Кукольница из старого города Анна Лерн Инженер-аниматроник в теле беременной баронессы - это лишь начало кошмара. Киру обвиняют в убийстве, которого она не совершала, и единственное спасение - побег. В пыльной тишине мастерской старого часовщика, среди замерших шестерёнок и пружин, знания становятся её главным оружием. Однако самым непредсказуемым элементом этой жизни оказывается мужчина, чьего внимания стоит опасаться больше, чем полиции. Это история о женщине, которая сумела перекроить само время, чтобы найти в чужом столетии своё подлинное счастье. Х. Э. ВЫКЛАДКА ПОКА 3-4 РАЗА В НЕДЕЛЮ Книга пишется в рамках литмоба - "Мама-попаданка2" https://litnet.com/shrt/p46V ==================== Глава 1 Октябрь в этом году выдался дрянным. Бесконечный серый дождь вторые сутки барабанил по панорамному окну мастерской. Я затянула потуже пояс рабочего фартука и привычным жестом заложила за ухо прядь волос, в которой уже отчётливо проглядывала серебристая нить. - Ну что, детка, давай посмотрим, где у тебя коротнуло, - с тяжёлым вздохом обратилась к огромному стальному скелету, который занимал добрую половину верстака. И закашлялась. Это всё многолетнее курение давало о себе знать… Я курила двадцать лет из своих сорока семи, поэтому голос у меня был хриплым и довольно неприятным. С командными нотками. Причём я всегда любила крепкое словцо, считая, что хороший мат заменяет три сеанса психотерапии. Щёлкнув зажигалкой, закурила очередную сигарету. Дым заполнил лёгкие, принося кратковременное успокоение. Мастерская по созданию сложной аниматроники для театров и парков аттракционов была моим домом. Потому что в настоящем доме было до зубной боли пусто и неуютно. Ни мужа, ни детей, ни даже кота, который бы пакостил и требовал еды. Но детей я никогда и не хотела. Никогда. При мысли о материнстве внутри меня срабатывал предохранитель. Я слишком хорошо помнила свою мать, вечно «весёлую», пахнущую дешёвым вином, которая могла забыть забрать меня из детского сада, потому что новый кавалер принёс бутылку коньяка. Задушить ребенка гиперопекой из страха повторить её ошибки? Нет уж. Я выбрала свободу и ни к чему не обязывающие связи. В моей жизни иногда появлялись мужчины. Обычно такие же технари или художники задерживались на пару ночей и исчезали, не оставляя следов на территории. Меня это устраивало. Я отложила паяльник и, прихватив стакан крепкого остывшего чая, перебралась на широкий подоконник. За панорамным окном расстилался октябрьский город — серый, неуютный... Мокрый асфальт вспыхивал под огнями фар проносящихся машин. А разлапистые листья клёна прилипали к стеклу, чтобы тут же оторваться и упасть в огромную лужу. Глядя на этот унылый пейзаж, я невольно провалилась в воспоминания, где была ещё совсем другой. В Бауманке мы встретились с Марком. Он был настоящим красавцем - высокий, с белоснежной улыбкой и яркими глазами, опушёнными длинными ресницами. Я любила его всем сердцем, и тогда казалось, что это навсегда. Мы встречались до самого диплома, даже попытались свить гнездо в крошечной съёмной однушке, где вместо занавесок окна закрывали старые обои. Но жизнь внесла свои правки. Марк всегда мечтал о большем. После выпуска он получил заманчивое предложение из-за границы. А я не смогла оставить умирающую от цирроза мать. И вот буквально неделю назад мы с Марком столкнулись у входа в «Метрополь». Я как раз пробегала мимо, пытаясь срезать путь к кофейне, и узнала его мгновенно. Мой бывший любовник выглядел шикарно: безупречное кашемировое пальто песочного цвета, ухоженная бородка, тонкий аромат дорогого парфюма. Рядом, держа его под руку, шла женщина с идеальной укладкой и тем самым лоском, на который потрачено целое состояние. Марк тоже увидел меня, нахмурился, вглядываясь в черты лица. И вдруг его лицо озарилось узнаванием: - Секира? Это ты?! Секирой меня прозвали в группе за непрошибаемый характер и полное отсутствие страха. Я была единственной девчонкой, которая могла полезть в драку, защищая слабого первокурсника от подвыпивших мажоров, или в одиночку за ночь перебрать движок автомобиля. И в этот момент мне впервые за много лет стало не по себе. За убогость своей старой куртки и шапки, усыпанной катышками. Да, у меня была возможность одеться лучше, но мне это было не нужно. Я даже как-то не задумывалась об этом. - Я. Спутница Марка состроила недоумённую гримаску, оглядывая меня с головы до ног. Этот брезгливый взгляд ухоженной женщины обжёг сильнее, чем случайная капля раскалённого припоя. - Иди в машину, Лена, - обратился к ней Марк, не отводя от меня взгляд. - Я сейчас приду. Пожав плечами, его спутница развернулась и, стуча каблучками, пошла к припаркованной у обочины Aуди. - Как ты поживаешь? – взволнованно поинтересовался бывший любовник. - Господи, сколько же лет прошло! Столько воды утекло... Общаешься с кем-то из наших? - Нормально поживаю, - мой голос прозвучал почти враждебно. Хотелось буквально провалиться сквозь этот проклятый мокрый асфальт. Гнетущий удушливый стыд сдавливал горло. - Работаю. С нашими вижусь иногда. С Пашкой Маликовым работаем вместе. Слушай, ты меня извини, Марк. Я спешу. Рада была повидаться. Я засунула руки в карманы и быстро пошла прочь, ввинчиваясь в толпу прохожих. Ноги в тяжёлых ботинках казались чужими. - Кира! Кира, постой! – крикнул Марк мне вслед, но я не обернулась. Только втянула голову в плечи и прибавила шагу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой болезненный узел… Я глубоко затянулась и прижалась лбом к прохладному стеклу. - Дура ты, Секира… Старая курящая дура. В груди неприятно кольнуло. Уже в третий раз за день. Я поморщилась, невольно прижав ладонь к грубому полотну фартука, и выругалась сквозь зубы. - Твою ж налево… Совсем не вовремя! Затушив окурок, я вернулась к верстаку. А закончила только когда за окном окончательно стемнело и город превратился в россыпь размытых огней. На меня навалилась свинцовая, совершенно непривычная усталость. Тело стало будто чужим. В этот момент дверь мастерской с грохотом отъехала в сторону, и в проёме показалась вихрастая голова Пашки, одного из лучших механиков. - Мать, кончай это неблагодарное дело! - весело гаркнул он. - Пошли винишко пить! У Сани сын родился, три пятьсот счастья! Все уже в каптёрке собрались, тебя только ждём! - Иду! – крикнула я в ответ, стаскивая рабочий халат, под которым была привычная чёрная майка. Взгляд скользнул по мозолистым рукам. В голове вдруг промелькнула совершенно дикая, абсурдная мысль: «Надо расслабиться... А может, реально — в отпуск? В салон красоты сходить?..». Я замерла на секунду, представив себя в розовом халате среди ароматных свечей и рассмеялась собственному воображению. ---------- Глава 2 …Кто-то дышал на меня горячим, пропитанным кислым перегаром дыханием. Это было настолько мерзко, что я невольно скривилась, ощущая, как огнём саднит левую щёку. «Что со мной такое? - мелькнула вязкая мысль. - Чувствую себя как побитая собака… И эта тошнота… Вроде бы вчера пила мало, Сашка же нормальное вино приволок…» В голове вдруг ослепительно яркой вспышкой пронеслось последнее воспоминание: салон такси и эта чудовищная, разрывающая рёбра боль в груди. Тьма. Паника. Смерть? Стоп. Какая смерть, если все чувства на месте? Я резко распахнула глаза и замерла. Прямо надо мной, почти касаясь лица, склонился старик. Это лицо, иссечённое глубокими морщинами, походило на печёное яблоко, густо покрытое сизой сеткой лопнувших сосудов. Маленькие, заплывшие жиром и злобой глазки смотрели на меня с яростью. А из полуоткрытого рта с жёлтыми зубами вырывался тот самый тошнотворный дух. Попытавшись отстраниться, я опустила взгляд и обомлела. Незнакомец был одет в некое подобие короткого жилета из тёмной шерсти, из-под которого выбивалась сорочка с невероятно широкими рукавами и жёстким, непривычно высоким воротником, подпирающим небритые щёки. Дорого-богато, но будто из музея. Старик вдруг вцепился мне в подбородок, больно вдавливая грязные пальцы в кожу. Его лицо оказалось так близко, что я видела каждую лопнувшую жилку в его глазах. - Очнулась, дрянь? - процедил он, обдавая меня вонью изо рта. - Не вздумай сдохнуть, слышишь? Мне из-за твоей никчемной тушки лишние проблемы не нужны. Умрёшь - в овраг выкину, как дохлую кошку. - Слышь, клоун, - я с силой ударила по сжимавшей лицо руке, отшвыривая её. – Ещё раз прикоснёшься ко мне, я тебе пересадку верхних конечностей в тазобедренную область организую. Вставлю так, что моргать будет трудно. И в ту же секунду похолодела. Где мой прокуренный хриплый рык? Из горла вылетел чистый, звонкий, почти девичий голос. А слова? Я хотела сказать это на русском, со всеми привычными матерными связками, но язык, повинуясь какой-то чужой памяти, выплеснул гортанные резкие фразы… на немецком диалекте? Меня прошиб холодный пот от затылка до пяток. Щека, которую саднило, отозвалась резкой пульсирующей болью, а следом заныло всё тело - плечи, спина, рёбра. Меня что, избили? Старик на мгновение онемел от такой наглости. Его лицо ещё сильнее побагровело, он мелко затрясся, брызжа слюной: - Что?! Ты на меня свой поганый рот открыла, неблагодарная тварь?! Гад замахнулся и наотмашь ударил меня по лицу. Голова мотнулась, в глазах на секунду потемнело, а по губе и подбородку поползла горячая липкая струйка крови из разбитого носа. Но меня это лишь привело в звериную ярость. - Да ты вообще охренел, дед?! - рявкнула я и подскочила на кровати. Моя пятка с хрустом впечаталась прямо в центр этой отвратительной морды. Старик охнул, захлебнулся собственным криком и, потеряв равновесие, рухнул спиной на дощатый пол. Перед моими глазами стояла красная пелена. Адреналин бурлил в венах, вымывая остатки здравого смысла. Я легко спрыгнула с высокой кровати. Тело показалось на удивление гибким, почти невесомым, если бы не странное ощущение смещенного центра тяжести. Подойдя к распластавшемуся на полу уроду, который прижимал ладони к окровавленному лицу, я занесла ногу для повторного удара. Но в этот момент мой взгляд упал на собственные руки, а затем ниже. Я замерла, изумленно приоткрыв рот. Нога застыла в воздухе. На мне была длинная, до пят, белоснежная сорочка из тончайшего батиста с кружевными оборками. Но не кружева заставили сердце испуганно сжаться. Под тонкой тканью совершенно недвусмысленно выпирал округлый живот. - Ну, приплыли, Секира… Это что за лишняя деталь в конструкции? - выдохнула я, мгновенно позабыв и о поверженном старике, и о разбитом носе. Медленно опустив ногу, провела ладонями по этой новой, пугающей выпуклости. Живот был твёрдым, теплым и очень даже настоящим. Судя по объему, шёл уже добрый пятый месяц. Я огляделась, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Что это за место? Огромные дубовые шкафы, резные панели на стенах, тяжёлые бархатные портьеры цвета бычьей крови, едва пропускающие тусклый свет осеннего утра. В углу поблёскивало золотом распятие, а над камином висела чья-то суровая физиономия в мундире. Я метнулась к зеркалу, висящему в простенке между двумя высокими окнами. И замерла, вцепившись пальцами в деревянную раму. Брови медленно поползли вверх. А потом из моего рта вылетело такое заковыристое многоэтажное ругательство, что даже стонущий на полу дед замолчал. На меня из зеркала смотрело чужое молодое лицо. Девушка лет двадцати с небольшим. Волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам, огромные синие глаза, опушённые густыми темными ресницами, смотрели с безумным выражением взрослой, прожившей жизнь женщины. Блондинка была высокой и стройной, если не считать выпирающего живота. Лицо и тело красотки напоминали карту боевых действий. Синяк под глазом, багровая ссадина на скуле, а на плечах следы пальцев и кровоподтёки всех цветов радуги. От ужаса происходящего на меня накатила такая волна тошноты, что мир перед глазами закачался. Я заметалась по комнате и увидела изящную фаянсовую вазу, стоявшую на мраморной столешнице умывальника. Меня вывернуло в неё горькой желчью. Опустошив желудок, я привалилась лбом к прохладной стене, а потом снова подошла к зеркалу. Ничего не изменилось. На меня всё так же смотрела избитая блондинка. Старик, хрипя, всё-таки смог подняться с пола. После чего рванулся ко мне, вытянув руки со скрюченными пальцами. Я резко развернулась, перехватила конечность зарвавшегося деда в районе запястья и вывернула её за спину. Он взвыл от боли. - Чего орёшь, гнида? Не нравится? - угрожающе прошипела я прямо в ухо этому негодяю, подталкивая к двери. И, рванув створку на себя, вышвырнула старика в коридор. - Пшёл вон! Послышались захлёбывающиеся проклятия, топот, но мне было плевать. Я начала мерить шагами комнату, пытаясь разобраться в происходящем. Мысли появлялись одна абсурднее другой. ---------- Глава 3 Я подошла к окну и резко отдёрнула штору. Зажмурилась, а потом медленно открыла глаза. - Твою ж... Передо мной открывался вид на мощёную булыжником площадь. Никаких проводов. Никакого асфальта. Ни одного рекламного щита или вывески с неоном. Зато здесь разъезжали кареты, а по тротуарам прогуливались мужчины в высоких цилиндрах, с дамами в необъятных юбках. Чуть дальше, над крышами соседних особняков, виднелся острый шпиль собора. Я жадно всматривалась в детали архитектуры: никаких пластиковых окон, никаких кондиционеров на фасадах… Прижала ладонь к стеклу - оно было неровным, с крошечными пузырьками воздуха внутри… Господи, а ведь в этом времени ещё нет антибиотиков… А чужое тело беременно! Вот что пугало меня больше всего. - Ничего... Спокойно. Без паники. Как-то же женщины справлялись? Вон, целая площадь народу внизу… кто-то же их всех на свет произвёл. Человечество