Попаданец МУР 1923 Вадим Чинцов После убийства Ленина, совершенного ГГ, колесо истории повернулось и новое государство образовалось из автономных республик, предотвратив тем самым распад СССР. Степан Петров в 1923 году оказался рядом с Сталиным. Впереди у ГГ предотвращение репрессий и повальной коллективизации. ==================== Глава 1 Глава 1 В перерыве между обсуждением организации похорон Дзержинский поведал Сталину разговор между его сотрудником Петровым и Троцким. Сталин, пуская дым кольцами, вынул папиросу из-зо рта: — Значит этот бывший студент смог умыть нашего Льва? — Наш великий стратег на время дар речи потерял, когда ему Петров завуалировано попенял что он, еврей, пытается решать вопросы русского искусства. Мол, церковь, в которой сейчас тренируются сотрудники милиции, имеет росписи самого Васнецова и их уничтожение с помощью побелки является преступлением. Сталин хмыкнул и продолжал курить, а Дзержинский продолжил: — Ты не представляешь, Коба, какое представление устроили сотрудники угро! Их противостояние сразу нескольким противникам было ошеломляющим. Я такое только в цирке видел. Наш специалист по японской борьбе товарищ Спиридонов поначалу решил, что демонстрация является постановкой. Пока не получил по своим бубенцам. После этой демонстрации я признал правоту Петрова о необходимости создания отряда милиции особого назначения. Кстати, бойцов ЧОН в гражданскую эти специалисты как кутят бы раскидали. Сталин чуть не подавился дымом: — То есть этот Петров создал группу башибузук? — В точку, Коба! И таких отморозков Петров пообещал набрать два десятка из числа казаков-пластунов. А те двое сослуживцев отца Петрова и шестеро китайцев будут лишь принимать участие в тренировках бойцов этого отряда милиции. Сталин затушил окурок в пепельнице и поинтересовался: — А как этот Петров показал себя за последнее время? — Он и его подчиненные провели рейд по злачным местам, за один день арестовали сразу два десятка находившихся в розыске бандитов. После этого рейда я и принял решение серьезно почистить криминальный мир Москвы. Так что, Коба, я тебе его пожалуй не отдам. Мне такой сотрудник самому нужен. Я его через полгода вообще в ГПУ переведу. Он мне одну интересную идею подбросил о создании в ГПУ своего специального отряда быстрого реагирования. Вот этот отряд Петров и возглавит после того, как я смогу решить все законодательные вопросы по расширению полномочий такого подразделения. И теперь, — Дзержинский сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Сталина, — нам нужно решить, как распорядиться этими кадрами. Они слишком ценны, чтобы просто патрулировать улицы. Посмотри на карту Москвы. В китайских кварталах и в остальных криминальных районах сейчас творится настоящий разгул преступлений: опиум, игорные притоны, разборки. Нам нужен кто-то, кто может говорить с ними на их языке, и кто при этом не побоится переломать кости любому, кто встанет на пути закона. Петров предложил ночами выпускать парами таких волкодавов, вооруженных до зубов в дорогих костюмах, в пенсне для маскировки. Бандиты будут пытаться ограбить хорошо одетых граждан, а они попросту станут отстреливать нападающих. За наделю улицы города станут намного безопаснее. Сталин медленно выдохнул струю дыма и смерил Феликса тяжелым взглядом.— Ты хочешь использовать этот спецотряд милиции для зачистки Москвы до появления СОБРа в ГПУ? — Именно. Только официально они будут числиться сотрудниками МУУРа, обычными оперуполномоченными. Пусть выполняют всю грязную работу, которую не могут сделать остальные. — А Петров? — Сталин слегка подался вперед, в его глазах блеснул интерес. — Что ты предложишь этому мальчишке? Дзержинский едва заметно улыбнулся:— Он сам предложил. Хочет возглавить эту группу и провести обучение остальных. Полагаю, он осознает всю ответственность, потому что не только обучает их приемам борьбы, но и вводит жесткую дисциплину, запретив курить и пить крепкий алкоголь. Сталин задумчиво потер подбородок, в его голове явно созревал новый план.— Хорошо. Сталин покачал головой: — Извини, Юзеф, но Петрова я заберу себе. Мне мой Комитет собственной безопасности создать нужно. Раз твой Петров такой прыткий юноша, то я не буду ждать еще пять месяцев как я рассчитывал, а немедленно сделаю этому вчерашнему студенту предложение, от которого он не сможет отказаться. Надеюсь, он уже стал кандидатом в члены Партии? — Да, партийная ячейка МУУРа утвердила мою просьбу на следующий день после предоставления наших рекомендаций. — Вот и отлично! А ты, Юзеф, организуй пожалуйста доставку своего практически уже бывшего сотрудника в мой кабинет завтра вечером. Дзержинский хотел было упереться и отказать, но решил из-за такой мелочи не сориться с Сталиным, которого он вместе с Бухариным, Каменевым и Зиновьевым решил поддержать в избрании на освободившиеся после смерти Ленина должности Председателя Совета народных комиссаров и Председателя Совета труда и обороны: — Я не буду возражать, если ты, Коба, не будешь препятствовать оказанию Петровым помощи ГПУ в создании СОБРа. — СОБР! Звучит просто устрашающе! — Сталин согласно кивнул и протянул руку — Договорились! Тем более мой комитет и так будет курировать твой ГПУ. * * * На следующий день нас собрали и Николаев объявил, что в смерти вождя виновны уголовные элементы и я с трудом скрыл усмешку — моя идея с имитацией ограбления вождя до нижнего белья принесла свои плоды. Когда Ильич после ликвидации водителя и охранников снял свой костюм, я пожал плечами: — Простите, но будущее из-за ваших заблуждений в опасности и я лучше лишу жизни одного фанатика, чем пострадают по вашей вине миллионы человек. Да и жизни у вас все равно осталось всего два года. Честно говоря, я всю жизнь служил закону, но сейчас вынужден через него переступить во благо Советского Союза. Нанеся удар вождю Революции я едва удержался от автоматического проворачивания клинка в ране — этот бы наверняка было расценено как удар профессионала. А так глядишь и спишут на обычного уголовника. Я вынырнул из воспоминаний. Все так и вышло. — Товарищи! Все выходим на улицу и строимся в колонну. Сегодня тело товарища Ленина будет доставлено на Павелецкий вокзал, наша задача — обеспечение безопасности членов советского правительства вместе с сотрудниками ГПУ. Панов подхватил: — Всех на Павелецкий вокзал. Это событие государственной важности, и мы должны обеспечить полный порядок. Степан, бери своих людей и выдвигайся. На вокзале было непривычно тихо: толпа людей застыла, словно превратившись в одну огромную каменную глыбу. Воздух был пропитан тяжелым, густым чувством утраты и предчувствием чего-то неотвратимого. Когда черный поезд медленно замер у платформы, воцарилась мертвая тишина. Мы стояли в оцеплении, сжимаясь в плотный ряд. Из вагона вынесли закрытый гроб, обтянутый красным знаменем. Люди начали всхлипывать, кто-то в голос зарыдал, но общий фон оставался гнетущим. На импровизированную трибуну вышел Сталин, его лицо казалось серым и окаменевшим в холодном свете зимнего вечера: — Товарищи! — голос Сталина разнесся над затихшей площадью, усиленный рупорами. — Великий человек, великий учитель, великий друг рабочего класса ушел от нас… Я смотрел на него и думал о том, что история только что сделала крутой поворот. В толпе вспыхнули первые искры недоумения и страха — люди понимали: вместе с Лениным ушла целая эпоха, и теперь наступало время тех, кто умел ждать в тени. — Его смерть — это удар в самое сердце каждой семьи, в каждый дом, где живет трудящийся человек, — Сталин скомкал лист бумаги, который держал в руках, и обвел собравшихся тяжелым взглядом. — Но мы не имеем права на слабость. Враги революции, затаившиеся в тени, ждут нашего падения. Мы должны сплотиться вокруг партии, чтобы довести дело Ильича до конца. Николаев рядом со мной напряженно замер, его пальцы судорожно сжали кожаный портфель. Сталин говорил о единстве, но по выражению его лица я видел — он уже начал считать тех, кто станет помехой на его пути к единоличной власти. На трибуну поднялся Михаил Калинин. Его голос, более мягкий, но пронзительный, перекрыл гул толпы: — Товарищи! Мы оплакиваем великого человека, но мы не должны забывать о его завещании. Ленин учил нас быть бдительными и стойкими. В этот скорбный час каждый из нас должен спросить себя: достоин ли я быть преемником его идей? Россия сейчас находится на распутье, и только твердая рука и верность истинам коммунизма помогут нам пройти через эти испытания. Калинин замолчал на мгновение, обводя взглядом стройные ряды красноармейцев и милиции, за которым плескалось людское море из рабочих, сжимающих свои головные уборы в руках: — Нам предстоит тяжелый путь восстановления страны из руин войны и голода. И пусть эта общая беда станет для нас общим призывом к труду и самопожертвованию. Помните, что с нами правда, с нами история, и за нами идут миллионы людей по всему миру! Толпа взорвалась одобрительным ревом. Я почувствовал, как Николаев облегченно выдохнул и слегка расслабил плечи. Для всех здесь это была трагедия национального масштаба, конец целой эпохи. Но для меня это была точка отсчета — момент, когда неопределенность превратилась в конкретную задачу. На трибуну взобрался Троцкий, этот позер буквально завладел вниманием толпы, смог зажечь их как факел. Он говорил высокопарно, жестикулировал, стараясь перекрыть своим голосом даже завывание холодного ветра, который срывал шляпы с людей внизу. Я видел, как люди завороженно смотрели на него, и чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение — то самое, которое предшествует буре. Николаев, стоявший рядом со мной, заметно помрачнел. Он не слушал речь; его взгляд был прикован к периметру, где солдаты пытались сдержать излишне активных рабочих: — Гляди-ка, какой пыл, — тихо, почти неслышно произнес начальник МУУРа. — Сейчас они будут рыдать по Ильичу, а через год некоторые начнут грызть друг друга за его кресло. Я промолчал, всматриваясь в толпу. В моей памяти всплыли страницы учебников истории из будущего — те события, что должны были последовать за этим днем. Трагедия была неизбежна, если никто из нас не решится вмешаться. Но сейчас моей задачей было быть частью цепи, сдерживающей натиск людей, желающих проводить своего вождя в последний путь. Троцкий вдруг осекся, и на мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно шуршание бумаги в его руках. Он обвел взглядом присутствующих, и мне показалось, что он ищет среди нас кого-то конкретного. Его глаза блестели лихорадочным огнем; он казался человеком, который точно знает, что пришло время действовать:— Мы не должны позволить смерти великого человека остановить нас! — громогласно объявил он, вскидывая руку вверх. — Вперед к победе мировой революции! Толпа взревела в ответ, и волна людей с силой ударила в наше оцепление, стремясь прикоснуться к оратору, возможно и подбросить его пару раз в воздух. Я почувствовал, как кто-то сзади толкнул меня в плечо. Сжав зубы, я уперся каблуками в холодный бетон перрона, готовясь к тому, что сейчас начнутся беспорядки. Я с трудом удержался на ногах, когда первый ряд людей с силой обрушился на нас. Рядом с Николаевым кто-то из сотрудников попытался оттолкнуть протестующего рабочего, но тот, охваченный общим порывом прорвать оцепление и соединится с вождями, с размаху ударил милиционера по лицу. В следующую секунду вспыхнула настоящая свалка: крики, скрежет раздаваемого металла, глухие удары и тяжелое дыхание сотен людей, слившихся в одно беспорядочное тело. — Назад! Отойдите! — хрипел Николаев, пытаясь пробиться сквозь толпу к трибуне, где Сталин и Троцкий замерли в недоумении. Я машинально перехватил пистолет, чувствуя, как адреналин забивает голову. Сознание сработало на профессиональных рефлексах: я мгновенно оценил ситуацию, вычислил наиболее опасные точки давления и резко, коротким точным движением выставил локоть в челюсть замахнувшегося на меня мужчины. Тот охнул и отпрянул, создавая временный разрыв в живой стене. Пользуясь этим зазором, я сделал шаг вперед, перехватывая за шиворот другого бунтаря и рывком отбрасывая его назад, в общую массу. Мои движения были отточены годами службы в МУРе; тело помнило все, даже если паспортные данные говорили об обратном. — Держать строй! — крикнул я, перекрывая общий шум. — Не дайте им прорваться к трибуне! Николаев с изумлением взглянул на меня, но тут же кивнул остальным сотрудникам. Они начали действовать слаженно, используя мою инициативу. Мы медленно, но уверенно вытесняли толпу назад, создавая вокруг вождей защитный коридор из стали и кожи.Когда спустя десять минут всё утихло и поток людей отхлынул, Сталин спрыгнул с трибуны и направился прямо к нам. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось напряженное внимание. Он остановился напротив меня, внимательно изучая молодое лицо под фуражкой сотрудника уголовного розыска.— Вы неплохо справились с ситуацией, товарищ Петров, — произнес он, слегка прищурившись. — Видно, что вы умеете решать проблемы быстро и эффективно. Именно такие люди нам сейчас нужны больше всего. К счастью сменившему Троцкого Бухарину удалось успокоить толпу. Я смотрел на этого хамелеона с презрением. Бухарин был человеком умным, хватким и умеющим приспосабливаться. Именно последнее качество позволило ему занять значимую роль в большевистском движении. Кроме того, он стал хорошим журналистом и публицистом. Когда в 1916 году Николай перебрался в США, то не потерялся — вместе с Львом Троцким и Александрой Коллонтай работал над газетой «Новый мир». Спокойно, даже буднично, Бухарин оказался в первом эшелоне власти. При этом сама по себе власть ему была не нужна. В отличие от своих «соседей» по большевистской верхушке, он не ставил во главу угла личные амбиции. Наоборот, старался подстроиться под остальных. Соответственно, Бухарин легко менял точку зрения, не пытаясь отстаивать свою позицию. И как-то Ленин сказал: «Николай Иванович — занимающийся экономист, и в этом мы его всегда поддерживали. Но он, во-первых, доверчив к сплетням, и, во-вторых, в политике дьявольски неустойчив». Ленин высказался о нем еще и так: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)». Для Бухарина это не значило ничего хорошего. Сомнения Ленина по поводу «марксистских воззрений» лишали его шансов на самые высокие партийные должности. Однако сам большевик относился к этому равнодушно. Он был теоретиком, практика его мало интересовала. Сейчас после смерти Ленина внутри партии началась ожесточённая борьба. Бухарин решил встать на сторону Сталина, которого считал своим другом, дабы помочь устранить угрозу, исходящую от Троцкого. Поэтому Бухарин в конце произнес: — Товарищи! Я верю, что упавшее знамя революции поднимет твердая рука! Верный соратник Владимира Ильича товарищ Сталин является тем, кто сможет и дальше нести знамя Революции! Троцкий при этих словах Бухарина раздосадованно покосился на Сталина, который при этом довольно сверкнул глазами. * * * Вечером Николаев не позволил мне вернуться к моей семье: — Степан! Бери мою машину, водитель тебя доставит в Кремль. Тебя вызывает к себе товарищ Сталин. Я когда автомобиль въехал на территорию Кремля, во все глаза смотрел на пока еще не снесенные монастыри. Я пообещал себе убедить Сталина отказаться от разрушения старинных соборов и монастырей. Если уж и освобождать территорию Кремля, то с умом, оставив все здания, украшенные ценными фресками. Сталин начал работать в Кремле после того, как 3 апреля этого года был избран на пост Генерального секретаря ЦК РКП(б). Его рабочий кабинет располагался в здании Сената (первый корпус Кремля) на втором этаже. Это было довольно просторное помещение — площадью более 150 квадратных метров, с пятью окнами. Интерьер отличался аскетичностью: обстановка была скромной, без излишеств. На столе стояли только самые необходимые вещи: телефон, ручка-перо, чернильница, графин с водой, стакан для чая и пепельница. В углу находилась печь, которую топили дровами — центральное отопление в Кремле появится значительно позже, только в конце 1930-х годов. На стене висел портрет Карла Маркса. Сталин вышел из-за стола навстречу мне и протянул руку для рукопожатия: — Здравствуйте, товарищ Петров. Я вас сегодня смог по достоинству оценить в оцеплении на вокзале. Вы наверное гадаете по какой причине я вас пригласил? — Честно говоря, я теряюсь в догадках. — Я решил не ждать, пока пройдет полгода. Сами видите, какая ситуация сложилась в стране! Уголовники совсем потеряли страх, подняв свою руку на вождя нашей революции! Я ошибался, считая, что у меня достаточно времени для взятия под контроль силовых наркоматов. Я как председатель Комитета собственной безопасности при ЦК нашей партии решил ускорить формирование этого комитета. Моим заместителем по организационным вопросам будет Мария Ильинична Ульянова, а вот вам, Степан Иванович, я предлагаю должность моего заместителя по оперативным вопросам. Я даю вам карт-бланш на подбор сотрудников. Я что-то не вижу радости на вашем лице, товарищ Петров. Я честно говоря не ожидал, что на взлет так высоко мне понадобится так мало времени и только кивнул. Затем голос вернулся: — Спасибо, товарищ Сталин! Я оправдаю ваше доверие! ---------- Глава 2 Глава 2 После назначения меня на должность одного из заместителей Председателя Комитета собственной безопасности при ЦК Партии я согласовал с Сталиным, который после смерти Ленина возглавил правительство, передачу здания бывшего Доходного дома Элькинда на Большой Никитской 31 Комитету. Дом мне приглянулся тем, что еще до революции в него провели центральное отопление, оставив печи лишь на кухне, для приготовления пищи. Организовали водопровод и канализацию, все в доме устроив по последнему слову техники начала двадцатого века. На большей части этажей, были устроены по две квартиры с пятью жилыми комнатами и одна с шестью или семью комнатами. В 1917 году, во время октябрьских боёв на улицах Москвы, дом сильно пострадал от артиллерийских снарядов. Наркомфин выделил средства на ремонт этого здания, который был запланирован на весну следующего года. Для моей семьи была забронирована пятикомнатная квартира на последнем этаже, за счёт установки перегородок почти на каждом этаже станет по восемь квартир: четыре четырёхкомнатные, три трёхкомнатные и одна двухкомнатная. На моем этаже квартиры останутся без изменения. Я так понимаю, туда вселятся семьи кого-то из числа нужных Сталину людей. Остальные свободные квартиры получат сотрудники нашего Комитета. Обоих сослуживцев отца и четверых китайцев-матеров ушу я смог перевести в Комитет, оставив одного из двоих молодых китайцев в МУУРе в качестве инструктора, а второго оформив инструктором в ГПУ. А заодно они станут моими глазами и ушами в этих силовых структурах, тем более, что в них будут созданы ОМОН и СОБР, бойцов которых эти китайцы так же станут тренировать. Мовчана и Вислоуса, которые в Комитете получили необычные для этого времени должности оперативных полномочных, я командировал на их родину, на Кубань для решения кадрового вопроса — пластуны должны набрать под мое подчинение лучших и надежных бойцов, которые воевали с немцами независимо от того, на чьей стороне им пришлось сражаться в Гражданскую. Мне не это было важно, а их умения и преданность присяге, которую они принесут новой власти. Тем временем Мовчан и Вислоус уже прибыли на Кубань, где затерялись в бесконечных станицах, используя старые связи и знание местных троп. Они не разбрасывались словами, а действовали методично: заходили в придорожные шинки, собирали бывших сослуживцев по дворам и заброшенным хуторам, где люди пытались забыть ужасы войны в трудах на земле. — Мы предлагаем вам не просто службу, а шанс искупить вину перед Родиной, — спокойно говорил Мовчан, глядя в глаза бывшему белогвардейцу. — Забудьте о том, кто был вашим командиром год назад. Сейчас командует закон, и этот закон требует порядка. Вислоус дополнял его ироничным, но убедительным тоном, обходя острые углы. Он знал, как зацепить тех, кто привык доверять только оружию и верным товарищам. Те, кто сражался против большевиков, прислушивались к ним с опаской, но приглашение вернуться в строй, где их таланты будут нужны государству, находило отклик в измученных сердцах. Вербовка шла медленно и осторожно. Пластуны не требовали клятв верности партии; они искали тех, кто умел выживать в лесах и степях, бесшумно идти по следу. Бывалые бойцы, привыкшие к жестокости войны, видели в Мовчане и Вислоусе своих — таких же молчаливых охотников, которые ценят результат выше лозунгов. — Нас не простят за то, что мы воевали с красными, — хмуро рассуждал один из приглашенных, сжимая в руках старый обрез. — Вас простят, если вы поможете нам очистить страну от бандитизма, — отрезал Мовчан. — В нашем Комитете сейчас не ищут политических активистов, нам нужны те, кто умеет убивать врагов государства и находить их там, где они надеются спрятаться. Так постепенно формировался отряд: молчаливые кубанцы с холодными глазами и твердой рукой, готовые подчиняться новому начальнику. Они еще не знали Степана Петрова, но уже готовились стать его подчиненными, доверяя своим бывшим товарищам-пластунам. * * * Через две недели Сталин, столкнувшись со мной во дворе Кремля, не сводя с меня глаз, задал вопрос: — Ваша группа из Кубани… они уже прибыли в Москву? — В пути, товарищ Сталин, — ответил я, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Ожидаем их в управлении к завтрашнему утру. Сталин едва заметно кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Хорошо. В наше время нужно уметь быстро собирать вокруг себя людей, которые не задают лишних вопросов, когда нужно действовать. Вы кажетесь мне таким человеком, Степан Иванович. Феликс сообщил, что вы затребовали у него личные дела на всех руководителей ГПУ, в том числе на его заместителей и членов коллегии. — Решил не терять времени и начать проверку руководящего состава с помощью запросов в места их проживания и работы. Как я и говорил, наша служба должна обеспечить чистоту рядов наркоматов и в первую очередь это касается ГПУ. — Хм, я рад, что даже при отсутствии подчиненных вы не забываете про работу Комитета. Кстати, я смог наконец-то организовать выделение помещений под наш Комитет. Часть Теремного дворца, а конкретно два этажа, теперь ждут ваших сотрудников. Комендатуре Кремля пришлось потесниться. Можете уже сейчас выбрать вместе с товарищем Ульяновой подходящие для работы кабинеты. А вот и она, знакомьтесь. Мария Ильинична, это ваш коллега, мой заместитель по оперативным делам, Степан Иванович Петров. Сестра Ленина протянула мне руку и я слега пожал ее ладошку. — Спасибо, товарищ Сталин, — ответил я, вытянувшись во фрунт. Сталин кивнул и, не говоря больше ни слова, направился к своему автомобилю. Ульянова проводила его взглядом, а затем повернулась ко мне. Его лицо выражало смесь облегчения и беспокойства: — Я слышала, что вы для проверки в первую очередь выбрали ближайшее окружение товарища Дзержинского. А он довольно сложный человек и не любит подозрений в отношении тех, кому он доверяет. Вы сейчас поставили свою карьеру на кон, товарищ Петров. Если бы вы случайно заденете кого-то из высших лиц… — Моя задачей как раз является обеспечение безопасности и выявление нечистоплотных сотрудников в силовых наркоматах, — перебил я его, чувствуя, как постепенно уходит напряжение. — В такие моменты нельзя раздумывать, нужно действовать. — Именно это Коба в вас и заметил, — Ульянова усмехнулась, поправляя сбившийся головной убор. — Пойдемте. Нам нужно осмотреть переданные нам помещения и подготовить отчет. Коба после возвращения ваших сотрудников с пополнением потребует отчет о личностях всех ваших набранных кубанцах, а значит, нам придется сдать бумаги по их проверке в тот же день. Мы молча прошли в здание бывшего дворца и я предоставил сестре Ленина выбор кабинета. Она остановилась на небольшой но уютной комнате с двумя окнами на четвертом этаже Теремного дворца, где ранее находились царские