Узник моего отца Кристина Жиглата БЕСПЛАТНО! - Что тебе нужно от меня, девочка? — хрипит узник моего отца. - У меня был пес, но он умер… Теперь мне очень одиноко, поэтому я прихожу к тебе в подвал. Ты заменяешь мне его, — отвечаю, подсовывая ему кусок хлеба и бутылку воды. - Считаешь меня своим очередным псом? — рычит мужчина. Злится. - Нет, — спокойно отвечаю я. — Другом… - Ты ненормальная, если считаешь пленника и заклятого врага своего отца другом! — бросает он. - Ты единственный в этом проклятом доме, кто видит во мне человека. Поэтому да… Ты мой друг. *** 📚 История, которая не оставит вас равнодушными. ‍❤️‍ Эмоционально. Больно. Захватывающе. ==================== Пролог. БЕСПЛАТНО! — Что тебе нужно от меня, девочка? — хрипит узник моего отца. — У меня был пес, но он умер… Теперь мне очень одиноко, поэтому я прихожу к тебе в подвал. Ты заменяешь мне его, — отвечаю, подсовывая ему кусок хлеба и бутылку воды. — Считаешь меня своим очередным псом? — рычит мужчина. Злится. — Нет, — спокойно отвечаю я. — Другом… — Ты ненормальная, если считаешь пленника и заклятого врага своего отца другом! — бросает он. — Ты единственный в этом проклятом доме, кто видит во мне человека. Поэтому да… Ты мой друг. *** История, которая не оставит вас равнодушными. Эмоционально. Больно. Захватывающе. ---------- Глава 1. Убежище для теней Он - не первый, кого мой отец брал в плен, удерживая в сыром, пропахшем старой кровью подвале нашего особняка. Не первый, кого он ломал, медленно пытал и в конечном итоге хладнокровно убивал. Он - лишь один из многих. Очередной безликий силуэт в бесконечной веренице тех, кого отец выслеживал, хватал и в полуживом, изуродованном состоянии притаскивал в наш дом. Мой отец всю свою жизнь крутился в криминальном мире. Он был невероятно жестоким, влиятельным и абсолютно безжалостным человеком - настоящим монстром в дорогом костюме. И это, конечно же, с самого детства накладывало на меня свой тяжелый, неизгладимый отпечаток. Нормальные дети боятся темноты или подвала из-за детских сказок. Я же с малых лет знала, что именно скрывается под полом нашей гостиной. Со временем я просто перестала бояться. Я больше не вздрагивала от вида свежей крови на дорогом паркете, не закрывала уши при звуках внезапных ночных выстрелов во дворе и научилась абстрагироваться от глухих, полных первобытного ужаса криков, доносившихся снизу… Я не жила. Нет, назвать это жизнью было бы слишком громко. Я просто существовала, словно бесплотная, невидимая тень, и каждый день истово молилась об одном - чтобы меня просто не трогали. Чтобы пронесло. Чтобы этот страшный вихрь насилия, в котором кипел наш дом, не затянул меня на самое дно. Особенно остро эта звенящая беспомощность проявилась после того, как умерла моя мама. Она была единственным теплом в этом холодном бетонном замке. Когда её не стало, внутри меня словно выжгли всё живое. А вскоре её место в доме - и в постели отца - заняла моя мачеха. Резкая, надменная, пропитанная ядом женщина, которая притащила с собой свою драгоценную дочурку. Мою сводную сестру, которой доставалось всё то, чего я была лишена: ласка, новые платья, одобрительные взгляды. С их появлением я окончательно стала лишней в этом доме. Ненужной игрушкой, которую забыли выбросить. Меня терпели здесь исключительно по одной причине: в моих венах текла кровь самого Авдеева. Я была его единственной кровной наследницей, живым напоминанием о его первом браке. Но самого отца это волновало меньше всего на свете. Его вообще ни капли не заботило мое существование. Для него я была лишь деталью интерьера, досадной обязанностью. Естественно, мачеха это прекрасно видела. Понимая, что за меня никто не заступится, она позволяла себе слишком многое. С каждым днем её издевки становились всё изощреннее, а удары - смелее. А я? Что могла сделать я, запуганная девчонка в логове бандитов? Я знала, что защиты ждать не от кого. За меня все равно никто никогда не вступится. Поэтому я научилась терпеть. Сжимать зубы, глотать слезы и молчать. Послушно, безропотно молчать. И вот так, постепенно, шаг за шагом, из когда-то яркого, счастливого и улыбчивого ребенка я окончательно превратилась в безмолвную, серую тень… Поэтому, когда в нашем доме появилась очередная жертва моего отца, я, вопреки ужасу, снова попыталась увидеть в этом выгоду для себя. Страшную, эгоистичную выгоду. Впрочем, как было всегда. Каждая новая вспышка отцовского гнева, направленная на чужого человека, означала, что сегодня о моем существовании забудут. Если отец занят пытками в подвале, значит, он не обратит на меня внимания. Значит, мачеха будет занята ублажением своего грозного мужа после его «работы» и не вспомнит обо мне. Чужая боль на какое-то время становилась моим щитом. От этой мысли внутри разливалась горькая, постыдная фриссон-неприязнь к самой себе, но инстинкт выживания всегда оказывался сильнее морали. Было уже очень поздно. Особняк погрузился в ту тяжелую, гнетущую тишину, которая обычно предвещает бурю. Я сидела на огромном кожаном диване внизу, в полутемной гостиной. Свет был выключен, лишь лунные блики из панорамных окон разрезали темноту. Я не двигалась, не читала, не листала телефон. Я просто смотрела в звенящую пустоту перед собой, стараясь раствориться в этих сумерках, стать частью мебели. Вдруг тишину разрезал резкий, скрежещущий звук. Тяжелая дубовая дверь дома с грохотом отворилась. В просторный холл ворвался поток холодного ночного воздуха, а вместе с ним - тяжелые, шаркающие шаги. В дом вошли двое огромных охранников отца. Они практически волокли по полу обмякшее, полубессознательное тело какого-то человека. Его ноги безжизненно тянулись по дорогому ковру, оставляя за собой темные, смазанные следы. Мой отец шел следом за ними. Он двигался неторопливо, с отвратительным спокойствием хищника, лениво вытирая руки влажной антисептической салфеткой. Даже в тусклом свете я разглядела его сбитые, покрасневшие костяшки пальцев. На его руках перемешались чужая кровь и уличная грязь. Я невольно перевела взгляд на парня, которого держала охрана. Его лицо представляло собой жуткое зрелище: сплошное месиво из гематом, ссадин и подтеков багровой, еще не запекшейся крови. Одежда на нем была разорвана, сквозь прорехи виднелись страшные следы от ударов. Он едва держался на ногах, его голова бессильно упала на грудь, а из груди вырывался тяжелый, хриплый стон. - В подвал его! И прикуйте цепями к стене! - ледяным, не терпящим возражений тоном отдал приказ мой отец, даже не взглянув на пленника. Он смял грязную салфетку и брезгливо бросил её в стоявшую у входа урну. От этого резкого, громоподобного голоса я вся сжалась в комок, буквально втискиваясь в подушки дивана. Сердце испуганной птицей забилось о ребра. Я прекрасно понимала: отцу мое нахождение в гостиной в такое позднее время точно не понравится. Он ненавидел, когда под ногами путались, особенно в моменты его «криминальных будней». ---------- Глава 2. Сказки на ночь для мертвецов Убедившись, что я послушно стою там, где и должна - в самом темном, пыльном углу просторного холла, мачеха окинула меня последним брезгливым взглядом. Развернувшись на каблуках, она неторопливой, царственной походкой вернулась в свою теплую, роскошную спальню и легла спать. Я слышал, как мягко щелкнул замок ее двери. В доме снова воцарилась эта зловещая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь редким поскрипыванием половиц и биением моего собственного сердца. Я выждала ровно двадцать минут. Сердце колотилось где-то в районе горла, но страх уже давно стал моей второй кожей, парализуя лишь на мгновения, а затем уступая место холодному расчету. Убедившись, что все заснули, а охрана на улице заняла свои посты и не станет проверять внутренние помещения без повода, я быстро покинула свой «позорный» угол. На цыпочках, едва дыша, я осторожно спустилась обратно на первый этаж. Каждый шаг давался с трудом - разбитое колено саднило, футболка неприятно липла к предплечью, где подсыхали следы от ногтей мачехи. Но глупая, упрямая мысль гнала меня вперед. Мне нужно было увидеть его. Того человека. Я прокралась к массивной железной двери, ведущей в подвал. Она была приоткрыта - отец никогда не запирал ее на замок, когда внутри кто-то находился. Он знал, что из его бетонного склепа сбежать невозможно, а в доме его все боялись пуще смерти. Я скользнула в холодный, сырой полумрак, придерживая дверь, чтобы та не скрипнула. Из глубины подземелья тянуло въевшимся в стены запахом железа, старой крови и сырости. Я спускалась по каменным ступеням, ведомая лишь тусклым светом единственной лампочки, горевшей в самом конце коридора. И там, в камере для пыток, я наконец отыскала его. Прикованного к потолку, полуживого человека. Видеть это было жутко, но, к моему собственному стыду, привычно. Его руки были скокованы тяжелыми, грубыми цепями, звенья которых крепились к массивному металлическому кольцу под самым потолком. Конструкция была безжалостной: цепи натянули настолько высоко, что пальцы его ног даже не касались холодного бетонного пола. Он буквально висел в воздухе, удерживаемый лишь собственной выносливостью и крепостью суставов. Это было специальное приспособление с крюком и лебедкой, на которое отец вешал всех своих врагов, конкурентов или просто тех, кто перешел ему дорогу. А затем… затем начинались пытки, длившиеся часами, а иногда и днями. Я уже не раз тайно пробиралась сюда в детстве. Не раз видела этот механизм в действии, отмывая потом по приказу мачехи бурые пятна с бетона. Я знала, как эта машина ломает людей. Пошарив глазами по углам, я наткнулась на старый деревянный стул со спиской. Взяв его в сторонке, я медленно, стараясь не шуметь металлом по бетону, подвинула его ближе к подвешенному мужчине. Взобравшись на сиденье с ногами, я устроилась поудобнее прямо напротив узника. Расправив подол домашнего платья, я замерла и начала безотрывно, почти гипнотически смотреть на него. На его избитое лицо, на тяжелую, вздымающуюся грудь, на капли пота, смешанные с кровью, которые медленно скатывались по его подбородку и капали на пол. Кап… Кап… Кап… В тишине этот звук казался оглушительным. Вскоре мужчина