<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Приказчик Его Величества. Книга 1</book-title><author><first-name>Тим</first-name><last-name>Волков</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/tim-volkov</home-page></author><annotation><p>Я был лучшим в своем деле, умел закрыть любую сделку и продать все, что угодно. Пока однажды не очнулся в 1866 году, в теле немого сидельца меховой лавки. Казалось бы, впору отчаяться и скорбно принять свою участь. Но только не мне! Теперь немой вдруг заговорил, да так, что купцы раскрывают кошельки, лавка считает невероятные доходы, а враги хватаются за кистени. Но не это главное, а другое. Сама эпоха ставит мне задачу, и задача эта невыполнимая: лучший продавец XXI века должен сорвать главную сделку XIX века!</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Приказчик"/><genre>proza</genre><genre>alternativ</genre><genre>popadantsy</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 17:51:24">17.11.2026 17:51:24</date><id>prikazcik-ego-velicestva-kniga-1</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Приказчик Его Величества. Книга 1</p></title><section><title><p>Глава 1</p></title><p>— …да ты оглох, что ли, дубина стоеросовая?! Я тебя спрашиваю или стену?!</p><p>Я открыл глаза.</p><p>Прямо надо мной нависала красная морда. На толстом, похожем на вымя подбородке топорщилась борода — огромная, рыжая с проседью, расчёсанная на две стороны, как у купца с картинки в учебнике. Над бородой виднелся мясистый сизый нос, ещё выше — суконный картуз.</p><p>— Ишь, разлёгся! Вот я тебе всыплю!</p><p>Обладатель бороды потрясал толстой тростью с медным набалдашником.</p><p>— У, стукну!</p><p>«Так, — сказал я себе. — Спокойно. Дышим».</p><p>Не сразу я понял, что сижу, причём на полу, привалившись спиной к прилавку. Над головой — полки, на них покоятся какие-то… животные?</p><p>«Кошки, что ли, спят?» — не понял я, приглядываясь.</p><p>Нет, не кошки. Меха. На полках, на крюках, на жердях висели меха. Рыжие лисьи хвосты. Серебристые, чуть с проседью, шкурки. Что-то тёмное, бурое, переливчатое, как бархат.</p><p>«Лавка какая-то», — сообразил я.</p><p>Сквозь распахнутую дверь виднелась галерея с арками, по ней шли люди в длинных пальто и шубах, кто-то зычно закричал: «Сбитень горячий! Сбитень!»</p><p>Что вообще происходит?</p><p>Последнее, что я помнил: переговорная на тридцать втором этаже, контракт, который я дожимал третью неделю, остывший кофе. А потом будто кто-то выключил свет.</p><p>— Вот ведь паскуда, лежит и забот не знает! — бородатый продолжал буйствовать.</p><p>— Ваше степенство, Савва Лукич, — вмешался кто-то третий. — Оставьте вы его, право. Он у нас всегда такой. Степан, почитай, двух слов связать не может. Немтырь — так его весь ряд и зовёт. Убогий. Мамка, видать, когда рожала, придавила маненько. Вот он и того… Зато товар у него, вот вам крест, хороший. Ещё батюшка покойный, Иван Кузьмич, с Компании брал, первый сорт.</p><p>Говоривший оказался тощим малым лет двадцати в фартуке поверх рубахи, с волосами, прилизанными на прямой пробор. Парень мял в руках шапку и с опаской косился на трость. За его спиной, у двери, жался второй — совсем мальчишка, конопатый, с оттопыренными ушами.</p><p>Степан? Это он про меня? Я вообще-то Андрей…</p><p>Ух, как же болит голова!</p><p>Я медленно поднял руку и тронул затылок. Пальцы стали липкими и красными. Рука была чужая: широкая, с мозолями, с обкусанными ногтями. На запястье ни часов, ни браслета, только грубый обшлаг суконного рукава.</p><p>— Хороший товар, — передразнил купец. — А чего ж гад этот, леший, молчит, когда его спрашивают? Мог бы и на пальцах показать цену, коли немтырь. Я его по-человечески спрашиваю: почём калан? А он стоит, глаза таращит да мычит. Что я ему, цыган на ярмарке, что ли? На бумажке бы написал или табличку бы ему какую сделали. Аль грамоте не обучен? Вот ещё раз тростью по башке приложу — мигом заговорит!</p><p>Ага, теперь понятно, кто меня так огрел. И если ничего не предпринять, огреет ещё раз. Второго раза голова, судя по ощущениям, не переживёт.</p><p>Я ухватился за край прилавка и поднялся. Мир качнулся, но устоял. Подкатила тошнота.</p><p>— Прошу прощения, Савва Лукич, — выговорил я.</p><p>Голос вышел хриплым, низким, совсем не моим. Но слова легли ровно.</p><p>Купец так и замер с поднятой тростью. Тощий приказчик выронил шапку.</p><p>— Ишь ты, — проговорил наконец купец. — Заговорил.</p><p>— С вашей помощью. — Я осторожно потрогал затылок и позволил себе улыбнуться. — Рука у вас, Савва Лукич, тяжёлая, основательная. Видать, и в деле такая же.</p><p>Купец крякнул, но трость опустил. Мой сарказм он принял за лесть.</p><p>«Все вопросы потом, — приказал я себе. — Сейчас важнее разобраться вот с этой рыжебородой проблемой».</p><p>Злой клиент, если подумать, — не самый плохой клиент. Он уже пришёл покупать. Его просто плохо обслужили.</p><p>— Вы купить что-то хотели?</p><p>— Ну! Калан спрашивал, — буркнул тот.</p><p>Не оборачиваясь, я протянул руку к полке. Что такое калан, я не знал и даже не догадывался, где он лежит. Но знал, где лежит дорогой товар: его всегда кладут туда, куда дотянется хозяин и не дотянется вор.</p><p>Ладонь легла на тёмную, почти чёрную шкуру, и я почувствовал под пальцами мех такой густоты, что он казался не мехом, а тёплой водой.</p><p>«Морской бобр. С Кадьяка. Первый сорт», — всплыло откуда-то из глубины памяти. Не из моей памяти.</p><p>Что за… Потом, все вопросы потом.</p><p>Я снял шкуру и развернул её на прилавке, поймав свет из двери.</p><p>— Вот, Савва Лукич. Только не глядите, а щупайте. Глаз обмануть можно, руку нельзя.</p><p>Купец, хмурясь, провёл ладонью. Потом ещё раз. Потом запустил пальцы глубже.</p><p>И вновь в голову пришли какие-то обрывочные чужие воспоминания. Холодный склад. Запах соли и ворвани. Широкая ладонь, которая ерошит мех против шерсти: «Гляди, Стёпка, до мездры не достанешь — значит, зимний, добрый».</p><p>— Видите? До кожи не достать, — сказал я негромко. — А знаете почему? Зверь этот живёт в море, в ледяной воде, у самых Алеутских островов. Жира на нём, как на тюлене, нету. Греет его только мех. Оттого и растёт такой, что ни одна капля до шкуры не доходит.</p><p>Тут в беседу ввязался и конопатый мальчишка. Кидая на меня изумлённые взгляды, он затараторил, будто боялся, что я снова онемею и сделка сорвётся:</p><p>— В такой шубе, Савва Лукич, хоть в иордань на Крещенье! Китайцы в Кяхте за эдакую шкуру чаем отборным платят, не торгуясь. Сам богдыхан, говорят, носит. А уж он-то худого не наденет!</p><p>Носит ли богдыхан калана, я понятия не имел. Но мальчишке мысленно поставил пятёрку: человек с такой бородой непременно хочет быть не хуже богдыхана.</p><p>— И заметьте. — Я чуть повернул шкуру, и мех пошёл волной, из чёрного став серебристым. — Седина. Ость серебром отливает. Это не всякий калан, а старый самец, такого раз в сезон берут. Вот у одного графа… — я запнулся на долю секунды, будто не решаясь выдать чужую тайну, — ну, не стану называть, вы, верно, и сами догадаетесь. У него воротник из такого же. Только ваш будет больше.</p><p>Приказчик за спиной купца тихо открыл рот.</p><p>— Кому брать изволите? — спросил я мягко. — Себе на воротник али супруге?</p><p>— Супруге, — буркнул купец. Голос его стал другим, задумчивым. — Именины у ней на Фоминой.</p><p>— Тогда эту я бы вам не советовал, — сказал я и отложил шкуру.</p><p>Купец вскинул брови.</p><p>— Эту — на воротник. А супруге… — Я потянулся к полке повыше и снял вторую шкуру, светлее, с тем же серебром. — Супруге надобно пару. Муфту да опушку на салоп. Одна шкура — подарок. А пара, Савва Лукич, — это уж событие. В церкви все бабы оборачиваться будут да завидовать. Вот тогда и видать, у кого муж купец, а у кого — купчишка.</p><p>Последнее слово я произнёс тихо, почти брезгливо. И увидел, как у покупателя дрогнули ноздри.</p><p>— Почём? — спросил купец.</p><p>Я не знал. Понятия не имел, сколько здесь стоит шкура, сколько стоит хлеб и сколько, чёрт возьми, стоит вообще хоть что-то. Но цена — это якорь, а якорь бросает тот, кто первым назовёт число. Значит, назвать его должен кто-то другой.</p><p>— А почём вам Федька говорил? — я наугад кивнул на тощего приказчика.</p><p>— Я… я Ванька, — пролепетал тот. — Федька — вон он. А говорил ты сам. Тридцать пять за шкуру. Давеча.</p><p>— Это давеча, — спокойно сказал я. — Давеча я и говорить не умел. А нынче, Савва Лукич, за пару — девяносто. А за голову свою, так и быть, ничего не возьму.</p><p>Купец посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом. Потом на шкуры. Потом снова на меня. И вдруг захохотал так, что из соседней лавки кто-то выглянул.</p><p>— Ах ты, немтырь! Ах ты, шельма! Это ж я, выходит, тебе язык палкой развязал?</p><p>— Выходит, так, — согласился я. — Мне бы ещё разок, для верности, да боюсь, голова не выдержит.</p><p>— Восемьдесят, — сказал купец, всё ещё посмеиваясь.</p><p>— Восемьдесят пять. И Федька вам до саней донесёт.</p><p>Он махнул рукой, полез за пазуху и выложил на прилавок пухлый бумажник. Захрустели кредитные билеты. Ванька, белый как полотно, принялся заворачивать шкуры в холстину, руки у него тряслись. Федька подхватил свёрток, как святые дары, и выскочил за купцом.</p><p>Когда дверь закрылась и звон колокольчика затих, я медленно опустился на табурет. Прилавок плыл. Голова раскалывалась. Я осторожно потёр её и глянул на прилавок. Деньги. Странные, большие, с двуглавым орлом.</p><p>Я взял одну бумажку, поднёс к глазам.</p><p>«Государственный кредитный билет, — прочитал про себя. — Десять рублей серебромъ». Ять, твёрдый знак, вензеля. Что за чёрт?</p><p>— Ванька, — позвал я тихо. — А какое нынче число?</p><p>— Двадцать восьмое марта. — Приказчик посмотрел на меня так, будто я вдруг заговорил по-латыни. — Ты бы… это… к лекарю бы. Кровь-то идёт.</p><p>— А год?</p><p>Ванька моргнул.</p><p>— Так… шестьдесят шестой, — и, увидев мой взгляд, повторил медленно, как больному: — Тысяча восемьсот шестьдесят шестой.</p><p>Так… Так-так-так…</p><p>Ага…</p><p>Тысяча восемьсот шестьдесят шестой год. Больше чем за сто лет до моего рождения, получается…</p><p>Я аккуратно положил кредитный билет на прилавок. Двуглавый орёл посмотрел на меня обеими головами сразу. Мол, ну что, Андрей Викторович, приехали?</p><p>— Ванька, — сказал я. — Сядь.</p><p>— Чего?</p><p>— Сядь, говорю. Голова кружится, хочу, чтобы кто-то рядом был. Чую, могу в обморок грохнуться.</p><p>Ванька опасливо присел на край сундука у двери, подальше от меня. Видно, боялся, что немтырь, раз заговорил, может и укусить.</p><p>Ладно. По порядку. Меня учили: когда не понимаешь, что происходит, — собери факты и не делай выводов раньше времени. Итак…</p><p>Факт первый: голова болит по-настоящему. Во сне так не болит. Я ущипнул себя за запястье, сильно, с вывертом. Больно. И запястье чужое — широкое, с жёсткими волосками, с белым шрамом у косточки, которого у меня никогда не было.</p><p>Факт второй: запахи. Не помню, чтобы во сне так ощущались запахи. А тут пахло так, что впору было открывать окно: мездрой, дёгтем, мокрой шерстью, чьей-то махоркой из галереи.</p><p>Факт третий: Ванька. Ни один актёр не сыграл бы такой испуг. И ни один розыгрыш не стоил бы того, чтобы проломить мне голову тростью.</p><p>А ещё…</p><p>Я поднялся и прошёлся вдоль полок. В углу, на гвозде, висело маленькое мутное зеркальце в деревянной рамке, засиженное мухами. Я снял его и поднёс к лицу.</p><p>Из зеркала на меня глянул незнакомец. Лет двадцати семи, не больше. Тёмно-русые волосы, стриженные «в скобку», кое-как. Окладистая неухоженная борода, в которой застряла какая-то нитка. Серые глаза, светлые, почти прозрачные, — чужие. А лицо… Лицо хорошее, если отмыть. Лоб высокий, нос прямой, тонкий. Не мужицкое лицо. Таким лицам в этом веке полагаются бакенбарды и мундир, а не фартук.</p><p>— Ну и бородищу ты отрастил, Степан, — хмыкнул Ванька, увидев, что я себя разглядываю. — В архиереи метишь?</p><p>Я повесил зеркало обратно и вернулся к табурету.</p><p>Так-с… Так-так-так…</p><p>Версия первая: я в коме. Лежу где-нибудь в реанимации, утыканный трубками, а мозг развлекается. Хорошая версия, утешительная. Только вот мой мозг никогда не видел дореволюционных кредитных билетов с ятями. Я и слова-то «мездра» не знал, а теперь знаю.</p><p>Версия вторая: сошёл с ума. Тоже вариант. Но сумасшедшие, как говорят, в своём безумии не сомневаются. А я сомневаюсь во всём.</p><p>Версия третья…</p><p>Я закрыл глаза и попробовал вспомнить хоть что-то.</p><p>Сначала ничего. Потом, будто кто-то приоткрыл дверь в тёмную комнату, проступило: лавка, только другая, побогаче, с медными весами. Широкая спина отца в лисьей шубе. Отец смеётся раскатисто и хлопает по прилавку: «Компанейский товар, первый сорт! С Ситхи!» Потом — запах ладана и воска, гроб. Потом какой-то бородач в поддёвке считает деньги, а этот, кто из зеркала на меня смотрел, стоит рядом, и ему стыдно, он молчит. Слова в нём застревают, как кость в горле. Уродился таким, молчуном. Немтырь…</p><p>Я открыл глаза. Чужие воспоминания лежали в голове. Впрочем, неудивительно, голова ведь тоже не моя.</p><p>— Ванька, — позвал я. — Расскажи мне… про меня.</p><p>Ванька перекрестился.</p><p>— Рассказать? Ты чего это, Степан… Никак того? — он повертел у виска.</p><p>— Голова у меня, видишь, худая стала после Саввы Лукича. Не помню.</p><p>Ванька помялся, не зная, что на такое сказать.</p><p>— Ну… Ты, Степан, Ивана Кузьмича Иванова сын. Покойного. Лавка-то раньше твоя была. Иван Кузьмич с Российско-Американской компанией дела вёл, меха брал прямо с их склада. Уважаемый был человек. А как преставился, позапрошлой зимой, так долги всплыли. Лавку Кондратьев забрал, Пётр Семёнович. За долги. А тебя, стало быть, сидельцем оставил. Из жалости да из уважения к покойнику. Товар-то ты знаешь, этого не отнять. Только сказать ничего не можешь. Мычишь. Покупатель придёт, а ты в пол глядишь.</p><p>— Ага, значит, сиделец? Приказчик.</p><p>— Ну да. Как я. Только тебе, вишь, жалованье побольше, по старой памяти.</p><p>— А Федька?</p><p>— Федька мальчик. На побегушках. Его Пётр Семёныч в учение взял, из деревни.</p><p>— Где живу?</p><p>Ванька посмотрел на меня совсем уже странно. Вновь украдкой перекрестился.</p><p>— Так на Садовой, у вдовы Пелагеи, в Коломне. Угол снимаешь.</p><p>Угол. Не квартиру, не комнату — угол. Андрей Викторович, у которого была двухуровневая в новостройке с видом на залив, снимает угол у вдовы Пелагеи.</p><p>Я засмеялся. Тихо, сам не знаю отчего. Ванька вжался в стену и лишь пробормотал:</p><p>— Отбили-таки мозги. Рехнулся Степан…</p><p>Хлопнула дверь, и в лавку боком, как краб, втиснулся сосед — сиделец из суконной лавки напротив, плешивый, с жидкой бородкой клинышком. Глаза у него были цепкие и весёлые.</p><p>— А я гляжу — Савва Лукич от вас довольный выходит, сам Федька свёрток прёт, — пропел он. — Это кто ж тут Брюханова уломал? Неужто ты, Ванятка?</p><p>— Не я, Митрофан Ильич, — пискнул Ванька. — Он.</p><p>И ткнул пальцем в мою сторону.</p><p>Митрофан Ильич оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на окровавленном вороте и хмыкнул.</p><p>— Немтырь-то? Будет врать.</p><p>— Восемьдесят пять за пару, — сказал я, не вставая. — Можете у Саввы Лукича спросить, он подтвердит. Он нынче добрый.</p><p>Сосед открыл рот, закрыл. Потом снова открыл.</p><p>— Ишь… — только и сказал он. И, пятясь, выбрался обратно в галерею. Через минуту оттуда донёсся его голос, уже кому-то третьему: «…и говорит, говорит, как по писаному! Вот те крест! Брюханов ему, сказывают, голову проломил, а он…»</p><p>К вечеру весь ряд будет знать. К утру — весь Гостиный. Вирусный маркетинг, усмехнулся я про себя. Бесплатный.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К вечеру в галерее стемнело. Огня в Гостином не зажигали, Ванька объяснил это как само собой разумеющееся: «Пожару боятся». Лавки закрывались одна за другой, гремели засовы. Ванька навесил на дверь тяжёлый замок, ключ спрятал за пазуху и, помявшись, сказал:</p><p>— Ты это… Степан… Деньги-то Петру Семёнычу отдать надобно. Восемьдесят пять — это ж он не поверит.</p><p>— Отдадим, — сказал я. — Завтра.</p><p>Я вышел из-под арок на улицу и остановился.</p><p>Невский.</p><p>Я узнал его сразу, как узнают лицо старого друга, которого не видел лет двадцать. Только здесь всё было наоборот: проспект не постарел, а помолодел на полтора века. Вон, наискосок, колоннада Казанского собора — та же самая, тот же изгиб. Вон, вдали, в серой мартовской мгле, игла Адмиралтейства. Вон, за спиной, башня Думы.</p><p>А дальше — ничего моего.</p><p>Ни одной машины. Вместо них, разбрызгивая талую кашу, катили извозчичьи сани, пролётки, и взмыленные лошадёнки выдыхали пар. Посреди проспекта, позванивая, ползла по рельсам двухэтажная громадина на конной тяге: внизу — господа, наверху, на империале, под ветром — люди попроще. По тротуару шли женщины в салопах и капорах, мужчины в цилиндрах и картузах, студент в пледе, перекинутом через плечо. Фонарщик с лестницей зажигал газовые фонари, они вспыхивали один за другим, жёлтые, тусклые.</p><p>Где-то глухо ударил колокол. Ему отозвался другой, третий. Люди на тротуаре, не сбавляя шага, крестились.</p><p>Крепко пахло лошадьми и рекой.</p><p>Я стоял и смотрел, и последние версии — кома, бред, розыгрыш — уходили из головы одна за другой, как вода в песок. Никакой мозг не придумает вот этого. Никакой постановщик не перекроет Невский и не выпустит на него тысячу людей, которые даже не смотрят в мою сторону. Люди эти настоящие, у них простой вечер. Обычный мартовский вечер шестьдесят шестого года.</p><p>Я вспомнил переговорную. Кофе. Как кольнуло под лопаткой, возле сердца. Как я подумал: «Ерунда, потом».</p><p>И как потом совсем неожиданно погас свет…</p><p>Андрей Викторович, руководитель отдела продаж, один из успешнейших сейлзов города, умер на тридцать втором этаже над своим кофе. А Степан Иванов, сиделец меховой лавки, умер сегодня днём на полу от удара купеческой тростью. Два покойника.</p><p>«Два — да не два», — подумал я.</p><p>Переселение душ. Коллега мой, Серёга, читал в обеденный перерыв книжки про таких. Про попаданцев. Я смеялся над ним: «Ну и что твой попаданец? Опять Сталину автомат Калашникова чертит?»</p><p>Ну что ж, Серёга. Твоя взяла. Прав ты оказался. И теперь, Андрей Викторович, был ты лучшим сейлзом Питера, а стал селлером меховой лавки. Даже не владельцем. Продавцом-консультантом на чужом складе.</p><p>— Степан! — Ванька догнал меня, запыхавшись. — Ты куда встал-то? Тебе ж не туда, тебе на Садовую. Да ты и шапку забыл!</p><p>Он нахлобучил мне на голову картуз. Ткань задела рану, и я поморщился.</p><p>— Спасибо, Иван.</p><p>Он моргнул. Видно, «спасибо» от немтыря тоже было в новинку.</p><p>Ладно, подумал я, сворачивая на Садовую. Правила игры поменялись. Но игра-то осталась та же: рынок, товар, покупатели, конкуренты. Где-то тут, в этом городе, сидят люди, у которых деньги и власть. И у каждого из них, как у Саввы Лукича, есть то, чего он хочет.</p><p>А я лучше всех знаю, как продать человеку то, чего он хочет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Садовая тянулась бесконечно. На Сенной стоял гомон. У трактира с вывеской «Распивочно и на вынос» двое мастеровых, обнявшись, пытались спеть что-то жалостное, но всякий раз сбивались на втором слове. Дальше по улице было заметно тише и темнее. Фонарей меньше, луж, напротив, больше. Ноги, к моему удивлению, сами знали дорогу: тут свернуть, там обойти яму, у этой подворотни не задерживаться. Степан ходил здесь каждый день.</p><p>Дом вдовы Пелагеи оказался деревянным, в два этажа, с покосившимся крыльцом. Я толкнул дверь. В нос ударила вонь кислой капусты и кошек. В сенях, со свечой в руке, показалась маленькая старушка в чёрном платке.</p><p>— Степанушка! — ахнула она, поднимая свечу. — Матерь Божья, да никак побили тебя? За голову держишься.</p><p>Я снял картуз и поклонился — сам не знаю почему, просто показалось правильным.</p><p>— Побили, Пелагея… — я запнулся, пытаясь выудить из чужой памяти отчество: — Пелагея Никитична. Купец один тростью приложил. Ничего, не страшно, заживёт. Вы не беспокойтесь, пожалуйста. Мне бы только воды тёплой, рану промыть, да тряпицу чистую. Я заплачу.</p><p>Старушка смотрела на меня, не мигая. Свеча в её руке мелко дрожала, и по стенам плясали тени.</p><p>— Степанушка, — прошептала она наконец. — Ты ж… ты ж говоришь.</p><p>— Говорю, — согласился я.</p><p>— Сроду ведь слова путного… Второй год у меня живёшь — я твой голос по пальцам пересчитать могу…</p><p>Она вдруг всхлипнула, поставила свечу на лавку и мелко, торопливо закрестилась на тёмный угол, где теплилась лампадка.</p><p>— Чудо, — бормотала она. — Чудо Господне, в пост-то… Исцелил… Немого исцелил…</p><p>Я стоял в сенях, мокрый, с проломленной головой, и смотрел, как старая женщина благодарит Бога за то, чего Он, скорее всего, не делал.</p><p>«Ну что ж, — подумал я. — Чудо так чудо. Тоже неплохая легенда. С ней, пожалуй, и работать можно».</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>— Жулики! Мошенники! Христопродавцы!</p><p>Крик донёсся ещё до того, как кричавший ворвался в лавку. Распахнув дверь так, что колокольчик над ней едва не отлетел в сторону, ввалился грузный господин в шинели с бобровым воротником и красными петлицами.</p><p>«Отставной майор, не меньше», — определил я по выправке и усам. Усы были такие, что ими можно было подметать плац.</p><p>— Где хозяин?! — гаркнул вошедший.</p><p>— Слушаю вас, — сказал я, выходя из-за прилавка.</p><p>На самом деле я был никакой не хозяин, но так было проще, нежели звать кого-то другого. Всё равно все вопросы переадресовали бы мне.</p><p>Майор смерил меня взглядом и, видимо, решил, что для хозяина я слишком молод.</p><p>— Ты, что ли, тот самый? Немой, что заговорил?</p><p>— Тот самый.</p><p>— Так вот, говорун! — Он швырнул на прилавок какой-то свёрток. — Полюбуйся!</p><p>Я развернул холстину.</p><p>Это был воротник. Точнее, то, что от него осталось. Когда-то, судя по форме, тёмный, почти чёрный — теперь пегий, бурый, клочковатый, будто его жевала корова. Мех свалялся и местами вылез до кожи. А на изнанке, на светлом шёлке подкладки, расплывались грязно-коричневые разводы.</p><p>— Калан! — гремел майор. — Первейший сорт, мне говорили! С Алеутских островов! Тридцать восемь рублей серебром! Две недели как куплен! Вчера в Царское ездил, попал под мокрый снег, потом подморозило — и вот! Полезло, как с шелудивого пса! А шея у меня, полюбуйся, какая!</p><p>Он рванул ворот. Шея у майора была в коричневых пятнах, как у жирафа.</p><p>У дверей лавки уже собиралась толпа. Я видел через стекло знакомые за эти три дня лица: Митрофан Ильич из суконной, двое сидельцев из шапочной, бабы с лотками. Скандал в Гостином дворе — бесплатный театр, и билеты, судя по всему, раскупили быстро.</p><p>Ванька за прилавком побелел и, кажется, перестал дышать. Федька спрятался за корзину с белкой.</p><p>Я взял воротник в руки.</p><p>Третий день. Третий день я живу в этом теле, в этом городе, в этом веке. Первые две ночи я засыпал с детской надеждой: открою глаза — и тридцать второй этаж, кофемашина, сорок непрочитанных в рабочем чате… Не тут-то было. На третье утро я проснулся, посмотрел на трещину в потолке у вдовы Пелагеи — длинную, ветвистую, похожую на Неву с притоками — и понял, что ничего не изменится. Я тут. Неведомо какими силами, непонятно почему. Но тут.</p><p>Это не было смирением. Скорее, как переход в новую компанию: никого не знаешь, ничего не понимаешь, все смотрят косо. Ну и что? Рынок есть рынок. Клиенты есть клиенты. Нужно принять это. Иначе… Даже думать не хочется, что тогда.</p><p>— Кошку мне подсунули, сволочи! — продолжал буйствовать гость.</p><p>А вот это — рекламация. И с рекламациями я работать умею.</p><p>Я провёл пальцем по меху. Потом против шерсти. Потом поднёс к носу.</p><p>Пахло какой-то химией, кислой, железистой дрянью. Мех был короткий, жестковатый, с плотным подшёрстком, но совсем не такой, как у той шкуры, что я продал Савве Лукичу. Тот был — тёплая вода. Этот — мокрый войлок.</p><p>И снова, как тогда, откуда-то из глубины, из чужой памяти, всплыл голос отца Степана: «Котик, Стёпка. Морской котик. Его дёгтем да купоросом красят, а потом за калана выдают. Кто в мехе не смыслит — тот и не отличит. До первого дождя».</p><p>Котик. Крашеный котик.</p><p>— Ну?! — рявкнул майор. — Чего молчишь? Опять онемел?</p><p>Толпа за дверью радостно загудела. Митрофан Ильич потирал руки.</p><p>Я выпрямился.</p><p>Можно было начать оправдываться: это не я продавал, меня тогда тут не было, я вообще был немой. Всё правда. И всё бесполезно. Толпа запомнит одно: в лавке, где «чудесный немтырь», продают крашеную дрянь. Через неделю об этом будет знать весь Гостиный, через месяц — пол-Петербурга. Законы рынка для любого времени одинаковые. И они говорят, что перспектива такого дела кислая: падение продаж, отток клиентов, а потом и вовсе закрытие точки.</p><p>А можно иначе.</p><p>— Вы правы, ваше высокоблагородие, — сказал я громко, так, чтобы слышали за дверью. — Это не калан.</p><p>Майор осёкся. Он явно готовился к долгой битве, а противник сдался без выстрела.</p><p>— Это морской котик, крашеный, — продолжал я и поднял воротник повыше, к свету, чтобы видели все. — Видите, у корня мех рыжий? Краска ушла. Калан не красят, ему незачем, он и так чёрен. А котика — красят. Купоросом. Оттого и шея у вас пятнистая. Простите великодушно.</p><p>Я поклонился. Не в пояс, но достаточно низко.</p><p>Толпа за дверью затихла. Такого, видимо, никто не ждал.</p><p>— Мне ваши поклоны… — начал майор, но уже без прежнего напора.</p><p>— Ваши тридцать восемь рублей, — сказал я, — получите обратно. Сейчас же. Ванька, выдай.</p><p>Ванька посмотрел на меня как на сумасшедшего, но полез в ящик.</p><p>— Это ещё не всё, — сказал я майору. — Вы, ваше высокоблагородие, из-за нас промокли, перепачкались и, верно, перед всем Царским Селом сраму натерпелись. За это — от лавки подарок.</p><p>Я снял с полки настоящий калан — небольшой, на воротник, тёмный, с серебром — и положил его рядом с облезлым.</p><p>— Пощупайте. Вот это — калан. Разница видна?</p><p>Майор пощупал. Разница была видна даже ему.</p><p>— Этот вам по цене котика. Тридцать восемь рублей, которые вы только что получили. А мех, видите, вдвое дороже. Носите на здоровье. И если с этим что случится — хоть через год, хоть через пять, — приходите прямо ко мне. Вернём все деньги. Слово даю.</p><p>Майор долго молчал, шевеля усами. Потом спросил:</p><p>— А чего ж это вы мне сразу не того продали?</p><p>— Не я продавал, — сказал я. — Но лавка одна, и спрос с лавки. Был грех — грех исправим.</p><p>Майор крякнул.</p><p>— Ну… — пробормотал он. — Ну… это… по-честному.</p><p>Он отсчитал обратно тридцать восемь рублей, забрал новый воротник, сунул облезлый мне и вышел. На крыльце, я слышал, он громко сказал кому-то из толпы:</p><p>— Честная лавка! Ошиблись — признали! Не то что в Апраксином!</p><p>Толпа загудела снова, но уже по-другому.</p><p>Я дождался, пока народ разойдётся, и только тогда позволил себе выдохнуть.</p><p>Сделка, в общем, вышла в ноль. Деньги вернулись. Один калан ушёл по цене котика. Кондратьев, если узнает, взвоет. Зато через час весь ряд будет говорить не «в лавке у немтыря жульничают», а «в лавке у немтыря жульничать не дают». Хорошая репутация стоит дороже одной шкуры.</p><p>Но было и другое.</p><p>Я положил облезлый воротник на прилавок и долго на него смотрел.</p><p>Крашеный котик, проданный как калан, в лавке, которая два года брала каланов прямо со склада Компании. Откуда он здесь взялся?</p><p>И тут меня продрал холодок.</p><p>Пара шкур, которую я продал Савве Лукичу. Первая — точно калан: я её щупал, я её помнил. А вторая? Светлая, «с серебром», которую я снял с верхней полки не глядя, на кураже?</p><p>Я этого не знал.</p><p>— Ванька, — сказал я, не оборачиваясь. — Дай-ка мне приходную книгу.</p><p>За спиной было тихо. Слишком тихо.</p><p>— Ванька?</p><p>— Так… Степан… — Ванька мял фартук. — Книгу-то… Её Архип Савельич держит. Старший. Он никому не даёт…</p><p>— Архип Савельич, — повторил я. — Старший?</p><p>— Ну да, — Ванька уставился в пол. — Ты ж его знаешь, Степан.</p><p>Я не знал. Я толкнул носик рукомойника в чужой памяти и подождал.</p><p>Капнуло.</p><p>Широкое румяное лицо. Борода лопатой, расчёсанная, умасленная, пахнущая гвоздикой. Смех раскатистый, громкий, от которого дрожат стёкла. Тяжёлая рука на плече: «Не тушуйся, Стёпушка, я с твоим батюшкой двенадцать годков душа в душу». И ещё одно, совсем короткое, как вспышка: Архип у отцовского гроба. Плачет. А глаза сухие.</p><p>Больше ничего не капнуло.</p><p>— Расскажи-ка мне про него, Ванька. Будто я новенький.</p><p>— Опять голова?</p><p>— Она самая. Тут помню, тут — не помню.</p><p>Ванька вздохнул, оглянулся на дверь и заговорил шёпотом, хотя в лавке, кроме нас и Федьки, никого не было:</p><p>— Архип Савельич у твоего батюшки ещё мальчиком начинал. Потом в приказчики вышел, потом в старшие. Все закупки на нём были: и в Компанию ездить, и на Ирбитскую ярмарку, и с китайцами в Кяхте через доверенных. Иван Кузьмич ему как себе верил. А как Иван Кузьмич преставился и лавка к Петру Семёнычу отошла, так Архип Савельич при лавке и остался. Пётр Семёныч сам в мехах не больно смыслит, у него главное — суконное дело да хлеб. Так что тут всё Архип Савельич решает. Что брать, почём брать, кому сколько. И книгу он ведёт. Никому не даёт, даже Петру Семёнычу. Тот раз в месяц приезжает, итог смотрит — и ладно.</p><p>— А котик крашеный откуда?</p><p>Ванька дёрнулся, будто я его ущипнул.</p><p>— Не знаю я, Степан! Вот те крест, не знаю! Что Архип Савельич привезёт, то и вешаем. Мне откуда знать, где калан, где не калан? Это ж ты у нас по мехам…</p><p>Он осёкся. И покраснел.</p><p>Вот оно что. Степан знал. Степан, который всю жизнь щупал меха на отцовском складе, не мог не отличить калана от котика. Значит, видел. Видел — и молчал. Потому что всегда молчал.</p><p>Или потому что его заставили молчать?</p><p>Звякнул колокольчик над дверью.</p><p>— Здорово живёте, православные!</p><p>— Доброго дня, Архип Савельич! — пугливо выдохнул Ванька, едва не упав в ноги.</p><p>Гость вошёл, и в лавке сразу стало тесно. Ростом он был невелик, не выше меня, но умел каким-то образом занимать собой всё пространство.</p><p>«А вот и Архип, лёгок на помине. Три дня не было, а тут вдруг явился», — подумал я, приглядываясь к вошедшему.</p><p>Лет сорока пяти, крепкий, плотный, в синей суконной поддёвке нараспашку. Под поддёвкой — жилет, а по жилету, через пуговицу, тянулась толстая золотая цепочка от часов. Сапоги хромовые, со скрипом, начищенные до зеркального блеска. Борода лопатой, умасленная. Местный мажор, никак иначе.</p><p>«Восемь рублей жалованья у Ваньки, — подумал я. — Сколько у старшего приказчика? Пятнадцать? Двадцать? На такую цепочку ему год копить, не есть и не пить. Интересно».</p><p>— Стёпушка! — Архип раскинул руки, будто собирался меня обнять, но обнимать не стал, а просто хлопнул по плечу. Рука была тяжёлая, тёплая. — Ну, брат, наслышан, наслышан! Весь Гостиный только про тебя и гудит! Заговорил, говорят, наш тихоня, да ещё как! Брюханова, говорят, на пару каланов раскрутил! А сейчас вот, мне Митрофан на крыльце сказывал, майора какого-то так обласкал, что тот тебе чуть не в ноги кланялся!</p><p>Он захохотал, и стёкла действительно задрожали.</p><p>— Повезло, — сказал я.</p><p>— Повезло! — Архип подмигнул Ваньке. — Слыхал? Повезло ему! Нет, брат, это не везенье, это в тебе батюшкина кровь проснулась! Иван Кузьмич, царство ему небесное, тоже так умел — словечко скажет, и покупатель уже кошелёк тянет. Я всё ждал, когда и в тебе оно проснётся. Дождался!</p><p>Он вытащил из кармана поддёвки бумажный кулёк и сунул мне в руки.</p><p>— На вот, пряники тульские. Тебе, Стёпушка. Отпраздновать.</p><p>Я взял кулёк. Пряники были тёплые, будто он держал их у тела.</p><p>Обаятельный, подумал я. По-настоящему обаятельный. Такие люди в моём времени шли в продажи и становились звёздами. Или в политику. Или в тюрьму.</p><p>— Архип Савельич, — сказал я. — Мне бы книгу приходную посмотреть.</p><p>Он не изменился в лице. Ни на секунду. Только улыбка чуть-чуть стала шире.</p><p>— Книгу? А на что тебе книга, Стёпушка?</p><p>— Мы с Петром Семёновичем уговорились. Мне доля с выручки сверх прошлогодней. Хочу знать, от чего считать.</p><p>— Ах, вот оно что! — Архип рассмеялся снова, но уже тише. — Доля! Ну, Стёпушка, ну, голова! Не успел заговорить, а уж о доле! Молодец, молодец, весь в батюшку!</p><p>Он придвинулся ближе. Положил ладонь мне на затылок — прямо на то место, где под волосами ещё не зажила рана.</p><p>— Только ты вот что, Стёпушка, — сказал он ласково, почти шёпотом, как говорят с ребёнком. — Ты в книги-то не лезь. Не твоё это дело, книги. Там цифирь, там счёт, там голову ломать надо. А голова у тебя, — он легонько погладил меня по затылку, — голова у тебя слабая, хворая. Её и так Савва Лукич попортил. Станешь в книгах копаться — она, глядишь, опять заболит. А то и вовсе… — он вздохнул сокрушённо. — Мало ли. Бывает, люди и с меньшего обратно немеют. Ты уж побереги себя. По-родственному тебе говорю. Я ж тебя мальцом на коленях качал.</p><p>Он убрал руку и улыбнулся. Широко, тепло, всеми своими лошадиными крепкими зубами.</p><p>— Спасибо за заботу, Архип Савельич, — сказал я. — И за пряники.</p><p>— На здоровье, Стёпушка, на здоровье!</p><p>— А книгу всё-таки дайте. Пётр Семёнович велел.</p><p>Пётр Семёнович ничего такого не велел. Но Архип этого знать не мог.</p><p>Улыбка на его лице не дрогнула. Он постоял, покачался с носка на пятку, поскрипывая хромовыми сапогами. Потом вдруг засмеялся и полез за пазуху.</p><p>— Да на, на, упрямец! — Он вытащил толстую тетрадь в засаленном кожаном переплёте и бросил на прилавок. — Гляди, коль охота. У меня всё чисто, как в аптеке. Только к вечеру верни, мне ещё записывать.</p><p>Он пошёл к двери, у порога обернулся и подмигнул.</p><p>— Береги голову, Стёпушка.</p><p>Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.</p><p>Я опустил глаза на книгу и только сейчас заметил, что сжимаю кулёк с пряниками так, что они крошатся сквозь бумагу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Книга была толстая, тяжёлая. Я открыл её на первой попавшейся странице, и в глаза мне ударили яти, еры и завитушки.</p><p>«1865 г. Сентября 12. Принято съ склада Россiйско-Американской Компанiи: бобровъ морскихъ 1-го сорта — 30 шт., по 28 р. сер. Лисицъ чернобурыхъ — 12 шт…»</p><p>Язык сломаешь, пока прочитаешь! Впрочем, одолев ещё полстраницы, я довольно быстро привык. Почерк был крупный, уверенный, с нажимом. Хороший почерк. Таким пишут люди, которым нечего бояться.</p><p>Я пролистал дальше. Октябрь. Ноябрь. Продажи:</p><p>«Бобръ морской — 1 шт., купцу Сидорову, 36 р.», «Бобръ морской на воротникъ — 1 шт., г-ну майору Подберёзкину, 38 р.».</p><p>Вот он, мой майор. Записан как калан. Ну, разумеется.</p><p>Декабрь. Январь:</p><p>«Принято съ склада Компанiи бобровъ морскихъ 1-го сорта — 12 шт.»</p><p>А между ними, то тут, то там, строчки другим почерком. Не другим, конечно: та же рука, только помельче, торопливее, будто писавший хотел, чтобы глаз по ним проскочил:</p><p>«Списано за порчею (моль) — бобръ морской 2 шт.», «Списано за порчею (подмокъ въ дорогѣ) — 3 шт.», «Отдано скорняку Гольдману на передѣлку — 4 шт.»</p><p>Я взял огрызок карандаша, лежавший у счётов, и стал считать на обороте обёрточной бумаги из-под пряников. Пришло каланов, по книге, сорок два. Продано — четырнадцать. Списано «за порчею» и отдано «на передѣлку» — девять. Из переделки, кстати, ни одна шкура обратно в книгу не вернулась.</p><p>Значит, на полках должно висеть девятнадцать.</p><p>Я поднял глаза.</p><p>На полках висело одиннадцать.</p><p>— Ванька, — сказал я, не повышая голоса. — Снимай всех бобров. Всех. Клади на прилавок.</p><p>Немой вопрос возник в Ванькином взгляде, но парень промолчал, видимо, уже привыкнув к странному моему поведению. И вновь невольная благодарность Савве Лукичу, будь он неладен. На его удар по голове можно списать все мои чудачества и необычное поведение.</p><p>Ванька снимал медленно, будто шкуры были раскалённые. Одиннадцать штук легли на прилавок рядком, тёмные, блестящие, одна к одной.</p><p>Я начал щупать.</p><p>Первая — тёплая вода. Калан. Вторая — тоже. Третья… Мокрый войлок. Подшёрсток плотный, ость жёсткая. Я поднёс к носу. Кислятина, железо. Это точно не калан. Котик.</p><p>Четвёртая — калан. Пятая — котик. Шестая — котик.</p><p>Из одиннадцати настоящих оказалось шесть.</p><p>Шесть из девятнадцати.</p><p>Тринадцать каланов просто испарились. Плюс девять, «съеденных молью», которую, видимо, в этой лавке кормили исключительно морским бобром. Двадцать две шкуры по двадцать восемь рублей закупочной цены — больше шестисот рублей. А продать такую шкуру на стороне можно и за сорок, и за пятьдесят.</p><p>Шесть лет Ванькиного жалованья. Восемь — Федькиного.</p><p>Значит, гнали подделку. Оригинальный товар бессовестно тырили, а на его место вешали крашеного котика, который стоит в разы дешевле, и продавали его покупателям по цене калана. Двойной навар. Изящно. Будь Архип Савельич моим подчинённым в двадцать первом веке, давно пошёл бы по этапу.</p><p>Я перевёл взгляд на верхнюю полку. Ту самую, с которой три дня назад, на кураже, с проломленной головой, не глядя снял вторую шкуру для Саввы Лукича. На верхней полке, там, где она висела, остались две. Я снял обе.</p><p>Котик. И котик.</p><p>Вот ведь чёрт!</p><p>Именины у супруги Саввы Лукича на Фоминой неделе. Это через три недели. Она наденет муфту и опушку, пойдёт в церковь, и, если в тот день пойдёт мокрый снег, все бабы обернутся. Только не от зависти.</p><p>А потом Савва Лукич придёт сюда со своей тростью. И на этот раз никакого чуда не будет. Излупит до смерти, и никто даже не вступится.</p><p>— Ванька, ты знал?</p><p>Паренек молчал, стыдливо опустив взгляд в пол. Губы его задрожали.</p><p>— Не знал я, Степан… То есть… — Он зажмурился. — Архип Савельич по утрам приходит, до открытия. Связку приносит. Велит вешать. А прежних — уносит. Говорит, к скорняку, на переделку. Я ж не смыслю, Степан! Мне что калан, что не калан! А вот ты…</p><p>— А что я?</p><p>— А ты смыслишь, — прошептал он. — Ты ж его тогда, в Филипповки, за рукав хватал. Мычал, на шкуры показывал. А он тебя… — Ванька сглотнул. — Он тебя излупил сначала, а потом в чулан запер на два дня, без еды и воды. Вынесли полуживого.</p><p>Вот, значит, как.</p><p>— Федька, — сказал я. — Бумаги принеси. Чистой. И чернил.</p><p>Следующие два часа я переписывал. Каждую строчку про каланов: дату, количество, цену, «моль», «подмокъ», «скорняку Гольдману». Почерк у Степана оказался ровный, аккуратный, с правильными завитушками: учитель, приходивший к купеческому сыну на дом, видимо, своё дело знал. Рука сама выводила яти. Голова только подсказывала, что выписывать.</p><p>Ванька стоял над душой и шептал: «Не надо, Степан… Не надо…» Я не отвечал.</p><p>Когда за окном галереи посинело, я сложил выписки вчетверо, спрятал за подкладку картуза и закрыл книгу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Архипа я нашёл, где сказал Ванька, — в трактире у Чернышёва моста. Он сидел у окна над самоваром, красный, распаренный, в компании двух мужиков в чуйках. Увидел меня, расплылся.</p><p>— Стёпушка! Принёс? Ну, умница. Посиди с нами, чайку!</p><p>— Благодарствуйте, Архип Савельич. Голова болит.</p><p>Я положил книгу на стол.</p><p>Архип даже не взглянул на неё. Вместо этого зыркнул недобро на меня.</p><p>— Болит, говоришь? — сказал он участливо. — Ну, ступай, ступай домой. Отдохни. Береги себя.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К Садовой я пошёл не Невским, а напрямик, переулками: так было короче, да и ноги сами знали дорогу. Фонари здесь горели через один, а потом и вовсе кончились. Под ногами чавкала талая каша, пахло помоями и дровами. Где-то за забором брехала собака.</p><p>Шаги я услышал не сразу.</p><p>Сначала подумал — эхо. Мои шаги, отражённые от стен. Остановился. Шаги за спиной сделали ещё два — и тоже остановились.</p><p>Я обернулся. Никого. Только темнота и чёрные провалы подворотен.</p><p>Я пошёл быстрее. До угла оставалось шагов тридцать, а за углом — Садовая, фонари, люди.</p><p>Двадцать шагов.</p><p>Десять.</p><p>Из подворотни впереди, прямо мне навстречу, шагнула тень. Широкая, в чуйке, с чем-то длинным в опущенной руке. За спиной снова зачавкала каша: второй подходил сзади не торопясь.</p><p>Я узнал его. Один из тех мужиков, что пили чай с Архипом у окна.</p><p>— Степан Иваныч, — сказал он почти ласково. — Тебе, слышь, Архип Савельич кланяться велел.</p><p>Он поднял руку, демонстрируя предмет. Кистень.</p><p>— И велел спросить: голова-то перестала болеть?</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>— Голова не болит, — хмуро ответил я. — Спасибо, что спросили. Передайте Архипу Савельичу мою благодарность.</p><p>Мужик в чуйке хмыкнул. Он был на полголовы ниже меня, зато вдвое шире, с бородой, растущей, казалось, прямо из глаз. Кистень на ремне покачивался у его колена: туда-сюда, туда-сюда, как маятник.</p><p>Сзади подошёл второй и остановился шагах в трёх. Этот был длинный, тощий, с рябым лицом. Дышал он тяжело, с присвистом: видно, бежал за мной от самого Чернышёва моста.</p><p>— Благодарность, значит, — протянул бородатый. — Это хорошо. Архип Савельич благодарность любит. А ещё он бумажки любит. Те, что ты, Степан Иваныч, нынче днём пописывал.</p><p>Холод пошёл у меня по спине, от затылка вниз, под рубаху.</p><p>Бумажки.</p><p>Про книгу Архип знал: сам мне её дал. Но о том, что я из неё выписывал, знали только трое. Я. Ванька, который стоял над душой и ныл «не надо». И Федька, которого я посылал за бумагой и чернилами.</p><p>Ванька трясся весь день, крестился и смотрел в пол. Ванька боялся Архипа до икоты. Такие не стучат. Такие молчат и надеются, что пронесёт. Да и на виду всегда был у меня.</p><p>А вот Федька… Федька отлучался, бегал за чернилами, причём надолго. Слишком долго для лавки, что в двух шагах. Я тогда и внимания не обратил: мальчишка, мало ли, засмотрелся на что-нибудь в галерее. А он, выходит, засмотрелся на трактир у Чернышёва моста.</p><p>Конопатый, лопоухий, с честными-пречестными глазами. Тот самый, что так бойко нахваливал Савве Лукичу калана. Ах ты ж, Федька. Ну ты и сукин сын.</p><p>В прошлой жизни у меня был стажёр, очень похожий. Тоже с честными глазами. Сливал наши коммерческие предложения конкурентам за конверт в месяц. Вычислил я его на третьей неделе. Федьку — на третий день. Прогресс, Андрей Викторович.</p><p>— Какие бумажки? — спросил я самым искренним голосом, на какой был способен. — Я, ребята, счёт сверял. Для Петра Семёновича. Посчитал и в печку бросил. Нету ничего.</p><p>— В печку? — повторил бородатый.</p><p>— В печку, — подтвердил я.</p><p>— В Гостином дворе печей нет, Степан Иваныч, — сказал рябой у меня за спиной. — Огня там не держат. Пожару боятся.</p><p>Чёрт. Это я подзабыл.</p><p>Бородатый улыбнулся. Зубы у него были редкие, мелкие, жёлтые.</p><p>— Ты вот что, Степан Иваныч, — сказал он почти дружески. — Ты нам их сам отдай, бумажки-то эти. По-хорошему. Мы тебе тогда только самую малость… чтобы не забывался. А нет — так мы и сами найдём. Только искать будем уже с мёртвого тела, так проще.</p><p>Кистень перестал качаться.</p><p>Я быстро прикинул шансы. Двое. Один впереди, другой сзади. Переулок узкий, в три шага шириной: с одной стороны глухая стена, с другой забор. До Садовой шагов десять, но путь туда перекрывает бородатый. Назад, мимо рябого, — тёмный переулок, где меня никто не услышит.</p><p>Тело Степана было крепкое. Я это уже понял: широкие плечи, жилистые руки, привыкшие таскать тюки со шкурами. Только драться Степан не умел. Двадцать семь лет Степан прожил, опустив голову и сжавшись в комок. А я — я умел. Немножко. Секция бокса в четырнадцать лет, три года, пока тренер не уехал в Германию. Потом зал по выходным, груша, спарринги с такими же офисными бойцами. Не Тайсон. Но и не груша.</p><p>— Мужики, — сказал я. — Давайте договоримся. Сколько вам Архип пла…</p><p>Бородатый ударил.</p><p>Без замаха, снизу, коротко: кистень свистнул мне в висок. Я не столько увидел, сколько почувствовал движение и качнулся назад, как учил тренер. «Не блокируй, Андрюша, уходи! Голова — не мишень!» Гирька рассекла воздух в сантиметре от моего носа. У-ух!</p><p>Сзади зачавкала каша: рябой шагнул ко мне, растопырив руки, чтобы схватить. Я нырнул вбок, к стене, его пальцы цапнули только край моего армяка. Ткань затрещала.</p><p>— Держи его, Сидор!</p><p>Бородатый махнул снова, теперь сверху, наотмашь. Здесь уже было не до грации. Я просто упал на колено в ледяную жижу, и гирька кистеня с глухим стуком врезалась в стену там, где только что была моя голова. Посыпалась штукатурка.</p><p>Я выпрямился, как пружина, и, не думая, всадил кулак бородатому под рёбра. Прямо в печень. Удар вышел так себе, но бородатый всё равно охнул и согнулся.</p><p>Рябой схватил меня сзади за горло.</p><p>— Попался, падаль!</p><p>Рука у него была длинная, как жердь. Он сдавил пальцы. Я захрипел, ударил затылком назад — и попал во что-то мягкое. Рябой взвыл, но не отпустил. Перед глазами поплыли красные круги. Бородатый, держась за бок, разогнулся и снова поднял кистень. На этот раз не торопясь. Прицеливаясь.</p><p>«Вот и всё», — успел подумать я.</p><p>И тут из подворотни вылетело что-то большое, лохматое и рычащее.</p><p>Сначала подумалось почему-то, что это медведь. Потом разглядел: пёс. Огромный, бурый, со свалявшейся шерстью, с одним ухом торчком, а вторым — висящим тряпкой.</p><p>Увидев потасовку и приняв всё это за весёлую игру, пёс бросился на нас, вцепился рябому в ногу, повыше сапога.</p><p>Рябой заорал так, что где-то наверху распахнулось окно. Рука на моём горле разжалась. Я рухнул на колени, хватая ртом воздух.</p><p>— Пошёл! Пошёл, проклятый! — Бородатый замахнулся на пса кистенём.</p><p>Пёс отпустил ногу рябого, развернулся и, не издав ни звука, кинулся на бородатого. Тот шарахнулся, поскользнулся в каше и грохнулся на спину, выронив кистень.</p><p>Второй раз мне подсказывать было не нужно.</p><p>Я вскочил и побежал. Мимо барахтающегося бородатого, мимо воющего рябого, к Садовой, к фонарям, к людям. Ноги разъезжались в слякоти, горло горело, армяк хлопал за спиной разорванной полой. Я одной рукой придерживал на голове картуз, а с ним и бумагу под подкладкой. Только бы не потерять.</p><p>Вслед мне неслась отборная ругань и рычание. Потом рычание стихло.</p><p>Я вылетел на Садовую, под фонарь, налетел на какого-то запоздалого чиновника с портфелем, извинился, не останавливаясь, и только у Покровской церкви перешёл на шаг. Сердце колотилось где-то в висках. Ноги были мокрые насквозь. Разорванный армяк висел клочьями.</p><p>Я обернулся.</p><p>Погони не было. Садовая была пустая и тихая, только у трактира на углу пьяно горланили.</p><p>А потом из темноты, неслышно ступая по мокрому снегу, вышел пёс.</p><p>Бурый, лохматый, с одним ухом торчком. Он подошёл ко мне шагов на пять, сел посреди тротуара и посмотрел на меня жёлтыми, совершенно человеческими глазами.</p><p>Я посмотрел на него.</p><p>— Ну, — сказал я хрипло. — И что ты от меня хочешь?</p><p>Пёс зевнул, показав клыки размером с мой палец. И вильнул хвостом.</p><p>— У меня ничего нет. Только спасибо могу тебе сказать за то, что помог. А сейчас иди. Мне домой пора.</p><p>Но пёс и не думал уходить. Он шёл за мной до самой Коломны. Я останавливался — останавливался и он. Я оборачивался — он садился и глядел в сторону с таким видом, будто просто вышел подышать воздухом и совершенно случайно гуляет тем же маршрутом.</p><p>У Калинкина моста я сдался.</p><p>— Ладно, — сказал я. — Иди сюда. Знакомиться будем.</p><p>Пёс подумал и подошёл. Вблизи он оказался ещё больше: если бы встал на задние лапы, был бы мне по плечо. Шерсть свалялась колтунами, на морде белел старый шрам. Пахло от него дёгтем. Я протянул руку. Пёс обнюхал её, долго, основательно, как таможенник паспорт. И вдруг ткнулся в ладонь холодным носом.</p><p>— Звать-то тебя как?</p><p>Пёс промолчал. Понятное дело: немтырь, как и я.</p><p>— Буран, — решил я. — Будешь Бураном.</p><p>Пёс склонил голову набок. Единственное стоячее ухо дёрнулось.</p><p>— Знаю, знаю. Какой ты Буран, ты ж бурый. Ни снега в тебе, ни ветра. Но ты, брат, налетел на них, как настоящий буран. Так что спасибо тебе. Если бы не ты…</p><p>Пёс не стал спорить, вильнул хвостом и облизнул мне ладонь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пелагея Никитична, увидев мой армяк, разорванный от плеча до пояса, мокрые колени, грязь на лице, только ахнула. Потом увидела Бурана — и ахнула ещё громче.