покои — парадные апартаменты государя. Помещения располагались анфиладой (в отличие от европейских анфилад, двери в комнатах были смещены, чтобы гость не видел всего сразу и не нарушал придворный этикет) и включали несколько комнат. Я же наоборот, выбрал самое вместительное помещение под свой кабинет на верхнем этаже, в котором ранее находилась отдельная палата, окружённая открытой галереей-гульбищем — Верхним каменным двором. Несмотря на то что этаж был отведён для детей, здесь неоднократно заседала Боярская дума. Здесь же, отделенный перегородкой, будет находиться и приемная с моим личным секретарем. Престольную палату на четвертом этаже я решил использовать как зал для совещаний. Я невольно обратился мыслями к своим пластунам. Если их методы вербовки сработают успешно, то через месяц у меня будет лучший оперативный отдел в Москве. Я понимал, что после этого моя ценность для партии, а конкретно для Сталина, возрастет многократно. Я смотрел в окно и думал о том, сколько людей сейчас стоят на перепутье. Мовчан и Вислоус собирали тех, кто умел убивать и выживать, тех, кто был предан присяге больше, чем идеологии. Это была ставка на профессионализм в эпоху фанатизма — ставка, которую я сделал осознанно. * * * Прошло три дня. Мария Ильинична после наведения порядка и расставления мебели с помощью красноармейцев, сидела в своем кабинете, задумчиво перебирая листы с французским переводом, но мысли ее были далеки от литературы. В последние дни имя Степана Петрова всплывало в разговорах всё чаще, и каждый раз оно сопровождалось странным оттенком уважения, смешанного с опаской. Она узнала от Сталина, который сделал ей предложение стать одним из своих заместителей в утвержденном Совнаркомом Комитете, почти сразу о назначении еще одним заместителем этого Петрова в новый Комитет собственной безопасности при ЦК — структуру, которая за считанные дни обрела вес, получив контроль не только над милицией, но и над ГПУ и наркоматом Троцкого. Её удивил не столько сам факт его стремительного взлета, сколько те слухи, что доносились из коридоров власти. Говорили, что новый заместитель главы КСБ обладает манерами и языком, совершенно не свойственными человеку его возраста. В его речи не было ни капли юношеского максимализма или революционного пафоса; напротив, Мария Ильинична после общения заметила в его словах ледяную рассудительность и глубокий философский скептицизм. Степан Петров стал для неё загадкой. Он вовсе не был подростком, который при общении с такими столпами Революции должен смущенно отводить глаза. Наоборот она видела его глаза, в которых отражались многие десятки лет прожитой жизни. Его голос не был заискивающим и нерешительным, будто он до этого сам командовал огромными массами людей, а осанка выдавала ту самую властность, которая обычно приходит лишь с десятилетиями руководящей работы. Она видела, как вчерашний студент заменяет Сталина не только в оперативных вопросах, но и добиваясь от коменданта Кремля скорейшего решения бытовых мелочей, которыми по-сути должна заниматься она как заместитель по организационным вопросам и это казалось ей почти невозможным — если бы она не узнала этого человека лично. Больше всего её тревожило то, как он смотрел на мир. В его взгляде читалось полное отсутствие иллюзий относительно человеческой природы и Петров настоящий прагматик в отличие от большинства членов Совнаркома, которые с удовольствием занимались демагогией, не принося при этом реальной пользы государству. Мария Ильинична чувствовала: этот человек не просто стал инструментом в руках системы, но при этом он сам начал управлять этим инструментом. Он не просто подчинялся приказам — он формировал реальность вокруг себя с пугающей точностью, словно знал наперёд каждый шаг своих оппонентов. Иногда ей казалось, что за фасадом молодого сотрудника скрывается кто-то совершенно иной — кто-то из другого времени или из другого мира. Эта странная инаковость Степана одновременно притягивала её и заставляла содрогаться от мистического холода. Сталин похоже интуитивно увидел в Петрове того, на кого он сможет опереться в борьбе за власть. Опереться на выходца из простого народа, не имевшего среди революционеров никаких связей, если конечно не считать его мать, которая помимо Ленина знала еще нескольких старых революционеров, в том числе и саму сестру погибшего вождя. Да вот только матери этого Петрова похоже ничего не нужно было от тех, кто теперь оказался на самом верху, так как Леночка Прохорова, которую Мария прекрасно помнила, устроившись преподавать, ни разу не попыталась использовать своих прежних знакомцев по Партии. А вот ее сын похоже далеко пойдет и он этого не скрывает. * * * Мовчан и Вислоус смогли убедить служить новой власти тридцать пять пластунов, прошедших огонь, воду и медные трубы. Из них больше половины воевали на стороне белых и об этой стороне их жизни практически никто не знал. Они смогли скрыть свое прошлое от чекистов и теперь с ожиданием смотрели мне в глаза, выстроившись по двое в шеренгу. Рядом со мной стоял Сталин в своей шинели без знаков различия, с любопытством разглядывая тех, кто еще в прошлом году сражался против Красной армии. Наконец Сталин подошел к одному из казаков, чьи усы были лихо закручены: — В каком звании служил, казак? — Немцев резал урядником, а к Мамонтову пришел подхорунжим и полным Георгиевским кавалером. Когда мой полк бежал из Крыма в Турцию, на моих плечах были погоны хорунжего. Сам Врангель наградил меня Орденом Святителя Николая Чудотворца. Кроме него награжден медалью «За освобождение Кубани». К Сталину я пришел с подшитыми ответами, присланными мне по запросам на прошлое Ягоды: — Взгляните, товарищ Сталин! Эти перечень фальсификаций в указанной анкете Енохом Гершевичем Иегудой, как по настоящему зовут Генриха Ягоду, родившегося в Рыбинске в семье еврея-ремесленника, направленных на создание образа активного революционера с дореволюционным стажем для успешного продвижения наверх. Ягода утверждал, что ещё в подростковом возрасте, в одна тысяча девятьсот четвертом году, помогал отцу в подпольной типографии, где печатали пропагандистскую литературу, и с этого момента примкнул к революционному движению. Однако архивные жандармские дела показывают, что типография была раскрыта и разгромлена в в этом году, когда Ягоде было всего тринадцать лет, и его имя в деле даже не фигурировало. Также не подтверждается его участие в Сормовской боевой дружине во время революции пятого года. Ягода заявил, что стал членом партии после вступления в Нижегородскую ученическую организацию РСДРП. Однако в деле об аресте связанной с этой организацией группы Лубоцкого (Загорского) имя Ягоды не упоминается. Кроме того, возникает вопрос, как он мог попасть в среду гимназистов и реалистов, если семья не имела средств на его обучение. Фактически Ягода присоединился к большевикам только летом одна тысяча девятьсот семнадцатого года, до этого будучи в рядах анархистов. В анкетах он пишет, что царское правительство отправило его в ссылку в одна тысяча девятьсот одиннадцатом году. На самом деле с тринадцатого года Ягода работал на Путиловском заводе, в пятнадцатом году Генриха Ягоду призвали в армию и отправили на поля сражений Первой мировой войны. Он дослужился до ефрейтора Двадцатого стрелкового полка Пятого армейского корпуса; осенью шестнадцатого года он получил ранение и вскоре был демобилизован из армии, поэтому не мог находиться в ссылке. Ягода утверждал, что активно участвовал в Октябрьской революции. Это также не соответствует действительности. Более того, я подозреваю, что причиной того, что Ягода так старательно примазывается к раннему участию революционной деятельности, является его сотрудничество с царской охранкой. Генрих Ягода явно женился на своей троюродной племяннице Иде Леонидовне Авербах, дочери родной сестры Якова Свердлова не по любви, а из-за политических амбиций, поскольку хотел укрепить родственные связи с семьёй видного партийного деятеля. Прошу вашего разрешения на обыск в квартире Ягоды и арест этого лгуна и применения к нему физического воздействия для полного прояснения всех темных страниц его истории. Сталин снял трубку телефона и попросил соединить его с Дзержинским: — Юзеф, прошу тебя заглянуть ко мне и прихватить с собой Генриха Ягоду. Да, это в связи с расследованием нашего Петрова. При этих словах я удивленно сделал зарубку в памяти — оказывается не только Сталин считает меня своим человеком. Сталин подписал постановление о необходимости проведения обыска и я вместе со своими пластунами отправился Хмыкнув, я вышел, вспомнив интересный диалог из будущего. В 1938 году Ягода предстанет перед Третьим Московским процессом как один из главных обвиняемых. Ему будут предъявлены обвинения в совершении «антигосударственных и уголовных преступлений», «связь с Троцким, Бухариным и Рыковым, организации троцкистско-фашистского заговора в НКВД, подготовке покушения на Сталина и Ежова, подготовке государственного переворота и интервенции». На суде он признает себя виновным в государственной измене. Между Ягодой и прокурором Вышинским состоялся следующий диалог: Вышинский: — Внимание, товарищи судьи. Предатель и изменник Ягода сожалеет. О чём вы сожалеете, шпион и преступник Ягода? Ягода: — Очень сожалею… Очень сожалею, что, когда я мог это сделать, я всех вас не расстрелял. Генрих Ягода любил искусство, антиквариат, различные предметы роскоши. Всё имущество бывшего наркома НКВД было изъято при обыске, в том числе и некоторые специфические трофеи. Я надеялся что прикарманивать ценности он начал уже в это время и обыск оправдал мои ожидания — помимо нескольких тысяч новых (червонцами) денег и золота были обнаружены антиквариатные ценности, которые были похищены в Гохране. Найденные порнографические фотокарточки, дорогие коллекционные вина, коллекция трубок и огнестрельного оружия довершили перечень изъятого. Теперь эту бешенную собаку наверняка расстреляют до того, как он, став наркомом, устроит те самые страшные репрессии. ---------- Глава 3 Глава 3 Допрос Ягоды дал свои результаты: он сознался в не только в фальсификациях своей автобиографии, но и в сотрудничестве с охранкой. Ягода сдал нескольких анархистов, в чьей организации он принимал деятельное участие. Дзержинский лично принимал участие в допросе и вышел из камеры, оборудованной в подвале Кремля, с каменным лицом. Затем вместе со мной и Ульяновой нарком внутренних дел прошел в кабинет Сталина. Генсек, дождавшись пока мы займем места за столом совещаний, произнес: — Мой заместитель затронул интересную политическую тему, которая до сих пор благодаря вмешательств Свердлова до сих пор подвешена в воздухе. И ты, Феликс, и вы, Мария Ильинична, все помните, как Свердлов без согласования со мной, наркомом национальностей, добился сначала в семнадцатом году опубликования Обращения Совета народных комиссаров «Об отмене обязательной воинской повинности и об установлении полной свободы передвижения казаков» за подписью Владимира Ленина, а затем и решения организационного бюро ЦК РКП(б) о расказачивании. Первый документ вроде как давал свободу всему казачеству, вот его текст: «Отменить обязательную военную повинность казаков и заменить постоянную службу краткосрочным обучением при станицах, установить полную свободу передвижения казаков». На самом деле как правильно отметил товарищ Петров, целью этого Обращения было уничтожение сложившейся военизированной структуры казачьих войск и сведение на нет одного из основных достоинств казачьих сообществ — способности к быстрой мобилизации и приведению в боевую готовность. Нашему Якову Михайловичу оказывается сосем не нужна была сильная Россия. Следующее Обращение Совета народных комиссаров «Трудовым казакам»: с призывом «сбросить покорность офицерам, помещикам, богачам» являлось вроде как попыткой вбить клин между «казаками-помещиками» и «казаками-тружениками». Однако в реальной жизни почвы для разжигания классовой борьбы внутри казачьих сообществ практически не было, потому что фактически отсутствовало деление на классы. Совсем бедных казаков не было, так как все казацкие семьи имели достаточные наделы земли. Следующее циркулярное письмо организационного бюро ЦК РКП(б) партийным организациям Дона и Приуралья стало основным декретом советской власти по отношению к казакам: «Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью… Конфисковать хлеб… Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи…». Затем секретная инструкция девятнадцатого года руководителям советской власти Уральской области: «Все семьи оставшихся в рядах казачьей армии после 1 марта объявляются арестованными и заложниками… В случае самовольного ухода одной из семей, объявленных заложниками, подлежат расстрелу все семьи, состоящие на учете данного Совета…В случае самовольного ухода одного из семьи, объявленной заложниками, подлежат расстрелу все члены данной семьи…». Затем резолюция Донбюро РКП(б): «Насущная задача — полное, быстрое и решительное уничтожение казачества… Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в районный революционный трибунал…». Свердлов смог убедить в своей правоте Владимира Ильича, который и после смерти Якова в апреле двадцатого года направил письмо: «Задача органов В. Ч. К. заключается в том, чтобы само слово „казачество“ исчезло из русского языка раз и навсегда…» Вдали от центральных городов, Ростова и Новочеркасска, политику расказачивания проводили с большей жестокостью. Бесчинства в станицах дополнялись грабежом и повальным пьянством. Вот показания свидетелей, предоставленных товарищем Петровым: «Трибунал разбирал по пятьдесят дел в день. Люди расстреливались, совершенно невиновные: старики, старухи, дети… Расстреливали на глазах у всей станицы сразу по тридцать–сорок человек, с издевательствами, раздевали донага. Над женщинами, прикрывавшими руками свою наготу, издевались и запрещали это делать». А кто рьяно поддержал идею Свердлова? Троцкий! Вот его слова: «Их история запятнана кровью рабочего класса. Они никогда не станут союзниками пролетариата. Уничтожить как таковое, расказачить казачество — вот наш лозунг! Снять лампасы, запретить именоваться казаком, выселить в массовом порядке в другие области». Мария Ильинична не выдержала: — А я ведь пробовала убедить брата в ошибочности его отношения к казачеству. Свердлов будто овладел его разумом, внушив ему страх перед казачеством. Дзержинский, еще не отошедший от ареста еврея Ягоды, усмехнулся: — У меня такое впечатление, Коба, что именно евреи ополчились на казаков. И Троцкий и Свердлов — рьяные ненавистники казачества только по национальному признаку. Сионистам действительно не нужна сильная Россия, вон, Троцкому, подавай разжигание революции в Европе, он уже себя видит в Париже, а не в немытой России. И он готов ради своей цели сжечь дотла эту страну. Сталин кивнул: — Я как нарком по национальностям и глава правительства хочу исправить все, что натворил Яков. Товарищ Петров утверждает, что командированные сотрудники на Кубань были в шоке: в казачьих хуторах и станицах в стало непривычно мало мужчин зрелого возраста, основу составляют подрастающие ребятишки, родившиеся в восемь лет назад и позже, и женщины. Тысячи казаков были вынуждены отправиться в эмиграцию. Я вскочил: — Считаю, что целью сознательной борьбы с казачеством было ослабление оборонной способности нашей страны. Свердлов ведь по сути чьи представлял позиции в советском правительстве? Один брат, насколько я знаю, — западный банкир, второй — французский офицер.Зиновий Свердлов пошёл по военному пути: служил во французском Иностранном легионе, был тяжело ранен под Верденом, получил военный крест. Позже его направили с дипломатической миссией — он представлял французскую военную миссию при Белом движении, был советником при ставке адмирала Колчака. То есть он оказался в лагере противников советской власти — в то время как его младший брат был на вершине в Москве. Дзержинский переглянулся с Сталиным, Ульянова усмехнулась: — Яков здорово морочил Володе голову, утверждая, что его брат на самом деле является его информатором. Я продолжил: — А взять товарища Троцкого. Он определенно финансируется Западом. Я уверен, что этого выходца из богатой еврейской семьи и связанного родственными связями через жену тесными узами с Уолл-стрит, Троцкого финансировали американские банкиры, которые вовремя подсуетились творить Октябрьскую революцию Троцкий отправился в семнадцатом году из Нью-Йорка, где проживал, не зная английского и ничего не делая, в богатом районе, купался в деньгах и имел машину с шофером. Он отправился на пароходе с целой командой «так называемых революционеров от Уолл-стрит». С американским паспортом в кармане, огромными финансовыми ресурсами и даже мощнейшей радиостанцией. Мне пришлось побеседовать с многими людьми, что бы получить эту информацию. Все расходы на «русскую» революцию американский капитал решил окупить очень быстро и в многократном размере за счет скупки по дешевке бесценных ценностей и получения концессий. Сталин воспользовался поводом попенять Дзержинскому: — А твои сотрудники, Юзеф, до сих пор не обнаружили похищенные в Гохране ценности! Надеюсь, что ты меня поддержишь на Совнаркоме. Я собираюсь вернуть казачество и объявить полную амнистию всем, кто участвовал в Гражданскую войну и не замазаны кровью мирных жителей, пусть они возвращаются и продолжат служить своей стране. А казаки, в частности, охранять наши границы. Я как школьник поднял руку: — Предлагаю создать внутренние войска, частью которых и станут казаки на тех же условиях, что они служили в царское время. Вот только придется вернуть казакам землю. Естественно, в разумных пределах. При царе казацкая старшина владела большими земельными наделами. Старшина до революции могла присваивать общественные и станичные земли, заселять их крестьянами и пришлыми людьми. На полученных землях старшина заводила крупные хозяйства, располагая необходимыми орудиями труда, рабочим скотом и финансовыми средствами для развития хуторского землепользования, тем самым было социальное расслоение среди казачества. Ульянова озадаченно протянула: — А как же быть с землями, реквизированными у казаков? На них теперь работают иногородние крестьяне. Я ответил: — Эту проблему можно решить за счет тех огромных земель, которые принадлежали старшине. Уверен, что ваше решение, товарищ Сталин, поставит точку в братоубийственной войне и вернет стране хотя бы часть обученных военных и других специалистов. Тех же инженеров, которые эмигрировали на Запад. Я предлагаю не просто объявить о помиловании, но и оказать практическую помощь эмигрантов в возвращении назад финансово и с выделением пароходов и поездов для доставки семей эмигрантов. Вот только для начала нужно отстроить жилье. Возможно, что лучше начать возведение жилья на Юге страны, так как зимы там не такие суровые. И я предлагаю вернуть назад отмененные военные звания и погоны. Сталин хотел было возразить, но я не дал ему этого сделать, ускорив пояснение своего предложения: — Гражданская война закончена и теперь нет потребности отличать Красную армию от Белой. Тем более, что на складах полно формы царского времени. Отличие станет в замене царских орлов на красные звездочки на головных уборах. Необходимо разрешить ношение боевых царских наград. Звания вернувшихся эмигрантов будут подтверждены только те, что были им присвоены до революции. Гражданская война унесла огромное количество жизней и возвращение эмигрантов позволит решить проблему демографии. Мы не должны позволить привлечь в ряды буржуазных армий русских людей. Нечего укреплять их обороноспособность. Ульянова кивнула: — В словах товарища Петрова есть рациональное зерно. Я полностью поддерживаю его предложение, человеческими ресурсами разбрасываться просто глупо. Дзержинский хмыкнул: — Хм, многие начнут с пеной у рта доказывать, что возвращение золотых погон станет шагом к возвращению прошлого. Мало нам смутьянов, которых возмутило введение НЭПа! Сталин отмахнулся: — НЭП был нами введен как временное тактическое отступление для выхода из глубокого экономического кризиса, вызванного политикой «военного коммунизма» и последствиями Гражданской войны. Многие обвиняли нас в отступлении от взятого ещё в годы Гражданской войны курса, однако руководство страны поняло, что без хотя бы частичного возврата к товарно-денежным отношениям восстановление хозяйства советской России едва ли возможно. Революционное лихолетье окончательно разрушило экономический уклад страны, который и так дышал на ладан к концу Первой мировой войны. Промышленность давно фактически ничего не производила, а крестьянство обратилось против новой власти, практически сразу же приступившей к реализации политики «военного коммунизма». Восстания начались уже в восемнадцатом году, подрывая наши тылы, положение которых на фронтах и без того желало лучшего. Ульянова добавила: — Недовольство деятельностью «комбедов» и насильственным изъятием продовольствия и лошадей из деревень добавляло масла в огонь — выступления против нас продолжались на протяжении всего девятнадцатого года. Летом двадцатого года в Тамбовской губернии разразилось, возможно, крупнейшее крестьянское восстание Гражданской войны, жестоко подавленное Красной Армией. Фактически с обеих сторон шла война на уничтожение. Я была просто в ужасе от сводок с этого фронта. Володю это восстание просто ошарашило. Дзержинский скривился: — К началу двадцать первого года, когда восстание достигло пика, товарищ Ленин осознал масштаб народного недовольства и в феврале на заседании Политбюро ЦК РКП(б) он счёл необходимым заменить продразвёрстку уменьшенным хлебным налогом. Это был первый шаг к отказу от политики «военного коммунизма» и переходу к Новой экономической политике (НЭП). Владимир Ильич прямо заявил, что «только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России». Я не удержался и добавил: — Жаль, что советская власть посчитала крестьян безголосым быдлом, которое обязано кормить пролетариат. Да вот только дело в том, что пролетариат в России составлял тогда всего лишь не больше пяти процентов. По сути на нужды большинства населения наплевали ради заботы лишь только о пролетариате. Разве с этим отношением советская власть может называть себя народной? Дзержинский сверкнул глазами и едва сдержался от гневной отповеди, по видимому задумавшись о правоте моих слов. Ульянова вынужденно согласилась: — Брат оказался не готов к противодействию крестьянства, он просто навсего растерялся и потому поддержал жесткие меры, направленные против того народа, который мы вроде как освободили от царизма. — НЭП ни в коем разе нельзя прекратить и свести на нет. НЭП доказал, что без участия в экономике частного капитала страна развалится сама собой! — все трое повернули ко мне лица и я продолжил — Уверен, что сферу услуг и небольших производств необходимо отдать частникам, кооперативам и артелям. Государство же должно финансировать предприятия, выпускающие стратегическую продукцию: переработку руды, сталелитейную промышленность, машиностроение, химическое производство, оборонные заводы. А вот частным предпринимателям, кооперативам и артелям отдать сферу услуг, кафе и рестораны, прачечные, пекарни, кондитерские, ремонт и изготовление обуви и одежды, предметы первой необходимости и широкого потребления, содержание гостиниц и гостевых домов, мельниц, развитие сельскохозяйственных ферм, добыча золота на небогатых месторождениях при оплате лицензии. Ограничить законодательно запрет на батрачество. В случае если люди хотят завести частное предпринимательство, то они не могут привлекать для работы никого, кроме членов своей семьи и близких родственников. А вот если для развития требуются работники, то вполне можно разрешить кооперативы и артели, в которых каждый будет получать прибыль в зависимости от своего труда и от вложения имеющегося капитала или средств производства. По-моему, это будет вполне справедливо. Пусть платят государству высокие