почувствовал чужое присутствие. Его ресницы дрогнули, он тяжело, с хрипом вздохнул и с трудом открыл один глаз. Второй слишком сильно заплыл от отцовских ударов. - Ты… Что ты, черт возьми, здесь делаешь? - прохрипел он. Голос его был сорван, похож на шелест сухой листвы, а в глубине глаз на секунду вспыхнуло неподдельное изумление. - Пришла познакомиться, - ответила я тихо, ровным, почти безжизненным голосом, который так контрастировал с ужасом этого места. - Я Виорика. А тебя как зовут? Мужчина не ответил на мой вопрос. Он лишь болезненно поморщился, когда цепи слегка звякнули от его попытки повернуться, и смерил меня тяжелым, полным недоверия взглядом. - Убирайся отсюда… - процедил он сквозь зубы, превозмогая боль. - Уходи, пока твой сумасшедший отец не увидел тебя здесь. Он убьет тебя. Или эта сука… Она же накажет тебя. Уходи. С этими словами он снова бессильно прикрыл глаза, словно разговор со мной отнимал у него последние крупицы жизни. - Одним наказанием больше, одним меньше… Какая теперь разница? - бросила я безразлично, пожав плечами. В моем голосе не было жалости к себе, только голая, выжженная годами констатация факта. - Меня и так наказывают без толку. Постоянно. За не вовремя опущенный взгляд, за слишком громкий шаг, за то, что я просто дышу в этом доме. Так пусть хотя бы будет за что… Я добавила это с тихой, горькой усмешкой. Мои слова, кажется, зацепили его. Мужчина снова медленно открыл глаз, внимательно вглядываясь в мое бледное лицо. В его взгляде теперь читалось не просто удивление, а какое-то мрачное любопытство. Он смотрел на меня - ломаную дочку ломающего людей монстра. - Что тебе нужно, Виорика? - спросил он, и мое имя в его исполнении прозвучало странно, как-то слишком весомо для этого подвала. - Хочу рассказать тебе историю, - ответила я совершенно спокойно, поудобнее перехватывая руками свои колени и утыкаясь в них подбородком. - Что? - переспросил он, и его лицо на мгновение ошарашенно вытянулось. Он явно ожидал чего угодно: что я принесла ему воды, что я буду умолять его о чем-то или красть ключи. Но история? В пыточной камере? - Историю, - послушно повторила я, словно он был маленьким ребенком, который не понимает простых слов. - Хочешь послушать? ---------- Глава 3. Игры в темноте Я тихо вернулась в тот самый пыльный, холодный угол, в который меня с таким остервенением поставила мачеха. Сползла спиной по стене, пачкая домашнее платье о побелку, села прямо на ледяной паркет и плотно обхватила дрожащие колени руками. Тело ныло. Разбитая коленка пульсировала тупой болью, а предплечье, исцарапанное острыми ногтями, неприятно горело. Но физическая боль сейчас отступила на второй план - все мои мысли, вопреки здравому смыслу, занимал узник папы. Выживет ли он до утра? Что с ним будет, когда в подвал спустятся палачи? А если люди отца переусердствуют и просто убьют его в порыве жестокости? Внутри меня боролись два голоса. Один, пугливый и надломленный, шептал, что из этого дома никто не выходит живым, если отец всерьез берется за дело. Но второй голос, тихий и упрямый, почему-то цеплялся за призрачную надежду. Нет, он ведь обещал... Он обещал дослушать мою сказку, а значит, он просто не имеет права умереть. Не так быстро, точно не сегодня. К тому же папа ведь притащил его сюда не просто ради забавы. Он явно хотел выбить из него какую-то важную информацию, тайны криминального мира, пароли или имена. А это означало только одно: пока пленник молчит, он нужен отцу живым. Его будут ломать, но не убьют сразу. С этими путаными, тревожными мыслями я устало опустила голову на согнутые колени, пряча лицо в ладонях. Закрыла воспаленные глаза. Гнетущая тишина особняка окутала меня, и вскоре я, вымотанная страхом и бессонницей, незаметно для самой себя уснула прямо на полу. Мой сон был прерван грубо, болезненно и внезапно. Я проснулась через несколько часов от пронзительного, визгливого крика мачехи, которая застала меня спящей на полу вместо того, чтобы покорно стоять на ногах. - Ах ты неблагодарная дрянь! Я же ясно приказала тебе не спать! - прокричала Елена Сергеевна, буквально подлетая ко мне разъяренной фурией. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, её пальцы мертвой хваткой вцепились в мои волосы. Она с силой дернула меня вверх, заставляя поднять голову, и в то же мгновение её свободная ладонь с хлёстким, звонким звуком ударила меня по щеке. Кожу обожгло огнем, в глазах на секунду потемнело. Я испуганно отпрянула, вжимаясь в стену, спросонья совершенно не понимая, что происходит, где я нахожусь и в чём моя вина. - Теперь ты останешься без завтрака! И будешь стоять здесь до самого обеда, поняла меня?! На ногах! - прорычала она, брызжа слюной от ярости, и снова с силой толкнула меня лицом в угол. Я, задыхаясь от беззвучных слез, лишь испуганно и часто закивала, послушно отворачиваясь к стене. Мое покорное молчание, кажется, разозлило её еще больше. Она замахнулась, желая ударить меня снова, как-то еще изощреннее наказать, выместить свою утреннюю желчь, но в этот момент из дальней комнаты, где находился кабинет, её громко окрикнул отец. Звук его голоса подействовал на мачеху мгновенно. Она тут же опустила руку, сменила яростное выражение лица на приторно-послушное и поспешно убежала на зов мужа, даже не взглянув на меня напоследок. А дальше начались бесконечные, изнурительные часы моего нахождения в углу. Ноги быстро затекли, разбитое колено ныло, а желудок сводило от голода. Время тянулось непозволительно медленно, словно издеваясь надо мной. Через какое-то время дом начал оживать. Из своей просторной, залитой солнцем комнаты наконец-то соизволила выйти Ева - моя так называемая сводная сестра, любимица и избалованная принцесса этого особняка. Разумеется, увидев меня в таком жалком, унизительном положении, она просто не могла упустить возможности поиздеваться. Для неё это было лучшим утренним развлечением. Приблизившись ко мне мелкими, покачивающимися шажками, Ева остановилась прямо за моей спиной. Она начала громко, издевательски смеяться, выкрикивая обидные слова и дразня меня. - Что, Виорика, опять наказали? Так тебе и надо, замарашка! Скоро папочка вообще вышвырнет тебя на улицу! - звенел её противный, капризный голос. Я не двигалась. Я стояла в углу, повернувшись к ней спиной, уставившись взглядом в одну точку на стене. Чтобы не вестись на её жалкие провокации, чтобы абстрагироваться от этой реальности и не участвовать во всём этом абсурде, я начала мысленно, про себя, петь какую-то старую детскую песенку, которую когда-то пела мне мама. Слова колыбельной заглушали визг Евы, создавая вокруг меня невидимый защитный кокон. Я уходила вглубь себя, становясь той самой безмолвной тенью, которой меня так отчаянно пытались сделать. Но Еве было мало просто слов. Ей нужна была реакция, мои слезы или злость. И в этот момент, привлеченные её показательно громким голосом, в холл вошли мачеха и мой отец. Они оба замерли на пороге, застав всю картину целиком: Еву, которая с торжествующей ухмылкой крутилась вокруг меня, и мою согнутую, беззащитную фигуру в углу. Мой отец замер, нахмурившись. Его тяжелые брови сошлись на переносице. Он явно ничего не знал о том, что я провела здесь всю ночь и утро по прихоти его новой жены. - Что здесь происходит? - сурово спросил он, и от его громового голоса Ева вздрогнула. - За какие грехи Виорика стоит в углу? Ева, ты что… дразнишь сестру? Мачеха среагировала молниеносно. Её манипулятивный талант включился на полную мощность. Поняв, что муж может разозлиться из-за несправедливого наказания его кровной наследницы, она тут же бросилась заступаться за свою любимицу. Подлетев к Еве, Елена Сергеевна драматично обняла её за плечи, пряча за свою широкую юбку, а затем резко сделала шаг ко мне. ---------- Глава 4. Черта невозврата Я еще даже не успела открыть глаза, как на самой периферии сознания отчетливо зафиксировала: в моей комнате кто-то есть. Чужое, враждебное присутствие ощущалось почти физически - как резкое изменение давления в душном воздухе спальни. Но я была слишком сонной, измотанной ночным походом в подвал и бесконечным стрессом, чтобы вовремя насторожиться, среагировать и быстро прийти в себя. Мой мозг, скованный остатками тяжелого сна, предательски запоздал с сигналом тревоги. Меня отрезвил внезапный, оглушительный удар в лицо. Дикая, ослепляющая боль мгновенно прошила переносицу и челюсть, выбивая из легких остатки воздуха. Я резко распахнула глаза и судорожно подскочила на кровати, хватаясь руками за одеяло. Сердце грохотало в груди словно бешеное, готовое вот-вот пробить ребра. В ушах звенело, а перед глазами плыли липкие черные мушки. Надо мной, вальяжно переступая с ноги на ногу, стояла Ева. На её лице играла наглая, торжествующая и абсолютно тошнотворная умылка. В руке она лениво покачивала огромный отцовский тапок сорок шестого размера. И я сразу, без лишних объяснений поняла: именно этим тяжелым предметом она меня только что со всего размаха и ударила. Это не был какой-то пушистый, мягкий тапочек мачехи, который не причинил бы вреда. Увесистая обувь отца шла с жесткой, литой резиновой подошвой. Именно она сейчас с размаху ляпнула меня по лицу, оставив страшный след. Я почувствовала, как всю левую щеку начало невыносимо печь, словно к ней приложили раскаленное железо. На внутренней стороне нижней губы, разбитой о собственные зубы, мгновенно проступил характерный, солоновато-металлический привкус свежей крови. Переносица ныла так сильно, что из глаз непроизвольно покатились жгучие слезы. Я дрожащими пальцами приложила ладонь к лицу, чувствуя, как кожа стремительно опухает, и испуганно, непонимающе уставилась на сводную сестру. - Ой, сори… Я случайно, - небрежно бросила Ева вполне равнодушным, приторным тоном. Но её гадкая, сытая улыбка говорила об обратном: она сделала это намеренно, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства и боли. - Тебе что, совсем жить скучно? - спросила я охрипшим от подступающей ярости и боли голосом. - Что ты вообще забыла в моей комнате? Какого черта ты сюда лезешь? Ева презрительно фыркнула, картинно скрестив руки на груди, и окинула мою скромную комнату брезгливым