</p><p>— Степанушка! Матерь Божья! Опять побили?!</p><p>— Ограбить хотели, Пелагея Никитична. Не вышло.</p><p>— А это что за чудище?!</p><p>— Это Буран.</p><p>— Какой ещё Буран?! — Свеча в её руке заплясала. — Да он же… да в нём блох — что звёзд на небе! Грязный, вонючий! Не пущу! Ни в жизнь не пущу! Собака в доме, где образа! Грех это, Степанушка! Батюшка на Покров приходил кропить — что я ему скажу?</p><p>Буран сел на пороге, аккуратно подобрав хвост, и посмотрел на неё скорбно и виновато, как побитый гимназист.</p><p>Я снял картуз, медленно, с поклоном.</p><p>Возражения клиента, сказал я себе. Классика. Их три: грязный, грех, батюшка. Работаем по каждому. Только сначала — не спорить. Никогда не спорь с клиентом. Соглашайся.</p><p>— Ваша правда, Пелагея Никитична, — сказал я. — Во всём ваша правда. Грязный он. И пахнет, прости Господи, не ладаном. И в горницу к образам ему, конечно, нельзя. Я бы и сам не пустил.</p><p>Старушка, приготовившаяся к долгой обороне, растерянно опустила свечу.</p><p>— Ну… вот… то-то и оно…</p><p>— Я его, Пелагея Никитична, и не прошу в горницу. Он в сенях будет. Вот тут, у двери, на рогожке. Сени — не горница, образов тут нет, батюшке и говорить нечего. А завтра я его отмою сам. Щёлоком. Ни одной блохи не оставлю.</p><p>— Щёлоком… — недоверчиво повторила вдова.</p><p>— И кормить его — моя забота. С моего жалованья. Вам ни крошки тратить не придётся. Я ещё и сверху вам за беспокойство положу. Полтину в месяц.</p><p>Это её задело. Полтина — деньги немалые. Я видел, как она прикидывает.</p><p>— Полтину… — Она поджала губы. — А на что мне, старухе, полтина, коли этот лохматый мне всех кур на дворе передушит?</p><p>— Кур? — Я посмотрел на Бурана. Буран посмотрел на меня. — Пелагея Никитична, он кур не трогает. Он у нас по другой части.</p><p>— По какой ещё по другой?</p><p>Я наклонился к ней поближе и понизил голос.</p><p>— Помните, вы мне сами давеча сказывали? Что у Анисимовых, через два дома, на Святках шубу из сеней унесли? И что у вдовы Курочкиной ночью кто-то в окно скрёбся? Коломна, Пелагея Никитична, место тёмное. Лихих людей много. Меня вот сегодня двое с кистенём встретили — в двух шагах отсюда. А он, — я кивнул на Бурана, — одного за ногу взял, а другого с ног сшиб. Не пёс — городовой. Только жалованья не просит и не пьёт.</p><p>Пелагея Никитична перевела взгляд на Бурана. Буран, будто понимая, о чём речь, выпрямился и приосанился.</p><p>— Неужто правда… с кистенём? — прошептала она.</p><p>— Истинный крест. А пёс мне сегодня жизнь спас.</p><p>Старушка долго молчала. Свеча потрескивала. Я понял, что пора закрывать сделку.</p><p>— Давайте так, Пелагея Никитична. Одну ночь. Только одну. Пусть он в сенях переночует. А утром вы мне скажете. Не понравится — уведу. Слово даю. Ни полтины не попрошу назад.</p><p>Пробный период. Бесплатный. Ни один клиент не откажется.</p><p>— Одну ночь, — сказала наконец вдова сурово. — И в горницу — ни-ни.</p><p>— Ни-ни, — поклялся я.</p><p>И тут Буран — мерзавец, артист, гений продаж — тихонько поднялся, подошёл к старушке, ткнулся мокрым носом ей в руку и вздохнул. Тяжело, протяжно, по-человечески. Как вздыхают старые солдаты, которым некуда идти.</p><p>Пелагея Никитична охнула. Свеча дрогнула.</p><p>— Ох ты ж, сиротинушка… — пробормотала она. — Ох ты ж, горемыка… Голодный, поди? Погоди-ка… там в чугунке кости от щей остались…</p><p>И пошла на кухню, шаркая, что-то ласково приговаривая.</p><p>Я посмотрел на Бурана. Буран посмотрел на меня. В жёлтых глазах его, клянусь, светилось самое настоящее самодовольство.</p><p>— Ну ты и жук, — сказал я шёпотом. — Тебя бы ко мне в отдел. Ты бы план за месяц делал.</p><p>Буран вильнул хвостом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью я не спал.</p><p>Лежал на топчане за ситцевой занавеской, слушал, как сопит за стенкой Пелагея Никитична, да как в сенях ворочается на рогожке Буран. Где-то далеко, у Покрова, часы отбили полночь. Бок ныл. Горло, помятое рябым бандитом, саднило. Выписки, вынутые из картуза, лежали у меня под рубахой, на груди, и я чувствовал их кожей — сухие, хрусткие, тёплые.</p><p>Архип не остановится. Это я понимал. Сегодня он проиграл, и проиграл глупо, из-за бродячей собаки. Но такие люди проигрывать не любят. Завтра он ударит снова. Вопрос только — как. И куда.</p><p>Я перебирал в голове всё, что у меня было. Выписки. Ванька. Федька. Майор с его новым воротником. Савва Лукич и его будущие именины. Скорняк Гольдман, которого никто никогда не видел. Кондратьев, который в мехах не смыслит, но деньги считать умеет.</p><p>Я раскладывал это так и эдак, как раскладывал когда-то на доске в переговорной стикеры перед большим тендером. Карты на руках. Карты у противника. Что он знает. Чего не знает. Чего хочет.</p><p>Под утро, когда окошко начало сереть, а у Покрова ударили к заутрене, план сложился.</p><p>Он был простой — как все хорошие планы. В нём было четыре пункта. И первым пунктом стоял Федька.</p><p>Я улыбнулся в темноте, повернулся на бок и наконец уснул.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром выяснилось, что пробный период для Бурана закончился досрочно.</p><p>Я вышел в сени, ожидая чего угодно — разорванной рогожки, лужи, разгневанной вдовы со свечой. А увидел Пелагею Никитичну, которая стояла у порога, сложив руки на животе, и с суровым уважением смотрела на пол.</p><p>На полу, аккуратно, как на блюде, лежала крыса. Здоровенная, рыжая, с хвостом в пол-аршина.</p><p>Буран сидел рядом и скромно глядел в потолок.</p><p>— Третий год она у меня в подполе жила, — сказала вдова. — Третий год! Кота Тимофея заела, царство ему небесное. Крупу точила. Я уж и дворника звала, и мышьяку сыпала. А этот… — она кивнула на Бурана, — за одну ночь.</p><p>— Так что, Пелагея Никитична? Уводить?</p><p>Вдова поджала губы.</p><p>— Я тебе уведу, — сказала она. — Полтину только не забудь. И кости я ему сама буду давать. А то ты, поди, и не накормишь толком, ирод.</p><p>Буран вильнул хвостом. Сделка закрыта. Клиент доволен и сам предложил расширить контракт.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В Гостиный я пришёл раньше обычного. Буран увязался следом, я не стал его гнать: пусть привыкает. У арок он улёгся на крыльце, положил морду на лапы и сделал вид, что спит. Сидельцы из соседних лавок косились на него с опаской.</p><p>Ванька уже был на месте. Увидел мой зашитый на скорую руку армяк, синяк на шее — и побледнел.</p><p>— Степан… это кто ж тебя…</p><p>— Слушай меня, Ванька, — сказал я тихо, не дав ему договорить. — Сейчас придёт Федька. Что бы я ни говорил — кивай. Понял? Ничего не спрашивай, не удивляйся, не крестись. Просто кивай.</p><p>— А…</p><p>— Кивай, Ванька.</p><p>Ванька кивнул. Хорошее начало.</p><p>Федька пришёл через четверть часа, румяный, весёлый, с калачом в зубах. Увидел меня — и калач у него чуть не выпал. Мальчишка явно не ожидал, что я приду на своих ногах. Он быстро опустил глаза, пробормотал «здрасьте, Степан Иваныч» и юркнул в дальний угол, к корзине с белкой.</p><p>Я дал ему устроиться. Подождал, пока он начнёт перебирать хвосты. И тогда заговорил с Ванькой.</p><p>— Был я вчера у Петра Семёновича, Ванька. Ночью уже.</p><p>Ванька кивнул. Молодец.</p><p>— Отдал ему всё. Выписки. Пётр Семёнович посмотрел, побелел весь. Говорит: «Не может того быть. Архип у меня двенадцать лет». А я ему: «Может, Пётр Семёнович. Проверьте у Гольдмана. Сколько тот шкур на переделку получал. Если Гольдман про каланов в глаза не слыхивал — значит, всё правда».</p><p>Ванька кивнул. Потом, видимо, вспомнил, что надо что-то сказать, и выдавил:</p><p>— Ну?</p><p>— Пётр Семёнович нынче на хлебной бирже до обеда. А после обеда, сказал, сам к Гольдману поедет. А оттуда — сюда. С квартальным.</p><p>В углу тихонько зашуршали беличьи хвосты. Потом стихли.</p><p>— Тяжко мне, Ванька, — вздохнул я. — Архип Савельич всё-таки батюшке моему служил. Да делать нечего.</p><p>Ванька снова кивнул, на этот раз уже совершенно искренне: глаза у него были круглые, как полуимпериалы.</p><p>Я отвернулся к прилавку и начал раскладывать шкуры. Считал про себя.</p><p>Раз. Два. Три…</p><p>На сорок седьмой секунде Федька кашлянул.</p><p>— Степан Иваныч… мне бы… это… до ветру.</p><p>— Ступай, — сказал я, не оборачиваясь.</p><p>Колокольчик над дверью звякнул.</p><p>Ванька подскочил ко мне так, будто его ужалили.</p><p>— Степан! Ты что ж это… ты правда у Петра Семёныча был?!</p><p>— Нет, — сказал я. — Не был.</p><p>— Так ведь…, а как же… А ежели он к Петру Семёнычу побежит?</p><p>— Не побежит. Пётр Семёнович и правда на бирже, сам ты вчера говорил. А Федька бежит не к нему. Он бежит к Архипу.</p><p>Я снял с гвоздя картуз.</p><p>— Посиди в лавке. Если что, скажешь, я к скорняку пошёл. Что, в общем-то, почти правда.</p><p>Федьку я увидел сразу, как вышел из-под арок. Конопатая голова мелькала в толпе на Невском, мальчишка нёсся к Садовой, расталкивая прохожих, придерживая картуз рукой. Бегал он хорошо. Ещё бы. Работа такая.</p><p>Я шёл следом, шагах в тридцати. Буран — шагах в пяти за мной. Догадливый пёс: ни разу не гавкнул, ни разу не вырвался вперёд, только косил на меня жёлтым глазом, будто спрашивал: «Этого? Взять?» — «Не сейчас, брат. Потом».</p><p>Федька, как я и думал, свернул к Чернышёву мосту. К трактиру.</p><p>Я остановился на углу, у будки сбитенщика, и купил кружку горячего сбитня за копейку. Пил медленно, обжигаясь, и смотрел на дверь трактира. Сбитенщик, бородатый мужик в фартуке поверх тулупа, смотрел на Бурана.</p><p>— Твой, что ли, волкодав?</p><p>— Мой.</p><p>— Справный пёс. — Сбитенщик почесал бороду. — Продашь?</p><p>— Не продаётся, — сказал я, и это была, пожалуй, первая вещь в этом веке, про которую я сказал так совершенно искренне.</p><p>Ждать пришлось недолго. Минут через пять дверь трактира распахнулась, и на крыльцо вылетел Федька, а следом за ним Архип. Без поддёвки, в одном жилете, с салфеткой, заткнутой за ворот. Лицо у него было уже не румяное, а пятнистое, багрово-белое, как у майора с крашеным воротником.</p><p>Он что-то коротко сказал Федьке, тот кивнул и умчался обратно, к Гостиному. Потом сорвал с шеи салфетку, швырнул её в снег, вернулся в трактир и через минуту вышел уже в поддёвке. Свистнул извозчика.</p><p>— На Апраксин! — услышал я. — Живо! Двугривенный сверху!</p><p>Извозчик хлестнул лошадь. Сани рванули с места.</p><p>Я сунул сбитенщику пустую кружку.</p><p>— Отец, где тут ближе всего извозчика взять?</p><p>— Так вон стоит, у моста, — сбитенщик махнул рукой. — Только он, Ерёмка-то, пьяный с утра.</p><p>— Неважно.</p><p>Ерёмка и правда был пьян. Но лошадь его, к счастью, нет.</p><p>— За теми санями, — сказал я, запрыгивая в пролётку. — Не догоняй. Только держись так, чтобы видеть. Полтину дам.</p><p>— За полтину, барин, — икнул Ерёмка, — я тебе хоть до Царского держаться буду.</p><p>Буран вспрыгнул в пролётку следом за мной и уселся рядом на сиденье, как пассажир, — высоко подняв голову, будто всю жизнь ездил на извозчиках.</p><p>Мы покатили к Апраксину двору.</p><p>А у меня в голове, как на доске перед большим тендером, тихо щёлкнул первый пункт плана. Вычеркнуть.</p><p>Оставалось ещё три.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>Апраксин двор, гвалт, вонь, грязь по колено.</p><p>Гостиный рядом с ним казался дворцом. Там — каменные арки, крыльца, вывески с золотыми буквами. Здесь — кривые проходы между дощатыми лабазами, наскоро сколоченные балаганы, кучи битого кирпича. Из чужой памяти всплыло: пожар. Четыре года назад, на Троицу, Апраксин выгорел дотла, пламя перекинулось через Фонтанку, полгорода в дыму стояло. Отец Степана ходил смотреть и вернулся чёрный от копоти, весь вечер молчал. Теперь двор отстраивался. Кое-где уже поднимались новые каменные корпуса в лесах. Но между ними, как грибы после дождя, по-прежнему лепились времянки, и в каждой кто-то что-то продавал.</p><p>Старое платье, ношеные сапоги, медные самовары, иконы в окладах и без, ржавые замки, книги без переплётов, птичьи клетки. Кричали разносчики, ругались торговки, где-то визжал поросёнок. Старьёвщик в рваном халате тряс над головой женской шляпкой с перьями и орал: «Парижская! Сама графиня носила!»</p><p>Я расплатился с Ерёмкой у въезда с Садовой и пошёл пешком. Сани Архипа стояли тут же, пустые: извозчик дремал на козлах. Сам Архип уже нырнул в толпу.</p><p>Я не видел его. Зато Буран почуял. Пёс потянул носом воздух, коротко глянул на меня и уверенно двинулся вглубь двора, между лабазами, лавируя в толпе, как лоцман. Я — за ним.</p><p>— Ты-то откуда знаешь, куда идти? — пробормотал я.</p><p>Буран не ответил. Только ухо дёрнулось.</p><p>Синюю поддёвку я увидел через минуту. Архип быстро шёл по узкому проходу, где торговали скорняжным товаром: меховыми обрезками, подкладкой, старыми шубами на переделку. Пахло здесь знакомо — мездрой, квасцами, кислым дублёным духом. Архип остановился у низкой двери с вывеской, на которой аккуратными буквами было выведено:</p><p>«Скорнякъ Л. Гольдманъ. Передѣлка и починка мѣховъ».</p><p>Архип опасливо оглянулся. Я успел нырнуть за груду рогож. Буран улёгся рядом, прижавшись к земле, будто и не пёс, а ещё одна рогожа.</p><p>Архип толкнул дверь и вошёл.</p><p>Окно мастерской было маленькое, мутное, но форточка приоткрыта. Видимо, чтобы выходил запах. Я пробрался вдоль стены и встал под ней, притворившись, что разглядываю чьи-то развешанные на верёвке заячьи шкурки.</p><p>— …а я тебе говорю, Лейба Мовшевич, — гудел за стеной голос Архипа, — придут к тебе — скажешь, что брал. Брал у меня шкуры на переделку. Каланов. Девять штук. Понял? И что вернул. Всё. Больше ничего говорить не надо.</p><p>— Я не брал у вас никаких каланов, Архип Савельич. — Голос был тихий, сухой, немолодой. — Ни девяти, ни одного. Калана я последний раз в руках держал на Масленой, у генеральши Бутурлиной.</p><p>— А я говорю — брал!</p><p>— А я говорю — не брал. И квартальному так скажу, если спросит.</p><p>Пауза. Потом голос Архипа стал тише. И от этого страшнее.</p><p>— Ты вот что, Лейба. Ты не забывай, кто ты есть. Это вам, мастеровым-то из ваших, только прошлым летом дозволили в столицах жить. Указом да милостью государя. А милость она такая: сегодня есть, а завтра нету. Шепнут кому надо, что жид-скорняк краденым торгует, — и поедешь ты, Лейба Мовшевич, обратно в свой Бердичев. С женой, с детишками. По этапу. Ты этого хочешь?</p><p>Тишина.</p><p>— Я спрашиваю: ты этого хочешь?</p><p>— Нет, — ответил тихий голос. — Этого я не хочу.</p><p>— Вот и умница. — Архип снова повеселел. — Вот и славно. Брал, вернул — и вся недолга. Я тебе за беспокойство красненькую оставлю.</p><p>Звякнуло что-то о прилавок. Хлопнула дверь.</p><p>Я едва успел отвернуться к заячьим шкуркам. Архип прошёл мимо меня в двух шагах, не глянув, — смотрел под ноги и бормотал что-то себе в бороду. Буран под рогожами даже не шевельнулся.</p><p>Архип свернул в соседний проход, к ряду низких кирпичных кладовых, уцелевших после пожара. Остановился у одной — с железной дверью, обитой полосами, с массивным висячим замком. Снова оглянулся. Достал из-за пазухи ключ.</p><p>Я досчитал до двадцати и выглянул из-за угла.</p><p>Дверь была приоткрыта. Внутри, в полутьме, Архип ворочал какие-то тюки. Я разглядел край холстины и под ним — тёмный блеск. Мех. Много меха. Целые связки, перетянутые бечёвкой, сложенные до потолка.</p><p>Архип вытащил одну связку, небольшую, сунул под поддёвку. Потом подумал — и вытащил вторую. Запер дверь. Подёргал замок. Ушёл, не оглядываясь, теперь уже к выходу, к своим саням.</p><p>Перепрятывать понёс, подумал я. Самое ценное. На случай, если и правда придут с квартальным.</p><p>Ну что ж. Пусть несёт. Всё не унесёт.</p><p>Я подошёл к кладовой и запомнил всё: номер, мелом написанный на двери, — «17». Соседнюю лавку — с медными самоварами. Вывеску напротив — «Сапожникъ Ѳедотовъ». Буран подошёл следом, обнюхал порог и вдруг глухо, низко зарычал.</p><p>— Знаю, брат, — сказал я. — Пахнет нашими каланами. Потом.</p><p>Мы вернулись к мастерской Гольдмана.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Внутри было тесно, тепло и неожиданно чисто. Под потолком сушились на верёвках шкурки — беличьи, кроличьи, одна лисья. На широком столе у окна лежали раскроенные куски меха, ножницы, иглы, катушки ниток. Пахло квасцами и, почему-то, яблоками.</p><p>За столом сидел пожилой человек в чёрной ермолке, в жилете поверх рубахи, с очками на кончике носа. Худой, с седой клочковатой бородкой. Перед ним на столе лежала красная бумажка — десятирублёвый кредитный билет. Он не трогал её. Просто смотрел на неё так, как смотрят на дохлую крысу, которую подбросили в дом.</p><p>Он поднял на меня глаза. Потом на Бурана, который втиснулся следом и сел у порога.</p><p>— Собаку уберите, — сказал он устало.</p><p>Я сделал знак Бурану. Тот, к моему удивлению, послушно вышел и лёг за дверью.</p><p>— Чем могу служить? — спросил скорняк, не вставая.</p><p>— Лейба Мовшевич? Меня зовут Степан Иванов. Я сиделец в лавке Кондратьева в Гостином дворе.</p><p>Лицо его изменилось. Совсем чуть-чуть. Он медленно снял очки.</p><p>— Кондратьева? — повторил он. — Где старший — Архип Савельич?</p><p>— Он самый.</p><p>— Тогда уходите, молодой человек. — Голос скорняка стал совсем сухим. — Я всё понял. Я всё скажу, как велено. Брал, вернул. Можете передать вашему Архипу Савельичу, что Гольдман — человек понятливый. А теперь уходите.</p><p>Он отодвинул от себя красненькую — брезгливо, кончиками пальцев.</p><p>— Я не от Архипа, Лейба Мовшевич, — сказал я.</p><p>— А от кого же?</p><p>— От тех, кого Архип обокрал. — Я взял табурет и без приглашения сел напротив. — Он ведь и у вас кое-что украл.</p><p>Скорняк посмотрел на меня поверх очков.</p><p>— Что же он у меня украл, позвольте узнать?</p><p>— Имя, — сказал я. — Два года он писал ваше имя в своей книге. Ваше честное имя. Против каждой краденой шкуры.</p><p>Гольдман долго молчал. Потом снова надел очки, аккуратно, двумя руками, будто от этого что-то зависело.</p><p>— Имя, — повторил он. — Вы, молодой человек, говорите, как пишут в романах. Имя, честь… А я вам скажу, как оно бывает в жизни. Имя у меня, может, и честное. Только оно мне дороже не станет, если меня с этим честным именем повезут в Бердичев по этапу. У меня жена, четверо детей и старуха-мать больная. Мы двадцать лет ждали, чтобы нам позволили жить там, где есть работа. Два года назад я продал всё, что имел, чтобы открыть эту мастерскую. — Он обвёл рукой тесную каморку, шкурки под потолком, раскроенные куски меха на столе. — Вот это — всё. Больше ничего нет.</p><p>— Я понимаю, — сказал я.</p><p>— Нет, не понимаете. — Гольдман покачал головой без всякой злости. — Вы русский, вы купеческий сын, пусть и отец ваш умер. Вас, если что, побьют и отпустят. А меня вышлют. Так что идите себе с Богом, молодой человек. Я скажу, что брал. И что вернул. А грех… грех пусть останется на Архипе Савельиче.</p><p>Он взял со стола ножницы и склонился над куском беличьего меха, давая понять, что разговор окончен.</p><p>Я не встал.</p><p>Первое правило переговоров: если клиент сказал «нет», не дави. Узнай, чего он боится на самом деле. Не того, что он говорит, а того, что прячется за словами. Гольдман боится не Архипа. Он боится потерять всё. Значит, мне надо показать, что он потеряет всё именно в том случае, если промолчит.</p><p>— Лейба Мовшевич, — сказал я негромко. — Можно я вам кое-что расскажу? А потом уйду, если велите.</p><p>Ножницы замерли.</p><p>— Через час, — продолжил я, — а может, через два, в лавку к Кондратьеву придёт сам хозяин. И я положу перед ним выписки из книги Архипа. Там двадцать два калана, которые якобы съела моль, подмочило в дороге или отдали вам на переделку. Кондратьев не дурак. Он спросит: «Где шкуры?» И я скажу: «В кладовой номер семнадцать, в Апраксином, напротив сапожника Федотова». А там их — до потолка. Я сам видел. Десять минут назад.</p><p>Гольдман медленно поднял глаза.</p><p>— Архипа возьмут, — сказал я. — Не сегодня, так завтра. С краденым мехом на полтысячи рублей, при свидетелях. И начнут разбираться. И первое, что найдут в его книге, — ваше имя. Против каждой краденой шкуры. «Скорняку Гольдману на переделку».</p><p>Я наклонился к нему через стол.</p><p>— А теперь скажите: кому поверит квартальный? Скорняку, который пришёл сам и сказал: «Меня оговорили, шкур я не брал»? Или скорняку, который полдня назад кивал Архипу и говорил: «Брал, вернул»? Первый — честный мастеровой, жертва вора. Второй — его сообщник. Скупщик краденого. И вот второго-то, Лейба Мовшевич, и повезут в Бердичев. По этапу. С женой, детьми и больной старухой-матерью.</p><p>В каморке стало очень тихо. Где-то за стеной визжал поросёнок, кричал старьёвщик про парижскую шляпку. Гольдман смотрел на меня поверх очков, и я видел, как он считает. Не деньги. Шансы.</p><p>— Архип думает, что купил вас за красненькую, — добавил я мягче. — А на самом деле он вас подставил. Он сделал вас своим соучастником. Нарочно. Чтобы, когда всё вскроется, тонуть вдвоём. Только вот вас он будет использовать как бревно, за которое цепляются и которое потом оставляют в море, когда выберутся на сушу сами. Понимаете, к чему я?</p><p>Гольдман перевёл взгляд на десятирублёвку. Она так и лежала на краю стола, красная, как ошпаренная.</p><p>— Вы хотите, чтобы я её вернул? — спросил он.</p><p>— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы её сохранили. Не тратили. Положили в конверт и написали на нём: «Дано Архипом Савельевым за ложное показание. Апреля первого дня». Это лучшая улика, какая только может быть, Лейба Мовшевич. Взятка за ложь.</p><p>Скорняк вдруг коротко хмыкнул. Почти засмеялся.</p><p>— Вы и правда купеческий сын? — спросил он. — У вас голова, как у нашего раввина в Житомире. Тот тоже умел так повернуть, что ты вроде бы шёл налево, а пришёл направо, и ещё спасибо говоришь.</p><p>— Я просто сиделец, — сказал я. — Продаю, что есть.</p><p>— И что вы продаёте мне?</p><p>— Правду, — сказал я. — Причем по хорошей цене. Вы говорите правду, а я обещаю вам две вещи. Первое: ваше имя прозвучит не раньше, чем Архип будет схвачен с поличным. Вы не пойдёте один против него, боже упаси. А придёте, когда он уже будет в руках. Так будет правильно и безопасно. Второе: вся переделка из лавки Кондратьева пойдёт к вам. Вся. Шубы, воротники, муфты. Не на бумаге, а по-настоящему. Я ведь, Лейба Мовшевич, в этой лавке ненадолго тихоня. Теперь у нас будет много работы.</p><p>Гольдман снял очки и протёр их краем жилета. Потом снова надел.</p><p>— Ваш отец, — сказал он вдруг, — Иван Кузьмич… Я его немного знал. Он приходил ко мне, когда я только открылся. Шумный был человек. Пьющий. Громкий. Торговался, как сто чертей. Но ни разу не обманул. Ни разу. Однажды переплатил мне рубль, случайно, а потом вернулся через весь город, чтобы забрать. И забрал, представьте. — Скорняк улыбнулся, покачал головой. — А тех, кто обманывает, он не любил. Очень не любил. Архипа при нём, я так думаю, держали в ежовых рукавицах.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Когда Архип будет в руках — я приду и скажу. Не раньше. И вот ещё что, раз уж вы такой любопытный.</p><p>Он встал, подошёл к двери, выглянул наружу — проверил, нет ли кого, — и вернулся.</p><p>— Котика ему красят на Охте. Есть там один красильщик, Прохор, у кожевенного завода. Железным купоросом с дубовым отваром красит. Хороший цвет даёт. Только держится до первой сырости. Я этот цвет за версту узнаю: от него руки синеют. — Он показал мне свои пальцы: на подушечках темнели старые сине-чёрные пятна. — Ко мне Архип тоже как-то приносил. Чтобы я его котика подновил, перед тем как продать за калана. Я отказался. Вот с тех пор он и знает, что Гольдман — человек неудобный.</p><p>Он сунул десятирублёвку в ящик стола.</p><p>— Ну всё, — сказал он. — Ступайте, молодой человек. И собаку свою заберите, а то она мне всех заказчиков распугает.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Буран ждал у порога. Он лежал поперёк прохода, и разносчики, ругаясь, обходили его по грязи, боясь согнать собаку. Увидев меня, пёс поднялся, вильнул хвостом.</p><p>— Ну что, брат, — сказал я, почесав его за ухом. — Второй пункт — есть.</p><p>Буран вопросительно наклонил голову.</p><p>— Третий? Третий пункт — это, брат, самый страшный. — Я посмотрел на серое апрельское небо над крышами лабазов. — Мы с тобой сейчас пойдём к человеку, который четыре дня назад проломил мне голову тростью. И скажем ему, что я продал ему крашеного котика за восемьдесят пять рублей.</p><p>Буран зевнул.</p><p>— Вот и я так думаю, — согласился я. — Но лучше уж он услышит это от меня. А не от своей супруги на Фоминой неделе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Савва Лукич Брюханов жил на Гороховой в собственном каменном доме: три этажа, с лабазом во дворе и вывеской над воротами: «Хлѣбная торговля С. Л. Брюханова». Во дворе грузчики в фартуках таскали с подвод кули, а у крыльца, на солнышке, грелся рыжий кот размером с хорошую собаку.</p><p>Кот увидел Бурана. Буран увидел кота.</p><p>Мгновение они смотрели друг на друга с одинаковым выражением глубочайшего презрения. Потом кот неторопливо встал, выгнул спину, зевнул и ушёл в дом. Буран сделал вид, что кота не было вовсе.</p><p>— Ты смотри мне, — сказал я псу. — Без глупостей. Это клиент, причем очень важный. Скандала нам ещё тут не хватало.</p><p>Буран посмотрел на меня оскорблённо, фыркнул.</p><p>Принял меня Савва Лукич не в конторе, а в горнице на втором этаже: жарко натопленной, с тремя киотами в красном углу, с геранями на окнах и огромным самоваром на столе. Сам хозяин сидел в рубахе навыпуск и жилете, пил чай из блюдечка и на моё появление отреагировал так, как реагируют на появление клопа.</p><p>— А-а, — протянул он. — Немтырь. Говорун. Чего надо?</p><p>Трость с медным набалдашником стояла у его кресла. Я отметил это машинально, как отмечают на переговорах, где у собеседника лежит телефон.</p><p>Можно было начать издалека. Поклониться, справиться о здоровье, похвалить дом и самовар, подвести к делу через полчаса. Здесь так принято. Но я знал другое правило, выученное ещё в двадцать первом веке, на собственных шишках: плохую новость клиенту говори сразу. В первую же минуту. Пока он не расслабился, пока не подумал о тебе хорошо. Иначе потом он не простит не саму новость, а то, что ты ходил вокруг да около.</p><p>— Савва Лукич, — сказал я. — Я вас обманул.</p><p>Блюдечко остановилось на полпути ко рту.</p><p>— Не со зла. По незнанию. Но обманул. Из двух шкур, что я вам продал, одна — калан. А вторая — крашеный котик.</p><p>Тишина в горнице стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Слышно было, как во дворе кричат грузчики, как тикают на стене часы с кукушкой, как в самоваре что-то тоненько поёт.</p><p>Савва Лукич очень аккуратно поставил блюдечко. Потом его рука медленно потянулась к трости.</p><p>— Повтори, — сказал он.</p><p>— Вторая шкура — котик. Крашеный железным купоросом. При первой сырости краска потечёт, а мех полезет. Если ваша супруга наденет муфту на Фоминой, а на улице будет мокро — к обедне она придёт в одном, а от обедни уйдёт в другом. С синими руками.</p><p>Трость поднялась.</p><p>И тут из-под стола, где он, оказывается, уже успел улечься, неторопливо выбрался Буран. Встал между мной и купцом. Рычать не стал, не оскалился. Но всем своим видом показал, что если понадобится, то будет защищать хозяина до конца.</p><p>Савва Лукич посмотрел на Бурана. Трость медленно опустилась.</p><p>— Справный пёс, — сказал купец хрипло.</p><p>— Справный, — согласился я.</p><p>— А ты, значит, пришёл мне в этом признаться. Сам? — Савва Лукич откинулся в кресле и уставился на меня из-под рыжих бровей. — Зачем? Я бы, может, и не узнал. Носила бы баба муфту и носила.</p><p>— Узнали бы, Савва Лукич. Первый же дождь всё раскрыл бы. И тогда вы бы пришли ко мне не с тростью, а с топором. И правильно бы сделали.</p><p>Купец хмыкнул.</p><p>— Верно говоришь!</p><p>— Шкуры-то при вас? — спросил я.</p><p>Савва Лукич крикнул. Через минуту в горницу вплыла дородная купчиха в шёлковом повойнике и с ней девка-горничная, а у девки на руках — свёрток в холстине. Купчиха посмотрела на меня, на Бурана, ахнула, перекрестилась, но свёрток отдала.</p><p>Я попросил таз с тёплой водой и чистую тряпицу.</p><p>Это был самый простой фокус, какой только может быть. Я окунул тряпицу в воду, отжал и при всех медленно провёл ею сначала по одной шкуре, потом по другой.</p><p>По первой — ничего. Тряпица осталась белой. Мех заблестел, распушился, налился серебром.</p><p>По второй — тряпица посинела. Не сразу. Сначала чуть-чуть, будто тенью. Потом сильнее. А потом, когда я провёл второй раз, по белой холстине поползли грязно-сизые разводы, и в нос ударил знакомый кислый, железистый запах.</p><p>Купчиха ахнула снова, теперь уже совсем по-другому. Савва Лукич побагровел.</p><p>— Ах ты ж… — выдохнул он. — Ах ты ж… это ж мне… на Фоминой… перед всем приходом… перед Кокоревыми! Перед Елисеевыми! Брюханова, скажут, купчиху свою в краску одел!</p><p>— Скажут, — согласился я.</p><p>— Да я тебя…</p><p>— Постойте, Савва Лукич. Не горячитесь.</p><p>Я выпрямился и положил мокрую тряпицу на стол, прямо перед ним.</p><p>— Вины тут моей нет. Это красит человек по имени Прохор на Охте. По заказу. А заказывает ему другой человек. Тот, который два года тайком таскает настоящих каланов из лавки моего хозяина и вешает вместо них вот это. Вы не первый, Савва Лукич, обманутый. Я вчера одному майору такой же воротник менял. А сколько их было, которые и не пришли, — одному Богу известно.</p><p>Купец медленно поднял на меня глаза.</p><p>— Кто? — спросил он тихо.</p><p>— Архип Савельев. Старший приказчик Кондратьева.</p><p>Савва Лукич долго молчал. Потом сказал:</p><p>— Кондратьев мне кум.</p><p>— Знаю, — сказал я, хотя понятия не имел. Но нужно было выпутываться. — Потому к вам и пришёл. Пётр Семёнович Архипу двенадцать лет доверяет, а вот мне, немтырю, сидельцу, он может и не поверить если все расскажу как есть. А вот вам — поверит. Вам, Савва Лукич, весь Гостиный двор поверит. Вы не просто обманутый покупатель. Вы — Брюханов.</p><p>Это был главный момент, и я его чувствовал кожей. Конечно же, просить помощи у Саввы Лукича было глупо, не помог бы. А вот предложить ему роль… Да какую! Роль судьи, который выводит вора на чистую воду. Перед всем рядом и перед кумом. Чтобы потом в каждом трактире рассказывали: «А Брюханов-то, слыхали? Самого Архипа Савельева прищучил!»</p><p>Человек с такой бородой хочет быть не хуже богдыхана. Я это понял ещё в первый день.</p><p>Савва Лукич медленно встал. Взял трость. Постучал набалдашником по ладони.</p><p>— Когда? — спросил он.</p><p>— Сегодня. В три часа. В лавке Кондратьева. Возьмите с собой эту шкуру, если не жалко.</p><p>Купец вдруг рассмеялся.</p><p>— Ох и шельма! Ох и шельма ты, немтырь! — Он хлопнул меня по плечу так, что я присел. — А калана настоящего мне, второго, кто отдаст?</p><p>— Я, Савва Лукич. Из тех, что Архип в кладовой прячет. Лучший выберу — для вашей супруги.</p><p>Савва Лукич прищурился и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.</p><p>— А ведь ты не купеческой породы, парень, — сказал он вдруг, будто сам себе. — Повадка у тебя не та. Купец просит, кланяется. А ты… ты будто даже и не просишь. Будто тебе положено. — Он покачал головой. — Иван Кузьмич, покойник, таким не был. В кого ты такой уродился?</p><p>Я не нашёлся, что ответить.</p><p>— Ладно, — махнул рукой Савва Лукич. — В три буду. Ступай.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На Гороховой Буран нагнал меня и пошёл рядом, задрав хвост. Вид у него был такой, будто это он только что провёл переговоры.</p><p>— Третий пункт выполнен, — сказал я ему, погладив пса за ухом.</p><p>Оставался последний. Самый простой. И самый опасный. И если он не сыграет, то не сыграет ничего. Ставка на этот пункт была самая большая — моя жизнь.</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>К трём часам у лавки Кондратьева собралась половина ряда.</p><p>Я никого не звал. Но Гостиный двор — это не магазин, а большая деревня. Здесь все всё знают, и знают раньше, чем случится. Ванька, отправленный на хлебную биржу за хозяином, по дороге успел шепнуть кому-то, что «Брюханов в лавке скандалит, самого Петра Семёныча требует». Кто-то шепнул дальше. И теперь у крыльца, под арками, как в партере перед премьерой, толпились сидельцы, мальчишки, разносчики с лотками и даже старик-сторож. Митрофан Ильич из суконной занял лучшее место — у самого окна — и щёлкал тыквенные семечки.</p><p>Буран лежал поперёк порога. Публика обходила его по широкой дуге.</p><p>Федька сидел в углу, у корзины с белкой, белый как мел. Он вернулся с обеда, увидел меня целым и невредимым — и с тех пор не сказал ни слова. Только косился на дверь.</p><p>Не бойся, Федька, подумал я. Твоя очередь потом.</p><p>Архип пришёл первым.</p><p>Без десяти три колокольчик над дверью звякнул весело и звонко. Вошёл Архип, румяный, свежий, в синей поддёвке, с золотой цепочкой на жилете. Ничего в нём не напоминало того человека, который утром в одном жилете выскочил из трактира. Он окинул взглядом толпу у окна, лавку. Увидел меня и расплылся в улыбке.</p><p>— Стёпушка! Живой! Слава тебе Господи! А мне сказывали, тебя вчера ночью на Садовой какие-то лихие люди помяли. Я уж и молебен заказать хотел.</p><p>— Не понадобился, Архип Савельич.</p><p>— Вот и ладно. Вот и хорошо.</p><p>Он прошёл за прилавок, по-хозяйски, будто к себе домой, и встал там, сложив руки на животе. Я понял: он здесь не случайно. Пришёл первым, чтобы занять позицию. Чтобы, когда войдёт Кондратьев, именно он, Архип, стоял за прилавком. Хозяйский человек. А я — у двери. Как проситель.</p><p>Умно.</p><p>Кондратьев вошёл ровно в три. Высокий, сухой, с аккуратной седеющей бородкой, в тёмном сюртуке без единой лишней складки. Острые тёмные глаза обежали лавку. Задержались на мне. На Архипе. На толпе за стеклом.</p><p>— Ну, — сказал он сухо. — Что за балаган? Ванька мне сказал, что Брюханов икру мечет. Где Брюханов?</p><p>— Будет, Пётр Семёнович, — сказал я. — Сию минуту.</p><p>— А пока его нет, — вступил Архип, мягко, с огорчённым вздохом, — дозвольте, Пётр Семёнович, мне слово сказать. Неприятное слово. Не хотел я, видит Бог, не хотел. Да видно, придётся.</p><p>Ах вот как. Решил ударить первым.</p><p>— Говори, — разрешил Кондратьев.</p><p>Архип развёл руками, как человек, которого вынуждают на тяжкий грех.</p><p>— Степан-то наш, как заговорил, — он кивнул на меня, — так будто и подменили его. Вчера какому-то майору калана первого сорта отдал. За тридцать восемь рублей. Это, Пётр Семёнович, — вам чистый убыток, рублей на двадцать. Деньги из ящика брал без спросу. Книгу мою приходную полдня таскал, чего-то в неё вписывал, что — неведомо. А вечером, говорят, пьяный подрался на Садовой. — Он скорбно покачал головой. — Я его, Пётр Семёнович, мальцом на коленях качал. Мне и больно, и стыдно. Да только хозяйское добро — оно святое. Не могу я молчать.</p><p>Толпа за стеклом загудела. Митрофан Ильич перестал щёлкать семечки.</p><p>Кондратьев медленно повернулся ко мне. Взгляд у него стал тяжёлым.</p><p>— Это правда? Про майора?</p><p>— Правда, Пётр Семёнович. Отдал майору калана по цене котика.</p><p>— Зачем?</p><p>— Затем, что до этого ему в этой самой лавке продали котика по цене калана. И майор пришёл с этим котиком сюда. При всём ряде.</p><p>Я снял с прилавка облезлый, пегий майорский воротник, который так и пролежал там со вчерашнего дня, и положил перед хозяином.</p><p>Кондратьев посмотрел на воротник. Потом на меня.</p><p>— Котик… — проговорил он.</p><p>— Крашеный, — сказал я. — Железным купоросом.</p><p>Архип рассмеялся. Легко, добродушно.</p><p>— Ну, ошибся кто-то, Пётр Семёнович! Бывает! Разве ж за всеми углядишь? Шкур через лавку — сотни. Пришла одна порченая — что ж теперь, лучших шкур раздавать направо-налево?</p><p>В этот момент дверь распахнулась, в лавку, как бык в посудную, ввалился Савва Лукич Брюханов.</p><p>За ним шёл его приказчик — с медным тазом, полным воды, в руках. Толпа у окна дружно ахнула.</p><p>— Пётр! — прогремел Савва Лукич с порога. — Здорово, кум!</p><p>— Здорово, Савва… — Кондратьев слегка растерялся.</p><p>— Дело к тебе, кум. Срамное дело. — Брюханов шагнул к прилавку, выхватил у приказчика из-под мышки свёрток и швырнул на прилавок светлую, с серебром, шкуру. — Вот это я у тебя давеча брал. За калана. Для своей Агафьи Тихоновны. На именины.</p><p>Он сам, не дожидаясь никого, обмакнул в таз край собственного шёлкового платка и с силой провёл по меху.</p><p>Платок посинел.</p><p>По лавке, по толпе за стеклом, прокатился вздох. Кто-то в задних рядах присвистнул.</p><p>— Котик! — рявкнул Брюханов. — Котик, кум! Крашеный! Мне! Брюханову! На Фоминой я бы Агафью в этом в церковь повёл. И все на виду! Стыд какой перед Кокоревыми, перед Елисеевыми! Ты понимаешь, кум, что бы про меня в купеческом собрании говорили?!</p><p>Кондратьев побледнел.</p><p>— Савва… да я… да кто ж…</p><p>— А вот он знает. — Брюханов ткнул тростью в мою сторону. — Он мне сам сегодня всё и рассказал. Сам пришёл и повинился. Хоть и не его грех.</p><p>Все посмотрели на меня. Потом, словно бы ожидая ответного удара от старшего приказчика, повернулись к Архипу.</p><p>Архип не дрогнул. Только улыбка его стала чуть-чуть шире. Совсем чуть-чуть, как вчера в лавке, когда я попросил книгу.</p><p>— Сам пришёл, — повторил он задумчиво. — Сам повинился. — Он вздохнул. — Савва Лукич, вы человек мудрый. Так рассудите сами. Кто вам продавал котика? Степан. Кто вам сегодня про котика рассказал? Степан. А кто, по-вашему, лучше всех в этой лавке мех знает? Батюшка его, Иван Кузьмич, с малолетства его учил калана от котика отличать. — Архип развёл руками. — Так может, не меня спрашивать, откуда у нас крашеные шкуры? Может, Степана? Он ведь, говорят, и красильщика на Охте знает. По имени.</p><p>Тишина в лавке стала такой, что я услышал, как бьётся собственное сердце.</p><p>Хорошо сыграно. Очень хорошо. Перевернул всё одним движением. Я сам в прошлой жизни видел, как такие вещи делаются на совещаниях: обвини того, кто обвиняет, и пусть он доказывает, что не верблюд.</p><p>Кондратьев медленно перевёл взгляд на меня. Брюханов нахмурился. За стеклом зашептались.</p><p>Я не стал оправдываться. Вместо этого полез за подкладку картуза и вынул сложенные вчетверо листки.</p><p>— Пётр Семёнович, — сказал я спокойно. — Один вопрос. Только один. Сколько каланов вы в прошлом году оплатили Компании? По вашим собственным распискам. Не по книге Архипа Савельича — по вашим.</p><p>Кондратьев моргнул.</p><p>— Сорок два, — сказал он, подумав. — Тридцать по осени, двенадцать в январе.</p><p>— По книге продано четырнадцать, — сказал я и положил листки перед ним. — А на полках висит одиннадцать. Из них шесть каланов и пять котиков. Двадцать две шкуры, Пётр Семёнович, съела моль, подмочило в дороге и забрал на переделку скорняк Гольдман.</p><p>— Гольдман подтвердит! — быстро сказал Архип. — Вот хоть сейчас за ним пошлите!</p><p>— Подтвердит, — согласился я. — Обязательно подтвердит. Только сначала, Пётр Семёнович, давайте все вместе прогуляемся. Тут недалеко. В Апраксин двор. К кладовой номер семнадцать, напротив сапожника Федотова.</p><p>Я посмотрел Архипу в глаза.</p><p>И впервые за всё время увидел, как его улыбка — широкая, тёплая, всеми зубами — медленно сползает с лица.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>До Апраксина двора было рукой подать — через Садовую, наискосок. Но шли мы туда, как крестный ход.</p><p>Впереди — Кондратьев, прямой и бледный, будто аршин проглотил. Рядом с ним — Брюханов, багровый, с тростью наперевес. Дальше я. Возле меня Буран. А посередине, как в конвое, Архип. Он шёл спокойно, даже чуть вразвалку, заложив руки за спину. Только по тому, как он поглядывал по сторонам, я понимал: ищет, куда бы свернуть.</p><p>А за нами — весь Гостиный ряд. Сидельцы, мальчишки, разносчики. По дороге к процессии прибивались всё новые зеваки, и к воротам Апраксина нас было уже человек сорок.</p><p>У ворот к нам присоединился городовой — молоденький, усатый, в чёрной шинели с жёлтыми пуговицами и при шашке. Савва Лукич просто махнул ему рукой, сказав «за мной, служивый», и тот, увидев бороду и тон, подчинился без вопросов.</p><p>Перед кладовой номер семнадцать процессия остановилась. Железная дверь. Полосы. Висячий замок размером с кулак.</p><p>— Ключ, — сказал Кондратьев.</p><p>Архип вздохнул и развёл руками.</p><p>— Помилуйте, Пётр Семёнович. Какой ключ? Это ж не моя кладовая. Её купец Сычёв снимает, с Охты. Я тут при чём?</p><p>— Сапожник! — рявкнул вдруг Брюханов.</p><p>Из лавки напротив выглянул сапожник Федотов — тщедушный, в кожаном фартуке, с шилом в руке. Увидел толпу, городового, Брюханова — и чуть не выронил шило.</p><p>— Чья кладовая? — спросил Брюханов, тыча тростью в железную дверь.</p><p>Сапожник перевёл взгляд на Архипа. Потом на городового. Потом на трость. Видимо, решил, что трость ближе.</p><p>— Так ихняя ж, — пробормотал он, кивая на Архипа. — Архипа Савельича. Второй год снимают. С Покрова.</p><p>Архип даже не повернул головы.</p><p>— Врёт, — сказал он спокойно. — Пьяница он, Пётр Семёнович. За шкалик что хочешь скажет.</p><p>— Ключ, Архип, — повторил Кондратьев.</p><p>— Нету ключа.</p><p>И тут Буран, который до этого спокойно сидел у моей ноги, поднялся, подошёл к Архипу и ткнулся носом ему в поддёвку. Прямо в карман. Понюхал. И глухо, низко зарычал.</p><p>Архип отшатнулся. Рука его дёрнулась к карману.</p><p>— Служивый, — тихо сказал Брюханов. — Проверь-ка у него карман.</p><p>Городовой, весь пунцовый от волнения, неуверенно шагнул вперёд. Архип выпрямился, и на миг мне показалось, что он сейчас ударит. Или побежит. Но вокруг стояли сорок человек, Брюханов с тростью и пёс размером с телёнка. Архип медленно, с кривой усмешкой, сам полез в карман и вытащил большой железный ключ.</p><p>— Ну, нате, — сказал он. — Подавитесь.</p><p>Кондратьев взял ключ так, будто тот был раскалённый. Повернул в замке. Замок щёлкнул. Дверь со скрипом отворилась.</p><p>Толпа подалась вперёд.</p><p>Внутри было темно и пахло мездрой и кислой, железной вонью, которую я теперь узнал бы из тысячи. Городовой принёс из соседней лавки фонарь. Жёлтый свет полез по стенам.</p><p>Тюки. Связки. Под потолок.</p><p>Кондратьев шагнул внутрь, развязал первый попавшийся тюк. И замер. Из холстины, тёмный, блестящий, с серебряной остью, вывалился калан. Под ним — ещё один. И ещё.</p><p>Во втором тюке оказались шкуры светлее, грубее, некрашеные, с рыжим подшёрстком. Котики. Сырьё. Ждут своей очереди к Прохору на Охту.</p><p>В углу стояли две бутыли тёмного стекла. Брюханов, не церемонясь, открыл одну, понюхал — и отшатнулся.</p><p>— Купорос, — прохрипел он. — Он самый.</p><p>Кондратьев молча вытаскивал на свет шкуру за шкурой. Считал вслух. Голос у него был ровный, деловой, страшный.</p><p>— …двадцать… двадцать один… двадцать два…</p><p>Он не остановился.</p><p>— …двадцать девять… тридцать… тридцать четыре…</p><p>Тридцать четыре калана.</p><p>Кондратьев выпрямился. Лицо у него было серое.</p><p>— Тут больше, — сказал он глухо. — Тут больше, Архип, чем у меня пропало.</p><p>Архип молчал.</p><p>Я смотрел на лишние двенадцать шкур. Так, что-то не сходится. Хотя, постой… Отец. Иван Кузьмич. Он ведь в долги влез. Был богатый, а потом вдруг долги… Что-то тут не так. Долги, из-за которых лавку забрал Кондратьев.</p><p>Я повернулся к Архипу.</p><p>— Это батюшкины, — сказал я. — Двенадцать шкур. Ты и у него таскал. Потому и долги всплыли. Потому он и помер в долгах.</p><p>Архип посмотрел на меня, но ничего не ответил. Ответ мне и не нужен был.</p><p>— Дозвольте пройти! Дозвольте пройти, господа!</p><p>Толпа неохотно расступилась. Сквозь неё, придерживая ермолку, протиснулся Гольдман. В руке у него был конверт. Ванька, которого я ещё днём послал к нему с запиской, шёл следом и почтительно поддерживал старика под локоть.</p><p>Гольдман подошёл к Кондратьеву и поклонился.</p><p>— Лейба Гольдман, скорняк, — сказал он сухо. — С вашего позволения. Я никогда в жизни не брал у этого господина ни одного калана на переделку. Ни одного. А сегодня утром он принёс мне вот это, — он протянул конверт, — и велел сказать, что брал. Даже денег дал, взятку!</p><p>Кондратьев открыл конверт. Красная десятирублёвая бумажка. И на конверте аккуратным, старательным почерком: «Дано Архипомъ Савельевымъ за ложное показанiе. Апрѣля 1-го дня».</p><p>Брюханов захохотал так, что городовой подпрыгнул.</p><p>— Ну, кум! — гремел он. — Ну, кум! Двенадцать лет! Двенадцать лет змею на груди грел!</p><p>Кондратьев ничего не ответил. Он стоял, сжимая конверт, и смотрел на Архипа. А потом сказал очень тихо и очень спокойно:</p><p>— Служивый. Веди его в Спасскую часть. Я следом буду. С бумагами.</p><p>Городовой взял Архипа за локоть. Тот не сопротивлялся. Он шёл сквозь толпу, расступавшуюся перед ним, как перед чумным, всё так же вразвалку, заложив руки за спину. Только у самых ворот обернулся. Нашёл меня взглядом.</p><p>И улыбнулся, широко, тепло, всеми зубами.</p><p>— Стёпушка, — сказал он ласково, на весь двор. — Ты думаешь, ты кто? Купеческий сын? Иванов?</p><p>Он покачал головой.</p><p>— Иван Кузьмич тебе такой же батюшка, как мне архиерей. Я ведь знаю, Стёпушка, чей ты. Я ведь видел, кто тебя к нему в пелёнках принёс. И кто деньги за тебя платит по сей день.</p><p>Толпа затихла. Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.</p><p>— А как узнают про то другие люди, — закончил Архип, — тебя ни Брюханов не спасёт, ни Кондратьев. Ни этот твой пёс.</p><p>Городовой дёрнул его за локоть. Архип отвернулся и вышел за ворота.</p><p>А я стоял посреди Апраксина двора, рядом с тридцатью четырьмя каланами, бутылями купороса и онемевшей толпой, и впервые за все эти дни не знал, что сказать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кондратьев вернулся из Спасской части уже затемно.</p><p>Я ждал его в лавке. Ванька давно ушёл бы домой, но тоже ждал: сидел на сундуке в углу, клевал носом и вздрагивал от каждого звука в галерее. Буран дремал у порога. Федька исчез ещё днём, пока мы шли к Апраксину, и с тех пор не показывался.</p><p>Кондратьев вошёл, не снимая шапки, сел на табурет у прилавка и долго молчал. Лицо у него было усталое, постаревшее, как у человека, которого обокрали не на шкуры, а на двенадцать лет жизни.</p><p>— Записали, — сказал он наконец. — Протокол составили. Шкуры опечатали, завтра пристав приедет считать. Архипа держат. Пока. — Он помолчал. — У него приятели есть в полиции, в купечестве. Так что посидит, посидит, да, глядишь, и выйдет под залог. А там суд. А суд у нас — сам знаешь.</p><p>Я не знал. Но кивнул.</p><p>— Ладно. — Кондратьев снял наконец шапку и положил её на прилавок. — Про Архипа — потом. Я про тебя.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— Старшим тебя ставлю, — сказал он. — На его место. Закупки, книга, склад. Жалованье — двадцать рублей. И доля твоя, о которой уговаривались, остаётся. Вижу, что как заговорил, так и ума вроде прибавилось. Соображаешь.</p><p>Ванька в углу перестал клевать носом и открыл рот.</p><p>Двадцать рублей. В два с половиной раза больше Ванькиного. Пять дней назад за этим прилавком мычал немтырь. Неплохой карьерный рост. В двадцать первом веке на такое уходят годы.</p><p>Только вот я слишком хорошо знал, как выглядит повышение, которое на самом деле — проблема, переложенная на чужие плечи.</p><p>— Спасибо, Пётр Семёнович, — сказал я. — Согласен. Только у меня три условия.</p><p>Кондратьев поднял бровь. Такой дерзости он явно не ожидал.</p><p>— Первое: Ваньке прибавка. Три рубля. Он сегодня весь день рисковал, а мог бы молчать.</p><p>Ванька в углу издал звук, похожий на писк придавленной мыши.</p><p>— Второе: всю переделку — к Гольдману. Я ему слово дал.</p><p>Кондратьев кивнул, не раздумывая.</p><p>— Третье. Двенадцать лишних каланов из кладовой. Это батюшкины, Пётр Семёнович. Не ваши. Вы их не покупали.</p><p>Вот тут он задумался. Двенадцать каланов — триста с лишним рублей. Он мог сказать «нет». Формально, по бумагам, лавка и всё, что в ней было, перешли к нему за отцовские долги.</p><p>— Иван Кузьмич мне сорок рублей ещё с Масленой шестьдесят третьего должен был, — сказал Кондратьев наконец. — Так что считай, Степан: двенадцать шкур — твои. За вычетом сорока рублей. Продашь — деньги твои. Только через лавку. Уговор?</p><p>— Уговор.</p><p>Мы ударили по рукам.</p><p>— А Федька? — спросил я.</p><p>Кондратьев поморщился.</p><p>— Сбежал Федька. Домой, к матери, в деревню, говорят. Под Тихвин. Я б его и сам выгнал.