<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>ВАША ЧЕСТЬ. Не виновна</book-title><author><first-name>Елена</first-name><last-name>Честная</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/elena-cestnaia</home-page></author><annotation><p>Сорок лет я выносила приговоры. Меня звали «железной Ланской», и разжалобить меня не удавалось ни одному адвокату.</p><p>Потом я умерла и открыла глаза на допросе, в чужом девятнадцатилетнем теле.</p><p>Теперь я Агния Вешнякова, нищая студентка Царской Академии Правды. Меня обвиняют в подделке печати и вот-вот исключат, а судит здесь Алатырь-камень, который светится, когда человек лжёт.</p><p>О праве на защиту тут не слышали, свидетелей не допрашивают, а боярское слово весит больше холопьей жизни. Что ж, начнём с процедуры.</p><p>В книге:</p><p>• взрослая героиня в молодом теле, которая не боится ни бояр, ни магов;</p><p>• настоящие судебные процессы в мире, где правду показывает камень;</p><p>• княжич-соперник, которого героиня поначалу видит внуком;</p><p>• тайна гибели прежней хозяйки тела.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="ВАША ЧЕСТЬ"/><genre>fentezi</genre><genre>popadantsy</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><genre>liubovnye-romany</genre><date value="2026-11-16">16.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-16 13:49:30">16.11.2026 13:49:30</date><id>vasa-cest-ne-vinovna</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>ВАША ЧЕСТЬ. Не виновна</p></title><section><title><p>Глава 1. Последнее слово</p></title><p>В больницах никогда не бывает по-настоящему темно.</p><p>Я заметила это лет тридцать назад, когда Петя лежал в кардиологии, а я сидела над ним ночами: дежурная лампа в коридоре, зелёный огонёк над дверью, жёлтая полоска света под ней и мониторы, которые пищат так, будто считают каждый твой вдох и ни одному не верят. Теперь они пищали надо мной.</p><p>— Анна Григорьевна, вы не спите? — В дверь заглянула медсестра Галочка, молоденькая, лет сорока. Для меня теперь все молоденькие. — Давление мерить будем?</p><p>— Меряй, — разрешила я. — Всё равно ничего хорошего не намеряешь.</p><p>Она засмеялась как-то неуверенно, и я поняла, что угадала. Манжета зашуршала на руке. Рука стала совсем чужая, тонкая, в пятнах, с кожей как папиросная бумага, а ведь когда-то я подписывала ею приговоры, тысячи приговоров, и секретари шутили, что Ланская расписывается, как гвозди забивает.</p><p>— Девяносто на пятьдесят, — тихо сказала Галочка. — Я врача позову.</p><p>— Не надо врача. Сядь.</p><p>Она присела на край стула, как садятся свидетели, которые боятся сказать лишнее. За сорок лет в профессии я привыкла с одного взгляда видеть, как человек сидит, куда смотрит и что делает руками. Галочка теребила край халата, значит, понимала, что ночь последняя. Мы обе это знали.</p><p>— Дочке звонить? — спросила она.</p><p>— Ольга спит, у неё в Новосибирске четвёртый час утра. Утром позвонишь.</p><p>Утром звонить будет уже незачем, но вслух я этого говорить не стала. Пусть Оля поспит. Она у меня хорошая, только живёт далеко и звонит по воскресеньям ровно в десять, словно записалась на приём. Я сама её так воспитала, чтобы всё по расписанию и по форме. Кто бы мог подумать, что по форме можно и любить.</p><p>— Анна Григорьевна, — Галочка понизила голос, — а правда, что вас «железной Ланской» звали?</p><p>— Правда.</p><p>— А почему?</p><p>Объяснять было долго, а времени, судя по писку монитора, оставалось немного.</p><p>— Потому что меня нельзя было разжалобить, — сказала я. — Ни слезами, ни деньгами, ни звонками сверху. Адвокаты плакали. Прокуроры, бывало, тоже.</p><p>— Строгая, значит.</p><p>— Справедливая, — поправила я и сама услышала, как фальшиво это прозвучало.</p><p>Галочка всё-таки ушла за врачом, хоть я и не велела, и правильно сделала. Я осталась одна с монитором и с тем, о чём лет сорок не думала вслух.</p><p>Курбатов.</p><p>Сергей Курбатов, двадцать два года, слесарь с мебельного комбината. Январь восемьдесят четвёртого, мороз под тридцать. На складе готовой продукции убили сторожа: проломили голову и забрали выручку за смену. У Курбатова нашли двести сорок рублей, почти ту самую сумму, и признание, написанное на следствии. На суде он от признания отказался. Стоял за решёткой, худой, лопоухий, и повторял одно и то же:</p><p>— Не я. Не я. Гражданин судья, ну не я же.</p><p>А я смотрела в материалы дела. Протокол осмотра, экспертиза, деньги, признание, всё сходилось и всё было оформлено. Мне было тридцать восемь, это было моё первое большое дело об убийстве, и мне очень хотелось, чтобы всё было правильно. По бумагам так и вышло.</p><p>Пятнадцать лет строгого режима. В девяносто первом он умер в колонии от туберкулёза.</p><p>А в девятнадцатом году мне пришло письмо. Почерк старческий, неровный, адрес выведен печатными буквами, будто писавший боялся ошибиться. Он работал на том же комбинате в восемьдесят четвёртом и уверял, что знает, кто на самом деле убил сторожа и кто подбросил Курбатову деньги. Имени не назвал, обратного адреса не оставил.</p><p>Я к тому времени восемь лет была в отставке: читала лекции, ездила на конференции, консультировала, если просили. Могла бы пойти в архив, поднять дело, найти свидетелей, написать кому надо. Знакомые у меня оставались, меня бы выслушали.</p><p>Я положила письмо в ящик стола и сказала себе много правильных слов: анонимка, тридцать пять лет прошло, ничего уже не докажешь.</p><p>А по ночам вспоминала одну деталь. В протоколе осмотра склада был след обуви, рифлёная подошва сорок четвёртого размера, его записали и сфотографировали. У Курбатова нога была маленькая. Я помнила его старые ботинки со стоптанными задниками, явно не по размеру большие.</p><p>Я тогда не спросила, какой у подсудимого размер обуви, и не назначила экспертизу. Вопрос занял бы пять минут. Но всё и так сходилось, было признание, было поздно, хотелось домой.</p><p>Монитор запищал чаще. В коридоре застучали шаги, кто-то крикнул. Комната поплыла, потолок отодвинулся и помутнел, как вода в проруби.</p><p>«Надо было спросить», — подумала я. И успела подумать совсем уже странное: «Если бы мне дали ещё одно дело, хоть одно, я бы спрашивала обо всём».</p><p>Потом стало темно.</p><p>Темно было недолго.</p><p>Сначала пришёл холод, но не больничный и не тот, что тянет из щели в окне. Я лежала щекой на чём-то гладком и ледяном, и этот каменный холод шёл прямо в кость.</p><p>Потом пришёл звук: гул голосов под высоким сводом, шарканье ног, чьё-то покашливание. Так гудит зал перед оглашением приговора, когда все уже знают, чем кончится, и ждут только формальности.</p><p>Потом пришёл свет. Он шёл снизу, из-под моей щеки, бледный и голубоватый, как от экрана телефона в тёмной комнате, медленно гас и снова разгорался.</p><p>— Повторяю вопрос, — сказал над головой сухой раздражённый мужской голос. — Агния Вешнякова. Кто передал вам печать?</p><p>Я попыталась поднять голову, и тело послушалось как-то не так, слишком легко. Шея повернулась без привычного хруста, плечо не стрельнуло болью. Я оперлась на руки, приподнялась и увидела эти руки: тонкие пальцы с обкусанными ногтями, чернильное пятно от пера на среднем, узкое запястье с красной ниткой, повязанной бантиком, гладкую светлую кожу с россыпью веснушек.</p><p>Руки были не мои.</p><p>Под ладонями лежал камень во всю длину моего тела, белый, с прожилками, похожий на мрамор, только мрамор не светится, а этот светился изнутри и неохотно угасал.</p><p>— Она очнулась! — сказал кто-то сбоку высоким голосом. — Фёдор Лукич, она очнулась!</p><p>— Вижу, — ответил сухой голос. — Камень погас. Значит, не лжёт, а молчит. Агния, не испытывайте терпение совета.</p><p>Я села. Голова кружилась, во рту был привкус железа. Я провела языком по губе и поняла, что из носа течёт кровь. Капля упала на белый камень и расползлась красной звёздочкой.</p><p>Зал я оглядела так, как привыкла оглядывать любой зал заседаний, быстро и по порядку, слева направо.</p><p>Сводчатый потолок был расписан красным и золотым: люди в длинных одеждах, птицы с женскими лицами, солнце с лучами-руками. Из узких окон под самым сводом падали косые столбы света, и в них плавала пыль. На лавках вдоль стен сидело человек сорок молодых людей в одинаковых тёмно-синих кафтанах с серебряными пуговицами, и все смотрели на меня, кто с любопытством, кто со злорадством, а кто с откровенной скукой.</p><p>Прямо передо мной на возвышении стоял длинный стол под красным сукном, за ним сидели трое.</p><p>Посередине устроился грузный бородач в тяжёлой шубе, крытой парчой, с собольим воротником, хотя в зале было не так уж холодно. На груди у него висела цепь с медальоном. Председателя я узнаю в любом мире и в любой одежде: он единственный сидит так, будто кресло делали под него.</p><p>Слева от него сидел сухой длинноносый старик в чёрном, похожий на ворону, со сложенными на столе руками в перстнях. Это он говорил, значит, он и есть Фёдор Лукич.</p><p>Справа женщина лет пятидесяти в тёмном платье и высоком головном уборе, расшитом жемчугом, с поджатыми губами что-то записывала.</p><p>Сбоку за маленьким столиком сидели пожилой лысоватый писарь с гусиным пером, стопкой бумаг и чернильницей и рядом с ним молодой человек, которого я отметила отдельно. Кафтан на нём был такой же синий, как на студентах, только с вышивкой на вороте. Светлые коротко стриженные волосы, резкие скулы, прямой нос, серые глаза. Сидел он очень прямо и смотрел на меня без любопытства и без злорадства, внимательно, будто что-то сверял.</p><p>Справа от возвышения, у отдельной кафедры, стоял высокий костлявый мужчина в чёрном кафтане с серебряным шитьём, с длинным лошадиным лицом и тенью улыбки на губах. Свиток он держал как оружие, а так бумаги держат обвинители во всех мирах.</p><p>— Агния Вешнякова, — снова заговорил Фёдор Лукич. — Вы обвиняетесь в подделке печати Царской Академии Правды. Печать была приложена к экзаменационным листам, проданным студентам перед испытанием по Залесской Правде. Свидетельница видела вас ночью у Печатной палаты. В вашем сундуке найден оттиск на воске. Вы были поставлены на Алатырь-камень и на вопрос, подделывали ли вы печать, ответили... Что она ответила, Савва?</p><p>Лысоватый писарь заглянул в бумаги.</p><p>— Ответила «нет», ваша милость. Камень не засветился.</p><p>— Не засветился, — повторил Фёдор Лукич с таким видом, будто это его личное оскорбление. — Однако на вопрос, кто передал ей печать, обвиняемая отвечать отказалась. Трижды. А на третий раз лишилась чувств.</p><p>На лавках кто-то хихикнул. Женщина в жемчужном уборе подняла голову, и смешок оборвался.</p><p>Я сидела на камне и слушала. В голове было пусто и звонко, как в зале после заседания. Я не понимала, где я, что со мной, почему подо мной светится камень и откуда у меня чужие руки. Если я умерла, то место после смерти оказалось очень странным. Если брежу, то бред выходил на редкость подробный: я чувствовала холод камня, запах воска и пыли, вкус крови во рту.</p><p>Понимала я одно: я в суде, и судят меня.</p><p>А уж суд я знала лучше всего на свете. Сорок лет, тысячи процессов. Я знала, как суд должен звучать, и слышала, что этот звучит неправильно, как расстроенное пианино, у которого каждая нота мимо.</p><p>— Совет услышал достаточно, — подал голос председатель. Голос у него был густой, ленивый, бархатный. — Время позднее. Камень показал, что обвиняемая что-то скрывает. Улики налицо. Ефросинья Марковна, записывайте: за подделку печати Академии студентку Вешнякову Агнию, стипендиатку, из мещан, исключить с лишением...</p><p>— Позвольте, Гордей Саввич, — перебил обвинитель и шагнул вперёд, улыбаясь шире. — Обычай. Обвиняемой положено последнее слово.</p><p>Председатель поморщился.</p><p>— Кондрат Ильич, она едва языком ворочает.</p><p>— Обычай есть обычай, — мягко сказал обвинитель. — Пусть совет не упрекнут, что девицу не выслушали. Ей ведь, — он посмотрел на меня, и улыбка на миг стала очень холодной, — всё равно нечего сказать.</p><p>В зале снова захихикали, и на этот раз женщина в жемчугах никого не остановила.</p><p>Председатель вздохнул, как человек, которого заставили встать с мягкого кресла.</p><p>— Ну? Вешнякова. Последнее слово. Только покороче.</p><p>На меня смотрели сорок пар глаз с лавок, три пары из-за стола, насмешливые глаза обвинителя и серые внимательные глаза светловолосого юноши у писаря.</p><p>Я вытерла кровь под носом тыльной стороной чужой ладони, посмотрела на красный след на коже и медленно поднялась.</p><p>Ноги дрожали. Они были молодые и сильные, только ослабевшие, колени не болели, спину не ломило, и от этой неожиданной лёгкости я на секунду чуть не потеряла равновесие. Я выпрямилась на камне в полный рост, и в зале стало тише. Кажется, никто не ожидал, что я встану.</p><p>Кто я теперь, где я, что это за камень, печать и Академия, я не знала. Даже имя у меня было чужое, какая-то Агния Вешнякова. Зато я знала, что делают в суде, когда процесс идёт не по правилам. Сорок лет я сидела на месте председателя и слушала, как защитники произносят одно короткое слово, иногда к месту, иногда зря, но всегда затем, чтобы остановить машину, которая катится не туда. Сейчас она катилась прямо на меня.</p><p>Я подняла подбородок, посмотрела председателю в глаза так, как смотрела на тех, кто пытался давить на меня из кабинетов повыше, и сказала очень чётко, на весь зал:</p><p>— Возражаю.</p></section><section><title><p>Глава 2. Возражаю</p></title><p>Слово упало в тишину, как камешек в колодец.</p><p>Несколько секунд никто не двигался. Председатель застыл с приоткрытым ртом, Ефросинья Марковна, женщина в жемчугах, медленно положила перо, а обвинитель у кафедры перестал улыбаться.</p><p>— Чего? — наконец сказал Гордей Саввич.</p><p>Само слово они, конечно, знали, а вот смысл им был незнаком. Здесь, судя по всему, никто никогда не возражал совету. Ладно, объясним на пальцах.</p><p>— Я возражаю против решения, — сказала я. Голос оказался чужой, высокий и звонкий. Я бы предпочла свой, низкий и прокуренный, хотя курить бросила ещё при Брежневе, но выбирать не приходилось. — Совет хочет вынести решение, не выслушав обвиняемую. Мне дали последнее слово, и я им пользуюсь.</p><p>— Так говори, — буркнул председатель. — Кто тебе мешает? Только по делу.</p><p>— Именно по делу, — согласилась я.</p><p>Кафедры для обвиняемой тут не полагалось. Стоять на камне было неудобно, но спускаться я не стала: что-то подсказывало, что камень тут главный.</p><p>— Позвольте вопрос к совету. Кто проводил мой допрос на камне?</p><p>Фёдор Лукич поднял брови.</p><p>— Допрос проводится по Уставу. Хранитель камня задаёт вопросы, писарь записывает, совет внимает. Ты что, всё забыла?</p><p>— Кажется, многое, — честно ответила я, и это была чистая правда. — Потому и спрашиваю. Вопросы задаёт хранитель. Вы хранитель, Фёдор Лукич?</p><p>— Я.</p><p>— Тогда позвольте попросить писаря прочесть, кто задал мне последние три вопроса, те самые, на которые я, по словам совета, отказалась отвечать.</p><p>Писарь Савва посмотрел на председателя, председатель на Фёдора Лукича, а тот пожал плечами: читай, что такого. Савва полистал бумаги жёлтыми от чернил пальцами, которые почему-то слегка дрожали.</p><p>— «Вопрошал проктор* Кондрат Ильич Ветлугин, — прочёл он. — Кто передал тебе печать? Обвиняемая молчала. Вопрошал проктор Ветлугин снова...»</p><p>— Достаточно, спасибо.</p><p>Я повернулась к столу.</p><p>— Вопросы задавал проктор. А где в это время был хранитель?</p><p>На лавках зашептались. Фёдор Лукич побагровел так стремительно, что я испугалась за его сосуды: за свою судейскую жизнь я насмотрелась, как у мужчин его возраста от злости лопаются артерии.</p><p>— Я отлучался, — процедил он. — На малое время. Испить воды.</p><p>— Сколько длилось малое время?</p><p>— Не твоё дело!</p><p>— Как раз моё, в самом прямом смысле, — возразила я. — Его сейчас рассматривают.</p><p>Кто-то на лавках прыснул, кажется, против меня, хотя я не уверена.</p><p>— Фёдор Лукич, — вдруг подала голос Ефросинья Марковна. Говорила она негромко, но её слышал весь зал. — Девица спрашивает по существу. Статья одиннадцатая Устава Академии: «Вопрошать на Алатыре дозволено лишь хранителю камня, а иному никому». Вы покидали зал во время допроса?</p><p>Хранитель камня открыл рот, закрыл и снова открыл.</p><p>— Я поручил Кондрату Ильичу продолжить. Он проктор, лицо доверенное...</p><p>— Устав не знает доверенных лиц, — отрезала Ефросинья Марковна. — Устав знает хранителя.</p><p>И тут я почувствовала тот самый щелчок, знакомый по тысячам процессов: в стене обвинения нашлась первая трещина. Пока тонкая, как волос, но если правильно надавить, стена посыплется. Спасибо вам, Ефросинья Марковна. Не знаю, кто вы, но за одиннадцатую статью я вас уже люблю.</p><p>— Хорошо, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Пойдём дальше. Совет говорит, что в моём сундуке нашли оттиск печати на воске. Кто нашёл?</p><p>Проктор шагнул вперёд.</p><p>— Я, — сказал он вкрадчивым бархатным голосом, какой бывает у очень хороших адвокатов и очень плохих людей. — Я, Кондрат Ветлугин, проктор Академии, в присутствии...</p><p>Он запнулся.</p><p>— В присутствии? — подсказала я.</p><p>— В моём собственном присутствии, — сказал он и улыбнулся. — Проктор имеет право досматривать кельи студентов, это тоже в Уставе. Может, Ефросинья Марковна найдёт и статью?</p><p>— Двадцать третья, — сухо сказала Ефросинья Марковна, не поднимая глаз. — Право есть. Свидетели не требуются.</p><p>Ну конечно, не может же везти бесконечно.</p><p>— Понятно, — кивнула я. — Значит, проктор пришёл в мою келью один, без свидетелей и без меня, открыл сундук и нашёл там воск. Никто не видел, как он открывал, и никто не видел, лежал ли воск там раньше. Я правильно понимаю?</p><p>— Ты обвиняешь проктора? — взвизгнул кто-то на лавках.</p><p>— Я спрашиваю, — сказала я, не оборачиваясь, — кто может подтвердить, что воск лежал в моём сундуке до того, как сундук открыли. Если никто, то у нас есть слово проктора, и только.</p><p>— Слово проктора, — с нажимом сказал Ветлугин, — стоит дороже слова казённокоштной девки из мещан.</p><p>Зал одобрительно загудел.</p><p>Я медленно повернулась к нему. Этот человек торопился и слишком сильно хотел, чтобы меня исключили. Обвинители, уверенные в своих доказательствах, не грубят, им незачем. Грубят те, кто боится, что доказательств не хватит.</p><p>— Возможно, — спокойно сказала я. — Только на камне стою я, Кондрат Ильич, а вы нет.</p><p>У него дёрнулась щека.</p><p>— Теперь свидетельница, — продолжила я, повернувшись к столу. — Совет сказал, что она видела меня ночью у Печатной палаты. Кто она и где она?</p><p>— Имя свидетельницы скрыто ради её безопасности, — быстро сказал Ветлугин. — Она дочь знатного рода. Совет выслушал её на камне, и камень подтвердил её слова. Этого довольно.</p><p>— Я её не слышала и не могла задать ей ни одного вопроса.</p><p>В зале стало очень тихо.</p><p>— Задать вопрос? — медленно переспросил председатель. — Ты? Знатной девице?</p><p>Произнёс он это так, будто я предложила раздеться посреди зала. Значит, свидетелей защита здесь не допрашивает, перекрёстного допроса не существует. Об этом я ещё подумаю, а сегодня надо было выжить.</p><p>— Хорошо, — сказала я. — Тогда последнее. Совет записал, что на вопрос, подделывала ли я печать, я ответила «нет» и камень не засветился. Верно?</p><p>— Верно, — нехотя признал Фёдор Лукич.</p><p>— По вашим правилам камень светится, когда человек лжёт. Значит, когда я сказала «нет», я сказала правду.</p><p>— Ты отказалась назвать, кто передал тебе печать! — рявкнул хранитель. — Молчание — то же признание!</p><p>Сколько раз я слышала эту формулу от следователей и сколько раз отправляла её в мусорную корзину, где ей и место.</p><p>Что ответила бы на этот вопрос настоящая Агния, я не знала. Не знала, почему она молчала, почему потеряла сознание и, похоже, умерла прямо на этом камне, раз её тело досталось мне. Зато точно знала, что сама никакой печати ни от кого не получала. И решила рискнуть.</p><p>— Спросите меня ещё раз, Фёдор Лукич. Вы, хранитель, по Уставу и при совете.</p><p>Хранитель уставился на меня, потом на председателя. Тот махнул рукой: давай, чего уж.</p><p>Фёдор Лукич вышел из-за стола, подошёл к самому краю камня и положил на него ладонь, перстни звякнули о мрамор.</p><p>— Агния Вешнякова, — произнёс он торжественно, и голос его стал глубже, словно отдавался эхом. — Стоя на Алатыре, отвечай. Подделывала ли ты печать Царской Академии Правды?</p><p>Воздух над камнем словно шевельнулся. Подошвам стало тепло, хотя секунду назад камень был ледяным, и тепло поднялось выше, к коленям, к животу, к сердцу, как будто кто-то очень большой и внимательный положил мне руку на грудь и ждал.</p><p>— Нет, — сказала я.</p><p>Камень остался тёмным. На лавках выдохнули, хранитель сжал губы.</p><p>— Кто передал тебе печать?</p><p>На этом вопросе настоящая Агния умерла. Сердце у меня ударило тяжело, будто споткнулось.</p><p>— Мне никто не передавал печать, — сказала я.</p><p>Камень остался тёмным.</p><p>Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Хранитель отнял руку от мрамора и посмотрел на ладонь, словно камень его укусил.</p><p>— Не может быть, — сказал он тихо, уже самому себе.</p><p>— Камень утомлён, — тут же вставил Ветлугин. — Обвиняемая была без чувств. Камень мог...</p><p>— Камень не утомляется, Кондрат Ильич, — резко ответил хранитель. Он, кажется, обиделся всерьёз, и не за меня, а за камень. — Четыреста лет не утомлялся и сейчас не утомился.</p><p>Председатель тяжело заворочался в кресле.</p><p>— Так что же выходит? Девка всё врала, а теперь не врёт?</p><p>— Выходит, ваша милость, — сказала я, — что совет записал мой отказ отвечать, когда меня допрашивал не хранитель. А когда допросил хранитель, по Уставу, я ответила, и камень мой ответ принял.</p><p>Ефросинья Марковна снова взяла перо, но ничего не записала. Смотрела она на меня странно, без враждебности, скорее так, как смотрят на ребёнка, который вдруг заговорил на латыни.</p><p>Председатель шумно вздохнул.</p><p>— Ну и что теперь прикажете делать? — спросил он ни к кому не обращаясь. — Я на ужин опаздываю.</p><p>— Позвольте, ваша милость.</p><p>Спокойный, чуть глуховатый мужской голос раздался от столика писаря. Светловолосый юноша встал.</p><p>— Говори, Белозёрский, — разрешил председатель, и в голосе его сразу прибавилось уважения, пожалуй, даже подобострастия. Фамилию я запомнила.</p><p>— Статья одиннадцатая, как изволила напомнить Ефросинья Марковна, — сказал юноша, — запрещает вопрошать на камне иному, кроме хранителя. Статья сорок вторая говорит, что допрос, проведённый не по Уставу, «ничтожен есть и к делу не приобщается». Раз допрос ничтожен, совет не может судить по нему. По статье сорок третьей дело откладывается и назначается переслушание, не ранее чем через тридцать дней, дабы стороны могли приготовиться.</p><p>Он произнёс это ровно и без малейшего сочувствия ко мне, как таблицу умножения, и сел.</p><p>Председатель посмотрел на Ефросинью Марковну, и та кивнула.</p><p>— Так и есть, Гордей Саввич. Сорок вторая и сорок третья.</p><p>— Ну так и пиши, — с облегчением сказал председатель, уже приподнимаясь. — Дело отложить, переслушание через тридцать дней. Студентка Вешнякова до того остаётся в Академии под надзором проктора. Всё, всё, расходитесь!</p><p>Загрохотали лавки. Студенты повскакивали с мест, зашумели, кто-то засмеялся, кто-то свистнул. Председатель, запахивая шубу, уже шёл к боковой двери, а Фёдор Лукич всё стоял у камня и разглядывал свою ладонь.</p><p>Ветлугин свернул свиток и посмотрел на меня поверх голов, долго и очень внимательно. Улыбки у него на лице больше не было. Первого врага я сегодня нажила точно, и надеюсь, не последнего: без врагов судья скучает.</p><p>Светловолосый Белозёрский собирал бумаги. Спускаясь с камня, я оступилась и на мгновение потеряла равновесие. Он был ближе всех, поднял голову, увидел, что я падаю, и не шевельнулся. Я удержалась сама, схватившись за край стола.</p><p>— Благодарю за статью сорок третью, — сказала я ему.</p><p>Глаза у него оказались светло-серые, почти прозрачные, как вода в ручье.</p><p>— Не обольщайтесь, Вешнякова, — сказал он ровно. — Я за Устав. Не за вас.</p><p>— Я поняла. Тем более благодарю. Люди, которые стоят за закон, а не за человека, встречаются реже, чем вы думаете, молодой человек.</p><p>Он чуть нахмурился. Кажется, «молодым человеком» его ещё никто не называл, тем более девица из мещан. Но ответить он не успел.</p><p>Сквозь толпу студентов ко мне проталкивалась девушка, высокая, плотная, румяная, с толстой русой косой до пояса. Она расталкивала синие кафтаны локтями, как ледокол льдины, и кто-то обиженно ойкнул.</p><p>— Агнюша! — закричала она. — Агнюша, живая!</p><p>Прежде чем я успела что-то сказать, она сгребла меня в охапку так, что хрустнули рёбра, молодые, крепкие и совершенно здоровые. От неё пахло хлебом и дымом.</p><p>— Я думала, ты померла, — прошептала она мне в волосы и всхлипнула. — Ты как упала, как побелела вся, я думала, всё, не дышишь...</p><p>«Ты не ошиблась, девочка, — подумала я. — Твоя Агнюша и правда не дышит».</p><p>Вслух я ничего не сказала, только неловко погладила её по широкой спине чужой тонкой рукой с красной ниткой на запястье.</p><p>Агнюша, значит. Ну что ж, будем Агнюшей.</p><p>* Проктор — в Царской Академии Правды наставник, надзирающий за порядком и дисциплиной студентов. На дисциплинарном совете он ведёт допрос провинившегося, записывает его ответы в протокол и докладывает совету, какое наказание следует по Уставу.</p></section><section><title><p>Глава 3. Чужое лицо</p></title><p>Девушку с косой звали Любава, но выяснила я это не сразу и не напрямую.</p><p>Первые десять минут она тащила меня через двор под локоть, как держат пьяного родственника на свадьбе, и говорила без остановки, а я слушала. За сорок лет на судейском месте учишься молчать: люди сами всё расскажут, особенно если волнуются.</p><p>— ...а Ветлугин-то, Ветлугин! — тараторила она. — Аж позеленел весь! А Фёдор Лукич как на руку свою смотрел, ты видала? Будто его камень за палец тяпнул. Ой, Агнюша, я ж думала, всё, конец тебе. Думала, отправят тебя в Вешняки коров пасти, а меня с кем селить? С Прасковьей? Она храпит, Агнюша, как медведь в берлоге. Я лучше в конюшне спать буду.</p><p>— Любава, — сказала я наугад.</p><p>Она не удивилась и только крепче прижала мою руку. Угадала, значит, имя есть.</p><p>— Чего?</p><p>— Я, кажется, ударилась о камень. Голова как чужая.</p><p>Чистая правда: голова была чужая, как и всё остальное.</p><p>Любава остановилась посреди двора и встревоженно на меня посмотрела круглыми голубыми глазами. Такие честные глаза бывают у людей, совершенно не умеющих врать. Таких свидетелей я любила, с ними работы на пять минут.</p><p>— Сильно? Тошнит? У Мирошки с третьего курса тоже так было, его в прошлом году на Алатыре за драку трясли. Он неделю ложку в руке не держал и мать родную не узнавал. Потом прошло.</p><p>— Вот и у меня, наверное, так, — с облегчением согласилась я. Кто бы ты ни был, Мирошка, спасибо тебе за готовую легенду. — Я многое не помню. Ты мне поможешь?</p><p>— Да я тебя на руках донесу! — заявила Любава и, кажется, всерьёз прикинула, не поднять ли меня прямо сейчас.</p><p>— Не надо, — поспешно сказала я. — Я сама.</p><p>И пошла сама.</p><p>Как я шла, рассказывать долго, но я попробую, потому что это было первое настоящее чудо за день.</p><p>Лет десять я ходила с палочкой, последние три года с ходунками, и каждый шаг приходилось выторговывать у коленей, у спины и у тазобедренного сустава, который мне меняли в две тысячи пятнадцатом. Я знала, сколько ступенек в нашем подъезде (двенадцать до площадки, ещё двенадцать до лифта, который работал через раз), и ненавидела каждую лично.</p><p>А тут я просто шла. Длинные лёгкие ноги сами переступали через лужи и огибали камни, мне даже не надо было думать, куда их ставить. Через десять шагов я поймала себя на том, что почти бегу, а через двадцать улыбалась как дура, во весь рот, посреди чужого двора.</p><p>— Ты чего лыбишься? — удивилась Любава.</p><p>— Ничего. Погода хорошая.</p><p>Погода и правда стояла тёплая, золотая, раннеосенняя. Двор Академии оказался огромным, вымощенным серым камнем и обнесённым стеной с башенками. Посередине рос старый дуб в три обхвата, под ним на лавках сидели студенты в синих кафтанах, кто с книгой, кто с кружкой, и все как один проводили нас глазами. Кто-то показал пальцем.</p><p>Здания стояли вокруг двора подковой. Главное, из которого мы вышли, было белокаменным, с высоким крыльцом и шатровой крышей под зелёной черепицей, а по бокам тянулись двухэтажные бревенчатые терема, тёмные от времени, с резными наличниками и деревянными птицами на коньках.</p><p>Я смотрела во все глаза. Москву я знала, Петербург знала, в Суздале была на экскурсии в восьмидесятом. Похоже было на Суздаль, только там мраморные камни изнутри не светились.</p><p>— Нам сюда, — Любава потянула меня к правому терему. — Девичья половина. Ты что, и это забыла?</p><p>— Почти всё, — честно призналась я.</p><p>Крутая деревянная лестница в терем имела двадцать две стёртые ступеньки, я по привычке сосчитала. А потом взяла и взбежала по ним через ступеньку, просто так, и наверху даже не запыхалась. Любава смотрела на меня снизу, открыв рот.</p><p>— Агнюша, — медленно сказала она. — Ты чего это?</p><p>— Проверяла, всё ли на месте.</p><p>Келья оказалась маленькой комнатой под самой крышей, со скошенным потолком, так что у окошка приходилось пригибаться. Вдоль стен стояли две узкие кровати с сундуками, между ними столик с подсвечником, глиняным кувшином и стопкой книг. На стене висела полка с книгами и крючки с одеждой, на подоконнике горшок с геранью, или с чем-то очень на неё похожим, а в углу маленькая печка в потрескавшихся синих изразцах. Пахло сушёной мятой, воском и чистым бельём.</p><p>Мне вдруг захотелось сесть и заплакать, наверное, потому, что так же пахло в общежитии юрфака в пятьдесят девятом. Мы жили вчетвером в комнате на Стромынке, и у Тамарки Гольдберг на подоконнике тоже стояла герань. Тамарка умерла в двадцатом от ковида.</p><p>— Садись, садись. — Любава усадила меня на кровать слева, значит, она и была моя. — Есть хочешь? Я тебе пирога припасла, с утра ещё. С капустой. И мёду немного.</p><p>Я хотела ответить, что не голодна, и вдруг поняла, что голодна смертельно, как не бывала лет двадцать, с тех пор как мне прописали диету номер девять, потом номер десять, а потом всё подряд, и еда превратилась в лекарство по расписанию. Я съела пирог целиком, потом мёд, потом выпила полкувшина воды, а Любава смотрела на меня с умилением.</p><p>— Вот и хорошо, вот и ешь. А то ты последний месяц прямо таяла. Ничего не ела, всё сидела над книгами, по ночам ходила куда-то...</p><p>Я подняла голову.</p><p>— Куда ходила?</p><p>Любава смутилась.</p><p>— Да я не знаю, я не спрашивала, а ты не говорила. Только раз пришла под утро вся белая, как мел, и палец перевязан. Я спросила, а ты: «Пером порезалась». Пером, ага. Я ж не дура, пером так не порежешься, тряпка вся в крови была.</p><p>Я медленно положила ложку.</p><p>— Когда это было?</p><p>— Да с месяц назад, — Любава пожала плечами. — Перед самыми испытаниями. А потом эта история с печатью... Агнюша, ты правда не помнишь?</p><p>Я покачала головой и положила ночные отлучки и палец в крови на ту полку в голове, куда всю жизнь складывала всё, что не сходится. Потом разберусь.</p><p>Зеркало нашлось на дне сундука, под стопкой белья: маленькое, круглое, бронзовое, натёртое до блеска. Вещь была явно дорогая и береглась, может быть, подарок, а может, единственная ценная вещь.</p><p>Долго я не решалась в него посмотреть. Восемьдесят лет я видела в зеркале себя: девочку с косичками, студентку с высокой причёской, молодую судью в строгом костюме, женщину средних лет, которая вечно забывала подкрасить губы, и наконец старуху. К каждой я привыкала и знала у неё каждую морщину и каждый седой волос. А сейчас из зеркала должен был посмотреть кто-то другой.</p><p>Любава ушла к колодцу за водой. Я села у окна, где было светлее, вдохнула, как перед оглашением приговора, и подняла зеркало.</p><p>Из бронзового круга на меня смотрела девушка с тонким лицом и острым подбородком. Бледная кожа с веснушками на носу и скулах, тёмные прямые брови, почти сросшиеся над переносицей, большие глаза, зелёные, как бутылочное стекло, с тёмным ободком. Губы обветренные, искусанные. Медно-рыжая коса растрепалась, и пряди торчали во все стороны, как у воробья после драки. Под носом ещё темнела засохшая кровь.</p><p>Хорошенькая. Не красавица, таких в моё время называли «интересная», но в ней была та острота, которая с годами превращается в настоящую красоту, если эти годы дадут прожить. Выглядела она очень уставшей и очень испуганной, даже сейчас, когда в этом теле была я.</p><p>Я по привычке потянулась к переносице поправить очки, и пальцы ткнулись в гладкую кожу. Очков не было. Я так и застыла с поднятой рукой, глядя на себя, то есть на неё, а потом рассмеялась, сначала почти беззвучно, потом громче, как смеются на поминках, когда кто-то вспомнит смешной случай из жизни покойного.</p><p>Сорок пять лет я носила очки, сначала минус четыре, потом минус пять с половиной и астигматизм в придачу, и в последние годы без них не видела собственных тапочек. А сейчас я различала каждую веснушку в бронзовом зеркале, муху на противоположной стене и даже то, как далеко внизу, под дубом, светловолосый Белозёрский что-то объясняет двум студентам, рубя ладонью воздух.</p><p>— Ну здравствуй, Агния, — шёпотом сказала я зеркалу. — Прости, что я так, без спросу.</p><p>Девушка в зеркале молча смотрела на меня зелёными глазами.</p><p>— Я не знаю, где ты и что с тобой случилось, — продолжила я. — Но обещаю тебе, что разберусь и выясню всё до конца.</p><p>Снизу заскрипела лестница, и я быстро сунула зеркало под подушку.</p><p>Любава уснула рано, сразу после вечернего колокола, и, кстати, не соврала: храпела она сама. Не так, как, судя по рассказам, храпела Прасковья, но вполне убедительно, тонко и с присвистом, как чайник на плите.</p><p>А я зажгла огарок свечи и нашла на столе чистый лист, гусиное перо и глиняную чернильницу. Первая же попытка закончилась кляксой. Ладно, пятьдесят лет назад я писала перьевой ручкой «Союз», а в первом классе ещё и макала её в чернильницу-непроливайку, справлюсь.</p><p>Со второй попытки вышло лучше. Почерк получился не мой, тонкий, с наклоном влево: рука, видимо, помнила своё. Тем лучше, если кто-то увидит мои записи, пусть видит почерк Агнии.</p><p>Сверху я написала «Дело Вешняковой», подчеркнула и разложила всё по полочкам, как делала перед каждым большим процессом.</p><p>Что я знаю наверняка</p><p>Я, Анна Григорьевна Ланская, умерла в больнице. В этом сомнений нет.Я очнулась в теле девятнадцатилетней Агнии Вешняковой, которая, скорее всего, умерла на камне за минуту до моего появления.Мир другой, похож на Древнюю Русь, но с магией. Камень, который чувствует ложь, существует: я чувствовала его собственными ногами.Агнию обвиняют в подделке печати. Через тридцать дней её, то есть меня, будут судить снова.Что не сходится</p><p>Почему Агния молчала на вопрос «кто передал тебе печать»? Если ей никто ничего не передавал, она могла ответить «никто», как ответила я, и камень бы промолчал. Значит, ей было что скрывать, или она боялась.Почему хранитель вышел из зала посреди допроса, и почему именно тогда, когда вопросы стал задавать проктор?Почему проктор так торопится?Кто свидетельница и почему её прячут?Куда Агния ходила по ночам и откуда кровь на пальце?Что делать</p><p>Узнать местные законы, все: Устав Академии, Правду или как она тут называется, процедуру. Законы есть везде, даже у воров.Найти свидетельницу.Узнать всё об Агнии и не выдать себя.Я отложила перо и перечитала. Получилось почти как в старое время, не хватало только чая в подстаканнике и пепельницы, которую я ещё тридцать лет после того, как бросила курить, держала на столе для порядка.</p><p>Свеча догорала. Я потянулась поправить фитиль, и рукав сполз с запястья.</p><p>Красную нитку я заметила ещё в зале, но не придала ей значения: мало ли, девичий оберег или мамин подарок. В детстве в деревне у бабушки такие тоже повязывали от сглаза. Теперь я рассмотрела её внимательнее.</p><p>Нитка была тонкая, шёлковая, и вовсе не бантиком, как мне показалось сначала: её стягивали два тугих плоских узла, такие руками не вяжут, они словно прижжены. Я попробовала поддеть узел ногтем, он не поддался. Со второй попытки, сильнее, нитка врезалась в кожу, и запястье обожгло, не больно, но очень неприятно, будто к коже приложили горячую монету. Я отдёрнула руку.</p><p>Под ниткой шла тонкая красная полоса, похожая скорее на потёртость, чем на царапину, будто нитку носили давно. Только на ощупь она была теплее остальной руки.</p><p>— Любава, — шёпотом позвала я. — Любава, проснись.</p><p>Храп оборвался.</p><p>— М-м? — Любава подняла взлохмаченную голову. — Чего? Горим?</p><p>— Нет. Скажи, вот это... — я показала ей запястье. — Это у меня давно?</p><p>Любава прищурилась на нитку в свете огарка.</p><p>— А это у тебя откуда? — пробормотала она. — Не было ж раньше. Ты ж ничего не носила, даже бус. Говорила, Тимоше на хлеб копишь.</p><p>Она зевнула, отвернулась к стене и через минуту снова засвистела носом.</p><p>А я осталась сидеть над свечой. Раньше нитки не было, она появилась недавно и не развязывалась. К ней прибавлялись палец в крови, ночные отлучки и девушка, которая умерла на камне, лишь бы не ответить на один вопрос.</p><p>В самом низу листа я мелко дописала почерком Агнии ещё одну строчку: «Тимоша. Кто это?»</p><p>Потом задула свечу и долго лежала в темноте, слушая, как храпит Любава и как далеко за стенами Академии лают собаки чужого города. Сердце билось ровно и сильно, по-молодому. Сердце было чужое, но, кажется, уже моё.</p></section><section><title><p>Глава 4. Устав</p></title><p>Утро в Академии начиналось с колокола, низкого и медного. Бил он так, что дрожали стёкла в окошке и у меня в груди что-то отзывалось: шесть ударов, пауза, потом ещё три, частых и звонких.</p><p>— Вставай, вставай, — Любава уже стояла посреди кельи в одной рубашке и заплетала косу. — Это к трапезе. Не успеем, каши не останется, одна репа.</p><p>Я села на кровати и с минуту прислушивалась к себе. Ничего не болело. Восемьдесят лет человек просыпается и первым делом проверяет, что у него сегодня болит, спина, колено, голова или сердце, лежит и проводит инвентаризацию. А тут инвентаризировать было нечего, и это меня почти напугало.</p><p>— Агнюша, ты чего застыла?</p><p>— Привыкаю, — сказала я и встала.</p><p>Трапезная оказалась длинным низким залом с деревянными столами, уставленными мисками и кувшинами. Пахло кашей, луком и свежим хлебом. Студенты, как объяснила Любава, пока тащила меня к дальнему столу, сидели по курсам: первый у входа, на сквозняке, третий у печки, а наш второй посередине.</p><p>Когда мы вошли, зал затих. Я ощутила кожей, как десятки взглядов разом повернулись ко мне, а потом от стола к столу побежал шёпот, как огонь по сухой траве. Разобрала я только обрывки: «...та самая...», «...Фёдор Лукич чуть не...», «...камень-то не засветился...», «...ведьма, говорю тебе...».</p><p>Ну надо же. Сорок лет меня называли железной, а тут за один день повысили до ведьмы.</p><p>Любава придвинула мне миску пшённой каши на молоке, с маслом, и я ела её так, как ничего не ела лет двадцать. Масло, настоящее, без оглядки на холестерин!</p><p>Через стол от нас сидела стайка нарядных девушек в кафтанах того же синего цвета, только сукно потоньше, на рукавах вышивка, бусы в несколько рядов. Боярышни, это было видно сразу. Они смотрели на меня и перешёптывались.</p><p>Одна из них, тёмненькая и востроносая, поднялась с кружкой кваса, пошла будто бы к окну и мимо нашего стола как бы случайно споткнулась. Квас выплеснулся мне на плечо.</p><p>— Ой, — сказала она. — Какая я неловкая.</p><p>За её столом захихикали.</p><p>Любава начала подниматься, багровая, сжав кулаки, а кулаки у неё были серьёзные, кузнецкие. Я положила руку ей на локоть, и она, к моему удивлению, послушно села.</p><p>А я подняла голову и посмотрела на тёмненькую спокойно и внимательно, сверху вниз, хотя сидела я, а стояла она. Этот взгляд я годами отрабатывала на свидетелях, которые начинали путаться в показаниях. В нём нет злости, он просто очень долгий и очень терпеливый и говорит: я вижу тебя насквозь, и мне тебя немного жаль.</p><p>Тёмненькая перестала улыбаться.</p><p>— Чего уставилась? — спросила она уже не так уверенно.</p><p>— Запоминаю, — мягко сказала я. — Чтобы в следующий раз подвинуться заранее.</p><p>Она постояла ещё секунду, фыркнула и пошла к своим, и хихиканье за их столом стихло. Я промокнула плечо краем рушника и вернулась к каше.</p><p>— Агнюша, — прошептала Любава с глазами как плошки. — Ты ж раньше от Златы Мещерской под лавку пряталась.</p><p>— Это Злата Мещерская?</p><p>— Ну да! Подружка Милославы Горчаковой. Она за ней хвостом ходит.</p><p>Имя Милославы Горчаковой я отложила на полочку. Знатная девица, чья подруга обливает меня квасом на следующий день после суда. Может, и совпадение, только из совпадений, которые я повидала на своём веку, девять из десяти оказывались вовсе не совпадениями.</p><p>— Любава, — сказала я. — Где здесь хранят законы?</p><p>Законы хранились в подклете, как здесь называли полуподвальный этаж главного белокаменного здания с шатровой крышей. Вход был со двора, через низкую дубовую дверь, обитую железными полосами. Над дверью вырезали «Книжная палата», а ниже, мельче: «Входящий да не шумит».</p><p>— Ты правда туда пойдёшь? — Любава мялась у порога. — Туда никто не ходит. Там Остожин.</p><p>— Кто такой Остожин?</p><p>— Евстигней Карпович. Он у нас приказное делопроизводство ведёт: как челобитные писать, как описи составлять, как дела подшивать. Скука смертная. И злой он, Агнюша. Говорят, его из Судного приказа выгнали за то, что он какого-то боярина в лицо дураком назвал. И правильно, говорят, назвал, но выгнали всё равно. Вот его сюда и сослали пыль сторожить.</p><p>Чем больше я слышала об этом Остожине, тем больше он мне нравился.</p><p>— У тебя занятия, — сказала я. — Иди. Скажешь, что мне дурно после камня.</p><p>— А тебе дурно?</p><p>— Мне прекрасно, — честно ответила я и толкнула дубовую дверь.</p><p>Внутри было темно и прохладно, и пахло так, что у меня защипало в глазах: старой бумагой, пылью, воском, мышами и кожей переплётов. Так пахнет архив в любом мире. В архиве Мосгорсуда пахло точно так же, и в архиве Верховного, куда я спускалась в девяностых, когда поднимала старые дела о реабилитации. Пахло временем, которое кто-то решил сохранить. Я постояла на пороге и подышала, как будто вернулась домой.</p><p>В глубину уходили длинные сводчатые коридоры, вдоль стен стояли полки со свитками, книгами в кожаных переплётах и стопками бумаг, перевязанных бечёвкой. Кое-где висели деревянные таблички с выцветшими надписями, а в дальнем конце коридора горела лампа, и я пошла на свет.</p><p>Лампа стояла на большом столе, заваленном бумагами. За столом никого не было, только кресло с вытертой до дыр подушкой, глиняная кружка с остывшим питьём и раскрытая книга, придавленная камнем, чтобы не закрывалась. На ближайших полках таблички читались лучше: «Уложения Царские», «Правда Залесская. Списки», «Устав Академии. Дела дисциплинарные», «Грамоты кабальные. Образцы».</p><p>Я сняла с полки толстую книгу в потёртой коже, с медными застёжками, «Устав Академии Правды», села за чужой стол, отодвинула чужую кружку и начала читать.</p><p>Сколько прошло времени, не знаю, может быть, час, а может, два. Я читала, как когда-то кодексы перед экзаменом на юрфаке, жадно и быстро, только карандаша не было, и уголки приходилось загибать в памяти.</p><p>Устав, написанный тяжёлым витиеватым языком, по сути оказался обычным уставом учебного заведения: права и обязанности студентов, наказания, права совета, проктора и хранителя. Сорок вторая и сорок третья статьи, на которые вчера сослался Белозёрский, стояли на месте, слово в слово, как он сказал. Я невольно отдала ему должное: мальчик знал текст наизусть.</p><p>Потом я добралась до полки с «Правдой Залесской» и сняла самый новый на вид список. Вот тут мне и стало нехорошо.</p><p>Залесская Правда оказалась судебником, сводом законов вроде нашей Русской Правды, которую мы учили на первом курсе по истории государства и права, только раз в двадцать толще и с магией. Я читала, и волосы на затылке у меня поднимались в прямом смысле.</p><p>«Кабальная грамота, кровью скреплённая, нерушима есть. Кто условие её преступит, тот смертию умрёт, и вины на заимодавце нет».</p><p>Подписал договор кровью, нарушил условие, умер сам, без суда, а тот, кто договор составил, ни при чём.</p><p>«Свет Алатыря есть обличение. Обличённый оправдаться не может, а показание камня паче всякого свидетельства».</p><p>Засветился камень, значит, ты виновен, и никакие доказательства уже не помогут.</p><p>«Боярин, на коего подана жалоба, вправе требовать поля. И кто на поле одолеет, тот и прав».</p><p>Судебный поединок: кто сильнее, тот и прав.</p><p>«Обвинённый оправдываться должен. А не оправдался, то и виноват».</p><p>Эту строчку я перечитала трижды. Обвинитель вину не доказывает, обвинённый доказывает свою невиновность. Презумпцию невиновности здесь даже не нарушали, её просто не придумали.</p><p>«Простолюдину над магом суда не держать. Боярина же судить царю, или Великому Судии, или кому они укажут».</p><p>Я закрыла книгу и посидела с закрытыми глазами. Мне приходилось видеть процессы, где приговор написан заранее, ещё до первого заседания, и дела, где свидетелей запугивали, а доказательства подбрасывали. Видела я и то, как закон гнули и выкручивали, пока он не начинал говорить противоположное написанному. Но там хотя бы было что гнуть, были принципы, к которым можно вернуться, и статьи, на которые можно сослаться. А здесь сам закон был устроен так, чтобы сильный всегда оказывался прав.</p><p>— Интересное чтение для девицы, — сказал за моей спиной скрипучий голос.</p><p>Вздрагивать меня давно отучили. Я медленно открыла глаза и обернулась.</p><p>За мной стоял высокий худой сутулый старик в длинном выцветшем кафтане, когда-то, наверное, чёрном. Лысую голову окружал венчик седых волос над ушами, густые кустистые брови торчали вверх, как у филина, а глаза под ними были светлые, выцветшие и очень живые. На левой руке от кисти до локтя белел старый шрам от ожога. В правой он держал глиняную кружку, видимо, вторую, со свежим питьём, потому что от неё шёл пар.