Сын помещика – 18 Никита Семин Первый том цикла - https://author.today/reader/497101/4676279 Роману приходится нелегко на пути внедрения своей реформы в жизнь. А тут еще и время его совершеннолетия подходит. А вслед за этим - свадьба с Настей ==================== Глава 1 Глава 1 20 февраля 1860 года Петровск Утро выдалось ясное и злое. Мороз за ночь окреп, и выходить на улицу не хотелось совершенно. Вчера Борис Бронеславович вышел из доходного дома затемно и сам поставил у двери двоих городовых. Выбрал не самых молодых, а тех, кто отслужил подольше и не станет зевать. Усатый полицейский встал справа от крыльца, а слева — молчаливый, годами постарше. Оба переминались в валенках, дышали паром и держали руки в рукавах. — Стоять здесь, — сказал капитан, застегивая шинель. — В сени пускать только Тихона, лекаря и хозяйку. Кто придет с бумагой или от дворян — не пускать, звать меня. И чтобы у меня никто не отлучался, ни на молитву, ни за табаком. — А коли сам барин выйдет? — спросил усатый. — Выйдет — один из вас идет за ним следом, в двух шагах. Если спросит «зачем», то говорите правду: что вы мной для охраны приставлены. Но сами первыми не заговаривайте. Потом капитан пошел по улице, и снег под его сапогами скрипел так, что слышно было на другой стороне. Петровск постепенно засыпал после суматошного дня. В одном дворе кололи дрова, в другом баба звала своих детей домой, у лавки купец в тулупе закрывал ставень и ругался на замерзший замок. Все это капитан видел каждый день. Но сейчас ему было не до жизни города. Ночью он почти не спал. Лежал на лавке в участке, в шинели, и все время видел таз с бурыми тряпками, оставленный на полу в комнате у Винокурова. А потом конверт в верхнем ящике стола, за папкой с недоимками: сто рублей серебром, переложенные бумажкой. «Надо незаметно от него избавиться», — говорил он себе. Вот только мыслей, куда деть деньги, у него не было. Да и жалко было такую сумму. Потом мысли мужчины перескочили на устроенную «облаву на беглого». Приказ десятским он отдал. Бумага про беглого написана его рукой, подписана его рукой, и печать на ней его. Он служит двенадцатый год и знал одно: когда приходят проверять, смотрят не на человека, а на то, как и что у него в бумагах записано. С этим у Олешкина все было в порядке. Проверяли донесение? Так обязаны. А если оно ложным оказалось — так это не их вина. Потому тут можно быть спокойным. Если сам Федотов про конверт не станет болтать, то и спроса с капитана нет. Вот только надежды на то мало. В участке было холодно. Печь с вечера протопили, но она уже остыла, и от окна тянуло так, что бумаги на столе шевелились. Писарь стоял у печки в накинутой на плечи шинели и грел над дверцей руки. — Дело о беглом подай, — сказал капитан, садясь. Писарь положил перед ним папку. Олешкин развернул листы, разгладил их ладонью и стал читать по порядку, будто видел впервые. Заявление. Его собственный приказ уряднику. Приметы, переписанные с чужой бумаги. Все на месте, все подшито, число и номер проставлены. Хорошая папка. Если бы люди опирались в своем мнении на одни папки, капитан Олешкин был бы чище снега. Он закрыл ее и посидел, глядя на дверь. Из Саратова приедут дня через два, может, через три. Семенов, как понял капитан, поскакал туда еще вчера, и не с пустыми руками: у него в тетради было записано все, что он видел на площади, а видел он много. Дознаватели начнут не с него, Олешкина, а с Малька, потому что Малек — участник и главный свидетель заодно. И к тому времени надо знать самому, что говорят и другие, те, кто ходил с Мальком и не попался. Потому что разговорить Винокурова не получилось. Он твердил одно и то же — что Степану дали задание какие-то саратовские помещики, но какие — это не известно. Так ли это? Вот в чем вопрос. Может, у Степана с подельниками была договоренность — что болтать, если их поймают. Это и надо выяснить! Открыв дверь из кабинета, Борис Брониславович крикнул в коридор: — Урядника ко мне! Живо! Урядник пришел через минуту, с шапкой в руке, с мороза, и остановился у порога, потому что садиться без приглашения было не принято. — Сколько людей у нас? — Восемь, ваше благородие. Двое у дома приезжего стоят, как вы им и приказали. — Возьми всех, кроме этих двоих, — Олешкин придвинул к себе лист и стал говорить, не глядя на урядника, ровно, как диктуют распоряжение. — Приказ — задержать всех, кто входит в ватагу Малька. Имена тебе известны. Будут голосить — не слушай, ссылайся на приказ. Взять всех, кого найдете, и привезти сюда. Постарайтесь сделать все тихо, без крику, чтобы не разбежались. — А ежели кто побежит? — Беги за ним, но не руби, — капитан поднял на него глаза. — Мне нужны не калеки, а способные ответ дать задержанные. Чтобы не смогли, как их атаман Степка, лежать пластом, а мы бы опасались, когда они богу душу отдадут. Услышал меня? Урядник переступил с ноги на ногу. — Господин капитан, так их и упредить могут. — Потому поделитесь, а не толпой за каждым ходите. Но так, чтобы они отбиться не могли. Мне хоть парочку из них нужно здесь увидеть, понял? — Так точно! — И еще, — капитан сложил лист с написанным приказом и отдал ему. — Как возьмете — сразу ко мне веди, да по одному, а не кучей. Кучей они друг перед другом храбрятся, а один на один говорят как миленькие. И держать их в холодной, как обычно, не нужно. Урядник вышел, и в сенях хлопнула дверь. Олешкин подождал, пока стихнет, потом встал и подошел к окну. По улице парами расходились по городу его подчиненные, восемь человек в шинелях. Со стороны это выглядело как обычное дело: городовые вышли в патруль, от чего Олешкин одобрительно покивал. Учел урядник его приказ! До полудня в участке было тихо и лишь к обеду привели первого задержанного. Парень лет двадцати, с разбитой губой, которую он поминутно трогал языком. Его ввели в сени, и он сразу начал говорить, еще до двери, что ни в чем не виноват и что взяли его зря. — Сядь, — приказал Олешкин. Парень сел на край табурета, положил руки на колени и стал смотреть не на капитана, а на его чернильницу. — Как звать? — Вам же то и так известно, господин капитан, — удивился парень, но увидев хмурый взгляд Олешкина, осекся. — Евдоким. — Фамилия? — А зачем? — снова спросил он и тут же поправился: — Ерохин. Евдоким Ерохин, из мещан. Писал капитан медленно и аккуратно, потому что знал: то, что он сейчас напишет, будут читать другие люди, и читать будут придирчиво. Буквы у него выходили ровные, как в прописях. — С Мальком давно знаком? — С каким Мальком? — Евдоким поднял глаза и тут же их опустил. — Не знаю такого. — Ты мне тут дурачка прекращай играть, чай, не скоморох! — прихлопнул ладонью по столу исправник. — Давно со Степаном Фоминым по прозвищу «Малек» знаком? — Год как, — тихо ответил Евдоким. Затем Олешкин положил перо, взял со стола лист и стал читать вслух, ровно и без нажима: о том, что заведено дело по подстрекательству к бунту против воли государя. И тут же описание — кто кричал, как выглядел, где стоял. Парень слушал и с каждым словом все ниже опускал голову. — Я не кричал, — сказал он наконец. — А кто кричал? — Степка кричал. Но к бунту никто не призывал! — вскинулся парень. — А зачем тогда кричали? — нахмурился Олешкин. — Ты смотри — правду скажешь, так и отпущу тебя. А коли юлить продолжишь, то первым в холодную, а потом на каторгу попадешь. И поверь — я весточку передам, чтобы тебя там на самые тяжелые работы отправляли, да перед местными «Иванами» опозорили. Понял меня? Евдоким шмыгнул носом. — Понял, господин капитан. Не собирались мы бунтовать. Нам сказали: побейте барина, да разбежитесь. Никто и не подумает на вас — толпа же там была. И городовых не будет — не поймают за рукав. Пустяшное дело, так нам говорили. — Кто говорил? — Барин один, — прошептал Евдоким. — Из помещиков. — Как барина звали? Парень зажмурился от страха, будто перед прыжком в ледяную воду, и еще тише, на грани слышимости, прошептал: — Федотов. Капитан не поднял головы. — Это точно? — Малек с ним говорил. Но кто ж его в нашем городе не знает? Почитай — один из самых богатых наших помещиков. — Была ли уговоренность: о чем болтать, коли вас поймают? — Не было того, — замотал головой Евдоким. Олешкин записал. Потом отложил перо и посмотрел на него долго, так, что парень заерзал. — Про помещиков саратовских что слышал? — Про каких? — Евдоким поднял брови и посмотрел на капитана с таким искренним непониманием, что притворяться так было бы трудно. — Ладно. Уведите. Второго привели через час. Этот был постарше, в тулупе, перетянутом веревкой, и молчал так упорно, что пришлось дважды ему напомнить, где он сидит. Он признал, что знает Малька, что два года назад пришел с ним из другой губернии, что в городе они брали работу, какую дают. Про Федотова сказал коротко: приходил его дворовый, звал Степку, а больше он не знает, потому что не спрашивал. Говорил он без страха, ровным голосом, и это капитану не понравилось больше, чем крик: такие не врут по мелочи, они просто не говорят лишнего. Третьим взяли мальчишку лет семнадцати, который сначала плакал, а потом рассказал все разом и сбивчиво: как их собирали, как велели смешаться с толпой и кричать с разных концов, но об одном, как обещали, что не будет городовых, как один из ихних ходил в город и вернулся с деньгами. Про деньги Олешкин переспросил. Мальчишка сказал: двадцать рублей на всех, и Степка их еще не делил, потому что не успел. Самого Федотова мальчишка не видел, но про него другие ватажники говорили. Мол, это он им дельце подкинул. Больше никого не взяли. Остальные члены ватаги Малька как-то пронюхали про то, что их товарищей хватают, и затаились. К вечеру у капитана на столе лежали три протокола, написанные его рукой, и в каждом повторялось одно и то же: Федотов, требование устроить бучу на площади, да побить приезжего барина, обещание, что городовых не будет, и — ни слова про Саратов. Он сидел над этими листами и смотрел на них, как смотрят на чужую ошибку в своей собственной бумаге. Выходило две вещи, и обе капитану не нравились. Первая: Степан сказал Винокурову правду про Федотова, но почему-то Винокуров сказал капитану иное. Вторая: Степан соврал Винокурову про саратовских помещиков, а юноша честно пересказал капитану то, что получил от раненого ватажника. В обоих случаях из Саратова вскоре прибудет инспекция для разбирательства — что именно у них произошло. Но если правдив первый вариант, то получалось, что Винокуров подозревает его. Олешкина, в сговоре с Федотовым. И вот это хуже всего. Мужчина отодвинул протоколы и потер глаза. За окном уже стемнело, в сенях кто-то ходил, стряхивая снег с валенок. Он думал не о юноше и не о Федотове. Он думал о том, что будет через три дня, когда из Саратова приедут люди с бумагой и правом спрашивать. Малька они расколют, в этом капитан не сомневался. Раненый, злой, обиженный человек на допросе говорит много и охотно, лишь бы его слушали. И скажет он первое: заказ он получил не от саратовских, а от здешнего помещика Федотова, Мартына Сафроновича, того самого, что дал пятьсот рублей на казначея с агрономом и стоит в списке жертвователей первым. И второе не забудет: Федотов обещал уладить вопрос с городовыми. А как он мог уладить вопрос с городовыми? Только через одного человека в этом уезде. Через капитана. Олешкин встал и прошелся по кабинету от окна до печки и обратно. Шашка на гвозде качнулась, когда он задел ее плечом. Он знал, как это бывает. Приедут разбираться, где были городовые во время происшествия, и у капитана на то есть ответ. Единственное, в чем его могут обвинить — что не оставил хоть кого-то в охрану приезжего. Или не обратился к кому, чтобы помощь выделили. Усердия не проявил — вот в чем его обвинят. А в остальном… Борис Брониславович попытался найти изъян в своей защите. Заявление о беглом подано было человеком Федотова. Его дворовый пришел в участок, стал в дверях, комкая шапку, и объявил, что в Ивовке, за оврагом, видели беглого, и назвал приметы. Приметы капитан переписал своей рукой, отношение уряднику составил сам, подписал сам и печать приложил сам. Но начало всему положило заявление, и в заявлении стояла фамилия дворового. Ну а то, что дворовый соврал… тут уже какой с капитана спрос? Он обязан проверить заявление? Проверил. Оставалось второе. Сто рублей. Про деньги в его папке не было ни строчки. Конверт лежал в верхнем ящике, и знали о нем двое: капитан и Мартын Сафронович. Нет, трое — еще дворовый, который конверт передал. Конечно, о деньгах сам исправник будет молчать. А вот Федотов и заговорить может. И выйдет: слово капитана против слова помещика. Тупик. Если конверт не обнаружат. Даже если дворовый слова Федотова подтвердит, это мало что дает, если конверт не найдут. Но все одно — не в пользу капитана этот тупик. Скажут: раз тебя так легко обмануть, и усердия не проявляешь, то почему свой пост занимаешь? И снимут с капитанства. И хорошо, если только этим все закончится. И чтобы этого не случилось, надо было действовать. По показаниям троих ватажников взять под стражу помещика Федотова. Он нанял ватагу, он сулил убрать городовых, и он же, через дворового слугу, подал заявление о беглом. Все сходится, все на его горбу, и ни одной нитки не тянется к капитану, как соучастнику. А дальше капитан посидит с ним вдвоем, без писаря и без городовых, и спросит по-доброму: сами, Мартын Сафронович, до этой затеи додумались или кто надоумил? Ежели сами во всем сознаетесь, то суд может и смягчить приговор. А если тот же Винокуров не совсем придумал про саратовский след? Если у него там враги, на которых он в первую голову подумал? Тогда можно и покрутить Федотова — авось и правда к нему кто пришел да «попросил»? Определившись со своими дальнейшими действиями, Олешкин тянуть не стал. Постоял, глядя на протоколы, потом надел шинель и взял шашку. — Урядника ко мне, — сказал он в сени. — И сани. Троих людей, не больше. Бумагу о задержании писать буду сам. Собирались быстро. Городовые натягивали рукавицы, урядник застегивал кобуру, во дворе фыркали лошади и скрипел снег под полозьями. Капитан вышел на крыльцо, и мороз сразу ущипнул за щеки. У Федотова в городе был дом у торговых рядов. Вот туда капитан и решил направиться в первую очередь. А если там помещика не окажется, то уже к нему в земли поедет. Олешкин поднялся в сани, поправил плед на коленях и приказал: — Поехали. И, уже отъезжая, с удивлением заметил, что дышит ровно, будто и не было ни этой ночи без сна, ни переживаний о своей дальнейшей судьбе. Совесть, которая мучила его с вечера, притихла. Он не стал думать, надолго ли. Сейчас нужно себя спасти! * * * Саратов Сутки Семенов гнал из Петровска, меняя лошадей на станциях и дав себе лишь четыре часа на сон. В шинели его набился снег, лицо обветрило, тетрадь он держал в переметной сумке, чтобы не отсырела, и на последней станции смотритель долго не мог взять в толк, что за барин гонит через его двор, не желая ждать очереди, и требует лошадей так, будто за ним гонятся. Саратов открылся сразу, весь: каменные дома, вывески, кресты церквей и блики солнечных зайчиков, что раскидывал нападавший снег. Семенов проехал мимо лавок, мимо возов на базарной площади, мимо будки с часовым и остановился у казенного дома, где жили все члены их комиссии. А там уж первым делом пошел к двери в отведенные Его Высочеству комнаты. Флигель-адъютант, молодой, с аксельбантом, вышел к нему в переднюю и сказал, что его высочество готовится к приему и принимать будет уже завтра после обеда. — Доложите, — сказал Семенов. — Дело государевой важности не терпящее отлагательств. — Позвольте узнать, что именно произошло? — Я все расскажу только лично Его Высочеству! — твердо заявил Петр Петрович. Адъютант посмотрел на его шинель, на отросшую щетину и ушел. Вернулся он через минуту и распахнул дверь. Константин Николаевич стоял перед зеркалом, оценивая, как на нем сидит мундир. Хорошо ли начищены медали, чуть поправил перевязь с наградным оружием. К Семенову он повернулся сразу, с любопытством окинув мужчину взглядом. — Петр Петрович? Что произошло? Я ждал вас из Петровска позже, когда работа там будет налажена. — Я привез важную новость, ваше высочество, — Семенов поклонился. — К сожалению, плохую и на которую требуется отреагировать без всякого замедления. — Присаживайтесь, — князь кивнул на кресло, но, поглядев на него, добавил: — И снимите шинель, здесь не караул. Скинув верхнюю одежду, Семенов положил ее на свободный стул, а сам сел в кресло. На второе свободное кресло присел и сам великий князь, приготовившись слушать. — В Петровске было покушение на Романа Винокурова, ваше высочество. По словам исполнителя, один дворянин нанял этого бандита, чтобы тот раскачал толпу, и та смяла Винокурова при выступлении. Городовых при этом отослали за город — якобы ради поимки беглого каторжанина. Насколько это правда — не берусь судить. Толпу раскачали, и задуманное едва не удалось. — А теперь попрошу подробностей, — нахмурился Константин Николаевич. — Что за дворянин? Насколько вы уверены в словах этого… исполнителя? Почему вообще Роман вышел перед толпой без оцепления полиции? — Как скажете, — кивнул Петр Петрович и стал все более обстоятельно излагать. Князь слушал, не перебивая. Через полчаса, когда Семенов завершил рассказ, Константин Николаевич задал уточняющий вопрос: — Исправника подкупили? — Это лишь предположение. Винокуров в этом не уверен, а я и тем более не знаю — того раненого подстрекателя я не опрашивал. Роман говорит: может, Федотов и капитана обманул, а может, и нет. А проверить некому, пока не приедут люди с вашей бумагой. — Хорошо, — князь откинулся в кресле. — Вы правы — дело это и правда не терпит отлагательств. Тогда позовем всех. Пусть Виктор Никитич с Константином Дмитриевичем услышат это от вас самих, а не в пересказе. А там уж решим, кто отправится в Петровск Роману на помощь. Мужчина потянулся к колокольчику, чтобы вызвать адъютанта. — Ваше высочество, — сказал Семенов и покачал головой. — Не сейчас. Рука князя остановилась на полпути. — Отчего же? — Оттого что в рассказе есть еще одна часть, и я не хотел бы говорить ее при всей комиссии, — Семенов опустил глаза на свою тетрадь, потом поднял их. — Сначала пусть ее услышит ваше высочество и сам решит, делиться ли этим с остальными. В кабинете стало тихо так, что слышно было, как за стеной ходики отбивают четверть. — Вы меня заинтриговали, Петр Петрович, — сказал князь, и в голосе его не было ни насмешки, ни поощрения, одна ровность. — Говорите. — Винокуров рассудил так, — начал Семенов. — Кому выгодно, чтобы он пострадал на площади? Этому Степану? Вряд ли. Он за деньги работал, а без них и не пошел бы. Федотову? Возможно, но что дальше? Если бы убили дворянина, то на всю губернию поднялся бы такой шум, что никакой помещик бы не отсиделся. А выгода, сказал он мне, одна: убрать его от дела. Смерть, по здоровью или через отстранение по некомпетентности, а потом реформа пойдет в других руках и по-другому. И выгодно это, ваше высочество, тому, кто в комиссии сидит и на его место метит. Князь молчал. Лицо у него не изменилось, и от этого молчания Семенову стало хуже, чем от гнева. — Вы понимаете, что вы сейчас сказали? — ровно спросил князь. — Понимаю, ваше высочество. Потому и говорю лишь вам. — Кто еще это знает? — О подозрениях — только вы, я, да сам Роман. Про то, что творилось на площади, пока только в самом Петровске, да я вам сейчас все обсказал, — Семенов помолчал и добавил. — Роман сказал капитану, что нанимали Степана саратовские помещики, чтобы местных в заблуждение ввести. Фамилии не назвал. Князь встал и подошел к окну. На улице уже темнело, по дороге тянулись сани, у тумбы дворник скалывал наледь. — Винокуров цел? — уточнил он, не оборачиваясь. — Не ранен? По голове ему не прилетело? — Цел, ваше высочество. И держался так, что я, глядя на него, не поручусь, что на его месте не дрогнул бы. Я понимаю ваши сомнения, но я согласен с Романом — никому, кроме кого-то из наших, его отстранение большой пользы не принесет. А потому и смысла кому-то иному подстрекать толпу я не вижу. Константин Николаевич постоял еще немного, потом вернулся к столу и взял колокольчик. — Игнатьева ко мне, — сказал он вошедшему адъютанту. — Сейчас же, и никого с ним. Скажите — по делу Петровского уезда. ---------- Глава 2 Глава 2 Бонусная глава за 100 лайков) Благодарю всех читателей, кому нравится мое произведение! Вы — лучшие) 20 февраля 1860 года Саратов Игнатьев прибыл в казенный дом, где жила столичная комиссия, через полчаса. Он вылез из саней и поднялся по обледенелым ступеням, придерживаясь за перила. Адъютант в передней принял у него шубу молча, не спросив, докладывать ли, и это сказало губернатору больше любых слов: его ждали, и ждали давно. Такой неожиданный приказ — явиться к Его Высочеству — заставлял опытного в политике мужчину изрядно нервничать. Особенно из-за того, что он не понимал, что послужило поводом к такому вызову. — Прошу, Алексей Дмитриевич. Его высочество у себя, — сказал адъютант, распахивая перед губернатором дверь. В кабинете было жарко. Свечи горели в двух шандалах, в углу потрескивала печь, и Константин Николаевич стоял у стола в мундире, расстегнутом у ворота. На стуле рядом лежал раскрытый портфель, из которого торчали листы. Великий князь поднял голову и кивнул на кресло. — Садитесь. Разговор будет долгий. Игнатьев сел, положил руки на колени, готовясь внимательно слушать и стараясь не показать свой страх. — Буквально пару часов назад мне доложили, что в Петровске пытались устроить бунт. Вам об этом что-то известно? — спросил князь. От такой вести и постановки вопроса Игнатьев вспотел еще больше. — Нет, Ваше Высочество, мне пока никакого доклада не было. — Вот как? — вскинул Константин Николаевич бровь. — Что ж. Тогда слушайте. Князь говорил коротко, как говорят с человеком, которому незачем разжевывать. Винокуров вышел на площадь, и в толпе нашлись люди, которым было велено кричать про обман и первыми начать драку. Один из них теперь лежит раненый под охраной, и он назвал того, кто его нанял. Дворянин. Помещик Петровского уезда, внесший пятьсот рублей на казначея с агрономом. В тот же день полиции на площади не было — искали беглого каторжанина. Правда ли это, или лишь предлог, чтобы убрать городовых с площади — неизвестно. Игнатьев слушал, и страх в нем с каждым словом лишь усиливался. Не от того, что он был причастен к событиям, а потому что он — главный в губернии. И что бы здесь не произошло, отвечать за все — ему. — Покушение, — выдавил из себя Алексей Дмитриевич, и голос вышел сухим. — На человека, которого прислал государь. — Именно так, — подтвердил Константин Николаевич. — И об этом мне рассказывают не ваши люди, которые должны это предотвращать, а мой человек, которому пришлось лично скакать триста верст, чтобы сделать доклад. Не находите, что это говорит не в вашу пользу? Игнатьев выпрямился. — Ваше высочество, если вы считаете, что я не справился, я готов подать прошение об отставке хоть сегодня. Только позвольте сказать одно: я о том ничего не знал, и уж точно не давал никаких указаний — ни городовым, ни помещику. — Отставка — самое простое, до чего можно додуматься, — князь сел в кресло и откинулся спинку. — Ее никогда не поздно принять. Сейчас мне нужно, чтобы вы работали. Выясните все до мельчайших подробностей — кто стоит за этими событиями, почему городовых не было на площади, не замешан ли в этой попытке бунта и покушения местный капитан-исправник? Какую роль исполнял тот помещик, что нанял бандитов — сам на такую глупость решился, или ему «подсказали»? Великий князь потянулся к столу, взял лист и посмотрел на него, будто сверяясь. — Я не верю, что один уездный помещик, у которого три деревни и агроном, решил убрать с дороги человека государя из одного упрямства. Как минимум, он должен был подстраховаться. Не зря же пятьсот рублей внес на работу уездной комиссии, да еще самым первым? Может, его нарочно хотят оговорить. Потому вы должны собрать группу людей для расследования, из самых доверенных. — Комиссию? — Называйте это как хотите, — отмахнулся Константин Николаевич. — Но сделайте это незамедлительно! Не откладывайте на завтра. Эти люди уже завтра утром должны выехать в Петровск, а значит сегодня — получить приказ и подробные инструкции. Мы должны сразу показать в самой жесткой форме, что все, кто будет противиться вводу реформы, будет наказан не только по закону, но и без всякого снисхождения к чинам и заслугам! Вы меня поняли? — Да, Ваше Высочество, — кивнул Игнатьев, а по его виску скатилась капля пота. — Могу я спросить, может, вы желаете видеть в этой комиссии кого-то конкретного? — Я уже дал ответ: людей, которым вы верите, и которые не побоятся довести дело до конца, кто бы в итоге не обнаружился главным зачинщиком. Хоть это будет кто-то из тех, кто приехал со мной. Это заявление заставило Игнатьева сглотнуть внезапно возникший ком в горле. Выходит, великий князь подозревает кого-то из своих? Потому и дает поручение ему, губернатору, а не кому-то из людей из столичной комиссии? Но медлить сейчас было нельзя, а потому ответил Алексей Дмитриевич быстро. — Тогда считаю, что правильным будет поставить во главе расследования исправника из другого уезда. Думаю, подойдет Губин, исправник из Дубовки. Тридцати лет, из дворян, службу знает. В Дубовке была ночная толпа у дома Самарина, он разогнал ее без крови и зачинщиков взял. Его точно можно считать не противником реформы и брать мзду он не будет. Еще к нему в помощь добавлю чиновника особых поручений из правления, толкового и неболтливого, и попрошу третье отделение выделить двоих жандармов, чтобы было кем брать, если это понадобится. — Хорошо. Пишите бумагу, я подпишу. Константин Николаевич придвинул губернатору чернильницу. — Да, и еще кое-что. Вы ведь нынче вечером жаловали быть в собрании? — Собирался, ваше высочество. Губернский предводитель просил быть непременно, и я дал слово. — И я обещал приехать, — Константин Николаевич взглянул на часы на столе. — Но сейчас вам точно не до собрания, потому сошлитесь на болезнь. Или еще на что, но чтобы подозрений ваше отсутствие не вызвало. Увы, мне придется все же сходить туда. Игнатьев понимающе покивал. Одно дело, если губернатор не приехал на прием, о котором знал весь город. Это бывает. Дела, болезнь, дорога. Бог с ним. Но если в один вечер в Саратове не появляются ни губернатор, ни брат государя, о котором здесь только и говорят с самого его приезда, то это вызовет большой переполох. Ведь выходит, в губернии что-то случилось. Люди начнут шептаться по гостиным, пойдут ненужные слухи, а главное — если и правда в происшествии в Петровске замешан кто-то из сопровождающих Его Высочества, то он сможет предпринять шаги, чтобы скрыть следы своего участия. Да даже если это кто-то из местных, саратовских, дворян высокого полета — тоже ведь не будут сидеть сложа руки и ожидать, пока на них выйдут в расследовании. Кто-то успеет поправить бумаги, кто-то сжечь, кто-то уехать. — Тогда я сей же час отправлю к предводителю слугу с извинением и скажусь больным, — сказал он. — Мой скорый приезд к вам не скрыть, но можно сказать, что поскользнулся и колено разбил — ходить не могу. — Колено годится, — согласился князь. — Тогда больше не держу вас. Действуйте! Игнатьев написал бумагу, подождал, пока князь прочтет ее и подпишет, и встал. В передней адъютант подал ему шубу, и мороз ударил в лицо так, что перехватило дыхание. Он сошел вниз по ступеням, сел в сани и велел ехать домой. На улице горели фонари, тянулись возки, у трактира топтались двое в тулупах. Губернатор смотрел на снег под полозьями и матерился. Мысленно, но как самый пропитый портовый грузчик. Из-за чьих-то интриг он мог лишиться своего поста, на котором провел несколько лет беспорочной службы! И хорошо, если только поста. И чтобы этого не случилось, остается верить в Губина, который до этого показал себя образцово при подавлении волнений в Дубовке. * * * Петровск Дом Федотова стоял у торговых рядов, в два этажа, и в окнах второго этажа еще горел свет. Олешкин вышел из саней первым, поправил шашку и поднялся на крыльцо. Урядник с двумя городовыми остался у ворот, третий пошел за капитаном. Дверь открыл дворовый в жилете поверх рубахи. Он посмотрел на шинель, на шашку и отступил, не спрашивая, зачем пришли. — Барин наверху, — сказал он. — Чай пьют. — Доложи. Федотов сидел в кресле у стола, и перед ним стоял стакан в подстаканнике, лежала раскрытая газета и блюдце с сухарями. Он был в домашнем сюртуке, полный, с кольцом на пальце, и когда капитан вошел, поставил стакан и поднял глаза, изрядно удивившись виду капитана. — Борис Брониславович. Чем обязан в такой час? — Мартын Сафронович, я обязан вас задержать, — заговорил Олешкин, — по делу о подстрекательстве к беспорядкам на площади. Федотов помолчал, поглядел на городового, стоявшего в дверях, потом опять на капитана. А после нервно улыбнулся. — Это шутка такая, да? — Нет. — Неужто? — помещик отставил стакан, и блюдце звякнуло о поднос. — То есть вы, капитан, входите в мой дом вечером, без бумаги, и обвиняете меня в подстрекательстве? На каком основании? — На основании показаний свидетелей, — Олешкин достал лист, развернул, но не отдал, а только показал издали и сложил обратно. — Пока вы просто задерживаетесь для дачи показаний. Собирайтесь. Вещей много можете не брать, не на этап отправляетесь, — усмехнулся капитан. — Я никуда не поеду, покуда не узнаю, в чем меня обвиняют. И вообще, где бумага с судебным решением? Без него вы не имеете права меня арестовывать! — А я пока и не арестовываю, — парировал капитан. — Как и сказал — вы вызваны для дачи показаний. И вот от этого вы отказываться не имеете права. Помещик поднялся, и по тому, как долго и тяжело он это делал, было видно, что он собирается спорить. Но потом посмотрел на лицо капитана, на его руку, лежавшую на шашке, и ничего не сказал. Велел дворовому подать шубу и шапку, долго застегивал воротник, будто в этом был какой-то смысл, и все поглядывал на капитана, ждал, что тот заговорит первым. Но исправник молчал. Уже в санях, когда проехали ряды и свернули на темную улицу, Федотов наклонился к нему и заговорил вполголоса, будто продолжал начатую в доме шутку: — Борис Брониславович, вы уж мне скажите по-человечески. Что это было-то? Задержание, потом разберемся? Или это необходимость какая, связанная понашему делу , — последние слова Федотов выделил голосом. Олешкин смотрел прямо перед собой, на спину кучера в тулупе. — В участке все детали расскажу. — Ах, детали, — Федотов откинулся назад, стараясь выглядеть беззаботно. — Ну, коли так, то да. Обсудим. И один конвертик в детали запишем, верно? — с ехидцей добавил он, поглядывая на капитана. — В участке поговорим, — ответил Олешкин, и голос его не дрогнул, хотя рука в кармане непроизвольно сжалась в кулак. Федотов больше ничего не сказал до самого участка. Только раз, когда сани тряхнуло на ухабе, помянул чью-то мать и поправил шапку. В участке по воскресному времени было пусто, только поставленный на дежурство городовой клевал носом. В сенях горела одна лампа, и от стены тянуло холодом. Олешкин отправил сопровождающего городового в коридор, к дежурному, велел никого не пускать и закрыл за собой дверь кабинета. Федотов сел на табурет, положил руки на колени и стал смотреть, как капитан зажигает вторую свечу. — Ну, — сказал он. — И к чему весь этот спектакль? Олешкин обошел стол, сел и придвинул к себе три протокола. Говорить начал не сразу, а сначала разложил листы веером, будто ему самому нужно было в них посмотреть. — Сегодня, — начал он, — взяты люди, которые вчера шумели на площади и звали толпу на драку. Их трое, и все они, как один, показали на вас. Один назвал вас по имени. Второй сказал, что к нему приходил ваш дворовый и звал на работу. Третий показал, что вам заплатили за то, чтобы бить приезжего