<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Оружейникъ. 1866</book-title><author><first-name>Григорий</first-name><last-name>Володин</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/grigoriy-volodin</home-page></author><annotation><p>Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника.</p><p>Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.</p><p>За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.</p><p>Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.</p><p>Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.</p><p>Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="ОружейникЪ"/><genre>alternativ</genre><genre>popadantsy</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-21">21.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-21 08:25:47">21.11.2026 08:25:47</date><id>oruzeinikie-1866</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Оружейникъ. 1866</p></title><section><title><p>Пролог</p></title><p>Пролог</p><p>Испытания проводились в мороз и грязь, ведь в отчётах редко учитывались реальные условия. Наверное, поэтому в свои шестьдесят шесть я опять тащился по раскисшей лесной дороге на полигон, хотя уже имел полное право сидеть дома и читать чужие доклады. Главный конструктор в отставке — звучало солидно, вот только за сорок лет я так и не научился доверять протоколу, пока сам не увижу, как оружие работает там, где ему положено работать. Поздняя осень в этом смысле подходила идеально. Морозная ночь сменилась более тёплым утром, и тонкая корка снега под сапогами превращалась в липкую грязь. Мой опытный карабин висел на груди, каждый узел я просчитывал и переделывал столько раз, что мог бы, наверное, разобрать его с закрытыми глазами.</p><p>— Перчатки надень.</p><p>Идущий рядом стажёр послушно полез в карман. Мальчишке, похоже, лет семнадцать-восемнадцать, у него первый выезд, глаза горят так, будто его не в промёрзшую тайгу привезли, а как минимум допустили к государственной тайне. В руках у парня же серийная машинка со склада. Я покосился на неё и перевёл взгляд на владельца.</p><p>— И палец со спуска убери.</p><p>— Он не на спуске, — насупился стажёр.</p><p>— У тебя палец внутри скобы, а пока ты стрелять не собираешься, ему там делать нечего, — пришлось объяснить подробнее.</p><p>Мальчишка не стал спорить, а через десяток шагов я снова остановился.</p><p>— Ремень подтяни и подсумок на бок сдвинь.</p><p>Парень молча поправил снаряжение, я хмыкнул и двинулся дальше. Пусть сегодня считает меня занудой — это куда легче пережить, чем последствия ошибки.</p><p>В этот момент периферийное зрение выхватило движение в подлеске, совсем рядом с нами, слишком явное для мелкой дичи. Медленно повернувшись, я увидел внушительную фигуру медведя. Он остановился метрах в тридцати от нас и замер, словно сам не ожидал кого-то здесь увидеть. Первой мыслью было: откуда здесь взялся шатун? Поздняя осень, морозы уже ударили, а он всё ещё бродил. Худой, грязный, со скатанной шерстью на боках. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, но зверь не планировал расходиться миром. Он шагнул первым, по направлению к мальчишке, который стоял немного ближе.</p><p>— Не дёргайся, — сказал я, но опоздал с предостережением.</p><p>Парень уже вскинул карабин и нажал на спуск.</p><p>Щёлк.</p><p>Я узнал этот звук раньше, чем успел испугаться. За сорок лет мне доводилось слышать его тысячи раз на стенде. Обычно после осечки, а это была именно она, кто-нибудь смотрел на часы, другой делал пометку, а оружие отправлялось на разбор.</p><p>Парень замер лишь на мгновение, потом рванул затвор. Патрон мелькнул перед глазами и исчез в снегу. Молодец, хоть этому научили. Медведь продолжал уверенно двигаться в нашу сторону. Парень снова вскинул оружие и нажал на спуск.</p><p>Щёлк.</p><p>Осечка повторилась, подтверждая первоначальный вердикт. Вот только сегодня передо мной не было стенда и журнала испытаний, а самое главное — времени разобраться, почему исправная серийная машинка дважды подряд отказалась стрелять. Зато был перепуганный мальчишка с бесполезным оружием в руках и медведь, которому оставалось до него пару десятков шагов.</p><p>Я сделал два шага вперёд, закрывая парня собой, и опустился на правое колено — так было устойчивее. Мой карабин уже лежал в руках, а большой палец привычно проверил то, что проверять сейчас было совершенно незачем. Я не был охотником, хотя за всю жизнь и перестрелял столько патронов, что давно перестал считать, но всё это были мишени, стенды и баллистические блоки. По живому существу я собирался выстрелить впервые.</p><p>Медведь приближался: одиннадцать метров, может, двенадцать… Неважно. Времени нормально прицелиться всё равно не было, как и второго выстрела. Это понимание пришло как-то обыденно, и почему-то именно тогда я заметил, что руки не дрожат. У меня не было сомнений, что мой карабин выстрелит: слишком много сил и времени было в него вложено. Именно для такой секунды мы годами мучили оружие на испытаниях, хотя всегда надеялись, что она никогда не наступит.</p><p>Приклад упёрся в плечо, я поймал зверя в прицеле и выбрал свободный ход, медленно вдохнул, задержал дыхание и, как только мушка с прицелом совместились, плавно нажал на спуск. Карабин ударил в плечо, а медведь медленно завалился в снег.</p><p>Я попытался подняться с колена и неожиданно понял, что ноги меня больше не держат. По телу распространялось необычное тепло, и снег неожиданно начал приближаться. Пришлось сесть на землю, положив карабин на колени.</p><p>— Виктор Сергеевич!</p><p>Парень что-то ещё кричал, но я слушал уже вполуха. Нужно было зафиксировать результаты: выстрел один, отказов ноль, температура минус… Я нахмурился: вот ведь ерунда. Утром точно смотрел на термометр, но сколько там было? Почему-то вспомнить не получалось.</p><p>— Виктор Сергеевич! Что с вами⁈</p><p>Стажёр дёрнул меня за плечо. Я хотел сказать мальчишке, чтобы перестал, но вместо этого медленно завалился набок. Карабин съехал с коленей, но мне удалось придержать его ладонью. Перед глазами оказалась ствольная коробка. Тёмный металл, несколько налипших крупинок снега, номер, а рядом — моё клеймо, глубоко и ровно выбитое в стали. Я провёл по нему большим пальцем, ощущая чёткие и знакомые линии.</p><p>Голос мальчишки звучал всё дальше, хотя он продолжал трясти меня, а я смотрел только на клеймо, понимая, что оружие сработало… Узел выдержал.</p><p>И тут голос стажёра вновь начал приближаться, только звучал теперь иначе: грубее, старше. Он торопливо говорил над самым ухом, ругался странными, давно вышедшими из употребления словами.</p><p>Я попытался открыть глаза, но ничего не вышло. Внезапно меня перестали трясти, и в следующую секунду мне прилетела пощёчина, оставив на щеке мокрый и горячий след, а вместе с ним — привкус крови во рту. В этот момент наконец-то удалось нормально разобрать слова:</p><p>— Ванька! Ты чего в грязь рухнул⁈ Курбатов, оглох⁈ Вставай, чёрт!</p></section><section><title><p>Глава 1</p></title><p>Глава 1</p><p>— Ванька! Ты чего в грязь рухнул⁈ Курбатов, оглох⁈ Вставай, чёрт!</p><p>Слух окончательно вернулся, и я услышал короткий металлический визг, а следом тяжёлый хлопок, какой-то неправильный, оборванный. Без привычного послезвучия нормального выстрела. Я ещё не успел открыть глаза, а уже понял: что-то пошло не так. За сорок лет испытаний мне доводилось слышать всякое: стволы раздувало, рвало, бывало, вырывало отдельные части. Каждый такой случай звучал немного по-своему, но этот звук я ни с чем не спутал бы.</p><p>Я распахнул глаза, и вместо снега меня встретила грязь: жидкая, весенняя, с мелкими щепками и клочками соломы. В нос ударил запах порохового дыма. Где я оказался и почему лежал в грязи, можно было выяснить потом. Сначала следовало понять, что рвануло.</p><p>Подняв голову, в нескольких шагах от себя я увидел пробный станок. За ним тянулся ряд уложенных стволов, а сбоку виднелась доска с меловыми отметками: семь коротких белых чёрточек. Место для восьмой оставалось пустым.</p><p>Дым ещё не успел рассеяться, он смешивался с паром и полз над землёй под громкий мат незнакомого человека. Один мужик пятился, другой застыл с открытым ртом, а возле самого станка сидел парень, совсем молодой. Он смотрел на собственную правую руку с таким выражением, словно никак не мог понять, что с ней произошло.</p><p>Зато мне ничего не мешало оценить ситуацию: кисть парнишки была разворочена у запястья, и кровь вырывалась наружу толчками.</p><p>— Воды! — заорал кто-то. — Воды сюда!</p><p>Я вскочил, удивившись, насколько легко это получилось. Не было привычной боли в правом колене, да и земля оказалась как будто ближе, чем должна. Однако с этим разбираться было некогда, потому что следовало помочь раненому.</p><p>— Воды! Где вода⁈ — продолжал вопить незнакомец.</p><p>— Воду убери. Ремень давай, — выкрикнул я, заслужив недоумённый взгляд мужика с ведром.</p><p>— Чего?</p><p>Рядом другой уже совал к ране клочок какой-то серой пакли.</p><p>— Убери это! — крикнул я, заставив его одёрнуть руку. Схватил ближайшего рабочего за ремень и дёрнул пряжку.</p><p>— Снимай.</p><p>— Ты чего раскомандовался?</p><p>— Ремень давай! — наверное, в голосе у меня было что-то убедительное, потому что спорить он перестал, и ремень вскоре оказался у меня в руках.</p><p>В этот момент я на мгновение увидел собственные пальцы и едва не сбился: узкие ладони, чистая кожа без старческих морщин. Исчез даже знакомый шрам. По всему выходило, что руки не мои, но как такое возможно⁈</p><p>— Ванька, ты чего?..</p><p>— Держи ему руку! — вернулся я к раненому и обвёл ремень вокруг его плеча.</p><p>— Выше локтя, вот здесь, затягивай. — командовал я.</p><p>— Рука посинеет же!</p><p>— Если не затянешь, он умрёт. Тяни! — мне пришлось прикрикнуть.</p><p>Я не был врачом и никогда им себя не считал. Обычная первая помощь, заводские инструктажи, ежегодные занятия по технике безопасности да несчастные случаи, которых за четыре десятка лет насмотрелся больше, чем хотелось бы. Кровь нужно было остановить, а остальным пусть занимается тот, кто действительно понимает в этом.</p><p>Мужик затянул ремень, а я проверил и заметил, что кровотечение не прекратилось.</p><p>— Ещё затягивай! — говорил я.</p><p>— Куда ещё-то⁈ — опешил помощник.</p><p>— До конца тяни! — повысил я голос.</p><p>Он навалился на ремень, и толчки крови наконец-то прекратились. Парень у станка застонал, и я опустился перед ним на корточки.</p><p>— Слышишь меня? — спросил я.</p><p>— Не чую… Господи… руки не чую… — пробормотал он, разжав дрожащие губы.</p><p>— Не трогай рану, на меня смотри. — привлёк я его внимание.</p><p>Его взгляд с трудом оторвался от изуродованной кисти и остановился на моём лице.</p><p>— Как зовут?</p><p>Он моргнул, не понимая, чего от него хотят.</p><p>— Чего?</p><p>— Зовут тебя как? — повторил я вопрос.</p><p>— Влас…</p><p>— Вот и говори со мной, Влас. Не молчи. — я старался придать голосу больше уверенности.</p><p>— Руку… руку не чую.</p><p>— Это я уже слышал. Ещё что болит?</p><p>Он что-то ответил, но я почти не слушал слова — важнее было, что отвечает. Люди вокруг наконец перестали метаться без толку.</p><p>— Лекаря! — крикнул кто-то.</p><p>— Да не стой ты! Беги!</p><p>Ещё двое мужчин подхватили Власа: один под плечи, второй за ноги.</p><p>— Руку выше держите, — приказал я. — Ремень не ослаблять.</p><p>— Поняли.</p><p>— И скажите лекарю, когда затянули.</p><p>Мужики понесли раненого прочь, а я поднялся следом и только тогда услышал собственное:</p><p>— Не ослаблять!</p><p>Голос был чужим: молодым, ломающимся, почти мальчишеским. Я замолчал и вновь посмотрел на руки. Те самые узкие ладони были перепачканы кровью. Пальцы слушались прекрасно, ни один сустав не ныл. А ведь я только что несколько минут просидел на корточках, а потом поднялся одним движением. Такого со мной не случалось уже давно. Я медленно перевернул ладони, не понимая, чьими руками я сейчас держал раненого.</p><p>Тем временем за воротом ощущалась холодная весенняя сырость. А ведь несколько минут назад я совершенно точно лежал в снегу и смотрел на клеймо собственного карабина, понимая, что всё сработало как нужно. А потом… Я резко повернул голову и увидел пробный станок.</p><p>Почти все ушли вслед за Власом. На дворе осталось несколько человек, но даже они держались подальше. Дым постепенно рассеивался, открывая разбросанные по грязи куски металла и восьмой ствол.</p><p>Тем временем я уже шёл к станку, и в голове роились вопросы, каждый из которых требовал немедленного ответа, однако перед глазами лежал разорванный ствол, и на этот вопрос я хотя бы знал, как отвечать.</p><p>Я опустился перед ним на корточки и увидел, что ствол разошёлся вдоль почти на ладонь. Наклонился ниже, стараясь ничего не задеть. После разрыва металл вывернуло наружу, и теперь излом был прекрасно виден.</p><p>Большая часть поверхности оказалась светлой, свежей, шероховатой, такой она и должна была остаться после разрушения, но через неё тянулась узкая тёмная линия.</p><p>Я прищурился, надеясь, что ошибся, но нет, это действительно было похоже на расслоение. По краям металл там был заглажен, а внутри чернели мелкие включения, похожие на шлак, и эта дрянь появилась здесь явно не секунду назад.</p><p>— Не тронь, щенок, — раздалось позади, но я даже не обернулся.</p><p>— Начальство придёт разбираться, увидит, что ствол лапали, и с нас же спросит, — продолжил тот же рабочий.</p><p>Я продолжал рассматривать излом, не обращая внимания на окрики. Сейчас меня интересовала ствольная заварка. Продольная линия проходила в стороне от места, где раскрылся ствол. Я проследил её взглядом настолько далеко, насколько позволял металл. Однако она оказалась полностью целой.</p><p>У ножки станка что-то блеснуло. Я опустил взгляд и увидел тонкую, слегка выгнутую по окружности ствола пластину длиной примерно с верхнюю фалангу моего пальца. Её выбило при разрыве и отбросило в грязь. Я поднял находку двумя пальцами за наружную поверхность.</p><p>— Сказано же, не трогай! — повторил рабочий.</p><p>— Я слышал, — ответил я.</p><p>Поворачивать пластинку пришлось осторожно. Один край был свежим, а вот на другом продолжалась та самая тёмная волосовина. Рука привычно замерла так, чтобы пальцы не касались поверхности излома. И снова что-то было не так: пластинка казалась непривычно большой. Я машинально сравнил её ширину с ногтем указательного пальца и только тогда понял почему. Пальцы были тоньше моих. На указательном не оказалось старой мозоли, к которой я привык настолько, что давно перестал замечать. Зато ниже обнаружилась другая: грубая и широкая. Я задержал взгляд на секунду, но снова посмотрел на металл, понимая, что сейчас не время.</p><p>— Ну чего ты там высматриваешь? — не выдержал тот же рабочий.</p><p>Я положил пластинку на сухой край доски рядом со станком и ткнул пальцем в раскрытый участок.</p><p>— Шов цел, — ответил я.</p><p>— Чего? — спросил мужик.</p><p>— Ствольная заварка держится. Лопнуло рядом. — добавил я.</p><p>Он подошёл ближе. Остальные тоже начали подтягиваться.</p><p>— Умный стал? — хмыкнул он. — Ствольщик пережёг, вот и вся недолга.</p><p>Я снова посмотрел на излом, пытаясь понять, насколько правильны его слова, но по тому, что лежало передо мной, определить это было нельзя. Мастер действительно мог перегреть, нарушить режим или сделать ещё десяток вещей, которые дополнительно ослабили ствол. Без нормального исследования я вообще не стал бы утверждать ничего сверх того, что видел собственными глазами, но видел я достаточно.</p><p>— Может, и грел не в меру, — ответил я. — Только лопнуло не по его шву.</p><p>Мужик перестал ухмыляться.</p><p>— А по чему?</p><p>Я указал на тёмную линию. Слова всплывали сами собой: шлаковая строчка, внутренняя несплошность, расслоение. Термины, которыми я пользовался всю жизнь, здесь вряд ли кому-нибудь что-то объяснили бы.</p><p>— По старой щели в полосе. Вот светлый свежий излом, а вот тёмная расслоина со шлаком. Шов в стороне.</p><p>Несколько человек наклонились ближе к обломку. Я присел ниже, показывая пальцем, но не касаясь металла.</p><p>— И чего с того? — спросил тот же мужик.</p><p>— Того, что полоса уже с пороком пришла. — ответил я.</p><p>— Это ты как узнал? — прищурился он.</p><p>— Никак, просто вижу, — я снова показал на тёмную линию. — Здесь старый порок, и разрушение пошло через него.</p><p>Кто-то за моей спиной негромко выругался. Мужик же нахмурился и сказал недовольным голосом:</p><p>— Ты, замочник, стволы судить взялся?</p><p>— Я сказал, что вижу. Металл дурной.</p><p>Сказав это, я заметил, что вокруг наступила тишина. До этого люди переговаривались, ругались, а теперь всё будто разом стихло. Я выпрямился и увидел, что все смотрели на меня, а не на разорванный ствол. Тот мужик, который только что спорил, больше ничего не говорил, а другие и вовсе отводили глаза и отступали назад, заставляя хмуриться уже меня от непонимания: что именно я сказал не так?</p><p>Ствол лежал перед ними, и все прекрасно видели место разрыва. Я не назвал виновного, не оправдывал ствольщика и даже не утверждал, что плохой металл был единственной причиной аварии, просто сказал очевидное.</p><p>В этот момент из заднего ряда тихо донеслось:</p><p>— Курбатов. Опять Курбатов.</p><p>Я невольно повернул голову.</p><p>— Опять Курбатов, — повторил кто-то тише.</p><p>Вот это «опять» мне не понравилось гораздо больше самой фамилии. Получалось, здесь уже что-то происходило. Причём с участием человека, в чьём теле я сейчас находился, и, судя по лицам, хорошим это назвать было сложно.</p><p>— Вы сейчас про меня? — спросил я.</p><p>Ближайший рабочий уставился на меня как на идиота.</p><p>— А про кого же, Ванька? Одурел от страха?</p><p>Значит, всё-таки Ванька Курбатов. Однако осмыслить это мне не дали. Со стороны мастерских к станку уже шёл мужчина с холщовым мешком. Судя по тому, как остальные расступались перед ним и как внимательно он смотрел на разбросанное железо, явился кто-то от приёмки.</p><p>Я перевёл взгляд на оставленную рядом со станком пластинку, понимая, что сейчас её сунут в мешок вместе с остальными обломками. И что будет дальше, мне уже неизвестно. Зато я прекрасно знал, что бывает после производственных аварий. Сегодня десяток человек своими глазами видели одно, завтра каждый вспомнит немного по-своему, а через неделю окажется, что спорить уже не о чем: образец зачистили, выбросили или отправили в переплавку. Я нагнулся, поднял пластинку за наружную сторону и завернул в край рубахи.</p><p>— Эй! Ты чего там? — выкрикнули из толпы, но металл уже скользнул за пазуху.</p><p>— К приёмщику его, — распорядился кто-то. — Пускай там умничает.</p><p>Меня ухватили за ворот и потащили прочь от станка, и в этот раз сопротивляться я не стал.</p><p>Пока мы шли через двор, тонкая пластинка при каждом шаге царапала кожу под рубахой. Но мне было плевать: главное, что теперь она хотя бы никуда не денется. Чувстсвовал, что может пригодиться. Мне надо разобраться где оказался и что происходит.</p><p>— Теперь приёмщик Ковригин с нас три шкуры спустит, — вполголоса проворчал один из рабочих.</p><p>— Будто мы это железо варили, — отозвался второй.</p><p>Так я узнал фамилию человека, к которому меня тащили.</p><p>В приёмной оказалось жарко. После сырого двора контраст ощущался мгновенно. Тесная комната, небольшое окно, тяжёлый стол и запах нагретого дерева, бумаги и оружейного масла.</p><p>Меня поставили у двери, а напротив, за столом, сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом с ней — мел, печати, латунный шаблон и винтовка. Ещё один человек, видимо, писарь, аккуратно выводил что-то в журнале. Мне удалось заметить, что семь строк уже были заполнены и оставалось место для восьмой.</p><p>— Имя? — спросил мужчина за столом.</p><p>Вот и пригодилось то, что я услышал во дворе.</p><p>— Иван Курбатов.</p><p>— Полных лет семнадцать?</p><p>Понимая, что других вариантов у меня нет, я ответил:</p><p>— Семнадцать.</p><p>— У Шаброва кем состоишь? — продолжил он задавать вопросы.</p><p>Я промолчал чуть дольше, чем следовало.</p><p>— Подручным? — уточнил мужик.</p><p>— Подручным, — кивнул я.</p><p>Он поднял на меня глаза.</p><p>— Замочным подручным, Курбатов. К стволам тебя не ставили. Что же ты возле станка делал?</p><p>Вот и ещё один подарок.</p><p>— Подавал, обтирал. В общем, что велели. — попытался выкрутиться я.</p><p>— А судить металл кто велел? — прищурился мужик.</p><p>— Никто. — вздохнул я.</p><p>Уголок его рта едва заметно дёрнулся.</p><p>— Вот это первый разумный ответ за сегодня.</p><p>Я промолчал, пытаясь сложить картину происходящего воедино. Пока меня вели через двор, рабочие вполголоса жаловались друг другу, что за разорванный ствол приёмщик Ковригин теперь со всех три шкуры спустит. Сам Ковригин не повышал голоса и вообще не выглядел человеком, которому требовалось кого-то запугивать. Он просто задавал вопросы, уже зная ответы. Мне же оставалось слушать внимательнее.</p><p>— Раз такой грамотный, оботри. Хоть польза будет.</p><p>Он взял лежавшую на столе винтовку и протянул мне. Я едва успел подхватить её.</p><p>— Она после пробы? — спросил я.</p><p>— Тебе какая разница? Тряпку в руки возьми и работай.</p><p>Писарь фыркнул, не отрываясь от журнала. Я же нашёл ветошь и провёл ею по металлу, а сам наконец получил возможность рассмотреть оружие: капсюльный замок, нарезной ствол — шестилинейка. Старая конструкция, но вполне узнаваемая. Подобные вещи я раньше держал разве что в музее да в коллекциях. Теперь одна лежала у меня в руках и, судя по состоянию, вовсе не собиралась становиться музейным экспонатом. Это уже давало чуть больше информации. Крымская война закончилась давно, а оружие такого типа могло оставаться в строю ещё не один год. Получался коридор, но слишком широкий. Я продолжил протирать винтовку.</p><p>— Семь годных ружей, — сообщил писарь. — А восьмой как ставить?</p><p>— Пока никак, — ответил Ковригин.</p><p>— Опять донесение писать, — вздохнул писарь.</p><p>Ковригин посмотрел на него.</p><p>— Напишешь, — отрезал он.</p><p>— Будто нам делать больше нечего. Из канцелярии опять список требуют. После Каракозова им теперь всякий хлопок заговором мерещится.</p><p>Моя рука с тряпкой продолжила движение, только медленнее.</p><p>— Пиши, что велено, — оборвал его Ковригин. — За государев выстрел не нам отвечать. За этот ответим.</p><p>Дмитрий Каракозов. Имя всплыло в памяти мгновенно. Бывший студент, стрелявший в императора Александра Второго у Летнего сада. Я посмотрел на винтовку в своих руках. Шестилинейка ещё в строю. Выходит, сейчас весна тысяча восемьсот шестьдесят шестого. Несколько секунд мне потребовалось просто для того, чтобы принять эту мысль.</p><p>Если всё вокруг не являлось каким-то невероятно сложным бредом умирающего мозга, я находился в Российской империи за полтора века до собственного рождения. До войны с турками оставалось одиннадцать лет, до тысячей смертей под Плевной тоже, а ружья уже калечат своих.</p><p>— Курбатов.</p><p>Я поднял голову и увидел, что Ковригин смотрел прямо на меня.</p><p>— Что? — спросил я.</p><p>Его бровь приподнялась.</p><p>— Что, ваше благородие, — поправил Ковригин.</p><p>— Что, ваше благородие, — повторил я.</p><p>— Что ты поднял возле станка? — спросил Ковригин.</p><p>Вот теперь стало действительно интересно.</p><p>— Где? — переспросил я, решив прикинуться дураком.</p><p>— У станка. Не заставляй повторять, — отрезал Ковригин, нахмурившись.</p><p>Я выдержал короткую паузу. Получалось, мой манёвр не остался без внимания, но если бы они заметили, что именно я поднял, вопрос прозвучал бы иначе.</p><p>— Капсюль раздавленный. В грязи блеснул, — ответил я.</p><p>— И где он? — спросил Ковригин.</p><p>— Под станок бросил, — соврал я.</p><p>Я рассчитывал, что капсюль его не заинтересует: таких после испытаний под станками валялось немало, а по смятой скорлупке причину разрыва не определишь. Другое дело — обломок металла.</p><p>Ковригин несколько секунд смотрел на меня. Пластинка лежала слева за пазухой. Я чувствовал её край почти у самых рёбер и незаметно прижимал локтем.</p><p>— Обломка не брал? — спросил Ковригин, прищурившись.</p><p>— Нет, ваше благородие, — соврал я.</p><p>Я раскрыл ладони, показывая, что они пусты, только перепачканы грязью и уже подсохшей кровью Власа. Ковригин скользнул по ним взглядом, но обыскать не приказал. Для него я был семнадцатилетним замочным подручным, который сначала сунул нос не в своё дело, а теперь стоял у двери и пытался не получить лишнего наказания. Пожалуй, впервые за последние несколько минут мне понравилось, что здесь меня считают молодым дураком.</p><p>— Пиши, — бросил Ковригин.</p><p>Перо писаря заскрипело.</p><p>— При пробе восьмого ствола произошёл разрыв. Причина подлежит установлению.</p><p>Писарь записывал.</p><p>— Посторонних суждений не было.</p><p>Перо на мгновение остановилось.</p><p>— Так и писать?</p><p>— Так и пиши. — кивнул Ковригин.</p><p>Я перевёл взгляд на него, начиная понимать, что происходит: ещё десять минут назад несколько человек слышали, что я сказал о полосе. Теперь этих слов уже не существовало.</p><p>Естественно, спорить я не собирался. У меня не было ни имени, которому здесь поверят, ни положения, ни даже нормального понимания того, где именно нахожусь. Зато под рубахой лежал кусок металла, и он, судя по всему, был ценной уликой.</p><p>Ковригин дождался, пока писарь закончит, и сказал, обращаясь ко мне:</p><p>— Запомни, Курбатов. На дворе ты подавал ветошь и больше ничего не видел.</p><p>— А Влас? — спросил я.</p><p>— С ним и без тебя разберутся.</p><p>Ответ мне не понравился, но Влас хотя бы был жив, когда его уносили.</p><p>— Я вас услышал, — сказал я.</p><p>— Не понял, но ещё поймёшь, — бросил Ковригин.</p><p>Ковригин откинулся на спинку стула.</p><p>— Про дурной металл ещё раз услышу — вылетишь от Шаброва прежде, чем он тебе расчёт выдаст. К стволам не лезть, к пробам без приказа не подходить. Занимайся замками, коли тебя туда определили.</p><p>Слишком много внимания для обычного подручного, особенно если к стволам меня и без того никто не ставил. Я положил почищенную винтовку на стол и направился к двери, надеясь, что на сегодня с меня хватит. Мне требовалось выбраться отсюда, спокойно рассмотреть пластинку и выяснить хотя бы самые простые вещи: где живёт Иван Курбатов, кто такой Шабров, что за завод. И желательно понять, почему фамилию Курбатова здесь произносили так, будто она уже означала неприятности. Я взялся за дверную скобу.</p><p>— Не спеши, Курбатов, — остановил меня Ковригин. Я застыл, не успев нажать на скобу. Он произнёс фамилию с такой неприязнью, будто уже одно моё появление здесь было проступком. — Думаешь, я забыл, чей ты сын? За отца ещё ответишь.</p><p>Рука едва не потянулась к спрятанному под рубахой металлу, но я взялся за ручку двери. Показывать Ковригину, что именно меня задело, не следовало.</p><p>И тем не менее я медленно обернулся.</p><p>— За свои дела я отвечу, господин приёмщик, — спокойно сказал я. — Чужих на себя не возьму.</p><p>Ковригин несколько секунд смотрел на меня, затем опустил глаза к журналу. Отвечать он не стал.</p><p>Я нажал на дверь и вышел первым.</p><p>К сожалению, спрашивать было нельзя, по крайней мере не сейчас. Ведь я понятия не имел, что сделал отец Ивана Курбатова и почему спрашивать за это собирались с сына. Однако три вещи я уже знал точно: восьмой ствол разорвало по старому пороку в железной полосе, Ковригин очень хотел, чтобы об этом никто не говорил, а неприятности Ивана Курбатова начались задолго до того, как его тело досталось мне.</p><p>И ещё одно — самое важное.</p><p>На дворе стояла весна 1866 года. Через одиннадцать лет Россия вступит в новую войну с Турцией и потеряет под одной Плевной около тридцати тысяч человек убитыми и ранеными. Хорошая винтовка не отменит бездарного приказа и не возьмёт турецкий редут сама. Но она даст солдату лишний выстрел, не разорвётся у него в руках и сработает тогда, когда от неё будет зависеть его жизнь.</p><p>Я попал не просто в прошлое. Я попал в Тулу — туда, где предстояло делать оружие для той войны. Сейчас у меня не было ни мастерской, ни денег, ни даже собственного имени. Зато я знал, какие винтовки понадобятся русской армии, как наладить их производство и сколько времени осталось.</p><p>Одиннадцать лет. Для Империи — почти ничего. Для оружейника — ощутимый срок.</p><p>Этого должно было хватить, чтобы дать России лучшее оружие, с которым она придёт под Плевну.</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>Глава 2</p><p>Ковригин отпустил меня ещё засветло, но не из доброты, а потому что делать у пробного станка всё равно было нечего. Власа увезли к лекарю, обломки велели собрать, сам станок опустел, а разбираться с причиной разрыва решили позже.</p><p>Я вышел со двора вместе с последними рабочими. Несколько человек свернули к мастерским, остальные разошлись ещё раньше, в итоге оставив меня одного.</p><p>После нескольких часов, за которые на меня успели покричать, отдать с десяток приказов, обозвать щенком и пригрозить неприятностями за отца, тишина даже мешала. Слышались только шаги, собственное дыхание да далёкий стук со стороны завода.</p><p>Естественно, дороги домой я не знал, зато знал Иван Курбатов. Первый поворот я прошёл, почти не задумываясь, на втором ноги сами выбрали дорогу левее. Я остановился, посмотрел туда, куда собирался идти, и хмыкнул. Никаких воспоминаний при этом не появилось, просто тело знало, куда поворачивать. Пришлось положиться на него, ведь другого проводника у меня всё равно не было.</p><p>Дорога вывела меня к реке. Над выходными воротами висела потемневшая доска: «Тульскiй оружейный заводъ». Теперь хотя бы стало ясно, где я оказался. Оружейный завод остался за спиной, а впереди, на другом берегу, начиналась слобода. Под каблуками загрохотали доски моста. Внизу шумела вода, а между брёвен тянуло сыростью. Я машинально придержал рубаху локтем и сразу почувствовал острый край спрятанного обломка.</p><p>Тут же пришлось напомнить себе, что никакой лаборатории, куда можно завтра отнести образец, у меня теперь нет. Как нет и права спокойно сунуть находку в карман со словами: «Для исследования». Я украл часть вещественного доказательства, а потом соврал об этом человеку, который явно обладал здесь какой-то властью. Причём сделал всё совершенно сознательно. Хорошее начало новой жизни.</p><p>Я поправил рубаху и пошёл дальше. Выбрасывать пластинку теперь было ещё глупее, чем брать её. По крайней мере, пока я не разберусь, куда попал и почему имя Курбатова заставляет людей замолкать.</p><p>На другом берегу ноги снова повели сами. Слобода встретила меня узкой дорогой, заборами и раскисшей землёй под ногами. Здесь людей было больше. Несколько раз мне попадались люди, которые на меня поглядывали, но при этом не здоровались. На всякий случай я отвечал тем же.</p><p>У колодца стояли две женщины, а третья ждала чуть в стороне, возле плетня, держа руки перед собой. Я едва не прошёл мимо, но тут ноги сами по себе замедлились.</p><p>Женщина была немолодой, в тёмном платке и старой одежде. Возле колодца стояло ещё одно пустое ведро. Одна из соседок набрала воды, переставила своё и, освобождая место для второго, локтем отодвинула чужое к самому краю. Женщина у плетня не сказала ни слова, даже не шевельнулась. Вот только я уже понял, кому принадлежало ведро, а ещё почему-то знал, что она ждёт меня.</p><p>— Ванька, — негромко сказала она.</p><p>Значит, не ошибся. Я подошёл к колодцу, взял отодвинутое ведро и поставил обратно. Одна из соседок посмотрела сначала на него, потом на меня, а я тем временем опустил ведро в колодец. Спорить никто не стал. Пока я вытягивал воду, женщины молчали, хотя до моего появления о чём-то увлечённо разговаривали. Полное ведро показалось неожиданно лёгким. Я поставил его на край сруба, перехватил поудобнее и почувствовал, как спрятанная пластинка кольнула грудь.</p><p>Рука дёрнулась, а вода плеснула через край на сапог. Перед глазами на мгновение возник Влас у пробного станка и кровь, вырывающаяся из развороченного запястья, а ведь с того момента даже часа не прошло.</p><p>— Не надо было, Ванька, — тихо сказала женщина у меня за спиной.</p><p>Я поднял ведро.</p><p>— А без воды как?</p><p>Она покачала головой.</p><p>— Я не про воду.</p><p>— Да? — ответил я. — Значит, пойдем.</p><p>Одна из соседок громко фыркнула, подхватила коромысло и ушла, хотя второе её ведро оставалось пустым. Другая задержалась ненадолго и последовала за ней.</p><p>Я проводил их взглядом, отметив, что никто не ругался, не оскорблял женщину у плетня. Её просто не хотели видеть рядом с собой. Ведро отодвинули так буднично, словно оно оказалось не на своём месте, а она так же буднично осталась ждать. Похоже, происходило это не впервые.</p><p>— Ты чего сегодня как чужой воду носишь? Аль надорвался?</p><p>Я посмотрел на неё.</p><p>— Всё в порядке.</p><p>Она несколько секунд изучала меня, и от этого взгляда стало неуютно. Кто бы она ни была Ваньке, знала его слишком хорошо.</p><p>— Люди говорят, на пробе ствол разнесло, а потом тебя приёмщик держал.</p><p>Новости здесь расходились быстрее, чем я ожидал.</p><p>— Держал, — подтвердил я.</p><p>— И что? — спросила женщина.</p><p>— Ничего. Отпустил, как видишь, — ответил я.</p><p>Она поджала губы.</p><p>— «Ничего» он не говорит просто так, Ванька. Ты ему на глаза сегодня дважды попался. Это на два раза больше, чем надо.</p><p>Ответить на это мне было нечего. Женщина пошла рядом, при этом не пыталась забрать ведро, хотя пару раз смотрела на мою руку, будто сам факт, что я его несу, казался ей подозрительным.</p><p>— Про отца говорил? — спросила женщина.</p><p>Я насторожился. Об отце Ивана я не знал ничего, а расспрашивать напрямую было опасно.</p><p>— Упомянул, — ответил я, надеясь, что она скажет больше.</p><p>Она сбилась с шага.</p><p>— Что сказал?</p><p>— Что мне за него ещё отвечать.</p><p>Она больше ничего не спросила, и я не знал, радоваться этому или досадовать: её молчание избавляло меня от опасных вопросов, но лишало возможности узнать хоть что-нибудь об отце Ивана да и о самом Ване.</p><p>Мы свернули ещё дважды. Я по-прежнему не узнавал дорогу, но ноги ни разу не замешкались. Женщина молчала рядом, я тоже не стремился начинать разговор. У каждого для этого были свои причины. Мне требовалось как можно дольше скрывать, что я ничего не знаю об Иване Курбатове. Она же, похоже, боялась услышать что-то, чего пока ещё не произошло.</p><p>У небольшого дома я остановился прежде, чем успел подумать, наш ли он. Рука сама поднялась к дверной скобе, дав очередной ответ. Я открыл дверь, вошёл в дом, поставил ведро и услышал, как задвинули засов.</p><p>В сенях оказалось заметно холоднее, чем ожидалось. Я шагнул дальше и только тогда понял, что в доме мы не одни. При скрипе двери девочка лет десяти, сидевшая за столом, мгновенно сгребла с него ломоть хлеба и сунула под лавку. Всё произошло мгновенно, ещё до того, как она успела посмотреть, кто вошёл. Увидев меня, девочка замерла, но хлеб обратно не достала.</p><p>Я поставил ведро возле печи. Часть воды снова расплескалась, и я машинально поискал глазами, чем вытереть. Нашёл старую тряпицу на краю лавки, присел и собрал воду с пола. Девочка наблюдала за мной так внимательно, будто я занимался чем-то гораздо более странным, чем вытирал половицу.</p><p>— Дуня, достань ковш, — сказала женщина, снимая платок.</p><p>Вот и ещё одно имя.</p><p>— Я хлеб не брала, — тут же ответила девочка, посмотрев на меня большими круглыми глазами</p><p>Стало как-то неловко. Я выпрямился.</p><p>— А разве кто-то спрашивал?</p><p>— Всё равно не брала. Это наш.</p><p>Под лавкой показался зажатый в пальцах край ломтя.</p><p>— Так ешь, — сказал я.</p><p>Дуня нахмурилась.</p><p>— А ты? — спросила она.</p><p>— Потом, — пожал плечами я.</p><p>Она ещё немного подождала, словно искала подвох, затем всё-таки вытащила хлеб. Есть сразу не стала, но хотя бы перестала его прятать.</p><p>Я сел за стол и наконец смог спокойно оглядеться. Много времени для этого не потребовалось. Одна жилая комната, печь, лавки вдоль стен, стол, образа в углу. Спальные места угадывались без труда. Возле печи лежало немного дров, и, судя по их количеству, запасом это назвать было сложно. Посуда стояла там, где до неё можно дотянуться, не вставая лишний раз. Никаких мешков с мукой, крупой или чем-то ещё я не заметил. Может, часть хранилась в другом месте. Хотелось на это надеяться.</p><p>Женщина поставила передо мной миску, и надежды стало меньше. Жидкая похлёбка, в которой воды было заметно больше, чем всего остального. Рядом появился хлеб и я взял ложку.</p><p>— Ешь, Ванька.</p><p>Вопрос, кем мне приходится эта женщина, пока оставался открытым, но спрашивать в лоб было нельзя, как и про Дуню. Приходилось ждать, пока окружающие сами выдадут нужное.</p><p>Хлеб оказался тяжёлым, с какой-то примесью, которая неприятно хрустнула на зубах. Однако ничего страшного я в этом не увидел: за заводскую жизнь мне доводилось есть и хуже, особенно в молодости, когда до зарплаты оставалось несколько дней, а денег уже не было. Разница заключалась в том, что тогда пустой холодильник был моей собственной проблемой. Теперь за столом сидели трое, то есть моему семнадцатилетнему телу требовалось каким-то образом кормить ещё двоих. Причём, судя по содержимому миски, получалось это у прежнего хозяина тела не особенно хорошо.</p><p>Цен я не знал, своего заработка тоже, даже не представлял, сколько получал замочный подручный и как здесь вообще рассчитывали рабочих, но общий итог и без цифр выглядел понятно. Впервые с момента, как я открыл глаза возле пробного станка, пришлось считать не годы до скорой войны, не количество исправных стволов и не возможные причины аварии.</p><p>Женщина прошла к печи, и мой взгляд зацепился за небольшую деревянную укладку под образами. Ничего особенного: потемневшее дерево, крышка откинута. Только внутри имелось углубление, вытертое по форме предмета, которого там давно не было. Я задержал взгляд, отметив, что инструмент хранили в ней постоянно. Причём достаточно долго, чтобы дерево внутри отполировалось. Но спросить, что там лежало, означало выдать себя.</p><p>По узкому вытянутому углублению я узнал футляр для ударного клейма — за сорок лет мне не раз попадались похожие.</p><p>— Под клеймо, — произнёс я, скорее утверждая, чем спрашивая.</p><p>Женщина тоже посмотрела туда.</p><p>— Отцовское.</p><p>Я перестал жевать, а она поставила ковш на стол.</p><p>— Заводское, именное, чтобы на ствол бить. Два года как забрали.</p><p>Вот теперь появилось первое родство, которое можно было считать установленным. Отец Ваньки работал со стволами, и не просто работал, если имел собственное клеймо.</p><p>Женщина провела ладонью по краю стола.</p><p>— В тот же год, как негодным признали. Не тебе, говорят, Курбатов, железо метить.</p><p>Последние слова прозвучали спокойно, примерно тем же голосом она говорила у колодца. Похоже, за два года их пришлось услышать достаточно раз, чтобы даже злиться надоело.</p><p>— Железо тогда подвело. На приёмке лопнуло, как сегодня у вас. Отец говорил: не моя вина, железо дурное досталось, — продолжила она. — Ему не поверили.</p><p>Женщина тяжело вздохнула:</p><p>— Мастеру верят, пока он мастер. А как оступился — уже нет.</p><p>После этого она отвернулась к печи, давая понять, что разговор закончен, а Дуня, до этого молча жевавшая свой хлеб, сказала:</p><p>— Соседка тогда хлеб нам купила. На неделю.</p><p>Девочка посмотрела в сторону печи.</p><p>— А после прекратила. Муж запретил.</p><p>Женщина наконец повернулась.</p><p>— Ешь, пока дали.</p><p>Дуня послушно откусила хлеб, а я посмотрел в свою миску. Теперь становилось понятнее, почему у колодца чужое ведро отодвинули в сторону и почему никто даже не счёл нужным объяснять свой поступок. Два года назад отец Ваньки потерял имя на заводе, а вместе с ним его потеряла и вся его семья. Потом, судя по всему, не стало и самого отца, но этого мне пока не сказали, а я не стал спрашивать. Доел похлёбку и взял оставшийся хлеб. Есть хотелось гораздо сильнее, чем должно было в моём возрасте. Вернее, в прежнем возрасте. Новое тело явно не собиралось довольствоваться привычной мне порцией. И всё же последний кусок я оставил на краю стола, не предлагая Дуне, а просто больше не стал есть. Девочка заметила, женщина тоже, но никто ничего не сказал.</p><p>За дверью послышались шаги, а затем в неё уверенно постучали. Дуня перестала жевать, замерев, как мышка, а женщина подняла голову.</p><p>— Кто там? — спросила она.</p><p>— Шабров, — донеслось глухо.</p><p>Женщина посмотрела на меня:</p><p>— Ваня, откроешь Прову Игнатьевичу?</p><p>Имя мне уже было знакомо, потому я поднялся из-за стола и, делая вид, что отряхиваюсь, провёл ладонью по груди. Острый край пластинки ощущался под рубахой, но наружу ничего не выпирало. Только после этого я пошёл открывать.</p><p>— Здрав будь, Пров Игнатьич,— поздоровался я по-старинному</p><p>Шабров переступил порог, дождался, пока я закрою дверь, и только после этого посмотрел на меня.</p><p>— Здрав будешь, Ванька, коли дурить перестанешь.</p><p>На вид ему было около пятидесяти. Крепкий, широкоплечий, с короткой проседью в бороде и тяжёлыми руками человека, которому инструмент знаком не по рассказам. В одной руке он держал свёрток, перетянутый бечевой.</p><p>— Здравствуй, Пелагея, — сказал он уже другим тоном.</p><p>Вот и ещё один ответ: значит, её зовут Пелагея.</p><p>— И ты здрав будь, Пров Игнатьич, — отозвалась она.</p><p>— Дуня.</p><p>Девочка кивнула и придвинулась ближе к печи.</p><p>— Садитесь, — предложила Пелагея.</p><p>— Я не в гости.</p><p>Шабров прошёл к столу и положил на него принесённый свёрток. Бечева соскользнула, открывая несколько небольших металлических заготовок. Я подошёл ближе.</p><p>— Лодыжки отдельно, пружины отдельно. Урок на неделю. Не перепутай.</p><p>— Не перепутаю.</p><p>Я ещё не знал, что именно от меня требовалось с ними сделать и каким инструментом здесь придётся работать, но сами детали были понятны. Остальное выясню по месту, в крайнем случае, может, руки Ваньки подскажут так же, как ноги подсказали дорогу домой.</p><p>Шабров не уходил. Он оглядел меня с ног до головы и задержался на лице. Я невольно выпрямился ещё сильнее.</p><p>— Слыхал я, ты сегодня стволы судить взялся.</p><p>— Не судил. Сказал, что видел, — пожал я плечами.</p><p>Раздражение кольнуло сразу: выходило, что назвать опасный дефект — уже лезть не в своё дело.</p><p>— Вот как, — Шабров потянул к себе лавку и сел. — Замочник ствольное железо смотрит — тебе не совестно?</p><p>Я мог бы ответить, что наличие или отсутствие дефекта в металле мало зависит от того, кто именно на него смотрит. Но, судя по всему, именно такие ответы от Ивана Курбатова сейчас были нужны меньше всего.</p><p>— Совестно, Пров Игнатьич, — для виду покаялся я. — Сказалось само.</p><p>— Само, значит, — он провёл большим пальцем по ладони. — «Само» у тебя, Ванька, второй раз за два года по фамилии Курбатов случается.</p><p>Пелагея у печи замерла, но не повернулась.</p><p>— Отец твой тоже всё «само» говорил, пока про него самого не заговорили.</p><p>На это я отвечать не стал: защитить отца Ваньки я не мог, ведь кроме нескольких слов Пелагеи, о нём ничего не знал. Согласиться с Шабровым — тем более. Оставалось молчать.</p><p>Старшой, похоже, понял это по-своему.</p><p>— Вот и ладно. Хоть сейчас язык придерживать научился, — он подвинул одну из заготовок пальцем, но вдруг спросил: — Про государев смотр слыхал?</p><p>Я посмотрел на него. В голове ничего не отозвалось, зато Пелагея даже не подняла глаз. Значит, речь шла о чём-то, что Ванька должен был знать, потому я коротко кивнул.</p><p>— Тогда вспомни, — продолжил Шабров. — При покойном государе, в двадцать шестом году, замки на заводе смешали. Те, что в арсенале лежали, с теми, что из готовых ружей сняли.