взглядом. - Вообще-то, эта комната, как и весь этот чертов дом, принадлежит исключительно мне и моей маме! - бросила она самодовольно, вздернув подбородок. - С того самого момента, как мама официально вышла замуж за Андрея Алексеевича, у него появилась новая, нормальная семья. И новые, полноправные хозяйки этого дома! А ты здесь - просто приживалка. Мусор. Внутри меня что-то болезненно екнуло, а затем с треском сломалось. Защитный кокон «тени», который я так усердно выстраивала годами, начал стремительно осыпаться пеплом. - Этот дом папа купил, когда была жива моя мама, - тихо, но отчетливо произнесла я, сжимая кулаки до побеления костяшек. - И в нем родилась я. Это её дом. И мой. Ева оглушительно, издевательски рассмеялась, запрокинув голову. Этот смех резал меня по живому, как ржавый нож. - Нашла о чем вспомнить! Ты утратила абсолютно все свои права в ту самую секунду, когда твоя чокнутая мамаша сдохла, - зло, с явным отвращением выплюнула она мне прямо в лицо. И в этот момент меня словно переклинило. Глухой, раскаленный добела вспышкой гнев, который я копила в себе долгие месяцы - терпя побои мачехи, издевательства сестры и ледяное равнодушие отца - сорвал все внутренние тормоза. Разум полностью отключился, уступая место первобытным инстинктам. С диким, глухим рычанием я пружиной бросилась на Еву прямо с кровати. От неожиданности она даже не успела вскрикнуть. Я всем весом повалила её на жесткий пол, с грохотом сбивая прикроватную тумбочку. Мы покатились по ковру. Не помня себя от ярости, я мертвой хваткой вцепилась в её пальцы, с мясом вырывая из рук тяжелый резиновый тапок, и начала с остервенением лупить им её. Тоже в лицо. Точно так же, как она поступила со мной минуту назад. - Закрой свой рот! Не смей её трогать! Не смей! - кричала я, нанося удар за ударом. Ева закричала словно резанная, на ультразвуке, закрывая лицо руками и катаясь подо мной по полу. На её холеной, бледной коже тут же начали проступать багровые полосы. Разумеется, на этот истошный, визгливый крик моментально сбежалась вся прислуга, а следом в комнату ворвалась и сама мачеха. - Дрянь… Какая же ты сумасшедшая дрянь! - истошно завизжала Елена Сергеевна, оценив масштабы катастрофы. Она коршуном бросилась ко мне, намертво вцепилась своими когтями в мои плечи и с нечеловеческой силой оторвала меня от воющей Евы. Мачеха резко, с остервенением швырнула меня в сторону. Я не удержалась на ногах и на полной скорости отлетела к противоположной стене. Раздался глухой, страшный стук - я с размаху ударилась лбом о твердую деревянную панель. В глазах на мгновение вспыхнула сверхновая звезда, а затем все поплыло. На лбу тут же начала стремительно надуваться огромная, болезненная шишка, а из носа потекла тонкая струйка крови. - Как ты посмела?! Как ты, паршивка, посмела вообще пальцем тронуть мою дочь?! - кричала мачеха, её лицо перекосило от маниакальной, искренней ярости. ---------- Глава 5. Друзья по несчастью В этот день, впервые нарушив свои собственные нерушимые правила и не дожидаясь спасительного покрова ночи, я отправилась в подвал. Тайком, вздрагивая от каждого шороха в пустых коридорах. Я шла к своему единственному другу. К единственному существу в этом огромном, проклятом особняке, которое не пыталось меня уничтожить. Накануне я умудрилась незаметно стянуть с кухни новую порцию еды и бутылку прохладной воды. Спрятав всё это под растянутую кофту, я бесшумной тенью прокралась вниз, в холодное царство бетона и сырости. Контраст между ярким дневным светом, бившим из окон гостиной, и могильным полумраком подземелья сегодня казался особенно зловещим. Оказавшись в камере, я похолодела. Узник отца снова был подвешен под самым потолком на том жутком крюке. Но в этот раз его лицо выглядело еще страшнее - оно распухло гораздо сильнее, кожа покрылась свежими, наливающимися багровой синевой гематомами, а из угла рта тянулась тонкая дорожка подсохшей крови. Мое сердце болезненно сжалось. Я мгновенно поняла: совсем недавно его снова пытали. Отец или его цепные псы заходили сюда, пока я спокойно спала в своей комнате. Я, стараясь не шуметь шестеренками, быстро подбежала к рычагу лебедки и изо всех сил крутанула его, спуская парня на пол. Как только натяжение цепей ослабло, он со слабым, болезненным стоном осел на бетон. Тяжело дыша, он с трудом открыл один глаз - тот самый, которым еще мог хоть как-то видеть этот мир, - и сфокусировал взгляд на мне. - Разве уже… ночь? - тихо, едва разлепляя разбитые губы, прохрипел он. Его голос звучал так слабо, будто он говорил из-под земли. Я ничего не ответила. Не в силах больше держаться, я просто бессильно опустилась на пол в самом дальнем, темном углу камеры. Обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом, я громко шмыгнула носом. И тут меня прорвало. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала перед мачехой, хлынули из глаз нескончаемым, горячим потоком. Они текли по моим опухшим щекам, обжигая свежие ссадины. В голове набатом стучали обидные, грязные слова Евы про мою покойную маму. Перед глазами стояло искаженное злобой лицо мачехи и её обещание выбросить меня в интернат. Я так смертельно устала от этой бесконечной, удушающей несправедливости… Внутри всё буквально выло от бессилия. Я слишком хорошо знала, что произойдет, когда папа вернется вечером домой. Он точно, без колебаний примет сторону мачехи. Не мою. Никогда не мою. Он уже очень давно меня не любит, и я никак не могла понять - почему? Что я сделала не так? В какой момент своей жизни я так сильно провинилась перед ним, что он настолько искренне и глубоко меня возненавидел? Пленник молча наблюдал за моей беззвучной истерикой. Я лишь отрицательно покачала тоскливо опущенной головой, отвечая на его вопрос про время суток. - Ты… плачешь? - вдруг тихо спросил он. В его хриплом голосе вопреки всему проскользнули странные, непривычные для этого места нотки мягкости. Я снова судорожно покачала головой, упрямо вытирая лицо рукавом кофты. - Нет… - соврала я, хотя мой собственный сорванный голос выдал меня с потрохами. - Ага, конечно, верю, - попытался слабо пошутить он, кривя губы в своей излюбленной ухмылке, но шутка вышла вымученной. - У тебя глаза уже красные, как у кролика, и сопли текут до самой шеи. Я не обиделась на его слова. В них не было той злой издевки, которой меня ежедневно поливала Ева. Я лишь бросила на него хмурый, обиженный взгляд из-под заплаканных ресниц. И в то же мгновение, когда я подняла лицо, тусклый свет лампочки наконец полностью осветил мою голову. Узник замер. Его единственный открытый глаз опасно сузился, мгновенно заметив на моем лице страшные следы от нападения Евы и тяжелой оплеухи мачехи: наливающуюся шишку на лбу, опухшую щеку и разбитую губу. - Что с твоим лицом? - вдруг спросил он, и его голос мгновенно растерял всю шутливость, став угрожающе низким. - Тебя кто-то побил? В этом доме? Я промолчала, лишь крепче сжала зубы, едва сдерживая новый приступ подступающих слез. Слишком больно было признавать свою полную беспомощность перед чужим человеком. Узник тоже замолчал. В подвале воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Прошла минута, вторая, третья… Он внимательно, сканирующим взглядом изучал мои травмы, а цепи на его запястьях едва заметно, глухо звякнули, когда он сжал кулаки. Наконец он тяжело вздохнул и тихо произнес: - Ты знаешь… Меня ведь тоже знатно бьют в этом доме. Так что мы с тобой теперь… официальные друзья по несчастью. Он сделал короткую паузу, переводя дыхание, а затем продолжил, и в его тоне послышалось искреннее, глубокое непонимание: - Но ладно уж я - я враг, я заслужил это дерьмо. Но ты… Ты же единственная родная дочь Авдеева. Его кровь. Как он вообще допускает такое отношение к тебе? - он говорил удивительно мягко, и я, удивленная этой неожиданной заботой со стороны запертого в клетке хищника, медленно подняла на него свой взгляд. - Послушай, если не хочешь - можешь ничего не говорить мне. Я всё прекрасно понимаю. Я всё равно сейчас в таком жалком, убогом положении, что ничем не смогу тебе помочь. Руки связаны, видишь? Но… выслушать я тебя могу. Если тебе просто нужно выговориться, я здесь. Я судорожно всхлипнула, чувствуя, как ледяная стена моего одиночества дает огромную трещину под напором его слов. Слова полились из меня сами собой, я больше не могла держать этот яд внутри. ---------- Глава 6. Суд в логове монстра Отца я нашла в его личном кабинете. Вернее, меня привела туда испуганная служанка, которая тоже с ног сбилась, разыскивая меня по всему особняку. Мы столкнулись с ней на первом этаже, прямо у подножия массивной лестницы, когда я только-только поднялась из подвала. Женщина тяжело дышала и, испуганно оглядываясь по сторонам, умоляющим шепотом сказала мне поторопиться. Отец был не просто зол - он был в ярости. А гнев Андрея Авдеева обычно не сулил ничего хорошего ни чужим, ни своим. