Парагвайский вариант. Часть 5 Олег Воля Солано вернулся в Парагвай. Пора уже заняться настоящим прогрессорством и индустриализацией своей новой родины. Условия, правда, жёсткие: блокада Аргентины усилилась, а Британия начинает активно вторгаться в дела континента, наводя здесь свой порядок. ==================== Глава первая Редакция Лондонской газеты «Утренняя хроника» получает страшную посылку, вызывающую тектонические сдвиги в политике Глава первая Редакция Лондонской газеты «Утренняя хроника» получает страшную посылку, вызывающую тектонические сдвиги в политике Лондон. 332, Стрэнд. Конец сентября 1843 года. При упоминании британской прессы первым на ум неизменно приходила лондонская The Times — крупнейшая и влиятельнейшая газета страны. Её передовицы порой оказывали на правительство едва ли не большее влияние, чем парламентские дебаты. Для всякого уважающего себя британца подписка на это издание считалась почти обязательной: без неё трудно было оставаться в курсе политической и общественной жизни. На фоне такого гиганта нелегко приходилось газетам, не пользовавшимся правительственной поддержкой. В их числе была Morning Chronicle, которой уже много лет руководил достопочтенный Джон Блэк. Фактически газете оставалась лишь одна ниша — критика действующего кабинета да публикация закулисных подробностей, скрывавшихся за передовицами The Times. Приходилось не брезговать скандальными историями и привлекать талантливых борзописцев вроде Диккенса или Теккерея, чтобы удерживать читательское внимание. Однако мистер Блэк давно устал от этой борьбы и уже принялся готовить себе преемника. Им должен был стать молодой Эндрю Дойл — редактор иностранного отдела, а с недавних пор зять владельца газеты, Джона Истонхоупа. Энергичный, старательный и ответственный юноша привык начинать рабочий день раньше остальных. Вот и сегодня он явился в редакцию одним из первых, но теперь встречал своего начальника с таким ошарашенным видом, что тот невольно насторожился. — Что с вами, Эндрю? — удивился Блэк, снимая цилиндр и пряча в него тонкие перчатки. — На вас лица нет. Привидение увидели? — В некотором роде, — кивнул Дойл и понизил голос. — В полдень я разбирал свежую почту и вскрыл одну посылку. А там… Там… Вам лучше самому взглянуть. Заинтригованный редактор поспешил вслед за заместителем в их общий кабинет. На рабочем столе, где обычно раскладывали гранки, стоял небольшой деревянный ящик. Дойл молча подошёл к нему, бросил на шефа страдальческий взгляд и откинул крышку. — Господь всемогущий! Что это⁈ — вырвалось у Блэка. В ящике лежала маленькая человеческая голова. Сперва Блэку показалось, что она принадлежала ребёнку, но, присмотревшись, он различил суровые черты мужчины лет пятидесяти. Вокруг головы лежали не вата и не пакля, а длинные, непропорционально густые волосы, частично скрывавшие подбородок. — В самом ящике лежало вот это послание, — Дойл протянул шефу плотную белую картонку, исписанную красными чернилами. — Оно на испанском. Я понял лишь общий смысл. А под обёрткой ящика обнаружилась ещё одна записка. На французском. Дойл достал из кармана сложенный листок обычной писчей бумаги. — Читайте, — буркнул Блэк, тяжело опускаясь на стул с высокой спинкой. — Уважаемые господа, члены редакции Morning Chronicle. Мне поручено передать эту посылку королеве Великобритании. Но я отдаю себе отчёт, что непременно буду схвачен и подвергнут допросам, а возможно, и пыткам. Последние дни мои будут наполнены страданиями и окончатся плахой. Поэтому, проявляя малодушие и трусость, я решился прибегнуть к вашему посредничеству в порученном мне деле. Ваше издание уважаемо и достаточно влиятельно, чтобы безболезненно довести до сведения Её Величества послание тех, кто отправил меня в этот путь. С огромным уважением. Перуанец. Дойл опустил листок и добавил: — Французский у этого перуанца, откровенно говоря, отвратительный. Он явно нигде ему не учился. Пишет слова так, как слышит, а не по правилам, да и предложения строит из рук вон плохо. — «Перуанец», значит… — задумчиво протянул Блэк. — Интересно. Он ещё раз внимательно оглядел засушенную голову. — Будьте добры, Эндрю, съездите в Хантеровский музей при Королевском хирургическом колледже. Надите там профессора Оуэна. Пригласите его сюда. Его знания могут оказаться весьма полезными. А пока — ни слова об этой посылке. * * * Спустя час Эндрю Дойл распахнул дверь перед сорокалетним джентльменом в элегантном костюме, шелковом цилиндре, начищенных до блеска туфлях и модном шейном платке. Тот прошёл в кабинет редактора, где его приветствовал старый знакомый по Атенеум-клубу Джон Блэк. — Что за спешка, Джек? Твой заместитель буквально утащил меня с кафедры! Я едва успел дочитать лекцию. — Мистер Оуэн! Не преувеличивайте! Вы успели её закончить и даже