Читая по сердцу Annabel K Октябрь 1986-го. Закрытый промышленный город, окружённый тремя рядами колючей проволоки и мазутным туманом от заводских труб. В старом парке находят тело девушки — одетой в дореволюционное платье, с застывшим кукольным гримом и деревянной биркой «1» на коленях. Монстр не оставляет следов. Он превращает жертв в застывших марионеток. Он ставит спектакль. И он только начал. Капитан Константин Ильин — следователь убойного отдела, давно разучившийся доверять людям. Яна Корсакова — столичный криминальный психолог. Она читает убийц по одним лишь теням. Смогут ли они поймать убийцу-эстета, который возомнил себя режиссером, или все это мероприятие станет концом их карьер? Нуарный детектив в атмосфере 80-х годов СССР. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СПЕКТАКЛЬ. ВАШ БИЛЕТ УЖЕ В КАРМАНЕ... ==================== Глава 1. Спектакль для одного зрителя Этот город не значился на обычных картах и не упоминался в вечерних выпусках новостей, а вместо названия носил безликий почтовый индекс. Зажатый в глухом кольце хвойных лесов и окруженный тремя рядами колючей проволоки, он жил по своим, строго засекреченным законам «закрытого ящика». Пройти сюда чужаку было невозможно — на единственном контрольно-пропускном пункте круглосуточно дежурили хмурые солдаты с автоматами, методично проверяя пропуска с гербовыми печатями у каждого, кто пересекал границу этой изолированной зоны. Сердцем, легкими и единственным смыслом существования города был Завод. Его колоссальные, закопченные корпуса из темно-красного кирпича и серого бетона тянулись на километры вдоль реки, подавляя своим масштабом жилые кварталы. Могучее градообразующее предприятие, работавшее на оборонный комплекс страны, никогда не спало. Оно дышало круглосуточно, утробно рокоча тяжелыми прессами и содрогаясь от подземного гула испытательных стендов. Из его уходящих в хмурое небо труб непрерывно валил плотный химический дым. В зависимости от смены и загрузки цехов, этот шлейф окрашивал городское небо то в грязно-желтый, то в мазутно-сизый цвет, оседая на стеклах пятиэтажных хрущевок и кронах парковых деревьев тяжелым, пахнущим серой и металлической пылью налетом. Здесь, на этих прямых, как стрела, улицах, названных в честь советских партийных деятелей, царил культ образцового порядка, граничащий с кладбищенской тишиной. Повсюду со стен и глухих заборов промзоны на рабочих смотрели огромные, выцветшие от дождей плакаты с лозунгами «Пятилетке — ударный труд!» и «Выполним план досрочно!». Но в октябре второй половины 80-х, когда на город наваливались ранние сумерки и ледяной пригородный туман, эта безупречная советская витрина осыпалась, обнажая свою истинную, мрачную изнанку. Пространство между громоздкими заводскими складами, глухими стенами депо и старым парком культуры превращалось в идеальные декорации для затаившегося зла. Город, привыкший хранить государственные секреты за семью печатями, идеально подходил для того, чтобы спрятать в своей туманной сырости чудовищную тайну одинокого убийцы. Сырой октябрьский туман делал темноту старого городского парка культуры и отдыха осязаемой и тяжелой. Воздух пах прелой залежалой листвой, размокшей землей и гарью от недалекой узкоколейки. Ледяная морось, мелкая и частая, словно взвесь, не шла сверху, а будто висела в воздухе, моментально оседая мелкими каплями на драповом воротнике и волосах редких прохожих. Ветер загонял клочья тумана между черными обнаженными стволами вековых деревьев, из-за чего пустынные аллеи казались бесконечными серыми коридорами, ведущими в никуда. Редкие круглые фонари на чугунных столбах едва пробивали эту молочную пелену, отбрасывая на разбитый асфальт тусклые, дрожащие пятна желтоватого света. Город вокруг словно вымер, затих, спрятавшись от затяжной осени, и в этой глухой, ватной тишине парка каждый звук разносился пугающе четко. Алина торопилась, едва переставляя гудящие от усталости ноги. Двадцатилетняя студентка, подрабатывающая официанткой в привокзальном ресторане, сегодня она отпахала тяжелейшую четырнадцатичасовую смену. Весь вечер ей приходилось разносить тяжелые подносы, фальшиво улыбаться пьяным гостям на шумном юбилейном застолье какого-то важного начальника базы снабжения и терпеть капризы юбиляра. Ноги в туфлях на неудобных каблуках буквально горели, а пальто казалось неподъемным от сырости. Каблуки тонули в грязной каше из листьев, а автобусы до общежития уже давно перестали ходить, лишив ее единственного шанса добраться домой вовремя. Сейчас Алина мечтала только об одном — поскорее оказаться в своей крошечной, но такой уютной комнате в студенческом общежитии. Она мысленно уже видела, как скинет эту обувь, заберется под горячий душ в конце коридора, а потом заварит индийский чай со слоном на пачке и будет читать любимый журнал до самого утра. До выхода к освещенной улице, где стоял телефон-автомат, оставалось не больше двухсот метров, когда она услышала этот звук. Тихий, ритмичный скрип железных колес. Алина обернулась. Из сырой мглы медленно вынырнул силуэт. Мужчина в классическом длинном суконном пальто толкал перед собой старомодную, тяжелую детскую коляску на высоких тонких спицах. В его движениях не было спешки, только пугающая, неестественная грация. — Извините, гражданочка, — раздался мягкий, глубокий баритон, от которого по спине Алины пробежал необъяснимый холодок. — Вы не поможете? Кажется, ось заклинило. А внутри... ребенок. Алина замешкалась. Разум кричал, что нужно бежать, но советское воспитание, социальные приличия и вид детской коляски сковали ее. Она сделала два шага навстречу. — Что у вас? Мужчина наклонился к коляске, скрывая лицо в тени глубоко надвинутой шляпы. — Посмотрите сами. Она не двигается. Алина сделала еще шаг и заглянула внутрь через кружевной полог. Сердце пропустило удар: коляска была пуста, если не считать большой немецкой фарфоровой куклы со зловеще треснувшим лицом. Она не успела даже вскрикнуть. Сильная рука в плотной кожаной перчатке мгновенно зажала ей рот, намертво блокируя дыхание. Другая рука профессионально зафиксировала ее корпус, лишая возможности вырваться. Запахло чем-то приторно-сладким, аптечным, удушающе-химическим. — Тише, моя хорошая. Не порть холст, — прошептал он ей на ухо. Голос мужчины оставался абсолютно спокойным, почти нежным. — Ты будешь прекрасна. Самая красивая из всех. Алина отчаянно дернулась, пытаясь укусить жесткую кожу перчатки, но колени уже подгибались. Туман перед глазами сгустился в непроглядную черноту, и сознание покинуло ее. Он работал без суеты, методично и бережно, словно реставратор в музее. Карманные часы «Молния» показывали три часа ночи. Местом для «выставки» он выбрал старую закрытую деревянную ротонду в глубине парка, где летом по выходным играл духовой оркестр. Алина все еще была жива, погруженная в глубокое беспамятство. Маньяк раскрыл большой фибровый чемодан, где вместо инструментов лежали ворохи ткани. Аккуратно, стараясь не помять, он переодел ее неподвижное тело в пышное винтажное платье из плотного атласа с жестким накрахмаленным кружевным воротником — идеальный наряд для куклы. Затем он натянул на ее безвольные ноги белоснежные хлопковые носочки с рюшами и попытался обуть в лакированные туфельки. Но туфельки оказались велики и соскальзывали с тонких лодыжек. ---------- Глава 2. Холодный кофе и старая гвардия Константин Ильин проснулся за десять минут до будильника, который должен был протрещать в шесть утра. Он ненавидел этот звук, как ненавидел и сам факт того, что утро вообще наступает. Несколько секунд он просто лежал, глядя в растрескавшийся потолок своей двухкомнатной хрущевки. Обои в цветочек, пожелтевшие от времени и табачного дыма, сиротливо отклеивались по углам. Эта квартира неистово требовала ремонта, но ему было плевать. Капитану Ильину было слегка за сорок — тот самый возраст, когда иллюзии окончательно умирают, уступая место жесткому прагматизму. Работа в убойном отделе выжимала из людей соки, превращая их к сорока годам в обрюзгших, пьющих циников. Но Константин, несмотря на весь свой скепсис и помятый вид, обладал звериной упрямой выносливостью. Каждое божье утро, какая бы погода ни стояла за окном, он натягивал застиранный спортивный костюм и выходил на улицу. Осенний ледяной воздух обжигал легкие, пока Константин бежал вдоль безлюдной серой набережной. Шелест волн о бетонные плиты и ритмичный стук кед по мокрому асфальту заменяли ему медитацию. Достигнув старой спортивной площадки, он цеплялся жесткими, мозолистыми ладонями за ржавую перекладину турника. Раз, два, десять, пятнадцать. Константин подтягивался тяжело, методично, до хруста в суставах, заставляя мышцы гореть. Это была не погоня за красотой тела, а жесткая дисциплина — способ держать под контролем единственный инструмент, который никогда не должен был дать сбой в темном переулке. Его тело. Вернувшись, он сел на краю кровати, потирая лицо ладонями. Пальцы наткнулись на жесткую трехдневную щетину. Зеркало в прихожей каждое утро честно докладывало ему о результатах многих лет работы в убойном отделе: глубокие тени под глазами, резкая складка между бровей и взгляд человека, который видел слишком много человеческой грязи. Константин был истощен — хронический недосып и бесконечные висяки высасывали из него силы, но под этой свинцовой усталостью скрывался острый циничный ум, не дававший осечек. На кухне он зажег газ, который вырвался из конфорки с тихим шипением. Поставил чайник. Константин налил себе растворимый кофе в щербатую кружку, даже не заботясь о сахаре или молоке, и закурил прямо у приоткрытого окна. Сырой октябрьский воздух ворвался в комнату, смешиваясь со стойким запахом перегара, шедшим с улицы, и дешевого табака. Ему нравилось это одиночество. Полная, звенящая пустота квартиры, где никто не ждал, не задавал глупых вопросов и не требовал от него быть кем-то другим. Ему не нужен был никто. Люди приносили с собой только проблемы, разочарования или, что еще хуже, сантименты. А на сантименты у Ильина была стойкая аллергия. Полчаса спустя Константин уже выходил из подъезда, на ходу застегивая помятый, видавший виды плащ. Рубашка под ним тоже не знала утюга, но Ильина это волновало меньше всего. Главное — в кобуре подмышкой привычно тяжело покоился табельный «Макаров», а в кармане лежала свежая пачка сигарет. Управление встретило его привычным шумом: хлопаньем дверей, гулом голосов и матерными тирадами из дежурки. Когда Константин шел по коридору третьего этажа, оперативники и хмурые следователи невольно расступались, кивая ему с подчеркнутым, молчаливым уважением. Ильин был живой легендой отдела — человеком, который мог расколоть самого прожженного упыря за один допрос. Правда, за это уважение коллегам приходилось платить высокую цену. Характер у Константина был скверный, заносчивый и колючий, как проволока на заборе промзоны. Он не подбирал выражений, в грош не ставил начальственные чины и открыто презирал любые новомодные веяния в криминалистике. Прощать его выходки и терпеть этот невыносимый нрав могли только потому, что Ильин давал стопроцентный результат там, где остальные пасовали. — Ильин, слава богу, ты тут! Капитан, давай на выезд. У нас дело. В старом парке, в ротонде, труп молодой девчонки. И... Костя, там какая-то чертовщина. Эксперты говорят, ее как куклу нарядили. Высшее руководство уже на ушах. - его коллега старший лейтенант Сергей Серебров, высокий худощавый мужчина, приближавшийся к тридцатилетию, уже натягивал куртку. Константин медленно повернулся к коллеге, и его серые глаза сузились, мгновенно растеряв остатки утренней дремоты. Ильин не стал заходить в кабинет. Он лишь молча кивнул дежурному, развернулся на каблуках и двинулся к выходу из управления, на ходу вытаскивая из кармана ключи от старой служебной «Нивы». Настроение, и без того паршивое, окончательно скатилось к нулю. Нарядили как куклу. Только психопатов-эстетов ему не хватало для полного счастья. На выходе, в темном тамбуре у поста охраны, висело старое, покрытое пятнами зеркало. Константин на секунду задержался, поправляя воротник плаща, и зацепил взглядом собственное отражение. Из мутной глубины стекла на него смотрел сорокалетний мужик с глубокими тенями под глазами и щетиной. Но больше всего его резанул собственный взгляд. Серые, выцветшие, словно подернутые пеплом глаза сочили мертвую, выжженную убойным отделом утомленность. Константин горько усмехнулся про себя. А ведь когда-то, когда он только-только выпустился из суворовского училища, эти глаза были пронзительными, почти прозрачно аквамариново-синими. Жизнь и чужая грязь умели вымывать краски. Дорога до старого городского парка заняла не больше двадцати минут. Октябрьский туман, утренний и еще более плотный, неохотно расступался перед капотом машины. Около центрального входа уже стояли две патрульные машины с мигающими маяками и потрепанный фургон судебно-медицинской экспертизы. Из-за деревьев тянуло сыростью и запахом тления. Ильин перешагнул через натянутую между деревьями желтую ленту. Размокшие листья чавкали под его тяжелыми ботинками. Чуть в глубине, окруженная липами, высилась ротонда. Около нее курили двое оперативников. Увидев капитана, они тут же выпрямились и приглушили голоса — скверный нрав капитана знали все, и нарываться на его грубость с утра пораньше никто не хотел. ---------- Глава 3. Тупиковый маршрут Константин не вылезал из-за руля служебной «Нивы» уже седьмой час. Дождь, прекратившийся на рассвете, к полудню зарядил с новой силой. Дворники с надрывным скрипом размазывали по лобовому стеклу серую водяную взвесь, а печка гнала в салон удушливый воздух, пропахший старой дерматиновой обивкой и резким табачным дымом. Ильин трясся по городу в неудобном сидении авто. Спина гудела, а шея предательски хрустела при каждом повороте головы. Торжественный банкет, на котором Алина отработала свою последнюю смену, гремел в ресторане «Ока» — главном заведении города, расположенном при въезде в промзону. Это было пафосное по советским меркам место, обставленное тяжелыми дубовыми панелями, с массивными чехословацкими люстрами под потолком. Константин надеялся, что шумное застолье на полсотни пьяных гостей оставит хоть какую-то зацепку. Угонщики, спекулянты, навязчивые ухажеры из местной золотой молодежи — в советском уголовном розыске рутина всегда строилась на переборе сотен мелких фактов, отработке связей и бесконечных разговорах с дежурными администраторами. Но этот день с самого начала методично забивал гвозди в гроб его надежд. — Да не было там ничего подозрительного, товарищ капитан! — в десятый раз повторял метрдотель, грузный мужчина в отглаженной рубашке, нервно поправляя галстук-бабочку. — Юбилей у начальника базы УРСа, люди все приличные, партийные. Ну, повздорили двое под конец из-за дефицитного коньяка, потолкались у гардероба, так их дружинники сразу на улицу выставили. Алиночка девочка тихая была, комсомолка. Ни с кем не заигрывала. Чаевые у нас брать не положено, она расчет в кассе получила и пошла к выходу. Константин устало потер переносицу, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать утренняя головная боль. — Кто дежурил на входе? Машины у ресторана фиксировали? — Так темнота же, туман, — метрдотель виновато развел руками. — Только «Волга» юбиляра стояла да пара дежурных рафиков из автобазы, что гостей привезли. Ильин сдержал матерное ругательство, развернулся и вышел через служебный вход во внутренний двор ресторана — туда, откуда Алина уходила в свой последний путь через темный парк культуры. Капитан опрашивал сменщиц-официанток, поваров, посудомоек, гостей, которых удалось вызвонить по домашним телефонам. Ничего. Никто не видел, чтобы за девушкой кто-то шел. Никто не замечал чужаков. Алина просто растворилась в октябрьском тумане, сделав два шага за порог ресторана. К четырем часам дня Константин вернулся в серое кирпичное здание ГОВД. В кабинете стоял стойкий запах остывшего чая. На столе горой громоздились исписанные от руки рапорты наружного наблюдения и списки контактов Алины. Ильин сел, сбросив мокрый плащ на старый деревянный стул в углу, и углубился в бумаги. Цепкий ум следователя перепроверял каждую строчку, искал скрытые закономерности, частые звонки, совпадения по спискам неблагонадежных элементов. Но анкета погибшей девушки была девственно чиста: звонки маме в поселок через межгород, паре подруг по общежитию, старосте курса. Никаких тайных поклонников. Никаких подозрительных связей. Убийца не выслеживал ее по телефонам. Он просто знал, где она будет, или выбрал ее абсолютно случайно, как хищник выбирает жертву на ночной тропе. Дверь кабинета приоткрылась, и внутрь заглянул Палыч. Старый судмедэксперт выглядел уставшим, его белый халат был небрежно расстегнут, а в руках он держал желтую папку с первыми результатами экспресс-анализов лаборатории. — Ну что там, Палыч? Обрадуй меня, — хмуро бросил Константин, не поднимая глаз от документов. — Радовать нечем, Костя, — Палыч тяжело опустился на колченогий стул напротив и положил папку на стол. — По токсикологии глухо. Жидкость, которую он ввел девочке — это сложнейший коктейль. Смесь сильнейших медицинских миорелаксантов и какого-то кардиотоксина. Такой состав не купишь в обычной аптеке без рецепта и не сваришь на коленке в гараже. Человек, который это сделал, чертовски хорошо разбирается в фармакологии. Он каким-то образом стабилизировал препараты. Сердце отключилось за секунды. Никакой агонии, никаких следов на венах, кроме одного точечного, профессионального прокола. Константин медленно откинулся на спинку стула. Серые глаза сузились. — А что по микрочастицам? Одежда, платье? Биологические следы? Он же насиловал. — Идеально чисто, — Палыч вздохнул. — Платье — дорогой атлас, импортный или трофейный, очень хорошо сохранившийся. Ни одной чужой ворсинки. Он как будто работал в стерильных условиях, Костя. Константин сжал кулаки так, что хрустнули суставы. Следствие, не успев начаться, заходило в беспросветный тупик. Никаких улик. Ни зацепок по окружению. Только идеальный труп-кукла, созданный человеком, который знал о криминалистике и судебной медицине не меньше самого Ильина. — Это не просто глухарь, Палыч, — тихо произнес Константин, глядя в темнеющее окно, за которым закрытый город окончательно погружался в мазутные сумерки под гул вечерней пересменки завода. — Этот ублюдок просчитал каждый наш