<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Ночной Аукцион. Том 1</book-title><author><first-name>Герман</first-name><last-name>Смольный</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/german-smolnyi</home-page></author><annotation><p>До вчера я был никем. Теперь я забираю силы старых вещей.</p><p>Меня зовут Максим Беляев. Мне тридцать четыре, я ночной приёмщик в умирающей комиссионке Екатеринбурга. Съёмная комната, больной зуб, 2820 рублей в кармане. Когда-то я был экспертом, но моё открытие присвоил другой.</p><p>Старая ручка открыла мне мир Ночного Аукциона. Здесь хлам пробуждается и выбирает настоящих хозяев, а правильные сделки дают способности. Лучшие торговые Дома сражаются за главный молоток Аукциона.</p><p>Ручка уже научила меня видеть ложь. Дальше я увижу прошлое и унесу целую комнату в рюкзаке.</p><p>У меня тридцать ночей, чтобы спасти комиссионку, вернуть своё имя и переиграть московские Дома. Для этого придётся собрать силы пробуждённых вещей и бросить вызов приезжим.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Ночной Аукцион"/><genre>proza</genre><genre>fentezi</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 19:16:39">17.11.2026 19:16:39</date><id>nocnoi-aukcion-tom-1</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Ночной Аукцион. Том 1</p></title><section><title><p>Глава 1</p></title><p>Глава 1</p><p>В ночь на первое ноября ручка сдала мне своего хозяина.</p><p>Но сначала, без пяти одиннадцать вечера тридцать первого октября, мне на стойку поставили царское серебро.</p><p>Принёс его мужик в шапке-петушке, а я до сих пор был уверен, что последние такие сносили году в двухтысячном пацаны, которые меняли у нас во дворе картриджи для «Денди». Подстаканник он придерживал пальцем, будто тот мог сбежать.</p><p>— Царский. — Спорить он начал, не дождавшись, пока я хоть рот раскрою. — Бабка до войны покупала. Серебро. Меньше десяти тысяч рублей не отдам.</p><p>Подстаканник был тяжёлый, чернёный, на боку Кремль, а над звездой летел спутник. Я перевернул его и нашёл на донце мелкое «МНЦ» и «Ц. 2 ₽ 40 к.».</p><p>— Это нейзильбер, Кольчугинский завод, семидесятые годы, — поправил я. — По-простому мельхиор. Вон маркировка сплава, МНЦ. И советская цена на донце, два рубля сорок копеек. Да и спутник намекает, что до войны над Кремлём они не летали. Могу выставить на комиссию за семьсот.</p><p>Мужик посмотрел на донце, потом на меня, потом опять на донце. Так смотрят в «Пятёрочке» на чек, где пробили дороже, чем обещал ценник.</p><p>— Бабка говорила — царский, — упёрся мужик.</p><p>— Бабка вас любила и не хотела расстраивать, — не уступил я с самым серьёзным лицом. — Семьсот.</p><p>И тут дёрнуло зуб, будто это его оценили в семьсот, так что серьёзное лицо мне и держать не пришлось.</p><p>Мужик сгрёб подстаканник и ушёл. Десять тысяч ему за него и на «Авито» за пять лет не дадут.</p><p>Меня зовут Максим Беляев, мне тридцать четыре, и пятнадцать лет из них я говорю людям, сколько на самом деле стоят их вещи. Люди этого не любят. Верхняя шестёрка слева у меня, видимо из солидарности с ними, с обеда опять ныла.</p><p>Без двадцати двенадцать над дверью звякнул колокольчик.</p><p>Вошёл мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке, и на рукаве у него темнело свежее пятно машинного масла. Он его оттирал, да только размазал. Положил на стойку паспорт, а сверху футляр.</p><p>— Мне восемь тысяч нужно, сегодня ночью, — сказал он. — До утра ждать не могу.</p><p>По паспорту он был Антон Сергеевич, тридцать шесть лет. А в футляре лежал «Паркер Дуофолд», чёрный, глянцевый, с золотой отделкой, толстый и солидный. Таким только договоры на миллионы подписывать.</p><p>— Отец дарил, — добавил Антон Сергеевич. — «Газель» у меня на штрафстоянке, сегодня забрали. А к семи мне на развоз. Не выйду — возьмут другого.</p><p>От хорошей жизни отцовский подарок к нам не несут, это я за годы усвоил крепко. Усвоил и другое. «Нужно сегодня ночью» говорят двое — у кого беда и у кого вещь чужая. Если чужая, утром приходит хозяин с участковым, и восемь тысяч уходят из кассы вместе с ручкой. Паспорт он, правда, выложил раньше футляра, и это было в его пользу. Только паспорт говорит, кто принёс, а не чья ручка.</p><p>Я открутил колпачок. Перо золотое, «18K 750», родное, такое на эту модель и ставили. На первый взгляд всё было чисто, но я всё же повертел колпачок под лампой. Как оказалось — не зря! Из-под нижнего конца клипа, зажима, которым ручку цепляют за карман, выглядывал край узкой полоски, темнее и глянцевее, чем вокруг. Старый клип сидел на миллиметр ниже и годами закрывал это место от пальцев. Нынешний был новый и блестел заметно ярче остальной отделки. Стрелу на нём сделали похожей, паркеровской, потому что увидишь знакомую стрелу — и дальше не смотришь.</p><p>— Клип меняли. — Я повернул колпачок к Антону Сергеевичу. — Видите полоску? Там стоял родной, а этот чужой и сидит выше. Перо родное, золото. Если ждать покупателя, ручка стоит двадцать тысяч. С родным клипом было бы тридцать. Магазин купит её у вас сейчас за восемь тысяч.</p><p>Он смотрел на полоску, не на меня.</p><p>— Родной. Отец так и дарил. — Глаза он поднял, только когда дошло до денег. — Восемь тысяч. Мне столько и надо.</p><p>Я набрал Ларису Геннадьевну Соколову, хозяйку комиссионки на Ильича, где я пятый год сижу ночным приёмщиком. Ночью Лариса выкупает вещи не глядя, на одном доверии к моей оценке, и мне хватило назвать цену выкупа и цену продажи. Я так и видел на кухне её стрижку цвета «баклажан», очки на цепочке, дорогой маникюр, кофту с катышками и калькулятор.</p><p>— Выкупай за восемь, продавай за двадцать тысяч, — согласилась она. — Продашь сегодня — две тысячи твои.</p><p>Две тысячи — это пломба. В клинике на Калинина мне по-соседски обещали поставить её как раз за эти деньги, без снимка, и тогда больше не придётся глушить боль таблетками. Я за вечер разжевал уже вторую из пачки за сто двадцать рублей.</p><p>— А до «Паркера» кто был? — спросила Лариса.</p><p>— Царь с подстаканником за два рубля сорок копеек, — доложил я.</p><p>— Ну и ладно, — вздохнула Лариса. — Загудит опять холодильник — стукни по правой стенке. А лампу в витрине выключи, на ночь и над кассой хватит.</p><p>И отключилась. Слова Лариса тратит как свои кровные, и на прощание их у неё не осталось.</p><p>После аптеки у меня осталось 2 820 рублей, а хозяйка комнаты к десятому ноября ждала восемнадцать тысяч. Она на прошлой неделе дважды упомянула племянника из Серова, которому «очень нужна комната», а дважды — уже не намёк. А тут ещё Лариса вечером обрадовала, что не вытянем ноябрь — комиссионку закроет.</p><p>«Сегодня» у Ларисы кончается утром, когда она открывает дверь своим ключом. Выходило, что у меня девять часов, чтобы найти человека, которому посреди ночи нужен «Паркер» за двадцать тысяч, а такие под окнами комиссионки обычно не гуляют. Антон Сергеевич ждал у стойки и не торопил.</p><p>Верх бланка выкупа, фамилию и адрес, Антон Сергеевич заполнил сам, крупным наклонным почерком, с «д», у которой хвост закручен назад. Опись я взялся писать принесённым «Паркером», потому что продавать перо, ни разу им не расписавшись, — последнее дело. Часы над кассой показывали две минуты первого.</p><p>«Ручка перьевая Parker Duofold, перо — золото 750-й пробы, клип заменён. Выкуп — 8 000 ₽».</p><p>Писать им было одно удовольствие, перо шло мягко, и линия ложилась ровная, синяя. Я поставил точку, и под моей строкой проступила ещё одна, тоже синяя, только почерк был не мой. Крупный, наклонный, с той самой закрученной «д».</p><p>«Клип сломал сам, когда уронил ручку. Поставил китайский».</p><p>«Это ещё что такое?» — подумал я.</p><p>По рукам прошёл холодок, как в пустом магазине, когда за спиной звякнет колокольчик, обернёшься, а там никого.</p><p>Первым делом я подумал, что проступили старые чернила с оборота, так бывает. Перевернул бланк, а оборот чистый. Тогда копирка? Да какая копирка, бланки Лариса печатает на принтере, пачкой. Может, это написал Антон Сергеевич? Но с тех пор как я начал опись, он стоял в метре от стойки, засунув руки в карманы, а бланк лежал передо мной, и за край его держал я.</p><p>Как появилась надпись, я не понимал. Зато понимал, что она значит. Про замену клипа Антон Сергеевич знал, вот же, его почерком, а мне сказал «родной». Отцовский подарок он уронил и сломал сам, а в таком и себе-то признаться неохота, не то что приёмщику. Краденое не чинят. Кто сбывает ручку сразу после кражи, тот на китайский клип тратиться не станет, и на моей памяти таких чудаков не попадалось. Подозрение, что вещь чужая, у меня отпало.</p><p>Бланк я развернул к нему. Что бы там ни проступило, клиент у меня читает всё написанное до подписи, иначе потом полгода ходит и доказывает, что его обманули.</p><p>— Вот тут у вас написано. — Я ткнул пальцем в строку. — Прочитайте, пожалуйста.</p><p>Он прочитал, потом прочитал ещё раз, и лицо у него посерело. Руки Антон Сергеевич из карманов вытащил, но за бланком так и не потянулся.</p><p>— Почерк мой, — тихо сказал он. — Только я этого не писал. Я это думал. Пока вы колпачок крутили.</p><p>Он отступил от стойки на полшага, подальше от «Паркера» у меня в руке.</p><p>— Заберите её, — попросил он. — Восемь тысяч, и всё. Не хочу, чтобы она про меня ещё что-нибудь написала.</p><p>Расписался он ручкой на верёвочке, которую Лариса когда-то унесла из Сбербанка, а к «Паркеру» больше не притронулся. Деньги пересчитал два раза, у двери оглянулся — на ручку, не на меня — и вышел.</p><p>Колокольчик ещё качался, а я уже тянул к себе чистый лист. Со мной-то это повторится?</p><p>Акт сдачи смены я пишу Ларисе по утрам. В нём мы договариваемся, в каком состоянии я передаю ей магазин. Я сдаю, она принимает, внизу две подписи, чем не договор? Лариса складывает акты в папку и никогда их не читает. Для опыта самое то. Я приготовил такой акт и вывел «Паркером»: «Оборудование передаю без повреждений».</p><p>«Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я», — проступило под точкой моим собственным почерком.</p><p>Выходит, ручка и меня сдаст. Моей же рукой.</p><p>Подписывать я, понятно, не стал. Акт с таким приложением Лариса как раз прочитала бы. Да и руки у меня задрожали, и «Паркер» я от греха подальше положил на стойку.</p><p>И тут над ручкой повисла плашка. Прозрачный прямоугольник в воздухе, с ладонь, как магазинный ценник, только без картона и без нитки. Я мотнул головой, надеясь стряхнуть видение, но плашка так и осталась у ручки. Её ещё можно было списать на таблетки, а вот строку на бланке — нет. Строку видел и Антон Сергеевич, а он моих таблеток не ел.</p><p>Предмет: ручка «Паркер».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: проявляет в договоре то, что стороны нарочно не дописали.</p><p>Зарок: покажи проявленное другой стороне до подписи. Утаишь — ручка замолчит.</p><p>Вторая цена: 4 очка.</p><p>Именной курс: 16 очков.</p><p>А вторая повисла у меня перед глазами и, куда бы я ни повернул голову, держалась передо мной.</p><p>Оценщик: Беляев</p><p>Твой счёт: 0 очков. Ступень первая — на 10 очках: оттиск.</p><p>Оттиск: продашь вещь — её свойство останется в твоих руках и будет работать в твоих вещах того же рода, с тем же зароком.</p><p>Проба: одна строка, пока «Паркер» у тебя в руке.</p><p>Ценники я читаю пятнадцать лет, но такого не встречал. Вторая цена — а где первая? Первую, двадцать тысяч рублей, я сам назвал Антону Сергеевичу. Что у вещи бывает две цены, я понял ещё в девяносто девятом, семилетним, когда отцу на заводе выдали зарплату хрусталём и мы всей семьёй неделю пытались его продать. Только обе те цены, сколько просят и сколько дают, были в рублях. А эта была в очках.</p><p>Строкой ниже на плашке ручки шёл «именной курс». Именной — значит, чей-то. Выходит, у этой вещи есть руки, в которых она стоит дороже, чем в любых других. И тогда четыре очка — это «Паркер» в чьих угодно руках, а шестнадцать — в правильных, где ему самое место.</p><p>Проверить это можно было не сходя с места. Я взял «Паркер», и над моим кулаком повисло бледное «4», та самая вторая цена. Значит, руки у меня для него неправильные, и я, кажется, понимал почему. Клип я разглядел и без всякой ручки, мне она только подспорье. Правильные руки у того, кому заранее надо знать, что ему недоговаривают, а сам он этого не видит. Только пока это была догадка, а под догадками я заключений не подписываю.</p><p>Вот тут меня и проняло. Всю жизнь я замечал в вещах то, мимо чего проходили другие, а у вещей, оказывается, была ещё и вторая цена, и теперь я её видел! А строка про оттиск обещала уж совсем невозможное. Продам «Паркер» — а его свойство останется у меня в руках!</p><p>— Да ладно! — сказал я пустому магазину. — Да ладно же!</p><p>Но на слово я не верю даже ценникам. Отложив «Паркер» на край стойки, я достал свою шариковую, синюю, с изгрызенным колпачком, двадцать рублей в «Канцтоварах» у остановки, и написал на чистом листе акта: «Запасы в шкафу передаю в полном объёме». Ничего не проступило. Ручка как ручка, пишет и слегка мажет.</p><p>Тогда я взял «Паркер» в левую руку, шариковую в правую и на другом листе акта написал ту же строку.</p><p>И под ней проступило синим, моим почерком, чуть размазанно — шариковая же: «Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».</p><p>Не выпуская «Паркер», я написал следующую строку: «Все поручения выполнены». Пусто. Я сжал «Паркер» покрепче, будто это поможет, но опять ничего. Проба и правда была на одну строку.</p><p>Я сел на табуретку за стойкой и засмеялся.</p><p>Тут и считать было нечего, хватало пальцев. Первая ступень — на десяти очках. Продам «Паркер» кому попало — получу четыре очка, до ступени не дотяну, и оттиска не будет. Продам в правильные руки — получу шестнадцать, и тогда будут и ступень, и оттиск.</p><p>И я сразу подумал про Дениса, старого друга, которому заказчики годами подсовывают лишнюю работу за те же деньги. Если догадка верна, над его рукой повиснет шестнадцать. Да ещё сверху две тысячи от Ларисы, а это как раз пломба.</p><p>Такой сделки я ещё не видел. И до утра я собирался её провернуть.</p><p>Было полпервого ночи. Пока я набирал Дениса, опять стрельнуло в зубе, и, когда он взял трубку на втором гудке, мне было уже не до приветствий. Я сразу заныл.</p><p>— С зубом не ко мне, я не стоматолог, — отмахнулся Денис. — Могу только пассатижами выдернуть.</p><p>Денис Кочетов — мой друг с первого курса УПИ. Мы оттуда вместе и ушли на втором курсе, а институт с горя переименовался в УрФУ. Теперь Денис работает «мужем на час». Смесители чинит, кухни собирает, замки меняет, а в багажнике серого «Ларгуса» возит красный ящик.</p><p>Виталиком он зовёт всякого заказчика, который имеет наглость хотеть за одну цену две работы. Такой заказывает «повесить полочку, там работы на двадцать минут», а когда полочка висит, заводит своё «А раз уж вы тут…» — и просит ещё смеситель и розетку, потому что «кум-сантехник сказал, что это входит».</p><p>— Денис, хочешь прижать своих Виталиков? — спросил я.</p><p>— Всех? — уточнил Денис.</p><p>— Всех до единого. — Божиться я мог смело. — Есть ручка. Пишешь ею заказ, и под ним проступает всё, что вы с заказчиком собирались друг другу подсунуть. Утаил заказчик — проступит его почерком. Утаил ты — твоим.</p><p>Денис молчал так долго, что я уж подумал, не оборвалась ли связь. Потом недоверчиво протянул:</p><p>— Тебе заняться нечем?</p><p>— Двадцать тысяч рублей, и фокус твой, — предложил я. — А не поверишь — может, хоть заказ получишь. У нас под мойкой течёт.</p><p>— Либо это очень дорогой фокус, либо очень дешёвый юрист. Двенадцать тысяч, — сбавил Денис.</p><p>Люблю таких покупателей. Не верил он ни на копейку, а торговался всерьёз.</p><p>— Двадцать тысяч, — повторил я.</p><p>— Пятнадцать тысяч, и то из уважения к твоей бессоннице, — накинул Денис.</p><p>— Нет. — Цену ручке я знал, а дружба дружбой.</p><p>— Макс, я за двадцать тысяч две недели пашу, — возразил Денис.</p><p>— Тогда приезжай и проверь на настоящем заказе, — не сдавался я. — Позвоню Ларисе, договоримся с ней об оплате. Если она согласится, а ручка не сработает — уедешь с деньгами за мойку и расскажешь всему Уралмашу, какой я дурак.</p><p>— Это я и так рассказываю. Ладно, еду, — согласился Денис. — Мойку сделаю, а фокус посмотрю бесплатно.</p><p>«Ларгус» встал у крыльца в четверть второго, и Денис боком протиснулся в дверь со своим красным ящиком, рыжебородый, в куртке нараспашку. Так он входил в аудиторию ещё на первом курсе.</p><p>Тазик под мойкой в подсобке стоял у нас с сентября. Я позвонил Ларисе по видео. Она, конечно, не спала — очки на носу, калькулятор под рукой. Я навёл камеру на Дениса с ящиком и объяснил, что он приехал чинить мойку.</p><p>— Денис? — удивилась Лариса. — Во втором часу? И сколько он хочет за мойку?</p><p>— До тысячи дашь? — спросил я.</p><p>— До тысячи, — согласилась Лариса. — И ни копейки сверху.</p><p>Я отдал Денису «Паркер» и бланк заказа, и едва он взял ручку, над его рукой повисло бледное «16». Весь именной курс! Руки у Дениса правильные, догадка подтвердилась ещё до заказа. Оставалось показать ему самому, за что он заплатит.</p><p>— У ручки одно условие, — предупредил я. — Что проступит, покажешь Ларисе до того, как подпишешь заказ. Утаишь — ручка замолчит.</p><p>— Это ты сейчас придумал? — с подозрением спросил Денис.</p><p>— Это условие самой ручки, — ответил я. — Пиши.</p><p>Денис хмыкнул, присел на корточки, заглянул под мойку и вывел размашисто, как на всех своих заказах, «Замена прокладки сифона под мойкой, работа — 1 000 ₽». Телефон я держал так, чтобы Лариса видела его во всей красе.</p><p>И под строкой тем же размашистым почерком, с Денисовой кривой «р», проступило:</p><p>«Если старый пластиковый выпуск треснет, попрошу ещё полторы тысячи за замену».</p><p>Денис замер. Перечитал строку, перечитал ещё раз, а перо отвёл от бумаги подальше, будто ручка могла дописать что-нибудь ещё.</p><p>— Я это сейчас подумал, — пробормотал Денис. — Пока под мойку глядел. Даже вслух не сказал.</p><p>Ахать он не стал. Он взялся разбирать ручку, как разбирал бы неисправный смеситель. Открутил корпус, вытащил конвертер — колбочку с чернилами, — посмотрел его на свет, понюхал, мазнул пальцем по перу и вытер палец о штаны. Собрал обратно и вывел на обороте бланка «проверка» — пусто, да и откуда бы, с самим собой Денис ни о чём не договаривался. Провёл пером по ладони, осталась синяя полоса, и только. И тут он снова глянул на строчку про полторы тысячи и покраснел. Денис краснеет сразу весь, от шеи до макушки. Лариса в телефоне молча подняла брови.</p><p>— Лариса Геннадьевна, тут вот. — Он развернул бланк к телефону. — Ручка… короче, прочитайте.</p><p>Лариса прочитала и сняла очки, оставив их на цепочке болтаться.</p><p>— Погоди, — удивилась она. — Это ты написал? Когда?</p><p>— Я первую строку написал, — ответил Денис. — Вторую — нет.</p><p>— Макс, ты это тоже видел? — окликнула меня Лариса из телефона. — Строка сама появилась?</p><p>— Сама, — подтвердил я. — И у продавца так было. То, о чём он промолчал, вылезло его почерком.</p><p>Лариса снова надела очки, и я поднёс телефон к самому листу. Дочитав, она попросила повернуть бумагу к свету. Толково. Денис поднял бланк за углы к лампе, но на просвет видны были только две строки да «проверка» с оборота, больше на листе ничего не было.</p><p>— Так. — Лариса прищурилась. — Вы надо мной прикалываетесь. Продавали в девяностые на рынке ручки с фокусом. Пишешь — пусто, подышишь — проступает. Кочетов, ты это сам придумал или Макс помогал?</p><p>Прикол приколом, а сумму в строке она разглядела.</p><p>— Полторы тысячи за выпуск? — Лариса постучала ногтем по экрану. — Выпуск в «Леруа» стоит триста, я вчера смотрела.</p><p>— Триста сорок, — поправил Денис. — Ладно. Тысяча за всё. Треснет выпуск — поставлю свой, у меня в ящике лежит. Без доплаты.</p><p>— Вот это разговор, — кивнула Лариса.</p><p>Денис вписал условие про выпуск, показал ей и расписался. Под новую строку я из любопытства всё-таки заглянул, но там было пусто.</p><p>Он полез под мойку, поменял прокладку и подтянул гайку, а выпуск, на который у Дениса были такие виды, так и не треснул. Денис под конец провёл под сифоном сухой салфеткой и показал её в телефон, как фокусник показывает пустой цилиндр. Салфетка осталась сухой.</p><p>Лариса захохотала так, что очки на цепочке свалились у неё с носа и заплясали.</p><p>— Кочетов! — Она утёрла глаза. — Уши-то до сих пор красные! Ну чисто пионер, которого за школой с сигаретой застукали!</p><p>Денис вылез из-под мойки, уселся на пол и взял «Паркер».</p><p>— Макс, это жульничество или чудо? — спросил он.</p><p>— Чудо, — ответил я. — За двадцать тысяч.</p><p>Он потёр ладонь с синей полосой, и улыбка у него расползлась во всю бороду.</p><p>— Мне годами подсовывают лишнее. Годами! — воскликнул он. — А сегодня сам чуть не подсунул — и ручка меня же и сдала. Переживу. Зато теперь Виталик про свой смеситель ещё до полочки расколется. Давай чек. Пока я не передумал.</p><p>— Макс, он правда двадцать тысяч переводит? — спросила Лариса из телефона. — Или это тоже часть номера?</p><p>— Правда, — подтвердил я. — Двадцать, как я и оценил.</p><p>Лариса долго разглядывала «Паркер» в руке Дениса, а потом придвинула к себе калькулятор, будто только он тут и был настоящий.</p><p>— Разбираться в этом не буду, — отрезала она. — И знать не хочу. Мне касса нужна, а не фокусы.</p><p>В чеке я ручкой на верёвочке написал «Ручка перьевая Parker Duofold, клип заменён — 20 000 ₽». Про клип Денис не спрашивал, но я такое пишу всегда, потому что кто про изъян знает и молчит до оплаты, тот и есть Виталик. Денис расписался «Паркером», уже своим, и перевёл деньги на карту магазина. Тут же у меня перед глазами повисла новая плашка.</p><p>«Паркер» — Кочетову. +16 очков тебе. Твой счёт: 16 очков.</p><p>Ступень первая — оттиск: «Паркер». Следующая — на 40 очках.</p><p>— Деньги пришли, — сказала Лариса. — Две тысячи твои. Возьми из кассы, утром отмечу.</p><p>Я взял свои две тысячи, а Денису отсчитал тысячу за мойку. Мне хватало на пломбу. Зуб ныл, как прежде, — зубу всё равно, сколько у тебя денег. Но теперь у этого нытья появился срок, до пломбы. Денис с ящиком уже стоял в дверях, когда Лариса попрощалась и отключилась.</p><p>— Завтра Виталик у меня этим «Паркером» заказ подпишет! — крикнул он с крыльца на всю Ильича, до самой заводской проходной. — А до подписи прочитаем, что под заказом проступит!</p><p>«Ларгус» чихнул и уехал. Про оттиск я промолчал и при Денисе, и при Ларисе. Остался ли он у меня без «Паркера», я хотел сперва проверить сам.</p><p>Лампа в витрине всё ещё горела, и лучшей проверки было не придумать. Покосившись на витрину, я взял свою изгрызенную шариковую и на чистом листе акта нарочно написал: «Все поручения выполнены».</p><p>«Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила», — проступило под строкой.</p><p>Работает. Оттиск работает!</p><p>Я повертел ручку перед глазами, но плашка над ней так и не появилась, а числа не было и подавно. Обычная пластиковая ручка за двадцать рублей, с изгрызенным колпачком, и волшебства в ней не прибавилось ни на копейку. «Паркер» стоил в тысячу раз дороже шариковой, а в моей руке обе делали одно и то же.</p><p>Кто теперь сдаст мне вещь и нарочно умолчит про изъян — про чужой клип или про мельхиор вместо «бабкиного серебра», — у того утаённое проступит на бланке его же почерком. Моё слово против его слова — это ещё спор, а с уликой, написанной собственной рукой, особо не поспоришь.</p><p>Все признания — про лампу, про вмятину внизу левой стенки и про «Юбилейное» — я своей рукой свёл в один акт и подписывать его не стал. Утром первым делом покажу Ларисе все строки. Зарок теперь мой, и нарушать его на первом же листе я не собирался.</p><p>До утра было далеко, и я открыл новости. Второй строкой в ленте шло фото человека с карманными часами на ладони. Загар у него был явно не уральский.</p><p>Часы я узнал раньше, чем его.</p><p>Судя по подписи, московский аукционный дом «Ладья» открывает в Екатеринбурге дневной филиал, главный эксперт — Станислав Гладких. «Дневной» — будто бывает ночной.</p><p>Семь лет я работал экспертом в Горнозаводском аукционном доме, сокращённо ГАД. И пять лет назад к нам пришли эти самые часы. Я снял циферблат и нашёл под ним процарапанную подпись мастера, которую до меня прохлопали трое. Заключение тоже писал я.</p><p>А в каталоге автором заключения стоял Станислав Гладких, заведующий экспертным отделом. Его позвали на телевидение рассказывать, как он нашёл подпись, часы продали за девять миллионов рублей, а мне выплатили обычную ставку, как за чайный сервиз. Я попытался постоять за себя, и мне по-отечески объяснили, мол, хочешь работать дальше — успокойся. Я уволился. Гладких мне и слова поперёк не сказал, зато позаботился, чтобы в серьёзные места меня не брали. Взяла меня Лариса, ночным приёмщиком, без лишних вопросов. А через месяц я встретил его на выставке и сам, первым, протянул ему руку. Вот это-то меня и бесит больше всего.</p><p>— Сволочь, — сказал я вслух.</p><p>Холодильник согласился и загудел. «Бирюса» стояла в подсобке с тех времён, когда комиссионкой заведовала ещё Ларисина мама, и гудела, когда хотела вставить слово. Я стукнул её по правой стенке.</p><p>Интересно, что проступило бы в договоре на те часы, начни Гладких заполнять его «Паркером». Пять лет при одной мысли о нём меня злость брала, а тут вдруг разобрал азарт.</p><p>Своё дело я за эти пять лет прикидывал не раз — оценку, свои торги, свою фамилию под заключениями. И всякий раз упирался в одно и то же. Торги живут тем, что к ним несут, а человеку без имени несут разве что хрусталь из серванта. Хорошие вещи идут туда, где фамилия уже есть.</p><p>— Слышь, «Бирюса». — Я похлопал её по боку, теперь уже ласково. — Чудо-то, выходит, не в ручке. Чудо — во мне. И уж его-то никто своим именем не подпишет!</p><p>«Бирюса» промолчала. Кажется, завидовала.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В три часа ночи «Бирюса» загудела опять. Я стукнул её по правой стенке, аккуратно, чтобы в акте потом нечего было проявлять, и она затихла.</p><p>Лампа в витрине так и горела — та самая, из акта. Дождалась-таки она своей очереди, и я щёлкнул выключателем. Витрина потемнела, осталась только лампа над кассой. Чёрное стекло, как всегда, отразило стойку, вешалку с дублёнками и меня самого.</p><p>Только улицы за отражением не оказалось. Куда-то подевались и фонарь у остановки, и дом напротив, а от витрины уходил коридор — через тротуар, через дорогу и дальше, за ту сторону Ильича. Дощатый пол, тёплые жёлтые лампы под потолком, и конца ему не было видно.</p><p>Я снова включил лампу в витрине — коридор пропал, в стекле опять стойка, дублёнки, я. Выключил — он вернулся, да ещё придвинулся и начинался теперь в самой витрине, сразу за её внутренней створкой, той, что выходит в зал.</p><p>И эта створка — я ведь сам запирал её на два оборота — тихо щёлкнула и приоткрылась ко мне. Уличным холодом оттуда не тянуло, пахло воском и деревом.</p><p>Я стоял и не дышал, а на линолеум, к самым моим ботинкам, лёг прямоугольник чужого жёлтого света.</p><p>По-хорошему, мне бы думать, куда ведёт коридор и что ждёт меня в конце. Но после «Паркера» я и на него смотрел как оценщик. Если ручка подарила мне способность вытаскивать на бумагу то, что люди недоговаривают, то что же подарит место по ту сторону витрины?</p><p>Я глянул на часы над кассой. До девяти, когда Лариса откроет дверь своим ключом, оставалось шесть часов. На первую вылазку хватит.</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>Глава 2</p><p>Первым делом я убрал выручку в сейф. Не знаю, как у вас, а у меня, если в витрине открывается коридор, которого нет в планировке дома, первая мысль — про кассу. Лариса простит мне что угодно, только не пропавшую выручку. Входную дверь я запер на два оборота и подёргал, держит ли.</p><p>И ещё я достал из-под стойки рулетку. Пятнадцать лет я не верю продавцу на слово, так с какой стати верить коридору? Витрину я мыл изнутри раз сто и знаю, что от створки до наружного стекла в ней полметра, а дальше уже тротуар. Я подошёл к приоткрытой створке вплотную. Коридор в тёмном стекле тянулся шагов на двадцать и упирался в дверь. Я просунул рулетку в створку и вытянул ленту во всю длину. Лента легла на доски — метр, два, три. Я прижал фиксатор, оставил рулетку у створки, отпер входную дверь и вышел поглядеть, где снаружи торчат эти три метра.</p><p>А с улицы витрина была как витрина. Тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Лента кончалась у самого стекла, будто её отрезали по линейке. До проезжей части я насчитал семь шагов. Вернувшись, я запер дверь и взял рулетку. Если коридор что-то и оставляет себе, пусть начнёт с ленты. Я отпустил фиксатор. Лента с шелестом смоталась вся, даже тот кусок, которого снаружи не было, и была тёплая, будто полежала на батарее. Значит, оттуда возвращаются. Уже неплохо.</p><p>Пломба лежала в левом кармане — синяя двухтысячная с космодромом. А комната — в правом, 2 820 рублей. Зуб ныл. Ощущение было знакомое, как в тринадцать лет на тарзанке над Шувакишем, когда страшно до дрожи в коленках — и всё равно прыгаешь. Я включил на телефоне запись и поставил его на стойку камерой к витрине. Если не вернусь, пусть Лариса хоть посмотрит, куда делся её ночной приёмщик. И шагнул через раму.</p><p>Тепло там было, как в июле. Доски скрипели, под потолком горели жёлтые лампы. Шаги я считал и тут. Проезжей части полагалось начаться на седьмом шаге, но она не началась, а на двадцатом я упёрся в дверь. Стучаться из вежливости туда, где и двери-то быть не могло, я не стал. Открыл, вошёл и прикрыл её.</p><p>За дверью оказалась комната, обшитая дубом до самого потолка. Стол с книгой толщиной с кирпич стоял посередине, а за ним сидела женщина лет пятидесяти пяти в тёмном платье и сером вязаном жакете. И у неё за спиной была ещё одна дверь, тоже дубовая.</p><p>Здороваться я не спешил и сперва приоткрыл дверь, через которую вошёл. Коридор никуда не делся, лампы горели, а в самом конце виднелась наша витрина, маленькая, как экран телефона, и в ней край стойки. Значит, назад дорога есть. Я закрыл дверь, и только тут меня проняло. Целая дубовая комната, а снаружи на этом месте машины ездят!</p><p>— Новенький, — сказала женщина без всякого удивления. — Все новенькие первым делом проверяют дорогу назад.</p><p>— Те, кто собирается вернуться, — поправил я. — Доброй ночи. Беляев, Максим, ночной приёмщик комиссионки на Ильича. По всем планам у меня за витриной тротуар и остановка «Библиотека». Куда вы их дели?</p><p>— Никуда, стоят где стояли. — Она обмакнула перо. — Руднева, Надежда Аркадьевна. Это Ночной аукцион.</p><p>Она вывела в книге «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича», и я прочитал запись вверх ногами, через стол, а заодно провёл ладонью по стене. Дуб был тёплый, массив, а не шпон на ДСП. Розыгрыш? Но кто станет строить дубовую приёмную за витриной ради ночного приёмщика, когда меня дешевле разыграть по телефону? Таблетки? С двух таблеток от зуба мерещится разве что, будто зуб прошёл. А он не прошёл.</p><p>Надежда Аркадьевна подняла на меня глаза от книги, и такой взгляд я помнил ещё со школы. Так смотрит человек, который тридцать лет проверял чужие тетради и ни разу не поставил пятёрку за одно старание. Про себя я её завучем и окрестил.</p><p>— Такую книгу на одного приёмщика не заводят, — прикинул я. — Значит, такая витрина у вас не одна.</p><p>— Не одна, — подтвердила Надежда Аркадьевна. — Входы у нас через витрины обычных магазинов. Тридцать ночей в году мы стоим в городе.</p><p>— Я эту витрину пятый год мою, а коридор за ней вижу впервые, — признался я. — И как раз сегодня над ручкой, которую мне сдали, повисла плашка. Выходит, коридор я увидел потому, что теперь вижу плашки?</p><p>— Да, — согласилась она. — Кто плашек не видит, тот в тёмном стекле только себя и разглядит. Таких, как вы, у нас зовут разбуженными.</p><p>— Будили меня по-всякому, — усмехнулся я. — Но перьевой ручкой впервые. А продают у вас что? И чем платят?</p><p>— Вещи вроде той ручки, которые умеют больше, чем им положено, — сказала Надежда Аркадьевна так, будто речь шла о пуговицах. — Платят деньгами, как везде. А сегодня вы гость и смотрите с галереи, молча и без ставок.</p><p>— На новом рынке я первую ночь и сам только смотрю, — ответил я. — Сначала узнаёшь, почём тут хлеб, а торгуешься потом.</p><p>Она закрыла книгу и встала. Связка латунных ключей у неё на поясе звякнула громко и тяжело. Во сне ключи так не звенят.</p><p>Надежда Аркадьевна открыла вторую дубовую дверь, и я забыл, о чём хотел спросить. Зал за ней вместил бы три наших Дворца культуры, да ещё и парковку.</p><p>Потолка я так и не нашёл — колонны уходили вверх, в тёплую темноту. А внизу рядами стояли длинные столы под зелёными абажурами, как в читальном зале Белинки, только куда там Белинке с её двадцатью столами, тут их стояло под сотню. Галерея с резными перилами шла полукругом над залом. И пахло воском, деревом и деньгами — новыми банковскими пачками.</p><p>Помост с кафедрой поднимался в дальнем конце, и над кафедрой, в стеклянном футляре, висел деревянный молоток с латунным ободком, на вид самый обыкновенный, на приёмке я бы на такой и внимания не обратил. Только выставили его так, как в музее выставляют главную вещь зала, отдельно и под своим светом.</p><p>Всю стену справа от помоста занимало чёрное табло с белыми буквами, как расписание на вокзале. Первой строкой шло «Ладья (Гладких) — 2 418». Фамилию я прочитал раньше, чем слово «Ладья», глаз зацепился за неё сам. Второй строкой — «Ветров — 1 973». Ниже тянулись фамилии с трёхзначными числами, десятка три.</p><p>Полтора часа назад у меня перед глазами висела строка «„Паркер“ — Кочетову. +16 очков тебе», и в ней тоже были фамилия и число. Ручку купил Денис, а очки пришли мне. Поручиться я бы не взялся, но если и здесь счёт идёт в очках, то пишут их, похоже, тому, кто провёл сделку.</p><p>— А молоток в футляре — тоже лот? — спросил я.</p><p>— Это не лот, — ответила Надежда Аркадьевна. — Кто к концу тридцатой ночи будет на табло первым, тому и достанется Молоток, а с ним и право открыть свои торги, под своим именем. Через тридцать ночей Аукцион уйдёт из города, а у дверей того, кто взял Молоток, торги будут идти весь год. И вещи с плашками весь год будут тянуться к нему сами.</p><p>— Сами — это как? — не понял я.</p><p>— Человек уверен, что просто зашёл по пути. — Она чуть пожала плечом. — Продаёт там кто хочет, очки пишутся тому, кто провёл сделку. А хозяину торгов — комиссия. Рублями.</p><p>Я пятый ноябрь сижу ночью за стойкой, и что ни ноябрь, к нам несут вещи люди, которым до Ильича ехать через весь город, с Химмаша, с Ботаники. Один застал в скупке перерыв, другому знакомый посоветовал, третий засмотрелся на самовар в витрине. По отдельности ничего особенного, а вместе многовато. Если Надежда Аркадьевна про то же, то к хозяину Молотка так будут нести весь год, и лучшие вещи города пойдут не туда, где фамилия уже есть, а к его дверям.</p><p>Тридцать ночей, значит. Какая уж тут ярмарка, тут забег.</p><p>Надежда Аркадьевна пошла через зал к помосту, а я свернул к столам. Лоты на них лежали, как у нас в ГАДе на предпросмотре, и над всеми висели плашки. Я шёл по проходу, глаза у меня разбегались, а руки так и тянулись пощупать.</p><p>Помощник в чёрном у стола впереди кивнул толстяку с медным квадратом на лацкане. Толстяк снял ботинки, натянул на носки старые чёрные калоши с малиновой байкой внутри — у деда такие стояли в прихожей — и, кряхтя, влез на табурет у оцинкованной ванны с водой. В таких бабушки стирали бельё. Я их принимал на комиссию раз пять и знаю, что дно у них плоское и больше там ничего нет.</p><p>Толстяк шагнул с табурета — и встал на воду. Вода под калошей прогнулась, как батут, и подкинула его. Он охнул, замахал руками и запрыгал по ванне, а вода пружинила, круги разбегались к бортам, он подлетал всё выше, и лицо у него было как у мальчишки на ярмарке. Калоша на третьем прыжке ушла вбок, и он сел в ванну. Вода взметнулась через край и окатила помощника и пол на метр вокруг. Толстяк застрял, уткнувшись подбородком в колени, а над бортом торчали калоши.</p><p>Что он сказал, пересказывать не буду. Но, судя по словам, малиновые пиджаки в девяностые выражались точно так же. Помощник, не моргнув, дослушал всё и пошёл искать тряпку.</p><p>А я так и стоял с открытым ртом. Всю жизнь я в любой вещи ищу подделку, а тут моей подозрительности не за что было зацепиться. Дно ванны я видел сквозь воду до последней вмятины, толстяка — со всех сторон. И уж стекло, леску или подставку я бы не проглядел. Когда рот наконец закрылся, я по привычке прикинул, почём такое.</p><p>Толстяка вытаскивали за локти двое седых с такими же медными квадратами на лацканах. Сытые, в добротных пиджаках, они смотрели вокруг так, будто им здесь все что-то должны. Калоши чавкали.</p><p>Парни с тремя полосками на значках, как на спортивном костюме, держались у стены, за столом попроще. В кожанках поверх олимпиек они смахивали на перекупщиков, а значок, похоже, подбирали под гардероб. Один, со жвачкой за щекой, потянулся к серебряной табакерке на соседнем столе. Другой помощник в чёрном просто на него посмотрел, и парень убрал руку в карман, будто и не тянулся. Без кивка человека в чёрном вещи здесь не трогали.</p><p>— За сколько табакерка уйдёт? — спросил кто-то у стола рядом.</p><p>— Тысяч за двести, если Медный квадрат не упрётся, — ответил ему сосед и кивнул на седых с медными значками. — А очков даст двадцать пять, не больше.</p><p>Ближе к помосту за своим столом собрались одни молодые, в костюмах как влитые, с белыми шахматными ладьями на лацканах. Люди «Ладьи», ясное дело. Смотрели они на зал, как на дешёвый лот, который берут разве что оптом.</p><p>— Дневной филиал со скупкой ставим, — говорил один другому. — Старушки тут непуганые.</p><p>— Самый голодный Дом, — буркнул кто-то за соседним столом. — Теперь и днём под себя подгребут.</p><p>Про филиал я читал в новостях, а про скупку там не было ни слова. Значит, «Ладья» пойдёт и к бабушкам, что носят хрусталь к нам на Ильича. А Дом, выходит, — это стол со своим значком, будь то Медный квадрат, полоски или «Ладья».</p><p>А двое у соседнего стола гадали, что умеет кофемолка, которую Ветров со второй строки табло летом купил у какой-то вдовы на Эльмаше. Мимо этой кофемолки, говорили, прошёл весь город.</p><p>Надежду Аркадьевну я догнал у отдельного стола. Там под стеклом стоял берёзовый ковш с утиной головой, такие висят на стене в каждой второй бане под Сысертью. Принеси мне его кто-нибудь, я бы дал по первой цене тысячи три, и то если резьба ручная. Только над этим ковшом висела плашка.</p><p>Что делает: кто выпьет из ковша, тому до рассвета везёт — в игре, в споре, в сделке.</p><p>Зарок: раз в месяц. Выпьешь чаще — удача уйдёт из ковша.</p><p>Вторая цена: 90 очков.</p><p>Именной курс: 160 очков.</p><p>— А этот когда выставят? — поинтересовался я.</p><p>— Ковш выставят на пятую ночь, — отозвалась Надежда Аркадьевна, не сбавляя шага.</p><p>Удача до рассвета, в любой сделке! Дать Денису глотнуть перед встречей с Виталиком, и тот сам доплатит за полочку. Вот это ковшик!</p><p>Последней перед помостом стояла вещь под стеклянным колпаком — деревянные шахматные часы с двумя циферблатами и двумя кнопками, какие стояли в любом Доме пионеров. Плашку я прочитал, не останавливаясь.</p><p>Что делает: замедляют время, пока идёт твой ход.</p><p>Зарок: не больше часа в сутки. Пересидишь — постареешь.</p><p>Вторая цена: 400 очков.</p><p>Именной курс: 560 очков.</p><p>От этих часов мне стало не по себе. Полжизни я оцениваю часы, и вся их ценность в том, как честно они меряют время. А эти его замедляли.</p><p>— Часы — на Большие торги, в тридцатую ночь, — сказала Надежда Аркадьевна уже у помоста. Я ещё и рта не раскрыл, только оглядывался на них.</p><p>Слово «постареешь» у меня в голове так и застряло. На сколько — плашка не говорила, а в любом договоре я бы за такую неясность продавца живьём съел.</p><p>И тут к столу «Ладьи» подошёл Гладких. Загар на нём был тот же, что на фотографии в новостях, где он держал на ладони мои часы, — ровный, заграничный, и это в ноябре. Злость пришла раньше мысли, а следом дёрнуло зуб, да так, что хоть за щёку хватайся. А Гладких, смеясь с кем-то из своих, меня не видел.</p><p>Лестница на галерею начиналась тут же, у помоста. Гостю место наверху, да и виднее оттуда. Надежда Аркадьевна пошла к кафедре, а я поднялся и встал у перил, и зал открылся весь — столы, лампы, кучки людей со значками, табло.</p><p>Надежда Аркадьевна поднялась на кафедру, и зал затих, будто она выключила звук.</p><p>— Последний лот ночи, — сказала она. — Вторая цена — шесть очков. Верхняя ставка не решает, слово за продавцом. Называете цену и того, кто получит вещь. Продаёт Шумилов.</p><p>Плашка над помостом повисла огромная, на весь зал, читай из любого угла.</p><p>Предмет: цилиндр фонографа.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: минуту в сутки позволяет говорить любым голосом.</p><p>Зарок: только правду. Солжёшь — цилиндр замолчит навсегда.</p><p>Вторая цена: 6 очков.</p><p>Именной курс: 22 очка.</p><p>Шумилов оказался плотным мужиком в свитере с оленями. Он стоял у помоста, вытирал лоб и поглядывал на табло, где у него значилось «Шумилов — 180». А в первом ряду сидел старик в шарфе, намотанном до самого подбородка, с блокнотом на колене, и рядом с ним женщина лет сорока.</p><p>Помощник в чёрном поднёс к первому ряду восковой тёмно-коричневый цилиндр в картонном футляре и кивнул старику, разрешая. Старик взял его обеими руками, и над ними повисло бледное «22». Пробовать он не стал, только держал, а когда помощник протянул руку, отдал не сразу. Цилиндр унесли назад.</p><p>Двое седых за столом Медного квадрата сидели под самой галереей и переговаривались вполголоса. Подслушивать я не собирался, но в тишине до меня долетало всё, хоть записывай.</p><p>— Шесть очков за голос, — сказал один.</p><p>— Мелочь, — согласился второй. — Пусть «Ладья» берёт, она всё подряд скупает.</p><p>Двадцать два стояло на плашке своей строкой, и то же число висело над руками старика, а про него никто и не заикнулся. Странность эта меня зацепила.</p><p>— Восемьдесят пять тысяч рублей, — первой назвала ставку женщина рядом со стариком. — Получатель — мой отец.</p><p>— Девяносто, — предложил Гладких. — Для нашего клиента.</p><p>«Для нашего клиента» я в ГАДе слышал через день. Так говорили, когда вещь брали под перепродажу, а клиента ещё в глаза не видели.</p><p>— Девяносто восемь, — подняла ставку дочь старика. — Это всё, что у меня есть.</p><p>Ход был за Гладких, весь зал смотрел на него, а он только пожал плечами.</p><p>— Девяносто тысяч — и всё, — отрезал он. — Выше клиент не пойдёт.</p><p>— Меньше ста не отдам. — Шумилов стоял на своём. — Мне за него и без торгов больше дадут. Не будет ста тысяч рублей — снимаю лот.</p><p>Старик что-то написал в блокноте и подвинул его дочери. Она даже не взглянула на запись. Она смотрела на Шумилова, как на хирурга в дверях операционной.</p><p>А я смотрел на старика. За весь торг он ни слова не сказал, только писал, и говорить он, похоже, не мог вовсе. Цилиндр, который дал бы ему голос, сейчас снимут с торгов и унесут. И всё из-за каких-то двух тысяч, которых не хватает дочери! А две тысячи как раз лежали у меня в левом кармане — моя пломба.</p><p>И над руками старика, когда он взял цилиндр, висело «22». Шестнадцать висело и над рукой Дениса, и шестнадцать очков пришло мне.</p><p>С галереи говорить нельзя, это мне сказали ещё в приёмной. Ну отчитают меня. Новенькому за первый раз другого наказания, пожалуй, и не полагается. Зато с моими двумя тысячами старик заговорит, а заодно я проверю, получит ли Шумилов двадцать два очка.</p><p>Зуб подождёт. И я подался к перилам.</p><p>— Две тысячи ей добавлю я! — вмешался я с галереи. — Будет вам сто тысяч.</p><p>Голос у меня поставленный. Зал обернулся весь.</p><p>— Беру ваши две! — Дочь вскочила раньше, чем обернулись последние, и смотрела на меня снизу вверх. — Сто тысяч! Получатель — мой отец.</p><p>Надежда Аркадьевна подняла глаза на галерею и промолчала.</p><p>Гладких коротко кивнул Шумилову. В ГАДе такой кивок понимали без объяснений — сними лот, потом заберём частно, и ссориться с нами не придётся. Шумилов молчал и смотрел на стол «Ладьи», мимо дочери.</p><p>— Отдадите отцу — получите двадцать два очка, а не шесть! — крикнул я Шумилову.</p><p>— С чего он взял? — удивился кто-то внизу.</p><p>— На галерее молчат, Максим, — ледяным голосом предупредила с кафедры Надежда Аркадьевна.</p><p>Гладких поднял голову к галерее, и дежурная улыбка у него погасла, а потом включилась снова, как вывеска с плохим контактом. Узнал, значит.</p><p>Я свернул двухтысячную трубочкой и бросил через перила. Дочь подбежала под галерею и поймала купюру обеими руками.</p><p>— Сто тысяч рублей, — объявила Надежда Аркадьевна. — Принято.</p><p>Шумилов посмотрел на табло, потом на старика с пустыми руками, помялся и вытер лоб. Ну давай же, мужик, тут и думать нечего.</p><p>— Продано за сто, — решился он. — Её отцу.</p><p>Надежда Аркадьевна ударила своим молотком, не тем, что в футляре, — сухо и коротко. Помощник отнёс цилиндр в первый ряд, куда дочь к тому времени уже вернулась.</p><p>Старик размотал шарф и поднёс к губам цилиндр.</p><p>— Дочка… — сказал он чужим голосом, гладким и густым, как у диктора из старого радиоприёмника.</p><p>Старик осёкся и тронул горло свободной рукой. Не нужен ему был такой голос. Он сглотнул и заговорил снова, хрипловато, по-стариковски, и дочь вздрогнула. Тут я и понял, что это его собственный голос.</p><p>— Дочка, я же тебе писал, что не надо, — выговорил старик медленно, будто заново пробовал слова. — Спасибо, родная.</p><p>Он опустил цилиндр и прижал дочь к себе. Она уткнулась ему в плечо. Зал молчал, даже за столом «Ладьи» никто не шевельнулся.</p><p>Глядя на старика, я и не заметил, когда над помостом повисла строка «Передача состоялась. Провёл: Шумилов. +22». А на табло у Шумилова сто восемьдесят сменилось на двести два.</p><p>— Двадцать два! — Шумилов поднял к галерее сияющие глаза. — Спасибо!</p><p>Зал загудел, все задрали головы. Я только кивнул Шумилову сверху. Хватит с меня на сегодня разговоров с галереи.</p><p>— На плашке же шесть! — не поверил один из седых за столом Медного квадрата.</p><p>— Повезло с покупателем, — отозвался второй.</p><p>Весь зал видел шесть. Строку «Именной курс» на той же плашке и число над руками старика, выходит, видел я один.</p><p>И тут перед глазами повисли ещё две строки, эти уж точно для меня одного.</p><p>Навёл: +5 очков тебе. Твой счёт: 21 очко.</p><p>Следующая ступень — на 40 очках.</p><p>Что такое «навёл», я не знал, и было мне сейчас не до того. Старик заговорил своим голосом! А без моих двух тысяч и моего слова так и писал бы в блокноте. Радость была такая, что девать её некуда, хоть ори на весь зал. Пришлось вцепиться в перила обеими руками.</p><p>Торги кончились. Надежда Аркадьевна сошла с кафедры и ушла к себе в приёмную, а я сбежал по лестнице через ступеньку. Внизу меня перехватила дочь. Она смеялась и плакала разом.</p><p>— Он десять лет молчал, после операции. Десять лет только блокнотом и разговаривал! — Она схватила меня за обе руки. — Вы мне папин голос вернули. Как вас зовут?</p><p>— Максим. Беляев, — представился я.</p><p>— Максим Беляев, — повторила она, будто записывала. — Запомню.</p><p>Старик стоял у неё за спиной, прижимал к груди картонный футляр и кивал мне. Шарф он так и не намотал, и на горле у него белел старый шрам.</p><p>Зуб ныл. Пломба улетела через перила вместе с двухтысячной. Я прислушался к себе. Двух тысяч было ни капли не жалко. Мне за них досталась лучшая минута за пять лет.</p><p>Дочь повела отца к выходу, а я поднялся обратно на галерею. Хотелось ещё раз взглянуть сверху на табло, где у Шумилова теперь стояло двести два. Но у перил я застал высокого человека в тёмном костюме без галстука, с тонким портфелем под мышкой и гипсовой пылью на манжете. Разглядывал он меня, как лот, про который ещё не решили, подделка это или нет.</p><p>— Ветров, — назвался он.</p><p>— Беляев, — ответил я.</p><p>Второй строкой на табло, сразу под Гладких, стоял, выходит, он.</p><p>— Вы назвали число, которого на плашке не было, и Шумилов столько и получил. Внизу говорят, что повезло с покупателем. Внизу много чего говорят. — Ветров чуть наклонил голову. — Как вам это удалось — спрашивать не буду. Не здесь.</p><p>— Внизу правы, — усмехнулся я. — Покупатель удачный.</p><p>— Господин Гладких вас узнал, я видел. Ваш бывший коллега? — поинтересовался Ветров. — А теперь где работаете?</p><p>— Приёмщиком в комиссионке, — ответил я.</p><p>— Вмешиваетесь в торги с галереи, приёмщик, а вашей фамилии на табло нет, — заметил он.</p><p>— Не первый раз торги проходят без моей фамилии. — Я посмотрел вниз, на стол «Ладьи».</p><p>Ветров проследил за моим взглядом и улыбнулся. А я уж думал, он так и простоит весь разговор, не улыбнувшись.</p><p>— Тогда нам есть о чём поговорить. — Он достал из портфеля визитку. — Я работаю один, а в комиссионку вещи приходят раньше, чем сюда. Попадётся такая, которой место на этих столах, — позвоните. Плачу сразу. А там, надеюсь, поделитесь и своим секретом.</p><p>— Будет вещь — позвоню. — Я взял визитку. — А секреты у меня отдельным лотом.</p><p>Ветров кивнул и ушёл вниз, не оглядываясь. Визитка была плотная, кремовая, только фамилия, имя и телефон, без всяких «экспертов» и «генеральных». Человеку с такой визиткой не надо объяснять, кто он. Значит, это он купил у вдовы на Эльмаше кофемолку, мимо которой прошёл весь город. Такие вещи он и без комиссионки находит. Товар товаром, а нужен ему от меня, похоже, секрет.</p><p>Зал расходился, лампы над столами гасли. Гладких поднялся на галерею не сразу, сначала обошёл своих и кого-то похлопал по плечу. Улыбался он, как начальство на корпоративе, широко и фальшиво. А следом за ним увязался парень с тремя полосками на значке, тот самый, что жевал жвачку.</p><p>— Максим! — Гладких говорил громко, чтобы слышали и внизу. — Вот уж кого не ждал. Двадцать два очка — красиво угадал. Узнаю нашу школу.</p><p>Остановился он в шаге от меня, и руки никто не подал. Гладких мельком глянул на кремовую визитку у меня в пальцах.</p><p>— Здравствуйте, — ответил я. — Школа у меня своя.</p><p>Парень со жвачкой перестал жевать. А Гладких всё так же улыбался.</p><p>— Заходи, если понадобится работа, — предложил Гладких. — Мы в городе надолго.</p><p>— Спасибо. Работа у меня есть. — Я убрал визитку Ветрова в карман.</p><p>Гладких кивнул и спустился к столу «Ладьи». Парень посторонился, пропуская его, и пошёл следом.</p><p>Пять лет я придумывал, что скажу Гладких при встрече. Сегодня хватило двух фраз — и цилиндра, который на глазах у всего зала ушёл мимо «Ладьи». Зуб ныл по-прежнему, а на душе стало легко.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Обратная дорога к витрине шла через приёмную. Надежда Аркадьевна уже сидела там над книгой и, когда я подошёл, молча поставила против моей фамилии короткую пометку.</p><p>— С галереи голоса не подают, — напомнила она. — Сегодня вам предупреждение. Ещё раз заговорите оттуда во время торгов — выставлю вас за дверь.</p><p>— А «навёл» — это что? — спросил я. — Мне после Шумилова пять очков пришло.</p><p>— Если после вашего слова продавец или покупатель передумал, Аукцион пишет вам четверть очков, которые получил продавец, — объяснила Надежда Аркадьевна. — Шумилов снял бы лот, а продал и получил двадцать два очка. Четверть от двадцати двух, без дробей, — пять очков.</p><p>Вот ведь как выходит. Аукцион начислил мне очки за слово с галереи, а Надежда Аркадьевна за такое же слово в следующий раз выставит меня за дверь. Но сегодня торги опять прошли без моей фамилии, как тогда в ГАДе. Хватит.</p><p>— Запишите меня на табло, — заявил я.</p><p>Надежда Аркадьевна отложила перо.</p><p>— Сто очков на вашем счёте и вещь с плашкой, которую вы вправе выставить лотом, — перечислила она. — Тогда будет и строка.</p><p>До ста очков мне пока далеко, на счету всего двадцать одно. А с вещью положение и того хуже. «Паркер» ушёл к Денису, у меня остался лишь оттиск, а оттиск лотом не выставишь. Вещь ещё надо было найти.</p><p>— У новеньких ста очков долго не бывает, — заметила Надежда Аркадьевна.</p><p>— Будут. — Спорить я не собирался, просто ставил её в известность.</p><p>Она задержала на мне взгляд. Я попрощался и открыл дверь.</p><p>— До завтра, Максим, — сказала она мне вслед уже без всякого льда, и такое «до завтра» было приятно услышать.</p><p>Двадцать шагов под жёлтыми лампами — и я переступил раму витрины. В магазине пахло старой «Бирюсой» и пылью.</p><p>Телефон на стойке всё ещё снимал. Я остановил запись и промотал назад. Коридора на ней не было, одна витрина — тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Вот я перешагиваю раму, подхожу к стеклу и пропадаю в нём. Тридцать пять минут витрина стоит без меня, только счётчик бежит в углу экрана. И вот я так же выхожу из стекла и иду к стойке, камере навстречу.</p><p>Я отмотал запись к тому месту, где пропадаю в стекле, и стал листать её покадрово. Вот я заношу ногу у самого стекла, а на следующем кадре меня уже нет, хотя счётчик в углу идёт без скачка. Середины у этого шага не было.</p><p>Знаете, как пробирает, когда переворачиваешь вещь донцем вверх и находишь клеймо? Вот и меня пробрало так же.</p><p>Положив телефон, я оглядел магазин — стойку, полки с чужим хрусталём, витрину с пыльным самоваром. Возьму Молоток — и торги встанут здесь, за этим стеклом, и не на тридцать ночей, а до следующего ноября. Сюда понесут вещи, сюда придут за ними те, в чьих руках им самое место, как этой ночью старик пришёл за своим голосом, и под заключениями будет стоять моя фамилия.</p><p>Я посмотрел на свою правую руку. Сегодня я её первым не протянул Гладких. Будет на чёрном табло и фамилия Беляев, и пусть у Гладких глаза сами за неё цепляются. А там она встанет и выше «Ладьи», и Молоток из футляра возьму я.</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>Глава 3</p><p>Лариса открыла магазин своим ключом в девять. Было первое ноября, воскресенье, только у Ларисы вместо воскресений бывают дни с выручкой и дни без. Стряхнув с воротника морось, она первым делом оглядела меня, стойку и калькулятор, будто тот за ночь мог наделать долгов.</p><p>— Акт. — Лариса протянула руку за ручкой.</p><p>Акт я положил на стойку, а ручку не дал.</p><p>— Сначала прочитай, — попросил я.</p><p>Читать акт я её не просил ни разу. Акты она складывала в синюю папку не глядя, и папка давно не закрывалась, держалась на аптечной резинке. Но зарок теперь был мой.</p><p>— Что ты натворил? — Лариса подняла на меня глаза поверх очков.</p><p>— Там всё написано, — ответил я и постучал пальцем по акту.</p><p>Она вздохнула, как вздыхают на кассе, когда стоящий впереди лезет в кошелёк за мелочью, и начала читать. На строке про оборудование кивнула, на строке про запасы тоже. На «Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила» хмыкнула. А на «Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я» молча положила акт и ушла в подсобку. Верить на слово она не стала, и правильно, на её месте я бы тоже пошёл смотреть. Лариса присела перед «Бирюсой» на корточки, потрогала вмятину пальцем с дорогим маникюром, вернулась и снова взяла акт.</p><p>«Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».</p><p>Лариса издала звук, будто в ней что-то лопнуло, потом ещё один, а потом захохотала до слёз, согнувшись над стойкой и колотя ладонью по акту.</p><p>— Мышей… — выговорила она. — У нас… нет!</p><p>И икнула.</p><p>— Нет, — подтвердил я. — Три дня ты на них грешила, а они ни при чём. Нехорошо вышло, мне перед ними даже стыдно.</p><p>— Пять лет… — Лариса замахала на меня рукой и снова икнула. — Пять лет пишешь «оборудование без повреждений». А тут сознался. Во всём. Даже в печенье!</p><p>— Особенно в печенье, — согласился я.</p><p>Пока она икала, я радовался, что ночью её здесь не было. Строки-то проступили сами, моим почерком, а так пусть думает, что у приёмщика в три часа ночи проснулась совесть.</p><p>Лариса налила воды из чайника, выпила залпом и задержала дыхание. Не помогло.</p><p>— Лампу прощаю, — проворчала она. — Вмятину тоже, раз уж «Бирюса» после неё тише гудит, я заметила. А «Юбилейное»…</p><p>Она полезла в сумку за кошельком и вытащила из него сложенный вчетверо чек. Чеки Лариса бережёт, будто письма от первой любви.</p><p>— «Монетка», четверг, — прочитала она. — Сто двенадцать рублей. Вычту.</p><p>— Из зарплаты? — переспросил я.</p><p>— Из совести, — бросила Лариса. — Но через зарплату.</p><p>Расписались мы оба, только синей папке на этот раз ничего не досталось. Лариса сунула акт к себе в сумку.</p><p>— Дома перечитаю, — пообещала она и опять икнула.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Деньги я зачем-то пересчитал ещё на остановке. А вдруг за ночь их стало больше? Не стало. Две тысячи восемьсот двадцать рублей в правом кармане и ноль в левом, а к десятому ноября хозяйке нужно восемнадцать тысяч, и её племянник из Серова, судя по последнему звонку, уже примерял мой диван. Зуб ныл, как жилец, который не платит и съезжать не думает. Комната, долг и зуб остались при мне, и жизнь, в общем, была та же, что вчера утром.</p><p>Но вчера утром ночь была для меня просто сменой. А теперь у неё были жёлтый коридор за витриной и счёт у меня перед глазами — двадцать одно очко, следующая ступень на сорока. Всю дорогу в маршрутке я разглядывал это «на 40», как в детстве нераспечатанную жвачку «Турбо», и гадал, какую машину покажет вкладыш.</p><p>Дома я рухнул на диван и проспал до вечера без всяких снов. Даже зуб, кажется, спал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лариса позвонила в семь, когда я варил пельмени.</p><p>— Спишь? — спросила она вместо «здравствуй».</p><p>— Уже нет, — отозвался я.</p><p>— Тогда слушай, — продолжила Лариса. — Днём приходил один из «Ладьи». Молодой. Кирилл Лаврентьев, визитку оставил. Костюм как влитой, а говорит, будто рекламу читает.</p><p>Я выключил газ. Какие уж тут пельмени, когда «Ладья», да ещё наутро после вчерашнего.</p><p>— Какую рекламу? — насторожился я.</p><p>— «Мы заходим в локацию». Это он про Уралмаш. «Оптимизация ассортимента». Это он про мой магазин, — передразнила Лариса.</p><p>Уралмаш, конечно, много кем побывал — соцгородом, заводом, районом, словом из новостей девяностых. Но локацией его до сих пор никто не обзывал.</p><p>— И что он у тебя оптимизировал? — спросил я.</p><p>— Всё старьё, — ответила Лариса. — Оптом, не глядя. Хрусталь, сервиз «Мадонна», книги, лампы, подсвечники из витрины. Шестьдесят тысяч наличными, я два раза пересчитала. Полки пустые, подчистую.</p><p>— Тот хрусталь, который мы четыре года не могли продать? — уточнил я.</p><p>— Свой, выкупленный. И три уценки, — подтвердила Лариса.</p><p>В трубке защёлкал калькулятор.</p><p>— Я сначала обрадовалась. — Лариса вздохнула. — Шестьдесят — за то, что я и за тридцать отдать не могла. А потом он попросил самовар.</p><p>— Какой самовар? — не понял я.</p><p>— Из витрины. Мамин. — Голос у неё сел на полтона. — Я ему «Мамин. Не продаётся», а он мне своё «Услышал вас, вернёмся к вопросу». Макс, это что значит — «вернёмся к вопросу»?</p><p>— Это значит, что вернётся. — Успокоить её хотелось, только не враньём же.</p><p>— Мне касса нужна. Касса, понимаешь? — Уж мне-то Лариса могла этого не объяснять, у самого в кармане было негусто. — Шестьдесят тысяч я тут же за октябрьскую аренду отдала, а к тридцатому ещё четыреста — за аренду и по кредиту. А от этих денег мне почему-то не по себе. Москва за так не платит.</p><p>— Не платит, — согласился я.</p><p>— И про тебя спрашивал, — добавила Лариса. — Кто, говорит, у вас по ночам сидит. А я ему — кто надо, тот и сидит.</p><p>И положила трубку.</p><p>Этот хрусталь я четыре года переставлял с полки на полку, и за всё, что увёз Кирилл, никто в здравом уме не дал бы шестидесяти тысяч. Московский дом, у которого лоты идут на миллионы, не поедет на Уралмаш за сервизом «Мадонна». Когда скупщик берёт у тебя всё оптом и не глядя, он тебя прикармливает. Привыкнешь брать у него деньги — и он вернётся, потому что на самом деле ему нужен самовар.</p><p>Вчера ночью Гладких узнал меня на галерее, а сегодня днём «Ладья» уже стояла у нашей стойки. Совпадения, конечно, бывают. Только за пятнадцать лет в оценке я их видел меньше, чем подделок. И зачем Кириллу знать, кто у Ларисы сидит по ночам?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В одиннадцать я пришёл на смену, и с порога меня взяло сомнение, наш ли это магазин.</p><p>От сервиза «Мадонна», простоявшего у нас три года, в пыли остались чистые круги от тарелок. Книжная полка оголилась до фанеры, и только дублёнки на вешалке Кирилл не тронул, так что магазин стал похож на квартиру, из которой хозяева съехали, а пальто в прихожей забыли.</p><p>Витрина тоже опустела. Подсвечники уехали вместе с хрусталём, и в углу полки, серый от пыли, остался один самовар — пузатый, латунный.</p><p>Я погасил лампу в витрине. Стекло потемнело, и в нём, как вчера, открылся коридор с жёлтыми лампами, только сегодня мне было не до него.</p><p>А над нашим самоваром, оказывается, висела плашка.</p><p>Прозрачный прямоугольник был развёрнут не к улице, а внутрь магазина — к стойке, к тому, кто за ней стоит. Вчера я его прозевал. Смотрел-то я в коридор, а на полку и внимания не обратил, да и самовар стоял за подсвечниками, и плашку заслоняли их рожки. Сегодня он стоял один.</p><p>Предмет: самовар.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: держит дверь для своих.</p><p>Зарок: не продавать.</p><p>Вторая цена: 30 очков.</p><p>Именной курс: 80 очков.</p><p>Я перечитал её дважды.</p><p>Тридцать очков у пыльного самовара, мимо которого я хожу со шваброй! Вчера Надежда Аркадьевна объяснила, почему витрина пустила меня, а почему дверью стала именно наша витрина, не сказала. А дверь всё это время держал вот он, в углу, под слоем пыли. Держит дверь для своих, и если его продать, зарок нарушен, сила уходит и дверь закрывается.</p><p>Кто они, эти «свои»? Я, пятый год стоящий за этой стойкой? Лариса, чей это магазин? Её мама, заведовавшая комиссионкой ещё в те времена, когда «Бирюса» была новой? Самовар мамин, Лариса сама сказала. Продавать его нельзя, а именной курс у него восемьдесят, и над чьей рукой повиснут эти восемьдесят, я не знал.</p><p>Зато теперь я догадывался, зачем Кириллу самовар.</p><p>Плашку с улицы не прочтёшь, она смотрит внутрь. Значит, Кирилл читал её днём, от стойки, когда из витрины вынесли подсвечники, и выходит, что он из разбуженных, а «Ладья» знает, что наша витрина — дверь. Купит она самовар, и дверь закроется. Не для «Ладьи». Для меня.</p><p>Из створки тянуло июльским теплом, а я, представив на месте самовара пустой угол, озяб похлеще, чем вчера на пороге дубовой приёмной. Двадцать одно очко, «на 40» перед глазами, Молоток в стеклянном футляре — всё это хозяйство держалось теперь на пыльном самоваре в углу и на Ларисином калькуляторе. А калькулятор считает в рублях, и до тридцатого их не хватает. Шестьдесят «Ладья» уже дала, а за самовар даст больше.</p><p>Трогать самовар я не стал. Держит дверь, вот пусть и держит. Я перешагнул раму и пошёл дальше.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Беляев, — заявил я с порога приёмной, пока Надежда Аркадьевна не успела спросить. — Вход — витрина на Ильича.</p><p>— Помню, — кивнула она. — Вчера вы были гостем, а у гостя строки на табло нет. Сегодня стоите внизу.</p><p>Книгу она открыла не там, где вчера, а на других страницах, где записаны те, кто стоит внизу. Обмакнула перо, вывела «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича» и замерла, не опуская пера.</p><p>— Эту витрину я вписываю сюда второй раз в жизни, — задумчиво произнесла она.</p><p>— А кого вы вписали в первый раз? — спросил я.</p><p>— Об этом потом, — ответила Надежда Аркадьевна и выпрямилась.</p><p>Любопытство меня, конечно, разбирало, но допытываться было без толку, её «потом» значило «не сегодня». А кого она вписывала первым, я, кажется, и сам догадывался — самовар-то Ларисиной мамы.</p><p>— Слушайте. — Надежда Аркадьевна загнула палец. — На полу продавец вправе спросить совета у любого, кто стоит внизу. — Загнула второй. — Каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу по одному вопросу о лоте — что умеет, откуда, кто ручается. На показе и на торгах. Продавец отвечает вслух или снимает лот. — Третий палец. — Соврёт продавец в описании лота — сделку отменят, деньги вернут покупателю, очки за сделку сгорят, а в Книге отметят, что продавец солгал. Торгов сегодня нет. Лоты пятой ночи лежат на столах — их можно осмотреть и задать продавцам вопросы. А кто хочет продать без молотка, продаёт из рук в руки.</p><p>Первое правило касалось теперь и меня, стою-то я внизу, а растолковать, что почём, — это по моей специальности. Надежда Аркадьевна снова склонилась над Книгой.</p><p>— Самовар у вас в витрине — привратник. Держит вашу дверь. Берегите его. — Она закрыла Книгу. — Внизу вас уже спрашивали.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вчера я смотрел на зал с галереи, а снизу он оказался другим. Лампы выше, столы длиннее, люди ближе, и всем что-то нужно. Меня узнавали, а я почти никого, как в первый день на новой работе. Кто-то у стола Трёх полос сказал соседу вполголоса «тот, с галереи, двадцать два», и я сделал вид, что не слышу.</p><p>Первым подошёл старик с медным квадратом на лацкане — сухой, седой, в двубортном пиджаке на размер больше. Шили его, похоже, когда старик был плечистее.</p><p>— Пашнин, — представился он. — Виктор Семёнович. Вы вчера Шумилову сказали двадцать два — и вышло двадцать два. Я на этом полу тридцать лет стою, такого не видел.</p><p>— Повезло с покупателем, — отговорился я.</p><p>— Может, и повезло. — Он прищурился. — А у меня к вам дело. Продаю мелочь, свою, мимо Дома. Наши скажут «отдай тому, кто больше даст», я, пожалуй, и отдам, сорок тысяч на дороге не валяются. Только жена бы не одобрила. Посоветуете?</p><p>Он развернул на ладони старую портновскую ленту — клеёнчатую, жёлтую, с цифрами, стёртыми на первых двадцати сантиметрах добела. Плашка висела и тут.</p><p>Предмет: портновская лента.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: по её мерке вещь садится с первой примерки.</p><p>Зарок: шить по этой мерке только своими руками.</p><p>Вторая цена: 5 очков.</p><p>И ниже строка: «Именной курс: 18 очков».</p><p>— Жена шила. — Пашнин тронул лацкан. — Этот пиджак — её, семьдесят девятый год. Я не шью. Лежит без дела.</p><p>Покупателей нашлось двое. Перекупщик из Трёх полос давал сорок тысяч, а женщина лет сорока пяти в вязаном берете — двадцать пять.</p><p>— Больше нет, я в ателье на Победы работаю, не на рынке, — объяснила она.</p><p>— Сорок против двадцати пяти, — напомнил Пашнин. — Сорок — тоже деньги. Что скажете?</p><p>— Дайте им подержать, — предложил я. — Обоим.</p><p>Помощник в чёрном кивнул. Перекупщик намотал ленту на кулак, как скакалку, и над кулаком повисло бледное «5». Портниха же размотала её до нуля, провела большим пальцем по кромке, проверяя, не тянется ли клеёнка, и приложила к собственному запястью, даже не взглянув на цифры. Над её пальцами висело «18».</p><p>— Ей, — кивнул я на женщину.</p><p>— Пятнадцать тысяч разницы, — возразил Пашнин. — Это вы мне их вернёте?</p><p>А проверено это было всего дважды, на Денисе и на Шумилове. В ГАДе по двум случаям из двух писали не «установлено», а «вероятно», и старик сейчас отдавал за моё «вероятно» пятнадцать тысяч.</p><p>— Врать не буду, сошлось пока дважды, — сказал я. — Думаю, разницу увидите у себя перед глазами. Только пятнадцать тысяч уступать вам, не мне.</p><p>Пашнин глянул на портниху, которая так и держала ленту у запястья, и опустил глаза на свой лацкан.</p><p>— Жена бы тоже ей отдала, — решил он. — Двадцать пять тысяч рублей. Ваша.</p><p>Перекупщик выругался, коротко, по-заводскому, и ушёл к своим, пожимая плечами. Дед, мол, на старости лет попутал. Портниха отсчитала деньги и спрятала ленту во внутренний карман, к сердцу.</p><p>А Пашнин вдруг замер и уставился в пустоту перед собой. Со стороны и я, наверно, так же выгляжу, когда читаю свои строки.</p><p>— Восемнадцать, — прошептал он.</p><p>Оглянувшись, не слышит ли кто, он наклонился к моему уху:</p><p>— На ней же пять висело.</p><p>Передо мной повисло:</p><p>Навёл: +4 очка тебе. Твой счёт: 25 очков.</p><p>Пашнин взял меня за локоть сухими пальцами, и я рта не успел открыть, как в кармане у меня оказалась пятитысячная.</p><p>— За совет. — Он улыбнулся. — Не спорьте, я старый, мне можно.</p><p>Я и не спорил. Первые деньги с пола! Пять тысяч рублей — две с половиной пломбы, и легли они в левый карман, где вчера был ноль. Улыбался я так, что заныл зуб, но на радостях простил ему и это.</p><p>Минут через двадцать ко мне подошла ещё одна продавщица, сухонькая женщина в пуховом платке. Над её будильником «Слава» висела плашка.</p><p>Предмет: будильник «Слава».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: сколько ни поспишь — встанешь выспавшимся.</p><p>Зарок: не заводить на чужое время.</p><p>Вторая цена: 6 очков.</p><p>Вот бы мне такой — с моими-то ночами!</p><p>Молодой человек из «Ладьи» давал за него тридцать тысяч «для клиента», а мужчина в синей куртке, диспетчер скорой помощи, — двадцать.</p><p>— Я на подстанции «скорой», сутки через двое, — пояснил диспетчер.</p><p>— «Ладье», наверно, отдам, — вздохнула женщина. — Тридцать всё-таки.</p><p>Подержать будильник я попросил обоих, как с лентой, только парень из «Ладьи» даже руки не протянул.</p><p>— Мне по плашке всё видно, — отмахнулся он.</p><p>Диспетчер взял будильник и зевнул так, что щёлкнула челюсть. И над рукой повисло «22».</p><p>— Диспетчеру, — посоветовал я. — Ему после суток отсыпаться, а «Ладье» — продать.</p><p>Женщина подумала, пожевала губами — десять тысяч для неё были деньгами — и поискала глазами Пашнина. Он кивнул ей от своего стола, и будильник ушёл диспетчеру. Что там парень из «Ладьи» записал в телефон, прежде чем отойти, я дорого бы дал узнать.</p><p>Навёл: +5 тебе. Твой счёт: 30 очков.</p><p>— Везёт ему с покупателями, — сказали у меня за спиной. — Второй раз за вечер.</p><p>Объяснять я ничего не стал. Везёт так везёт.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тем временем у стола под белой ладьёй собрался народ. Шкатулка стояла на бархате, зелёная, в чёрных и изумрудных кольцах, с латунными уголками, а перед ней картонка, и на картонке написано «Шкатулка. Уральский малахит, XIX век, екатеринбургская мастерская. Лот торгов пятой ночи. Продавец просит 450 000 ₽».</p><p>Плашка над шкатулкой висела честная.</p><p>Что делает: что лежит в ней, того не найдёт чужая рука.</p><p>Зарок: не прятать в ней чужого.</p><p>Вторая цена: 12 очков.</p><p>Именной курс: 30 очков.</p><p>Сейф для колец и писем, двенадцать очков — тут всё сходилось. Врала картонка.</p><p>Врала она мне с трёх шагов. Этот зелёный я знаю наизусть. В скупке у Центрального рынка такие шкатулки мне таскали чуть не по штуке в неделю, и ко всякой прилагалось семейное предание про бабушку с Гумёшевского рудника. Если верить сдатчикам, бабушек с рудника на Урале было больше, чем самого малахита.</p><p>Продавал шкатулку парень из «Ладьи» — молодой, с бородкой из того же барбершопа, что и у всех у них. Гладких был тут же, у дальнего края стола, только стоял к нам спиной и с кем-то разговаривал.</p><p>На честную плашку «Ладья», видно, и рассчитывала. Здесь первым делом читают плашку, а на камень смотрят потом, если вообще смотрят. А вопрос о лоте мне полагался один. Ответит парень гладко, а я не докажу — и зал, который весь вечер шепчется, что мне везёт с покупателями, решит, что на сегодня везение моё кончилось, а «Ладья» запомнит, как приёмщик с галереи полез к её столу и сел в лужу. Подделку я видел с трёх шагов, но доказать её можно было только в руках, с лупой.</p><p>— Вопрос о лоте, — обратился я к продавцу. — Откуда камень?</p><p>Вокруг стола притихли. Парень улыбнулся мне вежливо, по-магазинному, и заговорил уже со всеми, кто стоял рядом:</p><p>— Уральский малахит. Гумёшевский рудник, екатеринбургская мастерская, середина девятнадцатого века. Частное собрание.</p><p>«Частное собрание» в ГАДе писали, когда собрание назвать нельзя или стыдно. Происхождение, по которому не позвонишь.</p><p>— Можно в руки? — спросил я.</p><p>Помощник в чёрном кивнул. Я взял шкатулку, и над рукой повисло «12», руки не мои, да и бог с ней, мне её не на комод ставить. Я достал лупу и повернул крышку к лампе.</p><p>— Смотрите. — Я указал на крышку. — Вот глазок с зазубриной справа. Через три сантиметра — снова он, та же зазубрина. Ещё через три — опять он. Малахит растёт кольцами, как дерево, и двух одинаковых колец у него не бывает — как двух одинаковых бородок, разве что в «Ладье». Так повторяется только рисунок, отпечатанный сверху пресс-формой.</p><p>Кто-то из Квадрата хрюкнул, а раз смеются, значит, слушают.</p><p>— А теперь угол. — Я повернул к свету отбитый уголок у латунной накладки. — У настоящей шкатулки на сколе — тонкая пластинка слоистого камня на основе, «русская мозаика». А здесь под ногтем крошка в смоле, а сверху плёнка с узором. Как козинак. Прессованная крошка, Китай, нулевые годы. На Вайнера такие продавали по три тысячи, и продавцы честно говорили, что это сувенир.</p><p>Толстяк из Медного квадрата, тот, что вчера сидел в ванне, уже протиснулся к столу и пришёлся очень кстати. Новичку зал мог и не поверить, а своему поверит. Помощник в чёрном кивнул, и я протянул толстяку шкатулку вместе с лупой. Он поднёс лупу к сколу, посопел и поднял глаза на парня из «Ладьи».</p><p>— Козинак, — объявил он. — Чистый козинак.</p><p>Шкатулку и лупу толстяк вернул мне, а через зал, как по заказу, шла Надежда Аркадьевна.</p><p>— Надежда Аркадьевна, описание лота врёт! — окликнул я, и она остановилась. Гладких на мой голос тоже обернулся, но заступаться на людях за прессованную крошку не стал даже он.</p><p>— Продавец, — спокойно спросила она, — отвечаете за описание или снимаете?</p><p>Парень оглянулся через плечо на Гладких. Выбор у него был паршивый. Оставит лот — враньё запишут в Книгу за «Ладьёй». Исправит описание — придётся продавать крошку как крошку, и никаких четырёхсот пятидесяти тысяч.</p><p>— Снимаю лот, — вздохнул он.</p><p>— Снят. — И Надежда Аркадьевна пошла дальше.</p><p>Медный квадрат заржал. Толстяк из ванны смеялся громче всех, басом, держась за живот, и приговаривал: «Козинак! За полмиллиона!» Седые хлопали его по спине, кто-то вытирал глаза, и даже Пашнин, стоявший поодаль, беззвучно смеялся в кулак. Три полосы тоже заухмылялись — беда-то была московская.</p><p>Гладких не торопясь обошёл стол, увидел меня со шкатулкой в руках и на ходу застегнул пиджак, как перед телекамерой. Заговорил он с залом, а меня в упор не замечал:</p><p>— Поставщик подвёл. Бывает с лучшими.</p><p>Поставщик — это удобно, поставщика здесь нет. А кто приписал крошке рудник и девятнадцатый век, так и осталось вопросом.</p><p>— Бывает, — согласился я и поставил шкатулку на бархат. — Поставщик, видно, тоже вашей школы.</p><p>Толстяк из ванны закашлялся от смеха. Гладких задержал на мне взгляд, и выражение у него было как у оценщика, который понял, что занизил цену. Потом он кивнул и отошёл к дальнему краю стола, а парень с бородкой убрал шкатулку под стол.</p><p>А я стоял у стола под белой ладьёй, и вчерашнее облегчение сменялось во мне азартом, у которого был вкус драки. Пять лет я знал, что прав, и молчал, потому что приёмщику из комиссионки против Гладких никто бы не поверил. А здесь моё слово чего-то стоило. По нему лента ушла к портнихе, будильник — к диспетчеру, и здесь можно было задать вопрос при всех, показать улику при всех, и «Ладья» снимала лот при всех. Я мог бить их здесь. Знанием. И, чёрт возьми, мне это страшно нравилось.</p><p>Все эти годы моя фамилия стояла только под актами сдачи смены, которые Лариса не читала, пока я не сознался в печенье. А здесь её вписывали в Книгу пером, очки шли мне, а не тому, кто заведует отделом, и имя, похоже, можно было сделать себе самому, без всякого начальства над душой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Под утро я вернулся через витрину и включил лампу, чтобы коридор закрылся. Самовар так и стоял один, и я чуть не сказал ему спасибо вслух. Рассвело только к девяти, в ноябре на Урале светает так же неохотно, как встаёт Денис, когда у него заказ.</p><p>Лариса пришла в девять и, не поздоровавшись, взялась за акт.</p><p>— Ну? Что сегодня съел? — поинтересовалась она.</p><p>— Ничего, — успокоил я. — Но почитай до подписи.</p><p>Под последней строкой, которую я ночью вывел своей шариковой, проступила ещё одна, и опять моим почерком: «С полуночи до пяти в магазине не был». Лариса прочитала и подняла на меня глаза.</p><p>— Где был? — спросила она.</p><p>— В витрине, — ответил я.</p><p>Лариса глянула на витрину, где теперь стоял один самовар, но про витрину больше не спросила.</p><p>— Касса цела? — уточнила она.</p><p>— Цела. — Хоть тут обошлось без признаний.</p><p>— Не хочу знать. — Лариса расписалась, и на этот раз акт достался синей папке.</p><p>В девять ноль пять звякнул колокольчик.</p><p>Кирилла Лаврентьева спутать было не с кем — костюм как влитой, тут Лариса не преувеличила. Лет тридцати, на лацкане маленькая белая ладья, и пахло от него дорогим холодным одеколоном. Взгляд его прошёлся по пустым полкам, по вешалке с дублёнками, задержался на витрине и поднялся на ладонь выше самовара, туда, где висела плашка. По строкам он пробежал, как по ценнику.</p><p>Разбуженный. Я не ошибся.</p><p>— Лариса Геннадьевна, доброе утро, — поздоровался Кирилл. — Возвращаюсь к вчерашнему вопросу. Сто пятьдесят тысяч за самовар. Расчёт на месте.</p><p>Он положил на стойку плотный конверт и не убрал с него пальцев. А на меня посмотрел так, будто я строка в таблице, которую уже решили удалить.</p><p>— О вашем ночном приёмщике наслышаны. — Кирилл снова обратился к Ларисе. — Хорошо работает. По ночам. Жаль, ночные смены при оптимизации сокращают первыми.</p><p>— По ночам у нас и козинак от малахита отличают, — ответил я.</p><p>— Работает как надо. — Для человека, который знать не хочет, где я пропадаю по ночам, Лариса ответила на редкость твёрдо. — Вам-то что?</p><p>Но смотрела она на самовар, долго, как позавчера по видео на «Паркер» в руке Дениса, а после опустила глаза на калькулятор и защёлкала кнопками.</p><p>— Подумаю, — сказала она, а мне больше всего хотелось, чтобы она показала ему на дверь.</p><p>— Предложение актуально до конца недели, — заметил Кирилл и забрал конверт. Подразнил деньгами и унёс.</p><p>Колокольчик звякнул ему вслед.</p><p>Лариса достала из кошелька чек, подумала и всё-таки вывела на обороте столбиком «400», «−150», «250». Бумажку она подсунула под калькулятор и снова посмотрела на самовар, а прикидывала его теперь, похоже, уже в рублях. И нажала те же кнопки по второму кругу, словно сумма могла выйти другой. Мешать я не стал, хоть и стоило это терпения.</p><p>— Не продавай, — сказал я, когда колокольчик затих. — Сто пятьдесят тысяч за жаровой самовар с помятым краном, которому красная цена тысяч восемь, платят не за самовар. Значит, он им нужен больше денег. Москва за так не платит, сама же сказала.</p><p>Про дверь я говорить не стал. Позавчера по видео она ясно сказала, что знать не хочет.</p><p>Лариса подняла глаза от калькулятора — сначала на меня, потом на самовар.</p><p>— Подумаю, — повторила она.</p><p>Теперь она отвечала мне, а не Кириллу.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>Глава 4</p><p>Денис позвонил второго ноября в десять вечера, когда я, собираясь на смену, доедал вчерашние пельмени.</p><p>— Макс, я думал, после твоей ручки меня уже ничем не удивишь, — сказал он вместо «привет».</p><p>— Что случилось? — спросил я.</p><p>— Малый Исток, — выпалил Денис. — Виталик. Тот самый, со смесителем. Вчера слился, сегодня я до него добрался. И он, Макс, по паспорту Виталик! С усами. Смеситель, полочка и шкаф-купе в придачу — семь тысяч. Сажусь писать заказ твоей… моей ручкой, пишу «работа — семь тысяч», а под строкой его почерком с завитушками проступает «Расплачусь хламом из гаража, пусть сам разбирает». Я ему бланк под нос. Он краснеет, как свёкла в борще. Ладно, говорит, коробку хлама засчитаем за восемьсот, остальное деньгами. И отдаёт шесть двести! Макс, Виталик! Деньгами!</p><p>— Поздравляю, честно. — На этот раз без всяких подколок, я и правда за него обрадовался. — Ты ради этого звонишь?</p><p>— Не ради этого. — Денис понизил голос, будто Виталик мог подслушать из Малого Истока. — В коробке свёрла, «За рулём» за восемьдесят седьмой год и фотоаппарат. Ну я и глянул в видоискатель на свой ящик с инструментом, на мой красный, ржавый, который я на Шарташе в озеро ронял. Макс, а там он новый! Краска как с завода, наклейка «Зубр» целая, а я её в пятнадцатом году содрал. Убираю фотоаппарат — ящик опять ржавый, гляжу — новый, и так раз пять. Приезжай. Или я пью.</p><p>— Какой фотоаппарат? — Вилку я отложил, пельмени остывали дальше без моего участия.</p><p>— «Смена», — уточнил Денис. — Чёрная, пластмассовая, с колёсиками.</p><p>— Вези в магазин, я с одиннадцати на смене, — ответил я. — И не пей, тебе ещё рулить.</p><p>— Везу, — согласился Денис. — И свой ржавый ящик прихвачу. Сам сравнишь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>С утра в магазине ничего не изменилось. Полки так и стояли пустые после вчерашней оптовой скупки, дублёнки висели на вешалке, самовар скучал в углу витрины. Ларисин калькулятор лежал на стойке, а под ним бумажка, и на ней её рукой «400», «−150», «250». Кирилл дал ей срок до конца недели, и Лариса считала, а что решила, не говорила. Двести пятьдесят ей не хватало даже с конвертом Кирилла, и на спасение этот конверт никак не тянул. Но сто пятьдесят есть сто пятьдесят.</p><p>Чем больше тысяч ляжет в её кассу, тем дальше будет Ларисина рука от этого конверта. Спасать комиссионку на Ильича я взялся, само собой, не из любви к хрусталю. Хрусталя в ней, спасибо «Ладье», и не осталось.</p><p>В половине двенадцатого у крыльца встал «Ларгус». Боком в дверь Денис протискивается всегда, но сегодня у него хоть оправдание было. В одной руке красный ящик, под мышкой картонная коробка из-под бананов, борода дыбом, а глаза такие, будто он видел НЛО и боится, что ему не поверят.</p><p>— Вот. — Денис поставил коробку на стойку.</p><p>Фотоаппарат лежал сверху, и над ним висела плашка. Ничего, подождёт, сперва я назову вещь сам. Чёрная пластмасса, потёртые бока, на объективе «Т-43».</p><p>— «Смена-8М», — сказал я, наклонившись над коробкой. — Ленинградское оптико-механическое объединение, самый массовый фотоаппарат в мире, их наделали миллионов двадцать. В магазине стоил пятнадцать рублей, на «Авито» сейчас пятьсот, и то в базарный день. У меня такая в пятом классе была. Я ею однажды снял весь класс, только головы в кадр не попали. До Дома Метенкова этот снимок так и не дорос.</p><p>— Ты посмотри в неё, — не вытерпел Денис. — Потом хвастайся.</p><p>— Сначала опись, смотрины после. — Я взял «Смену» и прочитал плашку.</p><p>Предмет: фотоаппарат «Смена-8М».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: в видоискателе вещь видна такой, какой её сделали.</p><p>Зарок: смотреть, не снимать. Щёлкнешь затвором — видоискатель ослепнет.</p><p>Вторая цена: 22 очка.</p><p>Именной курс: 55 очков.</p><p>— Ты чего в воздух уставился? — спросил Денис.</p><p>— Читаю, — ответил я.</p><p>— Где? — Денис завертел головой.</p><p>— Долго объяснять, — отмахнулся я.</p><p>Бледное «22» висело над моей рукой, а я всё перечитывал строку «такой, какой её сделали». Стояло бы там «новой», я бы и бровью не повёл, новой бывает и подделка. А «такой, какой её сделали» для оценщика совсем другой разговор, и ещё какой.</p><p>Проверять я начал на своём. «Амфибию» я снял с руки и положил на стойку циферблатом вверх, а в видоискателе узнал её не сразу.</p><p>Царапины со стекла пропали все, даже та глубокая, от поручня в трамвае. Зелёная краска на цифрах стала яркой, будто её только что нанесли. А заводная головка была другая. Родную я потерял лет восемь назад, и мастер на вокзале поставил мне гладкую, какая нашлась. С чужой головкой «Амфибия» — амфибия только по надписи, и в душ я часы снимаю. В видоискателе же головка была с выпуклой звездой. Та самая, родная, заводская, которую я с тех пор не видел.</p><p>Я опустил «Смену», и на стойке снова лежали мои часы во всей красе, исцарапанные, с гладкой головкой. Поднял — звезда. Опустил — гладкая.</p><p>— Ну? — Денис навис над стойкой.</p><p>— Головка у меня на часах чужая, — объяснил я. — А «Смена» показывает родную. Денис, она показывает вещь не просто новой. Она показывает, что поменяли. Что было. Что заводской мастер собрал, а потом жизнь переделала.</p><p>И тут меня прорвало. Сколько я работаю, столько и гадаю, родной ли клип, родная ли стрелка, какой была отбитая деталь. Лупа, опыт, чутьё, а в конце всё равно пишешь «вероятно». А тут глянул и знаешь.</p><p>— Денис, ты понимаешь, что ты привёз? — не удержался я. — С этой «Сменой» я могу забыть слово «вероятно»!</p><p>— Я привёз коробку хлама за восемьсот рублей, — проворчал Денис. — А теперь ты скажи, что с ним делать. Я, конечно, понимаю, что чудо. Но мне за «Ларгус» — банку восемьдесят шесть тысяч, второй месяц просрочки, а последние двадцать я за «Паркер» отдал. Мне по утрам звонит робот и говорит «Денис Андреевич» таким голосом, будто уже едет.</p><p>— Только не щёлкай, — предупредил я и дал ему подержать.</p><p>«22» повисло и над его кулаком. Вещь была его, а руки не те. Денису с неё одно развлечение — по вечерам свой ящик разглядывать, пока не надоест. Зато провести её мог я.</p><p>— Продаём, — кивнул я. — Как «Смена» она стоит пятьсот рублей. Там, где я бываю, за старую портновскую ленту сорок тысяч давали, а эта посильнее ленты будет. Двести дадут. Может, больше.</p><p>— Кто? — Денис сел на табуретку.</p><p>— Покупатели. Там, где я по ночам бываю. — Не хватало только тёмных очков и поднятого воротника.</p><p>— В витрине, что ли? — Денис хмыкнул. — Лариса мне по телефону сказала, что ты в витрине сидишь. Я думал, это она тебя манекеном обзывает.</p><p>— Попробую провести. Пустят — увидишь, — ответил я. — Только уговор. Сделку веду я, через магазин. Ларисе тридцать тысяч комиссии, ей к концу месяца четыреста отдавать. Тебе сто — при любом раскладе. Остальное мне за работу.</p><p>— А если дадут пятьдесят? — уточнил Денис.</p><p>— Тогда не продам, — отрезал я. — Дешевле ста тридцати не отдаю.</p><p>Сказал и сам себя услышал. Цену назначаю я, и всё, что сверх Денисовой сотни и Ларисиных тридцати, тоже моё. Эксперта с такой выгодой от лота в ГАДе к заключению и близко не подпустили бы. Поэтому сотня Дениса у меня и твёрдая, при любом раскладе.</p><p>— Сто, — повторил Денис и покосился на свой ржавый ящик. — Ладно. Пойду руки помою, у меня от Виталикова гаража всё в солидоле.</p><p>Он положил «Смену» на стойку и ушёл в подсобку, а когда я взял её, перед глазами повисла строка:</p><p>Проба: одно действие, пока «Смена» у тебя в руке.</p><p>Про оттиск Денис до сих пор не знал, и знать ему было незачем. Не выпуская «Смену» из левой руки, я взял телефон в правую, открыл камеру и навёл её на «Бирюсу» у двери подсобки, пока за стенкой шумела вода. А вдруг вместе с силой перейдёт и зарок? Большой палец я держал от кнопки на почтительном расстоянии.</p><p>Экран показал холодильник, которого я никогда не видел. Белая эмаль, хромированная надпись, ни одного скола, и вмятины внизу левой стенки нет, будто я её и не пинал. Красноярск, семьдесят какой-то год, только что с конвейера. Секунду он простоял таким, а потом экран мигнул, и наша «Бирюса» снова пожелтела и обросла жвачечными наклейками.</p><p>Одно действие, как и обещано. И это будет моё! Я чуть не засмеялся в голос, но за стенкой был Денис, так что засмеялся я тихо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Жди у витрины! — крикнул я в подсобку.</p><p>Положив «Смену» на стойку, я шагнул через раму, и Надежда Аркадьевна в приёмной подняла от Книги голову.</p><p>— Беляев. — Я остановился у стола. — Человека, который плашек не видит, привести можно? Кочетов Денис. Вещь его.</p><p>— Гостем. — Она обмакнула перо. — Кто привёл, тот за него и отвечает. Нашумит гость — предупреждение обоим. В зале гость видит плашки, как все. Выйдет к себе в магазин — плашек видеть не будет, а коридор увидит, раз записан. Ходит при том, кто привёл. Сегодня торгов нет — вполголоса можно.</p><p>Она записала, и я пошёл по коридору обратно.</p><p>Денис стоял у витрины и таращился в тёмное стекло с таким лицом, будто открыл дверь в свою ванную, а там бассейн.</p><p>— Макс, — выдохнул он. — Ты из стекла вышел. Там коридор.</p><p>— Там коридор, — подтвердил я.</p><p>— Минуту назад его там не было. — Денис ткнул пальцем в сторону стекла. — Там было моё отражение.</p><p>— Минуту назад тебя ещё не вписали в Книгу, — объяснил я.</p><p>— В какую ещё книгу? — Денис наконец оторвался от витрины.</p><p>— Сейчас увидишь, — пообещал я.</p><p>Денис сгрёб со стойки «Смену» и перешагнул раму осторожно, будто лужу. В коридоре он постучал костяшками по доскам пола, потрогал стену, а потом задрал голову к лампе под потолком и долго её разглядывал.</p><p>— Провода нет, — заметил Денис. — Лампа висит, горит, а провода нет. Кто монтировал, у того либо руки золотые, либо я сплю.</p><p>— Не спишь, — заверил я.</p><p>— Тогда я хочу с этим электриком поговорить, — пробормотал Денис.</p><p>В приёмной Надежда Аркадьевна оглядела его поверх Книги, как завуч оглядывает новенького, которого перевели посреди четверти. Денис прижимал «Смену» к груди, словно грелку, и над ней висела плашка.</p><p>— Вещь ваша? — спросила Надежда Аркадьевна.</p><p>— Моя, — заверил Денис. — Виталик за восемьсот рублей отдал.</p><p>— Вы здесь гость и сами её не продадите, — предупредила Надежда Аркадьевна. — Кто проводит?</p><p>— Он. — Денис кивнул на меня. — Он мне ручку продал, пусть теперь фотик продаёт.</p><p>Надежда Аркадьевна вписала вторую строку и прочитала вслух:</p><p>— Кочетов, гость Беляева. Вещь Кочетова, проводит Беляев. Деньги — Кочетову, очки — Беляеву. Частная сделка пишется здесь, у Книги.</p><p>— Как у нотариуса, — прошептал мне Денис. — Я аж вспотел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Держи, а то уроню. — На пороге зала Денис сунул мне «Смену».</p><p>Войдя, он остановился, но не от оторопи, как я позавчера, а как мастер, приехавший на объект, который первым делом прикидывает масштаб бедствия. Колонны, ушедшие в темноту, зелёные лампы, табло — всё он обвёл одним взглядом.</p><p>— Отопление тут кто считал? — спросил Денис. — Это ж гектар.</p><p>Деловитость с него слетела, стоило ему увидеть плашки, а висели они над столами и над вещами, сколько хватало глаз. Денис моргнул и потёр глаза кулаками.</p><p>— Макс. Там таблички в воздухе, — выдохнул Денис.</p><p>— Плашки, — поправил я.</p><p>— Ты их всегда видишь? — Денис вцепился мне в рукав.</p><p>— С позавчера, — ответил я.</p><p>— И молчал? — Денис смотрел на меня, как на кума, который выиграл в лотерею и никому ни слова.</p><p>— Ты бы поверил? — Я поднял брови.</p><p>— После ручки — поверил бы, — честно подумав, признался Денис. — Но решил бы, что ты заболел.</p><p>Тот самый толстяк, что позавчера сидел в ванне, стоял у стола Медного квадрата, сегодня сухой и довольный. Оцинкованную ванну так и не убрали, рядом под плашкой стояли старые калоши с малиновой байкой, и Денис, конечно, пошёл смотреть ванну.</p><p>— Хорошая ванна, — похвалил Денис. — У меня тёща в такой огурцы солит. Только у вас слив подтекает, вон пятно на полу.</p><p>— Это не слив, это я позавчера расплескал, — буркнул толстяк. — Мухин. Борис Палыч.</p><p>— Кочетов. Сантехника, замки, кухни. — И Денис сунул ему визитку «Муж на час». — Поставлю нормальную, акриловую. Скидка — как солидному человеку.</p><p>Мухин повертел визитку, перевёл глаза на Дениса и захохотал, а двое седых рядом тоже заулыбались. За соседним столом уже тянул руку парень с белой ладьёй на лацкане, и Денис, не глядя, сунул визитку и ему. Визитками он сорит направо и налево и однажды оставил одну даже на поминках, после чего хозяева заказали ему кухню.</p><p>— Покажу-ка Палычу, чем я Виталиков бью. — Денис полез во внутренний карман и достал «Паркер».</p><p>Над ручкой повисла плашка, и Денис стал читать её вслух, водя пальцем по воздуху, будто по меню.</p><p>— «Вторая цена: четыре очка». — Палец у Дениса остановился. — Четыре. Макс. Это что, мало?</p><p>— По здешним меркам — мелочь. — Подслащивать я не стал.</p><p>— Четыре очка! — выдохнул Денис. — И ты с меня двадцать тысяч содрал⁈</p><p>— Двадцать ты заплатил за Виталиков, — напомнил я. — Очки тебе нужны как рыбе зонтик.</p><p>— Четыре! — Денис захохотал. — Я две недели пахал за четыре очка! Виталику расскажу — не поверит!</p><p>Хохотал он раскатисто, на весь зал, хлопая себя по колену свободной рукой, и Мухин хохотнул ему в тон. Ближний помощник в чёрном повернул голову и посмотрел на Дениса, потом на меня. Одно предупреждение у меня уже есть. Я сжал Денису плечо. Он осёкся на середине вдоха, спрятал «Паркер» и покраснел так, что рыжая борода показалась светлее.</p><p>— Понял, — прошептал мне Денис. — Библиотека.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Нам дали свободный стол у колонны. Я поставил «Смену» на сукно, и теперь «Вторая цена: 22 очка» над ней мог прочитать любой в зале. Двадцать два — это вам не четыре, и к столу потянулись.</p><p>Первым подошёл парень со жвачкой из Трёх полос, тот, что позавчера увязался за Гладких. Посмотрел, пожевал.</p><p>— Шестьдесят. — Он перекатил жвачку за другую щёку. — Кэшем.</p><p>— Нет, — отказал я.</p><p>Парень пожал плечами, но уходить не стал, только жевал дальше. Не купил, так хоть представление посмотрит.</p><p>Кирилл Лаврентьев появился через пять минут. Шёл он к Денису между столами так, будто «Ладья» снимает этот зал помесячно, а на меня даже не взглянул.</p><p>— Денис, правильно? — Кирилл показал Денису его же визитку — ту, что Денис сунул парню с ладьёй. — Кирилл, «Ладья». Под эту позицию у нас есть клиент. Двести тысяч наличными, сразу, и вопрос закрываем здесь.</p><p>Он положил на сукно плотный конверт, такой же, какой утром лежал перед Ларисой.</p><p>Денис уставился на конверт, как на шаурму у остановки, когда с утра ничего не ел. Двести тысяч — вдвое больше его сотни, и все в одном конверте. Кадык у него дёрнулся, а что он там считает, я и без ясновидения знал. Восемьдесят шесть тысяч банку и робот, который по утрам говорит «Денис Андреевич». Двести закрыли бы его кредит два раза.</p><p>А главного, пятидесяти пяти очков именного курса, я Денису сказать не мог, так что уговаривать мне предстояло тем, что видят все. И ещё кольнуло, что Денисова визитка «Муж на час», с телефоном, теперь у «Ладьи».</p><p>— Возьмите в руки, — предложил я Кириллу. — Раз клиент ваш, посмотрите за него.</p><p>Помощник кивнул, и Кирилл взял «Смену» двумя пальцами, брезгливо. Перевернул, поискал номер на днище, а в видоискатель не заглянул ни из любопытства, ни из вежливости. Вместо этого он достал айфон и сфотографировал «Смену» с трёх сторон.</p><p>— Для клиента, — объяснил он, хотя его никто не спрашивал.</p><p>«Ладья» фотографировала фотоаппарат! Коридора мой телефон не снял, и айфон наверняка не снимет плашку, так что на снимках будет пластмасса за пятьсот рублей. Кириллу досталось то же «22».</p><p>Ветров подошёл последним и прочитал плашку, не наклоняясь к сукну. Про себя я прозвал его Графом. Говорит так, будто за спиной у него родовое поместье, а у тебя — съёмная комната.</p><p>— Граф, — шепнул я Денису.</p><p>— Приёмщик, — обратился ко мне Ветров. — Если верить плашке, вы принесли вещь, которая показывает то, чего уже нет. Если позволите, я хотел бы увидеть это своими глазами.</p><p>— Смотрите, — кивнул я.</p><p>Кирилл поставил «Смену» на сукно. По кивку помощника Ветров взял её бережно, всей ладонью снизу, будто она могла треснуть, и над его рукой повисло «55». Весь именной курс.</p><p>Он навёл видоискатель на галерею, на точёные балясины у лестницы, и замер так надолго, что я начал гадать, на что там можно столько смотреть.</p><p>— Их меняли ещё до войны, все разом, — негромко произнёс Ветров. — Двадцать лет я знаю, что они не те, и двадцать лет не знаю, какими были настоящие. — Он опустил камеру. — С жёлудем. Все до одной.</p><p>Балясины были гладкие, одинаковые, токарные.</p><p>— Я реставратор, приёмщик, — объяснил Ветров. — Половина моей работы — угадывать, какой вещь вышла из рук мастера, до того, как её полвека роняли и чинили кому не лень. Руки мои вернут вещи всё, кроме того, чего я не знаю. Сто восемьдесят тысяч. Это всё, что у меня при себе, хотя вещь стоит дороже.</p><p>— Двести против ста восьмидесяти. — Кирилл улыбнулся Денису. — Тут, по-моему, всё прозрачно.</p><p>Сомнений, кому её продавать, у меня уже не было. Ветров вернул «Смену» Денису.</p><p>— Продавец — Денис, и решать ему, — напомнил я. — А частную сделку пишут в Книге. Пойдёмте.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Приёмную под такое столпотворение явно не строили. Надежда Аркадьевна сидела за столом, Ветров встал у стены, Кирилл у двери, а Денис со «Сменой» в руках оказался посередине. Парень со жвачкой пролез следом и встал в угол, и Надежда Аркадьевна его не выгнала, только отметила глазами.</p><p>— Слово за продавцом, — объявила она. — Продавец — Кочетов.</p><p>Денис посмотрел на меня. Чинить он умеет всё, что течёт, а вот продавать чудеса его никто не учил.</p><p>— Двести тысяч за видоискатель, — обратился я к Кириллу, — а вы в него так и не заглянули.</p><p>— Мне не нужно. — Кирилл и головы не повернул, уверенный, как всякий, кто платит чужими деньгами. — Позиция на двадцать два очка. Смотреть будет клиент.</p><p>— Клиент увидит ваши снимки, — продолжал я. — На них — пластмасса за пятьсот рублей.</p><p>— Двести — всё, что даёт клиент. — Кирилл поправил манжет. — Больше он не даст.</p><p>— Денис, скажу как есть. Двести от «Ладьи» — это «для клиента», который увидит её разве что на фото. Сто восемьдесят даёт человек, которому она нужна для работы. Ты видел, куда он смотрел. — Я кивнул на Ветрова. — А мне это важно. Твоя сотка — твоя при любом раскладе. Двадцать недобора — из моей доли, не из твоей.</p><p>— Из твоей? — переспросил Денис.</p><p>— Из моей, — подтвердил я.</p><p>Денис почесал бороду. Дожимать я не стал, такие решения принимают сами, иначе потом жалеют. Глаза у него ушли с конверта в руке Кирилла на белую пыль у Ветрова на манжете и там остановились.</p><p>— Да бери своего графа. — Денис махнул рукой. — От «Ладьи» Виталиком пахнет.</p><p>Ветров услышал, что его произвели в графы, чуть поднял бровь и от титула не отказался.</p><p>— Кочетов продаёт Ветрову за сто восемьдесят тысяч, — подытожил я. — Проводит Беляев.</p><p>Ветров открыл портфель и отсчитал пачки на край стола, на сукно рядом с Книгой. Пересчитал я их, ничуть не сомневаясь в Ветрове, и сошлось до купюры. Денис вложил «Смену» ему в ладонь, и над ладонью Ветрова повисло «55».</p><p>Строка, видимая всем в приёмной, повисла над Книгой: «Передача состоялась. Провёл: Беляев. +55 очков».</p><p>Кирилл прочитал её, перевёл глаза с «22» на плашке на «+55» над Книгой и обратно и коротко, холодно кивнул мне. Так кивает ревизор, когда недостача уже нашлась, а виноватого он ещё не назначил. Конверт он сунул во внутренний карман и вышел. Парень со жвачкой чуть не проглотил свою жвачку и ушёл следом.</p><p>Двадцать два на плашке и пятьдесят пять над Книгой видели все, кто был в приёмной. Вчера в зале у меня за спиной говорили «везёт ему», и мне это было на руку. Только «Ладья» в везение не верит, она верит в то, что можно посчитать. А по моему слову уже не первый раз выходило больше, чем обещала плашка.</p><p>А там и до меня очередь дошла:</p><p>«Смена» — Ветрову. +55 очков тебе. Твой счёт: 85 очков.</p><p>Ступень вторая. Выбери: Глаз — «Издали», Рука — «На час», Помост — «Вести чужой лот».</p><p>Восемьдесят пять! Вчера я радовался четырём очкам и пяти, а тут пятьдесят пять одной сделкой. Лицо держат, пока идёт торг, а он кончился, и я стоял и улыбался во весь рот.</p><p>Стоило задержать взгляд на слове, как под ним мелким шрифтом проступало описание. «На час» — взять силу чужой вещи на час, если тот, у кого она в руках, даст. «Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит. «Издали» — видеть плашки сквозь стены, карманы и ящики, в пределах дома или двора, и даже над вещами, которые ещё спят, то есть ни разу не показали чуда.</p><p>Думал я недолго. Сегодня «Ладья» пришла с конвертом, как только вещь легла на сукно, а до того «Смена» Бог знает сколько лет пролежала в гараже в Малом Истоке, пока Виталик не решил расплатиться хламом. Не пожадничай Виталик, пролежала бы там ещё сорок лет. А сколько таких гаражей на Уралмаше? Сколько антресолей, коробок из-под бананов, бабушкиных сервантов? Кирилл приходит с наличными туда, где вещь уже видно. Мне надо видеть раньше, чем её видно.</p><p>— Глаз, — одними губами произнёс я. — «Издали».</p><p>«Издали» — твоя. Следующая ступень — на 100 очков.</p><p>Пробовать при Надежде Аркадьевне не хотелось, она и так на меня смотрела. Попробую на Уралмаше.</p><p>Я разложил пачки на три кучки. Тридцать — магазину. Пятьдесят — себе. Сто — Денису.</p><p>— Держи. — Я протянул Денису его долю.</p><p>Денис взял деньги, но поверил в них не сразу. Сперва он ещё обернулся на Надежду Аркадьевну — вдруг она сейчас найдёт ошибку.</p><p>— Сто, — прошептал он. — Сто тысяч. Макс, за коробку от Виталика!</p><p>И обнял меня так, что у меня хрустнуло между лопатками. Вправил бесплатно, как постоянному клиенту.</p><p>— В зале у нас не шумят, — заметила Надежда Аркадьевна. — А в приёмной не обнимаются.</p><p>— Это я не обнимаюсь, — возразил Денис, не отпуская. — Это я его благодарю.</p><p>Надежда Аркадьевна сделала в Книге последнюю пометку, и мне показалось, что уголок рта у неё дрогнул. Показалось, конечно.</p><p>Ветров со «Сменой» в руке терпеливо переждал всю Денисову благодарность.</p><p>— Вы отказали «Ладье» и собственным двадцати тысячам ради моих рук, приёмщик, — сказал Ветров. — Я такое запоминаю. Отец говорил, что долги здесь помнят дольше цен. Как вы определили, чьим рукам она нужнее, я спрашивать не стану. Вы всё равно ответите, что мне повезло с продавцом.</p><p>— Повезло. — И ведь ни словом не соврал, продавец ему достался что надо.</p><p>— Вот видите. — Мой ответ Ветров принял, как сдачу, не пересчитывая. — А жёлуди я галерее верну. Теперь знаю какие.</p><p>— Покажете, когда вырежете, — ответил я. — Сверим со «Сменой».</p><p>Ветров кивнул и ушёл в зал с портфелем под мышкой, прижимая к груди «Смену».</p><p>Если считать деньгами, вышло сто восемьдесят вместо двухсот и пятьдесят вместо семидесяти, причём от двадцати тысяч я отказался сам. А если очками, то пятьдесят пять вместо двадцати двух, и в придачу Ветров, который мне теперь должен.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вернувшись в магазин, я положил тридцать тысяч в кассу и выписал Денису квитанцию о приёме на комиссию, уже после продажи. Шариковая промолчала, потому что Денис знал и суммы, и то, что квитанцию я пишу задним числом. Он сел на табуретку у стены и тут же начал клевать носом, а я набрал Ларису. Было без двадцати два.</p><p>— Кто умер? — хрипло спросила Лариса на третьем гудке.</p><p>— Никто, — успокоил я. — Денису в Малом Истоке клиент гаражным хламом заплатил, а в хламе фотоаппарат. Денис сдал на комиссию, я продал. Магазину тридцать тысяч, уже в кассе.</p><p>В трубке стало тихо. Щёлкнул ночник.</p><p>— Тридцать⁈ — заорала Лариса так, что телефон у меня в руке задребезжал. — Это ж за сколько ты его продал⁈</p><p>— За сто восемьдесят, — ответил я.</p><p>— Кому⁈ — не унималась Лариса.</p><p>— Коллекционеру, — сказал я.</p><p>— В два часа ночи⁈ — переспросила она.</p><p>— Они ночью не спят, — так же спокойно объяснил я.</p><p>— Беляев! — Лариса орала и, кажется, смеялась одновременно. — Скажи Кочетову, пусть весь Малый Исток сюда везёт! Все гаражи! Ещё тринадцать таких ночей — и весь долг закрыт, а Москва пусть свои полтораста в конверт обратно засунет!</p><p>Отключилась она, не попрощавшись, и я знал, что до утра Лариса уже не уснёт, а будет сидеть на кухне с калькулятором. Про Москву с её полутора сотнями она сказала «пусть засунет». Это ещё не «нет», но уже и не «подумаю».</p><p>Денис спал, привалившись к стене, и обеими руками держал за пазухой свои сто тысяч. Будить его я не стал, пусть отсыпается за все утра, когда ему звонил банковский робот.</p><p>Осталась ли сила, можно было узнать только делом, как тогда с шариковой. Я достал телефон и для начала навёл камеру на «Бирюсу». С первого раза ничего, просто «Бирюса», и я успел подумать, что удовольствие было одноразовым. Навёл ещё раз, и экран мигнул, на секунду показал белую эмаль с хромированной надписью, а потом снова жёлтые наклейки. Самовар тоже сначала ничего не показал, а со второго раза латунь на секунду блеснула новой, без пыли, и опять посерела. Работает через раз, как новая ручка, которую расписываешь на полях газеты. Почему с перебоями, я пока не понимал.