барина. Трое, Мартын Сафронович. И все как один про вас говорят, что вы их наняли. Федотов не пошевелился. — Мало ли что болтает всякий сброд, — сказал он. — За рубль они и на отца родного покажут. — Их брали по отдельности, да и опрашивал я их вразнобой. Если бы они заранее сговорились, то и отвечали разное, — Олешкин откинулся на спинку. — Потому и показаниям их у меня веры больше, чем вашим словам. А ведь это — статья. Подстрекательство против воли государевой, да еще с покушением на человека, который эту волю привез. За такое не в холодную сажают, за такое в Сибирь ссылают, лишая всех заслуг и даже родового имени. Я бы на вашем месте не про сброд думал, а про покаяние. Как говорится, повинную голову не секут. Может, и вам поблажку какую дадут, если честно во всем сознаетесь — для чего вы это устроили. Помещик медленно перевел глаза с протоколов на капитана. — И что же мне писать? — Правду. Кого нанимали, зачем, чего добивались. Свеча на столе пригнулась, и тень от головы Федотова пошла по стене. Он смотрел на капитана долго, и в этом взгляде было уже не удивление, не насмешка, а что-то тяжелое, похожее на расчет, которым человек проверяет, где доска выдержит, а где проломится. — Думаете, чистеньким выйдете, Борис Брониславович? — ощерился помещик. — Так не выйдет! Вы у меня деньги взяли, за то чтобы городовых увести. И мы вместе должны думать, как от меня подозрение отвести. Раз у вас эти ухари в руках — так и выбьете из них показания такие, чтобы на нас след не вел! Олешкин вопреки ожиданиям мужчины молчал и спокойно смотрел в глаза Мартына Сафроновича. И от этого тому становилось жутко. — Я вам конверт передал, — не выдержал Федотов и подался вперед. Табурет под ним скрипнул, а он продолжил визгливо. — Сто рублей серебром. Вы их взяли, пересчитали и в ящик положили. А потом сами мне и сказали: надобно, чтобы мой слуга вам заявление принес, будто беглого каторжанина видел. И тогда вы сможете увести всех городовых, и тех на площади не будет. Если уж вы требуете от меня правду писать, так знайте — я и об этом не забуду тоже пару строк добавить! Федотов ярился, как крыса, зажатая в угол. В глазах у него была злость, перемешанная пополам с ужасом. — Кричите, — вдруг спокойно сказал Олешкин. — Кричите, Мартын Сафронович, если вам от того легче станет. Вот только все ваши слова ничего не стоят. — Это отчего же? — Оттого что конверта вашего никто не видал, — капитан положил ладони на стол. — Кроме меня и вас. И не увидит. Может, дворовый ваш о деньгах и знает, но какая ему вера будет? Он вам служит уже не первый год. И даже то, что послезавтра другому возможно служить станет, ни о чем не говорит. Остается ваше слово против моего. И что увидят со стороны? Пришел дворовый от вас с заявлением. Я, как и положено, его отработал. А приезжего я предупреждал, чтобы он отложил свое выступление на день. Что полиции в городе не будет. Тот о том знал, но пошел. Потому с меня и спроса нет. И ваши слова выглядят, как попытка часть вины с себя сложить на невиновного. А тут я начинаю расследование, ловлю тех, кого вы нанимали, и вы пытаетесь меня шантажом взять. Вроде как обмазать грязью, чтобы я испугался и вас отпустил. Вашу угрозу ведь и так повернуть можно. Исправник выдержал паузу, смотря на растерянного Федотова, и добавил тише: — Я двенадцатый год служу. Меня проверять будут, и я на всякий вопрос ответ найду, потому что у меня все в бумагах записано. А у вас, кроме вашего слова, ничего нет. И крику вашему, что капитан взял с вас деньги, никто не поверит. Даже если вы станете кричать это на всех перекрестках. Потому что конверта того нет, а свидетели, что как один на вас указывают, целых трое. Федотов сидел неподвижно. Лицо у него обмякло, будто из него разом вынули ту злость, на которой оно держалось, и осталось только тяжелое, одышливое молчание. Он посмотрел на свечу, на свои руки, на протоколы, потом медленно, будто через силу, проговорил: — Ловко вы себя прикрыли. — Прикрыл, — не стал спорить Олешкин. — Были бы вы поумнее, Мартын Сафронович, то тоже себя бы прикрыли. И тогда здесь сейчас не сидели. А потому повторюсь — пишите всю правду. Прямо сейчас, пока из Саратова кто не приехал, да дознание на себя не взял. Тогда, глядишь, и отделаетесь малой кровью. Помещик долго молчал, и капитан не торопил его. Он знал это состояние по допросам: когда человек уже спорит не с тобой, а сам с собой, и уже понимает, что проиграл, но язык еще не соглашается это выговорить. — А ежели я не сам все придумал? — спросил наконец Федотов. Голос у него был уже другой, без нажима. — Ежели я чужую волю исполнял? Что мне за это будет? — Скажете правду — я это в протоколе отмечу, и суд увидит, что вы не сами до всего дошли, а вас надоумили. За такое смягчают. Но коли станете выгораживать того, кто вас надоумил, так и спрос будет с вас одного. — Смягчают, — Федотов поморщился. — Мне бы гарантии какие… — Поздно о гарантиях думать, — припечатал Олешкин. — Раньше надо было соломки себе стелить. А сейчас — пишите. Или можете словами рассказать, а я запишу. Вам потом останется лишь подпись свою поставить. Помещик посмотрел на дверь, потом на капитана, и сказал, не повышая голоса, как говорят вещи, которых сами боятся: — Мне прислали весть. Накануне приезда этого Винокурова. Писал человек почтенный, уважаемый во всей губернии, и писал не прямо, но так, что я понял с первого прочтения. — Что же он писал? — заинтересовался Олешкин, быстро документируя слова мужчины на бумаге. — Что в Петровском уезде новую волю примут худо, потому что едет молодой юноша, ничего о народе не знающий. И что коли выйдет шум, то виноват в том будет не уезд, а тот, кто взялся его переделывать. Тогда прибудет уже иной человек, который и дело государево выполнит со всем тщанием, и о нас, кто ему поможет, особливо в самом начале, не забудет. Но коли юноша с мужиком совладает, то тогда для тех, кто в уезде живет, ничего хорошего не будет. Потому как юноша в первую голову о мужике печется, а не о тех, кто с ним одного сословия. — Вот как? — подался вперед Олешкин. — И кто же весть такую вам прислал? Федотов помолчал, но потом выдохнул, махнув безнадежно рукой. — Михейчук. Александр Игоревич это мне писал. Капитан мысленно присвистнул, хотя внешне постарался своего удивления не выдать. Михейчука он знал, как и все исправники губернии. Один из крупнейших землевладельцев, имения в трех уездах, дом в Саратове на Московской, один из крупнейших поставщиков хлеба в казну и на рынок. Такому человеку не то что Федотов, но и предводители уездного дворянства смотрят в рот и желают перед ним выслужиться, чтобы благоволение заработать. А главное, Михейчук жил в Саратове. «Вот тебе и саратовский след, — подумал Олешкин. — Не померещилось юноше. Знал он что-то или чуял, но не зря упомянул про помещиков из Саратова». — Записка у вас? — спросил он вслух. — Да, но не с собой. — А где? — В доме, в бюро. В нижнем ящике, под бумагами по имению. Олешкин встал и снял с гвоздя шашку. — Едем. Обратно ехали молча, и Федотов в санях больше не вспоминал про конверт и не пытался пугать шантажом. Дом у торговых рядов стоял уже с погашенными окнами, дворовый открыл дверь со свечой в руке и удивился, что барин вернулся не один, а опять с городовыми. Федотов прошел мимо него наверх, в кабинет, зажег свечу от его свечи, отодвинул стул, выдвинул нижний ящик бюро и достал из-под бумаг сложенный вчетверо лист. — Вот. Олешкин развернул. Лист был плотный, бумага хорошая, дорогая, и почерк на нем был ровный, крупный, без помарок. И слова — ровно те, что Федотов в участке говорил. А внизу подпись, чтобы сомнений у Мартына Сафроновича не возникло — от кого эта записка: «А. Михейчук». — Про то, чтобы бунт поднимать, здесь ни слова, — заметил исправник. — Так я бунт и не поднимал! — возмутился помещик. — Этого Винокурова должны были лишь помять, да потом толпа бы и разошлась. Я был готов еще и своих дворовых отправить ему в помощь, если бы мужики чересчур разгорячились. И тем бандитам наказ давал — чтобы юношу не примучали случайно. Он бы испужался толпы, да сам бы опосля свой пост отдал другому. Такова была затея. Олешкин лишь головой покачал, да взял со стола новый лист бумаги. — Пишите здесь, что сей лист вами получен, хранился у вас и ныне выдан добровольно. Число, подпись. И вы, — он повернулся к дворовому, — руку приложите, что видели, как барин лист отдал. И вы, — это уже уряднику в дверях. Пусть никогда ранее подписи с иных свидетелей не собирали, но Олешкин и тут же решил подстраховаться. Чтобы потом они свое слово не смогли поменять, ведь подпись — вот она, их рукой поставлена. Федотов подписал, не глядя. Дворовый поставил крест, урядник расписался ниже. Капитан сложил записку, положил ее в папку и спрятал ту под шинель, к самому телу. Уже в сенях, покуда дворовый подавал ему фонарь, Федотов сказал тихо: — Борис Брониславович. Вы уж учтите, что я вам все отдал. Замолвите за меня слово, чтобы снисхождение мне дали. Али и вовсе — выставите меня мучеником, мол, не мог я пойти против чужой воли, а так — я же первым деньги на реформу дал и в остальном готов во всем содействовать! — Учту, — сухо ответил Олешкин и вышел на мороз. Ну вот, теперь можно было выдохнуть. Когда приедут из Саратова, он сможет показать, что сложа руки не сидел и на своем месте находится оправданно. А уж что будет с этим Федотовым… не его дело. ---------- Глава 3 Глава 3 21 февраля 1860 года Петровск С момента моего «удачного» выступления на площади пошли вторые сутки, а мне казалось, что прошла неделя. Время из-за вынужденного безделья растянулось у меня многократно. Минуты теперь казались часами, а часы — днями. Еще и стоны Степана убивали всякий позитив. Он лежал у меня в комнате, на кровати, которую Тихон придвинул к самой печи, из-за чего пространства внутри стало в разы меньше. Пахло дурно: старым потом, гноем и той сладковатой дрянью, которой лекарь промывал рану. На площади, в чужом тулупе, который висел на Степане мешком, он казался крупнее. Но сейчас на кровати лежал молодой мальчишка, лишь на пару лет по виду старше меня. Хотя как я позже узнал, ему уже больше двадцати. Видеть же его серым, осунувшимся, с запавшими глазами было неприятно и страшно. Рана в плече загноилась, и вчера лекарь приходил второй раз. Врач был немолодой, в железных очках на шнурке, приходил в заячьем тулупе и приносил склянку с притертой пробкой, корпию и бинты, от которых пахло мылом. Руки у него были холодные и уверенные. Он велел менять повязку дважды в день, поливал рану из склянки так, что Степан скрипел зубами и вцеплялся в край кровати, и всякий раз врач говорил одно и то же: «На все воля Божья, а покуда жар не спадет, ничего сказать не могу». Тихон при этом держал раненого, чтобы тот не дергался, и отворачивался, но делал все, что велено, без единой жалобы. Спал Степан больше, чем бодрствовал. Во сне он принимался говорить: звал какого-то Гаврюху, требовал лошадь, один раз сел на кровати и долго выяснял, кто из нас барин, а потом лег и забылся. Есть ему Тихон давал с ложки, как малому, и горшок за ним носил тоже он. Мне же было не по чину заниматься самому раненым. Да и не хотелось, по правде говоря. По ночам я просыпался от его стонов и лежал, глядя в темный потолок. Выживет он или нет, было большим вопросом, и задавал его себе не только лекарь. Ведь это я его ранил. Тогда, на площади, мне казался мой поступок правильным и единственно верным. Ведь целился я не в грудь и не в голову. В плечо, туда, где чужой тулуп отходит от тела и под ним угадывается рука. Все как на тренировках. На таком расстоянии промахнуться было бы стыдно. Вот этого я себе и не прощал. Не того, что выстрелил: иначе толпу было не остановить, и я знал это тогда так же ясно, как знаю теперь. А того, как спокойно и точно это вышло, будто я целился не в живого человека, а в мишень, совсем не думая о последствиях. Он упал тогда на колено, потом на бок, и тулуп на плече потемнел пятном, которое расползалось на глазах. До сих пор я не мог сказать наверняка, попади я чуть выше или застрянь пуля в плече, лежал бы он теперь в моей комнате или его давно бы уже отпели. Стыд не уходил, потому что у меня постоянно было напоминание перед глазами о собственном поступке: человек, что лежал в моей комнате, и оставить его я не мог. Капитан Олешкин приставил к дому, где я снимал комнаты, двоих городовых. Официально — для моей охраны, если кто-нибудь вновь решится ко мне полезть, и на словах это выходило даже заботливо. На деле я видел их из окна каждый день: один молодой, с белесыми усами, второй постарше и грузнее, оба в шинелях, от которых на морозе шел пар. Они топтались у ворот, переговаривались вполголоса и на мои окна поглядывали чаще, чем на улицу. К вечеру их сменяли, и смена приходила не по часам, а как вздумается. Исправнику я не доверял. Доказательств, что он замешан в том, что случилось на площади, у меня не было, одна интуиция. Пока не доказано обратное, этих двоих я считал не столько охраной, сколько соглядатаями. А главное, не мог отделаться от мысли, что стоит мне отлучиться, и к Степану кто-нибудь войдет. Мало ли что он помнит, кроме Федотова? Знал бы он про одного Федотова, его, может, и не берегли бы так. Так что я сидел дома и ждал, когда Семенов доберется до Саратова, а потом вернется оттуда с людьми, которым поручат расследование. От этого реформа в какой-то степени встала на паузу. Ну, с моей стороны: бумаг я не писал, по волостям не ездил, комиссию не подгонял. Так-то дело шло и без меня, и шло, как выяснилось, не так уж плохо. Олешкин явился сегодня после завтрака. Вошел, стряхнул с шапки снег, снял валенки в сенях, и на полу остались две темные лужицы. Тихон уже нес самовар, но капитан от чая отказался, сел на край стула и вынул из папки лист. — Комиссия, созданная по вашему указу, принялась за работу, — начал он, разглаживая лист на колене. — Вчера отправили бумаги по волостям: где нет управы, велено выбрать временного голову и писаря, а по всем дворам собрать списки бывших крепостных, с умением и с тем, кто в какую артель просится. К воскресенью ждем первые листы. — Хоть что-то без меня движется, — сказал я. — Движется, — кивнул он. — А у меня к вам вот что. И рассказал про Степана. Что в городе тот был атаманом ватаги, собранной года два назад, человек шесть, и на площади он действовал не один. Троих его подельников уже взяли. Их ватага и раньше была «на карандаше», но доказательств, чтобы их по суду отправить на каторгу или в тюрьму, не было. Все трое указывают не на саратовских помещиков, как я сказал капитану вчера, а на своего, местного — на Федотова. Один назвал его по имени, второй вспомнил дворового, что приходил звать на работу, третий сказал прямо, что им заплатили. — Федотова я уже опросил, — продолжал Олешкин, перекладывая лист. — Держится нагло, но показание дал. Ссылается на помещика из Саратова: будто получил от него бумагу, где хоть и завуалированно, а написано, что надобно создать вам проблемы во время выступления. Вы, по его словам, должны были провалить свое выступление, а как местные того добьются — уже их дело. Я слушал и прикидывал, где он недоговаривает. Слишком складно выходило: и подельники пойманы вовремя, и Федотов опрошен, и след сам собой ушел в Саратов, куда Семенов как раз и поехал. Но, с другой стороны, за все эти дни я не увидел от него ни одной подставы. Даже то, что городовых не было на площади, в укор ему не поставишь — ведь он меня предупреждал об этом и просил перенести мое выступление. — Он только на словах про указ из Саратова сказал, или покажет ту бумагу, на которую ссылается? — спросил я. — Уже показал и отдал мне под роспись, — Олешкин поднялся. — Вы, Роман Сергеевич, одного не делайте: к раненому никого, кроме лекаря и вашего человека, не пускайте. И ежели кто из моих начнет к нему проситься — не пускайте тоже. Я разберусь сам. После разговора с капитаном мои подозрения в его сторону изрядно уменьшились. Похоже, он и правда просто честный служака. Может, не особо умный или не очень инициативный, раз не нашел способа меня подстраховать даже вопреки моим заверениям, что я справлюсь. Но и явной подставы с его стороны я больше не видел. Сидеть в четырех стенах, да еще со стонущим раненым под боком, было не только скучно, но и давило на меня так, что я начал разговаривать сам с собой. Чтобы занять себя, я велел вчера Тихону сходить на почтовую станцию, где стоял телеграф, и отправить от моего имени несколько депеш: Насте, отцу и Куропаткину. Написал и Елене Павловне. Все же с ее подачи я взялся за реформу, и молчать теперь, когда дело дошло до крови, было бы некрасиво. Писал коротко: в телеграмме много не напишешь, там платят за каждое слово, да и не всякое слово доверишь станционному писцу, который принимает депешу и поневоле прочитывает ее дважды. Про Анну не забыл тоже, девушка осталась в Петербурге почти одна. Я думал оставить с ней Александру, но кузина все же поехала со мной. Помнится, раньше Анна с Настей сильно переживали из-за пророчества. Однако потом, после происшествия с Милашиным, Анна решила «забить» на это. Чему я искренне рад. А то эта их убежденность, что девушки обязательно умрут через год, если их сфотографируют, серьезно осложняла сестрам жизнь. Еще и гадалка потом «подлила масла в огонь», заявив, что рядом со мной им ничего не грозит. И что из этого вышло? Аня пробралась ко мне в постель, потом чуть сестры не поссорились, затем мы стали жить вместе, в том числе в постели, хотя это и не приветствуется в обществе. И все закончилось тем, что Иван Милашин чуть не разрушил репутацию и жизнь Ане. Потому да, вера в это пророчество ничего полезного девушкам не несла. Хорошо, что Анна решила больше не обращать на него внимание. Но и беспокоиться о ней я от того меньше не стал. Тихон вернулся со станции к вечеру, с мокрым подолом и красными от мороза руками, и сказал, что депеши приняли, деньги взяли по счету слов, а квитанции он сложил в карман. А сегодня сходил туда снова и принес мне ответные. Было это уже глубоко поле обеда. Полученные телеграммы порадовали меня тем, что можно отвлечься от ожидания вестей из Саратова и стонов Степана. Я обложился полученной почтой, с предвкушением ожидая интересных новостей. Все-таки из-за работы над внедрением реформы я слегка выпал из привычного круга своих прежних забот. Тихон принес депеши завернутыми в холстину, чтобы не размокли дорогой, и выложил на стол стопкой, одну на другую. Каждая была наклеена на плотный бланк со штемпелем станции и номером, а ниже, под служебными строками, шли неровные строчки чужой рукой. Телеграфист в Петровске писал скоро, буквы ставил тесно, и от этого даже длинные послания на вид выходили короче, чем были. Края бланков отсырели, и я разглаживал их ладонью, прежде чем читать. Пальцы еще пахли мазью, которой мы промывали рану, и я вытер их о полу сюртука. Все же решил сегодня помочь Тихону с заботой о Степане — совесть до того меня заела, что хоть так хотел заглушить ее. Из-за перегородки слышалось дыхание Степана: ровное, с хрипом на выдохе. Тихон принес мне чаю, поставил у локтя и вышел, притворив дверь. За окном проехали в санях, снег скрипнул и затих, и в доме стало слышно, как в печи трещат поленья. Первой я вскрыл телеграмму от отца. Она вышла самой длинной, видимо он очень хотел поделиться со мной тем огромным количеством новостей, что скопились, и в этот раз не стал жалеть денег на сообщение. А ведь писал он максимально сжато. Коротко упомянул, что в нашем имении все прошло спокойно. Люди на наших предприятиях сформированы в артели, из будущих массажистов только ушло три человека, а вот на фабрику игрушек даже очередь выстроилась из девушек и женщин. Одно плохо: земледельческую артель взял под свое руководство Уваров, и теперь он будет отвечать за обработку полей как у нас, так и у соседей. Ну и так как инвентарь наш, он его уже выкупил для своей артели. И Иван, который был нашим крепостным и осенью работал на жатке, в его артель ушел. Будет опытом делиться, да старшим его там поставили. Отцу, судя по тону в телеграмме, не очень нравилось, что чтобы землю вспахать теперь надо будет к соседу идти, пусть и другу, но эта была «ложка дегтя» в моей реформе. В остальном же он теперь за крестьян не отвечал, не считая трех артелей: игрушечной, лесопильной и будущей артели массажистов. И те потому не его головная боль теперь: на что они будут еду себе брать, да и споры меж ними разбирать теперь не его обязанность. А вот деньги за выкуп получать будет, хотя уже сейчас надо стараться свои производства развивать, чтобы когда выкупные погасятся, на доход рода это не сильно повлияло. Прямо отец не жаловался, но чем подробнее он описывал уход Ивана да выкуп инвентаря, тем яснее я слышал знакомое: жили-жили, а тут придумали новое. Я отложил его бланк в сторону и налил себе чаю, хотя он уже остыл. Следующую депешу я взял уже не разглаживая: она была короткой, в три строки, от Насти. Она писала, что скучает, ждет и надеется, что я со всем управлюсь до своего дня рождения. Оно, кстати, в марте будет, потому мне нужно поторопиться. Я перечитал эти строки дважды и оба раза подумал одно и то же: поторопиться надо не только ради праздника. Анна писала еще короче. Оно и понятно, денег у нее не то чтобы много на развернутый ответ. Просто сообщила, что у нее все хорошо. Я представил, как она стоит у окошка на почтамте, считает слова и решает, что еще можно вычеркнуть, чтобы вышло подешевле. За этими четырьмя словами могло стоять что угодно, но телеграмма не письмо: попробуй тут разбери, что за ними. Зато следующие две были гораздо обширнее. Елена Павловна не стала тянуть с ответом, чего можно было бы ожидать от великой княгини. Все-таки она особа довольно занятая. Бланк у нее был чище и ровнее прочих, будто его брали не из общей станционной пачки. Видать писарь так проникся именем отправителя, что посчитал оскорблением, если перепечатает текст на иной бумаге. Текст был ровным, строки шли одна под другой, будто их выводили по линейке, и ни одной помарки. Ее Высочество написала, что рада, что я про нее не забыл, желала мне удачи в воплощении реформы в жизнь, и потом основную часть ее послания занял текст про Арину. Видимо, Елена Павловна посчитала, что я переживаю за девушку, которую представил дочерью своего партнера, взятую на попечение. Так вот, Арина начала лечение у Эйхвальда. И оно протекало настолько бурно, что великая княгиня упомянула, будто теряется в догадках: Арине нужно было лечение или просто «сильный в постели мужчина». Пусть прямо женщина этого не упоминала, но похоже, Арина и своего врача смогла соблазнить и затащить в постель. Я дочитал, отложил бланк и посидел немного, глядя в окно. Перед глазами некстати встала та прихожая: лампа в руках у Насти, распахнутый халат и Арина на коленях. Даже и не знаю, хорошо это или плохо. И к чему приведет, тоже непонятно. Но это уже не моя головная боль, что сильно радует. Закончив с телеграммой от Ее Высочества, я перешел к двум последним: от Куропаткина и… Шпаковского. Признаться, про Владислава Богдановича я немного позабыл. А вот он обо мне помнил и мое текущее местоположение узнал от своего друга Костовича. Бланк у него был петербургский, штемпель свежий, а строк под ним всего две. Но главное не в этом: от этих двух строк мое сердце забилось чаще. «В исследованиях произошел прорыв. Для закрепления результата и создания рабочей модели нужно дополнительное финансирование». Вот что он мне написал. Я прочел раз, потом другой, потом встал и прошелся по комнате. Тихон заглянул было из-за двери, решив, что я его зову, и я махнул ему: не сейчас. И учитывая, что именно Шпаковский по моей наводке создает, у меня появилась уже не иллюзорная надежда, что вскоре, хотя бы через год или два, в нашей стране появится телефон. Понятно, что я тут же стал писать ему ответ. Пока попросил его написать мне развернутое письмо и отослать его по адресу нашего имения в Винокурово. Как раз по времени оно туда доберется, когда я собираюсь приезжать к родным свой день рождения отмечать. Ну и деньги я Шпаковскому, конечно же, вышлю. Вот дождусь людей из Саратова и тут же отправлюсь в местный банк для этого. Куропаткин тоже меня порадовал. Его депеша была деловой, без единого лишнего слова, и оттого читалась легче прочих. Привилегию наконец зарегистрировали, а Виталий Степанович нашел здание, подходящее под нужды будущего завода. Сейчас они вместе занимались оформлением бумаг по его аренде и заказом нужных материалов для начала производства. Деньги Плешков на это уже переслал. Я прикинул в уме, во что станет первая партия и когда ждать первых машин, и вышло, что раньше весны ждать нечего. От меня пока там ничего не требовалось, поэтому я просто порадовался, что это мое начинание продолжает жить и не нужно его пока контролировать и срываться в Петербург. Так и прошел день: в чтении телеграмм да в ответах, которые вечером понес на почту Тихон. Я исписал три листа, уместив на каждом по нескольку строк, и сам пересчитал слова, чего прежде за собой не водил. Сумерки в Петровске наступают рано, и я не заметил, как в комнате стало серо и пришлось зажечь лампу. Степан к вечеру забеспокоился, запросил пить, и Тихон провозился с ним до темноты. Ночь вышла такая же, как прежние, со стонами и с бредом, и я опять просыпался и лежал, слушая, как в печи трещат дрова. А на следующий день мое ожидание завершилось. ---------- Глава 4 Глава 4 22 февраля 1860 года Петровск За окном раздался звук остановившихся саней. Похоже, ко мне кто-то приехал. Я думал, что это снова капитан Олешкин прибыл, или наконец-то Семенов вернулся, и выглянул в окно. Но я ошибся в обоих случаях. Из саней вышел человек в шинели исправника с поднятым воротником и размашистым шагом двинулся к дверям. Я узнал его, хоть и не видел довольно давно, от чего мои брови в удивлении вскинулись вверх. Городовой у ворот вытянулся перед вышестоящим начальством, пусть и не его. Второй, тот, что постарше, шагнул было ближе к Губину, чтобы начать доклад, но капитан коротко махнул рукой, и городовой остался стоять на месте. — Василий Емельянович? — сказал я, отворив дверь. — А вы здесь какими судьбами? — Здравствуйте, Роман Сергеевич, — улыбнулся Губин и стряхнул снег с шинели на половик. — Вижу, не ждали? — Не обижайтесь, но вас — точно нет. Где Дубовка, а где Петровск? — Понимаю. Но не удивляйтесь. Я получил приказ от господина губернатора — срочно выдвинуться к вам для ведения дела. Вроде еще кто-то должен прибыть, но уже из Саратова. Наверное, к вечеру доберутся, — он перешагнул порог и стал стаскивать шинель, тяжелую, с блестевшими от растаявшего снега плечами. — А я, стало быть, пока первый. Куда шинель-то? Тихон вышел из-за перегородки, принял у него шинель и шапку, и Губин остался в мундире, при шашке. Он огляделся: на кровати подле печи лежал Степан, рядом с ним стоял таз с бурыми тряпками, возле двери на кухню топталась Авдотья — местная домовница, которая выполняла еще и роль кухарки, да и чистоту в доме поддерживала. — Ну, рассказывайте, что у вас произошло? А то в телеграмме Алексей Дмитриевич мне лишь изложил, что у вас была попытка поднять крестьян на бунт, а все детали я уже от вас должен получить. Я отвел Губина в дальний угол комнаты, где тихо пересказал все, что произошло в субботу на площади. Василий Емельянович с интересом косился на раненого Степана, да кивал, пока я говорил. Затем прошел к моему рабочему месту, присел на стул, который скрипнул под ним, достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист и положил на стол, пригладив его ладонью. Бумага отсырела, и чернила на сгибе расплылись. — Читайте, чтобы у вас и на меня подозрение не пало, — усмехнулся он, намекая на мои мысли об Олешкине. — Мне ее вчера утром принесли. Я уж больше суток в дороге. Это была телеграмма, переписанная на станционный бланк, и слов в ней было немного: губернатор предписывал капитану-исправнику Дубовского уезда Губину немедленно выехать в Петровск и принять в свое производство дело о беспорядках, произошедших на площади девятнадцатого февраля, а также о покушении на представителя императора. Внизу стояла подпись: Игнатьев. Я прочел и вернул лист. — Почему вы? — не удержался я от вопроса. — Тут я вам ответить не смогу, — Губин сложил телеграмму и убрал обратно за пазуху. — Мне о том не писали. Могу лишь догадываться. — И что же думаете? — Что местному исправнику не вы один не доверяете. И саратовским полицейским тоже веры нет, вот и решили позвать того, у кого ни связей, ни интереса своего в этом деле не намечается. — Это радует, что к моим словам отнеслись со всей серьезностью. Вы сказали, что к вечеру остальные из Саратова приехать должны. Не знаете, кто это будет? — Опять же, могу лишь предполагать. Но лучше не строить догадок, а делом заняться. После этого Губин замолчал и поглядел на кровать, намекая взглядом, с чего хочет начать. — Не буду вам мешать, — кивнул я. Капитан подошел, наклонился и повернул Степана лицом к свету. Парень открыл глаза и долго смотрел мимо него, будто в комнате было еще что-то, чего не видели мы. — Ну рассказывай, как ты тут оказался, — ехидно проговорил Губин. — Да не юли. От твоей откровенности жизнь твоя зависит. Парень сначала с непониманием смотрел на Василия Емельяновича, потом перевел взгляд на меня, и в его глазах промелькнула догадка. Все же перед ним сидел не привычный исправник их уезда Олешкин, а совершенно незнакомый офицер. Значит, и дело приняло совсем серьезный оборот. Через минуту Степан заговорил. Медленно, с натугой, но без утайки. Но ничего нового я в его исповеди не услышал. Губин же достал из своего планшета, который до того висел у него через плечо, бумагу и стал быстро записывать. Причем когда я говорил, капитан лишь слушал, а тут уже совсем иной подход был. Закончив запись, Василий Емельянович потребовал от Степана поставить свою подпись, на что у парня ушли последние силы, и встал. Отойдя от кровати, он вытер ладони о полу сюртука и покосился на впавшего в беспамятство от приложенных усилий парня. — Большего от него сейчас не добьешься, — заметил он. — Ну да нам больше пока и не надобно. — Ничего нового он не добавил, — вздохнул я грустно. Была у меня надежда, что при новом человеке при погонах парень еще что-то дополнительно скажет. — Не страшно, — покачал головой Губин и посмотрел на меня. — Раз он одно и то же твердит, даже находясь почти в бреду, то это уж точно не вымысел. И все его слова на бумаге теперь есть. Он взял стул, повернул его и сел напротив меня. — Теперь сказывайте по порядку. Что еще известно? Местный исправник хоть что-то делал, чтобы найти нанимателей этого ухаря? Тут я пересказал Губину все то, что слышал от Олешкина. — Бумагу видели? — «сделал стойку» Василий Емельянович, услышав про записку, что получил Федотов из Саратова. — Сам — нет. Борис Брониславович сказал, сейчас она у него. Под роспись ее у Федотова забрал. — Ну, если больше вам сказать нечего, то пойду к этому господину Олешкину, — Губин встал и снова натянул шинель. — Степана этого можете в лечебницу отправить. Более его караулить не надо. Эти, — мотнул он головой за окно, где стояли городовые, — уж точно доложат о моем визите и что я раненого опрашивал. Да и я пару слов оброню, что он всех сдал, кого знал. А потому и убивать его теперь нет смысла. Я лишь вздохнул с облегчением, услышав слова капитана. Устал я жить рядом со Степаном, да и не лечебница у меня, чай. Пускай под присмотром медсестер дальше выздоравливает. Губин ушел, оставляя меня наедине с лежащим Мальком. Однако в душе у меня было огромное облегчение. Теперь я не один, и дальше можно не сидеть в четырех стенах. Кликнув Тихона, я приказал ему сбегать до лекаря, да «обрадовать» того новостью, что раненый скоро переберется в лечебницу. Пускай там готовят место под него. А потом Тихон должен отвезти Степана, как все будет