</p><p>Он показал ладонями, будто действительно сгребал перед собой детали.</p><p>— А после обратно собрали. И что?</p><p>Я благоразумно промолчал.</p><p>— Каждый замок действовал так, будто его к своему же ружью и поставили, — Шабров посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я смысл. Естественно, я понимал, причём немного иначе, чем ему хотелось.</p><p>— Вот это мастерство, Ванька. Не вчера придумано. Сорок лет руку к руке пригоняли, глаз к глазу. Один мастер сделал так, что другой после него взял — и всё сошлось, — он постучал пальцем по столу. — Не железка за мастера решила.</p><p>Я снова посмотрел на принесённые детали. История была хорошая, впечатляющая даже для человека из моего времени, если всё действительно происходило именно так. Только за сорок лет работы я слишком хорошо изучил разницу между обычной серией и образцами, которые готовят к важному показу. Если заранее подобрать детали по размерам, проверить каждую, довести нужные места и только потом красиво смешать перед зрителями, результат получится ничуть не хуже. Это ещё не означало, что именно так и поступили сорок лет назад. Я не видел ни подготовки, ни самих замков и обвинять давно умерших мастеров в жульничестве не собирался. Просто один удачный показ ничего не доказывал.</p><p>Шабров тем временем продолжал:</p><p>— А отец твой скобами мерить вздумал. Всё ему ровность нужна была. Будто глаз мастеров хуже железки стал.</p><p>Пелагея резко поставила ковш возле ведра. Шабров покосился в её сторону, но голос не изменил.</p><p>— Не в обиду тебе, Пелагея. Что было, то было.</p><p>— Я ничего не сказала, — отвернулась женщина.</p><p>— Вот и хорошо, — он снова повернулся ко мне. — Вспомни, чем кончилось.</p><p>Я вспомнил пустую укладку под образами.</p><p>— Помню, — снова соврал.</p><p>— Деталь не прибор судит, Ванька, — продолжил Шабров. — Мастер судит. Потому как мастеру за неё и отвечать. Именем своим отвечает, артелью, хлебом. Отдашь последнее слово железке — она за тебя в кандалы не пойдёт.</p><p>Вот здесь я почти ответил, потому что он был прав в главном: ответственность действительно оставалась на человеке. Ни один калибр, шаблон или измерительный прибор сам по себе ничего не решал. Только из этого вовсе не следовало, что мастер должен отказываться от измерения. Хороший инструмент не заменял глаз и руку, а позволял двум разным мастерам понимать размер одинаково.</p><p>Спорить об этом сейчас было бессмысленно, потому я посмотрел на стол. На одном его краю лежал недоеденный кусок хлеба, на другом — принесённая Шабровым работа. Недоеденный хлеб перевесил готовые возражения. Старшой выждал несколько секунд.</p><p>— Урок возьмёшь? — спросил Шабров.</p><p>— Возьму, — ответил я после короткого раздумья. Отказ мог вызвать лишние вопросы, да и за работу, наверняка, же полагалась доля.</p><p>— Не за спасибо принёс, не думай, — продолжил Шабров. — В артели едят все, кто в ней числится. Пока числится.</p><p>Шабров произнёс последние слова без угрозы. Просто обозначил условие, которое здесь, видимо, понимали все.</p><p>Он кивнул на заготовки.</p><p>— Это твоя доля. Сделаешь как положено — получишь своё, но ещё раз полезешь поперёк приёмщика или старшого, я тебя прикрывать не стану. У Ковригина терпения мало, а после сегодняшнего ещё меньше.</p><p>Теперь я понял, зачем он пришёл лично, явно не просто отчитать подручного. Спорить дальше значило лишиться заработка и вызвать новые подозрения, поэтому я лишь кивал и поддакивал.</p><p>— Понял.</p><p>— Нет, — Шабров качнул головой. — Не понял ты ещё. Чем тише после сегодняшнего будешь, тем дольше у бабки печь не остынет и сестра сытой будет.</p><p>Я невольно посмотрел в сторону печи. Дуня сидела там же, а Пелагея убирала со стола миски, делая вид, будто разговор её не касается.</p><p>Шабров чуть прищурился.</p><p>— Работу к субботе кончишь.</p><p>Мой взгляд вновь зацепился за пустую укладку под образами и недоеденный кусок хлеба на столе. Отказаться значило выдать себя: прежний Ванька такой урок взял бы. К тому же за работу полагалась доля, а без денег этот дом долго не протянет. Я придвинул вязку заготовок ближе. Сначала сохранить хлеб и не вызвать подозрений, а потом уже разбираться с остальным.</p><p>— Сделаю, Пров Игнатьич, — ответил я.</p><p>Он кивнул. Для него это, вероятно, означало, что замочный подручный наконец понял своё место. И переубеждать его в этом мне не требовалось. Шабров поднялся и направился к двери, а я пошёл следом. Уже в сенях он остановился.</p><p>— И ещё, Ванька.</p><p>— Слушаю, — ответил я, сделав самое внимательное лицо.</p><p>— Вздумаешь снова приёмщика служить учить — на меня не надейся. Первый раз я за тебя слово сказал. Второго не будет.</p><p>— За первое слово спасибо, Пров Игнатьич, — спокойно ответил я. — Второго я не попрошу. Но обещать, что промолчу, если увижу ошибку, тоже не стану. Заговорю — сам и отвечу.</p><p>Шабров несколько секунд смотрел на меня, ожидая, вероятно, что я опущу глаза или начну оправдываться. Я не сделал ни того ни другого.</p><p>Больше он ничего не сказал. Повернулся и вышел, а я закрыл за ним дверь и, вернувшись к столу, ещё раз посмотрел на принесённую работу. Вязка заготовок лежала почти напротив пустой деревянной укладки под образами. Заготовки оказались простыми, работа — знакомой хотя бы по смыслу. Одно дело изготовить оружие целиком, другое — довести отдельную деталь до нужной формы. За жизнь мне приходилось заниматься и тем и другим, пусть инструменты с тех пор изменились сильнее, чем сами принципы.</p><p>Я взял одну заготовку, повернул перед глазами. Металл требовал света, но лучина уже догорала, а пытаться работать на ощупь только ради того, чтобы доказать собственную полезность, я не собирался. В семнадцать лет глаза, конечно, были получше моих прежних, но запасных пальцев у этого тела всё равно не имелось, потому я положил заготовку обратно.</p><p>Дуня задремала возле печи, привалившись плечом к стене. Пелагея собрала остатки хлеба, завернула в тряпицу и убрала. Мой кусок исчез туда же. Значит, завтра пригодится. Потом она подошла к лучине.</p><p>— Спать пора.</p><p>Я уже собирался спросить, где именно полагается спать Ивану Курбатову, и только в последний момент прикусил язык.</p><p>Бабка погасила лучину, но тут в дверь вновь постучали. Два коротких удара костяшками.</p><p>Сестра сразу проснулась, а Пелагея замерла возле печи. Мне её реакция не понравилась. Шабров стучал иначе — уверенно, как человек, которого здесь знают и ждут. Сейчас же за дверью не повторяли и не звали хозяев, просто ждали, когда откроют. Я поднялся.</p><p>— Сиди, — тихо сказала Пелагея Дуне.</p><p>В сенях пришлось нащупывать дверь в темноте. Я отодвинул засов и приоткрыл её. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати-тринадцати. В одной руке он держал небольшой фонарь, в другой — сложенный лист. В дом заходить он явно не собирался.</p><p>— Курбатову Ивану, — произнёс посыльный, сверившись с листом.</p><p>— Я здесь, — ответил я.</p><p>Мальчишка опустил глаза к бумаге и нашёл нужную строку.</p><p>— Явиться к мещанскому старосте, к среде, по делу общества, — прочитал он. — Так велено сказать: по делу общества и чтоб не запаздывал.</p><p>— По какому делу? — спросил я, насторожившись.</p><p>— Мне не сказано. — Мальчишка пожал плечами.</p><p>— Бумагу оставишь? — Я кивнул на сложенный лист.</p><p>Он удивлённо вскинул брови.</p><p>— Не положено, — пояснил мальчишка. — Список служебный. Я по нему сверяюсь, в чужие руки не даю.</p><p>Он провёл пальцем по строке, словно ещё раз проверил, что ничего не забыл, коротко кивнул мне и пошёл к соседнему дому.</p><p>Я закрыл дверь.</p><p>Пелагея сама задвинула засов. На этот раз от двери она не отошла.</p><p>— К среде лично явиться нужно? — спросила бабка.</p><p>— Да, так и передал мелкий. — ответил я.</p><p>Она медленно кивнула. Я ждал продолжения, но его не последовало. Спрашивать, чего именно она боится, было неразумно. Настоящий Ванька наверняка должен был понимать хотя бы возможную причину вызова.</p><p>Выходило, нынешний вызов был связан с какой-то давней историей Ивана Курбатова. В среду мне предстояло узнать, с какой именно.</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>Глава 3</p><p>Утром я отправился к мещанскому старосте, и по дороге меня нагнала Пелагея, которой тоже было в ту сторону. Задумавшись, что обществу понадобилось от замочного подручного, я не заметил, как бабка остановилась.</p><p>— Ты куда? — Пелагея кивнула на дверь лавки. — Вот же лавка Сушкова.</p><p>— А, точно. Задумался, — ответил я.</p><p>Она пошла дальше по своим делам, а я вошёл в лавку один, отметив про себя, что староста, выходит, принимает здесь. Ванька это, конечно, знал. Мне же приходилось собирать здешнюю жизнь по обрывкам чужих слов, как собирают по осколкам разорванный ствол.</p><p>Внутри пахло железом, угольной пылью и льняным маслом. Полосы металла разной толщины стояли у стены, из-под прилавка выглядывали мешки с углём, а клещи, напильники и прочий инструмент висели на вбитых в стену гвоздях. Железо я разглядывал дольше, чем пристало человеку, пришедшему по делу общества, и отвернулся с усилием. Привычка.</p><p>Приказчик выслушал меня и молча кивнул на дверь за прилавком.</p><p>Контора оказалась раза в три меньше самой лавки. Конторка у стены, счёты, весы, пара табуретов и толстая книга в потёртом кожаном переплёте, а на чаше весов несколько гирь, и на всех стояли клейма.</p><p>Сам Тихон Ларионович Сушков сидел за конторкой над раскрытой книгой. На вид ему было хорошо за пятьдесят, суховатый, аккуратно одетый, с коротко подстриженной бородой.</p><p>Садиться мне не предложили, да я и не стал. Судя по тому, как Сушков продолжил листать книгу, происходящее полностью соответствовало здешнему порядку: староста сидит, семнадцатилетний замочный подручный стоит и ждёт, пока до него дойдёт очередь. Нужную страницу Сушков нашёл быстро и провёл ногтем сначала поперёк строки, потом вниз.</p><p>— Курбатов Иван Тимофеевич, — прочёл он. — Недоимка за шестьдесят четвёртый и шестьдесят пятый годы, да платёж за нынешний срок.</p><p>— Знаю.</p><p>Ничего я, разумеется, не знал. Но Иван Курбатов знать был обязан, а значит, теперь был обязан и я.</p><p>— Раз знаешь, отчего не несёшь? — Староста поднял на меня глаза. — Двенадцать рублей сорок восемь копеек с тебя причитается.</p><p>— Нечего нести, — ответил я.</p><p>— У всех нечего, а несут.</p><p>Двенадцать рублей сорок восемь копеек. Таких денег в доме Курбатовых не было, и подозреваю, что никогда не бывало. Жидкая похлёбка, хлеб с примесью и ломоть, который Дуня прятала под лавкой, говорили о хозяйстве яснее любой приходной книги.</p><p>— Думаешь, я с тебя для себя требую? — спросил Сушков.</p><p>— Не думаю. — Я покачал головой.</p><p>— Вот и не думай. — Он снова коснулся строки ногтем. — Обществу положенное внести надо целиком. С тебя не возьмём — за тебя другие положат. Да и тут не одни подати. Общество ещё складывалось, чтобы нанять охотника в рекруты и не отдавать своих служить. Два года за вашу семью платили всем миром, не от богатства, кто копейку, кто две.</p><p>Теперь я иначе вспомнил людей у колодца. Два года они не просто косились на дом Курбатовых — они платили за него из собственных карманов. Кто копейку, кто две. Выходило, наша семья была должна понемногу каждому, даже тем, кто теперь отворачивался от Пелагеи.</p><p>— Дайте мне срок до октября, Тихон Ларионович, — попросил я.</p><p>— Был у тебя срок, — без раздумья отозвался Сушков. — Два года.</p><p>Первым желанием было возразить, что срок давали не мне. Только имя Курбатова я уже носил, жил в их доме и ел хлеб, за который расплачивались другие. Отделить себя от семьи было бы слишком легко.</p><p>— У семьи был срок, и она его пропустила, — сказал я. — Теперь долг на мне. Сразу двенадцать рублей сорок восемь копеек я не достану, поэтому пустого обещания давать не стану.</p><p>Сушков поднял на меня глаза:</p><p>— А что станешь?</p><p>— С ближайшей сдачи внесу первую часть, — начал я. — Потом стану половину каждой своей доли буду отдавать в общество, пока не закрою всё. Что заработаю сверх артельной работы — тоже сюда. Запишите порядок в книгу. Если пропущу хоть один расчёт, больше отсрочки просить не буду.</p><p>Сушков молчал, и я добавил:</p><p>— Если денег всё равно не хватит, могу брать работу для общества: инструмент точить, править, поломки чинить. Цену назначите не вы и не я, а сторонний мастер, чтобы потом спора не было.</p><p>— Работников у меня хватает, — отрезал Сушков. — Долг платить надо деньгами.</p><p>— Значит, деньгами, — согласился я. — Первая выплата — с ближайшей сдачи. Остальное — с каждого следующего расчёта. К октябрю закрою.</p><p>На этом я себя остановил. Ещё немного, и я начал бы рисовать ему график погашения с контрольными точками и запасом на срыв поставок. Сорок лет я раскладывал по срокам опытные работы, испытания и производство, и на любом совещании такой разговор сочли бы делом обычным. Но перед старостой стоял семнадцатилетний подручный, который только начал получать свою долю в артели, и излишняя гладкость в его устах звучала подозрительнее любого вранья.</p><p>Сушков разглядывал на меня несколько секунд:</p><p>— Считать научился?</p><p>— Приходится. — кивнул я.</p><p>— Всем приходится, — согласился староста.</p><p>Он перевёл взгляд на книгу.</p><p>— До осени подожду.</p><p>Это было уже больше, чем я ожидал.</p><p>— До октября? — отдалил я.</p><p>— Пускай и до октября, — подтвердил Сушков. — Мне не жалко. Только ты пойми, Иван, что именно я тебе даю.</p><p>— Понял, — ответил я.</p><p>— Нет, не понял.</p><p>Сушков закрыл книгу и оставил ладонь на кожаной обложке:</p><p>— В октябре будет сход. Сведём счета, распределим подряды, разберёмся с должниками. За своего общество вступится. У кого недоимка, у кого беда — всем миром покроем, потому что друг за друга держимся. Но за порочного никто стоять не станет.</p><p>Слово мне не понравилось. Пороком в моё время называли раковину или расслоину в металле, после которой изделие уже не правят, а списывают, и спорить с таким приговором бесполезно.</p><p>— Я не порочный, — возразил я.</p><p>— Ты Курбатов. — Староста произнёс это без злости, тем же голосом, каким до этого говорил о деньгах. — А список на осенний рекрутский набор открыт до самого схода. За кого общество не вступится, того и отдадут в рекруты.</p><p>Слова я разобрал все, а смысл дошёл на секунду позже. Тысяча восемьсот шестьдесят шестой год, и рекрутских наборов никто не отменял. Три дня назад мне было шестьдесят шесть, теперь семнадцать, и осенью общество могло взыскать долг не деньгами, а мной самим.</p><p>Двенадцать лет службы. Отдай меня в рекруты этой осенью, и новую войну с Турцией я встречу не у чертёжного стола, а в солдатском строю. До Плевны оставалось одиннадцать лет. И как пойдёт та война, я знал куда лучше, чем хотелось бы знать рядовому.</p><p>Сушков немного помолчал.</p><p>— Да и с завода про тебя писано, — помолчав, добавил Сушков. — Не моё дело, что именно, но бумага имеется.</p><p>Этого я не знал. Настоящий Ванька наверняка понимал, о какой бумаге речь, а мне нельзя было выдать себя первым же вопросом, и я спросил о другом:</p><p>— А если я найду работу за городом и буду платить долг с заработка, общество меня отпустит?</p><p>Сушков посмотрел на меня внимательнее:</p><p>— Пока за тобой недоимка, общество согласия не даст.</p><p>— Даже если хозяин поручится? — не отступал я. — И станет сам удерживать деньги?</p><p>— Без мирского согласия в думе тебе бумагу на выезд не выпишут. — Сушков покачал головой. — А согласия с таким долгом не будет. Не я бумагу выдаю.</p><p>Больше спрашивать не требовалось. Долг не просто висел на семье, он запирал меня в Туле, а неизвестная заводская запись могла держать дверь закрытой даже после последней выплаты.</p><p>Староста открыл книгу на другой странице, давая понять, что разговор окончен. Повернувшись к выходу, я снова увидел весы. Гири лежали в ряд, и на всех стояло поверочное клеймо. Вес здесь можно было проверить, долг сосчитать до копейки, и даже срок мне назвали точно, с месяцем.</p><p>Оставалось добиться, чтобы и обо мне судили по тому, что можно проверить, а не по фамилии и чужой записи.</p><p>— Ступай, — бросил Сушков мне в спину. — До октября живи.</p><p>Милостью это не было. Он просто поставил дату следующей проверки, как ставят её любому изделию, оставленному под наблюдением.</p><p>Выйдя из лавки, я остановился у крыльца и начал загибать пальцы. Май, июнь, июль, август, сентябрь. Октябрь считать не стоило, к нему всё должно было закончиться.</p><p>Когда-то такой срок означал для меня опытную партию, заводские испытания или очередной этап доводки. Пять месяцев разбивались на недели, недели на задачи, задачи на конкретные работы, а сверху оставался запас на неизбежные задержки, и получалась дата, к которой результат должен лежать на столе. Привычка планировать никуда не делась. Только результат теперь требовался несколько иной.</p><p>Отсрочку я попросил и получил, однако Сушков меня не спас. Он назвал день, когда книгу откроют снова и долг Курбатовых перестанет быть разговором между старостой и подручным. В октябре мою судьбу будут решать те самые люди, которые отодвигали ведро Пелагеи у колодца. И все они уже покрывали наш долг из собственного кармана, а платить и при этом верить тому, за кого платишь, умеет мало кто.</p><p>Я пошёл по улице. Долг можно было выплатить или хотя бы попробовать, но одного долга, судя по словам Сушкова, было мало. Оставалась фамилия, оставалось неизвестное мне «с завода писано», а ещё отец, которому два года назад не поверили, когда он говорил о плохом железе. И самое главное — оставался я сам. Замочный подручный Иван Курбатов, семнадцати лет, без денег, без права свободно уйти на заработки и с чужой жизнью, о которой знал меньше любого встречного.</p><p>Дойдя до перекрёстка, я остановился, пропуская телегу. Паниковать было бессмысленно. Слишком большую задачу разбирают на части, этому меня учили ещё студентом, и с тех пор правило не подводило ни разу. Сейчас мне нужен был заработок, а для заработка работа. Чтобы мне доверили что-то серьёзнее работы подручного, одних слов не хватит. Нужен результат, который можно увидеть и проверить.</p><p>Например, измерительный калибр. Он сразу покажет, соответствует ли канал ствола заданному размеру, и мастер с ним заметит отклонение, которое легко пропустить на глаз. Для калибра нужен металл, а чтобы доказать, что он работает, нужен ствол, на котором разницу увидит любой мастер.</p><p>Если всё получится, можно будет взяться и за главное, вернуть Ивану Курбатову доброе имя. Пока весь план умещался в нескольких словах, и ни оборудования, ни денег, ни людей под него не было. Зато были знания и опыт. С такого запаса начинать мне ещё не доводилось, но и с меньшим люди начинали.</p><p>Телега прогрохотала мимо, и я отступил к краю дороги, а в памяти снова всплыли весы из конторы Сушкова. Точнее, гири с клеймами. С гирей никто не спорит, её кладут на чашу и доверяют показанию, и не потому, что любой может сам проверить её вес. Это уже сделал кто-то другой и своим клеймом подтвердил результат.</p><p>Вот чего мне не хватало, независимого подтверждения. Изготовить калибр я мог, объяснить его назначение тоже. Но если я принесу его Шаброву и заявлю, что размер верен, за калибром будет стоять одно моё слово, слово Ваньки Курбатова. А кому здесь поверят, ему или мастеру, который сорок лет доверял собственному глазу, гадать не приходилось.</p><p>Значит, одной железки мало. Нужен человек, которому здесь доверяют и который подтвердит, что размер верный. Кто бы это мог быть, я пока не представлял, но сначала следовало изготовить сам калибр, без него и показывать было нечего.</p><p>Дома оказалось темнее, чем на улице. Света из окна ещё хватало, чтобы различать стол, печь и лавки, а лучину Пелагея не зажигала, её берегли. Она подняла на меня глаза, едва я вошёл, но спрашивать, где был, не стала.</p><p>— До осени дали отсрочку, — сообщил я.</p><p>Пелагея кивнула, словно другого ответа и не ждала.</p><p>— Два года я относила Сушкову всё, что удавалось выкроить, в счёт недоимки. Только суммы были маленькие, и долг почти не уменьшался.</p><p>Сказала спокойно. Без жалобы и без обвинения в мой адрес.Я промолчал. До сих пор мне казалось, что эти два года Пелагея только ждала беды. Оказалось, всё это время она ещё и расплачивалась за неё.</p><p>Про октябрьский сход я ей не сказал, поберёг сердце бабки.</p><p>Я прошёл к лавке. Дуня посмотрела на мои сапоги, молча встала, принесла старую тряпку и положила рядом.</p><p>— Спасибо, — кивнул я сестре</p><p>Она пожала плечами и вернулась к печи. Я вытер налипшую грязь, потом полез за пазуху и осторожно достал пластинку. Оставить её в доме я так и не решился: на виду нельзя держать, а Пелагея нашла бы кусок железа и выбросила как мусор.</p><p>Теперь положил обломок на ладонь и поднёс ближе к окну. Света оставалось мало, но мне хватало. Излом я уже изучил возле пробного станка, и старый дефект никуда не делся. Расслоина в полосе существовала до того, как из неё изготовили ствол. В этом я был уверен. Только уверенность инженера и доказательство оказались разными вещами.</p><p>В первые часы после аварии пластинка казалась мне едва ли не готовым ответом. Сохрани образец, исследуй — и всё станет ясно. Привычка из другого времени.</p><p>Я повернул металл другой стороной, пытаясь сложить в голове ответ на основной вопрос: что именно он доказывал? Ответ не очень радовал, потому что этого хватило бы доказать, что один конкретный ствол разрушился по дефекту металла. На этом всё.</p><p>На пластинке не было даты или фамилии мастера. Не было номера партии, журнала плавки или документа, связывающего её хотя бы с сегодняшней пробой. Даже если завтра я положу этот кусок перед Ковригиным, останется моё слово против его. А моё слово здесь принадлежало Ивану Курбатову, семнадцатилетнему должнику.</p><p>Получалось почти то же самое, о чём я думал после разговора с Сушковым. Правда существовала, только поручиться за неё было некому.</p><p>Я посмотрел на пустую укладку от отцовского клейма, понимая, что с мерой-калибром будет так же. Я мог изготовить её правильно, проверить настолько хорошо, насколько позволят здешние средства. Мог даже добиться повторяемого результата. Но пока правильность этой железки подтверждаю только я, для Шаброва она останется железкой Ваньки Курбатова.</p><p>Кто поставит второе слово рядом с моим, я не знал. Я сжал пластинку в кулаке. Оставалось решить, куда её спрятать.</p><p>Бабка занималась у печи, сестра сидела к ней спиной. Я опустился возле стены и попробовал край одной из половиц. Доска чуть подалась. Приподнять удалось только со второго раза. Под ней обнаружилась сухая щель. В принципе, этого хватало. Я завернул пластинку в кусок старой тряпицы, опустил внутрь и вернул доску на место.</p><p>С этим закончили. Теперь нужен был металл.</p><p>Я оглядел дом уже с другой целью. Заметил нож, но он не годился. Точнее, кусок стали из него получить было можно, но после этого Пелагее пришлось бы резать хлеб пальцами. Ещё имелись иглы, но портить их ради опыта было ещё глупее. Всё остальное оказалось либо неподходящим, либо нужным семье. Я не заработал здесь даже на собственный кусок железа, а значит, распоряжаться чужими вещами права не имел.</p><p>За окном ещё не совсем стемнело. Если металл нельзя купить и нельзя взять дома, оставалось идти туда, где его уже сочли ненужным.</p><p>Я поднялся.</p><p>— Ты куда? — спросила Пелагея.</p><p>— Скоро вернусь.</p><p>Она посмотрела на окно, потом на меня, но удерживать не стала.</p><p>До заводского отвала я добрался уже в поздних сумерках. Однако нужное место нашёл не сразу. Пришлось пройти вдоль забора, потом спуститься к ручью и обогнуть край заводской территории. Зато когда увидел нужную кучу, сомнений не осталось. Здесь выбрасывали всё, чему на заводе больше не находилось применения: шлак, окалину, обрезки полосового железа, гнутую проволоку, куски битых изложниц. Попадались ржавые гвозди, обломки непонятных деталей и просто спёкшаяся масса, в которой металл уже трудно было отличить от камня.</p><p>Я полез наверх. Первые минуты казалось, что материала здесь больше, чем мне понадобится за всю оставшуюся жизнь.</p><p>Обрезок полосы оказался слишком мягким. Я попробовал его на изгиб и отбросил. Следом попалась проволока: толстая, но и она согнулась почти без сопротивления. Кусок, который в сумерках выглядел многообещающе, оказался чугуном. После удара о камень край просто выкрошился.</p><p>Я продолжал копаться. Шлак местами сохранял тепло. Окалина забивалась под ногти и резала ладони. Некоторые куски приходилось буквально выдирать из слежавшейся массы, после чего достаточно было нескольких секунд, чтобы отправить находку обратно.</p><p>За час я переворошил всё, до чего дотянулись руки.</p><p>Когда-то мне приносили результаты химического анализа, сертификаты на металл и образцы от партии. Если что-то не соответствовало требованиям, материал просто не принимали. Теперь бывший главный конструктор и доктор наук стоял по колено в заводском мусоре и искал кусок стали для своей работы. Я вытащил очередной обломок, очистил от грязи и попробовал согнуть, но тот хрустнул и переломился.</p><p>— Ты не тут копай.</p><p>Я выпрямился и увидел на гребне кучи мальчишку лет двенадцати. Худого, в великоватой рубахе, с босыми грязными ногами. Судя по тому, как удобно он устроился, наблюдал за мной уже давненько.</p><p>— А где?</p><p>— Смотря чего ищешь. — спросил он.</p><p>— Твёрдый металл — сказал я.</p><p>Мальчишка обвёл рукой отвал.</p><p>— Вон его сколько.</p><p>— Это мягкое. А то чугун.</p><p>Он посмотрел туда, куда я указал, потом начал спускаться.</p><p>— Тебе какое надо?</p><p>— Калёное. Напильник, сверло, резец. Что-нибудь, что закалку держит.</p><p>Мальчишка остановился двумя шагами выше.</p><p>— Чего делать будешь?</p><p>— Для начала найду подходящий кусок. — ответил я.</p><p>— А после?</p><p>— После увидишь.</p><p>Ответ его, похоже, заинтриговал. Он сунул руку за пазуху и вытащил кусок металла.</p><p>— Такое ищешь?</p><p>Я протянул руку и взял обломок трёхгранного напильника длиной примерно с ладонь. Конец отломан неровно, на двух гранях ещё хорошо сохранилась насечка. Я осмотрел излом, провёл ногтем по грани, уже понимая, что для начала сойдёт.</p><p>— Где взял?</p><p>— Нашёл, — уклончиво ответил мальчишка.</p><p>— Где именно?</p><p>— Где надо, — он чуть язык мне не показал.</p><p>Понятно. Похоже, у мальчишки имелся собственный склад, но делиться его расположением он не собирался.</p><p>Я протянул напильник обратно.</p><p>— Заплатить мне нечем.</p><p>Он не взял.</p><p>— Должен будешь.</p><p>Что ж. Этот долг я хотя бы могу взять на себя сам, а не получить в наследство от Ваньки— Буду, — кивнул я. — Как звать?</p><p>— Сенька.</p><p>Я убрал напильник за пазуху.</p><p>— Сенька, ломаный инструмент сюда часто возят?</p><p>— Смотря откуда. — ответил Сенька.</p><p>— С замочной.</p><p>— По четвергам. — сказал он.</p><p>Я прикинул день.</p><p>— Значит, завтра?</p><p>— Завтра, стало быть.</p><p>Мальчишка показал на дальний край отвала.</p><p>— То, что в прошлый раз не растащили, ищи вон там. Сверху уже пусто, придётся копать глубже.</p><p>Утром я узнал, что через пять месяцев меня отдадут в рекрутеры. К вечеру появился обломок напильника и место, где можно раздобыть металл. Сырьё нашлось. Значит, теперь было из чего делать калибр.</p><p>— Показывай, где кидают, — сказал я. И полез на отвал искать сталь для первого инструмента, который собирался сделать в этой жизни.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>Глава 4</p><p>Утром я снова копался на заводском отвале. На этот раз искать нужное место не пришлось. Вчерашний мальчишка объяснил достаточно хорошо, а остальное я запомнил сам. К тому же сегодня возле дальнего края кучи обнаружилась свежая колея. Телега уже ушла, оставив после себя вдавленные в грязь следы колёс и новую порцию железного мусора.</p><p>Сенька сидел наверху и перебирал добычу.</p><p>— Чего так поздно? — спросил он, когда я подошёл.</p><p>— Урок кончал, — пожал я плечами.</p><p>— Пока ты урок кончал, тут двое было.</p><p>Судя по кучке железа возле его босой ноги, сам он тоже времени не терял.</p><p>Я забрался выше. Сегодняшний привоз отличался от вчерашних залежей хотя бы тем, что металл ещё не успел покрыться грязью и ржавчиной.</p><p>Первым мне попался обломок сверла. Рабочая часть была сломана почти у самого хвостовика, но оставшегося металла хватало. Я отложил его в сторону. Затем удалось обнаружить ещё одно. Следующим нашёл короткий кусок резца с выкрошенной кромкой. Последней взял полосу длиной примерно в две ладони. По виду обычное железо, но один край был обработан, а значит, когда-то от неё требовали чего-то большего, чем просто лежать в конструкции. Я попробовал полосу на изгиб, осмотрел край и добавил к остальному.</p><p>Ни об одном из четырёх кусков я не мог с уверенностью сказать, что именно держу в руках. Содержание углерода, режим прежней обработки, закалка — всё приходилось угадывать по косвенным признакам. Особо меня это не беспокоило. Конечно, за сорок лет работы я привык к другому порядку. Вместе с металлом приходила бумага, где уже было написано, что это за сталь, откуда она взялась и чему должна соответствовать. Если возникали сомнения, существовала лаборатория. Здесь лабораторию мне заменяли глаза, руки и камень под ногами, но задача от этого невозможной не становилась.</p><p>Я завернул находки в тряпку.</p><p>— Всё? — спросил Сенька.</p><p>— Пока хватит.</p><p>Он пожал плечами и вернулся к своей кучке.</p><p>С отвала я направился в кузню, расположившуюся неподалёку. Над низкой крышей уже поднимался дым.</p><p>Внутри было жарко. Возле горна работал широкоплечий мужик лет сорока с закатанными по локоть рукавами. Я остановился у входа и дождался, пока он закончит с зажатой в клещах полосой.</p><p>— Чего тебе?— спросил кузнец.</p><p>— К горну пустишь?</p><p>Он посмотрел сначала на меня, потом на свёрток под мышкой.</p><p>— Курбатов?</p><p>— Он самый. — кивнул я.</p><p>— Аким, — представился кузнец и кивнул на горн. — Даром уголь жечь не дам.</p><p>— Даром и не прошу. — покачал я головой.</p><p>— А чего просишь?</p><p>— Пускать меня сюда по вечерам, когда закончится ваша работа.</p><p>Аким положил клещи на наковальню и скрестил руки на груди.</p><p>— Платить чем будешь?</p><p>Денег у меня не было, но эту часть разговора я предусмотрел заранее.</p><p>— Буду чистить горн, носить уголь и раздувать мехи, когда понадобится.</p><p>Аким немного подумал, изучая меня прищуренным взглядом.</p><p>— После работы придёшь — сначала вычистишь горн. Уголь мой без спросу не жги. Мехи порвёшь — пеняй на себя.</p><p>— Согласен, — ответил я. Условия отличные в нынешнем моем положении.</p><p>Аким кивнул на свёрток.</p><p>— Тебе на что?</p><p>— Закалить хочу,. — не стал скрывать я всю правду.</p><p>— Ты сперва спробуй на каком-нибудь обрезке, — посоветовал кузнец. — Не всякое железо одинаковый жар выдержит.</p><p>Я прикинул в голове четыре добытых куска. Тратить один из них только ради проверки не хотелось.</p><p>— Некогда. Через три недели сдача.</p><p>Аким пожал плечами и снова взялся за клещи, показывая, что разговор закончен.</p><p>Я вышел из кузни со свёртком под мышкой и первым местом, где мог работать с металлом так, как мне самоу требовалось.</p><p>До мастерской я добрался раньше Шаброва. Работа уже шла. За верстаками сидели трое, ещё двое возились у стены с готовыми замками. Мне достался крайний верстак у окна. Моим он, конечно, не был. У подручного здесь вообще мало что могло быть своим: инструмент выдавали на время, верстак занимали, пока выполняли порученную работу, а затем уступали следующему.</p><p>Днём это меня вполне устраивало. Для того, что я собирался делать, — нет. К вечеру мастерская пустела. Значит, появлялся свободный верстак. Но вместе с людьми исчезал и свет. А точить железки на ощупь я не собирался. Молодые глаза давали мне преимущество перед прежними, но видеть в темноте всё равно не умели.</p><p>Шабров появился минут через десять, прошёл вдоль верстаков, остановился возле одного из мастеров, молча осмотрел работу и только потом заметил меня.</p><p>Я дождался, пока он освободится.</p><p>— Пров Игнатьич.</p><p>— Чего?</p><p>— Мне по вечерам верстак нужен.</p><p>Шабров посмотрел на меня.</p><p>— Ночью в мастерской не сидят.</p><p>— Я мешать не буду. — заверил я.</p><p>— Мешать не будешь, но свечи мои спалишь.</p><p>Этого я ожидал. Бесплатного места не существовало ни в девятнадцатом веке, ни в двадцать первом. Различалась только форма оплаты.</p><p>— Я возьму дополнительные уроки. Чьи скажете, — предложил я.</p><p>Уроком здесь называли определённый объём работы, назначенный мастером. Я предлагал выполнять ещё и чужую норму — в обмен на право оставаться у верстака по вечерам.</p><p>Шабров несколько секунд молча разглядывал меня.</p><p>— Надорвёшься, — предупредил он.</p><p>— Не потяну — отберёте работу, — ответил я.</p><p>Шабров хмыкнул и отвернулся к ближайшему верстаку.</p><p>— Начнёшь сегодня, — решил он. — Пока у Федьки палец не заживёт, возьмёшь половину его урока. Остальную работу я тебе подберу.</p><p>— Сделаю, — согласился я.</p><p>Шабров не спросил, зачем мне понадобился верстак по ночам. Не поинтересовался, что я собираюсь делать при свечах после полного рабочего дня. Даже на свёрток с железом, который я оставил у своего места, не посмотрел. Это меня устраивало.</p><p>— Свечу сам гаси, — бросил он напоследок. — Спалишь мастерскую — платить будет нечем.</p><p>На этом разрешение было получено.</p><p>Если мои скобы окажутся полезны и другим мастерам, результат будет говорить за меня. Тогда мне впервые не придётся уговаривать людей поверить Ваньке Курбатову. А доверие здесь означало заказы, заработок и шанс вернуть фамилии доброе имя.</p><p>Сначала мне казалось, что тело семнадцатилетнего мальчишки должно переносить работу легче моего прежнего. В некотором смысле так и было. Спина не ныла после нескольких часов за верстаком, глаза не уставали от разглядывания мелких деталей, пальцы слушались. Только артельный урок рассчитывался не на то, сколько способен выдержать человек. Он рассчитывался на то, сколько тот должен сделать.</p><p>К обычной работе добавилась Федькина половина, потом Шабров положил рядом ещё заготовки. К полудню я перестал считать часы. К вечеру начал считать только готовые детали. Когда последний мастер ушёл, я остался один. Передо мной лежал законченный урок и то, ради чего я его взял, — свободный верстак.</p><p>На третий день кожа на большом и указательном пальцах правой руки лопнула. Мелкая металлическая пыль въелась в трещины и не вымывалась даже горячей водой. На левой ладони появился волдырь, который я вечером проколол, а утром снова взялся за напильник. Хуже всего было не это. После десяти часов одинаковых движений пальцы продолжали двигаться, но переставали чувствовать металл так, как мне требовалось. Приходилось останавливаться, разминать кисть и ждать. Потом снова работать, вставая днём за урок, а ночью — за верстак.</p><p>Шабров видел мои руки. Не заметить их он не мог. Но ни разу не спросил, что именно я точил после того, как остальные уходили.</p><p>Начать пришлось не с железа. Две заготовки я мог выточить хоть сегодня, только толку от них не было бы, пока я не знал, где именно провести границы. Проще всего было снять размеры с готовой замочной доски. Но тогда я лишь повторил бы конкретную деталь вместе со всеми её случайными отклонениями. Мне нужен был не размер одной доски, а размер, по которому следовало делать их все.</p><p>Готовое ложе нашлось в мастерской. Не новое — по дереву уже прошёл ложевщик, гнездо под замок было выбрано, но окончательной сборки ещё не делали. Замочную доску я взял из тех, что лежали у стены. Первый раз она в гнездо не вошла.</p><p>Я закоптил край над свечой, посадил, насколько получилось, вынул. Светлые места показали, где металл упирался в дерево.</p><p>Напильник снял совсем немного. Снова копоть и ложе. На третий раз доска вошла глубже. На четвёртый села почти полностью, но пришлось дожать большим пальцем. Я вынул её и снова прошёлся напильником. Торопиться здесь было нельзя. Снять металл можно было всегда. Вернуть обратно — уже нет.</p><p>Через несколько проходов доска села в гнездо от усилия пальцев. Я вынул её, протёр и повторил. Потом ещё раз. Вот теперь получилось то, что мне требовалось.</p><p>Я отложил напильник и несколько секунд смотрел на доску. При этой толщине две независимо изготовленные части ещё соединялись без дополнительной пригонки.</p><p>Я провёл черту на краю доски и продолжил. Теперь задача была обратной. Снимал понемногу, каждый раз возвращая металл в то же гнездо. Сначала разницы почти не чувствовалось. Потом появился едва заметный ход. Ещё немного — и при нажатии пальцем край доски начал смещаться.</p><p>Я поставил замок и попробовал его уже целиком. Работать он мог, но оставлять такую посадку я бы не позволил. Замок не должен был гулять в ложе, принимая нагрузку каждый раз немного иначе.</p><p>Я положил доску на верстак. Между полученными границами как раз находилось то, что я назвал «от сих до сих». С одной стороны металл ещё входил без индивидуальной пригонки. С другой — ещё не получал свободы, которой в этом сопряжении быть не должно. Только теперь я принёс несколько готовых артельных досок и приложил их к своим. Разница обнаружилась сразу. Одни были толще первой границы, другие уходили за вторую. Ничего удивительного в этом не было. Здесь доску делали не для любого ложа. Её делали для конкретного, а потом мастер или ложевщик доводил пару до нужной посадки. Я убрал артельные детали обратно. Они мне больше не требовались.</p><p>Следующей ночью я развернул тряпку с найденным на отвале железом. На изготовление первой скобы ушло меньше времени, чем я ожидал. После последних дней замочной работы собственные пальцы наконец перестали казаться чужими, а инструмент — неудобным. Тиски были грубее тех, к которым я привык. Напильники хуже. Свет одной свечи заставлял постоянно менять положение детали. Но это были уже нюансы. Здесь я знал, что делать.</p><p>Полосу пришлось сначала выправить. Потом разметить, убрать лишнее, вывести внутренние поверхности. Я не пытался получить окончательный размер сразу. Оставил металл, снял ещё немного, проверил по опорной доске. Снова снял и проверил. На одной стороне скобы доска должна была пройти. На другой — остановиться. Проходной и непроходной.</p><p>Как назвать эти мерные скобы, можно было решить потом. Гораздо важнее, что пользоваться ими сможет любой мастер: деталь прошла через одну скобу и не прошла через другую — значит, размер в норме.</p><p>Вторая скоба потребовала больше времени. С шириной посадки пришлось работать осторожнее, постоянно возвращаясь к опорной паре. Несколько раз я останавливался просто потому, что пальцы после дневного урока начинали хуже чувствовать напильник.</p><p>К рассвету обе железки лежали рядом. Неровные, неказистые. Без цифр и клейм, но сделанные правильно. Я завернул их в тряпку и отправился домой.</p><p>Следующий вечер ушёл на окончательную доводку. Ещё один — на проверку. Я несколько раз возвращался к исходному ложу и доске, пока не убедился, что обе границы воспроизводятся одинаково. Оставалось закрепить результат.</p><p>В кузню я пришёл после работы. Аким оторвался от наковальни и посмотрел на меня.</p><p>— Уговор помнишь?</p><p>— Сначала вычистить горн и натаскать уголь, — ответил я.</p><p>Кузнец молча подвинул ко мне лопату. Когда всё было закончено, Аким заглянул в горн, осмотрел принесённый уголь и одобрительно кивнул.</p><p>— Сойдёт. Вижу, слово держишь. Разводи огонь и занимайся своим железом.</p><p>Я разжёг горн сильнее и положил первую скобу ближе к жару. Вот здесь всё снова стало знакомым. Я следил за металлом, переворачивал его, не давая одной стороне уйти вперёд. Цвет менялся медленно. Тёмный ушёл, появился красный, затем металл начал светиться ровнее.</p><p>Проверять было нечем, оставались только глаза. Я дождался нужного цвета, выдержал ещё немного и взял скобу клещами.</p><p>Вода зашипела, а пар ударил в лицо. Я дождался, пока металл остынет достаточно, вынул его и уже собирался отложить, когда увидел тонкую тёмную линию возле внутреннего угла. Провёл ногтем, убедившись, что это трещина.</p><p>Несколько секунд я просто смотрел на неё. Потом взял вторую скобу. Можно было остановиться. Правильнее, наверное, было остановиться. Но одна трещина ещё могла оказаться дефектом самой заготовки.</p><p>Вторую я грел внимательнее. Следил за каждым изменением цвета, несколько раз отводил от наиболее горячего места, выравнивал нагрев. В воду опустил без спешки, вертикально.</p><p>Шипение прекратилось. Я вынул скобу и практически сразу заметил трещину. На этот раз она шла от другого угла.</p><p>Я положил обе детали на край наковальни. Размеры были верны, форма тоже. Нагрев я не пропустил. Что именно произошло с металлом, я не знал. И это оказалось самым неприятным. Я просто не знал, что за сталь лежала передо мной и как именно она поведёт себя при таком режиме. Сорок лет я выбирал марку стали, а вот безымянный обломок — ни разу.</p><p>Аким работал у другого конца кузни, но время от времени поглядывал в мою сторону.</p><p>— А эти скобы тебе зачем? — наконец спросил он.</p><p>Я поднял голову. До этого кузнец делал вид, будто моя работа его нисколько не интересует.</p><p>— Размер проверять.</p><p>— А глазом не увидишь? — Аким прищурился.</p><p>Я покачал головой.</p><p>— Одну деталь мастер и на глаз подгонит. А вдруг понадобится тысяча?</p><p>Аким перестал стучать и посмотрел сначала на меня, потом на заготовки. Несколько секунд он молчал, словно решал, не смеюсь ли я над ним. Потом хмыкнул и снова взялся за молоток.</p><p>— Ты сперва одну сделай.</p><p>— Первую я сделаю, — ответил я. — А эти скобы нужны, чтобы тысячную смог сделать человек, который первой даже не видел.</p><p>Аким снова взялся за молоток, но теперь уже без усмешки.</p><p>В одном он был прав: сначала требовалось изготовить хотя бы один годный калибр. А я еще знал, что приближается война с турками. Ружья скоро понадобятся не десятками, а сотнями и тысячами. Каждую деталь вручную к другой не подгонишь. Калибр позволял сразу определить, годится она или нет, и выпускать одинаковые детали без бесконечной подгонки. Ради этого я и возился со скобами.</p><p>Я снова посмотрел на две треснувшие скобы. В первый же день Аким предупреждал: «Ты сперва спробуй на обрезке».</p><p>Теперь у меня было две пробы, только слишком дорогие.</p><p>— Треснули? — спросил Аким, взглянув на обломки.</p><p>— Обе.</p><p>— А я говорил: сперва попробуй на обрезке, — хмыкнул кузнец.</p><p>— Железо разное, — уверенно ответил я. — Обрезок мог оказаться другого сорта. А теперь я проверил именно то, из чего сделал скобы. Я знаю это железо и знаю, чего от него ждать.</p><p>Две испорченные скобы я не выбросил. Утром они лежали на краю верстака рядом с остальным железом, и трещины выглядели ещё отчётливее, чем вчера в кузне. Обе начинались от внутренних углов, но шли по-разному. На одной металл разошёлся почти насквозь, на второй трещина остановилась примерно на середине.</p><p>Можно было изготовить ещё две заготовки и попробовать снова, но я не стал. До сих пор я действовал так, словно работал со знакомым материалом. Выбрал режим, нагрел, закалил и получил результат, которого не ожидал. Повторять ту же последовательность в надежде, что на этот раз железо почему-то поведёт себя иначе, было бессмысленно.</p><p>Пришлось вернуться к началу. Вечером я достал обломок напильника, полученный от Сеньки. До сих пор его не трогал. Из всего, что удалось подобрать на отвале, только здесь я хотя бы приблизительно понимал, с чем имею дело. Напильник когда-то закаливали. Насечка сохранилась, излом тоже говорил достаточно. Для второй пары я собирался оставить именно его.