Белая Госпожа. Падение Инквизитора Влада Тарнецкая Ее предали, убили, похоронили. А она вернулась. Она выжила назло тем, кто желал ей смерти, и с тех пор над деревней будто нависло проклятие. Люди исчезают, лес всё ближе подступает к домам, урожай гибнет, дети болеют, а по ночам жители запирают ставни и молятся, чтобы Белая Госпожа не выбрала следующую жертву. Говорят, за годы её правления след из смертей стал слишком длинным, а новые боги всё сильнее требуют свою плату. И однажды в деревне появляется человек, способный положить этому конец. Его задача проста: узнать правду, найти виновную и освободить жителей от власти ведьмы. Только, чем глубже инквизитор погружается в тайны деревни, тем меньше понимает, кого здесь следует спасать, а кого — осудить. Старые могилы хранят слишком много тайн. Боги гневаются всё сильнее. То, что годами скрывалось за страхом и молчанием, выходит наружу. И очень скоро главным становится уже не приговор. Главное — выжить, докопаться до правды и добиться справедливости прежде, чем деревня заплатит за чужие грехи окончательную цену. ==================== Пролог. Часть 1 Сначала зашевелилась земля. Едва заметно, будто под свежим могильным холмом копошился крот или проседала после недавнего дождя рыхлая почва. Несколько мелких комьев скатились вниз, застряли в мокрой траве, и все снова стихло. Потом холм вздрогнул еще раз, уже сильнее. Земля приподнялась почти посередине могилы, медленно осыпалась в стороны, а из глубины донесся глухой треск, словно под тяжестью почвы ломалось дерево. Над старым погостом стоял поздний вечер. Последний свет еще удерживался над лесом узкой багряной полосой, но между могильными камнями уже сгущались сумерки. После дождя пахло сыростью, прелой травой и свежевскопанной землей. Ветви старых рябин едва покачивались над захоронениями, и никто не видел, как по одному из холмов побежала первая глубокая трещина. Земля вздулась. Из нее показались пальцы. Тонкие, перепачканные влажной глиной, с обломанными до мяса ногтями. Несколько мгновений рука лежала неподвижно, будто даже то, что находилось под землей, не знало, что делать дальше, затем пальцы судорожно согнулись и впились в рыхлую почву. Могила снова дрогнула. Рука дернулась, исчезла почти до запястья, а потом с новой силой вырвалась наружу. Послышался хруст. Из-под земли донесся приглушенный, нечеловечески сиплый хрип. На соседней тропе остановилась старуха с корзиной в руках. Она долго смотрела на могилу, не двигаясь, словно разум еще пытался найти происходящему простое объяснение. Корзина медленно выскользнула из ее пальцев, яблоки посыпались на землю и покатились между могильных камней. — Святые силы… — едва слышно прошептала она. Вторая рука пробилась наружу рядом с первой. Земля между ними просела, из глубины показалась макушка, спутанные волосы, затем мертвенно-бледное лицо, целиком перепачканное землей. Старуха попятилась. То, что выбиралось из могилы, делало это медленно и страшно неловко, словно собственное тело стало ему чужим. Руки подламывались в локтях, пальцы соскальзывали с мокрой земли, голова бессильно падала набок, однако мертвая упорно хваталась за край могилы снова и подтягивала себя выше. Из-под земли показались плечи. Треснувшие доски гроба остались внизу. Девушка выползла наружу целиком и некоторое время лежала грудью на собственной могиле, неподвижная, облепленная землей, с волосами, закрывавшими лицо. На ней было светлое погребальное платье, теперь мокрое, разорванное и потемневшее от грязи. На ткани под ребрами расплылось большое бурое пятно. Старуха всхлипнула. Мертвая подняла голову. Движение получилось резким и каким-то неправильным, будто шея послушалась не сразу. Из-под спутанных прядей показалось лицо. — Покойница!.. Девушка посмотрела на нее. Невольная свидетельница истошно закричала, ее голос разнесся над погостом, спугнул птиц с дальних деревьев и покатился вниз, туда, где за полями уже зажигались первые огни деревни. Мертвая медленно поднялась на ноги. С первого раза не получилось. Колени подогнулись, тело рухнуло обратно на землю, но через несколько мгновений она снова вцепилась пальцами в могильный камень и потянула себя вверх. Ноги дрожали, одна стопа неестественно подворачивалась внутрь, плечо было опущено ниже другого, словно тело сопротивлялось силе, заставлявшей его двигаться. Наконец она выпрямилась. Старуха уже бежала прочь. — Мертвая! — кричала она, спотыкаясь о корни. — Мертвая из земли встала! Девушка проводила ее взглядом. Затем опустила голову и посмотрела на собственные руки. Пальцы были изодраны, под ногтями чернела земля. По запястьям стекала грязная вода. На бледной коже проступали темные пятна, похожие на старые кровоподтеки. Подняв одну руку к лицу, медленно провела по губам, размазывая по щеке землю. Изо рта выпал маленький комок влажной почвы. Она закашлялась. Звук вышел сухим и хриплым, будто горлом давно не пользовались. Потом она повернулась в сторону деревни. ---------- Пролог. Часть 2 К тому времени, как мертвая добралась до околицы, в деревне уже поднялся переполох. Старая Прасковья успела добежать до первых домов и теперь, задыхаясь, повторяла одно и то же всякому, кто соглашался слушать: покойница поднялась из земли и теперь идет к деревне. Ей не верили ровно до тех пор, пока на дороге не показалась светлая фигура. Тогда разговоры стихли. Девушка шла босиком, медленно переставляя ноги по влажной земле. Тело все еще слушалось ее плохо: временами плечи передергивала короткая судорога, одна рука безвольно висела вдоль тела, а голова чуть клонилась набок. Разорванное погребальное платье волочилось по дороге, собирая грязь и мелкие травинки; волосы спутались, слиплись от земли и воды, а на лице под слоем глины проступала такая мертвенная бледность, что даже в сумерках было ясно — у живого человека подобного цвета быть не может. Первой завыла собака. До того она яростно лаяла у крайнего двора, натягивая цепь, но стоило покойнице повернуть голову, как лай оборвался. Пес жалобно заскулил, поджал хвост и попятился к будке, пока не прижался брюхом к земле. Следом забеспокоился скот. В хлевах загремели доски, заржала привязанная у колодца лошадь, где-то истошно закричали гуси. Корова возле открытого сарая вдруг рванулась назад с такой силой, что оборвала веревку, опрокинула ведро и едва не сбила хозяйку с ног. — Прячьтесь! — крикнул кто-то. Женщины бросились хватать детей. Мужчины, еще несколько мгновений назад державшиеся впереди, начали пятиться к калиткам. У кого-то в руках был топор, у кого-то вилы, но оружие больше не придавало уверенности. Девушка остановилась. Она смотрела на суетящихся жителей, замерев неподвижно, и лишь изредка переводила взгляд. — Не подходи! — выкрикнул молодой мужик у колодца. Покойница медленно повернула к нему голову. — Стой, где стоишь! — продолжал он, поднимая вилы. Он поднял вилы. Мертвая раскрыла рот. Первый звук больше походил на сухой хрип, будто воздух с трудом продирался через давно остывшее горло. Она попыталась заговорить снова, но из груди вырвался странный протяжный стон, от которого несколько человек у ближайшего дома шарахнулись назад. А потом девушка улыбнулась. Этого оказалось достаточно, чтобы женщина с ребенком на руках вскрикнула и захлопнула перед собой калитку. — Прочь, нечистая! — крикнул кто-то из-за чужих спин. — Возвращайся, откуда пришла! Кривая улыбка сползла с лица покойницы. Она медленно подняла голову к темнеющему небу. И тогда погасли огни. Не все сразу. Сначала вспыхнула и исчезла лучина в руке старика возле колодца. Потом потух фонарь у крайнего дома. Следом один за другим померкли огоньки за окнами, словно по улице прошел кто-то невидимый и задул их. Люди заговорили разом. Кто-то побежал прочь, спотыкаясь и пачкаясь в грязи. Кто-то начал читать молитву. — Не смей! — Мужик с вилами все-таки сделал шаг вперед. Он не успел договорить, как земля под его ногами дрогнула, и из старой рябины над дорогой с треском вывернуло толстую ветвь. Она рухнула прямо перед мужчиной, заставив его отпрыгнуть и выронить оружие. По улице прокатилась новая волна крика. Девушка опустила голову. Когда она заговорила снова, голос уже был не только ее. За каждым словом шел второй — низкий, глухой, доносящийся глубоко из-под земли. Он не повторял ее в точности, а словно тянулся следом, превращая обычную речь в странный многоголосый рокот. — Боитесь?.. Люди замерли. В глубине колодца что-то тяжело всплеснуло. Мертвая сделала шаг. — Правильно. Второй голос словно усмехнулся вместе с ней. Где-то за полями зашумел лес. Сначала тихо, едва различимо, но через несколько мгновений шум стал таким сильным, будто на деревья обрушилась буря, хотя в самой деревне воздух оставался совершенно неподвижным. — Запирайте двери, — произнесла девушка. Второй голос потянул слова за ней: «Запирайте…» Одна из женщин всхлипнула. — Прячьте детей. «Прячьте…» Она медленно прошлась взглядом по домам. — Берегите скот. В хлеву снова завыла собака. — Молитесь над полями. Под босыми ногами покойницы по влажной земле поползла тонкая трещина. Она посмотрела на людей и впервые повысила голос: — Все равно не убережете! Над деревней с оглушительным треском вспыхнула молния. На одно мгновение улица озарилась мертвенно-белым светом, и люди увидели ее особенно ясно: изодранные руки, сломанные ногти, землю на лице, кровь на погребальном платье и широко открытые глаза женщины, которую совсем недавно сами проводили на погост. А потом она закричала. Не от боли. Ор был долгим, яростным и таким громким, что задрожали стекла. Вместе с ним завыл лес, заскрипели крыши, за оградами заметался скот, а из колодца донесся низкий гул, будто под землей ответило нечто огромное. ---------- Визуал. Пролог Девушка шла босиком, медленно переставляя ноги по влажной земле. Тело все еще слушалось ее плохо: временами плечи передергивала короткая судорога, одна рука безвольно висела вдоль тела, а голова чуть клонилась набок. Разорванное погребальное платье волочилось по дороге, собирая грязь и мелкие травинки; волосы спутались, слиплись от земли и воды, а на лице под слоем глины проступала такая мертвенная бледность, что даже в сумерках было ясно - у живого человека подобного цвета быть не может. ---------- Глава 1 К деревне путник вышел ближе к вечеру, когда солнечный свет уже начал меркнуть, а между стволами многовековых деревьев постепенно ложились длинные сизые тени. Последние несколько часов дорога становилась все хуже, словно сама земля нехотя пропускала человека дальше. Сначала исчезли глубокие колеи от телег, потом разошлась в стороны вытоптанная трава, а вскоре и вовсе осталась лишь узкая полоса примятых сухих листьев, которую легко можно было принять за звериную тропу. Если бы не старые каменные столбики, изредка попадавшиеся среди папоротника, путник давно бы решил, что сбился с пути. На некоторых камнях еще сохранялись вырезанные знаки, настолько древние и истертые дождями и временем, что разобрать их было почти невозможно. В одном месте мужчина остановился и провел пальцами по неглубокой борозде на поверхности породы. На первый взгляд она напоминала простой круг, однако внутри него угадывалось что-то еще: переплетенные линии, то ли ветви дерева, то ли раскинутые в стороны рога. Мох вокруг знака кто-то недавно соскоблил. Мужчина задержал на нем взгляд чуть дольше и вскоре продолжил путь. Лес здесь был старым, таким, будто он рос задолго до того, как люди придумали прокладывать дороги и строить между деревьями поселения. Высокие сосны уходили стволами в серое небо, переплетаясь вершинами так плотно, что солнечный свет едва просачивался сквозь хвою. В низинах теснились ели, и под их тяжелыми лапами лежала влажная темнота, пахнущая грибами, гнилой древесиной и землей. Поначалу путешественника сопровождали привычные лесные звуки: где-то перестукивался дятел, над головой несколько раз пролетали птицы, в кустах шуршало мелкое зверье. Но понемногу этот обычный лесной говор стих - так незаметно, что мужчина осознал это лишь спустя время. Он вдруг поймал себя на том, что уже давно не слышал ни единого птичьего крика, ни шороха в траве. Вскоре стих и ветер. Только высоко над головой сосновые вершины все еще едва заметно покачивались, тогда как возле земли воздух стоял неподвижный, тяжелый, будто лес затаился в ожидании. Даже собственные шаги начали казаться путнику слишком громкими, как и дыхание, ставшее тяжелым после долгой ходьбы. Он прошел еще около версты, когда у поворота дороги заметил небольшую кладку из трех крупных камней. Верхний лежал поперек двух нижних, образуя нечто похожее на крохотный жертвенник. На серой поверхности стояла деревянная миска, а в ней лежали ломоть черного хлеба, горсть лесных ягод и потемневший медяк. Рядом кто-то оставил пучок полыни, аккуратно перевязанный красной шерстяной нитью. Мужчина невольно замедлил шаг. Подобные дары он встречал и прежде. В глубинных селениях люди охотно молились старым богам, о происхождении которых порой не могли толком рассказать даже древние старики. Но это подношение было совсем свежим: хлеб еще не успел зачерстветь, а на ягодах поблескивал сок. Значит, кто-то побывал здесь совсем недавно. Путник не стал ничего трогать и лишь неспешно огляделся. В ответ лес молчал, темный и неподвижный. И все же на мгновение ему почудилось, будто между двумя соснами кто-то стоял и наблюдал за ним. Он повернул голову быстрее, чем требовалось от усталого путешественника, однако увидел лишь почерневший от сырости ствол и белёсую полосу лишайника. Через несколько шагов дорога пошла под уклон, а впереди, за стеной деревьев, наконец показались первые крыши. Деревня оказалась неожиданно большой. Дома тянулись вдоль широкой улицы, дальше виднелись амбары, скотные дворы и приземистая мельница возле небольшого озера. За крайней линией изб стояли поля, а над ними поднимался пологий склон, переходящий в поросшую лесом гору. Почти на самой околице, немного в стороне от остальных домов, возвышалось большое темное строение. Даже отсюда было видно, что оно намного старше соседних изб. Крыша нависала тяжелой громадой, окна казались узкими и непривычно высокими, а вокруг теснились старые липы, скрывавшие добрую половину фасада. Возле дома не было видно ни людей, ни скота, ни привычного дворового движения, и только тонкая струйка дыма из трубы выдавала, что внутри все же кто-то жил. Путник задержал взгляд на доме, после чего спустился к деревне. После нескольких часов лесной тишины селение должно было принести облегчение, показаться уютным и по-человечески знакомым. Однако ощущение было иным. Путник довольно быстро понял, что его насторожило. Почти на каждом окне были тяжелые деревянные ставни. Не декоративные, как иной раз встречались в зажиточных селах, а грубые, толстые, на крепких железных петлях и с внутренними засовами. Возле многих дверей висели пучки трав. Где-то над порогом были прибиты ветви рябины, где-то красные нити опоясывали дверные ручки. Над входом одного из домов висела детская деревянная кукла без лица. Маленькое полотняное платье едва заметно трепалось на ветру. Путешественник замедлил шаг и осмотрелся. Возле изгороди женщина вытряхивала половик. В одном дворе старик, склонившись над телегой, чинил колесо. Молодая девушка развешивала на веревке выстиранные рубахи. Над крышами тянулся дым, пахло печёным хлебом, навозом и сухим сеном. Все было совершенно обыкновенным. И все же его не отпускала едва ощутимая тревога. У колодца две женщины набирали воду и негромко о чем-то переговаривались. Увидев незнакомца, одна осеклась на полуслове. Вторая проследила за ее взглядом, после чего обе почти одновременно отвернулись. Путник первым нарушил неловкое молчание. — Добрый вечер, — произнес он, слегка склонив голову. ---------- Визуал. Путник Визуал. Путник ---------- Глава 2 Мужчина проводил женщин взглядом, а затем двинулся дальше. На дороге играли трое мальчишек. Они катали палками деревянный обруч и так увлеклись, что поначалу даже не заметили незнакомца. Самый маленький увидел его первым, бросил палку и остановился, с нескрываемым любопытством разглядывая дорожный плащ, тяжелый мешок за плечом и низко надвинутый капюшон, скрывавший большую часть лица. — Дядь, а ты откуда пришел? Мужчина чуть улыбнулся. — Издалека. — А насколько это далеко? — не унимался мальчуган. — Если начну рассказывать, к ночи не закончу, — усмехнулся путник и удобнее перехватил ремень мешка. Мальчик осторожно приблизился еще на пару шагов. Было видно, каких усилий ему стоило не засыпать чужака вопросами сразу. — А ты разбойников встречал? А медведя? А в городе был? Настоящем, большом? — Он помолчал всего мгновение и, прищурившись, добавил: — а может, ты сам разбойник?! — Федька! Из ближайшего двора выскочила молодая взлохмаченная женщина. Она торопливо вытирала руки о передник, оставляя на выгоревшей ткани белесые следы муки. Увидев незнакомца рядом с сыном, она заметно напряглась. — Я сколько раз тебе говорила не приставать к чужим людям?! — Мам, он сам со мной разговаривает, — возмутился Федька и обвиняюще ткнул пальцем в путника. — Потому что ты первый начал, — невозмутимо заметил мужчина. Мальчишка скорчил ему рожицу и показал язык. Мать схватила сына за плечо и поспешно потянула к калитке. Двое его приятелей, мгновенно решив, что неприятности могут перепасть и им, бросились в разные стороны. — Я не хотел напугать вас, — сказал путник чуть громче, когда женщина уже почти скрылась во дворе. Она замедлила шаг, поколебалась и все же остановилась. Теперь, когда Федька оказался у нее за спиной, на лице женщины появилось что-то похожее на смущение. — Да не напугали вы меня. Просто дети… За ними глаз да глаз нужен. — В их возрасте это обычное дело. — Да, конечно, — она опустила взгляд на сына и нервно провела ладонью по его светлым растрепанным волосам. — Он у меня единственный остался, его сестра… Женщина осеклась, будто только сейчас услышала собственные слова и пожалела, что позволила им сорваться с языка. Путник едва заметно склонил голову. — Что-то случилось с его сестрой? На мгновение их взгляды встретились. Брови женщины сошлись у переносицы, а лицо будто разом осунулось, утратив остатки недавнего смущения. — Ничего такого, что касалось бы приезжего человека, — отрезала она чуть резче, чем, вероятно, собиралась. Она подтолкнула своего ребенка во двор и захлопнула калитку. Через мгновение с той стороны глухо щелкнула задвижка. До заката оставалось еще пара часов. *** Трактир нашелся почти в самом центре деревни. Это был низкий, потемневший от времени дом с широкой верандой и выцветшей вывеской, на которой когда-то, вероятно, красовался медведь. Краска давно облупилась, половина звериной морды исчезла, и теперь животное смотрело на улицу одним-единственным черным глазом. Возле крыльца стояли две телеги, а на резных столбах под навесом виднелись старые фонари, успевшие остыть с прошлой ночи. Путник толкнул дверь. Та открылась с протяжным скрипом, и навстречу сразу хлынул густой трактирный аромат жареного лука, кислого пива, дыма, сырой шерсти и человеческого пота. Внутри было тесно, но, насколько возможно, уютно. В печи потрескивали дрова, над стойкой висели пучки сушеных трав, а за несколькими тяжелыми деревянными столами сидели мужчины. У дальней стены разместились несколько женщин. Они держались чуть в стороне от общего шума, переговаривались вполголоса и лишь изредка поднимали глаза на остальных посетителей. До появления чужака в трактире явно шел оживленный разговор. Он оборвался почти сразу. Сначала умолк один голос, затем другой, а через несколько мгновений в помещении остались только звуки потрескивания огня да глухой стук кружек о деревянные столешницы. Кто-то продолжил пить, кто-то сделал вид, будто вдруг заинтересовался содержимым собственной тарелки, однако взгляды один за другим все равно возвращались к человеку у двери. Путник спокойно снял капюшон. Теперь рассмотреть его можно было получше. Высокий, сухощавый, но крепко сложенный мужчина оказался моложе, чем можно было решить издали. Под свободной, потрепанной одеждой угадывалось жилистое тело, а сам он, несмотря на усталость после долгого пути, двигался с какой-то непривычной для простого работяги собранностью. Темные волосы были стянуты на затылке, лицо покрывала дорожная пыль, но и она не могла скрыть правильных, почти благородных черт: прямого носа, высоких скул и внимательных темно-карих глаз. Он не производил впечатления человека, который явился искать неприятностей. И все же что-то в нем настораживало. Слишком прямо держал спину. Через чур спокойно выдерживал чужие взгляды. Да и лицо для человека, бродящего по глухим дорогам с мешком за плечом, было уж больно приметным. ---------- Визуал. Мирослава