шаг. Он смеется над нами. И самое паршивое, что у нас нет вообще ничего. Палыч молча кивнул, забрал папку и вышел, тихо прикрыв за собой крашеную дверь. Константин остался один на один с личным делом Алины Снегиревой. Настало время самой тяжелой, самой ненавистной части его работы. Кто-то должен был сообщить семье. Костя подвинул к себе информационную справку, которую по его просьбе вытащили из картотеки паспортного стола. Он долго не решался взять в руки тяжелую черную телефонную трубку. Рука просто застывала над аппаратом. Ильин перечитал строчки досье. Алина была единственной дочерью. Абсолютный центр вселенной для своей семьи. Ее мать, Валентина Петровна, всю жизнь проработала воспитателем в детском саду — возилась с чужими малышами, пока своя дочка росла и уезжала учиться. Отец, обычный водитель рейсового автобуса ЛиАЗ, тяжело заболел и умер четыре года назад. Мать тянула девчонку одна, высылая из своей крошечной зарплаты последние рубли на жизнь в общежитии. ---------- Глава 4. Анатомия вызова Рассвет следующего дня не принес облегчения — он просто окрасил серое небо над закрытым городом в цвет грязного олова. Константин так и не ложился. Ночь прошла в бесплодных попытках выбить хоть какую-то зацепку у проверенных информаторов на привокзальной площади и у пивных ларьков, но криминальное дно глухо молчало. Убийца не принадлежал к их миру. Фарцовщики, рецидивисты и мелкая шваль не наряжали трупы в трофейный атлас. В половине восьмого утра Ильин уже входил в подвальное помещение судебно-медицинской экспертизы при медсанчасти Завода. Здесь, за массивной железной дверью, пахло формалином, хлорной известью и застоявшимся могильным холодом. Ему нужен был окончательный отчет Палыча, хотя внутри росло глухое предчувствие, что советская наука им не поможет. Он толкнул дверь в прозекторскую. В центре комнаты под мощными круглыми бестеневыми лампами на стальном столе лежало тело Алины Снегиревой. Грим с ее лица уже смыли, и теперь, лишенная кукольного глянца, она казалась совсем ребенком. У соседнего стола, склонившись над стеклянными пробирками и штативами, стоял дежурный патологоанатом — Антон. Ему было около тридцати пяти лет. Под безупречно чистым белым халатом угадывалась хорошая, почти военная осанка, а тонкие холеные пальцы в латексных перчатках двигались с гипнотической точностью. На Ильина он даже не оглянулся. — Палыч где? — хмуро спросил Константин, останавливаясь у порога и не снимая плаща. — Вызвали на совещание, а оттуда — к генералу, — не оборачиваясь, ответил Антон. Его голос звучал мягко, спокойно и глубоко. — Оставил меня заканчивать токсикологию. — И как успехи? — Ильин подошел ближе, вглядываясь в осунувшееся лицо врача. Константин потер свои воспаленные серые глаза, которые отчаянно резало от дыма сигарет и дикой усталости. — Выяснили, чем ее накачали? Антон медленно выпрямился, повернулся к капитану и снял защитные очки. В его глазах странным, лихорадочным блеском горел живой, почти фанатичный интерес. Он бережно держал в руках медицинскую карту Алины. — В том-то и дело, Константин Юрьевич, что нет, — произнес патологоанатом, и в его интонации проскользнула странная, едва уловимая нотка. — Это поразительно. Мы провели три спектральных анализа, прогнали кровь через все стандартные маркеры нашей лаборатории. Ничего. Компоненты распадаются в организме так быстро, что не оставляют классических химических следов. Это не просто кустарная смесь из ветеринарной аптеки, это гениально выверенная формула. Убийца рассчитал дозировку с точностью до микрограмма. Токсин парализовал дыхательный центр и сердце практически одновременно, не вызвав ни единого судорожного сокращения мышц. Идеальный, чистый уход. Константин слушал его, и внутри начинало закипать раздражение. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, и в упор посмотрел на врача. — Знаешь, Антон... — процедил Ильин, и его голос стал угрожающе тихим. — Ты сейчас говоришь об ублюдке, который лишил жизни молодую девчонку, комсомолку. А звучит так, будто ты им восхищаешься. Патологоанатом ни на секунду не смутился. Он встретил жесткий взгляд следователя абсолютно спокойно, лишь уголки его губ тронула едва заметная полуулыбка. Он аккуратно положил карту на металлический столик. — Я восхищаюсь не им, капитан. Я восхищаюсь задачей, — ровно ответил Антон, расправляя манжеты халата. — Для меня эта загадка — профессиональный вызов. За последние годы судебная медицина в нашем ведомстве скатилась к банальным бытовым поножовщинам и производственным травмам. А здесь... здесь мы имеем дело с высочайшим изощренным интеллектом. И поверьте мне, я этот вызов принимаю. Он подошел к столу, где лежало тело Алины, и бережно поправил простыню у ее плеча — жест выглядел почти заботливым, но Константина от него передернуло. — Я подниму все свои связи в столичных закрытых лабораториях, — твердо продолжил Антон, глядя на Ильина. — Отправлю образцы коллегам-токсикологам в НИИ. Сделаю что угодно, разобьюсь в лепешку, но разгадаю состав этой смеси. Этот химический автограф — единственное, что может вывести нас на него. Дайте мне сорок, капитан. Константин молча смотрел на него несколько секунд. Упрямство и фанатизм Антона подкупали — в уголовном розыске ценили людей, готовых рыть землю ради дела. — Хорошо. Работай, — глухо бросил Константин, разворачиваясь к выходу. — Землю носом рой, но найди мне эту дрянь. Константин едва успел выйти на крыльцо медсанчасти и достать пачку сигарет, как из дежурки ГОВД по рации поступил сигнал: срочно связаться с отделом. Ильин добежал до ближайшего уличного телефона-автомата, бросил двухкопеечную монету и набрал прямой номер своего кабинета. Из трубки донесся взволнованный голос коллеги — на него вышла Светлана, соседка Алины по общежитию. Константин записал номер вахты и перезвонил туда из будки. — Алло, капитан Ильин? — раздался в динамике испуганный девичьий голос, прерываемый гулом голосов. Девушка говорила быстро, взахлеб. — Это Света, лучшая подруга Алины Снегиревой. Мы в одной комнате в общаге жили. Я знаю, кто мог это сделать! Точнее... я уверена, что это он! — Слушаю Вас, Светлана. Успокойтесь и говорите по делу, — Константин мгновенно подобрался. — Есть один парень, Алексей Воронов, Леха. Он учится на курс старше, на технологическом. Он был просто помешан на Алине, проходу ей не давал последние полгода! Ходил за ней тенью, караулил у института, цветы эти дурацкие, гвоздики, охапками таскал. А Алина... она ведь добрая, отказать жестко не могла. Но пару недель назад Леха совсем с катушек съехал. Устроил жуткий скандал прямо на автобусной остановке у завода. Кричал на нее, хватал за руки. Алина пришла в комнату вся в слезах. Сказала, что Леха угрожал ей. Буквально заявил: «Если ты не будешь моей, то не достанешься вообще никому. Я сделаю так, что ты навсегда останешься со мной, и никто больше на тебя не посмотрит». Капитан, мне тогда показалось, что это просто дурные слова… ---------- Глава 5. Театральный реквизит «Нива» Константина затормозила у глухой стены третьего корпуса студенческого общежития, подняв тучу грязных брызг. Из сырого тумана мгновенно вынырнул Серега, на ходу пряча под куртку табельное оружие. С ним были двое оперативников в штатском. — С вахтершей уладили, Костя, — тихо доложил Серега, тяжело дыша. — Сказали, что проверка по линии комсомола. Воронов у себя, из комнаты никто не выходил. — Ключ у нее взяли? — Ильин на ходу расстегнул плащ. — Взяли. Идем. Они поднялись на третий этаж по разбитой лестнице, пропахшей дешевой тушеной капустой. Длинный коридор общежития был пустым и гулким — утренняя смена студентов давно ушла на лекции. Нужная дверь с жестяными цифрами «312» обнаружилась в самом конце. Константин молча кивнул Сереге. Тот аккуратно, стараясь не шуметь, вставил длинный ключ в замочную скважину, провернул его дважды и резко толкнул дверь плечом. Ильин первым шагнул в комнату, готовый к любому сопротивлению, но мгновенно замер. Навстречу им ударил тяжелый, удушливый запах перегара, дешевого табачного дыма и валерьянки. Подозреваемый Алексей Воронов не пытался бежать. Он сидел на полу возле обшарпанной железной койки, прислонившись спиной к стене. Его вельветовая курточка была расстегнута, комсомольский значок криво болтался на лацкане, а лицо опухло от слез. В руках парень сжимал пустую бутылку из-под портвейна «777», а вокруг него на полу валялись пустые сигаретные пачки и клочья разорванных фотографий. С обрывков бумаги на оперативников смотрело улыбающееся лицо Алины Снегиревой. — Воронов? — жестко спросил Константин, подходя ближе. Парень медленно, с трудом поднял голову. Его глаза были совершенно дикими, налитыми кровью, а зрачки едва реагировали на свет. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвалось лишь невнятное, пьяное мычание. — Осмотрите комнату. Живо, — скомандовал Ильин операм. Серега открыл громоздкий фанерный шкаф и присвистнул. Внутри на вешалках висели театральные наряды: старинные камзолы, пышные юбки, клоунские комбинезоны. На верхней полке громоздились профессиональные коробки с театральным гримом, швейные нитки, отрезы атласа и... несколько безликих пластиковых манекенов. На столе, среди немытой посуды, лежал раскрытый блокнот с эскизами костюмов. — Костя, глянь, — Серега протянул Ильину кусок плотной бордовой ткани, оставшийся от раскройки. Точно такой же атлас, в какой была одета Алина в ротонде. Константин на секунду зажмурился. Улики кричали сами за себя. — Поднимайте его. В машину. Везем в отдел. Воронова волокли под руки через весь коридор. Парень не сопротивлялся — его ноги безвольно подкашивались, он то ли плакал, то ли икал, продолжая сжимать в кулаке обрывок фотографии с глазами Алины. Час спустя в допросной ГОВД пахло не лучше, чем в общежитии. Воронова посадили на привинченный к полу стул. Константин включил мощную настольную лампу, направив ее прямо в лицо студенту, и сел напротив. — Воронов, смотри на меня, — Ильин с силой хлопнул ладонью по столу. — Где ты был вчера между одиннадцатью вечера и тремя часами ночи? Зачем ты угрожал Снегиревой? Что ты с ней сделал?! Леха попытался сфокусировать взгляд на следователе. Его голова моталась из стороны в сторону, губы дрожали, а по подбородку текла слюна. — Алиночка... — прохрипел он, едва ворочая распухшим языком. — Алинка... Нет ее... За что они ее?.. Я же... я же любиииил... — Воронов! Прекрати ломать комедию, ты артист, я знаю! — Константин подался вперед, его серые глаза налились яростью. — Откуда у тебя в шкафу бордовый атлас? Какую дрянь ты ей ввел?! Парень вдруг судорожно дернулся, обхватил голову руками и зарыдал в голос — громко, срываясь на истерический, пьяный визг. Он ничего не соображал. На вопросы о времени и маршрутах он лишь мычал, качал головой и бессвязно повторял имя погибшей девочки. Его вырвало желчью прямо на деревянный пол допросной. Серега, стоявший у двери, вздохнул и посмотрел на часы. — Костя, бесполезно. Он лыка не вяжет. Стадия глухого алкогольного исступления. Он сейчас и собственную мать не узнает. Протрезвеет, тогда и расколем. А сейчас мы от него только мычание добьемся. Константин со злостью швырнул ручку на стол. Нутро капитана требовало немедленных ответов, но против физиологии милиция была бессильна. Оставлять в протоколе показания, данные в состоянии тяжелого опьянения, означало своими руками развалить дело в суде. — Ладно, — процедил Ильин, устало потирая лицо. — Серега, оформляй задержание по подозрению. Тащите эту пьяную скотину в изолятор. Пусть сидит в камере и трезвеет до утра. Как раз за ночь дурь из башки выветрится, и страх придет. Завтра в девять ноль-ноль жду его здесь… способного говорить. Оперативники подхватили мычащего Воронова под мышки и поволокли по коридору в подвальные камеры. Константин остался в допросной один. Он подошел к окну, за которым октябрьский туман продолжал душить своими лапами город. Внутри у капитана росло странное, липкое беспокойство. Все было слишком просто. Слишком очевидно. Убийца, оставивший идеально чистое тело в ротонде, не мог сидеть на полу в общаге, глушить портвейн и разбрасывать вокруг фотографии жертвы. Но других зацепок у следствия пока не было. Константин вернулся в свой кабинет. В комнате было зябко. Старые батареи едва теплились, а от сырости углы за шкафом подернулись серой плесенью. Он швырнул блокнот на заваленный рапортами стол, собираясь закурить, но замер. В его кресле сидела незнакомка. На вид ей было лет тридцать. Строгое темно-синее пальто безупречного столичного покроя лежало на спинке стула, а сама женщина осталась в глухом черном свитере, подчеркивающем ее бледность. Темные волосы были стянуты в аккуратный, тугой узел на затылке. Никакой яркой косметики, кроме едва заметных теней вокруг удивительно проницательных темных глаз. На коленях она держала раскрытую желтую папку с делом Алины Снегиревой, которую Константин всего час назад оставил у себя на столе. ---------- Глава 6. Профиль против протокола Утро следующего дня началось для Константина с привкуса дешевого табака и тяжелой боли в затылке. Он так и не ложился, продремав пару часов прямо в кабинете на жестком диване, укрывшись плащом. Часы на стене показывали без четверти девять. Ильин наскоро ополоснул лицо ледяной водой из-под крана в конце коридора, на ходу пригладил жесткие волосы и направился к камерам изолятора. Он собирался допросить протрезвевшего Алексея Воронова. Однако до подвала он дойти не успел. Из дежурки выскочил запыхавшийся Серега, на ходу застегивая портупею. — Костя, отставить подвал! — на ходу бросил оперативник, перехватывая капитана у лестницы. — Генерал рвет и мечет. Срочно всех из убойного к нему, в большой зал. Совещание экстренное. Москва на проводе. Константин глухо выругался сквозь зубы, но развернулся. Спорить с генералом, когда дело шло о контроле из столицы, было себе дороже. Большой зал заседаний ГОВД встретил их гулом голосов и плотной завесой сигаретного дыма. За длинным столом уже сидели хмурые оперативники, начальники отделов и партийный организатор завода. Во главе стола, багровый от гнева и напряжения, восседал генерал-майор. А чуть в стороне, у окна, абсолютно спокойная и чужая для этого кабинета, стояла вчерашняя гостья — Яна Корсакова. — Садитесь, Ильин, — громыхнул генерал, как только Константин переступил порог. — Ждем только Вас. Итак, товарищи офицеры. Дело об убийстве комсомолки Алины Снегиревой взято на особый контроль в Министерстве внутренних дел СССР. Закрытый город, стратегическое предприятие — и такая дикая, театральная чертовщина в парке культуры. Нам не простят глухаря. Именно поэтому из Москвы, по прямому распоряжению главка, к нам направлен специалист-консультант по криминальной психологии — Корсакова Яна Игоревна. Прошу любить и жаловать. Работать она будет в составе оперативной группы капитана Ильина. По залу пронесся скептический шепоток. Старые волки из убойного отдела переглядывались с откровенной усмешкой. Женщина, да еще и «психолог» — в суровом советском уголовном розыске это воспринималось как нелепая столичная блажь. — Разрешите, товарищ генерал-майор? — Константин поднялся с места, буравя Яну тяжелым серым взглядом своих утомленных глаз. — При всем уважении к Москве, у нас уже есть главный подозреваемый. Студент Воронов. Мотив — ревность, угрозы жертве. При обыске изъят бордовый атлас, идентичный платью погибшей, и коробки с театральным гримом. Парень подрабатывает массовиком в ДК, умеет шить и гримировать. Дело раскрыто по горячим следам, осталось зафиксировать признательные показания. К чему эти столичные новшества? Яна Корсакова даже не повернула головы в его сторону, продолжая смотреть на карту города, висящую на стене. Но ее ровный голос заставил зал мгновенно замолкнуть. — Дело не раскрыто, капитан Ильин. Вы просто заперли в камеру испуганного, влюбленного дурака, — она повернулась и обвела присутствующих взглядом. — Товарищ генерал, я ознакомилась с материалами. Убийца, которого вы ищете — не истеричный студент, который глушит портвейн от неразделенной любви. Настоящий Кукловод — это мужчина старше тридцати лет. Он педант, перфекционист, человек с высочайшим уровнем самоконтроля и, скорее всего, с глубокой детской травмой или половой девиацией. Он не испытывает к жертвам ярости. Для него Алина Снегирева была не объектом мести, а материалом. Посмотрите на чистоту исполнения: инъекция сделана профессионально, на теле нет следов борьбы. Студент Воронов в его возрасте и с его психотипом физически не способен на такое. — Да что Вы понимаете в нашей работе?! — Константин резко шагнул вперед. — У меня на столе лежат вещественные доказательства! Ткань из шкафа Воронова! Вы предлагаете мне верить вашим зарисовкам про «детские травмы» вместо реального протокола обыска?! Спуститесь на землю, товарищ Корсакова! Это закрытый промгород, здесь убийства совершаются кирпичом по башке или кухонным ножом по пьяни, а не по учебникам зарубежной психиатрии! — А Вы поднимите глаза выше своего протокола, капитан! — Яна впервые повысила голос, и в ее глазах полыхнул ответный огонь. Она хлестко ударила ладонью по папке с делом Алины. — Кукловод умнее Вас. Он просчитал Вашу примитивную логику. Он знал про увлечение Воронова театром. Вы отправили образцы ткани на экспертизу? Если структуры нитей не совпадут, что Вы скажете генералу? В зале заседаний повисла звенящая, мертвая тишина. Оперативники перестали улыбаться. Генерал хмуро переводил взгляд с тяжело дышащего, злого Ильина на непоколебимую Корсакову. Константин молчал. Его мысли против воли перемалывали ее слова. Часть его существа — та самая, что сделала его лучшим сыщиком города — понимала: столичная штучка чертовски права. В задержании Лехи действительно все сошлось слишком гладко, почти карикатурно. Настоящие убийцы так не подставляются. Но признать это вслух, перед всем начальством, означало расписаться в собственной поспешности. К тому же, если это не Воронов, то у Ильина не было абсолютно никаких других версий. Ни одной зацепки. — Довольно! — генерал с силой опустил кулак на стол, прерывая словесную дуэль следователя и психолога. — Ильин, Корсакова права в одном — экспертизу ткани сделать необходимо. Срочно лоскуты в лабораторию, пусть проверяют состав волокон. С Воронова до получения результатов глаз не спускать, но допрос пока отложить. С этого момента, товарищ капитан, Корсакова работает с