</p><p>И всё это время большой палец помнил, где кнопка. А этим телефоном я изо дня в день снимаю квитанции, клейма и сколы для Ларисы и для бирок, и на одной внимательности тут долго не продержишься. Щёлкну раз по привычке, и всё. Держать силу надо в камере, которой я снимать не стану.</p><p>А у мамы на Кировградской лежит на шкафу в коричневом кожаном футляре отцовский «Зенит-Е». Плёнки в нём нет лет пятнадцать, спуск тугой, и отец учил меня на нём наводить резкость по кошке. «Вырастешь — твой», — говорил он. Ну вот, вырос. Снимать им я всё равно не собирался, только смотреть.</p><p>Значит, к маме.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В девять пришла Лариса, с кругами под глазами и с коробкой «Птичьего молока».</p><p>— Вам с Кочетовым. — Она поставила коробку на стойку.</p><p>Тридцать тысяч Лариса пересчитала дважды, а акт подписала не читая. Ничего на этот раз под последней строкой не проступило, потому что ночную сделку я вписал как есть.</p><p>— Не хочу знать, — сказала она раньше, чем я открыл рот.</p><p>Я вышел на крыльцо. Денис уехал ещё затемно, а к девяти вернулся, взяв в ларьке на остановке два стаканчика кофе.</p><p>— Кредит закрыт! — Денис показал мне на телефоне экран банка. — В семь ноль две. Банк прислал «Спасибо, что вы с нами». А я им ответил, что уже не с ними.</p><p>— В десять мне пломбу ставят, на Калинина, — сказал я. — И хозяйке восемнадцать отдам, пусть племянник в Серове сидит.</p><p>— Довезу. — Денис улыбнулся. — Барин.</p><p>Отхлебнув кофе, я задрал голову. Восемь этажей над магазином, балконы с лыжами, а за окнами — антресоли, и где-то там, может, спала в коробке ещё одна такая находка. Я прищурился на стену третьего этажа и попробовал заглянуть сквозь неё. И тут у Дениса зазвонил телефон.</p><p>Денис глянул на номер, пожал плечами и взял трубку:</p><p>— Да. Да, я. Какой Кирилл?.. А, этот.</p><p>Слушал он минуты две, брови у него лезли всё выше, а я прикидывал, что ему там предлагает человек с конвертом, и настроение у меня от таких прикидок не улучшалось. Под конец он сказал «Подумаю» и положил трубку.</p><p>— Ну? — спросил я.</p><p>— «Ладья». — Денис расхохотался. — Зовёт в дневные разведчики. Знаешь, что я должен делать? Ходить по квартирам! Я и так хожу. Смесители, полочки. И сообщать им, где что стоит. «У вас, Денис, уникальный доступ к локациям». Макс, у меня доступ к локациям! Я «муж на час» с доступом к локациям!</p><p>Смеялся он так, что пролил кофе на бороду. А потом вдруг перестал и уставился куда-то мимо меня, на остановку.</p><p>— Сто пятьдесят в месяц, Макс, — пробормотал Денис. — Я столько за три месяца не поднимаю.</p><p>Выходит, видеть раньше захотел не я один. «Ладья» собиралась смотреть Денисовыми глазами в любой квартире, где течёт смеситель. А что она оставляет после себя, я видел на Ларисиных полках. Чистые круги в пыли.</p><p>— Значит, будем поднимать больше, — сказал я.</p><p>Денис посмотрел на меня удивлённо.</p><p>Удивляться и правда было чему, только я не шутил. У Дениса доступ к квартирам, а у меня — «Издали». «Ладья» опоздала со своим предложением на одну ночь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Друзья, поддержите нашу книгу — поставьте лайк! Чем больше лайков она соберёт, тем скорее мы узнаем, какое чудо скрывает эта вещь. Комментарии тоже поощряются ;)</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>Глава 5</p><p>Третьего ноября, без двадцати одиннадцать, я вышел от зубного на Калинина и остался стоять на крыльце, прислушиваясь к себе. Слева наверху было тихо. Целую неделю там ныло, дёргало и стреляло в ухо от холодного, от горячего и от новостей про «Ладью», а теперь зуб молчал, как сосед за стенкой, который наконец съехал.</p><p>Врачиха велела не трогать пломбу языком, пока не схватится. До ближайшего перекрёстка я потрогал её раз десять и всё никак не мог поверить, что не болит. Не болело! Удовольствие обошлось в две тысячи. Столько же три ночи назад улетело трубочкой через перила, только теперь я отдал их из денег за «Смену» и даже не заметил.</p><p>Утром Денис довёз меня до дверей клиники, посоветовал не орать в кресле и укатил на Эльмаш вешать кому-то карниз. Обратно я пошёл пешком. Всю неделю я ездил, скрючившись и держась за щёку, а теперь хотелось идти, и подольше. А главное, можно было наконец спокойно попробовать «Издали».</p><p>Этой ночью у Книги я его только выбрал. А утром на крыльце успел разве что прищуриться на дом над магазином, и тут, как назло, у Дениса зазвонил телефон, а дальше пошли кресло, лампа в лицо и «откройте шире».</p><p>У первой же пятиэтажки на Победы терпение у меня кончилось. Я остановился и посмотрел сквозь неё так же, как утром на крыльце, — как смотрят в мутную воду.</p><p>Муть разошлась.</p><p>Первую плашку я увидел на втором этаже, за шторой в подсолнухах. Вторая висела над подоконником первого этажа, над банкой с пуговицами, третья — в подвальном окошке, четвёртая — на балконе, под лыжами. И все бледные, строки еле разберёшь, как в старой карандашной описи, наполовину стёртой резинкой.</p><p>Глаза разбегались, и начал я с ближней. Напёрсток в банке с пуговицами не даёт нитке путаться, вторая цена — три очка. Эмалированный чайник под лыжами на балконе закипит, пока несёшь его до плиты, и этот тянул уже на шесть очков. Мимо прошёл мужик с таксой, и на уровне его кармана проплыла плашка связки ключей — не теряются, где их ни оставь, два очка. Мужик шёл, звенел ключами, ругал таксу и понятия не имел, что они умеют.</p><p>Сколько я так простоял столбом посреди тротуара, не скажу, но тётка с сумкой-тележкой, объезжая меня, успела высказать всё, что обо мне думает.</p><p>Спали, наверное, все эти вещи. Ни одна ещё ни при ком не показала своего чуда, оттого у плашек и бледность такая. В чайнике, похоже, ни разу не кипятили, а ключи мужик никуда не клал, кроме кармана.</p><p>Докуда хватает «Издали», я проверил так же, как раньше мерил рулеткой коридор в витрине. Прошёл под аркой в соседний двор, оглянулся — и плашки пятиэтажки погасли разом, будто в подъезде дёрнули рубильник. Зато впереди, в новом дворе, так же неярко зажглись другие. Стоило шагнуть назад под арку, и напёрсток с чайником снова оказались на месте как ни в чём не бывало. Издали-то оно издали, а дальности у него на один двор, и за следующим иди ногами.</p><p>Тут-то меня и понесло.</p><p>По Победы я шёл медленно, вертя головой, как турист. В одном дворе висело семь плашек, в другом пять, в гаражном ряду — одиннадцать, и над чем только они не висели! Утюг, зонт, чья-то мясорубка, губная гармошка где-то под потолком третьего этажа, детская юла. Вторая цена у всех от двух до девяти очков, по меркам зала копейки, если считать по одной. А я уже складывал двор за двором, и у гаражей в уме набежало столько, что пришлось пересчитать.</p><p>В девяносто девятом Вовка из соседнего подъезда позвал меня поиграть в «Денди», вставил картридж с надписью «9999 in 1», и мы полдня листали список, не веря, что всё это наше. Вот так я себя и чувствовал, только картридж теперь был размером с Уралмаш, и ни одна игра в нём не повторялась.</p><p>Весь район был полон спящих вещей! Я годами принимал в комиссию хрусталь и сервизы с этих самых улиц, вертел их, смотрел на свет и ничего не замечал, а спящие вещи всё это время стояли на балконах, лежали в карманах и пылились по гаражам. Плашек над ними хозяева, похоже, в глаза не видели, а «Ладья» с Ветровым, сдаётся мне, тоже. Выходит, вижу их я один, да и то с сегодняшнего утра.</p><p>Только восторг мой скоро подпортило одно соображение, и от него стало страшно. Узнай «Ладья», что тут лежит, — скупит район подчистую, оптом и не глядя, как скупила Ларисино старьё. А узнать ей было через кого. Утром Кирилл звал Дениса ходить по этим самым квартирам за сто пятьдесят в месяц, и Денис сказал «подумаю». Плашек он не видит, зато антресоли и балконы Уралмаша знает лучше меня. Тут голова у меня закружилась уже всерьёз, пришлось ухватиться за фонарный столб.</p><p>Когда отпустило, я стал думать о деле. Вот чайник под лыжами, три двора назад. Чужой, как и всё на этой улице. Звонить в дверь к незнакомым людям, покупать у них чайник, чтобы потом отдать его правильному человеку? Спустят с лестницы. Отдадут клиенты Денису старьё сами, как тот гаражный хлам в Малом Истоке, тогда дело чистое. А начну выпрашивать, так и Дениса перед заказчиками подставлю, и сам заделаюсь тем самым разведчиком по квартирам. Во все двери не назвонишься. Вещь должна прийти ко мне сама, и тогда я отдам её честно, для этого мне и нужен Молоток. Чуда этот чайник ещё никому не показал, и пока он что хозяевам, что мне просто чайник. Сперва его надо было разбудить, знать бы ещё как.</p><p>Новое я из осторожности пробую на дешёвке. Мне годилась любая копеечная вещь, лишь бы купить её без лишних вопросов и тут же проверить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Бабушка в мохеровом берете сидела у входа в метро «Уралмаш» на перевёрнутом ящике и торговала разом вязаными носками, семечками на стаканы и тем, что вынесла с антресолей. Ради открыток с Олимпиадой-80, трёх мельхиоровых ложек и машинки для закатки банок я бы и шага не сбавил. Но был там ещё обувной рожок, а над ним висела бледная плашка.</p><p>Рожок был латунный, длинный, с дырочкой под гвоздь, а на ручке выбиты звёздочка и «ц. 45 к.» — сорок пять копеек. Шестидесятые. Таких наделали миллионы, почти в любой прихожей Советского Союза один висел на гвоздике у зеркала. Сносу им нет, они есть у всех, и дороже сотни за такой никто не даст.</p><p>Вот теперь, прикинув цену, можно было и плашку прочитать.</p><p>Предмет: обувной рожок.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: обувь, надетая с ним, весь день не жмёт и не натирает.</p><p>Зарок: только свою обувь. Обуешь чужую — станет простым рожком.</p><p>Вторая цена: 1 очко.</p><p>Именной курс: 3 очка.</p><p>Ботинки у меня свои, зарок мне не помеха. Ходил-ходил по чудесам, а начинаю с того, чтобы обувь не жала. И цена ему одно очко, меньше я ещё не встречал.</p><p>— Сколько? — спросил я бабулю.</p><p>— Двести рублей, — ответила бабушка. — Латунь! При Союзе делали, это тебе не пластмасса. Сыну купи, а то у них сейчас всё на липучках, скоро шнурки завязывать разучатся.</p><p>Торговаться за вещь с плашкой я не стал. Отдал двести и, не отходя от ящика, стянул левый ботинок. Ботинки у меня зимние, с рынка «Таганский ряд», и левый натирал пятку с первого дня. Я думал, разносится. Шёл третий сезон.</p><p>— Сынок, ты чего? — всполошилась бабушка. — Холодно ведь.</p><p>— Проверяю товар. — На одной ноге у метро долго не простоишь, и бабушка, дай ей Бог здоровья, ухватила меня за локоть.</p><p>Я вставил рожок и надавил пяткой. Нога ушла в ботинок, как в тёплую воду, и пятку, которую он вечно грыз, даже не задело. Сколько ж я с ним мучений вытерпел, а хватило латунной ложки с бабушкиного ящика.</p><p>И плашка над рожком вспыхнула. Бледные строки разгорелись до той яркости, к какой я привык в зале, только текст остался прежним.</p><p>Работает! Вот, значит, как это бывает. Пока вещью не воспользуются по назначению и не почувствуют, что она сделала, она спит. Я обулся, почувствовал, и она проснулась при мне. Я стоял у метро с рожком в руке, улыбался до ушей и ничего не мог с собой поделать, а над рукой висело бледное «1». Разбудить я его разбудил, а носить его будет кто-то другой.</p><p>Сам я с этим ботинком не один сезон проковылял и чужую хромоту углядел, едва поднял голову.</p><p>Почтальонше было лет двадцать пять, через плечо у неё висела синяя сумка, раздутая так, что из неё торчали «Пенсионный вестник» и счета за газ. Шла она, как ходят люди в новых сапогах, ставя ногу осторожно, будто асфальт горячий, и чуть кривя рот, особенно когда ступала на левую. Сапоги блестели, набойки ещё не стёрлись, и больше двух дней с магазина я бы им не дал. А ей с этой сумкой ещё по подъездам ходить.</p><p>— Девушка! — окликнул я. — Подержите секунду.</p><p>Она покосилась на рожок у меня в руке, потом на бабушку. Мужик с обувным рожком у метро доверия не внушает, но при бабушке я, видно, сошёл за безопасного, и рожок она взяла. Над её рукой повисло «3».</p><p>— Попробуйте, — предложил я. — Левый обуйте. Вы же в новых, а с ним натирать не будет.</p><p>Она ничего не поняла. Но когда новые сапоги натирают, согласишься и не на такое, это я по себе знаю. Стянула левый, держась за мой рукав, вставила рожок, нажала и замерла с таким лицом, будто сапог вдруг стал на размер больше.</p><p>— Ой, — выдохнула она. — А чего это он…</p><p>— Не жмёт, — договорил я за неё. — И весь день жать не будет. Только обувайтесь с ним в свою, ладно? Наденете чужую — и всё, станет простым рожком. Насовсем. Двести рублей.</p><p>— Беру! — Она полезла в сумку, между «Вестником» и квитанциями. — Господи, у меня ещё сорок подъездов!</p><p>Две сотни она отдала мне, рожок сунула в сумку и пошла к Победы так, что сумка подпрыгивала на бедре. Хромала она теперь больше по привычке.</p><p>А перед глазами у меня повисло:</p><p>Рожок — Гариповой.</p><p>+3 очка тебе.</p><p>Твой счёт: 88 очков.</p><p>Следующая ступень — на 100 очках.</p><p>Гарипова, значит, — фамилию мне назвала строка. Три очка, за любой совет на полу давали больше. Только эти я заработал не в зале, а на своей улице. До сотни оставалось двенадцать. Оттиск рожка остался при мне, а дома рожка у меня отродясь не было, я всю жизнь обуваюсь пальцем. Ладно, завтра куплю в хозяйственном за сорок рублей.</p><p>С её-то разговорчивостью бабушка продержалась до самого конца и ни разу не встряла.</p><p>— Это что ж ты сделал? — спросила она. — У меня взял за двести, ей за двести отдал, а стоишь довольный, будто двести тысяч наторговал.</p><p>— Примерно так, — сказал я.</p><p>— Спекулянт, — одобрительно заключила бабушка. — Недоделанный. Мой внук на «Авито» хоть полтинник да накрутит. Носки возьмёшь? Шерсть, сама пряла.</p><p>— Внук полтинник накрутит, а почтальонша теперь все свои подъезды без мозолей обойдёт, — возразил я. — Моя наценка больше.</p><p>Носки я взял. Я бы у неё сейчас и машинку для закатки взял.</p><p>А ведь бабушка видела всё своими глазами — и рожок, и сапог, и как девчонка ушла не хромая, — и всё равно увидела спекулянта. Молчать о чудесах мне никто не велел, да и к чему? Со стороны чудо выглядит обычным везением, а рассказу о нём не верят. Вечером почтальонша похвалит подругам удобный рожок, а скажи она «волшебный» — ей посоветуют выспаться.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хозяйка открыла мне в халате с драконами. Восемнадцать тысяч она пересчитала, а пару пятитысячных ещё и посмотрела на свет, будто я их сам нарисовал.</p><p>— За неделю до срока, — с подозрением протянула она. — Выиграл, что ли?</p><p>— Заработал. — Сказать это было одно удовольствие.</p><p>— А я уж племяннику, Толику, велела вещи собирать — на ваше место, — обиделась она.</p><p>— Передайте Толику привет из Екатеринбурга, — сказал я. — Пусть сидит в Серове. Диван занят.</p><p>Губы хозяйка поджала, но деньги, конечно, сунула в карман халата и прошаркала на кухню. А я лёг на свой диван — на свой! — и проспал до вечера без всякого обезболивающего.</p><p>Ночь на четвёртое выдалась пустая. Торгов не было, в витрину я не ходил, гудела одна «Бирюса». Под утро я всё-таки постоял у витрины, глядя сквозь потолок, и насчитал в квартирах надо мной девять плашек спящих вещей. Одна висела над самой кассой — плашка чьей-то швейной машинки.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Четвёртого был праздник. Денис позвонил в три часа дня, когда я только продрал глаза.</p><p>— Отказал я твоей «Ладье», — сообщил он вместо «привет».</p><p>Сонливость как рукой сняло, и я сел на диване.</p><p>— Ты же сказал «подумаю»? — спросил я, ещё не зная, лезть к нему с поздравлениями или с сочувствием.</p><p>— Подумал. — В трубке что-то грохнуло, и Денис выругался; судя по грохоту, он сидел у себя в мастерской. — Созвонились, и этот Кирилл сам ко мне в мастерскую приехал. «Праздник, но мы работаем, у нас такая культура». Привёз договор. Восемь листов, мелко, как инструкция к посудомойке. Читать я не стал, достаю ручку — твою, тьфу, мою, «Паркер». И тут, Макс, он смотрит не на ручку, а поверх. В пустоту. Как ты позавчера над фотиком в воздух пялился. И договор к себе — хоп.</p><p>— И что он сказал? — Я подался вперёд, будто так мог услышать раньше.</p><p>— «Денис, у нас документы подписывают корпоративными ручками». — Денис мгновенно перешёл на голос банковского автоответчика. — «Стандарт компании». И суёт мне синюю, с ладьёй на колпачке.</p><p>— А ты? — Чем кончилось, я знал с его первой фразы, а дослушать всё равно хотелось.</p><p>— А я чё, дурак? — Денис даже оскорбился. — Не даёт человек подписать моей ручкой — значит, припрятал в договоре такое, чего мне видеть не положено. Я на Виталиках двенадцать лет учился. У меня, говорю, тоже стандарт — подписываю тем, чем Виталиков бью. Он мне — «Вернёмся к вопросу». Не вернёмся, говорю. И дверь ему придержал. Вежливо.</p><p>Я хохотал так, что пришлось держать телефон двумя руками.</p><p>— Он прочитал плашку, — объяснил я, отсмеявшись. — На плашке над «Паркером» написано, что он делает с договорами. Теперь «Ладья» знает, что у тебя в кармане ручка, под которой проступает утаённое.</p><p>В трубке долго молчали.</p><p>— Пусть знает, — сказал он наконец. — Мне от них прятать нечего — это им есть что.</p><p>— Ну ты подумай, — Денис разошёлся и моего ответа ждать не стал, а в трубке у него опять что-то грохнуло. — Четыре очка, Макс! Я сам на плашке над ручкой читал. А она мне сегодня сберегла… я не знаю, что она мне сберегла. Всё сберегла! Тёща сказала «Дурак», жена — «Правильно». Дома теперь ничья.</p><p>— Передай жене, что она выиграла, — сказал я. — По очкам.</p><p>Денис фыркнул и отключился, а я ещё минуту сидел на диване и улыбался. Сто пятьдесят тысяч в месяц — и Денис отказался из-за ручки, хотя за двадцать тысяч, отданных мне за этот «Паркер», пилил меня три дня. Что было в тех восьми листах, мы так и не узнали. Ну и пусть.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В ночь на пятое я перешагнул раму витрины без двадцати двенадцать. Пятая ночь — значит, торги, и настроение у меня было самое торговое.</p><p>В зале от «Издали» толку почти не было, тут плашки и так висели над столами на виду, как ценники в универмаге. Почти. Портфель Ветрова, к примеру, плашку «Смены» от меня не спрятал. Ветров носил её с собой и, похоже, уже ею работал. Хотел я заглянуть и на стол «Ладьи», но на кафедру уже поднималась Надежда Аркадьевна.</p><p>Первые три лота стоили тех копеек, за которые ушли, а четвёртым вынесли ковш.</p><p>Тот самый, берёзовый, с утиной головой, из которого я в первую ночь мысленно поил Дениса перед встречей с очередным Виталиком. Плашку его я знал ещё с той ночи, и теперь она повисла над помостом на весь зал. Кто выпьет, тому до рассвета везёт в сделках, пить не чаще раза в месяц, иначе удача уйдёт, вторая цена — 90 очков. А ниже, для меня одного, висела ещё строка «Именной курс: 160 очков».</p><p>— Продаёт Мухин, — объявила Надежда Аркадьевна.</p><p>Борис Палыч поднялся на помост в хорошем костюме, и по нему никак нельзя было сказать, что в первую ночь он сидел в ванне с коленками у подбородка.</p><p>Подержать ковш перед торгами дали двоим. Первым взял Гладких, кто бы сомневался, и над его ладонью повисло «90». Второй была женщина лет пятидесяти в пуховике и резиновых сапогах, отмытых до блеска, с красными рабочими руками. Ковш она взяла обеими ладонями и первым делом понюхала берёзу. «Хороший», — сказала она сама себе, и над её руками повисло «160».</p><p>— Сыр варю, — рассказывала она соседке, хотя та ни о чём не спрашивала. — Козий, у себя в деревне, в Кашине. Раз в месяц вожу сыр в Екатеринбург перекупщикам, на оптовку к шести утра. И раз в месяц меня обсчитывают.</p><p>— Двести тысяч, — сказала она, едва Надежда Аркадьевна открыла торги. — Сорокина. Больше у меня нет.</p><p>Вот и нашлось имя к именному курсу. Хотя кому ковш нужнее, я понял бы и без всяких чисел. Удачу в сделке он даёт до рассвета, а оптовка в шесть утра, в ноябре, — это ещё ночь.</p><p>— Триста тысяч, — бросил Гладких.</p><p>Зал загудел. Для всех торг на этом кончился, осталось дождаться молотка, а у меня было своё мнение. Мухин посмотрел на Гладких, на Сорокину и — через весь зал — на меня.</p><p>— Боря, — окликнул его из-за своего стола Пашнин в пиджаке жениной работы. — Спроси парня. Он мне ленту в хорошие руки пристроил.</p><p>Спрашивать Мухин не стал. Он покраснел, повёл глазами на оцинкованную ванну у своего стола и отвернулся от меня. Старому продавцу с его-то положением было не с руки спрашивать при всём зале совета у приёмщика, который третью ночь стоит на полу, да ещё и видел его в ванне.</p><p>— Спасибо, Виктор Семёнович, — произнёс он. — Я сорок лет продаю без подсказчиков. Отдаю Гладких за триста тысяч.</p><p>Пашнин только рукой махнул.</p><p>— Продано, — сказала Надежда Аркадьевна и ударила молотком.</p><p>И над помостом повисло «Передача состоялась. Провёл: Мухин. +90». Мухин отдал ковш помощнику и сошёл вниз.</p><p>Сто тысяч сверху Мухин посчитал. Семидесяти лишних очков, которые дала бы ему продажа Сорокиной, посчитать он не мог. Сорокина постояла ещё, сунув красные руки в карманы пуховика, потом повернулась и пошла вдоль стены к выходу, скрипя по паркету резиновыми сапогами.</p><p>Я смотрел ей вслед, и пальцы у меня сжались сами, как в первую ночь на перилах галереи. Сказать с пола я мог. Но Мухин при всём зале объявил, что продаёт без подсказчиков, и перебить его значило бы осрамить старика второй раз за неделю, теперь уже моими руками. Это его право и его семьдесят очков. А Сорокину я догнал у двери и взял у неё телефон. Вещь под её оптовку я поищу сам, ведь подбирать вещь под человека и есть моя работа.</p><p>Гладких принял ковш у помощника и неторопливо поднял его над столом «Ладьи», как бокал на корпоративе.</p><p>— Удача, Надежда Аркадьевна, любит тех, кто готов за неё платить, — ухмыльнулся он.</p><p>— Удача ловит случай, — ответила Надежда Аркадьевна, не поднимая глаз от листа, и постучала по нему пером. — А что записано, того не перепишет.</p><p>Зал промолчал, а зачем она это сказала, я не понял. Гладких улыбнулся, как улыбаются учительнице, которая пошутила несмешно, и убрал ковш в портфель. Пить из ковша можно раз в месяц, а Аукцион стоит в городе тридцать ночей. Будь я на его месте, берёг бы эту удачу до тридцатой, до Больших торгов. А Гладких на своём месте и был, и дураком его не назвал бы даже я.</p><p>Получалось, что в ночь, когда решится, чей Молоток, «Ладье» будет везти в сделках до рассвета, а мне против такого везения выходить со своим глазом и без единого глотка. Сорокину обсчитывают раз в месяц. Меня собирались обсчитать один раз, зато на целый год.</p><p>И я начал искать плашки у Гладких под пиджаком.</p><p>Долго искать не пришлось.</p><p>Плашка висела во внутреннем кармане, слева. Яркая, как все в зале, — вещь уже проснулась.</p><p>Обычно я сперва называю вещь сам и лишь потом сверяюсь с плашкой, только «Издали» показывает одну плашку, а вещь так и остаётся под сукном. А Гладких то и дело трогал лацкан, будто проверял, на месте ли она.</p><p>Предмет: карманные часы.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: пока часы при тебе, тебе верят на слово.</p><p>Зарок: при часах не лги вслух. Каждая ложь — минута отставания. Отстанут на час — встанут навсегда.</p><p>Отстают: 47 минут.</p><p>Вторая цена: 1 380 очков.</p><p>Именной курс: 1 840 очков.</p><p>Ого. Карманные часы. Неужели те самые, с подписью, которую я нашёл пять лет назад? Гладких на днях держал их на ладони в новостях. Если это они, то я держал их в руках, снимал циферблат и светил лампой в процарапанную подпись.</p><p>Плашек я тогда ещё не видел. А часы ушли с молотка за девять миллионов рублей, и как они снова очутились у него, хотел бы я знать.</p><p>И тут я начал догадываться. Его ведь позвали на телевидение, и город счёл находку его заслугой. Я всегда думал, что дело в должности — он заведующий, а я эксперт, — да в связях. А может, ему просто верили на слово? Раз он носит часы с собой, то и в студии они наверняка были при нём.</p><p>Тогда понятно, почему в зале он говорит так гладко, что не за что ухватиться. Лгать при часах ему нельзя, зарок накажет. «Двадцать два очка — красиво угадал» — он мог и вправду так думать. «Узнаю нашу школу» — мог так считать, в ГАДе я работал под ним. «Поставщик подвёл» — какой-нибудь поставщик всегда подводит. Ищи хоть с лупой, прямой лжи у него не найдёшь.</p><p>А отстают часы уже на сорок семь минут, и сколько из них наврал он сам, а сколько досталось ему от прежних хозяев, поди разбери. Одну такую ложь я, кажется, сам слышал с галереи, когда в первую ночь он уверял, что клиент не даст за цилиндр больше девяноста тысяч. Насчёт этого клиента меня ещё тогда взяло сомнение, и если клиента не было — вот и минута. А ещё одну он, думаю, сказал в студии, когда отвечал, кто нашёл подпись.</p><p>Сорок семь из шестидесяти. Ещё тринадцать раз солжёт — и часы встанут навсегда.</p><p>Подозревать я его продолжал, только уже без горячки.</p><p>Почуял Гладких мой взгляд или так совпало, а только в перерыве он пошёл вдоль столов, по-хозяйски раздавая кивки людям «Ладьи», и встал в шаге от меня. Портфель с ковшом он держал у бедра.</p><p>— Не расстраивайся, Максим, — сказал он. — Борис Павлович ещё вчера мне звонил, спрашивал, сколько «Ладья» даст за ковш. Он всё решил до торгов.</p><p>И я ему поверил.</p><p>Вот что интересно. Я знал, кто он такой, семь лет проработал под ним, а слова его всё равно легли мягко, без спора, и я чуть было не закивал. Я глянул на плашку у него под лацканом. «Отстают: 47 минут». Число не сдвинулось, значит, Мухин ему правда звонил, и дело было не в одной гордости. Только поверил я раньше, чем сверился с плашкой. Часы, выходит, и на меня действовали.</p><p>В прошлые ночи я с ним спорил, потому что знал, как было на самом деле. Но про звонок я знал только то, что он сам сказал, а со слов сдатчика я и цену не назову, не то что спорить стану.</p><p>— Вероятно, это так, — просто ответил я.</p><p>Бровь у него чуть поднялась — не на такой ответ он рассчитывал. Улыбка вышла дежурная, из тех, что положены по должности, и к столу «Ладьи» он ушёл, придерживая ладонью левый лацкан.</p><p>И тут до меня дошло, что весь разговор я пялился ему под лацкан, на плашку, как на лот, а в лицо почти и не глядел. С «Издали» я ходил третий день и смотреть сквозь сукно, не уводя туда глаз, ещё не научился. А ведь я сам ловлю сдатчиков по глазам, и косится человек всегда туда, где у него спрятано. Гладких в оценке дольше меня. Догадайся он, что я вижу сквозь сукно, — «Ладья» ходила бы за мной по пятам и перебивала цену на всё, на что я посмотрю. С этой ночи на его лацкан я смотрел только мельком.</p><p>Сказать залу про часы значило признаться, что вижу сквозь пиджак. А ответит он «Максим устал» — и ему поверят, для этого часы и нужны. Пять лет назад город поверил ему про подпись. Скажи он завтра при всех, что из ГАДа меня выгнали, а не я ушёл сам, — поверят и в это, а часы отстанут всего на минуту. Я уже выходил против него с голым словом и проиграл, а каково это, когда твоей правде не верят, помню до сих пор. Больше без улики не пойду. Пусть говорит дальше. Считать его минуты было даже приятно. А кто нашёл подпись под циферблатом, он однажды скажет сам, вслух и при всём зале. Аукцион простоит в городе ещё двадцать пять ночей, мне хватит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Стол «Трёх полос» стоял у самой стены, под галереей. Мелкие лоты с плашками они разложили на сукне, а под стол задвинули картонный ящик с вещами без плашек и картонкой «Всё по 3 т. р.». Видно, скупали где-то хлам оптом и таскали в зал — вдруг кто возьмёт. Ящик стерёг парень со жвачкой, тот самый, что стоял в углу приёмной, когда мы продавали «Смену».</p><p>— Жека, — окликнул его сосед по столу. — Сигарету дай.</p><p>— Здесь не курят, — ответил Жека и выдул пузырь.</p><p>Я разглядел сквозь картон бледную плашку. Одну на весь ящик.</p><p>Помощник в чёрном у стола кивнул, мол, смотри на здоровье, и я, нагнувшись, отодвинул мятые абажуры и три тома «Анжелики» и добрался до фибрового чемодана. Коричневый, с советскими никелированными уголками и замками на один щелчок, конец семидесятых, а ручка обмотана синей изолентой, и за эту изоленту моё внимание почему-то зацепилось. Мало ли на свете синей изоленты. Только из-под неё торчала картонная бирка, и почерком, который я знаю лучше собственного, на бирке стояло «800 ₽».</p><p>Ларисин ценник! Восьмёрку Лариса пишет с хвостиком внизу и всегда обводит «р.». Пять лет этот чемодан лежал у нас на верхней полке, над книгами, пять лет я его протирал, и никто за всё это время не дал за него восьмисот. Кирилл увёз его оптом вместе с хрусталём, а от «Ладьи» он, выходит, попал к «Трём полосам», которые в вещи без плашки никакой ценности не видят.</p><p>Он просто спал, вот его и проглядели.</p><p>Строки я прочитал раз, потом ещё. Бледные, будто карандашом:</p><p>Предмет: чемодан.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: внутри — комната.</p><p>Зарок: не прятать в ней людей.</p><p>Вторая цена: 40 очков.</p><p>Именной курс: 110 очков.</p><p>Какая ещё комната? Я точно знал, что внутри пусто и пахнет нафталином. И кого прятать — в чемодане? А сорок очков у пыльной фибры — почти вдвое больше, чем у «Смены».</p><p>— Сколько? — спросил я.</p><p>— Чемодан, что ли? Три штуки. — Жевать ради меня Жека не перестал. — Три тысячи. Там написано.</p><p>— Тут написано восемьсот, — указал я на бирку.</p><p>— Это старое. Инфляция, — нашёлся Жека.</p><p>Сбить до двух тысяч было можно, раз над этим ящиком он явно скучал. Но спорить дальше я не стал. Если приёмщик с «+55» торгуется за хлам, значит, знает ему цену, — это Жека и запомнил бы. Пусть лучше запомнит дурака. Я достал три тысячи и положил на край сукна.</p><p>— Бабушкин был такой, — вздохнул я. — Возьму.</p><p>Жека перестал жевать, глянул над чемоданом — для него там было пусто — и расхохотался, косясь на помощника в чёрном.</p><p>— Лох, — с наслаждением протянул он. — Ну ты лох, приёмщик. Три штуки за ностальгию! Слышь, Серый, — это уже соседу, — он этот гроб за три штуки берёт, потому что у бабки такой был!</p><p>Серый тоже прыснул. А я взял чемодан за изоленту и улыбнулся им обоим с тем глупым умилением, какого они от лоха, наверное, и ждали. Пусть ржут. До двери приёмной я улыбался для них, а за дверью — уже для себя.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Досидев до конца торгов, я вернулся через витрину в начале шестого и зажёг в ней лампу. Коридор за стеклом исчез, осталось моё отражение. А в углу витрины стоял самовар. Кирилл давал за него сто пятьдесят тысяч до конца недели, а неделя, чтоб её, уже кончалась. Продаст его Лариса — и сквозь это стекло я больше никуда не пройду.</p><p>Чемодан я поставил на стойку, под лампу над кассой, туда, где Лариса по утрам кладёт калькулятор. Под лампой плашка стала ещё бледнее, чем в зале, хоть ручкой обводи. «Внутри — комната». Замок щёлкнул, и крышку я поднимал, готовый увидеть хоть лестницу вниз. Клетчатый ситец, старое пятно от чего-то пролитого — и больше ничего.</p><p>Бирку с Ларисиным «800 ₽» я снимать не стал. Пусть сама увидит. Утром Лариса придёт в девять, увидит на стойке свой чемодан и спросит, какого чёрта он вернулся. Второй раз отговориться «витриной» не выйдет, так что скажу как есть. Выкупил у перекупщиков за три тысячи её же восьмисотрублёвый чемодан. А про комнату внутри она и слушать не станет.</p><p>Значит, чемодан спит. Назначение у чемодана одно, комната внутри. Я просунул руку под крышку и надавил — а вдруг там глубже, чем пускает дно? Пальцы уткнулись в ситец. Не сработало.</p><p>Но раз «не прятать в ней людей», значит, люди туда как-то входят. И когда я разбужу чемодан, у меня впервые появится своя комната. Моя собственная, не съёмная и не хозяйкина.</p><p>Оставалось только понять, как в неё войти.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>Глава 6</p><p>Лариса вошла в девять и встала у стойки как вкопанная. Вместо её калькулятора на стойке стоял фибровый чемодан с синей изолентой на ручке, а бирку на нём она узнала бы и в темноте, по собственной восьмёрке с хвостиком и обведённому, как всегда, «р.».</p><p>— Это что? — Лариса кивнула на чемодан.</p><p>— Вернулся, — отозвался я.</p><p>Бирку она взяла двумя пальцами, будто вылавливала из супа чужой волос.</p><p>— Я его в воскресенье Москве отдала, оптом, вместе с хрусталём. — Лариса прищурилась на меня. — За сколько вернулся?</p><p>— За три тысячи, — признался я.</p><p>— Пять лет его за восемьсот никто не брал, — напомнила Лариса. — А ты за три тысячи взял. Беляев, ты головой не ударился?</p><p>— Мне нравится изолента, — объяснил я.</p><p>— Две двести за изоленту. — Для такого вычитания калькулятор ей не понадобился. Она сдёрнула бирку и сунула её в карман пальто. — Дело твоё. Только в опись я твоё барахло больше не возьму.</p><p>— Так это за выдержку, Лар. — Я переставил чемодан на пол у витрины, под самовар. — На твоей полке выдерживался, как коньяк в бочке.</p><p>Опись описью, а мне сегодня надо было к маме на Кировградскую и по дороге купить себе рожок. Жили мы с мамой врозь, хотя от моей комнаты до неё всего две остановки, и съезжаться не рвались ни она, ни я. В гостях я у мамы сын, которого кормят, а поселись я у неё — стану сыном, которого воспитывают.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хозяйственный у маминого дома был из тех лавок, где прищепки на верёвочке, мышеловки и клеёнка в клубнику не переводятся с девяностых. Зелёный пластмассовый рожок за сорок рублей висел на крючке у прилавка. Отдав продавщице сорок рублей, я снял его с крючка, прислонился к прилавку и под её взглядом разулся.</p><p>Латунный рожок теперь ездил в сумке у почтальонши Гариповой, а его силе сегодня наконец нашлось через что работать — через мой зелёный. Левая нога сперва упёрлась в задник, будто никакого рожка и нет, и первое подозрение пало на пластмассу. Хотя рожок-то новый, сила в нём ещё не обжилась. Но со второго раза нога ушла легко, как позавчера у метро с латунным, а правая села сразу. Левая пятка молчала.</p><p>Плашки над зелёным так и не повисло, сколько я на него ни косился. Выходит, сила моя, а рожок её только пропускает. Подари я его кому угодно, человеку достанется пластмасса за сорок рублей, а сила подождёт у меня следующего рожка. Торговать чудесами по сорок рублей за штуку не выйдет, а жаль.</p><p>— Мужчина, у нас не примерочная, — одёрнула меня продавщица.</p><p>— Так я уже купил, — возразил я. — Это не примерка, а приёмка.</p><p>— Приёмку дома делайте, — отрезала она.</p><p>— Дома вам его не вернёшь. — Я притопнул обутой ногой. — А тут, если что, сразу обменяете.</p><p>Продавщица не нашлась что ответить и повесила на пустой крючок новый рожок, такой же зелёный. Видно, решила, что спрос пошёл.</p><p>Хризантемы я купил у остановки — пять штук, жёлтых, лохматых. Обычно я ходил к маме с пакетом кефира, потому что на цветы с приёмщицкой ставки не разгонишься, и мама это знала лучше меня. Но сегодня деньги были, так пусть хоть раз будут цветы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мама видела меня из окна и открыла раньше, чем я позвонил.</p><p>— Это с чего цветы? — Мама уставилась на хризантемы, будто я принёс повестку в суд. — Ты женишься?</p><p>— Просто так, — ответил я.</p><p>— Просто так цветы не дарят. Просто так картошку приносят. — Она забрала букет, сунула мне тапки и перекинула полотенце через плечо. — Руки мой. Там пирожки с капустой и с печёнкой, с печёнкой ещё тёплые. Ты похудел. Оценщик, а похудел. Чайник-то у вас там в комиссионке хоть есть?</p><p>Чайник у нас был, и ещё «Бирюса», которая гудит на всё, что ей не нравится. Я вымыл руки и сел за стол напротив серванта.</p><p>— Зоя Михайловна с третьего про шубу спрашивала. — Мама подложила мне второй пирожок, хотя я не доел первый. — Норка, говорит, итальянская. Сын, говорю, посмотрит. И Валя из соседнего подъезда просила брошь от свекрови посмотреть. И Нина Фёдоровна — иконку.</p><p>— Мам, я не по шубам, — возразил я.</p><p>— Ты по всему, — заявила мама. — Я им так и сказала. Полподъезда на тебя записала. Бесплатно, конечно. Свои же люди.</p><p>— Ладно, записывай, — сдался я. — Только шубы — последними.</p><p>Я жевал печёнку и разглядывал сервант. Он был из гэдээровской стенки «Хельга», полированный, с откидным баром, в котором у нас сроду не водилось ничего, кроме лекарств и документов на квартиру. В детстве на вещи за его стеклом я смотрел, как на чужую витрину. Теперь в опись просился и сам сервант.</p><p>«Мадонна» стояла на средней полке, тарелками на ребре. Перламутр, золотой обод, кавалеры с дамами в медальонах. В восьмидесятые такой сервиз был у всех, кто хотел жить как люди. Ниже в целости и сохранности стоял Дюма — «Королева Марго», «Три мушкетёра», «Граф Монте-Кристо» в двух томах. Читать его у нас никто не читал, его поставили «на хранение».</p><p>— Мам, сколько ты за Дюма макулатуры сдала? — спросил я.</p><p>— Двадцать килограммов за книжку! — Мама даже выпрямилась. — Я по всему подъезду газеты собирала, на тележке таскала. «Монте-Кристо» — это сорок килограммов, между прочим.</p><p>— Сейчас за том дают рублей сто пятьдесят, — прикинул я. — Если найдёшь, кому продать.</p><p>— Сто пятьдесят! — Мама всплеснула руками с полотенцем. — Да я одного «Труда» за восемьдесят пятый год тележку сдала!</p><p>— Зато не прогадала, — утешил я. — Двадцать кило газет сейчас и того не стоят.</p><p>Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась.</p><p>А выше всех, в три ряда, как хор на школьной фотографии, стояли хрустальные вазы, салатники, ладьи для конфет и рюмки, которые доставали только на Новый год. Весь этот хор въехал в дом в девяносто девятом, в двух картонных коробках, вместо отцовской зарплаты. На «Авито» советская хрустальная ваза сейчас стоит рублей триста, и то если без сколов и продавец терпеливый. Бабушки до сих пор несут хрусталь к нам в комиссионку, как сберкнижку девяносто первого года, и получают примерно столько же — почти ничего.</p><p>Отец, пока был жив, щёлкал ногтем по краю вазы и говорил своё «Слышь, поёт. Деньги так не поют». Хотя с чем ему было сравнивать, если денег тогда не было вовсе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>«Зенит» в коричневом кожаном футляре лежал на шкафу, придавленный коробкой с ёлочными игрушками, и пришлось тащить табуретку.</p><p>— Шею сломаешь! — Мама придержала табуретку за ножку. — Оценщик, а на табуретку лезет.</p><p>Футляр пах кожей и пылью. «Зенит-Е» с «Гелиосом-44» весил как кирпич, таким, если что, и отбиться можно. Футляр родной, ремешок целый, в описи я написал бы редкое у нас слово «комплект». Отец его берёг. Терпение у меня кончилось ещё на табуретке, и, едва ступив на пол, я поднёс камеру к глазу и навёл на сервант.</p><p>И сразу, без всяких «через раз», сервант стал таким, каким его привезли из мебельного. Полировка без единой царапины, гладкая, как лёд на катке в первый день, а на ручках бара позолота, которая на самом деле облезла ещё при Горбачёве. Первым сдался глаз — заслезился, а позолота так и не облезла.</p><p>Телефон показывал мне такое через раз, и то мельком, а «Зенит» — сразу и сколько угодно. Какое тут сравнение, телефон ведь фотоаппарат только наполовину, а «Зенит» целиком, да ещё свой, отцовский, по нему отец учил меня наводить резкость.</p><p>Паспорт у посуды на донышке, и тарелку «Мадонны» я снял с полки и первым делом перевернул. Вместо клейма там было серое шершавое пятно размером с пятирублёвую монету.</p><p>— Мам, откуда сервиз? — спросил я.</p><p>— Люська продала, с пятого этажа, — вспомнила мама. — В восемьдесят шестом, за двести рублей, я на него полгода откладывала. «Мейсен»! Её Гена в Германии служил, оттуда и привёз.</p><p>— В Германии, — кивнул я. — Только фарфор там делал не один «Мейсен».</p><p>Я навёл «Зенит» на донышко, и шершавое пятно пропало. На его месте синело клеймо фарфорового завода из Тюрингии, да такое чёткое, что и лупы не надо. Мейсенскими скрещёнными мечами там даже не пахло, а под клеймом стояло по-английски «Made in GDR». Обод горел свежей позолотой, как с завода.</p><p>— Тюрингия, мам. — Я опустил камеру. — Такую «Мадонну» там на весь Союз гнали. Фарфор хороший, честный, только не «Мейсен». А клеймо наждачкой затёрли, вот, пощупай. Оно ж под глазурью, кобальтом, его так просто не сотрёшь, только с глазурью вместе, потому и шершаво. Чтоб за «Мейсен» сошло. С настоящего «Мейсена» клеймо никто стирать не станет — им хвастаются.</p><p>Мама провела пальцем по шершавому пятну, и лицо у неё прояснилось, как у человека, который сорок лет не мог решить кроссворд и вдруг понял, что там было «Ялта».</p><p>— Так я и знала, что Люська врала! — Она выхватила у меня тарелку, прижала к груди и захохотала. — Она и про зятя врала, что он в банке. А он в банке — охранником! Ой, Максим, я Зое расскажу, Зоя Люську с восемьдесят шестого не любит!</p><p>Поставив тарелку, мама вытерла глаза полотенцем и потянулась к «Зениту»:</p><p>— Дай-ка щёлкну тебя с пирожками, какой ты у меня…</p><p>Она ухватилась за камеру, и палец у неё лёг точнёхонько на спуск.</p><p>— Плёнки нет, мам. — Я мягко вынул камеру у неё из рук, пока она не нажала.</p><p>— Так я понарошку щёлкну, — возразила мама.</p><p>— Понарошку тоже нельзя. Затвор старый, щёлкнешь — и камере конец. — Тут я слукавил. «Нельзя» было правдой, только конец грозил не камере, а силе в ней.</p><p>— Отец тоже никому щёлкать не давал. — Обиды маме хватило на три секунды. — Вы с ним одинаковые.</p><p>— Я его заберу, мам. — Я убрал «Зенит» в футляр.</p><p>— Бери, — кивнула мама. — Он твой. Отец так и говорил.</p><p>Весь обед я смотрел на сервант глазами оценщика. А с «Зенитом» в руке меня взяло любопытство, что у мамы спит, и я посмотрел иначе — не в видоискатель, а «Издали». Над «Мадонной» плашки не было, над Дюма тоже. Зато одна ваза наверху, среди хрусталя, спала, и плашка над ней висела бледная, будто стёртая ластиком.</p><p>Плашка подождёт, решил я. Начнёшь с написанного, и потом ищешь в вещи одни подтверждения, а я сначала разглядел саму вазу.</p><p>Высокая, сантиметров тридцать, из свинцового хрусталя, со шлифовкой «мельница» — косые грани лопастями по всему боку, а под самым краем гладкий поясок в два пальца шириной. Советская, конца восьмидесятых. К девяносто девятому таких уже не делали, и заводы раздавали остатки со складов вместо денег. Ваза была отцовская, из тех самых коробок, по ней он и щёлкал ногтем.</p><p>И только тогда я прочитал плашку.</p><p>Предмет: ваза хрустальная.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: налей воды и назови работу — вода встанет до черты недоплаченного.</p><p>Зарок: мерить только своих.</p><p>Вторая цена: 25 очков.</p><p>Именной курс: 70 очков.</p><p>Прочитал два раза, а на третий застрял на строке «до черты недоплаченного». Двадцать семь лет ваза простояла на полке и знала до сантиметра, сколько отцу недодали. Только никто её об этом не спрашивал.</p><p>Хризантемы мама уже поставила в трёхлитровую банку на подоконнике, и лучшего повода налить в вазу воды без лишних объяснений я бы нарочно не придумал.</p><p>— Мам, поставь цветы в папину вазу. Вон в ту, высокую. — Я показал на верхнюю полку.</p><p>— В эту? — Мама глянула на меня так, будто я предложил сварить суп в хрустальной ладье. — Она для красоты, не для цветов.</p><p>— Для красоты с цветами красивее, — возразил я.</p><p>Думала мама недолго, вздыхала дольше, но вазу с полки сняла обеими руками. Прижала её к себе и осторожно, чтобы не плеснуть на «Хельгу», налила воды из кувшина до половины, а кувшин отставила.</p><p>— Мам, а ты помнишь, откуда она? — Ответ я знал и сам, но пусть лучше скажет мама.</p><p>— Как не помнить. — Вазу она держала у груди, как ребёнка, и смотрела поверх неё на меня. — Папина работа — полгода на заводе, девяносто девятый. Вместо зарплаты дали.</p><p>Вода пошла вверх.</p><p>Сама, без кувшина и без всплеска, плавно и не торопясь, как ртуть в градуснике под мышкой. Поднялась от середины, прошла «мельницу» и остановилась точно у нижнего края гладкого пояска. До верха осталось два пальца.</p><p>Плашка над вазой вспыхнула, и карандаш на ней стал чернилами, как позавчера у рожка. Ваза проснулась у меня на глазах. Мама смотрела на меня и всё чудо проглядела.</p><p>И над мамиными руками повисло бледное «70».</p><p>Мама поставила вазу на стол, взяла с подоконника хризантемы, но сначала заглянула в горлышко. Ну, думаю, сейчас спросит, откуда воды прибыло.</p><p>— Надо же, больше налила, чем думала, — довольно сказала она. — Под самым пояском, ровнёхонько. Рука сама меряет!</p><p>— Видал, — отозвался я.</p><p>Она ставила хризантемы по одной, поправляла, отходила, склоняла голову набок, а я всё помнил, где встала вода, пока в ней не было ни одного стебля, и не мог отвести глаз. Почти до краёв недодали отцу за полгода работы, оплаченной хрусталём, который пел лучше денег.</p><p>Вазу принёс отец, но правильные руки оказались мамины, а зачем ей ваза, я понятия не имел. Мерить ваза будет работу своих, то есть мамину, а значит, и мою. Я догадывался, до какой черты встанет вода, если назвать ей мою работу пятилетней давности, но проверять пока не стал.</p><p>Продай я вазу — двадцать пять очков второй цены, а мне до сотни не хватает двенадцати. Это посчиталось само, по привычке оценщика, и я тут же отогнал эту мысль. Пусть так считает Кирилл, для него любая вещь — позиция в прайсе. Но вазу принёс в дом отец, и из дома она не уйдёт.</p><p>Мама переставила вазу с хризантемами на сервант и отступила полюбоваться. По телевизору шли новости. Телевизор у неё работал всегда, как холодильник, и если вдруг стихал, мама шла проверять, что случилось.</p><p>— Станислава Игоревича на той неделе показывали, — вспомнила она. — Начальник теперь у москвичей, в «Ладье». Ты бы поговорил с ним. Пять лет по ночам сидишь, а он всё-таки учитель твой.</p><p>— Скорее, мой обворовыватель, мам, — поправил я.</p><p>— Да я знаю, что ты про подпись говорил, — отмахнулась мама. — Но вдруг это какое-то недопонимание? Может, помирились бы? У тебя глаз лучше всех, сам всегда говорил.</p><p>Словами я бы телевизор и до хрипоты не переспорил. Я подвинул к ней пустую трёхлитровую банку.</p><p>— Мам, цветы пока сюда, — попросил я. — Воду из вазы вылей и налей заново до половины. Кое-что проверим.</p><p>— Что, и ваза не та, что папа говорил? — насторожилась мама. — Как Люськин «Мейсен»?</p><p>— Та самая, мам, — заверил я. — Она ещё кое-что умеет.</p><p>Мама переставила цветы в банку, сходила с вазой на кухню вылить воду, вернулась и налила из кувшина свежей, до половины. Вазу она поставила на стол, рядом с блюдом пирожков.</p><p>— Теперь скажи «Заслуга сына — нашёл подпись мастера под циферблатом», — попросил я.</p><p>— Ты мне хоть объясни, это мы кого вызываем? — Мама с подозрением оглядела вазу.</p><p>— Скажи, — повторил я. — Сама увидишь.</p><p>— Ладно уж, ради тебя. — Мама положила ладони на хрустальные бока. — Заслуга моего сына — нашёл подпись мастера под циферблатом. Ту, из телевизора.</p><p>Вода поднялась сразу. Прошла «мельницу», добралась до нижнего края пояска, до той черты, где встала за папину работу, и пошла дальше.</p><p>Мама отдёрнула руки и вскрикнула:</p><p>— Максим!</p><p>Вазу-то я за основание придержал, а воду чем придержишь? Она уже выгнулась горбом над краем, дрогнула и хлынула на стол. По клеёнке побежали широкие ручьи, один подтёк под блюдо, салфетка потемнела, и нижний пирожок размок.</p><p>Я поднял блюдо, мама схватила полотенце, и несколько секунд мы спасали обед, а ваза стояла посреди лужи, полная до самых зубцов.</p><p>— Она сама? — Мама покосилась на кувшин и сунула палец в вазу. Вода перелилась ещё раз.</p><p>— Сама, — объяснил я. — Она мерит, сколько за работу недоплатили, мам. Папину ты назвала — встала до пояска. Мою — вот.</p><p>Мама выдернула из-под блюда мокрую салфетку и прижала полотенце к луже, но вытирать не стала.</p><p>— Значит, нашёл ты ту подпись, — сказала мама. — А всё получил Гладких.</p><p>— Да, я нашёл, — подтвердил я.</p><p>По телевизору бодро заговорили о погоде. Мама повернулась к нему так сердито, будто прогноз составлял лично Гладких, и щёлкнула пультом.</p><p>— А я тебя к нему мириться отправляю. — Она выжала полотенце в пустую миску. — Хорош учитель. Чему научил-то? Чужое брать?</p><p>И у меня от её голоса расправились плечи. Наконец-то, чёрт побери, мы говорили об одном и том же человеке.</p><p>Мама подцепила двумя пальцами размокший пирожок и вздохнула:</p><p>— И этот утопил. Тоже благодаря Станиславу Игоревичу. Начальник московский, а убытки у меня на столе.</p><p>Смеяться над утопленником грех, но я не удержался. Мама тоже фыркнула и тут же ткнула в меня мокрым полотенцем:</p><p>— Погоди. А ты с ним потом виделся?</p><p>— Через месяц, на выставке, — ответил я. — Руки пожимали друг другу.</p><p>— С этим вором⁈ — Мама шлёпнула мокрым полотенцем по столу. — Больше не протягивай.</p><p>— Не протяну. — Обещание это далось мне легче лёгкого. — Теперь его очередь.</p><p>— Вот и правильно. — Мама села, от греха подальше отодвинула вазу и кивнула мне на стул напротив. — Рассказывай. С самого начала.</p><p>Рассказал я коротко, будто писал заключение, а мама слушала, не перебивая, и крошила край мокрого пирожка.</p><p>— Я ведь Зое как есть говорю. Сын в комиссионке, оценщиком, по ночам. — Мама вздохнула. — А она ещё спрашивает, не сторожем ли. Ну я и предложила ей самой серебро от мельхиора отличить. Обиделась Зоя.</p><p>— На серебро? — уточнил я.</p><p>— На меня, — пояснила мама. — Серебро ей свекровь не оставила.</p><p>Мама потянулась через стол и стиснула мою руку:</p><p>— Я хотела, чтобы тебе полегче было.</p><p>— Теперь будет, мам. — Я сжал её пальцы.</p><p>Темнить с мамой после такого разговора было бы свинством, и я без обиняков рассказал ей и про то, что по ночам хожу на Аукцион, где продают вещи вроде этой вазы, и вижу над ними надписи. Оттуда и знал, о чём её попросить.</p><p>— После такой вазы я и в домового поверю. — Мама потрогала мокрую клеёнку.</p><p>— Это проще показать. Я тебя туда приведу. — Очень уж мне хотелось посмотреть на мамино лицо, когда она всё это увидит.</p><p>— Приводи, — согласилась мама. — Только я сначала поем. Сегодня с тобой даже чай спокойно не выпить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Провожать меня до подъезда мама вышла как была, в домашнем платье, только пальто сверху накинула, и пакет пирожков для Дениса несла сама. Дверь подъезда украшал свежий глянцевый лист.</p><p>«Бесплатная экспертиза ваших ценностей. Эксперт Станислав Гладких. „Ладья“».</p><p>Ниже: «9 ноября, с десяти до шести. Запись по телефону». А рядом с номером улыбался сам Гладких, загорелый, в дорогих очках, с таким выражением, будто подпись под циферблатом всё-таки нашёл он.</p><p>Дочитать мы успели оба, хотя маме, судя по лицу, и одной фотографии было бы довольно.</p><p>— У нас свой эксперт есть, — заявила мама.</p><p>Она ухватила лист снизу и рванула. Скотч удержал верхние углы, зато Гладких оторвался целиком, вместе с загаром. Мама сложила его лицом внутрь, а потом ещё раз пополам.</p><p>Вот, значит, и до маминой улицы «Ладья» добралась. Ночного зала ей было мало, и теперь она звала на бесплатную экспертизу Зою, Валю и весь подъезд с их шубами и брошками.</p><p>Ай да мама! Я забрал у неё пакет, обнял и поцеловал в висок. Из её дома загорелое лицо Гладких теперь выйдет разве что с мусорным ведром. И всё-таки девятое ноября и номер телефона я запомнил.</p><p>Соседкам Гладких и правда всё оценит бесплатно. Только часы будут лежать у него во внутреннем кармане, а Зоя с Валей поверят ему на слово. Чего уж там, я и сам этой ночью поверил ему раньше, чем сверился с плашкой. Самое паршивое, что врать ему даже не придётся. Скажет, сколько за вещь даст «Ладья», и промолчит, сколько она стоит на самом деле. Мама к нему на экспертизу уже не пойдёт, а вот соседки пойдут.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда я пришёл в одиннадцать вечера, в магазине горел свет. Лариса сидела за стойкой в пальто, с калькулятором, и по чаю, подёрнутому в её кружке плёнкой, было ясно, что сидит она давно.</p><p>— Ты чего не дома? — спросил я.</p><p>— Тебя жду. — Она нажала кнопку, посмотрела на цифру и сбросила. — В семь Кирилл приходил.</p><p>Я поставил на стойку пакет с пирожками, а Лариса к нему даже не потянулась, и вот тут я забеспокоился всерьёз. Обычно она первой лезет в любой пакет и не спрашивает, кому он.</p><p>— Триста, — объявила Лариса. — Триста тысяч за самовар. Не сто пятьдесят. Триста. Конверт на стойку положил и пальцы с него не снимал — как и в прошлый раз. Срок, говорит, прежний, до конца недели. В воскресенье придёт за ответом.</p><p>Чек со столбиком лежал у неё под калькулятором. «−150» в нём было зачёркнуто, рядом стояло «−300», под ним «−30 Смена», а внизу «70», обведённое два раза.</p><p>Самовар стоял у меня за спиной, в углу витрины, и оборачиваться к нему я не стал. Сколько ни смотри, а на его плашке, повёрнутой к стойке, так и останется «Зарок: не продавать».</p><p>— Мне к концу месяца отдавать четыреста тысяч, — напомнила Лариса. — Ты знаешь. Триста тысяч — это почти всё. Остальное наскребу. Что-то с комиссии, что-то Кочетов из гаражей навозит. — Она сняла очки, и они повисли на цепочке. — Может, продать? Это ж просто самовар, Макс. Мама бы велела продавать, раз людям на пользу. Она всё раздавала. Всё, до последней ложки. И осталась с пенсией и с этим самоваром.</p><p>— Лар, этот самовар… — начал я.</p><p>— Только не начинай про фокусы, — устало перебила Лариса. — Я тебя прошу.</p><p>Раз просит, про дверь промолчу. Но продаст она самовар — и дверь закроется, а другой своей двери у меня нет. Да и свои торги, когда возьму Молоток, я собирался ставить здесь, на Ильича. Днём папина ваза перелилась через край от одной маминой фразы про найденную мной подпись. Сколько мне недодали, я теперь знал — больше, чем вмещает отцовская ваза, и доплачивать Гладких ещё и этой дверью я не стану. А Ларису, которая пять лет назад взяла меня сюда, когда я пришёл из ГАДа ни с чем, я с калькулятором один на один не оставлю.</p><p>— До воскресенья подожди, — ответил я. — Деньги найду.</p><p>Лариса подняла на меня глаза.</p><p>— Ты? — спросила она. — Где?</p><p>Спросила не зло. Так спрашивают у ребёнка, который обещает купить маме шубу, когда вырастет.</p><p>Я расстегнул куртку, достал из внутреннего кармана конверт, обычный почтовый, не московский, и выложил на стойку рядом с её калькулятором. Без малого тридцать четыре тысячи, всё моё состояние. Две тысячи восемьсот, что копил на комнату, пашнинские пять тысяч и доля за «Смену», минус долг хозяйке, пломба, чемодан, рожок и хризантемы. Для четырёхсот тысяч — смех один, но другого состояния у меня не было.</p><p>— Тридцать четыре тысячи. — Я придвинул конверт к ней. — Это пока всё, что есть. А тридцать тысяч комиссии за «Смену» тебе кто принёс? Я. Будет ещё. Ты ж сама считала — ещё тринадцать таких ночей, и долг закрыт.</p><p>Лариса смотрела на конверт. Обычно она молчит секунду, от силы две, а тут молчала так долго, что «Бирюса» в подсобке успела загудеть, задребезжать и стихнуть. Конверт Лариса не тронула, калькулятор тоже, только переводила взгляд с моих денег на самовар в углу витрины и обратно. Такого лица я у неё ещё не видел. Начальницы в нём не осталось ни капли. Так смотрят, когда тебе дали то, чего ты не просил, и ты не знаешь, куда это деть.</p><p>— Убери, — сказала она наконец, тихо. — Мне нужно четыреста тысяч, Беляев, а не тридцать четыре. А тебе ещё жить на что-то.</p><p>Убирать я и не подумал.</p><p>— Не продавай пока, — упёрся я. — Есть время всё исправить.</p><p>Лариса надела очки, взяла сумку и встала. На новое «убери» возражение у меня было наготове, а у самой двери она обернулась.</p><p>— Хорошо, подожду, — сказала она и слабо улыбнулась, а весь разговор улыбки от неё было не дождаться. — Может, и правда ещё решится всё.</p><p>Колокольчик звякнул, и дверь закрылась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я убрал конверт обратно во внутренний карман и достал из рюкзака «Зенит». Ночью я собирался через витрину на Аукцион, но таскать туда отцовскую камеру не хотел. Кто разглядывает лоты в видоискатель, тот сам подсказывает «Ладье», куда смотреть. А оставь я её на полке без присмотра, утром выкупал бы отцовский «Зенит» по Ларисиной бирке. Зато в моё барахло, как она сама его назвала, Лариса не полезет.</p><p>Мой чемодан с изолентой стоял на полу у витрины, под самоваром, и плашка «внутри — комната» над ним висела всё такая же бледная. Откинув крышку, я положил «Зенит» на клетчатый ситец, в самую середину.</p><p>Я закрыл крышку, и замок щёлкнул тихо, как дверца маминой «Хельги».</p><p>А на соседних подъездах такие же листы с Гладких, наверное, висели до сих пор, на радость всем, кто верит телевизору.</p><p>Ну и пусть висят. Девятого «Ладья» сама соберёт для меня в одном месте все спящие вещи с маминой улицы. Мне останется прийти и увидеть то, чего не увидит Гладких.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Друзья, это была двойная глава. Вам зашло? Тогда тоже побудьте оценщиками, как и Макс, — поддержите её лайком и комментарием. А в следующей главе нас ждёт долгожданное чудо!</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>Глава 7</p><p>Под утро шестого ноября я вернулся в магазин небритый и сонный.</p><p>Шестая ночь на Аукционе прошла впустую. Торгов не было, лоты скучали на столах, Кирилл что-то считал в телефоне, и я тоже считал своё. Восемьдесят восемь очков, и за всю ночь ни одного нового. Раз пять я прошёл мимо табло, как будто от этого там что-нибудь прибавится.</p><p>Вчера вечером я спрятал в чемодан отцовский «Зенит», чтобы Лариса не нацепила на него бирку. Теперь камеру пора было забирать, потому что смотреть я собирался ею. Чемодан так и стоял на полу под самоваром. Присев перед ним на корточки, я щёлкнул замком и откинул крышку. Вспыхнула и плашка над чемоданом, та самая, что у «Трёх полос» была бледной, только мне было не до чтения. Я смотрел внутрь.</p><p>Ситца не было.</p><p>Вместо клетчатого ситца со старым пятном светился жёлтый прямоугольник. Я наклонился и заглянул вниз, как в открытый подпол у бабушки в Шале, куда меня в детстве посылали за картошкой. Но пахло оттуда не землёй, а нафталином.</p><p>Метрах в двух подо мной был пол из крашеных досок, коричневый, как в школьном коридоре. Табурет стоял под самым краем, с потолка свисал оранжевый абажур с бахромой, в нём горела лампа, а стены были в мелкий зелёный цветочек. И на деревянной полке лежал мой «Зенит» в коричневом футляре. Клал-то я его вчера на ситец, в самую середину, тут не перепутаешь. А теперь он лежал на полке, и ремешок был аккуратно свёрнут.</p><p>— Так. — Я выпрямился и для начала оглядел чемодан.</p><p>Дальше я сделал то, что делает любой приличный человек, когда дно ведёт себя неприлично, — стал искать подвох. Двойное дно? Я приподнял чемодан за край. Лёгкий, фибровый, какой и был. Линолеум под ним тоже был наш, с прожжённым пятном, а под линолеумом, это я знаю точно, бетон и подвал ЖЭКа, где абажуров отродясь не водилось. Зеркала? Я сунул руку в жёлтый свет, и она ушла по локоть в тёплый воздух, ни во что не упёршись, хотя вчера пальцы упирались в ситец.</p><p>Оставалась рулетка. За эту неделю она наработала больше, чем за пять лет до того, и после витрины ей достался чемодан.</p><p>Снаружи вышло шестьдесят на сорок сантиметров и двадцать в высоту. Видно было и так, но у меня без размеров даже спичечный коробок в описание не попадает. А потом я опустил ленту в жёлтый прямоугольник. Лента пошла вниз, миновала место, где у нормального чемодана кончается дно, проползла ещё почти два метра и стукнула о доски. Два метра десять сантиметров вниз в чемодане высотой двадцать сантиметров.</p><p>Я сидел на корточках и смотрел на рулетку так, будто врёт она, а ей-то врать было не с чего. Витрина глубиной в полметра вела в коридор на двадцать шагов, это я проверил ещё в первую ночь. Если витрине можно, чем чемодан хуже?</p><p>И оторопь вдруг отпустила, а на её место пришёл азарт, тот же, что в первую ночь у стекла. Смотав рулетку, я засмеялся в голос. Комната! У меня в чемодане комната!</p><p>Теперь можно было и плашку прочитать как следует. Строки остались те же, что у «Трёх полос», только читались теперь без всякого прищура. Чемодан проснулся.</p><p>Выходит, разбудил его я сам. Доверил ему отцовскую камеру, чтобы сберечь, и он её сберёг, только по-своему, на полке.</p><p>Я взялся за ручку с изолентой, и над моей рукой повисло «40».</p><p>Пора было лезть за камерой. Я сел на край, свесил ноги в тёплый воздух и тут вспомнил вторую строку плашки. «Не прятать в ней людей». А человек, который лезет в чемодан, со стороны вылитый тот, кого в чемодане прячут. Тогда чемодан станет простым фибровым, глубиной двадцать сантиметров, куда я не влезу при всём желании, а табурет-то стоит на два метра ниже.</p><p>Сердце заколотилось, как в первую ночь у створки витрины. Но ноги я всё-таки не вынул, потому что ни от кого прятаться не собирался. Лезу за своей камерой, крышка настежь, сам весь на виду — хороши прятки! Прятать — значит скрывать, и скрывать мне нечего. Камера отцовская, и лезть за ней мне.</p><p>Я развернулся, ухватился за край и опускал ноги, пока носок не упёрся в табурет. С мебелью из чемоданов я дела ещё не имел и сперва из осторожности покачал табурет ногой, а когда он не шелохнулся, перенёс вес и разжал пальцы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Задрав голову, я увидел в прямоугольнике открытого чемодана наш потолок с рыжим пятном от протечки. А вокруг меня была комната.</p><p>Два на два. Я промерил рулеткой все четыре стены, и все вышли по два метра, как по ГОСТу. Обои в цветочек — те самые, что в семидесятые клеили по всему Союзу. Одна некрашеная полка на двух железных кронштейнах. Голубой табурет с прорезью посреди сиденья, чтобы носить одной рукой, — у мамы такой до сих пор стоит на балконе. Лампа горела, хотя провода к ней не было, и Денис, окажись он здесь, опять захотел бы поговорить с этим электриком.</p><p>Окон и дверей тут не полагалось, да и куда им выходить из чемодана? Тепло, и тихо так, что я слышал, как тикают на руке часы. Даже гул «Бирюсы» из подсобки сюда не долетал.</p><p>Студия в двадцать метров у нас на Уралмаше стоит как шагающий экскаватор, а тут четыре квадратных метра, которые носишь в одной руке, — за три тысячи рублей. Риелторы бы удавились.</p><p>А ведь неделю назад, когда я задолжал хозяйке, отсидеться тут было бы милое дело… Нельзя. Прятаться здесь от хозяйки — это и есть прятать в комнате людей, пусть даже себя. Нарушу — комната, наверное, пропадёт, а что тогда станет с тем, кто внутри, я и из любопытства проверять не стал бы.</p><p>Сверху я его не заметил, а рядом с «Зенитом» на полке лежал сложенный вчетверо листок, жёлтый, как старая газета, и мягкий на сгибах. Разворачивал я его под абажуром медленно, потому что такая бумага от неосторожного движения расходится по сгибам.</p><p>Квитанция. Типографский бланк с серой сеткой — я таких видел сотни, у нас в комиссионке их до сих пор вытаскивают из карманов старых пальто. В шапке стояло «Дом быта, ул. Кировградская», а ниже приёмщица вывела круглым почерком, фиолетовыми чернилами, «Чемодан. Замок — ремонт». Дата — «12.03.1979», работа — рубль двадцать. Когда-то на строку «Заказчик», как нарочно, попала вода, и от фамилии уцелела одна заглавная буква, то ли «К», то ли «Н». И поперёк всего бланка кто-то косо и с размаху шлёпнул лиловый штамп «НЕВОСТРЕБОВАНО».</p><p>А замок, между прочим, починили на совесть. Второй день я его открываю, и щёлкает он как новый. С семьдесят девятого года держит! Только забрать чемодан никто так и не пришёл.</p><p>Дальше я по привычке восстановил провенанс, то есть историю вещи по рукам, как когда-то для каталога. Документы в одну колонку, рассказы в другую. Документ у меня был один, эта квитанция, всё прочее — рассказы. По квитанции чемодан сдали в Дом быта в семьдесят девятом и не забрали. Из рассказов вспомнилось, как Лариса однажды обмолвилась, что её мама сидела за нашей стойкой на Ильича с семидесятых. Но как невостребованный чемодан переехал с Кировградской на Ильича, квитанция молчала. При мне он лежал у нас на верхней полке с восьмёркой на бирке, а сколько лежал до меня, неизвестно. Лариса просила за эту жилплощадь восемьсот!</p><p>И Дом быта на Кировградской — тот самый, где у Дениса в подвале мастерская, в двух остановках от маминого подъезда.</p><p>Сто десять очков именного курса ждали чьих-то других рук — того, кто сдал чемодан чинить и не вернулся, или его родни. Значит, прежде чем чемодан уйдёт с молотка, я узнаю, чей он. Для того на полке и лежала квитанция.</p><p>Квитанцию я сунул во внутренний карман, к конверту, «Зенит» повесил на шею, встал на табурет и вылез обратно в магазин, как из бабушкиного подпола, только без картошки.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лариса пришла в девять, глянула на закрытый чемодан с изолентой под самоваром и промолчала. Своё про этот чемодан она сказала ещё вчера. Спросить бы её, откуда он у нас взялся. Спрошу — она спросит, с чего вдруг, и придётся рассказать про комнату, где лежала квитанция.</p><p>Зато на самовар над чемоданом она смотрела долго. Потом, не снимая пальто, села за стойку и придвинула к себе калькулятор, под которым лежал всё тот же чек. Обведённая «70» за ночь меньше не стала. Срок Кирилла кончался в воскресенье, а сегодня была пятница.</p><p>Ждала Лариса потому, что вчера я пообещал ей найти деньги. А пока во внутреннем кармане у меня лежали тридцать четыре тысячи, которые она не взяла, и квитанция на рубль двадцать. И подвести её было страшнее, чем остаться без двери.</p><p>Смену я сдал и уже с остановки позвонил Денису.</p><p>— У вас в Доме быта кто-нибудь с семьдесят девятого года работает? — спросил я.</p><p>— Макс, да там половина мастеров с семьдесят девятого и сидит. — Денис замолчал, и в трубке защёлкал поворотник. — А тебе зачем?</p><p>— Квитанцию нашёл, — объяснил я. — От чемодана.</p><p>— От какого ещё чемодана? — не понял Денис.</p><p>— Долго рассказывать. — Я перехватил телефон поудобнее. — Встретимся — покажу.</p><p>— У тебя всё долго, — вздохнул Денис. — Я сегодня до ночи в Пышме, кухню собираю. Завтра к десяти приезжай, мастерскую открою и с нашими старушками сведу, с приёмщицей и со скорнячкой, она шубы шьёт. Они там с тех времён и годами ничего не выбрасывают, старья за моей стенкой целый склад.</p><p>Значит, завтра.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Проснулся я в три часа дня у себя на Победы. Кроме меня, в коммуналке живут хозяйка в халате с драконами и Гоша Зырянов, первокурсник из Нижнего Тагила, — его комната за моей стенкой. Гоша учится на энергетика в УрФУ, который для нас с Денисом навсегда остался УПИ, и третий месяц сидит на «Дошираке».</p><p>По воскресеньям, когда он говорит с матерью, через стенку слышно его вечное «Мам, всё нормально. Ем я, ем». Интонация мне знакомая, я сам таким голосом бывало отвечал маме.</p><p>Я за три дня с «Издали» пересмотрел пол-Уралмаша, а свою кухню толком не разглядывал, потому что дома я только сплю. Плашку в хозяйкином нижнем шкафу я заметил ещё третьего ноября, в первый вечер с «Издали», но читать не стал, шкаф-то чужой. А сегодня вышел на кухню за чайником, и бледная плашка, висевшая всё там же, пока чайник закипал, сама лезла в глаза. Я сдался.</p><p>«Предмет: мясорубка».</p><p>Строчка пониже бледнела, будто карандашная, и с прищуром я разобрал в ней «что прокрутишь своими руками, выйдет, как у твоей мамы».</p><p>Хозяйка разгадывала у окна сканворд.</p><p>— Мясорубка у вас есть? — спросил я.</p><p>— На что тебе? — Она отложила ручку.</p><p>— Котлет хочу. — Я кивнул на плиту.</p><p>— В «Монетке» котлет полно, — отрезала хозяйка и снова потянулась к сканворду.</p><p>— Маминых хочу, — объяснил я.</p><p>— Так к маме и иди. — Но хозяйка всё-таки встала, погремела кастрюлями и выставила на стол чугунную ручную мясорубку.</p><p>Лужёная, со струбциной, деревянная ручка отполирована ладонями до блеска, на боку выбита цена — «4 ₽». Таких в семидесятые делали вагонами, и все до сих пор крутят. На «Авито» их сотня, по триста рублей.</p><p>— Мужа покойного. — Хозяйка провела рукой по деревянной ручке. — Он крутил. Я фарш покупаю, мне руки дороже. Хочешь — бери за двести рублей, всё равно лежит.</p><p>Торговаться за мужнину мясорубку язык у меня не повернулся. Отдал двести и сбегал вниз, в «Монетку», за свининой и луковицей. Прикрутив мясорубку струбциной к краю стола, стал крутить, а хозяйка забыла про сканворд и ждала, когда подгорит. Хлеба я не клал. Чеснока тоже, я его в жизни не покупал. Посолил, слепил четыре кривые котлеты и поставил сковородку.</p><p>Откусив первую, я перестал жевать.</p><p>Мамина. Не похожая на мамину — мамина. С батоном, размоченным в молоке, хотя ни хлеба, ни молока в фарше не было. С чесноком, которого я не покупал. Со сковородкой на Кировградской, с клеёнкой в клубнику и с мамой, которая подкладывает вторую, пока я не доел первую. Я стоял у чужой плиты в коммуналке и жевал своё детство.</p><p>Ел я там же, у плиты, и на душе становилось спокойнее.</p><p>Плашка над мясорубкой проявилась вся, как снимок в ванночке.</p><p>Предмет: мясорубка.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: что прокрутишь своими руками, выйдет, как у твоей мамы.</p><p>Зарок: не крутить на продажу.</p><p>Вторая цена: 5 очков.</p><p>Именной курс: 17 очков.</p><p>Теперь я взялся за ручку ради цены, и над рукой повисло скромное «5». Ну да, до мамы всего две остановки. Лучше к ней и заехать — и котлет поесть, и поговорить.</p><p>Против жареного лука у человека на лапше терпения не бывает. Дверь за стенкой скрипнула, и в проёме кухни появился Гоша, в трениках, с пакетом «Доширака» в руке и с лицом кота, который услышал, как открывают холодильник.</p><p>— Это чем пахнет? — спросил он, потянув носом.</p><p>— Котлетами. Крути сам. — Своё я уже распробовал. — Мяса ещё на три котлеты.</p><p>Гоша отложил «Доширак» и взялся за ручку, и над его ладонью повисло бледное «17».</p><p>Он прокрутил, слепил ещё кривее моего, пожарил, обжёгся, откусил — и замер с набитым ртом.</p><p>— С сыром. — Слова у Гоши выходили пополам с котлетой. — Внутри сыр. Мама так делает, с сыром внутри. Я сыр не клал! Сыра у нас нет! — Он уставился на мясорубку. — Это чё?</p><p>— Мясорубка, не видишь сам? — хмыкнул я. — Крутишь своими руками — выходит, как у мамы. Только на продажу не крути, такой у неё зарок. Начнёшь крутить на продажу — станет обычной чугунякой за четыре рубля.</p><p>— Котлеты продавать⁈ — Гоша так возмутился, что у него покраснели уши. — Я их сам съем!</p><p>— Тогда забирай. Триста рублей. — Я кивнул на мясорубку.</p><p>Он перевёл мне триста рублей по номеру телефона, не дожевав. Я открутил струбцину и отдал мясорубку ему в руки. Гоша прижал её к груди и унёс.</p><p>— Сказки мне не рассказывай, — не поверила хозяйка. — Сыр он небось у себя припрятал. Подложил, пока ты не видел.</p><p>— Тогда проверьте сами. — Я подвинул к хозяйке сковородку. — Попробуйте котлету.</p><p>Она попробовала мою, пожевала, подумала.</p><p>— Хлеба многовато, — заметила хозяйка. — Но есть можно.</p><p>— А хлеба там ни крошки, — поправил я. — Вы же сами следили, когда подгорит.</p><p>Хозяйка молча дожевала и взяла вторую.</p><p>И перед глазами у меня повисло:</p><p>Мясорубка — Зырянову. +17 очков тебе. Твой счёт: 105 очков.</p><p>Ступень третья. Выбери: Глаз, Рука, Помост.</p><p>Сто пять!</p><p>Я вышел в коридор, привалился к стене у вешалки и дал себе минуту просто порадоваться, ни о чём не думая. Неделю назад у меня было две тысячи на зуб и ноль очков! Сила мясорубки осталась у меня оттиском. Только своей мясорубки у меня нет, и пока не куплю, придётся брать готовый фарш.</p><p>— Мам! Мам, ты не поверишь! — кричал за стенкой в трубку Гоша.</p><p>Теперь на мамино «Ты хоть ешь нормально?» он сможет ответить честно.</p><p>Глаз, Рука, Помост — я разглядывал их по очереди, читая описание товара. Продавец Аукцион был честный и сносок не прятал. Глаз вёл к «Следу» — видеть последние руки, державшие вещь. Рука и Помост снова предлагали «На час» и «Вести чужой лот», и в сноске к «На час» стояло, что у того, кому вещь нужна, брать нельзя.</p><p>«След» манил, врать не буду, ведь с утра у меня в кармане лежала квитанция без фамилии. Но квитанция и так завтра приведёт меня в Дом быта. А лотов от тех, кто плашек не видит, у меня пока нет, «Смену» Дениса мы продали и без кафедры.</p><p>Зато у «Ладьи» денег хватает. Гладких отдал за ковш триста тысяч, Кирилл обещает Ларисе столько же за самовар, а я покупаю на свои, что за три тысячи, что за двести рублей. Начну с ними торговаться — любую мою цену перебьют, и всё моё знание вещей против их денег не в счёт.</p><p>Мне нужно уметь держать силу в руках, не покупая её, — с разрешения того, кто держит вещь. Час чужой силы — это час, когда я могу сделать то, на что у меня нет денег. А что силу Гошиной мясорубки и маминой вазы на час не возьмёшь, так это правильно. Я бы и так не взял.</p><p>— Рука. «На час». — Сказал я это вслух, хотя в коридоре меня слушала одна вешалка.</p><p>«На час» — твоя. Следующая ступень — на 250.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В ночь на седьмое ноября, без четверти двенадцать, я прошёл через витрину с чемоданом в руке. Надежда Аркадьевна подняла голову от Книги и посмотрела на чемодан. Без лота на табло не пускают, а с целой комнатой и показаться не стыдно.</p><p>— Беляев. — Я поставил чемодан перед её столом. — Лот на торги десятой ночи. Вещь моя, куплена у «Трёх полос» за три тысячи рублей.</p><p>Удивления она не показала. Ей что, каждую ночь комнаты в чемоданах носят? Она перелистнула Книгу на две страницы назад и провела пальцем по моим строкам сверху вниз.</p><p>— Сто пять. — Надежда Аркадьевна подняла глаза от Книги. — Сотня есть, лот приму.</p><p>— А в первую ночь вы говорили, что сто у меня будет не скоро, — напомнил я.</p><p>— Описание запишу по плашке, — сухо ответила Надежда Аркадьевна. — Что добавите от себя, за то отвечаете вы.</p><p>— Внутри комната два на два метра, — пояснил я. — Лампа, полка, табурет. Мерил рулеткой.</p><p>— Рулеткой, — повторила она и записала всё слово в слово. — Лот лежит на столе до десятой ночи. Строку на табло я внесу.</p><p>— А скобки? — спросил я. — Вон у «Ладьи» на табло скобки. А у меня будут?</p><p>— Вас запишу без скобок, — объяснила она. — У Домов сначала идёт название, а в скобках — имя главы. Дом объединяет тех, кто торгует сообща. — Она обмакнула перо в чернильницу. — Решите основать свой — обращайтесь. Расскажу, что для этого нужно.</p><p>Свой Дом? До сих пор я рассчитывал только на себя. Но своя команда… Мысль зацепила, и в зал я понёс и чемодан, и её.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Помощник в чёрном отвёл мне свободный стол у колонны, тот самый, где недавно лежала «Смена». Стоило поставить чемодан на сукно, и весь зал прочёл над ним «Внутри — комната» и «Вторая цена: 40 очков». Люди останавливались, читали и оборачивались, высматривая меня, а я и не прятался.</p><p>Минут через пять остановился и Кирилл. Прочитал плашку, опустил глаза на синюю изоленту на ручке и смотрел на неё дольше, чем на плашку, а потом достал телефон и что-то записал. Узнал ли он чемодан, который сам вывез оптом из Ларисиного магазина, по его лицу было не понять. Он вернулся к столу «Ладьи».</p><p>А мне под зелёной лампой стало зябко. Вывезли его с Ильича как хлам, а теперь он лежал на сукне проснувшийся, на сорок очков, на столе Ларисиного ночного приёмщика. Кирилл любую вещь видит строкой в прайсе. Эту строку он пересчитает, и вопрос у него выйдет простой. Что ещё приёмщик видит в нашем хламе такого, чего не видим мы? Лот я выставил ради табло, другого у меня не было. Только заодно показал «Ладье», за кем ходить.</p><p>Но руки у меня с тех пор, как я выбрал «На час», чесались. Инструмент проверяют до дела, а не на деле. «Паркер» я тоже сперва испытал на себе, на акте сдачи смены.</p><p>Ванна у стола «Медного квадрата» так и стояла. Воду в неё, похоже, подливали для показа, а рядом под плашкой лежали те самые калоши. Когда я подошёл, Борис Палыч Мухин как раз рассказывал своим что-то смешное, и настроение у его стола было самое подходящее для просьбы.</p><p>— Борис Палыч, ванну на минуту одолжите? — спросил я. — Ботинки купил, говорят, по воде ходят. Хочу проверить.</p><p>Мухин оглядел мои ботинки, и на его месте я бы им тоже не поверил.</p><p>— Эти? — протянул он. — Ну попробуй.</p><p>Я кивнул на калоши:</p><p>— А ваши дадите для сравнения?</p><p>— В руки не дам, — отрезал Мухин, придвигая калоши к себе. — Лот.</p><p>А плашку в руки брать и не надо было, она и так висела перед глазами.</p><p>Предмет: калоши.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: по воде — как по земле.</p><p>Зарок: не ходить по воде ради денег.</p><p>Вторая цена: 7 очков.</p><p>Именной курс: 20 очков.</p><p>За проверку в ванне мне никто ни копейки не платит, и к зароку такая прогулка отношения не имеет.</p><p>Мухин взял калоши за задники, и над его рукой повисла только вторая цена. Калоши ему не по руке, значит, взять силу можно.</p><p>— Тогда хоть силу их на час одолжите, — пошутил я. — Чтобы носки спасти, если обманули.</p><p>— Силу забирай, — хмыкнул Мухин. — Только сами не трогай.</p><p>«На час»: сила калош — у тебя. Вернётся к Мухину через час.</p><p>Сработало! Мухин разрешил в шутку, а Аукциону хватило и шутки. Хоть бы тепло по ногам пошло, для уверенности, — так нет, ничего. Я снял куртку, повесил её на край стола и шагнул в ванну в своих зимних ботинках с рынка «Таганский ряд», которые боялись любой лужи.</p><p>Вода подалась под подошвой и толкнула меня обратно вверх. Я качнулся, взмахнул руками и поставил вторую ногу. Стою. Не тону.</p><p>Мухин наклонился поближе.</p><p>— Надо же, — произнёс он. — А на вид обычные. Где взял такие?</p><p>— На «Таганском ряду», — ответил я.</p><p>Хоть тут не соврал.</p><p>— А плашку почему не вижу? — Мухин прищурился на ботинки.</p><p>— За плашку отдельно просили, — отшутился я. — Денег только на ботинки хватило.</p><p>— Ты мне зубы не заговаривай. — Мухин протянул руку. — Сними один, дай посмотрю.</p><p>— В руки не дам, — ответил я. — Лот.</p><p>Мухин глянул на свои калоши и нехотя усмехнулся.</p><p>— Ладно, приёмщик, — сказал он, убирая руку. — Один — один.</p><p>Я осторожно подпрыгнул. Вода под подошвами дрогнула, но удержала. Мне тридцать четыре года, я стою на воде в ботинках с рынка — и не тону!</p><p>— Эй! — крикнул кто-то от «Трёх полос». — Приёмщик на табло!</p><p>Я поднял голову.</p><p>Новая строка «Беляев — 105» загорелась в самом низу табло, под тридцатью чужими, и смотреть на неё я мог бы хоть до утра.</p><p>Смеяться начали со стола «Трёх полос», и Жека даже жвачку выронил.</p><p>— Сто пять! — закричал он. — У меня долгов больше, чем у тебя очков!</p><p>Смех покатился по залу — от «Трёх полос» к столу «Ладьи», где засмеялись вежливо, в кулак, от «Ладьи» к «Квадрату», и «Квадрат» захохотал по второму разу. Сто пять против двух тысяч с лишним у «Ладьи» — и правда смешно. Громче всех смеялся Мухин, запрокинув голову, а я стоял на пружинящей воде и тоже улыбался, потому что строка была моя.</p><p>И вдруг Мухин смеяться перестал.</p><p>— Погоди. — Мухин опустил калоши. — Ты когда пришёл? В ночь открытия, на галерею?</p><p>— На галерею, — подтвердил я.</p><p>— А до той ночи очков у тебя был ноль? — уточнил Мухин.</p><p>— Ноль. — Я кивнул.</p><p>Мухин принялся загибать толстые пальцы, и мне даже интересно стало, на каком он остановится.</p><p>— Шесть ночей прошло, — подсчитал он вслух. — С нуля — и уже сто пять.</p><p>Его стол замолчал первым. Кто-то за соседним хмыкнул и осёкся. Потом притихли «Три полосы», и Жека полез подбирать с паркета свою жвачку. Отсмеялся зал так же быстро, как начал, ведь досчитать на пальцах до шести тут мог любой. Табло считает очки за год, и у тех, кто смеялся, этот год был. Мне хватило шести ночей.</p><p>Я стоял в ванне на воде и смотрел на стол «Ладьи».</p><p>Гладких не смеялся и на меня не смотрел. Он смотрел на табло, на самую нижнюю строку, долго и не моргая. Эту строку я попросил в первую ночь, чтобы мои находки больше не записывали на других. А то, что его глаз сам, без приглашения, цепляется за мою фамилию, шло довеском.</p><p>Глаз зацепился.</p><p>Сбылась первая половина того, что я пообещал себе в первую ночь. Только радость вышла неполной, потому что этот взгляд я знал ещё по ГАДу. Так Гладких смотрел на чужую находку, прежде чем она становилась его. Пусть смотрит сколько хочет. Внизу табло горела строка «Беляев — 105», моя фамилия при моей работе, и эту строку я ему не отдам.</p><p>Вторая половина была наверху, где «Ладья» стояла с двумя тысячами с лишним, а над кафедрой висел в футляре Молоток. С Молотком мои торги пойдут у нашей витрины и тогда, когда Аукцион уйдёт из города. До тридцатой ночи оставалось двадцать три.</p><p>Я выпрыгнул из ванны на паркет в сухих ботинках и надел куртку. Мухин так и стоял, не выпуская из рук своих калош.</p><p>— Час ещё не кончился, — напомнил он, приподняв их.</p><p>— Хватит, Борис Палыч. — Я отошёл от ванны. — Спасибо.</p><p>— Шесть ночей, — повторил он уже не мне, а своим, и покачал головой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда я вернулся в магазин, под самоваром, где два дня стоял чемодан, было пусто. Чемодан остался в зале, на моём столе у колонны, до десятой ночи.</p><p>Я достал из внутреннего кармана квитанцию и развернул её под лампой над кассой. Кто-то в марте семьдесят девятого сдал чемодан на ремонт замка и не вернулся.</p><p>Лиловый штамп «НЕВОСТРЕБОВАНО» я прочёл ещё раз.</p><p>Денис работал там, где когда-то принимали вещи в ремонт. Чемодан оттуда уже всплыл. А сколько их там ещё осталось? Часов, фотоаппаратов, старых радиоприёмников — вещей, за которыми никто не пришёл.</p><p>Я посмотрел на часы. В десять Денис откроет подвал.</p><p>Пятнадцать лет я в оценке и ни одной невостребованной вещи не видел. Видел только непоказанные.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>🔥Друзья, устроим челлендж для «РПГ в нашей жизни»!</p><p>Набираем 1000 лайков — и выкладываем сразу 2 новые главы! 🚀</p><p>Или другой вариант: 300 комментариев — и тоже получаете 2 главы!</p><p>Но надеюсь, вы понимаете всю возложенную на вас ответственность! 😁 Комментарии должны быть настоящими, а не состоять из одного смайлика, точки или бессмысленного набора букв!</p><p>Делитесь впечатлениями, обсуждайте поступки героев, стройте теории, спорьте друг с другом, рассказывайте, чего ждёте от следующих глав. Нам действительно интересно читать ваши мысли, а не просто смотреть на растущие цифры.</p><p>Мы с соавтором очень стараемся над этой историей, и ваша активность — лучшая мотивация писать больше и выкладывать чаще!</p><p>А мы пока пойдём готовить обещанные главы! 🚀</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>Глава 8</p><p>Седьмого ноября, в десять утра, Денис отпер железную дверь с торца Дома быта на Кировградской и пропустил меня вперёд.</p><p>— Бытовое обслуживание населения, — объявил он голосом экскурсовода. — Ноги вытирай. Тут люди с семьдесят девятого сидят, наследишь — ещё сорок лет поминать будут.</p><p>Дом быта на Уралмаше знает любой. Соцгород строили сразу с баней, школами, клубом и фабрикой-кухней. А что людям ещё и набойки ставить надо, вспомнили только в семьдесят первом и поставили бетонную коробку в два этажа, с окнами сплошной лентой. Женщина с утюгом и мужчина с разводным ключом на торцевой мозаике смотрят в светлое будущее так, будто там вот-вот дадут аванс. «Б» в буквах «ДОМ БЫТА» над входом не горит, сколько я себя помню, и вечером с остановки читается «ДОМ ЫТА». Мама водила меня сюда подшивать брюки, и в детстве я всерьёз думал, что ыта — это такой зверь.</p><p>Перед уходом из магазина я ещё навёл на квитанцию «Зенит». А вдруг покажет, чья там буква? Как бы не так. Квитанция в видоискателе стала такой, какой её сделали, чистой, как из пачки, без чернил и без штампа. Фамилию-то приёмщица вписала потом, а что дописали потом, оттиск «Смены» не показывает.</p><p>Но уже на пороге я глянул сквозь стену и чуть не сел на ступеньки.</p><p>Плашек на первом этаже висело штук пятнадцать, над прилавками, за перегородками, в шкафчиках. Да только это ещё цветочки были. Под ногами, в подвале, их оказалось больше, сквозь пол не сосчитаешь, бледные и яркие вперемешку, как окна девятиэтажки зимним вечером, когда все вернулись с работы.</p><p>— Ты чего завис? — спросил Денис.</p><p>— Задумался, — ответил я, выпрямляясь на пороге. — Показывай, что у тебя тут.</p><p>Пахло внутри обувным клеем, горячим утюгом и лаком. По коридору шли двери с табличками, написанными ещё советским шрифтом, — «Ремонт обуви», «Ремонт часов», «Меха. Пошив и ремонт», «Ключи». «Химчистку» запирал навесной замок, и под ним висело объявление «Временно не работает», пожелтевшее так, что слово «временно» можно было уже не писать.</p><p>Из «Мехов» навстречу нам выкатилась маленькая круглая женщина лет семидесяти в синем рабочем халате, с портновским сантиметром на шее и очками, поднятыми на лоб. Голосом таким на вокзале объявляют поезда.</p><p>— Кочетов! — окликнула она на весь коридор. — Это твой эксперт? Худой какой. Деточка, ты завтракал?</p><p>— Валентина Петровна Горохова, — представил её Денис. — Скорнячка. И приёмщица по совместительству. Я тебе вчера старушек обещал, так она теперь за всех.</p><p>— С позапрошлого года. — Валентина Петровна поправила сантиметр на шее. — Как Зину Матвеевну схоронили. Вот была приёмщица, сорок лет квитанции писала. Теперь я и шубы шью, и бумажки пишу. Показывай, что принёс.</p><p>Я протянул квитанцию, и Валентина Петровна, сдвинув очки со лба на нос, поднесла бланк к свету.</p><p>— Зинин почерк. — Она провела пальцем по круглым буквам. — Круглый, как бублик. И штамп наш, «невостребовано», он у нас один на весь дом был. А на кого буква — не скажу, деточка. Зина по пятьдесят человек в день записывала. Корешки квитанций внизу лежат, в тетрадках по годам, найдём семьдесят девятый — посмотрим. — Очки вернулись на лоб. — Чемодан, значит. А я вчера смотрю, а он наш.</p><p>— Вчера? — переспросил я.</p><p>— Вчера ночью. — Голос она убавила только наполовину. — Лежит на столе у колонны, ручка синей изолентой замотана. Я, деточка, тридцать лет в зал хожу. Торгую по мелочи, ни в какой Дом не вхожу. Постояла, прочитала. Откуда, думаю, наш чемодан на столе у приёмщика?</p><p>Вот тебе и Денисовы старушки! Денис переводил глаза с неё на меня, недоумения на лице хватило бы на троих, но при ней спрашивать не стал.</p><p>— Он из нашего невостребованного. — Валентина Петровна отдала мне квитанцию. — Не дождалась вещь хозяина — мы её не выбрасывали и не продавали, а возили показать Тамаре Павловне на Ильича, в комиссионку. На проводы, она это называла. Такие вещи она, деточка, не принимала, провожала. Сама глядела, в чьи руки их продать.</p><p>— Ларисиной маме? Тамаре Павловне Соколовой? — спросил я.</p><p>— А ты откуда знаешь? — удивилась Валентина Петровна.</p><p>— Я уже пять лет по ночам за её прилавком сижу, — ответил я, убирая квитанцию в карман.</p><p>Выходит, этот чемодан Тамара Павловна проводить не успела, и решать, в чьи руки он уйдёт, теперь мне.</p><p>Валентина Петровна сняла очки совсем и посмотрела на меня долго, как на шкурку на просвет, прежде чем кроить, а я гадал, гожусь на воротник или сразу на шубу.</p><p>— Вон оно что, — медленно кивнула Валентина Петровна. — Значит, теперь за её прилавком ты. Молодой совсем, думаю, а уже докапывается, чья вещь да откуда. Пошли вниз, деточка. Поищем тебе ответ.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>По дороге к лестнице мы проходили «Меха», и в витрине я заметил пыжиковую шапку на деревянной болванке. Плашка над ней висела лицом внутрь, к прилавку, так что пришлось шагнуть за порог и прочитать её оттуда.</p><p>Предмет: шапка пыжиковая.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: держит дверь для своих.</p><p>Зарок: не продавать.</p><p>Вторая цена: 30 очков.</p><p>Именной курс: 80 очков.</p><p>Слово в слово как у нашего самовара, и числа те же. Шапка, самовар — а цена одна. Выходит, в Ночной аукцион есть ещё одна дверь, и я с детства ходил мимо неё. Ну Уралмаш! Жаль только, такую дверь оттиском с собой не унесёшь, ведь продать привратника и значит нарушить его зарок.</p><p>— Это ваша дверь? — спросил я.</p><p>— Моя. — Валентина Петровна с ходу поняла, что я про шапку. — А глаз у тебя цепкий.</p><p>— Работа такая, — усмехнулся я. — Продавец недостатки прячет, я ищу. Пять лет в прятки играем.</p><p>Валентина Петровна довела нас до «Ремонта обуви» и встала в дверях. За прилавком сидел мужик лет сорока пяти в кожаном фартуке, худой, чернявый, усатый и хмурый, хотя с тремя гвоздиками в зубах особо не поулыбаешься. А у него за спиной, среди чужих ботинок с бирками, стояли на полке высокие мужские хромовые сапоги, начищенные так, что хоть смотрись.</p><p>Плашку я читать пока не стал и сперва оценил сапоги сам. Заказной пошив, пятидесятые, по краю подошвы деревянные шпильки вместо гвоздей, так что ржаветь там нечему. Хорошая работа, таким сапогам сносу не будет, и тысячи три за них возьмёшь, если найдёшь ценителя. Прикинув цену в рублях, я прочитал вторую.</p><p>Предмет: сапоги хромовые.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: в них никуда не опоздаешь.</p><p>Зарок: не бегать в них. Побежишь — станут простыми сапогами.</p><p>Вторая цена: 6 очков.</p><p>Именной курс: 19 очков.</p><p>— Гриша Шарипов. Сапожник, — представил его Денис, а затем меня. — А это Максим.</p><p>— За прилавком на Ильича теперь он, — добавила Валентина Петровна. — Там, где Тамара Павловна была.</p><p>Гриша выплюнул гвоздики в ладонь и кивнул, уже не сводя с меня глаз.</p><p>— На Ильича? — переспросил Гриша.</p><p>— Да, — подтвердил я.</p><p>Заметив, куда я смотрю, он и сам глянул чуть выше сапог, где горела яркая плашка.</p><p>— Из невостребованного. — Гриша мотнул головой в сторону полки. — Восемьдесят шестой год. Водитель с автобусного парка сдавал набойки поменять. Так и не пришёл.</p><p>— Опоздал, значит. — Я ещё раз взглянул на плашку.</p><p>Гриша даже улыбнулся в усы, и хмурости в нём ненадолго поубавилось.</p><p>— Я их мерил. — Гриша оглянулся на сапоги. — Размер мой. Да не мои они, чужое не ношу. Поставил на полку — пусть хозяина ждут.</p><p>Денис спросил, как жена, и Гриша помрачнел.</p><p>— Зуля в областной, на капельницах. — Гриша отвёл глаза. — Мне к двум туда, потом обратно сюда — весь день бегом.</p><p>— Можно глянуть? — спросил я.</p><p>Сапоги Гриша снял, но в руки мне не дал, подержал сам, будто взвешивал, и над его рукой повисло «6». Не ему эти сапоги. Он всё бегом, а бегать в них нельзя. Гриша вернул их на полку, и Валентина Петровна позвала нас вниз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кто-то вывел маркером на двери подвальной комнаты «Невостребованное». Соседняя дверь стояла нараспашку, и за ней виднелся Денисов угол — верстак, красный ящик и календарь 2019 года с «Ладой Вестой». Валентина Петровна щёлкнула выключателем, лампочка хлопнула и погасла.</p><p>— Опять! — Валентина Петровна ещё раз щёлкнула выключателем. — Третья за месяц. Тетрадки с корешками вон там, в дальнем углу, — с фонариком достанем, деточка. Ну ничего, зато плашки в темноте лучше видно. Вон, видишь? Четыре штуки, как звёздочки.</p><p>Четыре! Я-то насчитал на полках девятнадцать. Четыре яркие и пятнадцать бледных, развешанных в темноте на разной высоте до самого потолка. Такой ёлки у меня с детства не было. Про остальные пятнадцать я промолчал.</p><p>— Я ничего не вижу. — Денис остановился у порога.</p><p>— Ты, Кочетов, никогда ничего не видишь. — Валентина Петровна повернулась к Денису. — У тебя фонарик в телефоне.</p><p>Денис посветил, и из темноты выступили полки из сосновых досок, ряд за рядом до потолка. Зонты, валенки, радиоприёмник «Океан», портфели, будильники, шапки на болванках, мясорубка, и у всякой вещи на нитке висела квитанция. Даты на первой полке начинались с семьдесят первого. Ярко горела плашка над зонтом, «Дождь идёт мимо». А валенки я бы с нашими-то ноябрями взял не торгуясь, хоть плашка над ними и висела бледная, «Ноги не мёрзнут, пока идёшь домой».</p><p>— С семьдесят первого года, как Дом быта открылся. — Валентина Петровна тронула ближнюю квитанцию. — Могли бы и продать — по закону через полгода можно. А мы чужое не продаём. Что Тамара Павловна не забрала, всё здесь, хозяев дожидается. А после её смерти мы вещи больше никуда не возили. Некому стало доверить.</p><p>— И до сих пор возвращаются за вещами? — спросил я.</p><p>— Бывает. — Валентина Петровна кивнула. — В прошлом году внук пришёл за дедовой ушанкой, квитанция в дедовом пиджаке нашлась. Сорок лет шапка его дожидалась — и дождалась. Взяли с него два рубля сорок копеек, как в квитанции написано. Он хотел по-нынешнему заплатить, а у нас, говорю, прейскурант.</p><p>Денис захохотал так, что по полкам запрыгал фонарик.</p><p>— А ты, деточка, — теперь Валентина Петровна взялась и за меня, — это ты ночью у Квадрата в ванне прыгал? Прыгать умеешь, а шить?</p><p>— С иголкой не дружу, — признался я. — Всё больше по инструментам.</p><p>— И как же без иголки обходишься? — прищурилась Валентина Петровна.</p><p>— Мне он в общаге брюки степлером подшил, — вставил Денис. — За пять минут. Я в них на экзамен ушёл.</p><p>— И сдал, — напомнил я. — Так что к качеству работы претензий не принимаю.</p><p>— Выдумщик, — хмыкнула Валентина Петровна и полезла в карман халата. — А ну-ка, давай научу, чтоб ещё и стирать можно было.</p><p>Из кармана она достала латунный напёрсток, старый, стёртый на донце до блеска. Штамповка пятидесятых, в комиссионке я поставил бы на него рублей пятьдесят. Но у плашки было своё мнение.</p><p>Предмет: напёрсток.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: кто в нём шьёт, у того стежок ровный.</p><p>Зарок: не шить им краденого.</p><p>Вторая цена: 4 очка.</p><p>Именной курс: 14 очков.</p><p>— С полки взяла, при себе держу, пока хозяин не найдётся. — Валентина Петровна покрутила напёрсток в пальцах. — Квитанцию мыши съели. Вот и ношу в кармане, чтоб и он за квитанцией следом не пропал. Мне-то он зачем, у меня стежок и так по линейке.</p><p>Над её рукой висело «4». Не хвасталась, значит, Валентина Петровна, стежок у неё свой. И на час попросить у такой хозяйки не грех.</p><p>— У вас для начинающих напёрстка не найдётся? — спросил я. — Пальцы мне ещё пригодятся.</p><p>— Десять рублей, — объявила Валентина Петровна, порывшись в другом кармане. Она протянула мне стальной напёрсток, щербатый, с дырочкой сбоку. — Теперь твой, носи.</p><p>Сбивать? Щербатому напёрстку десятка и есть красная цена. Я отдал её и надел покупку на средний палец.</p><p>— Напёрсток есть, осталось мастерства раздобыть, — сказал я, кивнув на её напёрсток. — Одолжите ваш на часок? Вдруг и у меня руки поумнеют.</p><p>— Бери, деточка, — усмехнулась Валентина Петровна. — Только он за тебя шить не станет.</p><p>— Тогда пусть у вас побудет, — ответил я. — Своим попробую.</p><p>«На час»: сила напёрстка — у тебя. Вернётся к Гороховой через час.</p><p>Вот и проверим, кто за кого шить станет.</p><p>Валентина Петровна провела мелом черту по лоскуту подкладки и вручила мне иголку с чёрной ниткой.</p><p>— Шей по мелу. — Она постучала пальцем по черте. — Посмотрим на твои руки.</p><p>Первые два стежка вышли у меня как всегда, забором после урагана. Напёрсток был моим всего минуту, и сила в нём, видно, ещё не прикипела. Зато третий стежок руки положили уже со знанием дела, которого за ними отродясь не водилось, и четвёртый тоже, а дальше мне оставалось только им не мешать. Игла бежала по мелу, как трамвай по рельсам, стежок в стежок, и, дойдя до края лоскута, я поднял его к свету фонарика.</p><p>— Ну-ка. — Валентина Петровна взяла лоскут и поднесла к очкам. — Ну-ка… — И вдруг захохотала на весь подвал. — Деточка! Да я тебя в ученики возьму!</p><p>Гриша спустился на хохот. Валентина Петровна сунула ему лоскут под нос — этот, мол, шить не умеет, — и Гриша, поглядев на стежки, хмыкнул.</p><p>— Этому хоть сапоги шить давай. — Гриша вернул лоскут и ушёл к своим гвоздикам.</p><p>— Макс! — Денис уже совал фонарик Валентине Петровне и выбирался из рабочей куртки, на которой пуговица держалась на одной нитке да на честном слове. — Раз умеешь — пришей заодно уж!</p><p>Пуговицу я пришил ровными стежками, как на фабрике. Денис дёрнул её, не поверил и дёрнул ещё раз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Поднявшись наверх, Валентина Петровна свернула к себе в «Меха», а мы с Денисом пошли дальше по коридору, до «Ремонта часов». В узкой комнате с окном во двор работала женщина лет под сорок, коротко стриженная, с часовой лупой в глазу. Руки у неё были крепкие, ногти острижены коротко, пинцет она держала, как хирург скальпель, а такие руки я уважаю ещё до всякого знакомства.</p><p>— Нина, привет. — Денис постучал по косяку. — Это Макс, мой друг, эксперт-оценщик по вещам. Макс, это Нина Сизова.</p><p>Фамилия ударила меня под дых.</p><p>Пять лет назад, в два часа ночи, я снял с карманных часов циферблат, посветил лампой на латунь под ним, а там иглой была процарапана подпись «Е. Сизовъ», с твёрдым знаком, «ером», на конце и с хвостиком у «С». До меня эти часы смотрели трое и ничего не нашли, а я потом полчаса сидел над механизмом и боялся на него дышать. И вот в двух шагах от меня, за верстаком, сидела женщина с той же фамилией, а я стоял и прикидывал, бывают ли в жизни такие совпадения.</p><p>— Здрасьте. — Нина на секунду подняла голову, не вынимая лупы. — Сейчас, у меня клиент.</p><p>Клиент, пожилой мужик в дублёнке, забирал «Командирские».</p><p>— А ось точно новую поставили? — спросил он, держа часы у уха. — Может, мужу вашему покажем?</p><p>— Муж у меня бухгалтер. — Нина положила инструмент на верстак. — Покажите. Он вам скажет, что всё сходится.</p><p>Мужик хмыкнул, заплатил и ушёл, по дороге ещё раз послушав часы. Нина вынула лупу.</p><p>— Третий за утро про мужа спрашивает. Эксперт, значит, — усмехнулась она, взяла с верстака наручные часы и протянула мне. — Скажите что-нибудь.</p><p>— «Победа», Чистопольский завод, пятьдесят шестой год, — начал я, свинтив заднюю крышку и повернув механизм к свету. — Циферблат перекрашен, минутная стрелка от «Звезды», до минутной шкалы не достаёт. Мост баланса с другого механизма — покрытие светлее, чем на остальных мостах. И до вас туда кто-то лез. Шлиц на винте моста баланса сбит, а ваши отвёртки, — я глянул на верстак, — заточены точно по шлицу, такими его не собьёшь.</p><p>Усмехаться Нина перестала, а я ещё и не договорил.</p><p>— Идут при этом, наверное, ровно, — добавил я. — Только ход и родные части — разные графы. Для коллекционера это уже сборная, и цена не той «Победы», что на циферблате.</p><p>— Я знаю. — Нина забрала часы из моих рук. — Я проверяла, знаете ли вы. Ладно. Второй в городе, кто в этом разбирается.</p><p>— А первый кто? — спросил я.</p><p>Вместо ответа Нина кивнула на рамку с распечатанным кадром из новостей. Студия, Гладких с часами на ладони, внизу титр «Екатеринбургский эксперт раскрыл тайну часов мастера Сизова». А рядом, в другой рамке, висела старая фотография бородатого мужика в жилете, с лупой на лбу.</p><p>— А это прадед. — Нина показала на фотографию, и голос у неё потеплел. — Ефим Сизов, до революции держал мастерскую на Покровском проспекте — на Малышева, по-нынешнему. Подпись его под циферблатом нашёл Станислав Игоревич Гладких. Золотой человек. Меня потом в студию позвали, он мне руку жал.</p><p>Золотой человек, руку ей жал. А часы, наверное, и тогда были при нём, значит, поверила она всему, что он наговорил.</p><p>— Подпись нашёл я. — Отводить от Нины глаза мне было не с чего.</p><p>Нина не вздрогнула и не удивилась, только засмеялась, сухо и коротко.</p><p>— Вы четвёртый. Один в телеграм-канале писал, что нашёл сам, ещё пенсионер приходил и внук какого-то гравёра. — Нина пожала плечами. — А по телевизору Гладких сказал, что нашёл он.</p><p>Денис уставился в пол. Мою историю он знал, а на Нинину рамку, видно, ни разу толком не глянул.</p><p>— «Ер» на конце. — Я кивнул на её же рамку. — «С» с хвостиком вниз. Царапал левша, иглой, в два прохода, и на букве «з» видно, где рука остановилась.</p><p>— Это в передаче показывали крупным планом. — Нина тоже посмотрела на рамку. — Я запись раз двадцать смотрела.</p><p>— А светлое пятно у «з» видели? — спросил я. — Это не блик. Подпись сидела под старым лаком, и смывал я его спиртом, ваткой на спичке, по чуть-чуть, лак ведь обратно не нальёшь. Спирт снял его вместе с налётом, вот латунь там и посветлела.</p><p>Нина не засмеялась. Она смотрела на меня долго, как на часы, которые принесли без механизма, а они вдруг тикнули.</p><p>— Пятно я видела, — сказала она. — Думала, свет в студии.</p><p>— Остановите запись на крупном плане. — Я указал на часы в кадре. — Блик ровный, а у пятна край кругами, так ватка ходит.</p><p>Нина достала телефон, нашла запись, остановила её на крупном плане и развела картинку пальцами, пока подпись прадеда не заняла весь экран. Я не торопил.</p><p>— И правда… Край неровный, — негромко произнесла Нина и подняла на меня глаза. — А в передаче он про спирт ничего не говорил.</p><p>— Потому что лак снимал не он, — ответил я.</p><p>Нина перевела взгляд с экрана на распечатку в рамке.</p><p>— Вы поймите, — заговорила Нина уже без насмешки. — Он мне про эти часы столько рассказывал. Про прадеда… Я ведь ему верила.</p><p>— Я и не прошу поверить мне на слово, — ответил я. — Вы мастер. Проверьте.</p><p>Нина помолчала, разглядывая пятно возле подписи.</p><p>— А ведь я столько раз смотрела и не замечала, — тихо сказала Нина. — Спрошу у него. Теперь обязательно спрошу.</p><p>Мы вышли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Не успели мы с Денисом дойти до конца коридора, как с улицы вошла девчонка в пуховике, с планшетом и пачкой конвертов.</p><p>— «Тура-Инвест». — Девчонка протянула планшет. — Уведомление собственника. Распишитесь в получении.</p><p>— Не буду, — сказала Валентина Петровна из дверей «Мехов».</p><p>— Тогда отмечу: отказ. — Девчонка без всякой обиды ткнула в планшет, обошла мастерские, оставив по конверту на всех прилавках, и ушла.</p><p>Валентина Петровна вскрыла свой и прочитала вслух, на весь коридор:</p><p>— «…освободить занимаемые помещения до окончания дня двадцатого ноября… имущество, оставленное в помещениях после указанного срока, будет считаться брошенным и…» — Она опустила лист. — Брошенным! Это наши полки брошенные?</p><p>— Двадцатое. — Нина появилась в дверях своей мастерской с уведомлением в руке. — Прекрасно. У меня заказов на месяц.</p><p>Подошедший Гриша молча сложил свой конверт пополам и сунул в карман фартука.</p><p>Я взял уведомление у Валентины Петровны. Брошенными, конечно, назовут не доски, а то, что на них лежит, — девятнадцать плашек и ещё больше вещей с квитанциями, за которыми могут прийти внуки. После двадцатого всё это объявят ничьим, а ничьё приберёт тот, у кого ключ от здания. Я глянул в шапку бланка, где у «Тура-Инвест» стоял адрес «123112, г. Москва, Пресненская наб., д. 12».</p><p>Уральское у «Тура-Инвест» одно название, а сидят они в Москве, на Пресненской набережной, и этот адрес я уже читал на визитке Кирилла. Того самого Кирилла, что неделю торгуется за наш самовар. Пыжиковая шапка в «Мехах» держит дверь Валентины Петровны, и теперь из дома, где стоит эта вторая дверь, выселяют всех разом. Многовато для совпадения. Что станет с этой дверью после двадцатого, я не знал. Но начинал понимать, что «Ладье» на Уралмаше нужны не вещи, а двери.</p><p>Через двадцать минут в коридоре запахло дорогим холодным одеколоном.</p><p>— Коллеги, добрый день. — Кирилл из «Ладьи» остановился посреди коридора, со значком-ладьёй на лацкане, в костюме, на котором здешнему утюгу делать было нечего. — Мы в курсе ситуации с собственником здания.</p><p>— Ещё бы вы были не в курсе. — Я поднял уведомление.</p><p>Меня Кирилл разглядывал дольше остальных, и такое внимание я счёл за комплимент.</p><p>— Максим. И здесь вы. — Кирилл чуть приподнял брови. — У вас, я смотрю, глаз на старые витрины.</p><p>— Я тут в двух остановках вырос. — Я указал на шапку бланка. — А «Тура-Инвест» сидит на Пресненской набережной, в Москве. Как ваша «Ладья» с ним связана?</p><p>— «Тура-Инвест» — самостоятельное юридическое лицо, — сказал Кирилл и повернулся к мастерам. — У нас к вам предложение. «Ладья» подбирает вам новую локацию и берёт аренду на себя. Каждому мастеру — ещё сорок тысяч рублей в месяц. Взамен всё, что поступает в ремонт, сначала осматривает наш оценщик. Так сказать, первая рука на входящий поток.