Потом загудело — низко, так, что я почувствовал этот гул через подошвы, через доски веранды, в зубах. Сила жилы ушла в кабель, из кабеля — в свинец.</p><p>Снег под ногами братьев с треском спрессовался в лёд. Сапоги обоих ушли в мёрзлую землю сантиметров на десять. Канабо в лапах Горо вдруг стало весить как рельс. Чугун рванул его руки вниз, вывернул запястья, и дубина с оглушительным звоном прилипла к земле. Самого Горо швырнуло вперёд, на колени.</p><p>— Что за… — взревел он и дёрнулся. На загривке вздулись бугры мышц, из пор брызнула вонючая слизь, вокруг тела вспыхнули рваные серые сполохи силы.</p><p>Всё было бесполезно: сила уходила в землю быстрее, чем он её собирал.</p><p>Дзиро оказался умнее: ловушка зажала его ноги, но не голову, и горло у него раздулось: кожистый мешок под челюстью налился сизым пузырём размером с баскетбольный мяч. Память Сина услужливо подсказала, что это жабья кислота, которая прожигает бревно за секунду.</p><p>Я выстрелил дважды, не вставая со стула.</p><p>Это было даже не страшно, а просто очень быстро. Правая рука сама вынула револьвер из кармана — тяжёлый, тёплый — и сама нажала на спуск. Хлоп, хлоп — без дыма и пламени, две струи сине-зелёной взвеси на четыре метра.</p><p>Первая ударила Дзиро прямо в раздутый зоб. Вторая — в грудь Горо.</p><p>Секунда. Другая.</p><p>По их коже побежали белёсые кристаллы, как изморозь на стекле, вены затвердели, и мышцы перестали слушаться. Сизый пузырь на шее Дзиро так и застыл, шершавый, как гипсовый муляж. Жёлтые глаза обоих остекленели от ужаса. Они не могли ни двигаться, ни говорить и только сипло дышали сквозь стиснутые челюсти.</p><p>Запахло аммиаком и жжёной известью.</p><p>Механизм услужливо сообщил, что паралич продлится около сорока пяти минут.</p><p>Я опустил револьвер на колени и вдруг понял, что меня трясёт. Уже по-настоящему, крупно, от плеч до кончиков пальцев. Кружка на столике позвякивала. Хотелось одновременно смеяться и блевать.</p><p>«Ты только что выстрелил в живых существ, — сказал кто-то у меня в голове голосом бухгалтера. — Два раза и без колебаний».</p><p>«Они пришли ломать пальцы ребёнку», — ответил я ему.</p><p>Бухгалтер замолчал.</p><p>Я встал, и колени подогнулись, но выдержали. Я спустился по ступенькам, обойдя третью плиту, коснулся ногой канабо и мысленно отключил контур, и гул ушёл. Сапоги братьев так и остались вмёрзшими в землю, но тяжесть пропала.</p><p>— Сорок пять минут, — сказал я, глядя в расширенные от паники зрачки Горо. — Ничего личного, просто инвентаризация.</p><p>Локация: Тропа у крыльца.</p><p>Время: 20 февраля, 10:30.</p><p>Син</p><p>Обыскивать парализованных жаб — удовольствие так себе. Слизь пачкала перчатки, руки у них окоченели, и я боялся случайно отломить кому-нибудь палец. Но улов того стоил.</p><p>Из внутреннего кармана кожаной жилетки Горо — толстая пачка мятых купюр, перетянутая резинкой. Тысячные, пятитысячные, пахнущие фритюром и соевым соусом. Дань с лапшичных и ларьков у станции. Я пересчитал: шестьсот сорок тысяч иен.</p><p>У Дзиро в подсумке — замшевый кисет. Внутри четыре тяжёлые золотые монеты старого киотского чекана с девятихвостой лисой. Каждая весом примерно в унцию и стоит тысяч по сто, не меньше.</p><p>Ещё две жестяные банки армейской мази на барсучьем жире, шипастый бронзовый кастет и противоударный кнопочный телефон.</p><p>И сложенный вчетверо лист гербовой бумаги с фиолетовым штампом «Красного Фонаря».</p><p>Это была ориентировка, выпущенная позавчера.</p><p>«Цель: бродячий демон "Ржавый Клык". Бывшая фигура "Коня" мятежного дома Валтор. Угроза: C+. Рывок — до 95 м/с, на бегу дышит жаберными щелями на шее. Укрывается в ливневом коллекторе под муниципальным соляным складом №3 южного пирса. Соль блокирует поисковые контуры Студсовета. Премия филиала за целое ядро: 2 500 000 иен наличными либо зачёт в счёт долга. Предупреждение: группа наёмников из Кансая (5 чел.) уничтожена две недели назад».</p><p>Я перечитал дважды.</p><p>Соляной склад номер три. То самое место, о котором шептались в доке Гэндзо и Незу. Девяносто пять метров в секунду — это триста с лишним километров в час. Пятеро профессионалов — две недели назад.</p><p>И два с половиной миллиона в зачёт долга. Почти весь первый платёж.</p><p>У меня похолодел затылок. Не от страха — от того, что я уже понимал, что сделаю. И мне это очень не нравилось.</p><p>В кармане Горо противно запищал телефон.</p><p>На монохромном экране светилось: «Тэцузан-сан».</p><p>Было десять сорок пять, и шеф, видимо, беспокоился.</p><p>Я посмотрел на Горо. Горо смотрел на меня остекленевшими глазами и, кажется, молился.</p><p>Я нажал кнопку и поднёс трубку к уху.</p><p>Локация: Порт, кабинет Тэцузана в «Красном Фонаре».</p><p>Время: 20 февраля, 10:45.</p><p>Тэцузан, Кохаку</p><p>— Где эти свиньи шляются?</p><p>Тэцузан швырнул окурок в бронзовую пепельницу и навис над столом. Два метра злости в костюме-тройке. Клыки из-под губы, шрам через бычью шею.</p><p>— До холма двадцать минут на мопеде. Они должны были забрать бумаги на землю полчаса назад.</p><p>Кохаку стояла у сейфа с гроссбухом в руках, и лицо у неё было вежливой маской, а внутри — холодное, привычное презрение к этому жадному, грубому и неоправданно жестокому существу. Тэцузан держался на плаву только за счёт страха должников и старших кланов Киото за спиной. Кохаку думала об этом каждое утро, заваривая ему чай.</p><p>— Горо и Дзиро никогда не отличались пунктуальностью, Тэцузан-сан. Может, решили развлечься перед описью. Мальчик слаб.</p><p>— Плевать мне, как они развлекаются! Мне нужна бумага!</p><p>Он сорвал трубку, набрал номер и вдавил вызов, и гудки шли долго.</p><p>На пятом что-то щёлкнуло.</p><p>— Горо! Какого чёрта вы там копаетесь?</p><p>В трубке была тишина. Не погром, не стоны. Шелест ветра и тихий звон фарфора.</p><p>Потом раздался голос, спокойный, ровный, чуть хрипловатый от мороза, совсем не голос забитого сироты.</p><p>— Доброе утро, господин Тэцузан. Горо сейчас немного занят. Он лежит в снегу и думает о жизни. Так что отчитаюсь я.</p><p>Тэцузан замер с открытым ртом.</p><p>Кохаку подняла голову, и ушки под иллюзией встали торчком.</p><p>— Ты… ты кто такой?</p><p>— Ваш заёмщик, Киригара Син. — Пауза, звон фарфора: кажется, он ставил чашку. — Ваши люди пришли ко мне с дубиной за восемь дней до срока платежа. Сейчас они не могут шевелиться, а через сорок минут смогут. И у меня всё это есть на видео.</p><p>— Врёшь! — взревел Тэцузан. — Какое ещё видео?</p><p>— Посмотрите на крышу моей веранды, когда в следующий раз пришлёте людей. Там горит красная лампочка, — сказал голос. — Господин Тэцузан, я учусь в Академии Куо. Вы знаете, чья это территория и как ревниво там относятся к тому, что трогают их учеников. Если запись ляжет на стол Соне Ситри, ваш филиал закроют к вечеру. А что с вами сделают ваши хозяева из Киото за то, что вы подставили их под демонов, — это вы знаете лучше меня.</p><p>Тэцузан тяжело сел в кресло, и кожа скрипнула.</p><p>Кохаку не сводила с него глаз. Она видела, как у хозяина дёрнулась щека. Видела каплю пота на виске. Тэцузан не знал, есть ли там камера. И не хотел это проверять.</p><p>Она тоже не знала, но слышала, как парень на том конце сделал маленькую паузу перед словом «видео», на полвдоха, — так делают люди, которые врут очень спокойно.</p><p>— Чего ты хочешь? — прохрипел Тэцузан.</p><p>— Немногого: шестьсот сорок тысяч и четыре золотые монеты, которые я нашёл у ваших людей, остаются у меня как компенсация. Братья через сорок минут уползут домой сами. Больше вы ко мне никого не присылаете.</p><p>— Это касса трёх лавок…</p><p>— Это цена вашей лицензии. — Голос даже не повысился. — И третье. У Горо в кармане ориентировка на «Ржавого Клыка». Я беру этот подряд.</p><p>Тишина.</p><p>Тэцузан моргнул, будто не расслышал.</p><p>— Ты… что?</p><p>— Я ликвидирую демона и принесу вам целое ядро. Вы зачтёте два с половиной миллиона в счёт первого платежа. Оставшиеся пятьсот тысяч я заплачу двадцать восьмого, как положено. Договор подряда пусть подготовит госпожа Кохаку. Я заберу его через час.</p><p>Кохаку вздрогнула: он назвал её имя спокойно, будто они были знакомы.</p><p>Откуда? Прежний Киригара Син видел её один раз, когда подписывал вексель, и сидел тогда, уставившись в стол, с лотосом в голове, так что запомнить её не мог. А этот запомнил.</p><p>А у Тэцузана в маленьких глазках уже разгоралась жадность. Кохаку видела это так ясно, будто читала его гроссбух. Беглый «Конь» Валтор, пятеро наёмников из Кансая, порванных в клочья, — сопляк полезет в коллектор, тварь сожрёт его за десять секунд, и не будет ни записей, ни жалоб в студсовет. Труп сгниёт в рассоле, а земля отойдёт ломбарду законно — как имущество погибшего должника.</p><p>— По рукам, Киригара, — прохрипел Тэцузан, пряча в голосе ликование. — Кохаку выпишет тебе ордер. Два с половиной миллиона за целое ядро. Срок — до полуночи двадцать пятого. Не принесёшь — лично спущу с тебя шкуру.</p><p>— Договорились, — сказал голос. — Готовьте бумагу.</p><p>Короткие гудки.</p><p>Тэцузан бросил трубку и захохотал, хлопая себя по ляжкам.</p><p>— Идиот! Сам полез в пасть! Кохаку, живо подрядную грамоту! С печатью! Пусть идёт кормить тварь на третий пирс!</p><p>— Да, Тэцузан-сан.</p><p>Она села за свой столик у окна, достала бланк подряда и начала писать.</p><p>Ровным, красивым почерком: стороны, предмет, сумма, срок. Ядро бродячего демона «Ржавый Клык», ранг C, целое, без повреждений. Зачёт — два миллиона пятьсот тысяч. Срок — до двадцати четырёх часов двадцать пятого февраля.</p><p>А потом, не меняя выражения лица, дописала ещё одну строку:</p><p>«Подлинность и целостность ядра устанавливаются старшим экспертом-оценщиком филиала».</p><p>Старшим экспертом-оценщиком «Красного Фонаря» по должности числилась она. Тэцузан об этом пункте, скорее всего, даже не подумает: он никогда не читал то, что подписывал после неё. А если мальчишка вдруг выживет и принесёт ядро, решать, настоящее оно или нет, будет она, а не Тэцузан.</p><p>Это стоило дороже любой ставки.</p><p>Тэцузан подписал не глядя, как всегда, и шлёпнул печать.</p><p>Через час, когда ломбард опустел на обед, Кохаку достала из рукава свой блокнот.</p><p>«20.02. Киригара Син. Положил Гама без единого удара. Блефует (камера? проверить). Знает моё имя. Говорит как следователь, а не как школьник. Берёт "Клыка"».</p><p>Она подумала и дописала:</p><p>«Если сдохнет — ничего не теряю. Если выживет — ядро пройдёт через меня».</p><p>Кохаку убрала блокнот, налила себе чаю — себе, не Тэцузану, — и впервые за три года выпила его горячим, не торопясь.</p><p>Локация: Северный холм, двор святилища.</p><p>Время: 20 февраля, 11:15.</p><p>Син, Куро</p><p>Через сорок минут братья Гама начали шевелиться.</p><p>Сначала у них зашевелились пальцы, потом шеи, а потом Горо со стоном выдернул ноги из подмёрзшей земли и встал на четвереньки, и Дзиро — следом. Они не сказали ни слова и даже не посмотрели на веранду. Подхватили канабо — точнее, попытались, а потом бросили, потому что дубина вдруг показалась им слишком тяжёлой, — и поползли к воротам. Потом, уже за калиткой, встали и побежали вниз по лестнице так, что снег летел из-под сапог.</p><p>Канабо осталось лежать на тропе, и я убрал его в карман механизма: чугун хороший, пригодится.</p><p>Потом сел на ступеньки и долго не вставал.</p><p>Руки всё ещё дрожали, но меньше, и меня мутило. Я заставил себя съесть мандарин — сладкий, холодный, пахнущий Новым годом, и стало чуть легче.</p><p>Куро спустился с балки и сел рядом на ступеньку. Посмотрел на меня, потом на пачку денег у меня на коленях, потом снова на меня.</p><p>— Шестьсот сорок, — сказал я, — и четыре золотые монеты, и всё за одно утро. Знаешь, сколько я в прошлой жизни зарабатывал за одно утро?</p><p>Куро не знал.</p><p>— Меньше, — признался я. — И никто не пытался меня за это убить.</p><p>Я развернул ориентировку и снова на неё посмотрел: «Ржавый Клык», девяносто пять метров в секунду, пятеро наёмников из Кансая.</p><p>— Я только что пообещал убить демона, — сказал я вслух. Получилось тихо и немного истерично. — Куро, я неделю назад не мог отличить ёкая от бомжа. Я сидел в офисе и считал чужие деньги. Я в жизни не держал ничего опаснее степлера.</p><p>Ворон смотрел на меня одним янтарным глазом.</p><p>— И да, — сказал я, — я знаю, что выбора нет. Без этих двух с половиной миллионов через восемь дней здесь будут не двое Гама, а десять. А первого марта приедут за Мио. А двадцать пятого дядя ждёт мою подпись под её «обручением».</p><p>Я сложил ориентировку и убрал в карман, к письму Мио и к бланку из Киото, и карман становился тяжёлым.</p><p>— Значит, надо сделать так, чтобы демону было хуже, чем мне. — Я встал и отряхнул снег с колен. — Он быстрый, ну и пусть. Быстрым нужна опора под ногами и много воздуха, а в трубе под соляным складом нет ни того, ни другого.</p><p>Куро каркнул коротко и без насмешки.</p><p>— Пошли, — сказал я. — Нам нужно сходить за договором. А потом — в подвал. У деда наверняка есть что-нибудь для тех, кто бегает слишком быстро.</p><p>Я пошёл к воротам. На крыше веранды у меня за спиной уверенно горел красный огонёк камеры, которая ничего не снимала.</p></section><section><title><p>Глава 05. Шёлк деда Ичиро и Дурные вести с пирса</p></title><p>Локация: Подвал святилища Киригара.</p><p>Время: 20 февраля, пятница, вечер.</p><p>Син, Куро</p><p>Вечером того же дня я спустился в подвал с чугунной дубиной Горо под мышкой, и подвал наконец перестал казаться склепом.</p><p>Я затопил чугунную печку, которую раньше боялся трогать, и сухой жар пополз по камню. Керосиновая лампа на балке залила верстак жёлтым светом, Куро устроился на верхней полке стеллажа поближе к теплу, а я сел, размотал бинты и принялся за руки.</p><p>Мазь уже не казалась жидким азотом. Холод, потом покалывание, потом глубокое тепло, от которого хотелось закрыть глаза и замурлыкать. Я сжал кулаки, разжал, и механизм сообщил семнадцать с лишним процентов. Нормальный оммёдзи с такими руками не прошёл бы в послушники, но я и не собирался колдовать руками. Для этого у меня был дед.</p><p>Я разложил на столе ориентировку «Фонаря» и лист миллиметровки из дедова бюро и долго смотрел на цифру «95 м/с».</p><p>Девяносто пять метров в секунду — это больше трёхсот километров в час, как у гоночного болида. На такой скорости тварь весом в несколько центнеров пролетает тридцать метров быстрее, чем я успею моргнуть, а если такая туша в меня врежется, от меня останется пятно на стене. Пятеро наёмников из Кансая, судя по всему, это проверили.</p><p>Я сидел, грыз карандаш и чувствовал себя полным идиотом, который пообещал на спор переплыть Ла-Манш.</p><p>А потом вспомнил, как в прошлой жизни разбирал банкротство одной транспортной компании. Их грузовики были самыми быстрыми на трассе и всё равно бились, потому что водители гнали по обледенелым дорогам, а шины держат только на сухом асфальте.</p><p>— Скорость — это не только мышцы, — сказал я Куро. — Это опора под ногами. Без опоры быстрый — просто снаряд, который не может повернуть.</p><p>Куро открыл один глаз и закрыл обратно, и я решил считать это согласием.</p><p>Я нарисовал коллектор. План нашёлся в дедовом архиве: старик когда-то картографировал силовые жилы под портом и вместе с ними перерисовал довоенные муниципальные схемы дренажа. Под третьим соляным складом шла прямая бетонная труба метров двести длиной, в сечении где-то два с половиной на три, наполовину заполненная солёным илом и машинным маслом. Перед развилкой она сужалась в двухметровую горловину с ровными стенами и низким сводом.</p><p>Узкая, скользкая, без поворотов. Для быстрой твари это ствол пушки, который смотрит в одну сторону.</p><p>И ещё одна вещь. В ориентировке было написано, что у «Клыка» по бокам шеи жаберные щели. Чтобы так бегать, ему нужна прорва воздуха, он дышит, как кузнечные мехи. В узкой трубе с ограниченным воздухом это хорошо для меня и плохо для него, потому что всё, что я туда распылю, он втянет сам.</p><p>— Значит, так, — сказал я. — Подрезать ему ноги на бегу, потом, когда он упадёт, накрыть газом, а потом добить. И ни в коем случае не стоять у него на пути.</p><p>Звучало очень просто. Я в это не верил ни на секунду, и руки у меня, когда я убирал карандаш, были холодные.</p><p>Локация: Тот же подвал.</p><p>Время: 21 февраля, суббота.</p><p>Син, Куро</p><p>У деда, конечно, нашлось и то и другое.</p><p>Карта №51, «Тянутые струны из духовной бронзы и серебра», — тонкая, как волос, проволока поперёк прохода. Обычная проволока под весом летящей туши просто лопнет, и поэтому дед придумал слоёную: мягкий сердечник из духовного чугуна гасит рывок, бронзовая рубашка даёт упругость, а наружная кромка с серебром режет. На полях было написано: «Натягивать в перчатках. Пальцы не отрастают. Проверено не мной, слава богам».</p><p>Чугун у меня был: канабо Горо оказалось не простым чугуном, а с прожилками духовного феррита, который держит удар. Бронза была от кастета Дзиро. А серебро нашлось в дедовой жестянке из-под печенья — горсть старых храмовых колокольчиков, переплавленных когда-то в комок технического серебра, граммов сорок. Не святое, не ватиканское, но серебро, и оно режет нечисть.</p><p>Механизм тянул струну минут пятнадцать и съел из запаса столько сил, что у меня закружилась голова и пришлось сесть прямо на пол. Потом на верстак со звоном легли три катушки на текстолитовых барабанах, по пятнадцать метров каждая.</p><p>Я подцепил кончик пальцами в перчатке и потянул, и воздух вокруг тонко, по-стеклянному запел.</p><p>— Проверим, — сказал я.</p><p>Я привязал конец к крюку на балке, а к другому повесил десятикилограммовый мешок риса. Струна выдержала, я добавил второй мешок — с углём, — и она выдержала снова. Тогда я, как последний дурак, решил проверить её рывком и сдёрнул мешок вниз.</p><p>Струна лопнула с таким звуком, будто кто-то хлестнул кнутом над ухом, и обрывок свистнул в сантиметре от моей щеки и ушёл в деревянную стойку стеллажа. Куро с воплем свалился с полки.</p><p>Я сидел на полу, потрогав щёку, и сердце колотилось где-то в горле. Обрывок торчал из стойки, войдя в дерево на полпальца.</p><p>— Ладно, — сказал я Куро очень тихо. — Ладно. Я понял, почему дед написал про пальцы.</p><p>Ворон молчал, но мне показалось, что он смотрит на меня с ужасом.</p><p>Ошибка была моя: я приказал механизму тянуть потоньше, чтобы струна была незаметнее, и пожадничал на сердечнике. Вторую и третью катушку я пересобрал заново, по дедовой толщине, и они выдержали всё, что я смог на них повесить, включая мой собственный вес. Первая так и осталась короче — метров на пять.</p><p>Потом пришла очередь газа.</p><p>Карта №28 называлась «Растяжки с туманом», и это были простые, злые ловушки: толстостенный цилиндр с зарядом внутри, ударник и чека на нитке. Сорвал нитку — цилиндр лопает, и вокруг на три метра встаёт облако.</p><p>Корпуса я сделал из кварца, который остался от ящика Гэндзо. А с начинкой вышла проблема, потому что почти всю ядовитую лимфу я уже потратил на двенадцать картриджей зелёнки, и осталось миллилитров десять.</p><p>Я сидел над этими десятью миллилитрами, как жадный бухгалтер над последней сотней в кассе. Можно было разобрать четыре картриджа и забрать из них состав, и тогда у меня оставалось бы на четыре выстрела меньше. Можно было развести остаток спиртом и глицерином, и тогда облако будет слабее, зато больше. Тварь дышит как мехи, так что и слабый газ, втянутый вёдрами, своё дело сделает.</p><p>Я выбрал разбавить. Четыре цилиндра по восемьдесят миллилитров сине-зелёной взвеси легли в ящик с зажимами-крокодилами, чтобы цеплять их к трубам.</p><p>Оставался вопрос, как попасть в коллектор так, чтобы меня никто не увидел. Главный люк под складом наверняка стерегли, а тот, кто его стережёт, сразу доложит Тэцузану, когда я войду и не выйду. По дедовой схеме у коллектора был второй выход — в море, под волнорезом, перекрытый кованой решёткой.</p><p>Решётку мне было нечем резать. Я полез в отцовский сарай искать хоть что-нибудь и нашёл под брезентом гидравлические кусачки для арматуры с ручным насосом. Отец, видимо, резал ими старые ограды на заказах. Там же нашлась коробка стальных анкеров для бетона, ржавых, но целых.</p><p>Я поднял кусачки — тяжёлые, килограммов на восемь — и вдруг понял, что улыбаюсь как дурак.</p><p>— Пап, — сказал я в темноту сарая. — Ты был очень запасливый мужик.</p><p>Локация: Южный волнорез порта Куо.</p><p>Время: 22 февраля, воскресенье, полдень.</p><p>Син</p><p>Решётку из дедовой схемы я должен был увидеть своими глазами, а то, что нарисовано на бумаге тридцать лет назад, могло давно уйти под воду или под бетон.</p><p>Поэтому в воскресенье я взял из кладовки отцовскую складную удочку, пакет с рисовыми шариками и пошёл на волнорез ловить рыбу, как делают сотни японских пенсионеров и школьников по выходным.</p><p>День был ясный и холодный, и от яркого солнца на воде резало глаза. Я шёл по южной дамбе мимо ржавых кнехтов и смотрел не на море, а на берег, на старые пакгаузы, где за жёлтой лентой и табличками «Опасно, ремонт» стоял соляной склад номер три. Серый, облезлый, с провалившейся крышей. У ленты дежурили двое в форме Академии Куо с повязками студсовета, и мне пришлось сделать вид, что я их не заметил, и пройти дальше, хотя ноги сами хотели развернуться.</p><p>Метрах в трёхстах от склада волнорез загибался, и там, у самой подошвы гранитной стены, в бетон уходила круглая чёрная пасть трубы. Метра два с половиной в диаметре, и перекрыта кованой решёткой, обросшей морскими желудями. Прилив стоял низко, и от воды до нижнего края трубы было метров пять мокрого камня.</p><p>Я сел на волнорез, свесил ноги, закинул удочку и стал есть рисовый шарик, глядя на эту решётку, как кот на мышиную нору.</p><p>— Клюёт? — спросили рядом.</p><p>Старик-рыбак в резиновых сапогах и вязаной шапке устроился в паре метров со своим ведром и тремя удочками. Лицо у него было коричневое и сморщенное, как сушёная слива.</p><p>— Пока нет, — сказал я.</p><p>— И не будет, — сказал он с удовольствием. — Отсюда рыба уже недели три как ушла: как эта дрянь в трубе завелась, так рыба и ушла.</p><p>Я чуть не подавился шариком.</p><p>— Какая дрянь?</p><p>Старик посмотрел на меня, хмыкнул и сплюнул в воду.</p><p>— Молодой ещё, не слышал. По ночам оттуда воет. Не собака, не человек — что-то третье. Я сорок лет тут ловлю, такого не было. Племянник у меня сторожем на рефрижераторах работал, на третьем пирсе. — Старик помолчал. — Работал.</p><p>Я молчал, и он тоже, и мы оба смотрели на чёрную пасть трубы под волнорезом.</p><p>— Ты бы шёл отсюда, парень, — сказал он наконец. — Тут нехорошо. Эти, из школы, с повязками, третью неделю ходят и ничего не находят. А недели две назад приходили ещё какие-то, в куртках, человек пять, крепкие такие. Спрашивали про трубу, а потом полезли. — Он пожал плечами. — Больше я их не видел.</p><p>Это были наёмники из Кансая. Я вспомнил ориентировку, и по спине под курткой поползло холодное.</p><p>— Спасибо, — сказал я. — Я, пожалуй, правда пойду.</p><p>Я смотал удочку и пошёл обратно по волнорезу, а старик крикнул мне вслед:</p><p>— И рыбу здесь не ешь, если поймаешь!</p><p>Дома я отметил на дедовой схеме решётку, высоту прилива и время отлива на понедельник, и рука у меня, когда я ставил крестик, не дрожала, хотя я ждал, что будет.</p><p>Локация: Старый грузовой порт, док №7, «Туманный причал».</p><p>Время: 22 февраля, воскресенье, 21:30.</p><p>Аудитор, Гэндзо</p><p>Во второй раз идти на рынок было не так страшно, и это меня самого удивило.</p><p>Туман снова лежал на порту по второй этаж, натриевые фонари вдоль эстакады тонули в нём рыжими пятнами, а я шёл в отцовском плаще и маске уже не как воришка, а как человек, у которого есть дело. Под балками бесшумно проскользнул Куро и сел на стрелу крана у входа, и в виске тихо кольнуло — чисто.</p><p>Когда я вошёл, разговоры в ближних рядах притихли. Два тануки, считавшие мелочь, проводили меня глазами, а одноглазый наёмник с тесаком перестал точить и снова начал, только когда я прошёл мимо. Слухи на ночном рынке расходятся быстрее, чем туман, и, похоже, за неделю «господин в маске» успел обзавестись репутацией.</p><p>Мне это и льстило, и пугало одновременно.</p><p>Гэндзо, увидев меня, так подскочил на табурете, что чуть не уронил весы.</p><p>— Господин Аудитор, живы! Доброй ночи, а я уж думал, вы не придёте до закрытия.</p><p>— Задержался в мастерской, — сказал я, и маска превратила мой голос в прокуренный бас. — Как разошлась первая партия?</p><p>Старик оглянулся и зашептал горячо, как заговорщик.</p><p>— Безумие, господин. Я выставлял по две в день, как и собирался. В первый же вечер двое бродячих магов из Токио — их отряд потрепало на заказе в Тибе — взяли две, приложили прямо тут, у прилавка, и через пять минут чуть витрину мне не разнесли, требуя остальное. А потом пришли тануки из портового профсоюза и устроили аукцион. Тридцать пять тысяч за штуку, господин!</p><p>Я слушал и старался не улыбаться под маской, потому что в груди было что-то очень похожее на гордость, детскую и глупую: мою вещь хотят, за неё дерутся.</p><p>— Хорошо, — сказал я. — Вторая партия, двенадцать штук, цена прежняя — двадцать две.</p><p>Я положил на прилавок пенал. Гэндзо поднёс одну пластинку к очкам, повертел, тихо охнул и сразу полез под прилавок за деньгами. Двести шестьдесят четыре тысячи пачкой и в придачу две деревянные клети с шестнадцатью пустыми свинцовыми боксами, потому что, по словам Гэндзо, под такой товар нужна приличная тара.</p><p>— Что слышно о третьем пирсе? — спросил я, убирая деньги.</p><p>Старик сразу осунулся, и бакенбарды у него поникли.</p><p>— Плохо, господин. Позапрошлой ночью нашли двух бродяг, вернее, что от них осталось. Мясо будто соскоблено, черепа пробиты. Студсовет из Академии поставил оцепление в полукилометре от пирса, и говорят, там уже и люди Гремори крутятся, а внутрь не лезут — соль им глаза слепит. — Он помолчал и вдруг добавил тихо, по-стариковски: — Торговля встала, господин. Охотники боятся ходить в южные доки, и сырья нет. Если так пойдёт до весны, мне лавку закрывать.</p><p>— Понимаю, — сказал я.</p><p>— Вы ведь не… — Гэндзо замялся и посмотрел на меня поверх очков. — Не суйтесь туда, господин Аудитор. Я вас очень прошу. Мне такого поставщика потом не найти.</p><p>Это было так искренне и так по-торгашески одновременно, что я чуть не рассмеялся.</p><p>— Учту, — сказал я. — И ещё: мне скоро понадобятся чистые кварцевые ампулы и немного технической платины. Сможешь найти?</p><p>— Найду, — кивнул он. — Для вас — найду.</p><p>Я забрал клети, и они растаяли в воздухе, и Гэндзо снова сглотнул, хотя видел это уже второй раз.</p><p>Локация: Порт, тупик между контейнерами → Северный холм.</p><p>Время: 22 февраля, ночь.</p><p>Син, Куро</p><p>В глухом тупике между контейнерами я стянул маску, и морозный воздух обжёг лицо так, что выступили слёзы. Куро слетел с крана и сел мне на плечо, впившись когтями в плащ.</p><p>Я пересчитал деньги прямо там, при свете далёкого фонаря.</p><p>Выходило почти миллион, девятьсот девяносто восемь тысяч с копейками, если вычесть свет, газ, еду и справку, плюс четыре золотые монеты в кармане механизма, а неделю назад у меня было одиннадцать тысяч и перспектива умереть с голоду.</p><p>Это была треть первого платежа, заработанная за одну неделю, честно, на пластинках, и ещё две такие недели — три миллиона набрались бы без всякой трубы. Только двух недель у меня не было: до двадцать восьмого оставалось шесть дней, Гэндзо больше двух пластин в день не продаст, а Тэцузан не даёт отсрочек, он присылает братьев Гама. Можно было отнести ему миллион как частичный платёж, попросить подождать и надеяться, что он подождёт.</p><p>Я стоял и думал об этом минуты три, и думал очень серьёзно, потому что мне было страшно.</p><p>А потом подумал про двенадцать миллионов, которые никуда не денутся. Про то, что «потом» у Тэцузана наступит в марте, и пришлёт он уже не Гама. Про то, что Мио первого марта увезут, и никакие полмиллиона в кармане этого не изменят. Мне нужен был не один закрытый платёж. Мне нужно было, чтобы «Фонарь» перестал быть угрозой, а для этого нужно было, чтобы у Тэцузана появились проблемы посерьёзнее меня.</p><p>Ядро «Клыка» должно было стать этими проблемами, и я уже знал, как, потому что знал, кому Тэцузан собирается его продать. В пятницу, пока я ждал на крыльце «Фонаря» подрядную грамоту, Куро сидел на карнизе над окном кабинета, и через нитку я слышал, как Тэцузан хвастается кому-то по телефону: если щенок каким-то чудом дотащит ядро «Коня», оно уйдёт в Осаку, синдикату Курогава, за восемь миллионов, и в четверг за ним приедет некий Сакамото, а если не дотащит, к весне те же люди получат в аренду скважину под одним холмом. Голос у Тэцузана был такой почтительный, какого я от него ещё не слышал, и я понял главное: этим покупателям он боится привезти брак.</p><p>— Пошли домой, — сказал я Куро. — У меня ещё одно дело.</p><p>Дома я сел у котацу и достал из кармана письмо Мио — то самое, с кошкой на полях и просьбой «напиши хотя бы две строчки».</p><p>Прежний Син так и не ответил. Не успел, или не смог, или не знал, что писать, когда всё вокруг рушится. Я долго смотрел на чистый лист бумаги и тоже не знал, потому что в прошлой жизни я не писал писем никому, кроме налоговой.</p><p>В конце концов написал так:</p><p>«Мио. Я здоров, руки заживают. Дом стоит, свет и воду я оплатил, и котацу снова греет. Ничего не бойся и ничего не подписывай, что бы тебе ни говорили. Никуда не уезжай. Я скоро приеду. Твой брат.»</p><p>Подумал и нарисовал внизу ворона. Получилось криво — что-то среднее между вороной и чайником, — и я засмеялся вслух, один в пустом доме.</p><p>— Похож, — сказал я Куро, показывая рисунок.</p><p>Куро посмотрел и демонстративно отвернулся.