не вымерло. Значит, и я справлюсь, - прошептала я и застонала, не в силах принять абсурдность ситуации. На меня накатила слабость. Беременность и побои сделали своё дело. Состояние было настолько неприятным, что перед глазами начали плясать разноцветные круги. Я опустилась на кровать, чувствуя каждую ссадину и тупую боль в животе, и провалилась в тревожное забытье. Из него меня вывел скрежет ключа в замке. Я не шевельнулась, оставаясь лежать на боку, наблюдая за дверью сквозь ресницы. В комнату осторожно вошёл барон. Он замер у порога, напряженно вглядываясь в мою фигуру. Убедившись, что я не реагирую, старик чуть отступил и бросил кому-то в коридор: - Спит. Заходите. И сразу же в спальню вплыло нечто монументальное. Это была женщина пугающего объёма, затянутая в совершенно безвкусное платье цвета вишни с таким количеством рюшей, что казалась горой. Заплывшее и капризное лицо венчала нелепая причёска: башня из накрахмаленных локонов, в которую были зачем-то воткнуты шёлковые розы. Эта «ватрушка» подошла к кровати и, склонившись, обдала меня запахом пудры и чего-то приторно-сладкого. - Проснись, Катарина! - визгливо потребовала она. - Почему ты спишь в такое время?! Я открыла глаза и села в кровати, пытаясь угадать, кто это. - Твой супруг жалуется, что ты ведёшь себя как безумная! Ты хоть понимаешь, какой позор ляжет на нашу семью? Где твоя покорность, Катарина? Тебя учили быть достойной женой! Мне, твоей матери, стыдно за тебя! Ага! Так это мать бедной Катарины! - Меня вообще-то избивают, - спокойно ответила я, указывая на синяк под глазом. - А вы пришли ко мне и читаете нотации? Ватрушка на секунду осеклась, её маленькие глазки испуганно метнулись к барону, который стоял у окна, а затем она снова набросилась на меня, но уже полушёпотом: - Сама виновата! Значит, было за что! Муж имеет законное право приструнить жену, если она заходит слишком далеко в своей дерзости. Ты что же, хочешь, чтобы он перестал присылать нам деньги? Ты хоть представляешь, на что я буду содержать твою сестру и наш дом, если ты разрушишь этот брак?! Ты должна ползать перед супругом на коленях и вымаливать прощение, пока он не передумал нас обеспечивать! Барон, до этого молча наблюдавший за сценой, наконец подал голос: - Мне кажется, фрау фон Бадени, тут уже ничего не исправить. Ваша дочь окончательно лишилась рассудка. Я не намерен терпеть её в своём доме и рисковать репутацией рода. Забирайте вашу дочь. Увозите её в своё имение сегодня же. Условие будет только одно, и оно не обсуждается: когда Катарина разродится, вы немедленно передадите младенца мне. Моему наследнику не место в доме умалишённой. Как только ребёнок окажется у меня, я добьюсь расторжения брака. Вы получите свои отступные, а Катарина может катиться на все четыре стороны или гнить в вашей глуши. Мне всё равно. «Фрау фон Бадени... - я зацепилась за это обращение. - Так, немецкий. Однозначно. Где у нас так обращаются к женщинам? Германия? Но Германия сейчас - это куча мелких княжеств и королевств: Пруссия, Бавария, Саксония... Австрия?» Тем временем мать Катарины бросилась к барону и чуть не распласталась в поклоне. Пухлые руки женщины вцепились в расшитый обшлаг сюртука, а челюсть мелко задрожала. - Герр барон, умоляю вас! Не принимайте поспешных решений, заклинаю вас памятью вашего покойного батюшки! Катарина просто не в себе, это временное... это всё её деликатное положение! Не разрушайте ваш союз, барон! Старик только сильнее раздул щёки. Он выпрямился, став похожим на старого ощипанного индюка, который пытается казаться грозным властелином. И брезгливо высвободил рукав из пальцев тёщи. - Поздно, Агата, - буркнул барон, глядя поверх её кудрявой башни. - Моё терпение лопнуло. Я не желаю видеть Катарину в своём доме! Он вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Фрау Ватрушка развернулась ко мне. Её лицо пошло багровыми пятнами, а глаза сузились до щелочек. - Добилась своего?! Гадина! Ты хоть понимаешь, что натворила?! Ты разрушила не только свою жизнь, но и нас всех в могилу загнать решила! Твоя младшая сестра, бедная Лотта... О ней ты подумала?! Ей всего шестнадцать! Как только в обществе разнесётся слух, что барон выставил жену за дверь, как паршивую собаку, её репутация на рынке невест будет равна нулю! Кто возьмет в жёны девушку, чья сестра безумная изгнанница? Мы станем изгоями, Катарина! Прокажёнными! А на что мы будем жить, ты, неблагодарная тварь?! На какие средства я стану покупать Лотте наряды для сезона? За что я буду содержать наше имение, где крыша течёт уже второй год?! Ты лишила нас всего ради своей гордыни! Если бы ты просто молчала и терпела, как делают все приличные женщины, я бы выдала твою сестру замуж за богатого и благородного дворянина! Неблагодарная! Чудовище! Агата фон Бадени круто развернулась и выскочила из комнаты. Буквально через несколько минут в спальню вошли три служанки. - Живее, Гретхен, неси большой сундук из гардеробной! - скомандовала старшая из них, открывая шкаф. – Нора, помоги госпоже одеться! Леа, займись причёской баронессы! ---------- Глава 4 Слуга распахнул дверцу, и я, стараясь не зацепиться за порожек, забралась в экипаж. Фрау фон Бадени уже сидела на противоположном сиденье, прижимая к покрасневшим глазам кружевной платочек. Карета качнулась, колёса с грохотом покатились по булыжной мостовой. Я тут же прильнула к окну. За стеклом проплывали фасады величественных зданий с колоннами и атлантами, извилистые улочки, бесконечная вереница горожан. Уличные торговцы, перекрикивая грохот колёс, предлагая жареные каштаны. Вдоль мостовых по канавам текли стоки канализации. На дороге нет-нет да и виднелись кучки лошадиного навоза. Город жил своей суетливой, грязной жизнью. - Я уже жалею, что мы с Лоттой вообще приехали погостить к тётушке в Вену! - внезапно запричитала Агата. – Останься мы в имении, барону пришлось бы отправить письмо. И пока бы оно шло, мой зять мог передумать! Излил бы гнев на слуг, выпил лишнюю бутылку рейнского и остыл! Катарина! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Итак, Австрия. Родина Моцарта и Штрауса! Я медленно повернула голову, чувствуя, что моё терпение уже на пределе, и отчеканила: - Мне это не интересно. Мне противен вонючий старик-барон. И мне абсолютно плевать на то, что вашей Лотте нечего будет надеть. Фрау фон Бадени буквально задохнулась от возмущения. Её рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Она начала заливаться густой краской. - Ах ты, мерзавка! - взвизгнула Агата и, не помня себя от злости, замахнулась. Хлёсткая пощёчина пришлась по той щеке, которую уже «украшал» след от баронской руки. Вспыхнула такая острая боль, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Ну, всё. Я тоже размахнулась и со всей силы ляснула Ватрушку по пухлой физиономии. Пышная фигура в шелках потеряла равновесие, замахала руками и завалилась на сиденье. Её башня из локонов опасно накренилась в сторону. В карете повисла тишина, прерываемая лишь стуком копыт снаружи. - Ещё раз тронешь - вылетишь из кареты на ходу, - почти ласковым голосом пообещала я, потирая ушибленную ладонь. - Понятно, маму-уля? Побарахтавшись в юбках, Агата наконец кое-как приняла вертикальное положение. И впечаталась спиной в обивку кареты, глядя на меня так, будто над моей головой полыхал адский огонь. - Ох, Господи! - взвыла она, прижимая пухлые ладони к пылающим щекам. - Ох, пресвятая дева Мария! Что теперь будет?! Как мы с моей милой хрупкой Лоттой будем жить под одной крышей с таким чудовищем?! Не обращая внимания на эту театральную постановку, я поудобнее устроилась на сидении и вытянула ноги, насколько позволяли пышные юбки. - Ну, я же как-то жила с бароном. Вы же не особо переживали по этому поводу? Так и сейчас не волнуйтесь. Будете себя вести прилично, может, и найдём общий язык. Агата фон Бадени затряслась, и её многочисленные рюши заходили ходуном. В глазах мелькнул недобрый огонёк. - Я могу сдать тебя в Башню Сумасшедших! - с опаской простонала Ватрушка. - В Наррентурм! Слышишь? Тебя закуют в цепи и будут обливать ледяной водой! - Нет, не сдадите, - скучающим голосом ответила я. - Мы же обе знаем правила игры. Пока не родится наследник барона, я - ваш единственный «билет» в сытую жизнь. Так что пылинки с меня сдувать будете. И Наррентурмом пугайте кого-нибудь поглупее. Агата забилась в угол и снова запричитала о том, какую змею она пригрела на груди, и как несправедлив мир к бедным вдовам с ненормальными дочерьми. А карета тем временем продолжала подпрыгивать на венской брусчатке, унося меня к новой порции приключений. Вскоре она остановилась у небольшого особняка, и оттуда сразу показались слуги. Они суетливо начали громоздить на крышу экипажа гору коробок и кофров. Из дома вышла девушка с таким видом, будто она как минимум принцесса австрийская. На ней было платье канареечного цвета, поверх которого лежала лиловая накидка. Она комично топорщилась в разные стороны из-за пышных рукавов. На голове юной фрау красовался капор, украшенный таким количеством перьев, что какая-то цапля явно осталась абсолютно голой. Видимо, это и есть Лотта. Сестра Катарины втиснулась в экипаж и тут же замерла, вперив в меня недовольный взгляд. Девушка была точной копией своей матери. Те же круглые щёчки, переходящие в шею, те же маленькие глазки-изюминки и поджатые губки. «Боже, да такую «красоту» никакие деньги не помогут выдать замуж.» — повеселила меня мысль. - Что ты на меня так пялишься, Катарина? - процедила Лотта. - Что ты натворила, если тебя барон выгнал из дома? Мало того, что из-за твоего сумасбродства мы вынуждены уезжать из Вены, так ты еще имеешь наглость меня разглядывать? Ты хоть понимаешь, что сегодня должен был состояться Осенний бал в резиденции графини Лихтенштейн?! Я три недели ждала этот вечер! Маменька заказала мне платье из лионского шёлка, а ты всё испортила своим безобразным скандалом! Я не успела даже сделать прощальные визиты к Фредерике и Софи! Из-за тебя меня теперь никто не пригласит на Рождественские маскарады! - Это, конечно, трагедия мирового масштаба, - с серьёзным лицом произнесла я. - Но поверь, твоё платье цвета цыплёнка всё равно бы не спасло ситуацию. Разве что ты планировала сбивать кавалеров своими рукавами, расчищая путь к буфету. Сказав это, я откинулась на мягкую спинку сиденья. Тело ныло, к горлу подступала тошнота от запаха духов, но на душе было на удивление хорошо. Главное свершилось - я покинула дом этого старого хрыча. А с этими двумя «сдобными булками» уж как-нибудь разберусь. В конце концов, у меня за плечами сорок семь лет жизни. Лотта тем временем застыла, выпучив глаза так, что они стали похожи на две крупные пуговицы. - Маменька! - взвизгнула сестра, оборачиваясь к Агате. - Что происходит?! О чём она говорит? Катарина действительно тронулась умом! Она издевается надо мной! Агата фон Бадени только горестно застонала, обмахиваясь веером. - Осторожнее, дорогая Лотта! Катарина совсем впала в неистовство! В неё словно вселился дух какого-то черногорского разбойника! Это не меланхолия, это настоящее беснование! Я читала, что такое случается от избытка дурной крови в голове... О, мой бедный ребёнок, мы заперты в одной клетке с фурией! ---------- Глава 5 Экипаж остановился, когда за окном уже стемнело. Только холодная луна серебрила края туч. Матушка и Лотта проснулись. Увидев меня в неверном свете тусклого фонаря, качающегося снаружи, Агата поспешно перекрестилась. Мы вышли из кареты, и я плотнее закуталась в накидку, укрываясь от промозглого ветра. Особняк Агаты фон Бадени выглядел вполне пристойно. Это было двухэтажное здание из серого камня с классическими колоннами у входа и высокими окнами. Не дворец барона, конечно, но от дома веяло уютным достатком и некоторой провинциальной чопорностью. Из дверей показался мужчина с фонарём, одетый в добротную куртку из тёмного сукна. - Госпожа Бадени! - воскликнул он, поднимая фонарь. - Мы вас не ждали так скоро! Что-то случилось?! - Мы с Лоттой вернулись домой! - с надрывом ответила Агата. - С нами Катарина! Всё, Франц, я не хочу ничего говорить! У меня не осталось сил! Мне нужно тепло и горячий чай, немедленно! Матушка подхватила Лотту под руку, и они, поспешно поднявшись по лестнице, скрылись в недрах дома. Франц подошёл ближе, и тепло посмотрев на меня, ласково произнёс: - фройляйн Катарина, я очень рад вас видеть. Мария тоже очень обрадуется... Она всё сокрушалась, не зная, как вам там живётся в Вене. Пойдёмте скорее в дом. Я, конечно, не знала всех тонкостей австрийского этикета, но обращение «фройляйн» удивило. У Катарины уже был титул баронессы, муж и беременный живот, который точно не вписывался в образ незамужней девушки. Но, похоже, для слуги его госпожа оставалась маленькой девочкой, которую он любил. Мы вошли в холл, и я огляделась. Начищенный до блеска паркет отражал неяркий свет свечей в медных подсвечниках. На стенах висели литографии в простых рамках, а над консолью - старое зеркало в позолоченной раме, слегка потемневшей от времени. Франц, едва заметно прихрамывая, направился к лестнице. - Сейчас я первым делом растоплю камин в вашей комнате. Она быстро нагреется… А Мария принесёт вам чай. Мы поднялись на второй этаж. Слуга остановился у одной из дверей и, открыв её, вошёл первым. Он зажёг длинную лучину от своего фонаря и начал обходить комнату, зажигая свечи в бра и в подсвечнике на столе. Спальня Катарины оказалась удивительно светлой. Обои нежного кремового цвета с мелкими полевыми цветами, лёгкие муслиновые занавески на окнах и кровать с высоким белым изголовьем. На полках сидели фарфоровые куклы в чепчиках и нарядных платьицах. Во