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и толкнула тяжелую дубовую дверь. Переступив порог его кабинета, я сразу заметила, что на кожаном диване у стены уже сидела моя мачеха. Её поза была демонстративно расслабленной, по-хозяйски вальяжной и победной. В её холодных глазах хищным огоньком светилось абсолютное, сытое удовлетворение, словно она уже окончательно выиграла эту затяжную войну на выживание. В принципе, я в этом ни на секунду и не сомневалась. Папа всегда, в любой ситуации беззаговорочно принимает её сторону. Я далеко не дура и прекрасно понимала реальное положение вещей: именно эта холеная, расчетливая женщина грела его постель. И, видимо, их тайная связь началась за долгое-долгое время до того, как тяжело заболела и умерла моя бедная мама. Слишком уж быстро отец привел Елену в наш дом после похорон, слишком гладко всё выглядело. Их любовь была сильной, слепой и крепкой… Настолько крепкой, что я - его родная, единственная дочь - навсегда отошла на второй план, превратившись в досадный шум. И сегодня я в этом окончательно удостоверюсь. Отец стоял у панорамного окна, повернувшись ко мне спиной. Услышав шаги, он медленно развернулся, подошел к креслу и сел в него. Его лицо казалось каменной маской. - Виорика, в последнее время с тобой творится что-то абсолютно непонятное, - ровным, зловещим голосом начал он, буравя меня тяжелым взглядом. - Твое поведение переходит все границы. - Пап… - попыталась было возразить я, сделать робкую попытку оправдаться и рассказать, как всё было на самом деле, но он лишь резко взмахнул рукой, обрывая меня на полуслове. - Сегодня ты устроила дикое, неадекватное нападение на Еву, - жестко продолжил он, чеканя каждое слово. - Девочка смертельно напугана и до сих пор навзрыд рыдает в своей комнате. На её лице живого места нет - следы от твоих побоев, разбитый нос и в кровь разорванные губы… Скажи мне, ты вообще в своем уме? Ты понимаешь, кого ты покалечила? Внутри меня словно плотину прорвало. Столько месяцев удушающего молчания, столько несправедливых обвинений и унижений сгустились в один яростный ком. - А мое избитое лицо тебя вообще не трогает?! - срываюсь я на крик, и мой голос звенит от подступающих слез и накопленной обиды. - То, что у меня лоб опух и губа разбита, ты замечать не хочешь?! И то, что всё это произошло в моей собственной спальне, куда она пришла меня будить ударами, не наводит тебя ни на какие логические мысли?! Я буквально задыхалась от гнева, сжимая руки в кулаки так сильно, что ногти больно впивались в ладони. Я смертельно устала молчать. Я устала так жить - вечной виноватой тенью в чужом празднике жизни. - Закрой свой рот и не смей пререкаться со мной! - громоподобно закричал отец. Он со всего размаха ударил тяжелым кулаком по столу, заставив подпрыгнуть дорогие канцелярские приборы, и резко вскочил на ноги. От этого звука я инстинктивно вздрогнула, на миг притихая и сжимаясь в комок. Многолетний страх перед ним все еще был сильнее меня. - Ева и Елена - это наша семья! Твоя семья, Виорика! - тяжело дыша от злости, бросил он мне в лицо. - Они всегда были так добры к тебе, терпели твои вечные капризы и закидоны. Елена искренне пыталась заменить тебе покойную мать, дала тебе тепло, а ты платишь ей вот такой звериной неблагодарностью? Услышав кощунственную фразу о том, что эта змея «заменила мне мать», я не сдержалась. Из моей груди вырвался короткий, истеричный и бесконечно горький смешок. Я просто не могла поверить, насколько отец ослеплен своей любовью к мачехе. Отец, разумеется, это моментально заметил. Его глаза опасно сузились, а на челюсти заходили желваки. - Тебе смешно? - вкрадчиво, с леденящей душу угрозой переспросил он, делая шаг из-за стола в мою сторону. - Я задал тебе вопрос, Виорика. Тебе, черт возьми, смешно?! ---------- Глава 7. Окончательный вердикт - Да! Смешно! - выкрикиваю я, и этот крик, сорвавшийся на опасный хрип, кажется, бьет по хрустальным подвескам массивной люстры. - Смешно то, что ты, папа, ни в чем нормально не разобравшись и даже не спросив меня, как всё было на самом деле, слепо принял их сторону! Смешно то, что ты называешь семьей и женщиной, заменившей мне мать, ту, которая методично уничтожает меня! Они издеваются надо мной каждый божий день, нагло и грязно врут тебе в лицо! Я делаю шаг вперед, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Воздуха в легких катастрофически не хватает, горло сдавливает железным обручем. - И самое смешное то, что ты веришь… - уже тише, почти шепотом выдавливаю я, роняя слова как тяжелые камни. Горячие, горькие слезы душили меня, застилали глаза, превращая силуэты отца и мачехи в размытые, уродливые пятна. В груди все горело и болело так, словно туда залили раскаленный свинец. - Я твоя родная дочь! Я! - я бью себя кулаком в грудь, прямо туда, где судорожно стучит израненное сердце. - Почему ты не веришь мне? Почему ты никогда ничего у меня не спрашиваешь? Почему не защищаешь, когда они меня ломают?! Что я сделала не так, папа? В чем я провинилась перед тобой, что ты так легко, в один момент просто взял и разлюбил меня?! Мой отец судорожно сглатывает. На его жестком, привыкшем к приказам лице на миг проступает самое настоящее замешательство. Он буквально теряет дар речи от моих слов - слишком взрослых, слишком точных, глубоких и душераздирающих для той маленькой испуганной девочки, которой он привык меня считать. Я слишком долго, долгие месяцы и годы, вынашивала в себе эту удушающую боль, слишком долго хоронила её глубоко внутри, чтобы сейчас, на краю пропасти, продолжать послушно молчать. Но моя минутная победа длится недолго. - Вот видишь! - резко подскочив на ноги с кожаного дивана, театрально вмешивается Елена. Её змеиный голос моментально разрезает повисшую в кабинете тяжелую тишину. - Эта девчонка совсем выбилась из рук! Посмотри на неё, Андрей! Придумывает здесь всякое на ходу, на жалость тебе давит, грязью нас поливает… А я, между прочим, так о ней заботилась! Столько сил в неё вложила, так пыталась во всем ей угодить, так хотела, чтобы она наконец-то приняла меня как родную! - говорит мачеха сдавленным, дрожащим голосом, виртуозно выдавливая из себя скупую, фальшивую слезу. Она картинно прижимает ладонь к груди, преданно и ранено глядя на моего отца. - Ты же прекрасно знаешь, как сильно я люблю тебя, Андрей. Но ты обещал мне счастливую жизнь в своем доме. Обещал покой, защиту и любовь… А что я получаю здесь на самом деле? Одно сплошное неуважение, вечную агрессию и грязные оскорбления от какой-то малолетней, неблагодарной девчонки! Она никогда не будет уважать меня как старшую! Никогда не примет наши правила! И у меня больше просто нет никаких сил с этим бороться. Хватит. Поэтому выбирай, Андрей: или она, или мы! От её внезапного, хлесткого ультиматума я резко перестаю плакать. Слезы мгновенно засыхают на щеках. Я широко распахнутыми глазами смотрю на её искаженное фальшивым страданием лицо, на эту отвратительную, но идеально разыгранную театральную речь. Внутри всё каменеет. - Елена… О чем ты говоришь? - растерянно переспрашивает отец. Его брови ползут вверх. Он медленно направляется к дивану, приближаясь к рыдающей, содрогающейся в наигранных рыданиях мачехе. И только по этим его мягким, сочувствующим шагам я окончательно, с хрустом осознаю, чью именно сторону он принимает в этой комнате. Ко мне он не подошел. Меня он не обнял и не пожалел, когда я задыхалась от слез секунду назад. Для него моей боли не существовало. - Я не останусь в этом проклятом доме ни единой минуты, если здесь продолжит жить она! - вдруг твердо выдает мачеха, пряча лицо в ладонях. У меня перехватывает дыхание, а в ушах начинает нарастать глухой, тяжелый звон. Вся кровь отливает от лица. Господи… Неужели её утренние слова о детдоме и интернате не были пустой угрозой, чтобы просто меня запугать? Неужели это происходит со мной наяву? - Елена, - пытается сдержанно возразить отец, хотя в его голосе уже отчетливо слышны нотки капитуляции перед любимой женщиной. - Не говори так… Не руби с плеча. Она - моя дочь. Ты - моя жена. Вы должны как-то… - Мы не уживемся, пойми ты это наконец! - яростно давит она, перебивая его и продолжая картинно всхлипывать, изо всех сил играя роль невинной, доведенной до отчаяния жертвы. - Я и так достаточно натерпелась из-за тебя и твоего криминального шлейфа в этой жизни, чтобы теперь мириться еще и с её вечными нападками! Моя дочь едва не осталась калекой сегодня! Поэтому, Андрей, выбирай прямо сейчас. Решай, кто тебе дороже! Папа резко замолкает. В кабинете воцаряется мертвая, удушающая тишина, в которой слышно лишь приглушенное тиканье дорогих напольных часов. Он нервно, размашистым движением ерошит свои короткие волосы, отворачивается от нас и, отойдя обратно к панорамному окну, надолго задумывается, уставившись в глубь темнеющего двора. Я смотрю в его широкую, обтянутую дорогим пиджаком спину, практически затаив дыхание. Сердце замерло, где-то внутри еще теплился крошечный, жалкий осколок надежды, который вот-вот должен был разбиться вдребезги. Конечно, в глубине души я уже прекрасно знала его вердикт. Знала, что чужая женщина для него важнее собственного ребенка. ---------- Глава 8. Пустота Слова отца звучат в притихшем кабинете как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. И теперь, после них, в эту самую секунду, я наконец-то сокрушительно, до хруста в костях понимаю свое истинное место в этом доме. Я здесь лишняя. Абсолютно чужая, никому не нужная, досадная деталь интерьера. Чужие люди - расчетливая, змеиная мачеха и её капризная, эгоистичная дочь - полностью, без остатка заняли мое законное место. Не только в комнатах этого огромного, холодного особняка, но и в самом сердце моего отца, выжегши оттуда любые воспоминания обо мне. Единственная, кому я была по-настоящему нужна в этой вселенной, это моя мама. Но её больше нет. Физически нет на этой земле. И вместе с ней навсегда исчезла та единственная опора, та безусловная защита и поддержка, которая когда-то оберегала меня от любого жизненного шторма. Без неё я осталась стоять на ветру совершенно обнаженной, беззащитной перед лицом заполонивших дом хищников. А ведь когда-то… когда-то всё было совершенно иначе. В этом самом доме, среди этих же стен, я всегда была на первом месте. Папина любимая принцесса, ради улыбки которой он был готов перевернуть весь мир. Мамина гордость, самая умная, самая дорогая и драгоценная девочка. Когда и куда всё это бесследно пропало? В какой именно момент семейное счастье превратилось в этот удушливый, нескончаемый кошмар? Почему папа больше не любит меня? Неужели я для него теперь вообще ничего не значу? Неужели моя жизнь, моя судьба и мои слезы больше не имеют для него никакого веса? После этих безжалостных отцовских слов я вдруг физически ощутила жуткую, леденящую пустоту прямо посреди грудной клетки. Казалось, последняя, самая тоненькая, полупрозрачная ниточка, которая всё это время еще хоть как-то связывала нас, держала остатки нашей родственной связи, сейчас полностью и безвозвратно разорвалась. С тихим, мысленным звоном. Больше не за что было держаться. Больше не имело никакого смысла бороться и что-то доказывать. Я окончательно превратилась для него в пустое место. В досадную помеху, в вечный раздражитель. В застарелую проблему, которая лишь сеет хаос и дискомфорт в его идеальном, заново выстроенном доме. Мачеха поставила его перед жестким выбором. Сделала это