тобой в паре. Личные обиды засунь себе... в карман. Свободны. За работу. Константин круто развернулся и первым вылетел из зала, даже не дожидаясь Серегу. Внутри него бушевала буря из злости и усталости. Окно его уверенности разбилось, и теперь ему предстоит делить один кабинет с женщиной, которая видела его насквозь. Пока на этажах серого здания ГОВД гремели начальственные голоса, на другом конце закрытого города, у раскисших от сырости трамвайных путей возле заводской проходной, было тихо. Здесь туман казался еще гуще. Из динамиков на столбах разносился бодрый, но глуховатый марш, затихающий в сыром воздухе. Послышался протяжный, металлический скрежет — из-за поворота, тускло освещая рельсы единственной фарой, выполз старый дребезжащий трамвай. ---------- Глава 7. Вес сомнений На часах было начало одиннадцатого утра. Октябрьский туман за окном сгустился, превратив улицу в сплошную серую стену, сквозь которую едва пробивался глухой гул заводских прессов. Алексей Воронов сидел на том же привинченном к полу стуле, но сейчас это был совершенно другой человек. Хмель полностью выветрился, оставив после себя мертвенную бледность, синяки под глазами и дикую, парализующую реальность. Его вельветовая курточка была аккуратно застегнута, руки, скованные легкой дрожью, лежали на коленях. Глаза у парня были постоянно на мокром месте — он то и дело всхлипывал, размазывая рукавом слезы по впалым щекам. Константин вел допрос на удивление спокойно. От его прежней ярости не осталось и следа. Он не давил, не повышал голоса и не швырял ручки. Ильин просто, шаг за шагом, восстанавливал хронологию последних дней студента. Яна Корсакова сидела чуть в стороне, у самой двери. В своем строгом черном свитере она казалась неподвижным сфинксом. Ее глаза были устремлены на Воронова, фиксируя малейшие микродвижения: как дрожат пальцы, как сбивается его дыхание при упоминании имени Алины, как искренне сжимается его горло от подступающих рыданий. — Алексей, давай еще раз, спокойно, — негромко произнес Константин, перелистывая страницу блокнота. — В ночь с четверга на пятницу, после одиннадцати вечера, когда Алина ушла из «Оки»... Где конкретно ты находился? — Я... я пил, товарищ капитан, — Леха снова шмыгнул носом, его голос сорвался на сиплый шепот. — Как узнал, что она на этот юбилей пошла... Мне парни сказали, что там снабженцы будут, мужиков состоятельных полный зал, ну и... переклинило меня. Думал, опять откажет, найдет себе кого побогаче. Я взял две бутылки «семерок» в рюмочной у автовокзала. Пришел в общагу, закрылся и пил один. В хлам просто. — А угрозы на остановке две недели назад? — Костя пристально посмотрел на парня своими уставшими серыми глазами. — Твои слова свидетель подтверждает. «Сделаю так, что навсегда останешься со мной». Как это понимать? Леха вдруг закрыл лицо руками и навзрыд зарыдал. Его плечи судорожно вздрагивали. — Да дурак я был! — сквозь слезы выкрикнул он, давясь воздухом. — Дурак! Из ДК шел, накрутил себя. Хотел напугать ее, чтоб ценила, чтоб испугалась, что потеряет! Я же люблю ее... Любил... За что ее так, а? Кто этот зверь?! Ильин молча переглянулся с Яной. Корсакова едва заметно, почти на миллиметр, качнула головой. Этот плач невозможно было сыграть. В нем не было фальши актерского кружка, не было страха разоблачения — только черное горе брошенного и сломленного парня. Допрос длился еще полчаса, но ничего нового Воронов сообщить не мог. Кабинет погрузился в тягостное ожидание. Все трое — Костя, Яна и трясущийся студент — ждали одного: результатов лабораторной экспертизы волокон ткани. Это была точка невозврата. Либо нити совпадут, и Леха пойдет под суд, либо следствие окажется у разбитого корыта. Константин закрыл блокнот и поднялся со своего места. — На сегодня все, Воронов, — сухо произнес капитан. — Товарищ капитан, меня отпустят? Мне... мне к маме надо Алинкиной, Валентине Петровне... Я должен помочь... — Леха с надеждой поднял заплаканные глаза. — Нет, Алексей. Не отпустят, — отрезал Константин, пряча руки в карманы. — Пока у меня на столе не будет официального заключения экспертизы по твоему атласу, ты останешься в изоляторе временного содержания. Конвой! Уведите. Двое сержантов подхватили поникшего студента под руки и повели по темному коридору обратно в подвал. Дверь допросной захлопнулась. Костя повернулся к Яне, доставая из кармана пачку сигарет, но курить не стал, просто крутил фильтр в пальцах. — Ну что, психолог? — негромко спросил он, и в его сером взгляде скользнула тень сомнения. — Парень растоптан. Завтра экспертиза придет, и все решится. Если ты ошиблась, Корсакова, я лично выпишу тебе билет до Москвы. Яна медленно поднялась со стула, разглаживая складки на строгой юбке-карандаш. На ее бледном лице не отразилось ни единой эмоции. — Экспертиза придет не завтра, капитан. Я попросила генерала надавить на лабораторию. Результаты будут с минуты на минуту, — ровно ответила она, направляясь к выходу. — И поверьте, Константин Юрьевич, лучше бы мне оказаться правой. Потому что если ткани совпадут, это будет означать, что ваш Кукловод — примитивный пьяница. Но мы оба знаем, что это не так. В подвале судебно-медицинской экспертизы при медсанчасти Завода время словно остановилось. Октябрьский туман снаружи пробивался сквозь узкие, расположенные под самым потолком окна прозекторской. Здесь пахло неизменной смесью формалина, подсохшей крови и ледяной сырости. Антон стоял у лабораторного стола, полностью отрешившись от внешнего мира. На нем был чистый фартук поверх халата, а лицо скрывала марлевая маска. Вся официальная суета ГОВД, экстренные совещания и допросы казались ему далеким бессмысленным шумом. Настоящая истина всегда лежала здесь — на стальных столах и в пробирках. Перед ним в штативе покоилась стеклянная колба с той самой мутной, маслянистой жидкостью, которую он выделил из тканей локтевого сгиба Алины Снегиревой. Патологоанатом аккуратно, стараясь, чтобы не дрогнула ни одна мышца, набрал микродозу раствора в тонкую пипетку и перенес её на предметное стекло спектрометра. В его глазах, обычно холодных и отстраненных, сейчас горел лихорадочный, фанатичный блеск исследователя, которому бросили вызов. Кукловод создал шедевр, но Антон был намерен разбить этот автограф на формулы. Он прильнул к окуляру микроскопа, методично подкручивая колесико настройки фокуса. Поначалу спектр выдавал привычную картину распада сложных аптечных соединений: тяжелые нейролептики, мощные успокоительные. Но чуть глубже, на самой периферии осадка, кристаллизовалась странная чужеродная сетка. Антон замер. Он моргнул, протер глаза тыльной стороной ладони в латексной перчатке и снова посмотрел в окуляр. Картина не изменилась. ---------- Глава 8. Билет в один конец Результаты официальной экспертизы легли на стол Константина ровно в два часа дня. Чуда не произошло. Яна Корсакова оказалась права на все сто процентов. Нити довоенного шелка с платья Алины Снегиревой не имели ничего общего с копеечным советским ацетатным атласом, изъятым из шкафа Алексея Воронова. Ткани были из разных эпох, из разных миров. Студента Воронова аккуратно подставили. Ильин молча подписал постановление об освобождении парня под подписку о невыезде. На душе было паршиво, как всегда бывает, когда сыщик понимает, что шел по ложному следу, теряя драгоценные часы. К вечеру закрытый город окончательно накрыло чернильной тьмой и ледяным, пахнущим мазутом туманом. В кабинете убойного отдела стоял глухой гул от непрерывных телефонных звонков. На полу валялись пустые пачки из-под сигарет, а на столах громоздились амбарные книги регистраций из ГАИ и списки владельцев частного автотранспорта. Новая зацепка Антона про обычный антифриз заставила уголовный розыск перевернуть привычные методы работы. Капитан Ильин объявил тотальную мобилизацию. Оперативники, участковые и привлеченные к делу немногочисленные дружинники из числа передовых рабочих Завода буквально прочесывали город. — Костя, мы так загнемся через двое суток! — Серега ворвался в кабинет, на ходу сдергивая промокшую до нитку кртку. Лицо опера было серым от дикой усталости, а глаза лихорадочно блестели. — Парни с ног валятся. Мы прошлись по двум крупнейшим гаражным кооперативам на окраине. Проверили сотни боксов, перетряхнули всех местных умельцев, полулегальных автомехаников, кто радиаторы паяет. Проверили автопарк горкоммунхоза, диспетчерские трамвайных депо, водителей ведомственных рафиков. Ни-че-го! Мужики крутят пальцем у виска. Понимаешь, у каждого второго в гараже канистра с этой жижей стоит. Зима на носу, все запасаются! Как среди них искать твоего интеллигента-эстета? Константин устало потер ладонями лицо. Пальцы наткнулись на жесткую щетину. — Людей не хватает, Сережа. Я знаю, — глухо отозвался Ильин, не глядя на оперативника. — Катастрофически не хватает. Это была горькая правда советской глубинки. Штат ГОВД был рассчитан на раскрытие бытовых драк, пьяных поножовщин да мелких краж. Организовать круглосуточные дежурства по всему городу, выставить скрытые патрули на всех темных аллеях парка культуры, у ротонд и на заброшенных набережной причалах — задача, которая требовала целой дивизии внутренних войск. Милиционеры дежурили на износ, перекрывая ключевые маршруты вечерних смен Завода, но город оставался слишком огромным, полным темных переулков, глухих промзон и заброшенных пустырей. Душегуб мог нанести удар в любой точке, и выставить к каждой девушке по конвойному было физически невозможно. Отцы и мужья провожали своих жен и дочерей от дома до работы и учебы. Девушки возвращались домой со смены группами. Город насторожился. Яна Корсакова, сидевшая за соседним столом под тусклой настольной лампой, медленно подняла голову от карты автобусных и трамвайных маршрутов. — Вы ищете иголку в стоге сена, капитан, — ровно, без тени упрека произнесла она. Ее спокойный столичный тон в этой удушливой атмосфере кабинета странным образом заземлял всеобщее раздражение. — Массовые обходы гаражей ничего не дадут. Кукловод не держал одежду для Снегиревой в обычном сундуке в гараже, где пахнет солидолом и постоянно шастают соседи-автолюбители. И готовит препарат он, наверняка, не там же. Ему нужно уединение. Своеобразное закулисье. И антифриз он покупал не на черном рынке. Костя повернулся к ней, опираясь тяжелыми ладонями о край стола. — И где же тогда, товарищ психолог? Если ты такая умная, сузь нам круг поиска. Мои люди живые, они завтра просто не выйдут на маршруты от истощения. — Он берет ингредиенты там, где его никто не заподозрит, например там, где он бывает по долгу своей официальной работы. Нам нужно искать не маргинала из ремзоны, а человека, чья машина всегда чиста, а в багажнике идеальный порядок. Константин Юрьевич, прекратите изматывать людей обходами. Давайте вернемся к личности Алины Снегиревой. Убийца выделил ее из толпы. Он знал ее график. Нам нужно понять, где пересекаются пути утонченного педанта и простой студентки-официантки. Ильин молча вытащил из пачки сигарету, чиркнул спичкой и жадно затянулся. В словах Яны была логика. Наружное наблюдение и массовые облавы буксовали, город засыпал под завывание заводских сирен, а где-то там, в туманной сырости, Кукловод уже полировал лакированные туфельки для своей второй, ничего не подозревающей актрисы. Часы над диспетчерским павильоном у трамвайного депо показывали без четверти одиннадцать вечера. Октябрьский туман, густой и мазутный, окончательно сожрал очертания города, превратив огромные корпуса Завода на горизонте в размытые силуэты сказочных великанов. Трамвай № 3, жалобно и протяжно скрежеща железом на крутом повороте, медленно вкатился на кольцо. Это был последний рейс. Внутри вагона тускло горели желтые плафоны, освещая абсолютно пустые деревянные сиденья. Ночная смена рабочих давно схлынула через проходные, и теперь в городе царила та самая ватная, глухая тишина, в которой каждый шорох казался пугающе громким. Мария со светлыми кудрями, выбивающимися из-под форменного серого берета, — устало вздохнула. Ноги в тонких сапожках гудели от нескольких часов непрерывного бега по дребезжащему вагону. Она застегнула тяжелую сумку, в которой глухо звякали медяки, и поправила легкое пальтишко. — Ну что, Маша, сдаемся и по домам? — крикнул из кабины пожилой усатый водитель дядя Сева. Трамвай вздрогнул и затих. — До общежития сама добежишь или подождать? — Да ладно, дядь Сев, идите, я сама добегу, чего Вас задерживать, — улыбнулась девушка, стараясь скрыть зябкую дрожь. — Меня девчонки в комнате ждут, чайник, небось, уже согрели. Она легко выпрыгнула со ступенек вагона прямо в сырую дорожную грязь. Холодный воздух моментально обжег лицо ледяной моросью. Мария пошла вдоль глухой кирпичной стены депо по направлению к диспетчерской, чтобы сдать выручку и путевой лист. Ее аккуратные, чуть сонные шаги эхом отдавались от бетонных плит. Она шла и думала о том, как завтра на выходных наконец-то выспится, съест маминых пирожков и, может быть, успеет в кинотеатр на вечерний сеанс. В ее движениях было столько чистой, беззащитной девичьей грации, что любой случайный прохожий невольно бы залюбовался. ---------- Глава 9. Чужие окна Утро в провинциальной ведомственной гостинице «Заря» пахло старым паркетом и безнадежностью советского долгостроя. Октябрьский рассвет не смог пробить плотную пелену надоевшего тумана. Яна проснулась ровно в шесть утра без будильника. Она села на скрипучей железной кровати, плотнее кутаясь в шерстяную шаль. В номере было зябко. Чугунный радиатор под подоконником едва теплился. Накинув строгое темно-синее пальто прямо на ночную сорочку, Яна подошла к тумбочке, на которой стоял тяжелый телефонный аппарат. Ей нужно было сделать самый важный звонок за этот день. Она заказала через телефонистку межгород с Москвой. Долгие, надрывные гудки в мембране отзывались глухими ударами в ее груди. Наконец на том конце провода щелкнуло, и раздался знакомый, чуть хриплый пожилой голос. — Алло? Слушаю. — Тетя Зоя, здравствуйте. Это Яна, — тихо произнесла она, и ее обычно ледяной голос мгновенно потеплел, потеряв всю свою уничтожающую иронию. — Как вы там? Как Олежка? — Яночка, деточка, здравствуй! — запричитала в трубку соседка по коммунальной квартире. — Да все хорошо у нас, не переживай ты так. Олег твой кашу манную с утра поел, сейчас вот сидит на ковре, в машинку играет. Спрашивал про тебя, конечно, а я ему говорю: мама в командировке, ловит плохих людей, скоро приедет. Ты сама-то как? Обустроилась? — Да, все в порядке. Гостиница хорошая, — солгала Яна, глядя на облупившуюся краску на потолке. — Тетя Зоя, спасибо Вам огромное. Если бы не Вы... — Ой, да брось ты, Яночка, свои благодарности, — перебила её тетя Зоя. — Чай, не чужие люди. Столько лет в одном коридоре живем. Ты делом своим занимайся, за парня не беспокойся, я пригляжу. — Я вечером еще позвоню, — добавила Яна. — Поцелуйте Олежку за меня. Скажите, что мама очень любит его. Она опустила тяжелую трубку на рычаг и долго стояла, не снимая руки с аппарата. Внутри росла привычная тоска. Оставить двухлетнего сына в Москве с пожилой соседкой было отчаянным шагом, но у Яны просто не было выбора. Когда из министерства пришел срочный приказ о командировке в этот закрытый, окруженный колючей проволокой город, она не могла отказаться. И везти маленького ребенка в эту мазутную сырость, на передовую охоты за убийцей, тоже было нельзя. Больше маленького Олежика оставить было абсолютно не с кем. Яна выросла в детском доме на окраине подмосковного Подольска. У неё не было ни братьев, ни сестер, ни двоюродных теток — ни единой родной души на всем огромном советском пространстве. Вся ее жизнь была суровой, непрерывной борьбой за выживание и право заниматься любимым делом. Мужчины, приходившие в ее жизнь, не задерживались там надолго. Замужем Яна не была никогда. Пронзительный ум и тяжелый независимый характер пугали кавалеров, искавших тихую домашнюю гавань. Она привыкла рассчитывать только на себя. Сын стал ее единственным личным центром вселенной, ее хрупким якорем в этом жестоком мире, полном человеческой грязи и трупов из убойного отдела. Яна встряхнула головой, прогоняя минутную слабость, и подошла к зеркалу над раковиной. Из мутноватого стекла на нее смотрела бледная тридцатидвухлетняя женщина. Никаких сантиментов. Кукловод не оставит им времени на жалость к себе. Она быстро умылась, стянула темные волосы в тугой строгий узел на затылке и оделась. Ровно в семь тридцать Яна уже выходила из дверей гостиницы. Октябрьский туман моментально окутал ее фигуру, а сырой ветер швырнул в лицо горсть ледяных капель. Она поправила воротник синего пальто и быстрыми, решительными шагами направилась к серому зданию ГОВД, где ее уже ждал капитан Ильин. Начинался новый день расследования, и интуиция подсказывала Яне, что тишина этого утра — лишь затишье. Яна толкнула тяжелую дверь ГОВД и оказалась в длинном, тускло освещенном коридоре. Здесь уже кипела утренняя жизнь: хлопали двери кабинетов, раздавался стук печатных машинок, а из дежурки доносился хриплый голос по рации. Константин Ильин стоял у окна в конце коридора, прислонившись плечом к облупившейся стене. Он был в своей неизменной мятой рубашке, поверх которой была надета портупея. Серые утомленные глаза пристально всматривались в молочную пелену за стеклом. В руке капитан держал стакан в никелированном подстаканнике с гербом СССР, от которого шел густой, ароматный пар. Заслышав стук ее каблуков, Костя медленно повернул голову. Его заносчивый характер обычно требовал выдать какую-нибудь циничную колкость в адрес девушки, но, взглянув на бледное, осунувшееся лицо Яны и темные тени под ее глазами, он осекся. Ильин молча достал из ящика еще один такой же стакан, наполнил его и протянул ей. Внутри был круто заваренный, обжигающе горячий черный чай с долькой лимона. — Пейте, Корсакова, — глухо, без тени утренней ехидцы произнес Константин. — В наших краях без этого до обеда не доживают. Замерзли небось в своей «Заре». Там кочегары вечно воруют уголь. Яна удивленно приподняла брови, но стакан взяла. Горячий металл подстаканника приятно обжег замерзшие пальцы. Она сделала небольшой глоток, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу. — Спасибо, капитан, — тихо ответила она, глядя на него в упор. — Не ожидала от Вас такого гостеприимства. — Не обольщайтесь, — Костя отвел взгляд в окно и сделал глоток из своего стакана. — Мне