мне всколыхнулась злость. Эта комната принадлежала нежному, чистому существу. Бедняжка Катарина здесь росла, мечтала, играла в куклы... И эту девочку собственная мать взяла и отдала в руки садисту-барону. Тем временем слуга уже опустился на колени перед камином, и вскоре первые язычки пламени весело затрещали по сухим поленьям, наполняя комнату живым теплом. Франц ушёл, но буквально через десять минут в дверь постучали. Это была полная, удивительно приятная женщина с кувшином, из которого валил пар. Она лучилась такой чистотой, что казалось, будто её накрахмаленный передник подсвечивал комнату не хуже свечей. За ней следовала молоденькая служанка, тащившая медный таз. - Ох, фройляйн, деточка! – женщина обняла меня, обдав ароматом выпечки, и я догадалась, что передо мной та самая Мария, которую упоминал Франц. – Как я рада, что вы дома! Мария помогла мне раздеться. В её глазах появились слёзы при виде отвратительных отметин, оставленных бароном. - Господи… видел бы это ваш отец… Если бы он только знал, что эта женщина сделает с его единственной дочерью… Так вот оно что! Агата - не мать Катарины. Она мачеха! Вышла замуж за мужика, притащила в этот дом свою Лотту и, как только представилась возможность, «сплавила» дочь первой жены самому мерзкому претенденту, лишь бы очистить территорию! Какова дрянь! Обмываться по частям, стоя над тазом, когда в комнате ещё не до конца прогрелся воздух, было сомнительным удовольствием. Но я почувствовала облегчение, словно с меня, вместе с дорожной пылью, смылась липкая грязь дома барона. Мария тут же накинула мне на плечи халат из мягкой шерсти. После чего усадила в кресло у камина и принялась хлопотать у столика. - Мы вас не ждали, фройляйн, так что изысков особых нет, - приговаривала она, наливая в чашку чай. – Поэтому есть только кипферли*. Скажите своей Марии, вы у нас надолго? - В дом своего мужа я точно не вернусь, - ответила я, и женщина снова всхлипнула. Она промокнула глаза уголком фартука, после чего выложила из жестяной коробки на блюдце печенье в форме полумесяца. И поставила почти чёрное сливовое повидло в маленькой хрустальной розетке. Я сидела, глядя на танцующие языки пламени, и медленно жевала печенье, запивая его горячим чаем. Каждая крошка, каждый глоток возвращали мне силы. - Всё, деточка, - служанка мягко забрала у меня пустую чашку. - Пора отдыхать. Она подвела меня к кровати, помогла улечься, бережно укрыла одеялом и подоткнула его со всех сторон, точно маленькой девочке. - Спите, фройляйн Катарина. Мария потушила свечи и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я хотела было поразмышлять о своей новой жизни, но тепло камина и мягкие подушки выключили мозг мгновенно. Меня накрыло мягким покрывалом сна... * * * София фон Штейнберг замерла на пороге кухни, с раздражением наблюдая за слугами. - Отнесите его милости чай в кабинет, - приказала она, и те невольно втянули головы в плечи. - Добавьте туда побольше успокоительных трав. Мой бедный брат слишком расстроен безобразной выходкой жены. Быстро! Кухарка засуетилась у плиты, боясь встретиться взглядом с ледяными глазами баронессы. София, не дожидаясь ответа, развернулась и направилась в гостиную. Усевшись на софу, она взяла со столика библию, положила её на колени и открыла на закладке. А вскоре раздался истошный женский крик. Сестра барона резко поднялась и вышла в холл. Из дверей кабинета, задыхаясь от ужаса, вылетела служанка. - Что это за крики?! - грозно прошипела София. - Как ты смеешь так вести себя в господском доме? ---------- Глава 6 Меня разбудили громкие голоса, доносящиеся откуда-то снизу. Я раздражённо перевернулась на бок и положила на голову подушку. Но вопль Агаты пробрался даже сквозь неё. Так… поспать мне точно не дадут. Сев в кровати, я потянулась за халатом и только накинула его на плечи, как в дверь постучали. - Да! Войдите! Это была Мария. Бледная, с испуганным взглядом, служанка замерла у порога. - Госпожа... о Боже, госпожа! Прибыл комиссар полиции! Вас требуют вниз, немедленно! Комиссар полиции? Я вопросительно вскинула брови, сохраняя спокойствие. - И зачем я понадобилась полиции? - Он говорит, что вы убили своего супруга! – выдохнула служанка и заплакала. - Да что же это такое, сколько несчастий на вашу бедную головку, фройляйн! Умер? Этот слизняк окочурился? Да, я приложила старика прилично, но не настолько, чтобы убить. - Когда я уезжала из особняка, барон был жив и относительно здоров. Насколько может быть здоров человек, злоупотребляющий вином. Помоги мне одеться. Служанка достала из шкафа платье с высокой талией и длинными рукавами и, натянув мне его через голову, принялась быстро застёгивать ряд мелких пуговиц на спине. После чего собрала мои волосы в простой узел, закрепив парой шпилек. Я спустилась вниз, следуя за Марией. Женщина остановилась у тёмной двери и, постучав, приоткрыла её. - Храни вас Господь, деточка. Переступив порог, я оказалась в небольшом кабинете. У стола стоял высокий мужчина в тёмно-синем форменном сюртуке с высоким воротником-стойкой. Ему было около пятидесяти. Короткая стрижка с сильной проседью на висках и пронзительные, тёмные глаза делали его образ почти враждебным. - Доброе утро, ваша милость, - произнёс он сухим безразличным тоном и представился: - Полицейский комиссар фон Вальц. Прошу вас, присаживайтесь. - Благодарю, господин комиссар. Я опустилась на диван, аккуратно сложив руки на коленях. Дело принимало смертельно опасный оборот. И мне это не нравилось. - Уверен, вам уже доложили о преждевременной кончине вашего супруга. И, к сожалению, обстоятельства смерти барона непросты. Сестра покойного утверждает, что вы совершили... хм... крайне дерзкое нападение на Генриха фон Штайнберга. Она описывает это как вспышку безумного гнева. И её слова - не единственное доказательство. Слуги подтверждают, что слышали из ваших покоев звуки борьбы, грохот падения и крики барона. Более того, они видели его милость сразу после того, как он покинул комнату. Его лицо было залито кровью. Понимаете ли вы, как это выглядит в глазах закона? Жена наносит мужу тяжёлые травмы, и через несколько часов он умирает. Врач, осматривавший тело, утверждает, что именно они привели к фатальным последствиям. - Комиссар, нанесённые барону травмы были вынужденной самообороной. Но я уверяю вас, он был в полном здравии, когда приказывал мне покинуть дом, - я еле сдерживалась, чтобы не вспылить. – Не желаете посмотреть, сколько отметин на моём теле оставил супруг? - Это вы расскажете судье в Криминальном сенате, - отрезал комиссар, но глаза всё же отвёл. - Сейчас же ситуация такова: вы - главная и единственная подозреваемая в убийстве барона Генриха фон Штейнберга. По законам нашей империи и воле Его Величества, физическое состояние женщины даёт ей определенные прерогативы. Мы не можем допустить, чтобы жизнь невинного плода, будущего наследника титула фон Штейнбергов, подверглась опасности в стенах городской тюрьмы. Однако тяжесть обвинения не позволяет мне оставить вас на свободе. Ваша участь решена следующим образом: следствие и суд будут отложены до того момента, пока вы не разрешитесь от бремени и не окрепнете достаточно, чтобы предстать перед трибуналом. До тех пор, баронесса, вы будете находиться под строгим домашним арестом. Вам запрещены любые прогулки за пределами сада, любая переписка будет вскрываться и прочитываться лично мной. А любые посетители могут быть допущены только с моего письменного разрешения. - Я могу идти? – холодно спросила я, поднимаясь с дивана. Фон Вальц кивнул. - Всего доброго, ваша милость. До следующей встречи. Я вышла из кабинета и направилась в свои покои. В холле уже дежурили двое полицейских. На них были темно-зелёные мундиры с серебряными пуговицами и высокие кивера. Один - совсем мальчишка, с едва пробивающимися усиками. Второй - пожилой, с морщинистым лицом и седыми бакенбардами. Поднявшись на второй этаж, я увидела у дверей своей комнаты Марию. Стоило мне приблизиться, как она вдруг крепко, по-матерински, обняла меня. - Фройляйн! Всё будет хорошо! Бог не оставит вас в такой беде! Я сейчас принесу завтрак и заварю вам мяты, вы совсем бледная... Я тоже обняла служанку, уткнувшись лицом в мягкое плечо. В этом чужом мире пока только Мария и её супруг отнеслись ко мне с теплом. В спальне меня встретил уютный треск камина. Пламя уже весело лизало поленья. Похоже, Франц позаботился о том, чтобы комната прогрелась после ночи. Я устроилась у огня и задумалась. «Что меня ждёт после рождения ребёнка? Суд, приговор и смертная казнь за убийство аристократа? Мне могли заменить её на пожизненное заключение. Но и то и другое для меня – конец. Умереть в своём мире от инфаркта, чтобы сгнить заживо в казематах в чужом…». В этот момент внутри снова толкнулся ребёнок. Ощущение вновь показалось мне фантастическим, словно тело внезапно стало двухэтажным домом, и на первом этаже без моего ведома поселился жилец. В дверь постучали, и в спальню вошла Мария, неся поднос. Следом за ней в комнату протиснулся Франц. Супружеская пара явно была чем-то взволнована. Служанка поставила поднос на столик и, присев рядом со мной на пуфик, зашептала: - Деточка, Франц только что кое-что слышал... Ох, Господь Вседержитель, за что же нам это... Госпожа Агата убеждала инспектора, что они с Лоттой не смогут спать от страха, зная, что «убийца» находится под одной крышей с ними. Она требовала, чтобы вас немедленно увезли в монастырь! Инспектор сказал, что понимает её опасения, и пообещал, сегодня же подать рапорт президенту Криминального Сената. Как только тот подпишет распоряжение, за вами пришлют закрытую карету и отвезут в монастырь Святой Маргариты! ---------- Глава 7 Оставшись одна, первым делом съела всё, что принесла Мария. Мне нужны были силы. Затем подошла к шкафу. С собой нужно брать только то, что спасёт от холода и пригодится в первое время, но при этом не превратит саквояж в неподъёмный груз. Я начала с белья. Две тонкие льняные сорочки, несколько панталон. Две нижние юбки: одна из тонкого хлопка, другая – фланелевая. Из вещей — одно дорожное платье из тёмно-серой шерсти. Вторым я выбрала платье из плотного коричневого сукна. Стёганый халат, запасная пара крепких кожаных ботинок на шнуровке и большая шаль из настоящей кашемировой шерсти. Затем я переключилась на шкатулки, которые Мария выставила на туалетный столик, разбирая вещи. В обитой бархатом хранились драгоценности. Видимо, бароном было приказано не отдавать все украшения: пара золотых браслетов, кольцо с камнем (которое я сразу решила припрятать подальше) и несколько ниток жемчуга. В шкатулке поменьше лежали золотые и серебряные монеты. Для меня, человека из мира пластиковых карт, деньги этого мира выглядели как театральный реквизит. Я не знала их точной ценности, но как бы оно ни было - золото всегда в цене. На самом дне обнаружились бумаги. Паспорт с внушительным гербом и каллиграфической надписью, подтверждающей личность баронессы фон Штейнберг. Их тоже нужно спрятать подальше. День тянулся томительно долго, превратившись в одно сплошное ожидание. Я старалась сохранять хладнокровие, но предстоящий побег всё равно вызывал беспокойство. Это было похоже на прыжок с обрыва: внизу вроде бы вода, но ты даже представить себе не можешь, сколько острых камней скрыто под её поверхностью. Огромный чужой мир пугал своей непредсказуемостью. В полдень Мария принесла обед и возмущённо произнесла, расставляя блюда на столике: - Госпожа Агата распорядилась, чтобы вам подавали еду только в комнату. Мол, её нежная натура и хрупкое здоровье Лотты не вынесут вашего присутствия за общим столом. Я едва сдержала смешок. Эти две краснощёкие пышки меньше всего напоминали умирающих лебедей. Если Лотта хрупкая фиалка, то я - башенный кран. Агате так вообще можно в одиночку баржи по Дунаю против течения таскать. Если бы не обстоятельства, родственницам бы небо с овчинку показалось. Скорее всего, это они бы заперлись в своих комнатах, боясь даже нос высунуть в коридор, пока я обедаю. Но сейчас мне было не до них. Наступил вечер, и я решила лечь спать сразу после ужина, чтобы организм хорошо отдохнул перед долгим путешествием. Но сон не шёл. Оранжевые отсветы догорающего камина лениво плясали по потолку, а я ворочалась с боку на бок, вслушиваясь в каждый звук старого дома. В голове, словно на бесконечной киноплёнке, прокручивались кадры завтрашнего утра побега. Ребёнок вёл себя спокойно и почти не толкался. И меня охватила отчётливая, хоть и ничем не подкрепленная уверенность: это девочка. «Какая из меня мать?» - я горько усмехнулась в темноту. Мне стало страшно. Не за себя, а за эту маленькую жизнь, которая только начавшись, уже стала соучастницей преступления. Какой будет наша первая встреча? В тесной каморке часовщика? В бегах? В вечном страхе, что меня найдут и отправят на виселицу? Но, несмотря на тревожные мысли, веки вскоре стали неподъёмными, и, убаюканная ритмичным тиканьем часов, я, наконец, провалилась в глубокий сон без сновидений. Проснулась оттого, что кто-то мягко, но настойчиво тряс меня за плечо. Я открыла глаза, и сердце тут же пустилось вскачь. Надо мной склонилось лицо Марии, выхваченное из темноты слабым, дрожащим огоньком одинокой свечи. Время пришло. - Пора, фройляйн, - прошептала служанка. - Нужно поторопиться. Я поднялась, и женщина помогла мне влезть в заранее приготовленную одежду. В комнату тихо, без стука вошёл Франц. Не теряя ни секунды, он быстро связал между собой простыни. Один конец слуга закрепил за ножку кровати, а другой - выбросил в окно. В комнату моментально ворвался ночной холод. Резкие порывы ветра подхватили шторы, и они