</p><p>Ну и пусть, подумал я. Мальчишка. Испугался. Найдётся ещё. Таким, как Федька, всё равно одна дорога — от одного Архипа к другому.</p><p>Кондратьев полез за пазуху и вынул сложенный вдвое лист плотной бумаги с сургучной печатью.</p><p>— А теперь, старший, — сказал он с невесёлой усмешкой, — вот тебе первое дело. Это мне ещё в четверг принесли. Я Архипу показывал. Он сказал — ерунда, уладит. — Кондратьев положил бумагу на прилавок. — Теперь улаживать тебе.</p><p>Я развернул лист. Типографский бланк с двуглавым орлом и шапкой:</p><p>«Главное Правленiе Россiйско-Американской Компанiи».</p><p>Ниже — от руки, писарским почерком:</p><p>«…Правленiе извѣщаетъ, что, въ виду неопредѣлённаго положенiя Компанiи впредь до Высочайшаго разрѣшенiя вопроса о дальнѣйшемъ ея существованiи, весенняя распродажа мѣховъ съ склада Компанiи въ нынѣшнемъ году производиться будетъ не въ розницу, а единымъ лотомъ, съ торговъ. Къ торгамъ допускаются лица, представившiя залогъ въ пять тысячъ рублей серебромъ…»</p><p>Я перечитал дважды.</p><p>— Пять тысяч, — сказал я.</p><p>— Пять тысяч, — подтвердил Кондратьев. — У меня таких свободных нет. Ни у кого в ряду нет. В Петербурге, может, трое таких наберётся. И один из них — Сычёв.</p><p>Сычёв. Имя кольнуло. Я его уже слышал. Сегодня, у железной двери кладовой: «Это не моя кладовая, Пётр Семёнович. Её купец Сычёв снимает, с Охты».</p><p>— Сычёв, — повторил я. — Это кто?</p><p>— Тихон Ермолаевич Сычёв. Купец первой гильдии. Меховой торговый дом на Охте. — Кондратьев усмехнулся. — Половина петербургского меха через него идёт. В Кяхту возит, за границу возит, в Лейпциг на ярмарку. С Компанией у него дружба давняя — с директорами обедает, с конторщиками в карты играет. Возьмёт он весь лот — и будет нам, мелким, продавать по своей цене. А то и вовсе не продаст. И тогда нам…</p><p>Он не договорил, но и так стало понятно, что тогда будет. Нет товара — нет продаж.</p><p>— На Охте? — сказал я. — Там же, где красильщик Прохор?</p><p>Кондратьев посмотрел на меня внимательно. Потом медленно кивнул.</p><p>— Там же, — сказал он. — Я тоже об этом подумал. Сегодня, у кладовой. Когда Архип про него сказал.</p><p>Мы помолчали. В галерее гремели последние засовы. Ванька в углу, позабыв про сон, смотрел на нас круглыми глазами.</p><p>Архип не сам по себе воровал, подумал я. Тридцать четыре калана за два года — это не так уж много для человека, который, наверное, мог бы украсть и больше. Значит, он сбывал их кому-то. И кому-то, кто знает толк в мехах, у кого есть красильщик под боком и кто может спокойно перепродать каланов в Кяхте, где никто не спросит, откуда они.</p><p>Архип был не вором, а приказчиком. Только не Кондратьева.</p><p>— Когда торги? — спросил я.</p><p>— Через три недели. Сразу после Пасхи.</p><p>Через три недели. Без денег, без связей, с лавкой, в которой висит шесть настоящих каланов и пять крашеных котиков. Против купца первой гильдии, у которого в друзьях директора Компании, а в приказчиках, может быть, был Архип.</p><p>Я свернул письмо и сунул его за пазуху.</p><p>— Пётр Семёнович, — сказал я. — Где у Компании контора?</p><p>— У Синего моста, на Мойке. А тебе на что?</p><p>— Пойду знакомиться, — сказал я. — Если продаёт кто-то большой, надо идти к тому, кто продаёт.</p><p>Кондратьев посмотрел на меня долго и непонятно. Потом вдруг хмыкнул — впервые за весь вечер.</p><p>— Иди, старший, — сказал он. — Иди. Только картуз этот рваный смени. А то тебя там дальше швейцара не пустят. И помни — от тебя теперь многое зависит. В том числе и твоя собственная судьба.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>Утро старшего приказчика началось с того, что меня облаяли.</p><p>Облаял, впрочем, не Буран. Буран лежал на рогожке в сенях, сытый, отмытый вчера щёлоком в Пелагеиной кадке и оттого ещё более оскорблённый. Чистый, он оказался не бурым, а рыжевато-серым, с проседью на морде, и выглядел теперь солиднее: не бродяга, а отставной унтер в новом мундире. Облаяла меня Пелагея Никитична.</p><p>— Куда ж ты, ирод, в таком виде?! — Она загородила дверь, уперев руки в бока. — Старший приказчик! Весь Гостиный уж знает, вчера бабы у колодца сказывали! А у старшего армяк штопаный, а картуз — будто его корова жевала! Срам! Мне перед людьми срам!</p><p>— Пелагея Никитична, я как раз за новым иду.</p><p>— Куда идёшь?</p><p>— В Апраксин. На толкучку.</p><p>— На толку-у-учку! — Вдова всплеснула руками так, будто я сообщил, что иду грабить церковь. — Старший приказчик — на толкучку! Там же жульё одно! Обдерут тебя как липку, всучат гнильё, а ты и уши развесишь! Ты ж, Степанушка, торговаться-то не умеешь!</p><p>Я хотел было возразить, но вовремя сообразил, что для неё я по-прежнему тот самый тихоня, который два года мычал у неё за занавеской. Пять дней — слишком мало, чтобы переписать репутацию в глазах хозяйки.</p><p>— Обдерут, — смиренно согласился я. — Как пить дать обдерут.</p><p>— То-то же! — Пелагея Никитична победно сняла с гвоздя свой салоп. — Вместе пойдём.</p><p>Вот так я и отправился покупать свой первый в этом веке костюм — в сопровождении вдовы-домовладелицы и пса. Как школьник с мамой на рынок перед первым сентября.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Толкучий рынок за Апраксиным двором в субботнее утро кипел, как самовар. Старьёвщики, перекупщики, татары-халатники с тюками на плечах, бабы с ворохами юбок, мужики с сапогами, связанными за ушки и перекинутыми через шею. Всё это кричало, божилось, хватало за рукава и тянуло к своим лоткам.</p><p>— Барин! Барин! Сюртучок! С генерала! Сам генерал носил!</p><p>— Шапки! Шапки бобровые! Почти новые!</p><p>Я узнал вчерашнего старьёвщика в рваном халате, того самого, что тряс над головой «парижской» шляпкой. Сегодня он тряс жилетом и божился, что жилет «из Лондону».</p><p>И тут, к своему удивлению, я испытал острое профессиональное удовольствие. Будто попал на выставку коллег. Каждый второй здесь работал по учебнику. Вот приём «эксклюзив»: «с генерала, сам генерал носил». Вот «дефицит»: «последний, барин, больше нету, вчера три забрали». Вот «социальное доказательство»: «у меня сам квартальный покупает». А вот, совсем уж виртуозно, мужичонка с подбитым глазом, который, не говоря ни слова, просто набросил мне на плечи какую-то шинель и отошёл на шаг, любуясь, как будто я уже её купил. Приём «дай подержать». Человек, примеривший вещь, уже наполовину её купил.</p><p>Я снял шинель, вернул её мужичонке и сказал:</p><p>— Хорошо работаешь. Но рукав у неё прожжён. С изнанки.</p><p>Мужичонка уважительно хмыкнул и пропал в толпе.</p><p>Пелагея Никитична, однако, в моей защите не нуждалась. Она шла сквозь толкучку, как ледокол, и торговалась так, что я только диву давался. Сюртук тёмно-синего сукна, «почти не надёванный, с чиновника, что в Сибирь уехал», продавец просил за восемь рублей. Вдова сначала ахнула, потом перекрестилась, потом вывернула сюртук наизнанку, нашла под мышкой штопку, показала её всем окружающим, будто вещественное доказательство на суде, и предложила три. Сошлись на четырёх с полтиной. Продавец при этом смотрел на неё с ненавистью и восхищением одновременно.</p><p>— Учись, — бросила мне Пелагея Никитична через плечо.</p><p>— Учусь, — честно ответил я.</p><p>К сюртуку прибавились жилет, две рубахи, новый суконный картуз с лаковым козырьком и сапоги — не хромовые, но крепкие, яловые, с подковками. Всего на одиннадцать рублей с копейками. Я расплачивался из своих — тех, что оставались от доли за последние дни, — и считал в уме. Одиннадцать рублей — это почти полтора Ванькиных месячных жалованья. Много. Однако форма одежды очень важна.</p><p>Я переоделся прямо за занавеской у старьёвщика, под его же надзором, и вышел на свет.</p><p>Пелагея Никитична оглядела меня с головы до ног. Поправила воротник. Сдула с плеча невидимую пылинку. Отступила на шаг.</p><p>— Ну вот, — сказала она и вдруг шмыгнула носом. — Вот теперь — человек. Хоть к губернатору.</p><p>Буран обнюхал мои новые сапоги и одобрительно чихнул.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ванька, увидев меня в новом сюртуке, вскочил с сундука и машинально стянул шапку — так, как стягивал её перед Архипом.</p><p>— Надень, — сказал я. — Не барин пришёл.</p><p>— Так ты ж… вы ж… теперь старший…</p><p>— «Ты», Ванька. Мы с тобой вчера вместе у кладовой стояли. Какое тут «вы».</p><p>Ванька неуверенно надел шапку обратно.</p><p>Я обвёл взглядом лавку. Шесть настоящих каланов на стене. Пять крашеных котиков — я велел снять их ещё вчера и убрать в мешок с надписью «НЕ ПРОДАВАТЬ». Лисы, соболя, белка. Пустые крюки там, где раньше висело ворованное. Корзина в углу. Сундук.</p><p>Первый день в должности руководителя, подумал я. Классика. Предшественника увели под конвоем, сотрудники в шоке, склад наполовину пуст, поставщик закрывает лавочку, а главный конкурент — крупнейший игрок на рынке. И у тебя три недели, чтобы что-то с этим сделать.</p><p>Ну что ж. Бывало и хуже. Хотя, если честно, не припомню когда.</p><p>— Ванька, — сказал я. — Садись. Планёрка.</p><p>— Чего?</p><p>— Совет держать будем. Как на военном совете перед баталией.</p><p>Ванька сел. Глаза у него загорелись: про военные советы он, видимо, слышал.</p><p>— Грамоте обучен?</p><p>— Обучен.</p><p>— Хорошо. Значит, первое. Всё, что на полках, пересчитать. Каждую шкуру. Записать в новую книгу: что, сколько, откуда, почём куплено. Почерк у тебя какой?</p><p>— Худой, — честно признался Ванька.</p><p>— Значит, пиши медленно. Второе. Над дверью повесим вывеску. Маленькую. «Ручаемся за каждую шкуру. Ежели калан окажется не каланом — вернём деньги вдвойне».</p><p>Ванька побледнел.</p><p>— Вдвойне?! Степан, да ты что! Нас же…</p><p>— Нас никто не обманет, Ванька. Котиков у нас больше нет. А вот покупатели об этом пока не знают. После вчерашнего весь ряд думает, что у Кондратьева торгуют краской. Надо, чтобы весь ряд думал, что у Кондратьева — единственная честная лавка в Гостином. А это стоит дороже, чем любые деньги, которые мы на этом потеряем.</p><p>Ванька долго смотрел на меня, моргая. Потом медленно кивнул. Кажется, понял не всё. Но поверил.</p><p>— А третье? — спросил он.</p><p>Я достал из-за пазухи письмо с сургучной печатью. Положил на прилавок.</p><p>— Третье — товар. Без товара и вывеска ни к чему.</p><p>Я надел свой новый картуз с лаковым козырьком и посмотрел на Бурана.</p><p>— Пойдём, брат. На Мойку. Знакомиться с поставщиком.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Контора Российско-Американской компании стояла на Мойке, у самого Синего моста: трёхэтажный жёлтый дом с белыми колоннами и тяжёлой дубовой дверью, над которой красовался двуглавый орёл. Мимо по набережной катили кареты, через мост тянулись извозчики к Исаакию, и громада собора нависала над площадью, золотя купол в редком апрельском солнце.</p><p>Я задержался на минуту, разглядывая фасад. Солидно. Колонны, орёл, медная табличка на двери.</p><p>— Сиди здесь, — сказал я Бурану, показав на ступеньки. — Туда собак не пускают.</p><p>Буран посмотрел на дубовую дверь, на орла, на меня, послушно сел.</p><p>За дверью меня встретил швейцар.</p><p>Швейцар был монументальный: седой, с бакенбардами, переходящими в усы, в ливрее с галунами и с булавой в руке, которой, казалось, можно было отбиться от целого полка. Он окинул меня взглядом, каким таможенник окидывает подозрительный чемодан, и я почти услышал, как в его голове щёлкнуло: купеческий сюртук, яловые сапоги, борода. Ясно.</p><p>— Купцам — по четвергам, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — С прошениями — в канцелярию, через двор. Ступайте.</p><p>Я не ушёл. Так легко я не сдамся, да и четверга ждать не намерен.</p><p>На груди швейцара, среди галунов, приметил я тусклую бронзовую медаль на георгиевско-андреевской ленте.</p><p>— За защиту Севастополя? — спросил я. — Какой бастион, служивый?</p><p>Швейцар моргнул. Видно, такого вопроса от купеческого сидельца он не ждал.</p><p>— Четвёртый, — сказал он после паузы. — Все одиннадцать месяцев.</p><p>Четвёртый бастион. Даже я, из двадцать первого века, помнил, что это значит. Самое пекло. Тот самый, где служил молодой артиллерийский офицер граф Толстой.</p><p>— Одиннадцать месяцев на Четвёртом, — сказал я негромко. — А теперь купцов в дверях заворачиваете. Обидно, поди.</p><p>Швейцар долго смотрел на меня. Потом что-то в его лице дрогнуло, едва заметно, под бакенбардами.</p><p>— Обидно, — согласился он хрипло. — Чего надо-то?</p><p>— Мне бы, служивый, не к директорам, они пусть сидят, нечего их беспокоить попусту. Мне бы к кому из старых. Кто тут при Компании давно. Кто купца Иванова, Ивана Кузьмича, помнить может.</p><p>Швейцар подумал, пожевал усами и мотнул головой в сторону лестницы.</p><p>— Второй этаж, третья дверь налево. Евграф Ильич. Он тут всех помнит. Только не говорите, что я пустил.</p><p>— Не скажу. Спасибо, служивый.</p><p>— Фёдор Кузьмич я, — буркнул швейцар мне в спину. — Ежели что.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Евграф Ильич оказался маленьким сухим старичком в потёртом вицмундире, с остатками седых волос, зачёсанными поперёк лысины. Он сидел в огромной комнате с высокими окнами, среди шкафов, набитых папками до потолка, за конторкой, заваленной бумагами, и что-то писал, шевеля губами. На стене за его спиной висела карта, пожелтевшая, в пятнах, а под ней — модель трёхмачтового корабля в стеклянном футляре.</p><p>Евграф Ильич поднял на меня подслеповатые водянистые глаза.</p><p>— Слушаю.</p><p>— Степан Иванов, — представился я. — Старший приказчик в лавке Кондратьева, в Гостином. Ивана Кузьмича Иванова сын.</p><p>Перо замерло над бумагой. Евграф Ильич медленно снял с носа очки, протёр их, снова надел и долго, внимательно разглядывал меня.</p><p>— Иванова сын? — повторил он. — Ивана Кузьмича? Того, что с меховой лавкой, на Суровской линии?</p><p>— Того самого.</p><p>— Помню, — сказал старичок тихо. — Как не помнить. Шумный был. Всё смеялся. Каждую осень приходил на склад, щупал каждую шкуру, как девку, прости Господи. Я ему говорю: Иван Кузьмич, да что вы, у нас первый сорт, без обману. А он: «Без обману, Евграф Ильич, только на том свете бывает. А на этом — всё щупать надо». — Старичок хмыкнул. — Помер, слыхал. Жаль.</p><p>— Жаль, — согласился я.</p><p>— А вас я, признаться, помню мальчишкой. Он вас с собой приводил. Вы всё молчали. Стоите за его спиной и молчите. — Евграф Ильич прищурился. — А теперь, гляжу, заговорили.</p><p>— Заговорил, Евграф Ильич. Сам удивляюсь.</p><p>Я положил на конторку письмо Правления.</p><p>Старичок взглянул на него и помрачнел. Вздохнул, положил перо.</p><p>— Пять тысяч, — сказал он. — Знаю. Сам переписывал. Таких писем двадцать шесть штук разослали. По всем мелким, кто с нами годами дело имел. — Он понизил голос, хотя в огромной комнате, кроме нас, никого не было. — Только вы, Степан Иваныч, не обольщайтесь. Это письмо не для того, чтобы вы пришли. А чтобы потом никто не сказал, будто вас не звали.</p><p>Понятно. Формальное уведомление. Послание адресовано было совсем другим людям.</p><p>— Для Сычёва?</p><p>Евграф Ильич бросил на меня быстрый взгляд.</p><p>— Я этого не говорил.</p><p>— Не говорили, — согласился я. — Тихон Ермолаевич, наверное, тоже не говорил, что с кем-нибудь из директоров в карты играет.</p><p>Старичок помолчал. Потом медленно, сокрушённо покачал головой.</p><p>— По средам, — сказал он еле слышно. — У господина директора Фрея, на Английской набережной. В вист. Тихон Ермолаевич, говорят, всегда проигрывает. Помногу. — Евграф Ильич снова вздохнул. — Очень уж он невезучий в карты, Тихон Ермолаевич.</p><p>Ах вот оно что. Сычёв платит директору взятки картами. Проигрывает специально ему каждую среду, а директор потом пишет условия торгов так, чтобы, кроме Сычёва, никто не прошёл. Изящно. Никаких конвертов, никаких свидетелей. Просто невезучий в карты человек.</p><p>— Евграф Ильич, — сказал я. — А залог обязательно деньгами?</p><p>Старичок посмотрел на меня с новым интересом.</p><p>— А вы, я гляжу, не только заговорили, — сказал он. — Вы ещё и читать научились и думать. — Он порылся в бумагах на конторке, вытащил толстую тетрадь, полистал и ткнул сухим пальцем в строчку. — Вот. Устав торгов. Пункт седьмой. «Залог представляется наличными деньгами, процентными бумагами, либо поручительством двух купцов первой гильдии». Можно и не деньгами, как вы поняли. Поручительство двух купцов, Степан Иваныч. Первой гильдии. — Он усмехнулся. — Этот пункт ещё при Врангеле писали. Тридцать лет назад. Про него никто и не помнит уже, наверное. Даже господин Фрей.</p><p>Двух купцов первой гильдии. Один у меня уже был. С тростью и медным набалдашником. Осталось найти ещё одного.</p><p>— Спасибо, Евграф Ильич, — сказал я. — Вы мне очень помогли.</p><p>— Я вам ничем не помогал, — сухо сказал старичок, снова берясь за перо. — Я вам просто устав показал. Устав — он для всех. — Он помолчал, не поднимая головы от бумаги. — А Ивану Кузьмичу… царство ему небесное. Хороший был человек.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На лестнице я посторонился, пропуская человека, который поднимался мне навстречу.</p><p>Высокий, стройный, лет пятидесяти. В отличном английском сюртуке, с бакенбардами, аккуратно подстриженными на европейский манер, с золотым пенсне на чёрном шнурке. Ни бороды, ни поддёвки, ни купеческого картуза — по виду скорее банкир из Лондона, чем меховщик. От него пахло дорогой сигарой и лавандовой водой.</p><p>Он прошёл мимо меня, не глядя. Потом, на ступеньку выше, остановился. Обернулся.</p><p>— Степан Иванов? — спросил он мягко. Голос у него был низкий, приятный, бархатный. — Приказчик Кондратьева?</p><p>— Старший приказчик, — сказал я.</p><p>— Ах да. Простите. Старший. — Он улыбнулся одними губами. — Тихон Ермолаевич Сычёв. Будем знакомы.</p><p>Он не протянул руки. Просто посмотрел на меня сверху вниз, с лёгким любопытством, как смотрят на занятное насекомое.</p><p>— Это вы, значит, моего Архипа в Спасскую часть отправили, — сказал он. — Ну-ну.</p><p>— Вашего, Тихон Ермолаевич?</p><p>Сычёв чуть приподнял бровь.</p><p>— Оговорился, — сказал он спокойно. — Архипа Петра Семёновича, разумеется. Его приказчика.</p><p>Он окинул меня взглядом с головы до ног. Задержался на сюртуке.</p><p>— Сукно хорошее, — заметил он. — Нынче утром на толкучке купили?</p><p>Я не ответил.</p><p>— Приятно было поговорить! — улыбнулся Сычёв.</p><p>Потом развернулся и пошёл вверх по лестнице, неторопливо, придерживаясь за перила.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Буран ждал на ступеньках, как я его и оставил. Только сидел он теперь иначе: не развалившись на солнышке, а прямо, напряжённо, с поднятым ухом, и смотрел не на дверь, а через площадь, в сторону Исаакия.</p><p>— Что там? — спросил я.</p><p>Буран коротко глянул на меня и снова уставился через площадь. Шерсть у него на загривке чуть приподнялась.</p><p>Я проследил за его взглядом. Площадь, мост, извозчики, господа с тросточками, дама с зонтиком, мальчишка-газетчик у фонарного столба. Мальчишка. В картузе, надвинутом на торчащие лопоухие уши.</p><p>Мальчишка поймал мой взгляд, дёрнулся и быстро отвернулся.</p><p>— Ах ты ж, — сказал я тихо. — Ну здравствуй, Тихвин.</p><p>Вот откуда Сычёв знал про толкучку, на которой я купил одежду. Никакой мистики. Мальчишка с ушами, который ходил за мной от самой Коломны.</p><p>— Буран, — сказал я. — Только не кусать. Понял? Не кусать.</p><p>Буран посмотрел на меня так, будто я оскорбил его профессиональную честь.</p><p>Бежать я не стал. Если побежишь — побежит и он, а бегает Федька, как я уже знал, хорошо. Я спокойно спустился по ступенькам, перешёл через мост, будто направляясь к Исаакию, и прошёл мимо фонарного столба, даже не взглянув на мальчишку. Федька замер, вжался в столб, сделал вид, что изучает афишу цирка Чинизелли.</p><p>А Буран просто зашёл сзади. Неторопливо, бочком, как пастушья собака, которая заворачивает отбившуюся овцу. Сел в шаге от Федьки и негромко, почти ласково, заурчал.</p><p>Федька обернулся, увидел жёлтые глаза зверя и окаменел.</p><p>— Здравствуй, Федя, — сказал я, возвращаясь. — Как матушка? Как Тихвин? Далеко отсюда?</p><p>Федька открыл рот и закрыл. Глаза у него стали круглые, как у совы. Губы задрожали.</p><p>— Степан Иваныч… я не… я…</p><p>— Пойдём-ка, Федя. Прогуляемся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мы сели на гранитные ступени у Невы, за Адмиралтейством, где ветер с реки гонял по набережной обрывки газет, а по льду, ещё не тронутому весной, тянулись чёрные тропинки от берега к берегу. Буран лёг у Федькиных ног, положив голову на лапы, и смотрел на мальчишку не мигая. Федька сидел, сжавшись в комок, и боялся пошевелиться.</p><p>Я купил у разносчика два горячих пирога с капустой и протянул один Федьке.</p><p>Федька посмотрел на пирог, потом на меня — с ужасом, будто я протягивал ему отраву.</p><p>— Ешь, — сказал я. — Не отравленный. Голодный, поди, с утра.</p><p>Федька взял. Откусил. Прожевал. И вдруг разревелся. Не тихо, а в голос, взахлёб, размазывая слёзы и капусту по конопатому лицу, как ревут дети, которые слишком долго держались.</p><p>Я молча ждал. Буран тоже.</p><p>— Он сказал… — выдавил Федька сквозь рыдания. — Тихон Ермолаич сказал… если не буду… если не буду сказывать… он мамку… у мамки изба на его земле, под Тихвином… он сказал, выгонит… в зиму… с тремя младшими… — Федька всхлипнул. — Я не хотел, Степан Иваныч! Вот те крест, не хотел! Архип Савельич велел сначала за вами глядеть, а потом Тихон Ермолаич… он ещё рубль дал… я рубль мамке послал…</p><p>Вот, значит, как. Дело было не в жадности, а в страхе. И в рубле. Цена мальчишки — изба под Тихвином и рубль.</p><p>Я вспомнил свою первую работу: двадцать лет, стажёр, начальник, который однажды попросил «просто переслать ему» переписку коллеги. Я переслал. Мне было страшно, что иначе уволят, а у меня мать одна, и съёмная квартира. Коллегу потом уволили. Я так никогда и не признался. Груз этот до сих пор лежал под сердцем.</p><p>— Ладно, Федя, — сказал я. — Доедай и рассказывай с самого начала. Что Сычёв велел?</p><p>Федька высморкался в рукав и начал рассказывать, долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Я слушал и раскладывал в голове, как стикеры на доске.</p><p>Архип работал на Сычёва. Давно — Федька не знал, сколько, но «Тихон Ермолаич Архипу Савельичу ещё на Рождество шубу подарил, лисью». Краденых каланов Архип возил на Охту. Там у Сычёва склады, там Прохор-красильщик, туда же, к Сычёву, ходили и котики, которые потом возвращались в лавку крашеными. Круговорот меха в природе. Сычёв получал настоящих каланов за бесценок, а лавка Кондратьева продавала покупателям его подкрашенный котик и за это ещё и платила. Архип брал свою долю. Федька — рубль раз в месяц.</p><p>— А теперь? — спросил я. — Теперь чего он хочет? После вчерашнего?</p><p>Федька помялся. Покосился на Бурана.</p><p>— Велел за вами ходить. Куда, с кем, чего покупали, чего говорили. И ещё… — Он замолчал.</p><p>— Что?</p><p>— И ещё спрашивал… про вас. Чей вы сын. — Федька понизил голос до шёпота. — Я ему сказал: Ивана Кузьмича. А он засмеялся. Говорит: «Это я и без тебя знаю, дурак. Ты мне скажи, кто к его вдове ходит. Кто за угол платит». А я не знаю, Степан Иваныч! Вот те крест, не знаю! Я ему так и сказал. А он…</p><p>Федька снова замолчал. Губы у него задрожали.</p><p>— Что он, Федя?</p><p>— Он сказал… — Мальчишка сглотнул. — Он вот что сказал, я дословно запомнил, потому что страшно было: «Мне этот немтырь и даром не нужен. Мне нужен тот, кто за него платит. Архип говорит — птица высокая. А высокие птицы, Федька, платят дороже всех. Особенно когда не хотят, чтобы про их птенцов на базаре кричали».</p><p>Ветер с Невы ударил в лицо, холодный, сырой, пахнущий льдом и дымом. Я поднял воротник.</p><p>Значит, дело было вовсе не в каланах, не в торгах и даже не в мести за Архипа.</p><p>Шантаж.</p><p>Архип знал что-то о Степане. Что-то о том, кто за него платит. И продал это Сычёву, как продавал краденый мех. А Сычёв — умный, тонкий, европейский Сычёв в пенсне — понял, что это товар подороже любого калана.</p><p>Я посмотрел на Федьку, на его заплаканное конопатое лицо, на оттопыренные уши, на руки, вцепившиеся в недоеденный пирог.</p><p>— Федя, — сказал я. — Ты Сычёву ещё нужен?</p><p>— Велел… к вечеру прийти. Сказать, где вы были.</p><p>— Вот и придёшь. И скажешь. Что был я у Компании, что меня там выгнали, что швейцар меня дальше порога не пустил. Что вышел я злой, плюнул и сказал, что торги эти — пропади они пропадом, не по моему карману. И что нынче вечером поеду к куму Брюханову напиться с горя.</p><p>Федька смотрел на меня, хлопая мокрыми ресницами.</p><p>— А…, а зачем?</p><p>— Затем, что ты теперь, Федя, работаешь на меня. А рубль, который он тебе даёт, — бери. Матушке посылай. Пусть Сычёв платит за то, что ты ему врёшь.</p><p>— А ежели узнает?</p><p>— Не узнает. — Я положил руку ему на плечо. — А если и узнает, Федя, — изба твоей матушки к тому времени будет не на его земле. Это я тебе обещаю.</p><p>Я не знал, как буду выполнять это обещание. Но в моей профессии так бывало часто: сначала пообещай, а потом придумай как.</p><p>Федька долго смотрел на меня. Потом на Бурана. Буран зевнул и вильнул хвостом.</p><p>— Ладно, — прошептал мальчишка. — Ладно, Степан Иваныч.</p><p>Я встал, отряхнул новый сюртук. Посмотрел на серую ледяную Неву, на Петропавловский шпиль за рекой, на низкое апрельское небо.</p><p>Птица высокая.</p><p>Похоже, пора было выяснить, чей я птенец. Раньше, чем это выяснит Сычёв.</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>К Брюханову я отправился в тот же вечер, как и было обещано Сычёву через Федьку. Если уж врать, то так, чтобы ложь совпадала с правдой хотя бы наполовину. Самая надёжная ложь — та, которую можно проверить.</p><p>Савва Лукич принял меня в той же жаркой горнице с геранями и тремя киотами. Только теперь на столе, кроме самовара, стояли ещё графинчик тёмного стекла, тарелка солёных груздей и блюдо с постными пирогами.</p><p>— Пост, — сказал Брюханов, поймав мой взгляд на графинчике, и сокрушённо развёл руками. — Вина не пьём. Грех. Это, — он постучал ногтем по графинчику, словно оправдываясь, — ром. К чаю. Для здоровья можно, лекарь велел принимать. Для желудка полезно, для печёнки.</p><p>— Лекарь — человек учёный, — согласился я.</p><p>— То-то же.</p><p>Он налил мне чаю, щедро плеснул туда из графинчика, налил себе ещё щедрее и отхлебнул с блюдечка, причмокнув.</p><p>— Ну, говори, шельма. С чем пришёл? Опять кого из моих кумовьёв в часть отправлять?</p><p>Я рассказал ему про торги, про письмо Правления, про пять тысяч залога, про то, что двадцать шесть таких писем разослали всем мелким меховщикам, чтобы ни один не пришёл. Сообщил про директора Фрея и невезучего в вист Тихона Ермолаевича. Про пункт седьмой устава, написанный ещё при Врангеле. Ничего утаивать не стал.</p><p>Брюханов слушал молча, не перебивая. Только когда я дошёл до виста, хмыкнул в бороду. А когда дошёл до пункта седьмого, медленно поставил блюдечко на стол.</p><p>— Поручительство? — повторил он. — Двух купцов первой гильдии?</p><p>— Двух, Савва Лукич.</p><p>— И первый, стало быть, я?</p><p>— Если согласитесь.</p><p>Брюханов откинулся на спинку кресла и долго смотрел на меня из-под рыжих бровей. Смотрел так, будто оценивал калана.</p><p>— Пять тысяч? — сказал он наконец. — Ты понимаешь, парень, что такое поручиться за пять тысяч? Это ежели что — я их и выложу. Из своего кармана. Это тебе не шкурка на воротник. Знаешь сколько это? Считай, две баржи муки. С мельницей вместе.</p><p>— Понимаю, Савва Лукич.</p><p>— Понимает он! Нет, не понимаешь! А ежели ты сбежишь? С лотом-то вместе? Я тебя, извиняй, без году неделя знаю. И из этой недели ты два дня у меня в должниках ходил.</p><p>Вот оно, главное возражение. Дело было не в цене и не в риске, а в доверии.</p><p>В двадцать первом веке это называлось бы «у стартапа нет истории». Нет отчётности, нет репутации, нет залога. Есть только основатель с горящими глазами и красивой идеей. И инвестор, который таких горящих глаз видел сотню. Известное дело.</p><p>Я знал, что делают в таких случаях. Уговаривать не имеет смысла. Главное — снизить риск.</p><p>— Савва Лукич, — сказал я. — Вы не за меня поручайтесь.</p><p>Брюханов поднял бровь.</p><p>— Вы поручайтесь за деньги, которые будут лежать у вас.</p><p>— Как это? Не понимаю!</p><p>Я достал из-за пазухи лист бумаги. Разгладил на столе, между груздями и самоваром.</p><p>— Смотрите. В Гостином и Апраксином мелких меховщиков — человек двадцать с лишним. Каждому из них Сычёв перекрывает воздух. Если он возьмёт лот, они все будут покупать мех у него, по его цене. Или закроются. Каждый в отдельности ничего не может. А вместе…</p><p>— Вместе — что? — нахмурился Брюханов. — Артель, что ли? Как у бурлаков?</p><p>— Товарищество, Савва Лукич. Складчина. Каждый вносит пай. Сколько может. Кто сто рублей, кто двести, кто пятьдесят. Деньги не у меня будут — у вас. В вашем сундуке, под вашим замком. Записываются в книгу, при свидетелях. Если торги выиграем — лот делится по паям, соразмерно взносам. Если проиграем — каждый получает свои деньги обратно, до копейки. Вы ничем не рискуете, кроме того, что лежит у вас же.</p><p>Брюханов наклонился над листом. Шевелил губами, водя пальцем по строчкам.</p><p>— А ежели паёв не наберётся? Двадцать человек по сотне — это две тысячи всего. Не пять.</p><p>— Это вторая половина. — Я перевернул лист. — Шапочники, скорняки, портные. Им всем к осени нужен мех. Каждый год они покупают его у перекупщиков втридорога. А мы им предложим сейчас, весной, внести задаток. Половину цены. И получить мех к осени по твёрдой цене. Дешевле, чем у Сычёва получается. Это, Савва Лукич, будет вторая половина денег.</p><p>— Задаток? — пробормотал Брюханов. — За мех, которого ещё нет?</p><p>— За мех, которого ещё нет, — подтвердил я.</p><p>Предзаказ. В двадцать первом веке на этом строились целые компании. Деньги клиента раньше, чем товар. Здесь, судя по лицу Брюханова, о таком не слышали.</p><p>Купец долго молчал. Задумчиво пил чай с ромом. Смотрел в окно, на тёмный двор, где у лабаза ещё горел фонарь. Потом вдруг полез в ящик стола, вытащил старые деревянные счёты и начал быстро и ловко щёлкать костяшками.</p><p>Я ждал. Я знал этот звук. В моём времени так же постукивали клавиши калькулятора у финансового директора перед большим «да». Или большим «нет»…</p><p>Счёты замолчали.</p><p>— А мне что? — спросил Брюханов. — Ежели я поручусь — мне с того что?</p><p>— Пай, — сказал я. — Десятая часть лота. Без денег. За поручительство.</p><p>— Седьмая.</p><p>— Восьмая. И ещё кое-что.</p><p>— Чего ещё?</p><p>Я улыбнулся.</p><p>— Лицо Тихона Ермолаевича, Савва Лукич. Когда он узнает, что лот ушёл не ему. Что его, первой гильдии, с его вистом и директорами, обставила лавочная мелюзга с Гостиного. А во главе этой мелюзги — купец Брюханов.</p><p>Брюханов посмотрел на меня. Потом на счёты. Потом снова на меня. И захохотал, громко, раскатисто, так, что в соседней комнате что-то упало и купчиха Агафья Тихоновна испуганно ахнула за дверью.</p><p>— Ох, шельма! Ох, шельма ты! — Он хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули грузди. — Знаешь, чем взять! Знаешь, подлец! Сычёв, он меня в позапрошлом годе на Нижегородской ярмарке… да что говорить! — Он махнул рукой. — Ладно. Восьмая. По рукам.</p><p>Мы ударили по рукам. Ладонь у него была горячая и тяжёлая, как печная заслонка.</p><p>— Только второй-то где возьмёшь? — Брюханов снова налил себе чаю с ромом. — Первой гильдии в Петербурге — человек полтораста. И половина у Сычёва в должниках. А другая половина с ним в вист играет.</p><p>— Я надеялся, вы подскажете, Савва Лукич.</p><p>Брюханов задумался. Пожевал бороду. Посмотрел на киоты, будто спрашивая совета у святых.</p><p>— Есть один человек, — сказал он медленно. — Вернее, не человек. Баба.</p><p>— Баба?</p><p>— Вдова. Анна Тимофеевна Гусева. Чаем торгует, кяхтинским. Первой гильдии, сама, по мужу покойному. — Брюханов понизил голос. — Сычёв её мужа три года тому в Кяхте так обошёл, что тот с горя и помер. Она с тех пор Сычёва на дух не переносит. Только… — Купец покачал головой. — Только баба она, Степан, такая, что я бы к ней и сам не сунулся. Ей шестьдесят годов, а её вся Ильинка в Москве боится. И пол-Петербурга.</p><p>— Где она живёт?</p><p>— На Васильевском. На Первой линии. Дом с чайной лавкой, внизу вывеска с китайцем. — Брюханов вдруг прищурился. — Пойдёшь?</p><p>— Пойду.</p><p>— Ну-ну. — Купец налил мне ещё чаю. Рома в нём было уже больше, чем чая. — Тогда пей, шельма. Пей. Тебе отсюда ещё пьяным выходить. Чтобы Федька твой Сычёву правду сказал.</p><p>Я посмотрел на кружку. Потом на Брюханова.</p><p>— Савва Лукич, а вы откуда про Федьку…</p><p>— А ты думал, у одного Сычёва мальчишки на побегушках? — Брюханов хитро подмигнул. — У меня полный двор грузчиков. И у каждого глаза есть.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Наутро голова у меня гудела, как колокол на Сенной.</p><p>Брюханов, надо отдать ему должное, отнёсся к роли с полной купеческой основательностью. Ром «для здоровья» лился вчера в мой чай до тех пор, пока чая там не осталось вовсе, и к дому вдовы Пелагеи я добрался, держась за Бурана, как слепой за поводыря. Где-то по дороге я, кажется, пел. Что-то про «ой, мороз, мороз». Если люди Сычёва за мной и следили, сомнений у них остаться не могло: убитый горем сиделец залил тоску в доме кума.</p><p>Пелагея Никитична встретила меня в сенях с таким лицом, что я протрезвел наполовину.</p><p>Утром она молча поставила передо мной кружку огуречного рассола и миску горячих щей.</p><p>— Пелагея Никитична, это по делу было, — попробовал оправдаться я.</p><p>— По делу, — повторила вдова ледяным голосом. — Все вы, мужики, по делу. Мой-то покойник тоже по делу. Двадцать лет по делу, пока в канаве не нашли.</p><p>Буран, лежавший у порога, тяжело вздохнул и отвернулся к стене. Даже он меня не поддерживал.</p><p>На Васильевский я пошёл через Николаевский мост — новый, чугунный, на высоких арках, с часовенкой посередине. Нева под ним ещё стояла: серый ноздреватый лёд, потемневший у берегов, с вешками и тропинками, по которым смельчаки по-прежнему перебегали на ту сторону, экономя копейку на мостовом сборе. Но в воздухе уже пахло сыростью и весной, и чайки кружили над полыньями у Академии художеств. Недолго осталось бегать по льду.</p><p>Дом Гусевой на Первой линии я нашёл сразу. Его трудно было не найти. Двухэтажный, каменный, выкрашенный в ярко-жёлтый, а над входом в лавку огромная вывеска: китаец в синем халате и шапочке с шариком с поклоном протягивает дымящуюся чашку. Надпись золотом: «Чай кяхтинскiй. Торговый домъ вдовы А. Т. Гусевой».</p><p>Воскресенье. Лавка закрыта. Но дверь сбоку, во двор, была приоткрыта, и оттуда пахло так, что у меня, после вчерашнего, закружилась голова: чаем. Не тем бледным пакетированным, к которому я привык в двадцать первом веке, а густым, терпким, дымным, с какими-то цветочными нотами.</p><p>Меня впустила горничная. Провела по скрипучей лестнице на второй этаж, в комнату, которая больше походила на музей, чем на гостиную. Китайские вазы. Лаковые ширмы с золотыми журавлями. Бронзовый Будда на комоде, а по соседству с ним — православные образа в серебряных окладах. На стене висел большой портрет мужчины с окладистой бородой и медалью на шее.</p><p>Анна Тимофеевна Гусева сидела за столом у окна и разливала чай из маленького глиняного чайника в крошечные чашечки, каждая размером с напёрсток.</p><p>Купчиха была маленькая. Это первое, что меня поразило. Брюханов говорил о ней так, будто речь шла о великанше. А передо мной сидела сухонькая старушка в тёмном шёлковом платье с кружевным воротником, в чепце, с лицом, похожим на печёное яблоко. Только глаза у неё были не старушечьи. Чёрные, быстрые, внимательные. Глаза человека, который полжизни провёл на китайской границе и выторговывал каждый цыбик чая у кантонских купцов. Такие глаза я видел в своём времени, ни с чем их не спутать.</p><p>«Дело сложное будет», — понял я.</p><p>Поодаль от стола, в кресле у лакового шкафа, сидела девушка лет двадцати. Тёмноволосая, в простом сером платье, с раскрытой книгой на коленях. Она подняла на меня светло-карие глаза и снова опустила их в книгу.</p><p>— Внучка моя, Ольга, — сказала Гусева, не здороваясь. — Садитесь, Степан Иваныч. Пейте.</p><p>Я сел. Взял крошечную чашечку. Выпил. Чай был горячий, горький, а потом вдруг, через секунду, сладкий, как мёд.</p><p>— Вы меня знаете, Анна Тимофеевна?</p><p>— Весь Петербург вас знает. — Старуха налила себе чаю. — Немтырь, который заговорил. Брюханова на котика поймал. Архипа Савельева в часть упёк. — Она отпила глоток, посмотрела на меня поверх чашечки. — Вчера у Брюханова на Гороховой до полуночи пели. А сегодня, гляжу, ко мне пришли. Видно, Савва Лукич меня присоветовал.</p><p>— Присоветовал.</p><p>— И сказал, что меня вся Ильинка боится?</p><p>— Сказал.</p><p>— Правильно сказал. — Гусева кивнула без улыбки. — Говорите. Только коротко. Я с купцами долго не разговариваю. Купцы много врут.</p><p>Я коротко рассказал. Торги, пять тысяч, пункт седьмой, Брюханов, складчина. Сычёв.</p><p>На слове «Сычёв» в её лице ничего не изменилось. Только чашечка в сухой руке чуть звякнула о блюдце.</p><p>Когда я замолчал, купчиха долго не отвечала. Смотрела на Неву, на серый лёд. Внучка перевернула страницу.</p><p>— Вы хотите, чтобы я поручилась за мелочь с Гостиного? — сказала наконец Гусева. — На две с половиной тысячи? За людей, которых я в глаза не видела? Ради того, чтобы досадить Сычёву?</p><p>— Нет, Анна Тимофеевна.</p><p>Старуха перевела на меня свои чёрные глаза.</p><p>— Нет? А зачем же?</p><p>Вот оно. Брюханова я брал местью. Но эту — местью не возьмёшь. Месть у неё была три года назад. Сейчас ей шестьдесят, у неё внучка, торговый дом и портрет мужа на стене. Месть — это для тех, кому нечего терять. Ей было что.</p><p>Я покосился на портрет. Потом на китайские вазы. Потом на вывеску внизу, которую видел ещё с улицы. «Чай кяхтинский».</p><p>Кое-что я помнил из школьного курса, из прошлой жизни. Немного. Кяхта. Чай с китайской границы, через всю Сибирь, на верблюдах и подводах. А потом… потом что-то случилось. Пароходы. Морской путь. Чай стали возить морем, через Одессу, дешевле и быстрее, и кяхтинская торговля начала умирать.</p><p>— Анна Тимофеевна, — сказал я осторожно. — А как нынче в Кяхте торговля?</p><p>Старуха замерла. Девушка в кресле у шкафа подняла голову от книги.</p><p>— Вам на что?</p><p>— Слыхал я, что четыре года назад казна дозволила кантонский чай морем возить. Прямо в Одессу. Мимо Кяхты.</p><p>Тишина в комнате стала очень плотной.</p><p>— Слыхали? — медленно повторила Гусева.</p><p>— Слыхал. И ещё слыхал, что китайцы в Кяхте чай не на деньги меняют, а на товар. На сукно. И на меха. Китайцы мех любят, Анна Тимофеевна. Особенно калана. Мандарины носят.</p><p>Старуха смотрела на меня не мигая.</p><p>— Сычёв возит мех в Кяхту, — продолжил я. — И меняет на чай. Лучший чай. Тот, что идёт мимо вас. Потому что у вас меха нет, а у него есть. Если он возьмёт этот лот, у него будет весь мех Компании. А следовательно, и весь лучший чай в Кяхте. А ваш торговый дом будет брать то, что останется.</p><p>Гусева медленно поставила чашечку на блюдце.</p><p>— А если лот возьмёте вы, — сказала она негромко, — мех будет у мелочи с Гостиного.</p><p>— А мелочи с Гостиного не нужен весь мех, Анна Тимофеевна. Ей нужно то, что продаётся в Петербурге. Белка, лиса, соболь на шапки. А калана Петербург берёт мало. Калана берёт Кяхта. — Я выдержал паузу. — Вы поручаетесь — и получаете право первой руки на всех каланов из лота. По закупочной цене. Для Кяхты.</p><p>В комнате было слышно, как тикают часы на комоде, рядом с бронзовым Буддой.</p><p>Гусева смотрела на меня долго. Очень долго. Потом вдруг повернулась к внучке.</p><p>— Ольга. Подай-ка ему вон ту чашку. Из шкафа. С синим драконом.</p><p>Девушка отложила книгу, встала, открыла лаковый шкаф и достала чашку. Тонкую, полупрозрачную, с синим драконом, извивающимся по краю. Поставила передо мной. На миг наши глаза встретились, и мне показалось, что в её взгляде мелькнуло любопытство. Или насмешка. Или и то и другое.</p><p>— Продайте мне её, — сказала Гусева.</p><p>— Простите?</p><p>— Эту чашку. Продайте мне. Мою же чашку — мне. — Старуха откинулась в кресле и сложила на груди сухие руки. — Брюханов говорит, вы любому что угодно продадите. Вот и посмотрим. Продадите — поручусь. Не продадите — ступайте с Богом.</p><p>Я посмотрел на чашку.</p><p>Тонкий фарфор, такой тонкий, что сквозь стенку просвечивало окно. Синий дракон, свернувшийся кольцом по краю, с выпученными глазами и раздвоенным языком. На донышке — какие-то иероглифы. Красивая вещь. Старая. Дорогая, наверное.</p><p>И совершенно не нужная своей хозяйке. Потому что у неё такая уже была. Вот эта самая.</p><p>В прошлой жизни я видел этот трюк раз двадцать: «Продай мне эту ручку». На собеседованиях, на тренингах, в кино. И каждый раз видел, как девять из десяти кандидатов делают одну и ту же ошибку: начинают расхваливать ручку. Какая она гладкая, какая удобная, как красиво пишет. Покупателю наплевать, как пишет ручка. Ему нужно понять, зачем она ему.</p><p>А здесь задача была ещё хуже. Продать человеку его же вещь.</p><p>Я не стал брать чашку в руки. Посмотрел на старуху.</p><p>— Анна Тимофеевна, можно я вас сначала спрошу?</p><p>— Спрашивайте.</p><p>— Откуда она у вас?</p><p>Гусева чуть прищурилась. Видимо, ждала другого.</p><p>— Из Кяхты.</p><p>— Давно?</p><p>— Давно.</p><p>— Вы её сами купили?</p><p>Пауза. Совсем короткая.</p><p>— Не я.</p><p>Я посмотрел на портрет на стене. Мужчина с окладистой бородой и медалью. Потом снова на старуху.</p><p>— Муж?</p><p>Гусева не ответила. Только сухие пальцы на подлокотнике кресла чуть сжались. Внучка в своём кресле перестала листать книгу.</p><p>— Первый раз в Кяхту ехал, — сказала наконец старуха. Голос у неё стал другой. Глуше. — В сорок первом. Мне тридцать пять было. Год его не было. Вернулся — привёз вот это. Говорит: «Анюта, это тебе. Чтоб ты знала: мы с тобой теперь чайные». Мы до того сукном торговали. В Ярославле. А тут — чайные. — Она помолчала. — Я из неё ни разу не пила. Двадцать пять лет. Боялась разбить.</p><p>Я кивнул. И медленно, очень бережно, двумя руками, взял чашку со стола.</p><p>— Тогда я её у вас куплю, — сказал я. — Сто рублей.</p><p>Гусева вскинула глаза.</p><p>— Что?</p><p>— Сто рублей серебром. — Я держал чашку на ладонях, как держат птицу. — Хорошая цена, Анна Тимофеевна. Ни один антикварий на Невском столько не даст. Сто рублей — и она моя.</p><p>— Не продаётся, — резко сказала старуха.</p><p>— Двести.</p><p>— Я сказала — не продаётся!</p><p>— Пятьсот.</p><p>— Да хоть тысячу! — Гусева привстала с кресла, и в чёрных глазах сверкнуло что-то такое, отчего я понял, почему её боится вся Ильинка. — Поставьте на стол, молодой человек! Немедля!</p><p>Я бережно поставил, ровно туда, откуда взял.</p><p>И сказал тихо:</p><p>— Вот, Анна Тимофеевна. Вы только что её у меня купили.</p><p>Старуха замерла, наполовину поднявшись из кресла.</p><p>— За что?</p><p>— За тысячу рублей, которые отказались взять. За то, чтобы она стояла на вашем столе, а не уехала с чужим человеком на Гостиный. Вы бы и больше заплатили. Я по глазам видел. — Я развёл руками. — Я ведь вам её не расхваливал, Анна Тимофеевна. Фарфор, дракон, старинная работа — это вам всё равно. Я вам просто показал, сколько она для вас стоит. Остальное вы сделали сами.</p><p>Тишина. Потом из угла, от шкафа, кто-то тихо, не сдержавшись, прыснул.</p><p>Ольга. Она сидела в кресле, закрыв рот ладонью, и плечи у неё тряслись от смеха. Поймав бабушкин взгляд, она попыталась сделать серьёзное лицо. Не вышло.</p><p>Гусева медленно опустилась обратно в кресло. Долго смотрела на чашку. Потом на меня. Потом — вдруг — на портрет мужа на стене.</p><p>— Митя бы вас полюбил, — сказала она негромко. — Он тоже так умел. Вроде и не продаёт ничего. А ты уж и деньги достаёшь.</p><p>Она взяла свою маленькую глиняную чашечку, допила остывший чай и поставила её на блюдце со стуком. Как судья стучит молотком.</p><p>— Ладно, Степан Иваныч. Поручусь. Каланы — мои. По закупочной. Это первое.</p><p>— Принято.</p><p>— Второе. — Она подняла сухой палец. — Я Брюханову верю, но в меру. А мелочи с Гостиного я не верю вовсе. Поручусь, когда увижу деньги. Не обещания — деньги. Две тысячи. На столе. У Брюханова в сундуке. К четвергу.</p><p>К четвергу. Сегодня воскресенье. Четыре дня. Две тысячи рублей, собранных с двадцати лавочников, половина из которых, может быть, и слушать меня не захочет.</p><p>— Принято, — сказал я.</p><p>— И третье. — Старуха кивнула на внучку. — Книгу вашей складчины будет вести Ольга.</p><p>Ольга перестала смеяться.</p><p>— Бабушка!</p><p>— Молчи. — Гусева даже не повернулась к ней. — Она у меня в Смольном училась, Степан Иваныч. В счетах лучше любого приказчика. И мне каждый вечер будет докладывать, сколько собрано, у кого, за что. Не потому, что я вам не верю. — Она помолчала. — А потому, что я никому не верю. Это меня Сычёв научил.</p><p>Я посмотрел на Ольгу. Ольга смотрела на бабушку с выражением, в котором смешались возмущение, растерянность и что-то ещё, чего я не успел разобрать.</p><p>— Принято, — сказал я в третий раз.</p><p>Это было даже лучше, чем я надеялся. Поручитель, который сам контролирует деньги, — это поручитель, который не сбежит в последний момент. А лавочники с Гостиного, увидев, что книгу ведёт внучка Гусевой, поверят складчине охотнее, чем любым моим уговорам.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Провожала меня Ольга. Видимо, по бабушкиному приказу: шла по скрипучей лестнице впереди, прямая, как струна, и всем своим видом показывала, что делает это исключительно из послушания.</p><p>У двери во двор она остановилась.</p><p>— Это был старый трюк, — сказала она, не оборачиваясь. — С чашкой.</p><p>— Почему вы так думаете?</p><p>— Потому что бабушка этот трюк знает. — Ольга наконец повернулась ко мне. — Она сама его придумала. Двадцать пять лет назад. Этой чашкой она проверяет всех, с кем собирается вести дела.</p><p>Я помолчал.</p><p>— И многие проходили?</p><p>— Вы второй. — Ольга чуть заметно улыбнулась уголком губ. — Первым был дедушка.</p><p>Она открыла дверь. Во дворе на солнышке, развалившись на брёвнах, дремал Буран. Увидев Ольгу, он поднял голову, понюхал воздух и вдруг, к моему изумлению, завилял хвостом так, что задрожали брёвна.</p><p>Ольга посмотрела на Бурана. Потом на меня.</p><p>— И ещё, Степан Иваныч, — сказала она. — Чай вы пили неправильно. Его не залпом пьют. Это вам не водка. Его нюхают сначала. — Она закрыла за мной дверь, но в последней щели успела добавить: — В четверг принесёте две тысячи — научу.</p><p>Дверь захлопнулась.</p><p>Я постоял во дворе, глядя на неё. Буран подошёл и ткнулся носом мне в ладонь.</p><p>— Даже не начинай, — сказал я ему.</p><p>Буран выразительно посмотрел на меня и звонко чихнул.</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>В понедельник с утра я собрал меховой ряд.</p><p>Собрал — громко сказано. Я просто попросил Ваньку обежать всех меховщиков Гостиного и Апраксина и передать: в полдень у Кондратьева состоится важный разговор о Компании и о торгах. Кто хочет знать, что будет с мехом к осени, — пусть приходит.</p><p>Я рассчитывал на десяток людей. Пришло однако девятнадцать.</p><p>Лавка Кондратьева столько народу не вмещала, и мы перебрались в трактир «Лондон» на углу, где по понедельникам до обеда было пусто. Половой, поглядывая на Бурана, сдвинул два стола, принёс два самовара, связку баранок. Меховщики рассаживались неторопливо, с достоинством, оглядывая друг друга исподлобья. Мелкие купцы третьей гильдии и мещане с одной-двумя лавками. Половина из них, как я понимал, друг друга терпеть не могла. Конкуренты. Соседи. Каждый тянул покупателя к себе.</p><p>Сели. Налили чаю. Замолчали. И уставились хмуро на меня.</p><p>Я знал этот взгляд. Так в двадцать первом веке смотрит совет директоров на молодого менеджера, которого поставили делать презентацию вместо уволенного начальника. «Ну, давай, удиви нас».</p><p>Первым заговорил старик с длинной седой бородой и в старомодном кафтане, сидевший во главе стола. Мартын Захарыч Пухов, старейший меховщик Гостиного. Тридцать лет торгует соболями, старой веры, чая не пьёт, водки не пьёт, табаку не курит, и, как шепнул мне Ванька, «всех нас пересидит».</p><p>— Ты, Степан, — сказал он неторопливо, — говори прямо. Слух прошёл, будто ты с нас денег собирать хочешь. Так?</p><p>— Так, Мартын Захарыч.</p><p>Девятнадцать бород дружно, как по команде, откинулись назад.</p><p>— Ну-ну, — сказал Пухов. — Неделю как заговорил. А уже по чужим карманам.