</p><p>— Вы сидите в моём кресле, — сообщил он.</p><p>— Прошу прощения, — сказала я и встала. — Анна... Агния Вешнякова. Студентка второго курса.</p><p>Чуть не назвалась своим именем. Плохо, Ланская, очень плохо, устала и расслабилась. Старик, кажется, заметил запинку: брови-филины чуть шевельнулись.</p><p>— Знаю, кто вы, — сказал он. — Вся Академия знает. Вешнякова, которая вчера заставила Фёдора Лукича усомниться в камне. Говорят, он полночи не спал, щупал свой Алатырь и разговаривал с ним, как с больной коровой.</p><p>Он обошёл стол, сел в кресло, поставил кружку и оглядел разложенные передо мной книги: Устав, Правду Залесскую и «Грамоты кабальные. Образцы», которые я тоже успела снять с полки.</p><p>— Евстигней Карпович Остожин, — сказал он, не глядя на меня. — Хранитель этой пыли. Вы зачем здесь?</p><p>— Читаю законы.</p><p>— Это я вижу. Зачем девице законы?</p><p>— Затем, что меня по ним судят. Через двадцать девять дней.</p><p>Он поднял на меня глаза и смотрел долго, изучающе. Я выдержала.</p><p>— Хорошо, — сказал он наконец. — Раз вы прочли, скажите мне. Кабальная грамота, подписанная кровью. Холоп по ней обязан служить господину пять лет. На третий год господин умирает. Что с холопом?</p><p>Экзамен. Ну что ж.</p><p>— Зависит от того, как составлена грамота, — ответила я, подумав. — Если в ней написано «служить такому-то», обязательство личное, со смертью господина оно прекращается, и холоп свободен. Если «служить такому-то и его наследникам», обязательство переходит к наследникам. Если «служить дому такого-то», оно связано с имуществом и переходит к тому, кто владеет домом. А если это не прописано вовсе, то по-хорошему грамоту следует толковать в пользу слабой стороны. Хотя сомневаюсь, что у вас так толкуют.</p><p>Остожин помолчал.</p><p>— Где ты этому научилась? — спросил он уже на «ты» и другим голосом.</p><p>— Прочитала, — я кивнула на «Образцы». — Там три разных грамоты, и в каждой по-разному написано, кому служить. Значит, это важно, иначе зачем писать по-разному.</p><p>— Хм, — сказал Остожин и отпил из кружки. — А что значит «толковать в пользу слабой стороны»?</p><p>— Если закон или договор можно понять двояко, понимать его надо так, как выгоднее тому, кто не мог повлиять на его составление. Холоп грамоту не писал, её писал господин или его стряпчий. Если они написали неясно, это их вина.</p><p>— Такого нет ни в Правде, ни в Уставе.</p><p>— Знаю, — сказала я. — А жаль.</p><p>Остожин откинулся в кресле, сложил руки на животе и прищурился.</p><p>— Вешнякова Агния, — сказал он медленно, будто пробовал имя на вкус. — Казённокоштная, из Вешняков, дочь покойного писаря Тимофея Вешнякова. Учится прилично, почерк хороший. Робкая, путает падежи в челобитных. Когда я вызываю её отвечать, краснеет до ушей и говорит так тихо, что я половину не слышу. За полтора года не задала ни одного вопроса. И вот приходит в мою палату, садится в моё кресло и рассуждает о толковании договоров, как старый подьячий, которому лет семьдесят.</p><p>«Восемьдесят, — мысленно поправила я. — И не подьячий».</p><p>— Камень, — сказала я вслух. — Говорят, на Алатыре многое меняется в голове.</p><p>— Камень ничего не меняет, — отрезал Остожин. — Камень только смотрит.</p><p>Мы помолчали. Где-то в глубине подклета скреблась мышь.</p><p>— Ладно, — сказал он вдруг и махнул рукой. — Не моё дело. У каждого свои тайны, девица, у меня тоже есть, и в чужие я не лезу. — Он глотнул из кружки и сморщился. — Сбитень остыл, пока я на тебя смотрел. Будешь?</p><p>Я взяла вторую кружку, ту, что стояла на столе с самого начала. Холодный сбитень был медовый, с гвоздикой и ещё чем-то пряным, очень вкусный.</p><p>— Евстигней Карпович, можно вопрос?</p><p>— Валяй.</p><p>— Как работает камень?</p><p>Он хмыкнул.</p><p>— Никто не знает. Знают, что работает, четыреста лет уже. Лжёшь, он светится, не лжёшь, молчит. В каждом городе царства стоит свой Алатырь, все они идут от одного, главного, который в Белой палате Престол-града, а хранит их все Великий Судия.</p><p>— Белозёрский? — догадалась я. — Тот мальчик за столиком писаря...</p><p>— Ярослав. Сын, — без выражения сказал Остожин. — Отец его, Мстислав Белозёрский, Великий Судия царства и хранитель всех Алатырей. Мальчишка первый на курсе, знает Устав наизусть и знает, что знает. Его сажают помогать совету, чтобы привыкал. Когда-нибудь займёт отцовское место.</p><p>Теперь понятно, почему председатель говорил с ним почти подобострастно.</p><p>— Значит, как работает камень, никто не знает, — сказала я. — Знают только, что работает. Но если работает, это ещё не значит, что правильно.</p><p>Остожин поперхнулся сбитнем и долго кашлял, хлопая себя по груди, а прокашлявшись, вдруг рассмеялся хрипло и отрывисто, как человек, который давно не смеялся и разучился.</p><p>— Ох, девица, — сказал он, вытирая глаза. — Ты эти слова наверху не говори. Ни Фёдору Лукичу, ни проктору, ни особенно юному Белозёрскому. За такие слова в этом царстве можно поехать очень далеко, туда, откуда письма не доходят.</p><p>— Учту.</p><p>Он посмотрел на меня долго и серьёзно и обвёл рукой полки.</p><p>— Здесь три тысячи дел. Описи разваливаются, половину бумаг мыши поели. Мне нужен человек с хорошим почерком, чтобы переписывать. Платить нечем, зато можешь сидеть тут вечерами и читать что угодно. Свечи мои.</p><p>Я чуть не рассмеялась. Когда-то я сама бегала к пожилой архивариусше Мосгорсуда и носила ей шоколадки, чтобы пустила почитать старые дела, а тут мне предлагали архив даром, да ещё со свечами.</p><p>— Согласна, — сказала я.</p><p>— Приходи завтра после вечернего колокола, будешь пыль глотать. — Остожин отвернулся к своей книге, давая понять, что разговор окончен, и, не поворачиваясь, добавил: — И, Вешнякова. Если уж читаешь Устав, читай не только новый.</p><p>— А есть старый?</p><p>— Есть. — Он ткнул пальцем в тёмный угол, где у стены стоял окованный железом сундук. — Первый Устав, самого основателя Академии. Ему двести с лишним лет, его давно никто не открывал, а зря. Там много забавного.</p><p>Я посмотрела на сундук, потом на старика, который уже уткнулся в книгу и делал вид, что меня нет. За один день я нашла в этом мире двух людей, на которых, кажется, можно положиться: девушку с кузнецкими кулаками и сварливого старика с ожогом на руке. Для начала совсем неплохо.</p></section><section><title><p>Глава 5. Лекция о камне</p></title><p>На следующий день я пошла на занятия. Признаться, мне было до смешного любопытно, чему учат будущих юристов в мире, где правду показывает булыжник, но причина была и попроще: студентка, которая после скандального суда прогуливает лекции, вызывает подозрения, а подозрения мне сейчас были ни к чему. К тому же у Любавы в расписании стояло «Камневедение. Фёдор Лукич Смага», и пропустить такое я не могла.</p><p>— Ты только молчи, — шептала Любава, пока мы поднимались по лестнице в лекторий. — Агнюша, я тебя умоляю. Сядем сзади, тихонько. Фёдор Лукич на тебя и так зуб точит.</p><p>— Я буду молчать, — пообещала я и, кажется, сама в это поверила.</p><p>Лекторий оказался круглым залом, где скамьи ступенями поднимались от центра к стенам, как в анатомическом театре старого университета. Только вместо стола для вскрытия в центре, на каменном постаменте, лежал белый камень с человеческую голову, с такими же прожилками, как тот, на котором я очнулась.</p><p>— Учебный, — шепнула Любава. — Осколок от большого. Светится слабо, но светится.</p><p>Мы сели в последний ряд, откуда было видно всех. Внизу, в первом ряду, сидел Ярослав Белозёрский, прямой, будто палку проглотил, с раскрытой тетрадью и очиненным пером, а рядом с ним девушка, которую я рассмотрела внимательно, потому что Любава толкнула меня локтем и прошипела в ухо:</p><p>— Вон она. Милослава Горчакова.</p><p>Красота у девушки была холодная и правильная, как на портретах в Третьяковке: белое лицо, тонкие тёмные брови, высокий лоб, тяжёлая чёрная коса, перевитая жемчугом. Синий кафтан из такого тонкого сукна, что казался шёлковым. Она сидела, сложив руки на коленях, и ни на кого не смотрела.</p><p>— Она Ярославу обручённая, — продолжала шептать Любава. — Ну, не совсем. Отцы ещё с колыбели сговорились. Горчаковы да Белозёрские, кровь к крови. Свадьба после выпуска.</p><p>— А он её любит?</p><p>Любава посмотрела на меня так, будто я спросила, умеет ли корова летать.</p><p>— Агнюша, ты чего? Какая любовь? Это ж Белозёрские.</p><p>Тут Милослава медленно, словно почувствовав взгляд, обернулась и посмотрела вверх, прямо на меня. Я ждала насмешки или надменности, как у её подружки Златы, а увидела странное, тревожное выражение, с каким человек пытается вспомнить, выключил ли утюг. У неё что-то не сходилось. Потом она отвернулась, а я отложила это на полочку отдельно, с пометкой «важно».</p><p>Фёдор Лукич вошёл ровно с ударом колокола, встал у постамента и положил ладонь на камень, и тот отозвался слабым голубым мерцанием, будто узнал хозяина. На меня хранитель не посмотрел ни разу, демонстративно и очень по-мужски. Так вели себя адвокаты, проигравшие мне громкое дело: до следующего процесса делали вид, что меня не существует.</p><p>— Алатырь-камень, — торжественно начал он, — есть величайший дар, данный Залесскому царству. Предания говорят, что первый камень упал с неба в день, когда Сварог даровал людям закон. С тех пор камень хранит правду. Тот, кто лжёт на Алатыре, тотчас обличён: камень вспыхивает, и ложь становится явной всем.</p><p>Говорил он гладко, как читают лекцию в сотый раз, и студенты скрипели перьями.</p><p>— Триста лет назад, — продолжал он, — Великий Судия Мстислав Первый, предок нынешнего Великого Судии, — он почтительно кивнул в сторону Ярослава, и тот чуть наклонил голову, — установил, что каждый суд в царстве должен вестись на камне. Он же разделил главный Алатырь на осколки и разослал их по всем городам. Отсюда и пошло нынешнее судопроизводство. До Мстислава Первого судили по старине: свидетелями, послухами, ордалиями. Сколько было ложных приговоров, никто не считал. С приходом камня ложные приговоры исчезли.</p><p>«Или их перестали замечать», — подумала я, но промолчала. Я ведь обещала Любаве.</p><p>— Итак, первое правило камневедения, — Фёдор Лукич поднял палец. — Свет есть ложь. Тьма есть правда. Запишите.</p><p>Студенты записали.</p><p>— Второе правило. Камень не ошибается. Никогда. За триста лет не было ни одного случая, когда камень...</p><p>— Позвольте вопрос, Фёдор Лукич.</p><p>Это сказала я. Любава рядом издала звук, похожий на стон проколотой камеры.</p><p>Сорок голов повернулись ко мне, как подсолнухи за солнцем. Фёдор Лукич медленно поднял глаза и впервые за лекцию на меня посмотрел, да так, что будь я помоложе, по-настоящему помоложе, мне стало бы не по себе. Но мне было восемьдесят, и не по себе мне бывало только от ревматизма, а ревматизма у меня больше не было.</p><p>— Вешнякова, — ровно сказал он. — Слушаю.</p><p>Я встала.</p><p>— Вы сказали, свет есть ложь. Я хочу уточнить, что такое ложь. Когда человек говорит неправду? Или когда говорит то, во что сам не верит?</p><p>— Это одно и то же, — сказал Фёдор Лукич после паузы.</p><p>— Не совсем, — мягко возразила я. — Если человек искренне ошибается, он говорит неправду, но сам в неё верит. Он заблуждается, а не лжёт. Что сделает камень?</p><p>В зале зашептались.</p><p>— Камень распознаёт ложь, — повторил хранитель, и на скулах у него заходили желваки. — Заблуждение не есть ложь.</p><p>— Значит, камень промолчит, — подхватила я. — Человек скажет неправду, а камень промолчит. И раз по Залесской Правде показание камня паче всякого свидетельства, заблуждение станет для суда правдой. Так?</p><p>В зале стало совсем тихо. Фёдор Лукич открыл рот, но его опередили.</p><p>— Вы смешиваете понятия, Вешнякова.</p><p>Ярослав Белозёрский поднялся в первом ряду и повернулся ко мне, и теперь мы смотрели друг на друга через весь круглый зал, он снизу вверх, я сверху вниз.</p><p>— Камень дан, чтобы отличать ложь от правды, — спокойно сказал он. — Ошибки бывают, никто не спорит. Но ошибки исправляют свидетели. Если один ошибся, другие поправят. Камень проверяет каждого.</p><p>Разумно. Мальчик умел думать, и мне это понравилось.</p><p>— Хорошо, — сказала я. — Тогда представьте, что свидетель один. Ночью, в темноте, он видел человека в знакомом платке и уверен, что узнал его. Он встаёт на камень и говорит: «Я видел такого-то». Он в это верит, камень молчит, других свидетелей нет. Кто исправит ошибку?</p><p>Ярослав нахмурился.</p><p>— Такого не бывает. Человек знает, что видел. Если узнал, значит, узнал.</p><p>— Вы уверены?</p><p>— Уверен.</p><p>Я помолчала и начала спускаться по ступеням между рядами. Студенты провожали меня глазами, а где-то за спиной Любава шёпотом взывала к кому-то из местных богов. У постамента я остановилась напротив Фёдора Лукича, который смотрел на меня, как на мышь, забравшуюся на праздничный стол.</p><p>— Позвольте маленький опыт, Фёдор Лукич. Минута, не больше. Если не получится, я извинюсь перед всем курсом и сяду на место.</p><p>Хранитель посмотрел на Ярослава. Ярослав пожал плечами: ему, кажется, тоже было интересно.</p><p>— Минуту, — процедил Фёдор Лукич.</p><p>Я выбрала ближайшего студента, веснушчатого рыжего паренька во втором ряду с открытым простодушным лицом.</p><p>— Как вас зовут?</p><p>— Ерёма, — испуганно сказал паренёк. — Ерёма Сытин.</p><p>— Ерёма, дайте мне медяк, если не жалко. Я верну.</p><p>Он порылся в кармане и протянул стёртую до блеска медную монетку. Я показала её залу на раскрытой правой ладони, чтобы все видели.</p><p>— Положите руку на камень, Ерёма.</p><p>Ерёма посмотрел на хранителя, тот кивнул, и Ерёма неуверенно положил ладонь на белый мрамор. Камень мигнул и снова потемнел.</p><p>Здесь надо объяснить, откуда у бывшей судьи такое умение. Мой муж, Пётр Андреевич Ланской, был инженером-мостостроителем и, к моему великому раздражению, в свободное время показывал фокусы: карточные, монетные, с платками и кольцами. Выучился он ещё в армии, у сослуживца, и до самой старости развлекал ими гостей, детей, внуков и медсестёр в больнице. Я сорок лет закатывала глаза, а когда его не стало, обнаружила, что помню каждый его трюк наизусть, и тренировалась на маленьком Кирюше, который визжал от восторга. Пальцы у Агнии оказались тонкие и ловкие, пальцы писаря, даже лучше моих.</p><p>Я медленно, на глазах у всех, сжала монету в правой руке и сделала то, что делал Петя: легко повела кулаком, будто показывая залу, где монета. Одно движение, простейший трюк, которому учат детей.</p><p>— Ерёма, в какой руке монета?</p><p>— В правой, — уверенно сказал Ерёма. — Я видел. Вы её туда положили.</p><p>Камень под его ладонью остался тёмным. Я раскрыла правую руку, она была пуста. На левой ладони лежал стёртый медяк.</p><p>Кто-то ахнул, кто-то нервно засмеялся, а Ерёма уставился на мою левую ладонь, открыв рот.</p><p>— Ерёма не солгал, — негромко сказала я, и в мёртвой тишине меня слышали все. — Он видел, как я положила монету в правую руку, был уверен и сказал то, во что верил. Камень промолчал, а монета была в левой.</p><p>Я отдала Ерёме медяк.</p><p>— Спасибо, Ерёма. Садитесь.</p><p>Ерёма сел и всё смотрел на свою ладонь, будто она его обманула. Я повернулась к Фёдору Лукичу.</p><p>— Я верю, что камень не ошибается, Фёдор Лукич. Он делает ровно то, что умеет, показывает, верит ли человек своим словам. Где на самом деле монета, он знать не может. А суд должен это знать.</p><p>Лицо у Фёдора Лукича медленно наливалось цветом, от белого через розовый к багровому, и я опять мимоходом встревожилась за его сосуды.</p><p>— Вон, — тихо сказал он.</p><p>— Простите?</p><p>— Вон из лектория! — рявкнул он так, что эхо ударилось о купол. — Балаган! Скоморошество! Ярмарочные фокусы на священном камне! Вешнякова, к следующему занятию перепишешь все триста статей о камне из Правды. От руки. Дважды!</p><p>— Хорошо, Фёдор Лукич. С удовольствием.</p><p>Это была чистая правда, и будь у меня под рукой камень, он бы промолчал.</p><p>У двери я обернулась. Милослава Горчакова сидела в первом ряду, вцепившись пальцами в край скамьи, белая как мел, и смотрела не на меня, а на учебный камень.</p><p>Ярослав догнал меня в коридоре. Я услышала за спиной быстрые шаги, обернулась и увидела, что он идёт так, будто собирается кого-то арестовать.</p><p>— Вешнякова.</p><p>— Белозёрский.</p><p>Он остановился в двух шагах. Агния доставала ему до плеча, и смотреть на меня ему приходилось сверху вниз, что ему, подозреваю, нравилось.</p><p>— Вы понимаете, что делаете? — очень тихо спросил он. — Вы при всём курсе, при хранителе сказали, что камень можно обмануть.</p><p>— Я сказала обратное. Обмануть можно человека, а камень лишь повторит то, во что человек верит.</p><p>— Это одно и то же!</p><p>— Нет, голубчик. Это совсем разные вещи.</p><p>Он моргнул.</p><p>— Как вы меня назвали?</p><p>Ой. Следи за языком, Ланская. Всех молодых людей до тридцати я давно звала голубчиками: помощников, секретарей, практикантов, соседского сына, внука. Кирюша в двадцать тоже ужасно злился и говорил: «Ба, ну какой я тебе голубчик, я фронтенд-разработчик». Я невольно улыбнулась.</p><p>— Простите, Белозёрский. Вырвалось.</p><p>Он, похоже, не мог решить, оскорбиться ему или рассмеяться, и в итоге нахмурился.</p><p>— Мой отец, — сказал он, — хранитель всех Алатырей царства. Если до него дойдёт, что студентка Академии публично сомневается в камне...</p><p>— То что?</p><p>— Ничего хорошего, — сказал он, помолчав, и прозвучало это скорее как предупреждение, чем как угроза.</p><p>Мне вдруг стало его немного жаль. Лет двадцать, а то и меньше, лучший на курсе, сын великого отца, Устав знает наизусть, потому что с детства его заставляли всё знать наизусть, и, наверное, ни разу в жизни не позволил себе ни в чём усомниться. Кирюша в его возрасте хотя бы спорил с отцом.</p><p>— Я учту. Спасибо.</p><p>— Где вы научились этим фокусам, Вешнякова? С монетой?</p><p>— Муж показывал, — ответила я, не подумав.</p><p>Серые глаза Ярослава округлились.</p><p>— Муж?!</p><p>Сорок лет на судейском месте, тысячи допросов, и ни разу не проговорилась, а тут на ровном месте перед мальчишкой.</p><p>— Муж моей тётки, — сказала я, не моргнув. — Дядька. На ярмарке в Вешняках фокусы показывал, всю деревню веселил.</p><p>Ярослав ещё секунду смотрел с подозрением, потом, видимо, решил, что ослышался.</p><p>— Вы странная, Вешнякова. Очень странная. Раньше вы были другой.</p><p>— Все так говорят.</p><p>— И вы стали говорить, как... — он запнулся, подбирая слово, — как моя бабка.</p><p>Я не удержалась и рассмеялась: мальчик попал в точку, сам того не зная.</p><p>— Значит, у вас умная бабушка, Белозёрский.</p><p>Он неожиданно, по-мальчишески покраснел от шеи до ушей, развернулся и пошёл прочь, печатая шаг. Спина у него была красивая, прямая и широкая, девицы, наверное, вздыхали. Я проводила его взглядом и поймала себя на мысли, которая мне совсем не понравилась: сердце у Агнии стучало быстрее, чем нужно.</p><p>Ну уж нет, строго сказала я этому сердцу. Ему двадцать, мне восемьдесят, он мне во внуки годится, а если прикинуть, то и в правнуки. Сердце не послушалось, молодые сердца вообще плохо слушаются.</p><p>Я вздохнула и пошла в подклет к Остожину переписывать триста статей о камне. Дважды. Мне всё равно надо было знать про этот камень всё.</p></section><section><title><p>Глава 6. Поле</p></title><p>Следующие четыре дня я жила по расписанию, которое составила себе в первую ночь: утром колокол, каша и лекции, днём обед и снова лекции, вечером подклет, Остожин, свечи и бумаги, а ночью келья, храп Любавы и записи при огарке.</p><p>Триста статей о камне я переписала дважды за три вечера. Фёдор Лукич принял листы, не глядя мне в глаза, пролистал и отложил, ничего не сказав, но по тому, как дёрнулся у него ус, я поняла, что он рассчитывал на неделю.</p><p>Зато о камне я теперь знала всё, что знали в этом царстве, а знали здесь немного. Камень светится от лжи и работает только при хранителе, без хранителя он просто холодный кусок мрамора. Хранители проходят посвящение у Великого Судии в Белой палате и получают право «будить» камень. И ни в одной из трёхсот статей не было ни слова о том, как камень отличает ложь от заблуждения, потому что за четыреста лет никто здесь этим вопросом не задался.</p><p>Заодно я училась жить, и это оказалось сложнее, чем учить законы. Законы я понимала, а вот как заплести косу, чтобы не торчали петухи, как завязать пояс, как есть деревянной ложкой и не капнуть на кафтан и как разговаривать с прислужницей в трапезной, мне приходилось выяснять заново. Любава смотрела на меня со всё возрастающим изумлением и повторяла: «Ну и шибануло тебя, Агнюша. Ну и шибануло».</p><p>Деньги здесь были гривнами, резанами и медяками. За медяк в лавке у ворот давали крендель, за резану хороший пирог, за гривну можно было купить сапоги. У Агнии в сундуке, в узелке, лежали две резаны и четыре медяка, всё её состояние, а казённое содержание давали раз в месяц, и до следующего оставалось три недели.</p><p>Дни считали седмицами, месяцы называли по-старинному: шёл Вересень, за ним будет Листопад. Город назывался Престол-град и был стольным, с царским дворцом на холме, Белой палатой Великого Судии, торгом, слободами и пристанью на широкой реке Велье. Всё это я записывала в отдельную тетрадку под очень судейским заглавием: «Обстоятельства, имеющие значение для дела».</p><p>А на пятый день случилось поле.</p><p>Это было после обеда, во дворе, под тем самым дубом.</p><p>Любава несла от колодца два ведра воды на коромысле легко, будто пустые: всё, что требовало силы, у неё получалось легко, кузнецкая порода. Я шла рядом с книгами под мышкой. Под дубом на лавках сидело человек шесть третьекурсников в богатых кафтанах, а посередине развалился высокий черноволосый парень с наглым красивым лицом, носом с горбинкой, тёмными бровями вразлёт и тонкими усиками, которыми он явно гордился. Сходство я заметила сразу: те же брови и тот же высокий лоб, только у сестры они складывались в строгую красоту, а у брата в капризную.</p><p>— Святослав Горчаков, — шепнула Любава краем рта. — Брат Милославы. Не смотри на него, Агнюша.</p><p>Я не смотрела, он посмотрел сам.</p><p>— О! — громко сказал он, когда мы поравнялись с лавкой. — Глядите-ка. Ведьма и кузнечиха. Кузнечиха, а ну стой. От тебя окалиной несёт на весь двор. Нам тут дышать нечем.</p><p>Дружки захохотали. Любава остановилась, и шея у неё пошла красными пятнами.</p><p>— Иди, — тихо сказала я. — Не останавливайся.</p><p>Она пошла, но Святослав уже вытянул ногу в сафьяновом сапоге и поддел ведро. Коромысло качнулось, холодная колодезная вода плеснула Любаве на подол, на ноги и на мои книги, Любава охнула и чуть не упала, перехватывая коромысло, а дружки заржали громче.</p><p>Тогда Любава медленно поставила вёдра на землю, сняла коромысло с плеча и повернулась к Святославу. По её лицу я поняла, что сейчас она его ударит, кулаком, со всей кузнецкой силы, и наглый красавчик с усиками полетит с лавки вверх тормашками. А потом Любаву выпорют кнутом. Это я уже знала из Правды, статья триста шестая: «Простолюдин, поднявший руку на боярина, бит кнутом нещадно, а буде боярин увечен, то и смертию». Её исключат, отца оштрафуют так, что он разорится, и никакой Устав тут не поможет, потому что за Святославом стоит род Горчаковых, а за Любавой кузница в Заречной слободе.</p><p>Я шагнула вперёд и встала между ними.</p><p>— Любава, — сказала я, не оборачиваясь. — Подними вёдра. Мы идём.</p><p>Сзади было тихо, потом скрипнуло коромысло, и у меня отлегло от сердца.</p><p>Святослав сидел на лавке, развалившись, но ухмылка у него чуть дрогнула, когда он увидел, что вместо испуганной Вешняковой перед ним стоит кто-то, кто смотрит на него совершенно спокойно.</p><p>— Молодой человек, — сказала я. — Вы облили водой двух студенток и испортили казённые книги из Книжной палаты. Евстигней Карпович очень не любит, когда портят его книги.</p><p>Неправдой это было только наполовину: книги действительно были из подклета, а насчёт Остожина я не сомневалась.</p><p>— Ой, напугала, — протянул Святослав. — Остожин. Старый пень. Я его одним пальцем...</p><p>— Не сомневаюсь, — согласилась я. — Одним пальцем вы, наверное, многое можете. Ведро опрокинуть, например, а это ведь требует большой силы и отваги: девушка с коромыслом на плечах, беззащитное ведро. Великий подвиг.</p><p>Кто-то из дружков хрюкнул от смеха и сразу осёкся. Святослав перестал ухмыляться и встал, высокий, выше Ярослава, и навис надо мной, как башня.</p><p>— Ты что сказала? Ты, мещанка. Казённая крыса. Ты мне что сказала?</p><p>— Что вы совершили подвиг, — невозмутимо повторила я. — Над ведром. Могу записать и передать в «Летопись славных деяний рода Горчаковых», если такая есть.</p><p>Вокруг уже собиралась толпа: студенты с соседних лавок подтягивались и перешёптывались, кто-то побежал звать других. Святослав побагровел, и я с некоторым интересом отметила, что артерии у молодых бояр, похоже, не лучше, чем у старых.</p><p>— Требую поля! — рявкнул он.</p><p>На миг стало тихо, потом по толпе прокатился вздох, восторженный, испуганный и жадный. Поле, то есть судебный поединок.</p><p>— Поле! — повторил Святослав, распаляясь от собственной смелости. — Ты оскорбила честь рода Горчаковых! Я, боярин, требую поля по Правде! Выходи, мещанка! Или выставляй кого хочешь, хоть свою кузнечиху!</p><p>Он поднял правую руку, и между пальцами у него затрещали мелкие злые голубые искры, как от наэлектризованного свитера в сухую зиму. Магия, боярская кровь и боярская сила, которой у простолюдинов не было, это я тоже уже знала. Толпа отпрянула.</p><p>А я подумала: «Ну спасибо, мальчик. Ты сам дал мне всё, что нужно».</p><p>— Святослав Горчаков, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Вы требуете поля. Хорошо. Давайте разберёмся, как это делается по Правде.</p><p>Он моргнул. Он ожидал, что я испугаюсь, заплачу или убегу, но никак не разбора по Правде.</p><p>— Статья двести восьмая Залесской Правды, — продолжила я, не дожидаясь ответа. — «Боярин, на коего подана жалоба, вправе требовать поля». На коего подана жалоба, то есть поле может требовать обвиняемый, а не обвинитель. Подана ли на вас жалоба, Святослав?</p><p>Он открыл рот и закрыл.</p><p>— Пока не подана, — ответила я сама. — Хотите, чтобы я её подала? Повод есть, свидетелей двадцать человек: порча казённых книг, оскорбление, нападение на студентку с водой. Тогда вы станете обвиняемым и сможете требовать поля. Желаете?</p><p>В толпе захихикали, и на этот раз не надо мной.</p><p>— Дальше. Статья семнадцатая Устава Академии: «Студентам меж собою поля не держать без дозволения ректора. А кто вызовет без дозволения, тому сидеть в холодной три дня на хлебе и воде». Есть ли у вас дозволение ректора, Святослав?</p><p>Стало тихо.</p><p>— И наконец, — почти ласково добавила я, — если бы поле всё-таки разрешили, статья двести одиннадцатая Правды позволяет «жёнам, малолетним и немощным выставить за себя наймита». Я женщина и, по вашим словам, мещанка, то есть немощная. Значит, я выставляю наймита.</p><p>Я обернулась и показала на Любаву, которая стояла мокрая и красная, с вёдрами на коромысле и совершенно круглыми глазами.</p><p>— Вот мой наймит, Любава Никифоровна, дочь кузнеца. Она будет биться за меня. Вы ведь сами предложили, Святослав, «хоть свою кузнечиху», и двадцать человек это слышали.</p><p>Толпа грохнула. Хохотали все, и первокурсники, и третьекурсники, и даже дружки Святослава, кто-то хлопал себя по коленям, кто-то свистел. Любава прижимала к себе коромысло и не знала, смеяться ей или плакать, и, кажется, делала и то и другое.</p><p>Святослав стоял посреди хохота совершенно белый, искры в пальцах у него трещали всё сильнее, и он медленно поднимал руку. Тут я поняла, что перегнула палку. Там, в прежней жизни, у меня были зал, конвой, пристав и вся судебная система за спиной, и подсудимый не мог швырнуть в меня молнией. Здесь мог и, кажется, собирался. Синие искры собрались у него в ладони в шипящий комок, как вода на раскалённой сковороде.</p><p>— Ну-ка, Слава, опусти руку.</p><p>Сквозь толпу, не торопясь, прошёл Ярослав Белозёрский, остановился рядом со Святославом и положил ладонь ему на запястье. Просто положил, без всякой силы, но искры сразу погасли, будто их задули.</p><p>— Отпусти, Белозёрский, — прошипел Святослав.</p><p>— Статья пятьдесят первая Устава, — сказал Ярослав, не повышая голоса и не глядя на меня. — «Кто во дворе Академии употребит родовую силу против студента, тот изгнан будет без суда». Без суда, Слава. Даже Горчаковых.</p><p>Святослав дёрнул рукой, но Ярослав не отпустил.</p><p>— Она меня оскорбила.</p><p>— Она процитировала тебе три статьи, все три правильно. Это урок, а не оскорбление. — Ярослав наконец разжал пальцы. — Иди, Слава. Остынь.</p><p>Святослав, тяжело дыша, посмотрел на Ярослава, на меня и на хохочущую толпу, резко развернулся, махнул дружкам и пошёл к воротам. На полпути он обернулся.</p><p>— Ещё посмотрим, Вешнякова, — бросил он через плечо. — Ещё посмотрим, как ты на переслушании запоёшь. Сестра там своё слово скажет, и камень его подтвердит. Как в первый раз.</p><p>И ушёл.</p><p>Толпа посмеивалась и расходилась, а у меня в голове громко, как судейский молоток, стучало одно слово: сестра. «Сестра там своё слово скажет. Как в первый раз». Скрытая свидетельница, дочь знатного рода, которую мне не показали и которую нельзя допросить, девушка, которая видела меня ночью у Печатной палаты и чьи слова подтвердил камень. Милослава Горчакова.</p><p>Я вспомнила её в лектории, белую как мел, с пальцами, вцепившимися в скамью, и взглядом, прикованным к учебному камню, когда Ерёма сказал «в правой» и ошибся. Она тогда испугалась, потому что поняла что-то, что не давало ей покоя.</p><p>«Глупый, горячий, хвастливый мальчик, — почти с нежностью подумала я о Святославе. — Спасибо тебе».</p><p>— Вы правильно процитировали, — сказал Ярослав, когда толпа совсем разошлась.</p><p>Любава отнесла вёдра и ушла переодеваться, и мы остались под дубом вдвоём.</p><p>— Вы тоже, — ответила я. — Пятьдесят первая. Я до неё ещё не дочитала.</p><p>Он чуть приподнял бровь.</p><p>— Вы читаете Устав подряд?</p><p>— Устав и Правду. Подряд, с пером.</p><p>— Зачем?</p><p>— Затем, что меня по ним судят.</p><p>Он помолчал и сел на лавку, где только что сидел Святослав. Поколебавшись, я села на другой край, так что между нами оказалась целая лавка, очень приличное расстояние, бабушка Ланская одобрила бы.</p><p>— Он мог вас покалечить, — сказал Ярослав, глядя перед собой. — Горчаковы сильные. Святослав горячий и дурной, но сила у него настоящая. Почему вы не ушли?</p><p>— Потому что Любава хотела его ударить, а ей нельзя было отвечать кулаком, её бы выпороли по статье триста шестой. А мне можно было ответить словом. За слово кнутом не бьют. Пока, во всяком случае.</p><p>Ярослав повернул голову и долго смотрел на меня серыми внимательными глазами.</p><p>— Вы заступились за неё, — медленно сказал он, будто объяснял это сам себе. — Не за себя.</p><p>— За себя я заступилась на прошлой седмице. Надо же иногда и за других.</p><p>Он отвёл взгляд и стал смотреть на дуб.</p><p>— Я думал про вашу монету, — сказал он вдруг. — Всю ночь думал.</p><p>Я не ответила: молчание часто работает лучше вопроса, человек сам заполнит паузу.</p><p>— Ерёма не лгал, — продолжил Ярослав. — И ошибся. И камень промолчал. Я всё пытался найти, где вы схитрили, какую-то уловку, кроме монеты, и не нашёл.</p><p>— Уловка была одна, монета. Больше ничего.</p><p>— Значит, вы правы. Камень показывает веру, а правду он не видит.</p><p>Он сказал это тихо, будто признавался в чём-то стыдном. Я смотрела на его прямую спину, напряжённые плечи и светлые волосы, в которых запуталась жёлтая дубовая листва. Всю жизнь ему твердили, что камень не ошибается, а его отец хранил все камни царства. Если он сейчас это понял, ему будет очень трудно.</p><p>— Не говорите никому, Белозёрский, что вы так думаете. Мне сказали, за такие слова можно уехать очень далеко.</p><p>Он невесело усмехнулся.</p><p>— Я знаю, куда за такие слова уезжают, Вешнякова. Лучше вас.</p><p>Он встал, отряхнул кафтан и помедлил.</p><p>— Ваша подруга, — сказал он, не глядя на меня. — Кузнецова дочь. Если бы до поля дошло, она бы правда за вас вышла?</p><p>Я вспомнила, как Любава сгребла меня в охапку в зале суда, как несла вёдра, вспомнила её кулаки.</p><p>— Вышла бы. И, боюсь, Святославу пришлось бы туго, даже с искрами.</p><p>Ярослав коротко засмеялся, впервые на моей памяти. Смех у него оказался хороший, неожиданно мальчишеский, и оборвался сразу, будто он сам испугался. Он кивнул мне и ушёл.</p><p>А я сидела под дубом и думала о двух вещах. Во-первых, о свидетельнице: теперь я знала, кто она, и знала, что она в чём-то не уверена. Во-вторых, о том, что сердце Агнии снова стучало быстрее, чем следовало. По первому вопросу я к вечеру составила план, по второму решила не составлять никакого. Пусть стучит. В моём возрасте, то есть в её возрасте, то есть... в общем, пусть стучит, не судить же его за это.</p><p>Вечером Любава плакала. Сидела на кровати, обняв колени, и плакала тихо, по-детски, вытирая нос рукавом.</p><p>— Ты чего? — испугалась я. — Он тебя задел? Ушиблась?</p><p>— Не-е-ет, — всхлипнула она. — Агнюша... Меня никто никогда... Чтобы за меня кто заступился. Я ж кузнечиха. Меня все тут... С первого дня... А ты...</p><p>Она не договорила, уткнулась мне в плечо и заревела в голос. Я обняла её и гладила по спине, как гладила когда-то пятилетнюю Олю с разбитой коленкой и Кирюшу, когда от него ушла первая девушка.</p><p>— Ну всё, всё. Всё хорошо. Ты теперь мой наймит, официально, перед двадцатью свидетелями.</p><p>Любава хрюкнула сквозь слёзы, засмеялась и снова заплакала, но уже легче. А потом, умывшись и улёгшись, сказала в темноту:</p><p>— Агнюша. У меня сестра двоюродная есть, Дуняша. Она дворовая у бояр, в Престол-граде, ей шестнадцать. Если с ней когда беда случится... Ты ведь поможешь, правда? Ты ж теперь все статьи знаешь.</p><p>— Помогу, — пообещала я.</p><p>Тогда я ещё не знала, что выполнять обещание придётся через три дня.</p></section><section><title><p>Глава 7. Дуняша</p></title><p>Беда пришла вечером, вместе с мальчишкой.</p><p>Я сидела в подклете у Остожина и переписывала опись дел за прошлый век: споры о меже, о потраве, о краже коровы. Скучные дела, а я такие любила, потому что по ним видно, как живут люди, лучше, чем по любым летописям: кто с кем судится, из-за чего, сколько стоит корова и сколько стоит человек. Холоп, кстати, стоил меньше коровы.</p><p>Остожин читал что-то своё напротив и время от времени хмыкал. Разговаривали мы мало, и молчать с ним было так же уютно, как с Петей.</p><p>Дверь в подклет распахнулась с таким грохотом, что Остожин уронил книгу.</p><p>— Агнюша!</p><p>На пороге стояла Любава, растрёпанная, без платка, с белым лицом. За её юбку держался мальчишка лет десяти, вихрастый и чумазый, в рубахе навыпуск и босиком, хотя на дворе уже холодало.</p><p>— Девица, — ледяным тоном сказал Остожин, — над дверью написано «Входящий да не шумит».</p><p>— Простите, Евстигней Карпович! — Любава на него даже не взглянула. — Агнюша, Дуняшу взяли!</p><p>Я встала.</p><p>— Сядь, успокойся и говори по порядку.</p><p>Любава садиться не стала и вытолкнула мальчишку вперёд.</p><p>— Это Гришка, брат мой меньшой, он прибежал. Говори, Гришка, как мне сказал.</p><p>Гришка шмыгнул носом, с ужасом покосился на Остожина, с надеждой на меня и затараторил:</p><p>— Дуньку в холодную посадили, у Кочетовых. Говорят, она у боярыни перстень украла, золотой, с красным камнем. Нашли у неё в узелке под лавкой. Завтра в полдень боярин судить будет. Тётка Марья воет, батя к ним ходил, так его не пустили, ключник собаками погнал. Говорят, Дуньку кнутом бить будут и на солеварни продадут, на Белое море. Оттуда не возвращаются.</p><p>Выпалив всё это одним духом, он замолчал и уставился на меня.</p><p>Я медленно опустилась обратно на табурет.</p><p>— Какие Кочетовы? — спросила я, хотя уже догадывалась.</p><p>— Боярин Гордей Саввич Кочетов, — ответил за меня Остожин. Он поднял книгу, сдул с неё пыль и положил на стол. — Второй человек в Академии после ректора и председатель дисциплинарного совета. Тот самый, Вешнякова, который через восемнадцать дней будет решать твою судьбу.</p><p>В подклете стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в лампе. У Любавы дрожали губы.</p><p>— Агнюша, — прошептала она, — я не подумала. Как услышала, сразу к тебе побежала. А это ж он, тот самый. Не надо, Агнюша. Тебе самой, если ты ему поперёк встанешь...</p><p>Она не договорила, а я думала.</p><p>Сорок с лишним лет назад, когда я только пришла в суд, мой первый председатель, старый Виктор Палыч, фронтовик, сказал мне: «Аня, судья никогда не бывает прав наполовину. Либо ты по закону, либо нет. Сегодня закроешь глаза на маленькое, завтра на большое, а потом привыкнешь».</p><p>Я закрыла глаза один раз, на размер ботинок Курбатова, и потом всю судейскую жизнь привыкала с этим жить. А ещё три дня назад, в темноте, я дала слово Любаве, когда она плакала у меня на плече.</p><p>— Сколько лет Дуняше? — спросила я.</p><p>— Шестнадцать.</p><p>— Она кабальная?</p><p>— Кабальная. Дядька Степан её два года назад за долги в кабалу отдал, на пять лет.</p><p>— Кровью подписывали?</p><p>Любава замотала головой.</p><p>— Не-е. Кто ж за дворовую девку кровью станет. Чернилами, простая кабала.</p><p>Значит, за нарушение кабала её хотя бы не убьёт. Уже что-то.</p><p>— Гриша, ты знаешь, где её держат? — спросила я мальчика.</p><p>— В клети за конюшней. Я туда через забор лазил, она там плачет.</p><p>— Сможешь меня туда провести?</p><p>Гришка посмотрел на сестру, а Любава на меня.</p><p>— Агнюша, после вечернего колокола из Академии выходить нельзя. Если поймают...</p><p>— Скажу, что пошла за травами от головной боли. После камня. Все знают, что меня шибануло.</p><p>Остожин, который до сих пор делал вид, что читает, громко фыркнул.</p><p>— Вешнякова, — сказал он, не поднимая глаз от книги, — задние ворота, к реке. Сторожем там Фома, он любит пироги с капустой и после девяти ничего не видит. Если что, ты у меня в подклете до полуночи переписывала опись, я подтвержу.</p><p>Я посмотрела на него, а он перевернул страницу.</p><p>— Ступай, ступай, — буркнул он. — Не загораживай мне свет.</p><p>Сторож Фома и правда любил пироги с капустой. Любава отдала ему свой ужин, завёрнутый в тряпицу, и он открыл нам калитку с таким видом, будто нас тут не было.</p><p>До Кочетовых было полчаса ходу.</p><p>Я шла по ночному городу и смотрела во все глаза, потому что до сих пор видела Престол-град только краешком, из окна Академии, и днём. Улицы оказались узкие, мощённые деревянными плахами, за высокими заборами темнели терема, кое-где на углах в нишах горели лампадки. Пахло дымом, рекой, навозом и палой листвой, где-то брехали собаки. Мимо прошла ночная стража, двое с бердышами и фонарём. Мы прижались к забору, а они проследовали дальше, переругиваясь о своём.</p><p>Гришка вёл нас переулками, задворками и огородами: город он знал как свои пять пальцев.</p><p>Терем Кочетовых стоял на высоком берегу за глухим дубовым тыном, огромный, в три этажа, с башенками и гульбищами. На воротах был вырезан петух. Петух, значит, Кочетов. Остроумно.</p><p>— Сюда, — шепнул Гришка и показал на тын в дальнем углу за конюшней. Там снизу отходила доска, а под ней была подрыта ямка. Лазейка, и вряд ли одна Гришкина: у каждого большого двора такая есть.</p><p>Любава бы в неё не пролезла, а мы с Гришкой пролезли: Агния была тоненькая, как веточка.</p><p>— Я тут постою, — прошептала Любава из-за забора. — Если что, свистну.</p><p>Клеть оказалась маленьким бревенчатым сарайчиком у самого тына, с окошком без стекла, забранным железной решёткой, на уровне моей головы. Внутри было темно, и кто-то там тихо, безнадёжно плакал.</p><p>Гришка встал на цыпочки и зашептал в окошко:</p><p>— Дунька! Дунь! Это я. Я тебе Любаву привёл... То есть не Любаву, Агнюшу. Ну, ту самую.</p><p>Плач оборвался, и в окошке появилось лицо.</p><p>В темноте я разглядела немногое: круглое детское лицо, опухшее от слёз, светлые растрёпанные волосы и огромные глаза, перепуганные, как у загнанного в угол зайца. Шестнадцать лет. Оле было шестнадцать, когда она поступала в музыкальное училище, и я помнила, как она плакала перед экзаменом.</p><p>— Здравствуй, Дуняша, — тихо сказала я. — Меня зовут Агния, я подруга Любавы и хочу тебе помочь. Для этого мне надо задать тебе много вопросов, и некоторые покажутся странными. Отвечай, как помнишь, а если не помнишь, так и говори. Хорошо?</p><p>Она долго молча смотрела на меня сквозь решётку, потом кивнула.</p><p>Я отметила, что она не закричала сразу «я не брала». Виновные почти всегда с этого начинают, а невиновные часто молчат, потому что ещё не поняли, что надо защищаться, и думают, будто правда сама за себя скажет. Правда за себя не говорит, за неё всегда кто-то должен говорить.</p><p>— Расскажи мне про перстень. Какой он?</p><p>— Золотой, — прошептала Дуняша. — С лалом. Красный камень, вот такой, — она показала кончик мизинца. — Боярыне его боярин подарил, когда сватался. Она его только по праздникам носит, а так он в ларце лежит, в опочивальне.</p><p>— Когда боярыня надевала его последний раз?</p><p>Дуняша задумалась.</p><p>— На Спожинки, на праздник урожая. Это месяц назад, а то и больше.</p><p>Значит, месяц перстень лежал в ларце, и никто его не видел.</p><p>— А хватились когда?</p><p>— Вчера. Боярыня на Осенины наряд примерять собралась, у Кочетовых через десять дней пир будет. Ларец открыла, а перстня нет.</p><p>— Ты бываешь в опочивальне боярыни?</p><p>Дуняша замотала головой.</p><p>— Я портомойня, бельё стираю. Туда только сенные девки ходят да ключница. Меня даже в терем дальше подклета не пускают, я в портомойне живу, при реке.</p><p>Девушка, которая не бывает в опочивальне. Я запомнила.</p><p>— Где был твой узелок?</p><p>— Под лавкой, в девичьей, где мы, портомойки, спим. Нас там четверо.</p><p>— Кто его нашёл?</p><p>— Пахом, ключник. Пришёл сегодня поутру с двумя мужиками и говорит: всех дворовых обыскивать будем. С нас начали, и он сразу к моей лавке пошёл, вот прямо сразу, и развязал. А там...</p><p>Она всхлипнула.</p><p>— Сразу к твоей? Не по порядку?</p><p>Дуняша подумала.</p><p>— Сразу. Я ещё удивилась: моя лавка крайняя, у печки, а он мимо трёх прошёл.</p><p>Это было уже интересно.</p><p>— Кто велел ключнику обыскивать дворовых? Сама боярыня?</p><p>— Не знаю. — Она наморщила лоб. — Девки говорили, это молодой боярин сказал, Ермолай Гордеевич. Что, мол, надо у дворовых пошарить, они вороватые.</p><p>— Сын Гордея Саввича?</p><p>— Ну да, младший. Ему девятнадцать.</p><p>Ермолай Гордеевич, девятнадцать лет, подсказал обыскать дворовых. Я отложила это в голове.</p><p>— Дуняша, а до сегодняшнего утра ты когда последний раз открывала узелок?</p><p>— Позавчера вечером. Рубаху чистую туда положила.</p><p>— Перстня там не было?</p><p>— Не было! — Она вцепилась в решётку. — Родом клянусь, не было! Я бы увидела!</p><p>— Верю, — спокойно сказала я. — Значит, его подложили между позавчерашним вечером и сегодняшним утром. Кто мог за это время зайти в девичью?</p><p>— Да кто угодно, — растерянно ответила Дуняша. — Дверь не запирается, а мы днём на реке, в портомойне. Там никого нет.</p><p>Кто угодно: плохо, но не смертельно.</p><p>— Перстень просто так лежал в узелке?</p><p>— Нет, в тряпочке. Вот.</p><p>Она просунула руку сквозь решётку. В пальцах у неё был зажат маленький лоскут, грязный, мятый и мокрый от слёз.</p><p>— Ключник перстень забрал, а тряпку бросил, — прошептала она. — Я подобрала, сама не знаю зачем. Всё время держала.</p><p>Я взяла лоскут, и мне захотелось расцеловать эту девочку. Когда тебя обвиняют, хочется ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за тряпочку, и этот обыкновенный человеческий порыв только что принёс мне первую настоящую улику.</p><p>Лоскут был размером с ладонь, из плотного вощёного коричневого холста. Льняные тряпицы есть в любом доме, а такой холст я видела на рынке: в него заворачивали товар купцы.</p><p>Я поднесла лоскут к окошку, к слабому лунному свету. С изнанки на уголке прилипла крошка красного сургучного воска, а на ней остался отпечаток, неполный и смазанный, но различимый: дуга горбатым мостиком и закорючка под ней.</p><p>Кто-то запечатал этот свёрток, потом печать сломали, и кусочек воска остался на холсте.</p><p>Чья это печать, я пока не знала. Зато знала, что в боярском доме никто не станет запечатывать хозяйкин перстень в вощёный холст с сургучом. Так поступают в лавках, где вещь принимают на хранение и хотят быть уверены, что её не подменят. В ломбардах, или как они здесь называются.</p><p>— Дуняша, можно я возьму эту тряпочку?</p><p>— Берите, — прошептала она. — Только... барышня... Агния... Меня завтра бить будут? Правда на солеварни?</p><p>Она смотрела на меня сквозь решётку с такой надеждой, что мне стало трудно дышать.</p><p>Я могла бы сказать ей правду: что пока не знаю, как ей помочь, что я мещанка без прав и без денег и что боярин Кочетов судит своих холопов сам, а студентке Академии никто не позволит сунуть нос в его вотчинный суд.</p><p>Вместо этого я сказала:</p><p>— Ты не одна, Дуняша. Завтра в полдень я там буду. Держись.</p><p>Как выполнить это обещание, я понятия не имела.</p><p>За сорок лет я раздала очень мало обещаний, потому что судьи не обещают, а решают. А за последние две недели дала уже три: Агнии в зеркале, Любаве в темноте и теперь Дуняше сквозь решётку. Видимо, вторую жизнь дают не затем, чтобы повторять первую.</p><p>Обратно мы шли молча. Гришку отправили домой, в Заречную слободу, а Любава всю дорогу держала меня за руку, как маленькая.</p><p>Фома ждал у задних ворот и, как полагается, ничего не видел и не слышал. Только когда мы прошли, сказал куда-то в ночь:</p><p>— Евстигней Карпович велел передать: свеча в подклете горит. Ждёт.</p><p>Я посмотрела на Любаву.</p><p>— Иди спать.</p><p>— А ты?</p><p>— А я пойду искать закон, который позволит мещанке прийти на суд к боярину и сказать ему «возражаю».</p><p>— Такого закона нет, — тихо сказала Любава.</p><p>— Значит, поищу старый.</p><p>И я пошла к подклету, где горела свеча и стоял в углу окованный железом сундук с Уставом двухсотлетней давности, который никто не открывал и в котором, по словам Остожина, было «много забавного».</p><p>До полудня оставалось четырнадцать часов.