</p><p>— Это что ж… — Валентина Петровна упёрла руки в бока. — Я шубу клиентки сперва тебе показывать должна?</p><p>— Всё. — Тут Кирилл обошёлся без всяких юридических лиц. — Что нам не нужно, вернём в тот же день.</p><p>— Вещь в ремонте — клиентская, с квитанцией, — сказал я. — Ни мастера, ни ваша. Оценщик, который первым смотрит чужую вещь и сам же её покупает, — это не оценка. Это скупка с чужого прилавка, и в приличном доме за такое выгоняют.</p><p>— Мы предлагаем сервис, Максим, — сказал Кирилл, не оборачиваясь.</p><p>— Первая рука у меня своя. — Нина подняла ладонь. — Правая.</p><p>— Сорок тысяч каждому? — спросил Гриша.</p><p>Кирилл повернулся к нему всем корпусом. Кто спросил цену, тот уже наполовину купил.</p><p>— Каждому, каждый месяц. Договор готов. — Он раздал мастерам по тонкой папке. — Предложение актуально до двадцатого числа. Потом, по объективным причинам, станет неактуально.</p><p>Кирилл ушёл, а одеколон остался.</p><p>Папку Гриша сложил пополам и сунул в карман фартука, к уведомлению, и я бы не удивился, если обе бумаги вышли из одного принтера.</p><p>— Зуле лечение — тридцать восемь тысяч, — сказал он. — Каждый месяц.</p><p>Ох и вовремя пришёл Кирилл. Сперва выселение, а через двадцать минут деньги.</p><p>— Не подписывайте до ночи, — попросил я, оглядев мастеров. Денис стоял рядом со мной, Нина слушала из своей двери. — Гриша, вы тоже на Аукцион ходите?</p><p>— Ходит, — сказала за него Валентина Петровна. — Гриша тоже наш, деточка, лет десять через мою шапку ходит.</p><p>— Приходите ночью в зал. — Дальше разговор был уже для своих, и я шагнул поближе к Валентине Петровне и Грише. — Я вам предложу не деньги «Ладьи».</p><p>— А что? — спросила Валентина Петровна.</p><p>— Свой Дом, общий, с вами вместе. — Я посмотрел на них обоих. — Как его завести, спрошу ночью у Надежды Аркадьевны и всё вам скажу.</p><p>— Какой ещё Аукцион? — спросила Нина.</p><p>— Клуб такой. — Денис отвёл глаза от Нины.</p><p>— Я в клубы не хожу, — отрезала Нина. — Я даже в родительский чат не вступила.</p><p>— Тогда вам у нас понравится, — заверил я. — Деньги на шторы не собираем. Шторы, если старинные, продаём.</p><p>Нина невольно усмехнулась.</p><p>— Может, в другой раз как-нибудь, — ответила Нина.</p><p>— А я приду, — сказала Валентина Петровна. — Послушаю, что ты задумал.</p><p>— И я, — добавил Гриша.</p><p>— Ну и славно, — кивнул я. — Ночью всё обсудим.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В ночь на восьмое, без четверти двенадцать, я вошёл в приёмную Аукциона. До смены я успел поспать три часа, и во сне у меня всё время кто-то подшивал брюки.</p><p>— Надежда Аркадьевна, мне нужен свой Дом. — Я подошёл к её столу. — Как его завести?</p><p>Она отложила перо, и связка ключей на поясе звякнула.</p><p>— Дом — это команда. — Надежда Аркадьевна придвинула Книгу к себе. — Строка Дома на табло — сумма годовых очков всех его членов. Ступени же у каждого личные, по его ремеслу. Возьмёт Дом Молоток — свои торги весь год пойдут у всех его дверей, и у главы, и у членов. Заводит Дом тот, чья фамилия уже на табло. Он и остаётся главой до последнего удара молотка в тридцатую ночь, сменить его нельзя.</p><p>— А как в Дом вступают? — спросил я.</p><p>— Вступают и уходят записью в Книге. — Надежда Аркадьевна положила ладонь на раскрытую страницу. — Приходят со своими очками за год, уходят — уносят их с собой. После двадцать пятой ночи никаких переходов. И записать Большой лот на тридцатую ночь можно тоже только до конца двадцать пятой ночи.</p><p>— Большие — это какие? — Я подался вперёд.</p><p>— Вещи со второй ценой от трёхсот очков, каких за год по пальцам пересчитать. — Надежда Аркадьевна подняла на меня глаза. — Проводят их только на Больших торгах тридцатой ночи. Выставляют их Дома и одиночки со своей строкой на табло. Мимо этих торгов такая вещь очков не даст. А кому уйдёт вещь, пишут сразу, в заявке: это обещание всему залу. Заявленный Большой лот продавец уже не снимет, а на вопрос из зала ответит по существу. Ложь в описании, ложный ответ или отказ отвечать — обман зала, и за него продавец лишается всех очков, набранных за год: Дом — всей строки Дома, одиночка — своей.</p><p>— А гостя в Дом записать можно? — Я перевёл взгляд на свободную строку в Книге.</p><p>— Можно. — Надежда Аркадьевна кивнула. — Очков гость не приносит.</p><p>Дениса, значит, можно взять гостем. Очков не принесёт, зато шуму — сколько угодно.</p><p>— Ещё вопрос, — сказал я. — Горохова из Дома быта говорит, что мастера возили невостребованное Тамаре Павловне Соколовой на Ильича. Тот первый раз, о котором вы говорили, — это вы нашу витрину, на Ильича, вписывали за ней?</p><p>— Потом, Максим. — Надежда Аркадьевна снова взяла перо.</p><p>Второе «потом» про одну и ту же витрину. Ладно, я терпеливый, но и этим «потом» счёт веду.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Валентина Петровна с Гришей пришли через свою витрину, из «Мехов», в половине первого — она в праздничной кофте с брошкой, он в том же фартуке. Дверь из приёмной в зал стояла настежь, и у стола Надежды Аркадьевны я выложил им всё коротко, как есть:</p><p>— «Ладья» хочет, чтобы вещи с ваших полок и из ваших ремонтов шли к ней в кассу. А я хочу, чтобы они шли в руки. К хозяевам и к тем, кому они нужны, а не к тому, кто больше даст. Поэтому и предлагаю свой Дом. Ваши очки остаются вашими, а в строке Дома складываются — с такой строкой в зале уже считаются. Поодиночке никому из нас наверх не выйти, а сообща можно. К тридцатой ночи поднимем строку выше «Ладьи». Чья строка выше всех, тому Молоток, а с ним торги круглый год у всех дверей Дома, и у вашей витрины тоже. Глава — я. Решать за вас не буду.</p><p>— А с выселением двадцатого что? — спросила Валентина Петровна.</p><p>— Продажа дома аренду не обрывает, — сказал я. — Договор у вас есть?</p><p>— Был, с городом, ещё в девяностые. — Она махнула рукой. — Где та бумага теперь, кто ж найдёт.</p><p>— Тогда пока не знаю. — Я посмотрел ей в глаза. — Но решать будем вместе, а не каждый со своей папкой.</p><p>Валентина Петровна поправила брошку.</p><p>— На «Ладью» горбатиться — нашли дуру. — Она вскинула подбородок. — А на тебя, деточка, поработаю. Пиши.</p><p>Гриша вынул из фартука папку Кирилла и сложил её ещё раз, вчетверо.</p><p>— Я утром Зуле позвонил. Про сорок тысяч сказал. Она спрашивает, кто нас выселяет. Похоже, говорю, те же, кто деньги суёт. Гриша, говорит, ты у того, кто тебя на улицу выставил, с руки есть будешь? — Он сунул сложенную папку обратно в карман, как ненужный чек. — За капельницы сам заплачу — как-нибудь вытяну. И меня записывай.</p><p>Сбоку кашлянули. Рядом стоял Шумилов, плотный, в свитере с оленями, и так прилежно изучал Книгу, что за весь наш разговор не перевернул, похоже, ни страницы.</p><p>— Беляев. Слышу, ты Дом собираешь. — Шумилов подошёл к столу. — Вписывай и меня.</p><p>— Вы же, говорят, всегда один ходите. — Я повернулся к Шумилову.</p><p>— Ходил. Мне никто двадцать два очка за спасибо не давал. А ты дал, да ещё свои две тысячи с галереи кинул. — Он протянул руку, широкую и жёсткую, как у грузчика. — Долг платежом. Двести два очка у меня за год — забирай в строку.</p><p>Я пожал ему руку.</p><p>— Название? — спросила Надежда Аркадьевна.</p><p>— «Дом быта».</p><p>Валентина Петровна ахнула и тут же засмеялась, прижимая ладонь к брошке:</p><p>— Деточка! Нас выселяют, а мы на табло!</p><p>Даже Гриша улыбнулся в усы, второй раз за сутки, а я уж думал, что первый мне померещился. Одна Надежда Аркадьевна не улыбнулась совсем и записала «Дом быта. Глава — Беляев», а ниже вписала Горохову, Шарипова и Шумилова.</p><p>Строка «Беляев — 105» внизу табло погасла, и выше, через полтабло, загорелась новая:</p><p>«Дом быта (Беляев) — 557».</p><p>Сто пять очков моих, двести два Шумилова, а остальные двести пятьдесят Валентина Петровна с Гришей натаскали за год по мелочи. Пятьсот пятьдесят семь. «Ладья» висела наверху со своими тысячами, и до неё было как до Москвы пешком. Но эта строка, чёрт возьми, была наша, и я смотрел на неё, как на первую зарплату.</p><p>— Дом быта! — заорал Жека от «Трёх полос» и задрал на стол ногу в кроссовке. — Приёмщик, мне кроссовки прошьёшь?</p><p>— Прошью. — Я посмотрел на Жеку. — Ровно.</p><p>Мухин у «Медного квадрата» утёр глаза рукавом.</p><p>— Дом быта! Мне там в восемьдесят третьем брюки на свадьбу сожгли! — Он хлопнул ладонью по столу. — Утюгом!</p><p>— Это не я была, Боря! — крикнула ему Валентина Петровна через весь зал. — Это химчистка!</p><p>«Квадрат» грохнул так, что помощник в чёрном обернулся. Шумилов хохотал, держась за оленей на животе, и сам я улыбался вовсю.</p><p>Гладких переждал смех и подошёл, как подходят поздравить на чужом юбилее.</p><p>— Хорошее название, Максим. Тёплое. — Он глянул на Валентину Петровну и снова на меня. — Я в таком Доме быта первый костюм шил. Жаль, такие здания нынче недолго стоят.</p><p>— Заходите, пока не выселили. — Я посмотрел в глаза Гладких. — Хотя вы, кажется, в курсе, до какого числа.</p><p>— Я слежу за рынком недвижимости. — Гладких улыбнулся так, будто этим всё и объяснил.</p><p>Валентина Петровна демонстративно отвернулась к Надежде Аркадьевне.</p><p>Под лацканом у него висела плашка часов. «Отстают: 47 минут». Число не дрогнуло. Следить он следил, это правда. Гладких кивнул мне и вернулся к своему столу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Остаток смены я досиживал в магазине.</p><p>Телефон зазвонил в семь двадцать. Лариса.</p><p>— Я всю ночь не спала. — Она вздохнула в трубку. — Вчера в десять вечера Кирилл из «Ладьи» ко мне домой приезжал. К подъезду.</p><p>— С деньгами? — спросил я.</p><p>— С договором. — Лариса ненадолго замолчала. — Не только на самовар, Беляев, а на весь магазин. Дело, товар, оборудование, витрина. И самовар. Четыреста тысяч. А триста за один самовар, говорит, больше не предлагает. Теперь или всё, или ничего.</p><p>Её долг, до рубля. Кто-то ему эту сумму назвал. Или посчитал.</p><p>— Подпишешь? — Я крепче сжал телефон.</p><p>Лариса молчала, и я слышал её дыхание и как где-то рядом капает вода.</p><p>— Он приедет в магазин. — Лариса выдохнула. — С нотариусом. Сегодня, в полдень. — И вдруг добавила тем же голосом, каким называет покупателю последнюю цену: — Приходи к двенадцати. И ручку свою возьми.</p><p>Она положила трубку.</p><p>Я стоял с телефоном в руке и смотрел на самовар. Кран у него был помятый, а плашка, повёрнутая ко мне, говорила то же, что и в ту ночь, когда я впервые её прочитал. Держит дверь для своих.</p><p>Этой ночью нас, своих, стало четверо, и на табло появилась строка нашего Дома. А в полдень Кирилл приедет за магазином, самоваром и подписью загнанной в угол женщины.</p><p>Только вот Лариса позвала меня — оценщика с ручкой, от которой не скроешь ни одного условия сделки. Прежде чем она что-нибудь подпишет, я прочитаю всё. Даже то, что в договор «Ладья» внести не рискнула.</p><p>И за все скрытые условия Кириллу придётся ответить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Друзья, спасибо вам за обсуждение, вопросы и добрые слова! Очень приятно читать ваши комментарии и видеть, что история вас увлекает. Завтра, в ночь с воскресенья на понедельник, выложим сразу две главы — как и обещали!</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>Глава 9</p><p>Лариса пришла в девять и впервые на моей памяти не обругала «Бирюсу» за гул. Села за стойку лицом к двери, будто Кирилл с нотариусом могли явиться раньше полудня. А свою шариковую я держал в нагрудном кармане, наготове.</p><p>В десять позвонил Гриша.</p><p>— Беляев, — начал он без всякого «здрасьте». — Тут из «Тура-Инвест» пришли, с участковым. Подвал опечатывают. Для инвентаризации, говорят.</p><p>— Полки с невостребованным? — спросил я.</p><p>— Всё. И угол Дениса, — уточнил Гриша. — Валентина Петровна их на лестнице держит. Долго не удержит.</p><p>— Еду. — Я дал отбой.</p><p>Мы с Ларисой переглянулись.</p><p>Вчера я сказал Валентине Петровне с Гришей «вместе», а отвечать за это слово пришлось уже утром. В том же подвале, в тетрадках по годам, должен был лежать и корешок квитанции на мой чемодан. Чемодан уходил с молотка завтра ночью, а чей он, я обещал себе узнать раньше.</p><p>— Лар, мне в Дом быта. — Я снял с крючка куртку. — К двенадцати вернусь.</p><p>— Без пяти двенадцать, — поправила Лариса. — Не к двенадцати, а без пяти.</p><p>— Тогда без пяти ты его ещё не продавай, — усмехнулся я. — А в двенадцать приду и объясню почему.</p><p>— Иди уже, — ответила Лариса, пряча улыбку. — Только вернись.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью пошёл первый настоящий снег, и Уралмаш, как всегда, принял его за стихийное бедствие, о котором никто не предупреждал. Трамвай до Кировградской пока ходил — скрипел и полз, как пенсионер по льду, но довёз.</p><p>Трое стояли у лестницы в подвал. Валентина Петровна в синем халате загораживала проход собой целиком, благо пролёт там узкий, а она круглая. Парень лет двадцати пяти в пуховике с логотипом «Тура-Инвест» на рукаве мялся перед ней с коробкой бумажных пломб в одной руке и клей-карандашом в другой. Если верить бейджу, звали его «Вадим. Менеджер по имущественному комплексу».</p><p>Участковый держался чуть в стороне. Старший лейтенант лет сорока пяти, в расстёгнутой форменной куртке поверх кителя и с усталым лицом человека, которого в воскресенье подняли ради бумажек. А Гриша курил у двери «Ремонта обуви» и смотрел на коробку с пломбами так, будто там лежали последние гвозди для крышки его гроба.</p><p>— Деточка! — окликнула меня Валентина Петровна на весь коридор. — Вот, опечатывать нас пришли. Клеем.</p><p>— Мы проводим инвентаризацию имущественного комплекса в рамках подготовки объекта к передаче. — Вадим повернулся ко мне. — Опечатывание носит технический характер.</p><p>— Технический — это как? — спросил я.</p><p>— Помещение закрывается, составляется опись, ставится пломба, — перечислил Вадим. — Доступ по согласованию.</p><p>— По согласованию с кем? — перебила Валентина Петровна. — С Москвой, с Пресненской набережной?</p><p>— Про двадцатое мы ему уже сказали, — буркнул Гриша от двери. — А он говорит, это не выселение. Это опись.</p><p>— Опись чего? — спросил я.</p><p>Тут же, возле лестницы, висело на крючках то, что ждало выдачи, — пальто, две дублёнки, детский комбинезон, все с картонными бирками на нитках. Я снял крайнее пальто и перевернул бирку. «№ 4417. Пальто муж. Замена подкладки. Выдать 10.11».</p><p>— Это вы тоже вместе со зданием купили? — Я показал бирку Вадиму.</p><p>— Это заказ, — ответила за него Валентина Петровна. — Во вторник человек придёт.</p><p>— И к кому он придёт, когда тут будет ваша пломба? — спросил я Вадима. — К вам в Москву?</p><p>Участковый взял у меня бирку, прочитал и сдвинул шапку, чтобы почесать висок.</p><p>— Вещи граждан, — сказал он Вадиму. — Закроете их под пломбу — граждане ко мне придут, а не к вам.</p><p>— Мне нужно согласовать с руководством. — Вадим уже доставал телефон.</p><p>Он отошёл к окну и заговорил тихо и долго.</p><p>Валентина Петровна тем временем разглядывала участкового. Сначала мельком, потом пристально, будто снимала с него мерку.</p><p>— Серёжа? — Она всмотрелась в старшего лейтенанта. — Лобанов?</p><p>— Валентина Петровна, я при исполнении, — напомнил участковый, поспешно выпрямившись.</p><p>— Серёжа Лобанов! — Она всплеснула руками. — Деточка, это ж Серёжа! Мать его ко мне в восемьдесят девятом приводила форму пионерскую ушивать. Он в ней болтался, как в мешке из-под картошки! Стоял у меня на табуретке и ревел, что булавка колется!</p><p>— Валентина Петровна… — взмолился Лобанов.</p><p>— А галстук кто тебе штопал? — не унималась она. — Ты его на физре порвал и боялся, что из пионеров выгонят!</p><p>Гриша хмыкнул, а старший лейтенант Лобанов стал того же цвета, что и пионерские галстуки.</p><p>— Я тогда думал — выгонят. — Лобанов держался с достоинством человека, которого при свидетелях поставили обратно на табуретку. — Страна кончалась.</p><p>— Страна кончалась, а галстук я тебе заштопала, — напомнила Валентина Петровна. — И пуговица у тебя вон болтается. Снимай китель, пришью, пока этот звонит.</p><p>Лобанов покосился на пуговицу и поискал поддержки у меня. Сочувствие моё он получил, и только. Спорить с Валентиной Петровной я бы не взялся и за деньги, а у старшего лейтенанта шансов против неё было не больше, чем у Вадима. Лобанов вздохнул и расстегнул китель.</p><p>Вадим позвонил второй раз, потом третий. Между звонками мы оба поглядывали на часы, он на свои, я на свои, только ему минуты, похоже, шли в плюс, а мне в минус. Одиннадцать ноль пять. Одиннадцать двадцать. Меня выдернули сюда в десять, за пять остановок от магазина, а в двенадцать Кирилл положит на Ларисину стойку договор. В совпадение я не верил. Вчера Кирилл застал меня в этом коридоре, ночью Гладких пожалел, что такие здания недолго стоят, а сегодня в подвал пришли с клеем.</p><p>Стоять и смотреть на часы было без толку. Пока Вадим звонил, мы с Гришей переписали на тетрадный лист бирки с крючков и с нижней полки — номер, вещь, мастер, день выдачи. Вышло двадцать семь строк. Валентина Петровна сверила их со своей квитанционной книжкой, а Лобанов внизу расписался, что лист составлен при нём. Без этого листа Вадиму нечего было бы рассказать начальству, кроме того, что его не пустила тётка в халате.</p><p>В одиннадцать сорок Вадим спрятал телефон и объявил отступление по всей форме:</p><p>— Руководство приняло решение перенести мероприятие.</p><p>— На двадцать первое ноября переносите, — распорядился Лобанов, застёгивая китель на пришитую пуговицу. — До этого срока людям работать не мешайте. А то вы пломбу наклеите, а я потом объяснительные писать буду.</p><p>Вадим собрал пломбы с клеем и ушёл, так ни одной и не наклеив. Лобанов козырнул Валентине Петровне и вышел следом, а Гриша затушил сигарету о подошву и кивнул на подвал.</p><p>— Мы там чужое сорок лет бережём, — сказал Гриша. — А этот явился с клеем — и всё, хозяин. Спасибо, что приехал. Одному с ними тяжко.</p><p>Телефон дёрнулся в кармане. Писала Лариса: «Кирилл здесь. С нотариусом. Говорит, предложение до 12:00. Не будет тебя к двенадцати — подписываем их опись. Где ты».</p><p>Выходит, своя опись у Кирилла уже готова. Не окажусь я в двенадцать ноль-ноль за стойкой — Лариса её подпишет, и никакая ручка под чужой описью ей ничего не покажет.</p><p>— Мне к двенадцати в магазин, на Ильича. — Я убрал телефон в карман.</p><p>Корешок от чемодана подождёт, а Лариса — нет. На трамвай я надеялся, пока не вышел на крыльцо. На Бакинских Комиссаров трамваи стояли цепочкой до самого поворота, с тёмными, залепленными снегом окнами, как стадо, которое легло переждать. Где-то впереди встал один, и за ним встала вся линия. С такси вышло не лучше. Приложение подумало, помигало и выдало «Поиск машины. Примерно 35 минут».</p><p>Пять остановок, а до двенадцати двадцать минут. Шагом я прохожу их минут за сорок, если стоять на всех светофорах и обходить закрытые дворы.</p><p>Гриша вышел за мной на крыльцо без куртки, в одном фартуке. Я глянул на часы и повернулся.</p><p>— Здесь с описью разобрались, а к другой я уже не успеваю, — сказал я. — В комиссионке Ларису «Ладья» обрабатывает. Не одолжишь те сапоги? В которых не опаздывают.</p><p>— Без проблем, — ответил Гриша. — Ты нам помог, теперь наша очередь.</p><p>Он ушёл внутрь и через минуту вернулся с сапогами. Снова, как и вчера, над его рукой повисло «6». Шесть очков, и ни очком больше.</p><p>— Держи. — Гриша протянул сапоги.</p><p>— А пунктуальность от них отдельно на час не одолжишь? — усмехнулся я. — Сапоги, гляжу, маловаты. Я в них только к ортопеду вовремя приду.</p><p>— Вот же ты человек, — рассмеялся Гриша. — Сам опаздывает, а всё веселится.</p><p>— Так я и без того время теряю, — ответил я. — Ещё и настроение терять — слишком щедро. Ну что, одолжишь «пунктуальность сапог»?</p><p>— Бери, — разрешил Гриша, всё ещё улыбаясь. — Для хорошего человека не жалко.</p><p>«На час»: сила сапог — у тебя. Вернётся к Шарипову через час.</p><p>Улыбку я прятать и не пытался, отступил от протянутых сапог и ответил:</p><p>— Знаешь, Гриша, я и в своих дойду. Успею.</p><p>— Точно? — не понял Гриша.</p><p>— Ага, — ответил я и спокойно спустился с крыльца.</p><p>Сапоги Гриша прижал к фартуку и унёс обратно. На ногах у меня остались мои ботинки, которые третий сезон держатся на честном слове. Только снег под ними теперь лёг иначе, твёрдо и без скрипа, как сухая доска, и скользить по нему подошвы разом разучились. Падать мне сегодня было некогда.</p><p>А зарок не бегать я помнил. Побегу — и сила уйдёт. Только ли взятая на час или вместе с ней и сапоги станут простыми насовсем, проверять я не собирался. Гриша одолжил мне час, а не сапоги, а сапогам ещё хозяина дожидаться — они его с восемьдесят шестого ждут.</p><p>Я пошёл шагом.</p><p>Сорок минут пешком за двадцать — так не бывает. И я шёл и смотрел, как из мелочей у меня под ногами собирается это «не бывает».</p><p>Оранжевый снегоуборщик выполз из-за поворота на первом же углу и расчистил передо мной тротуар до следующего перекрёстка, будто я его вызывал. Светофор дал зелёный, когда моя нога коснулась бордюра, не раньше и не позже. «Газель» с хлебом, которая неслась на жёлтый, встала как вкопанная, и водитель помигал мне фарами.</p><p>Через тот двор я срезаю летом, а зимой туда и соваться нечего, ворота на замке. Сегодня одна створка ворот стояла открытой, и дворник в оранжевом жилете как раз распахивал вторую. Женщина с коляской свернула в арку и освободила мне тропинку. Толпа, высыпавшая из вставшего у остановки трамвая, раздалась передо мной в стороны, как вода от носа катера. Я шёл, не прибавляя шагу, в куртке нараспашку, а мимо бежали люди, скользили и падали.</p><p>Зелёный на последнем переходе, на Ильича, уже мигал, и над светофором шёл отсчёт. Семь, шесть, пять. Ноги дёрнулись, не спросив у меня разрешения. Видишь мигающий зелёный — беги, так меня за тридцать лет приучил город. Удержался я только на самом краю бордюра и встал так резко, что мужик с пакетом налетел на меня сзади.</p><p>— Чё встал? — буркнул мужик.</p><p>— Не бегаю. — Я остался на бордюре. — Зарок.</p><p>Мужик покрутил пальцем у виска и побежал через дорогу уже на красный. Зелёный загорелся снова, едва я выдохнул, и я перешёл. Старая «Амфибия» на руке показывала без минуты двенадцать.</p><p>Дверь магазина открылась мне навстречу. Выходила женщина из дома над магазином, с пустой сумкой, увидела меня и вдруг придержала створку. Звякнул колокольчик, и над дверью ударили Ларисины часы с боем — те, что она никогда не продаёт, потому что под них её мама закрывала кассу.</p><p>Бом.</p><p>Лариса так и сидела за стойкой лицом к двери. Рядом над раскрытой папкой с договором склонилась нотариус, седая женщина с каре, в очках. Кирилл в верблюжьем пальто стоял у стойки и смотрел на свои часы.</p><p>— Двенадцать ноль-ноль, Лариса. — Кирилл опустил руку.</p><p>Бом. Бом.</p><p>— Я вовремя. — Я стряхнул снег с плеч.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вблизи нотариусу оказалось лет шестьдесят. Очки у неё сидели на кончике носа, как у Ларисы, только без цепочки. Она разложила на стойке выездной набор с печатью, книгой и пачкой договоров и отдельно тонкую стопку под скрепкой — опись покупателя. Нотариус посмотрела на меня как на опечатку, а Лариса — как на последний рубль в кассе.</p><p>— Приложение номер один — опись имущества, — сказала нотариус. — Покупатель представил свою. Стороны согласны?</p><p>— Мы подготовили документ заранее. — Кирилл коснулся скреплённой стопки. — Всё по договору, можно не терять время.</p><p>— Опись пишет приёмщик, — возразила Лариса. — Это его работа. Он мне пять лет описи пишет.</p><p>— Лариса Геннадьевна, это ведь просто формальность. — Кирилл развёл руками.</p><p>— Вот пусть формальность и пишет, — отрезала Лариса.</p><p>— Разумеется. Мы за прозрачность. — Кирилл улыбнулся той улыбкой, которую в «Ладье», наверное, выдают вместе с костюмом-тройкой.</p><p>Бланк нотариус дала мне свой, пустой, с шапкой «Опись имущества, передаваемого по договору». Я сел на табурет за стойкой, вынул из кармана шариковую, изгрызенную до пластмассовой бахромы, и стал писать то, что вижу по ночам.</p><p>«Прилавок-стойка деревянный, крашеный, 1 шт. Касса 'Меркурий», 1 шт. Калькулятор «Ситизен», 1 шт.«. Лариса покосилась на калькулятор и прижала его ладонью. 'Холодильник 'Бирюса», жёлтый, в наклейках, вмятина на левой стенке, гудит, 1 шт.«. Нотариус прочитала через моё плечо 'гудит» и подняла бровь. «Дублёнки мужские, 3 шт., одна с молью. Витрина остеклённая, 1 шт. Самовар латунный, кран помят, 1 шт.».</p><p>Опись к этому времени никого, кроме меня, уже не занимала. Кирилл отошёл к витрине и уставился на плашку над самоваром, Лариса повернулась к нотариусу, когда та попросила паспорт и ИНН.</p><p>Под последней строкой я, как всегда, провёл черту до края листа, чтобы ниже никакой умник ничего не дописал.</p><p>И ручка потяжелела, будто в неё налили ртути. Чернила сами пошли из хвоста моей черты, только писали они чужой рукой. Свои буквы я и спросонья узнаю, тесные, печатные, как у человека, который пятнадцать лет пишет акты. А эти ложились крупно, с наклоном вправо и с росчерками. Тире длинные, с загнутым хвостиком, а любое «в» выходило с двумя животами, один над другим, как латинская B.</p><p>«Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания».</p><p>Три фразы, три точки. И ручка снова стала лёгкой.</p><p>Меня окатило холодом и весельем разом — так бывает, когда снимешь циферблат и наконец видишь, что под ним процарапано. Вот оно, то, чего нарочно не дописали в договоре на восемь листов. И «заложить» тут не про ломбард. Витрину закладывают кирпичом, как окна в доме под снос. А приёмщик — это я. Даже над последней строчкой мне было смешно. Меня уволили в тексте, которого в договоре нет, письменно и с датой подписания.</p><p>Но Кирилл стоял в трёх шагах, и виду я не подал.</p><p>— Прежде чем подписывать, прочитайте приложение. До конца. — Я развернул опись на стойке так, чтобы видели все.</p><p>Нотариус взяла лист, Лариса сдвинула очки на нос. Кирилл подошёл от витрины и прочитал. Лицом он владел, этого у него не отнять. Зато большой палец правой руки, который до этого крутил пуговицу пальто, замер.</p><p>— Интересно. — Кирилл поднял глаза от описи. — Это ваш сотрудник только что написал. Сам. Пока вы отворачивались, Лариса Геннадьевна.</p><p>— Сам — и чужим почерком? — Я провёл пальцем по столбику выше черты. — Вот мой. «Бирюса», дублёнки, самовар. А это чей?</p><p>Нотариус положила опись на стойку и сверила строки выше черты и ниже.</p><p>— Почерк отличается, — сухо сказала она и скосила глаза на мою ручку.</p><p>— Почерковедческая экспертиза не проводилась, — возразил Кирилл. — Это вообще не относится к предмету договора.</p><p>— Лар, он тебе что-нибудь от руки писал? — Я указал на нижние строки.</p><p>Лариса секунду смотрела на меня, потом достала из сумки плотную белую карточку, где в углу чернела ладья.</p><p>— Кирилл вчера у подъезда написал. — Она положила карточку рядом с описью.</p><p>«Лариса Геннадьевна! 08.11 в 12:00 — нотариус. Предложение действует до 12:00», — стояло на обороте, от руки.</p><p>Объяснять я ничего не стал. Просто показал на визитке «в 12:00», а потом в описи «в первую неделю».</p><p>Те же «в» с двумя животами, тот же наклон вправо, те же загнутые тире.</p><p>Лариса долго смотрела на написанное. Кирилл застыл и только переводил взгляд с листа на мою ручку и обратно. Плашки-то над шариковой не было, вот он и не мог понять, в чём дело.</p><p>Нотариус развела руками — настолько, насколько позволяет профессия.</p><p>— Приложение с посторонней записью я не заверяю, — сказала она. — Сначала разберитесь друг с другом и согласуйте условия. Потом вернёмся к подписанию.</p><p>— Перепишем опись. — Кирилл заторопился, а про свой же срок будто забыл. — Наш вариант готов.</p><p>— Ты, Беляев, за пять лет у меня без спросу рубля не взял. — Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке. — Печенье — да. Рубля — нет. А этот ко мне пятый раз приходит, и каждый раз с деньгами в руке.</p><p>— Печенье в договор не входит, Лариса Геннадьевна, — отмахнулся Кирилл. — Давайте по существу.</p><p>Лариса взяла опись и прочитала нижние строки ещё раз, вслух, медленно, по слову:</p><p>— «Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания». — Она подняла глаза на Кирилла. — Мамину витрину. Заложить.</p><p>— Давайте считать, что вы ничего такого не видели, — мягко посоветовал Кирилл. — Потому что этого нет в договоре.</p><p>— Ничего я не видела. — Лариса сказала это по привычке, и этот голос я помнил ещё с первой ночи, когда она по видео отрезала, что знать ничего не хочет. Только на этот раз она запнулась и перевела глаза с визитки на самовар в углу витрины. — Нет. Видела.</p><p>Она взяла со стойки свой экземпляр договора — восемь листов, скреплённых степлером, — и разорвала почти пополам. У скобы бумага не поддалась. Лариса рванула ещё раз, скоба выскочила и звякнула о стойку. Сложив половинки, Лариса разорвала их ещё раз, на четыре части.</p><p>— Ваш экземпляр — ваше право, — спокойно заметила нотариус, убирая в папку свои.</p><p>Кирилл смотрел на обрывки на стойке, как шахматист на доску после проигранной партии. Так смотрят, когда запоминают ход, и торжествовать при нём я не стал.</p><p>— Вы пожалеете, Лариса Геннадьевна. — Он перевёл взгляд с обрывков на Ларису. — Четыреста тысяч рублей к тридцатому ноября сами себя не найдут.</p><p>Значит, он знал и сумму долга, и день, когда Ларисе платить, с точностью до числа. А откуда у чужого человека такие сведения, мне очень хотелось понять.</p><p>— А насчёт увольнения приёмщика всё верно. — Тут и я удостоился внимания Кирилла. — Вы сегодня только отсрочку себе устроили.</p><p>— Опись пишу я. — Я положил ладонь на лист. — Приходите ещё, я вам и договор напишу.</p><p>Кирилл резко захлопнул папку и вышел, не попрощавшись. Дверь дёрнулась так, что колокольчик ударился о стекло. Нотариус застегнула сумку, у порога обернулась и оглядела магазин — пустые полки, жёлтую «Бирюсу» в проёме подсобки, самовар.</p><p>— Опись хорошая, — сказала она мне. — Подробная. «Гудит» — это вы правильно.</p><p>И ушла в снег.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я выдохнул — кажется, впервые с утра — и засмеялся в голос.</p><p>— Лар! Ты его палец видела? — Я показал на дверь. — Он пуговицу крутил-крутил, а тут палец — раз, и замер, как суслик у норы! Он тебе: «Считайте, что не видели», а ты ему: «Видела»!</p><p>— Пожалуйста, Макс, — попросила Лариса, потирая виски.</p><p>Я замолк, давая ей время прийти в себя.</p><p>Лариса собирала обрывки договора в стопочку, уголок к уголку, будто собиралась их подшить. Стопочку она отодвинула и придвинула калькулятор. Нажала четвёрку и пять нулей. Посмотрела. Сбросила. Нажала снова.</p><p>— Магазин мой, — сказала она калькулятору. — Самовар мой. И долг мой.</p><p>— А про тридцатое он откуда знает? — спросил я.</p><p>— От меня. — Лариса не подняла глаз от калькулятора. — Он за самовар триста тысяч рублей принёс. А я ему возьми и скажи, что мне к тридцатому четыреста тысяч отдавать, а не ваши триста. Вот он четыреста и принёс.</p><p>— Лар… — Что я опять про свой конверт, Лариса поняла с полуслова.</p><p>— Деньги свои побереги, — тихо сказала она. — Это мне тебе платить надо — за то, что в их описи разобрался. Иди поспи, Макс. Спасибо, что успел.</p><p>Я застегнул куртку, но с порога не утерпел и оглянулся. Лариса подняла глаза, устало мне улыбнулась и снова уставилась на четвёрку с нулями. В углу витрины стоял самовар, серый от пыли, с помятым краном. Четырёхсот тысяч у неё по-прежнему не было. Но и отдавать магазин она больше не спешила.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Троллейбусы на Ильича тоже стояли в снегу, и отсыпаться я пошёл пешком. Час кончился, сила сапог вернулась к Грише, а мои ботинки, отвыкшие было скользить, снова разъезжались, как им и положено.</p><p>С «приёмщиком» всё было ясно. Что «Ладье» на Уралмаше нужны двери на Аукцион, а вещи — дело десятое, я начал понимать ещё вчера, в Доме быта. А вот кирпич меня озадачил. Продажа самовара и так закроет дверь, к чему ещё и витрину закладывать? Значит, надо им, чтобы через неё больше никто и никогда не прошёл.</p><p>«Самовар вывезти на склад».</p><p>Когда вещь без надобности, её везут на свалку, сдают в металлолом или спускают на «Авито» за три копейки. А тут — на склад, и целым. Выходило, что «Ладья» заплатит четыреста тысяч рублей, чтобы закрыть дверь, а потом отвезёт самовар на склад и будет там его беречь. Зачем беречь пустой самовар?</p><p>А может, пустым он и не станет. Может, «Ладья» знает о привратниках что-то, чего не знаю я. И что именно, хорошо бы узнать раньше, чем Кирилл покажет это сам.</p><p>Я шёл по снегу, и у меня не сходилось.</p><p>Кстати, теперь «Ладья» знала про ручку. Но про мою силу, похоже, ещё нет. Шариковая за двадцать рублей при нём вывела его почерком то, чего он в договор не внёс. Зарок требовал предъявить проявленное другой стороне до подписи, а с зароком не поторгуешься.</p><p>Оставалось надеяться, что он примет мою шариковую за необычную вещь, чью плашку просто не сумел разглядеть. Пусть ищет. Чем дольше он будет разбираться в ручке, тем меньше — во мне.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дверь пустила меня и этой ночью. Самовар стоял на месте, и я вошёл как домой — через дверь, которую днём вместе с магазином чуть не продали.</p><p>Своя плашка, как всегда, висела перед глазами. «Оценщик: Беляев. Счёт: 105 очков. Следующая ступень — 250 очков». Ни очка за день я не заработал, а настроение было такое, будто сорвал банк.</p><p>В приёмной толпились человек пять. Записывали частные сделки, кто-то спорил о доверенности. На подоконнике сидел Жека и ухитрялся жевать жвачку и при этом рассказывать на всю приёмную:</p><p>— … а «Ладья» на Ильича скупку открывает. Завтра с утра. Уже и вывеску «Скупка. Деньги сразу» повесили. — Он увидел меня и расплылся. — Кончилась ваша комиссионка, приёмщик. Скупка — в трёхстах метрах от вашей двери. Я шагами мерил.</p><p>— Шагами ты считаешь лучше, чем деньги. — Я остановился перед Жекой.</p><p>— Считай сам. — Жека ничуть не обиделся. — Там платят на двадцать процентов больше, чем сдатчица получит у вас после продажи. И деньги сразу, в руки, не надо ждать, пока продастся. Бабка приносит хрусталь — бабка уходит с деньгами.</p><p>Жека в этот раз посчитал верно. А я посчитал ещё кое-что. Ветров недаром в первую ночь просил меня звонить, если в комиссионку попадёт вещь для аукциона, и мои ноябрьские сдатчики с Химмаша приходили к нам не случайно. В эти тридцать ночей проснувшиеся вещи, похоже, тянутся не только к Молотку, а ко всем дверям, где их принимают. И «Ладья» открыла скупку не просто рядом с Ларисиным магазином, а на пути к нему, чтобы всё, что понесут в комиссионку, перехватить.</p><p>Лариса порвала договор в полдень, а к полуночи «Ладья» уже ответила. Вывеску за полдня не сделаешь — значит, скупку готовили заранее, на случай отказа. А возьмёт «Ладья» Молоток, и перехватывать ей не придётся. Весь год вещи сами пойдут к её дверям и уйдут на вес, мимо правильных рук.</p><p>— Надежда Аркадьевна, это по правилам? — Я подошёл к её столу.</p><p>Она обмакнула перо, записала чью-то сделку и только потом подняла голову.</p><p>— Кто где скупает днём — не дело Книги, Беляев. — Она перевернула страницу. — Кто кому передаёт — моё дело.</p><p>Жека засмеялся.</p><p>— А если вместо вывески «Ладья» пришлёт ребят на «девятке»? — спросил я. — Это тоже не дело Книги?</p><p>— Это — дело Книги. — Надежда Аркадьевна закрыла чернильницу. — В девяносто четвёртом одни здешние так и решили, по-простому. Наняли крепких молодых людей, съездили к одному нашему и сложили в мешок всё, что у него было.</p><p>Жека на подоконнике выдул пузырь.</p><p>— Вещи в мешке уснули, — сказала Надежда Аркадьевна. — А тех, кто нанимал, Книга вычеркнула. В ту же ночь погасли все витрины их Дома. — Она посмотрела на Жеку. — Где теперь тот Дом, Евгений?</p><p>Пузырь лопнул. Жека сполз с подоконника и убрался в зал.</p><p>— Бить вас не станут, Беляев. — Надежда Аркадьевна вернулась к Книге. — Но, может, станут судиться.</p><p>Так вот почему Кирилл привёз к Ларисе нотариуса, а не крепких молодых людей. От кулака меня Книга убережёт, а Ларисин долг не вычеркнет.</p><p>Из зала, из-за двери приёмной, донёсся хохот «Медного квадрата». Валентина Петровна рассказывала у их стола, как признала сегодня в участковом своего пионера Серёжу и опять пришила ему пуговицу. Я задержался на пороге, послушал и сам заулыбался. Хорошо, что хоть над этим днём теперь можно посмеяться.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром девятого я домой не пошёл. С десяти в ЖЭКе на маминой улице шла бесплатная экспертиза Гладких, и на неё я собирался с пятого числа. Маме я только написал, чтобы соседки ничего не отдавали, пока не покажут мне. А до десяти хотелось своими глазами посмотреть, кто придёт к нам в комиссионку в первое утро скупки и придёт ли вообще хоть кто-нибудь. Я дождался Ларисы и сел рядом.</p><p>Обычно, говорила Лариса, к открытию у двери уже кто-нибудь ждёт, чтобы сдать вещи. Сегодня за первый час зашла одна бабушка с торшером. Спросила, сколько получит и когда, выслушала про комиссию и вздохнула:</p><p>— А у остановки обещают сразу заплатить.</p><p>— Там скупка, — объяснила Лариса. — Вы сначала узнайте, сколько предложат. Торшер у вас хороший, целый. Через нас можете больше получить.</p><p>— Мне бы сегодня, деточка, — ответила бабушка.</p><p>Лариса помолчала. Деньги сразу никакой комиссией не перебьёшь. Я придержал бабушке дверь, чтобы абажур не задел косяк.</p><p>Когда бабушка ушла, Лариса подошла к витрине. Букв на белой вывеске у остановки отсюда было не разобрать, но людей под ней было видно хорошо.</p><p>Лариса отвернулась от улицы и посмотрела на самовар. Протянула руку и стёрла рукавом пальто пыль с пузатого бока. Блеснула латунь.</p><p>Я ни разу за пять лет не видел, чтобы она к нему прикасалась.</p><p>Удивление я оставил при себе, принёс из подсобки мягкую тряпку, смочил и отжал.</p><p>— Давай помогу, — предложил я. — Только без порошка. Поцарапаем — потом не исправишь.</p><p>Лариса отступила, освобождая мне место. Придерживая самовар за основание, я осторожно протёр бок и взял сухую тряпку.</p><p>— До зеркала драить не будем, — пояснил я. — Старой вещи возраст к лицу. А вот пыль — ни к чему.</p><p>— Дай вторую. — Лариса сняла крышку и подставила ладонь.</p><p>Мы взялись за работу вдвоём. Я вычищал пыль вокруг крана, она протирала крышку. Вывеску через дорогу Лариса больше не разглядывала.</p><p>У «Ладьи» были деньги, юристы и очередь у дверей. И пусть. Вчера Лариса собиралась продать им магазин, а теперь мы вместе наводили в нём порядок.</p><p>В «Ладье» знали, сколько Лариса должна. А я — сколько на самом деле стоят вещи, мимо которых они проходят.</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>Глава 10</p><p>К одиннадцати у ЖЭКа на маминой улице уже стояла очередь, человек пятнадцать, и почти все с пакетами. Я встал в хвост и посмотрел сквозь стену.</p><p>Бледных плашек набралось девять. Две — в пакетах у тех, кто был впереди меня, а семь — внутри, у самого пола, над двумя мешками из-под сахара. Ещё пятого я на то и рассчитывал, что «Ладья» сама соберёт мне спящие вещи маминой улицы в одну комнату. Она и собирала.</p><p>Гладких устроился под плакатом «Берегите тепло», с лупой и маленькими весами, только тепла на бабушек не жалел и звал каждую по имени-отчеству, сверяясь с записью. Кирилл у мешков отсчитывал пятисотки.</p><p>А я следил, куда смотрит Гладких. По глазам я и сдатчиков ловлю. Бывает, человек ещё рта не открыл, а уже косится на трещину, которую надеялся спрятать. Гладких смотрел на вещь, на клеймо, на хозяйку, но ни разу чуть выше, туда, где висела плашка. Старушка в платке поставила перед ним шкатулку, спящая надпись бледнела у него под самым носом, а Гладких шкатулку перевернул, и ничего, кроме донышка, его не интересовало.</p><p>Спящих вещей Гладких не видел. Ни одной! Радость я прятал в воротник, а на мешки в шаге от него смотрел только мельком. Две вещи дремали ещё и в пакетах у соседей по очереди, но выкупи я при нём именно эти две — и он бы понял, что я вижу спящие. Чьи они, я запомнил. Не продадут — зайду потом, а продадут, так пусть. Выдавать себя Гладких из-за двух вещей я не стану.</p><p>Следующей подошла Зоя Михайловна с третьего этажа маминого подъезда, в шапке-«таблетке». Она развернула салфетку и выложила шесть чайных ложек.</p><p>— От тётки. — Зоя Михайловна пригладила салфетку. — Серебро.</p><p>Гладких положил ложки на весы и взял лупу.</p><p>— Серебро, восемьдесят четвёртая проба. — Он снял ложки с весов. — Беру по весу, девять тысяч, деньги сразу.</p><p>Пока он взвешивал, я разглядывал клейма, и весы его нравились мне всё меньше. Кокошник, «84», а рядом именник мастера, буквы в прямоугольнике, такие ставили до революции. И все шесть ложек одной руки.</p><p>— Зоя Михайловна, это же набор, дореволюционный, с клеймом мастера! — Я протиснулся к ней мимо очереди. — Как ложки он втрое против веса стоит. Сдайте нам на комиссию, я продам.</p><p>Гладких меня узнал, а на лице у него ни капли удивления.</p><p>— Максим прав, — согласился он громко, для очереди. — Как ложки — дороже. Когда найдётся покупатель, может, через месяц. А «Ладья» платит сегодня!</p><p>И ведь ни слова лжи. Пятого ноября у маминого подъезда я думал, что он назовёт цену «Ладьи» и промолчит про настоящую. А он не промолчал, согласился со мной при всех, и очередь закивала ему, а не мне. Часы у него в кармане, выходит, работали и на правду.</p><p>— Я тебе верю, Максим, — вздохнула Зоя Михайловна. — Только деньги-то мне сегодня нужны. К обеду сантехник придёт смеситель менять. Не скажу же я ему, мол, ставь сейчас, а за деньгами через месяц приходи.</p><p>— Тогда продавайте, — сказал я. — Только девять — мало даже за срочность.</p><p>Гладких потянулся к футляру, но Зоя Михайловна придержала крышку.</p><p>— Вы сами при всех сказали, что я прав, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Набор полный, клейма целые. Пятнадцать.</p><p>— Здесь скупка, Максим, — ответил Гладких. — Нам ещё продавать.</p><p>— Потому и пятнадцать, — кивнул я. — Вам ещё останется.</p><p>Гладких оглянулся на очередь, а очередь теперь ждала его слова.</p><p>— Двенадцать, — произнёс он, отсчитывая деньги. — Больше не дам.</p><p>Зоя Михайловна вопросительно глянула на меня. С поправкой на срочность цена выходила уже честная, я кивнул, и руку с крышки она убрала.</p><p>— Вот теперь забирайте, — разрешила она.</p><p>Ложки уехали в мешок. Зоя Михайловна пересчитала деньги и последние три тысячи сложила отдельно.</p><p>— А вот и на сантехника. — Она спрятала их в кошелёк. — Спасибо, Максим.</p><p>Из ЖЭКа я вышел без всякой злости. Ложки остались у Гладких, но три тысячи, которые он собирался на них заработать, лежали у Зои Михайловны в кошельке, и вся очередь это видела.</p><p>Мешки, скорее всего, повезут на Ильича, в скупку, и туда я ещё загляну. За то, что я разглядел у него на столе, Гладких уже заплатил. Посмотрим, что он прячет за прилавком.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После обеда девятого ноября Лариса завела под журнал посещаемости обычную тетрадку в клетку за двадцать четыре рубля, расчертила первую страницу на две графы и подписала одну «Пришли», а другую «Ушли». Первую палочку она задним числом поставила за утреннюю бабушку с торшером. Потом зашёл мужик с дрелью «Интерскол», за ним женщина с шубой из мутона, лысой на локтях, — шубы мне, честно говоря, было не жалко. К трём часам в первой графе стояли три палочки, и во второй тоже три.</p><p>— Обычно до вечера человек семь приходит, — сказала Лариса тетрадке. — А сегодня трое, и все трое ушли в скупку.</p><p>— До вечера ещё далеко, — возразил я.</p><p>— Беляев, я тридцать лет в торговле. — Лариса перечеркнула пустую строку. — Хоть до ночи сиди, больше никто не придёт.</p><p>Четвёртой палочки она ждать не стала. Отложила ручку и кивнула на дверь:</p><p>— А этот на моём крыльце сдатчиков ловит.</p><p>Жека торчал на крыльце в трико с тремя полосками и распахнутой куртке, и челюсть у него работала без выходных. Клетчатая сумка у ног была из тех, в каких челноки в девяностые возили из Китая одежду на всю страну. Деда с коробкой он перехватил у ступенек, пока я выходил.</p><p>— Отец, тут тебе деньги отдадут через месяц, а может, и через год, — говорил он ласково, как внук. — Я тебе сейчас три сотни в руку дам. Живыми.</p><p>— В скупке, говорят, за такое пятьсот рублей дают. — Дед оглянулся вдоль Ильича.</p><p>— Там ещё идти. — Жека махнул рукой вниз по улице, хотя идти там было всего ничего. — А у тебя, небось, давление.</p><p>Дед потрогал висок и приподнял крышку коробки. Внутри лежал старый советский утюг, обмотанный шнуром.</p><p>— Рабочий ещё. — Дед погладил утюг по боку. — Жена им всю жизнь гладила.</p><p>Жека сунул ему триста, захлопнул коробку и убрал в сумку.</p><p>Дед спрятал деньги во внутренний карман и заковылял обратно, а Жека повернулся ко мне. Ухмылялся он по-хозяйски, будто крыльцо ему сдали в аренду вместе с дедами.</p><p>— Крыльцо муниципальное, приёмщик, — бросил Жека. — Я узнавал.</p><p>— Даже в вашей скупке ему дали бы пятьсот. — Я кивнул вслед деду. — А ты сунул триста. Двести с давления берёшь.</p><p>— Бизнес, — пожал плечами Жека.</p><p>Плашки просвечивали сквозь клетчатый бок сумки. Три бледные — над утюгом, подстаканником и бог знает чем ещё, — и одна яркая. Её я прочитал. Зажигалка, «прикуривает на любом ветру».</p><p>Стоило мне шагнуть к нему, как Жека подхватил сумку и зашагал вниз по Ильича, в сторону скупки. Мне очень хотелось посмотреть, кому он несёт зажигалку, и я крикнул Ларисе в дверь:</p><p>— Лар, я на разведку.</p><p>— Иди уж, — отозвалась Лариса из-за стойки. — Распугивать тут некого.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Скупку открыли в кирпичной пятиэтажке, на месте бывшей «Оптики», и на стекле ещё проступали буквы «…ТИКА». Вывеску повесили новую, белую, с такими буквами, чтобы бабушки читали её с остановки без очков. Трое с пакетами ждали у двери, Жека как раз протискивался мимо них со своей сумкой, а изнутри тянуло кофе из автомата и резким одеколоном. Одеколон я узнал. Так пахнет Кирилл.</p><p>Внутрь я соваться не стал, там смотрели бы на меня, а мне надо было смотреть самому. Я свернул под арку во двор, потому что окна подсобок у магазинов на первых этажах всегда выходят на задворки.</p><p>Плашки висели и в квартирах, как везде на Уралмаше, — одна над чайником на третьем этаже, другая в дальней комнате на пятом. Только квартиры подождут, меня интересовал первый. Бледных в подсобке, за задней стеной скупки, было штук двадцать, низко и кучей, будто вещи свалили на пол. А в углу, в стороне от кучи, ровным рядом, как на полке, горели четыре яркие. Эти вещи уже отобрали. И одна из четырёх висела над Жекиной зажигалкой.</p><p>Решётку на окно подсобки поставили, а на занавеску пожалели. Внутри, боком ко мне, сидел парень во флиске со значком-ладьёй — тот самый, что во вторую ночь давал за будильник тридцать тысяч рублей и записывал что-то в телефон. Сейчас он заводил будильники. Покрутит ключ, приложит к уху, послушает, отставит и берёт следующий. Электрочайник, приёмник «Селга» и кофемолка ждали очереди на табурете, а под табуретом валялись пустые мешки из-под сахара, утренние, ЖЭКовские.</p><p>Он завёл очередной — и над будильником у него в руках вспыхнула плашка.</p><p>Парень вздрогнул, заулыбался, сфотографировал будильник, что-то записал и отнёс его в угол, к ярким, которых стало пять. Следующий будильник, со спящей плашкой, он завёл, послушал и швырнул в кучу. Этот чуда ему не показал, и парень так и не узнает, что в нём что-то спало.</p><p>Я стоял в тени арки, сунув руки в карманы, и мёрз уже не от ноября.</p><p>«Ладья» не видит спящих плашек. Утром в ЖЭКе я понял это по глазам Гладких и обрадовался. Рано. Третьего ноября на Победы я боялся, что она скупит район оптом и не глядя, — так она и скупает. Всё подряд, мешками и за наличные — хлам дороже нас, серебро по весу, — а чего не видит, то берёт терпением, и парень в подсобке крутит ручки да щёлкает кнопками. Что проснётся, парень ставит в угол, а ночью, надо думать, «Ладья» несёт это в зал. Там вещь уйдёт независимому покупателю, и «Ладья» получит за неё честные очки.</p><p>Чемодан с нашей верхней полки «Ладья» неделю назад сбыла как хлам, а в ночь на седьмое он лежал у меня на столе с плашкой на сорок очков, и Кирилл долго разглядывал его изоленту. Узнал, выходит. Вот после той оплошности в «Ладье» и крутят теперь всякую вещь, прежде чем выбросить.</p><p>Бабушка с торшером, наверное, тоже получила деньги сразу, только рядом не нашлось никого, кто подсказал бы ей, сколько он стоит. Зое я выбил лишние три тысячи. А сколько таких бабушек прошло через эту скупку без меня? И если в торшере что-то спит, парень этого не заметит и швырнёт его в общую кучу. Заплатят меньше обычной цены, а вторую даже не увидят, и в правильные руки эта вещь не попадёт никогда! А правила Аукциона при этом вроде как и не нарушены.</p><p>Додумать мне не дал Жека. Он вылетел из задней двери скупки во двор уже без сумки, деньги в кулаке, а лицо такое, будто его обсчитали в собственном ларьке.</p><p>— Ноль! — заорал он на весь двор. — Серый! Ноль очков!</p><p>Серый, тоже из «Трёх полос», Жекин сосед по столу в зале, курил у мусорных баков и ждал.</p><p>— Чего ноль? — Серый даже сигарету изо рта не вынул.</p><p>— Зажигалка! — Жека потряс зажатыми в кулаке деньгами. — Я её в июле на Шарташе, на озере, рыбаку толкнул, мне тогда пять очков дали! А вчера он звонит, деньги ему нужны, просит выкупить. Выкупил, пятьсот рублей отдал. Сдал сюда за две тыщи — а очков ноль! Я ж её чужому продал! Всё честно!</p><p>— Одна вещь даёт очки раз в год, баран. — Серый стряхнул пепел. — Тебе Надежда ещё прошлой осенью говорила. Продал раз — и больше очков за неё в этом году не будет, хоть рыбаку продавай, хоть Папе Римскому.</p><p>— Так он же её вернул! — взвился Жека.</p><p>— А Аукциону по барабану, кто кому вернул, — отрезал Серый.</p><p>Жека пнул урну. Урна была муниципальная и выдержала. Полторы тысячи рублей он всё-таки наварил, а я узнал правило даром, за Жекин счёт. И правило толковое. Не будь его, двое приятелей, сговорившись, перекидывали бы одну зажигалку друг другу по ночам и набрали бы себе на Молоток. С зажигалки «Ладья», выходит, снимет одни рубли. Зато остальные четыре из угла принесут ей очки, если за них в этом году ещё никто не получал.</p><p>Когда я вернулся, Лариса всё так же гипнотизировала тетрадку, только палочек в ней от её стараний не прибавилось.</p><p>— Ну? — спросила Лариса.</p><p>— Невод. — Я остановился у стойки. — Гребут всё подряд, а оставляют только то, что проснётся.</p><p>— Невод, — повторила Лариса и закрыла тетрадку. — Только это я и поняла.</p><p>Не прошло и получаса, как Жека сам ввалился в магазин. Про урну он, видно, уже забыл, жевал весело и нёс в руке тот самый советский утюг со шнуром, намотанным на корпус. Над утюгом так и дремала бледная плашка, та самая, что я разглядел сквозь сумку на крыльце. А ведь сумка ушла в скупку, и назад скупка, если судить по её подсобке, ничего не отдаёт. Значит, утюг Жеке выдали, и не за так.</p><p>— Прими на комиссию. — Жека поставил утюг на стойку. — Пиши квитанцию, подпишу где скажешь. Мне бежать.</p><p>— Скупка ему деньги сразу даёт, а он ко мне на комиссию несёт. — Лариса открыла было тетрадку, но палочку в «Пришли» ставить не стала.</p><p>Зачем «Ладье» понадобилась моя квитанция, я и сам хотел бы знать. Взял шариковую, написал «Утюг электрический, советский. Принят на комиссию», и на точке ручка знакомо потяжелела, а под строкой поползли крупные кривые буквы, валившиеся кто куда.</p><p>«Кирилл Андреич дал тыщу: что проступит — нечитать. Подписать и уйти».</p><p>— Да чё там читать. — Жека потянулся за ручкой. — Давай, где расписаться.</p><p>— Не хочешь читать — послушай. — Я отодвинул квитанцию от его руки и прочитал строку вслух, медленно, с двоеточием и тире. На «Кирилле Андреиче» Жека зажал уши ладонями, а на «уйти» опустил руки, и челюсть у него встала.</p><p>— «Не читать» пишется раздельно, — поправила Лариса.</p><p>— Ну, «Ладья»… — Жека вытащил из кармана мятую тысячную и разгладил её на стойке. — А я думал, тыщу за так дают.</p><p>— Ты её честно отработал. Не прочёл же. — Я подвинул к нему утюг. — Купи себе ещё жвачек. А Кириллу Андреичу передай, что показано. Вслух, при свидетеле.</p><p>У меня на этот утюг были свои виды, а Жека уже сунул тысячу в карман и взял его под мышку.</p><p>— За утюг сколько хочешь? — спросил я.</p><p>— А что, нужен этот хлам? — Жека тут же положил его обратно. — Двести.</p><p>— Давай. — Я достал деньги.</p><p>Деньги Жека сгрёб с таким проворством, словно я и правда мог передумать, а на бледную плашку над утюгом даже не взглянул.</p><p>— Ещё такие будут — приноси, — добавил я.</p><p>— Да без проблем, — хмыкнул Жека уже с порога.</p><p>Он снова зажевал на крыльце, а я отнёс утюг на полку за прилавком. Пусть ждёт своего хозяина — теперь у него был шанс дождаться.</p><p>И тут за витриной показался тот самый дед, с батоном в прозрачном пакете, от продуктового. Такое везение упускать было грех, и я вышел на крыльцо.</p><p>— Отец, погодите! — окликнул я. — Ваш утюг ко мне попал.</p><p>Дед остановился.</p><p>— Рабочий ведь? — Он перехватил пакет с батоном. — Я тому парню говорил, жена им до последнего гладила.</p><p>— Рабочий, хороший утюг, — сказал я. — Рублей восемьсот стоит. Вам за него триста дали?</p><p>— Триста, — подтвердил дед.</p><p>— Вот разница. — Я протянул ему пятисотку.</p><p>— Погоди, ты же у меня его не покупал, — возразил дед.</p><p>— Зато теперь он у меня, — ответил я. — Осмотрел, оценил. Берите.</p><p>Брать деньги дед не спешил, и торопить его я не стал. Потом он всё-таки сложил купюру и убрал во внутренний карман.</p><p>— Жена берегла, — объяснил он. — Всё новым не доверяла.</p><p>— Хорошая вещь. Ещё послужит, — пообещал я. — Найду кому.</p><p>Дед кивнул, и я вернулся в магазин.</p><p>Квитанцию я сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. «Ладья» проверяла меня чужими руками, за тысячу рублей, и ставила, похоже, на то, что непрочитанное всё равно что утаённое, а после такой подписи шариковая станет просто шариковой. Но ручка проявила не изъян утюга, а задание, с которым «Ладья» прислала Жеку. Ручку пришли ловить, а она выдала ловца, да ещё его же почерком, под моей точкой! Такого я не ждал и готов был расцеловать её, изгрызенную.</p><p>Глаголов на плашке «Паркера» два, «покажи» и «утаишь», и оба про хозяина ручки. Читать или нет, решает другая сторона, а утаить могу только я, и показать можно вслух. Лариса вон мои акты подписывает не читая, а шариковая как писала, так и пишет. Только ставить опыты на собственной ручке из одного любопытства я не собирался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В седьмом часу я поехал на Кировградскую. Чемодан уходил с торгов этой ночью, а чей он, я так и не выяснил. Днём звонила Валентина Петровна. Корешок за семьдесят девятый она нашла ещё вчера, когда все разошлись, только толку от него не было, потому что на корешках Зина писала вещь, работу и цену, а фамилии шли в журнал. А журналов в подвале не оказалось. До молотка хозяина не сыщешь, значит, оставалось искать, кому чемодан нужнее. И Нине, которой двадцатого некуда нести верстак, я про него ещё ничего не говорил.</p><p>Клеем в Доме быта уже не пахло, всё перебил картон. Коридор заставили коробками, подписанными маркером: «Меха — шкурки», «Обувь — колодки», «Часы — НЕ КАНТОВАТЬ». Последнюю, судя по нажиму, подписывала Нина.</p><p>Я постучал в косяк. Нина посреди своей узкой мастерской мерила рулеткой верстак — старый, дубовый, с тысячей ящичков. Токарный станочек часовщика уже лежал в коробке вместе с тисками, а на стене пока висели обе рамки, портрет прадеда и снимок из телестудии, с Гладких.</p><p>— Метр сорок на семьдесят сантиметров. — Нина натянула ленту рулетки, не оборачиваясь на стук. — А я нашла угол в подвале на Бакинских комиссаров, метр на метр двадцать, с сыростью. Часы в сырости ржавеют быстрее, чем я их чиню.</p><p>— Нинка! — В дверь с коробкой шкурок заглянула Валентина Петровна. — Ты слушай, что скажу. Сегодня ночью у Беляева на торгах чемодан. А в чемодане, деточка, комната. Два на два метра, Беляев сам рулеткой мерил. Плашку я своими глазами читала.</p><p>— Опять вы со своим клубом. — Нина покосилась на Валентину Петровну. — Я и в родительский чат не вступала, говорила же.</p><p>— Да какой клуб, — загремела Валентина Петровна. — Чемодан!</p><p>Нина свернула рулетку и обвела взглядом верстак, коробку «НЕ КАНТОВАТЬ» за дверью, рамку с прадедом. Меня — последним.</p><p>— В чемодане — комната? — Нина прищурилась. — Два на два метра — это правда?</p><p>— Мерил рулеткой, — подтвердил я. — Пол на два метра десять сантиметров ниже края чемодана. Лампа есть, полка есть, табурет есть. Окон нет.</p><p>— Окна мне и в подвале не светили. — Нина постучала рулеткой по верстаку. — Сколько просите?</p><p>— Торги, — ответил я. — Кто сколько даст.</p><p>— У меня сорок тысяч. — Нина посмотрела мне в глаза. — На переезд откладывала. Больше нет.</p><p>— Нинка, мы скинемся! — предложила Валентина Петровна. — Гриша даст, я дам…</p><p>— В долг не беру. — Нина сказала это так, как закрывают крышку часов, щелчком. — Отдавать нечем. После двадцатого нам всем отдавать нечем.</p><p>Валентина Петровна махнула рукой и понесла шкурки дальше.</p><p>— А богатые покупатели там будут? — спросила Нина.</p><p>— «Ладья» будет, — честно ответил я. — У них денег хватает.</p><p>Только продавать им я ничего не собирался.</p><p>— У всех больше, — отозвалась Нина. — Когда приходить?</p><p>— Без двадцати двенадцать у комиссионки на Ильича, — назначил я. — Я вас проведу гостем.</p><p>— Не для клуба. — Нина снова раскрыла рулетку. — Для мастерской.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>С Кировградской я приехал, когда Ларисы уже не было. В её тетрадке стояли всё те же три палочки в «Пришли» и три в «Ушли».</p><p>«Ладья» могла себе позволить скупать всё подряд. Мне это ни к чему. Я вижу, в какой вещи спит сила, и могу выбирать — выкупать такие вещи, спасать от свалки и находить им правильных хозяев, у которых они снова послужат, как сегодняшний утюг. Не хватало лишь денег. Тридцать четыре тысячи на весь Уралмаш не растянешь, а бабушке с торшером и Зое Михайловне рубли нужны были сегодня. Выходит, одного хорошего глаза мало, нужна ещё касса.</p><p>Я достал из-под стойки кусок белого картона и толстый маркер для ценников и вывел крупно «Деньги сразу». Под этим написал помельче «Аванс в день сдачи. Остальное — после продажи, за вычетом комиссии», а в самом низу «Оцениваем вещь, а не вес». Щедрость щедростью, но разоряться на собственной вывеске я не собирался. Аванс я решил давать только за то, что сам посмотрел и чему знаю цену, и не выше того, за что вещь уйдёт в любой день, хоть на вес.</p><p>Ларису ещё предстояло уговорить, а с ней разговор лучше заводить, когда есть на чём показать. А у меня пока была одна картонка, и ту я убрал обратно.</p><p>Без двадцати двенадцать Нина стояла у Ларисиной витрины в сером пуховике, с рулеткой в кармане и фонариком в руке, как будто шла проверять чужую проводку. Я впустил её и повёл через тёмный магазин мимо пустых полок, а у подсобки нас встретила гудением «Бирюса».</p><p>— Уютно. — Нина посветила фонариком по стенам. — Как в гараже у свёкра.</p><p>Лампу в витрине я погасил заранее. Я подвёл Нину к стеклу.</p><p>— Что видите? — Я кивнул на витрину.</p><p>— Себя. Невыспавшуюся. — Нина поправила воротник пуховика.</p><p>— Пока я вас не запишу, — сказал я, — больше ничего и не увидите. Подождите здесь, я вернусь.</p><p>Я шагнул в витрину. «Запишите гостем Нину Сизову. Я её привёл», — сказал я в приёмной. Надежда Аркадьевна чуть задержала на мне взгляд, но записала. «Гость продавца сидит в первом ряду и поднимает цену на его лот», — только и добавила она. Оставлять Нину надолго одну перед пустым стеклом мне не хотелось, и тем же коридором я сразу пошёл обратно. Нина стояла где стояла, наведя фонарик на стекло, и лицо у неё было как у человека, при котором часы пошли назад.</p><p>— Вы в стекло вошли. — Нина направила фонарик мне на ноги. — И пропали.</p><p>— А теперь что видите? — спросил я.</p><p>Нина посветила в витрину, выключила фонарик, включила снова. Луч ушёл шагов на двадцать вглубь и упёрся в дверь — это в витрине глубиной полметра! Теперь и Нина видела в стекле вместо отражения коридор с жёлтыми лампами.</p><p>— Дешёвый трюк. — Она всмотрелась в глубину коридора. — С зеркалами.</p><p>И смело шагнула в стекло, а я за ней. По коридору она шла молча, разок оглянувшись на вход за спиной, а Надежде Аркадьевне кивнула так буднично, будто пришла в поликлинику и оставалось предъявить полис.</p><p>В зале она остановилась у первого же стола и уставилась на плашку над чьим-то подстаканником. Протянула руку и провела ладонью сквозь неё, сверху вниз.</p><p>— Бирки. Висят в воздухе и ни на чём не держатся. — Нина провела ладонью ещё раз, медленнее. — Рука насквозь прошла, а она хоть бы шелохнулась. Люфта нет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Чемодан с синей изолентой на ручке ждал у колонны на сукне, и соседние столы за три ночи выучили плашку над ним наизусть, от «Внутри — комната» и «Зарок: не прятать в ней людей» до «Вторая цена: 40 очков».</p><p>Рюкзак я на смене с плеча не снимаю, всё хозяйство при мне — термос внутри, лупа в боковом кармане. Рюкзак старый, институтский, чёрный «Адидас» с вещевого рынка, и полосок на нём четыре, на одну больше, чем на Жекином трико. Сдай мне такой кто-нибудь на комиссию, я бы его и на полку не выставил, а свой вот ношу. Лямки держатся, потому что их дважды перешивала мама.</p><p>Пока Валентина Петровна тискала Нину, будто они год не виделись, я взялся левой рукой за ручку чемодана. И над ней опять повисло «40». Сорок так сорок, зато, пока ручка у меня в руке, одну пробу можно сделать не сходя с места. Правой рукой я расстегнул молнию на рюкзаке и заглянул.</p><p>Рюкзак вдруг стал легче, и термоса в нём не было. Там горела голая лампочка, тянуло тёплым воздухом, а пол был далеко внизу.</p><p>Я застегнул молнию. Термос остался внизу, в комнате, которой у меня ещё не было, и теперь я знал, что поселится в рюкзаке насовсем, если я продам чемодан. Руки у меня были спокойные, а внутри так и подмывало заорать на весь зал, как Жека у скупки, только от радости.</p><p>— Можно? — спросила Нина.</p><p>— Нужно. — Я отступил от стола, освобождая ей место.</p><p>Я отпустил ручку. Нина взялась за изоленту, приподняла чемодан, прикинула вес, и над её рукой повисло «110».</p><p>Весь Именной курс, до очка.</p><p>Я-то думал, что сто десять очков ждут того, кто сдал чемодан в семьдесят девятом, или его родню. А ждали они Нину.</p><p>Нина поставила чемодан, откинула крышку и заглянула вниз, не дрогнув лицом. С такой торговаться — одно мучение. Достав рулетку, она промерила всё так же, как я на днях, только быстрее, и лента ушла вниз и стукнула о доски.</p><p>— Два метра десять. — Нина придержала ленту у края чемодана. — Верстак разберу — по частям пролезет. Станок — на полку, тиски — на верстак. Лампа у меня своя, но и эта сгодится.</p><p>— Зарок видите? — спросил я.</p><p>— Людей не прятать, — прочитала она с плашки. — Не буду. Даже мужа от налоговой.</p><p>Валентина Петровна захохотала.</p><p>К столу подошёл Гладких, держа ладонь на левом лацкане. Я первым делом глянул под лацкан, где висела плашка часов «Отстают: 47 минут».</p><p>— Нина. — Гладких тепло улыбнулся ей. — Вот это встреча.</p><p>И Нина вдруг покраснела.</p><p>— Станислав Игоревич. — Нина одёрнула пуховик. — А вы, значит, тоже… в клубе.</p><p>— Давно. — Гладких перевёл взгляд на меня. — Посмотрим, Максим, за сколько ты отдашь эту вещь. — И снова Нине, мягко, как в студии: — Ваш прадед гордился бы вами, я уверен. — И отошёл к столу «Ладьи».</p><p>Так и висело под лацканом «47», значит, и в это он верил сам. Нина смотрела ему вслед с тем же восхищением, с каким говорила о нём у себя в мастерской, и про светлое пятно у «з» так и не спросила. Часы были при нём.</p><p>Что ж, тем лучше запомнят, когда он скажет, кто на самом деле нашёл подпись. Мне оставалось понять, как заставить его произнести это вслух. При Нине. И при всех остальных.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мой лот шёл третьим. Надежда Аркадьевна стояла за кафедрой в тёмном платье, со связкой ключей на поясе. Я вынес чемодан на помост, и плашка теперь висела над ним и надо мной, а Нина сидела в первом ряду, на откидном стуле, прямая, и держала на коленях конверт.</p><p>— Лот Беляева, — объявила Надежда Аркадьевна. — Чемодан фибровый. Внутри комната два на два метра — лампа, полка, табурет. Продавец мерил рулеткой. Ставки.</p><p>— Сорок тысяч, — сказала Нина.</p><p>Кто-то у «Трёх полос» хмыкнул. Сорок тысяч здесь ставят для знакомства, а там уж смотрят, кто ещё захочет.</p><p>— Пятьдесят тысяч! — крикнул Жека.</p><p>— Ты чё? — зашипел Серый.</p><p>— Я его Беляеву за три тысячи сдал, дай хоть поторговаться! — огрызнулся Жека.</p><p>Зал засмеялся. Надежда Аркадьевна взялась за молоток, и Жека сразу сел.</p><p>— Семьдесят тысяч, — лениво бросил сосед Мухина по «Медному квадрату», тот, что с перстнем.</p><p>И тогда рядом с Кириллом поднялся Гладких, с толком, с расстановкой, ещё и пиджак застегнул. Столько торжественности на мелкую ставку не тратят.</p><p>— Двести пятьдесят тысяч, — произнёс он веско. — Для нашего клиента.</p><p>По залу прошло «у-у-ух», как по стадиону, когда мяч попадает в штангу. Нина не обернулась, только пальцы на конверте сжались.</p><p>— Максим, — Гладких повернулся к залу, чтобы слышали все. — Двести пятьдесят тысяч, если я правильно понимаю, это больше половины того, что твоей хозяйке нужно к тридцатому.</p><p>Ниже пояса, зато точно! Бил он меня Ларисиным долгом, её тетрадкой и тремя палочками. Лицо я удержал, потому что в торге нельзя показывать, что тебя задели, а злости во мне хватило бы на двоих. Что Лариса сказала Кириллу с глазу на глаз, «Ладья» теперь раздавала залу, как визитки.</p><p>Двести пятьдесят против сорока — двести десять тысяч разницы, почти год моей съёмной комнаты. И деньги были бы мои, чемодан я покупал сам. Только Лариса вчера от моего конверта отказалась, моих денег она не возьмёт, а сунуть их в кассу тайком, под видом выручки, можно, но это было бы враньё, первое между нами.</p><p>А чемодан уехал бы к клиенту «Ладьи», которого я даже не видел, и Нинин верстак двадцатого поехал бы в сырой угол на Бакинских комиссаров, куда он и не влезет. Сто десять висело над Нининой рукой, а клиенту, которого прячут, я отдал бы вещь вслепую.</p><p>С Гладких я ещё разберусь, а двести десять тысяч пусть так и останутся названной ценой. Нина сохранит мастерскую, вещь попадёт в правильные руки.</p><p>— Клиента покажете? — спросил я Гладких.</p><p>— Клиент предпочитает не светиться. — Гладких развёл руками.</p><p>Часы под лацканом промолчали, те же «47». Значит, клиент и правда был.</p><p>— Жаль. — Говорил я Гладких, а слушал весь зал, и такое внимание мне сейчас было кстати. — Хотелось бы посмотреть, в чьи руки уйдёт чемодан. А Лариса Геннадьевна свои деньги считает сама, Станислав Игоревич. Без «Ладьи».</p><p>— Надежда Аркадьевна. — Я повернулся к кафедре. — Слово за продавцом. Чемодан — Сизовой. За сорок тысяч.</p><p>Тишина вышла такая, что у «Медного квадрата» кто-то поставил стакан, а звякнуло, считай, у меня над ухом. Надежда Аркадьевна смотрела на меня, может быть, секунду.</p><p>— Продавец назвал цену и получателя, — произнесла она. — Сизова. Сорок тысяч.</p><p>И стукнула молотком. Нина подошла к кафедре и положила перед ней конверт, Надежда Аркадьевна пересчитала деньги и внесла запись в Книгу, а я подвинул Нине под ноги чемодан.</p><p>Общая строка повисла над помостом, на весь зал:</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +110 очков.</p><p>А моя, перед глазами, была поинтереснее.</p><p>Чемодан — Сизовой. +110 очков тебе. Твой счёт: 215 очков.</p><p>Двести пятнадцать очков! До следующей ступени оставалось тридцать пять, и прикидывать, на какой вещи их добрать, я начал ещё на помосте.</p><p>Зал притих, и молчание это я нарушать не спешил, пусть досчитают сами. Первым досчитал Шумилов и, шлёпнув себя по коленке, сообщил соседям:</p><p>— Сто десять очков! А на плашке сорок!</p><p>У «Квадрата» кто-то присвистнул, а сосед Мухина с перстнем развёл руками и засмеялся. Его семьдесят тысяч я тоже завернул, но проигрывать он, видно, умел. Валентина Петровна от колонны крикнула мне на весь зал: «Деточка!» — и больше ничего не сказала, потому что Надежда Аркадьевна подняла бровь.</p><p>— Сто десять очков! — простонал Жека. — А я его за три тысячи отдал!</p><p>— Ты его за три тысячи продал. А он за сорок тысяч, — заметил Серый. — Выходит, Жека, лох тут ты, а не приёмщик.</p><p>— Заткнись, — буркнул Жека.</p><p>Гладких так и не сел. Он стоял, держа ладонь на лацкане, с ровной улыбкой человека, которого фотографируют, и смотрел поверх моей головы на строку над помостом, на «+110». Мою строку на табло, в самом низу, он недавно разглядывал так же долго, только ради этой ему приходилось задирать голову. Кирилл у него за спиной что-то набирал в телефоне.</p><p>А я стоял и улыбался так, что заболели щёки. Я отдал чемодан за сорок тысяч рублей вместо двухсот пятидесяти, а зал смотрел на меня как на выигравшего! Что там набирает Кирилл, я догадывался. Двадцать два на плашке и пятьдесят пять над Книгой он видел у меня ещё со «Сменой», теперь сорок и сто десять, да при всём зале, а считать он умеет. Но очки над помостом записаны, и они мои.</p><p>Так бы я и простоял до утра, но к помосту подошла Нина, волоча чемодан.</p><p>— Вы дурак, Беляев. — Она остановилась передо мной. — Вам двести пятьдесят тысяч давали.</p><p>— Давали. — Настроение у меня было такое, что дурака я пропустил мимо ушей.</p><p>Нина набрала воздуху, чтобы сказать ещё что-то резкое, но не сказала. Глянула на чемодан у своих ног и покраснела опять, теперь уже не из-за Гладких.</p><p>— Двадцатого нас выселяют. — Нина понизила голос. — Я верстак уже в уме по чужим гаражам развозила. А вы… — Тут она поймала меня за рукав, цепко, как пинцетом, и отпустила не сразу. — Спасибо, Максим. Правда. Спасибо.</p><p>— Лампа там горит без провода, — напомнил я. — Счёт за свет не придёт.</p><p>Нина засмеялась, коротко и растерянно, подхватила чемодан обеими руками и понесла по проходу, а у первого ряда вдруг оглянулась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После торгов я сам довёл Нину с чемоданом через Валентинину шапку до «Мехов» и вернулся в зал. В начале шестого я вышел из витрины и зажёг в ней лампу. Строка Дома быта на табло к тому времени подросла на сто десять очков. До «Ладьи» ей было ещё ползти и ползти, ну и ладно, зато в кармане у меня лежали Нинины сорок тысяч рублей.</p><p>А рюкзак так и висел у меня на плече, теперь с комнатой, и снимать его не было никакого желания.</p><p>В половине седьмого с ночного заказа приехал Денис с двумя стаканчиками кофе с заправки, зевнул во весь рот и тут же забыл, что хочет спать.</p><p>— Ну⁈ — Денис замер на пороге.</p><p>— Нине. За сорок тысяч, — ответил я.</p><p>— А «Ладья» сколько давала? — спросил Денис.</p><p>— Двести пятьдесят тысяч, — признался я.</p><p>Денис поставил кофе на стойку, чтобы не выронить.</p><p>— Двести пятьдесят тысяч не взял? — Денис уставился на меня. — Ну ты, Макс, даёшь…</p><p>— Зато у Нины будет мастерская, а у меня сто десять очков вместо сорока, — возразил я. — Снимай куртку, шурупами мне стойку исцарапаешь.</p><p>Он снял рабочую куртку, тяжёлую от шурупов в карманах. Тут уж я не утерпел. Я поставил рюкзак на стойку, расстегнул молнию и затолкал куртку внутрь. Денис как раз снимал крышки со стаканчиков и видел только, что куртка ушла в рюкзак, а как она провалилась вниз, не заметил.</p><p>— Ты чё, куртку в рюкзак? — Денис отставил стаканчик.</p><p>— Пусть полежит. — Молнию я застегнул как ни в чём не бывало, а смеяться оставил на потом.</p><p>Минут через пять он вспомнил, что ключи от «Ларгуса» остались в куртке. Сунул руку в рюкзак по локоть, потом по плечо, и глаза у него стали круглые.</p><p>— Макс. — Денис пошарил рукой ещё глубже. — У тебя тут как будто дна нет.</p><p>— Нет, — подтвердил я.</p><p>Денис включил фонарик в телефоне и сунул в рюкзак голову. Постоял так, согнувшись над стойкой.</p><p>— Макс… — позвал он из рюкзака. — Тут комната. Лампочка висит. Голая, как у нас в общаге на Малышева. И моя куртка на полу валяется.</p><p>— Там пол далеко! Куда головой⁈ — Я протянул руку, но Денис уже лёг животом на стойку и полез. Голова прошла, одно плечо прошло, а второе застряло. Денис в плечах шире горловины сантиметров на десять, а молния не растягивается. Его ноги в рабочих ботинках задрались над стойкой.</p><p>— Макс! — донеслось глухо, как из колодца. — Я застрял!</p><p>— Только не прячься там. — Я ухватил его за ремень, смеясь. — Мне нельзя прятать в комнате людей.</p><p>— Я не прячусь, я застрял! — Денис дёрнул ногами.</p><p>Вытянул я его за ремень, как репку, и обошёлся даже без бабки с внучкой. Он вынырнул красный, с растрёпанной бородой, и сел на пол.</p><p>— Это чё было? — Денис потёр плечо.</p><p>Скрывать от него оттиск дальше не имело смысла. Видел он уже слишком много, а Денис не тупой, сам догадается.</p><p>— Когда я продаю вещь, которую сам успел испытать в деле, — объяснил я, — её сила остаётся у меня и работает в моих вещах того же рода. Чемодан, рюкзак — всё, в чём носят вещи. Продал чемодан — и комната теперь в рюкзаке.</p><p>— А с «Паркером» так же? — спросил Денис.</p><p>— Так же, — подтвердил я. — Сила «Паркера» теперь работает в моей шариковой за двадцать рублей.</p><p>— А чего ж «Паркер» тогда на чеке тебя не сдал, когда я его покупал у тебя? — Денис нахмурился. — Я ж им расписывался.</p><p>— Потому что я тебя не обманывал и ничего не подсовывал, — пожал я плечами. — Ручка ушла к тебе целиком. Оттиск остался у меня, но твой «Паркер» от этого слабее не стал.</p><p>Денис посмотрел на шариковую у меня в нагрудном кармане так, будто она всё это время прикидывалась дешёвкой. И вдруг захохотал, согнувшись пополам.</p><p>— Макс! — выдохнул он сквозь смех. — Ты теперь сам себе кладовка!</p><p>Слазил за курткой я сам. Я живу от зарплаты до зарплаты, в плечах это чувствуется, и я пролез. Комната на глаз та же, два на два метра, только всё убранство — абажур с бахромой, обои в цветочек — уехало с чемоданом, а мне достались лампочка без плафона и голый крашеный бетон. И на полу стоял мой термос, который провалился сюда на пробе, да так тут и остался.</p><p>Денис уже ждал у стойки. Я закинул ему наверх куртку и термос, а табурета тут не было, и пришлось прыгать, чтобы уцепиться за край. Денис выдернул меня за руки.</p><p>Допив кофе, он уехал, а я привалился к стойке рядом с термосом. Пятого под утро, над чемоданом с Ларисиной биркой, я размечтался, что разбужу его — и будет у меня своя комната, первая в жизни. Чемодан теперь у Нины, и верстак у неё влезет. А комната всё равно осталась у меня, за плечами, с голой лампочкой и пока без табурета. Платить за неё никому не надо, и хозяин у неё один — я.</p><p>«Ладье» под свой невод понадобилась целая подсобка на первом этаже. А мне для спящих вещей Уралмаша теперь хватит рюкзака.</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>Глава 11</p><p>Десятого ноября, в первом часу дня, мама отодвинула хлебницу и поставила передо мной тарелку пирожков с картошкой. Пахло жареным луком, в комнате бубнил телевизор, а на серванте, в папиной вазе, ещё держались мои хризантемы с пятого числа.</p><p>Я взял пирожок с краю и чуть не обжёгся. Картошкой внутри можно было паять.</p><p>— Хорошие, — сказал я, дуя на откушенный край.</p><p>— Ты пятого обещал своё другое дело показать, — напомнила мама, садясь напротив. — Я второй раз пеку.</p><p>— В ночь на пятнадцатое будут торги. — Я потянулся за чаем. — Возьму тебя гостем. Сам заеду, сам потом домой провожу.</p><p>— Туда, где ты продаёшь? — Мама так и застыла с полотенцем в руках.</p><p>— Туда, туда, — подтвердил я. — Зал посмотришь, с людьми познакомлю.</p><p>— А одеваться как? — спросила она.</p><p>— Как тебе удобно, — ответил я.</p><p>— Удобно я сейчас одета. — Мама одёрнула фартук. — Но на торги в петухах не пойду. Синюю кофту надену, с люрексом.</p><p>Я засмеялся, мама тоже улыбнулась. И вдруг поймала моё запястье.</p><p>— Ты меня там одну не оставляй, — попросила она. — Я ведь там никого не знаю.</p><p>— Не оставлю, мам, — пообещал я.</p><p>Она отпустила руку и подложила мне ещё пирожок. Мама выбирала кофту на мою работу, как на родительское собрание у отличника, и мне было до глупости хорошо.</p><p>— Зоя вчера у подъезда, знаешь, что говорит? Максим-то прав, да Максим не платит. — Мама вздохнула. — А Гладких платит сразу. Ты бы им тоже сразу давал. Хоть сколько, а в руку.</p><p>— Уже. — Дожёвывать я не стал, такую новость не придержишь. — Картонку вчера написал. «Деньги сразу». И за вещь, а не за вес.</p><p>— Так Зое и передам, — заявила мама таким тоном, будто картонку писала она сама. — Что это я тебе посоветовала.</p><p>Отстоять авторство картонки мама мне не дала и тут же зашла с другой стороны:</p><p>— Ночевал бы ты дома. Чего ты в чужой комнате? Хозяйке платишь, а у меня диван пустой.</p><p>— Мам, я днём сплю. — Я ткнул пирожком в сторону комнаты, где не умолкал телевизор. — А он у тебя с утра до ночи. Я на твоём диване за неделю выучу все прогнозы погоды и начну с ними ругаться, как ты.</p><p>Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась. От мамы, сами знаете, с пустыми руками не уходят. Мне она завернула пирожков, Ларисе отдельно, а Ларисин пакет ещё и завязала двойным узлом, чтобы я по дороге не открыл.</p><p>Во дворе я задрал голову, заранее зная, куда смотреть. Мама уже стояла у окна на четвёртом этаже, одной рукой прижимала занавеску, а другой махала мне. Я поднял над головой оба пакета, пусть видит, что ничего не забыл. Она кивнула и от стекла не отошла. До угла она провожает меня взглядом, сколько я себя помню.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К трём я добрался до Ильича. Лариса расставляла по пустым полкам вещи своей мамы, Тамары Павловны. Из коробки от телевизора «Рубин» по очереди появлялись чашечные весы, гири в деревянном гнезде, штопор с ручкой-рыбкой, и цену каждой вещи я по привычке прикидывал раньше, чем она добиралась до полки.</p><p>— Мамино, с балкона, — бросила она через плечо. — Покупатель пустые полки не любит. Всё продаётся, кроме самовара.</p><p>Картонные бирки на нитках, надписанные от руки, висели на всех балконных вещах. Видно, Тамара Павловна и балкон вела как магазин. Лариса срезала бирки ножницами и складывала в жестяную коробку из-под монпансье.</p><p>— Покупателю не надо, — объяснила она.</p><p>Одна бирка упала на стойку надписью вверх, и рядом с ценой, мельче, карандашом стояли ещё две цифры. Такие пометки всегда стоят внимания, и я наклонился разобрать, но тут звякнул колокольчик.</p><p>Вошла старушка лет семидесяти пяти в драповом пальто и берете с брошкой-стрекозой. Авоська у неё в руке была настоящая, сетчатая, из тех, что в семидесятых носили в кармане на случай, если выбросят апельсины, и в сохранности, какой сейчас и на барахолке не сыщешь. В авоське лежал чёрный телефон с диском, и сквозь сетку над ним горела яркая плашка.</p><p>— Мне к Тамариной дочке, — объявила старушка с порога.</p><p>— Я Тамарина дочка, — отозвалась Лариса, откладывая ножницы.</p><p>— Похожа, — решила старушка, вглядевшись. — Нос её. Раиса Николаевна Бушуева. Мы с мужем, с Витей, у Тамары в семьдесят восьмом холодильник «Бирюсу» брали. До сих пор гудит.</p><p>— Наша тоже, — вздохнула Лариса, и «Бирюса» в подсобке гуднула, будто подтвердила.</p><p>Раиса Николаевна вынула телефон и поставила на стойку бережно, как торт. Корпус из карболита, тяжёлый, что твой утюг, а на диске рядом с цифрами — буквы. Шнур родной, в тканевой оплётке, а вилка новая, под нынешнюю розетку. Значит, кто-то этот телефон любил и держал на ходу. После такого знакомства можно было браться и за плашку.</p><p>Предмет: телефон дисковый.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: дозвонишься без номера до того, кого назовёшь по имени и фамилии.</p><p>Зарок: только о деле. Не звонить тому, кто просил не звонить.</p><p>Вторая цена: 30 очков.</p><p>Именной курс: 70 очков.</p><p>— Витя у меня сорок лет на заводской АТС связистом был, — начала Раиса Николаевна. — Аппарат со списания принёс и сам себе линию провёл. После Вити линию отключили. А на той неделе протираю его, сняла трубку и говорю вслух: Шура, Александра Шабунина, в Ирбите, вот бы тебе про Витину годовщину позвонить, а номер твой я потеряла. И гудок! А он и в розетку не включён! И Шура: «Алё, Рая?»</p><p>— О чём говорили? — Зарок с плашки не шёл у меня из головы.</p><p>— О годовщине, о чём же ещё. — Раиса Николаевна погладила трубку. — Кто что везёт, кто с мастером насчёт памятника. Мы с Шурой пятьдесят лет только о деле и разговариваем.</p><p>Лариса слушала с таким лицом, будто ей рассказывают про летающую тарелку над Уралмашзаводом. Пусть себе летает, лишь бы не здесь.</p><p>— Раньше на Уралмаше как говорили? Если вещь чудит, неси Тамаре, она её в хорошие руки проводит, — продолжала Раиса Николаевна. — Тамары нет, так я к дочке. А у вас на крыльце мальчик в трико тридцать тысяч давал. Наличными. Из штанов доставал.</p><p>— Из каких штанов? — не поняла Лариса.</p><p>— Из спортивных, — уточнила Раиса Николаевна. — С полосками.</p><p>Жека, кто же ещё. Прочитал сквозь авоську «Вторая цена: 30 очков», а очко для него тысяча.</p><p>— Мне мастеру за памятник двадцать тысяч до пятницы отдать. — Раиса Николаевна прижала авоську к пальто. — А Витин телефон «мальчику из штанов» отдавать не хочу. Снесёт в скупку эту новую, а там кто его знает.</p><p>— Лар, берём на комиссию. — Не успел я привыкнуть к вчерашней картонке, а она уже пригодилась, и я выложил её из-под стойки перед Ларисой. — Раисе Николаевне аванс сегодня, двадцать тысяч, из кассы.</p><p>— Беляев, в кассе тридцать одна тысяча живыми, — сказала Лариса, прочитав картонку дважды, как чужой договор. — Остальное к тридцатому в банке, не трогаю.</p><p>— Знаю. — Я постучал пальцем по картонке. — Аванс даём не выше того, что за вещь заплатят хоть сегодня. Тридцать за этот аппарат давали на твоём же крыльце. Двадцать — с запасом, а если поискать, дадут и куда больше. Не продадим — верну из своих, из Нининых.</p><p>Лариса повернулась к самовару в витрине, будто спрашивала у него совета, и выдвинула ящик кассы.</p><p>— Бери из кассы, — сказала она. — Мама бы такую вещь взяла.</p><p>Я отсчитал двадцать тысяч, и ящик кассы стал похож на мой холодильник.</p><p>— Я к Тамариной дочке шла. — Раиса Николаевна убрала деньги в кошелёк, не пересчитывая. — Тамариной дочке и оставлю. Только дороже не ищите. Пусть Витин аппарат уйдёт к тому, кому он в дело, как у Тамары водилось.</p><p>Квитанцию я выписал своей шариковой и по привычке глянул, не проявила ли она чего сверх написанного. Не проявила. Лариса взяла маркер и дописала на картонке снизу «Аванс — одна вещь в день. Касса не резиновая».</p><p>— Справедливо. — Только без моего слова правило выходило однобоким. Я забрал у неё маркер и дописал под её строкой «Аванс назначает оценщик».</p><p>Хмыкнуть Лариса хмыкнула, а картонку на дверь повесила сама.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Раису Николаевну я проводил до остановки «Библиотека». Ниже по Ильича, у скупки в бывшей «Оптике», стоял белый «Гелендваген» с московскими номерами, и стоял уже второй день. Сдатчики на таких не ездят. А под расписанием висел размокший по краям жёлтый листок.</p><p>«ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. Грачёв Пётр Ильич, 79 лет. Ушёл из дома 8 ноября на Эльмаше. Серое пальто, шляпа. Может не помнить, кто он».</p><p>Я вбил в смартфон номер поискового отряда, стоявший внизу. Деда искали третьи сутки, по ночам уже подмораживало, а нашему аппарату номер был ни к чему.</p><p>В магазин я вернулся почти бегом. Витин аппарат Лариса успела переставить с края стойки к весам, чтобы не смахнули. Я снял трубку, и шнур с новой вилкой свесился до пола и закачался.</p><p>— Беляев, он не включён, — заметила Лариса, не отрываясь от тетрадки.</p><p>— Раиса Николаевна тоже не включала. — Я поднёс трубку к уху.</p><p>Сначала надо было понять, как он ищет по имени. Начинать, ясное дело, стоило с того, кого я знаю лучше всех. Его я и назвал:</p><p>— Денис Кочетов. По делу. Проверяю аппарат с комиссии.</p><p>В трубке щёлкнуло, и пошёл гудок, длинный, советский, какого я со школы не слышал. Вилка болталась у пола. Взяли.</p><p>— Кочетов слушает, — пробасил кто-то.</p><p>— Денис? — уточнил я. — Проверяю аппарат.</p><p>— Какой аппарат, мужик? — рявкнул бас. — Я в Самаре, у меня хоккей, третий период!</p><p>— Ошибся Кочетовым, — признал я. — Извините, доигрывайте.</p><p>Бас выругался и отключился, а я так и стоял с гудящей трубкой. Аппарат, у которого вилка болтается в воздухе, только что соединил комиссионку на Ильича с третьим периодом в Самаре! Хотелось заорать на весь магазин, как в первую ночь, когда я вошёл в стекло и не разбил лоб. Денисов Кочетовых у нас в стране, наверное, целая рота, и телефон честно дозвонился до одного из них. Выходит, имя с фамилией — это адрес без номера дома.</p><p>С Грачёвым так промахиваться было нельзя, и дальше я заговорил словами ориентировки:</p><p>— Грачёв Пётр Ильич, семьдесят девять лет, Эльмаш. По делу. Его ищут.</p><p>Гудок, второй, третий, и меня взяло беспокойство, а вдруг там уже некому ответить. Наконец в трубке зашуршало, будто телефон вытаскивали из тесного кармана, и жующий голос спросил:</p><p>— Алё. Кто это? Номер не определился.</p><p>Голос я узнал с первого слова, хоть его-то по имени и не называл.</p><p>— Жека? — Я было решил, что аппарат опять ошибся адресом. — Мне Грачёва Петра Ильича.</p><p>— Кого? — Жека зашуршал снова, и голос отдалился. — Дед, ты Грачёв? — И уже в трубку: — Говорит, Грачёв. Приёмщик, ты как узнал, что он у меня?</p><p>— Где ты? — перебил я.</p><p>— В «Моторе», на Эльмаше. — Жека шмыгнул носом. — Мы с нашими гаражи разбираем, по списку Кирилла Андреича. А этот возле сторожки мнётся, весь синий. Я сперва мимо прошёл, потом смотрю — из сумки железки торчат. Может, думаю, что путное притащил. Усадил в «девятку», чтоб спокойно посмотреть, что у него там. — Тут Жека даже жевать перестал. — Олимпийку дал, а то трясётся, на вопросы через раз отвечает. Только телефон в кармане забыл.</p><p>Своего телефона у деда, видно, не было, и звонок пришёл на ближайший — в кармане Жекиной олимпийки на дедовых плечах.</p><p>— Чего у тебя там щёлкает? — насторожился Жека.</p><p>— Телефон старый, — ответил я.</p><p>— Слышь, это ты с бабкиного аппарата звонишь? — Жека повеселел. — С того самого? Я видел плашку! Но бабка вам его сдала. Давай так. Аппарат мне за тридцать — и дед у меня в тепле сидит, пока за ним едут. А нет — сдам сторожу, и привет.</p><p>Я за человека не торгуюсь. Да и препирательств этот аппарат не прощал, сорвусь на пустое — пропадёт и аванс, который я обещал Ларисе вернуть из своих.</p><p>— Держи при себе деда, — сказал я. — Я еду.</p><p>Ждать, пока Жека пойдёт на второй круг, я не стал и положил трубку. Номер поискового отряда набрал уже со смартфона, по старинке, цифрами.</p><p>— Мезенцев, координатор, — ответил сорванный голос. — Есть информация по Грачёву?</p><p>— Есть, — подтвердил я. — ГСК «Мотор» на Эльмаше, у сторожки, в машине. Живой, греется.</p><p>— Откуда вы знаете, где он? — спросил Мезенцев совсем другим голосом.</p><p>— Разговаривал с парнем, который посадил его в машину, — объяснил я. — Сам еду туда. Беляев, комиссионка на Ильича.</p><p>Как дозвонился, объяснять не стал, ведь по телефону в такое и сам бы не поверил. Зато название кооператива повторил и сказал, что буду у сторожки.</p><p>Аппарат я взял с собой. Уйдёт дед от машины, и звонить снова будет не с чего. Завернул его в мамин пакет из-под пирожков и сунул под мышку. В рюкзак класть не стал, а то провалится в комнату, и лови его там потом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Такси довезло меня до «Мотора» в начале пятого. К вечеру мороз взялся всерьёз, и табло у аптеки по дороге показывало минус двенадцать.</p><p>Сторожка у шлагбаума оказалась бывшим приёмным ларьком. Окошко с откидной полкой на уровне груди я узнал бы под любой краской, а над ним сквозь синюю ещё и проступал трафарет «ПРИЁМ СТЕКЛОТАРЫ». Тридцать лет через этот прилавок Эльмаш сдавал бутылки и металлолом.</p><p>Рядом тарахтела «девятка» цвета «мокрый асфальт», а возле неё стоял Жека в одной майке.</p><p>— Чё так долго, — бросил он, переступая с ноги на ногу. Плечи у него были синие.</p><p>Дед сидел на пассажирском, шляпа и серое пальто — всё по ориентировке, только Жекину олимпийку с тремя полосками, до горла застёгнутую поверх пальто, туда никто не вписал.</p><p>— Аппарат привёз? — Жека потянулся к пакету у меня под мышкой. — Ну чё, за тридцать?</p><p>— Нет, — отрезал я.</p><p>— Попытка не пытка, — ничуть не обиделся Жека.</p><p>— Вы к кому? — Из окошка высунулся сторож, дядька лет шестидесяти в ватнике, с кружкой.</p><p>— К деду, — ответил я. — Мне сказали, что он тут.</p><p>— Я с июля сторожу, деда этого в глаза не видал, — проворчал сторож, косясь на Жекину майку. — А он с обеда у моего окна стоит. Я думал, выпивши.</p><p>Дед выбрался из «девятки», держась за крышу, и поправил шляпу, словно в гости шёл.</p><p>— Свет погасите, — попросил он и пошёл к двери ларька, как идут к своей двери.</p><p>Стол, топчан, плитка да журнал машин в клеёнчатой обложке — в ларьке и оценить-то было нечего. Зато пыль на подоконнике лежала такая, что хоть пальцем пиши, а посреди неё светлел прямоугольник ладони в две. Точно такие следы, только круглые, остались на Ларисиных полках после «Ладьи», там, где три года стоял сервиз.</p><p>— Что здесь было? — спросил я у сторожа.</p><p>— Счёты какие-то. — Сторож поставил кружку и, как всякий человек при журнале, полез в журнал. — Старые, с костяшками. В августе приехали и забрали. Вот. Двенадцатое, вывоз имущества киоска. Машина белая, номер московский. Расписался мужчина. — Он ткнул в закорючку вместо фамилии.</p><p>Самовар в Ларисиной витрине. Шапка в «Мехах». Счёты на этом подоконнике.</p><p>Дед встал лицом к тёмному стеклу над прилавком и повторил:</p><p>— Свет погасите.</p><p>Я щёлкнул выключателем раньше, чем сторож успел возразить, и стал ждать, как жду у Ларисы в полночь. Мало ли, вдруг у этого входа свои порядки, только в тёмном стекле отражались я, дед за моим плечом да фары Жекиной «девятки» позади, и больше ничего. Я подождал ещё, но стекло так и осталось стеклом.</p><p>— Не пускает, — спокойно сказал дед. — Опоздал я.</p><p>Одной темноты для уверенности было мало, Ларисина витрина в пять вечера тоже стоит обычным стеклом. Но три улики сходились — чистый след в пыли, запись про двенадцатое августа и дедово «опоздал я». Счёты держали здесь вход, как самовар у Ларисы, а когда их увезли, вход закрылся. Ночью спрошу у Надежды Аркадьевны.</p><p>Сторож, ворча про самоуправство, включил свет обратно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Деда мы усадили в «девятку», к печке. Жека прыгал у капота на одной ноге, синий, как курица из «Монетки», но в машину не лез.</p><p>— Слышь. — Он перестал прыгать и понизил голос. — Кириллу не говори.</p><p>— Про что? — не понял я.</p><p>— Ни про что. Что я тут час с дедом мотор жгу. — Жека мотнул головой в темноту, где за рядами гаражей светили фарами патрульные машины. — Мне к шести три гаража сдать. Кирилл Андреич дал список. Ряд, номер, фамилия. Все хозяева — покойники. А этот живой сидит. Свет ему погасите.</p><p>— Кириллу я вообще ничего не говорю, — успокоил я его.</p><p>А сам зацепился за другое. Откуда у Кирилла фамилии покойников, да ещё по рядам? Вот это стоило выяснить.</p><p>Минут через десять сторож без всякого журнала поднял шлагбаум перед уазиком с красной полосой. Первым из уазика вылез мужчина лет пятидесяти — седой ёжик, оранжевая куртка с катафотами, на груди рация.</p><p>— Кто Беляев? — Мезенцев встал между мной и Жекой.</p><p>— Я, — сказал я.</p><p>— Откуда вы знали, где потерявшийся? — Руки Мезенцев не протянул.</p><p>— Позвонил ему. — Я приподнял пакет с аппаратом.</p><p>— У Грачёва нет телефона, — отчеканил Мезенцев.</p><p>— У него нет, — согласился я. — Зато есть у Жеки, в олимпийке. А олимпийка на деде. Я звонил с этого аппарата, без провода.</p><p>— Так и было, — подтвердил Жека и ткнул пальцем в «девятку».</p><p>— Без провода, — фыркнул сторож в окошке. — Звонят тут всякие.</p><p>Скорую Мезенцев вызвал ещё с дороги, и она подошла следом.</p><p>— Замёрз, отец? — спросил деда фельдшер.</p><p>— Тепло ещё, — ответил дед.</p><p>Олимпийку он сложил рукав к рукаву, прежде чем вернуть Жеке, а у скорой задержался возле меня.</p><p>— Ты скажи там, что я приходил, — попросил дед.</p><p>— Скажу, — пообещал я.</p><p>Скорая уехала.</p><p>— Парень, на бензин хоть возьми. — Мезенцев полез во внутренний карман за бумажником. — И за куртку.</p><p>— Я ж не скупка. — Жека натягивал олимпийку и обижался всерьёз.</p><p>— Как вы его нашли? — Мезенцев повернулся ко мне. — По-честному.</p><p>— Вот этим. — Я вынул из пакета чёрный аппарат и поставил на капот уазика. — Называешь человека по имени и фамилии, и он дозванивается. Только о деле.</p><p>Мезенцев взял вилку за шнур, как дохлую мышь за хвост, отпустил её, снял трубку и медленно, по слогам, произнёс:</p><p>— Мезенцева Ксения. По делу. Деда нашли, сворачиваемся.</p><p>Телефон заиграл у него за спиной, в уазике. Из кабины, с толстым конвертом под мышкой и телефоном у уха, высунулась девчонка в такой же оранжевой куртке.</p><p>— Пап, ты чего мне звонишь? — удивилась она. — Я ж тут.</p><p>Мезенцев положил трубку на рычаг. С таким лицом, наверное, человек, полжизни искавший людей по лесам с фонарём, узнаёт, что можно было позвонить.</p><p>— Сколько? — спросил он. — Только касса у нас на тепловизор, всем отрядом копили. Ксения, неси.</p><p>— Сорок пять тысяч рублей, — назвал я. — Двадцать тысяч хозяйке мы уже дали, ещё шестнадцать ей, девять магазину. А тепловизор купите. В лесу ближайший телефон может оказаться у грибника за десять километров.</p><p>— Сорок пять, — повторил Мезенцев. — Ксения, отсчитай с бензиновых. Тепловизорные не трогай.</p><p>Ксения отсчитала деньги на капоте, тысячными купюрами, и там же я заполнил квитанцию. Мезенцев сунул её под рацию и забрал аппарат.</p><p>Телефон — Мезенцеву. +70 очков тебе. Твой счёт: 285 очков.</p><p>Ступень четвёртая. Выбери: Глаз, Рука, Помост.</p><p>Семьдесят очков! Я засмеялся в голос на весь «Мотор», и сторож выглянул из окошка — не пьяный ли.</p><p>Мезенцев сунул аппарат дочери, обошёл капот и обнял меня, хлопая по спине рацией.</p><p>— Приёмщик, — сказал он мне в плечо. — Ты не представляешь.</p><p>Я представлял. Дед ехал сейчас в тёплой скорой, а мог бы и ночь простоять у окна, которое больше его не пускает, и от одной этой мысли мне было тепло, хоть и минус двенадцать.</p><p>Три слова висели перед глазами, и я разглядывал их, как лоты перед торгом. Стоило задержаться на одном, и под ним появлялось описание.</p><p>Под «Глазом» оказался «След». «Помост» позволял вести чужой лот. А под «Рукой», сколько я ни всматривался, так ничего и не появилось. Любопытно, конечно, только кота в мешке я не беру ни за деньги, ни за очки.</p><p>Сторож не знал, кто забрал счёты с подоконника. Кто таскает вещи в скупку на Ильича, мне тоже ещё предстояло выяснить. Но вещи-то у этих людей в руках побывали и теперь могли их выдать.</p><p>И ещё я подумал о вазе на мамином серванте. Папа ведь тоже её держал, только с тех пор к ней наверняка прикасались десятки раз. Покажет ли «След» что-нибудь настолько давнее, как отцовские руки на его вазе? Из описания этого не понять. Но проверю обязательно.</p><p>— «След». — Я задержал взгляд на этой строке и больше над выбором не раздумывал.</p><p>«След» — твой. Следующая ступень — на 600 очков.</p><p>Ксения как раз отдала аппарат отцу. Мезенцев взял его обеими руками, и поверх чёрного карболита, как на кадре, снятом дважды, проступили руки. Не отпечатки, а сами руки, слоями, и чем глубже, тем давнее.</p><p>Я моргнул, и руки погасли. Взглянул снова — вернулись, будто только моего внимания и ждали. Широкая обветренная ладонь Мезенцева, под ней тонкая девичья, Ксенина. Моя, с заусенцем на большом пальце, до которого у меня с утра так и не дошли руки. Ларисина, с вишнёвым маникюром. Старушечья, с обручальным кольцом на безымянном и вторым, мужским, на среднем, чтобы не спадало. Потом мужская, крупная, с жёлтыми от канифоли пальцами в точках старых ожогов. Витя. Сорок лет на заводской АТС.</p><p>А под Витиной была ещё одна, самая глубокая и бледная, как снимок, который долго пролежал на свету. Женская, с гранатом в кольце. Она держала трубку снизу, всей ладонью, как держат вещь на приёмке, когда прикидывают вес и ещё не назвали цену. Чья это рука, я не знал. Так держать вещь на приёмке могла и Тамара Павловна, только её саму я уже не застал.</p><p>Я стоял у уазика и не мог насмотреться. Такого ни одна лупа не покажет! Может, из этих рук вещь и набирает свою вторую цену, как старая рукоять садится по ладони. Мезенцев понёс аппарат в кабину, и руки погасли.</p><p>Смартфон в кармане куртки на секунду потяжелел, как шариковая, когда в неё идёт строка, и снова стал лёгким. Рядом с камерой «Смены» у него в хозяйстве поселился звонок по имени. По номеру с него теперь хоть про погоду звони, а по имени — только о деле.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сорок пять тысяч рублей я в тот же вечер положил Ларисе в кассу, и Лариса пересчитала их дважды.</p><p>— Жека тридцать тысяч давал, — прикинула она.</p><p>— А Раисе Николаевне выйдет тридцать шесть тысяч, — ответил я. — И дед в тепле.</p><p>В полночь я погасил в витрине свет, и стекло, как все десять ночей, ушло вглубь. Я постоял у рамы дольше обычного и только потом шагнул.</p><p>Приёмная была пуста, весь народ толокся в зале, и Надежда Аркадьевна писала одна.</p><p>— Надежда Аркадьевна. — Я остановился у её стола. — Грачёв Пётр Ильич, с Эльмаша. Просил сказать, что приходил.</p><p>Перо остановилось. Не поднимая головы, Надежда Аркадьевна открыла ящик стола, достала ключ и положила на раскрытую Книгу. Латунный, с длинной бородкой, как те, что висят у неё на поясе, только тусклый, будто его давно не трогали.</p><p>— От его входа, — сказала она. — Замолчал в августе.</p><p>— В «Моторе»? — уточнил я. — Там из ларька счёты увезли. Двенадцатого августа.</p><p>— Через тот ларёк к нам больше не войти, — ответила Надежда Аркадьевна, коснувшись бородки ключа.</p><p>Ключ она опустила обратно в ящик. Связка на поясе звякнула громко и тяжело, как всегда, а ящик ещё миг постоял открытым. Там рядами, бородками в одну сторону, лежали такие же тусклые ключи. Десятки.</p><p>— А эти тоже от закрытых входов? — Я кивнул на ящик.</p><p>— От закрытых, — подтвердила Надежда Аркадьевна. — На поясе те, через которые ещё ходят.</p><p>Счёты увезли в августе, и в августе же замолчал ключ. Но ключей в ящике лежало на целую улицу, и подозрение у меня появилось самое нехорошее. Неужели у всех так же увезли привратников? Грачёвские счёты увезла белая машина с московским номером. Найду ещё один такой вход раньше белой машины и предупрежу хозяев, пока их привратника не увезли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Одиннадцатого в полдень в дверях сперва показался противень, обёрнутый полотенцем, а за ним вошла женщина лет сорока, в очках. Пирог на противне был размером с сиденье от табуретки, и смотрел я, признаться, больше на пирог.</p><p>— Вы Максим? Я Ирина Лаптева. — Она водрузила противень на стойку. — Дочь того старика с цилиндром от фонографа. Вы мне в первую ночь с галереи две тысячи бросили. Это с капустой. Два кило триста, сама взвешивала.</p><p>— Капусту я уважаю, — сообщила Лариса и придвинулась к противню с ножом для бумаг.</p><p>— Отец сам тесто месил, — похвасталась Ирина. — Теперь по утрам в шесть, хоть часы сверяй, поёт свою минуту, «Ландыши», один куплет, а соседи снизу стучат по батарее. — Она вытерла руки о полотенце. — До двух у меня время есть, потом в архив. Я в городском работаю, в читальном зале.</p><p>На слове «архив» я про пирог забыл. В подвале у Валентины Петровны лежали сотни вещей с квитанциями на нитках, а после двадцатого «Тура-Инвест» грозила объявить их брошенными.</p><p>— Ирина, а журналы приёма Дома быта на Кировградской у вас не лежат? — спросил я. — В подвале сотни вещей, за которыми никто не пришёл. Номера квитанций есть, фамилий нет. Найдём фамилии — найдём хозяев. Или родных.</p><p>— Могут и лежать, — оживилась Ирина. — Посмотрю по описи, сдавали ли их к нам и за какие годы.</p><p>— А я пока соберу номера и даты, какие читаются. — Я достал телефон. — Валентина Петровна этот подвал знает лучше собственной кухни.</p><p>Валентина Петровна ответила сразу. Я объяснил, что хочу искать хозяев по журналам, и попросил отложить квитанции, которые читаются. Трубку я передал Ирине, чтобы они сразу договорились, что переписывать, и нам не пришлось лазить в подвал дважды. Пока они говорили, я записал адрес читального зала.</p><p>— Опись проверю и позвоню, — пообещала Ирина, возвращая телефон. — Если журналы наши, закажем.</p><p>Ушла она к половине второго, а пирог остался.</p><p>В четвёртом часу Ирина позвонила на магазинный.</p><p>— Нашла по описи, — сообщила она. — Журналы Дома быта у нас, тридцать коробок, с семьдесят первого года. Ни разу никто не заказывал.</p><p>— Значит, мы первые и закажем, — сказал я и положил у кассы листок для номеров.</p><p>Тридцать коробок — это, конечно, тридцать коробок. Но теперь хотя бы было с чего начать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В пятом часу, в сумерках, у крыльца остановился старый чёрный «Мерседес». Ветров вышел, застегнул тёмный пиджак и поднялся по ступенькам, и на манжете у него белела гипсовая пыль. Жека сидел на перилах и караулил сдатчиков. Кивнул он мне так, будто вчера в «Моторе» мы и не виделись. Хозяин — барин, я кивнул так же. Ветров обошёл его, как урну.</p><p>Он остановился в дверях, и колокольчик над его головой звякнул и затих.</p><p>— Я не войду, приёмщик. В чужой лавке о делах не говорят, а на пороге, считайте, ещё улица. — Ветров слегка поклонился Ларисе. — Сначала вы назвали с галереи число, которого не было на плашке. Потом продали мне «Смену» и отказались от лишних двадцати тысяч. А в десятую ночь весь зал читал на чемодане «сорок», и над помостом встало «сто десять». Третий раз — уже не везение, а почерк. Почерк я узнаю, я реставратор. Я умею складывать и не люблю не понимать.</p><p>— Сочувствую, — отозвался я.</p><p>— Не стоит. Я пришёл с предложением. — Ветров чуть наклонил голову. — Союз. Секрет — мне, доля — вам. С каждой перепродажи вещи, которую я возьму, зная то, что знаете вы.</p><p>— Нет, — отказался я.</p><p>— Вы даже не спросили, какая доля, — заметил Ветров.</p><p>— Не спросил. — Я облокотился о стойку. — Это не продаётся.</p><p>Назови он хоть какую долю, разглядывать вещи всё равно пришлось бы мне, а продавал бы их Ветров, под своей фамилией и тем, кого выберет сам. Хорошенькое разделение труда. Мне же нужен был Молоток, а с ним свои торги, где вещь уходит к своему человеку и выбираю его я.</p><p>Ветров улыбнулся одними глазами. Отказа он, похоже, и ждал.</p><p>— Тогда сложу сам. Летом я купил у одной вдовы на Эльмаше кофемолку. Вы наверняка слышали. О ней в зале говорят чаще, чем о погоде. Муж той вдовы был конструктором на Уралмашзаводе. После него осталась готовальня. Недавно, говорит, начала чудить. Вдова хочет отдать её в хорошие руки. Сама выберет получателя из тех, кого ей приведут. — Ветров переложил перчатки из руки в руку. — Я приведу своего человека. А потом посмотрю, кому вещь даст больше, и сложу ещё раз.</p><p>— Зачем же смотреть со стороны? — Я отлепился от стойки. — Своего приведу и я. Только сперва гляну, что готовальня умеет. А людей мне Денис подскажет, он по здешним кухням полжизни ходит.</p><p>— Хозяйка хочет, чтобы инструментом работали, — предупредил Ветров. — Приведём, покажут работу, она выберет. Может и обоих выставить. А чтобы вам было интереснее — пари. Выберет вашего — расскажу, что делает моя кофемолка. Моего — расскажете, как видите число.</p><p>Жека на перилах перестал болтать ногой.</p><p>— Число не ставлю, оно не продаётся, — ответил я. — Ставлю другое. Выберет вашего — один раз при вас назову, кому отдать одну вашу вещь. Выбирать буду из тех, кого вы сами приведёте, и ничего не объясню.</p><p>— Один раз, при мне, — повторил Ветров и улыбнулся, на этот раз не одними глазами.</p><p>Рассчитывал он, понятно, по одному показу сложить весь мой способ, как реставратор восстанавливает лепнину по уцелевшему завитку. Да на здоровье. Почерк он и без того узнал, а глядя, кого я назову, всё равно не поймёшь, как я его выбрал.