готово. Я же… пожалуй прогуляюсь. Душно все-таки в комнате и запах стоит не самый приятный. * * * О прибытии в город неизвестного исправника Олешкину доложили за час до того, как он сам приехал в участок. А за минуту до того, как тот подъехал, Борису Брониславовичу доложил дежурный городовой о неизвестном экипаже. И капитан тут же вышел на крыльцо встречать незваного гостя. От этого его было видно издалека: невысокий, сухой, с аккуратными баками, он стоял на верхней ступени и смотрел, как сани Губина подъезжают к участку. Остановив сани в паре метров от крыльца, Губин выбрался из них и поприветствовал Олешкина, представившись. — Василий Емельянович, — начал петровский исправник, пожимая руку Губину. — Рад вас видеть. Какими судьбами? Мне о вашем приезде не сообщили. — Так и не должны были, — хмыкнул Губин. — У меня приказ от господина губернатора — разобраться, что у вас тут случилось. Показывайте, что успели собрать. Кабинет у Олешкина был невелик, но чист. На столе не лежало ни одной лишней бумажки, только три папки, поставленные одна на другую, чернильница и лампа. Губин уселся не на стул, а на край стола, сдвинув папки на середину, и велел подать чаю. Тот принесли уже через минуту в жестяной кружке, и Василий Емельянович одобрительно кивнул. — Это все? — уточнил он. — Все, что по делу о площади, — ответил Олешкин. — А иных у вас нет? Скучаете тут без работы? Олешкин посмотрел на него, не понимая, к чему Губин клонит. — Шучу, — усмехнулся Василий Емельянович. — Рассказывайте по порядку, а я пока в ваши папки загляну. Олешкин рассказывать начал стоя, держа фуражку перед собой, как на докладе. Но ничего нового от него Губин не услышал — эти же сведения ему уже успел пересказать Роман Винокуров. — Три подписи? — Губин поднял голову от папки, где лежала бумага Федотова, отданная под роспись. — Чтоб после не отказались, — кивнул Олешкин. — Это кто ж вас надоумил? — Сам. Губин поглядел на него и ничего не сказал, только перевернул лист. Протоколы были написаны ровно, с числами, с номерами, без помарок. Губин читал медленно, водя пальцем по строкам, и дважды вернулся к первому листу. Он знал эту работу: так пишут те, кто или очень боится внезапной проверки, или сам по себе крайне осторожен в бумагах. Ознакомившись с документами, Губин захлопнул папку и посмотрел на Олешкина. — Хорошо. А теперь сказывайте, Борис Брониславович, то чего в бумагах нет. Олешкин чуть шевельнул плечами, но лицо осталось прежним. — Не понимаю вас. — А чего тут понимать. Бумаги у вас чистые, — Губин обвел рукой стол. — Прям не подкопаться. Будто специально их к моему приезду вы вылизали. Вот только это и настораживает, — тут Губин серьезно посмотрел Олешкину в глаза и перешел на «ты». — Сказывай, Борис Брониславович, что было до того, как сюда эти трое попали. Неужто ты настолько плохой исправник, что не мог даже предположить, чем закончится выступление на площади, когда там городовых нет? Так двенадцать лет на своем посту сидишь, не мог не понимать последствий. Вот и сказывай — кто тебя надоумил всех городовых увести? Олешкин поджал губы. Да уж, Василий Емельянович — это не молодой юноша, приехавший к ним волю государя озвучивать. У него опыта хоть и меньше, чем у Бориса, но не зря его аж сам губернатор сюда послал расследование вести. Хватка волчья, да и умом не обделен. Однако сразу сдаваться Олешкин не спешил. — Я писал — надобно было беглого каторжанина споймать. На то и всех людей я повел, что под рукой были. А господин Винокуров сам решился без нас на площадь идти, хотя я его предупреждал этого не делать и просил перенести свое выступление. Но я ему — не начальник, потому и не мог его силой удержать. Губин лишь покивал, а потом вдруг сказал: — А чего же никого из сторонних к облаве не привлек? Больше народу — выше шанс споймать того каторжанина. Устроили бы загонную охоту, куда бы он делся? Ты здесь — власть. Мог своей рукой созвать добровольцев, али с помещиков стрясти людей в помощь, и тогда бы всех подчиненных не пришлось тебе в ту Ивовку вести. И на площадь даже четверых бы хватило, чтобы порядок поддержать. Вон, Роману Сергеевичу достаточно было несколько раз пальнуть, да одного ранить, чтобы толпа побежала. А с четырьмя городовыми и ранить никого не пришлось бы. И ты ведь мог это предвидеть. Двенадцать лет на посту этом стоишь. Но не сделал. И что же выходит? Или ты уже совсем чину своему не соответствуешь, или намеренно своих городовых увел. И оба случая, Борис, для тебя плохо выглядят. Олешкин стиснул кулаки. В нем боролось сразу несколько чувств. Тут и ярость на этого Губина, который моложе него, но одного чина, а разговаривать стал фамильярно и как с младшим. И осознание своего незавидного положения — приехавший капитан-исправник легко может вывести его на чистую воду, что уже начал делать. От чего у Олешкина появился страх. Как дальше-то быть? И словно чуя его мысли, Губин продолжил: — Расскажешь мне сейчас все сам, без утайки, и я подумаю, как тебя из-под удара вывести. Ведь не только я подобными вопросами задамся. Вечером еще люди подъедут, которых господин губернатор на расследование поставил. А будешь и дальше таиться — так пеняй на себя. И Олешкин «сдался». Ведь и правда не только Губину такие вопросы могут прийти в голову. Но Губин — он «свой». Такой же капитан-исправник, что и сам Борис Брониславович. Он может и прикрыть, прекрасно понимая, в каком положении находится Олешкин. Потому что Губин сам такой в своем уезде. А другие, что приедут, могут уже не так думать и не понять. Прикрыв дверь в свой кабинет, Олешкин молча достал из стола конверт, который получил от Федотова. У него так и не хватило сил, а скорее жадности, избавиться от него. — Вот это передал мне Федотов, чтобы я убрал городовых с площади, — сказал Борис Брониславович. — Вы можете оставить его себе, если пообещаете помочь… другим проверяющим не обращать внимания на мои действия. Задумчиво посмотрев на конверт, Губин подтянул его к себе и раскрыл. Затем удивленно вскинул брови и тщательно пересчитал всю сумму, что лежала внутри. И потом… конверт легким движением руки оказался за пазухой у Василия Емельяновича. — Согласен. Вы действовали в рамках своих обязанностей, — кивнул он. — Больше ничего вам не известно? — Это все, — заверил Губина Олешкин. — Тогда хорошей службы, Борис Брониславович. Расставаться с деньгами Олешкину было жалко. Но уж лучше так, чем лишиться поста или тем паче — стать обвиняемым. И даже хорошо, что он раньше не избавился от конверта. Удалось и избавиться от улики, и приезжего капитана «подмазать». Вечером, как и думал Василий Емельянович, прибыли оставшиеся члены расследования. Они остановились первым делом около здания полицейского участка, где их уж ждали капитан Олешкин с Губиным. — Аркадий Львович Мезенцев, — представился человек в шубе, поднимаясь на крыльцо и на ходу доставая из папки сложенную бумагу. — Чиновник особых поручений при губернском правлении. Мне велено состоять при господине Губине и все записывать. Тут чиновник окинул взглядом двух капитанов, пытаясь определить — кто из них являлся тем самым «Губиным». Василий Емельянович не стал тянуть, сделав шаг вперед и забирая бумагу. — Рад вас видеть. Они пожали руки, после чего Мезенцев добавил: — Мне велено вам не мешать, а также с этого момента и до конца расследования я и эти господа, — кивнул на двух вылезших из возка жандармов Аркадий Львович, — находимся в вашем распоряжении. Губин прочел бумагу, вернул ее и оглядел жандармов. — Представьтесь. — Вахмистр Нефедов, — сказал тот, что был постарше, с рыжими усами. — При нас предписание третьего отделения. — Жандарм Кутипов, — представился молодой парень не старше двадцати лет, но уже с приличной бородкой — не меньше чем в полпальца. — Хорошо, что вы прибыли. Есть работа, — заявил Губин и дал приказ отправляться в дом помещика Федотова. Через полчаса все пятеро вместе с Мартыном Сафроновичем, которого «попросили» на разговор, уже входили в кабинет Олешкина. Помещик был испуган. Все же жандармы — это не обычная полиция. Они по пустякам не приходят и список их прав по отношению к дворянам гораздо выше. Все-таки именно с арестом и последующим дознанием высшего сословия они обычно и имеют дело. — Садитесь, — распорядился Губин, указав Федотову на табурет. — Я уже все сказал господину капитану, — нервно заявил мужчина, не торопясь присаживаться. — И записку отдал добровольно. — Господин капитан о том рассказывал, — кивнул Губин. — А теперь я хочу вас послушать. Аркадий Львович, спрашивайте по форме, а я пока здесь, у стеночки, постою. Мезенцев раскрыл папку, поправил очки и, дождавшись, когда Федотов сядет, стал задавать вопросы. Ровным, скучным голосом: имя, звание, лета, вероисповедание, где имеет имение, сколько душ. Федотов отвечал коротко, глядя то на него, то на жандармов, и видно было, что больше всего его пугают именно эти двое у двери. — Признаете ли себя виновным в том, что наняли людей для подстрекательства к бунту? — спросил Мезенцев. — Я никого не нанимал, — замотал головой Федотов. — Я лишь дал понять, что коли выйдет шум… — Но деньги передавали, — перебил его Губин. — Они уже изъяты у раненого. И он подтвердил, что получил их у вас. Лично. — Но я не собирался устраивать бунт! — вскинулся помещик. — Так, пошумели бы, сорвали выступление, и все! — Для чего? — Так вы же сами видели записку! — ткнул Федотов пальцем на бумагу, которая лежала на столе. — Письмо от Михейчука вы поняли именно так? — продолжил опрос спокойным голосом Мезенцев. — Да, именно так. — Кто еще знал о вашей затее? — Никто. — Капитан Олешкин знал? Федотов помолчал, бросив на Бориса Брониславовича долгий взгляд. — Капитан узнал после, — выдавил он из себя, а Губин заметил, как по виску Олешкина скатилась капля пота. Пока он не собирался указывать на это Мезенцеву, но если тот повернет разговор таким образом, что защитить Олешкина не выйдет, то и сам Губин подставляться не будет. — После чего? — спросил Аркадий Львович, не поднимая головы от своих бумаг. — После площади. Сделав пометку, Мезенцев продолжил допрос. — Пятьсот рублей на уездную комиссию вы внесли первым. Вы хотели таким образом отвести от себя подозрения? — Нет! Ни в коем случае! Я не против реформы, — Федотов поднял подбородок и впервые за разговор сам перешел в «наступление». — Я против того, чтобы мною распоряжался мальчишка! — Стало быть, реформе вы не враг, а человеку государя — враг, — съехидничал Губин. — А мужика на площадь вывели его бить, будто забыли об этом, а видели лишь «мальчишку». Ловко у вас выходит. Федотов не ответил. Мезенцев писал, и перо у него шло по листу ровно, без остановок, будто он и не слушал. — Я вам вот что скажу, Мартын Сафронович, — Губин сложил руки на груди, опираясь спиной на стену. — Вы человек не бедный, три деревни, агроном, дом у торговых рядов. Неужто вам не приходило в голову, что за такие дела люди в Сибирь ездят? — Приходило, — сказал Федотов тихо. — И что ж? — Я думал… я надеялся, что никто дознаваться не будет. Ну, помяли бы этого… Винокурова, — процедил он. — Тот бы испугался и уехал. Мальчишка же. И тогда дело доверили бы достойным мужам, с опытом, и оно от того еще лучше бы было слажено. Я не враг реформы и не бунтовщик! Я не думал, что будет кровь. — Но она пролилась, — веско обронил Губин. — И теперь у вас одно спасение: сказать все, что знаете, и сказать первым. Пока не сказал кто-нибудь другой. Федотов посмотрел на него и вдруг заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют: — Я вам все сказал. Я человек маленький. Мне написали, а я сделал, как понял. Если бы не эта записка, я бы ни в жизнь!.. А тут — вижу же, что не только я о деле этом думаю. Другие тоже переживают, что загубить Винокуров все по молодости лет может. А снять его почему-то нельзя. Вот и… — под конец Федотов и вовсе сник и не договорил. — Хорошо, — выдохнул Губин и оторвался от стены. — Аркадий Львович, дайте ему подписать. Мезенцев поднес лист, Федотов подписал не глядя, и жандармы увели его в коридор. — Ну что, — Губин поглядел на Мезенцева. — Завтра тогда с утра в Саратов? Михейчука надобно брать у него в доме, покуда он бумаги не сжег, коли еще этого не сделал. — У меня предписание и на обыск при необходимости есть, — сказал Мезенцев, закрывая папку. — Вот и славно, — кивнул Василий Емельянович. — А Федотова покуда оставим здесь. Господин капитан, — посмотрел он на Олешкина. — Не спускайте с него глаз. И не дайте ему никуда уехать, пока расследование не завершено. ---------- Глава 5 Глава 5 23 февраля 1860 года Саратов В казенном доме на первом этаже топили с шести утра, и к девяти в зале, где комиссия собиралась по будням, стояла такая духота, что промерзшие за ночь нижние стекла затянуло изнутри мутной пленкой. Карта губернии, приколоченная к стене еще в первые дни, обвисла по краям, и булавки с кружками уездов держались на ней уже не так крепко, как в первый день. Пахло горячим воском, выпечкой и чаем, которые принесли из соседней комнаты на тяжелом подносе. Петр Петрович Семенов докладывал стоя. Тетрадь он держал перед собой, ближе к свече, и читал не подряд, а выбирая строки, чтобы не растягивать доклад, но при необходимости быть готовым ответить на уточняющие вопросы. — По Петровскому уезду на нынешний день все распоряжения исполнены, — говорил он ровно, без нажима. — Комиссия учреждена восемнадцатого числа, состав временный. Председатель — исправник Олешкин. Казначей — из депутатского собрания, ведет всю налоговую бухгалтерию уезда. Агроном — из имения Федотова, тот, что второй год поднимает у него урожайность; вошел он в комиссию временно, покуда из Саратова не пришлют другого или не утвердят его. Жалованья никому не положено, содержание идет из пожертвований. Пятьсот рублей дал сам Федотов, еще шестьсот — два других помещика. Петр Петрович перевернул страницу. — По волостям разосланы приказы о выборах временных голов и писарей. В шести волостях головы уже выбраны, в двух сходы перенесены из-за метелей. Списки крепостных с указанием умений и желаемой артели начаты во всех восьми, полностью закончены в трех. По артелям записаны четыре, из них одна консервная, три промысловые. Часть помещиков списков еще не подала, но уездная комиссия их торопит. Семенов поднял глаза от тетради. — Порядок, который в Хвалынске пришлось нащупывать на ходу, здесь соблюден с самого начала. В Хвалынске мы вышли к народу прежде, чем учредили комиссию, и после сами же признали это ошибкой. В Петровске сделано иначе: сперва комиссия, потом бумага с расписанными шагами, потом площадь. Дальше по губернии будет проще, потому что порядок внедрения выработан, да и слухи по уезду ширятся. В новых уездах у людей уже не будет того страха от неизвестности, что в первых был. За столом зашевелились. Кавелин что-то отметил у себя на листе, Панин сидел неподвижно, положив ладонь на папку, и смотрел не на Семенова, а на свечу перед ним. Великий князь слушал, откинувшись в кресле, и в какой-то момент кивнул. — На площади, стало быть, обошлось? — спросил Кавелин, не поднимая головы. — Покричали, — сказал Семенов, переворачивая страницу. — Мужик на выкуп горячится, у нас без крика ни один сход не обходится. Постояли, пошумели, послушали и разошлись. К вечеру в городе было тихо. Кавелин поставил у себя на листе птичку. — А о чем кричали? — Панин поднял голову. — Что-то в вашем докладе о том ни слова. — Пустое, — отмахнулся Семенов. — В основном про выкуп недовольство выражали. Но это было ожидаемо. Да то, что земля вся помещикам отходит, и крестьянская община своих наделов лишается. — И только? Лишь в крик у них все ушло? — А что еще могло быть, Виктор Никитич? — Семенов посмотрел на него прямо и прикрыл тетрадь ладонью, будто придерживая лист от сквозняка. Панин еще смотрел на него, будто ждал продолжения, но Семенов молчал. Тогда он откинулся на спинку и больше не спрашивал. Огорчение, которое он нес с самого начала доклада, сделалось только тяжелее: у мальчишки и здесь все сошлось. Неужто Михейчук его зря обнадежил? — У комиссии дело одно, — сказал Константин Николаевич, и в зале стало тихо, — вводить волю. Если от криков к чему посерьезнее перейдут, то это тоже не дело комиссии. Для того полиция есть, она и будет заниматься такими происшествиями. А нам с вами довольно того, что дело в Петровске двинулось. Или вы полагаете, Виктор Никитич, что комиссии самой надобно заняться хватанием крикунов и дознанием, чего это они рот свой на замке не держат? — Я полагаю, что ежели в уезде что-то случилось, то комиссии надобно знать, отчего это вышло, — ответил Панин с достоинством. — Хотя бы для того, чтобы в следующем уезде того же не повторилось. — Вот если что произойдет, как в Дубовке было, тогда и будем думать, где мы недоглядели, — сказал князь. — Продолжайте, Петр Петрович. Семенов продолжал еще четверть часа: о том, как в Петровском налажен учет недоимок, как распределены разъезды членов комиссии по волостям, как решено брать дворян из соседних уездов, чтобы местные не сговаривались. О записке Михейчука, о найме, о Федотове, о том, что от Петровска след ушел в Саратов, он не сказал ни слова. Только раз, когда Кавелин спросил о деньгах на агронома, заметил, что жертвователи вносят по своей воле и что право первого выбора артелей оговорено разъяснением. — Благодарю вас, — сказал князь, когда Семенов закрыл тетрадь. — Пишите это же для государя, только короче. Столбцы ваши государь читает охотнее, чем мои реляции, это я по опыту говорю. По залу прошло что-то похожее на облегчение. Кавелин собрал листы, Панин застегнул папку и поднялся первым, не дожидаясь, пока остальные отодвинут стулья. На улице было ясно и морозно. Снег на крыльце держался сухой и скрипел под каблуками так, что швейцар у двери всякий раз вздрагивал. Панин натянул перчатки и постоял на верхней ступени, глядя на улицу, по которой тянулись возки с дровами, шли бабы с корзинами, у тумбы топтался человек в потертой шубе, будто ждал кого-то и не мог дождаться. — Ваше сиятельство, — сказал лакей, подводя сани. — Куда прикажете? — На Московскую. Он сел, укрыл колени пледом и до самого поворота не оборачивался. Огорчение, которое он нес в себе с той минуты, как Семенов открыл тетрадь, не находило выхода и оттого делалось только тяжелее. У мальчишки все шло гладко. Не просто гладко — с каждым уездом он ставил дело все тверже, так что теперь и придраться было не к чему: вот порядок, вот бумага, вот столбцы, и даже промах в Хвалынске вышел лишь досадным случаем. У того же Самарина все гораздо тяжелее в первый день прошло. А ведь в Петровске все должно было пройти по-другому! Михейчук твердо обещал Панину, что отправит весточку. И что помещики в Петровске к нему прислушиваются, а потому можно не переживать за результат. И что в итоге? Ни-че-го! Потому-то Виктор Никитич и ехал к Александру Игоревичу, чтобы спросить — как так получилось? Сани свернули на Московскую, и человек в потертой шубе у тумбы неспешно пошел за ними по тротуару, держась в десяти шагах. На другом конце улицы, у лавки с вывеской колониальных товаров, от печной трубы отделился второй, в тулупе и валенках, и пошел по другой стороне, не обгоняя и не отставая. Швейцар в доме Михейчука был из отставных унтеров, с бакенбардами и такой осанкой, будто он все еще стоял перед взводом. Он принял у графа шубу, стряхнул с нее снег в угол сеней и доложил, что хозяин дома и просят пройти в гостиную. В гостиной пахло воском и яблоками из вазы на столе. Михейчук сидел в кресле у окна, в темном сюртуке, с жилетом, расстегнутым на нижнюю пуговицу, и вертел в пальцах часовую цепочку. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как у человека, который уже выслушал неприятную новость и теперь обдумывает, как быть дальше. — Присаживайтесь, ваше сиятельство, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Чаю? — Благодарю, — Панин сел в кресло напротив, поставил папку на колени и помолчал, подбирая слова, хотя дорогой уже подобрал их десяток раз. — Я только что с собрания комиссии, где был Семенов. Нынче утром он докладывал комиссии о Петровском. — И что же? — Михейчук вернулся в кресло и снова взялся за цепочку. — А то, Александр Игоревич, что у него все гладко. Площадь пошумела, но дальше крика не пошло. Все в Петровске идет спокойно и отлаженно. Михейчук выслушал это так же спокойно, как и все прочее. Цепочка в его пальцах прошла круг и остановилась. — Пошумела? — переспросил он. — А мне давеча принесли телеграмму из Петровска и там иное. Александр Игоревич поднялся, взял со стола сложенный вчетверо телеграфный бланк и, не отдавая его графу, прочел вслух, ровно и без выражения: — «На площади была попытка бунта. Мужиков наняли, чтобы кричали про обманную волю и первыми начинали драку. Винокуров стрелял, один мужик ранен, лежит в лечебнице. Исправник Олешкин начал расследование. Мужики указывают на меня. Прошу замолвить слово, если дойдет до суда». Панин слушал, и у него внутри все смешалось. Если была попытка бунта, то почему о том нет ничего в докладе Семенова? Винокуров его попросил «придержать» эту информацию? Но это же все равно бы вскрылось! Так для чего Петру Петровичу искажать сведения? Или… Семенов сам не знал о том? Был в ином месте? А может… это какой-то хитрый ход? Если начато расследование, то могли ли подумать, что указ о бунте шел отсюда, из Саратова? И у следствия нет пока никаких данных, лишь подозрения на это, вот и попросили Семенова пока не делиться всеми сведениями. Но Его Высочеству тот обязан был рассказать! И если рассказал, а остальным в комиссии — нет, то… По спине Панина пробежал холодок. — От кого это? — От Федотова. Скажу вам прямо — это ему я написал записку после нашего разговора. Но как мы видим — исполнитель из него вышел дрянной, — вздохнул Михейчук. — И что же дальше? Вы отказываетесь от нашего уговора? — напрягся Панин. — Покуда не пойму, что к нам след не ведет, я предлагаю… — договорить Александр Игоревич не успел, так как в этот момент в гостиную вошел лакей. — Господин, к вам гости. Его превосходительство генерал-губернатор Игнатьев. С жандармами. * * * Возок, вышедший из Петровска, шел на Саратов без остановок на обед. Внутри, кроме Губина, сидели Мезенцев с папкой на коленях и вахмистр Нефедов, а Кутипов устроился на облучке рядом с ямщиком. Полость, который прикрывали ноги, отсырела, от лошадей валил пар, и на ухабах папка Мезенцева всякий раз съезжала, так что он придерживал ее рукой. — Бумага у вас при себе? — спросил Губин, не открывая глаз. — При мне, — отозвался Мезенцев. — И предписание на обыск, ежели понадобится. — Понадобится, — сказал Губин. — Такого человека, как Михейчук, за столом не переспоришь. Его либо за руку брать, либо не брать вовсе. Он открыл глаза и посмотрел на проплывающий мимо пейзаж. — Вы вот что мне скажите, Аркадий Львович. Вы человек при губернском правлении, вам бумаги ближе, чем мне. Ежели в бумагах у Михейчука найдется что-нибудь этакое, ему за это что будет? Он ведь не писал «бейте человека государева». Он написал «волю примут худо, потому что едет молодой юноша». — А еще там было «коли выйдет шум, то виноват в том будет не уезд, а тот, кто взялся переделывать», — подхватил Мезенцев ровно. — Формально зацепиться не за что. Но тут вопрос в том, кто и как истолкует эти слова, по какой статье и с какими свидетелями. Ежели найдем черновики или переписку, где он более подробно и с деталями с кем-то сговаривается, будет одна статья. Ежели только эта записка, то может выйти и так, что в ней ничего преступного нет, а поняли ее неверно. — Значит, надобно, чтобы нашлось и другое, — сказал Губин и снова закрыл глаза. В Саратов въехали к полудню. Солнце стояло высоко и светило так, что с крыш капало, и на базарной площади было шумно, как в престольный день. У губернского правления возок остановился. — Мы с вами расходимся, Аркадий Львович, — сказал Губин, вылезая. — Я к губернатору с докладом и за разрешением пустить вашу бумагу в дело. А вы ступайте к своим. Да поторапливайтесь, потому что ежели этот Михейчук узнал о задержании Федотова и имеет какие-то бумаги против себя, то уже непременно их жжет. Жандармское управление помещалось в двух кварталах от дома губернатора, в низком каменном доме с караульней у ворот. Штаб-офицер принял Мезенцева в кабинете, где на столе лежала стопка донесений, переписанных набело рукой писаря. При появлении Мезенцева, он тут же поднялся. — За ночь и утро одиннадцать донесений по вашему делу, — сказал он, пододвигая стопку. — К каждому из столичных приставлен человек. Смотрят, с кем видятся, на какие темы говорят, и, главное, нет ли у кого в разговорах Петровска. Мезенцев взял верхний лист и читал, не садясь. — Вот, — сказал штаб-офицер, ткнув пальцем в один из листов. — Кавелин сидел дома, потом был в правлении. Самарин, как известно, в Царицыне. Семенов нынче утром был в казенном доме, вернулся к себе, никуда больше не выезжал. А граф Панин сегодня после собрания поехал сразу же на Московскую. — К кому? — К Михейчуку. Мезенцев поднял голову. — Давно он там? — С полчаса. Наши люди доложили в тот же час, как он в дом зашел, и нового не поступало, так что сведения точные. Мезенцев сложил лист, аккуратно вложил его обратно в стопку и закрыл папку. — Мне надобно к губернатору. Он шел через площадь быстрым шагом, не обращая внимания на капель при входе, которая била с крыши за воротник, и в сенях правления велел дежурному не докладывать, а провести сразу. Губин в это время стоял у стола губернатора и раскладывал перед ним бумаги из папки. Игнатьев слушал, подперев щеку кулаком, и на листе перед ним уже лежала записка Федотова, изъятая у него в доме, с тремя подписями внизу. — Три протокола от ватажников, — говорил Губин. — Показание самого Федотова, написанное под мою диктовку. Записка за подписью Михейчука, выданная Федотовым добровольно, при дворовом и уряднике, с их подписями, чтобы после не отпирались. И объяснение исправника Олешкина о том, что городовых он увел по собственному недосмотру. — По недосмотру? — поднял бровь Игнатьев. — Выслужиться хотел, — пожал плечами Губин. — Пришла весть о беглом каторжнике, которого уже с полгода ищут. Вот и кинул все силы на его поимку, чтобы тот утечь не смог. Как потом выяснилось — сведения о беглеце были ложные, запущенные самим Федотовым через дворового слугу. Дверь отворилась, и дежурный, извиняясь всем своим видом, пропустил мимо себя Мезенцева. Тот вошел, поклонился губернатору, потом Губину и сказал с порога: — Прошу прощения, что перебиваю. Граф Панин находится у Михейчука. Они в гостиной вдвоем. Игнатьев медленно выпрямился и посмотрел сначала на Губина, потом на Мезенцева. — Давно? — С полчаса, ваше превосходительство. Губин сгреб бумаги со стола в папку и застегнул ее на ремешок. — Ваше превосходительство, — сказал он, — дозвольте мне срочно убыть в дом господина Михейчука. Есть подозрение, что в деле замешан кто-то из членов столичной комиссии. Сейчас каждая минута дорога, вполне может быть, что сумеем взять их «на горячем». — Хорошо, только я поеду с вами, — заявил Игнатьев. В передней он на ходу бросил адъютанту, чтобы подавали, и через минуту губернаторские сани шли впереди, а за ними возок с жандармами и извозчик, на котором ехали Губин с Мезенцевым. До Московской доехали скоро, но за это время Губин успел сказать Мезенцеву все, что считал нужным. — Сначала надо развести их по разным комнатам, чтобы они не могли сговориться, если оба соучастники. Потом уже их показания сличать будем. Я буду вести допрос, а вы, Аркадий Львович, станете за писаря, чтобы я не отвлекался. В случае нужды, я дам вам знак, тогда вы зададите вопрос. Любой, можно вообще не в тему, чтобы сбить его с толку и он не успевал придумать ложь. Пока все понятно? — Понял. Швейцар с бакенбардами, увидев в дверях губернатора, растерялся поначалу, но многолетняя выучка сделал свое дело. Он принял шубы, доложил, что хозяин в гостиной, и посторонился. В гостиной Михейчук и Панин сидели друг против друга, и по тому, как они оба разом повернули головы, было видно, что они сильно удивлены такому визиту. Граф привстал, но не до конца, будто не решил еще, считать ли вошедшего гостем или чем-то иным. Михейчук, на правах хозяина, поднялся поприветствовать нежданных гостей. — Алексей Дмитриевич, — сказал он, — какими судьбами? — Государственная надобность, Александр Игоревич, — ответил Игнатьев, и голос у него был ровный, каким он говорил на приемах. — И уж простите, я не к вам. Виктор Никитич, позвольте вас на два слова. Панин посмотрел на него, потом на Губина, потом опять на Игнатьева. — Как изволите, — после небольшой паузы, кивнул мужчина. Они прошли через гостиную в соседнюю комнату, где стоял диван и висел на стене вид Неаполя в золоченой раме. Игнатьев притворил за собой дверь, чтобы внутри никто не слышал, о чем идет разговор. — Виктор Никитич, вы должны меня понять правильно. Господин Михейчук подозревается в попытке срыва внедрения реформы. Господа из третьего отделения сейчас будут вести с ним беседу, и мы не должны им мешать. — Михейчук? — Панин поднял брови так старательно, что даже сам почувствовал, как это выходит ненатурально. — Помилуйте, он же помещик. Он в комиссии не состоит, бумаг не пишет, к реформе его не подпускали. — Тем не менее. — И что же ему вменяют? — Пока только подозрение. Дальше будет видно. Панин помолчал, глядя на вид Неаполя. — Пока мы ждем, что скажете о прошедшем визите к председателю дворянского собрания? Супруга Ивана Георгиевича просто чудо, как хороша. Как она пела! Я аж заслушался. А вы что скажете о ее исполнении? Пока губернатор занял разговором графа, на что вызвался сам, в гостиной Губин уже сидел в кресле напротив Михейчука и держал папку на коленях. Мезенцев встал у дверей, раскрыв свою папку, и приготовил перо. Нефедов и Кутипов остались в сенях, но дверь из сеней в гостиную была отворена, и оттуда тянуло холодом. — Александр Игоревич, — начал Губин, — я капитан-исправник Дубовского уезда Губин. Губернатор поручил мне вести дело о беспорядках, что случились девятнадцатого февраля в Петровске на площади, и о покушении на человека, присланного государем. У меня к вам разговор по этому делу. Михейчук смотрел на него спокойно, только желваки под кожей у него обозначились резче, чем минуту назад. — Хотелось бы узнать, каким боком к беспорядкам в Петровске имею отношение я? — Обо всем по порядку, — кивнул Губин. — Начну с простого вопроса: вам известно, что в Петровске против приезжего устроили шум не сам по себе, а за деньги? Что людей наняли, чтобы они кричали про обман и первыми начали драку? — Нет. Я о петровских делах знаю меньше вашего. — А что вы скажете о помещике Федотове, Мартыне Сафроновиче? — Помещик как помещик. Хлеб возит на рынок. Я с ним не в родстве, но шапочно знаком. Все же в одной губернии живем. Губин неторопливо раскрыл папку и достал оттуда сложенный вчетверо лист. Развернул его, но не положил на стол, а держал на весу, так что из кресла видна была только обратная сторона. — А вот мне Федотов говорит другое, — сказал он. — И мы плавно переходим к тому, почему я оказался в вашем доме. Федотов утверждает, что получил записку с советом устроить шум. И на ней стояла ваша подпись. Что скажете об этом? Михейчук чуть шевельнул плечами. — Не имею ни малейшего понятия, с чего он ссылается на меня. И что там за записка — тоже. Меня могли оговорить или подставить. Все же я имею не малый вес в нашей губернии, и это многим не нравится. — Проверить подлинность легко, достаточно сверить почерк, — хмыкнул Губин. — Почерки, бывает, подделывают. Вот у писаря в конторе мой почерк за двадцать лет выучен так, что и я сам не всегда отличу. Губин смотрел на него долго, не отводя глаз, но мужчина в ответ смотрел ровно, не подавая страха. В гостиной было слышно, как в сенях переступают жандармы и как где-то в глубине дома, на кухне, звякнула посуда. — Хорошо, — сказал