</p></section><section><title><p>Глава 8. Право печалования</p></title><p>Остожин ждал меня на табурете в дальнем углу подклета, у стены, где стоял тот самый окованный железом ларь. На полу горела лампа, на крышке сундука дымилась кружка сбитня, и рядом стояла вторая, видимо, для меня.</p><p>— Рассказывай, — сказал он, не здороваясь.</p><p>Я рассказала коротко и по порядку, как привыкла докладывать на совещаниях судей: перстень, который носят только по праздникам, ключник, который пошёл прямо к нужной лавке, молодой боярин, который предложил обыск, и лоскут вощёного холста с крошкой сургуча. Лоскут я положила перед ним на крышку сундука.</p><p>Остожин наклонился и поднёс его к лампе, потом достал из-за пазухи маленькое увеличительное стекло в медной оправе и долго разглядывал воск. Выпрямился он медленно.</p><p>— Горбатый мост, а под ним буква «Л», — сказал он. — Лука Кривомостов, ростовщик в Заречье, у Кривого моста. Принимает вещи в заклад и запечатывает своей печатью, чтобы не подменили. Половина промотавшихся боярских сынков Престол-града у него в долгу.</p><p>Одно слово, и полдела раскрыто. У меня в животе пошёл тот лёгкий холодок, который бывал всегда, когда дело начинало складываться. Петя называл это охотничьим азартом.</p><p>— Значит, перстень был в закладе, — сказала я. — Кто-то отнёс его ростовщику, потом выкупил, а вернуть в ларец уже не успел: боярыня хватилась. Пришлось подбросить.</p><p>— Молодой боярин, — сказал Остожин. — Ермолай. Девятнадцать лет, ни ума, ни службы. Я его учил на первом курсе. Выгнали за то, что проиграл в кости казённый задаток на учёбу. Отец замял, но на второй курс его не взяли.</p><p>Другого я и не ждала.</p><p>— Это нужно доказать, — сказала я.</p><p>— Нужно, — согласился Остожин. — Только сначала тебя должны пустить туда, где можно доказывать. А тебя не пустят.</p><p>Он похлопал ладонью по крышке сундука.</p><p>— Знаешь, что такое вотчинный суд?</p><p>— Читала. Боярин судит своих холопов сам, по своему разумению, и никто ему не указ, кроме царя. Ни свидетели там не нужны, ни камень, ни писарь.</p><p>— И печальник не нужен, — добавил Остожин. — Ни в Правде, ни в нынешнем Уставе не сказано, что кто-то может прийти в вотчинный суд и заступиться за холопа. Боярин тебя на порог не пустит, а если полезешь через забор, назовёт татью и будет прав.</p><p>— Но вы ждали меня именно здесь, — заметила я. — У этого сундука.</p><p>Старик долго и оценивающе смотрел на меня из-под кустистых бровей. Потом снял с шеи шнурок, на котором висел тяжёлый железный ключ, тёмный от времени.</p><p>— Двести тридцать лет назад, — сказал Остожин, вставляя ключ в замок, — эту Академию основал боярин Ратибор Вышатич. Его прозвали Ратибор Печальник. Знаешь почему?</p><p>Замок заскрипел, будто жаловался на годы, и Остожин налёг на ключ двумя руками.</p><p>— Не знаю, — сказала я.</p><p>— Потому что считал, что камня мало. — Ключ провернулся с громким щелчком. — Через семьдесят лет после того, как Мстислав Первый посадил все суды на Алатырь, Ратибор написал царю длинную челобитную. Писал, что камень показывает ложь, а правду показать не может. Что сироту, вдову и холопа никто не слышит, потому что они не умеют говорить с судом, и нужны люди, которые будут говорить за них. Печальники. И что учить таких людей надо особо.</p><p>Он поднял тяжёлую крышку. Внутри лежали несколько десятков книг, плотно уложенных и переложенных сухой полынью от моли. Пахнуло горечью и старой кожей.</p><p>— Царь тогдашний был человек мягкий и дозволил, — продолжал Остожин. — Так появилась Академия Правды, только тогда она называлась Печальной палатой. Первые сто лет отсюда выходили печальники и ходили по судам, заступались за сирых.</p><p>— А потом?</p><p>— А потом Белозёрские сказали, что печальники мешают камню: зачем заступник, если камень и так видит ложь? Печальников стало меньше, потом они и вовсе пропали, Академию переименовали. Теперь отсюда выходят писари, дьяки и судьи, которые служат камню, а о печальниках забыли.</p><p>Он достал самую большую книгу в переплёте из потемневшей кожи, с медными уголками, позеленевшими от времени. На обложке было выдавлено: «Устав Печальной палаты». Остожин положил её передо мной на крышку соседнего ларя и раскрыл на закладке из красной шёлковой ленты. Лента была свежая.</p><p>Я посмотрела на ленту, потом на него.</p><p>— Вы это давно нашли.</p><p>— Тридцать лет назад. Читай.</p><p>Буквы были старые, вычурные, с титлами и завитушками, но за две недели я научилась читать и такие. На полях рядом со статьёй стояла маленькая выцветшая бурая отметина, поставленная, видимо, очень давно.</p><p>«Статья седьмая. О печаловании.</p><p>Всякий учащийся Печальной палаты, видя, что сирого, вдову или холопа судят неправедно, вправе печаловаться за него во всяком суде, хоть в царском, хоть в судном, хоть в вотчинном боярском. И судье того печалования не отвергать, но выслушать.</p><p>А печальнику давать срок на сыск до трёх дней, дабы мог он сыскать правду и привести послухов.</p><p>А буде печальник солжёт или печалуется напрасно, по злому умыслу или по небрежению, то нести ему ту же кару, что и печалуемому».</p><p>Я прочла дважды, потом ещё раз, медленно. «Хоть в вотчинном боярском», «судье того печалования не отвергать», «срок на сыск до трёх дней». И последнее, про ту же кару: если я проиграю, кнут и солеварни достанутся не одной Дуняше, а и мне.</p><p>Я подняла голову. Остожин смотрел на меня не мигая и ждал.</p><p>— Вы хотели, чтобы я увидела последнюю строчку.</p><p>— Хотел, — не стал спорить он. — Ты должна знать цену, девица. Ратибор был умный человек и знал, что если дать право заступаться без ответа, найдётся тысяча болтунов, которые станут заступаться за кого попало, лишь бы покрасоваться. Вот он и заставил печальника ставить на кон свою шкуру, чтобы шли печаловаться только те, кто уверен в правде.</p><p>— Разумно, — сказала я и не лукавила.</p><p>Я и сама не раз думала, что адвокатам, которые врут суду, должно доставаться побольнее. С Ратибором Печальником мы бы, наверное, поладили.</p><p>— Ты всё ещё хочешь идти? — спросил Остожин.</p><p>Я вспомнила круглое детское лицо за решёткой и руку с лоскутом.</p><p>— Хочу. Но сначала проверим, действует ли этот Устав.</p><p>Остожин удивлённо поднял свои брови-филины.</p><p>— Как?</p><p>— Новый Устав, тот, что наверху и по которому меня судили, ведь приняли позже?</p><p>— Сто двадцать лет назад, когда палату переименовали в Академию.</p><p>— А старый при этом отменили? Есть указ или грамота, что он больше не действует?</p><p>Остожин помолчал.</p><p>— Нет, — медленно сказал он. — Указа нет. Его просто убрали в сундук.</p><p>— Тогда смотрим новый.</p><p>Я сняла с полки новый Устав, который читала в первый день, и пролистала в самый конец. Заключительные положения я читаю всегда: в девяноста случаях из ста там прячется самое интересное. Последняя, сто семьдесят четвёртая статья стояла мелким шрифтом после длинного перечня наказаний за пьянство и порчу казённого имущества, так что её легко было пропустить. Я прочла её вслух:</p><p>— «А что в прежнем Уставе Печальной палаты писано и сим Уставом не отменено и не переиначено, то в силе своей пребывает».</p><p>В подклете стало тихо.</p><p>— О печаловании новый Устав не пишет ни слова, — сказала я. — Не отменяет, не запрещает, не изменяет, просто молчит. А раз молчит, то по его же последней статье старая седьмая статья действует и сто двадцать лет остаётся в силе. Просто никто ею не пользовался, потому что никто не открывал сундук.</p><p>Остожин посмотрел на меня, на книгу, снова на меня и вдруг улыбнулся. Раньше я видела, как он хмыкает, кривит губы или хрипло смеётся, а так он улыбался впервые: морщины у глаз собрались в лучики, и лицо стало добрым и почти молодым.</p><p>— Вот и я так думаю, — тихо сказал он. — Тридцать лет так думаю, и никто ни разу не проверил, никто не спросил.</p><p>— А вы сами? Почему вы ни разу ею не воспользовались?</p><p>Улыбка медленно погасла.</p><p>— Пытался однажды, давно. Прочёл эту статью вслух в суде, только не в вотчинном, а в Судном приказе.</p><p>— И?</p><p>Он поднял левую руку, на которой от кисти до локтя белел старый шрам от ожога.</p><p>— И проиграл, — просто сказал он. — Тому, кого я защищал, это стоило жизни, а мне руки и службы. Боярин, против которого я выступал, вызвал меня на поле. Я не маг, а выставить наймита не успел.</p><p>Он опустил руку. Я молчала: бывают минуты, когда любые слова оскорбительны, и за сорок лет в суде я научилась их узнавать.</p><p>— Не смотри так, — буркнул он. — Это было давно. Я тогда был молодой и глупый и думал, что если закон на твоей стороне, этого достаточно.</p><p>— А сейчас?</p><p>— А сейчас я старый и умный. Закон на твоей стороне — это только начало. Надо, чтобы и правда была на твоей стороне, и чтобы ты умела её показать, и чтобы ума хватило не загонять противника в угол.</p><p>Он встал, кряхтя.</p><p>— Кочетов не злодей. Гордей Саввич ленивый, спесивый и туповатый, но избивать кнутом невинную девку не станет, если поймёт, что она невиновна. Он просто не хочет об этом думать. Ему проще, чтобы виновата была дворовая, а не его сынок.</p><p>— Понимаю.</p><p>— А вот жена его, Аграфена Ильинична, другое дело. Умная баба, весь дом на ней. И сына любит без памяти, хоть и знает, что он дурак. Если ты при всех назовёшь её сына вором, она тебя уничтожит, даже если ты права. Особенно если права.</p><p>Это я тоже понимала. Я видела сотни матерей, которые лгали на суде ради сыновей, глядя мне в глаза и нисколько не сомневаясь, что поступают правильно, и почти никогда не могла их осудить.</p><p>— Значит, надо, чтобы она поняла сама, — сказала я. — Чтобы я не называла её сына вором, а она дошла до этого сама и чтобы у неё был тихий выход, без позора.</p><p>Остожин посмотрел на меня как-то по-новому.</p><p>— Где ты этому научилась, Вешнякова? Опять камень?</p><p>— Опять камень, — согласилась я.</p><p>Он фыркнул.</p><p>— Ладно, не моё дело. — Он снова сел. — Теперь слушай, что будет завтра. Ты придёшь в терем Кочетовых до полудня, в ворота, а не через забор, и с челобитной в руках. Подашь её ключнику и потребуешь передать боярину. Ключник тебя не пустит, и тогда ты громко прочтёшь седьмую статью при дворне, при соседях, если будут. Чем больше людей услышит, тем лучше.</p><p>— Гласность, — сказала я.</p><p>— Что?</p><p>— Ничего. Продолжайте.</p><p>— Боярин выйдет, потому что дворня будет судачить, и скажет, что никакой седьмой статьи нет. Тогда ты покажешь ему последнюю статью нового Устава, его же Устава. Он председатель совета и не может сказать, что Устав Академии не действует.</p><p>— А если скажет?</p><p>— Тогда рядом буду я, Евстигней Остожин, наставник Академии. Послух от Академии, что и статья подлинная, и Устав подлинный, и печальник законный. Сила не велика, но считаться ему придётся, иначе выйдет, что председатель совета попирает Устав своей же Академии при свидетелях. Такое до ректора дойдёт, а то и выше.</p><p>— Вы пойдёте со мной? После того, что было с вами в прошлый раз?</p><p>Остожин отпил остывшего сбитня и поморщился.</p><p>— Девица, мне шестьдесят восемь лет. Тридцать из них я сижу в этом подвале, стерегу пыль и жду, когда кто-нибудь откроет этот сундук. Сам не открывал, потому что струсил тогда, после руки. А теперь пришла ты и открыла. Если я и сейчас не пойду, зачем я тридцать лет ждал?</p><p>Оставшиеся до рассвета часы мы писали челобитную, и это оказалось отдельным искусством. За свою судейскую жизнь я написала тысячи приговоров, определений и особых мнений и могла за вечер составить мотивировочную часть по делу о хищении в особо крупном размере без единой правки, а здесь не могла написать даже первую строчку.</p><p>— Не «прошу», — терпеливо повторял Остожин, — а «бьёт челом». Не «уважаемый боярин», а «государю моему, боярину Гордею Саввичу». Не «обвиняемая», а «сирота Дуняшка, Степанова дочь». Не «на основании статьи», а «по седьмой статье Устава Печальной палаты, коей сказано». И в конце не «подпись», а «к сей челобитной студент Академии Правды Агния Вешнякова руку приложила».</p><p>— Бюрократия, — вздохнула я.</p><p>— Чего?</p><p>— Делопроизводство, говорю. Ваш предмет, Евстигней Карпович. Вот и пригодился.</p><p>Он хмыкнул, но, кажется, остался доволен.</p><p>К рассвету челобитная была готова: лист плотной бумаги, исписанный тонким почерком Агнии с наклоном влево, внизу моя подпись и печать Академии, которую Остожин приложил собственной рукой. Настоящая печать, в отличие от той, из-за которой меня судили. Я свернула лист в трубку и перевязала бечёвкой.</p><p>— Иди поспи хоть час, — сказал Остожин. — На суде надо быть свежей.</p><p>— Не усну, — честно сказала я.</p><p>— Знаю. Я тоже не уснул тогда.</p><p>Колокол на звоннице ударил шесть раз. До полудня оставалось шесть часов, до моего собственного переслушания восемнадцать дней, а я собиралась поставить на кон свою шкуру за девочку, которую видела один раз, сквозь решётку, при луне. Виктор Палыч, мой первый председатель, наверное, был бы доволен и в ужасе одновременно.</p></section><section><title><p>Глава 9. Вотчинный суд</p></title><p>К воротам Кочетовых мы пришли за час до полудня, вчетвером: я с челобитной, Остожин в своём выцветшем кафтане со старым Уставом под мышкой, завёрнутым в холстину, бледная Любава с поджатыми губами на шаг позади и Гришка, который увязался следом вопреки всем запретам и теперь путался под ногами.</p><p>У ворот уже собралась толпа. Я этого не ожидала, хотя стоило бы: слухи в Престол-граде летали быстрее ласточек, а тут дворовая девка Кочетовых украла хозяйский перстень, и сегодня её будут судить и пороть. Собрались соседская дворня, торговки с корзинами, мастеровые, нищий на костыле, на заборе сидели мальчишки. Человек тридцать, а то и больше.</p><p>Чуть в стороне, у самого тына, сидела на земле женщина в тёмном платке, раскачивалась взад-вперёд и тихо выла на одной ноте, без слов.</p><p>— Тётка Марья, — шепнула Любава. — Дуняшина мать.</p><p>Я подошла и присела рядом на корточки. Колени не хрустнули, и я снова мимоходом этому удивилась.</p><p>— Марья, я пришла заступиться за Дуняшу и сделаю всё, что смогу.</p><p>Женщина подняла на меня мокрое опухшее лицо и посмотрела без всякого выражения, как в пустоту.</p><p>— Чем ты заступишься, девка? — глухо спросила она. — Против бояр-то?</p><p>— Законом.</p><p>Она посмотрела на меня ещё секунду, отвернулась и снова начала раскачиваться. Я её понимала: на её месте я бы тоже не поверила.</p><p>Ворота были закрыты, у калитки стоял ключник. Я узнала Пахома сразу, хотя никогда его не видела: здоровенный мужик лет пятидесяти с бородой лопатой, в добротном кафтане, с ключами на поясе и умным хитрым лицом. Такие ключники в больших домах часто хозяйничают больше самих хозяев.</p><p>— Чего надо? — спросил он, оглядев меня с ног до головы.</p><p>Я протянула челобитную.</p><p>— Студентка Академии Правды Агния Вешнякова, с челобитной к боярину Гордею Саввичу. Передайте.</p><p>Пахом посмотрел на свёрнутый лист, потом на меня и не взял.</p><p>— Боярин нынче занят, суд у нас. Приходи завтра, девка.</p><p>— Я как раз по поводу суда.</p><p>— Ступай, ступай. — Он махнул рукой, как на назойливую муху. — Нечего тут.</p><p>Остожин за моей спиной кашлянул, и я поняла сигнал. Я повернулась к толпе, развернула лист и начала читать так громко, как когда-то читала приговоры в зале на двести человек, когда ломался микрофон:</p><p>— «Государю моему, боярину Гордею Саввичу Кочетову, бьёт челом студент Академии Правды Агния Вешнякова! По седьмой статье Устава Печальной палаты, коей сказано: всякий учащийся, видя, что сирого, вдову или холопа судят неправедно, вправе печаловаться за него во всяком суде, хоть в царском, хоть в судном, хоть в вотчинном боярском! И судье того печалования не отвергать, но выслушать!»</p><p>Толпа затихла совсем, даже Марья перестала выть.</p><p>— «А печальнику давать срок на сыск до трёх дней! — продолжала я. — А буде печальник солжёт или печалуется напрасно, то нести ему ту же кару, что и печалуемому! И по той статье я, Агния Вешнякова, печалуюсь за сироту Дуняшку, Степанову дочь, кабальную девку дома Кочетовых, коя обвинена в покраже перстня! И прошу у боярина суда праведного и сроку на сыск!»</p><p>Я опустила лист. Пару секунд стояла тишина, потом толпа загудела, сначала тихо, потом громче: «Печаловаться...» — «Это что ж, можно, выходит?» — «Да откуда, сроду не было...» — «Студентка, говорят, та самая, что камень...» — «Ту же кару, слыхал? Вместе с девкой на солеварни...»</p><p>Пахом стоял у калитки, и по его лицу было видно, как в хитрой голове щёлкают счёты. Прогнать при всём честном народе? А если такая статья и правда есть и боярин потом спросит, почему не доложил?</p><p>— Ждите, — буркнул он наконец и скрылся за калиткой.</p><p>Остожин рядом со мной тихо выдохнул.</p><p>— Хорошо читаешь, — сказал он вполголоса. — На весь квартал.</p><p>— Практика, — ответила я.</p><p>Нас впустили через четверть часа.</p><p>Двор Кочетовых был огромным, вымощенным плахами, с колодцем посередине и высоким резным крыльцом главного терема. На верхней площадке крыльца стояли кресла, а внизу, на земле, стояла на коленях Дуняша.</p><p>У меня сжалось в груди. Она была в той же рубахе, что ночью, с растрёпанными волосами и серым лицом, руки связаны за спиной. Рядом стоял широкоплечий мужик в красной рубахе с засученными рукавами и держал длинный плетёный кнут с узлом на конце. Дворня, человек пятьдесят конюхов, поваров, сенных девок и мальчишек, толпилась вдоль стен. Многие плакали или смотрели в землю.</p><p>В креслах на крыльце сидели трое. Посередине Гордей Саввич Кочетов, в той же шубе, что на совете, грузный и краснолицый, досадливо насупленный, будто его оторвали от обеда.</p><p>Слева сидела женщина, и её я рассматривала особенно внимательно, потому что после слов Остожина ждала именно её. Аграфена Ильинична Кочетова была худой, прямой как свечка женщиной лет сорока пяти, с узким бледным лицом, тонкими губами и тёмными глазами, которые смотрели остро и холодно. На голове у неё был богатый повойник, расшитый жемчугом, а на поясе висела связка ключей. Ключи были у неё, а не у ключника, и это говорило, кто здесь хозяйка.</p><p>Справа от боярина сидел красивый румяный молодой человек с пухлыми губами и светлыми кудрями. Глаза у него были чуть припухшие, как у тех, кто плохо спит или много пьёт, и он нервно теребил рукав. Ермолай Гордеевич, догадалась я.</p><p>А чуть поодаль, у перил крыльца, стоял Ярослав Белозёрский.</p><p>Я чуть не споткнулась. Что он-то здесь делает? Он увидел меня в тот же миг, и серые глаза расширились. Потом он очень медленно перевёл взгляд на Остожина, на книгу у него под мышкой и снова на меня.</p><p>— Племянник мой, сестрин сын, у нас гостит, — проворчал боярин, перехватив мой взгляд. — Ну, девка! Ты, значит, та самая Вешнякова, которая на совете кочевряжилась? Мне Пахом сказал, ты тут у ворот какие-то статьи орёшь.</p><p>Я поднялась на две ступени крыльца, не выше, чтобы не непочтительно, и поклонилась так, как кланяются суду: не низко и не дерзко.</p><p>— Государь мой, боярин Гордей Саввич, я пришла печаловаться за девку Дуняшку по седьмой статье Устава Печальной палаты.</p><p>— Нет такой статьи! — отмахнулся боярин. — Нету! Я председатель совета Академии, я Устав знаю! Двадцать лет в совете!</p><p>— Она есть в Уставе Печальной палаты, государь, в первом Уставе Академии. Евстигней Карпович принёс его с собой.</p><p>Остожин поднялся на ступень рядом со мной, развернул холстину и протянул книгу. Кочетов посмотрел на неё так, будто ему протягивали дохлую крысу.</p><p>— Пыль это, Остожин, — брезгливо сказал он. — Пыль и труха. Этот Устав двести лет назад писали, его сто лет никто не открывал. Он не действует!</p><p>— Позвольте, государь. Вот новый Устав, по которому ваша милость председательствует в совете.</p><p>Я протянула ему вторую книгу, раскрытую на последней странице: Остожин заранее заложил её ленточкой.</p><p>— Статья сто семьдесят четвёртая, последняя. «А что в прежнем Уставе Печальной палаты писано и сим Уставом не отменено и не переиначено, то в силе своей пребывает». О печаловании новый Устав молчит, не отменяет его и не переиначивает. Значит, по вашему же Уставу седьмая статья в силе.</p><p>Боярин тупо уставился в книгу и читал, шевеля губами, медленно, по слогам, потом перечитал, и лицо его наливалось краской всё гуще. Дворня перестала шептаться, даже палач с кнутом смотрел на крыльцо, приоткрыв рот.</p><p>— Ярослав! — наконец рявкнул боярин, не поднимая головы. — Подь сюда! Ты Устав наизусть знаешь, мне все уши прожужжали. Есть такое? Или девка морочит?</p><p>Ярослав подошёл к дяде и взял у него новый Устав. На последнюю страницу он только глянул, читать ему было не нужно. Потом повернулся к Остожину, взял старый Устав, раскрыл на седьмой статье и читал долго и внимательно, с совершенно неподвижным лицом.</p><p>Именно этой минуты я боялась больше всего. Этот мальчик стоял за Устав, а за людей не стоял, он сам мне это сказал. Но сейчас Устав требовал от него пойти против родного дяди при всём дворе, при соседях за забором, при матери этого дяди... то есть при тётке, жене дяди. Какая разница, при семье. На что он обопрётся, на закон или на кровь?</p><p>Ярослав закрыл старый Устав и поднял голову.</p><p>— Статья в силе, дядя, — ровно сказал он. — Сто семьдесят четвёртая статья нового Устава сохраняет силу прежнего во всём, что не отменено, а седьмая статья не отменена. По Уставу вы обязаны выслушать печальника и дать ему срок на сыск до трёх дней.</p><p>Боярин побагровел ещё сильнее, хотя думалось, что больше некуда.</p><p>— Ты что, против меня?</p><p>— Я за Устав, дядя, — ответил Ярослав и мельком посмотрел на меня. — Как всегда.</p><p>Во дворе кто-то ахнул, а за тыном, где люди позалезали на забор, кто-то присвистнул.</p><p>Гордей Саввич открыл рот, но тут ему на рукав легла тонкая бледная рука в перстнях.</p><p>— Гордей, — тихо сказала Аграфена Ильинична низким, глуховатым и удивительно спокойным голосом. — Не кричи. На тебя люди смотрят.</p><p>Боярин сразу умолк, будто его выключили.</p><p>Аграфена Ильинична повернулась ко мне и долго рассматривала меня сверху вниз, через ступени, как смотрят на лошадь на ярмарке, прежде чем решить, брать или нет. Я выдержала взгляд без вызова, так, как когда-то смотрела на свидетельниц-матерей, с уважением и пониманием.</p><p>— Ты знаешь последние строчки этой статьи, девица? — спросила боярыня. — Про кару?</p><p>— Знаю, боярыня.</p><p>— Если не сыщешь правды, поедешь вместе с Дуняшкой под кнут и на солеварни.</p><p>— Знаю, боярыня.</p><p>— И всё равно печалуешься?</p><p>— Печалуюсь.</p><p>Боярыня помолчала. В лице у неё мелькнул холодный оценивающий интерес, какой бывает у умной женщины к чему-то неожиданному.</p><p>— Хорошо. Гордей, дай ей три дня, пусть ищет. А не сыщет, так пусть едет. Одной заботой меньше будет у совета.</p><p>Заботой она назвала меня и моё переслушание: если я проиграю здесь, переслушивать будет некого. Остожин не ошибся на её счёт.</p><p>Боярин посмотрел на жену, на Ярослава, на дворню и на забор, облепленный зеваками, и тяжело вздохнул, как вол под ярмом.</p><p>— Три дня. На третий день в полдень, здесь же. Пахом! Девку обратно в холодную.</p><p>— Позвольте, государь, ещё одна просьба, — быстро сказала я.</p><p>— Ну что ещё?!</p><p>— Девка не осуждена, она печалуемая. Пока идёт сыск, она только обвинена. Прошу держать её в девичьей, под присмотром, и кормить. Если она до суда умрёт от холода или голода, вашей милости это будет не к чести.</p><p>Повисла пауза.</p><p>— В девичью, — неожиданно сказала Аграфена Ильинична. — Под замок. Кормить с людского стола. Пахом, слышал?</p><p>Пахом поклонился.</p><p>Дуняша всё ещё стояла на коленях посреди двора со связанными руками и смотрела на меня снизу вверх. Слёзы текли по её лицу, но она не всхлипывала. Я чуть заметно кивнула ей: держись.</p><p>Палач опустил кнут.</p><p>Прежде чем уйти, я попросила показать мне перстень и ларец. Боярин хотел отказать, но Аграфена Ильинична снова его опередила и велела сенной девке принести.</p><p>Перстень оказался массивным и старинным, из червонного золота, с тёмно-красным лалом размером с ноготь мизинца. Боярыня держала его на ладони, не выпуская из рук. Я наклонилась и ничего особенного сначала не увидела, пока не заметила, что на внутренней стороне ободка, в узкой щели у самой оправы, застряла крохотная красная крошка сургуча. Я не подала виду.</p><p>— Где хранится ларец, боярыня?</p><p>— В моей опочивальне, в сундуке под замком.</p><p>— А ключ от сундука?</p><p>Аграфена Ильинична коснулась связки на поясе.</p><p>— Здесь, всегда при мне.</p><p>— Всегда? — мягко переспросила я. — И днём, и ночью?</p><p>Она чуть нахмурилась.</p><p>— Ночью под подушкой.</p><p>— А в бане?</p><p>Боярыня замолчала, и я видела, как она думает. В бане пояс с ключами остаётся в предбаннике на час, а то и на два. Кто в это время может зайти в терем, в опочивальню, и кто знает, что ключ лежит в предбаннике? Только очень свои.</p><p>Она быстро, так быстро, что, кажется, никто, кроме меня, не заметил, взглянула на сына. Ермолай Гордеевич теребил рукав.</p><p>— В бане ключ в предбаннике, — ровным голосом сказала Аграфена Ильинична. — Как у всех.</p><p>— Благодарю, боярыня, — поклонилась я.</p><p>Больше я ничего не спрашивала: семя посажено, пусть прорастает само.</p><p>Остожин с Любавой и Гришкой ушли вперёд, а я задержалась у колодца попить, потому что от волнения пересохло во рту. Тут из-за угла терема и вынырнул Ермолай, без кровинки в лице, с дёргающимися губами.</p><p>— Слушай, мещанка, — зашептал он, оглядываясь. — Уйди из этого дела, слышишь? Брось. Скажи, что ошиблась. Я тебе заплачу.</p><p>Он сунул руку в карман, вытащил золотую монету, целую гривну, а может, и больше, и протянул мне.</p><p>Я посмотрела на монету, потом на него. Девятнадцать лет, пухлые губы, светлые кудри, мама любит без памяти. Проиграл в кости мамин свадебный перстень и теперь готов отправить шестнадцатилетнюю девочку под кнут, лишь бы мама не узнала. Мне стало его жаль, и вместе с тем очень противно.</p><p>— Вы предлагаете мне деньги, Ермолай Гордеевич, — сказала я спокойно и не шёпотом, а обычным голосом, — за то, чтобы я перестала заступаться за вашу дворовую. Скажите мне, если она виновна, зачем вам платить?</p><p>Он застыл с протянутой рукой. Я видела, как медленно, как до всех, кто плохо спит и много пьёт, до него доходит, что он сейчас сделал и сказал и что мне теперь и доказывать ничего не надо: он сам всё доказал своей монетой.</p><p>Он отдёрнул руку и попятился.</p><p>— Я ничего не говорил, — выдавил он. — Ничего. Ты не докажешь.</p><p>И убежал за угол, оступившись на скользких плахах.</p><p>Я постояла ещё немного у колодца и подняла голову. На гульбище второго этажа, у резных перил, стоял Ярослав Белозёрский и смотрел вниз. Он видел и монету, и Ермолая, и то, как тот сбежал.</p><p>Наши глаза встретились. Он ничего не сказал, только очень медленно, едва заметно наклонил голову, так что я не поняла, поклон это или просто кивок. Я кивнула в ответ и вышла за ворота.</p><p>У меня было три дня, лоскут вощёного холста, крошка сургуча на перстне и мальчишка, который пытался меня подкупить. А ростовщик у Кривого моста пока ещё ничего не знал.</p></section><section><title><p>Глава 10. Сыск</p></title><p>Своего следователя у меня никогда не было. Судья не расследует, он получает дело готовым, с протоколами, экспертизами, показаниями и вещдоками, и дальше проверяет, взвешивает и задаёт вопросы. Иногда возвращает на доследование, если видит дыры, но сам по квартирам не ходит и соседей не опрашивает.</p><p>Здесь мне предстояло делать всё это самой, за три дня, без полиции, без экспертов и без повесток. Зато у меня была Любава.</p><p>— Значит, так, — сказала я рано утром, разложив на кровати лист бумаги.</p><p>Любава сидела напротив, подобрав ноги, с горящими глазами. Она совершенно не выспалась, но выглядела так, будто ей подарили новые сапоги.</p><p>— Нам нужно ответить на три вопроса, — продолжала я. — Когда перстень пропал из ларца, где он был, пока пропадал, и как попал к Дуняше в узелок.</p><p>— А кто его взял? Это ж главный вопрос!</p><p>— Нет. Нам не надо доказывать, кто взял. Нам надо доказать, что не Дуняша.</p><p>Любава нахмурилась.</p><p>— Это ж одно и то же.</p><p>— Совсем не одно. Скажем мы, что перстень взял Ермолай, а нам в ответ: докажи. А доказать это может быть очень трудно, он боярин, и его слово весит больше. А если мы покажем, что перстень пропал, когда Дуняша не могла его взять, и лежал там, куда она не могла его отнести, этого довольно. Кто взял на самом деле, пусть решает боярыня, тихо, у себя в тереме.</p><p>Любава смотрела на меня с восхищением и лёгким испугом.</p><p>— Агнюша, ты как воевода говоришь, будто битву планируешь.</p><p>— Так оно и есть, — сказала я. — Только воюем мы вопросами.</p><p>Старый Устав разрешал печальнику «дворню спрашивать невозбранно», так что к Кочетовым мы пошли открыто, в ворота. Пахом встретил нас с каменным лицом, но пропустил: видимо, получил указания. От кого, я догадывалась: Аграфена Ильинична не походила на женщину, которая пускает дела на самотёк.</p><p>Сначала я поговорила с портомойками. Кроме Дуняши, их было три: две пожилые бабы и молоденькая конопатая Фенька, и все спали с ней в одной девичьей, на соседних лавках.</p><p>Пожилые ничего не видели или не хотели говорить: отводили глаза и одинаково повторяли «мы не знаем, мы на реке были, мы спали». Я их не винила, холопам опасно знать лишнее.</p><p>А вот Фенька мялась и краснела, и когда старшие ушли на реку, а я задержала её, попросив помочь донести корзину, вдруг выпалила:</p><p>— Барышня, я видела!</p><p>— Что видела, Феня?</p><p>— Позапрошлой ночью, под утро. Я до ветру вышла, а он из девичьей выходит, молодой боярин, Ермолай Гордеевич. Тихонько так, на цыпочках.</p><p>У меня похолодели пальцы.</p><p>— Ты уверена, что это был он?</p><p>— Да как не он! Кудри-то белые, под луной видать, и кафтан с соболями. Я ещё подумала, что он к Глашке ходил. Глашка-то, она того... ну... — Фенька покраснела до корней волос. — Я и молчала. Чего ж про боярича болтать. Барышня, только вы никому! Если боярин узнает, что я сказала, меня ж...</p><p>— Не скажу, — пообещала я. — Пока не понадобится, никому.</p><p>Феньку я отпустила и отложила в памяти: свидетельница, видела Ермолая у девичьей в ночь перед находкой. В суде цена такому свидетельству почти никакая: холопку против боярича здесь не послушают даже на камне, скажут, что врёт со злобы или обозналась в темноте, а после моей монеты с Ерёмой им и сослаться будет на что. Но для меня это значило, что я иду верно.</p><p>Следующей была нянька.</p><p>Пелагея Савишна, старая нянька Ермолая, жила в каморке при детской половине терема. Детей в тереме давно не было: Ермолай родился последним, старшие сыновья служили где-то на границе, а нянька осталась, как остаются в больших домах старые вещи, из уважения и по привычке.</p><p>Ей было лет семьдесят. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке, она и во время разговора не переставала вязать узловатыми руками, и спицы так и мелькали. Глаза у неё были светлые, слезящиеся и очень проницательные. Она долго рассматривала меня, потом отложила вязание.</p><p>— Ты, девка, не простая, — сказала она вдруг. — Говоришь, как моя бабка покойница говорила. Та тоже всё знала и всех насквозь видела.</p><p>За две седмицы меня сравнивали с чьей-то бабкой уже второй раз, сначала Ярослав, теперь нянька. Видно, прожитые годы так просто не спрячешь.</p><p>— Мне бы с вашей бабкой поговорить, Пелагея Савишна, — улыбнулась я. — Да, видно, не придётся.</p><p>Старуха тоже улыбнулась, беззубо и по-доброму.</p><p>— Спрашивай. Про Ерёмушку, небось?</p><p>Я кивнула, и она рассказала, не сразу, понемногу, сбиваясь на то, каким Ерёмушка был ласковым мальчиком, как не засыпал без сказки и боялся грозы.</p><p>Месяц назад, сразу после Спожинок, Ерёмушка пришёл к ней ночью, весь бледный, в слезах, сказал, что попал в беду, и просил денег. У неё было отложено на похороны пять гривен, и она отдала все. Он обещал вернуть через седмицу и не вернул.</p><p>— А потом, — сказала Пелагея Савишна, снова берясь за спицы, — в банный день, когда боярыня париться пошла, Ерёмушка в опочивальню бегал. Я из окна видела, как он через сени шёл, и ещё подумала: чего ему там надо, когда матери нет? Может, матушке гостинец какой потихоньку положить хочет. Он у нас ласковый.</p><p>Спицы мелькали.</p><p>— Какой это был банный день, Пелагея Савишна? — тихо спросила я.</p><p>Она задумалась.</p><p>— Первый после Спожинок. Дождь ещё шёл, холодный, боярыня из бани вышла и сказала: мокро, как в колодце.</p><p>Первый банный день после Спожинок, почти месяц назад.</p><p>Я поблагодарила её, и она снова посмотрела на меня своими слезящимися глазами.</p><p>— Ты Ерёмушку погубить хочешь, девка?</p><p>Я подумала, прежде чем ответить: эта женщина почуяла бы ложь без всякого камня.</p><p>— Нет, Пелагея Савишна. Я хочу спасти девочку, которая ни в чём не виновата. А Ерёмушку пусть мать судит, не я.</p><p>Старуха долго молчала.</p><p>— Матери он сам скажет, если ты ему дорогу покажешь, — проговорила она наконец. — Он не злой, он слабый. Слабые-то страшнее злых бывают. Злой знает, чего хочет, а слабый куда ветер подует.</p><p>Я вышла из каморки и долго стояла в тёмных сенях, прислонившись к стене. Старая нянька из сказочного царства сказала то, что я поняла только к шестидесяти годам, после тысячи процессов. Курбатова ведь тоже засудили не злодеи. Следователь хотел закрыть дело к квартальному отчёту, прокурор хотел показателей, свидетели хотели, чтобы их оставили в покое, а я хотела домой, потому что было поздно. Все были слабые, и ни одного злодея.</p><p>— Вешнякова.</p><p>Я вздрогнула. В полумраке сеней, у лестницы, стоял Ярослав.</p><p>— Вы меня напугали, Белозёрский.</p><p>— Простите. — Он подошёл ближе. Лицо у него было усталое, под глазами тени, похоже, он тоже не спал. — Я видел, что вы были у мамки и у портомоек.</p><p>— Я веду сыск по седьмой статье, а дворню спрашивать мне невозбранно.</p><p>— Знаю. Я сам вчера перечитал весь старый Устав, до утра.</p><p>Он помолчал. Я ждала: с ним всегда приходилось ждать, он долго подбирал слова, а потом выкладывал всё сразу.</p><p>— Вчера у колодца Ермолай предлагал вам деньги, — сказал он наконец. — Я видел.</p><p>— Видели.</p><p>— Значит, перстень взял он.</p><p>Он сказал это без вопроса, как вывод, который ему очень не хотелось делать.</p><p>— Я не знаю, — осторожно сказала я. — Я знаю, что ваш двоюродный брат очень хотел, чтобы я ушла из этого дела. Это ещё не доказательство.</p><p>— Вам не нужно меня беречь, Вешнякова. — Он невесело усмехнулся. — Ермолай с детства такой. Однажды он разбил дедову серебряную чарку и свалил на кошку, и кошку выбросили на мороз. Мне было семь, ему пять. Я тогда промолчал.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— Больше я молчать не хочу. Но я не хочу, чтобы тётка узнала это на весь квартал, под крики, при дворне и соседях на заборе. Вы ведь будете читать громко, как вчера. Я видел, как вы читаете.</p><p>— Рассказывать про Ермолая на весь квартал я не собираюсь, Белозёрский. Я собираюсь доказать, что Дуняша не могла взять перстень, и только. Всю остальную правду я отдам вашей тётке лично, без свидетелей, и пусть сама решает, что с ней делать.</p><p>Ярослав долго смотрел на меня. В полумраке я не видела его глаз, только светлые волосы и очертания лица.</p><p>— Почему? — тихо спросил он.</p><p>— Потому что я хочу спасти Дуняшу, а губить вашего брата мне ни к чему. Это разные задачи, и если их смешать, проиграешь обе.</p><p>Он молчал так долго, что я решила: сейчас развернётся и уйдёт.</p><p>— Чем я могу помочь? — спросил он.</p><p>Кривой мост был в Заречье, на другом берегу Вельи, и добираться туда надо было на пароме или в обход, через Большой мост, почти час.</p><p>Мы пошли через Большой мост втроём: я, Ярослав и Любава, которая наотрез отказалась отпускать меня одну «с этим». Она шла в трёх шагах позади, сопела и смотрела Ярославу в спину так, что, будь у неё кнут, я бы за эту спину забеспокоилась. Ярослав этого, кажется, не замечал или делал вид.</p><p>— У Кривого моста есть кабак «Три ерша», ростовщик Лука и кости, — рассказывал он на ходу. — При кабаке игорный двор, туда ходят все промотавшиеся боярские сынки Престол-града. Проиграются и бегут к Луке закладывать, что есть, выкупят, снова проиграются и снова закладывают. Лука на этом разбогател больше иного боярина.</p><p>— Откуда вы знаете?</p><p>Он чуть замялся.</p><p>— Отец велел мне знать все злачные места города. Говорит, будущий Великий Судия должен знать, где родится преступление.</p><p>— Умный у вас отец.</p><p>— Умный, — согласился Ярослав и, помолчав, добавил: — Он ни разу в жизни меня не похвалил. Ни когда я первым поступил, ни когда первым закончил первый курс. Сказал: «Белозёрские другими не бывают».</p><p>Я посмотрела на него сбоку: прямой профиль, сжатые губы, двадцать лет, и ни разу не похвалили.</p><p>Мой отец, Григорий Иванович, рабочий с завода «Серп и молот», хвалил меня за каждую пятёрку. Даже когда я училась на юрфаке, звонил на вахту общежития и спрашивал: «Ну как, Анька, пятёрочку получила?» Я тогда злилась, мне было неловко, а когда его не стало, поняла, что больше никто никогда не спросит.</p><p>— Значит, похвалю я, — сказала я. — Вы вчера поступили правильно, Белозёрский, когда сказали дяде, что статья в силе. Это было трудно, и вы молодец.</p><p>Он споткнулся на ровном месте, на гладких плахах Большого моста. Любава сзади громко фыркнула. Ярослав выпрямился, покраснел до ушей и некоторое время шёл молча, глядя прямо перед собой.</p><p>— Вы опять говорите, как моя бабка, — сказал он наконец сдавленным голосом.</p><p>— Учту, голубчик.</p><p>Он покосился на меня с таким выражением, что Любава сзади уже не фыркнула, а захохотала в голос.</p><p>К Кривому мосту мы пришли в сумерках.</p><p>Заречье было совсем другим городом, без теремов и высоких заборов: низкие кривые избы, вросшие в землю, земляные улицы, разбитые колёсами в кашу, запах дыма, рыбы и кислого пива.</p><p>Кривой мост и правда оказался кривым, старым деревянным горбылём через речушку, впадающую в Велью. По одну сторону стоял двухэтажный кабак с яркими окнами и вывеской с тремя нарисованными ершами, откуда доносились пьяный гомон, стук и выкрики. Напротив стояла крепкая бревенчатая изба с закрытыми железными ставнями, а над дверью висела вывеска: горбатый мостик с закорючкой под ним, та самая печать.</p><p>— Лука закрылся, — сказал Ярослав. — После заката он не принимает, боится.</p><p>— Значит, завтра, — сказала я, хотя дней у меня оставалось два.</p><p>Мы уже собирались уходить, когда дверь кабака распахнулась и из неё вывалился молодой человек без шапки, в распахнутом кафтане с соболями. Он едва держался на ногах, светлые кудри падали ему на лицо. Следом из двери высунулся здоровенный бородатый мужик.</p><p>— И не приходи, пока долг не принесёшь, боярич! — рявкнул он. — Хоть ты трижды Кочетов! Двадцать гривен до Осенин! Не принесёшь, к батюшке твоему сами придём!</p><p>Дверь захлопнулась.</p><p>Ермолай Гордеевич Кочетов пошатываясь стоял посреди грязной улицы, потом поднял голову и увидел нас. Несколько секунд он смотрел на двоюродного брата, и пьяное недоумение на его лице медленно сменялось узнаванием, а узнавание ужасом.</p><p>— Ярь, — сказал он хрипло. — Ярь, ты... ты чего тут?</p><p>Ярослав ничего не ответил и только смотрел на брата так, что мне стало больно.</p><p>Ермолай перевёл взгляд на меня, на железные ставни Луки, снова на меня, и я увидела, как он понял. Он развернулся и побежал, шатаясь, спотыкаясь и разбрызгивая грязь, прочь от Кривого моста по тёмной улице Заречья. Мы слышали, как он упал где-то в темноте, выругался, поднялся и побежал дальше.</p><p>Ярослав шагнул за ним и остановился.</p><p>— Не надо, — тихо сказала я. — Он никуда не денется, побежит домой. Ему больше некуда.</p><p>Ярослав постоял ещё секунду и повернулся ко мне, белый в сумерках.</p><p>— Двадцать гривен до Осенин, — глухо сказал он. — Он снова проигрался и снова должен. Он ничему не научился.</p><p>— Слабые не учатся, — сказала я. — Им некогда, они всё время убегают.</p><p>Обратно через Большой мост мы шли в полной темноте. Любава теперь шла рядом с Ярославом, а не позади, и больше не смотрела ему в спину так, будто держит кнут.</p><p>На середине моста Ярослав вдруг сказал, глядя на тёмную воду:</p><p>— Завтра к Луке пойду я, один. Меня он не посмеет не принять.</p><p>— Он вам ничего не покажет, — возразила я. — Ростовщики своих книг не показывают.</p><p>— Мне покажет. Я Белозёрский.</p><p>В его голосе впервые прозвучало что-то холодное, тяжёлое и властное, и я подумала, что так, наверное, говорит его отец, которого я ни разу не видела.</p></section><section><title><p>Глава 11. Закладная</p></title><p>Одного Ярослава я к ростовщику не отпустила.</p><p>— Вы не знаете, что искать, — сказала я ему утром у ворот Академии. — Увидите запись о перстне, кивнёте и уйдёте. А мне нужна выпись с печатью, с подписью ростовщика и послуха, такая, чтобы её можно было положить перед боярином и никто не мог сказать, что это подделка.</p><p>— Я понимаю, что такое выпись, Вешнякова, — сказал он с лёгкой обидой.</p><p>— Понимаете, но никогда её не составляли. А я составляла сотни.</p><p>Он поднял бровь.</p><p>— Сотни? Вы? Когда?</p><p>Опять я проговорилась. Распустилась ты, Ланская: ещё седмица, и начнёшь рассказывать ему про Пленум Верховного суда.</p><p>— У Остожина в подклете, — сказала я, не моргнув. — Каждый вечер. Делопроизводство, он меня гоняет.</p><p>Ярослав посмотрел на меня с подозрением, но спорить не стал. Кажется, он уже начинал привыкать, что со мной это бесполезно.</p><p>— Хорошо. Тогда пойдёте как мой писец. Белозёрский с писцом — обычное дело, ростовщик не удивится.</p><p>— Как ваш писец, — согласилась я.</p><p>Виктор Палыч, мой первый председатель, наверное, перевернулся бы в гробу: судья Ланская в писцах у двадцатилетнего мальчишки. Хотя с его чувством юмора он скорее посмеялся бы.</p><p>Днём Заречье выглядело ещё хуже, чем в сумерках: грязь, лужи, мусор, и по улицам ходили свиньи, как хозяева. Кабак «Три ерша» был закрыт и, видимо, оживал только к вечеру, а железные ставни избы напротив были распахнуты.</p><p>Я ждала увидеть толстого лоснящегося ростовщика с перстнями на каждом пальце, а из-за прилавка поднялся тощий сутулый человечек лет пятидесяти, с длинным унылым носом и маленькими быстрыми глазками за круглыми стёклами очков. Очки здесь, оказывается, были, и я посмотрела на них с такой тоской, с какой иная женщина смотрит на бриллианты.</p><p>Одет он был почти убого: потёртый кафтан, нитяные нарукавники, шарф на шее, пальцы в чернилах. Он больше походил на бухгалтера из районного ЖЭКа, чем на человека, который, если верить Ярославу, был богаче иного боярина.</p><p>За его спиной во всю стену, от пола до потолка, тянулись полки с сотнями свёртков в вощёном коричневом холсте, каждый перевязан бечёвкой и запечатан красным сургучом с горбатым мостиком. Я невольно сжала в кармане лоскут Дуняши.</p><p>— Чем могу служить? — тихо и вкрадчиво спросил Лука, кланяясь.</p><p>Он задержал взгляд на дорогом кафтане Ярослава и вышивке на вороте, а на меня, в синем студенческом кафтане из дешёвого сукна, глянул мельком, отметил и отложил.</p><p>— Я Ярослав Мстиславич Белозёрский, — сказал Ярослав.</p><p>Лука замер. Имя опустилось в него, словно камень в колодец, и маленькие глазки за очками на миг стали совсем маленькими.</p><p>— Чем могу служить, Ярослав Мстиславич? — повторил он, уже гораздо осторожнее.</p><p>— Месяц назад вам принесли в заклад золотой перстень с лалом. Принёс Ермолай Гордеевич Кочетов. Я хочу видеть вашу запись об этом.</p><p>Повисла пауза.</p><p>— Не понимаю, о чём вы, Ярослав Мстиславич, — ровно сказал Лука.</p><p>— Понимаете.</p><p>— Мои книги, — Лука сложил руки на прилавке, — это моя честь. Ко мне приходят очень знатные люди, Ярослав Мстиславич, и доверяют мне свои беды. Если я начну показывать книги всякому, кто спросит, ко мне больше никто не придёт, и я разорюсь. А у меня мать старая и три дочери на выданье.</p><p>Говорил он мягко, почти жалобно, но в глазах у него была сталь. Такую сталь я видела у опытных бухгалтеров на допросах по хозяйственным делам: они знали, что если сдаться сейчас, конец всему.</p><p>— Я не всякий, — сказал Ярослав.</p><p>— Вы сын Великого Судии, — согласился Лука, — но сами вы не Великий Судия. Простите, Ярослав Мстиславич. Пока у вас нет бумаги от Судного приказа, книгу я не покажу даже вам.</p><p>Ярослав сжал челюсти. Ему хотелось сказать что-то резкое, надавить, пригрозить отцом, и всё же он понимал, что по закону Лука прав: права требовать книги у него нет, есть только имя, а имя без права ничего не стоит.</p><p>Я кашлянула.</p><p>— Позволите, Ярослав Мстиславич? — смиренно спросила я, как и положено писцу.</p><p>Ярослав кивнул.</p><p>Прямо перед Лукой на прилавке лежала грифельная доска с цифрами, выписанными мелом столбиком. Я заметила её, как только вошла: цифры я замечаю всегда, такая у меня профессиональная привычка.</p><p>— Простите, как вас по батюшке?</p><p>— Лука Аверьянович, — настороженно ответил ростовщик.</p><p>— Лука Аверьянович, я тут глянула на вашу доску, простите великодушно, случайно. Вот здесь, в третьей строчке: «дано десять, к возврату шестнадцать, срок месяц». Это ведь ваш рез? Шесть гривен на десять, за месяц?</p><p>Лука чуть заметно побледнел.</p><p>— Это... это просто так. Для себя считаю.</p><p>— Конечно, для себя, — кивнула я. — А то ведь в Залесской Правде, в статье сто сорок второй, сказано: «Рез брать не выше трети на год. А кто возьмёт выше, у того весь заклад отобрать в казну, и самого бить батогами, и лавку закрыть». Треть на год, а у вас шестьдесят на сто за месяц. Это в двадцать с лишним раз выше дозволенного. Если, конечно, это не для себя.</p><p>В лавке стало так тихо, что слышно было, как за окном хрюкает свинья и как Ярослав за моей спиной медленно выдохнул. Маленькие глазки Луки за круглыми очками бегали, как мыши в ловушке.</p><p>— Девица, — медленно сказал он, — вы кто такая?</p><p>— Писец Ярослава Мстиславича, — скромно ответила я. — Вы правы, Лука Аверьянович, бумаги от Судного приказа у нас нет, и без неё вы ничего не обязаны показывать. Но бумагу можно получить, Ярославу Мстиславичу её дадут быстро. Только тогда Судный приказ захочет посмотреть все ваши книги, и доску, и сосчитать рез по каждому закладу за все годы.</p><p>Я помолчала.