грязно, театрально, специально и планомерно подготавливая почву для этого финального удара в течение многих месяцев. И теперь… теперь он сделал свой выбор. Он осознанно выбрал не меня, свою родную кровь, а чужих, лживых людей. И я никогда этого ему не прощу. До самого своего последнего вздоха. Никогда в жизни не забуду это предательство. Я продолжала стоять посреди роскошного кабинета отца, низко опустив голову, глядя на носки своих домашних туфель и покорно глотая жгучие, соленые слезы. Нет, я вовсе не ждала, что он сейчас одумается, устыдится, передумает и попытается всё исправить. Где-то глубоко внутри я трезво знала: это невозможно. Тот ледяной, равнодушный и деловой тон, с которым он только что фактически отказался от собственного ребенка, дал мне четко понять, что это его окончательное, взвешенное решение. Он просто вычеркнул меня из своей жизни, как неудачную сделку. - Иди в свою комнату, Виорика, - сухо, не глядя на меня, бросает он. - До того самого момента, пока я окончательно не решу вопрос с твоим новым местом жительства, будь добра, не создавай Елене и Еве лишних проблем. Хотя бы пару этих дней, что тебе остались здесь, веди себя тихо. Не устраивай никаких сцен, разборок и истерик. У меня и без твоих капризов дел по горло. Он говорит это со мной так, словно отчитывает нашкодившего, надоевшего домашнего зверька, которого в скором времени собираются усыпить или выставить за дверь. Закончив говорить, отец демонстративно отворачивается обратно к панорамному окну, показывая, что аудиенция окончена. Но я не спешу уходить. Ноги словно приросли к дорогому паркету, а обида мертвой хваткой стиснула горло. Папа ждет несколько секунд, прислушиваясь к тишине. Видя, что дверь кабинета так и не хлопнула после моего ухода, он с раздражением поворачивается ко мне снова. Его лицо кривится от досады. - Я же сказал: ты можешь идти, Виорика. Своего решения я в любом случае не изменю, так что стоять здесь над душой бессмысленно, - жестко чеканит он. В этот момент я перевожу взгляд чуть в сторону. Мачеха, сидящая на диване, медленно прикрывает рот ладонью с идеальным маникюром, но я отчетливо вижу, как за её пальцами скрывается ехидная, торжествующая и абсолютно самодовольная улыбка. Она победила. По всем фронтам. Единственную, последнюю помеху в её сытой, роскошной жизни наконец-то навсегда уберут с её пути. И сделает это человек, которого я когда-то имела глупость называть своим папой. - Я и не собираюсь просить тебя менять твое решение, - твердо, не узнавая собственный голос, произношу я, вскидывая голову. Впервые за столько лет я смотрю отцу прямо в глаза, не пряча взгляд. - Я прекрасно знаю, что это абсолютно бесполезно. Ты меня не любишь, папа. И знаешь что? Отныне я тоже больше не буду любить тебя. Чужие, совершенно посторонние люди, и то оказываются добрее ко мне, нежели ты - мой родной отец. Я больше не сдерживаюсь. Внутри меня полыхает дикая, праведная ярость, которая напрочь выжигает остатки былого страха. Я злюсь так, как не злилась никогда в жизни. Рот и глаза отца от такой неслыханной дерзости ошарашенно открываются. На его каменном лице проступает глухое, искреннее изумление - он явно никак не ожидал услышать от меня подобные слова. Ведь я всегда, сколько себя помню, была тихой, послушной и забитой девочкой. Я покорно сносила удары судьбы и молча глотала слезы. Но ради чего мне оставаться послушной теперь? Ради чего продолжать прогибаться и пресмыкаться перед ними? Моя судьба в этом доме уже окончательно предрешена. Мне больше нечего терять. ---------- Глава 9. Младшая сестра В эту ночь я пришла к узнику папы слишком поздно. На часах было примерно часа два, а может, и больше. Нет, я вовсе не спала - сон бежал от меня, как от проклятой. Я просто сидела на полу в своей разгромленной спальне, задыхаясь от беззвучных слез, и долго, мучительно прощалась со всем, что когда-то было мне по-настоящему дорого. С мамиными старыми книгами, со своими детскими воспоминаниями, со стенами, которые когда-то защищали меня, а теперь стали чужими. Я собирала чемодан, понимая, что обратного пути уже не будет. Когда я наконец тихо спустилась в подвал, придерживая тяжелую железную дверь, узник спал, облокотившись спиной о холодную бетонную стену. Или, возможно, он просто находился в глубоком, тяжелом беспамятстве от боли и истощения. Новых следов побоев после нашей дневной встречи я на его теле не увидела. К тому же он так и остался сидеть на полу, цепи сверху не были натянуты, а это означало только одно: с того момента, как мы виделись в последний раз, отец и его цепные псы его больше не пытали. У них, видимо, хватало забот со мной и разборками наверху. На этот раз я подготовилась гораздо серьезнее. Помимо привычной бутылки прохладной воды и свежей еды, я тайно захватила с собой из ванной большую аптечку, а из шкафа - теплое шерстяное покрывало. Люди, которые относятся ко мне хорошо, заслуживают точно такого же отношения в ответ. Это мой единственный закон. И этот человек… этот опасный, избитый узник моего отца… Он был добр ко мне. Я чувствовала это всем своим существом, каждой клеточкой кожи. Я своими глазами видела, как он дневным днем рвался вперед, натягивая цепи до кровавых мозолей, желая спасти меня и помочь, когда я в панике заикнулась о том, что меня собирается наказать отец. Он единственный проявил ко мне жалость. Я подошла к узнику ближе. Мои шаги, как бы я ни старалась ступать бесшумно, тихо и отчетливо шаркнули по шероховатому бетонному полу. Он мгновенно услышал этот звук. Вздрогнув всем телом, парень резко открыл глаза… вернее, свой один не заплывший, здоровый глаз. В его темном зрачке на долю секунды промелькнула боевая готовность хищника, но, узнав меня в полумраке, он выдохнул, и его взгляд взволнованно, судорожно оглядел меня с ног до головы, подмечая каждую деталь. - Ты… Долго сегодня, - негромко, хрипло произнес он, и в его голосе отчетливо послышалось облегчение. Он явно заметил, что в этот раз я пришла гораздо позже обычного. - С… С тобой все хорошо? Этот ублюдок… Он тебя тронул? Скажи мне! Я отрицательно покачала головой и выдавила из себя слабую, бесконечно грустную улыбку. Мне было до боли приятно, что кто-то в этом мире вообще задает мне этот вопрос. После этого я молча опустилась на колени рядом и аккуратно сложила все принесенные вещи на старый деревянный стул, стоявший поблизости. - Он меня не трогал. Мы… договорились о другом, - тихо бросила я, сознательно не уточняя детали и скрывая скорый отъезд. - Всё уже будет хорошо. Скоро всё закончится… Я быстро открыла пластиковую аптечку, достала оттуда бутылочку с антисептиком, стерильный бинт и плотный ватный тампон. После чего я подошла к узнику вплотную. Без единой капли страха или сомнения я опустилась перед ним на колени и, аккуратно смочив вату лекарством, потянулась руками к его лицу, начиная бережно, миллиметр за миллиметром промывать его глубокие раны, ссадины и засохшую, успевшую запечься кровь. И это мое действие его настолько сильно, безгранично поразило, что на миг он полностью потерял дар речи. Парень буквально замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть меня. Наши лица сейчас находились практически на одном уровне, несмотря даже на то, что я сидела на коленях, а он просто полулежал на полу. Я была слишком хрупкой, бледной и худой от вечного недоедания и стресса, а он - даже избитый, закованный в цепи и обессиленный - казался невероятно высоким, широкоплечим и огромным по сравнению со мной. Настоящий раненый лев в клетке. - Что ты делаешь? - спросил он наконец ошарашенно, косясь на мои дрожащие пальцы, которые нежно коснулись его рассеченной брови. Антисептик зашипел на коже, но он даже не поморщился. - Твои раны на лице и руках уже начинают воспаляться… - тихо, стараясь говорить уверенно, ответила я, бережно убирая темную корку крови с его щеки. - Если прямо сейчас всё тщательно не промыть и не продезинфицировать, может начаться серьезная инфекция. В подвале слишком сыро и грязно для таких глубоких порезов. Он молчал несколько секунд, прислушиваясь к мягким прикосновениям моих рук, а затем в его глазу снова вспыхнул тот самый опасный, темный огонек, который я видела в первую нашу встречу. - Не боишься? - вкрадчиво, с хриплой усмешкой спросил он, и его дыхание опалило мою кожу. - Не боишься, что я прямо сейчас воспользуюсь моментом, схвачу тебя за шею и сделаю своей заложницей ради собственного освобождения? Ведь твоя жизнь - это единственный мой билет отсюда. Моя рука с ватным тампоном на мгновение замерла в воздухе, прямо у его подбородка. Я медленно перевела свой пристальный, усталый взгляд на его открытый глаз, посмотрела в самую его глубину и снова горько, обреченно улыбнулась. - Поверь мне, я совершенно не гожусь на роль заложницы, - тихо произношу я, и мой голос в сыром полумраке подвала звучит пугающе спокойно, почти безразлично. - Если перед моим отцом когда-нибудь встанет выбор между твоим задержанием и моей собственной жизнью… Вряд ли я смогу хоть чем-то тебе помочь. С моей помощью ты отсюда точно не выберешься. Мой отец скорее подвергнет меня смертельной опасности или пристрелит нас обоих, нежели позволит тебе уйти живым ради того, чтобы спасти меня. ---------- Глава 10. На грани провала Я быстро, едва переводя дыхание, выбежала из сырого полумрака подвала и во весь дух понеслась наверх. Моим единственным, маниакальным желанием было как можно скорее вернуться в безопасные стены своей комнаты, спрятаться под одеяло и сделать вид, будто меня никогда здесь не было. Но удача снова предательски отвернулась от меня. Как только я сошла с последней ступени лестницы и резко повернула в темном коридоре направо, я с размаху, на полной скорости в кого-то врезалась. Удар оказался сильным. От неожиданности я глухо охнула, а пластиковая аптечка с оглушительным, дребезжащим грохотом выпала из моих задрожавших рук, разлетаясь по полу. Настоящий кошмар наяву. Я буквально застыла на месте, чувствуя, как ледяной ужас сковывает каждую мышцу тела, и медленно, с колотящимся где-то в горле сердцем испуганно подняла глаза. Передо мной, словно восставший из преисподней призрак, стояла мачеха. На ней был дорогой шелковый