налоги, выделяя при этом отчисления на счета в государственном банке для создания пенсии. — Пенсии? — озадаченно спросила Ульянова. — Да, необходимо принять «Закон о государственных пенсиях». Этот документ станет основой новой пенсионной системы в стране, сделав пенсионное обеспечение в стране всеобщим. Определенная процентная часть от зарплат и иных доходов граждан должны перечисляться на личный пенсионный счет. Выйдя на пенсию после достижения пенсионного возраста, скажем, в шестьдесят лет мужчины и пятьдесят пять лет женщины, смогут получить доступ к своему счету и потратить пенсионные отчисления или накопления на свою жизнь. А в случае смерти гражданина, его отчисления перейдут к наследникам. Дзержинский озадаченно закурил, отойдя к форточке. Сталин присоединился к нему и произнес: — Интересное предложение! Такого не было при царской власти, которая выделяла пенсии лишь своим чиновникам. Это было частью политики по стабилизации государственного аппарата: государство поощряло долгую и добросовестную службу, закрепляя кадры в бюрократическом корпусе. Уверен, что все члены Совнаркома проголосуют за принятие этого закона. Я продолжил: — Политика привлечения иностранных концессий позволила заключить соглашения с западными капиталистами и возродить некоторые, простаивавшие из-за долгих лет военных действий, промышленные предприятия. Ни в коем разе нельзя допустить, чтобы при получении значительных прибылей, используя бюрократические ухищрения, власть захочет вернуть сданные в аренду фабрики и заводы в государственное владение. Государственным предприятиям нужна здоровая конкуренция, иначе директора заводов расслабятся и будут гнать брак и устаревшую продукцию. Сталин похоже заинтересовался: — А как же вы, товарищ Петров, видите развитие сельского хозяйства? — Помимо сельскохозяйственных артелей и частных ферм создать государственные сельские хозяйства с наемом как на заводов крестьян в качестве пахарей, скотников, доярок и так далее. А в таких хозяйствах государство с привлечением агрономов и образованных специалистов, будет определять с учетом плодородности земли и погодных условий эффективность выращивания тех или иных культур, селекцию и создание животноводческих ферм. В государственных сельских предприятиях государство сможет выделять необходимую технику, распределять в них выпущенных сельскохозяйственными училищами и институтами дипломированных специалистов. Увы, но отказ от дипломов и аттестатов ошибочен, так как в них отражены успехи получения образования. Для артелей же и кооперативов, даже для частных ферм государство должно поставлять необходимые технику, оборудование, семенной фонд и породистых животных в рассрочку под небольшой приемлемый процент. Кредитование под залог этого же оборудования или земельных участков поможет развить сельское хозяйство, сразу решив проблемы с рабочими местами, внедрением передовых технологий. И главное: не допустить ошибки при создании сельскохозяйственных артелей по уравнительному признаку. Каждый член артели должен получать свою долю прибыли в зависимости от внесенного участия. К примеру, если кто-то предпочитает лениться и пьянствовать, его необходимо уволить, а тот, кто работает больше и качественнее, должен и получать больше. Стоимость труда обычного сторожа, доярки или скотника, механика-ремонтника или председателя артели несоизмеримы. Это необходимо заложить изначально. Иначе лодыри и бездельники, которых немало в сельской местности, будут своим примером заражать остальных. Зачем работать до изнеможения, если ты получишь столько же, что и лодырь. То же самое и на предприятиях. Труд высококвалифицированного токаря должен оплачиваться намного выше, чем подсобного рабочего или того же токаря низкой квалификации. За брак надо гнать бракоделов, предложив им работу чернорабочего. Не хочет работать и там, не хочет повышать свое мастерство, гнать с предприятия вовсе. Пусть зарабатывает на жизнь без помощи государства. Пьяниц гнать в первую очередь, и следует изжить пьянство в государственном аппарате, армии и органах внутренних дел в первую очередь. Недополученная прибыль от продажи алкоголя не идет ни в какое сравнение с потерями от брака, от разложения дисциплины в армии и от спившихся чиновников. Дзержинский покачал головой: — Похоже, товарища Петрова придется задействовать в составлении законодательства, регулирующего основные отрасли народного хозяйства. Такого плана долговременной стратегии не предлагал ни один член правительства. Сталин усмехнулся: — Зато они кучу времени тратят на бесполезную болтовню. Ты, Юзеф, как утвержденный председатель Высшего совета народного хозяйства, найди для Степана Ивановича должность в ВСНХ. — повернувшись ко мне, руководитель государства спросил — Сможете взвалить на себя, товарищ Петров, еще и работу в ВСНХ? Не надорветесь? — Как только я налажу работу Комитета, я готов приступить и к этой работе. Ульянова произнесла: — Смотрите, товарищ Петров, если вы не сможете выдержать дополнительную нагрузку, лучше сразу оцените свои реальные силы. Я пожал плечами: — Товарищи Дзержинский и Сталин на своих плечах тащат несколько организаций одновременно, уверен, что и мне две должности по плечу. Я просто обязан отдать себя всего целиком ради укрепления советской власти. Сталин подошел ко мне и протянул руку: — Вот это по-нашему, по-большевистки. ---------- Глава 4 Глава 4 Наконец-то после захоронения Ленина у Кремлевской стены в городе начали проведение операции под названием «Тишина». К очищению Москвы от преступных элементов в помощь милиции и ГПУ привлекли части Красной армии. Мои сотрудники также были привлечены к зачистке города от уголовников. Для начала ночами проводилось выманивание бандитов на хорошо одетых прохожих так же как в будущем это проделали в Одессе. Ночами по городу звучала беспорядочная стрельба — не ожидавших такой подлости от советской власти уголовники своими трупами каждое утро наполняли телеги, которые вывозили их в близлежащие от города овраги, превращенные в братские могилы. Когда перепуганные преступники поняли, что ночами опасно выходить на охоту, они залегли на многочисленных «малинах» и в ночлежках. Вот тогда операция «Тишина» перешла в последнюю фазу: все неблагонадежные районы Москвы были оцеплены войсками, которые планомерно стали прочесывать все дома. Тех бандитов, кто сдавался, направляли в суды, которые приговаривали их к содержанию в трудовых лагерях, создание которых было утверждено на заседании Совнаркома. Эти лагеря перешли в подчинение вновь созданному Главному управлению исправительно-трудовых лагерей в рамках наркомата внутренних дел. Наркомфин от нововведения был в восторге — лагеря должны были давать ощутимую прибыль государству. Через неделю москвичи вздохнули свободно: практически прекратились грабежи и бандитские нападения. Тем, кто ускользнул от облавы, подались в другие города, не понимая, что после такого блестящего итога зачистки Москвы, советская власть как по шаблону возьмется избавлять от преступников остальные города. Первыми на очереди стояли Петроград, который переименовали в Ленинград; Тамбов; Ростов-папа и Одесса-мама. Затем вышло постановление, разрешающее приобретение гражданами оружия и его применение для защиты себя и своих близких. Практически все партийные чиновники имели оружие, теперь это стало доступно и остальным. В оружейные магазины, открытые в центре города, выстроилась очередь счастливчиков, получивших в отделениях милиции разрешения на его приобретение и ношение. В основном это были так называемые НЭПманы. Все же оружие было не дешевым. Однако на предприятиях и в госучреждениях для своих сотрудников и рабочих открыли субсидирование — беспроцентные ссуды сроком на год с удержанием из зарплаты. Уголовники после этого совсем приуныли, так как в любой момент попытка ограбления могла стать последней. В газете напечатали статью, в которой был приведен яркий случай — работницу фабрики попытались двое поддатых граждан изнасиловать и она, не растерявшись, выхватила из сумочки револьвер и подстрелила одного из насильников, другой оцепенело поднял руки и его арестовала подоспевшая на выстрел милиция. По моему почину город теперь разбили на квадраты, каждый из которых по ночам патрулировали пешие и конные усиленные патрули из четырех милиционеров, вооруженных не только револьверами, но и карабинами. * * * Дзержинский сдержал свое слово и в декабре я стал одним из его заместителей в Высшем Совете Народного Хозяйства. На ВСНХ возлагалось руководство и управление промышленностью и подведомственными предприятиями торговли на территории Советского Союза, в т.ч. трестами и синдикатами. В этом ведомстве было создано два основных управления: Главное экономическое управление, отвечавшее за планирование и регулирование промышленности, промышленную статистику и управление синдикатами, и Центральное управление государственной промышленностью (ЦУГПРОМ), руководившее промышленными предприятиями общесоюзного значения (в т.ч. общесоюзными трестами) и распределявшее капитальные вложения в промышленность. В состав ЦУГПРОМ входили директораты соответствующих отраслей союзной промышленности. К лету 1922 года в составе центрального аппарата ВСНХ остались главные управления по металлической промышленности (Главметалл), по горной (Главгорпром), по угольной (Главуголь), по электротехнической (Главэлектро), по топливной (ГУТ), по военной (Главвоенпром), по делам кустарной, мелкой промышленности и промысловой кооперации (Главкустпром), по государственному строительству (ГУС) и земледельческих хозяйств промышленных предприятий (Главземхоз). Остальными отраслями промышленности руководили секции Центрального промышленного управления (ЦПУ ВСНХ РСФСР). ВСНХ РСФСР был определён как «экономический отдел ВЦИК» с двойным подчинением — ВЦИК и Совету народных комиссаров. До нового 1923-го года оставались три недели и я на очередном совещании ВСНХ, воспользовавшись паузой в очередных как по мне бестолковых дебатах, решил продвинуть празднование Нового года: — Товарищи! Первое января в нашей стране является праздничным днем. Предлагаю уже сейчас открыть елочные базары, получив приток в казну от продажи елок. А стеклодувным мастерским поручить производство елочных игрушек, стеклянных бус и шаров. На верхушку елки можно устанавливать красную звезду, изготовление которой так же можно наладить хотя бы из дерева. — Позвольте, Степан Иванович! Но елки являются элементом Рождества, с которым мы боремся. Я хмыкнул: — Я не понимаю какой ущерб понесет наша советская республика от празднования верующими культовых праздников. Вторгаясь своими запретами, вы нарушаете свободы граждан! Да-да, Граждане должны иметь право на свободу вероисповедания и запрещать верования силой опасно! Этим власть демонстрирует страх перед верой и перед церковью. Это во-первых, а во-вторых, я предлагаю с помощью елок научить советских граждан праздновать именно Новый год. Пусть люди тратят деньги на сами елки и украшения, на празднование вокруг елок и устройство вокруг нее хороводов. Огромную ель предлагаю установить на Красной площади и нарядить ее, добавив гирлянду электрических лампочек. Еще одну ель установить в колонном Доме Союзов и первого числа привлечь артистов театра для постановки для детей сказки про снегурочку и ее деда Мороза, который вручает из своего волшебного мешка подарки детям. Пусть дети посмотрят сказку, а затем водят вокруг елки хороводы вместе с Дедом Морозом и Снегурочкой. Дзержинский хмыкнул и произнес: — С этим вопросом нужно сегодня же выйти на Совнарком. Товарищ Петров, явка обязательна, я хочу чтобы ты смог убедить даже рьяных врагов елок. В это нелегкое время сказочный праздник не будет лишним. Мое предложение рассматривалось в самом конце заседания наркомов. До этого я тихо сидел в уголочке, сильно не отсвечивая. Когда я был приглашен для доклада, все внимательно повернулись ко мне. Я начал про дополнительные доходы от продаж елок, про постепенный переход применению елок как символа Нового года для привыкших к празднованию Рождества граждан, как Троцкий резко поднялся: — Товарищ Петров! Я слышал, что на заседании ВСНХ вы утверждали, что советская власть неправа в запрете религии и тем самым нарушает свободу народа. Это правда? Я кивнул: — Конечно, если кто-то запрещает насильно верить людям в то, что они считают истинной, то да, он нарушает чужую свободу верований. Это примерно то же, если коммунистам кто-то попробует запретить веру в возможность достижения коммунистического общества. причем уже сейчас некоторые товарищи перенесли обожествление на Карла Маркса. Маркс же является обычным человеком, чья теория во многом ошибочна. Наркомы удивленно переглядывались, часть из них, как тот же Чичерин, громко возмущались. Сталин нервно прикусил губу, а Дзержинский, который за время общения с ним прекрасно изучил меня, оставался равнодушным. Наконец Сталин не выдержил и попросил всех успокоиться и выслушать меня до конца. Троцкий после этих слов пренебрежительно фыркнул и демонстративно отвернулся. Я продолжил: — Товарищи! Маркс тоже человек и тоже имеет право на ошибки. Мало того, Маркс, создав свой труд и уделив в нем огромное количество текста пролетариату, ни одного дня в своей жизни не проработал и даже не заработал ни пфеннига, полностью находясь на содержании своего друга Фридриха Энгельса. Человек, который знает о пролетариате со стороны, столь же наивен, как в свое время были наивны народовольцы, видя крестьян только на ярмарках. Но те хоть пытались сходить в народ, дабы на своей шкуре осуществить нужды народа. А Маркс и этим не озаботился. Именно поэтому его труды являются откровенной теорией, которые без практики не имеют цены. Я практический каждый вечер изучаю труды Маркса. — при этих моих словах все перестали перешептываться и я почувствовал настоящий интерес. — Я прочел почти две трети всего, что Маркс написал, а его «Капитал» проштудировал от корки до корки. Вы хоть знаете, что Маркс говорил о России? Правда шокирует. В период Крымской войны Маркс в серии статей для американской газеты New York Daily Tribune характеризовал Россию как «варварское государство», «оплот мировой реакции» и угрозу свободному развитию Европы. Он писал: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства». Петра I он описывал как правителя, который «сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина». В письмах того периода Маркс высказывал радикальные идеи, например, о необходимости уничтожения ключевых портов империи (Одессы, Кронштадта, Севастополя, Риги), чтобы оставить Россию «гигантом без рук, без глаз». Маркс ненавидел всей душой нашу страну. А некоторые теперь пытаются его сделать святым и непорочным. Россия по Марксу — «оплот мировой реакции», «угроза свободному человечеству», «единственная причина существования милитаризма в Европе», «последний резерв и становой хребет объединенного деспотизма в Европе», «враги революции сконцентрированы в России». Маркс и мысли не допускал, что в России возможна пролетарская революция. По его мнению, в ней «может быть только тот или иной бунт, причем достанется немецким платьям, а революции никакой и никогда не будет». Маркс искренне удивлялся, когда ему говорили, насколько он популярен в варварской стране: публиковали работы, перевели «Капитал». И с настороженностью относился к революционным деятелям из России, считая их царскими агентами. Правда, после убийства Александра Второго, он оживился: «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе». Этот немец так и не понял Россию, приняв за передовой отряд несколько бомбистов. Да, Маркс и Энгельс, опираясь на существовавших до них философов, разработали теорию социализма и коммунизма. Причем Коммунизм, товарищи, является трудно достижимой целью. Троцкий не выдержал и вскочил: — Это еще почему? — Лев Давыдович, что такое коммунизм простыми словами? — Я не буду ждать вашего ответа и отвечу сам: это модель общества, в которой все ресурсы и средства производства (земля, заводы, фабрики) принадлежат всему обществу, а не отдельным людям или группам. Главная цель — создать бесклассовое и самоуправляемое общество, где нет эксплуатации человека человеком. Общественная собственность на средства производства. Фабрики, земля и природные богатства принадлежат всем, а не частным владельцам. Это, по задумке, устраняет возможность наживы одних за счёт других, но при этом происходит нажива самого государства, которое становится по сути приемником частных лиц. Предполагается, что с исчезновением классового деления и необходимости в аппарате подавления государство постепенно отомрет. Поскольку обмен благами происходит напрямую, деньги как средство обращения теряют смысл. Каждый вносит вклад в общество согласно своим способностям, а получает всё необходимое исходя из своих потребностей. Предполагается, что при достижении высокого уровня развития общества труд из тяжёлой необходимости превратится в первую жизненную потребность и осознанный выбор каждого. Я вижу, что все согласны с этими определениями коммунизма. А теперь попробуйте построить коммунизм без развитой экономики, при которой не станет дефицита ни в чем. По логике каждый сможет идти в магазин и брать все что ему захочется, все что ему потребно. Но для построения такого экономически развитого государства в условиях разрухи понадобятся даже не десятки лет, а сотни, так как мы отстали в развитии от окружающих нас развитых стран уже на десятилетия. А надежды на то, что советский человек со временем изменится и отринет лень, тягу к насилию и воровству только потому, что он живет в советском государстве — это несбыточная мечта. Наличие нового строя в государстве даже при попытке воспитания людей с детского возраста не изменит кардинально мозг человека. Так же будут рождаться и вырастать будущие маньяки, воры, грабители, лентяи и насильники. А еще больше будет приспособленцев. Тех, кто внешне будет кричать лозунги, на словах поддерживать все начинания Партии, а сам будет рваться наверх ради власти, дающей ему дополнительные продуктовые наборы, доступ к многокомнатным квартирам, неприкасаемости, которое дает членство в партии и занимаемая должность. Но это все теория. Давайте вернемся к практике. Советы провозгласили после Революции свободу. При этом после ее свершения сразу стали лишать свободы верования. Нельзя практически доказать нереальность Бога, впрочем как и доказать его наличие. Ломая людей и нарушая их свободу вероисповедания, власть настраивает против себя народ. Нужно быть гибче. Не рушить храмы и не расстреливать и не сажать в лагеря священников только за то, что они служители культа. Необходимо привлечь церковь на свою сторону. Ведь по христианскому верованию любая власть от Бога. Если раньше в церквях молились за царя, так как он по верованию от Бога, то и сейчас надо разрешить вероисповедание, открыть церкви и даже постоянно их ремонтировать, так как они являются памятниками русской культуры. Договориться с патриархом и тот будет вести ту политику, которая необходима государству. Пусть верующие свободно посещают храмы, отмечают свои церковные праздники и при этом молятся за здравие руководителей советского государства. Троцкий не удержался и опять вскочил: — Я удивляюсь как этот попович занимает такие важные посты! Он покусился на самого Маркса! Я усмехнулся: — Вот видите, как Лев Давыдович сам не обращая внимания, лепит из теоретика коммунизма святого неприкасаемого мученика! Вы просто навсего демагог, товарищ Троцкий. Кроме пафоса у вас есть замечания по существу моих слов. И еще раз я хочу вас поправить — я не попович, мои родители к поповскому сословию не имеют отношения, они выходы из пролетариата. Луначарский прокашлялся и тоже решил высказаться: — Товарищи, я целиком и полностью поддерживаю товарища Петрова. Уничтожать произведения искусства преступно. А именно этого требует товарищ Троцкий. Храмы с их иконами и фресками необходимо сохранить для наших потомков. Уничтожением произведений искусства прославились варвары, неужели мы допустим, чтобы и советскую власть сравнивали с дикарями, разрушившими Рим? По призыву патриарха Тихона, к февралю этого года в помощь голодающим верующие собрали почти девять миллионов рублей, не считая ювелирных изделий и продовольствия. А мы вот так вот взяли и отказались от поддержки церкви. Я воспользовался наступившей тишиной после выступления Луначарского: — Еще один вопрос, который требует немедленного разрешения, это увеличение помощи международных организаций нашему народу. Совнарком не вправе от нее отказываться. Наоборот, нужно как можно сильнее опустошить кошельки состоятельных людей Запада. Ошибочно решение Феликса Эдмундовича, который был категоричен: «Кормить наших детей заграница не будет». Простите, товарищ Дзержинский, но утопающий обязан хвататься даже за соломинку. Если есть возможность накормить голодный народ, необходимо использовать все возможности. Вот сразу после объявления правительством амнистии бывшим белякам и возвращения к прежним званиям и знакам отличия, в том числе офицерским званиям, необходимо товарищу Чичерину помимо организации помощи эмигрантам в возвращении на Родину обеспечить сбор средств и самих продуктов по всему миру. Да, мы признаем наличие голода и связанных с ним проблем, но вот только мы не превратимся в просителей. Нет, мы просто как и все цивилизованные люди примем помощь, которую когда окрепнем и станем экономически сильной державой, сможем так же оказать голодающим соседних стран в случае неурожая или еще каких бедствий. Лига спасения детей, которая самостоятельно без помощи советского правительства делала максимум возможного для заботы о детях, просуществовала до начала двадцать первого года, когда все её учреждения перешли под контроль Московского отдела народного образования. Эту Лигу следует возродить, вернув к управлению ее создателей. Я отошел и опять занял место в уголке, наблюдая за развернувшимися дебатами, наполненными лозунгами и цитированием Маркса и Ленина. Лишь только к вечеру Все мои предложения были приняты большинством наркомов. Троцкий напоследок попытался меня прожечь насмерть сквозь стекла своего пенсне как инженер Гарин. Я вздохнул свободнее. Мне опять удалось повернуть штурвал истории благодаря смерти Ленина. Уж этот то надавил бы на наркомов своим авторитетом! а теперь на его месте Сталин, которого решил поддержать еще и Дзержинский, являющийся еще тем фанатиком! ---------- Глава 5 Глава 5 Еще до опубликования амнистии, действие которой пришлось на 1 января 1923 года, я запросил в ГПУ данные на бывших сотрудников полиции, жандармерии и военной контрразведки, содержащихся в концлагерях, в том числе московских. Помимо этого я, вручив каждому своему сотруднику, завербованному из казаков, мандат, отправил их в командировки по лагерям для прояснения ситуации с зверствами руководства этих лагерей. В каждый лагерь отправились по двое человек. Летом 1918 года, в разгар Гражданской войны, Петроградский комитет РКП(б) одним из первых постановил создать «трудовые концентрационные лагеря» для «враждебных элементов» и членов их семей. Эта местная инициатива была быстро подхвачена по всей стране. Объявление «красного террора» в сентябре 1918 года легализовало и сделало массовой практику внесудебного заключения в лагеря. Первое время система была децентрализованной: лагеря создавались местными советами, органами ВЧК и военным командованием. При этом условия содержания и численность заключенных сильно разнились, и уж тем более никто и не думал строго документировать всех, кто проходил через эти концлагеря. Весной 1919 года центральная власть взяла систему под контроль. Декретом ВЦИК от 15 апреля были учреждены «лагеря принудительных работ» (ЛПР), подчинявшиеся НКВД. Хотя новое название должно было подчеркнуть «исправительно-трудовую» функцию, термин «концентрационный лагерь» продолжал широко использоваться в официальных документах вплоть до конца 1920-х годов. Постановление от 17 мая 1919 года обязывало создавать такие лагеря (не менее одного на губернию, вместимостью от 300 человек). Заключение в ЛПР часто применялось к представителям «нетрудовых классов», а сроки наказания формулировалось весьма расплывчато — например, «до окончания гражданской войны». В молодом советском государстве существовал широкий спектр учреждений, условно относимых к лагерной системе. Некоторые лагеря, особенно находящиеся в ведении НКВД допускали даже проживание заключенных на частных квартирах с обязательной явкой на работы. Однако эта относительная свобода нивелировалась неопределенностью срока «исправления». Многие пункты служили временным местом сбора для последующего распределения в тюрьмы или этапирования. Сюда могли помещать заложников из бывших дворян или белых офицеров, семьи восставших крестьян (включая детей) или военнопленных. Московский лагерь, расположенный не так уж далеко от Кремля, я осмотрел лично вместе с Марией Ульяновой. Ивановский лагерь был мужским, рассчитан на 243 места. Но в нем имелось небольшое женское отделение. Как ни странно, на территории лагеря в течение некоторого времени продолжали действовать Елисаветинская, бывшая больничная церковь и часовня, в которые можно было попасть с улицы; пользуясь этим, узники, несмотря на свирепую охрану, иногда совершали побеги. Наш совместный отчет Сталину был красноречив: «караульня у входа ветхая, потолок грозит обвалом… Кухня на первом этаже требует ремонта, небезопасна, также небезопасна и пекарня. Мойки для посуды нет. Камеры расположены по коридорной системе, сильно загрязнены и требуют срочного ремонта. Кровати (железные и деревянные) почти все неисправны, некоторые спят на досках. Столов и табуретов совсем мало, шкафчиков нет. Одежда развешана по стенам, еда и пр. в узлах и корзинах. Водопровод и клозеты неисправны, электрическое освещение — в неисправности. Баня ветхая, требует ремонта. Рядом прачечная (полуразрушена), стоки грязной воды стоят во дворе. Имеется женское отделение, но его двор не изолирован от мужского прогулочного двора'. Заключенные Ивановского лагеря заняты изготовлением ящиков, работают в портняжной, сапожной и столярной мастерских; действовует типография. В заключении отчета отмечено грубое и непристойное обращение с заключенными женщинами. Вообще же отношение к заключенным, граничит с насилием. Вот один пример: 'Перевозка мусора производится телегой, в которую за неимением лошади, впрягают заключенных, на лошади же в это время разъезжала жена начальника лагеря. Двор был усеян битым стеклом, заключенные из-за отсутствия обуви работали ранее босиком. Только после отказа работать босиком им выдали лапти. А заключенные, предъявившие требования, после работы были избиты и посажены в карцер». Следующим пунктом ревизии стал Ново-Песковский концлагерь, имеющий значение распределителя, в который поступают арестованные из разных мест и учреждений, с тем чтобы быть направленными далее в другие лагеря, сообразуясь со свойством совершенных ими преступлений, с продолжительностью сроков наказаний и т.