</p><p>А кофемолку я видел. Не его, другую, в подсобке скупки, среди того, что парень со значком-ладьёй крутит, прежде чем выбросить. В зале говорили, что из «Ладьи» приходили к Ветрову за его кофемолкой, ушли ни с чем и теперь скупают по городу старые кофемолки. Что они в них ищут, я бы выяснил с превеликим удовольствием. Узнаю, что делает кофемолка Ветрова, — пойму, зачем «Ладья» их скупает, и следующую найду раньше неё. И поле было моё. Вещь, хозяйка и кому вещь нужнее — этим я на хлеб и зарабатываю.</p><p>— Значит, ваша кофемолка против одного моего выбора, — подытожил я. — Не выберет ни вашего, ни моего — разойдёмся квитами. И хозяйку в наше пари не втягиваем.</p><p>— Она сама нас выставит, если попробуем, — усмехнулся Ветров и протянул руку.</p><p>По рукам мы ударили без всяких расписок. Ветров достал визитку и написал на обороте «Шефская, 93, кв. 11. Клавдия Семёновна».</p><p>— День она назначит сама и позвонит обоим, номер магазина я ей дам. — Ветров спустился на ступеньку. — До встречи на Эльмаше.</p><p>Едва «Мерседес» уехал, Жека соскочил с перил и зашагал вниз по Ильича, к скупке, на ходу выхватывая телефон. Про осторожность он, видно, сроду не слыхал и докладывал в трубку на всю улицу:</p><p>— Кирилл Андреич? Тут такое… Ветров с приёмщиком на вдову поспорили. На Эльмаше. На готовальню какую-то…</p><p>Кричал он до самого светофора, и до крыльца долетало всё до словечка. Про «Мотор» и деда он так и не заикнулся.</p><p>Коньяк, купленный вчера с комиссии, недолго простоял в сейфе. Лариса достала его и налила в два стакана.</p><p>— Князь какой-то, — определила Лариса.</p><p>— Граф, — поправил я. — Спорщик.</p><p>— На тайну спорили, я слышала. — Лариса подвинула мне стакан. — Твою?</p><p>— На его кофемолку, — ответил я и выпил. — Тайну я не ставлю.</p><p>Через час я вышел на крыльцо глотнуть холодного воздуха. Окна по Ильича загорались одно за другим, сотни чужих кухонь, и в одной, на Эльмаше, ждала готовальня, которая начала чудить. Я её в глаза не видел, а от нетерпения уже прикидывал, кому она придётся по руке.</p><p>Я стоял на крыльце без куртки, и мороз меня не брал. Так бывает перед хорошим торгом.</p><p>Что же такое умеет кофемолка, которую Ветров не отдал даже «Ладье»?</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Глава 12</p><p>Клавдия Семёновна позвонила двенадцатого ноября, в девять утра, на магазинный, как раз когда я сдавал Ларисе смену. Лариса передала мне трубку через стойку и шепнула: «Вдова. Голос как у налоговой». Насчёт голоса она не ошиблась, только вежливости у налоговой всё-таки больше, там хотя бы здороваются, а Клавдия Семёновна пожалела на меня и «алло», и «здравствуйте».</p><p>— Беляев? В три часа, — распорядилась Клавдия Семёновна. — Шефская, девяносто три, одиннадцатая квартира. Четвёртый этаж, лифта нет. Приводите своего.</p><p>— Доброе утро и вам, Клавдия Семёновна, — с нажимом отозвался я. — Будем к трём. И приведу того, кому эта готовальня по руке.</p><p>— Вот и хорошо, — помолчав, ответила она уже мягче и повесила трубку.</p><p>Здрасте, значит, лишнее, а спрашивать, удобно ли мне, и подавно. Хорошо хоть за опоздание наряд вне очереди не назначила. А до трёх, между прочим, оставалось шесть часов.</p><p>В десять я уже стоял во дворе на Шефской, между гаражами-ракушками и горкой в виде ракеты. Первым делом проверил, нет ли белого «Гелендвагена». Не было. Плашки проступили сквозь стены пятиэтажки, бледная на втором этаже, ещё одна в подвале, на пятом сразу три. Но на четвёртом, в угловой квартире, висела одна яркая, и ради неё я сюда и приехал.</p><p>Только снизу плашку величиной с ладонь не прочтёшь, сколько ни задирай голову. Я вошёл в подъезд вслед за жильцом с пакетом, поднялся на четвёртый этаж и прочитал её сквозь дверь, обитую дерматином.</p><p>Предмет: готовальня.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: начерченное ею нельзя подписать чужой фамилией.</p><p>Зарок: чертить только своё.</p><p>Вторая цена: 40 очков.</p><p>Именной курс: 95 очков.</p><p>Я перечитал её два раза. Нельзя подписать чужой фамилией! Пять лет назад мне бы эту штуку на один день, то-то было бы у Гладких удивления! Выводит он под моим заключением свою фамилию, а чернила сворачиваются в шарики и катятся по листу, как ртуть из разбитого градусника. Жаль только, заключения не чертят. Тут я засмеялся вслух, и соседка с таксой, спускавшаяся сверху, обошла меня по стенке. Такса оглядывалась на меня до самого первого этажа.</p><p>Отсмеявшись, я начал прикидывать. Ветров приведёт мастера, потому что сам мастер и в мастеров верит. «Ладья» придёт с деньгами, а может, и не только с ними. А кому эта вещь нужнее всех? Раз начерченное ею нельзя подписать чужой фамилией, значит, тому, под чьей работой годами стоит чужая фамилия. Вот такого человека мне и надо было найти, причём с именем и фамилией.</p><p>Начал я с Дениса, ведь он по смесителям знает пол-Уралмаша, а где Уралмаш, там и чертёжники.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Звонил я ему по обычному номеру, цифрами. Про смартфон Денис знал со вчерашнего дня, вместе с историей про его полного тёзку из Самары. Ответил он гулко, как из бочки.</p><p>— Я под раковиной, — сообщил Денис. — В Верхней Пышме, у Виталика. Этот Виталик мне сифон заказал, а теперь просит «заодно глянуть» посудомойку, которую сам же ставил в двадцатом году. Сам поставил, сам сломал, а чинить, значит, мне. Чего надо?</p><p>— Кто у тебя из заказчиков чертит? — спросил я. — Руками, на бумаге. Не в компьютере.</p><p>— У меня все заказчики — Виталики… — Денис чем-то звякнул под раковиной. — Стоп! Была одна, в сентябре. Я ей замок менял, личинку. Тётка-конструктор с Уралмашзавода. Руками чертит, точно говорю, у неё в комнате кульман на полкомнаты, я его из прихожей видел. И полчаса, пока я ковырялся, ругалась по телефону с каким-то Виталием Сергеевичем.</p><p>— Как её зовут? — Я прижал смартфон плечом и достал ручку.</p><p>— Видишь, Макс? И там Виталик! — Денис победно брякнул ключом по трубе. — Я тебе говорил: все беды от Виталиков. Это закон природы, как то, что прокладка всегда течёт. А её — Кравец. Алла. Отчество на «А», Анатольевна, что ли. Я ей квитанцию писал: «Кравец А. А.». Номера нет, звонила она с заводского. — Денис вдруг перестал греметь. — Ты ей что, по фамилии звонить собрался? А, ну да. Ты ж теперь справочное бюро.</p><p>— Отвезёшь её к трём на Шефскую, если согласится? — попросил я.</p><p>— Из Пышмы через Уралмаш и поеду, — пообещал Денис. — Сифон доделаю, посудомойка подождёт. И Виталик подождёт, ему не привыкать.</p><p>И отключился. Судя по плеску в трубке, у Виталика что-то хлынуло.</p><p>Набор я оставил пустым, нажал вызов и назвал её полностью, с заводом и бюро, а отчество взял у Дениса наугад:</p><p>— Кравец Алла Анатольевна. Конструктор, Уралмашзавод. По делу: готовальня.</p><p>Гудок, второй, и в трубке зашумело тяжело и мерно, как в цеху.</p><p>— Кравец, — резко, по-рабочему ответил женский голос. — Кто это?</p><p>— Беляев, — назвался я. — Мой друг Денис менял вам в сентябре замок.</p><p>— Рыжий? — переспросила Кравец уже теплее. — Замок нормальный. Претензий нет.</p><p>— Я не про замок, — возразил я. — Вдова конструктора с Уралмашзавода отдаёт готовальню мужа в хорошие руки. Сегодня в три выбирает, кому. Хочу, чтобы вы пришли.</p><p>— Молодой человек, у меня в пятницу сдача узла, — сразу предупредила она. — И откуда у вас мой номер? Его даже в бухгалтерии не знают.</p><p>— Это потом, — отмахнулся я. — Готовальня непростая. Она помнит, кто чертил.</p><p>Секунд пять в трубке гудел цех, и Алла спросила совсем другим голосом, тише:</p><p>— Где?</p><p>— Шефская, девяносто три, — продиктовал я. — Денис заедет за вами к центральной проходной в половине третьего.</p><p>— Отпрошусь, — решила она. — Скажу, что к стоматологу.</p><p>Проходную и время я скинул Денису сообщением. Пять секунд тишины на «помнит, кто чертил», да ещё Виталий Сергеевич, с которым она при Денисе ругалась полчаса. Похоже, чертежи у неё подписывает другой, и того, кому эта готовальня нужнее, можно было уже не искать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Алла оказалась женщиной лет сорока пяти, в пуховике поверх платья, с большой сумкой через плечо, из которой торчала деревянная линейка. С линейкой к стоматологу — смелая женщина. А на площадке четвёртого этажа нас уже ждали двое — Кирилл в верблюжьем пальто, куда ж без него, и здоровенный парень лет тридцати в белом пуховике, с ключами от «Лексуса» на пальце. Как Кирилл нашёл эту квартиру, я хотел услышать не от него, а от хозяйки.</p><p>Клавдия Семёновна открыла и пропустила всех:</p><p>— Кто пришёл, тот гость, — объявила Клавдия Семёновна. — Чай на всех будет. Табуретка одна.</p><p>Я задержался у двери, пропуская Аллу.</p><p>— Кирилл у вас раньше бывал? — спросил я у хозяйки.</p><p>— Вчера утром, часов в одиннадцать, — ответила она. — Я сперва думала, Колин сослуживец: столько всего про него знал. Потом уж объяснил, что по готовальне.</p><p>Вчера утром мы с Ветровым ещё и не спорили. Кирилл тем временем расстёгивал пальто, пуговицу за пуговицей, и делал вид, что не слышит. Выходит, начал он с мужа. Ну, послушаем, что он ещё знает.</p><p>Кухня была хрущёвская, тесная, с плитой «Лысьва». Стол у окна, холодильник, заводской календарь, так и раскрытый на июле, и одна табуретка, втиснутая между столом и батареей, так что сидеть на ней получалось только боком, упёршись коленями в ножку стола. Сама хозяйка оказалась маленькой, сухой, в сером вязаном жилете, а очки с линзами толщиной в палец держались у неё на резинке. Про катаракту она объяснила сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь удивится.</p><p>Ветров в тёмном пиджаке уже стоял у окна, а на табуретке боком сидел его человек — седой, с аккуратной бородой, в кашемировом шарфе, с блокнотом для набросков на колене. Мелочиться Ветров не стал — лицо было знакомое, его показывали в новостях, когда открывали стеклянный квартал у Исети.</p><p>— Олег Борисович Самарин, — представил Ветров. — Архитектор. Лучший в городе, я полагаю, и Олег Борисович из скромности спорить не станет.</p><p>— Не стану, — согласился Самарин приятным басом.</p><p>— Руслан, — представил Кирилл своего спутника. — Девелопер.</p><p>Денис в кухню не полез и встал в дверном проёме, а проём в хрущёвке как раз на одного Дениса.</p><p>— Тут и без меня тесно, — прогудел он.</p><p>Чёрный футляр лежал посреди клеёнки с подсолнухами. Клавдия Семёновна откинула крышку, и над циркулями на тёмно-синем бархате повисла та самая плашка. Утром я читал её через дерматин, а тут хоть пальцем по строчкам води. Ветров прочитал её, не меняясь в лице. Кирилл прочитал и убрал руки в карманы пальто. А Руслан плашки не видел вовсе и разглядывал циркули, как брелоки на витрине.</p><p>— Что скажете, Беляев? — спросила Клавдия Семёновна.</p><p>Я взял циркуль за головку и назвал вещь сам, вслух, как привык:</p><p>— Футляр наш, семидесятых годов, его в «Культтоварах» брали, рубля за четыре. А инструмент в нём лет на двадцать старше. Вы на винты гляньте. Шлиц широкий, под большую отвёртку, и никель желтоватый, у нас потом хромировали в синеву. На головке клеймо Richter, Саксония, Хемниц, к нам такие из ГДР шли. И гнёзда под него резали по месту. Вот это, под балеринку, ножом подрезано, и криво.</p><p>— Балеринка? — переспросил Руслан.</p><p>— Маленький циркуль. — Алла заговорила в первый раз с тех пор, как вошла, и сразу о деле. — Для окружностей до десяти миллиметров. Крутится на одной ноге.</p><p>— Колин отец в пятьдесят шестом из ГДР привёз, с монтажа, — подтвердила Клавдия Семёновна. — А футляр Коля в семьдесят шестом купил в «Культтоварах» на Кировградской, старый развалился. Резал сам, перочинным.</p><p>— Я сказал бы то же самое, — заметил Ветров. — Только дольше.</p><p>— А я короче, — парировал я. — Клавдия Семёновна успеет чай поставить.</p><p>Денис в дверях хрюкнул в бороду.</p><p>— Чудить она начала в октябре. — Клавдия Семёновна села на край подоконника. — Внук у меня в седьмом классе. Задали ему по черчению. Он взял дедовы циркули и начертил, а друг его, Артёмка, взял лист и хотел свою фамилию написать, чтобы сдать за себя. Ручкой ведёт, а чернила в капли сворачиваются и катятся. Артёмка ревёт, внук хохочет. Мне принесли показать. Я вижу плохо, но это я увидела.</p><p>— Проверим функционал? — Кирилл и на вдовьей кухне говорил как на планёрке.</p><p>— Проверяйте, — разрешила Клавдия Семёновна. — Только сначала подержите. Каждый. Коля говорил, что инструмент сам скажет, чей.</p><p>Кирилл стоял у холодильника, и циркули его не занимали, его занимал я. Что у моих вещей на плашке одно число, а в строке потом другое, он видел уже дважды, и теперь хотел увидеть, куда я при этом смотрю.</p><p>Ну и ладно. Выше рук я сегодня смотреть не стану, и «След» тоже подождёт. Руки я и без всяких чисел читаю, на приёмке я их вижу раньше вещи.</p><p>Клавдия Семёновна вытащила из-за холодильника пачку Колиного ватмана и раздала по листу. Первым поднялся с табуретки Самарин. Циркуль он взял как положено, за головку, двумя пальцами, развёл ножки на глаз и одним поворотом кисти провёл окружность без второго захода, линией одной толщины от начала до стыка. Балеринкой вычертил внутри вторую, меньше ногтя, точно по центру. Я пятнадцать лет смотрю на чужую работу и честно скажу, что инструментом он владел безупречно.</p><p>— Красиво? — спросила Клавдия Семёновна.</p><p>— Очень, — признался Самарин.</p><p>— А я не вижу. — Клавдия Семёновна сложила руки на жилете. — Олег Борисович, я вам на слово поверю.</p><p>Самарин засмеялся, причём над собой, а не над хозяйкой, и этим мне понравился.</p><p>Руслан взял циркуль, как берут ключи от машины, в кулак. Подержал из вежливости, вытащил из кармана свою ручку, тяжёлую, с золотым колпачком, и под окружностью Самарина начал размашисто выводить «Р. Чеб…». Чернила легли и тут же собрались в бусины, как вода на жирной сковородке, а бусины скатились с листа на клеёнку, на подсолнух. Руслан потряс ручку, чиркнул по ладони — на ладони пишет. Чиркнул под окружностью — опять бусины.</p><p>— Бракованная, — решил он.</p><p>— Это она от заказчиков защищает, — с удовольствием пояснил Самарин и кивнул на готовальню. — Мне бы такую двадцать лет назад, Руслан, когда вы ещё в школе учились.</p><p>Он взял у Руслана ручку и подписал под своей окружностью «Самарин». Подпись легла, тёмная, ровная.</p><p>Циркуль Руслан бросил на клеёнку. Кирилл поднял его за головку, двумя пальцами, и положил в гнездо.</p><p>Алла всё это время молчала, прислонившись спиной к магнитам на холодильнике. «Теперь вы», — позвала её Клавдия Семёновна, и Алла Анатольевна Кравец протянула руку.</p><p>Её руку я разглядывал от запястья до ногтей и ни сантиметром выше. Ребро правой ладони серое от графита до запястья, короткие ногти, на среднем пальце мозоль от карандаша. Такой цвет ребру ладони кульман даёт годами.</p><p>Садиться Алла не стала, да и на той табуретке боком много не начертишь. Взяла лист и циркуль, достала из сумки линейку с карандашом и минуты за три, на одном дыхании, начертила узел — вал, втулку, сопряжение радиусом, осевую штрихпунктиром. И в углу привычно отчертила рамку штампа, маленькую, по ГОСТу, с графами.</p><p>— Подпишите, — попросил я. — Как у вас в бюро подписывают.</p><p>Алла наклонилась к штампу и, не задумываясь, начала писать в графе «Разраб.».</p><p>Графит пошёл по бумаге и ничего не оставил, будто писали по стеклу. Алла нажала сильнее, и грифель хрустнул. Рука взялась за чужую фамилию сама, по привычке, а такая привычка за один раз не заводится. Кирилл на хруст даже не обернулся, моё лицо ему было интереснее.</p><p>— А теперь свою фамилию, — подсказал я.</p><p>Запасной карандаш нашёлся у неё в сумке, и «Кравец» легла чёрная, чёткая, вся, до последней буквы.</p><p>— Бумага жирная. — Объяснение Алла нашла быстро, первое, какое подвернулось. — Вы, Клавдия Семёновна, на ней пироги резали.</p><p>— Я на нём не резала, — возразила Клавдия Семёновна. — Этот ватман Коля в семьдесят девятом с завода принёс, так в пачке и лежит. Ему лет больше, чем вам.</p><p>Алла не ответила, села боком на освободившуюся табуретку и так и сидела над своей фамилией.</p><p>— А теперь скажите мне, зачем вам эта готовальня, — потребовала Клавдия Семёновна. — Каждый.</p><p>Самарин говорил красиво и, что встречается куда реже, честно. Готовальню он поставит у себя в мастерской и будет давать молодым на первый чертёж, чтобы сразу знали, что линия — их. Клавдия Семёновна слушала, закрыв глаза.</p><p>Алла говорила коротко и сухо. Двадцать два года в бюро. Расчёты делает она, чертит она, от руки, на ватмане, потому что начальник не пускает узел в машину, пока не увидит его на бумаге. А в штампе, в графе «Разраб.», она пишет не себя, а его, Виталия Сергеевича. Премии по новой технике тоже ему. В прошлом году ему дали знак «Почётный машиностроитель» за редуктор, который Алла считала два месяца. И жаловаться некуда, кто в штампе, тот и разработал.</p><p>— Он не злой, — добавила Алла. — Он просто так привык. Все привыкли. И я привыкла. А сегодня поняла, что не привыкла.</p><p>Каково это, я знал. Со мной такое случилось всего один раз, когда в каталоге автором моего заключения поставили Гладких. Зато уж по-крупному.</p><p>Последнее слово в торге самое дорогое, и Кирилл приберёг его себе. К столу он шагнул, едва она договорила.</p><p>— Клавдия Семёновна, мы понимаем, что вопрос не в деньгах. — Он положил на клеёнку, рядом с подсолнухом, лист в прозрачном файле. — Руслан Тимурович входит в попечительский совет заводского музея. К следующему Дню машиностроителя у макета шагающего экскаватора будет новая табличка, с фамилией Николая Сергеевича. Готовальня — Руслану Тимуровичу, табличка — Николаю Сергеевичу. Документ для музея у нас уже есть.</p><p>— У меня кабинет, — поддержал Руслан. — Дизайнер сказал, нужен артефакт. На полку.</p><p>— Рукописное я не разбираю. — Клавдия Семёновна вынула лист из файла, поднесла к самому лицу и протянула мне. — Прочитайте.</p><p>Лист оказался ксерокопией страницы, исписанной от руки, и я прочитал вслух:</p><p>— «Шефская, 93, кв. 11. Шувалов Николай Сергеевич, конструктор ОГК горных машин. Разработал узлы шагающего экскаватора, но на памятной табличке указали только главного конструктора. До сих пор ходит смотреть на свою машину».</p><p>Клавдия Семёновна сняла очки, и без них глаза у неё стали совсем беспомощные.</p><p>— Откуда вы знаете? — спросила она Кирилла. — Он никому…</p><p>Удар был хороший, этого у них не отнимешь. Деньги она отодвинула бы, как тарелку, а «Ладья» положила ей на клеёнку её мужа. Только к чужим бумагам у меня недоверие рабочее, с приёмки, и лист я перечитал ещё раз, уже для себя.</p><p>Графы поверху были типографские, «Наименование», «Кол-во», «Цена», как в амбарной книге, а писали поперёк них пером, да с таким нажимом, что он остался даже на копии. Вслух я читал полностью, но на листе стояло «Ник. Серг.», «шаг.», «Гл.». Писавший знал, кого сокращает, и растолковывать постороннему не собирался.</p><p>И по левому краю шла тёмная полоса, такую оставляет корешок, когда толстую книгу придавливают к стеклу копира. Выходит, происхождение у листа книжное, и книга чужая. «Ходит смотреть» записано про живого человека, как про его привычку, а вот кто это видел своими глазами и откуда знал, у копии не спросишь.</p><p>— Клавдия Семёновна, это чьи-то личные записи, похоже, — сказал я. — Писал либо тот, кто у вас бывал, либо с чужих слов. Про Колину работу тут всё верно? А про новую табличку здесь ни слова.</p><p>— К Коле много кто ходил, — растерянно ответила она. — Он на весь подъезд кофе молол.</p><p>Ветров отошёл от окна, и ксерокопию он взял у меня, как подлинник, за самые края.</p><p>— Мой отец. — Он положил лист на клеёнку лицом вниз и вернулся к окну.</p><p>— Архив Дома Ветровых летом сам пришёл к нам, — ответил Кирилл. — Вместе с людьми.</p><p>— Значит, запись про Колю у вас есть, — уточнил я. — А табличка пока одно обещание.</p><p>— Обещаю, — ответил Кирилл, глядя на Клавдию Семёновну. — Предложение серьёзное.</p><p>Ключи от «Лексуса» Руслан на всякий случай спрятал.</p><p>— Клавдия Семёновна, у вашего мужа на табличке чужая фамилия, и у Аллы на чертежах — тоже. — Я кивнул на ватман. — Она даже сейчас по привычке начальника вписать попыталась. Своими руками работу сделала, а подписывает за другого.</p><p>Клавдия Семёновна снова надела очки и посмотрела на Аллу. Разглядела она её сквозь такие линзы или нет, не знаю, а только Алла опустила глаза и пригладила край ватмана.</p><p>— Мужу вы имя вернуть хотите, и это правильно, — продолжил я. — А Алле за своё ещё бороться и бороться, и готовальня ей в этом поможет. Чтобы через двадцать лет никто не приходил к её родным обещать, что табличку исправят.</p><p>Клавдия Семёновна молчала долго, чайник на «Лысьве» успел засипеть, а я — пересчитать подсолнухи на клеёнке.</p><p>— Ходит смотреть, — повторила она. — Ходил. Коля сорок лет чертил на заводе. Экскаваторы шагающие. В музее на заводе стоит макет, на табличке одна фамилия — главного конструктора. Коля на День машиностроителя ходил на эту табличку смотреть. Не обижался. Смотрел. — Она слезла с подоконника и выключила газ. — Табличку повесить можно. А фамилию под линией у живой — только так. Ей отдам. Руки у неё хорошие, я слышала, как она чертит.</p><p>Пари я выиграл, но радовался не пари. Мне хотелось обнять эту маленькую сухую женщину вместе с её «Лысьвой».</p><p>Самарин оттолкнулся от угла стола, где простоял всё это время, и повернулся к Алле:</p><p>— Сопряжение у вас как в учебнике. Поздравляю.</p><p>Алла кивнула.</p><p>— Мы услышали вашу позицию. — Кирилл вложил ксерокопию обратно в файл, а файл убрал во внутренний карман пальто. — Предложение в силе до утра.</p><p>Только сказал он это не вдове, а окну, у которого стоял Ветров, и меня взяло любопытство, кому из двоих этот срок.</p><p>К выходу он прошёл мимо меня, и Денис посторонился так, чтобы Кириллу пришлось протискиваться боком.</p><p>— Осторожно, пальто, — посочувствовал ему в спину Денис. — Верблюжье, мнётся.</p><p>Руслан вышел следом и уже на лестнице спросил:</p><p>— Кирилл, а артефакт где?</p><p>Дверь подъезда хлопнула.</p><p>— Сколько у вас? — обратилась Клавдия Семёновна к Алле.</p><p>— Восемнадцать тысяч рублей. Это всё, что есть до аванса, — призналась Алла.</p><p>— Коля за футляр четыре рубля отдал, — рассудила Клавдия Семёновна. — Пять тысяч. И хватит.</p><p>— Клавдия Семёновна, разрешите мне её провести, — попросил я. — Продать за вас, по доверенности. Ночью продам там, где такие вещи знают. Сделку зарегистрируют. Алла Анатольевна там сама прочтёт, что ей досталось. Деньги вам — утром, до рубля. Мне за это кое-что запишут, а вам ничего не убудет.</p><p>— Хоть с записью, хоть по радио. — Клавдия Семёновна махнула рукой. — Пишите бумагу, подпишу.</p><p>— Ночью? — Алла наконец оторвалась от листа. — У меня в пятницу сдача узла.</p><p>— Тогда только оформление, — предложил я. — В половине двенадцатого у комиссионки на Ильича. Получите готовальню — и домой.</p><p>— Ладно, — согласилась Алла и хмыкнула, первый раз за день. — Только я утром в бюро.</p><p>Доверенность я написал своей шариковой на листке из блокнота Клавдии Семёновны, и шариковая промолчала. Клавдия Семёновна расписалась, «Шувалова», закрыла футляр и подала мне:</p><p>— Берите. Раз вы ведёте, вам и отдавать.</p><p>Чай она всё-таки налила, себе, Ветрову, мне и Алле, только Алла к чашке так и не притронулась. Провожать Самарина до машины за углом пошёл Денис.</p><p>— Человек ваш, Герман Львович, хороший. — Клавдия Семёновна повернулась к Ветрову. — Только готовальня ему ни к чему. А за кофемолку вы со мной летом неделю торговались.</p><p>Ветров поставил чашку.</p><p>— Коля помер в июле. — Теперь Клавдия Семёновна говорила мне, будто Ветрова тут не было. — На памятник надо было. Кофемолка у Коли была, ручная, соседям молол. Я её и продала — теперь и соседи не заходят. Герман Львович пришёл, я назвала цену, а он давай рядиться. Неделю ходил, всё просил скинуть ещё пятьсот рублей. Я и уступила. А он потом пришёл и сказал, что не надо было торговаться. Пока Герман Львович ко мне ходил, у него отец умер. — Она помешала чай. — Для отца брал. Отцу не довёз.</p><p>— Не успел, — только и сказал Ветров.</p><p>Чашку он больше не брал, и я бы на его месте тоже не взял. Он ведь только что сам перевернул лицом вниз отцовский почерк, а теперь ему напомнили, как он сбивал здесь цену по пятьсот рублей, пока отец умирал.</p><p>Ветров поблагодарил за чай и простился, а я вышел следом. Далеко он не ушёл и уже на площадке третьего этажа остановился.</p><p>— Уговор есть уговор, приёмщик, — начал Ветров. — Вдова выбрала вашего человека. Кофе из этой кофемолки меняет зарок одной вещи того, кто его выпил. С первым рассветом.</p><p>Меняет зарок! Я так и остался ступенькой выше, забыв спуститься, а в голове уже шла примерка, как в ателье, на всех знакомых подряд. Выпьет Мухин чашку — и ходи в калошах по воде хоть за деньги. А выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё.</p><p>И азарт меня взял нешуточный. Вещь, которая меняет зарок, дороже любой готовальни, и теперь я, похоже, понимал, что ищут в старых кофемолках. В зале ведь рассказывали, что «Ладья» приходила к Ветрову за этой и ушла ни с чем. Только у Ветрова причина была своя, кофемолку он брал для отца.</p><p>— У какой отцовской вещи вы хотели сменить зарок? — спросил я.</p><p>— Об этом мы с вами не спорили, — вежливо ответил Ветров.</p><p>— Остальное я найду сам, — пообещал я. — Кроме одного. «До утра» Кирилл говорил вашему окну, а не Клавдии Семёновне. Что «Ладья» хочет от вас за отцовскую книгу?</p><p>Ветров, собравшийся было вниз, остался на площадке. Отвечать человеку, который только что выиграл у него пари, ему явно не хотелось. И всё же ответил он спокойно, как читают смету:</p><p>— Не денег. Копию отцовской книги мне дали задатком. Оригинал — за записку, где вы до строки напишете, даст ли вещь больше обычного. Как у вас сорок стало ста десятью, Гладких видел, но после строки, а после строки умён весь зал. Ему надо знать, видите ли вы «больше» заранее.</p><p>— В лицо мне пусть смотрит бесплатно, — заметил я.</p><p>— Кирилл весь час у холодильника и смотрел, — кивнул Ветров. — Лицо говорит, что вы довольны. Довольны бывают и дураки. — Он поправил манжету. — Выиграй я пари, я бы сверил строку сам и с вами бы не торговался.</p><p>Вот почему он так охотно взял мою ставку! Книгу Ветров добывал с двух концов сразу, как ставят две подпорки под одну провисшую лепнину, и я его даже зауважал. Но пари я выиграл, этот конец у него отпал, и остался платный, который вёл через меня.</p><p>Пока он говорил, я прикидывал, во что мне встанет такое предложение. Почерк мой и так уже виден, рано или поздно Гладких уверился бы сам. Сейчас он получит голый прогноз, без «сколько» и без «как». Аллу я выбрал по её работе и по тому, как она сидела над собственной фамилией, а не по числу над рукой, и поручился бы за этот выбор хоть сейчас. Ошибусь — книги не увижу, а у «Ладьи» останется моя ошибка на бумаге. Аллиной сделке записка ничем не грозит. А не ошибусь — прочту книгу, по которой «Ладья» ездит по чужим квартирам.</p><p>— Числа не будет, — предупредил я. — Напишу только, даст готовальня у Кравец больше сорока или нет.</p><p>— Гладких просил число, — заметил Ветров.</p><p>— Перебьётся. — Я спустился к нему на площадку. — Сколько выйдет, прочтёт вместе со всеми. Записку отдам вам у двери в зал, до Книги. Донесёте до строки, прогноз сойдётся — книга ваша.</p><p>— Справедливо, — согласился Ветров. — Ваша цена?</p><p>— Час над оригиналом. При вас, из ваших рук, ничего не выписываю. — Я поднял палец. — И это отдельно от «Смены». За «Смену» вы мне по-прежнему должны.</p><p>— Полчаса, — предложил Ветров.</p><p>— Час, — повторил я. — Или оставайтесь с даровой копией.</p><p>Ветров побарабанил пальцами по перилам, как по верстаку.</p><p>— Час, — уступил он. — Открываю я, закрываю я. И без снимков.</p><p>— Идёт, — согласился я. — Снимки мне ни к чему, Герман Львович.</p><p>Ветров кивнул и пошёл вниз, за перила не держась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В ночь на тринадцатое ноября я провёл Аллу через витрину на Ильича. Сперва сходил через стекло один, записать её гостьей. А когда я вернулся, она оглядела коридор, потрогала пальцем край рамы и сказала только:</p><p>— Зазор ноль. А вы прошли.</p><p>В коридор она шагнула первой, прижимая к груди сумку, где лежали в кальке вдовьи пять тысяч рублей.</p><p>Ветров ждал у двери в зал. Записку — «Кравец, больше сорока. Беляев» — я написал ещё на Ильича, на обороте магазинной квитанции, и отдал её на ходу, сложенную вчетверо, с тем азартом, с каким называют первую цену. Ветров развернул листок, прочёл и понёс через зал к столу «Ладьи», а я ждать не стал, пока донесёт.</p><p>Толкотня у Книги была, как всегда перед полуночью. Доверенность Надежда Аркадьевна прочла до самой подписи, по-нашему, по-приёмщицки, и только потом обмакнула перо.</p><p>— Вещь Шуваловой Клавдии Семёновны, проводит Беляев, — объявила она. — Деньги — Шуваловой, очки — тому, кто провёл. Пишу.</p><p>Не ждать — ещё не значит не смотреть, и в открытую дверь я видел, как Ветров положил листок перед Кириллом. Кирилл прочёл, нашёл меня глазами через весь зал и поднялся из-за стола.</p><p>Алла отдала мне деньги в кальке, и свёрток я убрал во внутренний карман. Футляр держал в левой руке. Продавал готовальню теперь я, и мне полагалась одна проба. Мне и одной хватало, давнее желание у меня тоже было всего одно. Правой я взял чистую бирку на нитке и свой карандаш, простой «Конструктор» за двенадцать рублей, которым пишу цены.</p><p>Начертил я на бирке то, что пять лет назад было в моём заключении, — мост механизма, баланс и крестик там, где под циферблатом процарапана подпись. По памяти, но без ошибки. А под чертежом вывел «Атрибуция: Гладких».</p><p>«Атрибуция» легла серым, как всегда. На «Г» грифель скрипнул и поехал, как по льду, и от фамилии на бирке не осталось ни буквы. Тогда я написал рядом «Беляев». Легло! Всё, до последней буквы.</p><p>Пять лет у меня не было ни одной бумаги, где под моей находкой стояла бы моя фамилия. Теперь была — бирка за копейку. Я сунул её во внутренний карман, к кальке, застегнул молнию и тут же проверил, застёгнута ли, хотя сам только что застегнул.</p><p>Внутри у меня играл весь духовой оркестр Уралмашзавода, с тарелками и большим барабаном. А на Книгу, держа мой листок между пальцами, уже смотрел из дверей зала Кирилл.</p><p>Я отдал Алле футляр, и в ту же секунду над Книгой повисла общая строка, на всю приёмную:</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +95 очков.</p><p>А перед глазами — моя:</p><p>Готовальня — Кравец. +95 очков тебе. Твой счёт: 380 очков.</p><p>Триста восемьдесят очков! И сила готовальни легла в мой «Конструктор». Что для карандаша значит «чертить только своё», покажет первый же чертёж, который я сделаю им не для бирки.</p><p>Кирилл прочитал общую строку, потом ещё раз мой листок, хотя сверяй не сверяй, а больше — оно и есть больше. Он сложил листок вдвое и ушёл к своему столу.</p><p>Алла тем временем вошла в зал и остановилась у колонны, под самой лампой. Тут она и увидела плашку. Строки повисли над футляром у неё в руках, те самые, что я читал утром с площадки, только без нижней, которую вижу я один. Я тогда перечитывал их дважды, а Алла прочла один раз, сверху вниз.</p><p>Достала из сумки свой лист ватмана с фамилией, сложила вчетверо и убрала в футляр, под крышку, поверх циркулей. И только тогда села на край ближайшего стола, на сукно, и заплакала — коротко, зло, стесняясь людей вокруг.</p><p>— Двадцать два года. — Когда я подошёл, Алла вытерла глаза тыльной стороной ладони, как вытирают графит. — Я думала, бумага жирная. Или вы фокусник. Вы фокусник?</p><p>— Приёмщик, — ответил я.</p><p>Вот теперь я улыбнулся. Строка уже висела, чего теперь прятаться.</p><p>Подошёл Ветров, коротко поклонился Алле, а смотрел уже через зал, на стол «Ладьи». Там Кирилл развязывал бечёвку на толстой амбарной книге в клеёнке.</p><p>Ветров снова поправил манжету. Гипсовую пыль с неё он так и не счистил.</p><p>Через весь зал он пошёл к столу «Ладьи», и Гладких поднялся ему навстречу. Руки не подал, Ветров тоже. Кирилл раскрыл книгу, перевернул несколько страниц и подвинул к Ветрову. Тот глянул начало, конец и провёл большим пальцем по обрезу, я и сам так проверяю толстые книги на целость. Мой листок Кирилл вложил в прозрачный файл, к дневной ксерокопии, и положил перед Ветровым другой лист. Ветров прочёл, подписал, один экземпляр убрал в карман, а под мышку взял книгу.</p><p>Своё «больше» я написал до строки, в здравом уме и твёрдой памяти, и теперь оно было у «Ладьи».</p><p>Гладких проводил Ветрова взглядом и посмотрел на меня. Я глаз не отвёл, и было мне весело. Прогноз мой, сошедшийся со строкой, у него теперь был, а вот как я выбрал Аллу, записка ему не сказала. И бирку из внутреннего кармана я доставать не собирался.</p><p>Валентина Петровна поднялась из-за стола нашего «Дома быта», подошла ко мне и сказала тихо, для неё совсем тихо:</p><p>— Деточка, это ж отцовская. Видала я её у старика на коленях, сорок лет он с ней ходил. Летом люди от Германа к «Ладье» ушли и её с архивом унесли. А назад просить он не стал, выкупил. Гордый, в отца. Там весь город, кто чем живёт.</p><p>Весь город, значит. Адреса, люди, кто на какую табличку ходит смотреть. Оттуда, надо думать, и Кириллов список гаражей в «Моторе», где все хозяева — покойники, а уж адрес на Шефской Кирилл и подавно вычитал там, ещё до звонка Жеки.</p><p>Ветров тем временем пересёк зал и остановился передо мной. Встал он спиной к столу «Ладьи», пускай там теперь его затылок изучают, и раскрыл книгу.</p><p>Фиолетовыми чернилами на форзаце было выведено «Л. Г. Ветров. 1986». Первый лист открывался словом «Входы», под ним столбиком шли номера, и на этом моё чтение кончилось. Ветров закрыл книгу и прижал обложку ладонью.</p><p>— Это не в счёт часа, — предупредил Ветров. — Чтобы вы знали, за что писали.</p><p>— Завтра в одиннадцать у вас в мастерской и узнаю, — пообещал я. — Час, как условились.</p><p>— Час, — кивнул Ветров. — Вы ещё у вдовы знали, что выйдет больше сорока?</p><p>— В Алле был уверен, — ответил я. — А как выбрал, сложите сами, Герман Львович. Вы же собирались.</p><p>Ветров промолчал, да я ответа и не ждал. Бечёвку он завязал тем же узлом и, зажав книгу под мышкой, ушёл.</p><p>«Ладья» ездила по этим записям раньше нас. Завтра у меня будет час, чтобы выбрать, с какой двери начать самому.</p><p>Сегодня я нашёл нужного человека для одной вещи и получил девяносто пять очков.</p><p>В книге таких историй могло быть на годы работы.</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>Глава 13</p><p>Тринадцатого ноября, в пятницу, в половине десятого утра я поднимался на четвёртый этаж на Шефской. Пятница, тринадцатое, оценщика не пугает, подделки нам несут и по понедельникам. Во внутреннем кармане лежали пять тысяч рублей для Клавдии Семёновны, которые Алла завернула в кальку, и рядом с ними бирка «Атрибуция: Беляев». Бирку я с ночи так и не вынул, да и с чего бы, при честных деньгах ей самое место.</p><p>Клавдия Семёновна открыла на первый звонок.</p><p>— Беляев. — Она придержала дверь плечом. — Я вас ещё на лестнице по шагам узнала. Вы через ступеньку ходите, так у нас только сантехник бегает, когда у соседей течёт.</p><p>— Ваши пять тысяч, Клавдия Семёновна. — Я протянул ей свёрток. — За готовальню.</p><p>— Калька. — Она поднесла свёрток к самым очкам и потёрла уголок пальцами. — Заводская, у Коли такая же была. Тогда и считать не стану. Кто деньги в кальку заворачивает, тот их уже три раза пересчитал.</p><p>— Я обещал до рубля, — напомнил я и взял свёрток обратно. — Значит, считаем.</p><p>Развернув кальку, я вкладывал ей в руку тысячные по одной и считал вслух, пока не набралось пять.</p><p>— Как в сберкассе, — засмеялась Клавдия Семёновна. — Коля мне так зарплату в фартук считал. — Она сложила деньги вдвое. — Коле на оградку. Памятник поставила, а оградку не потянула.</p><p>Уже на пороге я задержался.</p><p>— Клавдия Семёновна, а отец Германа Ветрова к Коле часто ходил? — спросил я. — Запись про Колю ведь он делал.</p><p>— Я ночью тоже лежала и думала, — призналась она. — Лев Германович. По субботам, лет двадцать. Ни разу за стол не сел, стоял в прихожей с палкой, как на вокзале. Коля ему кофе нальёт, а он понюхает и отдаст. Постоит и пишет в свою книжечку. Коля смеялся, что Лев Германович нас в опись вносит.</p><p>Двадцать лет по субботам, и это к одному Коле. А сколько таких прихожих старик обошёл по городу?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К одиннадцати я был у Ветрова. Мастерская занимала первый этаж старого купеческого дома в центре, и в бывшей витрине, на подставке, стояла гипсовая розетка в метр шириной, из тех, что крепят к потолку под люстру. На плашке над ней, повёрнутой в мастерскую, стояло «держит дверь для своих» и зарок «не продавать». Слово в слово как над нашим самоваром! А тут розетка с купеческого потолка, под которой сто лет назад пили чай. Я простоял перед ней дольше, чем требовала вежливость.</p><p>Сам Ветров сидел за верстаком и резал дубовые жёлуди для балясин галереи, а готовые лежали рядком на газете, все одинаковые.</p><p>— Ваш час. — Ветров отложил резец, и на этом его «здравствуйте» кончилось.</p><p>Смартфон я положил на верстак экраном вниз, как условились. Ветров развязал бечёвку, раскрыл книгу на первом листе и, повесив на шею секундомер на шнурке, щёлкнул кнопкой, а ладонью придержал угол обложки.</p><p>Плашки над книгой не висело, и принеси мне такую кто-нибудь на приёмку чистой, я бы оценил её по стоимости бумаги. Обычная амбарная книга с типографскими графами, в таких в сельпо вели приход. Только старик Ветров сорок лет вносил в неё, где в городе вход на Аукцион, какая вещь его держит, кто через него ходит и кто чем живёт.</p><p>Начиналась книга смешно. «Прокат на Победы. Вход — витрина. Привратник — пылесос „Ракета“. Свои — кассирша Дуся и её кот». «Баня на Бакинских. Привратник — шайка. Свои — банщик Федя, когда трезвый». А на полях другими чернилами приписка «Баню снесли. Федю трезвым так и не застал». Я прыснул. Только дальше что ни год, то вычеркнутые строки, и смеяться мне скоро расхотелось.</p><p>Строку про Ильича я прочёл дважды, как читают о себе в чужом письме. «Соколова Т. П., комиссионка на Ильича. Вход — витрина. Вещи от неё уходят мимо нас». А ниже, уже в девятнадцатом году, рукой, дрожащей от старости, было выведено «Т. П. умерла. Витрина мёртвая. Место ждёт».</p><p>Поля против этой строки были светлее остальной бумаги и шершавые, как замша. Такую шершавость я не раз видал на часовых крышках, с которых кто-то сводил чужую дарственную.</p><p>— Лампу разрешите, Герман Львович? — попросил я.</p><p>Ветров подвинул ко мне лампу на струбцине, и я уложил её почти на страницу, чтобы свет шёл вскользь. Графит резинка сняла, а бороздки остались, и буквы отбросили тени. Я даже дышать перестал. Люблю, когда бумага врёт неумело.</p><p>«1.11 — ожила».</p><p>Тире с загнутым хвостиком я уже видел под своей описью к Ларисиному договору. Так пишет Кирилл. А первое ноября — та самая ночь, когда наше стекло впервые пустило меня внутрь.</p><p>Я повёл лампой вниз, и почти против всех невычеркнутых строк проступил карандаш. Чья-то беда и сколько она стоит. Против Гриши стояло «жена, обл., 38» — это я и без карандаша знал. Гриша сам при мне говорил в Доме быта, что Зуле в областной на лечение уходит тридцать восемь тысяч в месяц, и свои сорок тысяч в месяц мастерам Кирилл, похоже, считал от этой строчки. Против одиннадцати строк на этих листах стояли ещё галочка и «куп.». Этих привратников «Ладья» уже купила. Выходит, Кирилл ничего и не угадывал. Двери за него нашёл старик, а Кириллу только и осталось вписать против них, у кого какая беда.</p><p>Ветров перегнулся через верстак и наклонил книгу к лампе сам.</p><p>— «Ладья» мне её этой ночью вернула, — глухо сказал он. — До утра просидел, листал. И обрез смотрел, и переплёт, все листы по одному перебрал. А ничего не увидел.</p><p>— Вы смотрели, не порвали ли, — ответил я. — А я смотрел, что стёрли.</p><p>Ветров помолчал.</p><p>— Хороший у вас глаз, приёмщик, — признал он.</p><p>Я уступил ему лампу.</p><p>— Сбоку и низко, — подсказал я. — Как гравировку на крышке.</p><p>Ветров повёл светом по полям, медленно, по сантиметру, и против «Трёх полос» проступило «13.11».</p><p>— Сегодняшнее. — Пальцы у Ветрова на обложке сжались. — В отцовской книге «Ладья» карандашом писала, как в тетрадке по арифметике.</p><p>— И стирала как двоечник, — заметил я и забрал лампу. — А «куп.» против «Трёх полос» поставить ещё не успела. Похоже, их дверь покупают сегодня.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через три страницы лампа нашла ещё одну стёртую пометку. «Часы и ключи, подвал на Калинина. Вход — стекло в двери подвала. Привратник — ключница-домик. Свои — Сеня Пахомов и кто с часами придёт». Эту строку старик вписал фиолетовыми чернилами, а Кирилл против неё приписал карандашом «аренда, долг 48, 25.11».</p><p>Сорок восемь тысяч долга за аренду, срок — двадцать пятое ноября, а галочки «куп.» нет. Ключницу «Ладья» ещё не купила, но уже знала, к какому дню Сеню прижмёт аренда. Значит, мне к Сене надо раньше двадцать пятого и раньше «Ладьи». Сегодня же.</p><p>— А ваши двери «Ладья» по этой книге тоже считала, Герман Львович? — Я кивнул на гипсовую розетку в витрине.</p><p>— Отцовских дверей считать уже было нечего, — ответил Ветров, не снимая ладони с обложки. — У отца было пять своих дверей, и места свои, и привратники. Умерли вместе с ним, в одну неделю, в августе. — Он показал подбородком на розетку. — Сам я хожу через неё.</p><p>Сочувствие тут только помешало бы, и лампу на страницу я вернул молча.</p><p>К последнему листу я добрался на пятидесятой минуте. Бумага у старика кончилась раньше, чем записи, и последнюю он вывел уже на картоне задней обложки. «Кофемолка Н. Ш. Меняет зарок. Новый зарок вещь берёт по хозяину: чем грешен, тем и свяжет. Видел трижды».</p><p>«Н. Ш.» — это Николай Шувалов, Колина кофемолка. Так вот почему старик двадцать лет только нюхал Колин кофе!</p><p>— Я хочу знать, кого и чем эта кофемолка уже связала. И знать раньше, чем из неё кто-нибудь ещё выпьет кофе, — сказал я. — Расскажете мне все три отцовских случая — зачту вам часть долга за «Смену».</p><p>Ветров долго смотрел на отцовское «видел трижды».</p><p>— Подумаю, — ответил он, на этот раз без длинной фразы.</p><p>До конца часа он больше не сказал ни слова, а я ещё раз прошёл с лампой поля, от подвала на Калинина до обложки. Карандаш я теперь пропускал, читал одни чернила и, скажу честно, по-хорошему завидовал старику. Наше ремесло на том и стоит, чтобы знать, у кого какая вещь и к кому ей идти, и старик знал это про весь город. А Кирилл по тем же строкам искал одно — чью дверь купить. Ветров щёлкнул секундомером на шестидесятой минуте, закрыл книгу и завязал бечёвку.</p><p>— Думайте, Герман Львович. — Я забрал с верстака смартфон. — Только вашу книгу «Ладья» копировала, и «видел трижды» тоже прочла. Тех троих она будет искать без вас.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Если верить книге старика Ветрова, «Три полосы» ходили на Аукцион через ларёк Юры Кабанова, и дверь там держала табличка «ПЕРЕРЫВ» в окне. Но против Кабанова Кирилл не записал никакого долга, только сегодняшнее число. Видно, никакая беда Кабанова не прижимала, и ему просто предложили цену.</p><p>А Жека из «Трёх полос» теперь ночами крутился в зале при Кирилле и носил ему мои разговоры. Продаст Кабанов табличку, пока Жека в зале, и дверь «Трёх полос» умрёт у Жеки за спиной. Выйти он сможет только через чужую дверь, если её хозяин запишет его у Надежды Аркадьевны своим гостем, и чья дверь его выпустит, тому он и будет должен. Я бы Жеку и предупредил, только позвонить ему не мог, фамилии его я не знал.</p><p>Зато фамилию хозяина таблички книга старика мне дала. Выйдя на крыльцо мастерской, я нажал вызов на пустом наборе и назвал смартфону, кого ищу.</p><p>— Кабанов Юрий, хозяин таблички «Перерыв». Насчёт двери «Трёх полос».</p><p>Кабанов ответил басом, за спиной у него грохотали ящики:</p><p>— Ну?</p><p>— Беляев, «Дом быта», — представился я. — «Ладья» сегодня покупает вашу табличку, а своих-то вы предупредили? Жека через неё ночью пойдёт.</p><p>— Табличка моя. Кому хочу, тому и продаю, — отрезал Кабанов. Снова грохнули ящики. — А со своими я как-нибудь без вас разберусь. Понял?</p><p>— Ваша табличка — ваше дело. Всего доброго. — Учить его вежливости по телефону я не нанимался, только хмыкнул и отключился.</p><p>Что ж, ночью сам с Жекой поговорю. Будет ему сюрприз.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мастерскую Сени Пахомова я нашёл к часу дня, по жестяной вывеске «Ремонт часов. Изготовление ключей» над спуском в подвал на Калинина. Внизу, на застеклённой двери, висела записка «Звонок не работает. Стучите громко, мастер глуховат». Я и постучал от души, так, что задребезжало стекло. Никто не отозвался, и я толкнул дверь.</p><p>Сотни часов тикали в подвале вразнобой, как воробьи на проводах. Та самая ключница-домик из амбарной книги красовалась на гвозде у порога, деревянная, с резной крышей, а на её крючках висели чужие ключи с бирками вроде «кв. 14, Люба — цветы поливать», «гараж 212, Толик в рейсе до пятницы» и «баба Нина, если не откроет — звонить дочке». А над домиком, лицом в комнату, висела плашка, которую я знал наизусть по нашему самовару.</p><p>Хозяин, старик лет семидесяти пяти, сидел за верстаком под лампой, с часовой лупой в глазу, и глуховатым записка назвала его разве что из вежливости. Обернулся он, только когда я подошёл вплотную.</p><p>— Часы принесли? — спросил он.</p><p>— Беляев, оценщик с Ильича, — представился я погромче. — Я насчёт ключницы.</p><p>— И вы туда же. — Он вынул лупу. — Вчера из «Ладьи» один приходил, молодой, в верблюжьем пальто. Шестьдесят тысяч мне за домик давал. А я его в семьдесят восьмом из посылочной фанеры выпилил!</p><p>— Продаёте? — уточнил я.</p><p>— Думаю. — Сеня ткнул отвёрткой в листок с печатью, приколотый под часами. — Подвал-то теперь не горсоветовский. Новый хозяин аренду втрое задрал, вот и набежало сорок восемь тысяч долгу. До двадцать пятого не отдам — выметайся со всеми часами.</p><p>Сошлись и сумма, и день. В аккуратности Кириллову карандашу не откажешь.</p><p>— Продадите ключницу — потеряете вход. — Я кивнул на деревянный домик у двери. — Шестьдесят тысяч получите, потратите, а дверь уже не вернёте.</p><p>Ответить он не успел. В дверь заколотили, как велела записка, и в подвал заглянула соседка в пуховике, с пакетом из «Магнита».</p><p>— Сеня, я за ключом! — крикнула она с порога. — Люба цветы просила полить, а сама в санатории до вторника.</p><p>Ключ с биркой «кв. 14» она сняла с крючка без спросу и ушла, а Пахомов проводил взглядом пустой крючок.</p><p>— Вот вам и деревяшка, — проворчал он. — Продавать душа не лежит, а платить нечем. Что посоветуете?</p><p>— Ключницу не продавать. Деньги на долг поищем в другом месте. — Я огляделся. У старых мастеров такие деньги чаще всего лежат по углам, в инструменте, до которого давно не доходят руки.</p><p>Я разглядел под верстаком, за мешком ветоши, ящик с латунными уголками, затёртыми до белизны. Ящики под гвозди так не оковывают, так делают футляры для хорошего инструмента. А на крышке кто-то давным-давно вырезал ножом «П. Ф.».</p><p>— А что у вас в этом ящике? — Я присел у верстака. — Судя по уголкам, вещь не из дешёвых.</p><p>— Станок учителя моего, Петра Фёдоровича. — Он нехотя вытянул футляр на свет и откинул крышку. — Я на нём с восемьдесят пятого не точу, у меня свой.</p><p>В синем бархате лежал воронёный часовой токарный станочек с клеймом «G. Boley Esslingen».</p><p>— Болей, эсслингенский, начала прошлого века. — Старик назвал его раньше меня, и поправлять за ним было нечего. — Только кому он теперь нужен? Нынче все на китайских точат.</p><p>Я вынул из гнезда в футляре цангу — зажим, которым станок держит деталь, — и повернул её к лампе. Клеймо Boley и цифра размера. Вторая цанга с тем же клеймом и следующей цифрой, третья тоже, и так я перебрал все до последней. Размеры шли по порядку, без пропусков, и ни одной чужой! Вещь оказалась лучше, чем думал о ней хозяин, а это удовольствие за все мои годы на приёмке так и не приелось.</p><p>— Коллекционерам нужен, — возразил я. — Разрозненный Болей уходит тысяч за тридцать, а родной комплект — все цанги болеевские, без пропусков, в своём футляре — ищут годами и платят за него вдвое с лишним. Мой знакомый поторгуется, но не уйдёт. Магазину — двадцать процентов, остальное ваше. Долг закроете с запасом.</p><p>Старик положил ладонь на крышку и молчал так долго, что я уже прикидывал, где ещё искать ему деньги, если откажет.</p><p>— Давай на «ты», — предложил он наконец. — Учителево добро на «вы» не продают. Твой-то знакомый на нём точить будет или на полку поставит?</p><p>— Точит, — заверил я. — Оси себе сам вытачивает, потому и цену родным цангам знает.</p><p>— Тогда продавай, — решил он.</p><p>Кирилл, похоже, считал от долга, сорок восемь и двенадцать сверху, чтобы хозяин ключницы долго не раздумывал. Но Кирилл на эти деньги покупал дверь, а я продавал станок, на котором с восемьдесят пятого никто не точил.</p><p>Квитанцию о приёме я выписал тут же, на верстаке, и, едва Пахомов под ней расписался, позвонил по номеру знакомому коллекционеру. Торгуемся мы с ним двенадцать лет, живёт он рядом, на Победы, и через пятнадцать минут он уже спускался в подвал в пальто поверх домашней кофты. Цанги он вертел к лампе, подсвечивал фонариком и причмокивал на всю мастерскую, а после такого причмокивания сбивать цену ему было уже поздновато.</p><p>— Пятьдесят. — Фонарик он выключил, будто насмотрелся.</p><p>— Цанги к разрозненному станку вы годами собираете по одной, терпения на это уходит пропасть, а половина потом всё равно не болеевские, — не согласился я. — Здесь родные все до одной. Вы мне за двенадцать лет такого комплекта ни разу не показали, а я вам показываю. Шестьдесят пять.</p><p>Крякнуть коллекционер крякнул, но шестьдесят пять тысяч на верстак отсчитал.</p><p>— С Беляевым всегда так, — пожаловался он Сене, застёгивая пальто. — Двенадцать лет у него покупаю, и сколько назовёт, столько вещь и стоит. Лишнего ни разу не переплатил. Но и дешевле настоящей цены, к сожалению, ни разу не урвал.</p><p>— А я-то думал, молодой человек цену набивает, чтобы меня уговорить. — Сеня покачал головой и протянул мне руку. — Ну, Беляев, уважил старика!</p><p>Болей коллекционер понёс наверх в обнимку, как кота с дачи. Старик смотрел ему вслед, пока на лестнице не стихли шаги, и ладонь у него снова лежала на верстаке там, где только что стоял футляр.</p><p>Я дал ему помолчать, а уж после отсчитал тринадцать тысяч в конверт для Ларисы и пятьдесят две придвинул к нему. Сеня пересчитал деньги по одной бумажке, шевеля губами, и правильно делал, я и сам утром без счёта вслух ни рубля не отдал. Потом он достал из-за ключницы белую визитку с силуэтом ладьи и набрал номер.</p><p>— «Ладья»? Пахомов, подвал на Калинина, насчёт ключницы, — заговорил он в трубку. — Передумал. Не продаю. — Послушал и сморщился, как от кислого. — Сто тысяч? Нет, милый, и за сто не продаю. Она у меня не деревяшка, она с бирками.</p><p>Уважения к старику у меня прибавилось, когда он, положив трубку, отправил визитку под верстак, к ветоши.</p><p>— А ты-то сам откуда, оценщик? — спросил он. — Не из ихних?</p><p>— Из «Дома быта», — сказал я.</p><p>— Это где сапоги чинят? — переспросил Сеня.</p><p>— И сапоги тоже, — подтвердил я. — Так называется мой Дом на Аукционе. Будешь ночью в зале — подходи к нашему столу.</p><p>— Загляну, — отозвался он.</p><p>— А часы я тебе всё-таки принёс, — напомнил я и снял с руки «Амфибию».</p><p>Он вставил лупу и первым делом крутнул заводную головку.</p><p>— Головка-то неродная, — определил он и поцокал языком. — Хорошие часы, а такую мелочь проглядел, оценщик.</p><p>— Не проглядел, — поправил я. — Родную, со звездой, восемь лет ищу. Найдёшь — поставишь? Без очереди.</p><p>— Без очереди, — пообещал Сеня и вернул мне часы.</p><p>Ремешок я застёгивал уже на лестнице, а наверх шёл через ступеньку. Люблю свою работу за такие сделки, где проигрывает только тот, кто пришёл покупать чужую беду.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Выйдя от Сени, я набрал номер Дениса.</p><p>— Ты завтра где? — спросил я.</p><p>— В Пышме, у Виталика, — прогудел Денис. — Посудомойка его меня всё-таки дождалась. А у его тёщи в Берёзовском кран течёт, туда тоже я. Династия.</p><p>— Возьми меня с собой, — предложил я. — И дальше бери на все заказы за городом. В частном доме старья больше, чем в квартире. Ты под раковину, а я к хозяевам — уговорю сдать старьё к нам на комиссию. Я сегодня у часовщика на Калинина из-под верстака станок вытащил на шестьдесят пять тысяч, а хозяин думал, он никому не нужен.</p><p>— А мне что? — деловито спросил Денис.</p><p>— Десятую часть нашей комиссии с этих вещей и бензин, — ответил я. — Это если Лариса согласится, магазин-то её.</p><p>— Не к «Ладье», так к тебе, а в разведчики всё-таки попал, — рассудил Денис. — Доля, конечно, на пирожки. Зато у кого ты старьё за деньги заберёшь, те меня потом сами позовут, и к крану, и к посудомойке.</p><p>— Не разведчик, а в доле, — поправил я. — Вечером спрошу Ларису и наберу тебя. Согласится — завтра в половине десятого у Дома быта на Кировградской, как сдам смену.</p><p>— Подхвачу, — согласился Денис. — Только термос бери, у Виталика чай из одного пакетика на троих.</p><p>— Возьму, — пообещал я. — Только за ним в рюкзак больше не лезь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К восьми я вернулся на Ильича и успел, пока Лариса не закрыла кассу.</p><p>— Тринадцать тысяч, комиссия магазина со станка. — Я положил на стойку конверт и квитанцию. — Хочу с завтрашнего дня ездить с Денисом по его заказам и искать у хозяев старьё на комиссию. Денису — десятая часть комиссии с этих вещей, бензин — за счёт магазина. Согласна?</p><p>— Бензин — по чекам, — согласилась Лариса. Пересчитав деньги, она подколола квитанцию к кассовой тетрадке и, надев очки, прочла фамилию сдатчика. — Пахомов? Сеня-часовщик, с Калинина? Он же маме будильник «Слава» чинил! Мама всё говорила, что Сеня за ремонт берёт как за поллитру, а чинит как за телевизор.</p><p>— Сеню я нашёл по книге старика Ветрова, отца того Графа-спорщика, — ответил я. — Старик сорок лет записывал, кто в городе чем торгует. Про твою маму там написано, что вещи от неё уходят «мимо нас».</p><p>— Мимо графьёв, значит! — Лариса хлопнула ладонью по тетрадке. — Хорошая вещь должна попасть к тому, кому она нужна, а не к тому, у кого кошелёк толще, мама так и говорила. — Она посмотрела на меня поверх очков. — И ты такой же.</p><p>Приятно было это услышать. Отвечать я не стал, а достал из-под стойки пачку чистых квитанций и сунул в карман куртки. Завтра у Виталиковой тёщи в Берёзовском открываем выездное обслуживание.</p><p>Лариса листала тетрадку к последней странице, пропуская столбики, где считала долг до тридцатого ноября. Про Кириллово «1.11 — ожила» я ей говорить не стал, раз о двери она слышать не хочет. Насчёт поездок я не обольщался, весь долг до тридцатого комиссия с них не закроет. Но любая тысяча в кассе — это тысяча, которой «Ладья» Ларису уже не прижмёт.</p><p>Лариса крупно вывела на последней странице «Мимо графьёв» и подчеркнула дважды, второй раз пожирнее.</p><p>— Вот и девиз у комиссионки, — объявила она.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К полуночи я погасил лампу в витрине и прошёл в приёмную. Торгов в эту ночь не было, у Книги шли показы лотов, и ближе всех к столу Хранительницы свою вещь выставил Кирилл — фарфоровую сахарницу с голубой каёмкой. Такая стоит в серванте у половины Уралмаша, только у Уралмаша сахар кончается. А почему у Кирилла не кончается, объясняла плашка над ней.</p><p>Предмет: сахарница фарфоровая.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: сахар в ней не кончается, пока за столом пьют чай.</p><p>Зарок: никого за столом не обносить.</p><p>Вторая цена: 12 очков.</p><p>Именной курс: 30 очков.</p><p>Жека стоял рядом с Кириллом и держал пустую коробку из-под сахарницы, как официант поднос. Кирилл налил из термоса две чашки, себе и Жеке. Сунув коробку под мышку, Жека насыпал себе четыре ложки сахару, Кирилл две, а сахару в сахарнице не убыло.</p><p>Телефон Кирилл прислонил к стопке каталогов, объективом к Книге. Моё лицо он у вдовы разглядывал от холодильника, а сегодня, похоже, решил записать, с каким лицом я говорю у Книги. Снимай, снимай, толку тебе с этой записи всё равно не будет. Плашку я прочитал с лицом приёмщика, которому принесли сервиз «Мадонна» — видали мы эту «Мадонну», в любом серванте по две, — и с тем же лицом подошёл к ним. Кирилл молча налил третью чашку и подвинул ко мне. Зарок не спрашивает, кого ты рад видеть.</p><p>— Спасибо, я со своим термосом, — отказался я и повернулся к Жеке. — Днём я звонил Кабанову. «Табличка моя, — говорит, — кому хочу, тому и продаю». А в книге старика Ветрова против вашей двери стоит сегодняшнее число. Кабанов продаёт табличку «Ладье», и продаёт сегодня. Ключ от вашей двери висит у Надежды Аркадьевны на поясе. Умрёт дверь — замолчит ключ, как у Грачёва. Подходи и слушай, звенит ли. А моя витрина до утра открыта.</p><p>— Да я ж через свою дверь только что вошёл, — не поверил Жека и покрепче перехватил коробку.</p><p>Кирилл всё слышал над своей чашкой, и пусть теперь гадает, сколько я вычитал в книге Ветрова.</p><p>Подойдя к столу Хранительницы, я встал спиной к каталогам, и телефону остался мой затылок.</p><p>— Надежда Аркадьевна, послушайте ключ от Сениной двери на Калинина, — попросил я вполголоса. — Днём Сеня Пахомов при мне отказал «Ладье», а «Ладья» умеет перезванивать.</p><p>Надежда Аркадьевна нашла на связке маленький ключ с ушком-домиком и тронула его ногтем. Ключ звякнул коротко и чисто, как у меня на приёмке звенит под ногтем небитый хрусталь.</p><p>— Жив, — определила она.</p><p>— И запишите гостьей на завтрашнюю ночь Беляеву Галину Петровну, мою маму, — добавил я. — Я обещал показать ей торги.</p><p>— Хорошо, Беляев. Приводите, — ответила Хранительница и вписала маму в Книгу.</p><p>Когда показ кончился и Хранительница поднялась, связка у неё на поясе звякнула вся, кроме одного ключа. Этот ключ она сняла с кольца и положила на ладонь, и латунь стала сереть у меня на глазах, как серебряная ложка, забытая в яичном салате, только не за неделю, а за секунды.</p><p>— Дверь «Трёх полос», — объявила Надежда Аркадьевна. — Её держала табличка Кабанова.</p><p>Она выдвинула ящик стола и опустила ключ к мёртвым, которых там лежало около сорока, бородками в одну сторону. А живых у неё на поясе я насчитал восемь. Восемь дверей на миллионный город.</p><p>Тут у меня дух захватило. Весь живой Аукцион города висел на одном поясе, как ключи от комнат у вахтёрши в общаге, и про четыре двери из восьми я знал, что их держит! Две — самовар Тамары Павловны и шапка Валентины Петровны, через них ходит мой Дом. Третью — Сенина ключница, которая сегодня так и осталась у Сени. Четвёртую — гипсовая розетка Ветрова, перед ней я стоял утром. Хорошо ещё, что телефон снимал мой затылок, потому что скучного лица приёмщика, которому несут «Мадонну», я бы сейчас не удержал.</p><p>Жека стоял белый, прижимая к груди пустую коробку.</p><p>— Ну Кабанов, ну гад… Хоть бы предупредил! — Жека развернулся к Кириллу. — Кирилл Андреич, а мне домой-то как?</p><p>Спешить Кириллу было некуда. Он убрал телефон в карман, отпил чаю и только тогда назвал условие:</p><p>— Запишу гостем. Отработаешь до конца месяца.</p><p>Жека уставился на сахарницу, будто только сейчас её разглядел.</p><p>— Табличку-то вы и купили, — сообразил Жека. — Я при вас весь показ коробку держал, а вы молчали. Дверь мою купили, а выход мне в долг продаёте?</p><p>Кирилл и тут смолчал, только постучал ложечкой о край чашки, хотя размешивать там давно было нечего. Жека поставил коробку на сукно рядом с сахарницей.</p><p>— Нет уж, — отказался он. — Семнадцать дней за одну ночь — это не выход, а кредит. Долгов у меня и так хватает.</p><p>Жека повернулся ко мне и спросил напрямую:</p><p>— А ты за выход чего хочешь?</p><p>Возьми я с него хоть рубль, вышло бы то же, что у Кирилла, только дешевле.</p><p>— Ничего, — ответил я. — Ты мне за три тысячи чемодан на сто десять очков отдал. Считай, выход ты тогда же и оплатил.</p><p>Жека хотел что-то сказать, но так ничего и не придумал.</p><p>— Надежда Аркадьевна, запишите его моим гостем на эту ночь, — попросил я.</p><p>Хранительница снова раскрыла Книгу и обмакнула перо.</p><p>— Шестаков Евгений, гость Беляева, на эту ночь, — проговорила она, выводя строку. — Выйдете через витрину Беляева.</p><p>Вот она, фамилия, которую я услышал впервые! Теперь я дозвонюсь Жеке, когда понадобится.</p><p>— Пошли, беспризорный, — позвал я.</p><p>Когда мы отошли от стола, Кирилл долил себе чаю и на нас больше не смотрел.</p><p>Чужой дверью Жека, видно, выходил впервые и по коридору шёл за мной след в след. Мы шагнули в стекло, и в тёмном магазине пахнуло Ларисиным кофе и нафталином от шуб. Задев плечом вешалку с дублёнками, Жека выругался шёпотом, как в музее, а я открыл ему дверь на улицу.</p><p>Он остановился на крыльце, у нашей картонки «Деньги сразу».</p><p>— Я тут бабке за её телефон тридцать тысяч давал, — признался Жека. — А она всё равно к вам понесла.</p><p>— Знаю, Раиса Николаевна рассказывала, — отозвался я. — Ты, говорит, деньги из штанов доставал. Из спортивных, с полосками.</p><p>Жека поднял воротник и, уже спустившись с крыльца, обернулся.</p><p>— Бывай, приёмщик, — буркнул он. — И это… спасибо. Ключи у Надежды Аркадьевны я теперь сам слушать буду.</p><p>И пошёл вниз по Ильича. В среду с этого крыльца он докладывал Кириллу про нас с Ветровым до самого светофора. Сегодня я проводил его глазами до того же светофора. Телефон из кармана он так и не достал.</p><p>А утром меня ждал Денис с заказами за городом, а следующей ночью в наше стекло со мной впервые шагнёт мама.</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>Глава 14</p><p>В субботу, четырнадцатого ноября, в одиннадцатом часу утра у калитки частного дома в Берёзовском нас встретил белый фургон с ржавыми порогами. По борту синей краской, без лишней скромности, было выведено «Куплю дорого. Деньги сразу». «Деньги сразу» я за этот месяц уже читал на вывеске скупки «Ладьи» и на собственной картонке в Ларисиной двери. Ещё немного, и этими словами начнут здороваться.</p><p>Денис приехал менять кран у Риммы Фёдоровны, тёщи Виталика, а я — в надежде, что у хозяев отыщутся старые вещи на комиссию. Из сарая к фургону таскал ящики мужик лет тридцати пяти, в кожаной кепке и перчатках с обрезанными пальцами, и из нагрудного кармана у него торчал калькулятор. Перекупщик, по всему видно. А командовала погрузкой хозяйка лет семидесяти, в пуховом платке поверх халата и калошах на босу ногу, с ключами на бельевой резинке вокруг запястья.</p><p>— Эдик, свёрла не переворачивай, они в масле! — крикнула она через весь двор. — И каску на крыльцо положи. Каска не продаётся.</p><p>— Мать, это ж лом один, хоть в масле, хоть без, — отозвался перекупщик. Каску с фонарём он всё же пристроил на ступеньку, а потом похлопал чугунную лошадку на полу кузова. — Вот это товар. Утром в Монетном за пятьсот рублей взял, в городе за две тысячи сдам.</p><p>Денис возился с краном, хозяйка от фургона не отходила ни на шаг, а мне куда интереснее была распахнутая дверь сарая у неё и Эдика за спиной. Газетные свёртки, перевязанные шпагатом, лежали там на полке рядком, штук двадцать. Кем был хозяин, мне уже сказала каска на крыльце. А шахтёр, если что и заворачивает в газету, так почти всегда камни. И я стоял и прикидывал, какой свёрток разверну первым.</p><p>Тут из дома вышел Денис, вытирая руки ветошью. Знаете такую ветошь, которой трёшь, трёшь, а руки только чернее? Рыжая борода у него с одного боку тоже закоптилась.</p><p>— Римма Фёдоровна, кран я поставил, — доложил Денис. — А вот котёл ваш я бы на ночь не зажигал. Теплообменник в копоти, пламя жёлтое, рваное. До морозов не дотянет, а угореть с ним можно запросто.</p><p>— Знаю, что угореть, — вздохнула Римма Фёдоровна. — Новый котёл с установкой сорок тысяч стоит, а у меня отложено пятнадцать тысяч. Дочка сама в кредите, просить у неё не стану. Вот и продаю сарай мужа. Гена мой, покойник, всю жизнь на руднике проработал, так пусть хоть сарай его теперь на котёл поработает.</p><p>— А это Максим, он сегодня со мной. — Денис, добрая душа, сразу нашёл мне применение. — Если надо тяжёлое двигать, поможет.</p><p>Римма Фёдоровна оглядела меня от шапки до ботинок, не торопясь, как я сам оглядываю вещь, которую принесли без коробки и бумаг.</p><p>— Тяжёлое у меня Эдик и так двигает, — ответила она. — Весь сарай за пять тысяч берёт, как догрузит — рассчитается.</p><p>— Пустите меня на десять минут к Гениным свёрткам. — Пока они лежали на полке, а не в кузове, за них ещё стоило побороться. — Я смотрю старые вещи для магазина на Ильича. Если там то, что я думаю, пять тысяч за этот сарай маловато.</p><p>Эдику такая арифметика пришлась не по вкусу. Ящик он опустил в снег и встал в дверях сарая.</p><p>— Уважаемый, ты чего в чужую сделку лезешь? — возмутился он. — Груз мой, с хозяйкой сговорено.</p><p>— Сговорено, да не заплачено, — возразил я. — Пять тысяч у тебя пока в кармане. Значит, и сарай пока Риммы Фёдоровны.</p><p>— Не отдал ещё, правда, — подтвердила Римма Фёдоровна. — Пусти его, Эдик. С тебя не убудет.</p><p>Эдик сплюнул в снег и отошёл к фургону, а дверь караулил уже оттуда. Ну и пусть, свидетель мне не помеха.</p><p>В сарае пахло машинным маслом и сырой бумагой. Свёртки свёртками, а «Издали» первым делом показало мне сквозь крышку ящика с инструментом яркую плашку, и строки на ней были чёткие, как в зале под лампой. Значит, ею пользовались.</p><p>Предмет: безмен.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: на крючке показывает не вес, а честную цену того, что взвешивают.</p><p>Зарок: пока безмен твой — что покупаешь, взвешивай и плати по стрелке, ни рублём меньше.</p><p>Вторая цена: 15 очков.</p><p>Именной курс: 40 очков.</p><p>Честная цена на крючке! Да мне бы такой на приёмку, для тех, кто приносит дедушкин сервиз и просит за него как за «Ниву». Но безмен подождёт, сначала свёртки.</p><p>В первых двух лежал белый кварц с ржавыми прожилками, такого добра у нас в любой канаве хватает. Третий оказался тяжелее. Я развязал шпагат, развернул пожелтевший «Уральский рабочий», и в сарае будто стало светлее. Кусок серой породы величиной с кулак, а на нём щётка тонких красно-оранжевых кристаллов, прозрачных на просвет, цвета леденцового петушка с рынка. А под камнем лежала бумажка в клетку, и круглым мужским почерком на ней было написано «Крокоит. Берёзовский».</p><p>Камень я вынес на свет не дыша и прошёл лупой иголку за иголкой. Концы целые, ни одного скола! А крокоит ломается от неосторожного вздоха, и на рынке у половины образцов макушки обломаны, а у другой половины подклеены. Тут у основания клея и лака не было и в помине. Гена камень не трогал, только завернул.</p><p>— Римма Фёдоровна! — позвал я, и голос у меня вышел, как у пацана, который нашёл на чердаке дедову шашку. — Посмотрите, что у Гены в газете!</p><p>— Камушки его, — сказала хозяйка, подшлёпав ко мне в калошах. — Он их всю жизнь таскал.</p><p>— Это крокоит, — объяснил я. — Его во всём мире впервые нашли здесь, у вас в Берёзовском, ещё при Екатерине. А у вашего иголки целы все до одной. Тридцать тысяч рублей — вот сколько вам за него сегодня обязан дать любой честный скупщик.</p><p>Эдик у фургона кашлянул. Простыл, не иначе, ящики-то по морозу таскал.</p><p>— Через наш магазин получите больше, — предложил я. — Даже за вычетом нашей комиссии выйдет больше тридцати тысяч. Если хотите, сегодня же выставлю его у себя в комиссионке на Ильича и свяжусь с коллекционерами. Аванс — в день сдачи, остальное — после продажи.</p><p>— Мне на котёл сегодня все деньги нужны, а не аванс да остаток, когда твой покупатель надумает, — решила Римма Фёдоровна. — В «потом» я с девяносто второго года не верю. Мы с Геной тогда «потом» на книжке держали, на «Жигули». Сейчас на него разве что коробок спичек и купишь.</p><p>— Да кому они нужны, камни эти, их никто не берёт, — вмешался Эдик и сдвинул кепку на затылок. — Ладно, мать, за всё десять тысяч. — Он покосился на щётку у меня в ладони. — Пятнадцать. И поехал я, у меня ещё два сарая до обеда.</p><p>— Камни никто не берёт, а цена на них у тебя растёт по пять тысяч за фразу, — заметил я. — Ещё три фразы, и сам дойдёшь до моих тридцати.</p><p>Денис у крыльца закашлялся, чтобы не засмеяться вслух.</p><p>— Один говорит тридцать, другой пятнадцать. — Римма Фёдоровна скрестила руки на халате. — Я вас обоих первый раз вижу. Ты хоть вежливый, а тоже, поди, перекупщик.</p><p>Осторожность её я понимал, а словами такую не проймёшь. Тогда я вынес из сарая Генин безмен — пружинный, стальной, с латунной стрелкой и шкалой до пятидесяти килограммов.</p><p>— Камень безменом оценивать будешь? — хохотнул Эдик и выхватил у меня безмен. — Уважаемый, ты с утра чего пил?</p><p>Бледное «40» повисло у него над рукой. Весь именной курс — у человека, который пять минут назад называл Генины свёрла ломом.</p><p>— Чай из термоса, — ответил я. — Вот и держи сам, чтобы потом не говорил, что я стрелку пальцем придержал. И начнём с того, что ты знаешь лучше меня. Почём сейчас медь за кило?</p><p>— По семьсот, — бросил Эдик.</p><p>Эдик вытащил из кузова Генин моток медного провода, подцепил его на крючок и прикинул на руке:</p><p>— Кило шесть тут.</p><p>Пока стрелка ползла вниз, я глаз с неё не сводил. Остановилась она, едва перевалив четвёрку.</p><p>— Врёт твой безмен, — хмыкнул Эдик. — Шесть кило, я сам грузил.</p><p>— Он не килограммы показывает, — поправил я. — Сколько бы ты за этот моток честно отдал? Шесть кило по семьсот.</p><p>— Четыре тысячи двести, — посчитал Эдик и уставился на стрелку.</p><p>Свёрла он повесил уже молча. Стрелка показала двойку.</p><p>— За советские свёрла в масле я бы две тысячи и дал, — буркнул Эдик.</p><p>Про килограммы безмен врал, а про деньги говорил чистую правду. А я-то пятнадцать лет за прилавком учился называть настоящую цену!</p><p>Возиться с крокоитом я никому не доверил. Завернул его обратно в газету, перевязал шпагатом, подвесил на крючок за узел и только тогда убрал из-под свёртка ладонь. Тряхнёшь такую щётку — иголки так и посыплются в газету. Стрелка прошла десятку, двадцатку и встала. Тридцать.</p><p>— Так он у тебя тоже цену показывает? — Римма Фёдоровна наклонилась к стрелке. — Гена всё на нём проверял. Я спрошу, почём камушек, а он за безмен берётся. Думала, смеётся надо мной… Выходит, ты не врал, сынок.</p><p>— А теперь повесь свою лошадку, — предложил я Эдику. — Ту, которую в городе за две сдашь.</p><p>— Её-то зачем? — Ворчать Эдик ворчал, а лошадку из кузова достал. — Каслинская. Таких на рынке навалом, по две тысячи.</p><p>— Новоделы, современные копии, идут по две тысячи. — Я повернул лошадку к свету, и разглядывать её было одно удовольствие. — Клеймо на подставке старого образца, но его и на копиях повторяют. А вот литьё чистое, ни одного пузыря в чугуне, и гриву после отливки доводили вручную, до волоска. Копию за две тысячи так доводить никто не станет. Вешай.</p><p>Эдик повесил, и стрелка встала на тридцати пяти.</p><p>Эдик выругался так, что Римма Фёдоровна перекрестилась. Лошадку он снял с крючка и прижал к куртке свободной рукой.</p><p>— За две, — хрипло повторил он. — Я ж её за две бы отдал.</p><p>Вот и покупатель на безмен нашёлся. Только безмен-то Генин, а не мой, и спросить сначала надо хозяйку.</p><p>— Римма Фёдоровна, позвольте продать безмен Эдику через наш магазин, — попросил я. — На одной лошадке безмен ему тридцать три тысячи сберёг, вы сами видели. Попрошу с него сто тысяч. Комиссия магазина — двадцать, вам — восемьдесят. Это котёл с установкой и ещё сорок сверху.</p><p>— Продавай, сынок, — махнула рукой Римма Фёдоровна. — Мне он без Гены ни к чему.</p><p>— Сто тысяч? — Эдик чуть не выронил лошадку. — За железку с пружиной?</p><p>— Безмен тебе нужнее, чем кому другому, — сказал я Эдику. — Медь и лом ты и без него знаешь лучше меня. А таких лошадок через твой фургон проходит не одна, и сдаёшь ты их как новодел. С безменом ни одной не отдашь. Только у таких вещей всегда есть запрет, и у этого он как раз по твоей части. Пока безмен твой, всё, что покупаешь, вешаешь на крючок и платишь столько, сколько покажет стрелка. Дашь хоть рублём меньше — стрелка уснёт, и останутся тебе одни килограммы.</p><p>— А продаю я тогда как? — насторожился Эдик.</p><p>— Как продавал, так и продавай, — успокоил я его. — Запрет только на то, что покупаешь.</p><p>Эдик вернул мне безмен, сдвинул кепку на лоб и стал считать вслух, загибая пальцы, торчащие из перчатки.</p><p>— Это что ж выходит. Обычный сарай, какие я по пять тысяч беру, по стрелке тысяч на пятнадцать потянет, десять тысяч сверху с каждого. — Эдик глянул на лошадку у себя на груди. — Зато за то, что уже купил, доплачивать не надо. А у меня с утра в кузове весь Монетный, и в гараже добро третий год не разобрано. Три такие лошадки — и безмен окупился.</p><p>— Беру, — решил Эдик и покосился на борт своего фургона. — Хоть «Куплю дорого» теперь не враньё будет.</p><p>Квитанцию комиссионки я выписал на крышке Гениного ящика, и Римма Фёдоровна в ней расписалась. Восемьдесят тысяч Эдик перевёл ей с телефона на пенсионную карту, и она, надев очки, дважды перечитала сообщение из банка. Двадцать тысяч комиссии он отсчитал наличными. Две из них я отдал Денису — его десятая часть за то, что привёз меня к этому сараю, — а остальное убрал в конверт для Ларисы.</p><p>— А я-то думал, на пирожки. — Денис пересчитал купюры и сунул их в карман к шурупам.</p><p>Безмен продавал теперь я, и упускать пробу было грех. Я снял с руки свою «Амфибию» с неродной головкой и подвесил её на крючок за ремешок. Стрелка едва шевельнулась. Ну да, часы с чужой головкой и стоят как часы с чужой головкой, пока Сеня не найдёт родную. Я надел часы обратно и вложил безмен Эдику в ладонь, крючком вниз.</p><p>Безмен — Сысолятину. +40 очков тебе. Твой счёт: 420 очков.</p><p>Вот так я и узнал, что Эдик у нас Сысолятин. Сорок очков за безмен, который утром чуть не уехал в фургоне вместе с ломом! И сила безмена осталась у меня в руках. Своих весов у меня пока нет. Я стоял посреди двора и улыбался во весь рот, а Эдик, наверное, думал, что это я так радуюсь двадцати тысячам комиссии. Пусть думает.</p><p>Получив безмен, Эдик первым делом отнёс лошадку на пассажирское сиденье, подальше от лома. Крокоит перевесил сам, бережно, за шпагат, и выложил Римме Фёдоровне тридцать тысяч, на последней купюре всё-таки задержав палец. А остальной сарай взвешивал ящик за ящиком и после каждого лез в поясную сумку с таким лицом, будто ему без наркоза рвали зуб.</p><p>— Котёл мне, выходит, Гена сам купил. — Римма Фёдоровна спрятала деньги в карман халата. — А эти с моими пятнадцатью — на зиму.</p><p>— Котёл за мной, — пообещал Денис. — Сам выберу, у меня на базе знакомый. В среду привезу и поставлю, газовщиков на подключение сам вызову. А теплообменник у старого сегодня же почищу, до среды продержится.</p><p>Римма Фёдоровна поднялась на цыпочки и поцеловала его в чумазую щёку, и Денис покраснел весь, от ушей до ворота. Каску хозяйка унесла в прихожую и поставила на полку, фонарь к двери повернула.</p><p>Эдик захлопнул задние двери фургона, сел за руль и опустил стекло.</p><p>— Слышь, уважаемый! — Эдик высунулся в окно. — А если мне вещь попадётся… ну, с характером? Куда везти?</p><p>— На Ильича, в комиссионку, — ответил я. — Спросишь Беляева. Взвешивать не надо, я и так скажу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мама была в полной боевой готовности с девяти вечера. Я заехал за ней на такси в одиннадцатом часу, а она, по-моему, так и просидела всё это время в прихожей на табуретке, в пальто, из-под которого выглядывала синяя кофта с люрексом. В сумку она положила папин театральный бинокль в кожаном чехле.</p><p>— Раз там зал, пригодится, — объяснила мама, защёлкивая сумку.</p><p>— Мам, на галерее, пока идёт лот, гости молчат, — предупредил я в такси. — Нашумит гость — спросят и с того, кто его привёл. А предупреждение у меня уже есть, с первой ночи. Получу второе — и меня выведут за дверь.</p><p>— Это за что ж тебе в первую ночь? — изумилась мама.</p><p>— Цену с галереи крикнул. — Что было, то было.</p><p>— Весь в отца, — вздохнула мама. — Тот в оперном «браво» кричал, когда зал уже в очереди в гардероб стоял. Ладно. Значит, буду молчать за двоих.</p><p>Таксиста я попросил тормознуть ниже по Ильича, где остановка «Школа».</p><p>— Чего ж не до магазина подъехали? — удивилась мама, выбираясь из машины.</p><p>— Хочу одну витрину посмотреть, — ответил я. — Тут рядом.</p><p>Вчера Кабанов продал свою табличку — привратника «Трёх полос» — «Ладье», и мне не терпелось узнать, куда «Ладья» её пристроила. Ближе всего к нам у «Ладьи» на Ильича стоит скупка «Деньги сразу», в бывшей «Оптике», и на их месте я выбрал бы для таблички эту скупку не раздумывая. Туда мы с мамой и пошли.</p><p>Вывеска у скупки светилась белым, а на стекле ещё держались старые буквы «…ТИКА». Витрина за ними была тёмная. И в этой темноте, прислонённая к стеклу, стояла на подоконнике табличка «ПЕРЕРЫВ» с картонными стрелками часов. Плашка над ней горела ярко, изнанкой к улице. Вещь не спала! А ведь ключ таблички у Надежды Аркадьевны вчера на моих глазах умер.</p><p>Похоже, «Ладья» уснувшую табличку разбудила и забрала себе. И теперь у «Ладьи» вход на Аукцион из собственной скупки, в нескольких минутах ходьбы от нашей витрины.</p><p>— Перерыв у них, — хмыкнула мама. — В двенадцатом часу ночи.</p><p>От «Оптики» мы пошли по Ильича к Ларисиной комиссионке, где стоит моя витрина. Я отпер магазин своим ключом и провёл маму между вешалками, и пальто она повесила на свободные плечики рядом с шубами. Дождавшись полуночи, я погасил лампу в витрине. В стекле, как всякую полночь, вместо нашего отражения проступил коридор.</p><p>— Толкай, как дверь, — подсказал я.</p><p>Мама толкнула стекло, и рука ушла в него по запястье. Она ахнула, выдернула руку и давай щупать пальцы, все ли на месте. Пальцы были на месте. Под локоть она меня после этого взяла крепко, и первым шагнул я. Коридор был всё тот же. Двадцать шагов скрипучих досок, жёлтые лампы без единого провода, тепло, как летом на веранде, и запах воска и дерева.</p><p>Надежда Аркадьевна в приёмной писала в Книге. Маму она нашла в записях раньше, чем я её назвал.</p><p>— Беляева Галина Петровна, гостья, — прочитала Надежда Аркадьевна и оглядела мамину кофту. — Проходите.</p><p>Она отложила перо, связка у неё на поясе звякнула, и я глянул туда, как оглядываются на своё имя в чужом разговоре.</p><p>Ключ «Трёх полос» висел себе среди латунных и звенел не хуже остальных.</p><p>— Надежда Аркадьевна, это же он, — удивился я. — Вы его вчера убрали к мёртвым.</p><p>— Убрала, — спокойно подтвердила Надежда Аркадьевна. — Проданный привратник засыпает, Беляев. Только спящую вещь, бывает, будят снова. Этого разбудили, поставили в новое окно, в скупку на Ильича, и записали у Книги.</p><p>Сошлась моя догадка у «Оптики»! Меня так и подбросило изнутри, как бывает, когда под лупой проступает клеймо, которое я назвал заранее. Только будят, видно, не всякую вещь. Ключ от Грачёвского ларька с августа так и лежал у неё в ящике тусклым. А чем «Ладья» разбудила табличку Кабанова, у меня не было и предположения.</p><p>Я повёл маму в зал. Она остановилась на пороге, и торопить её я не стал. Сотня столов под зелёными лампами, колонны уходят в темноту, где потолка не разглядеть, галерея полукругом, помост с кафедрой и табло во всю стену. Я ходил сюда уже две недели, и первое удивление вроде бы улеглось, а посмотрел мамиными глазами — и снова не мог насмотреться.</p><p>— Батюшки, — прошептала мама.</p><p>Через зал мы шли медленно, мама притормаживала чуть не у всякого стола, а у чьей-то фарфоровой пастушки не утерпела и провела ладонью сквозь плашку, будто пар над кастрюлей разгоняла.</p><p>— Ценники теперь электронные, что ли? — удивилась она. — А шнур где?</p><p>— Шнура нет, мам, и это не ценник, а плашка, — ответил я. — Тут написано, что вещь умеет, чего с ней делать нельзя и сколько очков она даст. Продали вещь честно — Аукцион запишет очки тому, кто продал, вон они на табло. А попадёт вещь к тому, кому она нужнее всех, — запишет больше. Только как он всё это делает, лучше не спрашивай, я и сам пока не разобрался.</p><p>— Как трудодни, значит, — рассудила мама. — У бабушки в колхозе тоже палочки ставили.</p><p>Стол «Трёх полос» под галереей пустовал, ни одной олимпийки. Да и откуда им взяться, раз своей двери у них больше нет.</p><p>До торгов оставалось минут десять, а маму ещё надо было устроить на галерее. Пашнин, сухой седой старик со значком «Медного квадрата», стоял у лестницы, взявшись за перила. Во вторую ночь он первым в зале спросил у меня совета, и с тех пор мы за руку здоровались.</p><p>— Виктор Семёнович, это моя мама, Галина Петровна, — представил я. — Она здесь первый раз, никого не знает, а моё место на полу. Постоите с ней на галерее?</p><p>— Я постою, — согласился Пашнин и подставил маме локоть. — Галина Петровна, прошу.</p><p>Я проводил их до верха лестницы.</p><p>— Понравится — скажи, — предложил я маме. — Запишу тебя гостьей на любую ночь торгов.</p><p>— Сначала погляжу, чем ты тут занят, — ответила мама и достала из сумки папин бинокль.</p><p>Вниз я пошёл уже под маминым наблюдением.</p><p>Торги с кафедры вела Надежда Аркадьевна. Первые лоты ушли быстро и без драки. «Дом быта» сегодня ничего не выставлял, и на чужой товар я особого внимания не обращал, больше смотрел на зал. Последним шёл лот «Ладьи». Кирилл вынес на помост футляр, обтянутый бордовой кожей, откинул крышку и вернулся к своему столу, а следом поднялся Гладких. Заграничный загар посреди уральского ноября, дорогие очки, левая ладонь на лацкане. Часы у него лежали во внутреннем кармане, под лацканом, и их строку я по привычке прочитал сквозь ткань: «Отстают: 47 минут». И тут над залом повисла плашка бинокля.</p><p>Предмет: театральный бинокль.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: показывает всех, кто сейчас смотрит на тебя, даже за спиной.</p><p>Зарок: не оборачиваться к тому, кого увидел.</p><p>Вторая цена: 70 очков.</p><p>Именной курс: 130 очков.</p><p>Гладких взял бинокль, а мне и с пола было видно, что одна накладка неродная. На парных тубусах перламутр подбирают из одной раковины, а тут левый отливал розовым, правый голубым, да и левая накладка была чуть шире. Её поставили с другого бинокля.</p><p>— Чтобы потом обошлось без претензий, про изъян скажу сразу. — Гладких повернул бинокль к лампе. — Перламутр на левом тубусе неродной, накладку меняли. На то, что бинокль умеет, это никак не влияет.</p><p>Старый приём. Недостаток, который продавец назвал сам, покупателя уже не пугает. Гладких учил этому весь наш отдел, а лучше всех выучил сам.</p><p>— А теперь покажу, что он умеет, — продолжил Гладких. — Мне нужны трое из зала. Встаньте у меня за спиной и смотрите мне в затылок. Смотрите внимательно, я не обижусь.</p><p>Трое поднялись на помост и встали позади него. Гладких, стоя лицом к залу, поднёс бинокль к глазам. А трое у него за спиной перемигнулись и тихонько поменялись местами.</p><p>— Слева мужчина в очках, руки в карманах, — перечислил он. — Посередине дама, сумку держит двумя руками, будто я её сейчас отниму. Справа молодой человек достал телефон и хочет снять бинокль. Плашку камера не возьмёт, не трудитесь.</p><p>Парень справа сунул телефон в карман, и по рядам прошёл смешок. Гладких ни разу не повернул головы, а все трое были в точности такими, как он сказал. Напоследок он повёл биноклем вверх, вдоль галереи.</p><p>— И дама на галерее, в синем, — добавил Гладких. — Смотрит на меня в бинокль. В свой.</p><p>В синем на галерее стояла одна мама. Кое-где в зале заулыбались, а я про себя понадеялся, что мама и тут промолчит за двоих. Трое спустились, и к помосту по очереди потянулись те, кто хотел подержать бинокль.</p><p>Подошли двое из «Медного квадрата», дама с сумкой из той тройки и тихий мужчина лет сорока в коричневом замшевом жилете поверх клетчатой рубашки. До этого он стоял у дальней колонны, с одиночками без Дома.</p><p>Я смотрел на руки. Весь пол на торгах смотрит на руки, потому что как человек держит вещь, так он за неё и торгуется. И мой взгляд среди сотни таких же ничего Гладких не говорил. Бинокль передавали дальше, а над всеми руками повисало одно и то же бледное «70». Выходило, что своего человека среди подошедших у бинокля нет.</p><p>Гладких тоже смотрел, только не на руки. Стоило биноклю перейти к следующему, он отрывался от покупателя и искал глазами моё лицо. Его, видно, всё ещё разбирало любопытство, откуда я заранее знаю, кому вещь даст больше второй цены. А я и не прятался. Пусть читает, раз так хочется! Радоваться было нечему, и физиономия у меня была скучная, как на приёмке в день, когда несут одни сервизы.</p><p>Верхнюю ставку, сто пятьдесят тысяч, негромко назвал мужчина в замшевом жилете, и Гладких отдал бинокль ему. Надежда Аркадьевна ударила молотком по кафедре, и над помостом повисла строка.</p><p>Передача состоялась. Провёл: Гладких. +70 очков.</p><p>Торги кончились, и я сразу пошёл к галерее за мамой. Только стол «Ладьи» стоял у второй лестницы, и Гладких поднялся по ней первым. Как я ни спешил, а был ещё на середине ступенек, когда он уже стоял у перил перед мамой. Пашнин рядом с ней выпрямился.</p><p>— Вы, должно быть, мама Максима. — Гладких улыбнулся и протянул ей руку. — Гладких, Станислав Игоревич. Лучшего глаза, чем у вашего сына, у меня в отделе не было.</p><p>Я глянул на его левый лацкан. Часы больше не отстали ни на минуту, плашка сквозь ткань показывала те же сорок семь. А слышать эту правду от человека, который подписал мою находку своей фамилией, всё равно было противно.</p><p>Мама держала папин бинокль обеими руками и не освободила ни одной.</p><p>— Руки у меня заняты, — ответила мама.</p><p>Протянутая рука так и повисла.</p><p>— А я ничего не забыл, Станислав Игоревич. — Я поднялся на последнюю ступеньку, и в глаза ему теперь смотрел не снизу вверх.</p><p>Улыбка у Гладких погасла. Он опустил руку, кивнул Пашнину и ушёл вниз той же лестницей, по которой поднялся.</p><p>Я пожал Пашнину руку и поблагодарил его. Мы с мамой спустились и пошли к выходу мимо стола «Ладьи». Кирилла там уже не было.</p><p>Гладких времени не терял. Он закрывал картонную коробку с каталогами и рассказывал мужчине в замшевом жилете про часы у себя под лацканом.</p><p>— Пять лет назад в моём отделе под циферблатом этих часов нашли подпись мастера Сизова, — говорил он. — Заключение подписывал я.</p><p>Я остановился. Плашка часов сквозь сукно показывала всё те же сорок семь минут. Ни одного слова неправды! Он просто не сказал, кто нашёл. А нашёл подпись я, в два часа ночи, и Гладких подписал моё заключение своей фамилией, а потом про эту находку по телевизору рассказывал.</p><p>— В следующий раз, Станислав Игоревич, вы сами назовёте человека, который нашёл подпись под циферблатом, — пообещал я.</p><p>— И кого же? — Гладких усмехнулся, но коробку закрывать перестал.</p><p>— Меня, — ответил я. — При всём зале.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>Глава 15</p><p>В понедельник, шестнадцатого ноября, в половине десятого утра я сдал Ларисе смену и сел к Денису в машину. Ехал я на его заказ уже второй раз. Он делает свою работу, а я тем временем смотрю у хозяев старьё на комиссию, и с моих находок ему по справедливости идёт десятая часть того, что возьмёт магазин.</p><p>— Дом в Среднеуральске, уже проданный, — рассказывал Денис, выруливая на трассу. За ухом у него торчала отвёртка-индикатор, как у бухгалтера карандаш. — Новые хозяева заказали проводку целиком. Сегодня ввод и кухня, комнаты на той неделе. А дед к дочке съезжает, ему до пятницы чердак с сараем разгрести надо. Говорит, кто чего возьмёт — всё отдаст.</p><p>— А после тебя-то проводка не задымится? — подначил я.</p><p>— Обижаешь, — фыркнул Денис. — Медь, автоматы, всё по правилам. За эту кухню я как за себя ручаюсь. Сто лет простоит, ещё правнуки на ней чайник включать будут.</p><p>Хозяин встретил нас у калитки — сухой дед в ватной безрукавке поверх свитера, с чёрным маркером в руке. Двор был заставлен картонными коробками, и на них он уже вывел печатными буквами «ДОЧКЕ» или «НА СВАЛКУ». Вторых набралось втрое больше.</p><p>— Берите, мужики, кому чего приглянется. — Хозяин ткнул маркером в сторону сарая. — Батино всё, а в пятницу мусорка приедет. Жалко же, батя каждую железку в руках держал, так хоть кому, лишь бы не на свалку.</p><p>Денис ушёл в дом к щитку, а я остался во дворе и первым делом посмотрел «Издали» сквозь коробки, поленницу и чердак под шифером. Ни одной плашки. Только в доме, за стеной, где возился Денис, еле проступала одна бледная. Любопытство тянуло меня в дом сейчас же, но электрику, который стоит у щитка под током, под руку не лезут, и я взялся за коробки «НА СВАЛКУ».</p><p>В третьей, под мотком бельевой верёвки, нашёлся письменный прибор. Зелёная подставка в две ладони, две чернильницы с медными крышками, ложбинка для перьев — солидная кабинетная вещь, только один угол отбит.</p><p>— А это крошка клеёная, — пояснил хозяин у меня за спиной. — Батя на базаре брал, потом сам смеялся. Малахит, говорит, а внутри опилки на клею.</p><p>Я повернул прибор отбитым углом к свету и достал лупу. На сколе зелёный слой был толщиной в монету, под ним серый камень, а между ними тёмная старая мастика. Прессованную крошку сколько ни отбивай, внутри у неё та же зелёная каша без узора. А тут на камень были посажены тонкие пластинки малахита. Полосы переходили с одной на другую и не сбивались ни на волос, потому что мастер подгонял рисунок руками. Так в позапрошлом веке клеили русскую мозаику. Ну надо же! В начале месяца у «Ладьи» мне попалась шкатулка, где клеёную крошку выдавали за малахит, а здесь хозяин настоящий малахит сам записал в крошку.</p><p>— Никакие это не опилки, — возразил я. — Это русская мозаика, девятнадцатый век. Пластинки на камне, узор подобран руками. Через наш магазин на Ильича такой прибор уйдёт тысяч за восемьдесят, а попадётся коллекционер с понятием — и за сто тысяч.</p><p>Хозяин снял шапку, почесал маркером макушку и надел её обратно.</p><p>— Сто тысяч за эту зелень? — переспросил он. — Мне за неё на барахолке и трёшки бы не дали. Ты, парень, или шутишь, или тебе мой сарай приглянулся.</p><p>— Мне приглянулся глаз вашего бати, — ответил я. — Он ведь прибор не как крошку покупал. Сдайте на комиссию. Выставлю у себя, продам и переведу деньги, куда скажете.</p><p>— На дочкину карту, — решил хозяин, и по лицу было видно, что ни одной моей тысяче он не поверил. — Продашь — хорошо. А нет, так хоть не на свалку.</p><p>Я завернул прибор в газету и убрал в сумку, а хозяин спрятал квитанцию в безрукавку, сложив её вчетверо.</p><p>Пока я разбирался с малахитом, Денис успел повесить в сенях новый щиток. Белый, автоматы в ровный ряд. Через него уже шла кухня, а комнаты пока сидели на старом, чёрном, с фарфоровыми пробками, и бледная плашка висела как раз над старым. Из-за его дверцы Денис и вытащил лампочку в патроне на двух проводах со щупами, всю перемотанную синей изолентой.</p><p>— Батина контролька, — определил он и ткнул щупами в клеммы под пробкой. Лампочка даже не мигнула. — Сдохла. Дед, на свалку?</p><p>— На свалку, — махнул маркером хозяин.</p><p>Денис уже занёс лампу над коробкой у двери — ещё чуть, и прощай, батина контролька, — но тут над его рукой проступило бледное «35». Строки над самой лампой еле читались, будто их написали карандашом, а потом наполовину стёрли.</p><p>Предмет: пробник.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: лампочка загорается в том месте, которое сгорит первым.</p><p>Зарок: что нашёл — сразу скажи хозяину.</p><p>Вторая цена: 14 очков.</p><p>Именной курс: 35 очков.</p><p>Полный Именной курс — над человеком, который нёс лампу в мусор! Своих людей у вещей я встречал всяких, но чтобы свой человек сам выкидывал вещь — впервые. И лампа, выходит, вовсе не сдохла. Обычная контролька горит на любое напряжение, а эта — только когда беда.</p><p>— Погоди выкидывать, — остановил я Дениса. — Хозяин, можно я батину лампу на вашем щитке попробую?</p><p>— Дом до субботы ещё мой, — разрешил хозяин. — Пробуй.</p><p>Денис отдал мне лампу с видом человека, которому не жалко. Щупы я взял за изоляцию и повёл ими по старому щитку — пробка, клемма, винт, вторая пробка, — а лампочка всё молчала, и с каждой клеммой уверенности в бледной плашке у меня становилось меньше. А загорелась лампочка на скрутке, которая уходила под изолентой в спальню, спокойным жёлтым светом, как ночник в детской. И в ту же секунду плашка вспыхнула. Строки остались прежние, только налились и стали чёткими, как у вещей в зале под зелёными лампами. Пробник проснулся у меня в руке! Меня самого пробрало от макушки до пяток, будто ток шёл через меня, а не через него.</p><p>— Это ещё чего, — пробормотал Денис.</p><p>Он выкрутил пробку на спальню, подцепил ногтем изоленту и размотал. Алюминий под ней почернел, а изоляция у самого скрута спеклась в коричневую корку.</p><p>— Ещё зиму — и полыхнуло бы, — признал Денис совсем другим голосом.</p><p>Зарок у пробника короткий, держать его надо сразу, и я повернулся к хозяину:</p><p>— Скрутка на спальню у вас подгорела, вот эта, чёрная. Она бы и сгорела первой.</p><p>— Мне в той спальне уже не спать, — проворчал хозяин, но сунулся к щитку и долго разглядывал чёрный алюминий. — Выходит, батя её не зря в щитке держал. А я думал, для порядка. Такую уже не выкину.</p><p>— Продайте её через наш магазин, — предложил я. — Покупатель у меня здесь, в сенях.</p><p>— Мне-то она зачем? — удивился Денис. — У меня тестеров полный ящик.</p><p>— Твои тестеры показывают, где ток есть, — объяснил я. — А эта — где будет пожар. Ты кухни собираешь, замки врезаешь, проводку тянешь по всем пригородам. Один повторный выезд — это полдня, бензин и клиент, который тебе больше не позвонит. А один пожар у клиента — и к вечеру весь Среднеуральск знает, какой электрик Кочетов. Шестьдесят тысяч.</p><p>— Шестьдесят тыщ за контрольку? — ахнул Денис. — Да ей в «Электротоварах» красная цена двести рублей!</p><p>— За двести рублей там продают ту, что горит на всё подряд, — заметил я. — И молчать с этой нельзя. Нашёл беду в доме — сразу говоришь хозяину. Смолчишь — уснёт.</p><p>— Да я и без лампы не жулик, — обиделся Денис, глянул на чёрную скрутку и полез в куртку. — Четыре тысячи двести. За работу мне новые хозяева только вечером переведут.</p><p>— Пять тысяч сейчас, — настоял я. — Восемьсот добери в машине. Остальные пятьдесят пять тысяч — частями, с заказов. Идёт, хозяин?</p><p>— Батя бы не поверил, — покачал головой хозяин и поглядел на Дениса. — Ладно, продавай, частями так частями, Кочетова тут каждая собака знает, не сбежит. Ему в работе пригодится, а у меня опять без дела пролежит.</p><p>Недостающее нашлось в бардачке, мятыми сотнями. Убрав деньги в сумку к письменному прибору, я выписал квитанцию «60 000, внесено 5 000». Хозяйская часть с Денисовых выплат пойдёт на дочкину карту, комиссия — магазину.</p><p>— Всю зиму теперь на контрольку работать, — проворчал Денис. — Мог бы другу и скинуть.</p><p>— Скидку дают со своего, — ответил я и сжал его пальцы вокруг синей изоленты. — А это теперь твоё.</p><p>Денис хмыкнул, но изоленту из пальцев не выпустил.</p><p>Пробник — Кочетову. +35 очков тебе. Твой счёт: 455 очков.</p><p>Тридцать пять очков за лампу из мусорной коробки! Сила пробника теперь у меня.</p><p>— А вот здесь всё как положено, — похвастался Денис, подходя к новому щитку. — Сам собирал. Сейчас увидишь.</p><p>По своим автоматам он повёл щупами гордо, как экскурсовод по залу с шедеврами. И на третьем, подписанном «Кухня, розетки», лампочка загорелась.</p><p>— Да ну, — не поверил Денис. — Не, ну это… Дед, кухня — мой косяк! Свет на минуту вырублю.</p><p>Он опустил вводной автомат, открутил клемму и вытащил провод. Под винтом сидела не медь, а белая изоляция. Тут и моих знаний в электрике хватило, чтобы понять, что зачистил он коротко, винт сел на изоляцию и провод держался на одном честном слове. Денис помянул правила устройства электроустановок, свою криворукость и завод, который делает такие клеммы, именно в таком порядке, а потом зачистил провод заново и затянул винт до упора.</p><p>— Изоляцию под винт зажал, дед. — Докладывал Денис почему-то углу сеней. — Уже переделал.</p><p>Хозяин взял с подоконника маркер, перечеркнул на коробке у двери «НА СВАЛКУ» и вывел сверху «ДОЧКЕ».</p><p>— Тут, может, ещё чего батиного лежит, что умнее электрика, — рассудил он. — Пускай дочка разбирает.</p><p>— Пять тыщ она мне уже отбила, — буркнул Денис, закрывая щиток. — С такой клеммой меня бы сюда через месяц вызвали, и уже не за деньги.</p><p>У калитки Денис меня догнал.</p><p>— Ларисе передай, выезды на этой неделе только с утра, — попросил он. — Меня до конца двадцатого из подвала Дома быта выселяют, мастерскую вывозить, один станок чего стоит.</p><p>— Передам. — Двадцатое и у меня из головы не шло, только станок тут был ни при чём. В том же здании стоит шапка Гороховой, вторая дверь нашего Дома на Аукцион, и что с ней станет под замком, узнать надо до выселения, а не после.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К полудню я доехал автобусом до города, пересел на тридцатку и сошёл у «Библиотеки» с малахитом в сумке. И ещё с крыльца увидел сквозь стену комиссионки четыре яркие плашки. Утром, когда я сдавал смену, их там не было. Кто ж это нам за полдня столько добра натаскал?</p><p>Я вошёл, когда Кирилл Лаврентьев, в верблюжьем пальто и с белой ладьёй на лацкане, опускал на пол последнюю коробку. Радиолу «Ригонда», тёмно-лаковую, на тонких ножках, уже выставили посреди магазина, как у себя дома, а рядом — пишущую машинку в футляре, лыжи в чехле и плоскую коробку вроде конфетной. Станислав Игоревич Гладких в сером пальто нараспашку стоял у прилавка, сунув руки в карманы, и вещей не касался.</p><p>Лариса держала на ладони калькулятор. Перед ней лежала наша квитанция, уже заполненная чужим ровным почерком, и остывал чай в кружке с отбитой ручкой.</p><p>— Явился. — Лариса даже калькулятор не опустила. — А у меня «Ладья» в сдатчики записалась. Купить магазин у них не вышло, так они мне его теперь товаром заваливают. Чего-то я в этой жизни не понимаю, Беляев.</p><p>— Здравствуй, Максим. — Гладких кивнул на квитанцию. — Вещи на один день. Всё, что мог, я заполнил сам, графу оценки оставил магазину.</p><p>Сдатчик — ООО «Ладья». Радиола «Ригонда» — девяносто тысяч рублей, машинка «Любава» — двадцать четыре тысячи, лыжи «Карелия» — двенадцать тысяч, зеркальце — двадцать четыре тысячи. Срок — до закрытия магазина сегодня, непроданное возвращается сдатчику по акту. Графа «Оценка магазина» пустая. На глаз, если всё целое, коллекционеры за такую радиолу дают тысяч сорок пять, за машинку двенадцать, за лыжи шесть, за зеркальце двенадцать. Гладких просил вдвое против рынка, копейка в копейку.</p><p>В субботу ночью у стола «Ладьи» я пообещал Гладких, что он сам назовёт моё имя при всём зале. И вот в первый же рабочий день он явился ко мне на приёмку — видно, решил сперва разобраться, на чём это имя держится.</p><p>— Кирилл Андреевич, дальше я сам, — отпустил его Гладких. — При вас Лариса Геннадьевна ничего не подпишет, и я её понимаю.</p><p>— Как скажете. — Кирилл выпрямился над коробкой, отряхнул с рукава картонную пыль и, застёгивая пальто, улыбнулся Ларисе. — Хорошей вам торговли, Лариса Геннадьевна.</p><p>— И вам не хворать, — буркнула Лариса.</p><p>Колокольчик над дверью звякнул. Лариса дождалась, пока пальто Кирилла проплывёт мимо витрины, и только тогда положила калькулятор на прилавок.</p><p>— Сначала вещи. — Я повесил куртку на крючок за прилавком. Разговоры разговорами, а вещей я ещё и в руках не держал.</p><p>— Про радиолу скажу сразу, Лариса Геннадьевна, — заговорил Гладких. — Блок, через который она ловит станции на УКВ, не родной, стоит от более поздней «Ригонды». Играет она чисто, но коллекционер это увидит.</p><p>Слушать я его слушал, а сам уже читал яркую плашку над «Ригондой».</p><p>Предмет: радиола «Ригонда».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: под неё танцуют и те, кто не танцует.</p><p>Зарок: не выключать, пока танцуют.</p><p>Вторая цена: 50 очков.</p><p>Именной курс: 120 очков.</p><p>Я едва не присвистнул. Такая радиола на свадьбе никого весь вечер за столом не оставит — для банкетного зала находка! Но блок я на слово не принял. Достал из-под прилавка отвёртку с фонариком, снял заднюю стенку и посветил внутрь. Шасси было со штампом ОТК шестьдесят восьмого года, а крышка УКВ-блока — семьдесят третьего. Провода к блоку были перепаяны, и олово на них ещё блестело, а вся остальная пайка за полвека потускнела и посерела. Блок поставили недавно, и ставил его не завод.</p><p>Я вписал в квитанцию «УКВ-блок неродной, от поздней модели, перепайка», а ярлык надписал так же.</p><p>— Я это сказал, — заметил Гладких.</p><p>— Вы сказали. — Я привязал ярлык к ножке радиолы. — А покупатель прочитает.</p><p>Спорить на моей приёмке Гладких не стал, только кивнул.</p><p>«Любава» в футляре стояла как новая, с родной лентой и чистым шрифтом.</p><p>Предмет: пишущая машинка «Любава».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: кто на ней печатает, не ошибётся ни в одной цифре.</p><p>Зарок: напечатанное не подчищать и не забивать.</p><p>Вторая цена: 30 очков.</p><p>Именной курс: 75 очков.</p><p>Любую вещь я на приёмке кручу и разглядываю, Гладких сто раз видел меня за этим у себя в отделе. Верти я машинку хоть до вечера, ничего он по мне не прочтёт. Лицо я держал то же скучное, с каким в субботу ночью стоял у помоста, и глянул на клавиши «Следом».</p><p>Сверху лежали руки «Ладьи», три пары, свежие и торопливые. Кто-то перебирал клавиши, будто пересчитывал. А под ними шёл долгий плотный слой, одни и те же женские руки, тысячи раз. Коротко остриженные ногти, бугорок от ручки на среднем пальце, ребро правой ладони в фиолетовых разводах штемпельной краски. Печатала она вслепую, всеми десятью пальцами, и по верхнему ряду, где цифры, била чаще, чем по буквам. Я моргнул, и руки погасли.</p><p>Машинка, выходит, всю жизнь простояла в конторе, где на любой бумаге печатают сумму и ставят печать. Таких контор у меня в записной книжке за годы набралось несколько, но подумал я сразу про риелторов с Уралмаша — у них на расписке за квартиру одна неверная цифра стоит клиента. И уж эту нить Гладких у меня не перехватит, рук на вещах он, насколько я знал, не видит.</p><p>С лыжами и зеркальцем возни было меньше.</p><p>Предмет: лыжи «Карелия».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: на лыжне на них держится тот, кто встал впервые.</p><p>Зарок: самому на них не ходить, если уже умеешь.</p><p>Вторая цена: 25 очков.</p><p>Именной курс: 60 очков.</p><p>Лыжи были неезженые, с родными креплениями, и ещё пахли заводской смазкой. Тренеру секции или хозяину проката такие окупятся за первый же сезон новичков.</p><p>Предмет: зеркальце в мельхиоровой оправе.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: показывает тебя таким, каким тебя видят те, кто знает о тебе правду.</p><p>Зарок: не прихорашиваться перед ним.</p><p>Вторая цена: 40 очков.</p><p>Именной курс: 95 очков.</p><p>Эмаль на оправе целая, мельхиор без вмятин. Вот это вещь! Поднеси её Гладких — он бы себя не узнал. Но делом такое зеркальце никому не окупится, оно для одного человека. Поднимает ли «Ригонда» танцевать, держат ли лыжи новичка, не ошибается ли «Любава» и не врёт ли зеркальце, на приёмке я не проверял и знал пока только по плашке. А свой «Зенит» на шее я при Гладких даже не тронул. Нечего «Ладье» знать, что умеют мои оттиски.</p><p>— А теперь вы мне объясните, Станислав Игоревич, зачем «Ладье» сдавать вещи ко мне, — потребовала Лариса. — У вас своя скупка на этой же улице.</p><p>— Объясню, — ответил Гладких. — По таким ценам их не купят ни у нас в скупке, ни у любого перекупщика. Если Максим их продаст, то только своим способом. Я хочу посмотреть, кому он их продаст. Посижу у вас до закрытия, если позволите, а что увижу, проверю потом сам. Не продаст — вечером заберу коробки, и «Ладья» ничего не потеряет.</p><p>Строка часов у него под лацканом так и стояла на сорока семи минутах. Говорил он всё вслух нарочно. Про мою шариковую он знал. «Проверю потом сам», по моей прикидке, значило табло. Ночью он глянет, на сколько выросла строка нашего Дома. Точно он не сочтёт, туда ляжет и мой утренний пробник, но по скачку прикинет, нашёл ли я вещам своих людей. А раз он собрался сверяться с табло, значит, очки эти вещи ещё дают.