<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Вскрытие покажет</book-title><author><first-name>Андрей</first-name><last-name>Чернов</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/andrei-cernov</home-page></author><annotation><p>Он знает, как его убьют. Но не знает, кто это сделает.</p><p>Владивосток, январь 1904 года. До начала Русско-японской войны остаются сутки.</p><p>Никита Сомов — судмедэксперт из XXI века. Накануне он вскрыл тело неизвестного офицера, выброшенное морем у Токаревского маяка. Трёхгранный стилет под лопаткой, следы пыток, яд в организме и японская сладость в желудке. В кармане погибшего — старая квитанция фотоателье «Фудзи» с загадочной надписью: «Никите. Не нажимай».</p><p>Никита нажал.</p><p>Теперь он сам — этот офицер. Поручик Аркадий Лунин. Чужое тело, чужая жизнь, невеста, которую он никогда не видел, и война, о которой он знает слишком много.</p><p>Он помнит обстоятельства собственной смерти. Знает, что его отравят, будут пытать и в конце концов ударят стилетом в спину. Знает даже место, где найдут его тело. Но кто станет убийцей — пока загадка.</p><p>Вокруг него враги и союзники, японские диверсанты и русские офицеры, которым нельзя доверять. Рядом Вера Остроумова — напарница Лунина, аген</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Вскрытие покажет"/><genre>trillery</genre><genre>boevik</genre><genre>detektivy</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-19">19.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-19 02:56:10">19.11.2026 02:56:10</date><id>vskrytie-pokazet</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Вскрытие покажет</p></title><section><title><p>Глава 1. Вскрытие покажет</p></title><p>Покойников я не боюсь. Я боюсь живых, которые звонят в шесть утра.</p><p>Телефон зажужжал на тумбочке и пополз к краю, как таракан к щели. Я поймал его у самого обрыва.</p><p>— Сомов.</p><p>— Никита Сергеевич, труп на Токаревской кошке, — сказал дежурный. — Опер просит вас лично. Говорит, без вас не разберутся.</p><p>— Кто разберётся без меня, тот и со мной не разберётся.</p><p>Дежурный не понял. Дежурные никогда не понимают. За это их и держат.</p><p>Мне тридцать четыре года. Десять из них я режу людей, которым уже всё равно. Судебно-медицинский эксперт краевого бюро, высшая категория, разведён, без вредных привычек, если не считать кофе и привычки говорить правду. Последняя вреднее. От кофе ещё никто не разводился.</p><p>Я надел вчерашний свитер, взял чемодан и спустился во двор. Машина завелась с третьего раза. Она у меня с характером, как бывшая жена: заводится, только когда сама захочет, и всегда с упрёком.</p><p>Город спал в тумане. Золотой мост висел над бухтой без концов, просто кусок дороги в молоке. Я ехал на Эгершельд и думал, что туман — лучший союзник убийцы. Потом подумал, что я думаю как сериал на НТВ, и включил радио. По радио обещали шторм к вечеру.</p><p>Токаревский маяк стоит на конце длинной каменной косы, которую здесь зовут кошкой. В отлив по ней можно дойти до маяка посуху. В прилив её заливает, и маяк остаётся один, как старый сторож, которого забыли сменить. Сто пятьдесят лет он светит кораблям. Сегодня он светил мигалкам.</p><p>На косе стоял опер. Здоровый, сонный, в куртке с капюшоном, из тех, кого во всех отделах зовут не по фамилии, а по кличке. Этого звали Глушак. Он курил и смотрел вниз, на камни, с выражением человека, которому подкинули чужую работу.</p><p>— Сергеич, — сказал он вместо «здравствуйте». — Ты глянь. Я такого не видал.</p><p>Я посмотрел.</p><p>Он лежал на камнях лицом вверх, наполовину в воде, и вода шевелила полы его сюртука, будто кто-то пытался его разбудить. Мужчина лет тридцати. Тёмные волосы с пробором, аккуратные усы, подбородок выбрит. Сюртук из тёмно-синего сукна, жилет, белая сорочка со стоячим воротником, без галстука. Брюки, сапоги. Хорошие сапоги, на заказ, со шпорными гнёздами, только без шпор. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх. Как будто он сдавался.</p><p>— Реконструктор, — сказал Глушак. — Или артист. Набухался на каком-нибудь балу и свалился.</p><p>— На балу в октябре, на Эгершельде, в шесть утра?</p><p>— А чё, у них бывает.</p><p>Я присел и надел перчатки.</p><p>Профессия учит смотреть не на человека, а на признаки. Человек — это для родственников. Мне нужны цифры.</p><p>Трупное окоченение выражено во всех группах мышц. Трупные пятна на спине, бледно-фиолетовые, при надавливании бледнеют медленно. Кожа на подушечках пальцев только начала белеть. До настоящей «руки прачки», когда кожа на кистях морщится и собирается складками, далеко: у утопленников она появляется не раньше чем через сутки, а в холодной октябрьской воде и того позже. Значит, в воде он недолго. Глаза закрыты. Я приподнял веко. Роговица мутная, но не очень.</p><p>— Сколько? — спросил Глушак.</p><p>— Часов двенадцать. Плюс-минус.</p><p>— Ты всегда говоришь «плюс-минус».</p><p>— Это потому что я честный. Нечестные говорят точно.</p><p>Я ощупал грудную клетку через сорочку. На спине, под левой лопаткой, сукно сюртука было разрезано. Маленькая дырочка, сантиметр, не больше. Края ровные. Вокруг тёмное пятно, которое вода не до конца отстирала.</p><p>— Не набухался он, — сказал я. — Его закололи. Со спины. Узким лезвием. А в воду уже потом.</p><p>Глушак выругался тихо и уважительно, как ругаются в церкви.</p><p>— Документы?</p><p>— Ноль. Ни паспорта, ни мобилы, ни ключей. Вот это только. — Он протянул мне два прозрачных пакета. — В жилетке было и в сюртуке.</p><p>В первом пакете лежали часы.</p><p>Карманные часы на серебряной цепочке, с крышкой. Серебро потемнело, но не от моря, а от времени. На крышке гравировка: вензель из двух букв, А и Л. Я открыл крышку через пакет. Белый эмалевый циферблат, римские цифры, тонкие стрелки. Ни фирмы, ни клейма. Только мелкая надпись по кругу, по-французски.</p><p>— «Le temps est un fleuve», — прочёл я. — Время — река.</p><p>— Ты чё, по-французски могёшь?</p><p>— Я могу по-латыни. Остальное угадываю. Смотри.</p><p>Секундная стрелка шла. Это само по себе было странно: часы, пролежавшие ночь в морской воде, обычно идут только в рекламе. Но странно было не это. Стрелка шла назад. Медленно, честно, щелчок за щелчком, против часовой.</p><p>— Сломались, — сказал Глушак.</p><p>— Сломанные часы стоят. Эти идут. Просто в другую сторону.</p><p>Во втором пакете был листок плотной бумаги размером с открытку, размокший по краям, но читаемый. Типографский бланк с виньеткой. Буквы с ятями и твёрдыми знаками на концах слов.</p><p>«Фотографическое ателье ФУДЗИ. Владивостокъ, Свѣтланская улица, домъ Кунста. Квитанція № 117. Заказъ: портретъ кабинетный, 2 экз. Принятъ 24 января 1904 г.»</p><p>Внизу печать, круглая, с японским иероглифом посередине.</p><p>Я перевернул пакет. На обороте карандашом, торопливо, наискось, было написано два слова.</p><p>«Никите. Не нажимай».</p><p>Я смотрел на эти два слова дольше, чем следовало. Почерк был мелкий, с наклоном влево, буква «т» с палочкой сверху. Как у меня. Хотя у половины страны «т» с палочкой сверху. Нас всех учили по одним прописям.</p><p>И ещё одна вещь. На лицевой стороне всё было с ятями, по старой орфографии. А на обороте — по нашей. «Никите» через «е». Человек, который это писал, учился не в гимназии. Он учился в нашей школе.</p><p>— Никите, — сказал Глушак и посмотрел на меня. — Тебя ж Никитой звать.</p><p>— Во Владивостоке сорок тысяч Никит.</p><p>— Ты считал?</p><p>— Нет. Но звучит убедительно.</p><p>Глушак хмыкнул и снова закурил. Ему было всё равно. Ему нужно было, чтобы этот труп оказался чьим-нибудь, чтобы его забрали родственники и чтобы дело закрылось само.</p><p>Я вернул ему пакеты и встал. Колени хрустнули, как у старика. Море за моей спиной поднималось: прилив шёл, вода уже лизала камни там, где полчаса назад было сухо.</p><p>— Грузите, — сказал я. — Вскрытие вечером.</p><p>Рыбак, который нашёл тело, сидел на перевёрнутом ведре у шлагбаума и курил. Старик лет семидесяти, в брезентовой куртке и кепке-восьмиклинке, с удочкой, которую так и не смотал. Рядом в пакете шевелилась корюшка. Значит, всё-таки клевало.</p><p>Я подсел к нему. Мне нужен был табак. Я не курю шесть лет, но иногда хочется постоять рядом с тем, кто курит.</p><p>— Сигаретку? — предложил он, будто прочитал.</p><p>— Бросил.</p><p>— Молодец. А я вот сорок лет бросаю. — Он затянулся. — Вы ночью ничего не видали, спросите? Видал. Свет видал. Часа в четыре. Я как раз термос открыл. На воде, вон там, у маяка. Будто фонарь. Не прожектор, а фонарь, жёлтый, как раньше на баржах вешали. Керосинка. Покачался и погас. Я думал, браконьеры.</p><p>— Браконьеры с керосинкой?</p><p>— Вот и я подумал: чудно. — Он стряхнул пепел в ведро. — А мне дед рассказывал, у этого маяка в японскую войну офицера нашего убили. В девятьсот четвёртом. Шпионы японские. Закололи и в воду. Искали всем городом, водолазов спускали, так и не нашли.</p><p>— Дед видел?</p><p>— Дед мой тогда мальчишкой был, при маяке жил. Отец его смотрителем служил. — Старик посмотрел на меня из-под кепки. — Дед говорил: море своих отдаёт, только не сразу. Всегда отдаёт. Кого через неделю, кого через год. А этого, говорил, не отдало. Значит, ещё не время.</p><p>Я хотел пошутить, что сто двадцать два года — это даже для моря долго. Но старик смотрел на маяк так, что шутить не захотелось.</p><p>— Как звали этого офицера?</p><p>— Дед не помнил. Помнил только, что молодой был, а невеста потом в чёрном ходила до самой революции. Каждое воскресенье сюда приходила, цветы в воду бросала. Дед ей лодку держал. — Он докурил и стал сматывать удочку. — Только он говорил, не одна она ходила. Ходила ещё одна. Та цветов не бросала. Та стояла и смотрела. Дед её боялся больше, чем невесту.</p><p>— Почему?</p><p>— А кто ж его знает. — Старик поднял пакет с корюшкой. — Вы его вскрывать будете? Вы уж аккуратней с ним. Если это тот, так он своё уже отлежал.</p><p>Он ушёл к остановке, сутулый и медленный, и я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в тумане. Глушак сказал, что старик назвался Семёнычем и что телефона у него нет, потому что телефон, по словам Семёныча, для тех, кому есть что сказать.</p><p>Хорошая байка. На каждом выезде кто-нибудь рассказывает хорошую байку. Про утопленницу, которая встаёт по ночам, про чёрного водолаза, про клад японского консула. Город у моря, город у войны, город, где каждый второй дед служил при маяке. Я их не записываю. В заключении их некуда вписать.</p><p>Эту я запомнил.</p><p>Морг ночью — самое честное место в городе. Здесь никто не врёт, потому что некому.</p><p>Шторм, который обещали по радио, пришёл к семи. Ветер бил в окна секционной так, будто кто-то снаружи просился внутрь. Мы с Михалычем делали вид, что не слышим. Михалычу шестьдесят два, он санитар с тридцатилетним стажем и единственный человек в бюро, которого я боюсь. Он видел всё. Он помнит, как в девяностые у нас из холодильника украли бандита, а через неделю вернули, потому что не того украли.</p><p>— Этого не украдут, — сказал Михалыч, выкатывая каталку. — Этот сам пришёл. Его море принесло, а что море принесло, то не уносят. Это бабка моя говорила. Она на Русском жила, рыбачкой была.</p><p>По-моему, у каждого владивостокского старика есть бабка-рыбачка или дед при маяке. Мне иногда кажется, что весь город состоит из внуков смотрителей.</p><p>При электрическом свете он выглядел ещё моложе, чем на камнях. Двадцать восемь — тридцать лет. Рост сто семьдесят девять. Мускулатура развита, особенно ноги и плечевой пояс. Так развиваются люди, которые много ездят верхом и много ходят. Не качки и не бегуны. Просто люди, которые живут телом.</p><p>Я включил диктофон и начал.</p><p>На подкладке сюртука был пришит шёлковый ярлык: «Портной И. М. Шапиро. Владивостокъ. Пекинская, 8». Швы мелким стежком, вручную, так сейчас не шьёт ни одна фабрика. Пуговицы костяные. Одной пуговицы на левом обшлаге не хватало, нитки торчали, как будто её оторвали. На шее — серебряный крестик на гайтане.</p><p>На левом плече не было следа от БЦЖ. Прививку от туберкулёза с шестидесятых ставят всем в роддоме, в левое плечо. У меня есть, у моей бывшей жены есть, у Глушака наверняка есть.</p><p>— У меня нету, — сказал Михалыч, когда я ему это показал. — Я в деревне родился, нас забыли.</p><p>— Хорошо, у тебя нет. Но у тебя и сюртука нет.</p><p>Зато на правом плече были три маленьких белых рубчика, звёздочкой. Старая оспенная прививка, ланцетом, насечками. Насечками прививали и в Союзе, до конца семидесятых, такие рубцы есть у Михалыча и у любого, кому за пятьдесят. Но рисунок другой: звёздочкой, тремя лучами из одной точки, ставили по старинке, ещё до революции. Я такое видел только в старом атласе. На левом предплечье — длинный ровный шрам, сантиметров двенадцать. Рубленая рана, сабля или шашка, года два-три назад. Зашивали шёлком.</p><p>На ладонях мозоли. От поводьев и от эфеса. Правша. На запястьях тонкие тёмные полосы — следы от верёвки, свежие, прижизненные. Его связывали незадолго до смерти.</p><p>Потом я взял его правую руку и пошевелил указательным пальцем. Палец двигался неправильно, слишком свободно, как у куклы. Средний тоже.</p><p>— Вывихи межфаланговых суставов, — сказал я в диктофон. — Указательный и средний пальцы правой кисти. Прижизненные.</p><p>— Это что значит? — спросил Михалыч, хотя знал.</p><p>— Это значит, что ему выкручивали пальцы. По одному. Начали с указательного. Пытали.</p><p>В секционной стало тихо. Даже шторм как будто прислушался.</p><p>Зубы. На верхнем правом шестом — золотая пломба. Не коронка и не литая вкладка: чистое золото в листках, тонких, как папиросная бумага. Фольгу закладывали в полость слой за слоем и уплотняли маленьким молоточком, пока она не становилась монолитом. Так лечили на рубеже позапрошлого и прошлого века. В Союзе так почти не делали, а сейчас этого не умеет никто.</p><p>Я выпрямился и посмотрел на Михалыча.</p><p>— Михалыч, я сейчас скажу то, чего не напишу в заключении. Этот человек никогда не был в поликлинике. Ни в одной. Его лечили люди, которые умерли сто лет назад.</p><p>Михалыч ничего не сказал. Только подал мне зонд.</p><p>Я иногда думаю, что у мёртвых есть свой язык. Они разговаривают с нами ранами, рубцами, пломбами и мозолями. Пьяница рассказывает о себе печенью, бегун — сердцем, бухгалтер — позвоночником. Этот рассказывал о войне. О седле, о сабле, о верёвке и о человеке, которому он доверял. Я слушал его, как слушают исповедь. И мне было не по себе, потому что я начинал понимать его лучше, чем понимал живых.</p><p>Рана под левой лопаткой, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника. Около восьми миллиметров. Не щелевидная, как от ножа, а трёхлучевая, звёздочкой. Трёхгранный клинок. Стилет. Такие делали специально, чтобы входили между рёбер.</p><p>Раневой канал шёл снизу вверх, сзади наперёд. Четырнадцать сантиметров. Через лёгкое, через сердечную сумку, в левый желудочек. Один удар. Точный. Сзади. Убийца правша и, скорее всего, ниже ростом. Жертва стояла. Его развязали, поставили. Может, сказали: всё, свободен, иди. Он повернулся, чтобы идти. И тут.</p><p>— Отпустили и в спину, — сказал Михалыч. — Бабка говорила: так свои убивают. Чужие — в лицо, им всё равно. Свои — в спину, потому что в глаза смотреть стыдно.</p><p>Я этого не записал в заключение. Но запомнил.</p><p>Лёгкие воздушные, без признаков утопления. В воду его бросили мёртвым. Желудок. Чай. Немного сладкого крепкого вина. И кусочки чего-то тёмного, плотного, похожего на мармелад. Сладкая бобовая паста, ёкан. Японская сладость. Он пил чай с японскими сладостями часа за два до смерти.</p><p>А под сладким запахом было ещё что-то. Едва уловимое, горьковатое, как у сушёной травы. Слизистая желудка с точечными кровоизлияниями. И мелкие кровоизлияния под эпикардом, которые бывают при отравлениях.</p><p>Аконит, подумал я. Борец. Синий цветок, растёт по всему Приморью. Айны мазали им стрелы на медведя. Немного — и человек слабеет, у него немеют губы и руки, сердце сбоит. Ровно столько, чтобы он не мог сопротивляться, пока его вяжут.</p><p>Чай с японцами. Яд. Верёвки. Пальцы. «Иди, ты свободен». Удар в спину. Маяк.</p><p>Каждый шаг был сделан людьми, которые знали своё дело. Это была не драка и не грабёж. Это была работа. Та, которую делают в разведке.</p><p>Михалыч вдруг перекрестился. Я впервые видел, чтобы он крестился в секционной.</p><p>— Ты чего?</p><p>— Бабка говорила: кого море через сто лет отдаёт, того не режут, а отпевают. — Он отвёл глаза. — Я так, на всякий случай.</p><p>Я закончил в одиннадцатом часу. Давность смерти на момент обнаружения — двенадцать — четырнадцать часов. Умер он вчера вечером. Вчера вечером, в девятьсот четвёртом году. Я этого не сказал вслух. Я это подумал.</p><p>На металлическом лотке рядом с крестиком лежали часы. Я вынул их из пакета и открыл. Они шли назад.</p><p>На внутренней крышке, той, что прикрывает механизм, теперь, когда соль высохла, проступила гравировка. Тонкие буквы, с завитками:</p><p>«А. Л. отъ О. Б. 1903».</p><p>От женщины, подумал я. Мужчины мужчинам часов с инициалами не дарят. Так дарят женихам.</p><p>Я закрыл крышку и стал рассматривать головку завода. Ребристая серебряная головка, как у всех карманных часов. Только рядом с ней, в ободке корпуса, была ещё одна крошечная кнопка. Не больше зёрнышка.</p><p>На кнопке ничего не было написано. Написано было в другом месте: карандашом, на обороте квитанции, которая лежала тут же, на лотке, во втором пакете. «Никите. Не нажимай».</p><p>И тут погас свет.</p><p>Секционная погрузилась в темноту так резко, будто нас накрыли крышкой. Ветер за окном на секунду стих, а потом ударил с новой силой. Где-то в коридоре щёлкнуло реле. Аварийный генератор должен был включиться через десять секунд. Он не включился.</p><p>— Шторм, — сказал Михалыч в темноте. — Пойду гляну щиток.</p><p>Его фонарик мелькнул в коридоре и стал удаляться. Я остался один. Я и человек на столе.</p><p>В темноте белел только циферблат. Светились стрелки — тонко, зеленовато. Не радий: радиевые циферблаты сейчас почти не светятся, да и на часы его стали класть позже. Это был старый светящийся состав без радия, который набирает свет, если подержать его на свету. Часы весь вечер пролежали под лампой секционной. Теперь они отдавали её свет обратно. Секундная стрелка шла назад. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Я слышал её в тишине лучше, чем собственное сердце.</p><p>Я подумал о многом сразу. О том, что десять лет вскрываю чужие тайны и ни одну из них не узнал до конца. О том, что моя жизнь похожа на мою машину: заводится, только когда сама захочет. О том, что в телефоне висит сообщение от бывшей жены, которое я так и не открыл. О том, что меня никто не ждёт ни дома, ни здесь. Разве что этот человек на столе, который ждал сто двадцать два года, пока его кто-нибудь поймёт.</p><p>И ещё я подумал, что если не нажму, то буду помнить эту кнопку всю жизнь. Как помнят женщину, которой так и не позвонил.</p><p>Судмедэксперт — профессия любопытных. Мы не можем пройти мимо тела, не узнав, отчего оно умерло. Это не любопытство даже. Это болезнь.</p><p>Никите. Не нажимай.</p><p>Кто-то очень хотел, чтобы я не нажимал. Кто-то, кто писал моим почерком. Значит, этот кто-то знал, что я нажму.</p><p>Я положил большой палец на кнопку.</p><p>— Извини, — сказал я человеку на столе. — Вскрытие покажет.</p><p>Секундная стрелка под крышкой щёлкнула. Я почувствовал это ладонью. Она остановилась. Потом пошла. Вперёд.</p><p>Запах формалина вдруг исчез. Вместо него пахло печным дымом, кислой капустой и сырым сукном.</p><p>Я ещё не нажал. Часы уже знали, что нажму.</p><p>Я нажал.</p></section><section><title><p>Глава 2. Меблированные комнаты</p></title><p>Первое, что я почувствовал, — усы.</p><p>Они щекотали верхнюю губу. У меня никогда не было усов. Я даже на первом курсе не отращивал, когда все отращивали, потому что с усами похож на продавца шаурмы.</p><p>Второе — холод. Нос мёрз, а под одеялом было жарко, как в печке. Одеяло было тяжёлое, ватное, пахло чужим потом и нафталином. Где-то рядом трещали дрова. Пахло печным дымом, кислой капустой и сырым сукном. Тем самым запахом, с которым я провалился.</p><p>Я открыл глаза.</p><p>Потолок был высокий, беленый, с трещиной от угла до лампы. Лампа была керосиновая, под зелёным абажуром. Окно было до половины затянуто морозным узором, похожим на папоротник. За окном светало.</p><p>Я лежал на кровати с никелированными шарами на спинке. У кровати стоял стул. На стуле, аккуратно сложенный, лежал тёмно-синий сюртук. Я узнал его сразу. Я снимал его с покойника четыре часа назад.</p><p>Я поднял правую руку к лицу и посмотрел на пальцы. Чужие пальцы, длинные, с мозолями у основания. Указательный и средний. Я согнул их. Они согнулись правильно, без вывиха, без боли.</p><p>Пока.</p><p>Мысль пришла раньше, чем я успел её остановить, и от неё мне стало так холодно, что я перестал чувствовать жар от одеяла.</p><p>Я встал. Ноги были не мои — длиннее, сильнее, они держали тело лучше, чем мои собственные держали меня последние лет пять. Пол был ледяной. На стене висело зеркало в деревянной раме, мутноватое, с чёрными пятнами в углах, где облезла амальгама. Я подошёл к нему, как подходят к опознанию.</p><p>Из зеркала на меня смотрел он.</p><p>Тёмные волосы, растрёпанные после сна. Усы. Тот же подбородок, те же скулы, та же родинка под левым глазом, которую я отметил в протоколе. Только живой. Розовый от сна, с испуганными глазами. Человек, которого я вскрыл вчера вечером, стоял передо мной в нательной рубахе и смотрел на меня моими глазами.</p><p>Я закрыл глаза и начал считать версии. Так меня учил старый профессор на кафедре: когда не понимаешь, что видишь, перечисли все объяснения, даже самые глупые. Глупые отпадут сами.</p><p>Версия первая: я лежу на кафеле секционной, и мне это снится. Против: во сне не мёрзнут ноги. И во сне не пахнет капустой так отчётливо.</p><p>Версия вторая: я сошёл с ума. Против: сумасшедшие не перечисляют версии. Сумасшедшие уверены.</p><p>Версия третья: меня ударило током от щитка, и я в реанимации, а это галлюцинация. Против: мозг ленив. Он не рисует папоротник на стекле с такой точностью, если можно не рисовать.</p><p>Версия четвёртая: розыгрыш. Мишка Карпенко с третьего этажа. Против: у Мишки Карпенко нет денег на такую декорацию и нет фантазии, чтобы подменить мне лицо.</p><p>Версия пятая. Я открыл глаза. Человек в зеркале тоже открыл.</p><p>Версия пятая: я нажал кнопку. И попал туда, откуда пришёл он.</p><p>Против версии пятой у меня не было ничего. Кроме десяти лет судебной медицины, высшей категории и диплома, в котором нигде не написано, что такое бывает.</p><p>В дверь постучали.</p><p>— Ваше благородие! Аркадий Петрович! Извольте вставать, господин ротмистр снизу кричат, требуют срочно!</p><p>Аркадий Петрович. А. Л. Аркадий Л.</p><p>Дверь приоткрылась, и в комнату боком вошёл человек лет пятидесяти пяти. Сутулый, крепкий, с седыми бакенбардами и с лицом, похожим на старый сапог: коричневое, в складках, но крепкое. В солдатской рубахе без погон, в валенках. В руках он держал медный кувшин с водой и полотенце через плечо.</p><p>— Доброго утречка, ваше благородие. Водица тёплая, я подогрел. — Он поставил кувшин на умывальник и посмотрел на меня внимательнее. — Чего это вы бледный такой? Не захворали?</p><p>— Сон плохой приснился, — сказал я. Голос был чужой, ниже моего, с хрипотцой.</p><p>— А, это бывает. Это от капусты. Хозяйка вчера щи с кислой капустой варила, а вы две тарелки съели. От кислой капусты завсегда сны.</p><p>— А ты кто? — спросил я. И тут же понял, что спрашивать не следовало.</p><p>Он замер с полотенцем в руках. Потом медленно, очень серьёзно, перекрестился.</p><p>— Прохор я, ваше благородие. Пятый год при вас состою.</p><p>— Шучу, Прохор.</p><p>— А, шутите. — Он не поверил, но сделал вид. — Ну, это ничего. Шутить — это к здоровью.</p><p>— Прохор, давай без благородий. Аркадий Петрович — и хватит.</p><p>— Никак невозможно, ваше благородие.</p><p>Кто он такой, я понял потом, по обрывкам. Денщиком Прохора звали по привычке. Денщиков дают из солдат, которые ещё служат, а Прохор своё отслужил давно, на Шипке, в семьдесят седьмом. Отставной солдат, он нанялся к Лунину за жалованье и угол и остался при нём, как остаются при доме старые слуги, которых уже не отличить от мебели.</p><p>Прохор помог мне одеться. Без него я бы не справился: крючки, пуговицы, ремни, портупея, которую я дважды надел не той стороной. Прохор молча переодевал меня, как переодевают ребёнка или пьяного, и только иногда вздыхал. Мундир тёмно-зелёный, с погонами поручика. Шашка. Я никогда в жизни не держал шашку. Она оказалась тяжелее, чем я думал, и всё время норовила ударить меня по ноге.</p><p>На столе лежала газета. Я взял её, пока Прохор чистил мне сапоги.</p><p>«Дальній Востокъ». Понедельник, 26 января 1904 года. На первой полосе крупно: «Японія прервала дипломатическія сношенія съ Россіей. Нашъ посланникъ баронъ Розенъ покидаетъ Токіо». Ниже — о том, что японский флот вышел из Сасебо в неизвестном направлении. Ещё ниже — реклама пива и объявление: «Фотографическое ателье ФУДЗИ, Свѣтланская, домъ Кунста. Портреты, группы, увеличенія».</p><p>Двадцать шестое января.</p><p>Я положил газету и сел на кровать. У меня по истории в школе была твёрдая четвёрка. Учительница, Нина Аркадьевна, любила Русско-японскую войну и рассказывала о ней так, будто сама стояла на мостике «Варяга». Я помнил. Сегодня ночью, с двадцать шестого на двадцать седьмое, японские миноносцы атакуют эскадру на внешнем рейде Порт-Артура. Подорвут «Ретвизан», «Цесаревич» и «Палладу». Днём в Чемульпо погибнет «Варяг». Начнётся война, которую Россия проиграет. Порт-Артур падёт в декабре. Эскадра погибнет при Цусиме в мае следующего года.</p><p>Я знал всё это. И никому не мог сказать. Человека, который сегодня утром скажет в штабе крепости, что ночью японцы атакуют Порт-Артур, в лучшем случае отправят в лечебницу. В худшем — повесят как шпиона, который знал заранее.</p><p>Сюртук. Я подошёл к стулу и сунул руку во внутренний карман. Пальцы нащупали плотную бумагу.</p><p>Квитанция. «Фотографическое ателье ФУДЗИ… Квитанція № 117… Принятъ 24 января 1904 г.». Та же самая. Только сухая, свежая, с ровными краями и яркой японской печатью.</p><p>Я перевернул её. На обороте ничего не было.</p><p>Пока.</p><p>Снова это слово. Оно стало появляться в голове само, как тик.</p><p>Я думал как судмедэксперт. Это единственное, что я умею делать, когда страшно. Человека, в теле которого я стою, убьют. Я знаю как: аконит в чае, верёвки, два выкрученных пальца, удар трёхгранным стилетом под левую лопатку, когда он повернётся уходить. Я знаю где: у Токаревского маяка, в море. Я знаю, что убьёт свой. Тот, кому он доверял настолько, что пил с ним чай и повернулся к нему спиной.</p><p>Я не знал только когда. Квитанция в кармане ничего не говорила о дне смерти. Легенда Семёныча — тоже: «в девятьсот четвёртом». Сегодня. Через неделю. В декабре. Плюс-минус год.</p><p>В заключениях мы пишем «плюс-минус», когда не знаем точно. Сегодня это была самая страшная цифра в моей жизни.</p><p>Внизу хлопнула дверь, и по лестнице загрохотали сапоги. Шаги были тяжёлые и весёлые одновременно, так ходят большие люди, которые никогда в жизни не сомневались в себе.</p><p>— Аркаша! — Дверь распахнулась без стука. — Ты что, спишь? Японцы с нами раззнакомились, а он спит!</p><p>Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Высокий, широкоплечий, светловолосый, с румянцем на щеках и с пшеничными усами, закрученными кверху. Голубой жандармский мундир сидел на нём, как на манекене в витрине. От него пахло морозом, одеколоном и хорошим табаком. Лет тридцать пять. Глаза светлые, весёлые, внимательные. Слишком внимательные для такого весёлого лица.</p><p>Он обнял меня, хлопнул по спине. По левой лопатке. Как раз туда.</p><p>Я вздрогнул.</p><p>— Ты чего? Захворал?</p><p>— Капуста, — сказал я. — Хозяйкины щи.</p><p>Он расхохотался.</p><p>— Говорил я тебе, не ешь у этой ведьмы. Пошли, Сабуров ждёт.</p><p>Ротмистр Кречетов. Евгений Саввич. Это я узнал внизу от хозяйки, которая сказала ему вслед: «Евгений Саввич, вы опять сапоги не обтёрли». Я узнавал этот мир, как узнают язык в чужой стране: по обрывкам, по вывескам, по тому, что люди говорят другим.</p><p>Мороз на улице был градусов двадцать, сухой и злой, какой во Владивостоке бывает только зимой, когда с материка дует северный ветер. Город был белый: на днях прошёл снегопад, редкий здесь зимой, и снег ещё не успело сдуть ветром. Не туманный и не серый, как мой, а белый и прозрачный. Деревянные дома, каменные дома, вывески с ятями, дым из сотен труб, поднимающийся столбами в синее небо. Внизу, под горой, лежал Золотой Рог — замёрзший, и по нему, ломая лёд, шёл чёрный ледокол, а за ним тянулась полоса чёрной воды.</p><p>Я прожил в этом городе тридцать четыре года. Я никогда его не видел.</p><p>Подполковник Сабуров принял нас в штабе крепости, в маленьком кабинете с картой Японского моря во всю стену. Лет пятьдесят, сухой, седой, с пенсне на шнурке и голосом, которым, наверное, можно было резать стекло. Он не поздоровался.</p><p>— Японцы прервали отношения, — сказал он. — Это значит война. Через неделю, через день, через час. Розен уже на пароходе. Генерал-губернатор готовит приказ о выселении японских подданных. Недели через две их здесь не будет. Пароходов нет, из Нагасаки ждут англичанина, а тот ещё будет стоять у кромки льда, пока ему не пробьют дорогу ледоколом.</p><p>— Это хорошо, — сказал Кречетов.</p><p>— Это плохо, ротмистр. Выселят тех, кого мы знаем. Останутся те, кого не знаем. — Сабуров повернулся ко мне. — Лунин. Ямада. Он в списке на выселение. Но нам он нужен до последнего дня. Через него мы выйдем на тех, кто останется. Что у вас?</p><p>Я не знал, что у меня. Я знал о Ямаде одно: у него ателье, где мне выписали квитанцию, которую потом найдут на моём трупе.</p><p>— Сегодня в пять у меня примерка, — сказал я. Это было единственное, что пришло в голову. — Я заберу заказ и посмотрю.</p><p>Сабуров долго смотрел на меня сквозь пенсне.</p><p>— Остроумова вам передаст, что нужно, — сказал он. — Берегите её, поручик. Если Ямада поймёт, кто у него работает, она до утра не доживёт.</p><p>Остроумова. Я не знал никакой Остроумовой.</p><p>Ателье «Фудзи» занимало первый этаж каменного дома на Светланской. Витрина с портретами: офицеры, дамы в шляпах, купеческие семейства, дети в матросках. Над дверью вывеска с иероглифом и русской надписью. Колокольчик звякнул, когда я вошёл.</p><p>Внутри было тепло и пахло химией — уксусом, эфиром и чем-то сладковатым, как в старой лаборатории. Стены затянуты тёмным бархатом, у окна стояла камера на треноге под чёрным покрывалом. В углу, за столиком под лампой, сидела женщина и что-то делала тонкой кистью со стеклянной пластинкой, глядя в лупу.</p><p>Она подняла голову, и у меня перехватило дыхание. Не от красоты, хотя она была красива. От того, как она посмотрела. Быстро, коротко, так, как смотрят на входящих опытные следователи: кто, откуда, опасен ли.</p><p>Лет двадцать шесть. Тёмные волосы, гладко убранные, серое платье с белым воротничком. На руках — тонкие нитяные перчатки, чтобы не оставлять отпечатков на пластинках. Ретушёр. Я видел такие руки только на фотографиях в музеях.</p><p>— Здравствуйте, господин поручик, — сказала она ровным голосом приказчицы. — Ваш заказ ещё не готов. Господин Ямада сейчас выйдет.</p><p>Из-за бархатной портьеры вышел японец лет сорока пяти. Невысокий, сухой, в европейском сюртуке, в круглых очках в золотой оправе. Лицо спокойное и вежливое, как у хорошего провизора. Он поклонился — не по-японски, в пояс, а по-европейски, коротко, одной головой.</p><p>— Аркадий Петрович. Рад вас видеть. В такие тревожные дни.</p><p>Русский у него был безупречный, лучше моего нового.</p><p>— Отпечатки будут к тридцать первому, — сказал он. — Если, конечно, меня не выселят раньше. Ваше правительство очень торопится. — Он улыбнулся. — Выпьете чаю, Аркадий Петрович? На улице мороз.</p><p>На лакированном столике у окна стоял чайник, две чашки и блюдечко. На блюдечке лежали тёмные плотные кубики, похожие на мармелад.</p><p>Ёкан.</p><p>В секционной было тепло, а здесь мне стало холодно. Я смотрел на эти кубики и видел то, что видел вчера вечером на дне вскрытого желудка, под электрическим светом. Чай. Японские сладости. Аконит. Верёвки.</p><p>— Благодарю, — сказал я. Голос не подвёл. — Тороплюсь.</p><p>Ямада посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало. Потом на блюдечко. Потом снова на меня.</p><p>— Жаль, — сказал он. — В прошлый раз вам понравилось.</p><p>Я заметил его руки. Он держал их сложенными перед собой, но, когда поправлял очки, я увидел ладонь правой руки. Мозоль у основания указательного пальца и на ребре ладони. Такие мозоли бывают у тех, кто много лет держит меч. Не фотографический аппарат. Меч.</p><p>Когда я выходил, женщина в сером подала мне квитанцию на какой-то другой заказ. Наши пальцы коснулись. В квитанции был сложен клочок папиросной бумаги.</p><p>Я развернул его за углом, под фонарём. Карандашом, мелко, по-французски: «On te suit. Passe par la rue Chinoise». За тобой следят. Иди через Китайскую.</p><p>Я пошёл через Китайскую.</p><p>Это была ошибка. Или нет. Я до сих пор не знаю.</p><p>Китайская улица в сумерках была похожа на чужой город. Узкая, кривая, вся в вывесках с иероглифами, в запахе жареного кунжута, опиума и печного дыма. Лавки уже закрывались, хлопали ставни. Где-то играл на двухструнной скрипке старик, и звук был такой, будто кто-то плакал через нос.</p><p>Я свернул в проход между двумя лавками, чтобы срезать к Пекинской. И в эту секунду понял, что совершил вторую ошибку.</p><p>Сзади заскрипел снег. Я обернулся. Их было двое. Оба в стёганых куртках, в меховых шапках, похожие на корейских носильщиков. Один уже был в двух шагах. Второй стоял у входа в проход и смотрел на улицу.</p><p>Первый ударил ножом. Не в живот, не в грудь. Под левую лопатку. Туда.</p><p>Я не знаю, что меня спасло. Наверное, то, что я ждал именно этого. Я ждал этого удара с той секунды, как увидел своё лицо в зеркале. Я качнулся вбок, и нож прошёл по шинели, распоров сукно. Я ударил его локтем назад, не глядя, и попал во что-то твёрдое. Он охнул.</p><p>Второй бросился на меня спереди. В руке у него был шнурок. Тонкий, крепкий, с узлами на концах. Удавка. Он накинул её мне на шею одним движением, как фокусник, и рванул.</p><p>Мир сжался в точку. Я знал, что сейчас происходит у меня в шее. Сдавлены сонные артерии, сдавлена трахея, через восемь — десять секунд я потеряю сознание, через три-четыре минуты наступит смерть. Я описывал это в заключениях сто раз. Странгуляционная борозда, горизонтальная, замкнутая. Точечные кровоизлияния в конъюнктиве. Я никогда не думал, что буду чувствовать это изнутри.</p><p>Я вцепился в шнурок пальцами. Бесполезно. Я пытался ударить его ногой. Бесполезно. Шашка мешала, путалась, била меня по коленям. Наган был в кобуре, и я не мог до него дотянуться.</p><p>В глазах потемнело.</p><p>И тогда хлопнул выстрел. Негромкий, сухой, как будто кто-то сломал ветку. Удавка ослабла. Человек за моей спиной осел на снег, тихо, без крика.</p><p>Первый, с ножом, развернулся к выходу. Хлопнуло ещё раз. Он схватился за плечо, выронил нож и побежал — не к улице, а вглубь прохода, к забору. Перемахнул через него и исчез.</p><p>Я стоял на коленях в снегу, кашлял и держался за горло.</p><p>В проходе стояла женщина в тёмной шубке и в меховой шапочке. Правая рука у неё была в муфте. Из муфты шёл тонкий дымок.</p><p>— Я сказала тебе — через Китайскую, — сказала Вера Остроумова. — А не по Китайской через подворотни. Пятый год работаем вместе, Аркадий, а ты всё ходишь, где не велено.</p><p>Она вынула руку из муфты. В ней был плоский вороной пистолет. Браунинг девятисотого года.</p><p>— Спасибо, — прохрипел я. — Верочка.</p><p>Она остановилась. Посмотрела на меня так, будто я сказал что-то неприличное.</p><p>— Вера Андреевна, — сказала она. — Мы условились, поручик. И ты никогда в жизни не называл меня Верочкой.</p><p>Я промолчал. Это я умею. Молчать, когда сказал лишнее.</p><p>Человек с удавкой лежал на боку. Пуля вошла ему за ухо. Я подполз к нему на коленях — не мог не подползти, это профессиональное. Повернул к фонарю. Лицо скуластое, смуглое, корейская шапка, корейская куртка.</p><p>— Кореец, — сказала Вера.</p><p>— Нет.</p><p>Я стащил с него войлочный сапог. Под ним был носок из грубой ткани. Я стащил и носок. Большой палец ноги был отделён от остальных глубокой мозолью, натоптанной годами. Такая мозоль бывает только у тех, кто с детства носит гэта — японские деревянные сандалии с ремешком между пальцами.</p><p>— Японец, — сказал я. — Переодетый. Он всю жизнь ходил в гэта. Посмотрите на ногу.</p><p>Вера посмотрела. Потом на меня. Долго.</p><p>— Где ты этому научился? — спросила она.</p><p>— В книжке прочёл.</p><p>— В какой?</p><p>Я не ответил. Я и сам не знал, в какой книжке это написано. Я это видел своими глазами. В морге. В двадцать первом веке.</p><p>Заснул я под утро. Мне снилась секционная, Михалыч, шторм. Мне снилось, что я лежу на металлическом столе и сам себя вскрываю, а Вера Остроумова стоит у стены, держит руку в муфте и говорит: «Ты никогда не называл меня Верочкой».</p><p>Разбудил меня Прохор. Он тряс меня за плечо, и лицо у него было белое.</p><p>— Ваше благородие! Аркадий Петрович! Телеграмма из Артура! Японец ночью наш флот побил! Миноносцами! Война, ваше благородие!</p><p>Я сел на кровати.</p><p>— Я знаю, Прохор.</p><p>— Откуда ж вы знаете? Только с телеграфа принесли!</p><p>Я посмотрел в окно. Над Золотым Рогом вставало холодное солнце. Где-то на Светланской уже бил колокол.</p><p>Я много чего знал. Я знал, что «Ретвизан» сейчас сидит на мели у входа в гавань. Я знал, что к вечеру «Варяг» затопят в Чемульпо свои же. Я знал, чем кончится эта война.</p><p>Я не знал только одного: когда меня убьют.</p></section><section><title><p>Глава 3. Война</p></title><p>Война началась с колоколов.</p><p>К полудню двадцать седьмого звонили все церкви города разом, и звон стоял над Золотым Рогом, как дым. На Светланской было не протолкнуться. Люди шли к Успенскому собору, где служили молебен. Манифеста ещё не было: в Петербурге было пять утра, и государь его ещё не подписал. Но телеграмму из Артура знал уже весь город, и войне манифест был не нужен. Лица у них были такие, какие я видел только на футбольных матчах и на похоронах: счастливые и испуганные сразу. Гимназисты в форменных шинелях пели «Боже, царя храни» и сбивались, затягивая по третьему разу. Какой-то купец в бобровой шубе плакал и кричал: «Шапками закидаем!» Ему хлопали.</p><p>Я стоял в толпе и думал, что знаю, сколько из этих гимназистов не вернётся с сопок Маньчжурии. Я знал цифру. Не по городу, а по стране. Её давала нам Нина Аркадьевна в девятом классе, и я её запомнил, потому что она была похожа на номер телефона. Я не хотел её помнить. Я хотел быть купцом в бобровой шубе. Ему было легче.</p><p>А на Алеутской, у японского торгового агентства, стояла очередь.</p><p>Японцы стояли семьями, с узлами, с плетёными корзинами, с детьми на спинах. Парикмахеры, прачки, фотографы, лавочники, повара из японских ресторанчиков на Пекинской. Их было много, гораздо больше, чем я думал. Город жил с ними бок о бок почти тридцать лет, стригся у них, стирал у них бельё, ел их рис. Теперь они записывались на пароход до Нагасаки, молча, не глядя по сторонам. Парохода не было. Говорили, придёт английский, через несколько дней, и ещё будет ждать ледокола. Три дня назад торговый агент Каваками уверял своих, что войны не будет. Теперь он сам стоял на крыльце со списком. Толпа обходила очередь, как обходят похоронную процессию. Кто-то свистнул. Кто-то бросил снежок. Очередь качнулась к дверям, и девочка лет пяти в ватном кимоно уронила тряпичную куклу. Мать не остановилась её поднять.</p><p>Я поднял куклу и подошёл. Мать посмотрела на меня, на мой мундир, на погоны, и в глазах у неё был такой страх, что я чуть не отдал ей честь. Она взяла куклу, поклонилась и шагнула вперёд, за остальными. Девочка обернулась и смотрела на меня через плечо матери, пока очередь не втянула их в двери агентства.</p><p>Среди этих людей были шпионы. Я знал это точно. Большая часть шпионов уедет с ними, чтобы потом вернуться в другом обличье. Но кто-то оставался. Кто-то, кто ходит в гэта с детства, надевал сейчас корейскую куртку и меховую шапку и спускался в подвалы Миллионки.</p><p>Кречетов нашёл меня у собора.</p><p>— Аркаша! Ну, брат, ну, герой! — Он хлопнул меня по спине, и я опять вздрогнул. — Мне Остроумова рассказала. Двое на Китайской, одного уложила, второй утёк. Она говорит, это ты японца по ноге опознал. Это как?</p><p>— По мозоли. Он гэта носил.</p><p>— Голова! — Кречетов захохотал. — Сабуров тебя ждёт. Мой китаец ночью прибежал. Есть у меня дело — пальчики оближешь.</p><p>Сабуров стоял у карты и не обернулся, когда мы вошли.</p><p>— Японец с Китайской — Сато Ичиро, — сказал он. — Числился поваром в «Хиноде» на Пекинской. Неделю назад рассчитался и пропал. Значит, получил приказ остаться. Ротмистр, докладывайте.</p><p>— Мой китаец, лавочник с Семёновской, — сказал Кречетов, — видел, как в Корейскую слободку ночью пришли трое. Японцы, переодетые корейцами. Сидят в фанзе у старика Кима, над Куперовской падью. Ждут чего-то.</p><p>— Чего?</p><p>— Ночи, видно. Или человека.</p><p>Сабуров наконец повернулся. Посмотрел на Кречетова, потом на меня.</p><p>— Брать живыми, — сказал он. — Сегодня же. Мёртвые японцы мне не нужны, мёртвых японцев я и на пароходе насчитаю. Мне нужно знать, кто им тут велел остаться. Лунин, вы с ротмистром. Возьмите жандармов и казаков.</p><p>— Слушаюсь, — сказал я. Это слово я выучил за сутки лучше всех других.</p><p>Корейская слободка лежала на склоне сопки, над Куперовской падью. Низкие фанзы с соломенными крышами, глиняные стены, дым из труб, проложенных прямо под полом. Узкие улочки, похожие на тропинки, и снег, утоптанный до желтизны. Нас ждали шестеро жандармов и пара казаков. Унтер-офицер с рыжими усами доложил Кречетову, что фанза окружена, что в ней тихо, что дым идёт.</p><p>— Значит, топят, — сказал Кречетов. — Значит, дома. Аркаша, ты с задней стороны. Я с передней. Как прошлый раз.</p><p>Я не знал, как прошлый раз. Я пошёл туда, куда он показал.</p><p>В кобуре у меня был наган. Револьвер системы Нагана образца девяносто пятого года, семь патронов, калибр семь шестьдесят две. Я знал о нём всё, что можно узнать из учебника судебной баллистики. Знал, какие он оставляет раневые каналы. Знал, как выглядит пуля, извлечённая из тела. Ни разу в жизни из него не стрелял. Из оружия я стрелял только из ПМ, в тире, на военных сборах, пятнадцать лет назад. Мне поставили «удовлетворительно», потому что инструктор пожалел.</p><p>Утром Прохор, увидев, как я держу наган, отобрал его у меня, молча разрядил, зарядил снова и показал, как взводить курок большим пальцем, чтобы не тянуть тугой самовзвод.</p><p>— Вы, ваше благородие, после той капусты всё забыли, — сказал он. — Курок-то большим пальцем. А то в небо пуляете.</p><p>— Откуда знаешь, что пуляю?</p><p>— А вы держите его, как барышня веер.</p><p>Я вынул наган. Он был тяжёлый и холодный, как инструмент из секционной. Взвёл курок большим пальцем, как учил Прохор. Щёлкнуло.</p><p>Задняя стена фанзы выходила в огород, засыпанный снегом. За огородом начинался овраг. Я стал у плетня, за поленницей, рядом с молодым казаком с обмороженными щеками.</p><p>— Ваше благородие, — шепнул он. — А правда, что японец в темноте видит, как кошка?</p><p>— Неправда, — сказал я. — Я смотрел, там обычные глаза.</p><p>Казак посмотрел на меня с ужасом и уважением. Я понял, что сказал лишнее, и замолчал.</p><p>С передней стороны крикнули. Потом раздался удар — выбили дверь. И сразу, почти без паузы, выстрел. Сухой, короткий, совсем не похожий на кино. Потом ещё. Потом крик, русский мат и залп сразу из нескольких стволов.</p><p>Бумажная рама окна в задней стене разлетелась. Из неё вылетел человек. Маленький, быстрый, в чёрной стёганой куртке, с револьвером в руке. Он покатился по снегу, вскочил и выстрелил в нашу сторону, не целясь.</p><p>Казак рядом со мной охнул и сел в снег, держась за плечо.</p><p>Я выстрелил. Курок был взведён, спуск пошёл легко, и наган дёрнулся в руке, как живой. Пуля ударила в плетень в метре от японца, выбив щепу. Он даже не обернулся. Он перемахнул через плетень и побежал вниз, в овраг.</p><p>И я побежал за ним.</p><p>Я бежал потому, что японец, прыгая через плетень, что-то уронил. Маленький тёмный свёрток. Я подобрал его на бегу, сунул в карман шинели и побежал дальше. В овраг после недавнего снегопада намело по колено. Шашка била меня по ногам. Где-то позади кричал Кречетов: «Аркаша, назад! Аркаша!»</p><p>Овраг вёл вниз, к ручью. Японец бежал быстро, но снег был глубокий, и он вяз. Я бежал медленнее, но у меня были длинные ноги поручика Лунина, и эти ноги умели бегать по снегу лучше, чем я сам.</p><p>У ручья он обернулся и выстрелил. Пуля свистнула у самого уха — я впервые в жизни услышал, как свистит пуля, и звук был противный, как у комара размером с ворону. Я упал в снег. Он выстрелил ещё. Щёлкнуло вхолостую. Патроны кончились.</p><p>Он отбросил револьвер и выхватил нож. Короткий, прямой, с деревянной рукоятью. Присел, как кошка, и ждал.</p><p>Я встал. Наган в моей руке смотрел на него. Он смотрел на наган. Потом посмотрел мне в лицо и, кажется, понял, что я не выстрелю. Не потому что не хочу. Потому что не умею стрелять в человека, который стоит в трёх шагах и смотрит тебе в глаза.</p><p>Он прыгнул.