Из-за плотной занавески, отделявшей зал от кухни, показалась рыжая девушка. Совсем молодая, круглолицая, с россыпью веснушек на щеках и таким самодовольным выражением, будто трактир принадлежал скорее ей, чем мужчине за стойкой. Она резко отличалась от остальных своей живостью, двигалась быстро, смотрела прямо и, похоже, меньше всех была впечатлена появлением незнакомца. ---------- Глава 3 Разговоры постепенно возобновились. Обсуждали вещи безопасные и привычные: урожай, цены на зерно, чью-то больную корову, прохудившуюся крышу у кузнеца. Но кружки понемногу пустели, а голоса становились все громче. Вскоре и вовсе тревога, которую появление незнакомца ненадолго загнало под стол, начала просачиваться наружу. — …я тебе говорю, не лиса это была, — негромко, но настойчиво твердил широкоплечий мужик в овчинной безрукавке. — Я лисьи следы с малолетства знаю. Да и какая лиса станет теленку брюхо распарывать, коли жрать его не собирается? — Может, волк. — Волк тоже сожрал бы, — он отнял от губ тяжелую кружку и вытер тыльной стороной ладони пенные усы. — Значит, не голодный был. За столом негромко засмеялись, однако усмешка была пропитана отчаяньем. Широкоплечий сердито поставил кружку на столешницу. Пиво выплеснулось через край и потекло по потемневшему дереву. — Очень смешно. Ты Василию это расскажи. Он нынче утром в хлев вошел, а там три козы лежат, будто их кто ради забавы передушил. Дверь на засове, плетень целый. Ни крови снаружи, ни следа. А самое дурное - собаки всю ночь молчали. — Собаки теперь вообще по ночам не лают, — заметил кто-то из дальнего угла. Казалось, разговор на этом и закончился, но седоватый мужчина с глубоким шрамом над бровью спросил: — Пшено у Гаврилы видели? — Видели, видели, — отозвались сразу несколько голосов. — Все поле серое, — произнес он без прежней бравады. Пальцы, державшие кружку, едва заметно дрогнули. — После ночных заморозков бывает, — предположил кто-то. — Каких еще заморозков? В середине лета?! — У нас теперь все бывает… — тяжело вздохнули из-за соседнего стола. В этот момент к путнику подошла Мирослава. Шла она так, будто не грязный трактир пересекала, а собственные палаты: уверенно, чуть покачивая широкими бедрами и ни на кого особо не обращая внимания. В руках девушка несла глиняную миску, над которой поднимался пар. Она поставила похлебку перед гостем чуть резче, чем требовалось, и густой бульон плеснул через край на, и без того липкую, столешницу. Рядом лег ломоть ржаного хлеба, не то, чтобы совсем свежего, но все еще вполне съедобного. — Угощайтесь, — Мирослава улыбнулась так, словно оказала ему особую милость, и подмигнула. Мужчина едва заметно приподнял бровь. А девушка, явно довольная произведенным впечатлением, тут же развернулась и юркнула за занавеску кухни. — Не только у Гаврилы, — снова донеслось из-за соседнего стола. — У меня рожь пошла черными пятнами. За три дня половину поля пожрало. Чужак попробовал похлебку. Она была пересоленной, густой и почти целиком сваренной на свином сале, но после долгой дороги показалась едва ли не лучшим блюдом за последние дни. Поэтому за дальнейшим разговором он следил уже не так внимательно, лишь изредка поднимая взгляд от миски и по голосам пытаясь угадать, кто именно говорит. — Говорил я вам еще весной: землю надо было освятить. — Освящали, — послышался тяжелый вздох, затем долгий глоток и глухой стук кружки о стол. — Значит, плохо освящали. — Или дело не в земле, — снова раздался голос широкоплечего. За столом опять стало тише. Пожилая женщина у стены, до этого молча перебиравшая пряжу, отложила веретено на колени. — У сестры моей внучка шестой день с жаром лежит. Лекарь приходил - руками развел, ничего не понимает. Девочка в себя приходит только по ночам, да все просит окна открыть. Говорит, ее из палисадника зовут. Сидевшая рядом женщина быстро коснулась ее локтя: — Не надо, Евдокия. — А чего не надо? — неожиданно вспылила та. — Думаешь, если молчать станем, девке легче станется? У Марфы мальчонка то же самое говорил перед тем, как помер. Несколько человек почти одновременно окрестили себя защитным знаком. — Не к ночи поминать, — строго сказал мужчина за дальним столом. Евдокия повернула к нему голову. — А когда поминать? Поутру? Когда опять скотина мертвая поляжет? Или когда из колодца тухлятиной понесет? — Евдокия… — Что Евдокия?! — она повысила голос. — Все вы о том же думаете. Только языки поприкусывали и сидите, будто ничего не происходит. Мужчина в овчинной безрукавке нахмурился: — Не начинай. — Почему? Потому что она услышать может? На этот раз несколько человек заметно напряглись. Кто-то опустил глаза в кружку. Один из мужчин машинально оглянулся на дверь. — Я сказал: не начинай, — процедил широкоплечий. В его голосе не осталось ни тени веселья. Евдокия горько усмехнулась. — Вот и все ваше мужество. Пока ее рядом нет, каждый знает, кто беду на деревню навел. А стоит слово сказать - сразу немые. ---------- Визуал. Захар До этого он почти не участвовал в разговоре, лишь сидел боком к огню и время от времени затягивался короткой трубкой. Теперь старик выпустил изо рта сизый дым и прищурился, глядя куда-то поверх голов. ---------- Глава 4 Захар, прежде чем уйти, задержал взгляд на незнакомце. До этого путник не вмешивался в разговор и лишь изредка поднимал глаза от миски, будто деревенские пересуды занимали его не больше, чем разговоры о погоде. И все же старик почему-то решил обратиться именно к нему. — Ты здесь новый, потому один совет дам задаром. До темноты найди, где ночевать, а после дверь запри покрепче. Услышишь, что кто-то по улице ходит, — пусть ходит. Постучат — не открывай. А коли голос знакомым покажется — тем паче. Путник отложил ложку и усмехнулся. — Звучит так, будто вы здесь каждую ночь осаду держите. Никто в трактире не улыбнулся. Захар тоже остался серьезен. — Осаду хоть люди устраивают. С людьми проще. Он сделал несколько шагов к выходу, но у самой двери вдруг остановился и оглянулся. — И еще. Если Госпожу встретишь… — Захар! - резко окликнул Игнат. Старик покосился на трактирщика, однако замолчал лишь на мгновение. — Поклонись, - все-таки договорил он, глядя прямо на путника. — Что бы о ней ни думал — поклонись. Мы все кланяемся. — Из уважения? — поинтересовался мужчина, все еще стараясь относиться к словам явно захмелевшего старика с легкой насмешкой. В глазах Захара мелькнуло что-то такое, от чего улыбка сама собой исчезла с лица путника. — Из желания дожить до следующего утра. После этого старик вышел. Дверь за ним протяжно скрипнула и закрылась, а по залу прокатилась короткая волна тревожных взглядов. Никто не стал обсуждать сказанное. Некоторые мужчины поспешно припали к кружкам, женщины снова принялись за пряжу. Путник проводил Захара взглядом, а затем повернулся к трактирщику. — Он всегда такой? Игнат недовольно буркнул, опуская закатанные рукава: — Только когда выпьет. — А когда трезвый? — Еще хуже. Чужак усмехнулся, придвинул пустую миску к краю стола и кивнул на нее: — Вкусно было. Черты лица трактирщика немного смягчились. — Жене передам. Она стряпала. — Тогда скажите, что из-за ее похлебки я уже подумываю здесь задержаться. — Не советую, — ответ прозвучал слишком быстро и твердо. Путник чуть приподнял бровь. Игнат будто сам понял, что сказал лишнее, помолчал и уже спокойнее добавил: — Работы здесь немного. — Мне много и не надобно. Дров нарубить могу, плетень поправить, за скотиной ходить. Коли найдется кров да миска горячего, какое-то время проживу. Трактирщик снова оглядел его, на этот раз внимательнее, задержавшись на руках. — На батрака ты не похож. Чужеземец посмотрел на собственные длинные пальцы. — А как выглядит батрак? — Похуже. — Значит, мне ещё есть куда расти. Игнат хмыкнул. — К Степану сходи. Они с Агафьей теперь вдвоем живут, а хозяйство немалое. Спина у него уже ни к черту, хоть сам он этого не признает. Может, договоритесь. — Дом далеко? — В конце улицы, возле старой липы. Калитка желтая, не промахнешься. Путник благодарно кивнул, но подниматься не спешил. — А постоялого двора у вас нет? Лицо Игната снова помрачнело. — Был когда-то. — И что с ним стало? — Закрылся, — Игнат скрестил руки на груди, его голос звучал тихо, но уверенно. — Не шло дело? — Может и не шло. — А хозяин где? Трактирщик несколько мгновений молчал, будто решая, стоит ли отвечать вовсе. — Уехал. — Далеко? — Достаточно. Путник улыбнулся. На этот раз Игнат не ответил даже подобием улыбки. — Здесь не любят лишних вопросов. — Я уже заметил. Трактирщик подошел ближе и оперся обеими ладонями о стол. Голос его оставался спокойным, но прежней добродушной ленцы в нем уже не было. — Вот и ступай к Степану. Поешь еще раз, если Агафья накормит, запрешь ставни и проспишь до утра. А все свои вопросы оставь до белого дня. Чужак посмотрел на него, затем поднялся и накинул на плечо дорожный мешок. За окнами солнце уже клонилось к лесу. До заката остался один час. *** Агафья открыла не сразу. Когда путник постучал в дверь небольшого дома возле старой липы, за ней сперва послышалось осторожное шуршание, потом чей-то голос спросил: ---------- Визуал. Степан и Агафья Степан оказался сухощавым, невысоким мужчиной с совершенно седыми волосами и короткой бородой. Возраст согнул его плечи, зато руки оставались крепкими, жилистыми, с темной от работы кожей и сбитыми костяшками. ---------- Глава 5 Ужинали втроем. Агафья, несмотря на уверения гостя, что он уже сыт, успела наставить на стол столько всего, будто ждала не одного случайного путника, а добрый десяток работников после сенокоса. Посреди стола стоял еще теплый каравай с румяной, кое-где растрескавшейся, коркой. Рядом - глиняная миска с молодой картошкой, щедро присыпанная укропом, соленые огурцы, квашеная капуста и небольшая плошка густой сметаны. На чугунной сковороде еще тихонько шипели обжаренные с луком грибы, а возле печи дожидался своего часа пузатый кувшин с холодным молоком. Ничего из стоявшего на столе нельзя было назвать редким или дорогим. Обычная деревенская снедь - то, что выросло в огороде, нашлось в лесу или хранилось с прошлого урожая. Но приготовлено все было с той особенной хозяйской заботой, которую не спрячешь ни за простотой посуды, ни за скромностью продуктов. Хлеб пах теплым зерном, от грибов тянуло лесной сыростью, а на картошке медленно таял кусочек масла. После трактирной похлебки, жирной и пересоленной настолько, что ее вкус Елисей все еще ощущал на языке, одна только эта домашняя простота казалась почти роскошью. — Ты хоть картошки возьми, — в который раз предложила Агафья, продвигая миску ближе. — На одной похлебке далеко не уйдешь. — Так я сегодня уже никуда не собираюсь. — Желудок об этом не знает. — Агафья, — протянул Степан. — Оставь человека. Сказал же - сыт. — Я слышала, что сказал. А ты посмотри на него. Как жердь. Елисей невольно опустил взгляд на себя. — Благодарю. — Я не хвалю, а накормить пытаюсь. Степан хмыкнул в бороду. Елисей все же улыбнулся, но от еды снова отказался. Трактирская похлебка еще тяжестью лежала в желудке, и даже запах жареных грибов не смог убедить его в том, что там осталось место для полноценного ужина. А вот хлеб оказался испытанием куда серьезнее. Агафья испекла его совсем недавно. Елисей отломил небольшой кусок, скорее из вежливости, попробовал - и почти сразу потянулся за следующим. Агафья заметила это, разумеется, первой: — А говорил - сыт. — Это для вашего спокойствия. Степан усмехнулся. — Быстро учится. Елисей оторвал от каравая еще ломоть. Старики ему приглянулись, а их дом после долгой дороги оказался тем редким местом, где человек, незаметно для самого себя, начинал расслаблять плечи. Агафья, тем временем, расспрашивала его о дороге, о городах, через которые ему довелось пройти, о погоде в дальних землях и даже о том, правда ли, что на юге яблоки поспевают дважды за лето. Степан вмешивался через раз, когда вопросы жены казались ему назойливыми, но сам, немного попривыкнув к чужаку, вскоре начал спрашивать куда прямее: — Женат? Елисей оторвал очередной кусок хлеба. — Нет. — А чего так? — Не встретил еще женщину, которая согласилась бы терпеть меня достаточно долго. Он произнес это с такой невинностью, что Степан на мгновение задумался, не говорит ли гость всерьез. — Значит, умные женщины тебе попадались, — заключил он наконец. Агафья тут же хлопнула мужа полотенцем по плечу. — Сам-то двенадцать лет за мной бегал. — Потому что молодой был. Глупый. — И сейчас не сильно поумнел. Их перебранка была привычной, теплой, отточенной столькими годами совместной жизни, что порой невозможно было понять, где заканчивается ворчание и начинается ласка. Именно поэтому Елисей сразу заметил, как внезапно все изменилось, едва солнце коснулось верхушек леса. Агафья первой посмотрела в окно. Улыбка медленно сошла с ее лица. — Поздно уже. Елисей проследил за ее взглядом. — Да светло еще. Степан ничего не ответил. Он поднялся из-за стола, подошел к входной двери и проверил тяжелый засов, потом направился к окнам. Одна за другой ставни закрывались с глухим деревянным стуком, отрезая дом от улицы. Елисей сидел за столом и наблюдал. — Воры? Степан не обернулся. — Бывают. — Здесь, в такой глуши? — Везде бывают. Агафья поспешно собирала со стола миски. Движения ее стали торопливыми и неловкими: одна ложка выскользнула из пальцев, ударилась о стол и едва не упала на пол. С улицы донесся женский голос: — Дарья! Домой! Почти сразу, где-то дальше, другой: — Митька! Живо во двор! Захлопнулась калитка. Потом еще одна. Где-то протяжно скрипнули петли, загремел засов. Послышалось недовольное мычание коровы, которую поспешно загоняли в хлев, затем короткий детский плач - и он тоже быстро стих. За несколько минут деревня переменилась. Еще недавно по улице ходили люди, перекликались женщины, носились ребятишки, звякали ведра возле колодца. Теперь звуки один за другим угасали, и вместе с опускающимся вечером между домами разливалась непривычная тишина. Елисей поднялся и подошел к окну. — Не надо. Он остановился. Агафья стояла возле стола, прижимая к груди две деревянные миски. Ее пальцы заметно дрожали. — Чего не надо? Я только во двор хотел взглянуть. — Не смотри наружу после заката, — резко перебила она. Елисей снова покосился на окно. — Так закат еще не наступил. — Для нас наступил. Он перевел взгляд на Степана. Тот тяжело вздохнул. — Агафья… — Что Агафья? — женщина поставила миски на стол чуть громче, чем собиралась. — Он все равно увидит. — Не сегодня, не при нас. ---------- Глава 6 Степан подошел ближе и положил сухую тяжелую ладонь Елисею на плечо. Жест был почти дружеским, однако путник отчетливо почувствовал: старик не просил. Елисей отступил от окна. Агафья вытерла руки о передник, хотя они и без того были сухими. — Если ночью что-нибудь услышишь, дверь не открывай. Что бы там ни было. Даже коли просить станут. Елисей посмотрел на нее. — Кто станет? Женщина помедлила. Она снова оглядела гостя - внимательно, почти настороженно. Ее взгляд на мгновение задержался на его лице. Что именно смущало ее в новом постояльце, она так и не поняла. — Кто угодно. — А если человеку и вправду понадобится помощь? Лицо Агафьи изменилось. Страх никуда не делся, но под ним вдруг проступило другое - старое, давно пережитое и все еще не отпустившее ее горе. — Особенно если тебе покажется, что нужна. На этот раз Елисей не нашелся, что ответить. Когда ставни были закрыты, дверь проверена в последний раз, а с подоконников убраны даже горшочки с травами, Степан указал на узкую деревянную лестницу у дальней стены. — Ты ступай располагайся. Наверху комната есть. Невелика, зато одному в самый раз. Мы туда теперь редко ходим — колени уже не те, чтобы по лестницам скакать. — А прежде кто там жил? Вопрос сорвался с языка почти сам собой. Агафья и Степан замерли. Совсем ненадолго. Но этого оказалось достаточно, чтобы Елисей заметил. Женщина первая отвела глаза. — Давно это было. Теперь никто. Она повернулась к печи и принялась поправлять поленья, хотя огонь и без того горел ровно. Расспрашивать дальше явно не следовало. Елисей подхватил мешок. — Тогда доброй ночи. — И тебе, Елисей, — отозвалась Агафья. Он уже поставил ногу на первую ступень, когда женщина вдруг добавила: — И в окно не смотри. На этот раз в ее голосе не было ни ворчания, ни привычной хозяйской строгости. Елисей задержался. Посмотрел сначала на нее, потом на Степана. Хотел было спросить еще что-то, да передумал. Лестница была крутой и узкой. Ступени тихо поскрипывали под его весом, а на последних пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть низкую потолочную балку. Верхний этаж и впрямь был совсем крохотным. Никакого коридора - лестница выводила прямо в единственную комнату под покатой крышей. Здесь пахло сухим деревом, травами и чем-то едва уловимым, сладковатым. Может яблоками, когда-то хранившимися в сундуке, а может каким-то женским настоем, запах которого за долгие годы въелся в доски и ткань. Елисей поставил мешок возле стены и неторопливо огляделся. У дальней стены, под самым скатом крыши, стояла узкая кровать. Он прикинул ее длину и невольно усмехнулся: если лечь как следует и вытянуть ноги, ступни наверняка окажутся за краем. На окне висели плотные занавески, вышитые по краю мелкими красными цветами. Ткань давно пожелтела, однако складки были аккуратно расправлены, а на подоконнике не лежало ни пылинки. На полу - круглый плетеный половичок. В углу стоял небольшой деревянный сундук, поверх которого кто-то бережно сложил шерстяную накидку. На стене висела полочка с двумя книгами в истертых переплетах и маленькой глиняной птицей, потемневшей от времени. Пыль здесь все же была - тонкая, почти прозрачная, она лежала вдоль стен и в углах, куда редко добиралась рука с тряпкой. Но чем дольше Елисей смотрел по сторонам, тем сильнее крепло странное ощущение, что комнату не оставили. Вот сейчас заскрипит лестница. Кто-нибудь поднимется, увидит чужака возле своей кровати и возмущенно спросит, кто позволил ему здесь хозяйничать. Елисей подошел к полке. Между страницами одной из книг была зажата высохшая веточка с мелкими осыпавшимися листьями. Он уже протянул руку, чтобы дотронуться, но передумал. Вместо этого путник сел на край крошечной кровати. Матрас жалобно скрипнул. — Великолепно, — пробормотал Елисей, вытягивая ноги и глядя на собственные сапоги. — Еще малость — и придется спать сидя. Елисей стянул сапоги, поставил их возле кровати и лег поверх покрывала, пока не собираясь спать, только дать ногам немного отдохнуть, распрямить спину и полежать несколько минут в тишине. Снизу еще слышались приглушенные голоса хозяев. Агафья что-то говорила Степану, тот отвечал ворчливо и слишком тихо, чтобы разобрать слова. Потом звякнула посуда. Скрипнула половица. Наконец все стихло. Елисей лежал, глядя на темные балки над головой. Усталость настигла его неожиданно. Всю дорогу он словно не замечал ее, заставляя тело идти дальше. Теперь же, стоило оказаться под крышей, тяжесть разом налилась в ноги, спину, плечи. Даже веки вдруг сделались неподъемными. Мысли теряли порядок. Перед глазами всплыл трактир. Серые настороженные лица. Передушенный скот. Почерневшие поля. Дети, которые по ночам слышали голоса за окнами. Госпожа. ---------- Визуал. Елисей отдыхает Елисей стянул сапоги, поставил их возле кровати и лег поверх покрывала, пока не собираясь спать, только дать ногам немного отдохнуть, распрямить спину и полежать несколько минут в тишине. ---------- Глава 7 Сначала появился туман. Густой и непроглядный, он затопил лес от самой земли до верхушек деревьев. Привычный дневной мир распался на отдельные темные стволы, возникавшие из белесой мглы то совсем близко, то далеко впереди. Ветки терялись где-то высоко над головой, влажная земля мягко проминалась под сапогами, а воздух стоял холодный и недвижимый. Казалось, лес затаил дыхание. Елисей шел. Он не помнил, как оказался здесь. Не знал, куда направлялся и отчего был так уверен, что должен продолжать путь. Просто переставлял ногу одну за другой, погружаясь все глубже в туман. Под сапогами изредка хрустели тонкие ветви, но даже этот звук не разносился дальше нескольких шагов: мгла глушила его почти сразу. Спустя некоторое время Елисею почудилось, будто следом идет кто-то еще. Шаг. Еще один. Он остановился. За спиной тоже стало тихо. Елисей медленно обернулся. Никого. Только деревья проступали из тумана длинными черными полосами. Он постоял немного, вслушиваясь, затем снова пошел, чужие шаги вновь вернулись. Не приближались и не отставали. Просто следовали за ним, держась на расстоянии. Елисей резко остановился. И тогда услышал: — Дамиан… Голос прозвучал впереди: женский, тихий, почти ласковый. — Дамиан… На этот раз ближе. Елисей нахмурился и всмотрелся в