приложиться к хересу. — Да, но из-за того, что вы стояли у меня над душой, я не получил от напитка и половины удовольствия. Так что теперь мне нужны объяснения. — Взгляни на это, — не поддержал шутливый тон редактор и откинул крышку ящика. Улыбка тут же исчезла с лица профессора. Он наклонился над ящиком, почти касаясь носом жуткого предмета, и внимательно его осмотрел. Затем, не колеблясь, извлёк голову и принялся изучать её со всех сторон. — Ну? — поторопил его Блэк. — Что это за дьявольщина? — Я видел подобные головы в коллекции Гумбольдта, в парижском Музее естественной истории, — отозвался профессор. — Их изготовляет какое-то племя на восточных склонах Анд. Кажется, хибаро или шиваро… Не припомню точно. Вроде бы они делают это, чтобы защититься от духа поверженного врага. — То есть это настоящая человеческая голова? Не имитация? — Совершенно определённо. Я даже могу приблизительно представить, как её изготовили. Видите шов на затылке? Профессор поднёс голову к Блэку и Дойлу. Оба невольно отшатнулись. — Кожу снимали с черепа, начиная с этого разреза. Затем, вероятно, подвергали какой-то обработке, а после сушили. Скорее всего, горячим песком, засыпая его внутрь. Кожа стягивалась, и голова уменьшалась в размерах. Волосы же сохраняли прежнюю длину — отсюда и возникла такая непропорциональность. Он разгладил седые бакенбарды покойника, затем послюнявил палец и потёр лоб мёртвой головы. — Но я более чем уверен, что ни один туземец не стал бы осветлять кожу пудрой. Да и рот у этой головы не зашит, как того требует ритуал. Значит, изготовитель был знаком с подобной техникой, но преследовал совершенно иные цели. Откуда у вас эта прелесть? Блэк поморщился: научный цинизм профессора был ему не по душе. Он протянул Оуэну письмо на испанском. Тот взял листок и пробежал глазами по тексту. По мере чтения улыбка медленно исчезала с его лица. — Ричард, прочтите вслух, — попросил Блэк. Профессор кашлянул и начал: 'Королеве белых людей. Мы, касики и старейшины общин Куско, Хунина, Анкаша и Уануко, собравшись на совет, говорим Вам то, что говорится лишь однажды. Три века наши отцы и деды воевали с королём, жившим за морем и ни разу не видевшим этих гор. Он забирал серебро из наших рудников, собирал подати с наших деревень, отнимал людей для своих работ и насаждал свою веру. Мы не просили у него ни закона, ни защиты и в конце концов избавились от него. Теперь нам сообщают, что на его место претендуете Вы. И Вы тоже сулите нам свои законы, тянетесь к нашим богатствам. Нам не нужны заморские владыки. Эта земля будет принадлежать только нам — тем, кто на ней родился. Чужеземцы покинут её. Мы даём им время уйти добровольно. Те же, кто не уйдёт, разделят судьбу Вашего посланника, Хуана Уолопола, говорившего от Вашего имени. Не присылайте к нам больше людей, которые станут указывать, как жить в нашей стране. Мы знаем это без Вас. И у нас есть свой великий Инка, чьё время наконец пришло!' — Хуана Уолопола? — переспросил Эндрю Дойл. — Так это же голова полковника Джона Уолпола! Теперь понятно, почему отправитель назвался перуанцем. Полковника совсем недавно перевели из Чили в Перу — улаживать дела с тамошней революционной хунтой. — Судя по всему, хунта оказалась крайне революционной, — усмехнулся профессор. — Что вы собираетесь делать с этой головой и письмом? Оба газетчика — и старый, и молодой — переглянулись. Вообще-то убийство дипломата — это casus belli. Они могли подтолкнуть империю к очередному кровопролитию и понимали это. — Пока что о смерти полковника «Таймс» не сообщала, — медленно произнёс Блэк. — Мы рискуем оказаться в весьма глупом положении, если всё это окажется розыгрышем, а голова — подделкой. Профессор было вскинулся, собираясь возразить, но редактор остановил его примирительным жестом. — Я нисколько не сомневаюсь, что перед нами настоящая человеческая голова. Но принадлежала ли она именно Уолполу? Я лично с ним не знаком и поручиться за это не могу. А вы? — Хм… Я тоже, — согласился Оуэн. Эндрю Дойл лишь развёл руками. — Тогда не торопимся. А я съезжу к тому, у кого Джон Уолпол три года был личным секретарем и кто точно знает, как нам поступить с этим посланием — лорду Пальмерстону. * * * Пять с половиной часов пути привели Блэка в Бродлендс, загородное поместье лорда Пальмерстона близ Ромси. Дом стоял среди просторного парка, плавно спускавшегося к реке Тест; его строгий классический фасад, облицованный светлым кирпичом с отделкой из портлендского камня, украшал портик с ионическими колоннами. Здесь, вдали от Лондона, Пальмерстон мог позволить себе на время забыть о парламентских распрях и дипломатических интригах. Но визит редактора Morning Chronicle, разрушил сельскую пастораль. — Да. Это Джон. — произнес лорд после долгого молчаливого созерцания уменьшнной