</p><p>Утром в понедельник я отправил письмо экспресс-почтой в пансионат на Кураме. Клерк в роговых очках узнал меня и спросил, не родственникам ли. Я сказал, что сестре, и он почему-то улыбнулся.</p><p>Локация: Особняк семьи Ситри в Куо, кабинет.</p><p>Время: 22 февраля, воскресенье, поздний вечер.</p><p>Сона Ситри, Цубаки Синра</p><p>Сона Ситри не любила воскресенья, потому что в воскресенье бумаги ждали до понедельника, а ждать она не умела.</p><p>Перед ней на столе лежали отчёты патрулей за неделю — аккуратные, подробные и совершенно бесполезные. Двое сторожей пропали со склада рефрижераторов. Двое бродяг найдены у третьего пирса. Шесть выездов, двенадцать часов поисковых контуров и ноль результатов.</p><p>Цубаки стояла у окна, как всегда прямая, и ждала.</p><p>— Соль, — сказала Сона и сняла очки. — Он сидит в соли. Полвека таможня сыпала её на этих складах, и теперь лучшие поисковые чары моего дома скользят по ней, как вода по стеклу.</p><p>— Мы можем выжечь коллектор целиком, — сказала Цубаки. — Залить водой под давлением с поверхности и выгнать его наружу.</p><p>— И снести таможенный склад вместе с половиной пирса, а утром объяснять мэрии, почему в Куо случился потоп. — Сона потёрла переносицу. — Нет.</p><p>Цубаки помолчала и сказала то, что обе думали уже несколько дней.</p><p>— Можно попросить Гремори. У Риас есть «Конь». Юто Киба быстрее любой твари в этом городе.</p><p>Сона подняла на неё взгляд, и в кабинете стало ощутимо холоднее.</p><p>— И через неделю весь Совет будет знать, что наследница Ситри не смогла навести порядок в собственном порту и побежала за помощью к соседке. Риас будет очень вежлива, Цубаки. Она даже не станет улыбаться. Она просто скажет «конечно, Сона» тем голосом, который я слушаю с детства.</p><p>Цубаки ничего не ответила. Она знала этот голос тоже.</p><p>— До конца недели, — сказала Сона. — Если до пятницы мы его не возьмём, я позвоню Риас сама. Но до пятницы — нет.</p><p>— Да, Сона-сама.</p><p>Сона снова надела очки и потянулась за следующей папкой, а Цубаки, уже у двери, вспомнила мелочь.</p><p>— Кстати, тот первогодка из 1-«В», Киригара, продлил больничный до вторника, я встретила его у медкабинета.</p><p>— Киригара? — Сона нахмурилась, припоминая. — Это у которого сгорели руки?</p><p>— Да, неудачный прожиг каналов, по всей видимости, и бинты до локтей.</p><p>Сона на секунду задумалась, глядя в тёмное окно.</p><p>— Жаль. Его дед, Ичиро, был хорошим мастером. Отец рассказывал, что старик делал барьерные печати лучше половины киотских кланов, только характер у него был невыносимый. — Она перевернула страницу. — Проследи, чтобы его не выгнали за пропуски. Род и так почти вымер.</p><p>— Да, Сона-сама.</p><p>Цубаки вышла, тихо прикрыв дверь, а Сона ещё минуту смотрела на отчёт о пропавших сторожах и думала, что в этом городе слишком много людей, которые пропадают, и слишком мало тех, кто это замечает.</p><p>Локация: Северный холм, ворота святилища.</p><p>Время: 23 февраля, понедельник, 23:30.</p><p>Син, Куро</p><p>В понедельник я весь день ничего не делал, и это было хуже, чем работать.</p><p>Я проверил струны, проверил цилиндры, трижды перебрал барабан револьвера и трижды собрал обратно. Первой в барабан легла зелёнка, второй и третьей — святые пули, а остальные каморы снова заняла зелёнка. Поел, потому что так надо, и не почувствовал вкуса. Пытался поспать днём, лёг, полежал час с открытыми глазами и встал.</p><p>Куро весь день ходил за мной по дому, как собака, что для ворона было очень странно.</p><p>К полуночи я оделся. Плотная рабочая куртка, отцовский плащ сверху, перчатки, маска на шее. Кусачки, катушки, цилиндры, анкеры — всё в кармане механизма. Револьвер в подмышечной кобуре, которую я сшил днём из старого ремня, потому что делать было больше нечего.</p><p>На пороге я остановился и посмотрел на дом. Тёплый, с горящей лампой на кухне, с чистыми квитанциями в жестяной коробке и рисунком Мио на холодильнике.</p><p>«Только не забывай есть».</p><p>— Если я не вернусь, — сказал я Куро, — дом продадут за долги, а Мио увезут. Так что я, пожалуй, вернусь.</p><p>Ворон посмотрел на меня долго и серьёзно, а потом сорвался с перил и полетел вперёд, к лестнице, в сторону моря.</p><p>Я натянул маску и пошёл следом.</p></section><section><title><p>Глава 06. Соляной коллектор и Лицензия на отстрел</p></title><p>Локация: Южный порт Куо, верхняя площадка портального крана у соляного склада №3.</p><p>Время: 24 февраля, 00:50.</p><p>Кага</p><p>Кага ненавидел три вещи: мороз, Тэцузана и людей, которые платят двадцать тысяч за ночь на кране.</p><p>Мороз забирался под армейский спальник, Тэцузан был жадной свиньёй, а двадцать тысяч за то, чтобы до утра пялиться в бинокль на ржавые ворота соляного склада, были оскорблением для волколака, который когда-то служил в охране самого господина Курогавы в Осаке. Но Курогава его выгнал, а Тэцузан взял, и выбирать не приходилось.</p><p>Задание было простое: какой-то сопляк взял подряд на тварь в коллекторе. Сопляк полезет через главный люк у склада или через пролом в восточной стене, потому что других входов нет. Сопляк не вылезет. Кага должен был увидеть, как он входит, дождаться утра и доложить, что не вышел.</p><p>— А если вылезет? — спросил он тогда у Тэцузана.</p><p>— Не вылезет, — сказал Тэцузан и ухмыльнулся. — А если вылезет — у тебя винтовка.</p><p>Кага поправил на коленях свою старую винтовку, подышал на пальцы и снова поднёс к глазам бинокль. Люк, ворота, пролом, жёлтая лента студсовета, туман.</p><p>Никого.</p><p>Он посмотрел на часы, вздохнул и подумал, что сопляк, наверное, струсил, и правильно сделал, и что тогда ему, Каге, заплатят только половину.</p><p>Тумана над морем, за спиной, он не видел, а смотреть туда ему никто не велел.</p><p>Локация: Южный волнорез, устье ливневого коллектора.</p><p>Время: 24 февраля, 01:05.</p><p>Син</p><p>Отлив обнажил подошву волнореза, и я спустился к воде по ржавым скобам пожарной лестницы, которые кто-то вбил в бетон полвека назад, и каждая скоба под моими перчатками была скользкой, как кусок мыла.</p><p>Ветер здесь был злее, чем наверху. Он швырял в лицо солёные брызги, и я радовался маске, потому что без неё лицо через пять минут потеряло бы чувствительность. Над головой, на стреле какого-то крана, сидел Куро, и через нитку в виске я видел то, что видел он: верхнюю площадку портального крана у склада, а на ней — скорченную фигуру в спальнике с биноклем и длинной винтовкой.</p><p>Тэцузан поставил сторожа. Я ждал этого, и всё равно у меня похолодело внутри, потому что одно дело — ждать, а другое — видеть ствол.</p><p>Сторож смотрел на главный люк. На море он не смотрел.</p><p>Решётка была на месте, такая же, как днём: толстые кованые прутья в ржавчине и раковинах. Я достал из кармана механизма отцовские кусачки, наложил губки на нижний прут и стал качать ручку насоса. Металл заскрипел, застонал и лопнул с глухим хрустом, и я замер, слушая, не услышал ли кто, но ветер и прибой съели звук. Второй прут — так же. Я отогнул нижнюю часть решётки, убрал кусачки и пролез внутрь, ободрав плечо о раковины.</p><p>За спиной остался ветер, а впереди была тишина.</p><p>Внутри коллектора пахло так, что меня чуть не вывернуло прямо на пороге. Соль, гнилая рыба, машинное масло — это я ожидал. А под ними был другой запах, сладковатый, тяжёлый, как в мясной лавке, где неделю не работал холодильник. Я дышал ртом, и даже так он лез в горло.</p><p>Под ногами хлюпала соляная жижа по щиколотку. С потолка свисали белые сосульки соли, перемешанные с длинными космами плесени, и капли падали в темноту с редким, звонким стуком. Я включил в маске режим, который дед называл «ночным глазом», и стены проступили тусклыми зелёными линиями.</p><p>Через полсотни метров на стене на высоте моего плеча были глубокие борозды. Пять параллельных, как от огромной пятерни, и бетон в них раскрошился в пыль. А чуть дальше, на сухом техническом бортике, лежали лохмотья кевларовой разгрузки, покрытые чёрной коркой, и смятый шлем с треснувшим забралом.</p><p>Я остановился и смотрел на этот шлем, наверное, секунд десять.</p><p>У того, кто его носил, было ружьё, опыт и четверо товарищей. И всё равно от него остался только шлем.</p><p>«Ты не обязан это делать, — сказал во мне спокойный голос, очень похожий на мой собственный из прошлой жизни. — Развернись. Вылезь. Отдай Тэцузану полмиллиона. Ты живой, у тебя есть деньги, у тебя есть дом».</p><p>«А Мио?» — спросил я у него.</p><p>Голос замолчал, и я пошёл дальше по узкому бортику вдоль правой стены, стараясь ступать бесшумно, хотя сердце стучало так, что, казалось, его слышно в другом конце трубы.</p><p>Через сто восемьдесят метров труба выходила в круглый колодец, где сходились три ветки, и из правой, сухой, уходившей под фундамент склада, доносился звук.</p><p>Хссс-шшш. Хссс-шшш.</p><p>Тяжёлое, сиплое, ритмичное дыхание, как если бы кто-то медленно качал огромные дырявые мехи. Оно было такое громкое, что я почувствовал его кожей.</p><p>Оно спало — пока.</p><p>Горловину перед колодцем я нашёл ровно там, где она была на дедовой схеме: в тридцати метрах до развилки труба сужалась до двух метров, стены здесь были гладкие и вертикальные, а свод — низкий, так что я мог дотянуться до него рукой. Прямой ствол без единого кармана.</p><p>Руки тряслись так, что первый анкер я уронил в воду и минуту шарил в ледяной жиже, пока нашёл. Потом заставил себя остановиться и подышать на четыре счёта, как в прошлой жизни перед советом директоров, и пальцы стали слушаться лучше.</p><p>Первую струну я натянул поперёк трубы на высоте сорока сантиметров от пола, ровно по линии суставов задних ног четвероногой твари, и вбил анкеры в щели между бетонными панелями. Струна тихо запела, когда я затянул её стопорным винтом.</p><p>Вторую — крест-накрест, повыше, на метр двадцать, где у бегущего зверя окажется шея и грудь, если он вдруг лишится задних ног и клюнет носом.</p><p>Третья была не для резки. Её я натянул ещё на четыре метра глубже, почти у самого своего места, и привязал к ней тонкий шёлковый поводок, который шёл к четырём кварцевым цилиндрам. Цилиндры я на крокодилах прицепил к старой трубе под сводом, и в зелёном свете маски их сине-зелёная начинка выглядела как что-то из аквариума.</p><p>Всё это заняло минут шесть, и все шесть минут дыхание в правом штреке оставалось ровным.</p><p>Я отошёл за третью струну на пять шагов, вынул револьвер из самодельной кобуры и проверил барабан пальцами в перчатке. Первая камора — зелёнка, вторая и третья — святое серебро.</p><p>Больше делать было нечего, и от этого стало ещё страшнее.</p><p>Я достал из кармана тяжёлую стальную гайку, которую специально взял из сарая, зажал между пальцами и со всей силы щёлкнул ею по чугунной водосточной трубе, уходившей в свод.</p><p>Дзинь.</p><p>Звон прокатился по трубе, как выстрел стартового пистолета, и дыхание в правом штреке оборвалось.</p><p>Наступила тишина — абсолютная, такая, что я услышал, как в дальнем конце колодца упала в воду одна капля.</p><p>А потом колодец взорвался рёвом.</p><p>Я никогда не забуду, как оно выглядело.</p><p>Из темноты развилки вылетело что-то, у чего не было названия. Внизу — тело огромного коня, жилистые ноги с лишним суставом, затянутые в чёрный хитин, и вместо копыт — широкие лапы с длинными костяными когтями, которые рвали бетон. А сверху, из груди, вырастал сегментированный панцирь гигантского богомола, покрытый коркой соли и ржавчины, и на нём сидела голова с изумрудными фасеточными глазами насекомого, под полупрозрачным хитином которой, я видел это ясно, скалился вытянутый человеческий череп.</p><p>Оно не бежало, а летело над полом, взбивая жижу в водяную пыль, и гнало перед собой столб воздуха такой плотности, что меня толкнуло в грудь и сорвало капюшон.</p><p>Девяносто пять метров в секунду. Я успел подумать только одно: «Мама».</p><p>Хотя мамы у меня не было ни в той жизни, ни в этой.</p><p>Лапы твари коснулись первой струны.</p><p>Струна не лопнула. Она прошла сквозь задние ноги чудовища так легко, как горячая проволока проходит сквозь масло, потому что всю работу сделала его собственная скорость, и серебро на кромке зашипело, коснувшись демонической крови, и срезанные культи вспыхнули белым огнём. Туша потеряла опору и на полном ходу клюнула носом вниз, закрутилась и влетела во вторую струну.</p><p>Вторая приняла её в основание шеи. Я услышал хруст, а потом свист вместо рёва, потому что струна прошла сквозь горло.</p><p>Падающая туша сорвала третью струну, поводок дёрнул чеки, и над головой четыре раза подряд хлопнуло.</p><p>Кварцевые цилиндры под сводом разлетелись в пыль, и из них ударило сине-зелёное облако. Его было не так много, треть литра взвеси, если честно, но в узкой трубе этого хватило, чтобы на несколько секунд встать стеной от пола до потолка, а тварь, которой для такого бега нужна была прорва воздуха, втянула это облако в себя целиком, всеми лёгкими и всеми жабрами.</p><p>Её шея налилась бурым. Я видел, как каменеют мышцы под хитином.</p><p>И всё равно она скользила ко мне по мокрому бетону, оставляя за собой кровавый след, и скрежетала панцирем, и высекала искры, и я стоял и смотрел, как она приближается, и не мог сдвинуться с места, потому что ноги отказались мне подчиняться.</p><p>Она остановилась в двадцати сантиметрах от носков моих ботинок.</p><p>Фасеточные глаза провернулись в глазницах и уставились на меня. Человеческий череп под разбитым хитином оскалился, из пасти высунулся раздвоенный язык, а из глубины груди начал подниматься гул. Я не знал, что это, но всё тело Сина, вся его память оммёдзи закричала «сейчас будет крик», такой, от которого лопаются перепонки и сходят с ума.</p><p>Правая рука выстрелила сама.</p><p>Зелёнка ударила твари прямо в распахнутую пасть, и состав закупорил горло каменной пробкой за полсекунды до того, как крик вырвался наружу. Гул захлебнулся, и я почувствовал, как у меня по спине хлынул пот.</p><p>Барабан провернулся, и под бойком встала вторая камора.</p><p>Ствол смотрел в лоб человеческого черепа с расстояния в тридцать сантиметров, и промахнуться было невозможно.</p><p>Я нажал на спуск.</p><p>Вспышка была не огненная, а белая, беззвучная и холодная, как свет в операционной. Серебряная пуля пробила кость насквозь, и Святой Свет вспыхнул внутри черепа, и на одно мгновение глазницы и трещины засветились изнутри, как фарфоровый фонарь, а потом пуля вышла через затылок и ударила в свод у меня над головой, выбив оттуда облако соляной крошки.</p><p>Тварь осела на бок и замерла.</p><p>[Реестр: Цель «Ржавый Клык», C+, нейтрализована. 11 секунд.]</p><p>Всё заняло одиннадцать секунд. Я стоял и смотрел на мёртвое чудовище у своих ног, а потом меня вырвало прямо в солёную жижу, долго и мучительно, пока не пошла одна желчь.</p><p>Когда я выпрямился, меня колотило так, что зубы стучали. Я засмеялся — тонко, истерично, — потом закрыл рот рукой, потому что смех в мёртвом коллекторе звучал хуже рёва.</p><p>— Жив, — сказал я вслух. — Жив, жив, жив.</p><p>Это было единственное, что я мог сказать минуты две.</p><p>Локация: Тот же коллектор.</p><p>Время: 24 февраля, 01:20.</p><p>Син</p><p>Белую вспышку сквозь бетон и соль мог кто-нибудь заметить, и времени у меня было минут пятнадцать, не больше.</p><p>Я положил ладонь в перчатке на грудь мёртвой твари, на стык между пластинами панциря, и попросил механизм найти ядро. Под рукой что-то дрогнуло, и из рассечённого межрёберья медленно выплыл пульсирующий фиолетовый сгусток размером с грейпфрут, искрящий разрядами и пахнущий серой и грозой. А внутри него, оплетённая чёрными нитями, темнела маленькая резная фигурка шахматного коня из тусклого обсидиана.</p><p>Отдать его Тэцузану целиком за два с половиной миллиона? Он продаст его в Осаку за восемь, и синдикат Курогава будет мне благодарен. А мне не нужно, чтобы синдикат был мне благодарен. Мне нужно, чтобы у Тэцузана появились проблемы.</p><p>У деда на этот случай была карта №73. Название у неё было длинное и скучное, но на полях дед написал коротко: «Для тех, кто считает себя умнее». Это была пустышка — настоящее ядро, из которого выкачано почти всё, а пустоту изнутри заполняют гниль, свинцовый сурик и отходы. Снаружи у неё тот же цвет, то же свечение и тот же звон под камертоном, а через семьдесят два часа, или если его нагреть, оно превращается в лужу вонючей тины.</p><p>Я велел механизму выкачать три четверти силы ядра, и густая, тяжёлая энергия потекла в карман, и карман заполнился до краёв так, что у меня зазвенело в ушах. А потом я почувствовал странное: внутри меня раздвинулись стены, и кладовка, которую я привык чувствовать где-то за рёбрами, вдруг стала просторнее на добрых два с половиной кубометра. Механизм не стал ничего объяснять, а я не стал спрашивать.</p><p>Внутрь опустевшего ядра ушла бурая жижа из отходов, щепотка сурика и капля дедова лака. Оболочка затянулась, и через минуту у меня на ладони лежал безупречный с виду фиолетовый кристалл, который на самом деле был бомбой с часовым механизмом и тиной вместо взрывчатки. Я убрал его в свинцовый бокс Гэндзо.</p><p>Оставалась фигурка.</p><p>Без ядра обсидиановый конь висел в воздухе над тушей, и механизм начал счищать с него чёрную корку. Корка трескалась и отслаивалась, и из-под неё проступал чистый, сапфирово-синий кристалл, а от него в мои ладони пошла сила.</p><p>Я не просил её. Она сама рванулась в руки — всё, что осталось в фигуре от бега, от скорости, от рывка, — и на долю секунды мне показалось, что мне в обе руки до локтей воткнули оголённые провода. Я закричал, упал на колени в жижу и не мог разжать пальцы. Мышцы свело, суставы выкрутило, а потом это прошло так же резко, как началось.</p><p>Я сидел на коленях, тяжело дыша, и смотрел на свои руки.</p><p>Пальцы двигались легко, быстро, без задержки, без того вязкого студня, сквозь который я продирался всю неделю.</p><p>[Реестр: Остаточная сила Фигуры прошла через каналы рук: 24%. Кристалл кинетики «Конь», C+, очищен. В тело не вживлять: остаточная метка Преисподней.]</p><p>Метка Преисподней. Я перечитал строчку ещё раз и почувствовал, как у меня по коже пробежал холод. Фигуры Зла делают демоны, и в каждой осталась частичка их канцелярии, ниточка, за которую кто-то где-то может потянуть. Вживи я этот кристалл в себя — и, может быть, однажды какой-нибудь аристократ из Преисподней почувствует меня за десять километров, как свою потерянную вещь.</p><p>— Нет уж, — сказал я кристаллу. — Ошейник я носить не буду. Полежишь в кармане, а там посмотрим.</p><p>Синий кристалл исчез в кармане механизма.</p><p>В нише, где тварь устроила логово, среди костей и лохмотьев лежал помятый металлический кейс с гербом наёмнической гильдии Кансая, и я вскрыл его ножом.</p><p>Внутри, в вакуумной упаковке, лежали деньги — тридцать восемь пачек по десять тысяч, триста восемьдесят тысяч иен аванса, которые этим людям уже никогда не понадобятся. Рядом, в поролоновых пазах, лежали шесть восковых пластин боевых талисманов «Огненное копьё» и короткий клинок-танто в ножнах из чёрной кожи ската. Я вытянул лезвие на три пальца, и по матовой стали заструился узор из сотен тончайших слоёв.</p><p>Мне стало неловко, ведь я обирал мёртвых.</p><p>— Извините, ребята, — сказал я в темноту. — Вам уже не надо, а мне ещё жить.</p><p>Кейс ушёл в карман, за ним — моя струна, которую я смотал обратно на катушки, кроме метров четырнадцати, перерезанных и испачканных. А потом я положил ладонь на остывший бок «Ржавого Клыка» и попросил механизм убрать в карман всю тушу. Серая воронка втянула четыре сотни килограммов хитина и мяса за мгновение, не оставив на полу даже капли.</p><p>На бетоне остались только тонкие, как от бритвы, бороздки на сваях, где тёрлись струны, зелёный иней от газа и дыра в своде, через которую ушла моя пуля.</p><p>Локация: Крыша зернового элеватора у третьего пирса.</p><p>Время: 24 февраля, 01:40.</p><p>Син, Куро</p><p>Я выбрался через вертикальную шахту техобслуживания на гравий у третьего пирса, но домой не пошёл.</p><p>Мне нужно было знать, кто придёт на вспышку и как быстро. Если я собирался жить в этом городе дальше, мне нужно было знать, сколько у меня будет времени в следующий раз.</p><p>Пожарная лестница старого элеватора поднималась на сорок метров, и я взлетел по ней за две минуты, и руки, которые неделю назад не держали чашку, уверенно держали ржавые перекладины. На плоской крыше свистел ветер, Куро спланировал откуда-то сверху и сел мне на плечо, тяжёлый и тёплый, и я отдал ему полоску вяленого тунца, которую всю ночь носил в кармане.</p><p>Ровно через четыре минуты после того, как я закрыл за собой решётку шахты, к третьему пирсу без фар подкатил чёрный седан, и из него выскользнули две девичьи фигуры в форме Академии Куо с повязками студсовета. А на стреле крана у склада, где весь вечер сидел сторож с винтовкой, что-то шевельнулось, и тёмная фигура быстро и очень тихо поползла вниз по лестнице, подальше от студсовета.</p><p>Локация: Кордон у южных доков → третий пирс → ливневый коллектор.</p><p>Время: 24 февраля, 01:15–01:45.</p><p>Цубаки Синра, Момо Ханакай</p><p>Момо Ханакай чихнула в кулак и поёжилась под блейзером.</p><p>— Ненавижу этот пирс, Синра-сэмпай. Здесь от соли у меня голова раскалывается. Поисковый контур вязнет через каждые пятьдесят метров, а мы ходим тут третью неделю, и Сона-сама уже смотрит на нас так, будто мы лично виноваты, что в Куо соль солёная.</p><p>— Сона-сама дала срок до пятницы, — сказала Цубаки. — Если до пятницы мы его не возьмём, она позвонит Риас.</p><p>Момо поморщилась так, будто откусила лимон. Все в студсовете знали, что значит «позвонит Риас», и никто этого не хотел.</p><p>И тут сквозь бетон, соль и мёрзлую землю откуда-то из-под складов ударила волна.</p><p>Это был не звук, а сила, чистая, холодная, безжалостная, от которой у Цубаки на секунду заныли зубы, а у Момо по коже побежали мурашки, и обе инстинктивно отпрянули.</p><p>Цубаки выхватила нагинату из чехла раньше, чем подумала об этом.</p><p>— Святой Свет, и высокая концентрация, где-то под складами.</p><p>— Святой? — Момо побледнела. — Здесь? Экзорцисты Церкви не имеют права заходить в Куо без ноты…</p><p>Но соль размазала волну, как мокрая тряпка размазывает мел, и поисковый веер Момо показывал то на рефрижераторы, то на таможню, то в море. Двадцать минут они потеряли у складов рефрижераторов и только потом, когда Цубаки выругалась так, как вице-президенту не положено, поехали к складу номер три.</p><p>Люк у склада стоял на месте, под нетронутым снегом, и Цубаки отметила это с неприятным чувством: тот, кто был внизу, вошёл не здесь. Она сдвинула крышку, и из шахты пахнуло сыростью, солью и чем-то резким, химическим. Цубаки спрыгнула первой, и над её ладонью вспыхнула голубая водяная сфера.</p><p>Они шли по бортику тридцать метров, пока свет не выхватил из темноты горловину перед развилкой.</p><p>Цубаки ожидала увидеть бойню, и бойни не было. Не было туши, не было крови, кроме бурого следа на полу, не было разорванного бетона. Были тонкие бороздки на сваях, будто по бетону провели бритвой, и тончайший зелёный иней на мокром полу. И была дыра в своде прямо над тем местом, где кончался кровавый след, а по краям дыры блестели белёсые разводы серебра.</p><p>Цубаки присела, тронула иней кончиком перчатки и понюхала.</p><p>— Медь и какой-то щелочной реагент, который свернул ему кровь. — Она поднялась и посмотрела на бороздки на сваях. — А это струны: его подрезали на бегу, потом пустили газ, потом выстрелили в упор, и выстрел прошёл навылет.</p><p>— А где он сам? — растерянно спросила Момо. — Где тело? Где ядро?</p><p>— Нигде.</p><p>Момо развернула поисковый веер, подержала его несколько секунд и опустила руки.</p><p>— Пусто: ни демона, ни человека, ни следа.</p><p>Цубаки стояла посреди трубы и молчала, и Момо, которая знала её не первый год, видела, что вице-президент не восхищена и не удивлена. Вице-президент была зла.</p><p>— Это хорошо, да? — неуверенно спросила Момо. — Тварь же мертва.</p><p>— Хорошо, что мертва, — сказала Цубаки. — Плохо, что не нами. На территории Ситри неизвестно кто с серебром и Святым Светом убил то, что мы ловили две недели, и забрал труп. Если об этом раньше нас узнает Риас, Сона-сама будет очень вежливо улыбаться ей на следующем собрании. — Она повернулась к выходу. — Наверх.</p><p>Они вылетели из люка, и Цубаки вскочила на крышу технической будки и сняла очки, вглядываясь в туман демоническим зрением.</p><p>В двухстах пятидесяти метрах к западу, на краю крыши старого элеватора, стоял тёмный силуэт в широком плаще. На плече у него сидела крупная чёрная птица, и даже на таком расстоянии Цубаки видела, что глаз у птицы один.</p><p>Силуэт не двигался, и Цубаки была уверена, что он смотрит прямо на неё.</p><p>Потом он отступил назад, в тень вентиляционных шахт, и пропал, а через секунду над элеватором поднялся одинокий ворон, сделал круг и растаял в темноте.</p><p>— Синра-сэмпай? — позвала снизу Момо.</p><p>Цубаки надела очки.</p><p>— В городе появился кто-то, кого мы не знаем, — сказала она ровно. — Не Церковь, не Киото, не наши. Работает чисто и не оставляет следов. — Она достала коммуникатор с гербом Ситри. — Возвращаемся, я доложу Соне-сама лично. И, Момо, запомни ворона — одноглазого.</p><p>Локация: Северный холм, святилище Киригара.</p><p>Время: 24 февраля, около четырёх утра.</p><p>Син, Куро</p><p>До дома я добрался к четырём, и всю дорогу меня трясло — уже не от страха, а от того, что страх кончился, и телу некуда было девать всё, что оно накопило за эту ночь.</p><p>Я долго стоял под горячим душем, пока не перестали стучать зубы, и пытался отмыть запах коллектора, который въелся в кожу, в волосы, под ногти, и не мог. Потом съел две миски риса с яйцом, стоя у плиты, прямо из кастрюли, и выпил полчайника.</p><p>У холодильника я остановился. Рисунок Мио, дом на горке, кошка в короне. «Только не забывай есть».</p><p>— Не забыл, — сказал я ей. — Видишь? Ем.</p><p>В кармане механизма лежали фальшивое ядро на семьдесят два часа, синий кристалл, который я никогда не вживлю в себя, триста восемьдесят тысяч иен чужих денег, танто, шесть талисманов и туша чудовища, которое ещё час назад хотело меня съесть. А руки у меня двигались так, как не двигались с той ночи, когда я очнулся на полу в подвале.</p><p>Я лёг под котацу, не раздеваясь, и Куро впервые за всё время сел не на полку и не на спинку стула, а рядом со мной, на одеяло.</p><p>— Завтра в «Фонарь», — сказал я ему, закрывая глаза. — Отдадим Тэцузану его ядро, пусть порадуется.</p><p>Куро тихо щёлкнул клювом, и я уснул прежде, чем успел подумать, что это значило.</p></section><section><title><p>Глава 07. Закрытие транша и Экспресс на Киото</p></title><p>Локация: Северный холм, павильон святилища Киригара.</p><p>Время: 24 февраля, вторник, около одиннадцати утра.</p><p>Син, Куро</p><p>Проснулся я от того, что Куро клевал меня в ухо, и первые секунд десять не мог понять, где я, кто я и почему у меня болит абсолютно всё.</p><p>Болели плечи от кусачек, спина от лома, колени от бетона и ледяной жижи, а руки, которые ночью прошило силой «Коня», ныли глубоко внутри, где-то в костях, как ноет зуб после пломбы. Я лежал под котацу в одежде, которая всё ещё пахла коллектором, и смотрел в потолок, и вдруг вспомнил всё разом — тварь, вспышку, двадцать сантиметров до моих ботинок, — и меня прошиб пот, хотя в комнате было тепло.</p><p>— Живой, — сказал я Куро. — Можешь не проверять.</p><p>Куро клюнул ещё раз, уже для порядка, и улетел на кухню, где демонстративно сел на крышку рисоварки.</p><p>— Понял, — вздохнул я. — Сначала тебя, потом себя.</p><p>Я накормил ворона, накормил себя, долго стоял под душем, а потом сел за котацу и положил перед собой свинцовый бокс с фальшивым ядром. Внутри, если приоткрыть крышку, пульсировал фиолетовый свет, совершенно настоящий на вид, и пахло грозой.</p><p>Пустышка жила семьдесят два часа, и почти десять из них уже прошли, пока я спал.</p><p>— Сегодня, — сказал я, — пока не протухло.</p><p>Локация: Портовый квартал, ломбард «Красный Фонарь».</p><p>Время: 24 февраля, 15:30.</p><p>Син, Тэцузан, Кохаку</p><p>Медный колокольчик над дверью сухо звякнул, и я вошёл в «Красный Фонарь» второй раз в этой жизни и первый — на своих ногах и со своими мыслями.</p><p>Внутри пахло свежим лаком, жжёной полынью и оружейным маслом. Старого конторского стола больше не было: на его месте стоял дубовый великан с бронзовыми накладками, а по бокам от него, как два шкафа, застыли телохранители в чёрных хаори и деревянных масках воронов-тэнгу. Руки в перчатках лежали на рукоятях длинных мечей. После истории с Гама Тэцузан, видимо, решил вложиться в безопасность.</p><p>Сам хозяин сидел за столом, огромный, как гора в костюме, и пыхтел вишнёвой трубкой. Клыки из-под губы, бычья шея со шрамом. Увидев меня в школьной форме, он осклабился так широко, что я разглядел, что один нижний клык у него сколот.</p><p>— А, юный господин Киригара. Пришёл просить отсрочку? Срок по ядру — до завтрашней полуночи, а дальше…</p><p>— Я не за отсрочкой, — сказал я и поставил на стол ранец.</p><p>Голос у меня почти не дрожал, и я этим гордился. Колени, правда, дрожали, но под столом их не было видно.</p><p>Я расстегнул ранец и выложил на полированный дуб пять банковских пачек.</p><p>— Пятьсот тысяч наличными, остаток первого транша.</p><p>Тэцузан поперхнулся дымом, а я, пока он кашлял, поставил рядом свинцовый бокс, щёлкнул замками и приоткрыл крышку ровно настолько, чтобы свет ламп упал на бархат.</p><p>Кабинет залило густым фиолетовым сиянием. Запахло озоном и чем-то тяжёлым, от чего у меня самого по коже пробежали мурашки, хотя я знал, что внутри. Тэнгу справа сделал полшага назад.</p><p>— Ядро беглого «Коня» дома Валтор, — сказал я. — Согласно вашей ориентировке — два с половиной миллиона в зачёт.