Губин и сложил записку обратно в папку. — Тогда я вынужден просить вас показать мне ваш кабинет. И бумаги в нем. Михейчук поднялся. — Это уже слишком, — сказал он, и голос его слегка дрогнул. — Я потомственный дворянин. Для обыска у вас должны быть веские основания и разрешение на это. А займетесь произволом, я буду писать в Петербург, самому государю! Да и то, зачем сразу ему? В нашем городе сейчас живет его брат. Сразу пойду к Его Высочеству с жалобой, что вы попираете мои права! — Жалуйтесь, — согласился Губин. — Только прежде дозвольте показать вам бумагу. Он кивнул Мезенцеву, и тот, не говоря ни слова, подошел и положил перед Михейчуком лист. На листе было предписание о производстве следствия в Петровском уезде, ниже — разрешение на осмотр и обыск в доме любого, уличенного в подозрении, а еще ниже, под размашистой подписью губернатора, стояла другая, короткая, и в конце ее была приписка, от которой у Михейчука разом обмякли пальцы. Он читал долго, хотя читать там было нечего. — Этого не может быть, — сказал он тихо. — Его Высочество… — Его Высочество изволили подписать собственной рукой, — сказал Губин. — Так что жаловаться можете, а обыск я начну сейчас. В первую голову — в вашем кабинете. Аркадий Львович, зовите людей. Мезенцев вышел в сени и сказал негромко, но отчетливо, так, чтобы слышно было в гостиной: — Вахмистр. В кабинет. Пока жандармы проходили сквозь гостиную в кабинет помещика, тот мысленно перебирал — есть ли там бумаги, что можно повернуть против него? Но главное было не это. Самое страшное было в том, что в кабинете хранились документы, не относящиеся к делу по Петровску, но которые тоже не одобряются по закону. И если жандармы решат прицепиться к ним… ладони мужчины тут же стали влажными от страха. ---------- Глава 6 Глава 6 23 февраля 1860 года Саратов В коридоре было холоднее, чем в гостиной. Печи здесь не было, и воздух поступал лишь из натопленных комнат. Михейчук шел впереди, показывая дорогу. Слышал за своей спиной шаги, мягкие, по сукну, и еще одни — тяжелее, с поскрипыванием: шли капитан, за ним чиновник с папкой, а позади два жандарма, и от их шага пол под ногами отзывался едва слышной дрожью. Кабинет помещался в конце коридора, за столовой. Дубовая дверь с медной ручкой, натертой до блеска ладонями за двадцать лет. Михейчук смотрел на эту дверь и вспоминал про себя, что капитан может там найти «опасного». И в итоге вспомнил. В бюро, в нижнем ящике, под счетами за прошлый год, лежала папка с перепиской. Не вся, разумеется. Основные и самые порочащие бумаги по роду Соболевых, над которыми Александр Игоревич в свое время был опекуном, мужчина держал в сейфе, в спальне наверху, за шкафом с платьем: там и опись имущества, и ведомости, и то, что никогда не проходило ни через присутствие, ни через контору. А в кабинете оставалось немногое, десятка два писем от наследников и его ответы на них. В обычное время это была просто переписка опекуна с подопечными. Ничего больше. Но ежели жандармский офицер прочтет эти письма подряд, он задаст один вопрос. Отчего это наследники пишут опекуну слезные прошения о деньгах на сапоги и на дорогу до Казани, а сам опекун живет в доме на Московской, держит швейцара из унтеров и возит хлеб в казну? Отчего род, у которого были и земли, и мельница, и заведение в уезде, за семь лет опеки сделался таким, что о нем в губернии говорят «нищие Соболевы»? На такой вопрос у Михейчука был готов ответ для губернского правления, и для дворянского собрания, и для самого Сената. Но… проблема в том, что неизвестно, как далеко готов зайти капитан в своем обыске. А если после кабинета, ничего там не обнаружив, он пойдет в спальню? И найдет сейф? А вот уже там хранятся более опасные бумаги по этому делу, чем банальная переписка. Александр Игоревич не обманывал себя. Обобрал он Соболевых через своего приказчика, человека в делах ловкого и в чужих руках послушного, а потом всю вину на него и повесил. И сидел теперь тот в остроге, и, по всему выходило, что сидеть ему долго. По бумагам, что были представлены на суд, во всем виноват приказчик. Слова же его, будто он действовал не от своего имени, ничем не подтверждены. Кроме тех бумаг, что хранятся в сейфе, и никто их не видел. Казалось бы, зачем тогда сейчас их хранить, раз они такую опасность несут в себе? И вроде да, бумаги из сейфа уничтожить было можно. Печь в кабинете топилась исправно, и несколько листов в ней сгорели бы за четверть часа. Но ежели Соболевы узнав, что их опекун попал под следствие, подадут в суд и станут доказывать, что разорил их не приказчик, а он, Михейчук, тогда ему придется держать ответ по памяти. А память под следствием вещь ненадежная: сегодня скажешь одно, завтра другое, и та разница в два слова и будет стоить каторги. Бумаги нужны были ему не для суда, а для себя самого. Сверяясь с ними, он мог стоять на одном, и уличить его во лжи было бы сложно. А ведь некоторые бумаги нет смысла уничтожать, так как их копии есть у иных людей. Наоборот, такие документы надо тщательно хранить, чтобы понимать — что скажут эти «другие», чтобы их показания совпадали с тем, что скажет сам Михейчук. Вот и хранились столь опасные сведения очень зорко. Однако если жандармы зацепятся за эти письма, найдут бумаги в сейфе и приложат к делу, то мало им будет Петровска. Они спросят про Соболевых, потом напишут в губернское правление, потом в Петербург, и через месяц на доме на Московской будет висеть не герб, а опись. Каторга, ежели дойдет до суда, покажется не самым страшным. Страшнее было то, что потомственное дворянство с него снимут, и дети его останутся дворянами только по имени: ни в полк без препятствий, ни в департамент, ни в приданое, ни в кредит у купца. Двери закроются разом, все, и уже не откроются никогда. Род, который он поднимал много лет, кончится в одно утро, в этом вот коридоре. Отсюда выходило одно: до кабинета их пускать нельзя. Или пускать так, чтобы капитан вошел туда уже сговоренным. Михейчук прикинул, что у него есть. Есть Петровск, где он действительно написал Федотову записку, и от этого никуда не денешься: записка у капитана в папке, и почерк его. Есть нанятые люди, о которых он в записке не писал ни слова, и есть Федотов, который теперь валит все на него, чтобы самому выйти сухим. Формально он советовал, а не приказывал. Ежели вывернуть дело так, что он лишь хотел показать юнцу его несостоятельность, а реформе при этом не противник, выйдет совсем другая статья. Не измена, не срыв государева дела, а самоуправство помещика, который полез не в свое. За это не лишают дворянства. За это, ежели суд и присудит, возьмут штраф, а то и запретят года на два занимать должности по выборам. Штраф платится деньгами, а деньги у него есть. Запрет переживается: в губернии довольно людей, которые за хорошее содержание подпишут бумагу вместо него. Только признание надобно было отдать капитану так, чтобы тот взял его сам, своей рукой, да тем и удовлетворился, не залезая в иные бумаги. Дверь была уже в двух шагах. Михейчук слышал за спиной, как чиновник переложил папку из руки в руку и как заскрипел ремень на жандарме. Он взялся за медную ручку, повернул ее, толкнул дверь и, не входя, обернулся. — Господин капитан, — сказал он негромко. — Дозвольте два слова наедине. Губин остановился в полушаге от двери и посмотрел на него в упор. — Два слова можно, — сказал он. — Только я их запишу. — Не запишете, — покачал головой Михейчук. — И людей с собой не возьмете. Иначе я лучше помолчу, а вы обыскивайте. Он чуть повернул голову в сторону Мезенцева, который стоял у стены с раскрытой папкой, и в сторону жандармов, топтавшихся дальше по коридору. Все это заняло ровно мгновение, и Губин понял Михейчука правильно. — Аркадий Львович, — сказал он, не оборачиваясь. — Погодите-ка у двери. И вы, вахмистр, никуда пока не ходите. Стойте, где стоите. Мезенцев поднял брови, но папку закрыл и отступил к дверному косяку. Жандармы сдвинулись к стене. Губин кивнул Михейчуку и они зашли в кабинет, правда дверь за собой не прикрывали. Быстро осмотревшись, Василий Емельянович не заметил ничего необычного. Обычный кабинет богатого помещика. — Ну? — повернулся к мужчине Губин. — Только короче, Александр Игоревич. У меня не так много времени. — Я готов признаться, — ровно и тихо сказал Михейчук. — В чем именно? — Губин не изменился в лице. Даже удивления, если оно было, не показал. — В косвенном участии. То, что было в Петровске, вышло отчасти по моей вине. Записку Федотову писал я. Я не стану больше говорить, что ее подделали, это пустое, почерк мой, и я это знаю. Я хотел для дела отстранить мальчишку. Показать всем, что он не справится, что реформа в его руках пойдет худо, и тогда дело перейдет к людям опытным, которые в губернии знают каждый уезд. Я не против реформы, капитан. Я против того, что за нее взялся юнец, у которого опыта нет ни в чем. Это разные вещи, и я готов объяснить это в протоколе так, как оно и было. Губин слушал, глядя ему в лицо, о чем-то раздумывая. Михейчук ждал, что он обрадуется, как обрадовался бы на его месте иной исправник: признание само шло в руки, с подписью, без допросов и свидетелей. Но капитан смотрел так, будто ему подали счет, в котором он еще не сошелся с итогом. — Косвенное, — повторил он. — А люди, что кричали на площади про обманную волю и первыми полезли в драку, тоже сами собрались? Их ведь наняли, Александр Игоревич. За деньги наняли, и вы про те деньги знаете побольше Федотова. — Вы ошибаетесь. Я про наем не писал. В записке моей об этом нет ни слова. — В записке нет, — согласился Губин. — В записке вы умно написали. Про то, что шум выйдет, а виноват будет тот, кто взялся переделывать. — Вот именно, — сказал Михейчук. — Совет, и не более. Дурной совет, я не спорю. Я его и признаю. А что там Федотов нанял кого-то за моей спиной, так это его дело и его ответ. — И за это вы готовы подписаться? — Готов. — Нынче же? — Нынче же, — сказал Михейчук. — При вашем чиновнике, с протоколом, как положено. Губин помолчал, посмотрел на горшок с подсохшей геранью, потом опять на него. — Почему вы вдруг передумали? Ежели готовы сейчас сознаться, то что я найду там? — капитан кивнул на рабочий стол помещика. — То, что к вашему делу не относится, и доставит проблемы и мне, и вам, — чуть помолчав, Михейчук добавил. — Вы можете подумать, будто получите больше, обыскав меня, но это не так. Лучше возьмите, скажем, тысячу… ассигнациями. И остановимся на том. Губин не шевельнулся, только чуть склонил голову набок, будто прислушиваясь, не ослышался ли. — Тысяча, — сказал он наконец. — Тысяча. Сейчас, из этой комнаты, не отходя. Хоть в вашу папку, хоть в карман, это уж как вам будет угодно. И признание вы получите, и обыска не будет, и в доме моем никто ничего не перевернет. А ежели вы решитесь, капитан, то выйдете из кабинета с бумагами, к которым ни Петровск, ни реформа не имеют ни малейшего касательства. Зато вам проблем добавят изрядно. — О моих ли заботах вы печетесь? — Губин усмехнулся. — Или все же о своих? Вон, аж тысячу рублей готовы дать. С чего это вы таким покладистым стали, как мы до кабинета дошли? — спросил он. — Вы ведь полчаса назад мне про подделку почерка рассказывали. И вдруг косвенное участие, протокол, тысяча. Не от большого же ума. Михейчук вздохнул. Вздох вышел у него естественный, с той домашней усталостью, какой он пользовался на дворянских собраниях, когда надо было показать, что человек говорит правду через силу. — В столе, — сказал он, — лежит переписка. Личного характера. Женские письма. Губин поднял бровь. — С дамой? — Именно, капитан. Там письма, которые я писал не для чужих глаз, и там же с полдюжины карточек, которые мне присылали в ответ. Карточки, я полагаю, вы понимаете какие. Не для выставки. — И что же, вы думаете, я их в дело подошью? — Губин усмехнулся. — Мне Петровск надобен, а не ваши амуры. — В дело не подошьете, — согласился Михейчук. — А прочтете. Вы человек служивый, вам велено все записывать, и вы запишете, что нашли. А записав, положите в папку. И вот тогда, капитан, начнется то, чего я вам не желаю, а себе и подавно. Дама замужем. Муж ее в губернии человек известный и вспыльчивый. Ежели до него дойдет хоть намек, что его жену поминают в бумагах третьего отделения, он ко мне пойдет не с вопросом, а с пистолетом. А после него пойдут другие: ее отец, ее братья, весь их род, а род у них не маленький и в Саратове не последний. Им ведь не объяснишь, что вы искали записку Федотова, а нашли женские письма. Они решат, что я похвалялся, а вы разнесли. — За репутацию свою боитесь. Это понятно. Я-то тут с какого боку? — С того, что вам тут служить. Вон как вас губернатор привечает! Аж из самой Дубовки к себе вызвал, чтобы вы столь деликатное дело вели. Потому если не нынче, так через год, а станете исправником саратовского уезда, а может и полицмейстером всего Саратова. И вот тогда вам эту историю припомнят. Что именно ваша ретивость по службе вынесла чужую честь на поругание. Александр Игоревич выдержал паузу, чтобы капитан успел представить себе эту картину: и мужа с пистолетом, и родню, и то, как потом эти же люди придут к нему и отнюдь не с благодарностью, что вскрыл чужую неверность, а с тем же пистолетом и претензиями, что сделал это публично. — Но главное, — добавил Михейчук, — по интересующему делу вы все равно ничего не найдете. — Это почему же? — Потому что бумаг по Петровску у меня в кабинете нет. Ни записки, ни черновиков, ни писем. Записку я писал в одном экземпляре, и она у вас. Иных писем Федотову я не писал, и счетов с ним не имел. Можете перевернуть кабинет вверх дном, можете шкафы вытрясти, можете пол вскрыть: выйдете отсюда с пустыми руками, с протоколом об обыске и с тем, что нашли. А найдете вы, капитан, только то, из-за чего мне будет стыдно перед людьми, а вам прибавится заботы. И признания моего у вас не будет, потому что после обыска я его не дам. И денег не будет. Будет у вас дело, в котором ничего нет, кроме записки, которую вы уже имеете. И связь с которой я буду отрицать так же, как делал это в гостиной. Губин долго молчал. Даже Мезенцев успел заглянуть внутрь, проверяя — все ли у них в порядке, и после жеста капитана вернулся обратно в коридор. — Так что же вам дороже, капитан? — не выдержал этого молчания Михейчук. — Порушить репутацию чужих людей, которые вам за это спасибо не скажут, а после еще и отомстить постараются? Или получить чистосердечное признание по делу, которое вы ведете, да еще и тысячу рублей в придачу? * * * Губин ответил не сразу. Он стоял и смотрел на Михейчука, а сам возвращался мыслями к той минуте, когда помещик остановил его на пороге и попросил два слова наедине. Уже тогда он понял: просто так такие люди наедине не разговаривают. Михейчук не из тех, кто шепчется в углу из любезности. Ежели он отводит исправника в сторону от жандармов, значит, у него есть что прятать, и он готов пойти на многое, чтобы скрыть свои секреты. Губин видал всякое. Помещики прячут долги, заложенные имения, вторые закладные на уже заложенную землю, поддельные расписки, скупленный у казны хлеб, проданный дважды. Прячут родство с людьми, о которых в губернии говорить не принято, и письма от них. Прячут подряды, взятые через подставного человека, и деньги, которые за эти подряды уплачены не туда, куда следует. Он перебрал все это, пока шел за Михейчуком, но твердого ответа, что желает скрыть Александр Игоревич, у него не было. До тех пор, пока тот сам его не назвал. Когда Василий Емельянович услышал про даму, то сперва не поверил. Уж очень складно выходило: письма, карточки, муж со вспыльчивым нравом, целый род, не боящийся вступить в конфликт по поводу репутации своей дамы с любым встречным. Потом подумал и решил, что, пожалуй, и правда. Не то чтобы он знал наверняка, но такие истории в губернии были не в диковину. Изменяли, случалось, и в самых почтенных домах, и об этом говорили шепотом на балах, а после делали вид, что ничего не слышали. Дворянские браки заключались по расчету, по родству, по соседству, а не по любви, и муж с женой иной раз годами жили как соседи по имению. И то, что при этом случалось на стороне, никого особенно не удивляло. Удивляло другое — ежели это выносили наружу. Для женщины тут была погибель. Ее перестали бы принимать, от нее отвернулись бы те, кто вчера целовал ей руку; в лучшем случае ее ждал позор и затворничество в деревне, в худшем — монастырь, и не по своей воле. Для мужчины все обходилось легче: поговорили, посмеялись, пожали плечами и забыли. Порицание будет, но не такое строгое, и с ним можно жить. Так что Михейчук, ежели и прятал что, то прятал не только ради себя. Он прятал ради дамы, у которой был муж, отец, братья и весь их род. И он не зря помянул, что род этот не маленький и в Саратове не последний: он не просто рассказывал, он пугал. Пугал тем, что за испорченную репутацию с капитана потом спросят люди со связями и деньгами, и спросят не в суде, а где-нибудь в темном переулке или на дуэли, где прав будет тот, кто первый выстрелит. Губин усмехнулся про себя. Пугать его было чем, но не этим. Василий Емельянович дураком не был и поборником нравственности тоже. Он сыскивал воров, беглых и подстрекателей, а не супружеские измены, и ежели помещик путается с чужой женой, так это дело его и ее мужа, а не исправника. За такое он не стал бы ломать человеку жизнь. Тем более что тот предлагал деньги. Тут Губин и вовсе перестал сомневаться. Тысяча рублей была не лишней. В этом году ему жениться: Уваровы дадут за Кристину хорошее приданое, за это можно не переживать, но и самому надобно быть не голодранцем. А служба его и без того шла к концу. Срок подходил, скоро перевыборы, и он уже не раз думал, стоит ли снова выставлять свою кандидатуру. Исправник — дело хлопотное, а доход с него невелик, ежели не брать греха на душу. Иное дело теперь, когда реформа пошла. Благодаря Винокурову он пристроит своих крестьян; пусть они уже и не его, раз освободили, так это даже лучше. А там, глядишь, председательство в уездной комиссии даст ему то, чего не давало исправничье кресло: он увидит артели всех дубовских помещиков, узнает, кто не справляется, у кого люди бунтуют и кто готов уступить артель, лишь бы снять с себя эту ношу. И тогда можно будет подать свою кандидатуру управляющим, а после и вовсе завести свое дело. Это прибыльнее, чем жить на жалованье и ждать, когда тебя переизберут или не переизберут. Так что тысяча была очень кстати. — Знаете… пожалуй я… соглашусь, — медленно кивнул Губин, и глаза Михейчука победно сверкнули. Тот ждал этого, и не смог скрыть свою радость от капитана. Плечи у Александра Игоревича опустились в облегчении, подбородок пошел вверх, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то любезное, как человек, который только что выиграл трудное дело и теперь может позволить себе быть щедрым. Губин не дал ему это сделать. — Только письма покажите, — сказал он. Михейчук остановился с открытым ртом. — Что? — Письма. Те самые. Даму вашу я не спрашиваю и имени не прошу, а письма покажите. Не под роспись, не в протокол, я их в папку не положу и с собой не возьму. Просто хочу видеть, что они есть. — Это еще зачем? — Михейчук смотрел на него, и радость на его лице сменялась настороженностью и даже легким испугом. — Затем, что я вам пока верю на слово, а слово у нас с вами нынче дорогое. Мне надо знать, за что мне готовы платить тысячу. Может, там и писем никаких нет, а я после буду отвечать перед губернатором за то, что не обыскал ваш кабинет, где могло что-то похоже писем быть и к делу в Петровске прямо относиться. — Стало быть, вы мне не верите. — Доверие нужно заработать, — сказал Губин спокойно. — Потому и прошу. Письма, — и видя, как Михейчук сомневается, Губин добавил. — Клянусь своей честью, что никто от меня о них не узнает. И тем более — об их содержимом. Ну так как, Александр Игоревич? Покажете? Или мне звать остальных? ---------- Глава 7 Глава 7 Бонусная глава за 200 лайков) 24 — 26 февраля 1860 года Петровск Из Кузнецка вчера я выехал затемно. После отъезда капитана Губина, в Петровске я пробыл недолго. Основная часть моей работы была завершена, дальше оставалось только ждать, когда списки будут созданы, да люди по артелям распределены. Ну и посмотреть на конечный результат. К тому же в комиссии не хватало двух людей — помещиков из соседнего уезда, которые будут следить за составлением списков. Вот за ними я и поехал. Однако надолго моя «командировка» в Кузнецк не затянулась, и вот — уже еду обратно, да не один. Дворяне, которых я нашел для комиссии, ехали следом и всю дорогу спорили, чей уезд богаче лесом. Спорили вяло, больше для порядка. В Кузнецке они согласились ехать со мной без долгого торга, и я до сих пор не мог взять в толк, с чем это связано. То ли с тем, что смотреть за чужим уездом значило первыми узнать, где какие цены на хлеб и чьи артели крепче. То ли с тем, что в своем уезде им наскучило и «простора» для работы не было, так как все уже поделено давно, а в Петровском можно было и связи более тесные завести, и что-то для себя присмотреть, покуда они выполняют свою обязанность. Кроме дворян, я вез из Кузнецка еще одного человека. Кузнецовский капитан-исправник сидел в моей карете, удивляясь тому, как в ней тепло, но делая это довольно сдержанно. Он будто даже и не верил, что зимой в карете можно не мерзнуть и не кутаться в тулуп. На «господин капитан» он отзывался с той неторопливой готовностью, с какой отзываются люди, отслужившие в одном чине много лет. Мысль привезти его пришла мне уже будучи в Кузнецке. Там мне задавали много вопросов о будущей реформе, и я решил, что лучше всего будет, если они услышат об изменениях от кого-то «своего» — лучше все поймут. И казалось бы, что для этого хватит и тех помещиков, что войдут в петровскую комиссию, но был и еще один повод взять с собой кузнецовского исправника. Ему же быть потом председателем комиссии в своем городе, так пусть посмотрит и послушает, как с этим справляется Олешкин. Переймет его опыт, глядишь — меньше у меня проблем будет, когда в Кузнецке объявят мужику волю. Но то было вчера, а нынче с утра я пошел в участок — забрать бумаги, что Олешкин готовил для Саратова, и заодно посмотреть, что выйдет из моей затеи. Обычно в его кабинете не лежало ни одной лишней бумажки. Сегодня же документы были разложены по всему столу, ровными рядами, как товар на прилавке. Три папки, книга в коленкоровом переплете, отдельно листы с печатями и за ними пачка тонких листов, исписанных бисерной строкой. Олешкин сидел в своем кресле, выбритый до синевы, и обстоятельно говорил. Кузнецовский капитан сидел на табурете сбоку от стола, положив на колено книжку в кожаной обложке, и держал огрызок карандаша. Широкий, седой, с красными от мороза руками, он в этом кабинете выглядел медведем, который занимает половину места. Олешкин рядом с ним казался еще суше и аккуратнее. При моем появлении они хотели подняться, но я махнул рукой и пристроился на стул у двери, наблюдая за ними. — Вот, извольте смотреть, — продолжил Олешкин свои объяснения, подвигая к коллеге первую папку. — Дело у нас начато восемнадцатого числа. Комиссия учреждена в тот же день, состав временный. Председатель — я. Казначей из депутатского собрания, он в уезде всю налоговую бухгалтерию ведет и недоимки по деревням помнит без книги. Агроном — из имения господина Федотова, второй год поднимает у него урожайность. Вошел покуда временно, до утверждения из Саратова. — А жалованье им откуда? — капитан, которого звали Устинов Илья Васильевич, поднял карандаш и приготовился писать. — Жалованья казна не дает. Содержание сперва идет из пожертвований. У нас, например, пятьсот рублей дал помещик Федотов, шестьсот — двое других дворян. После жалованье будет выплачиваться из артельных сборов, поступающих в казну. — Пятьсот, — повторил Устинов, записывая. — Это который у торговых рядов? Олешкин на мгновение задержался с ответом. — Он самый. — Наслышан, — кивнул капитан и больше ничего не добавил. Олешкин перевернул лист. — По волостям разосланы приказы о выборах временных голов и писарей. На текущий момент выбор волостных голов везде закончен. Списки крепостных с умениями и с тем, кто в какую артель просится, начаты во всех волостях, полностью закончены в пяти. По артелям: пока расписано шесть артелей, но формирование продолжается. — Восемь волостей, — протянул Устинов, черкая карандашом у себя и не поднимая головы. — У нас одиннадцать. — Тем паче, — кивнул Олешкин. — Порядок везде один, а волостей у вас больше, значит и писарей надобно больше, и бумаги. Он говорил ровно и складно, как человек, который повторял это про себя не один раз, и я поймал себя на том, что слушаю его с любопытством, будто впервые. Тот Олешкин, что стоял передо мной после площади, сухой, с фуражкой у груди, и переживал, что не разогнал толпу, исчез. Этот Олешкин показывал свое хозяйство и делал это с тем тихим удовольствием, с каким хозяин водит гостя по новому дому. — А ну как помещик списков не подает? — Илья Васильевич поднял глаза. — У меня таких с десяток наберется. Сидят в имениях, на бумаги смотрят, как на подать. — Списки создает не помещик, а волостные управы, — ответил Олешкин. — А если кто вздумает этому помешать или воспротивиться, то тут уже наша работа — вразумить такого помещика. Потому и в председатели нас, исправников, ставят. Без списка комиссия слепая: она не знает, кто у помещика в деревне умеет сеять, кто знает кузнечное дело, кто умеет вальцевать крышу. — А ежели увещевания не действуют? Олешкин помолчал, будто взвешивая, что говорить при мне. — Это можно трактовать, как противодействие воле государя, — сказал он. — Право первого выбора у того, кто деньги внес. А кто противиться будет и увещеваниям не внемлет, того и судить будем по закону тогда. Капитан хмыкнул и записал. — Понятно. Я сидел у двери и до поры молчал. Кузнецовский капитан мне нравился тем, что спрашивал по делу, а не для того, чтобы изъяны найти или как-то раскритиковать новое начинание. Такие люди любят разобраться во всем самостоятельно, и хорошо, что я его к Олешкину привез. Иначе бы мне пришлось все то же самое самому говорить, когда бы в Кузнеце начали реформу внедрять. — У нас большая часть деревень на барщине, — сказал он, закрывая книжку, в которой делал пометки. — Мужик к барину каждый день ходит, барин его по имени знает. Ваш петровский мужик оброчный, ему артель — дело привычное. А наш что скажет, когда я ему про паи объявлю? — У нас тоже оброчный не весь, — ответил Олешкин. — В Петровском на барщине половина. Оттого и начали со списков: покуда управы не узнают, что в волостях мужик умеет, ни одна артель не сойдется. — И кто на площади объявляет о государевой воле? — спросил Устинов и посмотрел не на Олешкина, а на меня. — Вы, Роман Сергеевич? — На площади объявляет власть. И в Петровске, а до того в Хвалынске, я был ее представителем. В той же Дубовке, а потом в Царицыне объявлял государеву волю господин Самарин. А дальше дело за комиссией. Кто у вас объявит — я пока сказать не могу. Может и я, а может и кто иной. Ответить он не успел: за окном хрустнул снег под полозьями, и в сенях затопали, сбивая снег с валенок. Дверь отворилась, и первым вошел Губин, в шинели, с набившимся за воротник снегом. За ним, придерживая папку под мышкой, шагнул Семенов. — Роман Сергеевич, — Губин пожал мне руку и кивнул Олешкину, — простите, что не с поклоном. Не до беседы. Борис Брониславович, Федотов где? — Дома, — Олешкин подобрался. — Никуда не отлучался. У дома двое моих с вашего отъезда стоят. — Вот и славно, — Губин достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист и положил его на стол, не разворачивая. — Мы только из Саратова. У меня бумага, подписанная генерал-губернатором: взять Мартына Сафроновича под арест до суда. Прошу проследовать за мной, вы же за него отвечали. Олешкин надел фуражку, кивнул кузнецовскому капитану и вышел вслед за Губиным. В сенях хлопнула дверь, и стало слышно, как за стеной возятся с упряжью. Семенов снял шинель, повесил ее на гвоздь у печи и сел к столу, где Олешкин оставил свои папки. Щеки у него были красные с мороза, усы обтаяли, и с них капало на колени. — Дозволите? — он придвинул к себе чашку с чаем, который Олешкин наливал Устинову. — Ехал без остановок, во рту пересохло. Илья Васильевич разрешающе кивнул и с интересом покосился на меня — попрошу ли его выйти или нет? И не дождавшись от меня никакого знака, остался на месте. — Рассказывайте, Петр Петрович, — обратился я к Семенову. — Что в Саратове? Мужчина отпил, поставил чашку и раскрыл тетрадь на заложенном листе. Только читать он не стал, а закрыл ее ладонью, как закрывал всегда, когда говорил не по записи. — В Саратове за эти дни много чего вышло, — сказал он. — Начну с главного: Михейчука взяли. Я не сразу понял, о ком он. — Какого Михейчука? — Александра Игоревича. Того самого, чью записку Федотов отдал капитану. Изволите помнить, вы еще сами думали, что след за событиями на площади в Саратов ведет. Правы вы оказались! — Помню, — сказал я. — Только раньше имя этого Михейчука не всплывало. — Еще бы. Такие имена в дурном свете за столом не поминают, — Семенов усмехнулся одним краем рта. — Однако хоть он и замешан по делу Федотова, но взяли его не по нашему поводу. — Как не по нашему? — А вот так. По нашему делу у него в кабинете ровно ничего не сыскалось. Ни записки, ни черновиков, ни писем Федотову. Записку он писал в одном экземпляре, и она уже была у капитана. Зато в спальне, за шкафом с платьем, нашли сейф с документами. Он провел пальцем по столу, будто чертил на нем план дома. — Я в его бумаги не заглядывал, мне их не показывали. Со слов Аркадия Львовича знаю, а он человек точный. В сейфе лежали бумаги по опеке. Михейчук семь лет был опекуном над имением Соболевых, дворянского рода. Там все: опись имущества, ведомости, переписка с наследниками, а главное — документы, какие на свет ни за что не выносят. И теперь грозит Михейчуку каторга с лишением всего. — Вот как? За что? — Он разорил опекаемых через своего приказчика, — сказал Семенов. — Соболевы теперь нищие. А приказчик тот теперь в остроге и сидит за все это. Но в сейфе, между ведомостями, нашлись бумаги, из которых выходит, что делал он это не своей волей. Так что сядет господин Михейчук, и сядет крепко. — А Федотова под арест по нашему делу, или тоже что-то иное? — спросил я. — По нашему, — кивнул Петр Петрович. — Федотов сам себя утопил. Он послал Михейчуку телеграмму. Там прямым текстом написано: на площади была попытка бунта, мужиков наняли, Винокуров стрелял, исправник начал розыск, мужики указывают на меня, прошу замолвить слово, если дойдет до суда. Вот эту телеграмму на обыске и нашли. Михейчук ею и защитился. — Как защитился? — Сказал, что за чужую инициативу не отвечает, а как его слова поняли, то не его вина. Он говорил одно, а Федотов по-своему все истолковал. Федотов же и нанял тех мужиков. Вот так вот. — И что же вышло в итоге? Семенов закрыл тетрадь и положил на нее ладонь. — Что Федотов сам решил поднять в Петровске волнения и ему за это теперь отвечать. Вот потому Василий Емельянович и поехал его брать под арест. А Михейчук сядет по Соболевым. — Это все? Больше никто не замешан? — уточнил я. Потому что пока выходило странно. Понятно, что Федотов поступил глупо и по наводке этого Михейчука. Но тому-то зачем все это было? И Петр Петрович понял меня правильно. — Есть подозрение на графа Панина. Что это с его подачи все пошло. — На Панина? — удивился я. — Он же и так председатель редакционной комиссии. Ему-то это зачем? — Зачем — то не ведаю, — развел руками Семенов. — Но он сидел у Михейчука в гостиной, когда приехал губернатор с жандармами. А когда его опросили — о чем он говорил с Михейчуком, то граф ответил, будто переживал, как бы у вас, Роман Сергеевич, проблем не вышло. И получается, что Михейчук его слова за интригу принял, которую сам и закрутил. Я удивленно покачал головой. Неужели в это поверят? Что Панин «просто поделился переживаниями», а его слова превратно поняли? Кстати, а что бы получил граф, если бы меня отстранили? Вместо меня ездил бы по уездам? А ему это надо? Он человек уже в годах, да и нынешняя должность у него немаленькая. Видимо или я чего-то не знаю, или не осознаю свой статус. Мне говорили — что я глава комиссии. Хотя по факту больше похож на исполнителя, а не на главу. Истинный глава — великий князь. Признаться, я когда перебирал в уме, кому наиболее выгодно из нашей комиссии меня отстранить с текущего поста, больше грешил на Кавелина. Присутствие по крестьянским делам в Саратове учреждено, и теперь ему бы себя было неплохо проявить, поездив по уездам, чтобы карьеру дальше делать. — А что Михейчук его неверно понял и что-то начал делать, так за это Панин не в ответе, — продолжал Семенов. — Со своей стороны могу добавить: Михейчук про Панина на допросе не сказал ни слова. Ни худого, ни доброго. Молчит. — И откуда тогда подозрение взялось? Только от того, что вы застали графа с Михейчуком, когда к нему пришли? — Не только, — Семенов чуть подался вперед. — За членами комиссии после моего доклада поставили наблюдение. И в донесениях записано, что граф после собрания поехал не к себе, а сразу на Московскую. И то было не в первый раз: в городе знают, что он у Михейчука бывает чаще, чем того требуют дела по редакционной комиссии. Кто-то из управления уже поставил на полях дознания вопрос: зачем председателю комиссии ездить к помещику, который в комиссии вовсе не состоит? — И что ответили? — Ничего не ответили. Догадка не бумага, ее к делу не подошьешь. А без доказательств графа не тронешь. Я встал и прошелся от двери до окна. Вот, значит, как получается. Я думал, что в комиссии есть человек, который метит на мое место, и похоже оказался прав. Только с именем ошибся. Вот только улик нет, и появятся ли в дальнейшем — неизвестно. Как и непонятно — станет ли и дальше граф «мутить воду», или все же я и сейчас ошибаюсь, и его действительно «не так поняли»? — Но могу вам сказать одно, Роман Сергеевич, теперь бояться вам нечего, — завершил свой рассказ Семенов. — Честные и верные государю люди вас и так бы не тронули. А те, кто на такое способен, будут сидеть тихо. Пример Михейчука им показал: скроют они следы того вреда, что хотели нанести реформе, а при следствии вскроются их старые грехи. И выйдет им же хуже. Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и принялся за остывший чай. Когда Семенов ушел устраиваться в доходный дом, где стоял и я, Устинов все еще сидел на своем табурете. Книжка лежала у него на колене закрытой, карандаш он вертел в пальцах. И позволил я ему услышать весь этот разговор не просто так. Были у меня на него далеко идущие планы. — Господин капитан, — сказал я, садясь напротив. — У меня к вам есть разговор. Илья Васильевич подобрался и спрятал карандаш в карман, как прячут вещь, которая при разговоре может помешать. — Слушаю, Роман Сергеевич. — Я тут подумал и решил, что к вам в уезд не поеду. Он помолчал, будто ждал, что я продолжу, и, не дождавшись, переспросил: — То есть как не поедете? А объявлять о воле кто будет? — Вы. Илья Васильевич посмотрел на меня, потом на дверь, за которую только что вышел Семенов, затем снова на меня. Он явно был в замешательстве и не знал, как относиться к моему решению. — Роман Сергеевич, я исправником служу и привык отдавать приказы, а не разъяснять их. Мне бы бумагу какую, где все прописано, так я по ней служить буду. А речь держать — это не по моей части. — Бумага у вас будет, — сказал я. — И не одна. Борис Брониславович вам подробно объяснял, как здесь все делалось: комиссия, потом бумага с шагами, потом выступление на площади. Так что порядок есть. Просто повторите его у себя, и все. — А коли не выйдет? — А вы постарайтесь, — усмехнулся я. — А я позже к вам приеду и посмотрю, что у вас вышло, — видя сомнения в глазах капитана, я все же решил ему объяснить, с чего принял такое решение. — Вы поймите, Илья Васильевич, мне надобно видеть, что выйдет у вас, когда рядом не будет ни меня, ни другого члена комиссии, который станет подсказывать. — Позвольте спросить, — начал он осторожно. — От чего так? Вы спешите куда-то? Потому сами не хотите на площадь выходить? Так ведь можно и позже все сделать. Дело-то не горит. — Горит, — не согласился я с ним. — Да, я могу в Саратовской губернии проехать по всем уездам. К тому же мне еще и господин Самарин помогает с этим. Но у крестьян — посевная на носу. А если не успеем до того времени везде ввести? Тогда год потеряем, потому что сеять будут по старому, иначе вообще никакого урожая не получить. — До осени управимся, — сказал он неуверенно. — Вон, сами сказали, что уже в четырех уездах реформа пошла. — Ну допустим, а дальше? — я подался вперед. — Губерний у нас не одна. Уездов в каждой по десятку, а то и больше. Это сейчас мы все проконтролировать можем, а как государь издаст указ по всей стране так же сделать, то как быть? Я не разорвусь, и тогда дело растянется на годы. А либералы как раз этим и бьют — мол, мужика не желаем отпускать, затянуть дело решили. Вы видите выход из этого? Капитан промолчал. — Видите, — хмыкнул я. — Только озвучить не хотите. Выход-то на поверхности — привлекать иных людей, кто сможет реформу озвучить и присмотр грамотный вести. И я вижу это так: тот, кто у себя дело поставил, должен показать его тому, кому еще предстоит. Как капитан Олешкин нынче показывал вам, что в Петровске получилось. Кузнецк — проба. Мне надобно знать, получится ли у вас без пригляда все сделать. Какие подводные камни могут возникнуть, чтобы их исправить или учесть в дальнейшем. — Камни, — выдохнул Устинов. — Это вы верно подметили. У меня в уезде таких камней… — махнул он рукой. — Вот и подумайте, как их избежать, — сказал я. — Какие бы трудности у вас не случились, я вас поддержу. Все лучше, если мы узнаем о них на одном уезде, покуда я рядом могу приехать и поправить, чем когда потом на страну все распространим и полезет… всякое. — А ежели бунт кто поднимет? — А вы на что? — удивился я. — У вас и городовые имеются, и сторонних людишек привлекать можете. Да к тому же предводителю дворянства обратитесь, чтобы он вам помог! А если откажет — так и запишите это. Потом с ним отдельно говорить будем, почему отказал, были ли у него на то причины, — я помолчал и добавил. — В Петровске была попытка волнений, которую местный помещик спровоцировал, наняв бандитов, а не оттого, что реформу объявили. Сами слышали, что теперь этого ухаря ждет. Так что не бойтесь объявлять. Бойтесь, что не сделаете это, и тогда уже сами можете себя в противники государевой воли записывать. Устинов долго смотрел в пол, потом поднялся и оправил мундир. — Ну, коли так, — сказал он, — то противиться не буду. Только вы уж приезжайте, Роман Сергеевич, чтобы никто потом не мог сказать, будто я обманул кого, когда про проверяющего говорил. — Приеду, не сомневайтесь, — кивнул я. — Только по времени пока не скажу, когда, но без внимания вас не оставлю. Он пожал мне руку сухо и крепко и пошел к двери, но на пороге остановился. — А ежели я все испорчу? — Дело новое, но если вы слушали Бориса Брониславовича внимательно, то испортить вам что-то будет сложно. А вот палки в колеса вам могут ставить. Этого бойтесь и за этим пригляд держите. В сенях он долго возился с тулупом, потом дверь хлопнула, и в окне проплыли сани. Олешкин вернулся к вечеру. — Взяли, — сказал он. — Под расписку, с описью, что оставлено в доме. Повезли в Саратов нынче же — капитан Губин с жандармами. Кабинет опечатали, остальных домашних не трогали, покуда суд не пройдет. Он сел на табурет, на котором полчаса назад сидел Устинов, и потер лицо ладонью. — Роман Сергеевич, — сказал он, не поднимая глаз. — Я вас попрошу. Как приедете в Саратов, станут вас спрашивать про площадь, про городовых, отчего их там не было. Вы уж скажите, как знаете. Только не так, чтобы из-за этого на меня все и повесили. Я смотрел на него и вспоминал, как он предупреждал меня не идти на площадь, а перенести свое выступление на другой день. И как получилось с Федотовым и Михейчуком — которые хотели одно, а получили совсем иное. — Не переживайте, Борис Брониславович. Я помню, что вы меня предостерегали. И замалчивать о том не буду. Олешкин кивнул, и в этом кивке было столько же благодарности, сколько и тревоги: все же мои слова не гарантировали, что его никто не тронет и с поста не снимет «За не соответствие». Утром я велел закладывать. Тихон вынес чемодан, обмотал его ремнем и привязал к задку кареты, рядом уложили папки, которые Олешкин готовил для Саратова. Через десять минут карета двинулась со двора, увозя меня прочь из города. Впереди были Саратов, отчет князю, и главное — встреча с Настей. Уж очень я по ней соскучился. ---------- Глава 8 Глава 8 27 февраля 1860 года Саратов В город мы въехали к полудню. Последние версты я дремал, привалившись к стенке кареты, и просыпался всякий раз, когда мы наезжали на скрытые под снегом ямы. За Петровском дорога пошла ровнее, снег на полях осел и потемнел, у обочин стояли лужи, и колеса проходили по ним с долгим мокрым хлюпом. Город открылся сразу за косогором: колокольни, длинные линии каменных домов, трубы, пристани и Волга, белая до самого луга. С крыш капало. На базарной площади снег лежал низкими осевшими пластами, в которых уже проступала грязь, и возы стояли не рядами, как зимой, а вразброд, объезжая лужи. Казенный дом, отведенный комиссии, я увидел издалека по трубе, из которой валил дым. Двухэтажный, каменный, с холодными сенями и высоким крыльцом, он нисколько не переменился с первых дней, разве что снег с крыши счистили до самого карниза и под окнами выросли две новые поленницы. Тихон спрыгнул первым и принялся отвязывать чемодан. Я вышел, размял спину и постоял минуту, глядя, как с крыши через равные промежутки падают капли и разбиваются о камень у крыльца. Наверху хлопнул ставень. Я поднял голову, но окно уже было пусто. На первом этаже стояла тишина: сегодня комиссия не собиралась, и только из-за двери в конце коридора доносился стук чайной ложечки о стакан да чей-то кашель. Я поднялся наверх и не успел взяться за ручку, как дверь отворилась сама. Настя стояла на пороге в темном платье и фартуке, с ножницами в одной руке и обрывком зеленой ткани в другой. Она смотрела на меня секунду, будто не веря своим глазам, а потом бросила все на пол и кинулась мне на шею. — Наконец-то, — выдохнула она мне куда-то в воротник. — Я уж думала, ты до марта не приедешь. — Пусти, я же холодный, — сказал я, обнимая ее. — И пыльный. — Ну и пусть. Она меня обнимала и все никак не хотела отпускать. От нее пахло мылом и сушеными травами, а за ее спиной комната, в которой мы жили, выглядела совсем иначе, чем когда я уезжал. Я знал, что Настя украшает жилье. В Петербурге она начала с горшков на подоконнике, потом пошли цветы из лоскутков, и к отъезду ими были увешаны камин и полка. Здесь она превзошла себя. От двери к окну шла гирлянда бумажных роз, перевитая зелеными листьями. На комоде стояли три букета, на печной отдушине лежал венок из мелких белых цветов, а на подоконнике в банках с водой зеленели ветки, и рядом с ними две герани в горшках, живые, с бархатными листьями. Стены над кроватью было не видно: по ней ползли стебли, вырезанные из зеленой бумаги, и между ними сидели птицы, тоже бумажные, с подклеенными перьями. — Это ты все успела… — начал я. — Да, — перебила она и наконец отстранилась, оглядывая меня с ног до головы. — Ты голодный? Тихон где? — Лошадей ставит. А я голодный. — Вот и славно, — она подхватила с пола ножницы и лоскут ткани, будто вспомнила о них только сейчас. — Сейчас велю собрать. Однако она не ушла. Постояла, все еще держа зеленый лоскут, и сказала: — Я все думала, как ты войдешь. То одно придумаю, то другое. А вышло, что я стою с этими ножницами, как дура. — Вышло хорошо, — поспешил я ее успокоить. Настя засмеялась, и мне стало тепло на душе. Соскучился я по ее улыбке и смеху. Мы прошли и сели на кровать, на которой лежала стопка листов. Их я тут же убрал, чтобы не мешались. Листы оказались выкройками: лепестки, листья, чашечки цветов, нарисованные карандашом и вырезанные из бумаги. На некоторых стояли отметки вроде «мак» и «роза» и рядом цифры, сколько штук нужно. — Ты этим и жила? — спросил я. — А чем мне еще жить, — она пожала плечами. — Ты уехал, Софья при Александре, а я одна в четырех стенах, и в городе никого не знаю. Вот и завела себе сад. Она рассказала, как первые дни ходила по дому и не знала, с чего начать. Потом разобрала привезенные лоскуты, нашла проволоку от старого кринолина, выпросила у домовника кусок воска и принялась за дело. К концу недели комната стала походить на оранжерею. — А на улицу ты выходила? — спросил я. — В церковь, — сказала Настя. — Два раза. И на базар, за нитками и воском. — И все? — И все. Не хотелось одной. Тут улицы чужие, и все грустно без тебя. Может, пробудь я дольше вне Саратова, она бы и выбралась куда, но это сейчас не важно. Наверное, так даже лучше — никаких неприятностей зато не нашла. — Пойдем, — сказала она, утягивая меня за руку. — Посмотришь, как мы устроились. У Александры с Софьей целая классная. Вторая наша комната оказалась и правда похожа на классную. У окна стоял стол, на котором лежала раскрытая азбука, рядом грифельная доска, чернильница с воткнутой насадкой и тряпка-промокашка. Софья сидела на высоком табурете, подложив под себя подушку, и выводила на доске мелом палочки, высунув от старания язык. Александра стояла у нее за плечом с книгой в руке. — Дядя Роман! — Софья обернулась, разом забыв про свое занятие. — Я уже до десяти считаю! Хочешь, покажу? — После, — сказала ей Александра и закрыла книгу. — Сиди, у тебя еще строка не окончена. Она поднялась и пошла мне навстречу. Вблизи я увидел, что за эти недели она похудела в лице, а под глазами легли тени, какие бывают у людей, которые мало спят и много думают. Платье на ней было то же, что в Петербурге, темное, с высоким воротом, только воротник она перешила, и теперь он лежал иначе, аккуратнее. — Здравствуй, Роман, — сказала она и подала руку, будто мы были не родня, а сослуживцы. — С приездом. — Здравствуй, Александра. Как вы тут? — Живы, — ответила она. — Софья читает по складам. Пишет пока плохо, но старается. — У нее хороший учитель, — сказал я, и Александра чуть опустила глаза, принимая это как должное. Настя ушла распорядиться насчет обеда, и в комнате стало слышно, как Софья сопит у доски и как внизу, в сенях, Тихон волочит чемодан по половику. Александра подождала, пока за Настей закроется дверь, и сказала, понизив голос: — Можно тебя спросить? — Спрашивай. Она помолчала, подбирая слова, и это было на нее не похоже: обычно она говорила прямо и коротко. — Тебе еще какая помощь нужна? — наконец выговорила она. — Прежде чем ответить, выслушай, пожалуйста. Ты взял меня как компаньонку Анастасии, но здесь… Она без тебя никуда не выходила, только в церковь да на базар. Компаньонка ей для того не нужна. Софья при мне, это правда, но уроки у нас идут два часа утром, а потом я сижу и не знаю, куда себя деть. — То есть ты просишь работы? — удивился я. — Я прошу понять, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Я живу в казенном доме, ем казенный хлеб и не делаю ничего. Я не привыкла быть нахлебницей, даже у родни. Она сказала это ровно, без жалобы, но в этих словах я услышал принципиальность человека, привыкшего трудится, а не жить за чужой счет. — Хорошо, — кивнул я, подумав немного, и за это время перебрав в уме, чем кузина может мне помочь. — У меня найдется для тебя поручение. Важное. В глазах Александры мелькнула радость, но она промолчала, ожидая, что я скажу дальше. — Мне нужен человек, который станет вести мою переписку, — начал я. — И не так, как я ее веду сейчас. Смотри, что выходит: я отправился в уезды, и найти меня стало трудно. Куда писать — никто не знает. Например, тот же Куропаткин писал недавно о наших делах, а вдруг у него срочный вопрос возникнет? Шпаковский просит денег на свои опыты, отец отписывает, как идут дела в имении. Им приходится искать мой текущий адрес или писать на старый «до востребования», а сам я могу на почту неделю не заходить. Да и вообще забыть об этом. — И что же ты предлагаешь? — спросила она осторожно. — Чтобы ты взяла это на себя. Разбирать почту, при необходимости — давать адресату мой текущий адрес, возможно, отвечать на что-то простое, и напоминать мне о том, что я забыл. Ты помогала мне в дороге. Уверен, и здесь справишься. Александра молчала, и я видел, как в ней борется желание согласиться с привычкой не верить слишком хорошему. — Переписка — это полдела, — продолжил я. — Есть и еще кое-что. На мое имя приходят деньги за привилегии. Сейчас к ним добавится жалование, потом — отчисления с заводов, может еще что пойдет. Я живу с этого, а из-за дел сам в банке бываю наскоками, когда случается оказаться в городе. Мне нужен человек, который по доверенности станет ходить туда вместо меня, забирать начисления и вести счет. — В банк? — переспросила она. — Да. Доверенность я оформлю, это недолго. Заодно и ты перестанешь зависеть от моего кошелька: жалованье получишь, как всякий человек при деле. — Жалованье, — повторила Александра так, будто пробовала слово на вкус. — И еще одно, — сказал я, и тут уже постарался, чтобы голос звучал не слишком строго. — От Кряжина я не получал писем с января. С Дмитрием Борисовичем у нас патентные дела за границей, и такое долгое молчание меня тревожит. Может, письмо затерялось, а может, он ждет от меня ответа, которого не получил. Разберись, будь добра, куда все это пропало. Александра смотрела на меня долго, будто сомневалась, что я доверяю ей работу с деньгами. В каком-то смысле она будет моим секретарем, а такие должности в нынешние времена в основном мужчины занимают. — Ты это серьезно, — сказала она наконец с удивлением в голосе. — Абсолютно. Кому еще доверять, как не родным? — Тогда мне нужны сведения, — она повернулась к столу и выдвинула ящик. — Все письма, что у тебя накопились. И список тех, с кем ты ведешь переписку. И тетрадь, в которой я стану записывать, что кому отправлено и что ждем в ответ. Тетрадь нашлась в том же ящике, наполовину исписанная ее же рукой: там были записаны мои диктовки еще с дороги, заседания комиссии и счета за постой. Александра вырвала из середины чистый лист, вложила его в новую тетрадь и разлиновала в три столбца: кому, о чем, что ждем. — Диктуй, — сказала она, садясь и обмакнув перо. Я присел на край стола и начал перечислять. Первым шел Матвей Егорович Куропаткин, стряпчий, который вел дела по привилегии в нашей стране. За ним Владислав Богданович Шпаковский, инженер, что возился с телефоном. Третьим Дмитрий Борисович Кряжин, у которого были заграничные патентные дела. Дальше отец. Потом Ее Высочество. Потом Анна в Петербурге, Артем Михайлович Синицын и Виталий Степанович Костович. Александра писала быстро и ровно, не переспрашивая, как пишутся имена, и только против Кряжина задержала перо. — Дмитрий Борисович, — проговорила она. — Это тот, от которого писем нет с января? — Тот самый. — Тогда я поставлю его первым в столбце, — она сделала пометку на полях. — Раз с ним потеряна связь, то с этим надо разобраться в первую голову. Я согласно кивнул. — Дальше надо их всех предупредить, что от моего имени ты можешь получать и отправлять письма. Оповестим их через телеграммы, — сказал я. Мы быстро набросали текст телеграммы-оповещения, а также примерные шаблоны ответов для Александры, что ей писать, если не будет ничего срочного. Тихон отнес телеграммы на станцию после обеда, а через час принес квитанции. Александра подшила их в тетрадь, вписала в третий столбец дату и против каждого имени поставила крестик. Настя все это время сидела рядом с нами и слушала. Когда Тихон ушел, она сказала с озорством в голосе, глядя на меня: — Вот и у тебя теперь писарь. — Становлюсь важным человеком, — рассмеялся я. — И вы со мной тоже. К Его Высочеству я пошел, предварительно предупредив о своем желании встретиться. Записку об этом я передал через адъютанта сразу, как приехал. И ответ пришел быстро, все же в одном доме живем, правда ждал меня великий князь лишь к семи вечера. Потому и было время с Настей и кузиной пообщаться. Константин Николаевич сидел за столом в сюртуке, без мундира, и перед ним лежала карта губернии, придавленная по углам чернильницей, пресс-папье и стопкой папок. В комнате пахло табаком и горячим воском. Князь поднял голову и отложил перо. — Роман Сергеевич, — сказал он, — с возвращением. Садитесь и рассказывайте. Только без тех красот, какими меня потчуют иные докладчики. Мне нужны дела, а не переживания. Я сел напротив и коротко пересказал все события, какие со мной произошли. Князь слушал, не перебивая, и только один раз, при упоминании Федотова, постучал пальцем по столу. — Михейчука взяли не по нашему делу, — сказал он, когда я дошел до Семенова и его рассказа. — За Соболевых. И это, пожалуй, лучше, чем если бы его взяли по нашему: теперь остальные, кто думал палки в колеса вам вставлять, будут переживать не только, что это их начинание вскроется, но что и старые грехи обнаружат. — Мне то же говорили, ваше высочество. — Вот и хорошо, что говорили, — он откинулся в кресле. — Что дальше намерены делать? Я доложил о Кузнецке: дворяне от туда для комиссии в Петровск набраны, а исправник Устинов приезжал по моему распоряжению смотреть, как поставлено дело у Олешкина. — И вот тут, ваше высочество, я хочу сказать о своем начинании, — я помолчал, подбирая слова. — В Кузнецком уезде реформу будут вводить без меня и без членов комиссии. Князь не переменился в лице, но взгляд у него сделался внимательнее. — Полагаю, у вас на то есть причины? — Безусловно, — кивнул я. — Смотрите, ваше высочество: губерний у нас не одна, и уездов в каждой по десятку и более. Сегодня мы с Юрием Федоровичем еще можем справиться, покуда дело идет лишь в Саратовской идет. А как государь велит вводить по всей стране? Я не разорвусь, и остальных членов нашей комиссии для дела не хватит. Тогда или внедрение реформы растянется на годы, либо, если просто спустить приказ, где-то и вкривь да вкось все пойдет. И виноватым я останусь. Князь усмехнулся одним краем рта, но не сказал ничего. — Потому мне нужно знать, что выйдет у человека, когда рядом не будет ни меня, ни другого члена комиссии, который станет подсказывать. Какие подводные камни вылезут, где он растеряется, где его обойдут помещики. Покуда это один уезд, я могу приехать и поправить. Когда так пойдет по стране, то оперативно среагировать уже не получится. — И вы полагаете, что исправник справится? — спросил князь. — Он не особо инициативный, — признал я. — Без приказа сверху ничего делать не стал бы. Но он человек служивый и честный. И потом, ваше высочество, ему все подробно капитан Олешкин рассказал, как в Петровске реформу вводили. Уж по чужому опыту должен справиться. Константин Николаевич помолчал, глядя на карту, и потом сказал медленно, будто пробуя мою мысль на вес: — Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич. Я ждал, что вы станете хорошим исполнителем. И вы мое ожидание подтвердили. Но сейчас вы мне показываете умения управленца. Это редкость, особенно в ваши годы. — Благодарю, ваше высочество. — Благодарить будете, когда в Кузнецке реформа будет введена без вас и без проблем, — он придвинул к себе папку и что-то черкнул на листе. — Ежели там все будет без волнений и без драк, я это запомню. И государю доложу не только о том, что реформа идет, но и о том, что вы умеете ставить дело так, чтобы оно шло без вас. Вот это в вашу характеристику ляжет крепче любой медали. — Есть и еще одно, — сказал я, пользуясь тем, что он в хорошем расположении. — В саратовском уезде я хочу пойти дальше. — Дальше? — князь поднял бровь. — И каким образом? — Созвать исправников из всех ближайших уездов. Пусть приедут и своими глазами посмотрят, как будет проводиться внедрение реформы здесь. Как идет дело, как выбирают голов, как пишут списки, как записывают артели. Чтобы потом у себя они не со слов саратовского исправника узнавали, а сразу сами смотрели и учились. Князь несколько секунд смотрел на меня, потом откинулся в кресле и засмеялся коротко и негромко. — А вы прыткий юноша, — сказал он. — Решили весь процесс на чужих людей переложить, а себе все лавры забрать? И даже дозволения не спрашиваете. — Я и спрашиваю, ваше высочество. Сейчас. — Позволяю, — он посерьезнел. — Только и за результат, если он выйдет скверно, тоже вам отвечать. Я кивнул. Это было очевидно, просто мне напомнили об этом, чтобы потом видать не кричал, мол «это же не я там крестьянам все объяснял, а исправник». — Стало быть, вы все намерены завершить к своему дню рождения? — спросил он вдруг, возвращаясь к папке. Я не сразу нашелся, что ответить. — Ваше высочество знает о моем дне рождения? — Пятнадцатого марта, — сказал князь, не поднимая головы. — Мне докладывают о вас больше, чем вы полагаете. Вы удивлены? — Удивлен, — признался я. — Привык, что о моих делах знают только те, кому я сам сказал. — Привыкайте, — он усмехнулся. — Человека, которого государь отметил рескриптом, знают многие. Это не всегда удобно, зато избавляет от необходимости представляться. — Да, вы правы, — кивнул я. — Хочу встретить свой день рождения дома, в имении, где соберется вся родня. И хотелось бы, чтобы к тому моменту меня ничто уже не отвлекало и не обременяло. К тому же… позже я хотел сыграть свадьбу, — признался я. — И тут уж я точно не разорвусь, вот и хочу все как можно скорее закончить. Князь положил перо и посмотрел на меня без усмешки. — Ежели ваша задумка удастся, — сказал он, — и исправники в Кузнецке и в Саратовском уезде смогут провести дело без вашего личного участия, я буду только рад. Тогда вам останется одно: написать отчет о проведенной работе для государя. Своим пером, Роман Сергеевич, так как по документам — именно вы во главе реформы стоите. И государь хочет получить именно ваш отчет, а не чужие записки. — Напишу. Отказываться я не видел смысла. — Вот и договорились, — князь поднялся, и я поднялся вслед за ним. — Закончите с реформой, пусть и с помощью исправников, напишите о том отчет, а потом уж я вас держать не буду. Езжайте домой, устраивайте день рождения, свадьбу, еще что там у вас может появиться. Но только в таком порядке. Он протянул мне руку, и рукопожатие у него было коротким и крепким, как у человека, который привык заканчивать разговор делом. Я же был рад, что мое начинание не стали «рубить на корню». И дай бог, чтобы у исправников все вышло не хуже, чем у меня или Самарина. Тогда вскоре я смогу вновь вернуться к делам семейным, а сейчас… к Насте. Хочется не только ее обнять, но и более тесно «пообщаться». Попрошу Александру, чтобы она с дочкой погуляла, тогда нам никто не помешает. ---------- Глава 9 Глава 9 27 февраля — 6 марта 1860 года Саратов От князя я вернулся, когда в коридоре уже зажгли лампы. Дверь в нашу комнату стояла приоткрытой. Настя сидела на кровати, поджав ноги, и вырезала что-то из зеленой бумаги. У окна за маленьким столом Софья играла с куклой, а Александра что-то писала в тетрадь. Видимо всерьез взялась за выданное мной задание. Завтра мы должны в банк сходить, где я выпишу доверенность на нее, да обсудим общие траты. Но это завтра, а сегодня у нас отдых. — Ну вот, — сказала Софья, увидев меня, и тут же положила куклу. — Дядя Роман пришел. Теперь-то послушаете, как я считаю? — Теперь послушаю, — согласился я. — А потом проводите с мамой зиму? А то уже лужи пошли, скоро снег совсем стает, и до следующего года его не будет. Александра удивленно посмотрела на меня, но потом поняла, что я хочу остаться с Настей наедине. И пусть она не слишком приветствовала подобное, но и отказывать мне в этом не собиралась. Девочка послушно кивнула и с радостью начала мне демонстрировать свои знания. Получалось у нее без запинки досчитать пока лишь до четырех, а дальше в помощь шли пальцы на руках. Но она справилась! И гордая собой побежала одеваться. Александра подошла ко мне, прежде чем тоже пойти за дочкой и тихо сказала: — Только вы сильно не шумите. Стены здесь тонкие, а вы пока не женаты. — Не волнуйся, просто хочу побыть наедине с любимой, — улыбнулся я ей. — Хорошо, — кивнула она и повернулась к дочери: — Софья, шубку. И капор, а не платок, мы не на базар идем. Софья быстро поменяла деталь одежды и тут же бросилась к двери, но на полдороге обернулась: — А вы не пойдете? — Я уже проводил. К тому же сегодня воскресенье — надо о бане позаботиться. Девочка новости о бане обрадовалась и с топотом понеслась в прихожую. Александра пошла за ней, на ходу застегивая свой воротник. В сенях загремели крючком, потом хлопнула дверь, и на лестнице еще долго было слышно, как Софья что-то рассказывает матери, а та отвечает коротко и негромко. В комнате стало тихо. Настя отложила ножницы и смотрела на меня. — Довольный, — улыбнулась она. — Есть немного. — Князь не бранил? — Похвалил. Настя поднялась и подошла, взяла меня за отвороты сюртука, потянула на себя, принюхалась. — От тебя табаком пахнет и воском. Ты у него свечи жег? — Мы карту рассматривали. — Понятно, — она отпустила сюртук и провела ладонью мне по груди, будто разглаживала. — Мы наконец одни, — протянула она с лукавым прищуром. — Не просто так, да? Вместо ответа я взял ее руку и поцеловал в ладонь, потом в запястье, и Настя поняла все без слов. Она была горячей, чем я ожидал, будто весь вечер просидела у печи. Я подхватил ее и опустил на кровать, и Настя тут же притянула меня к себе за шею, нетерпеливо, коротко дыша, а когда я стащил с нее платье, вцепилась мне в плечи и подалась навстречу так, что кровать скрипнула под нами. — Тише, — шепнул я, — весь дом услышит. — Пусть слышит, — ответила она, но все же стала осторожнее. А дальше все мысли вылетели из головы. Было только ее тело под ладонями, ее ноги, обхватившие меня, запах лаванды от подушки, сбивающееся дыхание и моя собственная кровь, стучащая в висках. Настя выгибалась и еле сдерживала стоны, шептала что-то совсем неразборчивое, а потом все же не выдержала и вскрикнула, коротко и остро, и обмякла. Я лег рядом, и мы долго молчали. За окном по стеклу ползла капель, в крыле дома чей-то голос тянул сонную песню. — Я обещал Соне, что о бане позабочусь, — сказал я. — Да и нам помыться не мешало бы. — Вот и иди, — она приподнялась на локте и посмотрела на меня. — Только не задерживайся. Я соскучилась и хочется, пока ты дома, чтобы ты побольше проводил времени со мной. А то чахну над этими бумажками, аж спина не разгибается, словно у крестьянки какой. — Я тогда тебе после баньки массаж сделаю, — предложил я. Насте это предложение понравилось и меня чуть ли не пинками погнали в баню. Чтобы поскорее помылся, да потом за массаж принялся. При казенном доме была своя банька и по воскресному времени она топилась с утра. В нее уже и очередь образовалась, благо что ждать пришлось недолго. Уже через полчаса я возвращался обратно в комнату, «передав Насте эстафету». И пока она мылась, подготовил комнату. Расставил свечи, чтобы создать приятный полумрак, взял у домовника сливочного масла и подготовил тазик с водой. Ну и полотенце достал. Настя вернулась из бани только через десять минут, когда у меня уже все было готово и свечи на треть оплыть успели. Оценив обстановку, она скинула одежду и легла животом на кровать. — Ну, продемонстрируй мне свое умение, — усмехнулась она в подушку. Спина у Насти была как каменная. Не преувеличивала она, когда жаловалась на это. Сперва я разогрел ее поглаживаниями, постепенно наращивая нажим и растирая места, где чувствовал «бугорки». И спустя пять минут Настя завопила: — Ой! Рома! Больно! — Терпи. — Я