</p><p>— Сто пятьдесят тысяч. — Лариса защёлкала калькулятором. — Двадцать процентов — тридцать тысяч. Мне, за один день и без единой своей копейки. А вам-то какой резон мне тридцать тысяч дарить?</p><p>— Недорогая плата за урок, — пожал плечами Гладких. — Урок мне сейчас нужнее, чем «Ладье» эти четыре вещи.</p><p>Тридцать тысяч Ларисе заплатит покупатель, а очки за четыре вещи «Ладьи» лягут в строку нашего Дома. Но в гонке за Молоток это дёшево, если к ночи тридцатого, когда решится, чей он, «Ладья» будет знать мой способ. Гладких всё это посчитал ещё до того, как вошёл в дверь.</p><p>— Цену в квитанции окончательно принимает магазин, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Можем и не принять.</p><p>— Можете, — согласился Гладких.</p><p>Дешевле записанного магазин по закону комиссии продавать не вправе, и Лариса ничем не рискует. Рискую я — днём и провалом на глазах у «Ладьи». Зато в книжке у меня есть и риелторы, и банкетный зал, и прокат, а им три из этих вещей в деле стоят дороже рынка, и заплатить они смогут сегодня же. Те ли это люди, я увижу по числу над рукой, только не при нём. Зеркальцу человека у меня пока нет, а искать надо такого, у кого найдутся двадцать четыре тысячи. И за всё вместе по Именному курсу — триста пятьдесят очков! Гладких сам привёз их в наш магазин, остаётся найти вещам своих людей. Покупателей он увидит, а числа над их руками — нет. Я бы за право посидеть у кассы столько не отдал, а он, похоже, готов. Раз так, условие ставлю я.</p><p>— Продаю, — решил я. — С одним условием. Впишу его сюда своей рукой.</p><p>Я достал свою шариковую и, проговаривая вслух, вывел под перечнем вещей:</p><p>— «Сдатчик видит продажи: кому и за сколько — у кассы. Магазин не раскрывает, как подбирает и проверяет покупателей, и не даёт их контактов».</p><p>— Без продаж мне смотреть не на что. — Гладких наконец вынул руку из кармана, но только затем, чтобы достать свою ручку. — Принимаю.</p><p>В графу оценки я вписал те же четыре цены и, как всегда, провёл под последней черту до края листа. Шариковая смолчала, под чертой не проступило ни строки. Всё, чего Гладких хотел от сделки, было сказано вслух и стояло в самой квитанции, в моём условии.</p><p>Гладких расписался за сдатчика. Лариса придвинула квитанцию к себе, прочла моё условие и постучала карандашом по слову «контактов».</p><p>— Кому — увидите, — отрезала Лариса. — Это пожалуйста. Больше у меня тут смотреть не на что.</p><p>Она расписалась за магазин, достала из-под прилавка свою тетрадку и открыла её на странице, где у неё было выведено «Мимо графьёв».</p><p>— А ты, Беляев, слушай. — Лариса приписала внизу страницы строчку. — Что выручишь сверх ихней цены, с того половина магазину. Так вот, моя половина — твоя.</p><p>— Принято, Лар, — ответил я, и мне стало тепло, хотя первого покупателя я ещё даже не набрал.</p><p>— Куда мне сесть, чтобы не мешать торговле? — спросил Гладких.</p><p>Я взял стул из-за прилавка и поставил его у окна. К витрине, где на полке стоит самовар Тамары Павловны, я Гладких не повёл, потому что к нашей двери на Аукцион «Ладье» и днём подходить незачем. От окна видны вход, прилавок и касса, а подсобки и двора не видно.</p><p>— Здесь, Станислав Игоревич, — показал я.</p><p>Гладких сел, оглядел магазин и, похоже, всё понял.</p><p>— Вот и сидите. — Лариса взяла наконец свой остывший чай. — Мне вас отсюда как раз хорошо видно.</p><p>Я ушёл в подсобку и прикрыл за собой дверь. Главное моё богатство лежало в нагрудном кармане рубашки — потёртая записная книжка в клеёнчатой обложке, с телефонами всех, кто за мою приёмку хоть раз приходил в магазин за вещью, а не с вещью. Ну что ж, Станислав Игоревич, будет вам урок, смотрите внимательно. Я открыл книжку на странице, которую наметил ещё над машинкой, и набрал первый номер.</p></section><section><title><p>Глава 16</p></title><p>Глава 16</p><p>Первой я набрал Гульнару Рафаэлевну Шайхутдинову, риелтора. Трубку она сняла со второго гудка.</p><p>— Гульнара Рафаэлевна, здравствуйте, это Максим Беляев, оценщик из комиссионного магазина, — представился я.</p><p>— Беляев, оценщик? — переспросила она. — Это вы мне про тётину мебель всю правду сказали? Помню. Только быстрее, Максим, у меня в два подписание.</p><p>— У меня в магазине на один день есть конторская пишущая машинка «Любава», как новая, — начал я. — Как раз под вашу работу. Возьмите с собой лист, на котором ваши люди чаще всего ошибаются, и напечатайте его на ней сами.</p><p>— Машинка, — повторила Шайхутдинова таким голосом, будто я предложил ей счёты. — Максим, у меня в конторе два принтера.</p><p>— Принтер печатает то, что вы набрали, — возразил я. — А машинку проверьте на своём листе. Показ вам ничего не стоит. Если за десять минут не убедит, я у вас больше ни минуты не отниму.</p><p>— Мой час стоит три тысячи, — предупредила Шайхутдинова. — В час буду.</p><p>Венедикт Ильич Пермяков, хозяин ресторана со старой советской музыкой, дослушал меня до слова «Ригонда» и пообещал быть к трём. Я всё равно сказал ему, что один блок в ней не родной, а переставлен с другой радиолы, и Пермякова это только развеселило. Блоки он, оказывается, меняет сам, а из-за чужого блока, по его словам, хорошую радиолу не бросают.</p><p>А за дверью подсобки, у окна, сидел Гладких и ждал, кому я продам его четыре вещи. Покупателей я обзванивал по своей записной книжке, где за годы набралось немало постоянных клиентов. Чего я хочу от этого дня, я знал твёрдо. Забрать очки, которые «Ладья» сама привезла мне на Ильича, и не отдать ей взамен ни крошки своего способа.</p><p>Неродной блок в «Ригонде» мне покоя не давал. Утром у щитка в Среднеуральске ко мне перешла сила пробника, и этой силой я хотел узнать, какая деталь в блоке скоро выйдет из строя. Только лечь силе было не во что. Нужна была своя контролька, электрический пробник, каким ищут ток в проводке. И она нашлась у кассы. В лотке с мелочью, между напёрстками и ключами от неизвестных замков, лежала отвёртка-индикатор за сто рублей, та же контролька, только в ручке. Везение за сто рублей выпадает не каждый день, и я вышел из подсобки, взял отвёртку и выложил перед Ларисой сотню.</p><p>— Сам у себя покупаешь? — Лариса повертела отвёртку в пальцах. — Я тебе, Беляев, плачу, чтобы ты товар продавал, а не скупал.</p><p>— Так я и продаю, — ответил я. — Себе. Пробей чек, Лар, пусть сдатчик видит, что у нас всё по-честному.</p><p>Касса звякнула. Гладких проводил взглядом сотню от моей руки до Ларисиного ящика, а отвёртку — до моего кармана. Оценщик Беляев купил отвёртку за сто рублей, пусть запишет главным уроком дня.</p><p>Раз уж вышел, грех было не открыть заодно плоскую коробку с зеркальцем, и я склонился над ней, как на приёмке склоняюсь над всем подряд. «След» показал сверху три пары торопливых рук «Ладьи», а под ними одни-единственные руки, тонкие и старые. Держали они зеркальце всегда одинаково, за оправу, у самого лица, и больше ничего с ним не делали. Ни для какого дела, только для себя. Я опустил крышку, и руки пропали.</p><p>Из подсобки я позвонил по книжке двум собирательницам мельхиора. Первая сказала, что за двадцать четыре тысячи купит путёвку в Анапу и будет смотреться в море. Вторая предложила двенадцать, и то со вздохом. Дешевле записанного магазин не продаёт, и зеркальце осталось ждать своего человека, а где его носит, я пока и представления не имел.</p><p>Розеток в подсобке две. Новая, белая, над столом, от неё работает компьютер, а старая, коричневая, с трещиной через весь корпус, — у чайника. Я ткнул отвёрткой в новую, и индикатор промолчал, хотя фаза там была. Обычная отвёртка за сто рублей на фазе горит всегда, а моя не загорелась, и я впервые в жизни обрадовался бракованному индикатору. Ткнул в старую — опять тишина, и я уже прикидывал, не продал ли сам себе за сотню обыкновенный брак. Но со второго раза в прозрачной ручке зажглась жёлтая точка, тёплая, как огонёк спички в ладонях. Пальцы закололо, будто я голой рукой слепил снежок, и сразу отпустило.</p><p>Новая вещь под силой, похоже, разнашивается, как ботинки, и я себе запомнил, что тыкать надо дважды. Только заключений по одной жёлтой точке я и на приёмке не пишу. Крышку со старой розетки я свинтил. Под левым гнездом почернела латунная лапка, а пластмасса вокруг неё оплыла каплей.</p><p>Зарок у силы тот же, что у лампы. Хорошо ещё, что хозяйка тут Лариса.</p><p>— Лар, чайник в подсобке пока не включай, — предупредил я, выйдя к кассе. — Розетка под ним подгорела, контакт чёрный.</p><p>— Так вот почему он у меня через раз греет! — Лариса отодвинула кружку. — А я третий месяц на чайник грешу.</p><p>— Денис, кстати, просил передать, что выезды на этой неделе только с утра, — вспомнил я. — Вот пусть заодно и розетку глянет.</p><p>— С утра так с утра, — проворчала Лариса и обернулась к окну. — А вам, Станислав Игоревич, чаю не предлагаю. Розетка у меня сгорела.</p><p>— Я и не просил, Лариса Геннадьевна, — отозвался Гладких.</p><p>Шайхутдинова пришла без пяти час, маленькая и быстрая, в коротком пальто и с кожаной папкой под мышкой. По магазину она прошла, читая одни ярлыки, и у «Ригонды» брови у неё поднялись на все девяносто тысяч. Человека, чей час стоит денег, в зале не маринуют, и я сразу подхватил футляр с пишущей машинкой, поставил сверху коробку с зеркальцем и открыл дверь подсобки. И тут Гладких поднялся со стула и застегнул пальто на одну пуговицу, по-парадному, хотя в подсобку его никто не звал.</p><p>— Я тоже посмотрю, Максим, — объявил он. — Вещь сдавал я, и как её показывают, мне видеть положено.</p><p>— Показ — дело магазина, Станислав Игоревич. — Дверь я придерживал плечом и с места двигаться не собирался. — Так записано в квитанции, вы час назад сами под этим расписались. Кому и за сколько я её продам, увидите у кассы.</p><p>— Расписался, — признал Гладких, расстегнул пуговицу и сел обратно. — Значит, у кассы и посмотрю.</p><p>Шайхутдинова выложила на стол в подсобке проект расписки о задатке. Сумма цифрами и прописью, паспортные данные продавца и кадастровый номер квартиры, длинный, с тремя двоеточиями, как пароль гостиничного вайфая.</p><p>— Вот здесь у меня и ошибаются. — Шайхутдинова постучала ногтем по номеру. — Прошлой весной помощница тут две цифры переставила, и всё. Сделка развалилась, клиент ушёл к конкурентам, а я месяц по судам. С тех пор все номера сама проверяю. По три раза.</p><p>Футляр она придвинула без приглашения, а нетерпение у покупателя я люблю. Она откинула крышку и положила пальцы на клавиши. Над её рукой повисло «75».</p><p>Полный Именной курс! Очки очками, а больше всего я радовался, честное слово, что «Любава» нашла свою хозяйку.</p><p>Печатала Шайхутдинова быстро, двумя пальцами каждой руки, на клавиши даже не смотрела, только в проект, а машинка трещала так, что Гладких у окна, небось, слышал любой удар. Сумму, паспорт и кадастровый номер она отбила, выдернула лист и пошла карандашом по цифрам, сверяя с проектом так придирчиво, будто печатала та самая помощница. Сошлось всё.</p><p>— Так я и сама печатаю, — заметила она и вставила в каретку чистый лист. — А теперь нарочно.</p><p>Дойдя в номере до восьмёрки, Шайхутдинова прицелилась и ударила по соседней клавише, по семёрке. Палец лёг точно на семёрку, я смотрел во все глаза и поручусь чем угодно. Рычаг стукнул, а на бумаге отпечаталась восьмёрка. Шайхутдинова поднесла руку к глазам и оглядела указательный палец, будто ей его подменили.</p><p>— Я била в семёрку, — сказала она тем же деловым голосом и руки не опустила. — Вы видели.</p><p>— Видел, — подтвердил я. — У старых машинок бывает свой характер, Гульнара Рафаэлевна. У этой он на цифры. Ошибки она вам не напечатает, хоть нарочно мимо бейте.</p><p>Про плашку над футляром я, понятно, промолчал.</p><p>— Только напечатанное не исправляйте, — предупредил я. — Не стирайте буквы и не печатайте поверх них. Надо что-то поменять — берите новый лист. Нарушите это правило, и машинка потеряет свою силу и больше от ошибок не убережёт.</p><p>— Подчищенную расписку любой юрист в суде оспорит, я такие и так не подписываю, — отрезала Шайхутдинова и захлопнула папку. — Испортила лист — в корзину, новый в каретку. Выходит, десять минут я потратила не зря. Сколько? Цены на ярлыке у неё нет.</p><p>— Цену я нарочно не писал, называю после показа, — ответил я. — Свой час вы сами оценили в три тысячи, а номера проверяете по три раза. Прикиньте, сколько часов в месяц у вас уходит на проверки. Тридцать тысяч рублей.</p><p>Шайхутдинова посчитала, постукивая ногтем по папке, и уложилась в два стука.</p><p>— Часов десять в месяц, — прикинула она. — Значит, за месяц и отобьётся. А прошлый суд мне обошёлся дороже трёх таких машинок. Беру.</p><p>Товарный чек я выписывал одной рукой, а другой подвинул к ней плоскую коробку.</p><p>— Посмотрите пока зеркальце, — предложил я. — Из того же привоза, мельхиор с эмалью.</p><p>Шайхутдинова взяла зеркальце за оправу и оглядела эмаль. Над её рукой повисло «40». Человек она не зеркальца, а машинки.</p><p>— Красивое, — оценила Шайхутдинова и положила зеркальце обратно, так и не заглянув в стекло. — Только смотреться мне некогда. Пусть на меня клиенты смотрят.</p><p>У кассы Лариса пробила тридцать тысяч, Шайхутдинова приложила карту, и я отдал ей футляр в руки.</p><p>Машинка «Любава» — Шайхутдиновой. +75 очков тебе. Твой счёт: 530 очков.</p><p>Шайхутдинова пронеслась мимо Гладких, на ходу застёгивая пальто, ей к двум было на подписание. Первая вещь «Ладьи» ушла у него на глазах, да ещё на шесть тысяч дороже, чем он сам за неё просил. В подсобку я вернулся насвистывая.</p><p>Пермяков приехал в три, седой и неспешный, в пальто с каракулевым воротником. Под мышкой у него был бумажный конверт с пластинкой, и меня ещё с порога взяло любопытство, что за музыку он привёз.</p><p>— На чужой пластинке звук не слушают, Максим, — объяснил он вместо приветствия.</p><p>«Ригонду» я вкатил в подсобку на магазинной тележке, и на этот раз Гладких даже не привстал. Заднюю стенку радиолы я снял ещё до приезда Пермякова.</p><p>— Одно у неё правило, Венедикт Ильич, — предупредил я, пока он доставал пластинку из конверта. — Пока под неё танцуют, не выключать. Выключите посреди танца — потеряет силу.</p><p>— Я, Максим, слушать приехал, а не танцевать, — усмехнулся Пермяков и положил ладонь на лаковую крышку.</p><p>Над его рукой повисло «120». Опять полный Именной курс, второй за день! Да и кому ещё быть человеком «Ригонды», если не ему? Радиолы он собирает, и вечера в ресторане у него идут под старую музыку, как раньше.</p><p>Он опустил иглу. Из динамиков пошёл вальс, тёплый, ламповый, с лёгкой хрипотцой на басах. Пермяков постоял, закрыв глаза, на втором такте качнулся, на четвёртом сделал шаг, а на восьмом уже вёл между коробками даму, которой не было. Я только собрался сказать, что предупреждал, как правое плечо у меня само пошло вперёд, а левая нога за ним. Танцевать я не умею и на школьных дискотеках подпирал стенку. Стенка в подсобке тоже нашлась, но ноги пронесли меня мимо. Так мы и кружили, каждый со своей невидимой дамой, пока вальс не кончился, и мне, честное слово, было хорошо.</p><p>— Беляев! — крикнула из-за двери Лариса. — Вы мне там пол не проломите!</p><p>Пермяков опустился на коробку и промокнул лоб платком.</p><p>— Я так последний раз на своей свадьбе плясал, — выдохнул он. — Жена, правда, и то танцем не считает.</p><p>— Сколько просите, Максим? — спросил Пермяков, отдышавшись.</p><p>— Девяносто тысяч, как на ярлыке, — ответил я. Дороже ярлыка в рознице не продашь.</p><p>— Выше я бы и не потянул, — признался Пермяков. — У меня ресторан, а не нефтяная вышка. Но и ниже не прошу. Под такой вальс у меня весь зал из-за столов встанет.</p><p>Расплачиваться Пермяков вышел к кассе, при Гладких, и вернулся в подсобку хозяином радиолы. Отвёртку я до этой минуты не доставал, потому что, пока радиола числилась за «Ладьёй», о найденном пришлось бы говорить Гладких. Теперь я повёл ею по деталям того самого неродного блока, через который радиола ловит станции на УКВ. На конденсаторе у выхода, похожем на маленький бочонок, со второго касания в прозрачной ручке зажглась жёлтая точка.</p><p>— Что блок чужой, написано на ярлыке, — показал я. — А в блоке первым сгорит вот этот конденсатор.</p><p>Пермяков нагнулся с фонариком и хмыкнул.</p><p>— Этот бочонок я до пятницы сам поменяю, — пообещал он. — По пятницам у меня в зале танцы.</p><p>Пока я ставил на место заднюю стенку, Пермяков сам вынул зеркальце из коробки на столе и залюбовался эмалью. А вдруг и это его вещь? Над его рукой повисло «40». И Пермяков был человеком не для зеркальца.</p><p>— Красивая вещица, — вздохнул он. — Только мне в мои годы зеркала уже подавай поменьше. Меньше видно.</p><p>Он вернул зеркальце, положил ладонь на крышку уже своей радиолы, и передо мной повисла строка.</p><p>Радиола «Ригонда» — Пермякову. +120 очков тебе. Твой счёт: 650 очков.</p><p>Ступень: пятая. Способность: ждёт выбора.</p><p>Пятая ступень, да ещё у Гладких под самым носом! Пока он у окна высматривал мой способ, я за стенкой нашёл «Ригонде» её человека. Меня так и подмывало пуститься в пляс второй раз, и вальс мне для этого был уже без надобности.</p><p>Способность я пока выбирать не стал. Возьму ту, что понадобится в деле, и уж точно не при Гладких за дверью.</p><p>— Приходите в пятницу, Лариса Геннадьевна, потанцуете, — пригласил Пермяков, выйдя из подсобки к кассе.</p><p>— Я под вашу «Ригонду» уже сегодня у кассы сплясала, — отрезала Лариса. — Через стенку. С чего — сама не поняла и знать не хочу. И сдатчик вон ногой притопывал.</p><p>— Я знал, на что иду, — невозмутимо ответил Гладких.</p><p>Я выкатил Пермякову радиолу на крыльцо и вернулся в магазин. Оставались лыжи, и с ними вышла загвоздка. Прокатчик из моей книжки ещё днём ответил, что уехал до декабря.</p><p>— Лар, ты хозяина какого-нибудь лыжного проката знаешь? — спросил я.</p><p>— Тихон с базы! — вспомнила Лариса. — Прокат у него там и детская секция. Прошлой зимой нам прокатные ботинки сдавал, так каждую пару об прилавок стукал, чтоб я слышала, что подошва не отходит. А голос — что твой тепловоз. Колмогоров Тихон, телефон в квитанции будет.</p><p>Квитанции за все годы Лариса держит под прилавком, и в прошлогодней папке нашлась строка «Колмогоров Т., ботинки лыжные прокатные, 12 пар» с телефоном.</p><p>— Скажи, что от меня, — добавила Лариса.</p><p>Я ушёл в подсобку и набрал номер из квитанции.</p><p>— Тихон, добрый день, я от Ларисы с Ильича, — начал я. — Снег лёг, у вас секция начинается. А у нас до вечера лыжи «Карелия», неезженые, на родных креплениях.</p><p>— «Карелия»⁈ — рявкнул Колмогоров так, что я отодвинул телефон от уха. — Неезженые? Мы на таких всем классом в школе бегали! Откуда у тебя неезженые?</p><p>— Приезжайте понюхать, — посоветовал я. — До сих пор заводской смазкой пахнут.</p><p>— В пять буду, — пообещал Колмогоров. — С новенькой из секции. Ей завтра первый раз на лыжню, вот и глянем.</p><p>В пять он ввалился в магазин, большой, в спортивной куртке, с прокатными ботинками в руке и с девчонкой лет десяти в розовом пуховике.</p><p>— Здорово, Лар! — гаркнул он с порога. — Где тут ваше старьё?</p><p>Во двор мы вышли через подсобку. Двор у магазина маленький и глухой, окна на него не выходят, и снег там лежит нетронутый, кроме кучи, которую дворник сгрёб у мусорки. Колмогоров расстегнул чехол, вытащил лыжу и, раз уж его звали понюхать, первым делом её и понюхал. Над его рукой повисло «60».</p><p>Шестьдесят! Третий полный Именной курс за день! Я чуть не заорал на весь двор громче самого Колмогорова.</p><p>— Только сами на них не вставайте, Тихон, — предупредил я. — Кто уже умеет, тому на них нельзя. Встанете — потеряют силу.</p><p>— Я своё ещё в школе отбегал, — фыркнул Колмогоров и присел к креплениям. — Давай, малая, ногу.</p><p>Он переобул девчонку в прокатные ботинки, защёлкнул их в крепления и отступил на шаг, растопырив руки, чтобы ловить.</p><p>— Сейчас ляжешь, это нормально, все ложатся, — успокоил её Колмогоров. — Толкайся.</p><p>Девчонка толкнулась и поехала. Неуклюже, враскорячку, но поехала, мимо мусорки, вдоль стены и обратно. На повороте её повело, и у меня на глазах лыжи сами выровнялись у неё под ногами. Не упала! Второй круг она прошла быстрее первого, а на третьем полезла на дворникову кучу и съехала с неё, визжа от восторга.</p><p>Колмогоров так и стоял с расставленными руками, которые никого не поймали.</p><p>— Держится! — заорал он в открытую дверь подсобки. — Лар! Она держится! Я детей на лыжи всю жизнь ставлю, и с первого раза у меня на ногах не держится никто! Все в сугроб, и половина больше не приходит!</p><p>Сезон только начинался, а база, что сдаёт в комиссионку прокатные ботинки, в ноябре при деньгах не бывает. Цену я прикинул такую, чтобы он отдал её сегодня и денег на аренду не тронул.</p><p>— Пятнадцать тысяч, — назвал я у кассы.</p><p>— Пятнадцать за старьё! — Колмогоров хлопнул ладонью по прилавку. — Лар, ты слышала? Он с меня за старьё пятнадцать тысяч берёт! И я даю! Эти лыжи мне за зиму прокатом втрое отобьют, а детей в секции вдвое станет!</p><p>— Не ори, Тихон, тут тебе не лыжня, — отозвалась Лариса и выбила чек.</p><p>Лыжи я вручил ему, а старьём он может звать их хоть до весны.</p><p>Лыжи «Карелия» — Колмогорову. +60 очков тебе. Твой счёт: 710 очков.</p><p>Двести девяносто очков за день, двести пятьдесят пять из них — на вещах «Ладьи», и все три ушли по полному Именному курсу. А сверху ещё пятая ступень.</p><p>Колмогоров вынес на крыльцо лыжи, девчонку и свой голос, а Гладких поднялся и вышел за ним. Я пошёл следом, только мешать не собирался. Пусть Гладких расспрашивает сколько влезет, Колмогоров во дворе ни на что, кроме девчонки на снегу, внимания не обращал, а лучшей рекламы магазину не придумать.</p><p>— На минуту, — остановил его Гладких. — Что вам показали? Почему вы заплатили больше, чем я просил?</p><p>— А ты кто будешь? — прогремел Колмогоров.</p><p>— Сдатчик этих лыж, Станислав Игоревич, — представил я. — Спрашивать он может, Тихон, а отвечать или нет, решайте сами.</p><p>— Так это твои! — обрадовался Колмогоров на всю Ильича. — Спасибо, что не выкинул! Чего показали? Её вон на них во дворе поставили, вот чего! Первый раз в жизни встала и пошла, ни разу не легла! Почему больше? Ты у меня на базе был? Знаешь, сколько я детей с первого дня теряю? Вот за это и дал!</p><p>Гладких поблагодарил его и ушёл к своему окну. Про девчонку он наслушался досыта, а про «60» над рукой Колмогорова в этом крике не было ни слова. Колмогоров увёз лыжи и девчонку на базу, а я пошёл обратно.</p><p>— Ну всё, теперь вся Ильича знает, что «Ладья» лыжи выкидывать собиралась, — заметила Лариса.</p><p>Ростислав Ведерников, собиратель уральского камня, которому я позвонил ещё днём, пришёл в шесть, сухой и длинный, в очках с толстыми стёклами и с саквояжем, где у него всегда лупа и лампа. Тут прятать от Гладких было нечего, и газету с прибором я развернул на прилавке, пусть смотрит.</p><p>— Хозяин звал это клеёной крошкой. — Я подвинул прибор к Ведерникову. — Смотри швы, все до одного. И скол, вот он.</p><p>Ведерников включил лампу с тёмно-фиолетовым стеклом, под которой свежий клей горит голубым, а старая мастика остаётся тёмной. Швы между пластинками он прошёл все до одного, нагнулся с лупой над сколом и долго смотрел на серый камень под зелёным слоем, а я не торопил. Если покупатель искал сам и не нашёл, уверенности в цене у него больше, чем от любых моих слов.</p><p>— Подклейки нет, — объявил он наконец. — Мастика везде старая. А за скол скинешь.</p><p>— Скол я тебе сам показал, — напомнил я. — Ты по нему и мастику проверял. Скол уже в цене.</p><p>— Семьдесят пять тысяч, — предложил Ведерников.</p><p>— Девяносто пять, — ответил я.</p><p>— Восемьдесят пять, — поднял Ведерников.</p><p>— Девяносто, — подвёл я черту.</p><p>Цену я держал за деда. Утром, уже видя скол, я обещал ему восемьдесят, а с коллекционером и сто. Девяносто — честная цена посередине, и ниже я без звонка деду не уступил бы.</p><p>— Девяносто, — согласился Ведерников и полез за телефоном. — Будет у тебя ещё такое из сараев, звони мне первому.</p><p>Ведерников расплатился, завернул прибор в ту же газету и унёс в саквояже. Силы в приборе не было ни капли, хорошая старинная вещь, и только. Зато деду я заработал денег. Утром в Среднеуральске он не поверил ни одной моей тысяче, а вечером Лариса перевела семьдесят две тысячи на карту дочери, к которой он переезжает.</p><p>К семи покупатели кончились, и Гладких стало нечего высматривать. Он поднялся, подошёл к прилавку и оглядел пустое место, где днём стояла «Ригонда».</p><p>— Машинку ты продал даме с папкой, радиолу — тому, кто звал Ларису Геннадьевну на танцы, лыжи — прокату, — перечислил Гладких. — Ты подбираешь вещь к делу, Максим. Это я и сам умею.</p><p>Строка часов у него под лацканом всё так же показывала сорок семь минут. Он и правда так думал.</p><p>— Умеете, — согласился я с усмешкой.</p><p>Пусть уносит ту половину способа, которую и сам умеет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В восемь Лариса перевернула табличку на двери на «Закрыто» и раскрыла тетрадку. Ночная смена догнала меня только к закрытию, и ноги гудели так, будто это я, а не девчонка из секции Колмогорова, нарезал три круга по двору.</p><p>— Станислав Игоревич, не торопитесь, — остановила Лариса Гладких, уже поднявшегося со стула. — Я вам сначала посчитаю.</p><p>Калькулятор защёлкал. Лариса считала вслух, медленно, растягивая удовольствие, а смотрела при этом на сдатчика и кнопки находила на ощупь.</p><p>— Магазину двадцать процентов с вашей цены. С радиолы — восемнадцать тысяч, с машинки — четыре тысячи восемьсот, с лыж — две тысячи четыреста. — Она развернула калькулятор экраном к Гладких. — Двадцать пять тысяч двести рублей. Вот на столько ваши вещи закрыли сегодня мой долг.</p><p>— Днём вы насчитали тридцать тысяч, — возразил Гладких.</p><p>— Ещё четыре тысячи восемьсот лежат вон в той плоской коробке, — отрезала Лариса. — Забирайте зеркальце, раз за него никто ваших двадцати четырёх тысяч не дал.</p><p>— А сверх вашей цены Беляев выручил девять тысяч, — продолжила Лариса, не дав ему ответить. — Половина «Ладье», половина магазину, а магазинную, как записано, я отдаю ему.</p><p>Она отсчитала из кассы четыре с половиной тысячи, положила их на тетрадку, на строчку про свою половину, и подвинула ко мне.</p><p>— Первые деньги, которые я заработал на «Ладье», — довольно сказал я, убирая их в нагрудный карман, к записной книжке. — Приносите ещё, Станислав Игоревич.</p><p>Я достал из-под прилавка бланк акта возврата и снял колпачок с шариковой.</p><p>— Делу зеркальце не нужно, вот и покупателя ему не нашлось, — подвёл итог Гладких, вынимая зеркальце из коробки. — Всё сходится, Максим.</p><p>Он повёл пальцем по кромке оправы, по эмали и мельхиору, как проверяют вещь, которую забирают назад. Зеркальце он держал стеклом к прилавку. Что оно показывает человека таким, каким его видят знающие о нём правду, Гладких прочёл на плашке, а в стекло так ни разу и не глянул.</p><p>Тут-то над его рукой и повисло «95».</p><p>Полный Именной курс, ни очком меньше! А я ведь ещё днём подумал, что поднеси это зеркальце Гладких — он себя не узнает. Весь день я листал книжку, искал зеркальцу человека, а его человек с полудня сидел у меня у окна в сером пальто. Я нагнулся над актом пониже, чтобы Гладких досталась одна моя макушка, а макушкой я себя ещё ни разу не выдал. Подпись Сизова нашёл я, а заключение подписал сам Гладких. Что он увидит, когда заглянет в стекло, я гадать не стал. Пусть получит зеркальце из моих рук.</p><p>Гладких опустил зеркальце на прилавок стеклом вниз, расписался в акте за сдатчика и подвинул к себе пустую коробку. Подпись за магазин я поставил не мешкая и успел взять зеркальце первым.</p><p>— Это ваша вещь, — тихо сказал я и вложил его Гладких в ладонь стеклом вниз, как он сам его держал.</p></section><section><title><p>Глава 17</p></title><p>Глава 17</p><p>Гладких сжал пальцы, и зеркальце скрылось у него в кулаке. Между костяшками блеснула только эмалевая кромка. Я убрал свой экземпляр акта в папку. Лицо я сделал скучное, как в конце смены, когда устал, хочешь домой и тебе уже всё равно, кто там что сдал.</p><p>Но Гладких уходить не стал. Он развернул зеркальце стеклом вверх тут же, у прилавка, под лампой, и засмотрелся в него дольше, чем нужно, чтобы проверить стекло на царапины. И вдруг его дёрнуло, будто стекло ударило током. Плечо ушло назад, щека дрогнула, воздух он втянул сквозь зубы, а зеркальце чуть не выскользнуло у него из пальцев. Что он там увидел, мне со своего места было не разглядеть, оставалось следить за лицом. А глаза он поднял на меня, Ларису будто и не заметил. Так вот зачем он достал его здесь, а не дома! Точно так же он искал моё лицо на лоте бинокля, и сейчас ему надо было понять, жду ли я чего-нибудь от этой секунды.</p><p>Ждал, ещё как. Зеркальце показывает, каким тебя видят те, кто знает о тебе правду. Только показывать это было незачем, и я снова уткнулся в папку.</p><p>— Станислав Игоревич, — Лариса облокотилась на кассу, — вы сейчас в него смотрели, как я в платёжку за капремонт. Понравились себе?</p><p>Промолчи он, и Лариса приняла бы молчание за признание, и я вместе с ней. Гладких накрыл стекло ладонью.</p><p>— Ничего особенного, Лариса Геннадьевна, — ответил он, не повысив голоса. — Зеркало как зеркало. Я в нём такой же, как утром в прихожей.</p><p>Пока он смотрел на Ларису, я глянул ему под левый лацкан, и строка часов под серым сукном дрогнула. Теперь в ней было «Отстают: 48 минут».</p><p>Сорок восемь! Весь день Гладких просидел у окна со своими «принимаю» и «подбираешь вещь к делу», и часы держали сорок семь, а тут минута ушла у меня на глазах. До сих пор он при мне обходился полуправдой, а сейчас взял и соврал в лоб. От удовольствия у меня даже ноги гудеть перестали.</p><p>Соврал он не сдуру. Лариса спросила напрямик, тут уж не отшутишься и не отмолчишься, она бы сразу поняла, что зеркальце его задело. А сознаться в этом значило признать при мне, что моё «это ваша вещь» попало в точку. Вот он и заплатил минутой, лишь бы не сказать этого вслух. Как его дёрнуло, мы с Ларисой видели, но дёрнуться можно и от блика лампы, а сказано было «ничего особенного». Что я читаю строку его часов сквозь сукно, Гладких не знает. Уличи я его сейчас, пришлось бы объяснять, откуда мне это известно, а от часов недалеко и до того, что я вижу над чужими ладонями. Нет уж, такая победа мне даром не нужна. До шестидесяти минут отставания Гладких осталось двенадцать минут вранья.</p><p>— Значит, у сдатчика претензий нет. — Я закрыл папку.</p><p>— Нет, — подтвердил Гладких и сунул зеркальце в карман пальто.</p><p>Плоскую коробку он оставил на прилавке и вышел, так и не застегнувшись.</p><p>— Коробку забыли! — крикнула Лариса ему в спину. Бежать за ним она, понятное дело, не стала и, едва дверь закрылась, придвинула находку к себе. — Ну и пусть, буду в ней пуговицы держать. «Ничего особенного», а у самого уши красные. Беляев, ты что ему такое отдал?</p><p>— Его вещь, Лар, — ответил я. — По акту.</p><p>— По акту, — повторила Лариса и захлопнула тетрадку. — Стул у окна я завтра с хлоркой помою.</p><p>Телефон зажужжал, едва я влез в куртку. Шептать в трубку Валентина Петровна из Дома быта не умеет, и её, как всегда, слышал весь магазин.</p><p>— Кирилл из «Ладьи» обзвонил всех арендаторов, — доложила она. — Собирает нас завтра в десять в коридоре у приёмки. Хорошая, говорит, новость.</p><p>— Хорошая? — переспросил я.</p><p>— Я, деточка, от него хороших новостей ещё не слыхала, — фыркнула Валентина Петровна.</p><p>Прийти я пообещал без четверти десять, а телефон убирать не стал и набрал Ирину Лаптеву. Номера квитанций из подвала лежали у неё с прошлой недели, а на такие хорошие новости лучше приходить с бумагами на руках.</p><p>— Завтра в десять «Ладья» собирает мастеров, — объяснил я. — Тянуть до двадцатого нельзя. Когда управитесь с выписками?</p><p>— Из ваших номеров в журналах нашлись все, кроме трёх, — сообщила Ирина. — Домовые книги по адресам лежат в другом фонде, закажу их с утра. К обеду привезу выписки в подвал на Кировградской.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Во вторник без пяти десять в коридоре у приёмки пахло гуталином, клеем и мокрыми ботинками. Валентина Петровна выписывает квитанции за этой стойкой дольше, чем Кирилл живёт на свете, а сейчас Кирилл раскладывал на ней бумаги веером. Пальто на нём было верблюжье, с белой ладьёй на лацкане, и ни пылинки. Рядом стоял Вадим из «Тура-Инвест», всё в том же пуховике с логотипом на рукаве, и держал наготове несколько шариковых ручек, чтобы раздать мастерам.</p><p>Мастера встали полукругом, кто в чём от работы оторвался. Гриша пришёл в кожаном фартуке и с гвоздиками в зубах, Валентина Петровна — в синем халате и с сантиметром на шее, и руки она сложила на груди. Подошли ещё человек пять с первого этажа, этих я знал разве что по вывескам.</p><p>— Максим, вам тоже будет интересно. — Кирилл кивнул мне и повернулся к мастерам. — Коллеги, я обещал хорошую новость. «Ладья» никого не выселяет. Мы приглашаем вас остаться в своих мастерских сотрудниками компании, на окладе. Работаете там же и тем же инструментом, только без аренды. Условие одно: до двадцатого подписать акт возврата помещения.</p><p>— Акт типовой, — подхватил Вадим, раздавая листы. — Подпись арендатора носит подтверждающий характер.</p><p>— И отдельно для вас. — Кирилл обернулся к Грише, и в коридоре стало тихо. — С первого месяца работы компания оплачивает клинику вашей супруги. Тридцать восемь тысяч рублей в месяц, напрямую клинике. Деньги вам искать больше не придётся.</p><p>Сказал он это на весь коридор, а на последнем слове глянул на меня. Эти тридцать восемь я видел записанными карандашом в книге Ветрова, против Гришиной фамилии. Ход был хороший, это я признал сразу. Теперь про Гришину беду знали все, и возьми Гриша ручку, никто из мастеров не схватит его за рукав. Но рассказывать при всех, как «Ладья» заранее выведала про болезнь Гришиной жены и подсчитала, во что встанет его согласие, я не собирался. Ему и без того хватало.</p><p>Я взял у Вадима экземпляр и прочёл его так, как привык разбирать договоры комиссии, с конца, с приложений. Главное всегда прячут туда, где у человека кончается терпение.</p><p>К акту прилагалось «Предложение о трудоустройстве» на бланке «Ладьи», а самое вкусное нашлось в середине акта, в строке «От прав на имущество, перечисленное в описи, отказываюсь, претензий не имею». Под ней мелким шрифтом добавлялось, что это имущество переходит собственнику здания, ООО «Тура-Инвест». Опись на три страницы составили с толком, по номерам шли полки мастерских и подвала, а против каждой стояло, сколько на ней коробок, пар и узлов.</p><p>— На работу нас берёт «Ладья», а вещи по этой бумаге забирает «Тура-Инвест». — Акт я положил перед Кириллом, пусть полюбуется. — И вы ещё уверяли, что к ним отношения не имеете?</p><p>Кирилл как раз крутил пуговицу на пальто, и палец у него застрял на полуобороте. Приятно было посмотреть.</p><p>— «Тура-Инвест» — наш партнёр, Максим, — ответил Кирилл. — Мы этого никогда не скрывали.</p><p>— Седьмого числа это называлось «самостоятельное юрлицо», — напомнил я и повернулся к мастерам. — Кто это подпишет, тот отказывается от всего, что по описи числится за его мастерской. А там ведь не ваше добро, там заказы, которые вам люди сдали в ремонт. После двадцатого всё это уходит хозяину здания, а хозяин здания, сами видите, с «Ладьёй» заодно. Подвал с чужими вещами по бумагам за Валентиной Петровной. Без её подписи вещи стоят на хранении, но после двадцатого хозяин здания вывезет невостребованное как брошенное. И раньше его нам самим не вывезти. Вещи чужие, и вывези мы их без хозяев, «Тура-Инвест» тут же заявит о краже — Вадим со своими пломбами только того и ждёт. Отдать вещь заказчику по квитанции можно, а увозить чужое без заказчика — значит самим дать им повод.</p><p>Девятнадцать вещей с плашками влезли бы и в мой рюкзак, только это тот же вынос чужого без хозяев. Разве что в пятницу, двадцатого, если иначе никак. Я перевернул лист.</p><p>— А вот ваш пункт, Гриша. — Я прочёл его вслух, медленно, с расстановкой. — «Оплата лечения производится на период действия трудового договора». Договор срочный, на три месяца, а продлевают его «по решению работодателя». Кончится оклад — кончится и клиника. И «отказываюсь» под вашей подписью отдаёт заодно вашу полку. Она у них в описи седьмым пунктом идёт, обувь в ремонте, девять пар, и все чужие.</p><p>Гриша вынул изо рта гвоздики, ссыпал их в карман фартука и сунул туда же акт, сложив его пополам, а сам так ничего и не сказал.</p><p>— Подвал полвека хозяев ждёт, — сказал я мастерам. — Так давайте их и позовём до двадцатого. Что хозяин унёс своими руками, того ни в одной описи уже не будет.</p><p>Валентина Петровна свой экземпляр взяла за уголок и положила обратно на стойку, Кириллу под руку.</p><p>— Я, Кирилл, тут под всякой вещью расписываюсь, — сказала она на весь коридор. — Приняла — расписалась, хозяину в руки отдала — расписалась. А хозяина что-то не видать. Значит, и подписи моей не будет.</p><p>— До двадцатого, Валентина Петровна. — Кирилл сложил веер в стопку. — Предложение остаётся в силе для всех.</p><p>— Вот до двадцатого хозяева свои вещи и разберут, — усмехнулся я. — Спасибо за срок, Кирилл.</p><p>Мастера с первого этажа разошлись по мастерским, унося листы с собой, а Вадим убрал в карман невостребованные ручки.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После собрания я до обеда отсыпался дома. А в обед в подвал спустилась Ирина Лаптева с толстой папкой под мышкой и застряла на нижней ступеньке. Ещё бы не застрять, с непривычки-то. Полки здесь поднимаются от пола до самых сводов, и на всём, что на них лежит и висит, болтается на нитке корешок квитанции — на шубах в чехлах, на утюгах, на сапогах, на приёмниках. И почти на всех корешках круглый почерк Зины, прежней приёмщицы.</p><p>— У нас в хранилище так же, — выдохнула Ирина. — Только у нас ничего нельзя трогать.</p><p>Выписки она разложила на столе Валентины Петровны — номер квитанции, фамилия, адрес, год, — да ещё и копии страниц из домовых книг приложила.</p><p>— Это под мою ответственность, — предупредила Ирина. — Читателям такое не выдают.</p><p>Начать я решил с вещей, у которых есть плашки, раз «Ладье» прежде всего они и нужны. Я называл номер с корешка, Валентина Петровна сдвигала очки со лба на нос и сверяла вещь с Зининой записью, Ирина находила номер в выписке. Гриша всё так же молчал и опять держал в зубах гвоздики, зато стремянку таскал от полки к полке и подавал вещи сверху.</p><p>Первыми пошли серые валенки с подшитой пяткой. Плашка над ними висела бледная, еле читаемая:</p><p>Что делает: ноги не мёрзнут, пока идёшь домой.</p><p>— Чусовитин Степан Тимофеевич, — нашла Ирина. — Подшивка, март восемьдесят четвёртого.</p><p>Я набрал Степана Чусовитина.</p><p>— Чусовитин, — ответил неторопливый голос.</p><p>— Степан Тимофеевич, это Беляев из Дома быта на Кировградской, — начал я. — В марте восемьдесят четвёртого вы сдавали нам валенки подшить. Они готовы.</p><p>Чусовитин замолчал надолго, будто перематывал кассету на сорок лет назад. События сорокалетней давности одним махом не вспомнишь.</p><p>— Номер-то у меня новый, его и дочка наизусть не знает, — заметил Чусовитин. — Я тогда в апреле на Север подался, квитанция там и осталась. Думал, валенки мои давно выкинули. Через час буду.</p><p>Через час, минута в минуту, по лестнице спустился сухой старик в драповом пальто, с паспортом наготове. Валентина Петровна сверила паспорт с Ирининой выпиской, Чусовитин заплатил за подшивку по корешку, сел на табурет и стянул ботинки.</p><p>— Валенки чего в пакете носить, раз мои, — объяснил он, сунул в пакет ботинки, натянул валенки и притопнул.</p><p>И пошёл к лестнице, а на третьей ступеньке бледная плашка над валенками проступила вся, разом, яркая, как переводная картинка из моего детства, когда с неё сходит мокрая бумага. Старик остановился и пошевелил пальцами в валенке.</p><p>— Ишь ты, — удивился он. — В подвале холодина, а ногам тепло. Добротно подшили.</p><p>— У нас иначе не подшивают, — с достоинством ответила Валентина Петровна.</p><p>Строки Аукциона не было, да я её и не ждал. Очков за возврат сдатчику не дают, вчера с зеркальцем вышло так же. А мне с лихвой хватило того, как старик уходил по ступенькам и притопывал.</p><p>К трём часам мы прошли ещё девять вещей с плашками. Четверо хозяев пообещали приехать до двадцатого, и за этих я был почти спокоен. Двоих, по домовым книгам, уже не было в живых, и Ирина подчеркнула мне в выписках их наследников. А по трём номерам фамилий не нашлось даже в журнале, и что с ними делать, я пока не придумал.</p><p>Последним Гриша снял с верхней полки «Океан», серебристый, с ручкой поверху и шкалой во всю ширину. Плашка над ним была одной из четырёх ярких в этом подвале:</p><p>Предмет: радиоприёмник «Океан».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: на любой волне ловит завтрашнюю погоду и не ошибается.</p><p>Зарок: слушать одному.</p><p>Вторая цена: 15 очков.</p><p>Именной курс: 40 очков.</p><p>Вторую цену Валентина Петровна видела вместе со мной.</p><p>— Этот у меня всегда горел, — кивнула Валентина Петровна на приёмник. — Всё ждала, кто за ним придёт.</p><p>— Худяков Николай Петрович, — прочла Ирина. — Замена динамика, апрель восемьдесят восьмого.</p><p>Я набрал Николая Худякова. Трубку схватили на первом гудке, и в ней зарычал погрузчик.</p><p>— Да! — рявкнул молодой голос. — Быстрее, у меня фура под погрузкой.</p><p>— Николай Худяков? — уточнил я. — В восемьдесят восьмом году вы сдавали в Дом быта на Кировградской приёмник «Океан»…</p><p>— Мужик, я в восемьдесят восьмом даже в проекте не был! — разозлился тёзка. — Банк, что ли? Ничего не надо.</p><p>Усмехнувшись, я включил громкую связь и протянул телефон Валентине Петровне. Пусть допросит его по-своему, как сдатчика без квитанции.</p><p>— Гражданин, — начала Валентина Петровна тем голосом, каким через окошко приёмки вызывают по номерам, — квитанция у вас есть?</p><p>— Какая квитанция⁈ — заорал тёзка так, что захрипел динамик.</p><p>— Значит, нет, — решила Валентина Петровна. — Тогда по порядку. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. Деда как звали?</p><p>— Да вам-то что?.. — огрызнулся тёзка. — Николай Андреевич, девяносто восьмого. Деда тоже Николаем звали, меня в честь него назвали.</p><p>Огрызался он, а отвечал по порядку, как миленький.</p><p>— Где дед жил в восемьдесят восьмом? — не отставала Валентина Петровна. — Улица. «Океан» у него был?</p><p>Погрузчик в трубке умолк.</p><p>— В Каменске он жил, — протянул тёзка уже другим голосом. — «Океана» не было. «Спидола» была, он на ней по воскресеньям футбол ловил, а мне антенну давал держать… Слушайте, я деда лет десять не вспоминал.</p><p>— Не наш, — постановила Валентина Петровна, глянув в Иринину выписку. — Наш в Каменске не жил. Иди работай. А к деду в выходные съезди, раз вспомнил.</p><p>Она нажала отбой и вернула мне телефон. Ирина уткнулась в папку, только плечи у неё ходили ходуном. Гриша отвернулся к стеллажу, но усы у него прыгали вместе с гвоздиками.</p><p>— Нашла. — Ирина вытащила из пачки копию страницы домовой книги. — Худяков Николай Петрович, выписан в две тысячи четырнадцатом в связи со смертью. В квартире прописан внук, Худяков Артём Сергеевич.</p><p>Я набрал Артёма Худякова. В трубке выл ветер, и рядом что-то звякало, железо о железо.</p><p>— Худяков, — отозвался Артём сквозь ветер. — Только быстро, я на верёвке, на двадцать третьем этаже.</p><p>Я объяснил, что приёмник «Океан» его деда стоит в Доме быта с апреля восемьдесят восьмого. Динамик в нём заменили, а ремонт так никто и не оплатил, и забрать приёмник или отказаться от него может наследник.</p><p>— Наследник я, — ответил Артём. — Отца давно нет, дед квартиру мне оставил. Дедов «Океан», что ли?.. Слушайте, я там стены до бетона сдираю, хлам девать некуда. Давайте откажусь, и всё.</p><p>А передо мной, на столе Валентины Петровны, стоял приёмник, который знает завтрашнюю погоду и не ошибается. Чтобы Артём отказался от такого второпях, по телефону и по незнанию? Ну уж нет.</p><p>— Отказ Валентина Петровна принимает так же, как выдачу, по паспорту и под роспись в своей книге, — объяснил я. — Приезжайте с паспортом и посмотрите на приёмник. Подписать всегда успеете.</p><p>— Всё равно сворачиваемся, — согласился Артём. — Обещали три метра в секунду, а тут с верёвки сдувает. Через час буду.</p><p>Приехал он раньше обещанного, и надежды у меня от этого прибавилось. Мужик оказался обветренный, лет сорока с небольшим, в рабочей куртке со светоотражающими полосами и с карабинами на поясе. Табурет у лестницы он занял своей оранжевой каской.</p><p>— Промышленный альпинист, — представился Артём. — Где подписывать?</p><p>— Сначала посмотрите, от чего отказываетесь, — предложил я и развернул «Океан» на столе так, чтобы Артёму был виден правый бок.</p><p>Я позвал «След». Руки на приёмнике лежали слоями, а в самом низу, под всеми, нашлась одна старая мужская рука. Она прижимала «Океан» к уху, к самой щеке, и держала большой палец на ручке настройки, не сдвигая его.</p><p>— Смотрите на ручку настройки, — показал я. — Рифление стёрто в одном месте, под большим пальцем, а по кругу целое. Ручку не крутили, её придерживали, чтобы станция не уползла. А справа корпус затёрт до матового пятна, вот здесь, где прижимают к уху. Приёмник слушали годами, всё одну станцию, у самого уха.</p><p>Артём нагнулся над пятном и всё не разгибался, а я помалкивал из суеверия, чтобы не спугнуть.</p><p>— Был у деда такой, — медленно заговорил он. — Серебристый, с ручкой. Я тогда в садик ходил. Вечером дед выходил с ним на балкон и прижимал к уху, а меня близко не подпускал. Погоду, говорит, одному слушают. Отец рассказывал, что у деда весь подъезд спрашивал, когда картошку сажать, и дед ни разу не промахнулся. А потом «Океан» пропал, и дед стал ошибаться, как все. Слушал чужие транзисторы и злился. До самой смерти твердил: «Вот заберу „Океан“ из ремонта, будете знать». Квитанцию он потерял, а без неё, считал, не отдадут. Я всё думал, присказка у него такая.</p><p>— По паспорту бы отдали! — возмутилась Валентина Петровна так, что под сводами загудело.</p><p>Артём прижал «Океан» правым боком к щеке, не включая, и положил большой палец на ручку настройки. Ладонь у него легла точь-в-точь поверх дедовой, которую мне всё ещё показывал «След», и над живой ладонью зажглось «40».</p><p>Сорок из сорока, полный Именной курс! Так и подмывало грохнуть кулаком по столу, но в подвале решили бы, что я тронулся от сырости.</p><p>— Ничего я подписывать не буду, — решил Артём и поставил «Океан» на стол, чтобы достать бумажник. — Сколько с меня за ремонт?</p><p>— Замена динамика, шесть рублей сорок копеек, — прочла Валентина Петровна по квитанции.</p><p>Тут Артём наконец засмеялся и положил на стол сотню. Сдачу, девяносто три рубля шестьдесят копеек, Валентина Петровна отсчитала ему из жестянки из-под леденцов, и будьте уверены, без всякого округления. Потом щёлкнула ножницами у ручки, срезала квитанцию вместе со всем, что там было навязано, и вывела на обороте «Выдачу доверяю Беляеву М.». Расписалась и положила её на стол.</p><p>— Я его тридцать восемь лет хозяину не отдала, а ты хозяина за час нашёл, — рассудила Валентина Петровна. — Ты и выдавай, деточка.</p><p>Благодарно кивнув ей, я за ручку поднял «Океан».</p><p>— Одно у него правило, — начал я.</p><p>— Слушать одному, — договорил за меня Артём. — Дед говорил.</p><p>Впервые хозяин назвал мне зарок раньше, чем я ему! Я отдал «Океан» в руки Артёму.</p><p>«Океан» — Худякову. +40 очков тебе. Твой счёт: 750 очков.</p><p>— Выдано! — объявила Валентина Петровна на весь подвал и расписалась в книге.</p><p>С «Океаном» вышло не так, как с валенками. Сдавал его дед, выдал я наследнику, и Аукцион засчитал это как передачу. Очки пришли, а свойство «Океана» ко мне не перешло. Я его даже не включал — слушают его одному, и этот один теперь Артём. Жаль немного. Приёмник, который не ошибается в погоде, мне бы и самому пригодился.</p><p>Зато «Океан» нашёл своего человека, да ещё в подвале, который «Ладья» утром собиралась забрать одной строчкой! Мне захотелось обнять Валентину Петровну вместе с её сантиметром. Те же сорок очков легли и в строку нашего Дома. А способность пятой ступени я так и не выбрал — возьму ту, что поможет до двадцатого отстоять подвал.</p><p>Артём ушёл с приёмником на площадку, и минуты две сверху не доносилось ни звука. Спустился он медленно, неся «Океан» перед собой обеими руками, как торт.</p><p>— На всех станциях погода, — сообщил Артём. — На завтра. Я всю шкалу от края до края прогнал. Музыкальные, новостные, чужие станции, а говорят одно и то же — к утру ветер стихнет до двух метров в секунду, без осадков. — Он сунул мне под нос телефон. — А синоптики на завтра дают порывы до пятнадцати. Им я сегодня уже поверил. Завтра поверю деду.</p><p>Он забрал с табурета каску. Проверить прогноз Артём мог только завтра, на фасаде, а мне хватило плашки: «Океан» не ошибается.</p><p>— Бригаду к семи соберу, — пообещал Артём уже со ступенек. — А по телефону ведь чуть не отказался. Дед бы мне уши надрал.</p><p>Карабины звенели до самой двери. Ирина вывела в выписке против номера «Океана» «выдан внуку», дважды подчеркнула и принялась собирать бумаги в папку, чтобы успеть в архив до закрытия. Гриша не стал ждать, пока я назову следующий номер, и сам переставил стремянку к соседней полке.</p><p>Валентина Петровна подняла со стола срезанные нитки, чтобы подшить Зинину квитанцию в дело. И тут из-под бумажки выскользнула вторая нитка, тоньше и темнее, а на ней болталась картонка величиной с трамвайный талон, пожелтевшая по краям. Выходит, под квитанцией всё это время висела ещё и бирка.</p><p>Валентина Петровна поднесла её к очкам.</p><p>— Тамарина рука, — сказала она так тихо, что Ирина подняла голову от папки. — Невостребованное нам к Тамаре Павловне показывать возили. Поглядит, оценит и назад отправит. Этот, значит, тоже съездил и вернулся. А что она под Зинину квитанцию своё подвязала, я и знать не знала. Квитанцию-то я до хозяина не срезаю.</p><p>— Дайте-ка, Валентина Петровна, — попросил я и протянул руку.</p><p>Поддев ногтем тугой двойной узел, она отвязала бирку и положила её мне на ладонь, а квитанцию оставила себе, для дела.</p><p>Чернилами, с тем же хвостиком у пятёрки, на бирке было выведено '«Океан» — 35 ₽«. Такой хвостик я уже видел в Ларисиной коробке, на бирке её мамы, и карандашные цифры рядом с ценой тогда разобрать не успел. А здесь они читались с первого взгляда — '15» и «40».</p><p>Пятнадцать — вторая цена «Океана», её видела и Валентина Петровна. А сорок — его Именной курс, который минут десять назад загорелся над пальцами Артёма. Я-то с первой ночи был уверен, что вижу его один. И из строки передачи Тамара Павловна узнать сорок тоже не могла, ведь своему человеку «Океан» до сегодняшнего дня не передавали.</p><p>Меня бросило в жар. Сорок очков, именно столько показывал мне Аукцион, и это число мама Ларисы записала много лет назад. Неужели она тоже видела Именной курс?</p><p>Я пошёл к стеллажу. Тёмная нитка с тем же двойным узлом свисала из-под Зининой квитанции у шубы в чехле. Такая же нашлась у Гришиных сапог, которые ждут хозяина с восемьдесят шестого, у утюгов на нижнем ярусе и у приёмников наверху. Дойдя до конца ряда, я заглянул в соседний, а там тёмные хвостики с двойными узлами висели по всем полкам, до самых сводов.</p><p>Похоже, её бирки прятались под всеми квитанциями. И если так, Ларисина мама прошла этот подвал раньше меня, вещь за вещью, и вещам с плашками записала карандашом их Именной курс. Я взялся за квитанцию на ближней шубе и потянул её вверх.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Друзья, объявляем конкурс на самые забавные предметы с зароком! Придумайте обычную вещь, её чудесное свойство и условие, которое владельцу придётся соблюдать.</p><p>Лучшие идеи появятся в книге!</p><p>«Ригонда» заставила танцевать даже тех, кто не собирался. А какие ещё вещи могли бы попасть на Ночной аукцион? Оставляйте в комментариях ваши варианты самых забавных предметов с зароком.</p><p>Хочется такую вещь купить, но представляешь, как будешь выполнять зарок, — и уже смешно? Несите сюда!</p></section><section><title><p>Глава 18</p></title><p>Глава 18</p><p>Я задрал Зинину квитанцию повыше. Под ней на тёмной нитке висела бирка Тамары Павловны, Ларисиной мамы, и узел там был двойной, тугой, такой ногтем не подцепишь. Чернилами на картонке значилось «Шуба цигейковая — 90 ₽», рядом карандашом «9» и «30», а на обороте «1987». Ирина с выписками ушла в архив раньше.</p><p>Валентина Петровна дунула в мех, как дуют скорняки, чтобы ворс разошёлся до самой кожи, и поджала губы.</p><p>— Цигейка, локти вытерты, — определила она. — Мне над ней сроду ничего не горело. Чего тут Тамара разглядела?</p><p>Ей не горело. А мне горело, хоть и вполнакала. Плашка над шубой висела бледная, полустёртая, как у валенок Чусовитина:</p><p>Что делает: кто в ней задремлет в автобусе, тот проснётся на своей остановке.</p><p>Вторая цена: 9 очков.</p><p>Именной курс: 30 очков.</p><p>Девять и тридцать, цифра в цифру как на бирке. Строку про автобус я Валентине Петровне и прочёл.</p><p>— Ты гляди. — Валентина Петровна с уважением тронула вытертый локоть. — Цигейка, а толковее кондуктора. Мне б её в восемьдесят пятом! Я раз со второй смены до самого кольца проспала, а оттуда по морозу пешком.</p><p>До выселения оставалось три дня, и возиться с бирками по одной мне было некогда. Я попросил снять их все, а квитанции оставить на вещах, до хозяев. Валентина Петровна распускала узлы скорняжной иглой, Гриша молча подавал вещи со стремянки. Скоро стало видно, что сгоряча я хватил лишку. Бирки висели только у вещей с плашками, у прочих их не было.</p><p>Числа на бирке Гришиных сапог, «6» и «19», совпадали с их плашкой. Что Тамара Павловна видела Именной курс, я понял ещё на «Океане». А вот шуба сказала больше. Тамара Павловна видела и спящие вещи, чьи плашки не горят даже Валентине Петровне. И даты на оборотах стояли разные, на иных бирках по две, с разницей лет в десять, а то и в двадцать. Выходит, через годы она возвращалась к вещи, смотрела второй раз и чисел не правила.</p><p>Собрав картонки в стопку, я сел на табурет у стола. Две с лишним недели я жил с полной уверенностью, что в этом городе я такой один. А передо мной лежала опись подвала, сделанная рукой человека, который видел то же самое, до последней бледной строчки. Не первый я, оказывается! Обидно стало, врать не буду, только ненадолго. Потом сделалось легко и весело, будто посреди трудной экспертизы из соседней комнаты вышел коллега и сказал: «Я тоже так считаю».</p><p>Валентина Петровна взяла бирку шубы и долго её не выпускала.</p><p>— Я ей раз вещи возила, ещё при Зине, — вспомнила она. — Возьмёт Тамара вещь и держит. Дольше, чем надо, держит, и всё по сторонам глядит, будто ей при этой вещи кого-то не хватает. Не найдёт — отдаёт обратно. Везите, говорит, пусть хозяина ждёт.</p><p>Про маму Ларисе между делом не говорят. Скажу завтра днём, за её прилавком, и положу бирки рядом с той, что у неё в коробке лежит.</p><p>Последними Гриша спустил ходики с кукушкой. Гири он придерживал ладонью, чтобы не бились о домик. Бирку подписали «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», на обороте «1990» и «2011». А ниже, мельче, тем же карандашом Тамара Павловна вывела одно слово — «упрямый».</p><p>— Это кто упрямый, кукушка? — удивилась Валентина Петровна и глянула на номер корешка. — Дерябин Валерьян Фомич, сдал в восемьдесят девятом. Ты ж ему звонил, он сегодня обещался.</p><p>Звонил, было дело. Разговор вышел короче некуда. Старик выслушал, сказал «приеду, проверю, не выкинули ли» и положил трубку. Любопытство меня разбирало, отчего он тридцать семь лет не приходил за часами, но этот вопрос я приберёг до встречи.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через час ходики висели на гвозде у стола Валентины Петровны. Отдавать часы хозяину, не послушав их на ходу, я не хотел, а ходики идут только висящими, на гирях. Гриша двумя ударами вогнал гвоздь в щель между кирпичами и повесил деревянный домик с резными листьями и птицей на крыше. Расправив цепочки и подтянув гири-шишки, он качнул маятник одним пальцем.</p><p>«Маяк» Сердобского часового завода, конец семидесятых. Такие висели в половине кухонь Уралмаша, где-нибудь между отрывным календарём и радиоточкой. Плашку над ними видели мы все трое, а последнюю строку — я один:</p><p>Предмет: часы-ходики с кукушкой.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: кукушка кукует за минуту до того, как в дверь войдут.</p><p>Зарок: того, о ком прокуковала, встретить — не прятаться и не запирать от него дверь.</p><p>Вторая цена: 25 очков.</p><p>Именной курс: 65 очков.</p><p>Плашку-то я помнил с первого спуска в этот подвал, а вот механизм видел впервые. Сняв боковую дверцу, я посветил внутрь. Латунь колёс потускнела, но зелени на ней не было. Голос кукушке дают мехи, два бумажных мешочка-гармошки, и у часов такого возраста они обычно рассыпаются от одного взгляда, как старая промокашка. А эти были мягкие, будто их клеили на прошлой неделе. Анкер, скоба, которая отпускает колесо по одному зубцу, тоже был не стёрт, это я видел в открытую дверцу. Хромоту у старых часов ловят ухом, и минуты три я слушал ход. «Тик» и «так» выходили одинаковые, ни одно не догоняло другое, значит, и висели часы правильно.</p><p>— Ни одного сбоя, — сказал я. — Тридцать семь лет молчали в подвале, а идут, как с завода.</p><p>— Идут, и ладно, — согласился Гриша и вытер ладони о фартук.</p><p>Стрелки я выставил по телефону на без двух минут шесть. В шесть минутная дошла до двенадцати, кукушка вышла и честно прокуковала шесть раз. Бой, значит, тоже исправен.</p><p>И в четыре минуты седьмого дверца над циферблатом распахнулась. Кукушка высунулась по пояс и крикнула своё «ку-ку», чисто, без хрипа и свиста, и спряталась. Мы трое разом развернулись, я к двери в коридор, Валентина Петровна к лестнице, а Гриша куда-то посередине, на всякий случай.</p><p>Кто войдёт, я гадал целую минуту. Потом дверь из коридора распахнулась от пинка, и вошёл Денис с коробкой, из которой торчали тиски. Мастерскую он вывозил после утренних выездов.</p><p>— Чё? — Денис встал посреди подвала. — Чё вы все на меня уставились? Тиски мои, не ваши, если что. Макс, у меня на лбу что-то?</p><p>— Встречаем, — ответил я. — Тебя кукушка накуковала. Проходи.</p><p>Денис покосился на ходики, и подозрение его, похоже, пало на кукушку.</p><p>— Ваша кукушка на весь коридор голосила, — сообщил он так, что под сводами отдалось. — У бабки в Тагиле такие висели, тоже куковали, когда вздумается. Бабка кукушку дурой звала, а часы выбросить жалела.</p><p>— Наша по делу кукует, — заступился я за кукушку.</p><p>Поддёрнув коробку, Денис полез по лестнице и всю дорогу ворчал, что в этом подвале скоро все с ума посходят, а ему ещё станок вывозить. А я стоял и улыбался во весь рот. Сколько я перевидал часов, но таких, чтобы объявляли Дениса Кочетова за минуту до его прихода, не встречал ни разу.</p><p>Минут через десять кукушка выскочила снова, и к двери мы повернулись уже без всякой команды. Наверху хлопнуло, застучали по ступенькам каблуки, и через минуту в подвал спустился сухой прямой старик в длинном сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке.</p><p>— Кукует! Ещё сверху слыхал. — Старик остановился на нижней ступеньке и ткнул пальцем в ходики. — Так и не починили!</p><p>— Дерябин? — уточнила Валентина Петровна. — Валерьян Фомич?</p><p>— Он самый. — Старик расстегнул пальто и достал из внутреннего кармана паспорт в клеёнчатой обложке, а из обложки жёлтую квитанцию, сложенную вчетверо. — Положено с квитанцией.</p><p>Тридцать семь лет человек носил в паспорте квитанцию на часы, которые забирать не собирался!</p><p>Валентина Петровна приложила квитанцию к Зининому корешку и прочла вслух:</p><p>— «Ходики с кукушкой. Кукует невпопад — ремонт не требуется». Восемьдесят девятый год.</p><p>— Вот! — Дерябин постучал паспортом по столу. — Кукует невпопад, а ремонт ей не требуется. Я вашей Зине так и сказал: не почините — не заберу. И не забрал. — Он вскинул на меня подбородок. — А вы кто будете? Уговаривать пришли?</p><p>— Беляев, я вам звонил, — представился я. — Уговаривать не стану. Хочу понять, что с ними не так.</p><p>Пока Валентина Петровна листала паспорт, старик вынул из жилетного кармана часы на цепочке и сверил их с ходиками. На крышке у них был паровоз. «Молния» Челябинского завода, такие давали железнодорожникам, и носили их не для красоты.</p><p>— Время верное, — нехотя признал Дерябин. — А толку.</p><p>— Железная дорога? — Ответ и так был на крышке часов, но спросить я спросил, из уважения к паровозу.</p><p>— Поездной диспетчер, — отчеканил он. — Свердловск-Сортировочный, всю жизнь. У меня поезда по графику ходили. И кукушка пусть кукует по графику.</p><p>Получив от Валентины Петровны паспорт, он убрал «Молнию» в карман и помолчал.</p><p>— Тоня их купила, — заговорил он тише. — Антонина, жена. Гостей любила. Кукушка кукнет — она чайник ставит. И ведь приходят! Я неделю проверял, в тетрадку записывал, как положено: время сигнала, время прибытия. Восемнадцать раз из восемнадцати, через минуту звонок. — Дерябин развёл руками. — Значит, сломаны, и капитально. Нормальные часы кукуют по часам, а эти ещё и сверх графика.</p><p>Доказывать, что часы исправны, я не стал. С диспетчером о расписании не спорят, его расписанием и берут.</p><p>— Валерьян Фомич, а у диспетчера что главное, — поинтересовался я, — отправление или прибытие?</p><p>— Прибытие, — отрезал он, не задумываясь. — Отправить любой дурак отправит. Ты прими вовремя.</p><p>— Вот они у вас прибытие и объявляют. — Я кивнул на ходики. — За минуту, без опозданий. Восемнадцать из восемнадцати, вы сами в тетрадку писали.</p><p>Дерябин посмотрел на ходики так, будто их при нём повысили в должности.</p><p>— Прибытие, — медленно повторил он и тут же упёрся: — Всё одно домой не возьму. Слово дал. Да и кому ей теперь куковать? Тони давно нет. Ко мне одна пенсия ходит, и та на карточку.</p><p>— Тогда вот как обстоит дело, — предупредил я. — В пятницу, двадцатого, Дом быта выселяют. Что до этого из подвала не заберут, хозяин здания вывезет как брошенное.</p><p>— Брошенное⁈ — Дерябин хлопнул паспортом по столу, и Валентина Петровна придержала квитанционную книжку. — Я их не бросал. Я их в ремонт сдал! У меня квитанция!</p><p>Вот оно! Слово старику было дорого, а часы — дороже, чем он сам себе признавался. И «Ладья», к которой после двадцатого уйдёт всё, что здесь останется, такую яркую вещь прибрала бы первой.</p><p>— Квитанция у вас, и часы целиком ваши. — Я положил ладонь на корешок. — Ремонт не требуется, значит, и долга перед Домом быта нет. Домой вы их брать не хотите, бросить не дадите. Но есть третий путь. Есть люди, которым нужна именно такая кукушка, кому важно знать раньше звонка, что сейчас придут. Напишите мне доверенность, и я продам ваши ходики тому, кому они нужны. Деньги — вам, целиком. А в бумаге о продаже от себя впишу: «Исправны. Ремонт не требуется». Не «кукует невпопад», а исправны. Под своей фамилией.</p><p>Про очки я вслух не сказал.</p><p>— А сколько дадут? — прищурился Дерябин. — А не купят?</p><p>— Дадут столько, сколько они стоят тому, кто их ждёт, — ответил я. — Исправный «Маяк» с кукушкой на барахолке стоит пару тысяч, а ваши за минуту объявляют, кто придёт, — это тысяч тридцать, не меньше. Дешевле не отдам. А не купят — заберёте их исправными, с моей подписью. Слово-то вы давали про неисправные.</p><p>Старик думал долго, будто держал на запасном пути состав и решал, куда его пустить. Пожевал губами, ещё раз сверил ходики со своей «Молнией».</p><p>— Исправны, — проговорил он наконец. — Это другое дело. Раз признали исправными — другое дело. Бумагу давайте.</p><p>Доверенность Дерябин вывел на листке из моей записной книжки печатными буквами, ровными, как в журнале диспетчерских распоряжений. Кто, кому, какую вещь, на каком условии, какого числа — ни одной графы не пропустил, хоть сейчас к нотариусу неси. «Деньги — мне» он подчеркнул дважды. Валентина Петровна внесла в книгу выдачу поверенному, старик расписался рядом, и ходики ушли из подвала по закону, за три дня до пятницы. А денег за ремонт с него не взяли. Какие деньги, если ремонт не требовался?</p><p>У лестницы Дерябин обернулся, и я приготовился выслушать ещё одно условие.</p><p>— Первый толковый человек в этом подвале, — объявил он мне, и Гриша у стола обиженно ткнул себя пальцем в фартук. — А Зине вашей передайте: упрямая она.</p><p>— Зину мы позапрошлой весной схоронили. — Валентина Петровна закрыла книгу.</p><p>Дерябин снял шапку-пирожок, постоял и надел её обратно.</p><p>— Всё равно упрямая, — решил он и пошёл наверх, держась за перила.</p><p>Бирка с карандашным «упрямый» так и лежала у меня под рукой. Вот и про хозяина Тамара Павловна не ошиблась.</p><p>Гриша остановил маятник пальцем, снял ходики с гвоздя и подал мне. Останавливать исправный механизм всегда жалко, только в дорогу его иначе не соберёшь. Маятник и гири я снял, цепочки закрепил, чтобы не соскочили, и уложил часы в сумку. Без хода кукушка молчала.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В полночь я погасил лампу в витрине на Ильича. В ночную смену я у Ларисы один за всех, и касса, и сторож, а с первого ноября ещё и швейцар при двери на Аукцион. Сумка с ходиками оттягивала мне плечо.</p><p>В приёмной пахло воском и чернилами. К столу Надежды Аркадьевны, Хранительницы Книги, тянулась очередь. Открытые торги шли в ночь на пятницу, и разбуженные из разных Домов спешили записать лоты. Тётка в мохеровом берете прижимала к груди мясорубку, мужчина в спортивном костюме держал под мышкой баян. Худой парень в пуховике назвал у стола чью-то фамилию, получил кивок и ушёл обратно в коридор, за гостем.</p><p>Двери в зал стояли открытыми, и в проёме, справа во всю стену, висело чёрное табло с белыми буквами. Цифры на нём я в последний раз разглядывал в начале месяца и, шагая сюда по коридору, надеялся, что положение наше с тех пор хоть немного выправилось. Теперь там стояло:</p><p>Ладья (Гладких) — 3 016</p><p>Ветров — 2 284</p><p>Дом быта (Беляев) — 1 203</p><p>В первую ночь у «Ладьи» было 2 418 очков, это число я запомнил крепко. Полмесяца — и шестьсот сверху, хотя всё, что она пыталась провести через мои руки, очков ей не принесло. Выходит, их ей несёт собственное хозяйство, скупка на Ильича, фургон, люди по всему городу. До неё нам не хватало тысячи восьмисот с лишним, мы отставали в два с половиной раза, а она ещё и росла. И взяла меня злость, хорошая, рабочая, от которой хочется не ругаться, а считать. По сорок очков за приёмник такую разницу не закроешь. Тут нужны вещи покрупнее.</p><p>Гриша стоял у самого стола, сбоку от очереди. Кожаный фартук он так и не снял, и из кармана у него торчал сложенный пополам акт. Пришёл он, понятно, через шапку Валентины Петровны.</p><p>— … а уходят как? — спрашивал Гриша у Хранительницы.</p><p>Меня он заметил сразу и прятаться за баянистом не стал.</p><p>— Я не за спиной спрашиваю, Беляев. — Так Гриша со мной и поздоровался. — Брать у них деньги, а числиться у вас — не по-людски. Надумаю уходить — уйду честно. Вот и спрашиваю как.</p><p>— И ещё скажи, раз пришёл. — Гриша выдернул акт из кармана до половины и затолкал обратно. — Ты ж сам сегодня показал, что вещь тому, для кого она, и на Кировградской отдать можно. Валенки деду, приёмник внуку. На кой тогда зал? «Ладья» Зулину клинику платит. Зал мне что платит? А после тридцатой ночи я где? Мне в декабре платить, Беляев. Не в тридцатую ночь, а в декабре.</p><p>Столько слов подряд я от Гриши не слышал ни разу.</p><p>Надежда Аркадьевна положила перо на край чернильницы и загнула палец, как на уроке:</p><p>— Уходят записью в Книге, Шарипов, до конца двадцать пятой ночи. Свои очки за год уносят с собой. — Она загнула второй палец. — Тридцать ночей Аукцион стоит в городе, потом уходит дальше, в другой. — Она загнула третий. — У кого Молоток, у того свои торги весь год, у всех дверей его Дома. Даже когда Аукцион уйдёт.</p><p>Совета Грише я давать не собирался. Жена его, деньги его, и решать тоже ему. Но от меня он вправе был узнать, как у нашего Дома обстоят дела.</p><p>— Оклада у Дома нет, Гриша, и не будет, — начал я с главного.</p><p>Дальше разговор упирался в шапку, и про неё я спросил уже Надежду Аркадьевну:</p><p>— Двадцатого ноября Дом быта выселяют. Шапку Валентины Петровны никто не продавал, дверь цела. Её можно перенести в новое окно?</p><p>— Переносят только у моего стола, Беляев, — ответила Хранительница. — Принесёте — посмотрю.</p><p>— Найдём шапке окно, а где ей висеть, решит Валентина Петровна, — сказал я Грише. — Даст Хранительница добро — будешь ходить, как ходил. А возьмёт Дом Молоток, и весь год торги будут у дверей нашего Дома, хоть без здания, хоть без вывески. А кто захочет продать при людях, хоть «Ладья», понесёт лот к нам и заплатит Дому комиссию, как сдатчик Ларисе. Не оклад на три месяца «по решению работодателя», а свои торги на весь год. Что возьмём, обещать не стану. Табло ты видишь не хуже меня, мы третьи. Но и сидеть третьими я не собираюсь. Как будем догонять — сейчас увидишь.</p><p>Гриша сунул руку в карман с актом да так её там и оставил.</p><p>— Три месяца, — повторил он. — Я подмётку и ту на дольше ставлю.</p><p>Подвал новая ступень не спасёт, тут я себя не обманывал. Вещи из него вытащат только хозяева, всякий своей доверенностью, как сегодня Дерябин, и до пятницы мне сидеть на телефоне, обзванивая всех, кого Валентина Петровна найдёт по корешкам. А Молоток — это уже Большие лоты. Сколько мелочи в зал ни носи, разрыв на табло закроют только они, под них и ступень брать.</p><p>Я выложил на стол доверенность Дерябина, с печатными буквами и дважды подчёркнутым «Деньги — мне».</p><p>— Надежда Аркадьевна, у меня два вопроса, — обратился я к ней. — Кто выводит на Большие торги большую вещь человека, который плашек не видит? И чем тот, кто выводит, за неё отвечает?</p><p>Ответ у Хранительницы был наготове:</p><p>— Малую вещь того, кто плашек не видит, поверенный и так продаст частной сделкой у моего стола, как вы с готовальней, или с пола. А вести чужой лот с кафедры, как ведущий, — и малый, и Большой — может только тот, у кого есть ступень «Вести чужой лот». Большую же без неё не выведет никто. Хозяева, что плашек не видят, продают такие вещи Домам, а Дома заявляют их своими. — Она постучала пером по горлышку чернильницы. — Ведущий отвечает за свой лист ступенью, до последнего слова, при всём зале. Солжёте в листе — «Вести чужой лот» сгорит.</p><p>— А если вещь подведёт? — уточнил я. — Цепь на торгах соскочит?</p><p>— Лот снимут, сделку отменят, краснеть будете при всех, — сухо перечислила Надежда Аркадьевна. — За цепь — только щёки, Беляев.</p><p>Тётка в мохеровом берете прыснула и прикрылась мясорубкой.</p><p>Цену ступени мне назвали до подписи, а это я люблю. До сих пор большую вещь простого человека с Уралмаша мог купить любой Дом, за сколько сторгуется, и записать на себя. А с этой ступенью хозяин продаст её сам, через меня, при всём зале, по цене зала и тому, кому она предназначена, а не Дому за бесценок. Очки же за проведённый Большой лот запишут мне, ведущему, и Дому быта. Вот она, дорога к Молотку! Покупать у стариков что захочет «Ладья» может и дальше. Только теперь у стариков будет выбор.</p><p>Очередь за спиной слушала во все уши, и в том, что к пятнице об этом узнает и «Ладья», сомнений не было никаких. Ну и пусть. Кафедру не спрячешь, на ней всякого видно.</p><p>Свою плашку я позвал не сходя с места, и над столом повисло:</p><p>Ступень пятая. Выбери: Глаз — «Дальше», Рука, Помост — «Вести чужой лот».</p><p>«Дальше» — это то же «Издали», только на целый квартал. Штука удобная, спору нет, но ни к подвалу, ни к Молотку она меня не приближала. Под «Рукой» опять пусто, как и в прошлый раз. Стоило мне задержать взгляд на «Помосте», как под ним проступил мелкий шрифт:</p><p>«Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит.</p><p>Трижды мне его предлагали, и трижды я брал другое.</p><p>— Беру «Вести чужой лот». — Плашке я ответил вслух, чтобы и Гриша слышал.</p><p>«Вести чужой лот» — твоя. Следующая ступень — на 4 000 очков.</p><p>Четыре тысячи! Пятая открылась на шестистах, а шестая откроется только на четырёх тысячах. Будто в хрущёвке кончился пятый этаж и дальше пошла железная лесенка к чердачному люку. Очков у меня было семьсот пятьдесят. Ничего, и на чердак, и на крышу по таким лесенкам я в детстве лазил.</p><p>— В ночь на пятницу я встаю за кафедру с ходиками Дерябина. — Я поддёрнул на плече сумку. — А к тридцатой ночи Дом выведет в зал большие вещи людей, которые плашек не видят. Деньги — хозяевам, вещь — тому, кто её ждёт, а Дому — очки. Этим мы и займёмся, Гриша.</p><p>Гриша достал акт целиком, посмотрел на него и убрал обратно, поглубже.</p><p>— До пятницы при мне полежит, — решил он. — Погляжу, как ты за этой кафедрой стоишь. Ко мне на набойки пол-Уралмаша ходит, и про бабкины сундуки мне рассказывают охотнее, чем тебе. Встанешь как надо — сведу с людьми.</p><p>Поправив лямку фартука, он пошёл к нашей двери, той, что к шапке ведёт.</p><p>Надежда Аркадьевна раскрыла Книгу на чистом листе, прочла доверенность от первой печатной буквы до подчёркнутого «мне» и начала писать, а я, хоть и вверх ногами, читал за её пером слово в слово. «Лот на двадцатую ночь. Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». А ведь минуту назад слова «Ведёт» в этом листе и быть не могло.</p><p>— Описание запишу по плашке, — предупредила она.</p><p>— Плашку вы видите и так, — возразил я. — А что часы исправны, отвечаю я. Пусть их ход услышат здесь, при вас.</p><p>Из дубовой панели у её стола торчал латунный крюк, на него я и повесил ходики. Навесил гири, расправил цепочки и вернул маятник на место, а качнул его не сразу, дав домику успокоиться на чужой стене. «Тик» и «так» пошли так же мерно, как в подвале, и приёмная притихла.</p><p>Лист был мой, и, признаться, мне это нравилось. А неправды в нём быть не могло.</p><p>— Допишите от меня, — продиктовал я. — «Исправны. Ремонт не требуется».</p><p>Перо уже опускалось к листу, когда дверца над циферблатом распахнулась и кукушка крикнула на всю приёмную. Очередь разом обернулась к ходикам, а от ходиков, как по команде, к двери в коридор. Тётка в берете привстала на цыпочки, баянист перехватил инструмент поудобнее. И Надежда Аркадьевна, подняв перо над Книгой, тоже стала ждать.</p><p>Через минуту в дверях появился худой парень в пуховике, а за ним мужик в куртке с цигейковым воротником. Встав на пороге, мужик задрал голову к дубовым балкам.</p><p>— Мать честная, — ахнул новичок. — Это куда ж меня?.. А кукует-то кто?</p><p>— Часы, — ответил я и шагнул ему навстречу. — Это они вас объявили. Проходите, не стойте в дверях.</p><p>Новичок прошёл. Очередь выдохнула, тётка с мясорубкой засмеялась первой, и я повернулся к поднятому перу.</p><p>— Исправны, Надежда Аркадьевна. — Я кивнул на ходики. — Пишите.</p><p>Перо заскрипело. Очередь перешёптывалась, и теперь ей было что пересказать «Ладье», кроме моей ступени. В ночь на пятницу я впервые встану за кафедру с ходиками Дерябина. Кого «Ладья» пошлёт в дверь, гадать было незачем. Узнаю за минуту.</p></section><section><title><p>Глава 19</p></title><p>Глава 19</p><p>В среду, в десятом часу утра, к комиссионке на Ильича задом подкатил белый фургон с ржавыми порогами. Борт синей краской обещал «Куплю дорого. Деньги сразу», а номер телефона под обещанием вывели раза в два крупнее самого обещания. Хлопнула дверца, и, придержав дверь плечом, в магазин вошёл Эдик Сысолятин. Это ему в субботу через нас ушёл безмен Риммы Фёдоровны. Кепка на нём была всё та же, кожаная, перчатки те же, с обрезанными пальцами, и калькулятор так же торчал из нагрудного кармана. А в руках Эдик нёс обыкновенную кухонную табуретку. Она была того голубого цвета, в который при Союзе красили всё подряд, от подъездов до заборов детского сада.</p><p>— «Взвешивать не надо, я и так скажу», — выдал Эдик с порога и опустил табуретку посреди магазина. — Твои слова, уважаемый? В субботу, в Берёзовском, у сарая. Вот, привёз. Говори.</p><p>Утро после ночной смены у меня свободное, спешить некуда, вот я и сидел у Ларисы за прилавком.</p><p>— Это который безмен купил? — Лариса оторвалась от калькулятора и посмотрела на Эдика с той нежностью, какую у неё вызывают только двадцать тысяч рублей комиссии. — Ну, рассказывайте.</p><p>Эдик стянул кепку, промокнул ею лоб и затараторил:</p><p>— В понедельник в Монетном бабка к дочке переезжала, остатки распродавала. Я у неё подчистую взял, до прищепок. Табуретку она мне в нагрузку за сто рублей совала. А я её на безмен, у меня теперь всё на безмен. Тринадцать тысяч! Ну, думаю, раз безмен тринадцать говорит, в городе и двадцать дадут. Отдал бабке тринадцать, как по стрелке положено. Бабка решила, что я из собеса, всё спрашивала, где расписаться.</p><p>— И как, дали двадцать? — не утерпела Лариса.</p><p>— Два дня катаю, ни одна собака больше трёхсот не даёт! — Эдик хлопнул кепкой по колену. — На Шувакише был, на Таганском был. Смотрят на неё как на табуретку.</p><p>— Так это табуретка и есть, — заметила Лариса.</p><p>— Это вы так думаете, хозяйка. — Эдик ткнул в табуретку пальцем, как в свидетеля. — Её в кузове не уложишь. Ставлю ножками кверху на коробки, чтоб место не занимала, а она переворачивается и стоит. Жена дома полы мыла, поставила её на стол вверх ногами, как все ставят. Отвернулась — а та брык, и стоит на столе, как люди. Жена теперь на кухню без меня не заходит. Говорит, ночью слышала, как эта встаёт.</p><p>Чтобы мы не сомневались, Эдик уложил табуретку на бок, на линолеум, и отступил на шаг. Поначалу она лежала себе и лежала, табуретка как табуретка. И вдруг нижние ножки упёрлись в пол, сиденье пошло вверх, и с сухим деревянным стуком она встала на все четыре. Встала разом, будто её подняла невидимая хозяйская рука да ещё пододвинула к столу, которого тут не было.</p><p>Я засмеялся в голос. Третью неделю я ходил на Аукцион через витрину с самоваром, вчера слышал кукушку, которая объявляет гостей, а голубая табуретка за сто рублей, вставшая с пола сама, всё равно пробрала меня до мурашек. Лариса в эту минуту пересчитывала в кассе мелочь и на табуретку даже не взглянула. Чудес она не любит, а мелочь любит.</p><p>Плашка горела над сиденьем яркая. Значит, ею пользовались по делу, и явно не один год.</p><p>Предмет: табуретка.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: сама встаёт на ноги, и с неё не упадёшь.</p><p>Зарок: вставать на неё только разувшись.</p><p>Вторая цена: 13 очков.</p><p>Именной курс: 34 очка.</p><p>А вдруг она моя? Я взял её за сиденье, и над моей рукой проступило лишь бледное «13». Купить табуретку я мог, только руки у меня были не те.</p><p>— А бабушка эта где теперь? — спросил я.</p><p>— У дочки, на Уралмаше. — Эдик явно не понимал, при чём тут бабушка. — Улицу помню, дом найду. А что?</p><p>— Пригодится, — уклонился я.</p><p>Где искать человека для этой табуретки, я пока не знал. Но начинать лучше с той, у кого она простояла полжизни.</p><p>— Короче, уважаемый. — Эдик решительно нахлобучил кепку. — Тысячу дай и забирай. Себе в убыток отдаю, сам видишь.</p><p>Красная цена такой табуретке на Шувакише — триста рублей, и Эдик знал это получше меня. Тысячу он просил за характер и, по совести, ещё скромничал. Новая стремянка-табурет в хозяйственном тянет тысячи на четыре, а с этой, если верить плашке, ещё никто не падал.</p><p>— Честная цена ей — тринадцать тысяч, твой же безмен не соврал. — Я поставил табуретку на пол. — А весы у тебя в кузове есть? Старые, пружинные, со стрелкой и площадкой.</p><p>— У меня в подсобке электронные стоят, — предложила Лариса, не поднимая головы. — Бери, всё равно батарейка села.</p><p>— Мне со стрелкой, — отказался я.</p><p>Оттиск безмена остался у меня с субботы и с тех пор ждал, когда я куплю весы. А безмен — это пружина и стрелка. Да и зарок у него говорит «по стрелке», а где она, стрелка, у электронных весов? При всём уважении к Тамаре Павловне её чашечные весы с гирьками, что стоят у Ларисы на полке, тем более не годились. Пружины в них нет, да и весы Ларисины.</p><p>— Есть такие! — обрадовался Эдик. — Настольные, с круглым циферблатом, до двадцати кило, у бабки на Химмаше брал. Пятьсот.</p><p>Я подхватил табуретку, и мы вышли к фургону. Пока Эдик выкапывал весы из-за коробок, я успел всё взвесить и без весов. Можно было взять табуретку за тысячу, а весы уже потом, и Эдик ничего бы не заметил. Заметил бы я. Эдик заплатил бабушке по стрелке, хотя раньше сунул бы ей сотню, и она ещё перекрестила бы его на дорогу. Табуретка стоит тринадцать тысяч, а он отдавал её за тысячу только потому, что дома от неё прячется жена. Так брать у честного продавца я не собирался. Сначала куплю весы, решил я, а табуретка подождёт, пока в них ляжет сила безмена. Её цену я уже знал, и если весы покажут «тринадцать», значит, сила легла.</p><p>А вместе с силой на весы переходил и зарок, и слова «пока весы твои — что покупаешь, взвешивай и плати по стрелке, ни рублём меньше» я с субботы помнил назубок.</p><p>Из-за пятисот рублей торговаться я и не думал, отсчитал их Эдику из нагрудного кармана, и весы стали моими.</p><p>Эдик пристроил их на полу кузова, у самых дверей. Я поставил на площадку табуретку, и она встала всеми четырьмя ногами, как памятник на пьедестал. Стрелка дрогнула и показала два с половиной.</p><p>— Два с половиной кило, — прочёл Эдик. — Табуретка как табуретка. Ты чего ждал?</p><p>Новая своя вещь к силе прикипает не сразу, отвёртку-индикатор и ту приходится тыкать дважды, и терять терпение после первого раза было рано. Я снял табуретку и поставил снова. Стрелка качнулась, проскочила десятку и легла на тринадцать. И считала она теперь тысячами.</p><p>Эдик молча полез в кабину за безменом. Подцепив табуретку крючком за перекладину, он поднял её на вытянутой руке, и стрелка безмена, как в понедельник в Монетном, показала тринадцать.</p><p>Работает! Сила легла. Будь я разут, влез бы на эту табуретку и объявил об этом на всю Ильича. Первая же покупка с этими весами выйдет честной. Только и заплатить меньше тринадцати тысяч я теперь не мог. Пять минут назад эти деньги были моей доброй волей, а теперь стали обязанностью.</p><p>Из нагрудного кармана я выгреб всё, что там оставалось, — четыре тысячи, — а ещё девять пришлось докладывать из внутреннего, уже своих.</p><p>— Э, погоди-ка. — Эдик спрятал руки за спину. — Я ж тысячу просил. Где подвох?</p><p>Вместо ответа я постучал пальцем по стеклу циферблата. До Эдика дошло не сразу, зато целиком.</p><p>— По стрелке, ни рублём меньше? — медленно повторил он слова, которые знал лучше таблицы умножения. — Они ж у меня простые были, кило показывали. Теперь что, тоже цену показывают?</p><p>— Теперь показывают. — Откуда у весов взялась такая грамотность, объяснять я не полез.</p><p>Эдик взял деньги, пересчитал и вдруг захохотал так, что с козырька над крыльцом сорвались голуби.</p><p>— Ну, уважаемый! Я честно купил, ты честно купил, и никто ни на ком не наварился. — Эдик вытер глаза перчаткой. — Так мы с тобой всю торговлю на Урале погубим! Ладно. Всё, что с характером, теперь сразу тебе вожу, до всяких Шувакишей.</p><p>Строки Аукциона не появилось, а значит, и очков за табуретку. Эдик плашек не видит и провести сделку не может, а самому себе вещь не проводят. Ничего, найдётся у табуретки её человек — продам ему, и Аукцион запишет мне все тридцать четыре очка. В нагрудном кармане у меня осталась одна записная книжка. Первые деньги, которые я заработал на «Ладье», ушли до рубля на весы и табуретку, да ещё девять тысяч своих сверху. Выходит, «Ладья» купила мне весы и сама о том не подозревает. Жаль, чек ей не пошлёшь.</p><p>Эдик укатил, а табуретку я поставил на нижнюю полку за прилавком, где у нас ждут своих хозяев вещи, которых я первому встречному не продаю. С прошлой недели там же дожидается хозяина утюг, купленный у Жеки. Лариса пробиралась к кассе, глядя в калькулятор, и, конечно, задела табуретку сапогом. Та свалилась набок и тут же со стуком встала обратно.</p><p>— Неваляшка, — определила она. — Ножки тяжёлые, вот и встаёт. Почём взял?</p><p>— Тринадцать тысяч, — ответил я.</p><p>Калькулятор смолк. Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке.</p><p>— Беляев, я в шестом году за тринадцать тысяч новый «Стинол» брала, — упрекнула Лариса. — Двухкамерный! А ты табуретки покупаешь, как холодильники. Транжира.</p><p>— «Стинол», Лар, если его уронить, сам не встанет, — возразил я. — А эта сама встаёт.</p><p>— Болтун ты, Беляев, — проворчала Лариса, но строгого лица не удержала и рассмеялась. Очки она надела обратно и снова взялась за калькулятор.</p><p>Поговорить с ней о Тамаре Павловне я собирался здесь, за её прилавком, и лучше времени, чем пустой магазин после Эдика, было не найти. Из внутреннего кармана я достал картонку с тёмным хвостиком нитки и положил перед Ларисой. Чернилами на ней было выведено «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», а ниже, мельче, «упрямый».</p><p>— Это из подвала Дома быта, — объяснил я. — Там такие висели под квитанциями на вещах с плашками, мы их все сняли. Почерк узнаёшь?</p><p>Лариса узнала его сразу. Нагнувшись под прилавок, она достала из жестянки одну из маминых бирок и положила рядом с моей. Экспертизы тут и не требовалось, обе писала одна рука, и у края так же стояли два карандашных числа.</p><p>— Мамина, — тихо проговорила Лариса. — Она на всё такие вешала. Я думала, это у неё торговое, для себя.</p><p>— Цифры на них те же, что вижу я. — Я положил палец на «65». — До последнего числа.</p><p>Лариса провела пальцем по маминой картонке, а я молчал. Когда человек вспоминает маму, торопить его — последнее дело.</p><p>— Знала она, кому что. Придёт тётка за чайником, а мама ей: «Не этот. Вот этот бери». И ведь возвращались потом спасибо говорить. — Лариса подняла на меня глаза. — Я догадывалась, Беляев. Давно. Только знать не хотела.</p><p>Я взял из ящика нашу магазинную бирку, вывел чернилами «Табуретка — 4 000 ₽», у края карандашом «13» и «34» и привязал её к перекладине двойным узлом, как вязала Тамара Павловна.</p><p>— Мамин порядок, — сказал я. — Пусть ждёт своего человека.</p><p>Две картонки так и остались лежать рядом на прилавке. Днём сдатчиков с Уралмаша перехватывает скупка «Ладьи», тут же, на Ильича, и магазин держится тем, что несут нам ночью. А возьмёт «Ладья» Молоток — и проснувшиеся вещи нашей округи всю зиму пойдут к её дверям, мимо полки Тамары Павловны и мимо своих людей. Уступать ей Молоток я не собирался.</p><p>Весы я уложил в ту же сумку, в которой вчера ездила кукушка. Спать в подсобке за столом — удовольствие так себе, но час я урвал и поехал на Кировградскую.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вывески в Доме быта на Кировградской уже сняли, и двери мастерских стояли безымянные. Коридор первого этажа загородили коробки, тележки и свёрнутые половики, мастера протискивались между ними боком, все с телефонами у уха. Съехать до конца пятницы надо было всем, кто не подписал акт «Ладьи».</p><p>Денис поджидал меня у входа, ещё в куртке после Берёзовского.</p><p>— Макс, гляди! — Он сунул мне телефон экраном вперёд.</p><p>Римма Фёдоровна на видео стояла в пуховом платке у нового белого котла и тыкала пальцем в окошко, за которым горело ровное синее пламя. В субботу оно у неё было жёлтое и рваное.</p><p>— Тепло, сынок! — сообщила она в камеру. — Котёл-то мне Гена купил!</p><p>— Газовщики подключили, она меня борщом накормила и всё равно покойному Гене спасибо сказала, — с гордостью доложил Денис. — И правильно.</p><p>Глядя на это видео, я и сам будто погрелся у того котла. Шутка ли, в субботу мы закрыли сделку в Берёзовском, а в среду у Риммы Фёдоровны уже горит синий огонь.</p><p>Денис спрятал телефон, и хорошее настроение у него на этом кончилось.</p><p>— А у меня беда, — признался он. — Пошли вниз.</p><p>По дороге к лестнице мы прошли мимо Гришиной мастерской. Дверь настежь, полки полные, на полу ни одной коробки, и самого Гриши нет. Собирать мастерскую он, видно, и не начинал. Акт до пятницы лежал у него неподписанный, а такое решение человек принимает сам.</p><p>Денисов угол в подвале я узнал разве что по верстаку, красному ящику и календарю девятнадцатого года, а вокруг них до потолка выросли коробки, и посреди этого добра стоял станок. Учебный токарный по металлу, из тех, что при Союзе стояли в любой школьной мастерской, зелёный, крашенный слой на слой. Сносу таким нет, только и весу в нём центнера три.</p><p>— Такелажники мне его в четверг поднять обещали. — Денис пнул станину и поморщился. — Ну, мужики с блоком и верёвками, которые тяжёлое таскают. Ещё на той неделе договорились. А утром звонят, мол, ушли на объект побольше, раньше субботы никак. Всё утро обзванивал, до субботы никого нет. А в субботу тут опечатают.</p><p>Лестница из подвала узкая и крутая, и мерить её глазами под такую махину — одно расстройство. Без блока — колеса на крюке, через которое пускают верёвку, — станок по ней не поднять, на руках разве что грыжу на двоих заработаешь. Срок — конец пятницы, а что останется внизу, хозяин здания вывезет как брошенное. Да и мне Денис в четверг и пятницу нужен был свободным, на переезде мастеров, а не прикованным к станку.</p><p>А человек с блоком и верёвками у меня как раз был. Номера его, правда, не было, только моему смартфону номер и ни к чему.</p><p>— Артём Худяков, — сказал я в трубку.</p><p>Вчера в этой трубке выл ветер. Сегодня там было тихо, только где-то далеко внизу шумели машины, и прогноз, выходит, сбылся раньше, чем Артём о нём сказал.</p><p>— Слушаю, — отозвался Артём.</p><p>— Беляев, Дом быта, — представился я. — Тот, что с «Океаном».</p><p>— Беляев! — Артём узнал меня сразу и обрадовался, как родному. — Сбылось. В семь утра ветер два метра в секунду, без осадков, как дед сказал. Соседняя бригада поверила синоптикам и сидела дома, а мы фасад закрыли. Спасибо, выручили. Если что надо — говорите.</p><p>— Как раз надо, — не стал я тянуть. — Поднять из подвала станок, центнера в три, лестница узкая, без блока не взять. И успеть до конца пятницы.</p><p>— Тяжёлое на верёвках поднимать — наша работа, — без раздумий согласился Артём. — Только сегодня. С утра четверга мы на высотке на Ботанике, раз ветер стих, на всех фасадах разом пошла работа. В пять будем с блоком и верёвками. Дом быта ваш я знаю.</p><p>— Сегодня в пять, — повторил я вслух и отключился.</p><p>— В пять? Сегодня⁈ — Денис стиснул мне плечо так, что оно хрустнуло. — Макс, ты кому звонил вообще?</p><p>— Промышленному альпинисту, — ответил я. — У них сегодня хорошая погода. В пять бригада приедет с блоком и поднимет твой станок, а фургон под него я сейчас найду. — И я уже набирал Эдика.</p><p>Тут обошлось по старинке, без всякого оттиска, номер Эдика я ещё утром переписал с борта фургона.</p><p>— Фургон? Вечером? — Эдик думал не дольше секунды. — Будет фургон. Только за это ты мне гараж посмотришь, раз ты теперь со стрелкой. Я его как раз разбираю, там чёрт ногу сломит.</p><p>— Посмотрю, — пообещал я.</p><p>Я бы за такой рейс и сам заплатил, а Эдик ещё и звал туда, куда я напросился бы и без рейса. Он скупает у бабушек всё подчистую, до прищепок, и в гараже у него может лежать что угодно.</p><p>До пяти оставалось четыре с лишним часа, а в углу у Дениса стояло добра на три фургона. И везти он собирался всё.</p><p>— Тут всё нужное, — заявил Денис, раскинув руки над коробками.</p><p>Я пошёл вдоль штабеля, заглядывая в коробки, и приговор выносил с одного взгляда. «Везём», «везём», «хлам». Денис за любой «хлам» стоял насмерть.</p><p>— Ставим на весы, — предложил я и вынул их из сумки.</p><p>Банку гнутых гвоздей стрелка не заметила вовсе.</p><p>— Они выпрямляются! — возмутился Денис.</p><p>— Календарь у тебя девятнадцатого года, — напомнил я. — Сколько гвоздей ты с тех пор выпрямил?</p><p>Денис покосился на календарь и отставил банку к стене. Коробку перегоревших лампочек стрелка тоже не заметила, а древний плиткорез, тяжёлый, как гиря, едва дотянул до сотни рублей.</p><p>— Ладно, хлам, — сдался Денис и отволок плиткорез к гвоздям. — Пусть «Ладья» мои гвозди себе забирает.</p><p>Зато перфоратор встал на шести тысячах, ящик головок к ключу-трещотке — на девяти с половиной, а сварочный аппарат загнал стрелку за двадцать тысяч, до упора, и шкалы не хватило.</p><p>— Видал⁈ — Денис от гордости и сам зашкаливал.</p><p>— Видал, — признал я. — Этот точно везём.</p><p>Станок на весы, понятно, не помещался.</p><p>— Значит, везём, — постановил Денис.</p><p>По лестнице застучали каблуки, и посреди пролёта остановилась Валентина Петровна с мотком бечёвки через плечо. Свои «Меха» она увязывала в узлы уже второй день.</p><p>— Кочетов, раз вечером тут станок на верёвках поднимают, убирай коробки из прохода! — скомандовала она. — Людям ногу поставить будет некуда. — Она повернулась ко мне. — А шапку я последней сниму, пусть до пятницы вход держит. — И ушла наверх со своей бечёвкой, а Денис молча поволок коробки к стене.</p><p>А в коробке с надписью «на всякий случай», среди мотков изоленты и ключей неизвестно от чего, нашёлся точильный брусок. Серый, пыльный, с бумажным ценником «250» на боку и без единой бороздки, на нём ещё ни разу не точили. Плашка над ним была той самой карандашной бледности, да ещё наполовину стёртая, толком не прочтёшь.</p><p>— Нож есть? — спросил я. — Рабочий.</p><p>— Ну. — Денис вынул из кармана складной нож с толстым лезвием и деревянными накладками. — Тупой, зараза, весь скотч им изжевал.</p><p>— Поправь-ка на этом, — попросил я и вложил брусок ему в ладонь.</p><p>Денис поплевал на камень и раз двадцать прошёлся по нему лезвием. Отхватил полосу скотча, и край вышел ровный, как бритвой отрезан, а бледная плашка над бруском тут же налилась цветом. Денис заклеил одну коробку, вторую, вошёл во вкус и за десять минут запечатал всё, что мы отобрали в «везём». Нож так и не затупился, хотя коробка шла уже десятая.</p><p>— Это нужное! — объявил Денис, постучав пальцем по бруску. — Ты видал, а? Вот это нужное!</p><p>Сколько я уже видел таких минут, а радуют они меня всякий раз, как в первый. Серый камень за двести пятьдесят рублей пролежал в коробке «на всякий случай» неизвестно сколько лет и проснулся от первой же полосы скотча. Теперь плашку можно было прочесть целиком.</p><p>Предмет: точильный брусок.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: наточенное на нём весь день режет, как новое.</p><p>Зарок: раз в месяц точить чужое даром.</p><p>Вторая цена: 8 очков.</p><p>Именной курс: 26 очков.</p><p>Денис держал брусок, и над его рукой висело только бледное «8». Я поставил проснувшийся брусок на весы, и он потянул на восемь тысяч рублей.</p><p>— Наточенное на нём весь день режет, как новое, — объяснил я Денису. — Только раз в месяц на нём надо даром точить чужое, иначе станет простым камнем.</p><p>— Это мне, значит, раз в месяц чужое даром точить? — Денис почесал рыжую бороду. — Не, у меня дедов камень есть. Я на нём сколько себя помню точу и никому ничего не должен. А этот я на Шувакише за двести пятьдесят взял, на всякий случай, и до сегодня ни разу не тронул. Переезд, Макс. Лишнее — в деньги. Найдёшь, кому надо, — продавай.</p><p>Брусок я убрал в карман. А Денис, ругавшийся всю неделю, разом унялся и до вечера то и дело чиркал ножом по обрезкам скотча и хмыкал, довольный, что лезвие не тупится.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К пяти уже смеркалось. Эдик приехал первым и поставил фургон под фонарём, задними дверями к крыльцу, створки нараспашку. Бригада вкатилась во двор минута в минуту на бортовой «Газели» с досками в кузове. Артём вылез из кабины с блоком в руке и первым делом поглядел на небо. Небо было ясное, морозное, дым над заводскими трубами вдали поднимался ровным столбом. Такой день «Океан» и обещал.</p><p>— Ну, где ваш станок? — спросил Артём и, переложив блок в левую руку, пожал мне правую.</p><p>Блок он повесил на балку над лестницей сам. Двое его ребят в оранжевых касках выложили по ступеням дорожку из досок и обвязали станок стропами. Тот, что помоложе, взялся отрезать кусок верёвки, чтобы привязать доски к перилам, — пилил её и ругался сквозь зубы.</p><p>— Весь день этим ножом старый герметик из швов выковыривал, — пожаловался он, не поднимая головы. — Сел нож.</p><p>— На этом попробуй. — Я протянул парню брусок.</p><p>Денис у перил вытянул шею. Парень коротко, по-рабочему подправил лезвие на камне, и верёвка разошлась от одного движения. Он недоверчиво поглядел на нож и тем же ножом срезал с рукава засохшую полоску герметика, не задев ткани.</p><p>— Это что за камень такой? — Он покачал брусок на ладони. — Продашь?</p><p>Число над его ладонью можно было и не читать. Кому и нужен нож, острый с утра до вечера, как не тому, кто весь день выковыривает из швов старый герметик?</p><p>— Камень мой, Макс, продавай, — разрешил Денис. — Ты у меня сегодня по продажам.</p><p>— Сначала условие, — предупредил я парня. — Раз в месяц наточишь на нём нож своим ребятам, соседу, кому угодно, и денег не возьмёшь. Пропустишь месяц — станет обычным камнем.</p><p>— Мне ребята и так вечно свои ножи суют. — Парень покосился на напарника. — Теперь хоть по правилам будет. Почём?</p><p>— Восемь тысяч, по стрелке, — ответил я. — Хороший камень в магазине — полторы, только после магазинного нож к обеду опять тупой. А на этом ты с утра переточишь ножи всей бригаде, и до вечера ни один не сядет.</p><p>Восемь тысяч на переезд Денису ох как пригодились бы, это в тридцать с лишним раз больше тех двухсот пятидесяти рублей, что он отдал на барахолке. Он крякнул, но смолчал — сам ведь поставил меня сегодня по продажам.</p><p>— Восемь тысяч за камень, — хмыкнул парень, прикинул что-то про себя и кивнул. — Беру. А ребятам, как условились, точу даром.</p><p>Он достал телефон, Денис продиктовал номер, и через полминуты в кармане у Дениса звякнуло. Денис похлопал по куртке, как в день зарплаты.</p><p>Брусок — Корепанову. +26 очков тебе. Твой счёт: 776 очков.</p><p>Так я узнал и фамилию парня. Оттиска брусок мне не оставил. Я и не напрашивался — одного нового зарока за день мне хватило с горкой.</p><p>Валентина Петровна встала у верхней ступеньки, как за приёмной стойкой, и мастеров, высыпавших в коридор поглазеть, отогнала к их дверям.</p><p>— Перила мне не поцарапайте, им полвека, — досталось от неё и бригаде.</p><p>Корепанов молча подсунул под верёвку рукавицу.</p><p>— Пошёл! — скомандовал Артём от блока.</p><p>Ребята в коридоре потянули верёвку, станок дрогнул и пополз вверх по доскам, а блок над головой поскрипывал в такт. Денис не утерпел и полез вниз вдоль стенки, мимо станка, — хотел с нижней ступеньки подпереть станину плечом.</p><p>— Кочетов! — гаркнула Валентина Петровна так, что Артём оглянулся. — Нечего под верёвкой стоять! Вылазь!</p><p>— Стоп, — бросил Артём, и станок замер, пока Денис, вжимаясь в стенку, выбирался обратно.</p><p>— На, свети ребятам, раз руки чешутся, — велела Валентина Петровна и сунула ему фонарик.</p><p>Дальше Артём выдавал по слову на ступеньку, и под эту его считалку, «Держим», «Пошёл», «Держим», сомнения насчёт узкой лестницы у меня понемногу улеглись.</p><p>— Высота минус три метра, — прикинул напарник Корепанова, перехватывая верёвку. — Это что ж, надбавку за высоту теперь мы доплачиваем?</p><p>Станок перевалил через верхнюю ступеньку, и бригада переставила его на тележку, на которой весь день возили коробки. До выхода его провожал весь первый этаж, хотя своего добра у каждого там было невпроворот. Денис сиял так, что фонарь над крыльцом можно было гасить.</p><p>— Станок ставьте к кабине, — распорядился я. — За ним сварочник и ящики с инструментом, а коробки к дверям, у Дениса в гараже их снимать первыми. Что стоит в углу у стены, не берём.</p><p>— Доски вам оставлю, — решил Артём. — В гараже станок по ним сам под горку поедет, только верёвкой придерживайте.</p><p>Ребята перекинули доски с крыльца в кузов и закатили по ним станок к кабине, не уронив на снег. Сварочник, ящики и коробки Денис с Эдиком перетаскали за десять минут, и тут я наконец выдохнул. Успели.</p><p>— За мной поедешь, я на «Ларгусе», — объяснил Денис Эдику. — Отстанешь — гаражи за школой на Победы, третий ряд, синие ворота. Фонарь там не горит, смотри не проскочи.</p><p>— Деточки, пирожки с капустой, пока горячие! Верёвки потом смотаете, — объявила Валентина Петровна, выйдя на крыльцо, и поставила на перила кастрюлю, обёрнутую шалью.</p><p>Кто ж на морозе от горячих пирожков откажется? Корепанов умял два и потянулся за третьим.</p><p>— Дед бы сказал, что блок висел криво, — усмехнулся Артём, дожёвывая пирожок. — Он про всё так говорил, даже про то, что сам вешал.</p><p>— Зато погоду он вам сказал как по отвесу, — напомнил я.</p><p>— Будет что на высоте — звоните, — пообещал Артём и закинул моток в кузов «Газели».</p><p>«Газель» бригады уже выезжала со двора, Денис прогревал «Ларгус», а Эдик захлопнул створки фургона, подёргал ручку и поднялся ко мне на крыльцо с пирожком.</p><p>— Слушай, уважаемый, в гараже у меня таких, с характером, ещё штук пять, — сообщил он между двумя укусами и стал загибать пальцы. — Пылесос: я в ворота, а он воет, будто встречает. Клубок шерсти: с вечера на верстак положу, утром он у ворот. — Остальные три пальца он загнул разом. — И ещё три, долго рассказывать. Против них табуретка — самая смирная. Я ж их с субботы разбираю. Нормальная вещь куда положишь, там она и лежит. А эти себя ведут, будто живые: одна воет, другая по гаражу шастает.</p><p>Сам Эдик плашек не видит. Но если над его вещами горят плашки, их можно выставить на Открытые торги в ночь на пятницу по его доверенности, и вести их с кафедры буду я.</p><p>— Завтра в шесть вечера смотрю твой гараж, — решил я. — Если там то, о чём я думаю, в ночь на пятницу повезём твои вещи на торги, и ты сам увидишь, кто их покупает. Деньги тебе, магазину комиссия, как со всех сдатчиков. Кому отдать, скажу я, а ниже какой цены не отдавать, решим до того, как ты подпишешь доверенность.</p><p>— Ночью? Торги? — Эдик дожевал пирожок и почесал затылок под кепкой. — Ночью у нас только на вокзале торгуют, и то пирожками. Ладно, на торги так на торги. Продавать стану, когда покупателя живьём увижу. А на торгах-то взвешивать будут?</p><p>— Взвешивать не надо, — ответил я. — На торгах цену покупатели скажут.</p></section><section><title><p>Глава 20</p></title><p>Глава 20</p><p>В четверг я до трёх отсыпался после смены, а к шести вечера уже стоял у шлагбаума гаражного кооператива «Мотор» на Эльмаше. Солнце село ещё до пяти, мороз щипал уши, и снег под ботинками скрипел на всю округу. Где-то в рядах меня ждал Эдик Сысолятин. Вчера на крыльце Дома быта он похвастался, что с субботы разбирает у себя в гараже вещи со странностями, и мы условились на шесть. Эльмаш ему по пути из Берёзовского, потому и гараж он держал здесь.</p><p>В ночь на пятницу шли Открытые торги, и на них я впервые вставал за кафедру. Пятая ступень у меня называется «Вести чужой лот». Лот у меня пока был один, ходики Дерябина. К Эдику я шёл за новыми и от любопытства всю дорогу гадал, что из его добра чудит взаправду, а что ему только мерещится.</p><p>Сторожка у шлагбаума когда-то была ларьком приёма посуды, и над окошком сквозь краску до сих пор проступало «ПРИЁМ СТЕКЛОТАРЫ». Через этот ларёк ходил на Аукцион Пётр Ильич Грачёв, пока в августе из окошка не увезли счёты. Счёты были его привратником. И ключ от этой двери у Хранительницы Надежды Аркадьевны теперь лежит тусклым, среди ключей от умерших дверей.</p><p>Окошко было тёмным, и лицом к нему стоял старик в шляпе и сером пальто. Узнал я его сразу. Девять дней назад я застал его на этом же месте, и в тот вечер его отсюда увезла скорая. Сторож в ватнике и валенках, со связкой ключей, топтался рядом и кивнул мне, как знакомому.</p><p>— Он теперь вечерами вот так, — вполголоса объяснил сторож, когда я поравнялся со шлагбаумом. — Я его в тот раз за выпившего держал, до сих пор неловко. А он как из больницы вернулся, так и ходит. Зову погреться — не идёт. Постоит, попросит свет погасить. Гашу, мне не жалко. А после до подъезда его веду. Живёт-то он через два дома, а в первый вечер свернул не туда, я его в чужом дворе нашёл. Путает теперь дорогу, один не дойдёт.</p><p>Свет дед гасил не от каприза. Про темноту Грачёв помнил крепче, чем собственный адрес, а про полночь, видно, забыл. Да только и в полночь ему бы ничего не открылось. Вернуть старику дверь я не мог. Но это ведь не значит, что ему больше ничем нельзя помочь. Я кивнул сторожу и пошёл в ряды, так пока и не придумав, чем именно.</p><p>Пустые гаражи с распахнутыми воротами стояли за шлагбаумом через бокс, а кое-где и подряд, и снег намело на голый бетон. Постарался Кирилл Андреич из «Ладьи», по его списку тут и вывозили добро после покойных хозяев.