белую мглу. Туман чуть дрогнул. Из него появилась девушка. Сперва показался светлый подол платья. Затем тонкие босые ноги, руки и две длинные русые косы. В одну была вплетена красная лента. Девушка шла медленно. Ни трава, ни сухие ветви под ее ступнями не издавали ни звука. Она остановилась в нескольких шагах. Елисей невольно напрягся. Незнакомка была совсем молодой. Красивой, если бы не бледность, делавшая ее лицо почти бесцветным. Мягкие черты, светлые большие глаза. На первый взгляд - ничего страшного. И все же что-то было не так. Девушка стояла неподвижно: не переминалась с ноги на ногу, не ежилась от холода, хотя тонкое платье едва ли могло согреть ее в сыром лесу. Елисей всмотрелся внимательнее. Ему даже показалось, что она не дышит. Только красная лента в косе медленно покачивалась из стороны в сторону. Но ветра не было. — Кто ты? — спросил он. Девушка ничего не ответила. Лишь чуть склонила голову, рассматривая его с таким же вниманием. Потом подняла руку. Елисей следил за ней, не двигаясь. Она сделала шаг. Еще один. Тонкие пальцы потянулись к нему. — Стой! Девушка не остановилась. Вместе с ней двигался и туман: расступался перед светлым платьем, а затем снова смыкался за спиной. Когда между ними осталось всего несколько шагов, Елисей заметил темные пятна у самого подола ее платья. Ткань была мокрой, девушка долго шла по воде. Одна коса растрепалась, светлые пряди липли к бледной щеке. — Кто ты? — повторил он, уже тише. Ее губы шевельнулись. — Аннушка. Имя прозвучало едва слышно, возникло в тишине и тут же растворилось. Где-то далеко за лесом раздался протяжный звук: не то вой, не то скрип старого дерева под сильным ветром. Аннушка вздрогнула. Впервые ее лицо изменилось. В светлых глазах мелькнул настоящий страх. Она резко посмотрела куда-то за спину Елисея. Он невольно обернулся. Между деревьями ничего не было. Но туман там казался темнее, словно внутри белой мглы стояло что-то большое, чего глаз никак не мог различить. Елисей всматривался еще несколько мгновений, а когда повернулся обратно, Аннушка уже стояла рядом. Слишком близко. Ее пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Путник резко втянул воздух. Рука девушки была ледяной. Не холодной от ночного воздуха или сырости, а мертвенно ледяной, как камень в зимней реке. Он попытался отдернуть руку. Но не получилось, тонкие пальцы сжали его с неожиданной силой. — Аннушка… Девушка потянула его за собой. Медленно и настойчиво уводила в туман. Елисей несколько мгновений сопротивлялся, а затем подчинился. Они молча двигались через лес. Она шла впереди, ни разу не обернувшись, а он следовал за ней, чувствуя вокруг запястья ее ледяные пальцы. Временами туман становился таким густым, что девушка почти исчезала в нем. Тогда Елисей видел только бледную кисть, да красную ленту, мелькавшую впереди. Лес постепенно сгущался. Ветки цеплялись за одежду, низко нависали над головой, корни выпирали из влажной земли, заставляя смотреть под ноги. Несколько раз Елисею казалось, что между деревьями кто-то стоит. Высокая темная фигура. Неподвижная. Но стоило повернуть голову — там уже никого не было. Через десяток шагов тень появилась снова уже с другой стороны. Аннушка ускорилась. Теперь она почти бежала. — Куда ты меня ведешь? Никакого ответа. — Аннушка! Она будто вовсе его не слышала. Только пальцы вокруг его запястья сжались крепче. Холод от них поднимался выше по руке. Наконец, деревья начали редеть. Впереди проступила черная неподвижная гладь. Это было озеро, небольшое, почти круглое, окруженное лесом со всех сторон. Туман лежал низко над самой водой, и в его белесых клубах невозможно было понять, где заканчивается берег и начинается глубина. Аннушка остановилась, и ее пальцы разжались. Елисей растер запястье: на коже остались красноватые следы, и чувствовалось покалывание. Девушка приблизилась к воде. И только тогда он заметил: на влажной земле за незнакомкой не оставалось следов. Она стояла у самой воды. Светлое платье почти растворялось в тумане. Черная поверхность озера оставалась совершенно спокойной. В ней отражались размытые верхушки деревьев, тусклое небо и сам Елисей, все, кроме девушки. — Аннушка, — вновь обратился путник, не скрывая тревоги. Она медленно повернулась. Страха в ее глазах больше не было. Была лишь глубокая печаль, такая безысходная, что от ее вида пробежала волна мурашек, Елисей поежился. Девушка посмотрела на Елисея, потом перевела взгляд куда-то ему за плечо. Он уже собирался обернуться, но не успел. Аннушка вдруг оказалась прямо перед ним. Мгновение назад между ними было несколько шагов, теперь ее лицо находилось совсем близко. Ледяная ладонь легла ему на грудь. ---------- Визуал. Елисей и Аннушка Елисей хотел отступить, но Аннушка вскинула руки и обхватила его лицо ладонями. На этот раз холод обжег. Он не успел отшатнуться, как девушка поцеловала его. Ее губы были такими же мертвенно-ледяными. Мороз мгновенно проник внутрь. Прошел по языку, горлу, опустился в грудь. На короткое страшное мгновение Елисею показалось, будто вместо воздуха он вдохнул воду из зимнего озера. ---------- Глава 8 Елисей проснулся, судорожно втянув воздух. Несколько мгновений он не мог понять, где находится. Комната была темной и тихой. Где-то внизу едва слышно потрескивали угли в печи, старое дерево изредка отзывалось коротким сухим щелчком, а за стенами дома не доносилось ни единого человеческого голоса. Елисей сел на кровати и провел ладонью по лицу. Дышать все еще хотелось глубоко, словно после долгого бега. Пальцы невольно задержались на губах. Холодные. Это был сон. Всего лишь дурной сон... Елисей опустил руку, но почти сразу вспомнил другое и посмотрел на правое запястье. Именно там Аннушка держала его своими ледяными пальцами. Кожа ныла и покалывала от онемения. Он повертел кистью в слабом свете, пробивавшемся сквозь занавески. Никаких следов не было: ни синяков, ни царапин, ни отпечатков пальцев. И все же боль оставалась. — Прелестно, — тихо пробормотал он. Елисей нехотя поднялся. Кровать жалобно скрипнула, словно была рада избавиться от слишком тяжелого постояльца. Он потер затекшую шею, несколько раз повел плечами, стараясь разогнать остатки сна и вернуть телу привычную легкость. И тогда заметил окно. Плотная занавеска едва заметно колыхалась. Елисей замер. Окно было закрыто. Он прекрасно помнил, как Агафья велела не только не открывать его, но даже не смотреть наружу после наступления темноты. Совет всплыл в памяти сам собой. И, пожалуй, именно поэтому желание узнать, что происходит за стеклом, стало только сильнее. Деревенские россказни его не пугали. Пока что он видел странные обычаи, напуганных людей да сон, который вполне можно было списать на усталость, тяжелую пищу и услышанные перед сном истории. Елисей подошел к окну и осторожно отодвинул край занавески. Двор почти утонул в тумане. Белая мгла лежала между домом и плетнем, скрывала сарай, цепляясь за нижние ветви липы и то сгущалась, то медленно расходилась, открывая куски влажной земли. Что-то мелькнуло возле калитки. Елисей, не шевелясь, остался держать край ткани. Несколько мгновений он всматривался в туман, но ничего больше не увидел. Наверняка, показалось. После такого сна воображение охотно дорисует человека там, где всего лишь качнулась ветка или прошла тень от облака. Елисей уже собирался отпустить занавеску, когда туман возле плетня дрогнул снова. На этот раз ошибиться было невозможно. Там кто-то стоял. Он приблизился к стеклу. Из белесой мглы постепенно проступила женская фигура. Сначала он различил черный подол, почти слившийся с влажной землей. Потом тонкий прямой силуэт. Белые руки. И, наконец, лицо. Женщина стояла по ту сторону калитки. Она не двигалась. Расстояние между ними было совсем небольшим, но туман то и дело проходил перед ней тонкими полосами, размывая очертания. Казалось, стоит отвернуться всего на мгновение, и незнакомка растворится вместе с ним. Она была высокой и держалась непривычно прямо. Не так, как деревенские женщины, которых Елисей видел днем: уставшие после работы, привыкшие носить ведра, корзины и охапки дров. В этой женщине не чувствовалось ничего будничного. Черное платье спадало до земли тяжелыми ровными складками. Издали невозможно было разглядеть ни вышивки, ни украшений - лишь высокий закрытый ворот и узкие рукава, подчеркивавшие почти мертвенную белизну рук и лица. Но дольше всего Елисей смотрел на волосы. Они были белыми. Не седыми и не светло-русыми, выгоревшими на солнце, именно белыми, с холодным серебристым отливом. Густая волна спускалась ниже пояса и терялась в тумане вместе с подолом платья. Несколько длинных прядей неподвижно лежали у нее на груди. На голове женщины темнел узкий венец. Не богатая корона из царских палат, скорее старое украшение из почерневшего металла, c тонкими высокими зубами. В нем было что-то древнее. Что-то такое, что больше подошло бы изображению давно умершей на старом надгробие, чем живой женщине, стоящей среди ночи у деревенского плетня. Елисей нахмурился. Никто из местных не вышел бы ночью на улицу без крайней нужды. И уже тем более ни одна здешняя жительница не стала бы стоять в тумане, неподвижно глядя на чужой дом, словно заранее знала, какое именно окно ей нужно. До этого ее лицо было чуть повернуто в сторону, но теперь она медленно подняла голову, и их взгляды встретились. Елисею доводилось видеть людей, умевших одним взглядом заставить собеседника умолкнуть. Людей, привыкших распоряжаться, судить, принимать решения за других и нисколько не сомневаться в собственном праве на это. Но в глазах женщины не было ни приказа, ни угрозы. Даже высокомерия не было. Только спокойствие. Глубокое, холодное и настолько полное, что открытая враждебность, пожалуй, обеспокоила бы его куда меньше. Незнакомка едва заметно наклонила голову, и Елисей так и не понял, был ли этот жест приветствием или всего лишь знаком того, что она, наконец, его заметила. Что-то в ее спокойствии продолжало беспокоить, хотя никакой явной угрозы не было, и он уже собирался отойти от окна, когда снизу донесся тихий стук. Поначалу Елисей не придал ему значения. Старый дом и без того всю ночь жил своей особенной жизнью. Однако, спустя несколько мгновений стук повторился, на этот раз отчетливее, и стало ясно, что звук доносится от входной двери. ---------- Визуал. Белая Госпожа Черное платье спадало до земли тяжелыми ровными складками. Издали невозможно было разглядеть ни вышивки, ни украшений - лишь высокий закрытый ворот и узкие рукава, подчеркивавшие почти мертвенную белизну рук и лица. Но дольше всего Елисей смотрел на волосы. Они были белыми. Не седыми и не светло-русыми, выгоревшими на солнце, именно белыми, с холодным серебристым отливом. Густая волна спускалась ниже пояса и терялась в тумане вместе с подолом платья. Несколько длинных прядей неподвижно лежали у нее на груди. ---------- Глава 9 — Пожалуйста… открой. Все внутри Елисея разом замерло. Он медленно повернул голову, сам еще не до конца понимания, почему эти несколько слов подействовали на него сильнее всех деревенских слухов, услышанных за день. Голос был тихим, сорванным, будто человек долго плакал или кричал, но Елисей узнал его безошибочно. Прошло слишком много лет с тех пор, как он слышал его в последний раз. Он верил, что время постепенно стирает ненужные воспоминания: сначала лицо становится менее отчетливым, потом забываются случайные жесты, привычные слова, интонации. Память спрятала всю боль где-то глубоко, но оказалось достаточно двух слов, чтобы все вернулось с такой ясностью, словно тех лет между прошлым и нынешней ночью не существовало. — Пожалуйста… открой! Он медленно отступил от окна. Этого не могло быть. Он знал, что этого человека здесь нет, знал это совершенно точно, однако тело отказывалось слушать разум. В груди неприятно сжалось, пальцы похолодели, а вдох вдруг получился слишком коротким, будто воздух остановился где-то в горле. — Открой, прошу тебя! Елисей закрыл глаза всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Перед ним вспыхнули отдельные бессвязные куски давно минувшей ночи: темный проем, дрожащая рука, чье-то прерывистое дыхание, собственные пальцы, которые никак не могли справиться с чем-то простым. Он не видел картины целиком и не хотел всматриваться, но голос безжалостно вытаскивал одну деталь за другой. — Нет, — тихо произнес он. За дверью внизу снова ударили. На этот раз сильнее, но стук не бродил по углам дома, а шел напрямую Елисею в голову. — Открой! Путник вздрогнул и сделал еще один шаг назад. Сердце билось слишком быстро, неровно, отдаваясь болезненными толчками где-то под горлом, и сколько бы он ни пытался втянуть воздух глубже, легкие не раскрывались до конца. Он заставил себя посмотреть на комнату, будто знакомые предметы могли удержать его в настоящем. Вот узкая кровать, вот деревянный сундук, полка с книгами, занавески с красными цветами. Внизу спят Агафья и Степан. За стенами - чужая деревня, в которую он пришел только вчера. Это было сейчас. А то случилось давно. Он повторил это про себя еще раз, почти с упрямством, но голос снаружи вдруг сорвался на крик. — Помоги мне! И настоящее исчезло. Елисей вновь услышал ту самую интонацию, которую много лет старательно не позволял себе вспоминать: отчаянье, переходящее в страх, захлебывающийся голос и наивную надежду на то, что он все-таки успеет. Слишком хорошо знакомое ощущение беспомощности подступило вместе с ним, заставляя сердце биться еще быстрее. — Замолчи, — выдохнул он. Стук не прекратился. Наоборот, теперь в дверь били все чаще, и тяжелые удары один за другим раздавались в голове Елисея с жутким треском. Тот, кто находился снаружи, пытался ворваться внутрь любой ценой. — Хватит… Он прижал пальцы к вискам. — Ты слышишь меня?! Открой дверь! Комната качнулась. Он уже не понимал, стоит ли по-прежнему возле окна или снова оказался там, в далеком месте, о котором столько лет запрещал себе думать. К горлу подступила тошнота, перед глазами потемнело, а пальцы начали мелко дрожать. — Помоги! Елисей резко втянул воздух, но облегчения не почувствовал. Напротив, чем сильнее он пытался заставить себя дышать спокойно, тем теснее становилось в груди. Голос за дверью взвыл. В нем все еще оставалось что-то знакомое до боли, однако последние звуки растянулись слишком сильно, исказились, превратились в странный протяжный вой, словно тот, кто говорил, лишь подражал человеческой речи, не до конца понимая, как она должна звучать. — Помоги-и-и-и… У Елисея подогнулись ноги. Он успел опереться ладонью о край кровати, но удержаться не смог и опустился на колени, ударяясь о деревянный пол. Одной рукой мужчина все еще цеплялся за кровать, другой сжимал висок, пытаясь справиться с головокружением. Больше всего его злило даже не то, что происходило вокруг, а собственная беспомощность. Голос за дверью сорвался на пронзительный визг. Елисей зажал уши, но звук словно шел не снаружи. Он продолжал отзываться прямо в голове, смешиваясь с бешеным стуком крови в висках. Что-то тяжелое с такой силой ударило в дверь на первом этаже, что по стене пробежала дрожь. А потом все прекратилось. Наступившая тишина оказалась настолько неожиданной, что Елисей еще несколько секунд продолжал сидеть на полу, прислушиваясь и ожидая следующего удара. Однако внизу спокойно потрескивали угли, старые доски едва слышно отзывались на ночную прохладу, и больше ничего не нарушало покоя дома. Он медленно опустил руки. Дыхание все еще оставалось тяжелым, но понемногу выравнивалось. Елисей несколько раз глубоко вдохнул, сжал дрожащие пальцы в кулаки и только после этого заставил себя подняться. Ноги слушались неохотно, поэтому некоторое время пришлось стоять, опираясь о стену. Лицо его теперь было мрачным. Вспомнив о женщине за окном, Елисей резко повернулся и одернул занавеску. У калитки уже никого не было. ---------- Визуал. Первая встреча Елисея и Госпожи У Елисея подогнулись ноги. Он успел опереться ладонью о край кровати, но удержаться не смог и опустился на колени, ударяясь о деревянный пол. Одной рукой мужчина все еще цеплялся за кровать, другой сжимал висок, пытаясь справиться с головокружением. Голос за дверью сорвался на пронзительный визг. Елисей зажал уши, но звук словно шел не снаружи. Он продолжал отзываться прямо в голове, смешиваясь с бешеным стуком крови в висках. Что-то тяжелое с такой силой ударило в дверь на первом этаже, что по стене пробежала дрожь. ---------- Глава 10 Утро пахло топленым маслом и свежей выпечкой. Запах поднимался снизу, пробирался сквозь щели между половицами и был настолько теплым, густым и домашним, что все случившееся ночью показалось Елисею нелепым продолжением дурного сна. Солнечный свет пробивался сквозь тонкую ткань занавесок, ложился на деревянный пол длинными золотистыми полосами и делал даже пыль, парившую в воздухе, уютной. За окном шелестели ветви липы, где-то во дворе возилась домашняя птица, а на крыше над самым окном два воробья затеяли такую отчаянную перебранку, словно делили между собой по меньшей мере половину деревни. Елисей еще несколько мгновений лежал неподвижно, прислушиваясь. После вчерашней ночи обычный птичий гомон казался странным. Тогда деревня будто вымерла вместе с последним солнечным лучом, а теперь за стенами снова существовал самый обыкновенный мир: кто-то гремел ведром, в соседнем дворе мычала корова, вдали коротко гавкнула собака. Сев на кровати, Елисей потер затекшую шею. Перед глазами тут же возникло бледное лицо Аннушки. Сон не поблек. Обычно ночные видения начинали рассыпаться почти сразу после пробуждения: сперва стирались лица, потом исчезали голоса, а еще через несколько часов от пережитого оставалось лишь смутное чувство, которое невозможно было объяснить. Этот же сохранился с неприятной ясностью. Он все еще помнил холод тонких пальцев на запястье, неподвижную воду озера, красную ленту в светлой косе и ледяное прикосновение чужих губ. Он посмотрел на правую руку. Кожа была чистой, ни синяков, ни следов пальцев. Повертел кистью, прислушиваясь к ощущениям. Даже ноющая боль исчезла. — Уже что-то, — заметил он. И почти сразу перевел взгляд на небольшой сундук возле стены. Там была узкая красная лента, которую он положил туда еще ночью. В солнечном свете она выглядела совершенно обыкновенной. Темно-красный шелк, чуть помятый, с неровным краем. Никакого ночного холода, никакого необъяснимого блеска: вещица как вещица. Вот только до вчерашней ночи ее в комнате не было. Елисей некоторое время смотрел на ленту, затем поднялся, подошел к сундуку и взял ее в руки. Ткань уже нагрелась от утреннего воздуха. Он медленно провел большим пальцем по краю. Списать произошедшее на усталость становилось все труднее. Особенно ту часть ночи, о которой ему меньше всего хотелось вспоминать. В памяти на мгновение прозвучал знакомый голос: «Помоги мне». Пальцы на ленте сжались сильнее. Елисей резко оборвал воспоминание, свернул ткань в несколько раз и убрал во внутренний карман одежды. С этим он разберется позже. Снизу донесся голос Агафьи: — Елисей! Коли проснулся - спускайся, пока все не остыло! Он невольно усмехнулся. Мир окончательно возвращался на привычное место. Когда Елисей спустился по узкой лестнице, Агафья уже вовсю хлопотала возле печи. На ней было чистое темно-синее платье и светлый передник, седые волосы почти полностью скрывались под аккуратно повязанным платком, а щеки раскраснелись от жара. Перед ней стояла глубокая глиняная миска с тестом, рядом лежала деревянная лопатка, а на тяжелой чугунной сковороде в топленом масле шипел тонкий румяный блин. Пахло так, что даже сытый человек невольно вспомнил бы о голоде. На столе уже высилась стопка готовых блинов. Рядом Агафья успела поставить маленький горшочек густой сметаны, плошку темного ягодного варенья и пузатый глиняный кувшин с молоком. В небольшой деревянной чашке золотился мед, пахнувший летом и разнотравьем. Степан сидел возле окна, зажав между коленями старый сапог. На кончике языка у него торчала суровая нить, а в широкой, потемневшей от работы, руке блестела толстая сапожная игла. — Проснулся все-таки, — заметил старик, не поднимая головы. — Я уж решил, до обеда валяться станешь. — Вы сами велели располагаться как дома. Степан вынул нитку изо рта и посмотрел на него поверх сапога. — Вот потому чужих и нельзя в дом пускать. Одну ночь прожил - уже хозяином заделался. Агафья обернулась от печи. — Не слушай его, Елисей. Он поутру всегда сердитый, пока не поест. — Неправда. — Правда-правда. Степан снова взялся за сапог. — Я и после еды сердитый. — Ну вот, сам признался. Елисей усмехнулся и подошел ближе к столу. — Я могу сперва работу сделать. Агафья посмотрела на него так, будто он предложил нечто совершенно