<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Криминалистъ</book-title><author><first-name>lanpirot</first-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/lanpirot</home-page></author><annotation><p>Очнуться в чужом времени и в чужом теле, да еще и с пробитой головой — испытание не из лёгких. А если прибавить ко всему этому мрачные фабричные окраины Санкт-Петербурга конца 19-го века, напрочь отмороженных грабителей и полицию, которая расследует преступления лишь «по наитию и чутью», ситуация кажется совершенно безвыходной.</p><p>Но у меня есть то, чего нет у сыскной полиции - прогрессивные методы расследования преступлений, о которых в этом времени ничего не известно. Криминалистика ещё не родилась, но я уже серъёзно работаю над её появлением.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Криминалистъ"/><genre>detektivy</genre><genre>istorichprikl</genre><genre>alternativ</genre><genre>popadantsy</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 18:47:33">17.11.2026 18:47:33</date><id>kriminalistie</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Криминалистъ</p></title><section><title><p>Глава 1</p></title><p>Глава 1</p><p>Я очнулся от того, что кто-то грубо тряхнул меня за плечо. Затем еще раз. Другой. Третий. Трясли резко и настойчиво. Каждый рывок взрывался чудовищно острой болью, и без того терзающей мою многострадальную голову. Да что же это за изверг такой? Если он сейчас не перестанет, то я реально сдохну!</p><p>— Эй! — Чужой голос прозвучал глухо, будто через толстый слой ваты. — Ты живой⁈ Али нет⁈</p><p>Настырный незнакомец продолжал еще что-то говорить, но я его больше не слушал — в голове крутился только один насущный вопрос: живой я, или нет?</p><p>Я почувствовал, что меня подняли, ухватив за подмышки, и поставили на ноги, поддерживая под локоть. Ноги подогнулись, колени дрогнули, но я, пусть и с трудом, удержал равновесие. В голове всё еще царил настоящий бедлам, но боль постепенно утихала.</p><p>Темнота перед глазами медленно расступалась, уступая место тусклому мерцающему свету. Но это был отнюдь не холодный электрический свет платформы метрополитена. Это было нечто другое — живое, тёплое, дрожащее. Керосиновый фонарь? Как это возможно? Как я вообще могу что-то видеть?</p><p>Я до сих пор не забыл, как по глазам ударила неимоверно яркая вспышка, в момент выжегшая сетчатку. А ударная волна, саданувшая в грудную клетку, словно могучим тараном, легко раздробила рёбра и сломала позвоночник. Последнее, что я почувствовал затухающим сознанием, перед тем как очнуться здесь и сейчас, как тысячи мелких и острых осколков рвут мою податливую плоть…</p><p>Я судорожно провел руками по груди, ощутив под ладонями абсолютно целые рёбра. Опустил руки на живот, подсознательно боясь нащупать выпущенные наружу склизкие и подрагивающие внутренности. Но всё было в порядке: никаких открытых ран, торчащих наружу переломанных рёбер, густой и липкой наощупь крови — я был совершенно цел, и в это было невозможно поверить.</p><p>Мои пальцы, которыми я продолжал инстинктивно елозить по своему телу, чудесным образом уцелевшему после взрыва, сжались на влажноватом материале моего костюма. Нет, не моего — слишком грубая ткань, пахнущая мокрой собачьей шерстью, машинным маслом и весьма вонючим табаком, так похожим на дешёвую махорку, которую я не встречал, наверное, с девяностых.</p><p>Так, стоп! Что со мной происходит? Всё это похоже на какое-то помутнение рассудка: я прекрасно помнил, как сдетонировал «пояс шахида». Помнил, как неимоверным усилием затащил за массивную колонну, а затем толкнул грёбанного подрывника-самоубийцу на железнодорожные пути, а сам спрыгнул за ним, стараясь закрыть основной вектор взрыва еще и своим телом. Этим, надеюсь, я спас людей, обязательно погибших бы, промедли я хоть секунду.</p><p>Черт, но что же со мной произошло после взрыва?</p><p>Я переступил с ноги на ногу, тут же почувствовав, что на мне не привычные мягкие и невесомые мокасины, а тяжёлые грубые… сапоги? Да еще и жутко натирающие большие пальцы ног.</p><p>— Держитесь, сударь, — пробормотал неизвестный. Рука в потёртой кожаной перчатке крепче сжала мой локоть, не давая завалиться на бок. — Не падайте, а то расшибетесь еще больше. А лекаря в такое время не сыскать, да и возьмёт он весьма изрядно.</p><p>Сударь? Лекарь? Да что происходит, черт побери⁈ Я откровенно терялся в своих догадках и предположениях. В голове всё еще гудело, в висках пульсировала боль, но мозг постепенно начинал выходить из ступора. Нужно было срочно понять, что со мной происходит.</p><p>Я проморгался, стараясь сфокусировать зрение, которое постоянно двоилось. К моему изумлению, под ногами оказался не полированный гранит вестибюля московского метро, а мокрый уличный булыжник. Чёрный, лоснящийся от мелкой мороси, с глубокими выбоинами, полными грязной воды.</p><p>Рядом — глухая кирпичная стена, с частично отвалившейся штукатуркой. Пахло жжёным углём, словно где-то рядом топили печь, промозглой речной сыростью и свежим конским навозом. Странный набор запахов для современной столицы. Но не это меня сейчас волновало больше всего, а странные ощущения собственного тела, которое, вроде бы, было несомненно моим, но и чувствовал я себя «в нём» как-то непривычно.</p><p>Я медленно, с превеликой осторожностью, начал осматривать себя. Первыми в ход пошли руки: я поднёс ладони к лицу — кожа была гладкой и упругой! Куда подевались мои вздутые синюшные вены, дряблость, морщины и старческие пятна?</p><p>И пальцы — они были крепкие, чуть короче, чем мои, да еще и с обгрызенными ногтями, а я ногти никогда не грыз. Я резко сжал и разжал кулаки, проверяя подвижность суставов: ни хруста, ни привычной ноющей боли в межфаланговых сочленениях, которую я давно уже перестал замечать, принимая как должное. Возраст, куда от него деваться?</p><p>Затем я провёл языком по зубам. Мать моя женщина — все на месте! Ни тебе съёмных протезов и разваливающихся шатких моляров — зубы стояли крепко, насмерть, как это бывает только в молодости. Но я-то, ребятки, уже давно седьмой десяток разменял.</p><p>Я замер, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Окружающая меня реальность — это не галлюцинация и не бред. Слишком много «второстепенных деталей», совершенно невозможных в изменённом состоянии сознания[1] . Значит, мир, что меня окружает, как и я сам — настоящий!</p><p>Первым в поле зрения попал мужчина, поддерживавший меня под руку. На вид ему было лет сорок пять, не меньше. На голове — аккуратный, но слегка потрёпанный чёрный котелок, какие носили еще до революции, на плечах — суконное демисезонное пальто, потемневшее от мелкой осенней мороси. Покрой верхней одежды тоже был весьма далёк от современности.</p><p>В правой руке он сжимал толстую трость из тёмного дерева с круглым металлическим набалдашником, отполированным до зеркального блеска частыми прикосновениями. Сразу было видно, что это вещь из его ежедневного обихода, которой мужчина пользовался не первый год.</p><p>Лицо — слегка уставшее, с глубокими складками у рта и аккуратно постриженными усами-щёточками. Глаза внимательные и цепкие. Мужчина крепко держал меня под локоть левой рукой, словно опасался, что я снова рухну на мокрую мостовую.</p><p>Чуть поодаль от меня, слегка сгорбившись, стоял дородный мужик в грубом домотканом фартуке. Одет он был просто, неприхотливо и довольно бедно — одежда из толстого сукна латана-перелатана на плечах и локтях.</p><p>По виду, так характерный дореволюционный дворник, каким его изображали в исторических кинофильмах. Даже бляха на груди у него присутствовала. Его широкая и обветренная физиономия была покрыта сеткой мелких морщин, а из-под заломленного на затылок картуза выбивались седые и влажные от мороси пряди. В руках он сжимал толстый черенок метлы с растрёпанными прутьями, а на поясе позвякивала солидная связка тяжёлых ключей.</p><p>От него за версту несло дёгтем, луком и еще чем-то едким, похожим на хлорку или негашёную известь. Он смотрел на меня без любопытства, словно все это он видел уже сотню и тысячу раз.</p><p>— Очухался, кажись, бедолага, — пробасил он, вглядываясь в моё лицо.</p><p>Третьим в нашей «тёплой компании» оказался… городовой? Так, кажется, называли низших чинов полицейской стражи в царской России. Городовой был облачён в двубортный мундир из плотного серого сукна, застёгнутый на левую сторону крючками, без единой пуговицы на груди.</p><p>Стоячий воротник с закруглёнными углами, левый борт и обшлага были оторочены оранжевой выпушкой. На плечах змеился двойной оранжевый шнур, крепившийся к этаким контр-погончикам. Чёрный кожаный ремень с массивной медной пряжкой перехватывал талию. К нему крепилась шашка и кожаная кобура. На груди болтался свисток на шнуре.</p><p>На голове — чёрная фуражка с тремя красными кантами, на околыше которой тускло отсвечивала никелированная бляха с гербом Санкт-Петербурга и личным номером. Лицо под козырьком было суровым, с тяжёлым взглядом серых глаз. От него пахло сапожным кремом и мокрой шерстью, как и от всех остальных.</p><p>Я медленно выдохнул, стараясь привести чувства в порядок. Для галлюцинации мир вокруг был слишком реальным, осязаемым и детализированным до полной невозможности. Каждый элемент одежды, каждый запах, каждая деталь, окружающая меня, складывалась в единую и непротиворечивую картину — я однозначно жив.</p><p>Но вот кто я, и как оказался здесь — большой вопрос. На который, как я подозреваю, ответа нет… И не будет…</p><p>Я заставил себя отбросить первичный ступор и включить свой аналитический аппарат, который за четыре десятка лет работы ведущим судебно-медицинским экспертом и криминалистом высшей квалификации[2] позволял мне восстанавливать картину любого, даже самого запутанного происшествия по разрозненным, и на первый взгляд никак не связанным деталям.</p><p>Существуют только факты! Только наблюдаемые маркеры! Все остальное — от Лукавого! Я мысленно разложил увиденное и услышанное на составляющие, словно фиксировал протокол осмотра места происшествия. Речевые обороты, специфические формы обращения, архаичная фонетика — всё это прямо указывало на дореволюционную норму: я в прошлом, дорогие товарищи, и это не обсуждается.</p><p>В подтверждение теории переноса в прошлое говорит всё вокруг: живое мерцающее пламя керосиновых или газовых горелок; старый просевший булыжник мостовой; запах каменного угля и конского навоза; даже запах дешёвой махорки, которой в моё время уже не сыскать.</p><p>Одежда окружающих меня людей и явная аутентичность каждой детали их гардероба — всё это кричало об одном: я нахожусь в конце девятнадцатого, возможно, в самом начале двадцатого века. Но, скорее всего, я в девяностых годах позапрошлого столетия.</p><p>Город я также узнал практически мгновенно — это Питер, никакого сомнения. Подтверждением этой теории служила никелированная бляха на околыше городового, недвусмысленно демонстрирующая перекрещённые якоря и скипетры — герб Санкт-Петербурга.</p><p>Да и тяжёлый влажный воздух, характерная кирпичная кладка окружающих домов, отдалённый плеск воды о набережные и специфическая геометрия переулков не оставляли сомнений: я в столице Российской Империи. Вот только отчего умерев (я решил не тешить себя мыслью, что остался жив после того взрыва) в Москве, я оказался в Питере, я не понимал. По крайней мере, логики в этом не было никакой, либо я её пока не видел.</p><p>Как и причина моего появления здесь, так и «механизм», перебросивший меня через сотню с гаком лет, упрямо отказывались укладываться в рамки любой известной мне науки. Я всю жизнь опирался на законы физики, химии и биологии. И ни один из этих законов не мог объяснить, как сознание, зафиксировавшее собственный физический распад, оказалось в другом живом теле и в другой эпохе.</p><p>Ответа на вопрос «почему?» в природе не существовало. Это была чистая незамутнённая фантастика, нарушающая все причинно-следственные связи и все научные постулаты. Но парадокс заключался в том, что фантастическая причина никак не отменяла осязаемого и осмысленного следствия: мир вокруг был реален, а я — жив и здоров.</p><p>И мне оставалось лишь принять этот невозможный факт как данность, не пытаясь подогнать его под какую-то теорию, которая всё равно окажется несостоятельной без какой-либо доказательной базы. А никакой базы у меня не было. Мне ничего не оставалось, как начать собственное расследование, которое, если и не расставит всё по местам, то хотя бы задаст вектор для дальнейшего анализа.</p><p>— А что… собственно, произошло… господа? — хрипло выдавил я из себя.</p><p>И в тот же миг замер — голос, который вырвался из моей гортани, точно мне не принадлежал. Это был совершенно иной голос — более низкий, контрастный и… молодой? Голос звучал чужеродно и незнакомо.</p><p>Я инстинктивно сглотнул. Затем медленно поднял руку и прикоснулся к шее. В моей голове тут же всплыл всем известный факт — человек не слышит собственный голос так, как слышат его окружающие.</p><p>Мы воспринимаем себя преимущественно через костную проводимость, когда звуковые волны резонируют прямо в черепной коробке, придавая звучанию дополнительную глубину, низкие частоты и субъективную «правильность».</p><p>Именно поэтому, впервые услышав себя на магнитофонной или цифровой записи, большинство людей испытывает почти инстинктивное отторжение, принимая непривычный тембр за искажение. Но сейчас я не слушал запись, а этот звук разительно отличался от внутреннего эха, жившего в моей голове всю жизнь.</p><p>Мужчина в котелке, всё ещё не отпустивший мой локоть, внимательно всмотрелся в моё лицо, видимо, заметив то оцепенение, которое сменило первоначальную растерянность.</p><p>— Да какие-то жулики вас огрели по голове, сударь, — негромко, но внятно произнёс он. — И огрели, похоже, основательно.</p><p>Голос его звучал буднично, без излишней патетики, как у человека, давно привыкшего к городским неурядицам и уличным столкновениям. Я инстинктивно прикоснулся рукой к трещавшей голове, и в районе темени нащупал что-то теплое и липкое. Точно рассадили голову, уроды.</p><p>— Я проходил мимо по своим делам, — продолжил незнакомец, — вижу — лежит человек на мостовой, без сознания, а вокруг ни души. Ну, я и подошёл, думаю, вдруг сердце шалит… Но не сердце это было, а, скорее, голова…</p><p>— Да-да, голова… — тупо повторил я, разглядывая ладонь, испачканную темной кровью.</p><p>— А тут и дворник со свистком появился, — продолжил рассказчик, кивнув в сторону дворника, который всё так же невозмутимо опирался на черенок метлы, — и давай свистеть — дело нешуточное, смертоубийством могло попахивать. Но вы, слава Богу, живы остались. Ну, полиция здесь, само собой…</p><p>— Всё верно изволите говорить, — подтвердил страж порядка, делая шаг ближе. — Действительно, означенный господин обнаружил вас лежащим на мостовой без сознания. Грабители, черт бы их побрал! Повезло вам, милейший, что череп у вас крепкий оказался. А так бы действительно и помереть могли. Проверьте карманы, уважаемый — пропало что?</p><p>А в том, что у меня что-то пропало, городовой совершенно не сомневался. Знать бы еще что у меня было. Я заторможено принялся хлопать себя по карманам, размышляя о том, что могло быть у этого незнакомца, в которого я странным образом вселился.</p><p>— Сообщите ваше имя, уважаемый, — произнёс городовой. — И сословия какого? Из мещан?</p><p>— Я… Я… — Вот тут мне сказать было нечего. — Я не помню… — Придумать ничего лучшего я так и не смог.</p><p>— Здорово вас приложили, — удивленно покачал головой прохожий, — раз даже имя своё забыли… Может, документ какой имеется?</p><p>— Я… не знаю… — вновь выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал глухо и растерянно. — Голова гудит… и ничего…</p><p>Городовой неодобрительно поморщился, но тут в разговор вмешался дворник, который до этого молча ковырялся метлой в сточной канаве. Я заметил, как он нагнулся и выудил оттуда какой-то предмет.</p><p>— Посмотрите, Степан Егорыч, чего нашёл, — пробасил он, протягивая городовому мокрый и грязный кожаный кошелёк. — В канаве валялся. Видать, выкинули ироды, как ассигнации к рукам прибрали. Был бы подороже и поновее, может и позарились бы…</p><p>— Твой? — спросил меня фараон[3] , на что я лишь пожал плечами.</p><p>Городовой взял находку двумя пальцами — кошелёк действительно был весьма потрёпанным, дешёвым, с лопнувшими швами. Полицейский аккуратно открыл его и заглянул внутрь. Денег, как и предупреждал дворник, там не оказалось. Зато во внутреннем кармашке лежал аккуратно сложенный лист бумаги.</p><p>Страж порядка развернул сложенную бумагу.</p><p>— Поглядим, — произнес он, погружаясь в чтение.</p><p>Я заглянул ему через плечо, стараясь не делать резких движений — голова отзывалась резкой болью на любое изменение положения, и прочёл отпечатанные строки. Типографская шапка гласила:</p><p>«ПАСПОРТЪ. Выданный Санкт-Петербургской мѣщанской управой».</p><p>Ниже, чётким канцелярским почерком:</p><p>Фамилія, имя, отчество: Лавровъ Фёдоръ Васильевичъ.</p><p>Званіе (Сословіе): Из мѣщан.</p><p>Вѣроисповѣданіе: Православнаго[4] .</p><p>Лѣтъ отъ роду: двадцать пять.</p><p>Родъ занятій: Мастеръ механическаго цѣха Обуховскаго сталелитейнаго завода'.</p><p>Мѣсто жительства: Невская застава, Ивановская улица, домъ 15, квартира 33.</p><p>Дата выдачи — апрель 1893-го.</p><p>Срок действия — год.</p><p>Ниже шла обязательная для того времени графа «Особыя примѣты»:</p><p>Ростъ средний, волосы темно-русые, глаза сѣрые, лицо продолговатое, носъ прямой, особыхъ примѣтъ не имѣетъ.</p><p>В самом низу — печать и подпись чиновника, выдавшего документ.</p><p>Я медленно перечитал строки паспорта, написанные дореформенным письмом, несколько раз. Значит, я теперь Фёдор Васильевич Лавров, двадцати пяти лет от роду? То, что паспорт в найденном дворником кошельке принадлежал именно этому телу, я ни капельки не сомневался.</p><p>Да и странное ощущение у меня возникло… словно где-то глубоко внутри… с самых-самых задворок моего сознания пришел… отклик… словно подтверждающий, что это действительно так. Как будто осколки памяти этого дореволюционного Феди, в теле которого я оказался, постепенно «распаковывались» у меня в голове… что ли…</p><p>— Денег нет, господин Лавров, — подытожил городовой, пряча паспорт обратно в кошелёк и отдавая мне. — Стало быть, ограбили вас, сударь.</p><p>— Простите… — я замялся, не зная, как положено в этом времени назвать сотрудника правоохранительных органов — то есть городового, — господин полицейский, я даже не знаю, были ли они там…</p><p>— Так ты посмотри, бедолага, может еще чего пропало? — пришел на помощь городовому дворник. — По карманам пошукай…</p><p>— Так не помню я было ли в них чего… — повторил я, но совету дворника решил последовать.</p><p>В карманах штанов и влажного от осенней мороси пиджака ничего ценного не нашлось, только какой-то ключ. Наверное, от квартиры Фёдора. А вот когда я скользнул пальцами по грубой ткани жилетки, обнаружившейся под пиджаком, то почувствовал, что у третьей пуговицы болтается короткий обрывок металлической цепочки с соединительным кольцом. Само колечко было слегка деформировано — видимо, часы просто дернули с силой, не тратя времени на аккуратное отсоединение цепочки.</p><p>— Обрывок цепочки… — произнёс я ровно, показывая находку городовому. — Карманные часы… были… И, судя по деформации кольца, их просто сорвали.</p><p>Городовой внимательно посмотрел на мои руки, потом на обрывок цепочки, потом на грязный кошелёк.</p><p>— Стало быть, пропали карманные часы и деньги, — констатировал он. — Разбой с причинением тяжких телесных… Так и отметим в протоколе. Ну что ж, господин Лавров, прошу вас пройти в участок. Для фиксации происшествия и дачи показаний. Ну, и фельшеру покажетесь сразу — рану на голове надобно обработать, а то, вон, кровь ещё сочится.</p><p>— А как же грабители? — спросил я с недоумением. — Разве не будете их искать? По горячим следам…</p><p>Городовой замер явно в удивлении. Он посмотрел на меня так, будто я только что предложил ему полететь на Луну верхом на метле.</p><p>— Искать? — переспросил он. — По каким следам? По горячим?</p><p>— Ну, да… А что не так?</p><p>— Милейший, да как же мы будем их сейчас искать? Их уже и след простыл! Свидетелей преступления нет, примет грабителей нет. Похоже, начитались вы этих бульварных газетёнок, вроде «Петербургского листка»[5] . Я ж не могу пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что? Вы можете, конечно, дождаться господина околоточного надзирателя — они вот-вот должны прибыть… Но и околоточный наш тоже не волшебник, так что я бы, на вашем месте, на многое не рассчитывал. Лучше уж больной головой займитесь, — продолжал уговаривать меня городовой. — Вы ведь даже не помните, откуда шли и куда направлялись… Не помните, так же? Значит, и зацепок никаких…</p><p>— Зацепок, говорите никаких? — тихо произнёс я, стараясь погасить поднимающуюся волну раздражения на этого гребанного стража порядка.</p><p>Хотя, чего скрывать, и в моём времени таких вот деятелей в погонах хватало. Я медленно повернулся к мужчине в котелке, который молча продолжал поддерживать меня за локоть, словно боялся, что я снова рухну.</p><p>— Любезный, — стараясь соответствовать эпохе (ну, так, как я её представлял по прочитанным книгам и фильмам), спросил я, — где вы меня нашли?</p><p>— Да вот прямо здесь, сударь, — он указал тростью на мостовую. — Лежали лицом вниз, поперёк тротуара.</p><p>Я почувствовал, как меня охватывает былой азарт.</p><p>— А ну-ка, уважаемый, посветите сюда, — попросил я дворника, рядом с которым стоял на земле керосиновый фонарь. — Нужно внимательно рассмотреть место преступления…</p><p>[1] Измененные состояния сознания (ИСС) — это временные качественные изменения в субъективных переживаниях, восприятии себя и мира, отличные от «обычной» нормы. Они возникают из-за ослабления исполнительных функций мозга и переключения внимания на внутренние образы, вызываясь медитацией, гипнозом, стрессом или психоактивными веществами.</p><p>[2] Стоит отметить, что должности судмедэксперта и криминалиста в РФ строго разделены ведомственно. Судмедэксперты подчиняются Министерству здравоохранения и исследуют биологические объекты. Криминалисты работают в системе МВД (или СК) и занимаются материальными следами (баллистика, дактилоскопия и др.). Главный герой уникален тем, что ему в разные периоды карьеры удалось получить обе квалификации и поработать в обеих структурах.</p><p>[3] Городовых и будочников называли «фараонами» в дореволюционной России из-за арестантского и воровского жаргона («мазурницкой музыки»), где это слово зафиксировано уже в середине XIX века. Прозвище возникло из-за библейских ассоциаций с жестокими гонителями, а также из-за неподвижной осанки постовых на службе.</p><p>[4] Интересный факт: в паспортах (паспортных книжках) Российской империи конца 19-го века не было графы «национальность». В тот период государственная система идентифицировала личность не по этническому происхождению, а по сословию (дворянин, купец, мещанин, крестьянин) и вероисповеданию (православный, католик, иудей и др.). Именно религиозная принадлежность определяла гражданские права и правовой статус человека, фактически выполняя функцию современного деления по национальному признаку. Впервые учет по этническому (языковому) вектору на государственном уровне был предпринят лишь в ходе Первой всеобщей переписи населения 1897 года, где фиксировался «родной язык», а само понятие «национальность» закрепилось в официальных документах уже в советскую эпоху.</p><p>[5] В 1893 году в Санкт-Петербурге детективная литература (ее тогда чаще называли уголовными романами, полицейскими рассказами или «судебными былями») переживала особенный момент. До триумфального прихода Шерлока Холмса в Россию оставалось еще пять лет (журнал «Нива» начнет публиковать Конан Дойла только с 1896–1897 гг.), а до повального увлечения копеечными брошюрами о Нате Пинкертоне и Нике Картере — больше десятилетия.</p><p>Чуть позже, на рубеже веков, писатель Роман Добрый превратит мемуары Ивана Дмитриевича Путилина — реального начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции в полностью вымышленного персонажа (сделав его «русским Шерлоком Холмсом»), истории о котором разойдутся в сотнях бульварных рассказов.</p><p>Огромной же популярностью у читателей пользовались газеты вроде «Петербургского листка» или «Нового времени». В них печатались так называемые «судебные стенограммы» и «романы-фельетоны». Авторы (например, популярный писатель Николай Животов) часто выводили в качестве главных героев сыщиков Санкт-Петербургского сыскного отделения под слегка измененными фамилиями, превращая реальные уличные кражи и убийства в подворотнях в сериальные истории, которые петербуржцы ждали каждое утро.</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>Глава 2</p><p>Дворник безропотно шагнул вперёд, поднял свой жестяной фонарь и направил свет на мостовую. Мой взгляд тут же выхватил тёмное растекшееся пятно — кровь, которая натекла за то время, пока жертва (в которую позже каким-то фантастическим образом переселился я) лежала без сознания.</p><p>Лужа крови казалась непомерно большой, но я-то отлично знал, что кожа головы пронизана густой сетью артерий и вен, которые в момент рассечения не способны спазмироваться и закрыться из-за плотной фиброзной ткани, удерживающей сосуды в раскрытом состоянии. Поэтому даже неглубокая рана длиной в два-три сантиметра всегда даёт обильное, пугающее на вид кровотечение.</p><p>Для обывателя такая лужа — однозначный признак смертельного ранения. Для эксперта же — это стандартная физиология: голова кровит много, голова кровит долго, и объём потери крови здесь почти никогда не коррелирует с реальной тяжестью травмы.</p><p>— А теперь на стену посветите, пожалуйста, — попросил я, поднимая взгляд.</p><p>Луч света скользнул выше. На шершавой, местами осыпавшейся штукатурке, я разглядел тёмные точки — брызги крови, частично пропитавшие поры кирпича. Но даже в тусклом свете керосинового фонаря я сумел легко разглядеть их форму — вытянутые капли с тонкими заострёнными «хвостиками», направленными вниз и вправо.</p><p>Физика, господа хорошие, не знает календарей и лет — законы поверхностного натяжения и вязкости жидкости были неизменны, как во времена царя Гороха, так и в моём будущем! В полёте сила поверхностного натяжения стремится придать каждой капле форму идеальной сферы. Но, ударяясь о шершавую штукатурку под углом, эта сфера сплющивается в эллипс, а избыток жидкости по инерции вытягивается в тонкий «хвостик».</p><p>Сейчас я должен был хотя бы примерно реконструировать траекторию полёта брызг. Но только в обратном порядке. Маркер направления у меня уже есть — это растекшаяся по кирпичам капля крови. В кинематике брызг вытянутый конец капли безошибочно указывает направление её движения в момент удара о стену.</p><p>Тригонометрия: базовое соотношение сторон, где константа — поверхность стены. Взгляд зацепился за самый четкий след, оставленный кровью на штукатурке. Лети кровь строго перпендикулярно, под прямым углом, пятно вышло бы идеально круглым. Но передо мной был вытянутый овал с выраженным «хвостом».</p><p>На глаз: ширина — миллиметра четыре, длина вместе с отростком — около восьми, ровно вдвое больше. Делим четыре на восемь, получаем ноль целых пять десятых. Синус ноль-пять — это тридцать градусов. Значит, капля притерлась к стене по касательной, под острым углом в 30 градусов к вертикальной оси. Вот и разгадка. Точные науки никогда не подводят. А разброс мелких вторичных брызг вокруг основных пятен, лишь подтверждал общую картину.</p><p>А раз направление мне известно — значит, чтобы найти «источник», нужно провести воображаемую линию в обратную сторону, что я и проделал. От кончика «хвоста», через центр пятна, дальше в пространство — и так до самого места нанесения удара. Я мысленно проделал это для трёх самых чётких пятен.</p><p>Воображаемые линии протянулись к моему затылку с пульсирующей свежей и болезненной раной. Я постепенно смещался от стены, чтобы найти точное расположение моего реципиента в момент удара. Пусть я проделал это грубо, без точных замеров и на глазок, но мне сразу стало понятно, как был нанесен удар.</p><p>В общем-то несложно, если знать, как применять на практике анализ брызг крови. В моё время этот раздел судебной экспертизы назывался BPA — Bloodstain Pattern Analysis[1] . В современной российской криминалистике он прочно вошёл в трасологию, став частью обязательного протокола осмотра. Но здесь, в 1893 году, эти знания ещё даже не сформулированы.</p><p>Где-то в Кракове молодой медик Эдуард Пиотровский[2] только-только готовит свою диссертацию «О формировании, форме, направлении и распространении следов крови в результате травм головы, нанесенных тупыми предметами», а до практического сыска и полицейских уставов эта наука дойдёт не скоро.</p><p>Обратив траекторию ещё дальше, за свою голову, я чётко восстановил вектор замаха. Удар шёл сверху вниз, с левого фланга. Правша так бить не умеет — с точки зрения биомеханики правша инстинктивно заходит для удара с правой стороны, чтобы вложить в замах всю силу своей доминирующей руки.</p><p>Удар с левой стороны для правши неестественен, неудобен и гораздо слабее — это будет либо удар через руку, либо слабый тычок. А вот для левши позиция слева-сзади — это идеальная, естественная траектория для мощного удара ведущей рукой сверху вниз или сбоку. А значит, нападавший — левша.</p><p>Я открыл глаза и повернулся к городовому. Голос прозвучал чётко, без тени сомнения:</p><p>— Я шёл оттуда, — я ткнул пальцем в сторону тёмного проулка. — А удар получил именно здесь. — Я коснулся пальцами затылка. — Нападавший находился слева сзади. Бил сверху вниз.</p><p>Городовой моргнул, явно не понимая, как из лужи крови и пары пятен на стене можно извлечь столько информации.</p><p>— И что же нам это даёт, господин Лавров? — спросил он с усмешкой.</p><p>— Много — такой мощный, точный и хлёсткий удар сверху вниз с левой стороны мог нанести только левша. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — И еще: судя по траектории полета брызг крови, грабитель высокого роста… Примерно такого, — Я показал рукой. Это существенно сузит круг подозреваемых.</p><p>Городовой перестал улыбаться и медленно перевёл взгляд с меня на стену, потом на лужу крови. Я видел, что он мне не верит.</p><p>— Левша, значит? — с сомнением протянул он. — Высокий? А больше ничего такого вы там не рассмотрели? Может быть, на этой стене и еще имя его написано? — криво улыбнувшись, закончил он.</p><p>— Имени там, естественно, нет, — я не поддался на его «провокацию», — но кое-что еще сказать могу… Посветите сюда, пожалуйста… На землю…</p><p>Городовой фыркнул, но дворник уже шагнул ближе и наклонил фонарь к мостовой. Скользящий луч выхватил из темноты тёмное, ещё не полностью расползшееся по щелям булыжников тягучее «озерцо». Кровь, натекшая за то время, пока я, вернее Федя, лежал без сознания (или вообще мертвым), расплывалась неровным пятном у самого основания кирпичной стены.</p><p>И по этой луже основательно потоптались грабители, пока выворачивали мои карманы. Кровь налипла на подошвы их сапог, а когда они пошли прочь, на булыжниках мостовой остались тёмно-бурые следы. Чёткой формы здесь, разумеется, не было — камень неровный, с зазорами между плитами. Но для беглого анализа хватило и этого.</p><p>Я присел на корточки, внимательно приглядываясь к следам — в темный переулок уходили две цепочки кровавых пятен. Первая цепочка следов — от тяжёлой и уверенной поступи. Шаг ровный, сантиметров семьдесят пять. Судя по длине шага — весьма высокий субъект.</p><p>Вторая цепочка шла рядом, но шаг был совсем другим — сбивчивым и неровным. Один отпечаток стоял чётко, а следующий — смазанный и вытянутый, словно подошву подволакивали по камню. Классическая картина хромоты: один шаг длинный, другой короткий. И величина шагов небольшая — не совсем коротышка, но роста невысокого.</p><p>Я поднялся с корточек и повернулся к городовому.</p><p>— Грабителей было двое, — произнёс я без тени сомнения. — Тот, что бил — левша. Он высокий, крупного телосложения. Второй — его напарник, хромает, подволакивая левую ногу. И он невысокого роста…</p><p>— И как же вы всё это определили, сударь? — из темноты неожиданно выступил на свет еще один персонаж, которого я сразу и не приметил.</p><p>На первый взгляд, этому мужчине было лет под сорок. Худощавый, жилистый, лицо «резкое», с высокими скулами и плотно сжатыми губами. Усы, как и виски, аккуратно подстрижены и чуть тронуты сединой. Глаза серо-стального оттенка, взгляд — пронзительный.</p><p>Одет был незнакомец в партикулярное платье: слегка приталенное тёмно-серое суконное пальто, темная фетровая шляпа-котелок, кожаные перчатки на руках.</p><p>— Простите… — слегка заторможено произнес я, — с кем имею честь?</p><p>— Это вы меня простите — не представился, — мужчина приподнял потёртую фетровую шляпу-котелок, — полицейский надзиратель Сыскного отделения Николай Степанович Одинцов. Находился в гостях у господина околоточного надзирателя, когда к нему на квартиру прибежал посыльный. Молодец, братец, что так оперативно доложил о разбое, — между делом похвалил он городового.</p><p>Городовой мгновенно вытянулся, чётко приложив пальцы к козырьку фуражки. Дворник рядом торопливо сдёрнул картуз и прижал его к груди.</p><p>— Рад служить, ваше благородие! — отрапортовал страж порядка.</p><p>— Вольно, Степанов, — отмахнулся Одинцов, — ведомо, что служишь хорошо. Околоточный будет с минуты на минуту. А меня он попросил принять дело на месте, раз уж оказался рядом — всё равно в итоге ко мне поступит.</p><p>Внимательный взгляд надзирателя скользнул по мне, по луже крови, по моей окровавленной голове и рукам.</p><p>— Господин… — произнес сыщик, надеясь, видимо, что я назову себя.</p><p>Я промолчал, но вместо меня ответил городовой:</p><p>— А оне не помнят, ваше благородие, после удара камнем по голове у них память отшибло. Но, судя по найденному паспорту, Лавров Федор Васильевич.</p><p>— Вот оно как? — качнул головой Николай Степанович. — Вы, кажется, хотели объяснить, как по следам определили количество и приметы нападавших?</p><p>Я кивнул, готовясь изложить цепочку выводов заново, теперь уже для человека, который, в отличие от простого городового, должен был хоть немного разбираться в криминалистике.</p><p>— Всё просто, — начал я, указывая на мостовую. — Отпечатки сапог в две цепочки. Одна — ровная, широкая, человек высокий. Вторая — рваная, шаг смазан, один короче другого…</p><p>— Это я слышал, — мягко остановил меня Одинцов, — а вот как вы определили, что он левша…</p><p>— Да знаю я эту парочку, ваше благородие! — неожиданно вклинился в наш разговор дворник, который всё это время молча слушал, сжимая в руках снятый картуз. — Левшу-то и хромого. Местные мазурики, из тех, что у Обводного околачиваются. Левша этот здоровый — Степка по кличке «Шулепа[3] », а хромой — Мишка «Шатун» — у него с детства одна нога короче другой. Они тут часто промышляют, ловя подвыпивших работяг из кабака. Только вот за руку никто пока не схватил…</p><p>Одинцов медленно повернулся к дворнику. Его серые глаза сузились, а ноздри хищно раздулись, словно у собаки, взявшей горячий след.</p><p>— Ну-ну, Митрич, — произнёс он, подойдя к дворнику, — поподробнее давай.</p><p>Дворник помял в руках потёртый картуз и кашлянул в кулак:</p><p>— Я этих двоих еще с лета приметил, вашблагородие. Шатались энти двое тут постоянно, да всё мимоходом. Гонял их со своей территории справно. А недавно шепнули мне, что с Семянниковского механического завода[4] их недавно погнали за пьянку и воровство инструмента. Так теперь ловят поддатых в тёмном переулке, глушат и обирают — как вон его, — дворник указал на меня.</p><p>— Что еще о них знаешь? — спросил Одинцов.</p><p>Дворник помолчал, что-то обдумывая, а потом произнёс:</p><p>— А живут, слыхал я, у бобылихи Кукоткиной — в подвале угол снимают. Дёшево, и хозяйка лишний раз не лезет, если монету в срок приносят.</p><p>— А пьют где? — спросил сыщик, не отрывая взгляда от старика.</p><p>— В яме[5] «Уголок», что на Кладбищенском переулке. Почти каждый вечер там торчат. А ежели с деньгой на кармане, — дворник криво усмехнулся, показав желтые от табака, но вполне еще крепкие зубы, — эта рвань точно в кабак попрётся. Могут еще в «Якорь» на Шлиссельбургском тракте, либо в «Брынцев» на Смоленской. Там-то и надираться будут, пока всё не спустят, али под стол не свалятся перепивши.</p><p>— Значит, в «Уголке» на Кладбищенском, говоришь? — задумчиво протянул Одинцов. — Знаю эту помойку, совсем рядом здесь… А что, это неплохой шанс попробовать взять ублюдков. Степанов, поможешь? Если выгорит, будет тебе премия! Да и от меня лично…</p><p>— Опять вы, Николай Степанович, в самый омут, да с головой⁈ — воскликнул новый персонаж, появившийся в переулке.</p><p>Из темноты переулка на свет масляного фонаря торопливо ступая по булыжнику, вышел мужчина в тёмно-зелёном мундире с тусклыми латунными пуговицами и тяжёлой осенней шинели нараспашку. На фуражке с широким красным околышем поблёскивала никелированная бляха с гербом Санкт-Петербурга.</p><p>По тому, как вытянулся перед ним городовой, я понял, что на место происшествия пожаловал околоточный надзиратель. Лицо у него было слегка одутловатое, вислые усы, глаза — маленькие, глубоко посаженные, но очень цепкие. Рукой околоточный придерживал рукоять казачьей шашки, болтающейся в такт шагам на левом бедре.</p><p>— В уме ли вы, Николай Степанович⁈ — выдохнул он, подходя ближе. — Это же надо было такое задумать? Сунуться в «Уголок» без поддержки? Это на Кладбищенской-то⁈ Там же одна портовая да заводская рвань собирается. Если в вас сыскного учуют — сразу в ножи возьмут! Ну что вы, голубчик — это же чистое безрассудство! — выдал он скороговоркой, практически на одном дыхании.</p><p>Одинцов лишь криво усмехнулся, не спеша сунул руку в карман пальто и достал тяжёлый револьвер системы Смита-Вессона. Сыщик крутанул барабан, проверяя патроны, и так же спокойно убрал его обратно.</p><p>— Впервой, что ли, Евграф Ильич? — спокойно ответил он. — Брать бандитов в злачных местах приходилось и без конвоя. Они пьяные и тупые. Справлюсь, как обычно…</p><p>— И думать об этом забудьте! Без сопровождения не пущу! — твёрдо отрезал надзиратель. — Не хочу за вашу голову, да и за свою тоже, перед участковым приставом отвечать. А он у нас на расправу скор… — Околоточный резко повернулся к дворнику. — Митрич! Беги срочно в участок! Скажешь дежурному, чтобы выслал сюда городовых, сколько успеет собрать! И давай! Живо-живо!</p><p>Дворник, не говоря ни слова, сорвался с места, тяжело бухая подкованными сапогами по мостовой. Надзиратель перевёл дух и посмотрел на Одинцова.</p><p>— Только так, милейший Николай Степанович! Не хочу себя потом за смерть вашу, глупую, корить…</p><p>Одинцов вздохнул и резко сжал кулаки, скрипнув кожей перчаток.</p><p>— Ладно, Евграф Ильич, уговорили — в одиночку брать разбойников не буду. Но пока твои орлы собираются, я схожу в «Уголок» на разведку. Просто проверить: сидят они там или в другой яме пьянствуют. Да не переживайте так! — увидев, как раздул щеки околоточный, поспешно выпалил он. — Я аккуратно. Только одним глазком. Без излишних телодвижений.</p><p>— Смотрите мне, — буркнул надзиратель, погрозив сыщику пальцем.</p><p>— Можно и мне с вами? — вдруг произнёс я, делая шаг вперёд.</p><p>[1] BPA (Bloodstain Pattern Analysis; англ. «анализ формы следов крови») — раздел судебной экспертизы и криминалистики, изучающий форму, размеры, расположение и распределение следов крови на месте происшествия. На основе законов физики и геометрии этот метод позволяет установить динамику преступления: положение жертвы и нападавшего в пространстве, тип оружия, количество и направление ударов.