головы. — Упокой Господи его душу. Откуда у вас это? Выслушав обстоятельный рассказ редактора, Пальмерстон потёр гладко выбритый подбородок. — О смерти Джона я узнал ещё вчера. Видимо, и эта посылка, и письмо из Лимы прибыли на одном пакетботе. В ведомстве Абердина уже несколько дней обсуждают эту новость, пытаясь решить, как на неё реагировать. Думаю, скоро в «Таймс» появится официальное сообщение и некролог. Вот после этого вы и опубликуете свою часть истории. Посмотрим, что скажет Пиль. — Парламент на каникулах до февраля, — напомнил Блэк. — Пиль может молчать несколько месяцев. — Не сможет. Ему придётся отвечать газетам. Вашей — в первую очередь. А я обязательно выскажусь на её страницах. * * * Спустя два дня в «Таймс» наконец появилась заметка: «Полковник Джон Уолпол, поверенный в делах Её Величества в Чили, погиб от рук разбойников близ Кальяо». Следом за ней был опубликован некролог, в котором коротко описывался боевой путь офицера и выражались соболезнования его родственникам: старшему брату, Хорасу Уолполу, 3-му графу Орфорду, и четырём сёстрам. Собственной семьёй и детьми полковник так и не обзавёлся. На следующий день Morning Chronicle разразилась статьёй под заголовком «Убийство полковника Уолпола. О чём умалчивает 'Таймс»«. В ней излагалась история загадочной посылки, приводилось послание 'совета касиков» и публиковались комментарии профессора Ричарда Оуэна. Статья взорвала Лондон. В течение нескольких дней убийство полковника Уолпола оставалось одной из главных тем разговоров в столице. В политических клубах обсуждали, каким должен быть ответ британского правительства на столь вызывающее оскорбление короны. В аристократических гостиных пересказывали подробности чудовищной посылки, а в кофейнях и тавернах спорили, стоит ли ради восстановления национального престижа отправлять флот к далёким берегам Южной Америки. Купеческие круги беспокоились о судьбе британской торговли в Перу, а газеты наперебой требовали объяснений от кабинета Пиля. Мало кого оставила равнодушным история человека, чью отрубленную голову отправили через океан в качестве дипломатического послания. Любопытство публики было столь велико, что некоторые даже пытались добиться возможности увидеть страшную реликвию. Напрасно. Её уже передали родственникам, и теперь готовился обряд погребения — к великому огорчению профессора. Официальные представители кабинета Пиля хранили молчание. Но тут на страницах Morning Chronicle появилась статья Пальмерстона. И вот она уже действительно сдвинула плиты внешней политики империи. Убийство британского представителя. Что намерено предпринять правительство? Известие о гибели полковника Джона Уолпола, представителя Её Величества в Перу, должно вызвать не только скорбь, но и справедливое негодование каждого британского подданного. Полковник находился на перуанской земле не как частное лицо и не как искатель приключений. Он исполнял поручение правительства, действовал от имени Короны и находился под защитой тех установлений, без которых отношения между державами неизбежно обращаются в череду насилия и возмездия. Убийцам оказалось мало лишить его жизни. Они подвергли тело полковника варварскому поруганию, а его голову отправили в Англию вместе с посланием, адресованным нашей Государыне. В этом послании британцам предписывается покинуть страну, а Её Величество ставится в один ряд с прежними испанскими владыками. Авторы его, по-видимому, вообразили, что отрубленная голова британского офицера может заменить дипломатическую ноту. Они должны знать, что ответ на подобное оскорбление будет дан со всей решимостью, подобающей великой державе. Вправе ли мы ожидать подобного ответа от кабинета сэра Роберта Пиля? Или же нам вновь предстоит довольствоваться соболезнованиями и дипломатической нотой, составленной в самых изысканных выражениях? Никто не призывает к безрассудству. Но мы вправе требовать от правительства решимости. И вот что, по нашему убеждению, должно быть предпринято. Первое. Лицам, ныне осуществляющим власть в Лиме и Кальяо, надлежит объявить, что убийство британского представителя на территории, находящейся под их управлением, возлагает на них полную ответственность. Правительство Её Величества до сих пор не признавало их правительством Перу и не имеет оснований менять свою позицию. Однако отсутствие такого признания отнюдь не освобождает их от ответственности за происходящее на дорогах и в портах, которыми они распоряжаются. Они обязаны выдать виновных и обеспечить проведение гласного расследования. Если же у них недостанет для этого сил или желания, они должны допустить на подвластную им территорию следственную комиссию Её Величества и оказать ей всяческое содействие. От них также надлежит потребовать принесения извинений Её Величеству и