забились, точно крылья большой птицы. - Уходим! Мы вышли в коридор, осторожно спустились по лестнице. В холле, на стульях похрапывали полицейские. Настойка сработала безупречно. Свернув к переходу, ведущему в подсобные помещения, мы с Францем остановились, а Мария забежала на кухню. Через минуту она сунула мне в руки узел с едой. - Сюда, госпожа! – слуга открыл низкую дверь, которой, судя по всему, пользовались только слуги. Мария крепко обняла меня, прижимаясь мокрой от слёз щекой к моему лицу. - Господь милостив, он не оставит вас... - прошептала женщина дрожащим от волнения голосом. - Когда-нибудь да свидимся, моя деточка. Бегите и не оглядывайтесь. - Спасибо, Мария, - в первый раз за всю свою жизнь я готова была расплакаться. – Обязательно свидимся! Я вышла за порог, и стылый воздух ударил в лицо. Небо было затянуто тяжёлыми тучами, ни одна звезда не пробивалась сквозь этот плотный саван. Запряжённая телега стояла неподалёку. - Ложитесь, госпожа, - тихо сказал Франц. - Времени в обрез. Скоро начнет сереть, и на дорогах появятся первые патрули. Я перелезла через деревянные борта и устроилась на соломе, прикрытой старой мешковиной. Слуга тут же накрыл меня сверху тёплым шерстяным одеялом, а потом присыпал соломой. После чего пришла очередь пустых корзин. - Главное - не шевелитесь, что бы ни услышали, - донёсся глухой голос Франца. – Ну, с Богом! Раздался щелчок вожжами и приглушённое: - Но, милая, пошла! Убаюканная тряской телеги и согретая колючим одеялом, я сама не заметила, как уснула. Разбудил меня громкий окрик, прорезавший предрассветную тишину: - А ну стой! Телега резко остановилась, и моё сердце подскочило к самому горлу. - Да это я, Франц, из имения госпожи фон Бадени! – крикнул слуга. Послышался стук копыт и звон упряжи совсем рядом с телегой. Я замерла, боясь даже дышать. - А-а, это ты... Куда в такую рань? На рынок? - раздался сонный ленивый голос патрульного. ---------- Глава 8 Тишину леса вскоре наполнили приглушённые звуки, доносящиеся откуда-то издалека: ржание лошадей, ритмичный стук молота по наковальне, плеск выливаемой в деревянное корыто воды. Вскоре в просвете между оголёнными ветвями замелькали очертания каких-то строений, и я вышла к воротам, над которыми гордо красовался имперский орел. В центре мощёного двора стояли телеги и открытые двуколки, а из длинных конюшен доносился запах свежего сена, дёгтя и конского пота. В окнах главного здания горел свет, рядом уже суетились слуги, вынося багаж. Я огляделась. Чтобы не привлекать внимания, заходить в общий зал не решилась. Вместо этого выбрала место на широкой крытой веранде, в самом углу, за штабелем пустых багажных ящиков. Отсюда отлично просматривалась дорога, по которой должен был прибыть «Эйльпост». В воздухе из кухни витал густой аромат свежезаваренного кофе и жареного бекона. Эти запахи тут же вызвали у меня голодный спазм в желудке. Присев на узкую скамью, развязала узел, который сунула мне у кухни Мария, и решила перекусить до прибытия экипажа. Заботливая служанка положила ломоть серого хлеба, густо смазанный сливочным маслом, несколько крупных кусков холодного отварного цыплёнка, тщательно обернутых в вощёную бумагу, и пару крутых яиц. На самом дне лежал небольшой мешочек с сушеными яблоками и кусочек твёрдого сыра. Я ела быстро, чувствуя, как с каждым проглоченным куском перестаёт сосать под ложечкой. Вдалеке на повороте послышался пронзительный звук рожка, и показался экипаж, выкрашенный в желто-чёрные цвета. Он остановился у входа на станцию, подняв целое облако пыли. Я быстро затянула узел, спрятала остатки еды в саквояж и направилась к карете. Рослый извозчик в синем мундире с обветренным лицом спрыгнул с облучка и теперь проверял упряжь. Подойдя ближе, вежливо поинтересовалась: - Найдётся ли в карете место до Зальцбурга? Кучер повернулся, окинул меня быстрым взглядом и буркнул: - Внутри тесно. Там уже двое коммерсантов и старуха с корзиной. Если не боитесь помять юбки, забирайтесь. Я, молча, протянула ему деньги. - Прошу, госпожа, - мужчина открыл передо мной дверцу. Я ухватилась за кожаный поручень, подтянулась и буквально втиснулась в полумрак кареты. Внутри было темно и душно. На меня сразу уставились три пары глаз. Я забилась в самый угол, поставив саквояж на колени, и отвернулась к окну. Через некоторое время лошади рванули с места так резко, что я едва не слетела со скамьи, больно ударившись плечом о стенку экипажа. Путешествие оказалось ещё тем испытанием. Карету бросало из стороны в сторону, она скрипела и стонала, словно живое существо. Для моего нынешнего состояния это было пыткой: спина ныла, а каждый толчок заставлял ребёнка тревожно ворочаться. Напротив меня сидели двое мужчин. Один из них был тучным, в поношенном сюртуке, пропахшем дешёвым табаком. Он привалился к стенке и почти сразу захрапел. Второй же, худощавый в очках со стеклами толщиной в палец, всю дорогу смотрел в окно. Но тяжелее всего было выдержать компанию старухи, сидевшей рядом. На её коленях стояла огромная корзина, накрытая клетчатым платком, из-под которого доносилось подозрительное шуршание. Маленькие, как у птицы, глаза женщины цепко следили за каждым моим движением. Пару раз наши взгляды встречались, и в её прищуре мелькала жадная любознательность. - Далече ли едете, милочка? - наконец не выдержала старуха. - В Зальцбург. К тётке... – на ходу придумала я. – Заболела она. Моя попутчица поджала губы, явно недовольная краткостью ответа. Больше за несколько часов пути никто не проронил ни слова. Зарешёченные окна кареты запотели от нашего дыхания, и я пальцем вытерла небольшой кружок для обзора. Мимо пролетали деревушки, распятия у дорог и бесконечные осенние поля, затянутые туманом. Скорость была бешеной - лошадей меняли на каждой станции за считанные минуты, и они снова летели вперёд, подгоняемые криками извозчика. Время превратилось в бесконечный цикл из грохота колёс, скрипа рессор и коротких стоянок. Когда карета, наконец, вкатилась под своды городских ворот, была глубокая ночь. Поездка заняла почти сутки. Звук рожка прорезал тишину, а потом раздался хриплый голос кучера: - Зальцбург! Экипаж остановился. Я с трудом поднялась и осторожно выбралась наружу. Ноги затекли настолько, что казались деревянными протезами. Почтовая площадь была залита неверным светом редких фонарей, в котором кружились мелкие ледяные капли тумана. Колени подкашивались, но мне нужно было двигаться дальше. Я сделала несколько шатких шагов, опираясь свободной рукой о холодную стену здания и осмотрелась. В жёлтом круге света от масляной лампы стоял невысокий мужчина в кожаном форменном жилете поверх куртки. К нему я и направилась с вопросом: - Как мне добраться до Инсбрука? - В Инсбрук карета подана у вторых ворот. Через десять минут выезжаем, – он указал на большой дилижанс. - Проезд - три гульдена и сорок крейцеров. Я достала деньги, но даже не пыталась пересчитать монеты - в голове всё плыло от усталости и голода. Просто раскрыла ладонь, позволяя распорядителю самому взять плату. Он посмотрел на моё бледное лицо, вздохнул, быстро отсчитал нужную сумму и даже придержал за локоть, когда я покачнулась. - Ступайте, госпожа. Перевал будет трудным. Внутри дилижанса оказалось неожиданно просторно. В дальнем углу, зарывшись носом в меховой воротник, дремал какой-то господин, а напротив него расположилась молодая пара, Я устроилась подальше от тусклого света дорожного фонаря. И как только колёса тяжело загрохотали по мостовой, покидая площадь, потянулась к саквояжу. Боже, как же я была голодна! Такое чувство, что внутри меня образовалась вакуумная пустота, которая немедленно требовала заполнения. Хлеб уже немного зачерствел, но для меня он был лучше любых деликатесов. Я достала яйцо, очистила его и съела в два укуса. Следом отправились остатки курицы и кусок сыра. А потом пришла очередь сушёных яблок. Голод отступил, и на меня навалилась тяжёлая дремота. ---------- Глава 9 Оказавшись у старинной башни с тёмным циферблатом, я свернула влево, как советовал парень, и внезапно попала в лабиринт улочек. Звук шагов стал гулким, многократно отражаясь от стен домов, стоявших так близко друг к другу, что небо над головой казалось лишь узкой голубоватой лентой. На углу одного из строений я увидела табличку «Kiebachgasse» и пошла вдоль улицы, вглядываясь в фасады. Номер 12 нашёлся быстро. Это был четырехэтажный дом с первым этажом из серого камня и выступающим на втором этаже эркером. Над дверью, на кованом кронштейне, покачивалась железная вывеска в форме карманных часов с ажурными стрелками и шестерёнкой сверху. Итак, похоже, я на месте. Витрина мастерской была небольшой, с потемневшими от времени рамами. За стеклом замерли часовые механизмы: какие-то совсем крошечные, какие-то — громоздкие, со свисающими гирями. В полумраке помещения я разглядела длинный стол, уставленный тисками, лампами и бесчисленными коробочками. Дверная ручка в виде медного львиного набалдашника была ледяной. Я потянула её на себя, и над головой раздался мелодичный звон колокольчика. Внутри тёплую мастерскую наполняло бесконечное многоголосие. Сотни механизмов отсчитывали время в разном ритме, создавая успокаивающий гул. Воздух был пропитан запахами машинного масла, старого дерева, воска и табака. Из-за плотной занавески, отделяющей жилые комнаты от лавки, показался пожилой мужчина. Видимо, это и есть часовщик! Я не смогла сдержать улыбки. Передо мной стояла копия Альберта Эйнштейна! Готтлиб Хорн был невысоким, сухощавым стариком с невероятной копной белых, совершенно неукротимых волос, которые торчали в разные стороны пушистым ореолом. На лбу пролегли глубокие складки, а на кончике носа едва держались очки в тонкой оправе. Из-под кустистых бровей на меня смотрели пронзительные умные глаза. - Чем могу помочь вам в столь ранний час, фрау? - голос часовщика оказался мягким и дружелюбным. – У вас сломались часы? Я протянула старику конверт. Он, удивлённо приподняв бровь, взял письмо, после чего, не торопясь, подошёл к рабочему столу. Готтлиб аккуратно вскрыл конверт маленьким ножичком для бумаги и углубился в чтение. Закончив, часовщик бросил и письмо, и конверт в пылающий камин. А потом подошёл ко мне и взял под локоть. - Бедняжка... Да вы же едва на ногах стоите! Идёмте же к огню! - он усадил меня в старое кресло у огня. - Сейчас я помогу вам согреться! Готтлиб скрылся за шторой, и оттуда тут же послышался звон посуды. Я закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла. Тепло камина начало медленно проникать под кожу, расслабляя мышцы. Гул часов в мастерской убаюкивал. Неужели всё? Неужели мои мытарства закончились? Если бы я хоть на секунду позволила себе по-настоящему осознать, что со мной произошло, точно сошла бы с ума. Но я пока справляюсь. В чужом мире, в чужом времени, без возможности привыкнуть к новым реалиям. Справляюсь! Старик вскоре вернулся, неся поднос. На нём дымилась миска густого супа. Рядом лежали ломти свежего ржаного хлеба, кусок масла и стояла кружка, из которой шёл ароматный пар. Часовщик поставил поднос на столик и, закрыв входную дверь на замок, присел напротив. - Ешьте, моя дорогая, ешьте. Сначала вернём силы телу, а потом и душе… С этой минуты вы в безопасности. Если кто спросит, вы — моя племянница. Ваше имя Клара Миллер. Приехали из далёкого Лиенца, что в Восточном Тироле. Муж скончался два месяца назад от горной лихорадки, оставив одну, без средств. И в вашем положении вам больше некуда было идти, кроме как к единственному оставшемуся родственнику - старому ворчливому дядюшке Готтлибу. Старик чуть улыбнулся, и лучики морщинок разбежались от его глаз. - Спасибо... – улыбнулась я, чувствуя ком в горле. Гормоны делали меня похожей на желе. - Спасибо, дядя Готтлиб. Первый глоток обжигающе горячего супа отозвался во всём теле тихим взрывом блаженства. Это был вкус самой жизни. Кажется, я никогда в своем «прошлом», с его фастфудом, не ела ничего более совершенного. Наваристый бульон, мягкие клёцки, аромат пряных трав... С каждым кусочком я чувствовала, как внутри меня медленно расправляются сжатые в тугой узел нервы. Готтлиб не мешал мне. Он отошёл к своему верстаку, зажёг еще одну лампу и вставил в глаз часовую лупу. Допив сбитень до последней капли, я почувствовала, как тепло окончательно победило внутреннюю дрожь. В голове приятно зашумело, веки стали свинцовыми, и всё, чего мне хотелось - это просто растянуться на чём-то горизонтальном и закрыть глаза. Заметив, что я клюю носом, старик снова подошёл ко мне и тихо сказал: - Пойдём, Клара. Я покажу тебе твою комнату. Мы направились в часть дома, скрывающуюся за шторой. Маленький тамбур вёл к узкой и довольно крутой деревянной лестнице. Готтлиб начал подниматься первым, а я пошла следом. Он привёл меня к двери в конце небольшого коридора и, открыв её, с грустной улыбкой произнёс: - Здесь когда-то жила моя дочь Гретхен. Это была крошечная, но невероятно уютная комната с низким сводчатым потолком. Большую часть пространства занимала кровать с пышной периной и горой подушек. Рядом расположился комод, на котором поблёскивали фаянсовыми боками таз и кувшин для умывания. У камина стоял стул, в углу темнел резной сундук. На окне висели крахмальные занавески. Вопрос уже был готов сорваться с моих губ — «Где сейчас ваша дочь?» — но я вовремя прикусила язык. Взгляд старика, устремленный в глубину комнаты, был полон такой боли, что стало ясно: Гретхен больше нет. И её уход, скорее всего, был трагичным. Может быть, в моём появлении Готтлиб увидел шанс исправить то, что не смог сделать для своей дочери? - Здесь уютно. Спасибо за ваше гостеприимство. Часовщик, словно