п. Ввиду этого, на Новопесковский распределительный лагерь возложена обязанность принимать арестованных круглые сутки. В соответствии с указанными условиями определилась вся жизнь лагеря, выражающаяся в непрекращающемся приливе и отливе лишенного свободы населения. Помимо распределяемых заключенных, то есть тех, кого должны были отправить в другие концлагеря, в лагере содержались и прикрепленные. Среди прикрепленных заключенных лагеря были не только контрреволюционеры, но и осужденные по обычным уголовным статьям, о чем говорит одно из определений: «стационарный лагерь с содержанием рабочего элемента». Отдельную группу прикрепленных составляли «тамбовцы» — родственники, члены семей крестьян, подозревавшихся в участии в Антоновском мятеже в тамбовских деревнях, где, по указанию Тухачевского, активно применялась практика взятия заложников, и «поляки». За 1918–1919 годы в Москве было создано 15 концлагерей, по состоянию на 1921 год в них находилось от 4700 до 6000 человек. Как минимум, пять из них были устроены на территории известных московских монастырей. 1. Семеновский концлагерь был открыт в Покровском монастыре в мае 1921 года и просуществовал до октября 1922 года. 2. Концлагерь на территории Спасо-Андроникова монастыря был открыт не позднее июня 1919 года и работал до лета 1922-го. Уникальные воспоминания о нем оставила княгиня Татьяна Куракина (урожденная Врангель), которая была его заключенной. 3. Концлагерь в Новоспасском монастыре был открыл в 1918 году. «Грязь, иконы и церковная утварь в камерах, отсутствие кровати в карцере», — так был описан лагерь в одном из протоколов его осмотра. 4. Рождественский концлагерь и казарменное общежитие принудительных работ существовали на территории Богородице-Рождественского монастыря в 1920–1921 годы. Здесь же находилась центральная больница-амбулатория для заключенных всех московских лагерей. 5. В Ивановском (Иоанно-Предтеченском) монастыре располагался Ивановский лагерь. В 1922 году концлагерь переименовали в «Московский Ивановский Исправдом на Солянке». Отдельные же учреждения, созданные под эгидой ВЧК, функционировали фактически как лагеря уничтожения. Наиболее печально известен, пожалуй, Холмогорский лагерь под Архангельском, организованный в 1920–1921 годах. По свидетельствам современников и сохранившимся отчетам, он был целенаправленно создан для физического уничтожения заключенных: пленных белогвардейцев, кронштадтских моряков, участников крестьянских восстаний. Ориентировочное число жертв исчисляется тысячами. И подобный лагерь был далеко не один. Аналогичную функцию выполняли некоторые лагеря в Крыму в 1920–1921 годах, где после разгрома армии Врангеля также проводились массовые расстрелы и чистки. По возвращению моих контролеров я сразу же готовил отчет Сталину и в случае выявления беспредела запрашивал постановление на арест виновных в преступлениях. Так нашим Комитетом был арестован и отдан под суд бывший сотрудник секретно-оперативного отдела Архангельской губернской чрезвычайной комиссии комендант нескольких северных лагерей, в том числе Холмогорского лагеря, Иосиф Бачулис. Про него рассказывали жуткие вещи. Говорили, будто он разделял заключённых на десятки и за провинность одного наказывал весь десяток. Рассказывали, будто как-то один из заключённых бежал, его не могли поймать, и девять остальных были расстреляны. Затем бежавшего поймали, присудили к расстрелу, привели к вырытой могиле; комендант с бранью собственноручно ударил его по голове так сильно, что тот, оглушённый, упал в могилу и его, полуживого ещё, засыпали землёй. Этот случай был рассказан одним из надзирателей. Позднее Бачулис был назначен комендантом самого северного лагеря, в ста верстах от Архангельска, в Пертоминске, где заключённые питались исключительно сухой рыбой, не видя хлеба, и где Бачулис давал простор своим жестокостям. Из партии в 200 человек, отправленной туда из Холмогор, лишь немногие уцелели. Одно упоминание о Пертоминске заставляло трепетать холмогорских заключённых — для них оно было равносильно смертному приговору, а между тем и в Холмогорах тоже не сладко жилось. Сталин и Ульянова с содроганием слушали отчет о посещении Холмогор: "Приводили в Холмогоры партию, первым делом всех обыскивали и все лишние вещи отбирались. Мужчины имели право на две смены белья. Под предлогом лишнего отбиралось хорошее платье, сапоги, все тёплые вещи, и человек, обречённый на жизнь на дальнем севере, оставался полуголым. Вещи сдавались в цейхгауз, будто на хранение, и оттуда администрация черпала самым беззастенчивым образом всё ей необходимое. Надзиратели по ордеру получали вещи, заведомо принадлежащие заключённым. С другой стороны, из посылок, получаемых заключёнными, нередко вынимались тёплые вещи. Одному заключённому были посланы полушубок, валенки, шапка — ничего не дошло. Его выслали, полупомешанного, после тифа зимой в лёгком пальто, из рваных сапог торчали пальцы. С трудом его товарищи упросили коменданта дать ему на дорогу казённый полушубок. Второй бич, ещё более ужасный — это голод. Питание состоит из кипятка утром, на обед суп из мороженой картошки и фунт хлеба, вечером тот же суп и кипяток. Ранее присылали американские посылки Красного Креста, в передаче были великолепные мясные консервы, жиры. Лишь изредка эти продукты попадали в суп. В Архангельске та же американская передача значительно улучшила положение заключённых, здесь же только малая часть давалась им. С осени были сделаны запасы капусты, но вот потребовался корм для коров — их 18 штук (часть молока шла на лазареты, большая же часть — для администрации). Не долго думая, капусту отдали на съедение коровам, а заключённых перевели на мороженую картошку. Два или три раза в неделю разрешены передачи, но почему-то установился порядок не допускать жиров, и у голодных людей отбирают последнее, что могло бы их поддержать. Также из посылок вынимают все жиры. У большинства из заключённых нет никого из близких, которые бы их поддержать передачами, поэтому они буквально голодают. Приходя на принудительные работы, они просят милостыни у прохожих, и всё, что им давали, тут же поедается. Даже сырой картофель тут же начинают с жадностью грызть.Т ретий бич — болезни. Как холод, так и недоедание вызывают огромную заболеваемость. Лазарет на двести кроватей с трудом вмещает всех больных. Очень развита система доносов, жалоб, интриги. Постоянная угроза карцером, да и не только угроза, но и действительный карцер. Кроме карцера, сажают ещё в холодную башню на хлеб и воду. Есть ещё Белый Дом. Он за пределами лагеря — маленький дом, на улицу выходит три окна, в маленькой комнате сорок человек — ни прогулок, ни врачебной помощи, уборной тоже нет, выводят на две минуты два раза в день. Там заболевали тифом и дней по десять до кризиса валялись без помощи. Некоторые просидели там больше месяца, заболели тифом и кончили психическим расстройством. Брань и рукоприкладство — обычные явления. А при прежнем коменданте, Бачулисе, не трудно было угодить и под расстрел. Положение женщин, в общем, было несколько лучше, но в другом отношении им и хуже. Говорить с мужчинами им строго запрещено. Зато администрация имеет над ними полную власть. Кухарки, прачки, прислуга набираются в администрацию из числа заключённых и притом нередко выбирают интеллигентных женщин. Под предлогом уборки квартиры помощники коменданта (так поступает, например, Окрен) вызывают к себе девушек, которые им приглянулись, даже в ночное время. Затем эти вызовы участились, и любимицы их возвращались с руками, полными угощений — прекращалась их голодовка. И у коменданта, и у помощников любовницы из заключённых. Весь лагерь голодный, больной, забытый. Люди потеряли всякий человеческий облик и превратились из людей в жалких забитых рабов. Был в ту пору комендант в Холмогорах Сакнит — расстрелов не применял. Сам по себе он не жестокий человек, ему доступны человеческие чувства, но весь ужас в том, что общая масса заключённых для него не люди — вся администрация смотрит на них, ну, как самодур-помещик смотрит на крепостных или плантатор-американец — на чёрных рабов: хочу — казню, хочу — милую. Вся администрация состояла из заключённых (коммунистов); конечно, поставлены они в привилегированное положение, которым особенно дорожат, вырвавшись из общей подневольной массы, и потому по своей рьяности и жестокости они нередко превосходили коменданта." Сталин с каменным лицом процедил: — Если бы царские держиморды так же содержали нас, политических, то не кому бы было участвовать в Революции! Ульянова побледнела: — Это же просто какой-то ужас! Это срочно нужно вынести на Совнарком! Даже на каторге не было таких бесчеловечных условий. Я покачал головой, удивляясь наивности вчерашних революционеров. Всех нелюдей, данные которых доставили в Москву мои контролеры, так же отдали под суд. * * * Пополнив кадры Комитета собственной безопасности специалистами, которые до революции занимались розыском уголовников и политических, а так же разоблачением иностранных шпионов и предателей в армейских рядах, я смог наконец-то наладить полноценную работу КСБ. Правда большинство бывших узников было в таком плачевном состоянии, что их требовалось предварительно подлечить, не говоря уже о том, что почти неделю всех просто потихоньку откармливали, предварительно отмыв в бане и избавив от вшей. Я завел дело на бывшего заместителя Дзержинского а ныне члена Коллегии и начальника созданного в июне 1922 года Восточного отдела ГПУ Петерса. Почти пара месяцев ушла на сбор информации о прошлом этого чекиста, я даже привлек сотрудников Коминтерна, имевших возможность навести справки в Англии. Никто точно не знает, откуда взялся этот Яков Петерс. Сам он в разное время давал противоречивые сведения. В 1917 году, общаясь с американской журналисткой, он пустил слезу, рассказывая, как происходит из семьи «серого барона» — так в Прибалтике называли зажиточных крестьян. А спустя 11 лет биография внезапно поменялась, и Петерс стал «сыном бедного батрака». В 18 лет, что характерно для бедных латышских юношей, Петерс вступил в социал-демократическую рабочую партию Латвии. В 1907 году его замели за попытку пришить директора какой-то фабрики. Парень просидел год в тюрьме, но его отпустили — не хватило доказательств. Еще через пару лет мы обнаруживаем Петерса уже в Лондоне, где он моментально примыкает к группе латышских анархистов. И тут начинается самое интересное. 16 декабря 1910 года банда латышских «революционеров» попыталась обчистить ювелирную лавку на улице Хаундсдитч. Воры работали настолько шумно, что соседи вызвали полицию. Прибывших полисменов встретили шквальным огнем — двоих убили, троих ранили. Скотленд-Ярд взялся за дело основательно, провели облаву и выловили часть банды. Двое латышей забаррикадировались в доме на Сидней-стрит и отстреливались из револьверов. Сам министр внутренних дел Уинстон Черчилль приехал руководить операцией и даже приказал подтянуть артиллерию. В результате двое бандитов были сражены наповал. Началась серьезная облава на латышских иммигрантов, и среди прочих сцапали Якова Петерса. Экспертиза показала, что пули, попавшие полицейских, выпущены из пистолета Петерса. По какой-то необъяснимой причине суд признает убийцей совсем другого человека, а Петерса отпускают на все четыре стороны. У недавнего преступника внезапно появляется любовница по имени Клэр Шеридан. Это не просто великосветская дама, это известная скульпторша и (внимание!) — кузина Уинстона Черчилля. Того самого, который еще недавно гонялся за Петерсом со пушками. Но и это не финал безумия. Клэр знакомит Петерса со своей подругой Мейзи Фримен, дочерью британского миллиардера. Вчерашний латышский террорист, который только что чуть не сел пожизненно за стрельбу в полицейских, внезапно женится на английской миллионерше, переезжает в шикарный особняк и становится уважаемым членом британского общества. Даже устраивается управляющим отделом импорта в какую-то торговую компанию. И вот когда в России грянула Февральская революция 1917 года, Петерс словно очнулся от сна. Он бросает жену, дочь, особняк, работу и на первом же пароходе мчится в Россию делать революцию. Английским пароходом Петерс доплыл до Мурманска, а оттуда в Петроград, где революция уже вовсю кипела. К лету 1917-го он стал членом ЦК Социал-демократии Латвийского края и представителем СДЛК в ЦК РСДРП(б). Его звезда взлетела после Октябрьского переворота, тогда его избрали членом Петроградского военно-революционного комитета и ВЦИК. Но настоящий карьерный взлет Петерса начался с созданием ВЧК — Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Он сразу стал заместителем Феликса Дзержинского, казначеем и секретарем партячейки. По сути, второй человек в организации! И первое, что делает Петерс, он начинает тащить в ЧК своих земляков-латышей. Причем в таких количествах, что центральный аппарат ВЧК скоро становится более чем наполовину латышским. Главная спецслужба молодой Советской России, которая должна была защищать интересы рабочих и крестьян, внезапно оказывается забита латышами, эстонцами, венграми и немцами. И все это происходит, когда Дзержинский и Ленин отсутствуют в Москве. Петерс просто делает масштабную кадровую чистку, выгоняя «своих» и набирая «чужих». За десять лет, что Петерс находился у руля ЧК, он успел приложить руку к множеству громких дел: раскрытие «заговора послов», ликвидация «Союза защиты родины и свободы» Бориса Савинкова, подавление левоэсеровского мятежа… И что показательно, именно Петерс подписал смертные приговоры четырем великим князьям. Не спрашивая ни Ленина, ни ЦИК, он просто поставил их перед фактом! В 1919 году Петерса перебросили из Москвы в Петроград, а затем в Киев. Армии Деникина и Петлюры наступали на город, и латышского чекиста назначили комендантом Киевского укрепрайона. Понимал ли кто-нибудь, что Петерс в военном деле смыслит как свинья в апельсинах? Видимо, нет. Петерс, получив власть в городе, устраивает в Киеве настоящую кровавую баню. Ежедневно расстреливали десятки людей просто по подозрению в чем угодно. Без суда, без следствия — пулю в затылок, и в яму. Отстоять Киев, конечно, это не помогло. Деникин вошел в город, а Петерс свалил, оставив после себя горы тел. И таких «славных дел» у Петерса накопилось множество: расстрелы железнодорожников-«саботажников» в Туле, массовые захваты крестьянских семей в заложники при подавлении Тамбовского восстания, кровавые расправы в Грузии, Туркестане, на Северном Кавказе. А в Кронштадте после подавления мятежа он вообще устроил такую бойню, что город обезлюдел. Когда Сталин пригласил Дзержинского и тот ознакомился с компроматом, собранным на латыша, то только развел руками: — Похоже, что я ему слишком доверял! Я пробормотал: — Ваше доверие, товарищ нарком, слишком дорого обходится Советской власти! Сначала Владимир Орлов, который до революции вел ваше дело, Феликс Эдмундович. В Первую мировую он перешел в контрразведку. После революции устроился в ЧК. Там снова встретился с Вами. Вы его хвалили, а Орлов вовсю работал на Добровольческую армию. В сентябре 1918 года под ногами агента загорелась земля и ему пришлось бежать. Ульянова после моих слов прикусила губу, стараясь сдержать усмешку, а Сталин не удержался: — Действительно, Феликс, может ты устал и тебе пора хотя бы на пару лет отправиться в санаторий на водах? Дзержинский побелел от ярости, но дал добро на арест Петерса. Допрос этого латыша дал интересную информацию — действительно, он был направлен англичанами с целью внедрения в высшие эшелоны власти и развязывания хаоса. Это ему отлично удалось. Петерс сдал всех тех, кого он внедрил в госбезопасность для выполнения своей задачи. В итоге пришлось почти полностью очистить ГПУ от латышей. ---------- Глава 6 Глава 6 Следующей после Ленина жертвой я наметил не мужчину, женщину. Впрочем, следом за ней в очереди стояли уже мужики. Троцкий и Бела Кун, тот самый, который вместе с Розалией Землячкой устроил геноцид в Крыму. В истории русской революции немало женских имён, овеянных романтикой и трагизмом. Однако фигура Розалии Землячки стоит особняком. Она прожила в моей истории 70 лет, почти полвека из которых без остатка отдала партии. В период с 1939 по 1943 год эта женщина занимала пост заместителя Председателя Совнаркома СССР — фактически была вторым человеком в огромной стране. Но даже на вершине власти её биография оставалась за семью печатями. Причина была проста и страшна одновременно: Розалию Самойловну боялись. Даже официальный биограф Лев Овалов вспоминал, что его знакомство с ней началось с хлёсткого приказа: «Расстрелять!» Настоящая фамилия будущей «железной леди» большевизма — Залкинд. Она родилась в семье богатейшего могилёвского купца первой гильдии, что открывало перед ней любые двери. Розалия могла стать блестящим врачом — она даже училась на медицинском факультете Лионского университета. Однако вместо спасения жизней девушка выбрала иной путь — разрушения. С 17 лет Розалия уже жила революцией. Сначала она примкнула к эсерам, но быстро разочаровалась в их методах, посчитав их недостаточно жёсткими. В 1896 году она вступила в РСДРП, а после исторического раскола партии предсказуемо выбрала сторону Ленина. До 1917 года её жизнь напоминала калейдоскоп: бесконечные поездки между Россией и Европой, роль связного между лидерами партии и подпольными ячейками. Но главной её страстью было наведение порядка. Там, где дисциплина давала трещину, появлялась Землячка. Её суровость проявлялась даже в личной жизни: её муж Шмуль Берлин не выдержал рядом с этой стальной женщиной и года, покончив с собой в 1901-м. Партийная кличка «Землячка» со временем стала официальной фамилией, но в узких кругах её называли иначе — «Демон». И этот псевдоним она оправдала в полной мере. Свою первую кровавую акцию она провела буквально через неделю после Октябрьского переворота. В Москве, в Кремле, забаррикадировались юнкера. Лидер военно-революционного комитета Пётр Смидович пытался договориться о мирной сдаче в обмен на право юнкеров покинуть город без оружия. Землячка, услышав это, пришла в ярость. Она прямо заявила, что Смидовича нужно расстрелять за мягкотелость, и под угрозой казни всего состава ВРК заставила начать штурм. Результатом стала бойня, в которой убивали даже тех, кто уже сложил оружие. Самая чёрная страница в биографии Розалии Самойловны связана с Крымом. В конце 1920 года, когда армия Врангеля эвакуировалась, на полуострове остались тысячи офицеров, поверивших обещаниям большевиков об амнистии. Землячку направили туда «наводить порядок». То, что последовало дальше, историки назовут беспрецедентным по жестокости террором. За зиму 1920–1921 годов в Крыму было уничтожено около 96 тысяч человек при общем населении в 800 тысяч. Землячка проявляла в казнях поистине дьявольскую изобретательность. «Жалко тратить на них патроны», — говорила она о русских офицерах. По её приказу людей связывали и живыми топили в море. В усадьбе Багреевка под Ялтой пулемёты не смолкали сутками: там расстреляли более тысячи человек вместе с владельцем имения. Когда слухи о чудовищных масштабах репрессий дошли до Москвы, Ленин направил в Крым инспектора Мирсаида Султан-Галиева. Его отчёт ужасал, количество жертв, хоть и было занижено, но исчислялось десятками тысяч. Он прямо указывал на вину Землячки в «незаслуженных репрессиях». Розалия Землячка в 1921 году получила орден Красного Знамени — первая женщина в истории страны, удостоенная такой чести за боевые заслуги, хотя все ее заслуги — это расстрелы пленных и сдавшихся белых, которые поверили в амнистию. Сейчас эта сука была секретарем Замоскворецкого райкома партии в Москве. Для ее устранения я направил Вислоуса и Мовчана. После убийства Ленина они стали для меня как родные дяди. Китайские мастера два раза в день проводили тренировки личного состава КСБ и я в обязательном порядке принимал участие, не отлынивая ни разу. Мое тело втянулось и я демонстрировал своим сэнсэям зримые успехи. Когда Андрей с Тимофеем провели слежку за Землячкой, определив наилучшим местом ликвидации подъезд дома Землячки, я дал команду на начало операции. Когда Андрей с Тимофеем вернулись, я не сразу спросил. Они стояли у двери, и по тому, как Тимофей перекладывал шапку из руки в руку, было ясно: дело сделано, а сказать об этом вслух никто не хочет. — Ну? Андрей посмотрел на Тимофея. Тимофей — на пол. — Всё как обговорили, — сказал он наконец. И это было всё. Ни отчёта, ни подробностей — я их и не требовал. Требовал раньше, всегда, до последней мелочи, потому что мелочи решают. Сегодня не смог. Я сидел и слушал, как в соседней комнате кто-то размешивает чай, как звякает ложка о стакан, — звук был неправдоподобно обыкновенный. В голове было пусто и вместе с тем слишком ясно: я знал, что теперь не усну до утра, что утром будет то же самое, и послезавтра тоже. Вислоус и Мовчан пришли ко мне после похорон Ленина — тогда, в холода, они