</p><p>Кто-то хмыкнул. Кто-то покачал головой. Я подождал, пока стихнет.</p><p>— Мартын Захарыч, — сказал я спокойно. — Сколько вы в прошлом году платили за соболя? Компанейского, первого сорта?</p><p>Старик нахмурился.</p><p>— Тебе на что?</p><p>— Двенадцать рублей шкура, — сказал за него сосед, рыжий меховщик из Апраксина. — У Компании, на складе. А что?</p><p>— А сколько будете платить в нынешнем?</p><p>Тишина.</p><p>— Компания в этом году мех в розницу не продаёт, — сказал я. — Только лотом. С торгов. С залогом в пять тысяч. Письма все получили? — Кивки. — У кого из вас есть пять тысяч?</p><p>Молчание. Тяжёлое, как мокрая шуба.</p><p>— У Сычёва есть, — сказал я. — Сычёв лот и возьмёт. И с осени вы будете покупать соболя не у Компании, по двенадцать, а у Тихона Ермолаевича. По двадцать. Или по двадцать пять. Или не будете вовсе, если ему не понравятся ваши бороды.</p><p>Я налил себе чаю и дал им время. Хорошая новость продаётся, а плохая — дожимается тишиной. Пусть каждый сам посчитает, сколько потеряет.</p><p>— По двадцать пять… — пробормотал кто-то в конце стола.</p><p>— Сычёв — он может, — мрачно сказал рыжий из Апраксина. — Он в позапрошлом годе лисицу всю скупил на Ирбитской. Мы потом у него брали втридорога.</p><p>Девятнадцать бород загудели.</p><p>— И что? И как быть? Что делать? — заголосили хором.</p><p>— Складчина, — сказал я, когда гул утих. — Каждый вносит, сколько может. Деньги лежат не у меня. У Брюханова, в сундуке. Поручители — Брюханов и вдова Гусева, оба первой гильдии. Выиграем торги — мех делим по паям, по закупочной цене. Проиграем — каждый получает своё обратно, до копейки.</p><p>— Гусева? — переспросил кто-то недоверчиво. — Анна Тимофеевна? С Васильевского?</p><p>— Она самая.</p><p>— Брешешь, — уверенно сказал рыжий. — Гусева ни за кого не ручается. Она и за родного сына не поручилась, когда тот…</p><p>Дверь трактира открылась.</p><p>Вошла Ольга. В тёмном салопе, в капоре, с толстой тетрадью в кожаном переплёте под мышкой. Следом за ней — гусевский приказчик, рослый детина с конторкой на ремне через плечо. Ольга обвела взглядом трактир, девятнадцать бород, самовары, Бурана под столом. Буран радостно заколотил хвостом по полу.</p><p>— Здравствуйте, господа, — сказала она ровным голосом смолянки. — Ольга Дмитриевна Гусева. Бабушка велела мне вести книгу товарищества. Где прикажете сесть?</p><p>В трактире стало так тихо, что было слышно, как шипит самовар.</p><p>Рыжий из Апраксина медленно закрыл рот.</p><p>Я встал и отодвинул для Ольги стул во главе стола, рядом с Пуховым. Она села, раскрыла тетрадь, обмакнула перо в принесённую приказчиком чернильницу и подняла на меня глаза. В них снова мелькнуло что-то насмешливое.</p><p>— Можно начинать, Степан Иваныч.</p><p>Социальное доказательство. Лучше любой речи. Я мог бы час рассказывать им про Гусеву, а хватило одной внучки с тетрадкой.</p><p>Но этого было мало. Людям нужно было увидеть, что кто-то рискует первым. И что этот кто-то — не они.</p><p>— Первый пай, — сказал я. — Двенадцать каланов. Мои. Батюшкины, Ивана Кузьмича, которых Архип у него украл. Стоят триста с лишним рублей. Кладу их в складчину целиком. Ольга Дмитриевна, запишите.</p><p>Перо заскрипело.</p><p>— Второй, — сказал от двери сухой голос. В трактир вошёл Кондратьев. — Пётр Семёнович Кондратьев. Триста рублей серебром.</p><p>Перо заскрипело снова.</p><p>Я посмотрел на Пухова. Старик сидел неподвижно, сложив на коленях узловатые руки, и смотрел на Ольгину тетрадь. Долго. Потом поднял глаза на меня.</p><p>— Иван Кузьмич, — сказал он медленно, — мне за соболей однажды на тридцать рублей больше заплатил. По ошибке. А через неделю пришёл и сказал: ошибся, Мартын, верни. И я вернул. А мог бы и не вернуть. Мы с ним оба знали, что мог. — Пухов помолчал. — Двести, барышня. Мартын Пухов. Двести рублей.</p><p>И тут их прорвало.</p><p>— Сто пятьдесят! Коровин!</p><p>— Сто! Ерёмин, из Апраксина!</p><p>— Двести пятьдесят! — Это рыжий. — Сафонов! Пиши, барышня, пиши, пока не передумал!</p><p>Ольга писала, не поднимая головы. Перо летало по бумаге. Гусевский приказчик принимал деньги — кредитки, серебро, у кого-то даже золотой полуимпериал, — пересчитывал, записывал в свою книгу и складывал в железный ящик на ремне.</p><p>К двум часам Ольга подвела черту.</p><p>— Тысяча семьсот сорок рублей, — сказала она. — С вашими каланами, Степан Иваныч, — две тысячи пятьдесят.</p><p>Две тысячи. К понедельнику. А не к четвергу.</p><p>Ольга закрыла тетрадь. Посмотрела на меня — и впервые без насмешки.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шапочников я обходил вместе с Ванькой и Бураном. Предзаказ продавался труднее: платить сейчас за мех, который будет к осени, здесь было в диковину. Но слух из трактира «Лондон» обгонял меня по всему кварталу, и к трём часам у меня в кармане лежали ещё сто сорок рублей задатков и девять расписок.</p><p>Последним был мастеровой из шапочной мастерской на Садовой. Молодой, лет двадцати пяти, худой, с простым крестьянским лицом, светлыми волосами, подстриженными в скобку, и в картузе собственного шитья. Костромской, судя по выговору — он окал так, что Ванька за моей спиной прыснул.</p><p>Денег у него было мало. Он долго рылся в карманах и наконец выложил на прилавок медью — рубль и сорок копеек.</p><p>— Мне бы, барин, на две шапки куньего… к осени… хозяин велел…</p><p>— Запишем, — сказал я. — Как звать?</p><p>— Осип. Комиссаров Осип, Иванов сын.</p><p>Я записал.</p><p>— А вы, барин, не в ту ли сторону? — спросил Осип, кивнув на мой узел. Кондратьев ещё утром попросил отнести заказ — соболью муфту для генеральши на Гагаринской. — Я тоже туда. На Петербургскую сторону к земляку собрался. Да лёд, говорят, тронулся, через Неву не пустят. Пойду к Летнему саду, погляжу, может, лодочник найдётся.</p><p>— Пойдём, — сказал я. — Вместе веселее.</p><p>Мы вышли на Садовую. Было без четверти четыре. День выдался ясный, тёплый, первый настоящий весенний день. С крыш капало, воробьи галдели в лужах, а над Фонтанкой, над Михайловским замком, стояло высокое голубое небо.</p><p>До Летнего сада оставалось минут десять ходу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Набережная у Летнего сада была запружена народом.</p><p>Зевак набралось человек тридцать-сорок. Мастеровые, бабы с корзинами, двое студентов, мальчишки, какой-то отставной чиновник с тросточкой. Все стояли вдоль решётки Летнего сада, у главных ворот со стороны Невы, и чего-то ждали. Тихо, почтительно, сняв шапки.</p><p>У ворот стояла коляска. Открытая, лёгкая, на высоких рессорах. Пара серых рысаков в яблоках переминалась с ноги на ногу. На козлах сидел кучер в синем кафтане и шапке с павлиньими перьями.</p><p>— Чего ждут? — спросил я у бабы с корзиной.</p><p>Баба посмотрела на меня, как на дурачка.</p><p>— Так государь гуляет, — сказала она шёпотом. — Кажный день, почитай, в это время. Сейчас выйдет — поглядим.</p><p>Государь.</p><p>Я остановился. Буран у моей ноги тоже остановился и поднял голову.</p><p>Александр Второй. Царь-освободитель. Тот, что отменил крепостное право. Тот, которого убьют бомбой на Екатерининском канале, — когда? В восемьдесят первом. Через пятнадцать лет. А до этого будут покушения. Много покушений. Шесть, кажется. Или семь. Первое…</p><p>Я не помнил. Мне было стыдно, но я не помнил. Я помнил только фамилию, из школьного учебника, мелким шрифтом, под портретом угрюмого человека с запавшими глазами. Каракозов. Восемьсот шестьдесят шестой год.</p><p>Шестьдесят шестой. Постой…</p><p>Холод пошёл у меня по спине. Я медленно, как во сне, огляделся. Студенты. Мастеровые. Баба с корзиной. Отставной чиновник.</p><p>И у самой коляски, в двух шагах от дверцы, худой молодой человек в потёртом пальто и картузе, надвинутом на глаза. Лицо бледное, костлявое, с запавшими щеками. Правая рука — за пазухой.</p><p>— Осип, — сказал я тихо и схватил Комиссарова за рукав. — Осип, стой.</p><p>— Чего, барин?</p><p>Ворота Летнего сада распахнулись.</p><p>Вышел высокий человек в военной шинели и фуражке. Крупный, статный, с пышными бакенбардами, переходящими в усы. За ним — молодой офицер и девушка в светлом платье. Человек в шинели улыбнулся, кивнул толпе, что-то сказал девушке и неторопливо пошёл к коляске.</p><p>Толпа выдохнула. Шапки взлетели выше. Кто-то крикнул «ура», нестройно, вразнобой.</p><p>Я смотрел на царя, и у меня вдруг странно, совершенно не к месту, кольнуло под рёбрами. Высокий лоб. Прямой тонкий нос. Посадка головы — чуть откинутой, будто человек всё время смотрит немного свысока, сам того не замечая. Где-то я уже видел это лицо.</p><p>Не успел додумать.</p><p>Человек в потёртом пальто вынул руку из-за пазухи.</p><p>Пистолет. Тяжёлый, двуствольный, чёрный. Я увидел его так ясно, будто в замедленной съёмке. Увидел, как человек поднимает руку. Как Комиссаров рядом со мной вскидывает голову и разевает рот.</p><p>Думать было некогда. Думало тело. Степаново тело, которое двадцать семь лет таскало тюки со шкурами, и мои рефлексы, которые три года учил тренер в секции бокса.</p><p>Я отпустил рукав Осипа и прыгнул. Два шага. Плечом вперёд, сквозь бабу с корзиной, сквозь чей-то локоть. И снизу вверх, всем весом, ударил по руке с пистолетом, прямо по локтю.</p><p>Грохнул выстрел.</p><p>Сухой, хлёсткий, неожиданно негромкий, как щелчок кнута. Пуля ушла вверх, в голубое апрельское небо. Над рекой с криком взлетели чайки. Рысаки рванули, кучер повис на вожжах.</p><p>Царь стоял на месте. Живой. Целый. С белым, как бумага, лицом.</p><p>А потом всё смешалось.</p><p>Толпа качнулась вперёд, вся разом, сорок человек. Кто-то налетел на меня сзади, кто-то ударил плечом. Меня отшвырнуло в сторону, я врезался спиной в чугунную решётку и сполз по ней на мокрые плиты. Через меня перешагивали, на меня наступали. Стрелявшего сбили с ног, навалились мастеровые, бабы, студенты. Засвистели свистки, подбежали жандармы. Буран взорвался таким лаем, какого я от него ещё не слышал: хриплым, яростным, страшным. Я вцепился ему в загривок обеими руками и удержал, сам не знаю как.</p><p>— Дураки! — донеслось из-под кучи тел. Голос был высокий, срывающийся, почти мальчишеский. — Дураки! Я же для вас! Я за вас!</p><p>А там, где только что стоял стрелок, в самой гуще, оказался Осип Комиссаров.</p><p>Его просто внесло туда толпой. Он стоял, растопырив руки, белый как полотно, с открытым ртом, в двух шагах от поверженного стрелка, — ближе всех. И первая же баба, та самая, с корзиной, вцепилась ему в рукав и заголосила на всю набережную:</p><p>— Он! Он руку-то отвёл! Я видела! Вот этот! Мужичок!</p><p>— Он! — подхватил кто-то. — Он толкнул! Спаситель!</p><p>— Я… — пролепетал Осип. — Я ж… меня ж толкнули…</p><p>Он глянул на меня.</p><p>— Не я… Вот он спас…</p><p>Но его уже никто не слушал. Его подхватили под руки, затормошили, начали обнимать, кто-то сорвал с себя шапку и подбросил в воздух. «Ура» катилось по набережной, как волна. Комиссарова, ошалевшего, спотыкающегося, потащили к царю.</p><p>Я сидел на мокрых плитах у решётки, держа за загривок рычащего Бурана, и смотрел.</p><p>Можно было встать. Протолкаться. Крикнуть: «Это я! Я отбил руку!» Может быть, кто-нибудь и поверил бы.</p><p>И что тогда?</p><p>Тогда — допросы, расспросы, потеря времени. Нет. Мне это не надо, других дел полно. К тому же лишняя шумиха и слава вокруг моего имени сейчас не нужна и ни к чему. Пусть будет Осип.</p><p>Я начал подниматься, держась за решётку. Спина болела. Руки тряслись — запоздало, противно.</p><p>И тут передо мной выросла фигура в шинели с красными отворотами.</p><p>Немолодой генерал с густыми бакенбардами и инженерными петлицами. Он стоял надо мной и смотрел сверху вниз. Глаза у него были умные, тяжёлые, с красными прожилками.</p><p>— Ты, — сказал он негромко. — Это ты руку отбил. Снизу, по локтю. Я рядом стоял, видел.</p><p>Я выпрямился. Посмотрел туда, где над толпой мелькал картуз Осипа. Потом снова на генерала.</p><p>— Народ видел другое, ваше превосходительство, — сказал я.</p><p>Генерал прищурился.</p><p>— А ты, стало быть, спорить не станешь?</p><p>— Не стану.</p><p>— Отчего же?</p><p>Я помолчал. Объяснять ему про Сычёва было нельзя. Поэтому я сказал другое. То, что было тоже правдой, — и что он, как мне показалось, поймёт сразу.</p><p>— Пять лет назад государь дал волю, — сказал я тихо. — А сегодня в него стрелял какой-то барчук-студент. И спас его вчерашний крепостной. Простой мужик из Костромы. — Я кивнул в сторону толпы. — Пусть так и будет, ваше превосходительство. Так оно лучше. Для всех.</p><p>Генерал долго молчал. Потом в его глазах что-то изменилось.</p><p>— Кто таков? — спросил он отрывисто.</p><p>— Степан Иванов. Старший приказчик. Меховая лавка Кондратьева, Гостиный двор.</p><p>— Приказчик, — повторил генерал и покачал головой. — Ну и приказчики нынче пошли. — Он поправил фуражку. — Ладно, Степан Иванов. Будь по-твоему. Только я тебя всё же запомню.</p><p>Он развернулся и зашагал к царской коляске, не оглядываясь.</p><p>Я остался у решётки. Царь, всё такой же бледный, обнимал костромского картузника. Генерал с инженерными петлицами подошёл, встал рядом и что-то говорил, показывая на Осипа рукой. Будто подтверждал.</p><p>Я двадцать лет проработал в продажах. Я знал, как это делается. Не важно, что было. Важно, что люди запомнят. Сегодня люди запомнят Осипа Комиссарова. И, может быть, это была лучшая сделка в моей жизни — та, от которой я отказался.</p><p>Царь сел в коляску. Его окружили офицеры. Коляска тронулась по набережной, в сторону Невского. Толпа побежала следом, крича «ура». Где-то за Невой, на Петропавловке, ударил колокол. Потом другой. Потом весь город, кажется, загудел колоколами.</p><p>Буран перестал рычать. Ткнулся мне в ладонь мокрым носом.</p><p>Я посмотрел на записную тетрадку, которую каким-то чудом так и не выронил. На последнюю запись, сделанную полчаса назад:</p><p>«Осипъ Ивановъ Комиссаровъ. Задатокъ — 1 р. 40 к. Двѣ шапки куньихъ къ осени».</p><p>— Ну что, брат, — сказал я Бурану хрипло. — Кажется, наш пайщик на рубль сорок только что стал самым знаменитым человеком в России. Уверен, это нам только на руку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К вечеру Петербург сошёл с ума.</p><p>Я видел, как сходит с ума целый город, только однажды: в детстве, по телевизору, когда наши спортсмены выиграли что-то большое, и вся Тверская стояла с флагами до утра. Здесь было похоже. И совсем не похоже.</p><p>Невский был запружен от Адмиралтейства до Аничкова моста. Шли толпами, без шапок, с непокрытыми головами, несмотря на холодный ветер с залива. Бабы плакали. Мужики крестились. Студенты, купцы, чиновники, мастеровые — всё смешалось. Незнакомые люди обнимались на перекрёстках и целовались, как на Пасху. В окнах домов, одно за другим, зажигались свечи: по три, по пять в каждом окне, будто кто-то расставлял по фасадам огоньки. У Казанского собора стояла такая толпа, что не протолкнуться: там служили благодарственный молебен, и сквозь распахнутые двери, через площадь, плыл густой рокот дьяконского баса.</p><p>А потом кто-то затянул «Боже, царя храни».</p><p>Сначала один голос — дрожащий, старческий. Потом десять. Потом сто. Потом весь Невский пел, от Казанского до Гостиного, вразнобой, кто в лад, кто мимо, но все. Мимо меня прошёл пьяный в стельку мастеровой, распевая гимн со слезами на глазах, а за ним — офицер в эполетах, который пел, вытянувшись во фрунт, как на параде.</p><p>Я стоял у арки Гостиного двора с Бураном и молчал.</p><p>Я не пел. Слова я знал: в моём детстве их ещё помнили бабушки. Но в голове у меня всё ещё грохотал тот выстрел. И стояло белое, как бумага, лицо человека в военной шинели. И то странное узнавание, которое кольнуло меня под рёбрами за секунду до того, как я прыгнул.</p><p>Высокий лоб. Прямой тонкий нос. Посадка головы.</p><p>Где я видел это лицо? В кино видел? В учебнике истории?</p><p>— Нашли его, слыхали? — крикнул кто-то рядом. — Комиссаров! Осип! Шапочник костромской! Государь его, говорят, в Зимний повёз! Обнимал, целовал! Дворянство пожалует!</p><p>— А стрелял кто? Поляк?</p><p>— Поляк, кто ж ещё! Они, проклятые, с шестьдесят третьего никак не уймутся!</p><p>— Да не поляк, говорят! Русский! Студент!</p><p>— Брешешь! Русский на государя руки не поднимет!</p><p>Толпа загудела, заспорила. Кто-то кого-то толкнул. Над головами мелькнули кулаки. Я не стал дожидаться, чем кончится, и свернул в переулок.</p><p>У Кондратьева в лавке горели свечи — три в окне, как у всех. Сам Пётр Семёнович сидел за прилавком, бледный, с красными глазами, и пил чай из блюдечка. Ванька стоял у стены и молча на меня таращился.</p><p>— Ты где был? — спросил Кондратьев.</p><p>— У Летнего сада, Пётр Семёнович. Муфту вашу нёс.</p><p>— У Летнего… — Кондратьев поставил блюдечко. — Так ты, стало быть, видел?</p><p>— Видел.</p><p>Он долго смотрел на меня. Потом медленно перекрестился.</p><p>— Господи, сохрани и помилуй. — Помолчал. — Муфту-то донёс?</p><p>Я посмотрел на свёрток у себя под мышкой. Соболья муфта для генеральши с Гагаринской. Про неё я забыл напрочь.</p><p>— Не донёс, Пётр Семёнович.</p><p>— Ну и ладно. — Кондратьев махнул рукой. — Генеральша, поди, и сама сейчас в Казанском поклоны бьёт. Завтра отнесёшь.</p><p>Это был, пожалуй, первый раз за всё время, когда Кондратьев не спросил про деньги.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пелагея Никитична встретила меня на пороге, со свечой, заплаканная.</p><p>— Степанушка! Слыхал?! Государя-то! Государя нашего! Чуть не убили! Злодей какой-то! А мужичок простой спас! Костромской! Мне соседка сказывала, вся Коломна гудит…</p><p>— Слыхал, Пелагея Никитична. Слыхал.</p><p>В горнице, у образов, горели три свечи вместо одной лампадки. На столе стоял самовар. Вдова, всхлипывая, налила мне чаю, поставила миску с пирогами и села напротив, утирая глаза краем платка.</p><p>Я пил чай и смотрел на неё. На маленькую сухую старушку в чёрном платке, у которой я два года, сам того не зная, жил на чужие деньги.</p><p>Федька сказал: «Кто к его вдове ходит. Кто за угол платит».</p><p>Я поставил кружку.</p><p>— Пелагея Никитична, — сказал я тихо. — Можно я вас спрошу? Только не сердитесь.</p><p>— Спрашивай, родимый.</p><p>— Кто за мой угол платит?</p><p>Пелагея Никитична замерла. Платок застыл у её щеки. Свеча на столе мелко затрещала.</p><p>— Как кто? — сказала она, слишком быстро. — Ты и платишь. С жалованья.</p><p>— С моего-то жалованья, Пелагея Никитична? Угол, харчи, стирка? — Я покачал головой. — Я теперь, слава Богу, считать научился. Моего жалованья на это не хватит.</p><p>Старушка молчала. Смотрела на меня, и в глазах у неё был страх. Самый настоящий.</p><p>— Не велено мне, Степанушка, — прошептала она наконец. — Не велено сказывать. Ты уж извини.</p><p>— Кем не велено?</p><p>— Не велено, — повторила она, будто не слыша. И вдруг всхлипнула. — Ох, грех на мне… Ох, грех… Я ведь думала — ты так и будешь немой. Думала — никогда не спросишь. А ты вон… и говоришь, и считаешь…</p><p>Она поднялась, прошла к образам, перекрестилась. Постояла. Потом, не оборачиваясь, сказала:</p><p>— Денщик приходит. Раз в полгода. Солдат старый, усатый, с медалями. Деньги приносит. За полгода вперёд, да сверх того, на харчи. Спрашивает, как ты, здоров ли. И уходит. А кто его посылает — не говорит. Я и не спрашиваю. Я, Степанушка, жизнь прожила. Знаю, когда спрашивать не надо.</p><p>— Когда он приходил в последний раз?</p><p>Пелагея Никитична медленно обернулась.</p><p>— Так сегодня, — сказала она. — Час назад. Не в срок. Сроду раньше срока не приходил.</p><p>У меня похолодели пальцы.</p><p>— Что он сказал?</p><p>— Спросил… — Вдова сглотнула. — Спросил, дома ли ты. Я говорю — нет, не вернулся ещё. Он аж с лица переменился. Говорит: «У Летнего сада?» Словно знал. Я говорю: «Откуда ж мне знать, батюшка?» А он постоял, постоял… — Пелагея Никитична перекрестилась снова. — И говорит: «Как вернётся — пусть никуда не ходит. И никому ничего не сказывает. Ни-ко-му». Три раза повторил. И ушёл. А у угла его карета ждала. Тёмная. И на дверце — тряпица. Будто что прикрыто.</p><p>Буран, лежавший у порога, поднял голову и негромко заворчал на тёмное окно.</p><p>Я сидел за столом, сжимая остывшую кружку, и думал только об одном.</p><p>Час назад. Не прошло и двух часов после выстрела. Никто не знал, что я стоял у самой коляски. Никто, кроме генерала с инженерными петлицами.</p><p>Кто-то узнал. И очень быстро.</p><p>И этот кто-то первым делом, едва затихли выстрелы, послал проверить, жив ли немтырь из Коломны.</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>«Никуда не ходи. Никому ничего не сказывай».</p><p>Я честно выполнял это указание ровно до семи утра.</p><p>В семь Буран начал скрестись в дверь, требуя прогулки, а Пелагея Никитична, ворча, сунула мне в руки свёрток с соболиной муфтой:</p><p>— Генеральша-то ждёт, поди, второй день, срам какой.</p><p>Сидеть в углу за занавеской и ждать, пока кто-нибудь решит мою судьбу без меня, я не умел, да и не хотел.</p><p>Город после вчерашнего был похож на человека после большой пьянки. Бледный, помятый, ещё не протрезвевший, но уже со смутной тревогой: а что я там вчера наговорил? Свечи в окнах догорели. По Садовой шли дворники с мётлами, сгребая с мостовой обрывки бумаги, огарки, чей-то потерянный капор. У каждого второго угла стоял городовой. Не как обычно, лениво, опершись о фонарь, а прямо, настороже, оглядывая прохожих. Оно и понятно — покушение на государя произошло! Не доглядели…</p><p>У Гостиного мальчишки-газетчики орали так, что закладывало уши:</p><p>— «Северная почта»! Злодейское покушение на жизнь государя императора! Подробности!</p><p>— «Голос»! Спаситель царя — крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров! Портрет!</p><p>— «Ведомости»! Злоумышленник схвачен! Назвался крестьянином! Следствие!</p><p>Я купил «Голос» за пятак. На первой полосе — сообщение о «чудесном избавлении». Ниже — простая гравюра: курносый парень в картузе, с испуганными глазами. Осип. Совсем не похож, но всё равно узнаваем. Подпись: «Осипъ Ивановичъ Комиссаровъ, временнообязанный крестьянинъ Костромской губернiи, Буйскаго уѣзда, спасшiй драгоцѣнную жизнь Государя Императора».</p><p>Спасший.</p><p>Я улыбнулся, сложил газету и сунул её в карман.</p><p>Генеральша с Гагаринской приняла муфту, не глядя, всплакнула, сунула мне двугривенный на водку и стала рассказывать, что вчера весь вечер молилась в Казанском и что «злодей — непременно поляк, мне муж сказывал, у них там в Варшаве целое гнездо». Я деликатно поклонился и ушёл.</p><p>В лавку я пришёл в десятом часу и не узнал её.</p><p>У дверей стояла очередь. Самая настоящая очередь, человек двенадцать: меховщики из Апраксина, двое шапочников, какой-то купец в бобровой шапке, которого я видел впервые. Буран, увидев толпу, глухо заворчал. Очередь шарахнулась и подалась в стороны.</p><p>Внутри, у прилавка, сидела Ольга. В том же тёмном салопе, с той же тетрадью. Рядом гусевский приказчик принимал деньги в железный ящик. Ванька, красный, как рак, бегал между ними с чернильницей.</p><p>— Что тут творится? — спросил я.</p><p>Ольга подняла голову.</p><p>— Доброе утро, Степан Иваныч, — сказала она. — Творится то, что ваша складчина со вчерашнего вечера — самое модное место в Петербурге. Шестьсот двенадцать рублей с утра. Вот эти господа, — она кивнула на очередь, — хотят вступить в товарищество, где состоит спаситель государя.</p><p>Я медленно повернулся к Ваньке. Ванька покраснел ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.</p><p>— Я ж только Митрофану сказал, — пролепетал он. — Вчерась. Что Комиссаров к нам задаток давал. Рубль сорок. А Митрофан — в трактире…, а там…</p><p>— А там — весь Гостиный, — закончила Ольга.</p><p>Вот так и делается реклама. Не в агентствах, не в отделах маркетинга. Ванька, Митрофан и трактир. За одну ночь. Бесплатно. Сарафанное радио — самое лучшее и эффективное, что можно придумать.</p><p>Только мне сейчас меньше всего на свете нужна была реклама.</p><p>Ольга посмотрела на меня. Потом на мой сюртук. Задержалась взглядом на плече. Там, после вчерашней встречи с чугунной решёткой, ткань была вытерта до белизны, а по шву шла тонкая прореха.</p><p>— Вы ведь вчера носили муфту на Гагаринскую? — спросила она негромко, так, чтобы не слышали в очереди. — Пётр Семёнович сказывал. Гагаринская — это же у самого Летнего сада.</p><p>— Носил.</p><p>— Около четырёх часов.</p><p>Это был не вопрос.</p><p>— Около четырёх, — согласился я.</p><p>Ольга помолчала. Потом снова опустила глаза в тетрадь и обмакнула перо.</p><p>— Следующий, — сказала она очереди ровным голосом смолянки. — Фамилия, имя, сумма пая.</p><p>Ближе к полудню, когда очередь схлынула, а в ящике лежало уже почти восемьсот рублей сверх вчерашнего, в лавку вошёл солдат.</p><p>Молодой, рослый, в шинели с красными погонами сапёрного батальона, с медным знаком на кивере. Гость остановился на пороге, оглядел лавку, меховщиков, Ольгу, Бурана и, найдя меня взглядом, вытянулся.</p><p>— Степан Иванов? Старший приказчик?</p><p>В лавке стало тихо. Ольга подняла голову от тетради. Ванька замер с чернильницей в руке.</p><p>— Он самый, — кивнул я.</p><p>Солдат протянул мне конверт без надписи. Только наискосок, карандашом, торопливым неровным почерком было выведено: «Степану Иванову. В собственные руки».</p><p>Я вскрыл. Внутри оказалась сложенная вдвое записка, тем же почерком.</p><p>«Мужичок вашъ сидитъ у меня третiй часъ и плачетъ. Говоритъ — безъ Степана Иваныча ни слова болѣе никому не скажетъ. Его ждутъ сегодня въ Зимнемъ, въ шесть часовъ. Если не будетъ его въ здравомъ умѣ — будетъ худо всѣмъ. Вамъ въ томъ числѣ.</p><p>Приходите. Литейный, домъ Инженернаго вѣдомства, спросите генерала.</p><p>Т.»</p><p>Я перечитал дважды. Потом аккуратно сложил записку и сунул её за пазуху, рядом с газетой.</p><p>— Ванька, — сказал я, надевая картуз. — Если кто спросит, я к скорняку.</p><p>— К какому скорняку? — растерянно спросил Ванька.</p><p>— К любому.</p><p>Буран поднялся с порога и пошёл за мной, не дожидаясь приглашения.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дом Инженерного ведомства на Литейном оказался серым, казённым, каким-то невзрачным. Молодой часовой провёл меня через двор, вверх по узкой служебной лестнице, по коридору с портретами каких-то бородатых инженеров в мундирах, и остановился у двери, из-за которой доносились рыдания. Я вопросительно глянул на спутника, но тот лишь пожал плечами.</p><p>Потом постучал, открыл и посторонился.</p><p>Комната была небольшая, канцелярская: стол, заваленный чертежами, шкаф с книгами, на стене карта Севастополя с бастионами, обведёнными красным. У окна, сцепив руки за спиной, стоял вчерашний генерал. Без шинели, в одном сюртуке с орденами он выглядел гораздо старше.</p><p>А на стуле в углу, сгорбившись, сидел Осип Комиссаров.</p><p>Одет он был во всё новое: синий суконный сюртук не по росту, с рукавами, закрывавшими пальцы, крахмальная манишка, торчавшая из-за ворота, как парус. Волосы, вчера стриженные в скобку, кто-то уже успел напомадить и расчесать на пробор. Лицо красное, опухшее, нос мокрый.</p><p>Увидев меня, Осип вскочил, опрокинув стул.</p><p>— Степан Иваныч! — завыл он, бросаясь ко мне. — Барин! Родимый! Скажи ты им! Скажи! Не я это! Меня ж толкнули! Я ж ничего! Я на лодку шёл! А они — спаситель, спаситель! В Зимний повезли! Государь… государь меня целовал! А государыня — ручку дала! А я ж ничего! Я ж грех на душу беру! Перед Богом-то!</p><p>Генерал у окна обернулся.</p><p>— Вот, — сказал он с лёгким немецким акцентом, глядя на меня поверх Осиповой головы. — Со вчерашнего вечера. Ночь в Зимнем не спал. Утром привезли ко мне. Три часа — одно и то же. — Он помолчал. — А в шесть его ждут во дворце. Великие князья. Дипломатический корпус. Купечество с адресом. Всех собрали, желают спасителя видеть. А если он и там скажет «не я»…</p><p>Он не договорил. Не нужно было.</p><p>Если «спаситель государя» при всех заявит, что никого не спасал, то спасителя не будет. А это скандал. Народ благодетеля уже назначил, а значит, нужно соответствовать. Тут без вариантов. Народу перечить нельзя.</p><p>— Эдуард Иванович Тотлебен, — коротко представился генерал. — Вы, кажется, в прошлый раз не спросили.</p><p>— Степан Иванов, ваше превосходительство, — сказал я. — Вы помните.</p><p>— Помню. — Тотлебен кивнул на Осипа. — Степан Иванович, вы человек умный, это я сразу понял. Надеюсь, вам не надо объяснять, что у вашего друга нет выбора? Спасал он, не спасал — это уже неважно.</p><p>— Да как же не важно?! — возмутился Осип.</p><p>— А мне что, прикажешь, государю сказать? — рявкнул Тотлебен. — Ты сначала с ним обнимался, прости Господи, лобызался в ланиты, а теперь вдруг — не я. Да нас с тобой государь…</p><p>Он не договорил, кивнув куда-то в сторону. Потом повернулся ко мне, успокоившись, произнёс:</p><p>— В общем, займитесь, пожалуйста. У вас час. Мне сказали, вы умеете говорить с людьми.</p><p>Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.</p><p>Я поднял опрокинутый стул и усадил на него Осипа. Сам сел напротив. Буран лёг между нами и положил голову Осипу на сапог. Осип всхлипнул и машинально почесал его за ухом.</p><p>— Осип, — сказал я. — Послушай меня.</p><p>— Не я это, Степан Иваныч… — и очень тихо добавил: — Это ведь ты! Ты толкнул меня. А я уж и того, стрелявшего…</p><p>— Знаю. — Я сказал это спокойно и просто, и Осип вдруг замолчал, уставившись на меня. — И генерал знает. И Бог знает. Так что перед Богом ты чист. Слышишь? Чист.</p><p>Осип моргнул. Мокрые ресницы слиплись.</p><p>— А…, а как же?..</p><p>— А вот как. — Я наклонился к нему. — Вчера, Осип, в государя стрелял человек. Барчук, студент. Нигилист. Кричал, что за народ стреляет. За тебя, Осип. За меня. За мужиков. Понимаешь?</p><p>Осип медленно кивнул.</p><p>— А теперь подумай, что будет, если весь народ услышит, что за мужиков в царя стреляли, а мужик его не спас. Никто не спас. Просто промахнулся злодей. Что люди скажут? Что в деревнях скажут?</p><p>Осип молчал. Думал. Тяжело, медленно, шевеля губами.</p><p>— А так, — продолжил я, — люди скажут: студент стрелял за мужиков, а мужик царя-то и заслонил. Свой, костромской. Вчерашний крепостной. Ты, Осип, не за себя теперь стоишь. Ты за всю деревню стоишь. За всех мужиков. И ты им нужен. Не ради тебя. Ради них.</p><p>Я в двадцать первом веке проводил тренинги для продавцов. Учил их одному: человек сделает трудное, только если поверит, что делает это не для себя. Для семьи. Для команды. Для чего-то большего. Деньги мотивируют на неделю. Смысл — на годы.</p><p>Осип долго смотрел на меня. Потом вытер нос рукавом нового сюртука.</p><p>— А врать-то… врать-то как? — прошептал он. — Я ж не умею, Степан Иваныч. Спросят: как ты руку отвёл? А я что скажу?</p><p>— А врать не надо, — сказал я. — Совсем. Ни слова.</p><p>— Как это?</p><p>— Скажешь правду. Ту, что было. Стоял в толпе. Увидел, как злодей пистолет поднял. Испугался — страх как испугался. Рванулся. Толкнули тебя. И Бог помог. Всё. Больше ничего. Это ведь правда, Осип? Ты испугался?</p><p>— Испугался, — честно сказал Осип.</p><p>— Рванулся?</p><p>— Рванулся… вроде…</p><p>— Толкнули тебя?</p><p>— Толкнули!</p><p>— Ну вот. А что Бог помог — так это и подавно правда. Ты жив, государь жив. Значит, помог. — Я развёл руками. — Ни одного слова неправды, Осип. Только не говори «не я». Говори «Бог помог». Остальное люди сами додумают. Они уже додумали.</p><p>Осип сидел, шевеля губами, будто повторял про себя: «Испугался. Рванулся. Толкнули. Бог помог». Потом вдруг улыбнулся, неуверенно, кривовато.</p><p>— А ежели государь спросит, чего я хочу?</p><p>— Скажи, что ничего не хочешь. Что счастлив, что государь жив. Что больше тебе ничего не надо.</p><p>— А ежели дадут?</p><p>— Бери. — Я усмехнулся. — Только водку не бери, Осип. Ни у кого. Ни у генерала, ни у купцов, ни у господ. Тебя теперь каждый будет хотеть угостить. Каждый трактир, каждый купец, каждый барин. Все будут хотеть сказать: «Я пил со спасителем государя». Не пей. Пропадёшь. Это дело такое, быстро сгоришь.</p><p>Я знал, что говорю, видел, что делает внезапная слава с простыми людьми. Видел футболистов из провинции, выигравших чемпионат. Видел парня, выигравшего в лотерею. Видел, как через год от них ничего не оставалось.</p><p>Осип посмотрел на меня серьёзно, по-мужицки.</p><p>— Не буду, — сказал он. — Вот те крест.</p><p>И перекрестился.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>До шести оставалось меньше часа. Я понимал: одного «испугался, рванулся, Бог помог» не хватит. Осипа поставят перед великими князьями, перед послами, перед купцами в золотых медалях, и он онемеет. Тут и я бы онемел. А значит, нужна репетиция.</p><p>— Вставай, Осип, — сказал я. — Будем учиться.</p><p>— Чему?</p><p>— Во дворец ходить.</p><p>Я отодвинул стул к стене, встал посреди комнаты и выпрямился во весь рост. Заложил руку за борт сюртука, как на старых портретах. Задрал подбородок.</p><p>— Допустим, я — великий князь, — объявил я. — Ты входишь. Что делаешь?</p><p>Осип растерянно заморгал. Потом вдруг рухнул на колени, прямо на канцелярский паркет, и бухнулся лбом в пол.</p><p>Буран, решив, что началась игра, радостно подскочил и лизнул его в ухо.</p><p>— Встань! — Я едва сдержал смех. — Встань, Осип. Ты не в деревне перед барином. Тебя государь обнимал. Ты теперь человек, которого государь обнимал, понимаешь? На колени больше не падай. Никогда. Ни перед кем. Поклонись. Вот так.</p><p>Я показал. Неглубоко, с достоинством, от пояса, не роняя головы. Как кланялись в прошлой жизни японские партнёры на переговорах: уважение, но не унижение.</p><p>Осип поклонился. Чуть не уткнулся носом в колени.</p><p>— Ниже не надо. Выше. Вот. Ещё раз.</p><p>Он поклонился ещё раз. Потом ещё. На пятый раз вышло почти прилично.</p><p>— Теперь руки, — сказал я. — Куда руки деваешь?</p><p>Осип посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые. Рукава чужого сюртука закрывали пальцы до середины. Он то прятал руки за спину, то засовывал в карманы, то начинал мять полу сюртука, как мял, наверное, шапку перед хозяином в мастерской.</p><p>Я помнил это по себе. Первая большая презентация, совет директоров, двадцать шесть лет, и я не знал, куда девать руки. Мой тогдашний начальник, старый волк, дал мне маркер. «Держи. Просто держи. Руке нужно дело».</p><p>— Держи, — сказал я и сунул Осипу в руку картуз. — Картуз держи. У груди. Двумя руками. Вот так. И всё. Руке нужно дело. Но не мни. Это нервно выглядит. Просто держи. Ага, вот так.</p><p>Осип прижал картуз к манишке. И вдруг будто стал выше. Будто картуз, его собственный, мастеровой, привычный, вернул его самому себе.</p><p>— Теперь говорим, — сказал я. — Теперь я как будто бы купеческий старшина. Подношу тебе адрес от всего петербургского купечества. Выхожу вперёд. — Я откашлялся и заговорил басом, растягивая слова на купеческий манер: — Милостивый государь, Осип Иванович! Петербургское купечество, преисполненное благодарности…</p><p>— Каво? — испуганно переспросил Осип.</p><p>— Благодарности. Неважно. Будет долго и непонятно. Ты слушай, кивай. Лицо постарайся поумнее сделать.</p><p>— Нормально у меня лицо!</p><p>— Ладно, чёрт с ним, с лицом. Рот хотя бы не разевай. А когда замолчат, что скажешь?</p><p>Осип открыл рот. Закрыл. Снова открыл.</p><p>— Испугался… — пролепетал он. — Рванулся…</p><p>— Нет, Осип. Это если спросят, как было. А купцам — другое. Купцам скажешь: «Благодарствую, господа. Не я — Бог спас». И поклонишься. И всё. Повтори.</p><p>— Благодарствую, господа, — повторил Осип, окая так, что «благодарствую» прозвучало почти как песня. — Не я — Бог спас.</p><p>— Хорошо. Ещё раз. Медленнее. И голову выше.</p><p>— Благодарствую, господа. Не я — Бог спас.</p><p>— Ещё.</p><p>Мы повторили это раз пятнадцать. Потом я был послом в звёздах и лентах, которого Осип должен был не испугаться. Потом дамой, которая лезет целоваться, — Осип покраснел до ушей. Потом пьяным купцом, который тащит в трактир, — и тут Осип, к моему удивлению, сам, без подсказки, сказал твёрдо: «Не пью, ваше степенство. Обет дал». Я едва не зааплодировал.</p><p>Буран всё это время сидел у стены и переводил взгляд с одного на другого, как зритель в театре.</p><p>Мы так увлеклись, что не услышали, как открылась дверь.</p><p>— Недурно, — раздался от порога голос с немецким акцентом.</p><p>Тотлебен стоял, прислонившись к косяку, и неизвестно сколько уже на нас смотрел. Лицо у него было серьёзное, но в уголках глаз под тяжёлыми веками что-то подрагивало.</p><p>— Ваше превосходительство. — Осип встрепенулся, прижал картуз к груди и поклонился. Неглубоко, с достоинством, от пояса. Как учили.</p><p>Тотлебен приподнял бровь. Посмотрел на Осипа. Потом на меня. Потом снова на Осипа.</p><p>— Это правильно. Хорошо, что дали пару советов. Карета у подъезда, Осип Иванович, — сказал он, и я заметил, что генерал впервые назвал его по имени-отчеству. — Ступайте. Адъютант вас проводит.</p><p>Осип пошёл к двери. На пороге обернулся, растерянный, перепуганный, в чужом сюртуке, с картузом у груди.</p><p>— Степан Иваныч… — сказал он. — А шапки-то куньи… к осени-то… не забудешь?</p><p>— Не забуду, Осип. Рубль сорок за тобой записаны.</p><p>Осип вдруг улыбнулся. По-настоящему, широко, по-деревенски. И вышел.</p><p>Мы остались вдвоём. Генерал прошёл к столу, сел и долго молчал, глядя на карту Севастополя.</p><p>— В Крыму у меня был унтер, — сказал он наконец. — Из рекрутов. Вот так же молодых солдат учил перед штурмом. Стрелять-то они умели. А он их учил не бояться. — Он помолчал. — Убили его на Малаховом. В последний день. Хороший парень был.</p><p>Я не знал, что на это сказать, и промолчал.</p><p>— Чего вы хотите, Иванов? — спросил генерал прямо. — За вчерашнее. И за сегодняшнее.</p><p>— Только одного, ваше превосходительство. Чтобы моего имени нигде не было. Ни в газетах, ни в бумагах.</p><p>— Это я уже обещал. — Тотлебен поморщился. — Ещё.</p><p>Я помедлил. Просить у генерала денег было глупо. Просить места — опасно. А вот…</p><p>— Ваше превосходительство, — сказал я. — Вы ведь по инженерной части?</p><p>— По ней самой.</p><p>— И сапёрами руководите?</p><p>— И ими в том числе.</p><p>— А сапёрам зимой холодно?</p><p>Тотлебен поднял на меня глаза.</p><p>— Холодно, — сказал он медленно. — Полушубки старые, рукавицы худые. В интендантстве третий год обещают новые. Не пойму, к чему вы ведёте.</p><p>— Лавка Кондратьева в Гостином хорошими мехами торгует. Без обману. И цену даст честную. Если ваше ведомство подряд объявит — пусть и мы на торгах постоим. Наравне со всеми. Больше ничего не прошу.</p><p>Генерал долго смотрел на меня. Потом вдруг коротко, сухо засмеялся. Впервые за всё время.</p><p>— Приказчик, — сказал он. — Ну, приказчик. Царя спас, а просит подряд на рукавицы. — Он взял со стола перо и что-то записал на клочке бумаги. — Будет вам торг. В мае. Приходите в интендантство, спросите полковника Шредера. От меня. На имя Кондратьева.</p><p>Он протянул мне записку. Я спрятал её за пазуху, рядом с газетой и письмом, и поклонился. Неглубоко, с достоинством, от пояса.</p><p>Как учил Осипа.</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>К Гостиному я вернулся без четверти шесть. Успел, как обещал Ольге.</p><p>Уже у самых арок Буран вдруг остановился и глухо, низко зарычал, глядя через Невский, на ту сторону, к Перинной линии.</p><p>Я присмотрелся, пытаясь понять что же вызвало такую реакцию пса.</p><p>На углу, у фонаря, стоял человек в синей поддёвке. Румяный, плотный, с бородой лопатой. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня. А заметив, что и я его вижу, широко, тепло, всеми зубами улыбнулся.</p><p>Архип Савельев, собственной персоной. Видимо выпущенный под залог.</p><p>Я мог бы сделать вид, что не заметил, пройти под арки, нырнуть в лавку, отгородиться от него прилавком. Но в прошлой жизни у меня было правило: если конкурент пришёл на твою выставку и стоит у твоего стенда, подойди первым. Пожми руку. Улыбнись. Пусть видит, что ты не боишься.</p><p>— Сидеть, — сказал я Бурану.</p><p>Буран посмотрел на меня с откровенным сомнением, но сел.</p><p>Я перешёл Невский, лавируя между извозчиками. Архип ждал, не двигаясь, всё так же держа руки в карманах. Похудел за эти дни, под глазами залегли тени. Видно, Спасская часть кормила не так, как трактир у Чернышёва моста. Но улыбка по прежнему была та же, ядовитая, как у змеи.</p><p>— Здорово, Стёпушка, — сказал Архип ласково.</p><p>— Здравствуй, Архип Савельич. Выпустили?</p><p>— Выпустили. Добрые люди залог внесли. — Он сощурился. — Ты, я слыхал, тоже не скучаешь. Товарищество, говорят, завёл. С купцов деньги собираешь. Сам Комиссаров, говорят, у тебя в пайщиках. — Архип покачал головой с притворным восхищением. — Ловок. Ох, ловок. Батюшка бы гордился.</p><p>— Чего тебе надо, Архип?</p><p>— Мне? — Он развёл руками. — Мне ничего, Стёпушка. Я так, мимо шёл. Поглядеть, как ты поднялся. А то ведь сам знаешь, как оно бывает. Высоко поднимешься — больно падать.</p><p>Он вынул из кармана сложенную газету и протянул мне.</p><p>— На-ка, почитай на досуге. Свежая.</p><p>Я взял. «Северная почта», вечерний выпуск. На первой полосе, под заголовком о покушении, — короткая заметка, обведённая карандашом:</p><p>«…Следствiемъ установлено, что злоумышленникъ принадлежалъ къ тайному обществу, которое, для прикрытiя преступныхъ своихъ цѣлей, учреждало въ Москвѣ товарищества, артели и мастерскiя, собирая подъ видомъ складчины денежныя средства съ лицъ, не вѣдавшихъ о настоящемъ ихъ назначенiи…»</p><p>Товарищества. Артели. Складчина. Какого…</p><p>Я поднял глаза. Архип улыбался.</p><p>— Вон оно как, Стёпушка, — сказал он мягко. — Злодеи-то, оказывается, тоже товарищества заводили. И тоже деньги с честных людей собирали. Неведомо на что. — Он вздохнул. — Время нынче такое. Граф Муравьёв, говорят, следствие возглавил. Тот самый, что в Вильне поляков вешал. Он, говорят, теперь каждую артель наизнанку вывернет. Каждое товарищество. Каждого, кто с людей деньги собирает. Мало ли что.</p><p>Он забрал у меня газету, аккуратно сложил и сунул обратно в карман.</p><p>— Береги голову, Стёпушка, — сказал он. — Тебе её уже раз проламывали.</p><p>И ушёл, не торопясь, вразвалку, к Садовой.</p><p>Я стоял у фонаря и смотрел ему вслед. Через Невский, сквозь шум извозчиков, до меня донеслось глухое, низкое рычание. Буран все так же послушно сидел у арок Гостиного, как я велел. Но шерсть на загривке у него стояла дыбом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В лавке горели свечи. Ольга сидела над тетрадью, подсчитывая столбцы. Увидев меня, отложила перо.</p><p>— Две тысячи восемьсот пятьдесят семь рублей, — сказала она. — С вашими каланами. Бабушка будет довольна. Это больше, чем она просила.</p><p>— Хорошо, — сказал я.</p><p>Ольга посмотрела на меня внимательнее.</p><p>— Вы не рады.</p><p>Я сел напротив неё. Подумал, говорить или нет. Решил, что ей стоит знать. Ей и Гусевой. Если на складчину обрушится беда, первыми под неё попадут они — те, кто ведёт книгу и ручается.</p><p>— Ольга Дмитриевна, вы читали сегодняшнюю «Северную почту»? Вечернюю?</p><p>— Нет.</p><p>Я коротко пересказал ей про тайное общество, артели и товарищества, которые злоумышленники заводили для прикрытия. Про складчину. Про графа Муравьёва.</p><p>Ольга слушала молча. Лицо у неё не изменилось, только пальцы, лежавшие на тетради, медленно сжались.</p><p>— Кто вам это показал? — спросила она, когда я замолчал.</p><p>— Человек, который очень хочет, чтобы складчина развалилась.</p><p>— Сычёв?</p><p>Я кивнул.</p><p>Ольга долго смотрела в тетрадь, на аккуратные столбцы фамилий и сумм.</p><p>— Вы понимаете, — сказала она тихо, — что эту книгу при нынешнем следствии можно прочесть как список заговорщиков?</p><p>— Понимаю.</p><p>— И что первая фамилия в ней, после вашей, — Гусева?</p><p>— Понимаю, Ольга Дмитриевна.</p><p>Она подняла на меня глаза. Страха в них, к моему удивлению, не было.</p><p>— Хорошо, — сказала она. — Тогда книгу я заберу домой сегодня же. И копию сделаю, для бабушки. А деньги завтра утром положим к Брюханову в сундук, как уговаривались. Всё, до копейки, по описи.</p><p>— Вы не боитесь?</p><p>— Боюсь, — честно сказала Ольга. Закрыла тетрадь, завязала шнурок. — Но бабушка меня учила, что честные книги не прячут. Прячут нечестные. Если придут — пусть читают. Там нет ни одной копейки, которая ушла бы неведомо куда.</p><p>Она встала, надела капор, взяла тетрадь под мышку. У двери обернулась.</p><p>— Чай я вам так и не налила, — сказала она. — А ведь обещала.</p><p>— Будет ещё время.</p><p>— Будет, — согласилась Ольга. Помолчала. — Степан Иваныч, будьте осторожны нынче ночью.</p><p>И вышла. Гусевский приказчик с железным ящиком — следом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Домой я шёл кружным путём, через Сенную, оглядываясь на каждом углу. Город затихал. Свечей в окнах было меньше, чем вчера. Зато городовых больше. У Сенной двое жандармов в голубых мундирах держали за локти какого-то растрёпанного студента в очках, а тот что-то кричал про «произвол» и «закон». Рядом собралась толпа, но не заступиться — поглазеть. Кто-то из толпы плюнул студенту под ноги.</p><p>Пелагея Никитична, против обыкновения, не встретила меня в сенях. Она сидела у образов, зажёгши все три свечи, и молилась шёпотом, перебирая чётки.</p><p>— Степанушка, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты поешь. Там щи, в печи. И ложись. И не ходи никуда. Вчерашний-то, денщик, что сказал — не ходи никуда.</p><p>Я поел. Лёг за занавеской. Буран, против обыкновения, не ушёл в сени на рогожку, а улёгся на полу у моего топчана, положив морду на лапы. Глаза у него были открыты.</p><p>Я не спал. Лежал, глядя на трещину в потолке, и думал о том, сколько людей сейчас лежат в Петербурге точно так же, глядя в потолок, слушая шаги на лестнице.</p><p>Около двух часов ночи Буран поднял голову, повернулся к двери и застыл.</p><p>А через минуту я и сам услышал. Стук колёс по мостовой, тяжёлый, неторопливый. Скрип рессор. Лошадь, фыркнувшая у самых ворот. Голоса, приглушённые, отрывистые. Шаги по двору. Несколько пар сапог.</p><p>И потом стук в окно. Три раза, коротко, по-хозяйски, будто стучавший имел на это полное право.</p><p>— Отворяй! — сказал за окном негромкий спокойный голос. — Именем закона.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пелагея Никитична вышла в сени раньше меня. В одной рубахе, с платком на плечах и свечой в руке. Свеча дрожала.</p><p>— Кого Бог несёт об эту пору?</p><p>— Отворяй, хозяйка. Жандармская команда.</p><p>Она оглянулась на меня. Я кивнул. Вдова отодвинула засов.</p><p>Вошли четверо, и в тесных сенях сразу стало нечем дышать. Первым шёл офицер в голубом мундире, лет тридцати пяти, с усталым, некрасивым лицом и рыжеватыми бакенбардами. За ним двое нижних чинов с фонарями. Последним протиснулся наш дворник Мокей, заспанный, в тулупе на голое тело. Видимо, его подняли в понятые.</p><p>Буран встал у моей ноги и негромко, глухо зарычал. Нижние чины разом шагнули назад.</p><p>— Уберите собаку, — сказал офицер ровно.</p><p>— Буран, сидеть.</p><p>Пёс сел. Рычать перестал, но глаз с жандармов не спускал.</p><p>— Мещанин Степан Иванов? — Офицер развернул бумагу и поднёс к фонарю.</p><p>— Я.</p><p>— Поручик Ветлицкий, Отдельный корпус жандармов. Имею предписание произвести у вас осмотр. — Он сложил бумагу. — Поступило сведение, что вы собираете с купцов и мещан денежные средства под видом товарищества, назначение коих неизвестно. А также имеете знакомства с лицами подозрительными.</p><p>Архип, подумал я. Быстро сработал. Газету он мне показал вечером, а к ночи уже успел отнести бумагу куда следует.</p><p>— Осматривайте, ваше благородие, — сказал я. — Только образа не трогайте. Хозяйка у меня богомольная.</p><p>Поручик глянул на Пелагею Никитичну. Та стояла у красного угла, загородив иконы спиной, со свечой в руке, и смотрела на него так, будто готова была огреть подсвечником всю жандармскую команду разом.</p><p>— Образа трогать не будем, — сказал Ветлицкий.</p><p>Осмотр занял четверть часа. Смотреть у меня было особо нечего: топчан, сундук, две рубахи, старый армяк, жестяная кружка. Нижние чины перетряхнули сундук, прощупали тюфяк, заглянули под топчан и даже в печь. Мокей стоял у двери, зевал и крестился поочерёдно.</p><p>Потом один из жандармов вытащил из кармана моего сюртука, висевшего на гвозде, записную тетрадку и газету «Голос».</p><p>Поручик взял тетрадку. Полистал при свете фонаря. Я видел, как он ведёт пальцем по строчкам: фамилии, суммы, «задаток», «к осени».</p><p>— Это что?</p><p>— Расписки, ваше благородие. Шапочники и скорняки вносят задаток за мех к осени. По твёрдой цене.</p><p>— Задаток за мех, — повторил Ветлицкий, не поднимая глаз. — Которого нет.