</p><p>[2] Доктор Пиотровский (Piotrowski) — в 1895 году польский исследователь (работал в Вене) Эдуард Пиотровский (Eduard Piotrowski) опубликовал фундаментальный научный труд «О формировании, форме, направлении и распространении следов крови в результате травм головы, нанесенных тупыми предметами». Именно он впервые научно описал геометрию капель, закономерности брызг и то, как по «хвостикам» вычислять траекторию полета крови. Его работа считается одной из важнейших вех, заложивших основы современного BPA.</p><p>[3] Шулеп — это старинное русское прозвище, от которого произошло название фамилии Шулепов, означающее левшу.</p><p>[4] Семянниковский завод — это историческое название Невского завода в Санкт-Петербурге, одного из старейших и ведущих машиностроительных предприятий России. Своё народное и неофициальное дореволюционное имя завод получил по фамилии одного из его главных основателей — горного инженера Петра Фёдоровича Семянникова.</p><p>[5] «Яма» — городское просторечное название дешевых трактиров и портерных лавок в дореволюционном Петербурге. Такие заведения обычно обустраивались в сырых подвалах и полуподвалах на рабочих окраинах (в том числе у Невской заставы). Славились низкими ценами, отсутствием удобств, сомнительным контингентом и частыми драками.</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>Глава 3</p><p>Зачем я это произнёс, я сам поначалу не понял, но сдавать назад не собирался. Раз уж начал расследование, хотелось бы посмотреть на результат. Как дальше у меня пойдут дела в этом «пространственно-временном континууме», я пока не представлял. А так, хоть развлекусь. Одинцов медленно обернулся. Его серые глаза скользнули по моей окровавленной голове.</p><p>— Зачем? Вы же их всё равно не видели, сударь, — медленно протянул он. — Хотя… — сыщик задумчиво нахмурился, — хотя каким-то образом вы их смогли описать… И довольно точно, раз Митрич узнал. Расскажете после, каким-таким методом пользовались…</p><p>— Да известно каким — дедуктивным, — усмехнувшись, машинально выдал я, вспомнив незабвенного Шерлока Холмса.</p><p>— Каким-каким методом? — удивленно переспросил сыщик. — Методом дедукции[1] ? Это же что-то из логики Аристотеля[2] или из рассуждений господина Декарта[3] . Чистая академическая наука, близкая к математике. При чём тут карманники да бродяги? Этим способом воров не ловят, сударь. Этим способом разные теоремы доказывают.</p><p>— А ловля преступников — это еще та теорема, — едко произнёс я, вспомнив, какими запутанными случаями мне приходилось заниматься в своем времени. — И тот, кто скажет, что это не так — пусть первым бросит в меня камень.</p><p>Околоточный лишь махнул на наши рассуждения рукой, словно отмахнулся от назойливой мухи. Философские выкладки его явно не интересовали. Он перевёл на меня тяжёлый и усталый взгляд из-под насупленных бровей, смерив с головы до ног.</p><p>— А это, стало быть, и есть наш потерпевший? — спросил он между делом, поправляя шашку на боку.</p><p>— Так точно, ваше благородие! — отчеканил городовой Степанов. — Он самый. Только в полном беспамятстве, даже имени своего вспомнить не может. Однако ж, — голос городового дрогнул от неподдельного восхищения, — так ловко по каплям крови на стене и следам на мостовой вычислил напавших на него ворюг, что просто диво какое-то! Я такого, за двадцать лет службы, отродясь не видывал.</p><p>Околоточный скептически хмыкнул, но спорить не стал.</p><p>— Диво не диво, а порядок есть порядок! — прервал он Степанова тоном, не терпящим возражений. — Господин Лавров, вам надобно сейчас же пройти в участок. Это совсем рядом. Там фельдшер вашу рану осмотрит, голову перевяжет, да и показания ваши дежурный запишет. С головой шутки плохи, раз даже имя своё вспомнить не можете.</p><p>— Простите, господин околоточный надзиратель, но пока не пойду, — сказал я. — Рана уже сильно не кровит, и мне намного лучше. А протокол можно и позже составить. Сейчас самое главное не дать этим тварям улизнуть — они ведь могут и других до смерти прибить!</p><p>Околоточный прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо.</p><p>— Неволить вас не буду, господин хороший, но предупредить обязан, — произнёс он сурово. — Чтобы потом претензий не было… Коли голова снова закружится или кровь хлынет — пеняйте на себя! Дело сугубо ваше…</p><p>Я кивнул, этого было вполне достаточно. Во взгляде Одинцова, до сих пор молча наблюдавшего за нашим разговором с околоточным, мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес.</p><p>— Ладно, господин Лавров, — сказал он, поправляя перчатки, — не знаю, для чего вам это надо… Но раз решили, смотрите в оба! Держитесь «в тени», не лезьте на рожон и делайте только то, что скажу. Вам ясно?</p><p>— Вполне, — ответил я.</p><p>Околоточный обреченно махнул рукой, не желая вмешиваться в эту авантюру, но тоже решительно пошел вместе с нами, предварительно направив в участок для снятия показаний того самого незнакомца, который меня (а точнее — тело Фёдора) и обнаружил. Шли мы молча, благо это питейное заведение оказалось недалеко от переулка, где я пришел в себя.</p><p>«Уголок» — типичное питейное заведение самого низкого пошиба, было именно таким, как я себе его и представлял: весьма обшарпанный фасад трёхэтажного здания с полуподвальным помещением, грязные окна, из которых пробивался на улицу тусклый свет и доносился густой и удушливый запах сивухи, дешёвого табака и скисших помоев.</p><p>А помои, судя по всему, выплёскивали прямо на землю недалеко от входа в кабак. Вокруг сплошная вонь, мусор и грязь. Околоточный и городовой остановились за ближайшим углом, из-за которого можно было наблюдать за дверью, а их никто бы не заметил.</p><p>Мы же с Одинцовым прошли дальше по брошенным в грязь доскам, замедлив шаг в десяти шагах от входа. Возле дверей в кабак никто не ошивался — холодный и пронизывающий до костей ветер с Невы был тому виной — мерзнуть никому не хотелось.</p><p>— Слушайте, — произнёс Одинцов, — если начнётся заваруха — не геройствуйте. Уходите сразу. — Он поправил пальто и, не оглядываясь, шагнул к двери.</p><p>Я шагнул следом, и тут же заметил, как буквально на моих глазах изменился Одинцов. Прямо на пороге его фигура словно ссутулилась и сгорбилась. Он резко поднял воротник пальто, втянув голову в плечи. К моему несказанному изумлению, от матерого сыщика не осталось и следа — на пороге «ямы» стоял самый обычный и потрёпанный жизнью местный обыватель, постоянно заглядывающий в кабак промочить горло.</p><p>Я инстинктивно сделал то же самое: поднял мокрый воротник, скрывая за ним нижнюю часть лица и засохшую корку крови на голове и шее, и посильнее ссутулил плечи, засунув руки в карманы. Дверь тяжело хлопнула, отрезая уличную морось и ледяной ветер.</p><p>Внутри «Уголок» встретил нас плотной, почти осязаемой стеной спёртого воздуха. Низкий, закопчённый потолок нависал над головой, в густом табачном дыму едва разгоняли мрак керосиновые лампы в почерневших стеклянных колпаках. Пол, сколоченный из неровных досок, липко хрустел под сапогами.</p><p>За грубыми столами сидели основательно набравшиеся неопрятные мужики в стёганых картузах, рваных армяках и поношенных пиджаках. Кто-то хрипло орал, требуя «продолжения банкета», кто-то тупо пускал пузыри, уткнувшись мордой в стол, кто-то просто тихо наливался отвратным и дешёвым пойлом. Хотя в кабаке было и многолюдно, но свободные столы еще имелись.</p><p>Никто не обратил на нас внимания, когда Одинцов двинулся к «барной стойке». Я следовал в двух шагах позади, стараясь незаметно срисовать всех, кто находился в этой отвратительной помойке, как выразился сыщик. Подойдя к стойке, Николай Степанович оперся о неё локтями, поманив хозяина к себе рукой.</p><p>Когда Одинцов заговорил, я едва поверил своим ушам — вместо приятного баритона прозвучал какой-то сиплый хрип, да еще и с присвистом:</p><p>— Хозяин, плесни стаканчик горячительного. Да побыстрее — трубы горят!</p><p>Ленивым движением Одинцов катнул по липкой столешнице мелкую медную монетку. Кабатчик, грузный мужик в засаленном фартуке и с налитыми кровью глазами, без слов накрыл монету ладонью. Когда он поднял руку, монетки на столе уже не было.</p><p>Затем толстяк кивнул, поставил перед сыщиком стакан и тут же потянулся к большой стеклянной бутылке с мутной жидкостью. Я наблюдал, как он наполнил стакан до самых краёв, что даже на стол потекло.</p><p>— И моему приятелю того же плесни, — просипел Одинцов, жестом указав на меня.</p><p>Кабатчик, не проронив ни слова, поставил передо мной второй стакан и тут же налил его до самых краёв. Мутная жидкость опять перелилась через ободок, растеклась по деревянной столешнице липкой лужицей. От резкого запаха сивушных масел у меня внутри всё сжалось, неожиданно накатила тошнота, но я не подал виду.</p><p>— Мы вон там сядем, — буркнул сыщик, кивком головы указав на самый тёмный угол, куда едва доставал свет. Он ленивым движением пальцев катнул хозяину ещё одну монетку. — Нам бы ещё чего на зуб положить.</p><p>Не дожидаясь ответа — монетка опять ловко исчезла под рукой толстяка, Одинцов подхватил свой стакан и, сгорбившись ещё сильнее, поплёлся к свободному месту. Я взял свой стакан и, стараясь не расплескать, двинулся следом.</p><p>Стол оказался липким, покрытым застывшими кольцами от кружек и крошками чёрного хлеба. Мы уселись спиной к сырой кирпичной стене, поеденной плесенью, лицом к залу. Едва мы устроились, как из-за дальнего стола, где кучка каких-то скользких типов с насквозь криминальными рожами азартно резались в кости, поднялся невысокий мужичонка. Хотя, чего греха таить, проблесками интеллекта в этом притоне не отличался никто — большинство лиц были пропитыми, взгляды — тусклыми, лбы — узкими.</p><p>Коротышка в поношенной кепке и стёганом армяке просквозил мимо нас к стойке, заметно подволакивая левую ногу, отчего его походка выходила хромой и шаркающей, с характерным приседом на каждом шагу.</p><p>Я наклонился ближе к Одинцову, стараясь, чтобы губы едва шевелились за поднятым воротником.</p><p>— Не это ли наш «клиент»? — прошептал я.</p><p>— Возможно, — так же тихо ответил Одинцов. — Не суетитесь понапрасну, просто наблюдайте.</p><p>Мой взгляд скользнул к соседнему столу, где шла азартная игра в кости. За ним, широко расставив локти, восседал крупный детина. Плечи широкие, шея бычья, лицо заросло рыжей щетиной. На голове — засаленный картуз, сдвинутый на затылок. Он замахнулся и крепко припечатал к столу деревянный стаканчик с костями.</p><p>И сделал это, как я заметил, левой рукой. Резким движением он перевернул стакан. По грязному дереву покатились две белые кости, звонко стукаясь о борта. Пять и шесть.</p><p>— А, видали! — взревел он, заглушая кабацкий гул, и жадной лапой сгребая деньги со стола. — Фарт у меня сегодня, как есть фарт!</p><p>Остальные игроки недовольно зашумели, переглядываясь с кислыми, озлобленными рожами. Один из них, тщедушный парень в рваной фуфайке, чуть зубами от злости не скрипел.</p><p>— Никогда больше с Шулепой играть не сяду! — процедил он сквозь зубы. — Ему в левую руку, похоже, сам сатана плюнул!</p><p>Я медленно взглянул на Одинцова. Наши глаза встретились. В его серых глазах промелькнула хищная холодная искра, что я видел в переулке. Грабители были здесь. Оба. Хромой у стойки, Левша за столом. Оставалось лишь дождаться, пока Евграф Ильич подтянет своих людей, и взять их тёпленькими…</p><p>Хромой дождался у стойки, пока хозяин нальет ему еще два стакана сивухи и, схватив их подрагивающими руками, поперся обратно. И надо же было такому случиться, что прямо напротив нас с Одинцовым он запнулся и, не удержав равновесия, рухнул на стол, вылив содержимое двух стаканов прямо на мое пальто.</p><p>Коротышка грязно выругался, но даже и не подумал извиниться — наоборот, хромой ублюдок скорчил злобную физиономию, и попер на меня буром:</p><p>— Чё расселся тут барином, гнида? Я из-за тебя две косушки[4] расплескал…</p><p>Его полупьяный взгляд остановился на моем лице, и брови грабителя изумлённо поползли вверх — похоже, он меня узнал.</p><p>— Ты⁈ — ошарашенно выдохнул он. — Живой, тля…</p><p>[1] О дедуктивном методе в России прекрасно знали задолго до появления рассказов Артура Конан Дойла, но только как о научном и философском термине. До публикации книг о Холмсе никому просто не приходило в голову называть этим словом работу уголовного сыска.</p><p>Слово «дедукция» (от латинского deductio — выведение) пришло в Россию еще в XVIII веке вместе с трудами философов. В Российской империи дедуктивный метод (вывод от общего правила к частному случаю) в обязательном порядке преподавали в российских гимназиях, университетах и духовных семинариях в рамках курса формальной логики.</p><p>[2] Аристотель (384–322 гг. до н.э.) считается основоположником формальной логики и дедуктивного метода, который он сам называл силлогизмом. Суть аристотелевской дедукции заключается в переходе от общего правила к частному выводу (классический пример: «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен»).</p><p>[3] Рене Декарт (1596–1650) кардинально изменил понимание дедукции, превратив её из схоластического инструмента в универсальный метод научного анализа. В отличие от Аристотеля, Декарт требовал, чтобы логическая цепочка начиналась с абсолютно очевидной, интуитивно понятной истины (аксиомы). Его рационалистический метод предлагает расчленять любую сложную проблему на максимальное количество простых частей и двигаться в рассуждениях от этих элементарных истин к сложным выводам, строго проверяя непрерывность и железную логику каждого звена цепи.</p><p>[4] «Косая» (или косушка): Самое распространенное народное название стакана дешевого сивушного вина (водки). Название пошло от исторической меры объема — сороковки (1/40 часть казенного ведра), которая составляла ровно 307,5 миллилитра. В кабаках под этот объем подавали граненые конусообразные стаканы из толстого зеленоватого стекла.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>Глава 4</p><p>— Ты⁈ — ошарашенно выдохнул Мишка Шатун. — Живой, тля…</p><p>Я едва успел среагировать, когда мерзкий коротышка кинулся на меня, пытаясь ухватить за горло. Не знаю, чего он хотел — добить или просто запугать… Но у меня, на удивление, получилось сработать четко и молниеносно (похоже, сработали рефлексы реципиента, помноженные на мой опыт), даже задницу от лавки отрывать не пришлось — я резко подбил своей ногой из-под стола ноги коротышки.</p><p>Хромой взвыл диким голосом (ребро подошвы сапога было жестким, а удар сильным), потерял равновесие и тяжело приложился костями о залитые сивухой доски. Стаканы, выпавшие ранее из рук коротышки, с глухим стуком покатились по полу.</p><p>За столом, где играли в кости, громко хрустнуло дерево — Степка Шулепа, увидев, что какие-то пришлые обижают его подельника, раздавил стаканчик в кулаке, а затем рванул с места едва не по головам, наступая на ноги соседям и расталкивая локтями полупьяных посетителей ямы.</p><p>— Убью за хромого! — заревел он, продираясь к нам сквозь галдящую толпу.</p><p>Здоровяк подскочил к нашему столику в одно мгновение и замахнулся для удара. Пудовый кулачище просвистел в буквально в сантиметре от моего виска — рефлексы молодого тела позволили технично уклониться в сторону и уйти с линии атаки.</p><p>И тут же, с разворота, я врезал левше гранёным стаканом с сивухой, который продолжал сжимать в кулаке, прямо в переносицу. Раздался тошнотворный хруст, здоровяк охнул, словно на стену налетел. Его глаза закатились, и он рухнул как подкошенный, вытянувшись рядом с вопящим на полу подельником. А стакан, как ни странно, остался совершенно целым.</p><p>А в кабаке уже разгоралась пьяная драка — хмельная и озлобленная публика, особо не разбираясь, кто прав, кто виноват, накинулась на соседей. Столы зашатались, кружки полетели на пол, из углов понеслись пьяные матюги и звуки падающей мебели. Особо отмороженные личности достали ножи.</p><p>Одинцов резко выпрямился во весь рост, маска потасканного пьяницы слетела с него в ту же секунду. Он вскинул револьвер над головой и выпалил в закопчённый потолок. Грохот выстрела на мгновение перекрыл кабацкий гвалт, а затем в густом табачном и пороховом дыму повисла оглушающая тишина.</p><p>— Сыскное отделение! Полиция! — громогласно рявкнул Одинцов. — Всем оставаться на местах! Ножи бросить! Руки на столы! Кто не понял — получит пулю в свою тупую башку!</p><p>Дверь с грохотом распахнулась, и в проёме выросли крепкие фигуры городовых, следом за которыми в кабак заскочил и запыхавшийся Евграф Ильич.</p><p>— Без глупостей, рожи каторжанские! — проревел Степанов. — Или в кутузку захотелось!</p><p>Кабак замер, появление городовых не осталось незамеченным — в таких местах остро чуют моменты, когда сопротивление бесполезно.</p><p>— Братцы, вяжем этих! — скомандовал Одинцов, указав на левшу и хромого.</p><p>Городовые ринулись к нашему столику, оттесняя в сторону застывших пьяных зевак. Степанов первым подлетел к поверженным грабителям и наступил сапогом на грудь всё ещё лежащему на полу Шатуну — тот был пьян настолько, что так и не сумел подняться на ноги, а другой страж порядка уже скручивал руки за спину так и не пришедшему в себя Шулепе.</p><p>Евграф Ильич подошёл к нашему столу и устало кивнул Одинцову:</p><p>— Ох, Николай Степанович, вы опять в своем репертуаре — без стрельбы не обошлись…</p><p>— Это я виноват, что поперся… — честно признался я околоточному. — Хромой меня узнал…</p><p>— Это просто замечательно! — возразил сыщик. — Мы взяли именно тех, кого и должны были.</p><p>— Ну, в общем, да… — согласился я, медленно вытирая вспотевший лоб ладонью.</p><p>— А вы, Фёдор Васильевич, были просто на высоте! — довольно произнёс сыщик, подкручивая усы. — Такого борова с одного удара завалили!</p><p>Вокруг суетились городовые, вытаскивая грабителей на улицу. Одинцов выпрямился, поправил сбившийся воротник пальто и взглянул на меня.</p><p>— Признаю, вы оказались правы, господин Лавров, — произнёс он, кивая в сторону связанных бандитов. — Значит, дедукция, говорите?</p><p>Я не ответил, а просто кивнул, наблюдая, как волочатся ноги левши за полицейскими, подхватившими под руки здоровяка, так и не пришедшего в себя после моего удара стаканом. Но мне как-то было совершенно не жаль этого отморозка, проламывающего головы случайных прохожих в тёмных переулках Питера.</p><p>Мы с Одинцовым тоже пошли к выходу, а вот Евграф Ильич, однако, не спешил уходить. Он подошёл к прилавку, где хозяин заведения всё ещё стоял, бледный как полотно, сжимая в красных, узловатых пальцах грязное полотенце. Околоточный наклонился к нему, понизив голос до тихого, но оттого ещё более тяжёлого шёпота.</p><p>Я уловил лишь обрывки фраз: «…потворство бандитам…», «…в следующий раз прикрою насовсем…», «…помни, морца кабацкая, чья здесь власть…». Кабатчик закивал, как марионетка, вытирая липкий пот со лба. Евграф Ильич выпрямился, коротко стукнул ладонью по липкой столешнице.</p><p>Околоточный брезгливо поморщился, вытер ладонь о полотенце и погрозил хозяину ямы кулаком. После этого, не говоря больше ни слова, он вышел из кабака, громко хлопнув дверью.</p><p>На улице пронизывающий ветер с Невы мгновенно выдул всё тепло из худого пальтишка, к тому же еще подмоченного сивухой. У тротуара стояли две пролётки. Грабителей, особо не церемонясь, городовые запихнули в первую карету, после чего расселись в ней сами.</p><p>Указав на вторую пролетку, Евграф Ильич кивнул нам с Одинцовым:</p><p>— Садитесь.</p><p>И околоточный сам полез в карету. Мы уселись рядом с ним. Кони тронулись, подковы глухо зацокали по влажному булыжнику. Чугунные фонари на высоких столбах отбрасывали длинные, дрожащие тени — газовое пламя колебалось от ветра.</p><p>Мы ехали вдоль набережной. Чёрная, тяжёлая вода Невы тихо плескалась о гранитные плиты. А над рекой висел низкий туман, смешанный с угольной гарью, выбрасываемой в сырой воздух многочисленными фабричными трубами. Я откинулся на жёсткую кожаную спинку, чувствуя, как адреналин медленно отступает, уступая место тупой усталости.</p><p>Пролётка качнулась на ухабе и остановилась у массивного трёхэтажного здания с высокой пожарной каланчой. Мы прибыли в самое сердце Невской заставы — так называемый «Съезжий дом», совмещающий в себе полицейский участок и пожарную часть. Это название само собой всплыло в моем сознании, как нечто само собой разумеющееся. Что это? Остаточная память моего реципиента? Но ответов на эти вопросы пока не было.</p><p>Над парадным входом сего явно государственного учреждения под тусклым светом круглого керосинового фонаря висела большая вывеска. На матовом тёмно-синем фоне золотистыми буквами было начертано:</p><p>«Управленіе Шлиссельбургскаго Участка Александро-Невской Часті».</p><p>Над текстом красовался большой парадный герб Санкт-Петербурга: красный щит с двумя скрещенными серебряными якорями под золотым скипетром, обрамленный дубовыми ветвями и Андреевской лентой. Мы вышли из кареты и зашли в помещение полицейского участка.</p><p>Пронизывающий ветер с Невы сменился спёртым, но тёплым воздухом, пропитанным запахом сырой штукатурки и табака. Городовые увели связанных грабителей в арестантские камеры нижнего этажа, а меня Одинцов повел прямиком в «медчасть».</p><p>По уставу петербургская полиция была обязана оказывать первую помощь любому пострадавшему бесплатно и невзирая на сословия. В небольшом кабинете меня тут же принял участковый фельдшер в пожелтевшем от времени халате, испещрённом выцветшими пятнами от йода и карболки.</p><p>Фельдшером оказался мужчина лет пятидесяти с помятым лицом и коротко подстриженными седыми усами. Сам же кабинет представлял собой довольно тесную, но чистую комнату со стенами, выкрашенными светлой масляной краской, местами уже пошедшей мелкими трещинами.</p><p>В углу стоял белый эмалированный рукомойник с медным краном, а у окна — массивный дубовый стол, заваленный медицинским скарбом. Над столом горела керосиновая лампа с жестяным рефлектором, отбрасывая яркий свет. За стеклянными дверцами настенного шкафа виднелись ряды банок с мазями, свёртки марли и поблёскивающие металлические инструменты.</p><p>— Садитесь, сударь, — скомандовал фельдшер хрипловатым и равнодушным голосом, не тратя время на любезности. — Голову наклоните.</p><p>Он взял стеклянный флакон, обильно смочил ватный тампон жидкостью, от которой у меня мгновенно перехватило дыхание. Карболка. Жгучая, едкая боль пронзила рассечённую кожу, заставив меня судорожно вцепиться пальцами в подлокотники деревянного стула.</p><p>Я стиснул зубы, подавив рвущийся из горла крик. Пальцы фельдшера, грубые, но весьма уверенные, прошлись по краям раны. Затем он взял ножницы, аккуратно выстриг волосы вокруг ранки.</p><p>— Рассечение поверхностное, надкостница цела, черепная коробка не задета, — констатировал он, вытирая руки о чистое полотенце. — Кровопотеря из-за обилия сосудов на голове всегда выглядит страшнее, чем есть на самом деле… Даже зашивать не придётся, — сообщил он мне то, что я в принципе знал и сам.</p><p>— Но он ничего не помнит, Семён Ильич, — произнёс Одинцов, дожидавшийся меня, стоя в дверном проёме медкабинета.</p><p>— Совсем ничего не помните, любезный? — Фельдшер внимательно на меня посмотрел и заглянул в глаза.</p><p>— Даже имени своего не помню, — «признался» я.</p><p>— Судя по вашему бледному виду и чрезмерно расширенным зрачкам, удар был весьма сильным… Отсюда и провалы в памяти. Но это, молодой человек, уже не по моей части, — и он виновато развёл руками. — Я обычный фельдшер, а не светило медицины. Возможно, через какое-то время память сама вернётся… А, возможно, и нет…</p><p>— А как же мне тогда?.. — спросил я дрожащим голосом — легенду надо было «запротоколировать».</p><p>— Не знаю, голубчик… Не знаю…</p><p>Фельдшер ловко оторвал от рулона марлевый бинт, сложил его в несколько слоев и обильно смочил холодным, горьковато пахнущим раствором из пузатой склянки тёмного стекла.</p><p>— Держите, любезный, прижмите поплотнее к затылку, — скомандовал он, прикладывая мокрую ткань к месту удара, но не на саму рану, а рядом с ней. — От свинцовой примочки сейчас полегчает.</p><p>Холод свинцовой примочки мгновенно проник сквозь состриженные волосы к отекшей коже. Уже через минуту тупая, давящая боль начала понемногу отступать. Раствор уксуснокислого свинца приятно холодил ушиб, унимая внутреннее кровоизлияние и стягивая края рассечения.</p><p>— Сидите тихо, не вертитесь, — ворчал Семён Ильич, убирая флакон обратно в шкаф, — чтобы примочка в рану не попала! Кровь от темени сейчас оттянет, и отек немного спадет.</p><p>Компресс я держал на голове четверть часа, после чего фельдшер подцепил пальцами использованный тампон, бросил его в эмалированный таз и вновь склонился над моей макушкой, придирчиво разглядывая место удара.</p><p>— Ну вот, припухлость вокруг рассечения немного спала, — пробормотал он, беря со стола чистый сухой тампон. — Теперь запечатаем ранку, чтобы никакая зараза внутрь не просочилась.</p><p>Он аккуратно просушил кожу вокруг запекшейся корочки крови, затем потянулся к настенному шкафу и достал широкий рулон свежего белого бинта. Ловко орудуя ножницами, Семён Ильич отрезал длинную марлевую ленту и свернул небольшую плотную подушечку.</p><p>— Сидите смирно, молодой человек, не вертитесь, сейчас чепчик вам соорудим, — скомандовал он, прикладывая марлевый квадрат к затылку. Затем он перебинтовал мне голову, фиксируя повязку узлом под подбородком. — Посоветовать на первое время могу лишь одно — покой, успокоительный чай и никаких нервных нагрузок дней пять, — подытожил он. — А от болей в голове, если таковые будут, приобретите в аптеке фенацетин[1] в порошках. Он, правда, подороже будет, но желудок не так тревожит. А можно взять антипирин[2] — стоит сущие копейки, да только горек, зараза. Попросите в аптеке, чтобы вам его в облатку[3] завернули, или уж с сахаром запивайте, а не просто в воде разводите, а то вывернет непременно. Только не увлекайтесь: больше двух-трёх раз в сутки не принимайте, а то вместо головы желудком мучиться начнёте.</p><p>Фельдшер, аккуратно завязав бинт под моим подбородком, поправил узел и отступил на шаг, оценивая свою работу.</p><p>— Жить будете, сударь, — бросил он.</p><p>Я кивнул, осторожно прощупывая пальцами свежую повязку. Бинт тянул кожу, но пульсация в затылке действительно стала тише. Одинцов, всё это время молча стоявший в дверях, кивнул фельдшеру. Тот быстро начеркал пару строк в амбулаторной тетради, выписал мне рецепт на обещанные порошки, поставил печать и протянул мне лист бумаги.</p><p>— Лечитесь, любезный, и в следующий раз постарайтесь не принимать удары по голове твёрдыми предметами. Кость, она, конечно, крепкая, но мозги внутри — вещь весьма нежная.</p><p>— Спасибо, Семён Ильич! — поблагодарил и я местного эскулапа.</p><p>— Да на здоровье! — буркнул фельдшер, уже поворачиваясь к столу и начиная методично расставлять флаконы по своим местам.</p><p>Мы с сыщиком вышли в коридор, идя мимо массивных дубовых дверей. Одинцов шёл впереди, не торопясь.</p><p>— Сейчас посетим дежурного пристава. Скажете ему то, что уже сказали мне: память пропала, обстоятельства не помните… То, что помните после — опишите подробно… Я, если что, подскажу. Он всё оформит, вы подпишете, и тогда уж — домой… А после, я надеюсь, вы не откажете мне в просьбе — подробно рассказать про ваши весьма интересные измышления?</p><p>— Да я бы с радостью, только вот… как до дома добраться?</p><p>— Ах, да! — хлопнул себя по лбу Николай Степанович. — Вы же ничего не помните… В вашем паспорте указано место жительства…</p><p>— Еще бы знать, где это? — виновато развел я руками. — Этот город мне совершенно не знаком.</p><p>— Давайте, вы дадите показания, а после я вас провожу, — предложил Одинцов.</p><p>— Огромное спасибо, Николай Степанович! Почту за честь!</p><p>— Мы с вами сегодня такое дело исполнили, — отмахнулся сыщик, — без вас мы бы этих грабителей долго искали… И не факт, что нашли бы, — честно признался он. — А так в городе только чище стало! Так что это я ваш должник, Федор Васильевич. А теперь пойдёмте, а то дежурный уже нас заждался…</p><p>[1] Фенацетин был синтезирован в 1887 году, и позиционировался как более мягкая, современная и безопасная для желудка альтернатива антипирину, но стоил он заметно дороже.</p><p>[2] Антипирин был открыт в 1883 году. К 1893 году это было уже хорошо известное, дешёвое и очень популярное жаропонижающее и обезболивающее. Его главный недостаток — отвратительный, едкий горький вкус, который часто вызывал тошноту. Врачи того времени действительно советовали принимать его в желатиновых капсулах или запивать чем-то сладким, а не просто разводить в воде.</p><p>[3] Облатки (лат. capsulae amylaceae, seu oblatae) — применявшаяся в XIX — начале XX вв. аптекарская форма для дозирования горьких порошков для приёма внутрь. Представляли собой небольшие полые чашечки-диски, выпекавшиеся из пресного крахмального теста (клейстера). Аптекарь насыпал внутрь лекарство и склеивал половинки облатки, смачивая их края водой. Перед приёмом её ненадолго опускали в воду: крахмальная оболочка размякала, становилась скользкой и желеобразной, что позволяло легко проглотить лекарство целиком, не чувствуя его неприятного вкуса.</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>Глава 5</p><p>Зайдя к дежурному приставу, я сел напротив, чётко и без эмоций повторил всё, что произошло со мной с момента осознания себя в теле Фёдора Лаврова. Одинцов уселся на свободный стул рядом со мной, изредка вставляя собственные уточнения. Дежурный всё подробно записал, а когда чернила подсохли, пододвинул мне заполненный протокол.</p><p>— Грамотой владеете?</p><p>— Владею, — произнёс я, стараясь не качать лишний раз головой, чтобы не провоцировать новую вспышку боли.</p><p>— Тогда ознакомьтесь с вашими показаниями. Возражений нет? Если нет — подпишите.</p><p>Я прочел то, что он написал — возражений не было. Затем я протянул руку, взял перо и замер. В голове мгновенно промелькнул один простой вопрос: а как я буду это делать? Мало того, что я никогда пером и чернилами не писал, разве что в детстве, но я и понятия не имел, как расписывался настоящий Фёдор Лавров.</p><p>Я никогда не видел его подписи — только мельком в паспорте, да и то не запомнил… Как-то в тот момент мне не до того было. И почему я даже не задумался об этом раньше? Однако деваться мне было некуда — я вцепился в деревянный держатель для пера… Но стоило пальцам сомкнуться вокруг деревяшки, отполированной многочисленными прикосновениями, как произошло нечто странное.</p><p>Рука «пошла» сама, практически без моего сознательного участия — перо коснулось бумаги, и я уверенно, даже чуть размашисто начертал: «Ф. Лавровъ».</p><p>Я отнял руку, глядя на результат. Черт подери — тело помнило! Память реципиента проявилась в моторике, в рефлексах, в нейромышечных связях, переживших даже смену «хозяина»! Я незаметно выдохнул и отложил перо.</p><p>— Принято, — сонно буркнул дежурный, откладывая протокол в специальную папку. — Теперь перейдём к изъятым у задержанных вещам… — Он разложил веером на столе несколько ассигнаций, насыпал горсть серебра и меди, и, словно вишенку на торте — серебряные карманные часы на оборванной цепочке. — Узнаёте? Ваши?</p><p>Я протянул руку и взял часы: холодный металл, эмалевый циферблат с римскими цифрами, потёртая заводная головка, гладкая задняя крышка без единой надписи. Я поднёс их к уху, прислушался к мерному тиканью, но… Совершенно ничего не ощутил — чувства Фёдора на этот раз молчали.</p><p>— Не помню, господа… — честно признался я. — Они для меня сейчас как чужие… Не хочу врать…</p><p>Одинцов понятливо кивнул, да и дежурный, памятуя о моей посттравматической амнезии не стал меня ни в чём убеждать.</p><p>— Однако, — произнёс он, — нам нужно официально связать эти часы с вами. А вы не можете этого утверждать из-за травмы и потери памяти…</p><p>— Да, я не могу утверждать, что они мои, — согласился я, — но я могу это доказать.</p><p>— И как же? — с интересом спросил дежурный надзиратель.</p><p>Я молча распахнул пальто и отцепил от жилетки тот самый короткий обрывок цепочки с деформированным кольцом, который нашёл ещё на месте преступления. — Цепь на часах и вот этот фрагмент, — я положил обрывок на стол перед дежурным, — части одного целого.</p><p>— На первый взгляд — похоже, что это так, — кивнул дежурный, разглядывая обрывки.</p><p>— И не на первый — тоже. У вас есть лупа? — спросил я.</p><p>Дежурный молча протянул мне небольшое увеличительное стекло на ручке, которое достал из ящика стола.</p><p>— Как вы поняли, грабители не стали возиться с замком. Они просто дёрнули за часы и порвали цепь, — произнёс я без тени сомнения. — Давайте внимательно осмотрим место разрыва цепи… — Я приставил кончик на цепи часов к разорванному и деформированному звену на обрывке. — Повезло, что разомкнутый элемент не соскочил и не потерялся… Смотрите… — Я приставил звенья друг к другу. — Вот этот острый выступ на торце разорванного звена оставил характерные царапины на фрагменте… Их следы уникальны — случайное совпадение исключено.</p><p>Я медленно надвинул целое звено на разорванное, демонстрируя полицейским, что царапины и острый край порванного звена совпадают идеально. Я отложил лупу и посмотрел на пристава.</p><p>— Вывод один: это одна цепь, разорванная грабителем. Значит, часы принадлежат мне, раз конец цепочки остался на моей жилетке.</p><p>Пристав взял лупу и долго рассматривал стык, двигая звенья туда-сюда.</p><p>— Действительно, — наконец произнёс он, — царапины совпадают полностью.</p><p>— И еще я могу указать на одну деталь, которая тоже доказывает, что часы принадлежали мне…</p><p>— Подождите, Фёдор Васильевич, ничего не говорите! — воскликнул Одинцов. — Я сам хочу попробовать!</p><p>— Извольте, господа, — я демонстративно пожал плечами и отодвинулся от стола, а сыщик и дежурный надзиратель принялись крутить часы и цепочку, пытаясь найти увиденное мной доказательство.</p><p>Так они возились минут десять, не меньше, но обнаружить ничего не смогли.</p><p>— Покажите, ради всего святого, Федор Васильевич! — попросил наконец Одинцов. — Что такого вы еще увидели, чего мы найти не смогли?</p><p>— Все просто, господа…</p><p>Я взял часы в руку и нашел на цепочке примеченное мною место, где еще одно звено было повреждено. Пайка на нём треснула и немного разошлась, но не до конца, просто образовав острый задир. И этот задир выдернул небольшую ворсинку, которая и застряла в трещине. Я поднёс лупу поближе и указал на эту ворсинку полицейским:</p><p>— Видите эту ворсинку? Тёмно-серое сукно — точь-в-точь как на моей жилетке. А если еще провести хотя бы банальную оптическую микроскопию… — произнёс я «на автомате» и осёкся — ведь в этом времени российская (да и не только) полиция о такой экспертизе даже еще и не помышляла.</p><p>Если мне не изменяет память, буквально в этом году Ганс Гросс[1] выпустит в свет свой революционный труд «Руководство для судебных следователей как система криминалистики». До Гросса расследование преступлений строилось в основном на допросах, интуиции и случайных признаниях.</p><p>Гросс первым объединил физику, химию, биологию, фотографию и психологию в одну прикладную науку для поиска преступников. До Российской Империи этот труд дойдет довольно быстро — его переведут буквально через пару-тройку лет, но на данный момент ничего подобного в полиции нет.</p><p>— Что, простите, провести? — тут же подобрался Одинцов.</p><p>— Рассмотреть эту ткань не обычной лупой, а под микроскопом — при большем увеличении, — «перевел» я на понятный язык, — сразу станет ясно, что эта ворсинка именно от моей жилетки… И да, — я «пробежался» с лупой по ткани жилетки, откуда была вырвана эта нитка и, практически без труда, нашел затяжку. — А вот отсюда она и была вырвана. Убедитесь сами, господа, — и я протянул лупу полицейскому.</p><p>Через минуту дежурный пристав медленно отложил лупу на стол. Его взгляд ходил от ворсинки к затяжке на жилетке, потом ко мне. В его глазах читалось то самое смешанное чувство, которое я уже хорошо распознавал: скепсис, граничащий с суеверным недоумением, и вынужденное уважение к неоспоримому факту.</p><p>— Господи милосердный, а ведь это действительно так… — пробормотал он. — А вы, сударь, кто по образованию?</p><p>Одинцов тоже смотрел на меня как на загадку, которую ему никак не удавалось разгадать. Он подался вперёд, опираясь локтями о край стола.</p><p>— Действительно, Фёдор Васильевич, — спросил сыщик, — откуда такие познания? Даже в Императорском училище правоведения, насколько мне известно, такому не учат[2] . Как же вы догадались? Что навело?</p><p>Я почувствовал непреодолимое желание рассказать коллегам из прошлого про криминалистику будущего, да хотя бы про методику Гросса. Но я вовремя прикусил язык — не стоило пока этого делать. Ибо откуда такие познания в криминалистике, я объяснить сейчас не смогу.</p><p>Вместо этого я лишь развёл руками, стараясь сделать вид, что сам не понимаю, откуда в моей голове рождаются эти мысли. Качнул головой, чувствуя, как от этого движения боль снова отдалось тупым эхом в затылке.</p><p>— Не знаю, господа, — «честно» пожал плечами я. — Голова… она будто чужая… Сам пока не понимаю, откуда это берётся… — Я виновато улыбнулся, надёжно прикрываясь той самой амнезией, которая сейчас была моим единственным щитом. — Простите великодушно, если смутил. Сам в полном недоумении.</p><p>Пристав и Одинцов переглянулись. Объяснение, пусть и туманное, их устроило — рану на моей голове они оба видели. И никаких чудес я им не показывал — всё продемонстрированное мной было вполне материальным и объяснимым. Все это можно было объяснить обычной наблюдательностью и хорошей эрудицией, не боле того.</p><p>— Ладно, — произнёс дежурный, вновь беря перо. — Запишем так: «Потерпевший опознал часы, как свою собственность». А каким способом он это сделал — дело десятое. Возражений нет?</p><p>— Нет, — произнёс я. — Я убедился, что часы принадлежат именно мне, хоть я сам этого и не помню.</p><p>— Вот и хорошо! — произнёс Одинцов. — А с деньгами как поступим?</p><p>Дежурный собрал ассигнации и монеты со стола, пересчитал их вслух и занёс итог в журнал.</p><p>— Кошелёк ваш, сударь, оказался пуст, — произнёс он, откладывая перо. — А эти деньги изъяты у задержанных при личном обыске. Согласно их же показаниям, мы признаём их похищенными у вас при нападении. По уставу, средства, изъятые у злоумышленников, подлежат возврату потерпевшему по расписке. Правда, часть средств эти сволочи успели пропить в кабаке. Подтверждаете получение?</p><p>— Подтверждаю, — сказал я, не имея ни малейшего понятия, сколько у меня, то есть Фёдора, было денег.</p><p>Но хоть какие-то возвращенные средства — это всё же лучше, чем ничего. Неизвестно, как дальше повернётся моя судьба, и когда ожидаются следующие денежные поступления. Возможно, что работа на заводе, с которой справлялся Федор, мне не подойдет. А с голоду помирать как-то не хочется.</p><p>Пристав быстро начеркал короткую расписку, пододвинул её мне и вновь протянул перо. На этот раз рука не дрогнула — тот же самый неуловимый мышечный рефлекс вывел чёткие, разборчивые буквы. Я поставил подпись, пристав уверенно приложил печать, и деньги, вместе с часами, перекочевали ко мне в карман.</p><p>— Дело можно считать закрытым, — резюмировал дежурный, захлопывая тяжёлую крышку журнала. — Задержанные остаются в камере до утреннего допроса, а потом и до суда. Преступление раскрыто и полностью доказано — каторга этим голубчикам обеспечена. А вы, господин Лавров, можете быть свободны. Мы вас вызовем, когда понадобитесь.</p><p>— Ну-с, — произнёс Одинцов, поднимаясь на ноги и застёгивая пуговицы пальто, — с бумажной волокитой покончено. Адрес ваш я в паспорте посмотрел — тут недалеко. С радостью вас провожу…</p><p>— Николай Степанович, я не хочу вас стеснять… — начал я. — Простите… Если бы не это… — Я прикоснулся рукой к повязке на голове.</p><p>— Не переживайте, Федор Васильевич, — произнёс сыщик, направляясь к двери. — Вы сегодня помогли сыскному отделению закрыть сложное дело за одну ночь! А это, знаете ли, дорогого стоит! Да и у меня, не скрою, есть к вам огромный интерес и куча вопросов. Как только вы придёте в себя — от меня быстро не избавитесь!</p><p>— Почту за честь ответить на все ваши вопросы, Николай Степанович, — заверил я Одинцова. — Без вашей помощи я вообще не знаю, что бы делал.