непристойное. — На голодный желудок ты мне такого наработаешь, что потом вдвоем со Степаном до Покрова дня переделывать будем. Садись. — Агафья, — возмутился старик, — чего сразу со мной? — Коли не ты, то кому мы сдалися? Степан открыл рот, подумал немного и, не найдя достойного ответа, снова принялся проталкивать иглу сквозь толстую кожу сапога. ---------- Глава 11 — Тогда она все равно печет столько, будто у нас двенадцать ребятишек по лавкам сидят. Рука Агафьи замерла над сковородой. Всего на мгновение, но этого было достаточно. Улыбка на лице Степана тоже погасла, и он вдруг необычайно внимательно занялся швом на сапоге. Елисей заметил перемену, но решил промолчать и насладиться завтраком. Агафья не позволила тишине задержаться надолго. Она поддела блин голыми руками и перевернула его. — И все равно съедаешь за один присест. Значит, не зря добро перевожу. Степан осторожно поднял глаза. — Я вообще-то тебя хвалил. — Ты еще научись делать это так, чтобы человек догадался. — Поздно мне учиться. — Вот это верно. Елисей ничего не сказал, лишь потянулся за медом. Несколько минут разговор снова крутился вокруг самых обычных вещей. Степан объяснил, что возле сарая давно пора заменить часть плетня, а после обеда неплохо бы поправить навес над поленницей, потому что с первого хорошего ливня дрова снова промокнут. Агафья, между делом, пожаловалась на козу, которая каким-то непостижимым образом научилась поддевать рогом калитку и теперь считала соседский огород законной частью собственных владений. — Как зовут? — спросил Елисей. Старики одновременно посмотрели на него. — Кого? — Козу. — Ягой, — ответила Агафья. Елисей медленно приподнял бровь. Степан расхохотался. — Я ей говорил - не называй так! — От чего же? Характер подходит. Агафья невозмутимо сняла очередной блин и положила его поверх остальных. — Вот теперь и не дивись, что она у соседей капусту ворует. — От имени еще ни одна коза умнее не сделалась. — Агафья! — Что Агафья? Сам вчера полчаса за ней по огороду бегал. Елисей спрятал улыбку за кружкой молока. После ночного холода, тумана и того необъяснимого ужаса, который всего несколько часов назад заставил его сидеть на полу, зажимая ладонями уши, эта простая утренняя жизнь казалась неправдоподобно приятной. Теплая печь, запах масла, перебранка стариков и солнечный свет, ползущий по деревянному столу: все настойчиво убеждало его, что мир снова стал обычным. Возможно, именно поэтому следующий вопрос Елисей задал без особых предисловий. — А кто у вас по ночам ходит в черном? Степан перестал улыбаться, и рука с иглой замерла в воздухе. Агафья не обернулась сразу, но Елисей заметил, как напряглась ее спина. На сковороде продолжал тихо шипеть блин. — Что ты сказал? — спросила она спустя несколько мгновений. — Ночью возле вашего двора стояла женщина. Высокая, в черном платье. Агафья медленно повернулась. Еще минуту назад лицо ее было разгорячено печным жаром, однако теперь румянец будто разом сошел с щек. — Где стояла? — За калиткой. Может, чуть дальше. Туман был такой, что разобрать трудно. — Ты окно открывал? — Нет. — Я же сказала к нему не подходить. — Вы сказали не открывать. — Елисей, — в ее голосе впервые прозвучало настоящее раздражение. Не обычное хозяйское ворчание, а плохо скрытый испуг, быстро обраставший злостью. Елисей примирительно поднял ладонь. — Только выглянул. Окна не трогал, наружу не выходил. — Только выглянул он… Агафья отвернулась к печи, но ее движения уже утратили прежнюю ловкость. Степан тяжело вздохнул. — Агафья, сядь. — Не хочу я садиться. — Блин сгорит. Она резко обернулась. Тонкий край уже начал темнеть, над сковородой поднялась сизая струйка дыма. Агафья поспешно сняла ее с огня, подцепила неудавшийся блин и почти сердито бросила его на отдельную тарелку. В доме повисло напряженное молчание. Елисей дал ему немного продлиться. Потом спокойно добавил: — У нее были очень длинные белые волосы. Степан больше не смотрел на сапог. — Почти до земли, — продолжил Елисей. — И на голове что-то вроде темного венца. Агафья закрыла глаза. На короткое мгновение ее лицо перестало быть сердитым, осталась только такая усталость, что женщина вдруг показалась Елисею гораздо старше, чем еще минуту назад. Когда она снова открыла глаза, смотреть на гостя не стала. — Белая Госпожа, — тихо произнесла Агафья. Даже сковорода к тому времени перестала шипеть. Имя далось ей с трудом. Она словно пожалела о сказанном еще прежде, чем последние звуки успели раствориться в тишине кухни, и тут же отвела взгляд. ---------- Глава 12 — У нас была дочь, Елисей. В комнате стало совсем тихо. Гость невольно выпрямился. Агафья по-прежнему смотрела не на него, а куда-то мимо - на открытые ставни, словно видела перед собой вовсе не нынешнее утро. — Одна, — продолжила она уже тише. — Больше Бог не дал. Одну растили, одну берегли… Елисей почувствовал, как внутри все неприятно сжалось. Перед глазами слишком отчетливо возникли две светлые косы и красная лента. Ледяные пальцы на запястье. Он едва заметно коснулся ладонью груди, туда, где во внутреннем кармане лежал сложенный в несколько раз кусок красного шелка. — А потом не стало ее, — сказала Агафья, голос дрогнул, но она продолжила: — И можешь мне сколько угодно рассказывать, что люди со страху всякого напридумывают, что в лесу зверь ходит, а хворь сама появляется, когда ей вздумается… Я тоже когда-то так говорила. Дурой была. Все объяснения искала. До того дня. Степан поднялся. — Все. Не надо. — Почему не надо? — Потом опять полночи глаз не сомкнешь. Агафья сердито вытерла щеку тыльной стороной ладони. — А молчать легче, что ли? Степан ничего не ответил. Елисей тоже молчал. В голове одна за другой складывались вещи, которые еще вчера казались никак между собой не связанными: маленькая комната наверху, которую хозяева будто продолжали беречь для того, кто однажды вернется; две книги на полке; старая накидка на сундуке; девушка из сна, назвавшая себя Аннушкой. «Найди ее… отомсти за меня…» Имя дочери он уже знал. Оставалось только уточнить и избавиться от догадок. Елисей открыл рот, но Степан посмотрел на него так, что вопрос умер, не успев прозвучать. Старик взял сапог со стола и поднялся. — Пойдем. — Куда? — Ты, помнится, работать нанимался. Елисей понял намек. — Было дело. — Вот и славно. Плетень сам себя не поправит, а коли еще пять минут здесь просидим, Агафья обоих половником огреет. — Тебя - точно, — негромко отозвалась жена. Она вытерла глаза краем передника и сердито поправила его на поясе. В голосе еще слышалась обида, но привычная угроза все же немного разрядила повисшее в воздухе напряжение. Степан подмигнул гостю. — Видал? Я с ней сорок лет живу. — И за сорок лет так и не научился вовремя замолкать, — ответила Агафья. Елисей поднялся из-за стола. У самой двери он все-таки обернулся. Агафья снова стояла возле печи, только блины больше не пекла. Она медленно разглаживала передник и смотрела на огонь, будто уже забыла, оставшись наедине со своими мыслями. Он вышел вслед за Степаном. *** Во дворе утро уже окончательно вступило в свои права. Ночной туман почти рассеялся, оставив после себя капли на траве, мокрые крыши и влажный блеск на плетне. Солнце поднялось над лесом, где-то за соседним домом надрывался петух, по дороге неспешно катила телега, а двое вчерашних мальчишек снова гоняли палками деревянный обруч, словно несколько часов назад никто не запирал их по домам перед наступлением темноты. Ночной деревни больше не существовало. Перед Елисеем снова было обычное селение - сонное, небогатое, живущее своими мелкими заботами. Степан подвел его к покосившейся части плетня. — Вот. Он толкнул ближайший столб, тот опасно качнулся и с тихим хрустом ушел в сторону. — Видишь? — Вижу. — Поправишь? Елисей присел на корточки, разгреб у основания влажную землю и с нажимом провел пальцами по древесине. Она легко крошилась под ногтем. — Тут поправлять уже нечего. Сгнил у земли. Менять надо. Степан довольно хмыкнул. — Ну, теперь вижу, что про руки не соврал. — А до этого не верили? — До этого ты только блины хорошо ел. Старик усмехнулся и направился к сараю за инструментами. Оставшись один, Елисей бросил взгляд на калитку. Туда, где ночью стояла женщина. При дневном свете место выглядело совершенно непримечательно: влажная земля, притоптанная трава, несколько мелких камней возле плетня. Никаких следов ног или чего-нибудь еще, что могло подтвердить ночное видение. Послышался голос Степана: — Ты там плетень чинить собрался или жениться на нем? Елисей усмехнулся и взял протянутую Степаном лопату. *** К полудню выяснилось, что возраст и больная спина совершенно не мешали Степану находить работнику все новые задания. Сначала они вытащили из земли два сгнивших столба, затем вкопали свежие, укрепили изгородь и заново переплели лозу там, где она рассохлась и поломалась за зиму. После обнаружилось, что у сарая провисла дверь, возле поленницы давно пора расчистить землю, а козья кормушка каким-то чудом держалась на одном-единственном гвозде. ---------- Визуал. Елисей за работой Елисей присел на корточки, разгреб у основания влажную землю и с нажимом провел пальцами по древесине. Она легко крошилась под ногтем. — Тут поправлять уже нечего. Сгнил у земли. Менять надо. Степан довольно хмыкнул. — Ну, теперь вижу, что про руки не соврал. — А до этого не верили? — До этого ты только блины хорошо ел. ---------- Глава 13 Елисей как раз вбивал последний колышек, когда из дома вышла Агафья. В одной руке она несла небольшую корзинку, прикрытую чистым полотенцем, а в другой держала связку каких-то железных инструментов, которые негромко позвякивали при каждом шаге. — Елисей! Он выпрямился, отложил молоток и тыльной стороной ладони вытер выступивший на лбу пот. — Если вы нашли еще один плетень, который непременно нужно спасти до вечера, я начинаю подозревать, что Игнат нарочно отправил меня именно к вам. — Не жалуйся. Ты еще не видел огород. Елисей посмотрел на нее с таким выражением, будто услышал подтверждение худших опасений. — Теперь точно уверен. Агафья усмехнулась и поставила корзину на лавку возле крыльца. — Отдохнешь потом. Тут дело есть, пока солнце высоко. Степан, сидевший неподалеку и строгавший новую деревянную планку, даже головы не поднял: — Вот так она всю жизнь и делает. Сперва человека накормит до отвала, чтобы бежать сил не осталось, а потом работой уморит. — Тебя я уже сорок лет уморить пытаюсь, — отозвалась Агафья. — И ничего, живучий попался. — Потому что увиливать умею. Агафья махнула на него рукой и повернулась к Елисею. — У Ларисы крыльцо опять разваливается. Я ей еще по весне сказала, что однажды она вместе с ним в овраг и уедет, а та только рукой машет. Там доску заменить надобно, да ставня совсем разболталась. Может, еще чего найдет, раз уж мужские руки до дома дошли. Молоток возьми, гвозди, пилу… Степан покажет, что лучше. Елисей покосился на лежавшие возле корзины инструменты. — Лариса - это кто? — Повитуха наша. Старенькая уже, сама тяжелого не делает. Живет одна возле оврага, в маленькой избе с зеленой дверью. Степан кашлянул в кулак: — Была когда-то зеленая. — И сейчас зеленая. — Если плесень за краску считать. — Степан! — А что я? Правду говорю. Агафья выразительно посмотрела на него, после чего сняла с корзинки полотенце. Внутри лежали несколько еще теплых блинов, аккуратно завернутых в чистую ткань, маленький горшочек со сметаной и пучок свежей зелени. — И это ей занеси. Вчера ко мне не заходила, значит, опять весь день на одном травяном отваре просидела. — Она хворает? — Она старая, — просто ответила Агафья. — В ее возрасте одно от другого уже не сильно отличается. Степан, наконец, поднял голову. — Только ты ей самой такого не скажи. — Почему? — Потому что клюка у нее тяжелая, а рука все еще меткая. Агафья фыркнула. — Не слушай. Лариса добрая женщина. — Ага. — Степан! Старик пожал плечами. — Добрая, добрая. Пока ей не перечишь. Елисей взял корзинку и перевесил ее поудобнее. — Значит, зеленая дверь возле оврага? — От нашего двора направо, потом мимо колодца. За домом кузнеца свернешь вниз, там старая рябина стоит, а за ней и ее изба. Мимо не пройдешь. Агафья помедлила, а затем добавила: — И коли Лариса примется тебе рассказывать всякое, ты половину не слушай. Елисей приподнял бровь. — А вторую половину? — А вторую сам решай, слушать или нет. — Ценный совет. — Другого у меня нет. Степан негромко рассмеялся. Елисей забросил на плечо сумку с инструментами, взял корзину и вышел со двора. *** До дома Ларисы оказалось идти не больше четверти часа. Поначалу дорога тянулась по главной улице, где еще было людно и шумно: возле колодца переговаривались женщины, от кузницы доносился размеренный звон молота, дети с визгом носились между дворами, а несколько мужиков возились возле телеги, больше споря друг с другом, чем решая проблему с поломанным колесом. Однако, чем дальше Елисей отходил от центра, тем реже становились дома. Избы здесь были меньше и старее, огороды - беднее, а между плетнями оставалось все больше незастроенного места, заросшего высокой травой и лопухами. Миновав старый колодец, он свернул возле кузницы и пошел вниз по узкой тропинке, уходившей к оврагу. Здесь сразу стало прохладнее. По дну бежал небольшой ручей, почти целиком скрытый камышом и высокой осокой. По обе стороны росли рябины и кривые березы с тонкими, склоненными к воде ветвями, а между стволами все еще держались клочья утреннего тумана - уже не плотного и непроглядного, как ночью, а легкого, прозрачного, похожего на дым от давно погасшего костра. ---------- Визуал. Прекрасная незнакомка Девушке едва ли было больше двадцати. Светлые, почти золотые, волосы были собраны на затылке небрежно, будто она заколола их наспех, несколько мягких прядей выбились и игриво болтались у лица. Большие голубые глаза смотрели прямо и с явным любопытством, а полные губы даже в покое словно хранили намек на улыбку. ---------- Глава 14 — Кажется, я вовремя. Он опустил руку. — Или я опоздал. — Смотря зачем пришел. Говорила она легко, без той настороженности, которую Елисей уже привык встречать в каждом здешнем жителе. — Если ты к тетке Ларисе лечиться, то я бы на твоем месте хорошо подумала. Она сегодня особенно не в духе. — А в остальные дни? Девушка задумалась так серьезно, будто вопрос требовал обстоятельного ответа. — В остальные просто сердитая. Елисей усмехнулся. — Тогда мне повезло. Я не лечиться. Он чуть приподнял корзинку. — Агафья велела передать еду, а заодно починить крыльцо и ставню. — А-а. Девушка протянула звук и снова оглядела его, на этот раз совершенно не скрывая интереса. Взгляд скользнул по лицу, длинным темным волосам, рубахе с закатанными рукавами и задержался на руках, успевших покрыться мелкими царапинами после утренней работы. — Значит, ты и есть тот самый путник. Елисей слегка приподнял бровь. — Уже тот самый? — У нас деревня маленькая. Новый человек появился вчера, а сегодня к завтраку все знают, где он ночевал, с кем разговаривал и сколько блинов съел. — И сколько же? Девушка снова задумалась. — Не успела еще дособрать все детали, но ведь про блины угадала? — Значит, слухи работают из рук вон плохо. — До вечера исправятся. Она улыбнулась шире. Елисей невольно отметил, что девушка явно привыкла к мужскому вниманию и совершенно не стеснялась им пользоваться. В отличие от здешних женщин, которые при виде чужака торопливо отводили глаза или старались поскорее уйти, эта рассматривала его с откровенным интересом и, похоже, находила происходящее скорее забавным. — А имя у тебя есть? — спросил он. — Есть. Он подождал, но девушка не спешила продолжать. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, после чего Елисей все-таки рассмеялся. — И? — Марьяна, — наконец ответила она и протянула руку. — Елисей, — он ответил на рукопожатие. Ее кисть оказалась теплой и нежной. — Это я уже знаю, — она чуть склонила голову, довольная собой. Из глубины дома вдруг донесся старческий голос: — Марьяна! Ты там замуж выйти успела, прямо на пороге?! Если меня продует из-за сквозняка, что вы устроили, помру, а потом во сне приду и пугать стану! Девушка закатила глаза. — Видишь? Я же говорила, сегодня она особенно сердитая. — Я все слышу! — И слух у нее отменный, — уже тише добавила Марьяна. — И это тоже! Елисей не удержался от улыбки. Марьяна отступила в сторону, освобождая проход, но сама уходить не спешила, она внимательно осмотрела его сумки. — А молоток тебе еще пригодится, если крыльцо не развалится раньше, чем ты до него доберешься. — Ты у Ларисы живешь? — Нет, забегаю время от времени. — Родственница? — Нет. Ответ прозвучал легко, вновь без подробностей. Марьяна поправила выбившуюся прядь волос и уже собиралась спуститься с крыльца, когда Елисей заметил: — Тогда любопытно, — начал он, и Марьяна остановилась. — Все здесь знают всех, но никто пока не сказал мне о девушке, что ходит к повитухе и совершенно не боится разговаривать с незнакомыми мужчинам. — А кто сказал, что не боюсь? Елисей бросил на нее полный сомнения взгляд. Марьяна выдержала паузу и улыбнулась. — Может я просто хорошо притворяюсь? Она сошла с крыльца и двинулась по тропинке. — Марьяна! Девушка обернулась через плечо. Елисей несколько мгновений колебался, потом все же спросил: — Ты знаешь Белую Госпожу? Она повернулась, и Елисей ожидал увидеть хотя бы тень той реакции, которую это имя вызывало у остальных: испуг, раздражение, попытку оборвать разговор или хотя бы невольный взгляд по сторонам. Но ничего подобного не произошло, она лишь чуть приподняла брови. — Конечно. — И? — Что «и»? — Остальные едва ли не крестятся, когда о ней говорят. — Остальные много чего делают. Марьяна посмотрела на него с легкой усмешкой. — Я у нее служу. ---------- Глава 15 Елисей перешагнул порог дома старой повитухи. Первым его встретил запах. Не один какой-то определенный, а сразу десятки, сплетенных в густой терпкий дух старого дома: полынь и мята, мед, дым, сухие яблоки, воск, измельченные коренья и что-то резкое, горьковатое, напоминавшее лекарство. После нескольких вдохов отдельные ароматы переставали различаться, и оставалось ощущение, будто сам воздух здесь настояли на травах. Внутри изба оказалась еще меньше, чем выглядела снаружи. Одна большая комната одновременно служила кухней, спальней и, по всей видимости, местом, где Лариса принимала тех, кому требовалась помощь. Под низким потолком висели пучки сушеных растений, вдоль стен теснились полки с глиняными горшочками, пузырьками, мешочками и аккуратно подписанными деревянными коробочками, а возле печи стояла узкая кровать, накрытая серым шерстяным покрывалом. У противоположной стены помещался длинный стол, застеленный чистым полотном. На одном его краю лежали ножницы, катушки суровых ниток, несколько тонких металлических инструментов и маленькая чаша, начищенная до блеска. Другая половина была занята двумя глиняными кружками и пузатым чайником, над которым поднимался тонкий пар. — Садись, — велела Лариса. Гость посмотрел в сторону покосившегося крыльца за дверью. — Я думал, сначала работа. — Работа никуда не убежит. Крыльцо сорок лет ждало, еще четверть часа потерпит. Елисей улыбнулся и все-таки сел за стол. Старуха поставила перед ним кружку с темной, почти янтарной, жидкостью с несколькими мелкими листьями, плававшими на поверхности. Он понюхал напиток: пахло мятой, чем-то цветочным и незнакомой горечью. — Чего не пьешь? — Просто пытаюсь решить, насколько безопасно пить чай у незнакомой женщины, вокруг которой висит такое разнообразие сушеных кореньев. Лариса посмотрела на него поверх своей кружки. — Коли бы хотела отравить, дала бы чего повкуснее, чтобы последние минуты не портить. Елисей тихо рассмеялся и сделал глоток. Чай оказался неожиданно приятным: сперва сладковатым, с легким медовым привкусом, а после на языке оставалось терпкая горечь, от которой во рту становилось прохладно. — Мята? — И она тоже. — А остальное? — Много будешь знать - сам начнешь все отвары варить. Повитуха придвинула к себе корзину, отправленную Агафьей. — Блины… сметана… Еще и зелень напихала. Я ведь ей говорила не таскать еду. — Агафья сказала, что иначе вы весь день на одних отварах сидите. — Агафья слишком много говорит, — она небрежно махнула рукой. Лариса фыркнула и взяла блин, свернула его вчетверо и принялась есть, разглядывая своего гостя. Не открыто, как Марьяна несколько минутами ранее, а короткими внимательными взглядами, в которых не было ни кокетства, ни обычного деревенского любопытства. Елисей сделал еще глоток и позволил себе осмотреться. На стене возле окна висели десятки коротких нитей. Каждая была завязана отдельным узлом, и все вместе они образовывали странную бахрому, едва колыхавшуюся в теплом воздухе. Лариса сразу заметила, куда