</p><p>Эдик ждал в третьем ряду возле своего белого фургона, и настроение у него было хуже некуда. Перчатки с обрезанными пальцами он стянул и дул в кулаки, а телефон сжимал так, будто примеривался кого-нибудь им стукнуть.</p><p>— Прялку у меня увели, — выпалил он вместо приветствия. — В Монетном. Бабка, у которой я табуретку брал, к дочке съехала, а у её соседки прялка сама крутится, соседка её боится. Я на субботу договорился, сегодня звоню время уточнить, а соседка мне и говорит, вчера днём фургон приезжал, ребята вежливые, наличными, сразу. Всё, говорит, что чудит, забрали, и прялку тоже. Чей фургон — откуда ей знать. Белый, и всё.</p><p>Скупщиков по дворам мотается много, только берут они на вес да на глаз, и вещь, которая «чудит», им даром не нужна. Чудеса скупает тот, кто знает про плашки. Скупка «Ладьи» на Ильича будит вещи перебором — что под руку попало, то и пробует, авось проснётся. И фургон у «Ладьи» есть, и люди по всему городу. Не сходилось одно. Откуда этот фургон узнал про соседку табуреточной бабки?</p><p>— Ты остатки куда сдаёшь? — спросил я. — В скупку на Ильича?</p><p>— Ну, а куда ещё, они деньги сразу дают. — Эдик замер с телефоном в руке. — Погоди.</p><p>— И откуда везёшь, им рассказывал? — уточнил я.</p><p>Перчатку Эдик натянул так, будто это она во всём и виновата.</p><p>— Там у них парень бывает, — признался он, — в верблюжьем пальто, с белой шахматной фигуркой на лацкане. Всё выспрашивал: откуда вещь, из какого посёлка. Говорит, за происхождение цену подниму. Ну я и расписывал: Монетный, Берёзовский, Арамиль, у какой бабки что стоит. Хвастался, дурак, что все места знаю.</p><p>Верблюжье пальто с белой ладьёй на лацкане я знал прекрасно. Кирилл, кто ж ещё.</p><p>— «Ладья» это, Эдик, — подытожил я. — Ты им сам дворы и назвал.</p><p>Доказательств у меня пока не было, одна догадка, но я бы на неё поставил. Эдик выругался длинно и с чувством, так что сторож у шлагбаума половину, наверно, расслышал.</p><p>— Ну, успела «Ладья» первой к одной прялке, — усмехнулся я. — Так это ещё не победа. Ночью на торгах посмотрим, кто кого. А сейчас показывай, что у тебя в гараже.</p><p>Эдик тут же воспрянул и, как вчера на крыльце, принялся загибать пальцы. Пылесос, клубок, ковёр, мотор. Пятый палец он загнул бережно.</p><p>— Авоську я утром из дома прихватил, для ровного счёта, заодно продать, пока жена в магазин ходила, — пояснил Эдик. — Пять штук, уважаемый! И каждая по-своему чудит. Сейчас сам увидишь!</p><p>Он распахнул ворота и щёлкнул выключателем. Лампа под потолком загорелась, и не успел я шагнуть за порог, как где-то за коробками взвыл пылесос.</p><p>— Встречает! — просиял Эдик.</p><p>Гараж был набит под самую крышу. Коробки, люстра без плафонов, два велосипеда, сцепившиеся рулями, стопка эмалированных тазов и банки, банки, банки. Тут не то что чёрт ногу сломит — чёрт бы сюда просто не протиснулся.</p><p>С порога я насчитал три плашки. Они висели над ковром, скатанным в рулон у стены, над лодочным мотором, который лежал на боку на старом матрасе, и над авоськой на гвозде у ворот. Четвёртую, в банке из-под краски на верстаке, под крышкой, ступень «Издали» показала мне сквозь жесть. А пылесос выл себе без всякой плашки, даже карандашной.</p><p>— Пять, говоришь? — переспросил я, перекрикивая вой.</p><p>— А то! — гордо подтвердил Эдик. — Он и выключаться не хочет! Клавишу давлю — воет. Только уйду — замолкает, обиделся, видать. Характер!</p><p>Пылесос оказался серым «Бураном» с гофрированным шлангом, а клавиша на корпусе у него запала и не нажималась вовсе. Чудеса чудесами, но электричество он где-то брал. Я пошёл по шнуру, и шнур повёл меня не к розетке у пола, а вверх, где на крюке рядом с лампой висел удлинитель.</p><p>— Шнур ты туда воткнул? — спросил я.</p><p>— Чтоб по полу не путался, тут и так не пройти, — объяснил Эдик. — А клавиша у него ещё у бабки запала. Я брал, он уже такой был.</p><p>Я задрал голову и чуть не рассмеялся. Удлинитель был воткнут не в стену, а в патрон лампы. Туда вкрутили «жулик», переходник с розеткой сбоку, а лампочку ввинтили уже в него. Выходит, лампа с удлинителем сидели на одном выключателе у ворот.</p><p>Я вернулся к воротам и щёлкнул выключателем. Лампа погасла, и пылесос смолк на полувздохе.</p><p>— Вот и вся магия, — объявил я в темноте. — Удлинитель у тебя воткнут в лампу, а клавишей пылесос не выключить, она запала. Ты в ворота, щёлк светом — он и встречает. Свет погасил — замолчал. Так что надул тебя, Эдик, жулик, а не чудо.</p><p>Эдик постоял в темноте, переваривая.</p><p>— Слушай, а впиши его всё-таки, — попросил он без особой надежды. — Ночью кто там будет разбираться, чего он воет.</p><p>— Туда пишут только то, что чудит само, — отказался я. — А этот чудит от выключателя.</p><p>Никакой пылесос моей ступени не стоил.</p><p>— Ну и ладно, — проворчал Эдик в темноте. — Кнопку поменяю и продам как обычный пылесос. А я-то думал, настоящее чудо попалось!</p><p>Я зажёг свет. Эдик первым делом выдернул вилку «Бурана» из удлинителя, и на этот раз гараж встретил нас тишиной.</p><p>Без пыли во всём гараже была одна вещь, ковёр у стены. Тазы, коробки, велосипеды стояли серые, а по бордовому рулону с оленями я провёл пальцем, и палец остался чистым.</p><p>— Ковёр-самолёт. — Эдик толкнул рулон носком сапога. — Ночами, видать, летает. Неделю тут лежит, а на нём ни пылинки.</p><p>Предмет: ковёр.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: пыль на нём не копится.</p><p>Зарок: на стену не вешать.</p><p>Вторая цена: 11 очков.</p><p>Именной курс: 30 очков.</p><p>— Летать он не летает, — поправил я. — Просто пыль на нём не копится, совсем.</p><p>— Тоже дело, — не сдался Эдик. — Не возьмут — повешу тут на стенку, для красоты.</p><p>— Вот на стенку как раз нельзя, — предупредил я. — Повесишь — станет обычным ковром, и пыль на него ляжет, как на твои тазы. Вся страна свои ковры на стену вешала, а этому положено лежать на полу.</p><p>Цену я прикинул на глаз. Советский шерстяной ковёр с оленями на Шувакише идёт от двух до пяти тысяч рублей, смотря по сохранности, а этот моль даже не пробовала. И главное, пыли на нём не бывает, а там, где по полу ползает ребёнок или кто-нибудь чихает от пыли, за такой отдадут восемь тысяч и ещё спасибо скажут.</p><p>Тут Эдик не утерпел и, кряхтя, перетащил мотор с матраса на козлы у ворот — килограммов двадцать пять, не меньше. Его рука зажгла только вторую цену. Эдик плеснул в бачок бензина из канистры, упёрся сапогом в козлы и дёрнул шнур.</p><p>«Ветерок» чихнул и заревел с первого же рывка. Гараж за секунды затянуло сизым дымом.</p><p>— Всё, всё, глушу, задохнёмся! — Эдик закашлялся и ткнул кнопку на кожухе.</p><p>Мотор смолк. Эдик разогнал дым ладонью и засиял.</p><p>— «Ветерок»! — восхитился Эдик. — С первого! — Он чуть не приплясывал. — Так не бывает! Я его с субботы раз десять дёргал, и все десять — с первого!</p><p>Предмет: лодочный мотор.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: заводится с первого рывка и в любую погоду дотянет до берега.</p><p>Зарок: кто с берега просит перевезти — перевези.</p><p>Вторая цена: 22 очка.</p><p>Именной курс: 55 очков.</p><p>Моторист из меня, честно скажу, никакой. Что у «Ветерка» внутри, я знаю примерно так же, как устройство «Бурана», и не пылесоса, а того, что летал с Байконура. Ручаться я мог только за то, что написано на плашке, да за то, что видно глазом. Зато цена — это уже моё ремесло. Старый «Ветерок» на рынке стоит тысяч пять-восемь, на лом его сдают за две-три. Новый мотор той же силы стоит за сотню, рыбаку не по карману. А этому плашка обещает, что он заведётся с первого рывка в любую погоду и дотянет до берега, когда на середине озера задует. И рыбак, которого хоть раз прихватило на воде, за такой отдаст вчетверо против простого «Ветерка».</p><p>— Под тридцать тысяч, — оценил я. — Только условие у него есть. Кто с берега просит перевезти — перевези. Откажешь — станет просто старым «Ветерком».</p><p>— Так это ж хорошо, — удивился Эдик. — Перевёз — и денег взял.</p><p>— Денег брать зарок не запрещает, — кивнул я. — Запрещает отказывать.</p><p>Эдик вошёл во вкус и, едва я договорил про зарок, снял с гвоздя авоську, пустую, коричневую, и потряс ею у меня перед носом.</p><p>— А эта! — похвастался он. — Жена в ней картошку из погреба таскает и говорит — как пух. Тоже характер. Продавай!</p><p>Плашка над авоськой горела ярко.</p><p>Предмет: авоська.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: что в ней несёшь, весит вчетверо меньше.</p><p>Зарок: носить в ней только для своего дома.</p><p>Вторая цена: 9 очков.</p><p>Именной курс: 28 очков.</p><p>Хорошо ещё, что Эдик привёз её пустой. Понеси он в ней хоть одну вещь на продажу, и зарок был бы нарушен. Я взял авоську за ручки. Перештопали их на совесть, свежей синей ниткой, стежок к стежку, а в ячейках сидела земля.</p><p>— Когда она её штопала? — спросил я и показал Эдику штопку.</p><p>Эдик повертел авоську под лампой и помрачнел.</p><p>— Вчера. — Эдик почесал нос перчаткой. — Сидит вечером с иголкой, а я думаю — носки. Это она её, выходит, на всю зиму чинила. Вечером хватится.</p><p>— В зале за неё дали бы тысячи полторы, — прикинул я. — Только похоже, её человек — твоя жена. Ей она и нужна.</p><p>Эдик свернул авоську в комок и сунул во внутренний карман.</p><p>— Жена мне табуретку до сих пор поминает, а тут ещё авоську из дома унести, — рассудил он. — Да она меня самого на Шувакиш выставит. С биркой. Авоська домой поедет.</p><p>Последней Эдик взял с верстака банку из-под краски.</p><p>— Клубок я на ночь в банку сажаю, — пояснил он, поддевая крышку, — а то утром у ворот ищи. Смотри.</p><p>Он наклонил банку. Клубок серой шерсти выпал на бетон и тут же, не разматываясь, покатился между коробками к воротам, не быстрее шага. Эдик догнал его у порога и прихлопнул ладонью.</p><p>Предмет: клубок шерсти.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: положи на землю — докатится до дома того, кто положил.</p><p>Зарок: провожатых не брать.</p><p>Вторая цена: 15 очков.</p><p>Именной курс: 40 очков.</p><p>— Он не к воротам бежит, — поправил я. — Он к тебе домой катится. Это ворота его не пускают.</p><p>— Домой? — Эдик покосился на клубок у себя в кулаке. — То-то он всё у ворот…</p><p>И тут у меня в голове щёлкнуло, как выключатель у Эдиковых ворот. Клубок доводит до дома того, кто его положил, только если тот идёт за ним один, а у шлагбаума стоит старик, который после больницы путает дорогу, и домой его по вечерам водит сторож. Ни мотор, ни авоська, ни клубок не дали Эдику больше второй цены, и своим человеком клубку мне виделся Грачёв. Если я угадал, то вот и нашлось, чем ему помочь.</p><p>— Деда у шлагбаума видел? — спросил я.</p><p>— В шляпе? — вспомнил Эдик. — Я тут по вечерам мимо езжу. Стоит, как часовой.</p><p>— Похоже, клубок его, — предположил я. — Покажу ему, тогда узнаем точно.</p><p>Думал Эдик недолго.</p><p>— Продай, раз знаешь кому, — решил он. — Мне его что, всю зиму в банке держать?</p><p>Он сходил к фургону за безменом и наколол клубок на крючок. Когда стрелка встала на пятнадцати, меня взяло сомнение, найдутся ли у деда такие деньги.</p><p>— Пятнадцать тысяч, — объявил Эдик. — По стрелке.</p><p>Мотор и ковёр я мог бы продать за Эдика и в городе, без всяких торгов, но кафедру выбрал сам. Ступень мне не терпелось опробовать на вещах попроще, не дожидаясь Больших торгов, да и Эдик хотел видеть покупателя живьём.</p><p>— Мотор и ковёр ночью повезу на торги, — предложил я. — Продам за тебя, с кафедры. Кому и за сколько — решаю я. Деньги тебе, за вычетом комиссии магазина, как со всех сдатчиков. Дешевле честной цены не отдам.</p><p>— А если кто больше даст? — прищурился Эдик.</p><p>— Слово всё равно за мной, — ответил я. — Отдам тому, кому вещь нужнее, но не дешевле честной цены. Даст кто-то больше, а я отдам вещь другому — ты получишь меньше, чем мог бы. Зато вещь уйдёт туда, где ей работать.</p><p>Эдик хмыкнул и подцепил безменом ковёр за шпагат, которым был перехвачен рулон. Стрелка встала на восьми, как я и прикидывал. С мотором он крякнул, но поднял, и стрелка остановилась на двадцати восьми. Дешевле этих цифр я отдавать не собирался.</p><p>— А вчера говорил, взвешивать не надо, — поддел Эдик.</p><p>— Не надо было, — согласился я. — Но ты ж без стрелки не уснёшь.</p><p>Эдик пересчитал по-своему, вслух:</p><p>— Двадцать восемь против пяти на Шувакише. Да ещё покупателя живьём погляжу. Пусть так. Только иду с тобой, сам погляжу, как уговаривались.</p><p>— Смотреть — пожалуйста, — кивнул я. — Только не торговаться, а пока идут торги, молчать. Это моё условие.</p><p>— Молчать я умею, — заверил Эдик. — Когда выгодно.</p><p>Пусть видит моих покупателей в лицо, мне не жалко. Поставщик, который своими глазами видел, кому и за сколько ушли его вещи, новые охотнее повезёт мне первому.</p><p>Эдик вынул из нагрудного кармана квитанционную книжку, перевернул и на обороте последнего листа написал доверенность. Писал он скорописью, с цифрами, как пишут накладные на капоте, но, заглядывая ему через плечо, я разобрал и кто, и кому, и мотор с ковром, и «кому и за сколько — решает Беляев», и «не дешевле стрелки: 28 000 и 8 000», и девятнадцатое ноября. Подписался он одной фамилией, с хвостом на полстроки.</p><p>Чужой гараж я разобрал за полчаса, развёл вещи по их дорогам и ни разу не промахнулся. Вот за такие получасы я своё ремесло и люблю! Доволен я был до неприличия, не скрывал этого и, пока Эдик грузил мотор с ковром в фургон, всё время насвистывал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К шлагбауму мы вернулись около семи. Эдик подогнал фургон и вылез из кабины с банкой из-под краски под мышкой. Грачёв, слава богу, так никуда и не ушёл от тёмного окна, а сторож ждал рядом и всё перекладывал из руки в руку ключи.</p><p>Испытать клубок значило положить его на снег самому и идти за ним одному до самого дома, на Уралмаш. Пешком это минут сорок, а дед с Эдиком торчали бы на морозе, дожидаясь меня, часа полтора. Нет уж. Деду, если клубок его, дорога домой нужна была сегодня.</p><p>— Пётр Ильич, я Беляев, из комиссионки на Ильича, — представился я. — Девять дней назад вы просили сказать там, что вы приходили.</p><p>Грачёв обернулся и посмотрел на меня вежливо, как на прохожего, который спросил дорогу. Но на слове «там» взгляд у него стал цепким.</p><p>— Сказал? — спросил Грачёв.</p><p>— Сказал, — ответил я.</p><p>— Благодарю. — Грачёв коснулся пальцами полей шляпы.</p><p>Эдик снял с банки крышку. Я вынул клубок, вложил деду в ладонь, и над ней тут же загорелось «40», весь Именной курс.</p><p>— Это для вас. Прочтите сами. — Я кивнул на Эдика. — Вещь пока его, ему и цену называть.</p><p>Грачёв был разбужен и плашки видел сам. Поднеся клубок поближе к глазам, он прочёл всё до последней строки, не торопясь. А дочитав, оглянулся на тёмное стекло ларька, как оглядываются на прощание, уходя из гостей.</p><p>— Сегодня, выходит, без провожатых, — рассудил Грачёв.</p><p>— Пятнадцать тысяч, отец, — тихо сказал Эдик, и куда только подевалась вся его бойкость. — По стрелке.</p><p>Грачёв расстегнул пальто и достал кошелёк с защёлкой-поцелуйчиком. Пенсионные тысячи он выкладывал Эдику на ладонь по одной бумажке, разглаживая большим пальцем и не сразу выпуская из рук. Вчера Эдик при мне пересчитал за табуретку все тринадцать тысяч, а эту стопку сложил пополам и убрал не глядя.</p><p>Клубок — Грачёву. +40 очков тебе. Твой счёт: 816 очков.</p><p>Грачёв нагнулся и положил клубок на утоптанный снег у порога ларька. Клубок качнулся и покатился мимо шлагбаума к пятиэтажкам за гаражами, не разматываясь и не быстрее шага. Дед пошёл следом, заложив руки за спину. Сторож по привычке шагнул за ним, и я взял его за рукав.</p><p>— Сегодня он сам, — попросил я вполголоса.</p><p>Сторож хотел было возразить, но увидел, как клубок катится по снегу впереди деда, и с таким поводырём спорить не стал, так и остался у шлагбаума.</p><p>— С субботы я его по гаражу ловил, — пробормотал Эдик, глядя вслед. — А он, значит, деда ждал.</p><p>Клубок обогнул первую пятиэтажку и замер у крыльца второй. Грачёв поднял его, спрятал за пазуху и вошёл. Дверь хлопнула за ним на весь двор. Эдик постоял ещё немного и пошёл к фургону.</p><p>А сторож не уходил, пока на втором этаже не зажглось окно.</p><p>— Катаются тут всякие, — проворчал он и побрёл в сторожку включать свет.</p><p>Гостем я провёл бы деда на Аукцион хоть этой ночью. Только ему нужна не одна ночь при мне, а своя дорога туда, которой он сорок лет ходил, а такой я ему пока дать не мог и обещать не стал бы. Зато домой он сегодня дошёл сам, и под локоть его никто не держал. Клубок не устанет, так что дойдёт и завтра, и послезавтра. К ночи подмораживало всё сильнее, а мне было так тепло, что я расстегнул куртку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Без двадцати двенадцать фургон Эдика подкатил к комиссионке на Ильича, к крыльцу задом.</p><p>— Чтоб не опоздать. — Эдик выпрыгнул из кабины.</p><p>Мотор и ковёр мы выгрузили и поставили у витрины. Самовар Тамары Павловны стоял на своём месте за стеклом, лампа над ним ещё горела.</p><p>Дерябину я позвонил ещё днём: решать за его спиной, кому уйдут его часы, я не собирался. Посмотреть на это своими глазами хозяин вправе.</p><p>— Буду, — отрезал тогда Дерябин. — Проверю, кому. Я в бумаге написал: тому, кто их ждёт. Вот и погляжу, ждёт ли.</p><p>Без пяти двенадцать он вышел из-за угла, прямой, в длинном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке. Подойдя, он достал «Молнию» с паровозом на крышке и щёлкнул ею.</p><p>— Двадцать три пятьдесят пять, — доложил он. — А гражданин давно тут?</p><p>— Я с без двадцати, — гордо сообщил Эдик. — Чтоб не опоздать.</p><p>— Раньше графика — тоже не по графику, — осадил его Дерябин. — Путь занимаете.</p><p>— Кто раньше приехал, тот дешевле взял, — не уступил Эдик. — У нас так.</p><p>Тут Дерябину крыть было нечем, и «Молнию» он спрятал молча.</p><p>— Сидеть будете в первом ряду, — предупредил я обоих. — Ваши лоты веду я. Пошёл лот — ни слова и ни одной ставки.</p><p>— Как на планёрке, — одобрил Дерябин. — Начальник говорит, остальные записывают.</p><p>— А если цену занижать начнут? — встрепенулся Эдик.</p><p>— Цену держу я, — ответил я. — Твоё дело смотреть. И ещё. Сейчас я уйду в стекло, запишу ваши лоты, а вас обоих — гостями. Не пугайтесь, потом вернусь за вами.</p><p>Дерябин молча открыл «Молнию» и приготовился засекать.</p><p>— С моим мотором за двадцать восемь тысяч — в стекло? — Эдик покосился на «Ветерок» и махнул перчаткой. — Ладно, иди. Я ж доверенность подписал.</p><p>В полночь я отпер магазин и щёлкнул выключателем у витрины. Лампа погасла, самовар стал тёмным силуэтом, а вместо отражения улицы в стекле проступил коридор с лампами без проводов. Эдик закинул мне на плечо ковёр, мотор я обхватил обеими руками и шагнул сквозь стекло. Сзади кто-то коротко ахнул, и, судя по голосу, не Дерябин.</p><p>Двадцать шагов коридора пахли летом. В приёмной к столу с Книгой стояла очередь. Разбуженные из разных Домов дописывали лоты на эту ночь, до первого удара это можно. На мотор у меня в руках косились все до одного. Похоже, с лодочным мотором сюда до меня ещё никто не приходил.</p><p>Первым у стола стоял Кирилл с двумя коробками. Он по одной выставлял ухват, берестяной туесок, рубель — доску, которой катали бельё, — медный ковшик с вмятиной на боку, а Хранительница писала лист за листом, не задавая вопросов. Плашки над ними горели яркие, деревенское было всё до последнего ковшика. Кирилл заметил меня, кивнул и вернулся к своим коробкам.</p><p>Дождавшись очереди, я положил на стол квитанционную книжку Эдика, раскрытую на обороте. Хранительница прочла доверенность, отставив книжку на вытянутую руку, и взялась за перо. «Лот на двадцатую ночь. Лодочный мотор. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». Второй лист вышел такой же, только с ковром. Описания она переписала с плашек, а от себя я не добавил ни слова. Даже «Ветерок» остался за бортом, раз на плашке такого слова нет.</p><p>— Гости, — назвал я. — Сысолятин и Дерябин. Гости продавца.</p><p>— Первый ряд, Беляев. — Хранительница вписала обоих в столбик.</p><p>Я вышел из витрины обратно в магазин и отпер гостям дверь. Дерябин захлопнул «Молнию».</p><p>— Семь минут двадцать, — объявил он. — Столько вы там бумаги оформляли. На два лота и двух гостей — неплохо.</p><p>Эдик торопливо отдёрнул руку от стекла. Похоже, всё это время он стучал в него костяшкой.</p><p>Дерябин отсчитывал шаги по коридору вслух, как путевой обходчик.</p><p>— Двадцать, — досчитал он у дальней двери. — Перегон короткий, путь тёплый. Хорошо уложено.</p><p>Эдик встал на пороге зала как вкопанный, и было отчего. Столов под зелёными лампами было под сотню, над ними тянулась галерея с резными перилами, впереди высился помост с кафедрой. И над всеми лотами на всех столах висели плашки, а Эдик сейчас видел их все.</p><p>— Это что, у них тут над всем ценники? — прошептал он.</p><p>Стол «Ладьи» заставили так, что лоты стояли даже на полу у ножек. Столько за один день не наберёшь, фургон, видно, катался не первый день. Молодые люди в костюмах, с белыми ладьями на лацканах, были всё те же, а вот тех, кто затесался между ними в одёжке попроще, я видел впервые. Сзади кто-то вполголоса рассказывал соседу, что на этой неделе к «Ладье» переписались одиночки.</p><p>Эдик вцепился мне в рукав.</p><p>— Так и есть! — зашипел он и кивнул на прялку у ножки стола «Ладьи». — Соседкина, из Монетного, колесо с трещиной, она мне его по телефону описывала. И этот, в пальто, тут!</p><p>Он шагнул к столу «Ладьи» с таким лицом, что сидевшим там сейчас пришлось бы услышать о себе много нового.</p><p>— Гость, — остановил я его одним словом.</p><p>Эдик замер и заговорил дальше тихо и зло, уже не им, а себе:</p><p>— Всё, хватит. Ни одного посёлка им больше не назову, хоть озолоти. Ни единого.</p><p>Вот и доказательство моей догадки из гаража. Только мои лоты «Ладья» деньгами не перекупит, сколько ни выложи.</p><p>Наш стол стоял через проход, и на нём лежали ходики Дерябина, остановленные, с маятником, уложенным рядом с гирями. Дерябин дошёл до них первым, задержал взгляд на первой строке плашки, поджал губы и отвернулся.</p><p>— Потом дочитаю, — решил Дерябин. — Сперва стрелки.</p><p>Он открыл «Молнию» и сверил её со стрелками ходиков.</p><p>— Стоят, — доложил он. — К отправлению заведёте?</p><p>— Когда их очередь, пойдут, — пообещал я.</p><p>Дерябин так и остался у ходиков, сжимая в кулаке «Молнию».</p><p>А вот мотору с ковром на нашем столе ничего не светило. Советский «Ветерок» первым возьмёт тот, кто сам дёргал его в молодости. Таких в зале больше всего за столом Медного квадрата. Там сидят старые уральские деньги, при Союзе директора заводов, в девяностые — новые русские. Я подхватил мотор, позвал за собой Эдика, поставил «Ветерок» у прохода возле их стола, а рядом раскатал ковёр.</p><p>Первым из-за стола поднялся Борис Палыч Мухин, толстяк с медным квадратом на лацкане. Он обошёл мотор, наклонился к плашке, прочёл и вдруг затрясся так, что значок запрыгал.</p><p>— «Ветерок»! — Мухин ткнул пальцем в плашку. — С первого рывка, а? Да я свой «Ветерок» на Шарташе с восьмидесятого года что ни лето дёргал, так он у меня с первого рывка только глох!</p><p>Седые старики Медного квадрата покатились со смеху следом, сосед Мухина с перстнем застучал ладонью по столешнице, и в зале начали оборачиваться. Эдик у моего плеча набычился было за свой мотор, но и сам хмыкнул. Смеялись-то от удовольствия.</p><p>Мухин отсмеялся, обошёл мотор ещё раз и похлопал его по кожуху.</p><p>— Только мне-то он на что, приёмщик? — прогудел он. — У меня калоши.</p><p>Калоши у Мухина были не простые, я сам читал их плашку. В них по воде ходят, как по земле.</p><p>— Калоши вас одного по воде носят, Борис Палыч, — усмехнулся я. — А «Ветерок» и лодку с гостями на тот берег увезёт.</p><p>Мухин замолчал и перечитал плашку, теперь уже до самого зарока.</p><p>— А знаешь, Беляев, ты меня заинтересовал, — протянул он. — Когда твой «Ветерок» выставляют?</p><p>Приёмщиком он меня на этот раз не назвал.</p><p>— Этой ночью, — ответил я. — С кафедры, и веду его я.</p><p>— Мужики! — Мухин развернулся к своему столу. — А ведь я на эту штуковину поставлю!</p><p>И стол Медного квадрата загудел уже о деле. Сосед с перстнем выспрашивал, потянет ли «Ветерок» лодку на четверых, и к плашке потянулись головы через весь стол. Кирилл за столом «Ладьи» оторвался от своих бумаг и смотрел в нашу сторону.</p><p>В первые ночи, когда фамилия Беляев только появилась на табло, этот самый стол смеялся надо мной. А теперь эти же люди собирались бороться за мой лот, «Ладья» смотрела на это через проход, и улыбки я не прятал.</p></section><section><title><p>Глава 21</p></title><p>Глава 21</p><p>Мухин за столом Медного квадрата всё ещё косился на Эдиков «Ветерок», когда Надежда Аркадьевна, Хранительница Книги, стукнула рабочим молотком по кафедре, и зал стих. Начались Открытые торги в ночь на пятницу. Первые лоты Хранительница вела сама, сухо и быстро, как завуч на линейке. Три моих лота стояли у неё в списке последними, и до них надо было ещё досидеть.</p><p>Прошли два лота других продавцов, и на помост поднялся Кирилл Лаврентьев из «Ладьи». Его Дом выставил восемь лотов подряд. Похоже, это было всё, что фургон скупил по пригородным дворам и что успело проснуться. Кирилл выносил вещь, Хранительница читала лист, из зала звучали две-три ставки, и он, не раздумывая, отдавал вещь за верхнюю. В деле он не показал ни одной и ни над одной не думал дольше вдоха. Берестяной короб, ребристая доска, которой раньше катали бельё, ковшик с вмятиной уходили минуты за три каждый, и следующий выносили, не дав залу опомниться. А четвёртой вынесли прялку, у которой треснуло колесо.</p><p>Передача состоялась. Провёл: Лаврентьев. +18 очков.</p><p>Эдик Сысолятин в первом ряду побелел и вцепился в колени. Соседкину прялку из Монетного он узнал ещё до торгов, у стола «Ладьи». Мало того что её продавали у него на глазах, так ещё и продавали те самые люди, которым он сам называл посёлки. А сказать хоть слово было нельзя, раз молчание в первом ряду я поставил ему условием.</p><p>Я досчитал до конца. Восемь строк, и все восемь вышли по плашке, ни очком больше. С «Ладьёй» мне было не тягаться ни числом, ни скоростью. Пока я поведу один лот, она успеет продать пять. Только вот правильные руки для своих вещей «Ладья» даже искать не пыталась и отдавала их тому, кто больше заплатит.</p><p>— Дом быта, — объявила Хранительница. — Ведёт Беляев.</p><p>Кирилл отнёс последнюю вещь покупателю и сел к своим, а я поднялся на помост. Пятая ступень, «Вести чужой лот», пускала меня за кафедру, и вставал я за неё впервые.</p><p>— Ковёр, мотор, ходики, — назвал я порядок своих лотов. — Ходики в самый конец, под утро народу входит поменьше.</p><p>— Принято, — согласилась Хранительница.</p><p>Она забрала Книгу с кафедры и перенесла её к краю помоста.</p><p>— Дальше торги ведёте вы, Беляев. — Рабочий молоток Хранительница подала мне ручкой вперёд, как подают инструмент в мастерской, и кивнула вверх, на стеклянный футляр над кафедрой. — А этот достанется в тридцатую ночь. Кому — покажет табло.</p><p>Там висел Молоток, ради которого соберутся все Дома города, и цену такой вещи я не взялся бы назвать даже навскидку.</p><p>— Вот и поглядим, кому, Надежда Аркадьевна, — усмехнулся я.</p><p>Связка ключей у неё на поясе звякнула, и другого ответа я не дождался.</p><p>Рабочий молоток оказался тяжелее, чем выглядел из зала, а ручку ему вытерли ладонями до желтизны. Сколько ж ночей им тут стучали! Закрыть им чужой лот, правда, можно только здесь, на торгах Аукциона. Достался бы мне Молоток из футляра, и весь год вещи шли бы к своим людям через мой прилавок, а не в скупку «Ладьи», которая сгребает всё подряд.</p><p>Гриша Шарипов и Валентина Петровна Горохова сидели за нашим столом у колонны, а завтра лишатся своих мастерских в Доме быта.</p><p>Но это всё потом. А пока я стоял за чужой кафедрой с чужим инструментом в руке и точно знал, что умею им работать. Азарт был, как в первый рабочий день, когда мне дали лупу и вещь, за которую отвечал я один.</p><p>Помощники в чёрном, что подают лоты, принесли от стола Медного квадрата скатанный ковёр и раскатали его на помосте, оленями к залу. Хранительница прочла от Книги:</p><p>— Лот на двадцатую ночь. Ковёр. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев.</p><p>Плашка повисла над помостом во весь зал, читай хоть от дверей.</p><p>Что делает: пыль на нём не копится.</p><p>Зарок: на стену не вешать.</p><p>Вторая цена: 11 очков.</p><p>— Как это — на стену не вешать? — громко удивилась женщина за дальним столом. — У меня такой же всю жизнь над диваном висит!</p><p>В зале засмеялись.</p><p>Подержать край ковра подходили по одному, с кивка помощников. Подошли две женщины, одна от прохода, другая из-за дальнего стола, потом парень с галстуком набок и сам Мухин. Цифра у всех вышла одна, «11». Я-то надеялся хоть раз увидеть тридцать очков, только они не загорелись ни над одной рукой. Своего человека среди подошедших ковёр не нашёл.</p><p>Можно было снять лот. Только тогда ковёр поедет обратно в гараж к Эдиковым тазам и пролежит там до морковкина заговенья, потому что Эдик плашек не видит и человека ковру не найдёт. Значит, продавать честно, не дешевле восьми тысяч, тому, кому ковёр нужен по делу. Для такого случая вторая цена и существует, а решать доверенность Эдика оставила мне.</p><p>— Ставки, — пригласил я.</p><p>— Восемь тысяч, — предложила женщина у прохода.</p><p>— Десять, — перебил парень с галстуком набок.</p><p>А Мухин уже сидел на месте и не ставил. Он крутил в пальцах связку ключей, и на кольце болтался брелок с оленем, точь-в-точь как на радиаторной решётке «Волги», стёртый пальцами до блеска. В ящике стола брелок так не сотрётся, а этот явно не один десяток лет ездил в кармане. Похоже, «Волга» у Мухина до сих пор ездит.</p><p>— Борис Палыч, — окликнул я его с кафедры, — «Волга» у вас та самая, с которой олень?</p><p>Мухин перестал крутить ключи.</p><p>— С семьдесят девятого года! — гордо подтвердил он. — И менять не собираюсь!</p><p>— Тогда я вам к ней пару нашёл, — предложил я. — Постелите в гараже перед машиной. Пыли на нём не будет, а у вашего оленя появится компания.</p><p>Мухин перевёл взгляд с ковра на брелок и вдруг вскинул его и потряс.</p><p>— На стену, значит, нельзя, — рассудил он. — А под «Волгу» в самый раз, ей и ковёр положен. Двенадцать тысяч!</p><p>Старики Медного квадрата засмеялись, а сам Мухин даже не улыбнулся, сидел и ждал, перебьёт ли кто. Никто не перебил.</p><p>— Мухину, за двенадцать тысяч. — Я ударил.</p><p>Молоток стукнул коротко, отдача ушла в локоть, и кафедра гулко отозвалась под ладонью. Вот он, мой первый лот с кафедры, и закрыл его я сам!</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +11 очков.</p><p>Мухин, не мешкая, поднялся к Книге у края помоста и отсчитал деньги перед Хранительницей, а она пересчитала их и сделала запись.</p><p>Эдик в первом ряду сиял и молчал изо всех сил. Ещё бы, на Шувакише за такой ковёр ему дали бы тысячи три.</p><p>Ковёр унесли, и помощники поставили на помост «Ветерок».</p><p>— Лот на двадцатую ночь, — прочла Хранительница. — Лодочный мотор. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев.</p><p>Что делает: заводится с первого рывка и в любую погоду дотянет до берега.</p><p>Зарок: кто с берега просит перевезти — перевези.</p><p>Вторая цена: 22 очка.</p><p>Мотор в гараже за секунды напустил дыма до потолка, и повторять такое представление в зале я не стал.</p><p>— Лодочный мотор «Ветерок», — представил я лот. — На ходу, заводится с первого рывка.</p><p>Подержать его вышли трое, и первым, конечно, Мухин. И у него, и у следующего над рукой загорелось «22», и оба вернулись к столам. Последним подошёл плечистый мужик лет пятидесяти в синей куртке с выцветшей нашивкой — якорем в спасательном круге. Он взялся за рукоять мотора, и над его ладонью загорелось «55», весь Именной курс! Мужик прочитал зарок и хмыкнул.</p><p>— Кто с берега просит — перевези, — повторил он. — Так это ж у меня в должностной инструкции.</p><p>Из-за своего стола поднялся Герман Львович Ветров, реставратор, чья строка горела на табло второй.</p><p>— Позвольте вопрос о лоте, ведущий, — учтиво попросил он. — Откуда вещь?</p><p>Ведущий! Считай, с повышением, а до сих пор он звал меня приёмщиком.</p><p>Мотор Ветрова будто и не занимал, глядел он на меня и, похоже, проверял, хватит ли у меня честности признать, чего я не знаю.</p><p>— Хозяин вещи по пригородным дворам скупает, — ответил я. — А с какого двора мотор, не знаю.</p><p>Честное «не знаю» здесь тоже ответ, и с враньём Аукцион его не спутает. Ветров кивнул и сел. А Эдик в первом ряду одними губами назвал посёлок, подумал, помотал головой и назвал другой. Передавать такую подсказку залу я не стал. Он, судя по лицу, и сам путался в своих посёлках.</p><p>Мужик с нашивкой, не выпуская рукояти, поднял другую руку.</p><p>— Я со спасательной станции, на озере, — пояснил он. — Помпа на воде гонит?</p><p>Выходит, «на ходу» мы с лодочниками понимаем по-разному. Для меня это значило «заводится», а на воде первым делом важно, гонит ли помпа через мотор воду, иначе мотор перегреется, и о помпе я даже не вспомнил. При мне мотор только завели и почти сразу заглушили.</p><p>Эдик уже привстал и набрал воздуха, и по лицу было ясно, что сейчас на весь зал грянет «гонит!». Только его слово было бы не надёжнее моего, а за шум гостя предупреждение получили бы мы оба. Хватило поднятой ладони. Эдик выдохнул и сел.</p><p>— Поправлюсь, — признал я. — «На ходу» я сказал зря. Что он заводится с первого рывка, написано на плашке, да я и сам это видел. Что дотянет до берега, тоже на плашке, тут отвечает Аукцион. Бак у него родной, корпус целый, ни трещин, ни сварки, это я смотрел своими глазами. А вот помпу на воде не видел. Хозяин при мне завёл мотор в гараже и сразу заглушил, так что за помпу не ручаюсь.</p><p>— Помпу перед первым выходом посмотрите сами, — повернулся я к спасателю.</p><p>Квитанцию на приёмке тоже правят при сдатчике, если вписали не то, и правят спокойно.</p><p>Гриша до сих пор смотрел на кафедру без улыбки, а тут улыбнулся и одобрительно кивнул мне. Он ведь и пришёл поглядеть, как я за неё встану. Мастеру не надо объяснять, чего стоит при всём зале сказать покупателю, за что не ручаешься, когда тот уже держится за вещь. Промолчать и продать было бы куда проще.</p><p>Ветров приподнялся снова и на этот раз позволения уже не спрашивал.</p><p>— Ведущего губит не ложь, а лишнее слово, — заметил он, и любопытства в его голосе было больше, чем снисхождения. — Своё вы поймали до молотка, а многие за этой кафедрой так и не научились их ловить. Только за кафедрой любое ваше слово зал примет как обещание продавца.</p><p>— Поэтому я каждое и пересчитываю, Герман Львович, — усмехнулся я. — Как сдачу. Поправиться до молотка дешевле, чем после него возвращать деньги.</p><p>Ветров улыбнулся одними глазами и сел.</p><p>А спасатель всё это время так и не выпустил рукояти.</p><p>— Крыльчатку в помпе, колёсико это, я сам за полчаса поменяю, она рублей семьсот стоит, — рассудил он. — Мы месяц берём мотор у рыболовной базы, а он заводится через раз. Человек в воде ждать не будет, пока я шнур дёргаю. А «с первого рывка» ни в одном магазине не продают.</p><p>— Тридцать тысяч, — поставил Мухин.</p><p>— Тридцать пять, — перебил спасатель. — Станция с октября на мотор собирала. Больше у нас нету.</p><p>Мухин поглядел на нашивку с якорем, крякнул и перебивать не стал.</p><p>— Вам, за тридцать пять тысяч. — Я опустил молоток.</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +55 очков.</p><p>За столами зашептались. Строка над помостом дала пятьдесят пять очков, а на плашке у мотора стояло двадцать два.</p><p>Спасатель расплатился у Книги, вскинул «Ветерок» на плечо и понёс к выходу, а у первого ряда обернулся и кивнул мне.</p><p>Ходики я вешал сам. Помощники принесли их от нашего стола остановленными, у кафедры нашёлся латунный крюк, и я пристроил на него домик, навесил гири и качнул маятник, как в ночь на среду у Книги. За «исправны» в листе отвечал я, и доверить часы помощникам мне даже в голову не пришло. «Тик» и «так» пошли как надо, и зал притих.</p><p>— Лот на двадцатую ночь, — прочла Хранительница. — Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Исправны. Ремонт не требуется. Ведёт: Беляев.</p><p>Что делает: кукушка кукует за минуту до того, как в дверь войдут.</p><p>Зарок: того, о ком прокуковала, встретить — не прятаться и не запирать от него дверь.</p><p>Вторая цена: 25 очков.</p><p>Валерьян Фомич Дерябин в первом ряду наконец дочитал плашку ходиков, которую у нашего стола бросил на первой строке ради стрелок. Удивляться он не стал. Открыв «Молнию» с паровозом на крышке, он принялся сверять строку над помостом с циферблатом. Когда-то, ещё при жене Тоне, он неделю записывал в тетрадку то же самое, время сигнала и время прибытия, и решил, что часы сломаны. И вот теперь на весь зал висело, что раньше времени кукушка кричит по делу и чинить в ней нечего.</p><p>Из-за стола «Ладьи» поднялся Кирилл.</p><p>— Вопрос о лоте, — объявил он. — Ведущий сегодня уже разок поправлялся. Кто ручается за исправность?</p><p>Бил он умно. Часы с ночи на среду пролежали остановленными, и сомнение в их исправности Кириллу годилось только как повод, а метил он в меня. Подведи сейчас кукушка, и весь зал увидит, что слово Беляева не держится. А после такого хозяева, которые плашек не видят, понесут свои вещи куда угодно, только не ко мне.</p><p>— Я ручаюсь, — спокойно ответил я. — Механизм проверял сам. Слушал ход, смотрел в открытую дверцу, мехи у кукушки мягкие, а в шесть часов она прокуковала шесть раз. Часы исправны, и за описание лота отвечаю я.</p><p>За то, что проверил своими руками, ручаться не страшно.</p><p>Маятник качнулся раз, другой, третий. Дверца над циферблатом распахнулась, и кукушка закричала на весь зал.</p><p>Люди за сотней столов, прочитавшие плашку, разом развернулись к дверям, точно зал ожидания на вокзале, когда объявляют прибытие. Дерябин щёлкнул «Молнией».</p><p>Держателем ходиков по доверенности сейчас был я, значит, и зарок лежал на мне. Не встречу, и кукушка замолчит на собственном лоте, лист станет неправдой, и виноват в этом буду я. Кто войдёт, я понятия не имел, а минута уже пошла. Положив молоток на кафедру, я спустился с помоста и пошёл встречать.</p><p>А помост стоит в дальнем конце зала, и зал этот размером с три Дворца культуры. Уложиться в минуту я мог только быстрым шагом и без единой остановки. Я шёл между столами под зелёными лампами, головы поворачивались за мной, за спиной стучал маятник. До порога я дошёл в последние секунды, и двери открылись.</p><p>Вошёл Гладких собственной персоной, в тёмном пальто нараспашку, плечи в каплях растаявшего снега.</p><p>Что ходики пойдут последними, я сам объявил на весь зал, а плашку «Ладья» могла прочесть ещё до торгов, у нашего стола. Похоже, Гладких подгадал свой вход к моему главному лоту. Кукушка его объявит, все обернутся, и ведущий сам пойдёт встречать его через весь зал, как важного гостя. Красиво задумано, ничего не скажешь! Только пройти через зал мне велел зарок, а встречать его важным гостем никто не велел.</p><p>— Проходите, Станислав Игоревич. — Я посторонился на шаг, как перед любым сдатчиком в дверях приёмки. — Вас объявили.</p><p>Руки первым я не протянул. Этого правила я держусь с первой ночи.</p><p>— Приятно, когда встречают, Максим, — отозвался Гладких громко, для зала.</p><p>— Это вам спасибо, Станислав Игоревич, — ответил я. — Вовремя вы, очень вовремя. Весь зал своими глазами увидел, что кукушка объявляет гостей за минуту. Отличная демонстрация лота!</p><p>Ближние столы отозвались смешками. Гладких задержал на мне взгляд, но крыть ему было нечем, и к своим он пошёл молча. По привычке я заглянул ступенью «Издали» ему во внутренний карман, сквозь пиджак:</p><p>Отстают: 48 минут.</p><p>Ни одной минуты не прибавилось. «Приятно, когда встречают» было полуправдой, но не ложью.</p><p>Я вернулся за кафедру тем же быстрым шагом. Подержать ходики подходили по одному, только Кирилл, которого очень уж заботила их исправность, к ним так и не подошёл. Зато из-за стола «Ладьи» поднялась женщина лет семидесяти, одна из незнакомых, что сидели сегодня с ними, и пошла к помосту с палочкой. Шла она долго. Сверху мне было видно, как она выбирает, куда поставить палочку между ножками стульев, и никто её не торопил. Поднявшись на ступеньку помоста, она положила ладонь на крышу домика, и над её рукой загорелось «65» — весь Именной курс.</p><p>— Зубарева я, Нелли Борисовна, — представилась она, будто пришла в поликлинику. Жаловаться она не стала, рассказала залу всё как есть. — Дверь я не запираю, а то пока дойду, на площадке замёрзнут. Ходят ко мне двое, соцработница да соседка с продуктами. Входят сами, а у меня всякий раз сердце обрывается. А с кукушкой за минуту буду знать. Встану и встречу, как люди встречают.</p><p>— Тридцать тысяч, — назвала она свою ставку.</p><p>Кирилл оглянулся на Гладких и получил разрешение кивком, таким скупым, что разглядеть его можно было разве что с кафедры.</p><p>— Восемьдесят тысяч, — поставил Кирилл. — Под нашу локацию.</p><p>Локацией в «Ладье» зовут всё, у чего есть дверь. Что слово здесь за продавцом, Кирилл знал с десятой ночи, когда чемодан ушёл Нине Сизовой за сорок тысяч мимо их двухсот пятидесяти. И, похоже, его устраивал любой исход. Снимет Зубарева ставку, и мне придётся снять лот, ведь «Ладье» ходики по доверенности не отдашь, Дерябин написал «тому, кто их ждёт». И останется Дерябин без денег. Не снимет — зал увидит, как Беляев отдаёт чужую вещь на пятьдесят тысяч дешевле, чем за неё дают.</p><p>А Кирилл уже повернулся к Зубаревой и заговорил мягко, по-деловому.</p><p>— Нелли Борисовна, Дом ставит восемьдесят, а вы теперь в Доме, — напомнил он. — Свою ставку лучше снимите.</p><p>— Ставку снимает тот, кто её делал, а не Дом, Кирилл Андреевич, — возразил я с кафедры, не пряча усмешки. — Нелли Борисовна, ваше слово.</p><p>— Эти тридцать тысяч вы мне сами за вступление в «Ладью» дали, Кирилл Андреевич, — ответила Зубарева так, что услышали у дверей, и, перехватив палочку, достала из кармана кофты конверт. — Я в ваш Дом вступила, а себя вам не продала!</p><p>Зал ахнул. Кирилл спорить не стал, сумму он знал лучше всех. А за нашим столом Гриша выпрямился на стуле и долго не сводил с Зубаревой глаз.</p><p>— Ходики — Нелли Борисовне, — объявил я. — За тридцать тысяч.</p><p>Дерябину я и обещал в подвале Дома быта, что часы получит тот, кто их ждёт, и не дешевле тридцати тысяч.</p><p>— Ведущий отдаёт чужую вещь за тридцать, когда за неё дают восемьдесят. — Садиться Кирилл не спешил и говорил теперь на весь зал. — Пятьдесят тысяч мимо хозяина. Хозяин, кстати, в первом ряду. Спросите его.</p><p>— Спросим, — согласился я. — Валерьян Фомич, вам слово. Молчать вас просил я, мне и отменять.</p><p>— Коротко, — разрешила Хранительница.</p><p>Дерябин поднялся и застегнул пальто на верхнюю пуговицу.</p><p>— Я в бумаге написал: тому, кто их ждёт, — отчеканил он. — Нелли Борисовне они нужны гостей встречать. А вам, Кирилл Андреевич, — сдатчиков караулить.</p><p>И сел.</p><p>— Продавец назвал цену и получателя, — объявила Хранительница. — Зубарева. Тридцать тысяч.</p><p>Ударил я от души. Кирилл сел, на этот раз до конца ночи, а Гладких отвернулся к табло. Нелли Борисовна положила конверт перед Хранительницей у Книги, та пересчитала деньги и сделала запись. Я остановил маятник, снял гири и отдал ходики Нелли Борисовне в руки. Домик она прижала к груди, а палочку повесила на локоть.</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +65 очков.</p><p>По залу прошёл шорох, громче, чем после мотора. Шестьдесят пять очков против двадцати пяти на плашке всякий сосчитал сам. Сосчитал и Мухин, молча, и улыбаться перестал. В пятую ночь он отдал свой ковш Гладких за триста тысяч, хотя ковш ждала Сорокина и давала за него двести, всё, что у неё было. И глаз от стола Мухин сейчас не поднимал.</p><p>И тут секундная стрелка «Амфибии» у меня на запястье споткнулась, замерла на секунду и пошла дальше. Я почувствовал, как в часы легло что-то новое.</p><p>Ходики — Зубаревой. +65 очков тебе. Твой счёт: 947 очков.</p><p>Ходики я испытал дважды. В ночь на среду у Книги их крик предупредил меня о новичке, а сегодня — о Гладких.</p><p>Ночному приёмщику лучшего подарка не придумаешь! Я чуть не засмеялся за кафедрой. Теперь за минуту до того, как ко мне войдут, часы будут толкаться в запястье, а секундная стрелка — спотыкаться. Что ж, встречу, не впервой.</p><p>А ковёр и мотор ушли, не оставив мне своей силы.</p><p>Лоты Дома быта шли последними. Хранительница вернулась к кафедре и приняла у меня рабочий молоток. Расставаться с ним было жаль, рука уже успела привыкнуть к его весу. Ночь она закрыла одним ударом и сошла вниз.</p><p>После последнего удара ночи гостю можно говорить вполголоса, и Дерябин, похоже, только этого разрешения и дожидался. Встал он тут же и подошёл к Нелли Борисовне, которая всё ещё стояла у помоста с ходиками.</p><p>— Кукнет — чайник ставьте, — посоветовал он. — Тоня так делала.</p><p>Нелли Борисовна кивнула и улыбнулась, а ведь даже ходики приняла без улыбки. Дерябин повернулся ко мне.</p><p>— Восемнадцать раз куковала, восемнадцать раз входили, — напомнил он. — Я тогда всё записывал. Сегодня от кукушки до двери вышла минута, я засекал, а вы дошли за пятьдесят шесть секунд. Впритык, но по графику.</p><p>Строки на табло справа, во всю стену, переписались:</p><p>Ладья (Гладких) — 3 310</p><p>Ветров — 2 447</p><p>Дом быта (Беляев) — 1 400</p><p>Три проданных лота принесли Дому быта сто тридцать одно очко. «Ладья» по-прежнему была далеко впереди, но теперь я знал, как её догонять. Настоящая борьба начнётся на Больших лотах, и вести их я теперь готов сам.</p><p>Мухин оставил у Книги деньги за ковёр сразу после удара, спасатель за мотор, Нелли Борисовна за ходики. Хранительница сверила деньги с записями и выдала мне выручку за три лота. Вещи Эдика шли через магазин, и из его денег я удержал комиссию, как со всех сдатчиков, а ходики Дерябина шли из подвала Дома быта, мимо магазина. С хозяевами я рассчитался тут же, в первом ряду. Дерябин получил свои тридцать тысяч целиком, пересчитал и спрятал во внутренний карман, к «Молнии». Эдику достались деньги за ковёр и мотор.</p><p>— Безмен мой в гараже за мотор двадцать восемь тысяч показал, а дали тридцать пять, — пробормотал Эдик, дважды пересчитав пачку. — Ты ж ещё там сказал, что дешевле стрелки не отдашь. И не отдал ведь.</p><p>Нелли Борисовна с ходиками пошла к выходу, и одну её Дерябин с Эдиком не отпустили, довели до дверей зала и только тогда вернулись к нашему столу. Валентина Петровна наматывала под колонной на руку бечёвку. Этой ночью она пришла через свою шапку в витрине «Мехов» посмотреть, как я стою за кафедрой.</p><p>— Завтра до конца дня съезжать, — сказала она по-хозяйски. — Шапку я последней сниму, только куда её вешать, если окно «Мехов» уходит вместе со зданием?</p><p>— Пока никуда, — ответил я. — Шапку завтра не снимайте, Валентина Петровна. Уведомление «Тура-Инвест» принесли седьмого ноября, а съезжать велят к двадцатому. Тринадцать дней на мастерские, которые тут с семьдесят первого года стоят! Так выселяют только тех, у кого договора нет. Ваш-то договор с городом так и не нашёлся?</p><p>Валентина Петровна затянула узел на мотке. Гриша рядом молчал и всё прижимал ладонью карман с неподписанным актом. Подписывать или нет, решать ему было до завтра.</p><p>— Где-то в «Мехах», в сейфе, — проговорила она наконец и нахмурилась, вспоминая. — Сегодня как раз бумаги в нём перебирала, да до дна не добралась. Договора лет тридцать никто и не спрашивал.</p><p>— Найдите мне его к утру, — попросил я.</p><p>Выселить за тринадцать дней людей, которые сидят тут полвека, можно, только если у них нет договора. А договор у мастеров есть, в этом я был уверен. Завтра «Ладья» придёт за ключами от Дома быта — и узнает, что ключи пока не её.</p></section><section><title><p>Глава 22</p></title><p>Глава 22</p><p>Едва я вошёл в «Меха», Валентина Петровна выложила на прилавок картонную папку с тесёмками. Старый договор аренды я попросил её найти ещё ночью. Была пятница, двадцатое ноября, начало десятого утра, и часы у нас были наперечёт. До конца этого дня фирма «Тура-Инвест», новый хозяин здания, велела мастерам Дома быта съехать с Кировградской. Ларису в магазине на Ильича я дожидаться не стал и акт сдачи смены оставил ей на стойке.</p><p>— Нашла, деточка, — объявила Валентина Петровна, сдвигая очки со лба на нос. — В сейфе, под журналом шуб. Бумаги Дома быта всегда держит тот, кто тут дольше всех, а дольше меня тут сидят одни батареи. Только читать сам будешь. Там печать на печати, а понятных слов — кот наплакал.</p><p>Шапка, привратник Дома быта, висела в витрине на болванке, как висела. Но если мастера сегодня съедут, дверь в этих стенах умрёт, а всё, что останется в подвале, «Тура-Инвест» заберёт как брошенное.</p><p>Договоры в папке были девяносто третьего года. Комбинат бытового обслуживания тогда расформировали, здание отошло городу, и мастера все до одного подписали с городским комитетом по имуществу свой «Договор аренды нежилого помещения». Печатали их, видно, пачкой, и от листа к листу менялись одни фамилии да метры.</p><p>В договор Валентины Петровны были вписаны «Меха» и складская комната в подвале, и строчку про подвал я на всякий случай перечитал. А на самом дне папки лежали квитанции об аренде. Много лет мастера платили прежнему хозяину здания, с июля стали платить на счёт «Тура-Инвест», и последняя квитанция, за ноябрь, была от второго числа. За пять дней до уведомления!</p><p>Бумагу я читаю с конца, как во вторник читал акт, потому что главное прячут туда, где у читающего уже устал глаз. Пункт за пунктом я шёл от печати к первой странице и искал, за сколько хозяин обязан предупредить мастеров, если захочет их выставить. Такого пункта не было вовсе. Зато в начале, где обычно пишут «по такое-то число», стояло «на неопределённый срок». И договоры тех, кто пришёл позже, как Денис и Нина, лежали тут же. Подписывали их уже с прежним хозяином здания, по тому же образцу и тоже без срока.</p><p>— Ну? — не выдержала Валентина Петровна.</p><p>— Юристом я не работал, но тут и оценщику видно. Аренду вы с июля платите самой «Тура-Инвест», и деньги она берёт за милую душу. — Я постучал пальцем по квитанциям. — А во вторник Вадим раздавал вам акты со строкой «подпись арендатора». Значит, там прекрасно знают, что вы арендаторы и договоры у вас есть. У здания хозяин новый, а договор старый. Выходит, продажа дома аренду не отменяет, и новый хозяин получает стены вместе с арендаторами.</p><p>— Знают, а выгоняют, — отрезала Валентина Петровна.</p><p>— Выгонять тоже надо по правилам, — возразил я.</p><p>Экземпляр акта возврата я со вторника носил с собой. Акт — тот же договор, две стороны и две подписи. Я развернул акт на прилавке, снял колпачок и вписал в пустую строку арендатора: «Меха», Кировградская. Колпачок я надеть не успел, а под строкой для подписи проступила ещё одна, мелким ровным почерком, и почерк был не мой.</p><p>«Подписав акт, арендатор сам отказывается от договора аренды. Без его подписи договор без срока прекращают, только предупредив арендатора за три месяца».</p><p>Валентина Петровна прочла её поверх моего плеча и поджала губы. По зароку шариковой проявленное надо показать другой стороне до подписи. Ну так другая сторона и сама явится, срок мастерам кончался сегодня.</p><p>— Даже если их уведомление от седьмого ноября считать предупреждением, — прикинул я, — раньше февраля вас отсюда не выставить. И подвал по вашему договору — склад. Пока договор жив, всё, что там лежит, у вас на хранении, а не брошенное. Проверим у нотариуса, но я почти уверен.</p><p>И тут расчёт «Ладьи» стал мне виден целиком. Глупым он не был. Мастера своих прав не знают, испугаются срока и подпишут акт, а кто не подпишет, того к двадцатому не выселишь.</p><p>Летом «Ладье», похоже, хватало одних стен, и спешить ей было некуда. Но потом ей помешала наша дверь. Ждать законные три месяца «Ладья» уже не могла, ведь дверь Дома быта надо было закрыть до тридцатой ночи Аукциона, до Больших торгов в конце ноября. Вот она и решила обойти правила. Только подписи не дал никто.</p><p>— Вадим звонил в восемь, — вспомнила Валентина Петровна. — В четыре, говорит, приедут принимать помещения. И ключи заберут.</p><p>Отвечать на словах толку не было. Вадим сам ничего не решает и перескажет всё начальству по-своему, а нам нужен ответ на бумаге, чтобы его никто не переврал. И участковый Лобанов, которого Вадим наверняка привезёт, верит бумаге с печатью. Выходило, что к четырём наш ответ должен лежать у нотариуса, а заверенная копия договора — у меня в кармане. Нотариус мне нужна была та самая, которую Кирилл привозил к Ларисе заверять опись. Её привела сама «Ладья», так что сказать, будто нотариуса подобрали мастера, «Тура-Инвест» не сможет. Где у неё контора, я спросил по телефону у Ларисы, которая как раз открыла магазин.</p><p>— Её визитка у меня под стеклом с того дня лежит, — ответила Лариса.</p><p>Адрес на Бакинских комиссаров она продиктовала с той самой визитки.</p><p>Ответ мастеров я написал тут же, в четыре строки: договоры аренды действуют, срок в них не определён, помещения не освобождаем, арендную плату вносим. Подписать его должны были сами арендаторы, и по мастерским я понёс его сам. Первой расписалась Нина Сизова, даже не вынув из глаза часовую лупу, и тут же вернулась к работе. Мастера первого этажа подписывали каждый у себя.</p><p>Денис был в своём углу подвала, я позвонил ему ещё из «Мехов», как только дочитал договор. Станок со среды стоял у него в гараже на Победы, а верстак и красный ящик остались на месте. Расписался Денис на верстаке, да так, что ручка продавила бумагу.</p><p>— Вчера весь день возил в гараж, сегодня с утра вожу обратно, — подсчитал Денис. — Обратно, Макс, хоть быстрее.</p><p>От Дениса я пошёл к Грише. Он сидел за верстаком под полками с чужими ботинками на бирках и собирать мастерскую так и не начал. Ответ Гриша прочёл, взял ручку, подержал над листом и положил обратно.</p><p>— Потом, — бросил Гриша.</p><p>Из кармана фартука у него торчал уголок сложенного акта. За подпись под ним «Ладья» обещала платить за Зулину клинику. Уговаривать я не стал и спрашивать тоже. Решать было ему.</p><p>К одиннадцати мы с Валентиной Петровной доехали до нотариуса. Контора оказалась на первом этаже хрущёвки, между аптекой и цветочным магазином. Сама нотариус уже сидела за столом, в очках на самом кончике носа. Меня она узнала сразу и посмотрела так же, как тогда у Ларисы, — как на опечатку. Валентина Петровна выложила перед ней папку, бланк уведомления, паспорт и наш ответ. Договор нотариус прочла молча, а квитанции разложила веером и, как сделал бы на её месте и я, сверила получателя с фирмой на бланке уведомления.</p><p>— Договор заключён на неопределённый срок, — подтвердила она. — Арендодатель вправе отказаться от него, но обязан предупредить вас не менее чем за три месяца. Если возник спор — пусть обращаются в суд. Споров я не решаю.</p><p>— А им наш ответ вы сегодня отдадите? — уточнила Валентина Петровна.</p><p>— Сегодня — нет, — ответила нотариус. — Отправлю в Москву заказным письмом. Когда вернётся уведомление о вручении, выдам свидетельство о передаче. Копии договоров заверю сейчас. Пломб и выселений я не останавливаю.</p><p>Платили мастера вскладчину, деньги Валентина Петровна ещё с утра собрала в почтовый конверт, а я смотрел, как нотариус ставит печать за печатью, и прикидывал, во что мастерам обходится каждая. Ставя последнюю, нотариус подняла на меня глаза.</p><p>— В прошлый раз вы сорвали сделку у меня на столе, — заметила она. — Сегодня срываете чужую. Так мне нравится больше.</p><p>— Я ведь только мешаю людям обманывать друг друга, — улыбнулся я. — Не моя вина, что у некоторых на этом весь бизнес держится.</p><p>И нотариус всё-таки улыбнулась.</p><p>К полудню мы вернулись на Кировградскую, а новость, видно, доехала туда раньше нас, и мастера уже знали, что к двадцатому их не выселить. Валентина Петровна первым делом прошла к витрине и поправила шапку на болванке.</p><p>— Виси, голубушка, — велела она шапке. — Рано нам с тобой на пенсию.</p><p>А я стоял у прилавка «Мехов» и радовался так, что хотелось грохнуть по нему кулаком. Чудеса Аукцион показывает мне что ни ночь. Но сегодня чудо сработало днём, и дверь моего Дома держалась на старом договоре из сейфа да на одной строке, которую проявила моя шариковая за двадцать рублей.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В подсобке «Мехов» я урвал часа три сна, а к четырём мы с Валентиной Петровной вышли на крыльцо встречать гостей. В здание Вадима она пускать не собиралась, да я и сам хотел говорить с ним у двери, при участковом. Мастера смотрели на нас из окон первого этажа. Солнце висело низко над гаражами, снег на ступеньках порозовел, и через пять минут подъехала машина «Тура-Инвест».</p><p>Вадим вылез из неё в том же пуховике с логотипом на рукаве, с пакетом из строительного магазина в руке. Сквозь полиэтилен просвечивали коробки с новыми личинками, то есть сердцевинами замков, куда вставляют ключ. С другой стороны выбрался участковый, старший лейтенант Лобанов, в форменной куртке нараспашку. Похоже, Вадим привёз его свидетелем.</p><p>— «Тура-Инвест», приём помещений, — представился Вадим, остановившись у нижней ступеньки. — Срок освобождения истекает сегодня. Прошу передать ключи.</p><p>Вместо ключей я спустился и протянул ему заверенную копию договора Валентины Петровны.</p><p>— Это вы нам тринадцать дней отвели, Вадим, — возразил я. — А по закону у нас три месяца. Так что сегодня никто не выселяется, и к вещам в подвале вы не притронетесь. Наш ответ уже у нотариуса. Не согласны — встретимся в суде.</p><p>Копию Вадим взял, но читать не стал. Он оглянулся на окна, откуда на него смотрели мастера, и заговорил не сразу, будто искал в заученной речи место про три месяца.</p><p>— Замена запорных устройств носит технический характер, — выговорил он наконец. — Во вторник арендаторам были вручены акты возврата помещения.</p><p>— Вот именно, арендаторам, — подхватил я. — Вы их сами так называете, и под актом у вас стоит строка «подпись арендатора». Со вторника вы со своим партнёром из «Ладьи» обходили мастеров с этими актами. Зачем, спрашивается, если можно выселить и так? Затем, что, пока договор не расторгнут, к двадцатому никого не выселишь, и вы это знали не хуже меня. А согласия не дал никто. Вот и скажите при участковом, есть у вас бумага, по которой можно сменить замки арендатору с действующим договором? Решение суда?</p><p>Вадим поглядел на пакет у себя в руке, будто бумага могла заваляться там, среди личинок.</p><p>— Мне нужно уточнить у руководства, — выдавил он.</p><p>Тут копию у него забрал Лобанов. Читал он не спеша, шевеля губами, а под конец почесал висок под шапкой. Пуговица, которую Валентина Петровна в прошлый раз пришила ему на китель, держалась крепко. И копию Лобанов вернул мне, а не Вадиму.</p><p>— Значит, так. — Лобанов оглядел всех троих и заговорил как под протокол. — Договор у людей есть, а бумаги на замки у вас нет. Менять их без суда — самоуправство, и я в нём не участвую. Спор не мой, идите в суд. А людям, я вам уже говорил, работать не мешайте.</p><p>Вадим отошёл к машине звонить. Минуты две он слушал, перекладывая телефон от уха к уху, и сказал в трубку одно слово: «Понял». Пакет с личинками он положил на заднее сиденье, так и не открыв.</p><p>— Руководство приняло информацию к сведению, — объявил Вадим, вернувшись к ступенькам.</p><p>— Прекрасно, — кивнул я и достал свой экземпляр акта. — Тогда передайте руководству и вот это. И в следующий раз пусть присылают не людей с замками, а решение суда.</p><p>Вадим пробежал глазами строку, проступившую под печатным текстом, и сложил акт пополам, строкой внутрь.</p><p>Валентина Петровна спустилась к нему с копией нашего ответа и ручкой.</p><p>— Распишитесь в получении, — предложила она.</p><p>— Я не уполномочен. — Чихнуть без звонка начальству Вадим тоже был не уполномочен.</p><p>— Тогда отмечу: отказ. — Валентина Петровна щёлкнула ручкой.</p><p>Этими самыми словами седьмого ноября отметила её отказ девчонка с планшетом из «Тура-Инвест». Теперь Валентина Петровна вывела на копии крупными буквами «От получения отказался», а Лобанов расписался под пометкой, что ответ предлагали при нём, и козырнул ей. В машину «Тура-Инвест» он садиться не стал и ушёл к остановке пешком. Так Вадим и уехал один, под взглядами из окон первого этажа.</p><p>Нина Сизова помахала мне из окна часовой лупой. Изображать серьёзность было больше не перед кем, и я заулыбался ей во весь рот. А Денис первым выскочил на крыльцо и хлопнул меня по плечу.</p><p>— Ну ты им дал, Макс! — восхищённо прогудел Денис. — При самом участковом их же бумагами прижал!</p><p>Валентина Петровна подошла следом и на радостях сжала мне руку так, что я чуть не охнул.</p><p>— Спасибо тебе, Максим, — сказала она. — Я ведь, грешным делом, уж думала, выставят нас сегодня на улицу. А ты взял да и остановил их.</p><p>— Просто напомнил, что закон у нас один для всех, — отмахнулся я. — Даже для «Ладьи».</p><p>Мастера оставались на своих местах. А пломбу, которую «Тура-Инвест» грозила наклеить на подвал двадцать первого, пусть хоть с утра везут, без суда её теперь никто не наклеит.</p><p>— Раз остаёмся, значит, обедаем, — решила Валентина Петровна.</p><p>Остальные мастера разошлись распаковывать коробки, а обедать мы собрались у Гриши. Гриша так ничего и не сложил, и полка с чужими ботинками, верстак и табурет стояли на своих местах. Я вошёл последним. Денис, красный с мороза после коробок, уже выставил на верстак пакет из магазина, а в нём весь наш праздничный обед — батон да пачка кефира на четверых. А Валентина Петровна держала свёрнутый кусок белого льна с кухонное полотенце, то ли от наволочки, то ли от занавески. К углу у него булавкой была приколота квитанция.</p><p>— Последняя вещь с яркой плашкой у меня в подвале, — сообщила Валентина Петровна. — Остальное на полках ждёт своих хозяев, а этой ждать некого. Сдала её в химчистку в восемьдесят третьем одна женщина с соседней улицы, а в девяносто девятом умерла. Наследников не нашлось. Раньше мы такие возили Тамаре Павловне на проводы, она им людей искала. А это скатерть, вернее, что от неё осталось, и её проводить надо.</p><p>Искать вещам их людей — моё ремесло, и эту вещь я решил проводить сам. Из своей стопки я достал бирку скатерти, подписанную Тамарой Павловной. Чернилами на ней было выведено «Скатерть льняная, обрывок — 3 ₽», карандашом — «12» и «32», а на обороте стояли «1984» и одно слово — «строгая».</p><p>Валентина Петровна расправила лоскут на верстаке. Один край у него был подрублен, как у скатерти, а другой рваный, с торчащими нитками. Видно, кусок когда-то оторвали от большого полотна. Я взялся за подрубленный край и кивнул Денису с Гришей. Возьмёмся вчетвером, и числа загорятся над всеми руками сразу. Ухватились кто за что, и четыре руки на лоскуте едва уместились.</p><p>Плашка повисла над льном:</p><p>Предмет: обрывок льняной скатерти.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: раз в неделю ставит на стол одно горячее блюдо на тех, кто сел, но не больше чем на четверых. Чем честнее хозяин себя бранит, тем сытнее блюдо. Несъеденное не уцелеет.</p><p>Зарок: перед трапезой прочесть вслух новый стих в рифму, где хозяин честно себя бранит. Соврёт или повторится — скатерть уснёт на пять лет.</p><p>Вторая цена: 12 очков.</p><p>Именной курс: 32 очка.</p><p>Не зря Тамара Павловна написала на бирке «строгая». Вранья эта скатерть не прощала.</p><p>Денису, Валентине Петровне и мне досталось по «12», так что свой человек у скатерти был не я. Зато над Гришиной рукой горело «32», весь Именной курс, — столько же, сколько вывела на бирке карандашом Тамара Павловна. Вслух я не назвал ни одного числа.</p><p>— Горячее ставит, — прочла Денису Валентина Петровна. — Раз в неделю, на тех, кто сел.</p><p>— Так это ж скатерть-самобранка! — заорал Денис так, что в Гришиной банке звякнули гвозди.</p><p>— Обрывок самобранки, — поправила Валентина Петровна. — Пира не накроет, а горячее даст. И то если хозяин сперва сам себя отругает. Да ещё в стихах!</p><p>— Это что ж, мне теперь ради ужина стихи про собственные грехи сочинять? — опешил Денис.</p><p>— Купишь её, Гриша? — предложил я. — Раз в неделю горячий обед на вас с Зулей, за один стих.</p><p>Гриша выпустил свой край, будто лён обжёг ему пальцы.</p><p>— Чужая, — буркнул Гриша. — Чужое не трогаю.</p><p>Чужие ботинки годами стояли у него на полке, и ни разу он их не надел. Свой человек у вещи нашёлся, а брать её не хотел, даже цены не спросив. Вот человек! Жена болеет, деньги нужны позарез, а он всё равно чужого не возьмёт. Тем больше мне хотелось, чтобы скатерть досталась именно ему.</p><p>— Она не чужая, — возразил я. — Хозяйки у неё больше нет, наследников тоже. Заплатишь — будет твоя по-честному.</p><p>— Чужое на сторону не продаём, — подтвердила Валентина Петровна, глядя на Гришу. — А своему человеку отдаём.</p><p>Гриша молча и долго разглядывал скатерть, как ботинок, принесённый в починку.</p><p>— Зуля у меня после капельниц у плиты не стоит, а я, кроме яичницы, ничего не умею, — проговорил он наконец. — Деньги все на клинику уходят. Сколько?</p><p>Цену я прикидывал, глядя в квитанцию. Там было записано «Скатерть льняная. Химчистка», «11.10.1983», «1 ₽ 60 к.» и стоял синий штамп «НЕВОСТРЕБОВАНО».</p><p>— Сто тысяч, — назвал я. — Горячий обед на двоих раз в неделю — рублей пятьсот, за год сбережёшь тысяч двадцать пять. За четыре года скатерть своё вернёт, а прослужит, пока цела. Тысячу сейчас, остальное частями с получки. Рубль шестьдесят — за химчистку, остальное — за хранение. Лоскут сорок три года пролежал в подвале, и никто за это не платил.</p><p>Хранителем скатерти была Валентина Петровна, невостребованное по договору числилось за ней. Она сняла квитанцию с булавки, перевернула и расписалась на обороте, что выдачу доверяет мне.</p><p>— Четыре года, значит, — прикинул Гриша. — Тысяча как раз есть. Остальное с получки.</p><p>Он достал из-под фартука одну тысячную бумажку и положил передо мной на верстак. Я передал её Валентине Петровне, а она записала деньги в приёмный журнал «на склад». Там им самое место, за складскую комнату мастера ведь платят из своих. Потом я вывел на квитанции под её подписью «100 000, внесено 1 000» и отдал Грише сложенный лоскут.</p><p>Скатерть — Шарипову. +32 очка тебе. Твой счёт: 979 очков.</p><p>— Зуле непроверенное не повезу, — рассудил Гриша. — Сперва тут. Дома осечки быть не должно.</p><p>Он сам расстелил лоскут посреди верстака, а пока разглаживал лён, по привычке сунул в рот гвоздики. Теперь Гриша вынул их, ссыпал в банку и встал над лоскутом, глядя на него, как на заказчика без квитанции. Молчуну, который тратит слова скупее, чем деньги, предстояло браниться вслух, да ещё рифмовать.</p><p>— А прозой нельзя? — спросил Гриша у плашки.</p><p>Плашка, понятное дело, промолчала. В зароке стояло «в рифму».</p><p>— Раз по правде, так уж про главное скажу, — решил Гриша.</p><p>Мы расселись вокруг верстака, Валентина Петровна по старшинству на табурет, Денис на ящик, я на край. Гриша сел последним, упёрся кулаками в верстак и прочёл, глядя в скатерть:</p><p>— Я сапожник Шарипов, трус и дурак, три дня решиться не могу никак. С утра я за Дом, а к вечеру — за жену, сам себя на две стороны тяну. Бумагу в кармане ношу и ношу: подписать стыжусь, а порвать не спешу.</p><p>Складки на льне зашевелились и поднялись, точно под лоскутом расставляли посуду. Обрывок разгладился, и на нём, посреди нетопленой мастерской, задымился чугунок. Картошка с мясом, на четверых с горкой, и мяса больше, чем картошки, — стих у Гриши вышел честный. Запахло укропом и лавровым листом. Блюдо одно, с пылу с жару, зато настоящее.</p><p>Я схватил картофелину, обжёгся и перекидывал её с ладони на ладонь, а обратно так и не положил. Чего только вещи при мне не вытворяли! Но обед из ничего, с паром и запахом, я видел впервые и налюбоваться на него не мог.</p><p>— Ё-моё! — ахнул Денис на всю мастерскую. — Макс, картошка-то горячая! — Он выудил кусок мяса и захохотал: — А ты, Гриша, за всё время столько слов подряд не сказал, сколько сейчас! И все в рифму!</p><p>Гриша хмыкнул в усы, но уши у него покраснели.</p><p>Валентина Петровна долго смотрела на Гришу, но о стихе не сказала ни слова.</p><p>— Ешьте, пока не остыло, — проворчала она, пододвигая Грише чугунок.</p><p>Вилку Гриша взял, да так и застыл с ней над чугунком.</p><p>— Надумаешь уходить из Дома — скажи сам, — пообещал я ему через верстак. — Держать не стану.</p><p>Гриша кивнул, один раз, и принялся есть.</p><p>Денис под конец завернул последний кусок мяса с картофелиной в газету и сунул в карман куртки.</p><p>— На вечер, — объяснил Денис.</p><p>Он полез в карман проверить уже у порога, и из газеты выпала картофелина, сухая и твёрдая, как набойка. Мяса не осталось вовсе.</p><p>— Да я ж только на вечер! — Денис возмущённо постучал картофелиной по косяку.</p><p>Валентина Петровна хохотала так, что ей пришлось снять очки и вытереть глаза.</p><p>Уже в куртке Гриша вырвал из своей квитанционной книжки чистый бланк, написал на обороте столбиком три адреса и протянул мне.</p><p>— Клиенты мои, у всех бабкины сундуки, — сказал Гриша. — За кафедрой ты стоял как надо.</p><p>— Спасибо, Гриша. — Я убрал бланк во внутренний карман.</p><p>Денис повёз Гришу домой, к Зуле. Гриша вёз за пазухой сложенный вчетверо лоскут.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К десяти вечера в Доме быта не осталось никого, кроме нас с Валентиной Петровной. Она заперла входную дверь на два оборота и задвинула засов. Мне в половине одиннадцатого уезжать на Ильича, смена у меня с одиннадцати, а срок мастерам кончался только в полночь, и мысль, что последние часы до срока Дом простоит без меня, покоя мне не давала.</p><p>— Останьтесь здесь на ночь, Валентина Петровна, — попросил я. — Бумага работает днём. Ночью личинку меняют за пять минут, а утром поди докажи, что вещи в подвале не брошенные. Пока вы, арендатор с договором, в здании, брошенным тут ничего не назовёшь. А ломать дверь при живом человеке — это уже не замки менять.</p><p>— Останусь, — кивнула Валентина Петровна. — Пусть только сунутся.</p><p>Ключ она из замка вынимать не стала.</p><p>— Чтобы снаружи никаким ключом не отперли, — пояснила она.</p><p>Валентина Петровна заступила на ночное дежурство у себя за стойкой, у самого входа, где её ждал термос, и первую же крышку чаю с чабрецом подвинула мне.</p><p>— Пей на дорожку, — предложила она. — Мне тут до утра сидеть, ещё налью.</p><p>«Амфибия» толкнулась у меня на запястье. Я глянул на циферблат, а там секундная стрелка споткнулась, постояла и как ни в чём не бывало пошла дальше.</p><p>Такого не случалось с самой ночи торгов, когда в часы легла сила кукушки. Значит, кто-то идёт! И азарт меня взял мальчишеский, как на первой рыбалке, когда дёрнулся поплавок.</p><p>Кто постучит в запертый Дом быта в десять вечера, за два часа до срока? Разве что люди «Тура-Инвест» или её партнёров из «Ладьи» с новыми замками. Страшно мне не было, копия договора была при мне. Загвоздка была в другом. Зарок кукушки велел встречать, а дверь-то была не моя, засов задвинула хозяйка.</p><p>Я встал и шагнул к двери.</p><p>— Ты что творишь? — Валентина Петровна поднялась из-за стойки. — Придут с замками — пусть хоть до утра стучат!</p><p>— Часы предупредили. — Я показал ей «Амфибию». — Сейчас ко мне войдут.</p><p>— Кто войдёт-то? — не поняла Валентина Петровна.</p><p>— Понятия не имею, — ответил я. — Но встретить обязан. Зарок.</p><p>Зароки Валентина Петровна знала тридцать лет и спорить не стала. Она глянула на меня поверх очков, сама отодвинула засов и дважды повернула ключ. Я потянул дверь на себя.</p><p>Жека из «Трёх полос» стоял под фонарём на верхней ступеньке, и кулак у него был занесён для стука. Секундная стрелка как раз обошла циферблат и вернулась к той черте, где споткнулась, и Жека по инерции шагнул через порог. Куртка у него была расстёгнута, под ней виднелась олимпийка с тремя полосками, за щекой — жвачка. Следом в тамбур вошёл Серый с сигаретой в зубах и клетчатой челночной сумкой.</p><p>— Ну ты даёшь! — выдохнул Жека.</p><p>Кулак он так и держал на весу, пока до него не дошло, что стучать уже не во что.</p><p>Валентина Петровна разглядела олимпийку, вернулась за стойку и забрала у меня крышку термоса.</p><p>— Я думала, замки пришли, — проворчала она. — А это физкультура. — Она покосилась на сигарету Серого. — Курят у меня на улице!</p><p>Серый отступил за порог, и поверх его плеча я разглядел у крыльца «девятку» с работающим мотором. В салоне горел свет, на заднем сиденье сидел кто-то третий, и выходить он не стал.</p><p>— Эдик из «Мотора» с утра всех обзвонил, — затараторил Жека. — Про ходики, про бабку и про её тридцатку от «Ладьи» уже весь Эльмаш знает!</p><p>— А вечером ладьинские в «Мотор» приехали, — подхватил Серый. — Кирилл, говорят, до сих пор в трубку орёт, ключей от Кировградской ему так никто и не привёз. Мы сперва на Ильича, а у тебя в магазине темно. Ну, думаем, ты на Кировградской. Подъехали — свет горит.</p><p>— Сегодня «Ладья» тебе не лот продула, а целый Дом быта! — радостно объявил Жека.</p><p>— Без двери мы с тринадцатого ноября, как Кабанов табличку продал, — продолжил Серый. — Кирилл к себе в Дом зовёт. Приходите, говорит, только до конца месяца на меня отрабатывайте. Ну мы и не пошли. Наш стол в зале Аукциона неделю пустой стоит.</p><p>— Слышь, нам бы сейчас определиться, — напомнил Жека. — Перейти в другой Дом можно только до конца двадцать пятой ночи. Потом уже поздно.</p><p>Я-то за этой дверью готовился встречать людей с новыми замками, а на пороге стояли эти двое. Вот уж кого не ждал! Ещё недавно мы с ними и здоровались через раз, а тут сами прикатили на ночь глядя, да ещё с сумкой.</p><p>— Ну, мужики, — поторопил я. — Рассказывайте, с чем пожаловали.</p><p>Жека переглянулся с Серым и коротко кивнул ему. Серый бросил окурок в снег и поставил клетчатую сумку на порог, мне под ноги. Он набрал воздуха и наконец решился:</p><p>— Возьмёшь нас к себе в Дом, приёмщик? Со всеми очками, что у нас есть.</p></section><section><title><p>Глава 23</p></title><p>Глава 23</p><p>— Возьму, — ответил я сразу. — Но условия ставлю я.</p><p>Серый так и стоял за порогом Дома быта, а его клетчатая сумка — у моих ботинок. Жека топтался в тамбуре. Валентина Петровна за стойкой держала крышку термоса и не пила. А мне в половине одиннадцатого ехать на смену, где уж тут тянуть с решением.</p><p>А сквозь клетчатый бок сумки проступала плашка, бледная, еле видная, как третий экземпляр квитанции под копиркой. Что ж у них там такое спит? Я повернулся к Серому. Плашка подождёт.</p><p>— А в машине кто? Тоже с вами? — уточнил я.</p><p>— Нас трое, — кивнул Серый. — Ромыч сидит, не решается.</p><p>«Амфибия» дёрнулась у меня на запястье, и секундная стрелка, сбившись с шага, тут же его нагнала.</p><p>— Уже решился, — поправил я.</p><p>Стоило мне шагнуть за порог, на крыльцо, как внизу хлопнула дверца «девятки». По ступенькам поднялся высокий сутулый парень лет тридцати в осенней куртке, в какой по нашему морозу только от машины до крыльца и добежишь, а из кармана у него болталась на резинке детская варежка с зайцем. Серый подхватил сумку, и вошли они вместе.</p><p>— Роман, — назвался парень, стягивая шапку. — Пичугин. Ромыч.</p><p>Думал я недолго. Ребята эти разбирают чужие гаражи и сараи, а спящих плашек сами не видят, так что разглядеть спящую вещь в их находках смогу только я. Жека, конечно, тот ещё жук, но не без совести. Замёрзшего деда у «Мотора» он отогрел в своей машине просто так и ничего не попросил взамен. Значит, шанс ему дать можно. А вот доверять без проверки я пока не собирался.</p><p>— Тебя, Серый, я знаю, но в деле не видел, — рассудил я. — А Ромыча не знаю совсем.</p><p>— Так я за обоих ручаюсь! — выпалил Жека.</p><p>— Ручательства мне мало, — ответил я. — Поглядим всех троих в деле. А условий у меня три. Первое. «Ладье» больше ничего не носите и гаражи по её списку не разбираете.</p><p>Тут уж Валентина Петровна не утерпела и поставила крышку термоса на стойку.</p><p>— Кто «Ладье» чужое добро не таскает, того через свои «Меха» пущу, — объявила она. — Только у меня ноги вытирать. Шубы клиенток руками не лапать. И всё по квитанциям, деточка, — добавила она уже Жеке, сунувшему нос в её журнал приёмки.</p><p>— Второе, — продолжил я. — Всё, что найдёте, сначала несёте ко мне на прилавок. Вещь с плашкой уйдёт тому, кому она нужнее, а не тому, кто больше даст. Деньги ваши, магазину комиссия, как со всех сдатчиков.</p><p>— Комиссия так комиссия, — заметно повеселел Жека. — Лишь бы к Кириллу на поклон больше не ходить.</p><p>— А нам с этого что? — Серый сунул руки в карманы.</p><p>— Нормальные деньги за свои вещи, — ответил я. — И дорога на Аукцион через нашу дверь, без долгов и без всякой отработки на Кирилла. Чемодан из вашего ящика помните? Вы мне его как хлам отдали за три тысячи рублей. А я продал его тому, кому он был нужен, и сто десять очков при сорока на плашке вы в зале видели сами. Принесли бы его через мой прилавок — получили бы цену вещи, а не «по три».</p><p>— И третье, — добавил я, пока Серый переваривал. — Хозяев не обманывать. Сказать бабке «мусор», а потом выставить её вещь в свой ящик по три тысячи — так у меня не пойдёт.</p><p>— Погоди. — Серый нахмурился. — Если я дёшево купил, это уже обман, что ли?</p><p>— Нет, — покачал я головой. — Дёшево купить можно. А врать хозяину, что ценная вещь — мусор, у меня не пройдёт. С этим согласен?</p><p>— Ладно, допустим. — Соглашался Серый сквозь зубы, но соглашался.</p><p>— Вот и отлично. — Я кивнул на сумку. — Давай теперь глянем, что вы привезли. Заодно покажу, как у нас всё работает.</p><p>Серый дёрнул молнию с таким лицом, будто выворачивал передо мной собственные карманы. Первыми из сумки показались «Командирские», с танком на циферблате и надписью «Заказ МО СССР».</p><p>— Армейские, — буркнул Серый. — С военной приёмки.</p><p>Я перевернул часы, поддел ногтем заднюю крышку и загадал про себя, чтобы для почина под ней оказалась механика.</p><p>— Министерство обороны батарейки в часы не заказывало, — возразил я. — Внутри кварц. Такие «заказы» продают на барахолке Таганского ряда.</p><p>Жека выудил из сумки ещё одни часы, тяжёлые, с золотой короной.</p><p>— А «Ролекс»? — с надеждой спросил он.</p><p>— Секундная скачет. — Я постучал по стеклу. — У настоящего она плывёт, а этот тикает, как будильник «Слава» у бабушки на холодильнике.</p><p>— Через неделю рука под ним позеленеет, — пообещала Валентина Петровна. — Золото так не делает.</p><p>Обе подделки Серый молча сгрёб обратно в сумку.</p><p>А на дне, завёрнутый в газету, лежал заварочный чайник в виде слона. Белый фаянс, круглые бока, голубые уши, и носик-хобот задран кверху, будто слон на кого-то сердится. Так вот над кем висела та бледная плашка! Я поставил «слона» на стойку, под лампу:</p><p>Предмет: чайник заварочный.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: кто пьёт заваренный в нём чай, разговаривает прямо и без ссоры, даже если обижен.</p><p>Зарок: не пить холодным — только свежезаваренный.</p><p>Вторая цена: 10 очков.</p><p>Именной курс: 25 очков.</p><p>— Это в ящик, — махнул рукой Серый. — Посуда.</p><p>— Заварите-ка в нём чаю, Валентина Петровна, — попросил я. — Свежего, крутым кипятком.</p><p>Валентина Петровна вертела «слона» под лампой, а я гадал, станет ли она на ночь глядя возиться с заваркой.</p><p>— Мне до утра сидеть, а вы с мороза, — решила она. — Чабрец у меня на ночь, свой, а гостям и индийского хватит.</p><p>Термос она не тронула, а достала из-за стойки электрический чайник и из ящика пачку индийского со слоном на картонке. Такая же стояла у нас на кухне, когда я пошёл в первый класс. Слона она заварила в «слоне», как я просил, а через пять минут разлила чай по бумажным стаканчикам для клиенток. Пили у стойки, стоя.</p><p>Серый отхлебнул, обжёгся и поставил стаканчик.</p><p>— Обиделся я не на условие, — признался он вдруг безо всякого торга. — Ты в точку попал, вот и зло взяло. Придём к бабке сарай разбирать, а там вещь хорошая. Мы её мусором обзовём, на свалку, мол, вывезем. Она нам ещё спасибо скажет и отдаст даром, а то за сотню. А мы потом эту вещь продаём. Было такое.</p><p>Бледные строки над «слоном» в руках Валентины Петровны разом налились светом. Проснулся-таки чайник.</p><p>— Слышь, светится! — Жека чуть не выронил стаканчик. — А мы его в ящик хотели, по три тысячи!</p><p>Серый дочитал строку про разговор и глянул на свой чай.</p><p>— То-то меня понесло, — проворчал он.</p><p>— Ишь, разговорчивый, — похвалила «слона» Валентина Петровна.</p><p>Я-то знал, отчего Серого понесло, ещё когда плашка была бледной, но пил и помалкивал.</p><p>— У меня сын в первом классе, кредит ещё выплачивать, — проговорил Ромыч, глядя в стаканчик. — Мне деньги сразу нужны. И чтоб честно. Продал вещь, получил своё — и никаких новых долгов и отработок.</p><p>Жалости к себе он не просил, просто говорил как есть.</p><p>— Так этого «слона» теперь хоть за десять тысяч толкнуть можно! — прикинул Жека.</p><p>— Можно, — согласился Серый. — Вот на «слоне» и поглядим, как ты продаёшь. Покупателя ты лучше нас видишь. Веди, приёмщик.</p><p>А покупателя я уже видел. Пока Валентина Петровна разливала чай, над её рукой горело «25» — весь Именной курс.</p><p>— Откуда «слон»? — Цену я пока придержал.</p><p>— Из барака, — ответил Ромыч. — Его расселили. Жильцы съехали, всё побросали, а нам вынести разрешили.</p><p>Я взял опустевшего «слона» у Валентины Петровны, вытряхнул заварку и наклонил донцем к лампе. Клеймо на донце было заводское, синее, пятидесятых годов, и на фигурном фаянсе ни одного скола, хотя уши и хобот у таких чайников отбивают первыми.</p><p>— Чайник — Валентине Петровне, — назвал я. — За пять тысяч, у собирателей такой столько и стоит. А десятку за него, Жека, тебе ночью никто не принесёт. Ромычу же деньги нужны сегодня.</p><p>— За заварник! — ахнула Валентина Петровна и помолчала над стаканчиком. — Грабёж. А я с утра до ночи на приёмке со всеми лаюсь. Беру.</p><p>— Комиссию магазину с первой вещи внесу из своих, — предупредил я, пока она лезла за кошельком. — Чтоб видели, как я работаю.</p><p>Деньги она отсчитывала по одной бумажке и расставалась с ними так, будто отрывала от сердца.</p><p>— Ромычу отдайте, — кивнул Серый.</p><p>Ромыч сложил деньги пополам и убрал в карман, к варежке, а Жека проводил их глазами и почесал затылок.</p><p>Осталось самое приятное в любой сделке, и «слона» я отдал Валентине Петровне из рук в руки.</p><p>Чайник — Гороховой. +25 очков тебе. Твой счёт: 1 004 очка.</p><p>Оттиска эта передача мне не дала, да и с чего бы, если разговорился от этого чая Серый, а не я.</p><p>— Деньги сразу и без долга, — подытожил Серый. — И куда вещь ушла, сами видели. А Кирилл в Дом берёт только под отработку до конца месяца. Все три условия принимаю.</p><p>— И я, — тихо отозвался Ромыч.</p><p>— И я, — выдохнул Жека.</p><p>Трое новых людей в Доме за один вечер! Да ещё вещь, которую они везли в ящик для хлама, у них же на глазах ушла к своему человеку. Я стоял у стойки с пустым стаканчиком и всё не мог нарадоваться.</p><p>В половине одиннадцатого мы вышли к «девятке». Валентина Петровна заперла за нами дверь на два оборота, задвинула засов и осталась сторожить с термосом и новым чайником. В полночь она уйдёт на Аукцион через свою шапку, не выходя из здания, а под утро тем же путём вернётся, потому что снаружи засов не отодвинешь. Жека повёз нас на Ильича, к моей смене и моей витрине.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Час до полуночи все трое просидели в магазине на стульях для сдатчиков. В полночь я погасил лампу в витрине, первым прошёл коридором и у стола Хранительницы назвал трёх гостей, как в прошлый раз называл одного Жеку. Вернувшись за ребятами, я встал с ними в конец очереди. Торгов этой ночью не было, но народу у стола собралось больше, чем на торгах.</p><p>Кирилл с папкой стоял сбоку от стола, у самой Книги, и ничего хорошего такое соседство нам не сулило. Его люди с белыми ладьями на лацканах сидели за своим столом в зале, видном через открытые двери.</p><p>«Амфибии» в эту ночь покоя не было. Из зала вошли двое, из коридора кто-то привёл гостя, и всякий раз часы заранее толкались в запястье, а я поворачивался к двери. Минут через десять после полуночи толчок повторился, и на этот раз поворачивался я не зря. Через минуту из коридора вошла Валентина Петровна, а за ней Гриша Шарипов в куртке поверх фартука, и своих я встретил лицом к лицу. Только Гриша встал не с нами, а рядом с Кириллом. Пришёл он, выходит, уходить.</p><p>Когда подошла наша очередь, Хранительница назвала ребят полными именами, как записала их гостями:</p><p>— Шестаков Евгений. Серков Леонид. Пичугин Роман.</p><p>— Леонид? — развернулся Жека к Серому. — Ты ж Серый!</p><p>— Серков я, дубина, — огрызнулся Серый. — Серым меня с детства зовут. — А Хранительнице, уже без дубины, сказал: — В Дом быта.</p><p>— В Дом быта, — тихо повторил Ромыч.</p><p>— В Дом быта! — гаркнул Жека на всю приёмную.</p><p>Хранительница начала писать, а меня больше занимал Кирилл. Он бросил листать папку и следил, как она выводит в Книге фамилии его бывших подрядчиков, а над воротником у него проступали красные пятна.</p><p>— А нас через шапку правда пустят? — забеспокоился Жека.</p><p>— Члены одного Дома ходят через двери друг друга, — ответила Хранительница, подняв глаза от Книги. — С ведома хозяина привратника.</p><p>— Пускаю, — подтвердила при всех Валентина Петровна. — Ноги вытирать, шубы не лапать.</p><p>— Про ноги в Книгу не пишут, — сухо заметила Хранительница. — Записано.</p><p>Строка Дома быта на табло за открытыми дверями прибавляла девяносто за Шестакова, сто семьдесят за Серкова, восемьдесят за Пичугина. Складывал я их в уме, еле удерживая улыбку, а Жека уже косился на меня, будто ждал, что я пообещаю ему заодно и свою витрину.</p><p>— Через шапку тебя уже пускают, — напомнил я.</p><p>Гриша шагнул к Книге раньше, чем Хранительница позвала следующего. В ночь на среду он сказал у этого самого стола, что если надумает уходить, то уйдёт честно. А в пятницу за обедом я пообещал не держать его, если он скажет сам.</p><p>— Ухожу, Беляев, — сказал Гриша мне, а не Хранительнице. — В «Ладью».</p><p>— Кирилл вечером приезжал, — добавил он. — Работать буду у себя, по своим квитанциям, аренду за мастерскую будут платить они. Зуля, жена, у меня после капельниц. Лечение ей будут оплачивать напрямую, помесячно. А взамен только перейти к ним в Дом. Зуля мне в тот раз говорила, что у того, кто на улицу выставил, с руки не едят. А теперь меня никто не выставляет. Сама велела брать.</p><p>Гриша достал из-за пазухи сложенный договор и протянул мне. Пробежав его по привычке с конца, я вернул бумагу. Подвоха в приписках не нашлось, зацепило меня одно слово в строке о сроке — «неопределённый».</p><p>Слово-то было моё! В пятницу днём «без срока» в договорах мастеров отстояло Дом быта от выселения, а к вечеру «Ладья» уже списала его Грише в договор.</p><p>Обещание отпустить Гришу я дал не сгоряча. Оклада у Дома нет, своих денег на Зулино лечение мне хватило бы на пару месяцев, а кормить Гришу сказками, что дальше как-нибудь вытянем, я не стал.</p><p>— Мы учли ваши замечания по срокам, Максим, — самодовольно кивнул Кирилл на договор в руках Гриши. — Поэтому и с ним заключили договор на неопределённый срок.</p><p>Расчёт его был виден и без папки. Гриша нужен был Кириллу под крышей Дома быта, где «Ладья» так и не взяла подвал, и ещё как ответ на проигранную пятницу, который увидит весь зал. Но без срока ещё не значит навсегда. Сократить можно и бессрочного работника, и тогда вместе с работой Гриша потеряет и оплату лечения.</p><p>— Списали вы хорошо, Кирилл Андреевич, — ответил я. — Только не до конца. — И, не понижая голоса, я повернулся к Грише: — Пусть впишут, Гриша. Лечение оплачивают, пока Зулю не долечат. И если тебя сократят — тоже.</p><p>Гриша повернулся к Кириллу.</p><p>Кирилл перевёл глаза на притихшую очередь, и пальцы у него побелели на корешке папки. Давать Грише таких гарантий он явно не собирался, но отступать при свидетелях было поздно.</p><p>— Впишем, — выдавил он наконец, натянув улыбку. — Разумеется. Это в рамках нашей политики.</p><p>Только устного обещания Грише было мало. Он положил договор на край стола и подвинул Кириллу, и тот, вынув из папки ручку, вписал пункт от руки под последней строкой и расписался. Приписку я перечитал дважды, однако придраться было не к чему, всё слово в слово.</p><p>Лишь тогда Гриша убрал договор за пазуху и наклонился над Книгой.</p><p>— В «Ладью», — объявил он Хранительнице.</p><p>Перо прошло по строке, и на табло во всю стену зала девяносто очков перешли от Дома быта к «Ладье»:</p><p>Ладья (Гладких) — 3 426</p><p>Ветров — 2 467</p><p>Дом быта (Беляев) — 1 707</p><p>Три полосы (Кабанов) — 400</p><p>— Иди уж, раз решил, — проворчала Валентина Петровна Грише. — Каблуки мне всё равно ты подбиваешь. И за скатерть с получки отдавай, как уговорились.</p><p>— А я к тебе ботинки как носил, так и носить буду, — пообещал я.</p><p>— Левый неси, — буркнул Гриша. — Задник растяну, чтоб не тёр.</p><p>Откуда он знает, что трёт именно левый, спрашивать я не стал. Жека, Серый и Ромыч молча смотрели на Гришу. Они в Дом только что вошли, а он из него уходил — в зал, к столу «Ладьи». Кирилл закрыл папку.</p><p>— Надеюсь, без обид, Максим, — сказал напоследок Кирилл.</p><p>— Какие обиды, Кирилл Андреевич? — улыбнулся я. — Ваша корпоративная политика мне даже нравится. Особенно та часть, где вы обязуетесь оплачивать лечение Зули, даже если сократите Гришу. Вот её и придерживайтесь.</p><p>Кирилл промолчал и ушёл к своему столу. В очереди кто-то присвистнул, кто-то оглянулся ему вслед. Ещё бы, за десять минут трое бывших подрядчиков «Ладьи» записались в Дом быта, а в «Ладью» ушёл один Гриша.</p><p>Первый раз за этот месяц от меня ушёл свой. Ушёл честно, сказал мне сам, первым, в глаза. Горько мне было, а обиды не было.</p><p>Но посчитал я трезво. Трое новичков принесли Дому триста сорок годовых очков, а Гриша унёс девяносто, почти вчетверо меньше. Хорошего мастера никакими очками не заменишь, и всё-таки арифметика этой ночи вышла в пользу Дома быта, двести пятьдесят очков чистыми. Кирилл хотел показать залу моё поражение, а помог всем увидеть, насколько сильнее стал наш Дом. Бланк, на котором Гриша в пятницу написал мне три адреса своих клиентов с бабкиными сундуками, так и лежал у меня во внутреннем кармане. И мастерская стоит, где стояла. Член «Ладьи» под крышей Дома быта — это, конечно, риск. Только ключи от подвала у Валентины Петровны, а Гриша, который годами чинит соседям обувь, против соседей работать не станет.</p><p>Хранительница уже звала следующего, а у меня в голове всё крутилось её слово — «члены». Через шапку Гриша и без всякого Дома десять лет ходил, потому что Валентина Петровна считала его своим. Гостем привести сюда Петра Ильича Грачёва с Эльмаша я мог давно. Но тогда, у мёртвого стекла, дед просил о другом — сказать у этого стола, что он приходил. Так просит не гость, а тот, кто хочет и дальше ходить сам. В четверг клубок вернул ему дорогу домой. А теперь я мог дать ему дорогу к своим.</p><p>— Жека, — позвал я. — Деда у сторожки «Мотора» помнишь? Которого ты в машине отогревал.</p><p>— Ну? — насторожился Жека.</p><p>— Сегодня в семь вечера едем к нему, — ответил я. — Позовём его в Дом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В девять утра Лариса принимала у меня смену, и новостей для неё у меня было две.</p><p>— Жека с Серым и Ромычем теперь сдают вещи через наш прилавок, — сказал я, пока она пересчитывала кассу, и положил сверху тысячу. — Комиссия как со всех. Это за вчерашний чайник, с пяти тысяч.</p><p>— Это те, что у меня на крыльце сдатчиков перехватывали? — Лариса досчитала пачку до конца и только тогда подняла голову. — Раз с комиссией, пусть несут. Лучше к нам, чем мимо.</p><p>— И ещё, — продолжил я. — Одного деда с Эльмаша надо бы пускать ночью через твою витрину.</p><p>— Это которого весь Уралмаш по столбам искал? «Пропал человек»? — переспросила Лариса.</p><p>— Его самого, — подтвердил я. — Нашёлся.</p><p>Лариса задумалась над калькулятором, а у меня на случай её возражений уже были припасены доводы.</p><p>— Мама бы пустила, — решила она. — А нам с него что?</p><p>— Экономия электричества, Лар, — ответил я. — Он первым делом просит свет погасить.</p><p>В семь вечера Жека довёз меня до «Мотора». Домой Грачёв теперь ходил сам, за клубком, а стоял всё там же, у тёмного окна бывшего ларька возле шлагбаума, как и все эти вечера. Сквозь краску над окном проступало «ПРИЁМ СТЕКЛОТАРЫ». Сторож узнал меня и остался у своей будки.</p><p>— Добрый вечер, Пётр Ильич, — поздоровался я. — Пойдёмте к нам в Дом. Будете ходить на Аукцион сами, через витрину на Ильича, хозяйка пускает.</p><p>Сказал и замолчал. Решать было ему.</p><p>Принесёт ли он Дому годовые очки, я не знал, и звал его не ради них. Через этот ларёк весь Эльмаш годами сдавал бутылки и металлолом. Вход на Аукцион у деда был здесь же, так что прилавок он, похоже, знал изнутри и видел всё, что люди выносили из сараев. Да и плашки он видит.</p><p>Молчал дед долго, всё глядел в тёмное стекло ларька, будто совета у него спрашивал.</p><p>— А свет там гасят? — спросил он наконец.</p><p>— Сам погашу, — пообещал я.</p><p>— Пойду, — согласился Грачёв, не отводя глаз от стекла. — Сорок лет туда ходил. Пусть там знают, что я их не бросил.</p><p>Тут дед заметил Жеку, который грел над капотом «девятки» руки, а заодно, по-моему, и уши.</p><p>— Ты мне куртку давал, — вспомнил дед.</p><p>Краснеть Жека, оказывается, умел, да так, что даже под фонарём было видно, и тут же замахал руками.</p><p>— Да ладно, дед, чё там, — забормотал он.</p><p>— Жека за вами и заедет, — сказал я Грачёву. — В половине двенадцатого, сюда, к шлагбауму.</p><p>— Обратно-то кто его повезёт? — подал голос сторож.</p><p>— Я, кто ж ещё, — отозвался Жека. — До шлагбаума докину, а оттуда он дорогу сам знает.</p><p>— Буду готов, — заверил Грачёв.</p><p>Без десяти двенадцать «Амфибия» опять сбилась, и я отпер магазин раньше, чем дед поднялся на крыльцо. Жека остался ждать в «девятке» с работающим мотором. Грачёв вошёл, оглядел полки с чужими вещами и встал поодаль от витрины, как стоят в гостях до приглашения к столу.</p><p>Без пяти двенадцать я погасил лампу в витрине, не дожидаясь, пока дед о ней вспомнит.</p><p>— Свет погасите, — попросил дед.</p><p>— Уже, — ответил я.</p><p>Он кивнул, будто так и надо.</p><p>А в полночь в тёмном стекле, где только что отражались полки, открылся коридор. Тёплый жёлтый свет лёг на линолеум до самых дедовых ботинок, и запахло воском. Грачёв медленно стянул перчатку и протянул к свету голую ладонь, как к печке, у которой давно не грелся.</p><p>Я и сам смотрел на этот свет, будто видел его впервые. Мне-то стекло открывается что ни ночь, я к этому почти привык. Но сейчас оно открылось старику, у которого своей двери больше не было, а ведь я не раз видел его у её мёртвого окна.</p><p>Коридором я прошёл первым. В ту ночь, когда стекло ларька деда не пустило, всё, что я смог тогда для него сделать, — принести к этому столу его просьбу сказать, что он приходил. А сегодня в магазине меня ждал сам дед.</p><p>— Грачёв Пётр Ильич, с Эльмаша, — назвал я у стола. — Мой гость.</p><p>Хранительница выдвинула ящик с ключами от умерших дверей и отыскала тусклый ключ от ларька на Эльмаше. Сверив по нему, тот ли это Грачёв, она задвинула ящик.</p><p>— Ведите, — разрешила она.</p><p>Я вернулся за дедом. Шёл он коридором не спеша, твёрдо, и у стола остановился сам.</p><p>— Пиши меня к Беляеву, — обратился Грачёв к Хранительнице.</p><p>Она вписала его членом Дома быта. Я не сводил глаз с пера, потому что понятия не имел, нет ли у Книги своего правила для тех, чья дверь умерла. Но над строкой перо ни разу не задержалось. Дождавшись точки, дед положил ладонь на край стола рядом с Книгой, как кладут руку на свой прилавок.</p><p>Одна строка на табло в зале дрогнула:</p><p>Дом быта (Беляев) — 1 927</p><p>Я даже моргнул. Двести двадцать годовых очков! Вот тебе и тихий старик с Эльмаша. Значит, и за этот год он успел провести немало вещей.</p><p>— Эге, Беляев! — прогудел из зала Мухин из «Медного квадрата». — Это уже четвёртый за сутки! Ты что, весь Аукцион к себе переманить собрался?</p><p>— Только хороших людей, Борис Палыч, — отшутился я. — Для них у нас дверь всегда открыта.</p><p>Мухин довольно расхохотался.</p><p>Из стекла мы вышли вместе. Жёлтый свет из коридора ложился нам в спины и на полку витрины, и у самовара Грачёв остановился.</p><p>Латунный жаровой самовар стоял, где стоял всегда, со своим помятым краном. Этот кран я видел всякую смену, даже вписывал его в опись у нотариуса — «кран помят» — и ни разу о нём не задумался. Дед поднял руку и потянулся к нему пальцем.</p><p>Я взглянул на кран «Следом». Сверху легли наши с Ларисой, мы ведь недавно отчищали самовар от пыли. Глубже проступила женская рука с гранатом в кольце, та самая, что я видел в нижнем слое на карболитовом телефоне Мезенцева. Самовар был Тамары Павловны, и рука могла быть только её. А под её рукой лежала широкая мужская ладонь с кривым, вкось сросшимся мизинцем. А у руки, тянувшейся сейчас к крану, мизинец был такой же.</p><p>— Живой, — сказал дед. — Я ж его Тамаре Павловне сам принёс. Лом принимал, гляжу, а он в куче лежит, целёхонький. И выкупил сам, по весу, как лом. Кран-то это я ему помял, когда из кучи тащил.</p><p>Я стоял в темноте и не знал, что сказать. С первого ноября я хожу через эту дверь на Аукцион, а держит её вещь, которую когда-то вытащил из лома вот этот старик!</p><p>— Она знала, где ему стоять, — добавил Пётр Ильич, поглаживая помятый кран.</p><p>И самовар я теперь видел другими глазами. Тамара Павловна поставила его именно сюда, в витрину. А вдруг старик знает о моей двери такое, о чём я и не догадываюсь?</p><p>— Пётр Ильич, погодите, — шагнул я к нему. — А откуда она это знала?</p><p>Тут с улицы коротко просигналила «девятка». Нашёл же Жека время!</p><p>Грачёв помолчал, не убирая руки с крана.</p><p>— А вот об этом я тебе кое-что расскажу, — сказал он наконец. — Только не на ходу.</p></section><section><title><p>Глава 24</p></title><p>Глава 24</p><p>В воскресенье Лариса отперла комиссионку своим ключом в девять и, не снимая пальто, пошла не к кассе, а к витрине. С тех пор как мы с ней отчистили самовар, она по утрам проходилась по нему фланелькой. Фланелька доехала до помятого крана, мимо которого я пять лет ходил со шваброй, и остановилась.</p><p>Самовар был её мамин, а витрина теперь её. Значит, и историю этого крана первой узнать от меня полагалось Ларисе.</p><p>— Это дед его помял, — сказал я. — Пётр Ильич, которого ты вчера разрешила пускать через витрину. Ночью стоял вот тут и сам признался.</p><p>Лариса обернулась с фланелькой в руке, и я пересказал ей его слова:</p><p>— Он тридцать лет принимал бутылки и лом в ларьке у «Мотора». Глядит однажды, а в куче лома самовар, целый. Выкупил его по весу, как лом, и сам принёс твоей маме. А кран помял, пока тащил из кучи.</p><p>Лариса опустилась на стул для сдатчиков как была, в пальто и с фланелькой. Я ни разу за пять лет не видел, чтобы она на него садилась. Слушала она молча, не перебивая.</p><p>— И ещё он сказал: «Она знала, где ему стоять», — закончил я.</p><p>— Я ведь сколько раз просила отдать его мастеру, пусть выправит, на самом же виду стоит, — заговорила Лариса. — А мама трогать не велела. И весь разговор.</p><p>Она сложила фланельку вчетверо, разгладила её на колене и спросила тем голосом, каким спрашивает любого сдатчика, откуда вещь:</p><p>— А до лома он чей был?</p><p>— Не знаю, — признался я. — У деда спрошу. Ночью не успел, Жека его сразу увёз.</p><p>Лариса повесила пальто, ушла за прилавок и достала из-под кассы тетрадку в клетку, куда с начала месяца записывала долг. Сегодня она считала вслух.</p><p>— Четыреста к тридцатому, за аренду и по кредиту, — бормотала она, ведя пальцем по столбику и щёлкая калькулятором. — Это в кассе, это в банке, это комиссии… — Палец дошёл до низа. — Почти трёхсот тысяч не хватает, Беляев.</p><p>Сказала она это без всякой жалобы, и утешать её я не стал, утешение в кассу не положишь. А вот Кирилл к ней больше не приходил, и такое терпение мне совсем не нравилось. Ждал, видно, что к тридцатому Лариса придёт сама.</p><p>— Слушай, Лар. — Я облокотился на прилавок напротив неё. — В ночь на тридцатое будут большие торги, туда идут самые дорогие вещи за год, а кончаются они утром тридцатого. Записать вещь надо в ближайшие дни. Найду подходящую — продам через магазин, как Эдиков ковёр, и комиссия ляжет тебе в кассу тем же утром.</p><p>— Сколько? — Лариса так и застыла с пальцем над кнопкой.</p><p>— Найду вещь — скажу, — пообещал я.</p><p>И выходило, что ноябрь у нас с ней кончается одним и тем же утром. Только Большого лота, вещи со второй ценой от трёхсот очков, у Дома быта пока не было ни одного, а на запись оставалось три ночи.</p><p>— Ищи, Беляев. — Лариса кивнула на нижнюю полку, где стояла табуретка с магазинной биркой. — Только притащишь опять табуретку за тринадцать тысяч — сам на ней и сиди, в счёт зарплаты.</p><p>— За тринадцать? — Я покосился на табуретку. — Лар, да ты её уже себе присмотрела. Так и скажи.</p><p>— Мне её и даром не надо, — фыркнула Лариса.</p><p>— Вот продам за двадцать пять, тогда пожалеешь, — пригрозил я.</p><p>В половине одиннадцатого у крыльца захлопали дверцы «девятки». Первым ввалился Жека, за ним Ромыч, а последним вошёл Серый и долго, на совесть, вытирал ноги о коврик. Ноги вытирать велела Валентина Петровна, и то у себя в «Мехах», но Серый, видно, решил на всякий случай вытирать их везде.</p><p>— Деда я до шлагбаума довёз, — доложил Жека с порога. — Дальше он сам, под руку не дался. Гордый. Я его теперь по ночам возить буду.</p><p>— Вози, — кивнул я.</p><p>Я выложил на прилавок Гришин бланк. Три адреса столбиком, и Гриша, как в квитанции, вывел при них имена с фамилиями. Тимофей Пестов на Уралмаше, Инна Горбунова и Алевтина Шерстобитова на Старой Сортировке.</p><p>— Гришины клиенты, — пояснил я. — Обещал свести с людьми и свёл. Говорит, у всех бабкины сундуки.</p><p>— Сундуки — это в каком смысле? — прищурился Серый. — Фигурально?</p><p>— Гриша сказал «сундуки», — пожал я плечами. — Приедем — увидим.</p><p>Моему телефону номера не нужны, ему хватает имени и фамилии, и хозяев я обзвонил ещё вчера. Пестов переезжал и звал к одиннадцати, к нему и ехать первым. Горбунова гостила у дочери и обещала быть дома после четырёх, а до Шерстобитовой, что жила в трёх улицах от неё, я так и не дозвонился. Пестову я для верности набрал от прилавка ещё раз.</p><p>— К одиннадцати, да, — подтвердил он, и у него за спиной что-то с грохотом рухнуло. — Только недолго, ладно? Коробки у меня до потолка.</p><p>— Денег сегодня не обещаю, — предупредил я троих. — Работаем на Дом. Ищем вещь на Большие торги, вести её буду я.</p><p>— А если сами чего найдём? — тут же влез Серый.</p><p>— Найдёте вещь с плашкой и честно купите у хозяина — она ваша, — ответил я. — Продаёте через мой прилавок, как договаривались.</p><p>— Да ладно. — Ромыч натянул шапку. — Я хоть погляжу, как с живыми хозяевами по-честному делают.</p><p>Я снял табуретку с нижней полки и перед выходом присел на неё на дорожку. Сиделось на ней одно удовольствие. Лариса закатила глаза, но всё-таки улыбнулась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Без пяти одиннадцать Жека загнал «девятку» во двор пятиэтажки на Уралмаше, к самому подъезду. Я ещё возился с ремнём, а ступень «Издали» уже нашла мне на третьем этаже плашку. Она светила сквозь кирпич и чужие стены на полную яркость, и в строке второй цены у неё стояло число больше трёхсот.</p><p>Я засмеялся в голос, так и не отстегнувшись. Мне ведь говорили, что такие вещи попадаются всего несколько раз в год! А первая для моего Дома нашлась в обычной хрущёвке, в десяти минутах от нашей комиссионки, на третьем этаже, где с окон уже сняли занавески.</p><p>— Ты чё ржёшь? — покосился на меня Жека.</p><p>— Сундук нашёл, — ответил я и наконец отстегнулся. — Наверх идём мы с Ромычем. Вчетвером к человеку не ходят, решит ещё, что мы выносить приехали.</p><p>Дверь на третьем этаже открыл крепкий мужик лет сорока, в растянутой футболке и с рулоном скотча на запястье. Жили тут уже на чемоданах, только вместо чемоданов в прихожей стояли коробки, подписанные маркером. Стены были голые, и на крючке висела одна-единственная куртка.</p><p>— Тимофей. — Голос был тот же, что в трубке, только теперь за спиной у него ничего не рушилось. — От Гриши? Проходите, не разувайтесь, тут уже всё равно.