</p><p>Мы вышли в коридор, потом на крыльцо Съезжего дома. Ночной Петербург встретил нас всё тем же пронизывающим ветром с Невы и запахом угольной гари. У подъезда, фыркая и переминаясь, стояла одна из крытых пролёток, на которых мы приехали из кабака.</p><p>— Ваше благородие, надо куда? — спросил ёжащийся от пронизывающего ветра возница, хотя одет он был весьма тепло.</p><p>Одинцов назвал адрес из моего паспорта, кинув вознице мелкую монетку. Мы залезли в карету, я откинулся на мягкую спинку сиденья, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, оставляя после себя лишь глухую, но терпимую тяжесть в затылке.</p><p>Часы в кармане продолжали мерно отсчитывать время — минуты и секунды моей новой жизни. Странной и необычной. А впереди вообще была полная неизвестность, чужая квартира и чужая жизнь. Но впервые за этот день я чувствовал не панику, а холодное спокойное осознание, что со всеми проблемами я обязательно справлюсь. Ведь, в конце концов, я жив!</p><p>[1] Ганс Гросс (нем. Hans Gross; 1847—1915) — австрийский судебный следователь, ученый-юрист, профессор кафедры уголовного права, основоположник научной криминалистики. В своем фундаментальном труде «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» (1893 г.) впервые систематизировал разрозненные прикладные методы естественных наук (физики, химии, биологии) и фотографии, превратив сбор и исследование вещественных доказательств в самостоятельную юридическую дисциплину.</p><p>[2] В 1893 году в Российской империи единой системы профессионального образования для полицейских и сыщиков еще не существовало. Профессиональных полицейских академий или специализированных вузов, как сегодня, в то время не было. Обучение происходило прямо «на марше» — через практику и самообразование.</p><p>Кадровый состав набирался из двух совершенно разных источников, и обучали их принципиально по-разному:</p><p>1. Руководящий состав, который как раз и занимался расследованием сложных преступлений, составляли люди с высшим юридическим образованием, закончившие юридические факультеты Императорских университетов (в Санкт-Петербурге, Москве, Казани, Харькове, Киеве) или в элитном Императорском училище правоведения. Там преподавали уголовное право и судебную медицину. Молодой выпускник приходил в суд, назначался «исполняющим обязанности судебного следователя» и учился ремеслу у старших коллег.</p><p>2. Рядовые полицейские, которые первыми прибывали на место преступления и должны были охранять улики, профессионального образования не имели вовсе. На должности городовых и урядников брали отставных армейских унтер-офицеров и фельдфебелей. Они умели читать, писать, знали дисциплину и умели обращаться с оружием. Обучение проходило в так называемых «полицейских резервах» (своеобразных учебных командах при крупных полицейских управлениях). Например, в Санкт-Петербурге при Управлении градоначальника существовал резерв, где новобранцев в течение нескольких месяцев гоняли по Уставу о предупреждении и пресечении преступлений, учили правилам постовой службы, составлению рапортов и базовым законам. В провинции обучение часто сводилось к тому, что пристав или околоточный надзиратель лично зачитывал новому городовому его обязанности.</p><p>Специализированные школы для полицейских урядников начали открываться в России только с 1903 года (первая появилась в Вильне). А знаменитая система подготовки классных сыщиков уголовного розыска с изучением дактилоскопии, служебного собаководства и научной антропометрии была развернута Аркадием Кошко и главой петербургского сыска Владимиром Филипповым только после принятия Закона «Об организации сыскной части» в 1908 году.</p><p>В 1893 году сыщик — это был штучный практик-самоучка с университетским дипломом юриста в кармане.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>Глава 6</p><p>Пролётка, напоследок громко простучав кованными металлическими ободами колёс по булыжникам, выехала с мощёной набережной в тихий переулок, посыпанный мелким гравием. Ветер здесь немного унялся, но всё так же пронизывал насквозь, заставляя ёжиться от холода.</p><p>Возница молча правил лошадью, и только скрип рессор нарушал предутреннюю тишину. Чугунные фонари на высоких столбах отбрасывали дрожащие тени, а мерцающее пламя в их стеклянных колпаках выхватывало из полумрака влажные стены домов и вывески многочисленных запертых торговых лавок.</p><p>После того, как карета съехала с брусчатки, мне стало немного легче — не так трясло, и головная боль опять стихла. Ещё минут через пять извозчик свернул в ещё более узкий переулок. Фонари стали реже, а дома — менее ухожены. Во двор одного из таких домов мы и заехали.</p><p>Двор был узким и некогда вымощенным камнем. Но сейчас между пошедшими волной булыжниками пробивалась жухлая сорная трава. В самом дальнем углу двора я приметил деревянную будку отхожего места, от которой даже на расстоянии веяло тяжёлым духом.</p><p>Возница осадил лошадь:</p><p>— Приехали, ваше благородие. Ивановская улица, дом пятнадцать. Как заказывали…</p><p>Я поднял глаза: перед нами возвышался петербургский доходный дом, построенный, наверное, в середине девятнадцатого столетия. Точно не скажу, я в этом не знаток, но судя по его довольно неприглядному виду, лет пятьдесят ему — это точно.</p><p>Четыре этажа когда-то были выкрашены в блёклый охристый цвет, от которого почти ничего не осталось. Да и штукатурка местами отвалилась, обнажая красный кирпич. Первый этаж занимали лавки и мастерские: сейчас их ставни были плотно закрыты, но их вывески можно было прочесть при тусклом свете дворового фонаря — «Бакалейная торговля», «Сапожная мастерская И. Козлова», «Портной».</p><p>— Спасибо, родной! — произнёс Одинцов, доставая из кармана мелкую монету, которую кинул вознице.</p><p>Тот ловко поймал её, не слезая с козел:</p><p>— Благодарствую, ваше благородие!</p><p>Мы вылезли из коляски и пошли к крыльцу доходного дома.</p><p>— Ключ от квартиры при вас, Фёдор Васильевич? — спросил Одинцов, когда мы начали подниматься по лестнице.</p><p>Я машинально сунулся во внутренний карман пиджака — опять сработала мышечная память и пальцы привычно (да-да, именно привычно) нащупали холодный металл. Тяжёлый, старинный ключ с бородкой сложной формы. Грабители, видно, не стали его брать, довольствовавшись кошельком и часами. Или просто его не нашли, обыскивая меня в спешке.</p><p>Я достал ключ и показал его сыщику:</p><p>— Что-то такое есть…</p><p>Тяжёлая дубовая дверь со скрипом подалась, и мы оказались в подъезде. На стене висела медная доска с номерами квартир и фамилиями жильцов, но буквы были местами стёрты, а некоторые просто закрашены чёрной краской. Фамилии «Лавров» нигде не значилось. И квартира под номером тридцать три значилась на третьем этаже.</p><p>Лестница была узкой, деревянной, ступени протёрты тысячами ног и чудовищно скрипели при ходьбе. На каждой площадке горел газовый рожок в стеклянном колпаке, отбрасывая на лестницу тусклый свет. Стены были выкрашены масляной краской тёмно-зелёного цвета, местами она потрескалась и облупилась, обнажая штукатурку.</p><p>Мы поднялись на третий этаж. Слева и справа тянулись двери квартир. Номер «33» я увидел в самом конце коридора, дверь была простая, деревянная, покрашенная зелёной краской, как и сами стены, вспучившейся и облупившейся. Медная табличка с цифрой потускнела от времени, покрывшись зелёной патиной.</p><p>Я вставил ключ в замочную скважину, и он легко подошёл. Один поворот — щелчок. Второй — и замок открылся. Я слегка подтолкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом, впустив нас в темноту пустой квартиры Фёдора. Одинцов шагнул первым, нащупывая спички в кармане.</p><p>Вспыхнуло жёлтое пламя, на мгновение озарив маленькую прихожую. Сыщик зажёг керосиновую лампу, которую обнаружил на небольшом столике у входа, и прикрыл стекло колпаком, регулируя фитиль. Свет разлился по комнате, выхватывая из полумрака незнакомые мне предметы и обстановку.</p><p>Комната была небольшой, квадратов двадцать-двадцать пять. Но метрическая система в Российской Империи ещё не распространена, как в моём времени. Значит, придётся срочно переучиваться и запоминать всяческие вершки, аршины, да сажени. И не только это…</p><p>Я задрал голову — потолок низкий, оштукатуренный, с большой трещиной, идущей от угла через всю комнату. Пол деревянный, крашеный, местами стёртый до светлых проплешин у кровати и стола. Стены оклеены простыми бумажными обоями в мелкую серую полоску. Местами они отслаивались, особенно у окна, где, видимо, проникала сырость.</p><p>Дальний угол комнаты занимала небольшая голландская печь, выложенная изразцами с простым цветочным узором. У противоположной стены — железная кровать, на ней тощий матрас, аккуратно застеленный грубым одеялом и подушка в наволочке с выстиранными цветочками.</p><p>Справа от кровати — небольшой сосновый стол, покрытый зелёным сукном. На столе — жестяная коробка с чаем и стеклянная банка с колотым сахаром соседствовали с чернильницей-непроливайкой, стальным пером в деревянной подставке. Рядом лежали чертёжные инструменты: линейка-угольник и коробочка с готовальней.</p><p>Над столом была прибита полка, на которой стояли справочники в весьма потрёпанных тканевых переплётах — было заметно, что ими активно пользовались, стопка технических журналов: «Вестник промышленности» и «Инженерный журнал».</p><p>Ещё в комнате имелся небольшой шкаф для одежды. Внутри — аккуратно повешенный пиджак, явно на выход, жилетка, рубашки и брюки. За шкафом я заметил жестяной рукомойник, под которым на табурете располагался такой же жестяной таз. Над рукомойником на стене висело облезлое зеркало. И это всё. Скудно, бедно, но чисто и аккуратно — никакого беспорядка в комнате я не заметил.</p><p>— Узнаёте что-нибудь, Фёдор Васильевич? — тихо спросил Одинцов, присевший на единственный стул возле стола.</p><p>Я угрюмо покачал головой. Медленно, осторожно, чтобы не спровоцировать очередной приступ боли.</p><p>— Нет. Ничего… Чувствую себя здесь словно в гостях.</p><p>Одинцов кивнул: — Память после такого удара по голове — штука коварная. Может вернуться завтра, может через месяц.</p><p>— А может, и не вернуться вовсе… — тяжело вздохнул я. — Как же мне с этим всем жить-то прикажете?</p><p>Внезапно в дверь кто-то постучал. — Федя! Федор Васильевич! Это я, Анна Петровна, хозяйка, — донёсся из-за двери дребезжащий женский голос. — Я шаги услышала… Не спится мне, старухе, вот и вышла проверить.</p><p>Одинцов прошёл в прихожую и открыл дверь. На пороге стояла женщина лет семидесяти. Худая, сухая, с острым птичьим лицом и цепкими тёмными глазами, которые мгновенно скользнули по комнате. На голове — тёмный платок, завязанный под подбородком. На плечах — старая, но чистая шаль. Платье простое, серое, застёгнутое на все пуговицы. В руках — небольшой фонарь и связка ключей.</p><p>Её взгляд упал на мою многострадальную голову, перемотанную бинтами, пропитавшимися в нескольких местах тёмными кровавыми пятнами. Старушка ахнула, её рука взметнулась ко рту, а глаза расширились.</p><p>— Батюшки мои! Феденька! — голос её дрогнул, сорвавшись на высокий, почти визгливый лад. — Что ж это с вами приключилось-то⁈ Лица на вас нет! Голова перевязана… Кровь… Господи, да что ж это такое⁈ Где же это вы так?</p><p>— Анна Петровна, верно? — произнёс Одинцов.</p><p>— Верно, сударь, Анна Петровна я, — закивала старуха.</p><p>— Позвольте представиться: полицейский надзиратель Сыскного отделения, титулярный советник[1] Одинцов. Можно просто — Николай Степанович. Не волнуйтесь — ваш жилец жив и почти здоров… Ну, насколько это возможно… Сегодня вечером на него напали грабители, ударили камнем по голове, отобрали кошелёк и часы. К счастью, прохожие вовремя заметили, полиция среагировала быстро. Преступники задержаны, вещи возвращены. Но удар был сильным…</p><p>Старушка опять громко заохала, прикрыв рот ладонью свободной руки — во второй она продолжала держать керосиновую лампу.</p><p>— Доктор констатировал временную потерю памяти, — продолжил Одинцов. — Дело такое, Анна Петровна — Фёдор Васильевич пока не помнит ни места жительства, ни обстоятельств нападения, ни даже некоторых бытовых деталей. Даже имени своего пока вспомнить не может…</p><p>— Ох, ты, батюшки! — опять запричитала старушка. — Да как же он жить-то теперь будет? Бедный Феденька…</p><p>— Я доставил его домой согласно записи в паспорте. Вы же его узнали? Это именно Фёдор Васильевич Лавров, а не какой-нибудь самозванец с его документами?</p><p>Старуха слушала, не мигая. Её цепкие глаза бегали от Одинцова ко мне, обратно. Потом она медленно опустила руку от рта. Вздохнула. Покачала головой.</p><p>— Бедный-бедный мальчик… — пробормотала она. — Это точно Феденька… Он не первый год у меня комнату снимает. Ещё когда студентом в ремесленном училище был… Господи, да что же за лихие времена-то пошли? Раньше ведь такого не было… А теперь? Как страшно стало жить! — Она перевела взгляд на меня. — Феденька… Фёдор Васильевич, а меня-то вы помните?</p><p>— Простите, Анна Петровна, но я и себя вспомнить не могу… — виновато произнёс я, разведя руками. — Кто я? Что я? Ничего…</p><p>Старушка опять заохала, глядя на меня с жалостью.</p><p>— Анна Петровна, — продолжил сыщик, — раз Фёдор Васильевич пока не всё помнит, может, вы поможете ему что-то вспомнить из жизни? Расскажите, каким он был? Может, привычки какие особые? Друзья к нему хаживали? Знакомые с завода?</p><p>Старуха поправила шаль на плечах, её голос стал тише, доверительнее, будто она делилась с нами не просто фактами жизни Фёдора, а чем-то личным.</p><p>— Какой он был? Тихий, аккуратный. Никогда браного слова от него не слыхала. Золото, а жилец! Все бы такими были… Денег зазря не транжирил, хоть и не богат. Работает мастером на Обуховском заводе. Говорил, что инженером мечтает стать. Родители у него померли, а родни нет.</p><p>Старуха замолчала, переводя дух.</p><p>— Вы, Феденька, — тихо добавила она, — хороший человек. Выздоравливайте поскорее! И вспоминайте побыстрее!</p><p>— Спасибо, Анна Петровна, — искренне поблагодарил я хозяйку. Бабка, в общем-то, оказалась нормальной. Думаю, с ней можно будет договориться о жилье, даже если с деньгами у меня будут проблемы. А то, что они могут возникнуть, я уже практически не сомневался. Скорее всего, с прежнего места работы меня турнут — ведь я ничего не умею, что умел мой реципиент. А на одной мышечной памяти далеко не уехать.</p><p>— Ну, так пойду я, судари? — спросила старушка.</p><p>— Не смеем вас больше задерживать, Анна Петровна, — раскланялся Николай Степанович.</p><p>Старушка учтиво кивнула, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, только фитиль керосиновой лампы громко потрескивал. Одинцов медленно прошёлся по комнате, подошёл к столу и сел на прежнее место.</p><p>— Ну, вот, — довольно произнёс он, — теперь мы точно знаем, что вы — это вы. Тихий. Аккуратный. Работящий. И это уже что-то!</p><p>Я сел на край кровати, скрипнув пружинами. В голове всё ещё гудело, но навалившаяся усталость клонила меня в сон. Заметив моё состояние, Одинцов засобирался:</p><p>— Ложитесь отдыхать, Фёдор Васильевич — вы дома и в безопасности. Сейчас вам нужно как следует выспаться. А завтра… вернее уже сегодня, я к вам зайду, и мы поговорим. Не возражаете?</p><p>Я кивнул:</p><p>— Приходите обязательно, Николай Степанович. Я буду ждать. И спасибо вам за всё…</p><p>Сыщик пожал мне руку и, кивнув на прощание, вышел. Я поднялся с кровати и запер за ним дверь. Сил хватило только на то, чтобы сбросить с ног сапоги и упасть на кровать. Где-то рядом громко гудел завод, но я не обратил на это внимание, проваливаясь в глубокий сон без сновидений.</p><p>Проснулся я от того, что луч солнца, пробившись сквозь грязное стекло и неплотно сдвинутую занавеску, бил мне прямо в лицо. Я медленно открыл глаза и какое-то время разглядывал пылинки, медленно кружащиеся в световом столбе. Через щель в занавесках виднелся кусок неба — высокий, бледно-голубой и по-осеннему холодный.</p><p>Я осторожно приподнялся на локтях, а затем медленно сел, свесив ноги с кровати. Некоторое время я сидел неподвижно, внимательно прислушиваясь к себе. Голова почти не болела — осталась лишь тупая тяжесть, как после долгой бессонной ночи или небольшого похмелья.</p><p>Зрение не двоилось, в ушах не пищало, тошноты тоже не было. Я приложил два пальца к запястью, считая удары. Ритм был ровный и чёткий, около шестидесяти пяти в минуту. Дыхание спокойное, головокружение отсутствовало. Похоже, что сотрясения мозга мне удалось избежать.</p><p>Я встал на ноги — пол был холодным, но не ледяным. Потянулся, чувствуя, как приятно заныли мышцы. Странное, почти забытое ощущение. В моём прежнем теле любое потягивание неизменно сопровождалось сухим щелчком в поясничном отделе, тянущей болью в шейных позвонках и глухим, ноющим откликом в коленных суставах.</p><p>Каждое утро моей прежней жизни начиналось с проверки организма: где что сковало, где отекло, где снова дала о себе знать старая травма или разыгравшийся радикулит с артрозом. Мой изношенный организм требовал постоянной поддержки таблетками и мазями, позволявшими ему худо-бедно, но как-то функционировать.</p><p>Сейчас же всё было иначе: тело отзывалось на движение не болью, а необычайной лёгкостью. Даже вчерашняя серьёзная травма, которая в моём изношенном организме гарантированно вылилась бы в многодневную мигрень, тошноту и полную неработоспособность, меня почти не беспокоила.</p><p>В углу комнаты, за единственным шкафом, над небольшим жестяным рукомойником, висело зеркало. Небольшое, овальное, в латунной оправе с потёртым растительным орнаментом. Амальгама по краям слегка вспучилась и отслоилась от стекла, но центр зеркала оставался чистым.</p><p>Я подошёл к нему и остановился на расстоянии вытянутой руки, разглядывая отразившегося в зеркале незнакомца.</p><p>Это лицо… Моё лицо — надо сразу привыкать к новой реальности, если я не хочу свихнуться в один прекрасный момент. Выглядел я неплохо (если не обращать внимания на пропитанную кровью повязку на голове) — вполне приятный молодой человек.</p><p>Кожа несколько бледновата, с лёгким землистым оттенком, характерным для коренных жителей Санкт-Петербурга, которых не часто радует солнце. Волосы — тёмно-русые, густые, жёсткие — ни тебе седины, ни проплешины. Глаза серые, почти стальные. А под ними никакой дряблости, мешков и отёков — только молодая и здоровая кожа.</p><p>Подбородок волевой, но без излишней массивности. Губы тонкие, плотно сжатые, уголки чуть опущены. На левой щеке, ближе к линии челюсти, едва заметный белый шрам шириной в сантиметр-полтора. Лоб гладкий, без глубоких морщин, лишь две тонкие складки между бровей.</p><p>Я расстегнул рубаху и снял её. Тело весьма худощавое, с проступающими при вдохе рёбрами, но мышцы были крепкие, жилистые. Я поднял руки, поворачивая кисти ладонями к свету — кроме плотных мозолей кожа на ладонях была покрыта сетью мельчайших чёрных разводов как от въевшегося машинного масла, которое не взять обычным мылом. Это руки заводского мастера, не иначе.</p><p>Я повернулся боком, оценивая осанку. Спина прямая, плечи расправлены, никакой сутулости и физических недостатков. Доставшее мне «в наследство» тело было крепким и здоровым. А самое главное — оно не вызывало у меня отторжения или паники.</p><p>Напротив, оно вызывало странное удовлетворение, ведь я вновь молод и здоров! А с остальными проблемами я как-нибудь разберусь — ведь с головой у меня всё в порядке. А с моими знаниями и опытом я реально могу перевернуть весь мир, поставив его с ног на голову!</p><p>Я подошёл к рукомойнику, приподнял клапан и набрал холодную воду в сложенные лодочкой ладони. Умылся, чувствуя, как влага смывает остатки сна и возвращает чёткость мыслям. Я снова посмотрел в зеркало. Теперь там отражалась не растерянная жертва обстоятельств, а человек, полностью принявший новую реальность и четко оценивший свои активы.</p><p>— Ну что, Фёдор Васильевич Лавров, — тихо сказал я своему отражению в зеркале, — будем знакомы?</p><p>Мой новый голос, с которым я ещё не совсем свыкся, прозвучал ровно и бархатисто, с лёгкими низкими обертонами.</p><p>— Будем знакомы! — ответил я за моего двойника из зазеркалья и принялся быстро одеваться — мне очень хотелось в туалет, а до него еще нужно было добежать, поскольку располагался он во дворе.</p><p>[1] Титулярный советник (IX класс) — это самый частый чин для классного матерого питерского сыщика лет 35–40, работающего «на земле». Таких сыщиков называли «вечными титулярными советниками», поскольку для повышения чина необходимо было руководить каким-нибудь отделом в сыске, а они этого не желали.</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>Глава 7</p><p>Носки у Фёдора отсутствовали как класс, поэтому мне пришлось взять в руки не первой свежести портянки. Как с ними обращаться, я, в принципе, знал — довелось пару лет побегать в сапогах. Но это было так давно, что к нынешнему моменту совсем забылось.</p><p>Однако, приступив к этой необходимой процедуре, я весьма удивился, как ловко у меня получилось намотать портянки на ноги — руки всё сами сделали, практически без моего участия. Засунув ноги в тяжёлые сапоги, я накинул на плечи вчерашний пиджак — его все равно нужно было отстирывать от засохшей крови, и кинулся на улицу.</p><p>Едва выскочив во двор, я нос к носу столкнулся с Одинцовым, неторопливо шествующим к крыльцу. Увидев меня, сыщик слегка приподнял котелок:</p><p>— Желаю здравствовать, Фёдор Васильевич. Я не вовремя? — спросил он, заметив моё неуёмное стремление бежать дальше.</p><p>— Николай Степанович, простите великодушно! — скороговоркой произнёс я, уже ощущая настоятельную необходимость облегчиться. — Но мне срочно нужно… отлучиться, — и я стрельнул глазами в сторону деревянного домика в дальнем углу двора. — Буквально несколько минут… Дверь не заперта — заходите, располагайтесь в комнате. Я мигом.</p><p>Одинцов усмехнулся уголком рта, но в глазах мелькнуло понимание:</p><p>— Прошу прощения и не смею вас задерживать, — кивнул он, шагая на крыльцо. — Я подожду в квартире.</p><p>Я быстро пробежал мимо него, пересёк двор и заскочил в туалет, который я приметил ещё вчера вечером. Это был обычный деревянный толчок с вырезом в полу, под которым находилась выгребная яма. Воздух в нём стоял тяжёлый, едкий, пропитанный запахом отходов жизнедеятельности, щедро посыпанных негашёной известью, видимо для дезинфекции.</p><p>Я быстро справился с нуждой, чувствуя, как молодое и здоровое тело легко и естественно выполняет свои функции, которые в прежней моей жизни давно уже превратились в источник хронического дискомфорта. А если бы вместо теплого и комфортного унитаза в собственной квартире мне пришлось бы постоянно ходить вот в такой уличный толчок… Даже не знаю, что и сказать по этому поводу…</p><p>Возвращаясь в комнату, я поймал себя на мысли, что впервые за много лет не испытываю ни малейшего страха перед собственным организмом. Я быстро вбежал по лестнице на третий этаж даже не запыхавшись, и не скрипнув ни единым суставом!</p><p>— Буквально еще минутку, Николай Степанович! — попросил я, споласкивая руки с мылом. — Всё, я готов!</p><p>— Как вам спалось? — поинтересовался сыщик. — Как голова? Не болит?</p><p>— Терпимо, — ответил я, присаживаясь на кровать напротив Николая Степановича. — Состояние вполне удовлетворительное. Рассечение еще побаливает…</p><p>— А память?</p><p>— Увы и ах, Николай Степанович… — мотнул я головой. — Ни-че-го… Даже не знаю, что теперь делать?</p><p>— Понимаю, — Одинцов кивнул, — и постараюсь вам помочь, насколько это будет в моих силах. Для начала вам нужно явиться на место вашей службы…</p><p>— На завод?</p><p>— На завод, — подтвердил сыщик.</p><p>— Да я даже не знаю, где он находится… Не говоря о том, чтобы что-то там из себя изображать. Вы понимаете, что может случиться на производстве из-за моей нынешней некомпетентности? Люди могут погибнуть!</p><p>— Сейчас и речи нет, чтобы вам возвращаться на работу, — согласился со мной Одинцов. — Но на завод съездить вам обязательно нужно. Ни один начальник не любит, когда его подчинённые не являются на работу без уважительной причины, — пояснил он свою позицию. — Вам необходимо оформить отсутствие на рабочем месте официально, иначе уже к сегодняшнему вечеру, либо к завтрашнему утру на ваше место уже найдут другого мастера, а вас выставят за прогулы со штрафом, а то и с волчьим билетом.</p><p>— Да, — согласился я, надевая чистый пиджак из шкафа, — пожалуй вы правы. Едем!</p><p>— Судя по записи в паспорте, нам надо в контору Обуховского завода, — произнёс Одинцов. — Я обещал вам помочь, и я помогу!</p><p>Мы вышли на улицу, и Одинцов быстро поймал извозчика.</p><p>— Куда изволите, ваше благородие? — спросил тот.</p><p>— К конторе Обуховского завода, — ответил Одинцов. — И побыстрее!</p><p>Пролётка тронулась, и мы поехали с ветерком. Погода для осеннего Питера стояла просто великолепная — было тепло и солнечно, в отличие от вчерашней ночи, и я просто наслаждался поездкой в открытом экипаже. Вскоре жилые кварталы закончились — мы въехали в настоящую промышленную зону конца 19-го века.</p><p>Обуховский завод предстал во всей своей индустриальной мощи, буквально подавляя простых обывателей своими масштабами: высоченные кирпичные трубы, непрерывно извергающие густой черный дым, заводские корпуса, просто гигантских размеров. Всё это, насколько хватало глаз, было обнесено кирпичным забором с массивными чугунными воротами, у которых дежурила заводская стража.</p><p>Даже воздух здесь был совершенно иным: плотным, тяжелым, пропитанным едкой гарью каменного угля, резким запахом серы, раскаленного металла и машинной смазки. Сам же завод работал «на оборону» империи, снабжая российский флот броневыми плитами и орудийными стволами, поэтому зачастую его называли «Пушечным».</p><p>Мы свернули не к шумным и закопченным производственным корпусам, а к административной заводской конторе. Как и весь Обуховский завод, его контора была построена в строгом промышленном стиле. Это было добротное массивное здание из красного неоштукатуренного кирпича с высокими арочными окнами.</p><p>У широкого гранитного крыльца стояли чиновничьи пролётки, а по ступеням туда-сюда сновали делопроизводители, инженеры и старшие мастера. Над входом висела вывеска: «МОРСКОЕ МИНИСТЕРСТВО[1] . ОБУХОВСКIЙ СТАЛЕЛИТЕЙНЫЙ ЗАВОДЪ».</p><p>Мы вышли из пролётки и вошли в контору. Заводской гул сюда почти не проникал, заглушаемый толстыми кирпичными стенами. Просторный холл был обшит темным дубом, под потолком горели газовые рожки в матовых стеклянных шарах. За высокими деревянными стойками сидели делопроизводители в черных сюртуках и нарукавниках. Они что-то сосредоточенно писали в амбарных книгах, то и дело макая стальные перья в чернильницы-непроливайки.</p><p>Одинцов уверенно вел меня на второй этаж, мимо бесконечных рядов клерков. Мы направлялись вглубь коридора, к кадровым столам, но в приемной Заведующего конторой путь нам неожиданно преградил мужчина в слегка поношенном темном сюртуке. Он был чем-то весьма недоволен, комкая в руках какую-то бумажку.</p><p>— А-а! Лавров! Явился-таки, голубчик! — едва увидев меня, загремел он на всю приемную. — Ты, не иначе, меня решил под монастырь подвести⁈ У меня третий токарный участок с утра без присмотра и карусельный станок простаивает! А мастер с утра изволит шляться бог весть где! Так напился, что и башку себе в кровь разбил? — прошелся он по окровавленной повязке у меня на голове. — Я уже и рапорт на твой счет подготовил! Не нужно мне таких работников! Гнать таких из моего цеха поганой метлой!</p><p>Память реципиента глухо молчала, не выдавая ни имени, ни фамилии этого человека, но судя по только что выданной им самим информации, передо мной стоял Федин начальник — глава механического цеха, вознамерившийся выпнуть на улицу своего работника. И, похоже, без выходного пособия.</p><p>— Позвольте, господин инженер, — холодно произнес сыщик, выступая вперед и мгновенно осаживая кричащего мужика. — Полицейский надзиратель сыскного отделения, титулярный советник Одинцов, — чеканно представился он. — К вашему сведению, сударь, мастер Лавров не изволит «шляться бог весть где». Прошлой ночью на него было совершено дерзкое разбойное нападение. Человек получил тяжелейшую травму головы, но, несмотря на это, оказал неоценимую помощь столичной сыскной полиции в задержании опасных преступников!</p><p>Инженер осекся, переводя взгляд с сыщика на мою забинтованную голову. Упоминание грозного Сыскного отделения мгновенно охладило его пыл.</p><p>— Но… как же… — пробормотал он, уже гораздо тише. — У меня участок стоит… Кто за станками присматривать будет? По контракту за прогул я обязан подать рапорт…</p><p>— Вот пускай господин Заведующий конторой нас и рассудит, — отрезал Одинцов. Он повернулся к писарю, сидящего у кабинета за конторкой:</p><p>— Доложите его высокоблагородию, что к нему из Сыскного отделения по чрезвычайному делу.</p><p>Через полминуты нас троих буквально впихнули в просторный кабинет Заведующего конторой Обуховского завода. За монументальным столом сидел пожилой мужчина с шикарными бакенбардами, тронутыми сединой. Мои руки сами собой потянулись к голове, снимая картуз и прижимая его к груди. Похоже, опять сработала проснувшаяся мышечная память Феди.</p><p>— В чем дело, господа? — хозяин кабинета строго взглянул на нас из-под пенсне. — Что за шум в приемной?</p><p>сделал шаг вперед, стараясь говорить максимально исполнительно, и вот тут-то я наконец узнал, как зовут моего цехового тирана:</p><p>— Ваше высокоблагородие! — выступил вперед начальник механического цеха. — Инженер-технолог Берг. Мастер Лавров сорвал утреннюю смену на своем участке! Я требую утвердить его увольнение и разрешить мне временно назначить на его место старшего подмастерья! Мы не можем рисковать сроками Адмиралтейства, по какой бы причине это ни произо…</p><p>— А я ходатайствую о снисхождении и законном отпуске по болезни, Ваше высокоблагородие, — перебил его Одинцов. — Мастер Лавров пострадал от рук преступников, но, рискуя жизнью помог их задержать. Сыскное отделение направляет вам официальное отношение по этому делу. — И Одинцов положил перед чиновников гербовый лист с казёнными печатями.</p><p>Заведующий конторой медленно взял бумагу и углубился в чтение. В кабинете повисла тяжелая тишина. Наконец, надворный советник отодвинул бумагу в сторону и поднял глаза.</p><p>— Карл Эдуардович, — сухо произнес он, обращаясь к инженеру. — Старший подмастерье сможет присмотреть за токарным участком в ближайшие дни?</p><p>— Присмотрит, Ваше высокоблагородие… Но мне самому придется торчать в цеху до ночи! — буркнул недовольный Берг.</p><p>— Вот и отлично. Резолюция следующая: мастеру Лаврову предоставляется официальная отлучка по болезни сроком на десять дней. Без сохранения содержания, но с обязательным сохранением места и контракта. Штраф за сегодняшнее утро отменить.</p><p>Мне стало понятно, что он не хочет идти на конфликт с влиятельным полицейским ведомством, которое (невероятно!) официально просило за простого мастера. Хотя, я понимал, что это личная инициатива Одинцова. Берг тяжело вздохнул, злобно зыркнул в мою сторону, но спорить с надворным советником не посмел.</p><p>— Ступайте, Лавров, лечитесь, — добавил Заведующий конторой. — Но, чтобы через десять дней не опаздывал!</p><p>Раскланявшись с начальством, мы вышли из заводской управы на свежий воздух.</p><p>— Николай Степанович, я вам так обязан за помощь… — начал я, но Одинцов движением руки прекратил мои словоизлияние.</p><p>— Полноте, Фёдор Васильевич! — Он достал из кармана серебряные часы, щёлкнул крышкой, взглянув на время, а затем спрятал их обратно. — Давайте сейчас сделаем вот что: знаю я неподалёку одну ресторацию — недорого, чисто, кормят сытно и по-домашнему. За мой счёт, разумеется.</p><p>Я открыл рот, но он опять взмахнул рукой, не дав мне произнести ни слова:</p><p>— Попутно и поговорим. Уж больно меня ваше вчерашнее «чтение по крови» зацепило. Так что у меня тоже имеется свой «шкурный интерес», — и он весело рассмеялся. — Информация, сударь — самое ценное, что есть в этом мире, — добавил он. — И умные люди готовы за неё платить! Так что, давайте для начала утолим голод.</p><p>Я кивнул, чувствуя, как в желудке действительно начинает предательски урчать — ведь в этом теле я еще ни разу не принимал пищу.</p><p>— С удовольствием, Николай Степанович. От угощения я не откажусь.</p><p>Одинцов поднял руку, ловко остановив проезжающую мимо пустую пролётку. Возница мгновенно осадил лошадь.</p><p>— На Шлиссельбургский проспект, к ресторану «Добрый Купец», — бросил извозчику Одинцов.</p><p>Путь до «ресторации» занял не более десяти минут. Еще издали я заметил бошльшую вывеску с надписью, выведенной золотой краской по тёмному фону: «РЕСТОРАНЪ „ДОБРЫЙ КУПЕЦЪ“. Обѣды для господъ, служащихъ и пріѣзжающихъ».</p><p>Внутри действительно царила уютная домашняя атмосфера. Пахло свежеиспечённым хлебом, жареным мясом и специями. Здесь не было ни богемной роскоши, ни кабацкой грязи: типичное заведение среднего класса, куда ходят не особо богатые граждане.</p><p>Мы сели за столик у окна. Не успел я снять картуз, как к нам бесшумно подошёл половой с напомаженными в пробор волосами в белоснежном переднике и с полотенцем, перекинутым через левую руку.</p><p>— Желаю долго здравствовать, Николай Степанович! — приветливо, но с должным почтением кивнул «работник общепита». — Давненько к нам не заглядывали. Что прикажете подать?</p><p>Взгляд полового заинтересованно скользнул по моей забинтованной голове, но тут же ушел в сторону.</p><p>— Что посоветуешь взять, Аркаша? — по-свойски произнёс Николай Степанович.</p><p>Да, похоже эти двое давно друг друга знают.</p><p>Половой, не моргнув глазом, слегка наклонился.</p><p>— Рекомендую сегодня взять щи из свежей капусты с уткой и кислинкой из антоновских яблок, да под расстегаи с вязигой[2] . Телячьи котлеты с жареным картофелем, а на сладкое — шарлотку с чаем.</p><p>— Именно так и неси, — кивнул сыщик. — И чай завари покрепче.</p><p>— Сию минуту, ваше благородие! — Половой картинно щёлкнул каблуками, тряхнул напомаженной головой и растворился на кухне.</p><p>Не успел я толком оглядеться, как Аркаша уже вернулся, неся на подносе исходящую паром миску, глубокие тарелки и румяную выпечку. От мощного сногсшибательного аромата настоящей русской кухни у меня рот мгновенно наполнился слюной.</p><p>— Кушайте на здоровье, господа, — половой ловко расставил приборы и почтительно отступил.</p><p>Перед нами исходили жаром те самые «богатые» щи из свежей капусты. Бульон, сваренный на жирной утке, лоснился густой золотистой пленкой. Капуста, нарубленная крупными кусками, терялась за внушительными ломтями темного птичьего мяса.</p><p>Но главным кулинарным фокусом здесь выступали дольки антоновских яблок: они почти разварились, отдав навару свою фирменную осеннюю кислинку, которая идеально уравновешивала тяжелый утиный жир.</p><p>Рядом, на расписном фаянсовом блюде, покоилась пара пухлых расстегаев. Дрожжевое тесто было запечено до глянцевой хрустящей корочки, а в центре каждого пирожка красовалось круглое «расстегнутое» отверстие, сквозь которое виднелась исходящая паром сочная начинка из мелко рубленой вязиги, риса и кусочков нежной семги.</p><p>— Ну-с, Фёдор Васильевич, приступим? — Одинцов аппетитно зачерпнул ложкой суп, отправил его в рот и блаженно прикрыл глаза.</p><p>[1] Морское министерство — Обуховский сталелитейный завод (ОСЗ) изначально создавался в 1863 году как частно-казенное предприятие, но в 1886 году правительство полностью выкупило его в казну из-за стратегической важности. Завод был передан в прямое подчинение Морскому министерству Российской империи, поскольку его главной задачей являлось обеспечение возрождающегося после Крымской войны отечественного флота: здесь отливали тяжелую корабельную артиллерию, производили броню, торпеды и стальные коленчатые валы для броненосцев и крейсеров.</p><p>[2] Расстегаи с вязигой — традиционные русские пирожки из дрожжевого теста с открытым отверстием сверху. Внутрь начинки обязательно добавлялась вязига — очищенная и высушенная спинная струна (хорда) осетровых рыб, которая после долгой варки приобретала плотную хрустящую текстуру и прекрасно впитывала рыбный сок. Подавались горячими, преимущественно как дополнение к наваристой ухе, щам или как закуска к водке; перед употреблением в открытую серединку пирожка было принято заливать ложку горячего бульона.</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>Глава 8</p><p>Первая ложка горячих щей обожгла губы, но я даже не обратил на это внимания. Прозрачный наваристый бульон с непередаваемым ароматом утки и лёгкой кислинкой антоновских яблок мгновенно наполнил рот сложным и многогранным вкусом.</p><p>Кусок утиного мяса просто сам таял на языке, я даже не представляю, как повар сумел добиться такого эффекта. Расстегаи же оказались вообще невероятными: хрустящие снаружи и воздушные внутри, с сочной пряной начинкой из вязиги, пропитанной сливочным маслом и бульоном.</p><p>Я ел медленно, смакуя каждый кусочек, и чувствовал, как приятное тепло разливается по всему телу, снимая остатки напряжения. Я без всякого сожаления вспомнил, что в моей прошлой жизни еда давно превратилась в практически утилитарный процесс — быстро, на бегу, без вкуса и аппетита, лишь бы поддержать силы.</p><p>Сейчас же каждый глоток казался откровением и едва ли не манной небесной. К тому же, моё новое молодое тело жадно поглощало пищу, наполняясь энергией. И это был настоящий и давным-давно забытый восторг возвращения настоящей жизни, а не возврата к старческому прозябанию.</p><p>Одинцов ел спокойно, размеренно, но с явным аппетитом. Он не торопился, отдавая дань вкусной пище, как, наверное, требовал этикет этого времени. Он лишь изредка бросал на меня оценивающий взгляд и понятливо улыбался. За всё время обеда он не проронил ни слова о собственном интересе, за который, собственно, он со мной и носился.</p><p>Казалось, Николай Степанович полностью отдался процессу насыщения, позволяя мне прийти в себя и просто побыть в тишине. За что я был ему глубоко благодарен. Тарелки опустели, и Аркаша, поймав незаметный кивок Одинцова, ловко убрал посуду и поставил перед нами чайник и две фарфоровые чашки на блюдцах.</p><p>Пока половой бегал за обещанной шарлоткой, Николай Степанович сам разлил душистый напиток по чашкам, и только тогда, откинувшись на спинку стула, перевёл разговор в нужное ему русло.</p><p>— Ну-с, Фёдор Васильевич, — начал он негромко, наблюдая, как поднимается горячий пар от чашки, — как вам обед?</p><p>— Обед был просто великолепен, Николай Степанович! — искренне ответил я, беря в руки чашку с чаем. — Не солгу, если скажу, что это лучший обед за всю мою жизнь! Хотя, сколько там её было? — рассмеялся я, вовремя вспомнив о собственной «амнезии». И суток не прошло. Огромное вам спасибо за помощь, терпение, за такт… Для человека в моём положении это сейчас очень ценно… Но я прекрасно понимаю, что вы ждёте ответной любезности и с моей стороны. Я готов ответить на все ваши вопросы.</p><p>— Что ж, извольте… — произнёс Одинцов, делая небольшой глоток душистого чая. — Остаток ночи и всё утро я прокручивал в голове вчерашнее происшествие. Пытался мысленно разложить ваши выводы на составляющие, понять, как именно вы это сделали. Со следами на мостовой всё более-менее укладывается у меня в голове. Шаг, его длина, характер смазанного следа у хромца — всё это логично и понятно. А вот с теми пятнами на штукатурке вышла небольшая оказия, — признался сыщик. — Я пытался понять, как вы по бесформенным брызгам на стене опознали рост преступника, сторону замаха и даже то, что вас ударил именно левша. И не смог. Признаюсь вам открыто — это меня весьма задело за живое.</p><p>— Ничего особо сложного там нет, Николай Степанович… — Я тоже отхлебнул глоточек терпкого свежего чая. — Только общеизвестные законы физики и математики — и ничего более.</p><p>— Так растолкуйте подробно, — попросил он. — Для моей службы это весьма важно!