просто нужен вменяемый напарник со свежими мозгами, а не сомнамбула. Нам сегодня гаражи по второму кругу… Он не успел договорить. Тишину коридора мгновенно, с диким, надрывным воем взорвала сирена дежурной части. Звук был настолько резким и оглушительным, что Яна едва не выронила стакан. В ту же секунду двери кабинетов по всему этажу распахнулись. Коридор заполнился топотом тяжелых сапог и криками. Из дежурки, на ходу натягивая портупею, выскочил бледный как полотно Серега. Увидев Ильина, он на секунду запнулся, а затем закричал на весь коридор, перекрывая вой сирены: — Костя! Корсакова! На выезд, срочно! Звонок с пригородной узкоколейки у лодочных станций! Путевой обходчик наткнулся на тело… Мужики, по коням, там вторая девчонка! ---------- Глава 10. Вторая актриса Осенняя река казалась вылитой из свинца. Сырой ледяной ветер срывал с черной воды клочья пены и гнал их на прибрежный песок, поросший пожухлым камышом. Константин и Яна спустились по склизкой глинистой насыпи узкоколейки к деревянным мосткам лодочной станции. Тяжелые ботинки Ильина гулко стучали по мокрым доскам, а поджарый Серега уже бежал им навстречу, бледный, с растерянным лицом. — Костя, там… В общем, смотрите сами. Мы оцепление выставили, Палыча ждем. Обходчик её в начале восьмого заметил, когда туман чуть рассеялся, — Серега махнул рукой в сторону дальнего причала. Они прошли до самого края деревянного пирса. Константин замер, невольно перехватив дыхание. Яна остановилась чуть позади него, ее темные глаза мгновенно сузились, превратившись в два холодных фокуса. Прямо у причала на воде покачивалась старая плоскодонная деревянная лодка. И в ней — вопреки всем законам физики и здравого смысла — в полный рост стояла девушка. Маньяк зафиксировал ее тело с невероятной, пугающей точностью. На ней было тяжелое бархатное платье глубокого изумрудного цвета с пышной юбкой, которая красивыми складками ниспадала на деревянное дно лодки. На ногах, вопреки осенней грязи вокруг, белели чистейшие хлопковые носочки с рюшами и изящные белые туфельки, которые на этот раз сидели на лодыжках идеально, как влитые. Ее голова была чуть наклонена набок, словно она прислушивалась к шуму далекого Завода. Лицо покрывал тот же плотный, матовый слой театрального грима, превративший кожу в мертвенно-бледный фарфор. Темная помада выводила на ее застывших губах скорбный «бантик». Широко распахнутые, зафиксированные клейкой лентой глаза смотрели куда-то сквозь Константина, отражая серое небо. Но самым жутким была ее поза. Правая рука была ладонью вверх протянута вперед — жест был настолько живым, словно она безмолвно просила о милосердии или тянулась за подаянием. Пальцы левой руки, опущенной вдоль бедра, были судорожно согнуты, и в них было что-то зажато. — Невероятно… — тихо, едва слышно прошептала Яна за спиной Ильина. Ее голос звучал как лед, но в нем угадывалась легкая дрожь. — Посмотрите на баланс. Лодка качается на волнах, но тело не падает. Он закрепил ее позвоночник штифтами прямо к скрытому металлическому каркасу. Он привез этот каркас с собой. Расчет веса, центра тяжести… Это маниакальная педантичность. Константин молча сделал шаг вперед, ступив на борт лодки. Судно качнулось, но изумрудная кукла лишь плавно повторила это движение, оставшись стоять прямо. Капитан наклонился к ее левой руке. Пальцы в плотной кожаной перчатке аккуратно, стараясь не повредить застывшие фаланги жертвы, разжали ее руку. На ладонь Ильина выпала маленькая деревянная театральная бирка, точно такая же, как у Алины Снегиревой. Только на этой гладкой поверхности была аккуратно, твердой рукой выжжена цифра «2». А под биркой в застывших пальцах девушки лежал крошечный, аккуратно оторванный трамвайный билет. — Она просит за проезд, товарищ капитан, — Яна подошла к самому краю мостков, внимательно изучая протянутую руку девушки. — Ее правая рука… Она не просит пощады. Это профессиональный жест. Константин сжал деревянную бирку в кулаке. Серые утомленные глаза следователя налились тяжестью. — Наш режиссер выдал нам вторую контрамарку, — глухо процедил Ильин, оборачиваясь к Сереге. — Палыча сюда. И звони Антону в морг, пусть готовит стол. Палыч прибыл через полчаса на старом служебном «РАФике». Оперативники и эксперты-криминалисты гурьбой рассыпались по деревянному пирсу, разворачивая чемоданы с порошками и осветительными приборами. Старый эксперт, кряхтя и кутаясь в теплый шарф, сразу полез в лодку к телу, неодобрительно качая головой. Константин не стал мешать. Оставив Яну наблюдать за осмотром, он пошел прочесывать прилегающую к мосткам территорию. Его глаза методично сканировали каждую пядь раскисшей земли, камыши и деревянный настил. Криминалисты топтались у самой воды, но убийца, доставивший сюда тяжелый металлический каркас и безвольное тело, должен был подходить со стороны дороги. Чуть в стороне от пирса, под раскидистой плакучей ивой, стояла старая, почерневшая от сырости дощатая скамейка. Обычный человек прошел бы мимо, но острый взгляд Ильина сразу зацепился за неестественную правильность. На самом краю скамьи, строго параллельно кромке досок, стояла скромная дерматиновая сумочка. Чистая, без единого потека грязи, словно ее только что принесли из магазина. Рядом с ней, на сером дереве скамьи, не было ни следов борьбы, ни хаотичных отпечатков. Маньяк поставил её туда сам. Спокойно, аккуратно, завершая экспозицию. Константин быстро подошел, натянул плотные кожаные перчатки и щелкнул простым замком. Внутри все лежало в идеальном, пугающем порядке: расческа, кошелек с несколькими советскими рублями и мелочью, зеркальце и небольшая темно-синяя книжка с тиснением. Ильин раскрыл документ. С фотографии на него смотрела та самая светловолосая девушка, только на снимке она улыбалась — живая, счастливая. — Мария Рутина, — вслух прочитал Константин. — Студентка вечернего отделения медицинского училища. Двадцать один год. Капитан захлопнул студенческий билет и резко обернулся, высматривая среди камышей своего старлея. — Серега! А ну дуй сюда! — зычно крикнул Ильин. Оперативник подбежал, на ходу скользя по глине. Константин протянул ему студенческий билет Марии. — Забирай. Срочно по рации в отдел. Пусть дежурный пробьет Рутину по всем картотекам. Где жила, с кем общалась в училище, кто родители, работа. Давай, одна нога здесь, другая там! Серега козырнул, перехватил синюю книжку и рванул вверх по насыпи узкоколейки к машине. Константин остался стоять у скамейки, глядя на дерматиновую сумочку Марии Рутиной. Кукловод снова действовал с вызывающей педантичностью, оставляя следствию документы жертвы, словно театральную программку для зрителей. Костя аккуратно, стараясь не смазать возможные невидимые следы, переложил улику в плотный целлофановый пакет для вещественных доказательств и туго завязал узел. Каждая деталь этого дела требовала от него максимальной, почти параноидальной осторожности. ---------- Глава 11. Потерянные вещи Звонок из справочного бюро задерживался. В кабинете убойного отдела ГОВД повисла тяжелая, густая тишина, такая же удушающая, как густой сигаретный дым, нарушаемая лишь шорохом документов. Канцелярская папка с делом Марии Рутиной пока оставалась пустой, если не считать бланка протокола осмотра места преступления. Константин Ильин сидел за столом, подперев голову кулаком, неотрывно следил за Яной Корсаковой. Столичный психолог, натянув тонкие резиновые перчатки, аккуратно развязала пакет с вещественными доказательствами и вытряхнула содержимое сумочки Марии прямо на чистый лист бумаги. Кошелек с тремя рублями и советской мелочью, расческа, зеркальце в простенькой пластмассовой оправе и крошечный, измятый тюбик вазелина «Норка». Обычный, скромный набор небогатой девушки. Но Яна не торопилась. Она методично, пинцетом проверяла каждый внутренний шов дерматинового кармашка. Вдруг пинцет звякнул о металл. Из потайного отделения Яна извлекла крошечный предмет и положила его под свет настольной лампы. Это была одна-единственная дешёвая сережка из латуни с выцветшим стеклярусом под бирюзу. Простая бижутерия из галантерейного киоска. — Одна, — тихо, но чертовски сосредоточенно произнесла Яна, приблизив лицо к столу. — Константин Юрьевич, посмотрите. В сумочке лежит только одна сережка. Ильин подался вперед, хмуря густые брови. Его инстинкт сыщика мгновенно ухватился за аномалию. Девушки не носят в потайных карманах одиночные украшения, если только вторая половина пары не потерялась совсем недавно. — Серега, набери Палыча в морг. Живо, — хмуро приказал Константин, не сводя взгляда со стекляруса. Тот крутанул диск телефона и через полминуты протянул трубку капитану. — Палыч, это Ильин, — жестко бросил Костя в мембрану. — Осмотри мочки ушей Рутиной. На теле были украшения? В ушах что-то осталось? — Нет, Костя, — глуховато отозвался в трубке старый эксперт. — Уши чистые. Проколы есть, старые, но никаких сережек на трупе не было, когда мы ее из лодки вынимали. А что? — Ничего. Работай, — Костя бросил трубку на рычаг и посмотрел на Яну. — В ушах пусто. Значит, вторую сережку он либо обронил на пустыре во время похищения, либо… — Либо Кукловод забрал ее в качестве трофея, — ледяным тоном перебила его Яна, снимая перчатки. Константин резко поднялся со стула. — Погоди, — процедил он сквозь зубы. — У Снегиревой тоже была сумочка. Убийца оставил ее на месте преступления, как и эту. Ильин развернулся, толкнул дверь кабинета и быстрыми, тяжелыми шагами направился по коридору вниз, к складу вещественных доказательств ГОВД. Сержант-хранитель, увидев суровое лицо легенды отдела, без лишних слов отпер железную решетку. Через три минуты Константин вернулся, держа в руках запечатанный целлофановый пакет с вещами первой жертвы. Они с Яной расстелили на столе еще один лист чистой бумаги. Капитан лично вытряхнул содержимое сумочки Алины Снегиревой. Студенческий билет на имя Алины, помада «Елена», ключ с тяжелым латунным ярлыком от комнаты общежития, тридцать копеек на автобус. Они перетряхнули каждый миллиметр ткани, заглянули под подкладку, проверили кошелек. Ничего подозрительного. Никаких одиночных сережек, лишних пуговиц или оборванных цепочек. Набор Снегиревой был безупречно чист. — Чисто, — выдохнул Серега, разочарованно опуская руки. — В первой сумочке ничего лишнего нет. — Нет, подождите, — Яна нахмурилась, неотрывно глядя на вещи Алины. — Кукловод не мог изменить своему ритуалу между первым и вторым актом. Перфекционисты так не делают. Нам нужно знать, какие вещи могли пропасть из обихода Алины в тот день. Константин решительно задвинул ящик стола и потянулся к телефонному аппарату. — Серега, дуй в дежурку, пусть поторопят справочное по Рутиной, — скомандовал он. Затем Ильин вытащил из блокнота листок с записями и набрал номер телефона вахты в студенческом общежитии, который ему оставила Светлана, соседка Алины. Ему повезло — Света была в комнате. Пришлось подождать, пока вахтерша пошлет дежурного за девушкой. Через несколько минут к трубке наконец подошла запыхавшаяся, испуганная Света. — Алло? Капитан Ильин? — Света, слушай меня внимательно, — жестко, перебивая её, произнес Константин. — Мы работаем. Мне нужно, чтобы ты немедленно взяла паспорт, вышла из общежития, села на трамвай и приехала в городское управление милиции. Третий этаж, убойный отдел, тридцать второй кабинет. — А... зачем? Что-то случилось? — голос девушки задрожал от новой волны страха. — Нужно осмотреть вещи Алины, — отрезал Ильин, глядя на лежащую перед ним одинокую латунную сережку Марии Рутиной. — Вспомнишь, всё ли на месте. Жду тебя через полчаса. Одевайся и выходи. Капитан опустил трубку на рычаг и тяжело затянулся сигаретой. Туман за окном сгущался, превращая закрытый город в одну сплошную серую кулису, за которой Кукловод уже наверняка готовился к новой мизансцене. Светлана приехала ровно через сорок минут. Дверь тридцать второго кабинета приоткрылась, и на пороге появилась испуганная девушка в недорогом пальтишке, с покрасневшими от слез глазами. Она судорожно сжимала в руках промокший паспорт, оглядывая мрачные стены убойного отдела с явным, инстинктивным страхом провинциалки перед милицией. — Проходи, Света, садись, — Константин поднялся из-за стола, выдвигая для неё колченогий стул. Его заносчивый характер уступил место рабочей сосредоточенности. — Вот вещи Алины. Посмотри внимательно. Нам нужно знать, всё ли здесь. Любая, даже самая пустяковая деталь. Света нерешительно подошла к столу, на котором на чистом листе бумаги были аккуратно разложены скромные сокровища её погибшей подруги: кошелек, помада, ключе, расческа… Стоило девушке протянуть руку к вещам, как её плечи судорожно задрожали, а по щекам снова покатились крупные, тяжелые слезы. Она начала тихо, безутешно плакать, спрятав лицо в ладонях. — Алинка… Ну как же так… — едва слышно шептала она через всхлипы. — Все нормально на первый взгляд. Кошелек ее, помада эта, она ее берегла так… Всё на месте. Зачем вы меня заставляете на это смотреть? ---------- Глава 12. Скрытые нити Разговоры об одежде жертв и тканях велись в убойном отделе ГОВД уже не первые сутки — фактически с того самого момента, как анализ волокон платья Алины Снегиревой подтвердил правоту Корсаковой. Оперативники Ильина перевернули закрытый город вверх дном. Они методично прочесывали все три государственных магазина одежды, универмаг у заводской площади и швейные секции в рабочих снабжениях. Ничего похожего. Ни один магазин не имел в ассортименте подобных фасонов. В ателье и магазинах тканей «Лоскут» старые продавщицы лишь разводили руками: такой тяжелый, плотный шелк не поставлялся по плановым распределениям с тридцатых годов. Серега лично обошел больше двух десятков местных портних, шивших на заказ по заграничным журналам «Бурда Моден» из-под полы. Глухо. Никто из них не брался за подобную работу и не видел такого материала. След обрывался в пустоте, зажатый между колючей проволокой и влажным туманом. Константин устало расхаживал по кабинету, сминая в пальцах погасший окурок. В удушливой тишине его утомленные глаза казались совсем тусклыми. — Понимаешь, Яна, это закрытый город, «ящик», — хмуро произнес Ильин, останавливаясь у окна, за которым октябрьский туман продолжал душить серые хрущевки. — Здесь каждый отрез марли на учете. Если бы кто-то закупал метрами старинный бархат или довоенный атлас, мои парни давно бы его тряхнули. Но в официальной торговле этого дерьма просто нет. Мы топчемся на месте. Яна Корсакова, сидевшая за соседним столом, медленно подняла взгляд от раскрытой папки дела Алины. Её бледное лицо под светом настольной лампы казалось высеченным из мрамора. — Потому что вы ищете его среди обывателей, капитан, — без тени упрека ответила она. — Наш душегуб не ходит в советские ателье и не ждет поставок в универмаге. Такое платье — это не одежда. Это антиквариат. Музейная вещь. Его нельзя купить по талонам. Нам нужно искать не портних. Нам нужно искать коллекционеров. Людей, которые помешаны на довоенной эпохе, собирают старинный фарфор, дореволюционные открытки или... или старых кукол. Серега, сидевший на подоконнике и лениво перебиравший ориентировки, в недоумении почесал затылок. — Коллекционеров? — опер недоверчиво хмыкнул, переводя взгляд с девушки на Ильина. — Товарищ Корсакова, да какие у нас в городе коллекционеры? У нас тут работяги, инженеры да партийный актив. Из всех ценностей у людей — ковры на стенах да чешский хрусталь в сервантах по великому блату. Как мы их искать-то будем? По квартирам ходить и спрашивать, не прячет ли кто под подушкой царский фарфор? У нас людей на дежурства в парках не хватает, а вы предлагаете интеллигенцию шмонать. Константин не успел ответить напарнику. Дверь кабинета без стука отворилась, и внутрь вошел Палыч. Старый судмедэксперт выглядел еще более осунувшимся, чем утром у реки; его теплый шарф был небрежно размотан, а в руках он сжимал свежие бланки лабораторных анализов Марии Рутиной, чье тело только что закончили препарировать в подвале медсанчасти. Ильин мгновенно подобрался, его усталый взгляд испарился, уступив место собранности. — Ну что там, Палыч? — Костя сделал шаг навстречу. — Не томи. Химический состав яда сошелся? Палыч тяжело вздохнул, закрыл за собой дверь и подошел к столу Константина. Он молча положил перед капитаном желтый бланк лабораторного заключения, на котором еще не просохли фиолетовые чернила штампа медсанчасти. — Токсикология сошлась один в один, Костя, — Палыч снял очки и устало потер переносицу. — Тот же коктейль нейролептиков и та же копеечная техническая жижа, этиленгликоль. Состав идентичен тому, что убил Алину Снегиреву. Убийца не меняет рецепт. Но я пришел не за этим. Мои лаборанты совершили маленькое чудо. Константин мгновенно подался вперед. Даже Яна Корсакова замерла, оторвавшись от своих карт. — Говори, Палыч, не тяни, — глухо процедил Ильин. — На этот раз наш перфекционист все-таки допустил оплошность. Когда он фиксировал леску на шее Марии Рутиной, штифт пошел туго. Леска сорвалась и, похоже, глубоко полоснула его по ладони прямо через перчатку. Кожа руке лопнула. Ну, это я так думаю. На узле, которым он связал руки девушки, мы обнаружили микроскопический мазок. Это биологическая жидкость убийцы. Его кровь. В кабинете убойного отдела словно вспыхнул пороховой заряд. Серега соскочил с подоконника, едва не перевернув чайник. Константин резко выпрямился, его глаза опасно сузились. — Группа?! — коротко, как выстрел, бросил Ильин. — Вторая положительная, — четко произнес Палыч. — одна из самых распространенных. Радостное возбуждение оперативников тут же, в секунду, сдулось, словно проколотая шина «Нивы». Серега медленно опустился обратно на подоконник, а Константин разочарованно выдохнул. Уныние снова навалилось на стены кабинета. Они получили колоссальную улику, но радоваться было нечему. В советской милиции 1980-х годов не существовало единых баз ДНК или компьютерных систем быстрого поиска. Иметь группу крови убийцы — это все равно что иметь описание «мужчина среднего роста». Сравнить эту вторую положительную группу было банально не с кем, пока у следствия не появится реальный, осязаемый подозреваемый в наручниках. Круг поиска по-прежнему охватывал половину закрытого промышленного города. — Мдаа, — Серега мрачно пнул носком ботинка плинтус. Константин молча вытащил из пачки сигарету, чиркнул спичкой и жадно затянулся. Острый ум капитана уже пересчитывал