халат, полы которого едва заметно колыхались от сквозняка. В её тонких ухоженных руках находился стеклянный стакан с водой - вернее, с тем, что от неё осталось. В момент нашего жесткого столкновения жидкость с хлюпаньем выплеснулась наружу, мгновенно образовав на дорогом паркете темную, смазанную лужу. - Ты… - буквально прорычала она сквозь плотно сжатые зубы. Я слишком хорошо знала её повадки и заранее была готова к тому, что именно она собиралась сказать дальше. Это точно не были добрые, заботливые слова матери. Очевидно, меня ждал привычный, как и всегда, поток отборных ругательств и грязных оскорблений. Но в следующую секунду её взгляд упал на валяющуюся на полу медицинскую аптечку, и мачеха резко запнулась на полуслове. Её глаза опасно сузились. - Где ты только что была, дрянь? - рычит она, делая шаг ко мне. На один бесконечно долгий, страшный миг мне показалось, что в её пронзительном взгляде вспыхнуло самое настоящее, смертельно опасное подозрение. Она словно пыталась просветить меня рентгеном. - Я… Я просто не могла уснуть, - судорожно, на ходу придумываю я спасительную ложь, лихорадочно вспоминая обо всех своих недавних травмах, чтобы мой рассказ выглядел убедительно. - Колени после недавнего падения до сих пор ужасно болят и ноют… Лоб тоже раскалывается. Я ходила на первый этаж за домашней аптечкой, чтобы хоть как-то обработать ссадины и унять эту боль. Мачеха ничего не отвечает. Она лишь слегка подается вперед, нависая надо мной всей своей хищной фигурой, и резко, с силой обхватывает мой подбородок своими цепкими, холодными пальцами. Длинные ногти больно впиваются в кожу, заставляя меня против воли запрокинуть голову назад и смотреть прямо на неё. - Твой отец недавно кое-что заметил, - вкрадчиво, с леденящим душу подтекстом шепчет она мне прямо в лицо. - Он говорит, что его новый узник в подвале почему-то подозрительно живучий для человека, которого ломают столько времени. И лебедка, на которой он был подвешен под потолком, вчера оказалась почему-то опущена… Ты ничего об этом не знаешь, милочка? От её слов у меня внутри всё леденеет, но я заставляю себя держать маску абсолютного, наивного неведения. Главное - не выдать себя взглядом. - Он… Тот человек? Тот узник… Он разве еще жив? - отзываюсь я с наигранным, граничащим с легким ужасом удивлением. Елена Сергеевна внимательно всматривается в мои зрачки, пытаясь уловить хоть каплю фальши, а затем глухо хмыкает, ехидно и торжествующе улыбнувшись уголками тонких губ. - Знаешь, что в криминальном мире твоего отца обычно бывает с теми, кто имеет глупость вмешиваться в его личные дела? - тихо спрашивает она, и от её вкрадчивого тона по моей спине пробегает леденящий холодок. - Я никогда не посмею вмешиваться в его дела, - твердо отзываюсь я, резко одергивая голову в сторону и силой освобождаясь от её цепкого, унизительного захвата. Внутри меня вопреки страху снова вскипает злость. - И что вы вообще пытаетесь мне этим сказать, Елена Сергеевна? Разве вам мало того, чего вы уже с таким успехом добились? Отец меня отсылает из дома. Вы победили. Можете праздновать. Мачеха презрительно фыркает, поправляя полы шелкового халата, и смотрит на меня с высоты своего положения как на надоедливое насекомое. - Я с тобой даже не воевала, милочка. Слишком много чести для такой, как ты, - выплевывает она с ленивым превосходством. - Ты для меня - просто мелкая, раздражающая помеха, которая слишком долго портила мои идеальные планы. Ты строила мне козни долгое время, и поверь: если мне хоть раз выпадет реальная возможность, я накажу тебя за это сполна! Мало не покажется, даю слово. Она делает паузу, приближаясь ко мне так близко, что я чувствую приторный аромат её ночного крема, и занижает голос до зловещего шепота: - То, что отец отсылает тебя, это еще очень мало что решает. Ведь ты в любой момент можешь вернуться обратно в этот дом… А мне бы этого очень не хотелось. Её страшный, двусмысленный подтекст понятен мне более чем. Будь на то её единоличная воля, будь она чуть смелее и не бойся гнева отца, она бы меня уже давно просто тихо убила, закопав где-нибудь на заднем дворе особняка. Избавилась бы от кровной наследницы раз и навсегда. - Если выпадет возможность…, - медленно, с вызовом повторяю я её собственные слова, глядя ей прямо в глаза. После чего я демонстративно обхожу её стороной, стараясь не наступить на разлитую воду, быстро наклоняюсь и забираю с пола упавшую аптечку. Сжав её в руках как единственный щит, я стремительно пробегаю мимо замершей мачехи и скрываюсь в глубине коридора, укрываясь в своей комнате. До утра оставались считанные часы. ---------- Глава 11. Шах и мат На следующее утро, едва открыв глаза, я даже не успела толком прийти в себя, как сразу же приняла решение отправиться к отцу. Мне нужно было немедленно спросить его насчет вынесенного вчера приговора. Я должна была четко, без уверток знать: позволит ли он мне уехать именно к бабушке, уступит ли моему последнему ультиматуму. Поскольку бабушка была родной мамой моей покойной мамы, отец её искренне, люто ненавидел. Он не переваривал её всю жизнь, а после маминой смерти и вовсе сделал всё, чтобы полностью стереть её из нашей реальности. Папа жестко прерывал любые наши робкие контакты, запрещал созваниваться и всячески обрывал ту хрупкую связь, что между нами оставалась. Я не видела бабушку уже много лет, но где-то в глубине души, вопреки времени и расстояниям, твердо знала: она меня любит. Она всегда всем сердцем хотела быть ближе ко мне, рвалась защитить, но папа выстроил между нами глухую стену из запретов и охраны. И теперь, когда я в этом проклятом особняке окончательно стала никому не нужна, когда меня вышвыривают как ненужный хлам, я считала, что будет высшей справедливостью, если я уеду жить именно к ней. Бабушка жила в другом городе, в небольшом, стареньком частном доме. Она жила совсем не богато, у неё не было этих уродливых мраморных колонн и панорамных окон, как у отца. Но там, в её маленьких комнатах, всегда было невероятно тепло, уютно и хорошо. Она божественно вкусно готовила, она в детстве проводила со мной каждую свободную минуту и всегда, абсолютно всегда относилась ко мне как к самому дорогому, самому ценному человеку на земле. Именно поэтому я так отчаянно хотела поехать к ней. Начать всё с чистого листа. И я твердо решила для себя: я добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило. Если папа не уступит, если решит запереть меня в каком-нибудь элитном интернате на потеху мачехе, я сделаю абсолютно всё для того, чтобы он горько пожалел об этом. Я разрушу его покой. С этими мыслями я подошла к массивной двери отцовского кабинета. К моему удивлению, она была слегка приоткрыта - из узкой щели лился тусклый свет и доносился приглушенный мужской бубнеж. Я уже занесла руку для того, чтобы громко постучать и войти, но замерла на полудвижении, словно парализованная. Из кабинета отчетливо донеслись взволнованные слова одного из личных громил отца: - Что нам делать с Шаховым? Он так и не раскололся… И живуч ублюдок. А его отец, старый Шах, уже подобрался слишком близко… Его люди рыщут по всему региону словно гончие псы из самого ада. Они без разбора убивают каждого, кто хоть как-то причастен к предательству и возможному захвату его сына. Андрей Алексеевич, если их следы выведут на наш особняк… Если они поймут, что парень у нас в подвале, нам конец. Он сотрет нас в порошок. - Убейте его, - ледяным, абсолютно равнодушным тоном, от которого у меня на голове зашевелились волосы, ответил мой отец. - Сегодня же ночью. Тихо, без лишнего шума. Сделайте так, чтобы он навсегда исчез. - Но… но это же единственный законный наследник Шаха! - заикаясь от явного страха перед этой могущественной криминальной семьей, попытался возразить охранник. - Если старик узнает, он вырежет всех до единого, кто посмел хотя бы пальцем тронуть его сына… Начнется кровавая бойня! - Нет тела - нет дела, - безжалостно и безразлично бросил отец, и я прямо через щель услышала, как скрипнуло его кожаное кресло. - Когда полностью закончите с ним, подбросьте его останки на территорию наших конкурентов, пусть думают на них. Пускай эти твари перебьют друг друга до последнего человека. Это лишь расчистит нам путь к власти… Отец добавил это с легкой, циничной усмешкой, а я в ужасе судорожно прижала ладонь к губам, на ватных ногах отступая на шаг назад, в тень коридора. Значит… Его убьют. Сегодня ночью. Моего единственного друга, который обещал спасти меня, собираются хладнокровно ликвидировать, как отработанный материал. В груди как-то невыносимо больно, дико защемило от этой страшной информации. Сердце зашлось в бешеном, паническом ритме. В принципе, в криминальном мире отца так было всегда, человеческая жизнь здесь не стоила и гроша, и ничего другого от своего родителя я ожидать не могла… Но почему-то именно сейчас мне было до умопомрачения, до жгучих слез жаль своего нового друга. Он ведь так отчаянно боролся за жизнь. Он был так искренне, так удивительно добр ко мне, несмотря на то, в каком кошмаре находился. Он дал мне слово, что позаботится обо мне… А теперь его собираются уничтожить. Вдруг отец в кабинете резко замолчал. Его чуткий, натренированный годами опасной жизни слух уловил мои неосторожные шаги за дверью. Я мгновенно пришла в себя, понимая, что медлить больше нельзя, иначе меня поймают на подслушивании. Сглотнув липкий страх, я сделала шаг вперед и резко, уверенно постучала кулаком в деревянную дверь, заставляя мужчин внутри замолчать. - Входи! - ледяным тоном разрешает отец. Я сглатываю подступивший к горлу липкий ком страха, толкаю приоткрытую дубовую дверь и медленно захожу в кабинет. Отец сидит в своем массивном кожаном кресле, его правая рука небрежно лежит на полированном столе, а охранник, с которым он только что обсуждал убийство Шахова, замер у стены, словно каменное изваяние. Папа окидывает меня своим сканирующим, тяжелым взглядом. Его глаза подозрительно сужаются. - Как давно ты там стоишь? - резко спрашивает он, пытаясь уловить малейшее изменение в моем лице. В его голосе сквозит опасное напряжение - он проверяет, не подслушала ли я их страшную тайну. ---------- Глава 