</p><p>«Еще бы! — мысленно усмехнулся я, — просто архиважно!» — а вслух произнёс:</p><p>— Кровь — это жидкость, не так ли?</p><p>— Верно, — кивнул Одинцов.</p><p>— При ударе жидкость разлетается каплями, — продолжил я. — А в полёте сила поверхностного натяжения стремится придать каплям форму сферы. Смотрите…</p><p>Я взял со стола чайную ложечку и прикоснулся обратной стороной её чаши к поверхности жидкости в своей чашке. Приподняв ложечку повыше, я её слегка тряхнул, чтобы в чашку упала капля. Естественно капля в полёте сформировала маленький шарик.</p><p>— Если эта капля ударится о поверхность под прямым углом, то её форма, не считая брызг-сателлитов, будет максимально приближена к кругу, — продолжил я свой незамысловатый урок. — У вас есть карандаш и бумага?</p><p>— Конечно! — Одинцов с готовностью вытащил из кармана блокнот с карандашом и протянул его мне.</p><p>— Удар о поверхность под углом сплющивает каплю в эллипс и вытягивает излишек жидкости в этакий «хвостик», — я быстро набросал всё это на бумаге. — Направление этого «хвоста» всегда безошибочно указывает вектор движения капли в момент удара. Зная ширину пятна и его длину и применяя элементарную тригонометрию, можно с точностью восстановить угол падения. А проведя воображаемые линии от нескольких пятен назад, в пространство, найти место, откуда они вылетели. Там и находится искомая точка. А сторона, с которой шёл удар, сразу выдаёт ведущую руку. Вот и вся «дедукция» — нужно лишь знать, куда смотреть и как считать. Ведь ничего сложного в этом нет.</p><p>— Действительно нет… — задумчиво глядя на мой рисунок, произнёс Одинцов. — А как же рост нападавшего? Это вы тоже по каплям вычислили? Или по следам на мостовой?</p><p>— И по каплям, и по следам, — кивнул я, медленно размешивая чай ложечкой. — Один метод просто подтвердил другой.</p><p>— По следам понятно — чем шире шаг, тем выше человек… А капли? Поясните, будьте так любезны!</p><p>— Когда я восстановил траекторию полёта брызг, — ответил я, — мне стало понятно, что удар шёл сверху вниз, под довольно крутым углом. Рана у меня на затылке, а кровь летела вниз и вправо, значит, замах был произведён с высоты, значительно превышающей мой рост. Сложите высоту ранения, угол падения и расстояние до стены — получите примерную высоту плеча нападавшего в момент замаха. А зная анатомию и средние пропорции человеческого тела, можно прикинуть общий рост. В данном случае — человек явно выше среднего. Если бы меня ударил человек среднего роста, либо тот же Мишка «Шатун», угол падения капель крови на стену был бы совершенно другим.</p><p>Одинцов прищурился, явно пытаясь мысленно воспроизвести мои выкладки.</p><p>— То есть вы просто… соотнесли углы и пропорции?</p><p>— Да. Но сделал я это грубо и примитивно — на глазок. Но если использовать измерительный инструмент — точность возрастает в разы!</p><p>— Фёдор Васильевич, — произнёс сыщик, поставив чашку на блюдечко, — откуда вы знаете всё это?</p><p>— Не помню, Николай Степанович… Моя голова… и память… они будто разбиты на осколки. Я пытаюсь сложить их, но…</p><p>Одинцов помолчал, потом тяжело вздохнул и покачал головой:</p><p>— Простите, ради бога, что опять разбередил эту рану. Но может быть, вы вспомните ещё что-то раз этакое? Как с разорванной цепочкой и затяжкой на жилетке?</p><p>Я развёл руками, стараясь изобразить максимальную растерянность, граничащую с досадой.</p><p>— Николай Степанович, я бы рад помочь, право слово. Но всё, что я применил вчера, выскочило в голове именно в момент осмотра… словно внезапная вспышка. Я сам не понимаю, как это работает, и ничего большего в голову пока не приходит.</p><p>Одинцов внимательно посмотрел на меня, затем кивнул, будто ожидал именно такого ответа. Но в его глазах не было ожидаемого мною разочарования.</p><p>— Что ж, — произнёс он, наливая себе ещё чаю. — Тогда предложу вам иное. Не будете ли вы возражать, если я привлеку вас к своим служебным выездам? Скажем, как консультанта. За определённое вознаграждение, разумеется. Вы будете просто смотреть, задавать вопросы, и фиксировать то, что мы в сыскном отделении просто не замечаем, либо не обращаем внимания. Вдруг на месте нового преступления в вашей голове снова что-то «выскочит»? А там, глядишь, и вообще память вернётся. К тому же вам сейчас не надо на завод. И это только, если вам позволит здоровье…</p><p>— Да что там решать, — произнёс я, — я согласен! Может, действительно что и вспомню.</p><p>— Замечательно! — обрадованно воскликнул сыщик. — Кстати, у меня есть один хороший знакомый — профессор медицины, человек весьма передовых взглядов. Я свожу вас к нему в ближайшее время. Пусть посмотрит, назначит какое-нибудь лечение, или там процедуры… А может скажет когда стоит ждать возвращения памяти. Согласны?</p><p>— А у меня есть выбор, Николай Степанович? — усмехнулся я. — Я даже не помню, как меня зовут — просто пытаюсь привыкнуть к новому имени… Буду у вас в неоплатном долгу.</p><p>— Ну что вы, Фёдор Васильевич, какой долг?.. — Одинцов добродушно махнул рукой, но договорить не успел.</p><p>Из глубины зала ресторации донёсся какой-то подозрительный шум — добротно одетый мужчина, которого я для себя определил, как купца средней руки, только что лихо опрокинувшего в рот стопку водки, судорожно схватился за воротник рубахи. Его лицо в считанные мгновения превратилось из краснощекого и довольного жизнью в мертвенно-бледное, искаженное дикой мукой.</p><p>— К-ха!.. Кхэээ! — из горла несчастного вырвался страшный, сипящий звук.</p><p>Купец попытался встать на ноги, оперевшись руками на стол и смахнув при этом на пол фарфоровую супницу. На ногах он не устоял, а медленно завалился на бок, утянув за собой скатерть со всем содержимым. На полу, среди разбитой посуды, его начала бить крупная дрожь и открылась рвота. Зал мгновенно взорвался криками: истошно визжали дамы, повскакали со своих мест обедающие господа.</p><p>— Батюшки святы! Холера[1] ! — истошно завопил один половых, но не Аркаша, роняя на пол поднос со стоявшим на нём графинчиком водки. — Холерный помер!</p><p>Одинцов отреагировал мгновенно — он вскочил со своего места, рявкнув на беснующуюся толпу посетителей:</p><p>— Полиция! Всем оставаться на своих местах! Из зала никому не выходить!</p><p>Затем он стремительно выскочил на крыльцо трактира и, оглядев улицу, заметил неподалёку от ресторации мерно вышагивающего по тротуару усатого блюстителя порядка.</p><p>— Городовой! — крикнул он. — Сюда, живо! Полицейский надзиратель сыскной части Одинцов, — представился он подбежавшему городовому.</p><p>— Здравия желаю, ваше благородие! — козырнул страж порядка.</p><p>— Бегом к черному ходу этого заведения! — распорядился сыщик. — Стеречь, никого ни впускать, ни выпускать!</p><p>Переведя взгляд на заинтересованно подтянувшегося к ресторану дворника, сыщик зычно скомандовал, ткнув в него пальцем:</p><p>— А ты бросай метлу и бегом в Съезжий дом! Передашь дежурному: в «Добром купце» чрезвычайное происшествие — купец замертво пал, подозрение на холеру! Пусть немедленно шлют подмогу. Бегом марш!</p><p>Пока сыщик пребывал на улице, я тоже не терял ни секунды, бросившись к упавшему мужчине, который уже натужно хрипел, барахтаясь в рвотных массах. Вокруг него на безопасном расстоянии сгрудились посетители, но прийти ему на помощь никто не спешил.</p><p>Вариант с холерой я откинул сразу — эта болезнь не сваливает сытого и здорового человека за секунды прямо во время обеда, у неё есть определённый инкубационный период. Насколько я помнил историю, вспышка этой заразы как раз в это время терзала Петербург.</p><p>А в конце октября 1893 года весь город содрогнулся от известия о внезапной кончине Петра Ильича Чайковского. Великий композитор сгорел от азиатской холеры всего за несколько дней, и виной тому был стакан сырой воды, выпитый в ресторане Лейнера[2] .</p><p>Но ключевое слово здесь было — дней. А то, что происходило на полу «Доброго купца» прямо сейчас, больше походило на действие сильного яда. Я упал на колени рядом с купцом и технично перевернул стонущего мужика на бок, чтобы он не захлебнулся собственной рвотой.</p><p>При холере рвота напоминает рисовый отвар и не содержит крови, а здесь из желудка купца выходили темные кровянистые прожилки и клочья отслоившейся слизистой. Никаким бактериальным токсином здесь и не пахло, налицо едкое вещество химического происхождения!</p><p>— А может он просто морфинист? — крикнул кто-то из толпы.</p><p>Эту версию я сразу отмел, первым делом проверив зрачки — расширены и почти не реагируют на свет. При передозировке морфием, опием или лауданумом[3] они превратились бы в «игольные ушки». Следом я принюхался к запаху рвоты и дыхания. Горьким миндалём[4] не пахло, чесноком[5] тоже — отбрасываем цианид, мышьяк и фосфор.</p><p>Но на губах и языке несчастного проступал характерный серовато-белый налет — след от мгновенного химического ожога. В этот момент в зал вернулся Одинцов и, увидев меня, склонившимся над телом, в ужасе закричал:</p><p>— Фёдор Васильевич, вы с ума сошли? Заразитесь — это же холера!</p><p>— Николай Степанович, не говорите ерунды! — возразил я Одинцову. — Даже если бы это была холера, ей невозможно заразиться воздушно-капельным путём при обычном общении, разговоре или дыхании. Она не передаётся так, как грипп или чахотка. Я ничем не рискую, к тому же это и не холера.</p><p>Одинцов замер, его рука, тянувшаяся было, чтобы оттащить меня от больного, зависла в воздухе.</p><p>— При холере кровью не рвет через минуту после выпитой рюмки водки! Это отравление, какой-то яд…</p><p>[1] Эпидемия холеры в Санкт-Петербурге (1892–1893 гг.) — крупная вспышка инфекционного заболевания, распространявшаяся через загрязненную водопроводную воду и характеризовавшаяся высокой смертностью. Одной из наиболее известных жертв эпидемии стал композитор П. И. Чайковский, скончавшийся в Петербурге от холеры 25 октября (6 ноября) 1893 года.</p><p>[2] Ресторан Лейнера — знаменитый и престижный ресторан в Санкт-Петербурге на Невском проспекте, 18, бывший популярным местом встреч творческой интеллигенции. Поздним вечером 20 октября 1893 года его постоянный гость, композитор П. И. Чайковский, заказал здесь к ужину стакан воды. Ему подали некипяченую водопроводную воду, что в разгар эпидемии привело к заражению азиатской холерой. Спустя пять дней, 25 октября (6 ноября по новому стилю) 1893 года, композитор скончался.</p><p>[3] Лауданум — популярная в XIX веке опиумная настойка на спирту, широко применявшаяся в медицине как сильное обезболивающее и успокоительное средство. Из-за доступности часто становилась причиной тяжелых зависимостей и смертельных передозировок, клиническая картина которых характеризовалась угнетением дыхания, мышечной слабостью и критическим сужением зрачков («булавочные зрачки»).</p><p>[4] Запах горького миндаля — классический признак отравления синильной кислотой (цианистым водородом) или её солями (цианидами). В конце XIX века эти вещества активно использовались в металлургии (в том числе для золочения), фотографии и лабораторной практике. Цианид блокирует клеточное дыхание, вызывая стремительный паралич нервной системы и мгновенную смерть от удушья. Примечательно, что специфический аромат горького миндаля при испарении этого яда способны почувствовать генетически лишь около 40–50% людей; для остальных он не пахнет ничем, что делало его особенно коварным оружием отравителей.</p><p>[5] Запах чеснока — характерный признак острого отравления мышьяком (оксидом мышьяка) или жёлтым (белым) фосфором, широко применявшимися в XIX веке в производстве красок, инсектицидов и спичек. Сам по себе мышьяк в чистом виде запаха не имеет, однако при попадании в организм человека или при нагревании его соединения вступают в химическую реакцию, выделяя газ арсин, который и придаёт дыханию, поту и выделениям жертвы стойкий, отчётливый запах гнилого чеснока. В судебно-медицинской практике того времени этот признак, наряду с «чесночным» запахом при горении улик, служил первым косвенным доказательством применения «порошка для наследников» (от франц. poudre de succession). Такое зловещее прозвище мышьяк получил из-за своей популярности среди нетерпеливой знати: белый порошок не имел вкуса, легко растворялся в вине или бульонах, а вызываемые им спазмы и истощение врачи долгое время путали с холерой или язвой, что позволяло преступникам безнаказанно устранять богатых родственников ради получения титулов и состояния.</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>Глава 9</p><p>Пока я «просвещал» Одинцова из-за неприметной дверки в конце зала, тяжело дыша и обливаясь крупными каплями пота, выкатился невысокий лысый толстячок. Сюртук на нём был расстёгнут, галстук сбился, а круглое потное лицо было перекошено страхом.</p><p>Услышав моё «не холера», он судорожно выдохнул, словно невидимая гора свалилась с его плеч, а лицо озарилось несмелой улыбкой. Но последовавшие вслед за этим «отравление» и «яд» мгновенно её стёрли. Лицо вновь осунулось, а в глазах застыл животный ужас.</p><p>Не разбирая дороги, он рванулся через зал прямо к Одинцову. Сыщик, видимо, был ему знаком: толстяк вцепился в рукав его сюртука обеими руками.</p><p>— Николай Степанович! Голубчик, ваше благородие! — взвыл он тоненьким голоском. — Ради всего святого, разберитесь! Не губите заведение! Я ни сном, ни духом… У меня честное место, вы же знаете! Разыщите, кто подсыпал, умоляю! Христа ради!</p><p>Одинцов мягко, но твёрдо высвободил рукав.</p><p>— Хозяин сего заведения — Иван Прохорович Зайцев, — произнёс он для меня. — Разберёмся, Иван Прохорович, не сомневайтесь!</p><p>— Яйца у вас на кухне есть? И молоко? — неожиданно спросил я.</p><p>Зайцев шмыгнул носом и замер, явно ошарашенный вопросом. Не этого он от меня ожидал.</p><p>— Есть… — выдавил он через мгновение.</p><p>— Живо несите сюда десяток сырых яиц и крынку свежего молока! Слейте всё в одну миску, только желтки уберите! — рявкнул я так, что трактирщик испуганно вздрогнул и вытянулся в струнку. — Бегом! У нас есть от силы пара минут, пока эта дрянь не прожгла ему желудок до дыр!</p><p>Зайцев, не задавая лишних вопросов, пулей метнулся обратно за дверь.</p><p>— Фёдор Васильевич… — негромко произнес сыщик, — вы распознали, что это за отрава?</p><p>— Точно не скажу, Николай Степанович, — честно признался я, не отрывая рук от содрогающегося тела купца.</p><p>Мужчина хрипел уже тише, силы стремительно покидали его, а кожа вокруг губ, покрытая сероватым налетом, начала заметно синеть.</p><p>— А как же?.. — произнёс Одинцов, но я не дослушал:</p><p>— По всем признакам это сильный едкий токсин. Посмотрите на серую полосу по краю десен и этот налет во рту — этот яд моментально сжигает слизистую, заставляя ткани сворачиваться и отмирать прямо на глазах! Если успеем до тех пор, пока он не всосался в кровь…</p><p>В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и из-за неё выскочил половой Аркаша, прижимая к груди глубокую глиняную миску. А сам хозяин заведения испуганно семенил следом.</p><p>— Вот! Всё смешали! — запричитал Зайцев, а Аркаша протянул мне миску.</p><p>— Держите ему голову и плечи, Николай Степанович, — скомандовал я Одинцову, начисто позабыв про чины, — и челюсть зафиксируйте, чтобы он рот не закрыл.</p><p>— А вы держите ноги! — крикнул я половому и хозяину заведения. — Чтобы не дёргался!</p><p>Одинцов сориентировался мгновенно. Опустившись на колени прямо в грязную лужу рвоты на полу, он жестко зафиксировал плечи купца, намертво удерживая его голову на боку, и втиснул между зубами несчастного ручку тяжелой серебряной ложки, подхваченной со стола.</p><p>Черт! Да он ему так зубы раскрошит, но это сейчас было меньшим из зол. Главное — побыстрее связать яд в его желудке. Хотя были у меня большие сомнения, что всё это поможет. Но оставить мужчину без посильной помощи я не мог.</p><p>— Держите крепко! — крикнул я, держа в руках миску с вязкой массой из молока и сырых белков.</p><p>Зайцев и Аркаша, бледные, как мел, навалились на дергающиеся ноги мужчины, придавливая их к полу. Приставив край посудины к уголку рта купца, я принялся тонкой струйкой заливать смесь прямо ему на «нижнюю» щеку — в получившийся из-за наклона головы естественный «карман» между зубами и внутренней стороной плоти.</p><p>Стекая по боковой стенке преддверия рта к основанию языка, вязкая масса сама автоматически запускала глотательный рефлекс. Метод был рискованным, но лить жидкость прямо в открытый рот еще опаснее, а так он порция за порцией сглатывал сам.</p><p>— Давай, родной, давай… — приговаривал я, скорее для собственного успокоения — купец меня всё равно не слышал.</p><p>Когда на дне глиняной посудины почти ничего не осталось, я отшвырнул её в сторону и жестом показал Одинцову, чтобы тот вынул серебряную ложку из зубов пострадавшего. Купец затих, обмяк в руках сыщика, тяжело и прерывисто дыша. Белково-молочный щит сработал, приняв удар отравы на себя, но расслабляться было рано.</p><p>— Николай Степанович, держите его крепче! — предупредил я сыщика, не давая ему подняться с пола.</p><p>Не теряя ни секунды, я сложил вместе указательный и средний пальцы правой руки и решительно протолкнул их глубоко в раскрытый рот мужчины — челюсти он уже не сжимал, и с силой надавил на самый корень языка. Купца резко выгнуло дугой и пищевод исторг мощную волну.</p><p>Я едва успел отдернуть руку, когда на пол хлынула отвратительная густая каша. Молоко и яичные белки свернулись в плотные серовато-черные хлопья, намертво связав собой химическую заразу и не дав ей уйти дальше в кишечник. Купец со свистом втянул в себя воздух и зашелся в изнуряющем кашле.</p><p>Его зрачки сузились до нормального состояния, а судорожные конвульсии прекратились. Он был слаб, но главное — он дышал: основная часть яда была выведена наружу. Купец лежал на боку, уткнувшись лицом в согнутую руку. Его била крупная, непрекращающаяся дрожь — закономерная реакция на тяжелейший болевой шок.</p><p>Я тяжело выдохнул, а моё сердце ещё колотилось в бешеном ритме. Огляделся: все посетители застыли, с ужасом глядя на нас.</p><p>— Фёдор Васильевич… Что дальше-то делать? — сипло спросил сыщик, с надеждой глядя на меня.</p><p>Губы и язык мужчины были покрыты уродливой грязно-белой коркой от химического ожога, а изо рта на ковер непрерывно текла густая, окрашенная кровью слюна. Мужчина хрипел, его дыхание было поверхностным и свистящим из-за стремительно нарастающего отека гортани.</p><p>— Я лишь выиграл ему немного времени, Николай Степанович, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя руки все еще слегка подрагивали. — Белок связал яд, но… Его нужно немедленно везти в больницу! Каждая минута на счету…</p><p>В этот момент тяжелые дубовые двери трактира с шумом распахнулись. В зал, придерживая шашки, вбежали трое городовых — дворник, похоже, добрался до участка. Заметив Одинцова, бегущий первым страж порядка попытался остановиться и взять под козырёк:</p><p>— Ваше благородие…</p><p>— Отставить! — отмахнулся сыщик, указав на отравленного купца. — Берите его и на всех парах гоните в ближайшую городскую лечебницу! Жизнь человека на волоске! На словах передайте лекарям: отравление ядом, каким — не известно! Давайте, ребятки, может, еще есть шанс его спасти!</p><p>Двое дюжих городовых споро подхватили полуживого хрипящего купца под мышки и под колени и быстро потащили его к выходу. За ними захлопнулась дверь, отсекая стоны пострадавшего. Одинцов тяжело поднялся с колен, вытирая со лба пот тыльной стороной ладони, а затем перевел взгляд на меня.</p><p>— Так, — холодно произнес он, — холеру, положим, мы исключили. А вот умышленное смертоубийство — это уже точно по моей части. Иван Прохорович! — теперь сыщик взглянул на ресторатора Зайцева. — Что же это вас такое происходит, любезный? Посредь бела дня уважаемых людей в вашей ресторации травят?</p><p>— Помилуйте, Николай Степанович! — суетно поднимаясь на ноги, произнёс Зайцев. — Откуда же мне знать? Найдите злодея, заклинаю! Ведь он мне всё дело погубит! Кто же после такого в мою ресторацию пойдет? Я разорен! Разорён! — натурально завыл он, выдирая жиденькие волосы у себя на голове.</p><p>— Иван Прохорович, давайте без истерик! — прикрикнул я на хозяина заведения. — Николай Степанович, никого не подпускайте к месту преступления. Главное, чтобы следы не затоптали.</p><p>— А… — хотел что-то произнести Одинцов, но меня уже захватил привычный рабочий мандраж:</p><p>— И на столе ничего не трогайте. Для начала нужно определить, чем его отравили.</p><p>— И как же вы это сделаете? — изумился сыщик.</p><p>— Есть у меня одна идейка… ­— Я подскочил к сервированному, но никем не занятому столу и взял чистую чашку. Присев, я набрал в посудину рвотную массу — самую первую, еще не перемешанную с молоком и белками. — Теперь на кухню, — распорядился я, всучив чашку с блевотиной в руки ресторатора. — Вы, уважаемый, идёте со мной.</p><p>Я осторожно, чтобы не стереть отпечатки пальцев, прихватил с собой пустую стопку, из которой выпил купец, и графинчик с водкой. На кухне трактира тоже царила паника. Повара жались по углам, испуганно поглядывая на меня и с надеждой на хозяина заведения.</p><p>Я бесцеремонно расчистил край большого дубового стола, куда составил вещдоки и чашку с рвотой, забрав её из дрожащих рук Зайцева.</p><p>— Слушаем все сюда — мне нужен уксус! Обычный столовый уксус и соль, живо!</p><p>У меня было предположение насчет яда — мышьяк или ртуть, два главных фаворита местных отравителей. Но мышьяк я сразу отбросил — рвота совершенно не пахла чесноком, да и цвет её при мышьяке должен быть зеленовато-жёлтым, а кровь появляется значительно позже. Здесь же слизистую сожгло мгновенно. Значит, самое вероятное — это ртутные соли.</p><p>Когда один из поваров поставил на стол передо мной бутылку с уксусом и соль, я выудил из кармана брюк горсть мелочи. Выбрав из кучки две медные двухкопеечные монетки, я бросил их на дно чистой тарелки, коих на кухне хватало в избытке. Затем я насыпал на каждую монету по хорошей горке крупной соли, полностью скрыв под ней металл.</p><p>Следом я аккуратно полил соль уксусом. Кристаллы слегка напитались влагой, не растворившись до конца, а превратившись в густую соляную кашицу.</p><p>— Какую-нибудь тряпку! — требовательно произнёс я, протянув руку. — Быстро!</p><p>Тот повар вложил мне в руку какую-то суконную ветошь. Я обмотал её вокруг указательного пальца и прямо на дне посудины принялся яростно натирать монеты круговыми движениями. Нерастворившиеся крупинки соли работали как жесткий абразив, буквально соскабливая грязь, а выделившиеся ионы хлора мгновенно разъедали химические окислы.</p><p>Спустя полминуты я сполоснул монеты из ковша с чистой водой и насухо вытер — темная патина сошла без следа, обнажая чистую медь. Теперь монеты были идеально готовы к опыту — «пробе Рейнша[1] », который я решил провести, пусть и «на коленке» — оборудованной лаборатории под рукой у меня не было, но и кухня вполне для этого подойдет.</p><p>Я взял два чистых глубоких соусника. В первый налил водку из графина, во второй вывалил рвотные массы, которые собрал на месте преступления. В оба сосуда я щедро плеснул уксуса для создания кислой среды и опустил по очищенной от патины и окислов монете.</p><p>Затем я подвинул оба соусника на край плиты, ближе к огню. Надо было прогреть всё это хорошенько, но не доводить кипения. В горячей кислой среде реакция замещения пойдет быстрее. Но время всё равно тянулось, как резина. Минута. Две. Три. Четыре. Достаточно.</p><p>Я вытащил обе монеты из соусников и внимательно изучил. Монета из пробы с водкой осталась прежней, розовато-медной — значит, в графин яд не сыпали. А вот вторая монета, из рвотных масс, изменилась — её поверхность была покрыта ровным и матовым, грязно-серым налетом. Медь вытеснила тяжелый металл из рвоты на свою поверхность.</p><p>Я взял ветошь, которой уже чистил монетку, развернул сухим концом и с силой принялся тереть потемневший медный грошик[2] . Матовый серый слой под давлением ткани начал меняться на глазах всей изумлённой кухонной прислуги, которая со страхом и интересом наблюдала за моими действиями. Еще пара движений — и серость окончательно сошла.</p><p>В моих пальцах ярко «горела» монетка, покрытая холодным зеркально-серебряным блеском[3] . Выделившаяся ртуть мгновенно образовала амальгаму с медью. Мышьяк или сурьма никогда бы не дали такого чистого зеркала без глухого прокаливания в стеклянной трубке.</p><p>— Твою же… точно ртуть! — выдохнул я, показывая блестящую серебром монету всем присутствующим. — Это сулема[4] !</p><p>— Фёдор Васильевич… вы уверены? — произнёс Одинцов, зашедший на кухню несколькими минутами ранее. Он оставил в зале одного из городовых и успел захватить самое окончание моего химического опыта.</p><p>— Даже не сомневайтесь, Николай Степанович, — тоном, не терпящим возражений, произнёс я.</p><p>— Это просто невероятно! Как вы это сделали?</p><p>— Обычная химия — медь активнее ртути, она вытеснила её из раствора прямо на монету. Но это ещё не всё, — добавил я, — в графине с водкой яда не было! — И я указал на вторую монетку, так и не изменившую цвет. Сулему пострадавшему добавили прямо в стопку…</p><p>— Вот видите, — тут же взвился Зайцев. — Графин чист — это кто-то из посетителей ему подсыпал! У меня достойное заведение!</p><p>— Спокойно, Иван Прохорович! — жестко произнёс Одинцов. — Разберёмся!</p><p>— Николай Степанович, нужно срочно передать в больницу, что это сулема…</p><p>— Не переживайте, всё сделаем, — заверил меня сыщик, удаляясь в зал.</p><p>— Да как же он сразу-то не почувствовал эту гадость? — нервно спросил меня ресторатор.</p><p>— Он выпил эту рюмку залпом, — ответил я. — И вкус крепкой водки перебил химическое жжение яда. Ну, а результат вы видели сами… К тому же, отравитель еще где-то здесь…</p><p>Одинцов вернулся на кухню буквально через минуту:</p><p>— Вестового в лечебницу отправил, — сообщил сыщик, — Даст Бог, выживет бедолага… Пойдёмте-ка со мной в зал, Фёдор Васильевич. Раз, как вы говорите, яда в графине не было, надо публику допросить. Может, заметил кто, как ему яда в рюмку сыпанули? Городовые у дверей заведения — до конца дознания никто отсюда не выйдет.</p><p>— Идемте, Николай Степанович. Только…</p><p>Я бросил короткий взгляд на стол — оставлять здесь рюмку и графин без присмотра было верхом легкомыслия. Правда, графин уже не столь важен, раз яда в нём не было, а вот стопка… Отравитель все еще среди нас, хотя метод, который я собирался применить для его поисков, был в этом времени абсолютно неизвестен.</p><p>Достав из кармана чистый носовой платок, я аккуратно, стараясь не касаться самого стекла пальцами, подцепил стопку за толстое основание, графинчик тоже прихватил с собой, действуя максимально аккуратно, чтобы не уничтожить следы.</p><p>Мы вышли из душной кухни обратно в ресторанный зал. Посетители, рассаженные по своим местам, испуганно перешептывались. При появлении сыщика они притихли. Я аккуратно поставил графин и стопку на столик пострадавшего купца.</p><p>— Господа, дамы, прошу минуту внимания! — зычно объявил Одинцов, выходя на середину зала и обводя публику тяжелым взглядом. — Как вы все поняли, на ваших глазах случилось настоящее преступление! Поэтому до конца дознания, прошу всех оставаться на своих местах и всеми силами помогать проведению сыскных мероприятий. Спасибо за понимание!</p><p>Когда Одинцов замолчал, люди за столиками вновь громко зашушукались.</p><p>— Итак, начнем, — объявил Николай Степанович. — Припомните, уважаемые, кто сидел за столом с купцом Ситниковым? И кто подходил к нему во время обеда?</p><p>— Да один он был, ваше благородие… — произнёс опрятно одетый мужчина лет пятидесяти, столик которого стоял по соседству. — С самого начала один сидел, уткнувшись в свою тарелку, на расстегаи с аппетитом облизывался… Знаете же, какие расстегаи у Ивана Прохоровича….</p><p>— Никого он к себе не подпускал, — присоединился к нему один из двух купцов, сидевших за столиком у стены, — даже знакомых купцов отваживал, ежели кто подойти хотел. Это ж Ситников — он, когда пузо набивает — для него все умерли. Бирюк бирюком!</p><p>Одинцов недовольно крякнул, поправил усы и повернулся к ресторатору, который семенил следом за нами:</p><p>— Значит, один? К столу никто посторонний не приближался. Иван Прохорович, а кто этого гостя сегодня обслуживал? Покличь его сюда!</p><p>Зайцев испуганно огляделся и выцепил взглядом из угла бледного, как мел, молодого парня в белом полотняном фартуке. Тот буквально прилип к стенке, мелко-мелко крестясь.</p><p>— Мишка, подь сюды! — неожиданно начальственно рыкнул колобок. — Подь сюды, кому говорю!</p><p>Половой, трясясь всем телом и едва волоча ноги, подошел к нам и сходу бухнулся Одинцову прямо в ноги:</p><p>— Ваше благородия! Ей-богу, не виноват я! Пресвятая Богородица, не губите — дома семеро по лавкам! Помрут с голодухи без меня!</p><p>— Встань, дурак! — Одинцов жестко дернул парня за плечо, поднимая на ноги. — Никто на тебя напраслину возводить не станет. Говори толком и без слез этих, крокодильих: ты графин с водкой и пустой стопкой купцу Ситникову на стол подавал?</p><p>— Я, ваши благородия, я… — запричитал Мишка, утирая нос рукавом. — Только я к водке этой проклятой даже пальцем не прикасался! Графинчик и стопку мне на поднос сам Трифон Никодимыч поставили.</p><p>— Трифон Никодимыч это кто? — спросил Одинцов у Зайцева.</p><p>— Тришка-то? — переспросил хозяин «Доброго купца». — Буфетчик мой. Он у меня всем питейным столом заведует.</p><p>— Ладно, — кивнул сыщик, — с Тришкой позже поговорим. Значит, водку и стопку ты принёс, а яд, стало быть, не подсыпал? — прищурился сыщик, нависая над парнем.</p><p>— Да как можно-то, ваше благородие, грех такой на душу-то брать⁈ — половой истово перекрестился. — Я стопку-то пустую с подносом на стол поставил — чистую, как слеза! А господин купец самолично изволили себе водки из графинчика в стопку себе плеснуть. А ежели бы там порошок какой на дне лежал или муть какая, так они бы сразу приметили, что прибор грязный, и меня этой самой рюмкой и пришибли бы тут же, на месте! Чистая стопка была, вот те крест, ваши благородия! — Мишка истово перекрестился. — Ничего в ней не было, я бы углядел!</p><p>Одинцов глубоко вздохнул и насупился, переводя озадаченный взгляд с перепуганного полового на меня. Похоже, логика сыщика зашла в глухой и непробиваемый тупик: в графине яда нет, купец сидел один, наливал сам, рюмка, по заверению слуги, была пустой и идеально чистой — но убойная доза ртути в его желудке откуда-то взялась.</p><p>— Ну, не сам же он себя траванул? — растерянно произнёс Одинцов.</p><p>[1] Проба Рейнша (тест Рейнша) — классический метод качественного полумикроанализа в судебной химии и токсикологии, предложенный немецким химиком Гуго Рейншем в 1841 году. Метод широко применялся в следственной практике конца XIX — начала XX века для экспресс-обнаружения «тяжелых» ядов: ртути (сулемы), мышьяка, сурьмы и висмута. Суть метода заключается в том, что в подкисленную жидкую среду опускают чистую медь и нагревают; в силу разности электрохимических потенциалов медь растворяется, а ионы токсичного металла восстанавливаются и осаждаются на её поверхности. Проба считается дифференциальной, так как позволяет наглядно отличить яды друг от друга по цвету налета и его свойствам (так, ртуть дает серый налет, превращающийся при трении в зеркальную амальгаму, а мышьяк — сухой антрацитово-черный слой).</p><p>[2] Грош — традиционное, историческое название двухкопеечного номинала. Хотя изначально в разные века грош равнялся разным суммам, к концу XIX века в простонародье и купеческой среде слово «грош» прочно закрепилось именно за двумя копейками (в то время как одна копейка звалась «копейкой», а полкопейки — «денежкой»).</p><p>[3] Образование амальгамы при трении — важнейшая деталь пробы Рейнша. Выделившаяся из раствора сулемы ртуть не просто оседает на медной монете механическим слоем, а мгновенно вступает с ней в физико-химическое взаимодействие, проникая в кристаллическую решётку меди. Этот сплав ртути с другим металлом называется амальгамой. При извлечении из кислой рвотной массы монета кажется матовой и тускло-серой из-за налипших микрочастиц окислов и органики. Когда её с силой трут сухой льняной или суконной салфеткой, ткань выполняет роль мягкого полироля: она счищает этот грязный налёт и обнажает саму амальгаму меди, которая под воздействием трения мгновенно приобретает характерный, зеркальный серебристый блеск. Стереть ртуть обычной тряпкой невозможно, её можно удалить с меди только сильным прокаливанием на огне.</p><p>[4] Сулема (хлорид ртути) — один из самых известных и жестоких ядов XIX века. В отличие от мышьяка, сулема не имеет запаха, но обладает резким, выраженным едким металлическим (или вяжущим) вкусом, из-за чего её невозможно было подмешать в чистую воду, но легко удавалось скрыть в крепком вине, кофе, солениях или острых соусах. В 1890-х годах она была официально доступна в любой аптеке, так как массово применялась в медицине как сильный антисептик и главное (хоть и токсичное) средство против сифилиса. Острое отравление сулемой протекало мучительно: яд мгновенно вызывал сильнейшие ожоги пищевода, неукротимую рвоту, а затем приводил к отказу почек.</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>Глава 10</p><p>Я молчал, разглядывая пустую стопку на просвет. В моей голове, привыкшей к чётким алгоритмам криминалистики двадцать первого века, постепенно выстраивалась некая логическая цепочка. Половой Мишка, скорее всего, не лгал — стопка была чистой. Оставалось ответить на один-единственный вопрос: а как в неё попал яд?</p><p>— Фёдор Васильевич, — Одинцов тоже взглянул на пустую тару. — А почему вы уверены, что яд был именно в стопке? Её ведь вы своими… г-хм… методами не проверяли. Она же пустая была. Может, яд был в еде? В расстегаях, например, или в щах?</p><p>— Исключено, Николай Степанович, — я покачал головкой. — Во-первых, если бы отрава была в еде, купец почувствовал бы её сразу — пищу-то пережевывать надо. Он тут же почувствовал бы, что дело неладно и выплюнул. Слизистую рта, конечно, сжег бы… Да… А водку он выпил махом, на выдохе — вот и не почувствовал сначала ничего.</p><p>— Но как же тогда туда попал яд? — продолжал недоумевать Николай Степанович. — Мистика какая-то!</p><p>Никакой мистики тут нет, — качнул я головой, отводя Одинцова в сторону, чтобы никто не слышал наш разговор. — Есть один способ сделать так, чтобы и рюмка осталась чистой, и яд в ней оказался.</p><p>— Это как же? — жгучим интересом зажглись глаза полицейского надзирателя.</p><p>— Сулему предварительно растворили в медицинском эфире или чистом винном спирте, — тихо, на самое ухо сыщику произнес я, — её и надо-то совсем чуть-чуть. Убийца капнул раствор на дно стопки, покрутил в руках, смачивая стенки изнутри, и подождал немного. Эфир или спирт улетучились без следа, а сам яд осел на стекле тоненькой и абсолютно невидимой глазу пленкой. На просвет — чистейшее стекло. Но едва наш купец плеснул туда водочки…</p><p>— Матерь Божья… — выдохнул Одинцов, и по его спине, кажется, пробежал вполне осязаемый холодок. — Водка растворила этот невидимый слой!</p><p>— Именно. Растворила за мгновение, пока он подносил стопку к губам. Я уверен — Мишка не врет, он действительно принёс чистую посуду. Стопку отравили раньше, до того, как принести в зал.</p><p>— Так буфетчик, выходит, и отравил — больше некому! — тут же сделал стойку Одинцов. — Ну, сейчас я из этого душегуба признание-то выбью.</p><p>Сыщик резко развернулся, намереваясь сорваться с места, но я жестко перехватил его за локоть, силой удерживая на месте.</p><p>— Постойте, Николай Степанович! Не горячитесь! А вдруг это не он? — негромко, но твердо произнес я.</p><p>— Как это не он?</p><p>— Злодей мог поставить рюмку, — спокойно возразил я, — подгадав под заказ. А буфетчик просто взял её, не глядя, да и поставил на поднос Мишке. Под вашими побоями, Николай Степанович, человек что хочешь расскажет, лишь бы бить перестали. Оговорит себя и еще половину прислуги в придачу, а настоящий убийца в это время тихонько улизнёт.</p><p>— Ваша правда, Фёдор Васильевич… — хмуро буркнул сыщик. — Как же нам тогда злодея определить, коли все запираться станут?</p><p>— Каждое действие, Николай Степанович, оставляет свои, порой невидимые глазу следы, — ответил я. — Как тот ядовитый налёт. А наша с вами задача — их отыскать. Подумайте, кто мог трогать эту стопку?</p><p>— Тут и думать нечего, — пожал плечами сыщик, — сам купец — раз, тот кто ставил рюмку на поднос — два, и отравитель — три. Ну, это если отравитель и тот, кто ставил рюмку на поднос, разные люди.</p><p>— Следов может быть больше, Николай Степанович.</p><p>— Какие же тут вообще следы? — Одинцов недоверчиво прищурился, разглядывая пустую стопку. — Нет там ничего!</p><p>— Для обычного глаза ничего, — я чуть заметно улыбнулся, — но я вам всё покажу. Вот что мне для этого надо, милейший Николай Степанович: во-первых — копоть. Снимите стеклянный плафон с любой керосиновой лампы, там этой копоти в избытке. Только она должна быть абсолютно сухой! Еще увеличительное стекло с хорошей кратностью. Затем… Тащите на кухню хозяина этого заведения, там должно найтись все остальное.</p><p>Одинцов посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом, словно пытался разглядеть, что прячется за моей уверенностью, но спорить не стал. Он резко обернулся к половому Мишке:</p><p>— А ну-ка, любезный, начисти мне сухой сажи в блюдце из керосиновой лампы! Одна нога здесь, другая там!</p><p>Мишка послушно крикнул: «Слушаюсь, ваше благородие!» и пулей куда-то унёсся.</p><p>— Иван Прохорович, — позвал ресторатора сыщик, — имеется у вас увеличительное стекло?</p><p>— Это лупа, что ли? — испуганно втянув голову в плечи, переспросил ресторатор.</p><p>— Лупа-лупа, — кивнул Одинцов.</p><p>— В конторском столе у меня лежит… немецкая… сильного увеличения… Сей же час принесу… — пролепетал хозяин заведения и, едва не сбив по дороге стул, метнулся вон из зала. Через полминуты он вернулся, бережно протягивая толстое стекло в тяжелой латунной оправе.</p><p>— Отлично! — Я забрал у него лупу, удовлетворенно кивнул и засунул инструмент во внутренний карман пиджака.</p><p>— Пройдёмте на кухню, господа, — произнёс я, осторожно прихватив с собой злополучную стопку, — всё остальное должно найтись там.</p><p>Мы вернулись на кухню трактира. Повара, завидев нас, испуганно отшатнулись к разделочным столам. Я остановился возле того же самого большого дубового стола, откуда еще не убрали результаты моих предыдущих опытов.</p><p>— Итак, господа, мне нужен желатин.</p><p>— Имеется? — повернулся к Зайцеву полицейский надзиратель.</p><p>— Конечно имеется! — ресторатор суетливо закивал и замахал руками на какого-то поваренка. — Гришка, плитку «рыбьего клея[1] » из кладовки! Самую лучшую, прозрачную, что для стерляди берегли!</p><p>— Глицерин, — продолжил я, когда мальчишка убежал.</p><p>— Есть? — Зайцев зыркнул из-под насупленных бровей на старшего повара.</p><p>— Имеется, — кивнул тот, доставая из шкафчика на стене темный аптечный пузырек с надписью «Глицеринъ». — В бисквитное тесто его добавляем, чтобы кексы не черствели…</p><p>В этот момент в дверях кухни появился запыхавшийся половой. В одной руке он бережно держал глубокое глиняное блюдце, на дне которого чернела горка сухой, бархатистой сажи.</p><p>— Вот, ваше благородие! Все в точности исполнил, — доложил он Одинцову.</p><p>Сыщик забрал у него блюдце и поставил на стол. Повара в углу окончательно притихли, глядя на этот странный натюрморт из сажи, глицерина, кондитерского клея, который притащил поварёнок, и рюмки отравленного купца.</p><p>— Дайте самую мягкую пушистую кисть, какой ваши повара пироги желтком смазывают. Только чтобы сухая была! — предупредил я, и тут же получил желаемое. — Теперь делаем следующее…</p><p>Я взял со стола принесенную Гришкой полупрозрачную пластину рыбьего клея и с сухим хрустом принялся ломать её пальцами прямо на дно небольшой кастрюльки с длинной ручкой. Хрупкий желатин легко поддавался, с треском рассыпаясь на мелкие осколки и крошки — чем мельче, тем лучше.