и терплю. Но… Ой, господи. — Дыши глубже. Вот так. И не зажимайся, ты сейчас вся твердая, как доска. Она попробовала расслабиться и засмеялась от натуги. Я размял ей плечи, прошелся большими пальцами вдоль позвоночника, от шеи к пояснице, и под ладонями что-то стало подаваться, отпускать. Настя вздохнула длинно и уже не так жалобно. — Ох, — сказала она через минуту. — Ох, вот тут. Вот тут сильнее. — Здесь и надо. — Ты погоди… — она повернула голову. — А откуда ты знаешь, где именно? — Так чувствую, — усмехнулся я в ответ. — Там, где у тебя самые проблемные места, бугорки появились. Если их «растереть», то тебе легче станет. — Вот как… хорошо. — Только потерпеть еще придется. — Потерплю, — пробурчала она в подушку. Дальше она терпела и наслаждалась массажем молча. Я взял еще масла, растер его между ладонями, и провел вдоль всей спины любимой, от шеи до самого крестца, раз, другой, третий, иногда задерживаясь на проблемных участках. И повторял до тех пор, пока под пальцами не перестали попадаться твердые места. Свеча у изголовья оплыла и стала короче на палец, воск натек на блюдце и застыл неровной лепешкой. — Ты дыши, — сказал я. — Когда больно, люди перестают дышать, а от этого только хуже. — Я дышу, — пробурчала она в подушку. — Прям как паровоз. — Вот и хорошо. Вот так. Я налег на плечи, развел их в стороны, отпустил. Потом нашел большими пальцами углубления у самого позвоночника и повел вниз, медленно, по одному позвонку, и Настя под конец тихо, протяжно замычала, будто и не от боли, а от чего-то другого. — Еще раз вот тут, — попросила она, повернув голову. — Где лопатки. Я вернулся, нажал, подержал, отпустил. Под правой лопаткой нашелся еще один узел, который не хотел разминаться. Я надавил сильнее. Настя взвизгнула и стукнула кулаком по подушке. — Изверг! — Терпи, изверг знает, что делает. — А изверг не мог бы делать это помягче? — Мог бы, — согласился я. — Только толку от этого бы не было. Она что-то проворчала, но терпела. Я размял ей шею, где под затылком все было напряжено не меньше, чем на спине, развел плечи, прошелся ребром ладони по пояснице, и там, под ладонью, наконец что-то хрустнуло, сдвинулось, отпустило. Настя выдохнула так, будто из нее вынули гвоздь. — Ох, — сказала она. — Господи. Хорошо-то как стало… Дальше она уже не лежала, а распласталась, как кошка на солнечном подоконнике, и даже пальцы на ноге поджала. Масло, взятое у домовника, почти кончилось, ладони скользили легко, и я уже просто разглаживал ей спину, водя по одним и тем же местам, чтобы постепенно успокоить разогретые мышцы. — Я себя кошкой чувствую, которую гладят. Так приятно… Теперь понимаю их. — Ага. И ты когда кошку гладишь, выходит, ей массаж делаешь. Настя засмеялась и тут же ойкнула, когда я из шалости шлепнул ее по попе. Дальше она млела молча, только вздыхала и недовольно мычала, когда я останавливался. — Так и буду теперь каждый день просить тебя меня гладить, как ту кошку, — объявила она. — Ну если только гладить, — усмехнулся я. — Массаж лечебный каждый день делать нельзя. — Может, оно и к лучшему. Я стонать от боли каждый день не хочу, — она перевернулась на бок и посмотрела на меня снизу, подобрав простыню под подбородок. — А ты сам массаж не хочешь? Небось от поездок спина тоже как каменная? — Наверное, но хватит ли тебе сил? Лучше как вернусь в имение, мне Бахтияр ее разомнет, — сказал я. — Не веришь ты в мои способности, — хмыкнула Настя и потянулась, застонав уже с удовольствием. — Ох. Я как заново родилась. Она лежала, не думая одеваться, а я вытирал руки о полотенце, и в комнате было тепло и сонно, свеча уже растаяла в блюдце по самое основание, а масло в тарелке на столе собралось на поверхности мягкими завитками. За окном капало все так же часто, и где-то по улице проехали сани. Вдруг громко хлопнула дверь, да так сильно, что было слышно, как она стукнулась о косяк. Потом застучали по коридору быстрые шаги, а тоненький голос завопил на весь дом: — Мама, пусти! Я сама! Я хочу показать дяде Роману петушка! Софья влетела в комнату вместе с холодом из сеней, в расстегнутой шубке, в капоре набок, и остановилась посреди, глядя на нас во все глаза. — Ой, а что вы тут делаете? — спросила она, переводя взгляд с меня на Настю и обратно. Настя, красная то ли от массажа, то ли от стыда, вцепилась в простыню и натянула ее до самого подбородка. Я вытер руки о полотенце и не придумал ничего лучше, чем сказать: — Здравствуй, Софья. Вы уже вернулись? — Да! — она подскочила к кровати. — Смотрите, какого мне петушка мама купила! Она ткнула сахарным петушком на палочке мне чуть ли не под нос, а через пару секунд в комнату вошла Александра. И тут же остановилась на пороге, будто в стену врезалась. Взгляд ее прошел по кровати, по простыне в руках Насти, по моим блестящим ладоням — и лицо у нее закаменело. — Софья, — сказала она очень ровно. — Выйди. — Да я только показать! И мне интересно, что тетя с дядей делали. — Выйди, я сказала. — Все в порядке, — вмешался я и поднялся, вытирая руки. — Она спросила по делу, ничего страшного в том нет. Я присел перед девочкой, чтобы наши лица были на одном уровне. — Я тете Анастасии спину мял. Она весь день сидит, согнувшись над своими цветами, вот спина и задеревенела. Ее надо размять руками, тогда кровь пойдет и боль уйдет. Понимаешь? Софья задумалась, потом кивнула: — Как у меня, когда ногу отсижу. — Примерно так. Только спину сам себе не разомнешь, поэтому это делает другой человек. Этому учат людей у нас в имении. Потом откроем массажный салон, где парни и девушки, которые этому обучены, будут мять спины гостям. За деньги. Так что это не баловство, а работа и лечение. — А больно? — Сперва бывает больно, — сказал я. — А потом хорошо. — Тетя Анастасия не плакала? — Тетя Анастасия терпела, — ответила из-за моей спины Настя и наконец решилась высунуть нос из простыни. — И, между прочим, мне уже гораздо легче. Александра за это время сняла пальто и немного виновато смотрела на меня. Я видел, что она хочет увести дочь, и ей неудобно, что они помешали нам с Настей. А еще она стыдилась, что поначалу подумала, будто Софья нас застала за «этим» делом. — Хочешь, я и тебе разомну? — спросил я у Софьи. — Заодно посмотришь, как это делается. Девочка тут же закивала так, что капор съехал ей на затылок. — Только сначала маме! — объявила она, обернувшись. — У мамы спина болит. Она ночью вставала и вот так держалась, — Софья показала, как именно держалась мама, и выглядело это в ее исполнении весьма забавно. — Софья! — смущенно воскликнула Александра. — Что ты такое говоришь! — Правду! — Ну, — сказал я, стараясь не засмеяться, потому что девочка была совершенно серьезна, — раз мама у нас в очереди первая, спорить не стану. Александра посмотрела на меня через комнату, взглядом прося и прощения за поведение дочери и надеясь, что я все оберну сейчас в шутку. Но если у кузины действительно спина болит, то надо ей помочь. Она гордая, сама не попросит. — Это недолго, — сказал я. — И, поверь, не пустое. Ну, а не понравится, так больше настаивать не буду. — Хорошо, — в итоге согласилась она. — Но сначала Софья. — Договорились, — не стал я спорить. Они вышли из комнаты, чтобы снять уличную одежду, а Настя в это время успела выбраться из кровати и накинуть платье. Затем я прошел в комнату кузины и показал Софье на ее кроватку. — Ложись. Девочка мигом взобралась на кровать, легла на живот, уткнув нос в подушку, и запуталась в собственных рукавах. — Только чур не щекотаться! — предупредила она. — Это как выйдет. Но сперва рубашку свою тоже сними. Через ткань массаж не выйдет. Когда девочка выполнила мое требование, я взял остатки масла на ладонь и провел вдоль ее спины, легонько, только чтобы кожа привыкла. Софья захихикала в подушку, заболтала ногами и начала рассказывать, как они с мамой ходили к Волге и видели там собаку, которая лаяла на ворону. — Ты лежи, — сказал я. — Разговаривать можно, а вертеться нельзя. — А почему? — Потому что так массаж не получится. — А что получится? — А вот что, — сказал я и начал ее щекотать. Софья засмеялась и завертелась так, что мне пришлось отдернуть руки. Но вскоре улеглась нормально и дальше уже не елозила. — Смотри, мама, — говорила она, свесив голову с кровати. — Я вся как тесто. — Я вижу, — отвечала Александра. Я размял девочке плечи, шею, отпустил и велел вставать. Софья вскочила, потянулась, потом с удивлением повертела головой: — Ой. Она и правда не болит. — Вот и славно. В следующий раз, когда засидишься над своими тетрадями, скажешь мне, и я разомну. — Каждый день! — заявила Софья. — Тут уж как выйдет, — улыбнулся я. Настя, зашедшая в комнату, взяла девочку за руку: — Пойдем, я тебе покажу, какие я сегодня цветы придумала. А дядя Роман пока твою маму разомнет. Они вышли, и дверь за ними закрылась не сразу: Софья еще что-то говорила в коридоре, а потом голоса удалились к дальней комнате. Александра осталась стоять у печи. — Ну? — спросил я. — Что «ну»? — Твоя очередь. Она помолчала, подошла и села на край кровати, держа спину так прямо, будто внутри у нее был аршин. — Только без шуток. — У меня и в мыслях не было. Она расстегнула верхние крючки и спустила платье с плеч до лопаток, придерживая его спереди. Шея тонкая, жилы под кожей проступают, как нарисованные карандашом. — Ложись. — Мне и так хорошо. — Александра. Она легла на бок, потом нехотя перевернулась на живот, подложила руки под щеку и отвернула лицо к стене, будто это могло что-то скрыть. — Платье желательно снять полностью, — сказал я. Кузина в смущении попросила меня отвернуться, и разрешила повернуться обратно только, когда уже лежала на кровати с обнаженной спиной. Когда я тронул ее плечи, она дернулась и вцепилась в одеяло. — Больно? — Нет. Продолжай. Мышцы у Александры оказались более тугие, чем у Насти. Разминать их было сложнее, к тому же сама девушка предпочитала стискивать зубы, когда ей было больно, а не ровно дышать. Из-за этого и расслабиться она долго не могла. Но все же спустя полчаса мне удалось хоть немного размять ей спину. Вот только там работы еще на целый курс из десяти сеансов минимум. — Благодарю, мне и правда стало легче, — ровно кивнула кузина, когда я закончил. — Обращайся, — хмыкнул я в ответ. * * * Через день я собрал в присутствии исправников четырех уездов. Приехали трое, четвертый прислал письмо, что занемог, и вместо него сидел его старший урядник с папкой, перевязанной тесемкой. Я думал, меня сейчас завалят вопросами, но люди пока молчали. Они сели вдоль стола, положили перед собой фуражки и приготовились слушать, впрочем, не выказывая особой заинтересованности или ажиотажа. Я видел это по их лицам. И потому вместо какой-то лекции или объяснений, я решил действовать иначе. — Зачитывать вам бумаги или указы я не стану, — сказал я, из-за чего на лицах полицейских появилось удивление. — Все бумаги, какие я вам выдам, вы дома прочтете. А сейчас просто побудьте наблюдателями. После чего я позвал исправника саратовского уезда и дальше разговаривал только с ним. И в основном давая задания: выбрать казначея и агронома себе в помощь, собрать дворян уезда, озвучить им про возможность получения права выбора за взнос на нужды реформы. Приказал разослать по волостям бумагу с приказом о выборе волостного головы в управу и писаря при нем, чтобы они начали создавать списки. Но это — только после оглашения рескрипта государя. И огласить его должен тоже саратовский исправник. — А вы, — посмотрел я на остальных офицеров, — ходите и смотрите, как он все делать будет. Потому что вам то же самое в своих уездах надобно провернуть. И со всем усердием, иначе потом и у вас разбирательство будет — кто решил против воли государя идти. Слышали, что произошло в Петровске? Если нет — ознакомьтесь. Я попрошу господина Мезенцева дать почитать вам бумаги о том. На этом мы и расстались. Остаток недели прошел в разъездной работе. Впервые я был не исполнителем, а наблюдателем, вроде тех помещиков, которых набирали в уездные комиссии для проверки работы волостных управ. В среду я был в одном уезде, в четверг в другом. В пятницу смотрел, как пишут списки, и нашел в них такую путаницу с отчествами и дворами, что велел переписать заново, а писарю назначил штраф за нерадивое исполнение новых обязанностей. Двадцать девятого февраля я вспомнил, что в этом году на один день больше, и подумал, что благодаря этому у меня есть дополнительный день до моего дня рождения. Работы было столько, что мы с Настей опять расстались на несколько дней. Чтобы успеть везде, ночевал я в тех уездах, где наблюдал за работой исправников. Четвертого марта я выехал в Кузнецк. Ехали весь день, ночевали на станции, где пахло печеным хлебом и лошадьми, и к обеду пятого были на месте. Илья Васильевич меня уже ждал. Стоило мне подъехать к участку, как он сам вышел на крыльцо. Я не видел его с Петровска, и за эти дни он как будто постарел и вместе с тем подтянулся: воротник застегнут туго, на столе, когда мы вошли, ни одной лишней бумаги. — Ваше высокоблагородие, — начал он, но я перебил: — Роман Сергеевич. И давайте без доклада с крыльца. Показывайте, что сделали. Показал он многое. Комиссия была учреждена в первый же день, дворяне на нее собраны, казначеем стал человек из уездного казначейства, а агронома не было вовсе, и Устинов честно сказал, что не нашел. Волостных голов выбрали в восьми волостях из одиннадцати, в трех еще не успели, потому что сходы перессорились из-за долгов. Списки дворов и умений велись, но не везде: в двух волостях писали с чужих слов, по старым ревизским сказкам, и это я велел немедленно исправить, потому что так легко можно нарваться на какого-нибудь «Чичикова» из поэмы Гоголя. Артелей записано было двадцать три. Девятнадцать промысловых, три рыболовные, одна консервная. Земледельческая — ни одной. — Почему? — спросил я. Устинов замялся. — Так ведь орудия у господ Виноградовых и у Полозова. Сеялки, плуги, жнейки. Кто ж их отдаст, коли артель еще не оформилась? — А опись инвентаря вы запрашивали? Он посмотрел на меня и промолчал. — В правилах, что мы разослали по уездам, сказано: инвентарь описывается помещиком по списку и отдается артели в долг из первых доходов, — сказал я. — Помещик, который поставлен над артелью, может сам его выкупить, и тогда артель станет ему должна. Вы эту бумагу в волости рассылали? — Рассылал. — И что помещики сказали на это? — Полозов говорит, что сеялки в ремонте. Виноградов сказал, что ничего не знает и знать не хочет. — Это можно рассматривать, как противление воле государя, — строго заметил я. — И если вы ничего не делаете, то и вас можно в пособники записать. Устинов вздрогнул и опустил голову. — Моя вина, — сказал он. — Я полагал, довольно рассылки. — От рассылки сеялки сами не появятся. Вы капитан-исправник, председатель уездной комиссии, или так… — махнул я рукой. — Прохожий, которого слушать не след. А? Вы уж определитесь. Или за вас определят иные. Ну и главное — артели можно сформировать и без сеялок, а их уж потом искать. Не обязательно у дворян забирать, можно и новые закупить, да в иных уездах поспрашивать, или даже к губернатору письмо написать, что инструмента нет. Но если не будет артелей, то и инструмент никто искать не будет. В этом ваше упущение! Я сел за стол и тут же написал два письма. Одно на имя кузнецкой уездной комиссии с требованием до девятого марта сформировать необходимое для уезда количество земледельческих артелей и представить описи инвентаря по всем имениям уезда. Второе к Полозову и Виноградову с напоминанием, что не предоставление описи разбирается губернским присутствием со всеми вытекающими последствиями. Подписал, приложил печать, которую Устинов вынул из ящика с осторожностью, будто она весила пуд. — Отправите сегодня же, — сказал я. — И до посевной у вас две с половиной недели. Если сеялки в ремонте, значит, пусть починят при артели, и починка пойдет в счет долга. Распишите, кто чинит и в какой день закончит. Но! Если их намеренно сломали, перед тем как в артель передать, то починка — за счет самого помещика. Устинов записал продиктованное, поставил точку и посмотрел на меня. — Роман Сергеевич, — сказал он, — а ежели они чинить не станут? — Скажите им, Губин приедет и уж он-то найдет все их грешки. И то, что они ничего делать с сеялками не станут — им в вину запишет, и другое раскопает, как у Михейчука. Сами потом локти кусать будут! Илья Васильевич усмехнулся одним углом рта, впервые за весь разговор. — Понял, — сказал он. Вечером мы прошли по городу. На площади толпился народ, кто-то громко выяснял, куда нужно нести крест на списке, и у волостного правления стояли женщины. — А бабы что у вас стоят? — спросил я. — Хотят в артель, — сказал Устинов. — Плетут и ткут. У них и заказы есть, из Хвалынска спрашивали. — А вы? — А я думал, женские артели не по указу. — По указу, — сказал я. — Там сказано: артель по роду промысла. Про пол — ни слова. Устинов вынул записную книжку и записал. Мне это понравилось. Он не спорил и не поддакивал, а брал и записывал. Утром я смотрел его комиссию в работе: как принимают заявления, как ведут книгу, как спорят с помещиком. Не все шло гладко, но мое присутствие не требовалось. Это и было главное. Если бы Устинов был поинициативнее, как тот же Губин, то проблем у него вообще не случилось. К вечеру шестого я был в Саратове и первым делом пошел к великому князю. Константин Николаевич сидел над бумагами, и на столе у него прибавилось папок с тех пор, как я уезжал. Он кивнул на стул и сказал: — Слушаю. Только по порядку. Доклад я начал с кузнецовского уезда. Комиссия учреждена, головы выбраны в восьми волостях, списки ведутся, артелей двадцать три. О неурядице с инвентарем сказал сам, чтобы если князь узнает о том, у его не сложилось впечатления, будто я что-то утаить пытаюсь. — Решили по мелкому пакостить? — спросил князь. — Видимо из «упертых» консерваторов, — пожал я плечами. — Ничего, образумятся. Или образумим — тут уж как выйдет. Но помешать они не смогут. Князь откинулся в кресле. — Но в конечном итоге, дело там поставили без вас, так? — Все верно, — сказал я. — С огрехами, но без меня. — Это превосходная новость, Роман Сергеевич. Рад, что ваша идея увенчалась успехом. — В саратовском уезде и прилегающих тоже уже работа начата и наполовину сделана. Местные исправники пошустрее кузнецкого оказались. — И получается, в целом можно считать, что реформа в губернии запущена во всех уездах? — хмыкнул Константин Николаевич. — Именно так, — кивнул я. — Тогда пишите отчет и можете отправляться в свое имение. Праздновать, — улыбнулся он. — Благодарю, — кивнул я. Мы расстались, а я пошел к себе. Надо рассказать девушкам, что скоро мы увидим своих родных. Настя вести, что мы отправимся в Дубовку, а по пути заедем в Царицын, и она сможет повидаться с отцом, искренне обрадовалась. Чего не скажешь об Александре. Лицо ее побелело от страха и она осела на кровать. — Роман, — прошептала она. — Я не хочу ехать в Дубовку. ---------- Глава 10 Глава 10 6 — 7 марта 1860 года Саратов Настя перехватила мой взгляд первой. Она ничего не спросила, только взяла Софью за руку и поднялась. — Пойдем, — сказала она девочке. — Я тебе покажу, какие цветы мне нынче приснились. Целую ветку, и все бумажные. — А мама? — Софья обернулась на Александру, сидевшую на кровати с опущенными руками. — У мамы голова разболелась, — Настя уже вела ее к двери. — Мы с тобой тихонечко. Дверь затворилась. В коридоре Софья что-то залопотала, и голос ее скоро стих, когда они дошли к дальней комнате. Александра не поднимала головы. В комнате, где днем она вела уроки для Софьи, все было прибрано: азбука закрыта, грифельная доска вытерта начисто, тряпка вымыта и повешена на гвоздик. Только на столе стояла чернильница с пером, а рядом тетрадь, в которой кузина вела записи для меня. Я сел на табурет у стола. Кузина осталась сидеть на своей кровати. — Расскажи, почему ты так боишься? — спросил я ее. Она глядела в половицы, не поднимая взгляда. Потом заговорила, и голос у нее был ровный, как на уроке, только чуть быстрее обычного. — Я не о себе боюсь, — сказала Александра. — Себя мне уже не жалко. Меня вычеркнули в семнадцать лет, и с той поры это дело решенное. — Я знаю, как поступили твои родители, — сказал я. — Но почему ты думаешь, что они не жалеют о своем поступке? Что они не будут рады тебя видеть вновь? — Если бы хотели, могли уже написать, — с болью в голосе ответила кузина. — Брат знал мой адрес. А с ним они общаются свободно. Она перевела дыхание, будто перед прыжком в ледяную воду. — Но мама мне не написала ни строчки. Ни когда родилась Софья, ни когда умер мой муж. Я узнавала о том, что делается у них в доме, от Антона, и то урывками. И вот я привезу им внучку. Пятилетнюю девочку, которая не умеет молчать. Она ко всякому на шею кидается, лишь бы с ней поговорили. У нас в Петербурге соседка была, старуха, злая, как собака, Софья и к той через день лезла. — И что? — А то, что они не такие, как соседка, — сказала Александра. — Соседка — чужая, если прикрикнет, то на нее и обижаться нечего. А тут бабушка с дедушкой. Я видела, как мать смотрит на тех, кто ей не по нраву. Она не кричит. Она молчит так, что человек сам уходит и дверь за собой закрывает. Софья такого еще не встречала. Она у меня… — кузина запнулась, подыскивая слово, — она у меня веселая. Она утром просыпается и первым делом спрашивает, что мы сегодня будем делать. Понимаешь? Каждый день спрашивает, будто в доме может кончиться дело. Голос у нее дрогнул, и она замолчала, отвернувшись к окну. За стеклом было черно, и в темноте висела одна капля, готовая сорваться с наличника. — И ты боишься, что после Дубовки она перестанет быть той веселой девочкой, какая сейчас? — Я боюсь, что для нее это станет сильным потрясением, — ответила Александра. — Она ведь ничего не знает. Думает, что бабушка с дедушкой далеко и по старости не могли к нам приехать. А у нас на то денег не было. И тут… если она увидит холод в их глазах, узнает всю правду… я не знаю, как на нее это повлияет. Она помолчала и добавила, тише: — И еще я боюсь, что это на тебе скажется. Ты им племянник. Тебя государь отметил, у тебя реформа, рескрипт, медаль. Но когда увидят, что ты за меня заступаешься, то и к тебе станут холодно относиться… Роман, я не хочу, чтобы из-за меня у тебя с ними вышла ссора. Их и так немного, родных. Я смотрел на нее и думал о том, что она сейчас сказала больше, чем за все месяцы в Петербурге. Обычно она держалась так, будто ей ни от кого ничего не нужно, и эту ее прямоту я ценил. А тут она сидела передо мной, двадцатитрехлетняя вдова с ребенком на руках. Такая беззащитная, какой я ни разу ее прежде не видел. И она не могла спрятать руки: пальцы теребили передник, скатывали его в трубочку и разглаживали. — И это все? — спросил я. — Нет, — сказала она. — Но это главное. — Вот оно как, — я вздохнул и подсел поближе к ней, положив свою руку на ее ладонь. — Тогда послушай меня теперь. Первое. Я тебя не брошу. Ты это уже слышала в Петербурге, и я не стану повторять по десять раз. Я своих слов назад не беру. Понятно? — Понятно, — ответила она, глядя мне в лицо. — Второе. Ты не просто моя кузина, что тоже, поверь, не мало. Но ты еще и мой секретарь. Человек, которому я безмерно доверяю. Иной раз секретарь бывает ближе любой родни, потому как всегда рядом и одно дело с тобой делает. Кто мне разберет, что Куропаткин просит и что Шпаковский ждет? Кто сходит в банк, пока я по уездам мотаюсь? Кто сведет цифры к отчету, который государь велел написать моим пером? У меня на все времени и сил не хватит. Зато ты меня в том сильно выручаешь. И удара в спину от тебя я не жду. — Ты ищешь мне оправдание, — сказала Александра. — Это не так, — не согласился я с ней. — Я говорю тебе правду и факты. Она опустила глаза, но уголок рта у нее все-таки дернулся. Это была первая ее улыбка за вечер, пусть и неловкая. — К тому же, — продолжал я, — я в Дубовку еду не для того, чтобы вымолить тебе прощение. Я еду отметить свой день рождения, да свадьбу сыграть. И я хочу, чтобы ты была рядом. А разговор с твоими родителями — попутное. Выйдет вас помирить — хорошо. Нет? Так я от тебя не откажусь. Скажу тете с дядей все, что о них думаю, если они продолжат соблюдать эту глупую и вредную традицию. Я с Владимиром Михайловичем уже ссорился, когда с Антоном у меня до драки дошло. Он тогда на меня обиделся, и крепко. И ничего — помирились. Не потому, что я такой хороший, а потому, что он человек справедливый. Ежели он справедливый, то и тут разберется. А ежели нет, то и бог с ним. — А ежели они внучку не признают? — тихо спросила кузина. — Это будут их проблемы и их горе, — сказал я. — Сами потом поймут, насколько неправы были. Только от их слов Софья не перестанет быть моей племянницей, а ты — моей кузиной. И на твоем жалованье это никак не отразится, не надейся. — Вот уж о чем я не думала. — И напрасно. Хорошая мысль, чтобы не чувствовать себя приживалкой. Александра помолчала, потом сказала, уже мягче: — Ты знаешь, я ведь с ними много лет не виделась. Не то, чтобы не хотелось… Стыдно было. Все думала: вот приеду, стану перед ними, и что я скажу? Что лучше них знаю, как жить? Так мне и жизнь показала, что не лучше, — она посмотрела на свои руки. — Мой муж умер в лихорадке, в чужом городе, и я осталась с девочкой на руках, без рода, без имени. Так бы и пропала, наверное. Повезло, что ты меня нашел и не отверг. — Это не «повезло», — покачал я головой. — Я бы тебя точно не отверг. И были у меня мысли, тебя поискать, раз в Петербурге очутился. Да только не знал я, с чего начать. Вот тут — повезло, что мы встретились. И ты не приживалка, как иногда думаешь, ты работаешь больше меня. Половина того, что у меня идет, проходит теперь через твою тетрадь. Она подняла голову и посмотрела на меня так, будто у нее что-то еще просилось на язык. И я понял, что она мне не все рассказала. — Ну? — спросил я. — Что я не так говорю? — Все так, — она выдохнула, — и вот еще, раз про тетрадь вспомнил. Есть еще кое-что, только уже с твоими делами связанное. Она встала, подошла к столу и выдвинула ящик. — Вот, — сказала Александра и положила передо мной на стол лист с подклеенными телеграфными бланками. — От Дмитрия Борисовича. Я послала ему депешу, как мы условились, и он ответил тем же путем. Всего четыре депеши, и одна из них моя. Я взял лист. Бланки были узкие, серые, с типографской строкой, и буквы в них стояли неровной дробью, будто фразы рубили топором. — И что же он пишет? — с интересом вчитался я в текст. — Он ответил, что чертежи с твоей складной мебелью украли. Я взял с листа верхний бланк и прочел вслух: — «Жив. Здоров. Письма шли в Петербург. Адреса не знал. Дело важное. Патент не дошел до конца. Подробности почтой. Кряжин». — Это первая, — сказала Александра. — Я на нее ответила: «Ничего не понял. Сообщите главное телеграфом, расходы возмещу». — Это в последующих депешах? — Да, вот, — кузина вынула из-под верхнего бланка второй, исписанный мелко, без помарок. — Тут я записала его слова дословно, как в бланке стояло, чтобы ты не решил, будто я пересказала по-своему. «Англичанин, служащий патентного бюро, сын лорда, заявил права на чертежи складной мебели. Заявку провел через свое ведомство. Я нанял местного поверенного, самостоятельно в их кухне разбираюсь плохо. Расходы из поступлений, треть. Выиграю. Подробности почтой. Кряжин». Я сел ровнее. — Это что же за англичанин? — Имени господин Кряжин не упоминает, но судя по всему, кто-то из их дворян, кто в патентном бюро служит. Вот в третьей депеше указано, что должность у его невеликая, но сидит он там, где проходят все бумаги. Увидел чертежи, которые Вишнев подавал, понял, что вещь стоящая, и объявил изобретение своим. А место у него такое, что бумагу провели без лишних вопросов. — Вот суч… — я еле сдержал вырывающееся ругательство. — Дмитрий Борисович утверждает, что сможет доказать, что чертежи были твоими. Вот только оригиналы сразу в бюро отдавали и сейчас главная проблема — их найти. Наверняка тот англичанин их спрятал у себя. Или даже уничтожил. — Почему тогда Дмитрий Борисович уверен в своем успехе? — удивился я. — Так господин Вишнев с бумагами таможню пересекал. А там их опись провели. Мало ли, что за документы иностранец проводит? Вот на это и надеется Дмитрий Борисович. Я посмотрел в потолок, размышляя над случившимся. В комнате было тихо, только в углу потрескивала печь, и от этой тишины слова кузины звучали тревожно. — И Кряжин молчал об этом с января? — Он не молчал, — не согласилась со мной Александра. — Он писал тебе в Петербург. Дважды. Но ты уже уехал, и письма пошли по старому адресу, а оттуда их пересылали. До Саратова они так и не дошли. А телеграфом он сперва не хотел: покуда нечего ему толком сообщить, а депеша выходит дорогая и пустая, — она перевела дыхание. — Тяжбу он начал сразу. Сейчас дело идет в суде. — От оно как… — протянул я. — Да. И я, признаться, — она сложила руки на коленях, — покуда не получила его ответа, думала всякое. Что он болен, что куда-то переехал, что попросту тебя оставил. Я даже начала прикидывать, к кому писать вместо него. — Хорошо, что все это лишь опасениями осталось. — Да, — кивнула Александра. — И, Роман, вот это тебе не понравится. Поверенному и суду он платит из твоих поступлений. Из тех самых, что идут с других привилегий. В депеше сказано: треть. Иначе дело бы не сдвинулось, а без английского поверенного там и шагу не сделать. — Треть, — повторил я. — Такое нужно согласовывать. Чего он ж самовольничает? — Он сообщил, что подробный отчет пришлет письмом, — сказала она. — А оно еще в пути. Так что точнее узнаем недели через три, не раньше. Я положил лист на стол и потер переносицу. Выходит, произошло то, чего я подспудно боялся. Мое изобретение украли. Но Кряжин уверен, что сумеет выиграть суд. И платит из тех денег, что идут мне от иных патентов. С одной стороны оно и понятно — откуда ему еще их взять? И отстаивает он в первую очередь мои интересы, а не свои. Потому и платить из своего кармана не должен. А с другой — было обидно, что я об этом узнаю только сейчас. Но тут сам виноват. Из-за реформы совсем забросил свои патентные дела. Хорошо хоть догадался Александре перепоручить этим заниматься. Тут я поднял взгляд на кузину и заметил, что она будто опасается моей реакции. — Ты из-за этого весь вечер сама не своя? Из-за англичанина? — И из-за этого, — кивнула она. — Я же в делах твоих без году неделя. Вдруг я что не так поняла. — Все ты правильно поняла, — успокоил я ее. — И я еще раз убедился, что верно поступил, назначив тебя в этих моих делах разбираться. — А завтра мы уезжаем, — вздохнула Александра. — И неизвестно, когда ответ от Дмитрия Борисовича придет. И как его получить. — Вот в дороге и отправишь ему о том весточку. Где будет телеграфная станция, оттуда и пошлешь. Она откинулась на кровати и вдруг усмехнулась, негромко, будто сама над собой. Напряжение из нее ушло. Она сидела уже не как на приеме, а просто на кровати, подперев подбородок рукой. Тень под глазами у нее никуда не делась, зато лицо стало спокойнее. — Вот видишь, — сказал я, — как оно вышло. Без тебя я бы этого долго еще не узнал, а ты мне говоришь, что ты приживалка. — Больше не буду, — сказала она. — Вот и славно. А то я тебя успокаиваю, а Настя ходит и думает, не поссорились ли мы. Александра улыбнулась и тут же посерьезнела. — А ежели они меня все же не примут? — вернулась кузина к началу нашего разговора. Но уже спокойнее, без надрыва, как спрашивают о вещи решенной. — Тогда я при всех покажу, что не собираюсь от тебя отказываться, — сказал я и поднялся с табурета. — И жалованье выдам при свидетелях, чтобы никто после не сказал, что я делаю это из милости. Кузина посмотрела на меня снизу вверх и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда я пойду, соберу вещи. Мы ведь утром снимаемся. — Да, — подтвердил