</p><p>Тэцузан выронил трубку прямо на новый стол и даже не заметил тлеющего пепла.</p><p>— Быть не может… Ты… сопляк… Там легли пятеро из Кансая! Это подделка!</p><p>— Проверьте, — сказал я. — У вас в договоре подряда записано, кто устанавливает подлинность.</p><p>Он не понял, о чём я. Он, кажется, вообще не помнил, что подписывал, но рявкнул в сторону ширмы:</p><p>— Кохаку! Сюда, с полным набором!</p><p>Шёлковая занавеска раздвинулась, и вошла она — в строгом тёмно-синем кимоно, с медными волосами в тугом узле, без ушей и хвостов: их прятала иллюзия. Она опустилась на колени перед боксом, натянула шёлковые перчатки и достала из лакированного футляра серебряный камертон.</p><p>Она щёлкнула по ножке, камертон чисто зазвенел и коснулся фиолетовой грани.</p><p>Ядро отозвалось глубоким басом, сияние вспыхнуло ярче, и я затаил дыхание, потому что именно сейчас всё решалось. Дедова оболочка звенела как надо. Но внутри почти ничего не было, и человек, который держит камертон, мог это почувствовать.</p><p>Кохаку замерла на три секунды.</p><p>Её глаза скользнули с ядра на меня, и я понял, что она поняла. Не догадалась — поняла точно. В её янтарных глазах мелькнуло что-то быстрое и холодное, как монета, которая падает в щель автомата.</p><p>— Резонанс — сто процентов, хозяин, — сказала она ровным, мелодичным голосом. — Плотность соответствует рангу C+, целостность полная, и зачётная стоимость составляет два миллиона пятьсот тысяч.</p><p>Тэцузан тяжело задышал, и я увидел, как жадность в его маленьких глазках выталкивает остатки осторожности. Осакский синдикат обещал ему за целое ядро «Коня» восемь миллионов, и пять с половиной миллионов чистой прибыли сейчас стояли у него перед глазами, как мираж в пустыне.</p><p>Он торопливо сгрёб деньги в ящик стола, придвинул к себе книгу закладных, шлёпнул печать на расписку и толкнул её ко мне.</p><p>— Забирай, первый транш закрыт. А остальные двенадцать — по графику, щенок, и не думай, что я забуду.</p><p>Я взял расписку и прочитал её дважды, прежде чем убрать во внутренний карман, потому что мелкий шрифт я теперь читал всегда.</p><p>[Реестр: Первый транш векселя №44-К, 3 000 000 иен, погашен. Арест с участка №14 снят.]</p><p>У меня закружилась голова, и я на секунду положил ладонь на край стола.</p><p>Три миллиона — десять дней назад этот долг убил мальчишку на полу подвала, а сейчас я стоял в кабинете человека, который его убил, и он сам, своей печатью, этот долг закрыл.</p><p>— Приятно иметь с вами дело, господин Тэцузан, — сказал я и поклонился. — Надеюсь, ваша сделка с Осакой пройдёт с огоньком.</p><p>Он отмахнулся, уже прижимая бокс к груди, как ребёнка.</p><p>Кохаку проводила меня по тёмному коридору к выходу, и, когда до двери оставалось три шага, она едва заметно качнулась ко мне, и её плечо скользнуло по моему рукаву, а в ладони у меня оказался крошечный квадратик рисовой бумаги с сургучной печатью.</p><p>— Вы очень рисковый молодой человек, Киригара-сан, — сказала она тихо, глядя прямо перед собой. — Или очень глупый.</p><p>— Я считаю риски, — ответил я. — Это не одно и то же.</p><p>Она остановилась у двери и посмотрела на меня, и в её глазах не было ни восторга, ни нежности, только внимательный расчёт, как у оценщика, который держит в руках вещь непонятной цены.</p><p>— Ядро я пропустила, — сказала она. — Считайте это авансом. Мой контракт с «Фонарём» кончается через два месяца, и я предпочитаю ставить до первого выстрела, а не после. Если проиграю — я вас не знаю.</p><p>— Справедливо, — сказал я.</p><p>— Справедливость здесь ни при чём, — сказала Кохаку и открыла мне дверь.</p><p>На улице, под присмотром кружившего над крышами Куро, я развернул записку.</p><p>«Масахико и Накири не стали ждать вашей подписи. Они знают, что вы ищете деньги, и не хотят, чтобы вы успели. Захват девочки в пансионате Курама — в пятницу, 27 февраля, в 21:00. Пойдут через горные ворота под печатью безмолвия. Опоздаете — её увезут в поместье, откуда не возвращаются. К.»</p><p>Я перечитал её раз, потом второй, а потом стоял посреди тупика у третьего пирса, и в ушах у меня шумело, как в коллекторе перед тем, как тварь сорвалась с места.</p><p>Не первое марта, а пятница, и до неё оставалось три дня.</p><p>Серая искра механизма обратила бумагу в пепел, и я не сразу понял, что приказал это сам.</p><p>Локация: Подвал святилища.</p><p>Время: 24 февраля, вечер — 25 февраля, ночь.</p><p>Син, Куро</p><p>Я спустился в подвал, сел за верстак и минут пять просто сидел, потому что руки тряслись так, что работать было нельзя.</p><p>Потом заставил себя думать. На горе Курама будут не Гама и не тупой зверь в трубе. Будут маги Накири, обученные, с талисманами и призывом, и наследник клана с амулетом, а у меня — отцовский револьвер, девять патронов зелёнки, одна святая пуля и руки, которые держат двадцать четыре процента. Если они начнут, у меня будет несколько секунд, и за эти секунды я должен оказаться там, где они меня не ждут.</p><p>Мне нужна была скорость.</p><p>— Скорость, — сказал я и достал из кармана механизма синий кристалл «Коня».</p><p>Он лежал на ладони, холодный и тяжёлый, и в нём, если смотреть долго, медленно двигался свет. Вживлять его в себя я не собирался, и после ночи в коллекторе это решение только окрепло. Но дед, к счастью, тоже не любил вживлять в себя чужое.</p><p>Карта №48 — «Внешние кинетические шины». Четыре манжеты, две на запястья, две на голени, а внутри — сердечник, который накапливает и отдаёт рывок. Дед делал их для храмовых курьеров ещё в семидесятых, и на полях была та самая пометка, которую я прочитал в первую ночь: «Если на пятнадцатой секунде спринта запахло палёным салом — сбрасывай шины к чёртовой матери, иначе суставы уйдут на пенсию раньше тебя».</p><p>У деда не получилось, потому что камни, которые он использовал, лопались от жара, а латунная пневматика закипала. У меня был кристалл «Коня» — сама скорость, очищенная и спокойная. И у меня был танто наёмника из Кансая, дамасская сталь в триста слоёв, которая режет воздух, а не толкает его.</p><p>Мне было жалко танто, красивую вещь, но красивые вещи у меня в жизни никогда не спасали, а быстрые — иногда.</p><p>Механизм распустил клинок на тончайшие пластины, бронзу из дедовой колокольной заготовки — в упругие шины, а кристалл я сам, алмазным дедовым долотом, расколол строго по линиям, которые подсказал механизм, на четыре равные части. Руки на последнем ударе дрогнули, и я чуть не отколол лишнее, и после этого минуту сидел, вытирая лоб.</p><p>Сборка заняла четыре часа, и к полуночи на чёрном бархате лежали четыре плоские матово-бронзовые манжеты толщиной в палец. Снаружи они походили на спортивные фиксаторы для сухожилий, без единого символа и руны, потому что всё было внутри.</p><p>[Реестр: Манжеты «Рысак-М», C+. Запас рывка 180 секунд, до 60 м/с. Без перегрева — не дольше минуты подряд.]</p><p>Я застегнул их на запястьях и на голенях, и металл сначала обжёг холодом, а потом согрелся до температуры тела. Я встал посреди подвала, подумал, что начинать надо осторожно, с пяти процентов, и сделал шаг.</p><p>Меня швырнуло вперёд так, будто кто-то выстрелил мной из рогатки. Семь метров подвала кончились раньше, чем я успел испугаться, и я влетел плечом в стеллаж с банками. Стеллаж закачался, банки посыпались, одна разбилась, и по полу растеклось что-то, что пахло перечной мятой и дедовой ругнёй. Куро, сидевший наверху, сорвался с полки с таким воплем, что, наверное, проснулся весь Северный холм.</p><p>Я лежал на полу среди осколков, держался за плечо и смеялся. Сквозь слёзы, потому что плечо болело дико.</p><p>— Пять процентов, — сказал я в потолок. — Пять. Дедушка, ты бы предупредил.</p><p>На второй раз я поставил три процента и упёрся пятками, и это было уже похоже на быстрый шаг, а не на выстрел. На третий раз — пять, и я успел затормозить у стены, и демпферы на лодыжках мягко съели удар. К двум часам ночи я мог пересечь подвал за долю секунды и остановиться в сантиметре от кирпича, и у меня болело всё, но это была хорошая боль.</p><p>Потом я занялся патронами.</p><p>У меня оставалось двадцать пять граммов дедова технического серебра от колокольчиков. На святые пули оно не годилось, но четыре пули с серебряной рубашкой и свинцовым сердечником из него выходили, и против чужих магических контуров серебро работало даже без Святого Света. Ещё десяток простых свинцовых болванок под восемнадцатый калибр я отлил из свинцовых боксов Гэндзо, потому что стрелять серебром по ногам — расточительство.</p><p>А для зелёнки пришлось открыть тушу «Клыка».</p><p>Лимфа беглого «Коня» была чёрной, густой и такой ядовитой, что механизм дважды предупредил меня, прежде чем позволил её тронуть. Из неё, меди и дедовых солей вышел флакон новой зелёнки — версии, которую я про себя назвал «полторы», потому что она была в полтора раза злее. Эта уже не просто парализовала. Без противоядия через сорок минут у человека отказывало дыхание.</p><p>Я смотрел на флакон и чувствовал себя очень нехорошо.</p><p>— Это не для убийства, — сказал я Куро. — Это для переговоров.</p><p>И сделал к нему три ампулы противоядия, на всякий случай, потому что, если мне придётся кого-то этим облить, я хочу иметь возможность решить, умрёт он или нет, и хочу, чтобы это решал я, а не яд.</p><p>Локация: Академия Куо, класс 1-«В» → студенческий совет.</p><p>Время: 25 февраля, среда.</p><p>Син</p><p>Больничный кончился, и в среду я впервые пошёл в школу как Киригара Син.</p><p>Я надел форму, которая сидела на мне свободнее, чем следовало, а под рукава рубашки — манжеты, потому что мне нужно было привыкнуть к ним за два дня, а снимать и надевать их каждый раз было долго. Бинтов я не надел. Притворяться калекой больше было незачем, а через три дня мне понадобится каждая секунда, чтобы не притворяться.</p><p>В класс 1-«В» я вошёл за пять минут до звонка, и разговоры стихли так резко, будто кто-то выключил звук.</p><p>Тридцать пар глаз уставились сначала на меня, потом на мои руки, и я понял, что для класса я — парень, который ушёл на больничный с гриппом, а вернулся с сожжёнными руками после какого-то дурацкого семейного ритуала. По памяти Сина, друзей у него тут не было. Он сидел у окна, молчал, отвечал, когда спрашивали, и исчезал после уроков.</p><p>Я сел за его парту у окна и стал раскладывать учебники.</p><p>— Киригара-кун, — сказали рядом.</p><p>Девушка с соседней парты, круглолицая, с короткой стрижкой и в очках, протягивала мне толстую тетрадь в клетку.</p><p>— Это конспекты за три недели, по математике и истории, а остальное я не успела переписать. — Она покраснела. — Огава-сэнсэй сказала, что у тебя были ожоги, и я подумала, что тебе будет тяжело писать.</p><p>Я смотрел на неё, и память Сина медленно, неохотно выдала имя: Сакура Ёсида, староста по уборке, которой он за весь год сказал, наверное, слов пять.</p><p>— Спасибо тебе, Ёсида-сан, — сказал я и взял тетрадь. — Правда, большое спасибо.</p><p>Она кивнула и отвернулась, а я сидел, держал тетрадь в клетку и думал, что в этой жизни, оказывается, есть люди, которые просто так переписывают для тебя конспекты за три недели. Даже если ты с ними не разговариваешь.</p><p>В прошлой жизни таких людей у меня не было. А может, были, а я не замечал.</p><p>В большую перемену я поднялся на третий этаж и постучал в дверь студенческого совета, и пока ждал ответа, считал удары сердца, потому что за этой дверью сидели два демона, и один из них неделю назад смотрел на меня с жалостью.</p><p>— Войдите.</p><p>В кабинете было тихо и пахло чаем. За Т-образным столом сидела Сона Ситри — короткие чёрные волосы, очки в тонкой оправе, тёмно-синяя форма без единой складки, и взгляд, от которого хотелось проверить, правильно ли застёгнуты пуговицы. У книжного шкафа стояла Цубаки.</p><p>— Добрый день, президент Ситри, вице-президент Синра.</p><p>— Добрый день, Киригара-сан. — Сона отложила ручку. — Чем обязана?</p><p>— У меня процедурный вопрос: я закрываю больничный и прошу отгул с пятницы по понедельник.</p><p>Я положил на стол выписку из поликлиники о восстановлении рук и заявление. Сона не взяла бумаги. Она смотрела на мои руки — без бинтов, с тонкими белыми шрамами, — и молчала так долго, что у меня вспотела спина под рубашкой.</p><p>— Поразительная динамика, — сказала она наконец. — Ожог каналов после неудачного ритуала — это обычно полгода физиотерапии. Неделю назад вы, по словам моей вице-президента, не могли согнуть пальцы. А сегодня приносите заявление, написанное тушью.</p><p>— Семейная мазь, — сказал я. — Дед всю жизнь возился с горячим металлом и кислотами, и ожоги у нас дома были рутиной. В ней камфара, цинк и серебро, а остальное сделал постельный режим.</p><p>— Камфара, цинк и серебро, — повторила Сона, и уголок её губ едва заметно дрогнул. — Тогда фармацевтическая палата префектуры совершила серьёзную ошибку, не включив рецепт вашей семьи в перечень стратегических препаратов.</p><p>Это была шутка. Я понял это на секунду позже, чем следовало, и от неожиданности чуть не засмеялся, и Сона, кажется, это заметила.</p><p>Она взяла заявление.</p><p>— Киото, цель поездки — обязанности главы ветви, пансионат на горе Курама. — Она подняла глаза. — Учитывая финансовые обстоятельства вашего святилища, вам не кажется, что сейчас не лучшее время для поездок?</p><p>Она знала про долг, конечно, знала.</p><p>— Наоборот, президент. Моя двоюродная сестра живёт в пансионате после смерти родителей. Её дядя пытается оформить на неё опеку без моего согласия, и если я не приеду лично, её заберут.</p><p>Это была правда, я сказал её не подумав и испугался, что сказал лишнее, но Сона только чуть сузила глаза.</p><p>— Семья — это важно, — сказала она. — И ещё одно. В прошлую пятницу у подножия Северного холма видели двух сотрудников ростовщика Тэцузана. Позже они обратились к портовому знахарю с параличом. Вы ничего об этом не знаете?</p><p>Воздух в кабинете стал холоднее. Я почувствовал, как Цубаки за её спиной чуть сместила вес.</p><p>— Они пришли описывать имущество за неделю до срока, почему-то с дубиной, — сказал я. — А ушли без неё и с пустыми руками, что, по-моему, пошло им только на пользу. На территории святилища остались старые технические зоны деда, и там бывает всякое, поэтому тот, кто лезет через чужой забор с оружием, обычно потом об этом жалеет.</p><p>Сона смотрела на меня несколько секунд. Я выдержал взгляд, хотя хотелось смотреть куда угодно, только не в эти спокойные, умные глаза за стёклами очков.</p><p>Она знала, что я недоговариваю. Я знал, что она знает. И мы оба знали, что формально она ничего не может сделать.</p><p>— Разумно, — сказала Сона и подписала заявление. — Отгул с пятницы по понедельник. Во вторник, третьего марта, жду вас на занятиях. И, Киригара-сан, — срезовые тесты никто не отменял.</p><p>— Да, президент.</p><p>Я забрал бумагу, поклонился и вышел, и только в коридоре понял, что всё это время держал руки в карманах, потому что они дрожали.</p><p>Локация: Кабинет студенческого совета.</p><p>Время: 25 февраля, сразу после.</p><p>Сона Ситри, Цубаки Синра</p><p>Едва дверь закрылась, Сона сняла очки и потёрла переносицу.</p><p>— Твой вердикт, Цубаки?</p><p>— Пульс был ровный весь разговор и участился только один раз, когда вы заговорили про опеку. — Цубаки подошла к столу. — Каналы восстановлены примерно на четверть, а для полутора недель это очень много. И у него на запястьях и, кажется, на голенях стоят какие-то внешние контуры, экранированные от чужого взгляда, и, когда он кланялся, я уловила от них кинетический фон.</p><p>Сона долго смотрела в окно на заснеженный холм за городом.</p><p>— Неделю назад — калека с долгом в пятнадцать миллионов. В пятницу — двое людей Тэцузана парализованы у его ворот. В ночь на вторник кто-то с серебром и Святым Светом убивает в коллекторе «Коня» Валтор, которого мы ловили две недели, — за одиннадцать секунд, по твоей оценке. А в среду он приходит ко мне без бинтов, с кинетикой на руках, и просит отгул в Киото.</p><p>— Вы думаете, это он? Он же обычный человек, школьник.</p><p>— Я думаю, что не знаю. — Сона надела очки. — Если это он, у меня на территории живёт независимый мастер с дедовыми архивами, который не подчиняется ни мне, ни Риас. Если не он — значит, рядом с ним кто-то ещё, и это хуже. Подними всё, что есть на род Киригара за последние тридцать лет: контракты Ичиро, поставки через порт, связи в Киото. И передай людям на вокзале в Киото, чтобы не приближались, а только посмотрели, кто его встретит.</p><p>— Да, Сона-сама.</p><p>Цубаки уже взялась за дверь, когда Сона добавила, не поднимая головы от бумаг:</p><p>— И узнай, остались ли после Ичиро фамильяры. Старики его поколения любили держать птиц.</p><p>Цубаки на секунду замерла и вспомнила силуэт на крыше элеватора и одноглазого ворона у него на плече.</p><p>— Узнаю, — сказала она.</p><p>Локация: Северный холм, павильон святилища.</p><p>Время: 26 февраля, четверг, вечер.</p><p>Син, Куро</p><p>В четверг вечером в почтовом ящике у ворот лежал голубой конверт со штампом пансионата при храме на горе Курама.</p><p>Я стоял у ворот на ветру и не мог его открыть, потому что пальцы вдруг перестали слушаться — не из-за каналов, а просто так.</p><p>Внутри был один листок. Фиолетовая гелевая ручка, аккуратные детские иероглифы.</p><p>«Братик! Я получила! Я прочитала его пять раз. Ворону я повесила над кроватью, госпожа Саэки сказала, что он похож на чайник, но я сказала, что это ворон Куро и что он охраняет. Я ничего не подписываю. Дядя приезжал опять, но я сказала, что без брата не буду ничего решать, и он очень рассердился. Я тебя жду. Ешь горячее. Мио.»</p><p>А внизу была нарисована кошка, уже не грустная, как в прошлый раз: кошка улыбалась, и рядом с ней сидела чёрная птица, похожая на чайник.</p><p>Я сел прямо на ступеньку у ворот, на снег, и сидел так, пока не замёрз, держа в руках этот листок, а Куро сидел рядом и молчал.</p><p>— Слышишь? — сказал я ему наконец. — Говорят, ты похож на чайник.</p><p>Куро посмотрел на рисунок, потом на меня, и я мог бы поклясться, что он обиделся.</p><p>— Послезавтра… — начал я и тут же поправился, потому что считать дни на этой неделе у меня получалось плохо: — Нет, уже завтра. Завтра мы едем в Киото.</p><p>Локация: Ломбард «Красный Фонарь».</p><p>Время: 26 февраля, четверг, 19:15.</p><p>Тэцузан, Кохаку, Сакамото</p><p>В кабинете Тэцузана в этот вечер было почтительно тихо, и Кохаку, стоявшая в тени у ширмы, знала почему.</p><p>Напротив хозяина сидел человек в костюме-тройке из тонкой итальянской шерсти, и даже не глядя на него, можно было понять, кто здесь главный: Сакамото, эмиссар синдиката Курогава из Осаки. Рядом с ним на полу стоял раскрытый титановый кейс, набитый пачками десятитысячных, — восемь миллионов.</p><p>— Вы не разочаруетесь, Сакамото-сан, — Тэцузан лил ему чай, и руки у него подрагивали от возбуждения. — Настоящее ядро «Коня» Валтор. Свежее, прямо из коллектора.</p><p>Сакамото к чашке не притронулся. Он достал из кожаного саквояжа длинный металлический щуп с кварцевым окошком.</p><p>— Синдикат не верит словам, Тэцузан. Синдикат верит действиям.</p><p>Кохаку смотрела на щуп и чувствовала, как у неё в груди становится очень тихо.</p><p>Она знала, что будет. Она поняла это ещё во вторник, когда камертон коснулся грани и вместо глубины ответила пустота, прикрытая хорошей оболочкой. Тогда она сделала выбор, и сейчас этот выбор должен был либо оправдаться, либо убить её.</p><p>Если Тэцузан вспомнит, кто подтвердил подлинность.</p><p>Сакамото опустил щуп в фиолетовое сердце ядра, и щуп начал нагреваться.</p><p>Оболочка пошла сеткой трещин. Фиолетовое сияние стало белым, на секунду озарив все лица в комнате, а потом раздался мокрый, жирный хлопок, и по кабинету разлетелись ошмётки болотной тины, вонючего ила и свинцового шлака.</p><p>Бурая жижа с запахом тухлых яиц и дохлой рыбы окатила новый дубовый стол, шёлковые ширмы и белоснежную рубашку Сакамото, а Тэцузан с визгом отлетел на ковёр, отплёвываясь.</p><p>На месте восьмимиллионного ядра дымилась лужа.</p><p>Телохранители Сакамото замерли, боясь дышать. Сам эмиссар медленно достал из кармана шёлковый платок и стёр каплю слизи со щеки, и лицо у него было белое, а глаза узкие, как прорези в маске.</p><p>— Господин Сакамото! — Тэцузан полз к нему на четвереньках, размазывая тину по лицу. — Это мальчишка! Киригара! Он подсунул… Я не знал! Клянусь предками!</p><p>Кохаку не шевелилась. Если он сейчас скажет «но Кохаку проверяла»…</p><p>Он не сказал. Тэцузан никогда не помнил того, кто делал за него работу. Кохаку думала об этом три года как о его главном недостатке, и сегодня этот недостаток спас ей жизнь.</p><p>Сакамото поднялся и защёлкнул титановый кейс.</p><p>— Ты продал синдикату тухлую жабью икру, Тэцузан. Ты сорвал наш контракт с людьми из Нагои. Ты выставил меня дураком перед Советом в Осаке. И ты испортил мне костюм. — Он наклонился и ткнул пальцем в перчатке ростовщику в переносицу. — Неустойка — двенадцать миллионов. В понедельник, в девять утра, они должны лежать на счету синдиката. Если не будут — мои люди снимут с тебя шкуру прямо в этой комнате.</p><p>— Я соберу! Я…</p><p>Сакамото уже не слушал. Он прошёл к выходу мимо Кохаку, и на секунду их взгляды встретились, и Кохаку вежливо склонила голову, как положено служащей при хозяине.</p><p>Когда дверь за ним закрылась, она достала из рукава блокнот и, пока Тэцузан выл на ковре, написала:</p><p>«26.02. Ядро взорвалось у Сакамото. Тэцузан — 12 млн до понедельника. Меня не вспомнил. Ставка сыграла. Теперь — не потерять голову вместе с ним».</p><p>Она подумала и добавила ниже, мелко:</p><p>«Киригара Син. Пятница, Курама. Посмотрим».</p><p>Локация: Скоростной поезд «Нодзоми», перегон Токио — Киото.</p><p>Время: 27 февраля, пятница, вторая половина дня.</p><p>Син, Куро</p><p>«Нодзоми» нёсся сквозь февральские сумерки, и за панорамным окном серой полосой летели заснеженные холмы, а где-то далеко справа медленно тонула в снеговых тучах сизая громада Фудзи.</p><p>Я сидел у окна и держал на коленях кожаный кофр, в котором сидел Куро. Ворону это не нравилось. Ворону это очень не нравилось, и последние полчаса он выражал это тем, что методично долбил клювом в стенку кофра, а пожилая дама через проход каждый раз вздрагивала и смотрела на меня с подозрением.</p><p>— Там кошка, — объяснил я ей, — очень нервная.</p><p>Дама посмотрела на кофр, из которого доносилось хриплое «кар-р», и пересела.</p><p>Я открыл кофр на щель и протянул внутрь кусочек вяленого тунца, и долбёжка прекратилась.</p><p>— Подкуп, — сказал я ворону. — Самая честная форма переговоров.</p><p>Под рукавами пальто ровно грели запястья манжеты. В подмышечной кобуре лежал отцовский револьвер: две зелёнки, одна святая пуля, три с серебряной рубашкой, и ещё горсть свинцовых болванок в кармане. Во внутреннем кармане — флакон «полторы» и три ампулы противоядия. В другом внутреннем кармане — письмо Мио с улыбающейся кошкой и вороной-чайником, бланк дяди с «согласием на обручение» и заранее подготовленные бумаги, которые я писал всю ночь в четверг.</p><p>Я не знал, сколько их будет. Я не знал, какой амулет у наследника Накири и сколько у него людей. Я знал только, что в девять вечера они придут за двенадцатилетней девочкой, которая повесила над кроватью моего кривого ворона и написала «я тебя жду».</p><p>— Внимание пассажирам, — сказал механический голос. — Скоростной поезд «Нодзоми» прибывает на станцию Киото. Температура за бортом минус один, снег.</p><p>Поезд мягко затормозил у перрона из стекла и стали, сверху падали редкие крупные хлопья сухого горного снега, и я вышел на платформу с кофром в руке.</p><p>Холодный воздух Киото пах хвоей, льдом и чем-то очень старым, чему я не знал названия, и от этого запаха у меня по спине пробежали мурашки, и Син внутри меня — его память — вдруг сжался, будто узнал этот город и испугался его.</p><p>Где-то в толпе на перроне, наверное, стояли люди Соны и смотрели, кто меня встретит. Меня никто не встречал.</p><p>Я посмотрел на часы. Восемнадцать двадцать.</p><p>— Два часа сорок минут, — сказал я Куро.</p><p>Манжеты на запястьях отозвались мягким тёплым толчком, будто им тоже не терпелось.</p></section><section><title><p>Глава 08. Киотский гамбит и Глаза Курамы</p></title><p>Локация: Киото, район Дэмэти-Янаги, рёкан «Кацура».</p><p>Время: 27 февраля, пятница, 18:50.</p><p>Син, Куро</p><p>Киото давил на меня с первой минуты, и я не сразу понял чем.</p><p>Воздух здесь был другой — густой, медленный, тяжёлый, как в старом храме, где сто лет жгли благовония. Каждый вдох проходил через десятки чужих печатей и барьеров, и у меня покалывало кожу на шее и на запястьях, под манжетами. Память Сина знала этот город и боялась его. Здесь жили кланы, которые смотрели на побочную ветвь Киригара как на прислугу, и девятихвостая владычица Ясака, о которой даже отец говорил шёпотом.</p><p>Ехать сразу в горы я не стал, хотя ноги просили. Ворваться туда в восемь вечера без плана — значит проиграть ещё до того, как кто-то достанет меч.</p><p>Я снял на час угловой номер в старом рёкане у станции Дэмэти-Янаги. Пахло татами и лиственницей, за окном в крошечном садике камней тихо журчала вода. Хозяйка поклонилась, посмотрела на кожаный кофр, из которого донеслось хриплое «кар-р», и ничего не сказала, за что я сразу её полюбил.</p><p>Я запер сёдзи и выставил по углам комнаты четыре листа барьерной бумаги, которые купил у Гэндзо ещё в первый вечер. Механизм впечатал в них дедову печать тишины, и воздух в комнате стал плотнее, а звук воды за окном пропал, будто кто-то закрыл дверь.</p><p>Только тогда я открыл кофр. Куро вылез, встряхнулся, посмотрел на меня так, как, наверное, смотрят на похитителя, и ушёл на подоконник.</p><p>— Прости, — сказал я. — В Синкансэн с воронами не пускают.</p><p>Он отвернулся к окну.</p><p>Я сел перед низким столиком и разложил всё, что у меня было, и от этого зрелища стало одновременно спокойнее и страшнее.</p><p>Дядя Масахико меня не пугал. Пятидесятилетний игрок, который спустил на чайные домики Гиона остатки денег главной ветви, — по памяти Сина он был громким, трусливым и жадным. Пугали его покупатели. Клан Накири был одним из Пяти великих домов Киото, мастера связывающих печатей и призыва, и они прекрасно знали, что за дар у Мио. Чистое Духовное Зрение — так это называли дома. А в старых родах у дара было своё имя: «Око Курамы». Ребёнок, который видит изъяны в любом барьере, для них был ключом от чужих сокровищниц.</p><p>Мне нужна была защита. Не от пуль — от клинков и стихийных талисманов, которыми бьют маги C-ранга.</p><p>Техкарта №52, «Корсет Ликвидатора». Дед делал его из того, что было под рукой, а у меня под рукой были пластины хитина «Ржавого Клыка», которые двое суток вымачивались дома от соли коллектора и только утром стали годны в работу, — почти три килограмма, двести сорок граммов бронзовой сетки из дедовых запасов и килограмм свинца из боксов Гэндзо. Механизм выжигал из хитина соль и воду и сплавлял то, что осталось, с металлом слоями, в соты, и я сидел и смотрел, как на столике из ничего вырастает тёмная матовая вещь, похожая на компрессионную майку.</p><p>Одна пластина, правда, треснула при сборке, потому что хитин на ней был подпорчен солью, и механизм её выбросил, и корсет вышел чуть тоньше на левом боку, чем на правом. Я запомнил это: если бить будут слева, будет больнее.</p><p>Половина веса ушла в серую пыль на столе, и корсет вышел на килограмм семьсот пятьдесят. Я натянул его прямо на майку, застегнул боковые застёжки и надел сверху форменную рубашку и пиджак Академии Куо. Снаружи было ничего не видно.</p><p>Потом я переснарядил барабан в том порядке, который продумал ещё в поезде: три патрона с серебряной рубашкой подряд, за ними святая пуля, за ней две зелёнки. Первые три — для дела, четвёртая — для разговора.</p><p>И только после этого достал из папки дедову тетрадь по Киото, которую нашёл в архиве в ночь на пятницу, и перечитал страницу, загнутую уголком.</p><p>«Курама. Гора под Горным Уложением. Стража — карасу-тэнгу, мандат владычицы. Ст. 7: обнажить клинок или развернуть боевой круг у святилища или приюта — мятеж против мира горы. Тэнгу не вмешиваются, пока закон не нарушен. Но как только нарушен — вмешиваются всегда. Сотник там упрямый и честный. Чинил им ворота в 79-м, он мне до сих пор должен сакэ».</p><p>Той ночью я перечитал это трижды, а потом в два часа ночи позвонил в пансионат и разбудил настоятельницу. Сейчас я перечитал страницу ещё раз, и у меня впервые за весь день стало ровно в груди.</p><p>— Значит, нам не надо их побеждать, — сказал я Куро. — Нам надо, чтобы они первыми достали мечи.</p><p>Куро на подоконнике повернул голову, и я впервые увидел в его глазу что-то вроде одобрения.</p><p>В 19:40 я сел в красно-белый поезд линии Эйдзан, который полз вверх, в тёмные заснеженные ущелья северных гор.</p><p>Локация: Гора Курама, ворота женского пансионата.</p><p>Время: 27 февраля, 20:30.</p><p>Син, настоятельница Саэки</p><p>На высоте пятисот метров воздух обжигал лёгкие, а вековые криптомерии поднимались в чёрное небо, как колонны огромного храма. С веток бесшумно падали шапки снега. Каменная лестница, вырубленная прямо между корнями, освещалась редкими красными фонарями, и я поднимался по ней, считая ступени и считая время.</p><p>Пансионат стоял на небольшом плато за старыми воротами. Я потянул медный шнур колокольчика, и на веранду вышла сухая женщина лет шестидесяти в тёмном монашеском одеянии, с можжевеловыми чётками в руке. Это была настоятельница Саэки, и лицо у неё было усталое и встревоженное.</p><p>— Син-сан? — она всмотрелась мне в лицо. — Значит, ночью звонили действительно вы. А я до последней минуты не знала, кому верить. Вчера утром звонил ваш дядя. Он сказал, что вы тяжело больны после пожара, не выходите из больницы и недееспособны, а значит, главная ветвь берёт на себя ваши обязанности главы рода и сегодня вечером заберёт Мио для обручения.