</p><p>Я выстрелил — поздно. Пуля ушла в снег. Он ударил ножом, и я отшатнулся. Лезвие прорезало рукав шинели и мундира и обожгло мне руку. Не глубоко. Я почувствовал, как по предплечью потекло тёплое.</p><p>Мы упали в снег вместе. Он сверху. Он был лёгкий, но твёрдый, как деревяшка, и он знал, куда бить. Он ударил меня локтем в лицо, и в глазах потемнело. Нож снова поднялся.</p><p>У человека на шее, с каждой стороны, под углом нижней челюсти, есть место, где сонная артерия раздваивается. Там, в стенке артерии, сидят рецепторы, которые следят за давлением. Каротидный синус. Если по нему сильно ударить, сердце на секунду решает, что давление выросло, и сбрасывает обороты. Человек теряет сознание. Иногда — навсегда. Нас учили этому на кафедре, когда разбирали внезапные смерти в драках. Студенты называют это «выключатель».</p><p>Я ударил ребром ладони. Не глядя, на память, туда, где у всех людей на земле, хоть японцев, хоть русских, лежит этот проклятый синус.</p><p>Он обмяк. Нож выпал из пальцев. Он упал на меня лицом, и я почувствовал на своей щеке его дыхание. Живой. Слава богу, живой.</p><p>Я лежал в снегу под японским шпионом, с разрезанной рукой и разбитым носом, и смеялся. Не мог остановиться. Десять лет я изучал, как люди умирают от этого удара. Первый раз в жизни я им кого-то спас. Себя.</p><p>Я связал его его же поясом. Руки за спиной, туго, морским узлом, который знаю с детства, с отцовской лодки. Посадил спиной к камню у ручья. Он был без сознания, но дышал ровно, и пульс на шее был правильный.</p><p>Надо было звать своих. Я поднялся на край оврага. Фанза была метрах в трёхстах, наверху, оттуда шёл дым и доносились голоса.</p><p>— Сюда! — крикнул я. — Взял одного!</p><p>Никто не ответил. Ветер сносил голос. Я выругался и полез наверх по склону. Две минуты. Может, три. Наверху я увидел Кречетова — он шёл мне навстречу с наганом в руке, раскрасневшийся. За ним бежали двое жандармов.</p><p>— Аркаша! Жив? Где он?</p><p>— Внизу. У ручья. Связан. Живой.</p><p>— Ну, Аркаша! Ну, молодец! — Он хлопнул меня по плечу. — Двоих в фанзе положили, а третий с пулей в животе до вечера не доживёт. Только твой и остался!</p><p>Мы спустились в овраг вчетвером: у ручья нас догнал Прохор. Откуда он тут взялся, я не понял. Он шёл по моим следам, задыхаясь, с моей фуражкой в руке.</p><p>— Ваше благородие, фуражку-то обронили!</p><p>Я его не слушал. Я смотрел на камень у ручья.</p><p>Японец сидел там, где я его оставил. Спиной к камню, со связанными руками. Голова его была опущена на грудь, будто он заснул.</p><p>Я приподнял ему подбородок. Глаза были открыты. Пульса не было.</p><p>Я перевернул его на бок. В чёрной стёганой куртке, на спине, под левой лопаткой, была маленькая дырочка. Я разрезал куртку его же ножом. На смуглой коже, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника, была рана. Маленькая, восемь миллиметров.</p><p>Трёхлучевая. Звёздочкой.</p><p>Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. Я видел её позавчера вечером. В секционной, при электрическом свете, на спине человека, в теле которого теперь стоял.</p><p>— Кто его? — спросил Кречетов за моей спиной. Голос его был спокойный. Удивления в нём не было.</p><p>— Не знаю.</p><p>— Свои же, — сказал Кречетов. — Японцы своих не оставляют живыми, чтобы не болтали. Где-то тут ещё один бегал. Унтер, обыскать овраг!</p><p>Жандармы разбежались по оврагу. Прохор стоял рядом со мной и крестился, держа мою фуражку у груди. А наверху, на краю оврага, остановились санки, и из них вылез подполковник Сабуров. Он посмотрел вниз, на нас, на мёртвого японца, и ничего не сказал.</p><p>Я огляделся. Три минуты. Человек со связанными руками у ручья. Снег вокруг истоптан моими следами, следами японца, следами Кречетова, жандармов, Прохора. Кто угодно мог спуститься сюда, пока меня не было. Кто угодно мог подойти к нему сзади.</p><p>Отпустили и в спину, сказал Михалыч. Так свои убивают.</p><p>В кармане шинели у меня лежал свёрток. Я нащупал его пальцами. Сухая бумага, а в ней что-то твёрдое, похожее на корешки. Я не стал его вынимать. Я и так знал, что там. Нюх судмедэксперта не обманешь: от свёртка шёл тот самый горьковатый запах сушёной травы, который я поймал позавчера в желудке поручика Лунина.</p><p>Корень борца. Аконит.</p><p>Наверху, у фанзы, на снегу сидел казак с обмороженными щеками, тот самый, что спрашивал про японские глаза. Он держался за плечо, и между пальцами у него сочилось красное. Над ним стоял унтер и говорил: «Терпи, терпи, сейчас фельдшера пришлют». Фельдшера, как я понял, должны были прислать к вечеру.</p><p>Я опустился рядом на колени и отвёл его руку. Пуля вошла в мякоть плеча спереди и вышла сзади, над лопаткой. Сквозное. Кость цела, крупные сосуды целы, иначе он бы уже не сидел. Кровь тёмная, течёт, а не бьёт.</p><p>— Жить будешь, — сказал я. — Плясать тоже. Как звать?</p><p>— Федот, ваше благородие.</p><p>— Терпи, Федот.</p><p>Я отрезал от его же рубахи две полосы, сложил подушечками, прижал к входному и выходному отверстию и перетянул крест-накрест поясом. Руки работали сами, быстро, как десять лет работали в секционной. Только там никто не дышал мне в лицо и не смотрел снизу с таким доверием, будто я Господь Бог.</p><p>Унтер смотрел на меня, открыв рот.</p><p>— Ваше благородие, вы что, по медицинской части учились?</p><p>— В книжке прочёл.</p><p>Я уже второй раз за день говорил про книжку. Скоро мне придётся её написать, чтобы было на что ссылаться.</p><p>Федот поймал мою руку здоровой рукой и вдруг поцеловал её. Я выдернул руку, и мне стало стыдно — не за него, а за себя. В моём времени людям, которые спасают жизнь, руки не целуют. Им пишут жалобы, если что-то пошло не так.</p><p>Вечером ко мне пришла невеста.</p><p>Прохор доложил о ней шёпотом, с таким лицом, будто доложил о генерал-губернаторе, и я едва успел надеть мундир. Она вошла вместе с матерью, полной дамой в лисьей ротонде, которая сразу села у печки и сделала вид, что её тут нет.</p><p>Ольга Николаевна Бахметьева. Двадцать два года. Светлые волосы под меховой шапочкой, румянец от мороза, серые глаза, в которых было столько тревоги и столько любви, что мне захотелось провалиться обратно в двадцать первый век. Эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели на человека, которого я вскрыл.</p><p>— Аркадий, — сказала она. — Говорят, вас ранили.</p><p>— Царапина.</p><p>Она взяла мою перевязанную руку обеими ладонями, осторожно, как берут птицу.</p><p>— Вы мне обещали, — сказала она тихо, чтобы не слышала мать. — Вы обещали, что, если будет война, мы объявим до Великого поста. Чтобы я была ваша невеста перед всеми, а не только перед вами.</p><p>Я не знал, что Лунин ей обещал. Я знал только, что через какое-то время — через неделю, через месяц, через год — она будет ходить к Токаревскому маяку в чёрном и бросать цветы в воду. Каждое воскресенье. До самой революции.</p><p>— Объявим, — сказал я. — Обязательно.</p><p>Она посмотрела на меня, и в её серых глазах что-то дрогнуло.</p><p>— Вы на меня смотрите, как будто прощаетесь.</p><p>— Война, Оля.</p><p>— Вы никогда меня так не называли. — Она улыбнулась, но улыбка вышла неуверенная. — Вы всегда — Ольга Николаевна. Даже когда целуете.</p><p>Второй раз за два дня мне говорили одно и то же. Ты никогда меня так не называл. Лунин был человеком, который называл женщин полным именем. А я был человеком, который это имя не знал.</p><p>Когда они ушли, Прохор долго молчал, потом сказал, глядя в печку:</p><p>— Хорошая барышня. Убиваться будет.</p><p>— По ком?</p><p>Прохор не ответил. Подбросил полено и вышел.</p><p>Я долго сидел один и думал о том, что не уберёг пленного, которого сам связал, и обманываю женщину, которая его любит. И что из этих двух вещей вторая почему-то тяжелее.</p><p>Вера пришла ночью, через чёрный ход. Прохор впустил её без звука, будто делал это сто раз. Наверное, и делал. Она сняла шапочку, но не шубку. Села на стул у двери, как гость, который не собирается задерживаться.</p><p>— Ямада передаёт ателье китайцу Вану, — сказала она без предисловий. — Завтра бумаги, потом он запишется на пароход до Нагасаки, как все, когда пароход придёт. Официально. Неофициально он никуда не уедет, я знаю его повадки. Но пластинки он вывезет или уничтожит. Всё, что он снимал за пять лет. Крейсера, батареи, бухты, офицеров. Лаборатория у него во дворе, за складом. Ключ я сделала.</p><p>— Когда?</p><p>— Завтра ночью. После его последнего ужина в «Хиноде». Он там прощается с людьми Каваками. — Она помолчала. — Аркадий, мне нужен прежний Лунин. Не этот.</p><p>— А этот чем плох?</p><p>— Этот полчаса назад смотрел на меня, как на незнакомку. — Она встала. — Этот называет меня Верочкой. Этот стреляет в небо, а потом бьёт японца по шее так, что тот падает, как подкошенный. Прохор мне рассказал. Этот угадывает японцев по ногам. Этот боится чашки чая.</p><p>Я молчал.</p><p>— Помнишь Посьет? — спросила она вдруг.</p><p>— Помню.</p><p>— Мы никогда не были в Посьете, — сказала Вера Андреевна Остроумова. — Ни ты, ни я.</p><p>Она надела шапочку и ушла, не попрощавшись. Прохор закрыл за ней дверь и посмотрел на меня с упрёком, как на ребёнка, который разбил вазу.</p><p>Я сидел у лампы и держал в ладони часы. Они шли вперёд. Тик-так, как положено. Я открыл внутреннюю крышку. «А. Л. отъ О. Б. 1903». Ольга Бахметьева. Она подарила их ему год назад, к именинам. А он носил их у сердца в тот вечер, когда пил чай у маяка.</p><p>В кармане шинели лежал аконит. На столе — квитанция № 117. Где-то в городе ходил человек со стилетом, который сегодня за три минуты спустился в овраг и вернулся незамеченным. Он был одним из нас. Он стоял сегодня рядом со мной у ручья.</p><p>Я не знал, когда меня убьют. Я знал только как.</p><p>Я сам делал вскрытие.</p></section><section><title><p>Глава 4. Фотолаборатория</p></title><p>Замок открылся с третьего раза. Как моя машина.</p><p>Вера держала фонарь с красным стеклом, прикрывая его полой шубки, а я ковырял в скважине ключом, который она сделала по восковому слепку. Ключ был грубый, самодельный, и замок сопротивлялся, будто знал, кого впускает.</p><p>Двор за домом Кунста был засыпан снегом, который выпал на днях и ещё не успел слежаться. Шёл второй час ночи. Луны не было: она взойдёт позже, узким огрызком над Чуркиным. Темнота была нам на руку. В отсвете уличного фонаря я различал склад с дровами, сарай, низкая пристройка с маленьким оконцем, закрашенным изнутри чёрной краской. Лаборатория. Прохор остался у ворот, в тени, с наганом за пазухой и со свистком в зубах. Он сам напросился.</p><p>— Я, ваше благородие, при вас пятый год. И при барышне тоже, — сказал он, когда я попытался его отговорить. — Куда вы, туда и я. Никак невозможно иначе.</p><p>Замок щёлкнул.</p><p>Внутри пахло так, как пахнет в старых лабораториях: уксусом, эфиром, серой и чем-то сладким, химическим. Вера закрыла за нами дверь и открыла фонарь. Красный свет залил тесную комнату, и она стала похожа на внутренность человека, какой её видят хирурги. Полки, полки, полки. Ванночки на столе. Бутыли с притёртыми пробками. Над столом натянута верёвка, и на ней прищепками висят отпечатки, сохнут. В углу — железная лестница на чердак.</p><p>— Не трогай ничего голыми руками, — сказала Вера и бросила мне нитяные перчатки. — Он поймёт.</p><p>Я надел. Мне было не привыкать. Я десять лет не трогал ничего голыми руками.</p><p>На полках стояли деревянные ящички, длинные, узкие, с прорезями внутри. В каждой прорези — стеклянная пластинка. Негатив. Ящички были подписаны тушью, иероглифами. Вера шла вдоль полок, подносила фонарь и читала, шевеля губами.</p><p>— Ты читаешь по-японски, — сказал я. Это было не очень умно с моей стороны.</p><p>Она остановилась и посмотрела на меня через плечо.</p><p>— Я выросла в Нагасаки, Аркадий. Отец двенадцать лет служил в консульстве. У меня была японская няня. Я говорила по-японски раньше, чем по-русски. Ты это знаешь. Ты сам меня Сабурову рекомендовал.</p><p>— Забыл.</p><p>— Ты много чего забыл за три дня.</p><p>Она пошла дальше. Я шёл за ней и смотрел на её руки в нитяных перчатках, как они касаются ящичков, бережно, быстро, без лишних движений. Так касаются тел хорошие патологоанатомы.</p><p>— «Россия», — читала Вера. — «Громобой». «Рюрик». «Богатырь». Это крейсера, все четыре. Девятьсот третий год, у Эгершельда, с разных ракурсов. Это батареи на Русском. Это Посьет. Это Шкотово. — Она вынула пластинку и посмотрела на свет. — Это бухта Улисс, вид сверху, с сопки. Видишь, вон там вешки? Это фарватер.</p><p>На одной из полок, отдельно, лежала папка из чёрной клеёнки. Вера раскрыла её. Внутри была калька — тонкая, полупрозрачная, с тушевыми линиями. Береговая линия, цифры глубин, кружки, крестики, стрелки.</p><p>— Уссурийский залив, — сказала она и побледнела так, что это было видно даже в красном свете. — Минные заграждения. План постановки. С номерами банок. Аркадий, ставить их начнут, как только сойдёт лёд. Об этом знают пять человек в крепости.</p><p>— Шесть, — сказал я. — Пятеро и Ямада. А один из пятерых ему это продал.</p><p>Она посмотрела на меня. Долго. Потом сложила кальку и сунула её за корсаж.</p><p>Отдельно, на нижней полке, стоял ящичек с номерами заказов. Сто, сто один, сто два. Портреты, свадьбы, групповые снимки. Я присел и стал перебирать. Сто пятнадцать. Сто шестнадцать. Сто восемнадцать.</p><p>Прорезь сто семнадцать была пуста.</p><p>— Мой заказ, — сказал я. — Негатива нет.</p><p>— Ты фотографировался двадцать четвёртого, — сказала Вера. — Я помню. Ты пришёл не один.</p><p>— С кем?</p><p>Она посмотрела на меня так, что я понял: этот вопрос задавать было нельзя.</p><p>— Ты меня спрашиваешь, с кем ты сам пришёл?</p><p>Я не ответил. Я смотрел на пустую прорезь. Квитанция № 117, принята двадцать четвёртого января. Её найдут на моём теле через сто двадцать два года. Портрет кабинетный, два экземпляра. На этом портрете был Лунин и кто-то ещё. И кто-то, кто знал, что на этой пластинке, забрал её отсюда раньше нас.</p><p>Снаружи свистнул Прохор.</p><p>Один раз. Коротко. Потом второй, длиннее. Потом свист оборвался, как обрезанный.</p><p>Вера захлопнула фонарь. Стало темно. Абсолютно, по-настоящему темно — так темно бывает только в фотолабораториях и в могилах. Я слышал, как она дышит рядом со мной. Слышал, как в её муфте щёлкнул предохранитель.</p><p>Дверь открылась.</p><p>В проёме на фоне белого снега стояли трое. Чёрные силуэты, плоские, как вырезанные из бумаги. У одного в руке был фонарь, закрытый шторкой. У двоих — что-то длинное. Не винтовки. Мечи. Короткие, чуть изогнутые, как в кино про самураев, которое я смотрел в детстве по видику.</p><p>Из темноты за ними спокойно, вежливо сказал знакомый голос:</p><p>— Вера-сан. Я так и думал, что вы придёте сегодня. Вы всегда были прилежной ученицей.</p><p>Ямада.</p><p>Вера выстрелила на голос. Сразу, без предупреждения. Вспышка из муфты на мгновение осветила дверь, и я увидел, как один силуэт отшатнулся, а другой метнулся внутрь, низко, по-кошачьи. Потом снова стало темно. Темно и тесно, и в этой темноте был человек с мечом, и он знал, где мы, потому что видел вспышку.</p><p>Я выстрелил туда, где он должен был быть. Наган рявкнул, как пушка, в тесной комнате, и от звука у меня заложило уши. Зазвенело стекло — я попал в полку с бутылями. Резко запахло уксусом и эфиром. Что-то свистнуло у моего лица, и с полки над головой посыпались пластинки, разбиваясь об пол.</p><p>На фотографических курсах, которые я в шестнадцать лет посещал целый месяц, пока не бросил ради девочки из параллельного класса, нам показывали, как снимали в старину в темноте. Магниевая вспышка. Порошок магния насыпали в желобок на палочке, поджигали кремнём, и он вспыхивал так, что люди на старых групповых снимках все до одного щурились.</p><p>На столе у Ямады, рядом с ванночками, я видел такой желобок. Я видел его, когда Вера открывала фонарь. Длинная деревянная ручка, металлический лоток, кремнёвое колёсико.</p><p>Я нащупал край стола. Ванночка. Бутыль. Пальцы наткнулись на деревянную ручку.</p><p>— Вера, — сказал я в темноту. — Закрой глаза.</p><p>— Что?</p><p>— Закрой глаза!</p><p>Я закрыл свои, поднял лоток над головой и крутанул колёсико.</p><p>Мир стал белым. Даже сквозь веки. Даже сквозь ладонь, которой я прикрылся. Магний вспыхнул с шипением, как сотня спичек разом, и комнату залило светом, которого в 1904 году не видели нигде, кроме фотоателье и молний. Кто-то закричал по-японски. Не от боли. От слепоты.</p><p>Я открыл глаза. Пока ещё было светло от гаснущего магния, я увидел всё. Японец с мечом стоял в метре от Веры, закрыв лицо локтем, слепой, как новорождённый котёнок. Второй, в дверях, держался за глаза обеими руками. Третьего не было — его уложила первая пуля Веры, он лежал на пороге лицом в снег.</p><p>А в глубине двора, у ворот, стоял Ямада. Он смотрел не на вспышку. Он, видимо, отвернулся заранее, как фотограф, который знает, что сейчас будет. Он смотрел на меня.</p><p>Вера выстрелила в японца с мечом. Он упал. Я выстрелил в того, что в дверях, и, наверное, первый раз в жизни попал — он сложился пополам и сел в снег. Я не почувствовал ничего. Ни ужаса, ни торжества. Я почувствовал это потом, ночью. А тогда я просто подумал: проникающее ранение брюшной полости, нужна операция в течение двух часов, иначе перитонит.</p><p>Ямада развернулся и побежал. Не к воротам. К пристройке, к пожарной лестнице, наверх.</p><p>— Прохор! — крикнул я, выскакивая во двор.</p><p>Прохор лежал у ворот, в снегу, лицом вниз. Я перевернул его. Дышал. На затылке шишка, рассечённая кожа, кровь. Ударили сзади, чем-то тупым и тяжёлым. Очнётся с головной болью и с очень плохим настроением.</p><p>— Живой, — сказал я Вере. — Догоняем.</p><p>Ямада был уже на крыше пристройки. Оттуда — на крышу дома Кунста, железную, крутую, заснеженную. Он бежал по ней легко, как по тротуару, будто всю жизнь только и делал, что бегал по крышам. Может, так оно и было.</p><p>Я полез следом. Лестница была ледяная, перекладины жгли ладони через перчатки. Шашка цеплялась за каждую перекладину. На середине я её отстегнул и бросил вниз. Лунин бы не простил. Лунина здесь не было.</p><p>Крыша. Ветер. Под ногами скользкое кровельное железо и снег. Внизу Светланская, пустая, с одиноким фонарём, с извозчиком, который спал на облучке. Впереди, метрах в тридцати, бежала тёмная фигура в европейском пальто. Ямада перепрыгнул на соседнюю крышу, ниже на этаж. Я прыгнул за ним.</p><p>Это было глупо. Это было самое глупое, что я делал в жизни, включая женитьбу. Я пролетел два метра пустоты и шлёпнулся на соседнюю крышу так, что из меня вышибло дух. Покатился по скату вниз, к краю, за которым был двор и пятнадцать метров до брусчатки. Пальцы скребли по железу. Я вцепился в водосточный желоб на самом краю. Желоб застонал, но выдержал.</p><p>Надо мной появилось лицо Веры. Она сидела на коньке крыши, верхом, как на лошади. Протянула руку.</p><p>— Давай.</p><p>Я дал. Она вытащила меня с неожиданной силой, такой, какая бывает у маленьких женщин, которые с детства занимались чем-то очень трудным.</p><p>— Ты стрелять разучился, — сказала она, тяжело дыша. — Бегать по крышам разучился. Шашку бросил. Что ты ещё забыл, Аркадий?</p><p>— Я и не умел, — сказал я. Честно.</p><p>Она посмотрела на меня так, что я пожалел об этой честности. Но спорить было некогда. Ямада спускался по водосточной трубе на Светланскую.</p><p>Мы спустились за ним. Я — по трубе, обдирая ладони. Вера — по пожарной лестнице, быстрее меня. Ямада перебежал Светланскую мимо спящего извозчика и нырнул в проходной двор напротив. Мы — за ним, через двор, между складами, вниз по обледенелым ступеням. Внизу была набережная Золотого Рога, а за ней лёд. Белый, гладкий, до самого Чуркина. Над Чуркиным как раз поднимался узкий серп луны, обглоданный с одного бока, и в его свете лёд светился сам. И посреди этого льда, наискосок через бухту, тянулась чёрная полоса открытой воды, которую утром проложил ледокол.</p><p>Ямада бежал по льду. Прямо к этой полосе.</p><p>Я спрыгнул на лёд и побежал за ним. Лёд был скользкий, как на катке. Я упал два раза. Я слышал, как сзади бежит Вера и как стучат её каблучки, и думал, что ни одна женщина в моей жизни не бегала за мной по льду. Обычно наоборот.</p><p>Ямада добежал до края полыньи. Ширина её была метра три. Чёрная вода дымилась на морозе, над ней висел пар, похожий на туман. Он обернулся.</p><p>Я остановился в десяти шагах и поднял наган. Курок большим пальцем, как учил Прохор. Щёлкнуло.</p><p>— Стоять! — крикнул я. — Стрелять буду!</p><p>Ямада улыбнулся. Я видел его улыбку в слабом свете серпа и снега — вежливую, спокойную, как у провизора.</p><p>— Вы не Лунин, — сказал он по-русски, негромко, но я услышал каждое слово. — Лунин стрелял бы без предупреждения. Лунин не бросил бы шашку. И Лунин выпил бы мой чай.</p><p>Он разбежался и прыгнул.</p><p>Я выстрелил. Пуля попала — я видел, как его дёрнуло в воздухе, как рука взметнулась к плечу. Он упал на край льдины на той стороне полыньи, наполовину в воду. Выкарабкался. И побежал дальше, в пар, в туман над открытой водой, к тёмному силуэту ледокола, стоявшего у причала.</p><p>Я выстрелил ещё раз, в туман. Потом ещё. Наган щёлкнул вхолостую.</p><p>Лёд подо мной хрустнул.</p><p>Я слишком близко подбежал к краю. Тонкий молодой лёд у полыньи, ещё не схватившийся как следует, треснул, как стекло, и моя нога ушла в воду по колено. Холод ударил так, что я закричал. Вода Японского моря в январе подо льдом — минус полтора, минус два. Солёная, она не замерзает и при минусе. Через пятнадцать минут переохлаждение, через тридцать — смерть. Я это тоже описывал в заключениях.</p><p>Что-то дёрнуло меня назад. Вера схватила меня за портупею обеими руками и тянула на себя, упираясь каблуками в лёд. Мы повалились вместе, и я оказался на ней, лицом к её лицу, в сантиметре от её губ, и от неё пахло морозом, порохом и чем-то сладким, химическим, как в фотолаборатории.</p><p>Мы лежали так секунду. Может, две. Потом она меня оттолкнула.</p><p>— Вставай. Ногу разотри снегом, а то отморозишь.</p><p>Снегом растирать нельзя, хотел я сказать. Это миф, это повреждает кожу, надо согревать постепенно. Я ничего не сказал. В девятьсот четвёртом году растирали снегом, и спорить было не время.</p><p>На набережной загремели сапоги, замелькали фонари. Жандармы. Человек десять. И впереди, огромный, в шинели нараспашку, с наганом в руке — Кречетов.</p><p>— Аркаша! Вера Андреевна! Живы? — Он спрыгнул на лёд и подбежал к нам. — Я у Бахметьевых в карты играл, слышу — стрельба на Светланской. Бегом сюда. Кто? Ямада?</p><p>— Ушёл, — сказала Вера. — Ранен. Туда, к ледоколу.</p><p>— Найдём. — Кречетов повернулся к жандармам. — Унтер, оцепить причал! Ледокол обыскать! Каждую шлюпку! — Потом снова к нам. — Что в лаборатории?</p><p>Вера посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.</p><p>— Пластинки, — сказал я. — Много. Крейсера, батареи.</p><p>— Отлично! Всё изымем, всё в управление. — Кречетов хлопнул меня по плечу. — Ну, Аркаша! Второй раз за три дня! Тебя к Владимиру представят!</p><p>Он ушёл командовать. Мы с Верой остались на льду. Она молчала. Калька с минными заграждениями лежала у неё за корсажем. Об этом Кречетову она не сказала. И я тоже.</p><p>От Бахметьевых до Светланской было десять минут быстрым шагом. Он прибежал через пять.</p><p>Прохора мы отвезли домой на извозчике. Он очнулся по дороге, долго ругался, потом извинялся за то, что ругался при барышне, потом опять ругался. Дома я промыл ему рану, наложил три шва обычной швейной иглой, прокалённой на свечке, и шёлковой ниткой, вымоченной в водке. Прохор не пикнул. Вера держала лампу и смотрела на мои руки.</p><p>— Это ничего, — сказал Прохор, когда я завязывал последний узел. — Это пустяк. Меня под Шипкой турок прикладом приложил, так я три дня лежал, думали, преставился. Отпевать собрались. Батюшка уже кадило раздувал. А я открыл глаза и говорю: батюшка, а табачку нету? Он кадило уронил и бежать. До сих пор, поди, бежит.</p><p>— А турок?</p><p>— А турка я, ваше благородие, падая, на штык свой надел. Сам того не заметил. Очнулся — я живой, а он мёртвый, и штык мой в нём. — Прохор помолчал. — Вот так оно на войне. Кто кого ударил, тот ещё не победил. Кто последним глаза открыл, тот и живой.</p><p>Он закрыл глаза и через минуту захрапел. Я сидел и думал, что эта байка про меня. Я тоже открыл глаза последним. Только не знал ещё, кто в этой истории турок.</p><p>Когда Прохор заснул, мы сели у печки. Я разулся. Нога была красная, но живая.</p><p>— Он назвал тебя ученицей, — сказал я.</p><p>Вера долго смотрела в огонь. Отблески ходили по её лицу, и оно казалось то совсем девичьим, то старше её лет.</p><p>— Он учил меня ретуши, — сказала она наконец. — Три года назад, когда Сабуров меня к нему устроил. Терпеливо. Ласково даже. Показывал, как убирать с лица морщины кисточкой, как сделать купчиху стройнее, а гимназиста — старше. Говорил: фотография — это не правда, Вера-сан. Фотография — это то, что человек хочет о себе думать. — Она усмехнулась. — Я три года каждый день сидела в двух шагах от японского резидента и пила с ним чай. Он мне на Рождество подарил веер. Я его до сих пор храню.</p><p>— Зачем?</p><p>— Чтобы помнить, что веер — тоже оружие. — Она повернулась ко мне. — А ты? Ты у него чай пил. Двадцать четвёртого. Я видела. Ты пил, смеялся, хвалил его ёкан. А сегодня ты на этот ёкан смотрел, как на змею.</p><p>Я не знал, что ответить. Я мог бы сказать ей правду. Что я видел этот ёкан на дне вскрытого желудка. Что человек, который пил этот чай и смеялся, лежит в морге через сто двадцать два года. Что я его вскрывал.</p><p>Я не сказал. Меня бы увезли в лечебницу. Или хуже — она бы мне поверила.</p><p>— Я не люблю сладкое, — сказал я.</p><p>— С каких пор?</p><p>— С позавчера.</p><p>Она покачала головой и снова отвернулась к огню. Но я видел, что она улыбается. Чуть-чуть, краешком губ, как будто это было запрещено уставом.</p><p>Тогда я вспомнил про карман.</p><p>В лаборатории, в последнюю секунду перед свистком Прохора, я снял с верёвки один отпечаток. Не знаю зачем. Он висел с краю, на отдельной прищепке, и я взял его машинально, как берут со стола в морге бумажку, которая может оказаться важной.</p><p>Я достал его. Он помялся, но был цел.</p><p>Это был мой портрет. То есть портрет поручика Лунина. Анфас, в мундире, на фоне бархатной драпировки. Под портретом, на белом поле, тушью, тонкой кистью, были выведены японские знаки. Несколько знаков сверху и два внизу, отдельно, крупнее.</p><p>Я протянул его Вере.</p><p>— Прочти.</p><p>Она взяла снимок, поднесла к лампе. Лицо у неё стало неподвижным.</p><p>— Сверху — твоя фамилия, — сказала она. — Катаканой. «Ру-ни-н». Так японцы пишут иностранные имена. А внизу…</p><p>Она замолчала.</p><p>— Что внизу?</p><p>— Внизу два иероглифа. «Светильник» и «подставка». Вместе читается «то̄дай».</p><p>— Что это значит?</p><p>Вера подняла на меня глаза.</p><p>— Маяк, — сказала она.</p><p>Я взял снимок у неё из рук. Лунин смотрел на меня с фотографии спокойно и прямо, как смотрят люди, которые ещё ничего не знают. Под ним стояли два иероглифа. Светильник и подставка. Место было назначено.</p><p>Когда — там написано не было.</p></section><section><title><p>Глава 5. Обстрел</p></title><p>Японцы пришли в воскресенье, к обеду. Как гости, которых никто не звал, но все ждали.</p><p>Прохор разбудил меня в восьмом часу, без стука, с кувшином в одной руке и с новостью в другой.</p><p>— Ваше благородие, с Аскольда дали знать. Японец идёт. Семь вымпелов. Дым на полнеба.</p><p>— Куда идёт?</p><p>— А кто ж его знает. К нам, видать. Больше тут идти некуда.</p><p>Я лёг обратно и посмотрел в потолок. Трещина от угла до лампы была на месте. За месяц я к ней привык. Я вообще ко многому привык за месяц. К усам. К шашке, которая больше не била меня по ногам, потому что я научился придерживать её левой рукой, как все. К тому, что меня зовут Аркадием Петровичем и что я на это отзываюсь.</p><p>Не привык только к одному. Каждое утро, просыпаясь, я первым делом трогал левую лопатку. Проверял, нет ли там дырочки в восемь миллиметров.</p><p>Дырочки не было.</p><p>Пока.</p><p>За месяц много чего случилось и ничего не случилось. Ямада пропал. Кречетов с жандармами двое суток обыскивал ледокол, причал, склады, джонки, вмёрзшие в лёд у Семёновского ковша. Нашли кровь на льду у кромки полыньи и японскую туфлю без пары. Ямады не нашли. Ателье «Фудзи» опечатали. Китаец Ван, которому Ямада передал дело, клялся, что видел хозяина в последний раз двадцать восьмого, за ужином, и что хозяин был весел и пел.</p><p>Кальку с минными заграждениями Вера отдала Сабурову сама, из рук в руки, без Кречетова. Сабуров смотрел на неё сквозь пенсне долго, минуты две. Потом сказал: «План переделают». И больше об этом никто не говорил.</p><p>Я учился стрелять. Прохор водил меня за Гнилой угол, на пустырь, ставил на снег пустые пивные бутылки и смотрел, как я в них не попадаю. На второй неделе я попал в одну. На третьей — в три из семи. Прохор сказал, что это уже не барышня с веером, а барышня с зонтиком, и что зонтиком при случае тоже можно убить.</p><p>Великий пост начался девятого февраля. Мы с Ольгой Николаевной помолвку не объявили. Она не напоминала. Она приходила по средам с матерью, сидела у печки, пила чай с баранками, потому что сахар в пост её мать не одобряла, и смотрела на меня так, будто я уже уезжаю. Я не знал, что ей сказать. Поэтому говорил про погоду.</p><p>Погода, надо сказать, давала поводы. Такой зимы во Владивостоке не помнили даже старожилы. Мороз стоял за двадцать, бухта промёрзла так, что по Золотому Рогу ездили на санях к Чуркину, а ледокол ходил взад-вперёд, как сторож, чтобы крейсера совсем не вмёрзли. Уссурийский залив был забит льдом до горизонта.</p><p>Я встал, оделся, сам застегнул все крючки, чем вызвал у Прохора тихую гордость, как у матери, чей сын впервые сам завязал шнурки.</p><p>В штабе крепости было тихо и страшно. Так бывает в приёмном покое, когда уже позвонили со скорой, но ещё не привезли. Офицеры ходили быстро и говорили вполголоса. На лестнице я столкнулся с Кречетовым. Он был свежий, румяный, пахнул одеколоном и улыбался.</p><p>— Аркаша! Слыхал? Камимура в гости пожаловал. Пять броненосных, два лёгких. Мне с Аскольда всё по номерам передали. Молодцы наблюдатели, представлю к медали.</p><p>— Что будут делать?</p><p>— А что они могут? — Кречетов пожал плечами. — Покрутятся и уйдут. Лёд же. В Золотой Рог им не пройти, у входа батареи. Постреляют для приличия по воде. Для газет.</p><p>Он хлопнул меня по плечу и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньку. Я смотрел ему вслед и думал, что для человека, у которого японская эскадра у порога, он подозрительно хорошо выспался.</p><p>В обед японцы открыли огонь.</p><p>Я был в Матросской слободке. Сабуров послал меня к фельдшеру Флотского экипажа за списком корейцев, нанятых на угольную погрузку. Списки были его страстью. Он верил, что любой шпион рано или поздно попадает в какой-нибудь список и что надо только уметь читать.</p><p>Первый снаряд прошёл над головой с таким звуком, будто по небу протащили железную бочку. Я даже не пригнулся. Я просто не понял, что это. Потом где-то за сопкой, в долине речки Объяснения, ухнуло, и земля под ногами вздрогнула, как живая.</p><p>Второй я уже понял.</p><p>Он разорвался во дворе казарм экипажа, метрах в ста от меня. Сначала был свет. Потом звук, такой плотный, что его можно было потрогать. Потом с неба посыпались мёрзлые комья земли, щепки и снег. Где-то заржала лошадь. Где-то закричали.</p><p>Я побежал на крик. Это было не геройство. Это была профессия. Десять лет я приезжал туда, где кричат. Только раньше я приезжал, когда уже переставали.</p><p>Во дворе экипажа, у поленницы, лежали люди. Пятеро. Четверо шевелились, сидели, держались за руки и лица, ругались и звали фельдшера. Пятый не шевелился.</p><p>Молодой матрос, лет двадцати. Шапка отлетела в сторону. Он лежал на спине, и снег под его правым бедром быстро становился чёрным. В тени поленницы кровь на снегу всегда кажется чёрной.</p><p>Я встал на колени и разрезал штанину ножом. Осколок вошёл в бедро спереди, чуть ниже паха, и вышел сбоку. Кровь не текла. Она шла толчками, в такт сердцу, ярко-алая, с пеной.</p><p>Бедренная артерия. Три минуты. Может, четыре.</p><p>Я знал эту рану наизусть. Я описывал её столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами: «Смерть наступила от острой кровопотери вследствие повреждения бедренной артерии». Я ни разу не видел её, пока человек ещё жив.</p><p>Я вдавил кулак ему в пах, всем весом, туда, где артерия идёт по лобковой кости. Кровь ослабла.</p><p>— Ремень! — крикнул я. — Кто-нибудь! Ремень и палку!</p><p>Никто не двинулся. Четверо раненых смотрели на меня, как на сумасшедшего офицера, который зачем-то лёг на матроса.</p><p>— Ремень, мать вашу!</p><p>Вот тогда двинулись. Через полминуты у меня в руке был матросский ремень с бляхой и обломок полена. Я затянул ремень выше раны, просунул под него полено и закрутил. Раз, два, три оборота. Кровь остановилась. Матрос застонал. Это был хороший звук. Мёртвые не стонут.</p><p>— Время, — сказал я. — Который час?</p><p>Один из раненых, усатый боцманмат с рассечённой щекой, полез за пазуху и вынул часы.</p><p>— Без двадцати два, ваше благородие.</p><p>— Запомни. Скажешь доктору: жгут наложен без двадцати два. Больше двух часов держать нельзя, нога умрёт. Понял?</p><p>— Понял, ваше благородие. — Он посмотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрел казак Федот в Корейской слободке. — Вы, ваше благородие, по медицинской части?</p><p>— В книжке прочёл.</p><p>Книжка моя становилась всё толще. Скоро её можно будет издавать отдельным томом.</p><p>Снаряды падали ещё минут сорок. Я сидел рядом с матросом, держал полено и считал взрывы. Сорок шесть я насчитал, потом сбился. Многие не взрывались, а просто вонзались в землю и в лёд, и тогда было слышно только тяжёлый шлепок, как будто с неба падает мешок с мокрым песком. Японцы стреляли из-за сопок, вслепую, и снаряды ложились где попало: на лёд кутовой части Золотого Рога, на склоны, на огороды, на крыши.</p><p>Наши батареи молчали. Потом одна откуда-то со стороны Уссурийского залива начала бить, часто и злобно. Боцманмат прислушался и сплюнул.</p><p>— Недолёт, — сказал он. — Две версты недолёт, не меньше. Они там лёд колотят.</p><p>Прибежал фельдшер, задыхающийся, в расстёгнутой шинели, с сумкой. Посмотрел на жгут, на полено, на меня.</p><p>— Кто накладывал?</p><p>— Я.</p><p>Он перекрестился. Не знаю, от облегчения или от удивления.</p><p>Когда матроса унесли на носилках в госпиталь, я встал. Ноги затекли. Руки были в крови по локоть, и кровь на морозе уже схватилась коркой. Я тёр их снегом, и снег становился розовым.</p><p>И тогда я увидел сопку.</p><p>Она стояла над Гнилым углом, голая, белая, с редкими дубками на склоне. Отсюда, из двора экипажа, её вершина была видна как на ладони. А с её вершины, наверное, было видно всё сразу: и долину Объяснения, и Золотой Рог, и казармы, и, на той стороне, за перешейком, белый лёд Уссурийского залива с чёрными точками кораблей.</p><p>На вершине кто-то стоял. Маленькая тёмная фигурка. Она поднимала руки, то правую, то левую, то обе. В руках было что-то тёмное, квадратное.</p><p>Флажки.</p><p>Я смотрел на неё, и в голове у меня щёлкнуло, как у Михалыча в секционной, когда он находил то, что я пропустил. Японцы стреляли из-за сопок. Они не видели города. Им кто-то показывал, куда попадать.</p><p>— Бинокль, — сказал я боцманмату. — Есть у кого?</p><p>Бинокль нашёлся у мичмана, который как раз прибежал во двор с перекошенным лицом и пустой кобурой. Я отобрал у него бинокль, не спрашивая. Он не возражал. Он вообще, кажется, мало что сейчас соображал.</p><p>В бинокль фигурка стала человеком. Стёганая куртка, меховая шапка с ушами. Корейский носильщик. Он стоял на камне и махал двумя флажками, медленно, старательно, как школьник, который пишет диктант. Правая рука двигалась хуже левой. Он берёг правое плечо.</p><p>Правое плечо.</p><p>На Китайской улице, двадцать шестого января, Вера выстрелила в человека с ножом. Он схватился за плечо, выронил нож и ушёл через забор. За правое плечо.</p><p>Я отдал бинокль мичману и побежал.</p><p>Склон был крутой, обледенелый, в редких кустах лещины. Снега было немного, его сдуло ветром, и под ногами шуршала мёрзлая трава и скрипели камни. Я лез, хватаясь за ветки, и думал, что последний раз бегал в гору на физкультуре в институте и пришёл предпоследним, перед толстым Гришей Мальцевым, который потом стал главврачом. Что тело Лунина, к счастью, бегает в гору лучше, чем я.</p><p>На середине склона меня догнали.</p><p>Вера. В тёмной шубке, без шапочки, с растрёпанными волосами, раскрасневшаяся. Правая рука в муфте.</p><p>— Откуда ты?</p><p>— С Орлиного гнезда, — сказала она, не останавливаясь. — Там полгорода стоит. Смотрят, как японцы стреляют. Как в цирке. Я видела флажки. И видела, как ты полез. Ты лезешь, как медведь, тебя с Орлиного слышно.</p><p>— Это тот, с Китайской. С ножом. Ты ему плечо прострелила.</p><p>Она посмотрела на меня, но ничего не спросила. Только прибавила шагу.</p><p>Мы вышли на вершину почти одновременно. Сначала я увидел залив. Он лежал внизу, огромный, белый, весь в торосах, и по нему, вдоль берега, ломая лёд, медленно шли корабли. Пять длинных, серых, с башнями на носу и на корме. За ними, мористее, ещё два, поменьше. Из башен поднимался белый дым, и через несколько секунд доносился звук, глухой и тяжёлый, будто кто-то бил кулаком в стену огромного дома.</p><p>Потом я увидел корректировщика.</p><p>Он стоял к нам спиной на плоском камне, шагах в тридцати, и махал флажками. Он не услышал нас. Ветер дул ему в лицо, от залива, и уносил наши шаги назад, к городу.</p><p>Вера вынула руку из муфты.</p><p>— Живым, — сказал я. — Он нужен живым.</p><p>— Знаю.</p><p>Она выстрелила ему под ноги. Пуля ударила в камень, и крошка брызнула ему в сапоги. Он обернулся, выронил флажки и сунул руку за пазуху.</p><p>— Не надо, — сказал я.</p><p>Он выхватил нож. Я его узнал. Короткий, с деревянной рукояткой, такой же, каким меня пытались ударить на Китайской. Может, тот же самый. Может, у них такие ножи выдавали, как у нас наганы.</p><p>Он бросился не на меня. На Веру. Видимо, решил, что женщина с пистолетом опаснее мужчины с наганом в застёгнутой кобуре. И был прав.</p><p>Я сделал единственное, что умел. Я упал ему под ноги. Не красиво, не по-киношному, просто упал, как мешок, ему поперёк дороги. Он споткнулся об меня и покатился по камням. Нож отлетел. Я навалился на него сверху и вывернул ему правую руку за спину.</p><p>Он закричал. Не от страха. От боли. Под стёганой курткой, на правом плече, у него была повязка, и я чувствовал её ладонью, мокрую, тёплую. Рана месячной давности не заживала. Гноилась. Значит, к доктору он не ходил. К доктору с пулевой раной ходят только те, кому нечего бояться.</p><p>— Вера, ремень, — сказал я.</p><p>Другого ремня, кроме портупеи, не было. Вера, не задумываясь, расстегнула её на мне, вытащила и стянула японцу локти за спиной. Так быстро и туго, будто всю жизнь вязала японцев.</p><p>— Кто тебя послал? — спросила она по-японски.</p><p>Он посмотрел на неё снизу вверх. Потом засмеялся. Тихо, с присвистом.</p><p>И ответил по-русски, без акцента:</p><p>— Спросите у своих, барышня.</p><p>Сзади, со стороны города, послышались шаги. Тяжёлые, весёлые, в несколько человек. На вершину вышел Кречетов, за ним трое жандармов, запыхавшихся, с винтовками наперевес.</p><p>— Аркаша! Вера Андреевна! — Кречетов был румяный, как утром. — Ну вы даёте! Я с Орлиного гнезда смотрю — что такое, мой поручик на сопку лезет. Думаю, не иначе японца нашёл. Ну? Этот?</p><p>Он подошёл к пленному и посмотрел на него сверху. Японец перестал смеяться. Он лежал на боку со связанными локтями, щекой на снегу, и смотрел на Кречетова. Не на винтовки. Не на Веру. На Кречетова. Так смотрят не на врага. Так смотрят на знакомого, которого не ожидали встретить.</p><p>Кречетов это тоже видел. Я заметил, как у него дрогнула щека.</p><p>А потом японец рванулся.</p><p>Я не понял, как он это сделал со связанными локтями. Он перекатился, вскочил на колени, на ноги и бросился к краю, туда, где склон обрывался к заливу. Это было бессмысленно. Связанный, раненый, по обледенелому склону он бы не ушёл. Он бы скатился вниз и сломал шею.</p><p>Кречетов выстрелил ему в спину. Дважды.</p><p>Японец упал лицом в камни, у самого края, и больше не двигался.</p><p>— Ушёл бы, — сказал Кречетов и сунул наган в кобуру. — Видали, как прыгнул? Ловкий, гад. Пошли, ребята, обыщите его.</p><p>Я подошёл к телу и сел рядом на корточки. Две раны на спине, обе под левой лопаткой, на ладонь одна от другой. Кречетов хорошо стрелял. Лучше, чем говорил.</p><p>Локти у японца были по-прежнему стянуты моей портупеей. Он не освободился. Он просто встал и побежал. Связанный. К обрыву. Как будто ему было всё равно, куда бежать, лишь бы не оставаться здесь. С нами. С ним.</p><p>Нож лежал в снегу, там, куда отлетел. Руки у мёртвого были пустые.</p><p>Из-за пазухи жандармы вытащили всё, что там было. Огрызок карандаша. Кусок лепёшки. Чётки из тёмного дерева, гладкие, тяжёлые, пахнущие сандалом. И сложенную вчетверо бумажку, исписанную столбиками иероглифов.</p><p>Кречетов протянул руку за бумажкой. Вера оказалась быстрее.</p><p>— Я прочту, Евгений Саввич. Вы же не читаете.</p><p>Он улыбнулся. Улыбка у него была прежняя, широкая, весёлая. Только глаза не улыбались.</p><p>— Читай, Вера Андреевна. Читай. Вслух.</p><p>Вера посмотрела на бумажку, потом на меня. Я видел, как она решает, и видел, что решила.</p><p>— Счёт, — сказала она. — Лавочный. Рис, соевая паста, керосин. И сколько он кому должен.</p><p>— Ну и ладно, — сказал Кречетов и отвернулся к заливу. — Отходят, гляди-ка. Постреляли и отходят.</p><p>Корабли действительно уходили длинной цепью на юг, к Аскольду, оставляя за собой чёрную полосу воды. Внизу, в долине Объяснения, что-то горело, и столб дыма стоял прямо, как свечка, потому что ветер вдруг стих.</p><p>На камне, где стоял японец, снег был утоптан до льда: он топтался тут долго, может, с утра. Рядом лежали окурки дешёвых папирос, такие курили грузчики в порту. Шесть штук.</p><p>И ещё одна вещь. У самого камня в снегу были другие следы. Не его. Сапоги побольше, с подковкой на каблуке. Следы шли от камня вниз, по склону, к городу. Свежие, с острыми краями. Сегодняшние.</p><p>Кто-то был тут утром вместе с ним. Привёл его сюда, показал место и ушёл вниз до того, как начали стрелять.</p><p>В сапогах с подковкой. Такие подковки ставил на Светланской сапожник Лейбович, и стоили они рубль пара. Простой грузчик таких не носил.</p><p>Я посмотрел на сапоги Кречетова. Хромовые, отличные сапоги. С подковками.</p><p>Потом посмотрел на свои. Тоже с подковками.</p><p>Потом на жандармские. С подковками.</p><p>Половина офицерского Владивостока ходила к Лейбовичу. Это была не улика. Это была мода.</p><p>Вниз мы спускались молча.</p><p>На Воронцовской улице, в Матросской слободке, у маленького деревянного дома стояла толпа. В стене была дыра, круглая, с рваными краями. Из дыры шёл пар. Внутри ещё топилась печь.</p><p>Я спросил у городового, что случилось. Он снял шапку.</p><p>— Кондакова. Здешняя, слободская. Снаряд через стену прошёл, прямо в неё. А мальчонка рядом был, и соседка. Живы. Ни царапины. А она… — Он надел шапку обратно. — Четверо детей осталось. И пятый был… под сердцем.</p><p>Я хотел войти. Привычка. Где тело, там я. Я даже сделал шаг к крыльцу.</p><p>Потом остановился. Здесь не нужно было устанавливать причину смерти. Причина смерти уходила на юг, к Аскольду, длинной серой цепью.</p><p>На крыльце сидел мальчик лет шести, в материном платке поверх пальтишка, и держал в руках деревянную ложку. Просто держал. Не плакал. Смотрел на ложку.</p><p>Я прошёл мимо. Я не знал, что ему сказать. В двадцать первом веке я тоже не знал, что говорить детям в коридоре морга. За десять лет так и не научился.</p><p>Вера шла рядом и молчала. Потом взяла меня под руку. Первый раз. Просто взяла, как берут под руку на прогулке, и пошла дальше, глядя перед собой.</p><p>Когда мы отошли от толпы, она сказала, не поворачивая головы:</p><p>— Это не счёт.</p><p>— Я понял.</p><p>— Там три строчки. «Сопка над Гнилым углом. Флажки. Двадцать второго, если придут». Это первая. — Она помолчала. — Вторая: «Остальное — на Миллионке, у Тана, в задней комнате». А третья: «Харбин. Река Нонни. Когда тронется лёд».</p><p>— Что на Нонни?</p><p>— Мост, — сказала Вера. — Железнодорожный. За Харбином, у Цицикара. Через него идёт всё, что едет из России в Маньчжурию. Солдаты, пушки, снаряды. Хлеб. Если его взорвать, армия останется без всего.</p><p>Она посмотрела на меня.</p><p>— Ты мне взглядом велел соврать Кречетову. Ты что-то знал уже на сопке.</p><p>Я подумал о двух ранах под левой лопаткой. О том, что Кречетов выстрелил в связанного человека, который всё равно бы не убежал. О том, как японец смотрел на него.</p><p>— Ничего я не знал, — сказал я. — Вскрытие покажет.</p><p>Вечером мы пошли на Миллионку, к Тану. Втроём: я, Вера и Прохор. Сабурову я доложил, Кречетову нет. Сабуров выслушал молча, протёр пенсне и сказал: «Идите. И никому, поручик. Даже мне потом не рассказывайте, как ходили».</p><p>Лавка Тана оказалась опиекурильней с лавкой спереди. Спереди продавали рис и мыло. Сзади, за двумя дверями и вонючим коридором, лежали на нарах люди с длинными трубками, и дым там стоял такой, что Прохор закашлялся и перекрестился одновременно.</p><p>Задняя комната была пуста.