</p><p>Затем я плеснул туда буквально пару столовых ложек тёплой воды из кухонного чайника — ровно столько, чтобы сухая крошка напиталась влагой. Осколки желатина на глазах начали разбухать, превращаясь в густую кашицу. Затем я поставил кастрюльку на самый край чугунной печной плиты, где жар был слабее.</p><p>Взяв чистую деревянную лопатку, я принялся непрерывно помешивать разбухающую смесь, удерживая посудину за длинную ручку. Под действием тепла крупинки таяли быстрее, превращаясь в прозрачный тягучий сироп. Кипятить его было нельзя, иначе состав потеряет свои свойства.</p><p>Убедившись, что масса стала полностью однородной, я снял кастрюльку с плиты и вернул её на стол. Следом я взял темный аптечный пузырек, откупорил пробку и отмерил в горячий желатин ровно десертную ложку глицерина и принялся интенсивно вымешивать раствор круговыми движениями.</p><p>Одинцов стоял молча, скрестив руки на груди, пристально наблюдая за моими действиями. Он не понимал, чего я хочу добиться, но в процесс не вмешивался — он уже понял, что просто так я ничего не делаю. Отставив в сторону готовый раствор, я взял в руки пушистый сухой помазок и аккуратно макнул самый его кончик в сажу.</p><p>Тщательно обстучав кисть о край тарелки, я сбил крупные хлопья сажи, а затем воздушными легкими движениями начал обмахивать ворсинками грани стопки. По воздуху полетела практически невесомая угольная взвесь. Я едва касался кисточкой прозрачного стекла, аккуратно поворачивая стопку.</p><p>— Смотрите, Николай Степанович… — на прозрачной боковой стенке стеклянной стопки отчетливо проступил узор из темных линий, складывающихся в отпечатки пальцев. — Вот это и есть те самые следы, невидимые простым глазом. Их нужно было просто проявить.</p><p>— Невероятно! — Одинцов резко подался вперед, едва не ткнувшись носом в стекло. — Да тут же всё пальцами заляпано… Только как мы по этим следам душегуба-то признаем?</p><p>— Дело в том, Николай Степанович, что кожа на наших пальцах покрыта тончайшим узором из линий…</p><p>Одинцов тут же поднёс пальцы к глазам, как будто впервые их увидел. Да и кухонная прислуга с Зайцевым тоже принялись внимательно изучать папиллярные линии.</p><p>— И этот рисунок у каждого человека на земле уникален, другого такого нет, — продолжил я. — К тому же наши руки всегда слегка влажные и жирные. Стоит нажать пальцем на стекло — и там останется невидимый жировой оттиск. И если припорошить его сажей — она легко прилипнет к жиру. Ничего сложного в этом нет — это простые законы природы.</p><p>— Действительно ничего сложного… — прошептал сыщик. — Но как же хитро, и до этого ведь надо было додуматься… Выходит, нам надо сравнить эти следы и узоры на них с руками убийцы, — тут же развил он мои пояснения.</p><p>— Совершенно верно! Нужно просто сравнить — для этого я просил принести лупу. Только для начала нам надо закрепить эти следы, чтобы они не смазались при неосторожном обращении. Для этого я и сварил вот эту жижу, — я чуть заметно улыбнулся, подхватывая кастрюльку с уже остывающим, но ещё жидким желатиновым составом.</p><p>Я повернулся к хозяину заведения:</p><p>— Лёд здесь имеется, Иван Прохорович?</p><p>— Имеется… как не быть, господа? — Он повернулся к поваренку Гришке:</p><p>— Живо тащи сюда ведёрко с колотым льдом из ледника!</p><p>Пацан убежал, а я попросил небольшой чистый противень для выпечки, взял кастрюльку и аккуратно вылил в неё жидкий прозрачный состав, стараясь распределить его тончайшим ровным слоем.</p><p>Когда Гришка водрузил на стол ведерко со льдом, я рассыпал ледяную крошку по столу и поставил сверху противень с желатином. От холода снизу тонкий слой желатина с глицерином начал быстро застывать. Дождавшись приемлемой консистенции, я взял кухонный нож и аккуратно поддел застывшую массу за край.</p><p>В моих пальцах оказалась прозрачная и упругая пленка, слегка липкая на ощупь. Из нее я аккуратно вырезал ножом ровную широкую ленту, как раз под размер стопки. У меня на руках оказался примитивный аналог дактилоскопического лифтера[2] .</p><p>Попросив Одинцова осторожно придержать стопку, я приложил желатиновую ленту поверх проявившихся черных узоров и плотно прижал её к стеклу, бережно разглаживая. Главное в этом деле не смазать папиллярные линии. Липкая упругая масса тут же вобрала в себя частицы угольной сажи.</p><p>— Бумага писчая у вас найдется, Иван Прохорович? — спросил я ресторатора.</p><p>— Конечно-конечно… — И буквально через мгновение толстяк положил передо мной целую пачку плотной бумаги.</p><p>Выждав немного, я аккуратно поддел край ленты и медленным плавным движением потянул её на себя. Желатиновая пленка сошла со стекла легко, утащив за собой четкий и контрастный рисунок всех отпечатков.</p><p>— Ого… — выдохнул Одинцов. — Ловко вы их сняли… следы-то…</p><p>— Это еще не всё, Николай Степанович.</p><p>Я бережно прижал к белому листу получившуюся пленку липкой стороной вниз. Одинцов смотрел на этот листок бумаги с отпечатками пальцев с настоящим профессиональным восторгом. Ведь он был свидетелем рождения совершенно нового метода определения преступника — действенного инструмента, который позволял полиции существенно поменять «правила игры».</p><p>— Фёдор Васильевич… У меня просто нет слов… — пробормотал пораженный сыщик. — А что дальше-то делать? Как выяснить, кому эти следы принадлежат? Рассматривать под лупой руки у каждого присутствующего и искать совпадение этих ваших линий?</p><p>— Совершенно верно, Николай Степанович, — я чуть заметно улыбнулся и повернулся к столу, где стояли остатки сажи и флакончик.</p><p>— Так это сколько мы так провозимся, если у каждого в ресторане по десять пальцев на руках?</p><p>— А мы с вами постараемся ускорить этот процесс, — успокоил я сыщика. — Сначала сверим отпечатки пальцев у главных подозреваемых — буфетчика и Мишки. А уже если результат будет отрицательным — пойдем дальше по цепочке.</p><p>— Так что, тащить сюда буфетчика и полового? — с готовностью спросил Одинцов, которому не терпелось оценить действенность нового опыта.</p><p>— Не спешите, Николай Степанович, нужно еще кое-что подготовить. Чтобы без спешки изучить следы, нужно получить подобные же отпечатки и у всех подозреваемых…</p><p>— Это что же, опять все это повторять? — указав на остатки желеобразной массы и сажу, спросил полицейский надзиратель.</p><p>— Нет, — мотнул я головой, — на этот раз всё будет гораздо проще. Надо намазать подозреваемым пальцы чернилами и оставить оттиски на бумаге.</p><p>— Точно! — произнес Одинцов. — Бумага имеется, а чернила найти не проблема…</p><p>— Боюсь, что обычные жидкие чернила для письма не подойдут, — слегка огорчил я Одинцова, — они лишь превратят отпечаток в бесформенное черное пятно. Нужна густая основа, не проникающая вглубь впадин рисунка и покрывающая кожу тонким слоем. Сейчас мы всё это изготовим…</p><p>Я взял со стола чистое плоское блюдце и остаток сухой ветоши. Отрезав от неё аккуратный лоскут плотного сукна, я свернул его в четыре слоя и уложил на дно блюдца. Затем в отдельную небольшую чашку я насыпал ложку оставшейся черной сажи.</p><p>Туда же щедро капнул тягучего глицерина и плеснул буквально несколько капель водки из купеческого графина. Взяв чистую деревянную лопатку, я принялся активно растирать получившуюся смесь круговыми движениями. Через полминуты сажа, глицерин и водка смешались, превратившись в густую и маслянистую чёрную пасту с легким глянцевым блеском.</p><p>Я переложил получившуюся массу в блюдце на сукно, равномерно пропитав ткань чёрным составом и превратив её в самодельную штемпельную подушку.</p><p>— Готово, — произнёс я, закончив. — Остается смочить пальцы подозреваемых краской, прижать их к бумаге и сличить с имеющимися у нас отпечатками…</p><p>[1] Рыбий клей (карлук) — традиционное название высококачественного пищевого желатина в России XIX века. Вплоть до начала XX века в Российской империи самый чистый кулинарный и кондитерский желатин производили не из костей крупного рогатого скота, а из плавательных пузырей, чешуи и хрящей крупных рыб осетровых пород — белуги, осетра, стерляди. Полученный продукт прессовали в полупрозрачные твердые пластины. Он обладал колоссальной желирующей способностью, не имел рыбного вкуса или запаха и застывал в абсолютно прозрачную, стекловидную массу, за что высоко ценился поварами дорогих ресторанов при приготовлении парадных заливных блюд и желе.</p><p>[2] Дактилоскопический лифтер (от английского to lift — поднимать, снимать) — это профессиональная криминалистическая липкая лента или пленка, которая используется для переноса и фиксации следов пальцев рук с места преступления.</p><p>В современной криминалистике лифтеры изготавливают на фабриках. Они представляют собой плотную прозрачную пленку со специальным липким желатиновым или резиновым слоем, защищенным подложкой. Когда эксперт находит отпечаток (например, присыпав его черным магнитным порошком), он прижимает к нему лифтер, липкий слой «забирает» порошок со стекла или мебели, после чего пленку наклеивают на специальную карточку для долгого хранения.</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>Глава 11</p><p>Когда приготовления были закончены, Одинцов выгнал всех из кухни, кроме Зайцева, и распорядился привести к нам буфетчика и полового Мишку.</p><p>— Вот они, голубчики, — произнёс сыщик. — Стойте смирно и не дёргайтесь, пока Фёдор Васильевич сделает всё, что ему нужно. Руки положите на стол!</p><p>Половой Мишка, всё ещё дрожащий от страха, покорно положил руки на стол. А буфетчик Трифон — худощавый длинноносый мужик, чуть старше сорока, с бегающими глазками и вороватым взглядом, неожиданно заартачился, спрятав руки за спину:</p><p>— А зачем, ваше благородие?</p><p>— В морду давно не получал, Тришка? — зыркнул на буфетчика из-под нахмуренных бровей полицейский надзиратель. — Руки на стол, я сказал!</p><p>— Трифон! — вмешался «в процесс» хозяин заведения. — Делай, что тебе их благородие говорит!</p><p>Трифон отчего-то судорожно сглотнул, и положил, наконец, руки на стол.</p><p>Я взял правую руку Трифона и поднёс её к блюдцу, в котором лежала моя самодельная штемпельная подушка: аккуратный лоскут плотного сукна, сложенный вчетверо и равномерно пропитанный густой чёрной пастой из сажи, глицерина и водки.</p><p>— Смотрите, Николай Степанович, — произнёс я, обращаясь исключительно к сыщику и не отвлекаясь на подозреваемых, — просто прижать палец к бумаге, чтобы получить нужный нам след, недостаточно. Так мы увидим только середину «узора», а некоторые детали так и пройдут мимо. Делать надо так…</p><p>Я поставил подушечку большого пальца Трифона на край сукна.</p><p>— Теперь медленно прокатываем его от одного края ногтя до другого. Не отрывая и не сдвигая… — Я мягко, но уверенно провернул палец подозреваемого на ткани. На поверхности кожи осталась краска. — Сейчас нам надо сделать то же самое на чистом листе бумаги.</p><p>Я медленно «прокатил» большой палец буфетчика по чистому листу. На белой бумаге остался детальный чёрный оттиск. Линии были чёткими и не смазанными. Затем я повторил ту же процедуру с остальными пальцами Трифона, на правой и на левой руке, а после — откатал и пальчики Мишки.</p><p>Подозреваемые молча подчинялись, лишь изредка переминаясь с ноги на ногу, пока я методично прокатывал каждый их палец сначала на штемпельной подушке, затем на бумаге. После этого я выгнал подозреваемых из кухни, а Одинцов распорядился, чтобы городовые за ними присмотрели.</p><p>Теперь на столе лежали два варианта улик — прозрачная желатиновая пленка с отпечатками, снятыми со стопки с ядом, и оттиски пальцев наших подозреваемых.</p><p>— Ну-с, Фёдор Васильевич, — нетерпеливо спросил Одинцов, наклоняясь над столом. — Что мы имеем?</p><p>— А это мы с вами сейчас и будем выяснять, — ответил я. — Для полноты картины нам не хватает отпечатков пальцев самого купца Ситникова.</p><p>— А как же вы тогда отличите его руки от рук убийцы?</p><p>— Будем рассуждать логически, Николай Степанович, — спокойно ответил я. — Для начала разберем отпечатки, снятые со стопки. Что вы можете сказать по этому поводу?</p><p>— Ну-с… — сыщик склонился над желатиновой плёнкой, прилепленной на бумагу. Их много…</p><p>— Хорошо, не буду вас томить, — улыбнулся я. — Если мы хорошенько присмотримся, то заметим, что видимых отпечатков — всего два набора.</p><p>— Обратите внимание на вот эти следы… Пальцы охватывают стекло сбоку, почти параллельно донышку.</p><p>Я взял в руки пустую стопку и показал Одинцову, как лежали пальцы на стекле, чтобы получился подобный отпечаток.</p><p>— Классический хват пьющего человека. Это, без сомнений, руки купца Ситникова. Он держал стопку правой рукой.</p><p>Одинцов внимательно кивнул, вглядываясь в чёрные линии, которые могли поведать целую историю.</p><p>— А теперь взгляните сюда, — я указал на другую часть желатиновой пленки, — это второй набор. Обратите внимание — фаланги пальцев направлены сверху вниз — почти перпендикулярно первому набору отпечатков.</p><p>Я поставил стопку на стол и обхватил её совершенно иначе, как бы накрыв её ладонью сверху.</p><p>— Согласитесь, что пить так совершенно неудобно.</p><p>— Действительно, неудобно, — кивнул Одинцов.</p><p>— А вот чтобы равномерно распределить растворённый яд по стенкам, — я сделал вращательное движение рукой, — вполне сойдет. Других же следов на стекле я не наблюдаю. Значит, этот второй набор — руки предположительного отравителя.</p><p>Одинцов медленно выпрямился, а его взгляд стал хищным, как у зверя, почуявшего близкую добычу.</p><p>— Остаётся сверить эти следы с теми, которые у нас имеются. Они либо подтвердят, либо опровергнут наши предположения…</p><p>Я придвинул к себе лист с оттисками пальцев буфетчика и положил его рядом с желатиновой пленкой. Взял в руки лупу и посмотрел сквозь увеличительное стекло на отпечаток большого пальца и сравнил его со следом на стопке.</p><p>— Посмотрите, Николай Степанович, — я протянул лупу Одинцову, — это отпечаток большого пальца со стопки. Обратите внимание на узор: чёткая петля с завитком, уходящим влево. А теперь посмотрите на большой палец правой руки буфетчика Трифона, который он только что оставил на бумаге…</p><p>Пока сыщик внимательно всё рассматривал, я продолжал пояснять:</p><p>— Смотрите сюда… — Я указал на желатиновую пленку. — Вот здесь, у основания завитка на отпечатке… Видите? Эта линия раздваивается и от неё отходят три «луча». А вот здесь, чуть выше, линия обрывается, не дойдя до края подушечки. И вот здесь — маленькая изолированная петелька, этакий «островок». Три характерные точки, расположенные в строго определённом порядке. Запомните их.</p><p>Я перенёс лупу на лист с оттиском пальца буфетчика.</p><p>— А теперь смотрим на большой палец Трифона. Вот — развилка в том же самом месте, с теми же тремя лучами, под тем же углом. Вот — окончание линии, точно такой же длины и в той же точке. Вот — островок, повторяющий форму и размер. Три точки, то же взаимное расположение, те же расстояния между ними.</p><p>Я отложил лупу и посмотрел на сыщика.</p><p>— Рисунок идентичен на обоих отпечатках. Можете сравнить их с отпечатками Мишки, но скажу сразу — вероятность случайного совпадения трёх и более характерных точек в одном и том же порядке равна нулю. Это Трифон!</p><p>Одинцов не ответил сразу. Он продолжал молча изучать отпечатки, переводя взгляд с желатиновой плёнки на оттиски пальцев буфетчика и Мишки, потом снова обратно. Его губы шевелились, словно он про себя перечислял невидимые мне ориентиры.</p><p>Я терпеливо ждал, успев понять за наше короткое знакомство, что Николай Степанович не делает свои выводы наспех, а всегда проверяет и перепроверяет даже то, что, казалось бы, совершенно очевидно.</p><p>Наконец сыщик медленно выпрямился, аккуратно положил лупу на стол и выдохнул. В его серых глазах больше не было и тени сомнения.</p><p>— Тарасов! — рявкнул он, повернувшись к двери. — Тащи сюда буфетчика! Живо!</p><p>Через несколько секунд дюжий городовой втолкнул на кухню побледневшего Тришку. Бегающие глазки буфетчика испуганно заметались — от сыщика ко мне, от меня к хозяину заведения, который тоже испуганно жался к плите.</p><p>— Что же это ты, голубчик, решил душегубом стать? — тихо, почти ласково произнёс Одинцов, делая шаг навстречу Трифону.</p><p>Буфетчик открыл было рот, видимо, снова собираясь клясться в своей невиновности, но сыщик не дал ему этого сделать — он резко, с короткого размаха, врезал буфетчику кулаком правой руки в челюсть. Я даже не успел заметить, когда он натянул на руки свои кожаные перчатки.</p><p>Удар был хорош — мне стало понятно, что Одинцов в мордобитии совсем не новичок. Да и бил Николай Степанович, похоже, не в полную силу, иначе буфетчик бы вовсе не поднялся на ноги.</p><p>Трифон взвизгнул, дико вытаращил глаза и мешком осел на пол, хватаясь рукой за отбитую ударом скулу. Из уголка его рта на подбородок потекла тонкая красная ниточка.</p><p>— Это ты, падла такая, стопку отравил⁈ — рявкнул Одинцов, нависая над буфетчиком, как скала. — Теперь не отвертишься, убивец, я тебя на каторге сгною! Хотя нет, до каторги ещё дожить надо… — И он вновь замахнулся кулаком.</p><p>Трифон вздрогнул, обхватив голову руками и мелко подрагивая всем телом. Его тонкие пальцы впились в собственные волосы, а из горла вырывались какие-то жалкие и сдавленные всхлипы.</p><p>— Ваше благородие… не убивайте Христа ради… — забормотал он срывающимся голосом. — Бес меня попутал… окаянный… я не хотел… я не сам… заставили меня…</p><p>— Кто заставил? Говори! — рыкнул сыщик.</p><p>Буфетчик, не вставая, кинулся к ногам сыщика, пытаясь схватить руками его ноги.</p><p>— Не губите ваше благородие! — взвыл буфетчик, и слёзы, смешанные с кровью из разбитой губы, покатились по его щекам. — Я не сам! Заставили! Прирезали бы в подворотне, Богом клянусь!</p><p>Одинцов брезгливо отдёрнул ногу и посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул — судя по всему, буфетчик был готов выложить всё, что знал сам.</p><p>— Рассказывай, — коротко бросил Николай Степанович, скрестив руки на груди. — И смотри мне, Тришка, не виляй. Если учую ложь — зубы на полу собирать будешь!</p><p>Трифон судорожно сглотнул, вытер рукавом лицо, размазав по нему кровь, сопли и слёзы, и сбивчиво заговорил. Голос его дрожал, но общая картина постепенно прорисовывалась.</p><p>— В карты я, ваше благородие, пристрастился… ещё зимой… Сначала по мелочи играл, а потом… — Буфетчик горько усмехнулся. — В «Якорь» на Шлиссельбургском ходил. Там компания такая подобралась… серьёзные люди, ваше благородие. Не чета тем оборванцам, что в «Уголке» шатаются. Я сначала выигрывал… а потом… всё им проиграл… Да еще и должен остался…</p><p>— Сколько? — уточнил Николай Степанович.</p><p>— Почти «пятикатку»[1] , ваше благородие! А где ж мне такие деньжищи взять? Так эти варнаки мне и сказали: либо сделаешь одно дельце, либо мы тебя прирежем в подворотне, а тело в «Канаву[2] » сбросим.</p><p>Сыщик молчал, давая буфетчику выговориться.</p><p>— Вот они мне всё и растолковали, — продолжал Трифон, и его голос перешёл на шёпот, — как сделать так, чтобы никто никогда не узнал… Дали скляночку с сулемой, дали пузырёк с эфиром медицинским. Научили, как яд в стопку запрятать, чтобы шито-крыто было. Сказали, что сейчас в ресторациях народ от холеры помирает — никто яд и не заподозрит… — Буфетчик замолчал, тяжело дыша.</p><p>— Продолжай, — потребовал Николай Степанович.</p><p>— Я думал-думал, ваше благородие… а куды мне теперь деваться? Мне и так уже не жить — либо они меня зарежут, либо попадусь — и на каторгу… Вот я и решился… Авось пронесёт… Не пронесло…</p><p>Одинцов присел на корточки перед буфетчиком, чтобы их лица оказались на одном уровне.</p><p>— Именно Ситникова должен был отравить? — спросил он.</p><p>Трифон кивнул, не смея смотреть полицейскому надзирателю в лицо.</p><p>— Его, ваше благородие. Чем-то он, видать, насолил этим душегубам… Но я их не спрашивал, да и они мне не говорили. А купец, почитай, кажный день в «Добром купце» обедал — подсунуть ему отравленную стопку мне не составило труда. А Мишка и отнёс, ничего про то не ведая.</p><p>Сыщик выпрямился и провёл ладонью по лицу. Было видно, что ему есть над чем подумать.</p><p>— Навести на след этих мерзавцев сможешь? — спросил Одинцов, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не угроза, а почти деловое предложение. — Тебе зачтётся — я похлопочу перед судом. Может, и срок помягче дадут.</p><p>Трифон неожиданно поднял голову — в его затравленных и бегающих глазках появилось что-то новое — отчаянная решимость человека, которому уже нечего терять.</p><p>— Смогу, ваше благородие, — тихо, но твёрдо ответил буфетчик. — Отплачу душегубам за мою погубленную душу! Всех в лицо знаю! всех покажу! Они в трактир «Якорь» на Шлиссельбургском регулярно ходют. Там их и найти можно.</p><p>Одинцов кивнул и повернулся к городовому:</p><p>— Тарасов, глаз с него не спускать! Он мне еще понадобится. Ну и чтобы он глаза честной публике не мозолил…</p><p>— Понял, ваше благородие. — Городовой подхватил Трифона за шкирку, поставил на ноги и вывел из кухни.</p><p>Буфетчик пошёл с ним покорно, не сопротивляясь. Одинцов облегчённо выдохнул, достал из кармана серебряные часы, щёлкнул крышкой и убрал их обратно.</p><p>— Невиданное дело, Фёдор Васильевич, — произнёс он с неимоверным уважением в голосе, — меньше чем за три часа вы такое невиданное преступление раскрыли! А ведь не будь вас, этот Тришка и вовсе сумел от правосудия улизнуть!</p><p>— Полноте, Николай Степанович, — отмахнулся я, — не я, а мы вместе это преступление по горячим следам раскрыли. Слаженная у нас работа получилась.</p><p>Зайцев, который всё это время молча стоял у плиты, бледный и трясущийся, вдруг судорожно дёрнулся и, спотыкаясь, подошёл к нам. Его круглое лицо было мокро от пота, а маленькие глазки блестели.</p><p>— Николай Степанович! Ваше благородие! — произнёс с придыханием. — Да вы же для меня сейчас такое сделали… Да я вам в ножки поклониться должен!</p><p>— Иван Прохорович, ну вы-то куда? — произнёс сыщик, качая головой. — Служба-с у меня такая, преступников ловить.</p><p>— Ваше благородие, да я бы без вас совсем пропал! Вот… — Ресторатор лихорадочно полез в карман сюртука и вытащил оттуда кошелёк. — От всей души! — Он попытался сунуть в руку сыщика несколько ассигнаций. — Это вам… за труды ваши… за спасение моё…</p><p>— Уберите, Иван Прохорович, — устало произнёс сыщик. — Одинцов никогда за свою службу мзду и подношения не брал и брать не будет! И чтобы я от вас этого больше не слышал! Поняли?</p><p>— Понял, Николай Степанович! — закивал Зайцев, пряча деньги обратно в кошелёк трясущимися руками. — Тогда… тогда вы с вашим товарищем у меня столоваться будете… Хоть каждый божий день… И денег с вас я ни копейки не возьму! Не отказывайтесь, Николай Степанович! Нижайше об этом прошу! Ну дайте же и мне возможно оказать вам услугу!</p><p>— Ну что, Фёдор Васильевич, уважим? — незаметно подмигнув мне, спросил Одинцов.</p><p>— Уважим, — согласно ответил я. — Почему нет? Кухня здесь, каких поискать.</p><p>— Вот и договорились! — просто расцвёл Зайцев. — А гостей из зала уже можно отпускать?</p><p>— Пока нет, — ответил сыщик. — А вот как дознание закончим, всех свидетелей переписав, так и свободны будут.</p><p>— А я могу к ним выйти? — Зайцев указал глазами на дверь кухни.</p><p>— Да, пожалуйста, препятствий чинить не будем. Только о результатах сыска ни слова!</p><p>— Да что вы, господа? Буду нем, как могила! — И он, наконец, выскочил из кухни, оставив нас с Одинцовым в тишине.</p><p>— Но дело на этом отнюдь не кончено, — произнёс Одинцов. — Надо этих серьёзных людей из «Якоря» брать. А это, поверьте мне, не шаромыги какие типа Шулепы с Шатуном, которых мы в «Уголке» взяли. Это другие птицы совсем другого полёта…</p><p>[1] «Пятикатка»: Сто рублей в народе часто называли «Катькой». Поскольку 500 рублей — это буквально «пять Катек» (пять сторублевых купюр), в обиходе закрепилось слово «пятикатка». Со временем, уже в советскую и современную эпоху, дореволюционное слово «пятикатка» слегка изменилось фонетически и превратилось в привычное нам сленговое название «пятихатка».</p><p>[2] «Канава» (Обводный канал): Самое мрачное место Шлиссельбургского участка. В 1893 году это была грязная, заросшая мазутом и стоками фабрик водная артерия. Из-за отсутствия сильного течения, плохой видимости и глухих неосвещенных набережных у Шлиссельбургского моста Обводный канал был идеальным местом для сокрытия улик. Местные бандиты часто грабили прохожих у Хлебных амбаров и сбрасывали их туда.</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Глава 12</p><p>По лицу Одинцова было заметно, что он не шутит, и ситуация действительно серьёзная.</p><p>— Почему вы так решили? — спросил я.</p><p>Одинцов поморщился.</p><p>— Так «Якорь» всякая шваль кабацкая и мелкие мазурики за версту обходят. Только деловые, да фартовые туда вхожи. Ну, и Иваны[1] , само собой. Купец Ситников — тоже человечек в столице не последний. Хлебную торговлю держит и деньжата у него водятся. Враги, поди, тоже имеются. Конкуренты по торговле, али кто ещё… Вот что, Фёдор Васильевич, — внимательно посмотрев на меня, произнёс Николай Степанович, — что-то вид у вас больно квёлый.</p><p>— Да, действительно, что-то голова разболелась, — признался я.</p><p>— После вчерашнего происшествия и не мудрено. Давайте сделаем так: я вас сейчас отвезу домой — отдыхайте. А с душегубами этими я и без вашей помощи разберусь — дело известное. А как освобожусь, обязательно к вам заскочу. Согласны?</p><p>— Согласен, — произнёс я — самочувствие моё действительно было не очень.</p><p>Одинцов проводил меня до пролётки, усадил на мягкое сиденье и, кивнув вознице, назвал мой домашний адрес. Я откинулся на спинку, чувствуя, как тупая боль в затылке начинает нарастать с новой силой — сказывалось напряжение последних часов. Сыщик хотел было сесть рядом, но я остановил его жестом.</p><p>— Николай Степанович, спасибо за заботу, но я сам… У вас ещё дел целая куча…</p><p>— Вы правы, Фёдор Васильевич, — кивнул он, поправляя воротник пальто. — Дел, не терпящих отлагательств, действительно много. До скорого! — И он приподнял котелок. — Вези аккуратно, — предупредил он извозчика, — не растряси!</p><p>— Всё сделаем, барин, — отозвался извозчик, а у меня в голове неожиданно выскочило его местное название — «голубчик», которые наряду с «ваньками» и «лихачами»[2] , колесили по улицам столицы Российской империи.</p><p>Пролётка тронулась, а я неожиданно вспомнил одну важную деталь.</p><p>— Стой! — крикнул я вознице, и тот осадил лошадь. Я наклонился к полицейскому надзирателю, который ещё не успел отойти. — Николай Степанович, Трифон сказал, что ему дали скляночку с сулемой и пузырёк с эфиром медицинским. Эти стекляшки нужно непременно найти и изъять! Ведь это тоже важнейшие улики! И постарайтесь их особо не трогать…</p><p>— А, понимаю, Фёдор Васильевич, на них ведь тоже могут остаться следы. Я их и без того бы изъял, но теперь буду аккуратнее. А вы — отдыхайте. Как освобожусь — сразу к вам… Если, конечно, позволите, — тактично произнёс Одинцов.</p><p>— О чём вы, Николай Степанович? В любое время дня и ночи приходите. Вы для меня столько сделали…</p><p>Одинцов слегка наклонил голову, я раскланялся в ответ, а возница снова тронул лошадь. Пролётка зацокала по булыжнику, увозя меня прочь от трактира. Квартира встретила меня тишиной и запахом отсыревшей штукатурки. Да, жилище Фёдора было не слишком комфортным — постоянная питерская сырость и редкие солнечные дни расплодили по углам квартиры плесень. Со временем с этим нужно будет что-то делать, но сейчас у меня совершенно не было сил — голова чудовищно разболелась.</p><p>Я прошёл в комнату, закрыл за собой дверь и, не раздеваясь, рухнул на кровать, мгновенно отрубившись. Спал я не слишком долго — всего лишь пару часов, но после пробуждения почувствовал себя значительно лучше. Голова практически не болела.</p><p>Я сполоснул лицо в рукомойнике и сел за стол у окна. Вечерний свет ещё пробивался сквозь грязное стекло, позволяя не зажигать керосинку. Я достал из ящика стола пустой блокнот — нашёл его вчера, когда осматривал комнату. Несколько первых листов были исписаны — технические заметки, расчёты и чертежи каких-то деталей.</p><p>Я перевернул блокнот до чистой страницы, взял карандаш и замер, глядя на белую бумагу. Что-то в предыдущем расследовании с отравлением купца Ситникова не давало мне покоя. Я должен был разложить все детали по полочкам, чтобы понять, что меня тревожит. Итак, с чего начать?</p><p>Я поставил в блокноте цифру один и озаглавил этот пункт «методом отравления». Затем быстро набросал простенькую схему: пузырёк с сулемой → раствор в эфире → нанесение на стенки стопки → испарение эфира → невидимая плёнка яда → водка растворяет яд → отравление.</p><p>Налицо весьма продуманная технология. Простой бандит из «Якоря», будь он сто раз «серьёзным человеком», такое не придумает — у него нет ни знаний, ни опыта обращения с «реактивами». Если на то пошло, то бандюки просто пришили бы купца в подворотне, сунув ему в бок банальную пику, и не стали бы заморачиваться настолько сложной многоходовкой, да еще и с привлечением совершенно левого исполнителя — буфетчика Трифона.</p><p>Значит, принципиальную схему отравления разработал весьма образованный и прогрессивный для этого времени человек, не понаслышке разбирающийся в химии и медицине. Ведь придуманная им схема отравления при нынешних методах расследования преступлений была практически не раскрываемой, если бы не моё присутствие.</p><p>И еще один вопрос не давал мне покоя: почему именно Ситников? Я отложил карандаш и провёл ладонью по лицу, сгоняя вновь накатившую сонливость. Какие у него могли быть враги, что потребовалась такая сложная ликвидация? Слишком много вопросов. Слишком много нестыковок. Слишком много белых пятен.</p><p>Я закрыл блокнот и откинулся на спинку стула, глядя в потолок с глубокой трещиной, идущей от угла через всю комнату. Но отступать я не собирался — мне очень хотелось распутать и этот клубок. Я встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу.</p><p>Вечерний Петербург уже зажигал газовые фонари, и в их дрожащем свете город казался одновременно прекрасным и зловещим. Размышления мои прервал резкий стук в дверь. От неожиданности я вздрогнул и повернулся к двери. Стук повторился.</p><p>— Кто там? — окликнул я, подходя к двери.</p><p>— Это я, Фёдор Васильевич! Одинцов! — донёсся знакомый голос.</p><p>Я открыл дверь — на пороге стоял Николай Степанович. И вид у него был, прямо скажем, весьма потрёпанный. Пальто было порвано по шву на левом рукаве, из-под отворота рубашки виднелась какая-то бурая полоса, похожая на засохшую кровь. Котелок сдвинулся на затылок, а на щеке, прямо под аккуратно подстриженными усами, алела свежая ссадина.</p><p>— Проходите, Николай Степанович, — я отступил в сторону, пропуская гостя внутрь. — Смотрю, нелегко вам пришлось в «Якоре»?</p><p>— Ерунда, — отмахнулся сыщик, переступая порог и снимая котелок с головы. — Пара царапин.</p><p>Он прошел в комнату и устало опустился на единственный стул.</p><p>— Расскажете, чем дело закончилось? — спросил я, присаживаясь на край кровати.</p><p>Одинцов достал из кармана серебряные часы, щёлкнул крышкой, взглянул на время и убрал их обратно.</p><p>— Время у меня имеется, — произнёс сыщик, — отчего же не рассказать? После того, как я вас проводил, первым свёз буфетчика в участок. Да и подкрепление не помешало бы — с тройкой городовых соваться в «Якорь», сами понимаете…</p><p>— Правильное решение, — согласно кивнул я. — Кому будет лучше от того, что сгинете в расцвете лет?</p><p>— Ну, не в таком уж и расцвете, — усмехнулся Николай Степанович. — В общем, пока вёз Тришку в участок, он мне в подробностях поведал, что там за серьёзные людишки за картами в «Якоре» заседают. И знаете, что оказалось? Иваном у них Хряк! В миру — Кабанов Гаврила Егорович. Мы его уже года полтора как после побега с каторги поймать не можем. С прошлой зимы за ним разбой на Шлиссельбургском тракте имеется, а по весне — убийство извозчика. И это только из доказанных!</p><p>— Серьёзный душегуб, — согласился я.</p><p>— Ещё какой! — кивнул Николай Степанович. — А с такими-то известиями — это прямиком к частному приставу[3] — его высокоблагородию Андрею Карловичу Шеллеру, лично.</p><p>Сыщик сделал паузу, глотнул воздуха, словно заново переживая события вечера.</p><p>— Шеллер меня выслушал, как про этих «серьёзных людей» узнал — так сразу в лице и изменился, выдав мне полный карт-бланш! Выделил всех городовых и околоточных, кого в течение получаса смогли поблизости сыскать. Аж целая дюжина вышла!</p><p>— Серьёзный подход, — одобрил я.</p><p>— Подход-то серьезный, да только всего не предусмотреть… — вздохнул Одинцов, аккуратно прикоснувшись к ссадине на щеке и слегка поморщившись от боли. — В общем, взяли мы кабак «в коробочку» — четверых городовых к черному ходу, что в глухой переулок к Обводному каналу выходит. Там как раз дровяные штабеля Громова, валом навалены. Если мазурики туда прорвутся, не сыскать их уже. Под каждое окно человечка поставил. Сам же с остальными двинул через парадный вход…</p><p>— Николай Степанович, может, чаю? — предложил я. — Заварка с сахаром у меня, вроде бы, имеется, и кулёк с сушками есть. Не знаю, правда, насколько они свежие… — виновато произнёс я, коснувшись руками повязки на голове, которую за сегодня так и не удосужился снять. А теперь она еще и намертво присохла… — Совершенно не помню, когда покупал.</p><p>— А, — махнул рукой сыщик, — давайте ваши сушки, Фёдор Васильевич.</p><p>Я поставил чайник на керосиновую горелку, приготовил заварку и стаканы, положил на стол кулёк с сушками. Пока я готовил нехитрое угощение, сыщик продолжил свой рассказ:</p><p>— В общем, обложили мы этот кабак знатно. И только мы порог переступили, как трактирщик, сукин сын, зыркнул на моих ребяток и сразу какой-то знак душегубам подал, потому как мгновенно за стенкой, где по-крупному играют, какая-то нездоровая суета началась. Делать нечего — кричу: «Сыскная полиция! Всем оставаться на местах!». И тут началось…</p><p>— Что началось? — подался я вперед, увлеченный рассказом.</p><p>— Да как обычно — пальба, ножи и мордобой. Из комнатки за стенкой выскочил подручный Хряка — Ефимка Кривой и выхватил из-за пазухи револьвер. «Лефоше», шпилечный. И давай палить в нашу сторону! Раз, другой! Пуля над самым моим котелком просвистела… Тут уж не до политесов — отстреливаться пришлось. Слышу — взвыл Кривой, выронил пистоль. Но кабацкая рвань к тому моменту совсем осатанела — и давай на городовых кидаться… Ножи, дубинки из стульев, битые бутылки — всё в ход пошло. Даже мне прилетело… — Одинцов указал на бурую полосу на шее.</p><p>— Давайте рану погляжу, — предложил я.</p><p>— Ничего серьёзного — простая царапина, — привычно отмахнулся сыщик. — Фельдшер в участке уже поглядел.</p><p>— А дальше что было?</p><p>— Ну, наших ребят так запросто не взять! — с гордостью произнёс Одинцов. — Повязали босоту, а сам Хряк кинулся к черному ходу. Думал, уйдет к каналу, через дровяные склады. Да не тут-то было — ждали его там. Правда, здоровый гад оказался, двоих успел порезать. Насилу на эту тушу кандалы нацепили!</p><p>Сыщик победно улыбнулся, хотя улыбка и вышла немного болезненной.</p><p>— В общем как обычно — ничего интересного, Фёдор Васильевич: Хряк и его шайка сейчас в «сибирке[4] » при съезжем доме сидят, ждут допроса и кровью харкают. Ну да, ребятки после задержания их немного уму-разуму поучили, — заметив мой вопросительный взгляд, пояснил свою позицию Одинцов, — это ж не дело на представителей власти с ножами кидаться. Дай волю этой швали, так простому горожанину житья не будет!</p><p>И в этом я был с ним совершенно согласен.</p><p>Чайник, наконец, закипел. Я сыпанул чай прямо в него, поскольку никакого заварника у Феди не имелось. Немного подождал и разлил чай по стаканам, которые обнаружил на полке. Подвинул колотый сахар в чашке к Николаю Степановичу, а сам взял сушку.</p><p>Пока я готовил чай, сыщик вынул из внутреннего кармана пальто небольшой узелок, свернутый из чистого белого платка. Аккуратно развязал его, и выставил на стол передо мной два пузырька.</p><p>— А вот, извольте взглянуть, — произнёс Одинцов, — пузырьки о которых вы просили. А по дороге к вам я заехал к аптекарю и показал эти пузырьки. Аптекарь — немец старенький, уже лет двадцать там сидит. Я его иногда к своим расследованиям привлекаю, когда надо что-то прояснить по его части.</p><p>Одинцов указал на один из пузырьков — тот, что побольше, с основательно затёртой этикеткой на боку.</p><p>— Вот этот, с эфиром медицинским, он сразу признал. Сказал, что такая расфасовка у них в ходу — цилиндр из бесцветного стекла, пробка корковая, вощёной бумагой обёрнута.</p><p>Затем сыщик указал на второй сосуд — поменьше, из тёмного стекла.</p><p>— А вот с этим, Фёдор Васильевич, вышла оказия. Аптекарь его долго рассматривал, даже пенсне протирал, прежде чем что-то сказать. А потом выдал: «Не наша это расфасовка. Такие флаконы в аптеках не продают — это посуда лабораторная. Для реактивов, которые на свету портятся, али которые хранить надобно особливо герметично». Сказал ещё, что такие флаконы в химических лабораториях бывают — при университетах каких, при медицинской академии могут быть, али еще где… А ещё, говорит, на горлышке у такого флакона метка бывает — инвентарный номер, алмазным резцом нанесённый, чтобы в журнале учёта отмечать.</p><p>Я взял пузырёк и осторожно покрутил его в руках. Тёмное, почти чёрное стекло, приземистая форма с широким дном и коротким горлышком. Пробка — не простая корковая затычка, а притёртая, идеально подогнанная, с матовой поверхностью. Такие пробки делают вручную, тщательно притирая стекло к стеклу с помощью абразивного порошка.</p><p>На дне пузырька виднелся тонкий слой белого кристаллического вещества. Кристаллы были мелкими, полупрозрачными, с лёгким перламутровым отливом.</p><p>— Сулема, — произнёс я уверенно. — Хлорид ртути. Буфетчику действительно дали пузырёк с сулемой и склянку с эфиром и научили, как действовать… Только вот у меня есть большие сомнения, что это сделали те бандиты из «Якоря»…</p><p>— Считаете, что за ними ещё кто-то стоит?</p><p>— Ну, придумал же кто-то эту схему? И это явно не простой бандит, а кто-то весьма образованный.</p><p>— Фёдор Васильевич, вы… вы невероятный человек, — произнёс он, качая головой. — Я было уже думал, что мы это дело окончательно распутали и всех взяли…</p><p>— На свободе остаётся минимум один человек, кто всё это придумал, — подтвердил я, аккуратно опустив пузырёк на стол. — К тому же, мы не знаем причину, по которой купца отравили. И это, Николай Степанович, меня больше всего и тревожит.</p><p>[1] Иваны: Это высшая каста в преступной иерархии царской России. «Иванами» на каторге и воле называли самых авторитетных, опытных, волевых преступников, которые держали воровскую кассу и вершили суд среди своих. Они никогда не шли на мелкие кражи.</p><p>Фартовые: Так называли удачливых, дерзких грабителей и налетчиков, которые шли на «крупное дело» и брали большие куши. «Фартовый парень» — это бандит с деньгами, весом и репутацией.</p><p>Деловые люди: Сами себя серьезные преступники часто уважительно величали «деловыми».</p><p>[2] Легковые извозчики — дореволюционный городской транспорт Санкт-Петербурга, имевший строгую социальную иерархию, делившуюся на три основных класса:</p><p>Ваньки — самое низшее, дешёвое звено («экономкласс»). В подавляющем большинстве это были беднейшие крестьяне-отходники, приезжавшие в столицу на зимний заработок. Их выезд состоял из захудалой деревенской клячи и полуразбитых дрожек или саней со сбруей, местами связанной верёвками. Работали на окраинах, у рынков и вокзалов, катая непритязательных седоков за 10–15 копеек.