</p><p>Вот оно. Я ждал этого, и всё равно у меня внутри стало холодно и тихо, как перед дракой.</p><p>Им нужна была подпись главы побочной ветви, а я до двадцать пятого так ничего и не прислал, значит, надо было сделать так, чтобы главой ветви был не я: объявить меня больным, недееспособным и подписать за меня.</p><p>— Мой дядя ошибся, госпожа Саэки, — сказал я. — И, боюсь, не случайно.</p><p>Я открыл папку и протянул ей бумаги. Выписку из поликлиники Куо: функции рук восстановлены, пациент трудоспособен. Выписку из родового реестра храма Киригара, где после смерти отца главой побочной ветви был записан я. Мой письменный отказ от «обручения», заверенный печатью рода. И бланк дяди — тот самый, с пустой строкой для моей подписи.</p><p>Саэки долго читала при свете фонаря, и я видел, как у неё разглаживается лицо.</p><p>— Опекун Мио — я, — сказала она наконец. — Ваш отец оформил на меня доверенность за полгода до гибели, на случай, если с ними что-то случится на заказе, а после похорон вы подтвердили её как глава ветви. Вы тогда подписывали, не читая, и плакали. Если вас признают недееспособным, доверенность теряет силу, и решать за Мио будет глава главной ветви. Масахико как старший в роду распоряжался только наследством её родителей, которое записали на Мио. — Она подняла глаза. — И, как я теперь понимаю, распоряжался плохо: за полтора года из этих денег не пришло ни одного взноса. Платили только вы, из Куо, а за весенний семестр не заплатил никто.</p><p>Я молча положил поверх бумаг конверт с деньгами за семестр, и Саэки посмотрела на него, а потом на меня.</p><p>— Госпожа Саэки, — сказал я. — Вы сообщили страже?</p><p>Она кивнула.</p><p>— Сразу после вашего звонка этой ночью, и сотник обещал, что дозор будет на месте до девяти. Он сказал… — она вдруг улыбнулась краешком губ. — Он сказал: «Внук Ичиро? Тогда точно приду. Хочу посмотреть, кто там вырос».</p><p>У меня отлегло от сердца так, что я чуть не сел прямо на ступеньку.</p><p>— Мио ждёт в угловой комнате, — сказала Саэки. — Она не спала с утра.</p><p>Локация: Пансионат, угловая комната.</p><p>Время: 27 февраля, 20:40.</p><p>Син, Мио</p><p>Я отодвинул бамбуковую створку и вошёл в тёплую комнату, пахнущую сушёными травами и воском, и замер на пороге.</p><p>На краю циновки, поджав ноги в белых носках и вцепившись обеими руками в потёртый школьный ранец, сидела девочка. Худенькая, с тонкими чёрными волосами, остриженными в строгое каре. Она услышала шаги и вздрогнула, и подняла голову, и я увидел, что она готова увидеть чужих людей и что она уже решила не плакать при них.</p><p>— Я готова, — сказала она тихо. — Только не трогайте госпожу Саэки…</p><p>И осеклась.</p><p>Глаза у неё были огромные, светлые, серебристо-карие, и они распахнулись так, что, казалось, заняли половину лица. Ранец выпал у неё из рук. Секунду она смотрела на меня и не верила, а потом сорвалась с места.</p><p>— Братик!</p><p>Она врезалась мне в грудь, уткнулась лицом в пиджак и затряслась вся, мелко и беззвучно.</p><p>А я стоял и не знал, что делать с руками.</p><p>Я никогда в жизни не обнимал ребёнка, ни в той, ни в этой. Я обнимал женщин, которые меня не любили, и пожимал руки мужчинам, которые меня ненавидели, и это я умел, а это — нет.</p><p>Но руки Сина знали всё сами: они легли ей на спину и на макушку бережно, как на стекло, и я опустился на одно колено, чтобы быть с ней одного роста, и сказал первое, что пришло в голову:</p><p>— Отставить панику, Мио. С каких это пор главный ревизор святилища оставляет филиалы без присмотра?</p><p>Она отстранилась, шмыгнула носом и вдруг засмеялась сквозь слёзы, и полезла в карман платья.</p><p>— Вот, — сказала она и сунула мне в руки сложенный листок.</p><p>Это был мой рисунок. Кривой ворон, похожий на чайник. Она носила его с собой.</p><p>— Госпожа Саэки сказала, что он похож на чайник, — сообщила Мио очень серьёзно. — Но я сказала, что это Куро.</p><p>— Это Куро, — подтвердил я, и голос у меня сел. — Он тоже сказал, что не похож, и обиделся.</p><p>Мио засмеялась ещё раз, а потом положила свои маленькие тёплые ладони мне на запястья.</p><p>Её глаза вспыхнули.</p><p>Серебристо-карий цвет ушёл, и радужка засветилась чистым бирюзовым светом, а зрачки сузились в тонкие вертикальные нити. Она смотрела сквозь меня — сквозь рубашку, корсет, кожу.</p><p>— Братик… — прошептала она. — У тебя руки… серебряные нитки внутри заживают. А под рубашкой у тебя броня из мёртвого демона. И на руках и ногах — кольца, внутри которых ветер. — Она подняла на меня глаза. — Ты стал совсем другим и похож теперь на острую стальную линейку.</p><p>Я не знал, что ответить. Внутри у меня всё замерло, потому что я подумал: она видит. Она видит не броню — она видит, что внутри её брата сидит кто-то другой.</p><p>Но Мио смотрела на меня без страха. Только внимательно, как смотрят на родного человека, который вернулся из долгой поездки и сильно похудел.</p><p>— Это называется оптимизация расходов, мелкая, — сказал я, и голос всё-таки дрогнул.</p><p>И в этот момент перед глазами у меня развернулись серые строчки, по краю которых бежали бирюзовые искры.</p><p>[Реестр: Контакт с «Оком Курамы» (A). Синхронизация: Око подсвечивает Реестру изъяны плетений, подсветка держится несколько секунд после разрыва контакта.]</p><p>Я понял, что это значит, и у меня перехватило дыхание. Мио не умела драться, у неё не было силы. Но её глаза видели, где у любой магической вещи слабое место.</p><p>Снаружи, с крыши ворот, хрипло каркнул Куро, один раз, как условились.</p><p>Я посмотрел на часы. Двадцать часов пятьдесят пять минут.</p><p>Снизу, с серпантина, донёсся тихий, ровный шелест шин по свежему снегу.</p><p>— Надень пальто, — сказал я Мио, и голос мой вдруг стал совсем спокойным. — Выйдешь со мной на верхнюю террасу и встанешь у меня за спиной. Держись за край моего пиджака двумя пальцами и смотри. Смотри внимательно и считай их ошибки.</p><p>Мио серьёзно, по-взрослому кивнула и вцепилась в мой рукав.</p><p>Локация: Крона криптомерии над воротами пансионата.</p><p>Время: 27 февраля, 20:58.</p><p>Хаябуса</p><p>Сотник Хаябуса сидел на ветке столетней криптомерии в тридцати метрах над воротами, и снег на его смоляных крыльях не таял.</p><p>Под ним, на площадке у лестницы, остановились две машины. Чёрная Toyota Century с белыми кружевными занавесками и золотым фениксом на капоте, а за ней графитовый минивэн с глухими шторками. Хаябуса видел такие машины сотни раз. Старый Киото любил приезжать тихо, вежливо и с людьми, которые умеют убивать.</p><p>Двое дозорных у него за спиной молчали.</p><p>Из Century вышел Масахико Киригара — пухлый, в дорогом пальто поверх шёлкового кимоно с гербами рода, с нефритовыми перстнями на пальцах. Хаябуса помнил его отца, и отец был лучше. Следом вылез молодой Накири, Рейдзи, старший брат того самого жениха, в тёмно-синем хаори с серебряными печатями подавления, с веером в холёной руке и с тем выражением лица, которое у молодых Накири вырабатывается, кажется, ещё в колыбели. Из минивэна высадились трое в одинаковых тёмных куртках и масках, с короткими клинками на поясах и бумажными талисманами в пальцах.</p><p>Пять человек против монахини, девочки и мальчишки.</p><p>Хаябуса знал, зачем они приехали. Настоятельница позвонила утром, сразу после того как ей среди ночи позвонил внук Ичиро. И Хаябуса знал, что пока у ворот приюта никто не обнажил оружия, у него нет права вмешаться. Горное Уложение было старше, чем клан Накири, и Хаябуса служил ему, а не своему отвращению к младшим Накири.</p><p>Поэтому он сидел и ждал.</p><p>— Сотник, — тихо сказал за спиной молодой дозорный. — Они идут к воротам.</p><p>— Вижу.</p><p>— А мальчик? Внук Ичиро? Он же…</p><p>— Тихо.</p><p>На верхнюю площадку лестницы, из тени ворот, вышел подросток в школьной форме, и Хаябуса прищурился.</p><p>Внук Ичиро был худой и бледный, и пиджак сидел на нём мешком. Но он вышел спокойно, руки держал свободно, а за его спиной, вцепившись в край пиджака, стояла маленькая девочка в пальто. Девочка смотрела на людей внизу так, как смотрят в микроскоп.</p><p>Хаябуса вспомнил старика Ичиро. Как тот в семьдесят девятом чинил им ворота, ругался на тэнгу последними словами, потому что они «слишком громко хлопают крыльями над работой», и в конце не взял денег, а взял обещание сакэ, которое Хаябуса так и не отдал.</p><p>У мальчишки было дедово лицо. И дедова привычка стоять так, будто он здесь хозяин.</p><p>«Если ты такой же сумасшедший, как дед, — подумал сотник, — ты сейчас наделаешь глупостей».</p><p>Внизу молодой Накири произнёс что-то вежливое про «тяготы опеки» и «провинциальных затворниц», и Масахико споткнулся, увидев племянника. А потом Рейдзи лениво повёл веером в сторону лестницы, и трое в масках шагнули вверх по ступеням, и у левого в руке блеснул выхваченный клинок.</p><p>Хаябуса медленно расправил крылья.</p><p>Закон был нарушен.</p><p>Но прежде чем он успел сорваться с ветки, мальчишка на верхней площадке исчез.</p><p>Локация: Площадка у ворот пансионата.</p><p>Время: 27 февраля, 21:00.</p><p>Син, Мио</p><p>Всё, что было дальше, я помню кусками.</p><p>Помню, как дядя увидел меня и споткнулся на ровном месте, и его одутловатые щёки пошли серыми пятнами, и он забормотал: «Ты… почему ты не в больнице… Тэцузан клялся…» Помню, как я сказал ему что-то про то, что его ростовщик, скорее всего, сейчас объясняется с синдикатом из Осаки, и про финансовые отчёты, и сам удивился, откуда у меня такой ровный голос. Помню светлые холодные глаза Рейдзи Накири, который скользнул по моей школьной форме взглядом и сказал: «Значит, та самая деревенская ветвь из Канто. Мой младший брат Сётаро не любит долгих ожиданий, а калека, возомнивший себя главой рода, его задерживает». И как он повёл веером: «Взять девчонку. Если мальчишка дёрнется — переломайте ему ноги. Невежество лечится болью».</p><p>И помню, как пальцы Мио у меня за спиной сжались на ткани пиджака, и перед глазами вспыхнула бирюзовая сетка.</p><p>Око Курамы вскрыло их за долю секунды. Левый — заносит клинок с ветром, бьёт в левое плечо. Двое в центре — общий круг призыва, и у второго на поясе бронзовый замок портупеи, через который идёт весь контур. Рейдзи — нефритовый амулет B-ранга, и, когда цель движется быстрее сорока пяти метров в секунду, поле амулета срабатывает с опозданием на четыре десятых секунды.</p><p>Четыре десятых секунды, и мне этого хватит.</p><p>Левый уже выхватил клинок. Закон был нарушен, и я это знал, и где-то в кронах надо мной это знали тоже.</p><p>Я не стал доставать револьвер заранее. Я просто сдвинул вес и толкнул волю в манжеты.</p><p>Первая секунда.</p><p>Мир дёрнулся и смазался. Для тех, кто стоял на ступенях, я, наверное, просто исчез в облаке снега. Я нырнул под руку левого, и его клинок, гудящий ветром, распорол мне пиджак на груди и с визгом высек искры из корсета. Слева — там, где корсет был тоньше, — и удар отдался в рёбрах такой болью, что у меня потемнело в глазах. Но хитин выдержал.</p><p>Флакон «полторы» уже был у меня в руке, и я плеснул ему в лицо почти в упор.</p><p>Он захрипел, схватился за горло и рухнул лицом в сугроб.</p><p>Вторая и третья.</p><p>Двое в центре успели поднять чёрные талисманы, и из клубов праха перед ними, рыча, полезли две тени — псы с горящими красными глазами. Я на них даже не посмотрел. Перед глазами пульсировала бирюзовая метка на поясе второго, держалась ещё, хотя рука Мио давно отпустила мой пиджак.</p><p>Револьвер сам лёг в ладонь, сухо хлопнул выстрел, и пуля с серебряной рубашкой ударила точно в бронзовый замок портупеи и разнесла его, и контур, лишившись узла, лопнул — псы взорвались комьями вонючей сажи, а отдача разорвала талисманы прямо в пальцах у магов. Ещё два выстрела, по ногам, ниже колен, и оба повалились на гранитные ступени, крича.</p><p>Четвёртая.</p><p>Рейдзи Накири внизу только начинал понимать, что его люди лежат.</p><p>Его пальцы сжались на веере, нефрит на шее вспыхнул, и вокруг него начал разворачиваться плотный зелёный барьер ветра, красивый и медленный.</p><p>На четыре десятых секунды медленнее, чем нужно.</p><p>Манжеты выбросили меня ему за левое плечо раньше, чем барьер сомкнулся. Я поймал его запястье и вывернул на излом, до сухого щелчка, и одновременно выбил ему опорную ногу, и наследник дома Накири с размаху приложился лицом к замёрзшему граниту.</p><p>Я упал на него сверху коленом между лопаток и упёр ему в основание черепа ствол отцовского револьвера. И услышал, как щёлкает взведённый курок, — громко, как раскат грома, в мёртвой тишине горы.</p><p>— Не советую заканчивать плетение, господин Накири, — сказал я. Голос был ровный, а внутри у меня всё дрожало так, что я боялся, что он почувствует это коленом. — В следующей камере святое серебро. Ваш амулет рассчитан на ветер и сталь, а не на это.</p><p>Честно говоря, я понятия не имел, что святое серебро делает с живым человеком. Скорее всего, то же, что обычный свинец калибра восемнадцать миллиметров, и этого ему хватило бы с запасом.</p><p>Рейдзи замер.</p><p>Кровь из разбитой губы капала на снег. В его расширенных зрачках впервые, наверное, за всю его жизнь стоял настоящий страх. Он чувствовал затылком ствол и то, что в нём было, и знал, что от этого у него нет защиты.</p><p>В двух метрах от нас, вжавшись спиной в лакированное крыло Century, мелко трясся дядя Масахико, и нефритовые кольца у него стучали о металл.</p><p>А у меня горели руки. Двадцать четыре процента — резкий рывок, тяжёлый захват, — и каналы от запястий до локтей пылали так, будто их налили кипятком. Рёбра слева ныли от удара клинка, а я держал револьвер и думал только об одном: не дать руке задрожать, только не сейчас.</p><p>Хлопок огромных крыльев разорвал тишину над головой.</p><p>С криптомерии на площадку тяжело рухнули три тени, и порыв ветра поднял снежный вихрь и обрушил с веток лавину белой пыли. Когда снег осел, перед машинами стояли трое крылатых воинов в чёрных доспехах и деревянных масках воронов, с нагинатами в руках. Впереди — широкоплечий, с огромными смоляными крыльями.</p><p>— Оружие на землю! — его голос, усиленный ветром, дрожью прошёл по стёклам машин. — Именем Горного Уложения и мандата госпожи Ясаки! У ворот приюта запрещено обнажать клинки и разворачивать боевую магию!</p><p>Рейдзи под моим коленом выплюнул кровь в снег.</p><p>— Сотник Хаябуса! Это провинциальное отребье напало на моих людей и держит оружие у моей головы! Я — наследник Накири! Убейте его!</p><p>Хаябуса медленно опустил наконечник нагинаты к самому лицу Рейдзи.</p><p>— Закрой рот, младший Накири. Мой дозор видел всё с той минуты, как вы въехали на перевал. Твой человек первым обнажил клинок. Твои люди развернули круг призыва в тридцати шагах от детского приюта. Статья седьмая Уложения называет это мятежом против мира горы. Наказание — подземелья резиденции госпожи Ясаки и конфискация.</p><p>Лицо Рейдзи стало белее снега.</p><p>Я убрал колено с его спины, опустил курок и спрятал револьвер. Руки тряслись, но рукава пиджака их прятали, и я впервые в жизни был благодарен школьной форме за то, что она на размер больше. Встал — колени, конечно, тоже дрогнули — и поклонился сотнику.</p><p>— Киригара Син, глава побочной ветви Киригара. Благодарю стражу горы за своевременный арбитраж.</p><p>Хаябуса посмотрел на троих стонущих магов в снегу, потом на меня, и под маской ворона, кажется, усмехнулся.</p><p>— Ты и правда внук Ичиро, раз обошёлся без лишней крови, — сказал он. — Но закон горы требует уладить всё здесь и сейчас, чтобы скверна не дожила до утренней молитвы.</p><p>— Согласен, господин сотник.</p><p>Я повернулся к Рейдзи, который поднимался на ноги, держась за вывернутое запястье.</p><p>— Ваш человек отравлен, и состав сильный: без противоядия через сорок минут у него откажет дыхание, а двое других истекут кровью раньше, чем вы спустите их с горы. — Я сказал это ровно, и мне стало противно от собственного голоса, потому что я знал, что это правда. — У меня есть противоядие. И я готов не предъявлять дому Накири никаких претензий.</p><p>Рейдзи посмотрел на синеющее лицо своего бойца и на кровь на ступенях.</p><p>— Цена?</p><p>— Три миллиона иен. За противоядие и за то, что сегодняшний вечер не попадёт в протоколы Совета кланов. Чеком на предъявителя, и прямо сейчас.</p><p>Он заскрипел зубами так, что было слышно на лестнице. Но наконечник нагинаты Хаябусы висел у его лица, и выбора у него не было. Дрожащей рукой он достал из кармана чековую книжку киотского банка, вписал сумму и приложил личную печать.</p><p>Я проверил чек — механизм подтвердил подлинность — и положил на капот Century три ампулы.</p><p>— Развести в тёплой воде и давать по одной каждые четверть часа, а глаза промыть.</p><p>Потом посмотрел на дядю.</p><p>Масахико вжался в дверь машины и, кажется, пытался в ней раствориться.</p><p>— Син… — залепетал он. — Побойся предков… Мы же одна кровь… Меня заставили, кредиторы…</p><p>— Вы пытались отдать двенадцатилетнюю сироту нашего рода в чужой дом в счёт своих карточных долгов, — сказал я, и вдруг понял, что злость, которую я держал с того дня у ворот, когда вскрыл его экспресс-письмо, наконец нашла выход. Голос мой стал очень тихим. — Вы объявили меня недееспособным, чтобы подписать за меня. Вы полтора года держали у себя её наследство и не заплатили из него ни за один семестр.</p><p>Я достал из папки два документа, которые писал всю ночь в четверг.</p><p>— Перед стражей горы вы подпишете вот это. Первое — акт о полном и вечном отказе главной ветви от любых прав на землю святилища в Куо, на участок номер четырнадцать и на мастерские деда. Второе — чек на пять миллионов в возврат её наследства, которое вы спустили в Гионе.</p><p>— Пять миллионов? У меня нет…</p><p>— Или, — мягко сказал Хаябуса и постучал сапогом по камню, — господин Масахико отправится в карцер стражи как соучастник похищения ребёнка на священной земле. А его имущество в Киото к утреннему колоколу арестует суд госпожи Ясаки.</p><p>Масахико затрясся всем телом, потом выхватил ручку, подписал оба экземпляра акта, приложил к ним родовой перстень и выписал чек.</p><p>[Реестр: Чеки на 8 000 000 иен получены. Акт сецессии участка №14 подписан главой главной ветви.]</p><p>Хаябуса скрепил документы круглой печатью дозора.</p><p>— Инцидент исчерпан, покиньте гору.</p><p>Боевики Накири подхватили стонущих товарищей, и машины развернулись на узкой площадке с визгом зимних шин и умчались вниз по серпантину, растворившись в метели.</p><p>Стало тихо, и только снег опускался на тёмный гранит.</p><p>Хаябуса сложил крылья и долго смотрел на меня.</p><p>— Твой дед умел держать удар, — сказал он наконец. — Но даже он не обчищал Накири и киотскую родню за десять минут на глазах у стражи. — Он помолчал. — Ты нажил сегодня врага, внук Ичиро. Накири такого не прощают.</p><p>— Я знаю, господин сотник.</p><p>— Знать мало. — Он развернулся к своим дозорным, а потом бросил через плечо: — Я так и не отдал твоему деду сакэ. Теперь, наверное, должен тебе.</p><p>И взмыл в ночное небо, и через секунду три тени растаяли среди крон.</p><p>Я стоял и смотрел им вслед, и только тут понял, что меня трясёт так, что я не могу разжать кулаки.</p><p>С крыши ворот бесшумно спланировал Куро, сел мне на плечо и очень больно клюнул в ухо.</p><p>— Знаю, знаю, — сказал я. — Это за кофр, и больше такого не повторится.</p><p>Он клюнул ещё раз, для протокола, и устроился поудобнее.</p><p>Я повернулся к лестнице.</p><p>На верхней ступени стояла Мио. Её тонкие пальцы ещё светились слабым бирюзовым светом, но страха в её глазах больше не было. Она смотрела на меня, а я смотрел на неё, и мы оба молчали.</p><p>Потом она спустилась на одну ступеньку и протянула мне руку.</p><p>— Пойдём домой, братик?</p><p>Я взял её маленькую тёплую ладонь в свою — горящую, дрожащую, с белыми шрамами на тыльной стороне.</p><p>— Пойдём, мелкая, — сказал я. — Собирай вещи, мы едем в Куо.</p></section><section><title><p>Глава 09. Лисица на подряде и Алый интерес Гремори</p></title><p>Локация: Скоростное шоссе Томэй, ночное такси.</p><p>Время: 28 февраля, суббота, 04:15.</p><p>Син, Мио, Куро</p><p>Таксист был из Осаки, и это было лучшее, что я смог купить в Киото за деньги в одиннадцатом часу вечера.</p><p>Он не знал, кто такие Накири, и не знал, что на Кураме случилось час назад, а когда я сказал «Куо, это под Токио», только присвистнул, назвал сумму, от которой у меня заныли сразу все зубы, и попросил половину вперёд. Почти триста тысяч иен за одну ночь — больше, чем две недели назад стоило всё, что лежало у меня в карманах и в доме. Но ночевать в городе, где у Накири на жалованье каждый второй рёкан, с Мио за тонкой стенкой, я не собирался ни за какие деньги, и сотник Хаябуса, кажется, думал так же, когда сказал, что Накири такого не прощают.</p><p>Мио уснула ещё на выезде из Киото. Сначала сидела прямо, держала на коленях свой школьный ранец и смотрела на огни, потом голова у неё стала клониться всё ниже, пока не легла мне на плечо, и так и осталась. Кожаный кофр с Куро стоял у меня в ногах. Ворон вёл себя тихо и только однажды, когда водитель резко затормозил у пункта оплаты, сказал из кофра такое хриплое «кар-р», что таксист подпрыгнул и спросил, не везу ли я в багаже живую курицу.</p><p>— Это ворон, — честно сказал я. — Он не любит, когда его называют курицей.</p><p>Водитель посмотрел на меня в зеркало, решил, что я шучу, и больше вопросов не задавал.</p><p>Я не спал. Рёбра слева ныли там, где клинок пришёлся в тонкий бок корсета, руки до локтей гудели после рывка, и стоило мне закрыть глаза, как я снова видел снег на граните и затылок Рейдзи под стволом. Поэтому я смотрел в окно на чёрные горы, считал тоннели и думал о том, что, кажется, впервые за две недели мне не нужно ни от кого убегать.</p><p>В четыре пятнадцать, где-то за Иокогамой, телефон в кармане коротко зажужжал.</p><p>Номер был незнакомый, но я знал только одного человека, который мог написать мне в такое время с незнакомого номера.</p><p>«Это Кохаку. Тэцузан решил не ждать понедельника и уйти первым катером в 5:40 с кассой. Его ждали люди Сакамото из Нагои, четверо и огневик Тэруо. Тэцузан визжит, что во всём виноват "пацан Киригара". Я в хранилище, заперлась изнутри, код знаем только я и он. Режут дверь горелкой. Вексель №44-К здесь, со мной. У вас минут сорок, потом у меня их не будет. Предлагаю сделку».</p><p>Я прочитал это дважды, и сон, которого и так не было, ушёл совсем.</p><p>Сначала я подумал о Кохаку, но, честно говоря, только на секунду, а потом подумал о векселе, и мне стало по-настоящему холодно. На этой бумаге стояла кровная подпись Сина на двенадцать миллионов, и залогом по ней был мой холм, мой колодец и жила под ним. Если вексель уйдёт из сейфа вместе с кассой, он уйдёт к синдикату Курогава, а синдикат с самого начала хотел именно эту землю: «алхимики из Осаки», которым Тэцузан собирался сдать скважину, были они. Тэцузан был жадным дураком, и с ним можно было играть, а Курогава дураками не были, и против них у меня не нашлось бы ни одного козыря, кроме револьвера, а револьвером спор о закладной не выигрывают.</p><p>И ещё — «пацан Киригара». Тэцузан выкрикивал моё имя людям, которые убивают за деньги.</p><p>— Простите, — сказал я водителю. — Сколько ещё до Куо?</p><p>— Минут двадцать пять, господин. В такой час пробок нет.</p><p>— Я доплачу, если будет пятнадцать.</p><p>Он посмотрел на меня в зеркало ещё раз, очень внимательно, и прибавил газу.</p><p>Локация: Северный холм, святилище Киригара.</p><p>Время: 28 февраля, 04:35.</p><p>Син, Мио, Куро</p><p>Двести ступенек с Мио на руках я неделю назад не прошёл бы, а теперь прошёл, хотя на последних тридцати у меня темнело в глазах и рёбра отзывались на каждый шаг, а Мио сквозь сон только крепче вцепилась в лацкан пальто и пробормотала что-то про чайник.</p><p>Дом встретил нас холодом и запахом старого кедра. Я раскатал в угловой комнате футон, уложил Мио, укрыл её двумя одеялами и уже собирался выйти, когда она открыла глаза.</p><p>— Ты уходишь, — сказала она. Она не спрашивала, а говорила, и смотрела так, что врать было бесполезно.</p><p>— По работе, — сказал я. — Ненадолго, к рассвету вернусь.</p><p>— Это опасная работа?</p><p>Я подумал, что можно соврать, и решил, что этой девочке за последний месяц и так врали достаточно.</p><p>— Немного, — признал я. — Но я подготовлюсь. Куро останется с тобой, и если кто-то полезет по лестнице, тропа его дальше ворот не пустит, а Куро поднимет такой крик, что проснётся весь Куо.</p><p>Мио помолчала, потом села на футоне, и глаза у неё на секунду вспыхнули бирюзой. Она смотрела сквозь стену туда, где под снегом на тропе лежали дедовы свинцовые плиты.</p><p>— Твоя тропа сонная, — сообщила она, — но злая. Ладно. Только ешь там что-нибудь.</p><p>— Это тебя госпожа Саэки научила?</p><p>— Это я тебе сама на холодильнике писала, ещё до того, как уехала в Киото, — сказала Мио и легла обратно.</p><p>Куро вылез из кофра, отряхнулся, посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на начальника, который отменил отпуск, и сел на подоконник у Мио в изголовье. Так было даже лучше: Цубаки Синра искала одноглазого ворона, и показывать его в порту второй раз было бы глупо.</p><p>В подвальной мастерской я переоделся быстро, потому что руки уже знали, что делать: отцовский плащ, маска, перчатки. Корсет так и остался на мне с Курамы, и я только подтянул боковые застёжки, а манжеты отозвались под пальцами тёплым толчком. В барабане оставались две зелёнки и святая пуля, и я добавил к ним три свинцовые болванки из коробки на верстаке, потому что в ломбарде, где вокруг тесно и полно людей, мне нужна была простая тяжёлая пуля, которая ломает то, во что попадает, и больше ничего.</p><p>Потом я подумал про огневика.</p><p>Про пирокинетиков из Нагои память Сина знала немного, только то, что отец говорил о них с досадой: они держат пламя на собственной мане и на воздухе вокруг, и тушить их водой — всё равно что лить на сковородку масло, потому что вода превращается в пар и обваривает тебя же. Нужно было что-то, что отнимет у огня воздух.</p><p>На нижней полке, среди дедовых банок с солями, стояла жестянка с выцветшей наклейкой: «Для тигля. Калий двууглекислый. Сыпать на вспышку, а не на себя». Дед держал её у горна, чтобы гасить вспышки, когда в расплав попадала мана, и я помнил эту наклейку с первой ночи, когда искал здесь гель, и ещё тогда подумал, что старик, видимо, однажды горел сам.</p><p>Я пересыпал порошок в две толстые стеклянные колбы, заткнул их пробками и рассовал по карманам плаща, а на третьей ступеньке лестницы одна колба треснула у меня в кармане, и я вылез из подвала в белой пыли по пояс, как пекарь после ночной смены.</p><p>— Прекрасно, — сказал я пустому двору. — Одна попытка, как всегда.</p><p>Такси ждало внизу с выключенными фарами. Маску я сунул за пазуху, капюшон надвинул на глаза, и водитель, увидев белую пыль на моём плаще, ничего не спросил, но я всё равно сказал:</p><p>— Это мука, ночная выпечка.</p><p>— В порт, господин? — спросил он очень вежливо.</p><p>— В порт. Только высадите меня за два квартала.</p><p>Локация: Южный порт, ломбард «Красный Фонарь».</p><p>Время: 28 февраля, 05:00.</p><p>Син, Тэцузан, Тэруо</p><p>«Красный Фонарь» стоял тихий и тёмный, и это было хуже, чем если бы он горел.</p><p>Я смотрел на него с крыши соседнего склада. Над черепичной крышей ломбарда висела мутная плёнка, как над асфальтом в жару, и через неё не проходило ни звука, ни света. Это был барьер безмолвия: внутри можно было кричать, жечь и стрелять, и ни один сенсор Ситри и ни одна сирена на пирсе не узнали бы об этом, пока барьер держится. Люди Сакамото пришли работать тихо, и я на секунду почти зауважал их за это.</p><p>У крыльца стоял графитовый минивэн с работающим двигателем, и рядом с ним курил парень в тёмной куртке, с респиратором, сдвинутым на подбородок. Респиратор мне не понравился больше всего остального. Кто-то в Нагое слышал про братьев Гама, которых парализовало сине-зелёной дрянью, и сделал выводы, а значит, зелёнка сегодня была почти бесполезна.</p><p>На кромке барьера, у угла здания, второй сидел на корточках над бумажным кругом и держал пальцы на четырёх талисманах. Это он держал тишину.</p><p>Я посмотрел на них ещё полминуты, надел маску и толкнул волю в манжеты.</p><p>С крыши склада до угла ломбарда было метров тридцать, и я пролетел их быстрее, чем барьерщик успел поднять голову. Рукоять револьвера легла ему за ухо, и он мягко завалился на бок, так и не выпустив талисманы, а барьер над крышей дрогнул, но устоял, потому что печати держались на бумаге, а не на нём. Мне это было на руку: ещё пара минут тишины мне не помешала бы.</p><p>Курильщик у машины даже не обернулся, потому что я был за углом. Он обернулся, только когда я вышел к нему, увидел маску и почему-то потянулся не к оружию, а к респиратору, и я до сих пор не знаю, почему. Может, решил, что сейчас будет газ. Я ударил его в солнечное сплетение, а когда он согнулся — по затылку, и он лёг в грязный снег у колеса.</p><p>После этих двух ударов руки горели до локтей, как после кипятка. Двадцать четыре процента — это не про драку, и я постоял секунду, прислонившись к холодному боку минивэна, пока не перестало плыть в глазах.</p><p>Потом выстрелил в двигатель.</p><p>Свинцовая болванка вошла в блок цилиндров, мотор захлебнулся, кашлянул и затих, и теперь кассу отсюда можно было унести только на руках.</p><p>Изнутри, через выбитую дверь, тянуло горелым лаком и палёной шерстью, и доносился голос, который я узнал бы где угодно, — визгливый, захлёбывающийся голос Тэцузана.