</p><p>На низком столике стоял медный чайник. Я потрогал его. Тёплый. На блюдечке лежали два тёмных кубика. Ёкан. Третий был надкушен. Рядом валялась лучина, ещё дымящаяся. Ушли минут пятнадцать назад. Может, десять.</p><p>На гвозде висел длинный халат из жёлтой ткани, вытертый на локтях. Таких в Миллионке не носили. В таких ходили буддийские монахи из степи.</p><p>Тан, маленький, сморщенный, в чёрной шапочке, кланялся и говорил, что ничего не знает. Что здесь жил купец из Чифу, заплатил за месяц вперёд и сегодня уехал, очень быстро, никто не знает куда.</p><p>Вера взяла надкушенный кубик и поднесла к лампе. На срезе остался отпечаток зубов, чёткий, будто слепок у дантиста.</p><p>Я посмотрел на него, как смотрят на рентгеновский снимок. Верхний правый клык чуть повёрнут внутрь. Между двумя передними зубами щель, узкая, в спичку. Я видел этот прикус месяц назад, в ателье, когда Ямада улыбался мне над чашкой и говорил: «В прошлый раз вам понравилось».</p><p>— Он был здесь, — сказал я. — Ямада.</p><p>— Его предупредили, — сказала Вера тихо. — Про то, что мы придём, знали трое. Сабуров. Ты. Я.</p><p>— И Прохор.</p><p>Прохор посмотрел на нас обиженно.</p><p>— Я, ваше благородие, с вами сюда пришёл. Когда б я успел?</p><p>— Знаю, Прохор. Это я для порядка.</p><p>Или пятый. Который ничего не знал, потому что ему никто не сказал. Но который почему-то всегда оказывался рядом. На льду у полыньи. У ручья в овраге. На сопке.</p><p>Дома Прохор долго не мог успокоиться, подбрасывал дрова и рассказывал, что говорят в городе. Что на Уссурийской батарее штабс-капитан от досады, что пушки не добивают, палил по японцам из револьвера. Что жена полковника Жукова вынесла полковое знамя, а часовой при знамени от взрыва не дрогнул. Что Шуин, хозяин ресторана, завтра будет печь пирог «из японских гранат». Что крепость объявили на осадном положении и бабы собираются в Никольск.</p><p>— А вы матроса спасли. Мне фельдшер сказывал. Ещё бы минута, говорит, и всё. Такого не видывал, чтобы офицер полено крутил.</p><p>— Полено не я придумал.</p><p>— А кто?</p><p>Я не ответил. Жгут из подручных средств придумали задолго до меня. Может, как раз на Шипке. Прохор бы не поверил.</p><p>Когда он ушёл, я достал часы и открыл крышку. Они шли вперёд. Я завёл их сам, в первый раз, осторожно, стараясь не задеть ту маленькую кнопку рядом, не больше зёрнышка.</p><p>Сегодня в спину стреляли не мне. Двумя пулями, под левую лопатку, на ладонь одна от другой.</p><p>Я закрыл крышку и подумал, что человек, который так стреляет, стилетом бьёт ещё точнее.</p></section><section><title><p>Глава 6. Ламы</p></title><p>На вокзале Ольга Николаевна сунула мне в руку носовой платок. Белый, батистовый, с вышитыми в углу буквами «А. Л.», красной ниткой, с вензелем, как на часах.</p><p>— Я вышивала ночью, — сказала она. — У маменьки не спрашивала. Великим постом вышивать не грех, я у батюшки узнавала.</p><p>И покраснела, потому что у батюшки, видимо, узнавала всё-таки не про вышивание.</p><p>Шло двадцать третье марта. Лёд в Золотом Роге посерел, просел и стал похож на старую клеёнку. На перроне пахло углём, мокрой шинелью и сеном, потому что в соседний эшелон грузили казачьих лошадей. Лошади не хотели в вагон, и казаки уговаривали их такими словами, что мать Ольги Николаевны держала дочь за локоть и смотрела в небо.</p><p>— Вы надолго? — спросила Ольга.</p><p>— Не знаю. Как получится.</p><p>Это была правда. Сабуров выдал мне командировочное в Харбин, «для сношений с чинами Заамурского округа пограничной стражи», и сказал словами всё остальное. Что записка с сопки про Нонни ушла телеграфом в штаб армии и что там её прочли, покивали и положили в папку к сотне таких же. Что мосты на дороге охраняют заамурцы и что заамурцы обижаются, когда им присылают советчиков из крепости. И что он, Сабуров, никому из них не верит. И мне тоже.</p><p>— А мне почему?</p><p>— Вам тоже не верю, поручик. — Он протёр пенсне. — Но вы единственный, кто узнаёт японцев по ногам.</p><p>Вера ехала со мной. По бумагам она была сестрой милосердия и ехала в харбинский лазарет Красного Креста. В сером дорожном платье, в белой косынке, с красным крестом на фартуке, она была так похожа на настоящую сестру, что к ней на перроне дважды подходили спросить про вату. Ольга Николаевна посмотрела на неё один раз, коротко, и больше не смотрела.</p><p>Женщины видят друг друга насквозь, как рентген. Я это знал и в двадцать первом веке. В двадцатом, как выяснилось, тоже.</p><p>Кречетов пришёл провожать. Обнял меня, поцеловал руку Ольге Николаевне, её матери и, после секундной заминки, Вере.</p><p>— Аркаша, привези мне ламу, — сказал он. — Живого. Я его в собрании показывать буду за деньги.</p><p>И захохотал, и все засмеялись, даже мать Ольги Николаевны. Про лам я никому не говорил. Вера прочла записку при нём как лавочный счёт. Халат ламы висел на гвозде у Тана, и про него знали четверо.</p><p>Может, он просто шутил. За неделю до отъезда весь Владивосток только и говорил, что японцы ходят по Маньчжурии переодетыми: китайцами, корейцами, монголами, а одна газета написала, что и русскими бабами-мешочницами. Шутка про ламу лежала на поверхности.</p><p>Может.</p><p>Поезд тронулся. Ольга Николаевна пошла рядом с вагоном, потом быстрее, потом остановилась у края перрона и подняла руку. Не помахала. Просто подняла, ладонью ко мне, и так и стояла, пока перрон не ушёл за поворот.</p><p>Я сложил платок и сунул во внутренний карман, к часам. Левый карман, у сердца. Там теперь лежало всё, что мне не принадлежало.</p><p>До Харбина мы ехали четверо суток. В мирное время, сказал кондуктор, доезжали быстрее. Но в мирное время на каждом разъезде не стояло по эшелону с пушками, и воинские начальники станций не спорили до хрипоты, чей поезд важнее.</p><p>У нас было купе второго класса на троих. Прохор от купе отказался наотрез и спал в коридоре, на сундуке, поперёк двери, как сторожевой пёс. Внутрь он заходил только с чайником.</p><p>— Не прилично, — объяснил он. — Барышня.</p><p>— А нам с барышней прилично?</p><p>— Вам с барышней по службе, — сказал Прохор с таким лицом, что стало ясно: к нашей службе у него тоже есть вопросы.</p><p>За окном тянулись сопки, потом тайга, потом Пограничная с её таможней и китайскими лавками, потом снова сопки, жёлтые, голые, с пятнами снега в распадках. На каждом мосту стояла казарма из серого камня с бойницами, и возле неё часовой. Часовые смотрели на поезд с тоской людей, которые стоят тут с осени и будут стоять до следующей.</p><p>На вторую ночь Прохор рассказал нам про монаха.</p><p>Рассказал он его не нарочно. Вера читала газету, ту самую, про японцев, переодетых мешочницами, и смеялась. Прохор стоял в дверях с чайником и не смеялся.</p><p>— Это вы зря, барышня, — сказал он. — Ряженые — они самые страшные. У нас под Шипкой монах был. Болгарский, из монастыря. Ходил по позициям, крестил нас, сухари носил, письма наши к матерям писал, кто неграмотный. Хороший монах, добрый. А потом турки начали наши пушки класть, как по нотам. Каждую ночь батарею перетащим, а наутро они туда и бьют.</p><p>— И что? — спросила Вера.</p><p>— А то, что унтер наш, Сидоренко, смотрел-смотрел на монаха и говорит: ребята, а вы ему на руки гляньте. У монаха руки от чёток да от просфоры. А у этого — от повода и от ружья. Взяли мы его. Обыскали. А у него под рясой турецкий пашпорт и карта наших батарей, все с крестиками. А крестики — это мы, кого он крестил.</p><p>Он поставил чайник на столик.</p><p>— Расстреляли его утром. Он перед смертью перекрестился. Нашим крестом, православным. Привык, стало быть. А унтер Сидоренко стоял, смотрел и говорит: вот так, ребята. Рясу надеть можно. А руки себе не переоденешь.</p><p>Вера больше не смеялась. Она посмотрела на мои руки. Я знал, о чём она думает. У поручика Лунина были мозоли от поводьев и от эфеса. И всё равно они держали чашку не так, как держал он. Руки себе не переоденешь. Но к чужим рукам можно приставить свою голову. И тогда получается что-то, чему нет названия ни в одном учебнике.</p><p>Харбин начался с пыли.</p><p>Ветер шёл с запада, из степи, и нёс мелкую жёлтую пыль, которая садилась на зубы, на ресницы, в складки шинели. Небо было не голубое и не серое, а цвета слабого чая. Солнце висело в нём белым пятаком, и на него можно было смотреть без боли.</p><p>Город был новый, как недостроенный дом, в который уже въехали жильцы. Кирпичные дома дороги, деревянные бараки, церковь с колокольней, словно перенесённая сюда из под Вологды, и тут же рядом китайские фанзы, глиняные стены, вывески с иероглифами. По широким немощёным улицам шли солдаты, инженеры в фуражках с молотками, китайцы с косами, казаки, дамы в шляпках с вуалями от пыли. Где-то играл граммофон. Где-то резали свинью. На Сунгари ещё стоял лёд, серый, ноздреватый, в тёмных промоинах, и через него, длинный и железный, перешагивал железнодорожный мост.</p><p>Я смотрел на него и думал о другом мосте. О том, который в двухстах с лишним верстах отсюда, на запад, перешагивал реку Нонни. И о том, что лёд там тоже пока стоит.</p><p>Пока.</p><p>Ротмистр Заамурского округа Ласточкин оказался человеком лет сорока, сухим, жилистым, с лицом цвета степи и светлыми морщинками у глаз, куда не достаёт загар, потому что человек постоянно щурится. Он прочёл моё командировочное, сложил вчетверо и положил на стол, под чернильницу, как кладут счёт, который не собираются оплачивать.</p><p>— Из крепости, — сказал он. — И что же крепость хочет сообщить дороге?</p><p>— Что на Нонни взорвут мост. Когда тронется лёд.</p><p>— Это нам известно, поручик. Это нам известно с января. Из Мукдена сообщали, из Пекина сообщали, из Петербурга, верите ли, тоже сообщали. Взорвут Нонни, взорвут Сунгари, взорвут Хинганский тоннель. Мы стоим на каждом мосту. На Нонни у меня полурота. Казаки ходят разъездами до монгольских кочевий. Что ещё крепость нам скажет?</p><p>Вера сидела сбоку, в своей белой косынке, и молчала. Она вообще умела молчать так, что мужчины забывали, что она тут. Потом вспоминали, и бывало поздно.</p><p>— Скажите, ротмистр, — спросил я. — У вас в последние дни не было мёртвых лам?</p><p>Ласточкин посмотрел на меня долго. Морщинки у его глаз стали темнее.</p><p>— Откуда вы знаете?</p><p>Я не знал. Я просто думал о халате на гвозде у Тана и о том, что люди Ямады своих живыми не оставляют. В овраге у ручья. На сопке над Гнилым углом. Если где-то ходят ламы, среди них рано или поздно окажется мёртвый. Это не разведка. Это статистика.</p><p>— Предположил, — сказал я.</p><p>Ласточкин встал, взял фуражку.</p><p>— Пойдёмте. Только барышне, может, не надо. Там девятый день.</p><p>— Барышне надо, — сказала Вера и встала первой.</p><p>Мёртвый лежал в подвале больницы при дороге, в Новом городе. Моргом это называть было бы лестью. Каменная комната с ледником за стеной, деревянный стол, на столе рогожа, под рогожей человек. Пахло так, как пахнет на девятый день, если ледник за стеной тает. Ласточкин держал платок у носа. Прохор крестился. Вера стояла прямо, чуть побледнев, и дышала ртом.</p><p>А я, стыдно сказать, обрадовался. Как радуется знакомому запаху человек, который давно не был дома. За два месяца это было первое место, где я точно знал, что делать.</p><p>— Прохор, свечей. И водки.</p><p>— Водки, ваше благородие?</p><p>— Руки протереть.</p><p>Прохор посмотрел на меня с сомнением, но принёс и то и другое.</p><p>Я снял рогожу.</p><p>Халат с него уже сняли и положили рядом, сложенным. Жёлтый, с красным кушаком, как у того, что висел у Тана. Шапка островерхая. Чётки. Сапоги с загнутыми вверх носками, монгольские.</p><p>Мужчина лет тридцати пяти. Невысокий, плотный, с хорошо развитыми плечами и бёдрами. Голова брита. Лицо тёмное, обветренное, с трещинами на губах. Здесь, в степи, такие лица у всех.</p><p>У всех, да не совсем.</p><p>Я поднёс свечу к голове.</p><p>Лицо было тёмным до линии лба. А выше, на бритом темени, кожа была светлее. Намного светлее, почти белая, тонкая, как у ребёнка. И чёткая граница между тёмным и светлым, ровная, чуть выше бровей. Как по линейке.</p><p>— Вера, — сказал я. — Сколько лет ламы бреют голову?</p><p>— Всю жизнь. С детства, как только их отдают в монастырь.</p><p>— А этот брился недели три. Может, четыре. До этого у него были волосы. Короткие, но были. И ещё он долго ходил в фуражке с козырьком. Видишь линию? Лицо загорело, а лоб под околышем нет. Такой загар бывает у тех, кто годами носит форменную фуражку. У солдат. У офицеров.</p><p>Ласточкин опустил платок.</p><p>Я перевернул левую руку мёртвого и поднёс свечу к плечу.</p><p>Рубцы. Пять маленьких белых рубцов, круглых, ровной строчкой, один под другим, словно их ставили по команде. Оспенная прививка. Сделанная аккуратно, по-казённому, рукой человека, который за утро прививает роту.</p><p>На правом плече Лунина три рубца стояли звёздочкой. Я записал это в протокол сто двадцать два года вперёд. У каждого народа свой почерк. И у каждой армии.</p><p>— Ротмистр, — сказал я, — кто в монгольской степи прививает лам от оспы?</p><p>— Никто, — сказал Ласточкин медленно. — У них оспа каждый год полкочевья выкашивает. Мы их рябых видим сотнями.</p><p>— А в любой армии новобранцев прививают. Всех. В нашей тоже.</p><p>Я наклонился к ногам.</p><p>Монгольские сапоги стояли рядом. На ступнях мёртвого были свежие потёртости, розовые, в кровь, как у человека, который недавно сменил обувь и ещё не разносил. А между большим и вторым пальцем обеих ног была старая, глубокая, жёлтая мозоль. Та же, что у мёртвого в проходе с Китайской. От ремешка гэта.</p><p>Рясу надеть можно. А ноги себе не переоденешь.</p><p>Прохор за моей спиной тихо крякнул. Довольно, как доволен автор, чью книгу цитируют на лекции.</p><p>— Учёный вы, ваше благородие, — сказал он. — Вот бы вас тогда к Сидоренке.</p><p>Отчего он умер, я уже знал. Доктор больницы, судя по записи в книге, написал: «Убит в драке в опиекурильне в Фуцзядяне. Удары тупым предметом». Удары там были. На лице, на груди, на руках. Небольшие, без кровоизлияний под кожей, с пергаментными пятнами. Их нанесли после смерти. Для вида. Чтобы доктор написал «драка» и спокойно пошёл обедать.</p><p>Он так и сделал. Я его не виню. Я сам пятницу перед отпуском старался не писать ничего сложного.</p><p>Я отвёл ворот рубахи с шеи. Там, под самым краем ворота, шла полоса. Тонкая, горизонтальная, замкнутая, тёмно-бурая, с плотным дном. И в двух местах, на затылке, полоса расширялась в маленькие круглые осаднения. Как отпечатки двух узлов.</p><p>Тонкий крепкий шнурок. С узлами на концах.</p><p>Я потрогал свою шею. Не нарочно. Рука сама поднялась. Под воротником мундира у меня до сих пор был след от такого же шнурка. Бледный, белая нитка. Вера заметила мой жест. Она тоже помнила проход с Китайской.</p><p>— Задушен, — сказал я. — Сзади, шнурком. Быстро, умело. Так, как душат своих, когда свои перестают быть нужны. А драку уже потом изобразили. Ротмистр, что он делал в опиекурильне?</p><p>— Курил. — Ласточкин помолчал. — Содержатель говорит, курил три дня подряд. И плакал. И что-то говорил на непонятном языке. А на четвёртый день за ним пришли двое других лам. Молодые, вежливые. Увели его в заднюю комнату. А через час сами вышли и заплатили за его три дня. Серебром.</p><p>Испугался. Я мог его понять. Человеку велели дойти до реки и взорвать мост, а потом, скорее всего, умереть. Он дошёл до опиекурильни. И там три дня плакал на языке, на котором плачут на островах, далеко отсюда, от степи, от пыли.</p><p>И свои пришли за ним вежливо.</p><p>Вера тем временем развернула халат. Она прощупывала его сантиметр за сантиметром, шов за швом, быстро и тщательно, как ретушёр просматривает негатив. В подкладке на спине она нащупала что-то и подняла на меня глаза.</p><p>Я подал ей скальпель. Свой. Нет, не скальпель, конечно. Перочинный ножик, который я купил на Светланской и наточил так, что им можно было бриться. Привычка. Рука без инструмента чувствует себя голой.</p><p>В подкладке была шёлковая лента, узкая, с ладонь длиной. На ней тушью, тонко, как рисуют на фарфоре, была нарисована река. Изгиб, два берега, между ними прямая линия с поперечными чёрточками. Мост. Пролёты. У третьей чёрточки с левого берега стоял кружочек. И рядом два иероглифа.</p><p>Вера поднесла ленту к свече.</p><p>— «Третий бык», — прочла она. — И ещё одно слово, внизу, мелко. Это не название. Это… — Она нахмурилась. — Это так говорят про лёд. Когда река вскрывается. В ту ночь, когда пойдёт лёд.</p><p>Река вскрывается. Хорошее слово. Моё слово.</p><p>— Когда на Нонни пойдёт лёд, ротмистр?</p><p>— В середине апреля, — сказал Ласточкин. — По-нашему, в начале. Дней через десять. А может, через неделю, если потеплеет. Река сама решает. — Он посмотрел на мёртвого. — В ледоход к быкам не подойдёшь. И караул с моста ничего не увидит: шум, треск, льдины с дом величиной. Под такой шум можно и пушку подвезти.</p><p>Он снял фуражку и потёр лоб, тот самый, белый до линии околыша. Посмотрел на свою руку, на пальцы, на меня.</p><p>— У меня такая же полоса, да? — спросил он.</p><p>— Такая же, ротмистр.</p><p>Он засмеялся, коротко и невесело, и надел фуражку.</p><p>— Вчера из Фуцзядяня на запад ушёл караван, — сказал он. — Верблюды, несколько повозок. Монгольские купцы и при них ламы. Казаки видели паспорта, китайские, из Пекина, с печатями. Всё в порядке. Пропустили.</p><p>— Сколько их было?</p><p>— Лам? Шестеро. — Он помолчал. — И с ними старший. В очках. Казак мне ещё сказал: чудной лама, ваше высокоблагородие, на верблюде едет, а руку правую на перевязи держит. Видать, с верблюда упал.</p><p>Вера медленно положила ленту на стол, рядом с рукой мёртвого.</p><p>На льду Золотого Рога, два месяца назад, я выстрелил в человека в круглых очках и видел, как его рука взметнулась к правому плечу.</p><p>В правое плечо всегда попадают не те. А доходят те.</p><p>— Ямада, — сказала Вера.</p><p>Я накрыл мёртвого рогожей. Бережно, до подбородка, потом с головой. У него были мать, или жена, или сестра, которая ждала его сейчас где-нибудь в Нагасаки, или в Хиросиме, или в Токио, и не знала, что он лежит под рогожей в Харбине, с чужим именем в больничной книге и со своими пальцами на горле.</p><p>В подвале было тихо. За стеной капал ледник.</p><p>— Ротмистр, — сказал я. — Когда ближайший поезд на Цицикар?</p><p>— Завтра в шесть утра. Воинский. С полусотней заамурцев и вагоном пироксилина для путейцев. — Он усмехнулся. — Меня всегда смешит. Они везут взрывчатку через полмира, а мы её везём туда же в теплушке.</p><p>На вокзале в тот вечер мне отдали телеграмму. Из Владивостока, на моё имя, до востребования. Три слова.</p><p>«Как лама кречетов».</p><p>Шутка. Добрая, дружеская шутка про ламу, которого надо привезти в собрание.</p><p>Телеграфист в окошке, прыщавый юноша в нарукавниках, сказал, что копию телеграммы сегодня уже один раз спрашивали. Человек в штатском. Показал бумагу и спросил, получена ли телеграмма адресатом и в какой гостинице адресат остановился.</p><p>— И вы сказали?</p><p>— Так положено, ваше благородие. Бумага была правильная.</p><p>Шутка дошла до Харбина за полдня. А вместе с ней дошёл и адрес, по которому её читают.</p></section><section><title><p>Глава 7. Хунхузы</p></title><p>Степь горела.</p><p>Не вся, конечно. Полосами. По горизонту тянулись низкие оранжевые линии, над ними стоял серый дым, а за ними оставалась чёрная земля, тёплая и голая, с белыми скелетиками прошлогодней травы. Весной здесь жгут сухую траву, чтобы росла новая, и ветер сам решает, куда идти огню.</p><p>Из вагона мы вышли на разъезде, не доезжая Цицикара. Разъезд был похож на остров: каменная будка, водокачка, казарма заамурцев с бойницами и два тополя, единственные деревья на сто верст вокруг. Вокруг была степь, жёлтая, плоская, с синими пятнами солончаковых озёр, и небо было таким большим, что хотелось пригнуться.</p><p>Ласточкин дал нам корнета Горбатова и пятерых заамурцев. Корнету было лет двадцать два, у него были розовые уши и громкий смех, и он мечтал о войне так искренне, как мечтают о женщине, которую видели только на открытке. Ещё нам дали проводника, китайца Ли, неопределённого возраста, с редкой бородкой и в лисьей шапке. Ли знал степь, караванные тропы, колодцы и монгольский. И забирал себе половину всего, что ему давали на дорогу, и не прятал этого. Ласточкин сказал, что это хороший знак: честный вор надёжнее нечестного святого.</p><p>Караван с ламами должен был идти степью, вдоль линии, но в стороне, верстах в тридцати. Верблюды идут медленно. Поезд идёт быстро. Мы их обогнали и теперь должны были встретить. В теории. В теории я также должен был лежать в коме на полу секционной. С теориями у меня в этом году складывалось неважно.</p><p>Вера сидела в седле по-мужски. Косынку сестры милосердия она сняла ещё в вагоне, платье сменила на старые шаровары и полушубок, волосы убрала под меховую шапку. Издалека она была похожа на мальчишку-казачонка. Вблизи не была похожа ни на кого. Муфту она взяла с собой. В степи. В конце марта.</p><p>— Руки мёрзнут, — объяснила она.</p><p>Корнет Горбатов смотрел на неё так, что у него розовели не только уши.</p><p>Прохор ехал рядом со мной и молчал. Он вообще с утра молчал, что было на него не похоже. Наконец он сказал, не поворачивая головы:</p><p>— Не нравится мне ваш китаец, ваше благородие.</p><p>— Он не мой. Он ласточкинский.</p><p>— Он всё время на барышню смотрит. Не как корнет. Корнет смотрит, как дурак. А этот смотрит, как купец на кобылу. Сколько дадут.</p><p>Я посмотрел вперёд. Ли ехал рядом с Верой, что-то ей показывал на горизонте, и она кивала. Они говорили по-китайски. Вера, как выяснилось, знала и китайский. Не так, как японский, но чтобы торговаться на рынке, хватало. Я знал по-китайски три слова из меню владивостокских кафе, и ни одно из них здесь не годилось.</p><p>К полудню мы вышли к сухому руслу.</p><p>Такие русла здесь называют по-разному, и все названия недобрые. Летом там течёт вода, зимой лежит снег, весной ничего. Песок, глина, камень, кусты тальника по краям. Берега в рост человека. Степь оттуда не видна. И из степи не видно, что там.</p><p>Ли сказал, что по руслу ближе до колодца, где всегда ночуют караваны. И первым спустился вниз, на своей мохнатой лошадке. За ним Вера. За ней корнет.</p><p>Я посмотрел на русло, и мне стало холодно. Я десять лет осматривал места происшествий. И на месте происшествия всегда понимаешь одно: жертва пришла сюда сама. Никто её не тащил. Ей просто сказали, что тут ближе.</p><p>— Вера! — крикнул я.</p><p>Она обернулась.</p><p>И тут тальник выстрелил.</p><p>Стреляли с обоих берегов сразу, вразнобой, из старых винтовок и фитильных ружей, и дым полз из кустов жёлтыми клочьями. Лошадь корнета встала на дыбы и упала набок. Два заамурца слетели с сёдел. Один сразу затих. Другой полз по песку, и за ним тянулась тёмная полоса.</p><p>Из тальника выскочили люди. Десять, пятнадцать, я не считал. В стёганых куртках, в синих штанах, с косами, замотанными вокруг головы. Один схватил лошадь Веры под уздцы. Другой сдёрнул её с седла. Я увидел, как она ударила его локтем, как из муфты вылетел огонёк, как один из них сложился пополам. Потом кто-то ударил её прикладом по голове, и она обмякла.</p><p>Ли стоял рядом и держал свою лошадку за повод. Никто в него не стрелял.</p><p>Я выхватил наган. Курок большим пальцем. Щёлкнуло. Человек, который тащил Веру за ноги в кусты, был в тридцати шагах. Я выстрелил. Он упал. Я не думал. Я не знал, куда попал. Он упал, и всё.</p><p>Другой подхватил Веру под мышки, как мешок, и исчез в тальнике.</p><p>Я выстрелил ещё раз, в кусты. Потом ещё.</p><p>И тут подо мной упала лошадь.</p><p>Я успел выдернуть ноги из стремян. Это тело Лунина успело, а не я. Я всё ещё думал, куда попала моя пуля. А тело уже катилось в сторону, под берег, в мёртвую зону, куда не доставали пули с дальнего берега.</p><p>Рядом со мной скатился Прохор. Он держал левую руку правой, и между пальцами у него текло.</p><p>— Цел, ваше благородие? — спросил он.</p><p>Не о себе. Обо мне.</p><p>Бой кончился быстро, как все настоящие бои. Корнет Горбатов выбрался из-под лошади и отстреливался из револьвера с таким видом, будто всю жизнь только этим и занимался. Трое уцелевших заамурцев били из винтовок по кустам. Потом из тальника перестали отвечать. Где-то вдалеке застучали копыта, много копыт. Уходили на север, к реке.</p><p>И стало тихо. Только ветер шуршал сухой травой наверху.</p><p>Веры не было. Ли не было. На песке лежала её меховая шапка.</p><p>И тот, в кого я стрелял.</p><p>Я подошёл к нему, потому что не мог не подойти. Китаец, молодой, лет двадцати пяти. Пуля вошла ему в грудь, слева, в четвёртом межреберье, чуть кнаружи от грудины. Сердце. Он умер раньше, чем упал. Я знал это так же точно, как знал своё имя. Вернее, точнее, чем своё имя. С именем у меня сейчас были сложности.</p><p>У него были красивые руки. Длинные пальцы, чистые ногти. Может, он играл на чём-нибудь. На двухструнной скрипке, например. Той, что плачет через нос.</p><p>Я десять лет описывал огнестрельные ранения. Ни одного из них я не наносил сам.</p><p>Теперь одно было.</p><p>— Ваше благородие, — сказал Прохор за спиной. Голос у него был спокойный, как всегда. Только тише. — Вы уж на него не смотрите. На первого никогда не смотрите. Он потом сам придёт, ночью. А вы сейчас на меня лучше гляньте. Меня, кажись, сломали.</p><p>Я обернулся.</p><p>Левое предплечье у Прохора было согнуто там, где сгибаться не должно. Пуля прошла насквозь чуть ниже локтя, и на выходе из раны торчал острый белый край кости. Кровь текла, тёмная, ровно. Не била. Значит, артерия цела. Пальцы шевелились. Значит, целы и нервы.</p><p>Открытый перелом обеих костей предплечья. В степи. В двадцати верстах от ближайшего фельдшера. В тысяча девятьсот четвёртом году, когда антибиотики были фантастикой, а фантастика ещё не придумала слова «антибиотик».</p><p>— Прохор, — сказал я. — Сейчас будет больно.</p><p>— Знаю, ваше благородие. Не первый раз.</p><p>У заамурцев нашлась фляжка спирта, и я вылил половину в рану, а половину — в Прохора. Шомпол из винтовки мёртвого заамурца и ножны моей шашки стали шиной. Я потянул за кисть, медленно, ровно, как учили на кафедре травматологии, на которую я ходил студентом, потому что там преподавала симпатичная ассистентка. Кость ушла обратно, под кожу. Прохор не крикнул. Он сказал одно слово, очень короткое и очень выразительное, и попросил прощения у барышни. Барышни рядом не было. Он забыл.</p><p>Потом вспомнил. И посмотрел на меня.</p><p>— Идите, ваше благородие, — сказал он. — Не сидите со мной. Я до разъезда сам дойду.</p><p>— Никуда ты сам не дойдёшь.</p><p>— Никак невозможно иначе, — сказал Прохор. И встал.</p><p>До разъезда мы добрались в сумерках. Прохор дошёл сам, на своих ногах, держась здоровой рукой за стремя моего нового коня, взятого у убитого заамурца. От седла он отказался. Сказал, что на чужой лошади покойника ездить не станет, примета плохая. А вести её за стремя можно, это другое.</p><p>Убитых заамурцев мы везли поперёк сёдел. Корнет Горбатов всю дорогу молчал, и уши у него были уже не розовые, а серые. Война с открытки оказалась не похожа на себя. Так бывает и с женщинами.</p><p>В казарме разъезда я перевязал Прохору руку заново, прокипячёнными тряпками, и наложил настоящую шину из дощечек от патронного ящика. Заамурцы стояли вокруг и смотрели. Один спросил, не доктор ли я. Я сказал, что читал книжку. Он попросил дать почитать.</p><p>Ночью пришёл мальчик.</p><p>Его не сразу заметили. Он стоял у водокачки, в тени, маленький, в рваной стёганой куртке на вырост, и держал в руках что-то тёмное и пушистое. Часовой чуть не выстрелил. Потом разглядел и не стал.</p><p>В руках у мальчика была муфта Веры.</p><p>Пустая. Браунинга в ней не было. Вместо браунинга была красная бумажка с иероглифами. Один из заамурцев, старый унтер с белыми бровями, служивший на дороге с самой постройки, читал по-китайски с пятого на десятое.</p><p>— Три тысячи серебром, — прочёл он. — Завтра к закату. А если нет, то… — Он замолчал и посмотрел на меня. — У них так заведено, ваше благородие. Сперва присылают ухо. Потом второе. Про потом я вам говорить не стану.</p><p>Три тысячи серебром на разъезде в степи. С таким же успехом они могли попросить слона.</p><p>Я посмотрел на мальчика. Ему было лет двенадцать. Тощий, с огромными глазами на сером лице, и зрачки в этих огромных глазах были с булавочную головку. Такие зрачки я видел сотни раз. У тех, кто умирал от героина в подъездах на Второй Речке. У мальчика был опиум. Двенадцать лет.</p><p>И ещё он держал правую руку кулаком, прижав к груди, и не разжимал. Горячей, даже на вид. Кисть опухла, и от запястья вверх, по предплечью, шла красная полоса.</p><p>— Унтер, — сказал я. — Скажи ему: покажи руку.</p><p>Мальчик не хотел. Потом посмотрел на муфту, которую у него забрали, на заамурцев с винтовками, на меня. И разжал кулак. На ладони был порез, грязный, дня четыре назад, с жёлтым нарывом. Флегмона кисти и лимфангит. Ещё дня два, и заражение крови. А потом про него никто не вспомнит, кроме меня.</p><p>У нас был спирт, кипяток и мой перочинный ножик. Этого хватило.</p><p>Мальчик не кричал. Он смотрел на меня своими булавочными зрачками, и по щекам у него текло, но сам он не издал ни звука. Когда я вскрыл нарыв, промыл и завязал ладонь чистой тряпкой, он посмотрел на повязку, всего один раз, и спрятал руку за пазуху, будто там теперь лежало что-то ценное.</p><p>А я тем временем смотрел на его ноги.</p><p>Китайские стёганые туфли были в глине. Не в жёлтой степной пыли, а в серой, вязкой, липкой, с белыми крапинками ракушек. Такая глина бывает на берегу реки, у самой воды. К глине прилип пух, серый, лёгкий, волокнистый. Не птичий. Тростниковый. Из прошлогодних метёлок рогоза. И ещё от него пахло. Не опиумом. Ладаном. Сладким, смолистым дымом курительных палочек, который накапливается десятилетиями в стенах и въедается в тех, кто там спит.</p><p>— Унтер, — сказал я. — Есть тут на реке, в рогозе, старая кумирня? Брошенная. Или не совсем.</p><p>Унтер посмотрел на меня, потом на мальчика, потом опять на меня, и медленно снял фуражку.</p><p>— У трёх ветел, — сказал он. — Вёрст пятнадцать отсюда, на север. Там старица жила, дождь молила для деревенских. Прошлой осенью померла. Ваше благородие, а вы ж тут не бывали. Откуда…</p><p>— Вскрытие показало, — сказал я.</p><p>Он не понял. Никто никогда не понимает. Это у меня, кажется, профессиональное.</p><p>Мальчик ушёл в темноту, не оглядываясь. Унтер сказал ему, что ответ будет завтра к закату. Ответ был раньше.</p><p>На рассвете мы вышли к реке.</p><p>Река была ещё подо льдом, серым, вздутым, в тёмных промоинах, и по краям уже стояла вода. Над водой висел туман. Из тумана торчали три старых ветлы, седые от инея, а за ними — низкая крыша с загнутыми вверх углами. И кони вокруг. Много коней.</p><p>Нас было пятеро: я, корнет, унтер и двое заамурцев. И Прохор с рукой на перевязи, который не считался, потому что его никто не брал. Он просто пошёл. Хунхузов было тридцать, если считать по коням.</p><p>Пятеро на тридцать. Если бы я писал заключение, я бы написал: «Телесные повреждения, несовместимые с жизнью, получены вследствие неосторожного плана».</p><p>План придумала степь.</p><p>Ветер дул с запада, со стороны степи, к реке. Между нами и кумирней стоял сухой прошлогодний рогоз, в рост человека, стеной, от степи до самого льда. Он шуршал и трещал на ветру, как старая газета.</p><p>Унтер понял меня раньше, чем я договорил. Он давно тут служил. Он видел, как горит степь.</p><p>Мы зажгли рогоз в четырёх местах сразу. Для этого хватило спичек, керосина из фонаря и двух минут. Огонь сначала был маленький и робкий, как свеча. Потом ветер его заметил. И через минуту перед нами стояла стена, оранжевая, ревущая, в два роста человека, и шла к реке быстрее, чем бежит лошадь.</p><p>Лошади у кумирни заржали и понесли. Кто-то закричал. Из кумирни посыпались люди, сонные, в одних рубахах, с винтовками и без. Они смотрели на огонь, и огонь смотрел на них. И они побежали. На лёд. Лёд был серый и вздутый, и по краям стояла вода. Но лёд был лучше огня.</p><p>Мы шли за огнём, по чёрной, дымящейся земле, держа мокрые тряпки у лица. Было жарко, как в бане. У корнета затлели брови. Он смеялся. Война наконец стала похожа на открытку.</p><p>В кумирне было дымно и темно. Пахло ладаном, опиумом и немытыми телами. На алтаре, перед закопчённым деревянным богом с отбитым носом, догорали курительные палочки.</p><p>Вера сидела в углу на полу, со связанными руками, с чёрной коркой на виске. Оба уха на месте. Я проверил их первым делом. Раньше, чем глаза.</p><p>А напротив неё, на циновке, скрестив ноги, сидел лама в жёлтом халате. Молодой, с круглым вежливым лицом и белой полосой на бритом темени. Он не побежал со всеми. Он ждал. В руке у него был браунинг Веры, и ствол смотрел ей в голову.</p><p>— Стойте, поручик, — сказал он по-русски. Без акцента. Они все тут говорили без акцента. Хорошая у них была школа. — Вы опоздали. Барышня уже всё знает. А теперь и вы знаете, что она знает. Это плохо для всех.</p><p>— Опустите пистолет.</p><p>Он улыбнулся. Потом слева в дыму кто-то шевельнулся, и он на секунду посмотрел туда. Это был Прохор. Он вошёл через дыру в задней стене и стоял с поленом в здоровой руке, не прячась. Секунда. Одна секунда, пока человек смотрит не на тебя.</p><p>Я выстрелил ему в плечо. В правое. На этот раз я знал, куда.</p><p>Браунинг упал. Лама даже не посмотрел на него. Левой рукой он поднёс ко рту что-то маленькое, бумажное, и разжевал. Спокойно, не торопясь, глядя на меня, как жуют конфету.</p><p>Я бросился к нему, разжал ему зубы и сунул пальцы в рот, глубоко, к корню языка. Его вырвало. Поздно. Я знал, что поздно, ещё до того, как он начал жевать. Горьковатый запах сушёной травы я уже не спутал бы ни с чем.</p><p>Аконит. Борец. Синий цветок, растёт по всему Приморью. И, как выяснилось, не только.</p><p>Он умирал долго, минут двадцать. Сначала у него онемели губы, и он трогал их пальцами, удивлённо, как чужие. Потом руки. Потом сердце пошло неровно, и я чувствовал это на его запястье, перебой за перебоем. Я держал его за руку до конца. Не знаю зачем. Десять лет я читал про такую смерть в чужих желудках. Последней ночью в секционной я читал про неё в желудке поручика Лунина.</p><p>Перед самым концом он сказал что-то по-японски. Тихо. Вера, которую унтер уже развязал, подняла голову.</p><p>— Что он сказал?</p><p>— «Мама, я замёрз», — сказала Вера.</p><p>В кумирне было жарко, как в печи. Снаружи догорал рогоз.</p><p>Ли мы не нашли. У коновязи не было его мохнатой лошадки. В золе, втоптанная копытами, лежала его лисья шапка. Унтер поднял её, повертел и бросил обратно. Сказал, что этот вывернется: такие не тонут и не горят. Честный вор. С нас он взял половину, а с тех, кто его купил, видно, всё целиком. Я подумал, что ещё увижу эту редкую бородку. И что в следующий раз она будет стоить дороже.</p><p>Назад мы ехали по чёрной степи. Вера сидела в седле впереди меня, потому что её лошадь увели хунхузы, а на лошади покойника она ехать отказалась, как Прохор. Набралась от него. Или не хотела одна.</p><p>Она долго молчала. Потом сказала, не оборачиваясь:</p><p>— Третий бык. В ночь, когда тронется лёд. Когда по мосту пойдёт воинский поезд. Они хотят мост вместе с поездом. Это он мне сказал. Он думал, что мне уже можно всё говорить.</p><p>Она помолчала ещё.</p><p>— Аркадий бы заплатил, — сказала она. — Он бы перевернул весь Харбин и достал три тысячи. Он всегда делал всё правильно. А ты сжёг степь.</p><p>Я ничего не ответил.</p><p>Она сидела впереди меня, прямая, с чёрной коркой на виске, и пахла дымом и ладаном. И через версту, не раньше, она откинулась назад и прислонилась спиной к моей груди. С левой стороны. Туда, где лежали часы и платок с красными буквами.</p><p>Ночью с запада, со стороны Нонни, донёсся звук. Длинный, низкий, тоскливый, как пароходный гудок далеко в тумане. Унтер прислушался и перекрестился.</p><p>— Лёд треснул, — сказал он. — Дня через два пойдёт.</p></section><section><title><p>Глава 8. Мост</p></title><p>Река дышала.</p><p>По-другому это не назовёшь. Лёд на Нонни, серый, вздутый, изрезанный тёмными трещинами, поднимался и опускался, медленно, тяжело, как грудь спящего человека. Иногда где-то под ним ухало, и по всей ширине реки бежала дрожь, от берега до берега. Потом снова становилось тихо.</p><p>А над льдом стоял мост.</p><p>Железные фермы, серые, клёпаные, перекинутые от быка к быку, а быки каменные, тёмные, с острыми ледорезами вверх по течению, как носы кораблей, которые собрались плыть против реки и так и застыли. На обоих берегах стояли каменные башни с бойницами. На башнях прожекторов не было. Были фонари. Керосиновые.</p><p>Штабс-ротмистр Кох, начальник охраны моста, выслушал меня про третий бык, про ледоход и про воинский поезд и сказал, что не поверил бы ни одному слову, если бы не вчерашняя история.</p><p>— Двоих лам взял наш разъезд, — сказал он. — В степи, под Цицикаром. На верблюдах, при них монголы-проводники. Ламы оказались японскими офицерами. Оба. Их уже повезли в Харбин, под суд. Мы думали, всё. Обошлось.</p><p>— Их было шестеро, — сказал я. — И старший. Одного задушили свои в Харбине. Один вчера съел аконит. Двоих взял ваш разъезд. Остаются двое. И старший.</p><p>Кох посчитал на пальцах. Пальцы у него были толстые, короткие и не очень уверенные.</p><p>— А почему вы думаете, что их было шестеро?</p><p>— Казак на заставе в Фуцзядяне считал.</p><p>— Казак, — сказал Кох с таким выражением, будто я сослался на цыганку с картами.</p><p>Но охрану удвоил. Поставил посты на лёд у каждого быка, пока лёд держал. Послал телеграмму на ближайшую станцию к западу, чтобы воинский эшелон держали до рассвета. И получил ответ, что эшелон с артиллерией велено пропустить без задержки, по телеграмме начальника военных сообщений, и что штабс-ротмистру Коху не следует паниковать.</p><p>Кох прочёл это вслух, сложил телеграмму и долго смотрел в окно.</p><p>— В два часа ночи, — сказал он. — Двадцать восемь вагонов. Шестнадцать орудий. Две батареи с прислугой. И сто десять человек пехоты в теплушках. Не паниковать.</p><p>За окном река снова вздохнула. Долго, тяжело, с сухим треском в конце.</p><p>Кох жил тут же, при западной башне, в комнате с одним окном на реку. В комнате были железная кровать, застеленная по-солдатски, стол, самовар и полка с книгами. Книги были все одинаковые: «Наставление по охране железных дорог», «Устав гарнизонной службы» и толстый, засаленный на углах том, по корешку которого я с удивлением прочёл: «Лоция реки Сунгари и её притоков».</p><p>— Вы читаете лоцию? — спросил я.</p><p>— Я её пишу, — сказал Кох и впервые за утро чуть улыбнулся. — Поправки. Здешнюю реку никто толком не мерил. Я третий год меряю. Когда встаёт, когда трогается, какой лёд, где заторы. Третий бык, — он постучал толстым пальцем по столу, — у меня в тетради отдельно. Под ним яма. Вода там в ледоход крутит, как в котле. Всё, что несёт по стрежню, бьёт в него первым.</p><p>Он достал из ящика клеёнчатую тетрадь, полистал и показал мне страницу. Столбик дат, аккуратный, гимназический. Девятьсот второй год: лёд тронулся третьего апреля, ночью. Девятьсот третий: шестого, под утро.</p><p>— А в этом? — спросил я.</p><p>— А в этом ветер южный, третий день, — сказал Кох. — И вода под льдом поднялась на аршин. Сегодня ночью, поручик. Или завтра. Я бы поставил на сегодня.</p><p>Он закрыл тетрадь и посмотрел на меня поверх неё.</p><p>— Японцы тоже, выходит, лоцию пишут.</p><p>— Пишут, — сказал я. — Только им её не надо издавать.</p><p>День прошёл в ожидании. Я осматривал мост, как осматривают тело: от головы к ногам, по порядку, ничего не пропуская. Проход для путейцев вдоль ферм, с деревянным настилом и железными перилами. Лесенки с настила вниз, на быки, для осмотра кладки. Третий бык от левого берега, самый обыкновенный, серый, в потёках извести, с острым ледорезом, обитым железом. Под ледорезом, при самом льде, была тёмная щель в кладке, вымытая водой. В неё свободно входила рука. И ящик с пироксилином тоже вошёл бы.</p><p>Щель была пуста. Пока.</p><p>Заамурцы Коха ходили за мной следом и смотрели, как я ложусь животом на настил и свешиваю голову над быком. Их было двое, оба молодые, оба из-под Тамбова, оба в бараньих шапках, сдвинутых на затылок. Один спросил, что я там ищу. Я сказал, что ищу место, где у моста сердце. Он подумал и сказал, что у моста сердца нет, а есть фермы и заклёпки. Второй засмеялся и сказал, что у всякой вещи есть сердце, только не всякий его найдёт, и что так говорила его бабка, а она была знахарка.</p><p>Я сказал, что бабка была права. Сердце у этого моста было там, где под третьим быком крутила вода. Туда, куда первым бьёт всё, что несёт река. Если бить, то туда.</p><p>Прохор сидел на берегу, на перевёрнутой лодке, с рукой на перевязи, и смотрел на реку. Смотрел долго, потом сказал:</p><p>— У нас в деревне, ваше благородие, дед был. Ледоход слушать ходил. Каждую весну. Приходит на берег, садится и слушает. А потом говорит: в этом году сосед Иван помрёт. Или там: в этом году у Матрёны двойня будет. И ведь сбывалось, ваше благородие. Всё сбывалось. Вся деревня к нему ходила.</p><p>— А что потом?</p><p>— А потом он сам в ледоход утонул. Пошёл лёд слушать, а берег под ним и обвались. И ведь, ваше благородие, про всех знал. А про себя не знал. — Прохор помолчал. — Так оно и бывает. Кто про всех знает, тот про себя не знает.</p><p>Я сел рядом с ним на лодку.</p><p>Я знал, чем кончится эта война. Я знал, когда падёт Порт-Артур и где погибнет эскадра. Я знал, как меня убьют и где. Не знал только когда. Прохор об этом не догадывался. Он просто рассказал про деда.</p><p>Вера пришла к вечеру, с чистой повязкой на виске и с фонарём в руке. Тем самым, с красным стеклом, из лаборатории Ямады. Она его тогда не бросила. Она вообще ничего не бросала.</p><p>— Зачем ты его везла?</p><p>— На память, — сказала она. — Как веер. Чтобы помнить, что и фонарь тоже оружие.</p><p>Мы вышли на середину моста, на настил, и встали у перил. Солнце садилось за Хинган, далеко, на западе, и вся степь была красная, и река под нами тоже была красная, будто её подсветили снизу. Ветер дул с юга, тёплый, сырой, и пах талой землёй и дымом от путейской будки. Вера сняла меховую шапку, которую ей отдал корнет Горбатов взамен потерянной, и волосы у неё растрепались на ветру. Повязку на виске она поправила и не стала больше трогать.</p><p>— Болит? — спросил я.</p><p>— Нет.</p><p>Она соврала. Я это видел по тому, как она держала голову: чуть набок, чтобы ветер не задевал висок. Я десять лет смотрел на людей, которым больно, и все они держали голову одинаково.</p><p>— Аркадий никогда не спрашивал, болит ли, — сказала Вера.</p><p>— А что он спрашивал?</p><p>— Он спрашивал, сможешь ли. — Она посмотрела вниз, на лёд. — Сможешь ли ты завтра. Сможешь ли идти. Сможешь ли стрелять. Он был очень хороший офицер.</p><p>Я ничего не сказал. Я не знал, был ли это упрёк. С Верой никогда нельзя было знать наверняка, что она говорит: то, что говорит, или то, о чём молчит.</p><p>— Я смогу, — сказала она. — Если ты спросишь.</p><p>— Я не спрошу.</p><p>Она повернулась ко мне. Посмотрела долго, тем своим взглядом, ретушёрским, будто искала на мне место, где неправильно легла тень.</p><p>— Ты странный, — сказала она наконец. — В степи ты сжёг кумирню. А теперь спрашиваешь, болит ли у меня голова.</p><p>— Одно другому не мешает.</p><p>— Аркадию мешало.</p><p>Внизу, под нами, в темнеющем льду, что-то глухо стукнуло. Будто кто-то большой повернулся во сне. Вера вздрогнула и взялась за перила.</p><p>— Это она? — спросила она. — Река?</p><p>— Она, — сказал я. — Готовится.</p><p>Стемнело быстро. Луны не было. Не было вообще, ни обмылка, ни серпа: стояло новолуние, и над степью высыпали такие звёзды, каких я не видел никогда в жизни. В моём времени над городами таких звёзд нет. Их засвечивают фонари. Здесь фонарей было всего четыре, на башнях, и они светили жёлтыми точками, словно и сами были звёздами, просто низкими.</p><p>В половине первого тронулся лёд.</p><p>Я думал, что знаю, как это будет. Я видел ледоход на Раздольной, в детстве, с отцом. Это было не то. Сначала река застонала, глухо, отовсюду сразу, как стонет огромный зверь, которого ранили. Потом лопнула одна трещина, другая, десятая, и треск слился в один сплошной грохот, словно вся артиллерия Русско-японской войны решила выстрелить одновременно. И всё пошло.</p><p>Льдины вставали на дыбы. Налезали одна на другую. Крошились. Тонули. Всплывали перевёрнутыми, синими снизу, как брюхо утопленника. И всё это неслось на мост, на ледорезы, и ледорезы резали их, как нож режет хлеб, и быки вздрагивали от каждого удара. Весь мост вздрагивал. Я чувствовал это подошвами, стоя на настиле.</p><p>Посты со льда Кох снял за час до того. И правильно сделал. Теперь там нельзя было стоять. Там вообще ничего нельзя было делать.</p><p>Ничего. Кроме одного.</p><p>В пятнадцати саженях выше моста по течению, на огромной плоской льдине, белевшей в темноте, как стол в секционной, двигались две тёмные фигурки. Они лежали на льдине плашмя, и льдина несла их прямо на третий бык. Они не плыли. Они не гребли. Они просто заранее знали, куда река понесёт эту льдину. Они слушали реку целую зиму, как дед Прохора.</p><p>И в эту же секунду с запада, со стороны Хингана, далеко в степи, прогудел паровоз.</p><p>Эшелон шёл. Двадцать восемь вагонов. Шестнадцать орудий и сто десять человек, которым велели не паниковать.</p><p>— Вера, — сказал я. — Фонарь. На западный берег. На путь. Они должны ползти, как черепахи.</p><p>Она не спросила зачем. Она побежала. Красный огонёк запрыгал по настилу, становился всё меньше, и я понял, что давно не видел ничего красивее.</p><p>Потом я полез вниз.