</p><p>Голубчики (также близкие к ним «живейные») — крепкий средний класс («комфорткласс»). Профессиональные городские кучера на сытых, ухоженных лошадях. Имели опрятные фабричные пролётки с поднимающимся кожаным верхом на случай питерского дождя, а зимой — добротные сани. Имели право стоять на официальных городских стоянках («биржах») и возили чиновников, офицеров и купцов. Поездка обходилась в среднем в 30–50 копеек.</p><p>Лихачи — элита извозчичьего промысла («бизнес- и люкс-класс»). Обладали роскошными выездами: щегольскими пролётками на дутых резиновых шинах и великолепными, породистыми вороными или серыми в яблоках конями. Кучера-лихачи одевались в дорогие плисовые кафтаны с подкладкой. Стояли исключительно у фешенебельных отелей, ресторанов и театров. Их услугами за огромные деньги (от нескольких рублей за поездку) пользовались аристократы, богатые кутилы и гвардейские офицеры.</p><p>[3] Частный пристав (участковый пристав) — начальник полиции одного из административных районов Санкт-Петербурга (полицейской части). Официально должность была переименована в участкового пристава в ходе Великих реформ Александра II, когда городские части преобразовали в участки. Однако вплоть до революции 1917 года горожане по многолетней привычке продолжали называть его «частным». Это было влиятельное лицо, управлявшее штатом полицейских и околоточных надзирателей, городовых на своей территории. Канцелярия пристава располагалась в Съезжем доме — крупном замкнутом казенном комплексе, который по структуре того времени совмещал под одной крышей полицейское управление, арестные помещения («каталажку») и местную пожарную команду, из-за чего над зданием участка всегда возвышалась смотровая пожарная каланча.</p><p>[4] «Сибирка» — арестантская камера (карцер) при полицейском участке в дореволюционной России; в народной речи такое помещение также часто называли «холодной» или «каталажкой». Название «сибирка» возникло из-за суровых условий содержания и отсутствия отопления, что ассоциировалось с ссылкой в Сибирь. Предназначалась для временного ареста правонарушителей и бродяг.</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>Глава 13</p><p>Николай Степанович долго молчал, глядя на два пузырька, лежащих на столе, словно это были не стекляшки с остатками яда и эфира, а какие-то хитроумные шарады, которые ему еще предстояло разгадать. Затем он медленно выдохнул и шумно отхлебнул горячего чая.</p><p>— Вы правы, Фёдор Васильевич, — наконец произнёс он, — не мог Хряк… Да и никто из его шайки до такого бы не додумался. Ядовитая химия и эфир… Он покачал головой. — Не их уровень. Это, сударь мой, действительно университетом попахивает, али медицинской академией…</p><p>Сыщик откинулся на спинку стула и некоторое время молча смотрел в окно, за которым уже по-настоящему сгустились питерские сумерки. Я не стал его перебивать, а тихо попивал чай и хрустел сушками, которые неожиданно оказались весьма недурны на вкус.</p><p>— Сейчас в участке дознание идёт полным ходом, — наконец произнёс Одинцов. — Глядишь, кто-нибудь и сболтнёт чего: кто надоумил стопку этаким манером травить. — Он поморщился, словно уже предвидя всю тщетность этих усилий. — Только вот, между нами говоря, Фёдор Васильевич, уповать на это особо не приходится. Хряк — каторжник матёрый — знает, как себя на дознании вести. Лишнего слова из него и палкой не вышибешь, даже если потом он кровью харкать и мочиться под себя будет. И подельники у него такие же, что Ефимка Кривой, да прочие…</p><p>Я кивнул, обдумывая его слова.</p><p>— А ведь у нас есть ещё один свидетель, Николай Степанович, — произнёс я, — который, возможно, знает гораздо больше, чем Хряк с его дружками. Ведь им, я думаю, просто заплатили… Единственный вопрос: почему они не убили Ситникова более тривиальным способом?</p><p>Сыщик поднял на меня вопросительный взгляд:</p><p>— И кто же свидетель?</p><p>— Так сам Ситников, — пояснил я. — И он, скорее всего, знает, либо догадывается, кто его к праотцам решил спровадить.</p><p>Одинцов тяжело вздохнул и покачал головой:</p><p>— Фёдор Васильевич, да какой же он свидетель? Чудо будет, если он вообще выживет. — Сыщик замолчал, глядя на свой стакан. — Так что, боюсь, в ближайшее время мы его не опросим. Даже если он, бедолага, очнётся.</p><p>Я понимал, что Одинцов прав. Сулема — яд страшный: химический ожог слизистых, отёк гортани, болевой шок… Купец сейчас балансирует между жизнью и смертью, но и отпускать эту ниточку, пока он жив, я не собирался.</p><p>— Нужно съездить к нему, — предложил я. — Завтра же. Главное, чтобы он в сознание пришёл. Даже если он не сможет говорить — может, кивнёт, в ответ на правильно заданный вопрос…</p><p>Одинцов в очередной раз посмотрел на меня уважительно и кивнул.</p><p>— Знаете, Фёдор Васильевич, а ведь вы правы. Ехать надо. Завтра так и сделаем. Согласны?</p><p>— Согласен, — кивнул я.</p><p>Одинцов снова достал свои серебряные часы и посмотрел на циферблат.</p><p>— Эх, Фёдор Васильевич, много о чём ещё хотелось вас расспросить, да вот беда — время позднее. Самому бы выспаться. Да и рапорт частному приставу нужно написать. Так что откланиваюсь на сегодня…</p><p>Сыщик поставил пустой стакан на стол, поднялся на ноги и начал застёгивать пальто. Я тоже встал, провожая его до двери.</p><p>— Что ж, Николай Степанович, — произнёс я, — благодарю вас за визит.</p><p>— Ровно в десять часов я за вами заеду, — кивнул Одинцов, надевая котелок. — Завтра навестим Ситникова в лечебнице. А сегодня постарайтесь выспаться как следует. Спасибо за чай и сушки, Фёдор Васильевич, очень кстати пришлись. Спокойной ночи.</p><p>— И вам, Николай Степанович, тоже спокойной ночи.</p><p>— До завтра. — Одинцов вышел из квартиры, и я услышал, как заскрипели под его ногами деревянные ступени лестницы. Я закрыл дверь, повернул ключ в замке и остался один в тишине своей маленькой квартиры.</p><p>За окном уже по-настоящему сгустилась петербургская ночь — мокрая, туманная, с редкими огоньками газовых фонарей. Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Глядя на мокрую мостовую, на редких прохожих, кутающихся в воротники пальто, на туман, ползущий над крышами, я думал не о пробирках с ядом и не об отравленном купце.</p><p>Я думал о себе. О своей жизни, которая закончилась на платформе московского метро в вспышке адского пламени. О том человеке, которым я был семьдесят лет — уставшем, больном, с изношенным телом и душой, полной цинизма. О том, что я потерял навсегда — о семье, о друзьях, о привычках, о целом мире, который навсегда остался «по ту сторону времени». Ведь вернуться назад я не мог…</p><p>Еще я думал о том, что я приобрёл взамен. О втором шансе, на который я никогда не надеялся, потому что того, что произошло, просто не могло быть в моем насквозь материальном мире.</p><p>Еще в моей голове проносились мысли о моём полном одиночестве в этом мире, где я — чужак, и никому и никогда не смогу поведать свою историю, чтобы меня не приняли за умалишённого. Здесь у меня нет прошлого, нет корней, нет даже собственного имени — ведь Фёдор Васильевич Лавров, чьё отражение встречает меня в зеркале, был абсолютно другим человеком.</p><p>Думал я и о том, что же мне делать дальше? Как жить в этой эпохе, зная, что через довольно короткий срок её ждут чудовищные потрясения — войны и революция? Как не сойти с ума от осознания того, что я могу попытаться изменить сам ход истории? Хотя маловероятно, но все же…</p><p>Война… Это слово звучало в моей голове, как приговор. Я знал, что произойдёт. Знал основные даты, знал имена, знал последствия. Знал, как через два десятка лет эта страна рухнет в кровавую мясорубку, после которой мир уже никогда не будет прежним.</p><p>Затем революция. Гражданская. Отец на сына. Брат на брата. Сосед на соседа. Красный террор. Белый террор… Было в этом хоть какое-то благо? Я долго думал об этом. И честно — не мог найти однозначного ответа.</p><p>С одной стороны — падение прогнившей монархии, сословных ограничений и улучшение жизни простого народа. С другой — миллионы загубленных жизней, сломанные судьбы, голод, разруха и реки пролитой крови. Разрушить старый мир до основания оказалось куда проще, чем возвести на его обломках обещанный рай.</p><p>Я не был наивным романтиком, чтобы верить, что революция — это благо. И не был полным идиотом, чтобы считать, что старый порядок был хорош. Истина, как всегда, лежала где-то посередине — в той серой зоне, где добро и зло перемешаны так плотно, что их не разделить даже острым хирургическим скальпелем.</p><p>Но одно я знал точно: цена, которую заплатит страна, будет чудовищной. И если я могу что-то сделать — я обязан. Но спасти целую империю в одиночку? Бред! Даже если бы мне каким-то чудом удалось пробиться к самому императору или его министрам, что бы я им сказал?</p><p>Меня в лучшем случае сочтут помешанным, а в худшем — упекут за решётку. История — это не поезд, которому можно перевести стрелку одним движением рычага… Или можно, если имеется некая точка бифуркации? В голове, словно шестерёнки старых часов, медленно провернулась одна простая и пугающая мысль.</p><p>Сейчас на дворе тысяча восемьсот девяносто третий год. Осень. На престоле — Александр Третий. Царь-Миротворец. Человек железной воли и богатырского сложения, при котором Россия не вела ни одной большой войны, а экономика и промышленность росли.</p><p>Именно его преждевременная кончина в октябре девяносто четвёртого — всего через год с небольшим! — запустит роковую цепь событий. На трон взойдёт Николай Второй — мягкий, нерешительный, не готовый ни к управлению гигантской империей, ни к грядущим бурям.</p><p>А за ним — Ходынка, русско-японская, Кровавое воскресенье, Распутин, Первая мировая и крушение всего во всепожирающем пожаре революции. Если бы Александр Третий прожил еще немного… Возможно, он бы сумел удержать страну от втягивания в чужую европейскую бойню… Не факт, конечно, что это точечное изменение поможет, но история явно пойдет по другому пути.</p><p>Но как его спасти⁈ Я напряг память, пытаясь выудить из глубин сознания обрывки школьных учебников, исторических статей и документальных фильмов. Нефрит. Воспаление почек, осложнённое сердечной недостаточностью. А началось всё, если мне не изменяет память, ещё в восемьдесят восьмом году, при крушении императорского поезда в Борках.</p><p>Тогда царь на своих плечах держал рухнувшую крышу вагона, чтобы спасти семью, сильно ушибся, и с тех пор почки начали сдавать. Потом — тяжёлый грипп зимой девяносто четвёртого, который он перенёс на ногах, не желая лечиться и слушать врачей.</p><p>А осенью того же года — уже Ливадия, профессор Захарьин, запоздалые консилиумы и мучительный конец в сорок девять лет. Пенициллина и антибиотиков в этом мире ещё нет — до открытия Флеминга больше тридцати лет. Диализа и пересадки почек — тем более.</p><p>Даже если бы я каким-то чудом очутился у постели умирающего государя в Ливадии осенью девяносто четвёртого, я бы ничем не смог ему помочь. В медицине девятнадцатого века острого нефрита не лечили — его лишь пытались облегчить тёплыми ваннами, молочной диетой и климатом Южного берега Крыма.</p><p>Значит, лечить уже запущенную болезнь бесполезно. Остаётся только одно — не дать ей перейти в смертельную стадию. Государь сгубил себя сам: не берёгся, пил, курил, работал на износ в сыром, промозглом Петербурге и Гатчине, отмахивался от лейб-медиков, считая болезни недостойной слабостью. Если бы кто-то сумел убедить его сменить климат уже сейчас, осенью девяносто третьего, либо зимой, или хотя бы заставить вовремя слечь при той зимней простуде в начале девяносто четвёртого…</p><p>Я горько усмехнулся в темноту. Между мной и императором — непробиваемая стена из министров, дворцовой охраны, камергеров, лейб-медиков — всех не перечислить. Меня даже на пушечный выстрел не подпустят ни к Аничкову дворцу, ни к Гатчине. Одним словом, задача почти невыполнимая.</p><p>Вопросы крутились в голове, но ответов на них я пока не находил. Могу ли я изменить что-то? Наверное, нет — слишком велик маховик истории, и слишком мал я, как фигура на мировой шахматной доске. Но я попробую. А сейчас я буду спасать конкретных людей. Конкретные жизни. Раскрывать конкретные преступления.</p><p>И ещё я мог кардинально изменить систему поиска преступников внедрением методов, которые опережают время на десятилетия. Дактилоскопия, анализ брызг крови… Здесь еще не существует даже такого понятия, как трасология[1] , хотя что-то уже применяется. А все эти знания хранятся в моей голове. Я мог бы заложить основы русской криминалистической школы, которая обгонит и перегонит весь мир и позволит гораздо эффективнее бороться с преступностью!</p><p>Мысль эта обожгла меня, как электрический разряд — вот она, настоящая, чёткая и осязаемая цель, чтобы эта жизнь, которую я получил в подарок от неведомых мне Высших Сил, не была прожита зря. Я глубоко вздохнул и впервые за весь день улыбнулся. Не кривой усмешкой циника, а настоящей улыбкой человека, который наконец-то нашёл ответ на главный вопрос в жизни.</p><p>И в этот момент в дверь постучали…</p><p>Стук был тихим, нерешительным — совсем не таким, каким стучал Одинцов. Три коротких удара, пауза, потом ещё один, совсем слабый, словно стучавший в последнюю минуту передумал. Я насторожился и бесшумно подошёл к двери.</p><p>— Фёдор Васильевич? — донёсся из-за двери тихий женский голос. — Вы не спите? Это я… Вера…</p><p>Что-то внутри меня дрогнуло. Не в голове, а где-то глубже, в груди, в солнечном сплетении, в самом сердце. Это была явно не моя реакция, ведь я даже был незнаком с этой женщиной, но тело, в которое я вселился, именно таким образом отозвалось на её голос.</p><p>— Фёдор Васильевич, я знаю, что поздно… — голос за дверью стал ещё тише, почти виноватым. — Но у меня беда стряслась. Машинка… швейная… вы обещали ещё вчера починить, помните? А у меня заказ — я госпоже Дондуковой ротонду[2] шить взялась… А машинка — то нитку рвёт, то петлю пропускает. Я и так, и этак — ничего не выходит.</p><p>Я повернул ключ в замке и открыл дверь. На пороге стояла молодая женщина лет двадцати трёх-двадцати пяти, не больше. Невысокая, стройная, в простом тёмном платье с белым передничком, перехваченным у талии. На голове — лёгкий платок, из-под которого выбивались слегка вьющиеся пряди.</p><p>Лицо — бледное, с мелкими веснушками на носу, большие серо-голубые глаза, сейчас расширенные от волнения. Руками она нервно теребила передник, явно сильно переживая. И я вновь почувствовал, как моё сердце, чёрт возьми, пропустило еще удар.</p><p>Это было странное ощущение: я смотрел на совершенно незнакомую женщину и в то же время знал, что она живёт этажом ниже, что по утрам она напевает себе под нос какую-то польку; что у неё на правой руке, чуть ниже запястья, есть маленький шрам — ожог от утюга, что её роскошные волосы чудесно пахнут чем-то сладковатым, вроде ванили.</p><p>— Вера… Николаевна? — неуверенно произнёс я — её имя само сорвалось с губ, словно я произносил его сотни раз. Похоже, память реципиента подкинула информации. Вот как бы заставить её полностью «распаковаться»? Тогда бы мне куда легче было адаптироваться в этом мире.</p><p>Она вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли облегчение.</p><p>— Феденька… Васильевич… — испуганно выдохнула она, и в этом обращении было столько нежности, что мне даже стало как-то неловко, словно я читаю чужое письмо из-за плеча. — Вы… вы в порядке? — И она указала на повязку на моей голове.</p><p>Я кивнул, стараясь не подавать виду, что внутри у меня всё идёт кувырком, а сердце колотится, как заполошное.</p><p>— Я в порядке… Проходите… прошу вас… — сказал я, отступая в сторону. — Только извините за беспорядок…</p><p>Она переступила порог, и я снова почувствовал этот странный отклик — тело Фёдора словно тянулось к ней, хотело сделать шаг навстречу, протянуть руку и погладить её по волосам. Я с трудом подавил этот импульс. Кто я такой, чтобы позволять себе такие вольности с чужими чувствами?</p><p>Девушка рассмотрела пятна крови на бинтах, когда на повязку упал свет лампы и ахнула, прикрыв рот ладонью.</p><p>— Батюшки… Федор Васильевич, что с вами⁈</p><p>— Да так… вышло, — неопределённо произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Напали вчера вечером. Грабители. Камнем по голове… И вот…</p><p>— Господи! — она побледнела ещё сильнее. — Я же ничего не знала… И Анна Петровна мне не сказала… Вы у лекаря были?</p><p>— Фельдшер в полицейском участке перевязал, — кивнул я. — Сказал, что обошлось… вроде бы… Жить буду… Память вот только… немного пострадала.</p><p>— Память? — её голос стал еще тревожнее. — Какая память?</p><p>— Кое-что помню, а кое-что… не могу… вспомнить… — Виновато улыбнувшись, развёл я руками. — Вот и про машинку вашу… тоже… не помню…</p><p>Вера порывисто сделала шаг ко мне. Её глаза — большие, испуганные, с длинными тёмными ресницами — смотрели на меня с такой болью, что мне стало ещё больше не по себе. Это была не просто соседская забота. Это было что-то большее, и я, чужак в этом теле, чувствовал себя самозванцем, который не имеет права на этот взгляд.</p><p>— Сядьте, пожалуйста, — сказала она тихо, указывая на стул. — Я… я посмотрю.</p><p>— Что посмотрите?</p><p>— Повязку, — она уже стояла рядом, её тонкие пальцы, пахнущие машинным маслом и лавандовым мылом, осторожно коснулись края бинта. — Она у вас вся в крови… присохла, наверное. Надо размочить, а то при снятии рану снова раздерёте.</p><p>Я хотел было возразить, что уже завтра хотел посетить фельдшера, но её руки уже были у меня на затылке — лёгкие и уверенные, что я невольно замер, чувствуя, как по спине побежали мурашки. И мне хотелось, чтобы эти непередаваемые ощущения продолжались вечно.</p><p>— У вас есть чистое полотенце, Фёдор Васильевич? — спросила она, рассмотрев повязку. — И вода нужна…</p><p>Я молча указал на шкаф, в котором недавно видел чистое полотенце. Но когда девушка потянулась к рукомойнику, я мягко её остановил.</p><p>— Обождите, Верочка. Обычная вода не совсем подойдёт.</p><p>Она обернулась, удивлённо вскинув брови:</p><p>— Почему?</p><p>— Намочите лучше из чайника — тёплая жидкость размягчает присохшую кровь гораздо быстрее и безболезненнее, чем холодная, — объяснил я. — А в крепком чае имеются такие вещества — танины. Они обладают вяжущим свойством: помогут подсушить края раны и остановят капиллярное кровотечение, когда мы будем снимать бинт.</p><p>Вера посмотрела на меня с лёгким изумлением, но спорить не стала.</p><p>— Вы такой умный, Федор Васильевич…</p><p>Вера взяла полотенце, хорошенько смочила его край в ещё тёплом чае — ткань мгновенно потемнела, впитав заварку — и снова склонилась над моей головой. Основательно промочив бинты, Вера осторожно, слой за слоем, начала снимать повязку с моей головы.</p><p>Я сидел, опустив голову, и смотрел на её руки — тонкие, с коротко остриженными ногтями, с тем самым шрамом на запястье, который я словно бы видел во сне.</p><p>— Федя… Васильевич… — тихо произнесла она, и в её голосе дрожали слёзы. — Вы… вы хоть немного меня помните?</p><p>Вопрос повис в воздухе, а я поднял глаза и встретился с её взглядом. В нём было столько всего — и страх, и надежда, и что-то ещё, чего я не мог разобрать. Она хотела, чтобы я помнил. Не просто её имя, не просто то, что она соседка. Она хотела, чтобы я помнил что-то… большее?</p><p>И я понял, что настоящий Фёдор её любил. Но молча. И она… она, кажется, отвечала ему тем же. Но ни он, ни она так и не решились сказать об этом друг другу.</p><p>— Верочка, — произнёс я, и имя снова вышло само, мягко, как-то по-особенному, с той самой интонацией, которую, видимо, настоящий Фёдор берег для неё одной. — Я… я помню вас… Но не совсем… Всё как будто… перемешалось, что ли… у меня в голове…</p><p>Её губы дрогнули, и по щеке скатилась одинокая слеза.</p><p>— Это из-за удара, да? — прошептала она. — Лекарь что вам сказал? Что память может… вернуться?</p><p>— Может… — кивнул я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — А может, и нет… — Я не хотел давать ей ложных надежд.</p><p>Она закрыла глаза, и ещё одна слеза упала на мой воротник. Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и снова взялась за бинт.</p><p>— Ну, ничего, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Вернётся. Или… не вернётся. Главное, что вы живы, Феденька. Живы.</p><p>Она закончила снимать повязку, а её пальцы задержались на мгновение дольше, чем было нужно, и я почувствовал, как они дрожат.</p><p>— Вот, — сказала она, отступая на шаг, — сейчас хорошо. Я сбегаю вниз, у меня дома есть чистая тряпица, мягкая, из старого белья. Я вам новую повязку сделаю…</p><p>Она уже повернулась к двери, но я неожиданно для себя поймал её за руку.</p><p>— Верочка, подождите…</p><p>Она замерла и обернулась.</p><p>— Не надо бежать, — сказал я. — Пусть рана так подсыхает. А вот машинку я посмотрю… Она же сломалась?</p><p>— Да… — она кивнула. — К завтрему ротонду госпоже Шереметевой надо закончить, а она ни в какую…</p><p>— Так давайте сейчас и посмотрим, — предложил я, поднимаясь со стула. — Руки-то, говорят, помнить могут даже то, что голова забыла.</p><p>Вера посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и вдруг её лицо озарилось такой улыбкой, что у меня внутри опять всё перевернулось. Да что же это такое?</p><p>— Правда? — выдохнула она. — Вы… вы хотите прямо сейчас пойти?</p><p>— Почему бы и нет? — Я пожал плечами. — Она у вас дома?</p><p>Вера вспыхнула, и даже в полумраке комнаты я увидел, как зарделась её шея. Она быстро опустила глаза:</p><p>— Тогда… идёмте.</p><p>[1] Трасология — раздел криминалистики, изучающий материальные следы на месте преступления (отпечатки обуви, протекторов, следы взлома). В конце XIX века этот термин ещё не употреблялся (он вошёл в научный обиход лишь в 1930-х годах), однако сами методы фиксации и анализа следов уже начали применяться в сыскной практике.</p><p>[2] Ротонда — элемент женского гардероба XIX — начала XX вв.; длинная верхняя одежда свободного покроя без рукавов (с прорезями для рук), закрывавшая платье со всех сторон.</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>Глава 14</p><p>Мы спустились по скрипучей лестнице на этаж ниже. Вера остановилась у одной из дверей, расположенных на площадке, достала из кармана передника ключ и, повернув его в замке, открыла дверь. Её комната была маленькой, но удивительно уютной.</p><p>Умопомрачительно пахло лавандой и отчего-то свежим хлебом. У стены стояла узкая кровать, застеленная белым одеялом с вышитыми цветами. А у окна — настоящая гордость хозяйки — швейная тумба из тёмного полированного дуба — аккуратная, с резными ножками и гладкой столешницей.</p><p>Закрытая, она выглядела как обычный кабинетный столик, за которым можно было бы сидеть писать письма или читать книги. Но Вера подошла к ней, откинула верхнюю крышку на бронзовых петлях — и из недр тумбы на шарнирах «всплыла» чёрная, лакированная головка машинки с богатыми золотыми деталями. Откинутая крышка превратилась в продолжение рабочего стола, увеличив пространство для раскроя ткани.</p><p>Под столешницей, в полумраке, поблёскивала ажурная чугунная педаль-решётка. От неё тянулся длинный шатун к массивному маховому колесу, а от колеса вверх, к самой машинке, шёл кожаный ремень. Сам корпус машинки был сделан из чёрного литого чугуна, покрытого блестящим лаком, и украшен золотыми орнаментами в стиле модерн — листья аканта переплетались с египетскими мотивами, а на боковой панели гордо красовалась надпись «Singer» и рисунок сфинкса.</p><p>Я сначала удивился — ведь в эти годы швейная машинка в богатой деревянной тумбе стоила огромных денег. Она была гордостью дома, её ставили в гостиной как мебель и не прятали. Девушка с таким приданым считалась невероятно завидной невестой.</p><p>Откуда же у Веры взялся настолько серьёзный агрегат? Однако, присмотревшись внимательнее, я увидел, что машинка эта — далеко не новая. Чёрный лак на корпусе местами потрескался, обнажая тусклый чугун, а на углах станины виднелись глубокие сколы — следы долгих лет интенсивной работы.</p><p>Золотые декали[1] , когда-то наверняка блиставшие яркостью, теперь были сильно потёрты: листья аканта на боковой панели почти полностью сошли, а египетский сфинкс на игольной пластине и вовсе превратился в едва различимый силуэт с обломанным носом.</p><p>Маховое колесо, к которому я пригляделся, тоже несло на себе следы времени — кожаный ремень, идущий от педали, был основательно поношен, с потёртостями и микротрещинами, а сама педаль-решётка в тех местах, где стояли ноги швеи, была отполирована до блеска от бесчисленных часов работы.</p><p>Но при всём этом машинка была ухожена. Чугунные детали, доступные глазу, тщательно очищены от пыли и смазаны — я даже уловил слабый запах машинного масла. Было видно, что хозяйка бережёт свою кормилицу, ухаживает за ней, как за живым существом, и, наверное, каждую свободную минуту проводит за этим столом.</p><p>Но даже такая видавшая виды машинка стоила немалых денег. Для простой модистки, снимающей комнату на Невской заставе, это было целое состояние. Теперь мне стало понятнее, почему она так переживает из-за поломки. Для неё это не просто «сломалась машинка» — это значит, что завтра она не сможет выполнить заказ, не получит денег, не заплатит за комнату, не купит хлеба. Машинка для неё — вопрос выживания.</p><p>— Ну что, Феденька? — тихо спросила Вера, выводя меня из размышлений. Она стояла рядом, нервно теребя край передника. — Сможете починить?</p><p>Я глубоко вздохнул, подходя к машинке ближе.</p><p>— Давайте посмотрим, Верочка, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Что именно не так?</p><p>— Крутится тяжело, и игла дёргается… — Она виновато посмотрела на меня. — А когда я шить начинаю — нитка то рвётся, то петлю пропускает…</p><p>Я опустился на корточки перед открытой тумбой, вглядываясь в хитросплетение чугунных деталей. Механизм был мне совершенно незнаком, да и я ни разу не механик. Хотя общее представление, как это всё должно работать, у меня было. Но оно было слишком общее.</p><p>Однако, стоило моим пальцам лишь коснуться холодного металла, как где-то в глубине сознания щёлкнуло, словно сработала давно заведённая пружина. Тело Фёдора знало эту машинку, а руки «помнили» каждый винтик и каждый узел. Похоже, что ему приходилось чинить этот потрёпанный жизнью агрегат неоднократно.</p><p>— Игла дёргается, говорите? — спросил я, не оборачиваясь.</p><p>— Да, Феденька… Васильевич… И нитка постоянно рвётся. То петлю пропустит, то вообще обрывается. Я уже и так, и этак — ничего не выходит. А вчера ещё и смазала всё — как вы показывали… А толку всё равно нету…</p><p>Вера стояла рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу. Я чувствовал её взгляд на своей спине, и откуда-то знал, что при этом она то и дело облизывает пересохшие губы. И от этого странного знания у меня в груди почему-то начинало сладко щемить сердце.</p><p>— Смазка — дело хорошее, — сипло пробормотал я, — но тут не в смазке дело…</p><p>Я взялся за маховое колесо и медленно его провернул. Колесо пошло туго, с неприятным шелестящим звуком, а игла дёрнулась чуть в сторону, вместо того чтобы идти ровно вверх-вниз.</p><p>— Вижу, — сказал я. — Смотрите, Верочка…</p><p>Я указал на иглу, и она невольно наклонилась ко мне. Её волосы коснулись моего плеча, и я почувствовал, как по моей спине пробежали крупные мурашки.</p><p>— Игла-то у вас немного погнута. От этого она и дёргается, и нитку рвёт.</p><p>— Ой… — Вера всплеснула руками. — Да как же я это… Я на толстом сукне шила, на ротонде госпожи Дондуковой… Игла застряла, я дёрнула посильнее…</p><p>— Вот игловодитель чуть и повело, — кивнул я.</p><p>Я потянулся к отвёртке с деревянной ручкой, лежавшей на столешнице рядом с корзинкой ниток. Пальцы сами легли на неё — привычно, уверенно.</p><p>— Есть у вас запасная игла, Верочка?</p><p>— Есть… в коробочке… — она торопливо открыла ящичек в тумбе, достала плоскую жестяную коробку с логотипом «Зингер» на крышке и подала мне.</p><p>Я аккуратно выкрутил винт иглодержателя, снял погнутую иглу и отложил её в сторону, а на её место установил новую.</p><p>— Вот так, — сказал я. — А теперь нужно синхронизировать весь механизм…</p><p>— Синхро… что? — переспросила девушка.</p><p>— Синхронизация иглы и челнока, — улыбнулся я. — Носик челнока должен проходить от иглы на расстоянии волоса, — как можно проще попытался объяснить я. — Чуть больше — петлю не захватит, нитка будет обрываться. Чуть меньше — игла о челнок стукнется, и всё опять заклинит.</p><p>Я крутанул маховое колесо, наблюдая, как игла идёт вниз, а носик челнока — ей навстречу. Нет, надо настраивать.</p><p>— Верочка, подайте-ка мне, пожалуйста, вон тот маленький ключик…</p><p>Она взяла указанный инструмент из коробки и подала мне его. Наши пальцы на мгновение встретились. Она не отдёрнула руки — наоборот, задержала свою ладонь на моей, совсем на секунду, прежде чем отступить.</p><p>Я ослабил винт крепления челночного кольца и на долю миллиметра сдвинул его. Крутанул колесо снова. Ближе. Ещё чуть-чуть. Девушка наклонилась, наблюдая за работой, и её волосы снова коснулись моего плеча. Я видел, как дрожат её ресницы и как часто поднимается и опускается её грудь.</p><p>— Видите? — прошептал я, крутанув колесо. — В момент, когда игла начинает подниматься, носик челнока должен войти в петлю. Вот… сейчас.</p><p>Игла пошла вверх, и в точно рассчитанный момент носик челнока скользнул в крошечную петлю верхней нити, захватил её и повёл вокруг шпульки. Чётко. Безупречно. Как часы.</p><p>— Ой… — выдохнула Вера. — Как красиво…</p><p>— Попробуйте, Верочка… — Я отодвинулся от швейной машинки, уступая Вере место.</p><p>Девушка тронула педаль, и машинка ожила. Игла начала бойко ходить вверх-вниз, а ткань плавно, без единой заминки, двигалась под лапкой. Ровная и красивая строчка побежала по ткани.</p><p>— Феденька! — Вера всплеснула руками, и в её глазах блеснули слёзы. — Вы… вы волшебник! Она же теперь как новенькая! Как будто и не ломалась вовсе!</p><p>Она бросилась мне на грудь, и я не успел отстраниться.</p><p>— Спасибо… спасибо вам… — шептала она, и я чувствовал, как дрожат её руки. — Я уж думала… думала, всё пропало… заказ не сдать… деньги не получить…</p><p>Она подняла голову, и наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Я видел, как часто она дышит, как дрожат её ресницы, как бьётся жилка на её тонкой шее.</p><p>— Верочка… — прошептал я, и сам не понял, почему голос прозвучал так хрипло.</p><p>Она не отстранилась. Наоборот, чуть подалась навстречу, и я почувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, частое, сбивчивое. Её губы были совсем рядом. От неё пахло тем самым непередаваемым ароматом юности и чистоты, от которого у мужчин напрочь срывает голову.</p><p>Моя рука, словно сама по себе, поднялась и осторожно коснулась её щеки кончиками пальцев. Кожа, мягкая и бархатная, была горячей на ощупь, с лёгким румянцем, мгновенно проступившим сквозь милые веснушки. Я думал, что девушка отпрянет, но Вера не отстранилась — наоборот, она чуть подалась навстречу, прикоснувшись щекой к моей ладони.</p><p>— Феденька… — выдохнула она едва слышно, и в этом шёпоте было столько всего — и страх, и надежда, и желание, которое она, наверное, долго скрывала.</p><p>Я наклонился ближе. Её губы приоткрылись, и я увидел, как они подрагивают от этого желания. Моё сердце заполошно колотилось, и я понял, что не хочу противиться захватившим меня чувствам. Мои пальцы скользнули в её волосы — тёмные, мягкие, чуть вьющиеся. Они были подобны шёлку и тоже пахли непередаваемой свежестью.</p><p>Вера тихо ахнула, но не отстранилась и на этот раз. Её рука поднялась и легла мне на грудь — ладонь была маленькой, горячей, и я чувствовал, как она дрожит.</p><p>— Феденька… — повторила она, и её голос сорвался. — Я… я так долго… так долго…</p><p>Она не договорила — наши губы, наконец-то, встретились. Это был нежный и робкий поцелуй — её губы были мягкими, чуть приоткрытыми, тёплыми, и отчего-то со вкусом земляники.</p><p>Она целовала меня так, словно боялась, что я сейчас исчезну, как будто это был первый (я же знал, что это действительно так), но вместе с тем и последний раз. Я ответил ей — осторожно, не торопясь, чувствуя, как в моей груди разливается странное и почти забытое чувство.</p><p>Я забыл, каково это — целовать молодую и невероятно красивую женщину. А Вера была именно такой. Забыл, как чувствовать, когда чьё-то сердце бьётся в унисон с твоим. В моей прошлой жизни это было так давно, что уже казалось, будто это было с кем-то другим.</p><p>Девушка целовала меня всё смелее, и я отвечал ей тем же. Моя вторая рука обняла её за талию, притягивая ближе. Я чувствовал, как Вера дрожит в моих объятиях, изливая на меня нежность и страсть, что копилось в ней так долго. Мы оторвались друг от друга только тогда, когда обоим стало нечем дышать.</p><p>Вера смотрела на меня и улыбалась — робко, счастливо, словно не верила, что всё это происходит с ней наяву.</p><p>— Феденька… — прошептала она. — Это… это точно не сон?</p><p>— Не сон, девочка моя, — ответил я, и сам удивился, насколько мягко и нежно прозвучал мой голос. — Совсем не сон.</p><p>Она снова прильнула ко мне, и я не остановил её, хотя должен был… Но… Но я не смог — моя рука нежно скользнула вдоль её спины, ощущая под тонкой тканью простенького платья тепло её разгорячённого тела.</p><p>Она томно замирала от каждого моего прикосновения, пытаясь ответно меня приласкать. Её движения были неловкими и неуверенными — словно она боялась сделать что-то не так. Но это ещё больше меня распаляло. Я наклонился к её шее, вдыхая этот дурманящий запах лаванды и юности, и мои губы коснулись её ключицы…</p><p>В этот момент раздался резкий стук в дверь. Три коротких, отрывистых удара — таких, какими стучат только очень рассерженные или очень встревоженные люди. Мы оба вздрогнули и отпрянули друг от друга, словно от удара током.</p><p>— Вера Николаевна! — донёсся из-за двери строгий, пронзительный голос, в котором не было и тени той мягкости, с какой хозяйка разговаривала со мной вчера. — Вы там одна⁈</p><p>Вера побледнела так, что её веснушки стали едва различимы на фоне мертвенно-бледной кожи. Она судорожно схватилась за воротник платья, поправляя его, и прошептала в панике:</p><p>— Батюшки… Это Анна Петровна…</p><p>Я мгновенно отстранился, отступая на шаг.</p><p>— Феденька, что же делать? — шептала Вера, в ужасе оглядываясь по сторонам. — Она сейчас войдёт… и она подумает…</p><p>— Быстро, — скомандовал я, стараясь говорить как можно тише и спокойнее, хотя сам чувствовал себя школяром, пойманным на месте преступления. — Приведи себя в порядок. Причёску поправь. И открой ей. А я… я встану вот здесь, у машинки… Сделаю вид, что мы только-только её починил.</p><p>Вера кивнула, лихорадочно приглаживая растрепавшиеся волосы. Я же присел у машинки, стараясь принять максимально невинный и деловой вид. Вера же, сделав ещё несколько глубоких вдохов, подошла к двери и открыла её.</p><p>На пороге стояла Анна Петровна, глазами которой мгновенно просканировали всю комнату. На старухе был тёмный шерстяной капот, застёгнутый на все пуговицы, а на голове — белый чепчик, слегка сбитый набок.</p><p>— Анна Петровна, что случилось? — тихо спросила Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал.</p><p>— Что случилось⁈ — возмутилась старуха, её, и без того неприятный голос, окрасился визгливыми интонациями. — Это вы мне объясните, Верочка, что у вас происходит⁈ Я услышала мужской голос в твоих покоях в такой поздний час! Кто у тебя тут, а⁈</p><p>Её цепкий взгляд скользнул по комнате, мгновенно оценив обстановку. Вера стояла у двери, слегка растрепанная, с румянцем на щеках. Я стоял у машинки, а на столе валялись инструменты. Картина, в общем-то, вполне невинная — но только не для Анны Петровны.</p><p>— Здравствуйте, Анна Петровна! — максимально почтительно и радушно произнес я. — Я спустился к Вере Николаевне — у неё швейная машинка сломалась, а ей завтра заказ сдавать…</p><p>Старуха перевела свой ястребиный взгляд на меня. Её глаза, маленькие и острые, как бусины, буравили меня насквозь, и я почувствовал себя сопливым школяром, которого поймали за весьма недостойным делом.</p><p>— Фёдор Васильевич… — подозрительно протянула она. — Это вы, значит… А я-то думаю, кто это у моей Верочки в такой час…</p><p>— Анна Петровна, Федор Васильевич действительно машинку чинил, — поспешно защебетала Вера. — Она теперь как новенькая! А я заказ госпоже Дондуковой вовремя сдам!</p><p>— Прошу меня простить, сударыня, что не смог починить раньше, — виновато произнёс я. — Был на заводе, а затем в сыскном, по поводу моего дела… Вот и задержался…</p><p>— Машинку, значит, чинили… — скептически поджав губы, протянула Анна Петровна, не сводя с меня глаз. — А я вот что вам скажу, Фёдор Васильевич, — Она сделала шаг в комнату, и её голос стал жёстким, как кремень, — не дело это — молодому человеку в такой поздний час находиться в комнате у молодой незамужней девицы! Я этим домом двадцать лет управляю. Я всех своих жильцов насквозь вижу. Даже если вы действительно пришли машинку чинить, это вас ни в коей мере не оправдывает! Люди в моём доме разные бывают, и языки у некоторых длинные и злые. А у Веры Николаевны репутация — она у меня девушка честная, работящая, заказчицы к ней ходят знатные. И чтобы никаких пустопорожних разговоров про неё не было — я этого ночного безобразия терпеть не намерена!</p><p>Вера стояла, опустив голову, и нервно теребила край передника. Я видел, как краска стыда заливает её лицо.</p><p>— Анна Петровна, я… — произнес я, но старуха меня тут же перебила, не дав договорить:</p><p>— Не извольте оправдываться, Фёдор Васильевич! Я не для того сюда пришла, чтобы ваши оправдания слушать. Если у вас к ней дело какое — извольте приходить днём, и чтобы я об этом знала! Я вам не сводня какая, и мой дом — не место для… для… — она запнулась, подбирая слово, — для разных амуров!</p><p>Вера тихо всхлипнула, но не посмела поднять глаза. Я стоял, стиснув зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Но я понимал, что старуха права — по крайней мере, с точки зрения приличий этой эпохи. Я действительно вёл себя как идиот, поддавшись чужим чувствам и забыв, где я нахожусь, и кто я такой.</p><p>— Хорошо, Анна Петровна, — произнёс я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости. — Я вас понял. Больше этого не повторится.</p><p>Я повернулся к Вере, которая так и стояла с опущенной головой, и тихо добавил:</p><p>— Вера Николаевна, простите, что не подумал о приличиях.</p><p>Она подняла на меня глаза — большие, полные слёз, с таким выражением, что у меня внутри всё сжалось. Но я не мог ничего сказать при Анне Петровне. Я лишь коротко кивнул ей, повернулся и вышел из комнаты, пропустив старуху вперёд.</p><p>Анна Петровна проводила меня взглядом и плотно прикрыла за мной дверь. Я услышал, как после моего ухода она принялась отчитывать девушку:</p><p>— Батюшки мои, Верочка, что же это вы делаете⁈ Молодой человек к тебе в комнату ночью приходит! Что люди-то скажут?</p><p>Я не стал слушать дальше. Тяжёлой походкой поднялся по скрипучей лестнице на свой этаж, открыл дверь в свою квартиру и, даже не зажигая лампы, рухнул на кровать. Голова почти не болела — да и тупая тяжесть, преследующая меня днём, куда-то подевалась. Но сейчас это не радовало. Сейчас меня терзало совсем другое.</p><p>Я сел на край кровати и провёл ладонями по лицу. Чёрт возьми! Как это я так опростоволосился? Молодая девушка, влюблённая в совершенно другого… И я, семидесятилетний старик в чужом молодом теле… Хорошо ещё, что Анна Петровна, старая ведьма, почуяла неладное и вовремя меня одёрнула. А то ведь…</p><p>Я даже думать об этом не хотел. Но мысли, как назло, лезли сами собой. Что было бы, если бы не этот стук в дверь? Гормоны молодого тела, память реципиента, его чувства к Вере — всё это вместе создало такой убойный коктейль, что мой старый циничный разум просто отключился.</p><p>Я чуть было не воспользовался влюблённой и неопытной девушкой, которая думала, что целует своего Феденьку. А её Феденьки больше нет. Совсем нет. Есть только я — чужак, самозванец, который по непонятным пока причинам занял его место.