</p><p>— А нам нужна только одна строчка, без имён других людей, — мягко добавила я. — Выпись. Вы её составите, приложите печать, Ярослав Мстиславич подпишется послухом, и мы уйдём и совсем забудем про вашу доску.</p><p>Лука долго смотрел на меня, потом снял очки, протёр их краем шарфа, надел обратно и посмотрел на Ярослава.</p><p>— Ярослав Мстиславич, — с горечью сказал он, — где вы такого писца взяли?</p><p>— Сам удивляюсь, — честно ответил Ярослав.</p><p>Книга была толстая, в чёрном кожаном переплёте, с медным замком. Лука открыл её ключом, который, как у Остожина, висел у него на шее на шнурке, полистал и нашёл. Я смотрела через его плечо. Почерк у ростовщика был удивительно красивый, ровный и бисерный, почерк человека, который любит порядок.</p><p>«Вересня в шестой день. Принят в заклад от Ермолая Гордеевича Кочетова перстень злат, с лалом червлёным, весу золотника три. Оценён в сорок гривен. Дано пятнадцать. Рез треть на месяц. Срок до Листопада в шестой день. Запечатан в холст, печатью мостовой».</p><p>Ниже другими, свежими чернилами:</p><p>«Вересня в двадцать пятый день, ввечеру. Выкуплен Ермолаем Гордеевичем. Уплачено двадцать гривен. Печать снята при мне».</p><p>На словах «рез треть на месяц» Лука покосился на меня, а я сделала вид, что не заметила: договор есть договор.</p><p>Шестой день Вересня был первым банным днём после Спожинок, ровно как сказала нянька Пелагея. А двадцать пятый, ввечеру, был три дня назад, в тот самый день, когда Аграфена Ильинична открыла ларец и не нашла перстня, а наутро ключник Пахом нашёл его в узелке у Дуняши. Сходилось всё, до последнего дня.</p><p>— Двадцать гривен, — тихо сказал Ярослав у меня над ухом. — Откуда он их взял?</p><p>— Из кабака, — так же тихо ответила я. — Помните, «двадцать гривен до Осенин»? Он занял у кабатчика, чтобы выкупить перстень, а теперь должен кабатчику.</p><p>Ярослав ничего не ответил.</p><p>Лука взял чистый лист и начал писать выпись, медленно, своим красивым бисерным почерком, слово в слово переписывая обе записи, а я диктовала ему форму, которой научил меня Остожин: «Се аз, Лука Аверьянов сын Кривомостов, заимодавец в Заречье, выписал из книги своей закладной верно и без порчи...»</p><p>Когда он дописал, я достала из кармана лоскут.</p><p>— Лука Аверьянович, ещё одно. Это ваш холст?</p><p>Лука взял лоскут, повертел, разглядел сургучную крошку на изнанке, потом молча снял с полки ближайший свёрток и положил рядом. Холст был тот же, того же цвета и плотности, с тем же восковым блеском, и печать та же, горбатый мостик с закорючкой, только на свёртке целая, а на лоскуте одна крошка.</p><p>— Мой, — сказал Лука. — Я такой холст беру у одного заморского купца, больше в Престол-граде такого ни у кого нет.</p><p>— Тогда, будьте добры, допишите в выпись, что лоскут, показанный вам, от вашего холста и с вашей печатью.</p><p>Он дописал, приложил к выписи свою печать, горбатый мостик в горячем сургуче, расписался и протянул перо Ярославу.</p><p>Ярослав взял перо и замер над листом.</p><p>Я понимала, что с ним происходит. Подпись под этой бумагой означала, что Ярослав Белозёрский свидетельствует против своего двоюродного брата письменно, с печатью и навсегда. Слово на крыльце можно забыть, а документ останется, и если его кто-нибудь когда-нибудь покажет, его имя будет стоять рядом с именем Ермолая Кочетова, вора и мота. Перо в его руке чуть дрожало.</p><p>— Ярослав Мстиславич, — тихо сказала я, — вы не обязаны. Я найду другого послуха, Остожина или кого-нибудь ещё.</p><p>Он поднял на меня глаза.</p><p>— Вы вчера сказали: если смешать две задачи, проиграешь обе.</p><p>— Сказала.</p><p>— Моя задача — быть Белозёрским, — медленно сказал он. — Отец говорит, что Белозёрские всегда стоят за правду, что для этого нас и поставили хранителями камня.</p><p>Он обмакнул перо в чернильницу.</p><p>— Хочу хоть раз проверить, правда ли это.</p><p>И расписался твёрдо и размашисто, с завитушкой на конце: «Ярослав Мстиславов сын Белозёрский, послух».</p><p>Обратно мы шли молча. Выпись я несла за пазухой, как несут младенца, обеими руками прижимая к груди.</p><p>На середине Большого моста Ярослав остановился, облокотился на перила и стал смотреть на воду, и я встала рядом. Широкая тёмная Велья неторопливо несла жёлтые листья, лодки и плот с бочками. На том берегу, на холме, белел царский дворец, а правее, на соседнем холме, стояло огромное белое здание с золотым куполом. Белая палата, догадалась я, дом Великого Судии и его отца.</p><p>— Сто сорок вторая статья, про рез, — сказал Ярослав, не поворачивая головы. — Я её не помню.</p><p>— Она есть, можете проверить.</p><p>— Я не сомневаюсь, что она есть. Устав я помню наизусть, от первой статьи до последней, а Правду так не помню. Отец говорил, что Правда для судей, а Белозёрским нужен камень, камень сам всё скажет.</p><p>Он помолчал.</p><p>— А вы сто сорок вторую помните, с номером, слово в слово. Вы, мещанка из Вешняков, со второго курса.</p><p>— Я много читаю.</p><p>— Вы не читаете, Вешнякова, вы знаете. Это разное.</p><p>Он повернулся ко мне. Ветер с реки трепал его светлые волосы, и серые глаза в дневном свете казались совсем прозрачными.</p><p>— Кто вы?</p><p>Я могла бы снова солгать: камень, шибануло, тётин муж с фокусами, мне было что сказать. Вместо этого я сказала правду, пусть и не всю.</p><p>— Человек, который однажды не задал один важный вопрос, Ярослав Мстиславич, и из-за этого погиб невиновный. С тех пор я задаю все вопросы, даже лишние.</p><p>— Когда? — тихо спросил он. — Когда это было? Вам же девятнадцать.</p><p>— Давно. Очень давно, в другой жизни.</p><p>Он смотрел мне в лицо, будто пытался прочесть что-то, написанное мелким почерком, потом медленно кивнул, словно принял ответ и решил спросить ещё раз потом, когда придёт время. Умный мальчик.</p><p>— Что дальше? — деловито спросил он, отворачиваясь к реке.</p><p>— Дальше мне нужна ваша тётка, — сказала я. — Сегодня, до суда, лично, без боярина, без Ермолая и без дворни.</p><p>Он нахмурился.</p><p>— Зачем?</p><p>— Затем, что завтра в полдень у неё будет выбор. Либо её сына назовут вором на весь двор и на весь квартал, при соседях на заборе, либо она решит это сама, тихо, как мать, а Дуняшу отпустят без шума.</p><p>— Вы дадите ей выбор, — медленно произнёс Ярослав, — хотя могли бы просто победить.</p><p>— Могла бы, — согласилась я. — Но тогда она станет моим врагом на всю жизнь, Ермолай, униженный на весь город, никогда не скажет матери правду и не исправится, а Дуняшу после такого суда в этом доме сживут со свету. Простая победа иногда стоит дороже поражения, Ярослав Мстиславич.</p><p>Он смотрел на меня с выражением, которого я не могла прочесть, не то восхищение, не то страх, а скорее всего и то и другое.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с тёткой. Она меня любит и согласится.</p><p>Вернулся он в сумерках и нашёл меня в подклете у Остожина. Остожин при виде него поднял брови-филины, но ничего не сказал и демонстративно уткнулся в книгу.</p><p>— Тётка ждёт вас сейчас, в своей светлице, одну, — сказал Ярослав.</p><p>— Сейчас?</p><p>— Она сказала: если девица такая умная, пусть придёт сейчас, а не завтра при всех. Пахом проведёт через заднее крыльцо.</p><p>Я встала, взяла выпись и поправила косу, которая, как всегда, растрепалась.</p><p>Остожин поднял голову.</p><p>— Вешнякова, Аграфена Ильинична не Кочетов, не дави на неё. Она сломается, только если сама захочет, а почувствует давление, будет стоять насмерть, даже против правды.</p><p>— Знаю, Евстигней Карпович.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>Я улыбнулась ему.</p><p>— У меня была свекровь, — сказала я и вышла, пока он не успел опомниться.</p></section><section><title><p>Глава 12. Не брала</p></title><p>Светлица Аграфены Ильиничны была под самой крышей терема, в башенке, маленькая и жарко натопленная. Стены были обиты тёмно-красным сукном, на полу лежал ковёр, в углу стояла изразцовая печь с синими птицами. На столе горело не меньше десятка свечей, а рядом лежали пяльцы с наполовину вышитым белым лебедем на синей воде.</p><p>Боярыня сидела у стола прямо, как на троне, в домашнем платье и простом тёмном платке вместо жемчужного повойника. Без драгоценностей она казалась старше и тоньше, но взгляд остался прежним, острым и холодным.</p><p>Пахом ввёл меня, поклонился и вышел, и мы остались вдвоём.</p><p>— Садись, — сказала Аграфена Ильинична.</p><p>Я села на лавку напротив. Свечи горели между нами, и я видела её лицо сквозь лёгкое дрожание огней.</p><p>— Племянник говорит, ты хочешь мне что-то показать до суда, наедине. Почему?</p><p>— Потому что завтра у вас будет выбор, боярыня, и я хочу, чтобы вы сделали его сами, а не при всех.</p><p>— Какой выбор?</p><p>Я достала из-за пазухи выпись, развернула и молча положила на стол перед ней.</p><p>Аграфена Ильинична посмотрела на бумагу, потом на меня, потом взяла лист и поднесла ближе к свечам. Читала она долго: глаза скользили по строчкам, останавливались, возвращались.</p><p>Я смотрела на её руки, потому что лица и глаза лгут, а руки почти никогда. У Аграфены Ильиничны они были тонкие, белые, с длинными пальцами. Сначала они держали лист твёрдо, потом пальцы чуть сжались и смяли край бумаги, а потом руки мелко, почти незаметно задрожали.</p><p>Она положила выпись на стол и разгладила смятый край ладонью, медленно и тщательно, будто это сейчас было самым важным.</p><p>— Шестой день Вересня, — глухо сказала она. — Банный день.</p><p>— Да, боярыня.</p><p>— А двадцать пятый — тот день, когда я ларец открыла.</p><p>— Да.</p><p>Она молчала, свечи потрескивали.</p><p>— Ты могла прочесть это завтра при всех, — сказала она наконец. — При муже, при дворне, при соседях на заборе. Ты бы победила, девку бы отпустили, а мой сын стал бы вором на весь Престол-град. И ты бы на этом прославилась: печальница, что одолела Кочетовых.</p><p>— Могла, — согласилась я.</p><p>— Почему не стала?</p><p>Я подбирала слова. Остожин предупредил, чтобы я не давила, и давить я не собиралась. Я собиралась сказать правду.</p><p>— Потому что вы мать, боярыня. Я знаю, каково узнать о своём ребёнке то, чего знать не хочешь, а узнать это при чужих вдвое хуже.</p><p>Она быстро подняла на меня глаза.</p><p>— Откуда тебе знать? Тебе девятнадцать.</p><p>Девятнадцать, да. А у моей Оли в двадцать два был роман с женатым преподавателем, и я узнала об этом от коллеги при всех, на юбилее председателя областного суда. Я тогда улыбалась, кивала и пила шампанское, а дома проплакала всю ночь. Этого я, конечно, не сказала.</p><p>— У меня была мать, — сказала я вместо этого. — Я видела, как она узнавала.</p><p>Аграфена Ильинична ещё долго смотрела на меня, потом отвела взгляд на пяльцы с лебедем.</p><p>— Он не злой, — тихо сказала она. — Ермолай. Он ласковый. В детстве всех котят, каких находил, домой таскал. Я ругалась, а он плакал и говорил: мама, им холодно.</p><p>Нянька Пелагея говорила то же самое, почти слово в слово.</p><p>— Он слабый, — продолжала боярыня. — Отец его не любит. Старших любит, тех, что на границе, а этого нет, говорит: тряпка, не Кочетов. А ему просто... ему трудно. Ему всё трудно.</p><p>Она снова замолчала, а я ждала. Иногда лучшее, что может сделать судья, это молчать и не торопить: человек дойдёт сам.</p><p>— Чего ты хочешь? — спросила Аграфена Ильинична, не поднимая глаз.</p><p>— Чтобы Дуняшу признали невиновной при всех, чтобы все слышали: не брала. Ей шестнадцать, боярыня, и если за ней останется слава воровки, её ни один дом не возьмёт и ни один парень не посватается.</p><p>— И всё?</p><p>— И чтобы её не оставляли в вашем доме. После такого ей здесь житья не будет, дворня не простит, что из-за неё молодого боярина... — Я не договорила. — Пусть она уйдёт. Её кабалу на пять лет может выкупить её дядька по матери, кузнец Никифор, по той цене, за которую её отдали.</p><p>Аграфена Ильинична долго молчала, потом встала, подошла к сундуку у стены, открыла его маленьким ключиком из связки на поясе, порылась и достала свёрнутую грамоту. Когда она развернула её на столе, я увидела крупные буквы «Кабальная запись» и имя: «Дуняшка, Степанова дочь».</p><p>Боярыня подержала грамоту над свечой. Пламя лизнуло край, бумага почернела, свернулась и вспыхнула, а она держала её, пока огонь не дошёл до пальцев, и только тогда бросила в медную чашу, где догорали обрезки свечей.</p><p>— Никакого выкупа, — сказала она. — Утром напишу вольную. Кочетовы долгов не оставляют.</p><p>Это было гораздо больше, чем я просила, и я не сразу нашла слова.</p><p>— Благодарю, боярыня.</p><p>— Не благодари. — Она села обратно. — Это не тебе, это ей, девке. И мне, может быть, чтобы я спать могла.</p><p>Она помолчала.</p><p>— А с ним что будет? С Ермолаем? Ты ведь придёшь завтра с этой бумагой.</p><p>— Это ваш суд, боярыня, а не мой. Имя его я называть не собираюсь. Я покажу, что перстень полмесяца лежал в Заречье, у ростовщика, запечатанный, и что Дуняша, которая дальше реки не ходит и у которой за душой медяка нет, не могла отнести его в заклад и взять пятнадцать гривен. Этого довольно, чтобы её оправдать. Кто носил перстень, пусть решает дом Кочетовых, тихо.</p><p>— Муж прочтёт выпись. Там имя.</p><p>— Прочтёт, если захочет. Я отдам выпись вам, а что с ней делать, решите вы.</p><p>Аграфена Ильинична смотрела на меня. Свечи между нами горели ровно, без сквозняка, ни один огонёк не дрогнул.</p><p>— Странная ты девица, — сказала она наконец. — Пришла в мой дом, где тебя ненавидят, поставила на кон свою спину, могла уничтожить моего сына, а теперь отдаёшь мне в руки то, что может тебя спасти.</p><p>— Меня спасёт правда, боярыня, а она у меня уже есть. Мне нужно, чтобы вы сами решили поступить честно.</p><p>Она медленно покачала головой.</p><p>— Не знаю, кто тебя учил, но хотела бы я, чтобы моего сына учил кто-нибудь такой.</p><p>На следующий день в полдень у ворот Кочетовых собралось уже человек сто, а не тридцать. Слух о печальнице, которая вычитала в старом сундуке статью и заставила самого боярина Кочетова отложить суд, за три дня облетел Престол-град. Пришли соседи, торговки, мастеровые из Заречья и целая толпа студентов Академии в синих кафтанах. Среди них я увидела рыжего Ерёму Сытина, того самого, с медяком, и он помахал мне рукой.</p><p>У самых ворот стояли кузнец Никифор, отец Любавы, огромный и бородатый, с ручищами как лопаты, и тётка Марья. Она больше не выла, стояла молча, вцепившись в руку брата, и смотрела на ворота.</p><p>Нас впустили во двор, толпа хлынула следом, и Пахом, видимо по указанию, не стал её останавливать.</p><p>Всё было как три дня назад: крыльцо, кресла, красный и злой боярин в шубе, прямая Аграфена Ильинична в жемчужном повойнике, Ярослав у перил. Только Дуняша теперь стояла на ногах и с развязанными руками, а палача с кнутом я нигде не увидела.</p><p>Ермолай сидел в своём кресле справа от отца, бледный до синевы, с чёрными кругами под глазами. Рукав он на этот раз не теребил, сидел совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел в пол.</p><p>Я поднялась на две ступени и поклонилась.</p><p>— Государь мой, боярин Гордей Саввич, срок на сыск истёк. Я готова говорить.</p><p>— Говори, — буркнул Кочетов. — Только не тяни, опять обед стынет.</p><p>Я кивнула и повернулась к толпе. Ещё вчера, по дороге в Академию, я поняла, что здесь судят при всех, а значит, и говорить надо так, чтобы торговка из Заречья поняла не хуже боярина.</p><p>— Дуняшку, Степанову дочь, обвиняют в краже перстня, — сказала я громко. — Перстень нашли в её узелке, это правда. Но в узелок может положить кто угодно. Поэтому я искала ответ на другой вопрос: где был перстень, пока его не было в ларце.</p><p>Толпа притихла. Лица были внимательные, напряжённые и недоверчивые, как у присяжных в те годы, когда у нас только вводили суд присяжных: те тоже сначала не верили, что их мнение что-то значит.</p><p>— Боярыня надевала перстень последний раз на Спожинки, — продолжила я. — Потом он лежал в ларце, в сундуке, под замком, а ключ всегда у боярыни на поясе. Пропажу заметили на двадцать пятый день Вересня. Где же был перстень между Спожинками и двадцать пятым днём?</p><p>Я подняла руку с лоскутом вощёного холста.</p><p>— Вот это было в узелке у Дуняшки вместе с перстнем, перстень был завёрнут в этот холст. Холст вощёный, купеческий, в боярском доме такого не держат. На нём крошка сургуча с печатью: горбатый мост и буква «Л». Это печать Луки Кривомостова, ростовщика из Заречья, что у Кривого моста.</p><p>По толпе прошёл гул, кто-то присвистнул, кто-то из заречных засмеялся: Луку там, видимо, знали все.</p><p>— Я ходила к Луке с послухом, — сказала я. — Лука показал мне свою книгу и составил выпись с печатью и подписью. Вот что в ней сказано.</p><p>Я развернула выпись, но читать целиком не стала, только то, что решила прочесть заранее.</p><p>— «Вересня в шестой день. Принят в заклад перстень злат, с лалом червлёным. Дано пятнадцать гривен. Запечатан в холст, печатью мостовой». И ниже: «Вересня в двадцать пятый день, ввечеру. Выкуплен. Уплачено двадцать гривен».</p><p>Я опустила лист.</p><p>— Девятнадцать дней перстень лежал в Заречье, у ростовщика, запечатанный. Его выкупили вечером двадцать пятого, а утром двадцать шестого нашли в узелке у Дуняшки.</p><p>Я повернулась к Дуняше.</p><p>— Дуняша, скажи всем: ты когда-нибудь была в Заречье?</p><p>— Не была, — прошептала Дуняша и, спохватившись, повторила громче: — Не была! Я дальше портомойни на реке не хожу! Меня не пускают!</p><p>— Сколько у тебя денег?</p><p>— Медяк, — сказала Дуняша и покраснела. — Один. Мамка дала на Спожинки.</p><p>— Шестнадцатилетняя портомойка, у которой за душой один медяк, которая никогда не была в Заречье и не входит в боярские покои, — сказала я в толпу, — должна была, по-вашему, пройти в опочивальню, открыть сундук ключом, который висит на поясе у боярыни, взять перстень, отнести его через весь город к ростовщику, получить пятнадцать гривен, а через девятнадцать дней принести ростовщику двадцать, выкупить перстень и спрятать его у себя под лавкой. Где она взяла двадцать гривен? Это её жалованье за десять лет.</p><p>Толпа молчала, потом кто-то сзади, кажется из заречных, громко сказал:</p><p>— Да не брала она! Ясно ж, что не брала!</p><p>И толпа подхватила волной: «Не брала!» — «Ясно ж!» — «Девку-то за что?!» — «Двадцать гривен, откуда у портомойки!»</p><p>Я подняла руку, и шум затих.</p><p>— В выписи есть имя того, кто носил перстень к ростовщику. Читать его я не стану, потому что пришла печаловаться за Дуняшу, а не обвинять кого-то другого. Выпись я передаю хозяйке перстня, пусть она решит, что с ней делать.</p><p>Я поднялась ещё на одну ступень и протянула выпись Аграфене Ильиничне. Боярыня взяла её, но разворачивать не стала и держала на коленях, сложив сверху руки.</p><p>Боярин Кочетов уставился на жену, потом на выпись, потом на меня, и лицо его медленно менялось. Ленивый и туповатый, считать он всё же умел: банный день, двадцать гривен, ростовщик в Заречье, где играют в кости. Он медленно повернул голову и посмотрел на младшего сына.</p><p>Во дворе стало так тихо, что я слышала, как в конюшне переступает лошадь. Ермолай сидел, глядя в пол, и плечи у него дрожали.</p><p>А потом он встал.</p><p>Этого я, честное слово, не ожидала. Надеялась, но я слишком много видела слабых людей, чтобы на такое рассчитывать: слабые прячутся до последнего, пока их не вытащат за шиворот.</p><p>Ермолай шатнулся и взялся рукой за спинку кресла.</p><p>— Это я, — сказал он. Голос сорвался, он откашлялся и повторил громче: — Это я взял мамин перстень. В банный день. Заложил у Луки, потому что проигрался, я должен был... Потом мама собралась на Осенины, и я... я занял у кабатчика и выкупил, а положить назад не успел, мама уже хватилась. И я положил его Дуне в узелок. Ночью. А утром сказал Пахому, чтобы обыскал дворовых.</p><p>Он повернулся к Дуняше с мокрым лицом.</p><p>— Дуня, прости меня. Я думал, тебя просто выгонят. Я не думал, что кнут, что солеварни. Я не думал...</p><p>Он не договорил, сел обратно в кресло и закрыл лицо руками. Дуняша смотрела на него, раскрыв рот, и вся толпа молчала.</p><p>Боярин Кочетов, багровый, тяжело дышал. Он открыл рот, и я поняла, что сейчас он заорёт на сына при всех и единственный смелый поступок в жизни Ермолая утонет в позоре.</p><p>Но Аграфена Ильинична встала раньше, чем муж успел сказать хоть слово, подошла к сыну и положила руку ему на плечо.</p><p>— Сын мой сказал правду, — произнесла она громко и спокойно, на весь двор. — При всех и сам. Такого в доме Кочетовых давно не было.</p><p>Она долго посмотрела на мужа, и боярин закрыл рот. Потом боярыня повернулась к Дуняше.</p><p>— Дуняшка, Степанова дочь, ты не брала. Ты невиновна, пусть все слышат. — Она помолчала. — Кабальную твою запись я сожгла. Сегодня получишь вольную и пять гривен за обиду. Ступай к матери.</p><p>Дуняша стояла не двигаясь, будто не поняла, а потом поняла и закричала тонко, по-детски, без слов, и бросилась к воротам, туда, где стояла тётка Марья. Толпа расступилась. Марья поймала дочь, обхватила и прижала к себе, и они обе упали на колени прямо в грязь, обнявшись, плакали и раскачивались, а кузнец Никифор стоял над ними, огромный, и неловко гладил обеих по головам своей ручищей.</p><p>Толпа загудела и закричала: кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то свистел, студенты Академии орали что-то нечленораздельное, а рыжий Ерёма подбрасывал шапку.</p><p>Я стояла на ступенях крыльца, смотрела на это и вдруг почувствовала, что у меня трясутся колени, молодые здоровые колени Агнии трясутся, как у старухи. Я схватилась за перила, чтобы не упасть.</p><p>Рядом оказался Ярослав. Поддерживать меня он не стал, просто встал так близко, чтобы успеть, если я начну падать.</p><p>— Вы знали, — тихо сказал он. — Вы знали, что он сам скажет.</p><p>— Не знала, — так же тихо ответила я. — Надеялась.</p><p>— На что?</p><p>— На то, что если дать слабому человеку выбор и не загонять его в угол, он иногда выбирает правильно. Не всегда, но иногда.</p><p>Ярослав помолчал.</p><p>— Отец говорит, что людям нельзя давать выбор, выбор их только портит. Им нужен камень, и камень скажет, кто прав.</p><p>— Камень бы сказал, что Ермолай не лжёт, когда говорит «я не брал», — заметила я, — если спросить его правильно. Например: «Брал ли ты перстень из узелка Дуняши?» Из узелка он ведь не брал, он туда клал.</p><p>Ярослав повернул ко мне голову, и я увидела, как до него дошло.</p><p>— Всё дело в вопросе, — медленно сказал он. — Камень отвечает только на то, о чём спросили.</p><p>— Вот именно. А спрашивает человек.</p><p>Марья подошла ко мне, когда толпа начала расходиться, держа Дуняшу за руку, остановилась у нижней ступени и вдруг, прежде чем я успела понять, опустилась на колени и коснулась лбом земли.</p><p>— Не надо! — Я сбежала вниз, схватила её за плечи и подняла. — Марья, не надо. Не мне кланяйтесь.</p><p>— А кому ж? — Она смотрела на меня мокрыми глазами. — Ты ж её спасла, ты одна.</p><p>— Закону, — сказала я. — Старому закону, который двести лет пролежал в сундуке, и Евстигнею Карповичу, который его тридцать лет берёг, и боярыне, которая поступила честно, и её сыну, у которого хватило смелости. Я только прочла вслух.</p><p>Марья не поняла, это было видно, но кивнула и пошла прочь, держа дочь за руку и всё оглядываясь. А Дуняша на полпути вырвалась, подбежала ко мне и обняла изо всех сил, уткнувшись носом мне в плечо.</p><p>— Спасибо, — прошептала она. — Барышня Агния, спасибо.</p><p>И убежала.</p><p>Я смотрела им вслед и слышала, как в редеющей толпе кто-то сказал негромко, с уважением: «Печальница». Потом кто-то повторил, и ещё кто-то.</p><p>А я думала о Курбатове, о лопоухом мальчишке в больших ботинках, который сорок лет стоял у меня перед глазами и повторял: «Не я. Гражданин судья, ну не я же».</p><p>Один-ноль, Серёжа, сказала я ему мысленно. До ровного счёта ещё далеко, я только начала, но один-ноль.</p></section><section><title><p>Глава 13. Тимоша</p></title><p>Слава оказалась делом утомительным.</p><p>На следующее утро после суда у Кочетовых у ворот Академии стояла очередь, недлинная, человек восемь, и сторож Фома, увидев меня, развёл руками с видом человека, который на такое не подписывался.</p><p>— К тебе, — сказал он. — Говорят, к печальнице.</p><p>Там были вдова, у которой деверь отобрал огород, старик, которого сосед обвинил в потраве, мальчишка-подмастерье, которого бил хозяин, женщина с младенцем, у которой мужа забрали в холопы за долг, и ещё четверо с бедами разного размера. Я выслушала всех: сорок лет меня учили слушать, и иначе я уже не могла. Записала имена, суть и кто где живёт и пообещала подумать.</p><p>Вечером Остожин посмотрел на мой список и тяжело вздохнул.</p><p>— Вешнякова, ты одна, а их в Престол-граде десять тысяч. Если ты будешь печаловаться за каждого, через месяц тебя похоронят, и враги тут будут ни при чём, сама надорвёшься.</p><p>— Знаю.</p><p>— И у тебя через две седмицы своё переслушание.</p><p>— Знаю.</p><p>— И Фёдор Лукич говорит всем, что ты ведьма. А Ветлугин ходит с таким лицом, будто ему в кашу плюнули.</p><p>— Знаю, Евстигней Карпович.</p><p>Он посмотрел на меня поверх кружки.</p><p>— Что ты с ними будешь делать, с этими восьмью?</p><p>— Учить. Вдове объясню, какую челобитную подать, старику — каких послухов привести, мальчишке — к кому пойти. Всё делать самой не нужно, иногда довольно показать дорогу.</p><p>Остожин хмыкнул, кажется, одобрительно.</p><p>А на третий день пришло письмо. Принёс его оборванный конопатый мальчишка с соломой в волосах, сунул Фоме в руку, крикнул: «Агнюше Вешняковой!» и убежал, сверкая пятками.</p><p>Письмо было написано на клочке серой бумаги, сложенном вчетверо, детским корявым почерком, и буквы прыгали, как воробьи по забору.</p><p>«Агнюша ты обещала прийти в седмицу. Ты не пришла уже две. Я жду. Мне никто ничего не говорит. Говорят тебя на камне чуть не убили. Это правда? Приходи. Т.»</p><p>Я держала листок, смотрела на прыгающие буквы и понимала, что «Т.» — это Тимоша. «Говорила, Тимоше на хлеб копишь», — сказала Любава в первую ночь. Я тогда записала это имя на своём листе и так и не узнала, кто это.</p><p>Пятнадцать дней я прожила в чужом теле и так и не спросила у Любавы самого простого: кто у Агнии родные. За своим делом, за Дуняшиным делом, за камнем и Уставом я забыла о человеке, который, может быть, ждал её больше всех. Плохо, Ланская, очень плохо.</p><p>— Любава, — сказала я вечером, когда мы легли. — Расскажи мне про Тимошу.</p><p>В темноте скрипнула лавка: Любава повернулась ко мне.</p><p>— Агнюша, — медленно сказала она, — ты и его забыла?</p><p>— Почти всё забыла. Камень.</p><p>Она помолчала и начала рассказывать.</p><p>Тимоша был младшим братом Агнии, двенадцати лет. Их мать умерла, когда ему было три. Отец, Тимофей Вешняков, служил писарем у бояр Горчаковых, человек был честный и грамотный: писал им грамоты, вёл счета, учил детей. Агнию он тоже выучил грамоте и уговорил подать прошение в Академию на казённый кошт. Прошлой зимой отец заболел горячкой и умер за седмицу.</p><p>После его смерти оказалось, что он был должен Горчаковым тридцать гривен: брал на лекарства для жены ещё десять лет назад, отдавал понемногу, но не успел. Горчаковы долг вроде бы простили, только взяли Тимошу в кабалу на семь лет, конюхом на загородный двор в Красном селе, в двух часах ходу от города.</p><p>— Ты к нему каждую седмицу ходила, — тихо закончила Любава. — В любую погоду, пешком, и все гроши ему носила. Говорила: окончу Академию, стану дьяком, получу жалованье и выкуплю его. Ты только для этого и училась, Агнюша.</p><p>Я лежала в темноте и смотрела в скошенный потолок. Девятнадцатилетняя девочка без отца, без матери и без денег училась ночами, ходила пешком за два часа к брату в чужую конюшню, копила ему на хлеб и умерла на камне. А я, заняв её тело, за пятнадцать дней ни разу о нём не вспомнила.</p><p>— Любава, завтра седьмой день, занятий нет. Как дойти до Красного села?</p><p>Красное село оказалось настоящей усадьбой: за высоким частоколом стоял белый каменный дом с садом, хозяйственными постройками, скотным двором и огромной конюшней, длинной, как поезд, а вокруг на лугах паслись тонконогие лоснящиеся кони. От встречного мужика я узнала по дороге, что Горчаковы разводят коней для царской конницы и в этом всё их богатство.</p><p>К конюшне меня пропустили без вопросов: видимо, Агнию здесь знали. Я вошла в полумрак, пропитанный запахом сена, навоза и конского пота. Вдоль прохода тянулись стойла, кони фыркали, переступали и косили на меня тёмными глазами, где-то в глубине стучали вилы.</p><p>— Тимоша? — позвала я.</p><p>Вилы замолкли, а потом из дальнего стойла вылетело что-то рыжее и маленькое и врезалось в меня так, что я пошатнулась.</p><p>— Агнюша! Агнюша! Агнюша!</p><p>Он обхватил меня за пояс и прижался изо всех сил, худенький, лёгкий, головой мне до подбородка. Волосы у него были рыжие, как у Агнии, только короче и спутанные, с соломой, рубаха грязная и драная, штаны в навозе, и пахло от него конюшней.</p><p>Я стояла и не знала, что делать. Этого мальчика я никогда не видела, он был мне чужой, а тело его знало. Руки сами обняли его, прижали к себе и легли на рыжую макушку, и из глаз вдруг потекли слёзы, горячие и неудержимые, будто кто-то внутри меня открыл кран. Я не плакала лет двадцать, с похорон Пети, а тут стояла посреди конюшни и ревела, как девчонка, обнимая незнакомого мальчика. Плакала, наверное, Агния, где-то глубоко в теле, которое помнило брата лучше меня.</p><p>— Ты чего ревёшь? — Тимоша поднял голову и испуганно на меня посмотрел. Глаза у него были зелёные, как у сестры, а под левым цвёл жёлто-лиловый синяк. — Агнюша, тебе больно? Тебя камень покалечил? Мне сказали, тебя на камне чуть не убили!</p><p>— Не убили, — сказала я дрожащим голосом, вытирая лицо рукавом. — Видишь, живая. Я просто соскучилась.</p><p>— А я-то! — Он отпустил меня и затараторил не хуже Любавы в первый день: — Ты две седмицы не приходила! Я думал, всё! Думал, тебя выгнали! Мне никто ничего не говорит! Ты мне пряник принесла? Ты обещала пряник!</p><p>Хорошо, что Любава сунула мне в узелок медовый пряник «на всякий случай»: она вообще всё делала на всякий случай. Я отдала ему пряник, и он вцепился в него зубами, как волчонок.</p><p>— Откуда синяк?</p><p>Он дёрнул плечом, жуя.</p><p>— Конюх старший, Кузьма. Говорит, я жеребца плохо вычистил, а я хорошо вычистил. Он просто злой, он всех бьёт.</p><p>В груди у меня поднялось что-то тяжёлое и горячее, и на этот раз моё собственное: тридцать лет я сидела на делах о жестоком обращении с детьми и так и не смогла к ним привыкнуть.</p><p>— Тимоша, — сказала я, присаживаясь на охапку сена, и он плюхнулся рядом. — Расскажи мне про свою кабалу. Что там написано?</p><p>— Ты ж читала. Ты ж мне сама рассказывала.</p><p>— Я камнем ударилась, забыла. Расскажи.</p><p>Он пожал плечами, будто речь шла о пустяке, да для него так, наверное, и было.</p><p>— Батя писал, перед смертью. Он сказал: напишу так, чтоб тебе легче было. Он умный был, батя. Там написано, что я служу на конюшне семь лет, а потом вольный.</p><p>— А кому служишь? Горчаковым? Боярину?</p><p>— Не знаю, — честно сказал Тимоша. — Я там не всё понял, там длинно. Грамота у ключника хранится.</p><p>Я отметила себе, что грамоту надо увидеть. «Напишу так, чтоб тебе легче было»: писарь Вешняков знал своё дело и мог оставить сыну лазейку. Остожин бы понял.</p><p>Тимоша дожевал пряник, облизал пальцы и вдруг посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски.</p><p>— Агнюша, а то, что ты обещала, будет?</p><p>— Что обещала?</p><p>— Ну, что после испытаний всё кончится и меня отпустят. Ты сказала, тот дядька обещал.</p><p>Я замерла.</p><p>— Какой дядька?</p><p>Тимоша посмотрел на меня с подозрением.</p><p>— Ты и его забыла? Высокий такой, в чёрном, лицо длинное, как у лошади. Он приезжал сюда месяц назад, когда ты тоже была. Вы у ворот стояли и долго говорили, он тебе бумагу какую-то дал, а ты потом плакала. А мне сказала: Тимоша, потерпи, скоро всё кончится. Дядька обещал, что ты будешь вольный, если я сделаю, что он велит.</p><p>В конюшне было тепло, но у меня по спине прошёл холод. Высокий, в чёрном, с длинным лошадиным лицом: такое лицо я видела две седмицы назад в зале совета, над кафедрой обвинителя, с тенью улыбки на губах. Кондрат Ильич Ветлугин, проктор Академии.</p><p>— Что он велел тебе... мне сделать? — осторожно спросила я. — Ты слышал?</p><p>Тимоша покачал головой.</p><p>— Не, ты меня отогнала, сказала: иди к коням. Я только видел, что ты плакала. И руку потом держала вот так. — Он прижал левую руку к груди, как прижимают обожжённое. — Будто болит.</p><p>Палец в крови, ночные отлучки, нитка, которая не развязывается, и проктор, который так торопился меня исключить. Все ниточки, которые я складывала на полочку «не сходится», вдруг потянулись к одному узлу. Самого узла я пока не видела, но уже чувствовала, где он.</p><p>— Тимоша, ты этого дядьку больше не видел?</p><p>— Не, только раз.</p><p>— И никому про него не говорил?</p><p>— Ты ж велела никому.</p><p>— Правильно. И не говори никому, слышишь? Даже Любаве. Даже мне, если я спрошу при людях.</p><p>Он посмотрел на меня широко раскрытыми зелёными глазами и кивнул серьёзно, как взрослый.</p><p>Снаружи раздался стук многих копыт, потом голоса, смех и лошадиное ржание, и Тимоша вскочил.</p><p>— Молодые бояре с охоты вернулись! Агнюша, иди, иди отсюда! Если Святослав Ростиславич тебя увидит...</p><p>Но было уже поздно. В проём ворот, в полосу света, въехал всадник на вороном коне, в богатом седле и красном кафтане, с тонкими усиками на наглом красивом лице. Святослав Горчаков осадил коня прямо передо мной, посмотрел сверху вниз и нехорошо улыбнулся.</p><p>— Глядите-ка, — протянул он. — Ведьма в моей конюшне. Сама пришла.</p><p>За ним въезжали дружки, двое или трое, все в охотничьих кафтанах, с ястребами на перчатках.</p><p>— Я пришла к брату, — спокойно сказала я, — по праву родства, каждый седьмой день. Так было и при прежней... Так было всегда.</p><p>— Здесь не Академия, ведьма. Здесь мой дом, и твоих статей тут нет. Здесь я решаю.</p><p>Он посмотрел на Тимошу, который стоял рядом со мной, вытянувшись в струнку, белый от страха, с вилами в руках.</p><p>— А ты чего не работаешь, щенок? — почти ласково спросил Святослав. — Лясы точишь с сестрицей-ведьмой? Кузьма! Где Кузьма? Всыпь-ка ему, чтоб знал, как отлынивать.</p><p>Из глубины конюшни вышел здоровенный рыжебородый мужик с плетью. Я шагнула вперёд и встала между ним и Тимошей и тут поняла, что Святослав прав.</p><p>Это была не Академия и не вотчинный суд с толпой на заборе, где можно громко прочесть статью, а частная усадьба, частная конюшня, кабальный холоп и его господин. По Залесской Правде боярин вправе наказывать своих холопов как угодно, лишь бы не до смерти, и никакая седьмая или сто семьдесят четвёртая статья тут не поможет, и послухов нет. У них были Святослав с тремя дружками и конюх с плетью, а у меня мальчик, которого я могла защитить только собственной спиной. За восемьдесят лет я никогда не чувствовала себя такой бессильной.</p><p>— Не смейте, — тихо сказала я сквозь зубы. — Не смейте трогать ребёнка.</p><p>Святослав засмеялся.</p><p>— А то что? Статью мне прочтёшь? Читай, ведьма, читай погромче, тут кони, им понравится.</p><p>Кузьма поднял плеть.</p><p>— Оставь, Слава.</p><p>Негромкий, ровный и холодный женский голос прозвучал от ворот конюшни, и Кузьма застыл с поднятой рукой. В проёме, на светлой серой кобыле, сидела девушка в тёмном охотничьем кафтане и высоких сапогах, с чёрной косой, убранной под меховую шапку, и маленьким соколом в колпачке на перчатке. Милослава Горчакова.</p><p>— Сестрица, — обернулся Святослав, — не мешай. Это ведьма, та самая, сама пришла. Я её проучу.</p><p>— Ты проучишь двенадцатилетнего мальчишку плетью на глазах у сестры, — не повышая голоса, сказала Милослава. — Очень по-боярски, Слава, отец будет гордиться.</p><p>Святослав покраснел.</p><p>— Она...</p><p>— Она пришла к брату по праву родства, а это право даже Правда признаёт, статья двести девяносто первая. Ты бы знал, если бы хоть раз открыл книгу.</p><p>Милослава тронула кобылу пятками, въехала в конюшню и остановилась рядом со мной. Смотрела она тоже сверху вниз, но иначе, чем брат, внимательно и тревожно, как тогда в лектории.</p><p>— Кузьма, иди к коням, — сказала она, не оборачиваясь. — Слава, иди в дом, матушка ждёт к обеду.</p><p>Святослав постоял ещё секунду, сплюнул на солому, рванул поводья и выехал из конюшни, едва не задев сестру стременем. Дружки потянулись за ним, а Кузьма, ворча, опустил плеть и ушёл вглубь. Мы остались втроём: я, Тимоша и Милослава на серой кобыле.</p><p>— Благодарю вас, — сказала я.</p><p>Милослава долго смотрела на меня, и сокол у неё на руке беспокойно переступал, звякая бубенчиком.</p><p>— Не благодари, Вешнякова, я это не для тебя. Я терпеть не могу, когда бьют детей, даже холопов. — Она помолчала. — Уходи, пока отец не вернулся из города. Он не любит, когда к холопам ходят, особенно ты.</p><p>— Почему особенно я?</p><p>У неё в глазах что-то мелькнуло, быстро, как рыба в тёмной воде.</p><p>— Ты знаешь почему, — тихо сказала она.</p><p>И я поняла, что она знает, что я знаю, кто скрытая свидетельница: Святослав проболтался тогда во дворе, и до неё, наверное, уже дошло. Я могла бы спросить прямо сейчас: «Что вы видели той ночью у Печатной палаты?» Но плечи у неё были напряжены, поводья она держала крепко, и если бы я спросила сейчас, она бы закрылась навсегда. Для этого вопроса нужны были другое время и другое место.</p><p>— Я уйду, — сказала я. — Но через седмицу вернусь к брату, по праву родства. Статья двести девяносто первая.</p><p>Уголок губ Милославы чуть дрогнул, почти в улыбке.</p><p>— Возвращайся. Я скажу Кузьме, чтобы мальчишку не трогал.</p><p>Она развернула кобылу и выехала из конюшни.</p><p>Тимоша проводил меня до ворот усадьбы. Шёл рядом, держал за руку и молчал, и только у самых ворот сказал:</p><p>— Агнюша, ты какая-то другая стала.</p><p>Я остановилась.</p><p>— Какая?</p><p>Он подумал и сморщил конопатый нос.</p><p>— Раньше ты Святослава боялась, всегда пряталась. А сегодня встала перед Кузьмой и смотрела на Святослава, как... как батя смотрел на тех, кто в счетах врал.</p><p>Я присела перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.</p><p>— Тимоша, слушай меня. Я тебя выкуплю. Не знаю ещё как, но выкуплю, и никакой Кузьма тебя больше пальцем не тронет. Обещаю.</p><p>Он смотрел на меня зелёными глазами Агнии.</p><p>— Ты и раньше обещала, — тихо сказал он.</p><p>— Раньше обещала Агния, — сказала я, прежде чем успела подумать.</p><p>Он нахмурился.</p><p>— Так ты ж и есть Агния.</p><p>— Конечно, — сказала я и поцеловала его в рыжую макушку. — Конечно. Я хотела сказать: раньше обещала, а теперь сделаю.</p><p>Он ещё постоял, глядя на меня, потом кивнул и побежал обратно к конюшне, не оглядываясь, как бегают дети, которые боятся заплакать, если оглянутся.</p><p>Два часа я шла обратно в Престол-град пешком, по пыльной дороге, мимо полей и перелесков, и всю дорогу думала об одном.</p><p>Агния что-то сделала для проктора Ветлугина, и за это он обещал освободить её брата. После этого она плакала и держалась за руку, будто обожглась. А потом её обвинили в подделке печати, поставили на камень, и Ветлугин задавал ей вопросы, пока хранитель «пил воду», и она умерла. А брат всё ещё в кабале, и обещание не выполнено. Девочка продала себя за брата, и её обманули.</p><p>И во мне поднималась ярость, холодная, ясная и очень терпеливая, какой я не чувствовала лет тридцать, с тех пор как судейское спокойствие стало привычкой.</p><p>«Хорошо, Кондрат Ильич, — думала я. — Вы торопились меня исключить, и теперь я понимаю почему».</p><p>До переслушания оставалось двенадцать дней.</p></section><section><title><p>Глава 14. Цена слова</p></title><p>Ветлугин вызвал меня на следующий день. Записку принёс первокурсник с испуганными глазами: плотная дорогая бумага, ровный почерк с нажимом, «Студентке Вешняковой явиться к проктору после полуденного колокола. Ветлугин». Ни «прошу», ни «соблаговолите», просто явиться.</p><p>— Не ходи, — сказала Любава, прочитав записку через моё плечо, и побелела. — Агнюша, не ходи. Скажись больной.</p><p>— Если не пойду, он придёт сам. Лучше на своих ногах.</p><p>К тому же мне было любопытно, не скрою. Сорок лет я видела обвинителей вблизи, но ни разу не сидела у них в кабинете обвиняемой. Наверное, так чувствует себя хирург, которого кладут на операционный стол.</p><p>Покои проктора были в главном здании, на втором этаже, в конце длинного коридора, за дубовой дверью с медной ручкой в виде львиной головы. Я постучала.</p><p>— Войдите.</p><p>Комната оказалась просторной, светлой и неожиданно уютной: изразцовая печь, ковёр, книжные полки, большое окно с видом на двор и дуб. Пахло воском и чем-то пряным, вроде сушёной гвоздики, на стене висела вышитая шёлком карта Залесского царства.</p><p>Кондрат Ильич Ветлугин поднялся из-за стола, когда я вошла, и эта вежливость меня удивила. Высокий, худой, в безупречном чёрном кафтане с серебряным шитьём, с длинным гладко выбритым лошадиным лицом и тёмными волосами, тронутыми сединой на висках и зачёсанными назад. Светлые водянистые глаза смотрели очень спокойно. Лет пятидесяти пяти, прикинула я, и опытный, а значит, опасный.</p><p>— Вешнякова, — сказал он с той самой тенью улыбки, которую я помнила с первого дня. — Садитесь, прошу.</p><p>Я села на стул напротив, он тоже сел.</p><p>— Чаю? Или сбитня? Вы, говорят, полюбили сбитень у Евстигнея Карповича.</p><p>Первым же ходом он показал, что знает, где я бываю.</p><p>— Благодарю, Кондрат Ильич, не нужно.</p><p>— Как угодно.</p><p>Он сплёл на столе длинные ухоженные пальцы с ровно подпиленными ногтями. На безымянном правой руки блестел серебряный перстень с печаткой.</p><p>— Вы стали знамениты, Вешнякова, — сказал он. — Печальница, так вас называют в городе. Вы нашли статью, которую двести лет никто не находил, заставили боярина Кочетова отпустить холопку, ходите в Заречье к ростовщикам и в Красное село к Горчаковым. После вечернего колокола вы покидаете Академию через задние ворота, и сторож Фома вас не видит.</p><p>Говорил он мягко, без нажима, будто составлял опись моих достижений.</p><p>— Вы хорошо осведомлены, Кондрат Ильич.</p><p>— Это моя служба. Проктор следит за порядком и за тем, чтобы студенты не попадали в беду. — Он помолчал. — Седьмую статью я оспаривать не стану: она в силе, Белозёрский-младший это подтвердил, а с Белозёрскими я не спорю. Но выход из Академии после колокола без дозволения есть нарушение Устава, статья тридцать вторая. Я мог бы наложить взыскание, три дня холодной.</p><p>— Могли бы, — согласилась я.</p><p>— Но не стану. — Он улыбнулся шире. — Вместо этого я ставлю вас под особый надзор до переслушания. Вы будете являться ко мне каждый вечер после трапезы и докладывать, где были и что делали за день, и не будете покидать Академию без моего письменного дозволения.</p><p>Он запирал меня в клетку, красивую и вежливую, с изразцовой печью: без дозволения ни к Тимоше, ни в город, ни к Луке, и так одиннадцать дней, до самого переслушания, с докладом о каждом шаге.</p><p>Я подумала.</p><p>— Кондрат Ильич, статья двадцать третья даёт проктору право надзора, это верно. Но в ней сказано «надзирать и досматривать», про «запирать» там ничего нет. О запрете выхода в Уставе есть только восемьдесят девятая статья, и она касается студентов, осуждённых советом. Меня совет ещё не осудил, дело отложено.</p><p>Улыбка на его лице не дрогнула, только пальцы сплелись чуть сильнее.</p><p>— Кроме того, — продолжила я, — пятнадцатая статья Устава дозволяет студентам в седьмой день навещать родных «по праву родства», без дозволения. А у меня в Красном селе брат.</p><p>— Знаю, — сказал Ветлугин, и в его водянистых глазах что-то быстро промелькнуло, как отблеск на воде. — Знаю, что у вас брат, Вешнякова. Тимофей, кабальный холоп Горчаковых, двенадцати лет.</p><p>Сказал он это совершенно спокойно, но я услышала другое: я знаю, где твой брат.</p><p>Я сидела неподвижно, хотя сердце Агнии ухнуло куда-то в живот. За сорок лет человек научается держать лицо, даже когда подсудимый вдруг называет адрес твоей дочери. Со мной и такое однажды было, в девяносто шестом.</p><p>— Хорошо, — сказал Ветлугин после паузы, будто ничего не случилось. — Пусть так, в седьмой день к брату, это ваше право. А в остальные дни являйтесь ко мне каждый вечер. Против этого статей нет?</p><p>— Нет, — признала я.</p><p>— Вот и славно.</p><p>Он откинулся на спинку стула и долго, изучающе на меня смотрел.</p><p>— Скажите мне, Вешнякова, — спросил он вдруг тише, почти доверительно, — что вы помните о прошлом месяце?</p><p>Ради этого вопроса всё и затевалось.</p><p>— Почти ничего, Кондрат Ильич. Камень всё стёр. Помню, как очнулась на совете, а что было раньше, как в тумане. Любава мне рассказывает, но я половину не узнаю.</p><p>Он долго смотрел на меня, а я смотрела в ответ ясными зелёными глазами Агнии и думала о погоде, о том, что в Москве сейчас тоже осень и что Кирюша, наверное, уже узнал о моей смерти. Это было не так уж трудно, потому что я сказала правду: прошлого месяца Агнии я действительно не помнила.</p><p>Ветлугин чуть наклонил голову, и лицо его самую малость разгладилось, как у человека, который услышал хорошую новость и не хочет этого показывать.</p><p>— Камень иногда милосерден, — задумчиво сказал он. — Иногда лучше не помнить, Вешнякова. Бывают вещи, которые студентам лучше не знать. Бывают грамоты, которые... опасны для тех, кто слишком много говорит.</p><p>Он встал, подошёл к полке, взял оттуда что-то и повернулся ко мне спиной, будто рассматривая книги. Я воспользовалась этим и оглядела его стол: аккуратные стопки бумаг, чернильница, песочница, перья, сургуч в бронзовой чашке и открытый ларчик из чёрного дерева, обитый изнутри красным бархатом.</p><p>В ларчике лежало перо, серебряное, тонкое и длинное, полое внутри, с острым, как у иглы, кончиком. Такое я видела только на картинке в подклете у Остожина, в книге «Грамоты кабальные. Образцы», на последней странице, где было нарисовано, как подписывают кабалу кровью: «А подписывать жалом серебряным, кое в перст вонзают, дабы кровь сама в жало шла». На столе проктора лежало жало для кровавых грамот.</p><p>Когда Ветлугин повернулся, я уже смотрела в окно, на дуб.</p><p>— Ступайте, Вешнякова. Жду вас вечером после трапезы, не забывайте.</p><p>— Не забуду, Кондрат Ильич.</p><p>Я встала, поклонилась и вышла ровным шагом, закрыла за собой дубовую дверь со львиной головой, прошла по коридору до лестницы, спустилась на один пролёт и только там прислонилась к стене и закрыла глаза. Пальцы дрожали мелко-мелко, совсем как у Аграфены Ильиничны над выписью.