</p><p>Лесенка на третий бык была железная, мокрая и дрожала вместе с мостом. Внизу, на уступе над ледорезом, была каменная площадка шириной в два шага, и по ней текла вода от разбитых льдин. Лёд лез на неё снизу, как живой, и сползал обратно.</p><p>Льдина с двумя фигурками ударила в ледорез, когда мне оставалось три ступеньки. Она треснула пополам, как по линейке, и в ту же секунду обе фигурки были уже на уступе. Ловкие. Мокрые до пояса. В тёмных стёганых куртках, без халатов. Халаты им больше были не нужны. У одного за спиной был деревянный ящик. У другого — мешок и винтовка.</p><p>Первый стал на колени и стал заталкивать ящик в щель под ледорезом. В ту самую. Ящик вошёл, как я и думал. Второй стоял над ним и смотрел вверх, на мост. На меня.</p><p>Мы увидели друг друга одновременно. Он вскинул винтовку. Я прыгнул с лесенки прямо на него, с трёх ступенек, всем телом поручика Лунина, восемьдесят с лишним килограммов, которые я в секционной не взвешивал, а зря. Выстрел ушёл в небо. Мы упали на мокрый камень, на край, и подо мной была его грудь, а под его спиной — уже ничего. Только ревущая серая каша из льда и воды.</p><p>Он схватил меня за горло. Я его тоже. Мы оба знали, где у человека сонная артерия. Но я знал про неё чуть больше. На кафедре это называлось «выключатель», и я уже однажды им воспользовался, в овраге у ручья, за тысячу вёрст и два месяца отсюда.</p><p>Он обмяк.</p><p>Сверху хлопнуло. Сухо, как сломанная ветка. Я знал этот звук. Браунинг девятисотого года. Она вернулась. Она оставила фонарь на пути и вернулась. Первый японец, тот, что с ящиком, дёрнулся и сел на камень, держась за бедро. А из щели под ледорезом вылезал и шипел, разбрасывая искры, тонкий чёрный шнур.</p><p>Он успел зажечь. Перед тем как сесть, он успел.</p><p>Искра шла по шнуру в щель, к ящику. Быстро. Сантиметр в секунду, может, быстрее. До щели было с ладонь. А что в щели, я не видел.</p><p>Я не помню, как перочинный ножик оказался у меня в руке. Тот самый, наточенный так, что им можно было бриться. Им я вскрывал нарыв на ладони мальчика. Им Вера порола подкладку халата в Харбине. Рука без инструмента чувствует себя голой.</p><p>Я сунул руку в щель, нащупал шнур между искрой и ящиком и перерезал. Навсегда запомнил, как это на ощупь: не как нитка, а как сухожилие, тугое, с хрустом.</p><p>Искра дошла до моих пальцев, обожгла их и погасла на обрезанном конце.</p><p>В двух вершках от капсюля. Я потом проверил. Мне было нужно точное число. Я же судмедэксперт.</p><p>А надо мной мост загудел. И заскрежетал тормозами. И пополз дальше, медленно, с лязгом буферов, как черепаха. Машинист увидел красный фонарь на пути.</p><p>По лесенке сверху спускались заамурцы Коха, и фонари у них прыгали. И в свете одного из фонарей я увидел, что на уступе нас четверо. Я. Японец без сознания. Японец с простреленным бедром.</p><p>И четвёртый, который лез вверх по железным скобам на другой стороне быка. Быстро. С мешком за спиной. Он приплыл на другой половине льдины. Я думал, её унесло пустой.</p><p>Мешок. Вторая ставка. Если не бык, то поезд. А в поезде шестнадцать орудий и зарядные ящики к ним.</p><p>Я полез за ним. Скобы были ледяные, и пальцы после шнура болели. Он был наверху раньше, метров на пять. Когда я выбрался на настил, он уже бежал вдоль фермы к поезду. Поезд полз навстречу, чёрный, огромный, с двумя жёлтыми глазами фонарей и искрами из трубы. Японец пропустил паровоз, тендер, два вагона, прыгнул, уцепился за лесенку третьего и полез на крышу.</p><p>Я прыгнул за ним на пятый.</p><p>Крыша теплушки была покатая, мокрая, и на ней не за что было держаться. Над головой проплывали железные раскосы ферм, так низко, что приходилось пригибаться. Под ногами дрожал вагон. Под вагоном дрожал мост. Под мостом ревела река. И всё это было одно целое, как сердце, лёгкие и сосуды, и везде стучало одинаково.</p><p>Японец стоял на коленях двумя вагонами впереди и доставал из мешка что-то круглое, тёмное, величиной с голову. Он смотрел вперёд, на крыши вагонов, и считал. Искал вагон со снарядами.</p><p>Я перепрыгнул на четвёртый. Зазор между вагонами был с метр, и в нём, далеко внизу, сверкала белая ледяная каша. Я не смотрел. На физкультуре в институте меня учили не смотреть под ноги на козле. На козле я всё равно падал.</p><p>Здесь не упал.</p><p>Японец дёрнул за шнурок на бомбе, и из неё брызнули искры. Он поднялся, чтобы перепрыгнуть на следующий вагон, и в эту секунду над нами проплыл раскос фермы. Он пригнулся. А я врезался в него плечом.</p><p>Бомба вылетела у него из рук и покатилась по мокрой крыше, к краю, искря, и остановилась у самого желоба. Я пополз за ней на животе. Я знал, что запал у неё короткий. Секунд десять. Восемь. Плюс-минус.</p><p>Я схватил её двумя руками, как держат новорождённого, и бросил. Вбок, мимо фермы, вниз, в ревущую темноту.</p><p>Река встала белым столбом. Лёд, вода, свет. На секунду стало видно всё, как в лаборатории Ямады от магния: мост, фермы, чёрные пушки на платформах, белые лица солдат в открытых дверях теплушек, льдины, которые стояли в воздухе. И далеко, на восточном берегу, у воды, маленькую фигурку в жёлтом халате.</p><p>Она стояла неподвижно и смотрела на мост. Правая рука была на перевязи. Левой она поправила что-то на лице. Очки.</p><p>Потом свет погас. И когда заамурцы Коха добежали по настилу до восточной башни и спустились к воде, на берегу были только следы. Они шли по глине вдоль воды и обрывались там, где берег обвалился в реку.</p><p>Утонул, сказал Кох.</p><p>Я не поверил. Дважды я уже видел, как тонет Ямада. Он тонул лучше всех, кого я знал. И ни разу не до конца.</p><p>Двоих японцев взяли живыми. Того, что с крыши теплушки, и того, что с простреленным бедром. Третий, тот, что с винтовкой, очнулся на уступе раньше, чем к нему добрались, и сам скатился в ледоход. Не сорвался. Сам. Я видел. Свои своих живыми не оставляют. Даже себя.</p><p>Того, что с бедром, принесли в караульную башню и положили на стол, на шинель. Он был бледный, мокрый, с синими губами и смотрел в потолок. Пуля Веры вошла в бедро снаружи, чуть выше колена, и вышла сзади. Кость цела. Артерия цела, иначе он не дожил бы до башни. Я разрезал ему штанину, промыл рану водкой Коха, заткнул оба отверстия корпией и туго забинтовал. Кох смотрел на это молча. Потом спросил, зачем я лечу человека, которого всё равно расстреляют.</p><p>— Чтобы дожил до расстрела, — сказал я. — Мёртвый ничего не расскажет.</p><p>Это была правда. Но не вся. Вся правда была в том, что я не умел смотреть на рану и ничего с ней не делать. Десять лет я только смотрел. Мне хватило.</p><p>Японец не сказал ни слова. Ни мне, ни Коху, ни Вере, которая заговорила с ним по-японски, тихо, почти ласково, как говорят с ребёнком, которому снится плохое. Он только раз повернул к ней голову и посмотрел. И закрыл глаза.</p><p>Я снял с него мокрые таби. Между большим и вторым пальцем на обеих ногах была жёлтая мозоль. От ремешка гэта. Та же, что у мёртвого ламы в харбинском подвале. Та же, что у мёртвого в проходе с Китайской. Как подпись под документом.</p><p>— Рясу надеть можно, — сказал за моей спиной Прохор. Он стоял в дверях башни, держась здоровой рукой за косяк. — А ноги себе не переоденешь.</p><p>Эшелон прошёл мост к рассвету, шагом, после того как путейцы осмотрели каждую ферму. Солдаты смотрели из теплушек на реку и крестились. Один, молодой, с соломенными волосами, крикнул мне с платформы:</p><p>— Ваше благородие! А что там рвануло-то?</p><p>— Лёд, — сказал я.</p><p>Он засмеялся и помахал мне рукой. Эшелон ушёл на восток, к Харбину, а оттуда повернёт на юг, к Ляояну. Туда, где его ждала война. Я знал, что там будет. Я не знал, вернётся ли он.</p><p>Вскрытие покажет.</p><p>Ящик из-под третьего быка заамурцы вытащили утром, когда лёд ушёл и вода чуть спала. Кох открыл его сам, на берегу, осторожно, как открывают гроб. Внутри, переложенные войлоком, лежали серые бруски, похожие на хозяйственное мыло. Пироксилин. Пуд, может, больше. Кох долго смотрел на них, потом закрыл крышку, снял фуражку и вытер лоб.</p><p>— Третий бык, — сказал он. — Я его три года меряю.</p><p>Он достал свою клеёнчатую тетрадь, открыл на странице с датами и под девятьсот третьим годом написал: «1904. Тронулся в ночь на 4 апр., в половине первого». Подумал. И приписал ниже, мелко, тем же гимназическим почерком: «Мост цел».</p><p>Потом протянул тетрадь мне и карандаш.</p><p>— Распишитесь, поручик. Свидетелем.</p><p>Я расписался: «Поручикъ Лунинъ». Твёрдые знаки на конце я к апрелю ставил уже не думая. Рука привыкала быстрее головы.</p><p>Восьмого апреля в Харбине мы узнали, что за городом расстреляли двоих японских офицеров, тех самых, что взяли в степи в монгольских халатах. Ротмистр Ласточкин рассказал нам это на вокзале, хмуро, глядя в сторону. Суд приговорил их к повешению. Они просили, чтобы их расстреляли, как офицеров, а не повесили, как воров. Им пошли навстречу. Перед смертью они отдали деньги, которые при них нашли, на русский Красный Крест.</p><p>— На наш, — сказал Ласточкин. — На тот самый, который будет перевязывать наших раненых. Понимаете, поручик?</p><p>Я понимал. Мне было тридцать четыре года. Я десять лет вскрывал людей, которые умирали по-разному. Я ни разу не вскрывал человека, который умер красиво. Так, чтобы на столе это было видно.</p><p>Про наших двоих в газетах не писали. Про третий бык тоже. Про мальчика с булавочными зрачками и про честного вора Ли тем более.</p><p>В тот же день на вокзале мне отдали телеграмму. Не от Кречетова. От Сабурова.</p><p>«Лунину. Срочно Владивосток. Нужны в Артуре».</p><p>В Артуре. В Порт-Артуре, который падёт в декабре. До которого сейчас, когда его отрезают с суши и с моря, можно будет добраться только так, как добираются до тонущего: вплавь, тайком, не оглядываясь.</p><p>Вера прочла телеграмму через моё плечо. Потом посмотрела на меня.</p><p>— Ты опять смотришь, как будто прощаешься, — сказала она.</p><p>Так же мне сказала Ольга Николаевна, вечером двадцать седьмого января. Слово в слово. Я не стал ей этого говорить.</p><p>— С кем? — спросил я.</p><p>Вера не ответила. Она взяла мою левую руку, с обожжёнными пальцами, осторожно, как берут птицу, повернула ладонью вверх и долго смотрела на неё. Как ретушёр смотрит на негатив. Как унтер Сидоренко смотрел на руки монаха.</p><p>Потом отпустила.</p><p>Руки себе не переоденешь.</p></section><section><title><p>Глава 9. Джонка</p></title><p>Сабуров положил на стол книгу и прихлопнул её ладонью, как прихлопывают муху.</p><p>Книга была небольшая, в сером коленкоре, толщиной в палец. Без названия. Обрез залит сургучом. А к корешку, суровой ниткой, крест-накрест, была пришита свинцовая пластина с ладонь величиной.</p><p>— Свинец зачем? — спросил я.</p><p>— Чтобы тонула, — сказал Сабуров. — Если вас возьмут в море, поручик, она должна уйти на дно раньше вас. Желательно намного раньше.</p><p>Шло двенадцатое апреля. За окном штаба крепости, в Золотом Роге, плавали последние серые льдины, и ледокол гонял их к выходу, как пастух гонит отставших овец. Крейсеров на рейде не было. Куда они ушли, в городе не знал никто. Я знал примерно. Это «примерно» было хуже, чем ничего.</p><p>Сабуров протёр пенсне и объяснил.</p><p>Японцы читали наши телеграммы в Артур. Не все, но достаточно. Он понял это по мелочи: по тому, что японские миноносцы трижды оказывались ровно там, куда наши собирались послать свои. Три раза — это не случайность, это расписание. Старый шифр был мёртв. Новый лежал передо мной на столе, в сером коленкоре. Послать его по проводу нельзя: провод его и убил. Послать почтой нельзя: почта ходит через тех же людей. Значит, везти руками.</p><p>— Поезда в Артур пока ходят, — сказал Сабуров. — Пока. Японцы со дня на день сядут на Квантун, и тогда дорогу перережут. Поедете через Мукден. Там решите по обстановке.</p><p>Я знал, что они сядут у Бицзыво. Я не знал когда. Я вообще знал про эту войну всё, кроме чисел. Как человек, который смотрел фильм в детстве и помнит, кто убийца, но не помнит, в какой серии.</p><p>— Кречетову скажете, что едете в Мукден, к штабу армии, — сказал Сабуров. — Про Артур не говорите никому. Даже Прохору.</p><p>— Прохор поедет со мной.</p><p>— Прохор поедет с вами, — согласился Сабуров. — Говорить ему не обязательно. Прохор и так всё узнает. Он узнаёт всё раньше меня.</p><p>Про «Петропавловск» мы узнали ещё в степи, первого апреля, на разъезде под Цицикаром. Телеграфист вынес листок на крыльцо будки, и вокруг собрались все, кто там был: заамурцы, путейцы, мы. Макаров погиб. Броненосец подорвался на мине у самого Артура и ушёл под воду за две минуты. С ним художник Верещагин и шестьсот с лишним человек.</p><p>Я стоял в толпе и читал листок три раза подряд. Я помнил это со школы. Макаров, «Петропавловск», Верещагин, весна четвёртого года. Помнил всё, кроме числа. Если бы помнил число, что бы я сделал? Послал телеграмму с разъезда: «Командующему флотом. Не выходите тридцать первого. Поручик Лунин»? Меня бы отправили в жёлтый дом. А «Петропавловск» всё равно вышел бы.</p><p>Знать и не мочь сказать. В моей профессии так бывает каждый день. Вскрытие показывает то, что уже поздно. Здесь было хуже. Здесь было ещё не поздно, и всё равно нельзя.</p><p>На вокзале во Владивостоке нас провожал Кречетов.</p><p>Он не знал, когда мы едем. Я не говорил. Сабуров тоже. Он просто стоял на перроне, румяный, в новой шинели, с плоской фляжкой в руке, и улыбался.</p><p>— Аркаша! В Мукден, говорят? К штабу?</p><p>— В Мукден.</p><p>— Держи. — Он сунул мне фляжку. — Шустовский. Выпьешь в Артуре за моё здоровье.</p><p>— Я в Мукден, Женя.</p><p>— Ну так в Мукдене. — Он засмеялся. — Оговорился. Все сейчас про Артур говорят, вот и выскочило.</p><p>И хлопнул меня по плечу. И поцеловал руку Вере. И пожелал Прохору не ломать больше рук, потому что у Прохора их всего две.</p><p>Фляжку я не открыл. Сунул в карман мундира, плоскую, ещё тёплую от его ладони, и так и возил. Ни в поезде не открыл, ни потом. Я не знал, что в ней. И не хотел знать, как это узнают обычно.</p><p>Дорога на юг шла как через больного с запором. Эшелоны стояли на каждом разъезде. Пушки, лошади, солдаты, сено, снаряды, санитарные вагоны с красными крестами, и все они шли в одну сторону, а навстречу им ничего не шло. Дорога была одна, путь один, и каждый воинский начальник станции считал свой эшелон главным. В Мукдене мы потеряли двое суток. В Ляояне сутки.</p><p>Двадцать третьего апреля, в Ляояне, на вокзале, мы узнали, что японцы высадились на Квантуне. У Бицзыво.</p><p>Я узнал это из газетного листка, и рука у меня не дрогнула. Вера на меня посмотрела. Не на листок. На меня. Она так смотрела уже месяц, с той ночи у кумирни: будто я фотография, которую ей принесли ретушировать, и на ней что-то не так с тенями.</p><p>Двадцать восьмого, когда мы стояли на станции Вафангоу, пришло известие, что у Пуландяня японцы разобрали путь и перерезали телеграф. Поезда в Артур больше не ходили.</p><p>Начальник станции, седой, с тёмными кругами под глазами, развёл руками:</p><p>— Последний ушёл позавчера, ваше благородие. Вы бы раньше.</p><p>Раньше. Я бы раньше. Я бы и «Петропавловск» раньше.</p><p>— Инкоу, — сказала Вера. — Оттуда ходят джонки. Морем.</p><p>Инкоу стоит на Ляохэ, в нескольких верстах от устья, и пахнет так, как пахнут все порты, где торгуют бобами: кисло, сыро и сладко. Бобовыми жмыхами здесь грузили пароходы, джонки, баржи. Круглые лепёшки толщиной в ладонь и в обхват величиной, спрессованные из того, что осталось от бобов, когда из них выдавили масло. Ими кормили скот и удобряли поля по всему Китаю и Японии. Лепёшки лежали на пристанях штабелями, как сыры, как жернова, как поленницы.</p><p>На реке стояли джонки. Сотни. Высокие кормы, расписанные драконами и рыбами. Паруса из циновок с бамбуковыми рейками, похожие на крылья летучей мыши. И на каждом носу, по обе стороны, нарисованы глаза. Круглые, с чёрными зрачками.</p><p>— Чтобы джонка видела дорогу, — объяснила Вера.</p><p>— А если ночью?</p><p>— Ночью она видит то же, что и хозяин.</p><p>Русский гражданский комиссар Инкоу, человек с бакенбардами и лицом страхового агента, свёл нас с лаодой. Лаодой здесь называют хозяина джонки. Этого звали Чжан. Он уже дважды возил в Артур пакеты, за серебро, и оба раза возвращался. Комиссар сказал, что это рекорд и что спорить с рекордами он не советует.</p><p>Чжан оказался маленьким сухим стариком, коричневым и сморщенным, как корень женьшеня. Правый глаз у него был молочно-белый, мутный. Катаракта, зрелая. В моём времени её сняли бы за двадцать минут под местной анестезией, и он бы на следующий день читал газету. Здесь он жил с ней лет десять и, кажется, видел ею лучше, чем другие двумя. Левым глазом он смотрел на людей. Правым на море.</p><p>С ним был внук, Сяо Лю, мальчишка лет четырнадцати, тонкий, быстрый, с косичкой, обмотанной вокруг головы, и с такой улыбкой, будто в жизни не бывает ничего, кроме праздника.</p><p>— Он везёт трёх, — перевела Вера. — Но не говорит, что везёт трёх. Он везёт жмыхи в Чифу. Если остановят японцы, мы — жмыхи.</p><p>Прохор посмотрел на штабель лепёшек, понюхал и перекрестился.</p><p>— Ваше благородие. Я на Шипке в снегу лежал. Я в окопе с покойником три дня лежал. Но чтобы в лепёшках…</p><p>— Никак невозможно? — спросил я.</p><p>Прохор посмотрел на меня долго. Потом вздохнул.</p><p>— Возможно, — сказал он. — Всё возможно, ваше благородие. Это я за войну понял.</p><p>Мы вышли из устья Ляохэ вечером тридцатого апреля, с отливом.</p><p>Первую ночь нас качало. С севера налетел ветер, холодный, порывистый, и Чжан поставил все три паруса, и джонка пошла на юг, вдоль берега Ляодуна, так быстро, что вода за кормой кипела белым. Ветер был попутный. Это было хорошо. Плохо было всё остальное. Джонку бросало с волны на волну, жмыхи в трюме ёрзали и стонали, как живые, Прохора выворачивало через борт, и он извинялся перед морем за каждый раз.</p><p>Вера сидела на корме, рядом с Чжаном, в синей китайской куртке и штанах, закутанная в стёганое одеяло, и смотрела на воду. Лицо у неё было вымазано сажей из жаровни, руки тоже. Издалека она была похожа на китайскую рыбачку. Вблизи она по-прежнему не была похожа ни на кого.</p><p>Я сидел рядом и держал за пазухой книгу в сером коленкоре. Я завернул её в промасленный шёлк, который купил в Инкоу, и перевязал бечёвкой. Свинец давил на рёбра.</p><p>— Ты боишься воды, — сказала Вера. Не спросила. Сказала.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Ты держишься за борт так, как будто это перила на лестнице. Аркадий плавал, как тюлень. Он в Нагасаки переплывал бухту на спор.</p><p>Я плавал тоже. В бассейне, по абонементу, два раза в неделю, пока не развёлся. Двадцать пять метров туда, двадцать пять обратно, в тёплой хлорированной воде с дорожками. В открытом море я не плавал ни разу. Даже летом. Даже на Шаморе, куда весь Владивосток ездит купаться.</p><p>— Я разучился, — сказал я.</p><p>Вера ничего не ответила. Только поправила одеяло на плечах.</p><p>Днём первого мая мы стояли в маленькой бухте за скалистым островком, без паруса, и ждали ночи. Чжан не хотел подходить к Артуру днём. Днём японские миноносцы видны издалека, но и джонка тоже. Ночью джонку не видно совсем, а миноносец видно, если он светит прожектором. Миноносцы светили почти всегда. Они боялись наших больше, чем мы их.</p><p>Сяо Лю ловил рыбу на удочку и пел. Песня была длинная, однообразная, с подвыванием, и Вера сказала, что это песня про девушку, которая ждала рыбака, а рыбак превратился в чайку. Прохор послушал и сказал, что у нас про то же самое поют, только там рыбак превращается в пьяницу, и это ещё обиднее.</p><p>Ночь на второе мая была безлунной. Новолуние. Я это знал, потому что на Нонни месяц назад тоже было новолуние, а луна, в отличие от меня, никуда не торопится и ничего не путает. Над морем стояли звёзды, крупные, частые, и вода под ними была чёрная и гладкая. Ветер к ночи стих. Мы шли на одном парусе, тихо, и только вода шуршала у бортов, будто кто-то в темноте листал книгу.</p><p>Ляотешань показался в первом часу. Чёрная гора над чёрной водой, чернее неба. На её макушке когда-то горел маяк. Теперь не горел. В войну маяки гасят.</p><p>Отсюда до Артура было вёрст пятнадцать, вдоль берега. Часа три хода. Может, четыре.</p><p>И тут нас нашёл прожектор.</p><p>Он вспыхнул слева, со стороны моря, очень близко, и белый столб света лёг на воду, прошёл по ней, как ладонь по столу, и упёрся в наш парус. Парус стал белым. Я увидел каждую бамбуковую рейку на нём, каждую заплатку, каждую верёвку. И лицо Чжана у руля, неподвижное, будто вырезанное из дерева.</p><p>— Вниз, — сказал Чжан. Не по-китайски. Это слово он знал по-русски.</p><p>Мы с Прохором спустились в трюм, и Сяо Лю завалил нас жмыхами. Лепёшки были тяжёлые, сырые и пахли так, что слезились глаза. Одна лежала у меня на груди, на книге. Другая на лице. Я дышал через щель между ними, ртом.</p><p>Вера осталась наверху. У жаровни. Рыбачка.</p><p>Сначала долго ничего не было. Потом заплескали вёсла. О борт стукнулась шлюпка. Наверху затопали сапоги, много сапог. Заговорили по-японски, громко, отрывисто, как говорят все военные моряки на всех языках мира. Чжан отвечал по-китайски, кланялся, судя по голосу, и повторял одно и то же слово: Чифу, Чифу, Чифу. Японец, офицер, судя по тону, переспрашивал по-китайски, плохо, с ошибками. И тогда ответила Вера. Тоже по-китайски, тонким голосом, нараспев, с той же интонацией, с какой пел Сяо Лю.</p><p>Я не понимал ни слова. Я лежал под лепёшками и слушал, как в лаборатории Ямады слушал шаги на лестнице.</p><p>Люк над нами открылся. В трюм опустился фонарь, и жёлтый свет пополз по жмыхам, по стенам, по рёбрам шпангоутов.</p><p>Потом в трюм спрыгнул матрос. Я слышал, как он дышит. Слышал, как он ходит по лепёшкам, проваливаясь, ругаясь. Потом я услышал звук, который знал лучше всех других звуков на свете. Сталь входит в плотное. Тупо, коротко, с чмоканьем.</p><p>Он колол жмыхи штыком. Наугад, через каждый шаг.</p><p>Штык вошёл в лепёшку справа от меня, в вершке от уха. Вышел. Вошёл слева. Вышел. Матрос сделал ещё шаг. Он был над Прохором.</p><p>Я лежал и смотрел вверх, в щель, на жёлтый фонарный свет, и считал удары. Раз. Два. Три.</p><p>На третьем Прохор не издал ни звука.</p><p>Матрос выдернул штык и поднёс его к фонарю. Я видел это в щель: тонкое японское лезвие, и на нём, у самого острия, тёмная полоска. Не бобовая. Матрос смотрел на неё секунду. Потом открыл рот, чтобы крикнуть.</p><p>Он не крикнул. Прохор встал из лепёшек, как встают покойники в плохих снах, взял его здоровой рукой за горло и прижал к шпангоуту. Фонарь покатился по жмыхам. Наверху закричали. Я сбросил лепёшку с лица и полез к люку с наганом в руке.</p><p>Дальше всё было очень быстро и очень громко.</p><p>На палубе стояли пятеро японских матросов с винтовками и офицер с фонарём в одной руке и револьвером в другой. Офицер смотрел в люк. Я выстрелил ему в руку с револьвером. Не убить. Сам не знаю, почему не убить. Может, потому что на сопке над Гнилым углом всё кончилось слишком быстро и без толку. Он выронил револьвер и фонарь, и фонарь упал на палубу и разбился, и огонь побежал по пролитому керосину. Вера выстрелила из-под одеяла. Ближний матрос сел на палубу. Чжан ударил другого румпелем, который выдернул из гнезда. Двое прыгнули в шлюпку. Оставшийся выстрелил в меня в упор, с трёх шагов, и промахнулся, потому что джонку качнуло.</p><p>На войне промахиваются чаще, чем попадают. Это ни в одном романе не пишут.</p><p>Шлюпка отвалила. Японцы гребли к миноносцу, длинному, низкому, с искрами из труб, и прожектор с него теперь бил прямо в нас, слепил, и в этом белом свете мы были на палубе, как на столе в секционной. Голые. Видные со всех сторон.</p><p>— Сейчас стрелять будут, — сказал Прохор, вылезая из люка. Рукав у него был тёмный выше локтя. Левый. Тот, что я сращивал в степи.</p><p>— Ты ранен.</p><p>— В мясо, ваше благородие. В лепёшку вошло, в меня вышло. Пустое. Сейчас стрелять будут, говорю.</p><p>Миноносец выстрелил. Маленькая скорострельная пушка, звонко, как ударили в рельс. Снаряд прошёл через парус, оставив в циновке дыру с кулак. Второй попал в мачту. Мачта переломилась пополам и рухнула на палубу вместе с парусом, бамбуком, верёвками. Третий ударил в корму.</p><p>Я увидел, как Чжана отбросило от руля. Он упал на спину и лежал, раскинув руки, и мутный правый глаз смотрел в небо. Левый закрылся сам.</p><p>Сяо Лю закричал и бросился к нему. Вера поймала его за косичку.</p><p>— В воду, — сказал я. — Все. Сейчас.</p><p>Огонь от фонаря добрался до паруса, и циновка вспыхнула вся сразу, как бумага.</p><p>Книга. Я вытащил её из-за пазухи. Свинец на корешке тянул руку вниз. Если вас возьмут в море, сказал Сабуров. Нас не взяли. Нас топили. Это разница. Небольшая, но разница.</p><p>Я вынул перочинный ножик и перерезал суровую нитку. Крест-накрест. Свинцовая пластина упала на палубу. Книгу в шёлке я сунул обратно за пазуху и застегнул мундир на все крючки. Сам. Прохор бы мной гордился, если бы смотрел.</p><p>Потом мы прыгнули.</p><p>Вода ударила меня, как дверь, в которую входишь в темноте и не знаешь, что она закрыта. Она была майская, северная. Не ледяная, нет. Хуже. Ледяная вода убивает быстро и честно. Эта убивала медленно. Через минуту я перестал чувствовать пальцы. Через три не чувствовал ступни. Сапоги тянули вниз, как свинец, который я только что срезал. Я сбросил их, один о другой, пятками, и чуть не захлебнулся.</p><p>Прожектор шарил по воде. Белый столб ходил туда-сюда, медленно, как маятник. Когда он приближался, мы ныряли. Когда уходил, плыли. Джонка горела у нас за спиной, и огонь отражался в воде длинной дрожащей дорогой. На этой дороге нас было видно. Мы уходили с неё в темноту.</p><p>Прохор плыл на одной руке, правой. Левую он прижимал к груди. Он плыл, как плавают деревенские мальчишки в речке, саженками, отфыркиваясь, и через двести шагов стал отставать. Я вернулся. Подсунул ему плечо под мышку.</p><p>— Бросьте, ваше благородие, — сказал Прохор, отплёвываясь. — Утопнем оба.</p><p>— Это приказ.</p><p>— Никак невозможно…</p><p>— Прохор. Плыви.</p><p>Он поплыл.</p><p>Вера плыла впереди, ровно, по-настоящему, как Аркадий в Нагасаки. И тянула за собой Сяо Лю, который не умел плавать вовсе, а только держался за её плечо и молчал, крепко сжав губы. Молчал, хотя ему было страшно, а за спиной горела джонка его деда. Я тогда подумал, что в четырнадцать лет так молчать может только человек, у которого всё самое страшное уже случилось. И ошибся. У него случилось как раз сейчас.</p><p>Берег был в версте. Может, меньше. В темноте расстояния врут. Он был чёрный, высокий, и где-то внизу, под чернотой, белела полоска. Прибой. Камни.</p><p>Нас выбросило на камни в четвёртом часу. Я это помню, потому что первое, что я сделал на берегу, когда смог двигать пальцами, достал часы. Это было глупо. Но я ничего не мог с собой поделать. Часы шли. Вода не попала под крышку. Брегет девятьсот третьего года, сделанный на совесть. Стрелки шли вперёд, как и весь этот год.</p><p>Книга за пазухой была мокрая снаружи и сухая внутри. Промасленный шёлк. Китайцы знали своё дело задолго до Сабурова.</p><p>Нас нашли на рассвете. Пикет матросов с сигнальной станции на Ляотешане, четверо, с унтером. Они спустились к воде, потому что ночью видели пожар на море, и стояли над нами с винтовками и смотрели: три мокрых китайца, один из них босой, в рваном русском мундире, и с ними китайчонок. Унтер, рыжий, курносый, с вологодским оканьем, долго не мог понять, кого ему стрелять. Потом Прохор сел на камне и сказал ему одно слово, короткое, выразительное, на чистом русском языке. И унтер сразу всё понял. И перекрестился. И дал Прохору свой бушлат.</p><p>Нас повели в гору. К сигнальной станции, потом по дороге в Артур. Вёрст пятнадцать. Мне дали чужие сапоги, на два размера больше. Прохору перевязали руку. Штык прошёл через мякоть плеча сзади, кость не задел. Вера шла рядом со мной, в мокрой синей куртке, с сажей на лице, и вела за руку Сяо Лю. Мальчик не плакал. Он смотрел на море.</p><p>В одиннадцатом часу мы поднялись на перевал, и сверху стало видно всё. Внизу лежал Артур. Гавань, похожая на подкову. Корабли в гавани, серые, неподвижные. Золотая гора с батареей. Белые домики Нового города. А дальше, на юго-востоке, за Артуром, открытое море, синее, гладкое, в утреннем свете. И далеко, у самого горизонта, дымы. Несколько кораблей. Японская блокада. Они ходили там каждый день, как часовые у тюрьмы.</p><p>Я остановился. Посмотрел на дымы. Потом на часы. Было без четверти одиннадцать.</p><p>Я вдруг вспомнил. Отец. Его полка с книгами про флот, его модели кораблей, которые он клеил по вечерам, когда я был маленький, а я подавал ему детали и мешал. Модель минного заградителя «Амур», серая, с двумя мачтами, у него на полке. И то, что он мне про неё рассказывал. Самый удачливый корабль русского флота. Поставил мины в тумане, и японцы потеряли два броненосца за одно утро. В мае. У Артура.</p><p>Я не помнил числа. Я никогда не помнил чисел. Но я смотрел на дымы на горизонте и вдруг понял, что знаю.</p><p>— Вера, — сказал я. — Смотри туда.</p><p>— Куда?</p><p>— На дымы. Сейчас.</p><p>Она посмотрела на меня. Потом на море.</p><p>Там, на горизонте, у одного из дымов, поднялся столб. Белый, потом серый, медленный. Звук пришёл через полминуты, глухой, далёкий, как будто внизу, под горой, кто-то уронил тяжёлый сундук.</p><p>Матросы с пикета замерли. Унтер сорвал с головы бескозырку.</p><p>— Подорвался! Братцы, японец подорвался! На мине!</p><p>Они кричали, обнимались, били друг друга по спинам. Прохор крестился. Сяо Лю смотрел на всех и не понимал. А Вера смотрела не на море. Она смотрела на меня.</p><p>— Ты сказал «сейчас», — сказала она тихо. — За минуту.</p><p>Я ничего не ответил.</p><p>Мы стояли на перевале долго. Матросы не уходили, и унтер не торопил. Корабль с белым столбом остановился, к нему подошли другие. Потом ещё один, рядом, стал крениться. Через час сорок, в половине первого, там, где стоял первый, взлетело к небу что-то огромное, чёрное с красным, и звук пришёл такой, что Сяо Лю схватил Веру за руку. Когда дым разошёлся, корабля на воде не было.</p><p>— «Хацусэ», — сказал я. Я сказал это не ей. Я сказал это себе. Отцу. Модели на полке. — А второй «Ясима». Он утонет вечером. Далеко. Его отсюда не увидят.</p><p>Вера повторила, медленно, по слогам, так, как запоминают то, что потом придётся проверить:</p><p>— Ха-цу-сэ. Я-си-ма.</p><p>Матросы не слышали. Они кричали «ура».</p><p>В Артуре я отдал книгу в сером коленкоре капитану второго ранга из штаба Витгефта. Он развернул шёлк, проверил сургуч на обрезе и спросил, где свинец.</p><p>— Отрезал, — сказал я.</p><p>— Зачем?</p><p>— Чтобы не утонуть.</p><p>Он долго смотрел на меня. Потом сказал, что по уставу полагалось утонуть вместе с книгой. Потом сказал, что устав писали люди, которые не плавали в мае у Ляотешаня. Потом пожал мне руку и ушёл, прижимая книгу к груди, как ребёнка.</p><p>Сяо Лю мы отдали китайскому старосте в Старом городе. Староста знал Чжана. Он долго говорил с мальчиком, тихо, держа его за плечи. Мальчик кивал. Потом староста сказал Вере, что джонка была у Чжана единственная, а внук единственный. И что джонку уже не вернёшь.</p><p>Вечером Вера пришла ко мне, в комнату при штабе, где мне поставили кровать. Сажу она смыла. На виске белел шрам из степи. Волосы ещё не высохли.</p><p>— Про японские корабли объявили, — сказала она. — Один утонул. «Хацусэ». Про второй никто не знает. Его видели с креном, и он ушёл. Все думают, ушёл чиниться.</p><p>— Он не ушёл.</p><p>Она села на край стула, прямая, с руками на коленях, как сидят у врача, когда ждут, что скажет.</p><p>— Откуда ты знаешь имена? — спросила она.</p><p>— В книжке прочёл.</p><p>— В какой?</p><p>Я не ответил. Мне нечего было ответить. Книжка, в которой я это прочёл, будет напечатана лет через восемьдесят.</p><p>Вера встала. У двери она обернулась.</p><p>— Я подожду, — сказала она. — Я ретушёр. Я умею ждать, пока проявится.</p><p>И закрыла дверь.</p></section><section><title><p>Глава 10. Порт-Артур</p></title><p>Порт-Артур пах йодоформом.</p><p>Не весь, конечно. Порт пах углём и мазутом, Старый город — чесноком и жареными бобами, Новый — пылью и акацией, которая цвела в мае так, что кружилась голова. Но там, где был я, пахло йодоформом. Сладко, тяжело, по-аптечному. Этот запах въедался в волосы, в мундир, в кожу, и вечером, когда я ложился, он ложился со мной.</p><p>Меня никто не назначал в госпиталь. Я туда пришёл сам.</p><p>Четырнадцатого мая, на другой день после боя под Цзиньчжоу, в Артур повезли раненых. Сначала на повозках, потом на китайских арбах, потом на руках, потом шли сами, кто мог. Пятый Восточно-Сибирский стрелковый полк держал перешеек целый день против трёх японских дивизий, и теперь всё, что от них осталось, двигалось по пыльной дороге к городу. Я стоял на этой дороге и смотрел. А потом пошёл за ними.</p><p>Госпиталь Красного Креста в Новом городе был рассчитан на двести коек. На второй день там лежало шестьсот человек. В коридорах, на полу, на соломе во дворе, под навесами из брезента. Старший врач, доктор Тиль, высокий, сутулый, с рыжей бородой и красными от бессонницы глазами, увидел, как я перевязываю на крыльце стрелка с раздробленной кистью, и ничего не спросил. Он просто сказал:</p><p>— Руки помойте, поручик. Сулемой. Таз у входа. И идите в третью палату, там нет никого.</p><p>Я помыл. И пошёл.</p><p>Вера пришла туда же, в косынке с красным крестом, как в Харбине. Только теперь косынка была не для бумаг. Сёстры падали с ног, и любой паре рук в белом фартуке радовались, не спрашивая документов.</p><p>Так мы прожили в Артуре почти месяц. Я при штабе крепости числился офицером для поручений, и поручений мне не давали никаких, потому что шифр я привёз, а остальное было не моё дело. Днём я сидел в штабе. Вечером и ночью был в госпитале. Прохор при мне, с перевязанной рукой, носил воду, кипятил инструменты в баке и рассказывал раненым про Шипку. Раненые его любили. Он единственный в госпитале никого не жалел вслух.</p><p>В госпитале я впервые за этот год делал то, чему учился.</p><p>Не то, чем занимался десять лет. А то, чему учился до этого, в институте, на третьем-четвёртом курсе, пока не выбрал мёртвых. Я промывал раны, вынимал пули, вправлял вывихи, ставил шины. Отличал рану, которая заживёт, от раны, которая убьёт через три дня. По запаху. По цвету краёв. По тому, как человек смотрит, когда к нему подходишь. Тиль сначала проверял за мной всё, потом половину, потом перестал проверять.</p><p>— Где вы учились, поручик? — спросил он однажды ночью, когда мы курили на крыльце.</p><p>— В книжке прочёл.</p><p>— В какой книжке?</p><p>Этот вопрос мне задавали всё чаще.</p><p>— Хорошая книжка, — сказал Тиль, не дождавшись ответа. — Дайте почитать, когда кончится война.</p><p>Я не дал. Ей ещё не полагалось быть написанной.</p><p>Каждый день кто-то умирал. Я записывал. Тиль просил: он вёл журнал, ему нужно было, чтобы кто-то писал причину ясно и коротко, а не «скончался от ран». Я писал ясно и коротко. Это я умел лучше всего на свете. Вечером Вера иногда брала журнал, листала и смотрела на мой почерк. Почерк был не Лунина. Она это знала давно.</p><p>Ли появился в начале июня.</p><p>Я узнал его по бородке. Редкой, клочковатой, как у старого козла. Лисьей шапки не было, жара. Он стоял во дворе госпиталя у ворот, с двумя корзинами яиц на коромысле, и торговался с кастеляншей, хотя она не говорила по-китайски, а он не говорил по-русски. Они понимали друг друга прекрасно. Как все, кто торгуется.</p><p>Увидев меня, он не побежал. Не опустил глаз. Он поставил корзины на землю, выпрямился и поклонился. Вежливо, неглубоко, как кланяются старому знакомому, с которым когда-то не поделили деньги.</p><p>— Ваше благородие, — сказал он. По-русски. Почти без ошибок.</p><p>В степи он по-русски не говорил ни слова. Вера переводила для него всё.</p><p>Прохор, который нёс таз с кипятком, увидел его тоже. Поставил таз на землю. Медленно. И пошёл к воротам, вытирая здоровую руку о фартук.</p><p>— Не надо, Прохор, — сказал я.</p><p>— Надо, ваше благородие. Он барышню продал.</p><p>— Не надо.</p><p>Прохор остановился. Ли смотрел на него спокойно, без страха. Как смотрят на собаку, которая на цепи.</p><p>Мы говорили за госпитальной прачечной, где сушились на верёвках бинты, длинные, белые, бесконечные, и ветер с моря трепал их, как флаги. Вера переводила, когда у Ли кончались русские слова. Кончались они у него как-то вовремя: на самом важном.</p><p>Как он попал в Артур, он не сказал. Сказал, что честный купец везде проходит. Что яйца нужны и русским, и японцам, а курица не спрашивает, кто съест.</p><p>Потом он сказал, что знает, кто светит.</p><p>По ночам, с гор над морем, кто-то подавал японским кораблям сигналы фонарём. Об этом в Артуре знали все. Часовые видели огни на сопках раза три в неделю: мигнёт, погаснет, мигнёт. Посылали патрули. Патрули приходили и находили пустую гору. По крепости ходил слух, что китайцев, застигнутых ночью на сопках, велено стрелять без окрика. Нескольких застрелили. Огни не погасли.</p><p>— Скажу, когда и где, — перевела Вера. — Цена — место на джонке, когда будет совсем плохо. И бумага от русского офицера, что он служил русским. Чтобы потом, когда японцы спросят, показать японцам другую бумагу. От японского офицера. Что служил им.</p><p>— Он и японцам служил.</p><p>— Он и не скрывает, — сказала Вера. — Он говорит: курица не спрашивает.</p><p>Я смотрел на Ли. Он смотрел на меня. Рядом хлопали бинты.</p><p>— Почему он продаёт своего?</p><p>Вера спросила. Ли ответил длинно, улыбаясь.</p><p>— Он говорит, что тот человек не свой. Тот человек русский. Ли не продаёт своих, только чужих. А русский, который продаёт русских, всем чужой.</p><p>Я дал ему бумагу. Написал на листке из госпитального журнала, по-русски, своим почерком, без ятей, а потом вспомнил и вставил яти. Прохор смотрел на это, как смотрят на покупку краденого.</p><p>Ли спрятал бумагу за пазуху и сказал:</p><p>— Девятого. Ночью. Когда сядет луна. Старая кумирня над Голубиной бухтой.</p><p>Опять кумирня. Я подумал, что в этой войне Бог живёт в заброшенных домах и сдаёт их внаём кому попало.</p><p>Девятого июня луна была большая, кривая, больше половины, и села за Ляотешань в первом часу. Мы лежали в кустах шиповника над кумирней с одиннадцати. Я, Прохор и двое стрелков из охраны штаба. Вера осталась в госпитале. Я ей велел. Она не спорила. Это меня встревожило больше, чем если бы спорила.</p><p>Прохор взял у одного из стрелков трёхлинейку. Сказал, что наганы — это для господ, а для дела нужен штык. Левая рука у него ещё плохо сгибалась после степи и после японского штыка в джонке, и он держал винтовку по-своему, прижав локтем.</p><p>Кумирня была крошечная, глинобитная, с провалившейся крышей. Из неё было видно море. Тёмное, ровное. Где-то там, у горизонта, ходили японские корабли. Ночью без огней, днём ближе.</p><p>В начале второго в кумирне вспыхнул свет.</p><p>Не свеча. Фонарь, сильный, ровный. Он вспыхивал и гас, вспыхивал и гас, длинно, коротко, длинно. Кто-то закрывал его шторкой. Человек стоял в проломе стены лицом к морю, и я видел его спину, тёмную, в чём-то длинном. Пальто? Халат?</p><p>На горизонте, в темноте, ответили. Мигнули.</p><p>Мы пошли. Тихо, сколько можно тихо идти по склону в темноте. Шиповник цеплялся за штаны. Камешки уходили из-под ног. Шагов за двадцать один из стрелков наступил на сухую ветку.</p><p>Фонарь погас.</p><p>Человек выпрыгнул из пролома не в нашу сторону, а вниз, к морю, по осыпи. Я выстрелил ему вслед, в темноту, и не попал. Стрелки выстрелили тоже. Прохор не стрелял. Прохор бросился вниз, наперерез, по склону, напрямую, как не бегают люди в пятьдесят пять лет со сломанной весной рукой. Я услышал внизу, в темноте, шорох, удар, вскрик. Короткий, сдавленный. Потом треск кустов. Потом бег, удаляющийся. Потом тишина.</p><p>Прохор стоял внизу, у осыпи, тяжело дыша, и держал винтовку штыком вперёд. На штыке была кровь. Чёрная в темноте.</p><p>— Достал, ваше благородие, — сказал он. — В ногу достал. В ляжку, сзади. А удержать не удержал. Рука. Ушёл, собака.</p><p>Я взял у него винтовку и потрогал пальцем штык. Кровь была свежая, тёплая. Её было много. Штык вошёл глубоко, сантиметров на пять, может больше.</p><p>В кумирне остался фонарь.</p><p>Медный, с толстым стеклом и железной шторкой на петле, со скобой для руки. Такие держат на кораблях и в аптеках, в подвалах. Я поднял его и поднёс к лицу. Он был ещё горячий. Пахло керосином. И ещё чем-то. Я понюхал скобу, за которую держат.</p><p>Карболка. И валериана.</p><p>Госпитальный запах. Мой собственный запах последнего месяца.</p><p>Утром, десятого, эскадра вышла в море. Вся: шесть броненосцев, крейсера, миноносцы. Весь Артур стоял на сопках и смотрел, как они выходят, один за другим, через узкий проход, медленно, с дымом до неба. Говорили, что идут во Владивосток. Говорили, что идут бить японцев. Говорили всё.</p><p>Я знал, что они вернутся. Не помнил этого выхода в отцовских книжках, но знал, что эскадра до августа никуда не уйдёт. И что японцы знают про этот выход со вчерашней ночи. Мигнуть, погаснуть, мигнуть.</p><p>Они вернулись к ночи. Увидели японский флот, выстроенный, ожидающий, и повернули назад. У входа на внешний рейд броненосец «Севастополь» наскочил на мину. Не утонул. Его привели в гавань с креном.</p><p>А я весь день ходил по госпиталю и смотрел на ноги.</p><p>Это было, наверное, странно со стороны. Офицер для поручений ходит по палатам и смотрит на раненых ниже пояса. Но раненых было шестьсот, а ног тысяча двести, и я смотрел на каждую. Мне нужна была одна рана. Свежая, на задней поверхности бедра, вчерашняя. И не какая-нибудь.</p><p>Трёхлинейный штык четырёхгранный. Узкий, длинный, с долами на гранях. Пули и осколки рвут кожу кругло или как попало. А четырёхгранный штык оставляет рану, которую ни с чем не спутаешь. Крестообразную. Четыре коротких луча из одной точки, как звёздочка, как крестик, который ставят на карте. На кафедре у нас был такой препарат, в банке, ещё с войны. Не с этой. С другой, которая будет через десять лет.</p><p>Свежих крестиков в госпитале не было.</p><p>К вечеру я сел на ступеньки крыльца, и у меня не было больше никаких мыслей. Фонарь с карболкой стоял у меня под ногами. Мимо ходили сёстры, санитары, врачи. Тиль прошёл, кивнул. Вера вынесла таз, выплеснула под акацию, посмотрела на меня и ничего не сказала.</p><p>И тогда мимо меня прошёл Мохов.</p><p>Аристарх Ильич Мохов, провизор госпитальной аптеки. Лет пятидесяти, полный, мягкий, с седыми бакенбардами и добрыми глазами в морщинках. Его все любили. Он раздавал раненым мятные лепёшки из аптечных запасов, хотя не полагалось. Он писал за неграмотных письма домой, круглым красивым почерком. У него в Москве была дочь, гимназистка, и он показывал её карточку всем, кто соглашался смотреть. Я смотрел дважды.</p><p>Он шёл через двор к аптеке, медленно, чуть припадая на правую ногу. Совсем чуть-чуть. Если не смотреть на ноги целый день, не заметишь.</p><p>— Аристарх Ильич, — сказал я. — Что с ногой?</p><p>Он остановился и улыбнулся. Улыбка у него была прежняя, тёплая.</p><p>— Пустое, Аркадий Петрович. Оступился вчера на лестнице в погреб. Там гвоздь торчал из ступеньки. Сам заклеил, сам перевязал. Провизор я или нет?</p><p>— Давайте я посмотрю.</p><p>— Да зачем же? Пустое.</p><p>— Гвоздь мог быть ржавый. Столбняк, Аристарх Ильич. В Артуре сейчас от столбняка мрут чаще, чем от японцев.</p><p>Это была правда. Он это знал. Он отпускал из аптеки всё, что от столбняка давали в девятьсот четвёртом году, а давали почти ничего.</p><p>Он посмотрел на меня. Потом вниз. На фонарь у моих ног.</p><p>Он не побледнел. Не вздрогнул. Только улыбка у него стала медленно сходить, как сходит изображение с плохо закреплённой фотографии на свету. Вера потом говорила, что это самое точное сравнение, какое она от меня слышала.</p><p>— Пойдёмте в аптеку, Аркадий Петрович, — сказал он тихо. — Там удобнее.</p><p>В аптеке пахло карболкой и валерианой. Банки на полках, весы, ступки, бутыли с притёртыми пробками. Он сел на табурет у стола и молча завернул штанину. Повязка на задней поверхности правого бедра, чистая, аккуратная, наложенная со знанием дела, промокла насквозь.</p><p>Я снял её.</p><p>Крестик. Четыре луча, каждый около сантиметра, из одной точки. Края ровные, чуть вывернуты. Глубокий канал.</p><p>Гвоздь из ступеньки делает круглую дырку.</p><p>— Вот, — сказал Мохов. — Теперь вы знаете.</p><p>И заплакал.</p><p>Он плакал долго, без звука, большой мягкий человек на аптечном табурете, со спущенной штаниной, и слёзы текли в бакенбарды. Я промыл рану, наложил новую повязку, чистую. Привычка. Рука без инструмента чувствует себя голой, а рука перед раной не умеет стоять просто так.</p><p>Потом он рассказал.</p><p>Он рассказывал мне, но смотрел на Веру. Она пришла в аптеку следом и встала в дверях, с браунингом в руке, опущенным вниз, вдоль фартука. Он смотрел на неё, как смотрят на икону, когда исповедуются, хотя исповедуются батюшке.</p><p>Три года назад, во Владивостоке. Он тогда служил в аптеке на Светланской. Карты. Сначала по маленькой, в Морском собрании, потом в задней комнате у одного купца. Проиграл всё. Казённые деньги, аптечную кассу. Хотел застрелиться. Не смог. Тогда к нему пришёл добрый человек, вежливый японец, хозяин фотоателье. Сказал, что знает о беде. Что может помочь. Деньги ничего не значат, когда есть друзья.</p><p>— Он ничего не просил, — сказал Мохов. — Год ничего не просил. А потом попросил сфотографировать для него… ну, так, пустяки. Вид на бухту. Где какой пароход стоит. Я думал, для открыток. Он же фотограф.