формальные следственные шаги, которые необходимо зафиксировать в протоколе, чтобы комар носа не подточил перед проверкой. — Ладно. Для проформы, чисто для отчета перед главком, Серега, подними личное дело Алексея Воронова, посмотри его медицинскую карту со студгородка. Какая у него группа крови? Сверить нужно обязательно. Яна Корсакова даже не взглянула на бланк. Она продолжала смотреть на латунную сережку Марии. Девушка медленно повернула голову к старинной карте города на стене, словно не замечая повисшего в кабинете уныния. ---------- Глава 13. Запасники памяти Городской историко-краеведческий музей встретил их сонной тишиной, какая бывает только в ведомственных хранилищах за чертой больших столиц. Старинный двухэтажный особняк из темно-красного кирпича, когда-то принадлежавший заводозаводчикам, неохотно пускал внутрь скудный октябрьский свет. В просторном вестибюле пахло мастикой для паркета, сухими травами из зала природы и старой бумагой. На первом этаже у панорамы «Героический труд рабочих в годы первых пятилеток» как раз заканчивала обход небольшая экскурсионная группа. Два десятка первоклашек-октябрят в форменных шерстяных платьицах и серых брючках, с маленькими рубиновыми звездочками на груди, испуганно-притихшие, переминались с ноги на ногу. Они послушно слушали монотонный голос экскурсовода — пожилой женщины в строгом вязаном жакете, которая указкой демонстрировала ржавый остов первого заводского станка. Дети провожали Константина и Яну любопытными глазами, а стук тяжелых капитанских ботинок Ильина по паркету казался в этой вековой тишине кощунственным. Костя и Яна миновали залы революционной славы и поднялись на второй этаж, где располагалась экспозиция дореволюционного быта и истории края. Здесь, среди витрин с самоварами, купеческими сундуками и пожелтевшими кружевами, людей не было вообще. Только в самом конце анфилады, у диорамы старой городской площади, на стуле сидел смотритель. Его фигура с первого взгляда вызывала инстинктивное беспокойство. Это был высокий, неестественно худой старик лет шестидесяти в поношенном, лоснящемся на локтях пиджаке. Его седые, редкие волосы были аккуратно зачесаны назад, обнажая крупный лоб, а бледные, почти прозрачные пальцы судорожно сжимали потертую книгу инвентарного учета. На новых посетителей он посмотрел с настороженностью. — ГОВД, капитан Ильин, — Костя шагнул вперед, на ходу раскрывая красное удостоверение. — Нам нужно осмотреть ваши фонды исторического костюма. Спецхран в цокольном этаже? Старик медленно, со скрипом поднялся со стула. Его кадык на худой шее о дернулся, а бледные губы вытянулись в подобие вежливой, но непоколебимой улыбки. — Не положено, товарищ капитан, — сиплым голосом отрезал смотритель, плотнее прижимая книгу к груди. — В подвалы, в спецхран, без официального постановления прокуратуры и ордера на обыск я вас не пущу. Город закрытый, инструкции Первого отдела строгие. Ищите дураков пломбы без бумажки срывать. Константин набычился. Он сделал шаг вперед, нависая над худой фигурой старика, готовый рявкнуть про укрывательство, но Корсакова настойчиво коснулась его локтя. Капитан обернулся и наткнулся на её спокойный, многозначительный взгляд. Они задумчиво переглянулись. В этой панической жесткости смотрителя, в его нежелании подпускать милицию к сундукам без официальной бумаги сквозило нечто большее, чем простое следование советским инструкциям. Что-то было не так. — Хорошо, — ровно, сдерживая Ильина, произнесла Яна. — В таком случае мы бы хотели поговорить с директором фонда. Где его кабинет? — Товарищ Ефимов сейчас в горкоме партии, на согласовании выставки к годовщине Октября, — смотритель заметно расслабился, почувствовав, что милиция отступает. — Раньше завтрашнего утра не появится. Так что приходите с ордером. — Не придется ждать до завтра, Матвей Аристархович, — неожиданно раздался мягкий, интеллигентный женский голос из глубины зала. Из-за тяжелой бархатной портьеры, отделяющей архивный зал, вышла женщина лет тридцати пяти. На ней был безупречно скроенный серый шерстяной костюм, а аккуратная короткая стрижка и дорогие очки в тонкой роговой оправе сразу выдавали в ней человека утонченного. В руках она держала папку с эскизами. — Лидия Власова, художественный эксперт и главный реставратор музея, — представилась она, переводя проницательный взгляд с грозного Константина на бледную Яну. — Я слышала ваш разговор. Оставьте смотрителя в покое, капитан, он лишь выполняет инструкции. Если у уголовного розыска есть вопросы по историческим тканям и костюмам, я готова поговорить с вами в своем кабинете. Нам ордер не нужен для простой беседы, верно? Константин молча спрятал удостоверение в карман плаща, а его серые глаза сузились, фиксируя появление нового, куда более информированного свидетеля. Яна Корсакова едва заметно кивнула художественному эксперту. — Верно, товарищ Власова, — спокойно ответила Яна, поправляя воротник своего синего пальто. — Проводите нас. Художественный эксперт молча повернулась и повела их по гулкому паркету вглубь административного крыла. За их спинами старик-смотритель медленно опустился на свой стул, по-прежнему не выпуская из дрожащих рук инвентарную книгу. Кабинет Лидии Власовой разительно отличался от застывших залов музея. Здесь пахло сухой лавандой, клеем для тканей, олифой и травяным чаем. Вдоль стен тянулись тяжелые дубовые стеллажи, забитые книгами по искусству, старыми подшивками дореволюционных журналов и коробками с образцами нитей. На широком рабочем столе под массивной зеленой лампой на чугунной ножке царил идеальный творческий порядок: эскизы, зажимы, лекала и несколько старинных деревянных шкатулок с пуговицами. Лидия аккуратно прикрыла дверь, отсекая коридорные шумы, и жестом пригласила гостей садиться на обитые потертым дерматином стулья. Сама она обошла стол и села в глубокое кресло, устало сняв очки. — Итак, товарищи, — тихо произнесла она, аккуратно складывая руки на сукне стола. — О чем вы хотели поговорить? Константин молча потянулся к внутреннему карману плаща. Он вытащил плотный конверт и выложил на стол две крупные фотографии из материалов уголовных дел — снимки Алины Снегиревой в ротонде и Марии Рутиной в деревянной лодке. Власова взяла фотографии. Стоило ей вглядеться в застывшие загримированные лица девушек, как ее холеные пальцы судорожно дрогнули. Лидия резко побледнела, прижала ладонь к губам, а в ее глазах отразился неподдельный глубокий ужас. Ей было физически тяжело смотреть на эти страшные снимки. Несколько секунд в кабинете слышалось только ее прерывистое дыхание. ---------- Глава 14. Свинцовый потолок «Нива» с заносом затормозила у залитого грязными лужами крыльца ГОВД. Константин даже не глушил мотор, оставляя фары тускло светить в густеющую октябрьскую изморось. Они с Яной едва успели толкнуть тяжелую входную дверь, как из полумрака коридора первого этажа навстречу им выскочил Серега. Старлей был сам не свой: фуражка сдвинута на затылок, лицо бледное, а в руках он судорожно сжимал распечатанные бланки ориентировок. — Костя! Яна Игоревна! Слава богу! — Серега едва не споткнулся на ровном месте, перехватывая их у лестничного марша. — Бросайте всё! Начальство экстренно собирает убойный отдел на третьем этаже. Генерал-майор орет. Вас уже минут пятнадцать ищут по рации. — Что стряслось, Серега? — Константин на ходу сдернул плащ, его серые глаза мгновенно налились привычной жесткостью. — Рутину пробили? — Да какая к черту Рутина! — испуганно оглянулся на пост охраны Серега. — Из Москвы звонили. По спецсвязи. Там такой разнос, что стены трясутся. Идемте быстрее, пока он из нас звездочки с погон живьем не повырывал. В зале заседаний на воздух можно было резать ножом — сизый махорочный дым висел под самым потолком, застилая портреты на стенах. За длинным столом притихли начальники всех смежных отделов, парторг Завода и хмурые эксперты. Во главе стола, багровый от гнева и подступающего давления, стоял генерал-майор. Стоило Константину и Яне переступить порог, как он со всей силы обрушил кулак на полированное дерево стола. Стакан в подстаканнике жалобно звякнул. — Ильин! Корсакова! Где вас черти носят?! — взревел генерал так, что заложило уши. — У вас под носом в закрытом городе, на режимном объекте, орудует психопат, а вы по музеям прохлаждаетесь?! У нас два трупа! Два! Снегирева Алина и эта... Рутина Мария! Две советские девушки, комсомолки, убиты! Генерал тяжело, со свистом выдохнул, его пальцы судорожно потянулись к расстегнутому воротнику кителя. — Мне только что звонили из Министерства внутренних дел СССР! С самого верхааа! — он ткнул толстым пальцем в сторону черного аппарата правительственной связи. — Город стратегический, КГБ дышит в затылок! Из Москвы в нашу область экстренно направляют усиление — опергруппы из трех соседних регионов, лучших сыщиков ссаживают с поездов на помощь нашему убойному отделу! Понимаете вы, что это значит для нас с тобой, Ильин?! Это значит, что мы расписываемся в собственной импотенции! Он снова ударил по столу, подавшись вперед всем телом. — Мне не нужны ваши рассуждения! Мне нужен подозреваемый! Живой, в наручниках, дающий признательные показания! Кто ублюдок?! Тот студент? Что по группе крови?! Константин нахмурился, готовый по своему обыкновению выдать генералу всё, что он думает о партийной отчетности и нехватке людей, но Яна Корсакова плавно шагнула вперед. Она аккуратно положила свою сумочку на край стола и посмотрела на багровое лицо начальника ГОВД своими темными, абсолютно спокойными глазами. Этот ледяной столичный покой подействовал на бушевавшего генерала как ушат холодной воды. — Товарищ генерал-майор, студент Воронов невиновен, экспертиза волокон и группа крови это подтверждают, — ровно и четко произнесла Яна. — Если Вы сейчас заставите капитана Ильина выбить из него фальшивое признание ради красивого рапорта в Москву, настоящий убийца нанесет третий удар. И это будет крах всей Вашей карьеры. — Да что ты понимаешь, девчонка! — генерал опустился в кресло, тяжело дыша. — У тебя есть другие варианты? Кто он?! Из каких ремзон, из каких подвалов этот Кукловод выползает?! — Он не из подвалов, — Яна повернулась к карте города, обводя взглядом затихший зал. — Ваша главная ошибка — искать убийцу на дне общества. Вы прочесываете гаражные кооперативы, трясете полулегальных автомехаников, ищете среди пьяниц и рабочих окраин. Но этот человек не принадлежит к социальным низам. Настоящий Кукловод — состоятельный, респектабельный и крайне уважаемый член общества. У него явно есть машина, он педантичен и спокоен. Он прячется за маской безупречной советской благопристойности. Генерал на секунду онемел, а затем его лицо стало пугающе багровым. Он резко вскочил, опрокинув стул, который с грохотом отлетел к стене. Начальник ГОВД потерял терпение, его голос сорвался на яростный, хриплый крик: — Да что ты несешь, Корсакова?! Ты думай, что говоришь! Какое еще благопристойное общество?! Какие члены?! Ты мне тут на честных советских людей, на партийную верхушку тень навести вздумала?! У нас в городе все руководство — проверенные, идейные коммунисты, орденоносцы, которые Завод с колен поднимали! Чтобы кто-то из приличных, уважаемых людей, занимающих высокие посты, был способен на эту... на эту извращенную дикость?! Да этого быть не может, потому что не может быть никогда! Из-за твоей буржуазной психиатрии мы политическую статью на ровном месте получим! Ильин, уйми свою напарницу, пока она нас всех под трибунал не подвела! Константин молча слушал. Он наблюдал, перемалывал реакцию начальника. Генерал кричал от страха — страха перед тем, что столичный психолог попала в самую точку. — Корсакову я не уйму, товарищ генерал-майор, — уверенно произнес Константин, делая шаг вперед и принимая удар на себя. — Потому что её версия — единственное, что у нас сейчас работает. До утра я получу официальный ордер у прокурора на обыск всех подвалов и фондов музея. Пора проверить этих приличных людей прямо в их благополучных кабинетах. Генерал грузно опустился на стул, тяжело дыша и буравя Ильина злым затравленным взглядом. В зале заседаний повисла мертвая тишина. Эту давящую тишину внезапно нарушил Серега. Оперативник, бледный, но решительный, быстро прошел к столу, на ходу расправляя свежий, отпечатанный на глянцевой бумаге бланк дежурной части. — Товарищ генерал-майор, разрешите! — громко, с легкой хрипотцой в голосе произнес Серега, ломая всеобщее оцепенение. — Из адресно-справочного бюро и депо пришли полные данные. Мы пробили Марию Рутину. ---------- Глава 15. Ордер Октябрьский туман накрыл площадь перед зданием городской прокуратуры сплошным ватным одеялом. Дребезжащие уличные фонари едва пробивали эту серую хмарь, отбрасывая желтые круги на мокрый асфальт. Ильин заглушил мотор, рванул ручной тормоз до упора и, даже не захлопнув до конца дверь машины, быстрыми, тяжелыми шагами взлетел по гранитным ступеням массивного сталинского здания. Внутри царила глухая, предвыходная тишина, которая обычно опускалась на советские ведомства после шести вечера. В длинном, облицованном мрамором коридоре второго этажа горела лишь одна дежурная лампа. Константин шел напролом, и стук его ботинок эхом отдавался от высоких сводов. Прокурор города, юрист первого класса товарищ Шатров, обнаружился в самом конце коридора. Он уже застегивал пуговицы своего тяжелого драпового пальто, держа в одной руке массивный кожаный портфель с гербом, а в другой — связку ключей от кабинета. Домашний уют, горячий ужин и вечерняя программа «Время» были от него всего в тридцати минутах езды на дежурной «Волге». — Ильин? — Шатров нахмурился, заметив вынырнувшую из полумрака грозную фигуру капитана убойного отдела. Его плащ был покрыт мелкими каплями измороси, а серые утомленные глаза горели сухим, лихорадочным блеском. — Константин, ты на часы смотрел? Мой рабочий день окончен. Если у тебя очередная пьяная поножовщина в промзоне — оформляй через дежурного следователя. Приходи завтра утром, в девять ноль-ноль я на месте. Прокурор развернулся, собираясь вставить ключ в скважину, чтобы запереть дверь, но Ильин шагнул вперед с той самой пугающей, звериной резкостью, которая сделала его легендой уголовного розыска. Капитан жестко перехватил запястье Шатрова. Портфель прокурора глухо стукнул по бедру. — Утра не будет, товарищ прокурор, — глухо, сквозь зубы процедил Константин. Он не собирался миндальничать или соблюдать партийный этикет. — До утра у меня на столе может появиться третий труп. И тогда Москва, которая сейчас сидит на проводе у генерала, снимет погоны не со следователей. Она снимет их с тебя. За халатность и саботаж. Шатров дернул рукой, но хватка у Ильина, каждое утро подтягивающегося на турнике, была железной. — Ильин, ты с ума сошел?! — прокурор понизил голос до гневного шепота, оглядываясь на пустой коридор. — Что ты себе позволяешь?! Какая Москва? Какой третий труп?! — Кукловод, товарищ Шатров, — Константин отпустил его руку, но заставил прокурора смотреть прямо в глаза. — Сегодня утром на лодочной станции нашли вторую девчонку. Марию Рутину. Кондукторшу из депо. Грим, подиум, смертельный коктейль с антифризом — почерк один в один, как у Снегиревой. Ткани на платьях жертв… я только что из краеведческого музея. Мне нужен ордер на обыск всего особняка, включая цокольный этаж и спецхран. Прямо сейчас. Прокурор замер. Гнев на его лице медленно сменился бледностью и профессиональной настороженностью. Шатров слишком хорошо знал Ильина, чтобы понимать: если этот беспардонный капитан идет напролом и угрожает главком, значит, следствие нащупало настоящую, смертельно опасную артерию. — Обыск в городском музее? — Шатров нахмурился, его голос стал деловым. — Город закрытый, Ильин. Директор музея — член горкома, заслуженный работник культуры. Если это пустой след, парторг Завода нас с потрохами сожрет. Нужны железные основания для обыска в таком месте. — Железные основания лежат в морге у Палыча! — Константин подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Убийца оставил свою кровь на узле у второй жертвы. Группа вторая положительная. Эксперт-реставратор подтвердила подлинность тканей. Директор фонда сейчас в горкоме, смотритель спецхрана испуган до смерти и не пускает опергруппу без бумажки. Кукловод сидит среди интеллигенции! Он пользуется благонадежностью! Пока мы будем ждать твоего девятичасового утреннего чая, кто-то сможет уничтожить архивы и улики в музее! Открывай кабинет, Шатров. Не зли меня. Прокурор города долго смотрел в небритое лицо капитана. В коридоре стояла тишина. Наконец, Шатров тяжело вздохнул, выругался в сердцах и вытащил связку ключей. — Чертов ты волчара, Ильин... — проворчал он, поворачивая ключ в замочной скважине. — Сам под трибунал идешь и меня за собой тащишь. Заходи. Они вернулись в просторный прокурорский кабинет, обставленный тяжелой дубовой мебелью. Шатров швырнул портфель на стол, сорвал пальто и сел за массивный стол. Константин молча положил перед ним чистый бланк постановления и протокол предварительного осмотра с лодочной станции. Минут десять в комнате слышался только скрип перьевой ручки и тяжелое дыхание двух уставших мужчин. Прокурор быстро, сосредоточенно вписывал формулировки, сверяясь с Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР, чтобы ни одна ведомственная проверка не смогла подкопаться под этот ночной ордер. Наконец, Шатров достал из ящика тяжелую гербовую печать, с силой прижал ее к документу и протянул бумагу Ильину. Фиолетовый оттиск «Прокуратура СССР» еще влажно поблескивал под светом настольной лампы. — Держи, капитан, — строго произнес прокурор. — Официальный ордер на обыск всех помещений, архивов и спецхрана краеведческого музея. Действителен с этой секунды. Но учти, Костя: если до завтрашнего вечера вы не найдете в этих подвалах реальную улику, связывающую Кукловода с убийствами, генерал-майор самолично разорвет твои погоны. И я ему мешать не стану. Константин аккуратно сложил плотный лист бумаги вчетверо и спрятал во внутренний карман плаща, прямо рядом с кобурой табельного «Макарова». — Не разорвет, — глухо бросил Ильин, разворачиваясь к выходу. — Мы найдем его. Спасибо за службу. Капитан вылетел из здания прокуратуры, прыгнул за руль «Нивы» и рванул с места, уезжая обратно в темноту. В его кармане лежал главный ключ к тайне Кукловода, и Костя был готов вскрыть это фальшивое закулисье любой