стояли рядом со мной у гроба, и я, взрослый мужик, вцепился в их руки, как мальчишка. С тех пор они были мне как дяди. Это не мешало мне ими распоряжаться. И вот теперь это сработало в обратную сторону: я распорядился, и нечего делать вид, что распоряжался кто-то другой. Утром я вышел на тренировку. Китайские мастера, как всегда, ждали во дворе, и я, как всегда, отработал всё до конца — ни разу не отлынивая, до пота, до звона в ушах. Тело было послушным. Тело всегда послушное. Это с ним проще, чем с совестью. Тимофей после этого две недели не смотрел мне в глаза. Андрей смотрел, но как-то иначе, чем раньше, — будто проверял, тот ли я человек, за кого он меня держал. Я делал вид, что не замечаю. Получалось плохо. Убийство женщины оказалось для пластунов не таким простым делом. Хотя они и согласились на ее ликвидацию, выслушав мои доводы о ее вине, о ее руках, залитых кровью по самые подмышки. Похороны Землячки вышли на славу. Так, во всяком случае, говорили потом — с тем особым удовольствием, с каким в Москве обсуждают чужие похороны, когда сами ещё живы. Гроб несли шестеро. Я стоял в стороне и смотрел на их лица. Ни одного равнодушного. Вот что было странно. Ни одного из тех, кто просто исполняет обязанность, — а я за годы научился отличать этих за версту, по спинам, по тому, как они держат плечи. Здесь все шестеро несли по-настоящему: крепко, ровно, будто боялись, что она почувствует неровность. Они её боялись. Боялись до икоты, до того противного холодка в горле, от которого человек просыпается в четыре утра и лежит, глядя в потолок. Я знал это про каждого из них. Знал, что двое из шестерых в разное время писали на неё бумаги — и что она про эти бумаги знала. И вот они несли её гроб и старались. Я думал: а если бы она сейчас открыла глаза? Что было бы в этих лицах — ужас? Или облегчение, что можно наконец не притворяться? И понял, что не знаю. За столько лет я так и не понял, что в них было настоящим: страх или что-то ещё, что вырастает из страха и очень на него похоже. За гробом шли ровно, в ногу, и ни один не сбился. Оркестр играл, как положено. А когда всё кончилось и люди начали расходиться, я увидел, как один из несших — тот, что держал передний угол, — отошёл за угол дома и долго стоял там, спиной ко всем, и вытирал лицо. Плакал он или просто пот сошёл, я так и не разобрал. Разбираться не хотелось. * * * Когда поздно вечером Сталин закончил знакомиться с моим отчетом по очередным выявленным сотрудникам ГПУ, которых по-любому ждал суд, так как фактов стяжательство, воровства и превышений полномочий было выявлено на расстрел, Сталин, держа в руке папку с бумагами, среди которых была смета на февраль и не спешил ее мне возвращать. Кабинет был жарко натоплен, и от этого воздух в нём казался плотнее, чем следовало. Генсек читал мой отчёт третий час. Я сидел напротив, на стуле, который стоял здесь, кажется, специально неудобно — с чуть продавленным сиденьем и короткими ножками, — и держал руки на коленях. Он переворачивал страницы не быстро и не медленно. Ровно. Иногда останавливался, и тогда в комнате становилось слышно, как за окном кто-то скребёт лопатой по асфальту: дворник убирает снег, поздний, старательный. Первый лист он прочёл, положил перед собой и не отодвинул. Второй положил рядом, вровень. Третий — сдвинул на два пальца влево. Я следил за этими двумя пальцами, как следят за рукой хирурга. — Здесь в смете сумма не сходится, — сказал он, не поднимая глаз. Я наклонился было к бумагам, но он не стал их поворачивать. Просто ждал. Я назвал цифру по памяти. Он сверил, кивнул — коротко, будто закрыл скобку, — и снова ушёл в чтение. Дальше он читал молча. Я смотрел на его руки: бумага в них не дрожала, а на втором листе, там, где перечислены эпизоды, он на секунду задержал палец, и я понял, что он перечитывает этот абзац второй раз. Не потому, что не понял. Потому что запомнил. Из приемной зашел помощник, который принес нам горячий чай, и в дверную щель потянуло сквозняком. Листы на столе шевельнулись. Он придавил их ладонью — не резко, спокойно, как придавливают то, что и так никуда не денется, — и в этой ладони было больше смысла, чем во всём, что я мог бы сказать. Последнюю страницу он прочёл до конца, перевернул, будто там могло быть продолжение, и только потом посмотрел на меня: — Степан, — сказал он. И замолчал. Я ждал. Я умел ждать; этому здесь учат быстрее, чем всему остальному. Но сейчас тишина была другой: не пустой, а наполненной, как вода в подвале, — она уже стояла у самого горла, и достаточно было шевельнуться, чтобы она пошла выше. Он собрал листы в стопку. Разровнял их о столешницу — дважды, аккуратно. Положил в папку. Папку не отдал, а поставил подле себя, но не в ящик: так ставят то, к чему вернутся. — Кто составил отчет? — спросил он. — Я, Иосиф Виссарионович. — Вот как, — сказал он и посмотрел на меня долго, без всякого выражения. Потом чуть подвинул папку — на палец, не больше, — и спросил: — А вы понимаете, что теперь будет, если мы проведем аресты всех в этих списках? Я не ответил сразу. В висках стучало, и стучало не от жары. — Понимаю, Дзержинский мне этого точно не простит. Но я не вижу другого выхода: пока госбезопасность не очистит свои ряды от потенциальных преступников, нельзя быть уверенным в их преданности и законности методов их работы. Поэтому и был придуман этот метод. — сказал я. — А этот ваш метод, — сказал он, не поднимая глаз от листа, — Расскажите подробно. — Какой метод, Иосиф Виссарионович? Он перевернул страницу.— Тот, которым вы ловите людей на слове. Я не сразу нашёл, с чего начать. В отчёте это занимало три четверти листа, и там всё было на месте: порядок, сроки, распределение по спискам. Вслух выходило хуже. — Мы… берём человека, — сказал я. — Ненадолго. Сутки, редко больше. Привозят его не туда, где он ждёт, и встречают не те, кого он ждёт. — Кто встречает? — Сотрудники с масками на лицах. — я запнулся и поправился: — Мои сотрудники, те казаки, которых я набрал, товарищ Сталин. Они представляются агентами зарубежных организаций. Антисоветских. Он поднял голову: — То есть ваши сотрудники выдают себя за иностранных шпионов. — Не за шпионов. За вербовщиков. Это немного другое… — я замолчал, потому что продолжение было хуже начала. — Да. Выдают себя за пробравшихся через границу агентов белоэмигрантских кругов и иностранных разведок. Он ничего не сказал. За окном опять скребла лопата — глухо, через стену. — Дальше, — сказал он. — Дальше предлагают. Деньги, золото, — я перечислял и слышал, как это звучит, — помощь в карьере. Обещают, что дальше всё будет просто, что от них только согласие. А если человек отказывается… — То? — То грозят смертью. Содержат в подвале одну ночь. Максимум две. Потом отпускают. Если он подписал бумагу — отпускают с бумагой. Если не подписал — тоже отпускают. — И вы считаете это проверкой. — Я считаю это эффективным способом узнать, — сказал я, — Кто из них, оказавшись в руках врага, останется… — Слово «собой» я не произнёс. — Останется верным присяге. А заодно легко выявить внедренных в ГПУ агентов. — И что же сотрудники Феликса? — Часть дает согласие и подписывает бумагу о работе на врагов советской власти, меньшая часть отказывается даже в случае физического воздействия. Тех, кто согласился и, получив свободу, не ставит в курс о случившемся свое руководство, я поместил в отдельный список как подлежащих увольнению с волчьим билетом, тех, кто выдал какие-то секреты своего ведомства, я внес во второй список и эти подлежат суду. Но выявлены и те, кто уже сотрудничает с иностранными разведками. Это самый короткий список. Сталин отложил лист и второй раз за вечер придавил бумаги ладонью. Скрести по асфальту перестали. — Степан, — сказал он. — Вы понимаете, что человек, который согласился, согласился сотрудничать не с врагом? Я не ответил. — Он согласился с людьми, которых вы выдали за врагов, — сказал он ровно. — Он испугался ваших сотрудников и подписал бумагу вашим сотрудникам. А вы теперь держите эту бумагу и решаете, уволить его или судить. — Так точно. Этот метод позволяет узнать истинные мысли проверяемого. — И сколько таких? — В первом списке сорок один. Во втором двадцать шесть. — я назвал цифры, а потом добавил то, чего в отчёте не было: — Но, товарищ Сталин, я не могу утверждать, что эти люди испугались именно нас. То есть… они же не знали, что это мы. Он посмотрел на меня долго. — Вот, — сказал он. — Вот это и есть самое интересное в вашем отчёте. — он снова взял лист и, не глядя, вернул его на прежнее место. — А теперь объясните мне, Степан, как можно узаконить ваш метод проверки? — Сталин несколько минут молчал, а затем продолжил — Жду от вас рапорт на запрос разрешения использовать ваш метод для проверки сотрудников силовых наркоматов. Степан, почему вы так вцепились в людей Дзержинского? Он уже достал меня своими жалобами на выбивание Комитетом его кадров. Я тоже в недоумении — а как же наркомат Троцкого? Не пора ли взяться за Льва? — Новых сотрудников при поступлении в ГПУ или милицию я так же предлагаю обязательно проверять этим способом, который я называю провокационным. А что касается самого Троцкого, может быть пора ему отправиться вслед за Землячкой? Устроим ему роскошные похороны, похороним у Кремлевской стены. Сталин замер и даже прикрыл глаза, видно в красках представив похороны своего ненавистного врага. Открыв глаза, генсек произнес: — Насильственная смерть сделает из этого павиана мученика, а нам это не нужно. — Я понимающе кивнул: — Мне кажется, что товарищ наркомвоенмор смертельно болен. Это видно по его нездоровому румянцу. Я уверен, что он может умереть в любой момент и ни один врач не посчитает его смерть неестественной. Сталин хмыкнул и удивленно покачал головой, прошептав так, что я едва услышал: — Это было бы самым лучшим выходом. Без Троцкого всех его людей я уберу из наркомата и во главе его можно будет поставить верного человека. — А тот, второй, — сказал я. — Тот, что в наркомате. Он ведь… Сталин поднял на меня глаза. Я не договорил потому, что в том, как он поднял глаза, не было ни вопроса, ни поощрения. Было ровное, спокойное ожидание, как у человека, который уже слышал конец фразы и ждёт, хватит ли у собеседника ума не произносить её вслух. Я не произнёс. Он подождал ещё немного — ровно столько, чтобы пауза стала моей, а не его, — и опустил взгляд. Потом открыл ящик стола. Не резко. Спокойно, двумя пальцами за край, как открывают ящик сотни раз в день. Внутри было темно и опрятно: несколько папок, линейка, коробка папирос. Он положил туда мою папку — не поверх, а в середину, между двумя другими, и подвинул, чтобы легла ровно. Задвинул ящик. Ключ торчал в замке. Он повернул его — коротко, один раз, — и вынул. Ключ ушёл в карман кителя, и там, в кармане, тихо звякнуло о что-то ещё. — Степан, — сказал он. — Да. — У вас всё? Я смотрел на ящик. Полированное дерево, тёмная щель сверху, латунная скважина. Я знал, что за этой доской лежат сорок один и двадцать шесть, и что ключ теперь не у меня и не у него на столе. Я знал, что через минуту выйду в коридор, а папка останется здесь, и что с этого момента всё, что в ней написано, узнает Дзержинский. — Всё, — сказал я. — Хорошо. — он сложил руки на столе. — Тогда идите. Я встал. Стул скрипнул, и звук получился неприлично громким.У двери я обернулся, это как бы само вышло. Сталин уже смотрел не на меня, а в окно, за которым ничего не было видно, кроме темноты и одной мутной лампы на столбе. Лицо у него было спокойное, как у человека, который наконец привёл в порядок дела на сегодня и теперь может посидеть минуту. Я вышел и закрыл за собой дверь. И только в коридоре, у стены, до меня дошло, чего именно не случилось. Он не спросил, что я имел в виду. Не одёрнул меня. Не сказал ни слова о том, о ком я начал говорить. Он просто убрал бумаги туда, откуда их достают без свидетелей, — и оставил меня с этой фразой, недоговорённой, в пустом коридоре, наедине. Не дав своего согласия на устранение конкурента, но и не запретив его устранить. Троцкий смертельно болен. Это факт. ---------- Глава 7 Глава 7 Озвученные Сталиным на Совнаркоме факты о издевательствах над пленными в лагерях, за которые отвечал Дзержинский и затем представленный отчет о количестве выявленных в наркомате внутренних дел иностранных шпионов и агентов влияния, о приспособленцах, которые пролезли в ГПУ ради власти, все это буквально шокировало наркомов. Только Троцкий, привыкший к своим децимациям, не был тронут результатами проверки ни на йоту. А уж допрос Петерса, отпечатанный на машинке, и вовсе вызвал бурю негодования. Английский агент влияния на посту заместителя наркома! Единодушным решением Дзержинского решено было отправить на лечение в Минводы. Пока на один год. Заседали в в здании Сената в Московском Кремле. Комендант Кремля выделил на третьем этаже корпуса №1 зону специальной охраны, где и размещались помещения для заседаний СНК, а также рабочий кабинет и квартира Ленина, в которой теперь жили его вдова и сестра, и от этого в нём всё было не по-казённому: лепнина на потолке, высоченные окна, люстра, которую зажигали только в торжественных случаях. Люстру зажгли. Председательствующий Сталин сидел во главе стола, — и это сразу задавало тон: он не участник, он над. Ульянова читала стоя, держась за спинку стула. Первая бумага была тонкая, в два листа, и по ней она прошла быстро — лагеря, содержание под стражей, обращения с подследственными. Слова были обтекаемые, но за ними стояло то, о чём в зале не говорили никогда и о чём теперь говорили вслух, при двух десятках человек, под протокол. Никто не перебивал. Я сидел рядом с Сталиным и смотрел не на докладчика, а на зал. Слева от меня нарком финансов перестал писать на середине фразы — перо стояло в воздухе, чернила на кончике набухли и не падали. Через ряд нарком почт и телеграфов отложил папку, потом взял её снова, потом опять отложил и больше не брал. Кто-то у окна начал вертеть в пальцах папиросу, не закуривая, и вертел её до конца доклада. Председательствующий слушал, прикрыв глаза. Так слушают люди, которые текст знают заранее. Вторая бумага была толще. Докладчик перешла к ней и стал называть цифры: сколько выявлено, сколько приходится на долю одного ведомства, сколько — на долю другого. Цифры были круглые и потому особенно неприятные; такие цифры не обсуждают, их запоминают: — По второму пункту, — сказала докладчик, — привлечено к ответственности… — Сколько? — перебил кто-то из задних рядов. Мария Ильинична назвала число. В зале стало тихо так, что слышно было, как в люстре потрескивает провод.Третья бумага легла на стол иначе, чем первые две: докладчик положил её отдельно, не сшитой с остальными. Тонкая, папиросная, второй экземпляр — видно было по бледной машинке, буквы местами не пропечатались. На полях кто-то прошёлся карандашом. — Это допрос бывшего сотрудника ГПУ Петерса, совсем не так давно он был первым заместителем наркома внутренних дел и отвечал за работу ВЧК, — сказала Ульянова. — Один из многих. Она начала читать. Читала ровно, без нажима, и от этой ровности делалось хуже: вопросы были короткие, ответы ещё короче, и в этих ответах человек признавал за собой столько, что этого хватит на десять расстрелов. На середине доклада Троцкий не выдержал: — Это что же? Он что — сознался? Докладчик подняла глаза от бумаги: — Он подписал. — Я не об этом спросил. — Я ответила на то, что вы спросили, — сказала докладчик, и в зале засмеялись — коротко, нехорошо, и сразу перестали. Я смотрел на председательствующего. Он открыл глаза и посмотрел на Ульянову, которая читала бумагу. Потом — на человека, который перебил. Потом на часы на столе, будто прикидывая, сколько ещё это может продолжаться. Ни слова. Но после этого взгляда Ульянова перестала читать и сказала: — Остальное — в материалах. Зал задвигался, зашептался. Председательствующий поднял ладонь на пять сантиметров над столом — и всё стихло: — Вопросы, предложения, — спросил он. Три человека говорили одновременно и замолчали. Потом встал тот, что сидел ближе всех к докладчику, Семашко: — Наркома предлагаю направить на лечение, — сказал он. — По состоянию здоровья. С сохранением содержания. — На какой срок? — спросили из задних рядов. — На год. — А если через год здоровье товарища Дзержинского не позволит ему продолжить руководство?Председательствующий посмотрел на спросившего долго и спокойно. Спросивший сел и больше не поднимал руки до конца заседания. — Голосуем, — сказал Сталин. Подняли все. Я бы тоже поднял — потому что не поднять было нельзя, и потому что в ту секунду мне казалось, что я поднимаю руку за лечение, да вот только я не являлся членом Совнаркома. Сталин повернулся к молчавшему все заседание Дзержинскому: — Феликс Эдмундович, сдавай дела и отправляйся лечиться. Иначе страна потеряет еще и тебя. Дзержинский выдохнул и задал вопрос: — Кому сдать дела? Сталин кинул на меня взгляд и произнес: — Товарищи, как вы смотрите на то, чтобы временно исполняющим обязанности наркома внутренних дел и председателя Главного политического Управления возложить на того, кто и выявил все эти проблемы в хозяйстве товарища Дзержинского? Я честно говоря обомлел: мне еще только и этого груза не хватало, тогда точно придется ночевать на работе, забыв про свою семью. Большинство проголосовало за, лишь Троцкий и Чичерин были против. Сталин довольно ухмыльнулся: — А теперь нам нужно решить кого назначить наркомом путей сообщения. Я давно задумывался о том, что Феликс Эдмундович тащит на себе слишком много. Пора его сейчас разгрузить, чтобы когда он вернулся после лечения, он опять не надорвался. Троцкий тут же подскочил: — Предлагаю на должность наркома назначить товарища Рудзутака! Он уже ранее временно возглавлял этот наркомат. Мало того, на совещании Политбюро я обязательно поставлю вопрос о включении в состав Политбюро Яна Эрнестовича! Сталин задумался на несколько минут: Ян Эрнестович Рудзутак родился в семье латышских батраков. Детство прошло в нищете — два класса начальной школы, затем работа подпаском, грузчиком, чернорабочим на фабрике. В двадцать лет судьба столкнула его с революционным движением, и через несколько месяцев он уже сидел в тюрьме. Для молодого латыша царская каторга стала университетом. Десять лет он провел в застенках Риги, Москвы и Сибири. Бежал, снова попадался, снова бежал. К 1917 году Рудзутак успел побывать в четырнадцати тюрьмах империи. Эти годы закалили его, но и научили главному — молчать несмотря ни на что. В феврале 1917-го его освободили вместе с тысячами политических. Но в отличие от многих, у Рудзутака за плечами был реальный опыт подпольной работы. Он не был оратором и теоретиком — он был организатором и человеком дела. После Октября большевикам нужны были не только агитаторы, но и управленцы. Рудзутак оказался именно таким. Его послали в Центральный совет профсоюзов — организацию, которая контролировала миллионы рабочих по всей стране. Здесь латыш проявил себя жестким администратором: профсоюзы превратились в придаток партии, забастовки были запрещены, дисциплина стала железной. Ленин оценил это. В 1920 году Рудзутак временно исполнял обязанности наркома путей сообщения с 20 марта по 10 декабря. В этот период железнодорожный транспорт находился в тяжёлом состоянии: железные дороги были разрушены, паровозы стояли, в городах свирепствовал голод. Рудзутак действовал просто и жестко: расстреливал за саботаж, вводил трудовую повинность, заставлял железнодорожников работать под дулом винтовки, но зато дороги возобновили работу. Латыш был своим в ленинской гвардии. Однако партийная верхушка его не любила. Троцкий считал его недоучкой (и потому его предложение выдвинуть латыша было для генсека подозрительным), Бухарин — примитивным администратором, Сталин же просто не доверял. Но Рудзутак держался, не примыкал ни к одной группировке, голосовал по обстановке, всегда оставался при деле. Сталин обвел всех глазами: — Еще будут выдвинуты кандидатуры на должность наркома путей сообщения? Я поднял руку: — Я предлагаю создать при Московском строительном техникуме Московско-Белорусской железной дороги помимо дневного еще и вечернее обучение и обязать товарища Рудзутака поступить в этот техникум на вечерний факультет. Все же нарком путей сообщения должен быть технически подкован. Если он согласится, то возможно он и справится с работой наркомата. Вот только расстрелы, которые им применялись в двадцатом, должны остаться в прошлом. Саботажников должен судить суд. Мною и Марией Ильиничной разрабатывается новый уголовный кодекс, который вместе с проектом новой советской Конституции будет представлен на Съезде Советов в апреле этого года. Сталин хмыкнул: — Справедливо! Кто за назначение товарища Рудзутака нарком путей сообщений с обязательным направлением обучения по специальности? Единогласно. Потом мы вышли в коридор, и я шёл за наркомом иностранных дел. На площадке он остановился, попрощался с Дзержинским, полез за папиросами, долго не мог открыть коробку — пальцы не слушались, — и сказал, ни к кому не обращаясь: — На год. Ему никто не ответил. Он закурил, посмотрел на меня и добавил: — Хорошо устроились, а? Год — это же не срок. Через год никто и не вспомнит, что вас назначили временно. Так и останетесь наркомом. И тут же спросил, будто не он был против моей кандидатуры: — Вы на машине? Я могу вас подвезти — Спасибо, у меня еще дела здесь, в Кремле. Я отправился в свой рабочий кабинет, по дороге решая ребус как не дать мне рухнуть под тяжестью наркомата и ГПУ. Для этого нужны надежные заместители. Настоящий руководитель никогда не должен вникать во все мелочи, он обязан правильно раскидать задачи на тех, кто с ними справится. Я уже отправил запрос в Мелитополь о срочной отправке в недавно созданную московскую школу ГПУ с двухлетним обучением Павла Судоплатова, которого я собирался после ее окончания натаскивать в оперативной работе в центральном аппарате госбезопасности. Я привлек в качестве своего помощника того, кто в РИ работал во внешней разведке, связным у Зорге и участвовал, «втёмную», в операции «Синдикат-2», переправляя через «окно» на советско-польской границе на советскую территорию Бориса Савинкова с группой и сопровождая их до Минска, до предусмотренного места, где Савинков был официально арестован, окончившего Школу имени ВЦИК, в октябре прошлого года Артура Спрогиса. Артур проходил вечернее обучение в созданной неделю назад высшей школе ГПУ. Я посетил Военную академию РККА, где на восточном отделении учился Наум Эйтингон и переговорил с ним в кабинете начальника академии, который оставил нас наедине: — Наум Исаакович! Я Степан Иванович Петров. С вчерашнего дня назначен временно исполняющим обязанности Председателя ГПУ и наркома внутренних дел. — А что случилось с товарищем Дзержинским? — молодой Эйтингон, уже сейчас обладающий цепким внимательным взглядом, удивился. — Феликс Эдмундович по состоянию здоровья решением Совнаркома отправлен на минеральные воды. Мне нужен надежный заместитель. Вы наверное уже слышали о чистках в ГПУ? Эйтингон кивнул. Я продолжил: — К сожалению, в органы госбезопасности пробралось большое число приспособленцев и даже тех, кто с помощью полученных возможностей решил улучшить свое материальное положение. Есть и внедренные вражеские агенты. Сможете ли вы без отрыва от учебы совмещать исполнение обязанностей заместителя Председателя ГПУ? Эйтингон озадаченно моргнул и невольно почесал затылок коротко стриженной головы: — Мне не понятно почему с этим предложением вы пришли ко мне? Я всего два года служил в ВЧК. — За это время вы успели проявить себя на руководящей работе сначала как заведующий секретно-оперативным отделом Гомельской ЧК, затем временно замещали председателя Гомельской губчека и прекрасно справились с работой в коллегии губчека. — Не откажусь, честно говоря, от таких предложений отказываются только дураки. — Тогда сегодня после занятий ваши документы моего заместителя вы получите в отделе кадров на Лубянке. Следующим, кого я вызвал к себе, стал тридцатилетний сотрудник треста «Москвотоп» бывший сотрудник центрального аппарата ВЧК в Москве Серебрянский. В декабре 1921 года он попал в чекистскую засаду на квартире своего старого товарища по партии эсеров и провёл 4 месяца в тюрьме. Его привели в конце дня, когда в коридорах уже гасили лишний свет. Я ждал в приёмной и слышал, как его ведут: шаги ровные, не шаркающие, — значит, не сломался, — и один раз он остановился, и сопровождающий остановился тоже, и было слышно, как они оба стоят и молчат, а потом пошли дальше. Ему было немногим за тридцать. Пальто на нём было хорошее, но чужое — видно по плечам, широкое. Руки он держал перед собой. — Садитесь, — сказал я. Он сел. Спину держал прямо, а на меня не посмотрел ни разу — смотрел на стол, на чернильницу, на папку, на всё, что стояло между ним и нами. — Четыре месяца, — сказал я.