</p><p>Потом Мохова перевели в Артур. И Ямада написал ему, что открытки нужны и отсюда. И прислал фонарь. И таблицу: длинно, коротко.</p><p>— Я про Цзиньчжоу не знал, — сказал Мохов. — Клянусь вам. Я не знал, что там будет. Я светил, когда эскадра готовилась, когда выходили миноносцы. Я думал, корабли — это железо. Железо не жалко.</p><p>Он поднял на меня глаза.</p><p>— А потом к нам повезли с перешейка. Шестьсот человек. Я им мятные лепёшки раздавал. Я их считал, Аркадий Петрович. Каждого, кто умер. У меня в аптеке, в книге отпуска, на последней странице, карандашом. Палочками. Как в гимназии. Сорок одна палочка.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Вчера была сорок вторая. Из третьей палаты. Ваш.</p><p>Мой. Стрелок с раздробленной кистью, которого я перевязывал на крыльце в первый день. Гангрена. Я сам записывал его в журнал Тиля. Ясно и коротко.</p><p>— Почему вы светили вчера? — спросила Вера. Тихо. С порога.</p><p>— Он написал, что это последний раз. — Мохов засмеялся сквозь слёзы, страшно, как смеются над собой. — Что после этого он меня отпустит. Что эскадра выйдет, и это последнее, что ему от меня нужно. Он всегда так пишет, барышня. Всегда последний.</p><p>Я спросил, как ему передают письма. Через китайцев-разносчиков, сказал он. Через джонки из Чифу. А в Чифу через Шанхай. А в Шанхай из Владивостока.</p><p>— Из Владивостока, — повторил я.</p><p>— Он говорит, у него там свой человек. Повыше меня. В погонах. — Мохов вытер лицо рукавом. — Я его не знаю. Ямада только раз написал. В апреле. Что поручик Лунин, который ищет его по всей Маньчжурии, в надёжных руках. Что о поручике заботится его лучший друг.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— Это ведь вы, Аркадий Петрович. Поручик Лунин.</p><p>Фляжка с шустовским коньяком стояла у меня на подоконнике, в комнате при штабе. Она переплыла со мной ночное море у Ляотешаня. Нераспечатанная. Я подумал о ней. И о том, что в ней. И о том, что я этого, наверное, так и не узнаю, потому что не стану проверять так, как проверяют обычно.</p><p>Мохова увели жандармы крепости в тот же вечер. Он шёл между ними, чуть хромая, и у ворот обернулся. Не ко мне. К госпиталю. Посмотрел на окна, на бинты на верёвках, на раненых, которые сидели на крыльце и курили. Кто-то из них помахал ему рукой. Он дал им вчера мятных лепёшек.</p><p>Его судили военно-полевым судом через неделю. Я на суде не был. Протокол я не подписывал. Подписал Прохор, свидетелем, крестиком, хотя писать умел.</p><p>— Чтоб на нём тоже крестик был, — объяснил он. — Как он нам оставил.</p><p>В ту ночь, после аптеки, Вера нашла меня на крыше госпиталя.</p><p>Крыша была плоская, китайская, с низким парапетом. Отсюда был виден весь Артур, тёмный, без огней, и гавань, и эскадра в гавани, тёмные силуэты броненосцев на чёрной воде. Где-то на внешнем рейде мигал синий огонёк, свой. Над Золотой горой стояли звёзды.</p><p>Вера села рядом на парапет. Долго молчала. Потом сказала, глядя на гавань:</p><p>— Ты не Аркадий.</p><p>Я ничего не ответил.</p><p>— Ты не знаешь, как его мать зовут. Ты ни разу не написал ей письма. Ты держишь чашку не так. Ты пишешь без ятей и вставляешь их потом, когда вспомнишь. Ты боишься воды. Ты знаешь, где у человека сонная артерия, лучше Тиля. Ты сказал «сейчас» за минуту до того, как «Хацусэ» подорвался. И ты знаешь, что второй утонул, хотя никто в Артуре этого не знает.</p><p>Она повернулась ко мне.</p><p>— Кто ты?</p><p>Можно было соврать. Я врал Ольге Николаевне, глядя ей в глаза. Я врал Кречетову, Сабурову, Тилю. Прохору. Я врал всем, кроме мёртвых, потому что мёртвым не врут, им всё равно.</p><p>Ей я врать не стал.</p><p>— Меня зовут Никита, — сказал я. — Никита Сомов. Я судебный медик. Я родился во Владивостоке в тысяча девятьсот девяносто втором году. Мне тридцать четыре года. Я вскрывал тело Аркадия Петровича Лунина в две тысячи двадцать шестом году, через сто двадцать два года после его смерти. Его нашли у Токаревского маяка. В сюртуке, с часами. А потом я проснулся в нём. Двадцать шестого января.</p><p>Я говорил долго. Про секционную. Про Михалыча. Про шторм. Про часы, которые шли назад, а здесь пошли вперёд. Я не знал, как это рассказывать, поэтому рассказывал, как пишут заключение: по порядку, от наружного осмотра к внутреннему, ничего не пропуская. Вера не перебивала. Ни разу.</p><p>Потом я достал часы и открыл крышку. Показал ей гравировку. Le temps est un fleuve. И маленькую кнопку рядом с заводной головкой, с зёрнышко величиной.</p><p>— Я её не нажимаю, — сказал я. — Не знаю, что будет. Боюсь.</p><p>Она смотрела на часы. Потом на меня.</p><p>— Как он умер? — спросила она. — Аркадий.</p><p>Я сказал. Стилет под левую лопатку. Аконит. Два вывихнутых пальца. У маяка. Тот, кто это сделал, стоял у него за спиной, и Аркадий ему доверял.</p><p>— Когда?</p><p>— Не знаю. Знаю только, что это буду я.</p><p>Вера долго молчала. Внизу, в гавани, на одном из броненосцев пробили склянки. Звонко, далеко, четыре двойных удара.</p><p>— А Артур? — спросила она.</p><p>Я промолчал.</p><p>Она поняла. Она всегда понимала по тому, о чём я молчу, лучше, чем по тому, что я говорю. Ретушёр. Она смотрит, где на снимке тень.</p><p>— А я? — спросила она тихо. — Ты знаешь, что будет со мной?</p><p>— Тебя нет, — сказал я. — В моём времени про тебя ничего не написано. Ни в одной книжке. Я не знаю, что с тобой будет.</p><p>И тут она засмеялась. Тихо, неожиданно, в первый раз за всю эту ночь, за весь этот месяц.</p><p>— Слава Богу, — сказала она. — Значит, со мной можно всё.</p><p>Она взяла мою руку, правую, ту, которой я сегодня снимал повязку с Мохова, и повернула ладонью вверх. Как в Харбине, на вокзале. Посмотрела на неё. На мозоли от эфеса, от поводьев. На руку Аркадия, в которой жил кто-то другой.</p><p>— Руки себе не переоденешь, — сказала она. — Прохор говорил.</p><p>— Говорил.</p><p>— Я поняла это ещё в Харбине. Ещё в морге. Когда ты подал мне свой ножик. Аркадий никогда никому не давал свой нож. Он говорил, что нож — это как зубная щётка.</p><p>Она отпустила мою руку.</p><p>— Если тебя убьют у маяка, — сказала она, — я хочу стоять у тебя за спиной. Чтобы там стоял хоть кто-то, кому ты можешь доверять.</p><p>Я не нашёлся, что ответить. Впервые за весь этот год мне было нечего сказать, и я не прятался за «Вскрытие покажет». Это вскрытие уже ничего не покажет. Оно уже было.</p><p>— Спокойной ночи, Никита, — сказала Вера.</p><p>Она в первый раз назвала меня по имени. Моему.</p><p>Она ушла с крыши, а я остался. Внизу, в гавани, стояла эскадра, которой оставалось жить полгода. Я это знал. Теперь она знала, что я знаю.</p><p>Оказалось, что знать вдвоём тяжелее, чем одному. И легче. И так, и так.</p></section><section><title><p>Глава 11. Прорыв</p></title><p>Эскадра выходила из Артура так, как выходят из горящего дома: все сразу и не оглядываясь.</p><p>Было двадцать восьмое июля, шесть часов утра. Над гаванью висела дымка, и из неё один за другим выползали броненосцы. «Цесаревич» с адмиральским флагом. «Ретвизан». «Победа». «Пересвет». «Севастополь». «Полтава». За ними крейсера. «Аскольд», «Паллада», «Диана». И мы.</p><p>«Новик» шёл легко, низкий, длинный, серый, с тремя трубами, и казался рядом с броненосцами борзой среди медведей. Он выходил в море чаще всех, бегал быстрее всех и возвращался всегда. Матросы на нём ходили с таким видом, будто японский флот — это недоразумение, которое скоро разъяснится.</p><p>Я стоял на юте, у кормового орудия, и смотрел, как уходит берег. Золотая гора. Перепелиная. Белые домики Нового города, где за три дня до того упали первые японские снаряды с суши. С двадцать пятого японцы били по гавани из-за сопок, вслепую, по площадям, и каждый день что-то горело. Эскадра уходила не потому, что пришёл приказ из Петербурга. Приказ приходил и раньше. Эскадра уходила потому, что в гавани её убивали.</p><p>Под мундиром у меня, в клеёнчатом пакете, лежали бумаги для Владивостока. Донесение штаба крепости. Показания Мохова, переписанные набело, на одиннадцати листах, с его подписью. И письмо Сабурову, которое я написал сам, ночью, и которое начиналось словами: «Человек, который вас продаёт, носит погоны и называет меня другом».</p><p>Имени я не написал. Имени у меня не было. Была фляжка с шустовским. Нераспечатанная. Она лежала в моём чемодане, в каюте мичмана, которого ради меня выселили к другому мичману. Мичман сказал, что не обижается: всё равно до Владивостока спать никто не будет.</p><p>Капитан второго ранга фон Шульц, командир «Новика», сухой, рыжеватый, с короткой бородкой, принял меня вчера вечером на мостике. Прочёл бумагу из штаба, кивнул. Потом посмотрел на Веру.</p><p>— Женщина на крейсере, — сказал он, — это, господа, против всех морских правил.</p><p>— Сестра милосердия, — сказал я. — У вас нет врача, кроме одного. Будет бой — будет раненых больше, чем у него рук.</p><p>Шульц посмотрел на Веру ещё раз. Она стояла прямо, в белой косынке с красным крестом, в сером платье, с саквояжем. Браунинга в руке не было. Он был в саквояже. Шульц этого не знал. Или знал. Он вообще, как мне показалось, знал больше, чем говорил.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Но в бою на палубу не выходить.</p><p>— Не выйду, — сказала Вера.</p><p>Она соврала. Я это знал по тому, как она это сказала. Шульц, кажется, тоже.</p><p>Прохора никто не спрашивал. Он просто пришёл на крейсер с моим чемоданом и своим узлом и сел у трапа. Вахтенный начальник хотел его прогнать. Прохор сказал, что он денщик поручика Лунина и что поручик без него пропадёт, потому что не умеет застёгивать крючки. Вахтенный посмотрел на меня. Я развёл руками. Прохор остался.</p><p>— Никак невозможно иначе, ваше благородие, — сказал он мне потом, уже у кормового орудия. — Вы же без меня в воду полезете. Вам только дай.</p><p>Левая рука у него так до конца и не разогнулась. После степи и после джонки. Он держал её чуть согнутой, будто нёс невидимую корзинку.</p><p>Я выбрал «Новик» сам. Это было моё единственное решение за всю эту войну, которое я принял, зная, чем оно кончится.</p><p>Я знал про эскадру. Знал, что прорыв не удастся. Что днём будет бой, что адмирал погибнет, что броненосцы повернут назад в Артур, а крейсера разбегутся кто куда: в Шанхай, в Сайгон, в Циндао. И что умрут в Артуре потом, в декабре, все вместе, на мелководье.</p><p>А «Новик» дойдёт до Сахалина.</p><p>Я знал это не только из отцовских книжек. Я был в Корсакове два года назад, по работе, на вскрытии рыбака, которого нашли в порту. И вечером, перед самолётом, гулял над заливом и видел памятник. Крейсер «Новик». Девятьсот четвёртый год. Бой у Корсакова. Экипаж затопил крейсер и сошёл на берег. Я тогда постоял у памятника минуты две и пошёл ужинать. Я не знал, что через два года, сто двадцать два года назад, это будет единственное, что я помню наверняка.</p><p>«Новик» дойдёт. Экипаж сойдёт на берег. Значит, мы дойдём тоже. Значит, на «Новике» Прохор будет цел.</p><p>Так я думал утром двадцать восьмого июля.</p><p>Бой начался после полудня.</p><p>Японцы ждали нас. Они всегда нас ждали. Четыре броненосца, броненосные крейсера, и дымы, дымы, дымы по всему горизонту, будто там, за ним, горел целый город. Сначала они были далеко, потом ближе, потом начали стрелять. Я впервые видел, как стреляют двенадцатидюймовые пушки. Сначала вспышка, огромная, жёлтая, на полнеба. Потом тишина, долгая, в несколько секунд. Потом над головой проходит то, что в Артуре называли «чемоданом», с рёвом, как поезд над мостом через Нонни. А потом в море встаёт столб воды выше наших мачт.</p><p>«Новик» держался в стороне от линии, с крейсерами. Его дело было не драться, а бегать. Мы смотрели на бой, как зрители с галёрки. Броненосцы шли в линию, тяжело, медленно, в дыму, и над ними то и дело вспыхивали разрывы. Японские снаряды рвались от любого прикосновения, даже о воду. Наши, говорили, пробивали борт и проходили насквозь, не разорвавшись. Так это или нет, я не знаю. Я знаю, что японские рвались. Я видел.</p><p>Вера была на палубе. Как я и думал. У фок-мачты, рядом с перевязочным пунктом, который устроили на палубе, потому что внизу, в кают-компании, было слишком тесно и душно. Белая косынка, серое платье, фартук. Она разрезала ножницами рукава и штанины, накладывала жгуты так, как я учил её в Артуре: выше раны, туго, с запиской о времени. Записки она писала тем самым круглым почерком, которым подписывала фотографии в «Фудзи».</p><p>Шульц увидел её с мостика. Ничего не сказал. Отвернулся.</p><p>Около шести часов вечера «Цесаревич» вышел из строя.</p><p>Я не видел, как в него попали. Я видел только, что флагман вдруг повернул влево, резко, круто, почти на месте, и пошёл описывать круг, прямо поперёк своей же линии. «Ретвизан», шедший за ним, отвернул. Остальные заметались. Строй рассыпался, как рассыпаются бусы, когда рвётся нитка.</p><p>— Что он делает? — крикнул мичман рядом со мной. — Что он делает, чёрт его возьми?!</p><p>Я знал, что он делает. Ничего. Он уже ничего не делает. Снаряд попал в мостик «Цесаревича», адмирала Витгефта разорвало, рулевого убило, руль заклинило. Броненосец кружил, как безголовая курица на дворе, и никто на нём не знал, кто теперь командует.</p><p>Я знал это, и я молчал. Если бы я сказал мичману, он бы меня ударил.</p><p>К вечеру всё было кончено. Броненосцы, сбившись в кучу, поворачивали назад, к Артуру. «Аскольд» поднял сигнал: «Следовать за мной», и крейсера пошли за ним на юг, на прорыв, сквозь японские крейсера, сквозь огонь. «Новик» пошёл в кильватер «Аскольду». Мы шли полным ходом, двадцать с лишним узлов, вся корма тряслась, в трубах выло пламя, и японские снаряды падали справа и слева, и ни один в нас не попал.</p><p>Ночью «Аскольд» ушёл от нас в темноте. Мы потеряли его огни и остались одни.</p><p>Двадцать девятого вечером «Новик» вошёл в Циндао, к немцам. Немцы дали угля столько, сколько успеем погрузить за ночь, и вежливо попросили уйти до рассвета. Нейтралитет. Мы грузили всю ночь, все: матросы, офицеры, кочегары, я, Прохор одной рукой. Мешки с углём, по пять пудов, с баржи на палубу, с палубы в угольные ямы. Вера носила воду в вёдрах. К рассвету мы все были чёрные, как кочегары, и одинаковые. Шульц сказал, что видел женщину-угольщика впервые в жизни и что, видимо, в последний.</p><p>Тридцатого, на рассвете, мы вышли из Циндао и пошли на восток.</p><p>Не во Владивосток через Корейский пролив, где нас ждали все японские крейсера. А вокруг Японии. С юга, мимо Кюсю, в Тихий океан, на север вдоль всей Японии, через Курилы в Охотское море и оттуда через пролив Лаперуза к Владивостоку. Три тысячи миль. Экономическим ходом. Угля в обрез.</p><p>Это было самое тихое время за всю мою войну.</p><p>Восемь дней. Океан, большой, синий, пустой. Ни японцев, ни русских, ни берега. Летучие рыбы. Однажды кит, далеко, только фонтан. Шульц берег уголь: шли медленно, экономическим ходом. Офицеры спали на палубе. Матросы играли в лото на сахар. Прохор сидел на юте и чинил всем подряд одежду, потому что на «Новике» он единственный умел класть заплатки так, что их не было видно.</p><p>По вечерам мы с Верой стояли на корме и смотрели на кильватерную струю.</p><p>Мы почти не разговаривали. Всё, что было нужно, мы сказали на крыше в Артуре. Иногда она спрашивала меня про моё время. Не про войны, не про то, кто победит. Про пустяки. Что едят. Как одеваются женщины. Правда ли, что можно говорить с человеком в другом городе и видеть его лицо. Правда ли, что люди летают. Я рассказывал. Она слушала и смеялась. Она не верила. Ей было не нужно верить. Ей было интересно.</p><p>— А сейчас, — спросила она однажды, — в твоём времени, что сейчас?</p><p>— Ноябрь, наверное, — сказал я. — Или декабрь. Я не знаю, сколько там прошло.</p><p>— А там кто-нибудь ждёт?</p><p>Я подумал. Мать. Бывшая жена — вряд ли. Михалыч, который сейчас, наверное, ходит в реанимацию и смотрит на меня, на тело, в котором меня нет. И, может быть, кто-то, кто прочёл легенду рыбака про офицера у маяка и думает, куда делось тело.</p><p>— Не знаю, — сказал я.</p><p>Вера кивнула. Будто это был правильный ответ.</p><p>Седьмого августа, на рассвете, мы вошли в залив Анива и встали на рейде Корсаковского поста.</p><p>Берег был зелёный, высокий, весь в пихтах. На берегу деревянные дома, деревянная церковь, пристань, склады. Над пристанью дымили трубы. Пахло рыбой, хвоей и печным дымом. Всё было такое мирное, будто никакой войны нет и не было никогда.</p><p>Я стоял на палубе и смотрел на берег. Я узнавал его и не узнавал. Сопки были те же. Залив тот же. Памятника не было. Его ещё не поставили. Его поставят в честь того, что случится сегодня.</p><p>Шульц решил грузить уголь весь день и уйти ночью, через Лаперузов пролив, в темноте, когда японцы не увидят.</p><p>Мы грузили. С барж, мешками, по пять пудов. Солнце жарило, угольная пыль липла к потному лицу, и все снова стали одинаковые, чёрные, как в Циндао. Прохор носил мешки, прижимая их к груди здоровой рукой и согнутой больной. Я сказал ему, чтобы бросил. Он сказал, что поручик сам носит, а ему, Прохору, при поручике стоять стыдно.</p><p>После полудня телеграфист с беспроволочного телеграфа прибежал на мостик. Он слышал в эфире чужие сигналы. Японские. Близко.</p><p>В четвёртом часу с моря увидели дым.</p><p>Шульц приказал бросить погрузку и сниматься с якоря. Уйти сейчас, не дожидаясь ночи. Пока японец один. Пока не подошёл второй.</p><p>Мы вышли в половине пятого. Японец шёл навстречу, из залива, серый, длинный. Крейсер «Цусима». Больше нас, тяжелее, с пушками крупнее наших. Он открыл огонь первым.</p><p>И снова всё было очень быстро и очень громко.</p><p>Я стоял на юте, у кормового орудия, потому что больше мне стоять было негде. Вера была у перевязочного пункта на шкафуте. Прохор принёс мне фуражку, которую я где-то бросил на погрузке, и стоял рядом.</p><p>Первые японские снаряды легли недолётом. Потом перелётом. Потом «Новик» вздрогнул весь, от носа до кормы, как вздрагивает человек, которого ударили в живот. Потом ещё раз. И ещё.</p><p>Пробоины ниже ватерлинии. Я это узнал потом. Тогда я знал только, что палуба под ногами стала какой-то не такой. Тяжёлой. Будто крейсер пошёл медленнее и задумчивее.</p><p>Ещё один снаряд разорвался у борта, у самой кормы. Стенка воды, осколки по палубе, как град по жестяной крыше.</p><p>Прохор сел на палубу.</p><p>Просто сел, как садятся, когда устают. Привалился спиной к кормовому орудию и вытянул ноги. Фуражка, которую он держал в руке, укатилась.</p><p>Я присел рядом. Под стёганой курткой у него, справа, под рёбрами, была дырочка. Маленькая, неровная, с рваными краями. Осколок. Крови снаружи почти не было. Почти.</p><p>Я знал, что это значит. Я десять лет писал об этом в заключениях. Печень. Осколок вошёл под рёбра справа и ушёл внутрь, вглубь, туда, где кровь не вытекает наружу, а копится внутри. В брюшной полости. Литр. Два. Три.</p><p>В двадцать первом веке его бы уже везли в операционную. Через десять минут вскрыли бы живот, нашли бы печень, зашили бы, перелили бы кровь. Он бы жил. Бурчал бы на сестёр, что кормят невкусно, и через месяц пошёл бы домой.</p><p>На «Новике», в Анивском заливе, в девятьсот четвёртом году, был один корабельный врач, и у него были бинты, йодоформ, морфий и пила.</p><p>— Вера! — крикнул я.</p><p>Прохор взял меня за рукав. Здоровой рукой.</p><p>— Не надо барышню, ваше благородие, — сказал он. — Ей и так. А со мной вы сами.</p><p>Бой кончился через час с небольшим. Японец получил своё, накренился и отстал. «Новик» еле дополз назад, в Корсаков, медленно, с креном, с затопленным рулевым отделением, с водой в кочегарках. Матросы кричали «ура», потому что японец ушёл первым. Шульц на мостике молчал. Он знал, что крейсер не дойдёт ни до какого Владивостока.</p><p>Я не слышал «ура». Я сидел на юте, у кормового орудия, и держал Прохора за руку. Считал пульс. Сначала сто десять. Потом сто тридцать. Потом я перестал считать, потому что он стал как нитка, тонкая, рвущаяся, и считать его было всё равно что считать дождь.</p><p>Он был белый. Не бледный, а белый, как бумага, с серыми губами. Лоб в холодном поту. Он всё время просил пить.</p><p>С ранами живота пить не дают. Так учили тогда и так учат сейчас. Я дал. Полную кружку. Он выпил и сказал, что вода хорошая, сахалинская, и что такой воды он с самой Шипки не пил.</p><p>Вера пришла, когда «Новик» уже бросил якорь у берега. Она ничего не спросила. Посмотрела на меня, на Прохора, на мои руки, сложенные у него на животе. И села с другой стороны. Прохор повернул к ней голову и улыбнулся.</p><p>— Барышня, — сказал он. — Вы уж его… того. Не бросайте. Он без вас пропадёт. Крючков не застегнёт.</p><p>— Не брошу, — сказала Вера.</p><p>Солнце садилось за сопки. Залив стал розовым, потом красным. Над Корсаковом зазвонили в церкви. К вечерне. Будто ничего не случилось.</p><p>Прохор смотрел на меня долго. Потом сказал:</p><p>— Ваше благородие. А я ведь знаю.</p><p>— Что знаешь, Прохор?</p><p>— Что вы не наш барин. Не Аркадий Петрович.</p><p>Я молчал.</p><p>— Я с самого первого утра знал, — сказал Прохор. — Когда вы сами крючки застегнуть не могли. И ещё по рукам. Руки, они ж своё помнят. Вы ложку держите не так. И по ночам говорите. Не по-нашему. Слова не наши. — Он перевёл дыхание. Медленно, с трудом, с паузой посередине. — Я думал сперва, бес. Молился за вас. А потом смотрю — бес матроса жгутом спасать не станет. И мальчишке китайскому руку резать не станет. И меня из воды тянуть.</p><p>Он попробовал засмеяться, и у него не получилось.</p><p>— Вы не наш барин, — сказал он. — А всё одно наш.</p><p>Я держал его руку. Пальцы были холодные.</p><p>— Прохор, — сказал я. — Не умирай. Это приказ.</p><p>Он посмотрел на меня. В глазах у него было то же выражение, с каким он смотрел на меня по утрам, когда я сам застёгивал все крючки. Терпеливое. Немного насмешливое. Как у старика, который смотрит на внука.</p><p>— Никак невозможно, ваше благородие, — сказал Прохор.</p><p>И больше ничего не сказал.</p><p>Я сидел рядом с ним, пока не стемнело совсем. Вера сидела с другой стороны. Мимо ходили матросы, ставили фонари, кто-то снимал фуражку, проходя. Потом пришёл фельдшер, хотел забрать тело вниз. Я сказал: не надо. Он ушёл.</p><p>Потом я достал из внутреннего кармана платок. Белый, батистовый, с красными буквами «А. Л.» в углу. Ольга Николаевна вышивала его ночью, великим постом, у маменьки не спрашивая. Всё, что лежало у меня в левом кармане, мне не принадлежало. А этот платок теперь принадлежал Прохору.</p><p>Я накрыл им его лицо.</p><p>Ночью Шульц приказал затопить крейсер. Японцев теперь было двое: с моря, за мысом, ходили по воде два прожектора. Рулевое отделение было разбито, руль не слушался. Уйти было нельзя. Отдать японцам тоже. «Новик» отвели на мелководье и открыли кингстоны. Он сел на грунт тихо, без крена, почти ровно, как садится в кресло старый человек. Над водой остались трубы, мачты и мостик.</p><p>Экипаж сошёл на берег на шлюпках. Мы с Верой сошли последними, с последней шлюпкой. С нами сошёл Прохор, завёрнутый в парусину, на дне шлюпки. И фляжка с шустовским в моём чемодане.</p><p>Утром восьмого августа пришёл второй японский крейсер и стал бить по «Новику», по затопленному. Долго, методично, с короткой дистанции, как бьют лежачего. Над заливом стоял грохот, и с каждым попаданием над мелководьем поднимался столб воды и щепок.</p><p>Под этот грохот мы хоронили Прохора.</p><p>На маленьком кладбище над Корсаковским постом, среди пихт, под деревянным крестом, который за ночь сколотили двое матросов с «Новика». Матросы знали Прохора меньше двух недель. Он им всем зашил что-нибудь. Батюшка из корсаковской церкви, старый, с трясущимися руками, отпел его коротко. Он то и дело останавливался, когда снаряд падал особенно близко, и потом продолжал с того же слова.</p><p>Я стоял у могилы и думал про деда Прохора. Того, что слушал ледоход и знал про всех. А про себя не знал.</p><p>Кто про всех знает, тот про себя не знает.</p><p>Я знал про «Новик». Я знал, что он дойдёт до Сахалина, что экипаж сойдёт на берег, что будет памятник над заливом. Я выбрал «Новик», потому что знал. В отцовских книжках про «Новик» было написано: потери незначительны.</p><p>Незначительные потери звали Прохором. Ему было пятьдесят пять лет. Он был на Шипке. Он умел класть заплатки так, что их не было видно.</p><p>Про него не было написано ничего.</p><p>Вера стояла рядом. Когда батюшка кончил, она взяла меня под руку. Как тогда, в феврале, в Матросской слободке, у дома Кондаковой. Просто взяла, как берут под руку на прогулке, и мы пошли вниз, к посту, мимо пихт, под грохот японских пушек.</p><p>У последнего поворота тропы я обернулся. Крест стоял на сопке, свежий, белый, и смотрел на залив. Туда, где лежал на мелководье «Новик».</p><p>Я достал часы и открыл крышку. Стрелки шли вперёд.</p><p>Им было всё равно. Время — река. Оно не спрашивает, кого несёт.</p></section><section><title><p>Глава 12. Невеста</p></title><p>Во Владивосток мы вернулись через сорок дней. Пешком, морем, рекой и поездом, как возвращаются из сказки, только без молодильных яблок.</p><p>Шестьдесят человек с «Новика» Шульц оставил на Сахалине, в отряде, который собирали на случай японского десанта. Остальные пошли на север, через весь остров, к Александровскому посту. Сто с лишним человек в матросских бушлатах, с винтовками, с котелками, с узлами, по тропе, которую здесь называли дорогой из вежливости. Тайга, болота, мошка, медведи. Вера шла с нами, в матросских штанах, подвернув их до колена, и к концу первой недели матросы перестали оглядываться, когда она проходила мимо, и стали звать её сестрицей.</p><p>Из Александровского мы шли пароходом через Татарский пролив до Николаевска-на-Амуре, потом вверх по Амуру до Хабаровска, где на пристани нас кормили щами и смотрели на нас, как на воскресших. Из Хабаровска поездом. Шестнадцатого сентября, утром, я вышел на перрон Владивостокского вокзала, и меня никто не встречал.</p><p>Никто не знал, что мы живы. Про «Новик» в городе знали всё: и про бой у Корсакова, и про то, что крейсер затоплен. Про то, что на нём был поручик Лунин, не знал никто, кроме Сабурова. А Сабуров про нас ничего не знал с конца июля.</p><p>Я стоял на перроне с чемоданом и смотрел на город. Город был тот же. Те же сопки, те же дома, тот же Золотой Рог под горой, только не белый, а синий, осенний, с баржами и шампунками. Город, в котором я прожил тридцать четыре года и восемь месяцев. Восемь месяцев были не мои. Тридцать четыре года тоже.</p><p>Чемодан нёс я сам. Это было самое странное. Восемь месяцев мой чемодан носил Прохор.</p><p>— Дай, — сказала Вера и взялась за ручку.</p><p>— Не дам.</p><p>Она не стала спорить. Пошла рядом. Мы оба думали об одном и том же и оба молчали об этом, как молчат в доме, где покойник.</p><p>В меблированных комнатах хозяйка, увидев меня, выронила ведро. Потом заплакала. Потом спросила, где Прохор. Я сказал. Она перекрестилась и пошла наверх, не оглядываясь. Через минуту я услышал, как она открыла дверь каморки под лестницей, где жил Прохор. И закрыла.</p><p>У меня в комнате всё было, как в январе. Кровать с никелированными шарами. Трещина на потолке от угла до лампы. Зеркало в деревянной раме. А у печки стояли валенки. Подшитые, с заплаткой на левом заднике, положенной так, что её не было видно. Он оставил их, когда мы уезжали в апреле. Сказал, что до осени не понадобятся, а осенью он вернётся и как раз наденет.</p><p>Я сел на кровать и долго смотрел на эти валенки.</p><p>Потом встал, переоделся сам, застегнул все крючки сам и пошёл в штаб.</p><p>Сабуров читал долго. Показания Мохова, одиннадцать листов, с подписью. Донесение штаба Артура. Моё письмо. На письме он задержался. Прочёл первую строчку вслух, вполголоса:</p><p>— «Человек, который вас продаёт, носит погоны и называет меня другом».</p><p>Он снял пенсне, протёр его, надел. Посмотрел на меня.</p><p>— Вы, поручик, всех называете друзьями. Половину офицеров крепости. В собрании вы пьёте с каждым вторым. Мне нужна не догадка. Мне нужно доказательство, которое я положу на стол командующему, и командующий не скажет мне, что я сошёл с ума.</p><p>— Мохов пишет: «о поручике заботится его лучший друг».</p><p>— Мохов пишет со слов японца. Японец пишет то, что выгодно японцу. — Сабуров сложил листы. — Если бы я хотел поссорить вас со всеми друзьями сразу, я бы написал именно так.</p><p>Он был прав. Это было хуже всего: он был прав.</p><p>— Что у вас есть ещё?</p><p>Фляжка лежала у меня в кармане шинели. Плоская, серебряная, с чернёной монограммой «Е. К.». Я её не достал. Я не знал, что в ней. В секционной я не пишу в заключении того, чего не проверил.</p><p>— Ничего, — сказал я.</p><p>Сабуров посмотрел на меня поверх пенсне, как будто видел карман шинели насквозь.</p><p>— Ваша невеста, поручик, приходила ко мне трижды. В июне, в июле и в августе. Последний раз — когда пришла телеграмма про «Новик». Сидела на этом стуле. Ни разу не заплакала. Спросила, может ли она что-нибудь сделать. Я сказал, что ничего. — Он помолчал. — Идите к ней. Это приказ.</p><p>Бахметьевы жили на Алеутской, в деревянном доме с мезонином и с палисадником, где облетали яблони. Я стоял у калитки минут десять. Я входил в квартиры, где лежали покойники неделю. Я входил в подвалы, куда не хотели входить омоновцы. В эту калитку я войти не мог.</p><p>Калитку открыли изнутри.</p><p>Ольга Николаевна стояла на дорожке, в домашнем платье, с садовыми ножницами в руке и с корзинкой, в которой лежали последние, мелкие, кислые яблоки. Она похудела. Под глазами у неё легли тени, как на старой фотографии, которую слишком долго держали на свету.</p><p>Она не вскрикнула. Не уронила корзинку. Она положила ножницы в корзинку, поставила корзинку на землю, подошла ко мне и взяла меня за руку. Левую. С белыми полосками на подушечках пальцев, там, где в апреле был ожог от шнура.</p><p>— Это что? — спросила она.</p><p>— Обжёгся.</p><p>— Где?</p><p>— На мосту.</p><p>Она кивнула, будто это всё объясняло. Потом подняла глаза.</p><p>— Прохор где?</p><p>Я сказал.</p><p>Она слушала, не отпуская моей руки. Когда я дошёл до платка, она чуть сжала пальцы.</p><p>— Вы его им накрыли?</p><p>— Да.</p><p>— Я рада, — сказала Ольга Николаевна. Тихо, но твёрдо, будто решила это давно. — Я его ночью вышивала. Великим постом. Думала, что грех, а оказалось, не грех. Хорошо, что он на нём. Лучше, чем на чужом.</p><p>Она отпустила мою руку, подняла корзинку и пошла к дому. На крыльце обернулась.</p><p>— Пойдёмте, Аркадий Петрович. Маменька вам чаю нальёт. Она вас похоронила в августе. Ей полезно будет увидеть, что зря.</p><p>Её мать, Анна Павловна, увидев меня, перекрестилась трижды, обняла, поцеловала в лоб, как покойника, и сказала, что теперь-то уж медлить нечего. Отец, Николай Ильич, отставной капитан второго ранга, тридцать лет прослуживший на Сибирской флотилии, долго жал мне руку, расспрашивал про «Новик», про Шульца, про бой у Корсакова, и кивал, и хмурился, и говорил, что Шульц правильно сделал, что затопил, и что он сам бы на его месте сделал точно так же, а потом бы застрелился. Ольга сидела у самовара и смотрела на меня.</p><p>Не так, как в январе. В январе она смотрела, как будто я уезжаю. Теперь она смотрела, как будто я приехал откуда-то совсем другого, чем Сахалин.</p><p>Когда отец ушёл к себе, а мать на кухню, она сказала, не поднимая глаз от чашки:</p><p>— Вы изменились, Аркадий Петрович.</p><p>— Война.</p><p>— Нет. Не война. Других война делает грубее. А вы стали мягче. — Она повертела чашку в пальцах. — Вы раньше никогда не спрашивали, как я себя чувствую. Вы спрашивали, хорошо ли я выспалась. Это разные вещи.</p><p>Я молчал. Я опять молчал, как с Верой на мосту. Женщины этого времени, кажется, все до одной учились у ретушёров.</p><p>— Я не знаю, что с вами случилось, — сказала Ольга Николаевна. — И не прошу рассказывать. Если захотите, расскажете. Я подожду.</p><p>Она подняла на меня глаза. Серые, ясные, с той прямотой, которая бывает у людей, которые ещё ни разу в жизни не врали по-крупному.</p><p>Я подумал о Семёныче. О его деде, который держал лодку для невесты в чёрном. Каждое воскресенье, до самой революции. О том, что я вскрыл тело её жениха через сто двадцать два года, а сейчас сижу у её самовара и пью её чай.</p><p>Мне захотелось уйти. Встать, извиниться и уйти навсегда, как уходят из квартиры, где ошиблись дверью. Но я не мог. Если поручик Лунин перестанет ходить к невесте, это заметят все. И тот, кому это надо заметить, заметит первым.</p><p>— Спасибо, — сказал я.</p><p>— За что?</p><p>— За то, что подождёте.</p><p>Кречетов нашёл меня сам, вечером того же дня. Он ворвался в мою комнату, как в январе, без стука, огромный, румяный, пахнущий одеколоном и морозом, хотя мороза не было, был сентябрь.</p><p>— Аркаша! Живой! — Он обнял меня, хлопнул по спине. По левой лопатке. Как в январе. — А мы тебя похоронили! С июля ни слуху ни духу. Анна Павловна в августе панихиду заказывала, я сам свечку ставил! Ну ты даёшь! Сабуров, старый чёрт, только сегодня сказал, что ты в городе.</p><p>Он сел на стул, верхом, сложил руки на спинке, положил на них подбородок. Посмотрел на меня весело и внимательно. Слишком внимательно.</p><p>— Рассказывай. Всё рассказывай. Артур, «Новик», Сахалин. Говорят, ты японца на мосту голыми руками задушил?</p><p>— Врут.</p><p>— Конечно, врут. — Он засмеялся. — А Прохор? Хозяйка говорит…</p><p>— Убит. У Корсакова.</p><p>Кречетов перестал смеяться. Снял фуражку. Подержал в руках.</p><p>— Царствие небесное, — сказал он. — Хороший был старик. Жаль.</p><p>Голос у него был правильный. И лицо правильное. И фуражку он снял правильно. Я десять лет смотрел на лица людей, которые опознают родственников, и научился отличать горе от его хорошей копии. У Кречетова была хорошая копия. Очень хорошая. Её можно было повесить в музее.</p><p>Потом он надел фуражку и подмигнул.</p><p>— А коньяк мой выпил?</p><p>Я достал фляжку из кармана шинели, висевшей на гвозде. Показал. Нераспечатанную, с целым сургучом на крышке, с чернёной монограммой.</p><p>— Берёг, — сказал я. — Для свадьбы.</p><p>Секунду он смотрел на фляжку. Одну. Меньше. Так смотрят на часы, когда опаздывают. Потом захохотал, хлопнул себя по колену.</p><p>— Для свадьбы! Ах ты чёрт! Аркаша, ну ты молодец! Так за чем же дело стало?</p><p>— За невестой.</p><p>— За невестой! Невеста ждёт тебя с января! — Он вскочил со стула. — Слушай, а ведь Покров на днях. Первое октября. Бахметьевы всегда на Покров гостей собирают, у Николая Ильича именины не именины, а так, традиция. Вот там и объявим. А? Я сам скажу тост. Шафером буду, если позовёшь. И фляжку свою там откроешь. За молодых.</p><p>Он стоял посреди комнаты, большой, весёлый, с раскрасневшимся лицом, и улыбался мне так, как улыбаются лучшие друзья.</p><p>— Подумаю, — сказал я.</p><p>— Нечего тут думать! Покров, Аркаша! После Покрова все женятся. До поста успеешь.</p><p>Он ушёл, грохоча сапогами по лестнице. Я слышал, как внизу он пошутил с хозяйкой, и хозяйка, которая три часа назад плакала о Прохоре, засмеялась. Он умел. Он умел всех.</p><p>Я взял фляжку и долго держал её в ладони. Тяжёлая. Полная. Тёплая от моей руки.</p><p>Вера пришла через час. Я рассказал ей про Кречетова, про Покров, про шафера. Она слушала, сидя на подоконнике, как в Артуре на крыше, и смотрела в окно, на тёмную бухту.</p><p>— Женись, — сказала она, когда я кончил.</p><p>— Что?</p><p>— Женись, — повторила Вера, не поворачиваясь. — Аркадий бы женился. Он её любил. По-своему, по-офицерски. Он считал, что жена должна быть из хорошей семьи, должна хорошо играть на фортепиано и ждать. Ольга Николаевна из хорошей семьи. Хорошо играет. Ждёт.</p><p>— Я не Аркадий.</p><p>— Я знаю. — Она повернулась. — А они не знают. Если ты сейчас откажешься, Кречетов поймёт, что ты понял. Тогда он не станет ждать никакой свадьбы. Тогда тебя убьют на неделе. А так он будет ждать до свадьбы. Ему ведь тоже нужно, чтобы ты выпил при свидетелях. Чтобы все видели: поручик Лунин умер от счастья, от сердца, от шустовского, на собственной помолвке. Не от японцев. Так даже лучше, чем у маяка.</p><p>— Ты думаешь, там яд?</p><p>— Я думаю, что ты врач. — Она слезла с подоконника. — Проверь. Ты же всё проверяешь. Ты даже луну проверяешь.</p><p>У двери она остановилась.</p><p>— А на свадьбе я буду стоять у тебя за спиной, — сказала она. — Как обещала. В церкви тоже. Там для этого есть место.</p><p>И ушла. Я так и не понял, что она имела в виду. Потом, через час, понял: в церкви за спиной жениха стоит шафер. Держит над ним венец.</p><p>На Покров у Бахметьевых было человек тридцать. Пятница, поэтому пироги были с рыбой: с кетой, с палтусом, с икрой. Николай Ильич на этот счёт строго держался, хотя сам, по словам Анны Павловны, ни в одну пятницу за тридцать лет на флоте постного не ел. Пахло пирогами, яблоками и воском от свечей. Горели лампы под зелёными абажурами. Офицеры, их жёны, чиновники, два купца, батюшка из Успенского собора, доктор из морского госпиталя. В углу стоял рояль. Ольга играла Шопена, ноктюрн, медленный, и её пальцы на клавишах были такие же прямые и честные, как её взгляд.</p><p>Говорили о войне. О Ляояне, где армия отступила к Мукдену. О Шахэ, где Куропаткин пошёл в наступление и где уже вторую неделю шли бои, и никто не знал, чем это кончится. О Второй эскадре, которая со дня на день уйдёт из Либавы, обогнёт полмира и придёт сюда, к нам, и всё исправит. И о «Громобое».</p><p>О «Громобое» говорили все. Вчера крейсер, только что вышедший из ремонта после августовского боя, сел на камни в заливе Посьета, на учебном походе. Два месяца чинили, а теперь опять в док. Николай Ильич стучал пальцем по столу и говорил, что эти камни знает каждый мичман, что их на всех картах, что у него в восемьдесят седьмом году на этом самом месте сел транспорт, и что тогда командира отдали под суд, и правильно сделали.</p><p>— Это ещё что, — сказал он, и глаза у него стали молодые. — Вот у нас в семьдесят девятом, на клипере «Разбойник», был лейтенант Гарденин. Шёл в тумане проливом. Туман — ни зги. А лоцман-японец говорит: тут камень, господин лейтенант, левее надо. А Гарденин ему: что ты мне рассказываешь, у меня карта Адмиралтейства. И пошёл правее. По карте.</p><p>— И что? — спросил кто-то.</p><p>— И сел. На камень, которого на карте не было. — Николай Ильич довольно откинулся на спинку стула. — А японец потом сказал: камень, господин лейтенант, на карту не смотрит. Он лежит, где лежит.</p><p>Все засмеялись. Я тоже. Камень на карту не смотрит. Я знал, где лежит мой камень. Я не знал только, когда на него сяду.</p><p>Кречетов встал в девятом часу, когда пироги съели и подали чай. Постучал ножом по бокалу. Все замолчали.</p><p>— Господа! — сказал он. — Николай Ильич! Анна Павловна! Позвольте мне, как лучшему другу этого человека, — он положил мне руку на плечо, тяжёлую, тёплую, — сказать то, что он сам сказать стесняется. Вы все знаете, что поручик Лунин полгода ходил под пулями. Мост на Нонни. Артур. «Новик». Мы его, господа, похоронили. Я сам свечку ставил. А он взял и вернулся. И вернулся он, господа, не к нам. Он вернулся к своей невесте.</p><p>Он повернулся к Ольге. Ольга сидела у рояля, очень прямо, и смотрела не на Кречетова. На меня.</p><p>— Ольга Николаевна, — сказал Кречетов. — Он поручил мне сказать, что просит назначить день.</p><p>Тишина стала такая, что было слышно, как в самоваре потрескивают угли.</p><p>Я ничего ему не поручал. Он это знал. Я это знал. Ольга, кажется, тоже это знала. Она смотрела на меня, и в её взгляде был вопрос. Не «да или нет». Другой. «Это вы? Или он за вас?»</p><p>Если откажешься, сказала Вера, тебя убьют на неделе.</p><p>Я встал.</p><p>— Ольга Николаевна, — сказал я. И голос у меня был не Лунина и не мой, а какой-то третий. — Я прошу вас назначить день.</p><p>Ольга встала тоже. Подошла ко мне через всю комнату, через тридцать человек, и остановилась в шаге.</p><p>— Седьмого ноября, — сказала она. — В воскресенье. До поста.</p><p>И протянула мне руку. Я поцеловал её. Рука была холодная.</p><p>Все захлопали. Анна Павловна заплакала. Николай Ильич крикнул, чтобы несли шампанское. Батюшка из Успенского собора сказал, что седьмое число хорошее, что венчать будет сам. Кречетов обнял меня, оторвал от пола, поставил обратно.</p><p>— А фляжку? — шепнул он мне в ухо, весело. — Мою фляжку, Аркаша? За молодых?</p><p>— На свадьбе, — сказал я. — Обещал же. Для свадьбы.</p><p>— На свадьбе, — повторил он и засмеялся. — Ну, на свадьбе так на свадьбе. Я подожду.</p><p>Он отпустил меня и пошёл за шампанским. Широкий, весёлый, лучший друг.</p><p>Через всю комнату, у дверей в прихожую, стояла Вера. Она пришла поздно, когда уже сидели за столом. Анна Павловна посадила её с краю, рядом с доктором, и смотрела на неё весь вечер настороженно, как смотрят матери невест на всех женщин моложе сорока. Вера не пила, не ела и почти не говорила. Сейчас она стояла у двери, в сером платье, с руками в муфте, и смотрела на меня.</p><p>Не так, как Ольга. Ольга смотрела, как будто спрашивала. Вера смотрела, как будто уже знала ответ и он ей не нравился.</p><p>Потом она вынула правую руку из муфты и поправила волосы. Пустую руку. Без браунинга. Я понял, что это значит. Это значило: не здесь. Не сейчас. Он будет ждать до свадьбы.</p><p>Я вернулся домой во втором часу ночи. Сел за стол, зажёг лампу. Достал фляжку.</p><p>У меня не было ничего. Ни лаборатории, ни хроматографа, ни реактивов, ни Михалыча. У меня было тело поручика Лунина, моя голова и старый, как мир, способ, которым проверяли аконит ещё до того, как придумали химию.</p><p>Аконит узнают на язык. Корень борца, если его надкусить, сначала покалывает, потом жжёт, потом язык немеет, будто ты держал на нём снег. Так его узнавали травники в Сибири, айны на Сахалине, китайские аптекари в Миллионке. Так его описывали в старых учебниках судебной медицины, которые я читал на третьем курсе, потому что в них были картинки. Капля настойки на кончик языка. Не глотать. Подождать минуту. Выплюнуть. Прополоскать рот.</p><p>Капля — это не доза. Капля — это проба.</p><p>Я сколупнул сургуч. Отвинтил крышку. Запахло коньяком. Хорошим, шустовским, с ванилью и дубом. И ещё чем-то. Совсем немного. Горьковатым, травяным, как сушёный букет, который полгода простоял в вазе. Я узнал бы этот запах и без пробы. Я узнал его в секционной, в желудке поручика Лунина.</p><p>Я налил на блюдце чайную ложку. Обмакнул в неё кончик спички. Коснулся спичкой кончика языка.</p><p>Сначала ничего. Коньяк. Ваниль. Дуб.</p><p>Потом защипало. Мелко, колко, как будто на язык насыпали толчёного стекла. Через полминуты защипало сильнее. Жгло. Через минуту кончик языка стал чужим. Деревянным. Я трогал его зубами и не чувствовал.</p><p>Я выплюнул в таз и долго полоскал рот водой из кувшина. Холодной. Прохор всегда грел мне воду. Сегодня было некому.</p><p>Губы покалывало ещё полчаса. Сердце стучало ровно. Капля — это проба, не доза.</p><p>В секционной, на столе, у поручика Лунина в желудке был аконит. Немного. Ровно столько, чтобы ослабеть и не сопротивляться. Яд, с которого начинается его смерть. Я думал, что его подсыпали в чай японцы, в ателье или у маяка, в последний вечер.</p><p>А его, может быть, подливали ему по-дружески. За здоровье.</p><p>Я закрыл фляжку и положил её обратно в карман шинели. Не выбросил. Это была улика. Единственная, которую можно положить на стол командующему.</p><p>Но этого было мало. Фляжку можно купить в любой лавке. Монограмму можно выгравировать любую. Коньяк можно налить и отравить кому угодно, а потом подарить, сказав: от лучшего друга. Сабуров спросит: где доказательство, что отравил он? Где японец, который передал ему яд? Где их рукопожатие?</p><p>Я сидел у лампы до утра. Язык отходил медленно. Сначала кончик, потом края.</p><p>Седьмого ноября меня будут венчать в Успенском соборе. Лучший друг будет держать надо мной венец. Стоять у меня за спиной.</p><p>Там для этого есть место.</p></section><section><title><p>Глава 13. Негатив</p></title><p>Записку принёс китайчонок, который продавал на углу Светланской жареные каштаны. Сунул мне в руку вместе с кульком, поклонился и убежал, не взяв денег.</p><p>Каштаны были горячие. Записка, сложенная вчетверо, тоже была тёплая. Карандашом, по-русски, без ошибок, почерком человека, который выучил буквы взрослым и пишет каждую отдельно, как рисует:</p><p>«Сто семнадцать. Завтра в шесть. Семёновский базар, чайная "Счастливый журавль". Один. Л.»</p><p>Было одиннадцатое октября. Над Золотым Рогом стоял сухой осенний ветер, и с сопок летели дубовые листья, коричневые, жёсткие, как обрывки старых писем. На Светланской мальчишки-газетчики кричали про Вторую эскадру. Дней десять назад она ушла из Либавы. В ночь на девятое, в Северном море, у Доггер-банки, она открыла огонь по английским рыбакам, приняв их траулеры за японские миноносцы. Один траулер потопила, двоих рыбаков убила. Англия грозилась войной. Газетчики кричали об этом весело, как кричат о пожаре на другом берегу.</p><p>Я знал, куда идёт эта эскадра. Я знал, где она будет через семь месяцев. Я стоял на углу с кульком каштанов и запиской от человека, который продал Веру хунхузам, и думал, что всё, что я знаю, не стоит одного кулька каштанов. Потому что эскадру я спасти не мог. А себя, может быть, мог.</p><p>Вера прочла записку дважды.</p><p>— Л., — сказала она. — Ли. Он же уехал из Артура.</p><p>— Он просил место на джонке. Когда будет совсем плохо.</p><p>— Значит, там стало совсем плохо.</p><p>Она отдала мне записку.</p><p>— Он пишет: один.</p><p>— Он много чего пишет.</p><p>— Я пойду, — сказала Вера.</p><p>— Он пишет: один.