я. — Тихону велю подавать к семи. Она встала и, проходя мимо, вдруг задержалась на шаг. — Спасибо, — сказала она очень тихо. — Что не оставил меня сегодня одну с этим. — Спи, — ответил я. — Завтра дорога. * * * Утром во дворе казенного дома пахло талым снегом и навозом. С крыш валило паром, с деревьев сыпалась капель, и лужи на булыжнике стояли такие, что пройти, не замочив ноги, было невозможно. Весна уверенно вступала в свои права, тесня холод зимы. Тихон возился у кареты с самого рассвета. Вымыл салон, смазал оси, кожу на подъемных окнах протер тряпкой, а под конец принялся укладывать сундук так, будто решал задачу из арифметики. — Что-то не так? — спросил я. — Чего ты с ним возишься? — Бумаги ваши, барин, — отозвался Тихон, упираясь коленом в крышку. — Я их сеном обложил, чтобы не намялись. Только их там столько, что крышка не закрывается. — Так ты лишнее сено выкинь. Бумаги, если их в стопку сложить, и без сена не помнутся, — усмехнулся я. — Это вы, баре, в том ученые, а я — так, лишь кое-как читать да по слогам писать обучен, — вздохнул он, но ворчал больше по привычке, да от дурного настроения. У крыльца уже стояли Настя с корзиной, в которой лежало вязание, клубок и сверток с нитками, и Софья в шубке и капоре, с куклой под мышкой. Александра вышла последней, с папкой под рукой и тетрадью, перевязанной тесемкой. — Держи, — сказал я Тихону, подавая чемодан с бумагами комиссии. — Это под диван приткни, чтобы в дороге достать можно было. — Ага, а коли там помнется, то Тихон виноватый, — пробурчал он. Софья тем временем уже взобралась в карету и уселась у окна, прижавшись носом к стеклу, будто боялась, что без нее тронутся. — Ты в середине сиди, — сказала ей Александра, — у окна продует. — Не продует, я шубку надену. — Софья. Девочка перелезла в середину с видом человека, приносящего жертву, и тут же объявила, что тогда будет считать версты вслух. Я лишь посмеялся над ее непосредственностью. Тихон уселся на козлы, проверил вожжи, поправил тулуп и оглянулся на нас. — Готовы, что ли? — Трогай, — приказал я. Повезло мне с ним, хотя наше знакомство и не самым удачным было. И хорошо, что я его сразу на оклад взял. Сейчас согласно реформе он свободный, а числится в моих слугах. Но уже не как крепостной, а как нанятый работник. Как и все дворовые теперь. Лошади потянули сразу, без натуги, карета качнулась и покатилась со двора. За воротами она встала в луже, выбралась, лязгнув рессорами, и мы поехали по городу, мимо каменных рядов, мимо церкви, где звонили к обедне, мимо возов с сеном, которые объезжали нас по всем правилам, какие бывают у возчиков: где побольше крика и поменьше толку. Саратов провожал нас мокрым снегом и грачами. Их было видно на крышах, на трубах, на голых ветках в садах, и они кричали так, будто спорили друг с другом за лучшие места. Над Волгой висел туман; на льду у берега стояла синеватая вода, и перевозчики у пристани уже ковыряли лодки, готовясь к вскрытию. За заставой потянулись слободы, пашни, луга с островками прошлогоднего бурьяна. Дорога раскисла: колеса шли мягко и оставляли за собой две глубокие борозды, полные мутной воды. Тихон временами ругался сквозь зубы, объезжая особенно глубокие места. — Двадцать одна, — объявила Софья. — Что — двадцать одна? — не поняла Настя. — Верста. — Еще и полудню нет, — удивилась Настя. — Не ври. — А я не про сегодня, — объяснила девочка с полным достоинством. — Я про все, что уже проехали, за всю жизнь. — Тогда мало, — сказал я. — За всю жизнь куда больше наберется. Настя разложила на коленях вязание, достала клубок, и работа пошла у нее быстро, ровно, как часы. Она была рада дороге не меньше Софьи: в Царицыне ждал отец, и с самого отъезда из Петербурга она считала дни. Александра сидела справа от меня, положив папку на колени, и на листе перед ней было выведено: «Кряжину. Лондон». Дальше шли две строки, перечеркнутые крест-накрест. Даже в пути она думала над моими поручениями. Дорога шла через лесок, потом через деревню, где у колодца стояли бабы и долго смотрели нам вслед, потом опять через поле. Снег на пашне лежал ноздреватый, серый, и из-под него уже выбивалась кое-где прошлогодняя трава. — Дядя Роман, — сказала вдруг Софья, — а мы к бабушке едем? В карете стало тихо. Александра подняла голову от листа. — К бабушке, — ответил я. — Только не сразу. Сперва к отцу тети Анастасии. — А он хороший? — Очень, — улыбнулась Настя, а на ее лице отразились приятные воспоминания от жизни с отцом. — Он всех детей любит и к тебе хорошо отнесется. Софья покивала, будто это все объясняло, и опять уставилась в окно. Карета шла по тракту, впереди за полями вставала серая полоса леса, и туда, в эту серость, нам ехать было еще долго: сперва Царицын, потом Дубовка, а затем и наше имение. Софья скоро заснула, уронив куклу матери на колени, и Александра прикрыла девочку пледом, не переставая писать. Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Скоро я вновь встречусь с родными. Когда уезжал, думал это максимум на пару месяцев, а вышло все иначе. Интересно, что изменилось за время моего отсутствия в имении? ---------- Глава 11 Глава 11 8 марта 1860 года Царицын В город мы въехали ближе к полудню. Он почти не изменился с момента моего последнего посещения. Такие же невысокие дома в пару этажей, крытые потемневшим от дождей тёсом, примерно та же хлябь, что была осенью, и редкие прохожие, старательно обходящие лужи, чтобы не заляпаться. Над улицами висел сырой, тяжёлый воздух — тот самый, что бывает, когда зима никак не хочет уступать весне: снег уже посерел и осел, но ещё держался грязными пластами по обочинам, а мостовые превратились в вязкую кашу. Наш транспорт привлекал внимание. И не только тем, что карет на дорогах было не особо много. Местные дворяне чаще всё-таки использовали возки да тарантасы — простые, прочные, привычные к нашим ухабам. Но ещё и лёгким дымком сбоку, который шёл от работающей печки. Один возница даже не удержался и окликнул Тихона, предупреждая, что у нас карета горит. Парень лишь посмеялся и на ходу объяснил мужику, насколько он не прав, махнув рукой так уверенно, будто сам ту печь построил. — Ого! — воскликнула Софья, глядя в окно. Посмотрев туда же, я увидел Волгу. Но девочка удивилась не ширине реки, а совсем иному. Лёд наконец-то вскрылся, и начался ледоход. Огромные льдины плыли вниз по течению, сталкиваясь, кружась, иногда даже наползая друг на друга с глухим, тяжёлым треском. Грохот на реке стоял такой, что даже в карете с закрытыми окнами были слышны его отзвуки — будто где-то неподалёку били в гигантские чугунные колокола. Хорошо, что моя яхта в Дубовке в ангаре стоит, а не на берегу осталась. А то бы её могло и смыть — с таким-то опасным ледоходом. — Приехали, барин! — крикнул Тихон, останавливаясь у двухэтажного дома, где жили Скородубовы. Я тут же первым вышел наружу и сразу по щиколотку провалился в рыхлый снег, смешанный с ледяной крошкой. Увы, но сухих участков в округе просто не было, а потому оставалось только побыстрее пробежать от кареты к крыльцу, чувствуя, как сырость пробирается сквозь тонкую подошву сапог. Подав руку своим спутницам, я помог каждой покинуть карету и проводил до крыльца, стараясь ступать так, чтобы не поскользнуться на обледеневшей ступеньке. — Ты сундуки пока не выгружай, — сказал я Тихону. — Как решим, где остановиться и насколько, тогда уж и займёшься этим. Парень понятливо кивнул и тронул вожжи. Карета отъехала от подъезда, освобождая проход, а мы стали подниматься по лестнице на второй этаж. На меня нахлынула ностальгия. Вот по этим самым слегка скрипучим ступеням в прошлом году я приходил к Насте и Ане и звал их кататься на яхте. Да и позже не раз был в доме Скородубовых. Помню, как тогда пахло воском от натёртых полов и корицей из кухни — этот запах будто до сих пор витал в воздухе, едва уловимый, но родной. Софья с интересом крутила головой, разглядывая потемневшие от времени деревянные панели и старую бронзовую лампу на площадке, но пока помалкивала. Настя в нетерпении обогнала меня и первой постучалась в дверь. Глаза у неё горели от предвкушения встречи с отцом. Но первой, кого мы увидели, оказалась Клара Васильевна, открывшая на стук в дверь. — Анастасия! — с улыбкой на лице выдохнула женщина и кинулась обнимать девушку. Она постарела, хоть времени прошло немного. На лбу стало больше складок, кожа на руках потемнела и была вся усыпана старческими пигментами, да и двигалась уже не так плавно, как осенью — каждое движение давалось чуть медленнее, с небольшой осторожностью. На меня женщина посмотрела, поджав губы, но всё же поздоровалась сдержанно, по-домашнему. А вот Александру и особенно Софью встретила не менее тепло, чем Настю, сразу притянув к себе и поправив девочке сбившийся шарф. — Пётр Егорович с утра сам не свой, как вчера получил к вечеру вашу телеграмму, — сказала женщина, пропуская нас в квартиру. — Со службы отпросился, а я пирог приготовила — с капустой и яйцом, как вы любите. — Клара, там Анастасия с Романом приехали? — раздался мужской голос из глубины квартиры, а через секунду показался и сам Пётр Егорович. На нём был домашний сюртук, слегка поношенный, но аккуратно застёгнутый на все пуговицы, а в глазах — то самое нетерпение, которое бывает, когда ждёшь кого-то очень долго. — Папа! — выдохнула обрадованная Настя и кинулась к нему. После взаимных приветствий нас провели в гостиную — комнату с высокими окнами, где на подоконниках стояли горшки с геранью, а на стенах висели картины в тёмных рамках: старые, с пожелтевшими уголками, и совсем свежие, ещё блестящие лаком. Клара Васильевна отправилась на кухню, чтобы собрать на стол, и оттуда сразу потянуло тёплым, уютным запахом свежего хлеба и пряностей. — Ну, рассказывай, Роман, надолго ли вы к нам? — посмотрел на меня Скородубов, усаживаясь в своё любимое кресло у окна, откуда было видно кусочек улицы и кусочек Волги вдали. — Сутки, может, двое передохнём, а потом в Дубовку, — ответил я ему. — Хорошо бы подольше, — вздохнул мужчина, проводя ладонью по подлокотнику кресла, словно проверяя, всё ли на месте. — Что-то случилось, папа? — вскинулась Настя. — Сами видели — Волга вскрылась, — махнул рукой в сторону окна офицер. — Как ледоход завершится, так моему «Тарантулу» и в поход. А это уже через дня три-четыре. И потом меня до мая не будет. — Выходит, моё день рождения пропустите? — заметил я, пытаясь улыбнуться, чтобы скрыть лёгкое разочарование. — Увы, — развёл руками мужчина, и в этом жесте было столько сожаления, что стало даже неловко напоминать. — Мы думали сразу после него свадьбой озаботиться, — встревоженно сказала Настя, теребя край рукава. — Так кто же вам мешает? — удивился Пётр Егорович. — Конечно, жаль, что я не смогу поприсутствовать, но моё благословение вам я уже дал. Могу и письменно заверить, чтобы в храме посажённый отец сидел вместо меня. — Я думала, ты сам будешь сидеть и в храме, и на пиру, — загрустила Настя, опустив глаза. — Мы можем и в мае расписаться, — поспешил я её успокоить. — Больше будет времени всё подготовить. Нас же никто не торопит. Настя приободрилась. Заодно решено было написать Ане и спросить её — сможет ли она временно оставить фабрику для присутствия на нашей церемонии. Соне слушать про наши планы было не особо интересно, и она ушла с Александрой на кухню — помогать Кларе Васильевне. Девочка сразу принялась крутить в руках деревянную толкушку, разглядывать медные кастрюли и задавать вопросы, отчего на кухне стало шумно и весело. И уже через полчаса нас позвали за стол. Атмосфера в доме Скородубовых с нашим приездом воцарилась чуть ли не праздничная. Как признался Пётр Егорович, без Насти с Аней в доме тихо и скучно, как в склепе, а теперь будто вернулись свет и голос. — Совсем запамятовал, — вдруг вскинулся мужчина, хлопнув себя по лбу. — Борис Романович просил, чтобы ты к нему зашёл, как появишься. Переживает, как там его Арина в столице. — Я же отправлял ему телеграмму, — удивился я. — Сам должен понимать — в телеграмме многое не передашь, а личный разговор ничто не заменит, — усмехнулся мужчина в усы, и в этой усмешке было столько житейской мудрости, что спорить не хотелось. Пришлось звать Тихона, чтобы он отправлялся к Михайловым и предупредил, что мы в городе. Парень вернулся с запиской от Бориса Романовича, в которой тот говорил, что ждёт меня к семи. И намекал, что если я надолго не собираюсь задержаться в городе, то он готов взять на себя труд организовать приём в мою честь прямо сегодня. Для чего — в записке не говорилось, хотя я и догадывался. Покинул я Скородубовых лишь в шесть часов. И то из-за необходимости встречи с Михайловым, да найти себе комнату на постой. Настя с Александрой и Софьей останутся ночевать в доме Петра Егоровича. Место для этого есть. А вот мне комнаты не нашлось. Не такая уж и большая квартира у Скородубовых. Александра-то кровать Ани займёт, а Софья с ней одну ночь поспит. Глядя в окно кареты, я испытывал противоречивые чувства. Тут была и радость от возвращения, и облегчение, что всё самое трудное позади, и раздражение, что пришлось покинуть любимую. Пусть и на короткий срок, но всё равно. — Держи, — передал я Тихону пятнадцать рублей, когда мы остановились перед крыльцом дома Михайловых. — Найди нам ночлег, да лошадей обиходь. Ну и себе трешку можешь оставить. — Когда вас забрать, барин? — повеселевшим голосом спросил парень, уже прикидывая, как лучше распорядиться деньгами. — Тут не скажу, — вздохнул я, чуть подумал и махнул рукой. — Сам доберусь. Ты главное, как комнату мне снимешь, записку отправь, где она. — Будь исполнено! — уже полностью счастливый от новости Тихон гаркнул, словно солдат какой, и лихо запрыгнул на облучок, щёлкнув кнутом так, что даже прохожие обернулись. Лакей на пороге учтиво забрал моё пальто и провёл в гостиную особняка. За окном уже смеркалось, а потому слуги зажгли свечи в подвесной люстре и стоящие на комодах и тумбочках лампы. Мягкий, желтоватый свет ложился на тёмное дерево мебели и на тяжёлые бархатные шторы, приглушая резкие углы и делая комнату уютнее. Стоило мне зайти в гостиную, как в нос ударил запах дорогого табака — терпкий, с лёгкой пряной ноткой, а навстречу мне поднялся сам Борис Романович. — Роман Сергеевич! — скупо улыбнувшись, он подошёл и пожал мне руку крепким, уверенным пожатием. — Рад, что вы нашли время для встречи. Мы присели на диван, обитый тёмно‑бордовым бархатом, уже слегка протёртым на подлокотниках — видно, что Борис Романович любил посидеть здесь с книгой или с трубкой, обдумывая дела. Ткань ещё хранила едва уловимый запах табака и воска, которым натирали мебель. Михайлов тут же предложил мне выпить, кивнув на графин с коньяком, стоявший на серебряном подносе: стекло было толстым, гранёным, и в нём янтарная жидкость отливала тёплым, почти медовым светом. — Благодарю, но откажусь. Только если чай или кофе, — покачал я головой. — Как изволите, — кивнул Борис Романович, не выказывая ни обиды, ни удивления — он умел принимать чужие привычки без лишних слов. Мужчина потянулся к колокольчику на столе и трижды негромко позвонил. Почти сразу в дверях бесшумно появился лакей в строгом ливрейном сюртуке, выслушал короткий приказ и так же тихо исчез. Первые пять минут он расспрашивал меня — легка ли была моя дорога, что слышно в Саратове, не было ли на переправах заторов из‑за ледохода, прочие ничего не значащие новости, которыми принято обмениваться, чтобы снять неловкость первой минуты. В его вопросах чувствовалась не праздная вежливость, а настоящая забота: он словно проверял, не надорвался ли я в пути, не простудился ли, не устал ли до изнеможения. А вот позже перешёл к тому, что его действительно интересовало. — Надеюсь, я не слишком был обременителен, когда попросил вас принять мою Арину? — спросил он с чуть виноватыми нотками в голосе, и пальцы его невольно потянулись к тяжёлому серебряному перстню на указательном пальце — он всегда так делал, когда волновался. — Признаюсь, это было неожиданно, — не стал я отпираться. — И ваша дочь… весьма экстравагантная особа. Было несколько моментов, когда я хотел отправить её обратно к вам. Борис Романович нахмурился, и на его лице проступила та самая отцовская смесь гордости и досады, какая бывает, когда любишь ребёнка и одновременно не знаешь, как укротить его нрав. Но кидаться опровергать мои слова, и говорить, что Арина не могла вести себя как-то неподобающе, он не стал. И сам прекрасно понимал все её «особенности». — Но вы ведь получили мою телеграмму? — Да, и я бесконечно рад и благодарен вам, что смогли её пристроить под крыло Её Высочества, — улыбнулся Михайлов, и в этой улыбке было столько облегчения, что я невольно почувствовал себя чуть виноватым за свои резкие слова. — А… Елена Павловна знает… об особенностях Арины? — Да, и уже позаботилась о докторе для неё. — Докторе? — удивлённо вскинулся мужчина, и его брови взлетели так высоко, что почти коснулись линии волос. — Но позвольте… если Арину сочтут хворой, то как ей потом мужа искать? — Елена Павловна в последней телеграмме писала мне, что отношения с этим доктором у вашей дочери весьма тесные, — улыбнулся я, стараясь смягчить резкость фразы. Это вызвало ещё большее недовольство у Бориса Романовича: он резко выпрямился, будто его ударили, и даже пальцы сжались в кулак. Оба мы понимали, что за «тесные» отношения любит устраивать Арина. — Но не переживайте. Её Высочество обещала позаботиться об Арине, и уверен — она понимает, что столь юной барышне ещё мужа искать. — Только на то и надежда, — кивнул Михайлов, и голос его прозвучал глухо, будто он уже не столько надеялся, сколько цеплялся за последнюю соломинку. Дальше разговор свернул на наши общие дела. Борис Романович похвалился, что здания под массажный комплекс возведены давно, успели за зиму немного осесть, и строительная артель уже приступила к внутренней отделке бань. Он говорил с той особой гордостью, какая бывает у человека, который видит, как его замысел обрастает плотью: как плотники подгоняют доски, как каменщики выводят углы, как запах свежей стружки смешивается с запахом известки. Территорию при комплексе тоже облагораживали: уже наметили дорожки, привезли каменные плиты, а как закончится ледоход, начнутся работы по возведению набережной с пристанью. Это радовало — в его голосе слышалась уверенность, что всё идёт как надо. А затем мужчина из любящего отца и моего партнёра неуловимо сменил маску и стал председателем дворянского собрания. Даже осанка его изменилась: плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, а взгляд стал твёрже, будто он мысленно надел мундир с орденами. — Ваша реформа, Роман Сергеевич, вызвала множество пересудов и склок. И с меня уже спрашивают — когда вы вернётесь. Многие хотят лично от вас узнать, как им работать теперь, когда крепостное право отменено и крестьян объединили в эти «артели». — Потому вы хотите устроить приём? — вскинул я бровь. — Чтобы на нём я сам всё рассказал? А разве Юрий Фёдорович, который у вас работал, не смог им всё объяснить? — Господин Самарин всё же в наших краях — чужой, — стал объяснять мне мужчина, подбирая слова так тщательно, будто выкладывал мозаику. — А вы, Роман Сергеевич, свой. Вам и доверия больше. К тому же именно вы указаны как автор. Кому как не вам знать, что за смысл вы закладывали в вашу реформу? Это было резонно. К тому же дальше Борис Романович стал упирать на то, что я смогу на приёме показать себя в новом статусе. Уже не наследник своего рода, который не особо в Царицыне известен и влиятелен, а как человек императора. Что намного выше. — У вас создаётся ваша собственная репутация, — говорил мне Михайлов, глядя прямо, без увёрток. — И очень важно заложить правильный фундамент в неё. Если вы откажетесь, то многие посчитают вас высокомерным, или ещё что похуже. Возможно, вам и всё равно, и у вас иные планы, не связанные с нашей провинцией. Но тень отношения к вам ляжет и на ваш род. А вот тут он пытался меня «прощупать», как я понимаю. Что я собираюсь делать дальше, и как ко мне в столице относятся. Ну и скрытая угроза тоже прозвучала — что у моей родни могут возникнуть проблемы. Хотя могло быть и иначе: он просто озвучивал одну из версий будущего, чтобы побольше получить информации, или всё же искренне хотел, чтобы я принял его предложение и пришёл на приём. Как бы то ни было, но отмахиваться от его слов я не стал. И мы договорились, что завтра я вновь приду в его дом. В этот момент лакей бесшумно вошёл с подносом: на нём стоял фарфоровый чайник с тонким цветочным узором, чашки из того же сервиза, сахарница с серебряной крышкой и маленький молочник. Он расставил всё на столе с привычной ловкостью, поклонился и снова исчез. Борис Романович налил чай, и над чашками поднялся лёгкий пар, пахнущий бергамотом и чем-то ещё, едва уловимым — то ли мёдом, то ли сушёными лепестками. Я взял чашку, чувствуя, как тепло фарфора согревает пальцы, и подумал, что этот разговор — лишь начало. И что завтрашний день будет не менее хлопотным, чем сегодняшний. Вскоре мы попрощались. Главное, что хотел, Борис Романович от меня получил. А сидеть и дальше уже у меня желания особого не было: спина ныла от долгой дороги, в висках стучала усталость, и хотелось просто снять тяжёлый дорожный сюртук, умыться холодной водой и хоть немного побыть в тишине. Хотелось отдохнуть с дороги да посмотреть, что за комнату Тихон для меня снял в аренду. Слуги Михайлова уже позаботились о том, чтобы на пороге меня ждал извозчик — не какой‑нибудь потрёпанный экипаж, а приличная пролётка с добротными рессорами и аккуратным кожаным верхом. Рядом стоял мужик в поношенном, но чистом армяке — он держал под уздцы сытую гнедую лошадку и поглядывал на меня с любопытством, будто хотел угадать, кто я таков и надолго ли в город. На крыльце лакей протянул мне клочок бумаги, на котором Тихон накарябал адрес доходного дома: буквы были кривые, торопливые, будто писал на ходу, при свете фонаря. — На Нижнюю улицу к пятнадцатому дому правь, — приказал я вознице, и пролётка тронулась, мягко покачиваясь на рессорах. На улице уже совсем стемнело. Редкая морось орошала землю, оседая мельчайшей водяной пылью на крышах, заборах и булыжниках мостовой. Капли тихо стучали по поднятому откидному верху, и только благодаря ему влага не попадала на меня. Воздух был сырой и прохладный, пах мокрым деревом, конским потом и дымом из труб — тот самый запах большого города в межсезонье, когда зима уже ушла, а весна ещё не пришла. Фонари горели редко, и свет их был тусклым, дрожащим, будто пламя боялось ветра. В переулках становилось совсем темно, и лишь иногда из окон пробивался тёплый жёлтый свет — кто‑то зажигал лампы, кто‑то ужинал, кто‑то ждал гостей. Домовник в доходном доме уже был предупреждён: едва я вошёл, он выскочил из своей каморки, поправляя засаленный жилет и торопливо приглаживая редкие волосы. Лицо у него было круглое, тело пузатое, а взгляд — цепкий, хозяйский. Он споро передал мне ключ от комнаты — тяжёлый, чугунный, с грубо выточенными зубцами — и, кланяясь чуть ли не до пояса, проводил до самых дверей, бормоча, что бельё свежее, печь натопили, а если что нужно — только кликнуть. На вопрос, где остановился мой слуга, он ответил, что тот отправился в салон мадам Совиной. — Просил вам передать, что будет к утру, ежели вы сами его не попросите оттуда, — услужливо кланяясь, отвечал пузатый мужик, и в его голосе слышалось не столько сочувствие, сколько любопытство: мол, и как это барин так спокойно отпускает слугу в такое место. — Пускай развлекается, — махнул я рукой, стараясь показать, что мне всё равно, хотя на самом деле в груди шевельнулось лёгкое раздражение пополам с усталостью. Как бы Тихон там не нашел себе неприятностей. Я поднялся по узкой лестнице, где пахло пылью и старым деревом, и отпер дверь. Комната оказалась небольшой, но сносной: кровать с чистым, слегка жёстким бельём, стол у окна, стул, шкаф с облупившейся краской и маленькая железная печка, от которой ещё тянуло теплом. Окно выходило во двор, где тихо переговаривались какие‑то люди, и позвякивала упряжь. Я снял перчатки, провёл ладонью по лбу, будто стирая дорожную пыль, и подумал, что сейчас самое время налить себе стакан воды и лечь, не раздеваясь. И тут я вспомнил, что владелица борделя, куда отправился Тихон, когда‑то давала мне список с именами столичных дворян и их краткой характеристикой — с пометками о слабостях, связях и тайных делах. Интересно, как быстро она придёт ко мне с просьбой отдать ей долг за это? В том, что она узнает о моём возвращении, я не сомневался. А уж раз Тихон к ней поехал, то она уже, скорее всего, в курсе, что я в Царицыне. Я думал, что Совина пришлёт мне весточку с просьбой о встрече или передаст это завтра через Тихона. Вот только я забыл, какой бывает наглой и бесцеремонной эта дама. Екатерина Савельевна постучалась в мою дверь лично всего через полчаса, как я переступил порог своей комнаты. Когда я открыл, она стояла на площадке, освещённая тусклым светом коридорного фонаря: в тёмном дорожном платье, с меховой накидкой на плечах и в шляпке с высокой тульей, украшенной чёрным пером. Лицо её было чуть тронуто пудрой, губы — чуть ярче обычного, а в глазах светилось то самое выражение, которое я хорошо знал: смесь расчёта, азарта и лёгкой насмешки. — Роман Сергеевич, — произнесла она спокойно, будто мы расстались вчера, а не несколько месяцев назад. — Рада видеть вас живым и невредимым. Не прогоните? Есть разговор. ---------- Глава 12 Глава 12 8 — 9 марта 1860 года Царицын Я отступил в сторону и придержал дверь. — Ненадолго, Екатерина Савельевна. Я с дороги и, по совести, едва держусь на ногах. — Что вы, разве я не понимаю, — она прошла мимо, и комната сразу наполнилась новыми запахами: духи, мокрый мех, что-то теплое, вроде разогретого воска. Остановившись посреди комнаты, женщина огляделась. — А я думала, вы снимите комнату получше. — Я не привередлив в дороге. — И то правда, — согласилась она. — Никогда не замечала за вами тяги к роскоши. Она сняла шляпку с высокой тульей и черным пером, положила на стол возле моего неразобранного саквояжа, оставленного Тихоном, потом спустила с плеч накидку и повесила на спинку стула. Двигалась она спокойно и уверенно, будто хозяйка, а я тут случайно оказался. Темное дорожное платье сидело на ней хорошо, и видно было, что выбирала она его не для дороги, а для того, чтобы вот так, стоя посреди чужой съемной комнаты, выглядеть дороже, чем все, что здесь стояло. — Простите, что так поздно, — сказала она, и голос у нее стал деловым. — Я бы не пришла. Но вас ведь не застать: то дорога, то дела, то приемы. — Приемы не каждый день. — Не каждый, — согласилась она. — Только меня на них все равно не зовут. Сами понимаете, дама моего ремесла в приличном обществе нынче не украшение. Она не договорила, так как объяснений такого отношения не требовалось, и присела на край стола. Закинула ногу на ногу, от чего подол натянулся на колене, а юбка чуть задралась, открывая щиколотку в темном чулке. Приняв довольно соблазнительную позу, она продолжила, будто никакой паузы не было: — А подойти к вам, когда рядом ваша невеста — это было бы с моей стороны неделикатно. Анастасия Петровна, я слышала, барышня с характером. Ей может не понравиться, что какая-то дама, да еще с моей репутацией, сходится с ее женихом, — при этом Совина наклонилась, опершись локтем о колено, и вырез платья открылся так сильно, что мне стало видно ее молочную грудь. — А вам потом объясняться. Скандал штука дорогая, Роман Сергеевич. Дешевле прийти к вам на Нижнюю, чем ловить вас в дороге, или около чужих домов, у всех на глазах. И уж коли скандал случится, так о нем разнесут по всему городу раньше, чем вы успеете сказать, что ничего не было. — Дешевле было написать, — ответил я. — Письмо вы бы прочли и отложили, — улыбнулась она. — Или велели Тихону передать, что барин занят. Я стоял у печки, напряженный от столь внезапной и не самой приятной встречи, и смотрел, как она устраивается поудобнее. Мне это не нравилось. Но больше всего мне не нравилось, что она пришла не из пустого любопытства. Такого сорта дамы не ходят по гостям без расчета, и если Екатерина Савельевна надела лучшее платье и приехала в доходный дом на ночь глядя, значит, ей от меня что-то нужно. — Ну, а теперь рассказывайте, — попросила она уже другим голосом, светским и легким. — Как вам Петербург? — Большой, — ответил я односложно, не стремясь поддерживать разговор и своим тоном стараясь дать ей понять, что не стоит его развивать. — И все? — Шумный, — добавил я. — Мокрый. Красивый, если стоять на набережной и не думать, сколько за это платят те, кто ниже по чину. Она засмеялась коротко и необидно, откинувшись назад и опершись ладонями о стол. Грудь под тканью колыхнулась. — А ведь и правда, — сказала она. — Я, когда жила там, все удивлялась: смотришь на Неву, и дух захватывает, а обернешься — идет мимо человек в одном сюртуке, без шапки, и глаза у него такие, будто он уже неделю не ел. И никто на него не смотрит. — У вас там остались знакомые? — спросил я. — Осталось много чего, — ответила она. — Говорят, вас там приняли как родного. И государь будто бы обласкал. — Государь пожаловал мне медаль. — И только? — она посмотрела с любопытством. — А как же ваша реформа? Прохожему такое не доверят. Только тому, кто приглянулся, и на кого посчитали возможным положиться. Я не стал ни подтверждать, ни отрицать. Разговор, который она вела, мне был понятен: она начинала издалека, а после каждого ответа оценивала меня и прикидывала, что сказать дальше и как повернуть беседу к выгоде для себя. — Возможно. Но Петербург — город, где все быстро меняется, — проговорил я, когда пауза затянулась. — Это верно, — согласилась она. И тут же, будто только теперь вспомнив: — А мои бумаги? Они вам пригодились? — Я их прочел, — не стал я скрывать очевидное. — Спасибо. Но, по совести, немногое из них мне помогло. Большая часть устарела. Остальное не понадобилось. — Возможно, — она не обиделась, даже бровью не повела. — Петербург быстро меняется, а я уехала оттуда не вчера. За последние годы многое могло поменяться, хоть и не все. — Много, — согласился я. — Но вы их взяли, — сказала она, помолчав. — И не отказались. — Это так. — Вот я и надеюсь, — она чуть склонила голову набок, — что вы оцените мою помощь. И не откажете в одной встречной услуге. Я подождал. Она не спешила продолжать, смотрела мне прямо в глаза и улыбалась одними губами. — Что вам нужно? — спросил я напрямик, так как мне надоела эта игра словами. — Говорите уж. — Прямо? — приподняла она бровь. — Извольте, — она соскользнула со стола, шагнула ближе. — Я бы хотела стать вам другом, Роман Сергеевич. — Другом? — Да, другом, — повторила она. — Молодому человеку в вашем положении друг нужен. Не тот, кто кланяется при встрече из-за вашего положения или делает вид, что вы в жизни не виделись. А такой, к кому можно прийти в любое время и кто не станет спрашивать, зачем пришел. — А если дружбы не выйдет? — Тогда меня устроят и партнерские отношения, — сказала она, и лицо у нее разом сделалось спокойным, обыкновенным, будто мы перешли от пустых разговоров к цене на дрова. — Деловые. Вы, помнится, рисовали моим девочкам платья. Фасоны. Перед отъездом. — Было дело. — Моим клиентам те наряды пришлись по вкусу, — она улыбнулась. — Но все быстро приедается. Нужна новизна. Потому я была бы вам очень благодарна, если бы вы сделали еще несколько зарисовок. Новых, — она повела пальцами в воздухе, будто листала невидимую тетрадь. — Обмен, как говорится. Бумаги за бумаги. Я молчал. Проще всего было напомнить ей, что толку с ее бумаг не оказалось, и что если бы я знал заранее, как все сложится, то и не брал бы их вовсе. Но это было бы нечестно. Она их мне предложила, а я взял. И сразу предупреждала, что многое из тех бумаг может быть уже устаревшим и негодным. Я тогда принял это, и потому