предоставления надёжных гарантий безопасности британских подданных. Что же до послания, подписанного «советом касиков», то отвечать на него не следует: совершенно безразлично, чьей рукой оно было написано. Второе. Британский флот должен установить блокаду портов перуанского побережья, находящихся под властью упомянутых лиц, и сохранять её до полного исполнения изложенных выше требований. Ни одно судно не должно входить в эти порты, ни один груз — покидать их без разрешения британских властей. Поставка гуано в Англию может продолжаться, как и прежде, однако выручка от этой торговли не должна поступать в распоряжение тех, на ком лежит ответственность за гибель британского представителя. Третье. Государствам, чьи границы и безопасность оказались под угрозой вследствие событий в Перу, надлежит оказать дипломатическую и материальную поддержку. Пусть правительства Южной Америки знают: дружба с Лондоном служит залогом безопасности, тогда как соглашения с убийцами британского представителя неизбежно навлекут на них затруднения. Нам возразят, что подобные меры дорого обойдутся казначейству. Но чего стоит британский флаг, если под ним нельзя рассчитывать на защиту? Речь идёт не о судьбе одного полковника и не о торговле гуано. Речь идёт о том, останется ли этот флаг символом защиты или превратится в полотнище, которое можно осквернить, а его носителей обезглавить, не опасаясь возмездия. Если правительство не в состоянии защитить своего представителя, оно обязано открыто признать это перед парламентом и страной. Если же оно располагает необходимыми средствами, пусть употребит их. VISCOUNT PALMERSTON. * * * Лондон. Даунинг-стрит, 10. Конец сентября 1843 года. Пиль мрачно взглянул на ожидавшего его Абердина и раздражённо швырнул кожаную папку на стол. Министр иностранных дел молчал, не задавая глупых вопросов. Он хорошо знал своего шефа и не хотел провоцировать вспышку гнева, вполне возможную в его нынешнем состоянии. Наконец Пиль опустился в кресло, закрыл глаза и потёр лицо ладонями. — Её Величеству совершенно не нравится Пальмерстон, вы знаете. Она не простила ему эпизода в Виндзорском замке, когда он домогался одной из её фрейлин. Четыре года назад. Но тем не менее она изволила спросить, КОГДА мы отправим флот к берегам Перу. Не «следует ли его отправить», а именно «когда». Как будто Пальмерстон уже всё решил, и нам остаётся только исполнять. — Ирония в том, что именно это мы и собирались делать, — подхватил Абердин. — Все эти пункты изначально были в наших черновиках. Но теперь всё будет выглядеть так, будто это план Пальмерстона. — Как будто у этой ситуации есть множество вариантов решения. — Ну, он мог бы предложить и интервенцию, — задумчиво ответил Абердин. — Вот тут бы мы его и осадили. Но он опытен. Так что блокаде быть. Надо теперь согласовать это с прочими державами. Не думаю, что французы или голландцы будут в восторге от ограничений. А уж как теперь получать хинин от этих якобинцев, и вовсе непонятно. Что там, кстати, с Лиссабоном? — Герцог Терсейра уже отправил миссию, но результатов придётся подождать. В принципе схема продумана и согласована. — Согласована… — проворчал Пиль. — Они могут запросить в уплату оружие. И как мы будем выглядеть, расплачиваясь за поставки тем, чем потом будут убивать наших союзников? Или, не дай бог, британских солдат. Не покупать хинин мы не можем, платить придётся. Вопрос в том, чтобы наша плата не обернулась против нас. — Значит, нам следует помочь союзникам, чтобы у них было побольше солдат. У Чили примерно пять тысяч регулярных войск и ещё полсотни тысяч в территориальном ополчении. Вполне достойный ресурс, к тому же привыкший к местным условиям. Нужно только направить мысли Мануэля Бульнеса в нужную сторону. — Хм. Хорошо, — кивнул Пиль. — А Эквадор и Аргентина? — С Эквадором положение существенно хуже. В последнем конфликте их армия насчитывала примерно две тысячи человек. Думаю, при особом напряжении они смогут утроить это число. Про Аргентину сказать трудно. Армия там вполне значительная, но сейчас они воюют с Парагваем и потому прикованы к границе. Кроме того, Росас не большой поклонник Британии. Убедить его повернуть штыки в сторону гор будет непросто. — В этой жизни только помереть просто, — ворчливо заметил Пиль. — Кто у нас есть толковый, кого можно послать в Буэнос-Айрес? Надо добиться, чтобы там поскорее покончили со своей сварой и наконец обратили внимание на революционную чуму, надвигающуюся с севера. Абердин задумался, перебирая в уме подходящие кандидатуры. — Вудбайн Пэриш. Он бывал там ещё в конце двадцатых, хорошо знает регион и даже написал впоследствии книгу об Аргентине. В Лондоне едва ли найдётся человек, который разбирается в этой стране лучше него. Но сейчас он в Неаполе. Придётся потратить время, чтобы