</p><p>Вера посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрела на Ольгу Николаевну у рояля на Покров. Долго, без выражения, как смотрят на фотографию, которую ещё рано ретушировать.</p><p>— Хорошо, — сказала она. — Один.</p><p>Это значило: я буду рядом, но ты меня не увидишь.</p><p>Деньги я взял в Русско-Китайском банке, со счёта поручика Лунина. Пятьсот рублей. Почти всё, что у него было. Кассир, пожилой немец в нарукавниках, пересчитал их дважды и спросил, не на свадьбу ли. Весь город уже знал про седьмое ноября.</p><p>— На подарок, — сказал я.</p><p>— Невесте?</p><p>— Себе.</p><p>Он не понял и на всякий случай улыбнулся.</p><p>Семёновский базар к вечеру пустел. Торговцы снимали с лотков рыбу, капусту, мешки с бобами, гроздья сушёных кальмаров, связки чеснока. Пахло рыбой, гнилой капустой и дымом от жаровен, на которых китайцы пекли лепёшки. Над базаром кружили чайки и кричали, как газетчики. За базаром начиналась Миллионка: дома, дворы, переходы, лестницы, галереи, всё вперемешку, всё в вывесках, тряпках, верёвках с бельём. Город в городе. Полиция заходила сюда только вдесятером.</p><p>Чайная «Счастливый журавль» оказалась маленькой комнатой на втором этаже, над лавкой гробовщика. Внизу сохли некрашеные гробы. Наверху пахло жасминовым чаем и опиумом. Я поднялся по скрипучей лестнице и сел за единственный столик у окна. Окно выходило на двор, узкий, как колодец.</p><p>Ли пришёл ровно в шесть. Я узнал его по бородке. Всё остальное было другим. Европейский пиджак, котелок, трость. Он был похож на компрадора, который ведёт дела с английскими пароходными компаниями и ни разу в жизни не продавал женщин хунхузам.</p><p>Он сел напротив. Поклонился, как тогда, во дворе госпиталя. Неглубоко, по-приятельски.</p><p>— Ваше благородие. Вы живы. Я рад.</p><p>— Ты тоже жив.</p><p>— Я всегда жив, — сказал Ли. — Это моя профессия.</p><p>Хозяин поставил перед нами чайник и две чашки без ручек. Ли налил мне, потом себе. Отпил. Посмотрел в окно, во двор.</p><p>— Артур скоро упадёт, — сказал он. — Японцы взяли гору. Не большую, маленькую. Но с неё видно часть гавани. Там стало совсем плохо. Я ушёл на джонке. Не на вашей. На своей. Ваша бумага мне не понадобилась. — Он улыбнулся. — Пока.</p><p>— Что у тебя?</p><p>Ли вынул из-под стола деревянную коробку из-под сигар. Положил на стол. Не открыл.</p><p>— Ямада хранил её в Чифу, — сказал он. — У одного торговца сушёной рыбой. Его человек. Торговец всё хранил для Ямады: письма, деньги, бумаги. Эту коробку тоже. Торговец умер в августе. Холера. Я был рядом. — Ли пожал плечами. — Курица не спрашивает.</p><p>— Откуда ты знаешь, что там?</p><p>— Я посмотрел. Я всегда смотрю, что продаю. — Ли подвинул коробку на вершок ко мне. — Там вы, ваше благородие. Кабинетный портрет. И кое-что ещё. Ямада знал, что делать с этой пластинкой. Ямада никогда ничего не выбрасывал. Он говорил: хороший негатив дороже золота. Золото можно потратить один раз.</p><p>— Сколько?</p><p>— Пятьсот. И пароход до Шанхая. Сегодня ночью уходит норвежец. Мне нужна бумага от вашей полиции, что меня можно выпустить.</p><p>Я положил на стол конверт с деньгами и второй конверт, с пропуском, который выписал мне Сабуров два часа назад, ничего не спрашивая. Сабуров вообще перестал меня спрашивать. Он только смотрел поверх пенсне и подписывал.</p><p>Ли пересчитал деньги быстро, не вынимая из конверта, как считают кассиры, которые всю жизнь работали в банке. Убрал во внутренний карман. Пропуск прочёл внимательно, шевеля губами. Убрал в другой карман.</p><p>Потом наклонился ко мне через стол.</p><p>— Ещё одно, ваше благородие. Бесплатно. — Он помолчал. — Ямада в городе.</p><p>— Где?</p><p>— Не знаю. Это правда. Если бы знал, продал бы дороже. — Ли встал, надел котелок. — Он приехал месяц назад. Из Шанхая, на норвежском пароходе, с грузом риса. Он ищет то же, что и все сейчас. Куда пойдёт ваша эскадра. Где она будет брать уголь. Когда придёт. — Он взял трость. — Берегите себя, ваше благородие. Вы мне нравитесь. Вы платите.</p><p>Он поклонился и ушёл. Скрипнула лестница. Внизу хлопнула дверь лавки гробовщика.</p><p>Я открыл коробку. Внутри, в чёрной бумаге, в которую заворачивают фотографические пластинки, лежало стекло. Тяжёлое, плотное, тринадцать на восемнадцать. Я не стал разворачивать. На свету негатив можно испортить. Это я тоже знал с фотокурсов, с шестнадцати лет.</p><p>Я закрыл коробку и подошёл к окну.</p><p>Во дворе было уже темно. Ли шёл через двор к арке, в котелке, постукивая тростью по камням. Из арки навстречу ему вышел человек. Высокий или нет, я не разглядел. Тёмное пальто, шляпа. Он шёл быстро, как ходят люди, которые торопятся по делу. Они поравнялись. Человек в пальто чуть посторонился, пропуская Ли, как вежливый прохожий. Положил ему руку на плечо. Будто извинился, что задел.</p><p>И пошёл дальше. К арке, из которой вышел.</p><p>Ли сделал ещё два шага. Потом остановился. Потом сел на камни. Медленно, аккуратно, как садятся, когда устают. Как садился Прохор у кормового орудия.</p><p>Я не помню, как спустился. Помню гробы в лавке, белые, некрашеные, и гробовщика, который смотрел на меня с открытым ртом. Помню двор. Помню, как бежал к арке, и в арке было пусто, и за аркой был переулок, и в переулке было пусто, и только где-то далеко, на камнях, стучали каблуки. Быстро. С железным звоном на каждом шаге.</p><p>Подковки. Рубль пара, у Лейбовича на Светланской. Половина офицерского Владивостока.</p><p>Из темноты переулка вышла Вера. С браунингом в руке.</p><p>— Ушёл, — сказала она. — Он шёл через двор с той стороны, я видела только спину. Я не успела. Я думала, это прохожий.</p><p>— Это и был прохожий.</p><p>Я вернулся к Ли.</p><p>Он сидел на камнях, привалившись к стене, и смотрел прямо перед собой. Котелок съехал набок. Трость лежала рядом. Крови не было. Почти. Я расстегнул ему пиджак, рубашку и повернул его на бок, к свету из окна чайной.</p><p>Под левой лопаткой, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника, была ранка. Маленькая, сантиметр. Не щель, как от ножа. Звёздочка. Три луча из одной точки.</p><p>Трёхгранный клинок.</p><p>Я знал эту рану. Я видел её на пленном в январе, в Корейской слободке. Я видел её на столе в секционной, на теле поручика Лунина. Я описывал её в протоколе, слово в слово: «рана трёхлучевой формы, длина лучей около восьми миллиметров». Восемь миллиметров. Я потом проверил пальцем. Мне нужно было точное число.</p><p>Раневой канал шёл снизу вверх. Так бьёт тот, кто ниже ростом. Или тот, кто бьёт не замахиваясь, от бедра, опущенной рукой, когда стоит совсем рядом. Когда кладёт другую руку на плечо. Когда извиняется.</p><p>Ли был ещё жив. Я слышал, как у него в груди булькает при каждом вдохе. Он повернул голову и посмотрел на меня. Узнал.</p><p>— Ваше благородие, — сказал он очень тихо. По-русски. — Вы платите.</p><p>— Молчи. Кто это был?</p><p>Ли улыбнулся. Кровь пошла у него изо рта, тёмная, пенистая.</p><p>— Курица, — сказал он. — Не спрашивает. Кто съест.</p><p>И больше ничего не сказал.</p><p>Я сидел рядом с ним на камнях, пока не пришёл городовой. Потом ещё двое. Потом пристав. Пристав спросил, кто убитый. Я сказал: купец из Чифу. Пристав спросил, что я тут делаю. Я сказал: пил чай. Пристав посмотрел на меня, на коробку из-под сигар у меня под мышкой, на Веру с муфтой, и решил ничего больше не спрашивать. На Миллионке так решали все.</p><p>У Ли во внутренних карманах нашли конверт с пропуском. Конверта с деньгами не было. Пятьсот рублей ушли через арку вместе с человеком в тёмном пальто. Он не взял коробку. Он не знал, что коробка у меня. Или знал, но не успел. Или ему нужна была не коробка, а Ли. Тот, кто знал, где лежала пластинка, и мог рассказать, у кого её купил.</p><p>Курица не спрашивает.</p><p>Лабораторию Ямады опечатали в январе жандармы. Ключи от неё были у Кречетова. Лаборатории у Веры не было. Лаборатория нашлась там, где я её не искал.</p><p>Доктор Морского госпиталя, Платон Андреевич Кольцов, тот самый, что сидел рядом с Верой у Бахметьевых на Покров, полгода назад получил из Петербурга рентгеновский аппарат. Громоздкий, с трубкой, похожей на стеклянную грушу, с индукционной катушкой и аккумуляторами. Снимали на нём переломы и пули. Для проявки снимков при кабинете была тёмная комната. С красным фонарём, с ванночками, с проявителем и с фиксажем. Кольцов показывал её на Покров всем, кто соглашался слушать, с гордостью отца, который показывает новорождённого.</p><p>Вера соглашалась слушать.</p><p>— Доктору я сказала, что хочу проявить старый снимок жениха моей подруги, — сказала она, запирая дверь изнутри. — Он не спросил какого. Он всю ночь на дежурстве в палатах.</p><p>Красный фонарь залил комнату. Опять. Как в январе. Внутренность человека, какой её видят хирурги.</p><p>Вера развернула чёрную бумагу. Подняла пластинку к фонарю за края, кончиками пальцев в нитяных перчатках. Посмотрела сквозь неё, как смотрят сквозь стекло на свет. Долго.</p><p>На негативе всё было наоборот. Чёрное было белым, белое было чёрным. Лунин сидел на стуле, в мундире, нога на ногу, рука на эфесе шашки. Лицо светлое, мундир тёмный, а на негативе лицо было тёмным пятном, а мундир прозрачным, как вода. Призрак. Так, наверное, видят живых мёртвые.</p><p>— Это ты, — сказала Вера. — Двадцать четвёртого января. Я помню, как ты сидел. Ямада велел тебе положить руку на эфес. Ты сказал, что так снимаются только генералы. Он сказал, что генералом ты ещё будешь.</p><p>Она повернула пластинку.</p><p>— А это не ретушь.</p><p>Справа, по краю, сверху донизу, на стекле шла полоса шириной в два пальца. Чёрная, глухая, ровная, как будто кто-то положил на пластинку линейку и провёл кистью. На отпечатке эта полоса вышла бы белой. Её бы обрезали, и никто бы не заметил.</p><p>— Маска, — сказала Вера. — Асфальтовый лак. Им закрывают то, что не надо печатать. Иногда клочок фона. Иногда случайного прохожего. Иногда жену, если муж развёлся. — Она провела по полосе ногтем, сквозь перчатку. — Лак кладут на стекло, со стороны подложки, не на эмульсию. Чтобы снять можно было. Он всегда так делал. Он говорил, что ничего нельзя закрашивать насовсем. Никогда не знаешь, что понадобится.</p><p>— Снимешь?</p><p>Вера уже наливала скипидар в фарфоровую чашку.</p><p>Она работала ватным тампоном на бамбуковой палочке. Медленно, по вершку, сверху вниз. Лак размягчался, темнел, сходил коричневыми разводами на вату. Вера меняла тампон, брала новый. Ни разу не задела эмульсию. Ни разу не торопилась. Я стоял рядом и держал фонарь, и смотрел на её руки, и думал, что так работают хорошие патологоанатомы: слой за слоем, ничего не повреждая, пока не дойдут до того, что спрятано.</p><p>Под лаком было стекло. Прозрачное в одних местах, тёмное в других. Сквозь негатив, при красном свете, разобрать ничего было нельзя. Только пятна. Две вытянутые светлые фигуры, рядом, на тёмном фоне.</p><p>— Нужно печатать, — сказала Вера.</p><p>У Кольцова была бумага «Велокс». Новая, американская. Её не нужно было выставлять на солнце, как старую альбуминную. Её можно было печатать при лампе, за несколько секунд, а потом проявлять, как пластинку. Вера положила пластинку в копировальную рамку, эмульсией вниз, на неё лист бумаги, закрыла крышку. Поднесла к керосиновой лампе, открыла заслонку. Считала вслух, по-японски: ичи, ни, сан, ши. Закрыла.</p><p>Потом опустила лист в ванночку с проявителем и стала покачивать.</p><p>Сначала лист был белый. Совсем. Как простыня в секционной. Потом по нему поплыли серые тени. Потом тени стали темнеть, собираться, складываться в линии. Проявлялось лицо. Мундир. Рука на эфесе.</p><p>— Я умею ждать, пока проявится, — сказала Вера тихо. Это было не мне. Это было листу в ванночке.</p><p>Справа, на месте снятой маски, проступило зеркало.</p><p>Высокое, в рост человека, в резной раме, на ножках. Трюмо. Оно стояло в углу ателье, у портьеры, под углом, и в нём отражалась прихожая. Я помнил эту прихожую. Вешалка, стойка для зонтиков, дверь на улицу с колокольчиком. Ямада фотографировал Лунина, а зеркало за спиной Лунина смотрело в прихожую и тоже фотографировало.</p><p>В прихожей стояли двое.</p><p>Один был невысокий, в европейском сюртуке и в круглых очках. Он протягивал конверт. Другой был высокий, широкоплечий, светловолосый, в шинели внакидку. Он брал этот конверт одной рукой, а другой жал японцу руку.</p><p>Лицо было видно хорошо. Ямада знал своё дело. Он поставил свет так, чтобы прихожая в зеркале была освещена не хуже, чем Лунин на стуле. Пшеничные усы, закрученные кверху. Широкая улыбка. Голубой мундир жандармского ротмистра под шинелью.</p><p>Вера смотрела на лист в ванночке и не двигалась. Потом вынула его щипцами и опустила в фиксаж. Покачала. Посмотрела на меня.</p><p>— Он жмёт ему руку левой, — сказала она.</p><p>Я наклонился над ванночкой. Правда. На снимке Кречетов брал конверт правой рукой и жал руку Ямаде левой. Перстень с печаткой, который он всегда носил на правом мизинце, был на левом.</p><p>— Зеркало, — сказал я. — В зеркале всё наоборот. Он жмёт правой. Перстень на правой. Это он.</p><p>Над вешалкой в прихожей висел отрывной календарь. Крупные цифры на листке, задом наперёд, как в зеркале: двойка и четвёрка смотрели не в ту сторону. Я перевернул отпечаток в уме, как переворачивают рентгеновский снимок, когда его повесили не той стороной.</p><p>Двадцать четыре.</p><p>Двадцать четвёртое января. За два дня до того, как я открыл глаза в чужом теле. Лунин сидел на стуле перед камерой, положив руку на эфес, и улыбался в объектив. А за его спиной, в зеркале, его лучший друг брал у японца деньги.</p><p>Ямада сделал этот снимок нарочно. Он сфотографировал своего агента в ту минуту, когда тот получал жалованье. Сфотографировал и спрятал под лаком. На всякий случай. Хороший негатив дороже золота. Золото можно потратить один раз.</p><p>А Лунин, может быть, что-то заметил. Может быть, в последний раз вернулся за портретом и увидел в лаборатории то, чего не должен был видеть. Может быть, поэтому прорезь сто семнадцать оказалась пустой. Может быть, поэтому его потом поили чаем с ёканом.</p><p>Вскрытие покажет. Уже показало.</p><p>Сабуров смотрел на отпечаток минут пять. Не шевелясь. Потом взял лупу. Потом положил лупу.</p><p>— Кречетов скажет, что заказывал у Ямады портрет и платил за него, — сказал он наконец. — А японец давал ему сдачу. В конверте.</p><p>— Деньги дают продавцу, а не покупателю.</p><p>— Кречетов скажет, что японец возвращал ему долг. За карты. — Сабуров снял пенсне. — У Кречетова дядя — товарищ директора Департамента полиции. У Кречетова два ордена и рекомендация командующего. У Кречетова, поручик, нет японского паспорта, нет шифровальной книги и нет японца, который скажет на допросе, что платил ему за мины Уссурийского залива. А у меня есть зеркало. Зеркало, поручик, — не протокол.</p><p>— А фляжка?</p><p>Я положил её на стол. Рассказал про сургуч. Про запах. Про каплю на кончике языка.</p><p>Сабуров слушал молча. Когда я дошёл до языка, он поднял на меня глаза.</p><p>— Вы пробовали это на себе?</p><p>— На себе. Больше было не на ком.</p><p>Сабуров долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За окном горели огни на «России», которая стояла у стенки, и в Николаевском доке, где снова чинили «Громобой».</p><p>— Знаете, поручик, — сказал он, не оборачиваясь, — я с января думал, что предатель — это вы.</p><p>Я ничего не сказал.</p><p>— Вы вернулись другим. Вы перестали ходить в собрание. Вы перестали пить. Вы стали узнавать японцев по ногам. Вы знали про мост, про третий бык, про Артур. Вы знали слишком много для поручика. А Кречетов знал ровно столько, сколько ему положено. — Он повернулся. — Я ошибся. Мне за пятьдесят, и я ошибся. Это неприятно.</p><p>Он вернулся к столу. Положил ладонь на отпечаток. На лицо Кречетова в зеркале.</p><p>— Мне нужен Ямада. Живой. С Кречетовым в одной комнате. Ямада в городе, говорите вы. Он ищет маршрут эскадры. — Сабуров надел пенсне. — Значит, мы дадим ему маршрут.</p><p>Он сказал это так спокойно, как говорят о погоде.</p><p>Домой я шёл пешком, через весь город, по Светланской. Был второй час ночи. Ветер с моря гнал по мостовой дубовые листья. На Светланской, у дома Кунста, окна «Фудзи» были тёмные, с полосками жандармских печатей на ставнях.</p><p>Я остановился под фонарём и достал отпечаток. Посмотрел ещё раз.</p><p>Поручик Лунин сидел на стуле перед камерой, нога на ногу, рука на эфесе шашки. Молодой, спокойный, уверенный, что генералом ещё будет. Он смотрел прямо в объектив и улыбался.</p><p>Он не знал, кто у него за спиной.</p></section><section><title><p>Глава 14. Эскадра</p></title><p>Ложь была наклеена на телеграфный бланк. Узкими полосками ленты, как клеят все телеграммы, с номером, с отметкой «совершенно секретно», с подписью, которую Сабуров сам вывел пером, глядя на настоящую и прикусив губу, как гимназист на экзамене по чистописанию.</p><p>— Читайте, поручик, — сказал он. — Вслух не надо. Стены тонкие.</p><p>Я прочёл.</p><p>Главный морской штаб сообщал командующему отрядом крейсеров во Владивостоке, что Вторая Тихоокеанская эскадра по прибытии в китайские воды пойдёт во Владивосток не Корейским проливом, а вокруг Японии, Сангарским проливом. Что угольные транспорты будут ждать её в океане, восточнее Японии. Что к сроку, который будет сообщён особо, крейсерам надлежит выйти навстречу и ждать у западного выхода из Сангарского пролива. Что о содержании телеграммы не должен знать никто, кроме командующего и начальника штаба крепости.</p><p>Я положил бланк на стол.</p><p>— Красиво, — сказал я.</p><p>— Правдоподобно, — поправил Сабуров. — Красиво — это для дам. В Морском штабе действительно спорят, каким путём идти. Японцы это знают. Мы просто решим спор за них. Неправильно.</p><p>Было двадцатое октября. За окном кабинета шёл первый снег, мелкий, сухой, и не таял на камнях. Золотой Рог был свинцовый, без льда. Лёд придёт в декабре.</p><p>Я смотрел на бланк и думал о том, о чём Сабуров не знал и знать не мог.</p><p>Эскадра пойдёт Корейским проливом. Четырнадцатого мая, в тумане, мимо острова Цусима. Японцы будут ждать её именно там, всем флотом, и к утру пятнадцатого от неё почти ничего не останется. Это я помнил не по датам. Это я помнил, как помнят похороны. Мой отец, когда клеил свои модели, всегда оставлял на полке одно пустое место. Говорил: это для «Суворова». Так и не склеил. Говорил, рука не поднимается.</p><p>И ещё он рассказывал, что адмирал Того до последних дней не знал, какой дорогой пойдёт русская эскадра. Корейским проливом или вокруг Японии, Сангарским, или ещё севернее, Лаперузовым. Что японцы даже готовились увести флот на север, если русских не увидят к сроку. Что Рожественский не сказал своего решения даже собственным командирам почти до самого конца.</p><p>Я тогда не понял, почему отец рассказывал это с такой тоской. Теперь понимал. Если бы Того ушёл на север, эскадра прошла бы. Хотя бы часть. Хотя бы «Суворов».</p><p>Ложь, которая лежала передо мной на столе, работала на то, чтобы Того ушёл на север.</p><p>Я не знал, поможет ли. Я не знал, не была ли эта ложь всегда частью истории, той самой, которую я учил в школе. Может быть, Того сомневался именно потому, что в октябре девятьсот четвёртого года во Владивостоке один подполковник с пенсне подписал фальшивую телеграмму, а один поручик, который не был поручиком, её прочёл. А может быть, нет.</p><p>Вскрытие покажет. В мае.</p><p>— Как она попадёт к Ямаде? — спросил я.</p><p>— Через того, кто её увидит, — сказал Сабуров. — Завтра у меня совещание. Вы, я и ротмистр Кречетов. Я покажу ему телеграмму. Скажу, что жандармам нужно будет охранять угольный склад и секретность. Потом положу её в несгораемый шкаф. Ключ на столе. Выйду на четверть часа.</p><p>— А если он не возьмёт?</p><p>— Возьмёт. — Сабуров снял пенсне. — Он не может не взять, поручик. Японцы платят ему за то, что он приносит. Эскадра сейчас — самое дорогое, что есть на свете. Дороже Артура.</p><p>Совещание прошло так, как прошло. Кречетов сидел у окна, нога на ногу, и слушал, кивая. Задал два вопроса, оба толковые. Про угольный склад и про то, сколько жандармов понадобится. Сабуров ответил. Потом запер бланк в шкаф, положил ключ на стол и сказал, что ему нужно к командующему. Вышел.</p><p>Мы остались вдвоём.</p><p>Кречетов посмотрел на шкаф. Потом на меня.</p><p>— Ну и дела, Аркаша, — сказал он. — Вокруг Японии. Это ж сколько угля надо.</p><p>— Много.</p><p>— А ты чего такой кислый? Свадьба через две недели. Радоваться надо.</p><p>— Радуюсь.</p><p>Он засмеялся, встал, потянулся. Подошёл к окну, постоял, глядя на снег.</p><p>— Ты иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Я Сабурова дождусь. Мне ещё про жандармов с ним договорить.</p><p>Я вышел. За дверью, в коридоре, стоял унтер-офицер Тюрин, старший из двух людей, которым Сабуров доверял больше, чем себе. Пожилой, седой, рябой, с лицом, на котором ничего не отражалось, как на заборе. Он сидел на скамье и чинил рукавицу. Не поднял глаз.</p><p>Через восемь минут Кречетов вышел из кабинета, насвистывая. Тюрин проводил его взглядом поверх рукавицы. Потом вошёл в кабинет и подошёл к шкафу. На медной накладке у замочной скважины был тонкий слой талька, которым Сабуров припудрил её утром. На тальке остались два чётких отпечатка. Большой и указательный.</p><p>Сабуров вернулся, посмотрел на тальк, на отпечатки. Ничего не сказал. Только протёр пенсне.</p><p>Бельё Кречетов отдавал в стирку раз в неделю, по пятницам. Китайцу Ван Лю, у которого была прачечная на Пекинской, внизу, в полуподвале, где всегда стоял пар, пахло мылом и угольным утюгом. Весь офицерский Владивосток отдавал бельё китайцам. Китайцы стирали лучше, крахмалили лучше и никогда ничего не теряли.</p><p>Вера заметила это ещё весной. Заметила, что Кречетов единственный из всех носит бельё сам, а не посылает денщика. И что всегда отдаёт узел лично Ван Лю, а не мальчишке у входа.</p><p>В пятницу двадцать второго октября Кречетов отнёс узел в полдень. В два часа мальчишка из прачечной вышел с узлом поменьше, перевязанным бечёвкой, и пошёл вниз, к Семёновскому базару, в Миллионку.</p><p>Мы шли за ним втроём. Вера впереди, в платке и ватной кофте, с корзиной, как кухарка с базара. Я сзади, в штатском пальто, в котелке, с газетой. Тюрин третьим, ещё дальше, с санками, на которых лежали дрова.</p><p>Мальчишка петлял по Миллионке минут сорок. Дворы, лестницы, галереи. Один раз он остановился у лотка с жареными бобами и долго выбирал, хотя денег у него не было. Это была проверка. Он смотрел, кто остановится вместе с ним. Вера прошла мимо, не взглянув. Я свернул в соседний двор. Тюрин сел на санки и закурил.</p><p>Потом мальчишка нырнул в узкий проход между двумя домами и вышел к воде, к пристани, где стояли шампунки. Отдал узел старому корейцу в белой одежде, который сидел на корме одной из лодок и курил длинную трубку. Кореец кивнул, не вынимая трубки изо рта. Мальчишка убежал.</p><p>— Ночью, — сказала Вера, когда мы встретились у базара. — Он поплывёт ночью. Днём на шампунке через бухту с узлом заметят. Ночью нет.</p><p>— Сегодня?</p><p>— Не сегодня. — Она посмотрела на небо, серое, низкое, с которого опять сыпало. — Сегодня луна. Поздняя, старая, но к утру светит. Корейцы ждут темноты. Новолуние послезавтра, в ночь на понедельник. Тогда и пойдёт.</p><p>— Откуда ты знаешь, что он будет ждать?</p><p>— Оттуда, что я у Ямады все эти годы снимала со стены календарь. Японский, лунный. Ямада ничего важного не делает при луне. Его люди тоже.</p><p>— Куда он повезёт?</p><p>— Туда, где стоит то, что увезёт пакет из города. Не в город же он его везёт. В город его уже привезли.</p><p>Два дня мы смотрели за шампункой. Кореец не уходил от пристани. Днём он перевозил с берега на берег мешки с капустой, бочки, баб с корзинами. Вечером варил на корме рис на жаровне и курил. Спал там же, под циновкой. Узла мы больше не видели. Он был у него где-то под досками, под рисом, под капустой, и кореец сидел на нём, как наседка.</p><p>Тюрин сказал, что взять его можно голыми руками, хоть сейчас.</p><p>Сабуров выслушал нас и долго молчал.</p><p>— Пакет должен уйти, — сказал он наконец. — Это главное. Он должен дойти до Ямады, а от Ямады до Того. Если мы возьмём курьера, всё пропало.</p><p>— Тогда зачем за ним идти?</p><p>— Затем, поручик, что, если за ним никто не пойдёт, Ямада не поверит. — Сабуров надел пенсне. — Ямада — разведчик. Он знает, что мы не дураки. Если такой пакет уйдёт из крепости легко, он решит, что ему его подсунули. Погоня должна быть. Настоящая. С выстрелами. И она должна провалиться.</p><p>— Вы хотите, чтобы мы стреляли и промахивались.</p><p>— Я хочу, чтобы вы стреляли и не попадали. Это разные вещи. Промахиваются случайно.</p><p>Ночь на двадцать пятое октября была безлунной. Новолуние. Я посмотрел в календарь ещё утром и подумал, что японцы тоже смотрят в календари. Над Золотым Рогом стояла такая темнота, что огни на «России» у стенки казались висящими в пустоте. Ветер стих. Вода была чёрная и гладкая, как лак на негативе.</p><p>Нас было четверо в казённом вельботе. Я, Вера, Тюрин и матрос с «Громобоя», здоровый, молчаливый, по фамилии Шапошников, которого Сабуров выпросил у командира крейсера на одну ночь и который грёб так, будто вельбот ничего не весил. Мы стояли без огней у пристани таможни, под стенкой, и ждали.</p><p>Ждать я научился за этот год лучше всего остального. В январе я не умел стрелять, в марте не умел спать на морозе в степи, в мае не умел молчать, когда знал, что будет. Теперь умел всё понемногу. Но лучше всего я научился ждать. Вера сидела на носу, с фонарём на коленях, закрытым, и смотрела в темноту. Шапошников сушил вёсла и не шевелился. Тюрин жевал сухарь, медленно, без звука. Вода хлюпала под стенкой. Где-то на «России» били склянки.</p><p>Шампунка вышла в первом часу. Без огня. Я услышал её раньше, чем увидел: скрип кормового весла, которым корейцы гребут стоя, как гондольеры. Одно весло, одна лодка, один человек на корме. Она шла через бухту наискосок, к Чуркину, к мысу, где в темноте стояли склады и угольные баржи.</p><p>— Пошли, — сказал Тюрин.</p><p>Шапошников налёг на вёсла.</p><p>Мы шли за ней минут двадцать, на расстоянии, которое Тюрин отмерял на глаз и шёпотом. Кореец не оглядывался. Или оглядывался, но мы этого не видели. У мыса Чуркина шампунка вдруг пропала. Её заслонила чёрная громада, высокая, с мачтами. Шхуна. Без огней. Я слышал, как на ней скрипнул блок и плеснула вода. Что-то передавали с лодки на борт.</p><p>— Огонь, — сказал Тюрин. — Пора, ваше благородие. Чтоб видели.</p><p>Вера открыла фонарь. Тот самый, с красным стеклом. Красный луч лёг на воду, на борт шхуны, на людей на палубе. Их было трое. Один в европейском пальто, двое в стёганых куртках. Кореец на шампунке уже отвалил и грёб прочь, к берегу.</p><p>— Стой! — крикнул Тюрин так, что эхо пошло по бухте. — Именем закона!</p><p>На шхуне ударили выстрелы. Пули прошли над головой и шлёпнули в воду за кормой. Я выстрелил из нагана в ответ. Выше мачты. В небо. Как в январе, когда ещё не умел стрелять. Теперь умел. Теперь я стрелял в небо нарочно, и это было труднее.</p><p>Шхуна поставила кливер. Её стало сносить ветром, которого не было у нас под берегом, но который был там, у мыса. Она уходила к выходу из бухты, в Босфор Восточный, где на мысах стояли батареи. Батареи молчали. Сабуров предупредил их ещё днём.</p><p>Тюрин стрелял из винтовки. Ровно, раз в три секунды. Пули ложились у самого борта, в воду, белыми фонтанчиками. Я видел, как на шхуне пригибались люди. Он стрелял лучше меня. Он не попадал так, что любой поверил бы, что он старается.</p><p>А потом с кормы шхуны ударили прицельно.</p><p>Шапошников охнул, бросил весло и схватился за плечо. Вельбот развернуло. Ещё одна пуля пробила борт рядом с моим коленом. Ещё одна разбила Верин фонарь. Красное стекло брызнуло ей в лицо, и она закрылась рукой.</p><p>Не попадать было наше дело. Их дело было попадать.</p><p>— Вера!</p><p>— Цела, — сказала она сквозь пальцы. — Стекло. Царапина.</p><p>Я пополз к Шапошникову. Пуля вошла ему в плечо сверху, над ключицей, и вышла сзади, под лопаткой. Он дышал часто, со свистом. Кровь шла изо рта. Немного. Розовая, с пузырями.</p><p>Верхушка лёгкого. Пневмоторакс, наверное. Может, и кровь в плевре. В двадцать первом веке — дренаж, рентген, через неделю на выписку. Здесь — до госпиталя полчаса на вёслах, если грести вдвоём.</p><p>Я заткнул выходное отверстие ладонью, потом сложенным платком, прижал. Входное зажал пальцами другой руки. Сказал Вере держать. Она держала, одной рукой, а другой вытирала кровь со своей щеки, свою кровь, от стекла.</p><p>— Он не должен разговаривать, — сказал я. — Тюрин, греби. Я помогу.</p><p>Мы гребли вдвоём. Тюрин и я. Шхуна ушла в темноту, к Босфору, и пропала. Где-то за мысом, через полчаса, когда мы уже подходили к госпитальной пристани, сверкнул прожектор с батареи на Русском острове, прошёлся по воде, никого не нашёл и погас. Тоже, наверное, по уговору.</p><p>Шапошников выжил. Доктор Кольцов проколол ему грудь толстой иглой, выпустил из плевры кровь, перевязал рану и три дня не отходил от его койки. Сказал мне утром, что если бы я не зажал обе дырки, он бы утонул в собственной крови ещё в вельботе. Сказал, что не понимает, откуда я знаю такие вещи. Я сказал, что в книжке прочёл. Кольцов попросил книжку. Все её просили.</p><p>Сабуров выслушал рапорт молча. Потом сказал:</p><p>— Хорошо. Он поверит.</p><p>— Человек чуть не умер, — сказал я.</p><p>— Поэтому и поверит.</p><p>Я посмотрел на него. Он не отвёл глаз.</p><p>— Вы думаете, поручик, мне это нравится? — сказал он тихо. — Мне нравится, что пакет ушёл. Мне не нравится, как. На войне это обычно одно и то же.</p><p>Ольга Николаевна пришла ко мне пятого ноября, вечером. Одна. Без матери. Это было неприлично, и она это знала. Хозяйка внизу, впустив её, перекрестилась и плотно закрыла за собой дверь на кухню.</p><p>Она не сняла шубки. Села на стул у печки, на краешек, как сидят в приёмной у доктора, и положила руки на колени, одна на другую.</p><p>— Аркадий Петрович, — сказала она. — Я не выйду за вас послезавтра.</p><p>Я молчал.</p><p>— Маменька плачет. Папа сердится. Батюшка из Успенского говорит, что так не делают. Я им ничего не объясняла. — Она смотрела на свои руки. — Вам объясню.</p><p>Она подняла глаза. Серые, ясные, прямые.</p><p>— Вы ко мне добры. Вы очень добры. Вы ко мне так добры, как Аркадий никогда не был. Он меня любил, но не был добр. Он был… правильный. Он целовал мне руку и спрашивал, выспалась ли я. А вы спрашиваете, не холодно ли мне. Вы приносите мне яблоки с рынка. Вы слушаете, когда я играю, и у вас такое лицо, будто вы музыку слышите в первый раз.</p><p>Она помолчала.</p><p>— Но вы на меня смотрите, как на чужую невесту. Как будто я невеста вашего друга. Которого нет. И вам за него больно.</p><p>Я ничего не сказал. Сказать мне было нечего. Она сказала всё сама. Точнее, чем я сказал бы.</p><p>— Я не знаю, что с вами было, — сказала Ольга. — Я не прошу. Я сказала, что подожду. Я подожду. Но не у алтаря. У алтаря я хочу стоять с человеком, который смотрит на меня как на свою.</p><p>— Сколько? — спросил я. Голос был чужой. Опять третий.</p><p>— Пост, — сказала она. — Потом Святки. После Крещения. Если вы тогда сами скажете, что хотите, я выйду. Если не скажете, я пойму.</p><p>Она встала. Я встал тоже. Она подошла и вдруг, очень быстро, поцеловала меня. Не в губы. В лоб. Как целуют тех, кого провожают. Как целовала меня её мать в сентябре.</p><p>— И ещё, — сказала Ольга у двери. — Евгений Саввич знает. Я ему сказала первому, сегодня днём. Он очень огорчился. Он сказал, что это его вина, что он поторопил вас на Покров. Он сказал, что так даже лучше. Что у вас будет время.</p><p>Она ушла. Я слышал, как внизу закрылась дверь. Потом её шаги по снегу. Потом ничего.</p><p>Так даже лучше. У вас будет время.</p><p>Время у меня было. Не было свадьбы. Значит, не было фляжки за молодых при тридцати свидетелях. Значит, Кречетову нужен был другой способ. И другое место.</p><p>Я знал, какое.</p><p>Вера пришла через час, через чёрный ход, как в январе. На щеке у неё был тонкий розовый шрам от стекла фонаря, уже подживший. Я сказал ей про Ольгу. Она слушала, сидя на подоконнике, и ничего не ответила. Потом сказала:</p><p>— Она умная.</p><p>— Да.</p><p>— Умнее меня. — Вера смотрела в окно. — Я бы вышла.</p><p>Я не стал спрашивать, что она имела в виду. Я начинал понимать, что с Верой нужно не спрашивать, а ждать, пока проявится.</p><p>На столе, когда мы обернулись к лампе, лежал свёрток.</p><p>Его не было, когда я уходил в штаб. Его не было, когда пришла Ольга. Он появился, пока мы стояли у окна или пока я провожал Ольгу до лестницы. Маленький, аккуратный, в рисовой бумаге, перевязанный красной ниткой, с печатью, которую я знал по квитанции. Круглой, с японским знаком посередине.</p><p>«Фудзи».</p><p>Вера развернула его кончиками пальцев, как разворачивают пластинку. Внутри была деревянная коробочка. В коробочке лежали четыре тёмных кубика, плотных, блестящих на срезе.</p><p>Ёкан.</p><p>И карточка. Плотная, белая, с золотым обрезом. Без имени. Без подписи. Два иероглифа, выведенные тушью, тонкой кистью, как на моём портрете.</p><p>Вера долго смотрела на карточку. Потом положила её на стол, лицом вверх.</p><p>— «Тодай», — сказала она.</p><p>Светильник и подставка. Маяк.</p><p>Я смотрел на ёкан. Четыре кубика. Ровные, глянцевые, как будто их только что нарезали. Как те, что я видел на дне желудка поручика Лунина в секционной, под электрическим светом, в две тысячи двадцать шестом году.</p><p>Ямада знал, что пакет ушёл. Ямада знал, кто за ним гнался. Ямада не написал, верит он пакету или нет.</p><p>Он написал, где.</p><p>Когда — там написано не было.</p></section><section><title><p>Глава 15. Чай с ёканом</p></title><p>Шесть недель Ямада молчал.</p><p>Шесть недель я каждое утро смотрел на коробочку с ёканом, которая стояла у меня на полке, рядом с часами. Я её не выбросил. Вера сказала: выброси. Я сказал: улика. Вера сказала: ты всё называешь уликой, даже себя. Она была права. Я её не выбросил.</p><p>Шесть недель Порт-Артур умирал, а мы читали об этом в газетах.</p><p>Двадцать второго ноября японцы взяли Высокую гору. Ту самую, двести третью, с которой видна вся гавань. В тот же день с её вершины стали корректировать огонь осадных мортир по кораблям, и за несколько дней эскадра, которая в июле выходила из гавани, как из горящего дома, легла на дно в самой гавани. «Полтава». «Ретвизан». «Победа». «Пересвет». «Паллада». Газеты печатали названия столбиком, как в некрологе.</p><p>Второго декабря на форту убили генерала Кондратенко. В городе служили панихиду. Говорили, что пока жив был Кондратенко, жив был и Артур. Я знал, что так оно и есть. Я знал, что осталось восемнадцать дней.</p><p>Я ходил на службу. Я ходил к Ольге Николаевне по средам и воскресеньям, как ходил Лунин, и пил чай, и слушал Шопена, и приносил яблоки, пока они были, а потом мандарины, которые привозили пароходами из Шанхая. Мы не говорили о свадьбе. Анна Павловна смотрела на меня с укором, Николай Ильич со скрытым одобрением, как моряк на моряка, который отложил выход из-за погоды.</p><p>Кречетов был со мной ласков, как никогда. Заходил по вечерам, приносил новости, сплетни, шутки. Рассказывал, как в собрании проиграл в вист корнету, который до того ни разу не выигрывал. Звал на охоту, на уток, на Седанку. Я не поехал. Он не обиделся. Он вообще ни на что не обижался.</p><p>Фляжка лежала у Сабурова в несгораемом шкафу, рядом с отпечатком из зеркала.</p><p>А восемнадцатого декабря, в субботу, вечером, Кречетов пришёл ко мне трезвый, тихий и бледный. Сел на стул. Не верхом, как всегда. Прямо. Снял фуражку и положил на колени.</p><p>— Аркаша, — сказал он. — Ямада вышел на меня.</p><p>Я ждал.</p><p>— Через китайца из прачечной. Записка. Он хочет сдаться. — Кречетов потёр лицо ладонями. — Артур падает, он это знает. Он понимает, что после Артура ему тут больше делать нечего. А в Японию ему нельзя. Там за провал не прощают. Он хочет сдать нам всю сеть. Всех. Во Владивостоке, в Харбине, в Никольске. За это просит жизнь и пароход в Америку.</p><p>— Почему через тебя?</p><p>— Потому что я жандарм. — Кречетов пожал плечами. — Ему нужен кто-то, у кого есть власть его не повесить. А говорить хочет только с тобой.</p><p>— Со мной?</p><p>— Он так написал. «С поручиком Луниным. Больше ни с кем». — Кречетов посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, честные, светлые. — Он тебя уважает, Аркаша. Ты его трижды чуть не взял. Он таких уважает.</p><p>— Где?</p><p>— У Токаревского маяка. Завтра вечером, в восемь. В отлив, когда по кошке можно пройти. Смотритель на ночь уйдёт в город, я договорился. Ямада будет ждать в доме смотрителя. Ты, он и я. Больше никого, иначе он не выйдет. Он будет смотреть с маяка, кто идёт.</p><p>Он встал, надел фуражку.</p><p>— Я понимаю, что это может быть ловушка, — сказал он у двери. — Поэтому я иду с тобой. Я тебя прикрою. Как всегда.</p><p>Он ушёл. Я сидел и слушал, как он спускается по лестнице. Медленно. Без свиста.</p><p>Завтра было девятнадцатое декабря. Воскресенье.</p><p>По воскресеньям, говорил Семёныч, невеста в чёрном ходила к маяку и бросала в воду цветы. До самой революции.</p><p>Сабуров выслушал меня стоя, у окна, спиной ко мне. Вера сидела на стуле у двери и молчала. Тюрин стоял у печки.</p><p>— Он хочет вас убить, — сказал Сабуров, когда я кончил.</p><p>— Да.</p><p>— И вы хотите пойти.</p><p>— Вам нужно, чтобы они были в одной комнате, — сказал я. — Кречетов и Ямада. Вы сами сказали. Завтра они будут в одной комнате. Другого раза не будет.</p><p>Сабуров повернулся.</p><p>— Если я пошлю туда роту, они не выйдут. Если я пошлю туда двоих, их убьют. Если пойдёте вы один, убьют вас. Я видел это сто раз, поручик. Я знаю, как это бывает.</p><p>— Я тоже знаю, — сказал я. — Лучше, чем вы.</p><p>Он посмотрел на меня поверх пенсне.</p><p>Я не мог ему сказать, откуда. Я не мог сказать, что держал этот вечер в руках. Что описывал его по пунктам, в протоколе, в две тысячи двадцать шестом году, под электрическим светом, с Михалычем за спиной. Что знаю, что будет в чашке. Что будет на запястьях. Что будет с пальцами. Куда войдёт клинок и под каким углом. Я знал каждый шаг этого вечера так, как знают дорогу, по которой каждый день ходят на работу.</p><p>Я не знал только, чем он кончится. В протоколе об этом ничего не было. Протокол кончался там, где кончался он.</p><p>— Чай, — сказал я. — Будет чай с ёканом. В чае будет аконит. Немного. Чтобы я ослабел, чтобы онемели руки и я не мог сопротивляться. Потом меня свяжут. Потом будут спрашивать. Про негатив. Про то, кто ещё знает. Будут ломать пальцы, чтобы ответил. Потом развяжут и скажут: иди. И ударят в спину. Трёхгранным. Под левую лопатку.</p><p>В кабинете стало тихо.</p><p>— Откуда вы… — начал Сабуров.</p><p>— Вскрытие показало, — сказал я.</p><p>Вера встала.</p><p>— Чай заварит Ямада, — сказала она. — Сам. Он никому не доверяет заваривать чай, я на это всю жизнь смотрела. Аконит у него будет в бумажке, свёрнутой, как порошок от головной боли. Так носили все его люди. В Маньчжурии мы снимали такие с убитых. Он высыплет её в чайник, когда вода закипит. Не раньше. Аконит не любит кипятка.</p><p>— Откуда вы знаете?</p><p>— Он меня учил, — сказала Вера. — С девочки, ещё в Нагасаки. Не аконитом. Ретушью. Но он всегда говорил: всё делается в своё время. Кисть кладут, когда лак подсох. Порошок сыплют, когда вода закипела.</p><p>Она повернулась ко мне.</p><p>— Мне нужно попасть в дом смотрителя раньше их.</p><p>Сабуров долго молчал. Потом сказал, что его люди будут на Эгершельде, у берега, в полуверсте от кошки, в сарае у рыбаков. Двенадцать человек, сани, лодка. Ближе нельзя: с маяка видно всю кошку и весь берег. По выстрелу или по фонарю.</p><p>— Полверсты по берегу да по кошке, да в прилив, — сказал Тюрин. — Это минут десять, ваше высокоблагородие.</p><p>— Значит, вам надо продержаться десять минут, поручик, — сказал Сабуров. — Вы ведь знаете, сколько это.</p><p>Смотрителя Токаревского маяка звали Игнат Савельевич Борщов, и он был отставной боцман, с лицом, похожим на якорную цепь, и с сыном десяти лет, Стёпкой. Жена у него умерла три года назад. Сабуров знал его по службе и сказал, что Борщов за деньги ничего не делает, а за дело сделает всё.</p><p>Утром девятнадцатого Тюрин отвёз Веру на Эгершельд, на санках, под мешками с углём. Борщов выслушал её, долго курил трубку. Потом сказал, что жандармский ротмистр давал ему пять рублей, чтобы он ушёл на ночь в город, и что он, Борщов, эти пять рублей уже пропил, как положено, но совесть не пропивал. Что он уйдёт, как велено. А барышня с мальчиком останется на чердаке, над кухней, где у него сохнут сети. Что в потолке кухни есть щель для печной трубы, и через неё всё видно и слышно.</p><p>— А мальчик зачем? — спросила Вера.</p><p>— А мальчика не прогонишь, — сказал Борщов. — Он сам не уйдёт. Он тут хозяин, когда меня нет. Японец его знает. Японец к нам ходил, летом ещё, рыбу покупал. Фотографию мне сделал, бесплатно. Меня и Стёпку. Добрый японец. Вежливый.</p><p>Вера посмотрела на фотографию на стене. Смотритель в бушлате, мальчик в картузе. Внизу, на белом поле, по-русски, тонкой кистью: «На добрую память».</p><p>Вечером девятнадцатого я надел сюртук.</p><p>Тот самый. Тёмно-синий, на шёлковой подкладке, с ярлыком «Портной И. М. Шапиро. Владивостокъ. Пекинская, 8». Он провисел в шкафу всё лето, пока я был в Маньчжурии, в Артуре и на Сахалине. Осенью я надевал его раз или два, по вечерам, в гости. Ямада просил, чтобы я пришёл не в мундире. Офицер в мундире у маяка вечером заметен с берега.</p><p>Я застегнул пуговицы. Последней — на левом обшлаге. Костяная, маленькая, пришита крепко.</p><p>Я подержал её пальцами и вспомнил протокол. «Одной пуговицы на левом обшлаге не хватало, нитки торчали, как будто её оторвали». Я сам это написал. Вернее, напишу. Вернее, написал через сто двадцать два года. Пуговица была на месте.</p><p>Пока.</p><p>Я надел поверх сюртука штатское пальто, то, в котором осенью ходил за мальчишкой из прачечной. Сунул наган во внутренний карман пальто. Перочинный ножик в правый жилетный. Часы в левый жилетный, на цепочке, поближе к сердцу. Платок в брючный. Не тот, с красными буквами. Тот остался у Прохора, в земле под Корсаковом. Обычный.</p><p>В кармане сюртука, во внутреннем, лежала квитанция № 117. Я положил её туда в январе, на второй день, и с тех пор не вынимал. Оборот был чистый.</p><p>Пока.</p><p>Кошка в отлив была чёрная, мокрая, в наледи, и по ней можно было пройти посуху, если смотреть под ноги. Справа и слева лежал лёд. Первый, декабрьский, серый, тонкий у берега и совсем тонкий дальше, где под ним ещё дышала вода. Амурский залив замерзал медленно, от краёв, как замерзает лужа. К Новому году он встанет весь. Пока стоял не весь.</p><p>Маяк стоял на конце кошки, белый, тёмный. Без огня. Война. Рядом с ним дом смотрителя, низкий, с одним светящимся окном.</p><p>Кречетов ждал меня у начала кошки, в шинели, с фонарём. Без фуражки, в башлыке, как солдат на посту.</p><p>— Пошли, Аркаша, — сказал он. — Он уже там. Я видел свет.</p><p>Мы пошли по кошке. Он впереди, я за ним. Лёд потрескивал по краям. Где-то далеко, на рейде, перекликались часовые на крейсерах. Над Амурским заливом стояли звёзды. Луны не было. Она взойдёт под утро, старая, ущербная, огрызком, как в ту январскую ночь, когда я гнался за Ямадой к ледоколу.</p><p>Я подумал, что ещё никогда в жизни не шёл туда, где меня убьют, зная, что меня там убьют. И подумал, что это неправда. Я шёл туда весь год.</p><p>В доме смотрителя пахло рыбой, дёгтем и печкой. Кухня была маленькая, с низким потолком, с железной трубой от печи, которая уходила в потолок, в чёрную щель. На столе, под лампой, стоял медный чайник. Две чашки. Блюдечко. На блюдечке тёмные кубики.</p><p>У стола сидел Ямада.</p><p>Он похудел. Очки те же, круглые, в золотой оправе. Правую руку он держал чуть согнутой, будто она так и не зажила с января. На нём был европейский костюм, чистый, и белая рубашка, и я подумал, что он одевался на эту встречу, как одеваются на похороны. На свои или на чужие.</p><p>Он встал. Поклонился. Коротко, одной головой.</p><p>— Аркадий Петрович, — сказал он. — Прошу. Садитесь. На улице холодно.</p><p>В кухне было жарко. Я снял пальто и повесил его на гвоздь у двери, рядом с верёвками смотрителя. Наган остался в кармане. В двух шагах. Я знал, что так и будет. В протоколе пальто не было: сюртук, жилет, сорочка.</p><p>Я сел. Кречетов остался у двери, за моей спиной. Я слышал, как он снял башлык и поставил фонарь на пол.</p><p>На плите шумел второй чайник, большой, железный. Вода закипала. Ямада снял его, налил в медный. Потом достал из кармана пиджака плоский серебряный портсигар. Папирос в нём не было. В нём лежали две бумажки, свёрнутые конвертиком, маленькие, белые, как порошки от головной боли. Ямада взял одну, развернул. Высыпал в чайник. Закрыл крышкой.</p><p>Всё делается в своё время.</p><p>Я не смотрел на потолок. Я знал, что там, в щели у трубы, никого не видно.</p><p>— Вы хотите знать, почему я здесь, — сказал Ямада. — Ротмистр вам объяснил. Артур падёт. Через день, через два. Мне некуда возвращаться. Я устал, Аркадий Петрович. Я двенадцать лет живу в вашем городе. Я знаю его лучше, чем свой. Я хочу уехать в Америку и открыть там фотографическое ателье. Настоящее. Где снимают свадьбы.</p><p>Он налил чай в обе чашки. Себе тоже. Поднёс свою к губам. Не выпил. Подержал. Поставил.</p><p>— Прошу, — сказал он.</p><p>Я взял чашку. Тонкая, японская, без ручки. Горячая. Чай был светлый, зелёный, пах сеном и морем. И чем-то ещё. Едва-едва. Горьковатым, травяным.