он смотрит. — Роды. Елисей повернул голову. — Что? Старуха кивнула на нити. — По одной на каждого ребёнка, которого своими руками на свет вытащила. Он снова посмотрел на стену. Нитей было столько, что считать пришлось бы долго. — Все живы? Рука Ларисы, уже потянувшаяся за вторым блином, остановилась, ее взгляд изменился. — Нет. Больше она ничего не добавила, а Елисей не стал расспрашивать. Некоторое время они сидели молча. Из печи доносилось тихое потрескивание, под потолком едва слышно шуршали сухие травы, а где-то снаружи журчала вода на дне оврага. — Вкусный? — Чай? — Нет, стол. Елисей усмехнулся. — Чай хороший. — Голова не кружится? Он замер с кружкой у губ и посмотрел на нее. Старуха сохраняла совершенно невозмутимое выражение. — А должна? — Нет. Она откусила еще кусочек блина. — Просто проверяю, как быстро пугается человек, который приехал в деревню, куда давно не заезжают случайные путники, под чужим именем. Елисей не изменился в лице, но взгляд стал внимательнее. — Интересно… и как же меня тогда зовут? — А мне почем знать? — Лариса пожала худыми плечами. — Не мое дело, каким именем мать тебя нарекла. Елисеем хочешь зваться - величайся Елисеем. Только сидит оно на тебе плохо. — Плохо? ---------- Визуал. Лариса Седые волосы были собраны под темным платком, острый нос выдавался вперед, а маленькие темные глаза смотрели на гостя с таким выражением, будто за несколько секунд она успела найти в нем сразу несколько недостатков. ---------- Глава 16 Состояние крыльца оказалось еще хуже, чем выглядело. Две нижние доски прогнили насквозь, одна опора ушла в землю, а под дальним углом обнаружилось целое муравьиное царство, которое Лариса, судя по ее реакции, считала личным оскорблением. Елисей снял рубаху еще до того, как успел выпилить первую новую доску: солнце поднялось высоко, возле оврага стало душно, а работа быстро покрыла плечи и спину мелкой древесной пылью. Лариса несколько раз выходила на крыльцо, молча смотрела, как он работает, затем находила, между делом, новое задание: то навес под поленницей протекал, то полка возле окна «вот-вот должна свалиться кому-нибудь на голову». К полудню он успел понять, что работать на Ларису значительно тяжелее, чем на Степана, поскольку тот хотя бы делал вид, будто испытывает угрызения совести. Когда последняя доска на крыльце, наконец, встала на место, Елисей сел на ступень и сделал несколько глотков воды из принесенного старухой кувшина. Лариса устроилась в дверях, перебирая какие-то корни. Несколько минут они молчали. Со стороны оврага доносился тихий плеск ручья, в траве стрекотали кузнечики, а над головой покачивались связки полыни. — Девушка, что отсюда уходила, — произнес Елисей, будто между прочим. — Марьяна. — А что Марьяна? — Сказала, что служит Госпоже. Лариса не подняла головы. — Служит. — И вас это не беспокоит? — А должно? — Судя по тому, как остальные произносят это имя, наверное. Старуха отделила один корешок от другого и аккуратно положила в корзину. — Остальные много чего боятся. — А вы не боитесь? — Боюсь. — Но разговариваете о ней спокойно. — Страх, милок, не обязательно должен делать человека дураком, — она подняла на него взгляд. — Волка я тоже боюсь. Потому и не лезу к нему в логово с голыми руками и не называю ласковым псом. А еще знаю, что не каждый волк, которого обвиняют в пропаже овцы, эту овцу съел. Елисей нахмурился. — Значит, деревенские ошибаются насчет Госпожи? — Я этого не говорила. Лариса снова принялась за коренья. Елисей усмехнулся, однако вопрос не оставил. — А какая она? — Кто? — Госпожа. — Вот любопытный. — Мне уже говорили. — Марьяна? — В том числе. — Она тоже слишком много болтает. Елисей хотел продолжить, но Лариса вдруг отложила сушеную связку. — Послушай меня, Елисей, раз уж решил так зваться. Здесь каждый рассказывает правду так, чтобы самому спокойно спалось. Один винит лес, другой - старых богов, а третий - Госпожу. Четвертый подозревает соседа, потому что он ему еще за прошлогоднее сено должен. Если хочешь понять, что происходит, глазами смотри, а не только ушами слушай. — А вам что помогает спокойно спать? Старуха прищурилась. — Возраст. После восьмидесяти даже нечисть понимает, что брать уже нечего. Елисей рассмеялся. Лариса снова занялась травами, но через несколько мгновений негромко добавила: — И все-таки после заката по лесу не ходи. Он посмотрел на нее. — Почему? — Потому что ночами там теперь бродит то, чего раньше не было. — Что именно? — Коли узнаешь - домой уже не вернешься. Она произнесла это без всякой нарочитой таинственности, и оттого слова прозвучали неприятно. Елисей некоторое время рассматривал повитуху. — Вы всегда отвечаете так, чтобы вопросов стало больше? — А то как. Иначе люди перестанут ко мне приходить. — Думал, к вам детей рожать приходят. — А они потом вырастают и тоже начинают задавать глупые вопросы. Лариса поднялась. — Отдохнул? — спросила она и тут же сама ответила. — Хорошо. Там еще плетень повалился за кустом. Елисей тяжело вздохнул и снова взял в руки молоток. *** Работы у Ларисы отняла куда больше времени, чем он рассчитывал. Покосившееся крыльцо оказалось только началом. Следом, после завалившегося плетня, пришлось укреплять ставню, потом чинить навес над поленницей, затем старуха вспомнила, что дверь в кладовую плохо закрывается, а под конец заставила его передвинуть тяжелый сундук из одного угла избы в другой. Елисей молча перетащил его. Лариса встала посреди комнаты, склонила голову сначала вправо, потом влево и некоторое время внимательно разглядывала новое положение сундука. ---------- Визуал. Елисей и Лариса Когда последняя доска на крыльце наконец встала на место, Елисей сел на ступень и сделал несколько глотков воды из принесенного старухой кувшина. Лариса устроилась в дверях, перебирая какие-то корни. Несколько минут они молчали. Со стороны оврага доносился тихий плеск ручья, в траве стрекотали кузнечики, а над головой покачивались связки полыни. ---------- Глава 17 Проходя мимо знакомого двора, Елисей услышал: — Эй, разбойник! Он обернулся. Федька стоял за низким плетнем, ухватившись обеими руками за верхнюю жердь, и улыбался во весь рот. Сегодня мальчишка был босой, в длинной рубахе с закатанными рукавами, а светлые волосы торчали во все стороны так, будто гребень никогда их не касался. Елисей остановился. — Уже выяснил, разбойник я или нет? — Пока нет. — Плохо работаешь. Федька насупился, но почти сразу снова оживился. — А ты завтра здесь будешь? — Если до утра не поймают. Глаза мальчишки расширились. — Кто?! — За разбой обычно ловят. Федька задумался, явно пытаясь понять, насколько серьезно следует воспринимать услышанное. — А ты много народу ограбил? — Пока только Агафью. — Чего взял? Елисей сделал вид, что размышляет. — Блинов штук пять. Может, шесть. Федька прыснул. — Это не разбой! — Ты это Агафье скажи. Мальчик засмеялся еще громче. — А медведя ты правда видел? — Видел. — Большого? — Огромного. — И чего он? — Прошел мимо. Федька разочарованно скривился. — И все? — А что он должен был сделать? — Напасть! — Очень невежливо было бы с его стороны. — А ты бы его победил? Елисей посмотрел на худого босого мальчишку, который уже почти повис на жерди от любопытства. — Конечно. — Как? — Вежливо бы попросил уйти. Федька скорчил рожицу. — Врешь. — Наконец-то начинаешь хорошо работать. Из глубины двора раздался голос матери: — Федя! Домой! Мальчик тяжело вздохнул и закатил глаза с такой обреченностью, будто терпел материнские притеснения уже лет пятьдесят. — Да иду я! — Сейчас же! Он уже спрыгнул с жерди, но вдруг обернулся. — А завтра расскажешь настоящую историю? — Если будешь хорошо себя вести. — Тогда точно не расскажешь... Елисей засмеялся. Мать мальчика появилась на крыльце и сразу нахмурилась, увидев сына возле дороги. — Федя. На этот раз одного имени оказалось достаточно. Мальчишка побежал к дому, но на полпути снова оглянулся и махнул Елисею рукой. Женщина задержалась возле двери. Их взгляды встретились. Вчера она едва не втолкнула ребенка во двор, лишь бы тот не стоял рядом с чужаком; сегодня настороженность никуда не делась, однако после короткого колебания женщина все же едва заметно кивнула. Елисей ответил тем же. Она положила ладонь Федьке на плечо и увела его в дом. Дверь закрылась, и через мгновение щелкнула задвижка. Солнце еще стояло над лесом. Елисей посмотреть на дверь чуть дольше, чем собирался, а потом продолжил путь. *** К тому времени, как он вернулся, Агафья уже хлопотала возле печи, а Степан сидел за столом и с таким сосредоточенным видом перебирал какие-то гвозди, будто от их правильной сортировки зависела судьба всего хозяйства. — Живой! — объявил старик, увидев гостя. — Я уж думал, Лариса тебя в ступе истолкла. Агафья выглянула из-за печи. — Не болтай дурного. Ну что, починил? Елисей поставил сумку с инструментами возле двери. — Крыльцо, ставню, навес, дверь в кладовую и, насколько понимаю, собственную самооценку. Степан засмеялся. — Сундук таскал? Елисей медленно повернул к нему голову. — Вы знали? Старик окончательно развеселился. — Она каждого нового мужика заставляет. Лет двадцать уже. — И вы ничего не сказали? — А зачем удовольствие портить? Агафья стукнула мужа полотенцем. — Старый дурень. Елисей достал из кармана два мешочка. — Это вам. Хозяйка взяла их и сразу нахмурилась. — Опять насовала. Должно быть один в чай, другой под подушку. Какой куда? ---------- Визуал. Елисей и Федька Федька стоял за низким плетнем, ухватившись обеими руками за верхнюю жердь, и улыбался во весь рот. Сегодня мальчишка был босой, в длинной рубахе с закатанными рукавами, а светлые волосы торчали во все стороны так, будто гребень никогда их не касался. ---------- Глава 18 С тех пор минуло почти две недели. Елисей не собирался задерживаться в деревне настолько долго, однако дни незаметно складывались один в другой, а ответов на вопросы больше не становилось. Поначалу местные продолжали относиться к приезжему настороженно. При его появлении разговоры у колодца становились тише, мужчины в трактире задерживали на нем взгляд дольше необходимого, а женщины, встречавшие его на улице, здоровались вежливо, но редко останавливались поговорить. Постепенно, однако, Елисей перестал быть чужаком. Кто-то уже знал его как работника Степана, кому-то он успел починить калитку или помочь поднять тяжелый мешок на телегу, а Федька и вовсе рассказывал всякому желающему, что лично знаком с разбойником, который однажды победил огромного медведя исключительно силой убеждения. Дни проходили одинаково. Поутру Агафья кормила их так, словно впереди непременно ожидалась тяжелая жатва, после чего Степан находил работу, которой, по его уверениям, «минувшей зимой вовсе не было, а нынче сама откуда-то расплодилась». Они меняли доски, чинили сарай, латали навес, перекладывали поленницу, несколько раз выбирались на дальний участок за огородами, где старик все лето собирался поправить изгородь. К вечеру Елисей возвращался в дом уставший и грязный. Агафья ставила на стол ужин, Степан обязательно находил какую-нибудь историю двадцатилетней давности и начинал рассказывать ее так уверенно, будто все произошло накануне, после чего жена вмешивалась и неизменно выяснялось, что половину событий он запомнил неправильно. Елисей слушал их перебранки, иногда поддразнивал обоих и незаметно для себя привык к этому дому настолько, что перестал чувствовать себя незваным гостем. Привык он и к другому. Через несколько дней ему уже не требовалось слышать голос Агафьи, чтобы понять, что пора заканчивать работу. Елисей сам начинал следить за солнцем, и стоило ему опуститься к определенному месту над лесом, как руки словно вспоминали раньше головы: инструмент убирался под навес, незаконченная работа оставлялась до утра, а спустя четверть часа он вместе со Степаном обходил окна и проверял ставни. Однажды мужчина поймал себя на том, что дважды дернул входную дверь, удостоверяясь, что засов лег как следует. Степан, стоявший рядом, лишь хмыкнул. — Осваиваешься. И все же осторожность не мешала Елисею каждую ночь нарушать здешние правила. Когда Агафья и Степан укладывались спать, дом окончательно затихал, а за стенами растекалась привычная белая мгла, он поднимался с кровати и отодвигал край занавески. Он ждал. Иногда по часу, а бывало и дольше. Смотрел на пустую дорогу, на плетень, на старую липу и туман, медленно перетекавший между дворами. Несколько раз ему чудилось движение возле сарая, однажды вдалеке мелькнула светлая фигура, оказавшаяся соседской козой, которую кто-то плохо запер, но женщина с белыми волосами больше не приходила. Не было и голосов. Никто не стучал в дверь, не звал его из темноты и не вытаскивал наружу кошмары, которым полагалось оставаться похороненными. Даже красная лента, все еще лежавшая среди его вещей, постепенно стала казаться доказательством чего-то, что случилось очень давно, расплываясь в смутные нереальные обрывки то ли воспоминаний, то ли видений. И это начинало раздражать. Елисей приехал сюда не затем, чтобы чинить плетни, есть Агафьины блины и ждать, когда местные страхи сами соизволят показать ему лицо. Если деревня действительно была проклята, а женщина, которую здесь величали Госпожой, имела к происходящему хоть какое-то отношение, рано или поздно придется приблизиться к ней самому. Дом он ее видел каждый день. Большой, темный, стоявший немного в стороне от остальных, он возвышался за старыми липами на самом краю деревни. Днем возле него редко появлялись люди, а после заката туда вообще никто не смотрел. Поэтому одним вечером Елисей решил, что ждать достаточно. После особенно сытного ужина, на котором Агафья зачем-то решила одновременно выставить кашу с мясом, грибы, пирог и остатки вчерашний солений, он терпеливо просидел возле печи, выслушал историю Степана о жеребце, однажды утащившем сельского писаря в пруд, помог убрать со стола и поднялся наверх раньше обычного. — Умотался? — спросила Агафья. — Немного. — Я ему говорил, что сегодня не надо было крышу трогать, — немедленно заметил Степан. — Ты сам его туда отправил. — Так я ж не знал, что он послушается. Елисей усмехнулся. — Доброй ночи. Он поднялся к себе, не зажигая свечи. Затем долго лежал поверх покрывала, прислушиваясь. Внизу еще разговаривали. Послышался скрип лавки, плеск воды, привычное ворчание Агафьи о том, что Степан опять оставил сапоги посреди прохода. Затем погас последний огонь, несколько раз скрипнули половицы, и все стихло. Елисей подождал еще немного. Затем тихо поднялся. Он заранее приготовил темную рубаху, сапоги и плащ, которые бы не слишком выделялись в тумане. С самого дна дорожного мешка мужчина достал длинный нож в потертых кожаных ножнах, на первый взгляд простой охотничий тесак, однако слишком хорошо сбалансированный и ухоженный для вещи, которой только режут веревки да свежуют зверя. ---------- Визуал. Незваный гость Степан был босой, в длинной нижней рубахе, а в руке уже держал наготове топор. Агафья вышла следом со свечой. Огонек заметно дрожал вместе с ее рукой. ---------- Глава 19 — Открывайте, чтоб вас! Это я! Елисей узнал голос. — Захар. — Знаю, — отрезал Степан. Однако к засову не приблизился. — Так, откройте. — Погоди. — Степан! — послышалось вновь из-за двери, затем удар. — Они малого утащили! Агафья побледнела. Елисей крикнул: — Кого утащили? Ответа снаружи не последовало, потому что Степан перекричал его: — Захар! Где ты ногу прошлой осенью сломал? На мгновенье за дверью стало тихо. Потом раздалось: — На твоем проклятом крыльце! Потому что ты доску четвертый год прибить не можешь! Открывай, старый черт! Степан тут же поднял засов. Елисей помог распахнуть дверь и почти сразу отступил, пропуская Захара внутрь. Старик ввалился в дом, тяжело хватая воздух. Он был без шапки, волосы прилипли ко лбу, штаны до колен измазаны грязью, а на правой щеке темнела свежая ссадина. Степан захлопнул за ним дверь. — Что случилось? Захар схватился обеими руками за стол. — Федька. У Елисея внутри неприятно кольнуло. — Что с ним? Старик поднял на него глаза. — Утащили в лес. Агафья тихо ахнула. — Кто? — Навьи. В доме стало очень тихо. Елисей нахмурился. Слово ему было знакомо, но прежде он слышал его только в старинных историях. — Ты уверен? Захар резко повернулся к Степану. — Я их своими глазами видел! Малой по дороге бежал, орал, а за ним из тумана полезли… длинные, серые, чтобы их земля обратно приняла. Одно за рубаху схватило, другое ноги подломило. Я за ними кинулся, да меня будто жердью через весь двор швырнуло. Он показал разбитую щеку. Елисей двинулся к двери, но Степан преградил ему дорогу. — Даже не думай. — Там ребенок. — Я слышал. — Тогда отойдите. Старик не шелохнулся. — Коли навьи в лес утащили, одному туда соваться - верная смерть. — А здесь сидеть лучше? Агафья поймала Елисея за рукав. — Ты не знаешь, что это такое. Он посмотрел на нее. — Тогда расскажете по дороге. — Никуда мы не пойдем! — ее голос сорвался. Захар тяжело опустился на лавку и провел ладонью по лицу. — Они голосами зовут, — хрипло сказал он. — Кому хочешь вторят: матери, ребенка, покойника… услышишь знакомое - сами ноги понесут, пока не поздно станет. Елисей замер всего на мгновение, вспомнил первую ночь и знакомый голос за дверью, ту боль, ударившую в виски, и женщину у калитки. Но разбираться с этим было некогда. — Федька еще кричал? — Когда к лесу тащили - кричал. — Значит, жив. Степан покачал головой. — Елисей… — Если он жив, я его найду. Агафья все еще держала путника за рукав. — Не ходи. Елисей осторожно освободился. — Заприте за мной дверь. — Елисей… — И не открывайте, даже если услышите мой голос. Последние слова заставили всех троих замолчать. Елисей поднял засов, но Степан вдруг схватил его за плечо. — К старой дороге держись. Коли услышишь воду - не сворачивай. И что бы ни увидел между деревьями, не иди следом. — Понял. Елисей вышел в ночь, а за его спиной захлопнулась дверь. *** Туман поглотил Елисея раньше, чем он дошел до конца улицы. Он был гуще, чем в предыдущие ночи, лежал над землей плотными белесыми пластами и сглаживал знакомые очертания домов, превращая прети в темные полосы, а сараи - в бесформенные пятна. Из некоторых окон пробивался слабый свет, однако ни одна дверь не открылась, хотя Елисей не сомневался, что за ставнями сейчас никто не спал. — Федька! Голос утонул во мгле, и ответа не последовало. Он ускорил шаг. На развилке возле последнего дома земля была вытоптана. В грязи виднелись маленькие босые следы, рядом - длинная борозда, словно кого-то волокли по земле. Елисей присел. За куст зацепился клочок светлой ткани. Должно быть, федькина рубаха. Он поднялся и пошел дальше. Деревня незаметно закончилась и осталась позади, поглощенная туманом. ---------- Визуал. Темный лес Елисей шагнул вперед. Навье распахнуло рот и голосом Агафьи произнесло: — Не подходи. Мужчина замер. Рот существа растянулся шире. — Елисей, не надо… — на этот раз голос принадлежал Степану. Путник сжал рукоять ножа. — Плохо стараешься, — рыкнул он и бросился вперед. ---------- Глава 20 Навье оказалось слишком быстрым для такой нескладной фигуры. Длинная рука метнулась к лицу Елисея, но мужчина успел уйти в сторону и полоснул клинком врага чуть ниже локтя. Нож вошел в серую плоть с неожиданным сопротивлением, словно под кожей скрывалось не мясо, а отсыревшая древесина. Тварь издала пронзительный скрип. Из глубокой раны медленно текла густая, почти черная жидкость, а костлявые пальцы, наконец, разжались. Федька вырвался и отполз в сторону. Елисей не дал навью опомниться и ударил снова, теперь в шею. Существо дернулось, сделало несколько нелепых шагов назад и рухнуло на землю, сложившись пополам так неестественно, что даже издали его можно было принять за сломанную бурей ветвь. — Вставай! — крикнул Елисей, но мальчик не реагировал. — Федька! Тот с трудом поднял заплаканное лицо. — Нога… Елисей быстро присел рядом и провел ладонью по голени. Кость, насколько можно было понять в темноте, оставалась цела, хотя вокруг щиколотки уже наливался багровый след от длинных пальцев. — Сможешь бежать? — Не знаю… — Сейчас узнаем. Он подхватил мальчишку под руки и поставил на ноги. Федька болезненно поморщился, но устоял. — Слушай внимательно. Идешь обратно той же дорогой и никуда не сворачиваешь. Что бы ни услышал - не останавливайся и не оборачивайся. Федька судорожно кивнул, однако вместо того, чтобы бежать, посмотрел на лежавшую возле корней тварь. — Она как сестра говорила. Елисей замер. — Что? Губы Федьки задрожали. — Она меня позвала… Сначала из-за окна. Сказала, что ей холодно, велела выйти… Где-то совсем рядом хрустнула ветка. Елисей резко поднял голову. Туман между деревьями оставался неподвижным, но теперь он уже слишком хорошо знал, насколько это ощущение