</p><p>И самое мерзкое во всём этом, что, несмотря на всё моё самоедство и чувство вины, я до сих пор ощущал на губах вкус её поцелуя. И запах лаванды. И тепло её ладони на моей груди. И, чёрт возьми, я был готов многое отдать, чтобы это чувство не прекращалось!</p><p>Я стянул сапоги, даже не раздевшись полностью, и упал на кровать. Усталость накатила мгновенно — тяжёлая, свинцовая, словно всё тело вдруг стало чугунным. Я закрыл глаза, и темнота поглотила меня.</p><p>[1] Декали на швейных машинах (от фр. décalcomanie — переводная картинка) — декоративные узоры, наносимые на лакированный чугунный корпус бытовых швейных машин. В конце XIX века (особенно у фирмы «Зингер») это была дорогостоящая и трудоёмкая технология: изящные орнаменты из настоящей бронзовой или золотой пудры печатались на специальной бумаге, аккуратно переносились на чёрную лакированную поверхность и закреплялись сверху слоем прозрачного лака.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>Глава 15</p><p>Я открыл глаза и увидел потолок с глубокой трещиной, идущей от угла через всю комнату. Луч утреннего солнца пробивался сквозь грязное стекло и неплотно сдвинутую занавеску, рисуя на серой штукатурке дрожащие фантастические фигуры.</p><p>Я лежал на спине, укрывшись колючим одеялом до самого подбородка, и вспоминал… Её губы со вкусом земляники. Её тихий, счастливый шёпот. И моё собственное непреодолимое желание, которое заглушило и порушило все установки семидесятилетнего циника.</p><p>Я лежал, стараясь не думать о том, что я — старик в случайно доставшемся мне молодом теле. О том, что она любит не меня. О том, что всё это счастье — чужое, украденное, неправильное. Но именно в этот момент, именно в эту минуту, я был счастлив и по-настоящему жив.</p><p>Я встал и подошёл к окну. Серое питерское утро уже ползло по крышам. И я не знал, как мне теперь с этим быть… Я всё ещё стоял у окна, занимаясь самокопанием, когда в дверь постучали. Стук был уверенным и коротким — я сразу понял, кто стоит за дверью — других гостей я сегодня не ждал.</p><p>— Фёдор Васильевич, вы не спите? — донёсся из коридора знакомый голос Николая Степановича.</p><p>Я задвинул свои душевные терзания куда подальше и пошёл открывать дверь.</p><p>— Заходите, Николай Степанович, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно: посвящать кого-либо в собственные проблемы морального и психического характера, я не собирался. — Я не сплю.</p><p>Сыщик, в отличие от моей помятой физиономии, был свеж, чисто выбрит и благоухал одеколоном. Даже царапина, полученная при задержании Хряка, не портила его цветущего вида. Его серые глаза мгновенно скользнули по моему лицу, отмечая мой неважнецкий вид. Но ни единая мышца на его лице не дрогнула — видимо полицейский надзиратель посчитал неэтичным задавать такие вопросы.</p><p>— Смотрю, что вы уже сами избавились от повязки, — произнёс он, сделав характерный жест рукой вокруг своей головы.</p><p>— Да как-то… не спалось вчера… — коротко бросил я. — Вот и решил аккуратно снять… У вас что нового?</p><p>Одинцов прошёл в комнату и опустился на единственный стул.</p><p>— Много нового, Фёдор Васильевич. Но сначала давайте о вас: как ваша светлая голова? Не болит? Её вам, сударь, дюже беречь нужно! Ничего из своей прошлой жизни вспоминать не начали?</p><p>— Голова терпимо… — Я помедлил, вспоминая о вчерашней ночи, но подробно распространяться не стал. — Соседку вот, вспомнил… Даже швейную машинку ей починил…</p><p>Николай Степанович одобрительно хмыкнул:</p><p>— Так это же отлично! Глядишь, и всё остальное вспомните.</p><p>— А у вас какие новости? — спросил я, переводя разговор, чтобы опять не погрузиться в пучину самоедства.</p><p>— А у меня новости хорошие — Ситников выжил. Мне доложили, что рано поутру он даже в сознание пришёл. Лекарь сказал, что кризис миновал, но говорить он пока не может — всё горло обожжено сулемой. Однако он всё слышит и всё понимает.</p><p>— Значит, мы можем его допросить?</p><p>— Можем попытаться, — кивнул сыщик. — Только вот как с ним общаться?</p><p>— Ну, на крайний случай, моргать будет: один раз — «да», два раза — «нет».</p><p>— И лекарь предупредил, что долго его опрашивать нельзя…</p><p>— Хорошо, постараемся уложиться в кратчайшее время…</p><p>— Если у нас вообще что-то получится, — тяжело вздохнул Николай Степанович.</p><p>— Тогда едем не медля ни минуты, — произнёс я, натягивая пиджак.</p><p>— Фёдор Васильевич, — Одинцов втянул носом воздух, — а вы ведь еще не завтракали сегодня, верно? Даже чаю не попили. Нельзя так, голубчик, относиться к своему здоровью!</p><p>— Позже позавтракаем, — отмахнулся я. — Сейчас к Ситникову надо успеть, пока с ним что-нибудь опять не случилось.</p><p>Мы вышли на улицу в сырой и промозглый воздух петербургского утра. Небо было затянуто низкими свинцовыми тучами, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой. С Невы дул холодный ветер, пробирающий до костей — обычная питерская осень. Одинцов ловко поймал извозчика, и мы тронулись в путь.</p><p>— Начнём с того, — произнёс сыщик уже в коляске, — Хряк с компанией сидят в «сибирке» и молчат, будто воды в рот набрали. — Дознаватели уже все кулаки до крови сбили… Молчат, собаки такие! Ни один не раскололся. Пока имеем только то, что удалось вытянуть из Трифона-буфетчика.</p><p>— Что конкретно он рассказал?</p><p>— Он сказал, что яд и эфир ему передал лично Хряк в «Якоре». А вот как использовать этот яд «правильно», чтобы преступление не было раскрыто, его обучал некий молодой человек весьма интеллигентной наружности и ухоженными руками, в очках — на это буфетчик сразу обратил внимание. Сказал, что тот на изнеженного барчука похож. Трифон называл этого молодчика «Студиозом» — именно так к нему обращался сам Хряк. Похоже, это его кличка в их разбойной среде.</p><p>Я нахмурился. Очки, ухоженные руки, интеллигентная речь… Это явно не бандит. И именно такой человек мог разработать схему с эфиром и сулемой.</p><p>— Если принимать во внимание его кличку, он действительно может оказаться студентом… — задумчиво произнёс я. — Вот только как его найти? Так, а что нам известно про Ситникова? — спросил я. — Чем дышал, с чего жил, с кем вёл дела в последнее время?</p><p>— Я навёл о нём справки, Фёдор Васильевич, — ответил Одинцов, а я подумал: и когда же он всё это успел? Ведь и времени у него почти не было. Или он вообще не спит?</p><p>— Ситников Корнил Петрович, — тем временем продолжил сыщик, — купец второй гильдии, занимается хлебной торговлей… Ха, и фамилия у него для этого дела подходящая — Ситников, — усмехнулся Николай Степанович. — Нарочно не придумать… Дело у него не маленькое, но и не слишком великое — миллионных состояний еще не нажил —два склада, три постоянных подрядчика, хорошие контракты на поставки муки в воинские части. Конкуренты имеются, с некоторыми он буквально «на ножах»… А в серьёзном деле куда без этого? Но таких, чтобы на смертоубийство пошли… Весьма сомневаюсь. Жена оного померла год назад от чахотки, детей нет. Живёт один, в собственном доме на Шлиссельбургском, как раз неподалёку от «Доброго купца». Потому и ходил туда постоянно — уж больно кухня у них знатная.</p><p>— Кухня у них действительно знатная, — согласился я, вспомнив недавний обед.</p><p>— Вот туда-то мы после лечебницы и нагрянем, — подмигнул мне сыщик. — К тому же нас с вами там кормить бесплатно обещались.</p><p>— А в последнее время не было ли у него каких-то новых сделок, споров? — вернулся я к нашему делу.</p><p>— Пока пытаюсь это выяснить, — ответил Одинцов. — Но это, увы, дело не одного дня.</p><p>Пролётка тем временем свернула с Шлиссельбургского проспекта на узкую улицу, и я увидел перед собой массивное здание, над главным входом которого висела вывеска: «ОБУХОВСКАЯ БОЛЬНИЦА. Пріемъ больных съ 8 часовъ утра».</p><p>Поначалу эта больница принимала только рабочих Обуховского завода, но со временем, она стала принимать и остальных жителей Невской заставы — район был густонаселённый, а других лечебниц поблизости не имелось. Здание выглядело добротным, но не роскошным — два этажа красного кирпича, оштукатуренные белым по цоколю и карнизам, с аккуратными чугунными водосточными трубами. Окна первого этажа были забраны решётками.</p><p>В просторном вестибюле, выкрашенном масляной краской в тусклый зелёный цвет, царила строгая больничная иерархия. Вместо привычной мне современной регистратуры с окошками и талонами, здесь всем заведовала Контора. Прямо у входа нас встретил дежурный служитель в форменном сюртуке, а чуть поодаль виднелся стол, за которым восседал писарь. Вот к нему-то и направился Одинцов.</p><p>— Чем обязаны, господа? — спросил писарь.</p><p>— Нам необходимо увидеть дежурного врача или ординатора, — властно произнёс сыщик, предъявляя служебное удостоверение. — Полицейский надзиратель Сыскного отделения Одинцов. По делу об отравлении купца второй гильдии Ситникова. Потрудитесь пригласить.</p><p>Писарь бегло заглянул в удостоверение, а затем кивнул больничному надзирателю, и тот, не задавая лишних вопросов, отправился за врачом. Через пару минут из коридора, ведущего в лечебные корпуса, вышел мужчина в белом халате. На вид ему было лет сорок пять, он был высок, худощав, с седыми висками и усталым лицом. В руках он держал картонную папку с историей болезни.</p><p>— Здравствуйте, судари! — поздоровался с нами врач. — Шмидт, Артур Карлович, — представился он, окинув нас беглым, но внимательным взглядом. — Мне сказали, что вы пришли по поводу купца Ситникова?</p><p>— Полицейский надзиратель Одинцов, Николай Степанович, Сыскное отделение, — представился сыщик. — А это мой коллега, Фёдор Васильевич. Он, собственно, и спас вчера жизнь вашему пациенту.</p><p>Врач поднял на меня удивлённый взгляд:</p><p>— Вы? Мне говорили, что Ситникову оказали первую помощь ещё в трактире. Кто-то из посетителей оказался сведущ в медицине. Так это были вы…</p><p>— Можно и так сказать, — уклончиво произнёс я. — Расскажите, доктор, как он сейчас?</p><p>— Чудо, что он вообще остался жив, — ответил Артур Карлович. — Сулема — яд страшный. У больного химический ожог рта, пищевода, частично желудка. Отёк гортани был такой, что ещё вчера вечером я думал делать трахеотомию. Но к утру отёк начал спадать. Почки тоже пострадали — моча с кровью была, но теперь лучше. Главное — яд успели связать в желудке до того, как он всосался в кровь. Если бы не эта белково-молочная смесь, которую вы, как мне сказали, практически сразу же залили в него… — Врач категорично покачал головой. — Купца можно было смело отпевать. — Так что примите моё искреннее восхищение — вы действительно спасли ему жизнь. Но как вы сумели так быстро определить…</p><p>— Он в сознании? — спросил я, переводя разговор в другое русло — мне не хотелось поднимать эту тему.</p><p>— Да. И это тоже чудо. Обычно при таком отравлении пациент несколько дней либо в бреду, либо без сознания. Вы очень вовремя оказали ему помощь, Фёдор Васильевич — уже к утру он пришёл в себя, всё понимает, слышит, только говорить не может — голосовые связки обожжены. Я ему запретил даже пытаться говорить.</p><p>— А писать он может? — поинтересовался сыщик.</p><p>— Нет, он слишком слаб для этого, — мотнул головой врач.</p><p>— Понятно… Ведите нас к нему, — твёрдо произнёс Одинцов. — Нам нужно задать ему несколько вопросов. Это важно для следствия.</p><p>Шмидт помедлил, явно взвешивая, стоит ли пускать полицейских к тяжёлому больному. Но вид у Одинцова был такой, что спорить с ним не хотелось.</p><p>— Хорошо, — неохотно кивнул врач. — Но помните, что разговаривать он не может. Если увидите, что ему становится хуже — сразу прекращайте.</p><p>— Можете на нас положиться, Артур Карлович, — заверил его полицейский.</p><p>— Следуйте за мной, господа, — Шмидт повёл нас по длинному коридору.</p><p>Стены здесь были выкрашены в бледно-голубой цвет, на полу — некогда крашеные, но теперь весьма облупившиеся доски, которые мерзко скрипели под ногами. Из открытых дверей палат доносились стоны, кашель, тихие молитвы. Карболкой стало пахнуть ещё сильнее. В конце коридора была отдельная палата — совсем маленькая, на одно койко-место. Врач приоткрыл дверь, и мы вошли.</p><p>Ситников лежал на узкой железной кровати, накрытой белой простынёй. Выглядел он весьма печально: лицо осунулось, кожа приобрела землисто-серый оттенок, губы были покрыты корочкой от химического ожога — грязно-белой, с красными трещинами.</p><p>Но глаза… глаза у него были живые. Едва мы вошли, взгляд его мгновенно метнулся к нам.</p><p>— Корнил Петрович, — негромко произнёс Одинцов, подходя к кровати и присаживаясь на стул, что стоял рядом. — Полицейский надзиратель Одинцов, — представился он. — А это, — он указал на меня, Федор Васильевич Лавров. Это именно он спас вам вчера жизнь. Вы это помните? Если «да» — моргните один раз,</p><p>Ситников моргнул один раз. Да.</p><p>— Хорошо. Сейчас мы зададим вам несколько вопросов. Отвечайте морганием — один раз «да», два раза «нет». Понятно?</p><p>Один раз. Да. Стало быть, понятно.</p><p>Я шагнул ближе, внимательно вглядываясь в лицо купца. В моей прежней жизни мне не раз приходилось присутствовать на допросах в реанимации и в больничных палатах, хоть это совсем не мой профиль. Но так уж складывались обстоятельства, и я знал, как важно задавать вопросы чётко, коротко и без лишних слов. И как важно читать не только ответы, но и реакцию — взгляд, дыхание, напряжение мышц.</p><p>— Корнил Петрович, — начал Одинцов, — вы понимаете, что произошло вчера в ресторане «Добрый купец»? Вас пытались отравить?</p><p>Один раз. Да.</p><p>— Вы знаете точно, кто именно вас хотел отравить? Я не имею ввиду исполнителя, подсунувшего вам стопку с ядом — его мы уже взяли и допросили. Я про того, кто стоит за ним? Только точно.</p><p>Два раза. Нет.</p><p>— Но, может быть, вы хотя догадываетесь или предполагаете?</p><p>Один раз. Да.</p><p>Я переглянулся с Одинцовым — у Ситникова были свои предположения о неизвестном нам заказчике, но точно он не знал. Но даже это было уже что-то, за что можно было зацепиться.</p><p>— Корнил Петрович, — произнёс уже я медленно и чётко, — у вас есть враги, желающие вам смерти?</p><p>Пауза. Ситников нахмурился, потом моргнул один раз. Да.</p><p>Одинцов подался вперёд:</p><p>— Конкуренты по торговле?</p><p>Два раза. Нет.</p><p>— Кто-то из деловых партнёров?</p><p>Два раза. Нет.</p><p>— Дела семейные? Например, дележ наследства или что-то в этом роде?</p><p>Два раза — опять мимо.</p><p>Я нахмурился, чувствуя, как следствие упирается в глухую стену. Купеческое дело, конкуренты, родня — всё мимо. Но у Ситникова явно имеются какие-то догадки — глаза купца лихорадочно блестели, а дыхание стало прерывистым и сиплым. Только вот рассказать он нам ничего не мог.</p><p>Я мысленно вернулся к нашему с Одинцовым разговору в коляске по дороге в больницу. Молодой человек интеллигентной наружности, в очках, с ухоженными руками барчука, которого Хряк называл «Студиозом». Именно этот таинственный студент придумал практически идеальную схему с отравлением сулемой, разведенной эфиром.</p><p>Встает вопрос: а зачем утонченному юноше травить торговца хлебом? За что он на него так взъелся? Что стояло за этим? Месть? Задолжал денег? Нет, всё не так-то просто…</p><p>Я наклонился к Ситникову и спросил:</p><p>— Корнил Петрович, вам знаком человека по прозвищу «Студиоз»? Молодой, бледный, интеллигентный. Ходит в очках, говорит красиво, руки ухоженные?</p><p>Реакция купца была мгновенной и пугающей. Ситников широко распахнул глаза, в которых отразился страх.</p><p>Зрачки расширились, а по телу пробежала крупная дрожь. Землистая кожа на лице, казалось, стала еще бледнее. Он попытался отшатнуться назад, вжавшись в больничную подушку. Он шумно и часто задышал, а лицо набрякло кровью.</p><p>— Надо же, в точку попали! — негромко констатировал Одинцов, не сводя с купца глаз.</p><p>— Слушайте внимательно, Корнил Петрович, — продолжил я, — как нам стало известно, яд, которым вас опоили в «Добром купце», был приготовлен по рецепту этого «Студиоза». Вы его знаете?</p><p>Купец отчаянно закивал, подтверждая мои слова. Из его обожженного горла вырвался беспомощный хрип.</p><p>— Тихо, тихо, — я мягко придержал его за плечо. — Я буду задавать вопросы, а вы моргайте. Вы его знаете?</p><p>Один раз. Да.</p><p>— Что вас связывает? Вы давали этому юноше деньги? — вбросил я пробный шар. Надо же было с чего начинать, и я попал в точку с первой попытки.</p><p>Купец моргнул один раз. Да.</p><p>— Много денег давали?</p><p>Последовало очень быстрое, лихорадочно-утвердительное моргание.</p><p>— За что же вы ему платили? — подал голос Одинцов. — За какие-то услуги?</p><p>Два раза. Нет.</p><p>Я задумался: интересно, за что можно давать кучу денег бледному юноше со взором горящим[1] ? Да, твою же медь! Догадка после этих известных строк пришла мгновенно, и я тут же постарался её проверить.</p><p>— Вы давали деньги не ему одному, не правда ли?</p><p>Один раз. Да.</p><p>— Это был не просто «кружок по интересам», а революционная организация? — мой голос стал тише и жестче. — Да еще, наверное, радикального толка? Не так ли, Корнил Петрович?</p><p>Один раз. Да. Взгляд Ситникова потух.</p><p>Одинцов, уловив направление мысли, резко переменился в лице, а я продолжал раскручивать купца.</p><p>— Что же случилось потом, Корнил Петрович? Почему вас решили убить? Вы отчего-то испугались и резко решили соскочить… э-э-э… отказались давать деньги на их деятельность? — быстро поправился я</p><p>Один раз. Да. Купец зажмурился, и из уголков его глаз покатились слезы, оставляя дорожки на бледных щеках.</p><p>Сыщик придвинулся почти вплотную к лицу купца:</p><p>— Ситников, отвечай, как на духу — это бомбисты-террористы? Лоб купца покрылся крупными каплями пота. Он моргнул один раз. Да.</p><p>— Господи Иисусе… — пробормотал Одинцов, быстро перекрестившись. — Хлеботорговец Ситников содержал террористическое подполье. — Зачем это тебе? Не понимаю…</p><p>Купец задышал так тяжело, что грудь его ходила ходуном под больничной простыней.</p><p>— А вот я, кажется, понимаю, Николай Степанович… — вспомнил я историю незабвенного Саввы Морозова, который отваливал революционерам поистине баснословные суммы. Правда, на данный момент он был еще чист[2] . Тот колотился как сумасшедший. — Скажите, Корнил Петрович, вы держитесь старой веры[3] ?</p><p>Один раз. Да.</p><p>— Корнил Петрович, вы ведь испугались, когда узнали правду? Вы не хотели крови. Вы резко отказались давать им деньги и пожелали устраниться?</p><p>Один раз. Да.</p><p>— И они испугались, — договорил я за него, и вся чудовищная картина окончательно сложилась в моей голове. — Вы слишком много знали, Корнил Петрович. Они побоялись, что вы пойдете в Охранку и выдадите их с потрохами. И тогда ваш интеллигентный «Студиоз» придумал, как вас тихо и незаметно убрать. И никто и никогда бы не вышел на их след.</p><p>Ситников закрыл глаза и утвердительно моргнул один раз. Из его груди вырвался глухой хрип.</p><p>— Вы знаете как их найти, Корнил Петрович? — Сыщик тут же насел на купца, пытаясь ковать железо, пока горячо.</p><p>Один раз. Да.</p><p>Минут десять мы выясняли «имена-явки-пароли», пока не добились от купца признания, что вся эта информация имеется у него дома в тайнике. Мы уже заканчивали допрос, когда в палату стремительно вошел доктор Шмидт.</p><p>— Довольно, господа! — произнёс он с порога. — Иначе вы мне его окончательно уморите!</p><p>— Мы уже закончили, Артур Карлович, — сдержанно произнес сыщик. — Обязательно поставьте его на ноги, доктор. Ваш пациент теперь — наш главный свидетель по делу государственной важности! И с сегодняшнего дня я поставлю городового у его палаты!</p><p>[1] Цитата «Юноша бледный со взором горящим…» — это первая строка стихотворения «Юному поэту» (1896 год) русского поэта-символиста Валерия Яковлевича Брюсова. Хотя сам Брюсов писал о поэзии, образ «юноши бледного со взором горящим» чисто визуально и эмоционально оказался невероятно созвучен молодым подпольщикам, фанатичным революционерам и марксистам, которые спустя 20 лет действительно перевернули страну. Их «взор горел» идеей, и они точно так же были готовы отречься от настоящего ради «грядущего».</p><p>[2] Савва Морозов поддерживал революционеров (преимущественно партию РСДРП — социал-демократов/большевиков) с осени 1899 года по весну 1905 года. 1902–1904 годы — пик финансирования: В этот период Морозов становится главным «партийным кошельком». Он выделяет огромные деньги (около 24 тысяч рублей в год) на издание нелегальной ленинской газеты «Искра», нанимает на свои фабрики революционеров (например, инженера Леонида Красина) и прячет у себя в особняке на Спиридоновке беглых подпольщиков, включая Николая Баумана</p><p>[3] Огромная часть богатейших купцов России (Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Коноваловы) были старообрядцами. Веками Романовы преследовали, ущемляли в правах и считали староверов людьми второго сорта. Даже став миллионерами, купцы не забыли вековых обид. Финансирование антиправительственных кружков для многих из них было скрытой, родовой местью царской династии и официальной православной церкви.</p></section><section><title><p>Nota bene</p></title><p>Nota bene</p><p>Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.</p><p>Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.</p><p>Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Криминалистъ</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBiwEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8AfDbafCkt75UdlbxnzHVRtjjA5G1egAx06VJa+IPCOoQy3UXirTmVATtaXleQBu9BkjnmtRIbSeyu7eSbajwMDjBB4IxzwCc4H1r54bUY7WGzuYbWykESBkRVVLlWjYMkhUE9cDK+568GvlcNhY1488tz7PG4uWHSjFadj6RWXw7o0dvJe+ItFhF6ytGPtiE5KhhwOxVgcnjketa+lSaTrNpLqekahY6lHESJHt5hJsx/ex0r5lbWYftl1HFPYPYyyW8krrGm+U4ZzggYUhuDjpjjFZ+r+K9XhSe005LaGK5kMty8ce1Z0LsIxM3V8DACk7B02nnHVHLIdzz3mkrXZ9I/8Jb4MsZfs8viWyWbzMSB3wQ4HIwM8e9dDo+oWWuPJaaRqlrdyhAZESQbgPUr1A5Jr5R8P6+t9cw2eqNbSlj5ccUkSQq68cK0YU59M1Hc6bqNhq0DRTyWqXDMbGXAlimXHCb2yR1AwScHHbBrSeXQfusy/tFt80D7AvbvRvDjwT63rlvpvmzBIo2cjzm9lHXqQewHWqx8UeD4JJ7WPxZpAkt5/nQXQBVyu7b74AJIGcfWvke71DV41+0Osr2kx8uR5UUY+blBIAMHcp+XAPHftatNVuX1K5u7bQoL24dE/dtZrFHEqDCksgxwOp4J7k1ksrpoHmM2fU9p4r8FajazX8XirSxbxMsc80khjCs4JABYDJPPAzwKuWms+G76V5dP8U6TcmAbX8u6T5BnvzXzFqHitbKVrrUNQsZr24ixLDb28dy5BXbgFgViQKAAFwcDBzWFL4jvZ1R7nRY3gRwY55ZmMsYJ+YgD5M47FSOK2jk7nrTic9bNoU3y1JH1hdXul3E5EOqWzkfMziVeT+dNivNOF0J5NStXZBgfvQB+FeCeEtI1PUtDXVLSazS3kkKKbjCvJgkAlRGcep5wM96128N6yoC/btL2k9Mt/wDGq4KuFSbi3Y6qeMv7yVz3TUZdGS3ZY9TszGTu2rMpyc59evc1TtJdPnyf7Qtg7Dy8tKvCcnHX3rxs6Hq/liM3elFR6yN/8ZpraJqy7Sk+m5XJ/wBaf/jNZ/VItaSNPrbTvY9kf+zpYVtzqFsEjXZGolUbV9BzVh7rSEtRb/arcBI/L/1wO5PTr9a8VGja6zYU6ceeglI/9o1ah8L+I23EWVk5J7XOP/aVP6tFO/MS8U5KzR67b3Fgm2Q39sPkxtMwOR6Yz6VPFc2M02G1O15TAYzAbPbr1/8ArV5G3hrxOVwdNtfwux/8Zpj+G/FBcP8A2babh3+1L/8AGaX1b+8NYyyse2wXmnRhWXULMNGGC/vlJJ/OqV1c6QlqIVvbYuZTID5q4Y9yeemc1442g+JY2Z2trNSeBm4H/wAZqrJpGtxkM9vYh/8Arv8A/aaFhVfWQni29ke4PPpSROEvrch2z/rlyx9evSm+fphilP262UOAJMyKCcdhzXh/2XV8jJsAR0InP/xmlj0vVpgFMmmnnI/fHj/yDQ8JHuN4zyPabu507cpjv7XB4wJRgD060RT6buUHU7UbP+mq88H1NeTx+Gdel5jn0njr+/P/AMZrD8bWGseE7G2vtQktFtZp1jaW2YTOFzzhTGOe345Ga0WF9rJRT1IljfZxcmj2bU9a8L6dcr9v8Q6bbZyy7rlRkClk8W+D7eOATeJtNX7Qu+Pyp9wZOmSVBwM8HOBXytD4lvI3+0voMVlDKdzmyyT1PJWTIPXtit6HxC15Lc6potzYz3Ui4uElhS3mkGQdrouA3Yhhg5HJPSu+eUzpK9RHNDNqVZ2ps+k4/EPhe81CHT7PxLp893dxs0ESzAF1UkHb2bBDcdeDVrRbmw1u0F3od7DqCKdoaBs4x6jGQfYivkzVNR1YLNJeWLWckqLG9pNYKVIUkqVkCgpgk8jB9ScCq+nvrt6nnoqJ5mI4RGygSkDAAJBL42nJ4AwcnrWf9nRaubrGO9rH13qOr6Ho7tHrGrWtm+Rv8xuQfXFZll4o8J6lepBpvifS5biQhY0EwDOfQA4ya+WtAlvr+H7VfSvqFhaP5cjeb5SyyHA8tBGATyRliT1wB3qDVfFrziSwtDpqW+P9Ij+yoyBh0VHYFiR6gjnoT1oeXR6MFjkleWh9ca1eaZpMkX9s6pZ6cZz5cX2iVU8xu+Mn6fnVS41zw0bZ7yPxLpEluFkBb7YgACY3Zyc/KcZ+o9a+adP8TNqMFlJq0y3ENi32aRbtBJLFbyKQpjkJJKbtp2ktggYOCcUo9ca2vJzJdaXGbJFaKeOzjfc6OVjVMqQcBnH4A9QDWX9lRe7Nv7Ta2SPoHVPFHgeCSGN/EmlCS5VGt0E2SyvjaeM4zkdcVqf2Fff89Gr5u8JtbXk1ot5p6JA+oWiAxKhMQ85TukJOWd2ABHQAk44AP159qT/n6X8qUsBSp6anTDHTkrnB28tvb+fcSWZuBDA7CJCF3kA4BJ+7zjntXzncq80tvdR2l+JCrtAglSLIZiwO7YdwBJ5Ykkd+oH0dZWS3KXFleXBRbiIorB+WzkYz7jNfNvxIuY11SFbS4uZom3pDNNMXZ0jkYNI3PzHcCik9FjHfBG2Uv2lNGObK0jnNRNpFLc2f2We0vw6PGhnUx5AIdTtGDuyMYIAweK0bK8somSbUNLt/NktIEkWcM5Qr/EgX5TvGCQcEHPSk0iOKbT55dRnZ7SS2nwsmD5Uyg+WQxOd+7b0HKsc1n21xdwX7rb3UkMrRrJcORuLZGc5wSAMg45xjpXrtWdj5/muaGpwWX9ko7x7JeGSNvvEZ4/QYrY1eb7T4d8K2c96tmkd1gb2wBCJPlmPcY+7n2qnq2i6hELFpobRJrhWlS6SdLgzgHqUI+XGeCQCcn0q9Z6U8kzXWpTNczMgTL9AB0AHQAegr1qWGnjkpdEeFWx9PLIyg3dt7Et1qUUuh3V3p5juLW5JhuoHHDEyMoJ7q+0o3/AR71l2mgalHbIINRuIh3VXIx9PT8K1I9Ft1u96bhHuDlN3G4dCR0yASM+9awAwAO1d+CymFNNTVzx8fxDUquLpaaGRpmhRQMZbkmWUj7zkk/nXV+GdBGuTywF44LSIfvpmIAUYzge+P8kkA54XitLw7qLJplxZwj960jEjPVhggflj8qWb1HgsK3SMMlp/2hjP3rO88P2elaPp8dhYXT3NushcF0xg98dz3OSBWj5kf94GuM02+llOZLUWu0BducliBy3tn06ZzjrW9BLvXOc1+c1LuXM+p+nQioRUUXlnVb6aJ4w8S2E067W2ndGAcHrwc1NpqvPbRFo/MlKAuI1Jx+FZsjf6bN/2Crv8A9ArO1pIm0qKa9vrtrQk+Xa2se4+aEG5+o4AIxuPBPA61jbVmj1SOysUT7Rt28jPy7eRj27da6fTnjCIzBVDDKkjgj2rjGmdvFdnKwbdGy8uMHm0yc+5PUetM8OQtBZzH7bczrcNZTt5jk/O5YMRnoMY4HpUsTiejrPbOQAyEkZAC549fpWd4j1WXTYontbFrsSg58pQdp/vHPRfU1xH9nC9062hN3c262OnyzQeVIV/eLM4U++0AYz0yfWtbV5t9/fNkBo7SdM+hMKMw/MmlcXIkdHey25bYApY8YA5PqBWHfLCz7UUOxz8qpkj8KzNQsWu91kLy4tVm1JC7wsVf/UBuCOR0BOOuKytU037XpcGnXN1NKjahctcuXwzsqgpuI/3mYD15qh8pceNJb+K1iUF5W2j5T8uOufQCoYDwm+N4XKg7JEKt+tUrctN4g8Kl5Ha4FrG0xLctlZApPvgA89cA1V8NWVvZ6fE8LMzyIC+5y2PbmqUhNWO10f8A1wHrVfxr4d0zxFp6WuoX3keWS6ADOTkEEkZ6Y9Dml0LiWsrxrNqkEsf9n2bXCuCpIbAjOeuPccZPA59qKU5Qqc0dzOpGM4uMtmeaeI9EfSb82FzGHH/LNuzLn+fI/MHvXM3+gDzftFjNLbTD+OJyrfmK7bx5etLf2cLlWeLCnB77cn6AZWsUCv1PKqn17Cp1lc/Lc2g8txrjQkcdq2h372zTXd7PdBSPkkc4I9OtbF9eRNNpupX00Vm0/lxQJGcRRQmNssq5OFDFQT7EHnNbDBZNyMMiseHQYBOXkJlRf9WrE4TJJOPQZOeO5NY43Jo1JL2eljsy/iOpSjL2urOe09TD8PxBHd7z9udpo9/yxnYRH9ASM++Pan2sFhFpEMsKfao1cGcKhOB1IPv7ZGcEVr3+iTxu02mzGHemyVeCrr6EEEH8RWWIdXtdKuZojFb26yES3YkCAkAYQRqpHAI6AZz1NebWw0sHGT5dGe1h8bTzNx5XZrWxBeXVlJDqMmk2MTXE8EK+TbbvKiVXUl2LAfMxGMDgAHmsmxMG6O3s4JbqZOZW+0BUD5yWUkfhjBolk1OCea8a5uEuYINu9Rg4fACH2wenbPrWzrlh9k0y3vLfU4FtDKIraGEDPlkFhIMfeP8Ae9zivMTue09Fc1/Baz2GvaTfyWGpzW8WoQEqswaNWMoHOQpQ5P3h1xg8GvrrEPo35V8v/CFNF1q+tl1ODyZZLyKJp4HKBJ1JZOM/6uQphlAxuRSMZ4+oPMf/AJ7f+OCvNxE1zWZ7eETlC6OO8ZuNM8Ja1e28YaWG0doyT907Tgn86+WfENlNd2WlXFlAwMUWz5nwNoldeM9jnknvn1r6t8XWX9t6LeaRbmSF7tGhV245ZWAyQf8AOa+V9Ou3s5g2o27XFvEk1rIm4BjEz7yVyRyjscg/3vxqcsioU1YM1vOTiyB9O02a2JidVuemxuGz6EetW1nvBe2t6+jxRzLPMUALBH+VP3WD1AUgg5Jww9KzPM0VrzaniDV9OjH3FlhL7lPYbf5YrpNMukvWtdL06GQaTp5d4pJc77iR9oaUjtwoAHoPy+lov61VjHlPjq0f7Oozkp3Eh1Ce6+yW82jJbT28pb7SkhIMZXBTaRwM89eMfjW5s3E84wM0rKA+cc5HNOAr6bC4WOHjyxPh8djpYupzyWpGiOrZLEAVMzhRk7vxoYfIFyfwpigdwDXYjicr7j1659KpXUdzbzG6tAWJwXUcHI6MD2PJ+oOK0EUDOBRjr9DWOJw0K9NwnszXCYqphqinT3LGg6lJPaxzXMgiDsQd3BxjHPOByO1dZYXCMuEbg9+1eXSXlzBMtvDCrtFzncpBJJIyCpwfQ1Zj1vxFDgRIwA7HYf8A2Svzuvk1Zzl7NXSP1KjnVD2cVUdm0emXMl+ZvO0/UVtHKGOTfAkmVP3lwwOAe+OtRRWWpBTBZa0YYZMNIrQo5D7dpdCwJU4A5XFcBDr/AIpcMYk8zbwwAiyPw2ZqSPxL4pMpjTy/N/557od35bM/pXJ/Zdd9DqeZ0Er3PS7XStedY5U18tcRAKkxtoyQoG0Bsj5jjjJycd617PRdXXaBrQjtcK00Qt0+fb0wduVA7AYx2ryWLxr40RQkckgA9PL/APjdTp4+8cqgDSzYZc4Kx/MPb93zVvJcSuiMv7awv8x6VDLPqN1Z2Wi6/awCKKTzlCxyOjeYxwdwJXgj8R7VtXfh64W2t4tN1t7Z13faJJIlkacsfmJ3Z615l4EuvEuseKIdNmuItNViTcyoIHdOmEKhflJ6DdgZ464Bp6h4y8aafqV1ZxX32sWrthkkiDPGDxIY9hZVI55HQ56c1xLL6jm6a3Ox4ym4Ko3oepnR9Utb6F/7b32qOJHh8heWC4B3Y3Djj6cdKzvEVjcTXM1zpep/ZWn2+dE8SyRuRwDtIIBHTI57V5hJ458ZzjzGkkYEgFgsRGTyBny8ZqNfGPi+RgiRySOeihYzn/yHXYskxPZHF/bWEk7c2p3v9mNHA8zanM2oNIsv2wkbldcYwMYAGMBcYxxTrGO6ieSS/wBQ+1TPz8sQjVRychQABknJPfvXn/8Awl/iksyoscjKMssUkLlR7hUOKZeeJPFeUM0LpkZXBj5H4JWayus9DZ5lSaueyaVeQxt+9YRr3Y9BXP8AxL1+9023hlsJ1lhPyOsabn3kjGCeBwepB+lebP4j8SSwshWVlP3gJE5H/fFL/bmqaqqWd8hOGV1ZpQSgGeAAo6+vtXZhsir+2j7WOhw4jO8PHDzdKWqQlsLy5uzeXY2tztTJO0E5PJ5JJ6nvV0Lj2p5FLiv0rD4eFCChBaH5RicZUxNR1Km7I3UA5HGaaakYbmzRjBrVqxjzDOkDH2NcleXVwIltLbRVeZJmmllkfKyHdkfKF7LtXknGOK65z8pFMEajPAye+K4cZgo4qKUuh6uXZlPBSc4bs5SK6vJdKuYX06yY3dxOZWZSZHJCF2AzwEDAAc5z0+Wsu8sNLs7UmEpNcyLhI1YMRnv7D3OAK0tQWOC6msdWkmhsnmNxBdQgs1vJjn5QCSpwMj1FZqN4btLkNJrmraxAGJk8uBokjH+1u659OlfKSk8JUlDlPvaUFjacKin8jR8J3F/oHheS5Kqly15bupPrGXlB/wC+gBmvrr+03/591/75r5H06L/hIvFlnawQGEalex74UYkQqSI4wfRthdiB0BFfaP2HS/7/AP46a8atGLldn0tBtRsjn9EMDSsJZolXdgs7gAN0GSfrXyf49u7W78WXlnZRxGF76UR3ESja581sSjoGBB2t2IAr6g0mOG8kmt54TNDLbSB4VG55CFyQo7k9q+UdQ/s8Szadb2szxLGJDO7nzLUohIhyeu0nkY6g9K5Mud6dzszRWnYuabfy29heWNyllpu5Sk0ohUu6HIbGQWORnBzgeorU8PeU5mmtIpI7VnHlLKcvgADJ+uM47ZqnqxujoMD2Ex8tDHNNblAyKrgETJnlfmIBUdCT71raFE8GmxRuOQK+vyOk5VHPoj8/4pqKFKNN7suMuaaRhSfSvQPgH4b8NeMl8QQ+IrS887TFE6PDOU3IRyCMdeBisX4QW+k654n1rVNSs2/sTRbaW7e3LE7scKhOOcmuytntOk5pr4TxaPDteqoNSXvHNL8wzTlj9/0rqPiUdOl1fQ7rw5pb276zp4uGsYfmZGLEKQB2IAPQdatP8OPGyCVl0WSURqucMASSu4qAeSRkA4zzkVvh85w04KU5crZz4rIMXSqyjTjzJdTzubVzDKYzBIcdxgikfWbd7dkkju1c9F8tcY9+c1u2mmXWo63HpFrZGTUJGKLAcBmYfw/NjmprzQdRsvEkXhy50poNWm2hLYkZYt0HXr0/OnVr0m2va26lUaVWEeb2F+hxC3MEUplDXQOBmJVARmHQ5/8ArGp3vGvFzLLKoPZE/wDr11+u+H9S0bUoNM1TSza3txgxQyFdz5OAevGferOs+E9Z8OJFLrujSWCTMVRpMYJAzjiuemqDkoqqtTqq1MTbndG1upwNubGKSXzrczhoGjCPb52kkkMpzwR+NTRyYtRG0jXEYGRHNBu2/wC6c5H4Gu/0Lwlrev2L3+j6NJdWsbsjyoUADAZI5I7Gq3hvRL7xBd3Fpoemvfz24zKkZGQM4zyeRnFEaeEhKX7xaDeMxs4xtSZz1nq+nvD5OoRag527Q8e1nA9MnG4ezAn3FXX8R2kUCizeeS8hCpBc3FsoaFRjbgKTlsD7x9zjPNa2laHqGra1c6Lp+mNcahag+dAm0suDhu/ODTLbQ7yfxK/h620tn1aPO+1DLvBA5HXGRg1nKnhetX/gFRxGMTuqG5j6Z4kk029i1PR7CC21GG2lt0khgARzK5ZpJSxJbb0UY44+bii51y0S4u7yztBbalc3TXf2l4d0tvI6FWUMD86c5GcYzyDitt9D1FPEsfhxdOYaw/S03LvPGQODjPtmotY0270bUjputWBs7xU3tFJtJUHp0Perp4LAzkoxnq/xInmWPpxcpU7JfgY41/TprdYriK4swzBrlLK2VVmYcg/Mx284JAHb04qteazBNG0NtbyrCx+ZHJAcDpu2nc3fgED2rstO8F+IdS0gazZaDLPpxQv9oXbtCjOSee2KwwlqYvM2Ls9cVdDBUajcIVL23M8TmOIpJTqUrX2OXuXFygSSaQQqciCKEImO+AO/ucn3qOY2VxcStDHJCskwdUjt9ioAMAKMnk9z3xXp2j+BPFGr6dDqWl+HJ7q0nUtHKjKQwzj19QayPEug6h4aure213TGsZbkZiWQr8w6dieM1moYOU1H2mqOhYrH+zb9jozkzqDwIyK00qerLhv5/wA81TtrqGG581HumY4HzoOB1wOa73xP4b1Xw9Zw3et6M9lBcnELyFSH47YPoR+dGqeFdU0nSLbV9S0hrawudvlTu67X3DIxg88Vq/YO373c541MTBSToepzI11QwItpj9VH+NT2OpPeXYRbeRVPdsV1XhDwbrPi6SYaHpizxQY8yZyFjUnoNx4z7VV1XQdT0PX00O/097fUJWVI42Iw5b7uG6EH1ropYmlTnyOtexx18NWq0/aRoWT2KZX3psqcYzx611jfDjx//wBCxdf99p/jWPq3h/XdM1yy0TUdNe31C9AFvAzrukycDvgZORzXQs2wcv8Al4jieTY6Lv7NmOUxjkmkZcNiur1LwB41sLKa9vfD1xBbQIZJZXkTCKBkk81ysUiTxh0ORW1DF0cS2qcr2MMRg8Rhre1ja5geIPsYvo11J5I7R0ZfMRSxR8jaxAB4zx0P3ulZmrXF/qd3EGg0tGjAMlwyL+5GcAkADk9gefat/wASx3P2aOe0KiSF94LKGGe3Fc5JcXEnh55tQRWlALxpGgSO3VjtXgdZHJJBPRRkYr5fOqbhiFN9T77hmsquFUFujf8Agnd27fFLRJNqR25vCkDSHiRvLlClj/eZyD6ZIFfXPmah/cj/AO+f/r18Z+Cm02PxPpFrfWV8qx3ESrDAxAuXEwyFIB+ZThhnqAwOMg19sbYvWvmq71PtcN7sbHkt5ePpHhnVNW8x4ntLOR1KnBI24xnqOuMj1r5/8VJZ6fpdhbWt/bXs10jxpbwEn7PGzBpWIJJAONi5PQE98n6e0+yDobW8tRPazRlZwRkBMZOR34FfN6Q6BPrVzqWkaatjpcQNzPLIzOtrb7/ljBOWd2OM5yeSo4xjly12pW6nZmzi56GYl0mmhNIuhJOk+kqVZV+aKVkbYpB6qQBk9utdDpm/7LEr9cVh6HAb2W41S63M9xKXVSc7Fzwo9ABgAdq6C3U+aNq1+i5RhfY0r9z8gz7G/Wq3J0ier/srMo1XxoCcZ08f1rmPDcP/AAj/AOzn4lv5cR3fiHUFtYOcExqxJP0roP2Xwza54tjXgvaLH9dxIrY8aaVY3Xwjv9C092kk8OSosx4+aYAFyPbLN+KmvicdiIrMpUns2fcZdh28sjUhuo6HjPgmLUNJ8Z+Hr2PULhZFuoolYOflQsBt+mOMV6D+0Fr2u6d+0np/2K/kitbQ24jiRzt2ty2R3zk59c1xVjIp1rQHXnF5E2Pxr134g+BYvEvxdk159d05YrJoWvbeQ7ZF2hSvB4wQOucV6Ocww9DFRi1o4nnZBUxFfCublqpWZgfFC3hsf2odBe2VE+03NtM4X+8SOfxqTWfDv/CSftcXMQJEVpcJcytjgIig9e2cYrmvFPiSHxJ+0fpV/aMZLWDUIII27NtIBI9s16P4rZfD/irxVrr/AC3WuanbaZbEcHYNrS4/DA+pryq1eVFRUuq/A9mjh4VpycHs/wATzv8AaUHm/G64bzGyn2fH12rXrv7RYTVfhxqKRIFuNHktbgsOSUdOf54/CvHv2iGL/GKSZhtylvnnPGF5r1/W7gal4w8WeGWw32zw1byImP44wcY+u79KeJq+yp0pxIw1FVqlWD2K/wAJtlh8HF0x41Fxe6LfakzHqBkIOPcZ/KvOv2Vl8j4nXG043adN/Ou5tLpIfEOt6REMppvgxbUjPRjhifzNcF+zO4i+I8zN302UfqKeGrOpQrTe+hOLo+yxFGnHbX8jY/ZT0Br34ga54ik3iKyLxo3Yu5P9M1y/w/Rj+0rb3G/5m1h1bnryRXqXw9K+GdR8I+G7cqtxqU1zq16o6spRhGD7YOfrivL/AAIwT9oO2kzt/wCJy5z/AMCNVhaqre1k/wCUMZSdH2SXWRLqIaP9qEzhhuHiBR/5EFN+NpWX4u+JJOoQqAAeOldbe3Hw3b40lHXV/wDhJ/7YBEayqYi3mZD9Pu98de3vXFfGZ2b4o+IhwGllRenXIxXdleIhLExdtonnZzhZQwkknq5HtvwoC23wg0nwsyKZtV0i+uSCOc7gFx9Q36CvnHT1xpckBPC7lI9MGvdo9Uj0P4t+BvD5BXytB8hl7BmUk5+pK14zq1u1lruuWJGPIvJF/DNdnDdfmxNRPrc4OKcK44SlJdGjd1e/vrP4DeEEs7yaAvrc8Z8qQqShKgqcduTV39rNPN8Z6RtZ/l0mM9fc1keLAkXwU8ERjq2qTyfX51H9K1P2nXMvjDTHyRnSohgj615dCKeLv6ns121gkuyRZ/aAjmv9E+GVhEPNkn0xI1VeSWIX9a3f2otOTQvh54J0aN8paboz33MqLz+ea3dSsIP+KG8SXgVrXQNBa9cEdWVV2D8WI/KuB+OWp3Gp/CPwVdXjtJPcSyzO5OdxZt2f1rlo4purGK6M7KuEvRlLuWPi9LdeE/2ffCGg6TNJbTaoWu7p0OGckA8+v3h+Q9Kt/EM3F3D8IF1J/wDiaSwoboyNl2QEFWbv0zyaqftEqbnS/BNs5CxDTFC5/wB1c/0ryufSL25uUuptWuZJ412JJJIS6LjG0egxXqYTL5Y2CnB2buePjMzp4Co6dRaJL0PZPAXia78T+H/i/rck7kNk23zn92gLYA9PwrivDWp3XivXvhxrN47SNYy/Zblyx48mQyZJ/wBxh+FbHwYgFj8M/iPbo3S0Unj/AHq8y0vR7wWkUtpfzwDlgEcgAsMNx7g1GGyp1ak6cN4muLzinh6UKk9pHr/hPXrrxN8Ifitql3Kzme5VlJPCqZOleb6MgXT41UYAUV6H8D2XQvhF43untLa+iimiY206kxyY7EAg98/hVO/h0HxX8NT498L6WNIuLWQR6hYxsTH2+Zc9P/1+mT0ZRjaeArypSXWxx53gamZ4WFam9Ur2OD8RRyNo9wsfUoa5rXLqPW7bVvsEctvaW8kATzDlnXewMjDoDwOOcDvXbgJNCrDBVhXLeIIIdJ1O31CVS1luKXUS5G9GBH4kZyPcV9BnWC+sU/ax6HznDOZ/V6v1eWl2W/Btxapo66lLfAXNhcJdXOmtKyF2jddx4IyDgEEHIYY6ZB+tf7UtPV/++a+VvCVlpVj8Q9GGuJFe6ebuIyxsSI7lGBWK4BGMkFgWXPO3Jzivs3an92Ovg6u5+q4f4TzTSwrzqZizRtD8425yD1z7ex4r5R8Q6nLqFpLocMPkQWdwq3gWNV864DlRkKMYVVJA9cmvrnQEYSnjLjCv+IP6V8l6q6wX2uxSmNfN8Rlhkc7VE2SPbJoydKTSfcM+k40m12Nq0xFbRxqPlC8Veif5twHHY+tUEeOSPfFKrgf3TkVath+7FfptF2StsfiVeDcm3uenfs1XK22reKJyyLsgjJLemSTWV8HfEU+qeM/FOi30n7nV3dwcngjIY/lk/jXK+EPH2o+CWvoLTw/BfPdkebJK7AEDPAAI9ax/D/iG+0HxSfEtro0bSEyFIS5CruGDz1PWvgsVltariq1Tk9D9Ky/NaFHCUKTn6mskL2Hi2wsZjh4NSSM8cjDVtfHKzkvvizeKl7LsNvECRIQSMDr61ympeLry+8WQeIf+EdhikjZHa3DsUkZehOf15rRvPE9z4n8Qf2re6allL5So4UkhscA816dCjVr4qlOtHRKzPKxGIo4XA1oUJ6t3RP4V0+C28aeHI4hjGoRMTjrhhXZ/HnxC2o/FXw1ocbj7NZ3EckmOhdj1/Ij8q4KfV5dE1+y1iCxS8Nq29I3YhS3YnFU9Z8VXer+LbPxRJoUaXEBUtF5jFJGXG3PftUZxgZVMZeEbpLQvIMwhRwNpz95vU6n4+BP+FqOIWLjEPVs88Zrt9X1JtI/aJ0lvPdY7rShbsfU7RgfnivHPEPjC78Q+KLXWLvRIori3ALx7zibaeM/1q34w8d6v4i8T6Vr0miQWlzp75/dMcMM5Gc5/yK8upl9arCEXHZM9qjmWFpVJy592rHofgrU21Xx58R7oSF1NlJEjg4OAOP51k/s+yiHx7K7HpZOP1rkPBHjTUPDL6t5Wg295LqTs0zyswIVs8DBHr+gpfC3ijUPC+pXOp2WiRzPcIUCyMSEU9QMYq6WArQpVYcu6RnXzLDzr0puWzZ6D4V8QS69+0xLdxS5t7aB4IiOgCoa5/wAKf8lxtyeANTfcfx5Ncv4R8Y3nh7xPd+IrPQ45ZroMBFIx2xbupHOc/jU1h4rvLPxs/iqPQIPOLNIsHmNsVznLevfjntTo4CtTU7R0cbCr5lh6vK5T2lf5HR3UWf2hkuw2XOrD5sdfmFS/ECJb340S2aEv593EBk9u9czN4r1CXxqvi4eH4/OVxJ9m3ZQvjG71pbrxvqNz45j8WN4dtxdRgfug7BGYDAJ7/r1raOFxNOScY/ZsYyxuErQcZT+3f5Hr/ir4iabY/GK20OXw7Z3DebHGNRY/vYS3HpnjnH41yHjDR59S+Keu2dm6wxSRm8klf7qLtLMSOpPsO+a4jWPEOo6p4si8U3GjQpNG6SNbo7Ycr7np+dax+J+oL4tg16bw2iDyGguY1c4ljOeOc46/oK56WDxmEaqUlq1qdNfH5fjounWkrJ6F74iSC08I+AtGZuUDTlfZpCc/kBWp+0aM+JtLZTu/4l0Yz64rivFniK88TeIoNaOj+Ra2YC29sZOoXsxHv/kU/wAe+NdU8ZT2k1zoUNo9rwDGzHemc7Tk1ph8JiIzjKS7mOKx+FqQqU4T0ureiPUvjf4m+wfBHSNGtpB5+oWkMT4PIRVBI/PH5Vy3xcRP+FQ+CDG658rO0Hg4Va5Txr4tv/FOlW1ncaBHb/YyEjdHYjbgDaQfbFT6v4xvvEHh/TvDkvh+K2isgBDKrMWGBg9SetYYfLKylH3dWzoxOcYdwnyz0srHafGG4fWPhn4P1i2dpBFbCJmC5wQAMfmGqHx7CLXwt4QuJgPt01qUk4G4qBkZ7nA7msLwj49u/BOnyaNqOjJrOls++NHxlCeoGRjH4VU1nxBqXjDxF/a13aCytoE8uC2U8KvvXo5fg8XDFRp2tGLep5WZY7A1cDKre8pJK3Zrqdj8LnVPA/xAZnALWyAA9zg1x+k5/sqD/cpukeNNS8M2GqaPBoVvexagf38kjkHkEADntnNJo8jf2YBJ8uASF64r28qo1KeLrymrJ7HzmfVqVTAYeMJXa3O2+H7j/hT/AI4U8FpVAH4Cq3w7iOkfs8eJprqN4Y7lysWRwTxgg9+f5Vy3hn4h6j4VsLjSrbw7b30c0plkklLHeTxgjOMYH6ml8ReL/EXja3t9Om0+30zS4X8z7PAMBj2z7Dnj3r5ueX4qrjJJRsnK9z6ynmWCw2AjKU7yUbWG6Zk6bCT3UVV8Q2yXWlzRNz8p4rTVVSIIOAoAAqrqUkUdq3mSKm7gZOM1+hVIRVFxl2Py6jNyxKlDe5i/C6ZLzxHoHhm5UPM95bTWEkqK21N26VPmBGBsbHucV9k+Y/8Az0l/77FfHnwlXzviv4GuV8tljllVz6bZJ/8AGvsjb/vf98ivyvH2jUsj90y+TnRTZzvhtPnwI8uW4OfQV8s+I59LttZlt9X0ye7sZvtV3IbVkSa3kivJgsqlgQSA20gggg+1fWHh61aO+Mm9tx+U88fgP618uaqJP+Ep2qYiGluQ3IPH26T9a5MBPli7nbj48+iMSLVF1fWLvUYrR7a2mCLHG4G5sIBubaoGTjJwMc1dWby3gi5XzZVj3MMAZOM17tBplla6XAyJIQqqPLijJKknA2gfXoKu3WkabqOly2dxZanll6GzbA+vHWvfpcSqlSUIxPjK/Cqq1/aylofO+rarDAEuItKZoZHdU33RMgCMAdyhODyOmR2zxTTrNgkXmhUaENsaTMuxWxnaTsxnFe6+HPB+m6OrSR2+qzNJwW+zNlV7jOP0rk/HPh+30K+bVbW1vTG0blYJ7ZmjaUphHZehYHGCcjtjnI5o57OTtdncuH8O90jziXVIUWKV7VLeKQgxvK7qZB6quzcR74xUlvqejyyNsMLz7QEVppYy3PQZjCk/U10WhafbLC17cvdSvI2xLidHcDvlsc8k5IHfitKO0tLeUfbYrme1yQZo7YgEdAcDtz+GDn1pTzers2zVZFhmk1FHEXmr2FpcGC4t5YnT/lnJ5oI/8h0611nT57n7NDCXkYZG4yAD3JKYAHcnpXeXllFbtHdaULjUGiwTH5YkKYIIBwSCOmQT7cZzUFhpsE+owwxebLHK7suxckknJTBwQQTjaQDgCl/bM47Ni/sOhHRJfccxNcaIIXuR9hvjCu9xBPLvUf3sFM4HcjP5VDpF/o+q3MdvDZsZHBI3SSYGASckpxwCfwrtNSe2mitbZ9IisJ7QGMmNHM9ySRjdkbQMg4IOPmwcYxUdzFPYXFptivYPlxvaEhd/uPzyD2Jpf2xVezYPJaK6I4/Ub/R9O1QL5DsJEV45FkkZHUgEEHy/Qg47Vel1bTVsLe9lsblIJiwicmXD7cZx8nuK620azgnW7TTZkuInDLDPZmW2yVK5A+8cdgcjpknFW7NYpbuO81GG8u2xtj8y2EceOflht169PvEhB1IY8FwzeslbUirkdG/NZHH+GdFudfuDeaXoXk6Qrf6Rqd7fGC2jPfLOnJAHQAnipr+58Hx6kuneHtL8QeJLs5zNDOLeFyOu0FGcjgnJwMCu71vSdQvHiXWxqIsJFUwwRwsY4BuBYKo4DED72OoxjBwGQaBe2Ols82m3wtbqNos/ZjvRd25SR/F0AI9CcZ6Gf7Ur8123YUsnw7Vkl9xxkMMOpTT2Frpmo2GsW6eY1hcgSmWPjLROqjOAQSpHI5DHFVrpLaDVZNNt9H1PW7+FQ15HaOII4icbkDsrMxBODjaM8DPWu1W1ub3VbeW2vZI5UjFp5kcPlLBEFPCgBcuVBGAMAEnPSoRGptruNAskl4czZtjJvYMfnjIB688cEZIPTNb/ANv15S5E9EYf6r4Xk9p1MDRR4J12U2kX9qeGtYGVji1O432spH8PmLGChzxyuM1z/iFJ9DuVTXvD09kJebeZbkywzr2aN1QhhXpmoaJLPDDPe2WpW9lIdjutvlgPLIUtkf3gC2OxOMmmWGl6ja2N04tby50RioMEkGV3hFDSorZAJYM23jIPOOoxeZ176N2No5PQcLSSv6Hm0epaYukrqLadPHZySGITbpNm8AHbny+uCPzpul3en6l5hjWGERlATK8uCWOFAxEeSfw9SK71bpdOkYWJaKORg0kMln9ptZWHTKNyhxx3PuRiqEF1aW0sc0FheLcIxdXeA+VEc5BAPzHB5XOAMDrinLOK2yv6jhkGHT5rL5nFTa7p6O9u1o2VYo4BlyGHYfJ61PLd2lrNiSS2iuunktJJuB/uk7NoP1IrtltGubCQQxXcjq4dGVOMKMn5ug4GT75qK1udO1G2g0ix0dbjDmSS9ijkaUKQPlOQBgenOSc+tE85qdGy45Dh+sUcHPrdlM7h7QsyfeGZcj1/gqe21eCRxDbWUjyEEgK0g4Hf7nAHqeK6zSIl0lJLk7soJI7ZHjLtMxXbhY+rAAnJOFBAyetXLTTtMLGfUzc2kf8ADbFDub3Pc/lgegrRZ3USum7kPhzD7NK3ocHeappaoBM8Jc91kkYj6kJj8s1MdStY9PNwIRNb5AM8crsFPofkyD9QK65rRZWedCtpGhO1bmFtrY/hJGSCfbHTrVHU7CG1ddQtre5jDr8waE7ZSHAwR/ECpbI9OewqFnNa/wATNXkGFtZxXkcpLrOnFEKQszOhaNSZB5nOMKdmDzkZ6cVNY6kRHHJJaPbpJI8aN5wcllUE5UqDt5APp716n4D8LWs002oTWepSwSSyC3ZLd8LFuJQAk5Awc/WqviDwbarr8Vy0N7DYyyBZvMiYFB/e54OPQ03n1Wm9GzCfDuHm9UrWOLt7lJoQ+CuRnBrnNZ1SCx1G4lvbSa4tZrYxB4VRnhJIO4BwVOQMHODzwa911TRJNJnbT548IoG1uqyD1Gf5VR1y2gTw7c5AA8k4GOMemK7q/E8cTR9m4/ieZg+D3g6/tYyT8mjy/wCCckQ+IunW8FjLbQWd/bRQLI+6TDRzOWYjgk5zx2wO1fXO5f70lfKHweWI/EWxJGC97Zsx9xBKP5AV9U+eteDi5c0kz7TBQagV9Em824QvHwpByuOK+UbjA8XhSiDdd3I56/8AH7J0r6k8MyQvqckc08jSE7Wh2gbcH1FfMsyE+LRskIIvbkiN25P+myYGf51yYRuVNs68WlGSSPoq0hKaZaMVI/fwAFT6MMmtoSFpSi9c44rHYg6XZwbW8yKe38zjAzuH3fUcd66CNViKukMl1PyEAXOWP6KDj7x6Vwbszk9xZ40tolaQkKD1CFizHjoBk/QVVv10bUbX7NexTHzcqubZ8k88D5fTNPspdWmtbZL2Aq4kilLTIYiWaR/k6Y4VV45PPNa9zFdtdWO60hOLgnmfn/Vv/s1pCnJO5kzxfW/CN7pM0smiI00Tkv5Els5BH0wCP/r1NoPgvUvE+221yIWdnGVcwxW8nz9cbiQSR7cDPXNe9RxMJkmuba1jVYWBJlyByO5A9KoajrbwXfl6XBaykKu51JcDGfQDPWvQp0290cs6rWx5jZfDe2svFiNpV08EDJ5UkZt5V8wAHaPu8dST9PaqviTwE4vJdV8N6tCmpq4DxSQtKr4BJVlbqOuO4zwRiu21K3TV5hc6jrsoPOFiwh2+i4PJHoevIFZ0ejQvEWg1RLiGCQDzlGHRezEcZHOD6fy6lhLnO8Q0zzO8t/EbpNFqmlR3LyYEkkIk3LhskDd+X0rPkTxBqNmtgdJkMEfypIYnErD0f5sOff0xXvNzpdnYmGKTVZ2MibiVkARQRnkkYGf6VoaVNaf2lFJOsc9s5wk4QKhb3IA78DjFRLBu6Zf1xWszwbwj4N1T7VuWzeAfeE80TOVHsCCAPzr2Pwr4J03TX+2X0kt1ctgl5IXbH5iu+e2AsnVbeHa0Tch+oI+lTmKb7Of3C9v4/ce1aKh3IlWbW5kT2unSosU0LMAflDW7Dn8vanPDZPAYPIcR4IwIW/wrckR2Me9AAHB4b2PtU+wHoM1p7NdDP2rPC/FPg4aPqSa3pUX2giQq9u8DkSLIcEcAc5wcgjoK0/BHgy3hn/tLUizXc8rTyKtu20MxOcccda9W1O1WW3VSFwJY259mFPjhUNkAfTFR7Bc3N1KVb3bGG8GmtB5MkTNHjAX7O306baWK30qOI2qRNsx90QN/hWzJGftIZEDfu8YJx3+lNiEvny/uU6A/6z6+1U6SYvaM8l8XeA7G7nlu9NaSCXowWF8euCMYPXoa8c8VeC9QjvftBt5iysfmjibaxHqOP519dwD99cBIFZhIN+H6fKvt6YrmvEuo21nA1tHZQyzOX4YjgknHUdOah4fmLjiHHc+Zr+fW7nSk0V7CSOCb5XMFu6zS99pYseMA/p6VqaHYeJpDFZaLpf2cqw8z7T5jA/UAEHHp78jpXqJMSwldSkt7bYxJRRmTdgDK4BGOP1/CpmWJ2hSa6vNmPlW5TYGAGeCnO764zU/UEU8Yc3o/wwurXz9Qubye41WdDmeWCQkHk4AC4VfujA6DOOtQ2vwxS6vtXudZnkme5kzF/o7t5ajO0ZIJ6HrXTJqGm2xd7KbUI5EPLRGRjx2wWIH5Ve0/xTf2kqzPHeSKyDzRPEQGXPDZ6gjpT+p2I+ttHmc/hfX9GBtbaEX9sGwrSW0hZR2Gccge4z71seFfCAurmPUPEcshRPmSNbd9gHtgH/P417Lo+qwavbyNbRQvIr42u+xumemD9D75qrZwXKaEqGxg5jcZ876/7NYTpKD1N413JXbKUb6RaRJDbiaJM7ebZ1UZOBkkYHOK5/xlpbT2EqKmSwOPY10+vNdJpjH7LCoEiBj5pOPnGeNvNYt9calf6u6w20q2A8mNBJAQH3Od8mcAghVIAOAMjI5rhrQbV0dFOVtSsdNh8R+DLK52lplgCPxhtyZViD7EGvKfHsEmkeG9ScoZZEt5GjA48zCnj6+tdx4u8LTwyNeWGpXdpvkX5YpmTlnAPT1zXJ+O7DVl8O3qyzSXm2NgBNneDg456n61lTklNNmso3izyH4LtIfiVBJnAa/ssY9Ps8lfVO1/75/I18t/Bu2lT4iRNIHCHUbMISAMr9nlGfwINfS/2Ef892/77P8AjXpYyS50aYBe4/UZ4Avf7TtvtnlJ88zRk5xu2kg9s5yCOe4r5yuEz4whAijwNRuFHzZIP25+c19H+HJ4VmIjgwkj7mWNeATnJ/mfWvmv9y/i+3SNxj+051wyEEj7bJj8q5sArUmjozC3teZLc+lZY5Ra2jxSbc3FuGGOo3Dj612lhEsMRkdljIGZGYgKB7k1jR2Q/s2wuEkUZmhIB/3h/kVtX1nd3Voba2aJRIy+aXzkpkEgEdCemayhC0jz6s1ayF1u3zFZvCVkQ3UfzE5U89QRU/lXKy2mRBxKf4j/AHGqpb6TPZOplmQwu8Kx+WWyGBYliDkdf5c8k1sTW0qzWo+2z/609k/uN/s13qmjkVV8tjzf43WNw0El5JeThI7Qyx26SEIGjILZIwTwenqKm+FOmaLrvgQ6g2kWTTyESFjECcAgkZOTjGa1vjFPHa6faPPKGY+YgDoW3bhggBF3E9OOB1yRXM/CfxJHpXhddK0fTNZ1vYuzMNosQ787met5WTTFZuGh3lh4ZtNT0dFmJhfy1xIg6HGOn4VTg+H1zapiHWApd8szRD5x/dI+mf8A61afgXUL6aG5S60m401EIZI5mR5CWJJHy8ED8Me/WuleXe8LoTsL90Poa7Kcro46iszB0/wbY2qTSXLm8nl2jfLzwOgA6Cs7V9I/s9FmhLGykkCvFj/VEnqO+M/rXbq4bo5P/Af/AK1Y/iq7t7LQb65u1LQQQvJIoPJVVJP8q1TZCRzHjX4haJ4G8OAa26m6ClIbWMnfMMcN/sj1J968G8U/HvXdTkC21/BZQnkQW7YwO2Wzkn8cV8+fFX4j6l4q8UXN/eXExkbqhPCjso9gMCuYtNdEaos+3aRnd1I/DvUulzO72OunKlD4tWfSug/FHxHZ3K3c+p3F8m/mJmbkfXkivVvh/wDF+5uroRXRE0Dn5o3++nqATyfx/rmvhe41yVw0kdxOgxgLu659uldt4B8SSWx+0XNxJI3UKvIPoP51yVaDj70GdcKtKs+Vo/SCSRJ7OOWNtyO0bKRz1YYNWdmK4D4Ga9/bngK2Dybp4Qu5D1VTyM/kfyrvobm3uGdYJ4pGjO1wjglT71vT96N2ebUi4TcSOTcLwBdpPlng59aiQXBuJTiLovdvT6VYkQvNw7IdnUAHv7g1GsLmaT/SJOg/hX0PtVtEXIbcTLLcFRESZPmyx67V9q5LXvC1zrGs70v44VfczDbyvPQfqa7COGQySH7TKDuGSAvPA9qo6ct00krBmePzCc7vvZP06Y9PaiKsD0INP8JaXZWzReWJpmGGldfmNch8UI00a4spojHHC8u3YAAc7T36+uf/AK9emxkEZBB/pXD/ABNW0vLIwTwSSGORW3omTGxB5x16Eng84q7kmNJZQrY2eoCP7W8o3qM4SID+HauBk9STmnSahPc2wivrdP3ylYiwwseTgcew/XmobCzuJLT7NDOpBw0ZIIWZQOQM9G/XqKq6hLJFnTLmc+SFzGzDIYE+vY8/qaoVzCtNR1XSPEw1GHeg3bJQyAqy55+X/Ag+9es3EjPoRntRb/Z2gZ1ILdME9hXmuqwrDbMJZvtQ52tu6ZHH5ZPHSuv+HEsl74HliM8oEMssQ4HK4BxyDxkmsK9NSWppSl7xc1yO5bTmEi27Rlogdpbn519RVqVYyzCKUO0ed6q+SD6H0p+tWswsGLXMjANGcbVwfnHtmsSTQ743YmeS3/eXPmzEO4IHmM/ynHoQMdDtz1PHkVYWR6EZuxF4khf7GDjOZIhx7yqKxvH2ng+Hb0bR/qm6D2rqfEtuX07KcHz4ePbzVzVDxyAnhm+yM/um/rXLGlrqdHtux8sfDby4fGWjMPlLXtrnI6/upxzX0dtk/wBn/vkV85fDiLZ400MAtj7ZbkrjK/6uevpDzv8AarbEys0d2CjeDOa8C6xYalfXFtb3gdly/ClWwTxwfy/CvBIjOfFUADQuTqs2T6AXknI/lXtngHS7Wy1u11JQzTyJ5BfsFJyRwME5FeLpGP8AhK4d0Qdf7UuDuTtm9k/SpwElKm2jXNIONXU+tZUxo2nnJAE8AAHpuFbDXcdjbtcShiNyIoUfMzMwVQPqSBWTbITolkrn7txCRzjjcDW59mguYjBcIJIzg4PqCCDx0IIBHuK1hH3jxpu1xLy6illitrmMRSpJFI6MwOAxIHIPtUsi6d9otiklucSHP7wf3T70t3ZW8awSRRfMJ03HJY4BJwM57nOKtSyKssBwxw//ADzP91vau2KOXc4z4l61Z2F7p9jCZTdMrTxrFGZd4HykAYII65yR1HIzmvP/AIQXcsxa20Oxllh8zBe5vBCGxn+FA5x+IrU8QS3EXxbu4JAfIm5Usp6PETj6ZQcVifCPZpupXNsq7PJkYr9N3WsqkrHXTh7lu56je3ms6XqMZvLTTk3jCtbXEmcE9GDABuT3HeumstXFxatIIh50Y3FFHscVjeKI0l+xXrYfCZORwcYP9K2dNhhh1C4KqAskYPAOPQ/zrswzumefVRnDxeZbgQw28SgnBlkkwg/Tn8Kg8TLPrHhvVdODwTSXFlNFFJEeCTGwAIwMcmtW10i1SJVSzgA6tuTdjPuea+bP24fiJqfhC2sPBvht/sTanAZr65jO1ymcKi+nrmuqxitz408SIU1q83cESnI96pRleSVB+taupCxm0uK5TzPtS/JMGJIYj+IE+vcetUrOaBG4t0Lf3pCWz/IV0bIdSNmNRgXCiRVz3Cc/rXU+FbG9nuYrPT5DcXEz5W3jyCTwACTj65zgDJOMGsy3t2u5I1hSCKNjkyyfJGB3yT/TPtWld319YWU9toltJEkyYuL1UPmSgdQp6qn6nuaylJLc6qEGlzrU9RPxevfAGjXWgeHdYl1TWrlvLu51b/RYADwkY43sOm89e3FfS37Ivhrxbp/hi68T+Mp7pb7WNrxWkzHMUfJDMp6Fs8DsB718bfCnwjcX0M+qNHaI1tKqI08bSM0hG7CqCOFAyzc4BGATxX6PfDm8utS8B6Jf3ylbqeyiaUHru2jNYQUOeyKxMZxipPqbb7PMIcgAjvUQW281/mTt1b/69Tt9/wDCkVsyOcN27GtXGxxFWVI/KuFhdFkYYUlu+361yVv4g1CK6itZriK1hBO1jHuBGSME/UGuzkZjlE3BnbAOOnTmsvXrCKbTPJgt4pTDtOMfNtB559ec/nSSBk2mao1zGwuDbRueEkhl3o/06EH2PNZ+v2aSWlxcW90qSoo3LgEOAeAR+fNaGkWtpJD5q2cML9SQvJPqauXhjjjm80gI6ckjgcGhaCPKZJZvNS2t5QzO3yIM4Lnr16A+9OudNE1nLJHfxyyQKd0ZyyjaMkByMNjuAfXrW5YWkVvoOqajNCzfwwbF+b6c+pNL9otdP8D3ETxQhVUrbqE2kFlIwfXBJ59B7VVwsef3EwmjeADaWXhD0z7V3fw8hhtfB90ZXTLzSFcvjPygZ/EivOZGe2QzbmdgMA4PU8CvQPCmt6da+EYNPe6U3flu8kZBBUnJxgjsCOlY1ppI1o05N3Oj1P8As6S12pLCZS6YUSgn7496gk1WKXyXWKTyJ5RFDLxhzuI6ZyBkZ+nNVr7WIJrZYg43FkIO0joy96lhhsVVPKhRVQlgNxKqc54GcDnkccHpXmTakdai1uP19R/Z3LMP3sI+UHP+sWs3x2gHh2+wQP3Tdfxq3rkp+wck482LgDOf3i1U8cnf4bvTgZ8lsDrzg1g0axPlP4dk/wDCYaEd3H223wUHH3J6+h91v/z83H5N/hXzx8O5QPGehKflH2226j5SfLnr6L85/RfyNTilqj1sF8LOR8LSW8OqWsElzE020yIgPKn1PsTXhjeXdeMrSdZJYkF/cxlWbazK95J0x0Ix196+hfDVtbQeIT5UMTP5OwyhchSf4fY4HSvBLeJR40tkjhRYRqc2GHIGL2Tv2NZZfFQi4pm+Z1HUkpM+rLa0vodHslh1OS5xPCwW4QHbhhgbhg/nmugvLi5SykFtbzC7IAj2KG2kkZPpwMn3qg21dJs9xH+uhHXH8Qrdsz06fga6aejPBqdTE8T6zfaVpsjXHL7wbdvL54LHJGcFgoGRwMkZrh/D2veJLi7fUrxrmbTEmVJJElcNHnjcuflYjPzDABHQYxXfeOrKO8hs3ncR26yNFK390SKVUn2ztz9a81lfUrIz6Db2s1s8hBuMHKvxgkeoxjnjAFdE5uD0JowTiSePrtovFKyXVwjT20kcnnK2PNQMAMAKBgKz55JB9OK5zwNMy+NL6DzJAGkGA3UgqR/MVB4x1Z9U8Rm306QS2SxmCRQcgyBWQt9RuFRxBbDxbpmoDPk3kYcYPC/MDj8jWNR3TZ1Rjyqx7zcIZfDcRLBQj4JPoeD+hNSaTqht7RJri23l4lCsOpPU5+pIptnum8MXce3lASOevGak0eFJtM33EkewMyoGBJAySOB7EV2YZ/iefX2Zs6ROZoNxCBnAzGgxt4968e/aX+DOkfEz7JqYv3sNYtE8lZNu6OWPkhWA5BBJwwz1wQeMeqxLJbLlik8YOQU4ZPcd6ZMGuLqNSMgt19fwr0Ecabi7o+Afip8FPEvw70qPUta0Mz6c8hjiuLS4Eozgtl8DKggdSMda4XTrKwu4SdJt4XvI1DEBTK4yf4QQo4+pr9P/ABZo0GueFb/R7hdyXMLR+4JHGPxr428PeAI9E+LekobMWcL3LQtHHH827byCMcDjgD3onVUdz0sNFVt0eJ+C7K11jXYLTWtWmsQJAizyxGZix6KqfdU+7HFfTPw8+HQfwvePdWMr2c0LxQSXtrHFcOpyMkAnjoRnHaugj8JaKNRtNNudOjt7u2Jmt5kiVlkII3GQYbaOV5wPrWvret6urrpeyOLjohB6/SvIq4n2juj2KGHUfdiePfBDwtbNa3UMuoyxSaNq1xPOm8hniEcSiNYx94sRjPsPUV9Y/Dnxp4Q8TeFrW+8O6tby2caiHYco8TKACrK2CpHpXgt1og8NNdXNldGTU9Vtrh8cF/tDyxJGEHXg54+tee6nqUvgn9pTxboFleTJaaoGmRUbYI5cB1x2GMEc9jzmuzAy9pdLc87M1sux91HkhlwwI9aaplDH91/48K+Sfhz8btQt4bsapJdzeV8zCKTmJB95lQ5BA6kDt06GvSdP+Lc80UN1b6jHcWkpwjtEP1PY13Tp1IOzR5LS6M9nuGliDzJwT684qjbXTyXStKVVlGCAPvqfx4x/WuAt/iiJpvsrxwS5AJIyjf1Fbej+MNHvHhBcxvK21CSCpb0BB5+uMVDbW6J5WzrplW1bzEfZGx55qhqlwbkGyiBcMOSO/b+vNSXrPPaqN2cNg8VlXc0oZkjVR5a785Ix2wfzqHJJXGld2I47+Kzsfs32SW4aOTLRxsM7s8Ng8YBH4da5nxTJqN8hur1TG0b/ACW6kbR0yT3ZunPTtUlxNKls9wPKZ5DncAflwSOoI5znNQTyXX/CMq9yd09wS+9ueGbC/piueeItsdEcOpbs4LxBeee0ViNQvbGOI+fN9kIWR2bhVJPQAZ9evSuT1aHTUaU2k2rCdhj7Q96WkY+pIOD+AroDFFfaksbyusErNLIQeRGowoB7ZGwfjWzd2un3Ci2j0a2ktYoxEroPncgckMfcmvNxGJtLc9WjT0tE4Ow1fX7eBYk1VpNxACyj5mHXk8c8d66G18fa1p+8XJVgApDMARjd82ADknGfxqG78HRyAS6brsVhKDj7LqSgK30ccfoa5nWrTW9GRzrOiNLaocNc2zeZH9QVzj/gQFczrpu6NXT7npn/AAsG1vIhbLI4YvEyhk+9iRTx9MGuh8UeIrG68P3gWROYjgA89D2NfPRvNMfc1tcoYzy0MqjcPxqDUNYntNKuPsd18ro37qXEy/TnkfgaUal3YzdFJXF+HUjv410SLGVW+t/0inNfRG5v+fD9K+aPhdLu+IVsjkjydSs/LIP3QbaQnr7k19Gb7n/n8l/74q8W+WSO7A2dMh8J2rnUWVMqM7uDwD/k189xIF8ZwBmcH+07huVwCRfSYGPSvovww/8AxMlSORgyvh18wkN7YJ457ivngGf/AITW2QMm19QuWIY88Xsn+JqcHbllYMwbcrH1wjN/ZNj1/wBbF0H+1W0s6W8ElxJnYgLHHJ+g965m3uJH0yxwvSaLOPTcK1teuvsejibyfMDSoh44TnIJ7YyAPTJGa6aDUjxqitoOfXPttzNp66JdTmEnzQQh6DkHJGevbNVB4J0G+tbWa0nvI7OcndDFclVZWUkpuA3AZGMAjuPauGsfGsNvdyF9SkildysoDpgseSAVBPXng9a29A1uB/ElvBayziNj5m+4Ro02ggyHnjOD05PpjHHWpRlKxDoyir3OeufC1jp99KLKARRW9xJAY93CqrZUj8ue/Ncx4qhW38OaBdcqba5NpJjgcFlyf++B+dehS6jFfNrd1DBGyfbmCg9GQouM+hbrXn+tKLvwRq/lnzDZXy3EYH907Sf1LfrXM1q0dUL8quez+ALhrzRbiLaDmFT9SV/xFafhkpsntpBnyWUj/vnB/VTXL/CKeQaZDLIpVDEQ7ngDaeOfQg/pV3Tb+CfUr4WW6+jjkdWeA7lUgggEg4/iPJPatsNLlauceIj8R2E0SFTIG6DGP8ajtYusyDocg/U1iWGs273y2c1vdxBjgyGNiinpy2NoycDgnrXTOgUHgLuOB9AK9SMovZnBKDW5PG4kU/qK+fP2pdT1nw9Lbz+GPCerXmpzAeXqFrDuiRicHJXnfnGBjGTmvVPG3jjSPCySJPKJLtVJEfTHGcn/AAr43+Pvxf1nxlfx6Ha3lxFZRsJbgxtt3FTkDAxxnBH0BrSGHlXdo9DSnVdF8yZkeGda+J1t4iuL7TrwwatfzKtwt26RSOcH5Np+8Bzjj8K928N23iG2W58Z+PzpVnMlp5cf2ZtybFyxZuOWJP4Acda8Y+H3x7g0DRlGpeHLbUdaik8sX8qgNPH2LEg4YcgnvmtLx54zufEunWniS68XaBFA9v5g0NpcSR4zwUwMtkZ6bTwQa48Tg5JuNrHu0cVB+9FnrfwgjuPEviG6+I/iPbb6NpjlbFJFAUuuSW56BAST23H/AGa+VPiX4oXxP8ZNU8RICkF1ds1uMYPl5wre3TNe0fErxzH4p8NeHvhH8Kp7nUzNbxRXdxHayIJAAu9uVHBbJY9MAjJzXkPxE8NWHh7xdbeH7GVbp7KKVJpQu3zZByW9snoOwxXXgacaMkebiHKrzTZSh1GW31Bpoz5ykj7v/LRcH5T7EEqfrW94W1+TT4NQ0STzJdPv4N0B8za0ZIJRwexByCO+D6iuPjW8WLbHInmIBtjkJXI9Qe/0zSaSLtNTnN1M0s0UOVDIeg7YwMCvdg9bnk2sdnpPjK602xe4aaRyoZAQc5LYGfcZxXUWXxDkWeO3kuMxWpWNVUn5mZsdB3Hb6V45LdKNHtI2XAkkAJzzwwP9K2fAN1bW2q3XiXVHP2fTmM0Majia5bO0H2UZP4Ad6fsYSjdocJyTufoX4C1saz4Rt55gTeW6CK4zwdwHDfU9/cGrLh3WZ05clR9TzXh37LXiu4v4LK2v3MaaksoiDNguQxKtj65UH0avoGytj58y5xhgenpmvncRFwvFnVHSVzjtcF5HbSWgtYk2piNg+d3OOB15qr4j2ww21m67xbxqjIWIViAAM4OcdT+FdRqkBa7giLFf3m4kei8n+VcX4mk3STSklVXq204JAP8AF7c15Ujvpas5zSLcyS3V15CtFJOIIctjIUbyB7Z2flWtZWmIxbruU9zmptJ07Gm2YUgNGrS7e5L4P/oO0fhVyzcxxPJfQXFlKxP71o9yL7gjOPxxXk17ynZHoxlyxK115yTmOK3t2gj5laUMDk5wFGCCTjr0ABPOKnuLImcNAOAedrda0A88nyK1tdxr0OcN7evNUry1to84ikttoAVo8hR7DHAwWPFYuNgU7mHqXh3RtS3walpltOrnJbYFYn13LivNvF/wwsY9Jup7G5voEVGYDzAwAx7jn8/xr2W4WWGyiFsq3DBhuLy4x3Jzzk+grE8TXKxeGb43NpJafuWJJHyY+v8Ant3OKUKk41EkW7crPCPhfZyL8RrScNuWbUrRuOCo+yzLznqeD0z1r6OzD/z3b8jXzv4BO3xjoo8ws3223+YDnmKfrivoTy2/5+Zv+/rV34u8pJmuAjamw8MWztdO7qow/GT/AFHfI5r5zWER+KbcMhZxqdwqsDkgi9kyM+nSvozQ5bc6rcDH7nzORt6t/s+g/KvnS28oeKUWKQoo1aZdjHJI+2ycfnijC7SFjfiPqez8xdMtFYfOJYiNrdtw5rr4DHLG0bgFHBBB6EGuUj+XTrNgAQZofuj/AGhXQ2bYbGa2oSseTWWtzy21gisPiFaKtvGhubHYSB1aMsh/E8ZNWXlvtbM11LcpZCNyqqkI3Yxz8xyc456YPT3Efj5JLHxro98p2BLydPqCUkH6E1S8SxmWfVYXnljhg3SvsIDeXxwGxu+YkKBnGTzxmrqfEaU3eJP4StzdvrGjiVpAURvOQbQ2Cw3D2wR9Ohri5LbX59X1uO1uLgabNOYZcKzRsobaAwQ8HJ7Hv3rs/hB4YGsxf8JJrEIeFXMdhZNkRqoOSSB97nHXOSCT0Fesarof2jw9dacBGguU4wgCKwII4XHH0ropU+ZXOeeJSdkfM1mbdxF9rmCQiTZvLyyLL0ARELnzD9Nqj1NemabqOt22js+gC0hWHIVCpndCPXYvlR/QZx6nrXml5pFzD42aK/vLdbyGXYgkLqMglSFUA8ArgHOMYPevQ/hXqNjbi402+06LUGukaS0RVDurZ2tEM8IAQRngEc1CjaVi56xuGieKLjW9WSDVLue5vDg2MUL7QXJHzsVOcLxtC/ePU46e2WM0txAi3EYinVF81cdGPUj1HHBFeQ674X8H+GNEl8YXAbSZrUlZ4xO0nlyjhSijd83Q7VyMMcY70PCPxu0XVtTto5hqxneZEiuW09kikQY3475OMcjjr14reE1S+Lqc06cqivFHzz+0T4zvtT+Kuq2SSui208yKEO3cvGM/TB/OvGrm4SCRvO8ySSYhtyEE8E/KQeoPHQ9hXYfGmzvrP4p6zqMuk39lBd3j3Nv9qh27kYnODkg5ByOa5ew+zHUluJGLs0eI29wSDj3xyK+uwtSHsE4anmTjNTtIZLbGTTbnzbeNJChcKvVfTPv7V6tpPhvT/HXw6ljt7OMaxp9il5Y78qJVVT5sec9ykmOeuK8309GWSWNjlGyOevNdp8LrnUrrwhrWl6dcN9usY5TFAM5miYESKD698ex9TXl5nUcEpno5TFVXODO0/Ym1uGy8a6jBKkMEkmmrDbJJHhiPMLPsY9T0J9QPauA+KUzzfEqO7kQIbqKSYqOnzOxDfiMVh6Pqs0NhFNYarcR6pc3oYQRgr5MgYbT75yxGOex687vxlt0074hwW4eR0ihWEO/chAvHtxXnRqtYiEV1O72X+yzkuhzV5L9qWMMVZFJUIAeTT9OuJF1SS3DhlggMHzOSM4JbHtkkfhUdrfQ6bYyXuAWXmMHu/IH68/8AAaytNnWxeOWWQFmTe/HJJ6gk19PZR0PneZma8mBbrneybwB75OD+dbvh7TJNd+y6Uk4tdOgbfd3B6c8kgdyAP0Fc6oKXKlm2bhuPsDyAPfBH51rW9wnlCzS7dLZusMMZYj3PIzSc2yj2j4M+KJLv4qJc2UTw6Lo1sFtwOSoDKq8/3iASfpX3iq7pHk7NyPoR/wDWr89fA2qWaKlloVk1np9kFluZ5MbrmUkDGR1ABJ/CvvXwPqCal4K02837ibZVY/7Sjaf1FePmUeWVzrpu8Spqx23EsqrysZA59f8A9RrhfEUJYwWSsxMhEZDHjJJJI/Emu91FisMnGSX3Z+nT+Vc40cIv5Lyb/lgh2j/abjP5Z/OvAqvQ9KgPkhbZGZFUPnntwKsxzfuRwGxSlG80SHGAMYpyGPYZBH15yO3vXnpbs3k76FS606G4JlEKRSj+NflJP4YNQLZzQRbfO83/AHzyfxFVNY1t1XybOKaRmXqse7KgZz94Y9ue1crNcSlPtN210hzlGNw6eYS2NqlCwDD3Jz6VlKN2aRudaqeSwV7bYWGTsGR+n+FU/GAjl8KXxDhv3TcenB61hWGs3lnuWQ3DKrndFcJtkRs5wecdBnco29c7etXPFmr2eo+GbsRtGzCJjtz8wwOfccnp2/InKMf3iKlLQ8J+GFvAvxD0YkYMt9bHIH3iIZhz+Ar6e8iP+635GvmD4WMJPHGhtvZwt/AMY7+TPX07hfVvyP8AjXpVlqjXC35TlvDAlS8IW5VkaVtykBtvPIJwMAD6818+2vl/8JTEBDGQNUnAKnOCLuXP5jGK+i/Dd3bzzFDFcRvK5d2Bzya+dI1jTxbAqvLu/tKcj0/4/ZKwwStBnRmLblqj6xtXSSxtouVKSwn68it+BSspBFc3Fn+zbJ/lws0ILevzCuqtyGAANdFJXZ41Xe5518aoBHai5ZM+RdW8o56Fg0Z/9BFUryxXU9YghjLKL62RiwHLKqksP5H8BWn8a3lbSbuNl/cG3iZsYDgCQ9MkDIOMfU0ng1ptTkifTLQS3FpalYJprgKiZG05ChiTyepH4VvJXmioytA7jwrYxr4Y0+1jSVESEkMAPvE5z19c1uWhuk+S4iMgBwHXGT9ea5zwVqscWmyR38scQMjyId6lFy2GjABONrZAHpUviDxhFZWkzadbS3cyj5R91SfbufyrtjOKR58oNyOB+ItpYWPxd0PVLiGMPy8mYdzMvBUjAJLAoeOuKWfwPP4g1S+vdIuJrAm8Mp82MxOisiAOCeT91uCO4PFQSateeJJbS21vwpq8oRRJ54Q5gkzgqGXHynOTzjpiu203W7Lw7pjRw6atnZhy7yP5wG49cnyyM9BjPtWfLFu7NnKSVkeBfE/VYdF+NNn4Y8UQXuo+H7LTN0KxMFxczEk3BU5MhX7oySRweoqW/wDhzpl3dWOraNOklkrCUyws6yDoTv2EMMdOoxxXRftDeGZfH4svE/hzT5JtV0XiVFBH2iI4LKpIGWHUVn/D/UpdMihuNOiMokDKEkXawIHzI/cMD6jBGORXBmM3GMXBnfhmnDUxvind6/P4OPhrxFNYavp7gtb6pJgsAP4WfsefvevX1r5k17RrjRLl7LO50xdWM396P+L8QRjH+NfWdr4w0fUry7t9W0OfTp5dyvbsm6K5c9Cu3OCfyPrXzp+0A9pZeM7caZGIYoGcfZxx5RyMr7cHHtivSyOdT2j5Xo+hhjYU50rLdHOS3EctjFqVuNv7zLoP4ezL+GfyIrofh1qF5o/jORtLiWSRx5q7Dz0yRjoenSuOsrtLC+Kuf9BnOSQPuEjgj+R9q2Le6k0zxbpt6u1djqgbONw4wfpj+de7m1FVcLLQ5cnrKjiot9T1DTfBug6x8T9C8SaQ0VtC073Gp6fIdq2rxL5m8Z6Rk44I4PQkdOG+NmrR6/4qXU4UK6eJDFFKVwZwuQZMdgTwPzPWvSfFrWeu+INJe3uBH9sj+zTGNSvmISp2tgcj5fQ/SuD+K1rFb2cMNpcC6mtSV8xemCedvqBn6nr3r47BYxOvTUtz7LH4KnHCTdPS55tr1wfstraDGDmU+uOi/oCfxpnnpuDlPMmiXkMo8tMf7JzuP149jVXUHafUJ5HOGRtoX0A4/QCrIcC4DTDzI5AWzjviv0FPmVz86l7rsN1AyJqAnlfdLKoYswyCTg9K2tE07Ub+ILbfZoipGEUpHn67iNx9uaynhu9S1JRZ27XDogO0Dp9T0H41u22lw2e03ohsySOZLljn2yi4FZpp7gkdVp+oa3oc8K67pOy2yR50S7V7fVSfyr7S/Z21OG/8ASxRSmRYLk7c9lZQR+ua+PtBGqG1A0LX4rzC4k0q9uBKk4xzsYgYz0CkD619Jfsm39nJp2pabZRzWw8tXa1mGGt2DsCp+m4flXnZjG8VJdDooLc9gvV4ODztxj3rLhtVcMc/eOduOoHTPtwK0tUbajsvHBP1/wA8VAMRyBcYOwAGvm6quj0abaKdyArBWbj+dYOrXDlmtI28s/wkYyT7DHT8q09ZkbbhVyeuc4K1z17tVGneB55McHIH/wCvH071wSavZHbTOb1V4kvlePUVVk5DuUJBAzwNuMZz3p/nTCFp7RLO9gXa0xCBfKboPmycZODuxgdMjFT3F1fXN0jRWyNGpVpXFv5gRMHluQe3QVRu7a0t5BqNrLLHdM6hGiTA5PJLZyox2wPxqGaEFxIbhWm+2RGaWVZGEqJujZR8pR8nPrwcHjkE4rkfHV3d2ukm/gnjkmKlJY0i2bgMgc7QOeV9D904IUV2ptrG5kAj89rQ3BYiFAhL7c4AyQc85yeQc9N1cX8R4T9guYjMLmII22Vh5ZVcY2kHg4zg5+hPQhQjeaJ8jj/hQZF8f6SjAxhNRty2e/7if16V9O/am/595P0r5f8Ah2WfxzpRRNzHUbfBz6QTV9JfbZf8kV11tGdeDXusyPCNwjXB+ztGJVbbluBkeg4rwGFpG8WRBjEXOo3BKg5/5fZN3P5V7H4Waa01lFEaP5knyFc/gTnpXi0G+bxZuaEh/t10PlJCqTeNkfjXPgn+7ZtmMbTR9YKw/sixzx+/i/8AQhXS2zhSAa46GUtoenSDOfNiHIwQQ2CCPWujtHzFhj06VdOVmeNWVzgvH+p6jJq8ujefLbtd3JVWScxnaoZlJIUnbtHQA5P1qhpsthiOG88Zav5aDBt1EiRg9+Qg3fUn8K7Tx/plnq+iTLf3OwbQqAxh9z5JUjPIwT69K8qu9P1+xvvsl3oViVnB8iaKWREZifu8nIOcDpwSOMHNd19EzNI6LRxZWUu9fG52qGCoI5gCGYn5g2VJ5xyP6VuW2t2YY7tW0e5kBwpMjxqfQlSCAfpge1eW2Ov3NxdfY/8AhHjFcIzKSL5yAy53AjAzjae4q/od1BNDqa3AvJblFSWGJZ2I2iQb8D1IOAOnTkUuYqUbnqsXjKdpFtFh0VFJwLj7ejoB3+TjnuO1b5tUv2+0R3cN0kJw7swkKn0Cg4X8BXz066mbtFF7qsccx4QWfmBQe+SD/Wuw8PaP4skt7uxsrnxA9jc4diIIrJXbaBl3chgBgDCjkVSk3uYSjbqd3/blz9vbTtHtpbydeMlM7P8AgIPH1Yj6Vwfxh8OXMlhZ2Oo3Eg1zUpJJLZLUohQRrueSZhhFRRjLds/e7H1L4Ys1vp82kF9PcWOxWNkd0au24lN38RA25J5yea+SP2wvHVnrnxSW0gDFdCkNl5cm4JJ/fYlWBI3ZAx6e9bRoRlrIqi5OaiinBrn9jaA9zd+O9O/tGS4SI2d350qiMuytOuwEkDAOBkkHP18h8doZfEB/4nNlqcTR747uFHQOD8xypG4csevJ5J5zW5oHiTW9O065axsdHuLXc3mQ3UAkByemPT+dZXiqe51aYavBFp1msicWFiD5NuAcYCsSygkE4JwM4GBivWwnJSqLlRniqEqcXZ3MS3kjurKKCRgAp2ZJ/L+n51fsrmSXSpdOkKefaKJbdiuS6qclfw6j8qf4Y8MahruheItbsody6JFFPcRKOQjvsJA9Aev1Hoao2chGsWV1yN0qo+D1BOD+Yr1lONWMqfU82ClTkp9D1PRryebR7a/WFlCkMjKeFYeg7VPqGiyanp9xeCP9wyhreY8h8kndg9OoGPUGuZ8DapqK2Bt7GJpYyzfL1Jx7V0jajqsuh3NvErRCCVlwzYEYYggEgc4w4x7j0xX53UoyhWbjo0z9Hw1X21Cz6o8e1S3mi1G4W4KeZJkkKeA2efpUReScQ2gXMjNtA9ycV2PijSxcrC1uqyF8b9i5dvcep9u9aHh3wQLG2N7q1nIJy24b8hI098c/WvusBi41qK7nwWPwzpVmuhi6T4XvFSWNdQ3yyKSYbeZUDkfwlj3/AArQ0TWJfC17LbX9hqM1m4KXFjfAPG4PQjjtzgg9+tbe+KzOLfQYJIh91ocuG/HOQfrVLVtdvBbiFtIPlxjADRYUfnXUkcLv0MfUJPDF3d/bvDaXej3isGWEzb0+gPUfQ19Q/sj+IlvtSCalexNqE1vJGnODKUKdT3OCPU9u1fJlwo1G4lupYbezhQ7i0fHA/Suo+G3iZrHxPBPYp8rRfZ44fM2mIbshgf72fm3evHas8XR9rSai9TTD1OWWp+id6gMqKwyN2T+FV5yPLO47QMknsBWF8PPEp8R+G0kuG/4mEKiO4QjDE9n/ABx24zmtq8Z44WK449TgfnXyFVWuj1oGDqhheXe74AG5eB/n8/0rk9Rurd5GlDusSkh8jLZzzjbyc9evH0rc1ozyxgSrGzNncVzlR6jn6ce/1NY0n+mOyNH5RaMqgAwH28hc4+UDjn6nsK4J2SuzsoxcmUXmZfsnm3Fy8RQOqOzA4HUDbx+BOTTtRMSSJDb3pSGbLRIQR+89Cx65HQ5B7fXJvJLu0uwsmyD5QwQKTz2z7nPrkZ6Yp8lzL9quN8GIg4yoQsvIHQDv1+gIrNWZ08pbkaW3ZJrS8hhQFfNMa/KxGSGPYNywPuDXGfE6Npradre8S8jCMqgqCkgA5GO7fU8jHrXZaVezW15Np9xbJ5N1G+YncYwuMEnBxyfyArlvE6Qf2Vc2i2yR/e3uy5IOOMfhjn1Oa1h3Oed7nn/w3RE+IOjBhn/iYW7L8p4/cTV9Jb4/9n/vo182fCst/wALC0aMJJn7dATk5A/cTV9MYP8AzzWrxD947MLpE898GQudcIcum3CqQxy3Qg/of1ryGyDL4riAnjwdSn3bshiBeOOPevdfBKmWOKTcoDcozEBhjnPFeGwNIfFasE3D+0Lgswxj/j9krDAr92zrzZ/vEfU17EZrK0mgO4EwLKgxksDhW9wRgHHOQKvW8uwfNzWLBmfToPLl2Ou2RSRnkEHpkVpXlxLc/wClJcBcgb/3I6+v3u9OU1c8aS6DtegXUtNeDJUoRIhJIDEc4OOcEZH415Jqus6nP4itLeSN7extLpJGAfO9t8ZAHbqo/CvT3mmMb/6Qp+U9U/8Ar153qNir37SIpfNzESSf90/zrenNtGexgeHrWKfxO8s9xJaJNfSBGJAIDMec4IwckZ571s6vZ21xdXGm6LaNiIiBZ1O93J+Zm4BJ5GACMAK3AzVH4hKlhpGmTmDeC1xFIgXJG2VmAP8A31Xb2eq2Om3YltrNVeKYSIFwm5Cemeww2BW6E9jm9J8DeJjJJJYttQEEO1sAWJUE4O4Dg5H4V1Fn8MtVvFEWp3d7JH/zyadYowfopbP4g1vve+N7m7maA2ttDEcBY4vOOMZ5JI7H9e3SujtX1+2gS5uIoNSttoJktQVcevyE849jmt6cU9znnJrYfpPh+8tEt0OpxrHAV+RLcKdo6LuB65745yeK/Of4qtcT/EjxG19dqZo9Um/cOTk5cnjjA681+l1ldpdRCWCUMn0wR9a+M/22Ph03hzxXB4+02EtZapMPtYQcRzgc57DeOR7g16GFjGTcWRCtyS5meH38NstjuOkWsoEYzLDMw/TPX8KpkLb6PbXTodskcrRDIGAGwevUE/rmul0nwjpuuatDq2n+JrKz8Nuzy373TBZbFV+Yx+WWBkY8Bdv3ieduCae2kXvxX+Jdl4e8D6M8GnQolpZxtyIbdGJaWZwMbizO5PqwUdhWtKLhK7NMRiFVTSPfv2GPBQl8C+K/EGuIg0zWYfsIDr1jVWMjZP8AD8wH1U18ta3aRaf4jvNMt5POtUuWVJezxiTH9K+of2gviFoXw38A2Pwf8I3xM9lbiG9kh6g9WViOjFssR17V8p27xTI93ICsdnbyE5H3pHLbR+bD8jXVg1NydVnBOWnKangu+a1jAa2neBmJ3Rcmumku7WXUN2lyXs0852yW81uCX9CATzg884HXmuU8MXEPkRxC68p2boVyPy7/AM6918F6P4N0G0m/4SzStR1GW7KyyXFnqC272qYGERQyuxySSM9e1eJVhF1nKZ9NRq1IUF7Lc5bw9oS6fs1C/heC7kyV8zgAeigcZ/yMVDqeoW0LB1kSR9w+ZD8w+nevSfGvgN73Qj4q8AeIZfE2iQRsLi0uVVru2wMsAwALEAg7WG7HQnivBb29kl3tI/zdEfsQeQfXivoMFGnyLkPm8fOrzNzNDxHqQisHvdJASbaftMf8L8/fAHAI7jv161wr3lxdYe7uWfn7oz3q9dXRiBMr5GAS6jCurZyPc4NWvBGmefcQXd1hYwxWJenT7zH6Cu2VlHm6nHH3mdV4C+Gmq+KbWSQO9tCoLAqR8pHrngn9B9cmq954LvdH1yLTdVRreSUkQTqhCTkeg7MOeO46Zr2fwX4kt7GyTRnKwLtBQhtuPQdK0PiCbXXPB9xHG0c8kkRKlHAktLhBlG+hI49zivEp46sqrT2PWWGpOnzR3Oc+E/xFvfC+p2ilGuIUl8m6Jf5lXBypH1AIJHuPQfWIurbUNKivrWQPBcKGVhzwf69vxr4L0mS8vbSLxZa2aXNzFbs93bAkLOqkq4BXkMrAMPY19V/AbX7vxH8MDqRt1s7SSYRw24l83YVHzHcOdpyCAcd6nN6C5VVit9yMPUcpNM39UaKUBZAQTlQQfuAnGSB9D+ZrnL4yxRSyCSIB5F5B++QMEhSRnkYI4yM11dxC8O+Xygzbchg4+X/P+e9cxqbvLEfnmjIJyFQmMHHcqy4+hzXy1TazPXpyuc/qjRtqK3UkqExuUVGU7pn+8wCtyVGACx7ngnHOXb3D3F/OrtOqqvzMy7Ms3ORjkdWA9Kv6tbtYKXjMCztHlHZhmJTxkDPXPPT64PNSJarCoS2ntbkKUYyq2/eec5IPGMEAHJ+U+1ZLTQ6OaLRSgt41dUuZxshI2hgxO1mOQxGckk8+mKvanav/AGHeSzSCb7PbmJG8xifukYBPUYJ688CrtnbyfY1YW8YIkK/Iecli2cDjk4GO2at+KLZbHwfcRBQMQknB7kc/rWsZGEtTxD4WMP8AhY2j52qjXcBA29f3M9fTv7v+6v8An8a+Zvhk8f8Awn+hDcd/22DBI6gQzZr6Y/79/mK2rPY6cH8LOQ8D2Zju0n+ZmyNox933xXhbqB4ikZw0bfb7nHYD/THr6H8JbkMTLc4QODnvjHTJr54u5H/t642SCXzLi8blsZxdvWeAi3TdjTNZKM02fQ+mzuLKIBx90d6eb54JCSwCkcgmuX0u9vILKA3kXlqVGC3JNS3uvT6bBNqttaW12qkRqJ1z0CnjBGG+Y8jnp6VosK+p5brJp2N66vpRApMR/eHy06AMx4AycZ/DNYeqabrtvqUs72eLGMoXYMPmClcnBwR0zV5bu38V6dIbGOeDU7NRO8Pm5V1bglSw5wT0Pr1rMjuNViV7dLueBJV2MkrtsIIwRjlefXit6dFRVkY81yLx5aTW3iXTtHu5niU3RcuOVKzN7gjseo61J4t0200+GO2t4ZZ2nSKV5WnLCEhHDZA6cyBgPbgGpfH1xp0nh7w9qXiRXuLm3h8qNbdgGudpHLHnAHGT3LEAUaPrV1qNhcLaRWljbxsAYBCrZUHHLHOentVtWHc6/wCGPiOaDS0ttSaNSRgTrIGRzzjJ6gnnhgM9vSvTLPUQYt37sJ/ezivmvUru8t7xBE8sQOcqqARH/gOMH8RWppXiDU4LYRxmIKfveWGQn6c4H4CtoVXFWZzzpKTuj26ee1TWSLdkUzJ5joD1PdgPrjnuc+9N8S6No/ifw/daJrdql3YXabJYm/mD2IPII6GuV8PatpDw5bTnSd9u95CJSwA45IHqa67Tzpl0SttM6EDO0Erj8DkGrUm3dGcoWPn/AF39kbwBc3ay6ZrutabHnLxEpLuHoCQCP1r1LRtM+H/wT8CyTIsWnWUK/vrmTDXF0/YZ6sx7KOB6Cuuv3TT0eW4uFFtGNzSSNjaPc18R/tGfEC/8WfElhoq3Os6bp6+XYQIjmFW/jkKL95ycjJ4AAFdNKM60uUXLZXPNfiJd3Pijx9rXieW1i060vLyS4AJyIwTwOPvN7DvmsfR9F1bxdqg0vQrKSfJBJHfnG5j0HUfn3PXauNHvLhjfeMpb+0jQfuo/spVc5HyBRgL6574716vp8UXhHwtYpa2xtda1SApZWcBzMokIAkldefNIK4HAVflHLNXq1sZGjT5KerRphcDKvPmlsS+GvhzoPgoLO9ouq38LZmv5ztgjPZUXoMnuSTweR0rZ8Sapp93oE5urJJWcnYHQDYMEtJkDcn8PCnPK5I5xTvtRW/8AEun+DVvTd6XpKNdak74/0kxqFZmJ6EnGM/3h3rznxP4kku9K1qVJi4lvmQOj4CxsxbG3HToM8DA75FfNuFWtUUpH1FONKjG0ehufAnxfqmh+N7gwJOdE1FPs99uf9yox+6k+qnOTk8MfSvP/ABlf6PceLdVk8OyJ9kSRphKRtU5OGwPQ5H6kVytzfTTyloZnS2wAYQ5GVAxyKpO/mkZ3LGPvYIA/LFfTYWk6cD5DH14156Ftt97P5cKDAbCJ6k9zXVadcoGljh/1FsoiiYdGbq5H5Vy+kvJ9rmWIfvJ12p6gkgfyNaF00cNvcRW7qYbZfL3k/fc9WH6gexrt+J2OBaM6W81HbCDG4VimVcDv6fpXSaD4qurm9j1S3hSeK1hMGq2sqFg4IwrkDkoehPYgHjNeaF8T26s5ZZV2Lk5APUfTrXT6Dd3Wj3EGrWkhSeMeVKOzrnGD6ispUopamiqSvY35dTsPDdvrE/hpnjtrLVYXWPJLRxXEQDxE99pBUHvgV7R+x9OYtP17TBdPLbzy/arUMccA849DhsH/AHa+etMSPVvEvjCwiQCG6tWmUDoDGykflk16T+zh4ok0LXtOtnIMZulikHornYfy3A/8Brnx0faYVxj6m2GlatY+oNRjDHzI4whAwy7uep4/lXOT2Ucjbrs3CQsxOGBwMeoGM/5612N9bZkZlK7QDwfWsOcTwmVJbhdu35c7iGHsBnBr4iotbHtwdkc5dJs86W1SRk2hXuGA6fiOB6DrzVDT/LEyBBJJEWy0OfLUDvjk5PTpz26dbl+LfdKmxml+UECUKseT0wQcenGDV7Q7KSW4j3swTdncsjcjuBxg/nWbiabl7QrJcormJC+TDE8gUuuTnCkAnnB6elZPxIfZolyuOiN/KvB/G3j+x8TeL/E3hzVpX06eBz/Y15ApBgnjOUJK9FP3cdMEdwK9B8K+KpvGvwobVLt1N/bRvbXwHUSoOT+IwfxNa4nBTp04VWLC4iMpSj1OF+GBCfELRPL3OPt0H3jj/ljNX1Htl9vzFfLXw1Yr8RdGRj0v7c5YDJHkTf1r6b8u5/5+V/Orr9PQ7MJ8LOf0JMzJNcQK8ofGYhgHB54Jr57RS+tpHDbSu0l5eIB3ybt8D68dK978E6tBqEVu5uriKU43gKOfrx1yOa8DspLGHxq13qLPHaxXVw8hjUtiIXchZyOue/HrWeVTtBs6cxoc8+Wx71/Yp1HQrcPd+QQgKq/yjPuOMVwHiCTXNIJsSomsxJv2NGHR2wBkMOTwB3rqPDd/oEcKarZeKbW5tSd8UeN0wUtIcSBsbPvgDk8AcmuusF/tuBpIJdKu7UrudXYpIiDqSOVIHfmvYhXinaSPAq0JQd4nAfB7WvK1TWNTW1xJb2yrNbljiRNxIAb+E5A7HpjnPHYWXiPQNTP2mO8bT3PWO5gO3PoGXt9QKz9A8MldauNQsZ4dPtbuJ4JYJR5hkGeHTBHGRkMcZ6Y71Dq3gzWLFmjieG+hJJzJtXb9cnH60VaTb9z7jNO25teINHi8S2cK27WOpwxA4WGT5osgZxjJH0xjisC8+HGryxTLp3ia9shKc+SYwAv1ZcHFUBo93Z7JptPe03DhlcHb+IOPyJrUt9f1m2dBDrU7xg42TgSKfqWzx7cVgrxd2hykmczN4H8eWEqiG/e+Tt5VyST/AMBbBP60+3utc06RYNWsSrKcfvYmjb8TxXpnhzxPeX2oRW8ujW987PnNtlOO5IOR+PFbvxBltysGj20KtLfRu06NlpUiCnJVex7AnAHU5AwdVJSWqMpNxOA0fxFBGVRrVlB/uMG59hjNd3Z6illZrqdw6WdvHyz3LeWAO+c85xniuD8XeOfBPw40uP8A4l895qsnyW1hDtM9y3HzyPyUXJ7YJ5wAME/Pt54x1Dx54sW68XXF1qkayHydA0oHy7VQeSzcIMf7R+uK2hRur7Ee1XU9e+JPxktfEjtpXhrSJ9ds422vJyltI3ucgv8AqPauYNt8RNXkSKK60vQYli8tILRFRUHoAoGT+Fcn4o8RnS5rey8MeC4IYpZNkX20tdyTSnhUXYUQdx8pYcE54rsJLc2Phy0uNeutMg1qecWclnZ2bxSQyFS7CKWOQHKjjJBXdgU5QlE0pzjJXOevfB0Etyb/AMR67qeqQWEqtcCN9qugGWXnqONvHUmsTwprX23xP4m8bmG3ijtLZxbLcKflkk4XaBjBChvcbh3ANdtrel6FqGknSrO31e3mBzLPFdNI8hIGfMLZyPb6EAVieL/h5qs2jx6f4L0WXUIVkV55WcGRphHgrgDseRjI55xUq56VGvTirbHn1trF/p/hTVJvPhWXWrpUlbBMgjUZO3vjL9O+B6VirNLDo81j9jaNpZdzuW5IVQMdO4NdvrPgjUrafSNH8Q3Gl6GtoGV4J71BJJmTezYXJUkFV+bHStW6+H6z6q+oaHcJe6YpEsYysoyMfK208A7fTmtY6Cnik3a/Q8km0jTbtRFFPb2EoOQbhyg/UYq3pfw68R6kpNharcQKM/aIwfLk9dp6sB6gV7q+jac09nrJ0+3VZYBaXkBiymc4V8Hp2HGOlaGjabL4V1Bb7S5bmCMSje1pLgoevKN8rjB6fLn1rb67UhHQ8iVGLdzw2y+Gniy1vhLFBBJJCpLwmTbJgjqFI+YYPbNamjfBvx14gsAuk6SkyGUeaTOqtnuSpII49RX2BjSfH+gzXEelaJfGzkKAxSPBMHABJyACpOQcZ79TXP6Po8mm3TPb6d4k0+/hJKTO0c3T3Djen1Gan+1KnVEqjE8QuP2bfFVyEN1qenacgIbnMjrx6Lx2HftXUWf7PmpSLhvFOnOO4Ns+M+vWvdJ7i5v0DWOn3iahb4EsM1n5aXJIJOACcEY6gAZOOelc3e6/ay21rrukXqGCSUR3NsWy9vLzlSOueKTxlea0L9jFO9jzfw1+zfq+heIZNTl8WabtuI5YmUwvja4PIbcc844OOM81nxfAHxf4c1ttctLiz1mxSVZHa1JDrgdQp6jHPB/OvQvGXjua9v7HQtJY3U8zK08cLBiAexHbHUk1X8XfE2Dwfolnb2BS6uLf5JEj/jHfj6kgc9m9K6IVKzg07a6E8i5r9j0vRtUTUtItLptyyTRAndwSw4I/MGpmbKlSpIPWuQ+HfxB0s3Nr4e1YQtp+pAz6Pdu3ykMc+Ux6qwJK/l6mu4K6W13cWSLNZ6lF/wAu0kgBf0K54IPrmvn62FkpaHXDEKSuZM9lalmXyI8HrkZp1tEY7WeWNVVo422DOACFOP1p9pqOi3Woyafcz3lldLx5dxbmPcfQNyDXO/EGODXvBupaRpGqXunXjLtkzCGIUccjup7kcj86UcJOTCWJstD5j8Gar/wi2u+JfFGv+GbbVW37YlvYMGTcSMhSQCgOMlRksy5Pr0HwJvTceGPGF4tq6w3ciTmOMDZEWD4Iz656c9Kzvifrt1P8Ln8M3F1d2h0ZfIkt5Y9qXG5sh0AJByRn0PX0roPgdHbWvwa1K2heP7a08j3KbvmwEBQ467cH9a9nM1y4eKMMJN+2ujN+Hcm34haUQsjOdQg25YYYeTMDX03m2/uL/wB9ivm34WhH8f6MFKtjULbLHqP3M2K+pPLj/uL+QrwMTG7R9Bg5WizF8PWthBJCYIIQzHBK9MZx1r5X8R3D2mvXohEixxy3s0mG2MQt0+QCORnPGD2r6o8OyMt4sZVQm7iMOCRmvl2+WOXxNP5tuZQbq+jaM9s3knB9qeWRTTTDMK8oS5kYVrr+m2Mfl2WllUJy0R+YP7cnjH0rpvDXxAntdN1a208zWX2mECVCfl2DBwACT1OSR616DN8J9PvLKK5htLawd0yB98MfrgAfhXm3iz4cavobyT28ciRj/lpFlh+PcfjxX0mHpUU/d1PAq4upd3R0Ph34sXtpplvb3CrcqAQkgAPAH8OOgr1Lwb4z0zU4oftd+kt7q5QadYTKDHbqeFaRujOeGIxgfKo7mvlJoUikdNSSaIs+WlhOAwwc7l6E89etWm1SWzS31HS7sB7R8PtzvVOm7r1Gfy+laywsZSv1MlV93mkfV+s/E6OaaPSdNYToHa3hVIkaW9eLiR1LfIqqQcsQQMHA4JFKTxo+r2xtoLPSNX1mclIA0I+y2+0/PLJLw8u3o2Nq5G3BJFfNaeILpNNtFtXP9p6gXt4XY/LHbBicZ7KXOSO/0xXrvwQ8DeL7x7u5v9Kew0zyYre3mvF8pTAmWUpH94gsS54AbPJ5rnq0qdJXm9SqMnUdj17UvEcXhHQVFrcpNqzwpCZjAit5jEKCUQABQxztHAHHPU8/4l1vXJ9NurPwcJNS128AhR8KXbA5eU9l756c49Ab0+i6Bo00SXaTXd1eJiyu78BrTzs8IwAwjZxgNk8j0q5rVtYCxNy+mXWgX8cQe8FuEVLmNTyAUBU9SQQM9j1yPMWMpp3a0O5YddT5ht7F9N1+51Dxz4jtLy+LyRCzd5REkmM7biWNQwH8PlowJZlDEDNXjqXjP4rSQaB4G03SrKxjt44Lm0trIW8EJViSqgAna3Vh8x6knDAV7Vr3wr8GeMfHGpaHqmn3cuNGi1C1mivHR1kLMvyjlecE8gj2GK57xtrejfAbwT/wgXhCK5utc19i/wBplINyiPhWHA+Y/wB04zg+or1IVFKHMjgxNJQnoePaEbHwNqsotNWXU9YQ+WWhttsEMoOGEI6uc5G75c4OODXq2neBvE3jFPCd9NLBoVjpz3Ulzdam2DcPLjaYk4LMADzxzggmqfww+E//AAjch8T+IbGTUteQrKLJDmDTlPTzD0aTkHb0HbJr0+zWbUb/AO13gmlUsFBkLfgBngDr04xnJrGc3e5oopKyJND0LRdAkVdA0yO6dFAa+u5N5b1IQHCj1J/GvOfiD8VvEniHxZF4K+Fc81w0YxqGq2Q+UyZ+aOHHAQd2HJJ4IA51vGLax8Rb+88H+Dbt4dBikEOs61A22O4ccm2hbuBzuYZBxjp16rw7onhHwXbjwzpAgsbjHLbz5so929/T86ibVNXky1Bvc8WX4RXCX5utRZbm6kbdOhkMjBieck559evPfmr118N7yO4SfT5f7NIPyfZzsBweh2nHPHA7D1r1zxI2oafAZpNKS5iH3Jj6++KwrHxlbx3EKPbRqqcPGFxlQenvWbm3sXyRW5w8Or3tjaNZ+KdPhv7RH2LPDJ5Vwp/vZA2v2+9+dX5dQ/tHw/JdaJJ9vQXAkljXiaEYx86dcDHVcj3rv/EukaD4x0mS70yGOLUoY9yRAjbL9Ae+M142ljZw6mJAl1ZXUTna9rIUfd2IODjnHAFawkuqM5xaPTf2b/EFvp2n36XM0UNjf6zcpkn7uSFU89Pun16VqaprGoavNKFkTz9PuXtZn8vPynIR8fULXm2veJ5x4dksNQs1t7/AlS/gjASUg5BlQDGTnlh1J5B60vhjxDPbXd3LqSNb/bIQ3mbSA7Lj7p6Ecjp61p7KMlzko9U8KeN5brw9LfagTb3+jSYuSp6oDgk/h/Idq5z4sa14DuL2TW7rV4NOGowI8hRiJJgv3SUXOSM8E8/hXivijxleaXqd01hbvdSXw5iwcSehOOuOD/wEeld38H/C+hp4Gn8Uanp39q6884jfzU854++yJOQO/IGR6gVhOL0sehho02m5HK+Fj4bXV7q68J+Ptl/O3lmLUQEV1OOjkLjOcV0V78NvFUGom/uP7M1nKjyj9rAROBwV4z7DGOlV/iL4i8NaoF0rXPhxqFhqAtSUMcSqykZAZVzvXnB6ZPPGOasfD/UNV0TwRE+k6JqGtx3F1IXillMVxCg2qnQlWGWwMADHJAPXSE5RQ50ISVlozH8djWIvCkNtL4emtJdPm3iWFT5ZQg5z6Hdg7hjvxUel/GL7Rpdna69qqve2I/0a9xvlC/8APN+QWx2PX1zW7451/wCKuieCz4k0+wm0mBGjjljJ81huZ8OCV7YXP+8pB5xXD+DfHOta1qR/4WdpP2/SL4+TBqFzp+0C4xlVEigDJzz16DIxmtYNbs4pYZU5cqPQNN8YeIviLqtnP/adpDpFgP3kqhRMxHIYIDluAR35PtWh8QPG39ieJNHvdO1WUkTtHdwMq8xMpA6DOQRnr3PsKz/HOl+HPB/h57vwzpUtnNfJDEk0U4cOXY4G0AHG3BHXJ6jFMX4I6JJqv2rVfEeqxH5T5iN9oAbrg5HH161arUoq8jOVCcd0eZfHXxONR1K2aynVIbuApdho1Jcxk4+bGenB9ayvAGs3M2uC/wBu2S4SXzQndfLIx/L8hXYfF/4LeKIY49S0r7Pq+mQRnMtmcvhm3ElP4f1rzbTNNvLUSk4jZUZGjYbWT1+XA9K0qcten7rMofu6mp698Inc/EDS3K7G/tO1zxgMPImwCOxxX1L5ntXyv8IFVPidaDf11a0YYPX/AEeTIPpX1Zn2j/8AHa+bxkeWSR7uBleDZzPh+d5NQdvtySSNds2zaBheyj2wB+NfNDCRfFEayEKzXN0xycnab2Tr75r6G8J2ckV5cSJbI9xOSxlZyD1HTt+AFfMulyM+oSXElk5uoXf92nIG59zR49c/MvrkillbvFsvNkotJH1ho+pWdpp8AuruJMpygG9j7YXJ/OrUslpMhe3tHcdCZSEU/wDARk/qK5PwVa2Go6RZ6hZjzY2QP5LvgEYzwf6H866gkbzFsMTj/lky4OPXHce4yPevXoxcXc8GvaTPO/HPw40/WFklghitZ2y37lPkY+46/iK8J8TeC77Srh0MJRhkKQMq49j/AENfXM0sNvE0txPFCigsWkYKABznJ7CvPZ7m08VeOba2jtLefSdMlDXqyMR9plKgwxH6D52HZcA8nA7vrKjFyZwUqE5z5VscV8DPhvJZ3uleK/EdmtwIGK2FoZE3Rkjcs1wmQSOAUQDJPJHAB9kufF39seH5r+5kY6fYTh5JIxxcyqfljHqM4JH+yB3ran0Ww13e3iHTYRMRj7VbEoxB6Zxg9vXHpXH/ABIs7rR49D8J+GrWOwgmIe2ZvlikKkll3nPz85ORnGcZr5/FYiWIm22fSYWjClozQ0q9v/F8lxcfZbmO3kQefYXMDCHBHQHowbAbAwQcHPIpdajNpolro8638pkdlInYny4icldx6gA4BPOO5q34N1PUdMvf7L1G4iaVIA88TkLJDkZH3chlODgjg47VzXxZ8Un7ckVuw3YKgZ6Dv+eKw5dUjdJEnwq8QE/FKWW8YCLT/Df2Z2J6bJsDJ+mT+dcB8QdUW5+JC+K1SCfVpYFt9NUDJtrYMzeax/56MWbHfaB61yl54mm0LSNV1JnUtqQaPJPzbNxdsj/aDRgfWuG0jxBeMkzJvl1K8BW2yeEPdm9AFzj8K+jo0+XDx8zx8XJKep69491DR/FXhpvB/wDady2r38tvHDDapvYyCVSzuAeAF35P4elXNM/Z8u7G6itbDxlrMAdRHcNBMdjg/eXbz1Gau/ALTdN8MQrMn2eTUbkZu9QkX58DkgHqBxwP5nFeuReJftdtPc6Vd2+m6TboRcapcKG3sc5ESggZ984Hua56jcPh1CDUldl3StC8LeCfDNpo6SRWllapt2u7KxPc/KDyfavM/EXhyz1J2vtB11EuAMiKSTfk+qseT+PNaUE/hDVNO1TXvEc2qXOgWeWk1G8vmiWT0VQgDYPGAOT64rhviJ8OrKXwzD4r8L6ld6FbsFKLeNLIArfdyRkgAck7Tx16Gop0ue8mEptbDofHnizwlqqWOtgXFpKoHlyqfKl7ZGRgH1qzbHw94o8+40qcW11K2XtZP7wzwvr7eory6/8AFPiCwMvgrx7A58v5UlJ3FSQCHRx95SCCCOoNc/FdzafM00EwkmgcNFKjcOo7H3xmtfZJ7Gbq9z1Fda1rwlqwiZSqRsMAgjjPbNdD4/jtda0K38T6RsMjA+esfc9yRXD+HvF9l4ptJdK159s23dBOeSh9D7Go9IvrrSI5LC4IEIk8xSvK4HBP5EGteRSdmglKSa7G34P1prmc2GoN5YGGjkGcgjkA9yPTvnGKxPH8+kaRqCJc69YnTLhjKsDSFpYT0JCD5gc5AI645OAaXV9YttBjtr9FLuZxJFImCQBhjnp1GQPfFcxL4WSWfXPDmsAyNDJ9u0i7Xaq3KzY2jPPLqYyBzggjGannUFyM7aeGlNXiWfE2r+FLHw3pPi3TdBbXPPknsov7QlZYoJEwSSiEZYqwP3h0GD1rDn8c/FPxq0llYX15FbuCWt9NjFrEF9yuM9/vE5ra0uNNBtr7wxFYRz6e8kd0y3iB5La4jXbINuD6lSSo4UntVa+8Q3VlYaXHqGmCCK6t92nzWTmENKr7RK4wdwxj5SMENWLk3sjseD9jT5pSNP8AZw8X6hqni+HwXroju7O+cq00oPmxSfLtO7OeCijscEjPTH13p2g3lqMLe2Nlwd5t7cM2R1GSeOSx6fxV8Qa1p+v/AA8+K0d7qc9sl1dQm5hms2QRrIwyBhcDKnAIHHPHWvuzw5qUF/4Z07xOUdYLiwF7IgGAjFfm++Qo+bPfqBwetedmSqtxdPZnBDEOEXcw9f8ABdte6Lq7Xc0qtfWskb3EpKfOVwhIB5I6dPQdq+H9fl1C50qw0m/gu7KHTbhlVXRkEnmysd+GAyenI9K+oBdeKvizpl/q/iSzaDwtHIy6fpcV15LTHcf3k7xlWKgAAAYBO7qF58n8caG0Gq3XhjQJNNt9AuVWSAXGpmc2c8Sh3kVCSyFgHQKSAR15xXXhMO6cPeldszWKlPoZ1t44t9a1PQ9J1q4n8m3uo7hSLXdJMSPkU73GwKSAAoIwxI4GB0Hhzx7rWi3viG+0zUNP8SrNqxgi0uRZpWKE4DiSPaUXAY7cMF9OcmhZ+D9An1Nddn8LXU0ShJ5dR8QTNYWaKAoXbbRguUOON0nPSmePfF3gm9W30vQbRrloyf8AQNGsREsnHRnQjcuecFGPXkda6ZyS3Vzpp05SklU0R6f4Z1fU7LXJNWGoWltYSR5vLKOaabyz3EahMqfmUENgEk4FQXekpc2t+niGxsZFvbaa50yQlRIwViAjckqSOmT1z0NeKW3xC8WxzHRND06z8KQL9+OK1xMMg8l3BKkg5yoXtioPHFrq3hXVoLG8u5dXlv4lkWdppHLrIvAQsx53bgfXHPasYwWyepniotL3VdHWfBWRJ/G2hziQ7n1WBZ89nEc4X8wBX1xtf+/+lfHPgKN9P8Z+HrOyCzXI1a0mlBOVaTeqtjH8KKSM9ySfSvtTan939a4cTDmmdOClywsedCaG1hvdSdJ2W0tpJjEo+/tGcAZOSTgCvlTUdWJ+yXlmHhnmVpXuW+5IGYuEYAfK6ndjA6IMelfVdu8pUG1eNXRHKEt/FgkDnOCfXHHpXyVZ6hEl5q6WkV1Fb3Ftukt7qZZn3hw3UADKsCBwDhhwO+GUv92zrzj40j2z4GeMbC2uv7FlLCGZ1eBHchRvGSC2Dgbg+B1wMdq+gH0yHUbRY7mRRDnIWEYYH/fbJB91C18ZeE7qC2j0mK4v7b7S0tm0AV1GIxhyW6Y2jI56lj7Z+zfD91FNpVu0LhxsHzA5/WvYueFJHjX7TNyfDPg6Dw/Fc25g1t3W6nbb562yLudSWzksxRQQMnoOTXnmh+NdNtPE2pana2uoXv26cagyyKFcSMESOGMBj5jfKCW2jp9Mt/by81PE/hucAASWjqDn5gUfp7DD14boviO/srw30MskV2oIRyQGC4CsP++SQK6404yp8vcKdZU5XZ95eDvFFnq1ssscweORMdeVz6imeLwkujS2mqhpUifzreUSbHhKkESK3bHrn1Br5H8E+PtY8P8AiQakTJdW9zHia3DDOzsVxwTg5/PnNeia98TtE1G3W4i18SZJVLWaIghx0BHGVPHXHTrXi1sFOnUuenTrQkrnZt4tvHFrcTWVpJcxKVjvfL8uR4+v7ztn1I656Vx2kavaeNn1HN79gaWR7SG7bHzNtyxXPYcZPoR61474u8W+K2nmEupGS2mBDRK8ZHI/uqcqP8K6iz1ez8L/AA10u7057GbUmjlSForwyOrzIoYmPJCsp3HO3kbRnsNVhpWv1F9ainY841G+nub1bCV3uCrushZuHcnBb6YAH0FP025CBrtm2B8xxheDsXjH0NURFKkLRAEbuWfb85/GrtpGtzbRrbxhHiOHift+HpXuuDjCKfY8SrUVSbkjvNC8Q3MiR6W980VqBm62vsJhH3lBHILdOPX2rt/iX47bVBo3hLT9tnpt2EJiiTCw2qkKiAdAGxk46g15Pov2e61meFo4mM9kQfLc4DKwOfyFRaneyjX5ZZEcyQW0ZXByVRcnj25FJUo3uEZtKx7f4g8R2erax4J8FwoltoUFyLi7j42N5fOGA4IBxx0zXc+G9etvFdjrdw3zxy64fKhUghY4ogi9emWJP418u6Tq0jaxp9/cAMpsykbsT80g+907ktXY/D/xWvh7wbcoxaOe/wBS8kTAZNqpZmd8HqQnTP8AEQe1Zyo/y7miqI+ida0fwX4l09bXXfCY1GSMbYZLFW82Nc45ZRwAe5/KvI/HnwYurdpLnwouqC3HAt79RvXHZWJBYehx+PetfQviX4s8Rae8fguxttOsrefy7OSWRFjtYl43vuI82dyfcAc4yRi19qu7RppdX8V+Gftqthr/AFOC7u3J9m/doOeAFBHoTWEk4uzdyrqR4BeQ32lX4hvraawv4zxuB+YdsHvW7oGswX9rFBqEzhdzRsQckKykZx3A/SvbtW0+48c6YI9fh8P+JbWNSsV9oj7Lm3zxkxtyy9Dzn6jrXgPjfwxe+Cdcazk23EJ+aCUKVDr9O3uK3hK+nYbgkroZ4mvpzpa6RJl2gnLQTEkADIDDPuPX3pLORPEHg9od7HVtDzPbncAZbQn50B6kox3j/ZZ/Src1leXnhpdXvoGTTVxNGswA3qI5BkA8nDYXPuK5Lw9qNxpetwXccUZmt23+W33ZF6FT7EHH0zXPXV5HtYOqqdovqb9tqVgp/wCEgbVr+G9eVhfLbqS21sAZOQu04bIbrnoavXVno83iWbM4ttOtbqG/iDRHAglZGYgAdApXgCs7U7RdJv7y0tC39k6xCJrNnX7yk5UEnupBU+4NLbX001rBduCEtbc2t2eOEAwvXvyOO+Ky2R2Qs7851fjRvDXj/TtCt/C9pLYT6NH5V3qWpXX7h0LqRvkYbs5LADBJUAAcYr23xT4vi0/wdp3hS80641e1uInkDQyGJDuJG0sAzLkFsbgp25PFfKY137J9lnito4rK1cPBCRvEsgOS7BshmPAJxgYwAK6rWtY+I/jjwpNq2r+Irh9NilMUlsJPLjDHnlV4Y4I5OTjjNZ1bNK+x5kcOp1GoK/kdFdeMNN0e3W0PiP8As62TdENL0SPCKnTDEYDkg4y7FuvQHFcTq3ir7PbxX/hzwzLY2JbyvtV0pmjmbrgrtEZPGdpDdO+K5NNJuX83EW/yxkjvius0XW7u90uDw1qOqxjT44G+xCZmeOE8kABmITktkj1qoqP2Tplz1mqbskYmp69rviCPGr63eXy7iyQySN5aE9wvQfgKgs5p9EvY7iGaS1uAB80blSQTnaCCCAQcHnnpW3a6UtrdCS6SFEUcBWyC39PpVTxBay6xqkNppSNeTEb3MSHC8DJz2UY6moVRSlZG88PGlRu/iRvW8UIkXW7p5THMBJG7qQFX+ILkngNkDnoBWnP4jOqRad9ttJVTS98llOxBby5QFUfQNuYemPWua8aXUlnZ2ehhizWdmsT/ADfxk72/RlyKmvryG78L6ZPblQYooYLlQuGTY2Bn2OS340crTuYY2vD2fLFanoHgG/jsobPxVFaTNeR6tbuG4XeobyxDGM5ZQHYlu5we1fZeU/vV8S+FZmfxz4cdpJ7gx3tswtYZli8keZshjUEHOMF2AGME9zuH2p/20X/viuWt8Rz4fWNzz2wVbtXtbiFwjZRDBgOgPGVI6EdvSvlbxDYSW3ii704/ap9UknewkeXM0hXfguMDLEKmc8nk5NfT3h+9nWdcuN6t8qk8E9B/OvmfWb3VfEWr62d0MbvLLK8iEbvs3mM2xcHPzkqzYOSFQdCa5sri4xd9kdWavmaKHhyey/tF2h0u5c5PlAOqK5HCiRjnC9OAcD3617n8MvFl1p/hxtLhVoJYpG81CPnEmTuz6c54HAGMV4TD/aE6w6bLcXL79phhaXYIxwflQMBz0x1/GvW/hdpFx/Ykk04meZGZbhZAxmRh/eVssDt28HtXqSR4y1OR/aajOsWVlqaXLyXFsdskP3iUOfmz1zk4P1HpXhC4klDMrEBc7gMj8a99+IMF1/bDl13RsBgkdRivItc0eW0nd7dNqsrADtjtXdhU+TU5ayszKiu73T/s09mHjaN98UgHPynv2ODWrHrGnnU9WnGlJF59x50EcfzJCmSWTaeox07jA6jisGRJ1SOEs+QxYh+g4AOf1/CnuZAR+5illH3XiJ/MgDmtZ0+boQqkkGrTLdXLTjfhjxuGDj3/AMasaFYO0u5fmJ9ewqxYaFrGsXajbNK0hBclixP1z/jxXuPw18L+FNC0+a/8V6Vf6jKHVIYo1cQqSuSGZeSenGQe/NTzRo6zLjRlXbscFZ6LbTWvlNlCe47VS1DwjfwAXFvltp4YD+R717/p/jXwra6oyWHgSx08lGa3luLWRwSAMcMT3PXHt1NepaT8RtEEa28nkgSKFCSRhct3wvT+Vc9TMWnax0Ryz3b3Ph3TmvdO1eCf7E09zG4IjXKvIvRl/EHFdzoXwz8X+K9aF3omkPCkf+sNxOn3DkYIUtxj+Xavpw+GdIuTc+MfD9uuj3sBEkM6wDy5iM5VozwUOecY7HIIzUd9cK9kvxW8PLFDLaR/ZPEmnLlYpFTaS691Zc5z3XGelawxcaqvHciWDlBXueYeH/2YZYooZvEmoyWkUTFmS1m39sEqSvH45rq/CfwX8EeH7qWfUrK81aRzuE1y6yRRHnDeWuMjBOSckH2Oa6nW/EFhDJBdxX5FvcqGgnVtyspGQOK5nUfEs6XhjOoyXMmDIjWiszoPcqD+vHrWc6lS9yIwO/e2trAx2WiarplsIxhI4Ivs7EYB5YEkEfl61geIJvE0Xmta3WLwOX+z6lOtxBP6hSQSv06V5N4w1y1uktrqwvDbSFMllmDZwcZweR3GOoxXIaj4ueNM3OrzbozkAcEH681iqc3Lmvcp6Hby+JNFl1FLnVPCw0C/RyBfaI4hIIPJIAwencZ+lVPi1qmjeI/C/m+Wbqe3njXzCy+aUbI35wBwcE8epry698Xahqk6mK9nk8zOzzDnPqff61R1bV2stIMe8yS3XDMDkhFOGx9SMZ+o710JNO4Ubzeuxa8TjwtaaFYXiyXNzeSOcxPyPLAwocFQNp2q2ATgEdwa4SS3ZYUvYMhGP3v7p9K6nVhNc6GZLmNIGnkVo9wwyKBtRT6DksT6mszQrsWznS9QjiEMjlTkYKHpx+NZSU4u8up6KlGq1yvY6vQ44fFngp9Nvb6x00WFz9os7uVZDw4PmxKqIwPK5GSOeBnJxwupTWwMwMzC2BJjjA5kb1I7e57dBWhPdy6NHPpzCdblXzDIjEqykk5IzjOScHBxk1jrpV1doLi8vIIQwwn2iQqSB6DB4HFJRLq1ppcq1ZU3G5kjE7ZZiPlHARewHpxk/lXa+EfEbadAlqnnuJTtm3tlCWyCGUghs8YJPFcxdWNpZRp5d2J7gnJMfCIO455JNMjk2WLbm5yNp7AfNx+tKcFNWZnhnVw8nJ72PR73+x7uBrpYfIkhGP3Yxn1FctrOn2lrd74UkW2lUE4wSpPcf56Gk8NJea5rNvosHlma9cRIueCe364qYySRpd2eov532dwpG4Ap1+hxnFZU6fIz0eaNWPOQw+IhEsaanZWusW8I2oLov930yrK2PbPHar918QIE0aTSvDuiWOjpOwM8loJFkkA6KWZ2+XPtn3rl76OMSjyvKIP3QRnI98c1CPNd2CiNVQZbYmAB/n3rRxSVzjnOpKpqbHg6bUz4ysG0qD7ddrPvWOQAo5/i3E8BcdSeg5rtvEM9lf6pPANFlh+0fJb7Zk3xsSfusAA69OCQc9+cVxXgu31S98TpbaS2oRsYmSR7GIySJFtO44BHy9MkkAZyeOK7S5iu5kihs1u1VUCOjyF4yQBkkFyCWPUqc5PAHFSzlrO8i98HbW61f4haSltJeWN7/aLLdyK5idEjRC6+q8K//fWPWvsr7Qv95f8Avqvkb4W3Emm/FrQrqaWQO90sUySMd5Lo0JyepKlkBJ5I2k85r6r8g+if99V5+Lk3JWPRwcUoO55bqupTWPhvVLiGAtcxW8m3cOAdp5/+vXgPh2FLfT0ktozHiBpbthH5rjnCoFPB9eeM4zwK+htFa1OqGG93G3lPluigEsMjseD+NfM/ibT7+wvZ9Lhmhudt2Io7qJw6SD5grZUlTlSpBHfPcVeB+GxGZys0JL4dlze3k26CWJt8sd3nfGNucMeOu5TkD09a9F+H3iSbwvqtpealG9q0/mW80Lksf3aoVyBknAYj8/Tjh9JeOTw5NbQ3Co7Ws0v2ZYCwZE5fdJnhscjjqeoqh4Yezjv1ur6eRopUIGdzOmVKt8oGc8kYHJ747d8o2R5EXdn0D4w8S+GPEphht7KaC5mUyxzyRFVlUYyVXHzdR83H49ubh8D6PriJBBdvb6g3BgnT757lDwG+nX2rktM1CzXWNMt4BIscXnMhuDEspLeWAGRWYqAFGAfU4zzXo1s0TuryxgqO1dmEUbXPPxtWUJ2OSv8A4L3YkP7+IY7liv8APpVvQ/g1Akoe9vISvOQjb2P4kDFegWXiiSAiG8gF5b/dUsf3qfRj1Hsfzrcl1Szn0oS6K8r3AYbkSDc6DvlT0H+1yK7pV+VXZhRbm00zhxY6X4PgWTRoLqLXYSBNA6BV2dyrfxADn0OOop82piPUr+3ihdGuYVle3RsAsGAOB0XkAD0ql44udT1O4Kz6m8+35Yo/JXCnGNuQeO3TmvN/N8UaBqEMttEbxYpNygqxI4wUDHJIPoa8Sq+Z3vc+poVIqPvH0Lp+h+F7mSw1P7E1pFqEHmSuJ/lQBeAzMTgknjtweM1r2nhnQNGIuri5tjYSTqAQwLN3IYgDjHoK+etI+I2veHzMtrpU9vPNlktpU3Qvkc/eGCAe1Q6xr/xH8TRwwXcVvYQxjEayOFwOcYUn3PauWVGd7yNfaxm7RPbvid8V9NsLG4srN4lt0GxI+Mtj6dB7Vxfw78YanovgzXb3Wbe2XTtbkRraOWdYy4EZUyYPReEHPXHftw+hfDZ9V1cQanrV1LcyEK3lIHwTzt+YjsR0ra8ZfBPXtFt/tFpCNWtFGAFj3sAOzLnPHtnHrXdgYUoa9TjxNZpWRyp8ZS2vhRNNsYbbFrfSpHJA+6LyzhlC8nJG4g/SvUfAevT2nhWx1OK1ge+ln+0I5bbIEjPy4BGc53ZHccV5RpPgTxTqc4tdL0C7MXnNKXiiKKpbGSWPA6de3SvUdC+GUWp+HLW81PW5FuNPc2f2SJ2bexckZZWUYJbHfvXbKnzO9zzfaPqew+LvD3gnX7CNr7R7HUMj995dqPMjPoWHzYznngjAryrVPgn8NPEMjR6dLe6VdgFwIpmlAx/sOTx7AjrXf6X4Ms7K4uJV1af7exLSXUM8xYkHOzahwMFjwP6VY0zTtYm+1mHxDqcska5T7RHJhfmGTukyPug9SKpQUXZEOofJXxF8E6l4P8Ty6Q0yXMfkKyXFsSQysOVJHTb0NZOmaO8vi57GSF3t7SGNo1GWLZC4x6gk5r6yTRov7KcPp1vDcMjbw5DNmR2c5J78q2B0zivDrfWbTwz45W91G1W2mjBgKgARHGODkHaR/CT8pzgkYBKqJpXSHTm37q6mJ8SvD99ZeE4pWtpQ00gdhjkqAc49e3515bet5wjPCt/CwHXFfXOt+I/BXjrS/smpXENpcxKNrI4UrxwdpOD9QSDXjPjH4Y3PntNpk9rqVuBlWhcCTHuvesUva67M0hVlR92x5QuqajG4XzZXYDaDuJGB0x+Z/OmPqGoCQs0hVpBy4AyR069RV7VdEvtOuXV45Y9p5UqQw/A1V+2JNiO6yT03+WN2fQ1E4Si7HTTqqe7sMintyAUR/MPV2bP6VOls15sjTaBgjLHHPX+tNEVkkSnyJlLfxlgf0/z+FaVl5KrEt7BHcxyx/IQSpUZIyCO4I75rPQ7FJyjZlKyhvNKv4Lu0Yx3MLiWJ16qy8jB/Ci/1GW4vJpnYyTTcu2cFiasX0lrZyiO2WYjbxvXlfpyR9elZbFXBKxtJt6DoAPr3pxg5bGUq8aceW5JhlBMUZYnqw/p7VOthrEumfb4dOu5LNpPL+0CI+WXGBt3AYPUfnUCxyTqMfdAxtXgV6H8Pr6zi8G3ml6mbx4PtmYRaGOTyyVG8vGWDMvTkDgjgk5FXWg4QuzBYl1HZDvCSz2Hw2vbe1t5Z5b6WdbwW6Hd+6VSqsw+YRgFmPbqewrK02xu7e8jktLNhshDzLbOwBjBwWOSV7qMHgnp6VDrl9CkksloxhAJSUREoJ1LZ5Bwe/scHFaniW1tbfS03XZmuIbgQtGLYBY2AzmMliSAQASVGcZxiuciTfQ0/OuV1fS7tUMdzaXNrJHLk5aJnUqD6kYAHfAA7V9j5uvT9RXx58ItMm8QeKdHtL0xxxGWOSZ5GCLsjkLgDJ6kmNVA6knHSvrPzE/uwf9/K5K0UnY9PC3lC5x/h+OS5uJjbvBDcxRGWAvj74wQBnjpnAPFfObvqIsIYpULMsjeVHJb5x82WjkA+8N+48YKknnBNfRfhZbeTUxFMJJAUYPEndSDn/Pavl/WtN06PZNDFdST3EzhYZZAFJDEY3A5cDGC+ApIOKzwI8w1KN5Jq3l6rfLZWemBiYriVGZjIW5MYDHjPGcc81esLHW7EfarWC3gkjhS4eNU3SIoUfNg8YP3ttY6WME0NzNJuG1wpVACoTjkAHjAOe55PrWld6nqv2qaX7Tfva3O0GSIBllQIEVTgZBCjGR1HXBNei9TyErGhpTFbuFtVsVlhmlRWma4ICsf4u20MTnOeM8+o6KS9vNJ1O7t7fUBcwr5L2weRTIofI8t16khht3Zx0ODmuQmW5uLNLtIJVi3gHcGAlYt8oVSefTj2610FpZKPEsp1QtYRQRI1606kCIqRJsGDlmO1RjAIJI7HGbk4yuivZxqL3jc/4SO+ubO0v3d4o5JokEG370bMVz9SRwAOQO/btrLV7O0hD6xoN6YlIjfdKkbxlyACYgwkGc9x36V45Jr17DcQyWlm9pK8wkhfdtaJACE2MfuKFJ+bGBk4ODVVNQdbhbmbS5Z7NcSybL51ckknzCeMnk8nOPYZpyqTktSVh6cPhPrTSCvlqbfybi3HKBUAkQewHDfhg+1a8BgkTdCyMT1BHNfP/gPxFq0RmvNHW7msrWLzbmyum3TxRgFi6njcu0ZxySAcE9K72L4m+EbiNZprsJKQCGBIJ9Cex+v61z3kbXsen2VlbMzSSW9u2X5HlqDSaiujWttcX95a2rRRZYh4+SMc845rzKH4kaLFIAL1JlHOVzlfcjt/nmqPi74laLd6Xc2dhMXaUbSXUr19B3+vAotN7kqy2KWt/tAWdjq0kFpo9vLHbvtikVAeB0we2B2FUb39oy7ubaSKPT3hZlOHABK+45rwO4/4+JP98/zNRinyGkddz222+LNzLADPpWrTRvGQwhDqrk9zknd+JI9qz4Piza2lxdLNZXcscpVliIEZQgbcHaVzwOwBHrmuY8Pazq8ngTxJKdSuVktRp0dsyOV8pUkIXbj6c+tK+jWWo6gtteG4k1G/0eXWZL4SbVEpRptuwDbtwNpPXccggDFEasqexcqUX0Ou/wCF36qlt9lsWhsYR0WKxz/NyKw7/wCKGrXM5dtd1JFb78awKgb2O1hx7VHo/g7RL7UvDkw+0x6fP5EGpIJvmE8iIyBDjgMJM45wEasaDSdGvvDGpzwRfZLuzuIIvPubg+WTJJIDwFOMBVAz3yT2rZYyozKWDj2Ov0P4vvp1j9mdLu7PmF/Mlxnk5x16VjeM/Guk+JJBJdabNbXIADOEHzL2yCevofSuKvob/QdWmgnjEN7aOQQwDhWA6jOQeuQfoa1/ihK8vjzUnkOWbymJ+sKULE1G9yfq0I6paozrj+yZnOLyeNfVbQZUf998/lVixttY0+/hghaExSOoW48wOgVjgPg/n7Y56VhivZvhZd+Eh4WitPEXEuCysDyBubsQR61UJNPU0nNyd2eb6zqOqxh4b2e1mdBlUmdTj0wARkfnWJdW1jqR3pbmzn74YMpPfB7fj+dez61oXw1u3cQ6xJFk9DEGH5f/AKq4PxF4P0VHLabqscqEZXy18tvxByD+BrpjVWyZhU5ZPY4gWtzbAoqsV69A4HuM4/nUEpuJJQkKthVwSR15J4HPrVvUdKvbVsxqZ1HRo1IYemR/9eu3Tw/b+FJfI8U2E+pamYhLLZxT+UlspH/LVx3/AB68fMamU4LoNOVrJ6GNJ8OfEi6XFqU9rDNaSW4uW+zXEdwyREZ3uiMSox3IwO+Ks3/g+2h0TSdRsXa5W7SJZ8kfumfoR7cH6Ee9WbTUrxBBJp+nzWMcLmS1fz3VoSR/BIQDg9SBwasWXiDT5b2K6vdMa3twwN3FEhaLaxwZQAPkIY7sEYyTj0rJ1qi+EPZqWrJdB8PaEviSO2uVS6treyNzKCwT7TIzFURh/CnG48kkdTzxnX2vXJd7nTrGKJUj8uN12iNSDy6pgcbcqMkk5ycdBLqFhLYa5fW9vE920lmBC8ahg8KKo3jGScbd3A6E++M5Et7TR8yxTyxuQUuY8yIylMNGwB+U55zio5pN3Y7cuxZ1LTdQSznu9Z0+yu5/sm6OOOfy5Yg+CHZV64XPGe/PSs25h1WeWCa/0uznlkUeVqGJMTKABnCZDEcZIFXLa9vrmZZb953s47KSDzbvgrG3ZR/LPJ9Kw5bB4vsYEbIxRyylsgAMOn/fQH1ApktnpHhOPUX1jQYbSK7SWTVbby2SJFLyLIMn5sZVVLAKBgZJOTk19gfY4f8An2j/AO+f/rV8Q/C/y7DxVouprYvcuupQxnDYYMTjaXyCnqOCGxtzzX2X5Sf89rj9a46/xHr4P4Dx6O+LRX1hDq0mmXNxAYYbpFbcjkgg5XkdDzXA23wn1CK6t5G8W6SxhdWIktZirKmCBnHK9sCu2MEOwt5a7tx5x71r2yqbVEKgrjpXm4WtKDcUejicPCa5mcPa/Bu9t4p7dPF+iTfa5o2Mxs5d0YGS20kjr0wewHIxSp8HXfVLiHUPGENsXiESJp9q6orDgFlJAOQOcck859fU/CkUcvneYgbAXGfrU95FGt78qAZ9K1r42pT2Io5fSm9jxxPgv4j0+88+38W6OwVyouDbzLIMdTwDjj0Iz0rVPwdm8sSan4wM7Bg6fZ7IptbIOQXJO7OOSCa9YuI0jjtwihR8vT8at2MUc1xL5qB/lbrXNLMqsrWKjl9BXujyC5+DUskLXNr41uFnMm+RrmKR3Yk88qRuz0wwPXtSab8FrmGW8uIPGtoonOI4hYMUbkk71J6n/ZwP5V7VpsUf9oeXsGzJGKroiR6k0aKFTPQVp/aFblvcn6hRbeh5Xpnwau7BbmZvG8VrN5e22FpDLtjBzuBDNkA5PA461x+r/Cq+0u5hS58XK0bKSJBBN5aKuBg5kGAMjGBgV9B6ii/am4/zg01rO0urZFubeKYAsAHUHGSP8BURzCq5ailgaTik0eHW3gKaON9vjCxG0YYG3ui2R2wJfY/kar3ngdpZo5G8U6eeQW2Q3GFwCecyEgcEcjr2r31dI0sJLt0+1U+WwysQB+76iqh0TRw8TjTLQNGQVYRDP3SOfXj1+tdMcXOXUzeCpR6HztN8Lo2je6j8TWs0XmhCYrdmwzBmUfeHUKcGif4S3sWrXWlrqyPdWsTTSL9nIwqqp3D5uchhj1IPpX0eNM01NsaafaKrkFgIV5P3fT0Yj8asfYrJsytZ25k3FdxiUnBGCOnoB+VCxchfVKfY+ZbHwPqsGi3Njba5YC01EoZ0e3DGTHKEHBI65GCOtPTwnrkWmR2Y8T6cIPszQK5h+cQFiWj8zGVTcDkZxyR0OK+jrbR9KklmSTTrV1Ey7Q0QIX5FPHpySePU1HcaJo4vYiNLsxhjwIVwflPX1qliG+gvqsVsfOv/AAiviFNQt7+18R2AurNEePEG0J5KYViuMEqp4JBOKbpfhTXrcXNnBq2nBbtoriQSWiOjk7mjOCD6sQAMDmvo3+xtJWNJBptoHfKMwiXJUjBH5Ux9L0xomdtPtS0eFQmJflAUYA4oeIa6D+rLufOGq+APEMmsSXN5qNvdXrTF5iyhyGA3EuCcYAIOCOnam6v4W1LXb5r3UddsJLgrh3itcFlAAyQijOBgZxwMV9G3tjZXUvlXNrDMiHKq6AgHGP5VGmkaVGV2aZZLwRxAv+FL6y+xP1SJ86x/DKcXMsE2swQmP+JoCQ3GTtxnOARniuit/Aq2lnDBH4qti6gRBFt5tzEsem2ReRznvhT6V7n9gsZJTO9nbtKzHLGIZ54P6UNpGlrcSXAsLcSFF52Dj5mOQOgOecjmn9an0F9Uh1PFY/AYSY58ZWEx25Ae2uSNuMls+aOMdTnH0p+r/Dq4sJUkvfFKQ+YFKeRazsuC2Bg+d68/lXtul6Rpgt7h/sUJZ3EbFhnKiMDHPbilutJ0uO5RFsLbbGCEBjB2jJOBnpzUSxtSLsWsDSfQ8E034c6hq12BpnjdY3h5kSW2nALBuvErAkEA+nIP039S+DGp3M9vcweNra6nA3z/AG23lO+XP3goJBAGAN2TnnPTHry2lrC7PDbxRsyqCUUDPPtUFrxMV7AnH5moePqXLjgKNrWPJpfg9qtzqEEs/j23nRE+49o6mM/9MxnCg8DJyQM461P4f+CpVUOq+NJhIilALCAqCOc7mkyWznkYAxx0r1GUAEYFTMi+W3Hp/KolmFQawFJPY8jl+CV1bqX0TxakSxOQkVzA2FbHLKUIZOvUcVj23wH8TS3js/iPw/FExyz+XLI35FRuP1J+te/W6KugwSKMMyEk+pzUQ/1FZxzGqnqX/Z9GR4tffA2T7ZDLaeM7SVRGFd7yzkyGzklFQ7dvTA68ck0lx8EdUnNpN/wl2iO1tCFZFsJgHKsWwSOSGzyeCMAAcZr2GYAnJHIjXH5VBAxV2YHB2N/KtHmVW1yf7Oo3seLf8KW1rTZkmtvGGls4kjkkP2aeN12urDawB3cgYJwRXuP9sW3/AEGZfyf/AArLvySzEmsvYvpTWMnNXZf1OnTdkj//2Q==</binary></FictionBook>