вызвать его и дать необходимые инструкции. Да и отношения с Росасом у него не самые лучшие. Именно при его консульстве возник спор о принадлежности Фолклендских островов. — Хм. Не слишком удачно. А кто ещё? — спросил Пиль. — Виконт Понсонби. Он посредничал при заключении мира между Аргентиной и Бразилией в двадцать восьмом году. В местных делах разбирается даже лучше Пэриша. Но есть две трудности: ему уже за семьдесят, а кроме того, он виг и близкий друг Палмерстона. Пиль поморщился и резким движением руки дал понять, что эту кандидатуру можно исключить. — Тогда могу предложить Уильяма Оусли. Сейчас он служит поверенным в делах в Бразилии. Его вполне можно перевести в Буэнос-Айрес. Регион знает, языками владеет, молод и здоров. — Мы не спортсмена выбираем, — проворчал Пиль. — Нам нужен человек, который сумеет убедить их действовать в наших интересах. — Не думаю, что это вообще возможно, сэр. Но вот убедить, что их интересы совпадают с нашими, — вполне, — улыбнулся Абердин. ≡≡ Джон Блэк (1783–1855) — Возглавлял Morning Chronicle на протяжении более чем двух десятилетий — с 1817 по 1843 год. Он превратил газету в один из самых смелых и принципиальных органов либеральной оппозиции (вигов) в Великобритании. Эндрю Дойл (1809–1888) — Возглавлял Morning Chronicle в период с 1843 по 1848 год. Время его руководства совпало с периодом жесточайшей конкуренции с газетой The Times. Считается, что редакционная политика Дойла не всегда была успешной в коммерческом плане, из-за чего The Morning Chronicle начала терять позиции, уступая в том числе новому игроку — The Daily News. Сэр Ричард Оуэн (1804–1892) — выдающийся английский зоолог, анатом и палеонтолог XIX века. В 1842 году Оуэн ввел в научный оборот словоDinosauria («ужасные ящеры»), объединив эти ископаемые останки в отдельный подотряд пресмыкающихся. Генри Палмерстон (1784–1865) — был одной из ключевых фигур британской внешней политики в XIX веке, долгое время возглавлял Министерство иностранных дел, а затем руководил правительством страны в 1855–1858 и 1859–1865 годах. ---------- Глава вторая Врачи делают все, что могут, а умирает не тот, в кого целились Глава вторая Врачи делают все, что могут, а умирает не тот, в кого целились Боль была постоянным фоном для Росаса. Всплеск боли на кладбище отправил его в забытьё, из которого он вышел, когда его уже положили на операционный стол. — Ваше превосходительство, — склонился над ним хирург Джеймс Леппер(1). — Вам придётся потерпеть. И с этими словами вложил Росасу в рот сложенный вдвое кожаный ремень. Росас поспешно сжал зубы и постарался не мычать от боли. С него начали стаскивать окровавленный мундир, безжалостно разрезая ткань большими ножницами. За мундиром последовала рубашка. Каждый раз, когда шевелили раненую руку, Росасу хотелось застонать, но он держался изо всех сил. Очень спасал ремень в зубах. Руку отвели в сторону и зафиксировали. Потом ремни накинули на туловище и на здоровую руку. Затягивавший их ассистент хирурга Педро Вентура Бош виновато посмотрел на диктатора. — Что вы можете сказать о ране, Вентура? — послышался сквозь шум в голове голос Леппера. — Локтевой сустав раздроблен. Дистальная часть конечности обескровлена. — Совершенно верно. Конечность, к сожалению, нежизнеспособна. Так что работаем быстро. Жгут туже. Прижмите артерию. Дальше Росас, уже не сдерживаясь, стонал и орал. Кожу на руке рассекли, ассистент оттянул её к плечу и подвернул — из неё потом сформируют покров культи. Пила легла на плечевую кость выше локтя и пошла вниз, отделяя размозжённый сустав. Как ему перевязывали плечевую артерию, прижигали мелкие сосуды и заворачивали кожу на обрубок, Росас уже не помнил, провалившись в спасительный обморок. Он снова пришёл в себя от неимоверной слабости и постоянного звона в ушах. Болела грудь. Было холодно. Мир кружился вокруг. В этом кружении он увидел лица Мануэлиты и Хуана. Ему не хотелось, чтобы они видели его таким слабым, и он закрыл глаза. — Папа, выпей это, — услышал он голос дочери. К губам что-то прикоснулось. Он открыл глаза и увидел чашку с длинным носиком. Сразу захотелось пить, и он жадно припал к поилке. Вкус был странным. Через мгновение он узнал лауданум(2). Зачем ему опийный раствор, он, конечно, понял, но боковым зрением увидел, что и сыну наливают из микстурной склянки, а тот закатывает рукав рубахи и встаёт рядом. «Зачем?» — пронеслось в голове Росаса. А потом Леппер взмахнул скальпелем, и снова пришла боль, на этот раз в здоровой руке. Но сознание, чуть подёрнутое опийным туманом, продолжало фиксировать происходящее. Леппер раздвинул края разреза, подцепил вену и надсёк её. — Канюлю, — скомандовал он. Вентура Бош подал серебряную трубочку с тупым концом. Хирург ввёл её в вену и обвязал шёлком. Боль была приглушённой, будто