</p><p>Пока мы пробирались между коробками, он успел рассказать главное. Бабушка лет двадцать носила Грише обувь в починку, теперь, считай, по наследству носит сам Тимофей. Бабушкину квартиру продали летом, и сундук он тогда забрал к себе. А теперь съезжают и они. Жена с детьми уже в новостройке, он добивает коробки.</p><p>— Лифт там узкий, шкафы встроенные, — пожаловался Пестов. — Сундук ни в лифт, ни в комнату. Застройщик, похоже, сундуков в жизни не видел.</p><p>Сундук стоял тут же, в коридоре, под половиком и тремя коробками с надписью «КУХНЯ». Пестов снял коробки, сдёрнул половик, и Ромыч у меня за плечом замер. Сундук был деревянный, обитый жестью с узором «мороз по жести», и серебристые разводы расходились по ней, как иней по стеклу. По бокам кованые ручки, спереди замок. А над крышкой горела плашка.</p><p>Предмет: сундук.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: что положишь в него на ночь сломанным, утром вынешь целым. Чего недостаёт, того не вернёт.</p><p>Зарок: одну вещь за ночь, и только чужую.</p><p>Вторая цена: 320 очков.</p><p>Именной курс: 450 очков.</p><p>Ромыч читал её вместе со мной, всё, кроме Именного курса, и на «320» сглотнул. Слов у него не нашлось.</p><p>— Бабушка в него рваное клала, а утром доставала целое. — Пестов похлопал по крышке. — Мы-то думали, она по ночам штопает.</p><p>Ладонь он так и оставил на крышке, и над ней висело «320». Значит, свой человек у сундука не Пестов.</p><p>— Я его на «Авито» хотел выставить. За пятёрку, самовывозом. — Счастье ещё, что до «Авито» у Пестова руки не дошли.</p><p>— За пять тысяч не надо, — негромко вставил Ромыч.</p><p>— Мало, что ли? — удивился Пестов.</p><p>— Мало, — подтвердил я. — Только покупать я его не буду, Тимофей. Продам для вас, через наш магазин, на Больших торгах. Магазину пятая часть, остальное ваше.</p><p>— Тогда пишите солидно, — оживился Пестов. — Прабабкин, девятнадцатый век.</p><p>Только плашка про годы молчит. «Добавите от себя — отвечаете ступенью», — предупредила меня Хранительница ещё в ночь на среду, и отдавать ступень за чужое семейное предание, не проверив его, мне совсем не хотелось. А вписать от себя в лист лота я собирался и что это за сундук, и сколько ему лет, и что в нём родное, а что меняли.</p><p>Я присел у сундука и провёл пальцем по полосе жести. Гвозди сидели ровными рядами, и шляпки у всех были одна в одну, круглые.</p><p>— Вряд ли девятнадцатый, — возразил я. — Скорее начало прошлого века. Шляпки видите? Гвоздь проволочный, заводской. Раньше сундучные гвозди ковали руками, и шляпка у каждого выходила своя, гранёная, кривоватая. Заводской пошёл на сундуки только в самом конце девятнадцатого века, а сплошь ими обивать стали уже в двадцатом. На вашем кованого ни одного. Считайте сами, лет сто двадцать ему есть, а это, между прочим, очень прилично.</p><p>Возраст гвозди выдали, а вот что в сундуке своё с самого начала, с них уже не спросишь. Это мне покажет отцовский «Зенит», и я поднял его к глазу, так и не сняв с шеи.</p><p>— Снимать будете? — насторожился Пестов.</p><p>— Только посмотрю, — успокоил я. — Камера старая, видоискатель хороший.</p><p>Когда я смотрю в «Зенит», у меня работает оттиск «Смены», и вещь в видоискателе видна такой, какой её сделали. Жесть, петли и ручки там были те же, что в жизни. А замок оказался другой, старинный, с фигурной латунной накладкой. Такие под ключом звенят, их так и звали — замки «с музыкой». В жизни на его месте сидел простой штампованный замок, и жесть вокруг скважины была исцарапана отвёрткой. Мастер жесть пожалел бы, так её дерут только дома, на коленке. Выходит, родной замок когда-то сняли, а этот поставил сам кто-то из прежних хозяев, своей отвёрткой.</p><p>— Напишу так. — Я опустил «Зенит». — Сундук начала прошлого века. Жесть, петли и ручки родные, замок поставлен позже. И что сундук делает, тоже будет написано. А «девятнадцатый век» писать не стану.</p><p>— Да кто там проверит? — отмахнулся Пестов.</p><p>— Я проверил, — ответил я. — А фамилия под листом будет моя.</p><p>— И почём нынче такая честность? — Пестов потёр подбородок рукой со скотчем.</p><p>— Как простой сундук он тянет тысяч на пятнадцать, столько за такой дают на Шувакише, — прикинул я. — Но ваш пойдёт на торги не просто сундуком. Завтра пишем доверенность и вписываем в неё нижнюю цену, пятьсот тысяч. Дешевле не отдадим. Покупателя найду сам, того, кому он нужнее всех.</p><p>Цену я брал не с потолка. Мастеру, который чинит людям вещи, сундук будет каждую ночь делать одну починку даром, а это десятки тысяч в месяц. Чудо, правда, узкое. Пропавшей детали сундук не вернёт, выточить или подобрать её мастеру придётся самому, а в ремонте это и есть самое дорогое. Но если уж ковш на удачу, куда слабее этого сундука, ушёл на торгах за триста тысяч, то пятьсот — только нижняя цена, а настоящую я назову в зале. И даже с нижней пятая часть, сто тысяч, ляжет Ларисе в кассу. Треть того, чего ей не хватает.</p><p>— Это ж сколько продлёнок, — пробормотал Ромыч себе в воротник.</p><p>— Слушайте, мне сорок один год. — Пестов отступил к коробкам и сложил руки на груди. — Когда за бабкин сундук сулят полмиллиона, дальше обычно просят перевести немножко за доставку. Вы мне ещё скажите, что в нём джинн живёт.</p><p>— Джинна нет, — покачал я головой. — Сундук чинит, бабушка ваша не зря клала в него рваное. Проверьте сами, сегодня же.</p><p>Пестов подумал и кивнул сам себе.</p><p>— Положу на ночь сломанное, — решил он. — Утром будет целое — подпишу вашу доверенность. Не будет — не обессудьте.</p><p>— Договорились, — согласился я. — Только одну вещь, и до утра крышку не открывать и ничего не подкладывать, иначе какая это проверка. Утром откроете сами, и никто не скажет, что я подменил. И пока никому его не показывайте. За такими вещами охотники и без меня ездят.</p><p>— Кому я его покажу? — Пестов кивнул на коробки. — Он у меня под «Кухней» живёт.</p><p>Он полез в ближайшую коробку и вытащил строительную рулетку. Лента у неё вылезла наружу и обратно не сматывалась.</p><p>— Вот, кстати, сдохла, а мне ещё мебель мерить. — Пестов потянулся к крышке.</p><p>Вот только зарок у сундука — одно чужое. Положи Пестов туда свою рулетку — и наутро прощай, первый Большой лот моего Дома, здравствуй, простой сундук за пятнадцать тысяч. Я успел спросить раньше, чем он поднял крышку:</p><p>— А бабушка что в него клала? Своё или соседское?</p><p>Пестов замер с рулеткой в руке и вдруг расхохотался:</p><p>— Соседское! Своё она сама, руками, у неё в каждом халате иголка торчала. А соседи несли и несли, мы всё гадали, откуда у бабки столько знакомых с распоротыми варежками.</p><p>— Вот и держитесь бабушкиного порядка, — ответил я уже прямо. — Одну вещь за ночь, и только чужую. Своё сундук не чинит, а положите своё — и чинить он перестанет совсем.</p><p>— Раз бабка так делала, и я так сделаю, — легко согласился Пестов. — Пойду у соседки что-нибудь сломанное выпрошу.</p><p>Он сунул рулетку обратно в коробку и вышел на площадку. Хлопнула соседская дверь, и за стеной заговорили в два голоса.</p><p>Мы с Ромычем остались над сундуком вдвоём. Ромыч заложил руки за спину, как в музее, и ближе не подходил.</p><p>Пестов вернулся с очками в таком состоянии, что я бы их и на комиссию не принял. Стекло треснуло наискось, дужка замотана синей изолентой.</p><p>— Соседка дала, — сообщил он. — Я сказал, что попробую починить, а она первым делом спрашивает, бесплатно ли. Бесплатно, говорю, на пробу, а очки у неё всё равно запасные. Чем чинить буду, я ей, понятно, не рассказывал.</p><p>Он положил очки на дно сундука и сам опустил крышку.</p><p>— До утра, — подвёл он черту. — И знаете что? Первый раз вижу оценщика, который вещь молодит. Другой бы мне ещё и Петра Первого приплёл.</p><p>— Молодить — это к косметологу, — засмеялся я. — А я пишу, сколько есть.</p><p>— Триста двадцать на плашке, — выложил Ромыч в машине, ещё не захлопнув дверцу.</p><p>Жека от восторга надавил на гудок, и с лавочки у подъезда сорвались голуби.</p><p>— Я б у него эту бандуру за три тыщи забрал, — признался Серый, поскребя щетину. — И ещё думал бы, что переплатил.</p><p>Между адресами Жека завёз меня домой. Вторые сутки я почти не спал и от усталости даже греть котлету не стал. Съел её холодной со сковородки над раковиной и до четырёх проспал без задних ног.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мы въехали на Старую Сортировку в половине пятого, когда солнце уже садилось за железную дорогу. Вроде город, а сугробы под заборами, крыши белые, фонари через один. Собаки передавали нас от двора к двору, а за домами перекликались тепловозы. «Девятку» мы бросили у калитки Горбуновой, потому что в проулки не сунешься, брюхом сядешь.</p><p>К калитке я опять пошёл с Ромычем. Открыла хозяйка, прямая и сухая, лет семидесяти, в мужской штормовке поверх халата. По телефону она назвалась Инной Сергеевной, а теперь узнала меня по голосу, едва я поздоровался, глянула на машину и строго, по головам, нас пересчитала.</p><p>— А те двое чего там мёрзнут? — спросила она вместо «здравствуйте». — Зовите всех. Муж мой туристов с маршрута на крыльце не держал, сразу вёл к печке.</p><p>— Не хотели вас толпой пугать, — улыбнулся я и махнул ребятам.</p><p>В доме пахло печкой и сушёной мятой, над дверью висело весло, на полке стояли закопчённые котелки, а стены сплошь были в фотографиях. Ребята в спасжилетах на катамаранах, ребята у костра, и везде с краю один и тот же человек в штормовке, точь-в-точь хозяйкиной.</p><p>— Мужнино снаряжение в сундуке, в сенях. Сейчас принесу. — И Инна Сергеевна вышла.</p><p>Жека, конечно, не утерпел и сунулся за ней в сени, но тут же вернулся.</p><p>— Сундук, — доложил он шёпотом. — Самый настоящий. Никакой не фигуральный.</p><p>Хозяйка принесла кожаный чехол на ремешке, расстегнула его и положила компас себе на ладонь. Латунная крышка на ребре была стёрта до блеска, да бог с ней, с латунью. Плашка над компасом горела ярко, вещь была рабочая.</p><p>Предмет: компас с крышкой.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: стрелка честно кажет на север, а хозяина выводит туда, куда ему надо.</p><p>Зарок: прежде чем открыть крышку — частушку вслух. Пока ведёт — дорогу не спрашивать.</p><p>Вторая цена: 18 очков.</p><p>Именной курс: 46 очков.</p><p>— Частушку, — фыркнул себе под нос Серый. — Ну-ну.</p><p>— Муж с ним ребят водил всю жизнь, — заговорила Инна Сергеевна, будто его не слышала. — На Чусовую, в Оленьи Ручьи. Ни разу не заблудился, даже в туман. Чусовую знал лучше, чем я свою кухню. А перед тем как открыть крышку, всегда пел частушку. Говорил, примета. Дети со смеху чуть с катамаранов не падали.</p><p>А над её ладонью висело «18».</p><p>— Лежит теперь в сундуке, а ему ходить надо, — продолжала она. — Гриша говорил, вы знаете, кому какую вещь отдать. Продайте его тому, кому он в дело. Я в этих продажах ничего не понимаю.</p><p>Серый приглашения дожидаться не стал. По перекупщицкой привычке он взял компас у неё с ладони, взвесил, повертел и щёлкнул по крышке ногтем.</p><p>И над его рукой загорелось «46», весь Именной курс. Искать своего человека не пришлось. Вот он, посреди комнаты, стучит ногтем по латуни, куртка нараспашку.</p><p>— Почём отдают? — уже по-деловому спросил у меня Серый.</p><p>— Пятьдесят тысяч, — назвал я.</p><p>— Сколько? — поперхнулся Серый. — Я за пестовскую бандуру больше трёх не дал бы!</p><p>— Так ты её как ящик мерил, — ответил я. — А тут платишь за дорогу.</p><p>Такой компас на Шувакише и пятисот рублей не стоит, остальное в цене — за то, что он делает. Серый кормится с чужих сараев, а в его деле всё решает расторопность, и если с компасом он станет поспевать к находкам раньше других, то к весне всё отобьёт. Инна Сергеевна продавала не ради денег, ей хотелось, чтобы с компасом ходили. Но и за бесценок такие вещи не отдают, а пятьдесят тысяч на пенсии лишними не бывают.</p><p>Серый перечитал плашку, задержавшись на «выводит туда, куда ему надо».</p><p>— По дворам шариться — пойдёт, — прикинул он.</p><p>— Шариться? — строго переспросила Инна Сергеевна.</p><p>— Я по частному сектору изо дня в день хожу, — объяснил Серый, уже без ухмылки. — Кто сарай разбирает, кто дом продаёт. Иной адрес полдня ищу, номера под снегом, а другие перекупы тем временем всё вывозят. С ним хоть ходить буду, а не плутать.</p><p>— Значит, ходить будет, — решила Инна Сергеевна. — Это в дело. А за деньги спасибо. Я думала, за него и тысячи не дадут.</p><p>Серый отсчитал ей в руку пятитысячные. Последнюю бумажку он придержал, сунул было обратно в карман, но всё-таки отдал.</p><p>— Полтинник отдал, да ещё и петь заставят, — пожаловался он.</p><p>— Не споёшь — будет просто компас за пятьсот рублей, — предупредил я. — И дорогу ни у кого не спрашивай, пока ведёт.</p><p>Компас — Серкову. +46 очков тебе. Твой счёт: 1 050 очков.</p><p>Оттиска мне не досталось, я компас и в руки не брал. Зато вещь у меня на глазах нашла своего человека, а за такие минуты я свою работу и люблю.</p><p>Пока Серый прятал компас за пазуху, я попросил хозяйку позвонить Шерстобитовой. Мне та так и не ответила, а своим, глядишь, отвечает. Инна Сергеевна сняла трубку домашнего телефона и набрала номер наизусть.</p><p>— Алевтина, это я, — сказала она. — Тут к тебе от Гриши люди, честные, я проверила. Компас мой купили и деньги в руки отдали. Так что жди.</p><p>Положив трубку, она назвала подругу по имени-отчеству, Алевтиной Степановной, и объяснила дорогу на пальцах. От колонки направо, мимо зелёного забора налево, а там ещё раз налево. Днём мы нашли бы дом минут за десять. Но к половине шестого стемнело, хозяйка проводила нас до калитки и ушла греться, а при здешнем освещении зелёный забор от синего было уже не отличить.</p><p>Жека вбил адрес в навигатор. Тот подумал и повёл нас мимо колонки, мимо мужика с санками, на которых громыхал бидон, а когда завёл по колено в сугроб, к глухому забору без единой калитки, бодро объявил: «Вы прибыли».</p><p>— Прибыли, — согласился Серый. — В сугроб.</p><p>И тут до меня дошло, что ведёт нас не тот прибор.</p><p>— Серый, доставай компас, — подсказал я. — Тебе ведь к Шерстобитовой и надо? Пусть покажет дорогу.</p><p>— Петь, что ли? — Серый даже попятился. — При вас?</p><p>— Да зачитай как рэп, — посоветовал Жека. — Там тоже рифма.</p><p>Частушек Серый, похоже, не знал ни одной. По лицу было видно, как он роется в памяти, будто вспоминает пароль от почты, которую завёл ещё в школе. Наконец он отвернулся к забору, постоял, подбирая слова, и, отбивая ладонью такт по доскам, забубнил на одной ноте:</p><p>— Ой, заборы вы, заборы, не видать за вами дом. Мы не жулики, не воры, мы по сундуки идём.</p><p>Серый выудил компас из-за пазухи и нажал защёлку. Крышка откинулась.</p><p>— Я ж говорил! — обрадовался Жека. — Рэп — та же частушка, только без гармошки.</p><p>Ромыч беззвучно трясся, уткнувшись в рукав. А я молчал, всё внимание у меня было на плашке. Она не погасла и не потускнела.</p><p>— Ладно, веди, — велел Серый компасу.</p><p>Стрелка качнулась и честно показала на север, вдоль забора. Серый на неё уставился.</p><p>— И чё? — обиделся он. — Север я и без тебя знаю.</p><p>Сказал — и пошёл в другую сторону. Свернул в проулок без единого номера, прошёл мимо калитки, за которой заходился лаем пёс, перелез через сугроб у колонки и ни разу не остановился, будто вырос на этой улице. Он больше даже не глядел на стрелку. Мы втроём гуськом тянулись следом, и Жека, по-моему, боялся отстать сильнее, чем собак.</p><p>Вот это я понимаю компас. Такого и пятидесяти тысяч не жалко.</p><p>Ноги сами остановили Серого у калитки с перекошенным почтовым ящиком. Он качнулся вперёд, но шага дальше не вышло.</p><p>— Как ты вышел-то сюда? — не выдержал Жека.</p><p>— Сам не знаю, — признался Серый. — Ноги принесли.</p><p>Он захлопнул крышку и, щурясь в свете дальнего фонаря, перечитал над компасом зарок.</p><p>— Довёл, выходит, — понял он и сунул компас за пазуху.</p><p>Во дворе скрипнуло крыльцо, по снегу запрыгал луч фонарика. Калитку открыла маленькая старушка в пуховом платке и по очереди устроила нам опознание фонариком, Серому первому.</p><p>— Алевтина Степановна? — заговорил я первым. — Мы от Инны Сергеевны.</p><p>— Вы тоже от Гриши? — Старушка опустила фонарик и хитро прищурилась. — Вчера одни уже приходили. Только самое ценное я от них припрятала.</p></section><section><title><p>Глава 25</p></title><p>Глава 25</p><p>Алевтина Степановна посветила мне в лицо ещё раз, теперь подольше, будто сверяла меня с тем, что рассказала ей по телефону Инна Сергеевна. Осмотр я, видно, выдержал. Она молча отступила от калитки и пропустила всех четверых.</p><p>— От Гриши, — подтвердил я на ходу и показал ей бланк. — Адреса он сам вписывал.</p><p>Хозяйка провела лучом по столбику адресов, кивнула и пошла к крыльцу по тропинке, протоптанной на одного человека.</p><p>Я ещё стоял в сенях, а ступень «Издали» уже обшарила для меня весь дом. И ничего! Ни в комнате, ни за печкой ни одной яркой плашки, будто вымели. Светилась только одна, бледная, словно написанная карандашом и наполовину стёртая, у входной двери, и под ней на гвозде что-то темнело.</p><p>Комната оказалась чистой и пустой, как полка после распродажи. Жека завертел головой.</p><p>— А сундук где? — удивился он. — Гриша говорил, у всех бабкины сундуки.</p><p>— Наврал твой Гриша, — отрезала Алевтина Степановна и стала разматывать платок. — У меня комод.</p><p>— Фигурально, значит, — буркнул Серый.</p><p>Хозяйка усадила нас за стол под клеёнкой и села напротив. Сразу было видно, как она рада, что наконец есть кому рассказать.</p><p>— Вчера днём двое приходили, — начала она. — Молоденькие, в одинаковых куртках, у одного бородка. Вежливые, аж зубы сводит. Фургон белый у колонки бросили, сюда пешком дошли. «Мы, — говорят, — от Гриши, из мастерской». И спрашивают не меня, а мужа, по фамилии и с инициалами. А моего Шерстобитова девять лет как нет.</p><p>— Что взяли? — спросил я.</p><p>— Всё, что чудило, — с удовольствием перечислила она. — Ухват только тронь, он сам чугун из печи подаёт. Мука через решето без всякой тряски сыплется. Будильник звонит не когда заведёшь, а когда надо. Что мне ухват, я в печке с девяносто восьмого не готовлю. А будильник мне на что? Мне и так никуда не надо. Деньги отдали сразу, торговаться не стали. Вежливые!</p><p>Про белый фургон, который платит не торгуясь, я уже слышал от Эдика Сысолятина, перекупщика из Берёзовского. В Монетном такой же увёл у него из-под носа прялку.</p><p>— А это мне оставили. — Алевтина Степановна достала из комода сложенный лист и разгладила его на клеёнке. — Вы от Гриши, и они от Гриши. Эти ваши или не ваши, ну-ка скажи?</p><p>Бланк был печатный, с чёрной ладьёй в углу, точь-в-точь как визитка Кирилла. Если верить бумаге, деньги за вещи продавец получил. В графу «Продавец» кто-то заранее, от руки, вписал «Шерстобитов М.». Запись была зачёркнута, а над ней крупный сердитый почерк вывел «Шерстобитова А. С.».</p><p>— Это я, — похвасталась хозяйка. — Вы мне, говорю, покойника в бумагу не пишите, пишите живую. И сама поправила, при них. Бородатый аж покраснел.</p><p>По привычке я заглянул в самый низ бумаги, как в пятницу в договор аренды Дома быта. Там мелким шрифтом стояло «основание: квитанция №», а дальше от руки было вписано «4471 от 11.10.2004».</p><p>— А номер этот они вам показывали? — спросил я.</p><p>— А чтоб поверила, — фыркнула хозяйка. — Вот, мол, ваш номер, из Гришиной книжки. Я и поверила. Мужнины квитанции у меня в комоде, номер сходится. Да они, говорят, всю улицу так обошли, к кому Гриша ни ездил, ко всем и стучали. Мой Шерстобитов рабочие сапоги через весь город к Грише возил, лучше Гриши, говорил, подмётку никто не ставит. А забирать ему было некогда, смены. Так Гриша готовое сам привозил, на автобусе, и с квитанцией. А мне он валенки подшивает без всяких квитанций, по знакомству.</p><p>Книжка у Гриши своя, сапожная, и когда он сам вёз заказ, то писал в квитанции, кому и куда. Я положил Гришин бланк рядом с бумагой «Ладьи», а дальше и без ступени разобрался бы кто угодно. Третьим адресом у Гриши шла «Алевтина Шерстобитова», живая хозяйка, которую он знает в лицо. А в бланке «Ладьи» стоял человек из квитанции две тысячи четвёртого года.</p><p>— Не наши, — ответил я хозяйке. — И не от Гриши.</p><p>Как Гришины старые квитанции попали к «Ладье», я мог только гадать. В ночь на субботу Гриша ушёл к ней в Дом. Работает он у себя, по своим квитанциям, но аренду за мастерскую теперь платит «Ладья», а кто платит аренду, тот, надо думать, и в шкафы заглядывает. Позвонить бы Грише да спросить напрямую, только звонить я не стал. Спросишь человека «Ладьи» про её дела — и его подставишь, и сам выдашь, что знаешь.</p><p>По чужим старым записям «Ладья» ездила и раньше, с копией отцовской книги Ветровых. Теперь ей достались Гришины квитанции. Умно, ничего не скажешь. Приходи к любому его клиенту «от Гриши» и показывай номер. Только хитрость эта на старых записях и спотыкается. В квитанциях люди остались такими, какими были в две тысячи четвёртом, и покойники там живы. А у хозяйки вынесла только то, что и так чудило. Шла она, выходит, по Гришиной книжке подряд, а три адреса из моего списка просто лежали у неё на той же дороге.</p><p>И тут мне стало жарко. Бабушка Пестова тоже двадцать лет носила Грише обувь! Надо думать, и её квитанции у «Ладьи», и по ним рано или поздно выйдут на Тимофея, а там и на сундук. Ждать торгов было нельзя. Утром надо к Пестову за доверенностью и искать сундуку покупателя, а ночью — к Книге.</p><p>— Номер, фамилия, — протянул Жека, разглядывая обе бумаги. — Как Кирилл Андреич нам в «Моторе» давал, только там ещё номер ряда в гаражах стоял. Мы по таким спискам гаражи покойников обходили.</p><p>— Это они умеют, — процедил Серый. — Вежливо и с бумажкой.</p><p>— Ещё и Горбунова им подавай, — вспомнила хозяйка. — Фамилия, говорят, есть, а адреса нет. Не знаете, где Горбунов живёт? Помер, говорю, Горбунов. А Инна к дочке съехала, на тот конец города. Вычеркнули обоих.</p><p>— Опоздали, вежливые. — Серый похлопал себя по куртке, под которой лежал компас.</p><p>— А кем ваш Шерстобитов работал, что забирать было некогда? — поинтересовался я.</p><p>— Осмотрщиком вагонов, на Свердловске-Сортировочном. Лазил под составы, колёса выстукивал. — Алевтина Степановна поднялась. — А мужнино я им не показала. Своё не отдают.</p><p>Она вышла в сени и вернулась с тем, что у двери на гвозде висело.</p><p>— Пока вежливые снег с ботинок обивали, я его под лавку и сунула. — Хозяйка разве что не подмигнула. — А нынче обратно на гвоздь повесила.</p><p>Вещь оказалась ручным железнодорожным фонарём, жестяным, с дужкой, с белым, зелёным и красным стёклами. Вблизи бледная плашка наконец далась мне целиком:</p><p>Предмет: фонарь железнодорожный.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: на его свет в окне заходят те, кто давно не заходил.</p><p>Зарок: кто зашёл на огонёк, того не выпроваживать.</p><p>Вторая цена: 30 очков.</p><p>Именной курс: 70 очков.</p><p>Жека, Серый и Ромыч над фонарём ничего не видели. Хозяйка дала мне фонарь, и я перевернул его вверх дном, как переворачиваю любую старую вещь. На донце нашлись цифры, нацарапанные гвоздём глубоко, в несколько проходов.</p><p>— Табельный? — догадался я.</p><p>— Его, чей же ещё, — подтвердила хозяйка. — Он у меня всё метил, и кружку, и ложку, чтоб в бытовке не растащили. С этим фонарём молодым ещё под составы лазил, пока аккумуляторных не выдали. А как выдали, повесил на гвоздь, и стала я ему этот фонарь в окно ставить.</p><p>Она забрала у меня фонарь и вытащила из-под лавки бутылку с керосином. Свет у них на Сортировке, приговаривала она, отключают чаще, чем в городе. А руки тем временем сами долили керосину, ни капли мимо, подкрутили фитиль, чиркнули спичкой, опустили стекло. Фонарь она поставила на подоконник белым стеклом наружу.</p><p>— Вот так ему и ставила, — объяснила она. — Мой со смены шёл и ещё из-за угла видел, что его ждут.</p><p>Мне захотелось глянуть, как он светит снаружи, и я вышел в сени, к окошку у входной двери. Свет лёг на снег жёлтым ломтем до самого забора, а я стоял и любовался им, как пацан. Тут на запястье толкнулась «Амфибия». Секундная стрелка застряла на тройке и рывком нагнала своё. Неужели фонарь уже кого-то позвал? Не прошло и минуты, как за дверью заскрипел снег, и в дверь постучали.</p><p>Хозяйка вышла в сени и отперла. На пороге стоял старик лет семидесяти, в телогрейке поверх майки и в валенках, со снегом на шапке. В гости так не одеваются, а вот стеклянную банку груздей он прихватил. Я шагнул ему навстречу.</p><p>— Добрый вечер, — сказал я. — Вы на огонёк?</p><p>— Иду мимо, гляжу — огонёк, — забормотал старик и затоптался на пороге. — Дай, думаю…</p><p>— Восемь лет мимо ходил! — всплеснула руками Алевтина Степановна. — Через забор живёт, а дорогу забыл!</p><p>Я заглянул в комнату. Ромыч уже тянул Жеку за рукав и молча кивал на подоконник. Фонарь проснулся! Бледная плашка проступила, как снимок в проявителе, и стала чёткой. Слова на ней остались те же. Ай да фонарь! Зажгли — и гость тут как тут.</p><p>— Так над ним только что пусто было, — выдохнул Жека.</p><p>— Значит, вещи с плашками они забрали, — вполголоса заметил Серый. — А самое ценное проглядели.</p><p>Приглашения сосед ждать не стал, сел к столу, водрузил банку на клеёнку и без всяких разговоров о погоде выложил, с чем пришёл.</p><p>— А столб всё одно на моей земле, — заявил он.</p><p>— На твоей? — вскинулась хозяйка. — Мой его по меже ставил, тридцать лет стоял! А ты через год после похорон выкопал да на два шага ко мне перекопал, думал, спорить некому! — Она помолчала и махнула рукой: — Сиди уж, раз зашёл.</p><p>Зарок я помнил. Кто зашёл на огонёк, того не выпроваживать, и одно её «иди отсюда» сделало бы фонарь простой жестянкой. Но ещё на её «восемь лет» я понадеялся, что гнать соседа она не станет. Годы так считают, только когда ждут.</p><p>Хозяйка подкрутила фитиль, чтобы не коптил, и над её рукой повисло «30». Фонарь ей служил, но своим человеком она ему не была. А человек, к которому никто не ходит, у меня был на примете. Дерябин, старик-диспетчер, «Свердловск-Сортировочный, всю жизнь», сам говорил мне, что к нему одна пенсия ходит, и та на карточку. Его ходики объявляли гостей, которых у него не было, и в ночь на пятницу ушли с торгов к Зубаревой. Этот фонарь гостей не объявлял, он их приводил. Только числа над рукой Дерябина я не видел, и уверенности пока не было, одна догадка.</p><p>— Ну, раз ты по вещам знаток, вот и объясни. Это он соседа ко мне привёл? — Алевтина Степановна кивнула на фонарь.</p><p>— Он приводит тех, кто давно не заходил, вы сами видели, — ответил я. — Есть у меня старик-диспетчер, всю жизнь на Свердловске-Сортировочном, и к нему давно никто не заходит. Заберу фонарь на комиссию, спрошу старика и приду к вам с ценой, а не сладится — верну. Цена будет за огонёк, а не за жесть. Продавать будем через наш магазин, ему пятая часть, остальное ваше.</p><p>Хозяйка долго смотрела на огонёк.</p><p>— Я его девять лет не зажигала, не для кого было, — сказала она наконец. — Пусть тому светит, кому тоже не для кого. — И добавила уже с хитрецой: — Своё чужим не отдают. А своему отдают. Он же на нашей станции работал, как и мой муж. Значит, свой.</p><p>— Я и без фонаря зайду, раз уж, — пообещал сосед и подвинул банку к середине стола.</p><p>Хозяйка тут же открыла грузди и нарезала хлеба. Грузди у соседа были ядрёные, рассказ про столб длинный, и под него мы вчетвером умяли полбанки.</p><p>Расписку я написал её ручкой и имя вывел полностью, «Шерстобитовой Алевтине Степановне». Уж за мной-то ей поправлять не придётся. Фонарь она погасила сама, одним поворотом фитиля, и завернула в полотенце. До машины у Горбуновой Серый вёл нас по нашим же следам, уже без всякого компаса. Пестову я позвонил из машины, пока Жека прогревал мотор.</p><p>— Завтра в десять я у вас, Тимофей, — предупредил я.</p><p>— Приезжайте, — согласился Пестов. — Откроем при свидетеле, я и соседку позову.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночь я отсидел в магазине. В полночь Жека привёз к витрине деда, и, гася лампу, я закинул Грачёву удочку насчёт самовара.</p><p>— Не на ходу, говорил же, — буркнул дед и шагнул в стекло.</p><p>— Тогда за чаем, Пётр Ильич, — предложил я ему в спину. — Самовар у нас есть.</p><p>Погашенный фонарь до утра простоял на полке за прилавком, между табуреткой и утюгом. В девять я сдавал Ларисе смену, а заодно и новости, про фонарь и про сундук.</p><p>— С сундука тебе в кассу ляжет сто тысяч, — подсчитал я. — Пятая часть от пятисот, и это по нижней цене.</p><p>— Сто, — повторила Лариса и записала в тетрадку карандашом. — Ручкой обведу, когда хозяин подпишет. А фонарь этот в витрину не ставь, Беляев. Мне только налоговой на огонёк не хватало.</p><p>— Он у нас не задержится, — пообещал я. — Есть старик, к которому давно никто не заходит. Сперва спрошу его.</p><p>В десять мы с Жекой и Ромычем поднялись к Пестову. Обоих я прихватил на всякий случай. Пестов съезжал, сундук в новостройку не влезал, и если дело выгорит, пусть хоть будет кому его нести. Коробок в прихожей стало вдвое меньше. Соседка в халате и тапках, с основными очками на носу, как Пестов и обещал, уже караулила сундук.</p><p>— Я за очками, — сообщила она. — И узнать, что за проба такая. Тимофей молчит, как партизан.</p><p>Пестов поднял крышку. Плашка плашкой, а глянул я первым делом на запасные очки на дне. Стекло, по которому вчера шла трещина наискось, было целым. Дужка срослась, а синяя изолента, которой её обматывали, лежала рядом, смотанная в аккуратный рулончик. Ромыч, сам видевший вчера трещину, тихо присвистнул.</p><p>Пестов взял очки, согнул дужку, разогнул, проверил стекло на свет и отдал соседке. Сам он ещё долго разглядывал сундук.</p><p>— Значит, не бабка по ночам штопала, — признал он. — А мы-то всей семьёй думали, она до утра с иголкой сидит.</p><p>Соседка сняла основные очки, надела запасные и прочла через всю прихожую мелкую надпись на коробке у двери.</p><p>— «Не кантовать». — Она сдёрнула очки и надела снова. — Тимофей, да запасные-то лучше основных стали! Это что ж, и основные теперь сюда?</p><p>— А потом фен, — пошла она загибать пальцы. — Потом машинку у этой, с пятого, а то строчку не держит. А у соседей снизу ещё и телевизор рябит. Тимофей, телевизор-то влезет? — Ширину сундука она прикинула на глаз так деловито, что хоть сейчас бери её к нам в магазин приёмщицей.</p><p>— Одну вещь за ночь, — напомнил я Пестову, а не соседке. — И только чужую, иначе чинить перестанет.</p><p>— Так у меня всё чужое! — обрадовалась соседка. — Фен невесткин.</p><p>— Бабка так соседям и отвечала, — вспомнил Пестов. — Несите по одной, а своего я туда не кладу. Очередь у неё была, как в поликлинику.</p><p>Пестов оглядывал сундук от ручки до ручки и после такого испытания мог, чего доброго, пойти на попятную.</p><p>— Подписать подпишу, раз обещал, — рассудил Пестов. — Но одной ночи мне мало. Пусть до тридцатого по ночам доказывает, что чинит. Своё класть нельзя, значит, будем класть соседское, по одной вещи. Сундук уберу в гараж, гараж у меня во дворе, до конца месяца за мной. Ключ у меня, кладу я сам.</p><p>— И ещё, — добавил я. — Если придут к вам «от Гриши» с номером бабушкиной квитанции, то это не от Гриши. До тридцатого сундук никому не продавайте, а таким и не показывайте.</p><p>— Гриша ко мне без всяких квитанций заходит, — хмыкнул Пестов. — Понял. А покупатель где? Вы говорили, найдёте сам.</p><p>— Сейчас и найду, — пообещал я.</p><p>Кто всю жизнь чинит чужое за деньги, я знал. «Руки мои вернут вещи всё, кроме того, чего я не знаю», — сказал мне Ветров в ночь на третье ноября, когда купил «Смену». А сундук возвращал вещь целой, даже если мастер понятия не имел, как её чинить. Вот и вся арифметика, и Ветрову я позвонил не откладывая.</p><p>— Герман Львович, Беляев, — представился я. — Есть вещь для реставратора, рабочая. Решать надо сегодня.</p><p>— Если позволите, продиктуйте адрес, — ответил Ветров. — Буду минут через двадцать пять.</p><p>Ветров уложился в двадцать минут, и под окном встал старый чёрный «Мерседес».</p><p>— Ничего себе реставраторы ездят, — шепнул Жека.</p><p>Я протиснулся между коробками к двери и, едва Пестов отпер, первым поздоровался с гостем:</p><p>— Быстро вы, Герман Львович.</p><p>— Простите за вид. — Ветров кивнул на рукав в белой пыли. — Я с лепнины, у меня там потолок до весны.</p><p>Потолок до весны у такого мастера — это аванс не на семечки, и за деньгами у Ветрова дело не станет.</p><p>Ветров прочёл плашку. Потом наклонился над сундуком и осмотрел гвозди, петли и замок, а к чужой вещи и пальцем не притронулся.</p><p>— Замок поздний, — отметил он. — Ставили отвёрткой.</p><p>— В листе так и будет, — подтвердил я.</p><p>— Только чужое, — повторил он слова плашки и выпрямился. — Удобно. Своё я всё равно не чиню, некогда. Почему я?</p><p>— Вы реставратор, — ответил я. — Сундук чинит только чужое. А вам чужое несут без конца.</p><p>Чистая правда, а как я обычно узнаю, кому вещь даст больше, из неё не вытащишь.</p><p>— И что вы за это хотите? — спросил он.</p><p>— Сверху ничего, — пожал я плечами. — Только цену, и назову её я, в зале. Не ниже пятисот тысяч рублей.</p><p>— Пятьсот — справедливо, — коротко согласился Ветров.</p><p>— И даже не торгуетесь? Ну дела. А я со вчерашнего дня ждал, где тут развод. — Пестов покачал головой. — Зачем вам, реставратору, сундук, который сам чинит? Без работы ж останетесь.</p><p>— Он чинит одну вещь за ночь, и то если все куски на месте, — сухо ответил Ветров. — А мне за неделю приносят больше, и кусков там вечно не хватает.</p><p>— Так вы тоже, значит, чините? — оживилась соседка. — У меня фен…</p><p>— Фенов не реставрирую, — вежливо отказался Ветров. — Но очередь у вас, я вижу, уже есть.</p><p>Соседка убежала за невесткиным феном, а Пестов подписывал доверенность на коробке «Кухня». Продать сундук поручалось мне, не дешевле пятисот тысяч рублей, датой стояло двадцать третье ноября. В строке, откуда вещь, Пестов вывел «по наследству от бабушки» и на слове «бабушки» задержал ручку.</p><p>— А посмотреть, как его продавать будут, можно? — спросил он, отдавая мне бумагу.</p><p>— В ночь на тридцатое, на торгах, — ответил я. — Придёте со мной.</p><p>Карандашную строчку в Ларисиной тетрадке теперь можно было обвести ручкой.</p><p>Вот и пригодились мне Жека с Ромычем. Сундук они понесли вниз вдвоём, и Жека запыхтел уже на втором пролёте:</p><p>— Ромыч, а если я в него на ночь лягу, утром целым выйду?</p><p>— Ты в него не влезешь, — прокряхтел Ромыч снизу. — И сам себе ты не чужой.</p><p>Гараж нашёлся тут же во дворе, в ряду таких же. Сундук вошёл бы в него как раз, да застрял на железном порожке.</p><p>— Подсобите, а? — попросил Пестов Ветрова, который уже шёл к машине.</p><p>Ветров вернулся, подвёл ладонь под жестяной край и приподнял сундук. И над его рукой повисло «450». Весь Именной курс! Угадал! Только радоваться при Ветрове было нельзя, и лицо я удержал с трудом. Если сундук доживёт до тридцатой ночи, все четыреста пятьдесят очков лягут в строку Дома быта. Их за проведённый Большой лот пишут ведущему и его Дому, а не покупателю.</p><p>— Ну вот. — Пестов похлопал по крышке. — Хоть кому-то в этом переезде место нашлось.</p><p>Ветров отряхнул ладони, а рукав так и не тронул.</p><p>— И замок запишете, как сказали? — Ветров ещё раз оглянулся на сундук.</p><p>Сундук за ночь чинил сломанное, а Германа Львовича, похоже, всё ещё занимал неродной замок. Реставратор есть реставратор.</p><p>— Запишу, — заверил я. — Даже отвёртку упомяну.</p><p>— Отвёртку не надо, — после паузы возразил Ветров. — А замок запишите.</p><p>Жека отвёз меня от гаража домой. Я сварил пачку пельменей и проспал весь день.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В полночь я погасил лампу в витрине на Ильича, и в тёмном стекле проступил коридор. Дед Грачёв, которого Жека теперь возил к нам по ночам, прошёл со мной в приёмную и устроился на лавке у стены, свесив подбородок на грудь. Сундук остался в гараже у Пестова, и пришёл я налегке, с доверенностью Пестова да листом, который и так знал наизусть.</p><p>Запись Больших лотов кончалась следующей ночью, и очередь к столу Хранительницы тянулась до самой двери. Передо мной оказался парень из «Ладьи», с бородкой и толстой папкой, тот самый, что в мою вторую ночь снял с торгов шкатулку после одного моего вопроса. Свои лоты он уже записал и теперь, не отходя от стола, укладывал бумаги в папку. Из двух вежливых, что в субботу приходили к Шерстобитовой, один тоже был с бородкой. Но бородки у «Ладьи» все из одного барбершопа, и подписываться под опознанием, тот это или не тот, я бы не стал.</p><p>Я положил перед Хранительницей доверенность, и тут снова толкнулась «Амфибия». Через минуту кто-то войдёт, а кого объявляют часы, того встречаю я. С местом у стола, считай, можно было прощаться, очередь из вежливости ждать не станет. Доверенность я оставил Хранительнице читать и пошёл встречать.</p><p>Дверь открылась, едва я до неё добрался, и вошёл Ветров.</p><p>— Доброй ночи, Герман Львович, — первым поздоровался я на пороге.</p><p>Ветров кивнул и встал у стены, в стороне от очереди. Утром у гаража он переспрашивал, так ли я запишу замок, как обещал, и теперь, похоже, пришёл проверить. Я на его месте тоже пришёл бы.</p><p>Хранительница всё ещё читала доверенность от первой строки к подписи. Следующего за мной она к столу не подпустила, хватило одного её взгляда. Место я, выходит, списал зря и вернулся на него, будто никуда не отходил.</p><p>Дочитав, она кивнула, и я сказал ей, что за вещь, сколько ей лет, что в ней родное, а что нет. Говорил я словами продавца, теми самыми, что обещал Пестову, и сверх них не прибавил ни одного. А что сундук делает, Хранительница перепишет с плашки сама, в тридцатую ночь, при вещи.</p><p>— Получатель? — спросила Хранительница, не поднимая пера.</p><p>У Большого лота получатель — не строчка для порядка, а обещание залу: сам я его потом не сменю.</p><p>— Ветров Герман Львович, — назвал я.</p><p>— Ветрову?.. — прошелестело у меня за спиной, и шёпот покатился по очереди к двери. Было чему удивиться. Первый Большой лот Дома быта уходил одиночке, который весь месяц обходил нас на табло.</p><p>— Сундук — мастеру. Это по уму, — проворчал с лавки дед Грачёв. Глаз он так и не открыл, но слушал, выходит, во все уши.</p><p>Хранительница вписала заявку в Книгу и прочла её вслух, для очереди:</p><p>— Лот на тридцатую ночь. Сундук. Хозяин — Пестов Т. О., не разбужен, по доверенности. Начало прошлого века. Жесть, петли и ручки родные. Замок поставлен позже. Получатель — Ветров Г. Л. Ведёт: Беляев.</p><p>На «Пестове» парень с бородкой замер над папкой. Он вытянул из неё бланк с чёрной ладьёй в углу, такой же, какой в воскресенье лежал на клеёнке у Шерстобитовой, и положил на край стола сверить с Книгой. Этот бланк я теперь и вверх ногами прочёл бы. Продавцом там заранее, от руки, была вписана «Пестова К. Е.», а внизу стояло «основание: квитанция №» и номер. А подписи не было.</p><p>«К. Е.» — никакой не Тимофей Олегович. Похоже, бабушка. Она лет двадцать носила Грише обувь, и старые квитанции у него выписаны на неё, как у Шерстобитовых на мужа, «Шерстобитов М.». Если так, «Ладья» шла к сундуку по бабушкиной квитанции и опоздала на одну ночь. Вот тут мне стало весело.</p><p>Парень поднял глаза на свежую строку и подтолкнул бланк по столу к Хранительнице.</p><p>— У нас на эту вещь расписка, — возразил он.</p><p>— Без подписи продавца. — Я кивнул на пустую строку внизу бланка. — А доверенность хозяин подписал.</p><p>— Книга пишет по доверенности хозяина, — подтвердила Хранительница, не взглянув на бумагу. — Уберите это с моего стола.</p><p>Парень убрал бланк. Вежливость слетела с него вся сразу, вместе с улыбкой.</p><p>— Сундуку до тридцатой ночи ещё дожить надо, — процедил он.</p><p>— Доживёт, — успокоил я его. — Сто двадцать лет как-то дожил без вашей расписки.</p><p>Парень с силой захлопнул папку и, не дожидаясь, пока Хранительница закончит, протиснулся к выходу. У двери он обернулся и ещё раз зло глянул на меня, а я проводил его улыбкой, вежливой, как у них принято.</p><p>Хранительница промокнула строку и, подняв на меня глаза от Книги, предупредила:</p><p>— Проводить будете в тридцатую ночь. Не будет в ту ночь плашки — заявка погаснет.</p><p>«Ведёт: Беляев» я в этой Книге уже видел, под ходиками. Но сегодня эта строка стояла под первым Большим лотом моего Дома. Когда-то мою находку подписали чужой фамилией, а теперь под моей работой стояла моя. Моя собственная! Я сунул руки в карманы от греха подальше, а то погладил бы Книгу при всей очереди, как кота.</p><p>Ветров подошёл к столу, когда парня из «Ладьи» и след простыл, и склонился над Книгой. Строку со своей фамилией он читал долго, слово за словом.</p><p>— Если позволите замечание, — начал он, не поднимая головы. — Поздний замок продавцу в убыток. Такое в лист обычно не пишут, его оставляют залу, пусть сам найдёт. А зал, когда находит, сбивает цену, и громко, при всех.</p><p>— Так теперь залу и искать нечего, — ответил я.</p><p>Предложение я сделал ему ещё тринадцатого ноября, над отцовской книгой Ветровых. Он рассказывает мне три случая, когда его отец видел, как кофемолка меняет зарок, — отец так и записал, «видел трижды», — а я засчитываю ему за них часть долга за «Смену». Случаи мне нужны раньше, чем «Ладья» найдёт тех троих, кого связала кофемолка, только Ветров тогда ограничился одним «Подумаю».</p><p>Ветров ещё раз взглянул на запись в Книге и уже собрался отойти, а мне отпускать его было рано.</p><p>— Герман Львович, — остановил я его. — Вы тогда сказали, что подумаете о моём предложении. Насчёт записей вашего отца.</p><p>Ветров помолчал, выпрямился над Книгой и ответил:</p><p>— Я подумал, Беляев. Приходите завтра в мастерскую. Расскажу всё, что знаю.</p></section><section><title><p>Глава 26</p></title><p>Глава 26</p><p>В десять утра Жека остановил «девятку» у старого купеческого дома в центре, и я пошёл к бывшей витрине на первом этаже. Гипсовая розетка так и стояла за стеклом на подставке. Прохожие принимали её за лепнину на продажу, а Ветров через неё на Аукцион ходил.</p><p>Жека остался в машине и потирал поясницу после вчерашнего сундука. «Девятка» была его, а прав у меня нет, так что весь день за рулём сидел он, и вовсе не из любезности. С середины месяца Жека всем объяснял, что больше не мальчик на побегушках у Кирилла из «Ладьи». Обогнать её людей он считал своим личным делом.</p><p>Ветров открыл мне в длинном кожаном фартуке, из нагрудного кармана торчали два шпателя и карандаш. Секундомер, которым он в прошлый раз отмерял мне час над отцовской книгой, висел на гвозде у двери, и по старой памяти я на него покосился. Ветров прошёл мимо и снимать не стал.</p><p>— Ночью я прочёл вашу запись, Беляев, — заговорил он, ещё не предложив мне сесть. — Прочёл свою фамилию в строке «Получатель». Сундук вы мне нашли полезный. А тринадцатого вы сказали, что хотите знать, кого кофемолка уже связала, раньше, чем её кофе выпьет кто-нибудь ещё. «Ладья» тех троих тоже ищет. Пусть ищет без меня. Отцовское знание пусть будет у того, кто для меня уже дважды сделал больше, чем был должен, а не у «Ладьи», которая в книге отца карандашом подсчитывала чужие беды.</p><p>— Только это обмен знанием, — уточнил Ветров. — Не продажа. И прежде чем рассказывать, я хочу договориться о долге.</p><p>Он вытер о фартук совершенно чистые руки. О долгах Ветрову, видно, говорилось труднее, чем о потолках.</p><p>— В ночь «Смены» «Ладья» давала двести тысяч, а вы продали мне за сто восемьдесят и двадцать тысяч из своей доли оставили мне, — напомнил он. — С тех пор эти двадцать тысяч за мной. Сколько вы засчитываете за три случая?</p><p>Списать весь долг я мог хоть сейчас, только Ветров принял бы такую щедрость за подачку, а за подачку всего не рассказывают. Потребовать вместо денег отцовские записи целиком было бы и того хуже, потому что отцовское не отдают, а чужого я не беру.</p><p>— Половину, Герман Львович, — назвал я. — Ваши три случая столько и стоят.</p><p>Спорить Ветров не стал даже из вежливости, а сразу полез за карандашом, развернул на верстаке сложенную смету и вывел на обороте столбик чертёжным почерком.</p><p>— Десять тысяч закрыты. Остальное за мной, — подвёл он черту. — Я записал. У нас в семье долги записывают.</p><p>Смета уехала в карман фартука, к шпателям. Вот такую бухгалтерию я люблю.</p><p>С крюка у двери Ветров снял чёрное драповое пальто. Драп добротный, а вот в плечах оно ему было широко.</p><p>— Отцовское. — Он перекинул пальто через руку. — Висит здесь с августа.</p><p>Во внутренний карман он полез бережно, как в чужой, и вынул записную книжку с ладонь, в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой.</p><p>— Большую книгу отец вёл для нашего Дома, а эту носил с собой и писал в ней, стоя в чужих прихожих. — Ветров снял резинку. — Вечерами переносил в большую, да не всё. В архив она не ходила. Я нашёл её после похорон, когда вешал сюда пальто. «Ладья» её не видела, и копии с неё нет.</p><p>Косой почерк я помнил по большой книге, а здесь на всю первую страницу им была выведена одна-единственная строка «Кофемолка Н. Ш. Коле сказал. Смеётся».</p><p>— Отец сказал Коле, что от его кофе у людей меняются вещи, а Коля посмеялся, — сухо перевёл Ветров. — Кофе на весь подъезд был у него вроде ордена, а орден не снимают оттого, что мой отец ворчит в прихожей.</p><p>Он перевернул страницу и стал читать без всякого выражения, как смету читают.</p><p>— «Первый этаж, у лавки, Б. Платок пуховый: в нём не мёрзнешь. Было: чужим не давать. Стало: в нём о тех, кого рядом нет, — молчи. Болтлива. Сказал. Зимой молчит, летом наверстывает». — Ветров поднял палец от строки. — Грех хозяина отец записывал одним словом.</p><p>Будь старик приёмщиком у нас на Ильича, половина сдатчиков получала бы у его окошка диагноз.</p><p>— «Третий этаж, с балконом, Г. Удочка: клюёт всегда. Было: не больше, чем унесёшь. Стало: в чужое ведро не глядеть. Завистлив. Сказал ему про новый зарок. Хозяин сломал удочку о колено», — прочёл Ветров тем же голосом и перевернул ещё страницу. — «Второй этаж, дерматин, К. Пятьсот. Гармонь: пока играет, у слушающих не болит. Было: играть на людях. Стало: попросят — играй даром. Жаден. Сказал — обругал меня. Играет. Ругается. Играет».</p><p>Тут я не выдержал и засмеялся вслух. Целая жизнь в трёх словах! Ветров не засмеялся, но и не поморщился. Спокойно переждав мой смех, он прочёл ещё одну строку, пониже, другими чернилами:</p><p>— «Июль. У Коли на поминках играл. Даром».</p><p>«Чем грешен, тем и свяжет» я прочёл ещё на задней обложке большой книги, а как это выглядит на деле, увидел только теперь. Новый зарок бил хозяина в его же грех. Болтливой молчать, завистливому не глядеть, жадному не брать. Колин кофе по субботам пил весь подъезд, а старик записал всего три случая.</p><p>И зацепка сидела в последней строке. Отец Ветрова умер в августе, а в июле ещё успел записать, что третий играл на Колиных поминках. Значит, этим летом гармонист был жив и всё так же не брал денег.</p><p>Ветров стянул книжку резинкой и медлил её убирать.</p><p>— Кофемолку я выторговывал для отца, — признался он. — А он знал, что кофе из неё пить нельзя.</p><p>Расспрашивать я не стал и с утешениями не полез. Ответа он не ждал, а сочувствием тут ничего не поправишь.</p><p>— По одной букве и этажу их теперь не найдёшь, Герман Львович, — вернулся я к делу. — Лавку у подъезда могли спилить, балкон застеклить, а дерматин сменить на железо. Кто где теперь живёт и кто жив, знает Клавдия Семёновна.</p><p>— Просить её я не стану, — покачал головой Ветров. — Неделю торга она мне до сих пор помнит и, если позволите, правильно помнит.</p><p>Три записи он переписал мне на чистый лист своей рукой, слово в слово, даже с отцовскими точками, а июльскую строку поставил под последней. Книжка вернулась в карман пальто, пальто — на крюк.</p><p>— Дальше уж сами. — Ветров протянул мне лист.</p><p>Просить снять книжку на телефон я не стал. Отцовское он отдал в той мере, в какой решил сам, и мне этого хватало. Три его строки лежали теперь у меня во внутреннем кармане, а «Ладья» о них даже не подозревала.</p><p>— Отец бы вас записал, Беляев, — заметил Ветров уже в дверях. — Без греха.</p><p>— Это вы меня ещё плохо знаете, — усмехнулся я.</p><p>Тянуть со звонком терпения не хватило, и Шуваловой Клавдии Семёновне я позвонил ещё с крыльца.</p><p>— Беляев? — узнала она по первому слову. — По телефону ничего не скажу, у нас аппарат спаренный, соседка снизу всё слушает. До двенадцати лежу, голова кружится. А в двенадцать ко мне участковая, давление мерить.</p><p>— Тогда буду в половине первого, Клавдия Семёновна, — пообещал я. — Как раз после давления.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>До половины первого оставалось больше двух часов, и ждать мы поехали сразу на Шефскую. Заодно, думал я, посмотрю, не крутятся ли у Колиного подъезда люди «Ладьи». Жека встал в конце дома, где был расчищен снег. Я доел бутерброд, оставшийся со смены, и два часа продремал вполглаза. Караулили мы впустую, никто из «Ладьи» к подъезду так и не подошёл. Зато Жеке это сидение вышло боком, и спину ему скрутило так, что вылезать из машины он отказался наотрез.</p><p>— Я тут посижу, — простонал Жека, откидывая спинку. — Мне сегодня четвёртый этаж — как Эверест, только без шерпов.</p><p>На четвёртый я поднимался один. Дверь, обитая дерматином, открылась раньше, чем я успел позвонить.</p><p>— Левую ногу бережёте, Беляев, — сообщила Клавдия Семёновна вместо «здравствуйте». — Я вас ещё с третьего этажа по шагу узнала.</p><p>Левый ботинок Гриша обещал мне растянуть, да так и не растянул. Выходит, мой тесный ботинок служил вдове вместо глазка.</p><p>С прошлого раза на кухне ничего не поменялось. Та же плита «Лысьва», календарь так и висел на июле, а табуретка была по-прежнему одна. Табуретку хозяйка отдала мне, а сама осталась стоять у плиты.</p><p>— Кофе не предлагаю, — предупредила вдова. — С июля молоть некому. — И без всякого перехода добавила: — Вчера двое под дверью скрипели. Ботинки одинаковые, голоса одинаковые, «Клавдия Семёновна» — и то одинаково. Одного такого вежливого я уже пустила, на свою голову. Хватит. Коля бы и того не пустил.</p><p>Тем первым вежливым был Кирилл. При нём, да и при мне, она обронила, что Коля «на весь подъезд кофе молол». Больше она им ничего не дала, но хватило и этого, и в Колин подъезд они пришли не наугад. В своей копии книги старика Ветрова «Ладья», надо думать, прочла «видел трижды» и приехала искать троих там, где пили.</p><p>Но зачем им те, кто пил? Выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё. Прикинул я это ещё в начале месяца, спускаясь от вдовы по этой самой лестнице.</p><p>Когда я видел его часы в последний раз, они отставали уже на сорок восемь минут. А в тридцатую ночь решается, чей будет Молоток, и весь вечер Гладких придётся говорить при зале за свой Дом. Двенадцать минут на такую ночь — курам на смех. Прижмут его вопросом, он и начнёт врать, а оставшиеся минуты потекут одна за другой. Колин кофе, может, и сменил бы часам зарок.</p><p>Только какой грех у Гладких, я знал лучше всех в городе, а что после такой чашки выйдет на плашке у его часов, не знал никто. Похоже, «Ладья» хочет сперва посмотреть, как кофе связал троих, и уж потом наливать своему. Догадка, не больше, и проверить её мне было нечем. Зато ничто не мешало мне опередить «Ладью», найти троих первым и посмотреть, что стало с их вещами.</p><p>Я положил на клеёнку лист Ветрова.</p><p>— Лев Германович записал троих ваших соседей, Клавдия Семёновна, — объяснил я. — Только вместо имён у него по одной букве, этаж да примета квартиры, а мне надо знать, кто это. Захочет кто вещь продать — продам за него честно, как Колину готовальню с циркулями.</p><p>Вслух я собирался читать только приметы, этаж, букву и вещь, а «было — стало» оставил себе. Мне нужны были люди. Колин кофе был гордостью всего подъезда, и что он натворил, старухе от меня знать было незачем. Пусть вспоминает своё, без подсказки, и если сойдётся с отцовской строкой, значит, верно.</p><p>— Ну, читайте, — поторопила вдова и придвинулась к столу, будто могла разглядеть лист.</p><p>— Первый этаж, у лавки, буква «Б». Платок пуховый, — прочёл я.</p><p>— Эта! — Клавдия Семёновна и думать не стала. — Эта с лавки знала, кто в подъезде с кем, почём и надолго ли. Первую зиму рта не раскрыла, мы всем подъездом решили, что оглохла, и при ней её же и обсуждали. Померла в девятнадцатом. Хоронить велела в платке. Мёрзнуть, говорит, не хочу, а болтать там всё равно не с кем.</p><p>Отцовского «стало» вдова не слышала, а сошлось как по линейке. Соседка в платке молчала, с ней платок и в землю лёг.</p><p>— Третий этаж, с балконом, буква «Г». Удочка, — продолжил я.</p><p>— Рыбак наш, — фыркнула вдова. — У соседа на балконе лыжи — и у него лыжи. Ни разу на них не встал. Лев Германович ему на площадке что-то сказал, а он ему — ты мне, говорит, ещё указывать будешь, куда глядеть? Что он там с удочкой сделал, не видела. А обломки, хвастал потом, в лунку спустил — не мне, мол, так никому. Помер в двадцать первом.</p><p>Удочка лежала на дне.</p><p>— Второй этаж, дерматин, буква «К», — прочёл я и добавил отцовское: — «Пятьсот».</p><p>Клавдия Семёновна, ухватившись за плиту, захохотала.</p><p>— Кузя Пятьсот! — простонала она. — Меньше пятисот за песню не брал. На поминках — дороже, грустное, говорит, дороже. И с соседей брал, с нас! По субботам, пока мы кофе пили, он на свадьбах играл, не дозовёшься. А пятнадцать лет назад, на мой день рождения, Коля сам его позвал, мне сыграть. Кузя пришёл с гармонью и с порога — за спасибо не играю.</p><p>В одиннадцатом году мне было девятнадцать, и цены на музыку я помнил. Одноклассник с синтезатором у нас на Уралмаше отыгрывал за пять тысяч целую свадьбу, с конкурсами и «Владимирским централом» на бис, а Кузе на ту же сумму хватило бы десяти песен.</p><p>— Коля денег не дал, — продолжала вдова, отсмеявшись. — Налил ему кофе, как всем, даром. А дармовое Кузя разве упустит? Выпил залпом, на кухне, пока Лев Германович в прихожей стоял. Это мне Коля потом рассказал, я с гостями в комнате сидела. А что Коля при этом сказал Кузе, не знаю. Как вспоминал, так только смеялся. Кузя в тот вечер так и не сыграл. Наутро, в воскресенье, Лев Германович к нему поднялся и на лестнице что-то сказал. Кузя его так обложил, что я с четвёртого слышала. И с того утра денег не брал ни с кого. Так и стал Кузя Даром, его теперь весь Эльмаш так зовёт.</p><p>«Сказал — обругал меня», — записал старик Ветров в своей книжке. А вдова эту брань слышала с четвёртого этажа. Сошлось и здесь.</p><p>— А на Колиных поминках он играл, — вспомнила вдова уже тише. — Даром, конечно. Я к нему внука посылала, звонок у него срезан, так внук в дверь кричал. Сама звонила — трубку не берёт. А пришёл. И так играл, что я весь день без палочки ходила. Замолчал — и опять я старуха.</p><p>Сказала она это буднично, как про погоду, а меня проняло.</p><p>— Где он теперь? — спросил я.</p><p>— Съехал, лет двенадцать как, — ответила вдова. — Кокшаров он, Кузьма Прохорович. Что ни суббота — крестины, поминки, юбилеи, а отказать он не может. То ли совесть проснулась, то ли что. Думал, на новом месте не найдут. Через месяц новый подъезд всё знал. Дальше переезжать — доплачивать надо, а он доплачивать не станет. А кто купить гармонь приходил, копейки совал, тех Кузя гнал. Звонок срезал, трубку не берёт. Возьмёшь — позовут.</p><p>Адрес она продиктовала по памяти, вместе с квартирой. Другой край Эльмаша, ехать минут пять.</p><p>— Вчерашним я дверь не открыла, а вам говорю, — добавила она. — Вы мне за Колину готовальню деньги на клеёнку по одной бумажке выкладывали, чтоб я пощупала. Скажите ему, что от Клавы. Может, хоть голос подаст.</p><p>И тут в окне у неё за спиной к Колиному подъезду подкатил белый фургон без надписей. Из него вылезли двое в одинаковых тёмно-синих пуховиках, с пачкой листовок, и нырнули под козырёк. Через минуту внизу затрещал звонок, за ним другой, этажом выше.</p><p>— Опять скрипят, — определила вдова, даже не повернувшись к окну.</p><p>Сообразительность у «Ладьи» была, этого не отнимешь. Вдова их не пустила — значит, обойдут весь подъезд под видом бесплатной оценки, и про Кузю Даром им расскажет первая же соседка, которой нечем занять вторник.</p><p>— Еду сейчас, Клавдия Семёновна. — Я встал и сложил лист. — Пока соседки не разговорились.</p><p>— Езжайте, — кивнула вдова. — А этим я и сегодня не открою. Пусть хоть до вечера звонят.</p><p>Пока я спускался, звонки смолкли и внизу хлопнула подъездная дверь. До четвёртого вежливые так и не дошли, а из ручек обеих дверей на втором этаже уже торчали их листовки с надписью «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат». Знаю я такую бесплатность.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Жека охал на всех ямах подряд, и я уже не взялся бы сказать, где у «девятки» кончается подвеска и начинается его позвоночник. Спина спиной, а глядел он в оба и на выезде со двора кивнул на соседний подъезд вдовиного дома, где двое в одинаковых куртках уже жали кнопки домофона. Белый фургон у Колиного так и стоял.</p><p>— Кирилловы, — процедил Жека. — Этих двоих в лицо не знаю, а фургон знаю, он у «Мотора» стоял. С листовками по подъездам — это у них фирменное.</p><p>До самого поворота он что-то беззвучно повторял. Номер фургона запоминал, не иначе.</p><p>Уверенности, что Кокшаров Кузьма Прохорович возьмёт трубку, после вдовиных слов у меня не было, но из машины я ему всё-таки позвонил, по делу, насчёт продажи гармони. Гудки шли длинные, а трубку так никто и не взял. Вдова не ошиблась.</p><p>Дом Кокшарова оказался такой же пятиэтажкой, только постарше, во дворе с ледяной горкой и бельевыми столбами. Фургона здесь не было. Жека заглушил мотор и остался сидеть, не выпуская руля.</p><p>— Иди, — выдавил он. — Я тут… отдохну.</p><p>Я вышел и нагнулся к открытой дверце сказать ему, чтоб завёл мотор и грелся, и тут из форточки на третьем этаже во двор поплыла гармонь. Играли вальс, «Амурские волны», неторопливо, с переборами, и на морозе звуки не сливались, их было слышно порознь.</p><p>Ступень «Издали» сразу нашла за стеной яркую плашку, на уровне груди того, кто играл. Прочесть её с такого расстояния нечего было и пытаться, к тому же она ходила в такт музыке туда-сюда.</p><p>— Макс… — сдавленно позвал Жека из машины. — Отпустило.</p><p>Он вылез сам, всё ещё не веря, и нагнулся до самого снега у колеса, легко, как в восемнадцать, когда спина у человека ещё ни разу не болела. Я заулыбался. Спину он сорвал честно, на чужом сундуке, а отпустило её даром.</p><p>— У меня от этой музыки спина прошла, что ли? — Жека задрал голову к форточке. — Погоди, я с тобой.</p><p>На музыку он пошёл сам, впереди меня, от нетерпения чуть не бегом, и только у подъезда вспомнил, что квартиры не знает.</p><p>Звонка у нужной двери на третьем этаже не было, вместо кнопки торчал срезанный провод, замотанный чёрной изолентой. Из-за двери шёл всё тот же вальс. Хозяин играл, а для кого он там старается и зачем, через дверь не поймёшь.</p><p>Тут внизу хлопнула подъездная дверь, и кто-то затопал по ступенькам. На полпролёта ниже показался мужчина в распахнутой куртке и шапке на затылке, лица его я толком не разглядел. Ни тебе здрасте, ни посторонитесь — нас он взглядом не удостоил и закричал двери через мою голову:</p><p>— Кузьма Прохорович! В субботу в три у тёщи юбилей! Сыграйте, а? У неё колени!</p><p>Вальс оборвался на полутакте, за дверью кто-то длинно закряхтел, и Жека рядом со мной охнул чуть не хором с ним.</p><p>— Опять… — Жека схватился за поясницу.</p><p>— Сыграю, сыграю, — устало отозвался хозяин из-за двери. — Во сколько?</p><p>— В три, говорю! — проорал мужчина и, довольный, затопал обратно вниз.</p><p>Заказал и ушёл, как куртку в химчистку сдал. А играл Кузя, похоже, для себя. Замолчала гармонь — и закряхтел он сам.</p><p>Теперь, когда гармонь молчала, плашка за дверью висела спокойно, на высоте груди, где у гармониста мехи, и «Издали» прочла её с площадки целиком, так же как в начале месяца у вдовы Колину готовальню:</p><p>Предмет: гармонь.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: пока она играет, у всех, кто её слышит, ничего не болит.</p><p>Зарок: попросят сыграть — играй, и даром. Откажешь или возьмёшь за игру плату — станет простой гармонью.</p><p>Вторая цена: 330 очков.</p><p>Именной курс: 480 очков.</p><p>Вот это да! Я чуть не присвистнул на всю площадку, только свистеть, говорят, к безденежью, а мне тут светил большой лот. Записать его надо до конца сегодняшней ночи, двадцать пятой.</p><p>И отцовское «стало» сходилось с плашкой по смыслу, только у старика было короче.</p><p>Где искать своего человека для гармони, я понятия не имел. Зато хозяин играет у всех, кто ни попросит, и кому из них она нужнее всех, скорее знает он. Вот его и спрошу.</p><p>Без гармони он, похоже, снова будет так кряхтеть, и что ему дороже, здоровье или деньги, пусть решает сам. Моё дело — сказать, сколько стоит гармонь, раньше, чем с наличными к нему постучит «Ладья».</p><p>Я постучал костяшками, два раза.</p><p>— Куда и во сколько? — тут же отозвался хозяин из-за двери, как диспетчер такси.</p><p>— Никуда, Кузьма Прохорович, — ответил я. — Я от Клавдии Семёновны. Сам из комиссионки на Ильича.</p><p>— От кого-нибудь все, — проворчал хозяин. — Куда? Во сколько?</p><p>Замки молчали. Имя Клавдии Семёновны впечатления не произвело, Кузьма Прохорович, видно, решил, что и мы пришли звать его играть. Только у старика Ветрова он записан одним словом — «Жаден». С жадным про музыку говорить бесполезно, с ним говорят про деньги, а я как раз и пришёл помочь ему продать гармонь.</p><p>— Я насчёт того, чтобы продать вашу гармонь, — сказал я двери. — Дорого.</p><p>Хозяин затих, даже Жека перестал охать. Через несколько секунд щёлкнул первый замок, за ним второй и третий, и, падая, звякнула цепочка.</p><p>Старику на пороге было под восемьдесят. Он стоял в вязаной жилетке поверх клетчатой рубахи, застёгнутой до горла, с гармонью на ремне, на груди. Одной рукой он держался за косяк, другой за ручку двери и без них, похоже, сел бы на порог, так у него подгибались колени. Гармони пальцами он не касался, и числа над его рукой не было.</p><p>Ремень у гармони протёрся до белого, мехи были в заплатах, а перламутровые кнопки на правой стороне стёрлись до матового. До такой потёртости в шкафу не дослужишься, сколько ни храни, такое дают свадьбы, одна за другой, и столько, сколько на этой, мало кто играет.</p><p>А изнутри к двери был приколот тетрадный листок со столбиком суббот, и против них карандашом стояло: «крестины», «юбилей», «поминки», снова «юбилей».</p><p>Жека у меня за плечом ахнул, разглядев плашку. Не хватало ещё, чтобы он спросил при хозяине про очки, и я наступил ему на ногу.</p><p>Кузьма Прохорович оглядел меня с головы до ботинок, как я вещь на приёмке, а на Жеку и не взглянул.</p><p>— Пятнадцать лет одно и то же, — проскрипел он. — «Сыграй, Кузя», «уважь, Кузя». Хоть один про настоящие деньги заговорил.</p><p>Косяк он отпустил, только чтобы перехватиться за стену, и по стеночке отступил в глубь прихожей.</p><p>— Заходи, — буркнул хозяин и тут же добавил, скупо, будто сдачу отсчитывал: — Только задёшево, сразу говорю, не отдам.</p><p>— Дёшево я и не продаю, Кузьма Прохорович, — усмехнулся я.</p></section><section><title><p>Глава 27</p></title><p>Глава 27</p><p>Кузя повёл меня на кухню, опираясь рукой о стену, а Жеку дальше прихожей не пустил.</p><p>— Сапоги вытри, — распорядился хозяин. — И стой у вешалки.</p><p>Садиться Жека и не собирался. С такой спиной сядешь — потом без помощи не встанешь. Привалившись плечом к вешалке среди чужих пальто, он не сводил глаз с гармони и ждал, не заиграет ли хозяин снова. А попросить, похоже, стеснялся. Клянчить у скупого взрослому мужику стыдно.</p><p>Ещё на вешалке висел на деревянных плечиках пиджак, в котором Кузя, должно быть, играет на свадьбах. Пиджаку было лет пятнадцать, локти у него лоснились, а складки ни одной, будто его только что забрали из ателье. И над плечиками светилась яркая плашка:</p><p>Предмет: вешалка-плечики.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: что повесишь на ночь, к утру разгладится само.</p><p>Зарок: в химчистку не сдавать.</p><p>Вторая цена: 7 очков.</p><p>Именной курс: 19 очков.</p><p>Я развеселился. Такой зарок Кузя держал бы и без всякой плашки, химчистка-то денег стоит.</p><p>Кухня была под стать хозяину. Клеёнка на столе протёрлась до ниток в одном-единственном месте, там, где сидел он сам, а на гвоздике над раковиной сушился чайный пакетик, видно, на третий заход. Гостю тут если и нальют, то не из свежего. Гармонь Кузя и за столом с груди не снял, так и сел с ней, как с грелкой.</p><p>— Листок на двери видал? — Кузя мотнул подбородком в сторону прихожей. — Это я субботы считаю. Крестины, поминки, юбилеи — и все чужие. Своей ни одной.</p><p>— Видел, — подтвердил я. — Расписано у вас плотнее, чем у хирурга.</p><p>— Хирургу хоть платят. — Кузя потёр колено. — Попросят — играй, а денег не бери, не то станет твоя гармонь простой. Так этот, с палкой, растолковал на лестнице наутро после Клавиного дня рождения. Я его послал куда подальше. А играю.</p><p>— За игру брать нельзя. — Кузя поднял палец. — А про продать он и не заикнулся, я давно смекнул.</p><p>— Что ж не продали? — спросил я.</p><p>— А с коленями что делать? — буркнул Кузя. — Пока играю, хоть не болят. Да и дорого никто не давал, копейки совали. А ты с порога — дорого. — Он посопел и решил вслух: — Колени поболят. Зато деньги подержу.</p><p>Лазейку Кузя нашёл верную, только вслух я ему этого не сказал. Правило он знал со слов старика Ветрова, лазейку вывел своим умом и в подсказчиках не нуждался.</p><p>— Сколько хотите? — спросил я.</p><p>— Пятьсот, — объявил Кузя.</p><p>— Пятьсот чего? — уточнил я.</p><p>— Тысяч, — обиделся хозяин. — За песню я пятьсот брал. А тут вся гармонь, со всеми песнями.</p><p>Пятьсот тысяч за гармонь — много это или мало, я прикинул быстро. Такую же, только без плашки, на Шувакише отдадут за несколько тысяч. Но ковш, который всего-то даёт удачу в сделке до рассвета, в пятую ночь ушёл у Книги за триста тысяч, а эта гармонь, пока играет, снимает боль со всех, кто её слышит. Пятьсот за неё — цена честная, и торговаться с хозяином я не собирался.</p><p>— Покажете её мне? — попросил я.</p><p>Снимал Кузя гармонь долго, через голову, придерживая ремень, будто при чужом делал это впервые. Едва его пальцы легли на мехи, над его рукой проступило «330» — вторая цена, ни очком больше, как у первого встречного. Своему хозяину гармонь была не по руке, и продавать её я теперь мог с чистой совестью.</p><p>Кузя поставил гармонь на клеёнку, и вблизи я разглядел то, чего с порога не увидишь. Заплаты на мехах клеила одна и та же аккуратная рука, одну поверх другой. А винты на корпусе стояли с заводской краской в прорезях, значит, внутрь, к голосам — стальным язычкам, которые и поют, — никто не лазил. Это я и впишу в лист лота.</p><p>— Продам я её в ночь на тридцатое, — объяснил я. — Там, где такие вещи знают.</p><p>— Ночью? — Кузя прищурился. — Это где ж такое?</p><p>— Я вас сам туда проведу, — пообещал я. — Сядете в первом ряду.</p><p>— Мне в первом ряду рассиживать некогда, мне деньги считать, — проворчал Кузя, но спорить не стал.</p><p>— Магазин за работу берёт двадцать процентов, — продолжил я. — Из пятисот тысяч сто тысяч — магазину, четыреста — вам.</p><p>— Сто тысяч? — Кузя даже привстал, ухватившись за край стола. — За то, что ты языком почешешь?</p><p>— Без моего языка вам за неё одни копейки и совали, — напомнил я.</p><p>— Кузя Четыреста… — примерил он новое прозвище и скривился. — Не звучит.</p><p>— И продам я её не тому, кто больше даст, а тому, кому она нужнее, — предупредил я. — Это решаю я.</p><p>— Кому — твоё дело, — отмахнулся Кузя. — Лишь бы пятьсот.</p><p>Доверенность я написал на тетрадном листе, таком же, как листок с субботами на двери. Гармонь продать на торгах в ночь на тридцатое не дешевле пятисот тысяч рублей, деньги — хозяину, магазину — двадцать процентов, а кому продать, решает поверенный. Кузина подпись заняла полстроки.</p><p>— А гармонь? — спохватился он, уже отложив ручку.</p><p>— У вас, до самых денег, — успокоил я. — И платить будут при вас.</p><p>Теперь я был его поверенным, а поверенному полагалась проба — одно действие с вещью, пока она у меня в руках, и тогда после передачи ко мне придёт оттиск её силы. Один аккорд — тот же осмотр. Так я стучу ногтем по фарфору, когда слушаю, нет ли трещины.</p><p>Я взял с клеёнки гармонь.</p><p>— Мехи не порви, — тут же забеспокоился Кузя.</p><p>— Порвать её трудно, — ответил я, продевая руку под ремень. — Где можно было, вы её уже залатали.</p><p>Я развёл мехи и взял один аккорд, громкий и немного корявый. И левый ботинок, который Гриша мне так и не растянул, вдруг перестал жать, будто его за секунду разносили на два размера! Жека в прихожей отлип от вешалки, так что качнулись чужие пальто, выпрямился во весь рост и шумно выдохнул. Спину отпустило и у него. Мехи сошлись, звук стих, и ботинок тут же вспомнил своё. Я чуть не рассмеялся. Гриша только обещал, а старая гармонь управилась за один аккорд.</p><p>Вернув гармонь хозяину, я подошёл к окну. Если «Ладья» шла за нами от Колиного подъезда, ей пора было показаться.</p><p>Так и есть — тот самый белый фургон без надписей, что стоял у Колиного подъезда, въезжал мимо ледяной горки в дальний конец двора. Вылезли из него те же двое в тёмно-синих пуховиках и пошли вдоль подъездов. Первая же бабка с сумкой, которую они остановили, ткнула пальцем в наш. Быстро же они вышли на Кузю — от Колиного двора и часа не прошло.</p><p>— «Ладья», — предупредил я. — Это за гармонью, Кузьма Прохорович. Дверь им открывать вы не обязаны.</p><p>— Я «девятку» не зря у соседнего подъезда бросил, — шёпотом похвастался из прихожей Жека. — Их фургон я ещё на Шефской срисовал. Увидят меня с тобой — сразу Кириллу донесут.</p><p>Звонка у Кузи не было, так что через минуту в дверь постучали. Жека приник к глазку.</p><p>— Те, с фургона, — прошептал он. — Двое.</p><p>Кузя поднялся и, опираясь о стену, пошёл к двери с гармонью на груди, но замков не тронул.</p><p>— Кому играть? — крикнул он через дверь.</p><p>— Добрый день! Компания «Ладья», бесплатная оценка ценностей, — бодро отозвался голос с площадки. — Нам сообщили, что у вас имеется уникальный музыкальный инструмент. Не могли бы вы продемонстрировать нам его функционал?</p><p>— Чего продемонстрировать? — переспросил Кузя.</p><p>— Ну… как он работает, — пояснил второй голос.</p><p>— Это вы меня сыграть просите? — уточнил Кузя.</p><p>За дверью замялись.</p><p>— Ну… в каком-то смысле, — признал первый.</p><p>Попросили.</p><p>Я помалкивал. Незачем людям «Ладьи» знать, что я уже здесь и о продаже с Кузей договорился.</p><p>Кузя набрал воздуху и рванул мехи. Зло и громко, сквозь закрытую дверь, он сыграл им «Прощание славянки» от первой ноты до последней — так провожают с перрона тех, по ком скучать не станут. На площадке слушали молча.</p><p>— Продемонстрировал, — объявил Кузя двери. — Даром. До свидания.</p><p>— А взглянуть можно? — не сдался первый голос. — Мы бы оценили…</p><p>— Глядеть уговору не было, — отрезал Кузя.</p><p>Шурша, под дверь въехала листовка, и на лестнице затопали вниз. С пролёта долетел голос, и бодрости в нём поубавилось.</p><p>— … Кирилл Андреевич, нашли. Играет, сами слышали. Показать не показал. Записывайте адрес…</p><p>Я смотрел в окно, как фургон разворачивается у горки и уезжает со двора. Увозил он немного, один адрес: плашки сквозь дверь они так и не увидели. Что гармонь на торгах поведу я, «Ладья» узнает только этой ночью у Книги, из моей заявки, а кому продать, по доверенности решаю я. Пусть возвращаются хоть завтра. К завтрашнему дню гармонь уже будет в Книге Большим лотом.</p><p>Кузя поднял листовку, держась другой рукой за вешалку, — Жека посторонился, — и прочёл вслух:</p><p>— «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат». — Он прищурился. — А покупают почём?</p><p>— За них не скажу, — ответил я. — А у нас с вами в доверенности стоит не дешевле пятисот тысяч, и за эту цену отвечаю я.</p><p>— Бесплатно оценят — дёшево и дадут, — рассудил Кузя своей меркой.</p><p>Перевернув листовку, он послюнил карандаш, вывел на обороте «Сб., юбилей, в три» и приколол её к двери, под свои субботы.</p><p>Вернулся Кузя на кухню злой, плюхнулся на табуретку и уложил гармонь на колени.</p><p>— А кто чаще всех просил вас продать гармонь, Кузьма Прохорович? — спросил я. Кто годами ходит за вещью, тот нередко и есть её человек.</p><p>— Эти тоже играть просят, — буркнул Кузя вместо ответа. — Все играть просят. Один Борька цену давал — и тот жмотился.</p><p>— Что за Борька? — уточнил я.</p><p>— Мухин. Толстый такой. Я у него на свадьбе играл, в восемьдесят третьем, ему ещё в Доме быта брюки сожгли. — Кузя дёрнул ремень гармони, как вожжи. — Сорок лет потом торговал: продай да продай, а сам копейки суёт. Сюда тоже приходил, я и его погнал, как всех. Вот Борьке и продай. Пусть хоть раз заплатит как следует.</p><p>— Глядишь, и Борьку она так же повяжет, как меня, — добавил он с надеждой.</p><p>Мухиных в городе много, а сожжённые брюки одни. Про них орал на весь зал Борис Палыч Мухин, старый продавец из Медного квадрата, в ту ночь, когда у Книги записывали наш Дом быта.</p><p>— Знаю такого, — кивнул я. — Торгует.</p><p>— Раз так, покупателя я тебе сам нашёл, — оживился Кузя. — Какие тебе тогда сто тысяч?</p><p>— Он вам всю жизнь давал дёшево, и вы с ним так и не сторговались, — возразил я. — А по бумаге меньше чем за пятьсот я её никому не отдам. Пятьсот он выложит только при людях. И только через меня.</p><p>Кузя посопел над доверенностью, отыскал на ней свою крупную подпись и сдался.</p><p>— Языкастый, — признал он почти с уважением.</p><p>Только по обиде покупателя не выбирают. Кузя назвал Борьку со зла, чтобы наказать, а нужнее ли гармонь Мухину, чем любому другому, на глаз тут не угадаешь, скажет число над его рукой. И проступит оно, только когда Мухин возьмёт гармонь. А гармонь до торгов живёт здесь, у Кузи на груди, заявку же я понесу к Книге этой ночью, и без получателя её не примут. Выходит, Мухин нужен здесь и сегодня.</p><p>— Позову его сюда, — решил я.</p><p>— Зови, — с удовольствием согласился Кузя. — Пусть по моим ступенькам полазит.</p><p>Звонил я Мухину с площадки.</p><p>— Борис Палыч, это Беляев, — сказал я, едва он взял трубку. — Я по делу. Кузьма Прохорович Кокшаров продаёт гармонь.</p><p>Трубка помолчала и рявкнула:</p><p>— Кузя⁈ Продаёт⁈ Он же меня с порога гнал!</p><p>— Сегодня не погонит, — заверил я. — Приезжайте, Борис Палыч, гармонь вас ждёт.</p><p>— Еду! — проревел Мухин. — Адрес не диктуй, помню, откуда меня спускали!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мухин ехал полчаса. Кузя так и просидел всё это время с гармонью на коленях, а я, не торопясь, писал к листу лота свои строки. Плашку Хранительница перепишет сама, а что написал я, то на моей совести.</p><p>— Откуда она у вас? — спросил я.</p><p>— С первой получки взял, — нехотя ответил Кузя. — В семьдесят третьем, в комиссионке на Вайнера.</p><p>Выходит, мы с этой гармонью оба из комиссионки. Я написал:</p><p>«Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали».</p><p>Обе строки я проверил своими глазами, а того, как гармонь попала к Кузе, не видел и в лист вписывать не стал.</p><p>— Клавдия Семёновна до сих пор гадает, что вам Коля сказал тогда, на её дне рождения, когда кофе наливал, — заметил я.</p><p>— Пусть гадает, — отмахнулся Кузя. — Налил и налил.</p><p>Дожимать я не стал. Скупой, если тянуть его за язык, запирается крепче своей двери на три замка, а сделку мы ещё не закрыли.</p><p>Мухин поднимался по лестнице и ругал ступеньки так, что слышал весь подъезд. Я встал из-за стола.</p><p>— Слышите, идёт? — спросил я Кузю.</p><p>— Борьку и глухой услышит, — проворчал Кузя и пошёл отпирать свои три замка.</p><p>Выйдя следом в прихожую, я встал лицом к двери, а Жека вжался в чужие пальто. Мухин одолел последний пролёт, отдуваясь, как самовар, и вцепился в перила.</p><p>— Третий этаж! — пожаловался он с площадки. — Ты, Кузя, нарочно без лифта селишься, чтоб до тебя никто не дошёл! У меня колени не казённые!</p><p>Едва он переступил порог, я шагнул ему навстречу.</p><p>— Здравствуйте, Борис Палыч, — встретил я гостя. — Без вас не начинали.</p><p>— Беляев! — Мухин стащил шапку и вытер ею лоб. — Ну, если ты меня по этим ступенькам зря гонял…</p><p>Договорить он не успел, потому что увидел гармонь. Яркую плашку у Кузи на груди он прочёл с порога. Молча — вслух читать при хозяине не с руки. На строке с зароком Мухин перестал отдуваться и нахмурился, как над чужой накладной. Я по лицу видел, как он прикидывает по-торговому. Теперь у кого хватит нахальства, тот при людях крикнет ему «сыграй», и играй, Борис Палыч, даром. Но прикидывал он недолго.</p><p>— Пусть просят, — решил Мухин вполголоса, сам себе. — Мне не жалко.</p><p>Проходя на кухню, он задержался у вешалки, прочёл плашку на плечиках с Кузиным пиджаком и хмыкнул.</p><p>— «В химчистку не сдавать», — одобрил он. — Правильно. Мне там свадебные брюки сожгли.</p><p>Кузя вернулся на свою табуретку, выставил гармонь на колени и объявил:</p><p>— Пятьсот.</p><p>— Пятьсот⁈ — Мухин грохнул ладонью по столу, и пакетик на гвоздике закачался. — Да ты у меня на свадьбе за трёшку весь вечер играл!</p><p>— За трёшку я тебе на свадьбе играл, — огрызнулся Кузя. — А теперь ты у меня саму гармонь покупаешь. Разницу понимаешь?</p><p>— Понимаю, — проворчал Мухин. — Только полмиллиона всё равно жалко.</p><p>— А мне гармонь жалко, — отрезал Кузя. — Ты под неё в горелых штанах до утра отплясывал, а теперь торгуешься.</p><p>Мухин набрал воздуху для ответа, но вдруг улыбнулся.</p><p>— Ох, и плясал… — Он покачал головой. — Невеста хохочет, тёща плачет, а я остановиться не могу.</p><p>— Дайте Борису Палычу подержать, Кузьма Прохорович, — попросил я, кивнув на гармонь. — Пусть узнает, сколько она весит.</p><p>Кузя поворчал, но снял ремень через голову и передал гармонь через стол. Мухин принял её обеими руками, бережно, и даже дышать стал тише. И над его толстыми пальцами проступило «480» — весь Именной курс! Я промолчал.</p><p>Продать её я обещал тому, кому она нужнее, и теперь знал, кто это.</p><p>— Кому продаю, я решил, Кузьма Прохорович, — объявил я. — Борису Палычу.</p><p>— Я ж тебе и сказал, — довольно буркнул Кузя и тут же сощурился на Мухина. — Ну-ка, сыграй. Послушаю, как ты её мучить будешь.</p><p>Раз попросили, Мухин заиграл, даром и с охотой. Три аккорда, зато громко и от души, да ещё басом подпевал без слов. И этот толстяк, которого я в первую ночь видел в ванне с коленями у подбородка, не переставая играть, присел посреди кухни на корточки — и встал без всякой опоры, только мехи ахнули.</p><p>А Кузя впервые слушал свою гармонь со стороны. Колени под музыку у него не болели, и он поднялся из-за стола сам, не держась за стенку, дошёл до окна и вернулся.</p><p>— Надо же, — удивился он, разглядывая ладони. — Руки-то пустые. Песню со стороны я и не слыхал никогда.</p><p>Мухин доиграл, и Кузя опустился обратно, теперь уже держась за край стола. Тяжесть вернулась к нему вместе с тишиной.</p><p>— Будешь теперь, Борька, даром играть. — Кузя смаковал эти слова так, будто ему за них ещё и приплатили. — Как я.</p><p>— Даром! — Мухин захохотал так, что в раковине звякнула ложка. — Да меня отродясь никто сыграть не просил!</p><p>— А мне с коленями, выходит, к тебе ходить? — поджав губы, спросил Кузя.</p><p>— Попросишь — сыграю, — пообещал Мухин. — Даром.</p><p>Кузя помолчал, будто пересчитывал.</p><p>— Даром — это хорошо, — прикинул он.</p><p>Мухин опустился на табуретку, пристроил гармонь на коленях и по привычке навалился на стол, как торговец на свой прилавок.</p><p>— Ну, раз мне, — начал он деловито, — двести. И то по старой памяти.</p><p>— Пятьсот, Борис Палыч, — возразил я. — В ночь на тридцатое, при зале.</p><p>Мухин посопел, взвесил гармонь в руках и широко ухмыльнулся.</p><p>— При зале — пятьсот! — согласился он. — Пусть видят: Мухин не продаёт, Мухин покупает!</p><p>Деньги у Мухина водились. Сорок лет он продаёт вещи у Книги, а за один только ковш Гладких отсчитал ему триста тысяч.</p><p>— Сядете в первом ряду, Кузьма Прохорович, и посмотрите, как он платит наличными, — пригласил я.</p><p>— Посмотрю, — отозвался Кузя, и по голосу было ясно, что считать эти деньги он начал уже сейчас.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Засобирался Мухин, когда за окном посинело. Гармонь он вернул Кузе сам, натянул шапку и уже с порога, развернувшись к хозяину всем животом, потребовал:</p><p>— Кузя, на дорожку!</p><p>— Начинается, — проворчал Кузя, но мехи развёл.</p><p>Сыграл он коротенькую «Барыню», один раз, от начала до конца, а Мухин притопнул на площадке, ткнул в меня толстым пальцем и крикнул на весь подъезд:</p><p>— Я её у него всю жизнь торговал, Беляев, а ты за полдня! А мы тебя ещё «приёмщиком»…</p><p>Не договорив, он захохотал и затопал вниз.</p><p>Жека слушал «Барыню» у вешалки, натянув куртку на один рукав, а когда Кузя доиграл, захлопал — один на всю прихожую, как в филармонии. Кузя покосился на него, как на вешалку, которая вдруг зааплодировала.</p><p>Пока Жека искал второй рукав, я думал о Ларисе. Сто тысяч с сундука так и стояли у неё в тетрадке карандашом, ведь что Пестов уже подписал доверенность, я ей ещё не рассказал. А Кузя свою подписал сразу. Два Больших лота через комиссионку на Ильича за одну неделю! С комиссией за гармонь Ларисе до тридцатого останется добрать меньше ста тысяч. Представив Ларисино лицо, когда я покажу ей Кузину подпись, я заулыбался посреди чужой прихожей.</p><p>— В субботу к чужой тёще тащиться, в три, — ворчал Кузя у порога, с гармонью на ремне. — Юбилей у неё, видите ли…</p><p>Дверь за нами закрылась на все три замка, по очереди. Свет в подъезде уже горел. Мы с Жекой спустились на пролёт, когда наверху снова щёлкнул замок, за ним второй и третий, и Кузя, открыв дверь, свесился через перила. Голос у него был почти весёлый — видно, гармонь он считал уже проданной, да ещё за пятьсот.</p><p>— Беляев! — окликнул он. — Клаве поклон передай. Скажи: продал Кузя гармонь.</p><p>— Передам, Кузьма Прохорович, — пообещал я.</p><p>— И раз гадает, передай ей, что мне Коля тогда сказал. — Кузя поддёрнул ремень на плече. — Позвал меня Коля сам, а денег не дал. Ну, я и не сыграл. Она гостей в комнату повела, а он мне на кухне кофе налил, как всем, и говорит, мол, не хочешь за спасибо — пей так, Кузя. Может, подобреешь.</p><p>— Не подобрел, — добавил он уже ворчливо. — Но играю.</p><p>Дверь наверху закрылась.</p><p>Я так и встал на ступеньке. «Может, подобреешь»… А после той чашки новый зарок запретил Кузе брать деньги за игру — возьмёшь, и гармонь больше ни от какой боли не избавит.</p><p>Похоже, Коля знал, чем закончится угощение. И всё равно налил.</p><p>Я вспомнил записную книжку старика Ветрова и улыбнулся. Три случая — столько он видел сам. А сколько пропустил?</p><p>Клавдия Семёновна наверняка помнила и других гостей. Теперь я знал, о чём её спрашивать.</p></section><section><title><p>Глава 28</p></title><p>Глава 28</p><p>Жека высадил меня у крыльца на Ильича и сразу уехал. К одиннадцати ему ещё надо было привезти к нам деда Грачёва.</p><p>Ещё по дороге от Кузи я позвонил Клавдии Семёновне, передал ей Кузин поклон и новость, что Кузя продал гармонь. Про Колин кофе расспрашивать не стал. Телефон у неё спаренный, а соседке снизу снять трубку недолго. Клавдия Семёновна позвала на чай, и я пообещал зайти после тридцатого, а до тех пор все вечера у меня расписаны. Дерябина я ещё днём позвал к семи в приёмную Дома быта, посмотреть одну вещь с Сортировки. Валерьян Фомич повторил за мной «девятнадцать ноль-ноль» и предупредил, что будет не один. Я ответил, что оркестр тоже можно.</p><p>Лариса сидела за прилавком над калькулятором. До закрытия оставалось два часа, но по лицу было видно, что мысленно она уже дома.</p><p>— Пестов подписал, Лар! — сообщил я с порога. — А сегодня ещё и гармонь. Тоже на пятьсот тысяч, тоже через нас, так что пиши вторую сотню комиссии.</p><p>— Ещё сто тысяч? — переспросила Лариса, подняв голову от калькулятора.</p><p>— Ещё сто. — Это я готов был повторять хоть до закрытия.</p><p>Она достала тетрадку, записала новую сумму и несколько секунд смотрела на неё, будто сумма могла передумать. Выдохнула и откинулась на спинку стула.</p><p>— Беляев, я ведь уже не знала, где брать… — Лариса покачала головой и наконец улыбнулась. — А ты за два дня столько нашёл.</p><p>— Пока только договорился, — напомнил я. — Деньги после торгов будут.</p><p>— Знаю. — Она накрыла мою руку ладонью. — Спасибо тебе.</p><p>Фонарь Шерстобитовых так и ждал на полке за прилавком, между табуреткой и утюгом. Алевтине Степановне я обещал найти покупателя и согласовать с ней цену. А Дерябин давно жил в одиночестве и гостей не видел, вот уж кому такой фонарь пригодился бы.</p><p>Фонарь у хозяйки своё дело сделал и привёл соседа, который годами к ней не заходил. Но меня разбирало любопытство, на что он способен у меня в руке. Да и для оттиска так было нужно.</p><p>Я снял фонарь с полки, и внутри плеснул керосин, оставшийся с хозяйкиной заправки. Открыв дверцу, я чиркнул спичкой и поджёг фитиль. Пламя сразу закоптило, и пришлось убавлять его, пока над огнём не пропала чёрная нитка. Красное стекло я повернул к улице. Красным на железной дороге останавливают целые составы, а мне и одного прохожего хватило бы.</p><p>Лариса не отвернулась. Мою возню со спичкой и фитилём она ещё вытерпела молча, но стоило мне шагнуть с фонарём к витрине, как она отложила калькулятор.</p><p>— Беляев, я тебе что про витрину говорила? — спросила она. — Мне только налоговой на огонёк не хватало.</p><p>— Так я его и не ставлю, Лар, в руке подержу, — ответил я. — А налоговая в шесть по домам расходится, на огонёк не успеет.</p><p>Я встал у стекла рядом с самоваром, держа фонарь за дужку. Лампа в магазине горела только у Ларисы над кассой. Темнело быстро, и скоро мой фонарь остался в витрине единственным светом. Красное пятно легло на снег под окном. Держатель фонаря теперь я, зарок на мне, и явись на этот свет хоть пьяный с остановки, выставить его я уже не смогу. А в семь Лариса закрывала магазин, и меня ждал Дерябин. Но риск того стоил, иначе я шёл бы к старику с одной догадкой.</p><p>Мимо прошла женщина с пакетами и на красное даже не взглянула. Пробежали двое школьников. А минут через двадцать от Калинина через Ильича перешёл старик в заметённой снегом шапке. Шёл он, глядя под ноги, и у красного пятна встал как вкопанный. Красный же, всё по правилам. Постоял, поднял голову к витрине, и на груди у него блеснула на шнурке часовая лупа.</p><p>Да это ж Сеня!</p><p>С фонарём в руке я пошёл к двери и, когда она открылась, повернулся к гостю лицом.</p><p>— Заходи, Сеня! — позвал я.</p><p>— Чего? — переспросил Сеня с порога.</p><p>— ЗАХОДИ, говорю! — повторил я в полный голос.</p><p>— Так я и захожу, — отозвался Сеня, сбивая снег с ботинок. — Головку твою принёс.</p><p>Часы на запястье я тронул, сам того не заметив.</p><p>— Где нашёл? — спросил я.</p><p>— Мастер один помер, так вдова его коробку с винтами на развал вынесла, — рассказал Сеня. — Я её всю перебрал, гляжу — твоя. На той неделе ещё нашёл, да всё нёс.</p><p>— А сегодня донёс? — уточнил я.</p><p>— Сегодня потянуло, — буркнул Сеня. — Сидел-сидел да и пошёл.</p><p>— Сеня? С Калинина? — Лариса привстала за прилавком. — Ты ж маме «Славу» чинил!</p><p>— Чего? — не расслышал Сеня.</p><p>— «СЛАВУ»! — гаркнула Лариса через весь магазин. — Ты у нас со «Славы» не был!</p><p>— Ходит? — спросил Сеня.</p><p>— Ходит. Отстаёт, — ответила Лариса.</p><p>— Значит, будит позже, — рассудил Сеня. — Тоже польза.</p><p>А сам Сеня уже глаз не сводил с яркой плашки над фонарём у меня в руке.</p><p>— Давно не заходил… — прочёл он и насупился. — Это я, что ли?</p><p>— Ты, Сеня, ты! — подхватила Лариса. — С тех пор как «Славу» нам починил!</p><p>Плашки Лариса не видела, а ответила всё равно впопад, на одно его «давно не заходил».</p><p>Лучшей проверки я бы и нарочно не устроил, ведь свет у меня в руке привёл того, кто давно не заходил, да ещё с моей головкой. Значит, и к Дерябину придут, к нему самому. Я поставил фонарь на прилавок.</p><p>Сеня придвинул табуретку, вставил лупу в глаз и вынул из нагрудного кармана пинцет.</p><p>— Сеня, мы в семь закрываемся! — предупредила Лариса.</p><p>— Успею, — пообещал Сеня и стянул часы с моего запястья. — Без очереди.</p><p>— Да какая тебе очередь, тут же никого! — не выдержала Лариса.</p><p>— Обещал без очереди — значит, без очереди, — отрезал Сеня, склонившись над часами.</p><p>— Сколько с меня? — спросил я.</p><p>— Ничего не надо, — отмахнулся Сеня. — Для своих.</p><p>— Обещал ты без очереди, а не бесплатно, — возразил я.</p><p>Брать у мастера вещь просто так я не стал. Раз беру, значит, покупаю, а зарок моих весов велит всё купленное взвесить и оплатить по стрелке, ни рублём меньше. Я достал весы из-под прилавка.</p><p>— Ты что, головку на вес покупаешь? — изумился Сеня.</p><p>— Я всё на вес покупаю, — ответил я, взял у него новую головку и положил на весы.</p><p>Стрелка качнулась куда сильнее, чем положено кусочку латуни, и замерла. Я отсчитал Сене пятьсот сорок рублей.</p><p>— Аккурат как за поллитру, — хмыкнула Лариса.</p><p>Спорить Сеня больше не стал, сложил деньги вдвое и сунул в нагрудный карман.</p><p>Колдовал он минут десять, заодно сменил прокладку и за всё это время не сказал ни слова. Чужую гладкую головку он положил на прилавок передо мной, отдельно и на виду, как вещественное доказательство. Часы он вернул мне. Я завёл их новой головкой, застегнул ремешок и поднял руку к лампе.</p><p>Головку со звездой мне до сих пор показывала только «Смена», и только такой, какой она была до замены. Теперь такую же поставил Сеня, и разглядывал я её уже своими глазами.</p><p>Я повертел запястьем под лампой. Головка со звездой смотрелась так, будто всегда здесь стояла, и часы наконец стали такими, какими их когда-то задумали.</p><p>— Вот теперь часы, — проворчал Сеня, вынимая лупу из глаза. — Столько лет с чужой головой проходил, а ещё оценщик.</p><p>— Ходил, пока мастер не нашёлся, — ответил я.</p><p>Сеня крякнул и полез убирать пинцет, но было видно, что ответ ему по душе.</p><p>Уходить он и не думал. Сидел на табуретке, грел руки у фонаря и на весь магазин рассказывал, сколько в той коробке было чужих винтов и какие дураки их когда-то ставили. Лариса дважды принималась сводить кассу и дважды сбивалась на Сениных винтах.</p><p>— Беляев, я так до утра считать буду! — пожаловалась она. — Мне в семь закрываться!</p><p>А попроси я сейчас Сеню на выход, и фонарь потерял бы силу. Осталась бы на прилавке жестянка с керосином, которую Дерябину уже не продашь.</p><p>— Своди в подсобке, Лар, там тихо, — предложил я. — А гостя не гонят, пусть сидит сколько хочет.</p><p>Лариса поджала губы, но ящик с выручкой забрала и ушла в подсобку.</p><p>Едва за ней закрылась дверь, Сеня бросил свои винты.</p><p>— А ко мне опять приходили, — понизил он голос.</p><p>— Кто? — спросил я.</p><p>— Из «Ладьи», молодой, в пальто, бородка как приклеенная, — описал Сеня. — На той неделе. Не передумал ли, спрашивает. Шестьдесят тысяч за ключницу совали, по телефону сто сулили, а теперь про подвал завёл. Хозяин, мол, у подвала новый, бумаги новые, поглядим, как с арендой выйдет. Я ж долг за подвал закрыл! Так он теперь новым хозяином пугает, что тот аренду пересмотрит.</p><p>— Ключницу я не продам. — Сеня покосился на дверь подсобки. — Только одному мне её не удержать.</p><p>— Я ж тебя ещё тогда звал, — напомнил я. — Вступай к нам в Дом быта, Сеня.</p><p>— В Дом быта, — повторил Сеня, будто пробовал слова на зуб. — А мне там что?</p><p>— Придут ещё раз — говорить будешь не один, а при свидетеле, — пообещал я. — Позвонишь — приеду, и не один. А бумаги от нового хозяина сперва неси мне, прочту до подписи.</p><p>— Чтоб было кому позвонить, когда опять придут, — рассудил Сеня. — Это годится.</p><p>— Ночью и запишу тебя, — сказал я. — Приходи через свою ключницу, я встречу. Она так и останется у тебя на Калинина, только дверь станет общая, нашего Дома.</p><p>— Ночью так ночью, — согласился Сеня. — Я так и так до трёх не сплю.</p><p>— Что хотел, сказал. — Сеня поднялся и нахлобучил шапку.</p><p>Фонарь я погасил, только когда за Сеней закрылась дверь. Огонёк втянулся в фитиль, и в магазине стало темно и обыкновенно. Зато теперь я знал, что сказать Дерябину.</p><p>Лариса вышла из подсобки с ящиком под мышкой.</p><p>— Ушёл? — спросила она, оглядев пустой магазин.</p><p>— Ушёл, — подтвердил я. — Я тоже пойду. Отнесу фонарь Дерябину. Деньги сегодня же привезу.</p><p>— Закрою в семь сама, — ответила Лариса.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В подвал Дома быта на Кировградской я спустился без десяти семь, с фонарём, завёрнутым в хозяйкино полотенце. Валентина Петровна отперла мне приёмную, зажгла лампу над стойкой и уселась за свой стол с кроссвордом. Квитанции с семьдесят первого года свисали на нитках с полок невостребованного. А над её столом из кирпича торчал пустой гвоздь. Тонины ходики, пролежавшие в этом подвале тридцать семь лет, провисели на нём всего ничего и теперь куковали у Зубаревой.</p><p>Фонарь я развернул и поставил на стойку. За минуту до семи «Амфибия» ощутимо дёрнулась на запястье, секундная стрелка запнулась и пошла дальше. Я встал лицом к двери. Раньше Дерябина здесь объявляли Тонины ходики, теперь мои часы. Стоило им показать семь, как на лестнице щёлкнула крышка «Молнии», и дверь открылась.</p><p>— Милости просим, Валерьян Фомич, — встретил я гостя.</p><p>Оркестра Дерябин не захватил, зато вёл под руку Зубареву. Нелли Борисовна одолела последнюю ступеньку, опираясь на палочку и на его локоть, и, ещё не отдышавшись, похвасталась:</p><p>— Кукнула — я чайник поставила. А он вошёл минута в минуту.</p><p>— Сигнал был, — сухо пояснил Дерябин. — На сигнал не опаздывают.</p><p>— По сигналу он ко мне ходит, голубчик, — пожаловалась мне Зубарева. — А к себе ни разу не позвал.</p><p>— Звать не по уставу, — отрезал Дерябин. — Кому надо, сами придут.</p><p>Устав уставом, а к нему самому никто и не шёл. За этим я его сюда и позвал.</p><p>Мои объяснения Дерябину не понадобились. Я и рот открыть не успел, а он, не снимая шапки, уже прошёл к стойке и сам взял фонарь в руки.</p><p>— Ручной, керосиновый, — определил он. — С такими осмотрщики под составами лазили, пока им аккумуляторных не выдали.</p><p>Он повернул фонарь к себе красным стеклом, белым и зелёным, по порядку, будто принимал смену. И над его сухими пальцами повисло «70», весь Именной курс. Догадку мою теперь хоть в акт записывай, вещь его. Зубарева тем временем прочла плашку над фонарём и покосилась на Дерябина.</p><p>— Чей? — спросил Дерябин.</p><p>— Шерстобитовых, с Сортировки, — ответил я. — Хозяин осмотрщиком был.</p><p>— Шерстобитов, — отозвался Дерябин. — Голос помню. В лицо не видал, я его только по громкой связи и слышал.</p><p>— Поставите его в окно, зажжёте — и потянутся к вам те, кто давно не заходил, — сказал я. — Одно только условие. Кто пришёл, того не гнать. Прогоните хоть одного, и останется у вас простая жестянка.</p><p>— Не гнать — это до которого часу? — уточнил Дерябин.</p><p>— Хоть до утра, — ответил я.</p><p>— Гнать не положено, — рассудил Дерябин. — Положено чай.</p><p>— Сейчас вскипячу, деточка! — откликнулась из-за своего стола Валентина Петровна и щёлкнула кнопкой электрического чайника.</p><p>Деточкой Дерябина, по моим прикидкам, не звали лет семьдесят. Он поперхнулся, а Зубарева засмеялась в воротник.</p><p>— Цена? — спросил Дерябин, откашлявшись.</p><p>— На барахолке за такой пару тысяч дадут, — начал я.</p><p>— Опять вы по-своему считаете, — перебил Дерябин. — За железо пару тысяч, а за дело сколько?</p><p>— Так я к делу и веду, Валерьян Фомич, — усмехнулся я. — Я фонарь сегодня сам у своего окна в руке держал. И пришёл человек, которого у нас в магазине много лет не видели. Тонины часы гостя объявляли, а этот гостя вам приведёт. Тридцать тысяч.</p><p>Попросить дешевле значило бы соврать про вещь, которую я сегодня проверил своей рукой. А больше у старика на пенсии, похоже, не водилось. Тридцать тысяч он выручил за Тонины ходики, если те деньги вообще целы, и на них я цену и ставил.</p><p>Дерябин поставил фонарь на стойку, расстегнул пальто и полез во внутренний карман. Сперва показалась «Молния», а за ней конверт, где с ночи на пятницу лежали деньги.</p><p>— Столько за ходики и дали, — проговорил он. — Тонины деньги. Пусть на гостей и идут. Она гостей любила.</p><p>— Погодите отсчитывать, Валерьян Фомич, — остановил я. — Хозяйке я обещал прийти с ценой. Сперва её спрошу.</p><p>Номера Алевтины Степановны я не записывал, да он и не понадобился.</p><p>— Алевтина Степановна, это Беляев, с Ильича, — представился я. — Фонарь берёт тот самый старик-диспетчер с Сортировки. Даёт тридцать тысяч и платит теми деньгами, что выручил за часы покойной жены. Магазину пятая часть, остальное ваше, привезу сам. Только, честно скажу, если поискать покупателя с деньгами, за такой огонёк дадут куда больше.</p><p>— Двадцать четыре, — сосчитала она без запинки. — За женины часы, значит, мужнин фонарь берёт?</p><p>— Выходит, так, — ответил я.</p><p>— Обмен честный, — одобрила хозяйка. — А кто с деньгами, пусть себе другой огонёк ищут. Отдавай. Только деньги вези сам, погляжу, как ты считаешь.</p><p>— Завтра днём привезу, и пересчитаем вместе, — пообещал я.</p><p>— Без квитанции не возьму, — предупредил Дерябин, придерживая конверт ладонью.</p><p>Чистые квитанции магазина у меня всегда в кармане куртки. Я выписал одну на фонарь железнодорожный ручной, комиссионный, за тридцать тысяч рублей и расписался. Дерябин читал квитанцию долго, сверху вниз, как вокзальное расписание, и упёрся пальцем в пустое место внизу.</p><p>— Время не проставлено, — указал он.</p><p>Графы «время» в наших квитанциях отродясь не было, но дотошность этого покупателя нравилась мне чем дальше, тем больше. Я хмыкнул и дописал графу от руки.</p><p>— Девятнадцать четырнадцать, по моей «Амфибии», — сказал я. — Можете сверить.</p><p>Дерябин сверил с «Молнией», кивнул и отсчитал деньги.</p><p>Фонарь — Дерябину. +70 очков тебе. Твой счёт: 1 120 очков.</p><p>И тут у меня в кармане куртки зажёгся свет. Жёлтое пятнышко проступило сквозь ткань, тёплое, керосиновое, совсем не похожее на свет телефона, и сразу погасло. Я прижал карман ладонью, но Зубарева всё равно покосилась на мою куртку. Не зря, получается, я сегодня стоял с ним у витрины. Оттиск достался мне. Теперь его силу можно было включить через фонарик телефона, отдельно от обычного света. Выключу оттиск, и он перестанет звать гостей, но того, кто уже пришёл на огонёк, всё равно придётся принять. Старику огонёк, хозяйке деньги, а мне свет в кармане. Неплохо для одного вечера!</p><p>Доставать телефон я не стал. Испытаю дома, когда смогу принять гостей.</p><p>Дерябин повернул к окну зелёное стекло фонаря.</p><p>— Пусть зелёный горит, — решил он. — На зелёный заходить можно.</p><p>— Раз Валерьян Фомич гостей себе позвал, скажу и я, Беляев. — Зубарева переложила палочку в другую руку и повернулась ко мне. — Свои же против меня ставили. Кирилл в ту ночь восемьдесят тысяч кричал, когда я за Тонины часы свои тридцать давала. Какие они мне после этого свои. Ночью перепишусь к вам.</p><p>— Часы без малого сорок лет у вас в подвале пролежали. — Она кивнула на пустой гвоздь. — Им ваш Дом привычнее. И мне. Только вещи мне у вас кто выбирать будет? Кирилл у этих решал, кому что.</p><p>— Сами и выберете, Нелли Борисовна, — ответил я. — Никто за вас решать не будет. А запишем ночью, после полуночи.</p><p>Дерябин застегнул пальто, взял фонарь за дужку и подставил Зубаревой локоть.</p><p>— Теперь вы ко мне заходите, — проворчал он в воротник. — Я и без фонаря вам рад.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>От Дома быта до мамы две остановки. За котлеты с макаронами маме спасибо, а за то, что ни о чём не спросила, — отдельная благодарность. Потом она постелила мне на диване, и я проспал два часа, не слыша её телевизора. Без двадцати одиннадцать меня довезло до Ильича такси.</p><p>Лариса ждала за прилавком, накинув пальто на плечи. Деньги за фонарь я выложил ей с порога. Она пересчитала их дважды, отложила комиссию магазина, а хозяйкину часть убрала в конверт и сверху надписала «Шерстобитовой А. С.».</p><p>— Шла бы ты домой, Лар, — предложил я.</p><p>— Дома всё одно не усну, — отказалась Лариса. — Тридцатое на носу.</p><p>Она пересчитала конверт в третий раз, сверила с тетрадкой и захлопнула её.</p><p>— Сходится, — сказала Лариса.</p><p>Без пяти одиннадцать «Амфибия» дёрнулась снова. К крыльцу подкатила «девятка» цвета мокрого асфальта, и по ступенькам за стеной поднималась яркая плашка, низко, где-то у колена. Глаз оценщика первым делом хватает число, а число было трёхзначное. Но дочитать я не успел и встал к двери лицом.</p><p>Первым вошёл Жека, за ним дед в сером пальто и шляпе. Сумку дед нёс обеими руками, у самых колен. Замыкал парень лет двадцати в олимпийке с тремя полосками, как у Жеки, и с отвёрткой за ухом там, где у других торчит сигарета.</p><p>— Заходите, Пётр Ильич, ждём, — пригласил я, шагнув им навстречу.</p><p>— Малой со мной. — Жека кивнул на парня. — К вам пишется. Условия я ему сказал. Отвечаю.</p><p>Парень кивнул.</p><p>Одного Жекиного «отвечаю» мне было мало. Самого Жеку я тоже сперва проверил делом, так же проверю и этого.</p><p>— Условия те же, что у Жеки, — предупредил я парня. — «Ладье» ничего не носишь, найденное сперва ко мне на прилавок, хозяев не обманываешь. Нарушишь — разойдёмся.</p><p>— А ходить через что? — спросил парень, оглядев магазин.</p><p>— Пока при Жеке, — ответил я. — Он покажет.</p><p>Лариса нас не слушала, она убирала в кассу конверт.</p><p>Дед дошёл до прилавка и с усилием, двумя руками, поставил сумку, которую Жеке так и не доверил. Ладонь он оставил рядом, на краю, как когда-то у себя в ларьке, когда ждал, что сейчас подадут бутылки.</p><p>— Тамаре Павловне нёс, — сказал он.</p><p>Лариса замерла, держа конверт.</p><p>— Знаю, что нету, — спокойно продолжил дед. — Я забываю, а потом знаю.</p><p>Сумку он расстегнул сам. Сверху лежала завёрнутая в газету чугунная сковорода, и дед отставил её в сторону, как довесок.</p><p>— Эту на комиссию, — добавил дед. — Одному мне на ней жарить нечего.</p><p>А чугун-то оказался с плашкой.</p><p>Предмет: сковорода чугунная.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: что ни жарь — не пригорит, но и вкуснее, чем умеешь, не выйдет.</p><p>Зарок: мыть только водой, без средства.</p><p>Вторая цена: 6 очков.</p><p>Именной курс: 15 очков.</p><p>Кто хоть раз отскребал от сковородки пригоревшую картошку, такую возьмёт не раздумывая. Под прилавком ей лежать недолго, только квитанции дождаться.</p><p>А следом дед вынул обеими руками чёрный арифмометр «Феликс», килограммов семь железа, с рядом рычажков сверху и ручкой сбоку. Краска на углах стёрлась до металла. Инвентарный номер магазина белел на боку, перечёркнутый жирной чертой, а рядом синел штамп «Списано» с номером акта. К ручке ниткой была привязана бирка комиссионки, и почерк я узнал раньше, чем прочёл. Такими же буквами подписаны бирки Тамары Павловны, которые Лариса хранит в коробке из-под монпансье. «Грачёву П. И. — считать». Вот оно что. Магазин вещь списал, а Тамара Павловна своей рукой отдала её деду, значит, «Феликс» был дедов, и сдать его он имел полное право.</p><p>Лариса подалась к прилавку, но руки не протянула.</p><p>— Наш «Феликс», — выговорила она. — Я на нём после школы считать училась. Ручку крутила, пока мама кассу сводила.</p><p>Её калькулятор лежал на прилавке рядом с «Феликсом».</p><p>— Магазин его в лом списал, когда новые машинки завезли, — объяснил дед. — Ко мне в ларёк и попал.</p><p>— А Тамара Павловна? — спросил я.</p><p>— За ним пришла, — ответил дед. — Покрутила ручку, поглядела, как я на счётах мучаюсь, и бирку написала. А мне сказала: «Тебе, Петя, считать нужнее». Я на нём всему Эльмашу у окошка считал, при людях. А вечером домой уносил, как выручку.</p><p>Дед поправил ремень сумки, хотя поправлять там было нечего.</p><p>— Ларёк закрыли, считать нечего, — закончил он. — Несу обратно, откуда он ко мне пришёл. Вспомнил, кому нести, да опять забыл. А сегодня знаю.</p><p>— А самовар чей был до лома, Пётр Ильич? — спросил я. Сегодня дед помнил, и упускать такой вечер было жалко.</p><p>— Знал, — признался дед. — Сейчас не знаю. Снова буду знать — скажу.</p><p>Он приподнял «Феликс» над прилавком, чтобы я разглядел ручку. Ручка могла и подождать, а вот плашку я теперь дочитал.</p><p>Предмет: арифмометр «Феликс».</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: в сделке, сосчитанной на нём, никого не обсчитают.</p><p>Зарок: считать на нём только при обеих сторонах. Сосчитаешь за спиной — станет простым железом.