за мной был долг, который Екатерина Савельевна и пришла спрашивать. И теперь отказываться от уплаты, ссылаясь на то, что долг оказался пустяшным, значило вести себя крайне подло и лицемерно. Да и плату она попросила не такую уж высокую. — Хорошо, — кивнул я. — Сделаю. — Вот и славно, — женщина улыбнулась так, будто мы только что ударили по рукам. — А то я боялась, что вы заупрямитесь. Она вдруг подошла совсем близко. Настолько, что я почувствовал ее духи, теплые, тяжелые, с чем-то сладким. Где-то за стенами, в темноте двора, глухо треснуло: то ли доска в заборе, то ли лед на реке, который все никак не мог угомониться. — А знаете, что я вам скажу, — проговорила она грудным голосом, с бархатцей, и интонация у нее снова поменялась. Теперь не деловая собранность, а тяжелое дыхание дамы, что смотрит на «интересного» ей кавалера. — Вы ведь скоро женитесь. — И что? — Через месяц? Два? — проигнорировала она мой вопрос, продолжая так, словно не услышала меня. — И все. Нынче вы еще вольный человек. А вот когда наденете на себя эти самые узы… — она усмехнулась, — тогда уж и не погуляешь. — Мне это не нужно. — Все так говорят, — она придвинулась еще на полшага, и меж нами почти не осталось пространства. — А вы выпустите пар, пока есть куда. Нагуляйтесь один раз, в последний, пока себя не сковали. Потом ведь будете на других женщин смотреть и думать: а ведь была ночь, когда можно было. И это, поверьте мне, куда хуже, чем просто взять и сделать. Она взялась за ворот платья, не сводя с меня взгляда. Щелкнул крючок, потом второй. Ткань разошлась, Екатерина Савельевна спустила ее с одного плеча, с другого, до половины, и я увидел грудь, тяжелую, белую, с темными сосками. Она прикусила нижнюю губу и посмотрела на меня исподлобья. Наверное, я был слишком уставшим, раз не остановил ее сразу. А потом взгляд сам собой прикипел к обнаженному телу женщины. Тело отозвалось раньше, чем я успел что-нибудь сообразить: во рту пересохло, в штанах стало тесно, а пальцы, которыми я держался за спинку стула, сжались так, что дерево скрипнуло. Близости с Настей у меня не было давно. И это тоже сказывалось, чем невольно воспользовалась Екатерина Савельевна. — Ну? — сказала она совсем тихо. — Час, и я уйду. Никто не узнает. — Нет, — переборол я искушение. Голос сел, и пришлось повторить тверже: — Нет, Екатерина Савельевна. Застегнитесь. Она не двинулась. — Отчего же? — она приспустила платье еще на палец. — Я вам противна? — Довольно, — процедил я. — Мне не нужны связи на стороне. И я верен своей избраннице. — Верен, — протянула она, будто пробуя это слово на вкус. — Можно быть верным, но иногда позволять… себе небольшие шалости. — Позволяйте себе их с другими. И еще, — добавил я, — если вы снова попробуете меня соблазнить, о сотрудничестве можете забыть. Насовсем. Она смотрела на меня еще секунду, будто взвешивала, стоит ли обижаться. Потом вздохнула и принялась застегивать платье. Делала она это не спеша, без смущения и без злости, словно надеясь, что я передумаю. — Как скажете, — проговорила она ровно, закончив одеваться. — Смотрите, не пожалейте, что у вас была возможность, а вы ее упустили. Она надела накидку, поправила ее на плечах, взяла со стола шляпку. Волосы у нее чуть сбились, и она пригладила их ладонью и только потом надела. У двери обернулась. — Но если все же передумаете, — добавила она, — двери моего заведения для вас всегда открыты. В любое время, днем и ночью. — Это вряд ли. — Не зарекайтесь, Роман, — не согласилась она. — В жизни разное случается. Она вышла и притворила за собой дверь. По лестнице застучали ее шаги, потом стихли. Я еще постоял, держась за спинку стула, потом подошел и задвинул засов, чугунный, старый, который ходил с трудом. Ладони были влажные. Завтра Михайлов ждет меня к вечеру, и к приему надо будет приготовиться не только к расспросам о реформе, но и к тому, что со мной станут говорить совсем иначе, чем до моего отъезда. А еще эти фасоны. Значит, придется искать свободный час до приема, чтобы не затягивать с этим делом. За окном опять глухо треснуло, и на этот раз звук шел от реки, от ледохода, что ворочался в темноте за домами. Я сел на кровать, снял сапоги и лег, не раздеваясь, как и собирался с самого начала. Но сон не шел. Перед глазами все еще стояла обнаженная грудь Екатерины Савельевны, ее призывный и многообещающий взгляд, а в носу немного першило от ее духов. Успокоиться было не просто. Мое молодое тело бунтовало и материло опрометчивого хозяина, который отверг доступную и красивую самку. Вот только я не животное, чтобы кидаться на всех дам подряд. Кое-как я все же смог переключиться от мыслей о Совиной на иное, а потом наконец заснул. Проснулся я от холода. Печка, натопленная с вечера домовником, давно остыла, и от окна тянуло сыростью. Во дворе кто-то колол дрова, и каждый удар отдавался в стекле тихим дребезгом; над крышей соседнего флигеля висело серое, ровное небо, без единого просвета. Первым делом я решил расквитаться с Совиной. Я не боялся ее претензий или что у меня будут проблемы от не закрытого перед ней долга, просто я не люблю ходить в должниках. Пока у меня было время до приема, и я снова не сорвался в путь, надо немного поработать. Бумаги за бумаги — так мне сказала Екатерина Савельевна. И меня устраивал такой расклад. Я умылся холодной водой из кувшина, натянул сюртук, придвинул стул к окну и разложил на столе десяток листов плотной бумаги, которые я достал из саквояжа, карандаши в кожаном чехле и кусок мягкой резины. Свет был скверный, но в целом терпимо. Не портрет чей-нибудь пишу. Первым делом я подумал о нынешних фасонах. Их я знал неплохо: за зиму насмотрелся в Петербурге: в салонах и на приемах, где дамы поворачивались перед кавалерами, будто на сцене. Все эти кринолины, оборки, рукава-фонарики, высокие воротники под самое горло и корсеты, из которых дама выходила не раньше, чем ее расшнуруют две горничные. Для салона Екатерины Савельевны это не годилось совершенно. Платье, на которое уходит полчаса и две пары рук, там никому не нужно. А потому я решил не смотреть на нынешнюю моду вовсе. В прошлой жизни я видел столько картинок с нарядами из интим магазинов, что иные из них местному обывателю показались бы бесовщиной. Вот оттуда я и решил взять «фасон». Первый лист вышел быстро. На бумаге стояла девушка, чуть выставив одну ногу вперед и заложив руки за голову, и вся она была в мелкой сетке, черной, густой, как рыболовная, только тоньше. Лицо я наметил двумя-тремя штрихами, оно здесь неважно, а вот сетку проработал подробно: ячейка такая, чтобы прошел палец, не больше, и ничего под ней нет, ни сорочки, ни панталон. Сквозь нее все видно, да только не целиком, а будто сквозь частое сито, и именно такой эффект вызывает желание. Мужчина видит перед собой рыбку, пойманную в сети, что пробуждает его древний инстинкт охотника. Отдельным рисунком, тут же на полях, я вынес сетку крупно: как она должна выглядеть вне тела, где у сетки должны быть расположены разрезы для ее надевания, и особо пикантный момент — отсутствие сетки в самом «сокровенном» месте дамы. Рядом подписал: «веревочки должны тянуться». И приписал, чтобы швея не вздумала из приличия добавлять к сетке какие-то оборки или нашивать ткань. Второе платье вышло иным. Тут я подумал о шелке, тяжелом и струящемся, который идет за телом, а не стоит колом, как накрахмаленный ситец. Платье получилось длинным, до пола, с открытыми руками и таким вырезом на груди, что спереди видно почти все, чем девушку одарила природа, а держится оно на двух узких полосках через плечи. А главное, спереди я провел два разреза, от подола до самой талии, так что между ними осталось широкое полотнище, вроде прямоугольника. Я нарисовал рядом фигурку в профиль и руку, которая это полотнище отводит в сторону, и подписал коротко: «можно откинуть, не задирая подол целиком». Получалось то, что нужно: без полного обнажения, без необходимости звать кого-то на помощь при раздевании или возиться со всеми завязками, а одно движение, и мужчина уже у самого того места, к которому обыкновенно добираются через три слоя юбок и с позволения самой дамы. Я даже усмехнулся, представив лицо швеи, которой такое принесут. Хотя Маргарита Игоревна, которая раньше шила подобные платья, скорее все же обрадуется, чем смутится. На этом я решил остановиться. Бумаги Екатерины Савельевны мне почти не пригодились, и расплачиваться за них сверх того, что я сейчас сделал, я посчитал излишним. Стряхнув с листов резиновую крошку, я сложил их вчетверо и хотел уже собираться, как услышал в коридоре шаги и голос. Тихон вернулся. Я вышел на площадку. Парень стоял у лестницы, придерживаясь за перила, весь помятый, в съехавшем набок треухе, но с таким довольным лицом, будто был котом, добравшимся до тайных запасов хозяйки, которые он все уничтожил. — Доброго утра, барин, — сказал он и попытался придать лицу серьезность. — А я уж думал, вы пока спите. — Как видишь, уже встал. Ты из салона Совиной? Сходишь обратно, — сказал я и протянул ему сложенные листы. — Отдашь Екатерине Савельевне. В собственные руки, не приказчику и не горничной. Скажешь: от меня, в счет долга. Тихон принял листы обеими руками, бережно, и сразу спрятал их за пазуху. — Слушаюсь, — сказал он, утерев рукавом под носом. — Сей миг. Он ушел и вернулся через полчаса, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, и доложил: передал лично, а Екатерина Савельевна бумаги развернула при нем, посмотрела и велела кланяться. — И сказали, что теперь в расчете, — добавил он, чуть помолчав. — А еще сказали, что коли вам что понадобится, так вы знаете, где их искать. — Хорошо, — сказал я. — Готовь карету, поедем к Скородубовым. У Петра Егоровича в гостиной пахло рыбным супом. Когда я зашел, Настя сидела на диване с шитьем в руках, но иголка ходила вяло, а Александра у окна учила Софью выводить буквы на грифельной доске. Проводившая меня до гостиной Клара Васильевна умчалась на кухню, по пути позвав Петра Егоровича. — А я думала, ты до обеда не придешь, — сказала Настя, откладывая шитье и поднимаясь мне навстречу. — С чего бы? — удивился я и поцеловал ей руку. — У меня здесь работы нет. Только вечером Борис Романович пригласил на прием. Я был бы рад, если ты пойдешь со мной. И ты, Александра, тоже. Кузина отложила мел и оглянулась на меня с молчаливым вопросом во взгляде. Так она смотрела всякий раз, стоило разговору коснуться ее самой. Настя просияла и тут же забеспокоилась: — А как же… я ведь не готовилась. У меня и платья подходящего нет, я в дороге… — Ты забыла, что у тебя осталось платье из Петербурга? Здесь его еще не видели, — улыбнулся я, и вся обеспокоенность у девушки пропала. — Софья останется здесь, я правильно понимаю? — спросила Александра. — Да. Рановато ей пока на приемы ходить, даже провинциальные — кивнул я. — Но ты будешь не только компаньонкой у Анастасии, — если сначала Александра приняла весть о приеме спокойно, то эти мои слова вызвали переживания на ее лице. — Я хочу представить тебя, как свое доверенное лицо. Мне нужно, чтобы в Царицыне поняли: моя переписка и управление важными делами идут через тебя, и если кто-то хочет со мной вести какое-то дело, то не обязательно искать встречи сразу со мной. Сперва нужно договориться через тебя. Александра молчала, глядя на меня темными глазами и прикидывая, чем это для нее обернется. — А если спросят, кто я вам? С чего ко мне такое доверие? — проговорила она наконец. — Отправляй таких любопытных ко мне за разъяснениями, — усмехнулся я в ответ. — Я скажу им правду. Что помог вам в час большой нужды, и тем заработал твою верность. — Значит, о нашей родственной связи мне молчать? — тихо уточнила Александра. Настя подняла глаза. — Это пока подождет, — кивнул я. — Сперва предлагаю тебе встретиться с твоими родителями. Если они узнают, что я представляю тебя, как свою кузину, без разрешения ваших отношений, то могут воспринять это в штыки. Либо подумают, что ты решила таким образом пробраться обратно к ним, либо что пытаешься поставить их в неудобное положение. Вот когда вы встретитесь и даже если они тебя не примут, тогда уже и можно будет озвучивать наше родство. Тогда это уже никак не повлияет на ваши отношения. Александра медленно кивнула. Лицо у нее осталось спокойным, только пальцы, сжатые в замок, чуть побелели. — Тогда мне надо переодеться, — сказала она. — И мне, — подхватила Настя, уже позабыв про шитье и все на свете. — Роман, а там будут танцевать? — Не знаю. Борис Романович хочет, чтобы я отвечал на вопросы о реформе, потому вряд ли. — Все равно стоит подготовиться, — решительно тряхнула она головой и убежала в комнату. Пока дамы приводили себя в порядок, я общался с Петром Егоровичем. Он тоже был приглашен на прием, и предупредил меня, чтобы я был готовым отвечать не только по реформе, но и к встрече со старыми знакомыми — Картавским, Волошиным, начальником царицынского порта. Всем им было интересно, как песню про Петропавловск приняли при дворе императора. Да и просто поболтать про то, что творится в столице, не обращая внимания на изменения у крестьян. К вечеру мы вышли на улицу. Тихон уже ждал у крыльца, переодевшись в более опрятный вид. Лошади нетерпеливо переступали по мокрой каше. Настя уселась первой, поправила юбку и оглянулась на меня, будто искала подтверждения, что все делает правильно. Александра села с ней рядом, расправив полы темного платья, и опустила глаза, а Софья, которая оставалась дома с Кларой Васильевной, махала нам с крыльца рукой, пока карета не свернула за угол. До особняка Михайлова было недалеко, но ехали мы медленно: улицы развезло, и колеса то и дело вязли в грязи. Я смотрел на мокрые крыши, на редких прохожих под зонтами и думал, что за этот вечер мне надо будет сделать слишком много: представить Александру, отвечать на вопросы по реформе, хотя эта тема уже вызывала у меня зубную боль, и быть готовым говорить, говорить, говорить… Как бы челюсть к ночи не свело. И еще где-то в самой глубине сидела мысль о вчерашнем вечере и образе обнаженной Екатерины Савельевны, которую я гнал от себя, словно назойливую муху, и которая все равно возвращалась. Вот же бесстыдная дама! И «сбросить пар» сейчас ну никак не получится. От чего на душе было скверно. ---------- Глава 13 Глава 13 9 марта 1860 года Царицын Когда карета остановилась возле крыльца особняка Михайловых, мне все же удалось выкинуть все посторонние мысли из головы. Колеса последний раз чавкнули в мокрой каше, Тихон осадил лошадей, и мы стали выбираться наружу. У подъезда горели два фонаря, вокруг их стекол висела сырая мгла, и свет ложился на обледеневшие ступени желтыми пятнами. За двойными дверями глухо гудели голоса, и в этом гуле изредка пробовал себя рояль, будто кто-то в глубине дома трогал клавиши на пробу. Надо сосредоточиться перед тем, как я вновь окунусь в мир дворянских интриг, сплетен и подковерной борьбы. Да, я сам в этом не участвовал напрямую, когда был раньше на иных приемах. Но видел все это со стороны. Да и что сказать — меня не особо-то брали в расчет другие аристократы. В том же Петербурге я был молодым провинциалом, на которого почему-то обратила внимание Великая княгиня. Это было в начале моего посещения столицы. Ко мне присматривались. По большей части ничего дальше этого и не шло — слишком быстро я объявился в круге Елены Павловны, и слишком мало проводил времени в обществе столичных дворян. Меня просто не успели затянуть в свои сети, хотя попытки были. Большинство из них отбила сама великая княгиня, хоть я об этом мог лишь догадываться. Но с частью этой подковерной борьбы я столкнулся лично. Взять хотя бы англичан, которые открыли на меня охоту. Или интерес того же Бисмарка. Правда старый пруссак очень осторожен, и дальше предложения о сотрудничестве пока не пошел. Посмотрим, может, я еще увижусь с ним. Я вышел первым и подал руку Насте. Она ступила на ступеньку, придержала подол и разом оглядела крыльцо, фонари, двери, будто проверяла, многое ли изменилось, пока нас не было. Платье на ней было столичное, светлое, с широкой юбкой и узкой вышивкой по подолу, и здесь, среди потемневшего теса и облезлых перил, оно казалось залетевшим из другой жизни. Александра сошла следом, расправила накидку, поправила воротник и посмотрела на дом коротким оценивающим взглядом. Подав им свои локти, за которые они уцепились, я двинулся ко входу. Пусть раньше я в интригах не участвовал из-за своего «инкогнито», но сейчас я иду к тем людям, которые уже меня знают. А главное — знают мой род и имеют с Винокуровыми давнюю историю отношений. И мое резкое возвышение не могут не учитывать. В передней было жарко и тесно от верхней одежды. Лакеи принимали шубы и пальто, уносили куда-то в глубину дома, и от мокрого сукна шел пар. Потом мы вошли в зал, и первое, что я почувствовал, была разница между этой комнатой и тем, что осталось за дверью: там капало с крыш и чавкала под сапогами грязь, а здесь пахло воском свечей и духами, и натертый пол отражал огни так, что по нему было боязно ступать. Вскоре оказалось, что я прав и не прав одновременно. Прав был в том, что отношение ко мне действительно изменилось. А не прав… я думал, что местные дворяне станут рассматривать меня как дичь. Молодой парень, обласканный государем, был бы очень неплохим «трофеем». Включить в свои планы, сделать обязанным или еще что… Вот только по бросаемым на меня взглядам, по шепотку за спиной, по улыбкам и желанию понравиться, их поведение напоминало мне осторожное «обнюхивание» дворовых псов маститого волкодава, что внезапно зашел на их территорию. Это Меня воспринимали как охотника. Это Меня опасались и старались угодить. Это Я был здесь хищником, а не добычей. Во всяком случае — пока что. Дальше все будет зависеть уже от моего поведения. Все эти «танцы» напомнили мне приезд контр-адмирала Краббе в Царицын. Тогда ведь тоже в его честь тут же организовали прием и водили такие же вот «хороводы». Внезапно ко мне пришло Осознание, что в глазах окружающих я уже не тот юноша, у которого за спиной кроме имени рода, не особо-то и выделяющегося на фоне остальных, ничего нет. Отнюдь. Теперь я сам стал Величиной. Человек, чей проект одобрил сам император. Кроме того — дал возможность лично этот проект воплотить в жизнь. Да такой, что влияет на судьбы всех людей в стране. На кого-то — прямо, а на кого-то косвенно. Но в итоге жизнь поменяется у ВСЕХ. Просто не сразу и не в одно мгновение. И теперь уже за мной не стояла тень моего рода. Скорее весь мой род теперь был в моей собственной тени. Очень… необычное чувство. Все это я анализировал, стоя у окна и неторопливо потягивая вино из бокала, взятого с подноса официанта. Окно было высокое, в два с половиной аршина, шторы цвета старого вина отведены к косякам, и в темном стекле отражался зал: свечи, чужие плечи, чьи-то руки с бокалами. Вино согрелось в моей ладони и отдавало вишневой косточкой, и больше напоминало обычный сок. Но хмель от него все же слегка отдавал в голову, и если не закусывать, то можно даже не заметить, как пьяный дурман затмит разум. Пытаясь разобраться, что именно изменилось в отношении ко мне и как это выражается, стараясь посмотреть на все «со стороны», я понял ключевые моменты. Первое — прием был организован в мою честь. Что само по себе впервые. Абы ради кого такое не делают. Второй момент — народу пришло много и большинство из гостей были люди, имеющие в городе «вес». Зал был полон: военные в мундирах с высокими воротниками, статские в черных фраках, дамы в кринолинах, что занимали места сразу на троих. У стены накрыли длинный стол с холодной закуской, лакеи в ливреях обносили гостей вином, и пробки хлопали негромко, будто кто-то в дальних комнатах прихлопывал ладонью по столу. Не поленился прибыть даже глава магистрата — Николай Степанович Клевцов, немолодой уже, с бакенбардами и с той осанкой, какую дает привычка сидеть в президиуме. А позже я с удивлением узнал, что и помещики, которые живут поблизости, все прибыли. Казалось бы, это логично — ведь тема приема изначально озвучивалась как мои ответы на вопросы по реформе. Вот только Александра мне тихо объяснила, когда рядом не было лишних ушей, что не будь у меня авторитета «человека государя», то большинство из присутствующих бы проигнорировало прием. И в качестве примера привела то, что узнала от Петра Егоровича, когда ночевала у Скородубовых. Оказалось, Михайлов и в честь Самарина прием устраивал, вот только на него пришло дай бог треть от того числа людей, что сейчас были в зале. И «тема» была та же, что и сейчас. Еще отличительный момент для меня. Раньше прибывая на прием, я сначала подходил к хозяину или хозяйке дома или салона для приветствия, а потом шел в зал для общения. И особо никому я был не нужен. А сейчас ко мне подошел буквально каждый из присутствующих. Даже те, кто заявился в дом Михайловых позже меня, после приветствия Бориса Романовича тут же спешили в мою сторону, чтобы перекинуться парой слов, да постараться затянуть наше общение на подольше. Рукопожатия были крепкими, чуть дольше, чем нужно, ладони у иных оказывались влажными, а глаза при этом искали мой взгляд и держали его ровно столько, сколько позволяла вежливость. Из-за этого найти свободную минутку и отдохнуть было… сложно. — Змея, — прокомментировала Настя только что отошедшую от нас Евгению Алексеевну со своей дочерью. Эта дама подошла не просто так. Помещица, вдова с двумя дочерьми, что уже само по себе необычное явление. Так-то в роду всегда стоит мужчина. Даже если глава рода по каким-то причинам умирает, то управление переходит либо его сыну, либо иному члену рода мужского пола. Вот только у Листратовых таковых не оказалось. Или же сама Евгения Алексеевна постаралась, чтобы род остался у нее в руках. Замуж снова она не выходила, а вот пристроить выгодно свою старшую дочь Елизавету — очень хотела. Именно с ней, девушкой семнадцати лет, она и прибыла на прием, оставив младшую восьмилетнюю дочь дома. Одета Евгения Алексеевна была в темно-лиловое платье, брошь с крупным камнем у воротника при каждом ее повороте ловила огонь свечей. Елизавета стояла чуть позади матери, опустив глаза, в светлом платье, слишком нарядном для девушки ее лет, и держала руки перед собой так, будто не знала, куда их деть. А раздражение Насти понятно. Евгения Алексеевна общалась лишь со мной, демонстративно не замечая моей невесты, и всячески расхваливая свою дочь. Тут и дураку понятно, что она была бы не прочь, чтобы я взял в жены ее Елизавету. — Не переживай, — взял я Настю за руку. — Мне никто кроме тебя не нужен. И все старания этой дамы так и уйдут в воздух, как неприятный пук. Настя прыснула в кулачок, услышав мое сравнение. Листратова была не одна такой, кто хотел бы выдать свою дочь за меня. Подходили и иные дамы, и даже мужи, ненавязчиво поднимающие эту тему. С той лишь разницей, что старались делать это не так грубо и напористо, как Евгения Алексеевна. Дамы начинали издалека, про здоровье, про дорогу, про столичные новости, а между делом оглядывали Настю с головы до ног и будто невзначай спрашивали, не согласился бы я послушать вокал их дочерей. Ведь я выступал перед самим государем, от чего меня можно считать маэстро и профессионалом в музыке. Мужья держались чуть позади, поглаживали бакенбарды и смотрели в сторону, будто к разговору не имели никакого отношения. — Роман Сергеевич! — полицмейстер Шаповалов подошел, держа бокал обеими руками, будто боялся расплескать. Одутловатое лицо его лоснилось, глаза были масленые, и нес он свою тушу между гостями так бережно, что становилось ясно: выпил он уже далеко не первый бокал. — Я все думаю, подойти или не тревожить. А потом решил: как же не подойти, коли человек из столицы. Государь, слышно, вами доволен? — Служат не для того, чтобы ими были довольны, а чтобы дело было исполнено справно. Тогда и замечаний не будет, — ответил я. — Это верно, ох, верно, — поспешно согласился он, будто я его в чем-то уличил. — А я что говорю? Я всегда говорю: Винокуровы — это не прочие. У нас в Царицыне как? Пока порядок держится на страхе, все спокойно. А страх нынче жидкий стал. Народ слышал про волю, а бумаг не читал, вот и толкует кто во что горазд, — он оглянулся и понизил голос до шепота: — Вы бы, Роман Сергеевич, ежели что по городу понадобится, прямо ко мне шли, а не к Губину. У меня люди везде, я порядок блюду. — Благодарю, — сказал я. — Пока обхожусь. — Ну, как знаете, — он не обиделся, только вздохнул так, будто отказ его ничуть не удивил. — А то ведь у нас тихо-тихо, а потом как полыхнет. А что Губин сможет? Он в разъездах, за всем не уследит. Шаповалов отошел, слегка покачиваясь, и я так и не понял, что он имел в виду? Действительно на что-то намекал, или просто ревнует к успеху Василия Емельяновича и хоть так к себе внимание привлекает. А может, это и вовсе пьяный бред, ведь зоны ответственности у Губина и Шаповалова разные. А «накушался» Терентий Павлович уже знатно. Настоящей отдушиной на приеме мне стало общение с Волошиным и Картавским. Вот кто не строил в моем отношении почти никаких планов! Мы отошли к окну, где было прохладнее, и откуда зал был виден целиком, зато слышно его было хуже. Волошин пристроился у подоконника, спиной к темному стеклу, и поглядывал на гостей равнодушно. Многих из присутствующих он видел и не раз, и желания общаться с ними у него сейчас не наблюдалось. В руке у офицера был бокал, но пил он редко, больше держал его, чтобы руки были заняты. Емельян Савватеевич в первую очередь переживал — как в столице восприняли песню про Петропавловск? Он подался ко мне всем корпусом, будто от моего ответа зависело что-то важное лично для него. — С большим воодушевлением, — успокоил я мужчину. — Подвиг вашего порта пришелся ко двору. Одна из немногих славных побед прошедшей войны. — Скажете тоже, — смущенно улыбнулся офицер, и его пальцы сами собой тронули пуговицу на груди. — Это вы смогли подобрать слова, чтобы донести все то, что там было. Он хотел сказать еще что-то, но только покачал головой и пригубил вина. Картавский больше интересовался другим — встречался ли я с кем-нибудь из редакторов «Военного сборника», где было опубликовано мое полотно про Синопское сражение? Спросил он это вполголоса, и, задав вопрос, скользнул взглядом по залу, будто проверял, не слушает ли кто. — Не вышло, Яков Димитрович, — качал я головой. — Времени на это совсем не было. — Понимаю, — огорченно кивал он в ответ. — Государь вам поручил очень ответственное дело. Удивлен, что вы справились с ним в столь короткий срок. Вон, более зрелые мужи который год не могли ничего путного выдать! Он сказал это довольно громко и тут же, словно испугавшись, что тем оскорбит кого-то из присутствующих, понизил голос и снова посмотрел в сторону. — Мне кажется, что государь просто устал от постоянных правок, а потому и дал мне возможность проверить мою идею на одной губернии, — поделился я с Картавским. — А как там старик Завадский? — покивав, перевел он тему. Все же негоже обсуждать решения государя, да еще по столь щекотливым вопросам, когда вокруг столько лишних ушей. — Что-то вы без него вернулись. Мимо прошел лакей с подносом, и Картавский подождал, пока лязг посуды не стихнет в глубине зала, и только тогда поднял глаза. — Остался с труппой в Петербурге, — ответил я. — Он там словно вторую молодость ощутил. И без меня выступают, и довольно успешно. К одиннадцати в зале сделалось душно: свечи оплыли, фитили вытянулись и коптили, в высокие окна бился сырой мартовский дождь, и лакеи потихоньку отворяли створки, отчего по полу тянуло холодом. Вопреки моим ожиданиям, разговоров конкретно о реформе было мало. Да, в качестве «завязки» для беседы этот повод использовали, но Самарин до меня успел хорошо разъяснить все узкие моменты реформы, а потому люди больше желали просто завязать со мной знакомство, чтобы потом можно было пригласить меня в гости. Логика была проста — одно дело, если я получу приглашение от абсолютно незнакомого человека, и совсем иное, когда в письме-приглашении будет небрежно добавлено, что мы виделись на приеме у Бориса Романовича и что-то обсуждали. К тому же были и те, кто не хотел ждать и приглашал меня к себе прямо во время разговора. Звали по-разному: один седой помещик приглашал смотреть конный завод, другой обещал псовую охоту и уверял, что такой своры я не видывал и в столице, третий говорил, что заинтересовался моими картинами и хотел бы заказать одну и для себя. Таким людям я отвечал уклончиво, ничего не обещая, но и не давая жесткий отказ. После третьего или четвертого приглашения я поймал себя на том, что уже не запоминаю лиц, и стал отвечать односложно, поглядывая на часы в углу зала. Пожалуй, из собственных целей я выполнил лишь одну — представил Александру как моего секретаря и доверенного человека. И ведь никто не сказал ни слова против, хотя на такую должность принято в этом времени ставить мужчин! Вот еще один момент моего нового, более высокого статуса в глазах окружающих, что изменился за последнее время. До поездки в столицу так легко и просто ввести кузину в высший свет Царицына мне бы не удалось. И никто не спрашивал про ее происхождение, что меня отдельно радовало: только один старик в мундире с пожелтевшими от времени эполетами поинтересовался, чья она будет, и, услышав, что мое доверенное лицо, удовлетворился ответом, будто и не ждал, что я раскрою ее родословную. Сама Александра похоже отвыкла от такого внимания и отношения, а потому держалась словно снежная королева. Она стояла у стены возле рояля, где было меньше всего народу, выпрямившись так, что казалась выше своего роста, и руки держала сложенными перед собой. С ней заговаривали, она отвечала коротко, не пыталась поддержать разговор и умолкала сразу после ответа. Тогда собеседник понимал, что светской беседы не выйдет, и откланивался. Своим поведением Александра невольно (или же специально? тут я не разобрался) еще сильнее поднимала свой статус в глазах аристократов, так как подобное поведение больше подошло бы высокородной дворянке, что решила «снизойти» до тех, кто ниже ее по положению, чем изгнанной из рода. Дамы посматривали на нее искоса и обмахивались веерами чуть быстрее обычного, быстро отворачиваясь, стоило ей посмотреть в их сторону. Посмотрим, изменится ли их отношение, когда все узнают о прошлом девушки. Прием закончился далеко за полночь. Я изрядно устал, а потому решил отправиться домой. И я был не один такой. У крыльца уже стояли кареты, лакеи выносили шубы, а на ступенях некоторые гости ждали, пока им подадут их повозки. Борис Романович проводил нас до дверей и на прощание пожал мне руку чуть крепче и чуть дольше, чем требовала вежливость, а сам при этом успел оглянуться на гостей, будто проверял, все ли видят это рукопожатие. Мужчина во время вечера не однократно подчеркивал, что мы с ним партнеры, упоминал о скором открытии нашего массажного салона, куда приглашал гостей, да и всем своим видом, в беседах и тостах показывал, что меня с ним связывают еще и дружеские отношения. Тост он говорил, держа бокал высоко и чуть на отлете, чтобы видно было и бокал, и того, за кого он поднят, и в такие минуты в зале делалось тише. В целом, я понял главную цель и выгоду Бориса Романовича, устроившего этот прием. Скоро выборы нового председателя дворянского собрания, а как я слышал раньше, Михайлов всегда был «компромиссной» фигурой и удержаться на этом посту ему было непросто. А тут он подкреплял свой авторитет еще и связью со мной — «человеком самого императора». Ну и пусть. Мне пока не до интриг Бориса Романовича. Я домой хочу. Карета тронулась, колеса снова чавкнули в грязи, за окном поплыли редкие фонари и мокрые крыши, а Настя прижалась к моему плечу, прикрыв глаза. Сегодня она еще переночуют в отчем доме, а завтра мы наконец отправимся в Дубовку! ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Сын помещика – 18 ----------