</p><p>«Руки не лгут, Ланская, — сказала я себе. — Даже твои».</p><p>— Кровавая кабала, — сказал Остожин.</p><p>Он сидел напротив меня в подклете, сжимая кружку обеими руками, и лицо у него было серое.</p><p>Рассказала я ему не всё: про Тимошу, про дядьку в чёрном с лошадиным лицом, про ночные отлучки Агнии и её палец в крови, про жало в ларчике. Про нитку на запястье молчала и сама не знала почему. Наверное, сорок лет привычки держать главное при себе до последнего, а может, я видела, что старик и так напуган, и боялась, что, узнав про нитку, он запрёт меня в подклете и никуда не выпустит.</p><p>— Расскажите мне про кровавую кабалу, Евстигней Карпович. Всё, как она работает.</p><p>Он долго молчал, потом поставил кружку.</p><p>— Обычная кабала пишется чернилами, это договор: нарушил его, и тебя судят, как всякого должника. А кровавая подписывается серебряным жалом. Кровь из пальца сама идёт в жало и сама пишет имя, и тогда грамота связывает уже кровь человека, его жизнь. Нарушил условие, и кровь сама остановится, без суда и без камня. Сердце встанет.</p><p>Говорил он тихо и медленно, будто читал по книге.</p><p>— Для простолюдинов кровавые кабалы запрещены уже лет сто, их пишут только для бояр и по великим делам: клятва верности царю, клятва хранителя камня и ещё кое-что. Но втихую пишут, конечно. За большие деньги находятся люди, которые умеют, а жало стоит дорого, простому человеку его не достать.</p><p>— А проктору Академии?</p><p>Остожин посмотрел на меня тяжёлым взглядом.</p><p>— Проктору Академии достать можно.</p><p>— Что могло быть в такой кабале, если её подписала девочка-студентка?</p><p>— Что угодно. — Он развёл руками. — Служить кому-то, сделать что-то, но чаще всего молчать. Кабала на молчание самая частая: «О том-то никому не сказывать, ни словом, ни письмом». Сказал, и умер.</p><p>Я медленно кивнула. Это я и сама поняла ещё по дороге из Красного села.</p><p>— Евстигней Карпович, если человек связан кабалой на молчание, а его ставят на Алатырь-камень и спрашивают как раз о том, о чём он обязан молчать, что будет?</p><p>Остожин закрыл глаза, потом открыл.</p><p>— Ты ведь уже знаешь ответ, девица.</p><p>— Я хочу услышать от вас.</p><p>— Алатырь тянет правду, — глухо сказал он. — Ты стояла на нём и чувствовала: он не только светится от лжи, он давит и тянет из тебя ответ, как вода тянет утопающего. Обычный человек может молчать на камне, это тяжело, но можно. А если в человеке кабала, она тянет в другую сторону: камень заставляет сказать, а кабала не даёт, и эти две силы рвут человека надвое. — Он помолчал. — Сердце не выдерживает. Бывает это очень редко, я за всю жизнь слышал о трёх таких случаях, и все три объявили: слабое сердце, бывает.</p><p>В подклете было тихо, только за полками скреблась мышь.</p><p>— Значит, кто-то знал, — сказала я. — Кто-то знал, что Агния... что я связана кабалой, обвинил меня в подделке печати, чтобы поставить на камень, и задавал вопросы, пока хранитель «пил воду». И спрашивал именно о том, о чём мне нельзя было говорить.</p><p>— И ты должна была умереть, — тихо закончил Остожин. — На камне, при всём совете, от слабого сердца, и никто бы ничего не заподозрил. — Он посмотрел на меня. — Но ты не умерла.</p><p>Я промолчала. Не могла же я ему сказать: умерла, Евстигней Карпович, она умерла, а я пришла на её место.</p><p>— Значит, — медленно продолжил Остожин, будто рассуждая вслух, — либо кабала тебя больше не держит, либо ты не знаешь, о чём должна молчать, и потому не можешь нарушить. Камень спросил, ты не знала ответа, и кабале нечего было держать.</p><p>У меня по спине пополз холод: он попал ближе, чем думал. Кабала была на крови Агнии, на её теле, а я жила в этом теле и не знала, о чём Агния должна молчать. Поэтому на камне, когда Фёдор Лукич спросил, кто передал мне печать, я честно ответила: «Мне никто не передавал». Мне, Анне Ланской, и никто действительно не передавал. И кабала пока не сработала. А что будет, когда я узнаю?</p><p>— Евстигней Карпович, — очень спокойно спросила я, — как узнать, что человек связан кровавой кабалой? Есть какие-то знаки?</p><p>Остожин кивнул.</p><p>— Есть. Кабальная нить. Когда подписывают кровью, на запястье завязывают красную шёлковую нить узлом, который руками не развязать. Пока кабала в силе, нить держится, тронешь её — жжёт. Когда кабала исполнена или снята, нить сама спадает.</p><p>Я сидела неподвижно, положив руки на колени, с левым рукавом, опущенным до самых пальцев, и под рукавом нитка вдруг едва заметно потеплела, будто услышала, что о ней говорят.</p><p>— Понятно, — сказала я.</p><p>— Вешнякова, — Остожин наклонился ко мне, и глаза под бровями-филинами смотрели остро и тревожно. — У тебя есть такая нить?</p><p>Я посмотрела ему в глаза. Можно было солгать: камня под ногами не было, и Остожин бы не узнал. Но я не солгала.</p><p>— Евстигней Карпович, если бы у меня была такая нить и если бы я не знала, о чём должна молчать, то самое опасное для меня было бы это узнать. Правда?</p><p>Он долго смотрел на меня, потом медленно откинулся назад, и лицо его стало совсем старым.</p><p>— Правда. Узнаешь и проговоришься хоть раз, хоть случайно, хоть во сне...</p><p>Он не договорил. Мы сидели молча, лампа потрескивала, мышь за полками затихла.</p><p>— Тогда не будем об этом, — сказала я наконец. — Не сегодня. У меня переслушание через одиннадцать дней, проктор, который хочет, чтобы я ничего не вспомнила, и мальчик в конюшне, которого надо выкупить. Давайте по порядку.</p><p>Остожин смотрел на меня так, будто видел впервые.</p><p>— Девица, ты понимаешь, что сейчас сказала? У тебя на руке смерть, а ты хочешь по порядку?</p><p>— Понимаю. Смерть меня уже один раз приходила забирать, Евстигней Карпович, и не забрала. Подождёт ещё.</p><p>Он долго молчал, а потом хрипло засмеялся тем отрывистым смехом, которого стеснялся.</p><p>— Страшная ты, Вешнякова. Знаешь об этом?</p><p>— Знаю, — согласилась я. — Мне говорили. Железной меня называли.</p><p>— Кто?</p><p>— Неважно. Это было давно.</p><p>Вечером, после трапезы, я пришла к Ветлугину, как было велено, и доложила: была на лекциях, переписывала опись в подклете, ужинала. Он выслушал, кивнул и отпустил, не сказав больше ни слова.</p><p>А ночью, когда Любава уснула, я зажгла огарок и долго сидела, глядя на своё запястье: красная шёлковая нитка, два тугих плоских узла, а под ней тонкая красная полоска на коже, тёплая на ощупь.</p><p>— Что ты обещала, девочка? — спросила я шёпотом. — Кому? О чём мне нельзя говорить?</p><p>Нитка молчала. Я задула свечу и легла.</p><p>И впервые за все дни в этом мире мне приснились не Москва, не больница и не Курбатов, а рыжая девушка с зелёными глазами. Она стояла на белом камне, камень под ней светился, а она смотрела на меня и беззвучно, одними губами, повторяла одно и то же слово, которого я не могла разобрать.</p><p>Проснулась я на рассвете с мокрым лицом и с ощущением, что слово было очень простое и короткое и что я его знаю.</p></section><section><title><p>Глава 15. Ночь в архиве</p></title><p>Ветлугин запер меня в Академии и забыл, что Академия сама по себе архив.</p><p>Дошло это до меня на следующее утро, когда я сидела в трапезной над остывшей кашей и злилась, долго, обстоятельно и со вкусом, как в молодости злилась на председателя, когда он снимал меня с интересного дела. А потом вдруг перестала, потому что вспомнила слова Остожина в самый первый день: «Здесь три тысячи дел. Описи разваливаются».</p><p>Больше всего там было городских дел, споров о меже и потраве, которые присылали из Судного приказа для обучения студентов. Но была и другая полка, с табличкой «Устав Академии. Дела дисциплинарные», то есть дела самой Академии.</p><p>В любой организации есть бумаги, которые она пишет сама о себе: приказы, журналы, ведомости, описи имущества. Их пишут, подшивают и забывают, а лет через двадцать какой-нибудь дотошный следователь открывает пыльную папку и находит там всё. Дотошной я была всю жизнь.</p><p>— Списки дисциплинарных дел, — сказал Остожин, снимая с полки толстую связку. — По Уставу совет обязан отсылать копию каждого дела в Книжную палату, статья сто двенадцатая. Обычно отсылают через полгода, а то и через год, но твоё... — Он порылся в связке. — Твоё прислали седмицу назад. Савва Кукшин принёс сам, я ещё удивился: обычно он мальчишку присылает.</p><p>Он протянул мне несколько сшитых листов с надписью сверху: «Дело о подделке печати Академии студенткою Вешняковой Агнией. Список верный». Я взяла их с той лёгкой дрожью в пальцах, какая бывала у меня всегда перед новым делом, как перед первой страницей хорошей книги. Только на этот раз книга была про меня.</p><p>Дело оказалось тонким, всего восемь листов. Я прочла его за полчаса, потом ещё раз, медленно, с пером в руке, выписывая всё на отдельный лист.</p><p>Жалобу подал проктор Ветлугин: «Перед испытанием по Залесской Правде у студентов второго курса обнаружены листы с ответами, скреплённые печатью Академии. Печать на листах поддельная. Листы продавали по гривне за лист. Купившие студенты под камнем показали, что получали листы через посредников, а кто источник, не ведают».</p><p>Дальше шли показания свидетельницы с закрытым именем, «девицы знатного рода, коей имя совету ведомо»: «В ночь на двенадцатое Вересня видела у Печатной палаты девицу в студенческом плаще с синей заплатой на плече. Девица шла от палаты к девичьему терему. Свидетельница узнала в ней Вешнякову по заплате, ибо такой плащ во всей Академии один». Ниже была приписка: «Свидетельница поставлена на камень, камень не засветился».</p><p>Синяя заплата.</p><p>Я отложила перо. Плаща с синей заплатой у меня не было: в первые дни я перебрала весь сундук Агнии, и плащ там лежал старый, серый, потёртый, но без заплат. А вот у Любавы... Я записала: «Плащ с синей заплатой. Спросить Л.» — и пошла дальше.</p><p>Протокол досмотра составлял проктор Ветлугин: «В келье студентки Вешняковой, в сундуке, под бельём, найден кусок воска с оттиском печати Академии. Оттиск чистый, ясный, без изъяна». Под протоколом стояла его подпись, и больше ничьих.</p><p>А в описании поддельных листов писарь постарался, видно было, что описывал подробно и с удовольствием: «Печать на листах приложена красным воском. Оттиск круглый. По кругу надпись: “Царская Академия Правды”. В середине весы и меч. Оттиск нечист: через букву “П” в слове “Правды” проходит трещина, коя видна явно на всех листах».</p><p>Я перечитала эту строчку дважды и вернулась к протоколу досмотра. «Оттиск чистый, ясный, без изъяна». «Через букву “П” проходит трещина, коя видна явно на всех листах».</p><p>— Евстигней Карпович, сколько печатей у Академии?</p><p>Остожин оторвался от своей книги.</p><p>— Одна, большая. В Печатной палате, в железном ларце, под замком, а ключ у писаря совета.</p><p>— У Саввы Кукшина?</p><p>— У него.</p><p>— А всегда была одна?</p><p>Остожин нахмурился и подумал.</p><p>— Была старая, ей лет сто было. Года два назад треснула, говорили, уронили. Сделали новую, в Белой палате заказывали.</p><p>— А старую куда?</p><p>— Переплавили, должно быть. Так положено.</p><p>— Должно быть, — повторила я. — Или переплавили?</p><p>Остожин посмотрел на меня и медленно отложил книгу.</p><p>— Есть опись имущества Академии и журнал Печатной палаты. Если старую печать переплавляли, там должна быть запись. По Уставу печать уничтожают при двух послухах и при прокторе, статья девяносто четвёртая.</p><p>— Где журнал?</p><p>Он уже вставал.</p><p>Журнал Печатной палаты нашёлся на самой нижней полке, в дальнем углу подклета, под слоем пыли в палец толщиной: толстая книга в деревянном переплёте, обтянутом кожей, с годами на корешке, последний том. Остожин сдул пыль, чихнул, выругался вполголоса и положил книгу на стол.</p><p>Записи шли день за днём, год за годом: «Печать приложена к грамоте о зачислении студента такого-то», «Печать приложена к описи», «Печать приложена к ответу в Судный приказ». Писари менялись, а последние лет восемь писал один и тот же человек мелким, торопливым, неровным почерком с сильным наклоном вправо.</p><p>Наконец я нашла запись двухлетней давности, месяц Лютень: «Печать старая, треснувшая, в негодность пришедшая, переплавлена. Савва Кукшин, писарь».</p><p>И больше ничего: одна подпись, ни послухов, ни проктора, ни слова о том, где и кто переплавлял и куда дели металл.</p><p>— Девяносто четвёртая статья, — тихо сказала я. — «При двух послухах и при прокторе». А здесь никого, один Кукшин.</p><p>Остожин наклонился над книгой, долго смотрел и выпрямился.</p><p>— Два года назад проктором был не Ветлугин, а старик Пятунин. Он тогда болел всю зиму и помер весной.</p><p>— Значит, Кукшин написал, что переплавил, один и без свидетелей, пока проктор лежал больной, и никто не проверил.</p><p>— Никто не проверял, — подтвердил Остожин. — Кто ж проверяет журнал Печатной палаты? Я тридцать лет сижу в этом подвале, и ты первая, кто его открыл.</p><p>Я откинулась на спинку стула, и в голове у меня медленно, кусок за куском, складывалась картина.</p><p>— Давайте посчитаем, Евстигней Карпович, как в задачке.</p><p>Он сел напротив.</p><p>— Поддельные листы с ответами скреплены печатью с трещиной через букву «П», и трещина видна на всех листах. Значит, печать была настоящая, старая, треснувшая. Её никто не подделывал, ею просто пользовались.</p><p>Остожин кивнул.</p><p>— Дальше. Старую печать, если верить журналу, переплавили два года назад, но запись сделал один Кукшин, без свидетелей, вопреки Уставу. Значит, есть основания думать, что её не переплавили и она где-то есть.</p><p>— Есть основания, — согласился Остожин.</p><p>— И ещё. В моём сундуке проктор нашёл воск с оттиском «чистым, ясным, без изъяна», то есть с оттиском новой печати, без трещины. — Я подняла палец. — Выходит, воск в моём сундуке и печать на поддельных листах от двух разных печатей. Если бы я подделывала листы, у меня был бы оттиск той, которой я пользовалась, с трещиной, а у меня нашли оттиск другой, которой листы не скреплялись.</p><p>Остожин смотрел на меня не мигая.</p><p>— Тот, кто подложил воск, — продолжала я, — не знал, какой печатью скреплены листы. Он сделал оттиск с настоящей, новой печати Академии и решил, что этого довольно, а про трещину не подумал, потому что листов, может быть, даже не видел.</p><p>— Или видел, да не присмотрелся, — тихо сказал Остожин.</p><p>— Или так. В любом случае тот, кто продавал листы, и тот, кто подложил мне воск, — разные люди. Один торговал ответами, и у него была старая печать. Другой воспользовался скандалом, чтобы обвинить меня, а старой печати у него не было, и о том, что она есть, он даже не знал.</p><p>— Кукшин и Ветлугин, — сказал Остожин.</p><p>— Этого я не говорила, — заметила я. — Я говорю, что есть два человека: один, скорее всего, имел доступ к старой печати, другой досматривал мой сундук без послухов. Кто они, нужно доказать.</p><p>Остожин медленно покачал головой.</p><p>— Ты говоришь, как старый дьяк Судного приказа. Знаешь, сколько лет я не слышал, чтобы кто-то так говорил? «Нужно доказать». Здесь никто не доказывает, Вешнякова, здесь ставят на камень.</p><p>— Значит, пора начинать.</p><p>Было уже за полночь. Остожин ушёл к себе, в каморку за подклетом, где жил тридцать лет, и велел мне погасить лампу и идти спать. Лампу я не погасила.</p><p>Я сидела над журналом Печатной палаты и листала его дальше, к нынешнему году: мне хотелось посмотреть, что ещё писал Кукшин своим мелким торопливым почерком, что прикладывал, когда и к чему. Такие журналы я всегда любила больше, чем показания свидетелей: свидетели лгут, путаются и забывают, а журнал лгать не умеет, он умеет только молчать о том, чего в него не записали.</p><p>Печать приложена, печать приложена, печать приложена. За ночь на двенадцатое Вересня в журнале не было ни одной записи, а между тем кто-то в эту ночь был у Печатной палаты, свидетельница видела.</p><p>Скрипнула дверь.</p><p>Я подняла голову. Подклет тонул во тьме, только моя лампа выхватывала из темноты жёлтый круг со столом, книгой и моими руками. По проходу между полками кто-то шёл шаркающими неуверенными шагами, и пятно света от второго фонаря качалось, приближаясь.</p><p>— Евстигней Карпович? — окликнул хрипловатый тревожный мужской голос. — Евстигней Карпович, вы тут? Я списки принёс, за месяц.</p><p>Из темноты вышел человек с фонарём, лысоватый, сутулый, в поношенном кафтане писаря, со связкой бумаг в жёлтых от чернил пальцах. Савва Кукшин.</p><p>Увидев меня, он остановился так резко, что фонарь качнулся и тени запрыгали по полкам. Секунду мы смотрели друг на друга, потом его взгляд опустился на стол, на раскрытую передо мной книгу, и по лицу было видно, что он её узнал. Он узнал бы её с закрытыми глазами: журнал Печатной палаты, его журнал, восемь лет его почерка. Лицо его стало серым, как пыль на нижних полках.</p><p>— Вы... — Он облизнул губы. — Девица Вешнякова. Вы что тут... ночью...</p><p>— Переписываю описи, — спокойно сказала я. — Евстигней Карпович поручил.</p><p>— Это не опись. — Голос у него сорвался. — Это журнал Печатной палаты, его нельзя... Это не для студентов. Это моё, я веду. Отдайте.</p><p>Он шагнул к столу, протягивая руку, а я не шевельнулась.</p><p>— Журнал Печатной палаты по Уставу хранится в Книжной палате, статья сто двенадцатая, здесь его место. Кто хочет его взять, пусть спросит у хранителя Книжной палаты.</p><p>— Я спрошу, — сказал Кукшин. — Я спрошу... Евстигней Карпович! Где он? Мне надо... мне нужно сверить одну запись. Я ошибся в записи.</p><p>Говорил он быстро и сбивчиво, глаза бегали, руки тряслись, фонарь плясал, и тени на полках плясали вместе с ним. Такие руки я видела в тот первый день на совете, когда он читал запись допроса, и решила тогда, что у старого человека дрожат руки от возраста. Теперь я видела, от чего они дрожат на самом деле.</p><p>— В какой записи вы ошиблись, Савва? — мягко спросила я. — Не в той ли, что два года назад, в Лютень, про старую печать?</p><p>Кукшин застыл столбом, а из темноты за его спиной раздался скрипучий голос:</p><p>— Савва Лукич, что тебе в моём подклете ночью надо?</p><p>В проходе стоял Остожин в исподней рубахе и накинутом на плечи кафтане, босиком, с торчащим во все стороны седым венчиком волос и кочергой в руке. Кукшин обернулся так резко, что чуть не выронил фонарь.</p><p>— Евстигней Карпович! Я... я списки принёс, за месяц. Вот.</p><p>Он сунул связку Остожину, почти бросил, Остожин её не взял, и бумаги упали на пол.</p><p>— В полночь? Списки? Восемь лет ты мне их днём носил, а то и мальчишку присылал. А тут сам, ночью?</p><p>— Я засиделся, работы много. Думал, вы не спите.</p><p>— Я сплю, видишь, в рубахе стою. А ты к журналу руки тянешь. Зачем?</p><p>Кукшин посмотрел на меня, на Остожина, на журнал, потом развернулся и пошёл прочь быстро, почти бегом, шаркая разношенными сапогами по каменному полу. Свет его фонаря метался между полками, удаляясь, потом хлопнула дверь, и стало тихо.</p><p>Остожин, кряхтя, наклонился, подобрал брошенные бумаги, положил их на стол рядом с журналом, прислонил кочергу к полке и тяжело, будто ноги не держали, сел на табурет.</p><p>— Ну?</p><p>— Он знает, что я нашла, — сказала я. — Он пришёл за журналом, хотел забрать его, пока никто не увидел, или исправить запись.</p><p>— Он не дурак, — сказал Остожин. — Он испугался, значит, есть чего. — Он помолчал. — Вешнякова, теперь он побежит к тому, кому служит, если служит.</p><p>— Знаю.</p><p>— И они узнают, что ты нашла про печать, и будут знать, что ты знаешь.</p><p>— Евстигней Карпович, они и так знают, что я знаю больше, чем им хочется. Ветлугин меня уже запер. Что ещё он может сделать?</p><p>Остожин посмотрел на меня очень серьёзно.</p><p>— Ты правда хочешь знать ответ на этот вопрос?</p><p>Я не ответила. Он встал, захлопнул журнал Печатной палаты, взял его и пошёл в свою каморку, а на пороге обернулся.</p><p>— Журнал будет у меня под подушкой. Пусть попробуют.</p><p>Я возвращалась в девичий терем через тёмный двор. Луна пряталась за тучами, дуб шумел на ветру, роняя последние листья.</p><p>Дело в голове у меня складывалось уже в схему, со стрелками и квадратиками, как я привыкла думать. От Кукшина стрелки шли к старой печати и торговле ответами, от Ветлугина к воску в сундуке, досмотру без свидетелей и жалу на столе, от Агнии к кабале и камню. И в стороне стояла девица знатного рода, которая видела ночью у Печатной палаты кого-то в плаще с синей заплатой. Не меня, у меня такого плаща нет. Тогда кого?</p><p>Я поднялась по двадцати двум ступенькам в девичий терем и тихо открыла дверь кельи. Любава спала, свистя носом, а на крючке у её кровати висел её плащ, тёмно-серый, тяжёлый, суконный.</p><p>Я подошла ближе. На левом плече плаща неровными крупными стежками была пришита квадратная заплата из синего сукна, яркого, как васильки.</p><p>«Такой плащ во всей Академии один».</p><p>Я стояла в темноте и смотрела на эту заплату, а Любава спала, ничего не зная, и улыбалась во сне.</p><p>До переслушания оставалось десять дней.</p></section><section><title><p>Глава 16. Синяя заплата</p></title><p>— Мамка нашила, — сказала Любава. — Из старого сарафана, синий был, праздничный. Я его износила до дыр, а лоскут остался. Плащ на плече протёрся от коромысла, вот мамка и залатала. А что?</p><p>Утро было серое и холодное, за окошком моросил дождь. Мы сидели на кроватях друг напротив друга, Любава заплетала косу, а я держала на коленях её плащ.</p><p>— Любава, скажи мне честно: я этот плащ носила?</p><p>Она удивилась.</p><p>— Да ты ж всегда его брала! Твой-то худой, продувает насквозь, ты как замёрзнешь, так мой хватаешь. Я и не против, мне не жалко. Я тёплая, мне и в рубахе не холодно.</p><p>Значит, Агнию в этом плаще видели по Академии часто, и потому свидетельница была так уверена: синяя заплата — плащ Вешняковой. Так же Ерёма был уверен, что монета в правой руке, ведь он видел, как я её туда положила.</p><p>— Любава, вспомни ночь на двенадцатое Вересня, месяц назад, перед испытаниями по Правде. Где был плащ?</p><p>Любава нахмурилась и перестала плести косу.</p><p>— Двенадцатое... Это ж когда дождь лил три дня. Я плащ постирала, он грязный был, по колено в глине, и повесила сушить в сушильню, в подклет. Утром забрала.</p><p>— Утром он был сухой?</p><p>— Не-а, — помотала головой Любава. — Сырой ещё. Я ещё ругалась: целую ночь висел, а не высох, будто его кто под дождь носил.</p><p>Я медленно выдохнула.</p><p>— И ещё, — вдруг вспомнила Любава. — Пятно было на подоле, красное. Я думала, кровь, испугалась, а потом колупнула ногтем, а оно твёрдое, ломается. Воск, что ли. Я его соскребла, а след остался. Вон, гляди.</p><p>Она потянулась, взяла у меня плащ и вывернула подол. Внизу, у самого края, на тёмно-сером сукне виднелось бледное розоватое пятно размером с ноготь.</p><p>У меня заколотилось сердце. Красный воск, сургуч, тот самый, которым скреплены поддельные листы: он капнул на подол, когда кто-то ночью в Печатной палате прикладывал к листам с ответами старую печать с трещиной. Кто-то в плаще Любавы, в плаще с синей заплатой, взятом из сушильни на одну ночь.</p><p>— Любава, кто ещё ходит в сушильню?</p><p>— Да все, — пожала плечами Любава. — Все девицы, и прачки, и бабка Матрёна, она там хозяйка. Она всю жизнь в Академии прачкой и там же ночует, у печки.</p><p>Бабку Матрёну, которая ночует в сушильне, я отложила на самую верхнюю полочку.</p><p>Любава долго молчала, глядя на пятно, потом подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.</p><p>— Агнюша, — прошептала она, — это что ж, из-за моего плаща? Из-за моей заплаты тебя... на камень...</p><p>— Из-за того, кто его взял, — твёрдо сказала я.</p><p>— Если б я его не повесила в сушильню...</p><p>— Взяли бы другой или придумали бы что-то ещё. — Я пересела к ней и обняла её за плечи. — Любава, послушай, ты ни в чём не виновата. Твоя мама пришила заплату, потому что любит тебя и хочет, чтобы тебе было тепло, а кто-то этим воспользовался, и виноват только он.</p><p>Любава всхлипнула и уткнулась мне в плечо.</p><p>— А теперь ты мне очень поможешь. Этот плащ теперь доказательство, его нельзя стирать и чистить. Его надо спрятать так, чтобы никто не нашёл, и сохранить до переслушания.</p><p>Любава подняла голову, вытерла нос рукавом и посмотрела на плащ так, будто это была боевая хоругвь.</p><p>— Сохраню. Я его к отцу в кузню отнесу, там его никто не найдёт, батя никого в кузню не пускает.</p><p>— Умница.</p><p>— Агнюша, а ты в чём ходить будешь? Холодно ведь.</p><p>Я посмотрела в окно, по стеклу которого ползли капли. Плащ Агнии, худой и серый, висел на крючке, и сквозь него, кажется, можно было читать.</p><p>— Как-нибудь, — сказала я.</p><p>Как-нибудь не понадобилось. Ярослав пришёл в подклет после обеда, когда я сидела у Остожина над очередной описью, поздоровался с Остожиным, кивнул мне и положил передо мной на стол большой свёрток.</p><p>— Это от тётки. Аграфена Ильинична велела передать.</p><p>В свёртке лежал плащ, тёмно-зелёный, суконный и тяжёлый, с меховой опушкой по вороту и серебряной застёжкой в виде листка, такой добротный и красивый, какие носили боярышни.</p><p>— Она сказала, — продолжил Ярослав, глядя куда-то в сторону, — что видела, в каком плаще ты приходила, и что печальнице не к лицу трястись от холода. И чтобы ты не думала, будто это плата или подарок: просто Кочетовы долгов не оставляют.</p><p>Я гладила мягкое сукно и не знала, что сказать: Аграфена Ильинична удивила меня уже во второй раз.</p><p>— Передайте ей мою благодарность и... скажите, что Кочетовы мне ничего не должны.</p><p>— Она так и думала, что вы скажете, — чуть улыбнулся Ярослав. — Велела ответить: это не тебе решать, девица.</p><p>Остожин за своим столом громко хмыкнул.</p><p>— Как Ермолай? — спросила я.</p><p>Улыбка у Ярослава погасла.</p><p>— Уехал вчера. Дядя отправил его на заставу к старшим братьям, на Полуденную границу, сказал: пусть там служит, пока не станет человеком. Долг кабатчику дядя заплатил. Тётка плакала, и Ермолай тоже, но поехал он сам, не силой.</p><p>— Это хорошо, что сам.</p><p>Ярослав кивнул и, помявшись, сел на табурет напротив меня. Остожин хмыкнул ещё громче и демонстративно ушёл в дальний конец подклета, звеня ключами.</p><p>— Вы ведь не просто так здесь сидите, Вешнякова, — сказал Ярослав негромко. — Ветлугин вас запер, это весь курс знает. Вы что-то ищете.</p><p>Я посмотрела на него: прямые плечи, внимательные серые глаза, руки на столе, сжатые в кулаки. И решила рискнуть, хотя и не до конца.</p><p>Я рассказала ему о деле: о двух печатях, о трещине через букву «П», о журнале и записи Кукшина без послухов, о плаще с синей заплатой и пятне сургуча на подоле. О Ветлугине, жале и кабале я не сказала ни слова: для него это было бы слишком опасно.</p><p>Он слушал не перебивая, и лицо его становилось всё серьёзнее.</p><p>— Значит, свидетельница видела плащ, а вас она не видела, — сказал он, когда я закончила.</p><p>— Видела плащ и поверила, что это я, как Ерёма поверил, что монета в правой руке.</p><p>— И камень промолчал.</p><p>— Промолчал, потому что она не лгала, а ошибалась.</p><p>Ярослав долго молчал, потом сказал:</p><p>— Вы знаете, кто свидетельница.</p><p>— Знаю. Святослав проговорился во дворе, после поля.</p><p>Ярослав на мгновение закрыл глаза.</p><p>— Милослава, — тихо сказал он.</p><p>Я кивнула. Он встал, прошёлся между полками, вернулся и снова сел. Ему было трудно, я видела, как он собирает слова, медленно и тщательно, как тогда на мосту.</p><p>— Вы знаете, — сказал он наконец, — что нас с ней сговорили с детства?</p><p>— Любава рассказывала.</p><p>— Отцы решили, когда ей было три, а мне пять: Белозёрские и Горчаковы, хранители камня и царские конюшие, самая выгодная свадьба в Престол-граде. — Он невесело усмехнулся. — Мы выросли вместе, каждое лето в Красном селе, учились ездить верхом, ссорились и мирились. Она мне как сестра, Вешнякова, и я её очень уважаю: она честная и гордая, и умнее Святослава в десять раз.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Но я её не люблю, и она меня не любит. Мы это оба знаем и даже говорили об этом однажды, прошлым летом. Она сказала: Ярь, мы с тобой будем хорошей парой, как два коня в одной упряжке, ровно потянем, а больше ничего и не надо.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— Зачем я вам это рассказываю, Вешнякова?</p><p>— Не знаю, Белозёрский, — честно сказала я. — Зачем?</p><p>Он смотрел на меня ещё секунду, потом отвёл взгляд, и скулы у него порозовели.</p><p>Ну вот, Ланская, подумала я, допрыгалась. Сердце Агнии стучало так, что, кажется, было слышно в дальнем конце подклета, где Остожин нарочито громко звенел ключами. Восемьдесят лет, строго напомнила я себе, муж, дочь, внук и сорок лет на судейском месте. Ты видела всё, и от взгляда двадцатилетнего мальчишки ты не краснела никогда, даже в двадцать.</p><p>Щёки Агнии горели.</p><p>— Если Милослава честная, — сказала я как можно ровнее, — она сама захочет узнать правду. Мне нужно поговорить с ней наедине, а не на совете при всех, чтобы она поняла, что видела.</p><p>Ярослав тут же стал серьёзным, будто с облегчением ухватился за дело.</p><p>— Она не станет с вами говорить. Святослав ей все уши прожужжал, что вы ведьма, а отец запретил ей к вам подходить. Я слышал, он приезжал в Академию к Ветлугину и долго с ним сидел.</p><p>Ростислав Горчаков, отец Милославы, долго сидел у Ветлугина. Я отметила это для себя.</p><p>— Но через два дня Осенины, — продолжил Ярослав. — В Академии будет праздник во дворе, костры, хороводы, ряженые, студенты, наставники и горожане вперемешку. Там можно подойти к кому угодно, и никто не заметит. Милослава будет, она всегда водит хоровод на Осенинах. Я могу... я могу её позвать и отвести в сторону, туда, где вы будете ждать.</p><p>— Вы это сделаете?</p><p>— Сделаю.</p><p>— Против воли её отца? И, наверное, своего?</p><p>Он пожал плечами так легко, будто это ничего не стоило.</p><p>— Я подписался послухом у ростовщика против двоюродного брата. После этого всё остальное просто.</p><p>Остожин вернулся из дальнего конца подклета, как только за Ярославом закрылась дверь, сел за свой стол, взял кружку и долго, очень выразительно посмотрел на меня поверх неё.</p><p>— Что? — спросила я.</p><p>— Ничего. Я старый человек, я ничего не вижу и ничего не слышу. У меня катаракта.</p><p>— У вас нет катаракты.</p><p>— Значит, будет, от того, что я тут насмотрелся.</p><p>Я почувствовала, что снова краснею, и это было уже совсем унизительно.</p><p>— Евстигней Карпович, он мальчик, ему двадцать лет.</p><p>— А тебе девятнадцать, — заметил Остожин. — Подходящая разница.</p><p>Я открыла рот и закрыла. Что я могла ему ответить? Что мне восемьдесят и этот мальчик годится мне во внуки? Что у меня был Петя, сорок три года брака, и я до сих пор помню, как он смеялся?</p><p>Остожин смотрел на меня поверх кружки и вдруг перестал усмехаться.</p><p>— Вешнякова, — сказал он тихо, совсем другим голосом. — Я не знаю, кто ты, и не спрашиваю. Но я вижу, что ты носишь в себе что-то тяжёлое и очень старое, будто ты прожила целую жизнь и устала от неё. Так вот: если тебе дали вторую... если тебе дали ещё время, не трать его только на чужие беды, слышишь? Оставь немного себе.</p><p>Он отпил из кружки и уткнулся в книгу, будто ничего не говорил, а я сидела над описью, и буквы плыли у меня перед глазами.</p><p>Петя говорил почти слово в слово то же самое, за год до смерти: «Аня, ты всю жизнь чужие беды разбираешь. Оставь немного себе». Я тогда отмахнулась и сказала: на пенсии, потом, успею. И не успела.</p><p>Вечером, когда я шла от Ветлугина после обязательного доклада, Ярослав ждал меня у лестницы девичьего терема, в тени, прислонившись к перилам.</p><p>— Вешнякова.</p><p>— Белозёрский, вы меня скоро заикой сделаете. Почему вы всё время ждёте в темноте?</p><p>— Привычка. Белозёрские любят стоять в тени, отец говорит, так видно больше.</p><p>— Ваш отец много чего говорит.</p><p>— Много, — согласился он и помолчал. — Я днём забыл сказать.</p><p>— Что?</p><p>Он отлепился от перил и подошёл ближе. Свет из окна терема упал ему на лицо, и я увидела, что он снова краснеет. Это было даже трогательно: лучший студент курса, сын Великого Судии, который знает Устав наизусть, краснел, как первоклассник у доски.</p><p>— На Осенинах танцуют, — сказал он. — Вы танцуете, Вешнякова?</p><p>Я подумала. Последний раз я танцевала на золотой свадьбе соседей по даче, вальс с Петей: мне было семьдесят два, у меня болели колени, и через три минуты мы оба запыхались и сели. А до этого на собственной свадьбе, а ещё раньше на выпускном на юрфаке, в пятьдесят девятом, в платье, которое мама перешила из своего.</p><p>— Танцевала, — сказала я. — Давно.</p><p>— Тогда я вас приглашаю. — Он выпалил это быстро, будто боялся передумать. — Заранее, сейчас, чтобы вы не успели придумать статью против.</p><p>Я не удержалась и рассмеялась.</p><p>— Белозёрский, нет такой статьи, которая запрещала бы танцевать.</p><p>— Вы найдёте, — убеждённо сказал он. — Вы в старом сундуке нашли статью, о которой двести лет никто не знал. Найдёте и эту.</p><p>Он смотрел на меня серьёзными серыми глазами и ждал, а я вспомнила Остожина с его «оставь немного себе» и Петю.</p><p>— Хорошо, один танец. Но учтите, я не помню, как здесь танцуют. Камень, понимаете ли.</p><p>— Я покажу, — сказал он и ушёл в темноту так быстро, что я даже не успела пожелать ему спокойной ночи.</p><p>А я поднялась по двадцати двум ступенькам в келью, где Любава уже спала, обняв подушку, повесила на крючок новый тёмно-зелёный плащ с меховой опушкой, села на кровать и долго смотрела в стену, улыбаясь, как дура. В восемьдесят лет, подумать только.</p><p>До переслушания оставалось девять дней, до Осенин два.</p></section><section><title><p>Глава 17. Милослава</p></title><p>За день до Осенин в подклет пришёл хранитель камня.</p><p>Я не сразу его узнала. Он вошёл тихо, без стука, в простом тёмном кафтане вместо обычного чёрного, похожего на воронье крыло, без перстней, сутулый, с длинным носом и покрасневшими от бессонницы глазами. Он больше походил на старого учителя гимназии, которого выгнали на пенсию, чем на грозного Фёдора Лукича Смагу, хранителя Алатыря.</p><p>Остожин поднялся ему навстречу, медленно и удивлённо.</p><p>— Фёдор Лукич. Сколько лет вы сюда не заходили?</p><p>— Лет двенадцать, — хрипло сказал хранитель. — Мне нужны «Сказания о камне», старый список, тот, что до Мстислава Первого.</p><p>Остожин долго на него смотрел, потом молча пошёл к полкам. Хранитель остался стоять посреди подклета и тут увидел меня с пером в руке над описью. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и он первым отвёл глаза.</p><p>— Вешнякова, — сухо сказал он.</p><p>— Фёдор Лукич, — ответила я, встала и поклонилась по-настоящему, с уважением.</p><p>Он удивился: видимо, ждал, что я буду дерзить.</p><p>Остожин вернулся с толстой рукописью в потёртом кожаном переплёте. Хранитель прижал её к груди, как ребёнка, кивнул и повернулся уходить, но остановился и постоял спиной ко мне.</p><p>— Я не сплю, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — С того дня, как ты показала свою монету, не сплю. Двадцать лет я хранитель, двадцать лет ставлю людей на камень, сотни, может, тысячи, и ни разу не думал, что камень может промолчать, когда человек ошибается.</p><p>Он обернулся, и глаза у него были красные, воспалённые.</p><p>— Теперь я каждую ночь вспоминаю всех, каждое лицо, и думаю: а этот? А тот? Может, они тоже ошибались? Может, свидетель видел не того, камень промолчал, а человек невинен?</p><p>Я смотрела на старого человека, который всю жизнь служил одной вещи и вдруг узнал, что она не такая, как он думал. Я знала это чувство: я жила с ним сорок лет, с тех пор как увидела ботинки Курбатова.</p><p>— Фёдор Лукич, — тихо сказала я, — камень делает то, что умеет. Это люди решили, что он умеет больше, и перестали задавать вопросы.</p><p>— Я перестал, — сказал он. — Я.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Зачем ты мне это показала? Могла ведь промолчать, пройти переслушание, выиграть или проиграть. Зачем тебе понадобилась монета?</p><p>— Потому что через восемь дней вы снова поставите меня на камень, и свидетельницу тоже, и я хочу, чтобы вы знали, что слушаете.</p><p>Он долго смотрел на меня.</p><p>— В тот день, — медленно сказал он, — когда тебя допрашивали первый раз, ты спрашивала, куда я выходил.</p><p>— Спрашивала.</p><p>— Я сказал: испить воды. Это была неправда.</p><p>Остожин за моей спиной перестал дышать, да и я, кажется, тоже.</p><p>— Ко мне посреди допроса подошёл Ветлугин, — продолжил Фёдор Лукич, — и шепнул на ухо: ректор зовёт, срочно, по делу о камнях из Белой палаты. Я пошёл. Ректор меня не звал, он даже удивился, когда я пришёл. А когда я вернулся, ты уже лежала на камне без памяти, и Ветлугин сказал: пока вас не было, я спросил трижды, она молчала.</p><p>Он сжал рукопись так, что побелели пальцы.</p><p>— Я тогда разозлился на тебя, думал, ты притворяешься. А потом ты встала и... — Он не договорил. — Двадцать лет я хранитель, и никто никогда не выводил меня из зала посреди допроса. А тут вывели, и я пошёл, как телёнок за пастухом.</p><p>— Вы скажете это на переслушании?</p><p>Фёдор Лукич посмотрел на меня тяжёлым взглядом.</p><p>— Я скажу это на камне, Вешнякова, если меня спросят. Хранитель тоже может встать на камень, редко, но бывает.</p><p>Он пошёл к двери и на пороге остановился.</p><p>— И ещё. Переслушание я проведу сам и вопрошать буду сам, по Уставу, от первого до последнего слова. Никто больше меня не выведет, ни Ветлугин, ни ректор, ни сам Великий Судия.</p><p>Дверь закрылась, и мы с Остожиным долго молчали.</p><p>— Двенадцать лет он сюда не заходил, — сказал наконец Остожин. — Мы с ним когда-то учились на одном курсе, знаешь? Потом он пошёл в хранители, а я в Судный приказ, и он мне тогда сказал: Евстигней, ты дурак, ты служишь людям, а люди врут, я же служу камню, а камень не врёт. — Он помолчал. — Сорок лет прошло, и вот он пришёл за «Сказаниями», за старым списком, что до Мстислава. Знаешь, что там написано?</p><p>— Нет.</p><p>— Что камень дан людям советовать, а не судить, что камень — свеча в тёмной комнате, а не судья. Мстислав Первый велел изъять этот список из всех книгохранилищ, а этот уцелел, потому что лежал у нас в подклете и никто о нём не знал.</p><p>Он посмотрел на дверь, за которой скрылся хранитель.</p><p>— Ты его сломала, Вешнякова. Хорошего человека, который сорок лет верил.</p><p>— Я ему вернула вопрос, — сказала я. — Сломать его можно было только ответом.</p><p>Милослава пришла ночью.</p><p>Я уже собиралась уходить из подклета: Остожин ушёл к себе час назад, оставив мне лампу и наказ не засиживаться. Я дописывала последнюю строку и вдруг услышала на лестнице лёгкие, быстрые, неуверенные шаги. Дверь приоткрылась, в щель скользнула фигура в тёмном плаще с капюшоном, огляделась, увидела меня за столом, в круге света, и сняла капюшон.</p><p>Я медленно положила перо.</p><p>Она стояла у двери и не подходила ближе: белое лицо, тёмные глаза, чёрная коса через плечо, простой плащ без жемчуга и бус, сжатые губы и сцепленные перед собой руки. Так стоят свидетели, которые пришли сами, без вызова. Я видела таких немного, и они всегда оказывались самыми ценными и самыми хрупкими: одно неверное слово, и они уходят.</p><p>— Садитесь, Милослава Ростиславна, — негромко сказала я. — Здесь никого нет, Евстигней Карпович спит.</p><p>Она не села.</p><p>— Ярослав сказал, что ты хочешь со мной поговорить на Осенинах, наедине, — ровно и холодно сказала она. — На Осенинах я не хочу, там все, и отец будет, и Святослав. Я пришла сейчас.</p><p>— Благодарю.</p><p>— Не благодари, я не для тебя пришла.</p><p>— Знаю. Вы пришли для себя.</p><p>Она чуть заметно вздрогнула, потом медленно подошла к столу и села на самый краешек табурета напротив, держа спину прямо, будто проглотила аршин.</p><p>— Говори.</p><p>— Нет, говорите вы, а я буду только спрашивать. Можно?</p><p>Она посмотрела на меня с подозрением и кивнула.</p><p>— Ночь на двенадцатое Вересня. Вы были у Печатной палаты. Почему?</p><p>Повисла пауза, и я видела, как она решает, отвечать или нет.</p><p>— Не спалось, — сказала она наконец. — Дождь стучал. Я вышла на гульбище, оно выходит на двор, с него видно Печатную палату, и стояла, смотрела на дождь.</p><p>— Что вы увидели?</p><p>— Свет в окне Печатной палаты, слабый, как от свечи. Я удивилась: ночь, там никого не должно быть. Потом свет погас, дверь открылась, и вышел человек в плаще с капюшоном и пошёл через двор к девичьему терему.</p><p>— Как вы поняли, кто это?</p><p>— По плащу: серый, длинный и с яркой синей заплатой на плече, её даже в темноте было видно, когда он мимо фонаря шёл. Такой плащ в Академии один, его носит кузнецова дочь или ты, чаще ты. Я тебя в нём сто раз видела.</p><p>— Лицо вы видели?</p><p>Милослава помолчала.</p><p>— Нет, — тихо сказала она. — Капюшон, дождь, темно.</p><p>— Рост?</p><p>Она нахмурилась, и я видела, как она честно пытается вспомнить.</p><p>— Не знаю. Я смотрела сверху, с гульбища, а сверху все кажутся ниже.</p><p>— Походку?</p><p>— Быстро шёл, сгорбившись от дождя. Под дождём все так ходят.</p><p>— Значит, вы видели плащ с синей заплатой, а лица, роста и походки не видели.</p><p>Милослава подняла на меня тёмные, прямые, очень гордые глаза.</p><p>— Я знаю, к чему ты ведёшь, Вешнякова. Твоя монета, Ерёма, «в какой руке?». Я весь урок об этом думала, и потом каждую ночь. — Она сцепила пальцы ещё крепче. — Я была уверена, понимаешь? Уверена, что это ты, когда стояла на камне и когда говорила. Камень промолчал, потому что я не лгала.</p><p>— Знаю, — мягко сказала я. — Я ни секунды не думала, что вы лгали.</p><p>— А теперь я не уверена. — Голос у неё впервые дрогнул. — Я не знаю, кого видела: может, тебя, может, кузнецову дочь, может, кого-то третьего. А ты из-за моих слов чуть не...</p><p>Она не договорила. Я дала ей помолчать, а потом спросила то, что хотела спросить больше всего:</p><p>— Милослава Ростиславна, когда вы впервые сказали, что видели именно меня, Вешнякову, а не плащ? Кому вы это сказали?</p><p>Она моргнула, видимо, такого вопроса не ждала.</p><p>— Проктору, Ветлугину. Он сам пришёл ко мне на следующий день после того, как нашли листы, сказал, что ищет, кто ночью ходил у Печатной палаты, что сторож видел на гульбище свет от моей свечи, и спросил, не видела ли я чего.</p><p>— И вы рассказали?</p><p>— Рассказала про свет, про плащ, про заплату.</p><p>— Что он сказал?</p><p>Милослава задумалась и заговорила медленно, будто вытаскивая слова из памяти:</p><p>— Он сказал: «Синяя заплата. Это ведь плащ Вешняковой, не так ли? Вы ведь видели Вешнякову, Милослава Ростиславна?» И я сказала: да. Я ведь и правда так думала, я же видела её в этом плаще сто раз...</p><p>Она осеклась, и я увидела, как она поняла: медленно, будто изнутри поднималась вода и заполняла всё лицо.</p><p>— Он мне подсказал, — очень тихо сказала она. — Он мне подсказал, а я согласилась. И с тех пор я помнила уже тебя, а не плащ, и была уверена, что видела тебя.</p><p>— Это называется наводящий вопрос, — сказала я. — Когда в самом вопросе уже есть ответ, человек соглашается, а потом и сам верит, что так и было. Вашей вины в этом нет, Милослава Ростиславна, так устроена память у всех.</p><p>Она смотрела на меня так, будто я заговорила на чужом языке.</p><p>— Откуда ты всё это знаешь? — прошептала она. — Наводящий вопрос, как устроена память... Этому нигде не учат, ни в Академии, ни в Белой палате.</p><p>— Значит, пора начинать учить.</p><p>Мы просидели ещё долго. Я рассказала ей про две печати, про трещину через «П», про запись Кукшина и сургучное пятно на подоле, а про кабалу и Ветлугина с его жалом молчала. Она слушала не перебивая и становилась всё бледнее.</p><p>— На переслушании вас снова поставят на камень, — сказала я, — и Фёдор Лукич будет вопрошать сам. Если он спросит, что вы видели, вы можете сказать, как тогда: «Я видела Вешнякову», и, если вы в это верите, камень промолчит. А можете сказать то, что сказали сейчас: «Я видела плащ с синей заплатой, лица не видела». Это тоже правда, и камень тоже промолчит.</p><p>— И тогда ты выиграешь.</p><p>— Тогда суд узнает, что свидетельница видела на самом деле, а выиграю я или нет, решит совет.</p><p>Милослава долго молчала.</p><p>— Если я так скажу, — проговорила она наконец, — отец меня убьёт. Не до смерти, конечно, но... Он сказал мне ещё в первый раз: Горчаковы не берут назад своих слов. Он ходил к Ветлугину, они долго говорили, а потом отец сказал мне: ты свидетельница, ты будешь стоять на своём, это дело чести рода.</p><p>— Чести рода, — повторила я. — Милослава Ростиславна, простите мне один вопрос: что для вас честь?</p><p>Она вскинула голову, будто я её ударила.</p><p>— Честь — это... это слово. Своё слово, его не берут назад.</p><p>— А если слово было ошибкой? Если сказал, а потом узнал, что ошибся, честь велит стоять на ошибке или исправить её?</p><p>Она молчала, и я видела, как дрожат её сцепленные пальцы, тонкие, белые, без колец.</p><p>— Не знаю, — сказала она очень тихо. — Не знаю, Вешнякова. Меня никогда не учили, что можно ошибиться. Горчаковы не ошибаются, так отец говорит.</p><p>— «Белозёрские другими не бывают», — так говорит отец Ярослава.</p><p>Она быстро взглянула на меня и горько усмехнулась.</p><p>— Значит, Ярь и тебе это рассказал. — Она помолчала. — Он о тебе говорит, слишком часто. Знаешь об этом?</p><p>Я ждала этого с той секунды, как она вошла в подклет.</p><p>— Милослава Ростиславна...</p><p>— Не надо, — перебила она без злобы, устало. — Ревновать мне не за что. Я Ярославу невеста по сговору, а не по сердцу, мы оба это знаем. Он мне как брат, хороший, глупый, честный брат, который всю жизнь пытается доказать отцу, что он Белозёрский.</p><p>Она посмотрела на меня прямо.</p><p>— Мне тебя жалко, а не его. Ты не знаешь его отца. Мстислав Белозёрский не простит тебе ни камня, ни монеты, ни Ярослава. Если он решит, что ты встала между его сыном и тем, кем сын должен стать, он тебя уничтожит, тихо, как уничтожает всех, даже следа не останется.</p><p>Она встала и накинула капюшон.</p><p>— Я подумаю про то, что ты сказала, про честь. Ответ дам на Осенинах, найду тебя сама.</p><p>На пороге она обернулась.</p><p>— Вешнякова. Ты ведь не ведьма?</p><p>— Нет.</p><p>— Жаль, — сказала Милослава Горчакова. — С ведьмой было бы проще.</p><p>И ушла.