</p><p>Или мне казалось. Я знал, что должно пахнуть, и нос подсказывал.</p><p>Я выпил.</p><p>Потом взял кубик ёкана. Надкусил. Сладкий, плотный, бобовый. Прожевал. Проглотил. В желудке поручика Лунина в секционной были кусочки ёкана. Пусть будут.</p><p>— Ещё, — сказал Кречетов за моей спиной. Он поставил на стол бутылку. Мадера, тёмная, густая. — Аркаша, за Артур. Чтоб ему.</p><p>Он налил мне в чайную чашку. Я выпил. Сладкое крепкое вино. Как в протоколе.</p><p>Ямада смотрел на меня поверх очков.</p><p>Я ждал, что будет. Я знал, как это бывает. Сначала губы. Покалывание, жжение, потом онемение. Потом пальцы. Потом слабость в руках и ногах. Потом сердце начинает сбиваться. Я описывал это двадцать раз в заключениях, по чужим желудкам, по чужим сердцам.</p><p>Губы не кололо.</p><p>Я ждал минуту. Две. Пять. Ямада говорил что-то про Америку, про Сан-Франциско, про туман над заливом, который похож на здешний. Кречетов курил у двери. Я кивал и ждал.</p><p>Ничего.</p><p>Вера заменила.</p><p>Я не знал, как. Я не видел, как. Я знал, что она там, наверху, у трубы, и что бумажка, которую Ямада высыпал в чайник, была не та бумажка. Когда, я не знал. Днём, пока Ямада раскладывал на кухне свой чай, свои чашки, свой ёкан. Или руками Стёпки, который вертелся тут летом и которому вежливый японец бесплатно сделал фотографию.</p><p>Теперь нужно было играть.</p><p>Я провёл языком по губам. Медленно. Потрогал губы пальцами, удивлённо, как трогают чужое. Как трогали их отравленные в токсикологии, где я студентом дежурил по ночам. Положил руку на стол. Пошевелил пальцами. Нахмурился.</p><p>— Что-то… — сказал я и не договорил. Опустил голову.</p><p>Я знал, как это выглядит. Я видел это в той же токсикологии, у тех, кто ещё был жив. Глаза. Пот на лбу. Пульс. Пульс я не мог подделать, но пульс у меня никто не щупал.</p><p>Ямада снял очки и протёр их платком. Медленно, тщательно. Надел.</p><p>— Ротмистр, — сказал он.</p><p>Кречетов подошёл сзади. Я услышал запах его одеколона. Он взял меня за плечи, мягко, как берут пьяного друга, чтобы проводить домой. Потом завёл мои руки за спинку стула и связал. Верёвкой. Тонкой, крепкой, просмолённой, из тех, что висели у смотрителя на гвозде. Туго. На запястьях.</p><p>На запястьях — тонкие тёмные полосы. Свежие. Прижизненные.</p><p>Я не сопротивлялся. Человек, который выпил аконит, не сопротивляется.</p><p>— Прости, Аркаша, — сказал Кречетов. Он сел напротив, рядом с Ямадой. Лицо у него было прежнее, румяное, весёлое. Только глаза были другие. Глаза были как у Ямады. — Ты сам виноват. Ты зачем полез к Ли? Ты зачем выкупил пластинку? Жил бы себе. Женился бы. Детей бы растил. А ты всё лезешь. Ты всегда лезешь.</p><p>— Где негатив? — спросил Ямада.</p><p>Я молчал.</p><p>— Аркадий Петрович, — сказал Ямада мягко. — Вы отравлены. Ничего страшного, если вам сейчас помогут. Рвотное, тёплое молоко, покой. Через сутки вы будете здоровы. Если вам не помогут, через час у вас остановится сердце. Где негатив? Кто ещё его видел?</p><p>— У Сабурова, — сказал я. Еле-еле. Языком, который якобы не слушался.</p><p>— Врёшь, — сказал Кречетов почти ласково. — Был бы он у Сабурова, Сабуров бы меня уже взял. Сабуров не дурак. Значит, у тебя. Или у Остроумовой. Где?</p><p>Я молчал.</p><p>Кречетов встал, зашёл за спину. Взял мою правую руку. Указательный палец.</p><p>Я знал, что сейчас будет. Я знал это давно. Я надиктовывал это у стола, под лампой: «вывихи межфаланговых суставов указательного и среднего пальцев правой кисти, прижизненные». Я никогда не думал, каково это изнутри.</p><p>Он рванул.</p><p>Сустав хрустнул. Боль пошла вверх по руке, в плечо, в голову, белая, как магний в лаборатории Ямады, как вспышка над мостом через Нонни. Я закричал. Это было не притворство. Аконит не отнимает голос.</p><p>— Где? — спросил Кречетов.</p><p>Следующий средний, подумал я сквозь белое. Потом «иди, ты свободен». Потом удар.</p><p>— У Остроумовой, — сказал я. — Она… в госпитале. У Кольцова. В тёмной комнате.</p><p>Это была правда. Наполовину. Пластинка была у Сабурова. А Вера была над нами.</p><p>Кречетов отпустил мою руку. Посмотрел на Ямаду. Ямада кивнул.</p><p>— Это правда, — сказал Ямада. — Она печатала у Кольцова. Мои люди видели свет в окне госпиталя в ту ночь.</p><p>Они говорили обо мне при мне, как говорят о покойнике при покойнике. Я знал этот тон. Так говорили между собой санитары, когда выкатывали тело.</p><p>Кречетов вздохнул.</p><p>— Ну вот, — сказал он. — Видишь, Аркаша. Можно же было сразу.</p><p>Он развязал верёвку. Медленно, аккуратно, узел за узлом. Помог мне встать. Я качнулся. Он придержал меня за локоть. Как друг. Как всегда.</p><p>— Иди, — сказал Кречетов. — Иди, Аркаша. Ты свободен. Дойдёшь до берега, там извозчик. Скажешь Кольцову, что тебе плохо с мадеры. Он тебе рвотного даст. Ничего никому не говори, и всё будет хорошо. Иди.</p><p>Иди, ты свободен. Отпустили и в спину, сказал Михалыч. Так свои убивают.</p><p>Я пошёл к двери.</p><p>Я знал, сколько шагов от стола до двери. Четыре. Я знал, где он будет стоять. Сзади, чуть слева. Я знал, на каком шаге он ударит. Когда я протяну руку к двери. Когда я буду смотреть на дверь, а не на него. Снизу вверх, от бедра, опущенной рукой, как бьют, когда стоят совсем рядом.</p><p>В протоколе я написал: убийца, скорее всего, ниже ростом. Я ошибся. Канал идёт снизу вверх не потому, что убийца ниже. Потому что высокий человек бьёт опущенной рукой, чтобы не замахиваться. Замах видно. Опущенную руку не видно никогда.</p><p>Шаг. Второй. Третий.</p><p>Я развернулся на третьем.</p><p>На секунду раньше, чем в протоколе. Одну. Секунда — это много, если считать её правильно. Я считал её весь год.</p><p>Стилет шёл снизу, от бедра, узкий, трёхгранный, с костяной рукоятью. Он должен был войти под левую лопатку, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника. Он вошёл в левое предплечье, которое я выставил, разворачиваясь. В рукав сюртука, в сукно, в мясо, выше старого шрама от шашки. Скрипнул по кости. Застрял.</p><p>Кречетов смотрел на меня. Он впервые за весь год не улыбался. Он смотрел, как смотрят на покойника, который сел на столе.</p><p>— Ты же выпил, — сказал он.</p><p>— Чай был хороший, — сказал я.</p><p>Он рванул стилет на себя. Я вцепился ему в рукав здоровой рукой. Он ударил меня в лицо. Мы упали оба, на пол, у двери, в опрокинутые чашки. Кречетов был тяжелее меня, сильнее, он полжизни служил, сначала в кавалерии, потом в жандармах, и он умел. Он прижал меня коленом. Схватил за левую руку, за обшлаг, рванул. Пуговица на обшлаге не выдержала. Я услышал, как лопнули нитки.</p><p>Вот и пуговица, подумал я. Протокол сбывался по пунктам, как опись.</p><p>Я не успел додумать. Сверху хлопнуло. Сухо, как сломанная ветка. Браунинг девятисотого года.</p><p>Ямада, который стоял у стола с маленьким пистолетом в левой руке, выронил пистолет и схватился за плечо. За правое. Опять за правое. В то же место. Вера стреляла не в первый раз и знала, куда.</p><p>Кречетов вскочил. Посмотрел вверх, на чёрную щель у трубы. Потом на Ямаду. Потом на меня.</p><p>И побежал.</p><p>Ямада не побежал. Ямада левой рукой достал портсигар, вытряхнул на стол вторую бумажку, такую же, белую, конвертиком, развернул зубами и высыпал себе в рот. Проглотил. Сел на стул. Положил руки на колени. Закрыл глаза. Спокойно, как садятся ждать поезда.</p><p>Как садятся те, кто всё уже решил.</p><p>Я хотел броситься к нему. Разжать зубы. Сунуть пальцы в горло.</p><p>— Не надо, — сказала Вера. Она уже спрыгнула с лестницы, с чердака, и стояла в дверях кухни с браунингом в руке. За её юбку держался Стёпка, белый, с огромными глазами. — Не надо, Никита. Это сахар. Сахарная пудра. Я заменила обе.</p><p>Ямада открыл глаза.</p><p>Посмотрел на Веру. Долго. Потом опустил глаза на пустую бумажку у себя в ладони.</p><p>— Сахар, — повторил он. По-русски. Тихо. С каким-то удивлением, почти с уважением. — Вера-сан. Вы всегда были прилежной ученицей.</p><p>Я выскочил за дверь.</p><p>Кошки уже не было. Прилив. Пока мы пили чай, пока он ломал мне палец, пока говорили обо мне, как о покойнике, пришла вода. Невысокая, по щиколотку, местами выше, но чёрная, ледяная, в шуге, и кошка была под ней, и по обе стороны от неё лежал тонкий серый лёд, который не держал никого.</p><p>Кречетов бежал не по кошке. Он её не видел. Он бежал по льду, справа, к берегу, напрямик, туда, где на Эгершельде светились окна. Широко, тяжело, как бегут большие люди. Лёд трещал под ним, но держал. Пока держал.</p><p>— Женя! — крикнул я. — Стой! Там не держит!</p><p>Я сам не знаю, почему крикнул. Лучший друг. Я его не знал. Я знал его только по рукопожатию в зеркале и по ране в собственной руке. Но что-то в теле поручика Лунина, что-то, что было старше меня и что помнило другого Кречетова, весёлого, с которым вместе служили, вместе пили, вместе ездили на уток, крикнуло само.</p><p>Он обернулся.</p><p>На секунду. На ту самую секунду, на которую я сегодня развернулся раньше.</p><p>Лёд под ним раскрылся, как раскрывается ладонь. Без звука. Без треска. Просто был лёд, а потом была чёрная вода, и в ней голова, и руки, и что-то блестящее в руке, кажется, моя пуговица. И потом не было ничего.</p><p>Я лёг на лёд у края кошки и пополз. Лёд подо мной гнулся, как мокрый картон. Я протянул руку. Потом ремень, сорванный с себя. Я ничего не дотянул. До полыньи было шагов пятнадцать. Полынья была чёрная, тихая. Из неё поднимался пар.</p><p>Сзади кто-то схватил меня за ноги и потянул назад. Тюрин. С берега бежали люди Сабурова, с фонарями. Я слышал, как кто-то кричит про багры, про лодку.</p><p>Лодку спустили через четверть часа. Багрили до рассвета.</p><p>Не нашли.</p><p>Море своих отдаёт, говорил Семёныч, только не сразу.</p><p>Я сидел на кухне смотрителя, на том самом стуле, к которому меня привязывали, и Вера бинтовала мне руку. Левое предплечье. Рана была колотая, глубокая, но ни артерия, ни нерв не задеты. Кость поцарапана. Заживёт. Будет шрам, рядом со старым, от шашки. Два шрама рядом, как две строчки в протоколе.</p><p>Правую руку я вправил сам. Указательный палец. Взял его левой, через боль, потянул, повернул. Сустав щёлкнул и встал на место. Стёпка, который сидел на лавке у печки, отвернулся.</p><p>— Средний цел, — сказал я.</p><p>— Что? — спросила Вера.</p><p>— Средний палец цел. В протоколе было два. Указательный и средний. Он не успел до среднего.</p><p>Вера посмотрела на меня. Долго. Потом снова стала бинтовать.</p><p>— Ты сам себе вправил, — сказала она.</p><p>— Привычка. Рука без инструмента чувствует себя голой. — Я помолчал. — Как ты их заменила?</p><p>— Он пришёл в три часа, — сказала Вера, не поднимая глаз от бинта. — Разложил чашки, ёкан, чайник. Повесил пальто в сенях и ушёл на маяк, на самый верх, смотреть на берег. Час смотрел. Портсигар он всегда носит в пальто, а в комнате перекладывает в пиджак. Я это тоже с детства знаю. Стёпка сидел на лестнице маяка и пел, пока Ямада наверху. Когда перестал петь, я уже была на чердаке.</p><p>— А сахар?</p><p>— У Борщова в буфете. Он к чаю пудру держит, для Стёпки. — Она затянула узел. — Бумажку я свернула так, как он сворачивает. Он меня этому тоже учил. Всё делается в своё время.</p><p>Ямаду увезли на санях, в наручниках, с забинтованным плечом. Он не сопротивлялся. На пороге он обернулся и посмотрел на меня.</p><p>— Вы не Лунин, — сказал он. Как в январе, на льду у ледокола. — Лунин выпил бы мой чай.</p><p>— Я выпил, — сказал я.</p><p>Ямада подумал. Кивнул. Как кивают ученику, который ответил правильно, но не так, как ждали.</p><p>— Значит, это был не мой чай, — сказал он.</p><p>Его увели.</p><p>Сабуров стоял у двери и смотрел на чёрную полынью, над которой уже начинало светать. Он долго молчал. Потом снял пенсне и протёр.</p><p>— Он бы всё равно не дожил до суда, — сказал он. — Его дядя бы не дал. Его бы перевели в Россию, а там бы он застрелился. Или его бы застрелили.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Так лучше, — сказал Сабуров. И я понял, что он сам в это не верит.</p><p>Стёпка подошёл ко мне, когда уже совсем рассвело. Встал у стула, глядя не на меня, а на Веру. Вера мыла чашки у печки.</p><p>— Дяденька, — сказал он шёпотом. — А тётенька эта… она кто?</p><p>— А что?</p><p>— Она страшная, — сказал Стёпка. — Она в японца стреляла. С потолка. И не промахнулась.</p><p>Он помолчал, подумал.</p><p>— А вы её не бойтесь, — сказал он вдруг. — Она за вас.</p><p>Я посмотрел на Веру. Она стояла спиной к нам, у печки, с полотенцем в руках, и делала вид, что не слышит. Плечи у неё вздрагивали.</p><p>Я не сразу понял, что она плачет. Я никогда не видел, как она плачет.</p><p>Я достал из жилетного кармана часы. Они были тёплые. Я открыл крышку.</p><p>Стрелки шли вперёд.</p><p>Пока.</p></section><section><title><p>Глава 16. Квитанция</p></title><p>Ямаду допрашивали двадцатого декабря, в понедельник, в кабинете Сабурова, при закрытых ставнях.</p><p>Он сидел на том же стуле, на котором осенью сидел я, когда рассказывал про зеркало. Правое плечо забинтовано, рука на перевязи. Очки те же. Костюм за ночь измялся, но он сидел в нём так прямо, будто костюм только что принесли от портного. Перед ним стоял стакан чаю. Он к нему не притронулся.</p><p>Говорить он согласился, но только по-японски.</p><p>— Он говорит по-русски лучше меня, — сказал Сабуров.</p><p>— Лучше вас, ваше высокоблагородие, — сказал Ямада по-русски. — Но я японский подданный. Я буду говорить на своём языке. Переводить будет Вера-сан. Ей я верю. Она меня обманула, значит, она будет переводить точно. Кто обманывает хорошо, тот хорошо и переводит.</p><p>Вера села у стола, сложила руки на коленях. Тюрин стоял у двери. Я сидел у окна, с рукой на перевязи и с лубком на указательном пальце правой. Писать я не мог. Писал Сабуров. Сам, мелко, по-штабному.</p><p>Ямада говорил долго. Тихо, ровно, без пауз, как диктуют письмо. Вера переводила, отставая на одну фразу.</p><p>Ротмистр Кречетов служил ему с девятьсот второго года. Началось с карт. В Петербурге, в одном доме на Мойке, где играли по-крупному и где бывали люди из японской миссии. Кречетов проиграл больше, чем у него было. Больше, чем было у его дяди. Векселя выкупили. Потом ротмистр получил назначение на Дальний Восток, о котором сам хлопотал. Векселя ему вернули. В обмен.</p><p>— Он не за деньги служил, — перевела Вера. — Деньги были в начале. Потом ему понравилось. Ему нравилось быть двумя людьми сразу. Утром ловить японцев, вечером обедать с японцем. Он говорил: Ямада-сан, я единственный человек в этом городе, который знает всё. Так он говорил. Ему это было дороже денег.</p><p>Сабуров писал. Перо скрипело.</p><p>— Двадцать четвёртого января, — сказал он. — Ателье. Зеркало.</p><p>Ямада ответил не сразу. Он посмотрел на меня. Потом снова на Сабурова.</p><p>— Я снял ротмистра нарочно, — перевела Вера. — Для себя. Ротмистр был сильный человек, а сильные люди забывают, кому служат. Мне нужна была память. Поручик Лунин пришёл на портрет в три часа, ротмистр должен был прийти в четыре. Ротмистр пришёл раньше. Он всегда приходил раньше, когда хотел денег. Я поставил свет так, чтобы прихожая была в зеркале. Поручик сидел спиной к зеркалу и смотрел в объектив. Он ничего не видел. Ротмистр ничего не знал. Вечером я закрыл зеркало на негативе маской. Отпечатки делал без зеркала.</p><p>— А потом?</p><p>— А потом негатив пропал.</p><p>Ямада помолчал.</p><p>— Я знал, кто взял, — перевела Вера. — Ли. Мой человек. Он брал всё, что можно продать. Он понимал, что продать можно не мне, а тому, кто на негативе. Или тому, кто за ним охотится. Ротмистр узнал, что негатив пропал, двадцать пятого. Он пришёл ко мне белый. Он спросил: кто взял? Я сказал: не знаю. Он спросил: Лунин видел? Я сказал: Лунин смотрел в объектив. Ротмистр сказал: Лунин всегда видит больше, чем говорит. Если негатив у Лунина, Лунин знает.</p><p>— И вы решили его убить, — сказал Сабуров.</p><p>— Ротмистр решил. Двадцать шестого, в тот же день, на Китайской. Мои люди. Я не возражал. — Ямада поклонился сидя, коротко. — Я тоже думал, что поручик знает. Поручик в тот день вёл себя как человек, который знает. Отказался от чая. Смотрел на мои руки. Смотрел на ёкан так, будто ёкан был отравлен. Он не был отравлен. Тогда — не был.</p><p>Вера перевела. Голос у неё не дрогнул.</p><p>Я сидел у окна и думал, что убили бы его всё равно. Того Лунина, настоящего, который ничего не видел. Улыбался в объектив и ничего не видел. Его убили бы за то, чего он не знал. Свои. В спину. А я пришёл в его тело двадцать шестого утром и весь год вёл себя как человек, который знает. И этим каждый день подтверждал его приговор.</p><p>Значит, легенду Семёныча сделал я. Вскрытие показало то, что я сам и написал.</p><p>— Вы ничего не сказали ротмистру про наше сообщение, — сказал Сабуров. — Про маршрут. Про телеграмму.</p><p>Ямада ответил коротко.</p><p>— Телеграмма ушла в Токио двадцать восьмого октября, — перевела Вера. — Через Чифу. Я ей поверил. Я видел погоню, я видел кровь в вельботе. Матрос, которого ранили, был настоящий?</p><p>— Настоящий, — сказал я. — Жив. Выписался в субботу.</p><p>Ямада кивнул.</p><p>— Тогда в Токио тоже поверили. Немного. Я так написал: немного. — Он посмотрел на Сабурова. — Больше, господин подполковник, вам не даст никто. Там тоже не дураки. Там будут думать до последнего дня. Но думать — уже хорошо. Кто думает, тот опаздывает.</p><p>Я вспомнил отца. Полку с моделями. «Суворов», «Ослябя», «Бородино» в пластмассе, серые, с крошечными флажками. «Того до последних дней не знал, каким путём пойдёт Рожественский». Отец говорил это за ужином, сто раз. Я не слушал. Я слушал, но не знал, что придётся вспоминать.</p><p>Может быть, это и есть то сомнение. Наше. Из вельбота, из крови Шапошникова, из разбитого Вериного фонаря. А может быть, никакой нашей телеграммы в той истории, которую я учил, не было, и японцы сомневались сами, без нас. Этого я никогда не узнаю. Эскадра стояла где-то у Мадагаскара. До мая было пять месяцев. Я знал, чем кончится май. Я не знал, изменил ли я в мае хоть одну минуту.</p><p>Когда Ямаду уводили, он остановился у двери и сказал по-русски, мне:</p><p>— Вы не Лунин.</p><p>— Вы уже говорили.</p><p>— В январе я думал, что вы его брат. Или двойник. Нас учили, что русские иногда так делают. — Он поправил очки здоровой рукой. — Потом я думал, что вы Лунин, который сошёл с ума. Потом я перестал думать. Кто вы?</p><p>— Судебный медик, — сказал я.</p><p>Ямада подумал. Он не понял. Он запомнил. Так запоминают иероглиф, который увидели впервые, чтобы потом найти в словаре.</p><p>— Это хорошая профессия, — сказал он. — Мёртвые не лгут.</p><p>— Лгут, — сказал я. — Только по-другому.</p><p>Его увели. В январе его отправят в Хабаровск, потом в Петербург. Что с ним будет дальше, я не знал. Об этом не было ни в учебнике Нины Аркадьевны, ни в отцовских книгах. О нём вообще ничего нигде не было. Ямада Кэндзи, фотограф, Светланская, дом Кунста. Человек, которого не было в истории, потому что он умел в ней не оставаться.</p><p>Официальная версия появилась на второй день.</p><p>Ротмистр Отдельного корпуса жандармов Евгений Саввич Кречетов погиб при задержании японского резидента. Преследовал преступника по льду Амурского залива, провалился под лёд и утонул. Тело не найдено. Представлен посмертно.</p><p>Сабуров показал мне бумагу, прежде чем отправить. Подписал её он сам.</p><p>— У него дядя в Департаменте полиции, — сказал он. — У него мать в Пскове. Ей шестьдесят восемь лет, и у неё больше никого нет. Вы хотите, поручик, чтобы она прочла правду в газете?</p><p>— Нет, — сказал я.</p><p>— И я не хочу. — Он запечатал конверт. — Правду знают пятеро. Вы, я, Остроумова, Тюрин и Ямада. И мальчишка смотрителя, которому никто не поверит. Ямада будет молчать, потому что ему так лучше. Мы будем молчать, потому что нам так надо. Через сто лет никто не вспомнит, кто кого предал. Вспомнят, что у маяка утонул офицер.</p><p>Я посмотрел на него.</p><p>Через сто лет. Через сто двадцать два года старик с удочкой будет сидеть на перевёрнутом ведре и рассказывать, что у этого маяка в японскую войну убили нашего офицера. Шпионы японские. Искали всем городом, водолазов спускали, так и не нашли.</p><p>Не нашли. Искали не того.</p><p>Или того. Я уже ничего не знал наверняка.</p><p>Двадцать второго декабря в городе узнали, что Порт-Артур сдан.</p><p>Слухи пошли ещё накануне, с телеграфа, через телеграфистов, через их жён, через рынок. Двадцать второго подтвердили. Генерал Стессель подписал капитуляцию двадцатого, вечером. В тот самый день, когда в кабинете Сабурова Ямада говорил о зеркале. Больше двадцати тысяч пленных. Госпитали. Мёртвые корабли на дне гавани, над которыми теперь подымут чужой флаг.</p><p>На Светланской люди стояли у афишной тумбы, где вывесили телеграмму, и молчали. Никто не плакал. Плакать было поздно. Город знал с ноября, со дня Высокой горы. Город просто ждал, когда это напишут.</p><p>Я стоял в толпе и думал о Сяо Лю, внуке лаоды Чжана, которого мы оставили у старосты в Артуре. Ему было четырнадцать. Сейчас, наверное, пятнадцать. Он жив? Я думал о Тиле с красными глазами, о сёстрах в косынках, о матросах, которые в июле махали нам с берега, когда «Новик» уходил за эскадрой. Я думал, что Кондратенко убит, и что Стессель жив, и что Стесселя будут судить, и что приговорят к смерти, и что помилуют. Я это знал. Знать было стыдно.</p><p>Вера нашла меня у тумбы. Взяла под здоровую руку.</p><p>— Пойдём, — сказала она. — Ты замёрз.</p><p>Мы пошли по Светланской вниз, к бухте. Золотой Рог стоял подо льдом, весь, от берега до берега. По льду, по вешкам, шли люди с санками на Чуркин и обратно. Ледокол стоял у стенки. Крейсера стояли во льду, «Россия» и «Громобой», и у «Громобоя» на борту ещё были видны свежие листы обшивки, светлые, некрашеные.</p><p>— Если ты уйдёшь, — сказала Вера, не глядя на меня. — Туда. Обратно. Он вернётся? Аркадий?</p><p>Я долго не отвечал.</p><p>— Не знаю, — сказал я. — Я не знаю, где он. Я не знаю, есть ли он. Может быть, он там, у меня, в моей квартире, и не может завести мою машину. Может быть, его нигде нет.</p><p>— Ты не знаешь, — повторила она.</p><p>— Я судебный медик, Вера Андреевна. Я знаю только то, что вижу. Я никогда не видел, куда уходит человек.</p><p>Она остановилась. Повернулась ко мне. Глаза у неё были сухие, светлые от мороза.</p><p>— Вера, — сказала она. — Ты называешь меня Верой. С июня. С Артура. Не говори мне «Андреевна», когда тебе страшно. Я это слышу.</p><p>И пошла дальше. А я остался стоять у спуска к бухте с рукой на перевязи, и смотрел ей вслед, и понимал, что женщина, которая через сто лет будет стоять у маяка и не бросать цветов, будет не Ольга.</p><p>Двадцать третьего я пошёл на маяк.</p><p>Сам не знаю зачем. Сабуров сказал бы, что преступника тянет на место преступления. Я сказал бы, что судебного медика тянет на место происшествия, потому что осмотр не закончен. Осмотр всегда не закончен.</p><p>Кошка была сухая, в наледи. Был отлив. Полынья, в которую ушёл Кречетов, затянулась за четыре дня новым льдом, тонким, тёмным, и её было видно издалека: чёрное пятно на сером, как трупное пятно на спине, которое ещё не успело побледнеть. Залив вставал. К Новому году он встанет весь, и пятно исчезнет под снегом.</p><p>Борщов сидел на крыльце в тулупе и чинил сеть. Увидел меня, встал, снял шапку.</p><p>— Ваше благородие. Рука-то как?</p><p>— Заживает.</p><p>— Это хорошо. — Он помолчал. — Водолазов спускали вчера. С «Громобоя» двоих дали. Под лёд. Ничего не нашли. Течение тут под кошкой, ваше благородие. Тянет в залив. Кого тут взяло, того далеко уносит.</p><p>Стёпка выглянул из-за отцовской спины. Посмотрел на меня, на перевязь. Потом на лёд.</p><p>— Батя говорит, его отдаст, — сказал он. — Море. Оно своих всегда отдаёт. Только не сразу.</p><p>Я посмотрел на мальчика. Десять лет, картуз, сопливый нос, отцовские глаза. Через несколько лет он будет держать лодку женщине в чёрном, по воскресеньям. Через шестьдесят он будет старым, сутулым и будет рассказывать внуку про офицера у маяка. Через сто двадцать два года его внук сядет на перевёрнутое ведро у шлагбаума и скажет мне те же самые слова, тем же голосом.</p><p>— А если не отдаст? — спросил я.</p><p>Стёпка подумал. Серьёзно, как думают дети.</p><p>— Значит, ещё не время, — сказал он.</p><p>Борщов шлёпнул его по затылку, не больно, для порядка, и велел идти в дом. Стёпка ушёл. На пороге он обернулся.</p><p>— Дяденька, а та тётенька, она ещё придёт?</p><p>— Придёт, — сказал я.</p><p>Я не знал, правда ли это. Но мальчик кивнул, будто так и думал, и закрыл дверь.</p><p>Двадцать четвёртого был сочельник.</p><p>У Бахметьевых зажгли ёлку. Её привезли с Седанки, большую, пушистую, под самый потолок, и Анна Павловна два дня украшала её с горничной: стеклянные шары, золочёные орехи, свечи в жестяных подсвечниках, а на макушке картонный ангел с отбитым крылом, которого вешали каждый год, ещё с Кронштадта. Днём не ели, как положено, до первой звезды. Звезду первым увидел Николай Ильич, у окна, и сказал «есть» таким голосом, каким на мостике докладывают о сигнале.</p><p>Подали сочиво, кутью с маком и мёдом, взвар из сушёных груш. Постное, тихое, сладкое.</p><p>Ольга Николаевна сидела напротив меня. На ней было светлое платье, простое, без украшений. Пост. Она смотрела на мою перевязь, на лубок на пальце. Ничего не спрашивала. Ей уже рассказали. Весь город рассказывал: Лунин и Кречетов брали японца у маяка, Кречетов утонул, а Лунин вытащил японца из воды. Последнего не было. Но так рассказывали.</p><p>— Мне жаль Евгения Саввича, — сказала она, когда Анна Павловна вышла. Тихо. — Он был весёлый.</p><p>— Да.</p><p>— Вы ведь дружили.</p><p>— Да, — сказал я.</p><p>Она посмотрела на меня. Долго. Тем взглядом, которым смотрела в ноябре, когда сказала «вы смотрите на меня как на чужую невесту».</p><p>— Вы не горюете, — сказала она. — Вы что-то другое. Я не знаю что. Но не горюете.</p><p>Я не ответил. Она не ждала ответа.</p><p>После ужина она играла. Не Шопена. Что-то простое, старинное, рождественское, а потом все встали и спели тропарь, «Рождество Твое, Христе Боже наш», и Николай Ильич вёл басом, фальшиво и с удовольствием. Анна Павловна смотрела на дочь. Я смотрел на ёлку. Свечи горели ровно, без дыма. Ангел с отбитым крылом висел чуть набок, как будто прислушивался.</p><p>Когда я уходил, Ольга вышла за мной в прихожую. Подала мне фуражку. Подержала, прежде чем отдать.</p><p>— После Крещения, — сказала она. — Я сказала, что после Крещения. Я своё слово держу. А вы своё — как захотите. Я пойму.</p><p>Она поцеловала меня в лоб. Как в ноябре. Так целуют тех, кто уезжает.</p><p>От Бахметьевых все вместе поехали ко всенощной, в Успенский собор. Я стоял у колонны, со свечой в левой руке, и не молился. Я не умею. Я слушал хор и смотрел, как Ольга Николаевна крестится, и как Вера, которая пришла одна и встала у самых дверей, не крестится, а смотрит на меня.</p><p>Я вернулся к себе за полночь. Рождество уже началось. Город затих, только над замёрзшей бухтой стоял дым из тысяч труб, ровный, как пар над полыньёй.</p><p>В комнате было холодно. Печь прогорела. Прохор бы не дал ей прогореть. Прохора не было.</p><p>Я зажёг лампу. Достал из шкафа сюртук. Тот самый. На левом обшлаге не было пуговицы. Нитки торчали, как будто её оторвали. Её оторвали. Она лежала на дне Амурского залива, в кулаке у человека, которого искали не там.</p><p>Я сунул руку во внутренний карман и достал квитанцию.</p><p>«Фотографическое ателье ФУДЗИ. Владивостокъ, Свѣтланская улица, домъ Кунста. Квитанція № 117. Заказъ: портретъ кабинетный, 2 экз. Принятъ 24 января 1904 г.»</p><p>Она немного помялась за год. Уголок загнулся. Японская печать выцвела. Я перевернул её.</p><p>Оборот был чистый.</p><p>Год я носил её в кармане и ждал. Я думал, что надпись появится сама. Что кто-то её напишет за меня: Вера, Ямада, Кречетов, сам Лунин. Что я однажды выну квитанцию и увижу на обороте два слова. Я ждал этого, как ждут результата анализа.</p><p>Теперь я понял, что никто за меня их не напишет.</p><p>Я сел за стол. Положил квитанцию перед собой, оборотом вверх. Взял карандаш. Правая рука была в лубке, указательный палец не гнулся. Я взял карандаш тремя пальцами, большим, средним и безымянным, неловко, как держат его дети, которые только учатся.</p><p>Я думал долго. Дольше, чем над любым заключением.</p><p>Если я не напишу, на теле у маяка не будет надписи. Тот, кто через сто двадцать два года откроет часы, ничего не прочтёт. Он нажмёт кнопку, не думая. Или не нажмёт, потому что ему никто не сказал, что нажимать нельзя. Я знал этого человека. Ему скажи «не нажимай», и он нажмёт. Без этих двух слов он, может быть, закрыл бы крышку и отдал часы Глушаку.</p><p>И тогда не было бы этого года. Ни моста на Нонни, ни «Новика», ни Прохора, ни Веры с браунингом в муфте. Ни Кречетова под льдом. И Лунин, настоящий, ничего не видевший Лунин, лежал бы на столе в секционной с двумя вывихнутыми пальцами, а мальчик Стёпка рассказывал бы внукам, как невеста в чёрном бросала цветы в воду.</p><p>Протокол, сказал профессор на кафедре, заполняется до конца. Даже если ты не понимаешь, что пишешь. Особенно тогда.</p><p>Я написал.</p><p>«Никите. Не нажимай».</p><p>Без ятей. Без твёрдого знака. «Никите» через «е», как учили в нашей школе. Карандаш в трёх пальцах не слушался, бежал быстрее, чем я хотел, и строчка легла наискось, как будто я торопился. Буквы мелкие, с наклоном влево. Буква «т» с палочкой сверху. Я смотрел на неё и чувствовал, как у меня холодеют руки.</p><p>Я знал этот почерк. Я видел его в морге, через пакет, под электрическим светом. Я подумал тогда: как у меня. У половины страны «т» с палочкой сверху.</p><p>Это не было как у меня. Это было моё.</p><p>Тот, кто писал записку, которую я прочёл в октябре две тысячи двадцать шестого года, писал её не у маяка и не перед смертью. Он писал её этой рукой, в лубке, тремя пальцами. Этой ночью. За этим столом.</p><p>Значит, вот когда. Не у маяка, не на льду, не в спину. Здесь.</p><p>Я положил карандаш.</p><p>Квитанцию я сложил вдвое и сунул обратно во внутренний карман сюртука. Повесил сюртук в шкаф. Закрыл дверцу.</p><p>Потом достал из жилетного кармана часы.</p><p>Серебряные, с вензелем «А. Л.». «Le temps est un fleuve». Я открыл крышку. На внутренней проступала тонкая гравировка: «А. Л. отъ О. Б. 1903». Ольга подарила их ему, когда он ещё не был объявленным женихом и никто за ним не охотился. Год они шли вперёд, как все честные часы. Я заводил их каждый вечер. Я привык к ним, как привыкают к пульсу.</p><p>Секундная стрелка дошла до двенадцати.</p><p>И остановилась.</p><p>Я смотрел на неё. Секунду. Две. Где-то внизу, на улице, кто-то возвращался из церкви, смеялся, кричал: «С Рождеством!»</p><p>Стрелка дрогнула.</p><p>И пошла назад.</p><p>Щелчок. Щелчок. Щелчок. Против часовой. Медленно, честно, как тогда, на камнях у маяка, в пакете у Глушака.</p><p>Рядом с головкой завода, в ободке корпуса, блестела крошечная кнопка. Не больше зёрнышка.</p><p>Никите. Не нажимай.</p><p>Я держал часы в ладони и слушал, как время идёт обратно. Зовёт. Как зовут домой с улицы, когда уже стемнело.</p><p>Я не нажал.</p><p>Пока.</p><p>Конец первого тома</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjQEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+Ypbm8X5RK4X0zSLJc5IM7KR2q0ShkXeuQBjrTlZfOyinOMZFeLz+R+m/V3J35upWV7gHHmNz706aadmOZuF7irFxsQgtgkqOBUDxNKowPrQmnuVOnKPuxdyBGeVhu6VoQQIFw6Nn16Zp8NuqpuO3Pbmql9KRgLITUuXO7I1VJYeHPN6sZcXCpIQB+NUZW3uXxjJp6lS2W7VPJdQYw8Y56YNbxVtkeXVqKrfmlZFNYs9SB9atJKIlwMf1qs88ZbjOO1KJF6+YBn2q2m9zmp1Y037r1LsTPOMdB3+lQz3KRqQMkjuTVWa9UAog+U9DmqTSFsYNONFvcyrZhb3Y6stxvJu+Vqsx3MqDDHAxjJFRW0SAZZhn0p12ysOeaJWbtY0pOcIc19SK6u5XbBZSOv3RVYuD1RaaT6Dmrltpt1PG8ixtsRS7EKW2gdScA4H1rRJRR5s6s6kyujAdFAqaKOSZsRoWPsK63wt4C13XYoptM8P61qMcvMU0Nm/lP1zhsYPSut8MfDXxJfa7ceH7S2tLK/giWWS3ubgKwU9zjJOMjI6jI45rmq4qMLpHrYLL1VV6lRKKPJ5I5IR8y8jtkZ/KmxWFxM2fKcK3qvWvou2/Zz8ZHDXF/otoDn5gzt0Gf7orjviT8MvFXgjT4dR1Fra80+VghntWLCNj0DggEZ6Z6Z4zmohjU3ZIKmAw1WXL7U4PSNOhtYmmnwpBzyQB+PtSaprbLKRbyxFV67QSPz/AMK95+FPwQ0jx34Ws9cuNa1GCKZCBGLaMHeGZSAxJyvynBwPpXiPxRHh7SPGWpaJ4XhlksrGZ7Zp7pldpnVsMwwoCrkHA54Gc9h10MbOo2mjyMbluCg+WnJ/M5aV5bqXKiSRj6AmlTT76Q8wBMf3mAr6E/ZF8DeGvG+l61deLNEjvktbmNLeVp5YwCVJZSqMFIHykcZ5PtWvN4Q+GI+L3jOPVdOsdO8J+FLWBZcu6o1xLjup3MeGUKM8joaKmMldxRy0MLh18d3+B83xaVAi5urpVkP8KkcfnVqK2tIgPKi3AdCzE/pX2ppXgD4UReGj4zsvCmm/2UtibtBJa5JiCF92JMnJHrjtXmXxD1/wf4o0Dwg/w9sYbC71HX1tjGlskMsRTbkEJkdZEIIJGPxrheKnU22Pcwc8PDamvzPAre0llKm3sppAc4EcZPqewra0Dw74p1+Bp/DnhrVdViVyjSW1qzxhscgkDGcH9a+pv2qNQk0H4ZR6VpcJN/rd7HZQpCoEhU5Zgvf5vlTA/v4711fwR8D23w0+HcNhduovnDXupyjlfNKjcAfRVAUeuCe9Q5XjeSLlmrhG9JJM+NbHwP461HxVJ4WtdGEWtRwC4ktJrmJJFQ/xEFhzggkdcEHGOa6y0/Z0+LF2w8xNKtAerS3wx/44Gro/2TfN8XfHfxJ4zuSxkSCads/355MKPwUMK1f2yPH3inw/400bw74W1vUNNA09rm4WzlKGUs5C5288KhP0JroUWpqMV0OHE5jXl8U/uPN/iR8ENV+H3g2bxBr/AIm0kv5scENpaxyM00jE/KGYKAAAxJweBXl8TnkDp3967b4m/FDVfHvgzwlpOqzST3ulJOb2Zhjz5WfEbnHBYIBk+pNcTaICRzivWw0JqNpvU+YxVWMpXialkrsBnmrHkL6D8hUUfAx7VNuk9K9GK0scDbbM6ZGUBsfN6U4FoVORk+tW4IPMIlkIwexp9ykRPAAAr5DnR+0fVrLnTsUrWBpXMsnf1qcHCkMwOfTpUckod+Bx/OnW8JnnRA6KTxyfb8+lPV6szhNJqEd2Ex+XA6nvVFonkZQilsnjArpI7KyRgk1wsjD/AGgP/r1ajm0+JsI8AI7qQKw+sW2Vz0llLxH8Wooo4t7G7aXYsEhb0AofRdTbGbfHuWAH55rs5ZDJ80TA59+PzrH1Ow1K5zuvVCHoi5AropYtydtjzsdw/SoRbXNPtaxzNxbC3fY91Hu7hMt/9avpL4H/AAT+HvjfwVaeILt/EQaUOkkTXCKu9WKtghOhIyOc9Qema+cL+x+zy7HnjI/vDn9K/Qj4HeHl0T4T+GdLYGMJYJLKDwS8v7xv1f8AStcVUkoLkerPi60eWbi1Y82Hwa+An/CVTeEowt1rkcQlNo+qTrKAQD2OD8pBwOfavJ/2kvgjp3gDSLTxJ4curqTTZJxb3FtOd7QOVJVlbAyp2kYPIOOTmu5+B+iXviz9o/xP4/a3ZdKs7i4W2mdCqSu2YkVT0bCZJx04rT/bE8Q2+tzeHfhZo7rLqmoalDLdInzGEHKRKfQkuWx1AAJ6ippyqRqpc11bU5ml0OM/Zw+Cdn4g0eHxr4yUHSXZmtbIvt84JkGRyCCF4OAOoBJ4xn1T4U2Xwo+IunazY6T4IsotNsL7yhJLaoDMCnDKw5UY5xkHoeprpPjHJb+BPgZriWKiFLfSxY2wjXbyyiFTx3G7NfL3w0+Nt18OvhpJ4a8N6JE2qXNzJcT6jcSblVm2hdseOSFUYJOM54NSoyrxcr630NFKo9jvfgR4Ni0f9pHxjodjibRtHic4lRZOS6eUCSOq5bn2PrXW/tbT61dW3hf4c+Fbdvt+uXTFo4RtDxRgDDeiZbcSeMJntS/sSaXcv4T8QeK9RZpr3VtR2GZ+XbyxuJJ92kbPuK9e1TQraLVb/wAaW9h9v1uLSvs9lFMcAKu5/LVv4TIxwzdSAo6ClKdqvN2VjKbknY8i8V65p/7PnwusfDemXA1DxLcRuY97ZUu3LzsvZAeFH8WAOxNcZ+yDb3+veOdf8R6i7TSxwKrySMWd5JH3FiT3wv614N4v1vxF4z8TXeu67O899dPl93AjA4CKv8KqOAP/AK9fWP7IGjHQvhRd6nK5aTUr15QSP4IwEA/MOfxpYiEY0nd3Z6FOVWnTu1uUvj/resN8cPBHhnR9WuLOOFo5bnypSofzJsEMAcEBEJ54wT612v7SVxFD8EvEX2lVlE0cUSMeP3hlTHHsRmom+H8Ft8WdS+JXiLVbXyIkVLONzsSCMR7C7s2BnAbAHA3E54rzb4oePbD4mfEbw14D8Ny+foiarG93c/w3Lg4IT/YA3Y9Sc9ACeaKcnG3QuME3Hl6as9s8B6Zc+Efg/p9nZWslxf2Wkh0ijHzSXHll9o9y5I/Gvgrx18P/AB14VVdQ8UeHdQsY7uQ4uJUBjZyScFxkAn0JzX25+0v411HwD8OP7Q0eYW2o3N5HBbvtVtvVm4IIPyqR071pfEFI9Z+BGrSa/awl5tBa6mUDKpP5QcEA9w4GK6KVaVFXtuedUXO+bucn+xtov9j/AAOtL2f5f7Sup7xzj+EN5YP0xHmvlXWL+/8AGXjW9soJ5BDretmcRZ4aSRyqMfoHIHpk+pr7B1+6XwD+zhdRIwE1h4d8lSOP3xQIP/H3/Ovkz9lvTJtf+OPh+NjmKyd72Q4zgRqWU/8AfW2taX7xSqmtKpGheLVz6x/aNvLfwx8A9ThsCI0kgh06BQOxIXA/4ArV80/sr6VJrXxj0dUDSRad5l66k8DC7Qcf7xTn2Feqft96z5XhHwzoEbnN1ey3Ug9okCjP4yH8qzP2B9BZbfxJ4rlQbS0dhESORgF5MH8Y6UYqOH5hQxTinC257h410i0m8a2XivXpAmi+FbGS4h3jIa6kOC+O+xEUD1ZxjkUnx81z+wvg34k1LcY2axMCdmDzERj8RvP5VwXxi8VyeKfjF4U+E2luzQJfx3+uOpGHWL98sP0CruI9WX0NZ37eOtmw+HGj6GsmJNT1AyyKOpSFDn/x51/KphS5pRuc3tWlcP2HNOW28DazrRXD6jfiGNvVYkH/ALNIazvj38T/AIdtH450S10vHjSGzOmjUpLVCX+ZY5I45clhhWf0yA34+ofs3aP/AMI78D/DNu8f7yW0+3SAcEmUmTH12kD8K+YvDnwL+JPjz4gXOo63o13oWn397JdXV3d7VZVd2YhEJyWIOBkADqTitqSg6rk3sZ4qc5pNbs8hhQFRjirlovzZzV7xkmmL4/1yHSYRBptvfSQ2qA5xFGSi89yQoJPckmq6YPSvdpbXPHqq2hbDpGBu6ipftY9B+VUyvzVLs+ldCOdlT7VLJ8qsVWnzXARCgAJ9e1NsrW5mIEUTgE4344FaaeHg+DJPuHoBtr5Wc6cXZn6/h8NjMRBypxb9TAN0QeWI+hpYoLqeRBFDITIcKFGcn2rWOixC7QRLJJlsLGBlmJOAvuSe1fT3wm+GY8M6RPqdxZpfeKFtWmVCNyWfykqgHRpDkZP4DjrXtqdtDy8TRqYdfvnr0PF/D/wb1lo4brxVqtn4Zt5oTOgvWxKYxgM20kYxkcEg+1dtpnwc8CxvLEfEWp6hPCdsggRVAOM4xg44I7mtHXru51SwiuplubvUGxOiXSbokOSXIJAKoCVyu7A6cniui8C6r4S8F6bc3mu67psGrXbAPBPdISoUZDYVmJyWP3iDwePWY1FUlZI8mWMqU2mnY43XvhppNjaxlNbutPlmGYhcRCT5R3Kjbge+a8s8W+DPENs7yW19bapbDkNbNgge6nv7AmvoXUde8GeJb97l/GWkXVw33IxdBMD0G7FcV4s0KWKMy2KxFTyHjlDA/iDiuunQinewq2d4qquWc212PBvCmiT614y0nQCjLLe3sVuyspyAzgEkewJP4V+kHjDVrPwv4P1HW7qGQ2em2bytGp2llReFGeATwB9a+U/gDpZvvjFpd1eWqzNpyy3IcjDAgFFP4Fgfwr2f9rjW0tPgzd2SnbLql5FaIueWGd7YHfhP1rlxMo1JqPY5o3qNeZt/B/4h6X8TvB82qWNjd6UlrcvbTW7SDONgOVdcHkMDkYIIPsa8k0v4TWfhz9q3SXsrm4uLCSF9ZQXMvnSRldwIZz97EhUgk5weSSMn0z9mTwbe+EfhFaW1/CLW/wBRne+miZOULhRGGHGPlVcjsTiua8LePNL1v9qq9sPtkDw22kPpVrKG+SaZJFkcL69GA652d81krxk+TYuEYtyW9kyH9tjVlTwJpOgoSZdQvvMZB/EsS/8AxTrXhNx8EvH2leG73xDqWlW2nWdpA00nn3SbyB2Crk57YOOa+jvjP8Otc8efFPwndwrD/wAI/Yqftbu65UrJuYBTyxYBQMDA74qn+0h4mGuT6d8KPDyve6vq13F9sWBs/Z4VIb5yPungMc9FUk4yKUHKKtE7aFWMIwUN3v5HZfACxg8PfCHQbKRv3rWwuJgRhg0pMhzn03AfhVr4O+N18a+B11uYojRXU9vMB0jCuduf+AFD+NL8Sr+z0jwBrUdvfWMN/FpkkNpE1yqEt5ZVAMkc+nvXzt+yj410Xwvp/iGHxPrVnYafMYmgimcmR5RkMQoBOMbc/hU8s2m2YKiqsZVOtzif2mvCt34X+K+p29pAqWF+ft1qyDjbJ95fwcMMDtivrb4fWUXhP4NaVbXTKh07SRPOZORkJ5kh9+S1eOfGnxz8JvG+o6G7a7Mf7Luw1w8VlJJ5tueWjyQo5Krj03Gn/ET9pDwFrXhLVfD2n6Xr/wDplnLbecIY4zHvXaWA3nOB2OPwq+WdZJWKrScqcHK9z5i8TeLdb8Q3s1zqWpXl0ZHZwks7Oq5JOACSABntXqf7Gel3WqfFz+1SjSQ6PZy3BxjG9h5ajnjozH8K8btbWe6k2QRvJ/urk4+lexfBjx1468H6XeaH8PfAUN7qEjB9QujZzXE5IJCBlUgIBzgY6kk5JrvnGLg4ROWTqcvM3ofQPx78E698TfGHg3QrW1VPD2nyvd6tdM42ryo2Yzy+1WAGON4JwKs/HHXra613Q/hZpTifVNZvYWvoYW5trFGDvvx03BcAHsGPfnwX4hfEv9onStF+2+IPM8M2k8piEsVtFbyu5GSqkkydhkr04ziuN+Dvh74i+OdZ1eXwh4lex1MKsl/cTX8kU0qM2CxdQSwyORn061j9WfJ772OZVWnofTH7Xont/g3fxQW8ipPfW8MhVDhE3eYSfYso59TivMf2MNJsdM1LWPFurXtjpsPkLaWkl3cJF5pLhpNu48gbFBPTJx61xfxt+G3jjwP4atdT8X+NRq0l5c+TBbJPPPuIGWYs+FAAx6kk1ifALwH4b+Inih/D2t6/faTetG0loIYFkSfaMsmWYFWAyQMEEA9McuNCKoNc2hftr9NT0D9sfV9O1zxnpUuka1peo2VrYGLNrdpLtl8xi+7B4yCuD0PPpXdfB34pfC/4Y/Cy08PyeJUvdVPm3NyLWzlePz3527ioyAAoJHXBxXmHxl+E2jfD34g+E/D+nxapqtrqpTzZLiZVMztIEaJNijYQCpyc/eHpXp/xr+Evwt+HXwt1TX7Pw4bvUR5dvaNeXszASO2N2A4Bwu5sYwSPSnam4qF9GayneKR498EviX4f8I+PNZ8d+MF1TV9Yu0kSGO2jQgtKcySMzMMHggKB0Y+wp/x7+Lvhz4n6toFy3h7VILbSjIJYXvUX7QjkEgEKdhyuN3zcHpxXr/wy8CeD/h38DD4s+J/h3Sbm7YNdKLm1VrhUcDyocN1ckZx23YPCmuR/ZX1m68YfHvVtUl07TbLT5NOkdtPtrVFghVXQRKgAwCufvdTyT1rTmim5W26nLKJIn7UHjKeyisPDXw10+KGKNYoolE9xhVAAA24zgCq+t/HL9oH7PA58LrokVzMtvby/2NJGJJXztRTKxBJwcCvYv2h/jXcfCu50ey0zR7bUpr6KWRvNnZFiClQOFHOct3HSvN/Fnxo8PeMofhnrOsAWMFhqVzqWrWiybyktsi+Wq5xneWwM+uD0JpQXMuZR0MpKS6nlen/An4v6hMW/4RGeBnYszXV1DFyTkk7nz+ldbpP7MvxRuABc/wBiWI7mW+LEfgqmvef2bviNr/xNs/EGv6vb21np0d8lvp0EScxqELNufq5wyZPAznAFeYfFv45eI/Bv7RGoafZ380nh6xgW1msAAVMhhyXHGQyuynOf4SO9aU69ZzcVoYSoQtdngd9bG01O5sTNHMbeZ4jJH91trEZGQDg4yM0nlj+9WZZTTMcyNlicsfXPWtHf717EJXR5zpyOkXy0iCAgKOmPSqtzMcBVGF9uKoSXyeXlX3fjTlfKhipBPXNfEKk07yP6MlmEJx5advkenfAPQopdWn8U3sJlh0wqltGej3LnC/XaMt7Eqe1fTNzrekfD7wReeJ/EMpCM+8KP9ZPIfuxqO5Jz9OvavJvgctja+D9Ca8wtsZLi/kYfxOjCNR78Cuc/af8AFFvqXijTdL1O8e30bSbcXD7F3NLPLyFRcjcyxhfQLuySM124enzzsfl2fYt1a0mtloc74g8bt4tuNX1/VI7O0uFkR7TTIkYoYv4mZlUmZh8uQcAZJwOc+YX02ntfzy2lultDNKxhiKZKLk7Qx7fTnFaviT4t6hPoY8N+ENFsdA0hAPMkCCa7uj6yysP/AB0AAVxkEPiK/mPlG+uHHQxofl/EYr1aVKFOV2fMzqzqR5Td0/w/PrDS/ZBau8SlijyqpOOuMkZqgJNc0Z/Nsbu4tv7ypJ8v4jJH6VDPoOvqoNzHcOf7rMHP5c1A1trFoVkaCZlQ52lCPQ/dPH8q6XUpy0MoxnF3aPdf2cfiL4P8KPqeo+N9TI1C9SMW7QwvJ5aqWJDYHysTj2wBnrXqeq/tBfDjzFvI9H1TUjGpMTG0QAH1Uu3t1AzXyDaTabq88FpmKyumYRl5G2wtk45b+HnHtVqF7rRrh7O6XdErYkj/ALnuP0PvXBVwcZSudtPFLqj2n4n/ALRniTxJpV1pfh+y/sCzuE8uaZZvMuXU9QGwAgIx0GfevGPBuk67r+vpYeGI/N1JB50Si5SFsrzuUsw5HXg579qvXNtEUE0LB4ZOntXZfs1+HIb/AOMthK0btFZRS3bhfQKV/wDQnWoqQjQp3Z3YbEqfuxVjvLLwv+01fWsWnXPisWUEgK75b9d6+oMkals/jUenfsy+L3MlzfeL7C2eWTEkluskztnqSTtzz1yea9q+MOt3fg34S6trOmTm3vYFRLORsMUd3VR8pBBwCTgg9Oa4n9lPxJ4t8Vad4g1rxPq9zqQW5ht7ZJQoRCAWbCqAAcMv5V58asnDm0OiEqii5QdkeY/Fz4OeH/hl4SOta14lv9Wv7mTyLWGK2WJWkIJ3MSWO0AZPfoOM5F34EfAuPxTpMfijxYbiHTZBvtrSNhHJOnPzs3VUODjHJxnI4z1v7TFuPF3xZ8B+Ai7MJ2aaZFwCqyPgt9QkTH8K9L+L+onwd8GPEE0Ui2v2PTTa2iAgEF8RKAB2AZcfSr9pJxiurLeKnGla61OQ8GeFPgb4zs9R07w7odhcrYyrHcyASLIuQdrJITlgSp6Htn0r56+Knw+l+Hnxn0/RdFlkntruaCfS5J1Vzh32hG4wxVgV5HQcjmvZf2H9KC+Dtb1l2WOG8vktvm6MY0B4H/bRhU/xPgg8QftdeDNJfKpptqk8pHQFTLMP5L+dOnOVKpKN7qxzSlzO17nq/wAQb608IfDXxBrGnwWtlJZWMphaGNVxMQVXGAP4iuK8g/Zs8P2ngDwZq/xW8b38lrNqVqWVZmLSC3zuDEE5Z5GC4HXp/eOPcfGXh6x8TafDo2pjfYm7iuLmIKCs4jbcEPopYLn1Ax3r5Y/bK8V6teeM4vB/lNZ6Rp0aTRoDxcs6giT6LyoHbBPelhpc65CIpyTR5L8Y/iBq3xI8aXGvaiTHAP3Vlag/Lbwg8L7nuW7n2wB9Nfsj6NbeDfhWnifUIzFeeJdQjtoAVwxUt5cQHsSXY+2D2r5Q8I6FdeI/FGm6FZ/66+uEgU4zt3HlvoBkn2FfU3xX1+30z4rfDDwBpH/HnpN7aTXMSjhcMI4gfcIGJP8AtCurEyTSpr1+4yVJRJf264Q3gDQWzkx6qQfo0Tf/ABNfJnh3Vb3Qdesda02Uw3llMs0LD+8pzz6g9CO4r7B/bLheb4QoTgvaavE+R/CpSQD+Yr53/Z78Er44+ItpbXULSaVY4ur84O0xqeEP+82B9MntU4ery0Ly2Rt7NH2Le6NbfEnQvBfiW6tHsp7O+ttYijlTDomMtGfY/Kf+Aitzxr4bsfFV5o8Wp4n03Tbz7bLbEcTzKpEQb/ZG4tjuQo6Zpthr0EnjA+HbQBpLax+03u3jyg77Yl47kBzjsAPWhvENknxCm8GtxcS6SuoqS33x5jRsB9MA/nXmudST0JlFI+RP2uPHmr+JfiBceGJI5LTS9DmaOKBussp+9Kw6cg4X0HuTXa/sJaQ4k8UasAEYiC2iLcZPzsw/9B4+lYf7bnhwaZ8QdN8QQQjy9WtPLlYDrNFhefco0f5V63+yNov9n/By1vDGWnvbma64HJXIjB/KOvQqyvh1bqNKDK37R3w30bXX1T4h6/q0kkGjaPIlvpiRhFMihihZ85wZHHGBnGM18SmPFehfFfWNW1/4xeKV0l7uQ6lqEtkkEJJM6LJtWPA65KIceoFY/wARvB9z4M8Tp4cupvtGpR2sDXaR4KxTSIHMYI67Qygnuc44xXZQjKEEmzjnOKdrXPsv9kjSxpXwN0dpAEa/mlvGB/i3OVU/98oK+Mfizq4134o+KNWVtyXOqTsh9UDkL+gFffdnbweC/hRDAi8aLoilgDwGig3HPuWU/nX5021jc3MhJwGZsszHueSawwc4ucpS7lTo1aqSpxuXNJt5JWwvU1sfYLj0qxpdiLQASSITjrV/7RD/AHh+VexCrSa0u/kZzyrEp+/JJ+qOet9NMCqZCwJPSrEskm7avQV2N7ornOzb781Qn0sIuwpnHevnfbRm7s+5dOdBctN2R6V8Ptbtx8JYZbiUrFo7XKzsD/BnzRx7gkD3FfP/AI18Rar4t8RS6tqUm+aYhI488RIMBUA9h37nJPJr1nw1ab9K1bwyZRFHq9q0SOxwFmAOxj7EnafqPSvMfCeiaknxDsdNmsJvtSXIjMDJyXwSBjv0rsws4q8ux8nmlGpGrFPqM0eObSNStRLpqGTeoRZ0yWY9AF75+lepeONB8R6Zo0G91tpZkElza2/y+USSR07jJyOa6m68Cap8M7FPGN7af2hqtwY7eJzB5zQ3M3JIzwMAMuQDjgisPR/FXiS81fZrtg11Z3BJjuVHzLzgBlwM57Y/Pms51+eXNEKNBQi4yPOdJtdWjuJpr231O8jjfHlrdFSD64I/Wux0q+e9t9r+fPAI3Cx3a7pIeMcHqevvXs9loWmJG00MMKxPgtmPr9Qe9YOvQ6ern7LctEg3LJFhSrA9SOMqR1HOPUVP1i/Q1jg3HY+XfEdoLLV54Jfv+YSCvG4GrFrdLLa/Y5drOp/dzk4LL/dxntXTfGDS7C3vrOe3uVfzMo+TlxgDBPr9frXn8bNGSp+ccYIHI57V6lOXPFM8OtF06jR12izOsUlk546xknp7V9C/sdaSs2o+INWuE+ZIoraOT+6WJZv/AEFa+c9ObMqSYI46GvsL9mLThZfCmN2SMvql5Jctv7qrBAPUj92Tx61xZjJRp2Z14SLvcwv23ddaz8D6NoigiS7vhMWP8aRoc/q4rd/ZNtJbH4PafcBVjOo3c90S46gHYD+SCvJv23tUF/4+0jSo5MxWNgZGHo8rnI/75Rfzr6L+GWjx6L4C0LS/MWM2OlQ7x1Acrl29+c5FeZVSVGKXU9VcypcvQ8t8JE+I/wBsXX9RX54/D+n+UsnBHmbFT8OXk/Kp/wBuTUP7P+F9hYLMzSatqSb13cCOJSTgf7xjrE/ZA1Ua18RPiBeyLG1xfzJdMd2MqZZDwOeMsPpxU/7YHh3xN4u8deEPD2iaVd3sbxSbZUjLRxyO6ht7AYQBVBOSODmt4K1ZLtY5Zrmdmzt/2WtCn0/4PaFbXKlFuY21BSPvMZGJU/8AfOyub+F0Y8Q/tN+PfFD4ePTkGnwtngYIjyPwib869R8feJNG+FfwwS5eSHzbKzWy0yFsAzSqgVVA7gYBJ7DPqK88/ZB0yf8A4Vze666l5tV1KRzIerqgCj6/MXP51nVuuaXc0pfA5P0R6NeeKrKD4i2/gx1H2qbTGvopAOTh9pT2zgn8K8N/ba8Lmfw7pXiy3i/eWc32O7ZR/wAs3yyE/Rsj6tWL8TfE2rW/7X+ntZWslw1lcWlkiIpBkidRvx9RI5z071758VJPBep+DNb8Oax4k0m1S/tHjHm3SBlk4ZHwTnIZVP4VNOEqU4z6FP4fcWrPnT9i/wAIDUvEWpeLbtD5GnIba2kx8nmuPnbPsnH/AG0ruIP2jvDN74lh0DQ/C95O99eR2gvppkj5ZwgfhSSOhAJHHHFReGPFnw/8E/s/S+D9K8VWqa5d6bN5kkUMj/6TMvOSqnpkKD6AV86fD2Kw0Pxhpmua0l1NZWNwlwIrYAPM6sCqZJAAJAyeTjoK6+WFWUpT+Q44ev8Ay6H17+1Rp09x8DNaUlZJrU283HXCzKCcfiayPgboFh8JvgxeeIfEQ+zahc2x1C7BXnbj91COeuDjHq59K4rx7+0mdb0S+0i18Fx+VcR7fNurzdtIOQSoTB+YA4J56VwnxL/aE8VeNPD174f1ax0CPT7sKJEt7d2cYYEFWLnBBAII9Kmnhajh7Ppe5yVa/s5WZ7h+yPPq3iW08W+OdXXdd6xqoUMDgBI0yFX2G/A/3a5Hxp4mv7T9tvSY4IZ2kiNtpzKozmOWP5jj0Hmk56cZrxLRvi9450jQbfQNE8TX2laZbLtigtIoosZOSSwUEknJJJJJNWZtN8V+IbufXNa1W8knFum291C6ZJGQn5QHY5xgk8cY+tdsMB77n0ZyvGt6R1Pqr9rnw/Ya58KJ1ivLFNXsbuK5t45LhI2YkiNwNxHVWz/wGtbwd47+F3gPwHonh258eaE0+m2UUMxgm87MgA3n92DnLEmvjKfwTqixtdI8N1Cx+WZHyJBx0yASOfSq66MYXdJVbzQcMH7GmsG+TkWpSqLeo7H0/pnxN/Zy8Iai2oeHtN8zUASy3VrpTtLls7iHlwRnvgivC9c8WaLr3xmuvGWrWV9caZLfi5S3TassipgRoxJIAIVc4zxkD1rmY9KLMBtUe+K7Dw74O+2/wA8fLx1PpW9PK6kl2KhmuDwzbd5M9E8YftHT65ol9o1v4Jjjtb2B4JmlvmLFXG0n5VXBwfWvDbTS5VTzXR0DHivVZdK0PR1FnfpJvChnaOLO3P1IrA8SLbeWr2LrLABhcHBH19DXXTyiMHebuc0+InFOOGjyrucbsCHaCeBjNJitOOyeTczjbxkZpv2T2r0IwUVZHhTrynLmk9T1BbG2ueFVkl/56ZNXG8KtLGhjiDSL95mGOOeRXbafaaXPNNbjyg9s4WRCwBViARn6gjFbp02RbfCgKNpGAO3pivzZc5+wVcUl0PILnw+9uxkCqfpzUXgjVhZ/G/SmlVZbhIJTE2wN+9ETcg88ld3Xvz716ZeaS6KV8gn6VyreHrsePtC1iK2RDaXiyFguCFIIYn1+Xt710UZWvzdjz8dKNaCR2PxZ8WvrssvhvS1tpDawpJdi4m8mCFWBbfK/90DaAByWIA4BrxrTLjULi6UaNqOgX8VpmNba1eWF41H92RkGfxyD61694113wJZeF9SbVoCbie4L3FrGdklwynau58cKFGB1/PmvKIPH3gm1AmsNBhspZs71Vj2PHJJ9q6KCk43R5Ep06bs9Dq/DutaxLK9hrNrcQiQHY04Ac7fdTg/UVDqNrZyLN5RLg/KQDXK6l440i81eKJL6SBEIPLblHrnv1/pWlN4h0+0Ux+dBcBk8wSI/U8cH8+9bOlNboarxaaucT4r8Hf2x4hgEOI7SUFXYtyCB/wDqFYGmeE7YSXtoZpSoiJin2EJKVJz79mHPUV3PjPX5oooJtLskuLp8F4QNwZRjOR6YJH4iuK8W/ELUJ7KXRm0SHT3wwDeY25A3UKD/APXxXZSc37qOGoqUXzSOf8Ow7zMpcMkbEKRzmvv34b6VFpfgfR7BkaNLbT4Uyy4Ibblm/Mk5r4o+DGiW17c/2nrt/Fpnhy2mV7yeQfNJjkRJjlnOAMKDxknHf1X4lftG390rab4JsGsbdDtW9ugGlZcY+VDkL35OT9DWGNjOpNRXQ0wceeFkcj8Q7PU/HX7RepWipiCC7jimkkJVIbeEKrSOT0GBn3JA719CeOfiV8OdL8P3mnt4y02K8uLRrdfs265KuUIHEYPQkHsOlfGzRa14l1GV5GuLu5lO52eTJcnnv1PPA9qteIdEk8N2NhBeWxW/uIjckk5KLnAGM98ZPHcfgvYxqKKe6OvEuMFa+hH8P/EHiHwJ4kHiDw9dBJ4iYmZkPlTx5BKupwcHAOOCMA8EV7LL+1b4sNmy2XhXRorlh80xaR1z67Mg/mxrxB79blXe5dIzwIo1hII54+Ydhz19qm+2TQNFHp1ulxIWwd6qTyOuTwRjjnoc12RoOTvJHBPE0eiJfF/i/wAReNtcj1bxfqd1eHdtIUhFijzkrGoG1B7468nNdtqHx/8AFlpolt4d8G2Vh4X0m1iEMIt4/NnKj+9I+QSeckKCSTXBma2nmD6lCtvnCyLJcBQGA6gYPPXgY61LZaNbXyK9ncRSoBmQoQWTkfe5HHP+etaPDN7II42k1Zqxj65rWu67qLajrOrXl7eMNvnTyl228/KCeccngcVatILpFVPI25G4tIM8evFdHaaDBbEOF3yK3DN2I9q07S1kX5fMWOL+LcuR37HqT0rqp4DmXvHLPO3h5NUfvOcsbUvJtldAMj5sYAq54st4dGDi7JRR/qx1ZgeR9cjnPSu38OeFrjW8Sx2iCBFJaT5hjHbJ4JxzgA1T8a/DrXLm0aG88u6hgQGynVlDxqp5hcjggA5B98cVs40qGiWpxSxWLxjvKTZ4lfX9xfv5S4VB91R6e9La2cZiaa7cp/dUclj/AEArorHTYdJtHmvXD3Mh8tVTBycZwp6Yx1OCOmOuRh313Gk28BJpeTjAKJ7D1P6fWsHPmZ3LCRowU6j17F/TItPtC97dPavsUNBG0RKu2T19cYyR6ke9LrPizVdTuDLd3092f4fNPC/gP8aw1jub2YsC0jfxMx4Ue57VtaV4fk1B1t9OnyU/1zYxgn07n6ChyUVdmDqc/uwRSm1rVZ1KtfTIrNuKRtsXOMZwMCrGm6/qFtcK80z3URIEiSkscdyCeQa6HUvh3rVhbtP5C3p27gqHBPJHQ/jWBpljZXN/axTTpaL5uLlZSRtAPI6deMfjWlKabTizmqRkk+Y9z8NeGyDFc3EQ8p8bckDr9a3/ABPpdnb3dkBdvAQuI0j7HP3jWLPfPf28YilEcUK5jKHqD/kVkPc3N9dJEJ8OCAGY17d0tjwJRlzajfG7zJeLbfa/tTogUsMAA9xx6eprm4n2IRNI6qPuqD1P0rp57EpctI0EtwATlz0Nc1qVnOJHxEwHYVEnqapaFS6v5ZGJZsmoPtUnrVifTpYwC4zkZGKg+zSelZXkXaJ794ltvO8RXE8dgUlaNY2kjkWVLuMqPkniB3gDs6gkcH2rK8M/EV7G/tNOWa7ltbeKWAROiuZyG/crnqCOVLcZABPXjo9Z0DUNQ16aa00XSoYCql9QlgFxcPtH3UjbgHsMjtXGXPgRpdUt7j7Pe2xuYZ7tLJ1G/EbL8hbGAzgs2MYB4xivz9I/XKMqTj7x7Nout2V5YLNqUCaXet96CadGA+jg4P6VBrkcckDPa+WZ5AfLZmJUn8DXld9baNFaJqeo+GLXUtFm+5f2SmGWPHVZY1IAYHjIwM13fgiGxk8P2KaQZPsAUmHeDkfMc9eTzVqKZ5+Ih7NXiz5j+LOqTax41urCymb7MsreWWIGOmenvXKz6TcpJsl3q465NfXHjH4T6V4hvY5IYobU+RNveOJVxIQXDnHUlgB9CfSvDvH+hjSNWj0jG97OCJJZB0aVgCQD3wCBn1FehCqoWhE8GrQcm5yPOP7GnRgUkJYjIqeG11Z5BBAzyknBA7fU16BNolvaafb3Ws39toVu68PdZMsg/wBiEAu31wF96pP478OaTD5Hh3w79vcdLrVG+Un1EMZH/jzH6V2Q56i2OWfJT6nS/D/T7i0tBfak2+5ZdiRqMhFHPJ7knH5CuF+MFtNJ4qjvngcG7i+QFCM7eD19qbf/ABJ8a3rDOuTWcQ48mxUW6AegCAH8yaq/8JTr1zCY7rWL65UnIS4maVc+uGJqlQ9nLnvqN4iNSPI0dHpGltBoUMVyirI4BwrZHzDjjscYz9KzNa0pbW2aV1CSHlUA3ZJHHTnk4BPqa77SLtdTtbQrHulkjGQvTIAJ/UVJ4j0v7N4b0DxfHkKLrzlhnOLV0H3GYgg5OG4XcSCM44rjnNRd31PTSUYXi+hy+o69feG/DElpHanT9U1Fd10n2dECx/3F6sMKQCCcEE5B4xxc2s6pdNdTP587RReWhA4XOB9fQDp269K2/FHjK+17xfrFxPYWRu762eyaSCHG0iRTuUHJJOzGTyQetQQWGvaPqWnWq2nmzywx3rsyKQylsqV9eAD0z1IHQ1tCKSu46s4K0+eW90c1qGhPZXDDW5pYrtkDGLHKZGfmLHjriolNxoxgYQIq3cXmQl3zhMkAjnAOQeozjHrV27D+INakn1K8nW5kYyTXUx+V8cZJYjB4rQtbLQfs/mXl4Z41bAkeQKqnA3AAjJ/DNdibZ5817xSuotCuomlu78reMMv91l3dsMuCPU8VlzRPYlZrFln3v8kkTEAH0x1FXNXTwoB5dhPeLIpJEhVCjflggfjmqFhZ3dvD/aGxJLTeI2IlAyTz06498Y7ZrZGTO48M+JLKXSilwdt7AmZJJZMCZc8YGOGHP1zXqHgvwdqnifTkvLUQxWB6XFxIFjJJxtBGSW5xgA14jZ2cunWy6qIobq0uIyvlSAEoccj5h+RBH9K774PeKLq1069s7C68m8HASWVUCxglmEZY/KxxjI5OSO4roVeSjYwdNSldnovxa+JmhfDzQZPB/hOWK616Exi48y2LxIxGXyxxufoApBwCOh4rz3wv4/8AFF3YTXvjK7ik02eCR4A1uil+QnCgAbBuPUdAADzXAXeiya14nN0WVIbmV55VBJKKoLSrnvgDAPUkjjJrM8XayL17e0t1VILaFYfkZiJNpPPP5ccZGa4Ki5tOp6WFfs7yfTYg13WpLyUpD8tuAVUYAO0noAOgwBx9Mk1FolsWZr6e3WW2i5YMPvDpgD8e1JosFws0V60ZjtklXzJ5IyVUZ/X6CrGox2t3dM639uY0fqqlRt9AOf50bEzm6j5mT6Yk2s3f9ladaC3SVy4jGev16kY7V7B4TsLPwHF5uo+F9Rur9l4+aMAej7C24H64IqD4P+DfLeLULU7L6JfPDmPeEVkO0DGfmxznscY5FaOs+DviVLdyI93ZiEOxjaIgF2PAUseTg5znHeuOdZSvFHoUMNKKU7anXR6zput6e9xDa3dswwrpcxhZc5J5YcEAHPHIrwf4nWemtrI1DRL2OdZ5BFcqi48uQYAJ4A59QMZFfSvhfw89l4KGmapCfOuY9spR/maUrklT6jseg557V4V8TtCvvCVreaU0dtfWU8fy3MUoZlbdkeYo4DAleQcHt3qsLUTlyoWOotR5mM+GN7LNILAEtbxwgyIW3BH3c4z93I7e2eK9R0vwpBNdCdH2eg6k/wCFeP8Aw7ur60tGhEcU0Mki72IwyseFbPQj27/hXrulPe6fNbyak7W3msCgdiofHuAeOa+jw0rwsfK4lWmfSvg7w1aWek/2dZpZq7bVkn8oGRmxkk+27gD9K4j40+AtPsoIdSgtbWOecFZEjjwpYDhgOxOTn8KqXPxXm0BdMhjsbO4cHdcSouXcdNpI4zjuM8496574q/EGDxLJFNNeSWXlvtS1j/eGPpktkgZJwOM9KUadTnv0G50+S3U4CHw3Hp8T3eoOAmMop9jz1qL+1dD/AOfMf98Cuvmjtb3SornUru3uYAMJ5OSWPctnGPpXO/YPCv8Aeauo5+Y9R0zVP7YtEm026U27swaUAEk9+e3Ws9fiLosHiCw0G1Eus3V3ceS5tSD5GByzE8EDnODxg1wVpe67F8Fbh7MJ5QjkVmuMlljyQ5XHUk4AHbrXI/BMXEPjDzI7pLTUfIY/6RbHmFsbmjxhcjoM8YbPOMV8PTwsbNn30sTK9j6SfTtOUTJFbwok5LXKiMKj59Rxkn+XWq/gjVvCd7p8kPhdllgsrl7Z1CMojbJJA3Dp16cV88fGTxlqGpeIf7Hja6sraxlKvHNICC548w7Bk5HPU4HbOa9Q+EupDRvA0a6jaWek6XaKDvF0JGupCTulJHAUkfKAcnB9MVp7DljcyliXJ2O78ReNPDXhzy21nUorVpmCJEx+aUF1jYj2UuCfQA188/H7WZ/CuvRx6XM0er3EskxuzhnihzhQmQcMTu+ccgKMEZNbf7QV1Z634K0PxtawMYbG/ZHglAxJE+VYkA4GdgwfevGPiTqt5rN9pVzfSmSWPS4YwxOSUBbaT7kEE/WqpUP3kZL5nPXr/u5RZzNxPPd3Lz3U0k9zI26SSRizMfUk1csrS6uWKWttPcEYyIoyxBPAqJIG5YLgHq0h5Ndl4a8Xa1p+jDSrfSLeSxUgvJHI8Lvznlg2CSMjJBNejVlKC91XPNoRVWVmylpvg3U7lHe7ms9NRMZF3MEYknoF6k+wrSbwHrJkYaeBfLv27lRow2O43AcZ+mcV6P8ADzV4teu3tbb4f3M4ijUyTfahMEBOAMMByeQBuHNdBrWo3umW839i6Xpel75Bvk1CeOQMDwoVI075HVj25ryqmOqqdktT1Y4WjFXuecaBoeu2FvGl3c22nSrIHhBvEV+DgYAORk8evXtWJ8YdVum8YXnh391HpEExNpGkh8qLgBtpGRwynI5Gc120V7D5pj1DxAIbiaXZI1hZJCu5wu3c+dwUFgMjoAKxPjF4U07T7HSotJ1IancAbBZRsHIkc/MoKk5JyDweRzyOaI1OeoudegSVoWizi5Z9OTxLaQaJJPcT2wE9zd3CLGWVQHb5ckBVAbrkt6dAYvEniO/uPEv23U5JZzHKOS4DFAfuhgOOABkVi24ijuZIYLIm6K7QzyFuvU9vcehFdDp3hiXUVN3f6lZ20aIylpQApAHOe/ByOmc12uUYyVziUZzi0iheaJJcuJbWJ2tn6NLISCB2GTyQP1FQarotzezo5EWn2MCBFlu5ApPrx65zwPb3NWrW0uNLe23b5Irvc8MUO4NIAeGC9VU9ckDIHasnW7TV3mea6e4ff9wHOMew6Y9McVsqsGYSpTMy5hhtbho7a6W5XlS4jIH61NaGSOwLwowkR8lgc5U9j2PP9a0tI8M3l4yMlsyhzgbgefX9a6K48HXWkxCSdgMnIAHTA5o+sRTsUsLUa5raGVc6pplzoRtZ4Jra8Thkh+47D+Lb2OOuOvpxmovDtmGumCTgkgDaeW5xkYGRnByc1Q8T2t1Hev8AaCzkkDzD/EMZH6U7w5Y6jO7S2sUgWJWYuq52hRnI+hxnvgmumL57HPKPK7Gz4r1M2VoNAEHly6VNPaxywyhkkVidx4HPQcg85zXFxkmRQq5JOK2PFN7cX2otPdLEsu0Z8tAuSecnHGfes+0kEcEsckDMG6OOq/jUTSTLc20kaks9lNp8Vo9xJJIh4SMfKpPXnqT/AIVHDpD/AGkmBJZAMhgRyOKoWF39kmRok3ksNxb+npXsngi6+H66DLq0epXkWpJvaSB1OSNmcEAFWGRgc8ZrkrSlBaanXh6cKr1Z3nwg1C60vT4ZXsWkdY9gCDaTjkDOc5O0dTXrcDy36RZWRQibdxY78YGTjkNzxkgEc461wvwzNtq8aXiHbbtEJE+XBJPr9Oa9JtxbW445NeBOo+c+npx9xHLeNtN09PDkh1vW5NL0xJMTPBN5WU4Plg5yMgAEDk5NeSeHF8P65fX1tpt6NRsZgv2i1dSpiThMDPUY25OSQcV694x8DWXiWZrya18+6XPlfaJWaKIkdQh+XPvjNeb+EvAl/ovia7vpbq2AitpU32qKDgrghhgEg569iFr08uV5eZ5+YuMaT5jyP4dRy2t9cXKSNJbRS4jV/ughsqzep46V3N5cfbipnlyVORgd6qeE9Mt7J5NJuS3kRgPbyYwWQ+o/vA5+vGa7JbLTobQfZFRpT1MnXH0r67DxUYW6nwteXPK5yEuuTQzySRqQCu1QTlQPxrCfUHMpcuxJOTk962bmKPUElktGhnVJGiZoXyoKnpx+B/GsO5067jQzNE2z+9jihzfQlQS3NT+2pPs6qs0nGeAfWq39ov6t+dYT+b2yaTbP/db8qOdor2cTsZvHAvra2sbywzpdsrH7LHMyrKxOV38ZwOmB9abN4xlsbq8u7aKOK9vCkMcx+dLW3UACNBjHy+nQ154091NGIQzFB2UYqeys5ZOUUMo6qa8P2MY7H0ft2zqZ72z8q8kZYL6/vZdxuZ7dWIY5HB6Ac8/T2rUvtUkttMi8K2TRNZ4VbgluC4JPUfU/ia5+w0qWREhghlaWQ7V8sEnPpgVbu9Om0e7g0+V0k1e6UNHAW+S0GM+bL2wozhRnOOeOKznFbFKT36Gr8QfENxpvw/tvCdysZllJ/wBG2AFYlOd5I6ktkAHHRs1zt43hBPAdoqwahfeKZI1WSd32W9tGvypEq/xEAAknJJ4Ap3h3w7rHjjXpl0i0N20MRmd55FRIIE4Dys3A9fUsTjJNerfB34W2ziTX/E7xefbsfskMhzGqqeZX9VHYdO5paQiuZ6kJus3ZHlvh/wAINcRLdalG0MTLvjhOcsMZ+YdvpVfUbtLrUY9H0CKOWcusYkUfIhJ6AdDjuegrb+LfjS01XU59L8MXDPpMZaOS9C7TdEHGF7hM/ifp14vQ7lNOuEuZhskl/c7wTmCNsK7KB/FtyB9aahUnFyG61OHuU9u56hDNZaLoBsdNu7yCKTdNcTq+GmaOPzTIx78GPA/h3gdq47XYtSS11MS30zraW1rkdDlo9+CfZkp97debZavNMUJfSmkVSckedNvwAT1ChF46Yqnqbvc6t4jUlQ0lujKS/BARgABk+3t7jgVwwovncpbms6ilsQalCP7VubaCR5FntUkj3noTtI/mv5V215ZX+q+CrTWtHs7QanpcAZbq3j/ezF2YMHYnJCqo6AgcgYHB5Ga3uILbStXkVEV4NjPLIsat8qjIJPIzmu48FaH/AMJH4NFlb3MMh0i9lursw3CtsidVO75Sem1uO+OKWKvGKmtludOXRVWo6b6o858HRvrPimO1iimu5m/4+pZz8hboW6ZwMgZz2Fd74h8K6Lp93ayamsNleB2mbK4C/MMZVhhh1IIz07V6n8IvBGnWMOq+KWihkgmgSIkooIHBJC4/ukc9STXA/EP4m3VxqbXt5pOnysGMKorZfYpIwUbOM9eM9etcP1p16y5NjvhhlRg1M868Q29zd+IodfR5GsreVYRIFKs6E4L442ruO3J6g5+umLJ7/UljO+RN21mBB2qfXPvWzB488J6jYXFv5osvtUZSSGZcxscYGW7Yxnn0qLQ7mzFxFHcukxmOJ5I2GCQhYkY7ZrrcpWs1axhCNPmdnualrp9ysiFIFxbjerM2Q35VzviH7ddyBZ5GcdyeMetdZq3irTVgW1svIj2qjGZ3wWUrkDJ/zzXEax4q0v5m+2JLcTNtYRJuCe46ZoowlKRWIqwgrXOd8ewS3t7bLCm1XxGrsNvK8Yz09a1vhhYql3cXSRn7MqsgPmkZJwOV/iz6fr2rY+INjBrHw/0PUNOWdILa4MckjqEywUn8Sf51paCsMOkwCCHy1kQSnPUlgCee9fSYSC5kmfKYybim0efeNfClzDetdabZs1qw5jjBYxnuPXB61yMxubNHgAZVcYlV1xjn0PNfQUUJlXep+hrh/Gngtr29N1ZypG9wNu3GQ7dQc54zjH1rXEYa/vROahipN2keXpvktG8oIiDG4lhuYn0r0P4LDTGstdS/0ubUJUtd8YQ4WMYJZjgHgDBPt3FcjqPh3UrYvFJZsGhX95sXIrS8Latqfh2C8gtrWNku42ikYsUbawAOGBGM8fmetebUpycWenRmua99D3PRF1qLwrZa7oEKW8UtuFa2PG4qSCy+meuO/NZMvxG8WwyFHt0BHqxrU0n4seH9T0yx0K9tJNImWIRhpWXySyjj5gRtzjIyB/jZ1yLS7nRW/dI0xJXzVI4GP1zXj+wcZe8j3Y4lOK5ZHLXPxV8VXETp9pigiVcu4GAo75J4qf4fa9qZuL/VDM8/m2slshcEBvMXBbnrgcj3x6VS0/R9JNhFFdQicyXBkIbIVkT5VyPTduOOmVHoK29GuY1s4l8tJnj3KpVcBhuIU8eoAr38DgoxtOx87jsylNumT6VpgmkMksRLMApUfwgHOK3n07UA66foWmPqWpyIHXdhY4k5G92OAeh4GTx0o0y4giIcxqnOTycn64rcuvjPofgl4CdHub+4kQhSgCoAcryT3z9TXVjqlSnSbhozjwcIzqe9qjCs/ht4/wDB8bK2k6ZqenzFrm7hilPnruI3eWWVRkZHBOOtR+INOe8tlBtXgs3jBSN1wy8dCPUZ5966TxN+1dYC3RofC8jgqVcG6G5QSOQNvPTHXvWZceModesre+NobM3cIlSFgrMAeQD26EHr3rly6rVldSd0dONo04q9rM83utIhgciKJmY92FV/sD/88h+VdBqt+JXYKQc+nas37S3p+teukeSclBpDmMIOp68Vs6bpRimXbkKOo9a0YbZR8xq+mwruZ1TLBE+QncxzgcdOneuL2KW56yrNvQq6xqY0PSGls5FOozExwxryUGOWJ7dgB3z6dePimubXSNVkkcPd3pSKW4ZcuWYsWAPZdqkHHXIrqNVg864jeX+AEL9ajutPtpltLS3Ty0RfMmckMXZsZb24AAHtnqTWLwsU7sPrMpuyYvwt0eZ7eV7iaSKwu2VXi3bftLLkgN/sjJ4qx8UPGF7qEL+FtMndLNAI7yVG/wBYB0jHsO/5etWtR1iex0cafp0m13BAI5EYH8Q44Nc8umKEVEGWYZZu5NRTwylUc5GtbFckFTg/U5WCwEkgOzbDF90AVHd2bPJnGAOgrv4dIjjtsOUUdSzHAHqSewqlcXfhKN3hbXrJ2UkDbHIQcdcHbg/pXW404uz0OJSnJXRxqWU7xSRbpFWRAjA91yCPw46V0ng/wle63qqzZuJLdHjhlKsVMgJACZ7DAJJ7AHvjPS2Oj2d1tWyurW4DY2+VOrnnpkA8fj+NP1zxHqdveyeE/BEczWmkwvLeX8cRMc1yVbdlsYAAwFJPVc1w42UY0/3e52YGLnO89kcx+0Nod3Hqo1ddz20gHlxg5WCIcKoHRVAxgVznwd8Yy+D9WuZ7pZn0rUUFnfJC5V3XOVwfY/mDitPUvEGqSeEbb7cwlu5J3YvIMssZPB54GTx+Fc0baNiz2pEca7ZjEGwAQc/LXmwpt0XGZ6UqqVZThofbum6fB4b8M6hNfRyQ210GmuYpZxKYwp2kgjuVCt9eOK8zuv7E1ayM2m31qYmBO4xhTkdODzWx4W+IVv4s+G90t28LXTSGO5jTg7HjADfmCPzrzrwp4YuLS6mFiGubVixZC33BnjFfOKHs5tvRo+oot1IXetzmb/4dXOtahttxbxWwJJmVNqL7nOPyFdHonwy03RdMvp7m6lnkeMxxOGKYJ7DnkdOtd/pccaTRWsURmk28RL0Hua1fENpbweG5p3UoxiIVSOfb+VdkcTUnJRM5YKlFOSWp8l6vpV0dUmiljIVHIAJyCvb9K2NG8PwNA7tEclDtwRkHtyOa7jxVYBdVt98DC3aMBJCoGTgcE+uMH8axNT86CVYbWMqp79AK9dylF2ieH7GDTkzs/wCz7OHwB4e0jUWaRLm8mnuFHLFFQjP4kjn6VQv7y00+182WRFRRhQR+lXPEkiWFjYRyymT7PYqzOBxlssevQYwPwrxzxjrNxeylWIWNchQB1Fe/S/d01J72PmsRJVajitkb2t+PbiSbZpStFgY3fzrnNX13ULiMma8c8B0Un5c/Tt1PpWDCsv33Yqnt3rqPDOg2GokPfTSoxywATIUdsscAVlUqye5rSoptJIw7bxBqds5dbqYlh82WyG+orX0e/fU4fs1yqGJRuyFAIxn8+4Fad9L4JtAsMdk91KYxvkwUAOemDn06g1zl2NLuJ2lsJTp5ZwqqSdvvwOg/wrFzZ0uk4bHQ3XhqSXz7vSS1zC21kiwA3IyTgdh647VR0vXta8OpcRyxz3EcsSs0M7k7Dj7wz93sKt+GtefStWhs55reSKGfJkjOQRyOT1A4r1vUfDGifEnwtDqGn31tFraxHYqKQXWNuPlPAPJ69eMnjFYVJrqbRpOpFtbnJx+JtP8AEB+w6eJIXhtEh2SY5IA3tkZ43Fs8960Vlu2TzQm1cche3tXO+FtD1HTrXUDdWElnPJePGCyjOBj/AOKyOx+lacplRCmWPvmvaoO8EeBiNKjRfi1eWP7qD8smkm8Ia74vtyVSZdOt1eWNlA3PgDoWPXJUYAPQ8mstFc9q+mPhlaCz+EumTzPPO1wrukaRM/lruxtzjA5Bbr/FXHmU3GKa2OzL4xlUaZ8vXnw4hW1Li9mllL7WCy7gpGeDgYBzio7SbWLS+itJpTPbRwCNWfAKKFwACMZGQBjH416JLozaFFqVuyvOk9/NckLtAXe2SMH09e9cdqqYvJZcvzjhugx79KrCxSSsRipO7uU57uXf98moftD+p/OmSj5utNxXc2clzorZJZZAsbnb3z0FX9Ul+y2toi4b/S4+COT1zViG28sBFGM1Brts7WMUoOAl3Fz+dKa0Nacmti1MiT53rz61CsOzJXknqTWpbWcsxEaqWPsOa1rfwxqEunf2j9mdbTzPL80jjdjOPXPtWUpQStJmlOMm7ROMewDzmVufrWvpGmXl8ZFtrV5VjQvJtGdqjqT7V6IPCWk2eoGLzJ9QVrUSrJEBGEkIBw2ew5HauE+LPxMtvDt/PbaZFaJfzQhJkgGI41K452kgk9x09a4qmNS0grnbDAtLmmzK+LFva2nge3tbKWRtTvmP2gviOKKLIxlyQAWxyDzgV4zFo2l2+X1HXwyIfuWcO/f64ZiAOgHQ1HrGs3erXBu9UvZrjaCfnfgewHQD2FY7C7vjiCIiP1PC1zSbk7s1coJWijYj1PQIMhbC5k54Mtwc/koAq9Z+MdTtY5LfSNYvrCKVCrxGYtG2eoI+nc5rAt9HQMPtFwQT1CjrUp0i0HSSaPPqcZ/MU3FNWYlNrY3La6vtdLx3MjS3SlSqogw6jO5t2QBjqRjnrTZYJ7U7pGwfQjBrBjafTLuNre5I2HcjMP4v/rjt711mlwzavB9pATyxgScY2SH+HIGOT09iKhqxSdyTwzrMuh3qXVmSUZv38GeGU/8A1+f1r33wFrOnahaG4tJgLcwM8pzhhgcqfrwK+fZtOKzkKxQg4C7T+tLaX2qaHfG+tiHgK7JolfKMp6ng8V5mMwMa3vI9bA5hKj7stUe5y+O9EaSext7Fpi8LCb3zx1BHGO+a858S+ONfgeLTdPlvLmJUZY4p5Gf5RnGC2Sw54PNW9NtPDH9hLqKafc/bLiPc0kbuH69AQelclqd5oUTtDHqOsWzuOU8wnr2+bJx+NY4enBOyR3169Rx5ua1y/YeLbi+CjWJpZQABFHuysQAA+UdugrvtS0y2k0e3kun8sNCGLdABlssPwFeSJa2slsd11cs6/cDHgV12ta7cP4VvdPthJcjS9J8tnRST5rjYfqFDuSe2M9q9OnBSldni1Ksox5Tgb7xrNP4o1C4YyyaVdTELblsbI1AVCuehCgfXvU+o2Vo1lFfRzLNFJnYydDz0I7EdweR+Rri0GYxWlpN6LEmGRDJay8Sxg4P+8p7MOx/A5Br0ITurSPIqU1e63LMaefKNqhIlXP4+9WUmabagnkjt1OZCrcynPAHYd+afdQeXbJLbt5kMvKPjAJH8J9GGeR/MEGq9/L5VnHaIvzsPM6Y+YgD9BTepvRnyj5ra1mk2oyojyBLeHcfnJ6kk9B71UGhX0t0ltChOSQCDgD3z6VYsoJo5I72QRySkYjRlG1RwBkfjXQaJqc8UV48rjzzAxaaQ4cM2BgH0A5/D3rJo6nKEo67nJEWUNx5cvmuAyhiAAVYDkEjOa9J+D/iu08P63LcWqSyfuwEZiOAcH7ueue4/I5rh9X0q2d4X06T7RHtUlo0OFJ7Hpk5rP0sm31FQxAKthvn2AAN2P9azlBSVmZQlKm7o+ifH2mNrdi2s6RqlrbzovmkFNrkt2Zv4gTjqeMjkYrl/DN5b6jG9pdFI9Rtx++hY4Ix3qppd9qSWUWuaT+/RZDBqVpKRIdowMgZ5DA4JAGcZqzrVjpur27eO/DE63E1kubuylwsm1R8wJ4JIAODyWUdTjA6sNVlCKRjXoRq67M27W3tZHwk0DEdlcGvp7wXGP+FP6Lbxqf3cLIxZCBksTxnqMHr/AIV8mWEUOpW66hp6boZjkKWBKHupx0I/CvqbQ9TGifCnw3DfSRRQyWUQjLfeeRi5I54HHP508zadJW6s5svi415RfQ8U1PVoNV1bXrW3s5LdtPv3tpSzA73GMsMdB7GuN1q1fLqo713/AIgttJsNQ1O5tpo1F5cNNMxYYdzg7unWud0f7LrGvW1hBPGTcNsBznnBx+ORWmEaUUmRjV7zOIexlJ5FH9nNXutp8O1iZ3kjVz1BkBwPwB5q5/whUX92y/79D/GvR5V3PP52Yel+B9RuESScR2kT7T5kxwdrZw2OpXg844pniTTfD+keFJ7m51uzdo7+BZTG3mbBtkZSduWBJVgFwOlcxdST6qofU9YvL+MDG2W4IjA9BGMAD8KpX82nHw5PYWZj2/a4mdETb91Xxxge9eTKNWp8UkvQ9vmpQ1jE7ODx7p1ld2t74U8KX8s8CbfNuNsUchz94l8k5BxgKKzJdf8AGd5E6xy6dpUckhk2xxmZ8nvluM/QCub/AOEviW52jTMw5Of3+Gx2PTA7Vh3uta5dKL5Lia2gYlVEfyjI7cc1pHC073lqc7xdR6LQ1/F0c9pos+p67rOpalJCMxrNOQhfoo2joOfyrwbVrppbt5pGLSsxYn3Nd1471TVLjS4bK7vJpoWlD4kB4x0OcZ71xNlbo0zN80rk8HtmueuoqVkjpoylKGrE0jTHupDcXH+pHIU9/c+1bn2HMyieVYIwcKpbbkD1PYfQU7V78aFaJarh71lBcnkKvYD3rmkivdS8yeVysQ5Z2Pr2H5Vzpm0oqOh0Z8S6VZR/Zre1En951IXd+JyaqyeIrK4cj7OyA9ASHx/Ko9M8NNc2Ru0tXltwQHuZmEUQJzwD3+gzTpNB08ZLrMT/ANMInb+eP5VSmTZvoQXbQXMRWMiYDsCd34D/AAo8Na7d6C9ykUMFwJ49hSb7oIOQeo+YHpV+28KxBRKJp4Dt4SaRBIfouM88YFPbw+t2mNt2Cv3JXgG32JO7p+FU4qS1Ju4s5rWNY1W/maS7uXOf4VOF/Ks1ZZUfekjqfUNg1taxpF9aZMsJIjxll5BX+n41SuLWNohNb9APnHpTlEXMdn8PPiJeeH2WO8hW9tum1+SBWvrXjvTNa1ozz2NuYWGf9WBjjAA4z0ry6KJyzL0KjNdB4cubGZ/sV8qR+YNgl6YJ6Z9s9+1czwsG7nTDGVFFRvodTea7aTWcgt7VIJAcQlOOalill03RLK2tZPLvruY3AI6jYMKD9SzflXP3Ok32k62mmajA0DjDAEZDKeQynuD61cna8fxokGHJiRRbrjqF+8B+OTVQsnyoqUuaLlcb4x8L50w+JtLi2RZA1C0jGVgc4AkX0jY4yP4SQOhXHNW8IuLMOD8ye3avf/A1rGmqfaHjSWy1AYVWAMbg8Ojg8YIJBHpn0ryXxtY+HtJ8SSz+FLm5m0S5kIt0uExLAR96M8ncBnhupHUAg10qJxSZg6ZczafKAsYmty2ZIWOFOO49Mdj/AEyK6W00+01C3a7tZVljLBWJ4aPjJDDsf59qw5Y4zggZB6U7w8+o2+ooNLjaV5DteADPmL6EenfPbrxXRB8uhlLRXL13auH2oDtDZXB7VnT2d20uw7izgZGevFepzaCiRebJFtIwWVecHHIz3qvb6NJLP52z94WPTpWroX2MlXOVg+0Aw2VqjCzA2vgdcDr9ck1iXulSJeMtvEHEnDAc4zXqupxaf4WtIr/UbSeSO4Yp+4UZBxknBI46fnW/4Q8EJrqwalYRutpcRlh5qgHbjgEAkA/Q1CopuxpPENRuzxzw0L+31CNo53LIcFAxAck8Fj09OtdHqMV1pviCHXdFhCQXKH7RBg7XOP3qMDwcnnHQ57GvUo/hvaWVy0byQwoTuQSPtx71Hq+peDvDEM2i38r3c7uGRbdA43nAA3Zxzu557e1bKnCK1ZhGvKUrowfhBaR6ZqU9tdRK1pfYMbYxsJ4XOfXoeOoFfQPiJvM1Oewl0y3WwsbO0e1kaH5mcoxkAY9dvycDpn3r5o1Pxgt5vt9HhmsEXb5s0e1m8wHOVJ6DvWUPFOoeJdTNrqWq+Ib2Uu3+svThVAYFcD7qj/AV5+In7X3YrY7MP+7k5y3ZteEPFmrar431i21jUlkto5ZBCnlhRlXK4G0ew/8A11pzzrB4w0y7eZfssN0ksxZhhdrKQcnouc81znjDwz4T0sHTLNxNqP2IXc+66kdASNxDEAHPPTpnvWFpZ+0faEsNNiFvDbK87SSsT5ajoOhzyAKqlU5FYzqw9o7n0ndfEDw3LqN8kPiixyhgKhtR3LyQHAyNp6HOOmaf/wAJ14e/6G/Tf/AhP8K+Uzc6Va/Omk3PmhuHE244PXrjtTf7U0r/AJ5XP/fY/wAa6liX2OV4dHoE/iK8SCKW5sY55oCVikOVc7jnkggkgk4OQR+FW5Zr3Eixwi5tpGQsZjmUkZPXqCTkfSrA0Nru8t4I1DKGMjgf7PT9SK1JtP23NnEUXezENliCMAkEevSk4wi9DoUqko6mbYwW11q3lC2jtpbsCLyrgAJFuGM7wRngkjpz1BqbVPDeoadcpZS2VoA0KzbnlJUA8c4OAeMEGqfiRZ45dMMcSMbq68jMmVIAOMitC4027stUtGXG+TcxOd33cf40ubsxqHkcB8SoNy2sUZRiC5BVNu4cfn3/ACrj4x9hWBk4mb7m71PVj9B09/pXs/jLRWlsIFuI0RkmLRsq8Mz4GP0HtzXlcmkPdavK87mCBAfMlxnyx93p3PXArnrQbbkbwnayMWwsZdf1Se6ciGyhOZZnJ2xLnAGeufQDk+lbq6rpSXMNro+hi+CEKjXIL5OMHEa9+AeSfy4psFq+s3UWlWKx2emWpLMZH2qoOMyO3cnjPfsB0Fbtjf6ToEEg0eJ5mUGOW+lTa0rEcKi/wKOpP3sAZIrhk7ep1wV9WPvLfWoCl1r+pGzUquLSIYcJ2Gxcbevf8quRSa5OYIdE8LXkvn/NA0hLNKoODk8cepz6U3R9Pm0zTR4j8SalcWthdAlIQn768zhiF3YCjn7x4HGO1YeqeLtb8Wa/b+HvCkU1qt/cJBa2cTglmbAUMx5bscnIHJ4pocpo7fwn4P8AH/inxDHplhdaLFOF8y4ClZ1t0yRulKKQvIwAWyegFeuQfC/wLo9t9l8VX9xrd4q7mkjRLaP3ChQWIz3J59Ks6BoY+FXgefwho1752qXLiTUb3ADSSsozt77V6Ae5PUml8J+FrnUo0uNUupnMbZQ7sDP17/Xr79q86pmEpO1N6HsYbLE6ftanXoc9e/BXw5rUTyeH7u4tJACVgvkLoP8AZEiYZcAdw1eDfELwRc+ENXa01y2fT2Zv3bgb4Zk7lGGM+4xmvs20kks9q2MC2tux2+Y45Y9wgA+bvz7Vi/EW6+H/AIm0pvDviYJeqG4Cn95A/wDeVx9xh7E59DW9DMJpWnqZV8qjU/hrU+JHsYLeJFy8j8yPKu0qU/hxg5+oIB6cVh30LQXB2+vFen/FX4br4esX1nwpqkmp6RC+GWUBZ4EJxlgOHTOOQBjuO9cFE0Gpw+SpSC7P3U6K57Y9/Y/hXpQqRqK6PDrUJ0Zcszq/Dnj64k8O23hnWbCz1S1tpt8TXKt50abcbI3UhlA4PfIGMEcVpXXiTRdXih1Sx0x7PV7KZGt2Mm8EA4POB69COhJzxXmEkctvKysrAg4/WtKJp3ja+tkVmXiZM4YE/wAQPoe49frV8ie5Cm0mj6UfwjZ3ngp7yO+jisTbhb2OWfyBGMDLhs8Hjdn14wQcV81311DdWsllExlSC4JglxzIgyM47EjBrpLzxRd+KtEttCu72WK2t0Crbg/JK/8Afc92GBjsOfWuJmhn0vVHtZxteNsH0PoR+GD+NU5E2Oj8E6LeeIdSjsYZIoIuDLcTMRHEvq3rnsvUn8x9MeEvhVa6Lp6nTsXE0gG64kAzID+gHoBx9etfM2ga5NoN19siiS4ikG2UA7dw98cZB5GQa9e+HPxc06G5WKS/ltYmXaLe5Y+WvI5U8gH8q66Dja99TkxDm9loenXPhK1gvLSyvtQtknu2ZbeKRsGQgZO0eoHNc38XL7Rfh9bWlna2Uuoa5eqfsltGCwGTt3kgZ65wBkk+1ebeLvGXiG/8V2+qNq0tmm7fbohPl2asSvTGGJUKSR13Vo/Ee61CxOh+MZ2+yailu0EMB5kSfDfOM9huz2IJWtpTsrmChZpHmN34n1m5vBLeajdTmMFAkkn+rGeVA6Dkeles/AP4oXAvv+Ea8S6qI9PjhLW08qBijKPuZA3HKggDk54rwqdHEx3feY5Y+p71618K/C9z4o8NWupxxzOdFnMXkxMuJVyZN7DrkM/OOo21z05PnOmrb2djV8U63ZNrU2otczzec7svGMjlgvOMfSuGutTt7m+mupLeUqCPJBIJj/HHP5V6FrXgvVL/AE2eeOy2xwk5GS0h6ZIAHI/kc07w58KZNatfLnuLfT545PkMwBEwKk4GBkYIHX+8fQCtasJSOelNRRwFtC+m2hgRRO94A6u2AynuCc9vz61Y0XQ7rTb6GS9vTbeZIElEcuMrkHJ45HXj3r3i1+HfhHTl0+S/u2M8RG2LaBE8vRj2IBOOB6H1Ncp8RPAXitLi+1vSkuVtlVVtRatu3sWOMDJIwBk57msvYeRusR5lv4st8ObzQ9KuPD95DPqkkIinMdk0buMYO5mX5jx1ryfVrHWoNP8AsVgipblg7sbiNd8fo+COfb6d6sat4j8ealpkVvrvil760tw8aWtxq0SsrqPu7Sd2B3GOfwrIZbC4ihWe8KIFIkIuTJtcc84PTofwrGMFaxrKb3MgOwkKSK5lGQQmD/LrRs/6YXP/AH5qFZrdZyRJc8FtxGATn8au/boP+e9x+Y/xqlEnmPYPDnj+50y6bVL3T7QOswJmO4AHOcFcEHNadz448Ma1qN9fX9xZJcSxZT55EETkcFNoAB5PtWJ4v0LV7SO50a38Na1aQXyo6QXVoGkbbyMMBkck/dHI4NcDfeHdUiu7i0awuUaFS0yeSxaPA5yMcAHjJrmXLLU7nde7vY9x8N+D9M1DTdN1czw6jO+ogQ21vekTLgjORJkHP1HUV0N7Y6HJeb1uHs5opGgSO+GCoPXJHBHHUGvnfw/oniUm0udO0zUzFJN5UMiW7hZH/uqwHLew5rat5fH1j4jYWUGrQ38P7kx+WzMGI24YNnJOeh7muN06vtOZSO6NWHs7OB6hqugT6jql1ptvqVleC0xKJY5lCyx4BLJk5zkgevFefeOtECQBrZcSs4Mqkck55I9sA/jmqV3ovjyw1C5hl8O6vb38KGedVg2+XGMHdgAYHPXOPap9P0l7mz/tPUtVvoNRkt2l2GAEMqk4UNkdh1x1z9a9OM/c948qpTSldM5DUot6Q6Tp6MC2E2j70jk43N/IDtXoWheE/DfhnRE17xXIpWyjzb2qsAZCM56nlieOeAOOcHHHwCOxvBcxM7XcwKRfJgxgnaWXnlucD/69Tax4R+InxDBXw7oV7faZbZVrt3WOB5AMEK7kBtv3QFzjk9STXn4l3lbY78NZQva7OD+I/jXUfF+uzX12+yL7sMKk7IkH3VUew/XmvR/2RNCJ8V6l4yuYgY9DtD9nD/8APeXKj8l8w/iKk+Fn7OPi3W9ddPFCroWn27DzXaWORpPaMKxyfc8D36V7F4ovfDHhvwfbeH/C9qlrYRTlWbHzzvjDSMe5JHX0GBxXDjcTCnR5Kb1Z2Zdg518QnU2Oe8beKp7OyhvLkMZr6aRkkJzwuB+pzXQeAvFt3cWkJVy0B6DqP9r9K8v+PN5bSJo2nwMhjSxjc4/vMNxJ/Fq4PQvFOqaSslraTNNbyD5lZuR64NeXSw16fMtz6aviowqcr2sfQnxN+JdzLbvp9jGsYxs8wE5EY/hU9snqe4CjtXlEVwZHee4ZY95z14rbn+zavpNtf2hGLn5gP7h7g1T0bSxJrMsdzbNNHbIDsB4yScGuuhroc9RWtyrQv6VdpJLHbzt5sVwDGVeMhJAwwwOeuRXmmvfDG307WpLGXxVpelM0u2Jb5yCFwCGOwEjg9cV9GeHJLDULA6brNvHJZkZjwvMLDoy+nWuS8f8Ag7w3r13b3viG51pXtIjbwzae0O6RFyQW8z73foRXpUJckrI8jMKPtY3tqjyu58A6pMsvk3uk66tuMC60268zzRjujAPn3289PSuZs4LjQtaSeOD5o2/eQTLwy9GRlPYjgg+tehHwQLGxn8R+CfE8euaVZkC7iuIPs9zbZOP3qbmVkJwNwOORkDitK6g0rxBp/wDZ93K2leIQMxx3MZKXHHCo/XaegHIBPBx8tetD3lc+bmrOx454tsbbTvEI/s52+yzIssP+yG6r9Qcj8Kr+Ipxex2k7Em6to/s1yexZW+Vh/wABwPwrW8U6dc2RVLy3ljntJcSxyLg4J5H4H9Gq7Y6RFrMQS2O6a+jfbx0dVyD+JFZyVpFp3icppky48mX/AFbGlu4QkpQr8v8AT1qlIrRtzwQcH2rXs5luLbypD84Xj3qBHUfB/QrjxP4ni0EyTtaSAs4U7jGACSwB9gePcV638Yfhnq2p6hpo0u8llYhbRIJkwkKhGPmFgcjJXBJHUjmvNvg3JdWmsXFxbSTwSptVZYmwV+9/n869+0fxHeX182mayyPZCISC7ZC0ruSQQWTqBxjIPOa7IP3LHLNe+fMl/o0x8RQ+Gh5Uuppd/Zv3JLI7524BIGeeK+gvBPw91Lwv4SFtdSCyuAGur09oyRzznBAAHftXMeAfAp1T4v8AiLMs9nJpDtd2jvEFDh2/dsctxkNkfh0zWx4q8A+KYoLzVFu7m5mljKzGC4UvOhyDvJb7vQc5x6UU2oyuKcW1Ynl8ReE9OaW/l8WPfvbxq2y1X53UnGBuwAMEnBNcz4s+Kby3NtL4XuBpdlACzT3YRpXfPJC5IAK4xxXnGs6HqtvIYjptxA0ilpB5ZJSPuSccdR39PUVz9zZSybIjvfccYUYpupIiFKKOxvPFPiLxrqMt3FLJ5dthpHRhH8ucAKOnJIBwMitmTx2dKe2RdT1WMId5QXHmAMcerA446ZP1rgo1trHT1e9YPPEVWGOPoAeSW9x/WqVlaxXl6q3U5tLfDFpypOzAJzj+LnAwOpIGRmsnKbNeSKPfdU+NOl+I/Dr6dJ4ItPNiwwvI3toyxwBllcbiSSvOeAehrzmbU47mzmmPhdpOQCjBVCMwyoHy9T2Hse1Q/D34T+JvGEtoLCBGsZpcPedUjUAkMwGSvrz1xivo7w94F0HSrZ9I1xLW8sLFopYWDbmEiIAdxBBfcVzgjgDoAKqnGQpyPnm20i1vNLGpDw4whlB2vG28HGMjA+vU4GeCc1n/AGCy/wCgJJ+lfS2oXPh9bhtNhsEt7WMDyYYwVTdnO7P93nIPGSSMYqLztD/5/tO/N/8ACt1T7mLqWOas/FNzLr+l3MtwIzDjaTcg9Mc5xx0pdT8VX8vifxZcRahBEZrWWMubnHmAsMgHAzXBade3L39mkYlZRnGLnOOfpVi78RQpqevwq16hljZQyyeZ35B+Qk/XI+tedKlGLskerGs5RUmz0vQvEdz/AMIF4ZtYNXsIzHqu4g3O0rjncfQda5PVdZkk8fX7vqtu5N8GeXzG2nDZyPbiq3hnxfY2/g7Q9M/4SuS0eLVPMcOHXyFOPnBMRAHuCfpXMeINT2+PJ5odfFypu94nRlHmnOc7mAH54965qVNOpO/ZnU61qcDtvH+u30/jrWVfWrWQeS6mRJiFdNoO0HByT6V51NqDl4089G+TYoXJwMn296t/ETU2l8W39zFrKXUkwLGUzq+9uMjcoAP4cfWubtY45opJZ5ysSqAxjI3YJA4zxnBJ/CvRw/7ujfsjzcRepVsu56J8JvD2k6pr8/iHxG5bTbT99HDkr5irkKpI7E5JweinuRj2B/EV7qtosXlvBA20WWmwLsSOH+EyEdBwMIMdOh5ryH4d69Za5daho+kWapa232dNsnGQAwbccnoQB1P61754Mi0qO0W6i5IDEMWDFj/ePvx+XFfH4rE1PbNT2PtsHhqccMqkFdmp4f0ySOzJ1AgF8DAGMcA/d7d+Oa8p+N/g63g8Pandac0gjUrLHGh4VgWLe4BDE+1ejX93d6jcIVWSOEn5V/vc8/4knpTkuLNtOCXZTy5c/vHwEb6Z5Ye4GDThNSV2bcs07nxL4p1MauttdGd0kWJYXVj02jaP0AqPwhoGoeIdX/s/S4nuJAhklLPtjijXlpHY/KqAckkgCu5+NHwzj05LvW/DMm+0Q75rQAkxgnJKH0H909umaxv7YXQPgPaW2hyvBfazqDtq8yrhnjT/AFMW7+4Mlsdz64r1KMIyhZHi4upOFS8ila+I5vDF/wDZZLqC6tg+0+U+/GD98ein3wSMHFep+GvEGl6hfJqsF/CjSoY5wzcOv/1q+appCzbn+YnufvH8a9S+EfhW78ZxC1j1nTvD9np9s7zXd7N5cTPnOCepJ74zgAVNXDJK8dx4XMpR92S0O11fxhFBJNDp6GbkqMdP8f5V5t8RvFGo3SWdtb3jOzFmlSI85GAAfb6VUurBU1UwXviRJ7dHYb7ZHIlweAoAH3u2ccc16P468YeKbzQvDmnW3hTQnsIbXy7CNI7eVwiqF+fDFlOB/EB3NbUKVndnPjsbz6RMT4VXOu+GPDviPxrq8U8Fm9m2nwxTIVe5kI+Yrnk7AclscEgZyRXDJ8R/ETzI96bW/Rc/u7iBWH59fyNeox+DPiDrGjx3F9dac1kbfZLb3lz5wRFf5VAjVtqgFcDjtgcZrJ8R/AnVri3F5oE1qCo/e28wniAOcfI0kYBH1PB7813qTWx5UomJPr+n+OEWG4H2DUkjKpGW3JcLjtITncOwP0B7VV+HjzW3iDT7dWAX7WmMn1OD/OsnX/hr470CN573w5etBH96e2AuI1+rRlgOOecVpeANQiu9Ys5r58zxTea6j+LaCdx9+OffnvV3ctyNjL+JmkjS/GN/bRjbFI/nR8dm5/nmubtZBFIN3avT/jlFFO+mapGMMymN8enUfzrzF0G/NE42YJ3PQPh1fXQuJbazZFlmw+WG7IXPbv8AerpvEM+vw+U13q/2SCSTA8gFCOwHXrz615l4eu3sb2CdF3KMgLuxkkY/rXUarqNxq1tC8Gi3MP2bhpDEWUZ5AyAe/t1raMvdsYTXvnR/D69eTx9qF1Jr15FLsEQkkLFpADxu+YHgD1/CvoH4o2Pjz/hFNOvrWz8O/ZjFGoMc0glcYHJzGUzjn7x/Gvlzw3Drejanb3VzBqECu3BKSbSA3/ATj8R9a96+MHjnxBpPwxhaLxrp2rQDyoYLe3tIWYllzmRxO7jjPYdK55VHGSRtyJo5238T39xBeDxXo2jqsce2MtcAebz8ynBXGAM9s/XFZkOl+CZ9YubO80aXTbaQFo3gvBJESVB3KznJyB0BOOua8s1HxkNTsIodX0y1u3iYuHwUIDADAIPbaO/eul8CfEbRtOm0yw1PwvZ3WnrcL5k8iebPCnQkZ+VgA2cMD069K6lNM5pQcTBkfw7Jc3bWN9ckKzxwrJbFxMnRWGOhPPU11fw/1fwvc6r/AGJd+DmCxQFbi5a8dd2wglnBBC46kYOCAMd6991r4afBmznh1G202O9WRg0cNtcsY3booIX1Pbjr1rpvD+geG7GW81+78N2ekNGSRK0LEs+3YXy3U4AwPXPqTVJIhyZR0LwrpfgrQHg0AO6385mlZ14RGOQCewHzcmua+IPiPSxKLURw2WH3F0JKyMAAeQevPr0zUvxC8e/6FPb6Bb3E8CII5ZTFkdckFgCM557AeteBeNbvV9Z1FkZpJVlUefHD86wsf+Wa443H29h2NWS9T0e68QaVqTLDGIL4CPPnys0ZVQB8oLdSBxjnHAqj9r0n/nwvP/AkV5rrFpqGiFbO2j/017ctcxAszxFzkJkcAAbTxzk1g/Ztc/553/8A37ak6yjowVFy1Ogsru4SWGKPSzNIwbYEtFJY+mc+9Vbm8uLbUL+R9OngZwVYJbriMnPGM49vavR/DPwY117SK48UeINJ8PJErSvbST77lEU9WVSAMgZ4Yn2q1ZeHvhnYzbrqXX/FF8zEyKkpt7aT0H98Acd8/wAq82pjaalornqU8JOUddDk9G1wTeHbDS7+4142a3gMcMSIqYI5ZcYOc4I5xTB8P/GGr61cXWl+FdYnt1lJMtzb7RgepYgE454Jr1/T/FUmnQpa+FfDOkaHEowvl24llHvvbv8AhWXrt34n1lX/ALQ1m7lQn7nmkLu9Nq4H6VyRxcoycorc7fqsZRSbMOw+CmsaxeyS3esaDpckkYaOy3LJOuRwGjQ4U5wCOSPSvGfFcV7YXKaLNE6ztcbJrfHO9G2ge/OcfWvefC2kXFjq1rcwypbyW8qy+c38O1hnIHJ7VZ8UeHLaz/aZtvFohWewvLBb7S2zmOS6G2NiB6rndyOCwPao+uShF82xSwMak047i+FfAEvgD4NyW+o7LbxPq8v265hY4khjAIjjbvkBiSOzMR2rJ+HXjIBVsllZLyFyHiduXU9MepHOa2fjXZa+1wmvI8tyZY8zIOVX1wf8e4rwLxNfypdJqlijwyOxZii4KyDv9D19OteJyPFzcu59PFrB0FHtufU/irxtpWmaK5lWSS52bFi6Bj2B/wBkYyR3JAPGa8c1XxZrOo3wu5793cLsUZ+4Pb0rl18SzeJtJjadsX8LYmjH8Q4G8fXuOxFQPJ5C5z1rpo0HTVpGNXEJq9Pqd9oPiGSCNkuJi7OPm3c5rlfHVq2jx/2rpmn291o103+m2EyExxt2dcEFQSexGD04NO0K3utSbekzW1uhyzYyzDvius02yvba3kiugupaNfKUkDDLRA9ciuuEXT1OaratGzPJP+Er8KWV8LrSfB8EV0E8pvPmkniIYYb5HYjucdfwqO81XWvES+Qyw2Okom3ZHCixhgACyqoHzHAyepwCTXefDj4N2uqfE650W8mWa3iUz28bOEV4cA+ZIwyQo6YAOT7Zr2rxrYeCvAekC71CGOVVT7NbQ27n/TJgwLkKwbai7Vyxz97bgkAV0uomtDxHTcZWZ89Q6Heahp1jY/bI4tHsIi4cW7xtI0hBYu5QMckd+MYA4HOvp0cXguzj/tJ5FjnUhbfCNK2cfMocMVPGMhW9etdd9l8SeONSN5dSyabZo48uK3TynCHqyA5KjH8WS555GMDo5fCWmeGvDmpawdKW9FnaNJKJOGuMLkkscknHX1/Gp9tbYfsFLcwdJ+IGvRFRpPgto7GFVMfmQtIq7ejYVogSMfebJ963k+LvxGXd9r8LhdoUArDJ8uTgf8tvyyDzXZaHZaj/AGzHpEtnbGxNrLufYN64dfs+GGCxdN7FcZG3PAIz1raTAbcrJEgx93K557U3iJCWHieNX3xe0ie6EXiLT7y2nGFW4gQLLCxz1Yojeh4Y9PQ4pNQ0nwtrd6usi/gv2Y8zfZxHd24YEZd1Cl0zjmRTnIwcjNdloPh6w8Q6dqjarplss8OqXNvcpGmFdo3KoxzyTsCZz14rhvE3wmutGuP7V8K3MkMqbpFtyDtJJ4ChTleOMqewz3rSnimtyJYVS2PP/jDoUyeFme3D3EVpKDKfL2vEOgLDn5TwQwypBHIPFeMSrg19Bx6rLNqhg1KOWw1S0iME25xvdev+6yse+MEEggZzXnnjzw1AU/tXSYDbllMtzZgfKvJDSR8n5eDleq9uOnd7RVFdHFKDg9TibUuixyp/A39P/rV6XpqC+0u2vwt3OohZ5BDKGVCvGSpIz3PH8q82hVjFIBz0/n/9et3w/o+o6paSQWekX90c5MlvG2Av+8OMfWmpqKvJmUqcpv3T0Pw1400zQL+1hvfEt/aGMrIiG23BCT0JBbHrwrH2Pel8VT4g8ZalF4gvrjSdUtmRliFpPbK4yild5iRCW/2WUHt34wtI+FXibUrkrJPY23lnA82QlmBP+yCOPcivQ/C3wHja4NzrOuNc264ESWw8p2OPXJx2NcNbHUIu97ndSwVeSStY8x0fW/FHhGzeKXwlpF1bSxGOVrjTEdymRu/ep8y8cZzkAmr83jmDWSwh8IWyzoB5At0aZwB2IwMj3PPAr2if4W+Fo0huIxPBbxgCWCS5JSXDH75cnH4EHrV4SWOntEmm2cbrbgBo7aPaij0zwp9gD61zTzaK/hq50xymUvjdjzTwnFqtpEb06Lf6U6xZ3yo6RI2MgAPlSc4+7j6Zro/Bl/4v8LXH9q3vjW31DS2fzJ9NS+ZnkaTn5IgGUEck5wp5B611N8b/AFFBbR20UML4Ks+XP07AH8xXn914fvJNVOmTlpPLZSXDYXZ9Bx045BqFm9WW1jX+yaK3udB8Q/Glv4jBkt9Ht7GZHRzJNO8u7b0BiBCD3GCKwJfiJcx6OLdfDOno6xqourRDEWx/EY+Rk+2OcVsP4Ti+zPES725yx5wAO+MHiqf2DLtEYdg2Hyk7le5z0z0/CsVjKzd3I1eCoraJR8I+JPCWkf8AE4vrPWdQvogAlr5UccOc9WKuSxA6A8D0zXU/8L50v/oR3/7+LWFp9hb2161wpR03cB0GwE+x4Pp+VaX2mx/59bL/AL5/+xrOXvu8m/vNILlVoozv7PLKZPvueu7kmui8L+HYpCouG8lmOQWQgY9jWxp9jaRRbiqqh7be/brXVafeI7pGYImMa/3cit7kKJz/AI4t7Tw3oUOrwXWmWkguY45bi9kPlopyWJVQSxbG3C9N2e1bMEWm6nYW91ZzR3EewPvtgQrEjgjcAcHnGQDxVH4taJaa34atLm4BYWN0rGFGxG6sQDuHfBAx710XhLR9FtPCsGqaVDbQl8W90YYQu6SPON2AMkBsfliqUfduT1Zzd5YOWx5Sp+NZ/jttRh8CQ6lp1uHvdCug6OG2tDbScSEZ64O047de1djd26FvMZ3IPTAq7pVrauklpPErQ3cbW8/Ocowwc/nWNVKUbM2ozcJpozvBVza6vokUOoTJcXMw3lWO5jnrkV578a/hJZwW1xq2mzwwxqMz26dMeuO/vUfhPUJfDcV4LgylLB5beZyNsuI2KjGfuluOeuMkVl6t8TRq8NxFNGsdm0bIkCfLgsMbjjrjHHvya8yjCdOfunu1Vz2l0aPnW/N9oOqCSOTEsTZikU8Een5cEGus0rUbbX4EaPbBMPvxE9/b2ParPiLSI7+BpoejDOCOK84DXmk6irjMU8TZU9iP8DX0MIqrG73PnKjlh6n909h0fz0sxtJHlMUdRxtIrq9I1jyGCqw2OOVPSvMdE8Z2ci7r5GhmCbWA5V8d/rVfUPFL3bGDS4zLN2OCAvvz1rJxnezO76zRjC6Z7x8MvFuk2PjvU/Eeo3MMcFjo0kM0e0lpAHU7V/2iCFHu1TDTJ/HGqz+OfFG4pdfLpOngFUSEZAYYxgA5x65zwSTXjPhfT55LiOzlljie7k33heTgqhwAT/tOe3qMdBX0PpGq2EEAS6uo/Mt0EYiiPmGFUj3bAqjPC/MRgdc96J3hGyPMjN1ZOTMXUr3V9Fs9eAmjj/siwsLi3dfnfy5ZnSTczZySEI3fjXrt/odnqulXem3MLtZXcTQ3Cq5BdCMEA9uD1FVtD0nRr5/7aFvbXpvbeNPOb94ksQO5BtPykAkkcdWJqh8WPGEfgLwvHdwIk11cTLFbwuRg4wWJ9goP4kVzSlZHVQoSrTUI7s1tJ8KaFp2qnWLPS4v7U2bDeOzSTFdoXGWJI4ABxit9lziPu3SvK/DOneJfiRYLrut+I7rSdLmOItM0stEwA7SSEZJ+nHPB7V09l8L/AAVacppkzyf89ZLyZpPz3dalTbOqphaNFuM5arsjo7extbDzzZ2kMLTyma42DBkkI+Zm9ScDk1xvxejgh0JpptabTZbhHtbbCsQsz4ImGzLZjCEgAHOSK6qw0VdLKDTby6SIBf3M8hmTj/eO7p6H8KtyXKRy4Vcz4zsRt36+n1/KnGpZnJUpx+weWfET4fafrmgJf6ev2aY/6T9oEe2bcVyGIxnnjKkZOMY7V4dbyXVrPIl7F5F9ZsSkUi/LIrDDfLwcEY59OCDivqzxJfQWlm9xfXJRVBLwxje59AAOteG/Fy1hurWHxfp9uYJLa6ktJIp3CO7KxDqACQwBUkYPIzjvXTQrOMjnq0lKOp5wnhfR4NUtdSjjmltpWEjw7w0aODkoQRzg9s8jjkDn1LWdWtUDXcVx816o82NCNwBAIAUc4BGMYxgmuEs7Y3EKzqwkt9QuSJEBxslKhl79/nHpwa6/SoIZ9Gt7eGKJXRslcc1hmCble5rgXFdDTsXuvKjSwsi8hOC7HavTuBk8Z7gV2mlw6s0FnY3tybdpGO37PHjaQCeW5PIHByvPHXFZWLrTdKa90+2SeeMqfs+w4CnGSAOTjPT6/Suhsx4l1JW+zwQWFuVyqyPiXBTp8uSGVsHgjOMe9eS1c9KUrdB9zoml6Ygnv5EZyfMjaUjeeOxJ3Hv0Pes251W1b95o+nf2i8m4GRSMAhgMZ5PQk8jopxmrKaJocGqLHq8n9o6hIHkBuCdrMANxAJOODkgkjI4GAALV3erFcLY6XbRTzFSGAbYi7eOoB6Ac+nHUnFaKHkZyqWKVjb6gbaQ6nbWsU5bMRgYH93/CD6H2yevWvLrxJ4/ElzqECLbm7+d0EQAODtIJI68+ue9d34gfW7TyriTUGSSXIKxqRHGR0AHIOfcdqwrzStOv/ESwrb3LXTodiO5CqSQXz2GGBbn+8PavQwtOEE3LqcGLrVJNKGg6e/tLVtn223nRDyB1JB9gc8j0561Uv7rTL4K9vcxrOjho4nDIA2enIGetbCaHcW2LeKyAZVXgsADz2OSCR1IzkYqhqdpDBdLpt21p9pZC/lmQEgduDjk9sdcHGacKNC9lIXt63WJELO0uVE1p5LRqoVjnILY6EDg9eh79qrf2DL/z83H/AH//APrVe8L+HdcuNdOn6fZC3DKrTrOu1UHJG7jIxnPHr1r0D/hW0H/Q02f/AI7UzpuLtF6FQrKSvJanBRpL3YkEgEGtGC+tbPLXF9BCSQMSSBP5mvDvFXinxDeA2clzPaqUAZYh5YPcE+/4jtWCtpNJEWGoWqSs2Fd5dzFiASSRnHX8Peu5UUznliLbH0B448Z+G4PDV3b/ANr2cszRE/JKDypBHTJ6is3SfjRHZaPd2T6bNdadbwpNDJbooYSgMJPMUtyP9WQQOMHNeKaRoOva1dnRNNlt765upM8TrucdTnOCeAT0zxWva6R/YmuTafJHcQXtqBFcw6eWuDLnkqONucYBA47etaezSVjP2rbuev6d8bdEk0uGaXTbp5j95FdMA5PdivRQCcDrn2zvaR8R/Dl7p6Xs19HY3Em7dayHdKu08cLnIPUEVxngnwv4P1Bn1XxD4c1WxYRJst3iC/aemWCocjBHoPXJ5qOP4XWt9eTT6bYX81qJC8MV3KwIQj7gwAfxz2696zlTj1LjVkth37QWq/bdK0zxLpMshsNRD216AhXFxH90njgspOM9QteP+ck86mNAiqMYFe+eNfDHi7Uvg9eeH4NKtroxtBLaATqJFMRYuWJOXJX5QcknOK+c9Ev7Vp8SHDA4I7iub2XLflPTp13OPvM7TR/LWErKofeMHNc74v0a2mRptgIweMc1bN0V/wBXJ8v0rK1rU2MiW27JHL+gHpVwbvdCqcsoWZxMduFugspdSpwMD+ftjNerfCDwYdWvDfTxExWW2SUrxgkgAA9+vI/DvXNeFv7Jvft0V5beZd+VI9qYjhi7NGMNngqEWRh05PXtX174D8O2ug/D620tkitrtbwXmobhhgAwaNcehKqCfTcc9K2lVaPLVKJ5B4V0CO98c60kwhkW1cWqxuudwQkMBnqflzmur0bwpqa/EK61iK3MNus5YCQhRMklosbsMc5DoOo5BOCT10NH05dH+I2vWyphWumkI9cs3+FdHceLNG068a3uDK/2W6t7W5kVRtgefAiB7kHK5OONw96wlOTkdFOMeU6HwPo/9g+HdK0YSvIun2kUBkxgOyqAW9unHtWvPpGlXuoW+o32nW91cW6bbd5k3eUCckrngEnHIGeOtQJdtHNtAyj/AHBtBwB1/mK0LZ8xDtWD1dzdSlD4S4HVcZIH1NcX/wALU8Cfabm3OvQrJbjOHjdRMvQmMkASDPGQSPwrp9St1vtPntd5AljZCy9VyMZFfOPhz9mq8j1u5/t3XmewjVhZmIkybic5IPAAHUU4pPchb+9qeoXPxS0m9kKWM8aIOMmUbiPfblvwA/Gp7bXo7iIbJL6RD1S0tGjB+rNgmuJtPh3r3hhwlveST2qdJIrmWE49CQSAfqoHvXRWMk9qqLJq+r6ef711GksZ+kgBX8yKdoo1qTk1a1vQ2Gmv0juDo/h9I7qSI+VcXp3AN0BKg8jnsRWJovh520vXptQitYhe3UkyW6jMMClFVgg4+8QzEjHJPHXO1b/2+9zC8Gq2t3GVIc+UDn8VP1qhp2tXlzrmt6I0MTGyaMzMh2j94rEBfXG05Prx2NGyuY9bHz7fRPo0kXkMrTWt15bxPna6q+Fz1ycHdkdDnpzXZ6JcxR3032nNvJHLwHH+RWX8QrtYtWupxaJL5d0D+8XG7/RznI9/50nhK8m1WS01DUSjSXMK528ZC/LnHbp+PXvW2IjzUUzLDvkqtHqWkavDJJuEHnEMuWU7e3v1/Cuvt703SOgVYuOQnGPr615/YzW0ZdEz5hHyJGMrxyOcYHr1Fat3r13oUC309tCNOTMd1MBvmRmwVKjIBBJCnqQTnpmvDlCx7dKDqPliWvFZtjqwivUWKFIUAdyQOTjIJ46kDt+lVvCF9Y3T3d3bkM1vGqwsp3KqknOGHDEkY+gHrVaZL2+sHvdQuLad7m2LIsZDRgKeF4yHwGHzdM56cV2Npo1mdOht7OKOJUIctEuN5I5yM/MDznOetd05WoKKOD2EliG5MdYI12jXaKFJyqkgjcPUZ7ZHFRW1nvVjcRkOWJBCc46Dk9eB/wDWrYEEVvaFYIjGqAKiKvygngYH1OazfFviSw8M6K2oanIlvbIRGgQ/PIewRepyOw+vA5rjhCU3ZHROaSuzMvo1sI2kkuBKB94ykYA/TAr588d3K+J/G+oSeHtSi+zkRBrh0zB0VdpYgqBkHBOASevNaXjrxPqPi9ZbvUJm0Lw2vMce8iS4HH3j3zgHA+Ue/U+TeIfEe6N7HTF8qzUfdViDLyeXbvx24617eGy3lV6m55VfMFL3YHt2n/Fu6ttOu/BN1fSK32PydO1EvukMked0MhbB2HnaTyMAdDgee/8ACbeLv+et/wD9+zXnNrqMS39lcSb7m7DA7i3CkNgAevQZr6m/4T3QP+nT/vwP/iqmtam0rF0o+0V7nBf2L4huZooLl7e0gRNpW6EQbGMYIPB4Pcemc1LpfhTQtE1qPUoNUtJXgj+ZbmQSK8nPzbVAA46KcjjvVzS/h78Q9Qi3w+Hrm2jJyrC3jgb85Du/HFbb/CHUbCKS88SeJtN04RgMWmvyzgHjoqgdcgD2rolUiupgoS7Gdp0ejadrA1Ow1PRdPuHJLPB+63E/7QGVB9B2qey12SK+dIvGcEEZud6i0Ri3UZOdgPJzz35qe38P/DWyhN9qHi291BF4Y2di5Qn/AHnOD9a1dNf4apros7Hw/rNy8Sqoea4WJASCVOFBznB5OTmk6vZFqnJmxceLdbi08Wemzy+bbxmQ3tw/mtKuT1AVQBjkE9PQ4rj/ABD8QfFxURHVp7RAxLJFGHeQDnJGOnXoADXapHpX2ndb+C9J8odJLjfM59suela1nqWtQsyxR2djEwAQW1qkfYZGRWLq67Gqo+Z4to/iPx1FqVp4ge28RXOl2comZ3gdYWjz6AYIIJAxnrXlfx48OL4V+JV7FZApY3oF9Z4GMJIScfgcj8q+y7Ga81O6ey1W4kltrqMwuHbIUEEAgdAea+evif4Q8Qap4NudT1if7RL4QupbJx5Pz3ULOAsgbjgAjjGMZI56ujiF7TVCrUHGCs9TxK0125WPypWYjGNw5P41ueDtNHiLxDb6aLhnSXfJKyj5lijRnkIB6sEU4HriufuLY5KrGI/auz8Labd+FNH0nxs2mT6hc3k8v2BY9+2NYWCyM+0gncWCgE4wSSDkV2OMd0ciqT2bNjwgdOs4INbXSY9NF1fPpNpFLvkaQOm5pCT/ABqHRd2AMPjbnmvpA67p9n8P7fS31VJLlY5Lm/crmdycOeMjHylVHsVIxivmPXLuaP422dt4k1FtRhsr+NrsOcJE7kSToACAMSM6nGOldnqEvka7NrNxPO2m2rmKKS3ZXEwRwyq6vnCEbOcEdOp4rlqq0kbQl7rPSdT199W1HT76C9OnSXhZL0pGJC8keHCjI7kyjIGcKMVry+FNL1OU3ctsyLM1pJcXRuWMlyYG3IGThcghfn67SwwMCvLLTUhq07TWUiwtc+XdW6M42xXCkhVJxwHAI/4H2r0/wfq1rdaZEzPPL5uMh/vBs/MpA6EEYIwOnfBrOsnH3ka0HzaHpVsFvIVZQML83A6n1rRhYOuRmvJfHXiPVrOa4ksPPk0y309J7iSwn23FgfNJM+wkCUFFYbM5+Q8EE16iL0GFJ4V3RSAMu0c4Izn8qwcbamt7lvAX5i4QDqzHHHfJrlNf8b21td21lo9sdUvGuQstuzGJjCCwkkUsPmC7STjtmtfxRE1/4b1PToSBLdWc0SH0YxsB/OvmxNdn1kDQtTWVXikQQ6osWZ7GFA25d3BABKg5zgZ46VrSgpbmdSTie2WXxL0i6eC9uIDbaXe3TWtrM8nz5GcsyEfczt+YEjDeoIrsrjTLd9xizDv+8AAVb6r0r5jS1uPF2ox6RDq9qum6LGIRe3cyrJFbKQAWXgnBYDKjHI56k/UNunkxKkf7xAgVX3Z3cDFRWjyvQqlNy3OW1XRLGB/NCvYMxJ861bA/FelcXb+F9R0O/wBU1Y+ILm907ULWO3E5P75GVnO/5QFOS5HIJ6+tdymsXX/CZzaPq8trb2dwZIdPh+xyg3DIoZ8zMdhYDcQqjkZOTjFJ4ytdliLS3LRLL8wYEBRjoDn15/L6VjzS2NbRfQ+fviM4TSY0LvdTCW5kkmdQjTBI44gxAGOWc5wAOtYfhKGZHtoZAEMUYCn+Lklj/OmfFa4Oo+LItMtmEdvpypaFd2Gdxy/0yzDJ9c9ccSaRch7y7dnzHCdqHjG1AEAGOv3Oveu+fwKJxRfv8x69oRjPlPKVAYbSSfT9K25VSS6ivE8qc2cnyWbtsDTEACXvkAHjjqSewrg9Faa8ktkWFJHmZVgTBIjQY3McDA45z9K9D0jSJ7e38gLbwJCoVXA3Flx1HPH4n/GuGVGC+NnZSxNWPvUyr4d0B5ZHMTJawxys0ixYMfzMGKKp6ZJBz0GAKzviN/wm+q6xD4T8O3N5psFyTMdYEAeFYgj5RyMYO7YoxzjnFdtpYjjgjgjedUA5Mo5diSfbkkk9K8z+Kut3N/fRaDoGp3E1wFdJjBJtWOU8Bty9SBngdD3HSooxlUqJRWhrWqJQ5qj1Zyngn4h6p4V8WR+DPGOq/Ms/ltM5aWNJMFVLc5C99y4IB5Hp1/xP0C10C0Txj421SDV9QVH+z6YLn9wqk/KUJ5I5Bx/EMHPFchHoPhbw9pN9ovxD0+BfFscBudLu1m3/AGlRjCzRjlXXOecBxyMEVxh8et4o8OxeH/F1nJez6TJ59ldRthpI8HfC3+yeCGHQ7vWvRjT9nK9tTz3KNSNr6HGeJvEep+I7t5725xDGdqbuEQdgF4HT0rHsLa91a5Wy020mlMp6gEl/c47e3Suj8L+E9W8ZapttbRbSyMh+VuEjBJP1JxX0B4H+HEOkWo2ywxzkYE0UeZRkEE5bIzzwMED0oxGNjB+YqODdR6Hidh8OdbstLj1ua3iAhdSyxvuZMHqRjHXHr1rr/wDhLvEf/PfSv++F/wDia9m8PeB7eyhvLe81K+v4ZWO1ZmVQM9flUAHoBnHUGpf+EDtP+e3/AJCFeTUxfNLU9yhhaMI2Z0HjTU5PDkSz3kz3CvcbPLeYBsHOSAeuOOB615J4xabxDrq6pPZfZ7WTbHsB+8o6Enuefaup15xr3hvw14u1qVftNza+RcwBvlSdMg49z3rnfHF5dX2mW0NjJstoQC8KMAfm4J3Y6cAfhXo0V7p5c5HJarNaLIsdoouHe0MVxEOApDZznoMf1qDTDcvqdpdTvINxVkVfujZ0BPfpj0rWSxs7HTn1B7a7nghLiaK2TczAkDODgcZznsAa6rQtGbXfDkN3pljc2PkO+xrgpuQEcHI+U85IHGehFb7mLfU6aO6SCBJNjES8xkZ4yBzzXmPhqw1W18bQ23iTXjJewSrcLOsrq1yGYDaBuC7DjGMHrgGq3gfxNFb6jqUOveI7m8mt3aNHuZXaFyjHlRkjJAxnjrXC6l4jufEmtLrt4IxKR5aqvCwoP4FBPqScnqSaSp8w3XjZWPqiWcgKVUhsZBHavB/2mL251tNL8VaPql9FpM8j6ZqEBZkj+0xchmUcNuBI5H8FHw58dT2XjI2F5qMjWU6lB58hdEbBKEZ6DOQcdjWgLm68WeFfFehPpc19PfgXcMVsBu+1IRgqhIJ4BJ2/MQD1qFTcJcz6DlWU42XU8estMu9Rv7TRbC2F5f3cixW0UZ5kdjhRn/OK9MTUNN8JaR4hi0y+y1npTaba2se+Rzeuyi5uXP3QqHgMvALR4yQTXM/Dy91DwtFF49tNOZItLvEtY3CAj7SysQrDGcBQc9xwOKZ44fRLL4daJc2ujR6ZqPiNJbi5lDuT5UVxKiEBicCTKk9iYwa6k+Y5HoebTzh5WnZi00j7yzHJZs8kn616da+IrB/DmkS6ZDHHdSQvZ6jDJIdj5fiUHqpxxx0Kg9OK81vobVYl8ttwK5zjrVjQL6aC/aGB1iEyGPEnKsD1B9M4HNOcE1cUKnK7Ho2katpVrNqVhLDqL3U8pW4jjlURBELEkDB+4M8D14I6D0DwNrNpq09/Fplwp1qFS6q4KpfADiRACcSgAbgMlgCwB5B8T0maLzLl7mwKzsrLGS33Xx9zGMHcCRnryO4ybmiaxbHUHjtdGjtpUYzB4LmUSx4HVGycFcAgkcBTk0nFSjysrncXdH0rokthfW8IkWC+v5rURXE6ApDOmWbayg4ZclsA5Iz6E57/AEvVI5IljnkjVwQpXdyPcV80+DfG3nxebfyNpt3PKEa6aE/Zrxs5zKi8o5wMyRghsfOvU16bpniW2s1ibU2SF7ptsLsytC64HzRzAlZOR655AIGK4atCUdTtp1oyR6Bol34kOutDqP8AZMFpGrSxwws73BXftid2bCrnDHCg8r14ql478KSeIYZks/sHkuonlR0KO1yh/dsJAD8h5DAg9ARzk1ieGL+3PiTWtelurmZLtobKOB1IWMQqwyD33NI5z09O9dC3iS3jnSKFGBMe/GV69168Vz+0lHY29mpKxyvgv4ZtZt/xUIsriLbKr2u1XHzsHJ3LjC7hnb6jPFepPcxwhYgmwKMDB49sDtxiuM1/XdVtrKWe2ntIIYFM08jZby0CMcke3Ujrgcc8V0FjHqTtKHeGeE4IkK7VOT0BzjPA9+ehpOcpBGMYKyKt5oyXmoR3UuoXEksE81zYCYBxBO8RQYGcsgBbapI6nknGMfxjq7ReG2TVIbcayPllERZoAyfMT8wG7aNpIxwcJkk120ilfMs40uXvJm3rGpHmKoUYK8fu14JLt0ydoJIrwr4zX41c3PhqwcfbGxAcMBH5SksdnORjbu5OW3ZPJwLhCWjkS3fY8p1CexuNaOpqjzx2lsFUOM75iBncf4iS5JP17CpfB2+6lNrHE42uu44+8vU59MmsXXp/LihsrAxmKKQqWVs7m4BYnHboPfp0r0P4daSYtOQyAi4uSAGVckDPofTOfwrvTjbnZwSvzciO98B2d214t4+21SImOJQcmRc9fbn8Tj06+kQiGKDzriVI4lBLu5AVQB1J/wAaw9Jtora3jgVWZQoACryAO/FRvHoswa71/URHZWkuG0tH/wBId8AgOnXPPOeBkDrmuBUvrE25OyO2L9lD3NzE1zVtW8U3o03RFl0zRwp+03znY0i4OducbVPOe5HpXD674s0fw5p8+jeCI4rmdQVn1ORSc56iIH/0I8eg71B8T/GdxqCPE94+m6IsjMlp5m1MA4UHA+Y8DA59evNeN3usXep3P2HRbab97lAygNI+T2AyRz3HP0zivShGnSVobHFUbm7ss+JLvbc/a72Z7vVRKJ8O+9ic5JcnPXuOpB9OawILnUTr41G6iUmZvl3DCKv90D+7g9K9h8DfALX7+ziv9agubOfIZYioHHoR/jXsEfwYsr+0tbfUtMt3FuwKvKT2/wBiIgYGDxuINctTGQTsjpp4VtXbsYHwo+zXmjRmw0yazt4VQbpHWRnfaRIcqAPvdCRnBweldpPq+mWjeQ0wknA4ihTzG+nHv6mtfTvAOj6ZYLZCd2t0z+4hxBFyf7sYH6kn1NXYbbS7AFNOs4bfd94xRjP5mvGqPmm2exStGJyUV14hvnEWn6V5EYXaZbl2zn2VcYP1PWovsHjf/n4j/wC+Y/8A4qunv7/DMRuzjAYkD/PFZP8AbNz/AHof0qLmvMeKfs86pP4g+H/iXwjqMjNeafP/AGratI2X+biUc+mM/wDA6s+EPENi1xcWur6lviRjDEzwCFZMchsqDwxA+968da81+GPj54fiT4fuNVt4EsvtQhuvLBXKSfJuJzn5Swbr2rrPiH4ei0L4jahpBZjbROZYRtI2o+WjbPRsE4wPSvoVB82vU8Gq7K5q/Ejxu2leG7PT9JSFJNXila4JUkxKeCFB6ZyeT6V5i3jHXbXw/JoUGp3H2OZcPHuyNuR0bqPwNX/ifFdLqkF3ON6/YosHGV3NywBHU5OfxrloYXk/55p5+VGflA7jt7V104RUTgqVJNl+7W5j0wbonSKTGx2GAeeRTNG+yiF0uXmCbzgREDnscn/CnTL/AKKYQ4/2QTzn6fWlktXtbeO4lt7lYZQGSR48ByAN209wDVykrEK5qPPaykRNZGFDLG0dx5hLggNkE8ZVgfzAr0Kw1O58P6vp+o6euwosVyjNGFMowCeRzg8iuA8Gr/aeu6fp8Tx273FykUctxGGVSxwCUPBr6M1HwP4a0640ifxLrIt9OgaOAs0G1ZCOdh28KCSTgDgGuefY6Kfw3OK+LUPiW11qS0+G2gTnw5qCWuv6hMD8guJnGHdicKq4Ix0HzE9zXjPxq10+J/ilq1xFM72QuDFbozAiNBxsUAkBQwbAHGMYr3TT/D3/AAj2uz+NfGHjbSLvTLmxu9Oe2sJfMmmknUqVVQAu1d2RnAGwZwTXlMl5c6P4xtr7wP4OV9Ou7wf2bBdWv2i5nVJQVYbgcnKEFx3zzg04uwpnHal4em0y6K3BjtrgbQ9tORHICQOCpxyOMjqM81Bruitpmrz6Tc3tmbq2OJXjlDwq2ORvXIJHTjjPfvXRePdautI8Yz3c18brVVaSW/ivViuAtzIxZwhAKEjI5PfOMcVztnraa1NIniSXUJVIJSSyij3eYc7d4wNy8ngEe3SqM2JbGaXT4rop5AtyViunRhHcMD8y7jwxGR07da0dPMttc7wkMMk0RISU/I/PBRwRgceoI6VkeI7izhgh021u9RvbWAAqLlPKC5xlVUMRjPfv19qoWet3FpmKFN1qy4MEo3qffnofcYpOLexSmludnbpr6ai11NetEq5eQtMxR/lJI56k9j3POa0/CniBrGO9aCfUbRgjGSJSjW74I+9G6kOeo5GfpVXwb4h0DUrdNK1C5vNOwdyEhpYRjudpDL9VDD1BrS1+8stFlWfSrm3mliB8m5t33owYEEhsKwPJ6jv0rndRxlyyR1qjGUeZM6XQfGMkv2WIaMJ2mZXDaXcPbqUxgkr80asCCCNo/LBrqYfiBowDmWy1tRGF8wrdWjgMQck4wQTnHPX1rwey1S9upZLWwWaSediXTaSAvoB0Ax346V0mk+HdUiuIzahTLGdzKZRuAx0DDIAwcdSazquLd5aFUuZv3T6H8L+LvLga9k8PJZqVCm61K9jiWQEcMMh88nt0zW3rPjzT7CxklTxRYy3tttRrWFZI5ASOf38qk5K9NoX1zXi3h7wVf3Fxb6hreqyFoiJILeHOyI/3t5PJ/D2rYudFsoZprm9vLrUbqU5/fzEgDGOCMdfr2rhdeEXZHZGhORe1z4l6lPqpttJtvsFo6MAILh5GnywAaRifnbjGSM4J5Irg/iHd2mk6e95dSxpql4uSVHzbWJbA9Cd3J6t9OW2JoNJsY2EdhHclV3PteSQqDzgndgdemfwq3YeGtN1C7We50bTruXHmQySq0mBnP8ROc8cnNEa/vc0tip0ZWstDyPwPYS6lqCXVzzGASnHyqB/OvfXvLHwvoKatrDNbWkTjbHGAZHY4wMcZPfGQB39KlEUGip/a+pLZWNoVWNo1XbtAOflXIx7nr0rx/wCNXj9PFmpQx6FB9k0qxTbGxOHlcn7/ADjJwOB1H1Ndaquur9DPD4RJuUme7/DH4p2j6VbabpGmz3urXLtcand3EREFkM58vd/E4TaAvQs2cgDB8s+JHjfTbDU5bXRRHqGrNMfM2dmLEsCw7k5JHJyawPhl4N8aalbNBp2p3+k6PeZWQuSGmyOcAc+o7fWvXdN+Hvhnwfp4uFtmacMoNwy7nLk4Hb5QSe3TvU1cTGD5dynSu7wR49oPg3xD4mvW1zxYTFb26s8UEhKBmOdqBR91cnJ7kKfWvW/g/feNfCGg3WoHw7od/pEdw0ca2VnHbXssS9ZkdQA/PZuSVOGFUdWn/wCEg17TvCumhpmMhMzRRtsTu5J4+6Bg+4x3r1b7CNJsFeWQkRx+WkZOTtHAGPb1/GuOpipO66HR9ShFJdTX8KeONB8T6a+o6ZMfKifZKkp8t4264KZyP69s1o6jqRCmZLiUjZtA3BV/MCvG9Z8HSXGof8JF4fvW0TVTyGQZicejKeCCexBHpUd98Qb7R7J7DxFo0tlq5Uv5keZLWVVGWdccjAA+Qkckc4yRgo82kC1C8rM9H1C8eTMFv8w/iPrWb/aFhDKypfwSTN92EsDkf7uc183a98V/Fmurc2WmeXb2zHKzGPMgUdgVABHfpXI3n/CSTGOa616W5dVEg8yQnbzxyDkc981vHBPrLU2jSfRaH1xLK9xu8xFQkAEKP8/pTfskH9yP868F8J/FzxDZX0VvqtsLuMAB0C5cqBy6sTktjnByD7V6Z/wtPwJ/0FZf/AV/8Kwlh5p2K9mz47Y5OBX1ReR/8LD+HHhrxVbsZr4WjWOoleWE0Skjd6birHPoy18shfavfP2L9Ytl8dar4fvFRV1Ox3xZOB5kRzgDuSpY/hXv1XpzLoeLyX3Ook8B6h4y0+zmECwWccMflsGUYIGD2PrnHGfaqfws+F6z+L7/AEzXI2B01A6sG4RxIOffIzj8DX0Fdalo2m2huL/XLDSIIxuIuFyxA67E+8fqBXm+ifE/4fw6pqmp6lql5LCxcedDCQZguMKFYAg9OTgDvUKc2rI55wppnnfij4WEeLtU13Ury20Lwyb6SGC+uzu3v1OxF+Zx16Aj34NS69pXhm90mz8D6R4ssLqfTXe8F7cr9nTymyXUgkkEAjA6nHam+JviR4g+Ilr/AMIfp/hhRbaeJLxbpI/Mlt7YElmkbhVHI+6ATxzXFeE/GWnaHFNJeeDtOvNckIgl1K6ZpLeC2zniH7pYcctnoODW3NpY52k2d94yvIfC19Hb/DvToYtJ0+JUXXVhElxcyk/PIC6kcEjAXAGfwqDxnL4n1rwM2r+Nb250Wxig8nRtPkgUXN7KzZmkSNiSFHXzD97IUYWuQ8S6l4n8Qa7BJ4W13UdWWCIhTIBCY1BztWPBVY88heM8HANanhnwl8QfHM1lNrlncPZWs4N3eXaszSxqc7SznJUDgAc1Dmkrs0jB2sjmNM1/whonw6nsF0+91bXpDtWSWIRw2TEAZVQfmY/Ny3AySBk5rnNc1P4g+KNcS9vbq/vb25t1jXyXy3lKBhQFPyrx04rqPEmhJZfFnVPDl5ZXKabZ3bGCOwg+RYjhkY57bSMkk8g13sOt2ui6NHaaBp8QupHAXcQCcdd2ct0Jzj+Q4h4hQ2Vy40PadTwCTSLqG8kXVEniuQ2ZElUq2T655q/bxfaXQqohEh+UL1I9TXulvJBb5a+a31PUJwRdeZ84CDn7vIAHvgdKksPA2i61byX95p1rbpJtNkbdfLEgPOcKeh5qJY5R3VilgG/hZ4vp/g/X9Qbdp2lXmojOQY4iVPbqeOo9a75vgLqosra6ury2W5mUM1lE3zx5HRs8eoOM/WvZz4gttI8NM8pgtLKxUKZnG1UXgAAAZJ44UAk+lcJqXx0igtriy8KaM91cSAqmo3pAxkY3hBknHYEj3FcrxterpFaHasHRpr3nqec6l8KdR03y7W6tlt5JDtV5QIlY/wC8x/rWfpvgq2iumWfUJ7yaI4aK1JC5/wB48kD2A9ia19Pm1XUbs3Oo38+oX8x3ySSylivsPQdOBge1eh6DpVvbWhnVV3qM7R3b0qJ16sXZu4Qw8JK9jC0jw09nbJBBbxWtuwzLhQWc9iT1J+pNdFa29npSrbXNyvmt91ASXOPRV5PXsKVbmW5gS4u5Hitp2ijjitRsLs+fkaQ8ggjGRtpJnm0211K8srCKzmsXVZlZTukjdflYy85YBg/TPykciuac3LVnbRoRjsXI0vjOrNDFYwg4SW8bBY9sRqdzHHRSQfapb9bK5D3TxXV/5Lxws0wMcEbSfcYRjllJwMkHqcHrTP7DbVzqF3ILjTR9n862e6Yx+Tc7l3KWzkqrxAqw4xI2OtdBDapqE0xSznvt1p9jmKEx2zorhkBkb5mZeQCuT19ayudNox3OX0WS+1O/tI0iWJGkEbW2wbVQxnLjjrHLG6sD2I46V18b6Z4S0C7fWLiGCLS+Q+wbmRuUC45z1UAf3Kvpps6RuXuUhR3JkgsyIl+bl2Zz8zE8k42k1U13wboGs6vaXV6r3MVrhVsj/qiSCS7ADLsfViQAMAc1UZJbmVRxa0PFdZi8X/F7X/O07T5LXRYziLzGxHGPUt/EcYyoyentXb+F/hXpXh+SOa/urbUpxGotxIPlRhkkonTB45OTwSa9GvLiOyWHTLYwQ28X31iA3pGV4UBRtGTx9MkVkz6jaQWp+zk79uzc67nc5+UFickDnvWs60pqy0Rz7adDS0/YxSJYvJYfxc5x2IA49ep/CjxZe2GnaXLe3MzSLDxggAbyPlAX2znmsGPxD9njNw0XlRgZy3Y9+fz49q5TW3m8X+JdN8L2AXZfyG4umC42JtDMx/4AAAT3IrHle5dLe/Y7T4MeGorbTLjxPcLM8t6xaMGQgeXuyWx6MRn3wDXUXMaXt4JW/eHIHygkDgVakh1K3sIrVY4PssSLCiQqcRooxgfgBRAY+NkMqbjg/Kc49M9Kzm9TXncndjBbq7Fdx2KAAV9e/NfOnxr8SSX9zeWEE0kZiuWtmwfuJuCkf8CwST7gdufoi4ms1fyVmJP3iwjYrx2zjGfxr5y+L2haXpnjK51W7urhbTVUk8oBcfv+xbPYHBrownxlU5JOz6nNWFtF/Y/nRmITxOdq5wMcY4+gwDUQtBIYxMzL5zBp2DgByB02jJA+lUYJpLeQ+Y7xsVJTYQQwHIOO/wD9er1z++tY/LlttpYsYiy5Tg4GANxOe+Mk13HpJq1kMMUr61HIioZo03LnjbtyRx9BjFdN/wAINr/+x/4Dv/8AE1R0W3tkddTuEhsbW3RPtG6TcRtwWOTjMjkYC9QCWOBzV3/hdPiD/n5X/v2P8KTTZd49zzPwx4e1rxNf/YdD0u5vpwMssKZCD1Y9FHucCvXf2dPBS6X8Z9Jn165sZZLGY/6HbXPmSbzG20krldgON2TjtzU+r+LNM8J/DSDw58PP7Q/sa6Df23q5syHu5NxAUHsoUHgHvg988XHrem61Hb6V4fuLvw9pluJJbmWQCR55ivUuqqSpIVQhJAya7rnydfFSmrW0O/8AjBa3P/Cw2E/jXTtT8Uag20m0VXisSW+SPc3AOMLgYxjPFV9Gs/BWh6zqXiHxp4h/th7I+Wuh20Yb7TIoxmWcZVUZgCQCSf0PjN7PtmOJoj5SlEcRgu+WJ+b6Z4rOhjkeQtcuZB6HgfpRdLcnDYarVXKtmddc/FDW7htUg05xpkOpsftEVqmyMp2Qgc7VGAFJxUXhufTpNUtp/Fj3t3pgADwwMA5GeOD1HtkVzzW1u5ygA9cCiVGOCvI9aznU5noezh8qhRi/aLmPWZ/jQvh28eDwB4E0rToIhsW4vA00rcnLEgjr6ZNYV/8AEf4i+OJBZa54lvILJzl4rMLAgHphACfxJrz0qw/ix+FWYLqW3cMrsc+p4paLZGcsBTk73semeHzDbWD2OnlGiKkv5rbiWPU9iSa1NP8ADFiy2mo3Nw11eGHEEcE7RorN0yQdxOOvPY8V5T/ad7HI22TbnGec9vyqf/hINSDB0u5FdfusDkqPasXGTd0X/Z0b2ueyTabpdjodzZ3d/BaRSRmOcxuUyz5BB5z+J5rJ1T4p2+nQw6ZpOmxX0FoqpBNIDCm1RgfIMsQBjHIryC5uru6naaaWWeRuWZjk1NBZ3Nwu5mUY7MeazlBP42dVHAJ6Q3Nfxt421vxdc28WpzQraWuWt7W2j8uJC3Vsckn3Yk4HWm6K8ZYq8kcSjGCSBz+JrJ8iG0lIGD9DUMrbjlQQvatbq1o7EvK4xV6j949b8KmH7XFCkaOpz86twcE9O5/CvT9NtF2KNu49hXy3p+oXmn3IuLSXy5V6NgEg+2e/vXc+FvifrWl2DQTeXcyc7LiZiXTPbnOR7Vy1aMt0EMGtos9c1FdPt3vdE1CKeWG4YXFokAYyKxOTtxyGVhuHbkVdW3vGm802kFmeB9pnAmuCBux8q/Kp+Y85OM49q8uHxfkgs/LOnrNO6fNK05xu9ehP61jp8WfEts8ks5tZw6hQjx8KBnpg+/fNY+wqMqWHlBXbR73Fa6bDIbq9LXk3Xzbtw20+w4VT/ugVfOrtMrCJWCgZDE4B9D6/pXz2vximLl5NKiZwMHMhYH0P1rX1D4q6etsTYeZNcOmMGIgIc9eT+XNV9WmtzilGc9j2Z9aiS2xcS7wuODwCR1z7fWsLSdWuVs/Ng1WeMTZdEkAeNcj5VUEAhQMdCMkV4vq/j3WdVga3jit4In/ixlj6/wCFGleKL6z06S2keSSVmLLMZsEEkHpjnoevrUui1uddHK8RUjzJHsElzPfxNLJcKryPl9hABUDA59Mc4JJGTzVC9uGjeMm4RIVk/eIVDeYuc4Pp3rgLX4h+WNtxCDwBmMcHH8v/ANVZ9945nluA1rp8RbBAabnGfQdBVwp2M3l1du1jt7m/m1LUfsDRrDp6B5Lpi54jGBtHb5jgD65r1H4NaTZi3vfFV3pkhnv5PLgwgPlwg/ePORuZc8D+EeteGaFqOmS6NJPrGoeRJdzJ5yxDOyJc/KAOSSSx/Fa9Q/4WDoh0KKSy1qC0sVXYlu0oQoi/KBs68ACs6l72SIeFqU6fvLU9d1bW4bVQ0cKORn70gXv6daxb/wAWqGVWtxECBjkH614/YeNrTWLt7W01OKWViAigHJ56jI6e9dVY2Fs0Si7ldpfv5L4+lZODW5m4tbnRanrtksCh0QMy7h8w59a4fxnoGk+LdMa2nMkSgEwNkllbnORj7vp61uaXpVhcyGWIwvAOVKjIkBJGMdxx1HX6dZiIbW4eB4YVUk7DGpYnPtzjv1+vFEZODuhdLHzdqvhfW/C9rLNbrHqWnzKVIeHcE5yDjqp9196zX8WyNpsWmxaDbwyI2fNE0xZj9C5H6V9T3tnANNubnUSi2kERabfjAXGSTnjAAJNcl4O8M6fr73HiS40iFYJHAsIGUKIoAcKSBjLHknNd1PFrl5pIlSqQVoSseTeDPh/4p8Z3cd7fXPlWUJUEP8iBRjKIAMA49Bx1Net/8Kw8J/8AQnv/AODk/wDxuuz09vstsIYEEcak4jKbdv6D8xVz7R7r+R/xrlniqkneOxUIae8z5HuNS1STS7P7Xqt3cAvLFLpjllitwNpBVR8oBBPQDGDVTWtYudQuAYbW2s4kRQsdrCERRtwDgdT6k8k1AtzJIDGzZ3HLH1NTO8bAxx4OOpx3r1fbOJ3YfJKUo805XfYybazUy7WOVByWB5zVoxqGKs2AOnNLcyQ26ny87/bjFOtNZMSACx0+4bubiAOanWep1SVHCrkilchkmjUKqKuAcjjmh5cr83fpW1Y+KZ4DkeG/DE2P+eumK39a2LL4l3duyiPwF4AkYdC+hqT/AOhVSiY/WKqV1E4Rip++fpTkeMR7cZrs9V+J15dHa/gTwBCfWPQkB/PNclrOpzajKJ3sNOscZwllAIlOfbNXynIsTLmd4kVhZXOp6ra6bYxtLc3cywQxju7EAD8zXqPxw8KeG7HwZ4S8XeDYw2lSRSaPfSBSPMu7d2Uyn3kAYj2UVz3wngTT31bxl9v0dL3SLOQ6ZaXd3Erz3LAKCI3ILBFZn9CVAGTxXbfDzxJY+Nfg/wCM/BniW78KeH41WK90Rt0FipvV5I25BO4bVLYwASM1pGJ5uKxE1UutkedW/hfWP+EFHjPz9LTRjeCxMpugHE5GdhTrnb83pjmrXiDwb4i0TxRpvhrUpNOh1HUo45LZReKU2yf6ssw4Xd2z+OK6fQdRtdK/Znn0x5fDN/qn/CVC5Gn3l1FI3k+QIzIF3j+MYznplunNdB8QbS38W/HbRdd0rUdEutI0jRrK71Ce21GDyYfs+0NGTvwuZCiAE87hjjkHsYiWa4iLtfQ8z17wLr2meGh4iuL3Rn0/7cbBZYr9G3XA5Mf1A5JOABzmt2P4K/EKTUF03ytGW/eyF7b2n9qwedcxkE/u03Zc4GSRxz1q74j0+7uP2YhZi80q81HS/EcuqajDaalBO0UEsYjWU7HOQZGA4zjjNdz44ig0T4z/AA/8eapq+nWGkaZ4e0+4uM3kf2r5IiRGsIPmMXzgYBU85IAOL9lEweZ1n1PD9A8J6xrERnmlsdLtjefYY59Rn8hJLnvEMgnIzycYXI3EZrpvBngu8srjxbL4p0aCey0C1lt9Uie9WG4093+WOeMHiQ7hhRyDn6Guys/EsXj34YlNA8VaF4V1/T9cv9QubTVZI4VuYbmXzFdJHUgsv3SBzx9M0vh5rmmSeH/izeeMPFFlr0uoW1ssbzXawy6q8D7yqByH2HaF3bQcfdG75Q/ZomWPryVjiPit4b/sjT/DuuWmkwaTo2qadF/Z6NdiW5vAi/PcyKOFLE8gcDgDPWt/4N2enan8KPiXf32iadqGoaNYQ3NhNNbCSSIuzhz7gAA4IwMUnx31lNf+HXw5uX1nTb3UrSyuY9Qht7uORrd3kDohRSSqhQAB0XgccCvOvCninxH4S1B7/wAN6xdaZcyRmKRoWGJEPVWU5DD2IpWSZcZVp09D0bTbPTP+GVdR8SyaDpX9rR6+mnxXzWy+Z5BiDHk8Fsk/NjPvxXMR+AfEj6dcSxR2v262sBqU2m/aB9sW1KhvOMfptKttzu2kHGK9Bu9eutX/AGYtRi8QeKNN1HXJvEEWorZ3Gpwmc2yoFwI9/wAvOcIBnrgc1pfF/XbnU9Vu/iB4S+Kei2Hh/VLFf9BR0GowsYgj23kqu85K4ySABnJwBluKZlDE1qTaRwmhfCTxrdpok6zaHbf27C0umfaNWhU3GMDauCcsc9Bnoc4rJtfAvit7LxHqM0VpZp4bkEerw3NysctuxJCjafvbmGARkE16F4o0N7/4c/BXUjq+mabbWNpK1xNdXqQvCguQxkVGIaQAA/cDHOBjkVoP490nxBYfGvxJby6Mo1uWz/s2w1KaNZLtIG5JiLgk7AGx3Y4GcYqXTibQzTE2snseZX/gfxJaL4dK29reS+I1D6TDaXKyyXCnjO0fdAPBzjBB9DSa14T8RWWj32rwXGmX1lptwttqD6fdCX7FIxwBLgfdJ4DjcpPG7Neu6d428NaB4o+DfiHU7zRvsmmaZPZalHp88co0+WXeATGjEgDcCSM4578Vw+itYfD3wr8S7PUtY0vUZPENuun6QllfRT/at0jH7QdrHYiqc5facnGODhewgavOMT3sZF38K/HEbxpENLvLp9MGrQ2lvfxvNNaEE+bGmcsMAnA546VwCT+YoOa+novEHh+28Q+GP7T8QeF49Ct/A8Wl6rqVpqET6jbzLG+YoDGxcvuKj5QQQW5r5Yj2iQmPd5YJ2bhgkds0nTitjTDY6rUbU2bei6rd6TfRXlnctbTRncHB7/TuPatHU/HviO5M0Y1ORRKNsrRqqFxjGPlAwPal0rxjcWqKqeEvCNwF/iuNKRyfqSa2l+K9wtsIB8O/h5wfvf2Euf8A0KsnSje7O2eIqONuXQXw/wDErXrNIhd6tI0UKKgAiXzGQDG0MenGOTmu48G/FKzv9ZFrcQx2ibcpNdS5JPcEgBR69OxGea83vfH0k3P/AAhvgePP/PLRgv8A7NVOTV5L2LP9jaFb5/55WIQ/zrGrQptG1KMqz5VE9x+J/iS3uLXT/DA1KJ49RdZLuWF92y3B+7gZ++3OOuFx3q3rXjiw8L6dtheC3OwCCNm3u4A7IOmOmSR3r57jSc3HngeSAQRs+XH0qyFE3zSuXfuWOSa43TVkuh6uGyhSd3odPqfxZ8a3TSC0ltbZWPDRwgkD0y2RWZ/wn3jv/oL3H/jv+FYcrBZGEZAwM80vmP8A5P8A9etY8qWkTb6hRTtcxJZWC7c8mpLeQxIf75zn2qtkqWbOSKhXJ6mu9xTR4f1mUZcxOWknIVRxV62WFDlxuUdewqnG+1MYpZnIhXHeokr6GtGpGHvvVmoJlb/UrjHBPr+NVplOCzkE+oNVYZWP40+eVhuA6VCjZ2OyWJjON2iKRkQnaPm7fT1pIoGuGJ5KjvTbNPtFyiMeK1zEkeNgwfWrnLkWhy4Wj9Ybk9kzPkhVkCruI9TWfNEGfgVqajK0eY1wPU9zVSLkZq4SaVzHFUYOfIV47XccYxVkTTWltcW1vM8cV0gS4QH5ZFDBgD6jIB+oFPLFQMVWlXc2c4q4zbOOrQhGGiFsppbbzY0MvkXCCO5jRtvmxh1cqTzgZVT7ECut+KPjVfHOpabqEuhx6bNY2EVgBHctIskUQwmdw4IB5IPPtXLw/KmKjbmq5mZrBwTU1uNCLK2GH0qY28IABFOb9y2BySMk0xnbNQ22dkacErtEiRwqceWuD1yaa4VuEAUDopPNVVkbnmgSMCDmjlfVke2ja1iaW3BwDjd6daZ9niAJNMklZsc08ZcAk9qaujL93JvQ7Dxr4yh8S+EfDfhwaAlkugQvBaTi6aRnjdtzbgQActyCMY6c1yMUaZCgde9Pj4BqLOKHJkQpU6WyJpYYwBhQCOD6VD5Ee0EFTmo/NbaR2NKBRZoqdSm3oizFbR7vlKk+5qZ1WJdm07u3NZ6uQcjipc55bmk4tm9OpG3uosLLIPu09IicyHBPYEdaggXeSM4rQBCuIwq8HrjrUTbidlCPtdyO2gy4bO0E8+wrViSKOUlmPBwFPP8ASqE5KqMHrUMssigIG/Hua55JzPRo1YYZ7amvLctxnaFP4ZqjdXbNuEYK4PAXvVUys7E5Ix+f50zcT15pQopPUVfMHNWWgr3BzglWxRuP91vyqCHlqn2+9b8qRwxqyavc/9k=</binary></FictionBook>