</p><p>— …пацан это! Киригара! Я тебе говорю, ядро подсунул сопляк с холма, калека…</p><p>— Мне всё равно, кто тебе что подсунул, — ответил другой голос, хриплый и усталый. — Мне не всё равно, что ты взял кассу, которую должен синдикату, и пошёл на катер. Код, Тэцузан. Последний раз прошу по-хорошему.</p><p>Я вошёл в коридор. Телохранителей-тэнгу, которых Тэцузан нанял после истории с Гама, видно не было: судя по всему, хозяин сам отпустил их вечером, чтобы никто не видел, как он уходит с кассой.</p><p>Кабинет, где четыре дня назад я сдавал Тэцузану ядро, был разбит в щепки. Шёлковые ширмы тлели по краям, лакированный стол лежал на боку, и по полу среди битого фарфора полз сам Тэцузан, в обугленном расшитом жилете, с окровавленным лицом, прижимая к груди руку с вывернутыми пальцами. Над ним стоял худой жилистый мужчина в потёртом кожаном плаще, с лиловым ожогом через всю щёку, и в правой руке у него был хлыст.</p><p>Хлыст был живой. Сегментированный, из воронёной стали, метра три длиной, и каждое звено светилось изнутри тёмно-вишнёвым, как остывающий уголь, а с кончика при каждом движении срывались и гасли в воздухе искры. Тэруо, «Огненный Хлыст»: Кохаку назвала его в сообщении по имени, и теперь я понимал, откуда прозвище.</p><p>В глубине кабинета, у стальной двери хранилища, двое в масках резали петли газовой горелкой. Металл шипел и тёк каплями, и голубое пламя высвечивало на двери табличку: «Посторонним вход воспрещён». Кохаку была где-то там, за двадцатью сантиметрами стали, и, судя по тому, как далеко прошла горелка, её сорок минут уже кончились.</p><p>Я поднял револьвер.</p><p>— Ночь на дворе, а вы так шумите, господа, — сказал я. Модулятор сделал мой голос низким и спокойным, и я был ему за это очень благодарен, потому что мой собственный сейчас точно сорвался бы. — Соседи полицию вызовут.</p><p>— Не вызовут, — сказал Тэруо и обернулся, медленно, без суеты.</p><p>Глаза у него были светлые, почти жёлтые, и очень усталые. Он посмотрел на мою маску, на плащ, на белую пыль на подоле и на револьвер, и я увидел, что он не испугался, а просто посчитал.</p><p>— А, Аудитор, — сказал он. — Мне про тебя рассказывали. Ты тот, кто убил Коня Валтор в трубе.</p><p>— А-аудитор! — взвизгнул снизу Тэцузан и пополз к стене. — Это он! Он принёс ядро!</p><p>— Помолчи, — сказал Тэруо, не глядя на него. — Уходи, Аудитор, это не твоё дело. Это дела синдиката с должником.</p><p>— В этом сейфе лежит бумага с моим… с именем моего клиента, — сказал я, и это «моим» у меня всё-таки почти вырвалось. — Без неё я не уйду.</p><p>Тэруо пожал плечами, как человек, которому жаль потраченного времени, и ударил.</p><p>Я ждал удара, видел, как дёрнулась его кисть, и рванул манжетами вперёд и вниз, под дугу, но хлыст оказался быстрее, чем я думал. Он не летел по прямой, а на середине пути изогнулся, как живой, и раскалённый кончик пришёлся мне в правый бок. Плащ вспыхнул и разошёлся, звенья с визгом проехались по пластинам корсета, и жар прошёл сквозь хитин так, что у меня потемнело в глазах. Корсет выдержал, рёбра, кажется, тоже, но вдохнуть полной грудью я смог только через секунду.</p><p>Двое у сейфа бросили горелку и схватились за пистолеты.</p><p>Я выстрелил два раза, не думая, по ногам, ниже колена, и оба упали с криком, а один выронил пистолет прямо в лужу расплавленного металла под дверью. Мне показалось, что я услышал, как хрустнула кость, и меня замутило, но думать об этом было некогда.</p><p>Тэруо отступил на шаг и крутанул хлыст вокруг себя.</p><p>Звенья пошли по кругу, всё быстрее и быстрее, воздух вокруг него загудел, и через секунду он стоял внутри ревущего купола пламени высотой до потолка. Жар ударил мне в лицо даже через маску, ширмы у стены вспыхнули разом, и в кабинете стало светло, как днём.</p><p>— Ну, иди сюда! — крикнул он сквозь рёв. — Подойдёшь — сваришься!</p><p>Подходить я не собирался.</p><p>Огонь такой силы жрёт воздух, и весь воздух в кабинете сейчас тянуло к нему, вверх, в воронку над его головой. Я почувствовал эту тягу всем телом: плащ рвануло вперёд, капюшон сполз на затылок. Я вынул из кармана последнюю целую колбу, отступил к двери и бросил её не в Тэруо, а под потолок, прямо над воронкой.</p><p>Колба разбилась о балку, и тяга сделала всё остальное. Белое облако втянуло в центр пламени, и купол схлопнулся с глухим мокрым звуком, как костёр, который накрыли одеялом. Звенья хлыста подёрнулись серой коркой и потускнели, а Тэруо вдохнул всё, что осталось от облака, и согнулся пополам, кашляя и раздирая горло ногтями.</p><p>Я подошёл и ударил его рукоятью в висок.</p><p>Он упал на колени, потом лицом вперёд, и хлыст, остывая, тихо звякнул о паркет.</p><p>В кабинете стало тихо, только трещали догорающие ширмы да хрипел у стены Тэцузан. Я стоял, держался за правый бок и думал, что если бы на лестнице треснула не первая колба, а вторая, сейчас на полу лежал бы я.</p><p>Тэцузан смотрел на меня снизу вверх уцелевшим глазом, потому что второй у него заплыл совсем.</p><p>Я думал, что он будет просить, но он не просил. Он принюхивался, как зверь, к плащу и к перчаткам, и вдруг лицо у него перекосилось.</p><p>— Медь, — прохрипел он. — От тебя медью несёт, как от Гамы. — Он закашлялся кровью, но смотрел на меня не отрываясь. — Это ты. Ты принёс ядро, ты подставил меня под Сакамото, ты стравил нас всех… Ты не Аудитор, ты пацан Киригара!</p><p>Я ничего не ответил. Под маской у меня похолодели щёки, но маска на то и маска.</p><p>— Ты сам полез за чужими миллионами, Тэцузан, — сказал я наконец. — Жадность рождает плохой баланс, так что скажи спасибо, что дышишь.</p><p>Я перешагнул через его ноги и подошёл к двери хранилища. Сталь ещё не остыла, и я постучал по ней костяшками перчатки три раза.</p><p>— Это Аудитор. Те, кто резал, лежат. У нас минуты три, потом упадёт барьер.</p><p>За дверью было тихо так долго, что я успел подумать, не опоздал ли. Потом щёлкнули засовы, и дверь со скрипом отошла на ладонь.</p><p>Кохаку стояла в узкой щели с кочергой в руках, и держала она её правильно, двумя руками, как держат биту. Иллюзия с неё слетела: рыжие уши были прижаты к голове, два пушистых хвоста метались за спиной, лицо было в копоти, а кимоно на плече порвано. Она посмотрела на меня, потом мне за спину — на Тэруо, на двоих, стонущих у двери, на Тэцузана, — и только после этого опустила кочергу.</p><p>— Пятьдесят две минуты, — сказала она. — Я засекала. Вы опоздали на двенадцать, господин Аудитор, просто горелка у них оказалась хуже, чем я думала.</p><p>— Пробки на Томэй, — сказал я.</p><p>Она коротко фыркнула, и это был первый звук, похожий на смех, который я от неё слышал.</p><p>— Заходите, только быстро. Дверь держится на честном слове.</p><p>Локация: «Красный Фонарь», хранилище.</p><p>Время: 28 февраля, 05:10.</p><p>Син, Кохаку</p><p>Хранилище было маленьким, три метра на четыре, с железными шкафами вдоль стен. У входа стояли две дорожные сумки Тэцузана, набитые так, что не застёгивались, а в дальнем шкафу, за выдвинутым ящиком, лежали папки.</p><p>Кохаку достала одну, не глядя, как достают вещь, которую много раз держали в руках, и протянула мне.</p><p>— Вексель №44-К, — сказала она. — Оригинал. Двенадцать миллионов, кровная печать.</p><p>Я взял лист.</p><p>Гербовая бумага, фиолетовый штамп «Красного Фонаря», ровные строчки киотского торгового письма, а внизу — подпись Сина, неровная, сползающая вниз, как у человека, который подписывал одной рукой, держась другой за стену, и рядом бурое пятнышко засохшей крови. Механизм потянулся к бумаге сам, и я почувствовал под пальцами то, что почувствовал ещё в первую ночь, когда читал свою копию: сладковатую, липкую пыль в чернилах.</p><p>Сонный лотос.</p><p>— Это я, — сказала Кохаку.</p><p>Я поднял голову.</p><p>Она стояла у шкафа, сложив руки на груди, и смотрела мне прямо в маску.</p><p>— Лотос в чернила подмешивала я, — сказала она ровно. — Тэцузан приказал, я сделала. Я подумала, что лучше вы услышите это от меня, чем прочитаете в бумагах через месяц.</p><p>Внутри у меня стало очень тихо и очень холодно.</p><p>Я вспомнил подвал, круг на полу, залитый кровью, и мальчика, который погиб там, чтобы я мог проснуться. Он подписал этот лист, потому что эта женщина подмешала ему в чернила дурман, и этот лист привёл его к зеркалу. Мне захотелось сказать ей что-нибудь такое, после чего она никогда больше не смогла бы смотреть мне в глаза.</p><p>Но я десять лет проработал с людьми, которые подделывали отчёты, и знал, сколько стоит человек, который сам приходит и говорит: это сделал я.</p><p>— Ты понимаешь, что с этим признанием я могу утопить тебя в любом суде Киото? — спросил я.</p><p>— Понимаю, — сказала Кохаку. — Поэтому и говорю. Теперь у вас на меня есть рычаг, а у меня на вас — ничего, кроме того, что я знаю, кто под маской. Так честнее начинать.</p><p>— Начинать что?</p><p>— Сделку, я же написала.</p><p>Я посмотрел на неё ещё секунду, а потом положил лист на крышку шкафа и приложил к нему ладонь.</p><p>[Реестр: Вексель №44-К. Кровная печать получена под «Сонным лотосом», показание свидетеля зарегистрировано. Документ ничтожен.]</p><p>Механизм разобрал бумагу на волокна, чернила и пыль, и лист рассыпался у меня под ладонью серым пеплом, а в Склад ушли крошечная щепоть лотосовой пыли и капля крови Сина. Их я оставил себе: если когда-нибудь кто-нибудь в Киото спросит, куда делись двенадцать миллионов, мне будет что показать.</p><p>Вот и всё. Двенадцать миллионов, из-за которых умер мальчик, чьё тело я ношу, исчезли за три секунды, а облегчения я почему-то не почувствовал, только усталость и злость, которую некуда было деть.</p><p>— Сумки, — сказала Кохаку. — Там четыре миллиона наличными и шесть слитков по пятьдесят граммов с клеймом киотского монетного двора и филиала «Фонаря». Это касса «Фонаря» за три месяца, и хозяева в Киото будут её искать.</p><p>— А если я её оставлю?</p><p>— Её заберут люди Сакамото, если очнутся, или Ситри, если приедут первыми. — Она пожала плечами. — Или я.</p><p>Я посмотрел на сумки.</p><p>Можно было назвать это компенсацией за отравленного Сина, и это даже было бы наполовину правдой. На вторую половину это было воровство у воров, и я это знал и всё равно знал, что возьму. Три недели назад я считал в этом теле иены на счета за воду, и права быть брезгливым у меня не было.</p><p>Я положил ладонь на сумки, и они ушли в Склад.</p><p>— Теперь сделка, — сказал я. — Слушаю.</p><p>Кохаку сняла с полки ещё одну папку, потоньше, и раскрыла её.</p><p>— Мой контракт с «Фонарём», — сказала она. — Три года кабальной службы, осталось два месяца. Это местный оригинал, а копия лежит у хозяев в Киото, так что эта бумага ничего не решает. — Она вынула лист, сложила его вчетверо и спрятала за пазуху. — Но с ней спокойнее.</p><p>Я ничего не сказал, потому что это была её бумага.</p><p>— Мне нужна работа, — продолжила Кохаку. — Не служба, а работа. Я умею оценивать, покупать и продавать, знаю всех скупщиков в порту и половину в Иокогаме. Вам нужен кто-то, кто будет продавать ваши пластины и трофеи так, чтобы на вас не вышли, и покупать сырьё так, чтобы никто не спросил, зачем калеке из святилища серебро и ртуть. И вам нужно отмыть это золото. — Она кивнула на пустое место, где только что стояли сумки. — Без меня вы его не продадите.</p><p>— Условия?</p><p>— Пятьсот тысяч в месяц и десять процентов с перепродажи трофеев и вашего товара. Жильё, потому что моё сейчас горит у меня над головой. — Она подняла глаза к потолку, откуда сквозь щели тянуло дымом. — Право уйти, предупредив за месяц. И мой брат — не ваше дело. Никогда.</p><p>Я подумал, что за такие деньги в прошлой жизни нанял бы трёх брокеров, и ни один из них не умел бы держать кочергу как биту.</p><p>— Пятьсот тысяч, десять процентов, право уйти и брат, — повторил я. — Жильё — сторожка у ворот святилища, с отдельным входом, и тропа тебя пропустит, если я ей скажу. Аванс за первый месяц — из этой кассы, сегодня.</p><p>Кохаку прищурилась.</p><p>— Жить под одной крышей с работодателем — плохая практика, — сказала она.</p><p>— Это не одна крыша, а сторожка.</p><p>— Я подумаю. До понедельника поживу у Гэндзо. — Она протянула руку. — Бланк?</p><p>Бланка у меня не было, был механизм, и он развернул перед нами прямо в воздухе серую строку договора. Кохаку, помедлив, приложила к ней палец, и на кончике пальца вспыхнула рыжая искра лисьей маны, а строка мигнула и погасла, и где-то в глубине механизма у меня появился первый сотрудник с номером 01-К. Я почувствовал это так же ясно, как чувствовал Склад, и от этого было немного смешно и немного страшно.</p><p>Я отсчитал ей пятьсот тысяч прямо из Склада в руки, и Кохаку пересчитала их, не стесняясь, быстро и профессионально, как кассир в банке, и только после этого кивнула.</p><p>— Всё точно, — сказала она. — Вы первый за три года, кто платит мне день в день.</p><p>Снаружи что-то лопнуло с тихим звоном, как струна, и воздух в кабинете сразу стал другим, сырым и живым, с запахом моря. Барьер упал, и где-то на пирсе завыла сигнализация, а за ней вторая.</p><p>— Четыре минуты, — сказал я. — Потом здесь будет протолкнуться.</p><p>— Задний выход к воде, — сказала Кохаку. — Я знаю дорогу.</p><p>Мы прошли мимо Тэцузана. Он лежал у стены и смотрел на нас, и я не знаю, кого он видел: Аудитора в маске, мальчишку Киригару или свою оценщицу, которая уходит вместе с его кассой. Кохаку не посмотрела на него ни разу.</p><p>На пирсе было темно и ветрено. Мы шли вдоль чёрной воды быстро, почти бежали, и через двести метров Кохаку остановилась у поворота к седьмому доку.</p><p>— Дальше я сама, — сказала она. — В полдень буду на холме, с каталогами.</p><p>— С какими каталогами?</p><p>— С поставщиками, господин Аудитор. Вы же собираетесь что-то производить? — Она чуть наклонила голову, рыжие уши снова спрятались под иллюзией, и передо мной стояла обычная молодая женщина в порванном кимоно. — И снимите маску до того, как будете подниматься по лестнице. Ваш холм видно из половины порта.</p><p>Она ушла в темноту и ни разу не оглянулась.</p><p>Я постоял ещё немного, слушая, как за спиной у «Фонаря» нарастают сирены, и пошёл домой длинной дорогой, вдоль воды, держась за правый бок.</p><p>Локация: Академия Куо, старый корпус, клуб оккультных исследований.</p><p>Время: 28 февраля, 10:00.</p><p>Риас, Акено, Конеко, Киба</p><p>Киба сидел на подлокотнике дивана и разглядывал свою левую руку, как чужую.</p><p>Бинты от запястья до локтя пропитались бурым и пахли палёным. Ожог был небольшой, с ладонь, но за пять часов он даже не начал затягиваться, а для демона, пусть и переродившегося, это было почти неприлично.</p><p>Риас смотрела на эту руку и думала о том, как ненавидит, когда её людей ранят в чужих делах.</p><p>— Это талисман «Огненное копьё», — сказал Киба, заметив её взгляд. — Один из тех двоих у сейфа лежал с простреленной ногой, я подошёл проверить, жив ли он, а он бросил мне его в лицо. Я успел закрыться, так что ничего, Риас, заживёт.</p><p>— Пламя Нагои проклятое, — сказала Акено, не отрываясь от чайника. — Само оно не заживёт: будет гнить неделю, а потом останется шрам. Я бы на твоём месте не размахивала мечом до весны.</p><p>Киба промолчал, и Риас поняла, что до весны он ждать не будет.</p><p>Они приехали к «Фонарю» первыми, на три минуты раньше патруля Ситри, потому что фамильяр Риас, летучая мышь, после истории с коллектором каждую ночь висела под крышей элеватора. Только эти три минуты им ничего не дали. Внутри был разгромленный кабинет, четверо боевиков из Нагои и их огневик в разной степени беспамятства, избитый ростовщик-они и открытое пустое хранилище. Потом приехала Цубаки и вежливо попросила Гремори покинуть место происшествия на территории, за порядок на которой отвечает Студсовет, и Риас, стиснув зубы, ушла, потому что ссориться с Соной из-за ростовщика она не собиралась.</p><p>— Сона прислала третью депешу за утро, — сказала Акено и поставила перед Риас чашку. — «Незарегистрированная боевая ячейка на территории Куо». Очень вежливо и очень зло.</p><p>— Сона злится, потому что опоздала второй раз за неделю, — сказала Риас. — Что известно?</p><p>— Немного. — Акено села напротив и раскрыла блокнот. Почерк у неё был аккуратный, почти учительский. — Около четырёх утра люди синдиката Курогава приехали за ростовщиком Тэцузаном, который пытался уйти первым катером с кассой. Поставили барьер безмолвия, поэтому никто ничего не слышал. Потом пришёл кто-то в маске. Двое снаружи без сознания, двое внутри с пулями в ногах, огневик Тэруо в беспамятстве и надышался чем-то вроде соды. Камера на соседнем складе сняла, как человек в плаще пролетел тридцать метров от крыши до угла за секунду, а это скорость «Коня».</p><p>— Того самого, из коллектора?</p><p>— Той же скорости. — Акено перевернула страницу. — Касса пропала, и оценщица ломбарда, кицунэ, тоже. А Тэцузан на допросе у Ситри всё время повторяет одно имя.</p><p>Она не стала говорить, какое, и Риас не стала спрашивать: обе и так знали.</p><p>— Медь, — сказала Конеко с дивана.</p><p>Все повернулись к ней. Конеко доела вафлю, аккуратно сложила обёртку вчетверо и только после этого объяснила:</p><p>— В кабинете резко пахло медными солями, как в аптеке. И ещё бронзой и грозой. — Она помолчала. — Этот запах я уже слышала в среду, у главных ворот Академии, когда ждала президента после уроков.</p><p>Киба поднял голову.</p><p>— В среду через главные ворота прошла вся школа.</p><p>— Я знаю, — сказала Конеко и взяла следующую вафлю.</p><p>Риас откинулась в кресле и посмотрела на Акено.</p><p>— Курама, — сказала она.</p><p>Акено чуть поморщилась, едва заметно, одним уголком губ.</p><p>— Курама, — согласилась она. — Мне написала тётя из Киото. Мы не разговариваем пять лет, так что, видимо, история того стоила. Вчера в девять вечера к пансионату на Кураме приехал Рейдзи Накири забирать девочку из побочной ветви Киригара, девочку с каким-то редким даром. Каким, тётя не написала, но написала, что за неё Накири дрались бы. Его встретил её брат, шестнадцати лет, в школьной форме. Тётя уточняет, что форма была нашей академии и на размер больше.</p><p>— И?</p><p>— И Рейдзи Накири лёг лицом в гранит, а его люди — в снег. Стража тэнгу признала правоту мальчика, и Накири заплатили ему три миллиона неустойки, а главная ветвь, говорят, ещё и отдала ему землю. — Акено закрыла блокнот. — Тётя пишет, что в Киото уже смеются и что Накири такого не прощают.</p><p>— Киригара Син, — медленно сказала Риас. — Первый год, класс «В». Тот, у которого сгорели руки.</p><p>— Он самый.</p><p>Риас встала и подошла к окну. С третьего этажа старого корпуса был виден весь Куо: порт с чёрным пятном на месте «Фонаря», а дальше, на севере, заснеженная макушка холма, на котором стояло святилище.</p><p>Она думала не о мальчике, а о Райзере, о Совете старейшин и о письме от отца, которое четвёртый день лежало у неё в столе нераспечатанным, потому что она знала, что в нём. Ей нужны были люди, которых нельзя купить и нельзя приказать. Своя свита у неё была маленькой, а все, кто был сильнее, принадлежали кому-то другому.</p><p>Мальчик, о долгах которого месяц назад судачил весь порт, за две недели, если она правильно сложила картину, убил Коня Валтор и уложил Накири лицом в гранит и при этом не принадлежал никому — пока. И он жил на её территории, а Сона уже копала под него, и Сона никогда не копала зря.</p><p>— Если я пошлю к нему Кибу с запиской, он решит, что мы его вызываем, — сказала Риас, не оборачиваясь. — Если приду сама, он решит, что я в нём нуждаюсь. И то и другое плохо.</p><p>— Значит, нужен кто-то посередине, — сказала Акено.</p><p>— Нужен кто-то, кого в его семье будут уважать. Его род — оммёдзи из Киото. — Риас обернулась. — Химедзима.</p><p>Улыбка у Акено не исчезла, но стала очень ровной, как нарисованная.</p><p>— Ты хочешь, чтобы я пошла к нему как Химедзима.</p><p>— Я хочу, чтобы ты пошла к нему как ты сама. — Риас выдержала её взгляд. — Но он увидит в тебе Химедзиму, и нам это выгодно. Я знаю, чего это тебе стоит, Акено, поэтому прошу, а не приказываю.</p><p>Акено долго молчала. Конеко на диване перестала жевать, а Киба смотрел в пол.</p><p>— В понедельник, — сказала наконец Акено. — Он на отгуле до вторника, я отнесу приглашение на холм. Переговоры — во вторник, после уроков, здесь. И, Риас, пирожные на этой неделе покупаешь ты.</p><p>— Договорились, — сказала Риас, и в комнате стало чуть теплее.</p><p>Она снова посмотрела в окно, на холм.</p><p>— Посмотрим, Киригара Син, — сказала она тихо, — какую цену ты назовёшь.</p><p>Локация: Северный холм, святилище Киригара.</p><p>Время: 28 февраля, 11:10.</p><p>Син, Мио, Куро</p><p>Я проснулся от запаха жареного яйца и от того, что кто-то сидел у меня на груди.</p><p>Это был Куро. Он устроился на одеяле прямо на моих рёбрах и смотрел мне в лицо единственным глазом с видом ревизора, нашедшего недостачу. Правый бок под ним отозвался тупой болью, и я сказал ему всё, что думаю о воронах, которые сидят на ушибах, и он слез, но очень медленно и с достоинством.</p><p>С кухни доносилось шкворчание и тихое пение.</p><p>Мио стояла у плиты на табуретке, в моём старом свитере, который доходил ей до колен, и переворачивала на сковородке тамагояки — криво, с подгоревшим краем, но целиком. На столе уже стояли две миски риса и чайник.</p><p>— Ты спал в плаще, — сообщила она, не оборачиваясь. — От тебя пахнет дымом, и у тебя на боку дырка.</p><p>— Работа такая, — сказал я.</p><p>— Ешь, — сказала Мио и сняла сковородку с огня. — Я обещала госпоже Саэки, что буду за тобой смотреть.</p><p>Я сел за стол, Мио поставила передо мной тарелку, и я съел этот кривой, подгоревший, слишком сладкий омлет до последнего кусочка, и это была лучшая еда, которую я ел в обеих своих жизнях. Мио смотрела, как я ем, подперев щёку кулаком, и вид у неё был очень довольный.</p><p>— А школа? — спросила она вдруг. — Мне теперь в какую школу?</p><p>— Разберёмся на неделе, — сказал я.</p><p>Она кивнула с видом человека, который записал это в невидимый блокнот и непременно спросит ещё раз.</p><p>После завтрака мы вышли во двор. Утро было солнечное, с крыши капало, снег на соснах осел и потемнел. Мио шла по сугробам в синей куртке, держала меня за руку и вертела головой, и глаза у неё то и дело вспыхивали бирюзой сами по себе, как у человека, который приехал в новый город и не может перестать смотреть по сторонам.</p><p>У старого колодца она остановилась так резко, что я чуть на неё не налетел.</p><p>— Братик, подожди.</p><p>— Это колодец, — сказал я. — Дед залил его свинцом и солью лет тридцать назад, а под пробкой жила, я её чувствую.</p><p>— Я знаю, что жила. — Мио присела на корточки у каменного сруба и склонила голову набок, и зрачки у неё сузились в тонкие нитки. — Под пробкой — ручеёк, маленький, тоненький, как из крана. А река течёт сбоку.</p><p>У меня по спине побежали мурашки.</p><p>Две недели назад, когда я впервые прощупывал этот колодец, я заметил то же самое и не понял: механизм показывал жилу под плитой, но сила, которую я тянул по капиллярам, приходила то ли снизу, то ли сбоку, и я списал это на свою неопытность.</p><p>— Покажи, — сказал я и положил ладонь ей на плечо.</p><p>Око Курамы и механизм сцепились, как шестерёнки, и сквозь мёрзлую землю передо мной проступила картина, которую я раньше не видел. От колодца под землёй уходил в сторону, под главный павильон, широкий светящийся поток, а на глубине четырнадцати метров он упирался в купол, такой плотный и ровный, что механизм сначала принял его за скалу.</p><p>[Реестр: Скрытый объект: бункер Ичиро Киригары. Глубина −14 м, 85 м², купол A-ранга. Шлюз Северной лей-линии; при открытой заслонке — около +374 ед. Сендзюцу в сутки.]</p><p>Я стоял и не мог ничего сказать.</p><p>Тридцать лет назад дед залил колодец свинцом не для того, чтобы закрыть жилу, а для того, чтобы все, кто будет её искать, — ростовщики, синдикаты, демоны, сканеры и родной внук, — нашли под пробкой ручеёк и решили, что больше там ничего нет. А реку он увёл в сторону, к себе, под павильон, и спрятал под куполом, которого не видел даже механизм, пока на него не посмотрела двенадцатилетняя девочка.</p><p>— Ты чего? — Мио посмотрела на меня снизу вверх. — Тебе плохо?</p><p>— Нет, — сказал я, и голос у меня сел. — Мне хорошо, очень хорошо, мелкая. Ты нашла дедов бункер.</p><p>— Настоящий?</p><p>— Настоящий.</p><p>Мио подумала и серьёзно сказала:</p><p>— Тогда его надо открыть.</p><p>— Надо, — согласился я. — Только не сейчас. Дед ничего не делал просто так, и я не верю, что он оставил его без замка, поэтому сначала посмотрим, как он закрыт, а открывать будем ночью, когда никто не смотрит.</p><p>Куро, всё это время сидевший на крыше сруба, громко каркнул, и Мио засмеялась.</p><p>— Он говорит, что дед и правда ничего не делал просто так, — перевела она.</p><p>— Ты понимаешь ворона?</p><p>— Нет, — сказала Мио. — Но это же видно.</p><p>В кармане зажужжал телефон. Сообщение пришло с того же незнакомого номера, что и ночью:</p><p>«Буду в двенадцать, с каталогами и с вопросами про сторожку. Купите нормальный чай, у вас наверняка только пакетики. К.»</p><p>Я посмотрел на часы. Было одиннадцать тридцать.</p><p>— Кто это? — спросила Мио.</p><p>— Мой первый сотрудник, — сказал я. — Она придёт через полчаса и, кажется, будет командовать.</p><p>Мио посмотрела на меня, потом на холм внизу, на двести ступенек и ворота, и что-то для себя решила.</p><p>— Тогда я поставлю чайник, — сказала она. — А пакетики спрячу.</p></section><section><title><p>Глава 10. Бункер деда и Деловой визит Гремори</p></title><p>Локация: Северный холм, святилище Киригара.</p><p>Время: 28 февраля, суббота, 12:00.</p><p>Син, Кохаку, Мио</p><p>Кохаку поднялась по двумстам ступенькам ровно в двенадцать, с картонной папкой под мышкой и бумажным пакетом в руке, и остановилась у ворот, потому что тропа под снегом её не пустила.</p><p>Я видел это с веранды. Она шагнула за ворота, замерла, как человек, наступивший на что-то живое, и медленно убрала ногу назад, а потом посмотрела на снег перед собой очень внимательно, как смотрят на подозрительную строчку в чужом отчёте.</p><p>— Подождите, — крикнул я и спустился к ней.</p><p>После братьев Гама я привязал дедов контур к механизму, и теперь он знал меня, Куро, а с прошлой ночи и Мио, а всех остальных держал у ворот, как цепной пёс, и, чтобы он пропустил Кохаку, мне пришлось положить ладонь на крайнюю плиту и долго объяснять механизму, кто это такая. Плита под снегом сначала упиралась, потом нехотя потеплела, и Кохаку прошла по тропе, ни разу не посмотрев себе под ноги, хотя я видел, как у неё под иллюзией напряглись плечи.</p><p>— Вежливая у вас тропа, — сказала она. — Сначала обнюхивает, потом пускает.</p><p>— Её делал дед.</p><p>— Это заметно. — Она протянула мне пакет. — Здесь чай, я так и знала, что у вас одни пакетики.</p><p>С кухни донёсся грохот: Мио, которая всё утро прятала пакетики от гостьи, уронила банку.</p><p>Кохаку села за котацу так, как садятся на деловые переговоры, а не в гости, и разложила на столе свою папку. Там были каталоги — потрёпанные, исчёрканные карандашом, с загнутыми уголками: кварцевые ампулы из Иокогамы, технические металлы из Кавасаки, сушёные травы от какой-то бабки в Тибе, у которой, по словам Кохаку, покупали даже киотские аптекари, только никому в этом не признавались.</p><p>— Сначала то, что вы продаёте, — сказала она. — Потом то, что покупаете, и потом сторожка.</p><p>Я выложил на стол то, что было: кусок хитина «Клыка» размером с ладонь, один из шести талисманов «Огненное копьё» и один слиток из кассы «Фонаря».</p><p>Кохаку взяла хитин, повертела его на свету, постучала по нему ногтем и кивнула.</p><p>— Это продам. В Киото есть оружейники, которые за такой хитин отдадут почку, и не свою. — Потом она взяла талисман и сразу положила его обратно, как горячий. — А это нет. Видите номер на обороте? Это реестр гильдии Кансая. Каждый их талисман записан на конкретного человека, и если он всплывёт в порту, гильдия через неделю будет знать, кто снял его с мёртвых. Сожгите их или держите на чёрный день, но не продавайте.</p><p>Я посмотрел на крошечные цифры в углу восковой пластины, которых не заметил за всю неделю, и мне стало неуютно.</p><p>— Золото, — продолжила Кохаку и подняла слиток двумя пальцами. — С клеймом филиала его не возьмёт ни один честный ювелир, а нечестный сразу позвонит в Киото. Клеймо надо снять, а это можете только вы, я видела, что ваш механизм делает с бумагой. Переплавьте слиток в пластинки по десять граммов без всяких знаков, и я буду сдавать по одной в месяц в Иокогаме, как наследство бабушки. Медленно, но так нас не найдут.</p><p>— Нас?</p><p>— Вас, — поправилась она без улыбки. — Я за десять процентов.</p><p>С кухни вышла Мио с чайником, который держала двумя руками, очень осторожно, как держат что-то драгоценное. Она поставила его на стол, посмотрела на Кохаку, и глаза у неё на секунду вспыхнули бирюзой.</p><p>— У вас хвосты красивые, — сказала Мио. — Два, с белыми кончиками.</p><p>Кохаку замерла с чашкой у губ.</p><p>Я впервые видел, чтобы у неё по-настоящему изменилось лицо: не на вежливую маску оценщика и не на усмешку, а на что-то очень растерянное и почти детское. Она медленно поставила чашку на стол.</p><p>— Меня под иллюзией не видел никто, — сказала она тихо. — Ни Тэцузан, ни Сакамото, ни киотские проверяющие, а они смотрят специально.</p><p>— Я никому не скажу, — серьёзно пообещала Мио. — Я и про братика никому не говорю.</p><p>Кохаку перевела взгляд на меня.</p><p>— Какой у вас интересный дом, господин Киригара, — сказала она наконец, и голос у неё опять был ровный, только пальцы ещё лежали на краю чашки неподвижно.</p><p>Сторожку у ворот она осматривала минут двадцать, и всё это время я ходил за ней, как риелтор за придирчивым покупателем. Татами в дальней комнате сгнили, в углу текла крыша, а печка дымила так, что Куро, сидевший на перилах, демонстративно перелетел на сосну.