очнулся, тряхнул головой, разгоняя призраков прошлого, и улыбнулся мне. - Да... Отдыхай, Клара. Вода в кувшине, полотенце на спинке стула. Если что понадобится, я внизу, в мастерской. Там всегда есть работа. Как только за часовщиком закрылась дверь, я скинула верхнюю одежду и нырнула под одеяло. Сон пришёл мгновенно. ---------- Глава 10 Когда я проснулась, рассвет только-только начинал просачиваться сквозь узкие окна. Ледяная вода из кувшина отозвалась на коже бодрым покалыванием, и остатки ночного тумана в голове окончательно рассеялись. Глядя на потухший камин, я подумала, что нужно как-то вникать в бытовые заботы. Самой разжигать очаг и ходить за водой. Пусть принести много не получится из-за моего положения, но это всё равно будет помощью Готтлибу. Когда я спустилась вниз, мастерская уже дышала теплом, в воздухе витал аромат свежесваренного кофе. Часовщик задумчиво сидел у жарко пылающего камина. Услышав скрип половиц под моими шагами, он поднялся и, немного волнуясь, поинтересовался: - Клара, милая... Ты ночью была в мастерской? - Была, - кивнула я. - Если вы о карманных часах на верстаке, то да, это я их отремонтировала. Готтлиб всплеснул руками и засмеялся: - Господи, а я уж грешным делом подумал, что это норггены* заглянули ко мне ночью! – но тут же мастер нахмурился. - Откуда у тебя такие познания в механизмах? - Мой отец был страстным коллекционером. Он обожал механизмы и не просто коллекционировал их, а ремонтировал. Я же сидела рядом и смотрела, а со временем начала помогать… Отец часто говорил, что у меня талант… - я сочиняла на ходу, справедливо полагая, что вряд ли часовщик в курсе занятий отца баронессы. Готтлиб внимательно слушал, не перебивая, только его густые брови то поднимались, то опускались. Когда я закончила, мастер, не скрывая радости, произнёс: - Значит, это само Провидение прислало мне тебя! Я ведь уже несколько месяцев ищу подмастерье. Глаза уже не те, руки иногда подводят, а работы много. Но теперь у меня есть ты! Ну-ка, присаживайся! Мастер налил мне кофе, пододвинул блюдо с румяными булочками. - Завтракай, дочка, не торопись. А потом сходим к господину бургомистру. У него сломались старинные напольные часы с боем. Капризная вещь... Посмотрим, можно ли их отремонтировать. В этот момент звякнул дверной колокольчик, и порог мастерской переступил высокий мужчина. Незнакомец был облачён в глухое тёмное пальто с серебряными пуговицами. Его лицо казалось высеченным из камня: глубокие складки у рта, бледная, почти пергаментная кожа и глаза такого светлого, выцветшего голубого цвета, что казались прозрачными. Готтлиб зашёл за прилавок, и посетитель сухо поинтересовался: - Готтлиб Хорн? Часовщик? - Да, это я, - мастер надел очки. - Чем могу быть полезен, сударь? - Я - дворецкий графа Максимилиана Валленрода, - с высокомерием представился мужчина и добавил: - Вы должны немедленно поехать со мной. Его сиятельству требуется мастер. Часовщик растерянно взглянул на разобранные механизмы на верстаке. - У его сиятельства сломались часы? Что-то ценное? - Вы всё узнаете на месте, - отрезал дворецкий. - Я жду вас у экипажа. Мужчина развернулся и, не дожидаясь ответа, вышел. А Готтлиб, ворча себе под нос, начал собирать инструменты. - Что-то случилось? – с беспокойством поинтересовалась я. - Скверное это место, дочка. И замок нехороший, и хозяин его… О графе в Инсбруке шепчутся уже не первый год, а правды никто не знает. - Что за слухи? - После смерти жены граф Максимилиан заперся в своём гнезде на скалах. Он не принимает гостей, не спускается в город. Люди болтают, что в день смерти графини он приказал остановить все часы в замке. Все до единого! Ходят слухи, будто его сиятельство так и не отпустил свою Элизу… Что по ночам в окнах восточной башни, где были её покои, видят силуэт графини… - Я поеду с вами, - сразу же заявила я. Замок с привидениями, безумный граф, застывшее время и зловещий дворецкий? Да если я это пропущу, то до конца жизни себе не прощу! - Тогда собирайся, - улыбнулся Готтлиб. – Господа не любят ждать. Выйдя на улицу, мы увидели чёрный экипаж, запряжённый вороными конями. Дворецкий, неподвижный, как изваяние, стоял у дверцы. - Племянница поедет со мной, она мой помощник, - объяснил часовщик. Слуга лишь едва заметно склонил голову, не проронив ни слова, и жестом пригласил нас внутрь. Экипаж тронулся, и мы отправились в горы, туда, где в осенней дымке прятался окутанный легендами замок Валленрод. Вскоре город остался позади, и карета начала затяжной подъём. Дорога петляла, прижимаясь к самым скалам. Я прильнула к окну. Нарядные домики сменились суровыми елями, молчаливыми стражами стоящими вдоль дороги. Их лапы, отяжелевшие от влаги, низко клонились к самой земле. Казалось, стоит протянуть руку, и ты утонешь в этой колючей, пахнущей смолой темноте. Между каменными выступами проглядывали ярко-рыжие пятна лиственниц, вспыхивающие, как догорающие костры, прежде чем окончательно сбросить золото своих иголок. А потом горы расступились, пропуская нас на плато. На фоне свинцового неба вырос замок. Он буквально нависал над пропастью. Казалось, один сильный порыв ветра — и эта каменная громада рухнет в бурлящую внизу реку. Но замок стоял здесь веками, и в его неподвижности чувствовалась какая-то пугающая мощь. Чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее казалось, что время здесь действительно словно замерло: плющ на стенах был побуревшим и безжизненным, а кованые ворота, медленно, с тяжёлым стоном открывающиеся перед нами, покрылись густым слоем патины. Экипаж въехал во внутренний двор. Дворецкий первым покинул карету, обошёл её и распахнул дверцу, предлагая нам выйти. Его высокая фигура на фоне этих мрачных сводов смотрелась на редкость органично. - Идите за мной. И постарайтесь не шуметь. Массивные дубовые двери захлопнулись за нашими спинами с таким звуком, будто отрезали нас от всего живого мира. Внутри Валленрод поражал воображение. Потолки уходили так высоко в темноту, что рассмотреть лепнину было почти невозможно. Вдоль стен тянулись бесконечные галереи, уставленные рыцарскими доспехами, пол был выложен плитами черного и белого мрамора. Резьба на дверных косяках была настолько тонкой, что казалась кружевом, застывшим в дереве. Позолота на рамах картин тускло мерцала в полумраке. ---------- Глава 11 Мы миновали анфиладу залов и вошли в узкий коридор, который казался каким-то бесконечным, словно туннель в скале. Он привёл нас к винтовой лестнице. Стёртые за столетия ступени уходили вверх по спирали, от стен веяло могильным холодом. На верхней площадке было светлее из-за тусклых лучей осеннего солнца, пробивающихся сквозь узкие окна-бойницы. Граф остановился у низкой двери и, на секунду замешкавшись, открыл её. После чего кивком пригласил нас войти. Я перешагнула порог и замерла, разглядывая мрачное помещение. Каменные стены были почти полностью скрыты за книжными шкафами и гобеленами. Огромный камин из тёмного мрамора дышал теплом, а в центре комнаты стоял большой стол. Повсюду горели свечи в высоких бронзовых подсвечниках. Тем временем Валленрод скрылся за ширмой. Через минуту послышался тихий скрип, и я удивлённо приподняла брови. Граф катил инвалидную коляску с высокой спинкой, обтянутой чёрной кожей. В ней сидела женщина. В первый миг я почувствовала, как затылок стянуло холодком. На даме было платье из тончайшего серо-голубого шёлка, кружевной воротник охватывал хрупкую шею, а на коленях лежал лёгкий кашемировый плед. Изящная головка была чуть наклонена вбок, золотистые волосы уложены в сложную причёску. Она казалась воплощением чистоты и тихой печали. «Графиня Элиза?..», - пронеслось у меня в голове. – «Но ведь она умерла… Или нет?». Но когда Валленрод выкатил кресло под свет канделябра, я изумлённо замерла. Лицо женщины было идеальным, но в его безупречности сквозила безжизненная стылость. Стеклянные глаза не мигали, а восковые руки, лежащие на пледе, никогда не знали тепла. Это была кукла. Великолепно выполненная, пугающе похожая на человека… - Эли… она перестала работать, - обратился граф к часовщику. И по тому, как он хотел назвать куклу именем жены, я поняла, что это её копия. - Я хочу, чтобы вы осмотрели механизм, мастер Хорн, и разобрались, что произошло. Если вы отремонтируете автоматон, я хорошо заплачу. Я перевела взгляд на Готтлиба. Бедный часовщик был бледен и совершенно обескуражен. - Но… ваше сиятельство… Это же шедевр! Величайшее достижение механики! Почему вы не обратитесь к тому великому мастеру, что создал это чудо? Только он знает все тайны своего механизма… - Увы, он умер два года назад, не оставив после себя ни чертежей, ни учеников, - отрезал граф. - Вы - лучший мастер в Тироле, поэтому я обратился к вам. - Я всего лишь старый часовщик, - растерянно улыбнулся Готтлиб. - А здесь более сложный механизм… - Скажите, ваше сиятельство, какими именно движениями создатель наделил эту даму? – вмешалась я в разговор мужчин. - Какие задачи она выполняла? Валленрод медленно повернул голову в мою сторону. В его взгляде читалось не просто раздражение - это было холодное изумление, смешанное с брезгливостью. Для него я была лишь досадным дополнением к мастеру, которое почему-то раскрыло рот в присутствии мужчин. - Вы удивительно болтливы для помощницы, - процедил он. – Я отвечу, хотя сомневаюсь, что ваш женский ум способен осознать всю сложность этого творения. Автоматон мог поворачивать голову, поднять руку и поднести к губам платок или взять перо и вывести на бумаге несколько слов. А теперь лишь издает звуки, от которых у любого живого человека стынет кровь. - Запустите автоматон, - попросила я и быстро добавила: - Дядюшка должен посмотреть, что происходит после. Валленрод взял со стола ключ и вставил его в скрытое отверстие в складках платья куклы, чуть выше талии. Раздался тугой звук взводимой пружины. Затем он нажал на крошечный рычаг за ухом. В ту же секунду внутри «Элизы» что-то тонко и пронзительно завыло, потом раздался стук. Кукла дернулась. Её голова качнулась вперёд прерывистыми толчками. Правая рука взлетела вверх и замерла. - Довольно! - граф дёрнул рычажок, обрывая этот кошмар. Звуки мгновенно затихли, лишь внутри еще пару секунд что-то жалобно тикало. Рука куклы бессильно упала на колени. - Вы позволите дядюшке осмотреть механизм прямо сейчас? – спросила я. - Да. Конечно, - Валленрод бросил на нас предупреждающий взгляд и вышел. - Нам стоит отказаться! – взволнованно произнёс Готтлиб, как только затихли шаги на лестнице. - Я никогда не сталкивался с подобными механизмами! Тут тысячи деталей! Я непроизвольно улыбнулась, глядя на его панику. - Разберёмся, дядюшка... - промурлыкала я, а про себя добавила: «Твою же медь, Готтлиб, ты даже не представляешь, какой тут замес намечается!». Внутри меня всё просто пело. Старая добрая Секира, которая могла перебрать привод аниматронного тираннозавра за ночь под матюки и дешёвый кофе, сейчас ликовала. Я довольно потёрла руки. «Мать твою за ногу, Максимилиан «Дракула», где ж ты такого гения откопал, который этот адский ливер собрал?!» — взбудораженно неслись мои мысли. До смерти хотелось выдать что-нибудь сочное, трёхэтажное, но приходилось держать лицо воспитанной фрау. - Не переживайте, - я улыбнулась часовщику, который всё ещё выглядел так, будто его приговорили к расстрелу. - Для начала мы просто посмотрим, что у этой красотки под капотом. То есть, я хотела сказать - под корсетом. Рука по привычке потянулась к тому месту, где раньше был карман на рабочем халате. Там всегда лежала пачка сигарет. Чёрт, как же сейчас не хватало затяжки и глотка крепкого кофе! Я подошла к автоматону, расстегнула ряд пуговиц на платье и провела пальцами по телу куклы. На уровне лопаток был костяной рычажок. Едва заметный щелчок, и фрагмент спины отошёл в сторону. - О Боже... - выдохнул часовщик, подходя ближе. Внутри андроида открывался целый космос. Это была невероятная мешанина из шестерёнок, маятников, тончайших цепей и стальных валов. Всё это было густо смазано маслом. - Посмотрите вот сюда, - я указала на едва заметный перекос в несущей раме. - Видите? Станина, на которой держатся все главные оси, неестественно выгнута. Похоже, девушку уронили. Причём приложили знатно, левым боком. Обратите внимание на эту выщербину на шестерне. Это результат резкого заклинивания на полном ходу. Механизм пытался работать, а согнутая рама его стопорила. Здесь мы ничего не сможем сделать. Нам нужно забрать автоматон в мастерскую, дядюшка. И об этом вы скажете графу сами. Меня он слушать не станет. ---------- Глава 12 Когда экипаж начал медленно спускаться по каменистому серпантину, я нарушила тишину и спросила: - Дядюшка, что это за детский крик мы слышали в замке? У графа есть дети? - Есть... – кивнул Готтлиб, тяжело вздыхая. - Дочь, маленькая фройлян Тереза. Ей около пяти лет. Бедное дитя больно с самого рождения. - Чем же она больна? - Девочка не выносит громких звуков, яркого света… Граф приглашал лучших лекарей из Вены, но те только разводят руками. В медицине я разбиралась на уровне «принять аспирин и заклеить пластырем», но в моём времени о таких вещах трубили из каждого утюга. Расстройство аутистического спектра или какая-нибудь форма непереносимости внешних раздражителей? Вполне возможно… Когда карета замерла у дверей мастерской, Готтлиб вышел первым и, протянув мне руку, помог спуститься. - Отдыхай, дочка. Ты сегодня держалась молодцом, но побереги себя. А мне нужно к бургомистру. Ты ведь помнишь, что я обещал зайти и посмотреть его напольные часы. Автоматон из замка привезут ближе к вечеру, так что нет смысла терять время. - Но я не устала! - удивительно, но я