</p><p>— Которого пока нет. Компания продаёт весенний лот с торгов. Мелким меховщикам поодиночке залог не поднять, вот и складываемся.</p><p>— А где же деньги?</p><p>— У купца первой гильдии Брюханова, на Гороховой, в сундуке. По описи. А книгу пайщиков ведёт внучка купчихи первой гильдии Гусевой, с Васильевского. Два поручителя первой гильдии, ваше благородие. Тайные общества, сколько я понимаю, таких поручителей не заводят.</p><p>Поручик поднял глаза. Посмотрел на меня долго, без злобы, с усталым любопытством человека, которому за ночь уже двадцать раз соврали.</p><p>— Складно говорите, Иванов. Для мещанина даже чересчур складно.</p><p>— Торговое дело, ваше благородие. Без языка в нём никуда.</p><p>Он перевернул страницу. И вдруг остановился. Палец замер на последней строчке. Я знал, что там написано.</p><p>«Осипъ Ивановъ Комиссаровъ. Задатокъ — 1 р. 40 к. Двѣ шапки куньихъ къ осени».</p><p>Поручик перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на меня поверх тетради.</p><p>— Комиссаров, — сказал он медленно. — Осип Иванович. Тот самый?</p><p>— Тот самый. Шапочный мастеровой с Садовой. Позавчера в полдень внёс задаток. Медью.</p><p>— Позавчера в полдень, — повторил Ветлицкий. — А в четыре…</p><p>Он не договорил. Нижние чины переглянулись. Мокей у двери перестал зевать.</p><p>Поручик закрыл тетрадку и постоял, постукивая ею по ладони. Я видел, как он прикидывает. Лицо у него было из тех, на которых видна работа мысли. И думал он сейчас о том, как будет выглядеть рапорт, где сказано, что у подозрительного сборщика денег в списке пайщиков числится спаситель государя. И о том, кто этот рапорт прочтёт.</p><p>— Шпагу бы вашему доносчику в одно место, — пробормотал он себе под нос. Потом сказал громче, уже по-служебному: — Тетрадку я заберу. Для сличения. Вернут, когда проверят.</p><p>— Как прикажете.</p><p>— И вот что, Иванов. — Он сунул тетрадку за отворот мундира. — Завтра к полудню явитесь к Цепному мосту. У подъезда спросите меня. Поручик Ветлицкий. Принесёте все бумаги по вашему товариществу. Опись денег, имена поручителей, всё. Посмотрим, что за складчина такая.</p><p>К Цепному мосту. Даже я знал, что стоит у Цепного моста. Третье отделение.</p><p>— Явлюсь, ваше благородие.</p><p>Ветлицкий кивнул нижним чинам. Те двинулись к выходу, оглядываясь на Бурана. На пороге поручик задержался.</p><p>— Знаете, сколько у меня адресов на эту ночь? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Тридцать семь. Студенты, курсистки, переплётчики, поляки. И у каждого второго — товарищество, артель, касса взаимопомощи. Нынче, Иванов, всякая складчина пахнет порохом. — Он помолчал. — Совет вам. Не собирайте больше ни копейки, пока дело не прояснится.</p><p>И вышел. Мокей, крестясь, вышел следом. Пелагея Никитична задвинула засов, прислонилась к двери спиной и только тогда опустила подсвечник.</p><p>— Господи Иисусе, — прошептала она. — Степанушка… Цепной мост…</p><p>— Ничего, Пелагея Никитична. Схожу. Поговорю.</p><p>— Поговорит он! — Вдова всплеснула руками, и свеча чуть не погасла. — Оттуда, говорят, иные и не возвращаются!</p><p>Я не ответил. Сел на топчан и посмотрел на Бурана. Пёс лёг у моих ног и положил морду мне на сапог.</p><p>Тетрадку забрали. Вызвали к жандармам. И совет поручика к утру будет знать весь Гостиный двор, если уже не знает. Мокей разнесёт по Коломне, Коломна по Сенной, а Сенная по трактирам.</p><p>Утром у лавки снова будет очередь. Только на этот раз люди придут забирать паи обратно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Очередь стояла уже в восемь.</p><p>Я увидел её издалека, от самого Невского: тёмная вереница бород и картузов вдоль арок Гостиного, от дверей лавки Кондратьева почти до угла. Люди стояли молча, плотно, и каждый держал руку за пазухой, там, где у купца хранится самое дорогое: расписка.</p><p>Вчера в такой же очереди стояли, чтобы войти в складчину. Сегодня — чтобы из неё выйти. Мокей сработал быстрее, чем я думал.</p><p>Буран шёл рядом и, увидев толпу, прижал уши. Я положил ладонь ему на загривок.</p><p>— Тихо, брат. Это клиенты. Злые, но клиенты. И с ними можно работать.</p><p>Первым меня заметил рыжий Сафонов из Апраксина.</p><p>— Вот он! — гаркнул Сафонов, и вся очередь повернула головы. — Явился! А мы тут, Степан, с рассвета! Слыхали мы, как тебя ночью жандармы навещали! Слыхали, куда тебя к полудню зовут!</p><p>— К Цепному мосту! — подхватил кто-то сзади. — В Третье отделение!</p><p>— Деньги наши где?!</p><p>— Отдавай паи, пока не поздно!</p><p>Гул нарастал. Кто-то уже протискивался вперёд, кто-то тянул руку с распиской прямо мне в лицо. Ванька выглянул из дверей лавки, увидел толпу и спрятался обратно.</p><p>В прошлой жизни я однажды видел, как начинается паника вкладчиков. Небольшой банк, где у моей компании лежал счёт. Слух в пятницу вечером, очередь в понедельник утром. Банк начал успокаивать, уговаривать, обещать, просить подождать до среды. К среде банка не стало. Нет, так дело не пойдёт. Есть другой вариант…</p><p>Паника кончается, когда людям отдают деньги. Чем быстрее и спокойнее отдают, тем быстрее она кончается.</p><p>Я поднялся на крыльцо лавки, чтобы меня видели все, и поднял руку.</p><p>— Господа! — сказал я громко. — Кто хочет забрать пай — заберёт. Сегодня. Прямо сейчас. До копейки. Всё по честному.</p><p>Толпа замолчала. Такого ответа никто не ждал. Рыжий Сафонов так и застыл с открытым ртом.</p><p>— Деньги лежат у Саввы Лукича Брюханова, на Гороховой, — продолжал я. — В сундуке, под его замком, по описи. Я их в руках не держал и держать не буду. Идёмте туда все вместе. Каждый получит своё по расписке, при свидетелях. Кто хочет остаться в товариществе — останется. Кто не хочет — вольному воля. Я никого силком не держу и обиды ни на кого держать не стану.</p><p>— А жандармы? — крикнул кто-то. — Не просто же так ходили?</p><p>— Жандармы спрашивают, что за складчина. Простая проверка. Я им всё скажу и объясню в полдень, у Цепного моста. Понесу туда книгу и опись. Если меня оттуда не выпустят, — я пожал плечами, — Савва Лукич вернёт деньги всем оставшимся. Он первой гильдии, ему моя голова не нужна, чтобы сундук отпереть.</p><p>Очередь переглядывалась. Злость уходила. Сердиться на человека, который сам ведёт тебя забирать твои деньги, трудно.</p><p>— Ну… идём, коли так, — неуверенно сказал Сафонов.</p><p>И мы пошли.</p><p>Брюханов встретил процессию во дворе, в одной рубахе и жилете, с салфеткой за воротом: видимо, мы застали его за завтраком. Он окинул взглядом три десятка меховщиков, Бурана, меня, и лицо у него сделалось такое, будто к нему во двор пригнали стадо баранов.</p><p>— Это что ж такое, шельма? — спросил он вполголоса, когда я подошёл.</p><p>— Паника, Савва Лукич, — ответил я так же тихо. — Ночью у меня был обыск. Люди хотят паи назад. Надо отдать.</p><p>— Отдать?! — Брюханов побагровел. — Ты что, белены объелся? Разбегутся же все!</p><p>— Разбегутся, если не отдадим. Если отдадим, половина останется. Поверьте, Савва Лукич. Я такое видел.</p><p>Брюханов посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом. Потом сорвал салфетку с воротника, швырнул её на крыльцо и рявкнул так, что вздрогнул весь двор:</p><p>— Митроха! Сундук сюда! На крыльцо! И стол! И счёты!</p><p>Через десять минут посреди двора, на крыльце, на виду у всех, стоял окованный железом сундук. Брюханов сам отпер его тяжёлым ключом и откинул крышку.</p><p>Деньги лежали внутри аккуратными пачками, перевязанными бечёвкой, и к каждой пачке был приколот листок с фамилией, суммой и подписью Ольги. Серебро в холщовых мешочках. Золотой полуимпериал в отдельной бумажке.</p><p>Толпа подалась вперёд. Кто-то присвистнул.</p><p>— Ну?! — прогремел Брюханов, упёршись руками в бока. — Кто первый за своими? Подходи! Бери! Только ко мне в другой раз не приходи, когда мех к осени по двадцать пять за соболя у Сычёва брать будешь!</p><p>Первым подошёл какой-то незнакомый мне скорняк из Апраксина. Показал расписку. Брюханов нашёл его пачку, пересчитал при всех и сунул ему в руки.</p><p>— Сорок рублей. Распишись в получении. Следующий!</p><p>Подошёл второй. Получил свои шестьдесят. Расписался.</p><p>Третий долго стоял перед сундуком, мял расписку, смотрел на пачки с фамилиями. Потом вдруг спрятал расписку обратно за пазуху.</p><p>— Ладно уж, — пробормотал он. — Пущай лежат. Раз они вон… тут.</p><p>И отошёл.</p><p>Сафонов, стоявший в очереди четвёртым, крякнул, почесал рыжую бороду и тоже отступил в сторону.</p><p>К полудню паи забрали одиннадцать человек. Шестеро меховщиков, четверо шапочников и купец в бобровой шапке. Из сундука ушло семьсот сорок рублей. Осталось две тысячи сто с небольшим.</p><p>Мартын Захарыч Пухов за своими не пришёл вовсе.</p><p>— Старик велел передать, — шепнул мне Ванька, прибежавший на Гороховую с поручением, — что он, мол, пай свой Ивану Кузьмичу в память положил. А в память, говорит, назад не забирают.</p><p>Брюханов запер сундук, вытер со лба пот и посмотрел на меня.</p><p>— Семьсот сорок, — сказал он мрачно. — Это тебе не баран начихал.</p><p>— Зато больше никто не побежит, Савва Лукич. Те, кто остался, видели деньги своими глазами. Их теперь никакой Архип не напугает.</p><p>— Твоими бы устами… — Брюханов махнул рукой. — Ступай уж к своему мосту. И книгу у гусевской внучки забери, она там нужнее.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ольга ждала меня на углу Гороховой с тетрадью под мышкой. Девушка стояла прямо, в тёмном салопе, и лицо у неё было бледнее обычного.</p><p>— Бабушка знает, — сказала она вместо приветствия. — Про ночь. И про Цепной мост. Велела передать вам вот это. — Она протянула сложенную вчетверо бумагу. — Поручительство. Своей рукой, с печатью торгового дома. Сказала: пусть жандармы видят, что за этой складчиной стоит не один приказчик из Гостиного.</p><p>Я взял бумагу. Почерк был крупный, твёрдый, с нажимом. Такой же уверенный, как у Архипа в той самой приходной книге. Только этой руке можно было верить.</p><p>— Спасибо, Ольга Дмитриевна.</p><p>— Не мне. — Она протянула мне книгу. Помедлила и не сразу отпустила её. — Степан Иваныч. Вы ведь вернётесь?</p><p>— Вернусь. Вы мне чай обещали.</p><p>Она чуть заметно улыбнулась и выпустила книгу из рук.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дом у Цепного моста оказался вполне обычным: казённого жёлтого цвета, с полосатой будкой часового у подъезда. Если бы я не знал, что это за здание, прошёл бы мимо, не взглянув.</p><p>Часовой проверил мою фамилию по списку и молча указал на дверь. В передней было зябко. Писарь за конторкой, не поднимая головы, кивнул на коридор.</p><p>— Ждите. Поручик позовёт.</p><p>Я пошёл по коридору к скамье у стены. И остановился.</p><p>Скамья была уже занята. На ней, аккуратно сложив руки на коленях, в своей синей поддёвке, сидел Архип Савельев.</p><p>Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Тепло, широко, всеми зубами.</p><p>— Стёпушка, — сказал он ласково. — А я тебя жду. Меня ведь тоже позвали. Свидетелем.</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>Я сел на скамью, на другой край, оставив между нами добрых полтора аршина. Буран остался у подъезда, со двора было слышно, как часовой шикает на него, а тот не уходит.</p><p>— Свидетелем, — повторил я. — И что же ты видел, Архип Савельич?</p><p>— А вот поручику и расскажу что видел, — ласково ответил Архип. — Тебе-то зачем знать? Сам услышишь.</p><p>Он сидел спокойно, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Пахло от него гвоздикой, как в тот первый раз в лавке. Видно, успел сходить в баню и привести себя в порядок. Свидетелю полагается выглядеть благонадёжно.</p><p>Ждать пришлось недолго. Дверь в конце коридора открылась, выглянул писарь, махнул нам рукой.</p><p>— Иванов. Савельев. Оба.</p><p>Кабинет поручика Ветлицкого был маленький и скромный, как монашеская келья: стол, два стула, шкаф с папками, портрет государя на стене. На столе лежала моя записная тетрадка, раскрытая на последней странице.</p><p>Сам поручик сидел за столом в расстёгнутом мундире. Глаза у него были красные, на щеках проступила щетина. Видно, тридцать семь ночных адресов дались ему нелегко.</p><p>— Садитесь, Иванов, — сказал он. — Савельев, вы стойте. Вы свидетель.</p><p>Архип поклонился и встал у стены, сложив руки на животе.</p><p>— Бумаги принесли? — спросил Ветлицкий.</p><p>Я положил на стол книгу товарищества, опись денег, которую Брюханов составил утром при всех, расписки тех одиннадцати, кто забрал паи, и сверху бумагу с печатью торгового дома Гусевой.</p><p>Поручик листал долго. Медленно, внимательно, иногда возвращаясь назад. На поручительстве Гусевой задержался и даже поднёс его к окну, разглядывая печать.</p><p>— Так-с… Анна Тимофеевна Гусева, — проговорил он. — Чайный торговый дом. Я о ней слышал. — Он отложил бумагу. — А нынче утром, мне доложили, вы сами повели пайщиков забирать деньги. Это зачем?</p><p>— Затем, ваше благородие, что честную складчину бояться нечего. Хочешь — бери своё. Не хочешь — оставляй. Одиннадцать человек взяли, остальные оставили. Всё записано.</p><p>Ветлицкий хмыкнул и поглядел на Архипа.</p><p>— Теперь вы, Савельев. Вы писали, что Иванов собирает деньги неведомо на что. Деньги, как видите, лежат у купца первой гильдии, по описи. Что ещё имеете показать?</p><p>Архип шагнул вперёд. Лицо у него было скорбное и честное, как у иконописного угодника.</p><p>— Имею, ваше благородие. Не хотел говорить, да совесть не позволяет. — Он вздохнул. — Третьего дня, в понедельник, в четвёртом часу пополудни, Степан Иванов был у Летнего сада. У самой коляски государевой. В двух шагах от злодея. Люди видели, как он сквозь толпу к нему протискивался. А как выстрел грянул, так он с собакой своей в сторону, к решётке, и затаился. Вот какое у меня показание.</p><p>В кабинете стало очень тихо. Поручик медленно перевёл взгляд на меня.</p><p>Вот это был удар. Хороший, точный, под рёбра. Я не ждал, что Архип знает про Летний сад. А он знал. Кто-то из его людей стоял в той толпе. Или кто-то из людей Сычёва. И всё, что они видели, было правдой, только вывернутой наизнанку. Я действительно протискивался к стрелявшему. Я действительно потом оказался у решётки.</p><p>Объяснить, зачем я туда протискивался, я не мог. Это значило бы рассказать то, о чём я просил Тотлебена молчать. И сломать ту историю, которую весь Петербург уже купил.</p><p>— Это правда, Иванов? — спросил Ветлицкий негромко. — Вы были у Летнего сада?</p><p>— Был, ваше благородие.</p><p>Архип чуть заметно улыбнулся.</p><p>— Зачем?</p><p>— Нёс соболью муфту генеральше на Гагаринскую. От Кондратьева. Генеральша получила её на следующее утро, может подтвердить. — Я помолчал. — А шёл я туда не один. Со мной шёл шапочный мастеровой с Садовой, который у меня за полчаса до того задаток внёс. Он искал лодочника, чтобы переправиться на Петербургскую сторону. Мы вместе подошли к воротам. Вместе стояли в толпе. Его фамилия у вас в тетради, ваше благородие. Последняя строчка.</p><p>Ветлицкий опустил глаза на раскрытую тетрадь. Посмотрел на последнюю строчку. Потом очень медленно поднял глаза на Архипа.</p><p>— Комиссаров, — сказал он. — Вы, Савельев, утверждаете, что Иванов злоумышлял, стоя у Летнего сада рядом с Комиссаровым? С человеком, который спас государя.</p><p>Архип моргнул. Улыбка на его лице застыла.</p><p>— Я… ваше благородие… я про Комиссарова не знал… мне сказали…</p><p>— Кто сказал?</p><p>Архип молчал.</p><p>— Кто вам сказал, Савельев? — Голос поручика стал жёстче. — Вы сами там были?</p><p>— Не был… Люди сказывали…</p><p>— Какие люди? Фамилии?</p><p>Архип открыл рот и закрыл. Я видел, как у него на шее, над воротом поддёвки, проступили красные пятна.</p><p>Пора было добивать. В переговорах есть такой момент: противник оступился, и если сейчас дать ему подняться, он поднимется злее прежнего.</p><p>— Ваше благородие, — сказал я спокойно, — позвольте одну справку. Архип Савельев на прошлой неделе взят в Спасскую часть по делу о краже меха из лавки купца Кондратьева. Тридцать четыре шкуры морского бобра на тысячу с лишним рублей. Протокол в части. Вышел под залог. Разоблачил его я. При сорока свидетелях, при купце первой гильдии Брюханове и при городовом.</p><p>Ветлицкий перевёл взгляд с меня на Архипа и обратно.</p><p>— Это правда, Савельев?</p><p>Архип молчал. Красные пятна поползли с шеи на щёки.</p><p>— Значит, правда, — сказал поручик устало. Он откинулся на стуле, потёр переносицу. — То есть вы, Савельев, будучи под следствием за кражу, пишете донос на человека, который вас под это следствие подвёл? Обвиняете его в злом умысле против государя? Ссылаетесь на людей, которых назвать не можете. А в свидетели ему, как выясняется, годится сам Комиссаров. Интересно! — Он помолчал. — Вы знаете, Савельев, что бывает за ложный донос? Да ещё в таком деле? Да ещё нынче?</p><p>Архип побелел. Красные пятна исчезли, будто их стёрли.</p><p>— Ваше благородие… я по совести… я думал…</p><p>— Ступайте вон, — сказал Ветлицкий. — Пока я не передумал и не велел вас задержать. Писарь запишет ваш адрес. И из города без ведома полиции ни шагу.</p><p>Архип постоял ещё секунду. Потом медленно повернулся к двери. Проходя мимо меня, он не улыбнулся и не посмотрел в мою сторону. Только у самого порога я услышал, как он тихо, почти беззвучно процедил сквозь зубы ругательство.</p><p>Дверь закрылась.</p><p>Ветлицкий долго молчал. Потом закрыл мою тетрадку и подвинул её через стол ко мне.</p><p>— Забирайте. Ваше товарищество я проверил. Мне до него дела нет, пока оно мех покупает, а не порох. — Он вздохнул. — Только совет мой прежний. Тише, Иванов. Тише. Нынче громких людей не любят.</p><p>— Благодарю, ваше благородие.</p><p>Я взял тетрадку, книгу, бумаги и встал. У двери поручик меня окликнул.</p><p>— Иванов.</p><p>Я обернулся.</p><p>— Донос этот, к слову, не Архип писал, — сказал Ветлицкий, глядя в окно. — Подписал он, а писал не он. Почерк у вашего приказчика крупный, купеческий, с нажимом, я его подпись видел. А донос написан мелко, ровно, по-писарски, с хорошими оборотами. Так пишут люди образованные. — Он помолчал. — Подумайте, кому вы ещё дорогу перешли.</p><p>Мне не нужно было думать. Я и так знал, у кого бархатный голос, золотое пенсне и хороший почерк.</p><p>— Подумаю, ваше благородие.</p><p>— Подумайте, — повторил Ветлицкий. — И ступайте.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Буран встретил меня у подъезда так, будто я вернулся с войны. Он ткнулся носом мне в ладонь, обнюхал сапоги, полы сюртука, книгу под мышкой, фыркнул на запах сургуча и коротко, деловито гавкнул. Часовой у будки вздрогнул.</p><p>— Всё, брат, — сказал я. — Отпустили. Пошли.</p><p>На мосту я остановился и долго смотрел вниз, на Фонтанку. Лёд на ней уже почернел, кое-где у берегов проступила тёмная вода. Весна шла в город медленно, но шла.</p><p>Руки у меня, как я заметил, мелко дрожали. Пока сидел у Ветлицкого, держался. Теперь, на мосту, всё накопившееся за последние сутки вышло наружу: ночной стук, сундук на крыльце, Архип.</p><p>В прошлой жизни после тяжёлых переговоров я обычно шёл в бар. Здесь баров не было. Трактиров хватало, но в трактир мне не хотелось.</p><p>А хотелось мне чаю.</p><p>На Васильевский я пришёл ближе к четырём. Нева у Николаевского моста ещё стояла, но лёд посерел и вздулся, а вешки на тропинках никто уже не переставлял. Перебегать по нему решались только мальчишки.</p><p>Дверь во двор Гусевой была открыта. Горничная, увидев меня, ахнула и убежала наверх, громко стуча башмаками по лестнице. Через минуту по той же лестнице, придерживая юбку, сбежала Ольга.</p><p>Она остановилась на нижней ступеньке и посмотрела на меня. Потом на книгу у меня под мышкой. Потом на Бурана.</p><p>— Отпустили?</p><p>— Отпустили.</p><p>— А Архип?</p><p>— Велели не выезжать из города. И пригрозили статьёй за ложный донос.</p><p>Ольга помолчала. Потом вдруг шагнула вниз, взяла у меня книгу, прижала её к груди обеими руками и отвернулась. Секунду, может быть две, я видел только её затылок и тёмные волосы, собранные в узел.</p><p>— Бабушка ждёт, — сказала она, не оборачиваясь, и пошла наверх.</p><p>Анна Тимофеевна выслушала меня молча. Я рассказал всё: и ночной обыск, и утро у Брюханова, и сундук на крыльце, и одиннадцать забранных паёв, и Цепной мост, и Архипа у стены. Про то, кто на самом деле написал донос, тоже рассказал.</p><p>Когда я дошёл до сундука, старуха прищурилась. Когда до Архипа — чуть заметно усмехнулась. Когда до почерка — помрачнела.</p><p>— Семьсот сорок рублей отдал, — сказала она, когда я закончил. — Сам повёл и отдал.</p><p>— Отдал, Анна Тимофеевна.</p><p>— Дурак, — сказала Гусева, но без злобы. И добавила, помолчав: — Умный дурак. Митя тоже так однажды сделал. В пятьдесят третьем, когда в Кяхте слух прошёл, что мы разоряемся. Открыл лавку, вынес мешки с серебром на крыльцо и раздавал всем, кто из дольщиков приходил. Там много людей было, кто задаток за товар внёс. За три дня полкапитала ушло. Зато через месяц к нам вдвое больше народу пришло. — Она покачала головой. — Я его тогда тоже дураком назвала.</p><p>Она поднялась из кресла, опираясь на трость.</p><p>— Ольга. Напои гостя чаем. Обещала ведь. — И, проходя мимо внучки, добавила вполголоса, но так, чтобы я услышал: — Только смотри, по-людски напои. Не как в Смольном учили.</p><p>Ольга вспыхнула. Гусева ушла, постукивая тростью, и дверь за ней закрылась.</p><p>Чай Ольга заваривала долго и сосредоточенно, как алхимик. Я смотрел на её руки: тонкие, красивые. Сначала она обдала кипятком маленький глиняный чайник, потом чашечки. Потом всыпала в чайник щепоть чёрных скрученных листьев, залила водой, тут же слила, снова залила и накрыла крышкой.</p><p>— Первую воду сливают, — сказала она, не поднимая глаз. — Она чай будит. А вторую уже пьют.</p><p>— А третью? — улыбнулся я.</p><p>— И третью пьют — если разговор хороший. — Она разлила по чашечкам тёмно-янтарную жидкость и подвинула одну мне. — Не пейте сразу.</p><p>Я взял чашку и поднёс к губам.</p><p>— Не пейте, говорю! — Ольга чуть не всплеснула руками. — Сначала нюхать. Вот так.</p><p>Она подняла свою чашечку, поднесла к лицу и закрыла глаза. Вдохнула медленно, глубоко. Я последовал её примеру.</p><p>Запах был удивительный. Дымный, как от костра, на котором жгли яблоневые ветки. Под дымом пряталось что-то цветочное, а еще глубже, на самом дне, — мёд.</p><p>— Ух ты! — не сдержался я.</p><p>— Теперь три глотка, небольших, — сказала Ольга. — Первый — чтобы попробовать. Второй — чтобы понять. Третий — чтобы запомнить.</p><p>Я сделал три глотка, как она велела.</p><p>— Это лучше, чем в первый раз, — сказал я честно.</p><p>— Конечно, лучше. — Ольга поставила чашечку. — В первый раз вы, извините меня, выпили его, как водку в трактире.</p><p>Мы помолчали. За окном над Невой кружили чайки, на соседнем дворе кто-то колол дрова, и стук топора долетал в комнату, мерный и спокойный. Буран, которого Ольга, к моему изумлению, пустила наверх, лежал у её ног и, кажется, спал.</p><p>— Степан Иваныч, — сказала вдруг Ольга, разливая вторую чашку. — Можно я вас спрошу? Только вы не отвечайте, если не хотите.</p><p>«Какая же воспитанная, — невольно отметил я, украдкой поглядывая на ее красивое лицо. — „Не отвечайте, если не хотите“.</p><p>— Спрашивайте, Ольга.</p><p>— Там, у Летнего сада. Вы ведь не просто стояли в толпе?</p><p>Я посмотрел на неё. Она смотрела на чайник, а не на меня. Пальцы на ручке чайника были совершенно неподвижны.</p><p>— Верно, я стоял в толпе, Ольга Дмитриевна, — сказал я. — Как и все.</p><p>Она кивнула. Медленно, будто именно этого ответа и ждала.</p><p>— Хорошо, — сказала она.</p><p>Мы выпили третью чашку. Ту, что наливают, если разговор хороший.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда я уже стоял в дверях, натягивая картуз, снизу, из лавки, поднялась Анна Тимофеевна. Лицо у неё было мрачное, в руке она держала свёрнутый листок.</p><p>— Погоди, Степан Иваныч, — сказала она. — Не уходи.</p><p>— Что-то случилось?</p><p>— Приказчик мой из Компании вернулся. Там у меня свой человек есть, в канцелярии. — Она развернула листок. — Торги перенесли.</p><p>— На когда?</p><p>— На Великий четверг. Через восемь дней. Объявят завтра, а бумаги будут принимать до понедельника.</p><p>Я так и застыл с картузом в руках.</p><p>Великий четверг. Страстная неделя. Не после Пасхи, как было в письме, а за три дня до неё. Мы рассчитывали на три недели, а теперь у нас осталось восемь дней. Из них на бумаги отводится четыре.</p><p>— Кто перенёс? — спросил я, хотя ответ знал заранее.</p><p>— Директор Фрей, будь он неладен, черт старый, — прокряхтела Гусева. — Нынче утром подписал. — Она посмотрела на меня поверх листка, в чёрных глазах её блеснуло что-то недоброе. — А вечером у него вист. Нынче ведь среда.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В тот вечер мы засиделись в лавке Кондратьева до полуночи.</p><p>Свечей в Гостином по-прежнему не держали, боясь пожара, поэтому Пётр Семёнович, кряхтя, выпросил у сторожа разрешение на один масляный фонарь под стеклом и поставил его на прилавок. Свет от фонаря был жёлтый и тусклый, по стенам ползли причудливые тени, и вся лавка походила на штабную палатку накануне сражения.</p><p>Штаб у нас был небольшой. Кондратьев за прилавком, со счётами. Ванька на сундуке, с чернильницей и пером. Брюханов, пришедший после ужина в шубе нараспашку и сразу занявший единственный табурет. Буран у двери. И я.</p><p>Ольгу бабушка не отпустила. «Ночью девице по Гостиному шастать — срам», — передал её приказчик. Зато прислал с ним копию книги товарищества, переписанную её ровным почерком.</p><p>— Теперь у нас только восемь дней сроку, — сказал я, положив перед собой чистый лист. — Из них четыре, чтобы подать бумаги. До понедельника.</p><p>— Сычёв, подлец, — проворчал Брюханов. — Под самую Пасху загнал. И ведь как хитро придумал. На Страстной кто станет дела делать? Все в церкви.</p><p>— Вот на это он и рассчитывает, Савва Лукич.</p><p>Я разделил лист чертой пополам. Слева написал: «Что нужно». Справа: «Кто делает». В прошлой жизни такая таблица висела у меня над столом на каждом большом проекте. Её у нас называли дорожной картой. Здесь у меня не было ни маркеров, ни доски, ни ноутбука. Собравшиеся смотрели на меня с удивлением, поглядывали на разделенный лист, явно не понимая что я собираюсь делать.</p><p>— Первое, — сказал я, взяв карандаш. — Заявка на торги. Беру на себя. Срок — завтра утром.</p><p>Кондратьев неопределённо кивнул.</p><p>— Второе. Поручительства. Савва Лукич, нужна от вас бумага. От Анны Тимофеевны у меня уже есть.</p><p>— Будет и моя, — буркнул Брюханов. — Завтра к обеду.</p><p>— Третье. Опись денег товарищества. Сколько осталось после сегодняшнего, до копейки. Это Пётр Семёнович со счётами организует.</p><p>Кондратьев молча кивнул и защёлкал костяшками.</p><p>— Четвёртое, — сказал я и остановился.</p><p>— Ну? — спросил Брюханов.</p><p>— Четвёртое — то, чего мы не знаем. Сычёв перенёс торги не просто так. Он рассчитывает, что мы где-то споткнёмся. Значит, где-то есть яма, которую он для нас уже выкопал. Надо понять где, раньше, чем мы в неё упадём.</p><p>Брюханов нахмурился. Кондратьев перестал щёлкать.</p><p>— Это как же понять? — спросил Ванька.</p><p>— Пойти и спросить, — улыбнувшись, ответил я. — У того, кто знает, где копают.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Архивариус канцелярии Главного правления Российско-Американской компании Евграф Ильич принял меня на следующее утро так же, как в первый раз: не поднимая головы от бумаг, продолжая что-то напряженно писать гусиным пером в тетради. Я поздаровался с ним, тот молча показал глазами на дверь. Я закрыл её плотнее.</p><p>— Слыхал, — сказал старичок вполголоса. — Про Цепной мост и про Архипа. Весь двор знает.</p><p>— Евграф Ильич, торги перенесли.</p><p>— Знаю. Через меня каждая бумага правления в архив идёт. Я их иной раз раньше господ директоров читаю. — Он отложил перо и посмотрел на меня поверх очков. — И вы, конечно, хотите спросить, что ещё господин Фрей придумал?</p><p>— Хочу.</p><p>Старичок улыбнулся своей догадливости. Порылся в бумагах на конторке, вытащил лист, исписанный мелким канцелярским почерком, и пододвинул ко мне.</p><p>— Это вчера вечером вписали в условия торгов. Новый пункт. Девятый. Объявят нынче вместе с датой.</p><p>Я прочитал.</p><p>«…Лица, представляющiя залогъ поручительствомъ, обязаны приложить къ поручительству свидѣтельство С.-Петербургской Купеческой Управы о состоянiи поручителей въ первой гильдiи на текущiй годъ и объ отсутствiи за ними недоимокъ и казённыхъ взысканiй…»</p><p>— Свидетельство Купеческой управы, — сказал я медленно.</p><p>— Бумага, — кивнул Евграф Ильич. — Что поручитель и впрямь первой гильдии, гильдейский сбор за нынешний год уплатил и казне ничего не должен. Обыкновенно её дают недели за две. Если повезёт — за одну.</p><p>— А у нас четыре дня…</p><p>— Верно, четыре денька, — согласился старичок. — Из которых один — Вербное воскресенье, когда управа закрыта. — Он помолчал.</p><p>«Вот она, яма», — понял я.</p><p>— Пункт для всех одинаков, — продолжил архивариус. — Только у Тихона Ермолаевича такой нужды нет, он залог деньгами внесёт. А вашим поручителям придётся бегать за бумагой.</p><p>Я смотрел на мелкие канцелярские буквы и чувствовал, как внутри поднимается знакомое ощущение. Злость пополам с азартом. В прошлой жизни я испытывал его каждый раз, когда тендерная комиссия меняла условия за неделю до подачи заявок. Это всегда значило одно: тендер под кого-то пишут. И это всегда значило ещё одно: кто-то очень боится, что ты его выиграешь.</p><p>— Спасибо, Евграф Ильич.</p><p>— Не за что. — Старичок снова взялся за перо. — Ещё одно. Старшина Купеческой управы нынче — Захар Матвеевич Лопухин. Хороший человек. Обстоятельный. — Он сделал паузу. — По средам у господина Фрея тоже бывает.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Брюханов, услышав про Лопухина, швырнул картуз об пол так, что Буран отпрыгнул к двери.</p><p>— Лопухин! — взревел он на весь двор. — Захарка Лопухин! Да он у Сычёва из рук ест! Сычёв ему в позапрошлом годе дом на Литейном за бесценок продал! Он нам ту бумагу не за две недели даст, он её до Покрова мурыжить будет!</p><p>— Савва Лукич, тише, — сказал я. — Грузчики слушают.</p><p>— Пусть слушают! — Брюханов пнул картуз. — Пусть все знают, какие у нас в управе старшины! Да я его… Ух, будь моя воля! В проруби бы утопил, собственными руками, негодяя! Продажная шкура!</p><p>Он долго ходил по двору, бормоча что-то нехорошее про Лопухина, Сычёва, Фрея и их родственников до седьмого колена. Я ждал. Брюханову нужно было выкипеть, как самовару, прежде чем с ним можно будет говорить о деле.</p><p>Наконец он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на меня.</p><p>— Ну? Чего молчишь, шельма? У тебя ведь всегда что-нибудь в рукаве есть.</p><p>— Есть, — сказал я. — Только я пока сам не знаю, что именно.</p><p>Я действительно не знал. Я перебирал варианты, как перебирают ключи на связке. Надавить на Лопухина? Нечем. Подкупить? Сычёв даст больше. Обойти управу? Пункт девятый требует именно её бумагу. Жаловаться? Кому, на Страстной неделе, за четыре дня?</p><p>Правило, которое я усвоил ещё стажёром: если не можешь пройти через дверь, ищи, кто держит ключ от двери. Если ключ держит враг, ищи того, кто держит ключ от врага.</p><p>Кто стоит над старшиной Купеческой управы?</p><p>— Савва Лукич, — сказал я медленно. — А кто Лопухина на это место выбирал?</p><p>— Как кто? — Брюханов уставился на меня. — Купечество. Купеческое собрание. Раз в три года выбирают.</p><p>— Все купцы?</p><p>— Ну, не все. Первой да второй гильдии. Кто сбор платит.</p><p>— И когда у них собрание? Обычное, не выборное?</p><p>Брюханов открыл рот. Закрыл. Почесал бороду.</p><p>— На Фоминой, — сказал он. — Каждый год на Фоминой неделе. А что?</p><p>— А внеочередное его собрать можно?</p><p>Купец посмотрел на меня так, будто я предложил поджечь Гостиный двор.</p><p>— Внеочередное? — переспросил он шёпотом. — Это ж… это ж только ежели дело чрезвычайное. По прошению. Двадцати купцов. Да и то… Ты что задумал, шельма?</p><p>Я и сам пока не знал до конца. Но в голове уже начало что-то складываться. Неделя после выстрела. Город, который поёт «Боже, царя храни» на каждом углу. Купечество, которое в каждом трактире хвастается, как любит государя.</p><p>И Осип Комиссаров, костромской картузник, пайщик товарищества на рубль сорок, которого на днях весь Петербург носил на руках…</p><p>— Савва Лукич, — сказал я. — Генерал Тотлебен говорил, что купечество собирается поднести Комиссарову адрес. Благодарственный, от всего петербургского купечества. Под такое дело собрание созовут хоть завтра. И Лопухин на нём будет: старшине не прийти нельзя.</p><p>— Ну, будет. И что?</p><p>— А то, что при ста купцах он нам в свидетельствах не откажет. Особенно когда узнает, что сам Комиссаров у нас в пайщиках!</p><p>— Вот шельма! — только и смог выдохнуть Брюханов.</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Брюханов думал долго. Он стоял посреди двора, широко расставив ноги, и смотрел на меня, как смотрят на лошадь, которую предлагают купить без осмотра зубов.</p><p>— Адрес? — повторил он наконец. — Комиссарову? От купечества?</p><p>Адрес. Я не сразу привык, что здесь это слово означает вовсе не улицу с номером дома. Адресом тут называли торжественное благодарственное послание: каллиграфия, сафьяновый переплёт, золотое тиснение и полсотни подписей самых почтенных людей. Его подносили с поклоном, при свидетелях, а наутро о нём писали в газетах. В моём времени это назвали бы открытым письмом за подписью уважаемых лиц. Только здесь его ещё и в бархат заворачивали.</p><p>— От всего петербургского купечества, Савва Лукич, — кивнул я. — Подносить его будет, само собой, кто-нибудь из почтенных. Из первой гильдии. Кто первым прошение о собрании подпишет.</p><p>Я видел, как до него доходит. Сначала медленно, потом быстрее. Рыжая борода дрогнула, глаза сузились, а потом в них зажёгся тот самый огонёк, который я видел в первый день, когда говорил ему про богдыхана.</p><p>— Кто первым подпишет, — повторил Брюханов. И широко улыбнулся. — Брюханов, стало быть и подпишет. Купец первой гильдии Савва Лукич Брюханов, от лица всего купечества, спасителю государя…</p><p>— Именно так, Савва Лукич, именно так. В газетах напечатают. Может, и в «Северной почте».</p><p>Брюханов поднял с земли картуз, отряхнул его о колено, водрузил на голову и гаркнул на весь двор:</p><p>— Митроха! Закладывай!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двадцать подписей купцов первой и второй гильдии мы собирали до самого вечера.</p><p>Я впервые увидел, как работает Брюханов в своём деле, и понял, почему его побаивается пол-Гостиного. Уговоры — это не про него. Он вваливался в контору, в лавку, в дом, иной раз прямо в спальню к купцу, который прилёг после обеда, и с порога рявкал:</p><p>— Иван Петрович! Государя нашего злодей чуть не убил, а мы, купечество, сидим, как сычи на суку! Мужичок простой царя спас, а мы ему спасибо сказать не можем! Подписывай!</p><p>Иван Петрович, спросонья, в халате и ночном колпаке, подписывал, не читая.</p><p>Некоторые всё-таки читали. Тогда в ход шёл я.</p><p>Купец второй гильдии Овчинников, суконщик с Невского, худой и подозрительный, долго водил пальцем по прошению, а потом спросил:</p><p>— А с чего это такая спешка? Собрание на Фоминой будет, там бы и поднесли.</p><p>— На Фоминой, Ефим Карпович, — сказал я, — Комиссарова уже Москва чествовать будет. И Кострома. И дворянство. А петербургское купечество, в чьём городе государя спасли, окажется последним. Как раз после всех. Что про нас тогда скажут? Засмеют. Не хорошо получится, считай последние…</p><p>Овчинников пожевал губами и подписал.</p><p>Купец первой гильдии Свешников, хлеботорговец с Калашниковской пристани, сразу спросил прямо:</p><p>— А тебе-то с этого что, Брюханов?</p><p>— Честь, Пантелей Ильич! — гаркнул Брюханов. — Честь купеческая! Тебе такое слово известно?</p><p>Свешников усмехнулся в бороду, но подписал.</p><p>Гусева подписала третьей, не дожидаясь, пока мы доедем до Васильевского. Она прислала Ольгу на извозчике прямо на Садовую, с листом, на котором уже стояла её подпись, крупная и твёрдая, с печатью торгового дома. И с короткой запиской: «Пусть Лопухин видит. А. Т.».</p><p>Ольга передала мне лист из пролётки, не выходя.</p><p>— Бабушка велела сказать, что за её подписью ещё три пойдут, — сказала она. — Чайники с Васильевского. Они её боятся больше, чем Лопухина.</p><p>— Передайте Анне Тимофеевне мою благодарность.</p><p>— Передам. — Ольга помолчала. — И ещё. Бабушка спрашивает: Комиссаров-то сам знает, что его в субботу чествовать будут?</p><p>Я замер с листом в руке.</p><p>Комиссаров не знал. Об этом я, признаться, ещё не подумал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К шести часам у нас было двадцать три подписи. Брюханов лично отвёз прошение в Думу, в купеческую управу, и вручил его писарю с таким видом, будто вручал ультиматум.</p><p>Лопухин принял нас через полчаса.</p><p>Он оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Не толстый, не красный, не злой. Маленький, аккуратный, седой, в золотых очках и хорошем сюртуке. С мягкими руками и ещё более мягким голосом. Он внимательно прочитал прошение, все двадцать три подписи, потом снял очки и долго протирал их платком.</p><p>— Благое дело, — сказал он наконец. — Благое, господа. Купечество не может остаться в стороне. — Он надел очки обратно. — Когда изволите собраться?</p><p>— В субботу, Захар Матвеевич, — сказал Брюханов. — В Лазареву субботу. В полдень. В зале Думы.</p><p>— В Лазареву субботу, — повторил Лопухин задумчиво. — Хорошо. Объявлю.</p><p>Без лишних возражений он подписал распоряжение о созыве собрания своим мягким, аккуратным почерком и отдал его писарю. Я смотрел на него и понимал: он пока не знает, зачем мы на самом деле собираем купцов. Для него это благое патриотическое дело, от которого старшине никак нельзя уклониться. Отказать в таком собрании накануне Пасхи, через неделю после выстрела, значило бы поставить крест на собственной репутации и карьере.</p><p>На лестнице Брюханов схватил меня за рукав.</p><p>— Ну, шельма, — прошептал он, сверкая глазами. — Ну, шельма! Подписал ведь! Сам! Своей рукой!</p><p>— Подписал, Савва Лукич. Только это половина дела.</p><p>— А вторая?</p><p>— Вторая — Комиссаров.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Осипа Комиссарова поселили в доме на Литейном, при Инженерном ведомстве, в двух комнатах, которые раньше занимал какой-то отставной капитан. Это я узнал от того же сапёра, что приносил мне записку от Тотлебена. Сапёр же провёл меня через двор и показал дверь на втором этаже.</p><p>Из-за двери доносились голоса. Много голосов, громких, весёлых. Звон стекла. Чей-то смех. И гармошка. Кто-то неумело, со сбивками, растягивал «Барыню».</p><p>Я постучал. Никто не ответил. Я толкнул дверь.</p><p>Комната была полна народу. Купцы, какие-то чиновники, двое офицеров, мастеровые в праздничных рубахах. На столе громоздились бутылки, закуски, пироги, жареный гусь, разрезанный пополам. В углу, на табурете, красный от натуги парень наяривал на гармошке.</p><p>А посреди всего этого, в центре стола, в синем сюртуке нараспашку, с расстёгнутой манишкой, сидел Осип Комиссаров. Перед ним стояла полная рюмка, рядом с ней пустой стакан. Какой-то толстый купец в бобрах держал его за плечо и что-то кричал ему в ухо, размахивая другой рукой.</p><p>Осип увидел меня, улыбнулся. Широко, по-деревенски, совершенно бессмысленно.</p><p>— Степан Иваныч! — заорал он, вскакивая и опрокидывая стул. — Родимый! Иди сюда! Выпей со мной! За государя! За государя-батюшку!</p><p>До субботы, до собрания в зале Думы, где Осип должен был стоять трезвым перед сотней купцов, перед Лопухиным и, может быть, перед репортёрами, оставалось меньше двух суток.</p><p>Я посмотрел на пустой стакан. Потом на полную рюмку. Потом на толстого купца в бобрах, который уже наливал Осипу ещё и понял — все пропало.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гармошка взвизгнула и смолкла. Толстый купец в бобрах обернулся ко мне, не выпуская Осипова плеча.</p><p>— А ты кто таков? — спросил он благодушно и чуть нараспев, как говорят люди, выпившие ровно столько, чтобы любить весь мир. — Тоже к спасителю? Садись, садись! Всех угощаем! Нынче праздник!</p><p>Я узнал его не сразу. Сначала признал шапку: бобровую, высокую, лежавшую на подоконнике. Потом лицо: одутловатое, гладко выбритое, с маленькими глазками.</p><p>Купец в бобровой шапке. Тот самый, которого я впервые увидел в очереди у лавки Кондратьева. Он вступил в складчину в среду утром, одним из первых новеньких, а в четверг одним из первых забрал свой пай у Брюханова.</p><p>Тогда я не придал этому значения. Мало ли пугливых людей.</p><p>— Благодарствуйте, — сказал я, не садясь. — Мне бы с Осипом Ивановичем два слова. По делу.</p><p>— По какому такому делу? — Купец всё улыбался, но маленькие глазки стали внимательными. — Нынче не до дел. Нынче празднуем. Осип Иваныч, скажи ему!</p><p>— Празднуем! — радостно подтвердил Осип и потянулся к рюмке.</p><p>Я окинул взглядом комнату. Человек пятнадцать. Половина пьяна в стельку, четверть навеселе, остальные просто пришли поесть на дармовщину. Гармонист, двое офицеров, какой-то чиновник в вицмундире, заснувший прямо за столом, уронив голову в тарелку с селёдкой.</p><p>Выгнать их всех я не мог. Это квартира Осипа, а я здесь никто. Уговаривать пьяных бесполезно. Кричать тем более.</p><p>Но в любой толпе есть то, что действует на всех одинаково. Нужно только знать, на какую кнопку нажать.</p><p>Я снял картуз, выпрямился и сказал громко, отчётливо, тем ровным казённым голосом, каким в прошлой жизни объявлял на совещаниях о приезде генерального директора:</p><p>— Господа! Его превосходительство генерал-адъютант Тотлебен просил передать, что через полчаса изволит зайти к Осипу Ивановичу. По важному делу.</p><p>Эффект получился такой, будто в комнату бросили гранату.</p><p>Офицеры вскочили первыми. Один опрокинул стул, другой принялся застёгивать мундир на ходу, промахиваясь мимо пуговиц. Чиновник поднял голову из тарелки, увидел офицеров и побелел, не разобравшись, в чём дело. Гармонист сунул гармошку под мышку. Мастеровые стали торопливо доедать гуся прямо руками, рассовывая куски по карманам.</p><p>Через пять минут в комнате не осталось никого, кроме Осипа, меня и купца в бобрах.</p><p>Купец никуда не торопился. Он неспешно надел шапку, неспешно застегнул шубу и, проходя мимо меня, задержался.</p><p>— Ловко, — сказал он тихо, уже без всякого благодушия. — Генерал-адъютант. Через полчаса. Ловко.</p><p>— Генералы — люди занятые, — сказал я. — Могут и раньше прийти.</p><p>Купец посмотрел на меня маленькими трезвыми глазками и усмехнулся.</p><p>— Ну-ну, — сказал он. — Кланяйтесь Савве Лукичу.</p><p>И вышел.</p><p>Я закрыл за ним дверь и некоторое время стоял, прислушиваясь к его шагам на лестнице. «Ну-ну». Я уже слышал это «ну-ну». На лестнице у Синего моста. Бархатным голосом.</p><p>Сычёв знал про субботу. Значит, у него свой человек в управе, или у Лопухина длинный язык, или у Брюханова в доме лишние уши. И раз он знал про субботу, то и понимал, что на собрании будет Осип. Мы приведём спасителя государя, купечество поднесёт ему адрес, а рядом с ним будет наше товарищество. Этого Сычёв допустить не мог.</p><p>Он не стал мешать собранию, п поступил гораздо проще: начал спаивать главного гостя.</p><p>Если в субботу Осип придёт в Думу пьяным, или не придёт вовсе, или, что хуже всего, ляпнет при сотне купцов «не я это, меня толкнули», то вместо праздника будет скандал. И главными виноватыми в нём окажутся те, кто это собрание созвал. Брюханов. Гусева. Товарищество. Я…</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Осип сидел за разорённым столом, уронив голову на руки. Когда я сел напротив, он поднял на меня мутные глаза.</p><p>— Ушли все? — спросил он хрипло. — Генерал-то правда придёт?</p><p>— Нет, Осип. Не придёт.</p><p>Он моргнул. Потом вдруг засмеялся, тихо, пьяно, и смех у него быстро перешёл во всхлип.</p><p>— Обманул, значит, — сказал он. — И ты обманул, Степан Иваныч. Все обманывают. Все.</p><p>— Я их выпроводил, Осип. Тебе отдохнуть надо.</p><p>— Отдохнуть… — Он покачал головой. — Ты знаешь, сколько их тут было? Со вчерашнего утра идут и идут. Купцы, чиновники, господа, мастеровые с Садовой, земляки костромские. Каждый с бутылкой. Каждый обнимает. Каждый кричит: «Спаситель! Герой!» А я… — Он стукнул кулаком по столу так, что звякнули пустые рюмки. — А я не герой, Степан Иваныч! Ты ж знаешь! Ты ж сам знаешь! Меня ж толкнули!</p><p>Он закрыл лицо руками.</p><p>— Я ж поначалу не пил, — сказал он глухо, сквозь пальцы. — Как ты велел. День не пил. Отказывался. А они обижаются. «Что ж ты, — говорят, — спаситель, гордый стал? С нами, простыми, выпить не хочешь?» А вчера этот, в бобрах, пришёл. Ласковый такой. Говорит: «Ты, Осип Иваныч, не мучь себя. Выпей. Легче станет». Ну я и выпил. И правда легче стало. Не так стыдно.</p><p>Вот оно что. Он пил не от радости, а от стыда.</p><p>Я вспомнил одного парня из моей прошлой жизни. Младший менеджер, которому досталась чужая крупная сделка. Её закрыли без него, но начальство по ошибке записало её на его имя. Премия, грамота, фотография на доске почёта. А он через полгода уволился. Сказал, что не может каждое утро смотреть на эту фотографию.</p><p>Самая тяжёлая награда — незаслуженная.</p><p>— Осип, — сказал я тихо. — Посмотри на меня.</p><p>Он поднял мокрое, красное, несчастное лицо.</p><p>— Ты помнишь, что я тебе говорил на Литейном? Про деревню?</p><p>— Помню, — прошептал он.</p><p>— Так вот. Тот, в бобрах, хочет, чтобы в субботу ты пришёл в Думу пьяным. Чтобы сто купцов увидели, что спаситель государя — пьяница. Чтобы потом в каждом трактире рассказывали: «А мужик-то, оказывается, пьянь. Небось и не спасал никого, а так, толкнули его». И тогда все, кто в тебя поверил, станут смеяться. Над тобой. Над твоей деревней. Над всеми мужиками разом.</p><p>Осип смотрел на меня. Медленно, тяжело, сквозь хмель, но смысл до него доходил.</p><p>— Кто… кто он такой, в бобрах-то?</p><p>— Человек, которому очень нужно, чтобы ты в субботу опозорился. И чтобы опозорил тех, кто тебя будет чествовать.</p><p>Осип долго молчал. Потом взял со стола полную рюмку, ту самую, что ему налили перед моим приходом, и долго на неё смотрел.</p><p>Потом встал, шатаясь, подошёл к окну, распахнул форточку и выплеснул рюмку наружу, во двор, на мокрые булыжники.</p><p>— Не буду, — сказал он, не оборачиваясь. — Вот те крест, Степан Иваныч. Теперь уж точно не буду.</p><p>Я не стал говорить, что он уже обещал. Человек, который сам выплёскивает рюмку в окно, ведёт себя совсем иначе, чем человек, которому велели не пить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Перед уходом я спустился во двор и нашёл того самого сапёра, что носил мне записку. Сунул ему полтину.</p><p>— Служивый, до субботы к Осипу Ивановичу никого не пускай. Скажи: генерал не велел. Особенно купца в бобровой шапке. А если кто с бутылкой придёт, бутылку отбирай.</p><p>Сапёр посмотрел на полтину, потом на меня, потом на окно на втором этаже.</p><p>— Да я уж и сам думал, — сказал он хмуро. — Жалко парня. Пропадёт ведь.</p><p>Он сунул полтину за обшлаг и встал у двери на лестницу, широко расставив ноги, как часовой на посту.</p><p>Я вышел на Литейный. Было уже темно. Фонари горели через один, по мостовой тянулись запоздалые извозчики. Буран, ждавший меня у ворот, поднялся и пошёл рядом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В Лазареву субботу Петербург проснулся под звон колоколов.</p><p>Вербу продавали на каждом углу: пучками, связками, с бумажными херувимами и восковыми цветами, привязанными к веткам. Мальчишки носились по Садовой и хлестали друг друга вербными прутьями, приговаривая «верба хлёст, бей до слёз». Пелагея Никитична с утра принесла домой охапку и поставила в кринку у образов, а одну веточку с серыми пушистыми почками сунула мне в карман сюртука.</p><p>— На удачу, — сказала она строго. — И чтоб не пил там. Знаю я ваши купеческие собрания. Начнут за государя, кончат за упокой.</p><p>— Пелагея Никитична, я ж не пью.</p><p>— Все вы не пьёте. — Вдова поправила веточку у меня в кармане, чтобы пушистые почки торчали наружу, как цветок в петлице. — Мой-то покойник тоже не пил. Двадцать лет не пил, пока в канаве не нашли.</p><p>Возразить на это было нечего. Я уже понял, что покойный супруг Пелагеи Никитичны служит у неё чем-то вроде свода законов: на любой случай жизни у неё находилась статья из его биографии.