</p><p>Теперь пришлось платить частью материала за знание о самом материале. Хвостовик я отпиливал долго. Отделил первый короткий кусок, потом второй. Посмотрел на остаток и остановился, понимая, что этого мало. Если я хотел получить не случайный результат, двух проб не хватало. Пришлось отпиливать ещё.</p><p>На первом обрезке сделал одну насечку. На втором — две. На третьем — три. Дальше пришлось менять расположение рисок, чтобы не перепутать образцы. Памяти я доверял, но не настолько, чтобы через два дня помнить, какой именно кусок лежал в воде, какой в масле и какой я грел сильнее. К ночи на тряпке лежал первый ряд.</p><p>В кузне я начал с нагрева. Температуру измерить было нечем, поэтому пришлось пользоваться тем, чем пользовались здесь все: цветом металла. Первый образец довёл примерно до того же состояния, при котором треснули скобы. Второй вынул раньше. Третий — ещё раньше.</p><p>Один ушёл в воду. Другой — в масло, которое пришлось принести с собой. Третий оставил остывать без закалки. На этом первый вечер закончился.</p><p>Утром я сломал образцы. Один пришлось надпилить, второй разошёлся от удара. Я рассматривал зерно на изломе у окна, поворачивал к свету и складывал куски обратно на тряпку, каждый напротив своей метки. Потом пошёл заканчивать двойной урок.</p><p>Следующим вечером образцов стало больше. Теперь я менял уже не только нагрев и охлаждение. Закалённые куски снова осторожно прогревал, следя за чистой поверхностью. Здесь цвет говорил уже о другом. Соломенный оттенок, темнее, ещё темнее. Побежалость появлялась после закалки, при отпуске, и путать её с цветом раскалённой стали было нельзя. Одну насечку я ставил до горна, вторую — после.</p><p>К третьей ночи тряпки стало не хватать. Я разложил образцы в четыре ряда. В первом лежали куски, по которым я помнил нагрев. Во втором различалось охлаждение. Третий сохранял результат отпуска — его цвет оставался на очищенной поверхности и после остывания. Четвёртый состоял уже из половинок: там я сравнивал зерно излома. Аким задержался над ними, посмотрел на насечки и вернулся к своей полосе.</p><p>Полтора десятка строк и ни одной цифры. Но я понимал эту запись не хуже лабораторного журнала. Первая вещь, которую я действительно сделал здесь по-своему, оказалась не скобой и не замочной частью. Это была таблица, только вместо бумаги её строками служили куски железа. Тряпку с образцами я каждый раз сворачивал и забирал с собой.</p><p>Днём руки выполняли урок. Напильник шёл вперёд, деталь переворачивалась, проверялась и уходила в готовые. Потом те же пальцы брали клещи.</p><p>Закономерность я увидел в ту же ночь. К утру перестал сомневаться. Эту сталь я грел слишком сильно. В воде она получалась жёсткой, но слишком охотно отвечала трещиной. Масло давало результат спокойнее. Без последующего отпуска металл оставался слишком хрупким. После него излом менялся именно туда, куда мне требовалось.</p><p>Я взял последний образец из удачной строки и повторил всё ещё раз. Нагрел ниже, чем привык, опустил в масло, очистил и отпустил. После остывания зажал конец и ударил. Образец сломался только со второго раза.</p><p>Я поднёс половинки к свету и долго рассматривал излом. Теперь этого было достаточно.</p><p>Вторую пару я делал из того, что осталось от напильника. Материала хватало впритык, поэтому права на лишнее движение уже не было. Заготовки вывел с запасом, потом медленно снял металл до нужных границ. Проверил на опорной доске. Ещё раз вернулся к ложу. Только после этого отнёс обе скобы в кузню.</p><p>Аким занимался своим делом и на меня не смотрел. Я тоже ничего не объяснял.</p><p>Нагрев остановил раньше, чем в первый раз. Первую скобу опустил в масло, дождался, пока прекратится движение поверхности, вынул и дал остыть. Потом повторил со второй. Обе остались целыми.</p><p>Аким осмотрел обе скобы и провёл пальцем по одной из них.</p><p>— На этот раз целы.</p><p>— Потому что я узнал это железо, — ответил я.</p><p>Кузнец одобрительно кивнул и вернул мне скобу.</p><p>После очистки пришёл черёд отпуска. Здесь я уже не угадывал. Цвет медленно прошёл по зачищенному металлу, и в нужный момент я убрал скобу от жара. На второй сделал то же самое.</p><p>Утром обе меры лежали на верстаке. Я проверил их на опорной паре. Обе работали. На этом можно было бы остановиться, если бы мне требовались только две правильно сделанные железки. Но сами по себе они ничего не доказывали.</p><p>Я взял замочную доску из своего очередного урока и проверил толщину. Не прошла. Пришлось вернуть деталь в тиски. Снял немного и проверил. Теперь одна сторона скобы пропустила доску, другая остановила.</p><p>Так к двойному уроку добавилась третья работа. Днём я делал то, что полагалось подручному. Вечером заканчивал чужую половину. Ночью возвращался к собственным деталям и прогонял их через две скобы.</p><p>Первые несколько штук пришлось переделывать почти полностью. Потом руки начали сами останавливаться раньше. Я всё реже исправлял готовое и всё чаще попадал в нужные границы ещё при изготовлении.</p><p>Свечи становились короче. На тряпке прибавлялись детали. К концу третьей недели я довёл по скобам девять замочных досок. Семь завернул в тряпку и оставил у своего верстака, а две передал мастерам для сборки замков из нынешней партии.</p><p>Трещины на пальцах успевали затянуться ровно настолько, чтобы на следующий день раскрыться снова.</p><p>Я спал по три-четыре часа. Меньше не позволял себе сам. После второй ночи понял, что начинаю дважды проверять то, что обычно видел сразу. После третьей едва не снял лишнее с готовой доски и с тех пор, как бы ни поджимало время, ложился хотя бы ненадолго. Точная работа усталости не прощала.</p><p>Однажды я вышел из мастерской уже на рассвете и дошёл до дома, когда над крышами только начинало светлеть.</p><p>Пелагея сидела у стола. Я ничего не спросил. Она тоже. Снял сапоги, положил рядом свёрток и уже собирался лечь, когда Пелагея посмотрела на мои руки.</p><p>— Отец так же не спал.</p><p>Больше она ничего не сказала. Спрашивать, чем это для него закончилось, не требовалось.</p><p>На лавке зашевелилась Дуня. Она сонно открыла глаза и посмотрела на меня.</p><p>— Вань, ты только пришёл?</p><p>— Пришёл. Спи, Дуня, — мягко сказал я.</p><p>Она уже закрыла глаза, но вдруг попросила:</p><p>— Спой что-нибудь. Можешь?</p><p>Я замер. В прежней жизни меня не просили петь уже много лет.</p><p>— Когда-то мог.</p><p>Я сел рядом и тихо запел «Тёмную ночь», растягивая слова почти как в колыбельной. До конца первого куплета Дуня не дослушала — уснула. Пелагея всё это время молча смотрела на меня. Наверняка удивлялась, откуда Ванька знает такую песню. Впрочем, не всё ли равно? Если спросит, скажу, что где-то услышал. Сейчас главное, что Дуня уснула.</p><p>Утром перед сдачей я пришёл в мастерскую раньше остальных. На длинном столе лежала готовая работа артели. Двадцать замков. Вчера их закончили, сегодня должны были сдавать.</p><p>Я поставил свечу ближе и достал обе скобы. Проверять чужую работу мне никто не поручал. И права решать, хорошо ли работали люди, которые провели за верстаком больше лет, чем этому телу исполнилось от рождения, у меня не было. Но именно для этого я три недели и делал меру.</p><p>Взял первый замок, замерил толщину доски. Скоба остановилась. Посадочную ширину — прошла. Отложил и взял второй. Толщина прошла. По ширине не вошёл.</p><p>Я ничего не записывал. Прошедшие складывал справа, остальные слева. Толщина. Ширина. Следующий.</p><p>К десятому замку справа лежал один. Я остановился. Первой мыслью было, что ошибся я. Отложил скобы, достал опорную доску и принёс то самое ложе. Проверил первую границу. Доска садилась без дополнительной пригонки. Снял её. Проверил вторую. Появлялся именно тот ход, на котором я три недели назад остановился. Я повторил всё ещё раз, но ничего не изменилось.</p><p>Вернулся к столу и продолжил мерить. Второй замок, прошедший обе меры, нашёлся только ближе к концу. На двадцатом я остановился. Справа лежали два, а слева — восемнадцать.</p><p>Я посмотрел на них и заставил себя сформулировать результат правильно. Восемнадцать замков не были браком. Каждый мастер делал свой замок под своё ружьё. Ложевщик выбирал под него гнездо. Где требовалось, металл и дерево пригоняли друг к другу. В собранном оружии любой из этих восемнадцати мог работать безукоризненно.</p><p>Мои скобы сказали только, что за сменяемость этих деталей поручиться нельзя. Возьми замок из одного ружья, поставь в другое — и заранее неизвестно, сядет ли он без напильника и стамески. Нужна будет пригонка.</p><p>Я хотел сделать инструмент против Ковригина, а получил первую часть системы, которой было всё равно, кто стоит у приёмочного стола. Для артели две скобы могли уже завтра вернуть часть потерянных денег. Для меня — дать работу, из которой можно выплатить недоимку и не угодить осенью в рекруты. Но этим дело не кончалось.</p><p>Сегодня я провёл границы для двух размеров замочной доски. Завтра такие же границы можно было дать остальным деталям. Замку. Ложу. Стволу. Каждому сопряжению, от которого зависел выстрел. Тогда ружьё перестанет быть единственным комплектом навсегда пригнанного друг к другу железа и дерева. Сломанный замок можно будет заменить другим — без напильника, без недели работы, без мастера, который один знает, где снять лишнее.</p><p>Мера не заменит человека. Она даст разным людям общий язык. Если на нём заговорит одна артель, следом смогут остальные. И когда придёт очередь отцовского ствола, против фамилии Курбатова будет стоять уже не моё слово, а порядок, проверенный сотнями чужих рук.</p><p>Начинать всё равно приходилось с того, что лежало передо мной.</p><p>Я ещё раз пересчитал левую стопку, убрал на место замки и вернулся за верстак</p><p>— Восемнадцать, — сказал я вслух.</p><p>— Что восемнадцать? — прозвучало у меня за спиной.</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>Глава 5</p><p>Мастерская недолго оставалась пустой. Обернувшись на голос, я увидел Федьку. Палец у него почти зажил, но двигал он им осторожно, как человек, который ещё не простил собственной руке её недавнюю промашку.</p><p>— Что восемнадцать, Курбатов? — повторил Федька.</p><p>Я показал глазами на стопки, которые уже успел убрать на место. — Замков. От нечего делать издалека пересчитал. Проверяю, остры ли ещё глаза.</p><p>Федька посмотрел на стопки и ухмыльнулся. — А я уж подумал, девок считаешь. Слыхал, тебе скоро восемнадцать, пора бы не только о железках думать.</p><p>— Про замки, Федь. — Я покосился на него. — Про что ещё?</p><p>Он махнул здоровой рукой. — Скучный ты, Ванька. — И направился к своему верстаку.</p><p>Следом подтянулись остальные. Кто-то принёс инструмент, кто-то сразу подошёл к длинному столу, и разговоры, начатые ещё у двери, не стихали до самого появления Шаброва. Хорошо, что замки я успел сложить обратно. Объяснять, зачем разделил готовую работу артели на две неравные кучки, мне сейчас хотелось меньше всего, а все двадцать снова лежали в один ряд, как вчера вечером. Скобы я убрал за пазуху. Пока они были не нужны.</p><p>Сорок лет полигонов научили меня простой вещи. Результат проверки, вынесенный не вовремя, превращается в обвинение, и спорить потом приходится уже не с цифрами, а с обидой.</p><p>Шабров пришёл последним из наших. Окинул взглядом стол, пошевелил губами, пересчитывая замки, хотя наверняка и без того знал, сколько их должно быть, и поправил один, лежавший чуть наискось.</p><p>— Все? — спросил он, ни к кому особенно не обращаясь.</p><p>— Все, Пров Игнатьич, — отозвался один из мастеров, который с вечера их даже не пересчитывал.</p><p>Шабров кивнул, и никакого беспокойства я в нём не заметил. Для меня эти двадцать замков уже стали результатом проверки, а для него оставались работой артели, законченной и готовой к сдаче. И перед заводскими приёмками в прошлой жизни бывало так же. Начальник цеха видел выполненный план, я видел замечания, которых ещё никто не записал, и оба мы были по-своему правы.</p><p>Отойдя к своему месту, я стал ждать. Ковригин появился довольно скоро. Вошёл он первым, за ним протиснулся тот же писарь, которого я видел в приёмной после разрыва ствола, а третьим оказался Влас. Правую руку у него поддерживала перевязь, и я лишь скользнул по ней взглядом, прежде чем посмотреть ему в лицо. Влас меня заметил, но ничего не сказал. В левой руке он держал лист, между пальцами был зажат грифель.</p><p>Ковригин тоже меня узнал, но виду не подал и прошёл дальше. Три недели назад в своей комнатёнке при приёмной он советовал мне забыть всё, что я увидел возле разорванного ствола, и теперь мы оба делали вид, будто того разговора не было. Соглашение без подписей и печатей. Такие держатся крепче бумажных, пока одной из сторон не станет выгодно его нарушить.</p><p>Писарь раскрыл журнал, Влас положил лист на свободный край верстака и приготовил грифель. Мастера к столу не подходили, но работа почти остановилась. Где-то у окна ещё прошёлся напильник и затих, кто-то переставил ящик, а потом стало слышно только, как писарь листает журнал.</p><p>Двадцать готовых замков лежали на столе, и к двум из них приложил руку я. За три недели я довёл по своим скобам девять замочных досок. Семь ещё лежали в свёртке у моего верстака, две попали в эту партию, а в какие именно замки, знал только я.</p><p>Шабров взял ближайший замок, осмотрел край доски, положил обратно и кивнул Ковригину. — Начинай.</p><p>Прозвучало это почти буднично, и я вдруг понял, что для Шаброва сейчас и не должно было произойти ничего нового. Такие столы он видел десятки лет, такие партии сдавал, наверное, сотнями. Менялись писари, приёмщики, мастера возле верстаков, а порядок оставался прежним. Артель приносила работу, за которую мастер готов был отвечать своим именем, и этого всегда хватало. В прошлой жизни я застал таких людей на опытном производстве. Они не признавали ни допусков, ни чертежей, верили только руке и слову, и спорить с ними было так же бесполезно, как спорить с погодой.</p><p>Ковригин молча полез в карман сюртука и достал латунную пластину. Чего-то подобного я и ожидал, какого-нибудь инструмента, который заменил бы приёмщику глаз. Латунь потемнела от времени, края блестели сильнее середины, а значит, пользовались пластиной часто.</p><p>Шабров посмотрел на неё без особого интереса. — Опять с меркой?</p><p>— Порядок теперь такой, — отрезал Ковригин.</p><p>— Порядок, — недовольно повторил старшой.</p><p>Не обратив на это внимания, приёмщик взял первый замок, осмотрел доску, приложил шаблон к краю и, проведя вдоль него большим пальцем, положил замок справа.</p><p>— Годен, — объявил он писарю.</p><p>Писарь сделал запись, а Влас поставил на своём листе короткую черту. Второй замок лёг рядом с первым. Третий Ковригин задержал в руках чуть дольше и, помедлив, отправил налево.</p><p>— Не идёт, — коротко бросил он.</p><p>Шабров нахмурился. — Где не идёт?</p><p>Вместо ответа Ковригин протянул ему замок, и Пров Игнатьич, проведя пальцем по доске, посмотрел вдоль края.</p><p>— Нормальная доска, — проворчал он.</p><p>— По шаблону не идёт, — упёрся приёмщик.</p><p>— Я вижу, что по шаблону. — Шабров не выпускал замка. — Я говорю, доска нормальная.</p><p>Приёмщик пожал плечами. — А я принимаю по шаблону.</p><p>Шабров ещё раз провёл пальцем по краю доски. Челюсть у него напряглась, но спорить он больше не стал и молча положил замок в левую стопку, к забракованным.</p><p>Дальше дело пошло быстрее. Ковригин не торопился, но и не задерживался. Взял, приложил, посмотрел, положил в одну из двух сторон, писарь записал, Влас отметил. Через несколько минут на столе уже лежали две стопки.</p><p>Я молчал, и скобы за пазухой давили на грудь. Утром по ним из двадцати замков прошли только два. Достань я их сейчас, левая стопка мигом выросла бы до восемнадцати. Правоту свою я бы доказал, но лишил бы артель ещё большей части заработка, и тешить самолюбие такой ценой было бы глупо. Истина, за которую платят другие, плохо продаётся. Это я понял ещё на первых своих совещаниях, где молодым инженером рубил чужие проекты и удивлялся, почему меня потом не зовут.</p><p>Шабров тем временем смотрел не на шаблон, а на одну из забракованных досок. — Приложи к другому краю.</p><p>— Незачем. — Ковригин даже не поднял головы. — По этому уже не проходит.</p><p>Он положил замок в левую стопку, и когда проверка закончилась, справа лежали десять принятых замков, слева десять забракованных.</p><p>Пров Игнатьич подошёл к забракованным, взял верхний замок, проверил пружину, спустил курок и осмотрел доску, потом проделал то же со вторым.</p><p>— Оба годные. — Он поднял замки на ладони. — За каждый отвечу своим глазом и сорока годами за верстаком.</p><p>Ковригин невозмутимо вытер латунный шаблон тряпицей. — Глаз у каждого свой, Пров Игнатьич. А шаблон один на всех.</p><p>Шабров медленно положил замок на стол, и в мастерской стало совсем тихо. Приёмщик не просто отверг его слово. Он приравнял сорок лет мастерства к личному мнению, которое больше ничего не решало, и все это поняли.</p><p>Один из мастеров машинально провёл ладонью по залатанному рукаву, другой покосился на сложенный вчетверо клочок бумаги с подсчётами. Третий ещё вчера говорил, что до холодов надо переложить печь, а теперь о подобных расходах никто не вспоминал.</p><p>За замок здесь не платили отдельно. Артель сдавала всю партию и получала общую сумму, из неё покупали уголь, свечи и инструмент, а остаток делили между работниками. Если половину партии не принимали, без денег оставался не один Шабров, теряли все. И Ковригин прекрасно это понимал. Человек, который знает, сколько стоит его подпись для чужого кармана, редко удерживается от того, чтобы этим знанием воспользоваться. Я встречал таких в военной приёмке, и самые опасные из них никогда не брали взяток. Им хватало власти и полной уверенности в собственной безнаказанности.</p><p>Ковригин и бровью не повёл. — Переделаете, тогда посмотрим.</p><p>— Что именно переделывать? — Шабров выпрямился. — Покажи мастеру, где ошибка.</p><p>Ковригин с улыбкой ответил, что уже показал. Старшой рассердился, что тот только железку приложил, но приёмщик, убирая латунный шаблон в карман, лишь пожал плечами. Этой железки, по его словам, оказалось достаточно.</p><p>— Эти замки делали мастера, — не сдавался Шабров. — Не первый год за верстаком стоят. Я каждый замок проверил.</p><p>— А вон у тебя ещё смотрельщик завёлся. — Ковригин вдруг повернул голову ко мне.</p><p>Ход был неглупый. Спор о шаблоне он проигрывал бы долго и при свидетелях, а спор о мальчишке, который суётся не в своё дело, мог выиграть за минуту, и мастера сами подали бы ему нужные слова.</p><p>— Три недели у верстака, а уже чужую работу судит, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — На дворе стволы бракует, про железо рассуждает. Теперь, глядишь, и замки начнёт принимать.</p><p>Несколько мастеров посмотрели в мою сторону, но я промолчал, и Ковригин, кажется, ждал совсем другого.</p><p>— Что молчишь, Курбатов? — Он подался вперёд. — Шабров за эти замки именем отвечает, мастера своим заработком. А ты чем ответишь? Словом? Так твоя фамилия здесь и без того недорого стоит. Болтать легко, Курбатов.</p><p>Он хотел вывести меня из себя, но на такие приёмы я перестал отвечать ещё в те годы, когда на технических советах меня называли выскочкой люди вдвое старше. Я спокойно смотрел на него в ответ.</p><p>— Когда у меня кровь шла, Курбатов один не болтал, — вдруг подал голос Влас.</p><p>Перо писаря перестало скрести по бумаге. Ковригин медленно повернулся к нему, но Влас уже смотрел в свой лист и, будто ничего не произошло, снова поставил отметку. Писарь кашлянул и опустил глаза в журнал. Задержав взгляд на Власе ещё немного, Ковригин отвернулся и покраснел как рак. По моей фамилии он ударил нарочно, надеясь, что я сорвусь, начну оправдываться и разговор о замках утонет в перепалке. Я промолчал, а Влас одной фразой вернул удар ему самому. Заступничество это стоило ему дороже, чем мне. Приёмщики такое запоминают, и благодарность моя тут ничего не уравновесит.</p><p>Ковригин раздражённо выпрямился. — Десять приняты. Остальные после переделки.</p><p>Шабров упёрся ладонями в столешницу и опустил голову. Латунная пластина только что перечеркнула его слово и сорок лет опыта, отправив половину партии на неоплаченную переделку, и неудивительно, что любые мерки он презрительно называл железками. Для человека его положения такое унижение было хуже прямого оскорбления, потому что оскорбление можно вернуть, а с латунью не поспоришь.</p><p>А я смотрел на две стопки. Теперь можно было начинать.</p><p>Ковригин уже повернулся к писарю, собираясь закончить приёмку, Влас снова водил грифелем по листу. Пров Игнатьич стоял на прежнем месте, только пальцы на краю столешницы побелели.</p><p>— Пров Игнатьич, — подал я голос.</p><p>Шабров посмотрел на меня.</p><p>— Дайте три отсюда и три отсюда. — Я указал сначала на левую стопку, потом на правую.</p><p>— Что⁈ — Ковригин резко обернулся. — Зачем это ещё⁈</p><p>Я смотрел только на Шаброва.</p><p>— Хочу проверить, одинаковый ли размер, Пров Игнатьич, — пояснил я. — Если разницы нет, всё положу обратно.</p><p>Шабров перевёл взгляд на две стопки. Отказать он мог, но тогда выходило бы, что половину партии забраковали, а выяснить, чем эти замки отличаются от принятых, никому не интересно, и он, помедлив, взял три замка из левой стопки, положил передо мной и добавил к ним три из правой.</p><p>— Смотри, — разрешил старшой.</p><p>Этого я и ждал. За Ковригиным стояли казённый шаблон и журнал, у Шаброва были только глаз да слово мастера, и продолжать спор значило ставить под удар всю артель. Я же предлагал не ссору, а проверку решения, и отказать в ней было труднее, чем в любой просьбе. На испытаниях этот приём выручал меня не раз. С начальством не спорят о выводах, начальству предлагают вместе посмотреть на данные.</p><p>— Благодарю, — только и сказал я.</p><p>Скобы остались за пазухой, сейчас они только помешали бы. Придвинув замки ближе, я поставил первый на ребро и провёл пальцем по тому месту доски, которое недавно проверял Ковригин, потом приложил рядом второй, за ним третий. Разница была небольшой, но глаз её уже замечал. Доказывать, что мой размер правильный, мне не требовалось. О моём размере здесь пока вообще никто не знал, и это было к лучшему, потому что новое всегда встречают с подозрением, а сомнение в старом приходит само, стоит только его показать.</p><p>Я взял один из принятых замков, приложил его доской к забракованному и совместил края.</p><p>— Дайте шаблон, — попросил я у Ковригина.</p><p>Приёмщик сделал вид, будто не услышал, и только крепче прижал ладонь к карману.</p><p>— Ты своим глазом мерить собрался? — нахмурился Шабров.</p><p>— Нет, Пров Игнатьич. — Я показал на карман приёмщика. — Тем же шаблоном, которым Ковригин только что проверял замки.</p><p>— Ещё чего удумал! — Ковригин нехотя убрал руку от кармана. — Шаблон казённый. Нечего его по рукам пускать.</p><p>— Не развалится, — отрезал старшой. — Давай сюда кругляш свой. Раз он один на всех, пусть при всех и покажет.</p><p>Ковригин помедлил, переводя взгляд с него на меня. Отказаться теперь означало признать, что собственной мере он доверяет лишь в своих руках. Латунный шаблон он всё-таки вынул и протянул мне, велев не вздумать испортить, и сопляком обозвал напоследок.</p><p>Все шесть замков я проверил тем же шаблоном и тем же движением, каким несколько минут назад работал Ковригин, переставляя замок после каждой проверки. И постепенно вместо двух стопок перед нами выстроился ряд от самой узкой доски к самой широкой.</p><p>— Эти два вы приняли. — Я указал Ковригину на замки, стоявшие почти по краям. — Хотя разница между ними больше, чем между вот этими.</p><p>Палец я перевёл на соседние замки, один принятый, другой забракованный. Недовольно поджав губы, Ковригин выхватил у меня пластину и приложил её сначала к принятому замку, затем к забракованному. Кромка легла одинаково.</p><p>— Переставил их? — резко спросил он.</p><p>— Нет, ваше благородие, — отозвался я. — Проверьте остальные.</p><p>Отмахнуться он уже не мог. Казённый шаблон только что дал два разных ответа на глазах у всей артели, а писарь ждал, что заносить в журнал.</p><p>Приёмщик повторил проверку, потом ещё раз, медленнее, сильнее прижимая шаблон, но результат не изменился. Он передвинул два замка, словно всё ещё надеялся, что их просто перепутали, и заново осмотрел ряд. Писарь замер с пером над журналом. Мастера молчали.</p><p>Почему так вышло, я пока не понимал. Изношенная кромка могла сместить границу допуска, но не объясняла, почему более узкие доски порой браковались, а более широкие принимались. Оставался другой вариант, куда менее приятный. Ковригин мог прикладывать шаблон по-разному, добиваясь нужного ему результата, и зачем приёмщику намеренно браковать годные замки, было отдельным вопросом, который я оставил на потом. Пока важнее было то, что противоречие он подтвердил собственными руками. Свидетельство человека, который хотел доказать обратное, всегда весит больше любого моего довода.</p><p>— Чего ты хочешь сказать, сопляк? — процедил приёмщик, не выпуская шаблона.</p><p>Можно было объявить его меру негодной и окончательно загнать Ковригина в угол. Но тогда он стал бы защищать уже не шаблон, а самого себя, своё положение и свою правоту, и упёрся бы до конца. Загнанный в угол человек перестаёт думать о деле. Это я усвоил давно, когда на одном разборе аварии честно и подробно объяснил смежнику, в чём он неправ, а потом полгода не мог получить от его отдела ни одной бумаги. Мне требовалось вернуть замки на проверку, а не унизить приёмщика перед артелью.</p><p>— Проверяли вы правильно, ваше благородие. — Я оставил ему выход. — Значит, дело может быть в самом шаблоне. Латунь мягкая, от постоянной работы кромку могло подмять. Сперва поверить его надо, а потом пройти замки заново.</p><p>Ковригин провёл большим пальцем по краю пластины, поднёс её ближе к глазам и осмотрел на свет.</p><p>— И правда мягкая, — нехотя признал он. — Видно, кромку подмяло.</p><p>Усмешки на его лице уже не было, но и прежней злости поубавилось. Предложенное объяснение снимало вину с него и перекладывало её на изношенный инструмент, и, повернувшись к писарю, приёмщик распорядился браковку по этим десяти пока не закрывать, а шаблон поверить и пройти всю партию заново. Писарь так и поднял перо над журналом, не закончив записи.</p><p>Три недели мои расчёты и проверки оставались только моими. Теперь сомнение в точности приёмки возникло у всей артели, и признание Ковригина мне не требовалось. Браковку десяти замков приостановили, всю партию должны были проверить заново, а для начала этого было достаточно.</p><p>Ковригин поспешил спрятать шаблон в карман. Шесть замков по-прежнему стояли перед нами в ряд, и никто не решался их тронуть.</p><p>— Поверим, — повторил он. — Только дело не в одном шаблоне.</p><p>Я промолчал, ожидая продолжения.</p><p>— Образец у мастера есть. — Приёмщик покосился на Шаброва. — Бери да повторяй точь-в-точь. Тогда никакой шаблон не страшен. Верно, Пров Игнатьич?</p><p>— Верно, — отозвался старшой. — На то мастер и мастер.</p><p>Теперь я понял, куда Ковригин ведёт разговор. Он подсовывал мне не своё утверждение, а то, на чём всю жизнь стоял Шабров, уверенность, что хороший мастер способен повторить образец одним глазом и рукой. И ловушку эту я видел. Проще всего было согласиться со старшим и сохранить его расположение, но тогда при следующей приёмке всё повторилось бы. Ковригин приложит очередную мерку, назовёт разницу браком, и артель снова потеряет часть заработка. Шабров должен был понять, что мера нужна не против мастера, а против произвола приёмщика.</p><p>— Хороший мастер сделает годную деталь, — возразил я. — Но точь-в-точь образец всё равно не повторит.</p><p>Шабров медленно повернул ко мне голову:</p><p>— Чего не повторит?</p><p>На губах Ковригина появилась усмешка, пока ещё сдержанная. Ссориться со мной самому ему теперь не требовалось.</p><p>— Размер, Пров Игнатьич, — пояснил я. — Две детали могут одинаково хорошо работать, оставаясь немного разными. Вопрос не в полном совпадении, а в допустимой разнице.</p><p>Лицо Шаброва потемнело. Ещё минуту назад он поддерживал меня против приёмщика, а теперь услышал в моих словах сомнение в собственном мастерстве, и для человека, сорок лет простоявшего за верстаком, это прозвучало хуже Ковригиной латуни.</p><p>— Ты думай, прежде чем языком молоть! — повысил голос старшой.</p><p>Я выдержал его взгляд. — Я и думаю об артели. Пока допустимая разница не установлена заранее, любую деталь можно объявить браком. И платить за это будете вы.</p><p>Это рассердило его ещё сильнее. Шабров взял со стола замок и с силой положил передо мной.</p><p>— Вот доска. Вот образец. — Он ткнул в замок пальцем. — Хороший мастер сделает такую же.</p><p>К замку я не притронулся:</p><p>— Похожую сделает. Совсем такую же нет.</p><p>Старшой хлопнул ладонью по столешнице:</p><p>— Не сделает, так переделает.</p><p>— Переделает, — не стал я спорить. — Но небольшая разница всё равно останется.</p><p>Шабров побагровел:</p><p>— Не останется!</p><p>Я выждал, пока он отдышится:</p><p>— Тогда скажите, Пров Игнатьич, до какой разницы замок ещё годен, а после какой его уже следует браковать?</p><p>Шабров замолчал.</p><p>Ковригин уже не скрывал довольной усмешки и даже отступил на полшага, освобождая нам место. Он решил, что столкнул нас лбами, и зря. Я спорил не с мастерством Шаброва, а с правом приёмщика единолично решать, какая разница считается браком. Объяснение этой разницы всегда давалось труднее всего. И в прошлой жизни я видел, как на нём ломались люди куда моложе и гибче, потому что для мастера любое слово о допуске звучит как разрешение работать хуже.</p><p>— Металл после обработки может повести. — Я взял ближайший замок и провёл пальцем по краю доски. — Напильник тупится. Рука снимает то чуть больше, то чуть меньше. Даже мастер, не допустивший ни одной ошибки, не сделает две доски совершенно одинаковыми. Да это и не требуется, если обе исправно работают.</p><p>Старшой упрямо мотнул головой:</p><p>— На то мастер и нужен, чтобы делать одинаково!</p><p>Замок я положил обратно в ряд:</p><p>— Насколько одинаково? На волос? На половину волоса? Где заканчивается годная работа и начинается брак?</p><p>Старшой сверлил меня взглядом и молчал.</p><p>Я не стал дожидаться ответа. — Вот это и нужно определить заранее. Не ловить один-единственный размер, который рукой всё равно в точности не повторить, а установить две границы. От сих до сих годно. Вышло за одну, значит, мало, за другую много.</p><p>Один из мастеров спросил, кто же эти границы положит, и я ответил, что сам замок. Он нахмурился, не поняв.</p><p>Пришлось повернуться к нему. — Берём доски, которые входят на место без дополнительной пригонки и при этом не болтаются. Находим наименьший и наибольший годный размер. Вот вам две границы, и по ним делаем меру.</p><p>— Опять железка. — Шабров недовольно поджал губы. — И она будет решать, хороший перед ней мастер или плохой?</p><p>— Не мастера она проверяет, Пров Игнатьич, — покачал я головой. — Деталь.</p><p>— Деталь из рук мастера выходит.</p><p>Объяснять дальше я не стал, потому что именно здесь мы с ним и расходились. Для меня размер существовал отдельно от человека, который его получил. Если деталь укладывалась между двумя границами, мне было безразлично, кто держал напильник, лучший мастер завода или ученик, а если не укладывалась, фамилия тоже ничего не меняла. Для Шаброва такой отдельной вещи, похоже, вообще не существовало. Был мастер, его глаз, рука, опыт и ответственность за то, что вышло из-под этой руки.</p><p>Сорок лет он учился делать точно, а я за несколько минут объявил, что самой этой точности недостаточно. Обиду такую я понимал. Наверное, и сам когда-то обиделся бы точно так же, если бы мальчишка-стажёр сказал мне, что мои расчёты хороши, но мерить их нечем.</p><p>— Ты двадцать шестой год помнишь? — Шабров придвинул к себе замок и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Государь Николай Павлович тогда на завод приезжал. Ружья смотреть. Велел взять готовые, замки с них снять да перемешать, чтобы никто не знал, где чей. Потом обратно ставили.</p><p>Говорил он уже не мне одному. Мастера слушали, и даже Ковригин перестал изображать, будто занят.</p><p>— И что вышло? — с придыханием спросил Федька.</p><p>Спрашивал он так, будто слышал эту историю впервые, хотя, конечно, слышал её не раз. Здешние мастера жили этой легендой, как старые испытатели живут рассказами о первом пуске, и пересказ её был для них чем-то вроде молитвы. Шабров посмотрел на Федьку так, словно ответ известен каждому. Так оно и было.</p><p>— Встали. — Он постучал пальцем по замочной доске. — Чужой замок в чужое ружьё, и каждый на своё место. Без твоих границ, Ванька. Без железок, которые решают, кто мастер. Люди так работу сделали. При государе. Перед государем.</p><p>— Все замки подошли? — уточнил я.</p><p>— Все до единого, — твёрдо ответил старшой.</p><p>Ответил он без задержки, и я вслушивался не столько в слова, сколько в то, как они прозвучали. Эту историю он рассказывал, может быть, десятки или сотни раз, нужные места в ней давно получили свои ударения, а вывод уже не требовал доказательств. И сомнения в его голосе я не услышал. Шабров действительно верил, и спорить с ним о том, что случилось сорок лет назад, когда ни его, ни тем более меня возле тех ружей не было, я не собирался. Против легенды доводы бессильны, у неё другое назначение. Она держит в людях уверенность и гордость за своё ремесло, и отнимать это у старика ради собственной правоты было бы и жестоко, и бесполезно. Рядом с легендой можно только поставить то, что видно своими глазами.</p><p>— Может, оно так и было, Пров Игнатьич. — Я показал на шесть замков. — Я не про государев смотр, я про то, что у нас на руках. Вот они, сейчас.</p><p>Шабров поджал губы:</p><p>— И что с ними?</p><p>Ответил я не сразу. До сих пор мы спорили о том, что можно объяснить словами, а дальше слова только мешали.</p><p>Я достал из-за пазухи обе скобы и положил их на стол:</p><p>— А вот это уже можно проверить.</p><p>Оставив скобы на столе, я отошёл к стене. Ложе всё это время стояло там же, куда я поставил его после последней проверки, и за три недели примелькалось настолько, что никто уже не обращал на него внимания. И меня это вполне устраивало. Гнездо выбирал ложевщик задолго до того, как я начал делать скобы, и ни под один из лежавших сейчас на столе замков его не подгоняли.</p><p>Ложе я принёс и положил рядом со скобами.</p><p>— Чего ещё удумал? — насторожился Шабров.</p><p>Ковригин лишь скользнул взглядом по скобам, зато на ложе посмотрел внимательнее и спросил, под какую доску это гнездо выбирали.</p><p>— Ни под одну из этих, — заверил я. — Ложе стояло здесь ещё до того, как я взялся за скобы. Все его видели.</p><p>Ковригин поджал губы. Эту возможную хитрость я предусмотрел заранее, как на любом испытании заранее предусматриваешь, к чему придерётся комиссия, потому что придирка, на которую нет готового ответа, хоронит и самый честный результат.</p><p>Из принятой стопки я выбрал два замка, те самые, чьи доски прошли через обе мои скобы, и положил их отдельно.</p><p>— Эти две доски доводил я, — объяснил я Шаброву. — По скобам держал два размера. Всё остальное собирали ваши мастера, лодыжки, пружины, шептала.</p><p>Я посмотрел на Федьку:</p><p>— Возьми первый замок.</p><p>— Я? — переспросил тот.</p><p>— Ты, — подтвердил я. — Поставь его в ложе.</p><p>Сам я к столу больше не прикасался, чтобы ни у кого не возникло сомнения в честности опыта.</p><p>Федька перевёл взгляд на меня. — Чего сделать, Вань?</p><p>— Замок, — терпеливо повторил я. — Поставь в ложе.</p><p>Пожав плечами, он взял первый и поднёс к гнезду. Я смотрел на его руки и не помогал, не подсказывал, под каким углом заводить доску и где нажать. Если для установки требовалось моё участие, вся затея не стоила потраченных на неё трёх недель. Так когда-то на приёмочных стрельбах я отдавал образец чужому расчёту и отходил в сторону, хотя руки чесались поправить. Изделие, которое работает только у своего конструктора, никому не нужно.</p><p>Доска вошла в гнездо под пальцами. Федька прижал её, проверил посадку и несколько раз взвёл курок.</p><p>— Ну? — потребовал Шабров.</p><p>— Сел плотно, Пров Игнатьич, — доложил Федька. — И ходит как надо.</p><p>— Вижу, что сел. — Старшой не отрывал взгляда от ложа.</p><p>Я велел Федьке вынуть первый и поставить второй. Вынув первый замок, он взял второй, завёл доску в гнездо и нажал большим пальцем, и замок сел. Парень провёл пальцем вдоль края, будто искал место, где я успел что-нибудь подточить, а потом взвёл курок.</p><p>Сухой щелчок разнёсся по притихшей мастерской, и улыбка исчезла с лица Ковригина. Кто-то за спиной Федьки шумно перевёл дух, один из мастеров отложил напильник и подошёл к столу. В одно и то же чужое гнездо поочерёдно встали два разных замка, без напильника, без пригонки и без моих рук.</p><p>— Дай сюда. — Шабров протянул ладонь.</p><p>Федька передал ему второй замок. Осмотрев доску, Пров Игнатьич провёл ногтем по краю гнезда.</p><p>Старшой поднял глаза на меня:</p><p>— Это то ложе, что всё время у стены стояло?</p><p>— Оно самое, — подтвердил я. — Гнездо в нём выбрали под другую, третью доску ещё до того, как я изготовил скобы. Потом я отставил ложе в сторону и только после этого довёл оба замка.</p><p>— Значит, к этому гнезду их не пригонял? — с досадой уточнил Шабров.</p><p>Я не отвёл взгляда. — Именно поэтому я его и выбрал, Пров Игнатьич. Гнездо появилось раньше этих досок, а обе они сделаны по одним границам. Если обе входят без пригонки, значит, работают границы.</p><p>Шабров снова осмотрел замки, и теперь он проверял уже не мою честность, а логику опыта. Это различие стоило многого. Пока человек ищет подвох, он с тобой воюет, а когда начинает искать ошибку в рассуждении, он уже думает вместе с тобой.</p><p>Приблизившись к столу, Ковригин снова усмехнулся. — Три недели возился и подогнал два замка под одно гнездо. Велико дело.</p><p>И этого я от него ждал.</p><p>— Верить мне на слово не нужно, ваше благородие. — Голоса я не повышал. — Возьмите любой замок, который вы сами приняли, и поставьте его в то же ложе. Если он войдёт так же свободно, значит, вы правы и мои скобы ничего не доказывают.</p><p>— А если не войдёт? — Шабров поднял на меня глаза.</p><p>— Тогда станет видно, чем одинаковые границы отличаются от отдельной пригонки. — Я указал на принятую стопку. — Выбирайте любой. В собственное ложе он наверняка сядет безупречно, гнездо под него и выбирали. Посмотрим, как он встанет в чужое.</p><p>Федька потянулся к замкам, но Ковригин его опередил, бросив, что сделает сам. Он взял верхний замок и завёл доску в гнездо. Та вошла одним краем и остановилась. Изменив угол, приёмщик попробовал снова, а затем сильнее надавил большим пальцем.</p><p>— Не дави! — резко остановил его Шабров.</p><p>Ковригин недовольно замер. — Мы проверяем или нет?</p><p>— Силой любой замок забить можно, — продолжил старшой. — Ты покажи, входит он или нет.</p><p>Теперь Пров Игнатьич смотрел не на приёмщика, а на замок. Недовольство мной никуда не делось, но спорить с тем, что происходило у него перед глазами, он уже не собирался. В этом и была его порядочность, которую я начинал ценить. Упрямый человек и честный человек часто выглядят одинаково, пока перед ними не положишь факт.</p><p>Ослабив нажим, Ковригин вынул доску и снова приложил её к гнезду, но замок не вошёл, и приёмщику пришлось с явным неудовольствием отложить его в сторону.</p><p>— Напильником снять, и сядет, — заметил кто-то из мастеров.</p><p>— Конечно, сядет, — согласился я.</p><p>— Тогда чего ты нам показываешь? — не понял мастер.</p><p>— Что этот замок придётся пригонять. Причём именно к этому ложу. — Я снова указал на первые два замка. — А эти вошли без напильника и без пригонки.</p><p>Шабров положил широкую ладонь на ложе. — Здесь одно гнездо.</p><p>— Одно, — кивнул я.</p><p>Старшой прищурился. — В другом твои замки могут не сесть.</p><p>— Могут, — снова согласился я.</p><p>Он явно ждал, что я заявлю, будто мои замки войдут в любое ложе. Но я слишком долго был инженером, чтобы выдавать желаемое за доказанное. Сколько раз я видел, как хороший образец губили не враги, а сторонники, обещавшие от него больше, чем он мог дать, и как после первого же провала комиссия хоронила вместе с обещанием и сам образец.</p><p>— За железо поручусь, Пров Игнатьич, — сказал я. — За другое ложе нет. Гнездо режет ложевщик, а меры на дерево у меня пока нет. Сейчас сделана только половина дела, одинаковые доски. Чтобы они входили в любое ложе, такие же границы нужны и для гнезда.</p><p>— Вот и вся твоя точность, — хмыкнул Ковригин.</p><p>— Я точности не обещал, ваше благородие, — пожал я плечами. — Только две границы.</p><p>Кто-то у окна кашлянул в кулак, у другого мастера дёрнулся уголок рта. Быстро оглядев их, Ковригин спрашивать, кто именно смеялся, не стал. А я подошёл к своему верстаку, достал завёрнутый в тряпку свёрток и выложил на стол одну за другой семь замочных досок.</p><p>Я отступил от стола. — Вот ещё семь, в те же границы. Соберите на них механизмы, как обычно, и попробуйте в этом ложе. Без меня. Я к ним больше не прикоснусь.</p><p>Федька первым взял одну из досок и провёл её через обе скобы, потом перевернул, проверил ещё раз и потянулся за следующей. Один мастер остановился у него за плечом, потом второй. Шабров следил за ними молча. Недовольство с его лица не исчезло, но к нему прибавилась сосредоточенность, и с моей мыслью он всё ещё не соглашался, зато уже хотел понять, работает ли она. И для начала большего не требовалось. Согласие приходит потом, а любопытство мастера дороже любого согласия.</p><p>Некоторое время Ковригин наблюдал, как доски одна за другой проходят обе мои скобы, а затем потянулся к карману.</p><p>— После поверки разберёмся, — объявил он. — Сейчас приёмка окончена.</p><p>— Погоди. — Шабров протянул руку. — Давай шаблон.</p><p>Ковригин нахмурился. — Приёмщик здесь я, Пров Игнатьич.</p><p>— Принимаешь ты, — легко согласился старшой. — А приложить железку любой может. Сам говорил, мера одна на всех.</p><p>Отказать при всей артели приёмщик не решился и вложил латунную пластину в протянутую ладонь. Пров Игнатьич вернулся к забракованной стопке. Каждый замок он проверял одинаково, ставя на ребро и прикладывая шаблон одним краем, без нажима, а после него ту же проверку повторял мастер, стоявший рядом. Первый замок прошёл у обоих.</p><p>— Этот по твоей мерке годный, — бросил Шабров Ковригину.</p><p>Приёмщик промолчал.</p><p>Второй тоже прошёл, затем третий, и в итоге одинаковую проверку выдержали шесть замков. Шаблон цеплялся только на оставшихся четырёх, причём и у Шаброва, и у стоявшего рядом мастера.</p><p>— Шесть проходят, как ни прикладывай. — Пров Игнатьич отложил мерку. — Четыре пока нет. Пока.</p><p>— Эти шесть принимай, — процедил Ковригин писарю. — Остальные четыре оставить до поверки.</p><p>Писарь одну за другой зачеркнул в журнале шесть отметок, и Влас исправил счёт на своём листе. Уже после третьего исправления в мастерской перестали перешёптываться, а Ковригин стоял, стиснув челюсти, и следил за движением пера. Шабров молча переносил замки в правую стопку, аккуратно укладывая их край к краю. Смотреть в мою сторону он избегал, но каждый возвращённый замок означал деньги, которые артель уже считала потерянными. Когда писарь зачеркнул шестую отметку, справа лежало шестнадцать замков, а слева оставалось четыре.</p><p>Шабров вернул приёмщику латунный шаблон. Ковригин забрал его резче, чем требовалось, и спрятал в карман, так ни разу и не произнеся, что ошибся. Это за него шесть раз сделал писарь, строка за строкой исправляя журнал.