обманчиво. — Потом расскажешь. Беги! — Но… — Беги! На этот раз спорить не решился. Федька развернулся и побежал по тропе, прихрамывая и спотыкаясь о выступавшие из земли корни. Несколько раз мальчишка все-таки оглянулся, несмотря на приказ, а затем его светлая рубаха растаяла в тумане. Позади послышался хруст. Потом еще один. И почти сразу - третий, уже с другой стороны. Елисей медленно обернулся. Тонкий темный ствол возле края прогалины отделился от остальных и сделал шаг вперед. Следом задвигался другой. Потом еще один. Елисей оглядел лес и лишь теперь понял, насколько сильно ошибался все это время. Темные вытянутые силуэты, которые он принимал за молодые деревья в густом тумане, один за другим отделялись от настоящих стволов и приходили в движение. То, что еще несколько мгновений назад казалось частью леса, теперь медленно стягивалось к прогалине со всех сторон. — Ну, конечно, — тихо пробормотал Елисей. Первая тварь набросилась на него почти сразу. Удар пришелся в грудь, нож глубоко вошел между выступающими ребрами, однако существо даже не остановилось и всем весом навалилось на человека. Елисей едва успел выдернуть оружие, развернуться и нанести еще один удар, после которого навье рухнуло в траву. Второе появилось прежде, чем он успел восстановить равновесие. Когтистая рука скользнула по плечу с легкостью вспоров рубаху, и по коже разлилась острая жгучая боль. Елисей отшатнулся, но на ногах удержался и, не дав твари снова приблизиться, полоснул ее поперек груди. Навье дернулось назад с сухим, режущим слух скрипом, однако на его место из тумана уже вырвалось другое. Мужчина успел увидеть только длинную серую руку, мелькнувшую сбоку. Удар оказался таким сильным, что земля мгновенно ушла из-под ног. Елисея отбросило к ближайшему дереву, спина с глухим стуком встретилась со стволом, из легких вышибло воздух, а перед глазами на какое-то время стало совсем темно. Почти вслепую он успел пригнуться, и когти, предназначавшиеся ему, с мерзким скрежетом вонзились в кору над самым его ухом. Елисей ударил снизу. Навье отпрянуло с пронзительным визгом, который тут же подхватили другие. Сначала ответ раздался справа, затем где-то впереди, а следом еще дальше, среди деревьев, лес вдруг оказался наполнен множеством существ, перекликавшихся друг с другом. Потом к визгу добавились голоса: — Елисей… Он резко оглянулся, но вокруг мелькали лишь тени и спутанные очертания ветвей. — Помоги… На этот раз голос донесся совсем с другой стороны. — Не бросай меня… Елисей крепче перехватил рукоять ножа. Теперь они говорили все разом. Незнакомые мужские и женские голоса накладывались друг на друга, детский плач внезапно переходил в смех, кто-то шептал молитву, кто-то звал по имени, а среди этого чужого многоголосья все чаще всплывали интонации, которые Елисей когда-то уже слышал. Навьи не просто повторяли слова - они воспроизводили вздохи, паузы, дрожь в голосе настолько точно, что разум против воли пытался отыскать в памяти людей, которым все это принадлежало. ---------- Глава 21 Елисей развернулся, ударил навье локтем туда, где у человека была бы челюсть, и почувствовал, как хватка ослабла. Он вырвался, сделал несколько шагов назад и вновь поднял нож. Дышать становилось тяжелее. Рубаха липла к боку, поврежденное плечо слушалось все хуже, а туман вокруг словно оживал вместе с навьями, пряча их вытянутые тела и вновь выпуская наружу в самых неожиданных местах. Голоса, тем временем, становились громче: — Елисей… Имя плыло между деревьями. — Елисей… Он больше не оборачивался на зов. — Помоги! И тогда среди десятков голосов прозвучал один, которого здесь быть не могло. Елисей остановился. Ему даже не потребовалось разобрать слова. Хватило знакомого вздоха перед первой фразой, едва заметной дрожи в голосе, одной-единственной интонации, чтобы ночь вокруг на короткое страшное мгновение исчезла. Лес. Туман. Навьи. Все отступило, давая место чему-то давно минувшему, но так и не забытому. Рука с ножом дрогнула всего на миг, но навью этого хватило. Тяжелый удар пришелся в грудь, Елисея откинуло на землю. Воздух вновь вышибло из легких, клинок выскользнул из онемевших пальцев и исчез где-то в мокрой траве, а попытка тут же подняться закончилась такой вспышкой боли, что перед глазами поплыли мутные круги. Он оперся ладонью о землю, собираясь встать, но рука предательски подломилась. Теперь боль ощущалась повсюду. Навьи уже не торопились. Они окружали его медленно, один за другим выходя из тумана и прекрасно понимая, что добыча выбилась из сил. Серые вытянутые тела покачивались между стволами, длинные руки опускались почти до самой земли, а безликие головы поворачивались вслед за каждым движением человека. Одно из существ приблизилось и склонилось над ним. Елисей видел серую, почти древесную кожу, глубокие провалы вместо глаз. Широкий разрез рта, который медленно растянулся в подобии улыбки. — Разбойник? — тихо спросило навье голосом Федьки. Несмотря на боль, уголок губ Елисея едва заметно дернулся. — Уже лучше. Когтистая рука поднялась, но навье внезапно застыло. Что-то изменилось. Елисей не сразу понял, что именно, потому что никакого нового звука не появилось. Напротив, исчезли прежние. Обманчивые голоса оборвались один за другим, перестали скрипеть ветви, а туман, до этого беспрестанно клубившийся между деревьями, будто на мгновение замер. Навье возле него медленно повернуло голову. Следом обернулось другое. Потом третье. Через несколько мгновений уже все существа смотрели в одну сторону. Туда, где белесая мгла между деревьями казалась особенно плотной. Одно существо попятилось. Другое издало низкий дребезжащий звук, совершенно не похожий на человеческие голоса, которыми твари пользовались прежде. В нем было что-то настолько простое и понятное, что Елисею не требовалось знать языка нечисти, чтобы понять это чувство. Страх. С трудом преодолевая боль, он повернул голову. Из тумана приближалась женщина. Поначалу Елисей видел лишь тонкий человеческий силуэт, почти растворенный в плотной дымке, но с каждым шагом проступало все больше деталей. Темная одежда. Бледное лицо, которое никак не удавалось рассмотреть как следует. Светлые волосы. Она шла медленно, не ускоряя шага и словно не замечая окружавших раненого человека тварей. Навьи, что стояли ближе, начали отступать, сохраняя между собой и незнакомкой все большее расстояние. Несколько исчезли между деревьями почти сразу, однако одно существо вдруг метнулось вперед, будто решилось на нападение прежде, чем страх окончательно возьмет верх. Женщина даже не остановилась. Она лишь вскинула руку. Воздух перед ней едва заметно дрогнул, и навье отлетело в сторону с такой силой, что его длинное тело ударилось о древесный ствол и исчезло в тумане. Другая тварь бросилась следом. На этот раз незнакомка не успела полностью уйти от удара. Длинные когти скользнули по ее запястью, и на светлой коже мгновенно появилась тонкая темная полоса. Елисей увидел кровь: всего несколько капель, медленно упавших вниз. В следующее мгновение навье шарахнулось назад с пронзительным скрипом, а остальные существа окончательно отступили в туман. Женщина даже не посмотрела на рану. Она продолжала идти к нему. Елисей попытался приподняться, чтобы разглядеть ее лицо, однако тело уже почти не повиновалось. Туман расплывался перед глазами, деревья теряли очертания, а сама незнакомка то исчезала в белизне, то снова возникала совсем близко. Она склонилась над ним, и Елисей из последних сил попытался сосредоточить взгляд на ее лице, однако различил только светлое пятно кожи и волосы, скользнувшие вперед вместе с движением. Тьма, все это время скитавшаяся по краям сознания, сомкнулась окончательно, и Елисей обессиленно рухнул на влажную землю. ---------- Визуал. Спасение...? Елисей попытался приподняться, чтобы разглядеть ее лицо, однако тело уже почти не повиновалось. Туман расплывался перед глазами, деревья теряли очертания, а сама незнакомка то исчезала в белизне, то снова возникала совсем близко. Она склонилась над ним, и Елисей из последних сил попытался сосредоточить взгляд на ее лице, однако различил только светлое пятно кожи и волосы, скользнувшие вперед вместе с движением. ---------- Глава 22 Сознание возвращалось медленно, словно текло к Елисею сквозь густую темную воду, нехотя открывая ему одно ощущение за другим и долго не признавая существование ни времени, ни звуков, ни собственного тела. Первой пришла боль. Не острая, ослепляющая, какой он помнил ее в лесу, а тяжелая и вязкая, разлитая от плеч до самых ребер так равномерно, что показалось, будто за ночь его тело успели разобрать по костям, а после собрать обратно, не особенно заботясь о том, чтобы все оказалось на прежнем месте. Спину саднило, бок отзывался тянущей болью при малейшей попытке пошевелиться, правое плечо налилось тяжестью, а глубокий вдох почти сразу пришлось прервать: под ребрами неприятно сдавило, словно поверх груди положили большой плоский камень. Затем появились запахи: полынь, мята, воск, влажное полотно и еще что-то терпкое, лекарственное и настолько знакомое, что Елисей еще прежде, чем открыл глаза, невольно вспомнил маленькую покосившуюся избу у оврага. Елисей медленно разлепил веки. Поначалу над ним существовал только высокий потолок, пересеченный массивными потемневшими от времени балками, но постепенно полумрак отступил, позволяя рассмотреть всю комнату. Она была заметно просторнее той, что отвели ему Агафья со Степаном, и вместе с тем удивительно темной для дневного часа. Высокие окна почти полностью скрывали плотные занавеси, и только между двумя полотнищами оставалась узкая щель, через которую внутрь проникал тонкий солнечный луч. Он ложился на пол длинной золотистой полосой, высвечивал редкую пыль в воздухе, пересекал край темного ковра и угасал задолго до кровати. Мебель была не деревенской. Даже сквозь полусон Елисей успел заметить высокую резную спинку кровати, тяжелый шкаф у дальней стены, небольшой столик на выгнутых ножках и глубокое кресло, обитое выцветшей темной тканью. Елисей пытался собрать воедино обрывки памяти: туман, Федька, серые вытянутые тела, отделяющиеся от деревьев, голоса, звучащие в самих мыслях. Затем резко повернул голову и тут же пожалел об этом: боль полоснула плечо и отдалась под ребрами настолько сильно, что перед глазами на мгновение вновь потемнело. — Федька?.. Имя едва сорвалось с пересохших губ. Кто-то возле кровати вздрогнул, и лишь тогда Елисей почувствовал, что его правая рука все это время лежала в чужих ладонях. Марьяна сидела совсем рядом. От той веселой, самоуверенной девицы, которая еще недавно стояла на крыльце Ларисы и без малейшего стеснения рассматривала незнакомца, осталось не так много. Светлые волосы были наспех собраны в длинную косу, несколько прядей выбились у висков, лицо казалось непривычно бледным, а голубые глаза покраснели. Увидев, что Елисей смотрит на нее осмысленно, Марьяна шумно выдохнула и крепче сжала его пальцы. — Очнулся наконец-то… Я уже начала думать, что ты решил проспать еще один день назло всем, кто здесь вокруг тебя бегает, — голос дрогнул на последних словах, несмотря на попытку пошутить. Елисей несколько секунд рассматривал ее, словно еще не вполне веря, что перед ним настоящий человек. Но тут же повторил: — Мальчик… Федька. Что с ним?.. — Жив, — раздался голос из другого конца комнаты. — И коли вы оба перестанете смотреть друг на друга так, будто я здесь предмет мебели, расскажу даже, насколько именно он жив. Елисей перевел взгляд. Возле небольшого стола сидела тетка Лариса. Перед ней стояли несколько глиняных баночек, свертки чистого полотна, маленькая миска и пара стеклянных пузырьков; сама повитуха неторопливо перебирала все это с таким выражением лица, будто человек, едва не изодранный нечистью насмерть, был для нее всего лишь еще одним хлопотным делом среди множества прочих. — До деревни Федька добрался сам, — продолжила она, не торопясь и даже не поднимая головы. — Правда, едва доплелся до первых дворов, там его уже нашли. Ногу навьи все-таки сломали, чуть выше щиколотки, да синяков на нем теперь столько, будто его всю ночь палками били. Кость я сложила, лубки поставила, раны промыла. Теперь лежит у родителей и уже успел извести мать требованиями вынести его во двор, потому что ему, видите ли, скучно. Так что помирать пока не собирается. Елисей медленно закрыл глаза. Облегчение пришло неожиданно сильное, и вместе с ним словно немного отпустило напряжение, все это время незаметно державшее тело. — Хорошо… — Хорошо будет, коли он на эту ногу раньше срока не полезет, — тут же поправила Лариса. — С его-то нравом я бы особенно на покой не рассчитывала. Там мать теперь над ним дозором стоит, будто сокровище царское охраняет. Марьяна улыбнулась, все еще не выпуская руки Елисея. — Она его даже к окну не подпускает, — продолжала Лариса. — Я утром заходила, так Федька уже придумал, что может передвигаться по дому на одной ноге, если держаться за стены. Елисей едва заметно усмехнулся. Он хотел ответить, однако горло неприятно саднило, и слова пришлось проглотить вместе с сухим кашлем. Марьяна заметила это раньше, чем он успел попросить воды. — Подожди, не разговаривай. Она потянулась к кружке на прикроватном столике, осторожно просунула ладонь ему под затылок и помогла приподнять голову. Движение было бережным, почти невесомым, и все же близость девушки ощущалась слишком отчетливо. Несколько светлых прядей выскользнули из косы и легли ей на щеку, одна почти коснулась лица Елисея; от кожи Марьяны пахло чем-то цветочным, едва сладким, но поверх этого аромата чувствовались знакомые лекарственные травы. ---------- Глава 23 Лариса, тем временем, поднялась со своего места и подошла к кровати, на ходу закатывая рукава темной рубахи. — А теперь, коли проснулся и уже начал острить, посмотрим, насколько у тебя все действительно хорошо. Она без предупреждения приложила сухую ладонь к его лбу, затем приподняла веко, внимательно посмотрела в глаз и велела: — Дыши глубже. Елисей послушался. Боль под ребрами сразу напомнила о себе. Лариса нахмурилась и осторожно провела пальцами по боку. Он резко втянул воздух. — Голова сильно кружится? — Уже меньше, чем когда проснулся. — Тошнит? — Нет. — В глазах двоится? Елисей перевел на нее усталый взгляд. — Одной вас пока вполне хватает. Марьяна прыснула со смеху и тут же прикрыла рот ладонью. Лариса же осталась совершенно невозмутимой. — Язык цел, — заключила она. — Вот это, пожалуй, самая дурная новость. Она надавила чуть ниже ребер. Елисей резко втянул воздух. Марьяна тут же подалась вперед. — Тетка Лариса, осторожнее. Ему же больно. — Конечно, больно. Было бы странно, коли после таких ран ему приятно стало. — Но можно ведь не так сильно нажимать. Повитуха посмотрела на нее поверх плеча. — Ты меня теперь лечить людей учить будешь? Марьяна поджала губу, но отступать не собиралась. — Нет, просто прошу не ломать то, что еще осталось целым. — Ничего, — вмешался Елисей, чувствуя, что еще немного и женщин придется разнимать. — Я пока переживу. Лариса фыркнула. — Слышала? Сам разрешил. — Он сейчас что угодно скажет, лишь бы ты перестала в него пальцами тыкать. — Умная стала, — призналась Лариса. — Рядом с тобой приходится. Елисей едва заметно улыбнулся. Кажется, Лариса тоже, только глазами, хотя лицом осталась невозмутимой. Повитуха легким механическим движением расправила край повязки, проверила рану и, наконец, выпрямилась. — Ребра, похоже, целы, что уже большая удача. На боку рана глубокая, но края чистые, воспаления пока не вижу. Плечо мне нравится меньше всего, поэтому им хотя бы пару дней не шевелить без нужды. Сегодня с постели не вставать вовсе, завтра посмотрим. Лариса повернулась к Марьяне. — Повязку на боку сменишь вечером, раны промоешь тем темным отваром. Что я оставила возле миски. Не тем, что пахнет мятой, а тем, что выглядит так, будто в нем мышь утонула. — Я знаю какой. — Вчера ты говорила то же самое, а потом чуть не принесла мне настой от живота. — Потому что ты все бутылки одинаковыми тряпками закрываешь! — Они подписаны. — Твоим почерком. — Значит, учись разбирать. Елисей наблюдал за ними с легким интересом. Лариса, судя по всему, прекрасно знала, что Марьяна исполнит все до последнего слова, но ворчание было для нее такой же необходимой частью лечения, как травы и чистые повязки. — После еды дашь половину кружки настоя, — продолжила повитуха. — Еще половину перед сном. Пить много, кормить мало, тяжелого сегодня не давать. Если появится жар, начнет знобить или раны сделаются горячими - сразу посылай за мной, не жди до утра. Марьяна кивнула уже более сосредоточенно. — Я поняла. Половину кружки после еды, потом на ночь, повязку вечером поменять, плечо лишний раз не тревожить, а если поднимется жар, сразу отправить кого-нибудь за тобой. Лариса удовлетворенно кивнула. — Вот теперь слышу, что не зря говорила. — Я и в первый раз все запомнила. — Конечно. — Тетка Лариса… — Ладно, ладно. И вина ему не давать. Марьяна устало вздохнула. — Я и не собиралась поить человека вином, после того, как его чуть не растерзали навьи. Елисей посмотрел сначала на одну, потом на другую. — Тревожная у меня складывается компания. — Компания у тебя как раз хорошая, — заметила Лариса. — Это ты сам бедовый. Повитуха вернулась к столу, сложила оставшиеся пузырьки и свертки в суму, затянула шнурок, однако у самой двери неожиданно остановилась. — Федька жив потому, что ты за ним пошел. Елисей поднял глаза. Повитуха смотрела серьезно. — Кабы остался за запертой дверью, мальчишку к утру уже никто бы не нашел. Так что дурость твоя в этот раз оказалась кому-то на пользу. ---------- Визуал. Елисей и Марьяна Несколько светлых прядей выскользнули из косы и легли ей на щеку, одна почти коснулась лица Елисея; от кожи Марьяны пахло чем-то цветочным, едва сладким, но поверх этого аромата чувствовались знакомые лекарственные травы. ---------- Глава 24 — Завтра зайду, — закончила Лариса уже обычным ворчливым тоном. — Если опять полезет спасать кого-нибудь из лап диких чудовищ в ночном лесу, привяжи к кровати. — С удовольствием. — Предательница, — негромко заметил Елисей. Марьяна улыбнулась. Лариса фыркнула и вышла. Когда дверь за ней закрылась, тишина в комнате стала почти осязаемой. Сквозь узкую щель между тяжелыми занавесями по-прежнему пробивался солнечный свет, рассекая полумрак тонкой золотистой полосой, в которой медленно кружилась пыль. Где-то далеко, за толстыми стенами усадьбы, шелестели листья, временами доносился едва различимый стук посуды или человеческие голоса, но сюда все это доходило настолько приглушенным, что казалось звуками другого далекого мира. Елисей медленно огляделся. — Ты все-таки скажешь, куда меня притащили, или мне придется дождаться Ларисы и снова получить ответ вместе с нравоучением? Марьяна улыбнулась. — Ты в усадьбе Госпожи. Он повернул к ней голову слишком резко, и тут же почувствовал, как отозвался болью бок. — Той самой Госпожи? — Если за ночь у нас не появилась еще одна Белая Госпожа с собственным поместьем, то да, той самой. Несколько мгновений он смотрел на нее, затем медленно перевел взгляд на темные стены. Большой темный дом на краю деревни. Дом, к которому он собирался подобраться прошлой ночью, прежде, чем Захар забарабанил в дверь Агафьи и сообщил о Федьке. Ирония была почти неприличной. — Значит, все-таки попал. Марьяна чуть склонила голову. — Куда? — Никуда. Марьяна прищурилась и несколько секунд ждала продолжения, однако Елисей уже прикрыл глаза, давая понять, что разговор на эту тему окончен. На самом деле, отдыхать он не собирался. Стоило тишине затянуться, как память снова вернула его в лес. Сначала отдельными ощущениями: влажная земля под ладонями, тяжелый запах сырости и древесины, хруст веток где-то совсем рядом. Потом появились образы: Федька возле вывороченного корня, длинные серые тела, отделяющиеся от деревьев, черные провалы вместо глаз. А затем все оборвалось: навьи замерли, лес затих, и из тумана к нему вышла женщина. Елисей нахмурился, пытаясь удержать расплывающееся воспоминание. Светлая фигура среди темных, похожих на иссохшие деревья существ. Длинные волосы, которые подхватывал ветер. Тонкая рука, протянутая к нему сквозь белесую мглу. Лицо рассмотреть он так и не смог. Елисей повернулся к Марьяне: — Скажи мне одну вещь. — Если обещаешь после этого хотя бы немного поспать. — Чего не могу, того не могу… — Ладно, спрашивай. Я все равно уже поняла, что договориться с тобой невозможно. Елисей некоторое время разглядывал ее. — Это ты спасла меня в лесу? Марьяна не отвела взгляда. — А кто же еще? — Я почти ничего не помню, — продолжил он медленнее. — Только навьих, потом какую-то женщину в тумане. Мне показалось, что она подошла