</p><p>Потом вдова взяла из кринки ещё одну ветку, самую длинную и пушистую, и повернулась к Бурану.</p><p>Буран лежал у порога и наблюдал за происходящим одним глазом. Увидев ветку в руке у хозяйки, он открыл второй глаз. Видимо, что-то в её лице ему не понравилось.</p><p>— А ну-ка, лохматый, поди сюда, — ласково позвала Пелагея Никитична.</p><p>Буран не двинулся. Только уши прижал.</p><p>— Поди, говорю. Здоровья тебе дам.</p><p>Буран медленно поднялся и попятился к сеням. Он прожил на улице, видно, не один год и твёрдо усвоил: если человек с палкой говорит ласково, значит, сейчас будет больно.</p><p>— Куда?! — Вдова шагнула за ним. — Верба хлёст, бей до слёз!</p><p>И хлестнула. Легонько, по спине, пушистыми почками.</p><p>Эффект был такой, будто она огрела его кочергой. Буран подпрыгнул на месте, развернулся в воздухе, как кошка, и уставился на Пелагею Никитичну с таким потрясением, что я невольно фыркнул. В его жёлтых глазах явственно читалось: «Я тебе крысу принёс. Я тебе полтину в месяц обеспечил. Я ночью от жандармов дом охранял. А ты?»</p><p>— Будь здоров, как верба! — невозмутимо продолжала вдова, хлестнув ещё раз. — Расти, как верба! Будь богат, как земля!</p><p>— Пелагея Никитична, — сказал я, давясь смехом, — он не понимает. Он думает, вы его наказываете.</p><p>— А и пусть думает. — Вдова опустила ветку. — Ему на пользу. Вон какой важный стал, будто квартальный. А всё одно пёс. В Вербное всякую тварь Божью хлестать положено. Корову хлещут, лошадь хлещут. Мне матушка ещё сказывала: кого в Лазареву субботу вербой не хлестнули, тот весь год хворать будет.</p><p>— А собаку тоже положено?</p><p>Вдова задумалась. Видно, этот богословский вопрос до сих пор не вставал перед ней во всей остроте.</p><p>— Собака — она тоже живность, — сказала она наконец. — А раз живность, значит, и ей положено.</p><p>Буран, будто поняв, что богословие против него, отступил в сени и улёгся там, повернувшись к нам спиной. Ухо у него стояло торчком, улавливая каждое слово .</p><p>— Обиделся, — сказал я.</p><p>— Ничего, отойдёт, — отмахнулась вдова. — Я ему костей с ухой оставлю. Мужики все так: сначала дуются, а потом есть просят.</p><p>Через минуту из сеней донесся подозрительный хруст. Мы с Пелагеей Никитичной заглянули туда одновременно.</p><p>Буран лежал на рогожке и с мрачным, сосредоточенным видом грыз вербную ветку. Ту самую, которой его только что хлестали. Он выхватил её из кринки, пока мы разговаривали. Бумажный херувим с восковыми крылышками, привязанный к ветке, уже лишился головы.</p><p>— Ах ты ж ирод! — ахнула вдова. — Освящённую же! Завтра в церковь нести!</p><p>Буран посмотрел на неё и, не прекращая жевать, демонстративно выплюнул к её ногам обезглавленного херувима.</p><p>Я понял, что если сейчас не выйду на улицу, то начну хохотать в голос, и тогда Пелагея Никитична возьмёт вербу и для меня.</p><p>— Пойдём, брат, — сказал я, открывая дверь. — Нас ждут в Думе. Тебе там понравится. Там тоже все важные и тоже никого не слушают.</p><p>Буран поднялся, отряхнулся от вербных почек и вышел за мной на крыльцо, высоко задрав хвост. Вид у него был, как у человека, который проиграл сражение, но выиграл войну.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Зал городской Думы на Невском оказался огромным, светлым, с высокими окнами, колоннами и длинными рядами стульев. На стене висел большой портрет государя в золотой раме, а под ним, на возвышении, стоял стол, покрытый зелёным сукном. За столом сидел Лопухин, перебирал какие-то бумаги.</p><p>Купцов набилось человек двести. Я не ожидал столько. Слух о собрании разлетелся по городу быстрее, чем любое объявление, и сюда пришли все, кто хотел увидеть спасителя государя своими глазами. Кое-кто привёл жён: те сидели в задних рядах в шёлковых платьях и шляпках и шушукались. У стены теснились двое репортёров с блокнотами. Один, как шепнул мне Брюханов, был из «Голоса», другой из «Биржевых ведомостей».</p><p>Буран остался у входа, на мраморной лестнице. Швейцар Думы, седой и важный, преградил ему путь булавой и произнёс с таким достоинством, будто зачитывал высочайший указ:</p><p>— Собакам в зал собрания вход воспрещён.</p><p>Буран посмотрел на швейцара. Потом на булаву. Потом на меня, с немым укором.</p><p>— Сиди тут, брат, — сказал я. — Я ненадолго.</p><p>Буран вздохнул, лёг на мраморную ступеньку и положил морду на лапы с видом мученика.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Осипа привезли без четверти двенадцать. В новом сюртуке, на этот раз по росту: Тотлебен, видно, распорядился. Чисто выбритый, причёсанный, бледный. Глаза ясные, трезвые, только под ними синие тени: видно, спал плохо. Рядом шёл давешний сапёр, прямой, как оглобля, и сурово поглядывал по сторонам.</p><p>Осип нашёл меня глазами в толпе у стены и чуть заметно кивнул. Я кивнул в ответ. Он прижал картуз к груди двумя руками, как учили, и пошёл к первому ряду.</p><p>Я сел в последнем ряду, у самого выхода. Так было условлено с Брюхановым: меня никто не должен был замечать. Сегодня главный — Савва Лукич.</p><p>А через три стула от меня, у прохода, сидел купец в бобровой шапке.</p><p>Шапку он положил на колени. Сидел спокойно, сложив на ней пухлые руки, и смотрел в первый ряд, туда, где сидел Осип. Улыбался мягко, благодушно, как дядюшка на именинах любимого племянника.</p><p>Я проследил за его взглядом и понял, чего он ждёт. После поднесения адреса будет обед в соседней зале. Купцы будут подходить к Осипу, жать руку, предлагать тосты. И кто-нибудь ласковый непременно подаст ему рюмку. «За государя-батюшку, Осип Иваныч. Не откажешь же?» При двухстах купцах, при репортёрах, за государя спаситель государя не откажет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лопухин позвонил в колокольчик. Зал затих.</p><p>Старшина произнёс речь. Мягко, длинно, витиевато, про злодейское покушение, про чудесное избавление, про промысел Божий, явленный в лице простого русского крестьянина. Потом поднялся Брюханов.</p><p>Савва Лукич был великолепен. В новом сюртуке, с медалью на шее, с расчёсанной надвое рыжей бородой, он стоял перед двумя сотнями купцов, как Илья Муромец перед войском. В руках он держал адрес: огромную папку красного сафьяна с золотым тиснением, которую всю пятницу делал лучший переплётчик Гостиного.</p><p>— Милостивый государь, Осип Иванович! — загремел Брюханов, и под потолком зала задрожали хрустальные подвески люстры. — Петербургское купечество, преисполненное благодарности…</p><p>Он читал минут десять. Я видел, как Осип стоит перед ним, прижимая картуз к груди, бледный, неподвижный, и только губы шевелятся: видимо, повторяет про себя «благодарствую, господа».</p><p>Брюханов закончил. Протянул адрес. Осип принял его обеими руками, поклонился, неглубоко, с достоинством, от пояса, и сказал. Громко, чуть дрожащим голосом, окая на весь зал:</p><p>— Благодарствую, господа. Не я — Бог спас.</p><p>Зал взорвался.</p><p>Купцы вскакивали со стульев, хлопали, кричали «ура» и «качать его». Дамы в задних рядах утирали слёзы платочками. Репортёр из «Голоса» строчил в блокноте так, что летели брызги чернил.</p><p>И тут случилось то, чего не было ни в одном моём плане.</p><p>По залу, между рядами стульев, деловито и неторопливо, как хозяин, обходящий своё имение, прошёл Буран.</p><p>Как он прошмыгнул мимо швейцара с булавой, я так никогда и не узнал. Скорее всего, просто дождался, пока швейцар отвлечётся на крики «ура».</p><p>— Чтоб тебя… — одними губами выдохнул я.</p><p>Пес шёл по проходу, задрав хвост, и принюхивался к купеческим сапогам. Купцы, увлечённые овацией, его поначалу не замечали.</p><p>Дойдя до купца в бобровой шапке, Буран остановился.</p><p>Понюхал шапку у него на коленях. Тщательно. Основательно. Как таможенник паспорт.</p><p>Потом аккуратно, без всякого рыка, взял шапку в зубы и потянул на себя.</p><p>— Пшёл! — шикнул купец и вцепился в шапку обеими руками. — Пшёл вон, проклятый! Кто псину впустил в залу? Пшёл! Пшёл вон!</p><p>Буран потянул сильнее. Купец потянул в ответ. Секунду, может быть две, они тянули шапку каждый к себе, а потом Буран сделал то, что делают все собаки на свете, когда тянут что-нибудь у человека: резко мотнул головой.</p><p>Шапка вырвалась у купца из рук. Из шапки, из-под шёлковой подкладки, вылетела плоская серебряная фляжка, описала в воздухе дугу и со звоном покатилась по паркету. Прямо к первому ряду. Прямо к ногам Осипа Комиссарова.</p><p>Зал затих. Двести купцов разом уставились на фляжку.</p><p>Пробка выскочила от удара, и по паркету потекла тонкая прозрачная струйка. Даже из последнего ряда я почувствовал запах. Водка.</p><p>Ах ты ирод! Вот оно как придумано! Еще бы, шампанским, которое тут подают, Осипа не накачать быстро. А вот водочки подсунуть…</p><p>Осип посмотрел на фляжку у своих ног. Потом поднял глаза. Нашёл в зале купца в бобрах. Тот сидел красный, как варёный рак, без шапки, с пустыми руками.</p><p>И тут Брюханов, не растерявшись ни на секунду, грохнул на весь зал:</p><p>— Вот, господа! Видали?! Это у нас в товариществе пёс такой! Трезвости блюститель! Сам Осип Иваныч обет дал, а пёс за ним присматривает!</p><p>Зал захохотал. Сначала один, потом десять, потом все двести. Купцы хлопали себя по коленям, дамы взвизгивали, кто-то кричал «браво, пёс». Репортёр из «Биржевых ведомостей» что-то торопливо записывал и смеялся так, что у него дрожал карандаш.</p><p>Буран стоял посреди прохода с бобровой шапкой в зубах, вилял хвостом и выглядел так, будто только что лично спас государя.</p><p>Купец в бобрах вскочил, схватил свою шубу и, не оглядываясь, протиснулся к выходу под свист и улюлюканье. Шапка так и осталась у Бурана.</p><p>Осип поднял фляжку с пола. Повертел в руках. Потом подошёл к краю возвышения и громко, на весь зал, сказал:</p><p>— Не пью, господа. Обет дал.</p><p>И протянул фляжку Лопухину.</p><p>Лопухин взял её двумя пальцами, будто дохлую мышь, и положил на зелёное сукно стола.</p><p>Когда смех утих, Брюханов снова поднял руку.</p><p>— И ещё одно слово, господа! Малое, да важное. Осип Иванович у нас ведь не только спаситель государя. Он ещё и пайщик товарищества меховщиков Гостиного и Апраксина. Своими кровными, рубль сорок, внёс, ещё до того, как всё случилось! Так, Осип Иваныч?</p><p>— Так, — подтвердил Осип.</p><p>— Так вот, господа! — Брюханов повернулся к столу. — Товарищество наше на торги Компании идёт, в Великий четверг. С поручительством моим и Анны Тимофеевны Гусевой. А для поручительства свидетельства из управы нужны. К понедельнику. — Он сделал паузу и посмотрел прямо на Лопухина. — Захар Матвеевич, неужто купеческая управа товариществу, где сам спаситель государя пайщиком, бумагу к понедельнику не выдаст?</p><p>Двести купцов повернули головы к столу. Репортёры подняли карандаши.</p><p>Лопухин снял золотые очки. Протёр их. Надел обратно. Посмотрел на Брюханова, на Осипа, на зал, на репортёров, на серебряную фляжку на зелёном сукне.</p><p>— Выдаст, Савва Лукич, — сказал он мягко. — Отчего ж не выдать. В понедельник к полудню. Лично подпишу.</p><p>Зал снова захлопал.</p><p>А я сидел в последнем ряду, у самого выхода, и смотрел, как Буран, зажав в зубах трофей, неторопливо идёт ко мне между рядами. Он остановился у моих ног, положил бобровую шапку мне на сапог и посмотрел снизу вверх.</p><p>— Это ты, брат, сам придумал? — спросил я тихо.</p><p>Буран чихнул, и зарылся влажным носом мне в ладони.</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>В понедельник в без четверти двенадцать мы стояли в приёмной Купеческой управы. Брюханов по этому поводу даже праздничный сюртук с медалью надел. Я был в своём синем, «с чиновника, что в Сибирь уехал». С нами была и Ольга, которую Анна Тимофеевна на этот раз отпустила, но с приказчиком, рослым детиной Прохором, и со строжайшим ему наказом «смотреть в оба глаза».</p><p>Буран остался у подъезда Думы. После субботы швейцар с булавой узнавал его издалека и, кажется, побаивался. Во всяком случае, когда мы подходили, он первым делом спрятал булаву за спину.</p><p>Был там и ещё один человек, которого я не ждал. У окна приёмной стоял молодой репортёр из «Голоса», тот самый, что был в субботу на приеме по поводу Осипа. Тощий, в клетчатых панталонах, с пушистыми бакенбардами, которые явно были гордостью его жизни.</p><p>— Иннокентий Лавров, «Голос», — представился он, протягивая руку. — Слежу за вашими делами с самой складчины. Вот, думаю дать заметку: «Купечество держит слово». А в том же номере пойдёт про субботнее собрание, про бобровую шапку и фляжку. Публика, знаете ли, такое обожает. Ваш пёс, сударь, нынче знаменитее Комиссарова. Он, к слову, где?</p><p>— У подъезда, — сказал я. — Швейцара караулит.</p><p>Репортёр восторженно записал что-то в блокнот.</p><p>Ровно в полдень, по колоколу на Думской башне, открылась дверь кабинета, и вышел Лопухин. В руках у него были две бумаги, сложенные вдвое.</p><p>— Савва Лукич, — сказал он мягко. — Как обещал. Лично подписал.</p><p>Он протянул бумаги Брюханову. Брюханов принял их с поклоном, явно собираясь сунуть за пазуху не глядя. Я взял его за локоть.</p><p>— Позвольте, Савва Лукич. Прочитаю.</p><p>В прошлой жизни у меня было правило, за которое меня не любили юристы на другой стороне стола: любой документ, который тебе подают с улыбкой, читай до последней буквы. Особенно если подающий улыбается во весь рот.</p><p>Первое свидетельство было на Брюханова. «Купецъ первой гильдiи Савва Лукичъ Брюхановъ… гильдейскiй сборъ на 1866 годъ уплаченъ… недоимокъ и казённыхъ взысканiй не числится…» Подпись, печать. Всё чисто.</p><p>Второе — на Гусеву.</p><p>«Вдова купца первой гильдiи Анна Тимофеевна Гусева…»</p><p>Я перечитал строчку дважды.</p><p>«Вдова купца первой гильдии». А не «купчиха первой гильдии».</p><p>Разница в три слова. Вдова купца — это женщина, у которой был муж-купец. А купчиха первой гильдии — это женщина, которая сама состоит в гильдии, сама платит сбор и сама имеет право ручаться. По пункту седьмому устава ручаться могли «купцы первой гильдии». Вдову купца господин Фрей завернёт с порога и будет совершенно прав.</p><p>Я поднял глаза. Лопухин смотрел на меня поверх золотых очков, мягко и доброжелательно.</p><p>— Что-нибудь не так, молодой человек?</p><p>— Пустяк, Захар Матвеевич. Описка. — Я протянул ему бумагу и показал пальцем. — Анна Тимофеевна не вдова купца. Она сама купчиха первой гильдии. Гильдейский сбор платит на своё имя, с пятьдесят третьего года. Это есть в ваших же книгах.</p><p>Лопухин взял бумагу. Прочитал. Сокрушённо покачал головой.</p><p>— Ох, писари, писари… Пишут как привыкли. — Он вздохнул. — Исправим, конечно. Непременно. Только писарь, который свидетельства пишет, уже ушёл. Праздники, Страстная. Придёт в среду.</p><p>— В среду поздно, Захар Матвеевич. Бумаги в Компанию нынче до шести вечера.</p><p>— Ну, тогда уж… — Лопухин развёл мягкими руками. — Не моя вина, молодой человек. Сами видите, каково нынче.</p><p>Брюханов побагровел и набрал воздуху. Я знал этот вдох: сейчас по приёмной полетят все родственники Лопухина до седьмого колена. Я снова сжал его локоть.</p><p>И тут из-за моей спины подал голос Иннокентий Лавров.</p><p>— Позвольте, господа, — сказал он, держа карандаш над блокнотом. — Я правильно понимаю, что свидетельство для поручительницы товарищества, где состоит пайщиком спаситель государя, не может быть исправлено, потому что писарь ушёл на праздники? Как писать: «по нерадению писаря» или «по распоряжению старшины»? Для точности, господа. Читатели любят точность.</p><p>Лопухин замер с бумагой в руках.</p><p>Я видел, как он медленно поворачивает голову к репортёру. Видел клетчатые панталоны, пушистые бакенбарды, карандаш над блокнотом. И видел, как за золотыми очками старшина Купеческой управы считает. Вот суббота, двести купцов, репортёры, его обещание «лично подпишу». И вот газета «Голос», которую читает весь Петербург, а с ним, говорят, и государь.</p><p>— Зачем же писаря, — сказал Лопухин наконец, и голос у него стал ещё мягче. — Я и сам исправлю. Рука, слава Богу, не отсохла.</p><p>Он прошёл в кабинет. Дверь осталась приоткрытой. Мы слышали, как скрипит перо, как шуршит бумага, как глухо стукает печать.</p><p>Через четверть часа Лопухин вышел с новой бумагой. «Купчиха первой гильдiи Анна Тимофеевна Гусева…» Подпись. Печать. Всё чисто.</p><p>— Вот, — сказал он, протягивая её мне. И добавил очень тихо, так, что слышал только я: — Вы, молодой человек, далеко пойдёте. Если не остановят.</p><p>— Спасибо, Захар Матвеевич. Постараемся, чтобы не остановили.</p><p>На лестнице Лавров догнал нас, сияя.</p><p>— Отличный материал! — Он потряс блокнотом. — «Старшина лично исправил описку». Это даже лучше, чем «купечество держит слово». Так где же всё-таки ваш пёс? Мне нужна деталь для заметки. Какой он масти?</p><p>— Рыжевато-серой, — сказал я. — С проседью.</p><p>— А порода?</p><p>Я задумался.</p><p>— Гостинодворская сторожевая.</p><p>Лавров, не моргнув, записал. Ольга, шедшая рядом, отвернулась и прикрыла рот рукой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Без четверти шесть мы подъехали к Синему мосту на двух извозчиках: Брюханов с Прохором впереди, я, Ольга и Буран сзади. Буран, как обычно, сидел на сиденье, будто пассажир первого класса, и Ольга всю дорогу держала руку у него на загривке.</p><p>У подъезда Компании нас встретил Фёдор Кузьмич. Монументальный, в галунах, с булавой. Он посмотрел на меня, на бумаги у меня под мышкой и сразу помрачнел.</p><p>— Приём кончен, — сказал он.</p><p>— Как кончен? До шести же. Сейчас без четверти.</p><p>Швейцар покосился на дверь за спиной и понизил голос.</p><p>— На наших часах шесть, — сказал он. — Господин Фрей нынче утром велел все часы в правлении на четверть часа вперёд перевести. Для порядка. Секретарь его уж и конторку запер.</p><p>Брюханов выдохнул что-то такое, отчего у проходившей мимо дамы с зонтиком покраснели уши.</p><p>Четверть часа. Простая, мелкая, очень изящная пакость. Опоздавшую заявку никакой суд не примет. Опоздали — значит, опоздали. А что часы спешат, так это порядок.</p><p>— Фёдор Кузьмич, — сказал я негромко. — А на ваших часах сколько?</p><p>Швейцар посмотрел на меня, долго и тяжело. Потом полез в карман ливреи и вытащил старые серебряные часы на цепочке.</p><p>— Мои с Севастополя идут, — сказал он. — Мне их ротный отдал, когда его на Четвёртом убило. Ни разу не соврали. — Он щёлкнул крышкой. — Без четырнадцати.</p><p>— А по закону какие часы считаются?</p><p>— А по закону, — сказал Фёдор Кузьмич медленно, — часы на Думской башне. Городские. Их и государь сверяет.</p><p>Он сунул часы обратно в карман и вдруг отступил в сторону, освобождая дверь.</p><p>— Второй этаж, — сказал он. — Канцелярия налево. Секретарь господина Фрея, Штольц, конторку запер, а сам сидит, чай пьёт. Вы ему скажите, что на Думской башне без четверти. А ежели не поверит, так я подтвержу. Под присягой.</p><p>Буран, сидевший на ступеньках, поднялся, подошёл к швейцару и ткнулся носом ему в ладонь. Фёдор Кузьмич посмотрел на него сверху вниз и вдруг погладил по голове огромной ладонью в белой нитяной перчатке.</p><p>— Иди, иди, — проворчал он. — Нечего тут.</p><p>Мы поднялись наверх бегом.</p><p>Лестница в Правлении была парадная, с чугунными перилами и красной дорожкой, прибитой медными прутьями. Я брал ступени через одну. Буран брал через три и на площадке второго этажа уже ждал меня с таким видом, будто это он здесь служит, а я опоздал к присутствию.</p><p>В приёмной висели те самые часы: высокие, в ореховом футляре, с бронзовым маятником. Стрелки показывали две минуты седьмого. Маятник качался с важностью действительного статского советника.</p><p>За конторкой, у окна на Мойку, сидел секретарь Штольц. Аккуратный, бледный, с пробором будто по линейке и в нарукавниках из чёрного коленкора. Перед ним стоял стакан чаю в мельхиоровом подстаканнике, а рядом, на блюдечке, лежали два сахарных кренделя. Ящики конторки были заперты. Ключ висел у Штольца на часовой цепочке, на самом виду, как орден.</p><p>— Присутствие окончено, — сказал он, не поднимая глаз. — Извольте в четверг. То есть… — он слегка запнулся, — бумаги на торги более не принимаются. Срок истёк в шесть часов.</p><p>— Добрый вечер, господин Штольц. Бумаги товарищества меховщиков. Свидетельства Купеческой управы, опись пайщиков, доверенность. Всё по пункту девятому.</p><p>— Срок истёк. — Штольц указал ложечкой на часы, не оборачиваясь. — Изволите видеть.</p><p>Тут он наконец поднял глаза. Сначала на меня, потом ниже. И окаменел с ложечкой в руке.</p><p>Буран сидел у самой конторки и с глубоким, почти научным интересом смотрел на сахарные крендели.</p><p>— Собакам, — сказал Штольц тонким голосом, — вход в Правление воспрещён.</p><p>— Собака при мне, ваше благородие, — раздалось с лестницы.</p><p>На площадку поднимался Фёдор Кузьмич. Не спеша, как и положено человеку, который на четвёртом бастионе от гранат бегал, а теперь бегать не намерен. Ливрея застёгнута на все пуговицы, белые перчатки, бакенбарды расчёсаны.</p><p>— При вас? — переспросил Штольц.</p><p>— Так точно. Состоит при швейцарской. Для порядку.</p><p>Буран, услышав, что состоит, выпрямился и придал морде выражение служебное, хотя от кренделей так и не отвернулся.</p><p>Я положил папку на конторку. В продажах это называется «передать ручку». Документ, который лежит перед человеком, уже наполовину его.</p><p>— Господин Штольц, — сказал я. — Объявление о торгах подписано господином директором и напечатано в «Ведомостях». Там сказано: «до шести часов пополудни понедельника». Позвольте спросить, по каким часам?</p><p>— По часам Правления, разумеется.</p><p>— А в объявлении сказано про часы Правления?</p><p>Штольц помолчал. Он был немец, и немец добросовестный. Я видел, как он мысленно перечитывает объявление, строчку за строчкой, и не находит там того, что ему нужно.</p><p>— Не сказано, — признал он.</p><p>— А раз не сказано, значит время общее, законное. По Думской башне. По ней сверяются присутственные места, по ней железная дорога ходит, по ней пушку с Петропавловки поправляют, если та соврёт. Фёдор Кузьмич?</p><p>Швейцар вынул из жилетного кармана свои часы, старые, серебряные, с вмятиной на крышке. Щёлкнул крышкой и показал их сначала мне, потом Штольцу, потом, по какой-то своей солдатской справедливости, и Бурану.</p><p>— Без двенадцати шесть, — сказал он. — Сверены нынче в полдень по Думе. Я их каждый день сверяю, тридцать лет. Ротный мой покойник сверял, и я сверяю. И даже государь сверяет.</p><p>Упоминание государя окончательно сбило с толку Штольца.</p><p>— Часы в приёмной… — начал неуверенно он.</p><p>— Часы в приёмной, ваше благородие, — ровно сказал Фёдор Кузьмич, — нынче в пятом часу переводили. Я сам лестницу держал. Мне велено было лестницу держать, я и держал. А присягу, коли спросят, я приму, что держал.</p><p>Стало тихо. Только маятник качался, и за окном какой-то извозчик ругал лошадь по-чухонски.</p><p>Я видел лицо Штольца и понимал, что он сейчас взвешивает все, что ему было приказано и что мы ему наговорили. Оценка видимо ничего хорошего не показывала и собственная шкура была под угрозой.</p><p>— Господин Штольц, — сказал я мягко. — Я вас ни в чём не виню. Вы человек служащий, вам велели, вы исполнили. Скажите только: распоряжение перевести часы было письменное?</p><p>Штольц моргнул.</p><p>— Устное.</p><p>— Вот видите. А ежели товарищество подаст жалобу министру финансов, что Правление не приняло бумаги до законного срока, и газета «Голос» об этом напишет, — а господин Лавров из «Голоса», между прочим, был нынче в Управе и очень интересовался нашим делом, — спросят ведь не с господина директора. Устного распоряжения в деле нет. Спросят с того, кто запер конторку. С вас.</p><p>Он побледнел ещё больше, хотя казалось, что дальше некуда.</p><p>— А ежели примете, — продолжал я, — то в журнале будет сказано: «принято без двенадцати шесть по Думским часам». Чистая правда, свидетель есть. Никакой жалобы. Никакого «Голоса». Господин директор, может, поворчит. Но ворчание, господин Штольц, в формуляр не пишут.</p><p>Штольц посмотрел на папку. Потом на часы. Потом на Фёдора Кузьмича, который стоял, держа серебряную луковицу на белой ладони, как держат икону на крестном ходу.</p><p>И тут Буран, утомлённый юриспруденцией, решил ускорить дело.</p><p>Он подошёл к конторке. Не спеша, с тем особенным достоинством, с каким в трактир входит околоточный: будто зашёл по делу, но и от угощения не откажется. Постоял, подумал и водрузил подбородок на край конторки, в вершке от блюдечка с кренделями.</p><p>И замер.</p><p>Лохматая серая морда со шрамом лежала на казённом сукне рядом с мельхиоровым подстаканником, как отрубленная голова на блюде у Иродиады. Жёлтые глаза смотрели на крендели. Потом медленно поднялись на Штольца. Потом опять опустились на крендели. Буран будто объяснял секретарю простейшую арифметику: вот крендели, вот собака, а между ними, к несчастью, вы.</p><p>Штольц сделал вид, что собаки нет. Он взял стакан, поднёс к губам и отхлебнул. Морда проводила стакан взглядом туда и обратно.</p><p>Буран вздохнул, да так, словно кающийся грешник у исповеди. Сахарная пудра с ближнего кренделя поднялась облачком и осела на чёрный коленкоровый нарукавник секретаря.</p><p>Штольц посмотрел на нарукавник. Потом на Бурана.</p><p>Одно ухо у Бурана стояло торчком, другое висело тряпочкой. Половина морды от этого просила милостыню, а другая половина выглядела так, будто пришла за недоимкой с понятыми. И какую из половин слушаться, Штольц, судя по лицу, решить не мог.</p><p>А потом из угла собачьей пасти, тихо и неотвратимо, как смола по сосне, поползла слюна. Длинная, блестящая, тягучая. Она повисла над краем конторки, качнулась и начала опускаться прямо на раскрытый «Журнал входящих бумаг».</p><p>— Нет, — прошептал Штольц. — Nein, nein, nein…</p><p>Он схватил журнал и прижал к груди, как мать прижимает младенца при пожаре. Слюна шлёпнулась на сукно.</p><p>— Он… кусается? — спросил секретарь севшим голосом.</p><p>— Только по службе, — сказал я.</p><p>— А нынче он… на службе?</p><p>— Это смотря по тому, господин Штольц, — задумчиво сказал Фёдор Кузьмич, — примут бумаги или нет.</p><p>Буран, будто подтверждая, переложил подбородок поудобнее, поближе к блюдечку, и снова вздохнул. На этот раз пудра долетела до пробора.</p><p>Штольц сдался. Медленно, двумя пальцами, как берут за хвост дохлую мышь, он взял с блюдечка крендель и протянул его Бурану на вытянутой руке.</p><p>Буран принял крендель бережно, одними передними зубами, без малейшей жадности, как чиновник принимает конверт: будто не брал вовсе, а просто так совпало. Отступил на шаг. Сел. Хрустнуло, один раз. Крендель исчез, будто его и не пекли.</p><p>Буран облизнулся, посмотрел на второй крендель и вежливо, со значением, постучал хвостом по паркету.</p><p>— Этот — после, — твёрдо сказал Штольц. И сам, кажется, удивился, что торгуется с собакой.</p><p>Он достал толстую книгу в зелёном сафьяне, «Журнал входящих бумаг», обмакнул перо и вывел своим идеальным писарским почерком:</p><p>«№ 1147. Апреля 11 дня. От товарищества с.-петербургских меховщиков, в лице старшего приказчика Ст. Ив. Иванова, — прошение о допущении к торгам с приложением…»</p><p>Писал он долго, перечисляя каждую бумагу: свидетельства Управы, опись, доверенность, копию складочной книги. Я стоял и не дышал. В конце, после секунды колебания, Штольц приписал: «Принято в 5 час. 48 мин. пополудни, по часам Городской думы, при свидетеле, швейцаре Правления отставном унтер-офицере Фёдоре Кузьмине».</p><p>Расписался. Посыпал песком. Выписал мне квитанцию на отдельном листке и шлёпнул печать Компании, двуглавого орла над якорями.</p><p>— Благодарю вас, господин Штольц.</p><p>— Не благодарите, — тихо сказал Штольц, не глядя на меня. — Мне за это завтра будет…</p><p>Он не договорил, только поправил нарукавник и принялся промокать запись.</p><p>Я стоял у конторки и машинально читал журнал вверх ногами. Привычка из прошлой жизни: на переговорах всегда читай, что лежит на столе у закупщика. Моя запись была свежая, под номером 1147. А строкой выше, тем же идеальным почерком, значился номер 1146.</p><p>«Апреля 11 дня. 2 часа пополудни. От товарищества охтенских меховых промышленников, в лице доверенного купца 1-й гильдии Т. Е. Сычёва, — прошение о допущении к торгам. Пайщиков 41. Залог внесён сполна».</p><p>Я перечитал. Потом ещё раз.</p><p>Товарищество. Пайщики. Сорок один.</p><p>У меня было двадцать три подписи и складочная книга, которую Ольга сшила суровой ниткой. У него оказалось сорок один пайщик и залог, внесённый сполна, наличными, в два часа дня, без всякой беготни по лестницам.</p><p>В прошлой жизни это называлось просто: конкурент увидел твой продукт и сделал такой же, только дешевле, быстрее и с ресурсом побольше. Я когда-то потерял на этом крупного клиента, сеть строительных гипермаркетов. Придумал для них схему, показал на встрече, а через две недели они подписали ту же схему с другими. Тогда я напился в баре на Рубинштейна и неделю не брал трубку.</p><p>Здесь бара на Рубинштейна не было. Был Сычёв. Который сидел в Охте, читал «Голос» про нашу складчину и мотал на ус. И пока я три дня бегал по Управам, добывал свидетельства и ловил Осипа с рюмкой, он спокойно собрал своих охтенских, с кем держит красильни, склады и векселя, и записал их в товарищество. Сорок один человек, и каждый ему должен. Таким складчина не страшна: им бежать некуда.</p><p>Я ему этот ход сам и подарил, бесплатно. Целую неделю показывал всему Гостиному двору, как это делается.</p><p>— Господин Сычёв, — негромко сказал Штольц, заметив, куда я смотрю, — велел передать, что рад был бы видеть вас в четверг. Сказал: «Передайте приказчику, что за науку я ему благодарен».</p><p>Он произнёс это ровно, по-канцелярски, как диктуют номер исходящей. Но глаза у него на мгновение поднялись на меня, и в них было что-то похожее на сочувствие.</p><p>— Передайте господину Сычёву, — сказал я, — что наука у нас только начинается.</p><p>Вышло лучше, чем я себя чувствовал. Штольц кивнул и закрыл журнал.</p><p>Я пошёл вниз.</p><p>На лестнице Буран остановился, обернулся и посмотрел наверх, туда, где за конторкой одиноко сидел Штольц над недопитым чаем и последним кренделем.</p><p>— Нет, — сказал я.</p><p>Буран вздохнул так тяжело, что у Фёдора Кузьмича дрогнули бакенбарды.</p><p>— Пойдём, служивый, — сказал швейцар и, оглянувшись на лестницу, вынул из кармана ливреи кусок ситного, завёрнутый в бумажку. — На вот. Казённое довольствие.</p><p>Буран съел довольствие, вежливо вильнул хвостом и вышел на Мойку первым.</p><p>На улице уже зажигали фонари. С Думской башни, далеко над Невским, глухо пробило шесть.</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>К девяти часам в лавке собрался весь наш «штаб». Брюханов занял единственное кресло, которое Ванька притащил из задней комнаты, и сидел в нём, как в санях, расставив колени и положив на них шапку. Пухов стоял у двери, прямой, как свеча на канон. Рыжий Сафонов не мог устоять на месте и ходил вдоль прилавка, трогая всё подряд. Ольга сидела у конторки над складочной книгой. Ванька подливал всем чай из лавочного самовара, который гудел так, будто тоже имел право голоса.</p><p>Буран лёг в самом центре, посреди пола, чтобы никто не мог пройти, не перешагнув через него. Он считал, что совет без него недействителен.</p><p>Я рассказал всё как было: про часы, про Штольца, про журнал. И про номер тысяча сто сорок шестой тоже упомянул.</p><p>— Сорок один, — повторил Сафонов и остановился. — Сорок один пайщик, а у нас двадцать три. И залог у него внесён весь, деньгами, а мы ещё…</p><p>— Залог мы с Анной Тимофеевной в среду внесём, как уговорились, — перебил Брюханов. — Процентными бумагами. Это не твоя печаль.</p><p>— Да я не про печаль, Савва Лукич! Я про то, что он нас перешиб! Нашим же манером! Я говорю, надо разойтись, пока не поздно, пока он нас всех…</p><p>— Ты, Сафонов, — басом сказал Брюханов, — когда в тринадцатом году под Лейпцигом твой дед француза увидал, тоже, поди, предлагал разойтись?</p><p>— Мой дед, Савва Лукич, в тринадцатом году в Ярославле сидел, сбитнем торговал.</p><p>— Оно и видно, — сказал Брюханов. — По внуку.</p><p>Пухов коротко хмыкнул в бороду, и это был первый звук, который он издал за вечер.</p><p>Я дал им пошуметь. Когда люди напуганы, им сперва надо выкричаться, иначе страх уйдёт внутрь и к утру вернётся вдвое. А пока они кричали, я думал о том, зачем Сычёву всё это понадобилось.</p><p>Ведь товарищество ему было ни к чему. Пять тысяч залога он мог выложить из одного кармана и не заметить. Но Правление, при всей дружбе директора Фрея с невезучим в вист Тихоном Ермолаевичем, не могло просто так отдать весь годовой мех Компании одному человеку. Судьба Компании решалась наверху, и каждый её шаг теперь читали в министерстве. Отдай лот одному охтенскому купцу, и завтра весь меховой ряд закричит: сговор, монополия, директора продались. А когда пришли мы, двадцать три лавочника с Гостиного и Апраксина, у Правления появился красивый довод в нашу пользу: товар уходит не в одни руки, а в двадцать три. Против одного богача стоит весь ряд.</p><p>Сычёв это понял и ответил тем же. Собрал своё товарищество, только не в двадцать три пайщика, а в сорок один. Теперь на бумаге выходило, что «весь ряд» это он, а мы так, кучка. И Правление могло со спокойной совестью отдать лот ему: пайщиков почти вдвое больше, залог внесён деньгами, всё по уставу.</p><p>В моё время это называлось подставными участниками. Крупная фирма, которой нельзя выиграть тендер напрямую, заводит десяток контор-однодневок, записывает в учредители своих шоферов и уборщиц и выходит на торги под видом «объединения малых предприятий». Я видел такое не раз. Не думал только, что увижу это на Охте, за полтора века до того, как сам впервые прочёл о подобном в газете.</p><p>— Господа, — сказал я, когда Сафонов наконец сел на ящик с беличьими шкурками. — Можно вопрос? Кто они?</p><p>Все посмотрели на меня.</p><p>— Кто «кто»?</p><p>— Эти сорок один человек. Кто они такие? Хоть одного назовёте?</p><p>Молчание. Брюханов нахмурился. Сафонов открыл рот и закрыл. Даже Ольга подняла голову от книги.</p><p>— Охтенские, — неуверенно сказал Сафонов. — Его… люди.</p><p>— Охтенские меховщики, — подтвердил я. — Я по Апраксину и Гостиному знаю всех, кто шкурой торгует, хоть по слуху. И вы знаете. Так назовите мне на Охте сорок одного меховщика, у которых есть свидетельство Купеческой управы. Хоть двадцать. Хоть десять.</p><p>Пухов медленно повернулся ко мне. Глаза у него были маленькие и умные, как у ежа.</p><p>— Нету там стольких, — сказал он. — Там Сычёв, да два брата Кулаковых, да Прохор-красильщик, да мелочь всякая. Мелочь без гильдии.</p><p>— Вот, — сказал я. — А у нас двадцать три человека, и каждого вы знаете в лицо. Каждый со свидетельством. Мы их за неделю по одному собирали, и Лопухин каждую бумагу под лупой смотрел. А Сычёв собрал сорок одного за три дня. Где он их взял?</p><p>— Написал, — сказал вдруг Ванька и испуганно замолчал.</p><p>— Именно, Ваня. Написал. Вопрос только, кого. Живых, мёртвых, должников, дворников. Список у него в Правлении, а в Правление нам не попасть. Значит, список надо добыть с другой стороны.</p><p>Я посмотрел в тёмное окно, на Суконную линию. Там под фонарём, прислонившись к арке, стоял знакомый лопоухий силуэт в картузе. Федька пришёл, как велено, но в лавку не входил: незачем Сычёву знать, что его шпион пьёт у нас чай.</p><p>— Это я беру на себя, — сказал я. — К среде будет список.</p><p>— А если не будет? — спросил Сафонов.</p><p>— Тогда всё пропало, — честно ответил я.</p><p>В десятом часу за Ольгой пришёл гусевский приказчик. Девушка завязала шнурок на складочной книге, надела капор, и тут Брюханов, кряхтя, полез за пазуху.</p><p>— Ольга Дмитриевна, погоди. Чуть не забыл, мне бы Агафья голову оторвала. — Он вытащил толстую книжку журнала в серой обложке, помятую и с загнутыми углами. — Велела кланяться. Дочитала. Говорит, у вас следующая, так чтоб не задерживали.</p><p>Ольга взяла книжку бережно, двумя руками.</p><p>— Благодарю. Передайте Агафье Тихоновне, что я в субботу привезу.</p><p>— Вот-вот, — проворчал Брюханов. — Привезёте. А она опять до петухов свечу жечь будет. Неделю так и живу: я в постель, а она за стол, и ревёт. Я спрашиваю: «Ты чего, мать?» А она мне: «Князя ранили». Какого, говорю, князя? Наш квартальный князей не ранит. «Андрея», говорит. Под Аустерлицем. — Он развёл руками. — Под Аустерлицем, Стёпа! Шестьдесят лет тому! Я, говорю, сам там не был, а и то не реву.</p><p>Ольга прыснула и тут же прикрыла рот рукой.</p><p>Я взглянул на обложку. «Русскій Вѣстникъ». Ниже мелко шло оглавление, и в нём, между статьёй о податях и чьими-то путевыми записками: «Тысяча восемьсот пятый годъ. Часть вторая. Гр. Л. Н. Толстого».</p><p>Тысяча восемьсот пятый год.</p><p>Я едва удержался, чтобы не сказать это вслух. В моей прошлой жизни эта книга стояла на полке у каждого, в четырёх томах, с закладкой где-нибудь в начале второго, и все делали вид, что дочитали. А здесь её ещё никто не прочёл до конца. Здесь граф Толстой, должно быть, сидит сейчас в своей Ясной Поляне и сам не знает, чем кончится и как будет называться. А купчиха Агафья Тихоновна ночами плачет над князем Андреем, не зная, что он выживет.</p><p>— Он выживет, — сказал я Ольге, не подумав.</p><p>Ольга подняла на меня удивлённые светло-карие глаза.</p><p>— Откуда вам знать, Степан Иваныч?</p><p>— Мне так кажется, — быстро ответил я. — Хорошие люди в книжках редко умирают в начале.</p><p>— В хороших книжках, — серьёзно сказала Ольга, — умирают как раз хорошие люди.</p><p>Она улыбнулась краешком губ, прижала журнал к складочной книге и вышла.</p><p>Брюханов посмотрел ей вслед, потом на меня. Хмыкнул.</p><p>— Ты бы, Стёпа, поменьше по книжкам гадал, — сказал он. — Ты у нас и так умный, как немец.</p><p>Остальные расходились за полночь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром во вторник я пошёл к Федьке через Сенную: там было удобнее затеряться в толпе.</p><p>Сенная по утрам кипела. Мужики с возами сена, бабы с кадками капусты, разносчики с лотками, нищие у церкви Спаса, пьяный отставной солдат, певший что-то про Севастополь. Пахло навозом, кислыми щами из обжорного ряда, дёгтем и мокрой рогожей. Буран шёл рядом и шумно, с наслаждением принюхивался. Для него Сенная была примерно тем же, чем для меня когда-то большой книжный магазин.</p><p>С площади я свернул в Столярный переулок, к Екатерининскому каналу. Узкий, тёмный, весь в распивочных: я насчитал четыре на первых двадцати саженях. Высокие серые дома, грязные дворы-колодцы, вонь из подворотен. С канала тянуло сыростью и гнилью.</p><p>У Кокушкина моста Буран вдруг остановился и замер, подняв ухо.</p><p>Навстречу нам по мосту шёл господин. Шёл быстро, неровно, будто разговаривая на ходу сам с собой, глядя куда-то под ноги, в пустоту. Лет сорока пяти, среднего роста, сутулый, в поношенном пальто и мятой шляпе. Под мышкой у него был зажат толстый свёрток бумаг, перевязанный бечёвкой. Лицо бледное, болезненное, с рыжеватой редкой бородкой и огромным, неправдоподобно высоким лбом. Глаза глубоко посажены и смотрели внутрь, будто там, внутри, шёл свой, отдельный разговор, гораздо важнее, чем всё вокруг.</p><p>Он шёл прямо на Бурана и не видел его.</p><p>— Осторожнее, сударь! — сказал я.</p><p>Поздно. Господин споткнулся о собаку, взмахнул руками, свёрток выскользнул из-под мышки, бечёвка лопнула, и по мокрому настилу моста веером разлетелись исписанные листы.</p><p>Я бросился подбирать. Господин тоже. Мы столкнулись лбами над одним и тем же листом. Буран, решив, что это игра, схватил другой лист зубами и принялся радостно с ним отплясывать.</p><p>— Отдай! — сказал господин неожиданно высоким, сорванным голосом. — Отдай, ради Христа, это в Москву, Каткову, это уже набирать…</p><p>— Буран! Дай!</p><p>Буран, оскорблённый тем, что игру не поддержали, выплюнул лист мне в ладонь. Лист был мокрый от собачьей слюны, а по краю остался полукруглый след от клыка. Я посмотрел на него.</p><p>Почерк мелкий, быстрый, с наклоном, с бесчисленными вставками и вымарками. Строки наползали друг на друга. Я успел прочитать только одну фразу, и то потому, что она была подчёркнута:</p><p>«…и тут Соня, вся вспыхнув, взглянула на него…»</p><p>Я поднял глаза на господина. Он стоял передо мной, прижимая к груди собранные листы, тяжело дышал и смотрел на свою страницу в моей руке с таким ужасом, будто это было его собственное сердце.</p><p>— Простите, — сказал я. — Пёс у меня дурной. Вот, возьмите. Почти целая.</p><p>Он взял. Посмотрел на след клыка, на мокрое пятно. Потом на Бурана. Буран сидел, наклонив голову набок, с поднятым ухом, и вилял хвостом с видом существа, совершившего доброе дело.</p><p>И тут господин вдруг улыбнулся. Неожиданно, всем лицом, совсем по-детски, и от этой улыбки лицо у него стало другим, светлым и беззащитным.</p><p>— Ничего, — сказал он. — Ничего. Это… он прав, может быть. Это место плохое. Я его три раза переписывал. Может, оно и годится только собаке.</p><p>Он сунул листы в свёрток, кое-как затянул обрывок бечёвки, кивнул мне и быстро пошёл прочь, вдоль канала, опять что-то бормоча себе под нос.</p><p>Я стоял на мосту, глядя ему вслед.</p><p>— Знакомый ваш? — спросил дворник, который мёл неподалёку.</p><p>— Нет. А вы его знаете?</p><p>— Как не знать. С нашего дому, Алонкина. Сочинитель. Фёдор Михалыч. — Дворник понизил голос с уважением, но и с осуждением. — В журнале пишет. Правда я сам не читал, но говорят талант имеется.</p><p>Он сплюнул и вернулся к метле.</p><p>Я стоял на Кокушкином мосту, держась за мокрые перила. В девятом классе я схлопотал у Галины Петровны тройку за сочинение «Образ Сони Мармеладовой». Сочинение было списано из сборника, и Галина Петровна это прекрасно знала.</p><p>А сейчас я держал в руке страницу рукописи про эту самую Соню. Мокрую, с отпечатком собачьего клыка.</p><p>— Буран, — сказал я тихо. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас жевал?</p><p>Буран посмотрел на меня, облизнулся и всем своим видом дал понять, что понимает: невкусно, сухо, чернила горькие, но в целом он не возражает повторить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>С Федькой мы уговорились встретиться у Вознесенского моста, под самым пролётом, где на спуске к воде прачки полощут бельё. Там, тихо, спокойно, нет лишних глаз.</p><p>Он уже ждал. Сидел на корточках у гранитного кольца для причала. Увидев Бурана, Федька привычно вжался в гранит, но Буран подошёл, обнюхал ему ухо, чихнул и улёгся рядом, привалившись к мальчишке тёплым боком. Видимо, за эту неделю Федька перешёл в собачьей табели о рангах из «подозрительных» в «свои».</p><p>— Ел сегодня? — спросил я.</p><p>— Ел, — соврал Федька.</p><p>Я протянул ему калач, купленный на Сенной. Федька проглотил половину, не жуя. Вторую половину, косясь на меня, разломил ещё надвое и отдал кусок Бурану. Буран принял с благодарностью, как принимают от равного.</p><p>— Список, Федя, — сказал я. — Тот, что Сычёв в Правление подавал. Сорок один человек. Знаешь что-нибудь про это?</p><p>Федька перестал жевать. Посмотрел на меня хитро и испуганно сразу, как смотрят мальчишки, которые сделали что-то очень правильное и очень запретное.</p><p>— Знаю, — сказал он. — Его ж писали у нас. В конторе, на Охте. Писарь Тихон Ермолаича, Капитоныч, три ночи сидел, все свечи сжёг. Три раза переписывал набело, всё ему не нравилось: то клякса, то строчки криво. А порченые листы велел мне в печку. Я ж там печки топлю, когда не за вами хожу.</p><p>— И ты сжёг?</p><p>— Два сжёг, — сказал Федька. И вытащил из-за пазухи комок бумаги, мятый, серый, со следами сажи по краю. — А один не успел. Капитоныч ушёл к Тихон Ермолаичу, а я думаю: Степан Иваныч, может, захочет поглядеть.</p><p>Я развернул лист на колене. Бумага была хорошая, плотная, и почерк хороший, писарский, с завитками на заглавных. Строчка в середине действительно была загублена жирной кляксой. А сверху стояло:</p><p>«Опись пайщиковъ товарищества охтенскихъ меховыхъ промышленниковъ…»</p><p>И сорок одна фамилия, с гильдией, званием и суммой пая.</p><p>— Федя, — сказал я, — а как ты понял, что это тот самый лист? Ты ж, говоришь, неграмотный.</p><p>— Так по виду, — пожал плечами Федька. — Капитоныч, когда набело пишет, сверху всегда большие буквы выводит, с крючками. И язык высовывает. Вот тут, — он ткнул грязным пальцем в заголовок, — он три раза язык высовывал. Значит, важное.</p><p>Я засмеялся. Первый раз за два дня.</p><p>— А если Капитоныч хватится?</p><p>— Не хватится. Он порченых не считает, — Федька шмыгнул носом. — Скажу, что все в печку покидал.</p><p>— Читать-то совсем не умеешь? Ни одной буквы?</p><p>— Одну знаю, — оживился Федька. — «Покой». Её на кабаках пишут, на вывесках: «Питейный домъ». Тятька меня мимо водил, показывал. А больше не успел, помер.</p><p>Я подобрал щепку, валявшуюся у гранитного кольца, разгладил ладонью сырой песок у самой воды и вывел на нём большую букву Ф.</p><p>— Это «ферт», — сказал я. — С него ты начинаешься. Фёдор.</p><p>Федька наклонился над песком и долго, недоверчиво разглядывал букву. Потом поднял на меня глаза.</p><p>— Это я?</p><p>— Ты.</p><p>— Палка с кругом, — сказал он с сомнением. — И чего, это вот так — я?</p><p>— Смотри внимательнее. Голова. — Я ткнул щепкой в середину. — А по бокам уши.</p><p>Федька посмотрел на букву. Потом медленно поднял руки и потрогал свои уши, торчащие из-под картуза, как ручки у самовара. Снова посмотрел на букву.</p><p>И вдруг расхохотался: звонко, на всю набережную, так что две прачки на спуске обернулись, а Буран вскочил и залаял, не разобравшись, но на всякий случай за компанию.</p><p>— Похоже! — выдавил Федька сквозь смех. — Ей-богу, похоже, Степан Иваныч!</p><p>Он отобрал у меня щепку и рядом, кривовато, высунув кончик языка точь-в-точь как неведомый мне Капитоныч, нарисовал свою первую букву. Потом ещё одну. Потом третью, уже ровнее.</p><p>— Вот, — сказал я. — Одну знаешь. Осталось тридцать четыре.</p><p>— А много это?</p><p>— На месяц работы. Если не лениться.</p><p>Федька посмотрел на три кривых «ферта» на песке. Буран подошёл, обнюхал их, чихнул и деловито поставил рядом свою собственную подпись, четыре когтя, в самую середину.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Список я читал весь день, урывками: в лавке между покупателями, за прилавком, под прилавком, в задней комнате. Читал как в прошлой жизни читал отчёты конкурентов, ища не то, что написано, а то, что спрятано.</p><p>А спрятано было немало.</p><p>Братья Кулаковы, купцы второй гильдии, были настоящие. Но паи у них стояли смешные, по десять рублей: настоящий меховщик на таких торгах столько не кладёт. Прохор Лукин, красильщик, мещанин. Свидетельства Купеческой управы мещанину не полагается вовсе, а у Сычёва в описи он значился с пометкой «свид. имѣется». Дальше шли Аким Степанов, Никифор Губин, Ефим Лукин. Ни одного из них не знали ни Ванька, ни Пухов, к которому я сбегал в Апраксин. Пухов долго водил пальцем по строчкам, шевеля губами, и наконец сказал:</p><p>— Губин — это у него кучер. Рябой такой. Я его знаю, он мне раз оглоблей лавку зацепил. А Аким — дворник, на Охте у него на складах. Ефима не знаю. Лукин… может, Прохоров брат?</p><p>— Кучер и дворник — купцы первой гильдии? — спросил я.</p><p>— Второй, — поправил Пухов, глядя в бумагу. — Тут писано: второй. — Он помолчал. — Ежели Лопухин им свидетельства выписал, то Лопухина, Степан Иваныч, надо в Сибирь. А ежели не выписал, то в Сибирь надо Сычёва.</p><p>— Или обоих.</p><p>— Или обоих, — согласился старовер, перекрестился двумя перстами и, кажется, впервые на моей памяти улыбнулся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>А главное я нашёл только вечером, и то не сам.</p><p>Пелагея Никитична, которая видела меня за бумагами третий час, не выдержала. Поставила передо мной миску с кашей, отодвинула лист, чтобы не закапать, и, сама того не желая, заглянула в него.</p><p>— Это чего ж, Степанушка? Опять подати?</p><p>— Купцы, Пелагея Никитична. Охтенские.</p><p>— Охтенские? — Она оживилась. Охта для неё была страной почти заграничной, далёкой, за Невой, откуда к ней раз в год приезжала молочница, кума её покойной сестры. — Дай-ка, дай-ка… Я там многих знаю… через Матрёну-то…</p><p>Читать Пелагея Никитична умела плохо, по складам, водя пальцем и шевеля губами, как Пухов. Буран, решив, что над столом происходит что-то съедобное, положил голову ей на колени и следил за пальцем.</p><p>— Ку-ла-ков… Знаю Кулаковых, скупердяи. Гу-бин… Не знаю. Фе-ра… Фе-ра-пон-тов…</p><p>Палец остановился.</p><p>— Ферапонтов, — повторила Пелагея Никитична другим голосом. — Игнат Саввич?