12. Красивый уход Я вернулась в свою разгромленную комнату, тихо прикрыла дверь и некоторое время просто стояла посреди помещения, лихорадочно обдумывая всё, что только что услышала в кабинете отца. Значит, тот избитый, окровавленный парень в подвале - какой-то Шахов. Единственный законный наследник невероятно опасного, могущественного человека. Мой отец притащил его в наш особняк, чтобы силой выбить какую-то ценную информацию, но когда у него ничего не вышло, а грозный отец узника подобрался к нашему логову слишком близко, папа запаниковал. Он решил избавиться от пленника и наспех замести все следы. И не просто хладнокровно убить беднягу, но еще и подбросить его останки врагам, чтобы натравить их друг на друга в кровавой бойне. Хитрый ход. Безжалостный. Наглый. И слишком, черт возьми, самоуверенный. И у него бы действительно всё вышло идеально, если бы он сам, своими собственными руками не завёл себе смертельного врага в своём же доме. Среди своих родных. Среди тех, от кого он так легко отказался и решил поскорее избавиться, как от ненужного мусора. Если бы папа сегодня просто пошел мне навстречу, проявил каплю тепла и вернул меня к любимой бабушке, возможно, я бы никогда в жизни не посмела пойти против его воли. Но теперь я окончательно поняла: он вычеркивает меня из своей жизни безвозвратно. Я ему больше не нужна. Он выбрал мачеху и чужую, лживую дочь, а не меня. И теперь я до безумия, до дрожи в теле хочу отомстить ему за это предательство. Добавить ему таких проблем, которые он за всю жизнь не расхлебает. Пускай это станет его заслуженным наказанием. Я ведь честно его предупреждала, что он пожалеет. - Хочу тебя разочаровать, папочка, - с горьким, леденящим сарказмом шепнула я себе под нос, глядя на свое бледное отражение в зеркале. - Если я тебе больше не нужна… Что ж, я уйду красиво. Так, что ты запомнишь это навсегда. Наверное, меня просто окончательно сломали в этот утренний час, или мне было настолько невыносимо обидно… А может, во мне действительно вопреки всему просыпалась буйная, безумная кровь влиятельного криминального авторитета. Я не знаю, что именно это было за чувство, но я физически не могла оставить всё как есть. Не могла послушно собрать чемодан и дать умереть тому узнику в цепях… Своему новому, первому и единственному другу. Действовать нужно было немедленно. Я подошла к столу и взяла свой мобильный телефон - старенький, потертый, но он долго служил мне верой и правдой и не раз выручал в трудных ситуациях. Затем я на цыпочках прокралась к ящику, вытащила небольшой складной нож. Пошарив под матрасом, я достала небольшую пачку налички, которую по крохам собирала и прятала на самый черный день. Чернее дня уже точно не будет. Тщательно распределив все эти вещи по глубоким карманам своей просторной кофты, я выскользнула из комнаты. На свой страх и риск, задыхаясь от адреналина, среди белого дня я отправилась прямиком в подвал. Когда я бесшумно спустилась по каменным ступеням, сердце едва не выскочило из груди. Узник снова висел под самым потолком, безвольно прикованный тяжелыми цепями. Я молча, не теряя ни секунды, подбежала к рычагу лебедки и быстро, навалившись всем весом, опустила его на пол. Парень глухо, мучительно простонал от боли, когда его израненные ноги коснулись бетона. На его лице я с ужасом заметила свежие, еще влажные потеки багровой крови, а гематомы распухли еще сильнее. Он снова был жестоко избит - значит, совсем недавно, пока я кричала в кабинете отца, его опять пытали. - Ты… - прохрипел он, с трудом разлепляя окровавленные губы. - Уходи отсюда, дура! Они сейчас вернутся… Оставили ненадолго, вышли во двор на перекур. Тебя убьют, если застанут здесь! - судорожно сообщает он, но я его даже не слушаю. Паника отступает, уступая место ледяной решимости. Я быстро приседаю перед ним на корточки, нежными, но твердыми пальцами убираю длинную, испачканную в грязи челку с его функционирующего, здорового глаза и, глядя прямо в его пронзительный зрачок, быстро, без утайки говорю: - Слушай меня внимательно. Сегодня ночью тебя планируют убить. Мой отец до смерти боится, что люди твоего отца уже напали на след и подобрались слишком близко. Он хочет быстро все замять. Папа планирует убить тебя, а твое тело подкинуть врагам, чтобы натравить их на твою семью и заставить перебить друг друга. Сообщив всю эту страшную правду на одном дыхании, я с абсолютным, почти невозмутимым спокойствием достаю из карманов кофты свой мобильный телефон, складной нож и скомканные купюры. Не обращая внимания на его сопротивление, я силой, лихорадочно запихиваю всё это богатство в глубокие карманы его разорванной куртки и джинсов. - Это всё, что у меня есть. Всё, что может хоть как-то помочь тебе сбежать и выжить. И я очень надеюсь, слышишь меня? Я искренне надеюсь, что у тебя всё получится, - горячо добавляю я. Закончив говорить, я перевожу на него свой пристальный взгляд. Парень резко, судорожно задерживает дыхание, и его грудь замирает. Он смотрит на меня своими темными, глубокими, полными абсолютного шока глазами так, словно у меня прямо сейчас на месте вторая голова выросла. Его сознание просто отказывается верить в происходящее: родная дочь его палача, девочка из дома бандитов, отдает ему последнее, рискуя собственной головой ради его спасения. - Если тебе нужно еще хоть что-то для побега, лучше скажи мне прямо сейчас… Я помогу тебе, пока у меня есть такая возможность, - негромко бросаю я, оглядывая камеру. ---------- Глава 13. Залог клятвы - Ты… Ты действительно меня спасаешь? - прохрипел он, и в его сорванном голосе сквозь привычную маску жесткости прорезалось самое настоящее, нескрываемое изумление. - Ты же мой друг, - тихо говорю я, мягко и искренне улыбнувшись ему уголками разбитых губ. Это было так просто и одновременно так сложно. Единственная правда во всем этом огромном доме лжи. - Тогда… Тогда я тоже обязательно тебе помогу! - горячо, не скрывая бушующих внутри эмоций, восклицает он. Его единственный здоровый глаз лихорадочно блестит в полумраке подземелья. - Я освобожусь, Виорика. Клянусь тебе, я выберусь, свяжусь со своими, возьму мощное подкрепление и сразу же вернусь сюда за тобой! Я лично вытяну тебя из этой проклятой дыры и защищу от любого, кто посмеет к тебе прикоснуться! – как-то отчаянно добавляет он, и одновременно, израненными пальцами, он быстро набирает что-то в мобильном, который я ему дала. - Не стоит, - едва слышно шепчу я, чувствуя, как от его слов к горлу подступает горький, удушающий комок. - Но я ведь обещал… - рвется он вперед, и тяжелые железные цепи грозно звякают, ограничивая его движения. - Ты можешь больше не исполнять свое обещание, - горько шепчу я, опуская глаза. - Всё слишком поздно. Буквально через час меня навсегда увезут из этого проклятого дома… И мы с тобой больше никогда не увидимся. Парень резко замирает, его дыхание сбивается. - Куда?.. Куда именно они тебя отправляют?! - спрашивает он взволнованно, с такой неподдельной, искренней тревогой, словно моя судьба сейчас была для него важнее собственной жизни. И я, глядя в его измученное лицо, вдруг окончательно понимаю: я всё делаю правильно. Этот парень - действительно хороший, настоящий человек, и он вопреки всему заслуживает жить. Он заслуживает спасения. - Я не знаю… Папа не сказал. Может быть, в какой-нибудь закрытый интернат, подальше от их идеальной семьи, - шепчу я, горько и вымученно улыбнувшись. - Не едь! Прошу тебя, не соглашайся! - вдруг отчаянно просит он, и его пальцы судорожно сжимаются. - Просто дай мне время… Всего лишь немного времени до утра! Спрячься где-нибудь в особняке, на территории, в саду - где угодно! Я выберусь и сразу же приду за тобой, слышишь?! Я лишь обреченно, отрицательно качаю головой. Горячие, крупные слезы сами собой выступают на глазах и медленно катятся по исцарапанным щекам. - Ничего не выйдет. Всё уже окончательно решено, - шепчу я, собирая остатки воли в кулак и медленно поднимаясь с колен на трясущиеся ноги. - Просто выберись отсюда. Пожалуйста. Выберись хотя бы ты. Спаси себя и… и накажи их всех. За то, что они сделали. Едва я успеваю сделать шаг назад, как узник резко, мертвой хваткой перехватывает мою руку за запястье. Металл цепей бьет по бетону, не позволяя мне уйти и бросить его. - Подожди! - умоляюще просит он, пряча все предметы для его спасения в карманы куртки. А затем превозмогая дикую боль в изломанных пальцах, он с трудом стягивает со своего мизинца массивный, тяжелый мужской перстень из темного золота с гравировкой и бережно вкладывает его в мою ладонь. - Меня зовут Килиан, - наконец-то, в этот самый сакральный момент, называет он мне свое имя. Его голос звучит как нерушимая клятва. - Запомни это, Виорика. Килиан Шахов. Где бы ты ни оказалась… В какое бы захолустье они тебя ни спрятали, я найду тебя. Обязательно найду, из-под земли достану. Даю тебе свое слово. И за то, что ты сегодня спасла мою жизнь, я спасу твою и буду заботиться о тебе до самого конца. Я смотрю на перстень в своей руке, а затем на него. Улыбаюсь ему сквозь пелену непрекращающихся слез и покорно киваю. Быстрым движением я расстегиваю на шее тонкую серебряную цепочку – еще одна вещь, которая осталась мне в память о маме. Я аккуратно продеваю её сквозь тяжелое кольцо Килиана, а затем снова защелкиваю замочек на своей шее, пряча массивный перстень под ворот просторной кофты, прямо у самого сердца. Кожа чувствует его обжигающий холод. - Спасибо… Я возьму его как залог твоего обещания, - добавляю я тихо и быстрым движением руки смахиваю слезы со щек. - И обязательно верну тебе его, когда мы увидимся в следующий раз. Прощай, Килиан… - Жди меня, Виорика, - твердо говорит он и на одно короткое, наполненное электричеством мгновение сжимает мою ладонь еще сильнее, словно пытаясь передать мне всю свою силу. Я молча киваю, с трудом заставляя себя развернуться, чтобы броситься к лестнице… и в ту же секунду намертво замираю на месте. Всё внутри меня с грохотом рушится. Там, на самой верхней ступеньке каменной лестницы, в тусклом свете лампы я отчетливо вижу знакомые ноги в дорогих туфлях. У меня в одно мгновение сердце с размаху падает куда-то в пятки, дыхание