отдалённой, хоть и настоящей. Чашу закрепили на штативе(3). Бош перетянул Хуану руку лентой, похлопал по сгибу и щёлкнул ланцетом, как при обычном кровопускании. Росас видел это тысячу раз. «Ему-то зачем кровь пускают…» — вяло подумал он. Сын держал руку над латунной чашей, и кровь била в неё тонкой струйкой. От чаши к локтю Росаса шла трубка. Леппер пальцами выгнал из неё пузырь воздуха и отпустил. Кровь поползла вниз. От локтя вверх пошло тепло, чужое и странное. Хуан бледнел и покусывал губы. Он бросил взгляд на отца, и Росас наконец встретился глазами с нелюбимым сыном. Теперь он понял, что происходит, но сказать ничего не мог. Не находил слов. — Довольно, — скомандовал Леппер. Сыну подняли руку и туго забинтовали. Он тут же ушёл, не оглядываясь. Тупая, рвущая боль в груди Росаса вдруг стала глуше. Лампа поплыла вбок, и он провалился в темноту. * * * Несколько дней слились в одну непрерывную смесь бреда и галлюцинаций. Он лежал, пылая жаром и одновременно дрожа как от холода. Организм отвергал любые попытки его покормить. Он только пил, проливая воду и стуча зубами о фарфоровый носик поилки. Но постепенно забытьё всё чаще стало переходить в обычный сон, а пробуждение возвращало ясность сознанию — пока боль снова не накрывала его. И всё же сильный организм, не убитый сразу ни инфекцией, ни болевым шоком, начал брать своё, отвоёвывая у болезни минуту за минутой ясности мысли и покоя. Боль при дыхании была постоянной, но тупой. Культю уже не так дёргало, как раньше, хотя порой к этой боли примешивались неприятные ощущения в несуществующей кисти и пальцах. Повеселевший Леппер объявил, что больной идёт на поправку, и втайне крестился, благодаря Бога за то, что высокопоставленный пациент не умер у него на операционном столе. — Сколько я уже так? — было первым, что Росас наконец осмысленно спросил у дочери. — Две недели, — ответила она, обтирая ему лицо и грудь влажной салфеткой. — Нашли? Мануэлита поняла вопрос. — Нет. Но Викторика весь город перерыл. Все корабли в порту задержал. Ищет. — Пусть придёт. — Тебе пока нельзя. Врач запретил. Дочь посмотрела умоляюще, и Росас, выдохнув, одними глазами согласился подождать. — Я хочу похоронить твою руку, папа, — сказала Мануэлита. — Торжественно, с мессой. Пусть весь город видит, чем ты заплатил за Федерацию. Росас помолчал, потом едва заметно улыбнулся и кивнул. — Делай. * * * Росас лежал полусидя, опираясь на подушки. Так было легче дышать, хотя боль в груди не отпускала и теперь. Грудину сломала вторая пуля. Всё было бы кончено ещё там, на кладбище, если бы не орден. Теперь тот лежал на столике у постели — вогнутый, с отбитой эмалью, и Росас время от времени на него поглядывал. Врач разрешил ему принимать посетителей, и первым из вереницы желающих выразить сочувствие стал Бернардо Викторика — начальник полиции Буэнос-Айреса. Викторику пустили после полудня. Он поклонился, дождался разрешения врача приблизиться, сел и положил на столик возле постели несколько бумаг. — Ваше превосходительство, я счастлив, что Господь сохранил вам жизнь, и… Росас нахмурился и шевельнул пальцами здоровой руки: не надо. Начальник полиции тут же перешёл к делу. — Имею честь доложить о ходе расследования покушения на ваше превосходительство. Злоумышленник, увы, не найден, однако произведённые розыски позволили установить некоторые обстоятельства, которые, полагаю, заслуживают вашего внимания. Росас слегка кивнул. — После происшествия были задержаны все суда, находившиеся в порту, перекрыты дороги вокруг столицы, а для обследования местности у кладбища и прилегающих садов направлены конные разъезды и пешие патрули. При этом один из патрулей, состоявший из трёх конных селадоров, не возвратился с порученного ему осмотра дорог. Викторика взглянул в верхнюю бумагу. — Пропавший патруль состоял из кабо Сиприано Агирре и селадоров Педро Ноласко Сосы и Хуана Баутисты Феррейры. В тот же день на берегу был обнаружен конь кабо Агирре, опознанный по казённому клейму на левом бедре. Животное имело три пулевых ранения в круп. Извлечённые пули оказались тридцать первого калибра. По совокупности признаков следствие полагает, что они могли быть выпущены из многоствольного пепербокса или револьвера системы Кольта. Росас поморщился. Технические подробности его не интересовали. — Что с патрулём? — тихо произнёс он. — При осмотре берега найдено место, где животное получило ранения. На земле обнаружены следы волочения: кровь на камнях, клочья кожи и одежды. Из этого мы заключаем, что тело кабо Агирре некоторое время тащилось за лошадью, после чего отстало. Затем тело волокли в обратном направлении. Самого тела, равно как двух других коней и пропавших селадоров, найти не удалось. Росас нахмурился. Он помнил этих парней. Это была его личная охрана, сопровождавшая