</p><p>Я ещё долго сидела в подклете при свете лампы и перебирала в уме услышанное. Ветлугин подсказал свидетельнице ответ, вывел хранителя из зала и досматривал мой сундук без послухов. На столе у него лежало жало для кровавых грамот, а в Красном селе он обещал Агнии свободу брата. Кукшин держал у себя старую печать и продавал листы с ответами.</p><p>Всё это я знала и почти всё могла доказать: про Кукшина точно, про Ветлугина пока только то, что он вёл дело неправильно, подсказывал, выводил, досматривал один. Это было немало и могло меня оправдать, но главного не объясняло: зачем проктору Академии понадобилось убить нищую студентку на камне? Что такого она знала или сделала, о чём должна была молчать до самой смерти?</p><p>Я посмотрела на своё запястье: нитка под рукавом была тёплой.</p><p>За Ветлугиным кто-то стоит, подумала я, кто-то крупнее него. Проктор не стал бы покупать жало на свои деньги и писать кровавые грамоты по своей воле. Кто-то ему велел, кто-то, кому нужно было, чтобы Агния сделала что-то, а потом замолчала навсегда. «Мстислав Белозёрский не простит тебе ничего».</p><p>Я задула лампу и долго сидела в темноте. Завтра были Осенины, праздник урожая, костры, хороводы, ряженые и один танец, который я обещала. Танцевать мне не хотелось, хотелось лечь и думать, но я дала слово, а слово, как сказала Милослава, назад не берут. Если, конечно, оно не было ошибкой.</p></section><section><title><p>Глава 18. Осенины</p></title><p>К вечеру двор Академии было не узнать.</p><p>Любава весь день бегала то в кухню, то к воротам, то в келью и каждый раз возвращалась с новостями: привезли бочки с мёдом, ставят столы, пришли скоморохи, ректор разрешил пустить горожан. Когда солнце село, она ворвалась в келью раскрасневшаяся, с распущенной косой, и потребовала, чтобы я немедленно одевалась.</p><p>— Во что? — спросила я.</p><p>Любава посмотрела на меня с жалостью, полезла в свой сундук и вытащила свёрток.</p><p>— Вот, мамка тебе передала. Сказала, печальнице не в студенческом кафтане на Осенины ходить.</p><p>В свёртке лежал тёмно-синий сарафан тонкого сукна, расшитый по подолу и по груди красными и золотыми птицами, листьями и ягодами, к нему белая рубаха с широкими вышитыми рукавами и алая шёлковая лента для косы.</p><p>— Любава, это же дорого. Твоя мама...</p><p>— Мамка три ночи шила, пока ты Дуняшку спасала, — перебила Любава. — Сказала: откажешься — обидишь. А Никифоровы обиды помнят до седьмого колена.</p><p>Спорить я не стала.</p><p>Сарафан сел как влитой. Любава заново и туго заплела мне косу с алой лентой, отступила на шаг, ахнула и полезла за зеркалом.</p><p>Из бронзового круга на меня смотрела девятнадцатилетняя Агния: рыжая коса через плечо, зелёные глаза, синий сарафан с птицами. Оказывается, она была очень красивая, просто раньше её никто не наряжал.</p><p>«Прости, девочка, — подумала я. — Это должен был быть твой праздник».</p><p>Сверху я накинула тёмно-зелёный плащ Аграфены Ильиничны с меховой опушкой и серебряной застёжкой-листком.</p><p>— Ну, пошли, — сказала Любава, вытирая глаза. — А то Ярослав Мстиславич там уже весь двор протоптал.</p><p>Осенины в Академии походили сразу на деревенскую свадьбу, ярмарку и студенческий капустник.</p><p>Посреди двора, вокруг старого дуба, горели три огромных костра, и искры летели в чёрное небо. Вдоль стен поставили длинные столы с пирогами, яблоками, мочёной брусникой, мёдом в бочонках и сбитнем в медных котлах. Под дубом пятеро гусляров играли что-то быстрое, плясовое, скоморохи в пёстрых лохмотьях ходили на руках и кувыркались, а в толпе бродили ряженые: медведь в вывернутом тулупе, коза с рогами из ухвата, журавль на ходулях. Пахло дымом, яблоками и мёдом.</p><p>Студенты нарядились кто во что горазд, наставники стояли кучкой у крыльца вокруг седого благодушного ректора. Горожан пустили через главные ворота, и пришло их много: мастеровые, торговцы, бабы с детьми.</p><p>Меня узнавали, и это было странно. Пока я шла через двор, люди оборачивались, кто-то кланялся, кто-то показывал на меня пальцем и шептал соседу. Подбежала та самая вдова, у которой деверь отобрал огород.</p><p>— Барышня! Печальница! Огород-то вернули, по челобитной, как ты научила! Деверь в суде стоял, как рак варёный!</p><p>Она сунула мне в руки горшочек мёда и убежала, прежде чем я успела отказаться.</p><p>Потом подошла Дуняша с матерью и Гришкой, румяная, в новом платке, ничем не похожая на перепуганную девочку за решёткой. Она протянула мне белое льняное полотенце с вышитыми по краям петушками.</p><p>— Сама вышивала, — сказала она, краснея. — Это вам. За... за всё.</p><p>Марья молчала рядом, но смотрела на меня совсем иначе, чем у ворот Кочетовых.</p><p>Я стояла с горшком мёда в одной руке и полотенцем в другой и не знала, что с ними делать и что делать с комом в горле. За сорок лет и тысячи процессов мне никто ни разу не подарил полотенца. Подсудимые писали жалобы, потерпевшие плакали, адвокаты благодарили сквозь зубы, а тут девочка, которую я видела три раза, вышила для меня петушков.</p><p>— Дай сюда, — сказала Любава, отбирая у меня мёд и полотенце. — Отнесу в келью, а то ты сейчас разревёшься.</p><p>Я и правда едва не разревелась.</p><p>Хоровод водила Милослава.</p><p>Я увидела её издалека: она шла впереди длинной цепочки девушек вокруг среднего костра, в белом сарафане, расшитом серебром, с жемчужной поднизью на лбу и чёрной косой до колен, и пела. Голос у неё оказался низкий, грудной, совсем не такой холодный, как в разговоре. Девушки подхватывали, хоровод медленно кружил вокруг огня, то сходясь к костру, то расходясь.</p><p>На меня Милослава не смотрела, но, когда хоровод проплывал мимо, я поймала её короткий взгляд, и она чуть заметно кивнула. Я кивнула в ответ.</p><p>Потом хоровод распался, гусляры заиграли быстрее, и во дворе закричали: «Ручеёк! Ручеёк!»</p><p>Ручеёк я знала: мы играли в него в пионерском лагере под Москвой в сорок девятом. Пары встают друг за другом, держатся за руки и поднимают их, получается коридор. Тот, кому не хватило пары, ныряет в коридор с одного конца и по дороге выхватывает себе кого-нибудь, а оставшийся один бежит в начало и ныряет снова.</p><p>Любава потащила меня в ручеёк раньше, чем я успела возразить. Мы встали где-то в середине и подняли руки, над нами сомкнулась арка из сцепленных ладоней. Пары ныряли, хватали, менялись, визжали и смеялись. Любаву выхватил какой-то рыжий парень, кажется, Ерёма Сытин, и я осталась одна с поднятой рукой.</p><p>Тут в коридор нырнул Ярослав.</p><p>Он шёл не торопясь, мимо девушек, которые тянули к нему руки и хихикали, мимо боярышень, мимо Златы Мещерской, которая чуть не вывернулась из пары, чтобы оказаться у него на пути, ни на кого не глядя. Дойдя до меня, он взял меня за руку и повёл за собой.</p><p>Мы вынырнули из ручейка в конце, и руку он не отпустил. Гусляры как раз сменили напев с быстрого на медленный, плавный и певучий.</p><p>— Это лебёдушка, — сказал Ярослав. — Парная пляска. Я обещал показать.</p><p>— Я помню, — сказала я.</p><p>И я действительно вспомнила, вернее, вспомнило тело. Ноги Агнии знали эту пляску: как шагнуть, как повернуться, когда поднять руку и когда опустить. Я ни о чём не думала, а они двигались плавно и легко, будто кто-то внутри меня вёл.</p><p>Мы шли по кругу вокруг костра вместе с другими парами. Он поднимал мою руку, я проходила под ней, снова шаг и поворот, а искры летели над нами в небо.</p><p>— Вы умеете, — удивлённо сказал он.</p><p>— Тело помнит, — ответила я, и это была чистая правда.</p><p>В отблесках костра его серые глаза казались золотыми. Светлые волосы растрепались, в праздничном тёмно-синем кафтане с серебряным шитьём он выглядел старше, мужчиной, а не мальчиком.</p><p>«Ланская, — сказала я себе, — опомнись».</p><p>Но пляска шла, ноги двигались, рука Агнии лежала в его руке, и Ланская ненадолго куда-то делась, на один круг вокруг костра.</p><p>— Отец пишет, что приедет на ваше переслушание, — тихо сказал Ярослав, когда мы сблизились в повороте.</p><p>Ланская вернулась мгновенно.</p><p>— Великий Судия? На дисциплинарный совет Академии? Из-за студентки?</p><p>— Из-за вас. Он узнал про монету, про печалование и про то, что я подписался послухом. Написал: «Приеду посмотреть на девицу, которая учит моего сына сомневаться».</p><p>Мы разошлись в танце и снова сошлись. Я подняла руку, он её взял.</p><p>— Вы боитесь? — спросила я.</p><p>Он молчал полкруга.</p><p>— Да. Первый раз в жизни боюсь не за себя.</p><p>Пляска кончилась, гусляры опустили гусли, вокруг захлопали и закричали. Ярослав выпустил мою руку медленно, будто не хотел, и мы молча постояли у костра.</p><p>Милослава нашла меня позже, когда я отошла от огня к столу с яблоками перевести дух. Она встала рядом, взяла яблоко и повертела его в пальцах, не глядя на меня.</p><p>— Я думала всю ночь и весь день, — негромко сказала она.</p><p>Я ждала.</p><p>— Отец говорит, что Горчаковы не берут назад своих слов. А ты спросила, что такое честь. И я поняла, что честь — это правда, а не слово. Слово можно сказать неправильно, правду неправильно не скажешь.</p><p>Она положила яблоко обратно.</p><p>— На переслушании я скажу, что видела: плащ, синюю заплату, капюшон, а лица не видела. И скажу, кто мне подсказал, что это ты.</p><p>— Ваш отец...</p><p>— С ним мне разбираться, не тебе.</p><p>Она повернулась и посмотрела на меня прямо.</p><p>— И я это делаю ради себя, Вешнякова. Не хочу всю жизнь думать, что из-за меня кого-то ни за что выгнали, как теперь думает Фёдор Лукич. Я видела его лицо и так не хочу.</p><p>Она ушла, прежде чем я успела хоть что-то сказать, и белый сарафан мелькнул в толпе и пропал.</p><p>Я стояла у стола с яблоками и чувствовала, как с плеч сваливается огромная тяжесть. Главная свидетельница скажет правду, а это могло меня оправдать.</p><p>Минут через десять мне сунули в руку записку.</p><p>Кто, я даже не заметила. У костра мимо прошёл ряженый медведь в вывернутом тулупе, задел меня плечом, и в ладони у меня оказался клочок бумаги. Когда я обернулась, медведь уже затерялся среди других ряженых.</p><p>Я развернула записку у огня.</p><p>«Приходи к реке, к старой сушильне у задних ворот. Бабка Матрёна знает про плащ. Боится говорить при людях. Сейчас, пока все на празднике».</p><p>Я перечитала её дважды. Бабка Матрёна ночевала в сушильне и могла видеть, кто взял плащ в ту ночь. Она была мне очень нужна, и именно поэтому я остановилась.</p><p>Я видела слишком много людей, попавших в ловушку: свидетелей, которые шли на встречу «с человеком, который знает правду», и не возвращались, следователей, которые ехали по адресу из анонимки и находили там засаду. Схема всегда одна: тебе предлагают то, что нужнее всего, и ровно тогда, когда ты одна.</p><p>Я огляделась. Любава плясала где-то с Ерёмой, Остожин сидел у крыльца с кружкой и разговаривал с Фёдором Лукичом, Ярослава видно не было.</p><p>Надо было взять кого-то с собой. Но Матрёна боится говорить при людях, и, если я приведу свидетеля, она испугается и замолчит насовсем, а до переслушания оставалось семь дней.</p><p>Я постояла ещё секунду, потом подошла к Остожину и наклонилась к его уху.</p><p>— Евстигней Карпович, мне передали записку от бабки Матрёны, я пойду к старой сушильне у задних ворот. Если через полчаса не вернусь, ищите меня там.</p><p>Он поднял на меня сразу ставшие острыми глаза.</p><p>— Одна не ходи.</p><p>— Если я приду не одна, она не скажет ни слова. Полчаса, Евстигней Карпович.</p><p>И я ушла, пока он не успел ухватить меня за рукав.</p><p>За углом главного здания праздник кончился: шум, музыка и свет костров остались за спиной, как за стеклом. Здесь было темно, холодно и тихо. Узкий проход между стеной Академии и хозяйственными постройками вёл к задним воротам и к реке, где-то впереди плескалась вода. Я шла медленно, держась ближе к стене.</p><p>Старая сушильня, низкий бревенчатый сарай без огня, стояла на сваях у самой воды. Перед ней над рекой тянулся мокрый скользкий дощатый настил, внизу тихо шумела чёрная, холодная осенняя Велья.</p><p>— Матрёна? — позвала я. — Бабушка Матрёна? Это Агния Вешнякова, вы звали.</p><p>Отвечала только вода, и тут я поняла, что в сушильне никого нет. Ни огня, ни дыма из трубы, а бабка Матрёна, которая спит у печки, не стала бы сидеть в нетопленом сарае холодной осенней ночью.</p><p>Я развернулась, чтобы уйти.</p><p>Из-за угла сарая шагнула высокая, широкая фигура в вывернутом тулупе, с медвежьей маской вместо лица, и слишком быстро двинулась ко мне. Я отступила, нога поехала по мокрым доскам, тяжёлые руки ударили меня в грудь, и я полетела вниз.</p><p>Вода оказалась такой холодной, что на секунду остановилось сердце, а потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я ушла с головой в чёрную ледяную глубину. Сарафан и плащ сразу намокли и потянули вниз, как камень. Я забила руками и ногами, вынырнула, глотнула воздуха пополам с водой и снова ушла под воду.</p><p>Тяжёлый суконный плащ с меховой опушкой тащил меня на дно.</p><p>Плавать я умела. Анна Ланская плавала всю жизнь, каждое лето на даче в карьере, а в восемьдесят ещё ходила в бассейн, пока врач не запретил. Но тело Агнии, тонкое, лёгкое и испуганное, плавать не умело и барахталось, как котёнок.</p><p>Я заставила себя перестать барахтаться. Спокойно, Ланская.</p><p>Онемевшими пальцами я нашарила на горле серебряный листок застёжки и рванула, но она не поддалась. Я рванула снова, ткань затрещала, листок отлетел, и плащ соскользнул с плеч в темноту.</p><p>Сразу стало легче. Я вынырнула, глотнула воздуха и попыталась понять, где берег.</p><p>Течение быстро несло меня прочь. Сушильня темнела уже в нескольких саженях выше по течению, на фоне чуть менее тёмного неба. Крутой глинистый берег был близко, но дотянуться до него я не могла: руки немели, ноги путались в мокром сарафане. Я снова ушла под воду.</p><p>«Вот и всё, — мелькнуло в голове. — Второй раз, за семь дней до суда. Глупо».</p><p>И тут чья-то рука изо всех сил вцепилась мне в косу и больно рванула вверх.</p><p>Я вылетела на поверхность. Кто-то крепко обхватил меня поперёк груди и потащил к берегу; у самого уха слышалось тяжёлое дыхание, ноги того, кто меня держал, работали мощно и ровно. Под ногами вдруг оказалось скользкое глиняное дно, меня выволокли на берег и бросили на мокрую траву.</p><p>Я лежала, кашляла и выплёвывала реку, а рядом кто-то тоже кашлял и тяжело дышал.</p><p>Я подняла голову. Рядом со мной в грязи стоял на коленях Ярослав, мокрый насквозь, без кафтана, в прилипшей к телу рубахе, со светлыми волосами, облепившими лицо. Лицо у него было белое и страшное.</p><p>— Вы... — выдохнул он. — Вы зачем пошли одна?!</p><p>— Ярослав Мстиславич, — сказала я, стуча зубами, — вы опять стояли в тени?</p><p>Он уставился на меня, потом засмеялся хрипло, нервно, почти всхлипывая.</p><p>— Я видел, как вы ушли от Остожина, и пошёл следом, но не успел. Увидел медведя на мостках, он вас столкнул. Я скинул кафтан и прыгнул, а он убежал туда, — Ярослав махнул рукой вдоль берега. — Догонять я не стал, вы тонули.</p><p>Я села. Меня колотило от холода, от страха, от всего сразу. Мокрый сарафан, который три ночи шила Любавина мама, облепил тело ледяной кожей.</p><p>Ярослав просто сгрёб меня в охапку, как Любава в первый день, и прижал к себе. Он тоже был мокрый и холодный, но под рубахой быстро-быстро билось горячее сердце.</p><p>Не знаю, сколько мы так просидели на берегу, может, минуту, может, пять. Потом я отстранилась.</p><p>— Где стоял медведь? На мостках?</p><p>— Что?</p><p>— Где он стоял, Ярослав Мстиславич? Покажите. Мне нужен свет.</p><p>Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.</p><p>— Вы чуть не утонули, вас трясёт. Вам нужно к огню, переодеться...</p><p>— Через минуту. Сначала свет, пожалуйста.</p><p>Он помедлил ещё секунду, потом встал и пошёл к сушильне, снял с крюка у дверей незажжённый фонарь и защёлкал огнивом. С третьего раза фитиль занялся.</p><p>К мосткам я шла, держась за его руку, потому что ноги меня не держали.</p><p>У края настила, там, где кончались доски и начиналась береговая глина, остались свежие, глубокие, чёткие следы. Человек стоял здесь и ждал, потом шагнул к мосткам, потом развернулся и побежал вдоль берега. Мокрая мягкая глина взяла отпечатки хорошо.</p><p>Я опустилась на колени, Ярослав поднёс фонарь ближе.</p><p>Сапог был очень большой, широкий и тяжёлый; ладонь Агнии, приложенная к следу, оказалась вдвое меньше. Каблук подбит железной подковкой, стёртой с одного края, а поперёк подошвы посередине шла заплата, толстый шов, которым к подошве пришили кусок кожи.</p><p>Я смотрела на этот след, а видела фотографию из другого дела: рифлёная подошва, сорок четвёртый размер, Курбатов в огромных стоптанных ботинках. Тогда я ни о чём не спросила, и теперь спрашивала обо всём.</p><p>— Ярослав Мстиславич, запомните этот след хорошенько: каблук с подковкой, стёртой с внешнего края, заплата поперёк подошвы, размер. Вы будете послухом.</p><p>— Буду, — глухо сказал он.</p><p>— И найдите кого-нибудь, кто срисует, завтра с утра, пока дождь не смыл. Остожин умеет рисовать, или пусть Любава приведёт Гришку, он ловкий.</p><p>— Найду.</p><p>Я встала, пошатнулась, и он меня поймал.</p><p>Тут я вспомнила про записку. Клочок бумаги лежал в мокром холодном кармане сарафана, раскисший и расползающийся. Я вытащила его и развернула у фонаря. Чернила поплыли, но буквы ещё можно было разобрать: мелкий, торопливый, неровный почерк с сильным наклоном вправо. Этим почерком восемь лет писался журнал Печатной палаты.</p><p>— Кукшин, — сказала я.</p><p>Ярослав посмотрел на записку, потом на меня.</p><p>— Вы уверены?</p><p>— Нет. Почерк похож, но похожий и тот же самый — разные вещи. Мы проверим и сравним при послухах.</p><p>Ярослав смотрел на меня так, будто видел впервые.</p><p>— Вас только что пытались убить, — медленно сказал он. — Вы мокрая, вас трясёт, у вас синие губы, а вы говорите «сравним при послухах».</p><p>— А что я должна говорить?</p><p>Он не ответил, только крепко обнял меня одной рукой и повёл к свету, к кострам и людям.</p><p>У угла главного здания нас встретил Остожин с фонарём, с кочергой и белым от ужаса лицом, за ним, подхватив подол, бежала Любава.</p><p>— Живая? — прохрипел Остожин.</p><p>— Живая. Простите, Евстигней Карпович, вы были правы, одной было нельзя.</p><p>Он ничего не сказал, только закрыл глаза и долго так стоял, опираясь на кочергу, как на посох.</p><p>Любава налетела на меня, закутала в свой платок, накричала на Ярослава, что он не уберёг, тут же расплакалась и накричала на меня. Я её почти не слышала.</p><p>Я думала о том, что у меня осталось семь дней и что раз меня хотели убить, значит, я подобралась близко. Записку написал Кукшин, но столкнул меня не он: Кукшин маленький, сутулый, с жёлтыми пальцами, а след оставил огромный сапог. Значит, Кукшин действует не один.</p><p>Ещё я думала о Ярославе, о его руке у меня на плече и о том, что он сказал во время пляски: «Первый раз в жизни боюсь не за себя».</p><p>У огня он меня отпустил и отступил на шаг. Любава уже тащила меня в терем переодеваться.</p><p>— Вешнякова, — сказал Ярослав мне в спину.</p><p>Я обернулась.</p><p>— Не называйте меня больше голубчиком, — сказал он, мокрый, в одной рубахе, в отблесках костра. — Ладно?</p><p>— А как называть?</p><p>— Ярославом. Просто Ярославом.</p><p>Я смотрела на него и помнила, что мне восемьдесят лет, что у меня были муж, дочь и внук и сорок лет на судейском месте.</p><p>— Хорошо, — сказала я. — Ярослав.</p><p>И пошла за Любавой, не оглядываясь, как бегают дети, которые боятся оглянуться.</p></section><section><title><p>Глава 19. Свидетель</p></title><p>На следующее утро я проснулась с насморком.</p><p>Это было почти смешно. За восемьдесят лет я пережила войну в детстве, голодный сорок седьмой, три операции, ковид и смерть мужа, а молодое здоровое тело Агнии искупалось в осенней реке и наутро чихало так, что дрожали стёкла.</p><p>Любава отпаивала меня малиной и липовым цветом и с самого утра ворчала без остановки, как самовар.</p><p>— Одна пошла, ночью, к реке, по записке! Агнюша, ты ж умная, ты ж статьи наизусть знаешь, а тут как дура деревенская. Я тебя теперь до нужника с коромыслом провожать буду.</p><p>— Хорошо, — сказала я в нос. — С коромыслом.</p><p>— И плащ боярынин утопила, с застёжкой серебряной.</p><p>Вот это было обидно. Плащ Аграфены Ильиничны вместе с серебряным листком лежал теперь где-то на дне Вельи. Боярыне надо было написать и объяснить, хотя что тут объяснишь.</p><p>— Любава, мне нужна бабка Матрёна.</p><p>Любава перестала ворчать и поставила кружку.</p><p>— Агнюша, ты и вчера за ней пошла.</p><p>— Вчера за мной пришла записка. Сегодня я пойду сама, днём, с тобой. И с твоим коромыслом, если хочешь.</p><p>Но прежде надо было снять сапожный след.</p><p>Гришка прибежал с утра, как только Любава за ним послала. Остожин уже ждал на берегу у сушильни, закутанный в старый тулуп, с листом бумаги, угольком и бечёвкой с узелками, а Ярослав следил, чтобы никто не подходил к следам.</p><p>Следы уцелели. Ночью ударил первый лёгкий мороз, глина схватилась коркой, и отпечатки затвердели, как в гипсе.</p><p>Остожин зарисовывал медленно и тщательно, высунув от старания кончик языка, как мальчишка. Гришка мерил бечёвкой длину и ширину, считая узелки, Ярослав записывал цифры. Я стояла в стороне в Любавином платке, шмыгала носом и смотрела, как три человека, которых месяц назад я не знала, делают то, чего в этом мире ещё никто не делал: снимают след с места происшествия, чтобы предъявить его суду как улику. Мне было восемьдесят лет и девятнадцать одновременно.</p><p>Каблук с подковкой, стёртой с внешнего края, заплата поперёк подошвы, длина четырнадцать узелков. Я прикинула: по-нашему сорок шестой размер. Великан.</p><p>— Готово, — сказал Остожин, распрямляясь и хватаясь за поясницу. — Подписывайтесь, послухи.</p><p>Ярослав подписался. Гришка, высунув язык, вывел закорючку, подумал и нарисовал рядом маленького петушка.</p><p>— Это я, — объяснил он. — Чтоб знали, что Гришка.</p><p>Остожин хмыкнул и спорить не стал.</p><p>В подклете Остожин положил на стол рядом три вещи: ночную записку, высушенную у печки, журнал Печатной палаты и лист чистой бумаги.</p><p>— Говори, как ты их сравниваешь, — сказал он. — Я запишу, потом Ярослав Мстиславич подпишется.</p><p>За свою судейскую жизнь я прочла сотни почерковедческих экспертиз и знала, на что смотрят эксперты: наклон, нажим, связность, форму отдельных букв и особые привычки, которых человек за собой не замечает и не может скрыть, даже если старается.</p><p>— Наклон вправо, сильный, и там, и тут, — диктовала я, водя пальцем по строчкам. — Буквы мелкие, неровные, будто прыгают. Буква «ж»: средняя палочка с петлёй наверху, будто узелок завязан. Смотрите, Евстигней Карпович: в записке «знает», «ж» с петлёй, и в журнале «приложена» с той же петлёй. И «к» особенная, с завитком на ножке: в записке «пока», а в журнале «Академия», завиток тот же.</p><p>Ярослав молча смотрел через моё плечо, только дышал.</p><p>Когда я закончила, Остожин дописал, перечитал и подул на чернила.</p><p>— «Сличение почерков, — прочёл он заголовок, который сам придумал, — записки ночной и журнала Печатной палаты. Признаки сходные: наклон, размер, буква "ж" с петлёй, буква "к" с завитком. Сличали Евстигней Остожин, наставник, и Агния Вешнякова, студентка. Послух Ярослав Белозёрский».</p><p>Он поднял на меня глаза из-под бровей-филинов.</p><p>— Такой бумаги в Залесском царстве ещё не бывало, Вешнякова. Ты понимаешь?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Над ней будут смеяться.</p><p>— Пусть, — сказала я. — Посмеются, привыкнут, а потом не смогут без неё обойтись.</p><p>Ярослав взял перо и медленно, твёрдо расписался с завитушкой.</p><p>Вечером я, как было велено, пошла на доклад к Ветлугину. Он сидел за столом в своей уютной комнате с изразцовой печью и поднял голову, когда я вошла.</p><p>— Вешнякова. Докладывайте.</p><p>— Вчера на Осенинах я упала в реку с мостков у старой сушильни, Кондрат Ильич. Ярослав Белозёрский меня вытащил.</p><p>Я очень внимательно следила за его лицом. Сорок лет учат замечать то первое, мгновенное, что человек хочет спрятать, пока он не успел надеть маску. И я заметила: Ветлугин удивился по-настоящему. Брови на долю секунды дрогнули вверх, губы приоткрылись, потом лицо снова стало гладким.</p><p>— Упали, — медленно повторил он. — Сами?</p><p>— Меня столкнули, Кондрат Ильич. Человек в медвежьей маске.</p><p>Он смотрел на меня, и я видела, как в нём быстро, словно в счётной машине, что-то работает.</p><p>— Это серьёзное обвинение. У вас есть послухи?</p><p>— Есть.</p><p>— Вы знаете, кто это был?</p><p>— Пока нет.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Ступайте, Вешнякова, — сказал он наконец. — И не ходите больше одна ночью к реке.</p><p>Я вышла и долго стояла на лестнице. Он не знал, я была почти в этом уверена. Ветлугину нужно было, чтобы я тихо проиграла дело, шум ему был ни к чему, а мёртвая студентка в реке накануне переслушания означала бы расследование и вопросы. Значит, столкнул меня кто-то, кто испугался сильнее, кому было что терять прямо сейчас, кто видел меня ночью над журналом Печатной палаты.</p><p>Днём сушильня оказалась совсем не страшной: длинный бревенчатый сарай на сваях, жарко натопленная печь, от стены к стене верёвки с простынями, рубахами, кафтанами и портянками. Пахло мокрым полотном, щёлоком и дымом.</p><p>У печки на низенькой скамеечке сидела маленькая сгорбленная старуха в тёмном платке. Лицо у неё было коричневое и морщинистое, как печёное яблоко, а руки красные, распухшие, с узловатыми пальцами, которые шестьдесят лет полоскали бельё в ледяной воде. Она посмотрела на нас с Любавой мутными голубыми глазами и ничего не сказала.</p><p>— Баба Матрёна! — громко сказала Любава. — Это Агнюша Вешнякова, я тебе говорила.</p><p>— Чего орёшь, не глухая, — проворчала старуха, долго посмотрела на меня и сощурилась. — Ты та, что вчера в реку упала. Слыхала, весь двор с утра судачит.</p><p>— Я, бабушка.</p><p>— Не бабушка я тебе. — Она отвернулась к печке. — Матрёна Ивановна. Шестьдесят лет тут стираю, а бабушкой меня внуки зовут. Ты мне не внучка.</p><p>Любава сделала большие глаза: я ж говорила.</p><p>Обижаться я не стала. Я села по-простому на домотканый половик у печки, рядом со скамеечкой, и протянула руки к огню: пальцы ещё ныли после вчерашней ледяной воды.</p><p>— Матрёна Ивановна, можно я тут погреюсь? Руки ломит после реки.</p><p>Она покосилась на меня и фыркнула.</p><p>— Ломит у неё, в девятнадцать лет. Ты, девка, не знаешь, что такое ломит. Вот у меня к дождю так ломит, что ложку не удержишь, ночью спать не могу, кости воют.</p><p>— Знаю, — сказала я.</p><p>— Откуда тебе знать?</p><p>— Знаю, Матрёна Ивановна. Пальцы будто песком набиты, суставы распухают, как орехи. Утром не согнёшь, пока в тёплой воде не подержишь, а за тёплой водой надо встать, затопить, согреть. А встать не можешь, потому что колени и спина. И так каждое утро.</p><p>Старуха медленно повернула ко мне голову. Я говорила правду: таким было каждое моё утро последние десять лет.</p><p>Матрёна Ивановна очень долго смотрела на меня мутными голубыми глазами, будто разглядывала что-то за мной.</p><p>— Ты, девка, говоришь, как старуха, — медленно сказала она. — И глаза у тебя старые, я таких у молодых не видала. Ты кто?</p><p>Любава за моей спиной затаила дыхание.</p><p>— Я та, кому нужна ваша помощь, Матрёна Ивановна. Больше ничего сказать не могу, простите.</p><p>Старуха помолчала, потом вдруг протянула распухшую красную руку и тяжело, неловко положила мне на голову, как кладут руку ребёнку.</p><p>— Бедная ты, — тихо сказала она. — Старая душа в молодом теле. Тяжело тебе.</p><p>У меня перехватило горло, и я не смогла ответить.</p><p>Матрёна Ивановна убрала руку и отвернулась к огню.</p><p>— Спрашивай. Про плащ, небось? Кузнецовой дочки плащ?</p><p>В ночь на двенадцатое Вересня, рассказала она, лил дождь, и сушильня была полна мокрого белья. Плащ кузнецовой дочки висел на крайней верёвке у самой двери. Матрёна Ивановна, как всегда, спала на лавке у печки чутким, ломаным стариковским сном. Скрипнула дверь, она подумала, что кошка, и приоткрыла глаза. Угли в печи давали немного света, и в этом свете она увидела у двери человека, который снимал с верёвки тот самый плащ с синей заплатой.</p><p>— Я его сразу узнала, — сказала Матрёна Ивановна. — Савва Лукич, писарь. Он ко мне часто заходит портянки сушить, ноги у него вечно мокрые, сапоги худые. По спине узнала, сутулый он, и лысина блеснула, когда к углям повернулся.</p><p>Он накинул плащ поверх своего кафтана, натянул капюшон и ушёл, а под утро вернулся и повесил промокший насквозь плащ обратно на верёвку. Тут он увидел, что Матрёна Ивановна не спит и смотрит на него.</p><p>— Испугался он сильно, побелел весь, — сказала старуха. — Подошёл и сунул мне в руку резану. «Это тебе, Матрёнушка, на леденцы. Ты ничего не видела, а если видела, так забудь. А то, неровён час, со двора сгонят. Старая ты, куда пойдёшь? Под забором помрёшь».</p><p>Она замолчала и посмотрела на свои красные руки.</p><p>— Я взяла резану, — глухо сказала она. — И молчала. Мне идти некуда, девка. Шестьдесят лет здесь, ни детей, ни угла, внуки у сестры, им самим есть нечего. Сгонят, и вправду под забором помру.</p><p>Она подняла на меня глаза, в мутной голубизне стояли слёзы.</p><p>— А потом слышу: девку Вешнякову за печать на камень поставили, за то, что её в синем плаще видали, и та девка на камне чуть не померла. А я молчу с резаной в сундуке.</p><p>Она всхлипнула сухо, по-старушечьи, без слёз.</p><p>— Грех на мне. Большой грех.</p><p>Я взяла её распухшую руку в свои, тонкие молодые пальцы Агнии на старых узловатых пальцах.</p><p>— Матрёна Ивановна, вы боялись, потому что вам некуда было идти. Грех на том, кто вас напугал.</p><p>Она покачала головой.</p><p>— Всё одно грех.</p><p>— Тогда его можно исправить. Через шесть дней переслушание, вас поставят на камень, и вы расскажете, что видели. Камень промолчит, потому что вы скажете правду, и грех уйдёт.</p><p>Она посмотрела на меня с ужасом.</p><p>— На камень? Меня? Я ж простая прачка, кто меня слушать станет?</p><p>— Савва Кукшин тоже не боярин, Матрёна Ивановна, он писарь из мещан. По Правде ваше слово против его слова весит одинаково, я проверяла.</p><p>Старуха молчала.</p><p>— А камень не страшный, — мягко продолжила я. — Я на нём стояла. Он тёплый, как печка, и, если говоришь правду, только греет.</p><p>Матрёна Ивановна долго молчала, потом совсем тихо спросила:</p><p>— А ты рядом стоять будешь, когда меня поставят?</p><p>— Буду. Рядом.</p><p>— Ну, тогда ладно. — Она вдруг засуетилась и, кряхтя, держась за поясницу, поднялась со скамеечки. — Погоди-ка. Есть у меня ещё кое-что, я и забыла, голова дырявая.</p><p>Она проковыляла в угол к старому сундучку, обитому железом, долго рылась в нём, ворча, и вытащила маленький самодельный игольник из лоскутов, обёрнутый в лист бумаги, сложенный в несколько раз и потёртый на сгибах.</p><p>— Это он тогда обронил, Савва Лукич, — сказала Матрёна Ивановна. — Под утро, когда плащ вешал, выпало из-под плаща. Я подобрала, а он не заметил. Хотела отдать, да побоялась. Грамоте я не знаю, вижу только, печать красивая, красная. Вот и завернула в неё иголки, чтоб не терялись.</p><p>Она протянула лист мне.</p><p>Я медленно развернула его дрожащими руками. На плотной бумаге мелким, аккуратным писарским почерком, совсем не тем, что в записке, были выписаны вопросы и ответы: «Что есть кабала? Кабала есть...», «Сколько послухов надобно для...», «Какая кара за...». Ответы к испытанию по Залесской Правде. Внизу, в углу, стояла круглая красная восковая печать «Царская Академия Правды» с весами и мечом, и через букву «П» в слове «Правды» шла тонкая, отчётливая, неровная трещина.</p><p>Любава за моей спиной охнула.</p><p>Я сидела на полу у печки с листом из игольника старой прачки в руках и чувствовала то, что за всю жизнь чувствовала всего несколько раз: когда в безнадёжном деле вдруг появлялась единственная улика, которая всё ставит на свои места.</p><p>— Матрёна Ивановна, — сказала я севшим голосом, — вы даже не знаете, что сейчас сделали.</p><p>— Чего сделала? — испугалась старуха. — Не то отдала?</p><p>— То. Самое то.</p><p>Вечером в подклете у Остожина я разложила на столе всё, что у меня было.</p><p>Лист с ответами и печатью с трещиной, который обронил в сушильне Кукшин и который с той ночи хранила свидетельница. Журнал Печатной палаты с записью о переплавке без послухов. Плащ с синей заплатой и пятном сургуча на подоле, он лежал в кузнице у Никифора. Матрёна Ивановна, видевшая в ту ночь Кукшина с плащом. Милослава Горчакова, видевшая плащ, но не лицо, и проктор, подсказавший ей моё имя. Хранитель Фёдор Лукич, которого проктор вывел из зала посреди допроса. Протокол досмотра с оттиском из моего сундука, где трещины не было, потому что оттиск сделан не той печатью. Зарисовка сапожного следа и сличение почерков.</p><p>Остожин смотрел на всё это, подперев голову рукой.</p><p>— Девица, — сказал он наконец, — покажи мне кто-нибудь такой стол тридцать лет назад, я бы за ним на коленях на край света пополз.</p><p>— Не хватает одного, — сказала я.</p><p>— Чего?</p><p>— Самой старой печати с трещиной. Пока мы её не найдём, Кукшин скажет, что лист подброшен, Матрёна врёт из злобы, а Вешнякова всё подстроила. И совет может поверить, им очень захочется поверить, особенно если в зале будет сидеть Великий Судия.</p><p>Остожин медленно кивнул.</p><p>— Где он её держит?</p><p>— Не знаю. Но знаю, кто может знать.</p><p>Я думала о человеке в огромном сапоге с подковкой и заплатой поперёк подошвы. Кукшин действовал не один, а до переслушания оставалось шесть дней.</p></section><section><title><p>Глава 20. Перед советом</p></title><p>Сапог нашёлся там, где я не ждала, в кузнице.</p><p>Любава отнесла отцу зарисовку следа просто на всякий случай, как делала всё. Никифор повертел лист, поднёс к огню горна, хмыкнул в бороду и сказал:</p><p>— Так это ж моя подковка.</p><p>Через час Любава примчалась в Академию без платка, с красными от бега щеками.</p><p>— Агнюша! Батя подковку признал! Он её сам месяц назад ковал Гавриле-истопнику! Гаврила косолапит, у него каблук с краю стирается, он к бате каждые полгода ходит. А заплату на подошву ему сапожник у Торга ставил, батя видел!</p><p>Гаврилу, истопника Академии, я видела: огромный косматый мужик, который по утрам таскал охапки дров к печам главного здания, молчаливый, медлительный, с маленькими глазками под нависшим лбом. Студенты посмеивались над ним за спиной и звали Медведем, и теперь это прозвище звучало совсем иначе.</p><p>— Любава, а с кем Гаврила дружит?</p><p>Любава не знала, зато знал Гришка. За этот месяц он стал моими глазами и ушами в Престол-граде, хотя я об этом не просила: просто появлялся то у ворот, то под окном кельи, то в подклете у Остожина и сообщал новости. Сторож Фома его привечал, Остожин подкармливал, а студенты принимали за чьего-то младшего брата.</p><p>— Гаврила-то? — Гришка шмыгнул носом. — Он шурин писаря, ну, этого, лысого, Кукшина. У Кукшина жена — Гаврилина сестра, Гаврила у них по праздникам обедает. А живёт в истопницкой, где дрова, у самой Печатной палаты, стенка в стенку.</p><p>Я посмотрела на Остожина, он смотрел на меня.</p><p>— Если бы мне надо было спрятать печать, которую я по бумагам переплавил, — медленно сказал Остожин, — я бы не стал держать её дома, где жена, дети и соседи. Я бы держал её рядом, чтобы в любой час достать, и у человека, который мне должен.</p><p>— У шурина, — сказала я. — В истопницкой, в десяти шагах от Печатной палаты.</p><p>Знать было мало, печать надо было достать, и тут я упёрлась в ту же стену, в которую упиралась сотни раз за судейским столом: мало знать, где лежит улика, надо иметь право её взять.</p><p>По Уставу досматривать помещения Академии мог только проктор, по статье двадцать третьей, той самой, по которой Ветлугин один, без свидетелей, нашёл воск в моём сундуке.</p><p>Пойти в истопницкую и перевернуть дрова я не могла. Найди я там печать сама, без права и без послухов, Кукшин сказал бы, что я её подбросила, и был бы прав: на его месте я сказала бы то же. Улика, добытая в обход закона, отравлена. Мой первый председатель, Виктор Палыч, говорил: «Аня, плод с ядовитого дерева есть нельзя, даже если он сладкий».</p><p>А просить Ветлугина досмотреть истопницкую было всё равно что просить волка постеречь овец.</p><p>— Совет вправе велеть досмотр, — сказала я Остожину. — Статья сорок пятая: «Буде на переслушании явится нужда, совет может повелеть досмотр немедля, при послухах от совета».</p><p>— Немедля, — повторил Остожин. — Значит, просить надо прямо на переслушании, при всех.</p><p>— При всех, чтобы никто не успел ничего перепрятать.</p><p>— А до того? Шесть дней. Кукшин знает, что ты смотрела журнал, и может перепрятать в любую ночь.</p><p>Я подумала.</p><p>— Значит, истопницкая должна всё время быть на глазах. Обыскивать нельзя, а смотреть Устав не запрещает.</p><p>Смотреть взялись Ярослав, Гришка и рыжий Ерёма Сытин с медяком, который после Осенин ходил за Любавой, как телёнок, и ради неё был готов на всё.</p><p>Они устроили что-то вроде караула. Ерёма с утра до обеда сидел с книгой под дубом, откуда было видно дверь истопницкой, после обеда его сменял Ярослав, а вечером Гришка залезал на крышу дровяного сарая напротив и лежал там, завернувшись в рогожу, до самого колокола. Хуже было ночью: Академия запиралась, и посторонних не пускали.</p><p>Но Фёдор Лукич ночами не спал уже больше месяца, а окна его покоев выходили прямо на Печатную палату.</p><p>— Я посижу, — сказал он, когда Остожин осторожно намекнул, и сказал так, будто это ничего не стоило. — Мне всё равно не спится. Если кто-то войдёт в истопницкую ночью, я увижу.</p><p>Так хранитель Алатыря, двадцать лет судивший людей на камне, стал ночным сторожем при дровяном сарае ради студентки, которую сам называл ведьмой. Мир ещё умел меня удивить, даже в восемьдесят.</p><p>На второй день Ветлугин сделал то, чего я ждала. На доске у входа в трапезную, где вывешивали распоряжения совета, появился лист, написанный каллиграфическим почерком, с печатью совета.</p><p>«Переслушание по делу студентки Вешняковой назначено на двенадцатый день Листопада, в полдень. Ввиду того, что переслушание почтит своим присутствием Великий Судия Мстислав Белозёрский, дело будет слушаться в закрытом совете. Студентам присутствовать не дозволяется».</p><p>Закрытый совет означал без студентов и без свидетелей из зала, без тех сорока пар глаз, что видели монету Ерёмы и слышали «возражаю», и без толпы, при которой нельзя просто так заткнуть рот девице, которая цитирует статьи. Цену закрытым заседаниям я знала. Иногда они нужны, ради потерпевших или тайны, но чаще за закрытой дверью удобно делать то, что стыдно делать при свете.</p><p>Я пошла в подклет. Остожин видел лист раньше меня и уже ждал с раскрытым Уставом.</p><p>— Статья тридцать шестая, — сказал он, не здороваясь. — Читай.</p><p>«Дела дисциплинарные слушать при студентах, всем, кто пожелает, дабы прочим неповадно было, и всяк видел, что Академия карает виновных».</p><p>Я не удержалась и засмеялась. Статью писали совсем не в защиту обвиняемых: студенты должны были видеть позор провинившегося и бояться, этакая показательная порка, гласность ради устрашения. Но слова закона не знают, кому служат, и их можно обратить против того, кто их писал.</p><p>— Белозёрский подаст ректору челобитную от имени курса, чтобы по тридцать шестой статье слушать при студентах, — сказал Остожин. — Откажет ректор — нарушит Устав при Великом Судии. Ректор не дурак, не откажет.</p><p>— А Великий Судия?</p><p>Остожин помолчал.</p><p>— Великий Судия на людях всегда за Устав, — медленно сказал он. — В этом его сила. Закон на людях он не нарушает никогда, ему это не нужно. Он делает так, чтобы закон сам говорил то, что ему нужно.</p><p>На следующее утро на доске у трапезной висел новый лист: «Переслушание по делу студентки Вешняковой будет слушаться в большом зале совета, при студентах, по статье тридцать шестой Устава». Внизу стояла подпись ректора, а под ней ещё одна, крупная, размашистая, с длинным росчерком: «Быть по сему. Мстислав Белозёрский».</p><p>Я смотрела на эту подпись, и по спине полз холодок. Он не стал спорить и даже не стал ждать, пока ректор решит сам, просто согласился, будто ему было всё равно, будто заранее знал, что выиграет и при студентах, и без них.</p><p>Остожин гонял меня три дня. Он садился напротив и изображал совет, то ленивого Кочетова, то желчного Смагу, то вкрадчивого Ветлугина, задавал вопросы, перебивал и издевался, а когда я отвечала, говорил, что ответила плохо, и мы начинали сначала.</p><p>— Не трогай камень, — повторял он. — Слышишь? Не говори при Великом Судии, что камень показывает веру. Он тебя за это уничтожит прямо в зале: скажет, что ты хулишь Алатырь, и тебя выведут в Белую палату, а оттуда не возвращаются.</p><p>— Но камень показывает веру, Евстигней Карпович.</p><p>— Знаю! Ты это знаешь, я знаю, Смага теперь знает. Пусть. Но скажи по-другому: камень верен, камень не лжёт, а люди ошибаются. Свидетельница не лгала, она ошиблась, и виноват тот, кто ей подсказал. Понимаешь разницу?</p><p>Я понимала. Он был прав, и прежде я сама поступила бы так же: когда защищаешь одного человека, на систему не нападают, система подождёт. Но мне было горько, потому что Агнию убила именно система: камень, который давит, и кабала, которая держит, две силы, разрывающие человека надвое, и проктор, который знал, как ими пользоваться. А я должна была сказать, что камень верен.</p><p>— Не сейчас, — сказал Остожин, будто прочёл мои мысли. — Сейчас ты спасаешь себя, девица. Остальное потом, если будет «потом».</p><p>На исходе третьего дня я написала себе опорные точки речи на полстраницы. Целиком я речей никогда не писала: так делают те, кто боится забыть, а я боялась сказать лишнее.</p><p>1. Воск в сундуке не той печатью. Без трещины.</p><p>2. Листы скреплены старой печатью с трещиной. Журнал: печать переплавлена одним Кукшиным, без послухов.</p><p>3. Свидетельница видела плащ, не лицо. Плащ не мой. Имя подсказано.</p><p>4. Матрёна: видела Кукшина с плащом. Лист из сушильни.</p><p>5. Пятно сургуча на подоле.</p><p>6. Записка, почерк. Сапог, Гаврила.</p><p>7. Просить досмотра истопницкой. Немедля.</p><p>8. Хранитель: кто вывел.</p><p>Восьмой пункт я долго держала над свечой и думала, не сжечь ли. Хранитель на камне скажет, что его вывел Ветлугин, и это будет правда и страшный удар по проктору. Но тогда на свет вылезет то, чего я пока не могу доказать. Совет спросит, зачем проктору понадобилось удалить хранителя, и что я отвечу? Что Агнию связали кабалой и убили камнем? Без доказательств, при Великом Судии?</p><p>Сжигать я не стала, но обвела восьмой пункт рамочкой и поставила рядом знак вопроса.</p><p>Великий Судия приехал на шестой день под вечер, и я видела его из окна кельи.</p><p>Во двор Академии въехала белая карета, запряжённая шестёркой белых коней в серебряной сбруе, за ней двадцать верховых в белых кафтанах с золотым шитьём. Студенты высыпали на крыльцо, на гульбища и лестницы, наставники выстроились у главного входа, и впереди стоял ректор, нервно мнущий в руках шапку.</p><p>Из кареты вышел человек выше Ярослава, прямой, как копьё, в белом кафтане до пят без единого украшения, только на груди висела тяжёлая серебряная цепь с белым камнем. Коротко остриженные волосы и аккуратная борода у него были почти белые. Лица я с такого расстояния толком не разглядела, но оно было не старое, лет пятидесяти, не больше. А ведь Ярославу двадцать, и у Мстислава, по словам Любавы, были ещё старшие дочери, давно замужние, и внуки. Странно.</p><p>Он стоял посреди двора и медленно, спокойно осматривался, как хозяин осматривает своё имение. Ректор что-то говорил и кланялся, Мстислав не отвечал. Потом он поднял голову и посмотрел прямо на моё окно.</p><p>Я не шевельнулась. Окно было маленькое, под самой крышей, в тени, он не мог меня видеть и не мог знать, какое окно моё. Но смотрел ровно туда, где стояла я, секунду, две, три, а потом опустил глаза, повернулся к ректору и пошёл в главное здание, и белые кафтаны потянулись за ним.</p><p>Я стояла у окна и не могла пошевелиться. Сорок лет я смотрела в глаза убийцам, насильникам и взяточникам из высоких кабинетов, людям, которые могли сломать мне жизнь одним звонком, и никогда не отводила взгляд. А сейчас мне хотелось отойти от окна, сесть на пол и спрятаться, потому что за эти три секунды я почувствовала то, чего не чувствовала ни в одном зале суда: на меня смотрел кто-то, кто знает обо мне больше, чем я сама.</p><p>Ночью Ярослав постучал в окно моей кельи под самой крышей девичьего терема, на третьем этаже.</p><p>Любава подскочила на кровати и схватила кочергу, а я открыла окно. Он стоял на узком карнизе, держась за резной наличник, бледный, в тёмном кафтане и без шапки, и ветер трепал его светлые волосы.</p><p>— Вы с ума сошли, — прошипела я. — Третий этаж!</p><p>— По водостоку. Я в детстве по водостокам в Белой палате лазил, от отца прятался. Можно войти?</p><p>— Нельзя! Это девичий терем! Если вас увидят...</p><p>— Тогда я тут постою. Две минуты.</p><p>Любава за моей спиной издала странный звук, опустила кочергу, демонстративно отвернулась к стене, накрылась одеялом с головой и громко, ненатурально, как плохая актриса, захрапела.</p><p>Я высунулась в окно.</p><p>— Что случилось?</p><p>В темноте его лицо казалось совсем молодым и очень усталым.</p><p>— Отец со мной говорил, час назад.</p><p>Я ждала.</p><p>— Он сказал: если завтра ты встанешь на сторону этой девицы, ты мне больше не сын. Не будешь ни хранителем, ни Великим Судиёй, будешь никем.</p><p>Он сказал это ровно, без выражения, как читал статьи Устава.</p><p>— А вы что? — тихо спросила я.</p><p>— Сказал, что завтра буду послухом по Уставу. Что я видел сапог, и записку, и выпись у ростовщика и скажу на камне то, что видел. Не на стороне девицы, а на стороне того, что видел.</p><p>— Ярослав...</p><p>— Он засмеялся, — перебил Ярослав. — Знаете, он никогда не смеётся, я ни разу в жизни не слышал, а тут засмеялся и сказал: «Ты весь в мать. Она тоже любила то, что видела». И ушёл.</p><p>Он помолчал, держась за наличник побелевшими пальцами.</p><p>— Моя мать умерла, когда мне было восемь. Тётка Аграфена говорит, от сердца. Слабое сердце, бывает.</p><p>У меня внутри всё оборвалось. «Все три объявили: слабое сердце. Бывает».</p><p>Я смотрела на Ярослава и не могла выговорить ни слова. Он ничего не знал и рассказывал про мать просто так, потому что было больно и некому было рассказать. А я не могла ему сказать, не сейчас и не без доказательств, не в ночь перед судом, когда он и так висит над пропастью, держась за наличник.