чувствовала себя достаточно бодро. Внутри меня всё ещё азартно потирала руки Секира, которой хотелось разобрать всё, что хоть как-то тикает и крутится. - С удовольствием составлю вам компанию, дядюшка. Готтлиб добродушно улыбнулся. - Что ж, хорошо. Пойдём, Клара. Это недалеко. Воздух сегодня свежий. Прогулка пойдёт тебе на пользу. Мы неспешно направились по узким улочкам. Дядюшка что-то рассказывал о бургомистре, а я кивала, делая вид, что мне интересно. Но мои мысли почему-то никак не могли оставить замок Валленрод и его мрачного хозяина. Дом градоправителя господина Майера находился на центральной улице. Это было солидное трёхэтажное здание с аккуратным белоснежным фасадом и коваными решётками на окнах первого этажа. Над массивным порталом красовался лепной герб, а по бокам от входа висели два начищенных до блеска фонаря. Готтлиб постучал дверным молотком, и дверь открылась почти мгновенно, словно нас поджидали. На пороге стоял пожилой слуга в тёмно-синей ливрее. - Добрый день, мастер Хорн, - чопорно произнёс он. Взгляд дворецкого на мгновение задержался на мне, но в глазах не отразилось ни тени любопытства. - Господин бургомистр ожидает вас. - Добрый день, - ответил часовщик и кивнул в мою сторону. - Со мной моя племянница, фрау Клара. Мы вошли в просторный вестибюль, миновали анфиладу комнат и остановились у кабинета. Слуга постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул внутрь: - Господин бургомистр, мастер Хорн прибыл по вашему приглашению. После чего он шире распахнул дверь и, отступив на шаг, кивнул нам: - Входите. Мы переступили порог, и я едва не поморщилась от тяжёлого запаха, витающего в этих стенах. В кабинете пахло смесью дорогого табака, портвейна и жареного мяса. Видимо, хозяин дома совсем недавно трапезничал прямо здесь. Он восседал за огромным столом, вальяжно раскинувшись в кресле. Господину Майеру на вид было лет сорок пять. Тучный, рыхлый мужчина с такой короткой шеей, что тугой накрахмаленный воротничок буквально врезался в мясистый подбородок. Лицо бургомистра имело багровый оттенок - верный признак любви к частым возлияниям. Из-под припухших век поблёскивали маленькие глазки, похожие на две масляные бусинки. - А-а, мастер Хорн! - протянул он, вытирая платком испарину со лба. - Наконец-то! Этот проклятый ящик молчит уже вторые сутки! Весь дом как будто вымер. Я не могу работать в такой тишине, она меня раздражает! Взгляд бургомистра перескочил на меня. В нём появилось какое-то липкое, оценивающее любопытство. - Познакомьтесь, господин Майер, - Готтлиб почтительно поклонился, - это моя племянница Клара. Она обладает удивительным чутьём на тонкие механизмы и помогает мне. Бургомистр шумно выдохнул через нос и хмыкнул: - Помощница? Женщина? Он тяжело поднялся из-за стола и подошёл ближе. Остановившись в паре шагов, Майер посмотрел на мой живот. Я кожей чувствовала этот взгляд, он будто оставлял грязный след. - Племянница, значит? - бургомистр снова хмыкнул, и повернулся к дядюшке. - Но позвольте, мастер Хорн, ваша родственница в весьма деликатном положении. Скажите на милость, как же супруг позволяет благочестивой фрау расхаживать по чужим домам и заниматься столь неподходящим для женщины ремеслом? - Клара - вдова, господин Майер, - ответил дядюшка. - К сожалению, её муж покинул этот мир слишком рано. Теперь она живёт в моём доме, под моей опекой. - Вдова? О-о... – хозяин дома изобразил на лице некое подобие сочувствия, но вышло это на редкость фальшиво. Он приложил пухлую руку к груди, и я заметила на его пальце массивный перстень, утопающий в складках жира. - Это печально… Такая молодая женщина, и уже одна... да ещё с ребёнком под сердцем. Бургомистр снова взглянул на меня, и в маленьких глазках блеснуло что-то такое, отчего у меня внутри все сжалось в холодный ком. - И что же, фрау Клара, вы действительно смыслите в железках? Я с трудом подавила желание отступить назад. - Немного, господин бургомистр. Моих знаний хватает лишь на то, чтобы немного помочь дядюшке в простых делах. - Скромность украшает женщину почти так же, как и красота, - Майер облизнул свои толстые губы. - Что ж, проходите к часам. Майер указал в угол кабинета, где высился массивный великан из красного дерева. Эти напольные часы были настоящим произведением искусства: их венчал резной карниз с позолоченным орлом, а циферблат сверкал эмалью и тончайшей гравировкой, на которой луна и звезды торжественно сменяли друг друга. Готтлиб подошёл к часам, надел окуляр и открыл дверцу, ведущую в святая святых механизма. - Слава Богу, тут ничего серьёзного, - через несколько минут произнёс дядюшка, поколдовав в шестерёнках. - Всего лишь соскочил тросик одного из гирных весов и заблокировал рычаг боя. Видимо, кто-то слишком резко завёл их. Я быстро устраню эту неисправность, буквально четверть часа. ---------- Глава 13 Всё ещё стоя у стола, я услышала щелчок и обернулась. Маятник на часах начал своё размеренное движение. - Ну вот и всё… Ожили милые… - ласково произнёс Готтлиб, снимая окуляр. – Задышали… Дверь открылась, и в кабинет вошёл Мейер. От него еще сильнее разило спиртным, а на лацкане сюртука появилось свежее пятно. Бургомистр приблизился к часам, прислушался и довольно хмыкнул, вытаскивая из кармана пухлый кошелёк. - Готово, господин бургомистр! – часовщик провёл ладонью по лакированному корпусу. - Теперь они будут идти исправно. - Не зря вас хвалят, мастер Хорн, - Мейер положил на стол несколько монет. - Знаете что... Раз уж вы здесь… Он повернулся ко мне и снова ощупал взглядом каждый дюйм моей фигуры, задерживаясь на лице, шее, животе. Глаза бургомистра блестели от выпитого вина и каких-то явно сальных мыслей. - У меня в доме не меньше десятка часов. И в столовой, и в малой гостиной, и в моих покоях наверху. Все они старые, капризные. Я хочу, чтобы вы, Хорн, почистили и смазали их все. Готтлиб, поклонился: - Это большая честь, господин Майер. Я с радостью возьмусь за эту работу. - И не тяните с этим, - бургомистр опустился в кресло. – Вы можете идти. Когда за нашими спинами захлопнулась дверь особняка, я с облегчением выдохнула. После тяжёлого духа кабинета градоправителя прохладный воздух, пахнущий свежестью гор и горьковатым дымком из печных труб, показался мне самым изысканным парфюмом в мире. - Знаешь что? – часовщик добродушно улыбнулся мне. - Раз уж нам так повезло с работой, давай-ка немного побалуем себя. Сейчас мы с тобой купим жирного гуся, сочных зимних яблок и приготовим жаркое! Идея мне понравилась. Первым делом мы заглянули в мясную лавку. За прилавком стоял огромный, как платяной шкаф, мясник в белоснежном фартуке. Увидев нас, он широко улыбнулся. - Приветствую, мастер Хорн! Чем могу вас порадовать? Сегодня у меня отменная баранина! - Нам нужен самый лучший гусь, Ганс! – дядюшка погладил меня по плечу. – Ко мне приехала племянница. Клара овдовела и теперь будет жить со мной. - Здравствуйте, фрау Клара, - вежливо склонил голову мясник. – Сочувствую вашему горю. Вот увидите, через месяц-другой вы здесь будете как дома. А мастер Хорн - золотой человек, он вас в обиду не даст. Ганс ловко шлёпнул гуся на весы. - Гляньте-ка, мастер, этот парень будто специально ждал вашего прихода. Мясо нежное, жирок светлый. Лучше не сыскать! Он упаковал птицу в плотную бумагу, перевязал свёрток бечёвкой, и Готтлиб довольно крякнул, расплачиваясь. Мы забрали покупку и вышли на улицу. - Ну вот, полдела сделано, - сказал дядюшка. - Теперь нам нужны яблоки. Тут за углом лавка фрау Шмидт… Овощная лавка оказалась полуподвальным помещением: вниз вела лестница с широкими ступенями. Внутри было прохладно, на полу лежал толстый слой сухой золотистой соломы. С одной стороны стояли плетёные короба, доверху наполненные ароматными плодами всех оттенков - от нежно-зелёного до бордового, почти чёрного. У других стен высились мешки с овощами. Из-за конторки поднялась невысокая, сухонькая женщина в чепце. - А, мастер Хорн! Пришли за «Розмарином»? - Да, фрау Шмидт, у нас сегодня с племянницей затевается настоящий пир - жаркое из гуся! – весело произнёс Готтлиб. Старушка понимающе закивала, выбирая крепкие, налитые плоды с красными бочками. Каждый фрукт она бережно протирала краем своего фартука, прежде чем положить в корзину. - А что же деточка?.. Погостить в наши края приехала? - Нет, фрау Шмидт, Клара теперь здесь насовсем. Племянница овдовела совсем недавно, - вздохнул дядюшка. - Кроме меня у неё никого не осталось. Так что теперь она моя главная помощница и хозяйка в доме. - Ох, бедняжка... - лицо лавочницы смягчилось. - Совсем молодая, а уже такое горе пережила.... Ну ничего, ничего... всё наладится… Она вдруг полезла под прилавок и извлекла оттуда небольшую корзинку, наполненную спелой, рубиновой ягодой. - Вот, возьми, милая. Это брусника. Денег не возьму, это от меня подарок. Когда гуся запекать будете, добавь горсть-другую в соус… - Спасибо вам большое, - я приняла подарок. - Ты заходи ко мне, Клара, - добавила старушка, когда мы уже собирались уходить. – Выпьем чаю, посплетничаем. Когда мы вернулись в мастерскую, Готтлиб сразу взялся за растопку очага. Вскоре раздался весёлый треск, и первые языки пламени начали лизать поленья, наполняя воздух смолистым ароматом сосны. Я тем временем занялась разделкой гуся. На плиту перекочевала чугунная жаровня с высокими бортами. Дядюшка выложил в неё куски гуся и обжарил до золотистой корочки. А потом добавил к нему яблоки, нарезанные крупными дольками. Они тут же начали медленно оседать в горячем жиру, отдавая свою кислоту мясу. Туда же отправилась палочка корицы и щедрая ложка мёда. Последним штрихом была брусника от фрау Шмидт. Я положила добрые две горсти ягод прямо в кипящий соус и, накрыв жаровню крышкой, оставила всё это томиться. И в этот самый момент тишину мастерской прорезал звон дверного колокольчика. Мы вышли в зал и увидели дворецкого графа. - Прибыл автоматон его сиятельства, - сухо объявил он. За его спиной появились четверо дюжих слуг. Они втащили в мастерскую массивный ящик из тёмного дерева. Он был длинным, узким и до жути напоминал гроб. - Ставьте вот сюда, к свету! – Готтлиб указал на свободное место у окна. Слуги опустили ящик, и дворецкий холодно предупредил: - Будьте крайне осторожны, мастер Хорн. Неудача в ремонте расстроит его сиятельство больше, чем вы можете себе представить. С этими словами Ульрих развернулся и вместе со слугами покинул мастерскую. Дядюшка поддел крышку, и мы вместе потянули её вверх. Сухая солома, которой был плотно набит ящик для перевозки, тут же посыпалась на пол. Готтлиб осторожно очистил лицо автоматона, и на нас уставились два стеклянных глаза. Теперь, когда кукла лежала горизонтально, а её голова была безжизненно закинута назад, это зрелище казалось по-настоящему жутким. Будто, мы вскрыли гробницу спящей красавицы… ---------- Глава 14 Затаив дыхание, я аккуратно вытащила бумагу из механической головы и замерла. Стоит ли смотреть, что внутри? Это ведь вторжение в чужую жизнь. Но любопытство оказалось сильнее, чем муки совести. Развернув лист, я пробежала глазами по строчкам, и с каждым словом мои глаза становились всё шире. «Мой дорогой и единственный Максимилиан. Когда-то твоя матушка открыла мне то, что камнем легло на моё сердце. Гнев Божий или злой рок тяготеет над вашим родом: каждый первый сын Валленродов умирает в день своего десятилетия. Так случилось и с твоим старшим братом, о котором в доме запрещено упоминать, так было и прежде. Прости мне мою ложь. Ты, с твоим светлым умом и верой в науку, посчитал бы это глупым суеверием. Помнишь, как в окно нашей спальни влетел ворон? Ты смеялся и говорил, что это лишь птица, привлечённая светом. Но моё сердце уже тогда знало - это знак. Я молила Матерь Божью, раздавала милостыню, но страх не отпускал. В ту ночь, когда родилась Тереза, с ней в этот мир пришёл и наш сын. Я не могла позволить проклятию забрать его и велела повитухе забрать мальчика. Да, Максимилиан, у тебя есть сын, истинный наследник Валленродов. Я нарекла его Кристианом и отдала на воспитание в семью лесника. Он растёт вдали от проклятых стен замка под чужим именем, не зная, чья кровь течёт в его жилах. Только так я могла обмануть судьбу. Я пишу это, зная, что мои дни сочтены. Моё здоровье тает, как воск. Но я не хочу, чтобы Кристиан вечно скрывался в лесах. Если проклятие не заберёт нашего сына до совершеннолетия, значит, мне удалось обмануть злой рок. Поэтому я решилась на последнюю причуду – заказать мастеру этот автоматон как мою точную копию. Чтобы Тереза не так сильно тосковала после моего ухода. А ещё я велела создать в голове куклы тайник, который должен открыться лишь в день восемнадцатилетия Кристиана. Если ты читаешь моё послание, значит, время пришло. Наш сын теперь взрослый юноша. Найди его, Максимилиан. Верни мальчику имя. И прости меня, если сможешь.» В конце письма был указан адрес: деревня Хохфильцен, дом у старого лесного ручья, семья Мартина Грюбера. Я перевела изумлённый взгляд на «Элизу». Так значит, в ней был механический календарь, рассчитанный на восемнадцать лет... Впечатляющая работа! Но графиня не учла случайности. Механизм заклинило, и под огромным давлением рычаг тайника, который должен был сработать через много лет, просто выскочил из паза раньше времени. Я, сама того не ведая, «взломала» время, просто нажав на нужный рычаг в повреждённом аппарате. Внутри меня бушевал ураган. Моя натура буквально вопила от негодования. Лишить отца сына, лишить ребёнка дома, семьи, образования и будущего просто потому, что какая-то выжившая из ума бабка перед смертью решила пересказать сборник сказок братьев Гримм? Поломка механической копии