</p><p>Сорок лет работы приучили меня доверять не отчётам, а результату, который видишь своими глазами. И теперь этот результат менял официальный счёт у меня на глазах, что было, признаться, приятно. Четыре замка ещё оставались под вопросом, зато шесть вернулись в принятую партию вместе с деньгами, которые артель четверть часа назад считала потерянными. Для начала более чем неплохо. Сколько раз в прошлой жизни я выигрывал спор на испытаниях и проигрывал его потом в бумагах, а здесь бумага поправилась сама, в присутствии всей артели.</p><p>— После поверки изготовят новую мерку, — распорядился Ковригин, повернувшись к писарю. — Запиши.</p><p>Застегнув сюртук, он направился к двери, но у порога остановился и напоследок посмотрел мне в лицо.</p><p>— Умный ты, Курбатов, — негромко произнёс приёмщик. — В полку умных любят.</p><p>Угроза прозвучала почти доброжелательно и оттого стала только яснее. Рекрутская очередь была его последним доводом, и он не постеснялся достать его при всех, а значит, других доводов у него сегодня не осталось.</p><p>— До осени ещё далеко, ваше благородие, — спокойно отозвался я.</p><p>Желвак обозначился у Ковригина на щеке. Он перевёл взгляд на писаря и бросил, что пора идти. Писарь положил перо на лист, взял его левой рукой и пошёл следом. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время все молчали. Федька так и держал одну из моих досок.</p><p>— Дай-ка ещё раз, — попросил мастер, стоявший рядом с ним.</p><p>Парень протянул ему скобу. Мастер сам прогнал через неё доску, перевернул, проверил второй размер и достал со своего верстака другую заготовку. Подошёл ещё один человек, и Федька подвинулся, освобождая ему место. Я не вмешивался и к скобам не прикасался, понимая, что любое моё прикосновение сейчас только испортило бы дело.</p><p>— До холодов печь всё-таки переложим, — негромко сказал тот мастер, который утром уже успел попрощаться с этими деньгами.</p><p>Тула пока ничего не поняла. И всё же сегодня победил я. Шесть замков вернулись в принятую партию, четыре вместо немедленной переделки оставили до поверки мерки, и мастера продолжали проверять доски по моим скобам уже без подсказок. Удачный случай ещё можно оспорить. Порядок, который работает в чужих руках, оспорить гораздо труднее. За ним стоит уже не моё слово, а привычка и собственный опыт людей.</p><p>К вечеру мастерская снова опустела. Темнело, но свечу я зажигать не стал. Доказывать свою правоту ночной работой сегодня не требовалось, и после трёх недель таких ночей это ощущение было непривычным.</p><p>Недоимку, которую за мной числил староста, сегодняшняя прибавка пока не закрывала. Зато моя доля при расчёте выросла не из-за лишних часов за верстаком, а благодаря придуманному мной порядку, и это различие значило для меня больше самих денег. Выносливость рано или поздно кончается вместе с силами, тогда как порядок продолжает работать и без тебя. Сегодня я имел право поспать.</p><p>Двадцати замков на длинном столе больше не было. Принятые унесли, четыре спорных сложили отдельно и до новой поверки решили не трогать. Мои семь досок лежали там же, где я их оставил, только теперь вразнобой. Их брали, мерили, прикладывали к тому самому ложу, и одна так и осталась возле скобы.</p><p>Я завернул обе меры в тряпку и услышал, как за спиной скрипнула доска пола. Шабров всё ещё был здесь, хотя я думал, что он ушёл вместе с остальными. Пров Игнатьич стоял возле своего верстака и смотрел не на меня, а на свёрток в моих руках.</p><p>— Сегодня оставаться не буду, Пров Игнатьич, — предупредил я, убирая скобы за пазуху.</p><p>Раньше на этом разговор и закончился бы. Шабров назвал бы завтрашний урок, может быть, бросил бы на стол ещё работу, но теперь он молчал. С улицы донёсся стук тележных колёс, где-то за стеной ударили молотком, раз и другой. Подойдя к длинному столу, старшой взял одну из моих досок и повертел в руках.</p><p>— Ты и вправду думаешь, — спросил он, не поднимая глаз, — что железка сможет ответить за человека?</p><p>— За человека нет, — покачал я головой. — Только за размер.</p><p>Старшой поднял на меня тяжёлый взгляд:</p><p>— Вот именно. У тебя теперь всё к размеру сводится.</p><p>— Не всё, Пров Игнатьич, — возразил я. — Но там, где от одного слова зависит чужой заработок, размер честнее слова.</p><p>Шабров положил доску на стол.</p><p>— Отец твой тоже думал, что железо скажет правду за него, — тихо произнёс старшой. — Оно сказало. Только его это не спасло.</p><p>Видимо, эти тихие слова должны были ударить меня сильнее любой открытой угрозы, но взгляда я не отвёл. Про отца здесь говорили многие, и всякий раз за этими разговорами стояло одно и то же убеждение, будто правда без заступника ничего не стоит. В этом была своя горькая справедливость. Только соглашаться с ней я не собирался.</p><p>— Значит, железо своё дело сделало и правду сказало. — Я помолчал. — А спасать человека должны люди.</p><p>Шабров долго смотрел на меня, но ничего не ответил. Надев кафтан, он проверил карман с ключом и направился к двери, а у порога задержался, однако так и не обернулся. Дверь закрылась, и я остался один.</p><p>Три недели назад этот человек молча отдал мне ночной верстак. Сегодня он увидел результат и уже не смог его отвергнуть, даже если принять пока не сумел. Я знавал таких стариков на заводах. Переспорить их было нетрудно, трудно было дождаться, пока они сами признаются себе в том, что уже увидели, и в этом ожидании требовалось больше терпения, чем в любом споре.</p><p>В журнале остались шесть исправленных записей. Мои скобы прошли через руки других мастеров и дали им тот же результат, и задуманное мной перестало быть простой идеей, превратившись в работающий порядок. Шабров мог ему не доверять, Ковригин мог его ненавидеть, но отменить случившееся они уже не могли.</p><p>Сегодня мои скобы спасли несколько замков. Завтра тот же принцип мог дать русской армии то, чего у неё ещё не было. Не сотни тысяч разных ружей, а одно надёжное русское ружьё, повторённое сотни тысяч раз, с деталями, которые можно заменить в любом полку. Победу добывают солдаты, но её основание закладывают задолго до первого выстрела, у заводских станков и верстаков. До этого будущего было далеко. И всё же первый кирпич в основание будущих побед русской армии сегодня положил я.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>Глава 6</p><p>После сдачи замков прошло три дня, и работа шла как прежде. Шабров пришёл утром, снял кафтан и начал раздавать уроки, как всегда, по старшинству. Одному положил на верстак две доски, другому велел заканчивать пружины, а Федьке отдал мелкую работу, которую тот уже мог делать, не оглядываясь на заживший палец.</p><p>Я ждал своей очереди. Пров Игнатьич дошёл до моего места и прошёл мимо. Не остановился, не посмотрел, даже не сказал ничего такого, что можно было бы принять за наказание. Просто следующего урока у меня не оказалось.</p><p>Постояв несколько секунд, я подошёл к общей куче и выбрал работу сам. Ту, которую обычно оставляли подручным помладше. Очистить железо, перебрать обрезки, снять грязь и старую окалину с того, что ещё могло пойти в дело. Шабров заметил это с другого конца мастерской и недовольно сдвинул брови, однако запрещать не стал.</p><p>Расчёт его я понимал. Начну спорить — дам повод выставить меня за дверь, пожалуюсь — покажу слабость, а уйду сам, так сделаю именно то, чего от меня и ждут.</p><p>Оставалось держаться за мастерскую и быть полезным. Вечно чистить обрезки я не собирался, но у общего верстака было легче высмотреть следующую возможность, потому что здесь я видел работу, слышал разговоры и попадался на глаза другим мастерам. Без дела, в углу, шансов у меня было бы куда меньше.</p><p>Шабров рассчитывал на мальчишеское нетерпение. А у меня за плечами было сорок лет службы, где терпение ценилось выше таланта, и играть вдолгую я умел.</p><p>К обеду руки почернели до запястий. Я как раз складывал очищенные полосы, когда рядом остановился мастер, который несколько дней назад собирался до зимы перекладывать печь. Пока Шабров стоял возле дальнего верстака, он молчал и заговорил, лишь дождавшись, когда Пров Игнатьич отвернётся.</p><p>— Ваня, дай-ка твои железки, — попросил он вполголоса. — Пока не видит старшой.</p><p>Вытерев руки о тряпку, я достал скобы. Взял он их быстро, будто не хотел, чтобы они долго лежали у него на виду, и захватил со своего верстака замочную доску. Первую скобу она прошла, на второй остановилась. Мастер нахмурился и попробовал ещё раз.</p><p>— Не идёт, — растерялся мастер.</p><p>— Вижу, — отозвался я.</p><p>Он провёл большим пальцем по краю:</p><p>— А снять-то всего ничего.</p><p>Я промолчал. Мастер взял было напильник, но работать не стал. Ещё раз прогнал доску через обе скобы и вернул их мне:</p><p>— Завтра не забудь свои железки.</p><p>В этой просьбе было больше признания, чем в любой похвале. Человек всю жизнь верил своему глазу, а теперь шёл проверять его к мальчишке, украдкой, как к знахарю. Доверие на любом производстве начинается именно так, с одного мастера, которому стало интересно, и никакой приказ его не заменит.</p><p>Спрятав скобы, я поднял голову. Шабров стоял у дальнего верстака и смотрел на меня. Значит, всё видел. Потом Пров Игнатьич отвернулся и продолжил что-то объяснять Федьке, и этого было достаточно. До схода меня здесь потерпят, а после держать не будут нигде.</p><p>Я снова взялся за железо. На таких заработках не собрать до схода двенадцать рублей сорок восемь копеек. Даже если Шабров завтра снова даст мне урок. Даже если он послезавтра сделает вид, что ничего не случилось.</p><p>Ждать, пока Шабров передумает, значило отдавать ему время, которого до схода и так оставалось мало. Куда ещё? На завод дорогу закрыл Ковригин, в другой артели первым делом спросят фамилию. Оставались частные хозяева, которые покупают не человека, а сделанное дело, и не хватало самой малости — дела, на котором я сумел бы показать, чего стою.</p><p>Со стороны окна послышался свист. Сначала я не обратил на него внимания, но свист повторился, за стеклом мелькнула знакомая физиономия, и пришлось выходить на улицу. Сенька стоял под окном, сунув руки за пояс, и при моём появлении отступил от стены.</p><p>— Чего свистишь? — спросил я.</p><p>— Новость есть, — сообщил Сенька.</p><p>— Какая? — заинтересовался я.</p><p>Он оглянулся, хотя подслушивать нас было некому.</p><p>— У Голутвина из Москвы ружья назад привезли. Ящики во дворе, на крышках печать московская, сам видал.</p><p>Я перестал вытирать руки:</p><p>— Почему вернули?</p><p>Сенька довольно ухмыльнулся:</p><p>— А вот это уже новость получше.</p><p>— Говори. — кивнул я.</p><p>— Мастера у него второй месяц лаются: колодочники на ствольщиков, ствольщики на колодочников. Ружья одни туго идут, другие болтаются. В Москве, видать, надоело.</p><p>— Сам слышал? — спросил я.</p><p>— Про ружья на торгу слышал, — пояснил Сеня. — А ящики сам видел.</p><p>Я заглянул в окно мастерской. Шабров стоял ко мне спиной.</p><p>— За напильник ты мне ещё должен, — напомнил Сенька.</p><p>— Помню, — ответил я.</p><p>— А это будет второй должок, — добавил он.</p><p>— Выгорит — рассчитаюсь за оба, — пообещал я.</p><p>Кивнув, Сенька исчез так же быстро, как появился.</p><p>«Одни туго идут, другие болтаются». Будь все тугими, я искал бы одного виноватого, кривой шаблон или чью-то руку. Но когда в одной партии и туго, и с зазором, а мастера клянутся своими мерками, дело обычно не в руках. И картину эту я знал наизусть.</p><p>В прошлой жизни её называли войной цехов. Каждый приносил на разбор свои замеры, у каждого всё сходилось, контроль подписывал оба протокола, а изделие не собиралось. Причина пряталась не в деталях и не в мастерах, а между цехами, там, где размер, заданный одним, должен был совпасть с меркой другого. Сколько таких разборов я просидел, слушая, как взрослые люди часами защищают свою честь вместо того, чтобы положить детали рядом!</p><p>И ещё одно: Голутвин уже заплатил за эту партию, а теперь платил снова — за обратную дорогу и сорванный срок. Ему требовался не ещё один подручный, а человек, способный найти причину брака и предотвратить новые убытки. И требовался немедленно!</p><p>До обеда оставалось меньше часа, и я вернулся к работе. Едва мастера начали откладывать инструмент, по мастерской потянуло хлебом и луком, кто-то развернул тряпицу с куском сала, а Федька уселся на край верстака.</p><p>Руки я вымыл, хотя есть мне всё равно было нечего, снял с двери кафтан, проверил скобы за пазухой и вышел, и никто не попытался меня остановить. Обеденного времени хватало, чтобы перейти Упу и добраться до Голутвина. Возвращаться вместе с остальными к верстакам я уже не собирался.</p><p>Уйти к чужому хозяину и не вернуться после обеда означало самому оборвать то, что Шабров пока не оборвал вслух. Выставит меня Голутвин за дверь, и назад я приду перебежчиком, не пригодившимся и там. Ещё и мастеру, который утром решился воспользоваться моими скобами, придётся отвечать перед Шабровым.</p><p>Безопасного пути не осталось. У Шаброва мне больше не давали работы, у Голутвина я мог получить её благодаря собственной голове. Выбор был рискованным, но всё-таки выбором — и я его сделал.</p><p>До моста я добрался быстро. Глухо прогрохотала мимо телега, и, пока я пропускал её посреди Упы к Заречью, слобода осталась за спиной, а впереди начинался город.</p><p>Искать Голутвина не пришлось. Сенька объяснил дорогу достаточно точно, да и сам двор был из тех, что не прячут. Широкие ворота венчала вывеска «Поставщикъ Двора Ихъ Императорскихъ Высочествъ», а ящики стояли под ней, посреди двора. Несколько уже вскрыли, прислонив доски крышек к стене, на остальных темнели печати и московские надписи.</p><p>Я вошёл. Работали здесь иначе, чем у Шаброва, это было видно с порога, да и двор был больше. Через него таскали доски, у навеса разгружали уголь, из открытой двери доносился стук, а двое снимали с ружей солому и бросали её себе под ноги, ничуть не заботясь о чистоте.</p><p>Колодки, по словам Сеньки, делали одни мастера, стволы другие, и впервые соединяли их лишь на сборке. У Шаброва несходство заметили бы тут же и исправили за соседним верстаком. Здесь каждый отвечал за свою деталь, но за то, чтобы две детали сошлись, не отвечал никто. Порядок знакомый, и ломается он всегда в одном месте. На стыке, за который нет ответственности ни у одного из двух мастеров, копятся расхождения, и обнаруживаются они последними.</p><p>— Эй!</p><p>Я остановился. Навстречу шёл мужчина лет тридцати пяти в жилете, с карандашом за ухом. В одной руке он держал какие-то бумаги:</p><p>— Кто таков?</p><p>— Иван, — назвался я. — Из Заречья.</p><p>— Иванов у нас пол-Тулы, — отрезал он. — Фамилия?</p><p>— Ивана хватит, — упёрся я.</p><p>Он прищурился. Фамилию я не назвал намеренно. В Туле её помнили, и пока что она открывала мне только двери наружу.</p><p>— Чего надо? — спросил приказчик.</p><p>Я кивнул на московские ящики:</p><p>— Из-за них пришёл.</p><p>Приказчик посмотрел туда же:</p><p>— А тебя кто звал?</p><p>— Никто, — ответил я.</p><p>— Тогда ступай, откуда пришёл.</p><p>В эту минуту мимо проходил человек с охапкой ореховых заготовок. Лицо показалось знакомым, я несколько раз видел его на нашей улице, но имени не знал.</p><p>— Ты же шабровский? — Он меня тоже узнал.</p><p>— Шабровский, — подтвердил я.</p><p>Мужчина перевёл взгляд с меня на московские ящики. Ничего не сказал и пошёл дальше. И этого хватило, чтобы понять, что к вечеру моё отсутствие перестанет быть просто отсутствием.</p><p>Приказчик проводил его взглядом.:</p><p>— Шабровский, значит?</p><p>— Пока, — ответил я.</p><p>— Тогда что ты здесь забыл? — нахмурился он. — Мест нет.</p><p>— Места не прошу, — возразил я.</p><p>— Так чего просишь? — прищурился он.</p><p>— Ничего, — пожал я плечами.</p><p>Приказчик опустил бумаги:</p><p>— Ты ради этого через реку шёл — ничего не просить? — Бумаги он опустил.</p><p>— Я пришёл сказать, почему вернули ружья, — сказал я.</p><p>Карандаш за ухом приказчика качнулся, когда тот склонил голову.</p><p>— Ты? — недоверчиво переспросил он.</p><p>— Я.</p><p>Приказчик посмотрел на меня внимательнее. Сначала на лицо, потом на руки. Задержался взглядом на чёрных следах возле ногтей:</p><p>— Ты их хоть видел?</p><p>— Нет, — легко признался я.</p><p>Он засмеялся. Один из рабочих возле ящиков тоже обернулся.</p><p>— Не видел, — повторил приказчик, — а уже знаешь, отчего вернули?</p><p>— Нет, но узнаю за десять минут, — спокойно пояснил я.</p><p>Смех оборвался.</p><p>Десять минут я назвал не для красоты. Если причина там, где я её жду, хватит одного сравнения с образцом, а если не там, пусть лучше выгонят сразу. И ещё нужна была фраза, которую приказчик побоится не передать хозяину. Такие люди редко решают сами, зато очень боятся, что потом выяснится, будто они не донесли важного. На этой боязни держится половина любой конторы.</p><p>— Чего? — переспросил приказчик.</p><p>— Передай хозяину, — повторил я. — За десять минут скажу, почему вернули ружья. Не найду причины — пусть выгонит при всём дворе.</p><p>Несколько секунд приказчик смотрел на мен:</p><p>— А если он тебя сразу выгонит?</p><p>— Значит, сэкономлю десять минут, — пожал я плечами.</p><p>И приказчик снова рассмеялся, на этот раз громче:</p><p>— Стой здесь.</p><p>Он сделал несколько шагов к дому, затем остановился и обернулся:</p><p>— Смотри не уйди.</p><p>— Я не для того через реку шёл, — бросил я ему вслед.</p><p>Покачав головой, он скрылся за дверью, а я остался возле московских ящиков. Ждать пришлось недолго.</p><p>— Иди, — приказчик снова показался на крыльце. — Повезло тебе. Хозяин до спору охочий.</p><p>Контора оказалась небольшой, и почти всю комнату занимал стол с раскрытой конторской книгой, а сидел за ним мужчина лет пятидесяти, плотный, аккуратно одетый, с тяжёлой золотой цепочкой поперёк жилета. Ружьё за его спиной висело на стене, двуствольное, льежское, с системой Лефоше, с колодкой в гравировке и тёмным, тщательно отделанным деревом.</p><p>Хозяин двора Голутвин осмотрел меня примерно так же, как я сам осматривал бы принесённую на испытания деталь, в которой уже подозревал дефект:</p><p>— Это он?</p><p>— Он, — подтвердил приказчик. — Десять минут просит.</p><p>— Не просил, — сказал я. — Предложил.</p><p>Голутвин перевёл взгляд на меня:</p><p>— Есть разница?</p><p>— Есть. — ответил я.</p><p>Уголок его рта дёрнулся:</p><p>— Ну, говори, — поторопил Голутвин.</p><p>— Сначала ружья нужны. — уточнил я.</p><p>— А ты, значит, ещё и не знаешь? — хмыкнул хозяин.</p><p>— Если бы знал, десять минут не понадобились бы, — заметил я.</p><p>Приказчик за моей спиной тихо ругнулся. Голутвин откинулся на спинку стула:</p><p>— Слова я каждый день слышу. Докажешь делом — поверю.</p><p>Потом достал из кармана жилета золотые часы, щёлкнул крышкой и посмотрел на циферблат</p><p>— Даю тебе десять минут. — Часы он положил на стол рядом с конторской книгой, циферблатом вверх. — Не найдёшь причину — выставлю за ворота при всём дворе, как сам предложил. Найдёшь — будем разговаривать всерьёз.</p><p>Часы на столе сказали о нём больше вывески над воротами. Время он считал так же внимательно, как деньги, и рисковал при этом всего десятью минутами, тогда как я ставил последнюю возможность зацепиться за работу. Проиграю, и меня вышвырнут, выиграю, и причину он получит даром. Потому я и поставил на кон только её, а всё остальное оставил для разговора после.</p><p>Но тиканье меня не торопило. За сорок лет мне не раз дышали в затылок, требуя ответ немедленно. Да только вот металлу до чужой спешки дела нет: пропустишь проверку — найдёшь не неисправность, а того, на кого удобнее свалить вину.</p><p>— Идёт, — сказал я.</p><p>— Что тебе надо? — деловито спросил Голутвин.</p><p>— Два возвращённых ружья. Одно, которое закрывается туго. Второе — где зазор. И образец, с которого колодки делали.</p><p>Голутвин посмотрел на меня чуть внимательнее:</p><p>— Образец зачем?</p><p>— Иначе не с чем сравнивать, — пояснил я.</p><p>Я ожидал, что хозяин пошлёт приказчика, но Голутвин сам подошёл к стене и снял льежское ружьё.</p><p>— Колодки делали с него.</p><p>Значит, меркой для всего двора служил этот бельгиец со стены. А раз при одном образце одни ружья закрывались туго, а другие с зазором, руки мастеров были ни при чём. Ошибка крылась в самом перенесении размеров с образца на заготовку. Оставалось выяснить, где именно она возникала. В КБ я сказал бы, что брак системный, и половина совещания облегчённо выдохнула бы, потому что системный брак не имеет фамилии.</p><p>Приказчик вышел и вскоре вернулся вместе с широкоплечим мужчиной лет пятидесяти, в кожу тяжёлых пальцев которого въелась металлическая пыль. Тот нёс два ружья, по одному в руке.</p><p>Увидев меня, он остановился на пороге.</p><p>— Это кто?</p><p>— Иван из Заречья, — сказал Голутвин. — Говорит, сейчас объяснит, чего вы два месяца найти не можете.</p><p>Мужчина смерил меня взглядом:</p><p>— Чем у Шаброва занимаешься?</p><p>— Замками, — ответил я.</p><p>— Замочник, значит? — хмыкнул мужчина. — А колодку от замка отличишь?</p><p>— Сейчас и узнаем, Никанор Лукич, — отозвался Голутвин.</p><p>Тот положил оба ружья на стол. Следом в контору вошёл ещё один человек, хотя никто его не звал, старик, сухой и сутуловатый, с рукавами, закатанными почти до локтей, и старыми следами ожогов на кистях и предплечьях. Он остановился возле двери, и Голутвин его не прогнал. Я посмотрел на часы. Тикали они достаточно громко, чтобы их было слышно в наступившей тишине</p><p>Ожоги до локтя выдавали в старике ствольщика, такие следы оставляет работа у горна. Раз два месяца винили стволы, пришёл он, похоже, услышать, кто виноват, и мальчишка интересовал его меньше всего. Никанор Лукич был другой породы. Таких специалистов я встречал в любом цеху. Руки золотые, лет у верстака за плечами больше, чем я успел прожить в нынешнем теле, и непоколебимая уверенность, что если детали не сходятся, ошибся сосед. Словами его не переубедишь, он доверяет только собственным рукам и собственной мерке, и такое упрямство рождается из опыта, который ни разу его не подводил.</p><p>Первое ружьё я открыл сам. Закрывалось оно действительно туго, собрать можно, но с лишним усилием, а у второго между стволами и колодкой оставался заметный зазор. И на подствольных крюках у обоих блестели свежие следы напильника.</p><p>— Искали в стволах, — заметил я.</p><p>Никанор Лукич скрестил руки на груди:</p><p>— А где ж ещё? Колодки по образцу. Каждую сам мерил.</p><p>Свежий напильник на крюках сказал мне больше, чем старший мастер. Неисправность уже лечили на сборке. Тугое ружьё так можно было заставить закрыться, а с зазором напильник только вредил, потому что снятое железо обратно не приставишь. Похоже, в Туле ружья одно за другим доводили по месту и считали годным, пока оно хоть как-то закрывалось. А в Москве, видно, всю партию сравнили по одной мерке.</p><p>— Стволы с колодками меняли? — Я поднял глаза на колодочника.</p><p>Никанор Лукич усмехнулся, будто ждал этого вопроса с порога, и молча снял стволы с тугого ружья. Поставленные на вторую колодку, они закрылись и подались, когда он покачал их рукой. Вторая пара на первой колодке не закрылась вовсе.</p><p>— Первым делом и поменяли, — проворчал Никанор Лукич. — Не мальчишки здесь работают. Зазор за колодкой пошёл. Но колодки у нас все по образцу, каждая меркой проверена. Стало быть, подгонять надо стволы. Их и подгоняли.</p><p>Сам того не заметив, он привёл мне улику против своих колодок. После перестановки неисправность не ушла, она переехала вместе с колодкой, но старая мерка признавала обе колодки годными, и мастер поверил привычному инструменту. Поэтому два месяца здесь пилили стволы, подгоняя детали под ошибку вместо того, чтобы её устранить. Сколько раз я видел то же самое на заводах! Прибор показывает норму, значит, виновато всё остальное, и никому не приходит в голову, что врёт сам прибор.</p><p>Для меня причина уже почти обозначилась. Но «почти» на приёмке ничего не стоило, и спрашивать следовало не о том, кто ошибся в размере, а о том, от какого места этот размер вообще откладывали.</p><p>— От чего мерили? — спросил я.</p><p>Никанор Лукич посмотрел на меня так, будто я спросил, с какого конца у молотка ручка:</p><p>— Как от чего? От торца. От чего ж ещё.</p><p>— Всегда от торца? — переспросил я.</p><p>— Всегда, — отрезал он. — И я, и до меня.</p><p>Вопроса он не понял, и это было самое важное, что я услышал в конторе. Когда-то, учеником в инструментальном цеху, я получил от старого лекальщика подзатыльник именно за это. Намерил деталь от удобного края, всё сошлось, а в сборке она не встала. Потом в КБ это называлось базой, и правило вбивали в любого молодого конструктора с первого дня. Размер откладывают от поверхности, которой деталь работает в сборке, а не от края, до которого удобно дотянуться, иначе всякий размер по отдельности верен, а ошибка набегает между ними.</p><p>Стволы в колодке держатся на оси и упираются казённым срезом в щиток, и закроется ружьё туго или с зазором, решает расстояние между этими двумя местами. А мерили от торца.</p><p>— Циркуль найдётся? — Я обернулся к колодочнику.</p><p>Никанор Лукич нахмурился.:</p><p>— А тебе зачем?</p><p>— Размеры сравнить, — сказал я.</p><p>— Чего ты глазами не увидел? — не унимался колодочник.</p><p>— Глаз видит, что не сходится. — Я постучал ногтем по колодке. — Циркуль покажет где.</p><p>Колодочник не двинулся с места, зато старик у двери сунул руку в карман передника, достал циркуль и молча протянул мне.</p><p>Открыв бельгийца, я снял стволы, поставил одну ножку циркуля на ось, вторую подвёл к щитку и зажал раствор пальцами, чтобы расстояние между ножками не сбилось. Вот столько должно было быть. Не меняя раствора, перенёс циркуль на первую русскую колодку, и вышло меньше. На второй вышло больше.</p><p>Никанор Лукич подошёл вплотную к столу.</p><p>— Дай, — потребовал он.</p><p>— Сейчас, — ответил я.</p><p>Я снова приложил циркуль к бельгийцу, проверил раствор и отложил его. Потом взял первую колодку и сравнил другое расстояние, от переднего торца до оси. Оно совпало с образцом, и на второй колодке тоже. Проверив ещё раз, я получил то же самое. Часы тикали.</p><p>— Не может быть. — Колодочник смотрел уже не на меня, а на колодки.</p><p>Я положил обе детали рядом. Колодки и правда копировали с образца, только копировали не то расстояние.</p><p>Голутвин поднялся из-за стола:</p><p>— Так кто же виноват?</p><p>— Никто, — ответил я.</p><p>Никанор Лукич вскинулся.</p><p>— Как это — никто?</p><p>— Мерили от разного, — объяснил я и указал на передний торец колодки:</p><p>— Колодку от торца мерить — что рост от шапки. А шапки у всех разные. Мерить надо от того места, во что ствол упирается. Торец доводили напильником. На глаз. Сегодня снимали чуть больше, завтра чуть меньше. Если от него откладывать остальное, ошибка уходила дальше вместе с ним.</p><p>На этом я замолчал, потому что причина была названа, а лишние слова в такую минуту только размывают сказанное.</p><p>Голутвин взял со стола часы, щёлкнул крышкой и посмотрел на циферблат.</p><p>— Семь минут, — произнёс он, едва заметно приподнял брови.</p><p>Никанор Лукич открыл рот, но возражения так и не нашёл. Голутвин захлопнул крышку и вернул часы на стол.</p><p>— Причину ты назвал, — сказал хозяин. — Теперь докажи, что не наврал.</p><p>Я не стал менять раствор циркуля. Снял пальцы с ножек и положил инструмент на стол.</p><p>— Несите любое ружье, которое закрывается туго. У колодки будет меньше. Какое с зазором — больше. Мерить будете вы.</p><p>Никанор Лукич посмотрел сначала на циркуль, потом на меня:</p><p>— А ты, значит, уже намерил?</p><p>— Я показал, где искать ошибку, — ответил я. — Теперь проверьте её своими руками.</p><p>Голутвин молчал. Теперь выбирать предстояло Никанору. Отказаться он мог, только тогда получалось, что два месяца мастер искал причину, а проверить её при хозяине побоялся. По его лицу было видно, что понял он это не хуже меня.</p><p>— Принеси ещё пару, — бросил Никанор приказчику.</p><p>— Сам выбери, — остановил его Голутвин.</p><p>Покосившись на хозяина, Никанор Лукич спорить не стал и вышел. Часы так и лежали рядом с раскрытой конторской книгой, хотя считать время было уже незачем, и тиканье их слышалось отчётливо. Старик у двери не двигался.</p><p>Пока колодочника не было, я прикинул худшее. Покажи хоть одно тугое ружьё больший раствор или ружьё с зазором меньший, и семь минут обернутся позором при всём дворе. Но зазор ходил за колодкой, а колодки в этом дворе мерили все одинаково, от торца, и две из двух уже легли так, как я сказал. Опыт подсказывал, что третья и четвёртая не станут исключением. И всё же уверенности у меня не было. Опыт иногда ошибался, причём как раз в те дни, когда на него полагались больше всего, и на полигоне я не раз видел, как безупречное рассуждение разбивалось о единственный выстрел.</p><p>Через несколько минут во дворе послышались шаги. Никанор вернулся с двумя ружьями, приказчик шёл следом.</p><p>— Из разных ящиков, — бросил он. — Этот тугой, а этот щель даёт.</p><p>Положив оба на стол, он взял первое, открыл и закрыл, и пришлось придавить сильнее.</p><p>— Тугое, — уронил Никанор.</p><p>Я кивнул на циркуль:</p><p>— Мерьте.</p><p>Взяв циркуль осторожно, за шарнир, чтобы не сбить раствор, Никанор Лукич сначала сверил его с льежской колодкой, а затем открыл принесённое ружьё и снял стволы. Одну ножку он поставил на ось, и вторая вышла за плоскость щитка. Колодочник нахмурился, ещё раз проверил раствор на бельгийце и повторил измерение, но результат остался прежним.</p><p>— У этой расстояние меньше, — заметил Голутвин.</p><p>Ничего не ответив, Никанор отложил первую колодку и открыл второе ружьё. Зазор был виден и без проверки. Когда он снял стволы и перенёс циркуль, ножка упёрлась раньше. Расстояние оказалось больше. И Никанор убрал циркуль.</p><p>— Дай сюда, — протянул руку Голутвин.</p><p>— Погоди, — буркнул колодочник.</p><p>Он снова снял раствор с бельгийца и перемерил вторую колодку, потом переставил ножки и повторил. Итог был прежним. В конторе было слышно, как царапнула ножка циркуля по металлу.</p><p>— От торца… — пробормотал Никанор себе под нос. — Как с образца снимали…</p><p>Он взял льежскую колодку и теперь мерил уже сам, без моих подсказок: от переднего торца до оси, потом то же расстояние на своей. Всё совпало.</p><p>Никанор Лукич застыл с циркулем в руке. Голутвин смотрел на него несколько секунд, после чего вдруг захохотал, откинулся назад и ударил ладонью по столу. Приказчик у двери тоже улыбнулся. Никанор не смотрел ни на него, ни на хозяина.</p><p>Смех Голутвина оборвался. Он посмотрел на Никанора Лукича уже без тени веселья.</p><p>— Два месяца, Никанор Лукич, — сказал хозяин. — Две дюжины ружей. А замочнику хватило семи минут.</p><p>Смех окончательно исчез из его голоса. Никанор медленно положил льежскую колодку на стол. У меня под рёбрами разлилось знакомое тепло — такое бывало на полигоне, когда после долгих расчётов первая же серия ложилась именно туда, куда должна была лечь.</p><p>— Стволы зря пилили, — сказал Голутвин.</p><p>У Никанора дёрнулась щека. Старик у двери опустил взгляд на свежие следы напильника на крюках одного из ружей. Никанор взял одну из изготовленных им колодок и снова всмотрелся в передний торец.</p><p>— Я же её по образцу делал, — пробормотал он. — Торец довёл, а потом от него мерку снял…</p><p>Никанор Лукич замолчал и медленно положил колодку на стол.</p><p>— Значит, мерить надо было от щитка, — произнёс он.</p><p>Я ничего не сказал. Это уже был не мой вывод — и хорошо: свой вывод мастер будет защищать перед всем двором, чужой — опровергать. Плохим мастером Никанор не был. От торца можно мерить хоть всю жизнь, пока ствольщик подгоняет каждый ствол к своей колодке по месту: ошибку съедает напильник, и она выглядит обычной пригонкой. Сломалось всё, когда Голутвин потребовал от раздельной работы того, чего прежде добивались общей пригонкой: две дюжины одинаковых ружей по одному образцу.</p><p>Голутвин поднял льежское ружьё, собрал его и несколько раз открыл и закрыл.</p><p>— Вот ведь бельгиец, — произнёс он.</p><p>Потом вернул ружьё на стену, а на столе остались четыре русских. Никанор Лукич посмотрел на них, потом на меня. В его взгляде уже не было прежней насмешки, но добрее он от этого не стал.</p><p>Мастер забрал со стола одну колодку, и приказчик посторонился, освобождая проход. Никанор дошёл до двери, но перед стариком остановился. Только теперь заметил, что всё ещё держит его циркуль. Протянул его, и старик забрал инструмент. Уже в дверях Никанор обернулся.</p><p>— Я тридцать лет колодки от торца меряю, — сказал он.</p><p>— И все тридцать лет каждое ружьё подгоняли по месту, — ответил я.</p><p>Старик задержался на секунду. Убрал циркуль в карман передника и тоже направился к двери. На ружья он больше не смотрел, только на меня.</p><p>Приказчик задержался у двери, будто ждал распоряжения. Голутвин махнул рукой:</p><p>— Ступай.</p><p>Дверь закрылась, и в конторе остались только мы двое. Голутвин не спешил возвращаться за стол. Сначала посмотрел на четыре ружья, потом на льежское, снова висевшее на стене, и только после этого перевёл взгляд на меня. Примерно так, наверное, он смотрел на бельгийца перед тем, как решить, стоит ли за него платить.</p><p>Голутвин всё ещё нет-нет да поглядывал на меня с удивлением, словно не мог совместить семь минут и сопливого замочника из Заречья. Но удивление быстро уступало расчёту. Теперь хозяин прикидывал не то, сколько я могу ему стоить, а во что обойдутся вторая переделка, новая отправка и сорванный срок. Пока четыре раскрытых ружья лежали перед ним, мой возраст и происхождение весили меньше грозившего убытка.</p><p>Торговаться нужно было сейчас. К завтрашнему дню причина станет очевидной, Никанор начнёт считать её собственной находкой, а готовое решение хозяин примет как должное.</p><p>— Ну, Иван? И как их исправить? — спросил Голутвин.</p><p>— Причину вы получили даром, — сказал я. — Но исправить эту партию и сделать так, чтобы следующую не вернули, — это уже работа.</p><p>Голутвин приподнял бровь. Несколько секунд он молча смотрел на меня, затем усмехнулся.</p><p>— Ишь ты. Значит, даром только причина? — спросил хозяин.</p><p>— О ней и спорили, — напомнил я.</p><p>— Не дурак, — признал Голутвин.</p><p>Он обошёл стол и сел:</p><p>— Где выучился?</p><p>Вопрос был ожидаемый. Хорошего ответа на него у меня всё равно не было.</p><p>— Там, где за такой брак спрашивали, — не соврал я.</p><p>— Кто спрашивал? — спросил он.</p><p>— Те, кому плохую работу сдавать нельзя было, — ответил я.</p><p>Голутвин хмыкнул:</p><p>— Складно говоришь.</p><p>Я промолчал, а он ещё раз посмотрел на раскрытые ружья.</p><p>— Ладно, — решил он. — Ты хотел продать мне работу. Говори, что предлагаешь.</p><p>Вот теперь разговор становился полезным.</p><p>— Сначала перебрать всю партию — обе дюжины, — начал я. — Что можно исправить без новой колодки, исправить. Остальное отложить отдельно.</p><p>— С этим Никанор и без тебя управится, — сказал Голутвин.</p><p>—Теперь управится, — ответил я. — Да и точно ли?</p><p>Голутвин усмехнулся:</p><p>— И что дальше?</p><p>— Дальше нужно сделать так, чтобы следующую не пришлось чинить.</p><p>Я показал на льежское ружьё.</p><p>— Образец у вас один. А размеров с него каждый снимает сколько ему нужно и откуда привык. Ствольщик своё держит. Колодочник своё. Потом оба подгоняют, пока не сойдётся.</p><p>— И что предлагаешь? — спросил Голутвин.</p><p>— Меру на каждую операцию, — ответил я. — Мастер проверяет деталь, прежде чем отдать, а следующий — прежде чем взяться за свою работу. Не сошлось — назад сразу. Тогда ошибка остановится между двумя верстаками, а не доедет в готовом ружье до Москвы.</p><p>В прошлой жизни за это отвечал целый отдел, и называлось это межоперационным контролем. Здесь для начала хватило бы пары железок на каждую операцию.</p><p>Голутвин постучал пальцами по конторской книге.</p><p>— Значит, переберёшь обе дюжины, сделаешь мерки и наладишь проверку между верстаками? — спросил он.</p><p>— Сделаю, — ответил я.</p><p>— За сколько управишься? — спросил Голутвин.</p><p>— Назовите день отправки.</p><p>— А без него сказать не можешь? — прищурился хозяин.</p><p>— Могу соврать. Но ружья от этого раньше готовы не будут, — спокойно ответил я.</p><p>Голутвин коротко рассмеялся.</p><p>— И чего хочешь за работу?</p><p>— Возьмите меня мастером по меркам на постоянное жалованье и дайте место у верстака, — выложил я. — Ещё понадобится железо на мерки и пробные детали.</p><p>— И всё? — удивился Голутвин.</p><p>— Для начала — всё, — подтвердил я.</p><p>Требовать большого задатка или долю с партии было рано. Причину я нашёл, но пока не исправил здесь ни одного ружья и не изготовил ни одной мерки, и, перегни я сейчас, Голутвин передал бы мои слова Никанору и выставил меня за дверь. Мне требовалась не разовая награда, а точка опоры. Постоянная работа, свой верстак и возможность доказать, на что годятся мои конструкторские навыки. Скромная разовая плата закрыла бы лишь часть недоимки и назавтра оставила бы меня без работы, тогда как жалованье, место и железо закрывали всё сразу, и сход, и то, что будет после него.</p><p>— Шесть рублей в месяц, — сказал Голутвин. — Расчёт по последним числам.</p><p>Я быстро прикинул. До октябрьского схода успею получить четыре полных жалованья, двадцать четыре рубля, и после уплаты двенадцати рублей сорока восьми копеек останется одиннадцать рублей пятьдесят две копейки. Даже если часть уйдёт бабушке с сестрой, на еду и мелкие расходы, недоимку я закрою с запасом. С того утра у Сушкова цифры у меня ни разу не сходились, а теперь сошлись, и не на «может быть», а обычным расчётом.</p><p>— Договорились, — ответил я.</p><p>— Вот и славно, — сказал Голутвин.</p><p>Голутвин подтянул к себе конторскую книгу:</p><p>— Завтра с утра приступаешь. Никанору скажу, чтобы дал всё, что попросишь. Только если испортишь мне хоть одно ружьё, вычту.</p><p>— Если испорчу я, — уточнил я.</p><p>Он посмотрел на меня и ухмыльнулся:</p><p>— Уже торгуешься?</p><p>— Уточняю. — поправил я его.</p><p>— Это у вас, у шабровских, теперь так называется? — поддел Голутвин.</p><p>Я не ответил, да и не требовалось. Голутвин открыл книгу на чистой строке, взял перо и макнул в чернильницу:</p><p>— Как писать?</p><p>Вот теперь фамилию прятать смысла не было.</p><p>— Иван Курбатов, — назвался я на этот раз полностью.</p><p>Перо замерло над бумагой. Голутвин поднял голову.</p><p>— Как ты сказал? — переспросил он.</p><p>— Курбатов, — повторил я.</p><p>Взгляд хозяина изменился:</p><p>— Тимофея сын?</p><p>— Тимофея. — кивнул я.</p><p>Голутвин медленно положил перо поперёк книги:</p><p>— А у ворот чего фамилию не назвал?</p><p>— Иначе до ящиков меня бы не допустили, — честно ответил я.</p><p>Уголок его рта дёрнулся:</p><p>— Стало быть, сам всё понимаешь.</p><p>— Понимаю, почему меня не пустили бы, — медленно проговорил я. — Не понимаю, что изменилось сейчас.</p><p>Откинувшись на спинку стула, Голутвин объяснил:</p><p>— Фамилию Курбатов в Туле помнят. Появится она в бумагах на мои ружья — жди убытка.</p><p>Я посмотрел на раскрытую книгу. Строка оставалась пустой.</p><p>— Мою работу вы видели, — напомнил я.</p><p>— Видел, — не стал спорить Голутвин. — Потому и нанимаю.</p><p>— Тогда в чём дело? — спросил я.</p><p>— В том, что ружья я продаю не тебе. — Он постучал пальцем по книге. — Мне второй возврат из Москвы не нужен. Ни из-за брака, ни из-за слухов. Никанор поворчит и перестанет, он видел твою работу. А московский купец увидит в бумагах «Курбатов» и вспомнит только рваный ствол.</p><p>Голутвин снова взял перо:</p><p>— Запишешься под другой.</p><p>Я пока ничего не ответил. Одно из возвращённых ружей так и лежало на столе, первое, тугое, стволы после проверки поставили обратно, но закрывать его никто не стал, и возле казённого среза темнело клеймо «Голутвинъ».</p><p>Два года назад клеймо моего отца признали негодным. Теперь мне предлагали жалованье, которого хватило бы закрыть недоимку, место у верстака, железо и возможность осуществить всё задуманное. И ценой всему была чужая фамилия в книге.</p><p>Я перевёл взгляд с пустой строки на клеймо «Голутвинъ». Чужое имя открывало мне ворота уже сегодня, а моё могло их захлопнуть.</p><p>Голутвин держал перо наготове. Выбор теперь был за мной.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Друзья, а поддержите Ваню лайками! 👍 Каждая ваша отметка помогает книге продвигаться, находить новых читателей и приближает героя к его большой цели — создать ружьё, которое изменит будущее русской армии! Спасибо каждому за поддержку! ❤️</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>Глава 7</p><p>Перо так и висело над чистой строкой. Голутвин не спешил его опускать, моему молчанию оставалось лишь превратиться в согласие. На столе между нами лежало раскрытое ружьё — то самое, что закрывалось туго. Возле казённого среза темнело «Голутвинъ». Чуть дальше — часы, всё ещё циферблатом вверх.</p><p>Купец перевёл взгляд с меня на книгу.</p><p>— Иваном Тимофеевым запишу, — сказал Голутвин. — И отца не обидишь, и мне лишних разговоров не будет.</p><p>Лазейка была неплохая. Во всяком случае, для него.</p><p>— Отца звали Тимофеем, ваше степенство, — ответил я. — Но на ружьях он ставил «Курбатовъ». Именно это клеймо и признали негодным.</p><p>Перо чуть качнулось в пальцах, но бумаги не коснулось.</p><p>Иван Тимофеев получал всё, ради чего я сегодня перешёл Упу. Жалованье. Место за верстаком. Железо, которое не придётся выискивать на отвале. До октября оставалось достаточно времени, чтобы закрыть недоимку и подойти к сходу без чужого долга за спиной.</p><p>Только начинал всё это не Иван Тимофеев. Ни одна колодка, выверенная его руками, не могла исправить того, что два года назад записали за Курбатовым. Можно было сделать десяток хороших ружей, потом сотню, но если в книге возле них будет стоять другое имя, старое клеймо от этого чище не станет.</p><p>В моей прежней жизни клеймо контролёра ставили на узле не для красоты. Оно означало простую вещь: если что-то случится, всегда известно, с кого спрашивать. Деталь без такого клейма в сборку не шла, даже если сама по себе была годной. Я сам недавно говорил, что детали фамилия безразлична. От своих слов я не отказывался. Железу действительно всё равно, кто держит напильник. Только в октябре на сходе будут разбирать не колодку, а Курбатова. И если сын Тимофея Курбатова сам записался под другим именем, объяснять потом, что сделал это ради заработка, будет поздно. Я собственными руками подтвержу то, что за меня уже решили остальные: эту фамилию лучше прятать.</p><p>Я опустил взгляд на свои руки. Всё, чем я успел обзавестись здесь, когда-то было ненужным. Обломок напильника, куски железа для проб, металл на скобы. Подбирал с земли, вытаскивал из отвала, переделывал и снова пускал в работу. С фамилией так не выйдет. Новую из обрезков не сделаешь.</p><p>— Клеймо на стволах оставляйте своё, — сказал я. — Я не за ним пришёл. Но в книге пишите: Иван Курбатов. Если моя фамилия принесёт вам убыток, удержите его из жалованья.</p><p>Голутвин прищурился.</p><p>— Ишь ты. Снова торгуешься, — усмехнулся он.</p><p>— Вы сами сказали, что моя фамилия вам в убыток, — напомнил я.</p><p>— Сказал, — подтвердил Голутвин.</p><p>— Значит, у этого убытка есть цена.</p><p>Несколько секунд купец молча смотрел на меня, затем покачал головой.</p><p>— Не в деньгах дело, — объяснил он. — Болтать о тебе всё равно будут: слободу не заставишь замолчать. Но если с меня спросят, я раскрою книгу, а там — Иван Тимофеев. Мне нужна не тишина, Курбатов. Мне нужна запись.