</p><p>Я посмотрел на строчку: «Ферапонтовъ Игнатъ Саввичъ, купецъ 2-й гильдiи, пай 50 руб., свид. имѣется».</p><p>— Игнат Саввич, он самый. Знаете его?</p><p>Пелагея Никитична медленно опустила палец. Положила руку на голову Бурана. И посмотрела на меня глазами, в которых наконец-то, впервые за всё время нашего знакомства, светилось полное, окончательное, ничем не замутнённое торжество.</p><p>— А его ж, Степанушка, — сказала она, — в канаве нашли.</p><p>Я поперхнулся кашей.</p><p>— На Сретенье, — продолжала Пелагея Никитична, наслаждаясь каждым словом. — В Охтенской канаве, у самой пристани. Пьяный, видать, шёл, да оступился. Матрёна сказывала, весь приход хоронил, отпевали в Ильинской церкви. Вдова его, Ферапонтиха, у Матрёны молоко берёт. — Она торжественно постучала пальцем по столу. — Вот! А ты всё смеёшься, что я про покойника своего говорю. А их, Степанушка, всех в канаве находят! Всех! Это у нас в Петербурге порядок такой!</p><p>— И давно? Давно умер?</p><p>— Почитай два месяца назад.</p><p>Я смотрел на строчку.</p><p>Ферапонтов Игнат Саввич. Купец второй гильдии. Пай пятьдесят рублей. Свидетельство Купеческой управы имеется.</p><p>Свидетельство Купеческой управы, выданное в апреле человеку, которого в феврале отпели в Ильинской церкви.</p><p>Лопухин, старшина Управы, который над каждой нашей бумагой сидел с лупой, а вчера ещё норовил подсунуть Гусевой «вдову купца» вместо «купчихи», выдал свидетельство покойнику.</p><p>— Пелагея Никитична, — сказал я, отодвигая миску. — Вы когда-нибудь бывали в Правлении Российско-Американской компании?</p><p>— Господи помилуй. Это где ж такое?</p><p>— У Синего моста. Кстати, там швейцар имеется, Фёдор Кузьмич, очень приятный человек. С Севастополя.</p><p>Пелагея Никитична поправила платок и вдруг, на глазах, помолодела лет на десять.</p><p>— Вдовый? — деловито спросила она.</p><p>Буран под столом громко и выразительно вздохнул.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>В среду я поехал на Охту и позвал с собой Пелагею Никитичну.</p><p>Брюханов с Анной Тимофеевной в то утро везли в Правление залог, процентные бумаги в кожаном портфеле, под охраной двух гусевских приказчиков. Моё дело было другое. Вчерашний вопрос про Правление Пелагея Никитична поняла правильно: я звал её на торги свидетельницей. Но свидетельница, которая «слыхала от Матрёны», для Правления стоит немного. Мне нужна была бумага. А за бумагой надо было ехать туда, где Ферапонтова отпевали, и говорить с людьми, которые его хоронили. Чужому человеку на Охте никто ничего не скажет. А Пелагее Никитичне скажут.</p><p>— Поедете? — спросил я утром.</p><p>Пелагея Никитична, которая, как выяснилось, и так полночи думала о Синем мосте и особенно о швейцаре с Севастополя, просияла.</p><p>— Поеду, Степанушка. Отчего ж не поехать. — Она уже повязывала лучший платок, тёмно-вишнёвый, с кистями. — Ты Матрёну не знаешь. Матрёна чужому человеку и молока не продаст, а уж про вдову Ферапонтову и подавно не скажет. А мне скажет. Мы с ней в тридцать восьмом году на одной барже из Тихвина приплыли.</p><p>— Платок-то зачем лучший? На Охту же.</p><p>— А в четверг, — с достоинством ответила Пелагея Никитична, — я его, по-твоему, когда отглаживать буду? Сразу и обношу.</p><p>Буран, увидев, что мы собираемся вместе, пришёл в такой восторг, что сбил с лавки ведро. Прогулку втроём он, видимо, считал признаком того, что в доме наконец навели порядок и вожак стаи определён. Кто именно вожак, он, судя по всему, ещё не решил: всю дорогу бежал между нами, преданно заглядывая в лицо то мне, то Пелагее Никитичне.</p><p>Моста на Охту в Петербурге не было. Зимой ездили по льду, по вешкам, а летом через Неву ходил перевоз. Сейчас, в середине апреля, не годилось ни то ни другое. Лёд посерел, вздулся, у берегов разошёлся тёмными полыньями. По вешкам уже два дня как запретили ходить: у Смольного стоял будочник и заворачивал всех обратно. Но перевозчики, мужики отчаянные, всё равно переправляли желающих на ялике, пробираясь между льдинами по чёрным разводьям. За тройную плату.</p><p>— Гривенник с души, — сказал рябой перевозчик. Посмотрел на Бурана. — С собаки пятак.</p><p>— Это почему с собаки пятак?</p><p>— А она тяжёлая.</p><p>Буран посмотрел на него с таким оскорблённым видом, что перевозчик, кажется, засомневался в своей правоте. Но пятак всё-таки взял.</p><p>Переправлялись мы минут двадцать. Ялик скрёбся бортом о льдины, перевозчик отталкивался от них багром и ругался вполголоса. Пелагея Никитична сидела на корме, вцепившись в борт обеими руками, и всю дорогу читала «Живый в помощи», сбиваясь и начиная сначала. Буран стоял на носу, расставив лапы и подавшись вперёд, и рычал на каждую проплывающую льдину.</p><p>Одна льдина подошла особенно близко, большая, грязная, с вмёрзшей в неё старой рогожей. Буран гавкнул на неё басом. Льдина медленно развернулась и отплыла.</p><p>— Ишь ты, — уважительно сказал перевозчик. — Слушается.</p><p>— Он у нас по ледовой части служит, — улыбнулся я.</p><p>— Оно и видно. — Перевозчик сплюнул за борт.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Охта оказалась ни городом, ни деревней, а чем-то средним, словно бы недоплетённый лапоть. Деревянные дома с резными наличниками, огороды, пустыри, заборы, а между ними вдруг каменный склад с железной крышей. Пахло тут скверно: дымом, навозом, рыбой и сильнее всего кислой химической вонью, от которой щипало глаза. Красильни. Сычёвские красильни, где котик становился каланом.</p><p>Матрёна жила у самой Ильинской церкви, в избе с синими ставнями. Во дворе беляла худая коза. Увидев Бурана, животина замерла. Буран увидел козу и тоже замер. Они долго смотрели друг на друга с одинаковым выражением глубокого недоумения.</p><p>Потом коза опустила рога и пошла в атаку.</p><p>Буран, который бросался на мужиков с кистенём и только что укрощал льдины посреди Невы, поджал хвост, взвизгнул и спрятался у меня за спиной.</p><p>— Это Машка, — сказала Матрёна, выходя на крыльцо и вытирая руки о передник. — Она у нас собак не любит. Пелагеюшка! Господи! Живая!</p><p>Две старухи обнялись так, будто не виделись лет двадцать. Как потом выяснилось, не виделись они с прошлой Пасхи.</p><p>— Да вы не стойте на пороге. Пошлите в дом!</p><p>Говорили в избе, за самоваром, долго и обстоятельно, как говорят старухи: сначала про здоровье, потом про цены на молоко, потом про покойников, потом снова про здоровье. Я в дом не стал заходить, кивнув на собаку — мол, следить надо, чтобы Машку не укусила, — сел на лавке в прихожей и принялся ждал. Буран лежал под столом, прижавшись к моим ногам, и время от времени нервно поглядывал на окно, за которым прохаживалась коза Машка.</p><p>Наконец Пелагея Никитична, с той деликатностью, с какой опытная сваха переходит к делу, вздохнула и сказала:</p><p>— А Ферапонтиха-то как? Бедная. Слыхала я, слыхала про Игната Саввича…</p><p>Матрёна поджала губы.</p><p>— Бедная, — согласилась она. — Ещё какая бедная. Игнат ей одни долги оставил. Лавку за долги описали, дом заложен. Сама теперь у Сычёва на красильне шерсть разбирает, за гривенник в день. — Матрёна понизила голос. — А Сычёв ей, говорят, Игнатов вексель простил. Добрый, говорят. Ангел, а не человек.</p><p>— За что простил?</p><p>— А бумагу она ему отдала, — сказала Матрёна. — Игнатову. Купеческую. Свидетельство, что ли. Ей она зачем? Игнат помер, лавки нет. А приказчик сычёвский пришёл в марте, вежливый такой, говорит: «Тихон Ермолаич для порядку просит, дела Игната Саввича закрыть». Она и отдала. И вексель ей простили. Сто двадцать рублей! Ей бы до смерти не расплатиться.</p><p>Я тихо присвистнул. Вот как. Сычёв даже не подделывал документ. Он купил его у вдовы за прощённый долг. Взял настоящее свидетельство покойника, отнёс Лопухину, а тот переписал его «на 1866 годъ». Всё чисто, всё по форме. Только человека под бумагой нет.</p><p>— Матрёна Савишна, — сказал я. — А церковь Ильинская, где отпевали, она ведь книгу ведёт? Кого крестили, кого венчали, кого хоронили?</p><p>— Метрическую, — кивнула Матрёна. — А как же. Отец Василий строгий, у него всё записано.</p><p>— А выписку из неё можно получить?</p><p>— Можно, — сказала Матрёна. — Ежели отцу Василию поклониться.</p><p>— Так нынче Страстная среда, — тихо сказала Пелагея Никитична. — Отец Василий служит. Ему не до выписок.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец Василий оказался высоким худым стариком с седой бородой до пояса. Говорил он мало, а смотрел так, что хотелось немедленно покаяться во всём, включая то, чего ещё не сделал. Он выслушал меня в притворе, после часов, не перебивая. Потом долго молчал.</p><p>— Для какой надобности? — спросил наконец таким густым басом, что я почувствовал, как подрагивает пол.</p><p>Я подумал, что соврать этому человеку не смогу, и сказал как есть:</p><p>— Завтра, батюшка, в Правлении Российско-Американской компании торги. И раб Божий Игнатий в них пайщиком числится. С бумагой, с печатью, как живой. Хочу, чтобы там знали, что он покойник. И чтобы на мёртвом не наживались. Не хорошо это, не по божески.</p><p>Отец Василий посмотрел на меня ещё раз, внимательно, сверху вниз. Потом на Бурана, который сидел на паперти, за порогом, и смиренно ждал. В церковь пёс не заходил, понимал.</p><p>— Твой пёс? — спросил священник.</p><p>— Мой.</p><p>— Умный пёс. Знает, куда ему можно, а куда нельзя. — Отец Василий помолчал. — Не всякий человек знает.</p><p>Он повернулся и ушёл в ризницу. Вернулся через четверть часа с листом бумаги, исписанным крупным старческим почерком, с церковной печатью внизу.</p><p>«…Охтенскій купецъ Игнатій Саввинъ Ферапонтовъ, 52 лѣтъ, умеръ февраля 2 дня, погребенъ февраля 5 дня на Охтенскомъ кладбищѣ. Отпѣвалъ священникъ Василій Преображенскій…»</p><p>— Благодарю, батюшка.</p><p>— Не меня благодари. — Отец Василий перекрестил меня широко и неторопливо. — Иди с Богом. И пса своего береги. На Охте нынче много злых людей ходят.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Злых людей я увидел на обратном пути.</p><p>Мы шли к перевозу вдоль забора красильни. Пелагея Никитична несла под мышкой гостинец от Матрёны, кринку сметаны. Буран бежал впереди и на всякий случай оглядывался, нет ли где еще поблизости коз. У ворот красильни стоял человек в кожаном фартуке, заляпанном до самого подбородка синей, бурой и чёрной краской. Ногти у него были изъедены краской до мяса. Широкоплечий, сутулый, с маленькими, глубоко сидящими глазами.</p><p>Он стоял, опираясь на лопату, и смотрел на Пелагею Никитичну, на её приметный тёмно-вишнёвый платок. Меня он словно бы и не заметил. Потом медленно перевёл взгляд на Матрёнину избу с синими ставнями, у самой Ильинской церкви.</p><p>Буран остановился и глухо, тяжело зарычал.</p><p>— Кто это? — шёпотом спросила Пелагея Никитична.</p><p>— Прохор, — сказал я. — Красильщик.</p><p>Прохор усмехнулся, сплюнул в канаву, повернулся и не спеша ушёл в ворота. Ворота лязгнули за ним железным засовом.</p><p>— Степанушка, — тихо сказала Пелагея Никитична, прижимая к груди кринку. — А ведь он к Сычёву пошёл.</p><p>— К Сычёву, — согласился я.</p><p>Выписка из метрической книги лежала у меня за пазухой, у самого сердца, и, казалось, жгла сквозь рубаху.</p><p>До торгов оставалось меньше суток.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сычёв пришёл сам.</p><p>Случилось это в восьмом часу вечера, когда Гостиный уже пустел и сидельцы гремели засовами. Я сидел в лавке над выпиской отца Василия и в десятый раз перечитывал четыре строчки старческого почерка, как перечитывают выигрышный билет, не веря, что он настоящий. Ванька убирал товар. Буран спал у двери, раскинувшись поперёк порога, чтобы никто не вошёл незамеченным.</p><p>Колокольчик над дверью звякнул. Буран поднял голову.</p><p>— Не вставайте, Степан Иванович, — сказал бархатный голос. — Я ненадолго.</p><p>Тихон Ермолаевич Сычёв собственной персоной стоял на пороге в своём английском пальто, светлом, без единой складки, в цилиндре и с тростью чёрного дерева. Золотое пенсне поблёскивало в свете свечи. Перешагнуть через Бурана он не решился и остановился, глядя на пса сверху вниз с вежливым любопытством, как смотрят на экспонат в Кунсткамере.</p><p>Буран встал, медленно потянулся и обнюхал его. Начал с ботинок, лакированных, с серыми гамашами. Перешёл к брюкам, клетчатым, английского сукна. Добрался до полы пальто, от которой тянуло дорогим одеколоном, чем-то цветочным и приторным.</p><p>И чихнул. Громко, с чувством, прямо на светлое сукно.</p><p>Ванька за прилавком издал звук, похожий на икоту.</p><p>Сычёв посмотрел на влажное пятно на поле пальто. Потом на Бурана. Потом на меня.</p><p>— Ну-ну, — сказал он мягко. — Характер. Это хорошо. Я люблю, когда с характером.</p><p>Он достал платок, аккуратно промокнул пятно, сложил платок и убрал. Буран, исполнив свой долг, вернулся к порогу и улёгся снова, но уже головой внутрь лавки, глядя на вошедшего гостя.</p><p>— Ваня, — сказал я. — Сходи-ка к Брюханову. Скажи, что я завтра буду к восьми.</p><p>Ванька исчез, будто его и не было. Сычёв проводил его взглядом и одобрительно кивнул.</p><p>— Правильно. Не при людях. — Он огляделся, нашёл табурет, протёр его тем же платком и сел, поставив трость между колен. — Хорошая лавка. Батюшка ваш, Иван Кузьмич, умел товар держать. Я его помню. Честный был человек. Долги вот только… — Он вздохнул. — Долги, Степан Иванович, это такая вещь. Сегодня их нет, а завтра они всплывают. Как утопленники по весне.</p><p>— Вы пришли поговорить о батюшке, Тихон Ермолаевич?</p><p>— Нет. — Сычёв улыбнулся. — О покойниках вообще. Вы нынче на Охте были, мне сказывали. С какой-то старушкой в вишнёвом платке. В Ильинской церкви. У отца Василия.</p><p>Я промолчал. В прошлой жизни у меня было правило: когда противник начинает с того, что знает, пусть выложит всё. Чем больше он расскажет, тем меньше придётся угадывать.</p><p>— Отец Василий — святой человек, — продолжал Сычёв. — Строгий. Я ему на колокол жертвовал, в прошлом году, триста рублей. Он не взял бы, да приход бедный. И выписку он вам, я так понимаю, дал. Про Игната Саввича.</p><p>— Дал.</p><p>— Ну и хорошо. Правильно сделал. Правда, она и есть правда. — Сычёв снял пенсне, подышал на стёклышки и принялся протирать их. Без пенсне глаза у него оказались маленькие, светлые и совершенно спокойные. — Игнат Саввич, царство ему небесное, был человек слабый. Пил. Долгов наделал. Мне одному, Степан Иванович, сто двадцать рублей по векселю. С процентами, кстати, уже сто сорок.</p><p>— Вы его простили, — сказал я. — Вдове.</p><p>— Простил, — согласился Сычёв. — На словах. Из жалости. А вексель, видите ли, у меня в сундуке лежит до сих пор. Целый. С подписью покойного и с её, вдовьей, поручительной надписью, что за мужа отвечает. Она сама в марте подписала, когда бумаги закрывали. Неграмотная, крестик поставила. Но крестик при свидетелях, по закону.</p><p>Он надел пенсне обратно и посмотрел на меня сквозь стёкла, ласково, по-отечески.</p><p>— Вы, Степан Иванович, человек молодой, в Петербурге не всё ещё видели. Знаете Тарасов дом? У Измайловского полка?</p><p>Я знал. Степанова память подсказала раньше, чем я успел подумать: долговое отделение, долговая тюрьма. Сырые стены, решётки. Туда сажали несостоятельных должников по требованию заимодавца, и сидели они, пока не расплатятся или пока заимодавцу не надоест платить за их кормовые.</p><p>— Знаю, — сказал я.</p><p>— Место нехорошее, — вздохнул Сычёв. — Сырое. Женщине там особенно тяжело. А вдове Ферапонтовой уже шестой десяток разменян, грудь у неё слабая, кашляет женщина. До осени, пожалуй, не дотянет.</p><p>Буран у порога тихо, на одной ноте, зарычал. Сычёв не повернул головы.</p><p>— Вот я и думаю, — продолжал он тем же бархатным голосом, — что ж мне с этим векселем делать? Порвать? Жалко, деньги немалые. Подать ко взысканию? Тоже жалко, вдову. — Он развёл руками. — Подскажите, Степан Иванович. Вы человек умный, у вас на всё ответ есть.</p><p>Вот оно. Предложение без предложения. Ни одного слова, за которое можно было бы ухватиться в суде. Ни «замолчи», ни «откажись от торгов». Только вексель, Тарасов дом и вдова.</p><p>В прошлой жизни это называлось «предложение, от которого нельзя отказаться». Мы смеялись над этой фразой на тренингах. Сейчас мне было не до смеха.</p><p>— Вы хотите, чтобы я завтра промолчал про Ферапонтова? — прямо спросил я.</p><p>— Я? — Сычёв искренне удивился. — Помилуйте. Я ничего не хочу. Я пришёл сказать, что завтра, если вдруг на торгах всплывёт, что покойник числится в пайщиках, спросят, понятное дело, откуда у товарищества его свидетельство. И выяснится, что вдова сама его отдала. Сама. За прощённый долг. А раз за прощённый долг, то это, выходит, сделка. А раз сделка, то я ведь её и обратно повернуть могу. — Он пожал плечами. — Вы потянете за ниточку, Степан Иванович, а на ниточке-то не я. На ниточке вдова. Не хорошо получится.</p><p>Он поднялся, оправил пальто, взял трость.</p><p>— Подумайте, — сказал он. — До утра время есть. А я, если что, у себя на Охте. Ну-ну.</p><p>У двери он остановился, глядя на Бурана, который так и лежал поперёк порога, не шевелясь.</p><p>— Позволите?</p><p>— Буран, — сказал я. — Пропусти.</p><p>Буран не двинулся. Он лежал, положив морду на лапы, и смотрел на Сычёва снизу вверх, со скучающим видом пса, который никуда не торопится.</p><p>Сычёв постоял. Потом, подобрав полы светлого пальто, перешагнул через него, осторожно, как через лужу. В ту самую секунду, когда лакированный ботинок завис над собачьей спиной, Буран лениво, с наслаждением, во всю пасть зевнул.</p><p>Ботинок дрогнул. Сычёв чуть пошатнулся, ухватился за косяк и вышел, не оглянувшись.</p><p>Колокольчик звякнул ему вслед.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я долго сидел один, глядя на выписку отца Василия.</p><p>Выигрышный билет. Козырь, с которым я шёл на торги. Покойник в пайщиках, фальшивое свидетельство, Лопухин и Сычёв, пойманные за руку на глазах у Правления, у министерского чиновника, у Лаврова из «Голоса».</p><p>И вдова в Тарасовом доме.</p><p>Можно было, конечно, сказать себе: не моё дело. Вдову обманул Сычёв, не я. Вексель подписала она сама. В прошлой жизни я много раз говорил себе такое, когда сделка требовала, чтобы кто-то другой остался без премии, без отдела, без работы. Говорил и спал спокойно. Сейчас же на душе было муторно и тошно. Нет. Поступить я так не могу.</p><p>Буран подошёл и положил тяжёлую голову мне на колено. Посмотрел снизу вверх.</p><p>— Знаю, — сказал я ему. — Знаю, брат. Не подходит.</p><p>Я сидел и думал, как думал когда-то над самыми безнадёжными сделками, раскладывая всё по полочкам. Сычёв держит вексель. Вексель держит вдову. Вдова держит мой козырь. Разорвать цепь можно только в одном месте, у векселя.</p><p>Вексель…</p><p>Я выпрямился.</p><p>Сычёв сказал: «С процентами уже сто сорок». А что делают с векселем, по которому должник готов платить? Его оплачивают. А заимодавец, хоть Сычёв, хоть сам митрополит, обязан принять платёж и вернуть вексель с надписью «уплачено». Отказаться он не вправе: тогда весь Петербург узнает, что Тихон Ермолаевич не берёт денег по собственным векселям, и ни один купец больше не поверит ему ни копейки.</p><p>Сто сорок рублей. У меня в сундуке, за вычетом всего, лежало сто шестьдесят: деньги за батюшкиных каланов, которые я копил на чёрный день.</p><p>Чёрный день, похоже, наступил.</p><p>Я посмотрел в окно, на тёмную Суконную линию. Под фонарём, у арки, стоял лопоухий силуэт в картузе.</p><p>— Буран, — сказал я. — Зови Федьку. Нам нужна вдова Ферапонтова. До рассвета.</p><p>Буран вскочил, ткнулся носом в дверь и с готовностью гавкнул, хотя «зови Федьку» он, кажется, понял как «на улице что-то съедобное».</p></section><section><title><p>Глава 16</p></title><p>Перевозчика мы подняли в первом часу ночи.</p><p>Рябой спал в своей избушке у Смольного, на перевёрнутой лодке, укрывшись тулупом, и проснулся, только когда Буран лизнул его в лицо. Рябой сел, посмотрел на пса, потом на меня, потом на Федьку, который дрожал у двери, выругался.</p><p>— Ночью не вожу. Лёд нынче ходит, сами что ли не знаете? Утопнем.</p><p>— Рубль, — сказал я.</p><p>— Хоть пять. Утопленнику деньги ни к чему.</p><p>Он уже снова укладывался, но тут его взгляд упал на Бурана. Буран сидел у лодки и смотрел на него, склонив голову набок: одно ухо торчком, другое тряпочкой.</p><p>— Это ж ледовый, — сказал перевозчик другим голосом. — Который льдину отогнал?</p><p>— Он самый.</p><p>Перевозчик долго, задумчиво чесал рябую щёку.</p><p>— Рубь говоришь? Ладно. С собакой, может, и не утопнем!</p><p>Переправа ночью оказалась совсем не тем, что днём.</p><p>Днём лёд был серый, грязный, понятный. Ночью Нева стала чёрной пустотой, в воде что-то шевелилось, скрипело и вздыхало. Невидимые льдины тёрлись друг о друга с протяжным стоном, как старые половицы. Иногда одна из них вдруг выплывала из темноты, белая, огромная, совсем рядом, и перевозчик отталкивал её багром, шёпотом поминая всех святых. На том берегу горело два-три огонька. На этом, за спиной, тёмной громадой стоял Смольный собор, и луна то выходила из-за его куполов, то пряталась.</p><p>Федька сидел на дне ялика, вцепившись в мою полу, и не дышал.</p><p>Буран стоял на носу и слушал. Уши у него, оба, даже вечно висячее, поднялись и поворачивались то влево, то вправо, ловя скрип льда. Дважды он коротко, отрывисто гавкнул, и оба раза перевозчик, не спрашивая, тут же налегал на весло в другую сторону. И оба раза в темноте, там, куда мы только что плыли, глухо, с хрустом сходились льдины.</p><p>— Говорил я, — пробормотал перевозчик, когда ялик наконец ткнулся носом в охтенский берег. — Ледовый. Мне б такого в артель.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Матрёна открыла нам в одной рубахе, со свечой и с кочергой в руке. Увидела Бурана и опустила кочергу. Увидела Федьку и снова подняла.</p><p>— Сычёвский, — сказала она. — Мальчишка его. Я знаю.</p><p>— Был сычёвский, — сказал я. — Матрёна Савишна, нам к Ферапонтихе надобно. Сейчас.</p><p>Ферапонтиха жила через два двора, в половине избы, которую ещё не успели отобрать за долги. Она оказалась маленькой, сухой старушкой, с запавшими щеками и красными, разъеденными краской руками. И кашляла, Сычёв не соврал: глухо, надсадно, прикрывая рот платком. Слушала она меня, стоя у холодной печки, и с каждым моим словом лицо у неё становилось всё белее.</p><p>— Нет, — сказала она, когда я замолчал. — Нет, батюшка, не пойду. Не пойду я к нему. Он меня… он сказал, коли я рот раскрою…</p><p>— Вы и не раскроете, — сказал я. — Говорить буду я. А вы только деньги отдадите.</p><p>— Чьи деньги? Какие деньги? У меня и гроша нету!</p><p>Я положил на стол узелок, развязал. Сто сорок рублей кредитными билетами, синими и красными, с двуглавыми орлами. Ферапонтиха посмотрела на них так, будто я выложил на стол змею.</p><p>— Это ваши, — сказал я. — Взаймы. Без векселя и без процентов. Отдадите, когда сможете. А не сможете, значит, Бог так рассудил.</p><p>Ферапонтиха думала долго. Смотрела то на деньги, то на меня, то на Бурана, который подошёл и сел рядом с ней, тёплым боком к её ногам.</p><p>— А подвох где? — спросила она наконец.</p><p>— Подвох в том, — честно сказал я, — что Тихону Ермолаичу это очень не понравится.</p><p>Ферапонтиха вдруг засмеялась, хрипло, с кашлем, утирая глаза краем платка.</p><p>— Ну, коли так, — сказала она, — то пойду.</p><p>Еще нам нужен был свидетель, причем такой, при котором Сычёв не посмеет отказаться от денег. И такой нашёлся.</p><p>Отец Василий вышел из Ильинской церкви в пятом часу утра, после ранней службы Великого четверга. Увидел нас на паперти: меня, Федьку, Матрёну, Ферапонтиху с узелком, Бурана. Выслушал. Помолчал, глядя на светлеющее над Невой небо.</p><p>— Он мне на колокол давал, — сказал священник. — Триста рублей.</p><p>— Я знаю, батюшка. Но разве человеческая жизнь не важнее колокола?</p><p>— Хороший колокол. Звонкий. — Отец Василий снова помолчал. — Но вдову в долговую яму не отдам. Ни за какой колокол. Идём.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Контора Сычёва помещалась в каменном доме у самых красилен. На крыльце дремал сторож. Он вскочил, увидел рясу, снял шапку и пропустил нас без единого вопроса.</p><p>За конторкой у окна сидел худой человек в нарукавниках. Он что-то переписывал, высунув кончик языка.</p><p>— Капитоныч, — прошептал Федька мне в спину. И спрятался за Бурана.</p><p>Капитоныч поднял глаза, увидел отца Василия и уронил перо.</p><p>Сычёв вышел к нам минут через пять, в бархатном халате поверх рубашки, без пенсне и без цилиндра, с непричёсанными волосами. Без своей английской брони он выглядел меньше и старше. Следом за ним из внутренних комнат выкатился толстый рыжий мопс в ошейнике с бубенчиком, увидел Бурана и замер.</p><p>Буран посмотрел на мопса. Потом неторопливо, с достоинством, лёг на пол, положил морду на лапы и прикрыл глаза, всем видом показывая, что не считает это существо собакой и тратить на него время не намерен. Мопс подумал, сел и, кажется, обиделся.</p><p>— Батюшка, — сказал Сычёв, целуя руку отцу Василию. И только потом поднял глаза на меня. — Степан Иванович. В такой час? Ну-ну.</p><p>— Тихон Ермолаевич, — сказал я. — Вдова купца Ферапонтова желает оплатить вексель покойного мужа. Сто двадцать рублей, с процентами сто сорок. Как вы вчера изволили сказать.</p><p>Ферапонтиха шагнула вперёд, дрожащими руками развязала узелок и положила деньги на конторку перед Капитонычем.</p><p>Стало очень тихо.</p><p>Сычёв посмотрел на деньги. Я видел, как он считает, быстро, по-купечески, все варианты сразу. Отказаться от платежа при отце Василии? Через неделю вся Охта, а через две весь Гостиный двор будет знать, что Сычёв не берёт денег по своим векселям, потому что держит людей на крючке. Принять? Тогда крючка больше нет.</p><p>Он поднял на меня маленькие светлые глаза. И впервые за всё наше знакомство я увидел в них не насмешку, а что-то похожее на уважение. Холодное, как охтенский лёд.</p><p>— Капитоныч, — сказал Сычёв, не сводя с меня глаз. — Пересчитай. И принеси вексель Ферапонтова.</p><p>Капитоныч пересчитал, дважды, слюнявя пальцы. Принёс из сундука вексель: плотная гербовая бумага, подпись покойного и рядом кривой вдовий крестик. Сычёв сам взял перо, сам вывел поперёк размашистое «Уплачено сполна. Т. Сычёвъ», поставил число.</p><p>И протянул вексель не вдове, а мне.</p><p>— Держите, Степан Иванович. Вы ведь его купили.</p><p>— Я его выкупил, — уточнил я. — Это другое.</p><p>Я отдал вексель Ферапонтихе. Она взяла его обеими руками и долго смотрела на бумагу, не понимая, что с ней делать.</p><p>— В печку, — сказал Федька из-за Бурана тихо, но очень уверенно. — Её, тётенька, в печку надо. Я знаю. Я тут печки топлю.</p><p>Печь в конторе уже растопили. Ферапонтиха подошла к ней, открыла заслонку и бросила вексель в огонь. Гербовая бумага скорчилась, почернела и вспыхнула. Ферапонтиха смотрела, как она горит, и вдруг перекрестилась широко, размашисто, на огонь, как на икону.</p><p>Сычёв посмотрел на меня.</p><p>— До встречи в Правлении, Степан Иванович, — сказал он. — В десять. Не опоздайте. Нева нынче ненадёжная.</p><p>— Ничего, — сказал я. — У нас перевозчик хороший.</p><p>Буран поднялся, отряхнулся, подошёл к мопсу, обнюхал его снисходительно, сверху вниз, и вышел первым.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В половине десятого мы стояли у Синего моста. Пелагея Никитична в отглаженном вишнёвом платке ждала у подъезда Правления вместе с Брюхановым, Пуховым и Ольгой, которая прижимала к груди складочную книгу. Фёдор Кузьмич в парадной ливрее, с медалями, распахнул перед нами дверь.</p><p>— Опоздали бы, Степан Иваныч, — сказал он тихо, — я б часы придержал. Ей-богу.</p><p>Мы поднялись по лестнице. Штольц у дверей зала вручил мне нумер. В зале, за длинным столом под зелёным сукном, уже сидели члены правления, директор Фрей, чиновник из министерства в вицмундире и Лавров в клетчатых панталонах, с блокнотом на колене.</p><p>А в первом ряду, в светлом английском пальто, в золотом пенсне, свежий, причёсанный, сидел Тихон Ермолаевич Сычёв.</p><p>Рядом с ним сидел Захар Матвеевич Лопухин и улыбался.</p><p>Как Сычёв успел переправиться раньше нас, я так и не узнал.</p><p>Директор Фрей поднялся ровно в десять, по часам Правления. Часы, я заметил, теперь шли правильно, минута в минуту с Думской башней. Видимо, после понедельника кто-то счёл за благо их не трогать.</p><p>Директор Фрей был сухой, прямой старик с седыми бакенбардами, в вицмундире с орденом на шее. Голос у него оказался неожиданно тихим, и весь зал разом подался вперёд, чтобы расслышать.</p><p>— Господа. Правление Российско-Американской компании объявляет торги на партию пушного товара, доставленного из колоний на корабле «Цесаревич» в навигацию прошлого года. Лот единый. Торги с переторжкою. К торгам заявлены два участника.</p><p>Штольц, стоявший за его плечом, зашелестел бумагами и прочёл ровным канцелярским голосом:</p><p>— Нумер тысяча сто сорок шестой. Товарищество охтенских меховых промышленников, в лице доверенного, купца первой гильдии Тихона Ермолаевича Сычёва. Пайщиков сорок один. Залог внесён сполна. Нумер тысяча сто сорок седьмой. Товарищество санкт-петербургских меховщиков, в лице старшего приказчика Степана Иванова. Пайщиков двадцать три. Залог внесён процентными бумагами вчерашнего числа.</p><p>На слове «приказчика» в первом ряду кто-то тихо фыркнул. Я не стал оборачиваться.</p><p>Я сидел во втором ряду, между Брюхановым и Ольгой. Брюханов сопел, как самовар перед закипанием, и мял в кулаке шапку. Ольга сидела прямо, по-смолянски, сложив руки на складочной книге, и только по тому, как побелели у неё костяшки пальцев, было видно, чего ей это стоит. Пелагея Никитична в своём вишнёвом платке устроилась у самой стены, рядом с Пуховым, и смотрела на членов правления так строго, будто это они ей задолжали за угол.</p><p>Буран остался внизу, в швейцарской. Фёдор Кузьмич взял его «на довольствие» и обещал не выпускать, а Буран обещал ничего не съесть. Насчёт второго обещания у меня были сомнения.</p><p>— Прежде чем приступить к объявлению цен, — продолжал Фрей, — Правление обязано удостовериться в благонадёжности участников. Согласно пункту девятому условий, всякий пайщик товарищества должен быть купцом, записанным в гильдию, и иметь свидетельство Купеческой управы на текущий год. — Он посмотрел поверх очков в зал. — Имеет ли кто-либо из присутствующих возражения против допущения кого-либо из участников?</p><p>Вот он, мой момент.</p><p>Я помнил его ещё с прошлой жизни, этот момент на переговорах, когда противник сам открывает дверь, в которую ты собирался ломиться. Главное тогда не торопиться. Выдержать паузу. Дать всем в комнате почувствовать, что сейчас что-то будет.</p><p>Я выдержал паузу. Лавров поднял карандаш. Чиновник из министерства лениво повернул голову. Сычёв в первом ряду не шевельнулся, только чуть наклонился к Лопухину и что-то сказал ему на ухо.</p><p>И тут Лопухин встал первым.</p><p>— Ваше превосходительство, — сказал он с поклоном. Голос у него был масляный, бархатный, почти как у Сычёва. Видно, учились они у одного учителя. — Позвольте мне, как старшине Купеческой управы. Дело касается свидетельств, а за свидетельства в ответе я.</p><p>Фрей кивнул.</p><p>— Управа, — продолжал Лопухин, — вчера вечером, при повторной проверке, обнаружила прискорбную ошибку. В описи товарищества охтенских промышленников по недосмотру писаря значится купец Ферапонтов Игнат Саввич, ныне, как выяснилось, покойный. — Он скорбно вздохнул. — Свидетельство его Управа отзывает. Пай покойного, согласно заявлению вдовы, переходит к товариществу. Число пайщиков, таким образом, составляет сорок. Прошу занести в протокол.</p><p>И сел.</p><p>Я сидел и смотрел ему в затылок.</p><p>Он меня опередил. Они меня опередили. Сычёв, вернувшись ночью с Охты, или ещё вечером, сразу после лавки, послал к Лопухину. И тот, вместо того чтобы ждать моего удара, ударил первым. Сам признал ошибку, сам отозвал свидетельство, сам выставил себя честным старшиной, который ночей не спит, проверяя бумаги. Козырь, ради которого я переплывал ночью Неву между льдинами, превратился в «прискорбную ошибку писаря».</p><p>Брюханов рядом со мной тихо выругался в шапку.</p><p>Ольга, не поворачивая головы, прошептала одними губами:</p><p>— Степан Иваныч…</p><p>— Подождите, — так же тихо ответил я.</p><p>Потому что Лопухин рассказал не всё. Он отозвал одно свидетельство. А в описи у Сычёва был ещё кучер Губин, купец второй гильдии. И дворник Аким, тоже второй гильдии. И красильщик Прохор, мещанин, которому свидетельство Управы не полагается вовсе. Покойник был только самым громким. Но не единственным.</p><p>А у меня за пазухой лежала выписка отца Василия. Церковная, с печатью. И она доказывала уже не ошибку писаря, а то, что свидетельство покойнику было выписано в апреле, через два месяца после похорон. Писарь не мог ошибиться в дате. А Управа не могла переписать на новый год бумагу, не видя живого купца. Значит, кто-то в Управе знал. И подписал.</p><p>Ниточка, за которую можно было вытянуть всё. Губина, Акима, Прохора, Лопухина.</p><p>— Имеются ли ещё возражения? — спросил Фрей.</p><p>Я встал.</p><p>— Имеются, ваше превосходительство.</p><p>Зал обернулся. Лавров застрочил в блокноте. Сычёв в первом ряду медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня поверх золотого пенсне. Спокойно, почти ласково. Так смотрит игрок, у которого на руках все козыри, на того, кто ещё не знает, что проиграл.</p><p>— Говорите, — сказал Фрей.</p><p>— Старшина Управы изволил назвать ошибкой то, что ошибкой не является. — Я сунул руку за пазуху. — У меня имеется выписка из метрической книги Ильинской церкви на Охте, за подписью священника и с церковной печатью, из которой явствует…</p><p>Пальцы нащупали рубаху. Подкладку. Пустой карман.</p><p>Выписки не было.</p><p>Я замер с рукой за пазухой. В зале стало так тихо, что было слышно, как тикают часы над головой у Фрея.</p><p>Утром, на перевозе, она была на месте: я проверял, прижимал ладонью. Точно была! У Синего моста тоже была, я чувствовал её сквозь рубаху. А потом мы поднимались по лестнице, и у самой двери в зал, в толчее, кто-то налетел на меня плечом, пробормотал «извиняйте-с» и прошёл мимо, вниз. Я даже не обернулся. Только краем глаза заметил синюю суконную поддёвку.</p><p>Вот ведь чёрт!</p><p>Снизу, из швейцарской, донёсся глухой, тяжёлый лай Бурана. Я тогда ещё подумал, что Фёдор Кузьмич, должно быть, не дал ему чего-нибудь съесть.</p><p>— Из которой явствует — что? — вежливо спросил директор Фрей.</p><p>Обыграли? Неужели обыграли?</p><p>Сычёв в первом ряду снял пенсне и принялся неторопливо протирать стёклышки.</p><p>— Ну-ну, — сказал он негромко, на весь притихший зал.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A8f8AhfpPhs+E1vtd09jBJdfZ57ua6MSxAhf9UowXYFhnOQARx694/gzwGNH1DVL4rZ2kM5geV5mUbYmZWMYJ4ZiASSGA5ABJGOd+Dujsvgu71yaQeY13DYackrZiiuJD80+3oWROR/jioNR0+++Imu6pZWMhk0rw8AlnbGTabqXzPmDEcbiA67j3we5r5SspVqztNpJ6/wCR9HDlpwVlqypc+KPCVrdXdvoekWT2KKWaVdLluGeJWA3O0kynGcZwoGT1rV8GXnw01cONU0O1kleN2lubWea3eADkHyXdgy4GcoWAPUAc1J4MhjsIL+18O2cUc+p+XYatbTj5tNfbKWkPmAnaB2yR8pySSMZWn+CLHXDJceE322ul2hdNUSR1NzcBBjaG6EOrNkYwCozW8nSs1zNeZnefXU7PVfh34agvhcWkNsNMfynWaeafDLIfkEZRiXbIPG0YyDyMVj3Ph/TLPU7C20Sx0W9vL6Zre3j3y3AMgyGLRybVAQ/e3cjPQ8Vd+Hmof8Jp4b0jTZtSfTpLe+djLbyeXIkwhkwkZAI2kZbGMAHavAFbXhONfDng631fX9VhgmnjmcXdwdxQTy+Y7AfxEhY8gd8juRXnSnUp3jOTcl0OqEU7NbHNeNb3RdC8R3Hh7wZoGkz6q84lfULuMfZ7ZtuVSPedo+6xzwOcc44razJ8TW1ODSbjW9G1ie4jWUWUgiKSDG5guVAdcZBwTnsDwa3b7xB8LdQ0aOyuS9xp0jHz7o3syuZOTmVAEBJAyCMgYCjb8oPlfiC0tdC8ZzaVqVxeapp1ipjtmE+0rGyZjZDkgAbgw7HuBnFenl9KVd8rjaSV9Vv5nHisRGk+e+j7Hc+OfDfgDS7lJ7q3s7O2ltxNJCt3KZVk37GRFBJIBVug4AOeQM8mIvhG+7et/wAMcYaYf+ymsPxfqy65qFu0Vqba0s7WO1tYS+9ljUHljgZYksxIHUmotA8NzaxHdSjU9MsIbYR7pL2V0DNI+1VUKrFiT7dMntXtYfLJU6V6s2jyK+NjKo/ZxVjcNt8JT92O/GemZphn/wAhmrDW3wh8r5Yr/d1ybqb8OPJrM8b+A9R8HyX0Op6tos9xp17HZ3lvaXDvJA7ozqzKUXK4U8gnnjrVuf4a+Ik8eaR4Lim0+61XVoo57cW8rtGsciF1ZyUBUFRk8HA64rR4ektqr+8iOIl/Ii0dP+E4xs+3PkZ/4+5Rz3/5ZUCL4WiRNlteBd2XzeTcj0H7vr6Vm+GPAGteJfHd54N0u60x9VtjKuGmdY5WiJDqjFOcEHqFBxwTVbwJ4K17xlqeo6fpK29u+l2cl3fSXbmNIY4/vZIBOc5wAMnB9KPqsOtV/eV9Za2ijp2h+FZYFbS7YMflzey9MdSfKHtVu3tfhdONrW10hOWyb+TsO+Y+ucn8q8tDMR8kgZRwGXOD7jPNdTovgzU9V8LQeJU1nRbKxl1IaYv2ueRGFyV3KhxGQAV5znHqRTq5fGKu6j+8UMbd25UdVb2Pw3wG+zXnzgbCbx1wfQ/u+5yanl0z4cJu3x3Iw23cL1wM+x2HiuIPh7xVH41fwQdLlfX47r7L9kjYEmT2IO3GOd2cY5JxVi98MavLpeq3um6npOtRaOA2px6dO7vbITjfhlUPGDwXQso6k4INYywFPT94/vNvrs0r8qOhltfhjJGQ1pdk5zkag/Yf9c+55/GqEtj8MI1IeG/Ruel3Kdvp0j54rnvA3hnW/GWsS6ToUKS3UVpNdsrsQPLiGWAIB+Y8ADuSBkVW8K6ReeKfEWn+H7C4toLrUZhBbtcOyxmQ8AEqCRk8Zxj1xXVHBQjde0enmc08Y5a8iOoFr8LGkUBL0j+MC4myfUD9364qSW2+EiRZUX5kZf8An5lwG9/3WcVz0vha5sbHV7+41bS44tLvm09svKDdTKCSsA2fPjHJOAMgnAIJjsfCt3PoVvr2p6hp2iaZdTtb2k988g+0SLjfsVEZtq5wXIABOM54o+r02rqo/vJ9u3vBHSeX8HV/5Z6l/wCBE3/xqmSJ8HyAUGoIR6zTn/2kK52+8Ia1p3jS28JanHb2V/cyxRQyPKWgkEuPLdXQHKNuGGAI55xg40fE/wANtf0LTdY1F7rStQh0S+Fhqi2VwzPZzMdqh1dVO0kEAjcMjrS+rwvZVX941Vdr8iO18E+E/hxq10LiO0tbqB4d8UL30vnGTf5YRk3DbkkEZGGyoGcnEVh/wtBPEMmj2Oq6VoM6x+clhCYtsMRUbV2hSFBJC84O5uRXm3hHVzompvPLbC9tJoXt7q2L7fMjdecNg7WBwQcHBANXIimp+MLa28Oi+sVvGitcyTlpnLbVZmOQDnqVyF+grgqYCsqkud3Vrq+p1xxlPliktfI9C0CTStY8RWvhz4meGLKz1CS7ikXVbFViWYsQfKmMZ2HeFIyDnPbOabqHhuwvfEWtWes6boWkPpUYlZkklt4pImJKOixqRgAqpJByfXmui0TVfhd4cF1o9jcD+zoVQXd0948i3MrKTgRAEMQF5O1QDgDOM1qeIrCw8ceCNSm8N6tDqFw2ntbeajbZJFVhJGkmeQwZAM9w3vXhVMVUhUsk4xel+i8/I9ilSUqetnJGRa/Dvwnc3jbYLa5tYmAnFtLOzwy7Qdrh3TZnIx1zzwOlZ3i63+FukWrw6boVhK8ZKJe3t5LJ5zq2HCRodzYHH3QueCetaN9nwvol7qF1r1zqF1qmj2txdNPcfvVRRISFwBt37gi9SC2e1cZZ+FZbrQ9P8e+IbYXlndiT7RHEzBbWAOoRgqchVUSADnadhxjNOlKU3zTm3Hp56EzWlorUrR+LvDL2nlTaHZPp8lwwXOkOgD7QCBIs5cEAjJ56jiuybwp8NdU8M3OuaJGl7b2gwMyyA5IxtlXIO0Ng5ABC5Bz1qhNbaWPClrYarcwL4RsvLvLa/Q4a7EjyhYQANwIIAPf5TnqMc7bWl54IS18ZxWZsrK4uvKubLcSDbsoBBDdydxAJ+UbR6ga1F7RWpycX+fl6lQlyu81dE/j7w/4Tt9G1S00KzmkbSkWOW7Mxz5m8KwaMnlCGHzADBwO5NeSfYYPQ/nX0H8RtMtbj4fy6nCuZ7Mx20jRyECSBwrwyuo4JxxhhnknsM+B59j+R/wAK6ctrzdNp3v5nPjKC5lZHvHwokhl+HWl2/mFZbTxJG0nyFgqSxGNWP/AmXHvWN8ENc0zwpfa9peuaktndSXShRIm1AyswJZug5OOeP5Vp/BqDTl8F6hf3evW2niZ/skkP2YyOzkr5TEjphiSvHUHnnjF+I/hURa+fGsekvf6RMuNYs4HIaCTBQkHk7CVDhj36kHpxLknVqUJu1zommoRnFbHq+kT6MItR1Cw2zSXlwXmuoyrrK5KgLu7gKSBjOOnXrkp4l8H+EPDVwpv7e3ASZo7ONwzl2LfIqDoMv3wBXH+A9e0XWfCVzHqPiOHTntNO+zi2J2C3hV8KQxHzscjJHfjFc5cLe/EDXr7TNC0eLVbi4aJYtU2tGIooQBkqR8gPU5P9BWFPA/vJKo3yplzr3h7m7Oj+BtrdReCr3VAHw+oSQ24RQWEhtSrvnIA2q/U8cirHi/UtJ0+XcrWmoanbWcX2NphFd2YiJAEEcfJUqAWLthmIycbgKs61q9j4R8Mad4V0KK3upEtg90JVDRq7gFjIBkSN/s5KjkndwBxuu376ulm1zbW8dxFEVnlhgSETHcSp2oABtBxnqe9e1l2WVMZX+sNWg/yR5mLzGFCn7GPxGFfX8S682p2FlbW6khhbvArR8rhsocjaxydo4GfYVBql9dapqM+o30iyXMzZkYKFHAAAAHAAAAAHbFb2j6CuqRXM32hoUtgC+yEytg5+baOdoxyRk8gAEnFSL4WSHTZtS1bU0tbNbhLaGWGIzCV2XcCOVwuOp6jBG3IxX00q2Fw0+TqtPM8OEK9SndbM5PjHKKfqKuWl84ntIPsls/8ApMZGIssx3Dj3qFYm64pAksbrJG7xupyroxDKfYjkGuqtDng0csJcjudX+0VN5nxk8YSmBAJLveu5eSDGv5ivUdZ1GLR/jR4ENlufVdWt9GimAU5t7OJU3J9XZefRUx/Ea8Dm+0zsHnuJriQADfJIzMAORySTxT2lv3nWd727adVKpIZ2LKDnIDZzjnoDXk1MtnKEYqS0R3QxcIttnVaPf6npPxQ8X61pscqXmnjULqMhTlGW4BB9hz+VepWFxo9v8TNXk8NMZrfxVoN9rtwkakeT51oRHEcejvO2P9te4rwJJb5J5ZheXQeVdsjiZgzj0Y5yR9aZam5s2L2l3c2zldu6KVkO0dF+UjgenSlUyypUd+bWxccVBdClEgMSZ6hRXqvhC6msfgZFInhaPxCy+N45orSZZSrsLUDI8tlJORjnI56GvODGe/UnJPrVm0l1QBbazvb9FJ2pDDPIBlj0VQepPYda7MZh3VpqN0rHPQqqM7nr1jPpXh/9qvWt+tS3Z1OzuYI7y8kUvDd3FvwjOOMqcxg4HXFcl8F47rwlJ401TxBZzWdpaeHbvTZ0nQqJLmbCJAMj5mLKePRSelYVt4H1qTwze682mS/Z7W6S2ljZT5pdgTwhG7jAB75detZ2pjUpgttqk9/I0HCRXUr5hGOgVjxxjsK4I4WM/djNPo/kbutyu8os3vhlrN/4Bg8P+JxHLG99rURBKkb7K3I81R6h3kA4/wCedbenaJ/wi/7VWm6VbwstpB4jhuLUbDgwO4kUj2AbH4GvPm+0vHFEbm4ZIP8AUr5rYjPbaM4X8MU92u3uFuBe3jTKpUSmdi4B6gHPA9q3lgpqTfMtU0QsRCyTTO9+LVhb+I/D48RaFaNaNoV/dabrGnIXIgdpndbpQ2WxJkhie4A6Dij8SY3174X/AA6u9HtZbq003T5tLuUgjZzBd+YWwwAJBcHIz96uRjW8WSWRLu5VphiZvObdIPRjn5h9c1LaC9tJGewvbqzZxhzbzNHuHodpGR9aiOBqQirSWhcsTTlfR7He+PrgN8RfhjorETajoenaVZaht+YrMsoYofdQQD6HI7VvfEPbqek/F2GXTn0K0ttbW8iu4t4XVZ/NYLFL5hO7AJYBCACckHivIYbaaKVZIZJY5QSwlVyGBPfcOc9annhu7lkN5eXN0EGFE07uF+m4moeXyTi77f53HHExs0c8Im7c1ZsZJ7O7hu7aRoZ4HV43XqrKcj8iK1jYN/drZsfCq3+kz3unXwnuLXyzdW7RbAokYKNrk4baepIAHUZHNehXrU6cf3j0ZhRpTqS9zdHP3F2NT1aC8v7G0aCJkElvbQiFGQElhgd2ycn+mK9I8B63ZT6za3Zex0vVZZzBAbaGG1hjhWMHdOOFlDYIxnII4OSK5i88NfZdNjvVuvPjd1jDeUyJITuyYy2N6gqQTgDkEZBzUnhjbp2qfazYQ3TrGyxiWNZFRiOH2sCpII4BBHftXm4rBUsdQfsemnzO2hXq4aqufTU674m6DdT+E9VaW38q80qyghUBywa0NyW4P8RUjGeuFBPWtDwD4u8N3fwpt/Dl1rEVtNBaNbzLK4hYg8ErnrjOPU8cc1D4S8TRXsbaJ4ntrVILtXiaSGIRrLuAyCo4DZVWBAwSuGHOR554g0U/D7V7j7Tp7agyzx3GlagJMwrgg/MBkMSpQkZ7Ajgg18u8LJR+q1naS1R7yrxk1Vpq6ejPZfFVtoUugWmmNaJFYpbrtjVNixqNhBXjjGXIPY8/Xz346+LNC1DwqukWeoQ3N5NdJI627eYI0QE5YjjJJHFaeoeIdA0/wzp+sW/imG4nSS4mCleZpnXPlmMfMo+f6AY5OK4jwR4bPijUrDVrjRvsOhacgWV4wXa9kDFtgyBuYscHA4zis8JheR+0rN+69C61dzXJFLVWOw1SUaf8JNagnLC4ubfS7MmQY+eOPe4HJ+6siA9Oh4rxX/tr+le3fEs2F94Lu7iLXLeWWydhJaLAwVZpWDNiQ4DfeAGAeE6jNeI/J/fj/I13YD3oylbdnNiI2aPV/A8OiS/DiSSNdHXWTdFHOpAOog2hhsQ/fYsAoAyQWzjpXT+DdSuLnUNJi+z3Qt9VnngkdZt0llcbfmVA4IKEjdtYkc9iARynwqtZD4Umv49PnmaFmEF3HAJhbSfuzhkPbjkjkdsE12l8l3PpWn2mh2T6TqOo6jLGfLlKAMqGB2G7JCttzk+vbrXn4h2lKPmdtF2grg/gfSb2W5nOjeGb14JGEkp8y2YgcksqkqSMgnLAjIzgEVS1fWv7K0+HQtL8OWukzRZLSrEFBDqOQiuwIIPUlgfQ1L4j1HTYrqXw7FHDKZr4XRu5TiI7I1jbnGRlFVTxgHLZORihrNhOb9mZHTIUoHVQRHtGwDbxgLgDHGBxXu5HlUsVO+J1j2Z42bY54aH7n70N8ceJH8Tf2cJ7GKBrO38syBVDSk4ycKAAvGQoGASTxnFc20KJhowNyncM8jIORkd63F0p25H8qjbS5R2r7mhhKeGoqjTVkfKVa060/aTerH6br0GmxTPpnh6zS9mLM9xdN9o2Mf4kVh8mDz1PvnjFy38QJLGLfVbSe+E67rmVNkUqzYddyAALwrkAnk55PAxWj0mTqwz+FS/2dsHzIDXBUyLC1HzNO/e51wzTE01ZMhtNO8JQRiE2OoajHuLK0yiBgDgAbkkII49B1NSoLOBYxB4T0XYifvFmhaUM2Tzlm3AYwACT0rT07TQSvy11+leFWu9skgVITwZCduD6c0pYLD0PeqSb+ZdOriK9400l8jz8X1koP/FJ+GeRjiyP/wAVUT39kMD/AIRPw5+Fmf8A4qut1bQLeCORIF3EHAYOOcVmw6CGYM5IX0rpWAoTV0vxOZ16kXaUkYH2iCUbV8O6Gue4tP8AE1as0h3AN4b0J8f3rPr9ea7Cx0WGLHmoFi2liWYdB35/nXn/AIn8Zy6XqIstDtrS8wOWdTgdMYIJB79fxFcFb6rSfLZt+p6GHo16seduyOnMEIAceFvDMefukWHt2yx9aFhuI71Z00jTrdSjR5htljfaylTtkxuUgE4I/EGvKJ/GF+NQtri9uhDP5oZjGBvbPUbiOPp0rd0T4n6hp0DRvbDUt7lSjnlc9OmMV5tWpC1lD8TupUVref4HpBuY49OkGyeO9+0IYtmAojCOhO4AAEbzjCgDIAFYty5muEkewsJ0SMRgXNrHI5GSfvYGOuAFAAAwBxS+FfF2n6i7/wBsWdzYyuBhUVpMt6YI4JHPUjiuqbTftDn7OpkcLuKHgqKrA0svhJ3Vn5lYqliWk4ao5YTRbgG8N+HnwMZksQTj0J3D86hktrfzN/8AYejpn+FbQY/UmtyW2dWCsozUkEcYf5k3D6V78MDhmrpHgyrVk7XMm3S3Kbf+Eb0MkdW+yc/zqzC1qVKnwt4bBzwxsTk/hurSuLaSJRJ5Y8teo9KrxMtw4TgHPHIq45bh27W/FmUsVWir3KMiwlzjw54eH+7Zf/Z1G8ULSL52gaQsOTvFvb+WzA+hycHvmt8aa7cowA96swaHNcLtiO5s4IPQD1FY4nCYOkrSv97NsFLF15Xjr8jkU03SmgEcmmPbz4AeWHMoDZzlQ8g28YHJPWrcd1Y24i0+ysbhLZQqzSSMpmlwWKcYK4BckKcjp6Cunn0wK8cFoB55/hqvPpC2SeZIB5pGWUjv715by3D1m4zba6Js9d4irRjzxsu7MG4ne+t0i1vS7G6wNpnjxBOfTLKpyBgcY575rEvLYPMdgQDIwFzwAAAMnk8Ac9+a6hrN55CsZ5c5x6U4eHplVmYYwMjjqK9DDYChhfg0OGeJrV9N/M5nwj4jfwp4gbUTp8N4rwvCytjeob+JSeAeOfUEjjNJo3iuZ5bnSrvQLbV1v5PKhQwq7gs+4L5fCtzngbcZ60arpbDc45TPBxXPlZLa4jniYpLGwZGHUEdK5MZk+HxDlUa957GtDG16UVG9kd1P4F0pLU65eaB4Y0+AqJI32yzOy52nEQcoSSQB85GcAcnFVPFmo3lleXmjx2d/bWGn2KyXF1DIYDOxK7beJUACKSwU4+YjJJIArI8P6zawWn9mahbY87Ube6W4QhFiMZG0MAPuLgkKBjk8DrW+sNzp974sj1tJtbt7SO3uLCEMXV4RM7IgPGVBkDEZxwBmvisRhq+FqWra9r/LY+lw9enXjzQOX1uz0qL4cX91exaTHqMiRNYx2eElzIw8xZUOSSAAQ56hhya8g+zJ/f8A/Hq9h8aW10vgcy3+m3Mc1rB5EkzoECvvjCoMZLgBAAxOeMg84ryLy/8AbH51vgpNxb8ycV8SPVvg9NZW2i2t7c6u9r9m1OIm2W2Ev2hH2qcg44HTg5G7OOleg+I7O7jv5TpbRSXEcLRLbPeKkyQySlpCi53F5C+AcfKgXuSBxvwWtmuPClpc3WGg067luIWZR/o5CJukBPTsCcEjqCMc1bnTdd069N9fWjT216TcgSHJn3ZO5X6EE4IGehziuZUlVxL12Zvzv2aRo+Gdb0238R20PibSrrUbWEGLl9s9rGxCkHpuHT72QBkcdvVPFfhbTbKeK70eWO70m4H+jurZEeOsbDsR6HHWvK57jTr/AMq8e38+6jUxRxzFlmjJI4IBBkQEep9sDivXbHVLCYxafrU1tpuoajGs6XEIKWlzLwCJUIzFKOm7ow55zX1mExkKdWDT30seJjMHOdKSa21ucne2XkN5agHPciq9rbxTBHHzRuoZT2INdJ8QLeTSPDmozz3cGnzWsTETTpvRW7cDqDkAY9Qea534Kxz6t4JsbmS5sbox5Rfsw2+UgwAjA9x1z3BFfSVcRBSSv0PnaNCU4vTY1LLTBLlFVTjoByavJ4ZMh2tCQCevpXYaVa2CyMkmYnYdBg8+v0qLUb8WUkpim+dP3YUkc+mPSuL63UqT5YI9JYOnShzTZkWHgomdWCkR/wB5hip/ECDyYIBIu+FdoCqQAPqfwqlN4qmaNre7eVJQcBQc5+hFWLN7e5kXfMu9l3kMecVdLC1ef2lZ7dDDEY6kqbp0YtX6mObX5gcdKbJboiGaTITvgFjn0AHJrVvTAl1tfcNoPJXg1z/xM8QxaJ4JnFnEJb7UQbe3AfBBPG4Acng8kcDPNVmOO+r0W4rVmOXYD29Zcz0R438W/H8etzppfhzU7yGxVTFMuCplI46cHHJGPbpXmFpdgTlZnmV2O0lmwPyzUjXim+lS8MjS7y5aLG1GzkALjA71JdrJqdzuFqzXD45CEZ7Z6182ny6vdnv1HKUrLZF/UdMtb0KbeNpGxgkyZLfQcflya0NNtZRI0Mt1DcG2j3TmDYkcCjr5khBycfwqCc8UaV4V1VbS4v7kz2+nQKWkkyNwPpgE4z0A9/evRvhp8KrvxBoxiniaDTpVExjDcnn5WPc5xnH0rGriIxV2dNDBVZu2x5dfeM7kzCDRJJLdgdolVjlv5N/npXUfC7xLrepaxY2N3fyPbSnzPnOTFhwCyZ6H0/LpXWeJvgXNZ30cukuvlMhDbuqn/JrgJPDOteFtbifUM20OflkRxt2qfX9a46tWjVpyjB6/id1HD1qNRSnsfT3iHR7e1tPtk1wm4hRwucsRntxXO6ebYyGNhw/AYdK3PARi8UeEVmvXjj8hvLCxg4BxkFt3Jz2PetvT/DulW9sWbyriTcNuSc49K9fI8dKVBQldyWh5mcYSCrOaaSOclEF1YMIGKoB86svNYVrYyJPHMABHI5BXcP1ru9WhiSBpHtzFb5CkMMA+49efWsTTPsEhkM9nMDI22NEx07kfSvo5Yl043SPnKWGdaVm7Ifa6lotl5lvdBhsBztPBI5wPrzUcfjC1e2MMFosPb5W5Y98e1ZGqaG8l/LDAVkUHl+mKpweHb6SbasW7DbVPY1wVo0Jvnqs9XDSxFOPs6K0Ov0iO11V/7Sto3Z8/wYLKfcf4VfTQmadrmIPL8wLlV3kk9TVnwvplvplvmCeJr90XzACRtXOeMdTx1qS+1maK/njZiRHFGTGnyqAd2MHGCTtOfTFcccU6zcaeiN6uFjRX7zVso3ejWNkMzMzMRk7u31xnFYGs3EABUTZDcHaa2dXIurXz4JJFUngHBLH6deK5XU8LJtLbpGHzkcD6Yrvw1eL0lqcuIwk5JSVox7GHqVwjxFETC+pNc1dQBm4FdnPpEkwDQgMmOp4zis2bSLjd/q8jOK6HWgvIzVCUldHKPZgnpXU+F7e+vdPjtbjyWtFSW1gX7QivPE4xLEIywLkZDKQOCuM4PF6y8PTFRLJCTGfajV/CqyECOGW4ZlLBY1JPT7w9x614WcOliqap3V+56mBw1Wg/aNadjnPjIy3NlrF1a6sksZaOAWi2wQJsCZb1Khj1JwSemRXh2br/AJ6N+de6/E23dfCF1rdswEmoWyJdMIwWlCvGMBxyQGHO4ZyQM4FeEeVJ/dr53L/4bXY9DFK8kz2/4UfbYfhh9ttZ1j8nVkWRmcoqIUDO5bOBjaDyCCeDnJBke9XU3ks/7MFnYWkhk3xMGGWVdzEYAGQFxgAAL69WeAVk/wCFI6hHbwpJ5uppEY2l8sEmNen4bhz1zVXSL6+0zRYJbKT7N5pihlinRW89GRAR36ZzwQRVYLD+1qVJ9mTWr8nLHuSWkEOseIbQWiQah5COViD43svPXqPp+nY+k6XPNc6ddQ38Lah5QAaO9wtzEQNxG4ggryOSK4fwrpFpaa5Y6hLJ9ntoZrl5JSMhAhDbztBJAJzjvivT/BU2oanJf3l+0LZvHSGSKMKWVeB+GMEe5NVLDqriVFu1v0OqNb2dCVt2eZeJvEOu+ILaw8N+FIdSbSJbcwSPNGXaQqcsoZzyo3YxntwK0/hTf+IdHe70LXEa0s7FXW2kmhWGON2y+C3QE4OAzAZNe9+F/BugtqNjeXSxFjcTR7R91gys+CPoAaXxN4Q0a3j1a7tMLHNcqvl7vkwiJxjoeUPWs3m+L9qlGyinbz+45nhMHfrzW1fQ87+0SwuLhGkExAZgW+6T1GR1rE1m8mut3nKBznj19c1q6nbTI+Rkj2HWsomUZR0Yg193Rmkk2fO4ik3Jo5xzMkmSxPsTV2ynkVlJc1dkskY52kUkOnXBwyRlh7Ctp4qEV7zOaOAqSeiLy3VzclFLFo8YGTXnPx81mS0tbbR1uLJpplaZI4oCZ4VYAj5yTjJHbBxXo1tHLFKPMjZc/dx615zqNrp3iH4l3y6nax28VpaiUhX8xpeV3HPTcQFGB0yc185mmIjVkrO6R9HlmCkouLVmzwG7dozgLh+jEjDfrzXqfwh0HWNdzdkCC1hXasrjk9DgCpPip4RlTSm1waDNZB777MJJW2sT2BA4HBHrjHWvavhh4YWw8LafpsdxH9pZPMl2dNzc4/CvPxOJXsro6MLgZe3alsZkfh2LUfLTV9Q02KwttpEDOIAX7M2WJYjtyBntXrPhrSBZaaIfPt1yirEIum0ejA8k/WvHPG3gnX4HcxaXodzE+XNxcW0kkm4HnLAjBrnvCumeK9N1h00XW9Rt7YSqmROxhI65MTEkdx1NcDSlC7Z6sJSUrW0PoWeOS6g2quDE3zDg/wD164b4x+EJtZ+FE26MC8j1KGa3AHMisQhT8QT+VUPin8RrrwHLDoz26X95NDHJLIzbA2ScnIBx0I+grFvvGviTxh4L0vTf7Jey+yapFcCaO4D+aixyEgH1U7SQfUVxqjUTUomlWtFrk+89D+EWiyWWkWtzNIv2RbWKD7MkIDApnmRj824ZIxx0713Mum2ThpYgu0DIUDoa5PSdX+z4gMj3KlQGUgb2IAGT+VSXfiVLHSkjg8q1mLlH3SbnBPcAc49c+1fU4HCunSVnaTPlsfiJTqvROKLzRabqVwbS5u40MQO5CxA46nnjin6p4fs3t1axP7sDAEeNrfiOteRXN9PNcySFzISxyx7/AIV0Wm+KNStrKK2QRC2jTHP97uTg/lXp1cvqv94p69F0OKnjoaR5FY9AtvCckqxkjywBgr6/jWlb+HrS005kEezGWwfvZ9RXCy+NdRuprd4r6eHy0Abyz8spH8RHYn0rr7XVJdf0t5rSOVHSUqSTktxnOR29u1fOVsBi006s/wDI92ljqMv4cSC30izniNwLvbJnBIOHJGf546V5B4P8R/2v8SnhmG6KcPAFJUAhdxjLA84HzEgc9a9LmTUdNt7q+keQQpG0sqr/ABBRu+meK8W8GypdeMrCJIY4t12zI/yKW3YwCxOOp9e9dFOHJCT57omvNTnFNbnourWl5JNvUZWNuNoxjvwBVVPD0k0zO0oGOXBYZ/WuytNAvxKCYSx3dzwK6f8A4R2K5h35WOUj5ioz0orZqoJRp6mlPBRfvVH8jyeXR7xJPs8Ucm3GQwU8iup8JaEgR/tEaFCvEsh+X6exruLXSzawMZkErYwPMG3P+JqDV9PNzpbRw+UhIOEHCisKmKxFZWqaR8i4qjSl+61kc3r1haadaLeebuRWxtRgMkng49jXmGv3008jp5XnxOSro7Ha65Vse3zKGHHUdCOK9E1DSbu4shGZpWjjXG0DCHHpjrXN3ulW0VqhlR/Mz8wGOB+NdGHVBJwfvXJxEa0knKVvQ858eiS6+HmuX0zDMclotvHEcKqOQGXAwMhl2lQAAEBAyST4Rvl9P1Ne/fEy3SH4b+IfL8sJ9otsDcdwHmAk+gHPGO+6vAvN/wBn9a4MNSjT5ora5lVne1z3L4VQrJ8HrlbieK1Q61HumYkKDsXGcA8e/an6lpNxbaNGLyDAjurZdyMHjyQnQjIPHIwaPhTPbQfB+Y6jayS251xRIisFbbsQcEgjPJ61vafp9n9nv5PBOvJLcb8zWN7CsbTKQCqgMSkmGB4ByOCOtdeS2vVT/m/Q5sdBrkb7EHh8QyvHE6F0ZdQAjIIBUqO4B/ka9D8DwtFou5fkH2mUge2RXLyWl9a+IdJTW4DZGWzk8x0j8oBXiQGQqAQSD1Ax9098muksdT0TSNFiF1rOmuj6m1oji4ChmZhyM4JAGT+B9DW11HEJvzN7udGy8v0KPi/xbfaDrloklhey2CXEcrXKMqR7mQxsAzd+U56DPNaHgHxJf+KpJ43t7u3tleedGkGY3EkmVw44YqhXI461y37Sy2dv8OGR1vXdrhDHLErFIiO7kHuMgA5yfpXbfCA25+HWjNpkd4sBtU4ukZXJxyfm5Kk5IPTB4rhxWCoqt9YS1OjD1XJexl0JNU0ySFt2xmHqBWdEArMht1bIxyvSuuv9RncNAEQrnqF44qgSNjmS4tIx/wBNCF6D0yK9WOMlCl+8Od4SMql4aFWwsbN9puLUR/7QAbNaEum6aipEsi24Y4HOMn/GvMvGvxHi8OXEtrHBbaiCu53t3IaIZxuyAV2/lz1FeOeMvil4o1WKa3gmlkgx5xVNo8v0IIzjsc565rxq0K2LnzU9F6npRxNLDQ5ZNX8j6f12WwsdOlWO7svNRCQ1wflyD0JXpnGM4PUdelfL+teN5LX4qW+uSaMLXT8eVLBFLv3o4Us2cAFsFGxjHGD3rlp/GmqarZT2l/qExlblWD5CH+6OcY3ck+9Y2i6bqOqazFpNlZ+ddQt5zLFlnIU5IHqQO3tXThsBOn8TucOIzONSScdD6C+Ld9pfiLTDa6ZffbDNcRSSwDIEDZ2gncBgkDkDJ59K3vAd1dWjwBC8wSLgDqCBg/yrnfHdzZWtt4cwqC1mkZZZI1ALOMFdx/P8q2NPmsYUGoWd5taMFAM8MTgEY/Dk1wVo2hY9WjUvU