графини — настоящий подарок судьбы. Мальчику, если он, конечно, жив, всего пять лет! Ещё можно избежать серьёзных потрясений. Вариантов было немного. Либо ехать в замок самой, либо пригласить графа сюда, в мастерскую. Я спрятала письмо в карман халата и взялась за дело. Вначале нужно было аккуратно почистить механизм спиртовым раствором, после чего подобрать тончайшую часовую отвертку. Перебрав инструменты, нашла нужную и начала ослаблять крепёжные винты на погнутой станине. Ну а дальше пришло время «художеств». В моём времени я бы просто сфотографировала всё на телефон, но здесь мне пришлось взять лист бумаги и угольный карандаш, чтобы зарисовать схему взаимного расположения осей. За окном бушевал ветер. Он налетал с гор и завывал в узких переулках, как стая голодных волков. Рассохшиеся ставни жалобно скрипели, а кованые вывески над соседними лавками зловеще постукивали о каменные стены. Я не заметила, как пролетело время. Спина начала ныть, а ребёнок внутри недовольно пихнул меня под рёбра: мол, мать, кончай ковыряться в железках, пора и честь знать. Я вытерла руки, бросила последний взгляд на разобранное «нутро» куклы и задула все свечи, кроме той, с которой пришла. В мастерской стало совсем темно, только угли в камине едва светились красным. * * * Траур шёл фрау Софии. Чёрный креп скрывал её худобу, а бледность лица на его фоне казалась благородной печатью скорби. Она сидела в кабинете, в том самом кресле, где ещё совсем недавно остывало тело её брата Генриха. Теперь она была здесь хозяйкой. Доктор фон Берг расположился напротив, нервно барабаня пальцами по подлокотнику. - Вы были очень убедительны, доктор, - тонкие губы сестры покойного барона скривились в ухмылке. Фон Берг достал из кармана платок и вытер вспотевшую лысину. - Моя репутация — это всё, что у меня есть. Если комиссар Магистрата заподозрит, что я подделал заключение, мы оба закончим на эшафоте. - Побег Катарины - лучшее доказательство вины. Да и, в конце концов, она погибла, что окончательно развязывает мне руки. - Но мой риск должен быть оплачен, - глаза доктора хищно блеснули. - Пять тысяч талеров, София. И ни монетой меньше. Вы теперь единственная наследница огромного состояния, земель и этого поместья. Смерть Генриха сделала вас богатейшей женщиной в округе. София поморщилась, словно от зубной боли. Сама мысль о том, чтобы расстаться с такой суммой, причиняла ей почти физическую боль. Но тем не менее, женщина понимала, что этот тучный старик держит её жизнь в своих руках. - Пять тысяч... - медленно повторила она. - Вы запрашиваете цену королевского выкупа, фон Берг. - Я запрашиваю цену своего молчания и своего будущего, - отрезал тот. - К тому же, я позаботился о том, чтобы у Катарины не было ни единого шанса оправдаться. В протоколе записано, что она находилась в состоянии «истерического помешательства», что делало её опасной для общества. - Хорошо. Вы получите свои деньги, - холодно ответила София, подписывая чек. - Часть сейчас, остальное - когда я вступлю в права наследования. Она протянула его доктору, и тот поспешно спрятал документ во внутренний карман сюртука. ---------- Глава 15 Утром за завтраком я показала найденное в тайнике письмо дядюшке. Прочитав послание покойной графини, Готтлиб разволновался. - Лиенцская дева, помилуй нас… Клара, деточка, положи это на место. Сейчас же! Мы ничего не видели. Слышишь? - Дядюшка, о чём вы говорите? – возмущённо вскликнула я. – Там ребёнок! Наследник Валленродов! Вы понимаете, что мы держим в руках? - Я понимаю, что мы держим в руках смертный приговор! – зашептал часовщик. - Ты молодая, ты не знаешь, как это бывает. Что, если граф решит, что это мы подложили письмо, чтобы вымогать деньги? Нас в лучшем случае вышлют, а в худшем - мы сгниём в подземельях Куфштайна! - Каким образом мы можем шантажировать графа? – я недоумённо нахмурилась. – Чем??? - Господи, дитя! – дядюшка воздел руки к небу, видимо, поражаясь моей недогадливости. – Граф может решить, что мы нашли какого-то мальчишку и состряпали это письмо, чтобы получить вознаграждение! А ещё: покойная графиня обманула мужа, скрыла рождение ребёнка и отдала его чужим людям! Это чудовищный скандал! Это пятно на чести рода! Выглядит так: «Либо вы, ваше сиятельство, платите нам за молчание, либо мы разнесём эту новость по всему Инсбруку!» Я хотела было возразить, но вспомнила, как быстро действительность вокруг меня превратилась в капкан. Мне этот мир с его правилами был незнаком, и делать опрометчивые поступки – опасно. - Вы правы, дядюшка… Мало просто найти истину, нужно ещё придумать, как её преподнести, чтобы тебя за это не линчевали… Но что нам делать? Мы не можем просто сжечь это письмо или вернуть его на место и сделать вид, что ничего не произошло. Готтлиб тяжело вздохнул. - Ты, конечно, права… Скрывать такое - грех перед Господом. Нужно подумать... - Если бы знать, где сейчас повитуха… - задумчиво произнесла я. - В письме сказано, что графиня доверила ей самое ценное. - Она в городе. Где же ей быть? – часовщик опустился на стул. - Херта Шёллер. Она ведь мне не то чтобы близкая, но всё же родственница. Троюродная сестра моей покойной жены. Живёт она неплохо… В небольшом, но очень приличном каменном доме, совсем рядом с театром. У неё есть дочь, Изольда... Настоящая знаменитость нашего Инсбрука. Красивая, как ангел на соборе! Её называют «Инсбрукским соловьём». Изольда поёт в опере, и лучшие мужи города теряют голову, когда она выходит на сцену. Деточка, ты думаешь, Херта признается в таком? Ты ведь понимаешь, чем грозит раскрытие правды? Её и Изольду смешают с грязью. Вышвырнут из города, если не хуже. Да уж… кто в своём уме решится на такое признание? - Дядюшка, вам нужно поехать по адресу, который написала графиня, и посмотреть, что там. Возможно, этого ребёнка уже давно нет в живых. Если мальчик не выжил, мы со спокойной душой забудем эту историю. Но если наследник жив, тогда будем решать, как поступить. - Ты права, дочка... – кивнул Готтлиб. - Мы должны поступить по честности. Буду собираться. Сейчас утро. Если потороплюсь, успею на полуденный дилижанс до Кицбюэля. Там пересяду. Путь неблизкий. В деревне я буду только завтра к вечеру. Дядюшка собрался быстро и, перед тем как выйти из мастерской, предупредил меня: - Клара, если придут чинить часы, скажи, что пусть зайдут через несколько дней. Я уехал в Швац к старому мастеру Бауэру за заготовками из груши и ореха для дорогих корпусов. Скажи, что заказ срочный, и я должен выбрать дерево лично, пока его не перехватили зальцбургские мебельщики. - Не переживайте, дядюшка, всё будет хорошо, — я обняла его. – Вас не будет всего лишь несколько дней. Когда за Готтлибом закрылась дверь, я занялась хозяйством. Растопила на кухне очаг и приготовила обед. Потом взяла вёдра и направилась к общественному фонтану, который мне показал дядюшка, когда мы ходили к бургомистру. Это была небольшая каменная чаша, увенчанная фигурой святого. Набрав воды, я вернулась в мастерскую, пообедала и только собралась заняться автоматоном, как зазвенел дверной колокольчик. В мастерскую вошла дама. Тёмное кашемировое пальто с меховой оторочкой и изящная шляпка выдавали в ней женщину хорошего достатка, если не аристократку. За руку она держала девочку лет шести, золотоволосую и кукольно-хорошенькую, которая тут же начала с любопытством оглядываться по сторонам. - Добрый день, - дружелюбно произнесла женщина. - Могу ли я видеть господина мастера? Мне нужен господин Хорн. - Добрый день, - я зашла за прилавок. - Мастер Хорн уехал по срочным делам. Его не будет несколько дней. Женщина заметно расстроилась. - Ах, как жаль... – вздохнула она и потянула девочку к выходу. - Нам крайне важно было починить вещь именно сейчас. - Может быть, я могу вам помочь? – предложила я. На что дама искренне удивилась. - Вы? - она окинула меня взглядом, задержавшись на животе. - О, милая... При всём уважении, вряд ли. Мы, пожалуй, зайдём позже. - Не спешите уходить, - остановила я женщину. - Я племянница мастера и его помощница. И немного разбираюсь в механизмах. Если у вас сломались часы, я могу взглянуть. Дама немного поколебалась, а потом развязала шнурок на небольшом бархатном ридикюле. - Нет, это не часы... Она бережно извлекла на свет шкатулку из сандалового дерева, инкрустированную перламутром и крошечными серебряными гвоздиками. - Это музыкальная шкатулка моей девочки. Она досталась дочери от бабушки. Моя покойная матушка получила её в подарок на совершеннолетие. Шкатулку делал сам Антуан Фавр. Я внутренне присвистнула. Если это действительно работа Фавра, то передо мной практически артефакт. Я осторожно взяла шкатулку в руки. Вещь была тяжёлой для своих размеров - верный признак того, что внутри солидный механизм. На нижней части виднелся ключ. Я попробовала повернуть его: он шёл легко, без того характерного сопротивления, которое даёт тугая стальная пружина. А потом, чтобы разобраться, откинула крышку. Внутри покоился позолоченный валик, усеянный сотнями крошечных стальных штифтов, похожих на ворсинки. Напротив него замерла стальная гребёнка с тонкими зубцами разной длины. Но моё внимание привлекло не это. Внутренняя отделка из некогда ярко-голубого, а теперь выцветшего шёлка казалась слишком объёмной. Я провела кончиками пальцев по дну, почувствовав под тканью странную пустоту и едва заметный выступ. ---------- Глава 16 ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! ЕСЛИ ВДРУГ БУДЕТ ЗАДЕРЖКА ВЫКЛАДКИ, ЗНАЧИТ ОПЯТЬ НЕТ СВЕТА. У НАС ВЕЕРНЫЕ ОТКЛЮЧЕНИЯ. ПРИЧЕМ БЕЗ ГРАФИКА) Я СТАРАЮСЬ НЕ ПРОПУСКАТЬ, НО НЕ ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ МЕНЯ. Этот день словно решил испытать меня на прочность, подбрасывая одного посетителя за другим. Колокольчик над дверью звенел, не переставая. Сначала заглянул суетливый аптекарь, чей карманный «брегет» перестал идти - оказалось, внутрь попала крошечная соринка, застрявшая в волосковой пружине. Потом пришёл подмастерье из пекарни с дешёвыми часами. Там всего лишь соскочила собачка заводного барабана… Для меня, привыкшей оживлять сложные аниматронные фигуры, такие поломки были детской игрой. Я видела механизмы насквозь, чувствовала их ритм, и руки сами знали, что делать. К закату в кассе Готтлиба прибавилось монет, а к моей репутации - весомая доля уважения от местных жителей. Когда сумерки окончательно опустились на крыши Инсбрука, я заперла дверь и погасила лишние лампы. Ребёнок внутри заворочался, напоминая, что мне пора отдохнуть. Поднявшись к себе в комнату, я умылась, надела ночную сорочку, но сон не шёл. Моё внимание привлёк сундук, стоявший в углу. И любопытство как всегда пересилило. Я открыла тяжёлую крышку. Сверху лежала стопка женских вещей. Я осторожно вынула платье из тонкой шерсти цвета брусники, потом другое - нежно-голубое, с высокой талией и кружевным воротничком. Вещи явно принадлежали дочери Готтлиба. Интересно, что же с ней случилось? На самом дне лежала шкатулка с простенькими украшениями, среди которых я с удивлением обнаружила довольно дорогие серьги с жемчугом. И тут моё внимание привлекло некое несоответствие – сундук внутри выглядел на несколько сантиметров короче, чем казался снаружи. А потом мой взгляд зацепился за нестыковку: волокна дерева на боковой стенке шли вертикально, но в самом углу была едва заметная полоса, где рисунок прерывался. Я провела пальцами по дну, и вдруг раздался щелчок. Правая стенка сундука оказалась фальшпанелью. Она подалась внутрь всего на полдюйма, открывая узкое, обитое серой замшей пространство. Да это же тайник! Господи, сколько же мне их ещё предстоит открыть??? В тайнике лежал туго свернутый свиток плотной бумаги и большой ключ с тремя причудливыми бородками, расположенными под углом друг к другу. Я развернула свиток. На лист были нанесены словно бы очертания города, но вместо названий улиц и площадей тянулись ломаные линии, отмеченные цифрами и странными символами: капля, крест, перечеркнутый круг… Это карта… Но чего? Я ведь всего пару раз выходила в город и толком не знала названий улиц. Но вот эта толстая извилистая линия - определённо река. А вот этот заштрихованный квадрат с крестом — собор Святого Иакова, мы проходили мимо него. Мои пальцы быстро заскользили по линиям. Я искала место, где мы сейчас находимся - Кибахгассе 12. Вот оно! Прямо под цифрой был нарисован тот самый перечеркнутый круг - символ, который на технических чертежах часто означает «сквозное отверстие» или «шахту». - Да ладно… - прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. - Это не карта улиц. Это карта пустот! Логика подсказала ответ: если чертёж лежал в потайном отделении сундука вместе с ключом, значит, он открывает вход в подземелье. Я снова посмотрела на карту. От перечеркнутого круга тянулась жирная линия к символу «капля». Хм… Чтобы это значило? Если бы это был колодец, его бы обозначили кругом. Но капля... Это движение. Это то, что течёт… Меня осенило. Инсбрук окружен горами, и под его мостовыми бегут десятки малых ручьёв, заключенных в каменные желоба. Их наверняка использовали для нужд мастерских - закалки стали, промывки деталей, а иногда и для тушения пожаров. - Ну конечно! Это технический канал! Я накинула шаль, взяла лампу и снова спустилась в мастерскую. Где-то в ней и был спрятан тайный ход! Сначала нужно обследовать пол. Мне даже пришлось встать на четвереньки, чтобы рассмотреть стыки плит. Прошло, наверное, больше часа. Колени нещадно ныли, но я буквально сантиметр за сантиметром обследовала пол под верстаком и даже у входной двери, чувствуя себя полной дурой. Ребёнок недовольно пихнулся, давая понять, что передвигаться на четвереньках на пятом месяце - так себе затея. Я прислонилась спиной к ножке верстака и закрыла глаза, стараясь рассуждать логически. И тут же вспомнила о старом каменном желобе на кухне, который уходил от раковины в угол стены. Это был обычный сток для грязной воды, потемневший от времени и покрытый слоем известкового налёта. Готтлиб выливал туда помои. Усталость как рукой сняло, и ноги понесли меня на кухню. Подойдя к стоку, я поднесла к полу лампу и внимательно осмотрела каменные плиты. В том месте, где желоб уходил под стену, одна из них выглядела более чистой. В стыках не было того многолетнего слоя черной грязи, который въелся во всё остальное. Будто её регулярно двигали. И куда же здесь вставлять ключ? Я начала обшаривать стену над этой плитой. Мои пальцы прошлись по неровной кладке, по крючкам для сковородок, по полке с посудой... И тут я заметила кусок дерева, вставленный в стену. Он полностью повторял рисунок панели. Я подковырнула плитку ножом, и она отскочила, обнажив замочную скважину. Найденный ключ легко вошёл в неё. Поворот… еще один… Раздался скрежет и плита в углу вдруг плавно провалилась вниз, а затем ушла в бок, открывая чёрный зёв узкого лаза. Из отверстия пахнуло холодом. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. А потом посветила лампой в проём. Вниз уходили отвесные ступени, вырубленные прямо в фундаменте дома. Я знала, что не смогу уснуть, пока не проверю, куда ведет этот путь, поэтому начала смело спускаться. Глубоко внизу слышался звук бегущей воды. Карта не врала - под мирным Инсбруком действительно пульсировала какая-то иная, скрытая жизнь. И дочь Готтлиба была её частью. ---------- Глава 17 Каменная плита встала на место, отрезая сырой сквозняк подземелья. В топке очага ещё тлели угли, подёрнутые сизым пеплом; стоило шевельнуть их кочергой и подбросить сухое полено, как весёлый оранжевый огонёк лизнул смолистый бок коры. Тепло мягкой волной ударило в лицо и, повесив чайник на крюк, я устроилась у огня. Перед глазами всё ещё стояло лицо незнакомца Кто же ты такой, «Бальтазар»? Мысли завертелись с бешеной скоростью. Первое, что пришло в голову - контрабанда. Через перевалы могли таскать всё: от дорогих тканей, до кофе и пороха … Вот только контрабандисты мне казалось, выглядели совсем иначе. Наверняка это жилистые, обветренные до цвета дубовой коры мужчины, пропахшие дешёвым шнапсом и махоркой… А Бальтазар? От него исходил аромат дорогого табака и хорошего парфюма. Плюс грамотная речь… Тогда кто? Политический заговорщик? Член тайного общества? Или же обычный вор? Смешно даже предполагать. Тайный агент полиции? Возможно, но сыщики не расхаживают по сточным каналам с кошачьей грацией и не улыбаются с такой ленивой, снисходительной дерзостью. Ни одна версия не клеилась. Пазл рассыпался, стоило приладить к нему хотя бы одну деталь. Несомненным оставалось только одно: в этих лабиринтах под Инсбруком Бальтазар чувствовал себя как рыба в воде. Он ступал по скользким камням так же уверенно, как аристократы шагают по натёртому паркету. Устав от размышлений, я выпила травяного чаю, после чего поднялась в свою комнату. Надела чистую сорочку и забралась под одеяло. За окном бушевала непогода. Ветер то жалобно подвывал в печной трубе, то с размаху бросал в стекло горсти ледяной крупы. Под его монотонный свист я провалилась в глубокий сон без сновидений. ...Разбудила меня тишина. Особенная, ватная, словно весь мир вдруг укутали в толстый войлок. Приоткрыв глаза, я удивлённо огляделась. Комната была залита ослепительным, чистым, молочно-белым светом. Спустив босые ноги на холодные половицы, я подошла к окну и улыбнулась. За ночь город накрыло первым настоящим, густым снегопадом. Он все еще падал крупными, ленивыми хлопьями, бесшумно кружащимися в прозрачном морозном воздухе. Крыши соседних домов надели пушистые шапки, кованые вывески ремесленных лавок превратились в кружевные сахарные узоры, а мостовая внизу исчезла под белоснежным покрывалом. Я плеснула в лицо обжигающе ледяной водой из фаянсового таза, и сон смыло мгновенно. После чего надела тёплое шерстяное платье, поверх повязала вязаный платок и спустилась в мастерскую. До открытия лавки оставалось ещё часа два, улицы за заиндевевшими окнами безмолвствовали. Я зажгла две рабочие масляные лампы и направила их на стол, где покоилась механическая дама. Надела плотный фартук, в нагрудном кармане которого находились инструменты. - Ну, с Богом, - тихо шепнула я и, действуя предельно осторожно, начала расцеплять крошечные латунные звенья. Сначала сняла две стальные тяги, уходившие вверх, в фарфоровую шею. Затем пришла очередь рук: расцепила крючки плечевых балансиров, освобождая шарниры локтей. Теперь оставалось главное - крепёж основания. Вскоре четыре потемневших от времени винта легли в подготовленную заранее шкатулку. Я отложила отвёртку, вытерла вспотевшие ладони о полотенце и, глубоко вдохнув, плавно потянула механизм вверх. Станина неохотно, но всё же рассталась со своим «футляром». Блок оказался увесистым - килограмм шесть точно. Теперь перед моими глазами лежал чистый восторг механика. Я усмехнулась, чувствуя знакомый жар в груди. Пациент на операционном столе. Можно брать инструмент и возвращать этой даме способность двигаться. Два часа пролетели как пара минут. В тишине мастерской, нарушаемой лишь тиканьем часов, время текло по другим законам. Я настолько ушла в работу, что стук в дверь заставил меня буквально подпрыгнуть на табурете. Боже мой, пора открывать мастерскую! Набросив на «Элизу» кусок мешковины, я поспешила к двери. На пороге стоял бургомистр. На нём был плащ, подбитый бобровым мехом. Густой, лоснящийся меховой воротник поднимался почти до самых ушей, из-за чего и без того короткая шея чиновника окончательно исчезла, а его тугой, белоснежный воротничок буквально врезался в колышущийся подбородок. Лицо чиновника, разрумяненное утренним морозцем, приобрело ядовито-багровый оттенок. Он не стал дожидаться приглашения и перешагнул порог. - И где же мастер Готтлиб? - поинтересовался Майер, осматриваясь. - Я нанял его привести в порядок часы в моём доме, но он так и не явился. Липкий взгляд переместился на меня. Внутри меня начало закипать раздражение, но всё же я почтительно ответила: - Дядюшка уехал в Швац по важному делу. Оно было совершенно неотложным. Но как только мастер вернётся, он сразу же примется за работу. Бургомистр слушал вполуха. Он кивал на мои слова, но было очевидно: смысл сказанного пролетал мимо. - А вы очень хороши собой, фрау Клара... Удивительно хороши для этой пыльной берлоги, - вдруг произнёс он, понизив голос. - Наверняка ваш покойный супруг был несказанно счастлив с такой красавицей-женой... С вашей внешностью, милочка, вы могли бы иметь, куда лучшие условия жизни. Куда лучшие... Городок у нас маленький, но есть люди с достатком и влиянием, способные оценить истинную женскую стать. И окружить щедрой заботой… В голосе Майера слышалась такая неприкрытая, наглая похоть, что у меня аж зубы свело. Намёк был прозрачнее горного ручья: старый мешок с требухой прямым текстом предлагал мне стать его содержанкой. Мол, ты вдова без гроша, с животом, так что падай на колени от счастья, что на тебя обратил внимание местный царёк. «Какого чёрта ты разинул свою пасть, скотина? Тебе бы эту трость сейчас засунуть в зад, провернуть пару раз и спустить с крыльца прямиком рылом в сугроб, чтоб охладил свои блудливые телеса! Условия жизни он мне предложит, благодетель хренов...». Руки за спиной сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Больше всего на свете мне сейчас хотелось схватить что-нибудь тяжёлое и приложиться прямо в центр лоснящейся физиономии. Но здесь стояла не Секира, а беглая Катарина, которую за жалобу бургомистра могли упечь в городскую кутузку. ---------- Глава 18 - Вы помогаете мастеру Хорну в починке механизмов? – с любопытством поинтересовался князь. - Да, я помогаю дядюшке. Вы принесли что-то починить, ваша светлость? - я вела себя спокойно, но мысли роились в голове, как пчёлы. Чтобы вельможа такого ранга лично тащился по заснеженному городу в мастерскую старого часовщика ради ремонта? Хотя, чему я удивляюсь? Титул ведь не мешает ему шастать по катакомбам Инсбрука. - Я пришёл узнать, что вы делали ночью в подземелье, - голос Фердинанда мгновенно утратил светскую лёгкость. - И уже навёл о вас справки, фрау Клара. Племянница мастера Хорна. Вдова из Лиенца. Прибыли в Инсбрук совсем недавно. И вот загадка: откуда вы узнали о том, что в доме дядюшки имеется тайный ход? - Случайно обнаружила, - ответила я, опершись бедром о кромку верстака. - А вот что вы делали в подземелье, князь? Перепутали его с бальной залой? Альтенбург навис надо мной и мягко, но с угрозой произнёс: - Для вашего же спокойствия вам лучше не знать этого, фрау Клара. И рассказывать о нашей встрече не стоит. Никому. В ту же минуту жёсткие черты его лица разгладились, уголки губ дрогнули в вежливой, почти добродушной улыбке. - Впрочем, формальный повод для визита у меня действительно есть. Длинные пальцы, унизанные перстнями, нырнули в жилетный карман, и на верстак лёг золотой карманный репетир на цепочке. Работа тончайшая, женевская, с выгравированным гербом. - Они перестали идти, - Фердинанд кивнул на циферблат под гранёным сапфировым стеклом. - Секундная стрелка лишь дёргается на одном месте. Я взглянула на прибор. Стрелка действительно мелко подрагивала, застряв между делениями. Не удержавшись, я подцепила ногтем защёлку на ранте. Задняя крышка откинулась, обнажая золочёные пластины и отполированные стальные рычаги. Присев к верстаку, я взяла часовую лупу-окуляр, вставила в глаз и склонилась над часами. Одного беглого взгляда на сердцевину механизма мне хватило, чтобы понять причину. - Ничего страшного, ваша светлость, - я подняла глаза. - Это всего лишь слипшиеся витки спирали баланса. Колесико рвётся сделать оборот, но амплитуды не хватает, вот стрелка и топчется на месте. Ремонт - дело нескольких минут. Я взялась за дело, чувствуя пристальный взгляд. Князь стоял за моей спиной так близко, что я ощущала исходящий от него аромат бергамота. Его внимание было почти осязаемым. Аккуратно освободив застрявший виток спирали, я очистила цапфу от застывшего масла, вывела механизм в рабочее положение. - Готово. Раздался едва слышный, но уверенный звук: тик-так, тик-так. Я отложила инструмент и обернулась. Фердинанд фон Альтенбург стоял совсем рядом. В его глазах читалось уважение. - Вы ведь не просто помогаете мастеру Хорну, не так ли, фрау Миллер? Руки выдают вас. Он протянул руку, забрал часы, но не убрал их, а задумчиво повертел в пальцах, не сводя с меня внимательного взгляда. - Скажите, кто на самом деле учил вас так чувствовать механизмы? - В этом нет ничего сложного для меня, - ответила я, не собираясь вдаваться в подробности. Князь чуть прищурился. Он убрал часы обратно в жилетный карман, но отходить от верстака не торопился. - Вот как? В таком случае, фрау Клара, я бы хотел, чтобы вы посмотрели на одну вещь. Она несколько иного свойства, нежели карманные безделушки. Довольно сложный механизм, назначение и работу которого я так и не смог разгадать до конца. Само собой, я хорошо заплачу вам за труды. - И что же это за вещь? - сдержанно поинтересовалась я, стараясь не выдать вспыхнувшего любопытства. - Слишком громоздкая, чтобы носить её по улицам, - едва заметно усмехнулся князь. - Я пришлю за вами экипаж. Она находится у меня дома. От такого предложения любая добропорядочная вдова наверняка бы упала бы в обморок от ужаса за свою репутацию. Но я лишь поставила условие: - Только в сопровождении дядюшки. Мастер Хорн вернётся со дня на день, а без него я порог вашего дома не переступлю. - Ничего не имею против, - он склонил голову с безупречной светской учтивостью, после чего надел цилиндр, коснулся пальцами полей в знак прощания и покинул мастерскую. Я подошла к окну и посмотрела на заснеженную улицу. Она была пуста. Какой интересный человек… В князе не было ни капли напыщенности, спеси. За его безупречной светской вежливостью чувствовалась глубина. Ночной хозяин заброшенных штолен, знающий подземные ходы, аристократ, запросто заходящий в обычную мастерскую… И чёрт возьми, такие люди мне нравились. Рядом с ними кровь разгонялась быстрее. Мастер Хорн вернулся на следующее утро. Он стряхнул снег с плаща и устало присел у очага. Я тут же отложила инструмент и поспешила к нему. - Дядюшка, наконец-то! Часовщик улыбнулся, откидываясь на спинку кресла. - Здравствуй, дочка... Уф, храни Господь этот огонь... Дорога была трудной. За перевалом мело так, что света белого не видать. Я нашёл семью Мартина Грюбера. - И?.. – я не сводила с него взгляда. - Мне сама непогода помогла. Метель разыгралась не на шутку, смеркалось, и я постучался в их дом. Представился сбившимся с тракта торговцем, попросился обогреться да переночевать на лавке за пару медяков. Лесник Мартин, хоть и угрюмый мужик, но пустил, а хозяйка его налила горячей похлёбки… И вот что я тебе скажу: мальчик жив и здоров. Клара… парнишка одно лицо с Валленродом! Графская порода! Грюберы растят его в строгости, зовут так же, Кристианом, любят, как своего... Я повесила чайник на огонь, порезала хлеб, немного копчёного сыра и ветчины. В голове вертелась одна единственная мысль: как сказать графу, что у него есть сын? Как преподнести эту новость? Нужно всё хорошо обдумать. - Дядюшка, не всё так плохо было в ваше отсутствие, - я улыбнулась, ставя перед ним завтрак. - Удалось неплохо заработать. Кстати, заходил князь Альтенбург. Интересовался механизмами, просил посмотреть одну вещь и разобраться с её предназначением. ----------