</p><p>Я посмотрел на чистую строку в журнале. Он боялся моей опороченнной фамилии не по глупости. Здесь, где готовое ружьё ещё слишком часто проверяли глазом, рукой и чужим словом, фамилия сама становилась частью проверки. Московский купец не станет разбирать колодку и лазить по ней циркулем. Зато вспомнит, чьё имя однажды уже стояло рядом с плохим железом. Тишину Голутвин купить не мог. Зато мог купить себе правильную строку в книге — такую, которую не страшно показать, если кто-нибудь спросит.</p><p>— Под другой — или никак, — сказал Голутвин и положил перо.</p><p>— Тогда никак, — ответил я.</p><p>Он не рассердился. Даже бровью не повёл. Взял часы, щёлкнул крышкой и убрал их в карман жилета. Семь минут, которыми он недавно так веселился, закончились вместе с нашим первым разговором.</p><p>— Вольному воля, — сказал Голутвин. — Никанор причину теперь знает. С остальным и без тебя сладит. Ты сам говорил: теперь сделает.</p><p>— Партию переберёт, — ответил я. — А свести колодки со стволами ему нечем.</p><p>— У Никанора циркулей полный ящик, — отмахнулся Голутвин.</p><p>Я промолчал. Полный ящик циркулей был и не нужен: хватило бы одного, если бы его показанию одинаково верили и колодочник, и ствольщик. Такого циркуля у Никанора не было, и я мог сказать Голутвину об этом. Но причину он уже получил даром. Второй подарок делать не стоило.</p><p>— Значит, всё? — спросил я.</p><p>— А чего ещё? — Голутвин пожал плечами. — Передумаешь — дорогу знаешь.</p><p>Вот теперь стало понятно окончательно. Он не выставлял меня за дверь и не пытался дожать. Купец просто оставил цену на столе и ждал. Видимо, рассчитывал, что несколько дней без заработка сделают то, чего не сделала его фамилия в книге. Возможно, сделают. Только ждать мог не один он.</p><p>Я развернулся к двери, но перед выходом ещё раз посмотрел на стол. «Тугое» ружьё всё ещё лежало раскрытым. Часы исчезли в жилете Голутвина. Перо осталось поперёк конторской книги. Он не записал «Иван Тимофеев». Но и строку не зачеркнул. Такие люди дверью не хлопали. Они ждали, пока предложенная цена либо упадёт, либо вырастет. Оставалось выяснить, кто из нас первым вернётся к этому столу.</p><p>Обратно через Упу я шёл медленнее. Не потому, что торопиться было некуда. Как раз наоборот — теперь торопиться следовало. Просто домой раньше обычного часа возвращаться не стоило. Пелагея увидит меня посреди рабочего дня и спросит, что случилось. А отвечать мне пока было нечем.</p><p>За мостом я свернул с дороги и спустился к воде, нашёл сухое место возле опоры, сел и вытянул ноги. Требовалось спокойно свести исходные данные. Работы у Голутвина я не получил. К Шаброву после сегодняшнего похода возвращаться тоже не стоило. До осеннего схода оставалось около четырёх месяцев. Из имущества — две скобы за пазухой, спрятанный под половицей обломок ствола и фамилия, ради которой только что пришлось отказаться от жалованья. Ещё я знал, что именно произошло с партией Голутвина. Последнее пока стоило дороже всего остального.</p><p>Я подобрал камешек и бросил в воду. Вариантов исхода было три. Первый — Никанор справится сам. Причину он теперь знал. Если этого окажется достаточно, я проиграл. И отчасти заслуженно: причину отдал даром, а работу продать не сумел.</p><p>Второй — Голутвин решит, что возиться с партией дороже, чем потерять заказ. Заплатит, сколько положено за срыв, и забудет про московские ружья. Для меня результат тот же, что и в первом варианте.</p><p>Оставался третий: свести партию без меня не удастся, и Голутвин позовёт снова. Я перебрал в памяти ружья на столе. На крюках едва ли не половины уже были свежие следы напильника. Металл снимали, пытаясь посадить стволы глубже. Где сняли лишнее, обратно напильником уже не вернёшь. Придётся ставить ось толще либо наращивать крюк и пригонять заново — каждый раз под определённый размер.</p><p>Знание причины ещё не делало две мастерские одной. От этого колодочники и ствольщики не начинали работать по одной мере. В моей прежней жизни причину брака находили за неделю, а партию потом лечили полгода — пока у обоих участков не появлялся один и тот же калибр. Здесь вдобавок против Голутвина работал еще срок. Ружья охотничьи, покупателю они нужны к сезону: к Петрову дню товар уже должен лежать там, где его будут продавать. Каждый день спора работал на меня. Значит, скорее позовут.</p><p>Я поморщился. В расчётах мне всегда больше нравились числа. «Скорее» — это не «наверняка». И если я ошибся, платить за разницу между ними предстояло не только мне.</p><p>Над головой загрохотали сапоги. Сначала прошли двое, потом сразу несколько человек. Послышались голоса. Завод отпускал людей по домам. Я поднялся, отряхнул штаны и полез обратно к дороге. Теперь можно было возвращаться.</p><p>Дома я успел только умыть руки. Пелагея уже поставила на стол миску, Дуня возилась возле печи, когда в дверь постучали. Три тяжёлых удара. Без суеты и просьбы впустить. Так стучал только Шабров.</p><p>Пелагея замерла на мгновение, потом вытерла руки о передник:</p><p>— Входи, Пров Игнатьич.</p><p>Шабров переступил порог, снял шапку.</p><p>— Здравствуй, Пелагея.</p><p>Сказал он это тем же особым тоном, каким говорил с ней в прошлый раз. Не как мастер с семьёй подручного и не как чужой человек. Мне он ничего не сказал. Прошёл к столу, достал из кармана небольшой узелок и положил передо мной. Монеты глухо стукнули о доски.</p><p>— Твоя доля со сдачи, — сказал Шабров. — Считай.</p><p>Я развязал узелок и разложил монеты на столе. Два рубля сорок копеек. До требуемых Сушковым двенадцати рублей сорока восьми копеек не хватало ещё десяти рублей восьми копеек. А ещё ведь нам надо было на что-то жить.</p><p>Я пересчитал деньги ещё раз. Ошибки не было: именно столько мне и полагалось. Шабров ничего не удержал за уход посреди дня, не вычел за свечи, ночной верстак или потраченное на меня время. Но и лишней копейки не добавил. Наш счёт был закрыт до последнего гроша. Другого эта точность задела бы сильнее, чем если бы Шабров начал кричать. Меня же она полностью удовлетворяла.</p><p>— Сходится, — сказал я.</p><p>— У меня всегда сходится, — ответил Шабров. — Без железок.</p><p>Я поднял на мастера глаза. Он стоял напротив, держа шапку обеими руками.</p><p>— В артели ты больше не числишься, — сказал Шабров. — В обед ушёл, к концу не пришёл. А куда ходил — мне ложевщик голутвинский раньше тебя сказал.</p><p>Значит, до Заречья новость добралась быстрее меня.</p><p>— Ходил, — ответил я. — Под другой фамилией не пошёл.</p><p>Шабров посмотрел мне в лицо. Молчал он всего секунду. Может, две. Но дольше, чем требовалось для ответа.</p><p>— Это твоё дело, — сказал Шабров. — А у меня тебе места больше нет.</p><p>Он уже повернулся к двери, но остановился.</p><p>— И ещё. Ефиму я из-за твоих железок урок урезал, — добавил он, не оборачиваясь. — Потерянное им время тоже на свой счёт запиши.</p><p>Ефим. Тот самый, который ещё недавно собирался перекладывать печь, теперь расплачивался временем за мои скобы. Решение принял Шабров, не я. К тому же скобы вернули артели часть заработка, который она уже считала потерянным. Своим долгом я это не считал. Это была несправедливость старшого.</p><p>Шабров надел шапку и взялся за дверь.</p><p>— Пелагея, коли дров не станет — девчонку пришли, — сказал он. — Только не его.</p><p>И вышел.</p><p>Я смотрел на закрывшуюся дверь. Шабров уже говорил, что заступился за Ваньку один раз и второго не будет.</p><p>— Голутвин, значит, — задумчиво произнесла Пелагея.</p><p>Я повернулся.</p><p>— Голутвин, — подтвердил я. — Брал к себе. Под чужой фамилией.</p><p>Она ничего не сказала сразу. Посмотрела поверх моего плеча, туда, где под образами стояла пустая укладка отцовского клейма.</p><p>— А ты не пошёл, — сказала она.</p><p>— Не пошёл, — кивнул я.</p><p>Пелагея медленно села на лавку.</p><p>— Твой отец тоже хотел вернуть фамилии доброе имя, — тихо сказала Пелагея. — Только не успел.</p><p>— Я успею, — ответил я.</p><p>Узелок всё ещё лежал на столе.</p><p>— Пусть пока полежат, — сказал я. — Завтра отнесу Сушкову. Обещал заплатить с первой же сдачи.</p><p>Пелагея кивнула. Что значило обещать деньги обществу, объяснять ей было не нужно. Два года она сама носила Сушкову столько, сколько могла. Сестра посмотрела на монеты и ничего не спросила.</p><p>— А завтра ты куда? — спросила Дуня.</p><p>— Сперва к Сушкову, — ответил я, подумав. — Потом к Акиму.</p><p>— Он работу даст? — захлопала ресницами сестра.</p><p>— Узнаю, — ответил я.</p><p>Утром я первым делом пошёл к Сушкову. В лавке ничего не изменилось. На столе лежала толстая книга, возле весов стояли гири с клеймами.</p><p>— Клеймёные, — сказал я, кивнув на гири.</p><p>— А как же, — отозвался Сушков, не поднимая глаз. — Своей меркой всяк наторгует.</p><p>Тихон Ларионович развязал узелок и пересчитал все два рубля сорок копеек, полученные мной от Шаброва. Затем придвинул книгу и взялся за перо.</p><p>— Мало, — сказал Сушков. — Но в срок. За тобой осталось десять рублей восемь копеек.</p><p>Я смотрел, как Сушков возвращает гирю на место. Ни продавцу, ни покупателю не приходилось проверять её заново: вес подтверждало клеймо того, кто не зависел ни от одной стороны. Поэтому о мере в лавке не спорили. Торг давно жил по общей мере. В ремесле же каждый по-прежнему держался за свою.</p><p>Я посмотрел на свежую запись. За два дня передо мной во второй раз лежала книга, в которой решалось, чего стоит фамилия Курбатов. У Голутвина строка осталась пустой — он не захотел её писать. Сушков написал без колебаний и вывел рядом: «Внесено два рубля сорок копеек». Ему нужна была не другая фамилия, а остальные десять рублей восемь копеек.</p><p>— Остальное тоже принесу, — сказал я.</p><p>Сушков кивнул и закрыл книгу.</p><p>От него я направился к Акиму. Кузня оставалась единственным местом, где мою фамилию уже слышали и после этого всё равно пустили к горну. Аким стоял ко мне спиной. В углях светился конец толстой полосы.</p><p>— Работа найдётся? — спросил я.</p><p>— У Шаброва закончилась? — отозвался Аким, не оборачиваясь от горна.</p><p>— Для меня закончилась, — ответил я.</p><p>— А у Голутвина? — спросил Аким, показывая свою осведомленность, и сунул полосу глубже в угли.</p><p>— С ним мы не сошлись, — сказал я.</p><p>— В цене? — уточнил кузнец.</p><p>— В фамилии, — ответил я.</p><p>Только теперь кузнец повернулся. Посмотрел на меня примерно так же, как недавно на кусок стали, который я едва не перегрел.</p><p>— Гордый больно, — сказал он и кивнул на кувалду. — Бери. Хлебом плачу. За день четыре фунта хлеба…</p><p>Условия были максимально понятные, и я взялся за рукоять.</p><p>Работа молотобойца оказалась проще только с виду. Аким бил по раскалённому железу ручником, показывая место следующего удара, и от меня требовалось не размышлять, а опускать кувалду точно туда, куда показал кузнец.</p><p>Семнадцатилетнее тело держало темп лучше, чем я ожидал, а опыт прожитых шестидесяти шести лет помогал не тратить силы зря: я считал удары, следил за ручником Акима и опускал кувалду точно туда, куда указывал кузнец.</p><p>Сегодня семья без хлеба не останется. Но четыре фунта мы съедим за сутки, а работы на завтра Аким не обещал. Чтобы дотянуть до осени, требовалось что-то надёжнее.</p><p>Когда Аким в очередной раз отправил полосу в горн, я положил кувалду и присел возле стены. Среди обсечек и окалины что-то знакомо блеснуло. Я поднял железку и понял, что это скоба. Сделана грубее моей, но ошибиться было трудно: два рабочих конца, та же форма, те же места, которыми её следовало надвигать на деталь. Возле внутреннего угла шла трещина. Не поверхностная — металл разошёлся почти насквозь.</p><p>— Из шабровских молодой приносил калить, — сказал Аким, заметив, куда я смотрю. — Тот, что палец отбивал. В воду сунул — треснула.</p><p>Под описание подходил только Федька.</p><p>Я повертел скобу в пальцах. Значит, артель пытается обходиться без меня. Форму скопировать оказалось нетрудно. Один раз увидеть, приложить к железу, снять размер — и к вечеру получится почти такая же вещь. Но именно «почти».</p><p>Режим закалки с готовой скобы не снимешь. Свой я искал на полутора десятках обрезков, разложенных рядами на тряпке. Нагревал, калил, ломал, снова нагревал. Здесь решили пройти ту же дорогу быстрее и получили тот же результат, который первым получил я. Мера ушла в чужие руки. А вот как с ней обращаться, они пока не поняли. Нас тут было двое: Федька мог повторить форму, я — режим закалки. Пока результат зависел от двух конкретных людей, это оставалось ремеслом.</p><p>Я положил треснувшую скобу рядом со своими вещами и снова взял кувалду. Между ударами оставалось достаточно времени, чтобы думать. Никанор теперь знал причину. Следующим его шагом должна была стать новая мерка — уже не от переднего торца, а от щитка. Но сделает её сам и принесёт ствольщикам как единственно верную.</p><p>Два месяца ствольщики пилили крюки, потому что колодочник Никанор стоял на своём: мол, его колодки сделаны правильно. Теперь им предстояло поверить тому же человеку, который всё это время заставлял их исправлять собственную ошибку.</p><p>Для Никанора новая железка станет мерой. Для ствольщика — всё то же слово Никанора, только теперь сделанное из железа. Значит, они заведут собственную. А две мерки, снятые с одного бельгийца разными людьми, почти наверняка разойдутся. Тогда всё начнётся сначала.</p><p>Я поднял кувалду. Аким указал место ударом ручника, и я опустил кувалду точно следом.</p><p>В четверг я снова оказался на отвале. Сенька сидел на гребне кучи, будто это место принадлежало ему по праву. Увидев меня, спустился ниже, но навстречу не пошёл.</p><p>— Слыхал кое-чего, — сообщил он весело.</p><p>— От кого?</p><p>— Ложевщик голутвинский, с вашей улицы, у колодца сказывал, — начал Сенька. — Никанор всему двору толкует: от щитка мерить надо. Будто сам додумался. И мерку новую завёл.</p><p>Я поднял с земли обрезок, посмотрел и бросил обратно.</p><p>— А ствольщики что-нибудь говорили?</p><p>— Говорят, не берут, — ответил Сенька. — Старик ихний молчит, только крюки пилить больше не даёт.</p><p>Я выдохнул от облегчения. Значит, сошлось. Даже лучше, чем могло. Никанор считал мной найденную причину своей. А человек собственный вывод защищает куда упорнее чужого. Но общей для ложевщиков и ствольщиков эта мерка так и не стала.</p><p>Сенька покопался в куче и протянул мне обломок напильника:</p><p>— Этот третий будет.</p><p>Я взял его.</p><p>— Помню, — ответил я. — Заработаю — рассчитаюсь за все три.</p><p>Теперь я был должен Сеньке за три обломка. Зато железа, из которого можно было сделать мерки, становилось больше.</p><p>Следующие ночи я снова проводил у Акима. За уголь договорились просто: днём я отрабатывал его кувалдой, ночью мог жечь столько, сколько требовалось для своего железа. Если переберу — останусь должен.</p><p>Из найденного металла я вывел две заготовки. Не готовые меры, а пока только пару, сделанную с одного образца. Первая должна была проверять колодку — расстояние от опорной поверхности оси до щитка. Вторая — стволы, от опоры крюка до казённого среза. Металл я оставил с припуском и не калил. Окончательно довести обе можно было только по тому самому льежскому ружью, которое висело у Голутвина на стене. Калить раньше означало самому себе добавить работы.</p><p>В прежней жизни оснастку для опытной партии заказывали ещё до того, как под чертежом появлялась последняя подпись. Иначе сама партия могла ждать калибров дольше, чем её делали. Ставка была простой: если Голутвин не позовёт, пропадут обломок напильника и три ночи труда. Если позовёт, готовые заготовки сберегут несколько дней — а перед Петровым днём время стоило дороже железа.</p><p>Аким выгреб полосу из горна, бросил её на наковальню и кивнул на мои заготовки.</p><p>— Это для кого? — спросил кузнец.</p><p>— Для Голутвина, — ответил я.</p><p>— Он тебя ещё не позвал, а ты уже третью ночь над ними сидишь, — заметил Аким. — Ради одной партии столько возни?</p><p>— Позовёт, — уверенно сказал я. — Первая партия покажет, что мерки работают. Зато следующую с ними уже не придётся исправлять.</p><p>— Ты сперва до первой доберись, — проворчал Аким и подбросил угля в горн. — И помни: уголь мой.</p><p>— За уголь отработаю, — пообещал я.</p><p>Спорить с Акимом я не стал. Для одного заказа он был прав: хороший мастер и сам помнит, как грел металл, как вёл напильник и где остановился. Но когда одинаковые детали делают десятки людей, на память и руку каждого уже не положишься. Нужны одна мера и один порядок работы — тогда результат перестаёт зависеть от того, кому досталась заготовка.</p><p>Я снова взялся за напильник. Найти причину брака было мало — от этого ружья сами не сходились. Нужна была не мерка Никанора и не мерка ствольщиков, а одна мера для обоих цехов. Снять её следовало с бельгийского ружья при тех и других, чтобы каждый своими глазами увидел: размер один.</p><p>С готовой партией было сложнее. Колодки и стволы уже различались, а переделывать две дюжины заново времени не хватит. Значит, сначала разложить их по одной мере: короткие отдельно, средние отдельно, длинные отдельно. Близкие размеры свести между собой. Где пары не найдётся — ставить ось толще или наделывать крюк, но опять не на глаз, а по той же мере. В прежней жизни это называлось селективной сборкой.</p><p>Я усмехнулся, вспомнив государев смотр двадцать шестого года, о котором рассказывал Шабров. Там я сам подозревал именно подбор. Только разница была существенной. Там подбор, если он действительно был, прятали и выдавали за сменяемость. Здесь кучки будут лежать перед мастерами открыто. Никто не станет утверждать, что любой ствол после этого подойдёт к любой колодке. Это был ремонт, а не показ.</p><p>Аким подбросил в горн ещё угля и покосился на меня.</p><p>— На сегодня свою долю уже выжег, — напомнил кузнец. — Этот уголь пойдёт в долг.</p><p>— Значит, в долг, — ответил я. — Отработаю.</p><p>На пятый вечер я вернулся от Акима далеко за полночь. В доме было тихо. Я прикрыл за собой дверь, стараясь не стукнуть щеколдой, и только тогда заметил пустой гвоздь возле косяка. Праздничного платка Пелагеи на нём не было. Спрашивать, куда он делся, не требовалось. На столе стоял небольшой мешочек с мукой. Вчера его там не было. Я снял сапоги и уже собирался пройти к своему месту, когда возле печи что-то зашуршало.</p><p>— Ты чего не спишь? — спросил я сестрёнку.</p><p>Дуня подняла голову. Она сидела на лавке, поджав ноги.</p><p>— Тебя ждала, — ответила Дуня.</p><p>— Зачем? — спросил я.</p><p>Вместо ответа она спустила ноги на пол, нагнулась и полезла рукой под лавку. Через несколько секунд вытащила оттуда завёрнутый в тряпицу ломоть хлеба.</p><p>— Это тебе, — сказала Дуня. — От своей доли оставила.</p><p>Я посмотрел сначала на хлеб, потом на неё. Когда я впервые оказался в этом доме, Дуня прятала хлеб при каждом стуке в дверь. Быстро, привычно, даже не задумываясь. Тогда спрятанное означало, что завтра будет что есть. Теперь она прятала его для меня. Я взял ломоть, а Дуня сразу отпустила и снова забралась на лавку.</p><p>Хлеб был небольшой. Делить там особенно нечего, но я разломил его пополам, посмотрел на куски и протянул ей побольше.</p><p>— Пополам, — сказал я.</p><p>— Я уже ела, — возразила Дуня.</p><p>— Значит, поешь ещё, — ответил я.</p><p>Она не взяла хлеб:</p><p>— Это я тебе оставляла.</p><p>— А теперь половина твоя, — мягко настоял я.</p><p>Дуня посмотрела на кусок, потом на меня. На её лице появилось настороженно выражение, словно ждала, что за этот кусок я потребую что-нибудь взамен. Я ничего не сказал, только протянул его ближе.</p><p>Наконец она забрала хлеб и откусила. Я сел напротив. За сорок лет я привык заранее учитывать всё: материал, сроки, людей, запас прочности. На испытаниях в расчёт шла даже погода. Но девочки, которая дождётся меня за полночь и оставит часть своего хлеба, ни в одном моём расчёте не было. Доев свою половину, я запил её водой и лёг.</p><p>Сон никак не шёл. Через несколько минут я поднялся, снова натянул сапоги и вышел наружу. Ночь была холоднее предыдущей. Я дошёл до Упы и остановился на мосту. Внизу чернела вода, за рекой лежал город. Где-то там был двор Голутвина, контора, льежское ружьё на стене и московские ящики. Можно было утром просто прийти туда и сказать: пишите меня как хотите. Работа появится сразу. Жалованье тоже. Через несколько дней на столе будет больше хлеба. Платок Пелагеи вернётся на гвоздь. К октябрю долг Сушкову исчезнет.</p><p>Я упёрся ладонями в холодные перила. Неприятный вывод не становился ошибочным лишь потому, что мне хотелось другого. Оставалось проверить все допущения по пунктам — один за другим.</p><p>Итак, Никанор понял, откуда надо снимать размер, и сделал свою мерку. Ствольщики её не приняли. Это уже было не предположение — Сенька принёс подтверждение. Значит, два цеха продолжали работать с разной мерой.</p><p>Срок поставки тоже никуда не делся. К Петрову дню ружья требовалось не только исправить, но и отправить туда, где их ждал покупатель. Каждый потерянный день уменьшал запас времени Голутвина.</p><p>Сам Голутвин был купцом. Фамилия Курбатов для него означала возможный убыток. Но сорванный срок тоже был убытком. Он позовёт, когда второй станет больше первого. Если станет.</p><p>До Плевны оставалось одиннадцать лет. Там счёт пойдёт уже не на две дюжины ружей и не на убыток одного купца. Одно хорошее ружьё можно было собрать руками мастера. Тульчане как раз такие мастера. Но армии требовалось другое: чтобы каждое следующее ружьё не приходилось заново сводить и пригонять по месту. И начиналось это с той самой общей меры, которой сейчас не хватало Голутвину.</p><p>Я ещё раз проверил расчёт с самого начала. Можно было ошибиться в сроке. Можно было переоценить упрямство двух мастерских. Можно было ошибиться в Голутвине и в том, сколько вообще стоит моя работа. Даже в собственной ценности. Но жалованье решало только долг и хлеб. Оно не меняло клеймо отца. И в октябре перед обществом стоял бы всё тот же Курбатов — только однажды уже согласившийся называться иначе. Здесь у меня не было ошибки.</p><p>Я оттолкнулся от перил и пошёл домой. Утром нужно было снова вставать к кузне. Вторая заготовка ещё не была доведена до конца.</p><p>На восьмой день я вернулся от Акима засветло. Руки после кузни были чёрными до запястий. Угольная пыль въелась в складки кожи, под ногтями набилась окалина. Умываться у кузнеца я не стал. Хотел дойти до дома, поесть и вернуться: одна из заготовок всё ещё требовала работы. Обе лежали за пазухой рядом со скобами. Железо неприятно давило на рёбра при каждом шаге.</p><p>До двора оставалось несколько десятков саженей, когда сзади застучали копыта. Я посторонился. Телега обогнала меня и остановилась возле колодца. Лошадь я узнал раньше человека: крупная гнедая кобыла с узкой белой полосой на морде и надорванным левым ухом. В день моего прихода к Голутвину она стояла у телеги, с которой сгружали вернувшиеся из Москвы ящики. телеги спрыгнул приказчик с карандашом за ухом — тот самый, который стоял у ворот и улыбался, когда я просил десять минут. Сегодня он не улыбался.</p><p>У колодца были три женщины. Одна держала коромысло, две другие поставили вёдра на землю.</p><p>— Курбатовы где живут? — спросил приказчик.</p><p>Все трое почти одновременно посмотрели в мою сторону, но никто ничего не сказал. Приказчик проследил за их взглядами и узнал меня.</p><p>— А. Вот и сам нашёлся.</p><p>Я подошёл ближе к телеге.</p><p>— Хозяин велел звать тебя, — сказал приказчик.</p><p>— Кого именно велел позвать? — спросил я.</p><p>Он на секунду нахмурился, будто вопрос показался ему лишним.</p><p>— Тебя. Курбатова.</p><p>Фамилия прозвучала вслух у того самого колодца, где ещё недавно от ведра Пелагеи отодвигали своё.</p><p>Я посмотрел на приказчика.</p><p>— А в книгу хозяин как меня запишет? — спросил я.</p><p>Тот пожал плечами.</p><p>— Про фамилию Голутвин ничего не сказал. Сказал: Курбатова звать.</p><p>Этого пока хватало. Приказчик оглянулся на женщин возле колодца, затем подошёл ко мне на пару шагов и заговорил тише:</p><p>— Из Москвы вторую половину назад везут. Ту, что до тебя ещё отправили. Никанор со ствольщиками третий день не разговаривает. Хозяин спрашивает: к Петрову дню успеешь?</p><p>Вот, значит, что имел в виду Голутвин, когда говорил: «Мне из Москвы второй раз товар назад не нужен». Про вторую половину заказа он тогда промолчал.</p><p>— Когда будет здесь? — спросил я.</p><p>— Что будет? — приказчик слегка завис.</p><p>— Вторая половина заказа, — пояснил я</p><p>— Дня через два. Может, через три.</p><p>Я прикинул. Две партии вместо одной. Первую уже пытались исправлять напильником, вторую ещё предстояло посмотреть. До Петрова дня оставалось не так много времени, а исправленные ружья нужно было не просто сложить в ящики — их ещё требовалось доставить обратно. При этом колодки лежали в одном цехе, стволы делали в другом, а мастера третий день не разговаривали друг с другом.</p><p>Рук у Голутвина хватало. Не хватало другого. Одной меры, которой поверят обе стороны.</p><p>Я сунул руку за пазуху и достал заготовки. Все эти ночи у горна теперь наконец оправдывались. Если бы я пришёл к Голутвину сегодня с пустыми руками, сначала пришлось бы искать металл, ковать, выводить форму. Потом добираться до льежского ружья и только там снимать окончательный размер. Эти два куска железа давали мне несколько дней — как раз их у Голутвина уже не было. Приказчик посмотрел на них:</p><p>— Это что?</p><p>— Мера, — ответил я. — Недоделанная, но верная.</p><p>Он протянул руку, а я убрал заготовки обратно за пазуху:</p><p>— Смотреть там будете.</p><p>Приказчик хмыкнул, но спорить не стал. За моей спиной скрипнула дверь, и на пороге стояла Пелагея. Видимо, телегу Голутвина она тоже узнала. На приказчика почти не смотрела.</p><p>— Под своей фамилией? — лишь спросила Пелагея.</p><p>— Звали Курбатова, — ответил я.</p><p>Она кивнула и больше ничего не спросила.</p><p>Приказчик перевёл взгляд с неё на меня.</p><p>— Так что хозяину сказать?</p><p>— Скажите хозяину: у него есть два цеха и хорошие мастера, но нет одной меры, которой поверят все, — ответил я. — Я дам ему такую меру, и ружья уйдут в срок.</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>Глава 8</p><p>Утром я снова стоял в конторе Голутвина, и с прошлого раза здесь почти ничего не изменилось. Та же конторская книга, золотые часы возле неё, льежское ружьё на стене за спиной хозяина. Только перо, которое в прошлый раз так и осталось лежать поперёк чистой строки, Голутвин теперь макнул в чернильницу и принялся писать.</p><p>— Курбатов. — Он даже не поднял головы. — Так и пишу.</p><p>Я склонил голову. — Так и пишите, ваше степенство.</p><p>Перо заскрипело по бумаге. Стоя по другую сторону стола, я смотрел, как появляется фамилия, которую уже видел в книге Сушкова. Там возле неё стояли годы, недоимка и то немногое, что Пелагея успела внести. Здесь графа была другой. То же слово, та же бумага и такие же чернила, а Курбатов теперь числился работником. На заводе в той жизни я знал, как много значит, в какую графу попала фамилия. Из одной тебя вызывают на ковёр, из другой — на приёмку, и человек в обоих случаях один.</p><p>Дописав строку, Голутвин перо не отложил и, не отрываясь от книги, прибавил, что тут же припишет обе московские партии на Курбатова. Чтобы после не искали, с кого спрашивать.</p><p>— Пишите, — не стал спорить я.</p><p>Перо снова заскрипело.</p><p>— Ты не спеши радоваться. — Голутвин шевельнул бровью, но глаз так и не поднял. — Спрашивать будут с тебя.</p><p>— Я и не радуюсь, ваше степенство, — серьёзно отозвался я.</p><p>На душе было спокойно. На сходе теперь можно будет показать, что в мастерской работает Курбатов, а не какой-то Иван Тимофеев. Но радоваться и правда было рано. Два года фамилия Курбатовых стояла в книгах рядом с долгом и старой заводской историей, которую я знал пока только с чужих слов, а теперь к ней добавлялось моё собственное дело. Неделю я бил кувалдой, чтобы не отказаться от этой фамилии. С сегодняшнего утра испортить её я мог уже сам.</p><p>И если московские ружья не уйдут вовремя, никто не вспомнит, что Никанор два месяца спорил со ствольщиками, а первую половину партии отправили ещё до моего появления. В книге останется простая запись, обе партии поручены Курбатову, и срок он сорвал тоже сам. Так устроена любая ответственность, и в КБ было не иначе. Подпись главного стоит под всем изделием, даже под тем, что придумали до него. Зато спрашивать теперь будут за мою работу, а не за чужие слухи.</p><p>Голутвин промокнул строку и наконец перешёл к делу. Жалованье помесячно, сколько — уже сказано. Верстак у окна, там сейчас пусто. Железо для мерок и переделки бери со двора, только приказчику показывай, что унёс.</p><p>Купец ткнул пером в мою сторону. — Чтобы потом не оказалось, что ты мне полсклада в калибры извёл.</p><p>— Хорошо, — покладисто согласился я.</p><p>Я получил всё, за чем приходил неделю назад, — работу, место, металл и свою фамилию в книге. Вернуться под чужим именем меня не заставила нужда, а вот Голутвина прислать за Курбатовым заставил убыток. Ружья ещё предстояло спасти, но первый расчёт сошёлся в мою пользу.</p><p>Перевернув лежавшую рядом бумагу, купец отыскал какую-то запись и постучал по ней ногтем. — Теперь срок. К Петрову дню товар должен лежать в Москве. Гужом туда неделю. Значит, за семь дней до праздника ружья должны покинуть двор. Не уйдут вовремя — убыток запишу на тебя.</p><p>— Мне платить нечем, — заметил я.</p><p>— Вот и я про то же, — хмыкнул Голутвин.</p><p>Сказал он это совершенно спокойно, и я прикинул оставшееся время. Вторая половина партии ещё только возвращалась, а первую нужно было разобрать, проверить и понять, сколько там уже успели испортить прежней пригонкой. Потом свести обе, упаковать и отправить. Запас был, но большим я бы его не назвал. На полигоне такой запас называли «впритык», и обычно в него не укладывались.</p><p>Я спросил, когда расчёт, и услышал, что в конце месяца.</p><p>— Дайте за неделю вперёд, — попросил я.</p><p>Тут Голутвин наконец оторвался от книги. — Работать ещё не начал, а деньги уже понадобились?</p><p>Я выдержал его взгляд. — Потому и прошу за неделю, а не за весь месяц. Запишите за мной.</p><p>Несколько секунд он смотрел на меня, ожидая объяснений, а я молчал. Ему не требовалось знать про муку на столе, исчезнувший с гвоздя платок и хлеб, который Дуня прятала под лавкой. К его ружьям это отношения не имело. Чужая нужда в торге всегда работает против того, кто нуждается, и это знание досталось мне ещё от поставщиков, задолго до Тулы, вместе с привычкой не показывать собеседнику своё положение.</p><p>Наконец Голутвин снова макнул перо, и рядом с первой записью появилась вторая. Проследив за пером, спрашивать, когда получу деньги, я не стал. Записал — значит, помнит. У таких людей память и книга одно и то же, а уважение к записи заменяет им доверие к человеку. Теперь оставалось то, ради чего я сюда пришёл, и, достав из-за пазухи две заготовки, я положил их на стол.</p><p>Голутвин посмотрел на них без всякой радости:</p><p>— Это те железки, о которых говорил приказчик?</p><p>— Они.</p><p>Он повертел одну в пальцах:</p><p>— На мерки пока не похожи.</p><p>— Потому что не доведены. — Я кивнул на льежское ружьё. — Без образца дальше нельзя.</p><p>Купец положил заготовку на место и спросил, почему их две. Я объяснил, что одна будет проверять колодки, другая — стволы, а размер у них будет общий. Тогда он захотел знать, где их держать.</p><p>Я показал за дверь, во двор. — В проходе. Между колодочниками и ствольщиками, чтобы обоим на виду.</p><p>Голутвин хмыкнул:</p><p>— Украдут.</p><p>— Своё не крадут, — возразил я.</p><p>Он посмотрел сначала на заготовки, потом на меня, и во взгляде мелькнул тот же расчёт, с каким неделю назад мне предлагали чужую фамилию.</p><p>Купец прищурился. — А с чего она вдруг своя станет?</p><p>— С того, что я один её мерить не буду. — Я положил ладонь на заготовки. — Никанор и старший ствольщик сами проверят обе мерки по бельгийцу, а я буду доводить металл при них. Тогда ни один не скажет, что ему навязали чужой размер.</p><p>За спиной скрипнула половица. В дверях стоял Никанор Лукич, и по лицу было видно, что последние слова он слышал. Взгляд его прошёлся по мне, задержался на двух заготовках и перешёл на льежское ружьё. Мастер ничего не сказал, а Голутвин закрыл книгу.</p><p>Во двор мы вышли втроём, хозяин первым, за ним Никанор Лукич, я замыкал. Мастерская тянулась длинным строением вдоль дальней стены, и окон в ней было больше, чем у Шаброва, а стояли они ниже, пропуская свет на самые верстаки. Тиски тоже были получше, тяжёлые, с ровными губками, не раз чиненные местным кузнецом. Пол подметали, инструмент не валялся где попало, заготовки держали отдельно от готовых деталей. На первый взгляд всё было устроено правильно.</p><p>Но за сорок лет я видел достаточно цехов, чтобы не путать чистоту с порядком. Самые вылизанные участки, куда водили комиссии, нередко давали больше всего брака, потому что всё внимание начальства уходило на вид, а не на соединение двух деталей. Колодочники здесь работали ближе к окнам, ствольщики занимали другую половину, возле отдельного горна. Между ними оставался широкий проход, по которому таскали железо, готовые части и ящики. Общим это место было именно потому, что не принадлежало никому.</p><p>А детали переходили с верстака на верстак вместе с мелом, царапинами и устными объяснениями. «Этот крюк подать». «Эту колодку не трогать». «Здесь снять ещё волос». «Там уже снимали». Пока мастер помнил свою деталь, всё работало. Когда деталей становилось две дюжины, начиналась арифметика другого рода, и никакая память её не вытягивала.</p><p>Наше появление заметили быстро. Сначала перестал скрипеть один напильник, затем второй, хотя кто-то всё-таки продолжал работать, и молодой колодочник у окна, вытянув шею, громко объявил, что мерщик пришёл.</p><p>Раздался смешок. Не обращая на него внимания, я положил заготовки на свободный верстак, и смеявшийся подался вперёд, чтобы рассмотреть их получше. Двое других выглядели серьёзнее. Один сразу отложил напильник, второй остался сидеть, но повернулся вместе с табуретом. Старый ствольщик со следами ожогов на кистях и предплечьях стоял у стены и тоже смотрел, однако ближе не подошёл. Такие старики на любом заводе молчат дольше всех, зато и решают больше других, и я отметил его про себя.</p><p>Никанор Лукич остановился рядом и сложил руки на груди:</p><p>— Ну, показывай, что придумал.</p><p>Взяв первую заготовку, я приложил её к колодке и показал будущие точки касания, на рабочих поверхностях пока оставался припуск.</p><p>— Эта мерка для колодок, — начал я. — Проверяет расстояние от опорной поверхности оси до щитка.</p><p>— И чего она покажет? — переспросил мастер.</p><p>— Один конец должен пройти в зазор, а второй — нет. — Я провёл пальцем от одного края к другому. — Значит, размер выдержан.</p><p>Колодочник у окна перестал улыбаться. Отложив первую заготовку, я взял вторую и объяснил, что эта на ствол, от опоры крюка до казённого среза, и проверка та же самая, один конец проходит, другой не проходит.</p><p>Тут парень у окна не выдержал:</p><p>— А правильный размер какой?</p><p>— Между проходным и непроходным пределом, — пояснил я.</p><p>И провёл ногтем по двум рабочим поверхностям. Точного размера всё равно не существовало. Его не выдержал бы Никанор своим напильником, не выдержал бы ствольщик, не выдержал бы и я, а две детали из-под одного инструмента всё равно вышли бы немного разными. Да и не требовалось делать их одинаковыми. Мне понадобилось лет десять в КБ, чтобы понять это до конца, и ещё столько же, чтобы перестать спорить об этом с молодыми инженерами, которые рисовали на чертежах размер без допуска и искренне верили в него.</p><p>Решать нужно было другое, от сих до сих деталь годна. Всё, что легло внутри этих границ, можно оставить в покое, а что вышло наружу — исправлять. Для такой проверки не нужно ни читать чертёж, ни считать доли линии. Один конец вошёл, другой нет — годно. И сделать её мог любой мастер во дворе, а не только тот, кто изготовил деталь. В этом и было всё значение будущей меры. Она отнимала у мастера право судить свою работу самому и отдавала это право куску железа, которому никто не родня.</p><p>Никанор Лукич потёр подбородок.</p><p>— А кто задаст эти два предела?</p><p>Я показал в сторону конторы.</p><p>— Льежский образец.</p><p>Мастер сразу посмотрел туда же, где на стене висело бельгийское ружьё.</p><p>Голутвин нахмурился.</p><p>— Значит, его придётся снять?</p><p>— Придётся. — Я встретил взгляд купца. — Никанор Лукич и старший ствольщик должны сами сверить обе мерки с образцом. Пока их точность подтвердил только я, это мои инструменты, а не общая мера для всей мастерской.</p><p>Голутвин ткнул пальцем в верстак.</p><p>— А сейчас они чьи?</p><p>Я пожал плечами.</p><p>— Пока ничьи. Просто два куска железа. После проверки станут заводской мерой.</p><p>Купец посмотрел на заготовки так сердито, будто это они потребовали снять со стены дорогое ружьё, и, ни слова не сказав, развернулся к конторе.</p><p>В мастерской снова заскрипели напильники, но прежнего смеха уже не было. Заняв свободный верстак у окна, я принялся выводить заготовки вчерне. Доводить рабочие поверхности до размера было рано, при закалке металл могло повести. Сначала форма, потом закалка, и только после неё окончательная подгонка по бельгийскому образцу. Порядок операций я когда-то вбивал в головы стажёров так же упрямо, как теперь вбивал напильником форму в железо, и знал, что самые дорогие ошибки рождаются из желания сэкономить один шаг.</p><p>Через некоторое время напильники один за другим снова стихли. Голутвин возвращался через двор с льежским ружьём в руках и нёс его сам, видимо не доверяя дорогой образец даже собственным мастерам. В этом было больше уважения к вещи, чем к людям, но я его понимал. В КБ эталонные образцы тоже не отдавали в цех без расписки, и правильно делали.</p><p>Остановившись у моего верстака, купец спросил, куда положить, и я, освобождая место, показал на свой верстак — пока сюда.</p><p>Он положил ружьё. Колодочники подошли первыми, ствольщики остались у своей половины, но работать перестали, и даже старик у стены поднял голову. Образец я трогать не стал. До него ещё требовалось дойти.</p><p>Следующие часы ушли на железо. Я снимал лишнее, выравнивал плоскости и следил, чтобы заготовки не повело ещё до горна. Никанор несколько раз проходил мимо, а однажды остановился, посмотрел и ничего не сказал. Молчание мастера над чужой работой я ценил больше похвалы. Похвалить можно из вежливости, а промолчать, когда придраться не к чему, способен только тот, кто сам понимает в деле.</p><p>К вечеру обе заготовки отправились к горну. Здесь пригодилось то, за что однажды уже пришлось заплатить временем и испорченным металлом. Полтора десятка обрезков, которые я нагревал, калил и ломал в мастерской Шаброва, оказались не потерянными днями, а купленным знанием, и местную сталь я теперь знал достаточно. Первая заготовка вышла из закалки целой, вторая тоже. Дав им остыть после отпуска и очистив окалину, я вернулся к верстаку, чтобы снимать окончательные границы.</p><p>Никанор Лукич подошёл почти сразу. Взял одну заготовку, провёл большим пальцем по рабочему краю и положил обратно.</p><p>— Железки твои, мерить тоже ты будешь, — прищурился он. — С чего нам им верить?</p><p>— Пока это только заготовки. — Я подвинул вторую к нему поближе. — Мерами они станут, когда вы и старший ствольщик сами проверите их по бельгийцу и согласитесь с размером.</p><p>Никанор поморщился в сторону образца.</p><p>— Стенка у бельгийца тонкая. Ложа — дрова. Наши, тульские, лучше.</p><p>— Лучше, — согласился я.</p><p>Спорить было незачем, Тула в качество действительно умела. Только тульские ружья выходили все разные, а бельгийские все одинаковые, и мне от образца ничего, кроме размера, не требовалось. Об этом я мастеру и сказал, не повышая голоса. Хорошему мастеру обидно слышать, что чужое лучше, и я не собирался его обижать. Лучше было тульское ружьё, а размер — бельгийский.</p><p>К следующей проверке Голутвин велел позвать старших. Никанор Лукич уже стоял возле верстака, а со стороны ствольщиков никто не торопился. Двое продолжали работать, старик с обожжёнными руками остался у стены.</p><p>Ждать я не стал. Разложив на верстаке льежское ружьё, обе заготовки и инструмент, я открыл бельгийца и повернул так, чтобы щиток и крюк было видно со стороны прохода.</p><p>— Размер буду снимать при всех, — объявил я. — Кто хочет проверить — подходите ближе.</p><p>Никанор Лукич усмехнулся.</p><p>— Ишь ты, мерщик. Уже распоряжаешься?</p><p>— Не распоряжаюсь, — возразил я. — Хочу, чтобы потом никто не сказал, будто я снял размер не с того места.</p><p>Это подействовало лучше любого приглашения. Первым подошёл один из ствольщиков и встал с противоположной стороны верстака, не рядом с Никанором, а второй остался у него за плечом. Старик не двинулся, но теперь смотрел на мои руки. И я понял, что расчёт оказался верным. Человеку, которого два месяца заставляли исправлять чужую ошибку, мало услышать о новом порядке. Ему нужно видеть, где именно его могут обмануть.</p><p>Первый размер с колодки бельгийца я снимал не торопясь. Приложил инструмент ещё раз, дал Никанору посмотреть и повернул к ствольщикам.</p><p>Подошедший ствольщик протянул руку.</p><p>— Дай-ка я сам сниму.</p><p>Я передал ему инструмент. Ствольщик заново установил его на нужные точки, снял раствор и повторил ещё раз, и оба раза вышло то же самое. Возвращая инструмент, он не сказал ни слова, но возражений у него явно не осталось.</p><p>Только тогда я взял первую заготовку. Один её конец следовало довести так, чтобы на образце он проходил свободно, второй — чтобы уже не проходил, а между ними оставалось то самое пространство, которое в готовой детали никому не нужно называть числом. Сняв несколько движений напильником, я проверил, снял ещё и отложил.</p><p>— Теперь проверьте вы, Никанор Лукич. — Я передал ему заготовку.</p><p>Мастер приложил проходной конец к образцу и надавил большим пальцем.</p><p>— Туго идёт.</p><p>Я взял напильник и спросил, где снять. Никанор показал ногтем место касания, и после двух лёгких движений проходной конец вошёл свободно.</p><p>— Теперь идёт, — признал он.</p><p>И, перевернув заготовку, попробовал второй конец. Тот не прошёл, как и требовалось. Я положил будущую мерку посередине верстака и предложил, чтобы каждый проверил её своими руками.</p><p>Следом мерку взял один из ствольщиков. Он сам приложил к бельгийцу сначала проходной конец, затем непроходной, и первый вошёл, а второй остановился. Ни Никанор, ни я не подсказали ему ни одного движения. Мерка дала тот же ответ в чужих руках, и именно ради этого я её делал. Инструмент, который слушается только своего хозяина, — это ещё не мера, а продолжение руки. Мерой он становится, когда отвечает одинаково всем.</p><p>Два месяца эти люди пилили свои крюки по слову колодочника, который утверждал, что с его стороны всё правильно. Странно было бы ждать, что теперь они возьмут из его рук кусок железа и поверят ему только потому, что Никанор назвал его мерой. Упрямство здесь было не причиной спора, а его следствием. Доверие между цехами, однажды потерянное, словами не вернёшь, его возвращает только проверка, которую каждый может повторить сам.</p><p>Со второй заготовкой сделали то же самое, только теперь смотрели стволы, от опоры крюка до казённого среза. Я выводил рабочие поверхности, Никанор проверял за мной, ствольщики проверяли независимо от него.</p><p>К полудню обе заготовки превратились в готовые мерки, и Никанор принялся их испытывать. Сначала снова вернулся к бельгийцу. Проверил один конец, второй, поменял положение детали, протёр рабочие поверхности тряпкой и повторил. Потом потребовал другой инструмент и сам сравнил расстояния. Я смотрел на это без всякого раздражения. Мера, которую никто не попытался сломать, ничего не стоит, и если мастер ищет в ней изъян, значит, принимает её всерьёз.