его при всех выездах. Ему казалось, что он хорошо знает этих людей. Но теперь, после покушения, он задумался: а насколько хорошо? Жестом он приказал продолжать. — Неподалёку от этого места найдены следы копыт и колёс, уходящие прямо в воду, — продолжил Викторика. — Судя по следам, ни повозка, ни лошади из воды не выходили. Поиски баграми и тралением на прилегающем участке дна результата не дали. Следствие предполагает, что кони и люди были погружены на мелкосидящее судно, а телега оттащена на глубину. Сильное течение могло унести её далеко вниз по реке. Начальник полиции перевернул лист. — Опросом прибрежных жителей, возчиков и рыбаков установлено, что в означенном месте в день происшествия замечено одно судно — паровая яхта под флагом Соединённых Штатов, опознанная как «Вакханка». По книгам капитании порта владельцем её значится гражданин Соединённых Штатов Юджин Виктор Дебс. Яхта имела разрешение следовать вверх по Паране и ушла до запрета на выход судов, так что формально распоряжение о задержании её не коснулось. — Дебс? — Росас чуть повернул голову. Боль отозвалась в груди, но он не обратил на неё внимания. Молодой американец. Театральный предприниматель, человек с приятными манерами и неожиданно острым взглядом. Росас вспомнил палубу «Элизабет», шум гостей и собственный смех. Дебс сидел на полу между разъехавшимися половинками стула, стараясь сохранить достоинство. Тогда, хохоча над розыгрышем, Росас заметил его глаза. Молодой человек смотрел прямо на него — неподвижно, тяжело, с такой сосредоточенностью, словно целился. Росас не придал этому значения, решив, что так проявляется досада обманутого. Теперь же воспоминание вернулось. — Установлено, что яхта находилась на ремонте в мастерской британского подданного Алистера Макинтоша в Ла-Боке, — голос Викторики вновь привлёк его внимание. — Хозяина и служащих допросили. Выяснилось, что один из мастеров по заказу Дебса изготовил детали спускового механизма для духового ружья. Оружие такого рода применяется для охоты, однако на значительном расстоянии быстро теряет убойную силу. Для надёжного поражения зверя или человека из него необходимо стрелять с близкой дистанции. Росас смотрел на начальника полиции, но уже не вполне его слушал. Он снова видел траурную процессию. Вот он поворачивается к Мануэлю Корвалану, своему первому адъютанту, чтобы отдать распоряжение, — и чувствует удар такой силы, словно его лягнул необъезженный жеребец. Звука выстрела он не слышал. — Принимая во внимание, что ни один из опрошенных у кладбища не слышал выстрелов и не видел дыма, — продолжал между тем Викторика, — следствие полагает, что при покушении могло быть использовано именно воздушное ружьё. Необходимость стрелять с близкого расстояния указывает на то, что выстрел был произведён изнутри оцепления. В связи с этим исчезновение селадоров рассматривается как свидетельство их возможной причастности. Кто-то из них мог сам произвести выстрел либо допустить его совершение посторонним лицом. Место их дежурства во время траурной церемонии находилось с той стороны ограды, откуда пространство перед склепом хорошо просматривалось. Для всадника ограда препятствием не являлась. — Семьи, родня. Что они говорят? — нахмурился Росас. — Обыски и допросы родственников и соседей ничего не дали. Ни у кого не обнаружено денежных сумм непонятного происхождения. Поведение не изменилось. Подозрительных знакомств за ними в последнее время не установлено. Тем не менее основная версия следствия заключается в причастности пропавших селадоров. Викторика выдержал короткую паузу. — Что касается Дебса. Вверх по реке отправлен приказ о задержании яхты. Отдельный гонец был направлен в Корриентес к начальнику речной флотилии. Но, к сожалению, эти меры не привели к аресту яхты и её владельца. В ночь на двадцать восьмое июля, в новолуние, яхта проскользнула мимо Корриентеса и вошла в реку Парагвай. Там её пыталась задержать канонерская лодка «Федерация», но в результате стычки канонерка взорвалась и затонула. Так что ныне «Вакханка» находится в пределах Парагвая. Росас, закипая от гнева, уставился на Викторику. — Как это случилось⁈ — прорычал он. Начальник полиции вскочил со стула и вытянулся во фрунт. — Согласно поступившим сведениям, командование флотилии не придало должного внимания предписанию о задержании яхты и халатно отнеслось к поставленной задаче, — отчеканил он на безупречном казённом языке. — Вниз по течению не были высланы дозорные суда, а на самой флотилии не приняты меры к усилению бдительности. Это позволило яхте незамеченной пройти мимо Корриентеса. — Но как она могла потопить боевой корабль? На ней было оружие? — Никак нет! То есть пушек не было. По словам единственного выжившего, выловленного из реки ниже по течению, часть экипажа