</p><p>— Ярослав, — сказала я наконец, — вы не обязаны завтра выходить. Никто вас не осудит, ни я, ни Остожин, ни Устав. Я справлюсь без вас.</p><p>— Знаю, что справитесь, вы со всем справляетесь. — Он помолчал. — Я это делаю для себя, Агния, как Милослава. Хочу знать, кто я: Белозёрский, который стоит за правду, как отец говорит, или Белозёрский, который стоит за отца.</p><p>Он впервые назвал меня по имени, Агнией, а не Вешняковой.</p><p>Я протянула руку из окна и накрыла его ледяные пальцы на наличнике. Он не двинулся, только посмотрел на мою руку, потом на меня, а потом медленно, очень осторожно наклонил голову и едва коснулся губами моих пальцев, как касаются чего-то очень хрупкого.</p><p>— До завтра, Агния.</p><p>Он исчез в темноте. Я услышала, как скрипнул водосток, как он спрыгнул на землю и как удалились шаги, и осталась стоять у открытого окна под холодным ветром.</p><p>Сзади Любава перестала храпеть.</p><p>— Ну? — спросила она из-под одеяла.</p><p>— Спи, Любава.</p><p>— Ага, — сказала Любава. — Усну я теперь, как же.</p><p>На рассвете я заплела косу сама, без Любавы, и впервые за месяц у меня получилось ровно, без петухов. Надела синий студенческий кафтан с серебряными пуговицами и посмотрела в бронзовое зеркало.</p><p>Оттуда смотрела девятнадцатилетняя Агния Вешнякова с зелёными глазами, рыжей косой и веснушками, бледная, но спокойная, а где-то в глубине её глаз смотрела я, Анна Григорьевна Ланская, восьмидесяти лет, из них сорок на судейском месте.</p><p>— Ну что, девочка, — сказала я зеркалу. — Пойдём. Тридцать дней назад последнее слово было за мной.</p><p>Я спрятала зеркало под подушку.</p><p>— Сегодня скажем первое.</p></section><section><title><p>Глава 21. Дело о печати</p></title><p>Зал совета был полон так, что студенты стояли в проходах и сидели на подоконниках.</p><p>Я вошла в полдень, с последним ударом колокола, одна, как полагалось обвиняемой. Любава осталась у дверей, вцепившись в косяк. Остожин стоял у стены среди послухов с толстым свёртком под мышкой, а рядом с ним на табурете сидела маленькая сгорбленная Матрёна Ивановна в чистом платке. Она смотрела на расписной потолок с птицами с женскими лицами и шевелила губами, будто молилась.</p><p>Зал был тот же, что тридцать дней назад: красно-золотые своды, узкие окна под самым потолком, косые столбы света с пылью, лавки вдоль стен, а посередине белый с прожилками Алатырь. Я смотрела на него и вспоминала холод под щекой, голубой свет и кровь на мраморе. Здесь умерла Агния.</p><p>За длинным столом под красным сукном сидели трое. Посередине Гордей Саввич Кочетов в шубе; когда я вошла, он посмотрел на меня тяжело, но без злобы, и я не поняла его взгляда. Слева сидел Фёдор Лукич Смага, уже в торжественном чёрном, в перстнях и с цепью хранителя на груди, с серым лицом и тенями под глазами, справа Ефросинья Марковна в жемчужном уборе, с пером в руке.</p><p>За маленьким столиком сбоку сидел писарь Савва Кукшин; лысина у него блестела от пота, перо в руке дрожало. У кафедры обвинителя стоял спокойный Ветлугин в безупречном чёрном с серебром, с привычной улыбкой.</p><p>А справа от возвышения, чуть в стороне, в высоком резном кресле, которого в прошлый раз не было, сидел Мстислав Белозёрский.</p><p>Вблизи он оказался ещё выше, чем из окна. Худое резкое лицо с высоким лбом было красиво той холодной красотой, какая бывает у старинных резных ликов. Глубоко посаженные глаза были серые, почти прозрачные, как у сына, только у Ярослава в них было тепло, а у отца не было ничего, как в воде подо льдом. Он смотрел на меня спокойно и без выражения, как смотрят на любопытную задачу.</p><p>Я поклонилась совету, потом, чуть подумав, отдельно ему, и он чуть наклонил голову в ответ.</p><p>Ярослав сидел среди послухов, через двоих от Остожина, и смотрел на меня, а не на отца.</p><p>— Переслушание по делу студентки Вешняковой открываю, — сказал Кочетов глуше обычного. — Писарь, пиши.</p><p>— Позвольте, государь мой, — сказала я.</p><p>По залу пробежал смешок, кто-то на подоконнике шепнул: «Опять!»</p><p>Кочетов вздохнул.</p><p>— Чего тебе, Вешнякова?</p><p>— Писарь Савва Кукшин не может вести запись этого дела, — ровно сказала я. — Речь пойдёт о нём самом и о журнале Печатной палаты, который он ведёт, а человек не может записывать то, что о нём говорят. Прошу совет назначить другого писаря.</p><p>В зале стало тихо. Кукшин уронил перо, оно покатилось по столу и упало на пол, и поднимать его он не стал. Ветлугин чуть шевельнулся у кафедры.</p><p>— Это неслыханно, — мягко сказал он. — Обвиняемая будет выбирать себе писаря?</p><p>— Я никого не выбираю, Кондрат Ильич, я прошу совет, и совет выберет.</p><p>Кочетов посмотрел на Ефросинью Марковну. Та помолчала, взяла чистый лист и обмакнула перо.</p><p>— Я запишу сама, Гордей Саввич, — спокойно сказала она. — Савва Лукич, пересядьте к послухам. Если о вас пойдёт речь, вас позовут.</p><p>Кукшин медленно поднялся, посмотрел на Ветлугина, на меня, пошёл к стене и встал среди послухов, рядом с Остожиным. Остожин брезгливо подвинулся на полшага, как от мокрой собаки.</p><p>Краем глаза я поймала взгляд Мстислава: он посмотрел на Кукшина, потом на меня, и уголок его губ чуть дрогнул, будто он отметил про себя что-то любопытное.</p><p>Первым говорил Ветлугин, и говорил хорошо: гладко, уверенно, без единой лишней паузы, как опытные прокуроры, которые произносили такие речи сотни раз. Листы с ответами, проданные студентам, свидетельница, видевшая Вешнякову ночью у Печатной палаты, камень, подтвердивший её слова, воск с оттиском в сундуке обвиняемой и её отказ отвечать на камне, кто передал ей печать.</p><p>— А то, что на прошлом совете обвиняемая ответила иначе, — продолжил он, — говорит лишь о том, что за тридцать дней она многому научилась. Девица, которая до того боялась поднять глаза, вдруг начала цитировать статьи, искать по сундукам забытые уставы, ходить по ростовщикам и смущать студентов фокусами на священном камне. Её называют печальницей. А я спрошу совет: откуда у казённокоштной девицы из мещан такие знания? Не нечистая ли сила ей нашёптывает?</p><p>В зале зашептались.</p><p>— Возражаю, — сказала я.</p><p>Кочетов поморщился.</p><p>— Ну?</p><p>— Совет судит меня за подделку печати, государь, а откуда у меня знания, к делу не относится.</p><p>Кочетов тяжело посмотрел на Ветлугина из-под густых бровей.</p><p>— По делу, Кондрат Ильич. Девка права, по делу говори.</p><p>Ветлугин чуть приподнял брови: этого он не ожидал. Я тоже не ожидала, но видела, как Кочетов сжимает подлокотники. Он ничего не забыл: ни двора, ни сына, ни выписи, которую я отдала его жене, не прочитав вслух.</p><p>Ветлугин поклонился и быстро закончил.</p><p>Потом слово дали мне. Речь я произносить не стала, а встала перед советом, сложила руки и сказала:</p><p>— Государь мой, совет. У меня есть восемь доказательств и четыре послуха, и я прошу позволения показать их по порядку. И ещё одной милости прошу. Вопрошать послухов на камне будет Фёдор Лукич, это его право, и только его. Но я прошу позволения подсказать ему вопросы, а задавать их или нет, хранитель решит сам.</p><p>Зал загудел. Ветлугин сделал шаг вперёд.</p><p>— Обвиняемая желает вопрошать послухов? Такого не бывало ни в одном суде царства.</p><p>— Обвиняемая желает подсказать вопрос хранителю, — поправила я. — Вопрошать будет хранитель.</p><p>Все посмотрели на Фёдора Лукича. Хранитель сидел неподвижно, положив на стол руки с тускло блестевшими перстнями, и долго смотрел на камень. Потом поднял голову и посмотрел мимо меня, мимо Ветлугина и совета, прямо на Мстислава. Великий Судия смотрел на него в ответ без выражения.</p><p>— Устав велит хранителю вопрошать, — хрипло сказал Фёдор Лукич, — но не говорит, откуда хранитель берёт вопросы. Он может спросить совет, обвинителя, обвиняемую или самого себя. Вопрос хранителя есть вопрос хранителя, от кого бы ни шёл.</p><p>Он встал.</p><p>— Я буду вопрошать сам. Вешнякова может подсказывать, а что спрашивать, решу я.</p><p>Он вышел из-за стола, встал у камня и положил на него ладонь, и камень отозвался слабым голубым светом, будто вздохнул. Мстислав Белозёрский чуть откинулся в кресле, сложил длинные пальцы домиком и ничего не сказал.</p><p>— Первый послух, — сказала я. — Милослава Ростиславна Горчакова.</p><p>В зале стало так тихо, что я услышала, как у кого-то на подоконнике хрустнул сухарь.</p><p>Милослава поднялась с лавки боярышень, бледная и прямая, в тёмном платье без жемчуга, прошла через весь зал, ни на кого не глядя, и встала у камня.</p><p>На задней лавке вскочил грузный чернобородый мужчина в собольей шубе, краснолицый, с глазами навыкат.</p><p>— Милослава! — рявкнул он. — Ты уже свидетельствовала! Горчаковы не...</p><p>— Ростислав Игнатьевич, — оборвал его Кочетов, не повышая голоса. — Сядь. Ты в совете Академии, а не на своей конюшне.</p><p>Боярин Горчаков побагровел, но сел, и я видела, как Святослав рядом вцепился отцу в рукав. Милослава даже не обернулась. Она шагнула на белый мрамор, камень под её ногами засветился и сразу погас.</p><p>— Спрашивайте, Фёдор Лукич.</p><p>Хранитель посмотрел на меня, и я сказала ему негромко:</p><p>— Что вы видели в ночь на двенадцатое Вересня у Печатной палаты?</p><p>Он повторил вопрос громко, торжественно, тем гулким голосом, каким всегда говорил у камня.</p><p>— Свет в окне Печатной палаты, — ровно ответила Милослава. — Потом человека, который оттуда вышел, в сером плаще с капюшоном и с синей заплатой на левом плече. Он пошёл к девичьему терему.</p><p>Камень молчал.</p><p>— Видели ли вы его лицо? — подсказала я.</p><p>— Видели ли вы его лицо, Милослава Ростиславна?</p><p>— Нет. Было темно, шёл дождь, и на нём был капюшон.</p><p>Камень молчал. В зале зашептались, Ветлугин у кафедры перестал улыбаться.</p><p>— Почему в прошлый раз вы сказали совету, что видели Вешнякову? — тихо и ровно подсказала я.</p><p>Фёдор Лукич чуть помедлил, и я видела, как он сглотнул, прежде чем спросить:</p><p>— Почему в прошлый раз вы сказали совету, что видели Вешнякову?</p><p>Милослава подняла голову, посмотрела на совет, потом медленно повернулась к Ветлугину.</p><p>— Потому что на следующий день ко мне пришёл проктор Ветлугин, — отчётливо, на весь зал сказала она. — Я рассказала ему про плащ и заплату, а он сказал: «Синяя заплата — это ведь плащ Вешняковой. Вы ведь видели Вешнякову, Милослава Ростиславна?» И я сказала «да». Я поверила, что видела её, а видела плащ.</p><p>Камень молчал, и мне показалось, что даже прожилки в нём потемнели.</p><p>В зале поднялся шум: сначала шёпот, потом голоса, потом гул. Кто-то крикнул: «Подсказал!», кто-то засвистел. Ефросинья Марковна стучала пером по столу, требуя тишины, Кочетов привстал в кресле.</p><p>Лицо у Ветлугина побелело, но голос остался ровным.</p><p>— Я лишь уточнял, а проктор вправе уточнять. Синяя заплата была известна всем, плащ Вешняковой знала вся Академия.</p><p>— Это плащ кузнецовой дочери, — сказала Милослава, не сходя с камня, — а Вешнякова его только носила. Я это знала, все знали. А вы сказали «Вешнякова», и я согласилась.</p><p>Камень молчал.</p><p>Фёдор Лукич медленно повернулся к Ветлугину и заговорил негромко, но в зале сразу стало тихо:</p><p>— Кондрат Ильич, вы уточняли. Хорошо. Взойдите на камень и скажите это: что вы лишь уточняли и не подсказывали девице имя.</p><p>Ветлугин не шевельнулся.</p><p>— Проктор не обвиняемый, Фёдор Лукич, и не обязан всходить на камень.</p><p>— Не обязан, — согласился хранитель. — Совет запишет, что проктор отказался.</p><p>Ефросинья Марковна, не поднимая глаз, что-то быстро записала.</p><p>Мстислав Белозёрский сидел со спокойным лицом, сложив пальцы домиком. Но я смотрела на его руки, потому что руки не лгут даже у Великого Судии, и, наверное, единственная во всём зале увидела, как кончики его длинных пальцев на миг побелели, прижавшись друг к другу чуть сильнее, и снова расслабились.</p><p>Милослава сошла с камня и прошла мимо меня, не глядя, только на миг замедлила шаг, поравнявшись.</p><p>— Честь — это правда, — сказала она одними губами. — Ты была права.</p><p>Она прошла мимо отца, который сидел багровый и неподвижный, мимо Святослава, который смотрел на сестру, открыв рот, села на дальний край лавки, подальше от них, и сложила руки на коленях.</p><p>Я повернулась к совету.</p><p>— Государь мой, свидетельница не солгала ни в первый раз, ни сейчас, и камень оба раза это подтвердил. Камень верен и не ошибся. Ошиблась свидетельница, которая видела плащ, а не человека, и ошибиться ей помогли.</p><p>Я сказала это ровно так, как учил Остожин, и краем глаза увидела, как Мстислав Белозёрский чуть повернул голову и посмотрел на меня иначе, как на противника, который сделал неожиданно верный ход.</p><p>Ветлугин тем временем пришёл в себя. Он шагнул от кафедры, и голос его снова стал мягким, бархатным.</p><p>— Пусть так. Свидетельница не видела лица, совет это услышал. Но вопрос остаётся: если в плаще была не Вешнякова, то кто? Воск с оттиском найден в её сундуке, и этого никто не опроверг. И нет у обвиняемой никого, кто видел бы истинного вора в ту ночь, да и быть не может.</p><p>Он красиво, как актёр в конце монолога, развёл руками.</p><p>— Подозрение остаётся подозрением, а улика уликой.</p><p>В зале стихло, все смотрели на меня. Я повернулась к стене, где стояли послухи, и нашла глазами маленькую сгорбленную фигурку в чистом платке на табурете рядом с Остожиным. Матрёна Ивановна смотрела на меня испуганно, но прямо.</p><p>— Есть, Кондрат Ильич, — сказала я. — Есть человек, который видел.</p><p>И протянула руку.</p><p>— Второй послух. Матрёна Ивановна, прачка Академии.</p></section><section><title><p>Глава 22. Не виновна</p></title><p>Матрёна Ивановна шла к камню так, будто шла по льду.</p><p>Маленькая, сгорбленная, в чистом платке, который она, наверное, берегла для похорон, она держалась за мою руку обеими распухшими руками и мелко-мелко переступала по каменному полу. Зал смотрел на неё, боярышни на лавках переглядывались, кто-то хихикнул, но Фёдор Лукич поднял голову, и хихиканье оборвалось.</p><p>У камня Матрёна Ивановна остановилась.</p><p>— Не пойду, — прошептала она. — Девка, не пойду. Он меня сожжёт.</p><p>— Не сожжёт, — тихо сказала я. — Он тёплый, как печка, а я рядом. — И громче: — Хранитель, дозволите мне стоять рядом с послухом? Она стара и боится. На камень я не встану, только рядом.</p><p>Фёдор Лукич долго смотрел на старуху, потом кивнул.</p><p>Матрёна Ивановна поставила на мрамор одну ногу в стоптанном лапте, потом вторую. Камень мягко, голубовато засветился и погас. Она ахнула и удивлённо посмотрела себе под ноги.</p><p>— И впрямь тёплый, — сказала она на весь зал.</p><p>На лавках засмеялись, но незло, как-то по-доброму.</p><p>Фёдор Лукич положил ладонь на камень.</p><p>— Матрёна, Иванова дочь, прачка Академии. Стоя на Алатыре, отвечай: что ты видела в ночь на двенадцатое Вересня?</p><p>И она рассказала, медленно, путаясь и перескакивая, по-старушечьи: про дождь и угли в печи, про скрипнувшую дверь, про человека, который снял с верёвки кузнецов плащ, про лысину, блеснувшую в свете углей, про то, как он вернулся под утро мокрый, про резану на леденцы и «помрёшь под забором», про лист, выпавший у него из-под плаща.</p><p>— Кто был тот человек? — спросил хранитель.</p><p>Матрёна Ивановна подняла руку и через весь зал показала на стену, где среди послухов стоял лысоватый сутулый писарь.</p><p>— Савва Лукич Кукшин, писарь.</p><p>Камень молчал.</p><p>— Врёт! — Кукшин дёрнулся вперёд, голос сорвался на визг. — Врёт старая из злобы! Я ей портянки сушить не давал!..</p><p>— Камень молчит, Савва Лукич, — сказал Фёдор Лукич, не оборачиваясь. — Она не лжёт.</p><p>Матрёна Ивановна сошла с камня и пошатнулась, я её поймала, и она, вцепившись в меня, прошептала:</p><p>— Всё, девка? Ушёл грех?</p><p>— Ушёл, Матрёна Ивановна.</p><p>Она осенила себя знаком Рода, по-здешнему, двумя пальцами ото лба к сердцу, и пошла обратно к табурету уже твёрдо, без моей руки.</p><p>Дальше шло то, что прежде я называла «работой с документами»: залу скучно, а для обвинения смертельно.</p><p>Я попросила совет достать из дела поддельные листы и воск, найденный в моём сундуке. Ефросинья Марковна сама открыла ларец с уликами и положила на сукно три листа с ответами и кусок воска, а рядом я положила лист из игольника Матрёны.</p><p>— Посмотрите на печати, государь. На всех листах трещина через «П», и на листе из сушильни тоже, это одна печать. А на воске из моего сундука трещины нет, он оттиснут другой, новой печатью.</p><p>Кочетов наклонился над столом, сощурился и долго водил толстым пальцем от листа к воску и обратно.</p><p>— И впрямь, — сказал он наконец. — Тут трещина, а тут нету.</p><p>За ним наклонилась Ефросинья Марковна, потом Фёдор Лукич, а потом, к моему удивлению, со своего резного кресла поднялся Мстислав Белозёрский, подошёл к столу, посмотрел и, ничего не сказав, вернулся на место.</p><p>Затем я положила журнал Печатной палаты, раскрытый на Лютне двухлетней давности: «Печать старая, треснувшая, переплавлена. Савва Кукшин». Подпись стояла одна, хотя статья девяносто четвёртая требует двух послухов и проктора.</p><p>Потом Любава внесла плащ, с которым её отец с самого утра ждал у ворот, серый, суконный, с синей заплатой на плече. Ефросинья Марковна сама вывернула подол, долго разглядывала бледно-розовое пятно, поскребла его ногтем и понюхала ноготь.</p><p>— Сургуч, красный.</p><p>Наконец Остожин развернул свой свёрток: сличение почерков ночной записки и журнала и зарисовку сапожного следа с подписями послухов и Гришкиным петушком. Над петушком зал сначала смеялся, потом перестал.</p><p>— Седьмого дня, на Осенинах, — сказала я, — меня заманили к реке запиской, написанной рукой, сходной с рукой писаря Кукшина, и человек в медвежьей маске столкнул меня в Велью. Ярослав Белозёрский вытащил меня из воды и видел след, вот этот: каблук с подковкой, заплата поперёк подошвы. Кузнец Никифор признал подковку своей работой, он ковал её месяц назад истопнику Академии Гавриле. Гаврила — шурин писаря Кукшина и живёт в истопницкой, стенка в стенку с Печатной палатой.</p><p>В зале было тихо.</p><p>— Это к делу не относится, — сказал Ветлугин, и голос у него был уже совсем не бархатный. — Покушение, если оно было, — отдельное дело.</p><p>— Относится, Кондрат Ильич. Тот, кто боится, что найдут печать, пытался убить обвиняемую за семь дней до суда, а значит, печать есть и её есть где найти.</p><p>Я повернулась к столу.</p><p>— Государь мой, по статье сорок пятой Устава прошу совет повелеть досмотр истопницкой немедля, при послухах от совета.</p><p>Кочетов открыл рот, закрыл, посмотрел на Ефросинью Марковну и медленно повернул голову к резному креслу, а за ним и весь зал.</p><p>Мстислав Белозёрский сидел, сложив пальцы домиком, и смотрел на меня. Потом сказал негромко и ровно, таким глубоким голосом, что его, наверное, слышали в самых дальних углах:</p><p>— Совет вправе. Пусть совет решает.</p><p>Это были его первые слова за всё заседание.</p><p>Досматривать пошли Ефросинья Марковна, Остожин и двое старшекурсников, выбранных жребием. Ветлугин по своему праву пошёл с ними, но по моей просьбе совет велел ему идти последним и ни к чему не прикасаться.</p><p>Их не было почти полчаса, и длиннее этих получаса не было ничего ни в одной из моих жизней. Я стояла у камня и смотрела на дверь, зал шептался. Кукшин, серый, как известь, стоял у стены и не сводил глаз с той же двери, а пальцами всё тёр левое запястье, будто там что-то чесалось. Мстислав Белозёрский неподвижно смотрел в окно, на косые столбы света с пылью. Ярослав смотрел на меня.</p><p>Дверь открылась. Первой вошла Ефросинья Марковна со свёртком из промасленной холстины, за ней Остожин с парой огромных сапог, за ними старшекурсники вели под руки здоровенного косматого мужика с маленькими испуганными глазками, Гаврилу-Медведя. Последним вошёл Ветлугин со слишком спокойным лицом.</p><p>Ефросинья Марковна положила свёрток на красное сукно и развернула. На холстине лежала тяжёлая бронзовая печать на деревянной ручке, потемневшая от времени, круглая, с надписью «Царская Академия Правды», весами и мечом, и через букву «П» шла тонкая неровная трещина.</p><p>— Под очагом, под вынимающимся камнем, — сказала Ефросинья Марковна. — Завёрнута в холст. Нашли при послухах.</p><p>Она подержала над свечой палочку красного сургуча, капнула на чистый лист, прижала печать и подняла. На воске проступили весы, меч и трещина через «П».</p><p>Кто-то вскрикнул, а потом закричали все. Студенты вскочили с лавок, кто-то свалился с подоконника, кто-то свистел, хлопал, орал: «Нашли! Под очагом!», и никто не слышал, как Ефросинья Марковна стучит пером по столу.</p><p>Остожин поставил перед советом огромные сапоги с подковкой на каблуке, стёртой с внешнего края, и заплатой поперёк подошвы. Гаврила смотрел на них, будто видел впервые.</p><p>— Савва велел, — вдруг забормотал он тонким голосом, неожиданным для такого великана. — Савва велел. Сказал, девка всё испортит. Сказал, толкни в реку, она и так болезная после камня, никто не удивится. Я не хотел. Он мне полгривны дал...</p><p>Кукшин у стены издал звук, будто его ударили под дых.</p><p>Фёдор Лукич положил ладонь на камень.</p><p>— Савва Кукшин, совет велит тебе взойти на Алатырь по статье сорок четвёртой.</p><p>Кукшин не двигался, и старшекурсники почти занесли его на мрамор. Камень засветился и погас, а Кукшин стоял, качаясь, и тёр запястье.</p><p>— Прикладывал ли ты старую печать к листам с ответами? — спросил хранитель.</p><p>Кукшин молчал, и камень под ним начал слабо, тускло светиться, и свет этот был другой, чем от лжи. Я помнила это чувство: камень давил и тянул.</p><p>— Да, — выдохнул Кукшин, и свет погас.</p><p>— Продавал ли их студентам?</p><p>— Да. Через посредников, два года, по гривне за лист.</p><p>Камень молчал.</p><p>— Брал ли ты плащ из сушильни в ту ночь?</p><p>— Да.</p><p>— Велел ли ты Гавриле столкнуть Вешнякову в реку?</p><p>Кукшин зажмурился.</p><p>— Да.</p><p>В зале стало тихо, как в склепе. Фёдор Лукич помедлил и задал вопрос, которого я ему не подсказывала.</p><p>— Клал ли ты воск с оттиском в сундук Вешняковой?</p><p>Кукшин открыл глаза.</p><p>— Нет, — сказал он.</p><p>Камень молчал и оставался совершенно чёрным.</p><p>Ветлугин стоял у кафедры, сложив руки на груди, и с вежливым интересом, как на диковинку на ярмарке, смотрел на камень. Фёдор Лукич медленно повернулся к нему, а потом сделал то, чего я не ожидала: снял руку с камня и сам шагнул на него, рядом с Кукшиным. Камень вспыхнул во всю силу, будто узнал хранителя, и погас.</p><p>— Совет, — разнёсся под сводами его голос. — Я, хранитель, свидетельствую на камне. В день первого допроса Вешняковой проктор Ветлугин посреди допроса шепнул мне, что меня срочно зовёт ректор. Я ушёл, а ректор меня не звал. Пока меня не было, проктор сам вопрошал Вешнякову на камне, вопреки одиннадцатой статье Устава, и когда я вернулся, она лежала без памяти.</p><p>Камень молчал. Кто-то в зале ахнул. Ветлугин не шевельнулся, только улыбка сошла с его лица совсем.</p><p>Кукшин рядом с хранителем вдруг заговорил, быстро, захлёбываясь, глядя на Ветлугина:</p><p>— Я только печать! Только печать и листы! Остальное не моё! Девку не я на камень, не я грамоту, это всё он, он сказал, если меня спросят, я...</p><p>Он осёкся и схватился за левое запястье. Лицо его исказилось, он открыл рот, будто хотел что-то сказать и не мог, глаза выкатились, и камень под ним начал наливаться светом.</p><p>— Довольно.</p><p>Слово прозвучало негромко. Мстислав Белозёрский стоял, и я не заметила, когда он поднялся. Камень погас мгновенно, будто задули свечу, Кукшин обмяк, хватая ртом воздух, и его подхватили старшекурсники. В зале не было слышно ни звука.</p><p>— Дела о камне, о хранителях и о злоупотреблении Алатырём подсудны Белой палате, — ровно сказал Великий Судия. — Статья первая Залесской Правды. Писарь Кукшин и проктор Ветлугин отныне под моим судом. Совету Академии надлежит решить о студентке. Остальное решу я.</p><p>Он сделал едва заметный знак рукой. Из-за колонн вышли двое из его свиты в белых кафтанах, взяли под руки Кукшина и подошли к Ветлугину.</p><p>Ветлугин не сопротивлялся и пошёл к выходу сам, прямой, спокойный, в безупречном чёрном кафтане. Но, проходя мимо резного кресла, он посмотрел на Мстислава, и я увидела в его водянистых глазах то, чего не видела ни разу, ни на совете, ни в его уютной комнате с изразцовой печью: страх.</p><p>Дверь закрылась.</p><p>Кочетов долго сидел молча, потом наклонился к Ефросинье Марковне, затем к Фёдору Лукичу, который вернулся за стол бледный, но с прямой спиной. Они шептались, и я не слышала о чём.</p><p>Потом Кочетов тяжело поднялся, опираясь на стол обеими руками.</p><p>— Совет решил, — хрипло сказал он. — По делу студентки Агнии Вешняковой, обвинённой в подделке печати Царской Академии Правды.</p><p>Он помолчал, посмотрел на меня из-под густых бровей и вдруг коротко кивнул мне одной, как кивают равному.</p><p>— Не виновна.</p><p>Эти два слова я слышала тысячи раз и сотни раз произносила сама: «признать невиновным», «оправдать за отсутствием события». Я писала их, подписывала и оглашала, иногда с облегчением, иногда с сомнением, чаще всего просто как работу. Но никогда не слышала их вот так, стоя у камня, на котором умерла девочка, чьё имя только что очистили.</p><p>Зал взорвался, но я не слышала, только видела, как вскакивают студенты, как Любава бежит ко мне через весь зал, расталкивая синие кафтаны, как Остожин у стены вытирает глаза рукавом, как Матрёна Ивановна на своём табурете снова осеняет себя знаком Рода, как Милослава на дальнем краю лавки закрывает лицо руками и как медленно встаёт Ярослав и, не крича и не хлопая, просто смотрит на меня.</p><p>А я положила руку на холодный белый мрамор.</p><p>«Слышишь, девочка? — сказала я ей мысленно. — Слышишь, Агния? Не виновна. Тебя оправдали».</p><p>Камень под моей ладонью был холодным, но мне показалось, что где-то глубоко в прожилках на миг проскользнул слабый тёплый свет, как будто кто-то услышал.</p><p>Когда зал начал расходиться, Мстислав Белозёрский прошёл мимо меня. Он шёл к выходу, высокий, белый, ни на кого не глядя, и толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля, а поравнявшись со мной, остановился. Любава, которая только что висела у меня на шее, отпустила меня и попятилась, и я осталась стоять одна.</p><p>Он смотрел на меня сверху вниз прозрачными серыми глазами без дна.</p><p>— Вы задаёте хорошие вопросы, Агния Тимофеевна, — сказал он так тихо, что слышала только я. — Это опасная привычка.</p><p>— Мне говорили, — ответила я.</p><p>— Кто?</p><p>— Один старый судья.</p><p>В глубине прозрачных глаз что-то быстро шевельнулось, как рыба под тёмной водой. Он чуть наклонился ко мне, и я почувствовала запах ладана и холода, исходивший от белого кафтана.</p><p>— Старые судьи, — сказал он совсем тихо, — плохо переносят пенсию. Не так ли?</p><p>Он выпрямился и пошёл к выходу, и белые кафтаны потянулись следом, а я стояла посреди опустевшего зала, и у меня немели пальцы.</p><p>В Залесском царстве не было слова «пенсия». За месяц я прочла всю Правду, весь Устав и три тысячи дел в подклете и нигде его не встретила: здесь старые служилые люди «уходили на покой», «получали кормление», «отпускались с государевым жалованьем». А он сказал это слово мне, глядя в глаза, и ушёл, не оглянувшись.</p></section><section><title><p>Глава 23. После</p></title><p>Праздновали в подклете. Придумала это Любава: сказала, что в келью все не влезут, а во дворе холодно и проктор..., запнулась, потому что проктора больше не было, и махнула рукой.</p><p>Остожин для вида поворчал, что у него книги, что от пирогов заведутся мыши и что входящий да не шумит, а потом сам принёс из своей каморки большой медный котёл со сбитнем и поставил его посреди стола, прямо на опись дел за прошлый век.</p><p>Пришли все. Любава с Ерёмой, который больше не притворялся, что просто так ходит рядом. Дуняша с Гришкой и с корзиной пирогов от тётки Марьи. Огромный бородатый кузнец Никифор, который едва протиснулся в низкую дубовую дверь и потом весь вечер сидел на краешке табурета, боясь что-нибудь задеть. Матрёну Ивановну в её похоронном платке привёл под руку Ерёма, и она всем рассказывала, что камень тёплый, как печка, а она, дура старая, всю жизнь его боялась.</p><p>Фёдор Лукич пришёл позже всех и постоял в дверях. Остожин молча налил ему сбитня, хранитель сел рядом, и два старика просидели весь вечер плечом к плечу, почти не разговаривая, как сидят люди, которые сорок лет назад поссорились и забыли из-за чего.</p><p>Ярослава не было: его увели сразу после суда, белые кафтаны встали по бокам, и он ушёл с ними, только раз оглянувшись на меня от двери.</p><p>Остожин сам посадил меня во главе стола, в своё вытертое кресло, и я ела пирог с капустой, пила сбитень и слушала, как вокруг смеются. В прошлой жизни у меня бывали банкеты по случаю назначения, юбилея или ухода на пенсию, с красными скатертями, тостами, коньяком и начальством во главе стола. Мне дарили часы, вазы, грамоты в рамках, я благодарила, улыбалась и ждала, когда можно будет уйти домой. Отсюда уходить не хотелось.</p><p>Когда все разошлись, Остожин снял с шеи шнурок с тяжёлым тёмным железным ключом от сундука Ратибора Печальника, подержал его на ладони и протянул мне.</p><p>— Евстигней Карпович...</p><p>— Бери. Тридцать лет я его носил и ни разу не открыл сундук сам, а ты открыла за месяц. Значит, он твой.</p><p>Я взяла ключ, тёплый от его груди.</p><p>— Ратибор писал в предисловии к Уставу, — сказал Остожин, глядя куда-то в темноту между полками, — я тридцать лет перечитывал и помню наизусть: «Печальник есть тот, кто задаёт вопросы за тех, кто не умеет их задать». И больше ничего, ни слова про то, что печальник знает ответы. — Он помолчал. — Ты печальница, Вешнякова, первая за сто лет. Не потеряй ключ.</p><p>Я надела шнурок на шею, и ключ лёг между ключицами Агнии, тяжёлый и холодный. За восемьдесят лет мне дарили орден, медали и почётные звания, и ни одна из этих наград не весила столько, сколько этот кусок железа.</p><p>Пахом пришёл на следующее утро, когда я ещё спала, и со свёртком в руках ждал у лестницы девичьего терема, пока Любава меня растолкает.</p><p>В свёртке лежал тёмно-синий суконный плащ, на этот раз без меховой опушки, зато подбитый мехом изнутри, с простой медной застёжкой, а к нему записка крупным твёрдым женским почерком:</p><p>«Девица утопила мой плащ, спасая свою жизнь. Значит, плащ был хороший. Вот другой. Не топи. А. К.»</p><p>Любава прочитала через моё плечо и захохотала так, что проснулся весь терем.</p><p>— Передайте боярыне, — сказала я Пахому, — что я постараюсь.</p><p>Ключник, всегда каменный, вдруг усмехнулся в бороду.</p><p>— Боярыня велела ещё передать на словах: Ермолай Гордеевич прислал с заставы письмо, первое за всю жизнь. Пишет, что служит, что трудно, что ему стыдно и что он хочет, чтобы Дуне сказали: он помнит.</p><p>Он поклонился и ушёл, а я долго сидела с запиской Аграфены Ильиничны в руках. Если не загонять слабого человека в угол, а дать ему выбор, иногда он этим выбором пользуется.</p><p>Письмо от Милославы принесла Любава, вечером, шёпотом и оглядываясь.</p><p>— Её отец увозит в Красное село до весны. Говорят, кричал на весь двор, что опозорила род, а она стояла прямо, как свечка, и молчала. А когда в возок садилась, меня подозвала, сунула вот это и сказала: «Вешняковой. Лично в руки».</p><p>Письмо было запечатано простым воском без оттиска. Я сломала его и нашла внутри два листа. На первом было всего несколько строк ровным холодным почерком, каким, наверное, Милослава писала всё в жизни:</p><p>«Это список с кабальной записи твоего брата. Я сняла его ночью из отцовского ларца. Отец не знает. Прочти внимательно седьмую строку. Твой отец был умный человек. Я тебе ничего не должна, Вешнякова. Это я себе. М.»</p><p>На втором листе была переписана кабала, длинная, витиеватая, со всеми положенными «се аз» и «бью челом». Почерк был Милославы, но слова, я поняла сразу, писал человек, который умел составлять грамоты: писарь Тимофей Вешняков, за несколько дней до смерти, для сына.</p><p>Я нашла седьмую строку, прочла её, потом прочла ещё раз, медленно, водя пальцем по словам, и засмеялась, сначала почти беззвучно, потом громче. Любава смотрела на меня испуганно.</p><p>— Агнюша? Ты чего?</p><p>— Ничего, Любава, — сказала я, вытирая глаза. — Просто Тимофей Вешняков действительно был очень умный человек.</p><p>Я сложила лист и спрятала за пазуху, рядом с ключом Остожина.</p><p>За тридцать лет разбора договоров я хорошо узнала, как выглядит дверь, которую составитель оставляет открытой для своих: её не видно, если не знаешь, куда смотреть. Отец Агнии оставил сыну такую дверь, маленькую и узкую, хитро спрятанную в обороте, который звучит как обычная формула, а боярин Горчаков подписал не читая, как бояре всегда подписывают то, что пишут их писари. Открыть эту дверь будет непросто, понадобятся время, суд и, наверное, ещё одна драка, но она есть.</p><p>«Я тебя выкуплю, Тимоша. Обещаю». Теперь я знала как.</p><p>Ярослав пришёл на рассвете третьего дня, на этот раз в дверь подклета, где я сидела над описью, потому что не могла спать, и я не сразу его узнала: он был в белом. Белый кафтан до колен без единого украшения, белые сапоги, белый пояс: так одевались люди его отца, и таков был цвет Белой палаты.</p><p>Он остановился в дверях с усталым и слишком спокойным лицом, как у человека, который принял решение и теперь бережёт его, чтобы не расплескать.</p><p>— Отец забирает меня в Белую палату до весны, послушником камня. Сказал: если я хочу быть хранителем, я должен узнать камень изнутри, а если не хочу, то пусть скажу это ему в лицо, перед камнем.</p><p>Я встала.</p><p>— А вы хотите?</p><p>— Я хочу знать, что там, в Белой палате, — медленно сказал он. — Что делают с Кукшиным и Ветлугиным, что такое на самом деле камень, почему моя мать умерла от слабого сердца и почему отец никогда не стареет. А узнать это можно только изнутри.</p><p>Он не знал и не мог знать, как близко подошёл, а я не могла ему сказать. Нитка на запястье лежала тихо, но я помнила, как она нагревается.</p><p>— Ярослав, будьте осторожны, пожалуйста. Там задают вопросы иначе, чем здесь.</p><p>— Знаю. — Он помолчал. — Вы скажете мне когда-нибудь, кто вы, Агния?</p><p>Я смотрела на белый кафтан, на светлые волосы, на серые глаза, в которых, в отличие от отцовских, было тепло.</p><p>— Когда-нибудь.</p><p>— Обещаете?</p><p>Сколько обещаний я уже дала в этом мире? Агнии в зеркале, Любаве в темноте, Дуняше сквозь решётку, Тимоше у ворот конюшни.</p><p>— Обещаю.</p><p>Он кивнул, будто этого было достаточно, сунул руку за пазуху и протянул мне на раскрытой ладони серебряный листок, застёжку от плаща Аграфены Ильиничны, ту самую, которую я сорвала с горла в ледяной воде.</p><p>Я смотрела на неё и не могла выговорить ни слова.</p><p>— Наутро после Осенин я нырял у сушильни, — сказал Ярослав, глядя в сторону. — Вода была ледяная. Нашёл в иле с третьего раза.</p><p>— Вы с ума сошли, — прошептала я. — Вы могли...</p><p>— Мог, — согласился он. — Не умер же.</p><p>Он вложил листок мне в ладонь, сжал мои пальцы своими и подержал так, а потом наклонился и, совсем как тогда на карнизе, коснулся губами моих пальцев над серебряным листком.</p><p>— До весны, Агния.</p><p>Он ушёл, а я стояла посреди подклета с серебряным листком в кулаке и даже мысленно не назвала его голубчиком.</p><p>В полдень того же дня Фёдор Лукич спустился в подклет, сел на табурет напротив Остожина и долго молчал, глядя в пол. Мы ждали.</p><p>— Кукшин умер, — сказал он наконец. — Ночью, в Белой палате. Мне сказали утром, когда я ездил туда по делам хранителя. Сердце. Слабое сердце, бывает.</p><p>Остожин медленно поставил кружку на стол. Я не шевельнулась.</p><p>— Я видел тело, — глухо продолжил Фёдор Лукич. — Меня пустили, я хранитель. Он лежал в холодной со спокойным лицом, а на левом запястье был тонкий красный след, будто он долго носил нитку и она натёрла. Нитки не было, только след.</p><p>Когда кабала исполнена, нить сама спадает. Значит, Кукшин был связан кабалой, как Агния. На камне он начал говорить: «Это всё он, он сказал...», Мстислав сказал «Довольно», и камень погас. Тогда Кукшин не умер, он умер ночью, в Белой палате, тихо, от слабого сердца.</p><p>— А Ветлугин? — спросила я. Голос мой прозвучал ровно: сорок лет на судейском месте к этому приучают.</p><p>— Ветлугина отослали, — сказал Фёдор Лукич. — Говорят, в острог на Студёном море, писарем при воеводе, отныне и навек. — Он помолчал. — Так говорят, а сам я его не видел.</p><p>Он поднял на меня тяжёлый взгляд.</p><p>— Вешнякова, что сказал Кукшин на камне? «Не я грамоту». Какую грамоту?</p><p>Нитка на запястье под рукавом потеплела. Я посмотрела на хранителя и на Остожина, на двух стариков, которые за этот месяц сделали для меня больше, чем многие за всю мою прошлую жизнь.</p><p>— Не знаю, Фёдор Лукич. Пока не знаю.</p><p>Тогда это ещё была правда.</p><p>Вечером я сидела в келье одна: Любава ушла с Ерёмой гулять по вечернему двору, она теперь часто уходила, краснея и сияя. Я сидела на кровати с серебряным листком на ладони и думала.</p><p>Кукшин торговал печатью, Ветлугин хотел убрать Агнию, и это я доказала. Но кто велел Ветлугину, кто дал ему жало и приказал связать девочку кровавой кабалой? И что такого она знала, что её надо было убить так тихо и хитро, руками самого камня? Кукшин тоже знал, и его убили. Ветлугин знал, и его увезли туда, откуда не пишут писем. Агния знала и молчала до самой смерти, чтобы спасти брата.</p><p>Что ты знала, девочка?</p><p>Я посмотрела на красную шёлковую нитку с двумя тугими узлами и вдруг вспомнила сон, приснившийся в ночь после разговора с Остожиным о кабале: рыжая девушка на светящемся камне шевелит губами и повторяет одно короткое простое слово.</p><p>Я закрыла глаза и попыталась увидеть её губы. Они сходились и расходились, снова и снова, повторяя слово, которое я знала всю жизнь.</p><p>Я открыла глаза и медленно повернула голову к углу кельи, где стояла маленькая печь, обложенная старыми синими изразцами. Мы с Любавой топили её каждый вечер, и, по словам Любавы, Агния любила сидеть у неё ночами одна.</p><p>Она говорила: «Печь».</p></section><section><title><p>Глава 24. Кабала</p></title><p>Печь была тёплой: Любава протопила её перед уходом.</p><p>Я опустилась на колени и стала ощупывать старые синие изразцы в сетке мелких трещин, на каждом из которых была нарисована птица, то сирин, то жар-птица, то просто воробей. Двенадцать изразцов спереди и по шесть с боков, и каждый я трогала, нажимала, пробовала поддеть ногтем. Одиннадцатый, нижний справа, у самого пола, чуть шевельнулся.</p><p>Я поддела его ногтем, потом ножом для перьев, и изразец вышел из гнезда легко, будто его вынимали много раз. За ним в кирпичной кладке открылась выемка с ладонь, сухая и тёплая от печи, а в ней холщовый свёрток, перевязанный красной ниткой, такой же, как на моём запястье.</p><p>Я долго держала его в руках, не разворачивая, и сердце Агнии билось тяжело и медленно. Потом развязала нитку.</p><p>Внутри лежала тонкая самодельная тетрадь из сложенных и сшитых листов в обложке из куска старой кожи. Первая страница была исписана тонким почерком с наклоном влево, моим почерком, то есть её.</p><p>Я раскрыла тетрадь и ничего не поняла. Буквы были знакомые, а слова нет: «Цпешпит Ачпии», «Шемелпя ш немшый цепь», бессмыслица, будто кто-то перемешал буквы. Разочарование подкатило к горлу: неужели найти и не прочитать?</p><p>А потом в памяти что-то шевельнулось, и память эта была моя, а не Агнии.</p><p>Москва, шестидесятый год, второй курс юрфака, история государства и права. Старый профессор Зарецкий, маленький, в пенсне, рассказывал нам о древнерусских тайнописях, очень любил эту тему, и мы над ним посмеивались. «Литорея, товарищи студенты, или тарабарская грамота, простейшая. Гласные остаются как есть, согласные делятся надвое и меняются местами: Б на Щ, В на Ш, Г на Ч, Д на Ц и так далее. Её знал каждый грамотный подьячий». Он написал на доске таблицу, мы, смеясь, переписали её в тетради, а я потом сдала ему экзамен на пятёрку, потому что, кроме меня, таблицу никто не выучил. Шестьдесят лет прошло, а я помнила её до сих пор.</p><p>Я взяла перо и чистый лист. «Цпешпит Ачпии»: Ц на Д, П на Н, Е остаётся… Я путала пары, сбивалась и тогда вспомнила, как Зарецкий писал таблицу на доске: согласные в два ряда, меняются по столбцам. Сверху Б, В, Г, Д, Ж, З, К, Л, М, Н, снизу Щ, Ш, Ч, Ц, Х, Ф, Т, С, Р, П. С третьей попытки «Цпешпит Ачпии» превратилось в «Дневник Агнии», а «Шемелпя ш немшый цепь» в «Вересня в первый день».</p><p>Заголовок сошёлся, а дальше пошло хуже. Отец Агнии, писарь, знал литорею и, наверное, научил дочь, но у них была своя, домашняя, чуть изменённая. Я сидела над ней час, потом ещё час, свеча оплывала, за окном стемнело совсем, и к полуночи я смогла читать.</p><p>Вересня в первый день.</p><p>Сегодня в Красное село приезжал проктор Ветлугин. Сказал, что знает про Тимошу и может сделать так, что Горчаковы отпустят его до срока, вольным, к Осенинам, если я соглашусь на одну ночную работу: переписывать бумаги. Им нужен человек с ровной рукой, который не болтает. Я сказала, что подумаю. Тимоша спрашивал, кто это, я сказала: добрый человек.</p><p>Вересня в третий день.</p><p>Согласилась. Ветлугин провёл меня ночью в Белую палату через боковую дверь. Там подвал, а в подвале архив, огромный, больше, чем у Остожина. Он дал мне стопку старых ветхих листов и велел переписать набело слово в слово, кроме того, что он отметит, а где отмечено, писать, как он скажет. Это записи с камня, суды из разных городов за десять и двадцать лет: кто стоял на камне, что спросили, что ответил, светился камень или нет.</p><p>Вересня в пятый день.</p><p>Я поняла, что делаю. Не хочу писать и боюсь, но если не запишу, сойду с ума.</p><p>Где отмечено, я пишу не то, что в старом листе. В старом листе «камень засветился», а я пишу «камень не засветился». В старом листе одно имя, а я пишу другое. Потом Ветлугин при мне сжигает старый лист в печи, и остаётся только мой, новый, как будто так и было.</p><p>Я переписываю приговоры так, как им нужно, а не так, как сказал камень.</p><p>Сколько таких листов в этом подвале? Я видела полки, там тысячи. Если половина переписана, тогда камень ничего не значит и значит только тот, кто держит перо после камня.</p><p>Вересня в восьмой день.</p><p>Сказала Ветлугину, что больше не пойду. Он не рассердился, достал из-за пазухи кабальную запись Тимоши и сказал, что Горчаков ему должен и сделает, как он попросит. Если я уйду, Тимошу продадут на солеварни на Студёное море, а оттуда не возвращаются.</p><p>Потом он открыл ларчик с серебряным пером, жалом, и сказал: подпишешь кровью, что будешь молчать, тогда я тебе поверю, и Тимоша будет вольный.</p><p>Я сказала, что подумаю до завтра.</p><p>Дальше была пустая строка, а потом запись другими чернилами, неровным торопливым почерком, буквы прыгали.</p><p>Вересня в девятый день. Ночь.</p><p>Завтра подпишу, у меня нет выбора. Тимоша.</p><p>Он назвал условие и заставил повторить трижды, и я запомнила его наизусть: «О том, что писала в Белой палате, не сказывать никому, ни словом, ни письмом, ни на камне. А буде скажет, кровь её остановится».</p><p>Ни письмом. Значит, после того как подпишу, я больше не смогу писать в этой тетради, и это последняя запись. Пока не подписала, ещё можно.</p><p>Кто бы ты ни был, кто это найдёт, если найдёт, слушай.</p><p>Меня заставили, я не хотела. Я делала это ради брата.</p><p>Если меня когда-нибудь поставят на камень и спросят про Белую палату, я умру: камень будет тянуть, а кабала держать. Ветлугин это знает, я видела по его глазам, когда он объяснял.</p><p>Если я умру на камне, знайте, что сердце тут ни при чём, это они.</p><p>Ветлугин сказал: «Так велит Белая палата». Я не знаю, кто именно, но он делает это не один.</p><p>Записи камней можно переписать. Камень говорит правду, но правду потом сжигают в печи и пишут вместо неё то, что нужно. Половина приговоров в царстве может быть ложной, и кто-то должен это узнать.</p><p>Спаси Тимошу, пожалуйста, кто бы ты ни был.</p><p>Прости меня, батя, я не смогла по-другому.</p><p>А.</p><p>Я дочитала последнюю строку, и запястье обожгло, будто к коже приложили раскалённую проволоку. Раньше оно только теплело. Я вскрикнула, выронила тетрадь и схватилась за руку.</p><p>Красная нитка на запястье светилась тускло, едва заметно, как угли в печи, и два тугих узла пульсировали в такт сердцу. Под ними на коже наливалась красным тонкая полоса: нитка сама затянулась и врезалась в кожу, будто кто-то потянул её за концы.</p><p>Я сидела на полу у печки, прижимая руку к груди, не могла вдохнуть, и тут поняла.</p><p>Пока я не знала, кабале нечего было держать. Камень спросил меня: «Кто передал тебе печать?», и я честно ответила, что никто: мне, Анне Ланской, никто ничего не передавал, и про Белую палату я ничего не знала. Кабала молчала, потому что во мне не было того, что она стерегла. Теперь оно появилось.</p><p>Кабала была написана кровью Агнии, на этом теле, а в этом теле теперь жила я, и я теперь знала всё: Белую палату, подвал, переписанные приговоры и сожжённые листы.</p><p>«О том, что писала в Белой палате, не сказывать никому, ни словом, ни письмом, ни на камне».</p><p>В Белой палате писала она, а не я, но её руками, её кровью, её телом, и кабала не различала, кто сейчас смотрит этими глазами. Для неё не было Анны Ланской, была Агния Вешнякова, которая подписала кровью и теперь знает.</p><p>Нитка медленно погасла, жжение утихло, ушло вглубь и стало тупой ровной теплотой, как будто кто-то большой и внимательный убрал руку с моего горла, но держал её совсем рядом. Меня трясло.</p><p>Сколько раз я говорила подсудимым: «Вы имеете право хранить молчание», и сколько раз объясняла свидетелям: «Вы обязаны говорить правду». Сорок лет я добывала правду, вытаскивала её из людей по слову, по капле, требовала её и защищала, а теперь мне нельзя её сказать никому: ни Остожину, который тридцать лет ждал, когда кто-нибудь откроет сундук, ни Фёдору Лукичу, который не спит ночами, вспоминая лица, ни Ярославу, который ушёл в белом кафтане в ту самую Белую палату, чтобы узнать, почему его мать умерла от слабого сердца. Одно слово, и сердце встанет, как у Агнии и у Кукшина.