</p><p>Затем он взял одну из своих колодок. Первый конец прошёл, второй тоже. Никанор замер и попробовал ещё раз.</p><p>Не поднимая головы, он окликнул работника у окна.</p><p>— Куда эта колодка отложена?</p><p>— В готовые, — отозвался тот.</p><p>Никанор махнул рукой.</p><p>— Принеси ещё две.</p><p>На второй колодке проходной конец вошёл, а непроходной остановился, всё как положено. На третьей снова прошли оба. Из трёх колодок, считавшихся готовыми, две оказались за пределом.</p><p>В мастерской стало тише. Я не вмешивался. Если Никанор сейчас найдёт ошибку, пусть лучше найдёт её здесь, на верстаке, чем после того, как две партии уедут в Москву. На испытаниях я всегда просил ломать опытный образец как можно злее. Сломается в руках своих — дешевле, чем у заказчика.</p><p>Никанор сходил за своей меркой, той самой, которую сделал после нашего первого разговора, и проверил колодку ею. По ней всё было правильно. Потом снова моей, и она показала брак. Мастер положил обе мерки рядом и долго на них смотрел.</p><p>— Значит, твоя мерка врёт, — заключил Никанор Лукич.</p><p>— Нет. И по вашей мерке всё правильно, Никанор Лукич, я и не спорю. — Я коснулся торца колодки. — Только ваша мерка считает от торца, а ружьё собирается от щитка.</p><p>Он посмотрел на меня исподлобья, и больше я ничего не добавил. Объяснять ему заново то, что он понял ещё неделю назад, было незачем, а уж тем более при собственных работниках говорить вслух, что два месяца он мерил не оттуда. Старшего мастера можно поправить, но нельзя ронять при подчинённых. Его положение в мастерской держится на уважении, и если отнять уважение у Никанора, порядок рухнет вместе с ним, а на моём слове новый не устоит.</p><p>Никанор взял ещё одну колодку. Новая мера хозяина не выбирала, часть его работы проходила, часть — нет. Со стороны ствольщиков кто-то тихо хмыкнул.</p><p>Никанор сразу повернул голову.</p><p>— Тащите свои.</p><p>Хмыкать перестали, и вскоре на верстак легли стволы. Первый прошёл оба края правильно, второй оказался короток, а на третьем непроходной конец вошёл туда, куда входить не должен был. Теперь затихли уже ствольщики.</p><p>Мера не знала, на чьей она стороне, и в этом была её единственная сила. Её беспристрастность обижала обе половины мастерской одинаково, а одинаковая обида, как я давно заметил, сближает людей быстрее одинаковой похвалы.</p><p>Взяв меру, Никанор долго смотрел на рабочие края и наконец бросил через плечо, чтобы подали напильник. Я ожидал, что он коснётся рабочей поверхности, но мастер перевернул мерку и сделал короткую зарубку на свободной плоскости.</p><p>— Так я свои колодки мечу, — проговорил он, ни на кого не глядя.</p><p>Колодочник положил напильник. Только тогда от стены отошёл старый ствольщик, до этой минуты не произнёсший ни слова. Подойдя к верстаку, он проверил обе мерки сначала на бельгийце, затем на одном из своих стволов и сунул руку под передник. В ладони у него появилось небольшое стальное клеймо. Поставив его рядом с зарубкой Никанора, старик ударил молотком и повторил то же самое на второй мерке.</p><p>Потом, глядя на меня, старик заговорил.</p><p>— Наши знаки означают, что оба цеха мерки приняли. Теперь своё ставь, мерщик. Это твоя работа.</p><p>Я развёл руками.</p><p>— Своего клейма у меня нет.</p><p>Ствольщик пожал плечами.</p><p>— Ты их сделал, тебе за них и отвечать. На первый раз буквы хватит.</p><p>Он подвинул ко мне узкое зубильце. Поставив его на свободное место, я тремя ударами вырубил букву «К» и повторил её на второй мерке. Вышло не слишком красиво, зато прочитать можно было без труда.</p><p>Теперь на обеих мерках стояло по три знака. Зарубка Никанора и клеймо старого ствольщика подтверждали, что оба цеха согласились с границами, а буква «К» значила, что мерки сделал Курбатов и за их точность отвечает он. В моём веке на чертеже ставили подписи «разработал», «проверил», «утвердил», и за сорок лет я поставил их столько, что перестал замечать.</p><p>Здесь три удара зубилом весили больше любой из тех подписей, потому что их видели люди, которым завтра этой мерой проверять друг друга. Ответственность, взятая на глазах у мастерской, стоит дороже ответственности, записанной в конторе.</p><p>Забив гвоздь в стойку посередине прохода, я повесил обе части так, чтобы от каждого цеха до них было одинаково.</p><p>— Нашёл же место, — проворчал Никанор Лукич.</p><p>Я отступил от стойки.</p><p>— Общее железо должно висеть на общей стене.</p><p>Он фыркнул и ушёл к своему верстаку, ствольщики тоже разошлись. Через несколько минут снова заскрипели напильники, и вскоре на новое железо перестали оглядываться. Только теперь между двумя половинами мастерской висело на гвозде железо, которым любой мог проверить работу другого, прежде чем взяться за неё сам. Голутвин опасался, что мерки украдут, но они никуда не пропали.</p><p>На третий день приказчик остановил меня у ворот, когда я уже собирался обратно во двор. Достав из кармана монеты, он пересчитал их в ладонь и протянул мне, а я пересчитал следом.</p><p>Рубль пятьдесят, ту самую неделю вперёд, которую записал за мной в первое утро, Голутвин выдал только через несколько дней. Сначала купец дождался, пока мера повиснет в проходе и ею начнут пользоваться. Что ж, три дня я ему и отмерил. Продержи он дольше, я пошёл бы требовать обещанное. Его осторожность я понимал и на его месте сам устроил бы такое испытание, но обещание без срока перестаёт быть обещанием, а терпение работника — не бесконечный запас.</p><p>Монеты я убрал за пазуху и вернулся к работе, а вечером выложил их на стол. Пелагея как раз убирала миски после ужина.</p><p>Увидев деньги, она остановилась.</p><p>— Голутвин дал?</p><p>— Рубль пятьдесят. За неделю вперёд. — Я придвинул монеты к ней. — Из первого расчёта вычтет.</p><p>Бабка поджала губы.</p><p>— Значит, одолжил.</p><p>— Значит, отработаю, — поправил я.</p><p>Пелагея села к столу и придвинула монеты к себе. Дуня сразу оказалась рядом, но руками ничего не трогала. Бабка пересчитала деньги один раз, отделила часть в сторону и пересчитала оставшееся, потом вернула несколько монет к первой кучке и начала сначала.</p><p>Я не вмешивался. Сколько стоит мука, я уже примерно представлял, сколько требуется дому на ближайшие дни — хуже, а сколько стоил праздничный платок Пелагеи, не знал вовсе. Хозяйство этого дома она вела два года без меня, и вести его лучше неё я не умел. И в КБ я никогда не лез в бухгалтерию, если там сидел толковый человек. Разделение обязанностей держится на доверии, а доверие — на том, что каждый не трогает чужого дела без нужды.</p><p>Наконец она закончила и отодвинула отсчитанное к краю стола.</p><p>— На муку хватит.</p><p>Монет осталось немного, и я спросил про платок, хватит ли его вернуть.</p><p>Пелагея подняла на меня глаза.</p><p>— Без платка проживу.</p><p>— Знаю, — не отступил я. — Всё равно посчитай.</p><p>Она снова взялась за монеты, передвигая их одну за другой, и наконец сказала, что хватит, только тогда ничего не останется.</p><p>— Забирай, — решил я.</p><p>— После не жалуйся, — предупредила Пелагея.</p><p>— Не стану, — пообещал я.</p><p>Дуня посмотрела на пустой гвоздь возле косяка и тихонько спросила, вернут ли их платок. Пелагея ответила, что вернут, раз Ваня так решил. На столе осталось две кучки. Одну она сразу ссыпала обратно в ладонь, вторую завернула в тряпицу, и от недельного аванса не осталось ни копейки. Ничего, скоро денег станет больше.</p><p>На другой вечер платок снова висел на прежнем месте. Я заметил его, едва открыв дверь, тёмную ткань с узором на гвозде, который последние дни торчал из стены пустым.</p><p>Дуня встретила меня у порога.</p><p>— Гляди, Ваня! Платок выкупили!</p><p>Не дожидаясь ответа, она подбежала к Пелагее и попросила надеть. Та проворчала, зачем же дома-то, но Дуня только повторила, чтобы она просто надела. Поворчав, Пелагея спорить долго не стала. Сняла платок с гвоздя, встряхнула и повязала на голову, а Дуня отступила на шаг, оглядела её с одной стороны, с другой и улыбнулась.</p><p>— Красиво, — выдохнула она счастливо.</p><p>Поправив край платка, Пелагея вернулась к своим делам. Дуня ещё несколько секунд смотрела на неё, потом тоже отошла от стола.</p><p>Первую неделю жалованья я истратил, не успев её заработать. Зато на столе был хлеб, а гвоздь возле косяка больше не пустовал. Сушкову с этих денег не досталось ничего, одним долгом другого не гасят. И, глядя на Пелагею в праздничном платке посреди будничного вечера, я подумал, что из всех расчётов этой недели этот оказался самым точным.</p><p>Вторую половину московской партии привезли на следующий день после обеда. Обоз оказался небольшим, две подводы, ящики под рогожей и солома, набившаяся между досками. Пока дворовые разгружали, приказчик сверял ящики по бумаге, а я стоял рядом и смотрел, как возвращается работа, которую здесь уже один раз сочли законченной. Для мастера нет ничего тяжелее вернувшегося изделия. Сделанное однажды приходится делать снова, но уже без прежней уверенности, и с каждым таким возвращением репутация двора теряет больше, чем стоит сама переделка.</p><p>Две дюжины первой партии лежали в мастерской, ещё две добавились к ним теперь. Итого сорок восемь ружей.</p><p>Наутро колодки легли на один верстак, стволы — на другой, а между ними, на прежнем гвозде, висела мера. Первого работника я поставил проверять колодки. Прикладывая меру, он раскладывал детали в три ряда. Те, что давали меньше, — налево, те, что укладывались ближе к середине, — перед собой, остальные — направо. Стволы раскладывали так же.</p><p>Фамилия мастера больше ничего не решала, как и старые меловые метки или память о том, что с чем собирали до Москвы. Оставались только железо и мера. Для людей, привыкших, что их слово и есть знак качества, такое равнодушие железа казалось почти оскорблением. Но я знал по опыту, что с этой обиды начинается любое производство, где отвечают не именем, а размером, и что через месяц её уже никто не помнит.</p><p>К полудню вместо двух куч на верстаках лежало шесть, и третий работник начал их сводить. Сначала брали то, что требовало меньше всего вмешательства, короткое к короткому, среднее к среднему. Проверили мерой, собрали, снова проверили. Если ствол садился правильно, ружьё уходило дальше, если нет — возвращалось на верстак.</p><p>Первые несколько сборок люди разглядывали во все глаза, а потом заскучали. Хороший признак. Порядок, который требует постоянного присутствия своего создателя, мало чего стоит, и в КБ я не раз видел, как отличная методика умирала через месяц после перевода её автора в другой отдел.</p><p>К обеду меру уже снимали без меня. Первым подошёл молодой колодочник, тот самый, который при моём появлении объявил, что мерщик пришёл. Он приложил железку к своей колодке одним концом, потом другим и повесил обратно.</p><p>— Эту куда, Курбатов? — Парень повертел колодку в руках. — К средним?</p><p>— К средним, — подтвердил я.</p><p>Подхватив колодку, он понёс её через проход, на ходу бросив, что ловко выходит и непонятно, чего они раньше со ствольщиками лаялись. Ответа он не ждал, да и не нужен был ему ответ. Когда у спора исчезает причина, люди быстро забывают, о чём спорили.</p><p>После обеда Никанор Лукич принёс мне два ружья.</p><p>— Эти оставь. — Он положил их на край верстака. — Я сам сведу.</p><p>Проверив первое, я увидел, что до допуска не хватает всего волоса. Со вторым было почти то же самое, и я спросил, почему их отдельно. Никанор объяснил, что они почти готовы. На одном немного снять, на другом крюк подать — и сядут.</p><p>Я спросил, проверит ли он их мерой.</p><p>Никанор поморщился.</p><p>— Глаз у меня ещё не испортился.</p><p>— Не сомневаюсь, — согласился я. — Значит, мера только подтвердит.</p><p>Я протянул ему первое ружьё, но Никанор его не взял.</p><p>Мастер упёр руки в бока. — Ты из-за одного волоса оба ружья ещё полдня держать будешь?</p><p>— Буду.</p><p>Он недоверчиво покосился на меня.</p><p>— И чего добьёшься?</p><p>— Того, что они не вернутся из Москвы вместе с остальными, — объяснил я.</p><p>Никанор упрямо мотнул головой.</p><p>— Эти не вернутся.</p><p>— Про прошлую партию здесь думали так же, — напомнил я.</p><p>За соседним верстаком перестал скрести напильник, и я положил ружьё обратно на стол, не торопясь с ответом. Отступить сейчас значило бы проиграть не два ружья, а весь порядок. И исключение для старшего мастера, сделанное на глазах у мастерской, к вечеру стало бы правилом.</p><p>— Если хоть одно уйдёт мимо меры и всю партию вернут во второй раз, мы уже не узнаем, которое подвело. — Я говорил негромко, но так, чтобы слышали у соседнего верстака. — Снова начнём винить друг друга. Поэтому исключений не будет, либо все сорок восемь проходят одну проверку, либо не уходит ни одно.</p><p>Никанор несколько секунд смотрел на меня.</p><p>— Долго ты с таким порядком ружья делать будешь.</p><p>— Сейчас мы их не делаем, — покачал я головой, — а исправляем. В третий раз править будет ещё дольше.</p><p>Оба ружья Никанор всё-таки забрал. Первое к вечеру вернулось с другой осью, со вторым пришлось повозиться из-за крюка, и после исправления оба прошли ту же проверку, что и остальные. Больше исключений никто не предлагал.</p><p>Под конец дня Никанор остановился у соседнего верстака, где работник опиливал место под ось.</p><p>— Не оттуда меряешь, дурья башка! — рявкнул мастер.</p><p>Работник поднял голову и ответил, что от торца, как всегда.</p><p>— Теперь от щитка, — оборвал его Никанор. — Мерщика слышал? От торца опять размер уведёшь.</p><p>Работник отложил напильник.</p><p>— Так вы сами от торца раньше велели, Никанор Лукич.</p><p>Никанор выдержал его взгляд.</p><p>— Велел. Неверно велел. От щитка мерь.</p><p>В мою сторону он не посмотрел, и я тоже не подал вида, что слышал. Признание ошибки при своих людях даётся старшему мастеру труднее, чем исправление сотни колодок. Никанор это сделал сам, без подсказки, и тем самым взял новый порядок под свою ответственность. Отныне его защищал не только я.</p><p>Голутвин появлялся во дворе трижды. В первый раз он просто прошёл вдоль верстаков, разглядывая разобранные ружья, и поинтересовался, когда начнём собирать. Я ответил, что уже начали.</p><p>Хозяин оглядел кучки.</p><p>— Не похоже.</p><p>Объяснять я не стал. Пока на верстаках лежали одни кучки, любое объяснение прозвучало бы оправданием, а оправдываться перед заказчиком до результата я отучился ещё на первых испытаниях.</p><p>Во второй раз он пришёл после обеда, когда часть ружей уже лежала собранной отдельно.</p><p>— У меня двор третий день новых ружей не делает. — Купец постучал костяшками по верстаку.</p><p>Спорить я не стал, и он напомнил, что Москва ждать не станет.</p><p>— Поэтому весь двор сейчас и занят этой партией, — пояснил я.</p><p>Это ему не понравилось ещё больше. Голутвин потребовал, чтобы я показал ему счёт, а не железо по кучкам, и я пообещал показать к вечеру. И к третьему его приходу считать уже было что.</p><p>— Сорок. — Я провёл рукой вдоль собранного ряда. — Собраны и проверены.</p><p>Голутвин посмотрел сначала на ружья, потом на меня и спросил про остальные восемь. Я сказал, что они ждут новых осей, крюки трогать не придётся, а готовы будут завтра.</p><p>Купец нахмурился. — И всё-таки двор три дня стоит.</p><p>— Не стоит, — возразил я. — За три дня мы исправили сорок ружей. За предыдущие два месяца — ни одного.</p><p>Голутвин перевёл взгляд на Никанора, но тот промолчал. Хозяин ещё раз пересчитал ружья на столах, видимо получил то же число и, развернувшись, ушёл в контору, ничего не сказав.</p><p>Я посмотрел ему вслед. Рук у него хватало и раньше. Не хватало порядка, при котором работу одного проверяли до того, как за неё брался второй. Купцы вроде Голутвина умеют считать деньги и людей, но порядок не виден ни в книге, ни в кассе. Его отсутствие обнаруживается только в убытках, и поэтому за него так редко платят вовремя.</p><p>Пока ждали оси, я рассчитался с мелкими долгами, начав с Сеньки. Разрешённые Голутвиным обрезки железа он осматривал с таким видом, будто принимал казённый заказ.</p><p>— Это за те четыре обломка, — напомнил я.</p><p>Сенька ещё раз взвесил железо в ладонях.</p><p>— Помню.</p><p>Я спросил, хватит ли, и он согласился, что хватит и теперь я не должен. Отдал я ему и новую скобу для Федьки. Старую разорвало почти насквозь, возвращать её не имело смысла, поэтому я снял с неё размер, сделал другую и закалил уже как следует.</p><p>Сенька повертел скобу.</p><p>— Это куда?</p><p>— Шабровским отнесёшь, — велел я. — Федьке, молодому.</p><p>Он уточнил, что сказать, и, услышав, что ничего, пожал плечами и сунул скобу за пазуху. Федька пытался обойтись без меня и обжёгся на закалке. Упрекать его я не собирался, а целая скоба объяснит ему всё лучше слов и, может быть, научит уважению к режиму, которого с готовой вещи не снимешь.</p><p>За уголь Акиму я рассчитался ещё раньше. Он отдал мне старую кувалду с разбитым бойком, и за одну ночь я осадил металл, заново закалил и перенасадил её. Железо было его, работа — моя, и за уголь этого хватило.</p><p>Оставался Ефим. Я ничего у него не брал и ничего ему не обещал. Он просто поверил моим скобам, когда остальные ещё посмеивались, и первым согласился по ним работать, а Шабров за это урезал ему урок. Денег, которые Ефим откладывал, чтобы переложить печь до зимы, теперь могло не хватить. Должен я ему не был. Но человек, поверивший тебе первым, рискует больше всех, и оставить его наедине с этим риском я не хотел.</p><p>Оси пришли на следующий день. Последние восемь ружей заняли больше времени, чем первые сорок, и торопиться теперь было особенно опасно. Когда на верстаке остаётся одна деталь, её проще всего объявить исключением. Усталость и близость конца делают с людьми то, чего не сделала бы никакая лень, поэтому последнее ружьё я проверил дважды.</p><p>Через несколько дней во дворе снова появились подводы, только ящики теперь грузили в другую сторону. На дно шла солома, потом ружья, затем снова солома. Приказчик с карандашом за ухом проверял каждый ящик по бумаге и ставил отметку, а Голутвин стоял у ворот и следил, чтобы ничего не забыли. Последнюю крышку забили ближе к вечеру.</p><p>Расписавшись в бумаге, приказчик понёс её Голутвину, и, стоя поблизости, я успел увидеть верхнюю строку. Напротив обеих партий стояло «Курбатовъ». В первое утро Голутвин вписал фамилию, чтобы знать, с кого спрашивать. Теперь обе партии уходили под ней, и уходили в срок.</p><p>Подводы одна за другой выкатились за ворота. Колёса ещё какое-то время стучали по улице, потом звук стих, и во дворе стало непривычно просторно.</p><p>Когда я вернулся в мастерскую, мера по-прежнему висела между верстаками колодочников и ствольщиков. Один работник снял её, проверил деталь и повесил обратно, даже не прервав разговора, остальные проходили мимо, не обращая на неё внимания. За четыре дня непривычная железка стала обычным инструментом. Лучшей похвалы для инструмента я не знал.</p><p>Голутвин остановился возле меня.</p><p>— Четыре дня. Сорок восемь ружей. Твоя работа, Курбатов. А Никанор со ствольщиками два месяца друг на друга кивали.</p><p>— Мы исправили только одно соединение, колодку со стволом. — Я покачал головой. — Замок, ложу и приклад всё ещё приходится пригонять по месту.</p><p>— Москва у меня соединения не покупает. — Купец махнул рукой. — Ей готовые ружья нужны. Партия ушла?</p><p>— Ушла.</p><p>— Вот тебе и весь счёт, — заключил купец. — Меру не трогай. Пусть висит.</p><p>Он направился к конторе, а я остался возле гвоздя и тоже посчитал. За четыре рабочих дня мы исправили все сорок восемь ружей, с которыми двор не мог справиться два месяца. Я дал двум цехам одну проверку, и правоту теперь доказывали не криком и не старшинством, а тем, что один край проходит, другой нет. В прежней жизни это называлось допуском. Проверку я поставил между работами, до сборки, а готовые детали разложил по размерам и сводил близкие. Селективная сборка, как сказали бы в моём КБ, и сказали бы без всякого почтения, потому что для них это была азбука.</p><p>Взаимозаменяемости здесь ещё не было. Все четыре дня мы по-прежнему подбирали короткое к короткому и пригоняли по месту, но этим теперь управляла не память одного мастера, а общий порядок. И главное, этот порядок не зависел от меня. Меру мог снять с гвоздя любой работник. Я мог уйти из мастерской, а один край всё равно проходил, второй всё равно останавливался.</p><p>И люди это увидели. Молодой колодочник перестал звать меня мерщиком и обращался по фамилии, Никанор уже поправлял своих моими словами, старый ствольщик поставил рядом с его зарубкой собственное клеймо, а Голутвин велел оставить меру на месте. Теперь фамилия Курбатов стояла не только в книге напротив долга. Под ней сорок восемь ружей ушли в срок, а на гвозде остался порядок, которым двор продолжал пользоваться без меня.</p><p>До того, о чём я думал на мосту, было ещё далеко. Такую же проверку нужно было поставить на остальные соединения, а потом добиться, чтобы детали сразу выходили в заданных границах и кучки больше не требовались. Только тогда каждое следующее ружьё можно будет собирать без новой пригонки. Путь от одной меры на гвозде до настоящей взаимозаменяемости в моём прежнем мире занял у оружейников десятилетия, и пройти его быстрее можно было лишь потому, что я знал, куда он ведёт.</p><p>Но теперь я знал и то, как к этому идти.</p><p>К вечеру двор опустел. Последняя подвода давно ушла, приказчик запер ворота, проверил засов и тоже отправился домой. Один за другим разошлись колодочники, за ними ствольщики, а Никанор Лукич ушёл раньше Голутвина и со мной не попрощался.</p><p>Я задержался у своего верстака, потому что после трёх дней разбора инструмент требовал порядка. Очистив и разложив напильники, я ссыпал железные обрезки в ящик под верстаком. Угли у горна ещё тлели. Днём их жар почти не замечался, а теперь тянуло через всю пустую мастерскую. Света пока хватало, чтобы не зажигать лампу. Убрав последний напильник и вытерев руки ветошью, я уже собрался домой.</p><p>— Курбатов, — окликнули меня из глубины мастерской.</p><p>Я обернулся. Старый ствольщик стоял возле своего верстака, хотя я был уверен, что он ушёл вместе с остальными. Все три дня он работал молча, снимал меру с гвоздя, проверял стволы и возвращал её на место, и кроме тех слов над мерками, мы с ним так ни о чём и не поговорили.</p><p>Теперь он направился ко мне с пустыми руками. Подойдя к верстаку, старик сунул руку под передник, и я сначала подумал про клеймо, которым он пометил меру, но на дерево лёг кусок ствола. Старый, судя по виду. Металл потемнел, местами проступила рыжая окалина, один край был неровным, с давним изломом. Не сегодняшний обрезок и вообще не из тех ружей, которыми мы занимались последние дни.</p><p>Ствольщик подтолкнул его ко мне двумя пальцами.</p><p>— Ну и чья вина?</p><p>Взяв обломок, я подошёл к окну и повернул излом к свету. Сохранилось на металле достаточно. С одной стороны грань была светлее, рядом шла тёмная старая полоса, и, повернув обломок, я провёл ногтем по краю и посмотрел с другой стороны.</p><p>Расслоина шла по шлаковой прослойке внутри самого металла. Не от поверхности и не от места, где ствол разошёлся при работе. Шов оставался целым, трещина прошла в стороне от него. Ещё раз повернув кусок к окну, я убедился, что от руки ствольщика такое не появляется. Полоса пришла с пороком ещё до того, как её свернули и сварили в ствол. Дальше можно было сколько угодно аккуратно вести шов, править, сверлить и отделывать, старая слабина от этого никуда не исчезала. И я уже видел такой излом.</p><p>— Не мастера вина, — проговорил я. — Металл. Расслоина старая, пришла с полосой ещё до сварки.</p><p>Старик не ответил. В первый раз я произнёс почти те же слова посреди заводского двора. Вокруг толпились люди, Влас истекал кровью, а обломок разорванного ствола ещё не успел остыть. Тогда мой ответ никому не был нужен. Меня схватили за ворот и велели не лезть в чужое дело. Сейчас двор был пуст, и один старый ствольщик слушал меня так, будто ждал этого ответа давно. Сорок лет я разбирал аварии и знал, как выглядит человек, который годами носит в себе чужую несправедливость и не находит для неё свидетеля.</p><p>Он протянул руку, и я отдал ему обломок. Отойдя к тому же окну, ствольщик поднёс излом к свету и повторил всё, что только что делал я. Повернул металл одной стороной, затем другой и провёл большим пальцем по тёмной полосе. На ней его палец задержался.</p><p>Вернувшись, старик положил обломок на верстак между нами.</p><p>— Захар Кузьмич. — Он выпрямился. — Я знал Тимофея, твоего отца.</p><p>Палец его снова коснулся старого излома.</p><p>— Когда этот ствол разорвало, твой отец сказал мне то же самое, — добавил он после паузы. — Слово в слово.</p><p>Захар Кузьмич поднял на меня тяжёлый взгляд.</p><p>— А потом Тимофея осудили.</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>Глава 9</p><p>Конец месяца я встретил в конторе Голутвина. На этот раз хозяина за столом не было. Его место занимал приказчик с карандашом за ухом. Перед ним лежали книга, счёты и небольшая кучка серебра. Он нашёл мою строку, провёл по ней ногтем и начал отсчитывать монеты.</p><p>— Вот твоё жалованье за месяц, мерщик, — сказал приказчик, отсчитывая монеты. — Только ты за неделю вперёд брал. Помнишь?</p><p>— Помню. Вычитай, — ответил я.</p><p>Приказчик отодвинул часть монет, щёлкнул костяшками счётов и потянулся к книге.</p><p>— Четыре рубля с полтиной остаётся, — сказал я.</p><p>Приказчик сверился со счётами и поднял на меня глаза.</p><p>— Верно. Быстро считаешь, — заметил он и подвинул ко мне деньги. — Распишись здесь.</p><p>Я расписался так, как уже привык писать нынешней рукой, и пересчитал деньги. Из шести рублей приказчик вычел полтора, полученные вперёд. Ещё до того, как монеты легли в карман, я знал, на что пойдёт каждая. Часть отправлю домой, часть отдам Сушкову: обещал расплатиться с ближайшей сдачи — значит, расплачусь. На остаток куплю железо, если найду подходящее. Денег было в обрез, но хватало и семье помочь, и долг уменьшить, и работу продолжить.</p><p>От Голутвина я пошёл прямо к Сушкову. В лавке старосты ничего не изменилось. Те же весы, тот же стол, та же толстая книга, в которой фамилия Курбатовых пока появлялась чаще, чем мне хотелось бы.</p><p>Сушков принял деньги, пересчитал их дважды и раскрыл нужную страницу, записал сумму и рядом вывел знакомое слово: «внесено». Я смотрел на строку. До полного расчёта было ещё далеко, но часть долга я погасил.</p><p>— Идёт помалу, — сказал Сушков. — К октябрю не выйдет.</p><p>— Выйдет, — ответил я. — Это только первый расчёт.</p><p>Сушков закрыл книгу. Больше обсуждать было нечего.</p><p>Когда я вернулся во двор, работа почти остановилась. Люди собрались возле прохода между двумя половинами мастерской. Голутвин стоял там с листом бумаги в руках. Печать на письме была московская. Я встал с краю.</p><p>Голутвин дочитал до конца, ещё раз пробежал глазами последние строки и посмотрел на работников.</p><p>— Партию приняли. Всю.</p><p>Кто-то возле колодочного верстака негромко присвистнул.</p><p>— Ещё две дюжины просят к осени, — продолжил Голутвин. — Срок отдельно пришлют.</p><p>Он сложил бумагу пополам и посмотрел на меня:</p><p>— Это Курбатов партию вытянул, — сказал он достаточно громко, чтобы слышал весь двор. — Не сделал бы меру — завернули бы второй раз. Хорошо сработал.</p><p>У верстаков притихли. Несколько человек посмотрели на меня, а Никанор Лукич нахмурился. От Голутвина такой похвалы при всём дворе я тоже не ожидал.</p><p>— Теперь делай ружья, — добавил хозяин и убрал письмо.</p><p>Рабочие начали расходиться. Никанор Лукич остался возле верстака и посмотрел на меру, всё ещё висевшую на прежнем гвозде.</p><p>— Москва приняла, — сказал Никанор Лукич.</p><p>— Эту партию, — ответил я.</p><p>Никанор Лукич повернулся ко мне.</p><p>— Значит, мера годная, — заметил он.</p><p>— Для той партии — годная, — ответил я. — Но на весь двор одной меры мало.</p><p>Возле окна кто-то перестал собирать инструмент. Никанор Лукич нахмурился еще сильнее.</p><p>— Что с ней не так? — спросил он.</p><p>Я посмотрел на железку. Сорок восемь ружей прошли через неё и ушли в Москву. Но снял я её с одного бельгийского ружья, калил, довёл напильником на глаз. Что калка железо ведёт, я знал и в июне. Проверить, насколько повело, было нечем. Одной удачной железки двору было мало. Колодочникам и ствольщикам требовалось мерить одинаково сегодня, завтра и после следующей партии.</p><p>— Партию она вытянула, — ответил я. — А образцом ей не быть. Доводил я её на глаз, а после калил.</p><p>— Калёная ж. Ей сносу нет, — сказал Никанор Лукич.</p><p>— Сносу нет. А калка железо ведёт. Насколько повело — мерить нечем.</p><p>— Так сними с неё вторую.</p><p>— И вторая той же кривой выйдет. И третья, — ответил я. — Каждому цеху своя мерка нужна, и все должны идти от одного образца. Образец в работу не пойдёт: его не уронят и в тисках не зажмут. А чтобы его ровно вывести, нужна плоская плита. Положишь мерку — сразу видно, где качается.</p><p>Голутвин уже шёл к конторе, но остановился.</p><p>— И что тебе для этого надобно, Курбатов? — спросил Голутвин.</p><p>— Угол за ствольным горном и старый лом со двора, — ответил я.</p><p>— Из лома такую точность получить хочешь? — усомнился Голутвин.</p><p>— Для начала выберу, что годится, — ответил я. — Хорошее железо выбросить ещё успеем.</p><p>Голутвин посмотрел туда, куда я показал. За горном действительно пустовал угол. Там лежало несколько старых железяк, которыми никто давно не пользовался.</p><p>— А работа? — спросил Голутвин.</p><p>— Пойдёт как шла, — ответил я.</p><p>— Долго с этим ломом возиться будешь⁇ — спросил Голутвин.</p><p>— На полтора месяца, — ответил я.</p><p>Голутвин помолчал.</p><p>— Значит, я тебе за ружья платить буду, а ты полтора месяца лом тереть? — спросил Голутвин.</p><p>— Чтобы потом мастера детали друг к другу не подгоняли, — объяснил я. — Сделали, проверили, собрали. Без переделок.</p><p>— За это твоё «потом» мне сейчас никто не платит, — отрезал Голутвин.</p><p>— А за переделки вы уже сейчас платите, — ответил я. — За уголь, за испорченное железо, за время мастеров. Только готовых ружей от этой работы больше не становится.</p><p>Он ещё раз посмотрел на пустой угол, потом на меня.</p><p>— Ладно, занимай угол, — разрешил Голутвин. — Лом сперва приказчику покажешь, чтоб записал, что взял. Через три недели посмотрим, во что мне твоя затея обходится.</p><p>Я просил полтора месяца. Три недели он отвёл до первой проверки — уже не отказывал, а ставил условия.</p><p>На следующий день первая дюжина нового московского заказа пошла по двору прежним порядком. Пока я перебирал старое железо под навесом, колодки и стволы переходили с верстака на верстак так же, как переходили до меня.</p><p>Первые два дня я провёл под навесом за мастерской. Новый чугун мне не годился. Свежая отливка могла выглядеть ровной сегодня, а через месяц повести так, что вся работа пойдёт заново. Внутренние напряжения уходили медленно, и ждать у меня не было времени. Поэтому я искал старое железо, которого хватало под навесом. Обломки станин, треснувшие корпуса, куски каких-то приспособлений, назначение которых уже никто не помнил. Большую часть можно было сразу отбрасывать: слишком тонкое, битое, сильно ржавое или с такой формой, что на выведение плоскости ушло бы больше металла, чем осталось.</p><p>Первый подходящий кусок я нашёл ближе к стене. Часть старой чугунной станины с широкой площадкой. Судя по ржавчине в старых сколах, пролежала она здесь не один год. Второй оказался бракованной отливкой. Когда-то её начали обрабатывать, потом бросили. Один край был с раковиной, но середина оставалась целой.</p><p>Я показал обе приказчику.</p><p>— Эти беру.</p><p>— Бери, — ответил приказчик. — Только запишу.</p><p>Третьего подходящего куска во дворе не нашлось. Пришлось искать по соседним мастерским. Нашёл через два дня: старая отливка лежала под забором в чужом дворе и хозяину была не нужна, но за неё всё равно пришлось заплатить. Первые деньги из оставшегося расчёта ушли не на еду и не Сушкову, а на кусок чугуна, который пока ничем не отличался от мусора. К Голутвину я вернулся с ним под мышкой.</p><p>Работать начал с инструмента. Из старого напильника сделал шабер: отпустил конец, вывел режущую кромку, потом снова закалил и поправил. Дальше началась работа, которую со стороны трудно было принять за полезную. Я снимал металл понемногу. Наносил краску на одну поверхность, прикладывал вторую, смотрел пятна, снимал выступы и повторял всё сначала. К концу дня руки и рукава были в краске.</p><p>На третий день возле меня начали задерживаться работники. Сначала один человек, потом второй. Матвей, молодой колодочник у окна, приходил чаще остальных. Иногда стоял несколько минут, ничего не спрашивал и возвращался к своему верстаку. Никанор Лукич подошёл, когда две первые плиты уже начали показывать ровное поле пятен. Я нанёс краску, свёл поверхности и разнял их. Следы легли почти по всей площади.</p><p>— Ну и что? — спросил Никанор Лукич. — Сошлись ведь.</p><p>Я ничего не ответил. Возле стены лежал старый выпуклый кусок чугуна. Я взял его и нашёл второй, с заметной впадиной. Очистил обе поверхности, нанёс краску и сложил вместе. Они тоже сошлись. Пятно получилось практически сплошным. Никанор Лукич посмотрел сначала на них, потом на мои плиты, но ничего не сказал. Я вернул оба куска на место и снова взялся за шабер.</p><p>Ложевщик за соседним верстаком прислушивался к нашему разговору. Увидев, как сошлись два кривых куска, он нахмурился, посмотрел на свой шаблон и отложил инструмент.</p><p>— Погоди, — сказал ложевщик, подходя ближе. — Я шаблон к доске приложил, он лёг без щели. А доска всё равно может быть кривая?</p><p>— Если сам шаблон кривой, ты под него и доску подгонишь, — ответил я. — Щели не будет, а ошибка останется.</p><p>— Всю жизнь так мерю, — сказал ложевщик, оглянувшись на свой верстак.</p><p>— И правильно делаешь, если шаблон верный, — ответил я. — Ты же по нему не одну ложу изготовишь. Потому его самого и стоит проверить.</p><p>— А проверить возьмёшься? — спросил ложевщик.</p><p>— Плиты закончу — приноси, — ответил я.</p><p>Матвей подошёл, когда я сменил плиту, и кивнул на две оставшиеся.</p><p>— Так и будешь их по очереди тереть? — спросил Матвей.</p><p>— Пока все три не станут ровными, — ответил я. — Потом одну здесь оставлю, для проверки. Вторую вам отдам, третью — ствольщикам.</p><p>— А нам она зачем? — спросил Матвей.</p><p>— Свои мерки проверять, — объяснил я. — Чуть что не сходится — сами разберётесь, мерка врёт или деталь. Меня ждать не придётся.</p><p>Матвей посмотрел на плиту, потом в сторону своего верстака.</p><p>— А ежели криво стоит? — спросил Матвей.</p><p>— Вот так и узнаешь, — ответил я и положил на плиту обрезок железа. Обрезок качнулся.</p><p>За соседним верстаком рассмеялись.</p><p>— Гляди, мерщик теперь железо гладит! — сказал ложевщик.</p><p>— Пускай гладит, — отозвался Матвей. — После него переделывать меньше.</p><p>— Переделывать меньше, — согласился ложевщик. — А ружья кто делать будет?</p><p>Я поднял голову. Смеялся он зря, но вопрос задал правильный. У двора был заказ, и ружья следовало делать сейчас, а не когда я закончу свои плиты. Голутвин платил мне помесячно именно сейчас. Если через полтора месяца я выложу три красивых куска чугуна и не покажу, зачем они нужны, ложевщик окажется прав.</p><p>— Замки при Государе смешали, — сказал я. — В двадцать шестом году. Собрали заново, и все пошли.</p><p>Ложевщик перестал улыбаться.</p><p>— Знаем, — сказал ложевщик. — Дед мой те замки и делал.</p><p>— Сколько раз собрали? — спросил я.</p><p>Ложевщик задумался.</p><p>— Один вроде как, — ответил ложевщик.</p><p>— А мне нужно, чтобы это получалось каждый день: взял любой замок, поставил — и он подошёл без пригонки, — сказал я.</p><p>— Так то для Государя старались, — вмешался Никанор Лукич, который всё ещё стоял неподалёку.</p><p>— Государь один раз приехал, — ответил я. — А Москва каждую партию принимает.</p><p>Никанор Лукич хмыкнул, но спорить не стал.</p><p>Я снова наклонился над плитой. Две вещи, которые прекрасно подходили друг к другу и при этом обе были неправильными, я видел задолго до Тулы. Можно долго сводить одно с другим и получать всё более красивое совпадение. Только от этого третья деталь подходить не начинала. Поэтому плит было три. Объяснять это двору сейчас я не собирался. Пока им достаточно было знать, куда каждая из них уйдёт.</p><p>К вечеру появился Захар Кузьмич. Он подошёл со стороны ствольного горна, остановился возле моего угла и посмотрел на пятна краски. Потом провёл пальцем по краю одной плиты, посмотрел на вторую.</p><p>Захар Кузьмич тронул пальцем краску на краю плиты, посмотрел на палец и вытер его о передник.</p><p>Ничего не сказал. Постоял ещё немного и ушёл обратно к ствольщикам.</p><p>Ровно через три недели Голутвин пришёл считать. Я как раз заканчивал третью плиту. Все три уже сходились между собой достаточно ровно, но на одной оставалось несколько мест, которые брали краску гуще остальных. Я снимал их по одному. За это время первая дюжина нового московского заказа прошла через двор без моего участия. Колодочники делали колодки, ствольщики — стволы, ложевщики подгоняли дерево. Всё шло привычным порядком, а у меня готовых ружей не было ни одного. Голутвин вошёл в мастерскую вместе с приказчиком. Тот нёс под мышкой книгу. Хозяин остановился возле моего угла и посмотрел на три чугунные плиты. Две лежали на верстаке, третья стояла ребром у стены.</p><p>— Ну, показывай, на что три недели потратил, — потребовал Голутвин.</p><p>Я отложил шабер.</p><p>— Плиты готовы, — ответил я.</p><p>— А во что они мне обошлись? — спросил Голутвин. — Уголь жёг, место занимал, железо брал. И всё это время жалованье получал.</p><p>— Две заготовки ваши, третью я сам купил, — уточнил я. — Уголь и жалованье тоже считайте. Мы для того и условились через три недели расходы подвести.</p><p>Голутвин посмотрел на пустое место возле верстака.</p><p>— А ружей за это время сколько сделал? — спросил Голутвин.</p><p>— Ни одного, — ответил я. — Я за плиты взялся и работу закончил. Теперь давайте покажу, за что вы заплатили.</p><p>Приказчик рядом с ним опустил глаза в книгу. Несколько человек у ближайших верстаков уже работали медленнее обычного. Голутвин не повышал голоса. От этого счёт звучал только яснее:</p><p>— Значит, у меня три недели уголь горел, место было занято, лом ушёл и человеку платили, а на выходе три железки.</p><p>— И ради девяти переделок на первой дюжине, — ответил я.</p><p>— Сейчас считаем твои расходы, — сказал Голутвин.</p><p>— Это и есть мой счёт. Плиты должны убрать эти переделки, — Я кивнул на книгу у приказчика. — За прошлый месяц переделки там записаны?</p><p>— Записаны, — ответил приказчик.</p><p>— По казённому срезу сколько? — спросил я.</p><p>Приказчик раскрыл книгу, полистал страницы и провёл карандашом по строкам.</p><p>— Шесть, — ответил приказчик.</p><p>— По ложевой врезке? — спросил я.</p><p>Приказчик снова посмотрел в записи.</p><p>— Пять, — ответил он.</p><p>— Значит, всего за месяц одиннадцать деталей пришлось делать дважды, — подвёл итог я. — Сначала мастер их изготавливал, потом снова зажимал в тиски и исправлял. И за обе работы платили вы.</p><p>Голутвин посмотрел на плиты.</p><p>— И эти три железки должны избавить меня от переделок? — спросил он.</p><p>— Должны. Но верить мне на слово не надо, — ответил я. — Первую дюжину сделали без плит. Сколько деталей вернулось к мастерам?</p><p>Голутвин вопросительно посмотрел на приказчика.</p><p>— Девять, — ответил приказчик, найдя нужную строку.</p><p>— Вторую дюжину сделаем с проверкой на плитах, — предложил я. — Потом сравним. Если возвратов станет меньше, значит, новый порядок работает.</p><p>— А если не станет? — спросил Голутвин.</p><p>— Тогда прекращаю заниматься плитами и возвращаюсь к ружьям, — ответил я.</p><p>— Договорились, — решил Голутвин. — Покажешь меньше переделок — продолжишь. Не покажешь — встанешь к верстаку.</p><p>— Покажу, — уверенно ответил я.</p><p>Когда хозяин ушёл, я вернулся к плитам.</p><p>Вышел непростой разговор, но в итоге мы договорились. Голутвин пришёл требовать отчёта, а ушёл, согласившись на мою проверку. Именно этого я и добивался.</p><p>Одну поставил на отдельную подставку возле своего верстака. На ребре провёл краской широкую полосу, чтобы никто случайно не унёс её в работу, после чего взял вторую плиту обеими руками и отнёс к колодочникам. Положил на свободный край верстака у окна. Матвей посмотрел на неё, но ничего не спросил. Третью я понёс к ствольщикам. Там тоже никто не заговорил. Только один мастер отодвинул в сторону железо, освобождая место. Я поставил плиту и вернулся к своему углу. Теперь одна оставалась у меня, а две другие лежали там, где ими должны.</p><p>Вечером я выложил на стол деньги, которые ещё утром отделил для дома.</p><p>— Всё, что откладывал на еду, здесь, — сказал я. — Третью плиту купил из денег, оставленных на железо.</p><p>Пелагея придвинула монеты к себе и пересчитала.</p><p>— И на дом отложил? — удивилась Пелагея.</p><p>— Как по-другому? — ответил я.</p><p>— Раньше ты считал иначе, — сказала Пелагея, имея в виду прошлого Ваню Курбатова до меня. — Только зачем тебе три плиты? Двух не хватило?</p><p>— С двумя не поймёшь, ровные они или просто одинаково кривые, — объяснил я. — Третья покажет, какая из них врёт.</p><p>— А с тремя точно узнаешь? — спросила Пелагея.</p><p>— Узнаю, — уверенно ответил я.</p><p>Пелагея снова пересчитала деньги и отложила часть на еду.</p><p>— До следующего расчёта дотянем, — решила она. — Четвёртая тебе точно не понадобится?</p><p>— Трёх достаточно, — заверил я.</p><p>— Ну и хорошо, — сказала Пелагея.</p><p>Она собрала деньги и встала из-за стола. Возле стены стоял старый сундук. Пелагея подняла крышку, пошарила внутри и достала свёрнутый холст. На его край была намотана узкая полоска ткани с несколькими отметинами.</p><p>— Мерка у меня на рубахи, — сказала Пелагея. — Эта в работе, обтрепалась уже. А та в сундуке лежит, я ею не крою. С неё новую снимаю.</p><p>Я посмотрел на полоску у неё в руках.</p><p>— Зачем вторая?</p><p>Пелагея повернулась ко мне.</p><p>— Так по чему же новую снимать? — спросила она.</p><p>Я ничего не ответил, понимая, что это то же самое, что получилось у меня, только на рубахах и задолго до моих плит. Одна вещь работает и понемногу меняется. Другая лежит отдельно и нужна затем, чтобы первую можно было восстановить. Пелагея убрала холст обратно.</p><p>Дуня сидела возле стола и до этого молча следила за разговором. Теперь она посмотрела на мои руки.</p><p>Краска въелась в складки кожи и под ногти. Отмыть её полностью за один вечер не получилось.</p><p>Дуня показала на мои пальцы.</p><p>— А это кровь?</p><p>— Краска, — ответил я.</p><p>Она придвинулась ближе.</p><p>— Ружья красишь? — спросила она.</p><p>— Нет. Краска показывает, где железо кривое, — улыбнулся я.</p><p>— А потом ружья будешь делать, как батюшка? — спросила Дуня.</p><p>— Потом ружья. — Я кивнул.— Обязательно.</p><p>— Тогда ладно, — сказала сестра.</p><p>Субботу я выбрал не потому, что любил порядок по дням недели. Просто к концу недели на верстаках успевало накопиться достаточно работы, чтобы проверка имела смысл. Утром я перенёс свою плиту ближе к проходу. Две рабочие остались в цехах. За неделю я успел сделать три вещи. Первая — образцовая мера. Раствор для неё я снял с бельгийца в понедельник, при обоих цехах, и вывел её от плоской опоры. В среду калил, в четверг притёр на чугунном обрезке с наждаком: после калки напильник её уже не брал. На плите проверил — легла ровно. Ещё сделал лекало на ложевую врезку и раздвижной нутромер для казённого среза: именно там по журналу чаще всего возвращали детали к верстаку.