</p><p>— Сто тысяч на ремонт, — сказала Кохаку, выйдя на крыльцо. — Из моего аванса, но вы вычтете это из аренды.</p><p>— Аренды нет.</p><p>— Тогда будет. — Она посмотрела на меня прямо. — Пятнадцать тысяч в месяц. Я не живу бесплатно, господин Киригара: человека, которому всё дают даром, слишком легко потом купить обратно.</p><p>Я подумал и кивнул, и она кивнула в ответ, и мы оба понимали, что это ещё одна строчка договора.</p><p>— И ещё, — сказала она тише, уже у ворот. — Про то, что я сказала в хранилище.</p><p>— Я помню.</p><p>— Я не прошу забыть. Я прошу не напоминать об этом при девочке.</p><p>— Договорились, — сказал я, и она спустилась по лестнице, ни разу не оглянувшись, а вечером прислала сообщение, что въедет в понедельник утром и что крышу ей починит знакомый кровельщик-тануки, который берёт недорого, но много болтает.</p><p>Локация: Подвальная мастерская → бункер Ичиро.</p><p>Время: 1 марта, воскресенье, 00:40.</p><p>Син, Мио, Куро</p><p>Вход нашла Мио, и искала она его недолго.</p><p>Мы спустились в подвальную мастерскую в половине первого ночи, когда внизу, у подножия холма, погасли последние окна. Мио постояла посреди подвала, медленно поворачивая голову, как маленький радар, а потом подошла к северной стене, где за стеллажом с пустыми бутылями стоял обычный, на вид совершенно скучный опорный блок фундамента, и приложила к нему ладонь.</p><p>— Здесь, — сказала она. — Камень ненастоящий. То есть настоящий, но он дверь. А вот тут, — она провела пальцем по шву, которого я не видел, — две бронзовые дырочки, и они ждут.</p><p>Я отодвинул стеллаж, стряхнул тридцатилетнюю пыль и действительно нашёл в камне два узких паза, забитых окисью до зелени.</p><p>Я положил ладони на пазы, и механизм потянул из меня силу так резко, что я охнул. Буфер, который я неделю назад заполнил до краёв ядром «Клыка», поплыл вниз, как вода из ванны, у которой выдернули пробку, и остановился только на половине. Плита дрогнула и с низким скрежетом, от которого у меня заныли зубы, ушла вбок, открыв проём шириной в полтора метра и каменную лестницу, уходящую вниз, в темноту.</p><p>Оттуда пахнуло не сыростью, а сухим чистым воздухом, как в горах после грозы.</p><p>Я шагнул на первую ступеньку, но Мио вдруг вцепилась мне в рукав обеими руками.</p><p>— Братик, стой! Купол на тебя смотрит.</p><p>Я остановился. Снизу, из темноты, шло тепло, но в нём вдруг появилось что-то колючее, как от наэлектризованного свитера.</p><p>— Как смотрит?</p><p>— Сердито. — Мио смотрела вниз, и бирюза в её глазах дрожала. — На корсет у тебя под рубашкой, на кольца на руках и ногах. И внутри тебя что-то большое и мёртвое. — Она подумала. — Он говорит, что это не пустит.</p><p>Я понял не сразу, а когда понял, мне стало смешно и обидно одновременно.</p><p>Корсет я сделал из хитина демона, в манжетах стояли сердечники из кристалла Фигуры «Коня» с остаточной меткой Преисподней, а в Складе у меня лежала четырёхсоткилограммовая туша «Ржавого Клыка». Всё, на чём за последнюю неделю держалась моя жизнь, было сделано из демонов, и дедов купол, построенный против демонов, видел это так же ясно, как Мио.</p><p>— Что будет, если я пойду так?</p><p>Мио подумала, наклонив голову, и сказала очень спокойно:</p><p>— Будет больно. Очень.</p><p>Пришлось раздеваться.</p><p>Корсет я расстегнул и повесил на крюк у верстака, манжеты по одной снял с запястий и голеней, флакон «полторы» из лимфы «Клыка» поставил рядом на верстак, и без них руки и ноги сразу показались мне чужими, ватными и медленными. Тушу я выгрузил из Склада прямо на пол подвала, и она легла между верстаком и стеной огромной бурой горой, от которой сразу потянуло солью и чем-то кислым. Куро, спустившийся следом, посмотрел на неё с таким отвращением, что Мио прыснула.</p><p>— Не начинай, — сказал я ворону. — Утром уберу.</p><p>Только после этого колючее тепло снизу улеглось, и Мио отпустила мой рукав.</p><p>Лестница вилась вниз витком, вырубленная прямо в скале, и, пока мы спускались, над головой одна за другой загорались вделанные в свод пластины молочного кварца, мягко, без звука, как будто кто-то шёл перед нами и включал свет. На последней ступеньке я остановился, и Мио, которая держалась за мой ремень, ткнулась мне в спину.</p><p>Зал был круглый, метров десять в поперечнике, с куполом, расчерченным тонкой паутиной гексаграмм из свинца и серебра. Вдоль стен стояли каменные столы с желобами для стока, дубовые стеллажи с запечатанными банками, высокие шкафы, тигельная печь в нише и маленький письменный стол с лампой, на котором лежали стопка тетрадей и конверт. А посреди зала, в трёх бронзовых кольцах, из каменного пола поднимался восьмигранный оголовок с тяжёлым штурвалом, и весь штурвал был облеплен белыми соляными печатями, как старый торт глазурью.</p><p>Куро пролетел над моей головой, сел на балку над печью, ровно в одно место, где камень был стёрт до блеска, и устроился там с видом жильца, который отлучился на минутку, а не на тридцать лет.</p><p>— Ты знал, — сказал я ему. — Ты всё это время знал и молчал.</p><p>Куро отвернулся.</p><p>Конверт был адресован не мне. На нём стариковским угловатым почерком было написано: «Тому из Киригара, кто сюда дойдёт», и я долго стоял и держал его в руках, прежде чем открыть.</p><p>«Если ты это читаешь, значит, я помер, а ты не совсем дурак, раз нашёл дверь.</p><p>Кэндзи я сюда не водил. Он хороший барьерщик, но руки у него растут для чужих заборов, а не для своего дома. Если ты Кэндзи — не обижайся, я тебя люблю, но это правда.</p><p>Три вещи. Первое: заслонку открывай на четверть, не больше, пока не вычистишь резьбу, соль её съела, рванёт. Второе: купол не терпит ничего, что было демоном или носит чужое клеймо. Хочешь работать здесь — работай своим. Третье: сотник Хаябуса на Кураме должен мне сакэ. Стребуй, если встретишь: он упрямый, но честный.</p><p>Ичиро.»</p><p>Я прочитал это, и у меня сначала вырвался смех, громкий и глупый, потому что сотник позавчера сказал мне «теперь, наверное, должен тебе», а дед тридцать лет помнил этот долг и оставил его мне в наследство, как положено аккуратному кредитору. Одна бутылка сакэ, тридцать лет просрочки и ни пени, ни процентов — дед, наверное, называл это дружбой. А потом смех куда-то пропал, и я сел на дедов табурет у письменного стола и какое-то время сидел молча, потому что отец Сина так и не узнал об этой комнате, а теперь узнать было уже некому, кроме меня.</p><p>Мио подошла и молча положила мне руку на плечо, как взрослая.</p><p>Заслонку я открывал минут сорок. Соль на резьбе за тридцать лет превратилась в камень, а без манжет, которые обычно брали отдачу на себя, мои руки оставались слабыми, с горящими каналами и пальцами, которые на любое серьёзное усилие отвечали болью до локтя. Я отбивал соль деревянным молотком, ковырял её шилом, дважды останавливался, чтобы подуть на ладони, и один раз сорвал кожу на костяшках, а Мио стояла рядом и говорила, куда бить, потому что видела трещины в соли раньше, чем я.</p><p>Когда штурвал наконец сдвинулся, я повернул его на четверть оборота, как велел дед, и остановился, хотя руки сами хотели крутить дальше.</p><p>Под полом глубоко и низко загудело, и по бронзовым кольцам вокруг оголовка разлился мягкий золотисто-зелёный свет, тёплый, как солнце в мае, а воздух в зале за минуту прогрелся и запах хвоей. Я почувствовал, как этот свет проходит через подошвы, поднимается по ногам и доходит до рук, и обожжённые каналы на секунду перестали болеть впервые за две недели.</p><p>[Реестр: Шлюз Северной лей-линии открыт на четверть: около 90 ед. в сутки. При полном открытии — около 374. Резьба повреждена.]</p><p>— Девяносто, — сказал я Мио. — Это мало?</p><p>— Это как из крана, — сказала она. — А там, внизу, — река.</p><p>— Значит, будем чистить резьбу.</p><p>Мы поднялись наверх в начале четвёртого. Я снова надел корсет и манжеты, загрузил вонючую тушу обратно в Склад и долго проветривал подвал, а Мио уснула прямо на ступеньках лестницы, обняв колени, и я отнёс её наверх, уже в который раз за эти два дня.</p><p>Локация: Бункер Ичиро.</p><p>Время: 1 марта, воскресенье, 11:00–21:00.</p><p>Син, Мио</p><p>В дедовых тетрадях было всё: и формулы, и чертежи, и ругань, и рецепты, и заметки вроде «Кэндзи опять опоздал к ужину» на полях технической карты. Я листал их всё утро, пока Мио спала, и на третьей тетради нашёл то, что искал, сам того не зная.</p><p>«Заживляющий состав для горной стражи. Тэнгу ломают крылья о скалы чаще, чем думают люди. Основа — отвар кедровой коры и корня горечавки, известь из ракушечника, цинк, капля серебра. Держит только на живой силе. Без жилы распадается за сутки. Довести не успел».</p><p>Дед делал это для тэнгу в те же годы, когда чинил им ворота, и не довёл до конца, потому что ему не хватило того самого, что теперь гудело у меня под ногами. А в составе не было ничего демонического: ни лимфы, ни крови, ни ядер. Состав был собран из коры, корней, камня и силы горы, и купол бы его пропустил.</p><p>Кора и корни нашлись на дедовых стеллажах, в банках, запечатанных солью и воском, и, когда я вскрыл первую, по бункеру поплыл запах кедра, такой свежий, будто кору срезали вчера. Известь, цинк и серебро у меня были свои: от колокольчиков деда оставалось граммов пять серебра, и я отрезал от них один грамм с таким чувством, с каким отрезают от себя.</p><p>Первая партия свернулась.</p><p>Я спешил. Мне хотелось увидеть результат до обеда, и я подал в состав силу жилы сразу, большим потоком, а через минуту золотистая жидкость в колбе загустела, побелела и свернулась в комок, как яичный белок на сковородке, и пахло от неё горелым кедром.</p><p>— Ты его сварил, — сказала Мио, которая к тому времени спустилась ко мне в свитере и с тарелкой онигири. — Его надо было греть, а не варить.</p><p>— Спасибо, — сказал я. — Очень полезное замечание.</p><p>— Пожалуйста, — сказала Мио и протянула мне онигири.</p><p>Вторую партию я делал восемь часов. Механизм пропускал силу жилы в состав по капле, медленно, а я сидел рядом, ел онигири, читал дедовы тетради и каждый час проверял, не свернулось ли. Мио рисовала за дедовым столом. К вечеру в колбе стояла прозрачная жидкость цвета тёмного янтаря с зелёными искрами в глубине, и, когда я поднёс её к лицу, от неё пахло кедром, морем и чем-то тёплым, как от свежего хлеба.</p><p>Вышло шесть ампул по пять миллилитров. Я рассчитывал на десять.</p><p>Первую я испытал на себе. Правый бок, куда пришёлся хлыст Тэруо, был сплошным сине-чёрным пятном величиной с ладонь, и я втёр в него половину ампулы, а потом сел на табурет и стал ждать. Сначала стало тепло, потом горячо, как от грелки, потом очень сильно захотелось есть, а через двадцать минут синяк пожелтел по краям, как желтеют синяки недели через полторы.</p><p>Это было не чудо. «Слёзы Феникса», за которые на чёрном рынке платили по полтора-три миллиона, сращивали кости за секунды, а мой состав заживлял за полчаса то, что само зажило бы за неделю. Но он не стоил трёх миллионов, его можно было делать здесь, в подвале, и в нём не было ни одной демонической капли.</p><p>— Как ты его назовёшь? — спросила Мио.</p><p>Я подумал о Доме Феникс, который держал всю торговлю целебными средствами в Подземном мире и, судя по тому, что я слышал от Гэндзо, очень не любил, когда кто-то лечит без их разрешения.</p><p>— «Феникс-лайт», — сказал я. — Пусть злятся.</p><p>— Это нахально, — сказала Мио.</p><p>— Это маркетинг.</p><p>Она подумала и вписала название на этикетку своим аккуратным школьным почерком, а сбоку пририсовала маленькую птичку, похожую на чайник. Я не стал её поправлять.</p><p>Локация: Академия Куо, подвал корпуса Студсовета.</p><p>Время: 1 марта, воскресенье, 19:00.</p><p>Сона, Цубаки, Тэцузан, Тэруо</p><p>Тэцузан говорил уже второй час, и Сона Ситри слушала его ровно столько, сколько слушают дождь за окном.</p><p>Его посадили в комнату для допросов с серебряными решётками на окнах, и он сидел на привинченном к полу стуле, с перевязанной рукой и заплывшим глазом, и говорил, говорил, говорил, повторяя одно и то же разными словами. Мальчишка Киригара. Ядро подсунул мальчишка Киригара. В маске был мальчишка Киригара. От него пахло медью, как от Гамы. Мальчишка Киригара стравил его с синдикатом, увёл кассу и увёл оценщицу.</p><p>— Сколько было в кассе? — спросила Сона.</p><p>Тэцузан осёкся.</p><p>— Три миллиона, — сказал он. — Может, два.</p><p>Цубаки, стоявшая у стены, чуть приподняла бровь, и Сона знала почему: эксперт Ситри по следам пыли на полках хранилища насчитал там места как минимум под четыре пачки и шесть небольших слитков. Ростовщик врал даже о собственных деньгах, и это делало его свидетельство почти бесполезным.</p><p>Во второй комнате, через стену, сидел Тэруо, и с ним было ещё хуже. Огневик из Нагои за весь день сказал ровно две фразы. Первая была «Я хочу пить», а вторая — когда Цубаки спросила его, мог ли человек в маске быть школьником шестнадцати лет, — «Человек в маске — профессионал. Школьники так не работают». После этого он закрыл глаза и больше не отвечал.</p><p>Сона вышла в коридор, Цубаки — следом.</p><p>— Опять медные соли, — сказала Цубаки, когда дверь закрылась. — Коллектор, Гама, «Фонарь». Ворона на этот раз не было, зато камера сняла скорость «Коня». И Конеко Тодзё утром сказала Риас, что узнала его запах в школе.</p><p>— Откуда ты знаешь, что сказала Конеко Риас?</p><p>— Киба сказал Мураяме из кендо-клуба, а Мураяма — Момо. — Цубаки поправила очки. — В этой школе нет секретов, президент.</p><p>Сона прислонилась к стене и закрыла глаза на секунду, потому что очень устала.</p><p>Всё складывалось. Мальчик с выжженными руками за две недели закрыл долг, о котором знал весь порт, и в те же две недели в городе появился человек в маске, который убил Коня Валтор, обчистил «Фонарь» и умел двигаться со скоростью демонической Фигуры. Тот же мальчик в пятницу уложил наследника Накири лицом в гранит на Кураме, и это уже было не слухом, а официальным протоколом стражи тэнгу, копию которого прислали в Студсовет сегодня утром, вежливо и очень холодно, с припиской, что внук Ичиро Киригары находится под наблюдением горы.</p><p>Всё складывалось, и всё это было бесполезно, потому что доказать она не могла ничего, а тронуть его без доказательств теперь значило поссориться с Курамой.</p><p>— Риас пошлёт к нему Химедзиму, — сказала Цубаки. — Завтра или послезавтра.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Она его купит.</p><p>— Или он её, — сказала Сона, и Цубаки посмотрела на неё с удивлением. — Он не продаётся, Цубаки. Если бы продавался, давно пришёл бы ко мне сам: у него была для этого тысяча причин и ни одной, чтобы не приходить. Он держит дистанцию со всеми, и с нами, и с Риас, и с Киото. Такие люди не продаются, они торгуют.</p><p>Она открыла глаза.</p><p>— Ростовщика отдадим хозяевам «Фонаря» в Киото. Пусть сами спросят его, где касса, и сами решают, кому верить. Людей из Нагои — вывезти за границу территории и сдать синдикату с официальной нотой. — Сона помолчала. — А Киригаре я дам то, чего Риас дать не может.</p><p>— Что?</p><p>— Работу, — сказала Сона. — Такую, на которой он либо утонет, либо станет мне полезен. Приготовь документы по «Куо-Восток».</p><p>Цубаки на секунду замерла, а потом кивнула, и по её лицу Сона поняла, что вице-президент считает это жестоким. Сона тоже так считала. Но Разлом «Куо-Восток» студсовет не мог закрыть уже полгода, и если мальчик Киригара был тем, кем она его считала, ему этот Разлом был нужнее, чем ей.</p><p>Локация: Северный холм, святилище Киригара.</p><p>Время: 2 марта, понедельник, 16:00.</p><p>Син, Кохаку, Мио, Акено</p><p>Кохаку въехала в понедельник утром с одной дорожной сумкой, купленной за выходные, коробкой подержанных книг, которую ей отдал Гэндзо, и кровельщиком-тануки, который действительно болтал без остановки и чинил крышу сторожки, распевая что-то про ячменное пиво. К обеду крыша перестала течь, печка перестала дымить, а Кохаку повесила на дверь сторожки табличку, написанную от руки: «Оценка и закупки. По записи».</p><p>— По записи? — спросил я.</p><p>— Если не написать, ко мне будут приходить все кому не лень. — Она поправила табличку. — А ещё я научила девочку заваривать нормальный чай. Пакетики она спрятала под половицу, я видела.</p><p>В четыре Куро, сидевший на воротах, каркнул один раз, коротко, и Кохаку, которая как раз пересчитывала со мной на веранде задаток за хитин, который киотские оружейники прислали за один образец, подняла голову и посмотрела на лестницу.</p><p>— К вам Химедзима, — сказала она. — Настоящая, из Киото, а не из каталога.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Она идёт пешком, — сказала Кохаку. — Демон Гремори прилетел бы. Химедзима поднимается к дому оммёдзи по ступенькам, как положено гостю.</p><p>Акено Химедзима действительно поднималась пешком, все двести ступенек, в школьной форме и длинном тёмном пальто, с чёрной косой, перекинутой через плечо, и у ворот остановилась сама, ещё до того, как тропа успела её остановить. Она поклонилась воротам — именно воротам, а не мне, по старому обычаю, которого я не знал, но память Сина знала, — и только после этого посмотрела на меня.</p><p>— Киригара-сан, — сказала она. — Я Химедзима Акено. Прошу прощения, что без предупреждения.</p><p>Голос у неё был мягкий, и улыбка была мягкая, но, когда она произнесла «Химедзима», в улыбке что-то натянулось, едва заметно, как нитка, на которую повесили слишком тяжёлое.</p><p>Я пустил её через тропу так же, как пускал Кохаку, и тропа приняла её с явной неохотой, и я почувствовал под ладонью, как дедов контур дёрнулся, наткнувшись на что-то колючее. Акено тоже это почувствовала и посмотрела под ноги, а потом на меня, и спросила:</p><p>— Он не любит демонов?</p><p>— Он никого не любит, — сказал я. — Он только некоторых терпит.</p><p>Она рассмеялась, коротко и, кажется, искренне.</p><p>Мы сидели на веранде, и Кохаку принесла чай — настоящий, из своего пакета, — поставила его перед гостьей, посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом одного профессионала на другого и ушла в сторожку, не сказав ни слова. Акено проводила её глазами.</p><p>— Кицунэ из «Фонаря», — сказала она. — Та, что пропала в субботу утром.</p><p>— Мой сотрудник, — сказал я. — Оценка и закупки. По записи.</p><p>Акено ничего не ответила, только достала из внутреннего кармана пальто конверт из плотной кремовой бумаги с тиснёным гербом Гремори и положила его на стол.</p><p>— Президент Гремори приглашает вас на разговор, — сказала она. — Завтра после уроков, в старом корпусе. Она хотела бы поговорить о… — Акено чуть помедлила, подбирая слово, — о сотрудничестве.</p><p>— А вы? — спросил я.</p><p>Она подняла на меня глаза.</p><p>— Вы пришли от неё, — сказал я, — но поднимались как Химедзима. Почему?</p><p>Акено долго молчала и держала чашку обеими руками.</p><p>— Потому что вы оммёдзи из Киото, Киригара-сан, — сказала она наконец. — А киотские семьи уважают только киотские имена, даже если эти имена… — она чуть заметно улыбнулась одним уголком губ, — давно не хотят иметь ничего общего с теми, кто их носит.</p><p>Из-за раздвижной двери за моей спиной выглянула Мио. Она смотрела на Акено, и глаза у неё светились, и мне не понравилось, как она смотрела: Мио вцепилась в косяк и смотрела на неё, как смотрят на грозовую тучу.</p><p>— Она вся звенит, — шёпотом сказала мне Мио. — Как провод.</p><p>Акено улыбнулась ей, но улыбка вышла неровной.</p><p>— Это моя сестра, — сказал я. — Мио, иди к Кохаку, пусть покажет тебе свои каталоги.</p><p>Мио ушла, оглядываясь, а Акено поставила чашку на стол и сказала другим голосом, деловым и тихим:</p><p>— Есть ещё одно. В субботу у «Фонаря» один из людей Нагои бросил в Кибу талисман «Огненное копьё». Ожог на левой руке не заживает третий день. Вы ведь знаете, что такое пламя Нагои.</p><p>— Знаю, — сказал я, потому что видел, как Тэруо крутит хлыст. — Передайте президенту, что я приду. И принесу кое-что для руки вашего «Коня».</p><p>Акено посмотрела на меня очень внимательно, и в её взгляде впервые не было ни улыбки, ни вежливости, только очень трезвое любопытство человека, который пытается понять, блефуют ли с ним.</p><p>— Я передам, — сказала она, встала, поклонилась и пошла к воротам, и у ворот снова поклонилась — им, а не мне.</p><p>Локация: Академия Куо, старый корпус, клуб оккультных исследований.</p><p>Время: 3 марта, вторник, 16:15.</p><p>Син, Риас, Акено, Киба, Конеко</p><p>Старый корпус стоял в лесопарке за стадионом, и метров за сто до него мне захотелось развернуться и уйти. Это было не моё желание: вокруг двухэтажного деревянного особняка стоял отводящий барьер, и он шептал каждому, кто подходил, что здесь неуютно, сыро и вообще не стоит. Я поблагодарил барьер за заботу и пошёл дальше.</p><p>Дверь открыл Киба Юто, светловолосый, вежливый, с левой рукой, забинтованной от запястья до локтя. От бинтов даже через три дня пахло палёным.</p><p>— Киригара-кун, — сказал он. — Президент ждёт.</p><p>В гостиной было солнечно и тепло. Риас Гремори сидела на кожаном диване, Акено стояла у чайного столика, Киба закрыл дверь и встал у неё, а в кресле в углу сидела маленькая беловолосая девочка в форме средней школы, с тарелкой печенья на коленях: Конеко Тодзё, которая, если я правильно помнил аниме, придёт в Академию только в апреле, а пока, похоже, проводила здесь всё свободное время.</p><p>Я сделал два шага к центру комнаты, и Конеко вдруг перестала жевать.</p><p>Она подняла голову, потянула носом воздух, и лицо у неё изменилось так, что я остановился сам. Это был не интерес. Это был страх, глубокий, старый, и она вжалась в спинку кресла, как котёнок, который увидел собаку.</p><p>— Президент, — сказала Конеко очень тихо. — От него пахнет горой, чистой силой, как от… — Она не договорила, встала, обошла меня по широкой дуге, стараясь не дышать, и села на подоконник у дальнего окна, как можно дальше.</p><p>Риас проводила её глазами, и я увидел в её лице то, чего не ожидал: тревогу, очень личную, как у человека, который знает чужую больную тайну.</p><p>Я вспомнил, что все выходные провёл в бункере, у открытого шлюза, и что моя одежда, волосы и кожа, наверное, насквозь пропахли силой жилы.</p><p>— Простите, — сказал я Конеко через всю комнату. — Я не знал. Я сяду дальше.</p><p>Конеко ничего не ответила, но перестала вжиматься в окно.</p><p>Я сел в кресло напротив Риас, и Акено поставила передо мной чашку. Когда её пальцы на секунду коснулись моей руки, по фарфору прошёл крошечный щекотный разряд, как от наэлектризованной шерсти, и ушёл в бронзовую сетку корсета у меня под рубашкой. Акено чуть приподняла брови, а я сделал вид, что ничего не заметил, и отпил чаю.</p><p>— Не будем тратить время, Киригара-кун, — сказала Риас. — Ты знаешь, кто мы, и я знаю, кто ты. Я знаю, что случилось на Кураме, и догадываюсь, кто был в «Фонаре» в субботу утром. Конеко узнала твой запах.</p><p>— Аудитор — это профессия, сэмпай, — сказал я. — А я первогодка с больными руками.</p><p>— Хорошо, — сказала Риас, и в её голосе не было обиды, только терпение. — Тогда я скажу прямо.</p><p>Она протянула руку, и на стеклянном столике между нами, с тихим малиновым светом, появилась шахматная фигура тёмно-красного камня — Пешка.</p><p>— У тебя сестра с даром, за которым охотятся киотские дома, — сказала Риас. — У тебя враги в Нагое и Осаке. Накири не простят. У тебя руки, которые никогда не восстановятся полностью, если ты останешься человеком. — Она посмотрела мне в глаза. — Стань моим. Тело демона восстановит твои каналы целиком. На тебе и на твоей сестре будет герб Гремори, и ни один дом в Японии не посмеет вас тронуть. Я не обещаю, что будет легко. Но я обещаю, что вы будете не одни.</p><p>Это был очень хороший удар, точный, в единственное место, куда она могла ударить.</p><p>Мои руки. Мои глупые, выжженные, вечно горящие руки, с которыми я две недели не мог держать ложку и которые даже сейчас, после бункера, после жилы, после всех дедовых мазей, ныли до локтей от каждого серьёзного усилия. Она предлагала мне их целиком, и на секунду, на одну очень длинную секунду, я этого захотел так сильно, что у меня свело горло.</p><p>А потом я подумал про Мио, которая спала на ступеньках бункера, обняв колени.</p><p>— Нет, — сказал я и двумя пальцами отодвинул Пешку обратно к ней.</p><p>Риас не изменилась в лице, только чуть сжались губы.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что, если я стану вашим, — сказал я, — и ваш дом завтра вступит в войну, я пойду туда по вашему приказу. И, может быть, не вернусь. А Мио второй раз останется одна, и в этот раз никто не приедет за ней на Кураму. — Я помолчал. — И ещё потому, что земля святилища четыре дня назад стала независимой. Я обещал… себе, деду и одному сотнику на Кураме, что так и останется. Если на воротах Киригара появится герб Гремори, Накири получат повод, которого им сейчас не хватает: скажут, что киотский род продался демонам. А мне не нужны поводы, мне нужно, чтобы меня оставили в покое.</p><p>Риас долго смотрела на меня, и по её лицу было видно, как в ней спорят гордость и что-то ещё.</p><p>— Значит, ты отказываешь мне, — сказала она медленно. — И при этом пришёл сюда сам.</p><p>— Я пришёл торговать, сэмпай, а не служить.</p><p>Я открыл портфель и поставил на стол деревянный пенал. Внутри, в гнёздах из ваты, лежали четыре ампулы цвета тёмного янтаря, с этикетками, подписанными аккуратным детским почерком, и с маленькой птичкой, похожей на чайник.</p><p>— Регенератор, — сказал я. — Без демонических компонентов, поэтому совместим с кем угодно. Он не «Слёзы Феникса» и никогда ими не станет: кость за секунды он не срастит. Но он заживляет за полчаса то, что само заживало бы неделю, и он выжигает чужую силу из раны. — Я посмотрел на Кибу. — В том числе пламя Нагои. Киба-кун, можно твою руку?</p><p>Киба посмотрел на Риас, и она кивнула.</p><p>Он сел рядом и размотал бинт. Ожог был с ладонь, тёмно-багровый, с чёрной каймой по краю, и в этой кайме что-то тускло тлело, как уголь под пеплом, не давая ране закрыться. Пахло от неё горелым мясом и чем-то едким. Я открыл ампулу и капнул на края ожога, медленно, по капле, вдоль всей чёрной каймы.</p><p>Сначала ничего не происходило, и я успел испугаться, что для демона состав не годится, что я ошибся, что дедова мазь для тэнгу работает только на тэнгу. Потом кайма зашипела, тихо, как сковорода, на которую плеснули водой, и из неё поднялась тонкая струйка серого дыма. Чёрный край начал светлеть, отступать к центру, как отступает вода с песка, и через полминуты на месте тлеющей каймы была просто красная воспалённая кожа, а ещё через минуту ожог затянулся тонкой розовой плёнкой.</p><p>Это было не мгновенно и не красиво. Розовое пятно осталось и, наверное, останется ещё на неделю. Но рана закрылась, и проклятый огонь в ней погас.</p><p>Киба сжал и разжал кулак, потрогал розовую кожу пальцами, и тут у него громко, на всю гостиную, заурчало в животе.</p><p>Все повернулись к нему.</p><p>— Побочный эффект, — объяснил я. — Очень хочется есть, примерно час.</p><p>Конеко на подоконнике молча протянула Кибе своё печенье, всю тарелку, через всю комнату, и Киба, покраснев до ушей, взял одно.</p><p>Риас смотрела на розовое пятно на руке своего «Коня», и я видел, как она считает. Не так, как считал я, — она считала не иены, а то, сколько раз за последний год её люди возвращались ранеными и сколько «Слёз Феникса» у неё было на эти случаи, и у кого она эти «Слёзы» покупала.</p><p>— Сколько? — спросила она.</p><p>— Двести пятьдесят тысяч за ампулу, — сказал я. — Двадцать ампул в месяц, больше жила пока не даёт. Первый договор — на двадцать, пять миллионов, половина вперёд. Можно частично оплатить рудой из ваших хранилищ, мне нужны металлы.</p><p>— Эксклюзивно для дома Гремори?</p><p>— Нет, — сказал я. — Но я обещаю не продавать его Дому Феникс. Ни ампулы, ни рецепта.</p><p>Риас чуть заметно усмехнулась.</p><p>— И что ещё?</p><p>— Пакт о ненападении, — сказал я. — Ваша свита не действует против святилища, против меня, против моей сестры и против моего сотрудника. И никто из вашего дома никогда не предложит фигуру моей сестре. Её Око не продаётся и не вербуется.</p><p>Риас посмотрела на Акено, Акено — на неё, и между ними прошёл какой-то быстрый безмолвный разговор, которого я не понял.</p><p>— Я согласна, — сказала Риас. — При одном условии. Сона узнает об этом договоре от меня, а не от слухов. Я не хочу войны в Студсовете из-за твоего регенератора.</p><p>— Справедливо.</p><p>Я протянул руку, и Риас, помедлив, пожала её. Ладонь у неё была тёплая и неожиданно жёсткая, с мозолями, как у человека, который не только сидит на диванах. Механизм отозвался в глубине мягким толчком, и я почувствовал, как в нём, рядом с контрактом Кохаку, встаёт вторая строчка.</p><p>[Реестр: Договор поставки и ненападения с Домом Гремори зарегистрирован.]</p><p>Риас почувствовала это тоже: она чуть дёрнула рукой, посмотрела на свою ладонь, потом на меня, и в первый раз за весь разговор в её взгляде мелькнуло что-то похожее на настороженность.</p><p>— Что это было?</p><p>— Подпись, — сказал я. — У меня своя бухгалтерия, сэмпай.</p><p>Пенал с тремя оставшимися ампулами я оставил на столе в счёт первой поставки, и Риас, не глядя, передала его Акено.</p><p>Акено проводила меня до двери. У порога она остановилась и сказала тихо, так, чтобы не слышали остальные:</p><p>— Ваша сестра права, я звеню. — Она чуть улыбнулась. — Не говорите об этом Риас, пожалуйста. Она и так волнуется за всех.</p><p>Я кивнул и вышел, и только на крыльце понял, что меня трясёт, как после драки: руки дрожали, рубашка под корсетом прилипла к спине. Я полчаса разговаривал с наследницей Гремори о своей жизни, своей сестре и своей земле, и ни разу за эти полчаса не мог быть уверен, что она не прикажет Кибе закрыть дверь.