ко мне еще до того, как эти твари отступили. — Надеюсь, хотя бы красивую женщину ты запомнил. Елисей окинул ее неторопливым взглядом, позволив ему задержаться дольше, чем требовалось для ответа. — Насколько помню - вполне. — Тогда можешь не сомневаться, это была я. На этот раз он усмехнулся уже совершенно искренне. — Скромность у вас в деревне, я смотрю, не особенно почитается. — Она мне никогда не шла. Марьяна снова положила ладонь поверх его руки и, сама, того будто не замечая, провела большим пальцем по костяшкам. Это прикосновение оказалось неожиданно приятным. До сих пор Елисей воспринимал ее красоту почти так же, как ее кокетство: замечал, позволял себе отвечать, временами откровенно забавлялся этой легкой игрой, но не придавал ей особого значения. Теперь же Марьяна сидела совсем рядом, без привычной самоуверенной улыбки, уставшая после бессонной ночи и по-прежнему заметно взволнованная, и от этого ее близость ощущалась совершенно иначе. Ему нравилось тепло ее ладоней. Нравилось, как выбившаяся из косы светлая прядь всякий раз скользила вдоль щеки, когда она наклонялась. И, пожалуй, больше всего нравилось то, что девушка, обычно так легко превращавшая любое слово в шутку, сейчас даже не пыталась скрыть, насколько испугалась за него. — Как ты вообще меня увидела? — спросил он спустя некоторое время. Марьяна слегка пожала плечами. — Я была наверху, в западной комнате. Там окна выходят прямо в сторону леса. Сначала услышала шум, потом заметила движение в тумане, но долго не могла понять, что именно вижу. А когда разглядела человека на земле, уже не особенно думала, разумно ли туда идти. — И ты пошла одна? ---------- Глава 25 Елисей невольно проследил взглядом за ее рукой. Марьяна это заметила. — Ты так внимательно следишь, будто боишься, что я что-нибудь сделаю не так. — Я любуюсь вовсе не повязкой. Девушка подняла глаза. — Вот как? — А ты не заметила? На ее щеках проступил едва различимый румянец, хотя выражение лица осталось насмешливым. — Я заметила, что ты слишком быстро приходишь в себя. — Это плохо? — Пока не решила. Марьяна качнула головой и снова склонилась над плечом, но теперь уголки ее губ заметно дрогнули. Несколько мгновений они молчали. И именно тогда взгляд Елисея случайно остановился на ее руках. На чистой коже не было ни одной глубокой царапины, ни следа от ветвей. Он вспомнил лес: густой, мокрый, заросший колючим кустарником, где даже ему пришлось продираться сквозь ветви, а потом еще навьих, окруживших прогалину. — Тебя совсем не задели? Марьяна не сразу поняла. — Кто? — Навьи. Ты ведь подошла ко мне, когда они еще были рядом? Ее пальцы на мгновение остановились, но затем продолжили работу. — Они уже отступали. Я не полезла в самую середину, если ты об этом. Подождала, пока стало безопаснее, а потом добралась до тебя. — Значит, тебе повезло. — Судя по тому, как выглядишь ты, удача ночью досталась мне одной. Он снова посмотрел на ее лицо. Марьяна, тем временем, закончила с раной, аккуратно поправила рубаху и отложила испачканную ткань. — Теперь все. Можешь снова делать вид, что совершенно здоров. — Я выжил? — Пока да, хотя временами ты стремишься к противоположному. Марьяна тихо рассмеялась, но улыбка вскоре исчезла. Она снова взяла его за руку и некоторое время молча рассматривала их переплетенные пальцы. — Я правда думала, что ты не очнешься. В ее голосе больше не было привычной игры. Елисей почувствовал, как ее ладонь чуть сильнее сжала его руку. — Мы знакомы всего две недели. — И что? — Мне казалось, люди обычно ждут хотя бы месяц, прежде чем начинать так переживать друг за друга. Марьяна медленно подняла глаза. — А если ты мне понравился раньше положенного срока? Елисей чуть приподнял бровь. — Раньше положенного? — Не обольщайся. Я сказала «если». — Боюсь, поздно. Эту часть я уже успел пропустить. — Самоуверенный. — Зато живой. — В твоем случае, одно другому очень мешает. В этот момент за дверью послышались шаги. Поступь в коридоре была неспешной, ровной и почти бесшумной. Не шарканье Ларисы, не торопливые шаги прислуги - человек за дверью двигался с той спокойной уверенностью, с какой ходят только по собственному дому. Ручка медленно опустилась, и дверь открылась. В комнату вошла Белая Госпожа, и вместе с ней будто изменился сам воздух. Елисей не мог объяснить, в чем именно заключалась эта перемена. Сквозняка не было, тяжелые занавеси оставались неподвижны, однако пламя свечи на прикроватном столике вдруг вытянулось тонким языком, а полоса солнечного света, пересекавшая ковер, будто утратила остатки яркости. Марьяна, еще мгновение назад сидевшая совсем близко и державшая его за руку, выпрямилась и незаметно отодвинулась от кровати, словно присутствие хозяйки дома само по себе требовало некоторого расстояния. Елисей отметил это прежде, чем позволил себе как следует рассмотреть женщину. В ту ночь возле калитки туман скрывал ее лицо, оставляя лишь белые волосы, темный силуэт да ощущение чужого взгляда, направленного прямо на окно. Теперь впервые она стояла перед ним при дневном свете, пусть и едва пробивавшемся сквозь плотные занавеси, и первое, что удивило Елисея, - ее молодость. Деревенские рассказы каким-то образом успели нарисовать в его воображении женщину, на которой смерть оставила очевидный след: если не старуху, то хотя бы кого-то иссохшего, пугающе неживого, словно тело продолжало существовать по одной лишь злой воле. Белая Госпожа оказалась совсем иной. Высокая, статная, в закрытом черном платье без вышивки и украшений, она могла бы показаться просто очень бледной молодой женщиной, если бы не длинные белые волосы, ниспадавшие почти до бедер, и взгляд, в котором было слишком много спокойствия для человека, которого целая деревня старалась лишний раз не называть вслух. Она была красивой, и это обстоятельство Елисею сразу не понравилось. Красота Марьяны была понятной и живой: теплый взгляд, легкая улыбка, мягкие движения, привычка самой приглашать к игре. Здесь же все было иначе: слишком холодно, слишком сдержанно, словно красота эта принадлежала не женщине, а чему-то, что лишь научилось принимать человеческий облик достаточно хорошо, чтобы сбивать с толку. ---------- Глава 26 — Только когда имя звучит хуже лжи. На этот раз улыбка осталась на его губах лишь потому, что он сознательно не позволил ей исчезнуть. Марьяна перевела взгляд с одного на другого. — Госпожа… — Ничего, — спокойно сказала женщина. — Может быть, я ошибаюсь. Елисей посмотрел на нее внимательнее. — Неожиданно верное и осознанное заключение, — подметил он. Марьяна совсем перестала дышать, попыталась дернуть негодника за рукав, но не дотянулась и быстро стушевалась. — В отличие от вас, мне не нужна маскировка, чтобы добиться желаемого, — спокойно парировала госпожа. Елисей слегка склонил голову. — В деревне с вами, кажется, не согласны. Может стоит румяна обновить? Теперь она поняла, куда он ведет. — Уже успели расспросить моих подопечных? — Здесь трудно не заметить, как люди закрывают ставни задолго до темноты и замолкают, стоит разговору зайти о Белой Госпоже. — И какой вывод вы сделали? — Пока только тот, что вас боятся. — Разумно. Елисей ожидал оправданий, насмешки или хотя бы отрицания, но женщина произнесла это так буднично, будто речь шла о погоде. — Вас это устраивает? — Страх заставляет людей держаться подальше от вещей, которых они не понимают. Иногда этого достаточно, чтобы сохранить им жизнь. — Удобное объяснение. — Я не обязана оправдываться перед вами или кем бы то ни было. Елисей усмехнулся, хотя именно эта невозмутимость начинала раздражать его куда сильнее открытой враждебности. — Значит, ведьмой вас тоже можно называть без опаски? Марьяна едва заметно вздрогнула. Ее лицо совсем потеряло все краски, а пальцы побелели от напряжения. Госпожа же не изменилась в лице, только пламя свечи рядом с кроватью вдруг качнулось, словно от короткого порыва воздуха. — Можно, — ответила она. — Вопрос лишь в том, зачем вам это делать. — Проверяю деревенские россказни. — И как успехи? — Пока разочаровываете. На несколько мгновений в комнате стало очень тихо. Елисей уже успел заметить, что Госпожа предпочитает молчание поспешному ответу; она словно позволяла чужим словам повисеть между ними, прежде чем решить, заслуживают ли они вообще внимания. Теперь ее взгляд медленно прошелся по его лицу, задержался на легкой улыбке и стал заметно холоднее. — Похоже, лес ничему вас не научил. — Научил. Например, тому, что у чудовищ обычно длинные руки и дурные голоса. С вами пока совпадает лишь первое. Марьяна оперлась о кровать, чтобы не рухнуть от потери сознания. Еще раз спасти его от навьих было бы проще, чем сейчас от хозяйки. "Что же он творит?!" Госпожа подошла ближе. Она двигалась без спешки, однако пространство между ними почему-то исчезло слишком быстро, и Елисей впервые ощутил ее присутствие не как часть деревенской легенды, а почти физически. Даже сидя на кровати, он не отвел взгляда, хотя теперь отлично понимал, почему другие предпочитали сделать это сразу. — Вам нравится испытывать чужое терпение? — спросила она. — Только когда человек так старательно показывает, что оно бесконечное. — Мое - нет. — Уже интереснее. Он едва успел закончить фразу. Холодные пальцы сомкнулись на его горле настолько быстро, что тело напряглось раньше, чем разум успел оценить движение. Госпожа не душила его, но удерживала достаточно крепко, чтобы смысл жеста не вызывал сомнений; большой палец лег точно поверх пульса, и Елисей неожиданно ясно почувствовал каждый удар собственного сердца. Марьяна вскочила. — Госпожа, пожалуйста! Та словно не услышала. Ее лицо оказалось совсем близко, и именно тогда Елисей с раздражением обнаружил, что первое впечатление не обмануло его: вблизи она была еще красивее. Светлые глаза казались темнее, чем издали, белая кожа уже не выглядела мертвенно-бледной, а у виска едва заметно билась тонкая жилка, выдававшая то, чего не показывало спокойное лицо. Злость. Живая, человеческая злость. — Вот теперь, — произнес он немного хриплее обычного, — начинаю понимать, за что вас здесь так любят. Она чуть сильнее сжала руку. — Не путайте отсутствие страха с храбростью. — А вы не путайте страх с уважением. В ее взгляде что-то вспыхнуло, а вместе с этим воздух в комнате будто стал тяжелее; по стеклу кувшина у окна пробежала тонкая белая изморозь, пламя свечи погасло, хотя никто к нему не прикасался. Елисей видел это краем глаза. И все равно улыбнулся. ---------- Визуал. Белая Госпожа и Елисей Холодные пальцы сомкнулись на его горле настолько быстро, что тело напряглось раньше, чем разум успел оценить движение. Госпожа не душила его, но удерживала достаточно крепко, чтобы смысл жеста не вызывал сомнений; большой палец лег точно поверх пульса, и Елисей неожиданно ясно почувствовал каждый удар собственного сердца. Ее лицо оказалось совсем близко, и именно тогда Елисей с раздражением обнаружил, что первое впечатление не обмануло его: вблизи она была еще красивее. Светлые глаза казались темнее, чем издали, белая кожа уже не выглядела мертвенно-бледной, а у виска едва заметно билась тонкая жилка, выдававшая то, чего не показывало спокойное лицо. ---------- Глава 27 За следующие два дня Елисей Белую Госпожу больше не видел. Он несколько раз слышал ее шаги где-то в глубине усадьбы, однажды заметил из окна черную фигуру, пересекавшую дальнюю часть двора, но всякий раз женщина исчезала раньше, чем он успевал убедиться, что это действительно она. Судя по всему, хозяйка дома прекрасно умела соблюдать собственное желание держаться от незваного гостя подальше. Марьяна, напротив, словно решила восполнить это отсутствие за двоих. Она появлялась с утра с кружкой настоя, возвращалась через час с завтраком, потом вспоминала, что Лариса велела проверить повязку, приносила книги, которые Елисей не просил, распахивала занавеси ровно настолько, насколько считала допустимым, и всякий раз находила причину задержаться еще ненадолго. Поначалу ее внимание даже забавляло, а временами было откровенно приятно, однако к середине второго дня Елисей начал понимать, что еще немного заботы, и он добровольно выберет лес с навьями. Он все-таки приехал сюда не поправлять здоровье. И уж тем более не затем, чтобы провести неизвестно сколько дней в постели под бдительным надзором своего чрезмерно заботливого тюремщика. К вечеру он уже мог самостоятельно подняться и пройти несколько шагов, хотя Ларисе об этом благоразумно не сообщил. Каждое движение по-прежнему отзывалось тяжелой болью в боку, плечо плохо слушалось, а после нескольких минут на ногах начинало неприятно тянуть поврежденную спину, однако по сравнению с первым утром состояние казалось почти терпимым. Следующим днем Марьяна поймала его возле окна. — Ты стоишь. Елисей обернулся. — Потрясающая наблюдательность. Девушка поставила поднос на стол и посмотрела на него так, будто обнаружила больного не возле окна, а где-нибудь на крыше. — Лариса разрешила тебе вставать только ненадолго. — Я и встал ненадолго. — Ты одет. — На случай, если меня застанут за столь непристойным занятием. Марьяна подошла ближе, явно намереваясь вернуть его в постель силой, и Елисей поднял ладонь. — Даже не начинай. Если проведу там еще один день, к вечеру меня придется лечить уже от помешательства. — Судя по некоторым твоим решениям, мы опоздали. — Вот видишь. Тем более терять нечего. Она покачала головой, но спорить не стала, ограничившись обещанием пожаловаться Ларисе, если он вздумает выйти из комнаты. Елисей совершенно искренне заверил, что не собирается. Он солгал. Спустя меньше часа Марьяну кто-то позвал вниз. Елисей услышал ее голос в коридоре, затем быстрые шаги по лестнице, после чего усадьба, наконец, погрузилась в ту особенную дневную тишину, которую он успел здесь заметить: дом словно жил только в отдельных своих частях, оставляя другие комнаты во власти времени. Елисей подождал еще немного. Потом поднялся. Он затянул ремень, проверил повязку под рубахой и несколько секунд постоял возле кровати, пока не прошло легкое головокружение. — Замечательно, — пробормотал он самому себе. — Просто образец здравого смысла. После чего вышел в коридор. Усадьба оказалась еще больше, чем ему представлялось. Из комнаты он попал в длинную галерею с высоким потолком и рядами потемневших портретов, большую часть которых время уже лишило лиц. Днем здесь не зажигали свечей, и солнечного света из немногочисленных окон едва хватало, чтобы выхватывать из полумрака резные двери, старые гобелены и темные деревянные панели, доходившие до половины стены. Елисей шел медленно. Не столько из осторожности, сколько потому, что тело достаточно быстро напоминало о собственной несостоятельности. Приходилось временами останавливаться, будто его заинтересовала картина или узор на мебели, хотя на деле он просто давал боли в боку немного утихнуть. Дом был странно пуст. Он ожидал прислуги, особенно после слов Марьяны о людях, помогавших перенести его из леса, но за добрую четверть часа встретил только пожилую женщину с бельем, которая при виде него замедлила шаг, поклонилась и поспешила уйти, словно не желала задаваться вопросом, почему раненый гость хозяйки разгуливает там, где ему совершенно нечего делать. На первом этаже он не нашел ничего особенно интересного: столовая, несколько пустых комнат, небольшой кабинет, двери во двор и кухня, куда он заходить не рискнул, услышав голоса. Зато второе крыло усадьбы оказалось почти нежилым. Там воздух был холоднее, доски скрипели громче, а плотные шторы на окнах словно не раздвигали уже много лет. На мебели лежали светлые полотна, вдоль стен стояли закрытые сундуки, и только дорожка по центру коридора оставалась относительно чистой. Елисей замедлил шаг. В самом конце коридора находилась дверь, которая отличалась от остальных лишь одной деталью. На ней висел новый замок. Не древняя проржавевшая железка, оставшаяся с тех времен, когда закрывали и забывали комнаты, а крепкий, ухоженный механизм, совершенно не подходивший заброшенному крылу. Елисей остановился перед ним и оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. ---------- Глава 28 Первое, что он почувствовал, был запах. Сухой аромат старой бумаги, древесины и чего-то едва заметно цветочного, похожего на лаванду, резко отличался от сырости в коридоре. Елисей вошел и осмотрелся. Комната оказалась небольшой. И совершенно не такой, какой могла бы быть тайная комната женщины, которую деревня обвиняла едва ли не во всех существующих бедах. Никакого алтаря и засушенных частей животных, странных символов или книг, прикованных цепями к столам. Вместо этого здесь хранилось прошлое. У стены стоял старый комод, поверх которого были аккуратно расставлены небольшие вещи: серебряная шкатулка, несколько подсвечников, глиняная фигурка птицы, стопка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой. На кресле лежал аккуратно сложенный женский платок, рядом стояла корзинка с незаконченным рукоделием, а в дальнем углу Елисей заметил деревянную лошадку с тщательно приклеенной задней ногой. Его взгляд вернулся к самодельной птичке, словно где-то он уже видел похожую, но не мог вспомнить, где именно. Он нахмурился. Вещам было много лет, однако заброшенными они не выглядели. На серебре почти не было пыли, ткань оставалась аккуратно сложенной, а письма лежали ровной стопкой. Кто бы ни запирал эту комнату, он не пытался забыть о ее существовании. Напротив, тщательно сохранял. Елисей прошел дальше. На одной из стен висел большой портрет, закрытый легким полотном. Он снял ткань и отступил на шаг. На картине была семья. В центре сидел мужчина лет пятидесяти с широкой бородой и тяжелым, уверенным взглядом; рядом стояла женщина в темно-зеленом платье, положив ладонь на спинку его кресла. Чуть поодаль художник расположил мальчика лет десяти и молодую девушку, вероятно, старшую дочь. Елисей наклонился к небольшой металлической табличке под рамой: «Старшина Гаврила … с семейством». Часть фамилии потемнела настолько, что разобрать ее не удавалось. Дата была поставлена семнадцать лет назад. Елисей снова посмотрел на картину: старшина, тот самый дом, о котором рассказывали в трактире, семья, погибшая в одну ночь вскоре после возвращения Белой Госпожи. Он рассматривал лица уже внимательнее, его взгляд задержался на девушке. Она стояла немного в стороне от родителей, положив одну руку на плечо младшего брата. Светлое платье подчеркивало тонкую фигуру, густые русые волосы были собраны в длинную косу, а выражение лица казалось слишком живым для строгого семейного портрета: уголки губ едва заметно поднимались, словно девушка изо всех сил старалась выполнить просьбу художника не улыбаться, но все равно собиралась рассмеяться сразу после окончания сеанса. Что-то в ней показалось Елисею знакомым. Он приблизился. Глаза? Наверное. Или форма подбородка. Он не смог понять. Возможно, просто видел подобные лица в деревне - родственники, поколения, одинаковые черты. Елисей задержался перед портретом еще на несколько мгновений, после чего перевел взгляд на остальные предметы. В небольшой шкатулке лежали украшения, слишком простые для нынешней хозяйки усадьбы: тонкие серьги, серебряная цепочка, медальон с крошечным засушенным цветком внутри. В другом ящике обнаружились письма, однако Елисей не стал развязывать ленту. Он взял первый попавшийся конверт и сунул в карман, чтобы позже вернуться к нему, время поджимало. Затем на маленьком столике возле окна он увидел гребень. Темное дерево за долгие годы отполировалось почти до блеска, по спинке тянулась тонкая серебряная вставка с переплетением ветвей, а в середине был вырезан незнакомый знак. Елисей взял его в руку. Вещь оказалась удивительно теплой. Он провел большим пальцем по серебру, пытаясь разобрать узор, и заметил у самого края едва различимые буквы. Наклонился ближе. И вдруг за дверью послышалось движение. Шаги остановились у самой двери. Пальцы сомкнулись вокруг гладкого темного дерева, рука скользнула к карману, и гребень исчез под складками одежды буквально за мгновение до того, как медленно опустилась дверная ручка. На пороге стояла Белая Госпожа. Некоторое время она не двигалась, и в этой неподвижности было куда больше угрозы, чем в резком жесте или поднятом голосе. Ее взгляд сперва задержался на снятом с портрета полотне, затем скользнул к приоткрытой шкатулке, к сдвинутым вещам на столе и только потом к открытому замку, который теперь бесполезно висел на железной петле. Лишь после этого она посмотрела на Елисея. До сих пор ее раздражение казалось ему почти занимательным: она легко отвечала на колкости, холодно ставила его на место, иной раз даже позволяла себе едва заметную насмешку, и в этой игре всегда сохранялась какая-то внутренняя