</p><p>Матвей пришёл сам. В руках у него была небольшая железная мерка.</p><p>— Эту тоже положи, — сказал парень.</p><p>— Положу, — ответил я.</p><p>Больше никто своих не принёс. Я начал с простого: лекало положил на плиту, слегка качнул. Стояло ровно. Потом сверил его с общей мерой и с бельгийцем. Следом пошёл нутромер.</p><p>Порядок был один и тот же: сначала выяснить, ровно ли стоит сама мерка, потом — тот ли размер она показывает. Плита показывала, ровно ли стоит мерка; размер по-прежнему задавало бельгийское ружьё. Когда очередь дошла до железки Матвея, он встал рядом. Я положил её на плиту, нанёс тонкий слой краски, притёр. Пятна легли равномерно.</p><p>— Мерка стоит ровно, — сказал я.</p><p>Я взял общую меру с гвоздя и свёл их. В этот раз не сошлись. Проверил ещё раз и получил тот же результат.</p><p>Матвей перестал смотреть на мои руки и посмотрел на свою мерку.</p><p>— Дай мне, — сказал он.</p><p>Я передал ему обе, и он повторил проверку сам.</p><p>— Вчера сходилась, — сказал Матвей и нахмурился.</p><p>— С чем? — спросил я.</p><p>— Со стволом, — ответил Матвей.</p><p>— Под какой ствол ты её правил? — спросил я.</p><p>— Под тот, что лежал у меня, — сказал Матвей.</p><p>Я посмотрел в сторону колодочного верстака.</p><p>— А колодок по ней сколько начал? — спросил я.</p><p>Матвей не ответил сразу. Повернулся к своему месту, пересчитал лежавшие там детали.</p><p>— Шесть, — сказал Матвей.</p><p>Я подошёл к ним. Работа была начата, но ни одна колодка ещё не ушла дальше.</p><p>— Эти шесть пока не трогать, — сказал я.</p><p>— Переделывать? — расстроился Матвей.</p><p>— Сначала проверим, — ответил я.</p><p>Я снова посмотрел на шесть колодок. Если бы они ушли дальше, каждую пришлось бы возвращать. Даже по полдня на одну — три рабочих дня. Теперь этих трёх дней не будет. Впервые за всё время я остановил ошибку до того, как она успела стать переделкой.</p><p>Матвей понял это и всё ещё держал свою мерку, словно ждал выговора.</p><p>— Я же сам принёс, — сказал Матвей.</p><p>— И правильно сделал, — ответил я. — Мерка подвела, не ты. Не принёс бы её — все шесть колодок пришлось бы переделывать.</p><p>Я снял с гвоздя старую общую меру. Та самая железка, на которой стояли зарубка Никанора, метка старого ствольщика Захара и моё «К». Сорок восемь ружей прошли через неё. Я положил её на плиту, и она качнулась. Совсем немного, но достаточно. Нанёс краску и снова притёр — показало смещение на одну сторону. Я достал образцовую меру. Колодочники и ствольщики ещё раз приложили её к бельгийцу — сошлась. Тогда я свёл старую с новой. Разница вышла на волос. Не от работы: калёному железу сорок восемь ружей ничего не делают. Старую повело ещё в горне, в июне. Для одной партии это было неважно: колодки и стволы мерили одной железкой, и ошибка у всех вышла общая.</p><p>— Эту снимаю, — сказал я, подняв старую меру. — На плиту она ровно не встаёт, а новую с неё снимать нельзя</p><p>Никанор Лукич сразу повернулся ко мне.</p><p>— Ты же по ней партию проверял, — нахмурился Никанор Лукич.</p><p>— Проверял, — ответил я. — И партию приняли: колодки и стволы шли по одной железке, кривизна у всех общая. А снимать с неё мерки цехам — каждая унесёт ту же кривизну. Образец будем беречь, а детали мерить рабочими.</p><p>— Кривой железкой, значит, нас гоняли, — усмехнулся Никанор Лукич.</p><p>— Зато сорок восемь ружей ушли в Москву, — возразил Захар Кузьмич со своего верстака. — И крюки мы больше не пилим.</p><p>Никанор Лукич посмотрел на него, но спорить не стал.</p><p>Захар Кузьмич подошёл к верстаку, взял старую меру из моих рук и положил её на плиту. Нажал сначала на один край, затем на другой. Мера качнулась.</p><p>Захар Кузьмич нахмурился, а я показал на плиту возле своего верстака.</p><p>— У бабки моей две мерки на рубахи, — объяснил я. — Рабочую она и рвёт, и мочит, а сундуковая лежит. По ней новую и снимает. Вот и эту будем беречь: по ней проверять рабочие мерки, а детали мерить рабочими.</p><p>Я положил новую меру на плиту.</p><p>Матвей посмотрел на плиту уже иначе. Новую общую меру проверили оба цеха. Никанор Лукич провёл на ней свою зарубку. Захар Кузьмич поставил рядом клеймо ствольщиков. Я взял узкое зубильце и вырубил на свободном месте букву «К». Теперь на мере стояли три знака: оба цеха подтвердили размер, а я отвечал за изготовление.</p><p>По новой общей мере я ещё раз проверил матвеевскую. Расхождение осталось. Затем проверил шесть начатых колодок. До окончательного размера их ещё не довели — ошибку поймали вовремя.</p><p>После этого я повесил новую меру на прежний гвоздь.</p><p>Приказчик принёс журнал и записал, что новую меру приняли как общую и провели первую поверку. Ставить новые клейма каждую субботу не требовалось — дальше было достаточно записей в журнале.</p><p>Захар Кузьмич всё это время держал в руках старую меру.</p><p>— А с этой что делать? — спросил он.</p><p>— Отдайте мне, — ответил я.</p><p>Захар Кузьмич передал мне меру.</p><p>— Снова на гвоздь повесишь? — спросил он.</p><p>— Нет, — ответил я. — Она кривая. Помечу, чтобы с новой не перепутали, и уберу из работы.</p><p>Я взял напильник и сделал ясную зарубку поперёк клеймового конца, не задев рабочую поверхность. Теперь спутать её с новой было нельзя. После чего убрал меру в ящик у своего верстака. Выбрасывать было нельзя: на ней оставались две чужие метки и сорок восемь ружей.</p><p>К концу шестой недели мастера начали сами оставлять мерки возле моего верстака.Утром я насчитал три мерки и лекало. Одну принёс Матвей, остальные оставили, не назвавшись. Они лежали рядом с плитой, каждая отдельно, будто хозяева опасались, что я перепутаю их с собственными.</p><p>Матвей подошёл следом и кивнул на железо:</p><p>— Ты их в субботу-то проверь, раз уж начал.</p><p>— Проверю, — ответил я.</p><p>Никанор Лукич своей мерки не принёс. Зато и возле моего угла больше не останавливался, чтобы посмеяться.</p><p>Через проход двое мастеров стояли над раскрытым ящиком с инструментом.</p><p>— Неси Курбатову, — посоветовал один мастер другому. — Он тебе за полдня покажет то, на чём ты неделю потеряешь.</p><p>Второй мастер ничего не ответил, но достал мерку из ящика и отнёс её к моей плите.</p><p>У ворот меня перехватил Сенька.</p><p>— За три обломка напильника не забыл? — спросил он.</p><p>— Не забыл, — ответил я и протянул ему заранее отложенную монету. — Теперь мы в расчёте?</p><p>— В расчёте, — подтвердил Сенька и спрятал монету.</p><p>После этого он развернулся и побежал к воротам.</p><p>До субботы было ещё два дня, а первый перегиб нового порядка обнаружился раньше. Я заметил Матвея возле ложевого верстака. Остальные работали, он стоял с меркой в руках и раз за разом прикладывал её к дереву.</p><p>— Ты чего стоишь? — спросил я.</p><p>— Мерю, — ответил Матвей.</p><p>— Здесь не надо, — сказал я.</p><p>Он поднял голову.</p><p>— Как не надо? Ты же сам… — начал Матвей.</p><p>— Эта мерка для стыка ствола с колодкой, — объяснил я. — К дереву её прикладывать незачем. Здесь пока подгоняй по месту.</p><p>— Значит, ложе делать по-старому? — уточнил Матвей.</p><p>— Пока по-старому, — подтвердил я. — Сначала наладим один стык, потом возьмёмся за следующий.</p><p>Матвей ещё раз посмотрел на мерку, затем отложил её и взялся за инструмент.</p><p>К концу недели вторая дюжина была готова. Делали её те же люди, что и первую. В те же тиски зажимали железо, теми же руками работали. Отличался только порядок: перед работой проверяли мерки, а затем по ним — детали. Ошибку с шестью матвеевскими колодками заметили до того, как их успели испортить.</p><p>Голутвин пришёл смотреть сам. Никанор Лукич встал рядом с ним. Ствольщиков никто не звал, но через несколько минут двое уже стояли у прохода. Потом подошёл и старший Захар. Я заранее отобрал четыре колодки и четыре ствола. Их делали в разные дни и разные люди. Ни одна пара не была заранее пригнана друг к другу.</p><p>Первую колодку я подал Матвею и кивнул на четыре ствола.</p><p>— Выбирай любой, — сказал я. — Посмотрим, как сядет.</p><p>Матвей соединил детали. Ствол встал в колодку без зазора и лишнего усилия. Матвей разъединил их и посмотрел на меня.</p><p>— Теперь другой, — сказал я.</p><p>Второй ствол сел так же. За ним третий и четвёртый. Затем я убрал проверенную колодку и положил перед Матвеем следующую.</p><p>Голутвин молчал. После третьей пары он перестал смотреть на меня и теперь следил только за руками Матвея. Я продолжал подавать стволы, каждый раз меняя сочетание. Все проверенные пары сходились одинаково, и ни разу Матвею не пришлось браться за напильник.</p><p>Матвей разъединил очередную пару и остановился.</p><p>— Так их теперь и подбирать не надо? — спросил Матвей.</p><p>— Не надо, — ответил я. — Вашу мерку и мерку ствольщиков сверили с общей. Если оба цеха держат размер, детали сойдутся сами.</p><p>Матвей снова соединил ствол с колодкой.</p><p>— А мы всё ворчали, что ты с проверками работать мешаешь, — сказал Матвей, оглядывая стык.</p><p>— Зато теперь второй раз ту же работу делать не приходится, — ответил я.</p><p>За моей спиной негромко заговорили.</p><p>— И этот подошёл, — заметил один из ствольщиков.</p><p>— Без напильника, — добавил другой ствольщик. — Вот ведь голова у парня.</p><p>Я не обернулся. Матвей уже брал следующую колодку, а Никанор Лукич не сводил глаз с его рук.</p><p>Тот самый ложевщик, который прежде посмеивался над моими плитами, обошёл верстак и встал рядом с Матвеем.</p><p>— Дай эту. Я сам попробую, — попросил ложевщик.</p><p>Он сам разнял уже составленную пару, осмотрел колодку, осмотрел ствол и свёл их обратно. Колодка села. Он проделал это ещё раз, с другим стволом, и отошёл, ничего не сказав.</p><p>К этому времени возле верстака уже никто не разговаривал. Оставались последняя колодка и последний ствол. Я потянулся за ними.</p><p>— Вот эту дай, — сказал Никанор Лукич. — Я сам.</p><p>Я передал ему детали. Старший колодочник сначала осмотрел обе по отдельности. Потом свёл. Колодка села на место. Он несколько раз открыл и закрыл ружьё, провёл пальцем по стыку и снова открыл. После этого ружьё мне не вернул.</p><p>— Эту опробуем, — сказал Никанор Лукич.</p><p>— Опробывайте, — разрешил Голутвин.</p><p>За двор вышли почти все, кто до этого стоял возле верстака. Никанор Лукич сам зарядил ружьё. Никому его не передал, отошёл туда, откуда тут всегда стреляли и выстрелил в глиняный откос. Грохот прокатился вдоль стены. Когда дым снесло, Никанор Лукич переломил ружьё, посмотрел внутрь, потом на стык. Провёл по нему большим пальцем и понёс ружьё обратно во двор. Вернувшись в мастерскую, он положил ружьё вместе с остальными.</p><p>— Чужой ствол в чужой колодке, — негромко сказал кто-то у прохода.</p><p>— И выстрелил как родной, — отозвался другой. — Курбатов-то дело знает.</p><p>Ложевщик всё ещё стоял у прохода.</p><p>— Ружья, стало быть, всё-таки делаются, — сказал ложевщик.</p><p>— Делаются, — ответил я.</p><p>Голутвин дождался, пока приказчик принесёт журнал.</p><p>— Сколько подборов было на второй дюжине? — спросил Голутвин.</p><p>Приказчик нашёл нужную строку.</p><p>— Два, — ответил приказчик. — На первой было девять.</p><p>Голутвин протянул руку. Приказчик передал ему журнал. Хозяин посмотрел на последнюю запись, перелистнул страницу назад и снова сверил цифры.</p><p>— Девять и два, — медленно произнёс Голутвин. — На семь меньше.</p><p>Он ещё раз посмотрел в журнал, словно не вполне доверял увиденному, затем перевёл взгляд на меня.</p><p>— И шесть колодок ты остановил до переделки? — спросил Голутвин.</p><p>— Шесть, — подтвердил я.</p><p>— По полдня на каждую — ещё три рабочих дня, — подсчитал Голутвин.</p><p>— Примерно так, — ответил я. Точно по памяти я не мог сказать, не запоминал, ведь знал, что незачем — в журнали зафиксировано.</p><p>Голутвин посмотрел на готовые ружья, потом на плиты. Раньше он видел в них только потраченный уголь и моё жалованье. Теперь смотрел иначе.</p><p>— Семь подборов не понадобилось, шесть колодок не пришлось переделывать, — подытожил Голутвин. — И всё это на одной дюжине.</p><p>Он постучал пальцем по открытой странице.</p><p>— А на следующей что будет? — спросил Голутвин.</p><p>— Ошибок может оказаться больше или меньше, — ответил я. — Но если мерки проверять, до сборки они не дойдут.</p><p>Голутвин задумался. В мастерской притихли: все ждали, каким окажется его окончательный счёт.</p><p>— Я думал, что полтора месяца плачу тебе за три чугунные плиты, — наконец сказал Голутвин. — А ты мне время на каждом следующем заказе сберёг.</p><p>Он закрыл журнал и впервые за весь разговор улыбнулся.</p><p>— Хорошо сработал, Курбатов, — сказал Голутвин. — Своё жалованье ты оправдал.</p><p>Хозяин вернул журнал приказчику.</p><p>— Субботнюю поверку внеси в наряд, — распорядился Голутвин. — Поверка остаётся за Курбатовым. Журнал раз в месяц клади мне на стол.</p><p>— Запишу, ваше степенсво, — ответил приказчик.</p><p>Матвей повернулся к нему.</p><p>— В наряд? — переспросил Матвей. — Значит, за субботу платить будут?</p><p>— Раз в наряде — значит, будут, — пояснил приказчик, не поднимая головы от журнала.</p><p>Матвей посмотрел в сторону своего цеха, где на краю верстака лежала плита.</p><p>Голутвин кивнул мне и ушёл в контору. Люди тоже начали расходиться по своим местам. Возле моего верстака задержался Захар Кузьмич. Он взял одну из оставленных утром мерок, осмотрел её и положил обратно.</p><p>— Мерщик, — окликнул меня Захар Кузьмич. — Мою в субботу первой проверь.</p><p>— Проверю, — ответил я.</p><p>Главное оказалось в строке, которую записал приказчик. Суббота стала работой, за которую платят. Значит, поверку будут делать и тогда, когда мне надоест, и тогда, когда меня тут не будет.</p><p>Новая мера висела на прежнем гвозде. Но теперь мастера не просто знали, что её нельзя трогать: проверка рабочих мерок стала обязательной и оплачиваемой частью работы.</p><p>Было и второе, чего в июне не было. Тогда мы четыре дня подбирали короткое к короткому и пригоняли по месту — быстрее прежнего, но подбирали. Сегодня четыре ствола сели в четыре колодки, и ни одной пары никто не подбирал. В прежней жизни это называлось всё той же взаимозаменяемостью. Пока это был один стык, четыре ствола и четыре колодки, и повторилось всё это при людях и чужими руками.</p><p>Своего ружья я за полтора месяца не сделал ни одного, и Голутвин всё это время платил мне помесячно и злился. С сегодняшнего дня ему выгодно платить мне не за ружьё, а за порядок, от которого быстрее выходят все следующие.</p><p>Главное я сделал: поверку вписали в наряд, и теперь она шла бы без меня. Оставалась одна вещь, о которой я никому не говорил. Для проверки своей плиты мне пришлось бы забирать обе рабочие из цехов. Пока я сверял бы все три, мастера оставались бы без них. Значит, со временем понадобился бы запас.</p><p>К вечеру двор опустел. После дневной пробы работать закончили позже обычного, но теперь мастерская стояла пустая. В колодочном цехе уже погасили лампы. У ствольного горна ещё тлели угли, и от них по кирпичу шёл слабый красный свет. Я задержался у своего верстака. Убрал мерки в ящик, протёр плиту и накрыл её ветошью. Две рабочие оставались в цехах. Завтра ими снова будут пользоваться, а в следующую субботу опять положат всё измерительное на мою. Проверять предстояло и сами плиты — оставалось выбрать время, когда это меньше всего помешает работе.</p><p>Я уже собирался уходить, когда со стороны ствольного горна послышались шаги. Захар Кузьмич шёл медленно, прижимая к груди свёрток из грубого холста. По тому, как он держал его обеими руками, было понятно, что вещь тяжёлая.</p><p>Он остановился возле моего верстака.</p><p>— Освободи, — сказал Захар Кузьмич.</p><p>Я сдвинул ящик с инструментом. Ствольщик положил свёрток на дерево. Верстак глухо отозвался под весом. Старик развязал бечёвку и сам развернул холст. Внутри лежала чугунная плита. Меньше моих, но толще. Поверхность потемнела от времени и работы, края были сбиты, один угол сколот. По бокам проступала старая ржавчина, которую когда-то снимали маслом и ветошью, а на торце виднелось клеймо. Я наклонился ближе. Тот же знак Захар поставил на общей мере, когда Никанор сделал рядом свою зарубку.</p><p>Я взял плиту обеими руками и поднёс к окну. Она была старой. Не просто пролежавшей много лет, а работавшей. Поверхность не блестела и не была заполирована случайным трением. На ней оставались мелкие следы шабера, разбросанные без длинных борозд. Края не были завалены. Такую вещь не делали на один заказ. Я провёл ладонью по плоскости. Кто-то когда-то долго выводил её, потом следил за ней и явно не бросал где попало. Даже нижняя сторона была очищена лучше, чем у моих плит после трёх недель работы.</p><p>Я осторожно поставил старую плиту на верстак:</p><p>— Твоя?</p><p>— Отцова была, — ответил Захар Кузьмич.</p><p>Я ещё раз посмотрел на клеймо. Захар Кузьмич положил рядом мою поверочную плиту, сняв с неё ветошь. Несколько секунд смотрел то на одну, то на другую.</p><p>— А сами плиты как проверять будешь? — спросил Захар Кузьмич.</p><p>— Снова все три соберу и сверю между собой, — ответил я. — Придётся обе рабочие из цехов забрать.</p><p>Захар Кузьмич коснулся принесённой плиты.</p><p>— Эта на подмену сгодится? — спросил Захар Кузьмич.</p><p>— Проверю, если надо — подправлю, — ответил я. — Тогда сгодится.</p><p>— Для того и принёс, — сказал Захар Кузьмич и коснулся пальцами принесённого чугуна.</p><p>Я ничего не ответил. За стеной мастерской ещё потрескивали угли. В пустом дворе звук был слышен особенно хорошо.</p><p>Захар Кузьмич провёл ладонью по старой плите.</p><p>— Сорок лет тут работаю, — сказал Захар Кузьмич. — Чтоб чужой ствол в чужую колодку без напильника сел — не видел.</p><p>— Сядет и в другой раз, — ответил я.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— Вот и проверим, — усмехнулся Захар Кузьмич.</p><p>Старик положил ладонь на отцовскую плиту и подвинул её через верстак ко мне.</p><p>— Скреби, мерщик, — сказал ствольщик.</p><p>Я взял плиту обеими руками. Чугун тянул руки вниз, но к своему верстаку я шёл, не скрывая улыбки.</p><p>Начало было положено. Сегодня чужой ствол впервые сел в чужую колодку без напильника. Пока — в одной тульской мастерской. Но я знал, как добиться того же на оружейном заводе.</p><p>И собирался вооружить так всю русскую армию.</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>Глава 10</p><p>Субботнее утро начиналось теперь одинаково. К моему приходу в проходе уже стояла рабочая плита. Рядом приказчик раскрыл журнал и приготовил карандаш. Первые мерки лежали на краю верстака. Матвей таскал остальные из обоих цехов охапкой, стараясь унести за один раз больше, чем помещалось в руках.</p><p>Я разложил принесённое по порядку.</p><p>— Мерщик, мою первой, — напомнил Захар Кузьмич, обернувшись от горна.</p><p>— Помню, — ответил я.</p><p>Я взял его мерку и положил перед остальными.</p><p>Дальше всё шло уже без объяснений. На плиту, потом к общей мере, результат — в журнал. Приказчик записывал коротко. Если всё сходилось, железка возвращалась владельцу. Если нет — оставалась у меня до конца проверки. Никто больше не собирался вокруг, и это тоже было правильно.</p><p>У стены на козлах лежали стволы следующей дюжины. Их уже начали готовить к сборке. Часть была очищена, часть ещё ждала своей очереди. Пока они меня не касались.</p><p>На моём верстаке под ветошью лежала плита Захара Кузьмича. По вечерам я продолжал её потихоньку скрести. Она была меньше моей, зато толще и сделана лучше. На старой поверхности оставались следы чужой руки, и убирать их только ради того, чтобы получить собственные, я не собирался. Снимал ровно столько, сколько требовала поверка.</p><p>Захар Кузьмич приходил почти каждый вечер. Подходил, откидывал край ветоши, смотрел на пятна краски. Иногда проводил пальцем по поверхности. Потом уходил. Советов не давал, а я не спрашивал.</p><p>Второй расчёт я уже получил. Часть сразу отложил Сушкову. До октября оставался примерно месяц. По календарю — достаточно. По книге старосты — заметно меньше, чем хотелось бы.</p><p>Матвей свалил рядом ещё две мерки и вытер ладони о фартук,</p><p>— Эти от ложевщиков. Говорят, раз уж всё равно ходишь — и наши погляди.</p><p>— Клади в очередь.</p><p>Он положил, но уходить не стал. Постоял, поглядел, как я развожу краску, потом обернулся на стволы у стены.</p><p>— Мерки мы в субботу проверяем, — сказал Матвей. — А сами стволы когда будем?</p><p>— Стволы на плиту не кладут.</p><p>— Это почему? — Матвей взял ближайшую мерку и повертел её. — Железо и железо.</p><p>Я посмотрел на ближайший ствол. Наружный размер у него можно было снять. Казённый срез проверить. Посадку в колодку — тоже. Всё, что соприкасалось с другой деталью, уже имело свою меру. Но сам ствол был длиннее любого такого стыка.</p><p>— Пока нечем, — ответил я.</p><p>Матвей от удивления даже положил мерку на верстак.</p><p>— Совсем нечем? — переспросил он. — Ты полтора месяца весь двор учил правильно мерить. Неужто до ствола не доберёшься?</p><p>— Доберусь, — уверенно ответил я. — С мерками закончили. Теперь возьмёмся за стволы.</p><p>Матвей ещё раз оглядел стволы у стены, будто пересчитывал их заново, и понёс проверенные мерки обратно. У двери обернулся, но спрашивать больше не стал. Я вернулся к плите, хотя думал уже о стволах. Прежде чем придумывать для них новую проверку, следовало понять, какой именно изъян искать. Ответить на это ствол мог только выстрелом.</p><p>К полудню работа снова остановилась. Голутвин велел вынести за двор всю вторую дюжину. До московского возврата он, похоже, считал достаточным, чтобы ружьё прошло обычную приёмку и собралось как следует. Теперь появился ещё один пункт: как ружьё держит бой…</p><p>За стеной поставили белёную доску с чёрным крестом. Приказчик принёс журнал и мел. Захар Кузьмич взял первое ружьё. Стрелять поручили ему, и никто этому не удивился. Он проверил ружьё, зарядил и отошёл к месту. После выстрела приказчик подошёл к мишени, посмотрел осыпь, поставил отметку в журнале и подновил побелку. Потом второе, третье.</p><p>— Кучно кладёт, — сказал кто-то за спиной.</p><p>— Потому что Кузьмич кладёт, — отозвался ложевщик. — Дай мне так стрельнуть, я тебе и в забор не попаду.</p><p>Первые шесть ружей положили дробь почти одинаково: чёрный крест раз за разом оставался в середине осыпи. После шестого выстрела зрители начали терять интерес. Двое рабочих отошли обратно к воротам — смотреть, как повторяется один и тот же результат, им надоело.</p><p>Седьмое ружьё Захар Кузьмич поднял к плечу так же, как предыдущие. Я стоял немного сбоку и смотрел уже не на него, а на мишень. Выстрел прогремел, дым ушёл в сторону. Несколько дробин легли возле самого креста. Основная осыпь собралась правее и чуть ниже. Не настолько далеко, чтобы человек без сравнения сразу назвал ружьё негодным. Но достаточно, чтобы крест оказался уже не в середине. Захар Кузьмич опустил ствол.</p><p>Приказчик подошёл к доске, остановился и не сразу взялся за мел.</p><p>— Мимо, что ли? — спросил кто-то от ворот, и на него тут же зашикали.</p><p>— Записывай, что косит, — сказал Голутвин.</p><p>Приказчик поставил в журнале отметку. Захар Кузьмич взял следующее ружьё. Отстрел продолжили.</p><p>Подробно смотреть дальше уже не требовалось. К концу дюжины нашлось ещё одно. Оно уводило в другую сторону, но результат был тот же: осыпь ложилась не туда, куда смотрело ружьё. Десять прошли испытание, а два — нет.</p><p>Голутвин сам подошёл к мишени и долго рассматривал две смещённые осыпи. Затем вернулся к ружьям.</p><p>— Два из дюжины бьют в сторону, — сказал Голутвин.</p><p>— Два, — подтвердил я. — Остальные десять держат бой. А по посадке годны все двенадцать.</p><p>— В Москве посадку хвалить не станут, — заметил Голутвин. — Там из ружья выстрелят.</p><p>— И правильно сделают, — ответил я. — Только посадка и бой — две разные вещи. Первую мы уже исправили. Теперь нашли вторую.</p><p>Голутвин посмотрел на отложенные ружья.</p><p>— Первая дюжина уже ушла, — напомнил он. — Если там такие же?</p><p>— Ту дюжину мы уже не вернём, — ответил я. — Зато эта со двора не выйдет, пока не найдём причину.</p><p>Я поднял одно из двух отложенных ружей. Ещё месяц назад каждый ствол был намертво связан со своей колодкой ручной пригонкой. Чтобы понять, какая деталь виновата, пришлось бы разбирать ружьё, пилить, снова собирать и всё равно спорить. Теперь стволы можно было поменять местами за несколько минут.</p><p>— Я вписал субботнюю поверку в наряд, — сказал Голутвин. — Покажи, чем она поможет здесь.</p><p>— Переставим эти два ствола на колодки тех ружей, которые бьют правильно, — объяснил я. — А два исправных ствола поставим сюда и снова отстреляем. Если отклонение уйдёт за стволами — дело в них. Если останется на прежних ружьях — будем проверять колодки и ложи.</p><p>Голутвин перевёл взгляд с меня на четыре ружья.</p><p>— За один отстрел узнаешь? — спросил он.</p><p>— За два, чтобы исключить случайность, — ответил я. — Раньше мы могли только гадать. Теперь детали взаимозаменяемы, и каждая сама покажет, где сидит ошибка.</p><p>Голутвин помолчал, затем закрыл журнал.</p><p>— Делай, — распорядился он. — А ты записывай, какой ствол куда поставили.</p><p>— Запишу, — ответил приказчик.</p><p>Никанор Лукич подошёл от ворот и остановился возле ружей.</p><p>— Колодки мои, — сказал он. — Проверяй с них.</p><p>— Проверю всё, Никанор Лукич, — ответил я. — Но вину заранее ни на кого вешать не будем. Ошибка держится не за имя мастера, а за деталь. Сейчас поменяем детали местами и посмотрим, за какой она пойдёт.</p><p>Никанор Лукич несколько секунд смотрел на меня, затем взял первое исправное ружьё.</p><p>— Говори, что снимать, мерщик, — сказал он.</p><p>— Начнём с этого ствола, — ответил я.</p><p>Ещё недавно мастера спорили бы, чей напильник виноват. Теперь они ждали, что покажет проверка. Именно ради этого я и потратил полтора месяца на плиты и мерки.</p><p>Он не посмотрел на меня. Только взял одно из негодных ружей, переломил его и положил колодку на край верстака. Больше Никанор Лукич ничего не сказал.</p><p>Я унёс оба ружья обратно в мастерскую и разобрал у своего верстака. Колодки отложил отдельно. Сначала прошёл их по общей мере, потом ещё раз проверил посадочные места. Обе укладывались в границы.</p><p>Стволы пошли следом. Проверил казённый срез. Потом наружный размер у казны, в середине и ближе к дулу. Прошёл по длине ещё раз, уже медленнее. Толщину стенки снял там, где мог достать, и сравнил между собой. Однако ничего не обнаружил. Первый ствол был годен, второй тоже.</p><p>Матвей стоял рядом и следил за моими руками. Я снова собрал первое ружьё. Ствол сел в колодку без усилия. Закрыл, открыл, проверил стык. То же самое проделал со вторым. По всему, что мы успели поставить на железо за последние полтора месяца, оба ружья были исправны. И оба били мимо.</p><p>— Давай я стенки по всей длине проверю, — предложил Матвей. — Может, к дулу одна сторона тоньше.</p><p>— Уже проверил, — ответил я. — У казны, посередине и возле дула. Снаружи всё сходится.</p><p>Матвей всё равно взял ствол, повертел его в руках, затем поставил казной на верстак и заглянул в канал со стороны дула.</p><p>— А другой мерой нельзя проверить? — спросил Матвей. — Ты же для всего меру находишь.</p><p>— Наружная мера больше ничего не покажет, — объяснил я. — Ствол снаружи правильный, а ось канала могла уйти в сторону. Значит, смотреть надо внутрь.</p><p>— И как это увидеть? — спросил Матвей.</p><p>— На свет, по теням в канале, — ответил я. — Захар Кузьмич сорок лет стволы правит. Если канал повело, он заметит.</p><p>— А ты? — спросил Матвей.</p><p>— Я буду смотреть вместе с ним, — ответил я. — Сначала пойму, что видит оптытный глаз ствольщика. Потом придумаю, как заставить железо показывать то же самое.</p><p>Матвей замер со стволом в руках. Кажется, он ожидал, что я немедленно достану из ящика ещё одну мерку. Но хорошая мера начиналась не с железки. Сначала следовало точно понять, что именно она должна обнаруживать.</p><p>Я ещё раз провёл пальцами по наружной поверхности ствола. Мера хорошо работала там, где одна деталь должна была встретиться с другой. Колодка принимала ствол. Казённый срез занимал своё место. Толщина стенки укладывалась в то, что я мог проверить. Но порок находился не в стыке. Труба могла оставаться одинаковой снаружи и при этом уходить внутри на всей длине. В одной точке это не измеришь. Можно промерить десяток мест и всё равно не получить ответа.</p><p>Я не сделал для этого меру не потому, что забыл. Мерить здесь было нечего. Кривизна была не размером, а отклонением от прямой. А прямой, с которой можно было бы сравнить канал, у меня во дворе пока не было ни одной.</p><p>Я разобрал ружья снова. Колодки оставил на верстаке, а оба ствола взял в руки. Матвей проводил меня взглядом. Я же пошёл через двор в ствольный угол. Захар Кузьмич был у своего верстака. Я положил перед ним оба ствола.</p><p>— Два ствола уводят, — сказал я. — Снаружи оба годные. Покажите, как вы кривое место находите.</p><p>Старик посмотрел сначала на один, потом на второй.</p><p>— А с чего взял, что ствол, мерщик? — спросил Захар Кузьмич.</p><p>— Колодки сходятся. Стенки тоже. Осыпь же не сходится. Больше уводить нечему, — ответил я.</p><p>Захар Кузьмич подобрал оба ствола под мышку и пошёл в конец мастерской. Я пошёл следом. Там было окно, на которое я раньше почти не обращал внимания. Узкое, с толстым переплётом, немытое. Свет через него падал на пол полосами. Захар Кузьмич положил один ствол на подоконник, второй оставил на столе рядом. Потом поднял первый к окну и повернул дульным срезом к глазу. После чего несколько секунд смотрел внутрь.</p><p>— Гляди, — сказал Захар Кузьмич.</p><p>Я взял ствол и сделал так же. В канале было темно. Сначала я видел только круглое отверстие, отблеск металла и свет снаружи. Потом глаз поймал полоску. Светлая линия шла вдоль канала. Я чуть повернул ствол, и линия изменилась. Ещё немного — и стало видно, что она идёт неровно. В одном месте словно переламывается и уходит в сторону. Принцип я понял сразу.</p><p>— Линия ломается, — сказал я. — Изгиб вижу, а место пока не поймал.</p><p>— Поворачивай тише, — ответил Захар Кузьмич. — Медленно.</p><p>Я начал сначала. Теперь двигал ствол едва заметно. Линия появлялась, исчезала, снова вставала в канале. Излом я видел. Где именно он начинался — нет. Захар Кузьмич ждал. Я переставил руки и попробовал ещё раз.</p><p>— Не угадывай, — предупредил Захар Кузьмич. — Один раз попадёшь случайно — потом сорок лет собственной ошибке верить будешь.</p><p>Он забрал ствол. Поднял к окну, повернул один раз и положил на стол. Всё заняло несколько секунд. — На треть от казны, вправо, — сказал Захар Кузьмич и положил ствол на верстак.</p><p>Я смотрел уже не в канал, а на руки мастера. Захар Кузьмич не искал линию — он с самого начала держал ствол под одним углом к оконному переплёту и только медленно поворачивал его вокруг оси.</p><p>— Дайте ещё раз, — попросил я.</p><p>Захар Кузьмич подвинул ствол ко мне. Я встал на его место, поднял казённую часть на ту же высоту и совместил светлую полосу с прямой линией переплёта. После этого медленно повернул ствол. Теперь излом не прятался: он прошёл по каналу и остановился там, где назвал Захар Кузьмич.</p><p>За окном прошёл водовоз, потом одна подвода, а я всё ещё держал ствол. Захар Кузьмич ждал и на меня не смотрел. Прошла вторая подвода. Я снова поймал линию и теперь увидел. Не точно, но уже достаточно.</p><p>— На треть от казны, — уверенно сказал я. — Канал уходит вправо.</p><p>Захар Кузьмич подошёл. Взял у меня ствол, посмотрел и положил обратно на стол.</p><p>— Верно, мерщик, — подтвердил он. — Быстро схватил.</p><p>Я сам взял второй ствол. На этот раз нужное положение нашлось сразу. Светлая полоса протянулась внутри канала, затем надломилась ближе к середине.</p><p>— Чуть не доходя середины, уводит влево, — сказал я.</p><p>Захар Кузьмич принял ствол, посмотрел в него и молча вернул мне.</p><p>— Верно? — спросил я.</p><p>— Верно, — признал Захар Кузьмич.</p><p>Он сорок лет смотрел в это окно, я — первый день. Но теперь я видел не только изгиб. Я понял сам способ.</p><p>— Дело не только в вашем глазе, Захар Кузьмич, — сказал я. — Оконный переплёт даёт прямую линию. Пока канал прямой, свет внутри него тоже идёт ровно. Стоит каналу уйти — линия ломается раньше, чем кривизну можно почувствовать руками.</p><p>Захар Кузьмич снова поднял ствол к окну и задумчиво посмотрел внутрь.</p><p>— Я сорок лет так делаю, — сказал он. — Только словами никогда не раскладывал.</p><p>— И ни разу не ошиблись? — спросил я.</p><p>Старик посмотрел на меня.</p><p>— В пасмурь не берусь, — ответил Захар Кузьмич.</p><p>Я сначала решил, что не расслышал.</p><p>— Почему? — спросил я.</p><p>— Свет не тот, — ответил Захар Кузьмич.</p><p>Я посмотрел на окно, затем на два отбракованных ствола. Ещё несколько минут назад мне казалось, что для проверки не хватает новой железной мерки. Теперь стало ясно: меру следовало дать не стволу, а свету. Одинаковая линия, одинаковая яркость, одинаковое положение ствола — и мастерский приём перестанет зависеть от погоды и сорока лет опыта.</p><p>Захар Кузьмич проследил за моим взглядом.</p><p>— Что, и свету меру поставишь? — усмехнувшись, спросил он.</p><p>— Надо, чтобы линия каждый раз оставалась на месте, — сказал я.</p><p>Захар Кузьмич прищурился.</p><p>— Солнцем командовать будешь?</p><p>— Нет. Окном.</p><p>До конца дня у торцевой стены появилась доска. Её побелили мелом и провели посередине чёрную полосу сажей. На полу я сделал одну черту — место, откуда смотреть. На подоконнике ещё одну метку — куда каждый раз ставить казённую часть ствола. Никаких других приспособлений не потребовалось.</p><p>Я не сделал глаз Захара Кузьмича лучше. И своих сорока лет опыта у окна тоже не получил. Однако теперь перед любым человеком, который встанет на черту и положит ствол на одно и то же место, будет одна и та же прямая. Не та, которую случайно дал оконный переплёт в этот час, а та, которую мы сами оставили на месте. В понедельник и в четверг, при солнце и в пасмурь. У Захара Кузьмича и у того, кто встанет после него.</p><p>В прежней жизни я видел похожее иначе. Там была лампа, стекло с нанесённой сеткой и человек, который смотрел в трубу. Он говорил, где повело, и остальные принимали решение. Спорили с ним редко. Не потому, что он всегда был прав, просто проверить его было нечем.</p><p>Возле щита уже собрались люди.</p><p>— К этому окну ещё мой дядька ходил, — сказал один из ствольщиков.</p><p>— И никто доски не прибил, — ответил ему другой.</p><p>— Так ведь и не догадался никто, — пробормотал первый.</p><p>Ложевщик подошёл ближе, посмотрел сначала на доску, потом на окно.</p><p>— А в пасмурь? — спросил ложевщик.</p><p>— В пасмурь хуже видно, — сказал я. — Но прямая оттого кривой не станет.</p><p>Я говорил ложевщику, а смотрел на Захара Кузьмича.</p><p>— И в пасмурь увидите, — сказал я.</p><p>Захар Кузьмич отставил напильник, взял один из двух негодных стволов, встал на меловую черту, положил казённую часть к метке на подоконнике и поднял. Чёрная полоса легла в канал. Захар Кузьмич чуть повернул ствол, задержал и опустил, после чего передал его мне.</p><p>Я повторил. Теперь искать линию почти не требовалось. Она уже была там, где должна быть. Излом тоже никуда не делся.</p><p>— Матвей! — позвал я.</p><p>Колодочник подошёл сразу.</p><p>— Встань на черту, — сказал я и подал ему ствол. — Казну к метке. Смотри на полосу.</p><p>Матвей встал. Первые несколько секунд он только вертел ствол.</p><p>— Медленнее.</p><p>Он повернул ещё раз, остановился — и вдруг подался вперёд, будто хотел заглянуть глубже, чем это вообще возможно.</p><p>— Вправо ушёл! — Матвей оторвался от дула. — Вправо ушёл, вот он, зараза! Я его вижу.</p><p>Он моргнул и тут же снова поднял ствол.</p><p>— Так это что же, теперь всякий сможет увидеть?</p><p>Захар Кузьмич смотрел не на него, а на ствол в его руках.</p><p>— Видеть — не править, — сказал Захар Кузьмич.</p><p>— И увидеть сможет только тот, кого правильно научат, — добавил я. — Доска всего лишь даёт всем одну линию и один свет. А где гнуть, насколько и когда остановиться — этому у Захара Кузьмича учиться надо. Его сорок лет работы одной полосой сажи не заменишь.</p><p>Захар Кузьмич наконец отвёл взгляд от ствола и посмотрел на меня. В его глазах впервые не было ни испытания, ни сомнения — только сдержанная благодарность.</p><p>Матвей тоже посмотрел на мастера, а затем осторожнее, чем прежде, опустил ствол.</p><p>В воскресенье я почти весь день провёл дома. Пелагея занималась своими делами, Дуня сидела за столом. Я несколько раз подходил к окну. С утра небо было чистым, потом набежали облака, но ненадолго. В очередной раз я отодвинул край занавески и посмотрел вверх.</p><p>— Ты чего всё в окно смотришь? — Дуня подняла голову от мотка. — Ждёшь кого?</p><p>— Смотрю, удержатся ли тучи до утра.</p><p>— Все люди солнцу радуются, а ты тучи бережёшь, — удивилась сестра.</p><p>Пелагея пересыпала крупу из ладони в миску. Я отпустил занавеску, сел к столу, забрал у Дуни моток и нашёл свободный конец.</p><p>— Мне завтра в цеху одну задумку проверить надо, — ответил я.</p><p>— А если солнце будет? — Дуня подставила ладони под моток.</p><p>— Значит, придётся ждать следующей пасмури.</p><p>— Чудная у тебя работа, — заключила Дуня и снова взялась за моток.</p><p>В понедельник к полудню затянуло, и в цеху стало серо. Свет из торцевого окна поблек, доска напротив него стала почти одного цвета со стеной. Чёрная полоса ещё читалась, но уже не так резко, как в субботу. Захар Кузьмич пришёл к щиту первым и встал на черту. Я отложил мерку, с которой работал.</p><p>— Линию берёте? — спросил я.</p><p>Захар Кузьмич поднял ствол, поставил казённую часть точно к метке на подоконнике и посмотрел в канал. Затем медленно повернул ствол, остановился на изломе и проверил ещё раз.</p><p>— Беру, — ответил Захар Кузьмич. — Линия стоит ясно.</p><p>За моей спиной сразу заговорили.</p><p>— И в такую серость видно? — спросил Матвей.</p><p>— Видно же, — подтвердил Захар Кузьмич, не отрываясь от ствола.</p><p>— Сорок лет ясной погоды ждали, — задумчиво произнёс Никанор Лукич.</p><p>— А Курбатов взял и свою погоду в мастерской устроил, — усмехнулся ложевщик.</p><p>Несколько человек негромко рассмеялись. Я тоже улыбнулся, не оборачиваясь. На этот раз смеялись не над моими мерками, а радуясь им.Захар Кузьмич проверил первый ствол ещё раз и положил его на верстак.</p><p>— Этот сюда, — сказал он.</p><p>На правочной плите уже лежали деревянные подкладки. Старик поставил ствол так, чтобы место изгиба оказалось между ними, провёл пальцем по металлу и отступил. Потом положил передо мной медный молоток. Я посмотрел на него. До сих пор стволы мне давали чистить, мерить, носить, проверять посадку, но не править.</p><p>— Бей, — сказал Захар Кузьмич. — Только не за один раз. Ударил — гляди.</p><p>Я взял молоток. Место он показал точно, но сила удара оставалась за мной. Ударил не сильно, и ствол отозвался коротким глухим звуком. Я сразу отложил молоток и отнёс ствол к щиту. Встал на черту, положил казну к метке, поднял. Излом стал меньше.</p><p>Захар Кузьмич посмотрел на ствол, потом на меня.</p><p>— Ещё, — сказал он.</p><p>Второй удар получился чуть увереннее. После него я снова пошёл к окну. На этот раз чёрная линия в канале встала ровно. Захар Кузьмич подошёл сзади и посмотрел через моё плечо.</p><p>— Пойдёт, — сказал он.</p><p>Я опустил ствол.</p><p>— Отец твой так же бил, — сказал Захар Кузьмич. — Ударит и глядит.</p><p>Про Тимофея Курбатова при мне до сих пор говорили одно: сделал стволы из дурного железа. Как он бил, мне не рассказывал никто.</p><p>Второй ствол старик взял сам. Поднял к щиту, повернул медленно, потом ещё раз. После этого положил на верстак отдельно.</p><p>— Этот в лом, — сказал Захар Кузьмич. — У казны ведёт. Туда молотком не дойдёшь.</p><p>Я посмотрел на ствол. Потеря получалась настоящая. Его уже нельзя было вернуть в заказ ни мерой, ни правкой. У стены на козлах лежали стволы следующей дюжины. Я подошёл и снял первый.</p><p>— Его сюда, — сказал я.</p><p>Никанор Лукич, стоявший неподалёку, повернулся.</p><p>— В чужую колодку? — спросил Никанор Лукич.</p><p>— Колодка теперь не чужая, — ответил я.</p><p>Я подал ему ствол. Никанор Лукич взял колодку от списанного ружья и свёл детали. Ствол сел. Он закрыл ружьё, открыл. Снова закрыл и провёл пальцем по стыку.</p><p>— Без напильника, — сказал Никанор Лукич.</p><p>Голутвин, стоявший поодаль, подошёл ближе.</p><p>— Значит, в Москву дюжина уйдёт? — спросил Голутвин.</p><p>— Уйдёт, — ответил я. — В следующей пока будет одиннадцать.</p><p>Хозяин посмотрел на ствол, который Захар Кузьмич отложил в лом.</p><p>— А если завтра попадётся ещё один кривой? — спросил Голутвин.</p><p>— До ружья он уже не доберётся, — уверенно ответил я. — Теперь каждый ствол сначала пойдёт к щиту. Прямая линия — отдаём колодочникам. Ломаная — правим или бракуем.</p><p>— Значит, ошибку остановите до сборки? — уточнил Голутвин.</p><p>— Именно, — подтвердил я. — Больше о кривом стволе после выстрела узнавать не придётся.</p><p>Металл мы потеряли. Зато ружьё, срок и текущую поставку удалось сохранить. Решение я принял сейчас, и возможность выполнить его появилась только месяц назад, когда стволы и колодки перестали быть навсегда привязаны друг к другу. Новый порядок отныне требовал заменить одну деталь, а не заново подгонять всё ружьё.</p><p>Видеть я начал, а вот править ещё не умел. И за один день этому не учатся. Зато теперь видеть могли не только Захар Кузьмич и не только в хорошую погоду. Умение старика стояло у окна отдельно от него — доска, мел, черта на полу и метка на подоконнике. Этого он мне не отдавал; это я взял сам, и взять можно было только у того, кто сорок лет ходил к тому окну.</p><p>Новое ружьё вынесли за двор. Захар Кузьмич зарядил его сам. Прозвучал короткий выстрел. Когда дым ушёл, на белёной доске осыпь легла вокруг креста.</p><p>Голутвин подошёл к мишени, осмотрел осыпь и провёл взглядом по отметинам вокруг креста. Затем повернулся к мастерам.</p><p>— Дюжина, — громко сказал Голутвин. — Все двенадцать держат бой.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>— В Москве из них снова выстрелят, Курбатов.</p><p>— Пусть стреляют, — уверенно ответил я. — Теперь мы проверяем раньше них.</p><p>Голутвин задержал на мне взгляд, затем кивнул приказчику.</p><p>— Запиши: каждый ствол проверять у щита до сборки, — распорядился Голутвин. — Проверка остаётся за Курбатовым.</p><p>— Запишу, — ответил приказчик.</p><p>— Хорошо сработал, мерщик, — сказал Голутвин. — Два кривых ствола нашли здесь, один выправили, второй заменили, а заказ остался цел.</p><p>— На этой дюжине мы нашли их после сборки, — ответил я. — На следующей найдём раньше.</p><p>Захар Кузьмич одобрительно кивнул, Матвей широко улыбнулся, а Никанор Лукич посмотрел на готовые ружья и больше ничего не сказал. Этого было достаточно. Еще месяц назад весь двор смеялся над моими плитами. Теперь установленный мной порядок отправлялся в Москву вместе с полной дюжиной годных ружей.</p><p>К вечеру двор начал пустеть. Я задержался у верстака дольше остальных. Убрал инструмент, протёр правочную плиту и накрыл ветошью ту, что принёс Захар Кузьмич. Исправленный ствол уже лежал вместе с остальной дюжиной. Второй остался в стороне, там, где складывали негодное железо.</p><p>Когда я вышел во двор, ворота ещё не закрыли. Возле одного из столбов стояли два мальчишки. Старшему было лет десять, младшему — не больше шести. Они не заходили внутрь, только смотрели на мастерские. Младший сделал шаг к проезду, но старший молча поймал его за рукав и оттащил обратно, пропуская телегу. Я видел их раньше мельком, но внимания не обращал.