</p><p>Я медленно подняла с пола тетрадь, закрыла и завернула обратно в холстину, но перевязывать красной ниткой не стала. Положила её в выемку и вставила изразец на место, и синяя птица сирин уставилась на меня круглым глазом.</p><p>Наверное, тетрадь надо было сжечь, так было бы безопаснее и для меня, и для всех. Но Агния писала её для того, кто найдёт, и если со мной что-то случится, кто-то должен её найти снова. Сжечь её я не имела права: это было последнее слово Агнии, последнее слово подсудимой, а последнее слово в печке не сжигают.</p><p>Любава вернулась за полночь, тихо, на цыпочках, раскрасневшаяся, с соломинкой в косе, и увидела, что я сижу на кровати в темноте.</p><p>— Агнюша? — шёпотом спросила она. — Ты чего не спишь?</p><p>— Не спится.</p><p>Она села рядом и пригляделась.</p><p>— Ты плакала?</p><p>— Нет.</p><p>— Плакала. — Любава взяла мою левую руку и охнула. — Агнюша! У тебя запястье всё красное, будто обожглась! Это что, нитка эта твоя? Что случилось?</p><p>Я открыла рот, чтобы ответить, и запястье кольнуло, не больно, а предупреждающе, как кошка трогает лапой, прежде чем выпустить когти. Я закрыла рот.</p><p>Всю жизнь я не лгала, ни в суде, ни дома, ни подсудимым, ни начальству, ни дочери. Меня называли железной и за то, что меня нельзя было разжалобить, и за то, что от меня никто никогда не слышал неправды.</p><p>— Ничего, Любава, — сказала я. — Обожглась о печку, полено поправляла.</p><p>Любава смотрела на меня круглыми голубыми честными глазами, которые не умели врать, потом кивнула.</p><p>— Маслом помажь, гусиным. У меня есть.</p><p>Она полезла в свой сундук за маслом, а я сидела на кровати и смотрела в темноту. Это была моя первая ложь в этом мире, маленькая и безобидная, ради самой Любавы, чтобы она не знала и не стала следующей, кого найдут утром со слабым сердцем, и всё-таки ложь.</p><p>Любава намазала мне запястье гусиным маслом, забралась под одеяло и через пять минут засвистела носом.</p><p>Я лежала без сна до рассвета и думала так, как думала всю жизнь, когда дело казалось безнадёжным: медленно, по порядку, раскладывая всё по полочкам.</p><p>Кабала говорит: ни словом, ни письмом, ни на камне. Хорошо, я не скажу ни словом, ни письмом, ни на камне. Но у всякого закона есть границы, и я знала это лучше всех: сорок лет я читала законы и находила в них двери. Остожин нашёл в Уставе сундук, Тимофей Вешняков спрятал в кабале седьмую строку, а Ратибор Печальник положил в основание Академии одну-единственную статью, и она пролежала двести лет, дожидаясь, пока её прочтут.</p><p>У кровавой кабалы тоже есть границы. Её кто-то составил, значит, кто-то может её снять: тот, кто составил, или тот, кто сильнее его, или суд, которому подсудны и камень, и кабала, и сама Белая палата. Есть ли в этом царстве такой суд, я пока не знала. Зато знала, где искать: в сундуке Ратибора, ключ от которого висел у меня на шее, в «Сказаниях о камне», которые Мстислав Первый велел изъять из всех книгохранилищ, в подвалах Белой палаты, куда ушёл Ярослав.</p><p>И ещё я знала, что рассказать правду мне нельзя, но никакая кабала не запрещает спрашивать, задавать правильные вопросы, на которые другие найдут ответ сами, как Аграфена Ильинична нашла ответ про сына, Милослава про плащ, а Ярослав про монету. Печальник есть тот, кто задаёт вопросы за тех, кто не умеет их задать.</p><p>За окном светлело. Над Академией, над Престол-градом, над Вельей вставало холодное осеннее солнце, и далеко на холме за рекой засияла золотая кровля Белой палаты. Я смотрела на него из маленького окошка под крышей.</p><p>— Ну что ж, Агния, — сказала я шёпотом. — Мы с тобой теперь обе молчим, ты там, я здесь.</p><p>Нитка на запястье лежала тихо.</p><p>— Но я найду способ спросить.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBYwEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+Uaktl3SgetMC/MBVmzT9+vHr/Ks2dsUd78OviFqPgfRtZTRlVL7UYY4I7onP2cAklgO7cgDsOvNcgPMlnaWWSQyMxdmYliSTncSepNNjHyfjXa/DLw/HrGuJHcRGSFSMxdd7k4AP6n8K5puNJORvSg5uyMjSdA1K+QNb2zsh/jb5R/9f8K7/wCH3w4n1PXI4b4K4A3CJc/vD1xnHTue/wDOvpzwn4K0fSrOI3FrDPMqjhl+VD7L0rqYwiLtjVUHYKuAK8WrjZy2VjvpxhTdzmvA/g6y8OW4kVImunXDOF+4v91fQfzrpxnpnFYniPxXpWgapYabqEWoNcaizLaLBaPKJWUElQVzyAM4ParWga5Za19rW1jvIZbObyZ4rq2eGRW2qw4YAkFWBBHHNefKMm7suTcnc0TQBms1/EGkJ4si8Ktdj+1pbNrxIdp5iDbSc9M5zx1wCe1R+LvEmmeFdKXVNY+0raGVYmeG3aXYzHCggAkZJAB9SKag27EXNbFAFZWj+JLDUtVm0tLfUbW7igFw0d3ZvDvQttyCwAPPBx049aZ4Y8U6V4iu9StdOS/83TJTDdia0eIRyAZ2ZIAJ6HAz1BqvZyFc2cUY5rF8JeKdL8TTahFpi3obTrhrW68+2aIJKv3o8sBkjjOPUVZ1DxBpNh4k03w9d3Xl6jqaSvaxbT84jALc9uDxnrg46UezkEr3NEdadTtprC13xRpei67peiXqXpvdUYraCK1aRZGXlhuAwNo5OcYHNNU29iU30Nz6UViW/irS5PGM3hNEvf7UhhFxIrWzCMREkB9+MYJBA56jFVbjxxo8WuX+iJaa1cahp6K9xFBpskm1WztYEAgg4OCOtHJJdCryR0tIazY/EOjHwuniaW+jttJa2W5+0T5QBGAIJ3cg84x1zxjNZZ8caXG1m9zpuu2lrezRwQXdxpzpCzyEKgJPzICSACwA5FHs5ML33OnorlPEHxC0HQptSXUYdWWDTJUhu7mOwkkgR2CMF3gEE/Oox1BNX9K8U2Oo3d/aw2WrxXFlbpcSRXFg8TujlsbAwBYkoRx3460OnJINTcNA6VgeHfF+k+IPDUviHSo7+ewjL8m0dXkKHDbEIBbkEcDqCKteEfEWm+KtDi1vR/tDWE5IhkmgaLzADgsAwBIzxn61Eqch6rc06UVm2viDSbrxLfeHILpX1OxgjuJ4QD8qOTtOehPAyO24etSeIda0zw/pMmqatci3tkdUztLM7McKqqASzE8AAEmnySvYCh4w8Oaf4isRDdRhZkGYZl+8h9PdT3FfMnxU+GD6dqqGxxG7/wCsiZW2/wC+pAPB9PXp7fSul+MdJ1PxEfD8NvqkOorALh47iwki2REkBmLADBIx65rakAI55rpoc0JaBzWjaWp8Cat4R1S1id/I3pGMsyfNge46j8q5mSJ422uMV9/6/wCHdL1DLm1jjnb/AJaIuCfr618p/HHwcmh6091ax7IpDiRQPlVvUegP869ajiZX5ZnPOlFx5onOa94/1bWvAen+GdVzctp1xvt7on5/K2ldjfTjB644PTNcHeDM3HpWgyfKee1Vb6PE2euQDXfFJbHJJX0KmKbipdtJirvcz5R6LlwKs2K5uEH1/lUariQcdjWhoUIfVrdSf4l/Ugf1qJuyNYK7sSWcY3AHnDGvon9nTwvdW+oWl7dxY2yNMVI5QBcLu9884rg/hl4SSfVHluFBmilbYjDhOfvn+n+cfS/hF7LT9PFrbKVwcu45LH3rzqzlWfLHY74wdOPM9zshUmBg1TglYpk1ZjbcD2rzatJp6kRlzHnnxbS+k8ZfDqPT7iK3uG1a4KSSReaqn7O/VcgnjPeuu8Kf2jCLqz17ULG61bzXmYwRiL9wWIiJTkgYUjkn7p5NN8Q+EfD2vaha6hq9jLc3NpzbOLqWPyW/vKEYAN05HPvSQ+D/AA9BBqMKWk+zU1VbxmvJmkmVQQql2ctgAngHHJ9TWUndJdjVPSx5n4oLxaZZ/GKNf3lrrv2l2UEsdLbFtj6FAJMerE10/wC0bIZfhFdPbSI3mXljscDIObmIg/Tp9a62fwvoE/hQeFnsd2jCEQC281+Ix0QtuyV7YzjHFVb3wL4W1Dw3b+Hb3TpLjS7b/VW73cxVcHK5+fJA7AkgdsVanqmUpWaYaJFrdl4gux4g1bT7v7UqLpohtzAQF3NMu0szH+DJ3Y46Dvxvw+g8Qz+L/iF/ZGsWNhEPELb1n09p2Y+THyCJEwMY4wa7zS/Cmh6dqq6pb29w14kLQJLNeTTFEYgkDzGYKDtGcego0DwpomhXV9e6VaPBPfNvu3NzK/mt/eIZiN3v1pxaSJ5oo5P4Gx3Sf8JqtzKlxcDxVd+bIkZRXbbFkhctgH0zXI/EgazqC6j8RLDSFuItD1GO4066F0NwtrNmSdRHjkOWnOQeQAe1eraH4Q8PaKmoJptlNbrqTM93tvJiZXbq5JYkMf7wwfepbTwzodl4Zfw1a2TRaTIjRtb+fIQEb7ygk7gD6A45PrWkd7idS0rmnp17bajp1tqFo4kt7mJZonHRlZQQfyNcv8QfDeq6vqHh7XNBubOPU9BupJoorzd5M6SRlHUlQSpweCAcelbvh7Q9M8P6TFpWkWxtrOL/AFcXmu4QegLEkL7ZwKviiMbGLnZ3PM/C39qN8fdWfWlsFuj4ZtjssyxRF+0PgbnALHPfA6jjjJqeT4juPjZ44Xw9qNpYXf8AYliEae1MwLlZNuCGG3B74b6V3tv4X0KHxO/iaOzkXWHTy3uPtMvzR9kKltm0dQuODyOapXHgfw3JrF1rH2O4TUbsAT3Md/cI7qOi5EnQdh0HYCtVBsr28epyHxpubdND8HXLSRto9l4ltF1ZoyPKUIzKd+ONolHPYECvTNZn06309pdUa3FqCmTMMrksNn4ltuMd8YqlZ6Fo1noI0GLTYG0rYyG1kG9GViSQ27Ockk5OSSaybTwR4atGtTHZXEiWkqzWsE97PLBA6nKFI2cqMduOO2KbpNk+2haxl/tERxxfBzXvLjVd0ls7YAGW+0RA59+BzXoBEayebsTzdu0vjkjOcfTrWJ4p8P6P4n03+ztbszd2hYMYTM6KxByMhWGcEAgHOCKuQ2kMemjTl80W4jMXM8hfBGPvlt2ffOfel7IFV0SR5h8ELTxPP8KLWTTdd021tjJdlIptMaVwPtEmcuJVzk57DGe9b3wIuoLD4C6BfXTiO3trGSWZz0VFZyx/IV0Oi+FdC0fQp9D0uye006bdvhS5lxycnBLblzyTgjOT61Wj8D+GIvCjeFo9NZdGdizWi3MoTnnH3shSeSucE84qJQSubOspbnl1s2veH/Fnhbx/q2jCwi1O7lt9VuPtYcvFeMGgDrgbBGVjXkmu7/aAFgnw/wDtl3dS293Y39vdaZ5MQkeS8Rv3UYTPzbiSCPTJ7V0HiPw9oWteHU0PWbNrrTI1QGJp5OSv3ckNlsdeSeQD2qvceHvDs15pV5dWTXM+lD/QmnmeQQn+9hiQX/2iC3TnipS1Q+eNzjfAsviCT416nN4mgsYdSbwvaNJFZljHGTO5K5bkkHOe3p616XK2FNc3eWGgWfiOXxLDZuusyJ5bzi4lyydlILbdo6hcYB5HNQyeIISSLiYID96t4UpSaYNOWxuSzI7YRg2OuDXj3x38PXWrW0j2qKWaAck8Flbjn1IrW8TeKWdvK09fKhDcnPzMfeuev/Et/eELO4kh27TEehH+PvXorBzlDTdAoOO+x816jbvDJJC6FJEOHUjBB9DVPVEK3Cj/AGAf0r1z4j+HrS4ibUrVlDsvQnlvb615p4rg8jVzEQQVjTOf90U4VebRnNWpOLuzCYUzFWHHysKg2muk5i1t2498/wAq0/DCj+3bTI/5ar/MVkiKcsHMvQ9S3Qev0rW8Lafe32rwxW74mGXTn071jVdots0pJuaSPpHwfYS/Z5ZI0LMxAJA9zXU2E17aS4iyGFc/4W1ucaTGJbL7NeeYpfY2UYAHJA6jJPeu30vVbC+QC7VY5P7yjr9a5sGmqN2exUml7rVzZ03U7t1QyLsOPnBH61swXoAGRnPcVn2F3b7AitDL6EcE/nSXV+IGCw26D6dq5qtm9Tm9k29Eb8crMoOaeSSKwbLV3wPOiO09x2rViuonxtJ57EVwVUkylRmtWiyGYHrUiN0pqD5c8HPqKsxW+/GDjNccp2dkD5VuCYI4wfrTzzUkdhNuyCp/GrJtFVcswB9KFUdzmlUinZFHZu74oMBPQ/pV3y4FpG8sHha2jUkTzXM90Zeopu0jrxmrzrk8VznjjxZpPhHTzd6nK2SCUjQZZsf0961WI5FqXCnKpJRirs1MUjCvBbn4t6nrmstbaTdTWUQ4R1QOuff29+/tWl4X+Lt7Y67Hovi1YJoZnCxX0I27Sf7w6Y/KlDH3dmjvqZVVjDmR7KR71GRU0bRzRJLFIskbjcrDoR2NNmid1x5xH0UV2LEHneyb3IXZFxvcL9ahe9tVwBMrE9ApovbRGXEjbiO7GuX1j+z9PJYTo8nZVpqrzuxvSw8Zux1glQ96r3Ul2ke6GMuR/CMZ/WuT0jWw0gDyiGIdXduBXT6de2k0H2mKfzAe56GtnFx3M6mHlTKt1aanqUoV5Ps8AOVRepPvTpbvTbKMtPqVsdv3iZAWB+lL4rv0t9BnlS9W3yMLIvOfYV4ZqGosXx5jN7Zrow2GliNtLGlKmnDmkexalqGmT2nmR3dq6noS4yfz5rh9RisrqdvKnACjLyP0/CuKGouv3cr60v8AadwylQ3B616tPBOA7JbMtXYBkZVbIPeqZgx/EPyq5aRl7bzXOQelZuryNH8qj9a6INN8p0VFL2fPbQvrapd6VctwfLK/qrf4V4n8UYFh8XzxjORFHu+uwH+te0eF9ZgsbHUIJdPlvrico1vEr7QSobO7uBz+leLfFG31SPxA99qYVZ7zMu1RgADjA9gAAPbFeHVXLjZJ7HPWfNRTOUcYY8ev86Tb7Ux452JfzM57huDRsl/5+k/77rsPMLkJUQLhlwVxkLz16V3XwZthP4qY84SFlYA4P59q4CH7Rk4tWYjgnPb/AB967/4UT3tp4gt3TT5ZVdgrIozhec/hXHi5fumdOFX71HuV/GIlt1LZJQ546fMeP0pbaWSJ9ytmrWprb3bxLbgiKKNY0Ln5iB3PuTk/jSpYXBjLIitjrhhwKWGmoUIxloe5OhJanSaLNp1+VSWLybjgAp3/AAroxprL0Z/+BCuDspnhX7uPx6102i311OAsdwzFuzc1w4unJJyT0J5LHQW+nxBw+8cdga1bVrUgeWQxHXHNYLabeSguqhT6Z61WihvopivlyA98V5bhGbu2TKPMrXOySG3lyySMvrmpUt1TBEpc9zWFp0lxHlfLduc8H/GtNLtlPMTbu4rBJJ2OOpSlHqaRYqOCR9KaCc5JJ+tRxXGc7lK1KCvetVKJzONh6mgU4IOzZ/CkK4p86IuhVAJxXzB8UdWvdT+KV7ZlRILjNjbRsMhUH3m+g5JPc8etfS+oSSw2UrwgGQL8uelfIlvba/qvjfVLy0kB1ZAcGcnarFv9WMEYIUdMjnjioglVqqJ62WRsp1V0Wh6BH8JvDJ02KZDeQzqvySxzsCH9cA4ryP4lWV9p+tiCclpAMCT/AJ6AHr9fWvWdGj8WaPpN42r6558pgYxKUyYmyMDkn1ry74k6D4phWS/1TVI7y3jQvHMxwwPGAoyR+gr1pUIPZG1PEVIz97VHpn7OfjPXbvTrnSzFHqKWYVhA8uyVUPBKZ4YDjuOteynWAyKRBMjfxB0K4/Egfpmvj/4Z6pdXGrW0+nRSrfRkhHgIww7grnIPrg19MaDqV5qFii3Xh7UPNAAZmZFU/wDfRFeROuqNTkZticGuX2qtqXta1aQW7lSjjuAcmuAvrqWZ2wr49a9EeHStjyXFs9uyD50k4I9+Mgj3FVVuvCt1G1qbhIkcd1xz65xXpYOvGKuo3RzqSgrJHmss4AAkBb6VVv8AUHEGxZZ1HYBuPyrsfEMHhbSt8UTteXLDKsp+Vf8A69cTciN2aQoPYV9BQrRq9Btc0eYhu9f1C501NPaU/ZkO7ae7etYz5LEmtqeOGFdzLxUKPaCNSq4B6H1ruhPkVooznCLjuZ0VvK67sAL61Yt7Vd4y2fwqC7uWaQlThew9qhe/KxBVPOa6XOUla5zKUIatXNO5voLdWijGAvvWLc3LSZXJOe9Vri486QvUZlUdeKUIRgtTGtiZ1X2RveCxv1+NBwTHIQ3XBCntXFfHy2CXunXDE5WN+d2e/wDLnp+Fbeg6mdO1u31B0LpG+HUHlkIIYfUgmsL41TzXWpqLeyuEtIkAg8xdpdf7xz3PU14GYxlHFxmtmhxfNQaPMm/1ZBYAqe4AI/z61Syv99f+/P8A9ap5xOGYtakKDwM5x7fSofMm/ut/31XQmcDL9vHqhBKKRn0NeifCOfWLXxHbCNmZhglQQ2QM/wCNebwC9aUIJtue+O9ejfCRNYm1a3u7Wa3kdGI2SLgEd8GuTGS/dNHVhF+8PUb7UpW1i5mZDB5krN5ePu89K2/CepLDrNv9qkRbd3xIzdAprlvEV82patNetEsRlxlF6AgAZ/HGfxqPTrjZmNjkHnPvXb7BVaSjLseqqkj3fU9I8MS2rGK+gt3ZQ64mHPocHmuT0vV7fS71SfLuFU/eRs1wxu5pMfvs4GBg9qmS4OCWQMfU15ywThHllK5dOF+tz3XTvEejXjBRJLED0Zl4rcNtG6BlIYHpXkXgS7sLqf7PPmGVlJVy/AwO+a7uwebTLsxXVwqwFfkBHf1z6V4WJpKnNxictWjyvR6m3Mot42l8p22jJCLk/gBz+A5qaLG0YXH4YNQQ3MEzMsM8UjJjcFYErkZHT2qUAE8MDXI3Y5mn1JopI3leKORXdPvKpyVz0zVgW8hwcVFb5U7gazfGXiKfSNAOrWKR3cUcimYK2f3ecErj0z/OiOphJTbSibSwOKeYH61zviHxUdOi0W4hRJINQuY4i5PRXGQfb/61dAZN+OMfjVSRm4zjq9iHUopfsE6xHbKUIRvQ+3vXz9e+Gbzwn8SpUilI0HXGKxsVz5Fw2DGSx5GWAU/UZr6FY4rj/i9dadZ+AtTnvp1hdIt9ufMCSeYpBXbnryBkdxkGnS5+dOG51Yau6La7nkfxBvZY7RImg1VJURopTZzxxqwJG5CGyc8dsV5p8Z/ETDSYLWDfHPMuIIDguCcZPHt+pFbY8V+J1003dnqirFecHcNxBPbnt2HJx7cV4145ubuTX7O8luDLIVKhmOT1z+HsPSvpY0ai3R2fWqcrW6np/wCzV4aXUdVe5hmaFreLeJGAz5oPy4HfB4PsSK+kb/X3Fi0a+VHdqNrsHGwH1B/xFfM3wR1uXw94ljt9VhlDSuXjMYzlWU8844Gckdea9k1fzGunjlijkbqHGfmHr17ivm6sZPEtyPXqUvactth15r08E0i3Dx3UMqYba2evfPYiuau7iHLNFI5HYFcGrElk0rZNRTWHlLuxkV7FKtTps0jhF1M/zXl6A8e9SMREu6Q59BV+1066mhJityMjLDA4A9etQnRWmhSdywic4Uxtxj1z2rsWZU0rClgud3Mq9vpHmLO4aPbgoVHJ+v8ASsi5vh5xJQ5B+6O39K1tSsrVWaNZi/GDkVkz2MjDcrA+wrspYy6uY1Mvl0Kc9wXc85qs8uT0/WrhspSSFwW9KY+mXS9Ubn2rsWIS6nnVcHVb0WhVXnBp8kTlcr82OtX/AOymWEFnKv8A7VWYrULB8+AR/EDSeKXc1jljirS00MmwUx3kUrRLJscNtbo2Oxqv8cL3XNQ1lppY/sqSNvjibAKDtkdenFblrPFZalbXWwT/AGeVZNjdHwQcH2PSsD41SarqOoHXblba0ikQywpGp5UgEZOeuDXn42XNUgzmqU4wg4o8puIdTAYM2R6Zqt5d9/k1NctfBiDKORuYgZAzUP8Apv8Az3T/AL5rZHkNaliIK7rGHHklSSv90Y+99a9W+AzhNTtlRes4RRntury+HIuVeSJknA3AZyDx94evTpXpHwTcDX7Qr8wS5U59ef8A69ceO/hM7MEr1LHTzq6XEi7c4cj8qiDmug8T6bLp2q3KncgaVyoPIYZ61jLH3dBj2FdNHExcFqfQU8IpOzBJ5EUlQGJ7FsVetLsBQHGCe2elRhIZ2VSNvuKlbSgAHEjAZ69azq4yGz0OpZY7c0Wi5BcxidFUOxb1GAMc89q2m1SZuXupZj/tHrXOLp19Enm7HMI4MgGVzWjaWkqcud2OpwBXBWrUpa3Lp4Fyepr6RrrJvMRkh34zlSucZ/rmui07xE8DqTLJg9QG4Nc1DbxtGOKsG2wgXyz+FedWlTm7o0eAj1PVdP8AEektao32p1ZjtCE4OfSsA3lloupz6dPMX8P6qrqrMT/osjAgqc9FPOK4xEheMpOEMOADv6D/AOvWX4v1O7sdHeK2uJL6xLA4dA5hIPynfjJHOBn9axhGPNocLyn3vd6mvf6xO/gq10maVjPpmoeYkgPDRqG+b3Gc/hivQfiB8QdP8N+AZNa3EXc26O0i4J8wZAbBIyB1r5vjOrXM6z3UjQxsRhCeSD3/AP11s+NrnTJobLUdXle7h020WMWcu3yEA4DNgZYk44J5PPPSu2lh1KSvsc+a4CNOmknqtWcPJ8WviEzTCXxTf4Zt2Q+1lB6iqOk+JH1rUVs/E9zNds2RFdzSZKHBI3E9jgDrXIfEfxDbarqwubHTrfTomXasUEexeB3A4zzTNMIutOjbOW2hSfp3r7CjhaLXNGKR8TVxFWLtc9dudMaPS1tbVmRZBiFwQymQ/czzkKWC+vUVxPiLw39otvNBLLFEjb2IAJZVPAzxgsBk8muo8C6fPcafFPa34vI9qmWC6jMixsvTaYmLx4IGMjGAOK6nUPBjalFmJ8WUsLQT25lyBk5V4pBwSpwAGUHHBrnlWpKT5jspYSryqUep4ZpGpxyKWbU7mPULTi3U/MD7fSvo/wCDPjPQvEdnbeHNUluJb2FEWGWVTgE8bSeoGQMD3r538b+FtU8HayiNkkKZLe4VcCRR6+hHcfkaf4e8T3SSNqttqckerYAMQi+8Acjp2zXhZll7lFSps+gwGN9rH2NTSR9kXml6THdC386QKD0xWrc22lR6Z5cemC4hPUJ1P1NcV8LPif4f8SrFputh7fVAoBeVRGjk9uTwe3oSPevXVtUto82sBfjgV8jUdSEuVm1bEOFoyvdHltwmLnydNsbmIyAgnccA+mOtYetaTqSA/a/OQehyK9WmsteklMkVrFGD7AZrD1vRNbviftEQbB+UbxgV1YfEOMtTupY1N2urep5kulW+Mys273NYvjHxD4c8KMItUkf7QV3eRHFudR2JHAXI7E5x2r0TU9B1rS9Ou9TaxVo7KCSdY/77KpKjjqCRXgWrfC/xXqdzNe6z4js2klHmSKyOxDkZwfp617+FlGrL4jDHZjKD5aNn5nQaB8QfBurXS2kd0ba4dtqJcx7N/wBGBIH4kV0lxcFWwn518sa9YXGkX7wysDIWPIXGCOCB719NfA6w1PxZ4Ds9WETXkkbNBKxYZ3Kf4hnOcFa9KpTp04c99Dmweb1KrdOpZMbNuu23MkmR6VXuLe4VOFcj2Few6RomqRqEuNKtkj7rsU1vXHhrQriLZLa26Oe6KAR+VcLzOEJaI3qVeZ3bufOclvNx+6k/75qL41p5Oi2sO3BjtYlP/fANfRSeGdHtEIiUnHQscmvn79o/B1C7CrgFyoOewCrSnjliakUkcs4xUG0eHSxqm1ImAQruXd1c5wQfp0FUv9D/AOejfnWjff6xRs3yFQEGcbgOhx2qDzrv/n0X/vivWieFUWo5MiRZZnzbrhldfvHB4H+8TnNelfBeQy6y84jCFblXK9MKWGf515zbKgLSiMbcZSE9QOm/34r0b4LkQ63NBGATIduSP9kMD9eBXFj/AOCztwWlVHtutDUh4huZfsjXdv5pKI8e5SvUfzot7uNGkiu/Dq+S/LeXFg5/GvULTT7ae0hlfeGeNSdrEdhVHUPCtjKrOElkb+FRJg/mTXyqzFN8rWx9FDG01ozzb+z9MnnxFZ3tqh6jbu/pXX6VbeHbVbfbps0rxjIcxtk/XjmtRPB1rFIrC6uQB0XfzWkujR2qgpezONuxQ6M/zHpkjnFZVsapLQmvjaLVk2VNQu7CSz8iXT1dX4WM8D6txwPU1zGq22k6bDutLZrm7lysNvG4ALDqeeijua7k6PpzXDu0eWMYCn353f0rlbmwtm8eTaLHFsEluhD+kf8AF+ZxXPSr3b1Iw2IpqT5W+5x0R1AXJU6hD5xPEEVsZVUemeCa39O1JopFj1jRAIu9xCvyr9V6ivUNL0ew0yIR2sCKP4iRlm9ye9SzWdrcLiSGJh/Cy8Efj2qJYx9RVs6jPTlMTTNF8P3luJ4p1dWA+6eBU0/hOzuo503JITGY0jkHyAlcZI9yfy6Yp0vhS0aY3FnM9tMTncnHPuBj9MZ75q1BpniWDCR39oyj/lpIhDfkBitKNWTneJ5U8VLeNT7z4x1nxjNZajNot/p13YapaztHLbPk4cEghW6sCenHSuZ1/wAQX96Lq1c7bYRAiMcgNx8x9TnA/AY619teKvhHoHiy5a+1gy/2g67WuIcJuHTnjk4HWsCw/Zx8D21xG14Lm7tkcObdiAshHQMRyR7DFfVYbGQg1NRN6+Z0KmGdNv3n5Hw1qfhXX7bRbfXbzT7mLT7lzHBO0RCOygZAP4j9fSn+G7sRw+TIeQcGv0E+M/g611/4Z3ujW1pCPs0PmW0KIAF2D7qgdPlyB+FfnbrMTWV+6DIKtzXtZZmX1httHzNWipU+ZHZadqGnWVwbqS3ummByk9reGCVPYHkEexFeo+D/AIs6A5itL6+vorlBgtfxxhn/AOBoAGzXzg97J6n86t29xeNptwyyxCA+WJw23c3zHbtB+bjnOK7sTho1lfqPCYyVK0WtD6v8Tp4b8ZadDZiSCZmcskp6xDBy/wDTHQ5r5b1XS7vRNUf/AElDGZSomTOAckDPpnGR9auafr2pWVhbNBeyR7wwZRkbgDip7W++33Pl3CiVJTtkB7g+voAB17YHNcOGpyjdS2Po8eqVWEY09LK9z17wH8MNR8VeBLXxT4bvreS9eTbc27gCSNlJ5SQnoeDg4/GvQfgZ8Rdf0/xIPBfjAXO52aK2muSN8TLnCMO2eg5xnGOtecfs3eMpvCnir7BHLHJo2qkRsrnDwvnCe3UjnHRhnFfQXxF06Dxb4du7IQIt6kLy2U6fLJFKFJBDeh6elfLZrSdLEOE17r6meHrSr0eWauvyPRHuFAJMmPxqCS9hXGWUV8z+BviD4msiIddu5rtIH8qSO4YhxjjOe5HuK9budecwK0SRyIy7lYjqDXgunPm5UdbyqcLX6nT61fWl7p11p00uI7iJonKnBAIIz+tfN3xD8N32mXAsJfGmqO1/ekQFnHmrDjpn7xBJHfgDrXqF5fTTuWbAz2FcB8YNQiNnpomlvnuLaKSTZBuYGJWC7jhgBycZwTx9K9zLlODs3uFfBxpR5keL+MtD0izSO3a5lkFtKZZpp8kE4ORgZr3D9k/ULbSvhdM0RZDeahNIBjogwq/yNeNXumajqcb3V7DJFaSgjy24duMZPp/P1r2P4apZQ+DNPstDX91AmGTdllcnLbvfJNevi2qlHkTOPBUFUrXdj1y516LystOCf7vQ1zF14s1GIlYUhXPdhkispLLUT0iY/SoLu2uUGJIHQepFeXRo04O7aZ70aEErGxD4mv7lhBcOAXYDKrivKP2jZ4jczBWU4lKHn/a5r0TRbWV9VtASCPPTI/GvK/j7mXV72PPJuyB+L1vFQVaPKcuMioRsux4/cs0tw08RAZyS5YZ2ccg+1Vt1r/z9S/8AfJq/dqhSRY+NpIKHA84D/DmqO+z/AOeU9e9F3R8xUWpZZLcJnqgB/fA/Nx/THGK9E+EQH/CQHYPLy+QR1zsPOffFedRMQoEhQ2xHy4HJ+nvmu6+F7BdaXdsUCaMHb0T2/I1zY5fuWdWEf71H1tc3t9EsCwEhTCh/SoLnWr5JIklChpWKgZ5bAJ/pWvpA83SLGVgMmBQeO4rzzxzrVxZ/E3SbPynENsm/Awd5kGDxn0GOfevjqcJVJuMV5ntKtCKScTrRqdwsyTG2DSICFY9QD1x+QrQtdYuZPvQbamjieWNHVCNyhsH3pJLUbS8x2ooySegFcFSV9DaTovdD5tRQ+WWXaA45LD0NcB4puL5fiD/amnSKJ0s18sE5V8E7lPsR+R5rvG0mKRcMv6VzvizQJXSC9sUCXdq25QfuyDupPv8Azq6FlLU2wcqEanqrFrRviPpF4jWWqwS2Nxt2ywyIWHvyByvua6m08S6VcuEtdVs2Y/w+YA35E1x2jnQvEEIi1Cwt3nQbZIpVAkjPf3H1rZt/AHhib70BIP8AD574/LOKynSgpa3TOTF0cNCT0a/FHdWM9wcfKhHY4rVjZmHMA/KvOU8LX2jnzfDmszxqP+XS5bzYT9M/Mv4Gul0HVriZNlwht7peHjY5Un2NehglGnpc8DFYZNc1N3OpjXj7gFOkwBym78KrQXisuSMN3FS/ak9DX0ka1BQtzanlOMiC7COpUxnBBB4r84Pj3o0ejfETWbOPYyLdSFXT68j8+or9GNa1OCx064vblxFBBG0kjHsoGTX5v/FfWX8T+NdV1cKqi4uHkUAdieP0xW+UWlXfLqdFmqLucR5UR6o34Gp5RaLYYdJzdFV8o7lCbctnI6k9MY96mMZUgAAcD+LHallW6/sydUuIBbBojLGSN7N8wBGfmIHOcccivq2jzUdN8FtCtfE/jLR9HvlEkBvUeVScAxZ+ce3QVsfHz4bal8Odd2ae8s+iXhLWc4XDMP4o3PTI46YBGD9F/ZfvrCw+LemjUM+Xcbrdf951IX9cV9jeKfD+n6zpbaP4jsU1LTSdwJB3x+mCOQw9Rjpivk8xzCpgMb3i90fQKSxFCMU9bHwT4N1iaDV7dw5Dq4H8v8K/QizgtzpVrPLgSPAjMD6lQa8i0v8AZ48EW/im21my1C/ktoZPMawkCkPg5ClsZAz14yfWvbZbiZ02qorxM+zKnjOT2fTceDpTo3jfc4HxX4M0jV7G4KRGO7WMlLlOGGOm49G+vWmeCombwhpo1CAvceQMt5ZyRk4/TFdq8V3IGUxjaRgj1FU7KyuLG2S1Rd0cYCxnHO0cAH8O9eBGTcUe5HEvk5W728yhY+G4bsGWQyRKTgbxyfwrzz456LCn/CNDTLcmWO7kQjPMqMoJB9sqo9MmvedSRoNGhEYQbR85OMggZ4z7ivHPEV4l/wCMLaNxuNhAxPP8bH5iO3G1a+iowdJpM81YupiW+Z6I4fXvCl7cRRx3TRw+TFloouScdct6sT296j0PwddSXWNLkexukG7eGZdqj37/AK9frXo1pbTReXcSOkIyrSTkghcnGDkdc8Af/Xq9q2vWNvqK28DxlvP8qUr/AAsoLFf0x+Ne1haDqv3nY4q1Z037pyk+u6x4evYdP1CX7fGzhJZ2j2lM9OR+tdNLPeOhVYlc+9YPxNtJbrTlnjUhEbfvQcjGPveorqvAc0Gq+Gra4IzIg8uRv7xHf8sVzZvhYUYqpTR6OV5hLmcZ6lbRrbUZNWgaZYkVXBOB1Ar54+M7s2sTu3zu1yDg+5Jr6wWGOIs4X7qO3/jpr5F+Mjxtevl8ZuR244J6+2a87AS9pWTOrF1/aJs8zuY4zKzDDLkln3YKc9vp+tQeVb/89/1X/CprhmDNHEEjGf3in+DHY+o9KqYtv+esn5V9XBaHz1R6lltgB4VUK/MmeQvYj/aBrtfhoxGoMkrLuDKpc8BsDrXCiK+ZsmBWzyeAcn35rs/hzoeu6vrENnbWZ+Zt7PI4VVUHLE98D6VhjEvZNM3wkv3lz6rs9YmttM0/bN/ywB6cEZOP0xXi/iLXhq/jmTWJBmMzKMDgGNcAYwe6jP41ueLdRm0iG40y4nT7Wg8kIGGRgYzn0weK8/8AM29v/HhWeDwkY0r2OirVfNofSdtrNzY2sEERRYlQKnHYVm+MvFN2vh24WR0TzCqDj1YZ6YPSud0XVbPUvDVtLdXtrFIsYC+ZMoO9Rgrjrz/hXJeMNTM1zHb+azRJ8wOc5J46ivOoYalK6lHVHZOpFO6Pbj4juQSDLEPxo/ty9KMwkQoBk5FcBpd5Lq1lbyQxN5oiVXyNobAHIycn3wPSi8vXh0Sa6LHy2zEMdS2OgFZOjT/lRpFLsdXf21nqrrPdW/lzj7s0TFHX6EU+0tbyAFItclePPS4gDn8CCKpeHLXU9T022uLO3aZHiXLr0zjBB9wQQfpWlaaVqV1fT2cMsXnW+3zlDZKbhkVx1HHWPKdaxSS5WzRtzdhBjWSp7mOAL/Mmpb1tRFv9pt9RkmmiXKho1G724/SpdJ0C4ngFxJfxRpyCRkjIODz07U5U0mGUqdaknY8ERJ/Mk1yO0Fojm+sU+bRfgQeH/F9/fMgWaIXKoT5ci481QeoI7jGSMZH0NdAviiWLm6geNP8AnoBuTHrkdPxArzzWLez0/UVmtWkCySeYkg6xyYOeB65Jx35HcV0WieJLK9l+wi1jEwIDKXOMHuPUentTWpeIwNN/vIQ91nJftOeOfsPhGDSoJhu1AF3KnrEBwPxbH5V8dzybg8jck/1NenfH7XYNX8a3kECBLaFzHCqfdCg44H6/jmvLJ9wUKVxll/xr7fJ8OqVJN9T53MEoJKJHKf3rCqk65C89Rj9TViYYuSvWoZ13IADyN2P0r3LaXPE2GadczWd9Dc27lJYmEisOxBzX6B+CfGn9v+EdK1ctBIbq2VpB6OBhh+ea/Ptvl2XA5AIyPQ9xX0p+zbr8A8KXuj3bSOttKJrfB58t+D+oH5189neGhUpc7WqPYyqScuWR7zdX8HWPZC3UbDkfl0H4YPvUJ8T3VmALiJJ4/wDnpHnj3IPOPcZrk59RRkaSGNgD/EzZx9arT6q42eWmzPyjA+8a+Yjh6bV2j6WEIN2aO3k8TXJB2QxYPf8Ayar/ANt3cly6iVkcbcj0BHHH4GvPTdsk8NtLKdkysyegG7aMfkal0e4c+NVtmVsSNACCvO0FVUn65/WuihQpp/CZ16caV0j17xHqLxaXcyb1MUF5JHImcFhhenuAT+deKQy+Z4l1WSRC8ayLCgHc7cLn2zXpmrmK8tfEtvNMYvs+pLKGAJwWUr07/dxXkOkKG8QahBcS/Z0kuQgbaWBJyv0B5PJroq0r1VY8vDu1Nne3ShfD9zZX4ieO5Xy3jjJ2gHjIz9f0rx/V9Wv/ALSgLF57cqtwUIJd48qWPQ5IC5P1r0DxbbXVqv2ix1S5gEMYURSMHiPGBwRweOvrXj2tX9rZ6qk+oCWB5Edw4OVdskEg/Xsa9KdOcWnFEUnFpqTvc900PWLbV/CnmSXNuBMm4JKc8Y5Yn6nHPArI8Eare6LeXlh5ipC7mWNUcMpX29K86+H/AI8urCG1geGC4RUUKrQrvC9jnGQRnrW5f+IpLvW45I5GdWbKKfRuCPb8ODx3rsi44iFpROZXoyuj1jSfEkt3qCW88uEkSRfx2HH64r5r+L8qrd3KghmhuicA/wC18p/UV6taXM8OrRWaHF15ccyr/vE4/TB/4FXl/wAcfDOs6LrE0t5ZL5ErMFeKUOpAP5gjOOR2ryJUoQxEZRVrnpe0coNHmBC7pId6kjrk/fYfeJ9B2FVdsf8AzymqW4hvA5LWuAeW6cn86Zuu/R/++hXrJHlsfBFc5wLleeGO7hD6GvQPhhpt3Nr9vE15JCu4bwpw2CcnDds/1rhrdo1hLHYdpwSUGRjpkdMjt9a6/wACagbO4hmaVsoMAZAO0nIzj6Ej61z41ScGkdOF+M9G+NenvY3UabDLHE6yRyyHiZJFG1vr2PuDXmxZj1tox9Gz3zXoPxh1t9Vu9LG5gEsgZQo4B8xiMj1x/OuJnh8raQ25WGQcYrXCyk6CbKraTOs8OTXNrpFtKunWqqWL+a5JZhnjHSpdWnMzRkweVhcfWprG9ksfDGn3sKjzIItyg9D14/EcVfntbfVzb63pt4IGuFJMRbneB0x+BB/PvXDTnyTba3O2pGUkkuxoadqaQ2ts0aTrcWxDIcYBQqAQPfis+9uBPqYtVDGLH7k5xnI5yPXt+FNs7m4vbGWOWUyXIlIkU4BTaMjp2wW478elVvEN+sc9tdRW0cUkZTegJKnac5x7+lVGCV+VEym3udh4E8WXFjbvp1rPNaK7lhP5gYKeTgqQRz7YNXdN1vUtIvtUv7a5SS4uEYBhnBY5+bn68Z71zNzFBY3EsMY/cyOtxA3PMbqCp49jj6ilsbmBpCrxPIGGAB615laNK7lE3g7rY9P+Gvipbbw6La/iMkIlYBic8dec9RzXX6LeeGNWtvMmt4LZmbaPlxn0xgV4hby3tuhFvGY0Y52s/IP49q1NPnuGdAZliYDGIwW/+tXlVaU3LnitPMqVGm1o7Pue0aj4Gs7yFo4JGRGGVIwSp7EfSvOvG/h+68O6dc6m195OpW0ZMToCqzIeMgdMc8jsefQnuvA934qkt4h9nSW0VcB5G2n9M1zP7UesLZeDLSBkXzJ5SzA84VUJP64rsoUoysc+Gx1ehWVNyvE+MvE6XY1IXdwCyyDMcv8AC3rWVcNHI8IkG1g/ysOex7VqWmowy3EkYZXib5mt5z8mfVT2Pv1FLdWNnMUNuxiYNzDLgN9VPAYfkfavsKNV04pSNcVgo13z0Jb9DKubKaSeIw7JiwwdrD+vNRz6feq65tZgA4BPltjkEenrirep2hiQCaCZSDkDbiql1OkcLmITAhd3+sI+7z2rrVZtXizyp5dCm/fVv69CpDC4eSF1ZFbsR3ruPgvrv9geKoor3cto+Y3b+6D6+3+FcjPqs48sq5ER/wBon+ZNWZ7y5mgFzG5cx48wHoR61hiIyqw5ZJFUaOHpzUoyZ9UXF7C1wkFzNbNbcPhG2hhnPbrVS/N3ctLPHeIYo2+6hACqeMAfT8a8y+F3iW31G3TRdT2NKFza3DSFdw/uMc9RiuuvTpafIpmif1WU/wD6v1r4+rQqYepY+sw9OGIScLmvrU8YvNKewYM8cZVdyYAbzD1BJA/Otn4dWVxe/EyKe4uPOa0lae4ZeQwUE/L7ZAwPpXANqMkc4aO8hYKc7ZQGb81yPzNdn8M9RvLV9W1SG/s4n+zeWGlKgkuf4evOB+tb0KltGjPG5XUjTk7neaFePqY8XyROJi8sLKxi2GQHeCSOgJ79q898LIX1y9nKrtSZuTj5OwPPf3rV8HXGsm31a6ttR01mmuUDq8mzdgEjA5/vGsXQ9QvoW1Ce4t8RG6ffJEodVOTnpg/pXYpRlUUjyXlk4xlGLRc8WSmSxKv9xVLsa8g1eQzz/Z5LeG4jZtwSRNwDHjI/zzXrfiV0utLCW/zeYOCD1B9DXlutwlb5pkHAfav4V7SknseK6MqbtI1rjwtaaW8a3D3Cu678sfvD1HtVqLSJrCeGeC3leR3IiLAYJC7iQM84BH50/UJFv9fgWaR4oXCkvGC52EZ4Hc81Y+IWuWD6lptro8qxwaZbgREZXDE55BGScAZz1ya4uacJKnHqdSUeVyfQns7DUtX8W2aadEVmuFjjaQtlVbA3E8+nP4Vynxz0C7tdSmnt9TmubZpSqFvvuT1zXU/DzxPFaeJIJpbuIOY5VQBM4Yocd64T4m+IJtReaIT8CRmi/E5J+vJx9a46zqvERhbY6Uoeyckzy+4huQ5L3QKrxu35UHpjPrUX2e8/v/8Ajwq3PLGEJGNuccoAwI45HrVfyR6yfkteqkeS7jIrWZhlZ4sZAAJwcfSuv8CaPb3Goxi61qG3Q4LOUySO/XArizsDphOxPU11/wAO7HS9Y1u3067jmVmO4bZSMgDJH1rHE39m2dGHfvnf+LrG1tdaMGk6h9vtDDHKkzpz8w6EdMjH5YrmXy0PmE9HdQO3UgV3/jXyJdK0yz0vTI0a2kkiC20OXaPA27z1ODnk+tcimmamoCCyucEkn90eajD4qMqK5mbV4SU9DUtJVn8P2Vm8igmIgjPPQir2kmTS7dYhbJM5laTAPP3cYqjF4av2SFoonACY2srAj9KVRqdteiOXTb4SDp+5Yj8CBXlVqnO2qb0OqPtI6zVjas2tDCbmJ2R5pD5obk5x1/U1zuv3QudVYqTsHyJg9QDjP4kk1pXceoNA89vpl4ZsfvIxE3z/AEx3rINjqhfdJoV8uSAMRv8A/E1tlt43lOXyJryb0SO80drbUvBVnf3ML3EumH7LIVHzbCdyH6DOPxqOGZ5yUtLd4kJzlAFPP4074Xf2zHey2g0h2t7naki3COyjJxuA24OAT1+vavW9O8IWsMqTG2+VR9wxHGfUVw4msqM5I6KKTgm3Y47wX4abWo5JbxpPLT7pbJyfpmvQ/CHhWOyumaZUlXbjBUCtLQ9MSxhZI0MaFiwXbjrXR2JCOAT0ryZ1J1KmrFXrKEWomzYReXEFUBQB0Ar5Z/bP1djrtrp0bZWDT3lce7sB/IV9SRTpszx+IzXw9+1Rqhvfi1rsSHKQ2scRH0K/1zXv5fGM5RXY8SndNyZ4UjkXzEetaJvZEaJSdy5xtbkdKx0bF2T71NM37qM+jivsFGMo2ZxQxVWlO8XY6FNXkitiInZFH8A5X8jTk1K3ntx5lpaS7uD+7Kdf90isSxbc7IehFR2/yiVBzzwKz+rQ6HdHOq6Vnqa8WoaQ1oSNJhYxHawV3GP1qax16xjkItdGsUBGG3b3JH4tj9K5WzfytXuLct8s/I+vUfzNA3wSsO4qI4aCKec1ekUvkdpF4hu9P1Hahjt7aTmJreMIR7n6dDX0P8KoPD3jfw5loF/tW3XbON5Ib0Yc4INfLUMkV3aeQxx/cP8AcNdJ8LfGd34P12GRJCihtrD+lcONy+NSLUNGdGGzvEKaUpaH0hrPhK305SXttO+XrmLa/wDKtSzh0bSvh/D5+k2zXGotLMjeWMqqnaBnjrjP41zF74lfxOjXkB+1sy52J95QenyjqPQj6Hmr/wAT7u6gsbHTxZbBBDHBHDDN5jKQoyCMAhuucZ5r5ijCpSn+8R7FfFyrxXLI6XwLo0Vz8OmvUuZY/tFzOwTdldqYHAbI/SuJ0lbzT1u5Ut3kt0unVniyrA7jyF6Y/P6V6R4TD2fwy0O1bhzbTSNnOcl++ea4/wAMfPaamx+8t5KCfXDGvVjCPMjmw2NqRclLUz7+FIBFPbuHtrtS3ThHAzx6Z/mK4zXbZWsElHQzcV2WthgWhjHyCQTgegKkGsW+jT+wCzKGTfytdtDRtnTj4wnZS3a0f+ZFaPa29ppc86FpnHkKxbhdjfzwVrnPEVnJe+K5Eizyq5JOcLtFaUsM91oktvbeZNJbXSSxqibiVIIJwOf7tFhHrMNxNcPZPtYDAlhOGIGOTgHpUytGq5N9Dy4O9P2fUm/sfRor/T7e6uTaGWTc0y43RoMksfywM8ZPtXE/Evw1o8dyx0zxGJ4/M4SSPDjOT24P5V6J8O52/tnVrvWdOt55pbYR24vIMquWAbaD/s8V5b8YLXRtL1eOKytZENxF5+1JSFjJJBAznjIOPauWVVzxMYpjcHGi2zg7tNjnF2sjA7eByeP/AK9VvLf/AJ6inkRBnbYxzjHznjNGIf8Anm3/AH2a9RHmcwxjllP1FbfhLUm0nWVv48b44pAufUoQP1xWEOo/3jVyxGblVPQ9aJxTjZhTk1JNHW6R8QvEenZ+z3UEZIAZmjUlvqT1rS/4Wx4uKkHUbbB6jykrIj8MFdDttRe4dVuJXRF2DoAO/wCNZ2saXDaW8ckBLl2wdy4xXMsPSkrpHW61WL1Z1a/FHxQT/wAhBT9IwKs2vxX8VxjnVH49Mj+tebKrhsFE/Wux1vwkdLuzbNM0sixLI+0cLuAOOvvWc6FCDSaGq9Zq9zbn+LfiySYtHemFB0AkZj+eantvjB41iA2aseOucn+tcNqunpZWsc0U7uztt2smB0z1FZnmXP8AeH5n/GqeGpLoL28n1PV4/jR44U5/tWH8f/109PjV443ZfVwcdNqMf5Gs608AWw1VtOutQn8xI0JMYX5iVBwM+xqx8SfA2i+HPC9pq2k6ve3U8t15MsFyijyxsJz8vXkYzXNKFFNLl3Nr1Er3NuH40eM2kYx6tuDHIEkB/qT/ADrRtfi94w3BmurbB/6YivGdPEkkwXCDn0r6L0D4NeGZ9IivJ/Et4kywLLcKkceFJGcDPNcmIp4eg0pLcum5TVxnhX4m+KdQ1q0s/tNt/pE8cefK6AsAe9eH/EXUBq/jzxfe43AzfLz28zH8hX0Lpfgbw3omm3fii01e/mfS4nnSOeNFDMqnHQeuK+WIpnnuNdkJwzwq5+u8f412ZXGnOUpU9DnxbskjlB/x9NViVv3TD0IP61B/y9N9amn+Ut7ivp4s8CT1H20hWcN0FWpVCXO4dGFZoODmtI/vbNZc5KDNWmSzI1xTFcQzrwfX6GrErCeJLlBw45Hoe4qTWYvOsmdeWXDD+v8AOqGkzY3WzHIblf8Ae9PxFRa0hmhYkhgQeDVu6jSVA/Q9/wDGs2B/Lk2+/Fa9q6SR7T1qrXHc0/DviC/0sp5d5JBLCd0Fwrcqf7p9j6V6XoXxEk1i4ja5uhp+qxyNJ9qxujkYptYkHOCR3H5V5EyiAlWXMDdR6Uk8FxbFLy3JeA/xDtXHiMFTrbo68Pi50tj7btdRjk0W1xOkyx2QG5DwSWLGuB8KapsstWUHJe8mAbPAy35k+wrxnwJ4/wBQ0xPKSdjCeCjH5R/ga9U+HWpaHN5+yfbczSGQRz4OCSSQp7/oa8uth5U5Lsezgq1FpzlqzqfsbLoVxfTriWbBAbqqjoD7nqfy7Vzcq+Z4fmQHBDce9dtqManQZGPPy1ydoP8AQJ4++DW9OFlYWIxLqybZz+g3V3Zm9+xSGK6No6xOOodVJX9RXnMvxO8WO+46xN+OD/Su50+UWuqBic4YN+HeuGsvBqX3iPXLOW5e1isJS28AH5CWK8H2xSxEacY80kYQqVJy93Qhn+IviO4j8uXUmlGP4owcfpWD4r1O41aSxubqTfKtqsbN6kM1dKngQ3NreTafqEtybWPzGUpywzj1rh9VQx3AiJzsGM1z0XSk7w3HVdWMffehXYfJ/wABH8zUVPK96j/Cu442HTH1/oa1fDdv9q1q2g/vNz9ACTWV1xXQeDInTxNYsyNhywU44PyGoqytFvyNaEHKSPVPFNqq6Jp1ugARJJcHHTGzmuXv9PEmkXEqFZysZfb90rgdee/tXW+NniTTdO3N92WUD8lrlb26UWNwzAlvLIBPHUYA/WvApYqqnyxPdnhKc7zkcx4Ns4L/AMSWdtdQyzxPKu6KNQzMBycA8V35l8qecTLJiWXAkkX74PTPpkdu2a5T4bMbLx7pbFht+0KCexBH+Br1q7lhRrrS7iGORYZnjKuMsHGQCB1H1FRmuKdOcU9UTgcF7WEtbWPOfEVlGtlJEI3mAXcgz0IrmPB1tb3/AIitIZomlh8wNIscWTtHJ4JA6ZrstftbnS1cXEIWIK2zD5wMdD+dY3hOzl0XXtFv70oouZElRAw3eUxIyw/hB7A8kEHvmvWp1Yyop3uec6LjVtbY7TTNbsbe+kDzNLFKCmQmO+Qf5VseJRaXfhG8iuI/7QneHMQQjEZ6grnvjk+oyOM1yV1pl1Z3t4kkbbbadoSQOBgnHPqcGogm2CS5J+WON3I9wpx+uKucISipIFKV7SMHwFDHP4jtUmiaaLzlMiKOWUHJx26A176mrNb2lxCDvabBKA8AA8Fv04Hp26V4P8PZVt9fsXk/1X2gbz7Hg/oTXo2gzmzuZdLuuXt5Gjz/AH8Ej9MflXDXoRq1Ly6HTQcnC0ToPF+pzWfw08RSlss9qIs+u91GPyzXzfpj/wCm6yuPvW5H5Ff8K9u+JN+jfDjVYIj0uIF9R/ETXhOkNjVNSPrGf6CvVy2jFQbiedj5SUkmYp4u2HvVq7BCKfaqso23pGe9Xr5CbdXB7dK9ZHjvcoo25c4xWno7gq0DHjtWShw5WrlhKYrpG6VS0YMuGPazxP8AcPGPVTxXMOjwTsjcMrY/EV2d1GGCyL0xiuc1qHMwmAxv4PsRx/LFOfcVwci4hE8fUH5x6H1+h/nU+nXJ3YPUVS099sxQnB7Z6fj7VYu7cwMJ4QTGDyO6H/D0qU9LjZ0lnLHODG3BqzbtJYucASwN96NhkVzlpdEgMOo610NhcrIm1jzV7ivYh1PRWWP+09J+aP70kI6j3FJo3iGWMqpJBB9ela9pK1vJheVPSs3XNKhlBubTMcpPzIOh9/rXHWkruB7uFwc401XbtboeqeEvibcTww6TOPtHmuqKD1JOAB+tdrYvlpo8dVIzmvM/gT4MuzcP4o1WNkit1Iso3GDIxBBcj0A4HqTntXoemyZv2XHU4rljFR0ROJr+2le1jmrseVqI77iR/Wn6oHOpI1upT7ZCjTOo6kfLlvpin+J4vKui5OQG3dKhvLvydNgui3EMhjP/AALkH8xXPmEJTw8uUvAOKrJSeh0XhKzSzt9Ut0aNs2nLL15Ydfzrwf4hWi2XiK4CjCkh/pnmvYPh1dNJc6y0hGDagjn/AGxXl3xEvJbzU/sgiiXD7lKDJfjAyepOB+FeLlinCpZns46FOrTbjpY5m0vnh067sFghYXLIWkZMuoUk4Vv4ck8+uBVCpWyjsjDBBxUeK+i5eqPm5Ta0GofnHHbNb3hS9li1WzTAZUkDjPqcj+prCiGZgg64wPzrV0BXg1yBJEZXDcqwxiprKLjZmuGlKDutj1HxjOZLGxTP/LVzn6qtcdq80n9nTZOefxre8U3BNpZEdmI/Ra5y+ZJbVlwvyqTlq8alBc6PWq17KxveBpIRZpDOSysA8BRsbZV5A9u45rrvEOoNF4xupYgrBmR2Q8glkVv6mvLPBiSz63bWkUmwyuE5OAcnvXXazd3qatNbT2oVo3YMjkkqQCACepxxjJ7elcuNwlpuO9z1v7TpV6UJRjZrT18zT+J97DdaGrRJ918RsSMquDweK4KwjkWG2uC6EvJjhgWBGOo6jrxW3q8/naVLFIdu0bwT2I7H0+lZvhbTLm5+zToCIp7xbdSRwHwDjPrjHFdGBgqWG5WzzMVL2tbmj1PSvFdtJceIZ54lZkuCj5A7lFJrB19fsujXKhPmICZz2J5/lXRvqU0l3KCjK8blRGxAIxxj9Kg1tI7rRLgyRnC/vQMcFhyQPwzk9q5442U5qMlsd1PK41LuMjzzQ4JQcqhbH5V6hqP2e51SW5aR90mH2qpyCQCcn659a4TTi1/e2llEUTzZQigcLknH416fZXFtbyASWxMxOCGGCuB0NaY3ESilK2p0YRYel+7jqcp8QkEfw/uEEWzdcoeevAHWvHNJXOo3x9Yv6ivZviwyr4OXyzxLcMzD8FrxrRcf2ldn1gP8xXv5TJyoJs+Vzu31p2Whj3S4vuvetWeIvZLjsKo3Sg3S+1asHz2xXpxXqo8SSOdmBSXJqxF2ak1NMNkCm2TbhijqI6SEhrfBHasfVod8LgD5l+Ye2Ov6VqWG5ogoUnjtTbyBidyqT64FXJqxcaNS11E5mSIrsniHPeta2kWaEFcNuGAD0YdwabBGEkkt+3Va1Lbw9q9vpL6k1lKLEOAJGXHJ4BAPJHv0rB1IppNj9lNq6Rg3EBtZfMiBMTHHPG0+lWbOZkYkHpU104CeWf4xVRV2d6mrJrRHThKSb5po6C3vVdFyea6vw14KufFFrDejUI7ewjm/0hADvkTrhT055H6+1Zvw98H3evWNxrl3E8GjwxOyORhrh1BO1f8AZBxk/h16ei/CiVYvD00bfxTnn8DXFKsouyPQr1XVVuh6FoypFprRRqFRF2qB2A6Vy0Epj1FznHzV0ejti1uF9zXJSHGrsP8Aaqk7nJawnjOPMTSZ7dKw1xd6PdQsc/uxIB7jmuj8SL51opU/fFefw6hdHXYtP02TzbZJFWaYDh1yN34enrUVqsVHl7nZg8LKrJz2UTe8CyJBLqojlEgNmoJA4BLqSPwxXG3utHw746TV4LaKSe2QNCJkDLu24ViDwcHnB9BW/wCHC8Fzq8J4MabCfXDGuI8Zs91rZOMbIlH4DNeVhadptSOrE1HKCcWYF3O9xezzyY3SOXbHAyeaizSuP9YfpUOTXrxVlY8icm3qOX/Ws3og/nXQ6ZewXl5ZedE63MeFEqkbWUA9ff3rm0YBiSeqirdgZvNWW3jkk8tSzlVJ2jHU46CpqU1LVm1CvOCaWqfkenjTxrkKCG5jiWM/ec53cDpzWF4y0uPR7aMpqVvcyTNt8uPqFweTzXFxvdYwgkwPr/jShrgfeRv++jXMsL7ydzSVZSjexpWM5guIZ4C0bqc8H06V7O2gXPiojWJdUt4ZWRVO6JiW2gDPyjHavFvJD2kLIk643b3JyM54/TB/GtCS5MaBoJL4RAqoRj8pG3J5B4PoMdPpzGIoOrax0YaooKzOx+IWjJ4e01TFqttcy3BCOsaFWCevzDjniuX0pJLSzN8JTkMCkasRtOSNx/Ksu8keWeWWJZhCXIQSNuYDsC3f64FOS6uEtzAYWdCMZI56561KwtSMFGJtSr0fatz0009T3CbQbvWpDrkOqW8AmjjIV423ZCAE8DHUVn+JbK8ttIigt7yKeSciERoCGIALE/jivKrWS5SQYFy341prLP50cxEgYdSOuRXLHA8k+a56eHxreHlFbk9jI1veq69UO4HJHNe7Wvhw69bRawurWsZuokdlZTkHaAenvmvLfEPh+GDS9P1Oxukure7Rn8pf9ZbuCNyMOoxwR2I6U/w9ZSTRvgzCUAFEwfn5556DA5rTFYd1Y6dDyqdaVGTuaXxpii0vRoNIFwlxIrFy6Agc9ueK8Y0dcalcD1gb+Yr0jxLYXWrWCQFyhjJILpkHPrXNx+FtT0qae+uHilheB4/kzuUkA5IIxXbgU6NNRTKrV4Ylxg1Y5C7jYSdM/Sr9kjlMbSPrTL/azkjqOtWLBVVQCcZr0PrEjjWXUnNpy0MvUIOTk1TijCONvf8Az3rZ1dSSWAz8orDDs0ypGQx6YB6n0pOcpL3nYipTo0J2jqdFpzCTGV6e9XJvL2YcYrvtG+EN5Hbxz395J5hRWMcUOApPbJ6/lWjJ8MbcRni9/Mf4Vz+2gvtHYsa0rchmfA7RrPXr7ULOSOwS5gRbiOSaEMxGcMAcdjtP416zd+EhFp16b6e2uLd7aSN4wDk7lIBGfTrXnGgeBLjTNajuLSWV1wVeN0GWGOmQfXB6dqXVI547ooYH4OOlebXoOrV54SM4Yha3R5Hd+G9ZGozgJEE3Ha7SAZH0/OvXfgL8HNG8T3J1LxRdPeQWt1FH9gi+WKTcCx3t1IwBwMdetc/rwDag/kwTKg4G7kn1P55r2v8AZvf7NoUrlWQzX8jnPYJAMfqwrrrYmUY6nPyp6J6FT4iiHTbW+s7ZEgtbezlSCCFQqxKBjAAHArz/AOHSgeG5XDDIuAExzk812nxPmM+gaxeMuCbZ+V6DOK4T4ZrjwrIJMEG46ZrjjO8bmjjZ28j0LRn3LNxgkZIrktQONUk9zXS+HZPM3P2Kdc9aw9ehtIXeSaab7UZNqwqmAB3LMfwwB+OK9GnNcqsYODcncTWV+1aWEnLSLjbgnjHp9K4zT/Ktb64hRVVA+VA6V2ZE13D5SK8krcKACc+grkNSFnY35M9xiduqBCR+J9ac6sYbmtHD1qiajsaK6co1i6upbhIbW7jQuWU4jx1J/KuN+KV7oiTw6T4eVzAiBri6cYed+3A6KB0HuSan8eyzX9pZPZCUlN0RWMEkgjIHH0NcFLc79vmSbtowPYVzwoRnU57/ACLniXCHs0vmC21y9m9z5EphGcyhTs496l/si8/55j/voVt+ELqO0jJXVQzXA5slhLnI7n0P04xXQbT/ANA1P++f/r1lWzCdOXKom+Gy6FWHM5WOfTTI20qWBQGkjcujkcn/APWMiuz0fSYh4ak021VI2uUCyvjnGQSD6k4rnLJXuLhipVR3BNdpYfZLmW3sbAM13cEBUMhVQe+eOg715+Iryi4uT8z6Onh6ToylTstLX8jmZ/DkOj5uluXDJ0+Ucn0xXPf2cs9y3kR4DHIU9q6HULe4n1SS1ltgk8bsjI2SVINdZo/gyXTEtbq/tlDXAzGHVcgevqPbPvXs+3pw95y1Z8lKU6kfZJe6jN8MeBpbvS50u08qNiJFY7srzggDpznqfTjvSa/4es9D+w+fClzbyylZA2QBxweMc8mvUGt9CXSoIRZZvtxVV8wgS8ZHGe3c+hrkfGGmW1npjw3P7y5dxKoEhKx47AEnjtzyc1wSrSq3S0PVwHscLVjKorpbnKeKNB0q0txdWd0yNKMrCULZ5zgNj5ce5J5pPBXhNtYnMkweCBejbclj6Cr2n2moSRm0jjiuLaU4MUufl9MN1zXpHhDw0bCwAnsI42Y55Jz+Yx/KiliJ0aXJUfvGuZ4fDVayq4ZrlfTYyrT4eafGVBvZT9U/+tWd4s8M2NldmK2EiqUXy9xBJPGegHua9KOkFoZJTHIqoMnEjVN4c8IjULWeOS0E880itHuyWXrnHbGPWjD1pTl72x5s2qavDQ878FaNLJPJayW8NxHPGUZZE6ejAjow9fwPFd3pHgJIJI2aUxOOmOCPxr1Lw18NbDTSkt1OqSgcxwjkfj/9auttrfSbS5EVpFGZBwWxvb8CelaVVJu8XY5/rie6uePaf8L7mcpc2UJLo+UaVQF4Oe/BH51tx/BG3uYHi1S7tSkg+aNFJBz19MfhXrPUnLhG77etSfvIxnzI2HcnGauF7anJUrSveOh4dd/srfDu5O5bvVrVv+neYYH4OGrxj9qD4OaR8L/DOlar4b1G9uRc3DwXCXhRiBt3KUCqOmG656ivtqS4KRFyu/HZTXz5+2pqNjd/CxLSaJ0lN4hjLrjBHX/PtW31mUSaUZzlqfDU89xcHM8zv7dB+VT6VhLxJPl3IQVyMjPXmuq8A6TpGo/ErQ9J1yVk0u7uFhunDbSqspBYHnkZB5yOKn+L3hfS/CHjaXT9EubqewiUBZLlg0hI4JO0AYPYY498Vq5OW5T0Pu34ZW3hzxt4D0vxBDGyvdQL5wRsFZAMOuDnHOeK2Lr4e6XJ/q5pU9MgHH8q+Rv2X/itceCtUk0e/LyaJeuHwDlYH/vD0z34xX2xZatbahYQ3lncJPb3CCSKWNsq6kZBBrnajHSS1CXOndM4eb4a+VdJNa6hErIchiCpB7etc9J8MZv7RilmjRgrbiyYYDHqP8RXqstzbyZVZCxAycAHH61TkvEtQxtnZ2Iwdx4H4VOvTQFJ9T5w8Z+AYxFfXK/PMzlyNgGOSTwOnWqfww1waNd/2XqfyWRjl8qRRysj4Bz7EflX0Jq9zZ32DfWEU6HhnQBXQfXvXm3xK8EyW8U0ugxKwK/vAi4nKnsPUeuOemazmpTjyy1N6c1zanmvxWvrJ/Bur/2fe286vEFUxPuOSw7Vx/w2UnwWXYFi1w3b/aNU/EnhW6jmLLbvGpByXwMsBnGPTPrXOaVrmueHXm0+USxxISphYBSjZ5z39amFG8eWJs5pu561olw0N284iZjt4ArC8ZX8s1+J595kJJcuu5s571g6f4+lSFy8UDpnJ8xRms/WPE0d7P5vmmINztjOAffPU1vCnUjokKVSJ1NjqN1GhlgMkZ4yyHke1UrCw07UdSe21F5iZF/cmJgPmHJXBBBJHT3GO9eaSeJfEEFqNt7hGBC/IK6TwTfjU0iTUtQhgPLSzSsFOAeg6Zb0qcRRn7OTb+4dGvqopf5HWC1/snVTCHEybGKM6lWRsEYI9feuKvfDljJGcfIUncFlUZYN93P0wP1rtdYvYJrUG1eaeNCVSdpN7E/UfyGa5u8mkQeWUZBu3lj614mFr1n7yev+R6FSlTvaS0OW0DTtRh1R1tXmtAqsJ7hVGY4dwVm+mce+cVreRo3/AEM2u/8Afpf/AI5Utys17AILcK0rruLHjYgOWJPp60//AIQPUP8AoLWP5V6jryqe9KyPTy/BUI0rOLl6DdNVvOSO3bEpBPI9K7HwxefYJbUzmNZZXJdgOQOQB/P864zRbhiJl+dMwnaCuD1GefpWzAXvLyH7Kp3oipuPCgjjr0rzcwoTlKVOWiJoV6dWhFw6fed1f2+n2vjOTVLhFZG2S7W6O2FAB/HBrqr+5tdbvYpWuRGkMIVCP4u56D3rHt9GEtgJJdOae6QB2dySd3cYzg/hXYeDnhvYUZ4CWjkMb26Aeao9Q2MEEdM8185VxcnUh7O7cVa/Qt0KdOMudbu5zWq6TcWlt9oMpnklY+W+xGVfZSBkVS0v4fa5rV0klyJIoDyJrkhF+oyRn8M17Bqtrb2lvi3gFjJ/A4aN5PrvbkH/AHRWJYyPYO97fXMMsT5Jl1BdzkeqEHcT+VfR4avVjBc/xd0eTU5JO8St4d+HWjWVwi3+ou8it/qoQQCR2y2Bn6E16HBoujq3lLZTErgBpJCwBwOMDkVwGo+O9OiVIYLHUb5YzlGmUmMH1Cg5/NqzpPiPrsitFbWVxBF2CIsY/OiVOrVd5GbTezPW7yJLUxWcNrbo5X5nwgG72DcnP50xtasdKVoFuh55OZnZwRGf7oPHH614/pviu/V572aGSJoYWMW45y54z+AzWb4e8StJfTBLa6v3f94Gij8wqe5NenhMNJxOGtUUXY9rbxLbtAYod1y55JjPT3ycD9a0/DuoWFyQl0zRXJOPUOPr25ryc601tZxy3lzbWstw/wC6UsHfAPJIB+VRjHPcdOtbGjz2YuVubmeS5J6FmAT8FGB+hrvp4ZR3OOUk9j1fxDcRaeIzGu5io3AmshNTlnwvnbQepA5Fc54v8f3NpfpbRvAITGpHmDjBHvXOXHjDSo/9Ka9jtpG++kXzRsfYdQfYZq61FTWmhNKUrJWuz1e0u0ZArysw/wBoYP518xftgawuragmi225/wCy2RpY1PO50DBjnqMcce9dvF8R9ISVnWKZ0B4kKMv5g9PxryL4zWth4z1ZNatpZrO8ZRG5HHmgdM4OOB6Guf2NnudkVOG6PGdMkmXX7SYK2+KRQOOhORk/nXpHjAx+IJIrq8SMyPEFfgDOB1xXP6d4aTTJ/MaWSeXORIW9sV0Vj5Mf3wMjuRkmuym0lqTWoTtdHPWng6zeVfJ86MHqFkP/AOuvr/4PXVvpPwz0vTEXJtkZEQn7q7iQB+dfO1lc2sc4eeRdvpmvY/C/ijwbY6VCS02oXZTlHJjjT2x95v0FFSMaiMo06iV7HqcmrHfHPdTJEdu/LDJ6kAfjiqV3qYugWitoHHYxA8/gK4bUvHVtcs0qPaW+QeI0XoOnOCf1qrH4sS0cS3t8dmNywiXaWPYsRwo9uv0rL2HmZ3PRhq9nFoUkt/ZGDLBYnjBWRvU9+BxXI3niex0xEmtopLiVpCQ1zISAvHQDHJOeucY964Dxv8S11GZ5bi5+0k/KRCeD/sjHH41xU3im6vZlQbY441JSMHgev51coJbDR73JeaB4ptJN2n2rXOwO8ZR8OD1I2nOeleba98O/DFzdTyCyureSTJjSF/MY++zGQB6M34ViaB4nmg8RwTwSNGFZYtvQgAbT/X8a7CTxlqW4pPZvdJ3WWPJ/POR+debXpypzvE76NpR1PPNb+EUdvb3JF2u0xHy47hWtn3lcocsNhGcZGenpXF+LPh5qmi2VnPc2UsaNDmRgNy478iveLbXvDt1dM17bSWs7fda8BniU/TIYD8T9K0taOp3IS7a5WKzCBQ2kW6yRsMAfOrEY6dCOOeK53iasdzb2MGfIWs26IvlxzLJGOhXv9Kzoo5Ik2SLtb0zX1Y/hHw9qdtNcXOi2i8fLJaOouCTxnYqlM/Tb9a801vwxo+n67JbXtrMlozY3SR7JI/RsA/mM8it45nTpx95DpZZVxM7Ujl/DGuandWtvC8cFjpNohSSVEOcKM7SSeNxPXqcmnyanp2ryzwW2VtYF3zSScecc8f8AARzx3rQvtMh8MSS+S5nsrgfvArbsgdHVvbJyDXEahBCbpjaMhtnOcqMA/h2+lclCFKvW54K3b/gnfi8HWwlNc716r/IvrtSV7qRrqK0fCq0eAWiPXr6kDH/1qXdb/wDPC5/7+mqV/ctMVtUd5ET5c42rgdyOTxVX/Q/+ek35V6Kwikvfdh4bO3hY8kIpm7p7SXShZIZ4oMffj+YsB16cjH0zXpfw78L6nrwaPR2iuWUfOMY2D1bOMCuB8KQub6SOMpu4fy24U7uDz2PHX9K9g8PXXhtPB0Gpw68NM1n7YsXy3OyVY9wV45FVgTHzk54wAQRXNmlNVIuLOLL51I/AjsvAWlavb3bRpcy2rxho5TEnmoy8dDxjgZrV1i4s9NhIEdjKw5Ej2pRiBxk9j+Neaan8R73SdO8yw+2TRPKYYWYhkDq2JBwCJMjkNlSRzjjnF1zxfqeqaVfytpksFo8LywTFAp28AqSoxkcj16cV4lHCwp+6ke3VwWJnSdafQ7HWNbtNO0A+MfFWpXFhos7lNOs7VR9ov3HdAc7E98EnqMDBPntz8RotcnvbjS/hMmoWlrEZ7ia71OeWVIh1Z2DAL/nArr/2g/C2q+KNU8IX3h+wmvdBOi+XaywjMVs+MlnYcINoHJ44IqaHVHvv2L7i8a2tbaeR1t5jawrCJQtwF3MFABYqOT3r1YQhCC0PnJTk3dlT4d2Xhr4lafeN4Na+8N+J7GMSPpV3ctPbyqem1myygnjOTjPINZVlqcvlstypt7mGRoponb5kdThlI7YORUv7Ldg1x8Xm1KzRltLHTJBey7j5YLEBQSeOzHHoK5jxTqWna38QPFOq2bbrW41SQxOrnDAYBIwe5BP410xjebghc7R0ramotrgtdEfLxyOSO1cbqequqOsUhRG7LkA/416D+zt4N0DxVq+vy69Zm4igZbaw82ZtvmNGzPhM4ZguDnt6V4nrbXGi61qWhagzC4sLmS3fPcqxGfxxmu3C1FJuC6GFeWt7G5rGqKb0xpKfLiVY4+SOB349Tk/jVrSfGOp2KiKG+dUHQF/8c12PwK0nwhr/AMMfFer+IfCOm3l/4ejd0n86ZTOPLLgvhx3AHAHFc3+zdaaF4t+Jx0HxL4V0+5stQjluIUWSVfsu0ZCJh+V5/iyfem8SrSdtiFzWv+hZ8TeI/t9rbXEmoSXBePlWIymO3H4n8a5+LU1DhlmcfjUnj270fSfjPc2dj4X01dG07UTp5sjLMVmUOAZGO/O8Z7EDgcV2X7UOjeGPB+uaNofhfw3aaebq2+1z3KyytJgMQEAZiNp78Z4p+3i5KLjuWpzim0zkV1i5UAPIzehJ5q7BqtpHDlroH1THH8jWX8LLC18T/EnRND1CEzadNK73w8wpiFEZ2JYcgADmul/aU8K2vg/4liLRrSG10nUrKO5toovuKw+R1H4gN/wKrc6aqKn1JVaoo3MuTULSfIEiE9gKZHEt1MkVvIhkJwMkYHuSeg965C2X97kkqvcg16X+zhpuheKviNceGde0S21O2mtHuEuJJZFljKYG0bWAKnOeRmrquFGPM0THEVKjs2Yl0lvb7USdLthnc6fcz7Z5P1NVluSBie4w3oDVH4j6lY2HjnVk0rQbKy0/S7xraOzSSVkuAjkFnLMTk4xxivRv2g9E8LeG/hl4a1PQfCtlZal4gjV3n8+ZmgBjDkoC5HU45B4rF4iCcVy/EWqlSN7NHnra5cwsVFw+O3NU7jUPtBzK5Y+5Nep+BdJ8H337OuqePNS8D6Zc6rpDvCVM86rOUK/Mfn4LAknHGe1ct4E8TfD7xDf3Wjaz8NdK0i4ns52sLu3vZiFmVCyghnxyRx71KxO9o7BeS6o5qylD4UDpznParen30dtfm4348pSwPv2/WrnwT8F3fxCv5o5b17DQ9OgE+qXq4yi4JCJnjc20nJ6AE88CotW+Ifgqy1JrfQvhboV3oMLmPzdQeV7q4QHG/fu+UntgcVo6+toq/cnmdrt/gS+HL8NqouJJB+6O7cx6k966aTV4ZmyZt31OKt29h8MJ/H3hnV9O0kQeELnw5d6re2ctxI+JI9ykEs2QytgDBHQVf+B8Xgf4iTeJ3f4dafp8OlWontgL24dnB3Y3/Pj+EdPU1xVKr+Jo2i3DY568vYGhwsiL9Dk1oeB/GN/pc8Mqag/mgbXT1x2x0IrnrDxF4L8SfD7xbBF4JstB8Q2Vgt1YzQXU0odPMUNtDucEZ/Imuw8NWPhNv2brzx/L4N0+XWrJ2gANxOEkZXVAxAfqc5IFTUSatKJamz0OKceJ9JkufD90dM1QIZJIo+Y5eOSoIOG9h+Fea6xPrseopH4mtl1Wxxh3aVRKijqyYI5A5wQQfSsb4cX+s2UUdxbXEgvWGYvLUkhjxgA54571f8R+GL/S7TUdQ1hQb+ZASWk3uA2ASzD2JG38/SvExcOSq4rWx9TlVblo3ckm9u5l6/pFlZai0emXMV5pc9ob1DPII1VMgAkjuc/d9ce9cn4ptrJs3umQwmz8wxqiDYC+ASF53sBkAMT7967GXSpv7I8NbH/enCHOTsUuWG4YwBtwccjiuE19fs+vXD6gZL63+1kCcq8SSNg7uuOCcE4PA+ta4ZuLuj1VGhicO6VXVmbdaXqMau32RgDEZTg5KJxkt3Ayehx2rL/Kp77VIfs7wWdu0UsjEyMsjEMnBCYzjAIz+XpWR9qT0lr3aeIq8ux89iMqwkJ2Ujo9J1oxCRsxLKsZHzgkuTwRkdOOe3StO4vVaOC50/7O7C0FvMWjCNlsgsAWO85JGewxxiuNhspCd8bB/UdxVtLOYyiIMFA+8xHeuapB1HZO9jrwmOw1JNtWOw0KXUNHvZJF1aK3uLJkaKIESCToOGGVJwe/Ymu40fw3qCSXrXl1C2kZf7EWvIyhDn5sBWPPAGMYrm/hZ4b0m+vDJrt2kckfEMW4bJPTPt+Rr1DUNTOkaB/Yq6YzRZHl+XLsiAAwFAUDIOcnnrXFOnyTOvG5xTqUeSkzz+bR/Ec+nN4a8NeJtXeO53f8Sa3ckOpHIUDoPXoBXsvhzw54m8Lfsty6M3hK21XWbedpTo9zGtwsimbdgqrYJx82M5BHrXCaJrFz4d+CviXxPpipb6vfXbWpmGd0KK4jUDPOOrdepp+la3qemfsnvf217P8A2hBcC4jnL/Oz/afvZ9xx9KuU9rrqfJSpcxZ+GnjzSfiPpk/wu1DTD4BurxH8ibQ8QJM45KOhGc8YwSO/PceUeK9Kv/h/rl54V1WENLY/NHJHwk8bcrIuezD8jkdq37G/h8VfH2w8QaTtiE+qwtlRt8wog82QD0JVjW/+0NbR+KvjtoOhQFme4tYYZmH8Cb2Zj+CbjXVGr7OrypaWuYqHMmyG38Tz/DiD4W2QVxNNctrergA423B2Ipx/0y5rM/bC8OrpXxb/ALYtgDZ67ZpdKw4BkQBH/P5T/wACrO8f/Fjx/J4z1ePw14judP0a2uDb2kCIu1EjGwAcexrrfi1fyeP/ANnPQPFczefqOkOpnc9cE+XLn/gWxvwrSnKVKpGT+0ZSXMn5Ev7MpH/Cjfixk8m1IA/7YPXK/sZzCT446Qsg+7YXJH/fFbX7Okzr8H/iNGhOJoZBz3xbk1yf7Jl0IPjDYyqQPLsZ88f7IH9aJSt7USoy93zMz4rXKL8b/EkWcf8AFQttH/bUV6h+206p8R/DpHfRmH/kQ15D8TW3fHPWmJB3a6G6esgrvf20Llrjxf4ekfG1dOdQfYPVp/vKfoKUHyysY/w4YaL8OvHfjhQwufs8eh6cVGSZZjulI/3UUfnXo/xWdfG37MvhDx0oJv8ARCtvffL8wQjy39/vBG/GvPvEHirxN8MfAvhPwn4c1WbTL65tn1TUnRVJZpiNoIYHoq4rtvgb431j4leFPFfgnxdqL6hcz2xEM0oC4VwRnAAHysAaiq2l7ZLRPcap3/d9TxCW9EgC7iqjooPFd3+zZ4p07wt8ZtMvtWnW2srqGWzeV2wqM4G0k9uVAz715BdR3tlcS2d07pNbyvFIjdVZSVP6ioJDJIMM5xXqTiq1KyZxp8k7HvvxR+Dnj6bx9rt1pujLd6VqN5LdW2oC6jW3WORi2XZiNuMkHPpxmus/az8u2+GXw0h+0Qz+TGYvMibcjbYFG5SQMg44OK+YbrWdcfThZS65qUlqoOIWuWKY44xmvef2nJfO+E3gFC2WjVVI9P3C8fpXmyjKnVpqXmdcEpwk10Oo+DsWnX37IHiuy1DVU0u3mvZle8eJpFhG6PkqvJ/CvL/HnhPwjpHwdg1rRvE1n4nvZ9cWCS6t4XiFvH5LN5WG556n8K6j4dTuv7H/AIotA2Vka4fHsCuTXjXgLQNX8U61Z+F9Okn+y3d2ks6omY4QAQ0rdhtUnk9elTR+KbvbUJRtbzPoj4LBNO/Y58b6raDF3c/ay7AYOFVVH5LmvmKA5jFfQn7Omt6VJo/i/wCFd1ek21xLcpbO+AZY2+QtjoCMA4FeG6zo154d1a50XV4TBdWkhjYNwGweGX1UjBBHUGt8LUjGrNSIqU2opopxxOVVTcTbEBVU3naFJyQBnoT19a+kf2MnCw+Pwe2mxj9JK8c8V+FT4b8PeGZb1biHVNWgmuZ4pGAEUW4CIY6glck59R0xXqP7Jxe3j8agBjvtY19eqyUsXUhKhzR7jp05ufKzyPT9NjvbaCYl1ZUwdp6jPQ+3HSvfvAB0WP8AZB1xNfF+LH+05fN+whfO/wBcmNu7jOfWvHvAWiJeaRHPcziCMDO5nx+AHU16TYypF+ytrkUWWh+3SSDJ6gTpk/pXNipq0Uu50U4N3uaPwz0Dw1r9hNq/w51nVZ9U0tBJNo2togkkB6bXQADOCB1GcA461Np2o23iyK5ubq3t5hOdrxTlldeeVAU5GMYOc9Kq/s1XKR+LtX8RxMw0+DTVhmuNmyMvuDYz3wFJPpketc14Ct9f8XXnibUNA0u2ubKO+mnBkk8suGdmVEPdiOcdOnNclVXk30R0UeaOqO71y5t4rKRGmuEnXCRQrdhowpA5wQD0HpVD4pSWC/DnTdDv0EkpBnYZwYySe/Y4bFZ+gzWS2KavfSBl25ijL5P0571ynxSNzfeMH0zT7pL+QxqWaMhUUlQSCSei5wTVUqaclfY2lOdrx/A8yv7e2+1sse2NW+UA9F4xmmf2U/8Az8Q/nXT6nZ3FtFtlg0/cByIAR+rDk++axt3/AE5J/wB9J/hXWq0ZfCtDthQrxiueWpPp0cE1uLa7UKJG/cybsbvQAjow/Wq2oW0mmXjW15PibAaORwFV0xxk9mGCOev87+oxWkNibST5BLEWgY9C452+x6EfU1yUk9xKiCWQuqLtUM54Hpz29qeApyqN1I6Lt+p8/iJ29xnSWN7dwSJsxFzzIzcL7+/4V2eg+PLqBfs90fOiz0c5/Een0ry6wKMpgcAJgsGQAFSATx7HHSnv58YLIwkQHaWGeD7g9K7KtCNT4txU6rjHQ9U0rxdpdjDq2ga9bzS+HdaBLmIfPbuf4h7BsEHsaXULPxDrGnw6VZ+PvDF14cjCiKMSi0OF5AePacEdSASM15et0vkQjz3+0ByHi2fIF4wQc8nqCMdupzw7ULbT4romIW12hAKuikD6Guf6rY29tc9Z0rWPCPw6WTUBq0HiHxM0Rit4rFT5NuD1Ck456ZY444A5OeQ0/wAT+NLXWb3xRbXlpDf3/M888KsYxzhYyfujnnHXFZWkTWMAiin0+KCKVSyzdjjORxnnIx9SKW+udNuIWCSsgAxjNEaCu21dilVb0Rp39lr+oC81XXNEuI2uI/Nkng09oYgMZMhwMc9S3frVvw94u+JUmkGy0OzF1pcC/ZzFbaQZISCOVYKCvQ5IPXOT1rvfEmoahN+xj4eLX15IZNYNvIfMYl48y4Rj3XgcdOKj/Y1u7uH4m6xEkssVrJpEshhVyELArhsdNw9ayck4uTWxN30PONI8cfEHwra/2Pp0tlpqQsTJCbARMGPJLAgHPI69sVY/4Wh8TB92/sPqtqoNZXhDQfEHjjxXPp+nq13eSySzXNzPLiOGMEhpJGP3VAx+gFa2veBLxPDV74i0DxDoniOw0yQJqLac0m+1BOAzK6gsn+0M/lW6jT+0tSXKXcjk+LPxOjGXvbNj3b7Iuay9a+InjPWntG1ZdMvGs5vOgM1ij7WwQfvZ4OckdCQKwhcBIS7Sb89vSvSb34T31hoWla3feOfCNnp+rjNjLNcTqJumcfu+CM96t06MHqiL1OjOG8X+MvEvixLceIHtZ2tyTHIlsqyAf3d3Xb3x0zTfBvjTxN4Rinj0JrOAzvueR7ZWlPTALdcDGce5roPE3w+17w74507wnr15ptjNqSq1petKz20qtwjBlUnBbC9OCfTmmeNfh/qXhPx5Y+DdV1vQjqF1sDtE8rJbl8bN52Z5yMYB98VXNRceVrQTVRy5jk/E+t6n4m1iTVtWFsLqRQHaCARiQjPzMB1Y55J68VmbO4r0jxZ8NNS8LePdO8F6tr2gJqd9jawaUxRbuI97eXxuPAwD74qt4j8B6joHxJtvAeo65oi6jOVVpVMphhdx8iudmcnjoCBnnFawr04q0fUzlSle7OEs5ZrS9gu4Y4ZHhcOqTRh42I7Mp4I9jXWeJPiP418RaLLo+sPZXNnIOFNouYyOhQ/wkdAR2NXvH/gXW/CHjG38HzXdnqeuTlFW108sxVnI2KSVXls54zx1xXQp8IdVGsHw1/wlnhr/AISvZv8A7GFw/m5xnYJNnl78dt341nKpSm1KRUFJbHMaN8TvH2l6bBp2lz2Vta26hUijtEC/U44JPUn1zmtC2+LXxRUFUv7ONe+20Rd35Yqp8PfAeveL/GF34RhvrTSNbtsg2mo+YrOy53qNqkZGOemeMZrWX4T65e2uqyeHvEHh/wAQ3GkBmvrPT7hzPEqkhiFkRc4IPQ54rJqhexpz1Huzz+0tL23vI76G6+zXcchlEySbW3E5yK7iT4reNjHDHdtoWoT24HlXNzp6SzJ7gsOD9KTwl4AvPFngrUvFtnr+h2djpC/6cty8iyxD+EkBCDkdOT15pfAPgW+8UeBtU8V2+taHBY6SC18l08wkgUAkHAQ5BA4wT+FVN0pK7WwRbRm3ms6x4j1Ear4i1CfU7pI/LjLKAEUknGPrWj4Y8a+NNDhfTdDvNOtIixb5rVQzEk8s3UkdAT0FN8GeFrzUvC83jC81fStB0KK4+yreXzO3mzYyUjRFJOPXirvjPwlf+FF0rUb+80270rVYzJY6jp7M0cuMfLtYAq3IOCP5VnP2bjyWNIt7kAW/Zb+a/Fqt1c5ZvIjESqemVQYHOMkjqTV7TPGnxDh05NLsLrTjZonlpAtihTb3BXoc9Tkcnmufl1fTYogDbzXB7CQ8Coh4tnhysKiNT1AXmk6Le6NPaJdTpr288ca1Zrp/iPXo7DSDnNraRLCrr/dwvb2qlp3ifXPCtxd6d4Mu4ha6gBHIkke4hsbQy4744rm9e1s3jNdRR3MEMrkQoz7gPUbuM8+1ZC3M6K9x5u145Nm3nccZyfTAwM896uOHUo2kgc5bm3JrFzFFDZGf5B8pLt1PfmjU305vEDrPqwkiibJmtlwJH9E4+UDoDjnsK5Uzszsz9TUkI3Rfa5YkaGOQIyGUAuSCcAdccc8dx610Sw6SujOliXzWaOlv7m3mt3e2F1NH2YyOc/iTz+FYWD/zyn/8eragupNWt5nS3W3t4lOxVO4kgZzn0HHAFYf/AAkE/wDz7r/30a46UHC6se7iK0Z8suayt2NSC8i1HTdOtbqMyTQ7vlzwV4GT+VW9Q06wa1do0tbcKMu5Vjge3PX61zsUk1ruuFOFkHCnuPU1esNSG9jJGpjONhbkKfp3rmlCcGpU27LoedhcP7W/N1M6GTyZROuWiU8HGN1SLJJaTviEtHuCkOoKMp6Ajp6EVt3V3o93MIrm32gKRG8OFXdnOWUdR7DH1q5azizU2NnfPJaXAWTDrgLIDkBueCPX0Ndcsb7t+U7cNw/Uqu0p2RlwWKz3/kSiKCP+Lap3L7gLjdXSeKLO0n8MGS3tNK0q40fbC6eWYri6BJ3FuzMMA/Ng9evStGbWJLm0m1O+nsL3Um2wNG64kjC9JARgcev061xvjPW4dXt7SZri7uNRy32yWSQFJEGNvHUEcjPpiualXq4isuXSx62MyzCZZgZqfvSl8n8jGkuVS22LHmVm+/uPT6dKgV22FSSasTR2lxJb+U4ttyBXaQkqH9cgZAPHbis6YjaQCCfavbTR8NNOD3PouHxRr3hf9kLw9e+HtRlsLz+1mXzIwCShaTI5HsKvfstfEbxp4m+IWoWHiLXp7+2TS5XSN0VRvyoH3QPU15RqvxUtb74cx+BR4Qs4tNhXMDC8fzI5ckiXJ6ncSTng9Ko/Cb4jv8PZbu6tvD1tf39yNhupp2QrFx8gA9SMk9eg7V5Tw03Tn7utzb2sOZa6dT1P9l2S3Xwt8Tka3+1Xb2hVYFkKPLGBJuRWHI3HjI9q4Xw18VNC8MaJ4g0rw54E+yprlk1nctLqby7VIYAgEdRuJrm/DPxA1Dwt47n8T+GrOKwjnY+ZYGRpIypIJXJ5xnkelbXib4pWWpWF7DoHgjRPD93qERju72BA0ro33gvZc45IxmqWHqe0ba0fyCVSFt7HERTqLQKQOPWvoLxpd+EIfgF8LW8ZaVql/ZRo+2OxuVibOMnduU5Uj0INfN+/ChSMjuK9N1P4u6fqvh3SvD2p/D/TLnTdJA+xQvezAJhcc4IJz3z1rbFU5SceVbE0akVfmO1/aHXUL34g+APEIvLefRL9bZdLhjiMbW6CSM7GBJycEHOeeeBXSfG8ab4e+McvjXUfKn1O/Fra6Lals+W2FWS5cdtmSF/2uewrwzxB8S9U1/xlpWu6zp1rJZ6UR9i02ImOGMLggcc4G0H3AxTvG3xIHizxzpfinUPDkCzWQUSwpdOEn2nK/wC5g9cda5Vhat4prSzuaxrRs2emftHyLL+1Joki52s2m4/77rS+NN/4CP7RwOp6Prs+ttd2RSW3vY0t92E2EqULYHcZ5ryrxT8Uh4j8caV4uvvC1qbzTwN0a3TiOYocxEjHG088deh6VV8RfEhdd+JFj42vPDdstzb7GlgW6k2TOn3GJ6rjA9jjnrTVCpZO2ysDqU38J7zJLZD9uwXF8EC/Zw8O49H+z4Uj3615GDdx/tS+cski3o8Un5upwZf/AIn9K53x/wDEW98S+NbPxhZ2KaNq1sqgywTs+8qflJz04yDjqK6BvjFA2vr4qPgjTR4tWIIdSFy+zft2+b5Wdu/HGaFh6iSdt1YPaU07bHr8E9r/AMN2SXFkEINrmXaf+Wn2fDZ9+lU/hNeaBeeJPH2heBbe80bxZfR3Pm3upOLmFgHIdE2hfLBY/eIY9PSvEPAXxIvPC3jS98YXemx6zrF0GxPNMyeWW+8QF4ORgDPQdOtaa/F6fTm1e58LeFdM0PUNW3farxJZJpTuO4hd5IUZJPGBnHoKJYWrsl0XoL2tK12ztfgH9is/gt8UrbWIZ5rZVijuYoJVRyq53BWIODxwSCK1PhzfeFH+AXxPTwvY6taQmzUSi/uUmYsE427VAx9c15T4K+Ji+GvBepeGH8NQX0Wrb/7QuJLt0ebcCBjA+XHt35pvgn4lJ4Z8E6l4WXw1aXkGqBxeyvcOryq3AAx93A6Y7803h6jcnZ7or2lFJI6Hw54bjh+CUPiTxvrmqHww2oFtN0WxKBpp+VMjO2QgwGHAJ47V1vxzvdOuP2c/h02m2UlrZLcv5EMkvmMi7G+UtgZP4V594P8Ai0+k+Bm8G634Z07xBpayF7eO6LDyucgHHJwScY55qDxP8VbnxL4GTwtqXhnTT9nlMllNDmJbQdAERcDhSRg5HfFP2Nb2l2tn+BLq0ktGcgtw57/rQJX9aggjWVZT50Uflxl/3jbd3IG0ep56fWmh8cgc9jXqHC5PqbugwvdTIiRLLKGyzN0UDvnsKh1O4867lbO7eeo4GT7Vnx391HbNbxSeWjnMhUYL+xPpXSeAbjw9aPdXOt6bc6rOsRWytYAdpkPRpCOQBgnA5OO1ck4Spt1G7nsrFQrUoUIKzW77mZ4k0DUNBeBNQREeeFZkVXDHaemcdKxga6SzsbrWPGFlbaxb3dtBdziL5kaPC8gAEjsar6t4bmsPE0OmOxkt5WLRzAfeQck49Rg8f41UcVBNQnLW1zkqYOpL3qcdL2MqDU7i1065s4TtFwfmYdQMYI/Gs+rp027bVTpqJun37QPbrn8qh+xXv/PrL/3ya1c6Sd7rUwmq/wALT00NXf5lxFHHJ5RUcN6cYIqC+BL7Lct5Ljfk9Mg4JqoZ44oQoxljjfWhYvJIH/fbo4NwO3vkZNefy8iv0PfqSpqPInqtiFLYC3aY3MA24+QuNx+gpFutqPmYDp+P09a6LwxA1m8ebeKaWVc73wCMdgcHHUVZ8c+KXfTW0K40KOOXqZbkhmX3QjH55rFVOeqqcY387jWLq0qbne33nO22vS6ZqcF9YSFpYyJM84DZyOvUdKyLmeSe5knkK5kcuQowAScnFQU4169KjGl8J4mKx9fF/Gzev73RptCgSO0mi1FCfNl8zKMvbC46/j2rDJ4q3YajJaWl3aiC3lS6UBjImWTBzlT2NdDpXg4rq9muoSqLVrYXMwRsH0Mf1zxn0NY1a0MOnzaEuMq7TicpmP0cfRh/hTt8P/POTr/fH+Fb+seH7nUPEmppoGns9pDcFF2H5U9sn8ax9Y0nUdImSDUrVreR13KrEEkevBNaU69Opa0texhOM4PVaEX+i94p/wDv6v8A8TS5s+8FyfpMv/xNV6burflXUPatbosM9qAQsMhJB5ds9+Bxjtjn9KniS3kiXyo9zjOVYknnPOB1A4GR75FZ+fmJpwA71PKONdfaVy79nVnYPHIi7sqRnPuACOR7nHvT/Lt9mI4RtA5Y5b8znaPoAapPK7rhpJCPQsSKXz5QQxYscY56EUnF9zX29Poi4LaArIWUqFzuAb7oAyMA8nI456UNHCq/8eykADdhS2MjuQQfx5FMt7h1tpMBEUAlh36cdeTzj9KrPOTgKAgBzhMjmpUZN2uaTq04JNIsNDFtLQozDHClxj8Dj9OD7U4W8KqJJo1VVGcuGXLccH1z6D061T86QPv3NuPUg4z+VI8jOdzszH1JyarkMXXgtVHUsI1mCwMMhXOclsEj164H0x+NANkAd0Nyx9RMq5/DacfnVTNLmq5DH277Iss1j2inP/bUf/E00PbsoIimX6uv+FVyRikibjGOlFrB7d9iy3k9lf8A76H+FCoZG2xq2cZ6j/CmKc1LbNGrESMyKwxuU8j/AOtRsKPvu2xERU/2O9+zC5W3lMJGQ+ODV6wtbNJd8rG4ZSCqYwp+vrV+/wBQdyZbiTaoGFQdMDsBXLPFNSUYo9jDZUpU3UqySOc+ZVzIxTI4HX659sZrZ8FeJrzwtrseoWpLIRsnizxIncfUdQexH1rBkYs25mJPuadE0aSo0sfmoDlk3Fdw9Mit6kI1INS2PLp1HSqJxdnc9ym8Y2Wu2bLFcieFsYjlIEsbA5BHoR2P61ymq6pDLqFqz/LIlwevP3lYH8+K5+DxBZrCqWdo0S9kVMfrSz2ovHW4vJXhbHyxxtkj3Jr5mGAjQm73S8z7JY7mpL2a5n6GhYOia5JfMOTGIwfTJP8AQVr/AG1P+eX6D/GuLN7LC0zTK4QkeXx1xVT+0pvT/wAeNdE8DKo73Od42gtZaNla7JNjFk/x1JpbvHaX6oxUeSOn1oor1F/CfqeJif8AeV6HTX0skOoaJ5Tld0zg47jArS+KUaHS9PmKjzFnaMNjnbgcfSiivIp/7xS+Z3z/AN3q/I84Nb+j28FzZOJ4kfaPlJHI/Giivfr7I8fBq836GNB/rU+or0C/uJlvF2ysP9Hc9f8AaWiivNzP+JD0Z15f8M/kacFxNa6Y8tu5R0j3r3G7J5weDXl9/eXV/ezXV5O88zyEs7nJNFFY5N/FkzTNvgpkFIKKK95njS+EBSmiigzQmaWiimwEooopMAptFFABRRRQAUi0UUAO3N60bm9TRRQVENzeppiMzA7iTiiigq7sKaWiigg2vCaKTcOVBZB8p9K0p3Ycg9aKK8XE/wAdn1mXf7tEqhElLeYobHTNH2W3/wCeK/lRRVx2OWqlzH//2Q==</binary></FictionBook>