перехватывает, а в груди и душе всё окончательно, мертвенно холодеет от жуткого осознания. Нас поймали. ---------- Глава 14. Кровавый след из прошлого Я пугливо, чисто машинально делаю судорожный шаг назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а в голове в панике роятся обрывки мыслей: что я сейчас скажу? Как именно я оправдаюсь перед ней? Но в эту страшную секунду я понятия не имела, как долго на самом деле там, на верхней ступени, стояла мачеха и что конкретно из нашего разговора она успела услышать. Она медленно, с отвратительным, звенящим торжеством спускается вниз. Каблуки её туфель мерно, зловеще цокают по каменным ступеням, отсчитывая секунды до моей гибели. На её тонких губах играет самодовольная, ядовитая улыбка хищника, загнавшего жертву в глухой угол. Но в полный, первобытный ужас меня приводит то, что зажато в её правой руке. Кожаный хлыст с серебряными вставками. Тот самый хлыст, которым когда-то давно, на моих глазах, она до смерти забила моего единственного, любимого пса… Этот хлыст, инкрустированный острыми металлическими элементами, буквально рассекал кожу до мяса при каждом сильном, точном ударе. Когда она с маниакальной жестокостью избивала мою собаку, я, маленькая испуганная девочка, в отчаянии попыталась закрыть его скулящее тело собой. И по мне тогда тоже знатно попало. Тот удар был настолько глубоким, что рану потом долго и болезненно зашивали в больнице, а на моем левом предплечье до сих пор остался уродливый, багровый шрам. Живое напоминание о её садизме. Первой глупой мыслью было, что эта ведьма снова пришла сюда, в подвал, чтобы избить моего друга. Но реальность оказалась куда страшнее. Эта тварь пришла исключительно по мою душу. - Так и знала, - бросает она торжествующе, делая последний шаг с лестницы и останавливаясь прямо напротив меня. Её холодные глаза горят безумным, маниакальным блеском. Килиан, который до этого мгновения так же ошарашенно, замерев, смотрел на её внезапное появление, невероятно быстро приходит в себя. Даже в цепях его реакция остается звериной. Превозмогая дикую боль в изломанных суставах, он резко вытягивает руки вперед, обхватывает меня за талию и с силой тянет назад, на себя, отчаянно пытаясь закрыть своей широкой грудью от нависшей угрозы. Но мачеха действует молниеносно и безжалостно. Не давая ему спрятать меня, она с яростным визгом резко хватает меня за свободную руку и буквально с мясом вырывает мою хрупкую фигуру из его защитного захвата. Свободной рукой она с размаху наносит Килиану хлесткий, свистящий удар хлыстом по плечу, а затем брезгливо, со всей силы толкает его носком туфли прямо в избитую грудь. Из-за этого резкого, грубого рывка и сильного толчка я буквально вылетаю из рук Килиана. Не удерживая равновесия, я с глухим стуком падаю на жесткий бетон прямо перед лестницей, снова со всего размаха сбивая свои еще толком не зажившие, содранные с утра колени. Острая боль мгновенно прошибает ноги, а из носа снова начинает капать кровь. - Вот ты и попалась, паршивка… - тяжело дыша, произносит Елена Сергеевна. Она встает надо мной, глядя сверху вниз с безграничным презрением. - Идеальная возможность избавиться от тебя наконец-то подвернулась сама собой. Сначала я лично накажу тебя, так, как ты того заслуживаешь… А потом сдам тебя твоему отцу. Знаешь ведь, что Андрей Авдеев делает с крысами и предателями в своем доме? Он их стирает в порошок. И тебя не пожалеет. - Не трогай её, мразь! Слышишь меня?! - буквально взрывается диким, первобытным рыком Килиан. Он рвется вперед из последних, предсмертных сил, и тяжелые железные цепи под потолком оглушительно, бешено звенят, натягиваясь до предела. На его шее вздуваются толстые вены, а из заново пробитого плеча на покрывало струится свежая кровь. Он отчаянно пытается помочь мне, доползти, закрыть, хотя сам едва дышит от боли и истощения. - Я лично отрублю тебе твои поганые руки, если ты её еще хоть пальцем тронешь! Я найду тебя на том свете и скормлю собакам, сука! - хрипит он, захлебываясь яростью. Мачеха лишь заливисто, как умалишенная, смеется над его бессильной злобой. Этот смех эхом отражается от бетонных стен подземелья, превращая камеру в сумасшедший дом. Игнорируя его крики, она с диким лицом заносит руку с серебряным хлыстом назад, готовясь нанести по моему беззащитному телу первый, самый страшный удар… ---------- Глава 15. Взгляд из темноты Килиан. Сначала она была для меня обычным раздражителем. Мелкой, настырной девчонкой, у которой явно что-то не в порядке с головой и которая просто привыкла к своим странным, глупым играм. Поначалу я искренне злился, когда слышал её тихие шаги. Но чем чаще она приходила ко мне в этот сырой подвал, чем дольше сидела на своем деревянном стуле прямо напротив моих цепей, тем отчетливее я начинал понимать, насколько сокрушительно сильно она одинока. Насколько она слаба и абсолютно беззащитна в своем собственном доме, окруженная близкими по крови монстрами. Она назвала меня своим единственным другом. Сидела в пыльном полумраке пыточной камеры и с самым серьезным видом рассказывала мне детскую сказку. Первое время я думал, что это какая-то маразматичная, извращенная игра, попытка поиздеваться над умирающим пленником. Но потом всё изменилось. Эта хрупкая тень начала искренне заботиться обо мне. Она тайком воровала еду с кухни, чтобы покормить меня, обрабатывала мои глубокие раны, волновалась о моей чертовой простуде… Она принесла мне теплое шерстяное плед-покрывало, чистую воду. Она рассказывала о себе, доверяла свои самые сокровенные, болезненные тайны… И в какой-то момент, всматриваясь в её бледное лицо, я с ужасом понял: в этом проклятом особняке она точно такая же, как я. Она - еще один узник, запертый в клетке без права на свободу. И ей абсолютно не у кого попросить помощи, некому выплакаться в плечо. Ни один человек в этом мире не собирался её защищать. Я проникся к ней. Проникся так глубоко и сильно, как никогда ни к кому в своей жизни не проникал. Внутри меня, прямо посреди этого бетонного склепа, родилось бешеное, дикое желание помочь ей, защитить от этого ада, спасти любой ценой. В свои восемнадцать лет я уже успел увидеть в этой жизни слишком многое. Мой отец с самого детства учил меня абсолютной, хладнокровной жестокости. Он ломал меня, воспитывая как будущего вожака, объяснял, как правильно править в нашем безжалостном криминальном мире, как подчинять своей воле людей и как силой ставить на колени любых врагов. И я был хорошим, чертовски умелым учеником. Я превзошел абсолютно все, даже самые смелые ожидания собственного отца. К своим годам я уже железной хваткой держал несколько крупных кланов в своих руках. Меня искренне боялись, мной восхищались, перешептываясь за спиной. Я был единственным, законным и полноправным наследником великого Шахова. Мое имя должно было внушать трепет. А потом… потом случилась одна нелепая, фатальная ошибка. И я с треском проиграл, угодив прямо в лапы к Авдееву. Этот ублюдок прекрасно знал, что именно с ним сделает мой отец за подобную дерзость, но всё равно рискнул меня схватить. Правда, сделал он это вовсе не своими руками, а трусливо заручившись поддержкой женщины… девушки, которую я, как последний дурак, любил. Любил вопреки всему, несмотря на то, что отец годами вбивал мне в голову одну нерушимую истину: любовь в нашем мире - это самая опасная, смертельная слабость. И старик ведь был прав… Чертовски, абсолютно прав. Я едва не поплатился за эту минутную ошибку собственной жизнью. И вот, провисев бесконечно долгие, мучительные часы под самым потолком, натянув суставы до кровавого хруста, я часто думал о том, что совершил. Я ежесекундно анализировал всё, что произошло, по деталям восстанавливая хронологию своего падения. И несколько сотен раз задавался одним и тем же гнетущим вопросом: где именно я так жестко просчитался? Кому доверился? А потом в подвале появилась эта девчонка. Худая, бледная, напуганная до полусмерти, словно загнанный в капкан дикий зверек. Но одновременно с этим она была настолько смелой, настолько отчаянно бесстрашной в своем бунте, что внутри меня в один миг заново вспыхнуло дикое, первобытное желание выжить во что бы то ни стало. Бороться до последнего вздоха - ради неё. И именно тогда, глядя на её зеленые глаза, я наконец-то четко осознал, для чего вообще оказался в этом плену. Для чего судьба швырнула меня на этот бетонный пол. Я здесь для того, чтобы встретить её. Встретить и спасти. Она что-то глубоко зацепила в моей выжженной душе, заставила меня взглянуть на эту серую, жестокую жизнь совершенно по-другому. И я трезво понимал, что теперь, после нашей встречи, моя жизнь уже никогда не станет прежней. Она рискнула собственной головой, среди белого дня принося мне в карманах телефон, складной нож, деньги и отмычки… Она рискнула вообще всем, что у неё было, пошла против собственного отца ради едва знакомого пленника. Она отдала мне последний шанс на спасение. И теперь я перед этой маленькой тенью в неоплатном, пожизненном долгу. И я верну этот долг кровью её обидчиков. Я безумно хочу забрать её из этого ада, вырвать с корнем из этого проклятого особняка и дать ей абсолютно всё то, чего она так искренне заслуживает… Но по какой-то злой, чудовищной иронии судьбы я был совершенно никчемным, слабым и ни на что не способным в этот критический момент. Силы предательски покидали меня, а тяжелое железо на запястьях сковывало каждое движение. Но хуже всего пришлось в ту секунду, когда в камеру ворвалась её мачеха. Та самая тварь, которую Виорика боялась больше любого подземного демона. И эта сука начала безжалостно, с маниакальным остервенением бить её своим серебряным хлыстом. Я был вынужден видеть всё это собственными глазами и… и не мог абсолютно ничего сделать. Руки опускались от этого дикого, удушающего бессилия. Единственное, что мне оставалось - это истошно орать на весь дом, срывая голос в кровь, буквально бросаясь вперед и пытаясь сорваться с проклятой цепи. Я хрипел, захлебывался собственной яростью, обещая найти эту мразь и убить её самой изощренной, самой жестокой и мучительной смертью, которую только можно придумать в этом криминальном мире. ----------