ценой. Резкий запах ментола и фенобарбитала, казалось, намертво въелся в тяжелые шторы хрущевки. Дядя Сева сделал еще один судорожный глоток из граненого стакана, шумно выдохнул через свои рыжие усы и опустил руку на колени. Дрожь постепенно отступала, но лицо его по-прежнему оставалось серым от пережитого шока и горя. ---------- Глава 16. Бархат «Жигули» Сереги ходко шли по ночному проспекту, разрезая фарами висящую в воздухе мазутную взвесь. Салон старенькой машины прогрелся, пахло бензином, дешевым одеколоном и корвалолом, который они унесли с собой на одежде из квартиры дяди Севы. Серега одной рукой крутил тонкий обод руля, а ладонью другой то и дело с силой тер воспаленные, красные от дикой усталости глаза. Напряжение последних дней давало о себе знать. — Эх, Яна Игоревна... — негромко нарушил тишину Серега, глядя на пустынную мостовую. — Хорошо бы нам этого гада прижать побыстрее. Кровь из носу надо закрыть дело. У меня ведь Нинка на восьмом месяце. Скоро в роддом. Как представлю: пеленки, крики ночные... Если мы Кукловода до родов не поймаем, я на дежурствах прямо стоя засыпать буду. С малышом-то дома точно не выспишься. Яна, до этого задумчиво смотревшая в окно на серые силуэты пятиэтажек, с искренним удивлением повернулась к нему. На ее бледном лице впервые за все время проступила теплая, чисто человеческая эмоция. — Вы готовитесь стать отцом, Сережа? — мягко спросила она. Лед в ее голосе растаял перед лицом этой простой житейской радости работящего парня. — Да, — Серега шмыгнул носом и смущенно, но гордо улыбнулся в лобовое стекло. — Первенец у нас. Ждем парня. Нинка уже всю плешь проела — то кроватку детскую достань через завскладом, то коляску немецкую на спицах найди... Опер мельком глянул на пассажирское сиденье и в свою очередь добродушно спросил: — А Вы, Яна Игоревна? Замужем? Детишки-то есть в Москве, или всё по командировкам жизнь проходит? Яна внезапно затихла. Она отвела взгляд, и ее бледные пальцы судорожно сжались на ручке сумочки. Воспоминания о далекой коммуналке на окраине столицы и двухлетнем сыне глухой болью отозвались в груди. Но, посмотрев на открытое, честное лицо Сереги, который за эти два дня стал ей ближе многих московских коллег, она решила открыться. — Замужем я никогда не была, Сережа, — тихо, почти шепотом произнесла Яна. — Но в Москве у меня сын. Олежка. Ему два года. Серега от удивления даже чуть сбавил газ. — Да Вы что? Олежка... Красивое имя. А с кем же он сейчас? — С соседкой по коммуналке, с тетей Зоей, — Яна грустно улыбнулась, глядя на приборную панель. — Больше не с кем. Родных у меня нет, я детдомовская. Вы... только Константину Юрьевичу не говорите, пожалуйста. Не хочу лишних расспросов, косых взглядов. Ильин и так считает меня столичной фифой с книжками, а если узнает про ребенка, решит, что я из-за сантиментов работать не могу. А нам сейчас нужно максимально сосредоточиться на деле. — Ну что Вы, Яна Игоревна, слово офицера! — Серега серьезно кивнул и легонько стукнул себя кулаком по груди. — Косте ни гу-гу. У него характер, конечно… но мужик он правильный, просто жизнь его потрепала. А про Олежку — здорово. Сын — это опора. Дальше дорога до управления пошла совсем в другом ключе. Напряжение детективного тупика отступило, уступив место простой душевной беседе двух родителей. Серега со смехом делился своими мытарствами по подготовке квартиры к появлению первенца: рассказывал, как три вечера подряд клеил бумажные обои с мишками, а они, проклятые, от сквозняка к утру отваливались целыми рулонами, и как он выменивал у соседа дефицитную детскую ванночку на бутылку армянского коньяка. Яна в ответ, тихонько посмеиваясь, рассказывала ему про проказы Олежки. О том, как этот маленький разбойник умудрился разрисовать ее рабочие психологические таблицы цветными карандашами, превратив жуткие графики допросов в «каляки-маляки». В душном салоне «Жигулей», катившихся сквозь мглу города, раздавался их негромкий, искренний смех. Два человека, каждый день сталкивающихся с уродливыми следами насилия, на эти пятнадцать минут поездки вернулись в нормальный, теплый мир. Машина мягко затормозила у крыльца ГОВД. Серега заглушил мотор, и смех затих. Они снова были на передовой. Яна поправила воротник своего синего пальто, ее лицо снова приняло маску строгой сосредоточенности, но в темных глазах осталась искорка взаимного доверия к коллеге. Наверху, в окнах третьего этажа, уже горел тусклый свет — капитан Ильин ждал их с прокурорским ордером на обыск. Они поднялись на третий этаж, стараясь шагать тише, чтобы не привлекать внимания дежурной смены. В коридоре было темно и зябко. Серега аккуратно толкнул крашеную дверь тридцать второго кабинета. Константин Ильин сидел за своим рабочим столом под тусклым светом настольной лампы. Плащ он так и не снял. Капитан крутил в мозолистых пальцах плотный лист бумаги, сложенный вчетверо. На оборотной стороне отчетливо виднелся фиолетовый оттиск прокурорской гербовой печати. Услышав шаги, Костя медленно поднял голову. Его серые, выжженные утомленностью глаза мгновенно сфокусировались на вошедших. — Ну? — без лишних вступлений бросил Ильин, швыряя прокурорский ордер на стол. — Радуйте. Ткани Палыч с опергруппой уже проверяет. Что выдал ваш дядя Сева? Серега быстро прошел к столу, сбрасывая кепку, и устало опустился на стул. Яна осталась стоять у двери, плавно прислонившись спиной к косяку. Вся недавняя теплота их разговора в «Жигулях» исчезла, уступив место рабочей сосредоточенности. — Есть зацепка, Костя, и чертовски горячая, — Серега раскрыл блокнот, быстро листая исписанные чернилами страницы. — Всеволод Богданов, водитель трамвая, подтвердил: Мария ушла через пустырь около одиннадцати вечера. Но главное не это. Когда они закрывали депо, у кирпичной стены в заброшенном тупике стоял автомобиль. Без фар, без света в салоне. Пустая темная. Константин подался вперед, опираясь тяжелыми ладонями о край стола. — Марка? Цвет? Номера? — Номера в такой тьме он, конечно, не разглядел, — Серега вздохнул, потирая воспаленные глаза. — Машина черная или очень темно-синяя. Глянцевая, ухоженная. Богданов — водитель первого класса, обводы кузова и форму задних фонарей считает характерными. Он сказал, что, вероятнее всего, это был «Москвич». ---------- Глава 17. Город не спит Служебная «Нива» неслась по утренним улицам, как обезумевший снаряд. Константин выжимал из старого мотора всё возможное, бешено крутя руль на скользких от измороси поворотах. Рядом на пассажирском сиденье Яна неотрывно смотрела вперед через лобовое стекло, на котором дворники бешенно размазывали серую грязь. На заднем сиденье Серега судорожно сжимал в руках конверт из ГАИ — список владельцев темных «Москвичей». Ниточка, тянувшаяся от антифриза, бархата и Завода, наконец обретала конкретные имена. Когда они ворвались в серое кирпичное здание ГОВД, убойный отдел напоминал разворошенный улей. В коридорах третьего этажа стоял плотный гул голосов, пахло табаком, мокрой суконной тканью и остывшим чаем. Начальство из Москвы сдержало слово: в закрытый город уже прибыли прикомандированные оперативники из трех соседних регионов. Это были опытные, хмурые сыщики в штатском и молодые опера, готовые к любой работе. Ильин с ходу взял прибывшее усиление в оборот. Он вошел в кабинет, швырнул плащ на стол и резко развернул на стене карту города. — Так, товарищи офицеры, слушай мою команду! — зычно рявкнул Константин, и громкий голос мгновенно подчинил себе притихший кабинет. — Времени на реверансы у нас нет. Перед нами список из ГАИ. Да, внушительные цифры, а наш город — это не три улицы, тут в три смены Завод дышит. Разбиваемся на мобильные группы. Держаться на дистанции, в глаза не лезть. Наша задача — сформировать плотную слежку за хозяевами «Москвичей», чьи маршруты или работа связаны с промышленной химией, медициной и ДК. Следить тихо. Нам нужно взять его с поличным, когда он выйдет на охоту! Раньше времени не рыпаться! А то спугнем. Костя обвел оперативников своим тяжелым, серым взглядом, в котором горел азарт. — Работать строго в штатском! — жестко отрезал капитан, рубя воздух ладонью. — Никаких служебных «УАЗов» и милицейской формы. Радиообмен — только через шифр. Ублюдок хитер, педантичен и чувствует малейшую слежку. Наша задача — не просто установить адрес. Нам нужно взять его с поличным. С поличным, понимаете?! Яна подошла к карте, ее темные проницательные глаза заставили сыщиков притихнуть. — Помните, — добавила она. — Вы следите не за обычным предсказуемым уголовником. Перед вами будет безупречный, вежливый советский гражданин. Он может улыбаться вам при встрече. Не дайте ему перехитрить вас. Серега быстро распределил адреса по группам, оперативники подхватили рации и двинулись к выходу. Началась изнурительная, невидимая ночная работа. Часы в дежурной части показывали половину девятого утра, но город не проснулся в привычном ритме — он бодрствовал всю ночь вместе с уголовным розыском. Новость о том, что в округе орудует маньяк-кукольник, лишающий жизни молодых девчонок, комсомолок, тайком разнеслась по коммуналкам и цехам Завода. ГОВД буквально трещал по швам. Несмотря на прибывшее из областей усиление, людей для тотального контроля катастрофически не хватало. Нужно было организовывать смены и давать людям отдыхать, выставить посты у общежитий, прочесать пустыри, лодочные станции, окраины и все темные уголки. Оперативники валились с ног от истощения. И тогда город пришел на помощь. Константин вышел на крыльцо управления, чтобы жадно затянуться сигаретой, и замер. В сером утреннем тумане перед зданием милиции стояла огромная, молчаливая толпа. Здесь не было партийных лозунгов или транспарантов — здесь были люди. Прямо у ворот хмуро курили суровые, закопченные рабочие из литейного цеха Завода в своих тяжелых брезентовых штормовках. Рядом с ними, зябко кутаясь в пуховые платки, стояли женщины-продавщицы из центрального гастронома, аптекари в демисезонных пальто, водители рейсовых ЛиАЗов и обычные горожане. — Капитан! — из толпы шагнул пожилой мастер цеха с суровым, обветренным лицом. — Завод людей выставил. Почти сотня парней. Распределяйте нас по маршрутам. Мы с Машей всей первой сменой до работы ездили, девчонка золотая была. Не дадим этой твари третью куклу сделать. Говори, куда вставать, мы перекроем каждый переулок. Ильин медленно выдохнул дым, и его серые глаза потеплели. Весь его скепсис и заносчивость отступили перед этой мощной, глухой стеной человеческой солидарности. Промышленный город, привыкший хранить государственные тайны, сплотился, чтобы защитить своих детей. Корсакова встала рядом с Костей на крыльце, кутаясь в свое строгое синее пальто. Она смотрела на лица людей, и в ее глазах впервые за все время командировки проступило глубокое уважение к этому суровому краю. Кукловод думал, что дергает за ниточки безвольных марионеток, но он не учел главного: против его извращенного одинокого разума поднялся весь город. Вернувшись в кабинет, Константин и Яна немедленно занялись аналитической работой. Огромный список ГАИ требовал безжалостной выбраковки. Ильин через секретариат ГОВД затребовал подробные личные досье, анкеты и личные карточки отдела кадров на каждого владельца черного или темно-синего «Москвича». Нужно было поднять подноготную партийных чиновников, главных инженеров, ведомственных врачей и снабженцев, чтобы сопоставить их маршруты передвижения, медицинские навыки и связь с Заводом. Картотека паспортного стола и архивы работали на пределе возможностей, но сбор такого объема секретных советских документов требовал времени. В убойном отделе воцарилось томительное изматывающее ожидание. Константин устало расхаживал по кабинету. Серые глаза, налитые свинцовой усталостью, едва фокусировались на картах секторов. Капитан посмотрел на Яну, которая неподвижно сидела под тусклой настольной лампой, бледная и уставшая, и на Серегу, дремавшего прямо на подоконнике в обнимку с рацией. — Так, Корсакова, — глухо произнес Ильин, останавливаясь посреди комнаты. Его командный характер уступил место простой напарнической заботе. — Пока архивы шуршат бумагами, бери свои умные книжки и марш в гостиницу. Тебе нужно выспаться. Живой зомби мне на финальном штурме не нужен. ---------- Глава 18. Рубеж доверия Костя открыл глаза резко, словно от толчка. Сознание следователя мгновенно включилось, сканируя пространство. В глаза ударил плотный, серый свет, пробивающийся сквозь запыленное окно гостиницы. За стеклом все так же монотонно рокотал Завод, а туман казался вечным. Ильин попытался резко встать, но тело отозвалось тяжелой ломотой. И тут он замер. Капитан обнаружил, что сидит в кресле, укутанный до самого подбородка тяжелым клетчатым шерстяным пледом. Он опустил взгляд вниз. Его огромные, испачканные в мазутной грязи ботинки были аккуратно расшнурованы, сняты и ровно выставлены рядком у ножки стола. Ильин ошарашенно пошевелил пальцами в носках. За последние годы в убойном отделе никто и никогда не снимал с него обувь, пока он спал. Никто не укрывал его пледом. Эта простая, почти забытая им человеческая забота заставила сурового капитана почувствовать себя странно уязвимым. Из-за двери ванной комнаты послышался щелчок замка. Дверь приоткрылась, выпуская в прохладный номер густые клубы влажного пара, пахнущего хвойным советским мылом. На пороге появилась Яна. Ее темные волосы были мокрыми и гладко зачесаны назад, а сама она уже успела переодеться в чистую строгую блузку и темную юбку. На бледных щеках проступил легкий, свежий румянец после горячей воды. Увидев, что Ильин проснулся и сидит с совершенно растерянным видом, она на секунду замешкалась в дверях. В комнате повисла смущенная тишина. Костя кашлянул, пытаясь вернуть лицу привычную суровость, но вышло не очень убедительно. — Доброе утро, Корсакова, — глухо произнес он, сбрасывая плед и поднимаясь на ноги. — Ты... это... За ботинки спасибо. Не надо было возиться. Яна подошла к столу, где все так же громоздились ночные банки с тушенкой и вареньем тети Зои. Она слегка отвела взгляд, и в ее обычно ледяном столичном голосе проскользнули непривычные, мягкие нотки. — Доброе утро, Константин Юрьевич. Вы спали так, что, кажется, не услышали бы и взрыва на Заводе. Оставлять Вас в мокрой обуви было бы глупо — нам нужен здоровый капитан. Вы как? Мозги проветрились? — Вполне, — Ильин прошелся по комнате, разминая затекшие плечи. Сон действительно сотворил чудо: тяжелая чугунная боль в затылке ушла, уступив место собранности. — Впервые за неделю чувствую себя человеком. Он остановился у двери ванной, из которой все еще тянуло теплом. Костя помялся на месте, перебирая пальцами. Его острая логика, щелкавшая сложные уголовные дела как орехи, сейчас пасовала перед банальной бытовой неловкостью. Он не знал, как спросить, можно ли ему тоже занять душ — все-таки номер был чужой, женский, а советские приличия и его собственный колючий нрав мешали проявить слабость. Капитан хмурился, разглядывая ручку двери. Яна молча посмотрела на его колеблющуюся массивную фигуру и едва заметно, понимающе улыбнулась уголками губ. Без лишних слов и расспросов она подошла к шкафу, достала оттуда большое, пушистое белое полотенце и молча протянула ему. — Идите, Ильин. Освежитесь, — ровно произнесла она. — Смыть усталость н никому не повредит. Время еще есть. Костя перехватил полотенце, коротко кивнул и скрылся за дверью ванной. Минут через пятнадцать дверь снова открылась. Константин вышел в комнату, на ходу вытирая полотенцем мокрые, взъерошенные волосы. На нем не было рубашки — он остался только в брюках, обнажая мощный, поджарый торс, высушенный ежедневным бегом по набережной и физическими упражнениями. Яна, собиравшая в этот момент документы со стола, невольно подняла голову и замерла. Прямо на левой стороне груди Ильина, чуть выше сердца, зловеще белел глубокий, рваный шрам от пулевого ранения. Кожа вокруг него шла неровными складками — следствие спешной хирургии, когда пулю вытаскивали на скорую руку. Этот страшный след прошлого кричал о том, о чем капитан никогда не рассказывал вслух. Мужчина прошел через настоящий ад, заглянул в глаза смерти, но выжил, оставив на теле эту вечную метку убойного отдела. Корсакова неотрывно смотрела на шрам своими темными глазами, и ее бледное лицо дрогнуло. Весь ее психологический анализ, все книжные теории в эту секунду обрели осязаемую тяжесть. Она поняла, откуда в этом человеке столько выжженной утомленности, столько цинизма и почему его серые глаза когда-то потеряли свой цвет. Костя заметил ее пристальный взгляд. Он не стал смущаться или прикрываться полотенцем — просто спокойно взял со стула мятую рубашку и начал медленно застегивать пуговицы, не сводя с нее глаз. Ильин затянул ремень портупеи и накинул плащ. Переглянувшись с Яной, он молча кивнул на дверь. Пришло время возвращаться в ГОВД, где списки владельцев «Москвичей» уже ждали их на столе. Яна, несмотря на суровый вид капитана, решительно вложила ему в руки две тяжелые жестяные банки говяжьей тушенки и завернутый в газету литровый баллон с малинным вареньем. — Без возражений, Ильин, — ровно произнесла она, застегивая пуговицы синего пальто. — И для Сережи я тоже прихватила пару банок. Будущему отцу силы нужны не меньше Вашего. Костя лишь тихо хмыкнул, пряча припасы в глубокие карманы плаща. Они спустились на парковку и сели в «Ниву». Двигатель отозвался привычным натужным рыком, прогреваясь. Константин уже собирался включить передачу, как вдруг в салоне, перекрывая гул мотора, раздалось предательское, голодное урчание. Живот Яны безжалостно выдал тот факт, что столичная штучка со вчерашнего обеда не держала во рту ни крошки. Яна мгновенно отвернулась к окну, а на ее бледных щеках проступил густой, смущенный румянец. Ильин мельком взглянул на напарницу, и его серые глаза на секунду потеплели. Капитан тут же скорректировал маршрут. Вместо того чтобы сразу гнать на передовую к рапортам, он мягко выкрутил руль со двора гостиницы. Минут через пятнадцать они уже входили в здание ГОВД. Но вместо третьего этажа Костя первым делом уверенно повел Яну в полуподвальное помещение столовой. Здесь пахло родным советским общепитом: супчиком, жареным луком, свежим ржаным хлебом и сладким чаем. Народу почти не было — утренняя пересменка уже закончилась. ---------- Глава 19. Сортировка Кабинет убойного отдела превратился в архивный склад всего за полчаса. В воздухе