</p><p>Вторая цена: 340 очков.</p><p>Именной курс: 490 очков.</p><p>Жека присвистнул.</p><p>— Не свисти в магазине, денег не будет, — машинально одёрнула его Лариса, не отрывая глаз от бирки.</p><p>Парень с отвёрткой не сказал ни слова, только глаза у него стали круглые. А Лариса плашки не видела, она видела мамин почерк.</p><p>Большой лот, третий у нашего Дома! Такие за год пересчитаешь по пальцам. Только над руками деда висело «340». Хозяин он законный, но получатель у «Феликса» кто-то другой. Заявлять его на торги буду я, как глава Дома, а для Большого лота получатель нужен в заявке до конца этой ночи. И получатель у меня, похоже, был. Слово «обсчитают» я уже слышал в зале, в пятую ночь. Женщина, которая возит сыр на оптовку, жаловалась тогда, что её раз в месяц обсчитывают, и я пообещал поискать вещь под её беду. Ставить на одно совпадение слов я не стану, сначала найду её и проверю. Загорится над её рукой «490» — значит, она.</p><p>Если сундук и гармонь продадутся по намеченной цене, Ларисе останется найти ещё семьдесят с лишним тысяч, и это уже с комиссией за фонарь. А теперь появилось, из чего добирать.</p><p>— Продавать будете, Пётр Ильич? — спросил я.</p><p>— Мне считать нечего, — ответил дед. — Пусть кому нужнее.</p><p>Он помолчал, и ларёчник в нём уточнил по-деловому:</p><p>— Почём? По весу, что ли?</p><p>— Не по весу, — возразил я. — На нём же и сосчитаем, при вас и при покупателе, сколько тому по карману. За спиной на таком не считают. А оформлю его через магазин.</p><p>— Вот и Тамара так говорила, — вспомнил дед. — Не по весу, Петя.</p><p>Лариса наклонилась к бирке и осторожно провела пальцем по маминому почерку.</p><p>— Сдавайте, Пётр Ильич, — тихо произнесла она. — Я сама всё оформлю.</p><p>Пока она доставала квитанционную книжку, я опять загляделся на «Феликс». Третий Большой лот. А вдруг его комиссии как раз и хватит, чтобы Лариса перестала наконец считать, сколько нам не хватает?</p><p>Только ночь до конца записи оставалась одна, а за неё надо было найти покупательницу, проверить над её рукой Именной курс и ещё к Хранительнице успеть.</p><p>Я улыбнулся. «Ладья» ещё не знала, с чем Дом быта придёт на Большие торги.</p></section><section><title><p>Глава 29</p></title><p>Глава 29</p><p>Без четверти двенадцать в комиссионке на Ильича бабушка из Монетного взялась за мою голубую табуретку обеими руками, за сиденье и за ножку, и подтянула к себе. Это у неё Эдик на прошлой неделе табуретку и купил. Краска на сиденье протёрлась посередине до дерева. Бабушка провела по протёртому месту ладонью и кивнула. Та самая.</p><p>Бабушке я позвонил вечером, вернувшись из Дома быта. Эдик, как и обещал, разыскал дом её дочки на Уралмаше. Он дал мне адрес и телефон и сам предупредил бабушку обо мне, так что поздний звонок незнакомого человека она за развод не приняла. Ночью одна она не ходит, и привёз её зять Коновалов, крупный неторопливый мужчина лет сорока пяти. Ключи от машины он так и держал в кулаке, бабушка не снимала с локтя хозяйственную сумку, и задерживаться оба явно не собирались.</p><p>Табуретку я испытал ещё до их приезда. Лариса к тому времени выписала деду Грачёву квитанцию на «Феликс» и всё-таки ушла домой, а дед остался со мной. Из наших, кроме меня, Лариса пускала через витрину только его. Я снял табуретку с нижней полки и опрокинул на пол. Она стукнула ножками о доски, перевалилась и встала сама, я и нагнуться за ней не успел.</p><p>— Крепкая, — одобрил дед со стула у кассы.</p><p>Оттиск табуретки, значит, останется мне. Усталость меня почти не брала, двух часов на мамином диване пока хватало, а отсыпаться я собирался днём, после смены.</p><p>— Вот ведь, — сказала бабушка, не выпуская сиденья. — Я её вашему перекупщику в нагрузку совала, лишь бы обратно в дом не тащить. А он мне за неё тринадцать тысяч отсчитал. Безмен у него, говорит, ниже стрелки платить нельзя. Хоть погляжу, кому такая понадобилась.</p><p>— А кто на ней стоял, кроме вас? — спросил я. — Кто с неё лампочки менял?</p><p>— Да вот он и менял. — Бабушка кивнула на зятя. — Он у меня со стремянки летает, сколько я его знаю. Шторы вешает — летит, люстру моет — летит. А с этой, когда у меня на кухне лампочку менял, ни разу не сверзился.</p><p>— Стремянка у вас, мама, шаткая, — возразил Коновалов. — Я говорил.</p><p>— Шаткая, — согласилась бабушка. — Двадцатый год шатается, а летаешь с неё один ты.</p><p>Коновалов только хмыкнул, эту семейную шутку он явно слышал не в первый раз. А я уже знал, кому подам табуретку подержать.</p><p>— Табуретку я этой ночью выставлю на торги, — объявил я им. — Пойдёте со мной как мои гости, гости продавца, таких сажают в первый ряд. Что она умеет, прочтёте там сами, крупными буквами. Вы мне на слово всё равно не поверите. Говорите вполголоса и только рядом со мной, а пока идут торги — молчите, такой уговор.</p><p>Коновалов похлопал себя по карману куртки.</p><p>— А выкупить её, если что, можно будет? — спросил он. — Я ж с неё одной и не летал. С собой у меня тринадцать тысяч, сколько тёще дали. Она мне их сама и отдала, не за что, говорит, было брать. А больше нету.</p><p>— Можно, — пообещал я. — Сумму запомню.</p><p>В рублях навара с табуретки мне не светит, купил я её у Эдика за тринадцать тысяч и за тринадцать же отдам. Зато если она уйдёт к своему человеку, навар мне выйдет уже очками. Без минуты двенадцать я взял табуретку у бабушки и подал зятю.</p><p>— Подержите-ка, — попросил я, — свет погашу.</p><p>Коновалов привычно перехватил её одной рукой за край сиденья, как вещь из своего дома, и над его широкой ладонью загорелось «34». Весь Именной курс, не зря я его с тёщей на ночь глядя дёргал.</p><p>Я погасил лампу в витрине, и в тёмном стекле вместо улицы открылся коридор. Деда я провёл как члена Дома. Бабушка у меня за спиной охнула и перекрестилась. «Феликс» я нёс сам, в рюкзаке с комнатой, потому что с сумкой на семь килограммов деду в коридоре пришлось бы тяжело. У стола с Книгой я назвал своими гостями Коновалова с тёщей, прежней хозяйкой табуретки, и Сорокину. Ей я позвонил по номеру с пятой ночи, едва Лариса выписала квитанцию, и сказал, что вещь под её оптовку нашлась. Сорокина обещала подъехать в первом часу. Назвав гостей, я вернулся за Коноваловым и тёщей.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Столько народу у Книги я здесь ещё не видел. Знаете, какое бывает столпотворение в последний день? Кто ещё не решил, в каком Доме ему стоять, решал сегодня. Хранительница подняла голову от страницы.</p><p>— Ночь двадцать пятая, последняя для записи, — сказала она очереди. — Что до утра не записано, то до следующего ноября так и останется.</p><p>Без Кирилла, понятно, не обошлось. Он стоял у края стола, на своём обычном месте.</p><p>Сеня вышел в приёмную из стекла своего подвала на Калинина в первые же минуты ночи, и я встретил его, как обещал. Лупа на шнурке болталась поверх шарфа. Обошёлся он без моего представления и Надежде Аркадьевне назвался сам.</p><p>— Пахомов Семён. Пиши к нему. — Сеня ткнул пальцем в мою сторону. — Звал он меня, я и пришёл. Одна шестерня сама не крутится, ей зацепиться надо.</p><p>Против Сениной строки в отцовской книге Ветрова Кирилл когда-то вписал карандашом срок аренды, «25.11», а потом стёр. Вот оно и пришло, двадцать пятое ноября. И число совпало, да только дверь в этот день уходила в наш Дом, а «Ладье» оставалась одна стёртая пометка. Дразнить Кирилла при очереди я не стал, минута была Сенина. Кирилл только тронул белую ладью на лацкане, будто проверял, на месте ли хоть она. Сеню-то он уже упустил.</p><p>Надежда Аркадьевна вписала строку: вход — стекло подвала на Калинина, Пахомов Семён, Дом быта, восемьдесят восемь годовых очков. Сенин ключ она сняла с кольца на поясе и перевесила рядом с двумя ключами нашего Дома, от самовара и от шапки. Три ключа одного Дома висели теперь рядком, комплектом, а комплект в моём деле идёт дороже тех же вещей поштучно. Старик Ветров когда-то написал в своей книге: «Свои — Сеня Пахомов и кто с часами придёт». Ну так с часами пришёл я.</p><p>— Ходить через меня ходите, — разрешил Сеня, обернувшись к нашим. — Только ключи на крючках не трогать. Соседские.</p><p>Нелли Борисовна дошла до стола от двери «Ладьи», постукивая палочкой, но первое слово Кирилл оставил за собой.</p><p>— Ваш переход мы оплатили, Нелли Борисовна, — вежливо напомнил Кирилл. — Денег назад не просим.</p><p>— За это спасибо, — ответила Зубарева. — Но оставаться у вас я не обещала.</p><p>— Возьмёте, Максим? — повернулась она ко мне.</p><p>— Ещё как возьмём, Нелли Борисовна, — я подвинул ей стул у стола. — Садитесь.</p><p>— Тогда пишите к Беляеву, — попросила она Хранительницу.</p><p>Зубарева записалась с семнадцатью годовыми очками, и чернила на её строке не успели просохнуть, как через шапку Валентины Петровны пришли Жека с Серым и у стола назвали своих гостей.</p><p>— Уткин Савва, со мной, — объявил Жека.</p><p>— Лузгин Иван, со мной, — назвал своего Серый.</p><p>Оба сходили за гостями и вернулись. Отвёртку из-за уха Савва сегодня убрал в карман олимпийки, видно, решил, что в Книгу с отвёрткой не пишутся.</p><p>— В какой Дом? — спросила Хранительница.</p><p>— Туда же, где Жека. — Савва и думать не стал.</p><p>Надежда Аркадьевна записала Савву с сорока шестью годовыми очками. Привёл их к нам, считай, Жека, и расплылся так, будто записали его самого, да ещё второй раз. Малого он увёл к лавке у стены, где с дедом уже стояли Коновалов с тёщей, Сеня и Зубарева.</p><p>Лицо Лузгина мне ничего не сказало, а вот широкие руки с ободранными костяшками я узнал. Этими самыми руками он в мою первую ночь на полу наматывал на кулак Пашнинскую ленту, а Пашнин по моему слову отдал её портнихе за двадцать пять тысяч, хотя Лузгин давал сорок. Дать больше и уйти ни с чем — такое и я бы не скоро забыл. На меня он не смотрел и сейчас.</p><p>Кирилл повернулся к нему при всей очереди.</p><p>— Иван, здесь вы гость Дома быта, на одну ночь, — начал он. — Перепишитесь к нам до утра. Переход оплатим сегодня же, наличными. Вашей дверью станет наша скупка на Ильича, где теперь стоит табличка Кабанова. До тридцатой ночи эта дверь наша, а возьмём Молоток — будет нашей на весь год. Отработаете до конца месяца, и всё.</p><p>Жека скривился. Ему-то Кирилл когда-то делал то же предложение, только без денег.</p><p>Уговаривать Лузгина я не собирался, считать перекупщики умеют лучше всех. А вот лот на сегодняшние торги, задуманный ещё вечером, решил записать сейчас же, вслух, при этом госте. Пусть посмотрит в зале, сколько у нас получает продавец.</p><p>— Надежда Аркадьевна, запишите мой лот на торги, — громко попросил я. — Табуретка кухонная, голубая. Вещь моя. Купил честно, за тринадцать тысяч у перекупщика, а он её взял в Монетном. И хозяйка тут, со мной, у неё табуретка полжизни простояла.</p><p>Хранительница записала. Кирилл даже головы не повернул, но слушал, пока скрипело перо.</p><p>— Посмотрю, — бросил Лузгин и отошёл с Серым к стене.</p><p>Последним к столу подошёл парень из «Ладьи», с бородкой, будто приклеенной, и назвал своего гостя:</p><p>— Кабанов, со мной.</p><p>Сеня, увидев бородатого, прищурился. Похоже, это он и приходил к нему насчёт аренды.</p><p>Кабанов был главой «Трёх полос», тем самым, что продал «Ладье» их дверь. Своего входа у него больше не было, и в зал его привели гостем. А при себе «Ладья» держала его неспроста, вдруг он уговорит Лузгина перейти к ней. Вошёл Кабанов через минуту, в кожанке поверх олимпийки, как у его ребят, только кожа на нём была подороже. Лузгин так и уставился на него, а Серый опустил глаза.</p><p>Часы дрогнули на запястье. Я снова пошёл к двери, теперь коридором в магазин, и отпер её, пока Сорокина поднималась на крыльцо. Пуховик был тот же, а вместо резиновых сапог — валенки с галошами, тоже отмытыми так, что блестели.</p><p>— С приездом, Сорокина! — окликнул я её с порога. — Вещь вас дождалась.</p><p>— Это я три недели дожидалась, — отозвалась она, обстукивая галоши о ступеньку. — Я уж думала, забыли.</p><p>— Вас забудешь, — усмехнулся я.</p><p>Через витрину я провёл Сорокину в приёмную, гостьей. Своя дверь у неё есть, только дома, в Кашине, а за «Феликсом» она не поленилась приехать в город. Двери в зал ещё не открыли, и спешить нам было некуда. Я усадил её на лавку у стены, дед сел рядом, и между ними я поставил «Феликс» с биркой Тамары Павловны на нитке. Одну строку с его плашки Сорокина прочла вслух:</p><p>— «…никого не обсчитают». — Она повернулась ко мне. — Так это ж мне.</p><p>Разглядывать арифмометр она не стала. Подтянула его к себе на колени, щёлкнула рычажками и крутанула ручку, будто всю жизнь на нём считала, и над её красной рабочей рукой загорелось «490», весь Именной курс.</p><p>Обещание найти вещь под её беду я три недели таскал с собой, как непроданный лот, и сегодня наконец его пристроил. Хотелось хлопнуть Сорокину по плечу, но она считала, а считающих под руку не толкают.</p><p>— Я сыр варю, козий, в Кашине, — сообщила Сорокина деду, хотя тот ни о чём не спрашивал. — На оптовку вожу к шести утра. А там раз в месяц обязательно обсчитают.</p><p>— Я лом брал, — рассудил дед. — Сыр не брал.</p><p>— Так я не сдавать, я угостить. — Отказов Сорокина не принимала, вынула из пуховика свёрток в пергаменте и отломила по куску деду и мне.</p><p>Сыр был солоноватый, с травой, магазинному не чета. Ел я последний раз у мамы, котлеты, и свой кусок умял в два укуса.</p><p>— Сколько у тебя есть, дочка? — спросил дед, дожевав.</p><p>— Двести тысяч, — ответила Сорокина. — Больше у меня нет.</p><p>Те же слова она сказала в пятую ночь у помоста, только тогда двухсот тысяч на ковш не хватило.</p><p>— А на сколько вас обсчитывают, когда обсчитывают? — повернулся я к Сорокиной.</p><p>— Когда на пять тысяч, когда на десять, — ответила она. — Как повезёт.</p><p>— Коллекционеры за такой «Феликс» дадут тысячи три, — объяснил я. — Только вам-то он не для красоты. Сами говорите, на обсчётах теряете по пять–десять тысяч в месяц. С ним эти деньги останутся у вас, это тысяч по восемь в месяц. И двести он вам отобьёт года за два.</p><p>Проверять на «Феликсе» Сорокина начала с меня и тут же разделила двести тысяч на восемь.</p><p>— Двадцать пять месяцев, — прочла она результат. — Два года и ещё месяц.</p><p>— Двести, — решил дед.</p><p>— Вам на руки сто шестьдесят, Пётр Ильич, — уточнил я. — Пятая часть магазину, по квитанции.</p><p>— Хватит, — согласился дед.</p><p>Сорокина погладила «Феликс» по железному боку и вернула мне его не сразу. Искать для него получателя больше не приходилось, вот она, рядом на лавке, в валенках с галошами.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двери в зал открыли. Мы с Коноваловым повели бабушку к первому ряду, и по дороге она, словно в театр попала, оглядела всё разом — столы под зелёными лампами, резную галерею, табло во всю стену.</p><p>— Это ж сколько тут полы мыть, — шепнула она зятю.</p><p>Сорокина ушла на галерею, где стояли Серый и Лузгин.</p><p>Ближе к четырём торги подходили к концу. «Ладья» сбывала свои лоты, как всегда, за минуты. Попался среди них и серый шарф домашней вязки, с виду копеечный, и над помостом повисла его плашка:</p><p>Предмет: шарф шерстяной.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: греет в любую погоду и не промокает. За ночь лечит простуду или лёгкую болезнь, тяжёлую только облегчает.</p><p>Зарок: надевать, только когда кто-то скажет: «Шарф надень!» Наденешь сам — станет простым шарфом.</p><p>Вторая цена: 14 очков.</p><p>Именной курс: 31 очко.</p><p>— Шарф надень! — рявкнул басом кто-то за столом Медного квадрата, и полстола заржало.</p><p>Шарф взял парень из-за того же стола, молодой и, если верить пальцу без кольца, холостой. Я бы отдал такой женатому. Жена по утрам твердит «Шарф надень!», а соседи по столу — только сегодня. Но «Ладья» продаёт не тому, кому нужнее, а тому, кто больше даст.</p><p>Ветров выставил музыку ветра, подвеску из латунных трубочек, которые звенят от малейшего движения воздуха. Помощник в чёрном поднял её повыше, трубки тонко звякнули на весь зал, и над ними повисла плашка:</p><p>Предмет: музыка ветра.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: отгоняет мелких кусачих — гнус, комаров, мух, оводов — и от людей, и от скотины. Пчёл и шмелей не трогает, другого зверя не гонит.</p><p>Зарок: не прихлопнуть ни одного кусачего. Прихлопнешь — станет простой железкой.</p><p>Вторая цена: 9 очков.</p><p>Именной курс: 22 очка.</p><p>Ползала по привычке хлопнуло себя по шее, хотя в ноябре кусать некому. Ветров отдал трубки без торга мужчине в брезентовой куртке.</p><p>— На лето, — объяснил тот соседу. — На кордон, к коровам.</p><p>Эта хоть уходила по делу, в лес, комаров гонять.</p><p>Табуретка шла последней. Помощники вынесли её к помосту от нашего стола под колонной, и голубая кухонная табуретка под зелёными лампами смотрелась как кастрюля в ювелирной витрине. Стол Медного квадрата заулыбался. Пускай, в деле они её ещё не видели. Хранительница прочла описание лота, мои слова у Книги, и над помостом повисла плашка:</p><p>Предмет: табуретка.</p><p>Свойства предмета</p><p>Что делает: сама встаёт на ноги, и с неё не упадёшь.</p><p>Зарок: вставать на неё только разувшись.</p><p>Вторая цена: 13 очков.</p><p>Именной курс: 34 очка.</p><p>Вещь перед лотом дают подержать желающим, и Коновалов за ночь видел это раз двадцать. К табуретке пошёл он один. Поднялся к помощнику, взял её, а сходя, на второй ступеньке оступился и выронил. Табуретка грохнулась о доски боком, кувыркнулась и со стуком встала на все четыре ноги, а Коновалов успел ухватиться за перила. Так встают только кошки да ванька-встанька, и я, хоть видел это второй раз за ночь, всё равно залюбовался.</p><p>Мухин из Медного квадрата захохотал так, что заходил живот, и тыкал соседям пальцем в табуретку. Сама встала, без всяких помощников! Коновалов, поднимая её, ухмыльнулся и сам. Бабушка в первом ряду всплеснула руками и прижала к груди ладони.</p><p>Коновалов подержал табуретку и отдал её помощнику.</p><p>— Двадцать пять, — бросил Кирилл, не вставая из-за стола «Ладьи».</p><p>В руки табуретку он не брал, «Ладья» вещи читает, а не держит. Зал зашептался. Двадцать пять тысяч рублей за табуретку, которую минуту назад уронили! А Гладких, хоть и сидел рядом с Кириллом, на табуретку даже не глянул, он разглядывал наш стол под колонной. Ещё бы, Кирилл наверняка уже доложил ему, что Сеня, Зубарева и Савва сегодня записались к нам, а Лузгин пришёл гостем Дома быта.</p><p>Кирилл от щедрот накидывал двенадцать тысяч сверх честной цены, и разница досталась бы мне, не сдатчику. А честная цена этой табуретке — тринадцать тысяч. Столько показали мои весы, когда я её покупал, и столько я за неё отдал. Только достанься табуретка «Ладье», я получил бы тринадцать очков, а над рукой Коновалова горело тридцать четыре. Двадцать одно очко разницы я за эти деньги продавать не собирался. Пусть вещь уйдёт к своему человеку, а Лузгин у перил галереи посмотрит, чего стоят правильные руки.</p><p>— Надежда Аркадьевна, слово за продавцом, — сказал я, повернувшись к кафедре. — Табуретку я отдаю Коновалову, за тринадцать тысяч.</p><p>— Тридцать, — поднял ставку Кирилл, уже громче и не мне, а галерее. — Кто от тридцати отказывается, тот и вам недоплатит.</p><p>Теперь разница тянула почти на месяц платы за мою комнату.</p><p>— Кто кому недоплатил, сейчас напишут над помостом, — ответил я. — Читать тут все умеют.</p><p>— Продавец назвал цену и получателя, — объявила Хранительница и ударила рабочим молотком.</p><p>Строка загорелась над помостом, на весь зал:</p><p>Передача состоялась. Провёл: Беляев. +34 очка.</p><p>И почти сразу у меня перед глазами появилась ещё одна, моя:</p><p>Табуретка — Коновалову. +34 очка тебе. Твой счёт: 1 154 очка.</p><p>Зал ахнул, на галерее кто-то перегнулся через перила. Плашка с тринадцатью ещё висела у всех на глазах, а строка над помостом говорила тридцать четыре. Кто-то из Медного квадрата вслух прикидывал, сколько раз тринадцать влезает в тридцать четыре, и сбился на втором. А я стоял у помоста с пустыми руками и улыбался во весь рот. Зал гудел за голубую табуретку из Монетного, как за серебро!</p><p>Жаль только, своей табуретки у меня не было. Сила будет ждать, пока я её не заведу, как ждёт сила мясорубки.</p><p>Лузгин стоял наверху у перил, рядом с Серым и Сорокиной, и смотрел на строку над помостом, как смотрят на чужую выручку. Гладких тоже глянул на строку, а потом нашёл глазами Лузгина.</p><p>— Спасибо, Кирилл Андреевич, дальше я сам, — распорядился он, не понижая голоса. — Большие лоты поведу я.</p><p>Надежда Аркадьевна закрыла торги одним ударом.</p><p>Коновалов принял табуретку у помощника, задрал голову к плашке и прочёл её про себя, а одно место — вслух:</p><p>— «…и с неё не упадёшь».</p><p>Он сам сел на край скамьи, распустил шнурки, стянул ботинки и только тогда встал на табуретку в носках. Она под ним даже не скрипнула. Он качнулся для пробы, туда и обратно, и за соседними столами заулыбались.</p><p>— Гляди-ка, стоит и не летит, — сказала бабушка. — Носки-то хоть целые надел?</p><p>Носки были целые, только на левом штопаная пятка, и, судя по ровной штопке, тёщиной рукой. Коновалов слез, обулся и у Книги отсчитал Хранительнице тринадцать тысяч, те самые, что были у него с собой, а она передала их мне.</p><p>— Я за неё столько и взяла, — заметила бабушка, глядя, как я убираю деньги.</p><p>Табло над залом перещёлкнуло после последнего лота:</p><p>Ладья (Гладких) — 3 974</p><p>Ветров — 2 552</p><p>Дом быта (Беляев) — 2 228</p><p>Три полосы (Кабанов) — 354</p><p>«Ладья» шла впереди почти на тысячу восемьсот очков. Сундук, гармонь и «Феликс», если дойдут до помоста со своими людьми, дадут нашей строке около тысячи четырёхсот. Меньше отрыва, даже если «Ладья» до тридцатой больше ничего не продаст, а она продаст, как и мы. Как ни надейся на везение, одними нашими лотами тридцатую ночь не взять.</p><p>Но был и счёт покороче. Ветровские две тысячи пятьсот пятьдесят два да наши две двести двадцать восемь давали на восемьсот с лишним больше, чем у «Ладьи», уже сегодня, без единого Большого лота. Годовые очки переходят вместе с человеком, Грачёв вон одной фразой у Книги принёс нам свои двести двадцать. А «Медный квадрат» звать было без толку. Дома целиком не сливаются, люди переходят по одному, а старики свой стол не бросят.</p><p>Ветров с портфелем под мышкой уже шёл к выходу. Догнал я его у дверей в приёмную.</p><p>— Герман Львович, вы табло видели, — сказал я. — Запишитесь к нам, и тридцатая ночь наша.</p><p>Ветров остановился, но к табло так и не обернулся.</p><p>— Этот счёт я сделал раньше вас, Беляев, — ответил он. — Ветровы в Дома больше не ходят. Ни в чужие, ни в свой. Свой я летом распустил. Люди мои ушли к «Ладье» и годовые очки унесли с собой. Половина её двух тысяч в первую ночь — с отцовских зимних торгов.</p><p>— Даже против «Ладьи»? — спросил я.</p><p>— Даже против «Ладьи». — Ветров поправил манжету. — Сундук я возьму, как уговорились. А моя строка останется моей.</p><p>Две тысячи четыреста восемнадцать «Ладьи» я помнил с первой ночи и думал, что их привезли из Москвы вместе с филиалом. А зимние торги бывают только у того, у кого Молоток. Выходит, прошлый год Молоток держали Ветровы, и «Ладья» весь месяц шла впереди на ветровских очках. Досадно было не на Ветрова, а на себя, что месяц смотрел на это число и не спросил, откуда оно. Почему он скорее отдаст Молоток «Ладье», чем войдёт к нам, Ветров не объяснил, а я не стал спрашивать. Так отказывают не сгоряча, а когда всё решено давно.</p><p>Значит, к торгам оставалось искать слабые места в Больших лотах «Ладьи». Любой, кто стоит внизу, вправе задать продавцу один вопрос о лоте. Если продавец о чём-то в описании промолчал, не беда, на то и вопрос. А у Больших лотов правило жёстче обычного. Мне бы найти вопрос, на который «Ладье» дорого обойдётся честный ответ, а соврать — ещё дороже.</p><p>Кабанов стоял на галерее над столом «Ладьи», положив обе руки на перила, там же, где в самую первую ночь стоял новичком я. Бородатый пристроился рядом. Строка «Трёх полос» в хвосте табло стала меньше на Саввины очки. Удовольствие ниже среднего — смотреть, как тает строка твоего Дома. Серый на галерее от неё отвернулся, а Кабанов смотрел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда мы с дедом и гостями вернулись в приёмную, ночи оставалось чуть больше часа. Коновалов с тёщей и табуреткой сели на лавку у стены, Сорокина — рядом. Доверенность Кокшарова на гармонь лежала у меня во внутреннем кармане, «Феликс» — в рюкзаке. Очередь у Книги разошлась, у стола остался один Кирилл.</p><p>Спустились с галереи Лузгин и Серый.</p><p>— Надумали, Иван? — вежливо спросил Кирилл.</p><p>Лузгин прошёл мимо него, как мимо пустого места, прямиком ко мне.</p><p>— Ты мне в твою первую ночь на полу ленту сорвал, — попрекнул он вместо приветствия.</p><p>— Сорвал, — согласился я. — Лента была не для тебя, Иван.</p><p>Лузгин сунул большие пальцы за ремень и качнулся с пятки на носок.</p><p>— Я тогда решил, Пашнин попутал. А сегодня ты тридцать тысяч не взял, и тебе над помостом написали тридцать четыре очка. Выходит, может, и не попутал он тогда. — Он кивнул себе за спину, на Кирилла. — Этот платит сегодня, а потом пять дней на него горбаться. А тут тридцать четыре очка — продавцу. За табуретку за тринадцать тысяч. Мне так тоже можно?</p><p>— Через мой прилавок — можно, — ответил я. — Без отработки.</p><p>Лузгин кивнул и повернулся к Хранительнице.</p><p>— Пиши, — сказал он. — Лузгин Иван, в Дом быта.</p><p>Надежда Аркадьевна записала.</p><p>— От тридцати тысяч отказались ради одного перекупщика, Максим, — заметил Кирилл. — Дорого он вам обошёлся.</p><p>— Семнадцать, — поправил я. — Тринадцать-то Коновалов заплатил. А людей я не покупаю, Кирилл, это вы табличку Кабанова брали в расчёте на его людей.</p><p>Крыть Кириллу было нечем, только пальцы сжались на застёжке папки. Лузгин, записанный со ста четырьмя годовыми очками, отошёл к стене, а Серый задержался у стола. Вытащил было сигарету, вспомнил, где стоит, и сунул обратно.</p><p>— Бородатый-то после торгов наверху Кабанова уламывал, — сказал он мне вполголоса. — Шепни, говорит, Лузге, пусть к нам идёт. А Кабанов ему — «Лузга сам посчитает, голова у него есть». — Серый хмыкнул. — Мы с Жекой ушли, и в «Трёх полосах» с очками остались Савва, Лузга да сам Кабанов. Трое всего.</p><p>Выходит, в строке «Трёх полос» остался один Кабанов. Пришёл он сюда, по-моему, посмотреть, куда уйдут его люди, и работать на «Ладью» не стал, хоть и был у неё гостем. Звать его к нам было ни к чему. Глава до последнего удара тридцатой ночи из своего Дома не уходит, прийти к нам он мог бы только гостем, а очки его так и числятся за «Тремя полосами».</p><p>Гладких пришёл из зала и встал рядом с Кириллом. Хранительница подняла перо над открытой страницей Больших лотов. Наш сундук стоял там пока в одиночестве, а места под ним было хоть отбавляй.</p><p>— До конца ночи час, — сказала она. — Большие лоты — кто ещё?</p><p>Я поправил на плече рюкзак с «Феликсом», вынул из внутреннего кармана доверенность Кокшарова и положил её на открытую страницу, под строку сундука. Надежда Аркадьевна вписала гармонь и «Феликс», а получателями — Мухина и Сорокину.</p><p>Кирилл открыл было папку, но Гладких протянул руку и забрал её у него. И листы Хранительнице подал уже сам.</p><p>Я задержался у стола. Для каждого из трёх моих лотов я уже нашёл своего покупателя, а на то, что приготовила «Ладья», хотелось взглянуть хоть одним глазом. Только ни описаний её лотов, ни самих вещей мне до тридцатой ночи не видать.</p></section><section><title><p>Глава 30</p></title><p>Глава 30</p><p>Листы лотов «Ладьи» стопкой лежали перед Надеждой Аркадьевной. Гладких стоял у стола, а Кирилл, уже без папки, держался у него за плечом. Тут в последний раз за ночь отворились двери зала, и через приёмную к своей двери потянулись старики Медного квадрата, засидевшиеся после торгов. Пиджаки у всех добротные, теперь таких не шьют, на лацканах — медные квадраты. Заметив меня у Книги, к столу свернул Мухин.</p><p>— Беляев! — громыхнул он на всю приёмную. — Ну-ка, как ты меня там записал?</p><p>— Прочтите ему, Надежда Аркадьевна, — попросил я. — Человек за эту гармонь сорок лет торговался, пусть послушает.</p><p>Надежда Аркадьевна отодвинула стопку «Ладьи» на край стола и повела пером по нашей странице. Сундук, записанный прошлой ночью, она только назвала, а гармонь прочла целиком:</p><p>— Лот на тридцатую ночь. Гармонь. Хозяин — Кокшаров К. П., не разбужен, по доверенности. Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали. Получатель — Мухин Б. П. Ведёт: Беляев.</p><p>Мухин и рта раскрыть не успел, как сосед, старик с перстнем, ткнул его локтем в бок:</p><p>— Дождался, Боря!</p><p>Мухин отмахнулся, а сам покраснел, как после парилки.</p><p>— А если я, скажем, передумаю? — громко поинтересовался он.</p><p>— После сорока-то лет торга? — переспросил я. — Борис Палыч, вы её хоть до помоста допустите.</p><p>— Да не передумал я! — замахал руками Мухин. — Просто спросил. Для порядка.</p><p>— Для порядка он! — Старик с перстнем развернулся к своим. — Он эту гармонь с Брежнева для порядка торгует!</p><p>— С Андропова, — с достоинством поправил Мухин. — При Брежневе у меня все деньги в «Волгу» ушли.</p><p>Старики у двери засмеялись, и под их смех Хранительница перешла к третьей строке, к арифмометру деда Грачёва, счётной машинке с ручкой. Её она тоже прочла целиком:</p><p>— Лот на тридцатую ночь. Арифмометр «Феликс». Хозяин — Грачёв П. И., член Дома быта. Сдан на комиссию в магазин на Ильича. Инвентарный номер магазина перечёркнут, рядом штамп «Списано». Получатель — Сорокина О. И. Ведёт: Беляев.</p><p>Три строки подряд, и все три кончались одинаково — «Ведёт: Беляев». Такую страницу я бы не раздумывая повесил в рамке над кассой, да только Книгу со стола не унесёшь.</p><p>Кирилл за эту ночь насмотрелся, как к Дому быта перешли четверо, и при всём старании ни одному не помешал. Теперь над строкой «Феликса» наклонился сам Гладких. Дед Грачёв сидел в трёх шагах, на лавке у стены, рядом с Сорокиной и Коноваловыми, но Гладких, понятное дело, спрашивал с продавца, а продавцом был я.</p><p>— «Списано» — понимаю, — начал он вежливо, как стажёру. — Только списанное магазин выбрасывает. Как арифмометр попал к Грачёву? Есть документ, подтверждающий передачу? В записи о лоте сказано только, что его списали. — Он перевёл взгляд на Хранительницу. — Или продавцу проще снять лот, пока ночь не кончилась? Это ведь можно, Надежда Аркадьевна?</p><p>Снимать лот я и не думал, а вот рюкзак с плеча снял. Пока я его расстёгивал, Хранительница ответила Гладких так, чтобы слышала вся приёмная:</p><p>— Обычный лот снять можно. А заявленный Большой лот продавец уже не снимет. Лист на лоте он читает сам, вслух, с вещью в руках. Задан вопрос — молоток не упадёт, пока продавец не ответит по существу.</p><p>— На Больших торгах ложь в описании лота, ложный ответ или отказ отвечать считаются обманом зала, — продолжила Надежда Аркадьевна. — За это продавец лишается всех очков, набранных за год. Дом — всей строки Дома, одиночка — своей.</p><p>Мухин с соседями притихли. А Гладких слушал так спокойно, будто всё это знал наперёд.</p><p>Правило это я знал ещё с восьмой ночи. Выходит, Гладких было нужно, чтобы его повторили при всей приёмной. Только бояться мне было нечего, потому что в мои листы не попало ни одного слова, которого я не проверил сам. И ждать тридцатой ночи я не стал.</p><p>Я вынул «Феликс» и поставил его на стол.</p><p>— Вот перечёркнутый номер магазина, штамп «Списано» и номер акта. — Я развернул арифмометр к Гладких. — Пётр Ильич говорит, что после списания «Феликс» попал к нему в ларёк вместе с ломом. Прежняя хозяйка магазина пришла его забрать, увидела, как Пётр Ильич мучается со счётами, и решила оставить арифмометр ему.</p><p>Я тронул пальцем бирку на нитке:</p><p>— «Грачёву П. И. — считать». Сама и подписала.</p><p>Дед не стал ждать, пока его позовут. Поднялся с лавки, подошёл к столу, достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо квитанцию и ладонью разгладил её рядом с «Феликсом».</p><p>— А это рука нынешней хозяйки, — добавил я. — Она приняла его от Грачёва на комиссию.</p><p>Гладких разглядывал бирку так долго, будто на ней было три строчки, а не одна, потом прочёл квитанцию и вернул её деду.</p><p>— Чисто, — одобрил Мухин.</p><p>Дед убрал квитанцию в карман и застегнул пуговицу.</p><p>— Учтём, — всё так же вежливо отозвался Гладких и ладонью отодвинул «Феликс» ко мне.</p><p>— Учтите, — кивнул я. — А в тридцатую ночь спросите ещё раз, при всём зале. Покажу то же самое.</p><p>«Феликс» я убрал обратно в рюкзак, а рука Кирилла по привычке потянулась к застёжке папки, которой при нём больше не было.</p><p>Надежда Аркадьевна перелистнула Книгу на страницу «Ладьи». Тут уж и я навострил уши. Первую запись она прочла вслух:</p><p>— Шахматные часы. Хозяин — Дом «Ладья»…</p><p>Фамилия получателя мне ничего не сказала, вести торги предстояло Гладких, а судя по дате, часы заявили ещё в первую ночь.</p><p>Эти часы я помнил. В мою первую ночь они стояли под стеклянным колпаком у самого помоста, и с их плашки у меня застряло одно слово зарока — «постареешь». Хранительница в ту же ночь и сказала, что часы пойдут на Большие торги, в тридцатую ночь. Только мне тогда всё было в новинку, и на её слова я особого внимания не обратил, а в восьмую ночь, когда она рассказывала мне про Большие лоты, о часах и не вспомнил.</p><p>Новые заявки Гладких назвал сам, спокойно, в листы даже не заглядывая:</p><p>— Сервиз «Мадонна». Вторая цена — триста очков.</p><p>— У меня такая в серванте тридцать лет стоит! — подал голос от двери Медного квадрата старик в очках на шнурке. — Это что ж, и у меня Большой лот?</p><p>— Боюсь, одного названия мало, — улыбнулся Гладких. — Ваш сервиз чудес не творит?</p><p>— Сервиз принимается на Большие торги, — постановила Надежда Аркадьевна и занесла его в Книгу.</p><p>Старики снова развеселились. Что-что, а нравиться людям Гладких умел. Хранительница вписала получателем «Мадонны» ещё одну незнакомую мне фамилию, а в конце строки, кто бы сомневался, опять стояло «Ведёт: Гладких».</p><p>— И последний, — тем же ровным голосом продолжил Гладких. — Карманные часы. Вторая цена — тысяча триста восемьдесят очков.</p><p>Тысяча триста восемьдесят! Это число я знал ещё с пятой ночи, с плашки у него под пиджаком. Глянул я на Гладких, а в голове уже сам собой пошёл счёт. Одни карманные часы — и почти столько же, сколько нашей строке дадут вместе сундук, гармонь и «Феликс». Вот, значит, что он приберёг к последней ночи.</p><p>Разговор у двери Медного квадрата оборвался. Лузгин повернулся к Гладких. А Надежда Аркадьевна внесла запись в Книгу и прочла вслух:</p><p>— Лот на тридцатую ночь. Карманные часы мастера Ефима Сизова. Хозяин — Дом «Ладья». Получатель — Лагутин В. С. Ведёт: Гладких.</p><p>Мужчина у дальней стены кивнул, услышав свою фамилию, а замшевый жилет поверх клетчатой рубашки я вспомнил раньше, чем лицо. В ночь на пятнадцатое Гладких рассказывал ему об этих часах. Он же слышал и моё обещание, что Гладких при всём зале сам назовёт того, кто нашёл подпись мастера. То есть меня.</p><p>Листы «Ладьи» Надежда Аркадьевна перевернула лицом вниз и придвинула к себе под локоть, ведь вслух их прочтут только на лоте. Гладких не добавил к строкам от себя ни слова. Про гармонь в Книге было записано, что мехи латали, про «Феликс» — чей номер и штамп. А часам хватило мастера, хозяина и получателя.</p><p>Часы лежали у Гладких во внутреннем кармане, под левым лацканом, в двух шагах от меня. А подпись под циферблатом нашёл я, у него же в отделе, и не будь моей находки, ходить бы им до сих пор в часах неизвестного мастера.</p><p>И принадлежали они, как выяснилось, Дому «Ладья». Даже не самому Гладких — он их только носил. С тремя нашими лотами всё было по справедливости, в каждой строке «Ведёт: Беляев». А часы, мастера которых нашёл я, представит Гладких, и опять всё будет выглядеть так, будто это его заслуга.</p><p>Злость меня взяла такая, что загорелись уши. Но следом за ней пришёл знакомый азарт, как перед торгом, когда я уже вижу то, что продавец надеялся спрятать.</p><p>И ведь хорошо, что Гладких выставил именно эти часы. Я ещё раз перечитал строку в Книге и едва удержался от улыбки. Кажется, я понял, что делать в тридцатую ночь.</p><p>Гладких повернулся ко мне и подождал, чуть приподняв брови. Ждала и приёмная. Спросить его про часы можно было и сейчас, но здесь, у стола, отвечать по существу он не обязан, отделается любезностью. Да и расчёт его я, похоже, видел. На лоте он ответит так же, как в ночь на пятнадцатое, — «нашли в моём отделе, подписывал я», правдой, хоть и без имени. А тысяча триста восемьдесят очков за одни часы, по его счёту, прикроют «Ладью», даже если Ветров всё-таки войдёт к нам. Но слово «по существу» Хранительница сегодня сказала вслух, на всю приёмную, и вынул его из неё сам Гладких. Я промолчал. А Кирилл, за всю ночь ни разу не улыбнувшийся, теперь улыбался.</p><p>— Надежда Аркадьевна, запишите моих гостей на тридцатую ночь, — попросил я. — Сизова Нина. Беляева Галина Петровна.</p><p>На фамилии Сизовой левая ладонь Гладких сама легла ему на лацкан, поверх часов. Кирилл покосился на своего главу и улыбаться перестал.</p><p>Светлое пятно у буквы «з» в подписи под циферблатом — моя работа: я смывал там лак спиртом. Нина это пятно видела и обещала спросить Гладких, откуда оно, да так и не спросила. Пусть услышит ответ в зале, при часах своего прадеда. Позвоню ей днём, по делу. А маме, которая в ночь на пятнадцатое не подала Гладких руки, я тогда же пообещал: «Запишу тебя гостьей на любую ночь торгов». Вот и записал. Придёт или нет — это уж её дело.</p><p>— И гости продавца, — продолжил я. — Пестов, Кокшаров, Сорокина.</p><p>Пестов сам просился посмотреть, кому уйдёт его сундук, а Кузе Кокшарову я обещал первый ряд. Сорокина на лавке услышала свою фамилию и выпрямилась, будто её уже вызвали к помосту.</p><p>Гладких дослушал, слегка поклонился Хранительнице и направился к двери своего Дома. Куда глава, туда и Кирилл.</p><p>— Записано. — Надежда Аркадьевна поставила точку и отложила перо.</p><p>В пятую ночь, над ковшом, который «Ладья» купила у Мухина на удачу, Хранительница сказала Гладких: «Удача ловит случай. А что записано, того не перепишет». Пусть ковш приносит «Ладье» удачу хоть мешками, а строку в Книге никакое везение уже не исправит.</p><p>До пяти оставалось минут двадцать. Дед так и простоял всё это время рядом, у стола, будто караулил свою строку. Я закинул рюкзак на плечо, и мы с ним пошли к лавке за остальными.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гостей и деда я вывел через витрину ещё затемно и зажёг в ней лампу, чтобы закрылся коридор. Сорокина на прощание сунула мне остаток сыра в пергаменте. За дедом к крыльцу подкатил на «девятке» Жека, а с ним Серый, Лузгин и малой. Из приёмной вся четвёрка ушла ещё раньше, тем же путём, каким пришла, через шапку у Валентины Петровны. Деда Жека повёз домой. Просить его развозить ещё и троих я не стал, с его спиной хватит и одного рейса. Троих я сам впустил с крыльца в магазин ждать первого трамвая, он ходит около шести. Смена моя, и отвечать за них перед Ларисой тоже мне. Только трамвая Серый с малым так и не дождались, в тепле их сморило.</p><p>К утру витрина посерела, и в ней остались только самовар да пустая улица за стеклом. Где-то за домами прогремел трамвай, уже, наверное, третий. Серый спал сидя на стуле для сдатчиков, в куртке и с компасом за пазухой. Малой уснул на полу у батареи, обхватив колени и уткнувшись в них лбом. А Лузгину после первой ночи в Доме быта было не до сна. Трамваи он пропускал один за другим, не бросать же своих, и сидел на ящике у прилавка, переводя глаза с полки на полку и загибая пальцы. Прикидывал, похоже, что тут почём, и здешних цен, судя по лицу, не одобрял.</p><p>Тишина в магазине после ночной приёмной стояла такая, что слышно было, как пощёлкивает батарея и сопит в колени малой. У меня у самого к этому часу слипались глаза. Я поставил чайник и нарезал на прилавке сорокинский сыр. Спать лягу днём, когда сдам магазин Ларисе.</p><p>В двадцать минут девятого «Амфибия» толкнулась мне в запястье. Замок я отпер сразу, и через минуту за стеклом показалась Лариса, на сорок минут раньше обычного. Ключ ей не понадобился, так она и держала свою связку в руке.</p><p>— Рано ты, Лар, — опередил я её, придержав дверь.</p><p>Вместо приветствия Лариса заглянула мне через плечо и оглядела свой магазин. Лузгин привстал ей навстречу.</p><p>— Я разрешала тебе проводить через витрину Петра Ильича, — напомнила Лариса и указала ключами на спящих. — А ты мне тут целую роту разместил.</p><p>— Они трамвая ждали, Лар. Не на морозе же их держать, — ответил я. — И это не рота, а Дом быта.</p><p>Лариса сняла пальто и постояла над Серым, но будить не стала. Достала из-под прилавка три чашки, поставила рядом с моей, а свою принесла с кассы.</p><p>Чай она разлила сама, отломила себе сыра и с чашкой вернулась к кассе. Свой кусок я съел стоя, у прилавка. Лузгин взял чашку обеими руками, погрел о неё пальцы и отхлебнул.</p><p>— Тысяча триста восемьдесят очков за одни часы, — заговорил он. — Это за что ж такие?</p><p>— Мастера Сизова, — ответил я.</p><p>Лузгин кивнул, но глаз с меня не сводил.</p><p>— Вскрывал их я, — пояснил я. — И подпись мастера нашёл.</p><p>— Так ты им такой лот обеспечил? — Лузгин поставил чашку.</p><p>— Получается, так. — Сыр был хорош, и я отломил себе ещё кусочек. — Только знаешь что? Я рад, что Гладких решил их продавать.</p><p>Лузгин нахмурился. Объяснять я не стал. До тридцатой ночи оставалось пять дней, и успеть теперь мне хотелось гораздо больше.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дорогие друзья! Тридцатая ночь аукциона будет в первых главах второго тома.</p><p>Читать продолжение: https://author.today/reader/679026/6541878</p></section><section><title><p>Nota bene</p></title><p>Nota bene</p><p>Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.</p><p>Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.</p><p>Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Ночной Аукцион. Том 1</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A8YkGGIznFVWb95sp0cg8szuSI2b7xGMU1RuYyNll3EKQOvvX7LzKTsj8/jFrcf5fv+lIU/2m/OrEY3glfTNM8t62M1N9Sv5Rz1pWX3yKlQYzTSMVHKW5EJGOlGD61IwqVDGBGSGJBywPQjPQUpKyuVzHovwn8DNruj6m2vJLZ6RciDYzKyNdbJN5WM/3crgt27c15R8c9KbTPGFxFNdRP5jloliViEjVFVFyVGcbdvBOAOa9A+L/AMQvED3K2tjqEdrpb2MJitrIgGCJuUQnqGAAGAe1eM61q11NcTypczSrLMxKySFlYsDuIJ5wcnngkHmvgszxUaqcWtT6jBUpU0nfT8zr/C0UWsDwt4dSZ7ae6v8A/SJlYIUXaMEHB7Bj0617tqz+EtDtBo0l7aNZafsjnt5Z2klw2NqKuSzEnBI/xrnvhX4Dh1T4caeb+K9tr9neeJ4j5c0QZdgIOMYKjoQepwBmux8HfDGy0bVo9bs7Z7q6UYMl3OZv3mMGUkjhwNwGOBk9OK7MLSnRppq2pnWrRk7djgdW8ZS22j6xYPoF/Y286sbO4vYGgWOEAoijAJ5GSMEElsZGM143rt9dan4ntrvUNqTShS6pGFyNqhenbaBzk5696+yNUsdLv9LmGoNbz2hd/MW54iCDgjDcHGOvrzxXmGq2nwYsNRuJ0006zMAsoaF3lAbsoI+QdehOOPauLMcO6u8rWOnB1bO0Y3PLIGjlURsoYk7A27ORj8x1rY8BaWo8Z2iO5RJFuFO7kYNtJ0/Ou8/4SbwfodtHqOn+AoFmdTLskO8x5JEeF5VSSAe1d18L/AviHxY0uv6r4dttE/0ZlsVW28gIXGCwwAWJHGTnivjcXUjG8Yu79D6LD0761ND5y8F6Lb3FnrrTX8EFvF+7ly43EsDsYL1b7pHArvvBdzoeleEnvdSuXlm1KKNZSGVEWONiF/1jDLnPOBxnHrXo2sfsy3EtqI3123tAZAxaGNmJH5jpXjnxT8FaX4OvhaWHipfEs5J32scJZ7YqOMsGYfgcGs8FmapVrS0kXXw3tI3hqPn8Xf2fp9xbeFdJ0rQIbkfvDDCZJn54Zn4ycfwjgdhXN3viHXdQS4huZbiaOQKoM0rRpEBn5VVGAIIPOQfzzXLXOq67L+4gsUhy2Mbfm/nxTrHwh4h1SRUmuygbkgt8q17k80prd3PK+p1nLaxovLZWkZD39pbbQMmJF3LxjAI5z1/OsJde0e0lL21hLdTf35WHJ9ec11Q8B6BptuZNX1OIkf8ATQDJ/nTba78C6VHi3gN28gz8sWcc9Nzf41g8xnPWEbIv+z0n78rs52fWfEOpRAWdksMDHC7UyR+NEPhjxDqs266unGBj5nPHsB9K6OPxJfS/JYaJFCDja8uSB0POAB0I71bt/DnizV28281M2w8woq2w7jvkf41yVsRVn8TN6OHp09kc8PAcNthr+9iQYycuB/WnmHwnp3yJcG6YDP7obxn+VdZbfDIXG4yzS3Ui9ZJpPqTgfUY/Guvs/CGm2mwQafAqqoHEeTx3yc1zy95W1OiPLF3SPKZ7+e4MceleH7jaV+Uvxinx6J4mvkie8nt9Pt5sCFkG7eT0xjn1r2C/0e0u7eKOSJUiU7j5bEAYGOQP5UmqTaNpmnW8OrzwR2p4XzCARgdFHU/QU40E1ewSqnk1j4AknKyahc3E7LLtYDgFccEFuefpVLWtCs9Nu7NrR4CDdsjpG5fZjgAnpyP1r2/Sks9Us0vrHbLA4JjkxjcMkE8jjpXnPxPhgtZbZoI5EZ7/AGNkBVJBB3cfeznqfStYw95Gc5+6UPs8aKudzK0gxngYA7Y7VJdoiWzS7VxsOc8dsdPWk1n7TBp0P2WATyF1TltpAPc/lT7uBBalpiGcKWAA+7x0Fd8UcLIviam3SNLYnJayGf8AvphXl3l/7S/mK9P+ITrJ4e0raGG20Cc9zuY8fnXltdmMkudHFSWh6TeyMZlsiBsJDuAMsx7Ljt6/SrSzI8vlhnUAgbT0H4fhVrwi1rcvJfTaeQJCCJEkKKg5C7y2RkAdB69quQQ6W+kRzYuvPMwVmaECFHYnblwTjJBAzj3OAa/QaVZfH3PmalNt+zXQbZJcx3CiztvO8xTu3LwF9T6VWaG4MhQhQi5O7oGx6Z61PC2p2ciPO8kIlUzMIhw+M/MHHDDrwOBVR1mV9xmMnmDc+TknPIOcnn/69dVOcpq6OOcIxZCBnNIwqyFA6CmzROhAkRkOM4IrqMrkPkts3/w+tNYe9S7ZC28I3l/38Hbn0qfTbG81TUIbCwt5Li5mbEccYyWNZucUm30Ls7lv+wopPBD67Haxm5fVEtnJg3tIgjLDaf4cc59fl7Gu6+D1h4I0nwle+MdbsUn1G4ubiG3WWIM8ccQBZVTkhs7skgHgDp1q/E/wrqdh4d8I+HEvAscAnfWFjn2W6NI6lVdiQruQQvBP3eBjk+U+MvGI1Hwl4fjWWSIWkc1rJDb/ACxsV2AMQCBlhyTjOT1NfC4yvTVaU7aH1GEhOVFRfU+ifGfxSsPDuiXr2emtDdQRxqscxAbzHGSNoyfkGc57nA56ec+Ivihrc2gLqOnajbratm3itLaMpvZgd0hLZYMGyQMAED6V5p4s1e51HTdBNna+fMtr51zLIxbMhJRt2T1GzP4571A2nazfaHa2U94sMUcsk2MgKqsB7jGOTz/e+tcVfNLNpM66eDSiXH8Saq5/eXmCN2TLIZGG4fNt3lsZ56Adajttdtd0UEn2nUGb7yIWx0wMY7is2307QrSQLcXBupB1jAJz+Are0hbsADStHmYYwpYeWPXr19K+dxGMlL3rns0cMkloejfDfWdf0jVU1HT9I0W1gi764+7BHR0QfMCPXrzivbfDPxY8b6rerDbWFpfopId7WBlQjPB3OeOMV4B4X8H+NNUHnQGytJC21kKeY+cA9wR/EO3evXvh98JNWuLCJ/EOt6jvz89tG4SNT3AGCD25xXy2OruE+ZS9492jQgoe/E7PxhF4z8S6cZ7y502xhh3OYVnMpI75UfKceleIa7YeHLR5llutY10q6hrawCW6Fm/2fvEe+019Jx/D7w9HpwtZrZrlN4ZhLIzgkHOME4x64AzVXVNB02O3a1t7OG1jypKxIFQ46DAAFebztS5m7s6KU1Jckdj5etLHWL2FzovhnTNKjc5U3e55Fx65wSTn0rPuPAPiC6YtqeuSSNK37uO3GwH8gK+gtctNM0iN7u7uLe2t0+/K5CDJ6YPck1hQ32i30Mt1pl9b3EMG7znRh8hGTz+AJr3MLUvqctemn7tzx9fhhYQHyZofNKpvmkYlmz9avP4HskePTktIfs84BeVVw5YYwP06d6tXHxS0KPVI4LfT7xrZpsG74AxnG4L6fjn2p+v+Iryz+Ib6UWiTTxZvcSNs/eZETPw2eOR2FetFSl0PNk49zVbw1Y21pFZrCWjRss7ncxyc9evatG3n0eO4i022urZ5ipIjWZS/HsDmvLPDmua5feAvE+oXt/PcTxmJI2dyfLDkqQvpxWNY6ZHpWreDryKWVnvnWVz2QiYrge2OtdKovqc7qroepX/izS4r/U9Lt7ad7rTraWeTIAVggBKg5zz9K57VfG2pv4FfxDp8ENrM14Lby3O8Ku3Oecc1geKNRGmfEzxS5hLm5hmto1GAVLIME57cVEi/8WVlU8EaqCfyFaxpxSTMnUk2zQF9qXifxnoelR3k32dbWKe+VG2rIxTe2QOOhAx70vx3haS70axi+YiOVwPUkqB/I034E3NtF4puLe4UCa4tysTn0BBxz/sjP4U34lapb2XxMt5Gt5J4dOhjQx55ckE47/3qu3vpeRmpNwbZ0HwYu2ufBwg4LW07pyegJDD+ZrF+L0RifT38wGL+0wHz0PCnApPgXdFbzUdNc7AyrMAe+CRj68itD4toFhsoDEMy6ih3ZJz93JHp2rCbtP5m8FenczXtFeaIsSw3BsH6U29hLCTYOinPuDWiyF3GV9BVSeR4IppYWBkHK5GRntnrx0rtORmX420y+ufDOlGOMNvt3KKXCscMTwCQTx6fhXlv9l6l/wBA+6/79GvQvHKS3fh/T7y6mla4KOrEt3yTkeg7Y9q8zzL/AM9n/Ota8rtXRjCNj263tnsoJ4DZ+aiHLPCCYmGMjacYIA7g9M8VUuvs2n2kdpFL5i2qebOXO1BOw4GMZYhD37v61Z0XXW8N3FrfT2trYxBD9mscyS3EhZTt8xc42knJJHIPyiodOg8RXVvZ3avYW5W5ErqLf95dSZJZnZiSCM5GQMHBxwK+9ddPZHzUaH8zsXbNFj0aGO41e0sbkyF4IZpHje4iGfMwOBtzxz1AYCoGso7mOae3nVIFnEPnyRuq7jnr8vHQ1jalew6t8QdMS4j1K28mGQyF5zO7Ph+Qxx8uABgAcZGK6/TIbk2NzbxXlrd2CyEPAJ2RUYj5WBYcEc5H59a1wdeU5y8jPF0IQUV5GPfWb6c9vczCG4gmBbKElSoODzxzU3naddNcPdiQSMgMMikYx2G3rj6ms+7tdQsXCXIYiNiQjNkEH0I/pSxxFpVWCMbnICoPU9AK9D3l70uh5z5X7seorXs32A6b9mk8oy+Z52TjpjGOn44zW78LtWn0fxM09rbRS3cttJDbNKcJHIw+8cc4wCOPWuws7W+uvBMegQeA4llkikzqMkree0igMWXsB/s85HpXmcDXel6pvUNDdW0hHPVSMg/jXi4DFrGQqwi9bux7GNw7w3spvayMXV7vVNf1SbVte1qCH7Uy7ZLhyobGB8iDJ/IAda4Pw8vna/BauxaNZGYK3Izjk4/AV3Vx4fS21fT7jaZxcksDO24nDkY+nGMn0NcFoJ3eIQcYzvP/AI6a+Kx1KrTnaqfSUKsKkE4bHY3K3uo6ra6dp91HCkgLkpDuIX5cE8erEfhWrYeB7++vkjkkmuUDFTJLIdoXcQTtHr1rO+Fdi+o6taJh1CWRaVlPJTzuQf0/CvdNF09oo76dHALjOB/CRz+HPavJrK8j0KSXLqc74f8AAGn2Cq9vaJJK+RyBlB9cZ/E12+n6NpVokl1fx2kUMRUl5GAC8da8ftvEPiLVvDq6adRma9vtQWJDGoRhEFHA24wCzD8jXY/FuyTTtC8O6PHO/wBmMoVs9X2KoBPvyT+NcGJoOTUHuztw9Zcrkuh7l4E1DQtTeVdL1Czu/sxG9YXBK+n+H4VoeCfiBoXiG+u7K1jntjbReaWnULuUHk4BPTP615D8Lre00X43a1oOneZFbRWzoik7jt2xnqe+e9eeaD4lvdDnurqMkebHPaM/YB1I/MA5H0ryFl8XN9TrnifdXMfSPhD4iXvifVdXtFhhhitrN5oGQEnIOASSeeMdq8j8V+PNYvfh4I5tSllubrU3BdW2sI0iUkArjALOKtfAi/a28TeILW5JSQaW4IPblf8AGvIHlnvrK7eM4tbIK8gHQF2C/mcfpXRSwUed6bGLrOCVj1T4ksbs/DzSryZ5La7s4C0YOCSzKpOfXHGfc+tWh4HvvC2i+Nr15LdLK4spltoUYs4UbtpY49Djv1rD8d3kI1H4YzSzKkUNjbGR2OFQB0zn2AroZfG+o+LG8aaLBb2smnWljOtrJBljJ95VJPIOcZGBVxhKEVbb/glucXJ33OW+HPgzTPFXgHTzqBmVLa9ndVhO3cWCjBOCccdsVzfxsL2vxBkWJiXlsI4hgdQylSPy4qjpviDUpfCum+FNBN+l5LfySO0DlRIjAADg54OSfSux8W6Fe6t8ZNKuGtZ5rJIoGmmMZKZj3Egt06qB+NepTbhO8jgqJTjyxRyPhCLHwx8axN9+N7YD8JD/AIU+/Ui3+HhyOVx7/wDHzXYeD/BOpR+HPEtrrMf2SPVGBi2uGYYYnJAPHJBwetR+HfhommatZ3eo6h9rNr+8hiRNqFgSVJJJ4BOcDuK29vBt6mXsZWRhaosUvxX8Y+cqsn9n3DKSobBES4PPQ+9YViXuPg3cwxo0r/2soCqpJPA6AfWvaJvD+jx6pdX8lqHvr4FJ3ZiVYFcEYJxggDjvTorWz0zT/JtreK1QPlEjXbk/gPwqVXurD9ju7nkyeF/EUN34e1zSrA+YlrF56sVTY6fKd2SMZXAroNO8OXbfEO68QXhhEThvJjGXKnCqMnGAcema6e516xuB5ELlWhcLISMB2x/DnqOcemc1XvdY06zt55m8wCMea52Ec+3r0odaTGqMUUNN8G2Ok63c66txOJrl5GcNIAoBOSAMdMnqTXK/FozuLZ454Y7aO4j+Vjli5K8g9xj09Kk8X+OjewE6bJFEAHExnwhXHHyg4yeTwRn24rjdR1ZNd8uwt45b2X7WrQxqCAi5GTuA4Bwe/fNJXbuV0aO5XKSIqqVD/MCfQAmqcy5jdixBHLEVpPgpG23dhdihTkcj1FZOolLLTJzMzAeWcOByO2ee/NegjgaMjxu5bw5YIFGFVgGHRv8A9XFeT4b+7Xq/i5Fh8I2Q8wMfmByDkD+leXV1YjdHKmeyaLaR317HZ2eJ7axcm9nnmwZJm4L7m6gAjH48CptUsWRncXn2aGGTyYQZU+Z85G3actk4/LJqHTVgXTRo2qXTwtbIZvIjVFjRRz+8wMyN6liRSaPfadKjtdCWYSsWijiwR5rfMWP90fTHC9K+6o3+Fo+bq2+JakHiDxJc2mtWNppOm6ekzQGFpWgBkXzAd5Dkkg8Ej0+lW4jJYWwjQ5yCs+Pusp5B9znBNY9+DJ400/VZnYhWjRWTo2I3PX16V0UryzrILmNFJctgDB655oyuDlUqXfUnM5ctOHTQhvNSnv7OC1mZm+zcLuzwPxq14WsdZutZin0S0W6uLN1n2OuV4YYz7dOKpCJUYEVpeEvFut+F5bybRPLjlnjEcsjRhigV1YYzwCSO46ZrtzarKjhnGHxM48tjCpXUpapbncHXPidr2o6Pqb3SRRS6kJbCNLcLCJfLPbHTap4Jx1NcX47tdW/tiXVNYtVgn1GZ5/lGFJOCce3zD86hu/FHjXWUllvNTupbKKQMXRyFiYgoCNoAUkEr+JqTxb421nxDYaZpl9b2pXSV8mGSNAHZdowGxx0A7V8tk8KmHxCelnufRZlUo4mg4pO62M3xIirN4RijO2Z7eRmI6/65wP5V5B4cKDxEPMBICyZI7/Ka+hr3wNrmo+FNN8YwxMlvptiSisvMhE0rMVyRhQvJPckAA5OPnvQBGfERLMSgSU8eu1sfrXmZ03LEN9Ls7Mt/3eK6pHovwUjL3sG1WZlsWYbSAf8AXDj1xXvOhwf6DcTybV3qS4Axjg8jPb614D8HJVjnjk3vE8Vj5mV5MgE4+UDrzwOOfzr3L7ZcrpkEsdtLEt5HvkRh93jOD7183U/iM9qmvcR4RoF9c6PqljrSKrww33l9ejYBI/75Jx7g+lem/H65tZLDw/PC6vEJ3cOpyGBVSP0FV7HwRBZ+GbzS9UuzNBeTR3EU8SbSrrxgZzk43du9dTdaFpEXhy18P6my3axoDAsxy5x3BGDwMjjtUVqkJTUt2iqVOUYuPcyPh9qttq/xx1jV9Mkee0e2OH27RgqgBx25U/lWJ4D0nSdX0LXoPEM0traQanDOtwg5JG9doODwdwB49K7/AEmx0PQFaHS7OGyLAeZgZL9+T1J61I+qW08T2lrKEESKzsnAXnIH16njP6iuCpUd2ondCny25ncyfBemapafEfxZqF7amGyvkljtJGYDdllwF74wPSue0L4b6hbeE9Q0fUL+3gvdSuoSssalwiRZbB6dS306V1kGsytdLeW6yS2wtmlaMQHeu3kkrnJ4I6DtXF654x1afUbC+SGO2AmkEZe4WNpITs+QhjxjBJPHXipTqthJQO617wbo+oeHtP07UGnml02BUikgYI7DaB3yMHGcVN4M0aw8N29zBptk1us7b3eRtzyHnkn0HOBgfrXnUPxCudlzaS6mN8pBjuBBnyenA4wfoTxTLT4jaRZSmKddU1LA2hppVRjjGDuG7+VXGhVmmrC9rThuz0HW9W0rw/dpK9taW800oDFEVW2nq/HJA4zn161R1nW49T097i01CaKJVGyWAHMoHJCk+oGMj1ryrW/FUOozNNa6Ckt/LhBPczPKIkGOFUYHP071Q1Tx94oxFbPri2YtRhBCscJVfTKgEnHH0wK2jQa+IzddPZHr2q+INaXSBPpemXk8lyNse+DATAOWf/IHNc/B4l1nRSy6u+n2sTRqrTzX6tOrY7oCW/TI4FeRTavf3u9Tq2qXiP8AeVDI4PGOpOOlVhbXQcBNOusN/FcSLF/jVqml8T0IdRvZHsUPi6DV1ikuNRu7oxZLJp9uwjLA/Kdz7ewz364rHvbtr69ke7k1KTy2b7OJr5YxySclVU9M4HNedzvqMzJDHNAi8/LHJJNg/wC7nB/KrjaVqgiCf8TRM9T9nW3UH/ebH866lXwtKNtzmlSxNWXY7SfXNR+zlbO0srcR8CeOF5WU4wDuLEdenHUVxHirU9Rv9NnnmvLhJrFVVHyEDAMOABx3/Oo9RtnubXF5dMyqwRTcXjygnGcAKD0+tT67pk1l4AeCaJoGRFlUGLaWUuMHk5IPXPQ1nTrKo7JGtWjKktXct+CItKtC13qxgjWfy/MNym7JMYbIPJBzgn1roLXUNPtb554Lea6MoxCkakBVPuQAMnnArF+G/hyTUEl1SWQw21xGkanaCQQB3JOM+uK7yTT5oLaeO3ma3ll+bzFb5kTPY9c4GPrit0jmbuZzx+Irq2FytpFYox3J9okHK9ARnHUjGMmsuw0/zbzPiK8ubm13Y+zW+B5o75Y4AB9smtHSow0EflmW4jRyGe4b5yVOM89as3sPmOS3G44HsK6oJaNmMtDm/Hmz/hGLYQAi28yRY1JzgADAz3wCK8n3r616z4sQjwbFERuRLuQK3r8q5/pXl32eL0b9P8K6K8uZpnLy2PcWtrCe1h07xLK2napcvIjmZFa4nbvkE5C4AUZzk9BVl7Lw/wCVHYWstrGsuUmmvXaMbx0x0A4JHY9s1yem6et1euhgu0k+2eVbPKu5yB1YknnJB6k9ucAV0cLXd/HNp0zI9pdMwCTJISSPmBAXjeOmW4xxX1McW47nnSw6krHIXdtNb+O4Whjt7mEhI/LgHmkkIfudDnAzx64PpXSyzXc1vPMkLBY3KFdu5l9FbHQ/Wsq50fSoPifY6fea6ttaJBEzTQ20sgikIG1TwG68FhkD3rVs7/UrW4mK3aTLCfKkEy5JHYEkAnHbnit8tzGEJz5nuzizDAyqRj5DU+fPHQ4pr6nq8egT6UmwaWr+ewWJcs3+/wBfwzUljdRPqH2i9a7htAWDxpiUYx1XPI57Emu5ufEOgXfwZk8OWpuJdVS4Fy6iBdipuP8AF17j27VrnmKjiIw9kr2ZjlWGlQnPndtDHm0aKLQNXkt/DevLCsFrItxM3lxxF2O5nTvuPA9MZrmLOxWeaUNPGskXoeCMZ4Pc11PjjxTcatcCKxur+C0lsYILi2mufM81oySCe2AT07E1seD7HSo/CviC3vNttfyPC9os0IKNnk5cfcJGTzxxXhe1lRpc9Rb9D2VTp1aijB7IzviH428Wt4/k8LeH5Hg0yOL7HHBZ5LNGsY/hP8Qw3K4xkjnrXi9lYWOl+JLfUfE9yy6ar+VNFaurTng7kHUKQD1b8jXfeLfFo8Aa5qFppOmtJq0g2PeyyiQQh0w4jxkbjnGScj2PTzfTLXUrjU4ZJbqFJ0DlEnGQMjkBR8oJHPH1rw8XWvUstj0qFNRiblz4l0uOJZNAtoPD+nIxWIBmluJlDZ2sx52g46EAkZNamhfFzU4ba4hjs5NRvLhhiRVO+OIYztHIzgYyQRgnIPFcfqegOt7F/aFy2eshCjYPm6cVBfR/2dqitowMqiPAQIdzDueMHb0znivPkk3dnZFyS0O+0n4gXjagYdQuJjZJF5oE2ZhEWCgjoCCu7PHAwa6S60/xFcvHq2i3VxfKbLzBe21thGQDgfMexypIHX868Tk1uO3YSW1ikc+S3zEkLn29D6ZpkPirVTdiaadmUArsQ7AAeuMdDWDorm5kjaFa65ZHrVx4h1TSImj1WNXu7jlH1CQ/KpA/hULzgkjnvVDVviHqcaNFaarDbRlgdllbKCcf7Tgt39fSr2lQeH/E/gNL7WNRutQvrMNbwRYzNtVSykk+mwgexNbngn4SeI57cXOnfDr7Qgj3pNqExO4noQi56+9FLGUbuKhqTWwtWEVJzujzG88VanfSG4D6lcncMiS5cqPTCjgU6z8P+J9QMj2Oi3S+Z848uArkeuTz+tfT3hT4R+OUt4Zpk0jSLORf9IiijjBTB65bPBGOxPWup+Jfw78P6nZWwn8VahpMESBGC7mBOM5AAA7fT6VVStiZSShAypQoWvOR8hw+BtbSRjfPp9jI44F3djfj6Ak1ek8KaVZT/Z9R8SzPMrfPHZ2BOMf7Tkfyr6E8HfCDwat7bXyNrV4yybBPMVizjqcAE/rXqnh7Qvhxo+pGW30exuL+4lOHK+c+T15OfxxXBiqtelV9nUdmzuoxpOnzQi2fEsWm2MzYs9I1zU952os8rAHjrtjHPStHTfhr44muxDYeBp7cgbyz2ZA4/wBqQivrfWfGdvb6nqGmaTFYaW9pA8imSLyyxXsOOuK8v1r4o6zdwRwRahcvchtpZT94Z4wB+v4VwSxNWV0jqp0E7XOK0j4GfELW5Ab6aPToXB5N2uF/4DEv9a6XRv2eYbIsdQ8RwyXIQspW2WXge8rcHk847V0uieJvE2oXH2I3k0bvCdyLwEznGcDGe5/Lvx0Ph/wF4gubZnknLMykrMMhueo5PsK8+WNmpcstfJHZ9XUI8zaRFN8Lvh/4Z0eNtUudVv5JlPAuNoJA/up8uRWr4D+Fnw/W8kvtP0W3d2+79qDysvByfmJB7dBWrLpmiaRocel6ze+deIwZUi+ZgOwx0HPOapDxNeW5ZEuLSyskHP2olHbqOcgexxWNTFWnqrLsZxozqRbg/n0PLf2z/DWmaT4a0F4REkomlASC3VFYlVyTgcngV86XlzPd/DuVLiYtJb2Yi2ls+WomyB+TZ+hFe7ftP6tFfeDdF8u9e/P2uTLlTsGVGAueex54rwDYz+Dtamm8vecJhemF2Ac9zxz75r6rLWpUlJKx5ONTi+Ru/meh/CDf/wAIuYuoR0K5PrGp/XJrpbspMm1htCgKCO4zntzXN/CVceD94HLSDPbpGg/Kup+zSXaxiMEAkqWIwBxn69CK9NSV7HGl7plPGru8SIPK3ZB9aoYYO6KjOy9MDt9e1dIbG3s7KaS+uxGoXO4YHA6n8DWS/iO2huYLCC0LPczCIOygKVD7GOPbJ69a3izKSOO8WySDwcLcnAiupPfBwM9P89K8y3P6ivUPHocaHeOn3P7RkX6Ej/61eTea3rXTUWxyJas970QT3rrEVZ9sw3AKQy44G045+XHPTBFfUfgz4WeH73Q1uzq2os02JAsUwRY3xg5H8X48e1fM+gyw/wBmbr3dHNJOz2ZFuRhMDaSQfbPf+dejeDfGmuSypo7ai0L37rDbTBvkTccHeoHbuevtXZmSlL4dCsHa1n1MH4zWOp2XjK2062u4Lu0NoWeMWsQ3RKxYkHblSdu7IOR64rjDpTvFeRbPKaaPMrGN32MeinA4J4HpzyRXr134ZudO+Kd7ca4ker2un+GXkeGK5VJJG2YKqudyk5ODjvWlovwl1DxpZza7qM1jFPcz+e6yhmdXU8IQMcYAB56Y4rzsuxqw8pKWx04/D+0s0fOmoWtxBBaQxCQovyuVOM9AM113iSfTtAsUtPC+sTNHqelxR6spUcSFssnKggZXPH54rr/jNoNxoU2m6XLZW1utlEVLQEssgLFskkZ4J6en0ryi/luYbG4dtxYsPLBAb5e1fTYearpVHoux4OIpPDpxSu2V4H3TyCJ2BhbaM/MM/wAzXoOi+I9Q1TTNeTVrmGCyS0gZ7gBQVeNwoKA43SHOOvOaw9U8KpDdaBa2F9FqF1qtrDdMsJUeVIckqcE8jHfB9q5Xx3E11DZeGbK3kjGpTrcidpQyosYdSMKOeMtgnsKyzCtTVBy7GmBoVPbJLqed3U9zd3UrXD3jxZZYw3LYJLFjnpkkk+/rir+iW3nSqhWZfMZSjtNkKOmBheo9TwK6fxp8N9W0LSre4g+0hxGGnhL7ykZ+65IUAEjOV5wMc1y2m2Orahf2tvZZZHcIZeikYzz3xj16mvjPbxqNs+mnhZ0nZo07Pw5d3OqyRNqctzh9gEQ3HHoM+nbpXVr4Xk024ishbXI+3wEzrOMOcdEPcAgfjg9q9b+F3gXQ/C2kNreqG4vL6T96XOSyjsFA6U258TeARrIW6uNRhlnk3JJcRONp9DIxPToM8V588Rz/AAnqUMNGCtM841L4SaaDHPKjxySqT8nCg4/zxXmGqeGrvSNQ8nUBIljFc4aRFy2DjJwa+qfE6W/2KG90+5WeMYYsuCP0rifEWhS6tHc2Zt0zNayyZxnlVJH9K54YqcW1J6GlbB03G8FY474U+Ibox/2NoPh77RaQyBri7tYQ1yYV5bqcDOWPrx14r7l8PXx1bw81yzPa2t3GkdpBLxIAFxz/AHScHgZ4HXqK+Bvglp9/pOr2Pim2neMQXq27jGQ4YDIIPByGIwe9femjaW2heD/tE7CW58+S6CDICySdVGScgEtj3rfC04yxdkeZmjlHCa79CnqV1Our2unW10TclXMazRExrIGBY5OM4HC9gMYBzXkOu+Jbi68UG0mu54RuT7dMAXWMIcDaCe/OPc8Yrf8AHGia7P4mtdLVwsQ/0qWdgQ20nOGYfwrnHb+WE8ZWnhANp0Hn7pnhjFytmN27uXdzxjnJOD6171HMHGo1BcysedDL1GgrvUwdY8eatPb29vpcN5Fb7sQqiFpJn3Z3HgYz3xwMgc1T8F33iVfEFteQmeac5kXC7srzlQO2D2981q3+u6brBWHw1pyNbaSmyPeCW2k438Y74yCDirehz6n5VkbbUAjMQHjtcRqgz0YqAeefbvzXjVnWnfEVYWT6s9OFSLSo05Xa3Ri+J/C/iS41a41TVEgs5Z23rJdyogyTngE/N6HAP0pdE8KWOms2qTajAGZdge2t2YRMf+eZOMHHcZ6mtPx74kt9I8WhfEEDXyQKY3Qv85JXKnd27fhWX8ObqfxRrpsp79tPtZZDKIkbjcq8Y6e9eLiIVq8XKOi6Hp4ZQpfFudn4V1PwrocRht7B5JlQEh2Jd/oCMfh1rodQ+Ik6aTLNbafdRbA6hViDEkDqM9R+VYvi6XR9LutE8SRx4iLobh5BkKAoOR74JP4VEdd07UvDllqEmmLMLy5Z/Njf92ilzGrnB6bTg8dTzXkv2tH7R1Tp0q9pcrfqzhNR+IniG9Qz3ulWhYqVH3kI9+DiuOutQkeCQyPpsYuF48yYjAJB9znr9SQK9i0q90bxR4pfz7O0uLW108bzEAVYjhhkdw3f2rzz44eFbDRL6K1tZkZ9qvKOmzJPH4V1UqMW/U0pzSfI9NNjhPiW+j/8ITZWNpLdPNBfkSEx7UyUGCMn0BrlPEOnW8fw2sjbXJkB0u5ckqeCLuQ1Z8UO0HgWVPtEkyDVEOC2QcxyViy6udQ8B3FisIhXTbKaIOGyZQ7tJk/Tdj3xX0+X0pQilc+fzGUfaM7H4IbZvD6mXcYllDDa205WND1+o/pVy/8AE+q7C8cMdtuYEBRvYBmAJyeOFOcY6iq/wLDyeGYVHUyE+nHlrmtS51fSdP1GW3t9PeSaBTH5hXaflGep5I3A5wPX0ru2mcad4mUui6nqIkmkcMJFeFp5DklPMYA88nKBTjvmtS20KxtXt/tMySXBctEUUKdxYyYwDktwevYVQuNd1HUL82sTFWV4mENqvPykM55+Yg4/LinaHo14uqW2pSs1ukURUxMAGZgCu7A7/Meepzk811ROdmH49Eb+EdSAxuGqMNp6/dNeK17l49tZV0TUElMcMT3u5GlcL5hwQcZPv9PfivNf+ES1P/n50r/wYw//ABVdbd4o5rWkz6I8OWupReH50TU7W5cgW8V75Y5GQGAbOcjoc+gNZdgZNM1m5soE81IHXy9qgEOB94Memepra07SJLm4dYNXX7Kj+S2SqAp94uAcAEEMOPTqa7Txp4C0/QPBkNyPEVvcpJH8ilBt34yACOSecAk9cV0e15atps3dJOCa0seZeAorPxH8adV0y40uC4nTR7iKFB8xNwsW4PuzksST39q9H8LeP9b8HQXOlPFcZjYqUlj+YMv3hg9+DwK8L0rVH0bxy8E2mQRzSW7xyRxsY5GikgwPnGTlsgg84x0ru9T0DxX4d16x00idZr2BXiVX83eW4BVhzuPqayoqjGrNTjdMK05uMXGWxc+IHiDxD4mt18SadIZrItmYFwMJnDKQexriZtKuNVt7i8uriZYJ5dsTeWuFAPOFXB9O1dCdU17TdYuNNmUo6LtnilhwHJHIbgc81Vi1hZLO40WOCSyhTJje1kwYZOpwp6ryePevp8JiMEqfK9j53F0sVOpzI5q1th/af/EruDG6LiSWb92qSKuWAYdO2M881Dix0v4oeGLrVNQjlKRBDBuDeR5m/bnoMEuDg5PJycYrttKOl3lrbo1zdQT3H+ulUsqOemcDPXHP414r8RNCurfxgLCExXFzeyB0SNcHdkgquOQBjgnkgg15uexpQw9qTvc9HJ5z9vzTjZo+j/D3hO9vdXuk8V6/eXr3lu0ZtfMIjQNnBCn+LAPHGOB0ri/gv4Im0nxJq1/rdpJ5EVw0VlDIwwV3nDMOQflxivQdF0/xTpd/oskt7aXOlC3D3G+MeeJdh+UMeSufxraSG3XT5Lvbhycbv72K/NPatJpH6HyKpJXL/jDTzqOgREyyQoSDuiIDDnp3rwT4g2GqWsszx395d25ULDBdJHKpPfJxnB/CvbtPt769t2aaRlhVfu57VkW72VnragwRmGM/M5AwD6Ems41GjaVGMlqeW+EfBetweHp9QNy2mW6r5k8Hmkq6eyngVf8AA3xN0uXxWtpe2zzCS2e2hljXfGJGyoJ9uQK9f1a9s7nQrz7N9kktyu1/LmRuM99pNeFaj4en+H3hHTNRhtRb+INSe7tUdV4hiAXLcg/NngEHgMT2GLTVT3ZHJWXso3R33wmsNDim0vTZlhmihLTqroSJLiMhWJAxxv5/AZFfWE0qW9jcXV/IFjiYtjHC84UfXp+Jr5H+DuiXkln4QuItywtHdveTCP7i+avU+5496+nviBr0emaPMCseWjYoXPBYYwPz/lXTllnUnTW7PHziajCFR7L/AIB4T8ZfFuqS+J7jSJoZHsonUCKP5WVSow7EHORzx0/GrPhqCT7It1YLDPNcqZp0uoSy29sM46nhTnPXJwPWmWGi2Xj7xnDqyXSR3UsaG6t8YjVQuQMgnA2gdeckjtS/EfxNH4SivbWCJDBEViuCvWZ3UgRj/YUcAen1r6nB0KOBw0pVN2tTwMTWr4zERpUVp+Rl2ev6Tod/PptjyGgaOFWhCtcux5PsADxxnofSuZ1fV9QsryGzll/fxguyq2BESM5479CPbFeX6nrOqLrR1B7iQXkT+ZExPf6dMe1d5Fp82pTz6pqE0kkcz7mYrh5c9TgdB1xjp+FeDmmLeJqJv4F0PpcDgfqlLT4nq2VtVvbzVb1riWfzpmjy7SkdO5yelXPDd1qekX39o6cEJjJaFgdynqOQCO2alkdo7ZotOs0tY2b/AFr4Jx681keNftfh++tooZXAmhWeKQEjk9SPr1FckZuf7mNlfYuUY071JM9Q8H61b/2LqGm6hYyX13f3IkDSliilUJLknkDkLgdR7ZrNHxE1S3lt9GhGmH5fscancf3RG7dnHQAYHB/Q15x4b8Y3Vpq9rc35NxbxMfMiU7fNDdQxHbHbpXfm4ifTLbx6jwSafDC0D2rzKG8zdgADd970+X7pPtjz8XlFWDTl1OnD5jRkm0bni3XbE6IthYWcJlDidnhcbGd33GPgD5QQMd8H61wfirWtX1PUGvdTUszHGQuPlH3R36DHPX1pU1WPX3vtVWBtPsI5UMKLk7HIAwD35DH8eg7PtzcqQI5o7mAfeBOTU0MO6LtLc2nUVSKcTz7x6pTQZYwHjj/tFCi9iNkgx+B/nXPJa3Vv4OupHwkNza3DxbTksqsVbI7fMrfhiu4+L9vaJ4Zs3tsh2vFEqjoGCNzjtnNcrqMk/wDwgVt5rMI/7Nu1iB5486Un9c172Dq+6tP6seLjad6jkzrPgRMkOlw+Y+fKJKrjH3ol559ufpXTa5pem2N1cXl5dHdcbyileNvLMB74JGeOo9a5b4GlptO03btXaZFL4O5v3Y7+wwK73xZpL6m8WyVIowGRiedwbHQemQK6W/3hzpe5c5C51a10y6Nto9gIrhwp3FQzqreXjHOOQcYJxla0dCnvLqa/NxIGSGXYgz1ALe3qKuW2j6NYxmKS3F1KFAYyAYJ6dBwBnnHakkvLK3drX7ZbQm32mRdwATcOBz6g5rqic8jg/HVgsdtqNy0shR7gOInO7BZTk89OmMeleTbY/Q17H4wsdSvtAv72KzuWhkKTeYiMUYAFcq2MEbgw/CvLP+Ee1/8A6BGpf+A7f4V2RpOysjmlUtLc+ibq4ns9Ba7vZ2WdZIommZAxNszeW5CdCQT29BT7m3GuvO0N4xtIpPLt45TnZt6lscAMTnHt1rnvF1vY2dlo0t+zSyWt3E1uhkCS3A3DAUMcZHGenynOOKuXFjrUc9tdxSRxz+bsKwEoioSTgL36n3NenGjT9q7C53yWfU4G0Z5fijNElvG2y6CPeDftAGRgHgKDn05KjBr2C78XeI7rxFoep3t3DetpoUQLJHtUhDuGQOv1614hDfTWXxQvEs5V+0XV8UlbyioRhLnKAH0GOR/EeK9Os4o0cxzSJI8pkcyJnBB6dQKhU4tybszGTairE/xA1fUvEmrahqMlrFFcXoVmjjJCJgjn1521q/Diz0KWHWBqltNJLLCqWuyFmKzbeuV5Harnw+0/w/d/ESGz1uULohhf97cOUB+ViuWHQ5xj8a8w+NerXFpfap4Z0bUYrHTvte6SR5h5k6ZBRUUfMVH3ieAeBnqKwnVi4unFWLinz8zZg674t16PxQbC2uvs1haoyRxOyou37uSWwQxJ6nJB6DisjRvFsltqEFzezGO6gfdBMFUsnPbI57j0NcQ9oDcSqJcBOSWB+n88D8antrgtGYhKw9xwa4Ks5TVmbQbjK6Pp+1+K0d34dhbVYxBd28iyCSHmOZeQ3H8LYJOOhwcV3OheKLLWbZRaCOS2KBwynO7PevjfQtWm025EU5Mls3VCcgj2/wAK7Lwn4qvfDd/Fq2hgyacW/wBItN2cDPVc8jGcdsnIA4rw8RgdPcPbwuYu/vn1hea1Hp/hyeays3nmcbIowM7jXCjXdYsdMmj8RWUlk8wY7Zbbzotp65ZSe3tV3wx430nxZYWbWl5HAixlmIYKwYdQR1/A1z3xWttUuorRdG15PNuWCww5yHyccnp1ry3TcZWZ7UK0KiumZPg7R9S8U6jqcUL2MVooQ2/2YJGs37wBt+MH7u4gcdDk1X+OviaLWvEen2en3Ik03Ty9vC/aUgYZx7EjA9gD3q74ysovBGg6bFfKtt4kubWRbu3t2CKRISC7beNyqWUepJPavLvEl0DaaaIotoJkGema68NQc5KbR52LxEeV009j3D4V6lM2kfD3TYZjsma/EwB++vnIQD/Ovdfinf7LuOz+yR3aEBXOzc0W5sEjkdPyr5m+C8txLqfgK1RnbDXBIXgAGQdSOccfyr6r8S+HI9S8RJqtyWihgiLv2Hylv1xWeEccPi7+Zx5hD2tFKXb/ACPPdK8LXGl6DfGyuIreO4Zbie5mYHZEDwpPYsQc/gOa87+MPiO1v/BMq2Vl9pv9OuC15chSy5JHzFe2D8vpXoHjLWpdYg+1xTONNW2eeW3T92oaIjCEd85C56k9hXzPZX15Yy+IpFvJmaXTy0cak4VpG2ksARkjJ556967cfipYmp7O+kR5ZhoYdKot5FF5rrXtYF9dPGZZ5g0m1QoZj7DhQOTjjqK9usNJFzqhW4huBDBHtgijy23bj5jwcg/qK8K+HEyvfRWcpAjaZDIxHK4b9Mj+Vfc2hDT9EvpHjvoi9xbK6yeXuJ2nGBz0+7XiYyXJVUb2R77kvYqVrtnzPq9rf3jqZQyoOiAYAq58abiyv9C0W1iiQXlpZQozAckbSOfxWvWvF3haG70ibWbO7gELMzlUG3ksQABk5/CvDviDAbTxJYweXJNI9qv7lerYb8+9bYKo514N9NTjxMIeyk0ctoWjXF2tvey2k72JuFhd045OOM/iP/11s+K9Cs9Pub+1t78xWcSrIkLfPl2DAZOc+2SM8+nNdp4ek0zw5oFvp19NM90Zsi1G3Ksw3Y9iARn61znjL+zNWsJ9R8PWbPfzyPDdIZGaRYwQQwXdyMgjIHGK9P6/Ur4rtFfczhWCp0qF92+hP4ZuUuPA17pEcaIDOj+ZnncF7/nWl4f0WWI27xCQlnCkDnrWT8JIzcaTqsBh85hKpx6gAZ4/OvoPwD4atdL0+21eW4jO4pIsZwduWwSfp2rzcZUVOrOEe524fl9lGcjwH9oDTEsPC9n5cBimW+VZVYYLAI2CM9Rya4fxS1lP8L9AuEEnnDTb0TFiGyftE2MegzXvX7Xk2m33hS1u02PKL3YWVQAcRtznPoAK+XoTJN4f1iGWaR447ZjErHhAVLED0yxJ9z9a7Mt1ho72e5x46bbu1ZtbHW/B+6k0vQbW8C8v5ixsEZxuKADKjnGSM/hXey+Jdm2NrJTIyMZGYlVyMYwOvOa8/wDg/A914aWe4mYJC2yJEByAQM59zjiuxBRpLq4lgL7l/dleoJ46Y9M569a9uhRVSpqeVUquFO6K17c6nfPJcxKRDEoaVokwEXOMluvU1g3KRzFpcZleXzDIeuRwPc4xXZ6NpVjqNjfm41RLOSGMGGJgcyNnpnpXK6lbPCzLgkRHaMrjvmvbqYSKgnFHlQxMudqTMfxTfajP4eu7SW6u7gI8ZizIRHEm1gFX059PrXmn2rVv+elx/wCBD16dqCM3hm+zGrlSuSf4Rk9PrXm+4/3G/KuZwkupvzI+sPiT4CuYdH8H3V4IL1jqKm3jgdQSmwnnOQxz1wCMVR0KC6tvFC/aY4Gv8GGKEIyqiuV+cAAj5QD1xndTofE83/CeeDxPbt/oN1L/AKO5O1SIiQfr6eo7V2Ou6jp3jTxX4M1S6jOlBb+cXUkRKidVRsKmOc/IAee9EKtWFSSkrnZUpxlFSi7WPlmMJb/GCSONoXZdTkBdgCGJkOAc5HrXuX2dhfiNLffc2yfvGYLtCFuuCOucc5rivCen+AZPilDqcr+JvsE+rv8AZLX+zsKHMo5L5wVHAPTt6V9NeL9RsPDmmXNn4kh0+TT76xnMN+uXcgFfLhJCk89jyMj2qvrcsPLkjG7Zz06cKiu2fOHxv8bxeDdefwr4W+yareT20Tz3Lxnbasy7tqDOCcEZJOB6Z6eMGbxZqNuLmKTzorVy00cKgKj9iSowS3Qc5ORjrX0Ld+HtEg0+fxD4h0XTzq8gY26a7qC2cTRonyEQKd5XaxA3nkgHjoKfh+08U6xK2rWPjDwboGkyL9ok+xkB4NgBV9nBcBt2Gc4PU8YrRU3L3mzHms7JHiWvadqFm7p4l8IT6LarAcOlvNub5sAbnfk5Pc/geBXOarpZk8+fSIZHso/mQA73QYJO7A9ic9MCvZde8aeL4dUnsvGB0jxJaOqCaK5AeOMbgu47CEL8jnpz1zmvLjeQ2WuSw28gtrS/bzNqjasJOQo27m4GeeTxnisK0EkaQdznYJVuYxbyLiUfcJ9afY3U2mXgYh2XP7xCcbvx7cZ56jJrW8T+HL/S3Es9t5UjjcjwsHhkHcoykg+4zke1YsEsExMd70Ixv7qfWuCasbJGpZzta6lFf6Rdtaxu3zhW5Ud+PTqfpXpmk30kXiISz3U2o2llh7dgnlyTx8FnTJIYBiVJHK9SBmvHZIJLC5dc9PlYex6Z9iMGtzwz4ou9GeNPLF1aRyCRYZGxtYfxKw5U+469DkZFcFWnGTuztpVZwVonoXi/V73xDrF1rWoMXupyWZSxOwdAoz2A4/Csu+t3+w6XvjJ3eaRjsMYzXR+NIdJ/sPSNb02Zg+q27T3Fo+N9uQ2M8fwnkg4HQ8cVjahM0Om6fKihsiRQT2reTSjHkRjFScpc56r8Cryw0ybwwL2zjkubiORLeVv+WRLp1GOcgn6ZzX1x4imdfDElxldwU53fl/PFfHnwXs5L2+8IEwfaAsKuDu27SJVH9Ohr6c8d62tvd/2fNk+bGyhR6k5Ht0FfNSm6Lm1q2evUh7V01bY86vdS0zSvAF9Z38CM928zxbepIIZs/mOlfLt7cSNcavcQQiOJooY2bGBgOv6mvcPiuZtB0+2sdVZnWOB3j2jALSHb17cAZ9hXkA1261Dwn/wiOq3ZWK3WW9t7ow52BTxGMdAzA+vO2qwydnUb3OlqPMoroYXgmzCeNrXThcTQpdTNFLLGAWjx6Zr3bVfFuj2luovbKbWGF5FJF5MxyGyuQTkE5KkfWvI/D9ldW3i2C309CdVnnKIGGBbu54znqQPXAHviu2v9PNh4sFgH84WyxiV3UZLjnd7fMTSrUIYmWvQ65VXStbY9L0vX3i1DCytFpwBd7EkOBwAoBOdqgqTgYySc15r8V757Txpp2qqse14ZMRj7roeD0PcE11XhO2k1vxCqSCf7NCB9tWPjMYPUHrurF+M2nWt94/gs9IUPawlmgCcgRAg8bvrntXbgst+ryhVls7/kebiccq3NRi9VZ/ic5e3sketfZNK8r7TcEyvJO27DMPujPQ9M/wD1qr6Hqal7m5uLdTqNiGdpYwyhxgg56Z54OccUl/bxRanqeqO88Nv56RwuqbmDH5vUdAMZ960Z7ON/E0sttlbbV7R8PjkZXB9uvP412uNPl8rX+4yvO90bXwGkW107WNSfaWMgHKjALAHr2FdrdeJryTUILhZlktLffstW+UEMuCpxjd8xJGe+K5X4JWlpbahqeg6vbCWGSUpIjEddh2nPY5x9DWj4q0+TRdXGlyAmRUG0Z4K4z+fUH6Vw4rLXWc68dr/ojehjo0XChLe1zgPjF4ltNY8F2sOn6a+lxx6oxNuz7nJKsdxPfJJGevGK8yt4Hj8M6nO7A/aoZQFVeUCErz65xXa/EW1MWg4nC7/t0bcKBkFXNczAjP4TaNs5ZLgLgZ43n+ua9HK8NGEVCPc4MxqOU3J9EdB8HmP/AAh8+SYykqCNlODnaMk/mMV6Lotrpeo2F697qcVtLbR74kKsTK2QMDAwO/NcD8JbSY+HhAx+US/MMdGCjNdWuizXM5tI2zODh1j+b8OOP1r6vC4Xlex85iK/NHRlvStIlvTs0y4WW6YjZEr4Zge+Gx+mat6lo8uo2dxBc27x3drFuAaMoXVQNzFTk7hkfhn0p+raPqHh+3DIbqK4aIssgQgBTkMN3vx0z9a7n4UXSeKdOu9H1NjNcW9pJJDeP/rEAXayFjyynOcHOOcV6zjGEHJrRHlzlJu6PBPGN9e2/hRtPdrSyt3CkZRFkcruwSTycnkenFed/wDCSeIv+hnj/wC+4/8ACvV/iHpUen6Hf2xjjZlmYtgZIOTwSepHSvGdqf3F/KvPxlF06lonfhaynTTZ9K6nYxaj8a/BenXOkXeku7TrPJEdyq5BPAxgjoM8/wBK6XxU3hqWX4d2A1260q4aS7u7l4oxK8QEb4IGMdfbpya858PfHnx/4dlgluNR0/U4JHZV86PBU+vXp7da6Hwp8Zr6afV9Z8Zf2Lax28btArafu84jh4RwcMysAvIHY1z4vDzpT5m7I6qFZVY8p534d+Ivie3u01TV/FF2mk2lwWeYJF5s3PEccZHzE9z0Xdk4HXF+Ivxa1rxZqd1fy2cFhaqqQ2FlDGQI+6MxHX5c8DAO7oRnPAeLvED67q0l75ENjD87WtpaR7YrZWYkIo9OvJ5PFUtbsLqwitY9QhkjnngWcBzg7W+6TknsOnHUda82pXfNpqdEYcqsS6xrl/qU1vcXt2JroFdzBFxtGcAjaAcZPqCCKje9uba4t5Yb6RZk5Vxw8bDIAz1OBjHPGcVXsrSVpdzYU5yM9OKtCOwMkzStJG/yiIRrvySRuJJI525I9Tx71HtZMGrnU6Y63FpLJqV3eLry3aeTfLNgQqM7vOzhiScEMORg554GDqhQ3U6TCJ5ywMU+4qy4OMnHBBAPUDrn61HuZYVCRTCSJiXUMoO0nAPXJzwOnpmtS7Vp9KbUIpIlubSVY3IkOdmfkwDn7oAH02jHWiVV2sVGIyx8VRMscN9A0aRngwYwT3JB6k/Wm3h0HU5S9tL9ld87UYYGe3XAGfYmk0+z0W+s7n7W9x9tjlzuiKhDGTySSOTk+2B+j106wglHl2QdCn3ppi+D64UAVzzm2awjcvatodxH4etdbmj8uW0YW1zDj5vLG0BiDjIySp+o54qbwH/Z9hq7TX8EV9o0TibdxvUAgg7WHIJyCDwcEelaFhqcdtqOk219O9xp9/bNZ3alAqJG525QDgHgHPPIz1NY6LqHhfXLu3aeKWfQpGKAKf8ASIWYAjkcocqcHkAnA9MJe8rGuzOsnvrTXBe31grwrJIxa3kPzQJn5B/ukYwenbtSa3hdM0WAhWAWX5u/Jz/Wue+Getkpf2OoWovLZrbyowBhod8qElWHIAx0OR7Vu6mY20zTWDFTiUFTzjFDbaSYlom+57B+z9qlxFeeHNOghidLi2Czsw+YATKy4PYg5+te8fEQJPqlz5YJuYJUYJ5nLIUIOAOeOprwX9na1tY9c8PTXU5hd7YeWoHDnzFwOvr/ACr3Xxhvt/FFvfIY0xMwYynBbttHtgDn3r5Wu17WXL3Paj9n0PJf2jEa4uYbaUMUggCnuFO1eT715n8E9R17Qb/W73THhEXluHt5oVc3UuGKRr8pI4XqP5Hj2H9o67S70eC4063Cw3DmJ5t3yhl7Ejrjr7V4L4Mv7jR9VttT1a4uHsbbUVnuJ0YfvmCnaVHHGMKPXdWtF2oOC3NLJzTZ0nhK7sNP+L1ncaut1b2jtJcSySttkl8yNmQZbgHkDOTkk88V0vjieK38aXtzaxfJdxQyKZCAVVhnk59q818Ea5qV/wDEiTVhaW9yiI5S2mBMWG4KAEnqGPPqa9ImmsNbm+0QWlxAu4wLDJ82zYOVBHUAk4reCdOa5tjpqtTVkb3wtviupXttFbqDOsfmu0nyldyrggA56msL9oOGbSfiA5ijSCZS5VYx8oGQePbmtz4d20ltqd66DBXy+3o+aq/HhW1zxWtyB80RIcgZ3ZxwK+pqzj9XoSb927ufJ0qcnjKyW9kcnqdgniD7HJZTFIZ0CvCJd3zDjcV6jnPUdMU21kHhzTbye5uBcyBdsIMnKsfu4U8kepHtVTRpL3Q9bikWB1lhlG+Fl5bFZN2L3W9emLxyTSSyHCLztAOSB9AK5Vh23yuXuLXzPReIW7Xv7eR6l+zJbjUNZ1W6umSWWOKR28wZDHymySKs/Eq4ca3DJKsUv+iLsf5gUGecc9eaq/Acy6RqksaMUa7gk5KcAlG4Ge/IrS8cWzNr+mREnEluM8D3rqw8oPCYiS2voedVjL6/h4y3s/zZ5V8Uiz+CrCNlCyi/x93lhtbBJ7965mG1uF8Lwqqvkx3GwgEZHmH/APVXpPxJ02S58P2mlW9m0876iqqyjJxtbp+lb+k+CNO0zS7S28SXh+3BWENjCB5yqWLEueQmN3fJ65HatuH6HtUqj7k55iPZTcFvYzPA2jrceGfM0XSzAt825wZTIYQoCnJOOSQWPTHAr0DT7W1s9IhstJH2Vrx2ia82r57qqltseRgyMcAdcDJHOCOlsL/RPD3hRLKOwj0exlbNqrQefcXcmBnYmMtkYOduB3rD1y88UXmnND/wjV9cWs9rJJEb+KEuHVWKyLEH6A4PAJHpXrZnmlOmpQWkuh5eX4KtUSctjktJvl1g6nJHqGtTW5vUs1t9UcuXkyP9VnLY5Y5yRhSegrstMtbD4beF9QvLwD7ffR7Ftz/rFRuT9CePpgdScVwvhbVvD/hbw3BpNtp1no3iiGOBJGkjZpZpA27zInfpvYZYABhu5AxWL4i1pdTuml1JJIYY/wB45UeaQccZ3cnJwCSeP0rbK6ixFK0mrLdL+tDLMoKnL3Vqc941vZL7Q9Vu2G15Ll2K5yOuT1+teQ7v9lfyr0m7k8zwhqufmLys271+YV5vlfSujMKilUTXYxwVNxp2Z6h8P4PhfB4Z1SbxJbX6a4WDWjRDIgbcdvGf90nP+FYHxt8V63Lo1v4fm1qe90y8b7UkTKMhFO1Ce4Y7W79K5S6k1drhodKM7JJOsbrNGPMEmQAPUDkDrWd8SNbbXfE5nDRNHbQxWsRjUgFI0VVyOx4JPuTXhVV7PmXM233Pop141KaSikYFss92wgiLCFHJBxkqGIHP5VopZeZL9quWxv7YySRx1zXSWl3aaP4PewurC2V7q5S8ikUAzMFVlAdiM7MsSANpyATnjHNX+om4lyc7R0GTwPqea51BRjq9TByuO1KeGK5litHLruKhg33h/wDXqubaRmJIJwMttGcd+3t/KrFtBtQOy9Qefb/61RSuokMgYgL6dwf/AK2aiWo0QOgXBBIOMgirOlhZp5LWQBzOmELSY2sOQT2PPXP1qKU74lAHPeo7VvKuoZM4ww5rGWhaG2N2bTUvtKLtiLYYdcg9ua7+6i0ma3jujYDc+PnjkIR1A647Z749687dADeRhgyqcgj2NdX4CvGu7aXTpWZniUtEOu4HjGPbOfpms5G1J62KOtzIxtWjQItv8u3qAfUe1dh4gsR4r8NWHjCxhM1xYp9m1SMHl41UfPjrnaWyemBx0rD8R6eiW20IGA6sCOwH5c46/hXQ/BLVDbS6jpUo3Lc2zGId/MUfKB3wTgEehNQ9rl2vKxynw5uILDxPcWN04jilgnhdyM42jepxkd0H512HiQG1isbfyFBUzkshyCQeoNcRqVotprmm6jDl7eaSP5jkKSMZBz7cH6GvQGM2teE7O4EcaSaaslpMFGPMZDgnA/i27WOeuWPUcypaoHHRo9J/ZsMF14p8Nm7ic7LUeWuMjPmDk56Y/nivoHxjpkus3kuyRD5MscsMfLFxjEgx7AA14N+zHga9oaDe+y1TcBKFwzTJg7f4vcfj2r6I15TBr1xHbXDK7I25UbBB2EqQO43Ac+9eBJR+s+9tqejOT5FbsfNPizU9Sie70SO0N1A8TXQVS2YmUEswHQcZJJHAH41x/wAOZNU1rxHPptxaWuqaelnLNNZS5G5EXAKtjhxuBB7Gu88TT3NnrKaokWJ0hubcuwx84BGeMHPOfrXMfBOOG28XTanNc7fN068hMbj7gKAKS3uSRzjp71Uo06V2nodVFupaVjmvAFtDceJ9Sh8PSFkMJSBpQIydxGPYMNhHpn2r0z4WPNea5Fo01iI5vOllEu8fPuI4x3I65rzjwPZfZ7PWZntn3ReU4cdQATkfjkflXvXw40i9smfX9LZVWSaSO3DLvKkxg7hnp14AxxUYmuo09du51xg3JWJ7O2l0rWr8ScEnH1wa57VdZtovFdymoWwktJWUuUQFiCvv7n9K9D1W5t76SOO9t3gufJ3yXGB85x3HbkH86828QRI3i5mlBCrCHi5/j/8A1Zr3KFanXyqNOa2vqeRVozp472sdL9DUuPDIvJv7d0uKSZQRxMdzKF7gHGWwB1P51Bong2GK4l1TU4poxJIxVIlILoT/ABAE447Dr3x0r0rwz4jWbw5HpX9nQkohzIcLu688cg89smppPFSW3hdrW20u2kVrcqrA5ycY3cge/UV8s6lRVfZ87t/Wh67fu86pq/8AWp5douuo/jaxisrZba3gLqAFAI+Qjp0Famoqlz4y0uW5kdoocljjOByf5CsUQCLxpZtGuTINzfWu00eSyt9ctvtcDOJCrF1/hA3f0P6V9f7anQyudKHU8P2E6mPhVl0E8f3Vj4f8P2mr6UPK1C9us2zGPMkcZX7wU9GJwM9QM45rn/hXoTQy3V34hbMlmZrm+kfJMKKS7Dnq3Y++K7bXb7TPHOmiLRFWW60DUYz5TDDzwowy6jqe/HcDIrkNctdR0/wL4m0ufcuo71Mz7QMwm5TcwPUgrgn2zXuZPWdHLJSja9tO+x4WaONTMIp9dz0LwFbLc/aPHWoxJeanLasf7PUB2sbYgtHDEOitjr3YknrW2NZ8Nx+RJEv2yZLcW9mlruuLgRvzyozt4xycYxj2qHwhrohae0mv7e6Ywi5t4baEAQ2wwqhz3YnJ5P5CktbSx8LeFr9/DmgOyTXDXl1BA4SWRpTlnJJPb0PbivnHK+r3PY5Txj9oVtLsNS8K+Ida8J3MUst+IorJZ18/y8q2W25AJA4G44JGTyRXA/EiyuoPEMtj5Rito8kRlfmjXIOGx3Hfmk+JWpweMPilpfg3wVqf2Gx0Pe8dzczyT/v9wkYBmyTt2BRzgENjjra8dXwuNa1C8u4muhIXVJN21gxGQxA5OPyya+j4epScasuh4me1Y81OHUwfFdvpNto17Dol3NPbeSjZlXa28hCwxk9DmvKfxr0NU+0eHNSnkDIx4K+/y9fwrgvLSu7Evmlc46SsrHqnjL4aad4O+GmpeKLa61K6llkjt7SdiYg0hfDEqQPXjntnNeVLpWl6FcTJr8MzayCXisV2mOLjcGmbLEjHIUYPcnGAfon466hdJ8JjcHTJY4tP1OIOlxdGQRu4cq2OhwQCOSOOa+UftNw63N7KTLNdkxl3OSeQWOffGPxNc+Yy9nV5dDrwutO4up6lNd3BLOSQAo+g4AHsBgU/TbRBtnviUhbIUgAliBnpkcZ71LZ6bFbW63OoEp5qEwx459QWB7Ht+fTrVvLia7mMspDAnoMAD6AdK82SluzrHz3qMTsRYwRjC5xUJlU9+KUxxupVOWLYAweauR6FPJEZPlj+YxgOeCR6EDb1wBzySBWfvPYd0is+ZIGeI/MgzjvioVfIjnI6Ptb+dXm0+70+RWfAB27h655Kg9CQCM88ZFULuM2s0kYOY3G5T/L/AArB7lodZrva6dz04J9cnpTdFvpNM1WC+iGTC4JB6EdxSWwC2DuT1YcfQf8A16ZZxh4J89gP60rXBOx6nrX2S8tVu9OMcgkVXbLEblIGOSBk9QQO4Nc54Wll0jxVaToZEZXDoVGGfJ4xU/ww1G1nhm0zUGfdHiW3wFOQPvLyO3B+gPrVLX4JLPVUn+V4/M+UqR1HPXt19qyk7XR0P+Y7fxtpcLalrujCPyo3A1e0ZeQhI3sgH/fYwKr+D90+r6joQeR7XWol1CIR/KS6Elhg9/v/AIqB0NXNd/4mPhzR9XO1pI4ntZXX+KMfMBg4OQS3POcGuZ0W68vRbLXbdULaLqMaSbSf9TKoznngbgR0/i69qyavFmq3Pf8A9mAxWvi21gYxxPHDHAiTREs5Eo3YOPlYYJ7dK94vHnt/HWpaxJAjx2cQADDJkBAG1Pf147da8h+AenHT/iGbSCdvIRE2mSLO9Q6beexPXNew/FuLboFzHAv+kPOjA85CYJJyK8Sp/Fv3/M7Kukl6fqfPnxE8UWw1u6m02eNIv7SlRHV9yIpVAzJjpk5BI/ujpWn4v8SeHtF0jTLPQ7FbbUp4QZAP+XqJuzY45HrVDXzozmOytNGnhhvLiWF72ZfMVWMYaTaBgLhsEcE4c8HArl9EbwzceHtU0038765lhbOEZlRUzl89QMDgYyTx71xt8vuM9Smrq52GqQaaqebpD20iXenGV9gLx26ltvl88/IwKhj1Vh6Cuk+FfiLStB8Lrrd9b3bqL1wy4JzhAvAH8WTj8BXmvgnWNM0rwzrmqj+zbG7h0hINP+1fekkR1Owj+8x3kgcepru1kt9I+EqHWo4BDdC5cSW8mQ8kkCFTGM5+8RjnPHatpUZTglbqTOSV0zrPAmsHxzZPfWcE7uvm7pHgChVaQ+WoHIYhcgkdCvvVOHS9Mj8bLLrbOsUKEptTcGOO4/KvPvAeuvo/wf1BNA1ISajFOIXaR/LYRs4IC4bjPzY56lq9T8QrZX72F+soN8YUa8iVSFXcmcg56Hn8q7IqVOi6fQx3qJnAeJ7OGDxNdC2mMsDOAApIxwKr21qV1ezeN2KtcITuOc5at+PTI1lubq4Oy3jRpWlYHhQMkn8Kqxa74X1NdDgtNShSTUWJsCUKm4CuQSeflOQQA2CQvvXfTpr2STOWpU5ZtI6TXbLR4PGNk2lyvLuXbPuXG1gSPy6Vr/EDw6kXge4vJJJbSH7HIz3EYYsmVOM7QTj14/SoNGTS4tbF7OzSLEBt8rDCY7gPlOcHrWXpGtNq998RrK/1KK405UcW1vbgjgxlQd3HAVQDjuDXm1FOUOVHUpOEk11PNNP8X3On6pp2qWhlhkjtYIFliQYYiJySAcZAIP1x2r3/AMF+MdD123ik8QLaW2rXERjdvLKJKg42EN6gn29+lfKDXQl8OwAiR5I4WUPu6Ksc2Bj8TUGieK76XTIbi6mluLlYirtI248E4IJ5Axgdema+1yRUsRQWHqaNdT5TO4SpVHVjqz3bxdb+OPhva6hAulReIfC02ZI7lHZZ44iwIiYjOQM9cYwCa5278feNPiDpmtWVvGPDG212N5WQ0+3I8vzGAAznHAHXrW74O+Jeq23he1t1uLPULV1Uyh03GEsAShGMcZPSrGq+JvC2rPBby2t3vjXzZngcIM4zwrZzj2PNdEOHoKrabuk+hyLOqjpJpanG6VLovhnSNOstP0Gxjv47Ux3lxkyFmb5j8xxjsMj09K0m0PSNdSCKGM6df3KkHzT5sO48gbiMp7Hnr6U+3sPD+prOLW/vYkuJV2I1vkbge+CSevYfhVfxx478N/Dlo0sFj8Q6mZAm3cRH5gyDEhxlmBxuJG1cY5bIH0TqYbL8O4pWfbv6nhOlWx9dT5rvqcz4n8L6lo9jr1pqglguo4/MkjLZ877uGLZ5GM8ivJvs/wD1x/77r6b8XzavqvwAj13xZJC+tzySSRGOMIVgLfJFgD+EH3PHU18z+Y/979BWOHUcbRjVtY2qSlhpyp3vY6P4i+OfEfijwXd6Dd6vHc6dHGLl5DGYzM4bKKFIGCADk+9ea6Hb2kV5HNfxJPbWcIlkgldo1cZDGMFeQzbj0x9Qa+r4vhZ4StfBEOq6lNe3muJve5he73qIUDZHpjjsc818n+IL/wAy4likZHIkJynAyB0AGMqOmPbPOOfn68nJubjb1PoKceWK1JfHes2Wt67c3ul2UVhYlttvbIOY0CgdTnOeepYjHJ6VhwWsjq8gjdo0xltpwoPQGpbKGML9pu+IlI+UNgv7A9vrVu+1WFbaK3VZWjMTkhmDfOU2g47Y9Tk9PTFcjlrdlkUVvaRvLDI8wnhJYlEJ3KOoAwCCODkkcA1Dd39zdz+e/wC8kQAO27JbHTJ6nsMn2rLeeV8bnOR0Pf0/+tSQTNHJvAzWcp/ylIu22pyx3SNJhgrAgHoPwp/idt8tsyBfJaPfGR3yec++asxW1rq4LRFkuFALAjjHqD/j096panbz2cSW043Rlt0bd+cZFYPe5oQkBLJRjk5JqXSkBtpiexqC+b5FTHAAAq3p4C2BZiMsf0p2EUrK5msNSjuoGxJBIGU+4Nela00Wv6JFqlvbMkRQebsQYEgJJGAM8A8k5PT2ry6cYmf611fw51YW94+k3WxrS7BXkDKuemM9M8D8qzmtLmtN9Dt9EnMvgHUTMEaG3mjkjJAHBOxsj0O7r9K4zwIYJn1jR5pFijubCTBduDLH88Z49xjv1r0KytBbWus6UjIIp9NlmiD4OCuGA69QU+vOBXlPhK8+x+JIZyF2l9rbjgBTwf0rKKujabtY+sf2Utde6n0v7M37ydYorsHDA7GVBjIyDhQSPfNfQ3iK1/tK41SyuJCCE3I4GNmB936Hmvk/9kq/bS/HN3oSSEiPWFWJBjldzKx9hhR0r678TRuNWtb0MVBjG3B4kPIwfzP4V4eLpuClLs7na6ibjfqj5n+IVzZ+EYG065iGozz3t0Y7aFkkVN8MYRzzwMj9DXG/DqbQLzxHHpF7atprNazW/wBqutnkG4Y5QnPI5O0d8kV6h8SfhM9/d6lfrqEELTgSLHIP3gVQeF6DOMZ9SD1rx7wJ4KtNR8dwafqckpjlZowk+UGQAA27+VcNCrCpFye56sItLR6GV8RvDsuj6Ta6bKHS/E7PKvzIoy+0dV5BCkg+hHrXcXVrNY+Ao/D8eoW2rWVlFDeefAQymWVuQcE7SAMYPpmuP+MltfaZraaHbX+o3dtZ3Sh7eaQuEmwdgXPUYP61sfDifUZvCV1pcsOmWsF7dGGK5mOyQybsKN2Vzt+fH+99K9WnJukpM5an8Rj/AA7ZfatDuorW0d7ptRQpGEySvlnj16816v4FtLW2urLULrUZILWCzjjuo1UjY2TkHdweo49zWHremXvwrtG1a/aUx2MsTmWBdxdwAFyS3Q8Zyfb2rW/4THSr/wAEHXV00Np1yY2Ee1VnaQncXYAnC7QQB06HNRHEXkuVXRooKzV9bXHeJ/iD4NdPEHhvWbfVrW2ZTDFNaohkcqx3JgtjawAGc8gt04rynw9a+EfD+uW2q6xBJqmkXVvIHtDaD5N5zwC2AQwGCCDgHpUnxHhtL/xPeXmnhvsUlx5kCuuPlYA4IHHHT8Ky9cis20+2jt4Gjm24Yk9Se9d/O1JJHI6aauz37wZrPhrxxJJp2l2k2mWmkFQjrEI4zC3CLgEndwcgDHHvXLTaPLoMmo6nIJYYrqCeC0MKfKxJwARxx16dKofBPXYfDPh/VPNjaWSe8tFbag+RMuHbPGOOn+0RVrUfHaavLq2jPcXc1rbToNN3KEZVLhSDhSc8E8g8DHBrmxPMnFrY6KDep5Jr2pSaVodpCbKNkkjJb5sOxZZV6dQo+lUPsgh8DadcMgWWeO6V8LgkBiASe9ejfGTwJqNjoei6vdTK4lhRAGbLELvJB7jAYAfpUmk+FbrxAINOshPJo9rHMsM8yKghy5PztwB82Tkn/Cvosjpe0kpXsj5/OK3JGXMYPgrRda0bS47OR0VpgkwCyhvldFI3FTx1HB6d67Xw14e1DWLsPNG2wnYoVVByTgEfpXWeGvD/AIY0HTjp5up9bvUbcWtsCJOMbfM7+5AHoKofGL4k2Pg3w3c6VpgtdPnKeXdz2pJmjbGfs0TnJ80ggu3AjB/vH5fqauIjgU2k32vofLwU8VaOy8jM+IfiPwn4P8P6tp9jrM66pat9neRYzsuJAPntoZFOQwziRwPl5AO4kjj/AIAeBbrX9cbxl4kMLCOLhcAQ2UeOBjorY6KORnODhq4H4beD9e+KniCTVNRlfTdEsl2G5jjylv8A3I4lJALZOeuepJzXv3jPxHp+keGI/DukrEGVAMxBRt7FmCgAu5AJPJwcV5dPD4jMKvtKrbid9TE0cFT9nTVpFX4++JLLUtCittMlKWVij2/ke4AIJ+vHHOMc186fa4f79em+NjCnhy7tPtBuLlAs0z5wFLY+Qj1AAzg8civH8r/cj/76Ne/PloRjTp7I8ejTdVynPdn1d4o8e6F/wgfiC7tdLYyvptxCk7WhidJSuwZzyMZr5CsNJn1QX9+ksRs9PTzZt74Ypu28LyeWZRnoM8mvsT49LaJ8K9U0+wtTDeXEkEEagnbvaVf4m4A68kgV8deIL2G1sx4f0a6We0yklxcIhUzy45Bz1VSSB64z3rwMfq7nvYb4SKW+sZJ5WurNpIRbmK3hjlKKr4AVmx1A5bAxk4zx1opZGaJriOdSQQAshG4kgk8cgjIP5imx2kZP39x25JY4A9qbcXEULYi+Y/pXlylfc6oo6vTYNA81bHxL+6hjDb7/AE5FMmS+QdrABxgEZyOo9OdS70fwFYeFZNUhGr3d2s7QFJZYo2jyrFGMYBJB4JyQBjAYkiuBghmvRveZTGHCbd2X5BIwvXHX2ya1LPdDcJfTTZER8q4jlQMQCvyrg5DdD9MDNS5pFWKrarCu2SC1itzs2MseR5gBJBbPBPQcYHtVfW5nn+zyv1cbsenOP6VvX/h621WxOp6EyeXtZntcndEM9yeoPIBznjnsTys5z5G77yrg/gTXO22aW0G3jlnBNacZxYovpWUBvuVDdM1pzuFQKeMDpVpXFsZt0wZ+KRVkhCTKSOcqfQjoaZKcyGtDU4vLs4weCAOKkFoe3eB7qPxX4csL5kzdW1wIb5lxlw3BY8E8g5GMd8Zrw4IbfUXVukblSD+Irt/gLr66Z4xTTrqUpZ6iPKJDMNkg5RgRyOeOB3rkfEsEVn4iu4oDuiEp2HPbP+OaySs2jolLmgmevfCbxBFpHx60XVGURW97JZu4Vjt+dEVyPxya+4fHJkh0VL9jIDYk7RGcMx7Y/MV+b95qMljdeEtUj3q8FkmW6EmOeTBH4Yr9EvB/i7w/4/0V5IL2AxzvtFtM6iRZRjIAzkjPIx2IrzcdTcldGtKeqv0OWutTsfG/g7yNQuGs7wLzIpA2jOPnA7ZOCa8d16w1rRfGOkTvfTTafp03lR3QG4GDIYYJ4YZJwPavWo9JutK1tlZWMc80sMiSJ80iu2D27Zz+Fcd4ptdS8JaqtrI0V3o8l1tmtZgSq8cBR2bHIK9j9a+TdW0mon0tGmuWyfmeV/EzxRBa+KGlluZTM86Thlt1Zn2KoUnPA754NZGleI9O1nw7b6DJNPBqltqTXr3L2pkt/JAJUOgyVYM23co5BAPTNWfH3hrV1nbxZbRA6RBL5JnYqDvkGQAD94DGMjj9awvhjfXUfjmR7RJPtFxYzQApgHke4x1API7V9DSX7k5JwvUTLPjvxzdzWuqeF4pra/ilvPtMt9hizbgp8v5gCFHIPqa6f4bePdF1G8lt9as7uOxt7VDcJZHA2IeZGGD0HBxjgmufn+GmrarqxNna2qTzxvd3JWUlUwOmMHHQn6n6VkzeDNZ8HpJrmpyxWoeV7I26y4mb5DncvULwee54rqiqE6aUdzklOvGo3LbY9f8AF2o6BqmoyQeH9Nm+wzEPbyGZURsoSAoYA46diQSPWsoWVhqWqWmn3EY02V4Wd5pZ0KIijJbaBu657Y96xfhVLpvie08RzeJbuG0e0sEFvOAwZvvFe+0tuReOCSM9jXN+PG1dL6aQpcWlvfl9+ZN3mIpIC7gfmHHPbNFGlzPkvqgqV+VXtoej6brtrbJqfg99Oilur5YZWlN0qlBGzY2jbnceCfarXhDWvDmh3qTXWmrMn2OR5IjLzclOCo/2l4JBIySSK8d0eyvdRnMk000t6xZw4YmRsKcZPXtg/wA673WNM8RQ+BNI8WX9hDZ31hP5cFibcqURhgStHnCK2Rkng/LV4jDxi1GTFQxHMnKx6MmhWHiCRb+5a9tND0yOOaa4u5dxYPh1CqQMAkjGc9zk4qtda1c+IIZbfRlWy0K2eQvbRofLVg2xSSMGRzwQT3x2FdN4Zsp9V+CWqCaWK5vWnW8ukVgVdcAAHAGAFIIAxjHatD4U+ErXT/B02o6pcyJpryJOfMzt+RW3FscgA7hwOePrX22XeywWHVR7RZ8nmMqmNryp9WcX4q8Q6d8NvCsym/lSaVBKrHa0sMb52gL0adjnaDwo3O3AUHx34beBPEHxp8Rtq+ryS6b4b09xH5oUsIlLZMMYP35GySWPckt1Ar2LxP8AD3TPibO/jTWJzpPg4zudMtVaQ3Nz8y7rgBsrGsm0qB0CqpC55puteIUs9Ji0TQra3tdKslCW1qhIVVzktjPOT1Y5OfXmlSo1c1quvUdomFaccvp+yp6s6PXTpej6THoeh3FpoulWAMUKK4Y+7YGXZz1JIz7gV5fPrWm6el0LPMt9LlBczKAVIOTtXPGR36jjGOtN0q31PxbrUGm6dNJNLcf6wdFDZI69O2a5zxbpl1o+oTWM5dLqJ8MGBPTqPrXs1sTHDUXCkzyKGFqYir7SqyjczW7abriS7zNkMDu4UAHP17c1wW5fWuvt0lJ1ZdiqphXBI+8MDn88iuK2P6L/AN9CvM9tKok2ev7JQdke5fGvxZ4ltPA01rqDT/ZdRZfLa4uRI24DL7cDjBO0Y6g18yDe8gCD5mOK9j+PjTNoXhpnlUJKLhn8vABO5Rnbk49s153qn9nWPh+0sba0ifUJpHmluhIxYRHARNudoPBJOOhFcWYT56zsrJHXQjyQSMa8lMcf2eNwf+ehHerVlo52JNdSCNGzkDll49PfIxV7TGt9FVL1ljN0Arxq6BipByGwfQjp3xzkE1k6lqU16VHmbVXPU+prhajHWW50K7Lf2q2tJHELlCeAVOCB05+o/nVS4v42JC5wfvH1qpGkBbEs5UeoXNX9PstKubloX1KeMbjsItdxYAHtu4J4wOnPJFYSdy0W9M1mG3uQFWSON2UPjk+h+o6n8ay9ZkD6pOwQKA5AA9quap4flsrJbtLuGeMruIXIYDOM4NYzMXYsx5rKxTkyayGZgfSp55cku1R2QKhn7Hio7g84qgSuLZJ5t4gxkZyfwrQ1g7rfPTmodHgZi8vIAHWr0kIm0y6k3D92oOD9cUbRDco6BcfY9asbqJm8yK4jkUjsQ2a2fF1u80D3+2UtFeTQSvJ1OXLLn3wf1rC0GJ5dYtEQZJmUfmQK7nwa8WuLr2jTOm+6EssJY4AYHINZS01NIa6HNavM8vhjQpGOVjNxFn3DKf5MK7/UPFKWvw9jgskEN3cNDKs4J8wEKOV9CG38jHBrhJ7dZPB4iddlzZXTuyjr5Z2qxPoQ20VZTbd+H9IN0xEEZkhJHba27AHrhxWc1expGTiz6L8D/HPXLAaSNTuZNce4uDHdxX0Y3RgqChikABwSGHOcEDtXpt54+8JeJdWtLueCaDzCdsTrmJ2Gcb8gdugI6j8/jCPV7i71CQxuws4njkd1HKbM4wfXrW23iydbvfFduz7iSztnv2HT8fWuCpgaUne3mduHxbi7nuX7SKa9fWuj/YLZ5vDLJvjMEZ/dSLkbX2jgdx68+leG+ESsPiczK7xbIZGyxw3U19g+B5NM1zwzZyaDfPDIiEyxNJlgWXke45Ncdq/hfUb3T7mPUrqGSWZDFJK9nbIwJyp+YszZyuRgA5Oa8+NW3NCx7SgpNNMl+EVh4Qlj1XUbjW5raa5tTGGkXZhSiq5HOCQwbGOxGeTXM+KPB/g+40vT7ZvEIc+ZcG6fy3fbwQj8c5x2yckgVDZ6fpVi9+4try9j/s15LWRZBkbIgGYggdfl6jqPzi+HejrcSaa0ur2kVuLS4kFxPcqpWXlokYHALbiM4BHXmuWgnGpoViEuWz6/geO3q2dprVzoV1Ba3a26SRw3abl3jDMrYBGeo+8DjOMVJqcct14eszbqqRwARE46ksTk/n+lWta0LVdL8YT22qWEkN48cjshAJICt8wxwV4PI4NdDpOialceB4rtbFpYvtQAYuoHBHGMZ7+tfR06kVJHhyi2rIg8AWt7DNaNbT3tm8kGGntsqw3nAAbIwMkZOa5bSvEet3N7JdXfiTU3cuQ2+d3LAHucn0r1WTQdasfC0kg02VWgsY5XkZoyFAwP7uevoa8R0gtaurSrgCU85q1NOd10KjSaikz6F+EHjXUfCay3lzqDaml5IivFIQylSpODnkHAx6cCvpHSf+EO8aaVGqpFd2tvmQabK2IlfP3mQ4D4PAzkD0zzXyN4VJktsm5s7XyUVzcXCl41/duRGQBjJOccdT2qbwxqmtw2sAtJUWTLkPCzBh85+VvXOSOe1fS4LC/X6KjJWd/kfPZnKODrSlF9D2zxlpniO1uzD88I8wNa7U2RqAMBFGMDHbHFeV6lot4+oW8F6RYSS/fknJRNpx6A/pXoegfFC08K32nabr2oxpeahEbh7aa68q2hizwWdw3zttbCj05xkVvaT8QPAXxBuL230K0tbnUbeN3ksLlPKkkUfxxlSVcY54yw64xXpf2nThU+qySdtLo8yngK86axC2ep8879R8KXkd1aM0cqNkSxk565xgcj/CsjU9Wa5e4vL7zprmQhg+0kE5557dRXut5pvg3WZ3s1km0S8UAL54WSLn/aXkD3wcVwPi/4fappcpPkm5s2+7JAQ8ZP4dO/XBxU4nDzSaV/mVQrQ5tTz/TzdyR6tNNGqbogVA9OD+HPauY/sTUv+gZd/wDfo13t5BLFcapa6TPdQ2whVniZxuHABORXm/8AZT/89Lj/AL+1xQi4qzOuXK3e56z+0tLYah4Q8MXdrZzW6pLMg85nJO4RnGCBtOQcjHOa8H8yKB2u5AHmH3A3TPTOPQdq+sf2sPDFhD8M4dYtLyJ7iyvVMsSlclXBG4gHgg7RnHevjyd2dtzH/CufFz5Ztrqb0WpQViOR5rqYscsx681JHYO2S5AA7mpBcKv3VUZ9qnj1LydkjLFOAwzFKm4EKQQCeuD0ODnGR3rhtF6s1HwRWiwMgJXbkNIF+Yg9s9un86ktXt4GW3j8uKSThmc8D6msiW4ds9FUnO0VKl5JKIYjBHJIhAiO3J6k4I75J71EmUkXtXsNQWNbrzo7qIR4LWz7xGPfHQcjn3rDJzXbaLHYukFwivZvGSjwLcHdLz127eB0Xk5OT+HNeJLWC11m4htnVod2U29ADzj8M4/Cs3oVYghJEQAqJ8vLheTS7sIfWptMhyxmb7qdPrVRV2DNBQYLYRqckdav6VA8ulaiF/59mc+wHJ/lWY75PB4rVsyIPDepXP8AEEEa+4dsH9M0VNhw3uZfhGNDqxnkOEtoZLgn/cQsB+JAFangKw87XrSU3IjXDsxBwRhSf6Z/Csu1Q23h27u8pmdltlw3zcnc3/oAz9R61H4Zv003XbO8lXfDHMplTs6Z+YflWUtUXBpM7COazvPEl/pdu8s1vPBdAmQ8lyu4N+DKGrntHt5r/wAOz26Oc29yr+WRkbXUhj+BRR+NdVdaH/Zsw8Q6dN5+jTJMLa553AlWIjOOjDpg9ue9dz+w1cW5+J99pt3Bb3MGoadLG0M8QdXKfOOD9P1rFu0bmrV2eNzQfZ1aOEH1JIPP1zW/8J/CV14u8c2GlfZjJaq/n3nOAsKcsSe2emfVhX2p4p+DHwz8QWIu006XSZ52ZGaxk2jcDjO1gRgY6DHWpvBXwn034beHr9tGMl3d3TZnupgMyRjkAAcADnjueT2x4+JzaFOMlH4kjsw+Hi5xctEeB694lHhHVray0fTpoZ3hJBjuSDnLKF+6QQQK534h+KfFmo3BsNS1OdENqs3l5Y4Lc/1rufjL4cgj1C1120W6BdCY1PGwh2OD7gEY9s15q/iGOfxct1rt3bxQmzFqZJ4mkUAYC8KCSeK48NU9rHnW57k1yKz2PVv2eL+9t55o7HTdM1IXmmxh5ZH+aEIoBRlzlQSDnjk88jFeZfFofa7pJNMSOGBZZWuobWUtFAztuwpzyhAJBxgjGO1dD4U8b/D63bV7ubTbaxZdIfTLdIpGczgnhmJUYY5547UnhG3+EmseFby71G/fQ9XAZTDG8lyfIXaF2ghVyQMHc3QZHetKNOUKjk07GFSdO2j1M3w5oMl9q99qMd7p6WItHAeSfe5HlMoGD0JJwDjjrW7o4tIPAtnHFLDPm9ckm+PynHtWl4B0WSPwr4gMDyrarAr2yzRxh5E8z5W68gjnjIq/psQtdA0yYXTj94xaNbFH3H/gJNehTnFu/Y5XBroa2uTww+GdVFyIXJ0kLGyXrMeCuBt6V82aVZS3d24VNwZzgdjX1h4zS3Pw5uGuLoMl7MbeMNaLGAWCbQZCOB7+9eIfA/w1Pr+qT3D2czafYkz3sqof3aLk4z0JOMY5PSvRy6lCrWObG1XThdHXeG/Bsdz4ak1PUbtNL0xpQBLMPvuAQQo/iPOcDgdyOtdT8NoNMnlt7LRtLjjto3d5rm9GT5YJLSbRgKuNx5z9aydcvn8UazDaahI1tpSoojgjjCi3Q52KoYjk4BJ9WJOateJ7i+8G+HLPTNLbR7rUr+4Ftqun+btmSD5ZMFx8sSsM5L9VIAHWvtnXp4HASk/i6LzPja+FnmOOUeltTP8Aj3oGp3Hw6HjDW9QtbuW48+PS4Li2EElvYM25SNhwGwFIBGQGwSeleJfAXQfHN/4yg1bwW0SXWmSxTXHmXawfuS2CWBIJQjg4BPPHOK6D4x/Fi++J3iGxsZ7FNOghb7ObaKUMjKG4A92wBwSDxiu++H/jLw18PvHll4J17SrSEtasJ9ZbKtb3EyqWUN0MICxxk8j5SRjJNfDYWUvbJT1u9T6ytTUKDS6LY6HxbNG3inVLuCW3igDfu4ps7W5Hyj0wM4PB966XTLu7bwzdalpO5brTFK3EbMHWSAnaV3D76dcHr156GuK8ZaBd6lqx+yTxSxTTZSSJ8xY3YOCM559M16t8NdIg0D4ea0+stHGJY5IE35Uqp4bJ7clTjtX6TiqtqMeXVaJa73Pgoq0rPc8K8Xabaot9rthk2l/bblAb/VOp+ZD9Mj8CPevI/Mb0b8q9d8S3Xl6ffaLvUeXE9w4B3AGQgKB6HCgke9cF/Zdx/wA+KfmP8awxNNcyN6NX3dT6aT4f+K/Enhu80XxDPbSW+qwmMum1hEDyCXOCTuCnA7jqa+IPFug6j4X8T6h4f1aEx3VjO0EykcEqeo9iMEH0NfUOj/FBT/aNxc3cl7HcwS3FixlKKjj7qlT/AEyOnNeS/FjV2+I1o3jc2f2e8tTHbXS7MNNGBhZGJ6kdOMnbj0rxszpyn7ztp2R6uEdonkgRclgwUnpn6UXVusAjCzRS+bGsh2A5TOflOQOeh4yORzTJBsYhuKmjWMjeV/CvGO64W9soUktyR8xXsK07C4t1UC2hX7eCscKeUXaRt+QwJPDdFwByKxJrglTGmAvtUKl9wKsc9setNO2yE9TqNBe5m8TRebayz3AfiIMELNnDckEA49elVvG9jbWuqP8AZIJoSvy3Ebr8sb5OMEdQQM1V0G01Ge6gjjl+zQTTrEZ5iVhVuvzMOOhzjn6V1drC1vFfWF7eG+MqTRyLES8RK8Bxkc4ySDgEZ7VlJPdmi2sefHLEKByavhljtlVT9T61SiwrZzyOlDSFm9BWsF1ILW/PStbWWMPhuxsuQ80hlIHoBgfzNZdjCLi6jiHVqvX5WbxCkB+aC1wjE8YC8t9Oc1nVZcNFcvyaBPd6Tp0dnLGX2FpIWYBhI3P/AKCEPPqapSeGNQWKZ0i3SQsBJHj5hk4rpNOj0nUrmTULPXxpl1KSRDLFlEPGACOmMjkZ6Gr1/wCGvG1vE7woLuIAZmtXDRnB9R0rncmjXlT2KPg/Vmsw/h3XmaLRLuIxupTiOQkFZwOu4HPPcZHet/8AZ0luPCX7QOhwX2Ynh1L7HOQcAhsoefQ5BHqMVBo+hWdxqSr4nVvPHzOiSZIAwckgcDHWsnxx4jguPiwus2cfki3ktugAy0aqM8d8KBUPqjS2iZ+h2safONIvxaxbpknLJEDjPOMCqmi+K7dLg6HOrecAFcF8nIGOMc//AFql1vU5UvbPxBYOClxYF1j7MSm8Y/A151Yajpuq60NbhnWO9UqZopZAoyc5XI68de/NfPvKZ4m9SlKzdzsp4yl/Dq7blbxxYE6sJ75oLjSNQGFmZCfJCnAGOxBJ6+lfOHxk8LzaPqUhaNpLaUqbaZV+WQD+oHUdq9+8cXOoW+rT+SWOmXI8xoy2UYnJx+efyrA8eva6joVlqdvplvJprWZNxA07clDgn1U9CG/nXLDC18BWipo9yNWGLo2i7ny9ah9pWRY+Oq7a2fBIjOo30MscYgltGLHaMrjkdePauo1PwTDexQXWhXAlFypfyJSFkUA4wD0f04wfasPRdD1O0u7yB4X2+Ucll244PrXtPEQnFnmqhKE01qd18DfEEieFvF0c9xePfslusYSESnygW45OABjoPWu7C3l/Y6TN9q1KJHU/KNOG3GSMkDpXl37Pmj3t9deIYorv7JJ9lRlLMVJxIRj5QT3r2/xbo2u6N4Ai1O51kQ3dnYzSxfddHZPmHDHnOQCCDyelRPlTtE6ZycneWhqtay+NfBf9iRXtu9l5zySCQpFKojYLhUPO7cOpwPVh3474aeEn8J+PLTRVv7e+aWR4ry2jfcyQOuxj2BYgnBB7V5nN431Wxs2P2TS5biQMsk7xMpZW5ZMBgOoHIANOu/Ft7aeEknTVbK21Ga4QpZ2sZR9gUhi5Y8DhcDJzz076YJ4ihWVnuc+JjSqU3foe5a54Fm8E+KLe9vNTN1ZS24SKYqedpO1BngnGB16Vw3xd+Gniaa41bxV4Hv7sWniDM19aQXLxtGBncJI1J3qTzkg49R0rc+F/xXktNLtNM8SrBqenXBLtBMQ7IVycrnPsceucd6908N2nhrxHp8V9pLXljPNGTEWUhlXJ5z/dzyOa+5xUOehH2qv5rb/gHxlOvKhWl7NfJnwF8JdD07Ufilpul+MdE1C4s7u4SBvsuVaMscByADlQTk46AE9sV9P+I7G1uNN/4RZtKS+0qG2/s6BpIxLIY1XClXYE7l4IJ6HPvXssXh/R9OS4P9q2onlGJ7hLdWmkGf4mXk/pXG6zrPhjR7mH7HDJqNy5Me+4JVRt5I2kjI56ZNLKKFOnKXuc19tP8zDNcVUqJNS5TyTTdB8ffBzTxrHhFH8S+FICXu7C6VfPtG/idGH0zkdMcqMZrfvPiLpXxI8IiHwbIsUltGn2rS7iQLPF824sAT+8BYgllz2yKq+JPGGteI9SittFE00ECmSSOJCAFUc4AGAAK8q8R+FdJ1W8TV9LmOg6gJd0skOdp+ijGHz6cH0rrqZfWw79vTabv8PYxo46jWXsq8de4S+bA+q28+fN8jOX69859ya89/ff3zXo+u3T3cupXDuHeWAu0hHzvknLEj15PHFed7qqtX9pZlQocisfRHwV+Hn/AAlGvqmsst3ZWrnzY1cESIOxPBweB2PFbXib4Y6Tp2t3eiNokw0ydyEEaff3tgqDnIwMYxnkCr/7MviOV/EEtkLaC188HlvMLOPvYUfdB47iq3jLxO//AAtu3kvbm2e2jvhua3IAEauO/PPX8q+akqqxTUptn0cPZuneKVj4++IXhu88MeJdS0O+QieynMYJGPMXPyt+Iwa5jcw6Ma9z/ay1iw1T4miK1gVI0gwGK4ZyzluTgHABGAR3NeK3cAhkIPSlVSjKyOcZBcIjhpIw/se9XtN1c6fKtxbRRefG2Y3dFcKMEMCrAq2cjqD0rMZRUbDHSpU2tgZt/bb/AFR7aKa5kmQFAVycDAwB6dAB+Vbmlw32l6JdynyCUm8t4jKhdVI5JGSQCcDpzkjtX03+xf4b0Dxv4H1C61/wz4euXs7tbeCVtMjMhUIpO44+b7w5PPHOc184/tBXIHxR1jTrfT9O0+30+6kghjsrZIVCg452gbunU1vOEOS7fYxhVcpcpb0H4P8AjPxbpVlqGgaDcyrMQrzttSJs9MMxAyPbrmofiJ8MI/AOLHX/ABPp/wDbZi8w6fbxO/l8cK7nABPtmvob/gnPH5mn+KJmdzskiRRuOOQSePw/U14V+1jDIfjx4iRWaRRJGwLHn5kVsfmTVNRV+VEKcuflZ5zoUqw3punB2wIZMDuR0H51BFK/k3DZLTXB2E4zwSGJ+vAH0Jr2L4c/BCa78CT+PfHmpN4d8MbA8TCPfc3a54EakgAHHBPXGQCOao6NqHwQuNbGmTaV4p02zLbI9Q+3xSleeGaPywMeuDWaoX1bNfbJKyR5N9ivo+RBKD7Ka3PDOu+JNDuBcWN5PAD6scHp19egr0v4x/CnxB8OrK18QWWoJrXhm+wbW/hUjGeVV152kj3IOCODxXV/st+AvCXxWg1G21aPWLO601U3ywXUflSBieNrISDx2JqXQihqv1RxmmeNtB1W4a48QWclvfywGD7TbYC9vmZT16ex+uax/iF4LsfsUniXw3qMV5CpDXcKffjz1fHYZ6+mc1P8V4vC3hj4l3Phuz0vUpbLTrpopzcXUbSSngqVKx4Tj2avefiZ8LvA/wAO/hG/i5U8QTSzQoHtTdxBR5oC7WIj5ALY4Az7VlLDN/CbRxUdFM73wRr0evfCLwpdiT96+nRRrL/zzliyg/A4wfrXkmt6pdaPPI8q2wAkeB1YqWXP8W3r3OCe9WP2PtWsfFdivgu6W9je0WW5WaKUAIoYEA5U9Se35VV/aTm0Tw743n0ixiuzdqivNNLIrCQMOoAAxz656dq5cJg6icr7bo0r4inpbc61det9W8DRLdvHLCrCLDfKyDIYEenRs9e9WNa1PwdeeCFsrWST+0YCV8tzgyDjcv4jt3571J+z74a0Hx94Bk1W4fVbWPTna3IjmjaOTb8xIBTI6nrnr1rwLx1rlgL/AFC00mCe0WK9eJo5pvMfKNgtwABn2r0MywUcypxS0cTHLsasHKWt7lfWLXU31o6TpUao6qSm0BS/GeSeM47e1b2nfEHVIfDq6HqDWN5F5jFknXdJwoHLdQMccHtW1b/Dl7XwdH8QvifrNzpeltGgtLWCPN3c5A24B4QEY5IJwcntnkfDmofBrWtb/s+407xDowuf3cd895HchSehePy1yPoa82OUOaszvlm1m+VHbfAnxX4Wi8VXUNxpqWsk9jJHvhmby+HDcggnnmvYviXJ4f1H4XSPdW2nzkWsoiXkEYweOh7CvBvFXgbX/hB4htb4i1vtNu4T9j1O2QBJgQOCCCVbbzjuOQTXrHwbtdN+M2g3uka3FeQR6WyqZorjiQOPulcdcdwce1cqyuaq3T0R0SzSFSlzSPKvFHgiG/8ACfhXxN4Zs7/VhqKPHqEdmjutrKuNsWFywJGeSMMRxXI/tA+G9E8JeJdM0zSrm6lvW02KfUYp5Qxt7hx/qsjuMYOSTmmfGG4TwN8RtV8PeDZ9X0mCzbyJZBqLM0+VU9gAo56DPXqa99/ZR+G/h/xN8O5fEvi/wbp9xc+c4tLuUOz3KKPmZgxIPzZG4AZ59K9x4amldnkfXJXPmPw3qMtrFZTEBpUaTr2wTj+Zr6j+E3jptJ0bS5NdmlksZ7eZRMH+dF37WHXJA2rjHTHvivmP4h6099461S2k07TNOhsbueCGCwtVgjCq5XsOT8vVufetjTdfL+F4bC3aX/QoZjIrcqxdywAHsDzXqYfEXSpT+E8/E0lJSmtz6S1nQ9dFpdavp90t7aX0nmwz225zJHgYB6kMB1yO3evNtUtNdXzVkhkIkXCIzMc4/i9zx9OayvhP4w1b+zHlg1CWFLcqsKiQg8jocfSu88QfEjUtQtbfzbqRMwqrSfKxYgYLEEcZ54zXtTxSTspad9jyaOEajZrU5iyutZ0FGe086yu3R45MN85UjBBA7HPQ1izKC2ZioZl5AbJyfWr1/cTXdkbqS+eVVlxjcQemQcdMViM7faJCj56YOK8vG4n3bRPRw+GSlqVpkeWW+VMuRbdAOB8xrh9ktejaXoHiHVEnuNP0u6uIJB5KzRr8oYDJBboMA9Txz1rl/wDhGNd/55x/+BUf/wAVWeGhOVNOxvWa53qem/CjxB8OtM1kJqulT67uUojFzmJupOdwGO3Patefx/4fTxz9r8OeE4LJVuR5cbwgNGV6ZC5HXmtP9nHwX4c1rxE1tqmkS3cVvC5jE4/d89flAA6k/jW346tIPCPiHX9X0HQ7Kzh02znl8+GFSI2EbEZHQdPr6Zrz5Yml9Zeh3xoy9nZnx58XvE154v8AiLrGvXpTzLm4JUJ91VHCge2AKzLgrcWscbHE6L8wPU+9UYUM+rIsr7t8gLt7dSf51DPMWvHlTIy2R9O1ck3uxDZMg4IxU+mWF7ql9FY6fazXVzKcJFEpZm/AV6m3wktbLwvZ654y8XaZ4YlvYhLBYXEbyXTqQCGMaAkAg5BbFcV4t8L3HhuCz1Oy1e01TTL4OLe9snbaSuA8bKwDKwyMqR0IPINZxqxbsW6ckr2PtD9irw7rXhLwHqNtrlqtrLcXjTxoJ45CQUQAkKxxyDwcdK8K+KfwK+KXiL4h65remeF5ZrO9u3mhkNxCpZSeOGcEV1/7G939h8D6tqBYiSS9Me89cKiEDPtk/nXjnxG8a+L9F+IWu2mm+ItUtLeO8kWOGK6dUQZ6AA4Fe3OhGFFTls7HiUqlSWJnCPQ+nP2PfBviv4b2etWXirSpNNlvJUaFXkRtwAwT8rH1rxfxtoMfjT9rybQn3G2ur+JZyO0SRKzn6bVNdP8Asla5fX1j4i1nVr+5vLsTRRedPIztt2O2MnJ6ivNPiVr39iftE3GtbmKRXEMj4GTtMShse+DV+xh7FVL6OxnGpN4mdN6tI9x/b21RrXwN4d0SwCw2TSsNkYwoVQAq49gBXxkqHAY19cftKWa+Nfh0ur6bOt5Jpapfb4+RJayDaZF9cErn0yc9K+UYbeWWVYkQszHAArHE4dwajudOBrc1P3tz7o+CKDxv+y0nh7VUEqz28lrF5nPAYgMM9wykg+tebfsSa1beF/FXirw9czBb6Uxqi7uWMZcEAdznH6etdZJfw/DX4MQ6PdSeVLp+mol8ucf6VKGkMX+8BIAR7H0r48t9RvodTOqWd1LbXXmF1kjcqwOc5yKurGNNJtXvuc1BTq86Wi6HrXxv+G/jLUPjLqE9hoV9fQarP9ot57aBpI3VuuWAwCDwwJGD1r3n9rC9E37P/wBkR1cRNArMjBlIV1GQQSCPcV8q6x8UPiDr1mul6n4n1Ce0fCvH5zBX/wB4A/N+NfSHxu0jUtb+GN9pNhA0zWKRuE4GQjopwTgAAHJ54GT0rWhThU5pdh4hzpypRfc4n9hq1udP8X3uuXDQJZS2jwKDcR+YzFh0Tdvxx1Ax71q/Hv4ceMPG3xLv9d0eKwe0dUjUy6jBGwKjptZwR1HUDrXOfsmaNfadrmt6xcWjLFHp8fl5IBcvMgBUdSCA3IGMA1z/AO0dLdJ8SZZ0mmh8+1ikJRiueo/pTpU4Khziq87xfL0PpX9mXSNU8C/D/VND10W0dzJO8yxw3UcpwVwCShIGcd6+ePgvoEHir9ox7TUrdZrGG/ur24ibkMqMzBT65baMd69G/Zj8+z+GNzcyFi19eTAMxyWKiMf+zV474b1f/hFvjM2rTOUgTU5Y5WA+6C5GfwOD+FbewSgpLr1Mac25zj2PW/29dcu7q58O6Or4txHJKyr90tnH8iK+V/L2OrA5IORX07+1DpR13w3ZeILRWkfT5tkpQ5HkSKCkgP8AcJUgfUV85Wdjc39/DZWsTy3EziOJFGSzE4AH1Nc1ah7OVlsdmErXpe9ufb+n2TeP/wBlCz0i4Bn1FtNWSBnHKyINynP5j6GuT/YGvmSx8SxzN96eEY9wD/8AXqT4ka3F4D+EtxocUqqtpaQ6blTjzrlI1WQL64cNkjsB6iuT/YvvHtNA8Q3SttLXcasfbyZG/pVSw8bqHVq5y+2mqU5W0TOR8eeELnxz+1Bq+jW8gghkuVlu7lh8ttAsamSQn0AB+pIFfVHwO8YWOv8AhTXDoqGHRdPuW0/S4Owt4owqt9WOST3JrwH4z6lB4I8N67fWdyj+IPGUkaNJGRuiskjQbM9izAk+wX0rZ/ZXvnsPhA/O37ReS7fcZUH+dKOGVSq6a3NKleUcOp+h80eKSzeNtacoctfzE/8Af1jWraW89vodzdOCsV3BL5WR12ZB/U1k+KgyeLNVGeRezf8AoZrsfCGg/wBv+F3lvNWttI0/T45kuLy8J2K7sSqoqgszHBO0A9CTivLxMnSnqexh4qpGw74YXA/4R1lLsv70qw9RgY59v611iSGOUMo+ZDkHNReEfB2nJ4OudS8N+LtO142RMt1bW8UkU6J03GOQAlR3Kk+9V7K6aRMAg/UVEMRz6I1lR5dyyqSTxSADofTHHrSLHn7iY7njHfr+lShpl5U8McZwefWmvhcqBgE4LdhVuVyIonsfGPiOx0i6sNL12KG2DlUgZ1Vk5I4BIPJyc8/Wsb/hYXjb/oLW/wD3wn/xVQ3tlb3q3oltkkHllkJXO3BPP55rjP7Psv8AnjH+v+FehhpVFBWOeqoOR9P/AAV8YeF9Aum04y6nDp0GXuDLqLkE9uAQOem0Dmof2rNW0e10fUbfwzHZwR3mnD7aIIgu9ncABscbgM9eR6812ngXwZ8PNJvJSmi6dLcRZRlvZ2l3KVP3gflY9OK5X9rS7tYfhJqzwTlTeXdrA8UaeVGrA7iAgAPRByc5wKxxWDlKr7Rq1iqWLjyWW7PjXRT5Ru7jn93bOBg45bC/yY1ufBrT7HUviZoltqYVrP7Uskyt0YLyFPsSAPxrFt1I0aQ7ctcThR6/KCf/AGYflXZeCfCPiWLSTrVno2oSRSShfPhhZxHtwwIx1wwUkZ5GRXLLC1atP3EafWKdNpzdit8UdU1OfWdQvNVkkk1XUb6d7mV/vIkcjRrEv93BU/gAPXONe6z4h8S6ZZ6U+Li20q3LosUSrsjUKNzEdcAKMnnoK948V+GdF+J+hRm5uI/DXjCIGV2u42S0vJCFDMsgyE3YViGAw2T/ABEV57pXw++IPhfUob6znsNOlttx+2x6pbGMIeCdyuSVPOR+lcOGiuZRmrM7K7lyuUdj1b4VW8fgT4K6cfEl1b6RJqdxcX265faVjZESMBACzFtjNhQcLgnGRXhnxtbQr3xxeaz4e1qLU7O+cSECN0kifA3KwcDPOcEZz3weK1PiT4b1+LQtM8Z+Jtau9StNUupraK4CsS6xgfOu8g7S28DOPuE46VxtsfCKyqzy60+GBx5EQz/4/XsVsWpQWHey6nk0cJ7Oo63WR7v+zRp9zD8M9QvHiYLeav5UfGA4S3bdj2Bdc/hXnX7R2g6jpvjs6pNbSrZanbQzW8xQhWIQK657MGUgr2q94o+Kkeo6bFodhf67ouiwIESwsYIoVC98lW3EnqSxOa5B9d0ZreK2m1LxJdWqSib7PP5bxlx0JUsQe/4GqrY2HsFh1rYzo4KaxDxEuprfDT4ueJPBMIs7dLbUdO+YfZLxN6qGGHCnqAwOCOQe4NdRpfxN8AaRenxDpnwvhi1NXzB5uoPJawyDuiEduCASccVz1j4t+Hojxc+CXuZsY3xCOLP1BDD8gK6+z+JHgxfCdpps+j6/YW1tOxSws5LcRsTk+awaDBY5wec4C8cZrz3mUoWVj0Y4ONRt7HnPj/x94i8dXaLeyKluHLJbQDChm5ZiMksxPVmJJ7k0um/D7xpe6S2p2XhjVri0VtpkjtWYA/hzjB64xXfQfGnQdKk8vRPBrRZ6zXFzh8f7sCxA/nUVv8brv7T9pg0uPz/M3Fhao2FHfcxZyfbcPrWNTHVnqo3NaeEpfDzWOB0ayuvD2tQahq/hu4vI4G3i2uIpI0kYdAxwCVzjIBGfWvd/DF14++LWu3XhzxDHLosBczTQwWTBTKxyBJ/EqkEnLZxwOnTH1T4xapqHgx9Z/tiLR9blul8pLGfzJJAu7ImjYZAyqkMGI+YY9Kw/BPxv8WabcXJ1TVp0sgjSi2gyhkk/uggjZkkknkYBwM4rJ4zE1acko2saxw2Hp1E3K57j8Y/B954a1K21jwrdXlrN4e0qK1RbWBpWuCqgIGA4C5JLE8AHuTivnrx5rHiXxfa6fPrnhxILlVaOC/ggZBcRqxOwj7pKkt0AIHHTFeq/FD4narpF3DPp3ie+tp73Sory0LM7o58tThlDdW+baexXB45rzzwb8W/ER1+1TX9euLKwmulkvZbdVWS4OesjkHAA4yBwOgrky/F4qEJNK6udGLwtBtRejtubvhLxd8SINL0/w14V+HhezsclENlNIzsxVndmOOSQPTAAA6VxHxAe/wBV12fUNU8ODQ7yZ2a7iRGEbzEncwDZC89gSM5xXd+LPjnrTanJpCwaZ/ZpIcSWv+mKm4BsDfhGK5w2ByQcHvXN2XxivbFXgm0q0vIRIdvkmS3Rhn+6jrtzxxg4r0oZli5acmhwywOFjtPUpeFPivrXhe3/ALLu7O01rSzE8DWl6pIMbdUyMHHTjkZAOMjNWdL+J/hDwpqB1bw58O1tNZwTDJd38k62u4dYxhSDg8MST3BB5q1/wsjwbqRAvPDuq2UjdTZNbvj33PEWH1yTVDxh478B3+uSS32hanq0sSiE3s0sQkuAufmbMQ55wDgHaFyK3/tGo3ZxMHgoJXbOI8beMtb8YXcU2pyosMCbLe3iXbHCPRVHA55Pcnkknmvf/wBm7SrzSPhfPfXFncKupamZIEEZ3PDHAyFh6gvIFH0OOhryJJNG8S27Wug+ENQiUjloIEkcc5++xwPyFWfFel6tEguNcfxs0ahUVpdjKoHQYDYGO1a0Mxpwqc03qZYjATq0vZrYzPj02rH4lX2nahbPBHaFYbSA/dEO0FCO3zZ3EjqSa9r+Hc+keDPhvouma3r2mafqZEs89nNcqHhMkqsqEZOG2rkg4xuAODkV4BqGo6NqMtpFq+s+JZUiHlo9wiOY1PJwN/8AWvb/AAv+zNpfirw5a+JbHx5qP2G7hMyPLorFgMZ+YiUjPfrWyzWlRqe1vqyJ5a6tJUnsjzP4meC9QtPFF/e2MkWpWF3PJPBdWjCVGjZiwJwTt6gEHGCDTNOtPFek+Fby2jhlgtL6CXzzLAGCryDtJHykjIyOTmqErx+GPFp0zwVrWqXl4sxtvNaEWzM+4qVADtwSPWvS7zwp+0B42sIYL7StYeERbI3u5FigVSOuSQORjpmuidXA1YqVXqYKGMpT5af3nA/BKTVhr1vPpYllvLO7t9gUZLxvJtZSO4PocjGa6LVvskPiXUltHSO1W5maFSwXagcjAPfHb+Veg6Hodj8I/CYhs/8Aif8Aii4Lf6RaR5gtCQVyHP8ArHUFsBQcEg8kCuQ8P6npNlcix1XRZrOSVlizcxAO0bEls9DyeT2ya83C4P2tZzhpE9SviVRpKEnr2KkN674jSVS23PzHGPam3E7zW5RNh2kg4/rXZ+Gf+FY/a57uLVPMu3BhH23LpGXOM4YbeO2TwOa6qx0vwbZ2NysGq2t+WnEs6GRQhkPCrtXGBx07/jXpxyxyV+dHE8U4/ZZ4t9ouAL6HyHWRYASjgrnPuR34P0rnM/7I/KvVviFZhtUnk1jU1M0tkZVSKLzEVtxAB5B/Lp6V5h9nj/5+x/36aqp05UbwHKUJ62PSLXx3Jd2UN/rD3q3S3+PJSAqTGWIG7d6AZ4B7Vi/HL4gXfiP4XaZpk1hNBHJfmdZZOWOwMqqD6YYcdq3m0zwxob2t/f6hP4g84hvsdrGYGKgH5mdznaNuCBjoOeazv2j/ABOfEPhjwbp40KTTLcGafLxLGJC2NwCDnC4zk4yDkZzW+IdSVNpmFJKM1Y8t8JW1rLqlrDcgzwWVo9w8eMbmVWk2cHucAnrjNbPjT4o+JbvTItBOoOtjb/chhPlxDjkBVwMZzXIeG9Tlh8Uf2oGhCwhpZFP3WXGCv0IOPp71Nqh0XVtRe4t7tLJHY4jljbCj2IyT9Tz65qKGIfsLQaT8ya1BOteaujGh1fVIpTJbahdwMe8czKf0Nezfs9fDxvF2s2Nx4p19LPSZS9y8MtwzSzpHncQozhRg5dsAdsmuRsW8B6T4fa5kS51nWQx2wlfKtUHYsc7n5/hwo9z0r0PwDNceFfg34n8f6gzLqmuAaXpOBjy4l2tIVA4C5KAAcYQivIzFrCQc005s9DCt4l8lmoo+jP2p/BFn4g+A95Z6NbxLHpEKXdmsQG3ZGOi47bC1fAng7Xz4b1cXv9laXqijAaG/thKhGc8Z6H3FfpF8NPFFt4z+HGkX0gV4r+zCTwk55KHcv0zvX8K/Or4o+HJfCfxC1vw/MhH2S6dYye6Zyh/FSD+NfO5bU9rOdOW56Fam6UU30PuD4U+GfhX8Svh9Frlt4M8Px38kRBX7P8iPzjK57EEHnqM9xXxF8XdLv9E+IWr6Vqem2unXNrcNEYbWERxYBwGUDsRg575r0z9kP4lTeEfGI0G9lJ03UnARScbZTgfqP1C+pr1v9rj4aP4y1bQfE+hwLLd3FzDp17tXJZZGAilPsCdpPbiksR9XxDpVPkaKl7WnzRON0LVPDfhH4A6Z4x13wL4Yn12/nddPzYKpMYJVXZehJKucnsPeu9/ZfvtN+MmkaxJ4z8LeHrlNLkSOEpZJG2HBIHygcDGK8P8A2rdftJvE2m+DtJfOmeHrRLaMA8ZCgZ+u1QT7k16n+wRdCz8MeLnbtc25x3PDVNZKFB4iRpzXmqMTzn9qSytIPif/AMIJ4a8L6XZ+VLD5AsbQLJIZB8qbup+8BzwSBxXZeJNW8BfA3wnbeF7fw5pXiDxRLADqE90olVZCPmAz91QcgY5OCeBgntvF3hO8tPiZ4g+K40q81e8jiih0a0tIDMVk8pVad8A7dvIXvnJ7DPx94wn1bUPEl7d64kyXskpMiSDBU/3cHpgcY7YrfBXxKUIvTqZ4j9zeTPbv2Zm8L+OPjBPotz4M0V9KuYHuxDcQl2hYBdyo5OduSSAScV0X7Z+jeFPA2l6Tp3h7wfoVn/aiSbrlIP3yldpOCen3v51w37FM4s/jfHKxwo0y5/ktdf8At+Xovb/wsobKILjH4+X/AIU68nDGxop7k0o+0pOrbRI2f2U38N/FCGbSvFPg/R71fD+nQRR3EsR81hhhjIPI4P51xf7Ytxo+geLY/Buh+GNG061ihSdZre2CyldxG3d1wSpyOnNa/wCwRdLZaj4vkY8G1h+vWSuP/bSuPtXxtmkHT7FGF+m56mm/9ulQ6IJynKj7Vo96/Zn8M+EfHPwui13XfBHhlp1nkt08uyC/cJ6gHv69etfK/wAWb6KT4o6jp9po+m2MVhePaxwWVsEjcpIRkqPvZx35xX1d+xpfLD8CrdFPTULj+leJeA9I08/GPxl8RPEUSDQvDeoz3bK/Kz3JlbyoR68jcR6DHcUqGK5a81f4blOhKVNStufQth4B8O+HvgtHr2seBvDa+IrfSzdTKNPXaj7S21lGBkYIIx1r5U+EngbVPjd8TpQtva6fYxYlv5LaARxQx9BtRcDcew7nJ6A19da3r9xqf7P8mqXkxe4vtEe4kLH+KWJnIHsN2B+Vcr+xXptt4f8Ag6L+Mx/bNZvXnmwwLCNW8uMH0HDsAf7xNcVLMIxVScumhbws7RVjj/jr430r4J2dv4K+HFha2l/5Yae+eNXlCg4zkg8khh6cHjpjN/Z2+OeqeKPFMPhPx+sGpRXwKQzSQJuU/wB08cjGf5d68f8A2ib6XVvjPrkszl/JeOJc/wCzGoP65P41z/w/lksPiD4eu7diHj1GAjB7+YoP869WngvaYR1utrmE8TyV1SW2x9C/tO/Aez0h/wC3PDDJi7kYJY5OSwBJVCeDwCQuc8EDOK+gv2f1Nv8AAfwtA4Ib+zgDu4IIBFZPx7t49c+EOs28sqLPZ232q2kZgrLLCPMGCT1IUgY55q18HtTutT+EnhfUZp2Z5NOJmJBLF8ZyOmTkfiT1rwJY1zpXXex2ewa+Lc/PvxirDxprTxuf+QjcEEHH/LVq/Qr4TafZyfAjw880Uck0ujRs0zgGTLopbk+u6vn0eA/gLrepXzt8Qr61vJLiR5vtMKLscuSVwMdDx1r6X8MtpGn/AA902w0rUob3TrKwS2iuiwVJAqqu/JOMcA9ce9d+OxkXTglujnpUZxmfnAmpX8utO0t3cSvHIxVnlJIO49PSvSPEvjTVfEnhOytddjimmgYwW87IPO2AD5Qw5Kr756muN8f+EtX8I+Ins9Ys5baWUeam8ZDqehUjIYe4yKdNHJdadDJvPmIAFA4GDjNfXYLHunQ73Wh42KwSnWTl0CUQcRLIOPvuR8oP/wBaizuL2OZbKxupMzuBtV/4gfl69OcHI68VfubRXjjiAGSgy4GBuFZ6LPp2pTy2sbNcWq+bEwAIDDncQc8Dn9K5/eg7nYrSTSPeItR+Fz/C2ximvHgnt4ja3EihTOzg7iQpycFiTn3x0rC/sv4P/wDQSv8A/v8Aj/GuHis4X+H1leXNtE8ks0qSMVGcLtI/LP61yv2ax/55rXr0cZPkV0jzqlFc2jPsO+vPB3iOODTPE8Ml26q32Sdn/eEcE7WXBA4GR3Ga8H/au/sq01/SbbS7OG2tYdOz+53fvt0pG4luSdqgZ5617N8N/hzaeGdNWWS2k1B4JNpkmlIZsc7lUjCZzyMnIHevAv2tdaXUviUsTRhPsVnBAQpDY+8xHQAY3AY+tdGOShSbWhhhZc07HmFnbxw6Dc3pMqXDSBU2sCuwEblcHnqVPfpyKx3cl2YcZOfpWlqZlhggsiuIo1zlWBDEnPOPx9+Paspz82a+dlKzPTsepfBrTfAy3tnqPjC9ur17mcQW2l2EfmTyMWABckgICTgD5ifbg1758WLz4QmC0+HfiW81PRoNJUG1jtdrKuc5JYqcncWJ6fyrxf8AZZ8OmbxRc+M7pFNnoMZa23jKyXrgiEe+35pD6bB61w/xEv317xjqF4XaRVfy0Y9do4H6YrxpUZYvFcib01PUp1Vh6PO47n2L8E9U8H6P4al8N+EvE82u/ZZWuE3w7GRGYMI2KkjqHxnGdx44rxf9tXRFbxHpHi62jxFfwtbXBHP72M8ZPupH/fNcj+zTeX1j8QpNMtSW/tGzlQIP78amRT+G0/nXvHj/AEWDx54F1Dw/b+TJeTwrfaWv3SbuMHdGD/edMgepArzJQq4HMkujOxOGLwTlHc+SfC/hvxLrRuLzw/pV9enT18+WS1iZ/KC85JUcYxn8K+sfhx8Vm1v4dvrL3vl3ml2Z/tJAANmG9xj58ZXHIIbGMV5Z8A/H2m+HfC2s+Btb1qXw6Ludy9wIT8xZAhBKgsCpXgdDkjIyTWN498Q+F/DHgWbwN4M1WTWGv7kXWq6qYhCJyowkapkkKMk892b149TF4V4yVuW1upxYassNFO90zzPWdQm1fX7/AFW5O6S5naVvqxJ/Kvo/9jOb7NouvSDoL6DOe5Echx+lfMsP3MV7d4A+KHgnwJ4IGjWlrqmq39xcC8u7hVSFd+zYIhuJO1QW56knoAMV2ZrgnPBexprsc2CxCWK9pPY67TviRfeGP2j5oJLhl07V4oVMe7Ch2jXYcdPmOB+IPUVp/tX+D4dd0BfGmmQIdRsFAvticywE8SH1K5AJ7AkdAAPEfjD4r8J+Mry08Q6FbajpurLFHb3EM20xt5akLKrKflOAARjGRnI6V7r8JvibpHi7Rba2v5oF1JYfs9/ZTSBFvEK7JNjHA+Yc4JGDyM14/wBVxGE9lVp9LXSPTVajieeEuux5R+yexi+Kcko6JpVyx+uFx+tb37ZAklutElJ3f6RcpnHcCM/1rVutFk+B91rGs2XhjVNdtdQgeGx1OM7YILVipKuApZJgBtbdgAAkZzmuXvvjh4c1qKGDxB8NrTWBDK8kJurp3aMsBuxjHXaOuelddahVnjo4mKvGxz0q1OnhJUG9TX/Yzka21HxNIwPlPDbRkj3Z/wDCuY/aqzL8T4bgnKyadGwPr87/AOFbmjfHjwzoUE8GifDiy0qO5KG4+zTFWfZkqMsDwCT0xW3418R6T4p+C9z4t0fRrQX0SLp0l3LGHubaIy8x56DiQ4YAEhsZ7Vm4VKWY/WJRdpaFRlGeE9knqtTp/wBmTUWsvg1FbD7stxdknPoUrzT9pPxBYaWn/CAeHywthdy6lqUhGDNcSsX55zwpXg9Aq981peHfi18PvDXg7R/CtlZa3eRWSuZ7vy44zNI7b3baSSBkAAZ4C9c15Z41k8P6749udTsdTvf7M1CbznmuYMzQBiSUIDYfHY5GeM45qcLl9X65UqS+HcK2NhDDQinr1Pq2fURH8EbC1LZ2+HVXb6/6Dn+tcV+yf4w3eCbzQvO/f2EhzHnny3O4P/wFsg+mRWaPjT8PBPBpraVrjaRDarZZ2plohCIuRnOduTn+92xXiel63J4L8Y/2x4R1BrqKByEeaPas8TDlJI8kYI4IyRXJRyetVpVYzVrvQ6auY0oyptPodR+0bpb6f8WdRuBGRbahFDeQN2ZXjGcfRgRWd8E9Dl8Q/Fjw5p8aZQXqTTNjhYoyHcn6BTXpF/4r+GfxU8N2una7fzeFdZsnJsrh4jPEisctET1aPdyAeVJPJBxU3hnWvhd8JNHvng8Qy+JNfvYmgeSztzEiRH7yIz9N2MF8E44CjOa+hpyq08B7Fx1tY8ipTU8Tzp6HaftI+OUtPh/eLCwH9ps9vboRyQ332/BTj6kV1nwb1VrP4J+G4g53rZwnr2diK+NfiJ4z1TxvrqX1+scEMSeVa2sXEdvH/dUfqSeSck19XeHbS70rwt4X0aTatxFpenieEjlS+G2n8CCR718pmGAlhMHGL3bue/hcTDFVmktEj488Wb5/FWrTDPzX0x6/7Zr7f+Huq7PhD4eiLAomj2y7Tzk+WMfyr4o8XQSW3i7WYJkZJEv51ZSOhEh4r648CPs8G+F7GYhF+w2RbIwMMoA/mK78/pJYak0cuUvmrVEz5JfW9Uu4f7IuLuSW0W581Ec7tjcg7c/dBB5A64GelbunyhraFeiKNrHbySa53VLWbRvFOoWN5E0Vxb3UkTowIKlWII/StuxuYnt45E+XH93qa9/DWULo8ms25tM20ZSkcMb75FzkHPTHXPT9aybieSHUZBE6I3KB3AYYx3B4xz6VatbiNmikZWIY+neqt5AbjVZEjVGZWyWV854zwenvW9R3SaIpq1ztHkSX4c2nlSxnE85bb0/h5H+fWuL8y49vyroI52i+HltAF4EspBxjqR/hXH+fL/er0KekEcNX42fZFjrV7qWrSvothM0kYG+C4kKLJjghGPAB9R6GvkPxc134y+KWr3OnWLSia5lmMcYMgSNSckkZwoAxk8Y5JxX2BrfivSbXw7rd/bWlza3NvZTPHJ5u0F1RsYHf5iD2r4p0K7vLSa71G3nmglZWiLeYUUhwQ4LDnBWu7Nr3UWmjlwGt5FHVYkkvJAjbTIxJIUBQByTjGR3PGeMV0Xgv4fvqiJqvibVLfw14eHzPe3f+smXuIIvvSsegIG0dyKw7XUpIJbd4GgWe3kaaKQIu3Py4DBlO/BXo2R+uYWn1bxP4gijubyS6vr6dYxJcS9XYgDJPAGSPYD6V83WUnL3T16biviPc7v41eCvC9lpuieCPDl3Np+mNugF1II0kkP3pZFALSO2BkkgAYAAArxrxpr+mazrE+oaPo39jx3DF3tlmMkasSSdhPIXnoScetL4o8Gan4a84alPp8klvdvZ3EVvdLI8MqfeVgOnQ4PQ4ODXM4p0KKw7corV9R1qzq2Utlsdp8PPHupeDGurjRtLspdSnRolvJojJJDGwwyoD8oyMgnGSCRnBIrXb4pfFm7uluYNV1OMA5VLe1AjX6KFxXnttfXsC7Le7nhXrtSQgZ/A046lqWc/2hd/9/m/xpTpOo7yVwhVcFZOx1PiyTxr411X+1dU0G7n1Bh++uINMMbTn+8+1QC3+0eTWdbeCfF8nzJ4X1lh/15Sf/E1hvd3THLXEzfVz/jWq+ia5HoseuyWdwNNlClLjf8rbmdAM567o3GOoxnoRnaPOtkZyaNyy+HPjWfOPDeox/wC/CV/niryfCXxq+M6DKuf78iLj82qj4R8D+JvEWkw6lpc9sY578adDHLeCN5LlkLrGASOSBwTgE8Zrm5brU7a5eKS8u45Y2KsDIwZSDgg88EEVcnVZCUD0Cy+DHjOa4WM6daw7jgGW+gUD83p3iT4NeJ9Fuliku9FDt90rqsAz+bg1wlt4i1+1ZWt9b1KMg5G27kH8jVu48b+MJR+88U603G3BvpcY9OtQ1VZpH2R1sPw0+KAgSKazuo7WbClZb6NUIILZIL4wAOp6cDrXpX7OnwiDeItP8QeK7e3tbS3uVngE1xFicJk7dm7ePmC87dpGa+chqN+DHi9uf3Th48SH5GHQj0Ndh8HPGU3hnxjYPdPG1lc3sQvZJckiMkhiCTgddxOMnA5xkHnrKv7No2pOi5q52fxQ+EuoafdRanpkCzWd5OxmnFxCIbcyPhE4csMZ5JAHPHAyaeleE/iV4JivoIrOyTTtSgMd7Hd3EL2jRgZ/eZJAIwCD1z0Oa5uz/wCEg8a+Jb6bRbiK1XSYZr5ZHuBD5METZL56EqDngZx64rH1ka3oupW6T6v58qRrcQT2t0XUh+Q6sD17HvkEHpTw8MQ4JOxNWdFTbTOnt/hjr8tstyYNJkRxkGLVrVv0ElWbX4c680fyaXG+Dg+XdQt/Jq5M+MvFzrtfxPrLKeoN7J/jUK69q7ybptXv5P8AeuX5/M138tVdjjbpvc6TUfh14kDH/iQXJ+jKf5Gq8ngTxQkOweG9ROe6xE/yrnptRvJG3fbLg/8AbVuP1qTS7DWNd1WDTtNNzdXk7EIiynsCSSSQAAASSSAACSQBUtVfIpSgWJPAnioudvhnVT9LVz/IVRl8G+Ko8lvDer4Hf7FJ/hT9X8P39lph1UalZXlqtwLZpLa68zbKVLAFThsEKxDYwccE1jNJcDjzpB9GNZ++yrx6M6Pw7a+I/Dmrx6mvhWe6mg5iW8055Iw3GG2kbSR2yCPauqn+MfxWGpG9v5fP+bc8VxpibCfU/KDn3z2FeYfaLtOl3OM+jn/GnLqWpL93ULsfSZh/Wsa1H2tudJm1Ks6d7M6/xb4z07xR4yh8Sa34bijnkJbUo7WRoheNjhjnO0k9SOvXrzXoU37QdnqNzAuo+EI7a0ijSFBZ3bAxxIMKqq2RwABz16k5rw+W9v512TXtxIv915CR/OoVgz14rOvhY4iChNbF0cS6E+aL3PoP4jad4L+MCxeIvB+uWtr4uESi/sLwCA6htAAdSTtWbAwRnDYzlTwfKLy0udIuG07V9NutPu4AFaKRCjbs4yQeQPT+dZ954Y8TaJfxJcWc9ncsz+WocB22MVYjB6bgee/UV20Nt4pj0iCfxEpv9Fs7pSIbuUuzj+6rD5lU98EDmtKWEqwj7quhTr05O7dmYaSzSXKACOQKcA5PH0xVyzMj6hcQWVuZ55GUJbxKW3FlwAAOpyRioJIPs6kJsjaRgQqPnaD8wz/nvW78ONTbwl40TxN9mW7ktWZo7ZhtYuVIXpxkA55OOPpWkFrZmfMpbE2s2mo6N4T+waxbm1uzM2+3wMoTgjOCeQDyO1cF5g9G/wC+TXvHj3xd8OPFzJLq3n6Vduu4tAoaQkMVOQRg8fMPYjJ4xXJf2V8If+hs1n8o/wD4mvX9jFK0ZKxwSlrqj0P4xa5ptv8ABvV5rGCyT7fcCzV4i2+QltzEk9fucn3xXzIoMOiqgeMGZyeT3wQNv1xyeg4r6B/a/ux/ZugaXZ2KQo0sly6wnIOdqrjAwMkt7nJrwDWZUjkgjA2rHEoUiQb8DPDbehBz2B6ZFPNKnPVenQWBhyU/UrS2a2+nLcS3qh5TiO3Vg5YBmDFsH5QCBgHk5yOOaseBV83xtoSxxkt/aNv8oBOf3i9MVTCFUMnlBvMDKkbElkGQc8YyOeDjBOfSqVuf3q4YoSeo7V4ifvI7lse5NDfN43+LNxZ6bDe6lFO1xZrNaLOysdRj+ZVdWHKMw6chj2rqLeLwK2vLNbaZpUkJ1vV0t7ZIEZDmxjIPIOYo5RLsUkjcRjgV4Dba9e6XY6rpkAt3h1S3jhuCwJYKrq42kHg7lUnOfSsUcso9Tit3JN2Rlyvue12D6RFqXhLSLvT9MENz4Y+0oHtYx5mohLnyd7YySXMYIJIJCgitHTbeJPDlze6ZoWnS+KLfTdKe8R7GKQpMbqUElGUhWaHyt4wPU4Oa8JMW3HzZ/CtDTdavLHSNT0eBYjb6kYjOWGX/AHbFlwe3JPrmr5ktxNPoe+GHwO0r3On6bp0lu934jXTolgRhsFuDFISQcqjKRGDnlgR0rD8QQaKnwx1ELZ2h1H/hGdJkDLEo+zv5qhyOP9Y4LFiOcLyeTjxBUZ2AAoKEUKaFyvue0/B+6vbTwBp72uirqPl+MrebLbh5GICDKCCACuchmBVSASDVqSw8LQK1tYGDWNDnt9XjvL6dUM0l4JZFtGMh5Vj/AKMVwQG3MehNeGDeRjewHcDvQUGOKHNAoPue7abbaV/Ymm2mrWenG+s7y8tIv3EWJLuLTohCjsBhx9o34ySGb1q14UsbR/FHh67fQLWeaWysrfWkayRoxclpGJZSCFcwrFvAAOX55NeAxQM7Y6VFNcTY8kyuY0kLqu44DHAJ+pwPyqfaorkfc9vgtdFtfh4PtGm2n9sSeELnKm3QNBKt+QZG+XPmFSqg9Qqn1FQfFq20OHw14kk0vTkhuhqelh3EEarEPsblxGVG4KW2lumTjNcR8NfDd74p1C8uGQTLEoLvI5A3OTyTg+hrq4fCOmQo12LSeeIEIzBT5YIB/MH2HpnFdlLDurDmRjKag7Mw/gW0ovPFxijd2fwnqEeFGSSyqMVsWr6Va/CGxurLQo9Ua4tbqHU7hpIx9iuvOzE5ypbIjCbQCAcuMEk1zHiDTbVrl5EgOnpEcFETk4xg8keoOcd+9YUNpbJMki72CnJVjlj+QrnlaDszT4tT6A1dtH0fxdcLrXhfSHisvEcs1hbpZRp59ktpI88ZCgbo9wi2ls4ZjjByKzL7QvDwi0bS/C8mm3EVvf6uy30kCSyXSLBHJEEU43SLkrGpON6k881zFhol38QvFE15JCvn37+a5g+UbiOcZzgd8ZrK8V/D658PXZtbiSGWXzCiqT8wAAOTj6npnpUPERjLlK9hJx5rHo6af4a/4Se+8zTbY2knibRGiEEMLAo8LNKOmPLZuWA+XOOMYri/AF7aWfxI8V6c7wWr6vYanpli7kJHFPLkRjPAUNjZngfN6Vy1joouJk23cFrt4lDQucICMnGDzz7ZqzYWOlXuoTWKWtx5/mFY2RcqwU8sR1AA69elauelzNQZb+Hemah4e8aWF/4h0RmsLaeQ3FheRcXQjidmHlsPmAAI3YwCRzk16E+keC7K007T7BLC9jtrzWhaXbRIwvLn7Kj2iuWHKqzYUHgsp4OTXng8Ji9ufs1jdRXxHeB/MO3sQM5x9cU6PwFfed5ItXJLbTlTxzj+dc8sVCG5vGhOWx3Ph2x06Lxd4a1S40vTwLiLTbPV4ZIYmDXRnDvmNh8rm3UFyABljkgkisjUNB02/wDAukag6rYXNnDfXRlECBLmQX22OB+Ad5U4Uc4A6YyRoN8Fb230uPUbmILA4w0hyME+vb9a43UvArwSIQD5TkBWB45rP69SZX1Wp2PT7m38LL41tGsNJtWibx7cLPHLaQ7PJEQxGoUY8rGTg8Z7Vi6H4e0nR9I03zo4ryW91zRbi5hurWNprQO0/m279flIVGIwBtZcgGvK9c0QWJTzBMhHyrlOG/H/AAzXoXwl+F8viu3lmg8uQgEEeYCVBGcmiWOpQV2wWEqSdrC+Pl09bTw9b6TAhdNT1KKS5SMKZyJo8cjBCLllUHgBeAMmvUfC9nZ6lpcGkrKs02zcpVeBjvxXiXjPwg3hzVzbTTGOF+C+7gEe4OeMjOM1qeGtV1C2jL6TqkFi8UHlPMYkMrbiCVXGNxJ5yc4wM4r2ctzCnKNlscmMwc4fEeieIvAWlw28tr4Y0yfUNT8zfPJPOQNm4blUnj+vvise28Cz2PhDVdb1qGew1ESFLdTPwAxCltoPXDYGT0Ga6P4f6l49utY09hc6LbaffzFzDNMGuETaB0XPPQ4xnk5xiuu+NdzHD4KuLe2jF2zlPPnB+7yMfhmvQq0aFS8lE44Sqw6ny5q+m6rqnje0ht7Z72SKJAkcMfzMqjJGAOTgHJ6mr/k2n/QLuv8Av2f8Kl1DUdR0PUZtW0+RobiCGOaCYDgsCQygkYOB6etT/wDDQPjz+/a/9+F/wryIwpR+O9zvlOpJ3jYt/tC31jceOodMs5Vnh0y1SAsAd2eXJzn5jluST/DzXl9iLW61a3g1AzeQ8o81oQocRgndgthQcZ5PA79K6LxnqMt34y1zXWjiMct7NsgK4XaGK7TjHGABwa5VLaR2ADI0hWXduHACrng+uM9hzis8dUc58zHh42gkO1Oa3MziztVtoDCigGTeSdoDNnoSSCTgcZIHSqmkxLJfRq7FV6lgucenHucD8al1C3+zWtk+1MSxFjjOSdx6/pUVngRzuRkiM49q87eSOjYLo75pXJw28/LjHrn6UumReZOT2QZNQzbSH2ltob5Qf89a0dLjC2bSA/M7Yz3FKOsxPRCSY3MyiqNvzMQOvarlzxGT6GotIhEk+4noKuTbdhJWLBQQxgHh35FMKkdaVnLO0h7HpTy3mfNjFK4+Ujp0X+tUetMNJb8OG9CKLjSNaJFSdcjPDMR7YrnF+aQtXSXeU89geRA36jFc/agNMikd6yg7s0aPqT9mjwk4+GV1ftLaI+r3DgJOzISkYCgqw75Ldq7Lxda6HZ2gfUbYSvGqxll3EtnGDyTzxkHHNP8AAOg2mn+E/DFldtLOSkZj2SMqRh13ngEZOT1NdLZalZR30Nlq+h2N8u8wfMobaoYgYJHbr9Sa+vowdOgkjynJSm7njviv4NXF4zXOg3sVwzoJjb3D7JDnHQrwMe+OnGTXl2oeCdbsfENzpUdjNezWs4txLFE21pSM4BIGeh56YGehr6P8a3cvh2/OsRXMkdok6wSW6LuO8NhGByoIPfI47Zrt9Y02y8T6DDpWvQF7K9UGRIH2vleVYNj5SMY6HjivOr4RVFzI6ac0nY+X/Bd3Jo8SXEcjRXsL/vU+0DMQVsfKD1Pr9K0vFfiOW78aXd5fWi3UEWxlhlyu7gfJnHygg8kc+nrXoniz4Yadpdnf6lpOq3bnT7WWaaG7jVg+zJ+VxjHAPBU89xnI8mt9SuNRvJ5rhz5TsokThiwJPc/jXhYvDSjLnfQ9ijUi4WPW/g74e8DeKr+SK68PxtdyKly1tDOXKrx0LY+UdwSSenNcD8W9M8UeEfE2pWmkW8tto2ZIFD2wj8qLcSMNtJwfVc5/GvXP2aLXTzrc01tbuksC5Uu+4ZIxyBjOOfzrI/aXv5LjxPPHK8zRtlUjMnyBRw2Vxzkkd+Me/Hz8MdVpVWk92d1TCxn7ttlc+YNIh1K3sm1XR5pogkhV7lCVaJypO3cOjEBvfArvPDvxO16x0myjvYrfULcTA/aGIF02Oq78HOc9SDjtVuw8Dw6jFq0omjSz0uJrtk2YLfdAwBwTzg5PT8q47xC0kjTJb21lBFZ2K3BWOPYCBtUHA/jOck9M54r2oSp4iOh58oVMPLU+k/h/8Zfhzf6Xb22rQTadqs26LZdSvPF82BuLkYUemQMc9qyfiJpFmdPTUrC8hv1mYKpt5d8aL0xuGRwCK+ctQiTeoKjz5UV9w6DKg/19K1NL13XfDmnTRaXqtxb28kpMsKt8smOPmHQ/iO9edUy6ManNF2OmljUk00aer6Nfy+TcxXYZEZkJnkVUBDDsTyOh9/evoj9nC0UWV5IPsd5YSw4aNoNkS8cnbjJ3Y6kY+nSvEbb4qWfiOCx03VPDEH9q+eixXNrL5MMUfC4EeG+Ykkk5719MfD3Sm0qbUdO0JraEQyGKae4hLsz9vlDDIyCclh9K5sxp1IU9UddK07tHz/8AH60RPFNwktsGtdwOY8oE5+6mRwPvDJ6nt6eVQvDBeF5GZ4WcYSWYHaABtycBe46enSvoL42aJJZ+I7uKykt3mf8A0t2miADYG4rwOgCDA9c8/MTXmN9pHha3sp7j7NfRCCVkQBhKPNCKwAUkbV3c7iWOOMHGT2ZTVapJo5MfSTnr1MzwXpGv6jroWDVbTS2RGCrPdMr4IyTtUHtkjdjgda9z06/8C+EPCa6Te3r31zBm4ljnUFZVckblQMRg44Ukn2BNeKeLvEepeK9bXWbiaNY3tjaJHHAsG2NEBxhOCeTznnpwKq+HvFt2JXgurKzvINu0rPEGbAGeuO+BX2GCxO1z5/E0dz6Dk03w741tILO1hs3srYLKVjQGJSW3AbRxg4Y4/Oul/wCEX0X/AKBmnf8AgFF/8TXkOl+Nr/WvDtzd6STpwslhjaMjcgY8DYoIAUenHHFZ/wDwnXxS/wCghon/AH7f/Cvobxkro8n2Mk7H/9k=</binary></FictionBook>