— Четыре месяца вы провели в тюрьме. И как вы после этого стали относиться к своим бывшим товарищам по ЧК? — Я над этим не сильно задумывался, — сказал он. — Мне не поверили в мою невиновность. — А вы не пытались доказать ошибку. — Пытался. — он поднял глаза. — На второй месяц. Затем оставил попытки. Я чуть подвинул к себе лист, лежавший отдельно от остальных. — Вы жили на квартире товарища, — сказал я. — Он вас пригласил? — Он не приглашал. Я пришёл сам. — Он знал, что вы придёте? — Нет .— Тогда откуда у них был адрес? Серебрянский молчал. Я смотрел на его руки: он не сплетал пальцы, не мял шапку, ничего не делал — просто держал их неподвижно, и от этой неподвижности мне становилось не по себе. — Я думал об этом четыре месяца, — сказал он наконец. — Я знаю, что вы хотите, чтобы я сказал: он сдал. — Пауза. — Я не скажу. Не потому, что я благородный. Потому что не знаю. Я не знаю, и это хуже всего, потому что я всё равно его… — он не договорил и снова опустил глаза. Я не стал дожимать, отложив лист и сложив руки.— Сколько вам лет?— Тридцать один будет в этом году. — И вы хотите служить. — Я не сказал, что хочу. — Вы пришли, — сказал я. — За мной пришел ваш сотрудник. Молодой человек посмотрел на стул под собой, будто впервые его заметил. В комнате стало очень тихо. За окном по жести подоконника стучал дождь — не ровно, порывами, — и я поймал себя на том, что считаю удары, чтобы не думать. — Я вам скажу, чего я хочу, — сказал он. — Я хочу выйти отсюда, а не опять попасть в камеру. Это всё, чего я хочу. И я знаю, что вы это знаете. Поэтому я не буду говорить, что осознаю свою вину и что мне открылись глаза. Я не дурак и не артист. — Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте без веры. — Он подался вперёд ровно настолько, чтобы это можно было заметить. — Вы работали в аппарате. Вы знаете людей, языки, порядок оформления бумаг. Мне нужен человек, который знает порядок бумаг и не станет придумывать то, чего в бумагах нет. — И вы берёте его с улицы. — Я беру его оттуда, где он есть. Серебрянский усмехнулся — коротко, одними губами, — и я впервые увидел в нём что-то, кроме усталости. Он посмотрел на меня, будто спрашивая: а вы тут кто? Я выдержал взгляд и представился. — Одно условие, — сказал Серебрянский. Я поднял бровь. Это было почти смешно: условие — здесь, на этом стуле. — Если я вам так нужен, вы никогда не будете напоминать мне про эти четыре месяца заключения. Ни мне, ни другим. — он проговорил это ровно, не торопясь, как читают вслух собственный приговор. — Потому что в ту минуту, когда вы напомните, я перестану быть вам полезен. Даже если останусь жив. Вы для меня станете врагом. Я смотрел на него долго. Потом взял со стола чистый лист, положил перед ним и подвинул карандаш: — Пишите, — сказал я. — Своими словами. Что согласны. Что обязуетесь. И то, что сейчас сказали мне, — тоже. — Всё? — Всё. Он взял карандаш. И тут я увидел, что рука у него всё-таки дрожит — но не когда он держал её неподвижно, а именно сейчас, над бумагой. Он писал долго. Дольше, чем нужно было бы написать три строки. Когда он закончил, я прочёл написанное, не меняясь в лице, и кивнул — коротко, как закрывают скобку: — Отлично, — сказал я, — Ваш испытательный срок один месяц. Вам предстоит стать курсантом высшей школы ГПУ, одновременно возглавив Иностранный отдел ГПУ, разведку. Серебрянский поднял голову: — Месяц? — переспросил он. — Месяц, — повторил я. — Посмотрим, как вы работаете. Он вышел первым, и сопровождающий отвел его в кадры, и в коридоре опять было слышно, как он идёт: ровно, не шаркая. ---------- Глава 8 Глава 8 Яков родился двадцать два года назад в Одессе. Отец, Гирш Самойлович Блюмкин, работал в лесничестве в Сосницком уезде, в Одессе служил приказчиком в бакалейной лавке. Мать, Хая-Ливша Лейбовна Блюмкина, была домохозяйкой. До 1890 года семья жила в Киеве, где родились старшие дети-близнецы: дочь Рейзл и сын Моисей-Лейб. В Одессе в семье родились сын Исай, дочери Лея и Миня, а также сын Арон. В 1906 году умер от туберкулёза отец и большая семья из шести человек впала в нищету. Учился в 1-й Одесской талмуд-торе, подрабатывал мальчиком на посылках в доме книжной торговли «Культура», а также в других местах. После окончания талмуд-торы работал учеником в электротехнических мастерских, подрабатывал электромонтёром. В 1914 году примкнул к партии эсеров. В 1915 году сдал экзамен и поступил в техническое училище инженера Линденера. Уже будучи учащимся, попал под наружное наблюдение полиции — подозревался в связях с группой анархо-коммунистов. Вскоре бросил учёбу из-за отсутствия средств на её оплату. В 1916 году начал работать на консервной фабрике «Братья Аврич и Израильсон». В феврале 1917 года стал агитатором Одесского Совета рабочих депутатов. Весной выехал в Харьков, там начал работать в торговом доме Гольдмана и Чапко. Примкнул к левому крылу партии эсеров. В августе — октябре работал агитатором в Поволжье, входил в Совет крестьянских депутатов городов Алатырь и Симбирск. В конце года вернулся в Одессу. В январе 1918 года вступил добровольцем в «Железный отряд», входивший в Особую Революционную одесскую армию. В марте, после падения Одесской республики, вместе с армией эвакуировался в Феодосию. Там был назначен комиссаром Военного совета 3-й армии, затем помощником начальника штаба армии и даже исполняющим обязанности начальника штаба. С армией совершил поход Феодосия — Лозовая — Барвенково — Славянск. В апреле участвовал в экспроприации денег из отделения Госбанка в Славянске. В мае приехал в Москву и пытался устроиться в канцелярию советской делегации, отправлявшейся в Киев для мирных переговоров с Украиной. В начале июня 1918 года по решению руководства партии левых эсеров был направлен на работу в ВЧК, занял должность начальника отделения по борьбе с международным шпионажем в Отделе по борьбе с контрреволюцией, возглавляемом большевиком Мартином Лацисом. Разрабатывал планы внедрения агентуры в посольство Германии в Советской России. В конце июня 1918 года Блюмкин был лишён должности начальника отделения, а само отделение было распущено. В июле он получил указание от руководства ПЛСР устранить посла Германии в Советской России графа фон Мирбаха и 6 июля тот был убит. С июля по ноябрь Блюмкин находился на нелегальном положении, скрывался в Рыбинске, Кимрах, Гатчине, Царском Селе. В ноябре по заданию руководства ПЛСР выехал для подпольной работы на Украину. В ноябре 1918 года Революционный трибунал при ВЦИК заочно приговорил его к трём годам заключения. По февраль 1919 года вёл подпольную работу на Украине, готовил покушение на гетмана Скоропадского. Жил под именем Григория Вишневского, ездил по городам с целью создания подпольных ревкомов и установления связи между различными подпольными партийными организациями. В марте 1919 года в районе Елисаветграда попал в плен к петлюровцам, его жестоко избили, выбили передние зубы. Около трёх недель провёл в больнице. В апреле добровольно явился в Киевскую ГубЧК, признался в подготовке теракта и убийстве фон Мирбаха. По такому случаю в Киев из Харькова для личной беседы с Блюмкиным приехал его бывший начальник по работе в Москве — председатель Всеукраинской ЧК Мартин Лацис. Через некоторое время его отправили в Москву. Там была беседа с Феликсом Дзержинским, затем он повторил свои показания Особой следственной комиссии, которая изучала его дело. Президиум ВЦИК своим постановлением амнистировал Блюмкина «ввиду добровольной явки» и на основе ходатайства Особой следственной комиссии. В июне украинские левые эсеры предприняли три попытки покушения на Блюмкина. При втором покушении он был ранен в голову и в тяжёлом состоянии доставлен в больницу. Третье покушение было, когда он находился на лечении — ночью в больничное окно бросили бомбу, но никто не пострадал. В июле 1919 года после лечения переехал в Москву и поступил на службу в Красную армию — был направлен на работу в Политуправление РККА. Совершил инспекционную поездку по Ярославскому и Поволжскому военным округам. В сентябре был направлен на Южный фронт для диверсионной работы в тылу Белой армии. В Реввоенсовете фронта с ним провёл беседу Иосиф Сталин. Блюмкина направили в Особый отдел 13-й армии, где он был назначен«уполномоченным по борьбе со шпионажем» . Кроме того, он был инструктором отдела агентурной военной разведки по работе в тылу. Весной 1920 года был отозван в Москву. В июне Блюмкина под псевдонимом «Якуб-заде» (с женой, медиком по образованию) направили в Персию, где была провозглашена Персидская Советская Республика. В Персии Блюмкин привлёк к работе в разведке Якова Серебрянского. В сентябре 1920 года возвратился в Москву, проживал на квартире Анатолия Луначарского в Денежном переулке и поступил в военную академию РККА. Стал слушателем восточного отделения, где готовили военных разведчиков, специалистов, советников и дипломатов. Примерно со второй половины 1921 года учебный процесс наладился и стал более напряжённым. Слушатели изучали социально-политические, военные, юридические дисциплины. Там преподавали такие совершенно разные предметы, как железнодорожное хозяйство, мусульманское право или история социализма. Изучались как западные языки — английский, французский, так и восточные — арабский, китайский, японский, турецкий, урду, персидский. В марте 1921 года подал заявление о вступлении в РКП(б), но получил отказ. После повторного заявления — в ЦК РКП(б) — стал членом партии большевиков. Во время учебы был командирован для участия подавления крестьянских восстаний в Нижнем Поволжье. Осенью 1922 года был отчислен из академии за проблемы в учёбе из-за «боевых командировок», после чего его взял к себе на работу в военный секретариат Лев Троцкий. С его авантюрным складом ума Якову было на новом месте скучно. Гражданская война закончилась, враги у советской власти закончились и больше границы молодого государства своими войсками не пересекали. Когда Яков возвращался после службы домой, рядом с ним остановилась коляска с закрытым верхом, запряженная резвой кобылкой, Из нее кто-то протянул руки, со спины подкрался еще один злоумышленник и, сбив шапку, нанес удар по голове мешочком, наполненным песком. Сознание на время покинуло Якова, его тут же забросили в коляску и двое похитителей, сунув ему в рот кляп и связав руки сыромятным ремешком, подперли с двух боков своими телами и кучер в неприметном старом тулупе тронул вожжи. Очнулся Яков в подвале распятым у стены. Его все четыре конечности были привязаны к металлическим кольцам, вмурованным в стену. В подвале пахло мокрым камнем и чем-то ещё, сладковатым, — то ли мыши, то ли сырость, которую здесь никогда не выветривали. Яков не сразу понял, что уже не спит. Сначала было плечо: ныло тупо и упорно, и от этого нытья прояснялась голова. Он попробовал двинуть рукой и понял, что рука не двинется. Тогда он открыл глаза, и всё оказалось на месте — стена, кольца, свеча на табурете в двух шагах. Человек сидел напротив, на низкой скамье, положив руки на колени. Голову ему облегала вязаная шапка, доходившая до шеи, с одной прорезью. В прорези были глаза, и глаза смотрели спокойно, без интереса — так смотрят на часы, чтобы узнать время. — Вот и свиделись, — сказал он. Голос был приглушённый, но не искажённый. Яков слышал такие голоса в ЧК: люди, которые говорят тише, чем могут. — Кто вы? — Неважно кто. Важно, что я знаю, кто вы. Человек вынул из-за пазухи сложенную бумажку, развернул её одной рукой и, не вставая, прочёл: — Второго числа вы вышли из дома в четверть девятого, не как обычно, — обычно вы выходите в восемь. Вы дошли до угла, постояли, посмотрели на часы и вернулись, потому что забыли книгу. Книгу вы не читали. Вы держали её на коленях двадцать минут и смотрели в окно. Яков молчал. — Это не наблюдение, — сказал человек. — Это ваш день. Я его просто знаю. — Зачем? — Затем, что вы, наверное, думаете: я тут случайно, меня взяли по чьей-то наводке, возможно, ошибка, возможно, разберутся. — он сложил бумажку и убрал обратно. — Я хочу, чтобы вы думали правильно. Никакой ошибки нет. Вас выбирали. Долго. Свеча коротко треснула. Воск потёк по табурету и застыл на ребре. — Значит, вы за мной давно смотрите, — сказал Яков. — И что дальше? — Дальше — разговор. — У меня руки затекли. — Это чтобы разговор был спокойнее. — человек чуть наклонил голову. — С людьми, у которых руки свободны, знаете, сколько времени уходит на лишнее? Он подождал — ровно столько, чтобы Яков успел что-нибудь сказать. Яков не сказал ничего. — Хорошо, — сказал человек. — Тогда сразу к делу. У вас есть выбор. — он поднял один палец. — Первый: вы остаётесь тем, кто вы есть. Вас отпускают — не сейчас, потом, — и вы живёте дальше. И через полгода, через год, когда вам покажется, что всё это было недоразумением и быльём поросло, к вам приходят люди и спрашивают, почему вы в тот вечер не рассказали о нашем разговоре. — Я и не смогу рассказать. Я не знаю, кто вы. — Вот именно, — сказал человек и поднял второй палец. — Второй: вы соглашаетесь. Тогда вы тоже остаётесь тем, кто вы есть, но с одним дополнением. С вами будут говорить иногда. Не часто. Раз в месяц, может, реже. — Он опустил руку. — И вы будете свободны. И это, скажу вам откровенно, тоже не гарантия, потому что люди, с которыми вы будете говорить, не всегда будут так же вежливы, как я. Яков перевёл дух. В плече отозвалось так, что он зажмурился: — А если я не выберу ни то, ни другое? Человек помолчал. — Ни то, ни другое, — повторил он задумчиво, будто пробуя слова на вкус. — Такие люди мне попадались. Они держались очень достойно. — пауза вышла несколько затяжной. — Недолго. Свеча опять треснула. Где-то наверху, за потолком, проехала телега, и на секунду стало слышно, как она проехала. — Вы сейчас, — сказал человек, — придумываете, как бы выбраться. Правильно придумываете, я бы на вашем месте тоже. И я вам даже помогу. — Он наклонился вперёд, и в прорези стали видны брови. — За моей спиной лестница. Дверь наверху не заперта, я специально проверил. За дверью — двор, за двором — улица. Пойдёте налево — выйдете к воде. Я вам рассказал это, чтобы вы не тратили на поиски всю ночь. — он выпрямился. — И чтобы вы поняли: я не боюсь, что вы уйдёте. Мне не нужно, чтобы вы остались здесь. Мне нужно, чтобы вы согласились. Яков посмотрел мимо него, на лестницу. Ступени были в темноте, и он не видел, сколько их. — Мне надо подумать. — Пожалуйста, — сказал человек. — У вас есть время до утра. — он встал, отряхнул колени, и Яков вдруг увидел, что он хорошо развит и скорее всего, судя по движениям, молодой. — Только учтите одну вещь. Времени на раздумья мало. Он пошёл к лестнице, и шаги его были слышны долго: он поднимался не торопясь, как человек, которому здесь всё знакомо.Дверь наверху открылась, потом закрылась. И стало тихо, и свеча горела, и плечо ныло, и лестница стояла в темноте — незапертая, бесполезная, потому что руки были прикручены к стене, и он это знал, и человек в маске это знал, и оба они знали, что говорит он сейчас не про верёвки, а про то, что будет потом. Яков закрыл глаза и стал считать. Досчитал до сорока и понял, что не считает, а слушает, не идёт ли кто-нибудь обратно. По ощущениям прошло несколько часов, свеча уже догорела. Как послышались шаги и вниз спустились трое, все имели на головах головные уборы с прорезью для глаз. Двое были помощнее и покрепче, пошире в кости, один из них держал керосиновую лампу, которую он поставил на старый письменный стол. Недавний собеседник задал вопрос: — Ну что, созрел? готов с нами сотрудничать? — С кем конкретно? — С подданными Британской короны. Ты привлек наше внимание после твоего участия в убийстве немецкого посла Мирбаха. Твои таланты оценены по достоинству и мне поручено предложить тебе сотрудничество. Ты будешь нашими глазами и ушами у Троцкого. В обмен ты за верную службу получишь британский паспорт и домик на окраине Лондона. Ну как, согласен? Яков на плохом английском задал вопрос: И что же я за это должен делать? Незнакомец на чистейшем английском ответил: — Для начала убьешь того, кто на место отправленного на воды Дзержинского назначен. Петров его фамилия. Мы после смерти Петрова своего человека на это место продвинем. На разработку операции вам вполне хватит двух дней. Через два дня Петров должен умереть. Проще всего это сделать во дворе дома, в котором он живет в коммунальной квартире. Петрова к дому привозит автомобиль и охрана его не сопровождает. — Что же я получу взамен кроме свободы? — Паспорт Великобритании и маленький домик в пригороде Лондона, счет в банке, позволяющий вам прожить безбедно до конца жизни. Но все это вы получите лет через десять верной службы его величеству королю Георгу Пятому. А пока мы будем помогать делать свою карьеру. Поверьте, у нас широкие возможности. Яков сплюнул на пол: — Я согласен. — Тогда напишите согласие на сотрудничество, оно будет у нас гарантом выполнения ваших обязательств. Вот стол, на нем будет удобно писать. Получив бумагу, перо и чернильницу, Яков написал требуемый текст и расписался. После этого его освободили и трое молча вышли, оставив на столе лампу и разряженное оружие, которое изъяли при похищении. Яков растер запястья и, взяв лампу, выбрался из подвала. Оказавшись наверху, он полной грудью вздохнул воздух. Добравшись до своего жилья, Блюмкин как только добрался до постели, тут же провалился в сон. Едва рассвело, Яков задумался о вчерашнем. Обещанное гражданство и дом в Лондоне явно были ложью. Да, вполне возможно, что какие-то гроши ему бы на счет в банке и перечисляли, а вот остальное было рассчитано на лохов. Скорее всего его, Якова, при попытке потребовать обещанное его бы ждала пуля или его расписка оказалась бы в ГПУ, после чего опять же ждала только пуля по приговору суда. Яков знал, что Серебрянский вернулся в ГПУ. Воспользовавшись гримом, прицепив седые бородку и усы и поплутав по улицам Москвы, Яков убедился в отсутствии хвоста и перехватил своего тезку на полпути от его дома к Лубянке. Заметив спешащего Серебрянского, Блюмкин его окликнул: — Яков, здравствуй! Серебрянский машинально сунул руку в карман пальто, схватившись за рукоятку револьвера: — Вот уж кого я не ждал увидеть, так это тебя, Яков. Что за маскарад? Блюмкин увлек бывшего коллегу в подворотню: — Извини, но я не хочу, чтобы нас с тобой кто-нибудь видел. Мне нужно срочно поговорить с новым наркомом Петровым. Организуй мне встречу. Проведи меня к нему. — Хорошо, пойдем, он сегодня будет в первой половине в кабинете наркома, а потом он вернется в Кремль, где его основное рабочее место. Добравшись до здания наркомата, на входе Серебрянский выписал на Блюмкина пропуск и потребовал того оставить оружие дежурному. Блюмкин не возражал. К его удивлению новый нарком ввел здесь жесткие правила. КПП усиленно охранялось увешанными оружием сотрудниками. Каждый посетитель при входе помимо удостоверения предъявлял пропуск с фотографией, всех, кто не являлся сотрудником центрального аппарата, тщательно досматривали на наличие оружия. В приемной наркома сидели двое здоровенных охранников с мазерами в деревянных кобурах, с штык-ножами на поясе и с хитрыми кобурами под револьверы под обоими подмышками. Похоже что они могли стрелять сразу с двух рук. Перед тем как обоих пропустить, их проверили на наличие оружия и Серебрянский сдал свой «Наган», который тут же был убран в сейф. Блюмкин хмыкнул, подумав: "Хрен к этому Петрову подберешься. Что-то уже не верится, что его можно легко прихватить возле его дома. Вполне возможно, что и там его скрытно охраняют. Войдя внутрь кабинета, Блюмкин избавился от грима: — Здравствуйте, товарищ нарком! Мне поручили убить вас. Серебрянский дрогнул при этих словах. Петров указал ему на выход: — Вы пока свободны, товарищ Серебрянский! Яков, оставшись наедине снаркомом, продолжил: — Меня вчера похитили и поставили перед выбором — или я работаю на них, или не выйду из подвала, в котором я очнулся, живым. Похитители представились англичанами. Нарком усмехнулся: — А почему вы, товарищ Блюмкин, решили признаться? Уверен, что англичане щедро платили бы за вашу службу. — Честно говоря, я слишком хорошо знаю людей, чтобы им верить. Я когда-нибудь стану не нужен и от меня избавятся. — Ну что же, мне нравится ваша откровенность. — Предлагаю задержать связника, который придет ко мне после двух дней, которые мне дали на ваше устранение. Нарком улыбнулся: — Яков Григорьевич! Вчера вас похитил я со своими сотрудниками. Я с вами общался. Как вам мое знание аглийского? Блюмкин от неожиданности вспотел: — Это была проверка? — Вы проницательный человек. Мне нужен опытный сотрудник. Я хочу предложить вам должность моего заместителя в ГПУ по контрразведке. Я немного в вас сомневался и вы должны понять мои сомнения, уж слишком вы неординарная личность. А мне нужны те, кого невозможно купить. Как вы смотрите на то, чтобы возглавить в ГПУ всю контрразведку, став одним из моих заместителей. — Я согласен, товарищ нарком. А кто же у вас отвечает за разведку? — Товарищ Эйтингон. Уверен, что вы с ним сработаетесь. В кадрах вас уже ожидают, там же напишите заявление на имя Троцкого о переводе в ГПУ. Осваивайтесь, товарищ Блюмкин. У вас впереди будет много работы. ---------- Глава 9 Глава 9 Первым заместителем наркома по внутренним делам я решил назначить Берию, для этого я в начале января 1923 года вызвал его из Тифлиса, где он служил начальником Секретно-оперативной части и заместителем председателя ГПУ при СНК Грузинской ССР. Удивленный моим предложением и предупрежденный о недопустимости использования пыток ради получения признательных показаний, и обязательности организации раскрытия преступлений исключительно с помощью улик, двадцати четырехлетний Лаврентий поклялся революцией, что не перешагнет через закон. Я его предупредил, что иначе его настигнет кара в лице сотрудников КСБ и дал подписать расписку о неразглашении под страхом смерти. Поручение я дал в конце разговора, будто между прочим: — И ещё одно, Лаврентий. Вам придётся заняться людьми науки. Он ждал продолжения. Его не было. — В каком смысле? — В прямом. — я достал из ящика лист и положил перед собой, но не отдал. — Есть Радиевый институт в Ленинграде. Есть Виталий Хлопин, который руководит исследованиями. Вы должны убедить его перебраться в Москву для создания здесь секретного научно-исследовательского центра. Ему нужны помещения, люди и тишина. Всё это вам предстоит ему обеспечить. — Что он изучает, этот Хлопин? Я посмотрел на Берию так, будто он спросил что-то неприличное. — Лаврентий, вы когда-нибудь видели, как работает хороший мастер по дереву? — Видел. — И вы спрашивали у него, как устроен рубанок? — Нет. — Вот и не спрашивайте. — я придвинул лист к себе поближе. — Наведите справки и получите информацию сами. Вам нужно другое: чтобы у него было всё, что он попросит, и чтобы об этом не знал никто, кроме вас, меня и ещё трёх человек, фамилии которых вы узнаете позже. И не раньше. Помимо отечественных химиков и физиков вам предстоит, использовав сотрудников ГПУ, убедить известных физиков из Германии согласиться перебраться в нашу страну для продвижения