яхты была вооружена скорострельным оружием, по описанию схожим с револьверами североамериканского патента. Они перестреляли всех, кто был на палубе. А потом в крюйт-камере «Федерации» произошёл взрыв. Причины взрыва моряк не знает. Росас выдохнул и постарался расслабиться. — Что ещё? — глухо спросил он, желая, чтобы доклад наконец закончился и можно было подумать. — Вчера получены показания лоцмана по имени Маурисио, находившегося на борту яхты во время её следования вверх по Паране. По его словам, из десяти человек на борту лишь один не владел языком гуарани. А шестеро матросов, судя по характерным речевым оборотам и другим косвенным признакам, были явными уроженцами Парагвая. Росас удивлённо посмотрел на Викторику. Тот, видя, что гнев диктатора улёгся, продолжил уже без прежней поспешности: — Для североамериканского судна состав экипажа подозрителен. Полагаю, что документы судна, как и документы владельца, могут быть фикцией. Хотя лица, знакомившиеся с означенными бумагами, признаков подделки не усмотрели. — В день покушения на ваше превосходительство лоцман находился на борту яхты, однако в состоянии сильного опьянения после угощения, предложенного ему спутницей владельца и туземными членами экипажа, вследствие чего значительную часть времени провёл без сознания и во сне. По этой причине он не может сообщить, какие действия совершались на борту в означенные часы, и не видел ни лодок, ни патрулей, ни каких-либо иных лиц поблизости от яхты. — В себя он пришёл, когда судно уже без него вошло в один из речных рукавов. В дальнейшем он добросовестно проводил яхту через опасные участки реки, указывая капитану фарватер. — По показаниям Маурисио, хотя разрешение, выданное капитанией порта Буэнос-Айреса, предусматривало следование яхты вверх по Паране только до Санта-Фе, он согласился продолжить плавание выше по течению, за что получил от капитана пять британских соверенов. — Однако до Корриентеса лоцман не доплыл. Он оставил яхту в Бельявисте и покинул город на попутной лодке. По прибытии в Буэнос-Айрес он явился отметиться, был тут же арестован и допрошен. В настоящее время он содержится под стражей до вашего распоряжения. Росас отмахнулся. На лоцмана ему было плевать. В голове крутились слова: прорвался в Парагвай. Вся команда из гуарани. «Парагвай. Чёртов Парагвай…» * * * — Пиемия, — виновато произнёс Леппер. — Воспаление вены. К сожалению, такое иногда случается (4). Росас тяжело уставился на хирурга. Хотелось, по примеру древних восточных сатрапов, отрубить ему голову за дурную весть. Но чувства привычно подчинились воле и рассудку. Хирург не виноват. На всё воля Божья. И Господу было угодно сохранить его жизнь ценой жизни сына. В чём здесь высшая справедливость, Росас не понимал. Но на плечи ему легла тяжёлая плита долга, который уже никогда не будет оплачен. Он уже вполне мог ходить и обдумывал, как именно появиться на публике. Теперь всё решилось без него. Похороны сына прошли восемнадцатого августа. Дивизия Эрнандеса была поднята в полном составе. Три тысячи солдат ещё затемно заняли кладбище и все окрестные улицы: крыши, колокольни, сады, каждое окно, из которого просматривались ворота и склеп. Горожан, пришедших проститься, пропускали к церкви по одному, после обыска. Росас стоял у гроба. Пустой рукав нового мундира был подколот к плечу. Он смотрел на лицо сына — осунувшееся, жёлтое, чужое — и почти не слышал латыни. По окончании мессы служки взялись за крышку, но Росас жестом остановил их. Адъютант подал свёрток и развернул полотно. Это была его рука — белая, обескровленная, неделями пролежавшая в спирту. Росас наклонился, положил её в гроб и соединил мёртвые пальцы с пальцами сына. — Я найду его, — тихо сказал Росас. Крышка легла на место, и вскоре Хуан Баутиста де Росас упокоился в фамильном склепе. * * * 1)Джеймс Леппер — реальное лицо, британский врач, многие годы практиковавший в Буэнос-Айресе. В 1822 году избран академиком Медицинской академии Буэнос-Айреса. Вентура Педро Бош (1814–1871) — реальное лицо, аргентинский врач. Погиб, леча больных во время эпидемии жёлтой лихорадки 1871 года. 2)Лауданум — спиртовая настойка опия, главное обезболивающее и снотворное средство XIX века. 3)Первые переливания крови от человека к человеку выполнил британский акушер Джеймс Бланделл в 1818–1829 годах. Его «гравитатор» — приёмная чаша на штативе, из которой кровь донора самотёком шла по трубке в серебряную канюлю, введённую в вену больного. О группах крови тогда не знали, и исход нередко был роковым. 4)Пиемия — заражение крови с образованием гнойников во внутренних органах. В доантисептическую эпоху частое и почти всегда смертельное осложнение операций и кровопусканий. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Парагвайский вариант. Часть 5 ----------