стойко пахло старой бумагой, типографской краской и нафталином. Дежурные сержанты один за другим, тяжело отдуваясь, заносили в комнату серые картонные коробки, доверху набитые личными делами, которые за ночь удалось поднять из архивов ГАИ. Константин отправил Серегу вниз — на формирование дневной смены патрулей по секторам, координацию народных дружин и сбор утренних рапортов за ночь. Город нужно было держать в тисках, пока здесь, на третьем этаже, шла невидимая, изматывающая дуэль с бумажным массивом. Яна и Костя сидели друг напротив друга за сдвинутыми столами под резким, косым светом настольных ламп. Огромный список «Москвичей» требовал безжалостного отсева. Яна работала молча, методично и очень быстро. Ее тонкие пальцы переворачивали пожелтевшие страницы личных карточек, вчитываясь в сухие советские формулировки, партийные характеристики, выписки из медицинских книжек и автобиографии. Ее глаза сканировали строчки, вылавливая скрытые психологические маркеры. Она делила дела на две стопки. В левую, самую большую, летели анкеты простых передовиков производства, начальников цехов литья, снабженцев автобаз — людей сурового, прямолинейного труда. Они могли владеть темным «Москвичом», но в их психотипе не было и капли той ледяной, извращенной эстетики и маниакального педантизма. В правую стопку, которая росла медленно, Яна откладывала дела людей с образованием, химиков, врачей, лиц, имевших свободный график работы и легальный доступ к архивам Завода и культурным ведомствам города. Ильин тоже был полностью погружен в изучение дел. Он анализировал левую и правую стопки с чисто практической, милицейской стороны. Он сверял домашние адреса подозреваемых с картой района, лодочными станциями, пустырем у трамвайного депо и ротондой в парке культуры. Капитан искал логистические совпадения: где владелец машины заправлялся, в каком гаражном кооперативе держал авто, пересекался ли его привычный маршрут с местами работы Алины Снегиревой и Марии Рутиной. — Смотри сюда, Корсакова, — глухо произнес Константин, нарушая тишину кабинета и пододвигая к ней одну из папок правой стопки. — Волков Леонид Петрович. Семьдесят пять лет. Бывший главный технолог центральной химической лаборатории Завода. Сейчас, понятное дело, давно на пенсии. Его темно-синий «Москвич» приобретен еще в шестидесятых годах, старая модель, ухоженная. Яна медленно подняла глаза от очередного дела, внимательно вглядываясь в пожелтевшую карточку. Вчитываясь в сухие строчки старой биографии, она аккуратно потерла лоб пальцами. — Психологически он безупречен, капитан, — тихо произнесла Яна, качая головой. — Химик старой школы. Но… семьдесят пять лет, Константин Юрьевич. Нашему Кукловоду лет тридцать или слегка за сорок. У него должна быть выносливость, чтобы зафиксировать металлический каркас на дне качающейся лодки, держать неподвижные тела на руках и аккуратно перемещать их, не оставив ни единого лишнего следа. Физически Волков на это уже не способен. Всё подходит, кроме возраста. Старик отпадает. Ильин хмуро забрал папку Волкова и решительно отложил её в сторону. Капитан лихорадочно искал следующую нить. — Ладно, — процедил капитан, углубляясь в оставшиеся документы правой стопки. — Старика вычеркиваем. Смотрим дальше. Кто у нас еще остался с химией, чистым автомобилем и нужным возрастом? Яна перебрала еще несколько папок, и вдруг ее пальцы замерли на плотной обложке очередного личного дела. Она медленно вытащила карточку и положила её прямо под свет настольной лампы. Часы на стене кабинета монотонно отсчитывали минуты, а за окном октябрьская серость медленно переходила в тяжелые сумерки. Наконец, Яна аккуратно закрыла последнюю архивную папку. На столе перед ней и Константином лежал окончательный, выверенный до каждой запятой список. В нем было семь человек. Семь владельцев темных «Москвичей», чьи анкеты вызывали больше всего вопросов. — Семь фамилий, — глухо произнес Ильин, откидываясь на спинку стула и сминая пальцами фильтр погасшей сигареты. Его глаза потемнели от внутреннего напряжения. — Семь респектабельных, чистых советских граждан. Но... ни один из них не подходит нам полностью, Корсакова. У одного железное алиби на ночь со Снегиревой — сидел на партийном активе в горкоме. У второго — проблемы со зрением, в таком тумане он машину вести просто не сможет. Третий — хирург, но у него комплекция хлипкая, он тяжелый металлический каркас на лодочную станцию не дотащит. Мы опять топчемся на месте. Яна медленно подняла голову. Ее бледное лицо под резким светом настольной лампы казалось уставшим, а темные глаза оставались холодными и сосредоточенными. — И у нас нет права на ошибку, капитан, — ровно и тихо ответила она, поправляя манжеты блузки. — Если мы сейчас начнем вызывать их по очереди на официальный допрос в ГОВД, мы совершим глупость. Повторяюсь, Кукловод — педант с колоссальным самоконтролем. Стоит нам прийти к нему с протоколом, он мгновенно поймет, что следствие что-то нащупало. Он затаится. Уничтожит флакончик с ландышем, выбросит латунную сережку, уничтожит улики. Костя задумаля, лихорадочно ища выход из тупика. — И что ты предлагаешь, Корсакова? Сидеть и ждать, пока он выберет третью жертву? — Нет, — Яна качнула головой, переводя взгляд на карту секторов. — Мы не будем их дергать. Мы усилим именно за этой семеркой скрытую слежку. Стянем туда лучшие силы из прикомандированных сыщиков и самых надежных парней из народной дружины Завода. Пусть ведут их круглосуточно. От дома до работы, от работы до магазина. Будем караулить его на выходе, ждать, когда он совершит ошибку. Взять его нужно только с поличным. Ильин молча затянулся новой сигаретой. Логика психолога была как будто бы нерушимой, но внутри у него свербило странное, липкое беспокойство. Сыщицкое чутье, наработанное годами в убойном отделе, заставляло его раз за разом возвращаться к одной и той же отсеянной папке. ---------- Глава 20. Закулисный маневр Мужчина в тяжелом суконном пальто и плотных кожаных перчатках вел «Москвич» уверенно, но без лишней спешки, стараясь полностью раствориться в нарастающих октябрьских сумерках. Глянцево-темный кузов автомобиля, вымытый до зеркального блеска, тускло отражал редкие огни уличных фонарей города, который и не думал засыпать. Двигатель работал идеально, ровно и тихо — петли, узлы и карбюратор были смазаны с той же тщательной педантичностью, с какой он выстраивал композиции своих кукол на городских сценах. Ох, как же ему не хотелось расставаться с этой машиной! Этото автомобиль стал его гордостью, его верным спутником. Каждая деталь в ней была подобрана с любовью, в багажнике всегда царил идеальный порядок. «Москвич» дарил ему пугающее чувство тотального контроля над пространством и временем. Но делать было нечего. Пронзительный, расчетливый разум перфекциониста требовал немедленной маскировки. Кукловод не был примитивным уголовником, он обладал высочайшим интеллектом и прекрасным чутьем. Он затылком чувствовал, как ситуация в городе стремительно меняется. Да нет, от это точно знал. Милицейские сирены выли на убойных частотах, ГАИ лихорадочно перерывало картотеки, а главное — весь город, от суровых литейщиков Завода до простых аптекарей и продавцов, направил свои гневные, ищущие взоры на такие же красивые, блестящие машины. Скрывать глянцевый темный силуэт на освещенных проспектах становилось смертельно опасно. Капитан Ильин и эта навязчивая столичная женщина наступали ему на пятки. Мужчина круто свернул с центральной магистрали, уводя автомобиль к самой окраине города, туда, где заканчивались типовые хрущевки и начинался заброшенный частный сектор. Здесь мазутный туман смешивался с горьким дымом печного отопления. Окна покосившихся деревянных домиков светились тускло и сиротливо. «Москвич» аккуратно, стараясь не буксовать в глубоких раскисших лужах, проехал мимо полуразрушенных заборов и остановился в самом тупике, у длинного ряда старых покосившихся гаражей. Это место пахло ржавым железом, сыростью и гнилым деревом — идеальные декорации для того, чтобы спрятать сокровище. Он плавно нажал на тормоз, заглушил мотор и на секунду прикрыл глаза, слушая, как в тишине остывает двигатель. Затем мужчина вышел из салона, поправил поля шляпы и открыл тяжелые, покрытые ржавчиной ворота одного из заброшенных дощатых боксов. Медленно, вручную он закатил свою ласточку внутрь, в полумрак, пахнущий солидолом и прелой соломой. Он в последний раз ласково провел ладонью в кожаной перчатке по блестящему хромированному крылу, словно прощался со старым другом. — Поспи пока, моя хорошая, — едва слышно прошептал он в темноту гаража. — Твоя смена окончена. Дальше я сам. Мужчина вышел наружу, с натужным скрипом притворил тяжелые створки ворот и запер гараж на массивный навесной замок. Он аккуратно спрятал связку в глубокий карман суконного пальто и поглубже надвинул шляпу. Оставив машину в этом Богом забытом тупике окраины, Кукловод скользнул в густую пелену тумана. Он не собирался прекращать свой грандиозный спектакль. Он просто менял тактику. Без заметного автомобиля он становился абсолютно безликим, неотличимым от сотен других приличных советских граждан, спешащих домой. Убийца затаился, растворился в серой массе дымного города, выжидая, когда оперативники убойного отдела вымотаются, а скрытые посты наблюдения ослабят бдительность. В половине девятого вечера тишину тридцать второго кабинета нарушил резкий, требовательный звонок внутреннего телефона. Костя, только что доевший бутерброд с тушенкой, рванул трубку. Дежурный передал коротко: генерал ждет на доклад. Немедленно. Когда они с Яной вошли в просторный, обшитый дубовыми панелями кабинет начальника ГОВД, генерал-майор сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним громоздилась пепельница, доверху забитая окурками сигарет. Услышав скрип двери, он поднял тяжелый, налитый пунцовой усталостью и злостью взгляд. — Ну? Докладывайте, сыщики, — глухо, сорванным голосом выдохнул генерал, даже не предложив им сесть. — Время к ночи. Из Москвы звонят каждые полчаса. Прикомандированные группы из областей уже на позициях, дружины топчут грязь на улицах. Город на ушах. Что у вас по музею? Константин шагнул вперед, на ходу закатывая рукава рубашки. Его серые глаза, подернутые холодной решимостью после короткого сна, буравили лицо начальника. — Обыск в архивах музея результатов не дал, по накладным всё чисто, — твердо доложил Костя. — Но мы спустились в спецхран цокольного этажа. Там, на нижних стеллажах, товарищ Корсакова обнаружила неучтенный, огромный сверток плотного бархата темно-синего цвета. Предположительно, ткань дореволюционная, мануфактуры Морозова. Точно такая же, из какой сшито платье Рутиной. Сейчас Палыч в лаборатории и гражданка Власова в музее проводят сравнительную экспертизу нитей и красителей. Мы ждем официальное заключение с минуты на минуту. Яна сделала полшага вперед. Ее бледное лицо оставалось непроницаемым. — Нам нужно найти того, у кого был доступ к этим тканям до того, как они вообще попали в музейные запасники, — ровно добавила она. — Лидия Власова нашла запись годовалой давности. Этот синий бархат передали в музей из архивных запасов старого заводоуправления во время ремонта после пожара. Это был благотворительный жест от Завода. Константин снова подался вперед, опершись руками на длинный стол с чисто капитанской заносчивостью: — Товарищ генерал, мне нужно немедленно поднять внутренние документы Завода за последний год. Выяснить, кто конкретно оформлял эту благотворительность. Чья подпись стоит на приказах о передаче текстиля и, главное — у кого из администрации, инженеров или снабженцев был прямой, легальный доступ к тем старым складам до передачи ткани! Если мы сопоставим имя этого человека с нашим списком ГАИ по черным «Москвичам» — мы возьмем его за шиворот до рассвета! Генерал несколько секунд молча смотрел на Ильина. В кабинете повисла тишина, не предвещающая ничего хорошего, нарушаемая только тиканьем настенных часов. А затем начальника ГОВД окончательно прорвало. Он с силой грохнул кулаком по столу, так что переполненная пепельница подпрыгнула, и закричал, срываясь на яростный, хриплый фальцет: ---------- Глава 21. Синхронные нити Прошло около двух часов. За окнами кабинета ночь окончательно налилась тяжелой вязкой темнотой. Надоедливый туман прижал город к земле своим влажным брюхом, глуша редкие звуки далеких тепловозных гудков в промзоне. На столе среди пустых граненых стаканов, полупустых банок от тушенки и раскиданных бумаг догорала очередная сигарета Константина. В комнате царило то самое гулкое, изматывающее затишье, когда нервы натянуты до предела, а сыщики превращаются в слух, ловя каждый шорох в коридоре. Эту гулкую тишину внезапно разорвал резкий, надрывный телефонный звонок. Тяжелый черный аппарат на столе затрещал так пронзительно, что Яна и Костя одновременно вздрогнули. Ильин рванул тяжелую трубку к уху, даже не дав аппарату прозвонить во второй раз. — Капитан Ильин. Слушаю! — Костя, это Антон из лаборатории медсанчасти, — в трубке раздался усталый, но предельно сосредоточенный, бархатистый баритон дежурного врача. — Я закончил микроструктурный сравнительный спектральный анализ. Вытащил Палыча, мы прогнали лоскуты через маркеры дважды, чтобы исключить любую погрешность. Записывай результаты. Константин мгновенно подобрался, его серые глаза опасно сузились, а рука приготовилась фиксировать факты. Яна плавно подалась вперед, опираясь локтями о край стола и ловя каждое слово, доносившееся из мембраны динамика. — Ткани идентичны, Костя, — четко, отчеканивая каждое слово, произнес Антон. — Кусок темно-синего бархата, который вы срезали с неучтенного свертка в подвале музея, и ткань с изумрудного платья Марии Рутиной — близнецы. Структура нитей, плотность основы, состав красителя на основе натуральных компонентов и, главное, возраст материала — всё совпадает до сотой доли миллиметра. Даже незначительный дефект в переплетении нитей. Один в один. Словно они сошли с одного ткацкого станка одной мануфактурной фабрики дореволюционных лет. Это одна партия, один заказ. Костя тяжело выдохнул, и на его небритых скулах перекатились желваки. Яна оказалась права. — Понял тебя, Антон. Спасибо за работу. Справку оформляй по форме один и отправляй сюда, — глухо бросил капитан. — Уже оформляю, — отозвался врач. — Но учти, Костя, это лишь половина дела. Мой анализ доказывает, что синий бархат изготовила та же фабрика. Но без архивных документов вы не докажете, у кого этот бархат хранился до музея. Действуйте. Константин опустил трубку на рычаг и посмотрел на Яну. В его сером взгляде больше не было заносчивости — только горящий азарт сыщика, нащупавшего артерию дела. — Ткани совпали, Яна, — негромко произнес он, и его голос эхом отразился от стен. Яна медленно откинулась на спинку стула, поправляя складки юбки. Ее взгляд оставался ледяным и расчетливым. — Это дает нам юридическое право сломать запрет, Костя. Но делать это нужно умно. Сейчас у нас на руках только биологический анализ нитей. Нам осталось дождаться мнения Лидии Власовой из музея. Как только она со своей стороны закончит сверку каталогов и выдаст нам фамилии тех, кто передавал этот дар от Завода год назад, у нас будет полное право требовать у генерала и прокурора доступ за Завод. К его закрытым документам и старым складам заводоуправления. Ильин решительно протянул руку к телефону, быстро крутанул диск, вызывая коммутатор ГОВД, и потребовал соединить его с рабочим номером художественного эксперта в музее. В трубке раздались долгие, гулкие гудки, безжизненно издававшиеся в мембране. Один, второй, пятый, десятый... Никто не брал трубку. Музей в этот глухой ночной час был пуст, а Лидия, вероятно, уехала домой, пообещав закончить сверку каталогов только к утру. Капитан медленно опустил трубку на рычаг. Окно возможностей на эту ночь захлопнулось. Усталость подсказала единственно верное, прагматичное решение. — Никого, — хмуро буркнул Костя, устало потирая жесткую щетину и глядя на часы, показывавшие начало третьего ночи. — Власовой на месте нет. Палыч справку оформит только к утру. Дружины и патрули Сереги перекрыли все сектора, город под замком. Мы сделали всё, что могли, на эту минуту. Он поднялся, решительно сдернул с вешалки свой тяжелый плащ и накинул его на широкие плечи, звеня ключами от «Нивы». Яна медленно потянулась к своему строгому синему пальто, но замерла. Ей странным образом совершенно не хотелось возвращаться в ту тусклую, холодную гостиницу. Уезжать из этого маленького, насквозь прокуренного тридцать второго кабинета, где так уютно трещала старая настольная лампа, пахло домашней малинной тушенкой и где они только что сидели как равные напарники, казалось ошибкой. Вернуться в «Зарю» означало снова тосковать по Олежке. Константин стоял у двери, перебирая ключи, мужчина лихорадочно взвешивал собственное решение. Ему до чертиков не хотелось ехать в свою пустую хрущевку на окраине промзоны. Возвращаться туда, чтобы в полном, давящем одиночестве смотреть в темный потолок, было невыносимо. Но при этом внутри всё выло от чисто физической потребности: Косте смертельно хотелось наконец-то упасть на нормальную, мягкую домашнюю кровать, нормально выспаться, сбрить уже эту чертову жесткую щетину и надеть чистую рубашку, чтобы не выглядеть оборванцем. Они стояли друг напротив друга посреди кабинета, и между ними повисла тяжелая, смущенная пауза. Никто не хотел уходить в свое одиночество. — Знаешь, Костя... — тихо произнесла Яна, опуская руку с пальто и глядя на него своими темными проницательными глазами. — В твоей хрущевке ведь есть горячая вода? И нормальная кровать, как я понимаю, тоже. Ильин замер, и его серые глаза удивленно распахнулись. Вся его капитанская заносчивость и скверный прагматизм на секунду дали сбой перед лицом этого прямого, чистого вопроса. — Есть, — глухо отозвался он, сжимая в кулаке ключи от машины. — Двухкомнатная у меня. Диван в большой комнате свободный, — он смущенно прокашлялся, — Чистое белье в шкафу найдется. — Тогда поехали к тебе, — ровно и твердо ответила Яна, подхватывая сумочку. — Ты выспишься, побреешься и наденешь чистую рубашку. А я не буду сидеть одна в пустой холодной гостинице. Мы сэкономим время и утром вместе вернемся в отдел. Идет? ---------- Глава 22. Горький сахар Рассвет застал Константина на ногах задолго до звонка будильника. Он аккуратно