науки. Вот только будет один ньюанс: все эти исследования будут засекречены, особенно их результаты. — А если он попросит что-нибудь такое, чего я не смогу достать? — Тогда вы придёте ко мне, — сказал я, — и я подумаю, как это достать. Но вы придёте один раз, максимум два. Нужно научиться все возникающие проблемы решать самостоятельно. Он кивнул. В комнате было жарко, а у него будто мороз прошел по коже. — И последнее, — сказал я. — Это самое важное, поэтому слушайте внимательно, я не собираюсь повторять дважды. — я положил ладонь на лист. — Люди, которые там будут работать, свои научные статьи публиковать не смогут. — Как — не смогут? — Вот так. Ни статей в научных журналах, ни докладов на конференциях, ни выступлений. Ни в наших журналах, ни тем более в чужих. Ни намёком, ни между строк, ни в письмах родным. То, что они там обнаружат в ходе своих исследований, не должно стать известно никому, пока наше правительство не решит, что пора раскрыть завес тайны. Берия молчал. — Повторите. — Они не будут публиковать. — И? — И то, что они обнаружат, не будет известно никому, кроме нескольких человек. — Хорошо. — я отнял ладонь от листа. — Теперь второе. Учёный — это человек, который живёт признанием. Не столько деньгами, заметьте, не простой славой даже. Признанием. Ему нужно, чтобы кто-то другой, такой же ученый, как он, прочёл его работу и сказал: да, это гениально и неповторимо. Без этого он сохнет. Как дерево без воды. — И что с этим делать? — Ничего, — сказал я. — Это не болезнь, которую лечат. Это цена. Вы её заплатите, предоставив уютные благоустроенные дома с участками земли на берегу у живописного водоема, высокую оплату и неограниченное финансирование их исследований и спросите с них за это, когда придёт время. — я помолчал, собираясь с мыслями. — Но за эту плату они должны забыть о мировой известности, исчезнув для всех из научного мира. Берия озадаченно перешел на шепот: — А что в конечном итоге должен создать этот секретный центр? — А вы, Лаврентий, умеете задавать нужные вопросы. Целью исследований станет создание источника относительно дешевой электроэнергии и разрушительной силы бомбы, уничтожающей не только сотни тысяч людей, но и заражающей территорию, на которой станет опасно жить несколько десятков лет. * * * Отто Ган в феврале 1921 года опубликовал первое сообщение об открытии урана-92. Это было открытием ядерной изомерии, которая была на тот момент не объяснима, но впоследствии оказалась существенной для ядерной физики. Сейчас Ган разрабатывал метод применения радиоизотопов в химии, включая выращивание кристаллов и использование меченых атомов в химических реакциях, не зная, что создавал тем самым новую область химии — прикладную радиохимию, которая использует радиоэлементы для решения проблем общей и физической химии. Он сидел в маленькой кофейне с Лизой Мейтнер, с которой с 1906 года он работал вместе в Берлинском университете. В 1917 году Мейтнер и Ган открыли первый долгоживущий изотоп протактиния. К ним за столик подсел мужчина лет тридцати с ярко выраженной еврейской внешностью: — Простите, вы же Отто Ган и Лиза Мейтнер? Я не ошибся? — Да, это мы! — улыбнулась Лиза, — А вот вас я вижу в первый раз. Ган кивнул — Простите, но и я вас тоже не знаю. Столик был маленький, на двоих, и третий стул пришлось придвигать, отчего он скреб по полу. Человек сел, положил шляпу на колени, не на стол, — и сказал по-немецки, тщательно выговаривая слова: — Простите, что мешаю. Я не буду долго. Мое имя Лейба. — Вы не мешаете, — сказала Лиза. — Садитесь уже. Он сел. Официант принёс ему кофе, который он не заказывал, и он обхватил чашку обеими руками, хотя в кофейне было тепло. Ган смотрел на его пальто: тонкое, не по погоде, и на воротнике — след от дождя, хотя дождь кончился утром: — Вы иностранец, — сказал Ган. — Да. — Давно здесь? — Четыре дня. — Лейба отпил. — Я приехал посмотреть, как в Германии живут ученые. — Пока смотрите? — Пока смотрю. Лиза засмеялась коротко, без обиды: — Тогда вам не повезло. У нас работают размеренно и в тесноте. У нас лаборатория в двух комнатах, и в одной из них ящики. — Я знаю, — сказал незнакомец. — Я был в институте во вторник. Меня не пустили дальше двери. — И вы обиделись? — Нет. Я постоял и послушал. Из-за двери было слышно, как кто-то ругается на насос. Я стоял минут двадцать и понял, что ваш насос работает лучше, чем всё, что у нас есть. Ган опустил чашку: — Откуда вы? — Это неважно. Важно, что я хочу спросить. — Лейба повернулся к Гану: — Вы сейчас работаете с кристаллами. Я читал вашу прошлогоднюю заметку. Вы пишете, что вводите в раствор ничтожные количества и потом находите их по излучению. — И что? — Я хочу понять вот что. Когда вы это делаете — вы находите излучение, потому что оно есть. Или оно есть, потому что вы его находите? Учёный посмотрел на него внимательно: — Это не совсем вопрос. Это экзамен. — Да, — сказал он спокойно. — Это экзамен. Я должен был убедиться, что вы понимаете, о чём я буду с вами говорить. — Почему? — Потому что я собираюсь говорить с вами о деньгах, и мне нужно знать, что я предлагаю их тому, к кому меня направили. Лиза поставила чашку. В кофейне у окна двое играли в шахматы, и один из них всё время щёлкал пальцем по столу: — Дальше, — сказала она. — У меня есть предложение, — сказал Лейба. — Но я его сегодня не сделаю. — Почему? — Потому что я уже сказал лишнее. — он улыбнулся впервые, и улыбка была усталая. — И потому что вы сейчас начнёте думать, кто я такой, и будете думать об этом вместо того, чтобы слушать. А мне нужно, чтобы вы слушали. — Вы очень странно ведёте дела, — сказала Лиза. — Я знаю. Мне говорили. Он полез в карман, вынул бумажку, положил на стол и придержал пальцем, чтобы её не сдуло со стола: — Здесь адрес. Пансион на Принценаллее, комната четырнадцать. Послезавтра, в шесть вечера. Приходите оба. — он поднял глаза. — И ещё одно. Если вы решите не приходить — это ничего не изменит. Ни для вас, ни для меня. Но если вы придёте, приходите без коллег и не говорите об этом никому, даже тем, с кем привыкли делиться всем. — Это угроза? — спросил Ган. — Нет, — сказал он. — Это просьба. Я в жизни не угрожал людям вашей профессии, и не начну с вас. Он отнял палец от бумажки, встал, взял шляпу. — Постойте, — сказала Лиза. — Вы хотя бы скажите, откуда вы. Чтобы я знала, с кем пила кофе. Он задержался: — С востока, — сказал он. — Далеко. Дорога занимает шесть дней, из них два — поездом, в котором нет отопления. И вышел. Дверь за ним звякнула, и стало слышно, как щёлкает палец шахматиста. Ган смотрел на оставленную Лейбой бумажку. — Что ты о нём думаешь? — спросила Лиза. — Думаю, что он действительно ехал шесть дней, — сказал он. — Иначе откуда бы он знал, что в поезде нет отопления. — А насчёт «никому не говорить»? Он аккуратно сложил бумажку пополам.— Вот это мне как раз не нравится. — Он подержал её в пальцах. — Люди, которые просят ничего не рассказывать, обычно не собираются предлагать ничего хорошего. — А ты пойдёшь?— Придем домой и подумаем, — сказал Ган. — И знаешь, что самое неприятное? Что я уже думаю о его невысказанном предложении. Я ему не ответил, а он уже ушёл. Похоже уверен, что мы придем. * * * Пансион был приличный, но бедный: лестница с вытертым до светлого лаком деревом посередине, на площадке — фикус в кадке и запах варёной капусты из подвала. Пришли оба. Комната четырнадцать оказалась не номером, а бывшей гостиной: стол, четыре стула, диван с продавленным сиденьем, на столе — три стакана и графин с водой. Хозяин был в том же тонком пальто, только без шляпы, и от этого казался моложе: — Садитесь, — сказал он. — Чаю не предлагаю. Здесь его заваривают так, что вы перестанете уважать Германию. Лиза даже не улыбнулась: — Вы сказали, что объясните, зачем приехали. — Сказал. — он сел напротив, на жёсткий стул. — Тогда я начну с того, что вам точно понравится. Я уполномочен предложить максимальное финансирование вашим исследованиям, предоставление любых необходимых приборов и материалов, создание условий для личной жизни и высокую оплату вашей работы. — А что у вас уже есть? — Один вопрос. — он налил воды, но пить не стал.— Вы оба работаете с веществом, которое светится в темноте, — сказал он. — И вы оба знаете про него больше, чем кто бы то ни было в мире. Теперь мой вопрос. Как вы считаете, если, у вас будет все что нужно для исследований, то вы сможете довести это до конца? Наступила пауза. Ган посмотрел на Лизу, и она чуть шевельнула пальцами — жест, который значат «не сейчас». — Вопрос некорректный, — сказал Отто. — Никто не знает, где у этого конец. — Хорошо. — хозяин кивнул. — Тогда переформулирую. Что будет, если найдётся способ получить из этого вещества столько силы, что одна установка сможет выдать столько электроэнергии, сколько хватит для освещения нескольких городов? — Это фантастика. — Может быть. — он отставил стакан. — А может и нет. Лиза заговорила впервые за всё это время: — Вы хотите, чтобы мы помогли вам сделать такую установку. — Да, хочу. Я приехал сказать, что у вас есть два пути, и один из них я обязан вам назвать. — он поднял палец. — Первый: вы продолжаете работать как работаете. Пишете статьи, спорите с коллегами, ездите на конференции, публикуете то, что находите. Тогда эту установку все-таки соберут без вас, без вашего участия. И, судя по тому, как мало здесь платят и как много здесь считают, вы узнаете о открытии из газет и фантастика станет реальностью. А вы будет кусать локти. — Это оскорбление, — сказал Ган ровно. — Это комплимент, — ответил хозяин. — Учёные, которые боятся вопросов, никому не нужны. Он поднял второй палец.— Второй путь: вы уезжаете туда, где вам создадут все условия для занятий науки. Я даже могу помочь вам достать визу и помочь с переездом, у меня есть такие возможности. — он выдержал паузу. — Вы сможете реализовать свои возможности и стать первооткрывателями. Лиза медленно поставила стакан, который до сих пор держала в руке: — Значит вы нас вербуете. — Я не вербую, — сказал он. — Я предлагаю вам выбор и называю его цену. Слушайте цену, потом решайте. — он разогнул пальцы и стал загибать по одному.— Вам дадут всё. Дома, деньги, помещения, аппаратуру, сколько попросите, людей — сколько найдёте. Ни один чиновник не задаст вам ни одного вопроса о расходах. Вы будете работать так, как вам не снилось здесь, в двух комнатах с ящиками. Но есть одно но. — И что же это? — спросила Лиза. — И вы не будете о своей работе писать. Тишина стала напряженной. — Совсем, — добавил Лейба. — Ни одной страницы. Ни здесь, ни за границей. Ни между строк. Ни в письме друзьям, если у вас есть друзья, — он повернулся к Лизе, — и матери. То, что вы найдёте, не будет существовать, для всего остального мира до решения правительства о его ознакомлении научного мирового сообщества. — Почему? — спросила Лиза. — Потому что это государственное дело, — сказал он. — И потому что я не буду вам врать: мое правительство хочет стать первым в разработке новой энергетики, монополистом. Ваша работа станет государственной тайной и о ней будут знать ограниченный круг людей, — сказал он. Ган встал и отошёл к окну. За окном был двор, верёвка с бельём и кот на ящике: — Вы не договариваете до конца, — сказал он, не оборачиваясь, — значит, там есть ещё что-то. — Есть. — Говорите. Лейба посмотрел на Лизу, потом на спину Гана: — Вы не сможете покинуть страну, которая станет для вас новой Родиной. Но, поверьте, вам там понравится. Ган обернулся.— И вы думаете, мы согласимся? — Я думаю, — сказал хозяин, — что вы вернётесь отсюда в лабораторию, к своему насосу, к ящикам, к этому ужасному кофе, и что-то из этого будет стоять у вас перед глазами. И вы будете думать не о моих словах, а о своём вопросе. — он помолчал. — Я, к сожалению, тоже когда-то был такой. Он встал, подошёл к двери и открыл её. Это было самое страшное в сцене: он не ждал ответа. Он просто открыл дверь и отошёл в сторону: — Я буду в этом пансионе до пятницы, — сказал он. — Потом уеду. Если вы решите не приходить — ничего не изменится, и я не стану вас искать. Я не смогу сказать, что мне вас жаль. Вам не будет от этого легче, но когда вы захотите все изменить, будет уже поздно. Лиза шла по лестнице первой и на площадке у фикуса остановилась: — Он сказал «мы назад уже не вернемся», — проговорила она. — И это он говорит нам, чтобы мы согласились. Похоже действительно для нас будут созданы наиболее благоприятные условия. Разве не об этом мы с тобой мечтали, выпрашивая у руководства университета необходимое для наших иследований? Ган резко остановился: — И как думаешь, куда нам предстоит перебраться? Шесть дней поездом, похоже что это на советскую Россию. Лиза покосилась на дверь, из которой они вышли: — Я бы не против посмотреть как эти русские живут после своей революции. А ты? Оба развернулись и вернулись к Лейбе. Лейба Лазаревич Фельдбин, вот уже пару лет как по документам значившийся как Лев Лазаревич Никольский, довольно потер руки при виде вернувшихся ученых. Осталось только посетить Ганноверскую высшую техническую школу, в которой учится некий Фриц Штрассман, который закончит обучение в следующем году. Зачем помимо ученых руководству ГПУ понадобился недоучившийся студент, советский разведчик не знал. Но ему предстояло убедить этого Штрассмана после выпуска из школы завербоваться для работы в Москве. Затем посещение Гёттингенского университета, где проходил стажировку после окончания в прошлом году Высшей школы в Пизе Энрико Ферми. Затем Лейбу ждали поездка в Париж для вербовки Ирен Кюри, поездка в Лондон для вербовки Эрнеста Резерфорда. В случае отказа на вербовку в Москву всех этих ученых приказано устранить, причем обставив все как несчастный случай или нападение грабителей. Честно говоря, согласие этой парочки облегчило задачу. Но Лейба готовился и к плану «Б», то есть физической ликвидации. ---------- Глава 10 Глава 10 Сталин внимательно просматривал папку с бумагами, которую я ему принес. Затем еще раз перечитал и начал задавать мне вопросы: — Насколько необходимы создания этих нескольких научных центров? Если вот этот, разрабатывающий новые виды стали и брони, а также этот, отвечающий за создание новых видов вооружения, и вот этот, в котором будут собраны все специалисты по авиастроению и даже возможно вот этот, в котором планируется развитие электроники, еще можно обосновать перед Совнаркомом как оборонные, то центр по изучению физики и химии вызовет вопросы. Насколько я понимаю, я должен выбить деньги на долговременные исследования, которые как мне пояснили, могут длиться десятилетиями. А здесь еще и приглашение специалистов из Германии с созданием и для них и для наших ученых таких условий жизни, которые обойдутся просто в огромную сумму. Вот, примерная цифра лишь только на строительство жилья для этих ученых. Тех сумм, которые предлагаешь потратить лишь только на строительство научного городка под Москвой, будет достаточно для того, чтобы более-менее накормить население небольшого города. Я уже не говорю о расходах на создание научной лаборатории. Да еще и требуешь, чтобы о этом проекте в правительстве знал только я. Поясните, Степан Иванович. — Да, этот проект самый дорогостоящий и на него уйдут годы. Но если мы не начнем его разрабатывать сейчас, то мы можем опоздать и наша страна окажется в числе отстающих. Сами видите как за последние десятилетия наука широко шагнула вперед. И именно благодаря физике и химии появились новейшие виды взрывчатки и даже отравляющие газы. Сталин с подозрением поинтересовался: — Скажи, Степан, ты же изучал философию, а не физику и химию. Почему ты решил, что сможешь разобраться в научных проблемах? — Именно поэтому я предлагаю нанять всех лучших ученых и предоставить им работу в нашей стране, уничтожая тех, кто отказался. Пока мировая экономика находится в состоянии глубокой депрессии после потрясений Первой мировой войны, обусловленной резким снижением объёмов и интенсивности международных потоков товаров, услуг и капиталов, ученых легче всего убедить заключить с нами контракт на длительный срок. Сталин откинулся на спинку стула и достал папиросу, затем взглянул на нее и сунул обратно в коробку: — Лишив буржуев возможности развивать свою науку, наша страна действительно сможет получить преимущество. И да, я согласен с тем, что не всем членам Совнаркома об этом нужно знать. Вот только остается важный вопрос финансирования. — Весной необходимо наладить промышленную добычу золота. Сталин горько вздохнул: — В прошлом году этот вопрос уже поднимался. Многие прииски и рудники пришли в упадок, оборудование изношено или сломано. Организовать доставку грузов в отдалённые золотоносные районы крайне сложно. Нехватка транспорта, топлива и других ресурсов серьёзно затормозит работу. В стране остро стоит проблема голода, и ресурсы решено направить именно на решение этой проблемы, а не на поддержание золотодобычи. Из-за тяжёлых условий, нехватки еды и появления банд многие приисковые рабочие покинули места, что привело к остановке работ на рудниках. Декретом СНК в восемнадцатом году была введена государственная монополия на золото и платину: вся добыча подлежала сдаче государству, частные сделки запрещались. При этом уже с конца семнадцатого года действовала национализация банков, а золото в слитках и монете изымалось у частных владельцев. То есть монополия была не только на добычу, но и на обращение, установленные тогда цены не покрывали себестоимость добычи. Это разоряло золотодобывающие предприятия, и они фактически прекратили работу. Затем Гражданская война в Сибири! Дело не только в цене. Твёрдая закупочная цена в условиях, когда всё остальное — хлеб, инструмент, лес, рабочие руки — дорожает, означала, что золотодобытчик получал обесценивающиеся деньги за товар, который молодое советское государство затем использовало по своему курсу. Себестоимость считалась в тех же обесценивающихся рублях, а реальный размен шёл по натуральному обмену. Поэтому прииски и рудники не просто «разорялись» — они останавливались и распродавали инвентарь, а старатели уходили на вольные старательства, что давало государству ещё меньше. С двадцать первого года политика поменялась — и поменялась именно из-за этой невыгодности. Разрешив НЭП, наше государство было вынуждено допустить частную добычу и ввести дифференцированные цены, привязанные к реальным затратам и к золотому эквиваленту. Иначе отрасль просто не дает валюты, а валюта позарез нужна для закупок. В прошлом году Совнарком пришел к выводу, что необходимо сфокусироваться на поддержке самых эффективных производств, таких «Лензолото» и «Енисейзолото», а в остальных районах начать проведение геологоразведки. Сталин все-так достал папиросу и закурил, затем несколько минут курил, собираясь с мыслями и, затушив окурок в пепельнице, продолжил: — После нашего прихода к власти золотой запас страны немногим превышал тысячу тонн. Постаралось Временное правительство, переправив за границу около пятисот тонн драгоценного металла. Ввиду трудностей с получением западных кредитов мы вынуждено расплачивались за импорт товаров первой необходимости национальным золотым запасом. Только шестьдесят паровозов, закупленных в Англии и Швеции, обошлись казне в двести тонн золота. Сто тонн было передано Германии в качестве репарации. В итоге к прошлому году казна сократилась еще на пятьсот тонн. Мы конечно пытались залатать дыры в бюджете, экспроприируя ценности у «имущих классов», однако закупка продовольствия, промтоваров, военной техники и снаряжения поглотила и эти средства. Главная причина того, что мы сейчас не сможем начать золотодобычу, в том, что мы пока не в состоянии в полной мере контролировать золотодобычу. Мы с трудом контролируем западную часть страны. Я пожал плечами: — Возможно, что после амнистии вернутся специалисты по золотодобыче, а профессиональных военных можно привлечь к охране приисков. — Возможно! Первый пароход уже отправлен в Константинополь за беженцами, а в Европе формируются составы для решивших вернуться. * * * Российские правители на протяжении целого века мечтали сделать город—колыбель православия русским. Императоры Александр I, Николай I, Александр II, Александр III и Николай II обдумывали и обсуждали с военачальниками планы операций по взятию под российский контроль столицы Османской империи и проливов Босфор и Дарданеллы. Последняя такая операция была запланирована на апрель 1917 года и не состоялась из-за случившейся в России революции. Три года спустя каждый десятый житель Константинополя, находившегося в то время под оккупацией стран Антанты, говорил по-русски. Но не потому, что вековая мечта сбылась, а потому что 29 октября 1920 года командующий русской армией барон Петр Врангель отдал приказ об эвакуации из Крыма. На 126 судах Россию покинуло более ста пятидесяти тысяч человек (в том числе более пятидесяти тысяч военнослужащих). Армейские части были размещены в лагерях в Галлиполи, Чаталдже и на острове Лемнос. Беженцы из России поселились в европейской части Константинополя, в трех районах — Галата, Пера и Шишли. На другой от Галаты стороне бухты Золотой Рог находится Гранд-базар, который посещали многие беженцы. Обычно не для того, чтобы что-то купить, а чтобы что-то продать. За переход по мосту сто лет назад взималась плата: 1 куруш с пешехода, 2 с пешехода с крупным багажом. Куруш европейцы, в том числе русские, называли пиастром. В одной турецкой лире было 100 пиастров. С русских беженцев сердобольные турки плату за переход по мосту не брали. Разноязычная пестрая толпа гомонила на Галатском мосту. Суетливые мальчишки в измызганных фесках с плитками шоколада, кубиками синьки и связками шнурков. Молчаливые меланхолические «сборщики податей» в своих нелепых капотах. Хрупкая девушка, зябко кутаясь в черный газовый шарф, стоит с маленьким золотым медальоном. Может быть, там еще вчера был портрет старушки мамы. Может быть, это последняя память о далекой могилке на Перекопе, где стынут под осенним дождем полусгнившие маленькие кресты. — Ярым лира… Ярым лира. В её больших серых глазах такая печаль… Гудит Стамбульский базар тысячью голосов, звенят трамваи, зловеще ревут гудки автомобилей, и, как ромашка в помойной яме, русская девушка срывающимся голосом бросает в этот хаос криков: — Медальон… Ярым лира. За золотой медальон девушка просила пол-лиры. 100 лир были месячной зарплатой госслужащего. Турки жаловались, что до войны на эти деньги можно было прожить, а после — никак. Беженцы за работу, не требующую квалификации (грузчик, водовоз, прачка, уборщица), могли получить 60–80 пиастров в день. На уличной торговле можно было заработать чуть больше, если повезет. 75 лир в месяц считались отличной зарплатой. Столько получали, например, служащие Русской морской аптеки. Аптека, работавшая «согласно требованиям российской фармакопеи», располагалась в Галате, в Андреевском подворье. Там же вели прием врачи различных специальностей. В Галате, рядом со старым стамбульским портом, в районе улицы Мумхане, находились три русских афонских подворья — Ильинское, Пантелеймоновское и Андреевское. В них останавливались паломники, направлявшиеся на святую гору Афон. На верхних этажах зданий были устроены церкви — Святого Пророка Илии, Святого Великомученика Пантелеймона, Святого Апостола Андрея Первозванного. В годы Первой мировой войны храмы были закрыты, часть имущества расхищена, некоторые монахи интернированы. Весь корпус Пантелеймоновского подворья снял в аренду некий господин Шнайдер — за 75 лир в месяц сроком на десять лет. Он пересдавал помещения — под кафе, рестораны и танцклассы. Зарабатывал до 1500 лир в месяц. В бывших монастырских помещениях день и ночь гремела музыка, веселились пьяные матросы с гулящими девицами. После капитуляции Османской империи подворья были возвращены церкви. Консул не существующей уже Российской Империи сумел добиться выселения танцклассов и питейных заведений из Пантелеймоновского подворья. Монастырские подворья смогли дать кров немногочисленным беженцам-счастливчикам. Менее удачливые и малоимущие снимали жилье в трущобах. Вот и эту несчастную девушку на одном из подворье ждала голодающая мать, старающаяся последнюю крошку хлеба отдать дочери. Их защита и опора, бывший инженер, скончался пару недель от тифа и последние гроши были потрачены. Гранд-базар в Стамбуле, с десятками тысяч магазинов, лавок и киосков, поднимается вверх от моста через Золотой Рог. Небольшая площадка примыкает с одной стороны к широкой лестнице мечети, а с других окаймлена разными киосками, столовками и харчевнями. Большинство столовок и харчевен в руках русских беженцев. Выстроены они на скорую руку из фанеры и обтянуты старыми рваными палатками. Над входами красуются вывески с буквами, выведенными безграмотно, аляповато и грубо: «Казбек», «Ростов», «Одесса-мама», «Закат» и т.