+SPY9Mvn1Oy3uxUAchRg1Q1V7aG4aKytI3iQqsm1QMZGcseprzzX/inJ4da2srDRm1CWWPdKzAhUB78duuSeK4Lxl4k1zxfri3NvpFkrKAgEN2C56fMMNjIHt271jTpuSu3Y3lWSdkrntHxC8N2mo31tdyuXzAY5PlAwRyP55xVbxHp+kaJBZW+kxCBZ7ZZnUdTIThnOecnZk+tZ/wwvY9Z0QyyajLGLeI/boZTwrjjcvcg/KO/b2rV1vTJdUvzeRTQMNqoq78bUAwo59v1BrXAVKccQ3U2RzY2k6lL91u9zmJLpwzEEhiOoqnG9xg7c5Lcn610R8N3L8xSRyKPvMGHy/XmoH0nZlhNvLEAIFKnr2Br62OZUHsfMvKa17s50WzoxZeCetTQ28skgwOldZZW8EULm5sWBA+U85Jq5YaQ15GWihDOCDheOK56mdRp7/mdUMlut7sx9E0dbiUiVWVsqM/j78V3JM+haKwtZRDbKTJNcOwwwHHAH5VWuLaWzto0W1wzqFG1c8+9YnjrUtmgW9k02FaXzJV28MF9u/cn6V4tfGyxD5uh6iwkKMLLoch4h8V6hqzm2WV4bIMcQq2AP7zH1PQegJOPWuRW5kjlBMEIdcSllQAE5ye3vjFXVu7FEeOWSIFrcMSZVBBOSeASc5x2q4JdIUHNzaNJ5ZyN7YYZOOduOn9K6eeajyxgzy5RjKXNKZ6H8K/GNwJEs7uUzRbtu1zntkEDsSv4Eg9yMeqXes6XbRPMZTLJ/wA81HzH6CvnrwvPpcerRyLdxxMESQZZfvKcgYyCDXtev2+mW0NnM6ieFgyl4+SQpxgHOB9ea8SnenjHFxaTPUnCM6a97c1dKurfWLSS4t0uItpwPNHB57VQvLe9LF7poIkV8klsZHYYPWs7TNbisr5Z7F1e224NqY/nx2GRnNZfiO8vtXVZCJCFJxGybQoJ4A9frX0EMQo+7Ueh5TwUlPmp6mh4u1dILAQ2l0zOTnEIKqMj+93H0rg7hL7VXZ5ZN0sQxtByAOldDaS38Fu1ilp524j7439OoB7frTbjSioeK1syG2hpGdydp7+xrnqY+lTdo6M9KjgpPWR5R8Vh5Hw3162MsTOLm2yvdTuXkDOO2DivnfdL/dX/AL5FfSPxoimtPh74gjuJHEzTWhUcY27l7dc8/wCea+cfPeuXCy5+aXmc2LioT5Ue6fDLUNO034NXd5rKxS6dHrKPNECwdl2RgjgHnkEcdqqXetfDYNc2Ph3VtdIYtPIG0xmeIdTuwRke5A61T8NLdv8As7av/ZruJV1ZCgQfNnbFjp746d8Vz9xp2raZpbz6bOXluAr2gtFYSKgUCXPcDBYNk9Tjg8V05Ql+9v3/AEOfHN3hbseh+GfizZaFLZ6ba3OsatY2gZGsZ9LQ73fgrud8qCSCcYOcUzxf44stU07Sm8O/DfWLeBdYimeSZVkilnVywt42wQdxPHJOOmRmsjSLTTNZmttFXTre6gW7We8uVZoUijVCnk7V4G4lC4GCdvJXJI79PhnbSakbjQPHOnLfRTx3bW11E9uyxx4Mca/vGjIVwMdTg9eTjslCnOskrEKdSFPnZzXxt8ZeKL3wxPot/wCAb3RtPa5jFxPNdCRw4wygbRgAkjnkZGM5r2f4e695PhDw3Y6jo1xBLLaxR7UiklRYxGNjkhcDOACDz1NedfHZfiQ/wm1C/wBentXt47lPOtgig+WHUI6FM/xHnnFdz4OPjr/hF3nvtUsrdH0iOKzgjkRgk+1QDlgCABj73IJwc4zXbVwFOryxk9tTjhj6lO8ktTa0fX9L1CXWnXTJl+x3LqEI3F1RVBZQBwMjOPevnf44fEnTta2WukwT2BgZi7yoc5xxhgRjIHT0z710HxG1bVvC3hhNE/tVheTT5Kwygy/MDuGSchScEivn+40SSS58zVb1VSN8vEi75HHfjIwfxrxqOGjOu3ryo9aviZ06S7sybm/vGufMS6CeZlg3O1M9ep79/TmmLqDoslvy291GRISpwc/d6HP+etamtPoSkW9jbR20iMD5ibi30IOSPzNZC3EljyIAyqAEd0yAPb3r1+RR2PE529y7bQ6bcMyyxyW78n5eSSeQMHoPz/GrNrc6n4X1G21vSbxlubdt0Mnt3DAisqC6VMbbcDDc7OhBP9PyrpIY01OxdP3gjC5f+JR1GeBn/JrJzcTaMOdHtul6/wCFfjD4WGiXbW+heJcecsTcRXMgH3kOevQ4HzAjkHOa4vSr7U/At+2g+LNOdMsZIJmbh/Rg3Q5NeQRSeQ7WsjEKDmOUHlT2INeiaJ8REv8ATB4V+IiSappTrtt71Rm4tm6BwepAHB7kYznAFZ1MNGZvSxkoNJ7o9g+EerGeGe5N1ZmXUGwgkORtxgDJ6Ywe9UPFMOuXHi628PQ6JpOq24bczxwKxUZ5Ge/HpmvK9V8Pa14TuIbnSL9dQ0aaMXFlcRk7ZlYdcdiM4I7fjWv4V1Xxynim2dLcw3qJGxPnD93G5yMjPBPHB9q8mrh1FvlZ7NDEzejR7Alv4W8AeLHlmaeA6yI47e1D7jCo5c/Mchd+0Af7JwOK9FtdNi1GGOe0u1uICo2yrznjPFfEPj3xZqniDx5f6xfAxzPKU8pn3bAvygZ/D6Zye9ey/BT4otpKwWkqN9gYKCqRlyT6sxOQAMnAHvXFWwdahT54u76m1HH0603Hb9T3qXwxMLfaJVj3ZLqxP5jHWlHh6SABLbUCShy3HzZrpNGhg1nTTe2N95qyLwVyB+RoOgX6K4BR8njk5/GvLeMqON7nWqlNS957GZplqYY1h1CZpAnKkD9DW7bCzJJiKRM4xkKN2PTIqeDRTHseQKoxl/3n/wBbFXTpm3LRkAj0ANcMpyk7mNXE05aJnNarojrFLcm6CwIpeV5Gwq4+8TntivDvjHd6f/a9hHFerdJNCEjSL5lVt8iMT2+8Cp+leu/GzU7TRvh/qFrqd7HFcahbvbW8ZUsZCwAYgLjoD145x9K+Yr+6m1S4t5Ghu72SGAopkbYhUuz5C8d2P5mvqsjpzqe/Udkjy8ZiZOPs463LFpfwSC0lNm4juyyyAuVMZB2jB6BcnP0qKXUpy8ZMEKTPMI3IPAj3EZAzweAc+4qvcQ3cMaiLSbIRzEjYUyV+bPVuuD6kj2NaCC92757bTWdVIybdOVx0xjAA9cZr6tVKKPE9nX6GlpGs286TebYNullS1gQPnAccu3XOOe2OmfWvavD2t+H77RjFLcfZIoLmSArcDapYFgT6HPlOe3Tp0NeF6ZE8ksDNoFjNAjfcVSvUY6rgnjPfrXZeHYbebZp82m6nZ2/mN5m1jPExKMuCv3lA3k8HoTXzOcRpykqsW1Y9/Lo1JR5ZHuemeFpYyJEhRopTkj0XHatyLw7bpGVLBVb+HpgfjTPDetW19o1vLaXMc6JGsZMeQNwAz7j6GrdwyIyMbePMjKoLZY8+9fN1a3tHdu5U61WLtsU59NsrWMSKglZTuAUhAvvWZf6jCjpHbxKSV3MWHA/HHWuiKwRrnz7WNRxwgPPpzTZWi+aMzK7bfupEAQPasnYqnXd7y1PmH9ou4e88Ja84Tyw8lqME/wC0uOP6/Svl77Q3/PNv++//AK1fXP7UyuPDHiEmN44y1ptKgL0I618ib09a+hyl/uX6mGMfNNM9q8Nhv+Gfr+Jmng3axGPNjyGXIi5GCM4z0rlGsIIvDl7qjWv+kHzIo3dHbzgCBI0jjILAnAJPGCeeTXf/AApl06T4QyJqWnR6jarrSme2dyodSsYPzDkD3q54otNAufAuojSNVayeNZZIbO8jCh0Ab5UYccdMHGa9DJld1V/e/Q5MwlpD0LXwv06yGpwbLKO1guIJZNhAAUEqoznjOMD8jXXaNbWGt3mu+Vp97prJKC5jwyhQBwwB55Bp/hLQLu316xR4re/t2s3dpIJBJHgkZBI7g8EdvpT/AAgl3Z2l3b2WoLbJuYvGYw4lUIo2+owO4rPExlTrc6ex20JQqU1BnJ654fu5l1DToCt7mPaihc5OQSMY46/nW14httF8LXcw1fUrOW6R8x21uVct67h2/GuY+Ifj06K0+m6Pf3TSSArdTvKAXJ54yCVGO4PWvEtU1mS4nK/bri7kLE+bLL8n4Ajn3zXep18UlbSPc4pqlhXfdnTeK9ZgvdTu722v5pLudjhrqRSqf7qjp1964LV7bUoyZGfCupcbGzn1J9xU9s1q8372aeWTdj91CvH4kYq3YwSyN532nzLWNSWRz5rE56fKBg5yeTW9OnGCtE46tWVVtyOOll2jbyrH7xxzmrNpciLYqoXlcgg8YX2Aq9rU2jM7i2tGikDHdlhgZ9Bj/GsLzEQnYCa2uc1jdjuXcoLlWP7zgg/KR6EdSffiui0Qx2Pli38u4hkAZmikAYc91ycDP6YrjoWjKfNIXLHOG3YXr1x16Vq+Hb5rO5ZXtY3jJ4UjIB7H3GM+tctZO10duGmk0mXvG2itGPtUXlswPzbTyQfX0NcxF80QDklM456rXrSJZ6zo7LPIEuSAqsjDA9D2wPpXE2Pha61S/ks7Ge3ivIyRJHM/lo/oyseAD0IOMHHPNTh62lpDxdDllzR2Z6P8HtaW8+G+p6PdtBLJpTmWBZJQD3ZdpOMZIZTzjkcd66PQNQ8IeFPBmr6/q3izSrzxKwkkisYJTKxuNuEjyByFyMtnHHX18EvtC1DR72ew1a1+z3iHHkyY3AnG05zjB5xW/dJM2lxaNLLp7xXWZI98K+YrLwVEnY/dI6AggcVc8Ipu4oY2cIqF9jkHa51B1kCh5oowGPdwOhP0GB9BWj4f1F7KfckchcAAqDwfw71q3XhKTT7e9lkuY7a6t4Umjjb/AJeUY8hBzhgASRn+E+2ciK233JZljVtoYljjPuPqKKi+yyafNG0j6h+AfxQm86HS9QuGhtymI32jG7juen5CvoWPV5yoIywAG3BBz9Tj+VfA3hU3+mXcD6Zcbuc+UpCyYHOQTkEcf/rr7C+A/i638R6LDa3srG8RNjI8DA5HUAglTgEV8nmOFVCfNHZ9D3qVaNSF5q7Oo8aeKIdP0CW5CYnLIsasN+QXXd8oOSAufpWzpt9ZSobyO8uZInX5Dv3KwPcEV8+fEXxJe654mnUWIjtrNjCFEZVtqs2eDyGPcECvQvhD4smv47fQXhRbWFRGkpTym3bd2zByDgY+6SelaYnL/Y4eNRb9TlU+eUrLRF74+Pay/DO9uoYIbu6tZYpIDcf8sSWCll98MRjuCa+UP+Jm0LXF7qUqwrIyqFfapGOFwMdyK+uvjXMrfDjX7UMHmhihZ0yuVDSDb0HfFfKaW6NbFnfOLkEoF5x+76Z69a9PJqlqD06nNWipTVjKXTLUzagTLNKYFdiCxzwcfj2/Ok06xtr2xa9KuIg5V8c4GBjj8a7tbC0F34pRSEktrRtwJGGIkZePwI/KqOljTrjQES1BgYIolySdz7gCfpj8OK9SOIU02lsQ6LjJJvcxbXT7NtWmtLZ5YXt42fdvI52bs59jXV+GJvEWkpZyaLr84aWMuVkYSISZQm4qc5G0/pRDa2o1jWGcA4tjlgeD/o5J/LIrX8OWqxQafNsyRZoOvUfaBj/PevJx1f2iasexhaCT0Z9O+CLMv4VsLm7t7eC6uYVmnFuuEZ2GS31Ncz8VPEOmaTNYWHnyPdw3kN1Miysu2FW+YfL1JHQHj1IrrNEuJ4vAlvNaIJbiPT18tcgZYJwMngc4r5d1bxDqGraldajd6ghuJRiTdPgMckYKg/KOMAD0615+BwdOs9Tznzym/U+q7E6fqNjBewRpJDMgeMsnOD7HoasYSP2zXkHwL1a61P7RYz3MlxYW0KKEFwHWNzhuDndgjjHIzn616fLb6duCuhYkEgM5b09SfUV52JhGlNwtsU4Wdj53/awuF/sLxCYXV1Js92Bnow444HX+dfJXHoK+sP2pIIY/DfiFrdNih7IFUIUH5xyRivlbz0/57Rfn/wDWr2co1oN+ZWIVpJeR758Fr37D8JY70W6XDQa8hETvtVvkj6nBFdd8RrvwPrHgrV7280W60fWIbaT7IEjHlTOFyM7SVGc9cDP15rhvhUMfBKeaONXb+21VUbO1nKR4yB0796r+MIpNP8HT3H+lqb6CQrHFlkUlmzu9unJ6V3ZTVcHWS/m/QxxtJThFvsev+DPA8n2vT9d0fxBpbXDWipFiUboZ924qdpIyR6nn8K5z4w+JtY8M6Jc6VqrWya5JKZDHZxop27Npyy9j17ZI69RV3w68Osz2sA0yCaKG18+c+V5MyHbgfMflB5ByB2968F+OHiWbU9bktPNulgt3MUYlk8xtoJBO7rj0rapL6xV5ErFxjKhS5k7nE6heX+vakZnmmeQnCguSdo6nPTj8q0bbT7e1gVflyPnkldM5PdQD1qvYk2tr9qk+d8BEiHIA75Pc8dqi+2+dcvCq43HLtnt6Z6j6A/1rtty+6edZv3n1LGq3KpaiOJVXBABZRk9euDxjPQfjVK2vN8IS4kaC3iXHlp9+XJ647Enrnj6068jXDmAqdo2hiuNpPYL0zjqaq2lszzLZysEjV8yOehJ//VTUiWibUotOktmMdqyMediOSYx6njBJrGe1ZoC6FWXdgE4Gfpmu08y3ZI7GJgkYZcBTjIB5J9Seee2Kp3trpd9dJ5O22iYhUjUMdq9zk9Bx7kn86akRKNjnLKOGbfG2xVAz5jE5XnGBwc5+g6Uhl/0pZSytIx+Y8c/gO9XdRhhV5Le1yPLfGdgXco7+vY/yqjJbzM7EKuPvZZgPyyaU3dWCOjueleCL+0m3pcBg6KfLlB5B91z0zjrntWX4/gudH1e21RWbL/JKwGN2eoPHceo+nSsrwjqdrBcxrNYRvHG2ZJC+Pw6V3Pi6C31XwpdXI3yqELo5g2lWABIJ4G0A/h7V5sU4VNT1pWq0NOhyOvWq+IGOsWjTzGOFI3jcZZlVAAyn+LHcegrnpZDf/ZU8wpJGxAOcHt09+K1fAt9Kl7/ZU1yYoHbdGxXIibIw4HHUZB5HB9q2fG/h+LUbi5vtDjRZ4W/ewRuHL8AllAO7jcAeOSD3r0YYj2MuSe3c82VJVY88d+xDqKXmq2Vq+3bPAEYALxLKp8tgB3JAjP41x8Be6hCSTbGTgZOOK2NK1C/gsC6IsltY3CTMSfmVmBHHfkgE9cYBrY+NmgxaF48mmtAYbDUEW6hVRhV3gEqPoT+RxU1Ki9qovqWoP2fMuhj6Lf3Fq+XinRGxtkjY8EdD+Br2z4X+LJvD9/bt5/DMrvcICquQMgFMcEjIOOc4rwrTjLFOsjvtBPyg9DjsfqDXqHgnWo98VzCiRRK6mWMDczD7uB0JXn8Bn8OHGUueDZ2YSpI9H+IFtbXEC+L9NYzW1/cie9iRidgJJdASMZIbAJA6V1XwTe10fxAbvdLFa29lcXUsaNkPhU5wTyQOB7mqvhDR7W2Q2cV9K3hzVQ8a+bKCkLDrHkEEYJ4OeRweeKm0eC88MapNe295HDHcQS21vLcBVjy4AGG5BPynIwODXDh28VSdB6voduKiqPvpaNCa74l1jxRaa7Y26TSDUiqswxiFI2LKOuAcEjp3rg4fCM6SR+YsTFiJACWbOWGeh5wAAM9a07DwvrVrEsKeK9Lt3EmLh0YSbVDAg53fdOAAAPrWmujXt3dq48bTQylQZVhcAv8ANj5gm75tuCABjGOQa+rw2Bhh42sfOVsTzv3TCfw/c20d/dTyMq3SN9rYW5wy7ssTnIX9Kda6Ak4hW2iOyWISv5NsCgyB3Ax149a0/FOjwaTp00c/iy4u5LiPEdsJiwXk5VxjA/PPPSneEfCPhm/sFjTxPIjiEEwEsnzYH3AEOe3GSeTxWzdKLtoRFVW79C5p/gS6eFbq5A3Sgx7pIsq6ldhBxgZA/HjFdR4d+HbmwiJnRsDbblXZP3ZO8YJ3ZIYZHoM9RXLweG9OEcNrf+I9RsZV3eZ5csoMS9QcGEZJ6HpVmKGK1tjcW/jHU7S6tsR2sCeZIqkZXzPmAxwc8AjkjvXnZjhHXpctNano4XFuk7tnu/hSZo9Ck01o/wB7b7ony6lsYwCQCeD746dK+U9YmfT44bu3toJLf7QkWxwOpJGRjHJ9e1egeFdTsPB8d/eLrU2o3eooDJJHbmNiQRtVun8WQevyt+FcdrMNmrxRDTr67ZIDIHimVljkOeeFGMdh6V5eBy6pSckzeeLinfuer/AyCJLnU5I4lDlIwWjG04KIcHAq3N8QrGTxpbpA0ptI0a3eRnbncQd5XHbHTHTNY3wb1iz05r61S1aT7SYkLm7UqDtx12jB+U854Jx6Vx3inRrvw7qJj1GSO08wtLuaX5sjhRwDzk9+a56WUe1rVHNX00NqmIgrD/2nZBc+FteuicrmxJJQ8qSpBDf0r5i823/un/vgV9H/ALQerafqfw/1e40ufzLaD7DbhlOfMZQmQQeuMjketfNXn2/9z9D/AI1jltLkpyi76N/oXXlzNNdj3H4QRPcfBx/LVwf7dT7mOvlx9jxk/wBK2PGuoWtx4JvbSNVbFs4UlCGyT16Ywdx4rN+EE81n8H3e1lMVwmuo0bhsEfJHnH4d/rW98Q9Q1OP4YXcWoWNpcG5VlhnWIK8ahhn5gAT3PPr0rXL7OdVP+b9Cqt/Zq3Y7myj0mLSd+miWaSaxEckTHzGDlV4wpJA+XvXx58Qt6eJ7oSymWUztnjHc+vSvr7Sx4ffT1I0ae31GKwQySwyFkLnAUAHPJGT14xXy78aNOFj4wmBDnc27L9SM9+xx044rfDSjGu436E4qEp4dStY5DUtRYQRxYBcrtOOmPQfpWNJPNAVAO1gCOO1bBthBbTapOhwDsgz0J9fwrJsY/td5l+VHzMfavYhG6ueJVb5tR8F9NEu1ySoBCgngE85/lWvb30UulmAhfMzkt3Jxxn3/AMTWTqSb8yKoAJxxVJZHQAKcDr+NOUF0FGozcV7y6uNkbESquC4H3EAxgVo6Gsr7rawI86fAnnJzsz0GTz2zxWZpTPNZiGBghJw2Dy59/ar8NjepEfs74ty5PPG8jqcj8hWT0NUuZXJbzRr+ygM1hci5gYtHLs6nHY98ck5/Osa4ZAWtI+Il+YEqCR07/n7cmp7zU7r7MLM7VhXI8tD8o5ycfjVaG2vXmYrF+9BydvUA80bkvQu6S01ognSGOW3c/vQVBBX68/8A1uxr1Lwjc6ZqVoIpXkg89GgljZc846c8EY+nTvXlO+W2cxeaUkwCGifiRc8Z5xxj2611XhS6myjq4hnViSWGQ4P94H3zz25rkxMfdud2Fnb3RJPBdwEvLe2jme/tbjanljMcsBx0GMhhkHA7HpwcaR8RX/h7Un0jXrAq9szRLcxxkuDjBLJkb8/Kc5HGO9dBca6fDXjG3vbcygX6hPLjG5SrHDKMgj0IAAPvWP4sbSdRvFXU3n0i7c/u7mdGMRjU7BuXllByCG5BAXgVnGftGlJaFSo+yu4vUyfE9hY3PifTYtAuY5bTVnjM6IMqZQRubb1APXB5BzXf/tK2+jnwxpc6MRdSuEtfmB81dqhycH+HaoBzg579a5nwP4Z1mPxP/bH2H7VHa23nK9nMji4PYoQeuOSeo9z1b8XbC+1Wws9ZkheO4IEaW2zOwDG2OPHAHIJB5y3fJxjKadeCvtcuKfsZytueb6deM0QiY5xxzyCf6V2fhK4gglWSBV+WM/u5CVEgyOAR0YcnGBxXESW81pq8ltcRPCxPKsMFD3H4HI/Ct7TJ7dVdbpZJjkeYF4I6gOp7HpmvRqxvE4aM7Ox7d44u7i7+Goi06KZJIZUuZIkZi8bHqSN2GB4Hy9CBx3rqvhbq8HjTwobG4nilubVGe2MoDStjGUAYdc9OvfNcH4EvlO7T72Uy6bfw7QjSbgYz97DY+8PoKzvAOo3Pgn4jXOlPMZYIbjIinYZePOQyk8E45GMGvDUfZNyW6dz3m/axSez0Oz1OI2WtQ319qUUW2Bka2gjUsCT/ABAApwfqc1S1Txm9vD5WnJDBHJiOXyVUO3uxGOPpxWx8RtJ8Prrkl7M+qOl7EZ1EUiIoBHXoemR71yps/DUtwJWsb6ZBGRIXlUMXI+UlgOm3tjrzmvqqOJjXpqcpbnzdbDSo1HCMdjFmvZLq6S1muS6O7EOvKsAeAc8+5BznOKZ/ai2DzW0BlM8Dlo97YBUkDHHT2xXRw2/h+K2kA0+SSFnO1nbcVIPsMcAnGNo+tPih0EIoOjvI2cOVfaWQKcKOOD6sCCauUsPa1wjSxF7l/wAP+PL/AOyiwvi11s+8s3LIAB918bhycenHetWNtP1rWIdXtNYks7iKPymt7krkkn7yvtx3HBA69a5nyvDCBjFo1wAsZORc7dnPX7uSee+aWKHSAXkis7tRIygH7XkgheMDHIwP/r1k60YaxlfyNqdCcn78beZv649zbaw2jXF7dRssK3IcyAHJbHHGCMYOc45rRTSleCIxC5uDO2ZZvNxgcDcfX6Vh6drNnZ6eg1JZ5rFJCqpM2/JxkbeAV5xyMfj0q3pOuxvEdt7LCpBwhhHy4Pru5+vH0qPrFOt1tY2WGnS31Ltvqcnga0W+t7SK93ztA0MzEI0e3ONoI59e3fFXtN+MUtwl2PEGgWmoQTxpFBbu+5Y8A8YZSRnPr/DTNL16C2cILa1v4HbE8F1b5R1IHIO44IPfHet2z13wLe6lq8134ctmnSVIcwsGUZiQn5SeMNnHA6euaKWIowVnIVahVnqoHm/xI1Ox1f4ReIrqy06309Td2qiC3LFDgryNw4r56yP7q/lX0n8X5NGX4b63HotrHZ2hu7bEIYjJ3LuIHIAOfWvm3dF/fX8j/jXi0Gueo1tzM6bShGMZK2h758I1/wCLRtMjMjrrq7W2A4DJEDx+OPxro/ihb3cfw5tSJHYSkqRIikYLg/Lt59eDXP8Awiijk+D4TnP9vRkgDttj5B9a7v4oW6N8PtOgjEf+sXGzGRznnAB/PNc2XSUas7/zfoddWLdJW7G/oN49nYPM6wG5uLa3SONgwUkoxIABz0BrxL496FLe3FtfOscM92wVI4gSTzgZ/wAa+jNBsfDttaabc6vLcx3fkQrbrGTtMpjOOOmduRzxjdXn/wC0HaWOj+CftguhNNHhIo9u0oXOQCe+Buwc1lOvF4hOK1udEEvZyg9rHyN4ynjN2LO3K/Z7f5Ex3x1b8f6VXtYhaaWHP+suBn8Ow/rVeK3N9q/lElVzl2I+6Byan1C+ElyXTjjCj0x0r6uCsrHylR3lcZMnyhZMZVclc9/eqMyAYxWtIg8hA332GW9j/WqCoGLK3VTirasZj9KuPKkZGbarDOf6fjXaC/WHTYrZR5l0yHZDj5UB/ib1IB4HTJrgCfIuFbGdpzit7R55ZIZJGkAkmPLkDgDk4/Dj6muOqrM66MuhVu41LmRnLYbbkcZAOSfzzQLpYjiODJlORnn8vfg/nV69tWlfeoPl9I1x+p+tZ0DCK62TZJCso/3iDjH0JFCYONmW5E+0DddReXJ5eSVBbIHcj0x9feug8EtCNQis7yfbHJlUkyMc8de3OPyrn9VaYtDt3eUp8tXY/MwHUnB7nP5CrnhsM1wsaKSAQeMZBz1H+cVjXXuG9B2mdh8V4bn/AIRnS5Z1AuIJyq3EZBDBvmBBHQ5zj6HnivPbXUbzUNZ83UZpJ2lQRMzNk7QMD8K9Q8di8vvAe5lRhahJH2H5kXPzHHYZORnjkjivKLlQI4bqI85+anl0VKGvRjzJuNRW6o9M+Elhp0nieWzk+1RXOUktUhk2ebuJVkGTgc7SD257V2/jCCS30q8ttP1vU4ovLcSeZcEPEAMADoeScHOSMjsRXlXhgWs2paTe3DOttcTG1uGiYh0JIKt6DnafTg5HNek6zPpTQXk0Vzv82M+RI658vAIJJBIbeSTnAzgdBwPMxkOXE3R34aSlRa7Hg2pF/wBxdSSeZJ5kkcjE8tg5yfwatfQ7yE3EMchyCwUt0IBGOv5Vn30LSWmoxqc+TOJgMdj8rfqRUWmrPcA/Zxl0Utj6V7O8UeMnyzPUfATmznhErO/lyebEypuGAcuuDy3TOB/+vf8AiXBbR/EXTtWS0MtjqVpGz4ydrZ2luffnjkZrnfhvNm8huNv/ACz8xkGcMykbuMdCvBHqM812vxJnW2tNHi0pJJ5fPmhWDaWURuoYA57gHkqR056ZrwcU+Wty9z6PDLmoJ9jrviHdNb6baGztbee3jtxJE7JkquBuUjptyc9sc8Vxmm6zqs+ntcx6fYh0cIAITg5GQMfTNdjfyWut+EYJdPktbr7NYfZLhraXzAkoP3Tj8wDn2J5rI8P2Mmn2dyt3GtklvMu5pRtCnbkZPqcj867sFVVPB2e+pz4ii6uJclsw1WLxNoGmfadR061gaUs0TSW/BUkAEAgce3J/Sse313WrmQQyW9nlgSCLcKQAMmu7v/F9x4/0WUatqNksmnFvs8SL802CAcAZ5wM89hXN+FrO+vLssY9rqGZQF7FTyAO3FTh8TJwvU0sOWGbaUTDtde1m4trpilufKXOfIAwM4/nQniHXn0yW9XyCIWUZ8leMjj5cexq3o8Uo03U5THtBDqOMZ5zS29pN/wAIhdHYm5Sjtx74/rXX7aJm6El3IDeaxqOiw/aUgkiubhUOUCkFct29s11Wi6LaCMm4tAwVmBYMMY65qro1lLL4bsXCcNeA88HmJuK6qzXyQLdLWWdXn2MVA4Bwc06M1K9h1KTha4yy0ITI0UYgSLIXcFy6khfmA57n3966Xxd4M0LR/DcmoaXqZuLm4PmTrJ5ZSRucFuBgduCOOOwFUZ1j0+wvr5bGS9FswdYEwWPA5Uf3sZxkdcV51Dql9cap4lhj0S5KPfC3fyZATEGUfeAzxkkkAAdc14mIpyrVeZaJHfFOko8xB8Sfn+FHiIpmJheWu5SeByn+cemK+dPMT1r6c+KoR/hbr8SgPsvrQkleQf3f+ea8D/s3/pkf0rTBTSU/V/ocmIi5Tuj174can/Y3wEvtTFu1y0GsJIsQOA+Fj/iwTW98XvFut2nhrwvDY2UF7FfRC4cGB3EPAPliRcDglhjqMDpXLeBbvH7Nus3L3HkxQaum941DMPkjI+XvknisLVfH2t+JtT0ybXNXgsrKxjVEt4opPlBA3McAhmO3k9OoAGa0yuhKdSq+z/QxxVeFOmk30PaT4rsNT1iz0m90+6g+w20d6Z0LxxqRbvuXbnf+B7L78+b/ALVHiSG50bRIbGeRobq3F0AQQGUrtXAIGO9V/wDhMTf6/dXcnie1FzcsYFQxTrbSQshTsuY8BumSD17YPn/xk1L+3vG0NrFcxtbWlnDbRsgYosaRjON3zd++OfSvSWHSmrpGFTFt0W0cZAPsmjPOWHnXJwMfeCD/ABP8qbotn9puGlcjy0GWz09hUWr3Kz3G0cRoAqj2AwBV52ax05IFIEsnzyjuPQfgP616R4zZHezYm+Wq7HEglX7rcN7VJDE9zlgMiniHY22T7p4piM/VQEmGCDkZ4qTSZCk4LHgfdH+FJqSYVQcHbwDnqO1VEYxkMCR0OR2rGortmkHZ3OysJ3bdbsq+YTtU7eE9fzP6CqXiGzS2kAQ/cGD6luP8ataJPEIxNKyl2HHc59vfoM1DrdvNtM8jblJOAPXP9Bxn8a5UdkvhuZERlmeNJOrP+A5yB/Ouw8MWplCLGYy0hG0/U4H6jH0NcvcMqnyogPNAzz3wcg/Wug8HTzRTqXQ+XHGS2VyHTPP0IBJ+g/KK3wl0NZHX+JLhLTwneq+/KxeWGc8lWC/ISPxwe+3PXNeT2TqUaEncGr0zxsyr4QucuJpIT5bN17g8jrggqwPY5ryqxbJ2MecfKaeXaJjzOV5RXkbNhcNBFDHkL5dzGzHHQBuCPTmu58X3wm0xbvSTegGERy+Ym4rMM7sFRxk4IGMjnr1rgV4Vwed6FT+NehDXftXhq1ja3SWbyk8pGYAbgM7j3zkt1JABIAFRjoJTi2PBzcoNI4NrRLPW73To7yG9SWAqskWdrZXcOvPBArI02QxllXhxnDenIq+UWy8Rom8nnDE+uefbiqPzJqssa4JLkZPFdUVeKOOXxM7Twe0i3yRssrRyHcixA7i2R0xz749RXqXxZv55LWw0oiNrpIVj1OeMEPcvxhOfQcEjk1n/AAf8Nz6dZR6vLGxvLlGjtIdvzDu0vP3cDI9z06Vn/E2WeL4pWmmrJ8pdkja4OEYA/Kck4OQeenWvFlCOIr862R7SnKjh+R7s2/hNHJoepXdjG0kdtreny7oh0WeIb1OO3BcV7TolppupWN1pa20c8mbeea7DFvMZwcJg9xjHA6kVxGtaN/wjtlpeq6zdRROL2CSZomAAiZTGSh9Crd84wetd7o114elE9/peurDG8cFu8AJjmDwZYAkcMemT3wayxVNVb+9Y6KFXlgcL4M0iO21y6hvVSOJNSuAEKADA3BSOfwr0TwFatCYdKvrG2VXgNzHcAYcKwOFHtWToWm6Rbf2nNrt5aG5nmmmt3FyMIu8NnqMA5IzWNrfxBn0nWI3bw5f6tbRR+VJeRJtt0jaTIcMOWxzz8ufpzUYvDwrpWnsaUq8o+7y/Mj0exdtA12eS1MWJZJISMD5OPm49yao6jEI/A10rRGO8MUYkBGCCZen69K6bR9RsvDd7qc6Ca/hmKtgRlkVc7t4JyB8pGBznBzxVnUk0Kbwvd3t7qMt/e3E6uhj27mO3jaCR0ODzn9a64ZZU5k07p9TOWZ01FqSsynpVnDb/AAxtLtULYuN5QL8wYQnPY989qXwJb6tqFq72ltPcqJjLOWOfKUgll5Iwc49c88VrjQ7PVvh1abNR2xNMrTvI5VY3yNwORnp7ZrNu9Y0yzht4vDa3lvFHfeRcnzyn2gBTkjAJw3p2xWNL2tLno01rcJ1FW5ZN6HGfEbxPrel3n9i6Vtd5o45g0YbzGZW5UlSODjBHpmrmian9jk8U37GwtLgzpJEGZUy5t4jwM5JBOec85qPxnp+peJfGKQ6VZX0ZnhD+VHASQiswBXAAx0yeBkmpPAPwr1S6uvE9vezWlo9pdJFMruSRIYonxkfKBggZ5wexr15YXmpK61e5wrGKnVeuhlfEa5tL34Y+JL6ORJEbUbZFZCVHDLk4IB79cV4fhf8Ano1e4/GLSJPD/wANPEmnLeRXSJd2c7vAwKDJTIySTwccjGf0rwX7ZD7fmK8XD0LOafd/odbrXs31PQvDUPkfs267bhcyPqqhRk7m4i/A9ehrgdPt2kuwJ38p2kAMSk7nwDyB045BJI6969r+GFrpU3wdKavZzXls+shbi0gY+ZOuyI4GD1z3BFdObD4H28Ut9/YcTW1htjuLsvch4ZXyQGkVyuexx0JA716WSRc5VWu/+R5WZNRcE+x8/wBzpCWviG0tnlWZJFSQDjIVhyrDJwc5GMnse9cz4iumWS9vCo8y+kYxk5BSIMcfnj8gK+mPHGk/BqTw62r6bqM9tqC2b3dlCt3vMoIIG7zF3FeDgbsgg4r5S1yf7fqpEKHsiIvPsAP0r1pUmp3ZxqceT3epBpESmU3lwhaKI8YGcv8AwjqOM8n6VfsrSa+mM8xxFnliOB+Jq/Lb2umQpb3ZVvLG4xqSC7d889j+grMvtUNwhgjKwx4+UAcf/rq9EYN3LstzbQHy0IwPSoDcW0hIzjNY32dpXCi5jZmPrTZrS4hGWHHqDUudyki9eoFjZc5U5INZvJj+lXbS480eXKdx7E9c/Ws9xh2HvUuRRoaNMROAWxjoT2rfnma5TEwCqgG09gozwfc9a5ZCUZXB+tdDC6XKrDtIQqcfN0PGf8PxrnqqzudFJ6NEtrbrJdvMoUqUBU553dTzXQaO1s81vP5uy3kfeTjqpA3ofzJH0rE+0xwMIn2kkkNt6Eg//XpNNuGeCW3wvlowdSTwOxxXPUvynRSdpG14yumi8Oy2hkz5bqqA9XTBX8RgLz7V54qkQiVeqNiu9vtN1TX7Sx0jTNPuL/UJH8qGG3i3OcZ4IHbuSemDnFW/iH8HvFPw+8M6frOum1dL1jHcQ277/sj9UV2HBJAb7uRkYyc08I1FWfUnGpzldHFWUhuEDKpLp2HJx612Wb+48L28UVtbGxttzRSKu190mAVZhycFR97gDv2rgTstJIZIHdsp84bue4+ldXpF3P8A8I7NJFAZLeMlXlAB2F84BGcnO30rTFtySaRnhJKMnc5vU2A1JDHAYGCqrfMWDMOCwJ9SM10/gPwsfEvixIDMFiQgzfP5bbOpIYjGfrisTTLG51bxBFaySRRSOyqBOGAI4x0Gcdx7V9Karo8vhHwbFpFlcRCW5IM8iNIm0dOWZz8p54wK5sTX5IKEd2dOFoKUnOa0TK9teLqviGCwsNdZINOEMUEsoUhHjYtjA7HaFIHUEmuO8atqsfxUPiO6iivINJFv9rijUMiLjBVAQeF45Iya5CfVIdF8TXN3YyNcXjt8jBvlH+2a63w7rMcllNcz5kmnT9/gHN04+7g4xtAOCc56cZrClTcFZG9WpGbND4n3914yMMVhdNaeH4h5iTMMhzk7UX8B9BmsKyurux8Pm205Z3gg3eVK5/eJKW3MdwwTyenvWnJLLfQgXLx23JEcUbYhjDDIwPXGSe5zirn9kIluqieOeT7oXYQDlRg4644xnPpWnLZWZlzvoYkurS67aCyuCRIVaOWVFKuEz8w4PT37461iW974o0bW4YbDxDPCNheC4hmZVYAdG9TyR+PvSacZ7HxAJraPy3D/ADLI20hgCckDnp0+ldTr/hpdb8KXWpaaNxVB5yrgru5w3OSOB161XuRWolKpLZnceB/Ftr4u8PaPJr1hDJNHcDTbsws0boWPyyqo+UkjHBxznnHFdDdS+Cdagm0qHXW0e2s5JERtUKRiZgwBKlDyvByDxkcda8u+DlpdeF302+vZYls9T8wIkj7ZIriHLRygEjKE/LkHgkis3xc8uuQwpfWsVtq1y6zyKkYQhACPug8ZwG5HOc96eCqy53GL91bF4qEXGMmvePfPBus+CLLRr2x1jxLp1zHaXIVIjcIRdooBLpzznJALbTkdB1q9b+I9HhWzk8N6JbPEdS81J3kVhtMbfIQuSCM8jPavmLQdJt9elvdHV7K3aKIGC4mZYo1w67tzE9+QOvPpXbxeJfEPhHSLXT9B1mytNNhaRoxEBcIJGlYEE7fnO1uoyMGtKtWavGk9eoqaU7SqLQ9i1zxFr0viOSNdXawWfy8paNIVbOVIUt90DbnGQMk9ya4TRo/t2v8AiRZLuS8EV6rv5bI7yjy1DE5Y87hj65z6V0Ut7pd7440kyeILaz05NMW4uPnUZYkncSRjdzkLnofUYrzz4F6jo0PxG18xT6hI198sKuifvwZMsxJxtxkNgckA/SuGcK84u7Z6MatGlKPKlY0PiFbCH4UaxJKJUcXVqx3LywLJxlcDHU4NeEbI/wC7+pr2vxrqNxf/AAx8UXN3e28zRaykUf2fIQxLKgXAAw2ARz9O9eObU/55p+VcmD5oqSl3/wAiMRJVJ3R6n4fWVv2bPELwM3mR6ghhxxklYs/ia8otbvWbe3ZY5ZMs25o9vG4eo79a9P0ok/s0a5CJkRBqa53DhDiLngEnPTivMLhWt4YF+0xylmbd5XB2gA5BYAk9cd8gj69+SyknV5e/6I87MVFyjzdjc1DUvEqeBbs6jdzPZyqkMEUifKG3bm25HAGD8o9c/XiNPRtNRdVnP74kiBM4K8csf5D3rtvFVpdApaXKi3BmhWKJwA5DJuV2I4bIcnIJ4HbFcDrE0Et8zNKxiT5Y0HHyivXgpJty3Zw1XF25dijczXF5M0rZJJyTS2dhLdSkRsAoPzOegqayie+k2jEUCY349P8AHirF/cmRxZWCHbkKgHU5rS19zAePs9uRb2is07cbwMk+3tUgimgxLdX3Vc7RyR7H/wCtmml4tJiICh7iTG9+QR3wCKrrdpNcErYRtM7ZO52bj8TQwI7g2l0xkgxBKDwOzf4Vnzq6TMHUq2eQa6vTtE+3pvW1gmRQWeRX8pY8dRnuaZrnhPVLRFlWIOSM+UJAzgemOCfXp0NYucVKzZr7KTV0c1N0WtXR2cW+VwTyMdPxJrMuo5opminieKRTyrghl9iDWt4S0/Utbv4tH0qyuLy8lbEcMClmf1HHQepPAHWio09UOmmnqI7LuLMPmz8p9B3r1D4L/CTxH4xI1C4jOk6E5P8ApkwOZB3ESHBfI7nAHv0r1T4ZfAjStIaLVfGUUGo6gSrJp4GbaA4/iI/1p7Y+79a6z4kfFDT/AAnqUWkCym1K7RMyRRkRrACBt5xjB7Y7CuCtXgonp4bCVK87QR2Hgnwx4a8GaObbQ7EW6hR9ounw9xPgYy79+3AwPQVJ4q0C18V+F9R8P6yqhNShKuxPMLDmNh7oQp/A+tYvw38Xab440WO5s0a3+zS4voJF5WTGVAxnK5yc/wCz9a6m5dzl4mQ44PzY/nXOpG1WlKlJxmj87PEuj32ga9f+HdVjMV5Y3DQvnoWB6j1BGCD6EVBpTSASqHOwYJi/vnpj8/519A/theE/OjsvHFrCsUy7bK/XIy3/ADyk68nA2n2C+9eNfDbQF8Q63HazTqkb/K2N2eo9Aa9F1lOjdnlqk41rI9t/Z/8ADs8kba/e6JbFxhElmQ7gO5OSMAL3wc1X/aB8QWzzxW9usBkUhI4YlALc4GQK7G/1bTfDXhj+y9OEO63Ro2miQn67nzjPf16dq808JaZYalrLeINSg+1raq88ccr7Ubn/AFrux5TsoA5PSvPp0/f5j0p1OWHKcbY6INIuYdU1vyXlcGXyXmAEfcAr3J44IrZmvo7aGG8vFVIzl1YHATuFwT7jp9cVR1qPUfEviJbLT7KGC5kkJMoCqEPpnGT09uO1eu+APgJd6hei48X3afYY0EypEozK/J5JyQPX1rtukcKTZ5zbT6Zrs4vXS9msYIgZUs43by8/wggHGMZ+ldZ4W1bRNL8V29vplpewrcQKsJuY3zjAbKl85yoPpwwxW9Fr2meBdZjms7eBbR3aO4hAA+TkAkr0/I1X+IuheEPEVlNf6PdT6de2qebE0MreVE2clVU8IDx93Fc1WWt+h0Uo306mV+0U2jTeK7KXwwoDG1jkvNo2hHLYyfdgzf5NdPYal4dsvg54at7W4s7PUC0jyidgjPJGzF0+jfdGeew71y2lxXOv6bJqWsxEF4vs4crwxXOGb65ruPCPgzT721a8vljLzJ9kFrsU7Z5QyK5PLbckMOgzz1ArkrYiKgkzso4eak5HKyT2tj4Wt9etlS5fRtSl2K6gBPMG5VP94AjoOD3FeYah4o1jU72W81C/kkub24Jnm/jcZzsz2U4HA4xxXpvw40Vn8C+NPDd/HcTXOnStLOAhZS8W4nqfRT715c2iPDrjw6hI4SHIVNyxsH2qVOGPHLAeuM49K68uVlMwxrtymx4Q/s+KDXUv4Q8k1jOYWZiqxMoDg+hJI79KxLiRn8Nab/pW9vtE+YsZKAiP5gehzg9Cf1rZ8FadAvi62t9Zia700ORdwxzgMVH3sFeR0I9e/vWp4v8ADFjH8PdK8Q2k7iWbU7m3aNh8kaiKOTaMjJwWYZyc4FXTSjXu31Im4+ySj2OU1PVJYvBT2YuCzi64XZtYqFDYz6Akj3rn7O41CNmuLQSCRUMmQcYUclvwFdp8TtBmtPDfg3UkhC2eoWDyvIBw8yyuHUn1ACcemPWuIBaVWjJI3qV4PJr06VpU20eZWm1NJnrb+XN+z74gmt9hUapCwZecszIcHjIxXiu64/uSfnXsmjRSw/s1a5A7qH/tiD7pPXMYwARz/wDWryT+zZf7614NBpSqX/mf6HraySfke3+Ffk/Z41ad5YonTVI3Vmj3bSFjxwcg5x34FeQapLNcXsM7M0mJH5Zsn5sH+ZyfcmvYNCd7n4A6tZRxZeTU0VctgEkRY64GMgc5ryzU4MCEJJE+LjB2kAk7FOPU/wCOa2yTX2q8/wBDmzNax9C1rEmzTLvUTMQ0TbIkJBI3RlF6dCFVga83WN7q52J1P5CvRdasnl8P6kixxwsJoWyCckZkUn/GuKuEjsLdo0YtNKu0kdAPT/GvY6nFUd0izJiDTRFBzuOBxgtjjP4mo1WPS4DJIA104zuH8Gat2jwW9tBNNGTIFynOR1PasO/leaYljkntVmI6zhe7keeQ/Knr610nhXRkupHllMq2URX7TKoyWBYAKD6nIrOihaOGGziG5jgkDuT0rvsJpGk22lWzuJpHCyTKCQGOMnIGTgZIycYU8GuetNxVluzejTUndmpolkXgmkg3w6JGCshkQKScAvEHx8iDDfMNxz360uuX1p4dTz3uJkjmIe101ZAkYUDAklwq8ZJwMZJPftZsby3j0+K2kV002xiElwIwFG1FX5TxyWP4E5ySSa8wvb2617xA11P87Sylmz0UAEhR7AAAD1Jrip/vJuLOqo+SN0aZW+18SXOoJAtugON0SqeT1zyw/MmvQPAeuf8ACCaLcW2h6n4fjkkYPLc/Zi8zng+Wzk52qfTArh4wlzZpBJfLCGySCcgZJIzjoAOtSvpFknh61aO5ieSXc24S9RnA757V38sYxscftJSlc9csPix4qCl2GlXXzHBjLIQPxyOua888YazLq/jC41OSB4bq6WPeC67FIAA+YEYyAOuO9cI9rrVlMCHlkiHVk5P5ZFVI9Uu4XDXMh8wnHz9fxrlq0Kclax34PMa2FnzxPsP9njwtfaB4f1G/1S2WG51CZWUCUN+7UEL0yBySc5OQRWd8Xfjl4d8HLPpml+XrOsKNvlI+YYT/ANNGHcf3Rz64r58h+IGrw+Ar3R7LWb7Tz5quscL4WVCcMoPVOuTjAOOetecuvLO4YKzHDNyCfrWdDCqO5ePx0q0+fubnjLxfrnjHVf7R8QahJcNjakQOI4l/uovRR+vrmvVvgjYaUli81pCTeZHmO23Ajxk5P3lPpjr9DivErG2FzdRxKpLMw+VRkmvpHSHt9B8J2ts0Mqo0WNoIRpCR8qgZJxnJPA7VriEl7q2ObDNv3mM+IepC71CHTmjjhVlCoqnJUZAyc9z6AZPT1q1HZ6bpdndu0YldFAiR34DAfeYH5TtGcnnBIAGa5TR2v5fFsd/fRgtGhMUORhW5C59gPm7cLxzisfxN4iW5mlMILxLKPMY5AYDsevux/ACsoo2lK56X+z1prT62NTnCRxCVipWIGRsnAxwW7euBkk177q91DBp1zb2CuJ74hS+SdvGA3PArxj4L+I9DtvD++zFsL+SHzJcyD92u4gDHrjJxgAZ967+41K4uLsmW7t7RMAly4Y5I4A4xnGKyqz5XYqnG6NjSfBXgiGIrqNjFfSsAXeU7ufb0qDxH4J8MLpPk6fZRwpuLszEliPx6CoLvxDp2leG57q8uZLj7PGXaRh8xA9VUYz+FW/DviXTPFfhe5uNEvILkouDsfcQQO4xxgdqPZurTdgUlTqK5jaP4PMelXJWTzLJowiwuPlUjoR3zmuJ8HeKrzwr4xNrd2jzlNxhUEHzEHOz0Ldcc/wA69p0S++z2y28koeMDIcc5+vbseoHYDca+Qv2gdc1fTvihqACtPAjBrYxjGFwOSQDk5zzRHLo1IWloXPMGm7an09c6Ylq1/reho5TxDbBpmS3X51ZME4JHJ3HPU8DmuDbSrj/hLr2XUl8y2vLOO3aaS1iZ/NAiXJByORF1HYkVm/sw/EHxp4s1CXRtR0mGXRra2J+2iJUW3kPIUnGHL4bIxnIJ9a90ktIomWGdjHvbcHMYHT2Ue9evluDpxpNLddTzcVi5Oqn07Hlvwn01V8beJdbbSXtneG4jSWKLYJFaabOFC4LbdhGO2MdaZ8TvBV3qHw98Mada6dez6oJpJ5hFE6xxllOR+8Ix82wcDsSff2mwf7Kdv29Jw78pGVQtntz9K0NWe6gmRDo4uwVxlCW2jBJyTwemMDvXDUws1WudNPExlFHxp+0/p2naDq/hzw1pkElvHYaUrTRu5c+bISW/lXjUHKq3oSP0Jr6Q/aI+HXiPVtT1nx5m2NnFArG22sssaKqrjABGRjJ5HWvK/D3w21vWfEQ0C2+ypdvp8Wo+Yzny1jkVSATjOcOMjHXPJrvo05Qp8stzlrNSqcyO+8YWdvp3wO1VLS0nto5bmxuNkvzl94jJcEAAAknA9OK8Vr6A+MmnXOi/B290i6WMXFoNNhlZSRuZCgLAHqDjrjPtXz98/wDzy/8AHa+ch8U7/wAz/Q9pTtFJdj1v4f2d1qvwGvbSKNWlm1pI0BYAE7Yjg59dv6VQ8G+HW1m91Kwg0MXi22pead4k3IgRxtUjJ6hQepO0Ad66b4OzrYfC77Wbfz44fEC748ZDAxpgHg+1epaT47v0t/JstEt7SIYbZLGip15GQc59wD16dq78hin7V/3v0PPzOdnD0PPdE+FPiPWZ7yO8sNQSyutOgl3lFhZ5Fj5jAc8AM2MHb0zXzT468Oaj4b8SXmjajb+VdWcpik5zk9iD3BHIPpX6B2Xjm8kuRatJZrtizvF02+Mn6gZHHfrXgP7VXhq51yGLxrb+Q0sCLDdlJdzSAfdkCkD7vQ9eCPTn1ZwadzlT54nzXeh0iRSeFRcflWdYoZr2Nc98n8Ku3qFYtudzKMEk1W05dpmkB5CYH41O5nsdJ4aUXOrxzgbkhxLgcgkdM+2f61rTahe3HifbklIOVyQMA45Pb7obgc4z1NVvB0O3S724TZnbtcM20lcHOD7lsYOAc+1Q+GpJHvtQvEbbagbXRRy45AAAOe46ZPNccnq2dlNXSRo+J79k8NBVV4n1G5IfcM/KMEjPXPTPr3rkdFk23Esjqjkg5D/X/wCsK2fGjrFJplso2Iqs2zOduTwPXjpz6VyUErQTZU4YUYZfu+YWKfvWOiuf9JTi5DBeirxtHsKtahp0dsyww3sMqlFYbH5BxyPrWJHdQMwLHK9xTrieJ49o/d/NuU8Gtm7nOix9pv4RggsB1K8n8R1q5Z6heQGRXs4mby/M2zwg4XBwcMD1rEe4cMFjk81iegrStIngglnnfLzR7cE89xj6cY/Ksp9jel3MhpGnE8jYBZixA6ZPXFJNcFoI49q7QMggAE89yOv4020GRLg9jUbbhErDscEV0pHK2dj8PIHm8QQRW0MJXI80sofr1AGQACDXtt9qFrp2oW0stuJJI48RxqwIXH0GBg+g7dcc14B4JuWi1iKdW2tvBC5OCfouOPrxXrviOG71LTgQJoBMgVVZiGI5yTjkLjPua5aqvI6qLtEw9fubyOObWIncSTh8EnjBGMgenJ9+5rI0RptSs7XTLKLd95p5yOFduTj3xU+prLqkaaRbF5YrdQoMYIXpkrnsB36n1qPQJW0e5htp90aiYZfbhQO46DnOB+dQ1Yu9zsfA+grpHiXTzcMYrZipeH/nqzHCBm9B1IHYY719EX93ay6euxpDNGhIhi5wuR68biSBk++K+ebnU72/e7vrf/VRK4WTbgYAwNvp1AyP8a9P+EN4sXh2zilZnv5F23Er8kA8g/41y1PeZ1U9EM8U/a9LtpJ7iWKKOUf6sgv8vdScgZx7V554e1bTPDuqx6zozXWlzs/73GDBODngx9cfr6V6b4/0yK9sL0lWbyY28rPcENwPfivOPEulQPp9tqMURZRKAYO6sOvH6Uo1HBWRUqam9Turvx5qk9u8mm6Ws0yLsf7NcqQG56g4K5I6e9eRar4Z8YePNQvNQudJmhgtlDSySzoix8/3icMxyMDPNeifD6OO016FEZvsF8B53s5BHJ7YzwexJqf4l6o06J4Qmd9+lSl7e7jxiWBh/F0+Zcc5+orOWOqaxRrHAR0lc9L8D6Vo3g3QtL0bQ7BI4mxHe3J+VprnaNzMT9ML244611OsRXIjE5tZHjTLNKsjAAD1I6CvKYPFUOqWZ8Iakxtnms2NrdBjksuDuDMDlTjnk9Kd8KPiBqN1pvn319eXSQOYIokUTeaB33g4Ix24Ax0rpyfG1Y1OSo9HsYZnhIygpQWx6ZpcsUc0cYvHhV5NyhL9RGMdiBjPX0610Gq2iWlpaTPqksJmfOYCN3Unljknr2rjtBv11G8ZtW0myiaJ91uxATep7EL1z6Z4Nej2UlqtjG0krWrje0awiQonHRtuBwevOK9jMJuFSLR4+GV4NHknjfQodf0K5t5fEmpQJcbkZgAzsDgEYC9M57Z965vwh4NXTNeudSk1uQM9nDZCP7I4IES7UIIIznGT613WuBbG+nmlltftW4/v4oiXfPTKLyRkk9agVvtUUUd1eoOv7p0C7h3IU5I+nFelToRnBHLOtKFQ81+OMbr8PvEMzSPIPtNkMsMEjcvTJJ64OPpXz75n+z+te7/HEpN4C8QRWbwhEu7VR5LAhvnTrj+Lgdff2r57867/ALi18W4Wq1Ff7T/Q+kpVOenF26Hu3wE1Db8OYpzAZRFr6EqV3DlE/h/i+leraZ4n0KS88mX4ewJOz5luhbRBWPowJyOgyRz7V4t8It8HwXuZopnilTXwY5FfYVbZFg59a1dNS6muYWGrQLO8hzvvR5hznt785P0rsyacIKtzfzfojDHRlKULdjq9Tn0S+1K5v9JuFsLm4IV7R5jKkWOfkdWGOT905789BXT+JrA2/hqG81f7PNaG1YtF5/yOu07uCTwRXGeHPCSXXiF3ttIur6GLmU/bFVQc/wAOA2Tz0I7V237S8lv4f+E7TnT0gkMK21vnYSjP16c9AcnHX0p4zMG5xhT26jo4dRV5nw94gWCSeSa1/wBW7n5c8x4/hJ9uKzLNf9EkPGWlVD9MURXJRnjkJ8qZssR2PY1L5bRIFPJZmYe445r0IvQ86VpPQ7C0T7P4Qjl3lSxLmPAKyDPGRg+uMn39DWB4cuZFinRXwJmbLf3OmD+n5gVq+IHaLRIYXdUVIxs45ZunPoMHge1VPClsTpM7uq7GcAtnGORjPc+3Tr3ribXJKTO5J88YozvG5I1dM8gRArxgHk84rDL+aQQgD/xEfzra8aP5uuFc8+UmPrjOP1xWOxEKED75/Suiiv3aOSt8bISh8zb3rQtLAyI0gXcFH4HkD+tVrGIy3AAOMc10WnFFiIK4BKxKo5LAjJNE5NBTSbK+mWK+bEoTcXUHP907gKt6tEViaUn5TlPbAzj+QNWLSP7LlHDBmwQOu0ZDfn1FZ2uXKylo4pGZVB5PI69vy/nWS96R0PSLMe0H3/rUMYwkq+gBqaz/ANW1RqMSMpOQa7mcN9bGv4KWA6tEZmA+YbV+bLewC85/EV61qP2rUdLnut5tbSJNrLsw0h7YUfTqa8s8CyWNvqsctwAZQRs3Dgc9Tn+Qr2qzWfUI/tOnQySRKpVnePC8ddo+g6/hXPUNqTOW0LWbWy0eTS2tnNwW+RV5Zmz1/M575wPSsvWre5t7ZJpV3Od+BnhCT79cHHQYGfWnauGsNTbUnVmaMnMYxuAJ6HHr0NaE0f8Aa1rJOZGkZI1VI/R2OdoAHTpXOzdM6TwdqOm22mpNfSLN9kiCMvBy33jwOw4HuSK7j4fWV3C11dXieX9vBVQOEjLAFseuAFX65rye00/+yLO3MkTyxIBJdngKBnJH8vevRtB8TWV+Irdrhlls5TDauGwru/JP0xnn2FYOOtzojOysdv4v1C0ksZbC2zJPBDJjHQ5baP1BrhbewuLaa4uNSYJEzPI6EnAfAY8HjoD+NdC0+k2c8rvPiZWQ72GQAWGc+3AP/AhXE+NfHcb6BshtkkluLiVlV+C0QPIP1HT6ms3Scmae1SRseIZINCsp4bO6VLidCYQ2NizBcgN6BhyCCOhrzSLWr/xRripKJIJ1b95IR8xB5MZbuAxIGR0PWq8I1jWprfSopZ57ZAsfmqpYlByoJ65Ukjv3r0jwh4O0ey2XSajJHsiMrZxukUHJKhuhB69cUOkoK4KrKTtc1PB0em/brHRtYswsrYNtI0hBdP7wzypHqvbr2rA1pLjwb8Ub23tZFMEr5SLbhpPRtuNr+h55Oemag8Xpc6Pf2Gu2t015JbzqrttztxyrccEleDjPGOlUvi1qn2vxRpt60izRqFZi6j5M9iePwzjBzyciuWMP3nMdjqWhqe4/DjXn16zEZgt5LmA+XIuSrBh1G3AIH4V7X4fkuRoUwnjhij2lULKxGPQgkV8Y6frF5aeKrdtGdkkuFV7pnyVY8/KD1IYDPJA/LNfT/gvxNo/9gmaXVrKaExKsiRudwYjkBScYBHpXqRqTxEYqT1WyPLr0Y0m5R+ExfEUGuWupzob+KKzOXIkR8g9ypVienauavNEupFkv2vNPm3Y8jz7Qowx03sxBNbd5F4fmuZGsri4jw7NlJtzOevyqpzn8KxW8XeGLGF7i4ub8Iz+XG7pM2WA5wpHHbnmvqcOpRppSPn6zUqjcTz/4qxyRfC7xEZJrV5/ttmZfJUgZ3p+HXNfPn2h/7kn/AHzX0P8AGHUbfUvhn4kurBi9q15aqGVCFJDpnsMf1/CvnrYf7x/76FfFOV61X/E/0PpqKtSivI9j+HS+f8ELuGTdj+3E/wBWPmwVi5A6dcD8a7P4faTE+vKdurmfYXQ2zFyc8chdpyPQdx+Fch8OVdPgZehiRH/bI3FOeNkXNdT8N7PS5NTY3iXb2zxksbaXAjA7lQQcZHPXGe9c+DqNQrJLr/kbVV+8h6HqvhjRFTU281rlAWMsX9o32wu2epQliuMH064rzH9u3W7m2h0Xw80zkvG1zKvnb1GQFXHA9Hr1zS5PDDygKLOK4LgIwjeWSFVHAKOQwPPUAjpXyF+1X4gi1r4p6gbN0NnahbaIIu1QEGDgZ7nJ/GqwkHUrXepGJlZN9jxx1aScRjqa3fKYz20ClWKyBAMdORj/ABrM0hBLq8QbhVOT+HNa+nyRy6t5rkKkcpJ59AOh7V9BN2i2eRDWSRY8TyuG8uaXa5GXjVcAenueAP1p2gTXK6OqRSYDyZ2A8nnrjufbHpzVLxJfRXFwWQKBvJBHTPr65qXR72KO2gUts2kfd/irhn/CSOuDvVbMrxWc67ccEYIHPXoOvvWVWh4gkNxrN1MpLq0hIOOoqgBzXTS+FI5qmsmzY8PpHiZ2GSOnGa27WOPyDdcGQT4CD72MD9MCsa1LxWRSI8v1PocGrNlcNuEjgheDg9CRnA/T9ama5maQ0RNdGWa83EhV3FR6Dv8A1qhIQIHBPIJXPZsc/rzWlcbRBJcr0wj7O+ef8KxruXFu0fQ56evoaIqwVHoQWv8Aq2qJh830JFdno/w/16SxbU9WjOj6QlsbmS+nQuoXcqhQq5O8l1AU4ODnoKh8JeC5Nd1e/iuL5rTTbAnzr6O1km34cIojRRudmLDA44OTVvFUknrexiqM77GboGk3o0yXxQ1jJLpVldxW8swIAWWQMVXHfhT+le0eENTvdYsGLObO1QhgeAdv07V01hax22ijwFY6dpM1hqVqupRXJLppxjjGJJ5QzF1IAj3Rg4L45AJrh47BfDEVpPY6s2q6SxZVl+ySW5RlCtgI/VcMMMDgg9a82jj41W1LTXT0O2WFlTtZ3NHWtD+0l44omhtkXI3dZD3JzznPQfn0rhra7l0fUQip5sf2oHgZJwD+nPWvQ7w6nqFqtxYM97C8c3MY27HQgNnPYb1we+R34rhNVtYBMqiU71TbnGTx94gevb8K2jUjP4RSi47nUPeJf6QgghVEuVYOCOdxO4H8BwPbisHR9EN9rYtorjyLa3kVd+eMEDAHucn8DU3h++W00pzzlAVCEdSW5I/DAqzpdydODammGLOdqnpuJA3fQAUxXN3xjrGnW1uba0LXCBFCZ43ZIyzf7KhcD1J44FcZbabfa9cNLtAgMysAoyFD4Uj17UkFs2ua47b3Kzyr5jjgHBHGPY16Rpi2WijzbdjhIwAi8gFSWU/U4I/GhqxSdzV0HwtYWenPbB0lgMitBdx9EfbkcjJU9jxjpWX411e1si1jYGSG7VsyhsON2Pm+XnGeoZeD7E0t9qss2nXiwA20lygfYvAJC4JHpxiuTtLa41e/W6vW3u+Edj/e7D86zauaRkky5rUgtPD6LfbriQiN9+TwVP8ADjkEDv6ZBBrlvG+rm/U3EbmUqUO8qGOCBkAjpyM9vWuq+I9u1taxW4dXXyg4DDDAYxzjv6kY6fWvK5WEdpJExIcuMqfTpx7UUKaerKrVXsjt9TZR4Z02/VDLNE/L7jvQcZAxyRz2PHFeufBPW7O9b+y75NLW3u15luFDYKHoePlB6j3zk815FJGNO8EqWVmMxA3BNwikA9PdeccZ69RzV8J6jd217BJC7CN28l380DOR1GT0Pf0I+lNXi+aPQOaM/cl1PrbX/D2laelzLp1xah3ILSwRsST7lTnH04rmrn+ySCZw1xO5A+WCZ+exG49fcVZ8L+KLSbw1C93BELqGJVzbgqpHYMxHOeud2eoxWf4o8evYy6ckNpbxpM/lzmXbvAPRl+bnHTHGevNfUYKqqtO6Pn8XRdOpZnH/ABet4rb4X6+0DROgvbbKrklfnj684ByRkdulfP32iL/ng3/fS1718WLxdR+F/iGaG2mgAvrcFJVweqcjJ/KvnrzF/wBr8hXx0v41X/Ez6Gi7Uo+h7d8O541+DF00reZjWASqngnbEemDXZ/DbUobO9EcentAbsBZbiS58tY1POflBOO/H41yPwqjM/wfm3eVHI2tqqs+AudkXUnoK9Z+F+lta3ovLnTZppJAPIkR4ZAe49gD7kD3zXHhbRp179/0OubfPTa7HTTeL/DOkeGr+60drhbi0aWaRhC8yswBwd54wx7+9fAniq8e91K4u5pC7zSFyx9Tya+2v2qdal0D4XS6ci31vLqzrEsTsnlBF+ZgMEnj5evHPWvhLUZC0rbj3r08upqzmjzMZUbSSLHh9APtdxnBRAo9ix6/pWh4P1rVdB1tdZ0i6ktri3kyrKRyDwQQeCCODVO2/caKoXhpnLsfYcD+tN0rH2d1Y8M4/SvRr29m0zkpK80ffPxK17UfDfwiHiGyg00ahbRsZHNkhEm0N1GOMlQTivGPgn8afF/jT4oaJ4Z1KHSUs72RjMUsYwSFRnxyO+3HHrxXp/xzuVuv2er13ABaKUqB2xvr5i/ZZdV+P3hYscAPPk/9sJK+RwEVVwlSc9Wr9fI9mu+RxSW57X+2vruqaVotvBpVyLK0uWSCeKCNV80FXY5IGewXHTAPqa+SIdG1ORY5Rp16YpOVdLdmDL6jjBr6k/blbfpNkeh+2RnHYfunxW5+x5qWqyfA/V86hdsVvJbaENM2IVEaEbOflwWPTHb0rpwWOWGy9V2r62Mq9DnqqCfQ+XEtNKs7NUvbzVrV2OFD6WPm+mZBWhY6f4Yls/MN/wCJJomOC0GjLgkYzhjKRmvf/wBmXxXrfxA1HxJ4Z8czL4i0eFPnj1BBL5e4sAQT0xjjHr7Crf7KMCeH/iN8QtE06+u5dM02dFs42kJTazyYYrnG7Crz14rorZkoKfNvGzt5O3l5kfVtrbHg8dl4FaR7Bo/Gy3DhZSz2SF1XkfcDDIJI5Ppgda3Um+HVroFrpN1pXiZ7acjzQLPy5ZpjgA7mJ5+X5VBIGW4Oa6j4P6Zres/tRavqUmq3q2ukzzPd3LXJBZNxSONmJ5y23jvg1B+3Bf6ivxB0vdqFyyC382JPMIWFg2AVAOAeM5HOc0vbxnXhRTd2r7luHLCUuxR0jxHoOkPIYdI8R29m5Bu47uwlm3xouA8rtLywxwUCbcjnisbxP4qm1HV18RaBpXjDVL91ItrvUHLQxL/sRxqN3QfeYg4yQ1e1ftC6hqcn7MmgLFf38ks9vZibEzFpTIithsctzkc+teU+MPE+qfCz4aaf8ONK1e8i1y4H2vWJIbpsWzPgi3XBwCq4DY/iLegrPByjVbnGN23bftuVU54rV6WuZNt8SfDdj4VuvDz+H9UjSW4VZYGu/mMZLGZSxG5SXC8ZGevHSq2k+KbqHVYdV1XR/Fli9lH5cF7YTFWFuOFWRZEKMAAASNucZIJ5ryqaR5pmlkdndjksxJJPuTX3d4Jsf7a+CV58OLm/vLm/TTUivDcSltk8sQbCkknCkqMHjI6VtjHQwCTavzP/AIdmVF1cR12PB734heD9VUQ3C6tPCGMi2/2dhJLMW3K5lWUHzA2eNpUcYHAwuk654KudIl+x6P4q+yyLm6Z7b7Rk5ByJF6EY4PGMtnJOa8y+HV7baR4/8PX2py/Z7Sy1WCW5kwSY1RwWOB6YNereDvjB4+8SfGvTLWz1+6i06/1JbaG0iAEUcbNgHYABxwSMY9aK2FjTXuXaSvuVGt7T4jlbW+8DzyCO3uvFN9IQHPkWUYaLHX5QxBz0ye+KL258MyRbEuvFVvEx2R/aNIRtzHsCJBzxnjJOK9o+I0ek2f7Ufga60FDpWpalMI9X+xN5SyNuGGIXHJGQfXHPIrmP25NUvX8XeH5Ir24EQt3ljCysqq6EAOqg4DcnkVnSxMZ1IQjf3lcc6copuS2OC0y6g06BWtW1gpAPMaSXS9gXHc/OcVeh1HWZ7ZBFpGrXXn4YSLYSYZSM5HBBB65B717H+05qeoD9nrRvK1W8O5bVZwZTmUOoPznOW6d6pfCTUtSP7IOuNHf3XmpFeFD57ZjCKSFU5yB7DiiGY/uVV7y5QdD3uW+u55hbXup6rDHcW+manMIT5LPb2jyAkDlSVBGcHke9W9Hnv4b+e0g0nVZZIhvuLdLKQyQ5JKlgBuX2JAr0r9iDSLvTvCGr+Jbq+lgfU3aKxtzNjekYw8u3PPzMF3Y421wf7O9xef8ADUl/G15ckiW+DsZiTIEJ2hjnnp3rV433qkV9ghU7pNvc5Xxxc65e+I7SGTR9Xjlnj/0e2e0kWSXrnYpXLD6A9TXN6toWtWNvby6roWqaejMVRru0khVj1wCwGelet+M9MOqftLa/4j166nOh+GEj1C8dpSM4UGOBTngu5xx2DHtXmnifxJqvjbxVLrWp3k7rPITFC7lliT+FQCeAK6cPV9qk0tGrsipDk+JnTLLEfCbGXbkJ5arJ3jPb2YHlW/8Ar1yyRpHcpJ50akgLvBPLDpkY6e5rT8U3KQW8CI+IwpbBHylSAGB992CPQ1lQFGg3tMjpNwVXkBhyG46EV0MzT1TPVPhd4hn0bWIXlaBImjAO9CUj5ywXt3zxnFezX00d7C92sDSI2Nrkou4554P+FfM3hzUNO+ywxXp2o06sQy4YDoemPXkdDXtmg6vaX9uFsdQtprCKMqA0JYqTx82SMgnPc4wM1rluNhh6vsp3szTG4WWJpc1PVo574zSRP8OtfePeCLq22FmH95M9Dg/lx+NfN2Zv8gV9EfGJYf8AhW/iA26rKPtls25YggHKZxj19BxXzp50n/Puf++K81WlWqtfzM0ppxpQT7HvXwcu/s/wvKMsUgXXEYBxlQdkfJ7jpXungK6ur+Z7dV+1yryN8ceOgyVBPQ56EjBx64rwz4IPND8OJBCWP/ExEmxQCzFYg2AD1J2Y9s57V9BeGJYFtptQu7WSB44fNTdclIyoHzhiD1znqBjisMD7OUa0OtzoruS5JrsfPH7X/iS4vfENpoVxaxWzaZB+8ij6eZJ8xJ5I6beO1fNlyS0uM5PSu7+KWvya94q1LVJNwe5neQAsWIXcdoz1OBgc5ri9OUy6nFuGVVtzfQc/4V7uHhywSsePXleRoax+7ijhXkxxKme3A5/X+Veh/DTVfB2kfDO9nutF0HVNba7P2iLVGxILbaNvke+7dkrg5I5AFebahHNdebNDbzOsf+sZUJVfUkjpzTZggt4FX77ADHrk8VnjIxqx5b/iXhZ8kr2ufaXxouFn+D2tNs+yqtgu2CPmMNtIOCeRwT9e9fNH7NsgX41aAzM6YM3zKcEfuXr6B+KTXo+Guv2csT86eS645GMHJHbgV86/s9RmX4u6QoHRZ2+mIX/Svj8ob+oV2+l/yPocdTUa9Jd7Hrn7Zdy93oVhJv4N2mVHTPltzWl+yTcOnwd1SECQK+pTH5Dhs+VHwCeBnI61zn7UvmP4M0rIB23KqXA6kRsBk/hWt+zalxpnwrgF0y2xv9Tllt1lbb5ibI1D4/ullIz0OD6VlF/8Iitvf9TWdGMcxt05TktD+JXgz4e+Hdb03wdY6td6tqkuLq9vmRGCjcAiheAASTnnJPbjG5+x5q0kmt+Lr27kPmXQtvMc9OWlzXz94hs7vT9fvrO9t3t7iKZlkjcYZTn/AOvnPpzXuH7KFvNb2PiPU508uzaS2hjkfhZHHmEqPUgMCfTIz1r18zw0aeBqTj8TS/NHn4Ss6mKjB/CmzsHgi8L+PNN8MSM51DxNr8upaiCcfuFZzBGffADc9Cxrh/21HE/jXRZk6PYsf/IhpLO617WP2pLeXULaTfYzOz7uFihVGPmZ6bTnIPQ5AHUUz9qq1u7y98N6jDEZoXhktd8fzDzA+Qp75IIwDya48LTcMdRlLdxu/wAToxMo1KFS3R2R7WNZ0zS/B3gubWNPN/Eh03ylMgVYp/KURuwIO7BO4DjkA141+2F4TjsvE9v4tsIcWuoARXWxMKkwHBPpuA/NTXX/ABkjvk+DJtIIybvT7fT3uY42BeHYihmIHPyk4Pp36VM06fEz4QpaPNE1zf22Yw5Cn7VGfU8D5gRz1DVw4GdTCThiH8PM0/nY6sRSp16TpRetkz5y+F+jf2/4/wBF0wpujkuleUf7C/M36A19SfBebxdD8R/GN3rehapYWV7IJ4pJ7d0jIQ7eCwxyoT8K8g+BXhTWtNTxJ4gn0udbm0s5rO1hkTDyT4LSKqnliqoQQO7AdTiqPwK8TeI9R+KWmWN5qGoahC/mb43lYqmEJ3HJwoBAyfSvazOMsVGooWtFfjvoedgXGhGCk9ZP/gGB8c9H/sL4ueI7JU2RSXjXMSjpslAkGPwb9K6r4J/EHQvCt7pFq3hKxk1MvLA+sBitzH5jcGM9FIBxuxnBOOK7v4taZBefF/wP4nuLa2udLeWOxvXO14Q0bZAfOduUbjPUKcdK4bTfgtr5+IEAtZrMeF4rtZ11d7pBGttu3DIzu34424yT7c1pRxMMRhYqo7Pl/HY53QlQrN2urnV/HrwoPBHijQPihoeqXuo6e10gkguiDJauAGVQRgFSN2MgEEHOc5qb4pa38LfiHoOja1q3im6tL3TkcSW1rCjvcq20lAGIKHI4YqR8x4OKy/2m/G1lqaQeF9LufMiWcTSL/dK7gMgdCc9OuOvUV4NJGCyhVyxIAUdSazy7Cyr0adar7sopr5G2MrqjOVJap6/M+qP2irl5/gDZP5cUKtPZskYYvsQqxQbjycLgZ9qX4EJc6p+zlqHhuz3C51BL2C3GeSzZAH05qv8AH8Xc/wAFWsjbOZbBNPM8agFoQse1iwzkYOAc9Cab8DJb/S/gza3sVs7ytHezQRqfnkALDKjv904I7ivFSmsvXLuqh6EIReKtLblO3+E2oacvjPW/DelnOn+GNOs9LtWH8WTIZXPuzjJ968d+BTGH9qXVNoP/AB8akD7jLVofsr3V06eKtYnXCXV3bIXc7FZv3rMoJ6kAjjtketZvwmgu7f8AaW8RMbSdWtzqMk4YYCKScEk9BkjB75GOtdfI6csTDryr5uxhJRlGnJdz3W7i8OeJovG/g4WBgvbh4mvbiQhzIXhHlOPQKuMDsS3vXyTbWNzp+uXWm3kZiubKV4ZVPZkJB/lXrdx4kv8AQv2ljFHHMbbXba2g2KpYS5jUIy464YEZ7ZPpWN+0Pos1h4uHie1jDwX4EU8sWGRbhR0OOASu089cE1eUzqYapGnJ+7OKa9eqFjaEKlFzjvF6nDatI9zL5aHlOcjkEHH+T+dS6Vp8bSBfI3zOPlVOSPr6iq8UbCzS/wAFk3eW/wAh2/TPQGuq8LQi2iuJEcJMyqyh/mDDgY5/zzX0spJrQ8WGpOnh+wt40821WW6uEKLLcDBXI52qDwenbiqmk/2zoc88U16721vIA0BORhjyRnpj8a6nGpXUEE5iSLy0JBQhTjoccVzGqapLcxyzT4Nwn3nCZYggjnB49Aea56keZWOyi7O52Pj+6F38JdWlON/2y3BYg5bGzpycA5rwj7Td/wDPJa9o8URmw+D+r2121404mtbg/aoRFLCzOVZSuThf3ZIJILBgcA5rxL7VJ61wYK8lO+up010lY9f8BRSXfwoKtGny6tG8eZCgLqBhTgEnO8dMDrkjBru/GutafpHw31kBYpb50SGJt5LbpCQcZ56AnB4AI46VyXwiJuPh2ySXE8JhvFkYRNgvGVCuucHGU3dORWf8e9VulTS9BnjtbeExG8eO3A2MZDx0YnO0DqepJwKWXXeKlG2iZOJfJQTPEtauGkuH3dc4FdV8HvC0PiPWbl76bydOs4TLdyGTyxsH8O7tnHXBOAcAnAKfCrUtBsPGjT+IPs8MZtZo7W4niMkVvcFf3cjqASwBBHAPWvSE8aNb/DfX9UOp2t7q1vei0s76G1WE3IJXE5UAHKgvgnn7p4xXqY3E1IvkprV2V/U8zC0ITvKZnS/EbQNM1+GLTNa1yz0qyYh7G1sIorObDA7fKJyyEBlPmEtlgexFec2PiW20rxm/iG10LT7hVnee0tbhWaKAliU4yN23jAPHAyDWFeaje3epnUrudrm8aQSNLN85Zhjls9egznrX1F8WNYi8M/DLwnrul+GfCcl7dRQm783Q7Z/NeSMODjbwevTHWuaq4YScItXc9NzooxqV1JqySPIo/jp4zF9LdSpYXHnbxNHNGzrKHBDKwLcgg4weKwvCHxCu/Cl7ql/omiaXb3F/uQOVdjbxN1jjJbKqeMnqRxnFemeA9b03xF8fNEzoehxQXenmLUNObS4hDHLHG7PH5TLhSGTqOcHrWj8R/GWmaJ8Rta8J3Hhzwrb6Tc20iwTJpECSWzNGSmHC56jbnrznNY81GnP2MaWrVzfkqz99zulp8zy+++Leu6noN7oer6fpuoWF3hvLmRz5TjO10O7KkZ6jr0OQSK4Rb28CBPtMu1fujecKPQV76mgWvws+B2m+Kl0+wuvE2uusgnu7dZhaW7YKIiOCoZh8xOM9ulN+Mng3Rtd+DmifFHRdNt9N1ExRDVYLVBHDPvJUShBwrbsAgYBz04rWhisNTajCNot28rmVWliKi55S1/Q8P0ezk1fV7ewe/trZ7hwv2i7dhGpI43EAkdh09K9YvfgX8RdFNtp03iXw7aPdDfb2v9shPNz3AwAc4ryHSuNYsf8Ar4T/ANCFfWf7SWkar4j8T+ErTQ7O4uLr+0jEnlR5EaqVO5j0AUEkkkADk0ZhjJUa9OktpX/AnBYdVYym3sfNPjbRvGngvxLLp3iWO+0/URGAC0xPmRZ+Uq4YhlyOxIyPUVgyaxqkpXzNRu32OHTdKTtYdGHuPWvdf2s/F1je69oenafLBPNorsEkwJARlcZBByMr0OQQM4557P41alb+EPCvhi80Pwj4Unvb1EjuVk0K3cyuyA9Nmck8YGOvSppZhFxp80LOV0vkXPByU5RjPRHyydZ1d9+7U7xt42tmZvmHoeabb6pqNrH5VtfXMMechI5SoB+grofixq2na74tOo6bZW1gsltD5ttbWwhjhlCAOoUAAYbPavonwroem337PEljcafpUnih9JNwlyNMhE0aOpMSb9uSSgUlvvc9a3xONpYanGdSO7sZUMPVq1HGEtup8up4h15MlNY1BWJJyLhup5PeqlrqeoWt1Jc215cQTSKVeSOQqzZ5OSOeTXtH7IEenXfjXVLTWtK0vUtOSwaZ4byyimXeHRVILKSPvdiM45ruvgZoFjfeO/G+ta9pWh3emQ3zWltaz6bBsklUt9xdvyhFC5C4+8M1GIzCjh3NOPwpP7x08LXqxUnLc+YZdX1W5iMFxqV5NCxy0bzMykjpkE1Nba1q9vAbeDV76GAjHlJOwXH0BxX098ErfStStPiDPqui6Ddy2moPFZCTSYGELFXwVG3gfIOOntWZ8APsOo/CHxjrGqaHol7fW08xtZrjS4HaFjH5nGU6bjwOg4wBUVMzowUm4/Db8di1gqyaXNvc+a1lXqxJJ6knOasQXEkU8dzbTSxTxOHSSNsMjA5BBHQ+9fRX7OaaZqHwk8V6nqehaDqN7YSyvZyXWmQSNGdnmMMleVJzweg4GK818ReJv+E08I6bpQ8PaJpuvyaqgtf7P0xLX7TC4ZM7kAyBIMdcZ+nHRHGc9SVNR+HcxlhHyqTe/wCJxsnifxKyzI3iDU3WdCkubpyHB4IPPIPpT7bxP4kjWGOHX9ShjgRUjVLhgEVeAF54HHSvb/i6+g/Buw0Dwlofh/RdUnnt/O1m9vrFJ5Lt+NyBmB2J1xtxj680zTfE/gtfE8Gh6R4W8K3f9s+IYIYxPZRzm1tPKgXCEg4yWYdTyGzzmsvrVNx5owuu/oaqjVlo6ln2Z4tZavrcFv5Nvrt7DHvaTYlwwG9jktjPU9/Wo5PEviOG4nlTXtQEs4RZZBcsGkCfdDeuOcele9/HjVvDWga/rXhiz8K+F7G1n0nzrKaLTIkmimBGAjhc84P8q3fH82k+H/DHw8ubXwb4Vup9YNvDqBk0aA/afMRCcYUYPzdsVmsfTag+T4r/AIFvC1l7vPtufMa+IvEL3NvdPreoNcWu4W8puG3xBhhtpzxnvViLxFr16j2d9reoXFs5BeKScsjYOQSDwcV2n7S/hfw54T+IptfDMItbW4t1mls1cstvLlgyqSSdpxnB6ZI6Yr0zxx4W08/s1WU0em6YPEFlBbXV7cwafHDMVdQ4RmVQWwrjJ7kd60qY3DwhCdvidkRCjiHOUW9tTidN+IVoP7OjTUNdsLK2tVik021gie2O1VBYrJkOWO9iWwfmAGOtbetWenKLbVdHe3ksNTUtsQECOReSu0nKAgE7STgg4JGK8n09QVAHU16Z4e8VaiPAGqT3FwbvWdPuka1mnQO22RfLBOQcldzYJ/2R0rOvSeHlGpSV+/zHh5qpeMzTm1aKPw41vvUvjYhP8Rx2PasnTtEsZLoveCaSRbYzx28UyxNcSrgqgcn5eSWJ9FPen+J72y1Cz0prfUIdTu7Zd95ex2xg8758IChxyFwCcYJz161Vu9S02DU4rvU7Rbm1SJ0WIoXUSbTtLJuGQG6jcM/hg7OU6lFu1gjaE7J3NfxpHMPh74juJNPS0a/uLS5mUSmRSxwcgkA9WwR2bOBzXiOwele5+IhHZ/BnUpobdrWHUVgeGw5K27OY2kKbudpIJGSeoFeCebN/z2/SuLLb8step04p6x9D2n4U3kWk+DItXvpo7aOC9aIOS5WYMi+YjqoOABghjwCeeOut8SbLwlHPH4h1rTILj+17tbODOoSxQwQpECZty5O45wABt6HGDXJfDF9JbRBZa892mn396ttJGtw8ULDGdzBRzhiOO4JGa6fx/p11Bpdv4L0a0TUHsNeDWcfliYiAoWCsG6hd4HPGAM1yaQxXNdq7d+1jocVKhZ6nz1q4tl1G5SzkaS0SVlgdxhigJ2kj3GK9b+GOiadr3gPVNOkWS4uLS6+1G1VtjShYSVUN1AZhgnGQAcey/FT4WXena1ca/ZTafa6QJUVftEiwedKAAxRFG1VLA9wMk44xXI/D/wAWXngnx09y6SRxkm3vYu4UH+akZx3xjvXtVaixWHvReq1+48ejD2NZKotGc54i046Xrt3YG4t7hoJSjNA5ZAR1UEgE4PGfavprxx4lh8N+CvCGr3ulafqcEAscpdxFwjCEEOozjIGSAQRn6V5B8ZvDVv8A21H4q0ieO40nVAs8sluu4QsThmwMcE/+PZBwa6HxR8Qvh74h0GLQNStvEn2G2EHkvbmJJGMUfl/MG3AZyTkdOnNcWLi8Y6FRK6W/kehhHHDqrGT1a08zG+D8xl+PUGqwmSSC4kvpYZmUgSDypeR+fNZn7Q0rXHxLuZmABaGInH+6K2NP8b+CbLxnpeo2FlqVrpGk6ZJbWdthWkaVw4LO2RnO9mJA5PGAK5b4t6/ovibxFDq2ji7jL26JcRTxqNrqMZUg8gjnkDB9a0p0akscqnLZctvxIqVaccJKPMr3TPZP2jNTi1T4T6XJAf3CvaGPHQL5LAAfkKNT1BbP9lS3tLgAi40+ONFPZvtG8H8q838M+O9D1HwM/gvxrFe/ZUCm2vrMBpIypyuQeD/d+hHTHNL4peP7fxLbWOiaLZSWWjafEkMKO3zsqKFXOO+AST3JJwOlcVPLqto0WvhnzX8jrnjaGtRdY2+Zxelf8hex4/5eE/mK+lf2g/FWv+GJ7LUNF1K6tDJfTROqSnZKq4OGXoetfOPht9Ni8QWE2sSzx2EU6vM0CB5CqnOACQMnGMnpnODjFezeKviX8N/FUsT+INL1y5jtbx7u3t4HWNJN2Mo5wTjgcjBPqK68xw86mJpS5bxV7nHltaMKNRNpNmv+1BpOlXngnS/EUmn21lr6SxR3UsMQjF3G8e4FlHBYEDn3x6V0PxX8Xx+G7PwzqMmn2N5bxXEOHuIDI8J8ofPHzgMOSMg8814n8VfiRL8QNZh+3RtYaYsoZxFGGcDOMhcjoCcDP411XjT4ifDjxXp6abqll4iW2t5xJCbaSJJMBAuGLKwPrwB1rjjgq6VFVVezfyT2Ot4ihz1HCyulv3PKLPSbrW/FlnaW0UoXVbvZbO8ZAkVpCu4eoB6/Q19H/DPxXbXvxK8Z2kSqLWJ7cWidQsUI8nH0wVrzbTfHngS38fWGv/2dqsWn6Pp62mmWabCyN84Lu2eSAxbp8zHnA4OJ8OPFmg+GfGuq6xcT6jcWssckdsPJQPLvYHdJ8xAxjOBnJ7iuzH0J4qjKPK9Fp63OfBVaeHqJyd7vX7jtPgXZNoPxa8Y6bt4traWMDp8ouYx/LFej6LqFtY/E3U/DOnTrPDp1nPczOP4rm4uUdz9VDKv0WvKdJ+I3g7TfGuteJ4ItUZtTtEhMPkoAsm5WkbdnkHYMDA+8c9Oc7wZ8QfDuheMvEuvXEmpXI1EhbYGNQwQuHbedx5G0KMcHk8dK87EYKtiHOcov4Vp5/wDAO2hiqFKKipfaf3Fvwj8Ro/A/jrxPZ6laPeaZd6jKZYoyAcq7j1HGD616F8KtS0C5+GviaPwtpU2naUHmVUnm82eRjFkszcDABUAAcAZ5JJr5x8a3mn3/AIr1K+0p7h7O5uGnjE6BXXedxBwTnBOM98ZwK9F+F3j3wr4Y8EyaLf8A9pPdXcs0tw0US4iDII1C5b5sAbjnHXHbNduYZenQcqa96XLdehyYbHJ1mptWV7X8zrv2cbg23wo8RsscU3+lykwyLlHAgBwQCD7de9chpfiax134seBtZtNPisLfTTawTW1rGVhtys7YAz67g2STkk5JOam+GPj7wl4V8H3OjXp1K5mu7uV5mijVdsbIIxtyTk4GTnjJAxxmsrWdX8DWXg640TwXaa5FfXV5FPPeX7IXZY87VXaAEAznoSSeTwKVOhP29aTi/esl91mVKvTdGnG603Ok/aqdrnxFpF3liklpIVyc4IfkfqK8++GcUkHxP8MCWORCNUtXAZSCQXVgfoRgg9wQa7278eeBPGHh+ztvHukar9v047oZdOkVBNkfMhJU4VsKexXHBrjrDxVp118WoPFuuxvZWkF2lwsFpGGKJEF8qJQSMD5VXcc4GTg1vgqVSjhPYzjqk0cuLqU54lVIvTQ6T9p+Y3PjW2mYEFtPH/obj+leo+OfFr+GPDfgbUW0mx1LyVtPLF1EWMTm3XEkZzhXAHBIODyMEZrxj4reI9D8X6hp+oaV9tieKE29wk0QwBvZt6kHJ4Y5BHbrzx2Gs/EP4bapbaVY6pBrl1Z6S0MkMSxpGbhoowgD5zhWxyBz2z3rheEqOjh1KL929/uO6OIpqtVlda2sP+OngG3l+KXh6W1ur2RPEdwI7qC5l8x7V1ZPMw56rtbIzzwa9J0GWPVY/GOmXOoaXdw6zdE20dnciUxQlBGocD7uAo49c+leUH4taLrXxEk8WeIoL23S3hkisba1QMVeUFXlOTgbVJwOcnHIxzz/AMHfGOieDtV1y9v5b65iuIxDZpFAAX/eA+Y/J24A+6M5LdeOVXwmIqYZQa96KVvv/wAkgo4qjCs3fST1+4wbRWjdoJJUgZWMUjPnahDYJOOcDvxXp2s6HZ+H/h7fKzpFc3ottwjl81ZSrEq6EgEK6sHwRkYxXP6BomneMviBe3+lm4j8PGc3k8t0oQK33miypIbnJyMYXn0zV+LvjNNd1eCLS3xpunnZEU4WVgMFx7cYH1J74r0KjnWq04R9X5Hn01CnGUt30I9OnK2sioeWGK7jQNM8M6/HLbWmjfb5dOgtp95vH23LSMEkjlXACKGyRtPTHJycc/4A8E6xq1wLw/ZpbO3kiN5brJmdYzhj8oGM4OSN2QD0zgV1Wg2N/p2teMdCUJZpfzWlnb3XkrEvku7qXQKMfxjBHoM81lj8RFXjGWq/zRphaDfvNDfifqya94e16/tZdPmtbZorWKCIODbL5iZIPCMxIUFRnaOM9a8F8iWvXfijp2g6NputaBoJvVt9PljJja5eSFmbYGcLgAEHHcknJ4GK8a+0Sf8APaT8zTy6CVN8u1+pWKmlJX7Hr3w7i0zW9BXwrLZvFeS+bcWt5HI3Eo2bR/sgANnGM5zkYFegahq9p4ZGp+Jru5Hn3sjJZyOwGy1+VPNYnPzSeUMABiQhIDAtjk/gx/xLvC2p6yGnlnUx2lrbbh5bTTMEDBT/ABgN17qSD05pNpt98R/FOtTI63NpojpFaWzsypPLuG4E8YBVCgPYbewrhnSjUqycnaKOlTcaaUd2VZvHun6hqk2orpuo6o9kpk+1yNK7QAuBuAabA5OBhV9cccZvhvRtA1zW4NR8OX8f9sM7yNY6qARLkH503EhpAcsAWYFlBOBxXWaMhW11CDwxE2nw3RW11+BoTELErFIzOinqeSB24AAwcjCl8JWus6bc614bsv7Ps9Pt2l0+62sst0y7SSQTngh8HuXHYV1wqU6d1F8vz/M5pQb3VzP8W6r4g+HvxB1W0h+zzafdZnS2mgHkzwv6pxtJwQ2MZIORXPX2teAdQcyXHg6+sZj99bDU9sRPqFeM7foOK9F1y80Dx58P9B1nxLd3FtqFu0li91FtyXGCI2D4GCMsGyNuCOcgV4bqEIgvJI1LOgYhJNpUSAHG4A/Su7B2qq0rqS36HLir03eLumer+MdB8I+Fo7K3bTYJ7fUtNe7SfzpZp/MKjaEcbVVQxyGKnOOgyK4Xwh4K1nxU00tkLe0sbdS099eyeVBGB1y2Dk+wBPtXcfCfVh4isp/DWu2FhrK6fp8r6Tb3PyzOxIHkxyZGAQSRnJBUY6Vu6zZi48LXXg3StS0DRZtM1dnvoUu0Cx2zwqu4OxHm7cuHHJJ4Has1WqUX7N6vv5f1YcqdOrqtjzu48CaRY3TW+o+O9JtX8mOZQba4O5XG5SBszgqQfXBGQKcvhHwiGA/4Wdo6k9f+Jfdf/EVxpeWaf95M8uxdiMzE8DgAZ6DHT0p+zAzjg969KFKpJXc/yOGc4RdkjrP+ET8Kt1+JOk/X7Dc4/wDQKmTwl4VZ9w+Jej8DH/Hjc+n+5XGOgXoDz6CljOLVj3LdaUqM/wCd/h/kOM4vodfJ4P8AC7ucfEbSXx6W0ox/31j9KE8H+DWkWP8A4WZpxY9QNPmAH4thfyNcRccvWp4T0C68SalNYWc8EMsVpPdEzbsMkUbSOBtUnO1TgY56d6l0ppXc/wAv8h88H9k6r/hBfB7Kwh+KOkNIBna9lMg64+8ePyzV2Hwx8OtO1eK6ufGVne2I5+yhZWOdufmZFG5d3YbSR3BrltP8H3d/4hGhQahYC8Wzlu5QzPiHy4mleNiFPzhVIwMjdxnNSWXgfUbq78L2qX1isniUZs9zPiP960Q8z5eMupHGeBmocG1Z1H+A1KP8p7Rpmh+FbnwNqNxbWWky6PJeQTPdqiom8IwA2l9ydR8hdTywIGcHzy/0H4ea1qguLPxbYaPFhfNjMEypI3RtgKnYSOcEkZJ6DArBn0DxBYeENLkl1OGLS9f1F4oIN7/O8JC+cy44T97wTyRk44FU9X8JXWn+JI/Dyanp15ftfyae6QM+IpkcJ8xdF+Uk8MMjg+lc9HCyjJzVRnRPERaS9mtDo7vwN4KWYFPifpUcbk7Va1lkKDPCkqOSBjnAB5wKqS+DPBiKC3xO00ZOARp8zDP4ZOPfFcn4g0m80LXb7RdQVVurGd7eYKcjcpIJB7juD3FWNc8PX2j6Xo+pXclsYNWgee28qUOQiuUO7HAOQeM5GOcV1qlUsn7T8v8AI5nUjd+4b/8Awh/hZJAf+FiaYyc/OtrJ6+hIb9K17Lwl4TK5PxH0vqf+YfOf5A15jj/OK6zQ4w0GSe9OVGf8/wCX+QKpH+U6Sbwn4UCf8lC0/wDHTrj/AOJrJufCfhMSnPxJ0vPobG4GP/HaddWwZFYdlrjdQ5um7VEKNRfbf4A5x/lO9sPCGj3d1bWWneNdKu7i4kEcai2nUux6YG09emTjnArP8X+Bda0jTotYja11PSpSVF7ZOXVGGcrICAyEY7gd+aw9IleGNJIneORTlXQkMp9iK9T8Ok6P8OdRh1HWtFng1X7JDpcMk6PhzJvk8xBkqiliGZhk444FY15VcO1aV79DWjGnVumrPuY/w10fwt4ou9O0B9PiLyWpkvbh3lS5STeADGwJQrhh8pXoDzk1jQ3/AIDsbySJvC2o6hLExT97qwMDEMRuGyJTg9q7bx9P/wAIN4ftYNB0jStC1XUEuLe5MMnn3CwK42ukueFfJIJAOAMdBjx2PIGERmb0AyTU4e9a823b1NKqUEopanokviHxH4vv9N8MaRaWdjaSzpFb6daxBIT8wPz/AN4cZIPB5JGa3PiZ4X0rSPElxP4r1GFYt5WxtbONY57iNScO4RdqjnA4BKgZINafw3g8MeFNL1fxbYahcajqmn2IG84jS2eRedoBzuOHXDEEbTkcjGJoXh3UNV0lfiHrtsmsrdzyNexyKzMkOVHmKoPO0K6gDoGBHTjjlV5Ju2kVp5ts6Y024e/uR2/jOygtbPUI9F1BIUBt4L8tMsmFC/KCs4OMY7889cGu4h8TxeLNKhutKmkvNQ09hIoLg/aFDK/lkEKVk3IpAI+YBsMxyayb77KvhOD7dPLN4Gj2XFkRGzPM0kkoEDIMYCnpzxtHJzgc9qmm6h4Max8cQWY09pr0JcWcAKqsRRcAA8BiVZ8fw7h6VyzhTreUunn/AME6KUpwd29Dc+Ka6bpWn30CWj3VzrIkv3vHkPyqZUEagemFYkerDGAK8Qyn/PNq+gvinfRat8O5J0lmE9iwt52UiNLgEoyuVUYKsJAwUcAnPOM14J5j+tbZZJul725GNV5po9o+GDq/hG2CTKqprlpJIzdFyPLUn23OPpis/wCDPiPTPC974g0XXLxrK5e7yXlT5Aykq25s5Byep45HPNP+EI3eGLi3mSKa3unZJ4o2ZrpuBteNB2Trk+p9KrfEDw1cQa1F44GlR6vb3EZOp2qhhFJIVIMqEfeRvv8AHIOc4wcc8VTnUqUZu3MbS5lShUj0PVtPvtJbR5Lu1hMgluXdZkbKys0gG/JBLKQWCn046AVy3inxh4W8O+E7vTYr5PtX2SS3W0j3M4Z88EYwignoe2MVyfhHxPoGpeGJ01rVmtpoLNIZIWVsLCj4RYuu4jd65z7Csa3ivvH+rz2lva20VjcX4eXVpUKsEVdo6nGQnO0epJGMmsqOBUaknVvyrX+u5c8T7nubs6v4KadDH4COo3enLqEgvzcWcE8ixwF1XYsjOeAoYN2POMAk1z2rz3vjw+JLCW0NlrFmTfGCSbzY1WFSGSFQvDkkkkE57jjNdD49We0Gk6LJpnmeGNPh+zwWEdxiW4kwxSSVFIkVWf6NxnArd8G6ZpHh24ute0qGWzs7/SFd4pHMgiuHcqoU8k53HAyTgHOc8bfWFTvVvrJ6f5ELDOq1Dotz59stK1K+1A6fY2F1NeJnMSRncrDrx1GO+cYrJu4ZobmSK4SSOVGKurjaQQcEEdq+h9M8GQWPh99J086O9xc7l1LXLtFfHIby4A7AMwwPYYOWzwOS8XeHvAs+k6vq9xrGutrMOoLBfG7gjSRJGLFmWJThhkc4fjrzXrUMxhUdkr/I8urhJwVzyi0AEXRct1JqwFy2K0PE2hXPhvV2026aN2VUkimT7skbqGRxwOCCDzyOh6VQFexSlGcbo82ompWZFNtEbFvTH40sw2W8adRnNNlbKquB8zd+1F42FRQeR1qJu8jSOiKj9a6DwD4jfwrr7avClwZhazwxPBJseNpIym8HB5G4ke4FYDHNA70TgpRsyYycXdHeW/jmzi8cHxbBpc1reXFlNFdLbzhFNxLC0bzJ8vyAli+3nB6EDpDbePCNZ8I6lewXl3N4eH7xpbnc0+JmlAyQdvLY78AVxicn6UyUfOayeHgzT28zr9V8YR6lYaXDcWkqvZalLenZIAhRxGBGgx8oVYlAOT9Kr3XiSCbxhrHiVbCQPevcSwRsysIpJc8tkYYDc2Bgdj2rnNu6LFIopxw8ErIXtpHQeN9fi8TavHqotGt7lraGO6O5SssiIELgADG4AEjnnvUOva3DqHh7QdKjtpI5NKglhLs4ZZN8rSEgAAjG4jknoKxIu9Eo6VSpQVvITqNtvuNQ5PSu18Nxk2578fpXGR/fH1rvfD2FtAmMHbk1VTRCgtbFu9ANrxxxj9M159fsGuGI9a9C1UkQOSoGVzx9K85u/wDj4b60olTZZs3IjIPPNWbrDwNkdBUfhywutU1e202yhM9zcyrFFGP4mJAAr0nTfDPgddH1qXW9dv5JdMkSJjYRLgsTtwitnepbox2/dPTIzhXrRpPXU0o0pVNjh49H1fTzHFq1jc2azKHiEyFS49Rmuvtba68EeHoNYvbeXzNXnBsY0lEUiiByHEu4EmNs424wSqkngA+hDQ45rK8s/EdnZ3dtf75k1IQxx3tpK2FzOqMQASq5IyM53Y5qXXtDt9Z03wxouu3UlzYaMJYrz7P8jTGKIsqgtzlgeDkDAbB7jxa2ZwbUJbdT1KeBlGLfUj8bWs2pfDfWtUn0mDTNVurWJryO1nSSKQoS4ZiOd4Xcu3ryDlhVb4X+MPDb/Dq08O3uprbziKWB45T5Zckn7jAnP3h6HJBxWZ4JnltvE6Hw9oiWdm0QXVdNuroATCTIjMYkbLSFGU4DcngVzHinRz4A1/Um06xTUbYSRXFndnzFaxcHcu9fzAJ4PrkFRyww9OrF0ZPrzLX8DdynBKa9Ge0axLpsunjS5LaRLRIhH5Ii+VEAQqAP4Tweh4PTpXnHx38X+H9S8PxaFpWoQ3krXCzSeUdyqoU/xdCc44zmn3Pi/wALxeGYNVi8QXDao0k8+Gt8ymdl/iXoE+cjO7HpyK57wR4c1Lxle6fqD6LbQ2WnQbkUAp9sKtnknJK7j8znIGeuTwsHg1RftKt/df4lV67qpU4dTo/Fcb6b8NdTt7sl2MNjbgsOd6QxMy/UBwPwrxbea9t+Kb3N14TurktA1uu2USSSMslw7SZaVFxhkJOATg4A44rxPcn/AD0P513Zf70G+7OfFrlaXkev/CiG1fwe1xb2ct5qq3EiRxCbymWMqoOGDBeTt4fIIVsA81u3V7Notzpum69E9zptyT5vWN7O8LMQYWGWCgMFzyGGDjFeT6Br2paXbBNPvbi0XeHYRtlXIB5YHg9TjIOM1YuPEOp3M8Fze311PNDJvSV5N7KxbcTg8H5sHBrGrg5yqN9Dpp14+zij3HUPC/h68maaFLSe8OCE1GKGMy5HUSCB959Tk/h2iv8ATviC8ENh4ct/D2nxQtyRfJdMQcElVZPlwQDgADpxkV4pd65qt/AsN/d+bE0/nKERU+fbtHQDAUcBegBOAM02PVdWicomq36hjnC3LgD9a51hasVaUr+v/Dg6sPQ95s/CMth4gl8S+IdShudcRMQx6TAxjQbSu9z0ZwGIBYqOASaxNW1DRraOKXURdafpNuVFvaWSfaCCPlDysp2FiOg3cEknJPHkN5q+qzMVm1bUZEPVWunII9OvSqtrdNalhADH5mFcoxG4ZBwfUZA/KhYFvWpK/wCH3DeIs9D16WbwBrkMF2IL67iRjbxPfBwY5G3GNNiEYVijKNhIDDBHPOf4l+HujzWVvc6fYi01C9VNQknv5pZpbdA3zgx4O9QwIbOTgg46487u9VvXto7Vrq58mNjJGnnNiN8/eUZ4NTt4m8Q/a/7WbXdSa9RQnnG4JYgdBn05P51rTw1WGtOTRnOtSkrTR1vijwrZ+Jr0X2r+OLNL7CwpcC3cWgVAd0QBPmBgCDk8fOAMYrKPwq0ZQSnxK0PaQSG+yzjOPqKxpPGPibUb1rq51/UzMcfOs5U+vQYH40tx4o8SE5/4SHV+fW8c/wBa6o1MXFWU/wCvuOd08NN35TTHwt0mVVYfEPRflUEL5EuTn0x1prfCzTLl/l+IWkuME7ltpSOKzj4q8RpjGv6uMnPF4/Y/WlPinxHCFK+IdXClx8ovJB3PvR7bFfz/AIIfscP2L4+Euls5RPiHo5bnA+zy8+napT8IdMjQNL8RNGTK55tpRzjOMkCqcnibxBb7nXxBrG87gWF4+T+tRv4n8QhYw+u6q7HjLXkhxz9fepVfFfz/AIIbw1B9DRb4S6KnT4k6K2WUf8e0vGQf8Kj/AOFT6Qyq/wDwsXRsMMjNvLuPGen6fjVabxB4iZf+Ri1ZSwAJW7k7fjVNfFHiNokP9v6sDwB/psnHv96r9vinvP8ABEPD4dfZNcfCXS8DHxE0fy34Vvs0vPqenY8UsHwm0mRgr/EbRI8KWJNvLwPesqHxN4jSSQLr+rAFQMfbJPbnr7VKdf18wuz67qjEv/z9yf40vb4r+f8ABDWHwz3Rfl+E+kRswT4jaLIFXcSLeX04H1PT60l58J9LhYAfELR3G0ElbaXv26dazl8Va421jrmsNgcf6Y4x+vuail8TeIkZY4fEOsKeWyb1/wDGmq2Kf2/wQvq+G/lNmH4RaZhXf4h6Mi8ZJt5eM1uab4F02JCB430lwFwSLeXg+nT2ri7LxV4kmuzFL4g1hgB/z/SY/LNay+IvEkSFh4h1cBewvZP8azqVsUtOf8DSnQw26idLqHg3TrgCMeONHQFerQyY/EY/ya5uX4S6U5LN8SNCByODBL1PbpVWfxJ4lELSR+JNYQkZP+mSHOc+9ZcvirxSpUL4k1fIGQTdv/jVU5Yp7TM50cOt4nU+H/A+m+H75NTsvHFpNeW0izQzxRlIrcKfvybsMQSVAC/MMgmul0fwBaaxeXsutGy1FbxnmjubRprdz5Y+dURlwwyRljk56ZOa8wsPFfimS5idvEepuVJZfMnLjPPUHg/jVhvFXiW91RNRuNd1B72Hd5c3nEFexAA4AI4x0xRVpYlvWRcPYpbaHp9iPA+mQSaoY76wuo4ALw20s4uIZJMusR3Hc7bV3McKgxkk55n8Paj4eu3e70W6u5YdxS6s9RtGit5RjoHTKxvgnkYBB5AzmvILfWdUVrub7fcmW5yJ381sy/72DzUWrXc90sS3E00sa5KI75Ck4yefoPyrklgFO7lJ3ZvDEcux7xf+ErPXb3S9bs7saRrOmiJIYNUi32skcedqkj5GIB6g89cA01IviJvvBqf/AAjF9aTjy41t9SW3ZQcZ2sB9z/ZOeSOuK8LtNX1eyjRbPVtQgUdAly4H069KLzxFrUjBJdV1BwP+np/8aI4OcUo3uvPp+ISxUF0Pc7Tw94cgvHm1i30+O+AAW201ILmTcTxk/Z1AGcDOep61nXM0mreINX0ewjmtrWOx/wBMuhL9ouZSw/dRg5GUAydiEjPckV4vp3iDVdLjlNldPEZ3QynAYsynKHkHBB5H1NWTr+rS6jc37X0qXFyiiRoSIweRgYUAAAhTxjpV/UKt3Jyvpp5CWIh0R3fjq0K/D27l1O1NreW6oloBNnzI2cbjsyQmcKQuN2FYtnBNeJ7X9K7DxD4g1vWLRf7U1O4vI41OxJSMAjODgAc/MeevPWuVz7V34KlKlBxl3OTF1VKSZ//Z</binary></FictionBook>