умылся, глядя на свое осунувшееся лицо в треснувшем зеркале ванной, и переоделся в простую домашнюю одежду — застиранное трико и серую хлопковую олимпийку. Привычный к оперативной работе аналитический ум капитана уже работал на полную мощность, просчитывая утренние маршруты патрулей, но стоило ему толкнуть хлипкую дверь и выйти в коридор, как привычный милицейский прагматизм дал осечку. Из кухни тянуло невероятным, забытым запахом — сладким ароматом жареного теста, ванили и топленого масла. Костя осторожно заглянул в дверной проем и замер. Узкое пространство маленькой хрущевской кухоньки было залито блеклым светом осеннего утра. У окна, спиной к нему, стояла Яна. На ней по-прежнему была та самая его безразмерная серая футболка со спартакиады, которая едва доходила ей до середины бедер, обнажая стройные, бледные ноги. Темные волосы были небрежно перехвачены заколкой, а в руке она держала старую алюминиевую вилку, ловко переворачивая на шипящей сковороде пышные, румяные оладьи. На столе уже дымился свежезаваренный чай. Внутри Ильина вспыхнуло вчерашнее ночное смятение. Сердце гулко и тяжело застучало в груди, а в горле мгновенно пересохло. Капитан убойного отдела, хозяин этой квартиры, вдруг почувствовал себя трусливым чужаком, нарушившим чужие личные границы. Он попятился назад, собираясь тихо, по-воровски выйти с кухни и сделать вид, что ничего не заметил, но половица под его ногой предательски скрипнула. Яна обернулась. На ее выспавшемся свежем лице не было ни капли смущения — только безмятежность домашнего утра. — Доброе утро, Костя, — тихо произнесла она, выкладывая очередную порцию золотистых оладий на тарелку. На ее губах мелькнула теплая улыбка. — Садись чай пить. Я тут оладьи приготовила. Самые простые, на кефире... такие очень любит мой Олежка. Он без них выходные не начинает. Константина всего передернуло, словно от сильного удара под дых. Мысли, которые всю ночь дорисовывали в темноте образ ее бедер, споткнулись о сухую, безжалостную реальность. Она сидела в его доме. На его убогой прокуренной кухне. Такая пронзительно красивая, беззащитная в его старой футболке, пахнущая домашним теплом — и готовила этот завтрак для него, сорокалетнего капитана милиции, точно так же, как готовила для какого-то там своего Олега. Для своего возлюбленного. Для мужчины, который остался в Москве и которому она так нежно говорила по телефону “люблю”. Костя почувствовал, как внутри черной волной вскипает ярость — на самого себя, на Корсакову и на весь этот фальшивый утренний уют. Капитан психанул. Раздражение вырвалось наружу, как пороховой заряд. — Да пошло оно всё... — хмуро, сквозь зубы процедил Ильин, резко разворачиваясь к прихожей. Он начал яростно натягивать свои старые спортивные кеды и рванул с вешалки поношенный тренировочный костюм. — Костя, ты куда? Чай же остынет... — Яна удивленно сделала шаг вслед за ним, прижимая вилку к груди. — На пробежку я! До десяти утра еще полно времени! — огрызнулся Костя. Он зло зыркнул на нее через плечо, и его голос сорвался на грубый, хриплый окрик: — А оладьи... ты мужикам своим так готовь! Московским! Поняла?! Мне твоя кулинария поперек горла встала! Дверь хрущевки захлопнулась с такой силой, что в коридоре зазвенели стекла серванта. Яна замерла посреди прихожей, опустив голову. До нее только сейчас, с опозданием, дошел истинный смысл его дикой вспышки. Она поняла, что совершила глупую, непоправимую ошибку, выдав свое мимолетное материнское воспоминание за интимную деталь, которую закаленный одиночеством капитан истолковал по-своему. Глупо вышло. Константин бежал по утренней набережной, как безумный. Ледяной октябрьский туман рвал легкие, изморось хлестала по лицу, но он не сбавлял темп. Он бежал прочь от своей квартиры, от запаха ванили и от образа женщины, которая перевернула его мир за несколько суток. Добежав до ржавой спортивной площадки у старых причалов, Ильин до одурения, до полного изнеможения и физического истязания принялся бросать свое тело на железные турники. Он подтягивался раз за разом, рывками, со злостью, с яростью, сдирая кожу на ладонях в кровь. Мышцы горели огнем, сердце надрывно стучало. Капитан методично, с животным ожесточением истязал себя физическими нагрузками — только бы выжечь из головы, выбить из памяти эту чертову Корсакову, эти бледные ключицы и ее тихий голос. Он пытался заглушить истому физической болью, но подсознание продолжало упрямо крутить одну и ту же пластинку: «Она не твоя, Костя. Никогда не была твоей». Часа через полтора, полностью опустошенный, мокрый от пота и дождя, Ильин вернулся домой. В квартире было тихо. Стоило ему переступить порог прихожей, как он увидел, что магия ночного перемирия исчезла. Яна была уже в своей привычной, строгой одежде — чистой блузке, темной юбке, ее волосы были собраны в хвост. Она сидела за столом, сложив руки на коленях, и ее темные глаза смотрели на него сухо и холодно. На кухонном столе, накрытая чистой марлей, сиротливо остывала его порция завтрака — горка остывших оладий и стакан холодного чая. Константин молча прошел мимо нее. Лицо его было бледным, каменным. Не говоря ни слова, он подошел к столу, сорвал марлю, подхватил тарелку и одним резким, демонстративным движением отправил всю порцию оладий прямо в мусорное ведро под раковиной. Тарелка со звоном ударилась о жестяное дно. Яна резко поднялась со стула. Ее спокойствие сменилось искренним негодованием. — Зачем ты так, Костя?! Зачем?! — ее голос задрожал от обиды и злости. — К чему эта примитивная демонстрация?! Я ведь... я просто хотела, чтобы мы вместе позавтракали! По-человечески! Как нормальные люди перед тяжелым днем! Константин долго держался. Он стоял спиной к ней, упершись руками в край раковины, и его широкие плечи судорожно вздрагивали под мокрой олимпийкой. Логика и пожар боролись внутри него с той самой дикой, парализующей нежностью, которую он так тщательно скрывал под маской цинизма. Наконец, плотина рухнула. Ильин развернулся, и его яростные глаза впились в ее лицо. ---------- Глава 23. След В трубке сквозь треск и шорох помех связи раздался плотный, прокуренный голос старшины из дежурной части ГОВД. — Капитан Ильин? Слава богу, дозвонился, — быстро заговорил дежурный. — Костя, тут полчаса назад из краеведческого музея поступила информация. Лидия Власова передала запечатанный пакет на твое имя. Я его в твоем кабинете на столе оставил. Слышишь меня, Костя? Константин с силой сжал трубку, чувствуя, как разум неохотно вытесняет остатки лихорадочного поцелуя. — Слышу, — хрипло, но уже совершенно твердо ответил Ильин, с трудом выравнивая дыхание. — Пакет никому не трогать. Скоро буду. Он опустил трубку на рычаг и несколько секунд стоял в полумраке прихожей, глядя на свои ладони. Вены на запястьях еще пульсировали от бешеного прилива адреналина. Костя вернулся на кухню. Яна стояла у окна, прислонившись спиной к подоконнику и теперь аккуратно, медленными движениями поправляла заколку на растрепавшихся волосах. Ее искусанные, припухшие губы еще горели от его поцелуев, а на бледных щеках оставался розоватый румянец, но взгляд темных глаз уже вернул себе прежнюю проницательную глубину. Магия короткой кухонной вспышки рассеялась, уступая место суровой реальности. — Кто звонил? — тихо спросила она, внимательно вглядываясь в его застывшее лицо. — Дежурный из управления, — Костя отправился в свою комнату, чтоб переодется. — Власова закончила сверку. Пакет с отчетом уже лежит у нас в кабинете. Яна молча кивнула. Без лишних слов она подошла к вешалке, накинула свое пальто и перехватила сумочку. Кукловод не оставил им времени на выяснение отношений. Они снова были напарниками. — Едем, — коротко произнесла Яна, направляясь к двери. Дорога до ГОВД заняла не больше десяти минут. «Нива» Ильина с ревом летела сквозь плотные, пахнущие цеховой гарью шлейфы тумана, разрезая утреннюю мглу фарами. В салоне царило тяжелое молчание. Каждый из них думал о своем: Яна перебирала в голове психологические маркеры Волкова и остальных семи подозреваемых из списка ГАИ, а Костя яростно крутил руль, понимая, что в запечатанном пакете на его столе лежит почти осязаемая связь с убийцей. Они взлетели на третий этаж, игнорируя сонных дежурных. Капитан повернул ключ в замке и толкнул дверь. На его рабочем столе лежал массивный пакет из плотной крафтовой бумаги, перевязанный суровой бечевкой и скрепленный тяжелыми сургучными печатями краеведческого музея. Константин быстро подошел, выхватил складной нож и одним точным движением перерезал бечевку. Из недр пакета на стол выпала пачка отпечатанных на машинке листов. Лидия Сергеевна так и не смогла за эту ночь пробиться сквозь закрытые бюрократические архивы заводоуправления, чтобы найти накладные дарителей. Но то, что она прислала, стоило десяти ведомственных приказов. Это был ее собственный детальный искусствоведческий и сравнительный анализ тканей. Яна встала рядом с ним, почти касаясь его плеча своим синим пальто. Ильин развернул хрустящие листы, и они вместе принялись вчитываться в ровные строчки машинописного текста. Власова подтверждала выводы Антона на сто процентов. По всем параметрам, составу основы и плотности ворса темно-синий бархат из подвала идеально подходил к зеленому платью Рутиной. Но главным прорывом стала крошечная, почти невидимая деталь, которую Лидия Сергеевна обнаружила под микроскопом реставратора. На обоих отрезах — и на зеленом, снятом с жертвы, и на синем в неучтенном свертке — шла редкая, специфическая незначительная погрешность в плетении продольных нитей сукна. Старый станок мануфактуры Морозова в конце девятнадцатого века допустил едва заметный сбой ткацкого челнока, оставив этот уникальный шрам на протяжении всего многометрового рулона. Это было абсолютное совпадение. Ткани не просто были похожи — они были сотканы на одном станке. Константин медленно опустил листы на стол и посмотрел на Яну. — Документов Завода она не достала, — тихо произнес Костя, и его скулы сжались. — Но все совпало, Яна. Оба образца вышли из одних рук. Старый генерал больше не сможет прикрываться ведомственными инструкциями обкома. Нам нужен этот чертов доступ к архивным складам Завода. — Идем к генералу, Костя. С этим отчетом Власовой и заключением Антона он обязан выбить допуск на Завод. Внезапный стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. В кабинет, тяжело дыша и на ходу поправляя съехавшую портупею, вошел Серега. Лицо оперативника было серым от бессонной ночи, под глазами залегли темные круги, но в руках он крепко сжимал папку с первыми рапортами скрытых постов наблюдения и патрулей. — Костя, Яна, есть утренние сводки от групп наружки, — Серега устало опустился на свободный стул и раскрыл донесения. — По семи адресам из нашего списка — глухо. Машины стоят во дворах или боксах, хозяева дома ночевали, никаких подозрительных перемещений за ночь не зафиксировано. Опер сделал паузу, перевернул страницу рапорта и хмуро посмотрел на Константина. — А вот по восьмому адресу, у театральной площади, где старик Волков прописан, странная чертовщина выходит. Парни из прикомандированных всю ночь дежурили, двор и окрестности носом рыли. Так вот: никакого «Москвича» ни возле дома Волкова, ни в его официальном зарегистрированном гараже не наблюдалось. Машины просто нет на месте. Ильин мгновенно напрягся. — Как это — нет? В базе ГАИ адрес четко прописан. Спрятал? — Хуже, Костя, — Серега покачал головой и выложил на стол дополнительную справку, которую дежурные под утро вытащили через поликлинику. — Наши ребята не поленились, аккуратно потрясли соседку по лестничной клетке и подняли его медицинскую карту. Старик Волков тяжело болен. Последние полгода он практически не встает с постели, за ним ухаживает сиделка. А значит, он физически не может водить автомобиль. Он даже до гаража дойти не в состоянии. В кабинете убойного отдела снова повисла тишина. — Значит так, — жестко оборвал тишину Ильин, опираясь локтями о стол. — Никаких напарников. Наш ублюдок — одиночка, педант. И он просто прибрал к рукам чужие колеса. Серега, кто у Волкова в близких родственниках числится? Сын, племянники, зятья? Поднимайте все картотеки паспортного стола, живо. Нам нужно знать, кто фактически имеет доступ к ключам. ---------- Глава 24. Поддельный дубликат Тяжелая портьера с треском отлетела в сторону, и в комнату вбежала испуганная сиделка Нонна. В руке она сжимала кухонное полотенце, а её лицо дышало яростью. Увидев, как тяжело и прерывисто дышит Леонид Петрович, как судорожно он держится за край одеяла, женщина буквально вскипела и принялась кричать на посетителей: — Да что же вы творите?! Я так и знала, так и знала! Живьем человека в могилу свести хотите со своей милицией?! У него же давление! Сердце сейчас выскочит! Изверги, вон из квартиры! Вы взволновали больного человека, ему лежать надо, а вы тут свои допросы устроили! Леонид Петрович, тише, тише, мой хороший, дыши глубже... — Нонна, замолчи! — неожиданно жестко, прерывая её крик, выдохнул Волков, превозмогая слабость. Его глаза блестели на побледневшем лице. — Прекрати кричать и сделай то, что я скажу. Живо проверь коробку. Чайную шкатулку в моем секретере. Посмотри, там ли ключ от гаража. Сиделка осеклась на полуслове, сердито зыркнула на притихшего Константина и Яну, но подчинилась. Она быстрыми шагами подошла к тяжелому дубовому шкафу, открыла резную дверцу и достала старую, потемневшую от времени жестяную шкатулку с английскими надписями. Щелкнула хлипкая крышка. Нонна запустила туда пальцы и вытащила тяжелую железную связку на потемневшем медном кольце. — На месте ключ, Леонид Петрович, — уже тише, но всё еще с глухой злостью в голосе произнесла она, демонстрируя связку сыщикам. — Вот он, длинный, с зазубринами, от гаражного замка. И от автомобиля тут же. Никто коробку не трогал, я сама её каждое утро протираю! Ключ на месте! Ильин нахмурился. Он мгновенно отбросил версию о банальной краже ключей из квартиры. Кукловод действовал куда тоньше. Он не стал бы воровать связку у немощного старика, привлекая внимание сиделки. — Хорошо, — Костя сделал шаг вперед, нависая над столом и пряча руки в карманы. Ему было необходимо немедленно выжать из этой тишины результат. — Если ключ здесь, значит, ублюдок сделал слепок. Или как-то иначе получил доступ. Нонна... как Вас там по батюшке? Вспоминайте. Кто еще бывает в этой квартире? Кто за последние недели переступал этот порог? Сантехники, газовщики, тимуровцы из школы? Кому вы открывали дверь? Нонна начала откровенно злиться, её лицо снова залилось пунцовым цветом. — Да вы издеваетесь?! Какая газовая служба? У нас посторонние по подъездам не шастают! Я никого чужого в дом не пускаю, у меня инструкция от сына Леонида Петровича! Старик Волков тяжело опустился обратно на подушки, ловя ртом воздух. Он слабо покачал головой. — Капитан... Нонна права. Никого у нас в доме не было за этот месяц. Я никого не принимаю, стыжусь своей немощи. Только... только пару дней назад скорая помощь приезжала. Ночью мне совсем худо стало, с сердцем совладать не мог. Нонна вызвала неотложку. Приехали двое, фельдшер и врач, сделали мне инъекцию внутривенно, стабилизировали... И всё. Больше ни одной живой души здесь не появлялось. Константин вздохнел, чувствуя, как липкий тупик снова пытается поглотить их следствие. Он жаждал докопаться до сути любой ценой. — Вспоминайте, граждане! Включайте память! — Костя слегка повысил голос, рубя воздух ладонью. — Может, почтальон заходил? Или паек ведомственный привозили из профкома? Кто-то же должен был зайти в коридор, увидеть шкатулку или выкрасть ключи на пятнадцать минут, пока вы на кухне чайник грели! Подумайте! Но чуда не произошло. Старик Волков лишь устало прикрыл глаза, а Нонна демонстративно повернулась к сыщикам спиной, поправляя одеяло на ногах больного. Посетителей больше в квартире действительно не было. Корсакова, до этого хранившая молчание, вдруг плавно поднялась со стула. На её лице отразился резкий, собранный блеск. Хотя внутреннее чутье подсказывало ей, что сам маньяк вряд ли работает рядовым врачом на скорой — масштаб личности Кукловода, его педантичность и элитарность не вязались с суетой дежурных бригад, — но эту ниточку нельзя было бросать. Врач скорой мог стать невольным свидетелем. Яна повернулась к Ильину. — Костя... Наш вряд ли сам дежурит на скорой. Слишком мелко для него. Но эти медики — единственные, кто входил в дом. Мы обязаны проверить эту бригаду. Возвращаемся. Константин устало крутил руль, объезжая глубокие раскисшие лужи на растрескавшемся асфальте. На улице разыгрался ледяной дождь. Ветер раздул туман, зато теперь ливень застилал плотной стеной все пространство. Яна сидела на пассажирском сиденье, неотрывно глядя перед собой на размытые силуэты пятиэтажек. Ее бледные пальцы медленно перебирали ремешок сумочки. — Костя, — тихо произнесла она, нарушая глухой рокот мотора. — Дело не в бригаде скорой помощи. Мне не дает покоя Нонна. Ильин мельком глянул на напарницу, но скорость не сбавил. — Сиделка? А что с ней не так? Обычная хабалка. Они там в стационарах все на милицию свысока смотрят, считают себя пупами земли. — Нет, тут другое, — Яна покачала головой. — Она слишком нервная. И это не был обычный страх обывателя перед формой или раздражение от того, что разбудили больного. Когда ты заговорил про пропавший «Москвич», у нее на долю секунды расширились зрачки, а дыхание перехватило. Она защищалась слишком агрессивно. Нападала на нас, кричала, цеплялась за эту шкатулку с ключами. Нонна что-то не договаривает, Костя. Капитан переключил передачу, и машина с ревом пошла на затяжной подъем мимо товарных складов Завода. — Думаешь? Сдала ключи ублюдку за дефицитный гарнитур или пару сотен рублей? — Вряд ли, — задумчиво ответила Яна, поправляя воротник пальто. — Кукловод не стал бы мараться о банальный подкуп. Но он мог использовать её. Вслепую. Или Нонна тайно пускала в квартиру кого-то, о ком лежачий старик Волков даже не догадывался. Какого-нибудь «очень приличного человека», перед которым у нее трепет. Нам нужно узнать о ней всё. Буквально всё. С кем общается, где подрабатывает, кто ее знакомые на Заводе. «Нива» с заносом затормозила у крыльца ГОВД. Константин выдернул ключ из замка зажигания, и мотор затих. Капитан повернулся к Яне, и его лицо снова приняло то самое жесткое, каменное выражение, с которым он обычно шел на задержание. ----------