</p><p>На гравийной дорожке у выхода из лесопарка, под голой сакурой, стояла Цубаки Синра, с папкой в руках и с таким лицом, будто ждала здесь давно.</p><p>— Киригара-сан, — сказала она. — Президент Ситри просит вас завтра после уроков на пять минут. Это не просьба.</p><p>— Тогда это будет не пять минут, — сказал я.</p><p>Цубаки посмотрела на меня поверх очков, и мне показалось, что уголок её губ дрогнул.</p><p>— Скорее всего, нет, — согласилась она.</p><p>Примечание: Следующую главу планирую выпустить на выходных. В дальнейшем новые главы будут выходить по графику - два раза в неделю. Спасибо, что читаете.</p></section><section><title><p>Глава 11. Вечерний визит «Ферзя» и Ответный ход Ситри</p></title><p>Локация: Академия Куо, кабинет студенческого совета.</p><p>Время: 4 марта, среда, 15:40.</p><p>Син, Сона, Цубаки</p><p>Пять минут, на которые меня позвала Сона Ситри, начались с того, что несколько секунд молча смотрела на меня поверх своих очков, а Цубаки в этот момент закрыла дверь на ключ.</p><p>Я сидел на стуле для посетителей, держал руки на коленях и думал, что в прошлой жизни так начинались самые неприятные совещания: когда начальник не здоровается, а секретарь запирает дверь, значит, разговор будет не о премии.</p><p>— Риас вчера вечером сообщила мне о вашем договоре, — сказала наконец Сона. — Поставка регенератора и пакт о ненападении. Очень вежливо, по всем правилам, с копией для архива Студсовета. Я оценила.</p><p>— Это было её условие, президент.</p><p>— Я знаю. — Сона чуть наклонила голову. — Иначе я узнала бы об этом, как узнаю обо всём остальном в этой школе: из сплетен кендо-клуба, через три пары рук.</p><p>Цубаки у шкафа не улыбнулась, но мне показалось, что ей очень хотелось.</p><p>Сона положила на стол тонкую папку, раскрыла её и развернула ко мне. Внутри была карта восточной окраины Куо, где за промзоной, на месте недостроенного водохранилища, кто-то обвёл красным карандашом неровное пятно размером с футбольное поле, а рядом мелким аккуратным почерком было написано: «Куо-Восток. Класс опасности — III. Нестабилен».</p><p>— Полгода назад там открылся Разлом, — сказала Сона. — Небольшой, нестабильный, с выходом на какой-то слой Преисподней, где, по нашим данным, никто не живёт, кроме кристаллических паразитов. Они растут на руде, как плесень на хлебе, и, если их не трогать, через год-два Разлом расползётся на промзону. Мы закрывали его четыре раза. Четыре раза он открывался снова, потому что, пока гнездо живо, паразиты держат его изнутри, а гнездо сидит так глубоко, что мои люди до него не дошли.</p><p>— И вы хотите, чтобы попробовал я?</p><p>— Я хочу предложить вам концессию. — Сона сказала это так же ровно, как говорила всё остальное. — На год. Право добывать руду в Разломе и вывозить её на свою землю. Студсовет получает долю добычи, а вы — статус подрядчика Студсовета, официальный, с печатью дома Ситри.</p><p>Я долго смотрел на карту, потому что за красным пятном на бумаге было что-то, что мне не нравилось.</p><p>— Почему не деньгами? — спросил я. — Вы могли бы просто купить у меня регенератор, как Гремори.</p><p>— Потому что деньги вы и так заработаете, а мне нужны не ампулы. — Сона откинулась на спинку кресла. — Мне нужно, чтобы человек, который за две недели навёл в моём порту больше порядка, чем мой патруль за полгода, делал это по моей лицензии, а не сам по себе. Я не знаю, кто такой Аудитор, Киригара-сан. Тэцузан выкрикивает вашу фамилию, огневик из Нагои твердит, что работал взрослый профессионал, а кицунэ, которая могла бы рассказать правду, теперь живёт в вашей сторожке. — Она помолчала. — И я не собираюсь это выяснять, если в городе будет работать мой подрядчик, а не неизвестно кто.</p><p>Вот оно. Она не предлагала мне сделку, она предлагала мне ошейник, только сделанный из бумаги, и называла его лицензией. И самое неприятное было в том, что бумажный ошейник действительно был мне нужен: без него каждый мой выход из дома в маске оставался самоуправством на чужой территории.</p><p>— Доля? — спросил я.</p><p>— Половина руды.</p><p>— Тридцать процентов, — сказал я. — Гнездо придётся вскрывать мне, лечить потом руки тоже мне, а вашим людям останется только расписаться в акте.</p><p>Сона подняла бровь.</p><p>— Сорок, и Студсовет оплачивает оборудование для вывоза.</p><p>— Тридцать пять, оборудование я сделаю сам, и патрули Ситри не заходят на землю святилища без моего приглашения. Никогда.</p><p>Цубаки у шкафа чуть повернула голову, и я понял, что последнее условие ей не понравилось. Сона долго молчала, постукивая карандашом по краю папки.</p><p>— Тридцать пять, — сказала она. — И патрули не заходят, пока вы держите своё слово. Но есть срок: до третьего апреля Разлом должен быть стабилен. Если к третьему апреля паразиты выйдут за ограждение, концессия отзывается, а вы оплачиваете Студсовету работы по закрытию.</p><p>— Сколько стоят ваши работы по закрытию?</p><p>— Четыре раза по полтора миллиона, — сказала Сона без улыбки. — Можете проверить по отчётам.</p><p>Шесть миллионов, если я провалюсь. Я подумал, что в прошлой жизни никогда не подписывал договор, не съездив сначала на объект, и сказал это вслух.</p><p>— Разумно, — кивнула Сона. — Цубаки отвезёт вас туда в субботу. Подпишете после.</p><p>Я встал, и уже у двери она сказала мне в спину, не поднимая головы от бумаг:</p><p>— Ещё одно, Киригара-сан. У вашего деда был фамильяр, одноглазый ворон. Он ещё жив?</p><p>Я остановился. Можно было соврать, и я подумал об этом ровно одну секунду, а потом решил, что враньё, которое Сона рано или поздно проверит, обойдётся дороже правды.</p><p>— Жив, — сказал я. — Живёт у меня. Старый, ворчливый и не любит, когда его называют курицей.</p><p>Сона подняла на меня глаза, и в её лице впервые за весь разговор что-то дрогнуло, едва заметно, как будто она ждала другого ответа.</p><p>— Передайте ему, — сказала она, — что Цубаки очень хотела бы с ним познакомиться.</p><p>Локация: Северный холм, сторожка у ворот.</p><p>Время: 4 марта, 17:30.</p><p>Син, Кохаку, Мио</p><p>Кохаку ждала меня на пороге , и по тому, как ровно она стояла, я сразу понял, что новости плохие.</p><p>— Заходите, — сказала она. — Девочка у меня, рисует. Она не помешает, а разговор лучше вести сидя.</p><p>В сторожке пахло свежей соломой татами, которые кровельщик-тануки притащил ей вчера вместе с половиной своей родни, и крепким чаем. Мио сидела у окна с альбомом и, увидев меня, помахала карандашом, а потом снова уткнулась в рисунок, но по тому, как она держала голову, я видел, что она слушает.</p><p>Кохаку положила на низкий столик два чека.</p><p>— Я была сегодня в Иокогаме у менялы, с которым «Фонарь» работал пять лет, — сказала она. — Он берёт любые бумаги, если они настоящие, и никогда не задаёт вопросов. Сегодня, к сожалению он отказал дважды.</p><p>Она тронула пальцем первый чек — на три миллиона, с личной печатью Рейдзи Накири.</p><p>— Этот остановлен. Вчера утром дом Накири уведомил банк, что чек выписан под принуждением, и подал жалобу в Совет кланов Киото о нападении на наследника у ворот приюта. В жалобе ваше имя. О страже тэнгу там нет ни слова.</p><p>Я взял чек и долго смотрел на аккуратные иероглифы и красную печать, которая ещё на прошлой неделе казалась мне самой надёжной вещью на свете.</p><p>— А второй?</p><p>— Второй настоящий, — сказала Кохаку. — Только счёт Масахико Киригары в понедельник арестовали его собственные кредиторы из Гиона. На счету ноль. Меняла сказал, что такой чек можно повесить на стену в рамочке.</p><p>Восемь миллионов исчезли за один день, и, что хуже всего, исчезли тихо: никто не стрелял, никто не кричал, просто два листа бумаги в одну секунду перестали быть деньгами. Я сидел и чувствовал, как во мне поднимается злость, горячая и бессильная, потому что на эти деньги я уже рассчитывал и в голове уже распределил их на руду, на школу для Мио, на ремонт крыши главного павильона.</p><p>— Есть третье, — сказала Кохаку, и голос у неё стал ещё ровнее. — Сегодня днём пришло вот это. Заказным письмом, на ваше имя, я расписалась как ваш сотрудник.</p><p>Конверт был плотный, серый, с напечатанным в углу адресом: «Адвокатская контора „Хаяси и партнёры“, Осака». Внутри лежал один лист на хорошей бумаге, и язык там был такой гладкий, что я, ещё не дочитав, понял, с кем имею дело, потому что так в моей прошлой жизни писали юристы, которые не проигрывали.</p><p>«Уважаемый глава рода Киригара. Настоящим уведомляем, что права требования торгово-залогового дома „Красный Фонарь“, включая требования по векселю №44-К на сумму 12 000 000 иен, на основании договора уступки от 2 марта перешли к нашему доверителю. Согласно книге закладных филиала, обязательство не погашено. Предлагаем урегулировать вопрос до 31 марта путём выплаты указанной суммы либо передачи заложенного имущества (участок №14, Северный холм, Куо). В противном случае наш доверитель обратится в торговый суд Киото».</p><p>Подписи не было, только печать конторы. Имя доверителя тоже не называлось, но мне его и не нужно было называть.</p><p>— Курогава, — сказал я.</p><p>— Курогава, — согласилась Кохаку. — Хозяева «Фонаря» в Киото отдали им книги Тэцузана в счёт его неустойки. Долг за долг. Тэцузана, скорее всего, тоже отдали, но этого в письме, конечно, нет.</p><p>— Вексель ничтожен. Он подписан под лотосом(дурманом), и у меня есть пыль из чернил и твоё показание.</p><p>— Вексель уничтожен, — поправила Кохаку тихо. — А книга закладных цела, и в ней долг записан почерком Тэцузана, с печатями филиала. Торговый суд Киото поверит книге, а не баночке с пылью, которую принёс мальчишка. Чтобы суд поверил вам, нужен свидетель. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Свидетелем могу выступить я. Но если я отвечу в Киото, хозяева «Фонаря» узнают, что я сделала с ядром и куда делась касса, и копия моего контракта с ними перестанет быть просто бумагой.</p><p>Я молчал. Мио у окна перестала рисовать.</p><p>План был хороший. Он и правда был хороший: долг уничтожен, первый транш закрыт, Накири заплатили, у меня есть сотрудник, бункер и договор с Гремори. А теперь в одну среду оказалось, что Накири заплатили бумагой, долг воскрес в чужих руках, а единственный способ его снова похоронить — отдать под удар человека, который мне в этом признался.</p><p>— Я не буду просить тебя ехать в Киото, — сказал я наконец.</p><p>— Я знаю, — сказала Кохаку. — Поэтому и говорю. У нас есть время до тридцать первого, и оно нам понадобится.</p><p>Мио встала, подошла ко мне и молча положила свой альбом мне на колени. На листе был нарисован наш холм, дом и сторожка, а над ними, вместо солнца, — ворон, похожий на чайник, с маленькой короной.</p><p>— Это ты? — спросил я.</p><p>— Это Куро, — сказала Мио. — Он охраняет. А ты вот, — она ткнула пальцем в маленькую фигурку на крыльце, — ты ешь.</p><p>Кохаку отвернулась к окну, и мне показалось, что она улыбается.</p><p>Локация: Академия Куо, старый корпус, кладовая клуба.</p><p>Время: 4 марта, 18:40.</p><p>Акено</p><p>Акено Химедзима застегнула последний ремень на окованном медью ящике и выпрямилась, держась за поясницу, потому что тридцать килограммов руды из хранилищ дома Гремори весили достаточно, даже если ты демон.</p><p>Риас велела отправить руду с Кибой. Акено сказала, что отнесёт сама, потому что Киба вечером на тренировке, и это было относительной правдой, но не всей, а Риас, к счастью, не стала спрашивать.</p><p>Вторая половина правды сидела у Акено под рёбрами и звенела.</p><p>Она звенела там восемь лет, с той ночи, когда люди из клана Химедзима пришли в дом её матери, и Акено, девятилетняя, в первый раз почувствовала в себе отцовский свет и в первый раз решила его не выпускать. Она держала его с тех пор, как держат дверь, в которую ломятся, — днём и ночью, во сне и на тренировках, и привыкла к этому так, что перестала замечать, как перестают замечать постоянный шум в ушах. Риас знала. Риас всегда знала и всегда была рядом, но Риас видела в этом рану, которую нельзя трогать.</p><p>А позавчера двенадцатилетняя девочка выглянула из-за двери чужого дома, посмотрела на неё светящимися глазами и сказала: «Она вся звенит».</p><p>Никто за восемь лет не говорил этого вслух.</p><p>Акено поправила косу, взяла ящик за ручку, и он мягко ушёл в складку пространства у неё за спиной. Потом она постояла у окна кладовой, глядя на тёмный холм на севере, где горел одинокий огонёк веранды.</p><p>Она не знала, зачем идёт туда на самом деле. Мальчик Киригара не был ни целителем, ни экзорцистом. Он был странным полукалекой с некоторыми знаниями, который торговался с Риас, как старый лавочник, и пах горой так, что Конеко полдня не могла успокоиться. Ничего хорошего от таких людей Акено не ждала уже давно.</p><p>Но у него были руки, которые повреждены, и он с ними работал. Это было единственное, что она про него знала наверняка, и, кажется, единственное, что сейчас имело значение.</p><p>Локация: Северный холм, веранда святилища.</p><p>Время: 4 марта, 20:10.</p><p>Син, Акено, Мио, Куро</p><p>Ящик с рудой Акено поставила на веранду так легко, будто он был пустой, и, только когда я попробовал сдвинуть его на полметра, понял, что не сдвину без манжет.</p><p>— Тридцать килограммов, — сказала она. — Гематит, грозовой кварц и немного адской бронзы из старых шахт под владениями Гремори. По оценке Риас — миллион. И вот. — Она положила рядом конверт. — Полтора миллиона наличными. Это аванс, как договорились, половина.</p><p>Я открыл ящик, и из него пахнуло железом, а куски руды в свете лампы отливали тёмно-красным и фиолетовым, как запёкшаяся кровь и грозовое небо. Механизм потянулся к ним сам, и я почувствовал под пальцами то, что мне было нужно больше всего: чистую плотную бронзу, которой хватило бы на десять штурвалов.</p><p>— Спасибо, — сказал я. — Это хорошая руда.</p><p>— Риас выбирала сама. — Акено села на край веранды, поджав ноги, и посмотрела на тёмный двор. — У вас здесь тихо.</p><p>— Пока не приходят гости.</p><p>Она улыбнулась краешком губ, и мы помолчали. Куро сидел на перилах в двух метрах от неё и смотрел на неё единственным глазом, не мигая, и Акено ответила ему таким же долгим взглядом, а потом сказала, не оборачиваясь ко мне:</p><p>— Ваша сестра сказала, что я звеню.</p><p>— Мио видит то, чего не видят другие, — сказал я осторожно. — Иногда это неудобно.</p><p>— Иногда это единственное честное, что о тебе говорят за восемь лет. — Акено повернулась ко мне. — Можно мне с ней поговорить? При вас.</p><p>Я подумал, что Акено Химедзима — «Ферзь» дома Гремори и что она за полсекунды может превратить мою веранду в угли. А потом подумал, что она пришла без агрессии и поклонилась вратам, и позвал Мио.</p><p>Мио вышла в своём свитере до колен, села рядом со мной, подальше от гостьи, и посмотрела на Акено снизу вверх. Глаза у неё засветились почти сразу.</p><p>— Вам больно, — сказала она. — Внутри две молнии. Одна тёмная, она тёплая, она вас слушается. А вторая светлая, вы её держите вот так, — Мио сжала кулачок так крепко, что побелели костяшки, — и она кусается, потому что ей тесно. Она везде кусается: в руках, вот здесь, — Мио показала себе на горло, — и в голове. Вы так всё время делаете?</p><p>Акено долго молчала.</p><p>— Всё время, — сказала она наконец очень тихо. — С девяти лет.</p><p>— Это долго, — серьёзно сказала Мио.</p><p>— Это очень долго.</p><p>Я сидел и смотрел на свои руки, на белые тонкие шрамы на тыльной стороне ладоней, и думал о том, что знаю, как это: жить с телом, в котором что-то сломано, и делать вид, что всё в порядке, потому что иначе работать нельзя. Только мне было плохо две недели, а ей восемь лет.</p><p>— Отец, — сказал я. Это был не вопрос.</p><p>— Отец, — согласилась Акено. — Он из падших. Его свет — моя половина, а я её ненавижу, потому что из-за него… — Она остановилась и улыбнулась той ровной, нарисованной улыбкой, которую я видел у неё в понедельник. — Неважно из-за чего. Важно, что я держу её восемь лет, и сил на это уходит больше, чем на всё остальное, вместе взятое.</p><p>Мио осторожно протянула руку и, не дожидаясь разрешения, коснулась пальцами запястья Акено. Я хотел остановить её, но Акено не отдёрнулась.</p><p>Механизм поймал Око раньше, чем я положил руку Мио на плечо, и передо мной на секунду открылось то, что видела она: две реки силы в тонких каналах, тёмная и светлая, и место у самого запястья, где светлую пережали так туго и так давно, что стенки канала стали похожи на мои — рубцы, наплывы, узлы.</p><p>— Ваши каналы похожи на мои, — сказал я медленно. — Только мои сожглись за одну ночь, а вы свои блокируете .</p><p>Акено посмотрела на меня так, будто я её ударил.</p><p>— Я не прошу вас лечить меня, Киригара-сан.</p><p>— Я и не умею такое лечить, — честно сказал я. — Но у деда в тетрадях есть кое-что про камертоны для барьерщиков, у которых стихии спорят друг с другом. Это не лечение. Это вещь, которая забирает лишний поток энергии на себя, чтобы держать стало легче. Я не знаю, получится ли. Первый образец может не сработать, второй тоже. И мне понадобятся замеры: ваши каналы, ваша сила, ваше время.</p><p>— Сколько?</p><p>— Неделя на первый образец. Цену обсудим, когда будет что показывать.</p><p>Акено долго смотрела на тёмный двор.</p><p>— Риас не должна знать, — сказала она. — Не потому, что она будет против. Потому, что она будет волноваться и захочет помочь, а это… — она подумала, — это моё.</p><p>— Это ваше, — согласился я. — Но у меня своя бухгалтерия, помните?</p><p>Она рассмеялась, коротко и неожиданно, и Мио, которая всё ещё держала её за запястье, засмеялась тоже, а Куро на перилах раздражённо каркнул, потому что в его присутствии смеяться без разрешения было не принято.</p><p>Я протянул руку, и Акено, помедлив, пожала её, и механизм отозвался в глубине мягким толчком, но строчку в воздухе я разворачивать не стал. Этот договор я решил держать в памяти, а не в Реестре, потому что некоторые вещи надёжнее, когда их нигде не видно.</p><p>Она ушла в начале десятого, и у ворот, как и в понедельник, поклонилась воротам. А потом, уже на первой ступеньке, обернулась и сказала Мио, которая провожала её до тропы:</p><p>— Спасибо, что сказала вслух.</p><p>Локация: Подвальная мастерская → бункер Ичиро.</p><p>Время: ночь на 5 марта.</p><p>Син, Мио, Куро</p><p>Руду я разбирал в подвальной мастерской, наверху, потому что купол внизу не пустил бы её: она пахла Преисподней так, что Мио поморщилась, едва я открыл ящик.</p><p>Механизм раскладывал её на чистое сырьё долго, почти час, и всё это время у меня гудело в висках и сводило желудок, но к полуночи на верстаке лежали слитки, и в них уже не было ничего чужого: тёмная тяжёлая бронза, железо и горсть грозового кварца, прозрачного, с фиолетовыми искрами в глубине. Мио поднесла к ним ладонь и сказала, что теперь это «просто камни, они больше не пахнут».</p><p>Из бронзы я по карте отлил новую резьбовую втулку для штурвала. Старую соль съела за тридцать лет, и вычищать её шилом можно было ещё месяц, а заменить — одну ночь, если повезёт.</p><p>Не повезло с первого раза. Механизм собрал втулку, я спустился с ней в бункер, вставил на место, и она не пошла: дедова резьба была нарезана по старому японскому стандарту, который механизм не знал, а я не догадался проверить. Я сидел на холодном полу у оголовка, держал в руках бесполезную втулку, и мне хотелось швырнуть её о стену, и я, кажется, даже сказал это вслух.</p><p>— Не надо о стену, — сказала Мио. — Она хорошая. Она просто чуть толще.</p><p>— На сколько?</p><p>Мио прищурилась и долго смотрела на резьбу, сначала на втулку, потом на шток.</p><p>— На волосок, — сказала она. — И вот тут, — она провела пальцем, — завитки реже.</p><p>Вторую втулку я делал уже по замерам, которые Мио называла мне вслух, глядя на шток своим Оком, а я записывал их на полях дедовой тетради, рядом с его ругательствами, и почерк у меня, наверное, был такой же неровный. Около трёх ночи втулка встала на место с мягким, глубоким щелчком, и я понял по звуку, что на этот раз всё получилось, раньше, чем повернул штурвал.</p><p>— Отойди к лестнице, — сказал я Мио.</p><p>— Дед написал, чтобы на четверть, — напомнила она.</p><p>—Он написал, чтобы на четверть, пока не вычистишь резьбу. Резьба теперь новая.</p><p>Мио подумала, кивнула и отошла к лестнице, и Куро, сидевший на своей балке над печью, тоже переступил лапами и нахохлился.</p><p>Штурвал пошёл легко, и я повернул его на половину оборота, потом на целый, а потом на все три, и под полом загудело так низко и глубоко, что задрожали банки на стеллажах. По бронзовым кольцам вокруг оголовка хлынул золотисто-зелёный свет, такой яркий, что Мио зажмурилась, а меня самого качнуло, и я ухватился за штурвал, потому что сила жилы шла сквозь пол, сквозь подошвы, сквозь всё тело прямо в механизм, и механизм пил её жадно, как пьёт человек, неделю шедший по пустыне.</p><p>А потом у меня внутри что-то сдвинулось. Не больно, но очень сильно, как будто в тесной комнате, где я жил две недели, разом раздвинули все стены, и за ними оказался не коридор, а целый склад, огромный и гулкий, с высокими потолками, по которым ещё только расползался свет.</p><p>[Реестр: Уровень II — «Старший Арбитр». Склад №0: 25 м³. Шлюз открыт полностью: около +374 ед. в сутки.]</p><p>Я сел прямо на пол, потому что ноги перестали держать. Руки горели, как в первую ночь, но это была другая боль, тёплая, как после долгой работы, а в голове было так тихо и просторно, что хотелось смеяться.</p><p>Мио подошла, села рядом и прислонилась ко мне плечом.</p><p>— Ты стал больше, — сказала она. — Не снаружи, а внутри.</p><p>— Это склад, — сказал я. — Теперь в нём можно хранить целый грузовик руды.</p><p>— А долги в нём можно хранить?</p><p>Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня очень серьёзно, и я понял, что она слышала каждое слово в сторожке и всё это время молчала.</p><p>— Нет, — сказал я. — Долги надо платить или доказывать, что их нет. Это мы и будем делать.</p><p>— До тридцать первого?</p><p>— До тридцать первого.</p><p>Мио кивнула, как кивают, записывая что-то в невидимый блокнот, а потом зевнула так широко, что у неё хрустнуло за ухом, и через минуту уже спала у меня на плече, прямо там, на полубункера, в золотом свете жилы.</p><p>Куро спустился с балки, сел рядом, на штурвал, и посмотрел на меня единственным глазом.</p><p>— Знаю, — сказал я ему шёпотом. — Курогава, Разлом, Накири и до тридцать первого. Но заслонка открыта, ворон. Хоть что-то в этом доме сегодня открылось как надо.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBYwEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+ZAM08LxT1jxiux01fBk1jHDImJMYMnnkMT34OK9DY5Wcvo9j9vv4rT7TBbeYcebM21F+pqJ49rFchsHGR0rrpfCFvM5k0zVrdom6CX5SPxHFRXHgrXfvqLe4bGCI5RnA6dcdqFqTexyqxs+do6DNL5f+1+la8+harZsPtunXcaZG5lj3YHselU5286d3dt5Y5LHqaBFdF7frUipmpViHqasLEc/dNVYTZXEC4pBBnO2tCGB5XWOJCzswVVHJJPpU1wpilZI0khYLskVj/F0I+hNU0LmMkQncFJxmkePaxGc1fAFT6Pa2l5rtnpc91LaG8mWCORIPNHmMQACNw4yeoz9KT2GjH2805VrsvFPhvwz4a8Qz6Hq/jKaK5t9nnFdHldV3KGHO7ngirGp/DrUl8KN4t8O6lY+JtBjOJ7iwLeZanH/AC1iYBlxnnrjqcDmpUkVY4gJml2VbsI7WTULe3vLiS3imkEfmxxeZtZiAMjI4yeeePQ11/i3wp4Z8J+IToWveOktrxUR3C6PM6qrDIO4HFNyQrHClO2KPKf0rX1Oyhs9Yv7GKf7VHazvCs2zaJNpxuAyeD9a1NU8NXtl4M0XxSTvs9UkmjX5SPKdGIAJ77tpx9CKHYW5yTRP6Uhjx3zWlJHhSc5xWrr3hm80Xw74f1m7baNcjmlhh2YMaIy7ST33Kwb2GPWjQLHMywSxY82N03DI3DGRURSus0iOXxh4tsNI1DVJILi6ItraQW3mqCASFIDLgcHkZ5ql4t0q20PxHf6HFfPey2Mxhnka38pQ46gfMSR7nFK+thpHPqm51XIGTjnpQVwxGVP0qaQdKSdpAiwvFtwdwyvPIHfrjGKe4yE0kv3DSEcikxjpUsCvtoCjaWA578jmptgPer4tdQ1SaMi3lnl2LGojiJO0DAHA54xzSsFzHbmlEYPU11kXgXxI+3Om+TntLIqH9TV+z8AXCAyarfWtrF6I4diP5Ciw+Y4NowBxUZWvQdRsPAunLtlna4cdS0pz+n+FcTd+QbiQWpJtwx8vd1x71LC5TxRiplATOUV8rt5HT3+tMwfQ/lQMvlPxrI1NJEmDgZU8/n1/Wt8As2FGT6VWubZJkMcgIx0I4IpyEmYsGp30BxHcSIP7obArd8M+K9TivRHcXyCHBO6UnIIBIwRzz0/GsKbTriM/NIrL2Iqu0MgGSQ1ZOTiaKHMeiw/E+9Qpm1dgnGGm4I/Kn6n460XUyJn8NiK4/iZJFZT+BArzcb/7ppQzd0P50/asTpW3O7HiHQJFBl06eE+iL/8AXrUttb8AmECeC+3j+IOVB/DBrzAy/wCw1KZVxn9KaqsHSR65Bqfw8ba4kuYypyD554/HAxVtLjwEy7vtnvzc9/514zHKgGc9ae15/tVarMn2SPaBceBCpVhAue/2rJ/PNLpNp4VPijQp7C9dZI9WtWVDKrZ/er+NeLfax/erd+H4lvfG+iRW6SSOt/BIwRScKsilmOOwA5PSh1rqzQKlZ3ueyfHPSLbWfjV4pu45ownnQAYjz/yxj96ufs6Sy+C/i3awi5WbRdciksr+1PzB/kLKxU8HBXH0YjvXGfFfTPF0/jPU5dO0bU7qy1BLc+dbWryhikaq3K9OQQQeeKreDtPm8BTN4y8Xx/YpbeJxp2mysBc3MrKRuK9VUKTywH3s9BzN48tmCi73NHxH4YsIvE+rwWd6i2llrEkduhXJEazYUZz6YH4V6N+0F4a8NeIPjTey3Pjbw7pUt1bWsUUFy0gfOzAJwpAz25r5x0u4vdc8TwTMhnvrzURPIsS7mLNJuPA7DJ+gFeifGzw54j1/x2+rafoOoX9tLaRIJYITIAy7gynbkgjjr60ua4chMfBcFvHdLb67YslvLJGA4KMdrEZxzjOK9a0xtK1HwppfwX1FoI5r3wnBqen3ZGdl95kj4+hBX8Aa+Zdc0vUdK1qTQpPOm1MpGZIk3FxJIiuUIB5Zd+D7113xc1bUtF+J2mavaCSJ9LsbSK2cqQsgjU5APQj5ipx6mqcgjA6Dw18PzqWt2trrF2ttZRO0upYBBighyZsnscAgcdSK7nx3qOl/Ef4U+FPEdzCthbw63eW0ccZCeTByIlP0SNR9RXCfFrxFpdp4XOraFeym58aRxmUF8LFAnMmADwXbaG/2lPvWRo8Ooaz+z1e6fa29zcvZ6oZ0RELsQGTcVA5OBIxPtmp59UynDQ7LwZonhjT/AIoeEL6y1CR2j1SIspkVlI754z0zWH460fR9S+JXi69uNatLVpNauSELgEDeccH2xXC/CcXD/EnSDDDK/wBmmeSXajHYFjbluOOcde/FQ/E1J7H4ka9LewywrPevLEWRgrqecqcYI5HIqufW4lDSx0T6B4aiZt3iaCb5SAAyAZIwP4uxwcVUg0zwytyHv/EsboeDsbnHpXF32oW00ca26hCi4Zuefc1RM4P3mDfjT9qTys9YhufhXAoDmaYkgbmeQn9BW94bb4Y6hc406K1kmH8EjEE/RXI4/CvCxPH61GbmEdImz9KftfIfs30PoPX/ABN4F8Mxq8NjZTXAHyRRRqzZ+o6D3NcZffGPVZEK6fYWtpGem0c4/IV5cbhn+7CT9aaTPJ0iY496iVbsNUWdTq/jjXbqdlmnaJ142quCvtk5Nc9e6tqF0B9ou55f96T+lQtBczMZJAC56kt1p0Wn3Mz7VC+5JwAKnmci/ZcquFjFLPMu7cVJwcDqO9a7p0p1lZ/ZFC7yzn7zf0FSSLnFWjJsY0FxcpcXqxMY4yDK4XAXJwOnA+gqvU26RUZFcqjYJXPXHqKZtpjuacfmR3ImiYq6MGUjqCDkfyqTUDLcXklzNKJ5pTvlcDGWPJ/U9uKeFx9amjtLlrOS7WFmgiYK7j+EnoDVtGdzKu4Ge3ZduWHzAfSsd1G4gggjqCOldVtxThaxOcvGjE9yKiVLmNYVuU45lHYUzFdoNLhmZUSBGckBRjGSeAKil0e1ikZHhIZWKkbzkEHmp9gy/rBy1nbzTyiOFN7N74AHqa6VPAutyaal/FBbvGxxgTrkVga7a29ldAQ5TKZHJPc0i6zMLX7M81z5echQeM+uKztyu0jaL5ldD7mwltZTDdW7wyL1VvX196YYUPapLaJNXvYkedyvI+9yOO35Vtf8I9a54llH4D/CqjSc1dEuqoPUwvKT0p6QOA7QTtAwTkpIUJGRwMdfpW9H4dteoklP5f4VZh8PW+5V3yDccZOMD9Kr2EhPExZzUP8AaEb5j1PUIvULcsAf1p76bHJdyXBE0m4/IZ5N7hewJ711i+HLcHHmuf8AgIqaLQYkfcJGBxjOBV+wkzJ4iJyYsmVg0TSQuAfmjfaQO/TmlSwuUbK317/4EP8A410N/Z2dnGxvLfUwAPvxxq6fmOn44rl59SsvLJMUkhPXJOP0qJU3EpVU9i4lk6nck0gnJJ80OwkJIwfmznpTIYTJthuZbiRl6LK5baD3BPr/AErJklmeI3EP7oD7ozjd9ARzVb+05hPHJknbnjPUHqP61Nu43M6BdPQOCQcDhQxyAM5IH45pj2s8A/0a5uYR1AimZRn1wDVIarcuwLsUQddg5H09K29Dlsr+byJ7hhIcfK+FP4HofoQKdhOelzK8qaMt5U9xEzfeZJSGbnPJByefWopI53RRcXE9xt+75shYDPXHPFd23h+HPEjkfWq0+g24bb5r/nV+wkSq8TiSid4/0q3p+k3V+T9ktC4BwzNhQp988VuXOhW7IcSS/hj/AArmTM0BMPmu0Y/hViQT6ntmolScVdmtOopvQ273whqtrEJHtomQjIKyqaxHhSORo3TDqcMD2qSfU3eFYczBFHCk/KPoKtaLp1pewPcOHdmkPO72FQo8zsip1OValBtp4AxitFb7TX8LDTzpmdSF35wvlk6xFMeUydOoBB+taK6PaAcxk/VjTvsNsvWLP41p9XZn9YT2OZcbc7pGOOnBrT02IpBuYEM/OCOcdq0jawjlY0B9QopsidD0qlS5SJ1nJWKzcVE4YEBgAcZGDnjGRU8goCKsx+VJ1XK8ggHI/CqtYyuVSKMVIInPal8l6AuauzcasQ3F1DazWsczxwTEGVFY7XxyMj2qRLdmUHpTjbORjjFaNGdyuqAHNSNHiLeGX723bnnpnOKf9metax0Uz24mfULC2DEgJNOA3H+zyRTGZtuBKqRwwu0qqd5ByGAycgY4wAc/TNSGBXxuNXpNNSE4/tPSmz6Xi/1OaytU8QSaDdG2hi0u+jkGWLoJcH/ZYHI69qcpqK1CMXJ2RkeM7dI7SEjruOD6cVzcaKIhxWj4q1tNWkXyrNLZUX7quWGT16/SqC/6quGrJSlod9GLS1Om8F2C+U8zgbyFwxHPOa6VbReo5rkvDniODTbV0l08XTluA0pVRgADoMn867bwvPdeIree+mOmWMaybI080JgAd8kk/WuqhUjblOOvCV7omtHaKxntBBFIs20l2UF1K5wQ3UdTn1qSG3jNXxok/krOl1ZSRscblnGP1xSxWkLD/kK6Zu/ui4yf5V0qxyuMiGOBB2qPUbuw06ze5vJUiVRkA9W+lWtQ0uZoSI9UtoR/finQH/x5a8p+IaWVtfrDHfTX9wM75JJVdM+23jA/n9Kmc+RaFQp8zDxL4pfUpGjgc+Qp6fdH5dT9T+WK5V5C2Xdseg7VF880vrmrUCKbjy3/AIeSK4ZScndnXGCirIlubiea0jgnuXYRj93DxhB6kmoF0+VFE7KGhH3mzyozjpU6J1kP3nOfoO1Txxtl88Zzx2INSUP221okggf7SGXG50I2j1HqfqKgwykMpKsvII7VYtYMqUA3BensKsCxmSFbkR4j3FSfft+fT6/WqQjpfCHiEnZZXsm4twjnqD6H2/l9OnRzxguHaPeBnK5x2ryrUAbe5Bj/ANWwyK9D8H393e6RG93HHIikoJEnQsp9HUkEcY5AINdNKr0ZhUp31RZYHykQogwScgcnOPzHp+Ncd4jtI4795VQYY8gDGOBXaazrP9l3JtBa6feRuok8zcSwJ9weK5LXLqO+nEscPk8YZd2eaVaScbIuhGSlcyHhjMQOK6jTI1FlEqqAAnb6muekXKc10ega7aadDGsmkpdypuP76U7euR8oHQD3rGh7r1Nq6bjoTiIt90Ut2ssoj81v9WgReOijJA/U1R1TxTc6heObSztI5DwfIi2oPTHbPv0NXrGW4W3829kttvdgQMfkTXS6iZyckkVHjx3zUDxFsbR0rpoLPTbmxN5Dq+nv/wBM/NG7OcYx60v9novXj8KLBexyq2rN1FTixx2rp5bO0TRxdLdobgzFPs2w7guM789MZ4rGk3HG1c0nEaZnrbBpFUOqAnlm6D8qb5fvV8RSN1GKPs6/3kqbDuXYHMTh1C7h0DKGH5Hg0KhK57+lWxaFVIAp8dlIT92tbGdyj061yWttnVrn/eH8hXoH9ns/3lrC1Pwo9xeyTLdeVvOSpQNzgDjn2rOpByVkbUKsYyuzkop40hmjkiDmRcI2eUYEHI/DNUnGK6+bwZPA6rLfOpI3AeUOhGR3qGTwlnGb1j9YR/jXM6Ezs+s0nscW5LSMCatqMQD6VJrumnTtRe2MwkwoO4Ljr7Uj/wCrI9uKwcXF2ZrCSabRHbcRj3q1EzbgFYrk9jW54b8Jzahpcd4b4Rh8gKYskAEj19q1o/BEo4/tBP8Av1/9eto0ZSV0YTxEU7M5oTSsjwR3ExgDHCMSAfcjNTxZOeK6aPwRKOf7QQ/9sv8A69WYvBci/wDL+n/fv/69bKjNGTrwOWdxHEXbt2HU/wCf8K4rV3kfUJDNw/Hy9kHUL+Ar1LWPDj2dpeXc12BFaoo/1f3ix5A57Dn8a8ju5jPeSzMcM7EmomnBWYQkpu6LmnSCJTL3PIFT6RCCt47ElvL6n34/rWeh68dj/KrtjMYvMQNgSQAH6j5v6VncpnRSaLOsErmPCrgfiTgfzp+n2IuYxESPOgcxOhxnB+6wz78fU07/AISC6ez+zSBNhdCeOuGBrMe8ZphMrbJg5VvRg3OD7dapCsbQ0yKw8SW9peNiC4XJI7Hn+uKl1a6tU0+5sYJN8Wco3sc8/gRn8a5671KeaFfPOHgkDqe49RUcs+6Vg/R1YfqDTuKxTvZTIinbtI6jPRu/59fzrZ8KSZLKp4ZcH6jkfpmsK6/iPoA34VoeFnkS9jVUdwWywQZOADk4+maFqK9jopx0qrIuTXfW/hFLmFJ7fUo5IpFDKwiOCPzrH8SeH30qWINMsscqkjCYxjH+NaOnJCjiIt2RzgjAiL87e5AzisjV5g07xxPwo/esOgx2HsP51oeILprOIxBCsjD5VJwR7kdvbPPf0rP0L7O5ljnPEo2k/Ws7GnPcns4LdtHuJUnk+0beFU449PWqPiC6n1K7tRJBBpgEKxui/Ir7cAMVAwOMdieuSatXWj3tnJmFnaID5TjHy9qwtRilaZFb5nY4oFc62yihDwPcanatGuCVg3biPTJAwPpXcW+u6JfkQxyy292RlYpPmWT/AHTgEN7HOf72cA4fgb4dpLYw6lqFw5eX5hCVyNmeM57nB/Ou1fQ9GgUsun2yn/rnmuinCVrnPOcb2KS24CbmOQelVLmOFGJFX59qARxDCgYUegFVYrNrhpCZIo/LQv8AO+3OOw9/atWZXM2XZnIUnNNwn9wVZljVcdPxNR709amw7myJ4xwTjNTQTRhRll/OssZzn8qvC6s10B7H7CpvGuBJ9qLcqgXGwD6nNXcTNKPDgEGlkgD4OKxYLiWL7jYq8NR2SOhYShWOHXOG9+adyWiwlqob5w23B6evb8KjktkOMLmrkNzG0YbcMGh7iMY+YfnRewjyHx8qjxJOEGAAox/wEVlBd21c9SBW34lQaj4vaCOWOIXF2IfMkbCISQuWPYDqT6VFrWkXGheKn0W7khkns5/LkeF96Nj+IHuDxXm1HeZ69H+H8j03wpprf2FbbW2rtOBj3Nb5srfYixmRXVdshPQnJ5H4Yqv4YeNdFsYzIu4xA4B/H+tboYOqLIS6qMDJ6DJOPzJ/OvTgrRPJqu8jNW2A6tn8KkWIgcLWg0MZYncPwpwjRBwf0qzM4L4kJLqGkXGnWp2x26+ddzfwp6J7kg9PQg14BLGzTTSAcbh+ucfyr6h8ZQxL4UvobaMIjL8wHqXBJPqTXgHjLTTpmtalbKuxUkXb9FO2uTER6nZhn0OfiVpHES9XBA+pxUyAwvJG4w6AEj3HUVe0C3DGO6lVlhju41kkX+EZJPHXuO1XvGOnQxaxcXenzx3Nq+ZVljIIZS2DyO4J5+tcidzrsZiSJxz/ABf0NOMVwLX7Ux2xTfJuI4WQAZBqtEfb+Jf517nonhzw5B4R8UaX4r1K10xhfLLYyzNiQFoww2jq3XGFB6UC5TxS6yyOkgKSqdrA+o6GlQswicsTkHqenFdhq/hq71LRVktbGSHULKPbOZz5Ruo84R0QjOcDBzjGB61yESGK2AbqqsD9ckUCasVriVQyq33TuU/XI/xruvhFpL3erQ6hGPmtJ4c/7rttb9Mn8Ko+HvDU17pE1+kMb21zBNFJI6hikirvUrxleEHzA84I6ZrsPgiW0m2uLnVozFaT232qGRh8rCNm3f8AAhnOO/WtaS94zqKyO38T6lZeHdInvGEKSOT5UQG3e59QO3Uk/wBa8i1Pxff6neB3mKYO0SAYYDvtwPlH05Pc1Q8e+JJtf1uadWZYwcID0C9gB/X1JNZWnu8DiZeo6VrUrNuyMYU1a7OhvNBvr6Jbq2t1lX+MSzZduM+mAT6VzsFlcSTxPCvkIXVOPm27m2966ew1++tbOWYXBEITLjtt65/lj61z8cs8mmeZGeh3k+rZzWbt0NY6HZ6DDZR3E9rqMryxwWjynccs7Eg59ztxj8a4rV0tz4pUWeWiik3LnuinI/kaDqNy6maZv33Jb/eGQB+RxUGlyMNQVwDkjD4H8Ocn9KQW6nvOhHz9DsXClAIQNh7EcEfpUlxDvYHeF+tZnh6/aLw9ZKmHCRgBj1I/+t0/Crb36NjchX8c12x+E4ZfEyaPSj9lkvvKR4YCBIC4/izjjOSOO1Zk1vG4wRTrrUoY0IRifase7v55DhBsHbFJlosvbxgZC03y0/uismeSWTJeVsemah8z2/WpuWkdFCpfdtiZsDJ498VZ8gZVij4PT5D+nrzWfFP5bZRyp9RUyXDE4Dn86YrGiljE2Q2EI6girN3oqWdy8JuraXbj54n3KfxqjcXM5nbzLkzMf+Wm8sG/GpbO4kWUPw20g4I4NMl6FhbKLnBUcZ60ktk6oG8yPk4xmpDdOZHfCruYtgDAHsPamT34i2bs/O4QY9ev9KTFY8i1A2c2uXJvbh0i/esjIm4lskqMehOAT2qDSV3alDz0yfwqC/IkvW29+a0NCTdeMc42xk150tZnsRXuHq+laXN9gtiWXiFOh/2RWtCs8K7XcY7ZNR2yk2sAZG+WNVGDjgAVIIoz1ik/Eg16q0R40/iJmvAoGGJyM1G19Ix4AGPWmFUQOznaAOS+D147ipIUWLhozJ1GCKohojuVkubV0kJCTKVzmvL/AIo6XcXOrT6hDHlC6RTKOpdo8t+nP1xXritERzalmyMHcAMDtjBpslhZzaXc2wiYTPIJ0lJB2yA7genqAPpxWVSPMrGtKfK7ngHgjR21GOeJjO6wyKZooJtjsp6MoJwcbe/r9K6G6+HepQl59P1Ey8HBlh2uyEYIYfdzjr978K67w34QfQvFV9eJ/wAedw7PbrnPl7cHZnuuGP8A3xXq1zeWv/CN3FzEqZ8ogfL3PGK8+UHB2Z6VNqSuj5QuPDV9Z3P+lRssCHJmXsuQCfw7+hx7Z9d8MfCq6uNRi1jVr3UroSQgmSAh7jf3+dwcD0wOntXqHgbRNN1HwjGt3axSgzy43rk9dp/Cu10TSodO0+Oxsgy28KhY1LE7R2AJ7DoPQYHQVHMWeMWnwYjud63C3tyZmCvdX87M8UXUhFzjcQMbieOwzyPG9e8PXV14i1PTLCDaoZ5IY0UnbFuIXAHXOVx6lxX3HHaeYrJ95WG0j2rxX4wxv8KbXUfFNnBay65rV3DDYRyJ5iWlpBt+bGeSz478ZX0qVITRy62j+G/D1n4PW1ax1jxGwjjib/W2lt8weVx2JDOAOvJPGMHl/HGtQab4O0vw7BtlMEMaNjo8iDn/AICGyf8AaI9Bz55rvirXde8UT+JNQ1CaTUZchplbYQCMbVCkbABwAP6mqt88lxaR3b3Erjf5O2Rs9BkEeoAwMHpxW8ZtKyMampXkkaWV5HOWY5JpYiGlVAc57+lU5XdV3Y2496f5nkx9cue3Zj/hU3EkXNVuFfyrON2ZV5kPY+39fyrR0m4tUglik4G3865+1ZRuLoHY9SavJFAoDINzHoCaYEl1KTcs8ZwvPzfU5plszMqJBlp7kmMD1BBH65qGOF7icDd19uBXV/DTShfeIGvBFutrMcHsSPu8+vGaqK5pCk0lqei6fY3FrpMFrnc0EaiQrzhj/TPT8KrbmDkNnOeea3ZA5gEqxlgmN3oOcVhXmIr11JDbWIyDwa7jj3ZHPt/iXOPeqcokAyBitYxwNE7FWhZVDDd0YHoQe4OKxU1rwxPbxx35vdJu1GGZ082ORu/TBHP1qZPuVHchufPCmCSQKQcgEd+M+/YUzyf+mqfka07OwgvkElpqFhJATnzPOC/MB0w2COfyz3qb/hH5f+gppH/gYtQacpnRLMyl8fKOp7A9qnj3A5aUKB3Iqpp94q3iPJnyV+8h69amuLnztRuGtYWS2MnmMAPurkde+OlFx2RaAka38yNmABBdSeo7/oav2UfmlyGICHaC3fHpWJNckJvivN245KINuBj8ajtZoy8au8kaID97kbs+lNSIcbs65bfbtUPl2BKjGBwPX8aw72S9fZJcW20RIznawOB0z+dWLC6vGlTzpo57a2Tb8sABUEkgZwCTnPXNF5LGmh6qWS7DvB+7fy12khzgHPO3a3bvWc6mhoqR5fLzeuPTitjQY/3kr56LjH+fpWQMf2kSy7l3DcPUV1sL6fcahdSaRaz21o4XyYZZN7L0GN2BnkntXGl7x6O1M9DsLyS+j88K0dvE3Unhvc+w/wA9KNQub/ayWyRFSCyyFuwGc4pLTxBe6H4RvNMlNsYZ2UligeVAONoyOBzXMy65JLgSXTOi9FYKAB79DXoRm3ueVOMehuWLS3N3HPMuz5gNmTycE5Oe4xx6ZrcMm1gGlCkjIB78gf1FchFryJgizgyGDBlzkcEdT9Tn8Kn/ALdluLhZzp4lO0rsZNw5GD2/L0IrVMyaOxi3eufwpZZkt4XnmbEaDLH0FV9FluJtPjlugBKw5AGCB2Brk/jQ1+mjrDayMkTqWcKcb8EAj64I/AmiTsrkx1djmfGfxLvH1e3GkK7WlnMsjLn5ZsZBBI6gjcPQZ79a9J0fUIdS0yOWyk8yxuh5iH1How7EHII7EV85KecdCOoIrd8CeMpPDV6bW6d20yZ8yKDkxN/fUevqO498VwTk5O7PSpe6rH0n4JGrLMdJg1gQWAk8wH5Ny7iSVBIyck/UZr1eAhVwBXiHguztL+9hlsLDSLqORd6vLbhkYH+IEEV6fc3eg+E9Ll1O+ks9NtolzK6jYp9gO59AKwaubXudjDcWGn2NxqupXMVrZ2sfmTSyHCqvc18/fG3WF8ceAfE/ido/Ljk8u00eCUYcW8Th3cj1YjPtwO1c149+I2o/Ee6W2sLaeDw7ayZggPy/an7SSnpgYyFycdcE9M+//tC5s4vtUoWO3GIRgrHGPVAeS2c/MfwAqowIlNI8p0jw/IqpcaoXgjZdyxL/AKxh2z/dB9Tz7UzxHJCn2eKOMRRqwCqDwAAf8eTXX60IYoQ65xyS7HLMfeuE1ovMouy3yliqLjt61TVjPmuUZ5P4VPcZ/wA+tEcRZc9T3qPb2zz2q0XMKqFA3ld3PTFSUTRxfLl+tPVGPC9qqrO4PTP06V0HhfTTfXMPnthGcKVHRASASffngf0q4q7sS9Df+HvhP+15RNd70sxyxI+V8chf5E+3HevTtOs7fRvDy2mnabZlS+GyrmVzjLMSDjnvx9MAVcsorewgitrWIpFEhRVJPoRnjqcnOfWsTU9YFrNJZm3fPUS7vlP5V3QpqCOKdRyNBdQukWaYRPFCAMwqXKsei7Qc8jJOTwOfXFVNLvdEt9aFxex3E8EiETxSEEsx5OCuOmR+INZI1e3+zGNWZn3pIAWwCQwLDOPY4qxZ6tYPekywRwhm3byxbn3OMfpVcxKRpavb6LdeU9neSHaj+ZHJ8xAGdgT8OOTx1rj/AB/pS/2XDNZCW6jicPPJGjbYlOACxxjqcfhXWeJdS069ngj0+zQFF+Z4VwGHJOf9quN8Vam0FzplqZGW1nLPcx54ZCQnI9gHNRN+6a01eRyWsWvmXP2iWKDR0eNWjj+fEi4xvHUkHFVPs1r/ANBy0/76b/Cuk8SaLrFo4W/nWa0iUpAV7Ln+XSuf+wJ/0yrksdGh3LG0a7ezGUnQbiO2P8fanTO0RZPNKMRhSCBxgY7ZNc/omoW9xdpPfyM88aPlHj2hueAO9WVlNwZJohtTOBk5I9s1upIzsdXp6RLDJPFK6AlY1Kg/OGHKkEfTitB9M0hIFLJI7FgrPLuRcH0PTOcdeOtcQ9zcSqkckzlEOQue9bkif6OEB+VE3cgEksAT83Uj0GSB261a1M27G4bO9h0y5W1vbd7N0B2YDFunAPbr1FYeptqcWi3EBMcCMgRyxZjjI4GeBXc2EN1eaIsEMU1utvGrRq4+TJwxI7DOBn61yPie5W48Pys9vCrI6oZIpmZCc5xtPA4HrSnGPKOE5N2PNLbYLwmQfJvAbHXFd2Y/DsuulfDv2wafL5Z2XWN8ZLAFcjggdjXBQc3DfWut8KOkcqSyNtUOCTj0Oa4oayPSn/DPR/7L0T/hE7tfskBvftChZGXc4G08DPviuaTR7YfeStmy1ewmWSL7SsXQnzCBnr055p+pXCR2he1ELuwwhXHX1616CjY8i5nQ2Ntw4iUewFdJ4buItOuHdIEIEMiksoY4ZSP61zVhrnkxSpPbxu6EnPIP4Y4FXoNZE1wgS2KxyJuIRixGCRjBA9D0Jq0TI37VmKZBxVLxXp/9p6HcQCMyOFLKoHLcYwPcgnHvis/TNQlBdbmQIu3KFh+QPIAz/Sl8W36WFus73PkQxrl5W5Yk9FRepJ9SMexpT+FkwT5tDw6/h8mcxPiSP+BsEEj1B6j6djVN9Hjn2kTLEZFDAbi+ARnnj+tWtSnWU2kjSMWmTLlucPuIbJ9eM/U0WU5jAVkVjHwM917V57PRTaOq8KazrPhmERabqkgUcgGEHae+0E8Z79qk1TWtT8S6jENVnl1KVQHQXD5jTIHIRcDIOeSDWXYXtrvyT5behonnSK4G35VYY/Ac/wDs1CQXZ1+n30+nwgKA88nyKXGAi+ijoKfqFxPqV4sc0x6YLOxJbAx+PHArkE1C4ZxFbM8sjHAB5z+Fa88d3YWQijZ5tSuuCQc+Wp6mtEZyRk67K+p6umn2CbkQ+WvPLY+8SfT3rn9QgXYbVJThG6jjgd/pXXXcMOg6Z9kgDHUbpSHOPmUdl9hVD/hHrm0s1ubwbJpTlFYfN9T6D0FRIpOxx4sp3uYreFTI8kirHjgOxOMZ6fnXpPw/8H6XceHr3WdQQXN1saNY3XiHAyT7k56npzWNf6JqlvZfarmwdIm6ORgMKl8Oa3c6RbTxxwpcQTMRJExIbHIDA9uSc57H2zRFLqNttWRia9pj2niLPloLeWQFMcKB05Ht/Kum06OK2liESbVUYxnrVbU760v4FO7Y452uQGUjv6H8DSadMJ7ePBycEH2I4I/D+WKa0dy9D1gmMBPMbaX6HHGcetZup28ZiMpGQBlT6j608WjSqsiy3rRFRmJYsK3HqTVlbVQzqsVwiFcMXlXHOMnAB/nXcnc85qzMU2qvOYltWchtuFwxJxnp16VUj0xJ7qIrbhUkYqCZDngc8flXW5S0n81LHUcGTzEmjh7YAyD+BrnYdN1rUL6V7BbsoZyyDBO3J4OBnBxipbsUiF7eM38ttGIYWj2rtC4z05/WuC8fyTP4h+yofltcQA/7gAb82L/nX0DpHwqzbpqOt65pdmyKJZEa4LyqOMAooPO4qOeay7X4efD86gw1DW9d1OdpNrfY9NESZzz88zAkZJ5CmuerNW0OmktTE0ryPEHw9tb54fMubfMMxA5Hbn68VyX/AAjz+qf9+q6/w99k0Txp4l8GWcrfZVvJFtmlYfdRipzwBuIx0HatbdYf8/8Ab/8AfVEUpK5Mm4ux4fPqBvLm3ujbQxSQAAsh5kx3NbllrOmfYntp9NQyyNu81X24OeTj8e1cxBayiwlvAn7qNlV37ZJwAK77wdpuu3mmWt5pllokMbOV+0zbWnU55bDHIx7AVEdTSRkC4jku3hG141O1HHVsetdb4ds5tZ04JZyW88oODHJcIjBQMZ+Yj2Aqfxz4B1DStA/tmO4+3Tffvwq8hmJO8YH3cY47dehOOQ8Nax/Z0gQ+ZHFu5aIbj+IJ5rZOxi1c9D8Y6J4gFzYWmq2tzprxW6mNWwflPQnB+grjfGunHTdLtWWVpFmds8/KSB1GPbNdPo3jpJY1sWhn+3SlYzcvIRhACDznjrwPwFZvji80m3vNDbWLRr6wtyxu0hlKzTpnJy2SFbBABAA+X15pzfujpr3jy20OZWPrXU6AXZESMAneRgjIPyk1zMPl+bM0SlELkopOSF7DPc10/hGeKCWFpzII97BjGRuHBGRkEVx0vjPQqv8AdnWxfZzbu81utsFChisUZwecc4Bz9M4qJIPs+oQ3FzdTSohUfMQQBu6cZ5xmp7ZUvGjgaMSxyyLseT7zJz0wMZ/DNZgMixtASyxjJ27vlOB6fXmvRPHJ7+zM15dSW6SGPcWj+Thhu9e3HNXNFvItKaO9uIy7LHtiiDFTI7E4GR+OfbJqxptzcvb2cJ2CJ5I1YeVwRuI6556elYnxVkOkaw1vuhV4lESeWwbDOS7E+hCqvHXBok7K5UVzOxIPF9lb63F5AilmWUJJN0jhIOPkHYDnJ6+9cv8AF/UFn8aT2dnqw1KziwRMhOx2xyR9OlYly9i2iwLbq/24M5nmb7uD0AH41jlW37mbJrklWbVjqjTUXdFeSSTDRMcrneD6N/gaday5kyOGKn9OakiRHuWVhkMp6dRiohbvHMNh3LjOfY8Vias1cxupDKfNzjC96cbYebF5sqKGYE5OMZBqussikhbID9aewleWNWhLsxAVB8x6E9B+FNEnpHwj0HSdU8Vadpr3YL3dwsPnBMhNxwOOAfzr1y68BeCZpLi5tfFmsosTmN5V0UkZBIO07ueR2rhP2fNASDxnpN/rLGMrcK6RDHb2Fep2sNrPrEVz4g8mPTY0kENswGM+c2G+bjP1q0Qyh4Y+GHgSCM6zPq2uXAU/IZtKKs3+1jdzUuqeDvA1zI066h4kllVSY0bS/l3dgTnpnFJqWo213rMYlmt109HK7YTGshTj2+ntWfMLQNKqurMSfLA27lX1OByfQD/9Za5LZg6v4ZF0rQS+IYY0H3YvJlO38Norkk8B6Uvnt/bM8j2uSyJYZ3K2W7yAEEV7foOm+HHso5r9i03ceW/H9PyqXUrTRrdJDo2lSSSscOWtdwYAYB55z1ptWFznhCeFvChtka51XWZoHU7JBYRqBjPBPmH04P1qpp9p4JsLjyd+t3SpJvU/uYjhuOOGIx+oNemX+j69qM0VjZ6QLG0jx8zWKARZ9MrgsR+Cj3rO1rSNYgSIW8qWXlsSc3MUW7I5zyD6H8KaQ+Y0NCufCmoSWr6fo+pTNAV3+ZcEgj1+UDd06cVPNHFHqEjReGoEhdmKNMzjBJ44dsD6YrA0TTtWttbVdQ16Pb80ckcl+0pjIUnaQM+/6VtXNjYwuJm1AuM4PlwE/wAyK2jK5jJXO6V/EGmWdrcwnS44Jl3RpHHHu2rnI4Gfw9qaNNvHhc6h4gtYxIdz7JXkwOucdO9Y7XMYa0tUlvPLVRLGd+wrkZ3YAbngd+1JPFC2kTzTW0t3dNKEtyzNKOhJ4Y4/SlMIuxX1TV/C2kqbNvEl7cNJIxMdpth3BfunsQOc++R6VgafBpJ8a6SdN0y4tEyu6SdnLT7pkBOW7cnpxzVpNGhZBA9/dW163JltlSKJX6bflQZGepyM9ueKZ4ekt7DXbbUNRlt7dbUl5nDnClZMkDOeSY+PU1gzohKx4T4v1CeXxfquoxzOkj3kkgdDgjLE5/Wsf7bdf9BKX/vurPiGYi8uXGPLmYlsjke9YmE/57/q/wDhWUp20OlRurmr4j11tRKW9pEtpYQn9zBH2/2i38THua0PBXiu58P3AR3Mtsxy0ZPfuR7+39a56OBhcm3PDdtyDNSXFtIsDNkcHHQVScm7kNRasfUfgPxjpuv2MaeaDKPl+Zx+RBOc1xvxX0zwLZwTXun31vbakz5W0gIZZGzgjYPu49R+VeI2y3VuiSx3UkTMSMoSrDHuD71Zt5VVzIwDSn7rPyxPfn6ZrbnMHCzsa1ozy3O4uiBeQ7AkcfTqSQaj1y+N2mC5cqCCSemSP8KjuLqC5cyRRmKNtoQBsnA7Z46nP6VTujmBzjA+VQPTrSnK0Sqa94ZYpEWQTSmOMkbmC5KjPJAyM4HbNdDo6lo4kGCCXIz36AfzrnYBmMVrMWW3tAjlS245Gc8kVhSfvHXW/hnt/hjw/JLpGjXDQMQ3lqGI+8N7Z45NZOuaAbO3N5IrCFWCs4XIBOQATU2gfEqDSPBdt4blt7K9+xAGK4Ryk2N33WHRsZPzA54A965fxJ491vWreexa4SKxaTcIYRhcgnBPc/jXo8x4/Kbml2fkXFtHIm0rKmH7fez/AFrzH4makNR8QSTA7lmne5P/AANjtH4IEraOs38FpNNFqVys5jK4Dk5zwOD17Vwety79QkjVshGCAnrgAgfyrOtLSxtRjrchjkLWyKOGck/UVYvFCW8QAqtYR+bJEMdEFalzHvhb1HSuU672M+7tXtik0eWGQelMX9zK7IMAup+nBNbphEtrsYAgqP5VmaZHsG91LL5p6dwqgfzJoHc1tKNvdQlrm3cgdWBwDU9re29rMFtLePKZ2sexJ5/kKi3TXREEaLFEeoA7etaOiaaBMs0xBCAYHv1/rTM2z1f9n+xuL/xjp9zfFmkMoCLnHrz9K7bxPeF2kktZNjx2zc45BM2P6muA8Ia4NAls9StGIu7eUSBCOOOx+uf1rokuHubNyRhJbIScH1n/APrVRnc6rTbCGRI3N7fOWj3jdeIqsPrs459ao6lFr0WJIRdwockeZdK7EDJz8uMDHtzip53NvGBbX0+9Y5MPNvV2I4AJ465GOo55rmo4rti3noFWNQMhgfTjr70XA1o9U1ZLl5DdynYEADTYDEhff2JrJvtQ1R7OQR3G64lT5Vaf+MthcDvjk/hVDXpYB4igs2u0RjIHcbScYAAHpVPw/Jbaj4glnNyXjtrcuVEWMMxVVPLf3f8A0I1SRJ0JiFhoMFnHPAbyV9uSxLFsHLEgHPes6/020ga1Z7ppGdlDqqEnJY884ptjeWuoa0kkbTMqyuiDAGQEXJ6+9bF9bWwvrNFhkdXMWd0vTkegHrRsBxl/JCPEutCB55GDPMgXC5ZZMgdT16fjXQNeQz2EEttAo8w70JYnIwD2x61g27i31O/n/s6LnlGw0mQZAO5I7+ldNo5SPQ4ops20sE0iL8giynDKRnHYgfgauMiZI0LqRoYY/OiYIsOFxEWAG31Oar3l2IrGyuLq4ZrJr07/AN4TkBV5wM9Cf0rnPE2pSzS6jbzajviUHPmHceCBtG1Tgc+tQ2sD3Gj2UcUNxLE88zgCFjHzsAzhhj7p5JApSdwSOj0+40+11J5GlN5ceUqRKkgYzEEEALjjOATycVx/jtjB4V+3pcIZmaNZsuBhmMj/ACjHUkitbQ9Qt9G1F7sQWixLGwVF8ppS2DggLuK+hJPTH1rlPGsFifBjS3fnG58+JWQSYUsIvvdOai1zVHl1/K8zzNI2T5Z5/EVkZ9q1ZSxLlmLExv1/CsusJLU64PQ1bgyrqhuLlpN5OWLDGelJczJJCyIWYsc4Jpl7dXdzI008ryu3V5JCScVBEJ/MUZD5PQH/ABqkZM3rOwur6wWK2SPKZaR3dUUA4PzMxwM44/TrU6+GPEV8ourbRbtoJclGghLpjJztYZz065NZE91c3ciPOEURjYAoCqADx079Bmr1tret20CQWuqX0cScKiXDKFGfT8apEyR0MnhrWZvIOn+GtRthFEEl8xCDI/Pzc4x249q5vxBaXVlcTW93A8EoKFkcYPIz/Wpptb1yQDfql+TjGTcN/jWbqFzPcRtNcSvLI74LMct0A6/hTqNcoUl7wW4zEDWw0SsbIzPJHAFAklVC2zJ6n8uKy0AEYArQ1O4miWK0SV1hliUyIGwrEFsEjvjtWNLc6a792xr63Y+E/wCzpptF1W+e5jUMYpolIcZ55HSn+H9B1G7szNJH5S43Ishw7juQPTpWVocFqUunublUxGF2bTkqW+ZgenHHB65rQt31tS1xLeNc2lhKtq0UkuF2NwAB1CnB5FdsWefyluXTQiBy6cOvHr8wrzrV2Kusi8FlJPvhq76e4SO8kgZ4TBbR74/Kbcq87VAb+IAFjXnuondbq/14/Cs6zua0olzSl2sDnOFArVj+bNYllNsl+YMccdP8K1beeMsSGBx6EVgW2XQwitmJ7Kf61W0+PFpDuHVAx+rEsf8A0IVDqtyosXC9W+UVr2qAxc/e3lV/l/SqE9rmhY2vkabLMTmWXCKPQE7f61YtG85lbJCI5OAfvcnrRct5cCcZ2up+uMn+lVNDnWPT3LDpjHPUkVRCN2OeS6vkgTozDd9K9ZsYkh0U4zlbBACBn/lqK8n0DbHcLvYFycnFeyXbwjQovlG8afCHxxkl85/LFNEszH1S8uZFMsxk2BgA8anr1wMe/wCHauP126h0vxFZzu8gQsA3PGCSP6D866pGWO3J8pTk+p9BXF+PjJLJa+XZKQ8ZAPlE4OTigCfxJewn4iOwhkcCMYPmAdv92q3hvUkstC1S9S2QtMgI3O398AdCOlF/Hql34jSePTXDkSI5+xd1DAcleO1S2ceuLokluiLb7YY1OZI4urj1I9KYHS+BAX0aO7isYAWmfkKW42r6k12dqt7JqlugiEaho+TEFxgDviuc0pLu30G0iuNTiyS5w1yH747E+lW9sB8QtjVIsQoXYRxs33Yz3wB29abYmYmr2GoSW9+099CEYKFDXQ5JbPQE46Vk2FmPtVgj3MjzkiBkWJiTl22Zzj3XPuK0TeaadDlW6a9nZnQB9ixbjhvduOKpW+pxTT20cGjoZ4YlYPLK7tgNuHQqOOCOO1NMW5oaloV5K988el3M3mnC+YwUE7+wx/Wsy/0LxQ7aZZW2jXKRLECwVNycuxyck84x3pL3xL4kFnJMt3JZLvQcOIjyGzzwe1ZWq63qjX6SzatdSulun3ZSxz5eepIzyabYF4+Ftcisit5ZbX3fcERkbA/3eAT9RVH4h6fqbWMFhpui6hPElzI8paE44wqgfgKgtNd1Q3VtD9pv5d0gwHuCQRlRnrWV8Qdd1iSVSs92ibWYBZcDLOzevuKllo5vxFpjadJaxuY0eeETNbMw/dFieGB5U4A4qz/wiF1/c8P/APgwT/45XOateXl6sjXk8spRcqZWyc1neUf77/8AfRrCT1OmC0LrRHbzx8v9RTbVC19bgDq+P0NW7mKRYwSjD92TyMdxRpUWdUtg448wcVVjK4+FcGZh1WQD9T/hSpiW7wF2Zce/pUsysZ7pUxnz+hP+0f8AGooFkFzhuDnp+ArSxDZJeGNpYysaocYIVs1nX/8Ax7wqB1JP6mtdwGitmYZJ3CsrV4Jrdo45FKEA9enX/wCvUTWhrRepKn3R9K0tRj8yWM5xhYx+mf61lwurEKvNb2r6feWIjku4HiE6pJESOHTaAGH5GopLU0ry0KkMUiiXjrAf1Iq1Fm6tILgHL7Akg91xg/iu39aS05Mo9Yj/ADFLpGUuDCPuy9PZv/rjNdSOMp3btbxXcbcb4UGf+BN/jXKTnELRkch+a6/xUvlPIoOf3SKfruJrjtS+Rg2PvY/Q1jV3NYbFm24uAfU1qqoPasyP/j5Qe9aYOFFZ2KbINRhhZocRqGaQD5RjuB/Wuk0wxpbm5kb5EG4DHXPNc2z+dc2qoOQ6/wA8/wBK0cMzw2ykEbQCAcjOOc/SncXQ0pJnaxmdl4fzCOf9kj+tRWVjd/Y2uI7ySM4yAFXp+VWtVRVtlhQfwFVHtlR/WtFQBa7VGAU/KrI2KuiRX51KOBbk7/7zRq4H04r3ezGoR6J+5niD/Y7dGZUKHqDjg4xXlngLR7jUL1YbSB5Z2+6qjPAGSfwAJJ9K9JmkMOlTfORiC2H/AI6KaRLM7XbjWPKT/TJByf8Al6Ydh6NXN+KINYudMgk+3FvLUMQ1y5GOc/xVc1K4Xyv9e/32/g9h71Wa9tJI4IWaQ7kAwVx/WmByl7Kya9eyS3cIVml6M7Y+VvY0uiR2n2SRnvGbBjwEiJOAG45I9Kr6osMF/c+ZFK4Pm7ZPNHUg8dD6+tP8PXduLKeKO0jLCdMh2YnBDHPBFTca1PSLx7CLw/aBWnkfyTjChcnccdzU/h6SOfVru1jtnLss+S0pJACN7Cud1bUrtjp8MFsihUByINw+8f7wNd54OtLsWWp6hPcRxO6Ptw6LtBYDoPrVIlmTrcM9xai2sbKKCKOQB5WjyBgdt2fWs2ZYrXxCbWPWTLALTYx37Np8vkYUmrXijU4208abb3K797FnjBY9B3OB29a4u4hgh1CQoZZHRCCSdq5K46cn9aYJhPFD/YRV5Hd/NCsEXb8y8Hk9Ofat7TvDEF3DNf3Wow2Fkp8lpJiXIwAO3HJ4FZ0MUzRqIbNVimPmb2Hyg5UMCW+XsD+NdNba0bdTp9o1q08twzRlXMrbi/AAXCjrjr60AUJtMsLBIZbSK7uzuXbeFTDGoX5sBcDcTj8BzWZ8TPIj8B6Lb+R+9kluJSzdSBHEmPzVq3Z7O8EbT3l+Jp5MxxQmcFsn5DiMZAwM45PSsr4120MGm6NGD8wtZHQDqd0sn9AKGM8XuR+7n5/gqritC5H+jyr/ALA/rVLFYyjqdlN3idL4gttbuF866uFuY40+XBACr/u8VQ05P+JlbNnpIK7bVdPu/wCx7qUQnYIWJJ+lcXpZ/wCJhB/10FbTjytHIpaGnZjUbO6lurSC3Ys748wA8ZPYn2pt1DfPefbmtYvNLAlUHyn8K7nTbXUJ9KjSKCBYichto3MMnualfTXWw8s2UEkjMeSx3Dj06Yrf2Zk5WOG1m41WeNbq7tIU2MCGjjC46Vzl5f6pfRzSyxR3VvaEOzNhTGWOBggg8njvXeeK7Oe30Od3i2rlVwD0+YV5VcL/AKRJ1+9WFaPLobUnfU6Twlr8+h6hJqdra20kgiKosqlgpP8AF161t6rr2u+Kma6uIUlEUSKVijwEGWxgfnXGW4xbNXqHwk0Z77TbqcklN6LgeuM/1pUVfQKj0uZXhvRNVvLzZFaPsaMguei5I61ZvfCniG3fA0ydmRgwKYIyOh4NepLayadEn2e3kMfch+Cfpircd+0jbTsUn7u7oT9QOK6HGxzqVz578XSSfaZlniaObzdrqeNpVcEfgc1yurc29bviuWSbVXnZw4lkkcEHjJkYnFYWqD/Rvx/oa5KmrOuGxKpwyvjnAIrTiIdARWaF/dRHPWJT+lXtPfMew9RWdhkMf7u+QddrN/Jq0YHAuPM6HORVHarXzs3ACMf5f41qIIDPNEZ1zGgf5kZS3sARn164HHWqbsIt3NyZGTfyCqjH/Ax/hWk0rOnB71jrbXF7fx2tpbzXE7sFSKFCzHAPRRzWoYpLaQwTxvFInDI4IYd+QeRxTUiWtD179nqRYfEiyH7wtbgj/vwwq54gnVra4bbuzDad/wDpnmsX4LKZdblVG2kWU74x1AjYmte0tbiO/dpob37M9tDzbSKm4iNe7cHHP04q0ZtHNXjBrNSIAcu3Qk9l96zTDdSXlso0xuiDiJj6V6JJNaRRbfK1CT2fVVX9AaxdWu4YYQYvCwvXJwQ1/LMT+CmhspI5HUNL1aVLj/iXNF8rFHeFU5J6fMBWJaWeqWvyy6la26yH5gb+NegP8IbPf0rrp9c1mOJvJ8JaDaN/C08SjH1MjVxviJpNQv2udU1HR7WZlXIikUqMcDiIGlcqxqtb291d24k1mB8FEwgkcgg89VA6e9d5HrmlaXpstsZLiWSaPaNoCFfmB/2s9PSvLdKn0GIh59ZkmZf+fW1Yj8C5X+VdNY6l4XsEa5vbC8vgzZQ3F0IwR6napP60XJkaFzr+lWsZVNK89h/HJIzn8cYFUrq61yZvN0+Jonk+Zlt7dVbn1IGf1p7+PvCiQypb6Tplu7j5JFjeQoR3JfcP5Vy3iDxBq9/uns9Xea3/AIo4ZNq4/wB1cD8xTuCR0TadqEkNrPqISGUTOhF3KFbDKezHJ5UdBXW+HfC+gwabHfavrumq0nzqgaSWUf8AbNACOfVh2rxS11CdS87yMTGySkHr8rAn9M16PYW1rc2VxcT6m1tLEMwoEz5h+vpWkFzIiWh2MWueGrK8Fpp+n3F9PNwsl5ILOFj/ALsfzN+LVxnjrXJLzU/sviPSIURAI4H087Aka8BVzkEcnPOcnNc5r/mfZjckvIIgSwYEHBI6e9Z8HiaWSyW0uohewBhnzD82PX1pyVgRHqdiI2ubnRkt7+wlADwyj97EMdD/ABDnPI4rB820/wCgXJ/3/P8A8TWvqFlF9mk1DRdRZTGeInba49gSR2zwfzrD+3a3/wA/c/8A3/FZPc1XMer+IdTn/wCEfv0neJQ0DAEdztPQ15hYSAXkJx/GDWjf6/bXUsmRdOrgg71Ug564GensKqQX+mJt/cbdp3bjESSfz/StJtSZFj1rw/e2kOkW3mSLynPzDg5PFaTT6cYxNHHuB6MDkV59Z+JZ72JNP0JGMxJEkkwA8tR6Y4//AF0y6v47a5h0q0uJZgm77S+7K55Y4OM9a1U7kOBrfEi9sJNEW3tiN5nUtjsACa8fmj/fv9a9JuIoruEo3I7e1c5qPhi+e48y3aFkYZ5O0/yrOrFyZVOSjozO0vTjeWN7ItxBF9ljEm2RsGTkDavq3OcV7H8GEZPDV0yN8/2vjj0RP8a5TwX4R0oGJtaBnaTIKqxVF9MY6/WvRdP0LT9MtvJ0yWa3jLl8l92c4659AAPpRRg1uTUmnojdR7xZMOqSL3PRv/r1jfETWV0Twxc3EagXNwPItsjneRy34KGb8PetOK5bYFMyNjvXm3xuu0eLT4mmAj8qcf8AAiUGfyJFaVJWREI6nl2o3MV8iwKv+q4XntgVz9xIzgo3GKsS71kHGCOhomImlSXGGDDPvzXE3c6y5InywnPSMD8iRVmygl83CIWOOAK3NB8PXeqyjbC6pg545x/Qe5/KujsI7K0uEsNLtf7Qu2JVfLBZd3tjlz9OB6kcUjGpVVNXZkaHbfZ7ZZLnTEt5f4rq7w+D3WNQSWP4e+eeK7PYHUJpoGlnmKmOeR5stJn1A+7x0AP1Jrs/Fnw28QL9kee4a51G6IV9PhGXjjx3fOFA9OnvUsPgoaZG9lPpkVjNAoM5upQDGGGYywHVGwwyvzDGRjvLlc56WPoVHaMjkInXS/Mu7aSVblwqqSww3bJAA79V9sHIxVaZ5ZJXllkeSSRizu7EsxPUknvVqODzLzyU8pYRmR/tJO2LaSCCQM7g2V4+9j0NXfCthpeqalcjVnubK2gXfPP5wbYvQCOMINxbIwuR6kjBqYzR320NDwD4wm8K6h9vjijnk8p4SkikqVYYOQCO1dna/FeSaQLB4f0CALyW+wq20f8AAs14/KYy58p9yAnaTgEjsSMnGRg9TUTSMPu8VupGdj2i7+Mmu2+4Whsrde3lWMI/9lrgfFvxF8R+KQi6tqc01tESY0woXJ4PAA9K5J5ScCR1x6Hiqs7MzIojdsnGVQkD6nFK9xkN5eSzXBYucD9aoTSuZDzXRWnhzVr+3aSBbcR52h9+8E/Vcgfjz7VsaT8PhclYLy/ktrkjOwoAGHqpOdw/UdwKLMOdI4jTmv2xDZwTzyKPuxpuBHYn0rSj0vVpm8zUYr22jP8Aft5GH/fI/wAa7bS/DGo6TdGLS9RtVZWOVdSuT7k5yK7aZ786HIdQSKC8U7QYyGBGOvtzVJGbqX2PHbfT9FkyjeIyj+htcY+uTmqWo2V3pEyzKy3Nv1E8J/n/AJxW/rOoRO7Qa3p0M4HSaNNrA/UVmG3S2P22xuHudPP+uQ8sue9S9C46lXTNUh+2MZl3xuu1h7GvT/CElzqeixNDcr+4/ctu68Dg/iCD+NeRSJbBt8WUPPyjkH3r1v4G6Ze6t4d1o6TJbT3doyN9h8wrcTgoPuKRg4A7kZxxWlKajuFSDkrEXjOCWy0wySzhg8ipnp1Of6Vwd9bYIlhkCk+n+fXFeifFvSLzRINIi1iW1Se7VpnsxIWlgIAAEgxtBw3YnkVwd0tnHp1nNbOXkkDGZcfd54x68fzqpzUnoTGLijB1C8ZrYwzwsHVhyo4P/wBes/zf+mf6VteIFtAoa1n84EKXyuNjEHI98etYe1P736VjN6m8Ypo6tokLGWXRztA5KEnH4A1QaSzaTEdmeeg3Nx+ta97cXUfyWlqtx6sXwF/DvTIbm6I/eWCBvVZhk/p/WtEjG50HwettO1bxdJpd1ZStbPau8gjnZCxDKOoP+0a9K8OaF8Lb/XL/AEXT9Hv1vbMZuka/kIU845z39q474IeXL8RJGMLIBp7ZOOf9YnX8q3PhFEknxs8ZzBflZzj8G/8ArVnJtPQ0ikw+Emh+H/EviTxdZapZTSRaVMUtNl08ZUB5AMlTzwB1rS+AXhLTfFWkX+ra9BcXFtHP9nttk7R8qMu2R16qPzqP4JoLfxr8QGDbc3J7dTvlru/hl9n8N6T4d8Ju5FyNPkurhAcbpGIL5+hcCl7STHyROV+CuieHvFfjTxhpmrWcjW+jyEWoSdlIAdxyRyeFHWp/hbHYa3oev+J/Esb2+haPvhhKSeWZZVzn5uuANoP19qo/s6zCy+JfjuWSQ7ZLsjntmSWr/wAerI6X8NfDvhDwu6HSJLsxXs4YbpJCWkbcO+9s/kR6Ue0kxOMexX+CD6D41tvEeqazYXS21rMDZxRXLKyRkEhCc/McY5J60zXvBfwy+KXgnV9Y8CX2p22q6XGwjWefzIXKgvsKtnG71BGDjg1a/ZxjtrDT/FtpdMIY98e5zyI12ct+FSeFfDdl8NPhb4oHhbU5PFV88clzK8KLFtUJjhNxztGT1yQTgccpykXGMex5f8P/AAT4b174DeJvFWp2c8uq6d5wtZVuGVV2RqRlRweprrPgd8GvCWvfCX/hKPFljdXN/dedNahLp4ljiThMheuSrHJ7EVH8BLd9S/Z38W6RajfcXck8Mfu7xKB/OvYdIubPTRf+FrB/9H0XR4oIxj5fun5sep2mpuJux8zfs7eHtO8V+Nv7J1Nrl7Ce0kNzDFM8JJVlKBmXqM/Njoce1e6eAPDvwqk8Xanpnhqy1e31bTuLtvt8n7vkgDIJ4OOg/QiuC/Zl1K21X4ixyR2vlfYNHeNpioDOWdSeR/CMcd+e1bf7PMsi/Gz4g3ZQbXkZVU8sQJH5oexk4c0bSRTs/Hv2KG403R7Yvq8t8bbzXbcykzFByepGP1rrvjV8O/DY8FeJtW06XUJNb0+0E7M167gbfm5U8HI3fTNeV/DDybn4wxaNZRCaJ9ae5nmKfMoRnYpn0DDj6+9e16Hqy+IfiB8Q/CzNvjWBIQv+y8Zz/Ws46nBg8BSpzlJRW54N+zL4X0Tx14s1ez8SQ3U8MFms0QhumiIclQTlevT9TWj8EfCmgeI/i/4i8Na1b3Vxp1obgwol0yMPLlCJuYcthSR+NXv2LbdovHviGBx88dgFcejByG/UGtb9mW0uZf2gPE808KQxMt4sXP3gLjJP50cup6rdy18Oo/D3i/4n33gTVNDt30qB7mILHGEkCxsAvzgZJ9/YVZ+GXwi8JeKviJ4h0+SHUf7I0V5IprU3JOXL4jG8fMMBWyCTnArV+EMaL8d9iQCDZPqBJLgiQFh8w4yPpXb+CLeLwl500kjQah4s8YTSHHDNChYKPoVQn6E1d7CUTwHVPhQuoftK3XgTQrm40vRIAk9xIsxkmjiCAtgtzuYnjPAznHGK9R03RPhBr3ia+8A6WusQ61YRnNy100jFlA+Zg2VbqM8Dr7ir3hhw/wC2t4mXKj/iW/0irA+FtlCn7UviKRlCMZLsc903Rn+eapMHFGN8JfCOi33xA8R6brFnMbjTY/Lf7PcNCsjB2+YgfeBCgjPIBqD4aw6T4s8aajompwSzWUMc5j8mdkZWjl2Dkeg4rp/hDerc/Hn4jWTgBYGVA+OGTJwSfb+tT/Cv4c2fhPx5rGvQ+MtN1RL/AM4x2sKbWjDybzzuO7A44FHORyROU+G2l+HvFnirxZpGt2E86aNMyWu26ZWCh3ABIOTwB1rm/gfbw+I/GmuaPrCXNzZWaOYEW4ZGTEhA+YcngY5rd+Bsm74rfEYlgqi4YMT0A82Xmtz4aeDLPwf4r1bWbfxdYas1+jgW8UGxkBYuTncemcUczZShFdDjPht4b8NeKvG3jHSNfsLie10yfbaBLpkKjc/UjluFA5rxW/kewu76C0dkhW4kjCE5BUMQAfXivd/gAy/8LN+IcrucfagTxnHzy5NZuufBnwh4i0zV9X8CeMby81KB5ZZrS7RGV2+8UVlA2tkYGQecA460rlqKMX/hBvDa/s4Dxv8AYJ11kjd9o+1Psz5237n3enFN8QeGtH0f4MaD4w0T7bYa7cLAJrmK7f5968qEzgAnHHtXT+fFL+xmkHR1Q8Hn/l4rf8NaImrfC7wDZzBTDHLbXNwrdQkS78fiQB+NCHoc3408B6XpHw1bU9TivbrxRFaxfaLya8kYK5YZGw/KOpXGPfrXkUkgig2N970r334m39trPwz8SXEcznfPsBPP3JdvH0I/PNeNeH7vTbq5W21WBGuV+VZDwGI4GfetImcmcxqiIbYN0cuAD+B/xrO2j0rV8RWc9netZyoS6DeSOhXsaxt7+tTJ6gpWR30cbkfN1rQjisxHCdxeUgmTIwAc8AHvUr3elRbI7m7hjc52q5xmqqPHcyhNqx5UFTnqD0rp5rGKVztPh3ZXMGr3Gti1ePT5LYQwTlcK7BsnB74xzTPhDfAfEHxNeoP3cs0m09m/eN3riVvvF0NidIsZI4rRS2yQA+ZtZieucZyTg444p+lTeI9CIXRIVUFNr+cCw69cjFc7TbuaxdkekfBe8aLxn4zyVOL/ALj/AG5am8Pa6+pfHTWJQ26Cz0/yFx0DF1LY/MD8K830+fxnpl3eXunizEmoyedPujbaGyTxhuB8xqgviHUPDl611YyxPqVwG+0Oy5Vt7buOQevfp6ZqWXdM9M+EtwV8beN/KbDG9xn0+earHgDVD4m8Fa74avZVk1GK6l8kk4IlVy0T+wJAX868esPHOtaNe6hqOlfZftGoTefdb4yVVgWPGG6fMeOe3NZXh3xJrmi6vdappDp594cylgdud2cjkY6kdehNJajse6/s6Xl9qdt4mmkj2TNMqNFjlSExj1LZ4+tSfs3aD4i8L6X4in8R6bfaTDI48mO8jaMvwd+FPOPujPQ15Bovjjxdo91qd3pp0+F9RuTc3Q8tgvmEdR83Gev1NM1/4leN9fsXsLm+WK2kGHMIKsw9MknH86Yj2f8AZtuIbHwNevbLGEGpTMgA/hwuP0p3wY8Qvr3iD4gX7zBkedYoif7ioyg/jjNeGeHfG3iTwzo02j6dLbR2krvIxaMlgzADOQR6CqPg7xhr/heK5ttEeBlunDzGRSSCBjPBHrUyBK565+ynpmp2H9reI7iynFndW621pKIztmYFsqndsEYJAwCetb/wD0bxNpfj3xdres6FqenW1+5aGS5tmjEgaSQ4BI5OK4LQ/iRp+gfB620fTb5V162G5YyrYJMpJBI9VbPXHvVTwf8AGzxOPENoPEGoRrpJf/SmSNtwUAkAcnqQBQVy33PQvgLY6tZfGvXINVtJ7OKyiurlI5oyrYkk+RsHsRuIPtXZeAPEXwyf4lanL4cN7/b98WF6XnZlJQ4Py5wOTjivDvFXxXu4viDqOpeEbqL7LqFvAk8k0Lkjy9/y8EYHzHP4VyWleIr7QdSj1jRirajCsjO7odoDA7ien1/CoFGCjsfQvwAtotH+P3ju3X5d4ZlB5ADyb1A9PvVf+Dul+ItL+MOtXmo6BqNnaslyqXE1syROWnyuGIwcjke1fP3h34keNz4ov9fsHso7+8hSG4cxEZCDAxz1I6/Su1tfiz47s9Ysn1/U7RbHz0F3JEjFkiz8xHPp7VdyrHoXw2h1XTP2ibn+1Iru2MqXksEc6kZidhhlz2PPI64ra+IniL+0P2jvBGixShbfTd87IowFZ0ZV/EfNXkvjv4kzar8SLbxD4Du1knGni3Lywn5cuxIHI5wB09awru+8W6d4vHijUJ7Ua7IRIjFMoAYymMZzwOevU5oEe0aNrCW37YWtSm4VWksgibvUrFx+lT+DbbX9N/aB1zW7zR7qDT9kzR3bxERSeaUZdrdCSAeAeMc18565rPia/wDEx8TTXqwawrqFmhTABC8ZBJ6jOc9as6p8cfHk1i2nPqcGCMGVEJOPbJIz9cim3YSR7L8Hr5D8c/iPeRyB1kKDIOQTls/kQfzrj/gJdzL8afFOXdgv2khWkOB/pHbJ4ryTwn461zw5d311pawNLeKpmecFy20sc8EcncadoPjbW9B1++1zTjbreX+/zy6Er8z7jtAIxz7nikM90+B9yIvij8R1I+/ckDnvvmrl/gJcT/8ACwvFW+V5MM4AZiQMzMOM9K840Dx94l0jXtU1exFt9p1SYTXJKHbuyxwMEYHzHjJpnhzxRr+g6rfX+mCBru/JMyBGbB3buACCOSfwphoewfBW5kt/iT4/VQTm8A4/35a1Pg1oWveFE8U3us6Xc6ZFd35MLXKbDIoLZIHdeRz0NeV+HLvx5p2o6pq9pa21tNqkwmnEqnIILH5QDkD5j94+laeoaz49163Nlf30UNuy7ZPKUhmU9Rkk4/nS5ZCckjpkmk/4Zw8rPyNEzgfW4bFdL4c106X8KrC4cqiR6UjuSMkhUBI9R07V5RcXvimLw8PCp8gaV5XlHCHft37uucZz7dKgn1TxPc6JFoMz2w05I1iyiEMVU8DOcc4GeKtQkRddzq9ImmufglLPdMTLN5zvz3N0xP8AOueudGsZ2Ny5dGcAkKcDOOv1qnDqPiKHS/8AhHY/s400ggkod2C+898ZycZx0rStUe7KwqyAxjdlzgcVtTjbcick9jitZ1bUPtMlq8rDymKgk5bbnpms/wC1T+q/9+1/wrsHgtElZxENxJO4nJzTcp/e/Sk4i5i3dafp87GWe0jZ/XGCahfRrM3hlY3JjXlU8zcqfgc8exqb7SP71WLe42rIsbBQ4Af370NhY1bPaqKqnIUAAVp28gD81z8Mu3OD1q3FfRhcMc0XCx0Hh+SGbxrpmn3VpDdW1yZBLFKu5WAjY8iur8Ux/Czw7eoPEPh3RIJp1LKXt/v46nJbnqK888DXZu/jfoFojAIsUrDJ4YmN+ce2MfnXbfH7wF4m8VeIdGm0fw9NqltBBLHMyyIuwsUwQGYbjx0rGe5cUcF8X9Q+GmpeGIYPCNnpFpei6j3C0jCuUIOehPHTP4VQ+CuiWGs/ECy0+5s47mziilmmt5RlHULgZHplhXPeNPDl74P1RNP1DS57G7dN4M8JUFfVc8N9R0r079j3ThP4t13VJQXEFmkQc+rsSef+2YoiWzufHngvwlc+BdfbSfDOj295bWkskU1vHh43Rc8HPHTH418otdIsYkAzkZxmvtP4aanb+JofFmnErsh1Ca1bGORgZH6mvju4s4tFluoH+e4tpnhMhHClSRwPX3/Id6UpWBI+mfAPg/wDF8G9H8SeIvC2kXLiwWe6up4cuRjJJO4Dj+Vbngrw98IfGFjdT6B4U0G4hhYJIywfKT1xkOeQOfxFQuiw/sglxlmPhwkZPTMRrK/YWX/ihddXHTUT3/6ZJRuB8zeNILaz8X65BFCkUMN/OsUa/dVVkYAD2A4FfY3gr4SfD+DwhoFvqnhHRbvUJbOIyyyx5klk2AuSc8nJr5M12z/tn4x3GkLGoN34geDjuHuCD+hr7j8d69a6H8SvAWgnapv5J1JJxgCIn/Cgd2fFnx00K28K/F3W9N02zjs7NXSW3hj6KjorYAJ6A7q9y+FngjwdqX7Pcev3/hbTLnVH0+4kN1JCS+9S+Gzu6jH8q5P9uHRhY/FXT9SjwY77TAMju0bkH9GWvZPgZYTXP7J9ubdXkmfS7pI40QszEtJgADqTQDdj5+/ZJ0zStf8AiDJpWtaXa6jbDTZJ0imTgNvjG7jHIBIH1rW/aD8NaNB8ZbXw7oem2lkbu3t44bZFKxebJIy7iCT6DJ9BWr+xp4Q8VaT8WZbrWvDOsabbf2TIgmu7GSJN29OMsoGeD+RrR+N5Ef7Y/hS2aMFZGsgTu9ZXqdxp3O2vND+E/wAG/DdpLr2k2V1PNiM3V1biWSR8ZLKG+VV5OAB0HfGayfi/4J8J618OR8QvCVolpNBELlxExWG4gB+cFMlQw6hhgEcHqCKv/BQO0YaZ4VEEZdvPnGB7Jn/GvPdC+PGk6T8Dm+HEmg3j3LafLavdAptLuGwQM/dHHbNMGrnjmu63LdTTRxsQjsSX6M3GOPQfzr6C/ZS8EeD/ABB8Nr7Ute8NaZqlymoSIslzEWYKI0IGeOMk/nXzIWyBx0r7L/Yft/tHwj1QEZH9qzAj/tmlD1FsjxL4BfDm28Z/GjU4ruzVvD+i3Es11ByUdQ7LFD9CwHHorVt/F29+H+l/GrQ/D+meFNEi02xulTUlWIhZS/y4bnouc/iDXtel6db/AAQ+Cut+IdTULqmp3U17MpOGLyMRFH+Ckf8AAmNfD+rX9zqeo3GpXb7ru5laaR/djmhaIe59R/tE/Dfwtp9n4b1LQdHs9Ispbh4boWSFN+5CyEnJ6FCP+BVrfADwh4aHgbVtW1Lw/p9youpEt2liyRHGuOuecsWrc1C8Xxr+yiusKd11a2Ud16nzYcFhj6BhUF7Mvhf9lSGVQy3NzYl8nj552LD+Yp3FY4T4NaVH4017V7y/QDR7OUmO3iJRZCznYmRyqqq5ODk8D1rqU1r4dXniSbwrb6XpDXqHyzF9jA4HYMMNn3znuar/ALIapHo/iKOVWJWeMcD/AKZivM/D1pDH8dWvBH8/9rXY69tsnFF7kOJofEvSrXw5rCW8BkNpcxmSBWfJQg/MhP8AFgkEHrgjPNclEWnk2IoHuTXo/wAbIJdR8R+HrWBIxJIs6gN0/gNeb6rbzWlzJahkiljYq+0ZreMrmbRUudQgS5a3KnzEUlsLgYHvVG61aMJvjRZU77ZBu/7560yTSGnbfdXUk79jkLgVVGg28Uiv9okcA52kChyfQXKWftguFDW4Jx97PGDS+dP/AHI/zpTGiAKigCm5HrQBbtkRztlZlQAnKjvjip4hIAAh8wevSsuC4YYH9a0LW6BGGqLl2LkUzxgtJC+ParayxsAYwrA9zyagjlVhwakEnrg/Wi4NGz4AWNfijoF4xKiITqWB9Ym/r/Ou1+OHxR1zwXqum/2SYJ47uN94cDjaV6HGed36VwPhRwPGGnuByqTY/wC/ZrW+JXgzV/HcmnyWOoaVbG18xZBd3BQndtwVAU5HymokWkdf8XLhfEvwRlvL1UM0EKXkD4+aJvlyAevzLkEdPyFZ/wCyy/2H4fa1fbf3t5dsqY67UVR9TyWql8RNSi0b4c3+jSTeZHHZLao4UqJG2hBgHscE+uAfSpfBV7L4T+D2n6jGM+TZNetyFyXLSdBjnBwPrQUN+AOoaxpF94mfUNNv7IXl99pVrm3ePeXJPBIGfu/rXj3xdthZ/EXXB0WS589R7SKH/wDZq9T8KfFq68YeIU06VJo8RmVfMkJBK9hyfr+BrC+LnhW88W/Ey0g0h7WCW80tZXe5m2Ipjco2SM84K8VIHqHiDUmj/Zg+wg4H/CPxqR/2zFZ/7G9+9t4F1tVcDdqBPX/plHWf8V9Qg0f4R3Gii4V8WsVlEw43kFVyB7hSfpmsT9nG++weD70/39QfoPRI6YvsmB8M7Jbv9p0F/mS11e6un+iM5B/PFeqfHnV9XvPjn4GvrHTtQubXT5FaSaK3d0UyPtbJAwMAc+1cN8FrdJvjF4x1eQri1eWNPXdJNx+iGtzxZ8d7zw54gvNEjtJ5Et3ALJIQCSobpnsGAPFK9xo2v20Z11PQPDus4G62upLdu/Ei55/FK9O/Z415tC/Zh0rVYo43ls7G4mRGJwxWRzjGR6V5L8Y5l8R/Bq+mIVpI44L5VXpgMuT/AN8sa3fhZqez9m+1sllxnTLgFfxkoQM6/wCAn7Rd78TPHDeHp9EhsIUtpLl5A7MeCAAOeOWB/CvOPj1OG/bS8KS7fkV7Ln6SyV5/+xxcLa/FK5m3bcaTJz/wNK1/jrrVvaftK+H9XuZf3EC2skjngBRLJk0DSPQP2+9SE+l+FzbMUZbmbLDrylfP+mfCTxxqXgv/AITC1sLM6R9ne4EjX0SvsXOfkLbs8HAxk19AftA+E9W+JWgaT/YE1mZ7SYymKecR70ZSCVZsLkHGQSO/pVLVj/whPwQk0LU7uCWe1014JHhbKF2B4B78kDPekwbsfJ6tX2R+xNqCaf8ACe/Z32A6vKc+3lx18cYK8V9J/sy3hg+G88PQNqcxPPX5I6EJu6PaPEesaR8WvA3iTw7HIrK5ltY2znbMnKucjghgMj9a+BriCa1nltbhDHNC7RyIRgqwOCD+Oa9v+BPik6V8QvEegTSERXd5NNGd2MOJCGx74wfoDXL/ALR2hJpfxBfVbZQLXWI/tS47SD5ZF+uQG/4FTYI9Z/Y88SQ3fgjXPB2okNAjMQhHHlyA7v13fnWl+0lrUK+GNC8M2Lf6O04G3/pnGOP1Ark/gf8AD/WfCl1Jr+qahYCG5tFWG3t5/McsxDb3wMKAuRgnqfasr4oayut+OUEchaGwhIZuvzNjIH4AfnSSG2ehfs1zfZ9L1/tuvEH/AJDWvP8AR5W/4XK+cHGrXh/8dkrV+C+rxWn9uacZdtw8yTADqwKAcfih/Srll4L1Gz8ev4ikvdPbTDcTXKbZx5r+YpATy/vAgtyTxgZzTEzK+MLzpqmhNGCrgz4w3PRK5CW1nJyxBJ6ktXS/FHVI9Q8QaXBGAphjlLqP4c7VH6qfyrmruecR/IfrWkWZsrPBL/cos7e0a6QahK8dvklmQZI4qm7TbsyTyBT71FMZVh80FjHu27vequTYiuwDI2w7kDHae+Kh3n0pkk7etM856LlWIopxn5hipywYja+4ADnHes1XyelTRk5yDioQ7FuNpGnWJWYZYDOavyreWdw0ayeYqnAKnINZSqNwZGKEelXraaTaQXLY9aewrFldV1Syuor6yhjFxErLl8lcMMHgEHoT3qxH4u8Z5DRLZqT22uM/+PVWEhNAepaKKGtr4l8QzJ/bN0DEpLKingHHUDuffk0us+Mtem0qbQZngW18tbfCoQQihQAOcdFA6etaaTNjAPSuZ122SO9LRE5ky7DuMnsffnipsUpEGjX97oeqRahZyKlzEGA3DIIZSpBAI7Gtt/iD4jGoW18zWhmt4pYkPlH7shUtk5z/AAjHPHNcqxfOXVgT60zOaTRRseIPEWseIZ1k1O7aUJ9xBwqn1x6/XNbPgfWPFtvZzab4dsXvFWQzSLHBJIy5AHOw8D5e9cjAPmr6B/ZD8xNb11opXjb7GOUOD/FUNnn5ljfqWHlVSvY8zXWvGfhW9vp5tOksptVnM032m1ePc4LdORwN54561zGqzXmp6jcajd7TPcSGR9owMnsB6V3fxB8V674qvzBrV2bhbGaVLcnOVBYDqTz90V6peeA/hboXg/RtX8QWurbb2FCzx3fAcqCeNueeaXNY4KudLDxgqq96XbU8Pbx94nXQW0Um2a2ezNm25GLFNmz1xnHt15pulfEbxRpegxaJbNbJaRQtCoKNnBJJPDAZ5PavZIPhf8P/ABrpdw/gTV7q2v4QWjhu5FkRz2HQMvTrz+XNeE6tpktndy2l1C0U8LmOVGGCrA4INVFpnXg81p4luK0a6Mj8IeJdW8J6hJfaPLGk0sBgZnXPy5B45BHIFL4r8Rap4q1GO/1V43njiEKlFI+UEnnJPOSaoG2Iar8Fnv6j/wCtRc7JYiMVc6Hw58R/GWkWQs7e5S4hQYXz1LFR2AORn8cms3xR4k8ReJmH9q3GYlbcIUBCZ/Ekn8TivepfAnwu0Hwfousa/a6iPttvGZJFumwZCuTwAevNUU+Gnw/8Z6VcSeA9UvLfUoFLJb3UqyRuewPAK5weefy5oUonhx4ioS1s+Xa9tDwXTdIvtSuPs2n2NzfTBSxjgiZ2wOpwM8e9dPaa1468C6ULOPTJbC0kmaQG7tXTc5AyATgHoOKd4bv/ABN4Q8TSnRmks9TG61kGPmU7huX25WvWv2l5bq7+HnhSa8keW4k+eVmbJLbOaG+xvWzSUMRThFXjI+crTV76118a7C6reid5unyZYksMehya0vFnjPWvFVjBZ6sbeSO3ffEUQ71JGMDJPB4yPYVi3agSYFVwKd7ntxd1c7Z/if4yksBZJdwRxhAmUiwQuMdyR09qv6VCLW3zuaR5fnd2PzMT3J7mvP7fqw9RiuvsbmRtMgwcZRT+QqkEi1eC8gvU1DTZnt7mID517g9iO44qzJ4+8bTRiAta/wC+Izn+dZExumbKvu9fapLaK6RtzsBVE3H2P2kXL3l5dma6lOZJHP8AnAHoKddagwbAmDbfTvUMtupOWZs+xqpLEBjBP40xEs1y055kP0NRyzlExuOM5xUbx8fIKhZGHUUwsEsr7d21gvriofParVxdTPaRWp/1SHKgCqvlL6GgViFHznip4mPaqOKcpYdDUJmpqxE+tWoRjPNY0UhUNuDHj5cetWUeUjIYj6nNHMQ0aynFOY4rMS7kUgOufepmvYimVJz6UXGkXNxrGvpd9y0hOUY7fp2qeS8yjbAd2ML9azpnGwiNuB29KHIaHGFDyCfwp2lw27XTF4I3RYyxDLnuP/r02Jt0BcNtz1A9aIH8qyuZGHLIVHsOn8zSKKEJ/eLx2zXvX7KtwttqesyM2A0EaH8Sa8CjOHBr2D4C3Hkf2k/rJbKR7FmrOR4mf0/aYOUfT80clrzD+3r7/r5k/wDQzXsnxkuw/wAItDgJ5ha3B/GFq8Y8Rj/iodQ5/wCXqQf+PmvWfGNjquveEhYadY3F7LC9o/lwxl2C+SwJwPcj86lo8bGQXtKEn0Zh/s/372Xj+Nd2IpreQSD1AGf6frV/x1rFjoXxsvtVmsbS9tJvLNxDcQLKpDou5grAjIbnjk9Kl+HXhjUPDP2zWtaRbK7aAw2dtKwEnzEFpGGflAVSOcdSegzXG6xJP4v8cvFYDzpbuZYYM9CqgLuPoMDcT25pmapxnjJ1E9OWzPWtd+GPh7xD4s0zxTpkNtbeHJkE2owwgKqMgyFRR2fpx05PcV578XPEGlat4i+xaHpOm6fY2RK/6LaRxeY3TllAJAxjr1z7V39vrOjaBPp/hSKT7RAkBXBJzcgA73zn5STkr6BcDoM+R+OtCbw3rz2iOZ7OVfOtJjx5kZJxn3ByD7ihEZe6k6jjVbdl7vmu56n8YbgS/CXQoiTuiMAPPrE1ch8Ab57L4gRIrERzQSBx9BuH8sfia6DxfY6rrfgyKw0uynu5YmtH2QoXIXyWycfU/rVPwD4ZvvDZudX1qMWV1JCYbK2dh5pLEFpCM/KoUEfNjO7PQUOOhz0Ywhgp0pbtvT1MX42tHH8T9QuLQCPzPLlyv99kXcfxOT+NdT8frkTeAfDCMceXsR/bMea8v8Y6qNY8TXl8jFkLLGh9Qihc/jjNdl8Y7jzfCtsgOVjuogB/2xpI7oYZwnh1Lp/keKXxG8lTlQx2/SqwNS3Z/e1ATVo+yh8KLFuf3nStWwab7GpjdtoyOvuax7f79amnOBCwPGHNWmVYt+bOo+YsPrT1u5VXHX61Hv3d80m7b2qrpkFlZ5XT5lFITk81CsxbOR096BJjt+tO6DlJmbb2zmoy2WA6knApFSV4JJkHyRY3n0z0qs0oDKynkHNF0OxZv4HtnCyYyRng1V8xvWku7qSeQNKxcgY5NQb/AGqWxjFIpwK9jUQpVpXsOxeiMJidncpIMbMdPejzGPeqJJp3mt60rhYu+fhQGqKR0PIGDVUtuOc5NGT60XGTO4KEd8ZFRTYCgkkfUUgYimSktAMDpx+VKQ0h9u4EDZ45P86S5kBtRF34H4VXV+Ccd6WdwyIAOmalMbREvDA+lelfCTULa0t9S864ijYy27hXkVCwVmzjcRn/AOvXmdSRyBM8ZoZyYvDrEU3Bux6H8RrDR7O4j1DSdZOoG9nmeSJokRoTkEZ2u2c5Izx901T/AOFgeIMKGe2JCqufKGSAAB+griXkz2qJm5oMKeBg4qM9bHW6r4v1rUYGgubsJE4wyxIE3D0JHJHsTiq+geJdR0S4luNNkjWSWIxOzJkhSRkA9RnGD6jI6GsLTp4YbuOSaISIDkim3skcty7xqVUnIFFjZYOko8vKrG5ceIL+81T+0ZbjF2HV0dRt2lcbcY7DFXdc8X6tq9nBZ37QmGFzJGEjAKkjBwewOBwOOB6VyG7mlz709geDptppbHdRfEHXwqjdbNtVVz5WDgAAdD6AVU1TxfrOoQtBcXQjjb7yxIE3D0JHJH1OK5HcfU0u5vU0EfUaKfNyq52fgqx07Vr+4g1PVjpsCQGQOI1cu24AKAzKM8k9egNdT8UdS0+fQtltdRS5vkKASKXKCIjOAxx+fevJUkI70pkz1oSMp4HnqxqX2JdQkt2jQRBt+PnOe/tVQc0OctSCg9GKsrE8R24NW7aQIrg/3s/oKpJT42w7cZyBTQzS89exxQbhcVT3UmaoVi0Zx/ephnH96qxb2pMj0pjLBmfBAbg9R60m/IqDd7UbvapuBKTRn2qIse3FG5vWnYCSloooYAaYaKKEAooFFFAC02iioYyEf61x2psvBH0oopFEZ600E80UUCBiaYxNFFAx6fcFBoooExFJp+aKKYC0UUUC6hRRRSYIa1KKKKY+pInUU8f6xqKKBMdRRRViCiiigAooopACdafRRTA//9k=</binary></FictionBook>