дистанция. Сейчас это все исчезло. Белая Госпожа была в ярости. Не той вспышкой, которая заставляет человека кричать и ломать первое, что подвернется под руку, а другим, куда более опасным гневом: тихим, глубоко спрятанным и оттого почти осязаемым, будто все вокруг уже почувствовало его раньше самого Елисея. Даже воздух в комнате сделался плотнее, а слабый свет из окна словно побледнел. Он медленно убрал руку от стола. ---------- Визуал. Портрет семьи На картине была семья. В центре сидел мужчина лет пятидесяти с широкой бородой и тяжелым, уверенным взглядом; рядом стояла женщина в темно-зеленом платье, положив ладонь на спинку его кресла. Чуть поодаль художник расположил мальчика лет десяти и молодую девушку, вероятно, старшую дочь. Елисей наклонился к небольшой металлической табличке под рамой: «Старшина Гаврила … с семейством». Часть фамилии потемнела настолько, что разобрать ее не удавалось. Дата была поставлена семнадцать лет назад. ---------- Глава 29 Удар пришел сзади, точно под колени, и ноги подломились так внезапно, что тело не успело перестроиться. Боль в боку вспыхнула ярко и зло, однако куда сильнее раны обожгло другое: через мгновение он оказался на коленях прямо перед ней. Несколько долгих секунд он не поднимал головы, потому что слишком хорошо представлял собственное выражение лица. Гнев поднялся мгновенно, густо и горячо, заслоняя боль, и Елисею потребовалось несколько спокойных вдохов, чтобы вернуть себе привычное спокойствие. Само положение было невыносимо. Не из-за ушибленных коленей и не из-за рванувшей под ребрами раны - дело было в другом. Он не помнил, когда в последний раз стоял перед кем-то на коленях. И уж точно не помнил, чтобы кто-то заставлял его это сделать. Когда Елисей, наконец, поднял голову, голос прозвучал чуть хриплее, чем ему хотелось. — Надеюсь, вам стало легче. На губах Госпожи появилась едва заметная усмешка. — Значительно. Он медленно втянул воздух, стараясь не давать ей очередного повода для удовольствия, которое она, судя по всему, получала от происходящего. — Рад быть полезным. — Вы удивительно разговорчивы для человека, который оказался на заслуженном месте. Елисей напряг ноги, собираясь подняться. Едва успел оторваться от пола, как невидимая сила снова обрушилась на плечи и вернула его обратно: уже жестче, так что колени больно ударились о доски, а в боку будто провернули горячее лезвие. На этот раз улыбка с его лица исчезла сама. Госпожа заметила, и именно это раздражало сильнее всего. Она подошла ближе, и край черного платья остановился у его коленей. Снизу вверх ее фигура казалась особенно высокой, особенно властной, и Елисей ненавидел каждую деталь этой картины: собственное положение, ее спокойствие, необходимость смотреть вверх и, пожалуй, больше всего - невозможность просто подняться и закончить этот разговор так, как хотелось бы ему. Госпожа наклонилась и двумя пальцами взяла его за подбородок, заставляя поднять лицо чуть выше. Прикосновение было легким, почти небрежным, и именно оттого унижение ощущалось еще острее, чем если бы она схватила его грубо. — Вы плохо понимаете слово «нельзя», Елисей. Он смотрел ей прямо в глаза. — Не видел запретной таблички на входе. — Замок и был написанным для вас «нельзя». — Видимо, почерк не разобрал. Ее пальцы сжались чуть сильнее. — Не испытывайте меня, — в ее голосе не было ни капли прежней насмешки. Елисей понял, что действительно подошел к границе, за которой она уже не станет ограничиваться подобной демонстрацией, и все же не удержался: — Здесь есть что-то, чего вы боитесь? Она отпустила его подбородок. — Здесь есть то, что вам не принадлежит. Елисей чуть склонил голову. — Не похоже, что эти вещи принадлежат вам. — Это вас не касается. Несколько мгновений они молчали. И впервые Елисей не нашел подходящей колкости сразу. Потому что теперь перед ним стояла не просто властная ведьма, привыкшая держать деревню в страхе. На короткий миг он увидел нечто другое - уязвимость, которую она ненавидела настолько сильно, что предпочитала прятать ее под угрозами и силой. Впрочем, уже через секунду эта мысль показалась ему слишком опасной. Госпожа выпрямилась. — Встаньте. Давление исчезло. Елисей поднялся медленно, гораздо медленнее, чем ему хотелось бы, опираясь ладонью о край стола. Ноги неприятно ныли, под повязкой тянуло, а в боку пульсировала боль, но все это казалось мелочью рядом с тем раздражением, которое оставило само падение. Он выпрямился и заставил себя улыбнуться. — Впечатляющий способ объяснить правила дома. — Другой вы не поняли. — Возможно, вы просто плохо объясняете. — Возможно, вы не привыкли видеть последствия своих действий. Елисей посмотрел на нее внимательнее. Ведьма подошла на полшага ближе. — Я скажу это один раз, — произнесла Госпожа, и теперь в ее голосе почти не осталось прежнего гнева, зато появилось нечто куда более неприятное - холодная определенность человека, который уже принял решение. — Мне все равно, что именно вы надеялись здесь найти, сколько вопросов задали деревенским и кем привыкли себя считать, когда перед вами закрывают дверь. Но если еще раз войдете сюда без моего разрешения, я не стану тратить время на объяснения. Елисей выдержал ее взгляд. Ответов он получил немного, зато теперь уже совершенно точно знал, что наткнулся на место, способное вывести Белую Госпожу из равновесия, а это само по себе стоило разбитых коленей и нескольких минут унизительного молчания. Он коротко кивнул. — Принято. ---------- Визуал. Елисей и Госпожа Она подошла ближе, и край черного платья остановился у его коленей. Снизу вверх ее фигура казалась особенно высокой, особенно властной, и Елисей ненавидел каждую деталь этой картины: собственное положение, ее спокойствие, необходимость смотреть вверх и, пожалуй, больше всего - невозможность просто подняться и закончить этот разговор так, как хотелось бы ему. Госпожа наклонилась и двумя пальцами взяла его за подбородок, заставляя поднять лицо чуть выше. Прикосновение было легким, почти небрежным, и именно оттого унижение ощущалось еще острее, чем если бы она схватила его грубо. — Вы плохо понимаете слово «нельзя», Елисей. ---------- Глава 30 Елисей задержал на ней взгляд еще на мгновение, после чего все-таки переступил порог. И уже оказавшись в коридоре, услышал за спиной: — Елисей. Он обернулся. Госпожа стояла в дверях той самой комнаты. — Вам не следует задерживаться в этом доме, — сказала она. — Как только сможете нормально ходить, вернитесь к Агафье со Степаном. — Настолько опасно находиться рядом с вами? Он ожидал насмешки. Однако Госпожа почему-то ответила не сразу. Ее взгляд на короткое мгновение скользнул куда-то мимо него. — Настолько, — произнесла она наконец. Елисей слегка сузил глаза. — И что произойдет, если я все-таки останусь? — Тогда хотя бы не говорите потом, что вас не предупреждали. Дверь закрылась прямо перед ним. Через мгновение с другой стороны послышался металлический щелчок - Госпожа повесила замок изнутри. Елисей еще несколько секунд стоял перед запертой комнатой, чувствуя, как больно пульсирует рана там, куда она только что надавила, а затем медленно выдохнул: — Точно ведьма. Мужчина развернулся и сделал несколько шагов по коридору, и только тогда что-то твердое уперлось в бедро. Он остановился и сунул руку в карман: на ладони лежал старый темный гребень, о котором он успел позабыть. Несколько мгновений Елисей смотрел то на украшение, то на закрытую дверь, за которой только что осталась Госпожа. Вернуть его сейчас означало снова постучаться и попробовать объяснить, почему вещь вообще оказалась у него в кармане. И, вероятно, еще раз проверить, насколько буквально следовало понимать ее обещание больше сюда не лезть. — Нет уж. Он убрал гребень обратно и направился в свою комнату. *** К собственной комнате Елисей возвращался значительно медленнее. Последствия недавней встречи с Госпожой давали о себе знать каждый шаг: на лестнице ему приходилось останавливаться, оперевшись ладонью о перила, и изображать живой интерес к старой резьбе на дереве, пока дыхание снова не становилось ровным. К тому времени, когда Елисей добрался до комнаты, злость окончательно смешалась с усталостью. Марьяна уже ждала его в покоях. Она сидела к спиной ко входу за небольшим столом возле окна и раскладывала по блюдцам высушенные травы, время от времени что-то тихо напевая себе под нос. Рядом стояли несколько пузырьков, деревянная ступка, сверток чистой ткани и небольшой нож, которым девушка аккуратно подрезала корешки для очередного лекарственного отвара. Елисей прикрыл за собой дверь и некоторое время просто смотрел на нее. После Белой Госпожи, холодного коридора и запертой комнаты эта совершенно будничная картина показалась уютной. — Ты уже вернулась, — произнес он, подходя ближе. Девушка не отозвалась. Елисей нахмурился. — Марьяна? Она по-прежнему не обращала внимания, сосредоточившись на травах. Тогда он подошел еще на шаг и легко коснулся ладонью ее плеча. Марьяна резко вскочила, стул с грохотом отлетел назад, зацепившись ножкой за край ковра, а нож, который лежал на столе, уже был у нее в руке. Елисей даже не успел отступить: тонкое лезвие остановилось, касаясь ткани рубахи и царапая ему грудь. Елисей замер. Напуганная служанка Госпожи смотрела на него так, будто совершенно не понимала, кто перед ней стоит. Голубые глаза широко распахнулись, дыхание стало частым и поверхностным, пальцы побелели на рукояти, а от той легкой, уверенной девушки, которую он привык видеть рядом с собой последние дни, не осталось ни следа. — Марьяна, — произнес Елисей негромко. Она моргнула. Потом еще раз. Взгляд медленно сосредоточился на его лице, напряжение в руке ослабло, и только тогда девушка словно окончательно пришла в себя. — Елисей?.. Он едва заметно поднял бровь. — Все еще я. Марьяна посмотрела на нож, будто лишь теперь заметила, что держит его перед собой, и почти сразу отвела руку. Несколько мгновений она молчала, а затем рассмеялась чуть громче и легче, чем того требовала ситуация. — Ты подкрадываешься как вор. Я же могла тебя полоснуть. Елисей не улыбнулся. — Я тебя позвал. Марьяна отвела взгляд и положила нож обратно на стол, старательно выравнивая его рядом со ступкой. — Значит, я не услышала. В следующий раз говори громче, особенно, если собираешься хватать людей со спины. — Я всего лишь коснулся плеча. — Для человека, который два дня назад едва не умер, ты удивительно любишь испытывать судьбу. Теперь на ее губах снова появилась знакомая улыбка, и почти можно было поверить, что ничего странного не произошло. ---------- Глава 31 Ночь опустилась на усадьбу незаметно, словно темнота все это время уже жила внутри старого дома и лишь дожидалась часа, когда сможет окончательно вытеснить из комнат последние следы дневного света. Елисей понял, что время давно перевалило за полночь по постепенно стихшему дому. Сначала исчезли голоса на первом этаже, затем перестали поскрипывать половицы в коридоре, где еще недавно проходила прислуга, а немного погодя установилась та особенная тишина, которая бывает лишь в больших старых усадьбах: не мирная и сонная, а глубокая, словно стены продолжали хранить собственную жизнь даже тогда, когда люди уже разошлись по комнатам. Марьяна ушла поздно, предварительно заставив его выпить настой, еще раз проверив повязку и оставив возле кровати воду с таким выражением лица, будто была совершенно уверена, что стоит ей отвернуться, и раненый непременно найдет новый способ испытать терпение местной повитухи. Елисей на этот раз не собирался никуда уходить. Он дождался, пока за дверью окончательно стихнут шаги, затем приподнялся на кровати, устроился удобнее среди подушек и достал из-под сложенной одежды две вещи, которые унес днем из запертой комнаты: старый гребень и письмо. Конверт он взял сознательно, хотя сейчас это решение казалось несколько менее оправданным, чем несколько часов назад. Пожелтевшая бумага ничем особенно не отличалась от десятков других писем, аккуратно хранившихся в шкатулке, если не считать единственного имени, выведенного на лицевой стороне уверенным мужским почерком: «Варваре». Елисей долго смотрел на эти буквы, пытаясь вспомнить все, что знал о семье старшины. Имя ничего ему не говорило, однако перед глазами снова возникла девушка с портрета, та самая, на которой взгляд задержался дольше остальных. Он подцепил ногтем старый сургуч, давно утративший прочность, осторожно развернул письмо и поднес его ближе к свече. Почерк оказался быстрым и местами неровным, будто писавший торопился вместить на бумагу куда больше, чем позволяли несколько коротких строк. «Воробушка, не сердись на меня за вчерашнее. Отец опять оставил меня на постоялом дворе до самой ночи и, кажется, нарочно нашел работу именно тогда, когда я собирался уйти. Когда освободился, у вас еще горели окна, а потому я не решился идти к саду, зная, что ты могла бы ждать одна слишком долго. Сегодня приходи после второй стражи. К старой яблоне, как всегда. Только не спорь с отцом из-за меня, если он снова начнет расспрашивать. Когда придет время, я сам поговорю с ним, и тогда тебе больше не придется придумывать причины, чтобы выходить из дома. Ты каждый раз смеешься, когда я это говорю, но все же повторю: я не отступлю только потому, что старшина считает сына хозяина постоялого двора недостаточно хорошей партией для своей дочери. Мне вполне достаточно, что сама его дочь думает иначе. Жди меня. Мирон». Елисей еще некоторое время держал письмо перед собой, после чего перечитал подпись: «Мирон». Обычная любовная история, подумал он. Сын хозяина постоялого двора и дочь старшины, которой отец, судя по всему, готовил куда более выгодную партию; тайные встречи, письма, обещания когда-нибудь перестать скрываться. Возможно, именно поэтому конверт пережил столько лет и оказался среди вещей, к которым Белая Госпожа не позволяла прикасаться никому. Елисей сложил лист, но убирать его не спешил, потому что взгляд невольно переместился на лежавший рядом гребень. При свете одной свечи темное дерево казалось почти черным, а серебряная вставка на спинке, которую днем он толком не успел рассмотреть, отражала огонь мягким, приглушенным блеском. Теперь можно было рассмотреть тонкий узор внимательнее. Елисей взял гребень и повернул к свету. Переплетенные ветви на серебре сходились вокруг маленького знака, похожего то ли на закрытый глаз, то ли на бутон неизвестного цветка, а чуть ниже проступали едва заметные буквы, почти стертые долгими прикосновениями пальцев. Он провел по ним большим пальцем. Серебро потеплело. Сначала Елисей решил, что металл просто нагрелся от руки, однако тепло продолжало усиливаться, пока не стало почти болезненным. Он резко разжал пальцы, собираясь отбросить гребень на покрывало, но тот словно не пожелал покидать ладонь. Тонкие линии узора засветились. Сперва глубоко под серебром проступил мягкий золотистый отсвет, похожий на огонек, спрятанный под тонким слоем льда; затем свет медленно прошел по каждой ветви, заполнил старые буквы и разлился по его пальцам. Елисей успел только выдохнуть. А потом яркая вспышка поглотила комнату. *** Сознание вернулось вместе с теплом, мягким и почти медовым после ночного полумрака усадьбы, так что Елисей не сразу понял, где оказался. Солнце стояло невысоко, проходя сквозь густую листву длинными золотистыми полосами, которые ложились на траву, старые яблони и узкую тропинку, убегавшую к оврагу. В воздухе пахло нагретой землей и полевыми цветами, а над высокой травой лениво стрекотали кузнечики. Только очень скоро он понял, что ощущает все это не своим телом. Он чувствовал легкое платье, касавшееся ног, тяжесть толстой косы между лопаток, тепло солнца на щеках и чужое сердце, которое билось слишком быстро от ожидания. Варвара стояла возле старой яблони. Она пришла раньше. Намного раньше, чем собиралась, хотя наверняка потом ни за что не призналась бы в этом Мирону. Поначалу ей казалось, что ничего страшного в нескольких лишних минутах нет. Она сорвала яблоко, покрутила его в ладони, прошлась до края сада и обратно, потом снова остановилась у дерева и стала прислушиваться к каждому шороху на тропинке, уже прекрасно понимая, что думает только об одном. ---------- Глава 32 Мирон бежал через сад, перепрыгивая через корни и цепляясь рукавом за ветви, так торопливо, что уже издалека было ясно: опоздание было не намеренным. Светлая рубаха выбилась из-за пояса, темно-русые волосы растрепались, на одной щеке виднелся тонкий след муки или дорожной пыли. Заметив Варвару, он ускорил шаг еще сильнее. — Варя! И едва добежав, остановился перед ней, тяжело дыша и одновременно пытаясь говорить. — Прости. Я знаю, что опоздал. Отец опять оставил меня на дворе, потом приехал обоз, потом лопнул ремень на одной из телег, и если ты сейчас скажешь, что ненавидишь меня, я даже не стану спорить. Варвара смотрела на него, старательно сохраняя серьезное лицо. Получалось плохо. — Ты опоздал… — Знаю, милая, знаю, если бы я мог все исправить… — То опоздал бы снова? — перебила его недовольная девушка и скрестила руки на груди. — Нет, я бы, я бы… — Я так ждала тебя. Мирон сразу перестал улыбаться. — Долго? Она пожала плечами, будто вопрос не имел значения. — Достаточно. Он шагнул ближе. — Воробушка… — Не надо. — Я правда-правда не мог уйти раньше. — Я же сказала, не надо оправдываться. — Но это не оправдание! — Тогда что? Мирон развел руками. — Попытка заставить тебя улыбнуться и перестать на меня дуться, — он коснулся ее плечей и притянул ближе. Уголок ее губ дрогнул. Он заметил. Конечно, заметил. — Вот. Уже простила! — Ничего подобного, — Варя отвернулась, спрятав предательскую улыбку. — Я же вижу, ты улыбаешься! — Потому что у тебя мука на щеке. Он потер лицо не с той стороны. Варвара рассмеялась. Смех прозвучал легко и звонко, и Елисей невольно замер внутри чужого воспоминания. — Здесь? — спросил Мирон. — С другой стороны. Он снова промахнулся. Варвара, все еще смеясь, сама потянулась к его лицу и большим пальцем стерла светлую полоску с щеки. Мирон поймал ее руку прежде, чем она успела убрать. — Теперь точно простила. — И не надейся. — Поздно. Он поцеловал ее пальцы. И все слова, которыми Варвара собиралась продолжить притворное возмущение, исчезли. Елисей почувствовал, как тепло поднимается к ее щекам, а сердце, казалось, и без того слишком быстрое, сбивается с ритма. Мирон улыбнулся. — Скучала? — Нет. — Вруша! — Ты слишком высокого мнения о себе. Она отвела взгляд, но ладонь из его руки не забрала. Мирон рассмеялся и потянул ее за собой по тропинке, а Варвара, изображавшая еще мгновение назад оскорбленное достоинство, почти сразу переплела свои пальцы с его. Они уходили все дальше от старого сада, туда, где за последними яблонями земля спускалась к небольшому оврагу, а на другой стороне начиналась заросшая тропинка к давно оставленной часовне. От здания сохранились только часть каменной стены, перекошенная арка и несколько ступеней, почти исчезнувших под травой, зато дальше открывалась маленькая поляна, надежно скрытая от деревни густой растительностью и склоном. Очевидно, это место давно принадлежало только им. Мирон расстелил на траве свой кафтан и с нарочито важным видом указал Варваре на него. — Прошу, дочь старшины. Все удобства нашего лучшего постоялого двора. Мирон лег на траву, подложив руку под голову, а Варвара некоторое время смотрела на него сверху, после чего тоже устроилась рядом. За оврагом тянулись поля, уже начинавшие желтеть к концу лета, и ветер проходил по ним длинными мягкими волнами. Где-то далеко звучал колокольчик коровы, над травой кружились маленькие белые бабочки, а солнечный свет ложился Варваре на руки теплыми пятнами. Некоторое время они молчали. Мирон первым нарушил его. — Я все-таки поговорю с твоим отцом. Рука Варвары в его ладони слегка напряглась. — Только не сейчас. — Ты каждый раз говоришь «не сейчас». — Потому что сейчас он даже слушать тебя не станет. Вчера опять говорил о сыне купца из города и весь вечер смотрел так, будто уже решил всю мою судьбу. Мирон повернулся на бок. — Вот поэтому я и не хочу ждать. — Если придешь к нему сейчас, только разозлишь. — А если буду ждать слишком долго, однажды проснусь и узнаю, что тебя уже кому-то просватали. ---------- Визуал. Варвара и Мирон — Прошу, дочь старшины. Все удобства нашего лучшего постоялого двора. Мирон лег на траву, подложив руку под голову, а Варвара некоторое время смотрела на него сверху, после чего тоже устроилась рядом. За оврагом тянулись поля, уже начинавшие желтеть к концу лета, и ветер проходил по ним длинными мягкими волнами. Где-то далеко звучал колокольчик коровы, над травой кружились маленькие белые бабочки, а солнечный свет ложился Варваре на руки теплыми пятнами. ----------