д. Кое-где вывешены отдельно аншлаги, указывающие на особенность «ресторана»: «малороссийский борщ», «всегда горячие котлеты» и т.д. Цены вполне доступные для беженца, не имеющего за собой ничего, кроме той рваной одежды, что на нем. Наиболее крупная столовка, где собирается «вся знать» базарного беженства,— «Ростов-Дон». Содержатели его — человек шесть казаков и их бывший командир, есаул, которые продали седла, ковры, оружие и на эти деньги открыли столовку. Здесь же, за ситцевой перегородкой, на примусе и мангале готовят борщ и котлеты. На прилавке неизменные закуски: консервы, яйца, лук и здесь же две огромных бутыли от Кромского и Ко с надписью «перцовка» и «русская горькая». Столики, не в пример прочим столовкам, прикрыты листками старых газет. Выпить и закусить на Гранд-базаре можно было за несколько пиастров. Обед из двух блюд в столовой, открытой при общежитии № 8 для беженцев, стоил 17,5 пиастра. В столовой Земского союза — 15 пиастров, но по такой цене продавалось только 350 обедов в день. Американский Красный Крест бесплатно кормил 5000 беженцев, поставляя в три благотворительные столовые продукты и оплачивая покупку свежего мяса и овощей из расчета 5 пиастров на человека в день. Дети и больные дополнительно получали молоко, какао и сладкие бисквиты. Чашка свежезаваренного кофе, купленная на улице у торговца-турка, стоила 5 пиастров. Обеспеченная русская публика посещала русские рестораны европейской части. На улице Гран-рю-де-Пера рядом с российским посольством работали рестораны «Медведь» и «Яр». На той же улице располагался трехэтажный «Русский трактир Сарматова». Ресторан «Америка» рекламировал себя как 'среди всех русских ресторанов самый дешевый, самый чистый, с самыми вкусными обедами и ужинами. Когда русских ресторанов в Константинополе стало слишком много, некоторые не выдержали конкуренции и прогорели. Бывшие владельцы дружно переключились на новый бизнес — лото. В городе было зарегистрировано 428 лото, из которых 121 — в Стамбуле, 88 — в пригородах, 106 — в Галате и 113 — на Пера и в Шишли. Ежедневно владельцы лото получали в среднем 17 500 лир прибыли. На Гран-рю-де-Пера работало также множество русских комиссионных магазинов, в которых более удачливые беженцы продавали драгоценности, золото, серебро и меха, скупленные у менее удачливых беженцев за бесценок. К девушке подошел юноша лет двадцати в старом великоватом пальто: — Здравствуйте, Сашенька! Не вздумайте продавать свой медальон! Лучше пойдемте со мной к зданию нашего посольства. В советской торговой миссии прибывшие из Советов комиссары составляют списки всех желающих вернуться на Родину. — Вы наверное шутите, Мишель? — Вовсе нет. Вы что, совсем не читаете газеты? Советы объявили амнистию для всех, кто воевал против них и готовы бесплатно переправить всех желающих обратно в Одессу. А ваш отец и вовсе не был участником Белого движения, так что, вам и вовсе бояться нечего. В газетах пишут, что комиссары обещают предоставить всем беженцам равные права. — А как же ваша семья, Мишель? — Мой отец пока в раздумьях, но я уверен, что смогу его убедить. Мама совсем плохо, ей нужен врач, а того, что отец зарабатывает грузчиком, хватит разве что на одно посещение. Не говоря о лекарствах. Девушка схватила парня под руку и кивнула: — Пойдемте, Мишель. Хотя бы убедимся, что это правда. Гран-рю-де-Пера стала центром русского Константинополя благодаря тому, что на этой улице располагалось российское посольство. До сих пор над зданием еще реял старый бело-сине-красный флаг. Большой посольский двор. Когда-то сюда подкатывали блестящие экипажи и автомобили и старые умные дипломаты с привычными улыбками на бесстрастных лицах старались успокоить сильнее обычного бившееся сердце. И вот пришла рябая курносая кострома. С утра и до позднего вечера в оборванных, грязных английских шинелях, в стареньких потертых пальто толкутся во дворе люди с испитыми, исхудалыми лицами. Здесь создаются проекты самые фантастические, предприятия самые смелые, потому что судорожно, до боли остро хочется жить. Строят фабрики, совершают чудовищные коммерческие сделки, продают и покупают, организуют десятки предприятий, проявляют необыкновенную энергию, но по-прежнему голодны дни, угрюмы и страшны бессонные ночи. Длинные очереди выстроились в посольских канцеляриях. Какая пестрота надежд, требований, просьб! Вот отставной полковник с глубоко ввалившимися глазами, надорванным и хриплым голосом что-то невнятно говорит о бесплатном обеде, вот барышня, запинаясь и сильно нервничая, просит о пособии. Старушка с старинным ридикюлем хлопочет попасть в Сербию, где для многих земля обетованная. И те же разговоры о визах, о том, что жизнь безрадостна, тяжела и безрадостна, тяжела и голодна. В этом же здании с 1921 года разместилась советское торговая миссия. Очередь из желающих вернуться растянулась на сто метров и заканчивалась у кованных ворот, куда пускали небольшими партиями по пять-шесть человек. Чуть в стороне стояли с десятка два казаков в шароварах с лампасами. При виде вставших в очередь последними Мишеля и Александры, один из них удивленно присвистнул: — Мишель, а твой отец разве уже решил вернуться? Мишель развел руками: — Доброго дня, Еремей Никифорович! Он согласится, нам просто деваться некуда. Маме сами знаете, нужна медицинская помощь. Может и вы с нами? В газетах пишут, что Советы объявили о восстановлении казачества и возвращения бывшим владельцам части пахотной земли. Вроде как из казаков будут формироваться какие-то внутренние войска. Казак с лихо закрученным чубом хмыкнул: — Один раз Советы уже пообещали амнистию, а потом устроили в Крыму резню. Вот мы и гадаем, как бы нам из огня не попасть в полымя. Может в Сербию податься. Мишель растерянно ответил: — Не будут же комиссары в газетах врать! Все-таки их правительство закон приняли, после введения новой экономической политики в городах вроде как жизнь начала налаживаться. — Дай то Бог! — затем казак повернулся к своим друзьям — Ну как, браты! Поверим на этот раз комиссарам? — А давайте, попробуем. может своих родных сможем обнять. У меня и мать и отец на Дону остались. Айда записываться, пока места на пароходе еще есть! Смотри-ка, генерал Шатилов! Из подъехавшего автомобиля вышел генерал и направился к входу в посольство. Казак его окликнул: — Ваше превосходительство! Неужели и вы решились вернуться в Россию? Генерал остановился и, повернувшись ку казаку, ответил: — Я здесь по приказу главнокомандующего, полученному из Сербии. Господин барон получил от красных личное приглашение вернуться со всеми своими штабными офицерами. Я уполномочен прояснить условия, на которых можно вернуться на Родину. Казак удивленно произнес: — Надо же, сам генерал Врангель задумался о возвращении! Вот дела! ---------- Глава 11 Глава 11 Финансирование научных центров я решил обеспечить с помощью организации ограбления одного из Лондонских банков. Сталин, выслушав мой план операции поначалу расхохотался: — Значит мой заместитель по Комитету предлагает организовать банальное ограбление! Я невольно вспомнил юность, когда мои товарищи подобным образом добывали деньги на Революцию. Ты же понимаешь, что в случае провала эта операция ударит по имиджу нашей республики? У нас на носу съезд РКП(б). Президиум ЦИК РСФСР образовал несколько комиссий, чтобы параллельно проработать разные части будущей Конституции и уголовного кодекса. Среди направлений: положения о введении совета министров и министерств, бюджетная комиссия, разработка вопросов о Верховном суде и Комитете государственной Безопасности, утверждение государственных символов, работа над положением о ЦИК СССР и над персональным составом министерств. Да и само название Союз Советских социалистических республик вызовет вопросы: найдутся те, кто заявит, что раз республики автономные, то и в названии страны это слово должно присутствовать. А ты вместе со своими сотрудниками предлагаешь отвлечься и отправиться в Лондон! Сталин взял в руки планируемый мною бюджет на содержание научных центров и вздохнул: — Надеюсь, что ты сам не планируешь лично податься в Англию? — Нет, для этого есть надежные люди в госбезопасности. — Хорошо, только предупреди своих казаков, что если их захватят полицейские, то они должны ссылаться на белоэмигрантские организации, таким образом решившие поправить свои дела. План ограбления в форме полицейских довольно оригинален. Желательно эту операцию провести без жертв. Я решил отправить в Лондон десяток лучших, отправив с ними четверых сотрудников ГПУ со знанием английского языка. Граф Алексей Алексеевич Игнатьев, согласившийся после Революции работать на советскую разведку, пообещал помочь с проведением нашей операции и передал советскому правительству денежные средства, принадлежавшие России (225 млн франков золотом) и вложенные на его имя во французские банки. На эти деньги первым делом закупили зерно пшеницы и ржи для весеннего посева, стада породистого скота, в том числе крупного рогатого и свиней, под которых срочно организовали три экспериментальных совхоза, которые должны были использовать передовые методы сельского хозяйства и селекцию. По инициативе Николая Вавилова Народный комиссариат земледелия РСФСР создал сеть опытных селекционных станций — они стали отделениями Государственного института опытной агрономии. В 1923 году в работе участвовали 115 отделений и станций, которые изучали и испытывали разные формы полезных растений в самых разных почвенно-климатических условиях страны — от субтропиков до тундры. В 1923 году в советской зоотехнии и генетике шёл активный поиск новых путей — учёные закладывали основы для будущего прорыва в селекции. Павел Николаевич Кулешов в 1923 году разработал первые советские нормы кормления молочного скота и предложил метод оценки питательности кормов по их продуктивному действию — в овсяных кормовых единицах. Это был практический шаг: теперь можно было точнее подбирать рацион, чтобы раскрывать генетический потенциал животных. А ещё Кулешов одним из первых подчеркнул: для серьёзного прогресса в животноводстве критически важно опираться на генетику. Ефим Федотович Лискун с 1923 года возглавил кафедру крупного рогатого скота в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева. До этого Лискун создал в Петрограде Зоотехническую лабораторию — по сути, первое в России научно-исследовательское учреждение по животноводству. Михаил Фёдорович Иванов. Именно по его инициативе (вместе с Б. М. Завадовским) из Англии начали завозить английскую крупную белую породу свиней. Н иколай Константинович Кольцов в 1923 году он заканчивал Московский зоотехнический институт и неожиданно для себя получил предложение возглавить отдел генетики овец на Центральной генетической станции Наркомзема. Его интересовали конкретные генетические механизмы — например, в каракулеводстве. Еще в октябре 1920 года в Москве при Институте экспериментальной биологии было создано Русское евгеническое общество. * * * Отделение на Саутгемптон-роу, вечер пятницы, без десяти семь. Машина, чёрный «Остин», взятый напрокат в Хаммерсмите на имя человека, который через неделю уехал в Канаду, — остановилась не у банка, а в тридцати шагах, у пекарни. Полицейские машины не паркуются прямо у дверей: это выглядит как театр. Сержант вошёл первым, придержал дверь, пропустил человека в штатском, потом констебля. Шлем он не снял. — Добрый вечер. — голос ровный, усталый, как у человека, который повторяет это в двадцатый раз за смену. — Мистер Хоуэлл? — Мистер Хоуэлл ушёл в четверть седьмого, — сказал кассир.— Знаю, — сказал сержант. — Мы к нему и ехали. — он показал бумагу, сложенную вчетверо, но не развернул. — По ордеру. Речь не о вас, не волнуйтесь. Речь об одном из ваших вкладчиков. Мы должны изъять содержимое его ячейки, и, к сожалению, это надо сделать до закрытия. Кассир был человеком двадцати восьми лет, и вся его жизнь умещалась в две вещи: аккуратность и страх ошибиться: — Мне нужно позвонить мистеру Хоуэллу .— Телефон в кабинете заперт, — сказал сержант. — Я знаю. Мы уже пробовали звонить сверху, из участка. — он вздохнул. — Слушайте, у меня нет времени на процедуру, а у вас нет полномочий. Давайте сделаем так: вы откроете, я при вас положу всё в конверт, конверт опечатаем вашей же печатью, и вы поставите свою подпись на двух бумагах. Одну оставите себе. Завтра утром вы отдадите её мистеру Хоуэллу, и он будет ругаться на меня, а не на вас. Конверт оставите для начальства. Вот и всё. Кассир колебался ещё секунды три.— Хорошо. Только я должен записать в журнал. — Записывайте, — сказал сержант. — Число, время, чьё распоряжение. Только название участка пишите полностью, а то потом будет путаница. Он продиктовал название настоящего участка. Кассир повел сержанта в хранилище. Открыв его, кассир с ужасом увидел револьвер в руке полицейского: — Это ограбление, прошу вести себя тихо. Сколько наличных в вашем отделении: — Почти четыреста тысяч фунтов стерлингов купюрами и золотыми монетами и еще сто тысяч стерлингов собрано для передачи в центральный офис и последующего уничтожения — купюры в плохом состоянии. Помимо наличных есть акции различных компаний. А содержимое ячеек мне не известно, впрочем некому, кроме клиентов банка неизвестно. Открывайте ячейки, пока мы будем выносить содержимое вашего хранилища и вы останетесь живы. Минутой позже в здание банка ворвались семеро казаков, остальные трое контролировали с улицы. Двери банка закрыли на замки и началась работа грузчиков. Связанные работники банка с ужасом сидели на полу одной их комнат, ожидая своей дальнейшей участи. Деньги складывали в брезентовые сумки, сумки относили к выходу. Затем к выходу подогнали грузовик и его кузов заполнили мешками. Перед уходом сержант снял шлем и вытер лоб платком. На утро управляющий банка вызвал полицию. II. Протокол допроса Управление полиции, дивизион, 28 апреля 1923 года Допрос свидетеля: Хейл, Артур Джеймс, 28 лет, кассир Допрашивает: инспектор М. Барратт Присутствует: сержант Т. Кроуфорд. В. Ваше полное имя и должность. О. Артур Джеймс Хейл, старший кассир отделения акционерного банка на Саутгемптон-роу. В. Сколько времени вы там служите? О. Шесть лет и четыре месяца. В. Опишите, что произошло вчера около семи вечера. О. В семь без десяти я закрыл кассу. Книга сошлась. Потом я увидел в окне полицейского. Вернее, сержанта. В. Почему «вернее»? О. Потому что теперь я не знаю, был ли это сержант. У него были сержантские нашивки. В. Опишите его.О. Высокий. Не очень высокий — выше меня. Седые усы, коротко подстриженные. Широкий в плечах. Синий мундир, шлем по форме. В. Возраст? О. Сорок пять. — пауза. — Или тридцать пять. В. Это большая разница, мистер Хейл. О. Я знаю. — пауза. — У него был шрам. На левом запястье, от ожога. Он закатал рукав, когда подписывал. В. Зачем он закатал рукав? О. Не знаю. Он… он был в помещении, было жарко. В. В помещении было жарко? О. Нет. — Пауза. — Было прохладно. Дело шло к вечеру. В. Значит, он закатал рукав без причины. О. Я не сказал, что без причины. Я сказал, что не знаю причины. В. Хорошо. Он был в шлеме? О. Да. Весь разговор. Кроме конца. В. На конце он снял шлем? О. Да. И вытер лоб платком. В. И вы тогда подумали? О. Что он устал. В. Вернёмся к бумаге. Вы видели ордер? О. Он показал сложенную бумагу. Не развернул. В. Вы не попросили развернуть? О. Нет. В. Почему? О. — долгая пауза. — Мне не пришло в голову. В. Вам не пришло в голову попросить документ у человека, который пришёл изъять содержимое ячейки? О. Мне пришло в голову, что я не имею права требовать документ у полиции. В. Но вы имели право. И обязанность — сверить. О. Да. — Пауза. — По инструкции — да. В. Вы записали распоряжение в журнал? О. Да. Число, время, наименование участка. В. Покажите запись. —Предъявляется страница журнала. — Здесь написано: «Уолворт-роуд, по ордеру, сержант… » Имя не указано. О. Он не назвал имени. В. Вы не спросили имени? О. Я спросил. Он сказал: «Сержант, этого достаточно». В. Он так сказал? О. — Пауза. — Не помню, чтобы он так сказал. В. Что вы помните? О. Я помню, что не записал имя, потому что… — пауза. — Потому что мне показалось неудобным спрашивать. В. Вам показалось неудобным спросить имя у полицейского, который изымает семь тысяч фунтов. О. — Молчание. В. Мистер Хейл, в участке на Уолворт-роуд нет сержанта, соответствующего вашему описанию. В соседних дивизионах тоже. Я проверил. О. Значит, он не оттуда. В. Откуда же? О. Я не знаю. Я кассир. В. Вы сказали «сержант с нашивками». Нашивки были настоящие? О. — пауза. — Я не рассматривал. В. Вы служите шесть лет в отделении, где дважды в месяц бывает полиция с инкассацией. Вы видели сержантов сотни раз. Вы бы заметили подделку? О. — долгая пауза. — Я думал, что заметил бы. В. А теперь? О. Теперь я думаю, что нет. В. Вы подписали две бумаги. Одна осталась у вас. Где она? О. У меня в столе. В. Вы её читали? О. Да. В. И что в ней написано? О. — Ничего. В. Как — ничего? О. Там напечатано: «Изъято по распоряжению», номер, дата. И больше ничего. Нет фамилии, нет подписи должностного лица. Только моя подпись и печать банка. В. Мистер Хейл, я задам вам последний вопрос, и прошу ответить прямо. Если бы этот человек вошёл сейчас в эту комнату, вы бы его узнали? О. — Долгая пауза. — Я узнал бы усы. В. Только усы? О. Я узнал бы шрам. В. А лицо? О. — молчание. — Я смотрел на шлем. В. И вы не можете описать лицо. О. — Я могу сказать, что он был седой. И что у него была красная полоса на лбу от ремня. — Пауза. — Я запомнил полосу. Полосу я запомнил лучше, чем лицо. Записано верно: сержант Т. Кроуфорд. Допрос окончен в 11:40. Свидетель предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний. * * * Похищенное грузовик доставил в порт, в котором его содержимое перешло на борт парохода, отправляющегося во Францию. Деньги и ценности, которые хранились в ячейках, решено было использовать для финансирования финансовой пирамиды. Игнатьев к этому моменту арендовал несколько помещений в Париже и провел рекламную компанию нашей пирамиды. Благодаря грамотно организованным вбросам в СМИ вся Европа заразилась золотоискательством. Некая золотодобывающая компания, зарегистрированная в Швейцарии и купившая за сущие гроши в пустыне посреди Африки несколько квадратных километров песка, объявила о обнаружении огромного золотоносного месторождения, начав продавать во Франции свои акции, при этом объявив, что компания через месяц начнет скупать свои акции, причем цены станут формироваться произвольно, по принципу «сегодня дороже, чем вчера». Через месяц по всей стране открылись дополнительные офисы, в которых помимо продажи началась их скупка по повышенной цене. Через неделю после этого акции ценой сто франков принимались уже по сто тридцать, еще через неделю — по сто пятьдесят франков. Было объявлено, что те, кто приобрел акции, через год получат их стократную стоимость. Якобы за год золото будет добываться вагонами. Французы бросились скупать акции, в надежде через год озолотится. Золотой лихорадкой заболели соседние Великобритания и Германия, в которых так же открылись филиалы компании. Еще через четыре месяца компания объявила о обнаружении на выкупленных ею землях месторождения изумрудов, предъявив несколько необработанных крупных камней журналистам на пресс-конференции. Вложенные деньги уже принесли десять миллионов фунтов стерлингов (франки и марки сразу же обменивались на твердую валюту). Через подставные фирмы в Германии и Англии закупались станки и оборудование, были созданы совместные немецко-советские предприятия. Прошел год с момента подписания Рапалльского договора во время Генуэзской конференции. Со стороны РСФСР договор подписал Георгий Чичерин, со стороны Германии (Веймарской республики) — министр иностранных дел Вальтер Ратенау, который восстановил дипломатические отношения.Добились взаимного отказа от претензий на возмещение военных расходов и убытков, включая вопросы с военнопленными. Германия признала национализацию немецкой собственности в РСФСР и отказывалась от претензий к советскому правительству по этому поводу при условии, что РСФСР не будет удовлетворять аналогичные претензии других стран. Стороны обязывались применять принцип наибольшего благоприятствования в торговле и экономическом сотрудничестве. Германское правительство заявило о готовности помогать немецким фирмам развивать деловые связи с советскими организациями. Одновременно в Германии с помощью Коминтерна началась зачистка основателей Немецкой рабочей партии (DAP), переименованной в 1920 году в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП): под колесами автомобилей и просто от удара ножом погибли Антон Дрекслер, Карл Харрер и новый председатель партии Адольф Гитлер со своими соратниками Дитрихом Эккартом, Эрнстом Рёмом, Альфредом Розенбергом и Готфридом Федером. Затем были ликвидированы генералы Эрих Людендорф и Пауль фон Гинденбург, Хайс, Эрхардт, Макс Шойбнер-Рихтер и Россбах. С помощью денег, полученных от финансовой пирамиды были созданы и вооружены военные отряды «Союза красных фронтовиков» и молодёжного крыла «Красный фронт молодёжи» (Rote Jungfront) под руководством Эрнста Тельмана. Их лозунг «Рот фронт!» стал интернациональным паролем революционеров. В начале мая сотрудниками ГПУ РСФСР была спланирована и проведена в Германии ночная операция под названием «Длинные ножи». Как когда-то католики вырезали за ночь гугенотов в Париже, так и в одну ночь в Берлине и еще нескольких крупных городах были убиты все члены штурмовых отрядов и большинство членов НСДАП. В течении последующей недели продолжалась охота на нацистов. Веймарская республика вздрогнула от ужаса, обнаружив утром после ночи «Длинных ножей» тысячи трупов. Членов «Молодежного союз НСДАП» отлавливали и избивали. Власти поначалу хотели вмешаться и начать преследования Союза красных фронтовиков. Однако встреча Чичерина и нового министра иностранных дел Германии Фредерика фон Розенберга повлияла на отношение немецкого правительства к происходящему. Рейхсканцлер Вильгельм Куно был вынужден уступить русским в обмен на обещание помощи в укреплении немецкой экономики. В январе 1923 года в обеспечение выплаты Германией репараций франко-бельгийские войска оккупировали Рурскую область, ключевой промышленный район Германии. Официальным поводом стало то, что Репарационная комиссия зафиксировала срыв Германией поставок угля и леса в счёт репараций по Версальскому договору. Французские власти рассматривали производственные мощности региона (шахты, заводы) как «производственный залог»: если Германия не платит деньгами, пусть платит натурой. Попытка Куно бороться с оккупацией путём«пассивного сопротивления» обернулась неудачей: государственный бюджет не выдержал объёма выплат жителям бастующего Рура. Инфляция также приобрела невиданный размер. Русские пообещали оказать Германии кредит под небольшой процент на десять лет. Куно согласился и, получив советские деньги, смог добиться освобождения Рурской области и восстановления ее предприятий, которые по договору стали частично принадлежать РСФСР. В самой РСФСР в мае начался Съезд РКП (б). ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Попаданец МУР 1923 ----------