</p><p>Захар Кузьмич вышел из ствольного цеха следом за мной. Увидел мальчишек и остановился.</p><p>— Внучата мои, — сказал он. — Сноха померла в позапрошлом, а сын на заводе до темна.</p><p>— Деда, ты идёшь? — спросил старший мальчик.</p><p>Захар Кузьмич посмотрел на мастерскую, затем на внуков.</p><p>— Ступайте домой, — ответил он. — Я скоро приду.</p><p>Старший взял младшего за руку и повёл вдоль стены. Захар Кузьмич дождался, пока оба скроются за углом, но вслед за ними не пошёл. Вместо этого он повернулся ко мне.</p><p>— Плиту-то не убрал? — спросил Захар Кузьмич.</p><p>— На верстаке, — ответил я.</p><p>— Пойдем, мерщик, — помешкав, на что-то решился старый ствольщик.</p><p>Мы вернулись в опустевшую мастерскую. Я снял с плиты ветошь. Захар Кузьмич провёл ладонью по её краю и замер рядом. На мгновение мне показалось, что он всё-таки решил забрать отцовскую плиту. Однако старик лишь ещё раз коснулся клейма и заговорил.</p><p>— Полоса на партию Тимофея пришла не с той поставки, — сказал Захар Кузьмич.</p><p>Я поставил плиту на верстак и выпрямился.</p><p>— Откуда знаете? — спросил я.</p><p>— В тот день и я полосу получал, — ответил Захар Кузьмич. — Я железо сорок лет в руках держу. Та полоса была другая.</p><p>— Чем другая? — спросил я.</p><p>Захар Кузьмич провёл большим пальцем по краю плиты, словно руки помогали лучше вспомнить.</p><p>— Мягче под зубилом, — сказал Захар Кузьмич. — И окалина не та.</p><p>— А по бумаге? — спросил я.</p><p>— По бумаге всё сходилось, — ответил Захар Кузьмич.</p><p>Я вспомнил два обломка под половицей. Один — со двора, где разорвало ствол и Власу раздробило руку. Второй — тот, который Захар положил передо мной в пустой мастерской. Два куска металла говорили об одном и том же пороке. Теперь появился человек, который видел саму полосу до того, как она стала стволом.</p><p>— Накладную кто подписывал? — спросил я.</p><p>Захар Кузьмич посмотрел на меня.</p><p>— Не Тимофей, — сказал Захар Кузьмич.</p><p>— А кто? — настойчиво спросил я.</p><p>Старик покачал головой.</p><p>— Я железо знаю, — ответил Захар Кузьмич. — Бумагу пусть другие читают.</p><p>На этом его знание заканчивалось. И этого было одновременно много и мало. Два года чужой жизни фамилия Курбатовых жила рядом с одной и той же историей: Тимофей получил плохое железо, сделал из него стволы и потом отвечал за результат. Теперь у меня был человек, который сам держал ту полосу в руках и отличил её от своей: мягче под зубилом, с другой окалиной. По бумагам никакой разницы не было. Но его слово оставалось лишь словом. Захар Кузьмич мог отличить полосу под зубилом, по окалине и по тому, как она шла под рукой. За сорок лет он наверняка ошибался реже многих приёмщиков. Только поручиться за его память было некому.</p><p>Против заводской книги и подписи старый ствольщик из Заречья весил примерно столько же, сколько первая мера на гвозде до того, как Никанор и ствольщики поставили на ней свои знаки. Свидетель у меня появился, а доказательства — нет.</p><p>Снаружи послышался детский топот. Мы вышли из мастерской. Мальчишки теперь сидели на корточках возле столба. Младший ковырял щепкой землю. Старший заметил Захара Кузьмича и поднялся. Старик остановился в воротах.</p><p>— Я два года молчал, — сказал Захар Кузьмич. — У меня вон они.</p><p>Он не показал рукой, и показывать было не надо. Затем Захар Кузьмич посмотрел на меня:</p><p>— Полезешь — так один. Я тебе не свидетель.</p><p>— И не надо, — ответил я. — У вас внуки. А у меня — имя, которое нужно вернуть.</p><p>Захар Кузьмич долго смотрел на меня, словно решал, понял ли я его на самом деле. Потом коротко кивнул и пошел к мальчишкам.</p><p>Я вернулая к старой плите. Плохое железо стало виной позора Курбатовых. Кто-то рассчитывал, что Тимофей Курбатов уже ничего не расскажет, а заводская книга переживёт любого свидетеля.</p><p>Но теперь Курбатовым был я.</p><p>В моей памяти хранились знания двух будущих столетий: новые стали, точные меры, взаимозаменяемые детали, закалка и такой порядок производства, о котором здешние мастера ещё не мечтали. Этих знаний хватило бы не только для того, чтобы очистить имя одного оружейника. С ними я мог перевооружить страну и сделать русскую армию непобедимой.</p><p>Сначала я найду того, кто подписал накладную. Затем того, кто подменил железо. Имя Курбатовых я верну.</p><p>И ни подложная бумага, ни заводская контора, ни человек, который за ними прячется, меня не остановят.</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>Глава 11</p><p>Интерлюдия. Задняя комната</p><p>Заднюю комнату трактира Ковригин не любил, но для счёта лучше места не было. Окно выходило во двор, дверь закрывалась плотно, а хозяин давно усвоил, когда надо принести чай и больше не заходить, и за эту понятливость Ковригин прощал ему и чад, и тараканов за печью. Одна свеча, остывший чай, счёты под рукой. Когда наконец приехал Мокей, Ковригин передвинул костяшку на счетах, не поднимая головы.</p><p>— В прошлый раз по ведомости прошло шестнадцать стволов, — сказал он, придерживая её пальцем. — Заплатил ты только за пятнадцать.</p><p>— Шестнадцатый был треснут у казны, — Мокей расстегнул ворот и сел. — Я плачу за ствол, который можно продать, а не за кусок железа на переплавку.</p><p>— В ведомости все шестнадцать записаны ломом, — напомнил Ковригин.</p><p>Мокей усмехнулся.</p><p>— В твоей ведомости, — ответил он. — Для тебя они лом, а для меня пятнадцать были товаром, и только один так ломом и остался.</p><p>Ковригин поднял глаза от счётов, а Мокей улыбнулся и отпил холодного чая, будто речь шла о погоде. Манера у него осталась лавочная, неистребимая. Торговался он даже там, где торговаться было не о чем, просто из привычки не отдавать ни гроша без спора.</p><p>— В этот раз будет двенадцать, — отрезал Ковригин. — Может, четырнадцать. Больше за один приём не дам.</p><p>— Замков-то у меня на двадцать хватит, — Мокей отставил чашку. — Ложи готовы, люди сидят и ждут, и держать их лишний месяц без дела мне не с руки.</p><p>— Значит, остальные полежат, — не уступил Ковригин.</p><p>Ковригин снова передвинул костяшку. Механика была простая, и Ковригин гордился ею тихо, как гордятся хорошо подогнанной дверью. В заводской ведомости исправный ствол превращался в лом и переставал существовать. Мокей забирал его по цене негодного железа, ставил замок, сажал в ложу, и через месяц «лом» снова становился ружьём. Продавали такие ружья подальше от Москвы, в Орле, в Калуге или ещё дальше, где никто не стал бы спрашивать, откуда на частном ружье заводское клеймо.</p><p>— Клейма опять оставляешь? — Ковригин покосился на подельника.</p><p>— А зачем мне их трогать? — удивился Мокей. — Проба есть, имени моего нет. Покупателю достаточно.</p><p>Вот это Ковригину нравилось меньше всего. Пробное клеймо оставалось заводским, и если хоть одно такое ружьё когда-нибудь лопнет не там и не у того человека, искать начнут не Мокея. Мокей это понимал не хуже его, и именно поэтому так легко соглашался рисковать чужим клеймом.</p><p>— По губерниям разводи, — сказал Ковригин. — В Москве не суй.</p><p>— Я и без тебя понимаю, где продавать, — поморщился Мокей.</p><p>Ковригин свёл счёт.</p><p>— За двенадцать выйдет восемь рублей сорок копеек…</p><p>Мокей покачал головой:</p><p>— Восемь рублей. Восемь, и то по старой памяти: железо нынче никто не берёт.</p><p>— Ладно, — Ковригин махнул рукой на сорок копеек, записал число на клочке бумаги и сразу сложил его вчетверо.</p><p>— На кого брак положишь? — спросил Мокей.</p><p>— На артель, братец. Выработку закроем, расценок порежем.</p><p>— Арендатор уже всё Заречье за этот брак костерит. — Мокей поцокал языком.</p><p>— Пусть костерит, — сказал Ковригин. — Так и должно быть. Пока он на артель смотрит, в ведомости не полезет.</p><p>Он убрал бумажку под счёты.</p><p>Мокей некоторое время молчал, но в итоге спросил:</p><p>— Про мальчишку Курбатова слышал?</p><p>Ковригин не ответил сразу, и Мокей продолжил:</p><p>— У Голутвина теперь две московские партии через него прошли. Меру на гвоздь повесил. По субботам железки сверяют. Хозяин ему субботу в наряд вписал. И книжку завели — каждую переделку туда.</p><p>— Считать в Туле многие умеют, — буркнул Ковригин.</p><p>— Этот Курбатов считает, когда его не просят.</p><p>Ковригин перестал двигать костяшки. Вот это было уже не очень хорошо. Свой заработок мог посчитать любой мастер, приказчик считал товар, приёмщик — брак, купец — деньги, и на этом разделении обязанностей держалось всё его ремесло, вся его осторожность. Плохо становилось, когда один человек начинал считать чужое.</p><p>— Что ещё? — спросил Ковригин.</p><p>— По дворам ходит. — Мокей пожал плечами. — Спрашивает, сопоставляет…</p><p>— Кто тебе сказал? — Ковригин не дал договорить.</p><p>— Я умею слушать, — уклонился Мокей.</p><p>Посмотрев на свечу, Ковригин потянул к себе ещё один листок:</p><p>— Завтра скажу писарю. Курбатова к осенней сдаче из списка не вычёркивать.</p><p>Мокей кивнул, будто речь шла о ещё одном стволе, и, немного подумав, спросил:</p><p>— А тогда так же было?</p><p>Ковригин поднял голову.</p><p>— Что именно?</p><p>— С полосами. Сталь одна по бумаге, а в дело будто другая пошла. Я подумал: если сейчас годное в лом уходит, может, и тогда что-нибудь подменили.</p><p>— Не думай, — сказал Ковригин. — Не твоё это дело.</p><p>Мокей подвинул к себе чашку и посмотрел в неё.</p><p>— Значит, не моё.</p><p>Ковригин досчитал деньги, отделил нужную сумму и подвинул её через стол. Мокей пересчитал один раз. Свеча уже почти догорела.</p><p>— Следующий обоз когда? — спросил Ковригин.</p><p>— В четверг, — ответил Мокей.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К утру двор жил уже без моих напоминаний. Стволы перед сборкой один за другим шли к щиту. Мерки лежали на плите в проходе. Приказчик заносил результаты в журнал. В нынешней дюжине пока оставалось одиннадцать стволов.</p><p>Я закончил субботнюю поверку и отнёс Голутвину первый месячный журнал. Он как раз сидел в конторе над счетами. Взял книгу, перелистнул несколько страниц и сразу потянул к себе карандаш.</p><p>— Это все переделки? — Голутвин остановил карандаш на середине страницы.</p><p>— За месяц, — ответил я.</p><p>Он начал считать вслух: сломанный крюк, повторная посадка, ось, замочная доска, боевая пружина. Некоторые повторялись по несколько раз.</p><p>Я стоял у края стола и слушал. Когда сам записывал каждую переделку, они не складывались во что-то заметное. Одна сегодня, две завтра, потом три дня ничего. Мастер переделал, деталь вернулась в ружьё — работа пошла дальше. На странице они выглядели иначе.</p><p>Голутвин дошёл до конца, перевернул лист и пересчитал ещё раз.</p><p>— Двадцать восемь за месяц. Это только переделки, без брака!</p><p>Он провёл пальцем вниз по одной колонке.</p><p>— А этих сколько? Пружинных.</p><p>— Тринадцать, — я заглянул в свою же запись.</p><p>— Почти половина. Одна деталь — и половина всех возвратов.</p><p>Голутвин постучал ногтем по строке.</p><p>— Пружина стоит грош, а ружьё из-за неё не стреляет.</p><p>С этим спорить было трудно. Саму пружину заменить недолго, но если она ломалась уже на собранном замке, приходилось снимать замок, разбирать его, подбирать новую, пригонять, собирать обратно и снова проверять. Грошовая деталь тянула за собой работу нескольких человек. Сплошные расходы.</p><p>Голутвин ещё раз просмотрел строки с боевыми пружинами.</p><p>— А раньше сколько их ломалось за месяц? — спросил Голутвин.</p><p>— До меня никто не считал, — ответил я. — Сломалась — заменили и забыли. Поэтому и казалось, что дело пустяковое.</p><p>Я развернул журнал к нему и провёл пальцем по записям.</p><p>— Но теперь мы знаем: тринадцать пружин из двадцати восьми переделок, — продолжил я. — Почти половина. Сама пружина стоит грош, а после её поломки несколько мастеров снова разбирают и собирают готовое ружьё. Выходит, это самая дорогая деталь в журнале.</p><p>Голутвин посмотрел сначала на цифры, затем на меня.</p><p>— Для этого ты книгу заводил? — спросил он.</p><p>— Я заводил её, чтобы не спорить по памяти, — ответил я. — А она показала больше. Порядок не только отвечает на наши вопросы. Иногда он сам показывает, какой вопрос нужно задать.</p><p>— И какой вопрос она задала сейчас? — спросил Голутвин.</p><p>— Почему все продолжают менять пружины, если можно один раз найти причину их поломки, — ответил я.</p><p>Голутвин подвинул журнал ко мне.</p><p>— Найдёшь? — спросил он.</p><p>— Найду, — уверенно ответил я. — С сегодняшнего дня ни одной сломанной пружины не выбрасываем. Сравню места изломов, металл и закалку. Потом сделаю несколько новых и буду испытывать до отказа. Если все ломаются одинаково, причина тоже одна.</p><p>— А если причины разные? — спросил Голутвин.</p><p>— Тогда журнал их разделит, — ответил я. — Но гадать больше не придётся.</p><p>Голутвин несколько секунд молчал, затем закрыл книгу.</p><p>— Железо для опытов спишешь на двор, уголь тоже, — распорядился он. — Только дневную работу не останавливай.</p><p>— Не остановлю, — пообещал я. — Испытывать буду после смены. А через месяц эта же книга покажет, стало ли поломок меньше.</p><p>Голутвин кивнул и отдал мне журнал.</p><p>Ещё недавно хозяин платил мне только за готовые ружья. Теперь он выделял железо и уголь, чтобы я выяснял, почему весь двор теряет время. Значит, порядок уже перестал быть моей затеей. Он начал приносить достаточно пользы, чтобы Голутвин согласился за него платить.</p><p>Во дворе Никанор Лукич выслушал про тринадцать пружин без удивления.</p><p>— Они всегда ломались, — Никанор Лукич даже не отложил колодку. — У меня ломались, у отца моего ломались. У хорошего мастера реже, у плохого чаще, а совсем без этого не бывает.</p><p>Чуть позже Матвей сцепился с ложевщиком возле верстака.</p><p>— Крюк раза три переделывали, не больше, — Матвей отложил стамеску.</p><p>— Три? — переспросил ложевщик. — Да я один тебе их чуть не десять носил.</p><p>Они ещё немного поспорили, пока Никанор Лукич не оторвался от своей работы.</p><p>— Чего языками меритесь? У мерщика в журнале погляди. Он каждую переделку туда тащил.</p><p>Матвей сразу пошёл к столу приказчика, а я продолжил проверять мерку. Через минуту за спиной зашелестели страницы.</p><p>— Нашёл, — Матвей повёл пальцем по строке. — Тринадцать.</p><p>Ложевщик повернулся к нему.</p><p>— Чего тринадцать-то? — не понял ложевщик.</p><p>— Пружин боевых, — Матвей тыкал пальцем в запись. — Тринадцать за месяц.</p><p>— Так мы с тобой про крюк спорили, а не про пружины.</p><p>Матвей перелистнул обратно:</p><p>— И крюк здесь же. Пять раз за месяц, все записаны.</p><p>Ложевщик хмыкнул:</p><p>— И ни тебе три, ни мне десять.</p><p>— Выходит, так, — ответил Матвей.</p><p>Он закрыл журнал и вернул его приказчику.</p><p>У соседнего верстака ложевщик сложил стружку в горсть:</p><p>— Вот тебе и книжка.</p><p>— Не книжка, — поправил его Захар Кузьмич, не поднимая головы от работы. — Книгу купить всякий может. Курбатов целый месяц каждую переделку собирал, пока вы по памяти считали.</p><p>Матвей усмехнулся.</p><p>— Мерщик, стало быть, не только железо поверяет, — сказал он. — Нашу память тоже проверил.</p><p>— И обе забраковал, — добавил Захар Кузьмич.</p><p>У верстаков рассмеялись. Я продолжил работать, не оборачиваясь. Ещё недавно мастера спрашивали, зачем двору мои плиты и записи. Теперь они сами объясняли это друг другу.</p><p>Я закончил с меркой и пошёл к замочному столу. Тринадцать сломанных пружин за месяц были лучше любой догадки. Теперь оставалось понять, ломались ли они тринадцатью разными способами или одним.</p><p>— С сегодняшнего дня сломанную боевую пружину не выбрасывайте, — сказал я приказчику. — Все складывайте мне.</p><p>К пружинам я добрался вечером того же дня. Днём времени на них не было. Текущая дюжина никуда не делась, всё ещё требовался двенадцатый ствол, а Голутвин разрешил тратить своё железо и свой уголь, но не рабочие часы. Поэтому после окончания работы я остался у кузнечного угла. На верстаке уже лежало несколько старых боевых пружин. Часть целых, снятых при переделках, часть сломанных. Почти все лопнули возле пятки, там, где широкая часть переходила в колено.</p><p>Сам принцип мне был знаком: пружину не цементировали, её надо было закалить, потом отпустить. Перекалишь — она станет твёрдой и хрупкой. Отпустишь слишком сильно — потеряет упругость. Нужное состояние ловили по цвету металла. На этом уверенность заканчивалась.</p><p>Какую именно сталь здесь брали, я не знал. Температуры назвать не мог. Время выдержки — тоже. Даже цвет, который я помнил по прежней жизни, без привычного освещения и одинакового металла был скорее направлением, чем ответом. С калибрами я уже проходил то же самое. Знать, что должно получиться, и уметь получить это из конкретного куска железа — разные вещи.</p><p>Первую пружину я сделал жёстче, чем следовало. Внешне она вышла вполне приличной. Я поставил её в замок, проверил посадку и взвёл курок. Раздался нехарактерный щелчок. Я разобрал деталь и достал две части. Излом прошёл возле пятки. Пришлось отложить обломки на край верстака.</p><p>На следующий вечер сделал вторую. Теперь ушёл в другую сторону. Нагревал осторожнее, отпуск остановил раньше, чем хотелось рукам. После сборки пружина работала мягче первой. Я начал взводить замок и считать. На второй сотне рука уже делала одно и то же без участия головы: взвёл, спустил, снова взвёл. К трёмстам звук изменился. Я остановился, поставил замок в ружьё и проверил удар. Курок дошёл до капсюля, но уже без прежней силы. Ещё несколько взводов сделали только хуже. Пружина не сломалась, а села. Я снял её и положил рядом с первой.</p><p>Получались две границы. Одна ломалась сразу. Вторая жила, но переставала делать то, ради чего была поставлена в замок. Между ними где-то находилось нужное состояние.</p><p>На следующий день работа двигалась быстрее. Теперь я уже знал, какой цвет мне точно не нужен с одной стороны и какой — с другой. Пружина вышла ближе к тому, что требовалось. После сборки курок взводился как положено, и удар оставался сильным. Сотню она прошла, затем вторую. Я перестал ждать отказа после каждого движения и просто продолжал считать. Пружина всё же лопнула, с тем же сухим щелчком.</p><p>Я разобрал замок, вынул металл и положил обе половины рядом с первым изломом. Место совпало — одно и то же колено у пятки. Я достал вторую, осевшую пружину и положил к остальным.</p><p>Я долго смотрел не на сами обломки, а на место, где кончался целый металл. В прежней жизни это называлось концентратором напряжений. Здесь для этого не было слова, а место было и всегда одно.</p><p>Название ничего не решало. Я понимал, почему трещина выбирала это колено, а что с этим делать — пока нет. Изменить форму пружины я не мог. Замок уже задавал и пятку, и изгиб, и положение остальных частей. Сделать колено толще — оно не встанет. Увести его в сторону — изменится работа замка.</p><p>Когда-то я бы открыл таблицу. Позвал технолога. Получил режим для нужной стали и готовое требование к переходу. Здесь таблицы не было, как и технолога. Были три пружины, три разных режима и одно место отказа. Этого пока хватало только для следующего вопроса.</p><p>Я завернул все три пружины в кусок ветоши, затянул концы и оставил свёрток на своём верстаке. Утром снова начиналась дневная работа.</p><p>Когда я вошёл, за нашим столом сидел незнакомый мне человек. Он пил чай из Пелагеиной чашки, а на лавке рядом лежал небольшой пряник, завёрнутый в бумагу. Дуня рассматривала узор на обёртке и старалась не смотреть на посетителя.</p><p>Мужчина поднял голову и улыбнулся так, будто знал меня много лет.</p><p>— Вернулся, Ванюша, — сказал он.</p><p>Пелагея стояла у печи спиной к столу.</p><p>— Мокей тебя дожидается, — холодно произнесла она.</p><p>Теперь у незнакомца появилось имя.</p><p>Пелагея налила ему чай и поставила хлеб, но сама за стол не села. По её напряжённой спине было ясно: Мокея здесь не принимали — его лишь терпели до моего возвращения.</p><p>Я остался у двери.</p><p>— Выйдем во двор, Мокей, — сказал я. — При домашних говорить не будем.</p><p>Мокей не заторопился. Он допил чай, аккуратно поставил чашку на середину стола и только после этого поднялся.</p><p>— Отчего же не выйти, Ванюша, — ответил Мокей. — Выйдем.</p><p>Я открыл дверь и подождал.</p><p>Во дворе было уже темно. Из соседней избы тянуло дымом, возле забора кто-то оставил пустое корыто. Я остановился так, чтобы окно оставалось сбоку. Разговаривать при Пелагее и Дуне я не собирался. И позволять Мокею вести свой счёт за нашим столом — тоже. Мокей достал из-за пазухи небольшую книжицу.</p><p>— Слышал, Ванюша, ты теперь тоже записи ведёшь, — сказал он. — Железки считаешь, переделки. Полезное дело. Я вот тоже кое-что записываю.</p><p>Он раскрыл книжку примерно посередине, но я ничего не ответил. Мокей нашёл нужное место пальцем.</p><p>— В ноябре позапрошлого года две замочные доски, — прочитал он. — Потом лодыжка и четыре винта. В январе — две боевые пружины. Весной ещё доска, лодыжка и винты.</p><p>Он перелистнул страницу.</p><p>— Дальше понемногу. В один раз две вещи, в другой одна. Всего девятнадцать.</p><p>Я смотрел на книжку. Записи были сделаны рукой Мокея, но самих вещей давно не существовало, свидетелей рядом не было. Он мог записать всё два года назад, а мог — перед тем, как войти в наш дом. Пока эта книжка доказывала только одно: Мокей умел писать.</p><p>— Ноябрь, говоришь? Позапрошлого года? — спросил я.</p><p>— Ноябрь, — подтвердил Мокей.</p><p>— А потом сразу январь? Между ними ничего?</p><p>Мокей прищурился.</p><p>— Сам не помнишь? — спросил он.</p><p>— Ты пришёл ко мне со счётом, ты его и излагай, — ответил я. — Подсказывать тебе, что вписывать между строками, не стану.</p><p>Улыбка Мокея стала чуть уже.</p><p>— Между ними ничего, — сказал он. — Следующее было после Рождества.</p><p>Я запоминал месяцы, количество и названия деталей. Всё, что позднее можно было проверить не у него.</p><p>— А расплачивался ты чем? — спросил я.</p><p>Мокей снова посмотрел на меня внимательнее.</p><p>— И этого не помнишь? — спросил он.</p><p>— Я спрашиваю, что записано у тебя, — ответил я. — Не путай свою книжку с моей памятью.</p><p>— Хлебом платил, — сказал Мокей. — Чаще всего хлебом.</p><p>— Деньги давал? — спросил я.</p><p>— Иногда мелочь, — ответил Мокей. — Только зачем тебе тогда было серебро? После той истории Курбатовым работу давали через раз. В доме старуха и девчонка. Мука нужнее денег.</p><p>Вот это уже можно было проверить. Если Пелагея вспомнит хлеб в те же месяцы, книжка станет весить больше. Пока же она оставалась только словами Мокея.</p><p>— Девятнадцать мелких деталей немного стоят, — заметил я.</p><p>— Сами по себе — немного, — согласился Мокей.</p><p>Он перевернул книжицу в руке.</p><p>— Только на заводе тоже записи ведут, Ванюша, — продолжил Мокей. — У меня написано, что ты приносил. У них — что в те же дни пропадало. Пока две книги лежат порознь, никому дела нет. А положат их рядом — и между строками появится твоё имя.</p><p>Я уже понял, куда он ведёт. Одна пропавшая пружина ничего не доказывала, как и две доски через несколько месяцев. Но если рядом положить девятнадцать дат из одной книги и девятнадцать недостач из другой, совпадения начнут говорить сами.</p><p>Мокею даже не требовалось идти в суд. Ему достаточно было сказать нужному человеку, какую бумагу достать. Дальше дело пошло бы без него.</p><p>— И что будет, если кто-нибудь положит твою книжку рядом с заводской? — спросил я.</p><p>— Тогда уже не сход разбирать будет, — ответил Мокей. — Заводское дело, суд, арестантские роты могут припомнить. Да только мне оно зачем? Я вашей семье зла не желаю.</p><p>Он говорил мягко, как человек, который предлагает помочь донести мешок.</p><p>— Что тебе нужно? — спросил я.</p><p>Мокей убрал книжку за пазуху.</p><p>— Пять замков.</p><p>Я подождал продолжения.</p><p>— Хороших, — добавил он. — Без клейма. К Покрову.</p><p>— Пять штук, и всё? — спросил я.</p><p>— Для начала пять. Там поглядим, как оно пойдёт.</p><p>— «Для начала» я не спрашивал, — прямо в глаза посмотрел я ему. — Я спросил, кончится ли на пяти.</p><p>Мокей развёл руками.</p><p>— Иван, кто знает, как дальше жизнь повернётся? Сделаешь работу, разойдёмся по-хорошему. Я человек не жадный.</p><p>Это не было прямым ответом. Значит, считать следовало так: пять — нынешняя цена. Следующая появится потом.</p><p>— Железо чьё? — спросил я.</p><p>— Моё, — ответил Мокей.</p><p>— А если замок лопнет на испытании, как решим, что подвело: моё дело или твоё железо? — спросил я. — А если сломается уже после того, как ты его заберёшь?</p><p>Мокей улыбнулся шире.</p><p>— Ты всё теперь мерить любишь, Ванюша, — заметил он. — До передачи проверяешь сам. Если забрал я — дальше моя забота.</p><p>— Значит, после передачи претензий ко мне не будет? — уточнил я.</p><p>— Не будет, — подтвердил Мокей. — Моё железо, мой замок, мой убыток.</p><p>— Что конкртено принесёшь?</p><p>— Что скажешь. У меня всякого бывает: полоса, хорошее железо. Латунь с ярмарки тоже есть.</p><p>— Тогда считаем по порядку, — сказал я. — Пять готовых замков к Покрову. Железо, латунь и остальная мелочь твои. Принесёшь всё за неделю: прежде чем ковать чужой металл, я должен его проверить. До передачи за замки отвечаю я. Забрал — отвечаешь ты.</p><p>Мокей молча кивнул.</p><p>— Когда получишь пятый замок, вырвешь из книжки страницу с моими записями, — продолжил я. — Обменяем одновременно: замки на страницу.</p><p>Мокей улыбнулся так, будто услышал просьбу ребёнка.</p><p>— Книжечка-то моя, Ваня, — напомнил он.</p><p>— Книжка твоя, а имя в ней моё, — ответил я. — Мне нужна только одна страница.</p><p>— Зачем портить хорошую книгу? — спросил Мокей.</p><p>— Чтобы расчёт закончился, — ответил я.</p><p>Мокей убрал книжку поглубже за пазуху.</p><p>— Ты сперва сделай, о чём договорились, — сказал он. — Потом сядем, чайку попьём и всё обсудим. Может, я тебе ещё полезен буду.</p><p>— Значит, страница останется у тебя? — уточнил я.</p><p>— Не торопись вперёд срока, Ванюша, — мягко ответил Мокей.</p><p>Этого ответа мне хватило.</p><p>— Тогда не называй это расчётом, — сказал я. — Пять замков покупают мне время до Покрова. После ты потребуешь ещё.</p><p>Улыбка Мокея не исчезла, но пальцы крепче сжали книжку.</p><p>— Считать ты и вправду научился, — заметил он.</p><p>— Поэтому и понимаю, что твой счёт никогда сам не закроется, — ответил я.</p><p>Пять замков не покупали свободу. Они давали мне три недели, а время сейчас стоило дороже железа. За три недели я должен был найти способ, после которого книжка Мокея перестанет чего-либо стоить.</p><p>Что же, при этом сам Мокей в заводское дело лезть не хотел. Его имя рядом с крадеными досками, пружинами и винтами выглядело бы ничуть не лучше моего.</p><p>Мокей оправил полы кафтана.</p><p>— Ну, договорились, — сказал он. — Пойду. Дуня у тебя славная выросла. Пряник пусть ест, я от души привёз.</p><p>Я посмотрел на окно. За стеклом стояла сестра.</p><p>— Больше в дом не заходи, — я не сошёл с места. — Если понадоблюсь, пришли кого-нибудь. Я выйду сам.</p><p>Мокей задержался на полшага, но в итоге кивнул:</p><p>— Как скажешь, Иван.</p><p>Он надел шапку и пошёл к калитке. Я дождался, пока она закроется за ним, и вернулся в избу.</p><p>Дуня уже легла спать. Пелагея убрала со стола чашки и теперь возилась у печи. Пряник Мокея так и лежал на лавке в бумаге.</p><p>Я подождал, пока бабка поставит горшок к стене, и спросил:</p><p>— Баб, а после отца тяжело было?</p><p>Она повернула голову. Вопрос прозвучал хуже, чем я рассчитывал.</p><p>— Сам непомнишь что ли, — сказала Пелагея.</p><p>Я промолчал, а она смотрела на меня несколько секунд, потом отвернулась к печи. Надо было заходить с другой стороны, но первого ответа уже хватило, чтобы понять: скрыть сам вопрос не получилось.</p><p>— Работы когда меньше всего было, баб? — спросил я.</p><p>Пелагея поправила заслонку.</p><p>— Позапрошлой зимой совсем худо было: в ноябре почти ничего, после Рождества опять сидели. Потом весной полегче стало. Ты хлеб приносил — не каждый раз, но приносил. Я не спрашивала, откуда. А откуда ещё ему было взяться?</p><p>Пелагея не знала, что час назад мне называли даты. Ей незачем было подгонять свою память под чужие записи. Два источника сходились там, где друг от друга не зависели. Значит, книжка не была придумана сегодня. Ванька действительно таскал железо.</p><p>Я долго смотрел на прежнего хозяина этого тела как на мальчишку, который сначала сделал глупость, потом ещё одну и сам загнал себя глубже. Теперь дело выглядело иначе. Я разобрал его по частям, как разобрал бы чужой чертёж: работы семье почти не давали, в избе были бабка и девчонка. За железо давали хлеб, и я не нашёл ни одной причины, по которой на его месте сделал бы иначе.</p><p>Хлеб давно съели, а теперь ел в этом доме и я.</p><p>— Отец бы взял тот хлеб? — спросил я не знаю почему.</p><p>— Твой отец не взял бы, — наконец сказала она. — Прежний ты взял.</p><p>Я опустил глаза, а затем спросил всё же:</p><p>— А нынешний?</p><p>— Нынешний чужого не возьмёт, — уверенно ответила Пелагея. — Сам заработает, семью накормит и ещё доберётся до того, кто оставил её без честного хлеба.</p><p>Она снова повернулась к печи, словно не сказала ничего особенного. Но впервые Пелагея говорила о перемене во мне не со страхом и не с подозрением, а с надеждой.</p><p>Я достал листок и сел к столу. До Покрова оставалось три недели. Днём шла работа Голутвина. Текущую партию нельзя было задерживать, а двенадцатый ствол всё ещё требовалось вернуть на место. Его придётся доделывать между обычной работой, там же, где раньше свободного времени хватало на другие вещи.</p><p>Вечерами оставались пружины. Уголь и заготовки оплачивал Голутвин, но лишнего вечера вместе с ними не выдавал. Одна проба занимала вечер, иногда весь.</p><p>Пять замков я записал последними. Ставить в них пружину, которая могла лопнуть после нескольких сотен взводов, не имело смысла, а другой у меня пока не было.</p><p>Отдельно оставался Сушков. Его деньги я не трогал. Ближайший расчёт — его доля, как и было решено раньше.</p><p>Получалось довольно тесно. Потерянный ствол ещё вчера был просто одним стволом из двенадцати. Теперь он забирал часы именно тогда, когда они понадобились в другом месте. Я сложил листок; бабка уже легла. Мне тоже было нужно отдохнуть.</p><p>За следующие полторы недели недостающий ствол я всё-таки довёл и вернул в дюжину. Две субботы подряд мерки ложились на плиту, а стволы перед сборкой шли к щиту. По вечерам я испортил ещё шесть пружин. Две садились, четыре ломались, и все четыре — у пятки.</p><p>На исходе второй недели приказчик пришёл к Голутвину с расходной книгой. Я оказался в конторе как раз тогда, когда он начал считать.</p><p>— Угля на вечернюю работу — вот, извольте, — приказчик повёл пальцем по строкам. — Заготовок пружинных девять. Ещё две старые пошли в дело. И это всё за полмесяца.</p><p>Голутвин подвинул книгу ближе.</p><p>— А годная где? — спросил он.</p><p>— Пока нет, — ответил я.</p><p>Хозяин пересчитал заготовки ещё раз.</p><p>— Полмесяца жжём уголь, железо переводим, а пружина всё там же, — сказал Голутвин. — Долго ещё?</p><p>— Не знаю, — ответил я. — Повторяется один отказ. Значит, искать осталось меньше.</p><p>Его такой ответ не обрадовал.</p><p>— Меньше — это сколько? — спросил Голутвин.</p><p>— Когда найду, скажу.</p><p>Голутвин перевёл взгляд с меня на расходную книгу и закрыл её ладонью.</p><p>— До конца недели железо и уголь дам, — сказал Голутвин. — Но в понедельник покажешь либо годную пружину, либо точную причину, почему остальные ломаются. Без результата опыты прекращаем.</p><p>— К понедельнику будет ответ, — уверенно сказал я.</p><p>У ворот меня в тот же день перехватил человек от Сушкова и напомнил про недоимку. До Покрова оставалось уже меньше двух недель.</p><p>К вечеру я взял со своего верстака тряпицу и пошёл к Захару Кузьмичу. Пружин за это время накопилось больше десятка, но принёс я только три. Первую — ту, что лопнула сразу после закалки. Вторую — осевшую. И третью — выдержавшую дольше остальных и всё равно треснувшую у пятки.</p><p>Развернул тряпицу прямо на его верстаке и разложил металл рядом. Захар Кузьмич сначала посмотрел на меня, потом на пружины. Я не стал задавать вопросы.</p><p>Он взял первую половинку, приставил ко второй. Потом то же сделал с третьей. Места излома почти совпали.</p><p>Старик потёр ногтем пятку одной пружины.</p><p>— Дед мой по-другому калил, — сказал Захар Кузьмич. — В воду не совал. Бараний жир грел рядом и туда клал. А после следил за цветом: как синь от пятки пойдёт, тогда и вынимал. Говорил: раньше достанешь — стекло выйдет, передержишь — тряпка.</p><p>Я взял осевшую пружину.</p><p>— Жир остужает мягче воды, — сказал я. — Металл не схватывается сразу.</p><p>Захар Кузьмич кивнул.</p><p>— А синь от пятки потому, что здесь толще всего, — продолжил я. — Пятка прогревается последней. Пока цвет дошёл сюда, тонкая часть уже своё получила.</p><p>Старик перевёл взгляд на изломы.</p><p>— Только сперва отчисти как следует, — сказал Захар Кузьмич. — На грязной пружине цвет не увидишь.</p><p>Я уже потянулся за напильником и остановился. Посмотрел на старую пружину внимательнее. Риски шли поперёк, одна за другой, от края к краю. Особенно густо именно возле перехода к пятке. На моих было то же самое. Я провёл ногтем поперёк поверхности. Ноготь цеплялся.</p><p>— Вы поверхность чем зачищаете? — спросил я.</p><p>— Как всякое железо, — ответил Захар Кузьмич. — Сначала напильником, потом мелким камнем.</p><p>— Вдоль или поперёк?</p><p>Захар Кузьмич пожал плечами.</p><p>— Какая разница? — спросил он.</p><p>— Возможно, вся разница именно в этом, — ответил я.</p><p>Я положил рядом три лопнувшие пружины. Поперечные риски шли от края к краю, особенно густо возле пятки. В том же месте форма резко менялась: тонкое перо переходило в толстое основание. Каждая борозда надрезала поверхность поперёк изгиба, а острое ребро собирало напряжение в одной точке. Пружины ломались там не случайно — мы сами заранее указывали трещине дорогу.</p><p>— Сегодня калить не будем, — сказал я. — Сначала всё подготовлю.</p><p>— Что тебе ещё нужно? — спросил Захар Кузьмич.</p><p>— Чистый бараний жир, жестяная посудина, мелкий камень и несколько одинаковых заготовок из одной полосы, — перечислил я. — Чтобы металл у них был один, а обработку можно было сравнить.</p><p>К следующему вечеру приказчик достал у мясника бараньего жира. Я очистил старую жестяную кружку, приготовил камни разной зернистости и вырезал из одной полосы три одинаковые заготовки. Захар Кузьмич поставил возле горна лампу, а кружку с жиром отодвинул подальше от открытого пламени. Жир растопили заранее и держали тёплым.</p><p>В другое время я менял бы по одной вещи: сначала способ охлаждения, затем направление зачистки, потом форму перехода у пятки. Но до понедельника оставалось слишком мало времени. Сначала требовалось доказать, что пружина вообще может жить дольше. Разделить причины можно будет после.</p><p>Первую новую пружину я вывел по прежним размерам, но у пятки убрал острое ребро и сделал переход плавным. Следы напильника снял продольными движениями мелкого камня, пока ноготь не перестал цепляться за поверхность.</p><p>— Гладкая, — заметил Захар Кузьмич. — Только гладкостью пружину не закалишь.</p><p>— Сейчас и остальное проверим, — ответил я.</p><p>Я равномерно нагрел деталь и целиком погрузил её в тёплый жир. Когда пружина остыла, снова очистил поверхность до светлого металла. Теперь предстоял отпуск.</p><p>При повторном нагреве по стали побежали цвета. Сначала синь появилась на тонкой части, затем медленно приблизилась к пятке.</p><p>— Ещё рано, — предупредил Захар Кузьмич.</p><p>Я продолжил греть. Когда синяя полоса дошла до самого толстого места, Захар Кузьмич коротко кивнул.</p><p>— Теперь вынимай, — велел он.</p><p>Я убрал пружину от жара и дал ей остыть. После этого ещё раз прошёл поверхность мелким камнем вдоль пера и вытер чистой ветошью.</p><p>Захар Кузьмич взял деталь двумя пальцами, осторожно согнул и отпустил. Пружина сразу вернулась на место.</p><p>— Живая, — одобрил Захар Кузьмич, поворачивая её перед лампой. — И гладкая, зараза. Будто напильник её вовсе не касался.</p><p>Вот это было плохо. Продольная поверхность отличалась от обычной сразу, пятка тоже. Там, где на старых пружинах оставалось ребро, на моей был плавный переход. Сделать такую же и при этом спрятать отличие не получалось. Чтобы убрать примету, пришлось бы вернуть поперечный след и острый переход — то есть специально оставить именно то место, которое я полторы недели искал.</p><p>В прежней жизни мне не пришлось бы открывать это заново. Там где-нибудь лежал лист, на котором уже было написано, как обрабатывать поверхность, чем калить и когда отпускать. Только написал тот лист не бог. Когда-то другой человек точно так же стоял возле огня, портил железо и складывал рядом сломанные пружины, пока не понял, почему они ломаются.</p><p>Я поставил новую пружину в замок, она взвелась как положено. Попробовал несколько раз и понял, что всё работает. Захар Кузьмич вернулся к своему верстаку, а я остался с замком в руках.</p><p>Пружина выглядела хорошей. Гнулась как положено и вставала в замок как положено. Но ровно то же самое про свою пружину мог сказать любой мастер на этом дворе. А вот проверить мне её было нечем.</p><p>На следующий день я пришёл во двор раньше обычного и до начала работы собрал из обрезка доски то, чего мне не хватало вечером. Замок закрепил сбоку. На ось посадил простой рычаг, к его концу приделал лапку, которая цепляла курок. Потянул вниз, и курок вставал на взвод. Отпустил и качнул обратно, имитировав выстрел. Никакой машины не получилось, да и не требовалось. Теперь одно движение руки заменяло возню с замком.</p><p>Приказчик посмотрел на устройство, потом на меня.</p><p>— Сколько раз гонять будете?</p><p>— Десять тысяч, — я качнул рычаг вхолостую.</p><p>Его брови удивлённо приподнялись. Никанор Лукич тоже услышал мои слова.</p><p>— Зачем столько? — Никанор Лукич подошёл ближе. — Из ружья столько и не выстрелят.</p><p>— Выстрелят меньше, — я не отпустил рычаг. — А взводить будут больше. На учении, в карауле, просто от нечего делать. И ружьё не на один год делают.</p><p>Никанор Лукич посмотрел на замок.</p><p>— Десять тысяч откуда взял?</p><p>— Точного числа не знаю, — ответил я. — Но точно не сотни. А десять тысяч удобно проверить: круглое число, считать можно вслух, и считать буду не я.</p><p>Приказчик хмыкнул. Считать десять тысяч в голове было нельзя. Я принёс костяшки. После каждой сотни одна переходила с одного края стола на другой. Десять костяшек складывались отдельной кучкой — тысяча. Приказчик должен был писать только законченные тысячи. Проверить такой счёт мог любой, кто умел сосчитать до десяти. Но сначала требовалось понять, есть ли вообще что проверять.</p><p>Я поставил рядом два замка. В одном стояла вчерашняя пружина. Во втором — обычная, сделанная так, как их делали здесь всегда.</p><p>— С какой начнём? — приказчик уже держал костяшки наготове.</p><p>— С обычной, — ответил я.</p><p>Первые сто взводов прошли быстро. Приказчик отложил костяшку и продолжил считать. На четвёртой сотне раздался знакомый сухой щелчок, и рычаг провалился легче. Я разобрал замок и увидел, что пружина лопнула возле пятки.</p><p>Матвей, стоявший рядом, заглянул мне через плечо.</p><p>— Опять там же?</p><p>— Да. Там же, у пятки.</p><p>Обычную пружину я отложил, а в качалку поставил свою. До тысячи мы дошли ещё до полудня. Монотонная работа быстро надоедала, поэтому первым добровольцем оказался Сенька. Он появился во дворе неизвестно откуда, посмотрел, как Матвей качает рычаг, и сразу полез ближе.</p><p>— Это за просто так, что ли? — Сенька уже примерялся к рычагу.</p><p>— А ты уже работать собрался? — спросил я.</p><p>— Если недолго, — Сенька прищурился. — И если не как с тем напильником. Тогда я тебе хороший принёс, а получил разговора больше, чем денег.</p><p>— За тысячу взводов дам две копейки, — сказал я.</p><p>Сенька задумался.</p><p>— Три, — не задумался он. — Три, и я тебе ещё воды натаскаю. И за напильник тот зачтёшь.</p><p>— Две. Напильник ты сам принёс, тебя никто не просил.</p><p>Сенька вздохнул так, будто я его грабил.</p><p>— Ладно. Но воду тогда сам носи.</p><p>К третьей тысяче он уже перестал разговаривать. Рычаг ходил вниз и вверх, продолжая щёлкать. Люди проходили мимо, останавливались на десяток движений и возвращались к работе. Приказчик перекладывал костяшки. Законченную тысячу записывал отдельной строкой.</p><p>К полудню Сенька начал менять руки, а на четвёртой тысяче его снова сменил Матвей, потом качал ложевщик и снова Сенька, но уже без торговли.</p><p>Сам двор продолжал работать. Стучали молотки, носили стволы к щиту, у плиты проверяли мерки. Только возле моего стола всё время оставался кто-нибудь один.</p><p>На пятой тысяче звук замка не изменился. Я снял его, несколько раз взвёл рукой и поставил обратно. Пружина держалась. К шестой тысяче возле стола стали задерживаться дольше. К седьмой приказчик сбился и поднял руку.</p><p>— Стойте. Сколько сейчас было?</p><p>Сенька замер с рычагом в руке.</p><p>— Семь с чем-то, — Сенька так и не отпустил рычаг. — Или шесть с чем-то. Давай сызнова.</p><p>— Это как сызнова? — ложевщик оторвался от работы.</p><p>Он ткнул пальцем в костяшки.</p><p>— Мерщик их не для красоты раскладывать велел. Семь кучек уже есть. Считай дальше от семи.</p><p>За рычаг снова взялся Матвей.</p><p>На восьмой тысяче люди перестали расходиться далеко. Кто-то работал у соседнего верстака и всё равно косился сюда. Матвей после каждой законченной сотни сам проверял костяшки.</p><p>Именно тогда во двор вошёл незнакомый парень в чужом фартуке. Он остановился возле ворот, спросил что-то у рабочего и подошёл ближе.</p><p>— Где тут мастер, который замки пробует? — спросил посыльный.</p><p>Матвей даже распрямился.</p><p>— Не мастер, — сказал Матвей. — Мерщик. Вон он, у стола.</p><p>Посыльный посмотрел на меня, снял шапку и подошёл.</p><p>— Мерщик, хозяин за испытанными замками прислал, — сказал посыльный.</p><p>— Эти ещё не готовы, — ответил я. — Пусть завтра пришлёт.</p><p>— Передам, — сказал посыльный.</p><p>Он надел шапку и ушёл. Матвей усмехнулся и снова взялся за рычаг. К девятой тысяче кисть у него уже устала, и качал другой работник. Тогда во двор вышел Голутвин.</p><p>Он сначала посмотрел на людей возле стола, потом на приказчика:</p><p>— Сколько?</p><p>Приказчик сверился с кучками:</p><p>— До девяти тысяч две сотни осталось.</p><p>Голутвин перевёл взгляд на замок:</p><p>— Не сломалась?</p><p>— Пока нет, — ответил я.</p><p>Он не ушёл, встал сбоку от стола, заложил руки за спину и остался ждать. Девять тысяч прошли. На десятой Голутвин перекрестился один раз и больше не двигался с места. Рычаг продолжал ходить вверх и вниз.</p><p>К последней сотне работа во дворе почти сама собой замедлилась. Никто её не останавливал, но люди тянулись ближе. Кто-то оставил молоток на краю верстака, кто-то подошёл с деталью в руках. Даже приказчик перестал писать что-либо, кроме счёта.</p><p>За рычаг снова встал Матвей. Первые девяносто взводов последней сотни приказчик считал вполголоса, не отрывая глаз от костяшек. Когда на стол легла девятая, он поднял голову.</p><p>— Девять тысяч девятьсот девяносто, — объявил приказчик. — Осталось десять.</p><p>Матвей качнул рычаг.</p><p>— Девяносто один, — сказал приказчик.</p><p>— Девяносто два, — подхватил Сенька.</p><p>— Девяносто три, — произнёс ложевщик.</p><p>Теперь считали уже всем двором.</p><p>— Девяносто четыре! — крикнул один из колодочников.</p><p>— Девяносто пять! — отозвался ствольщик.</p><p>— Девяносто шесть!</p><p>На следующем движении кто-то поторопился:</p><p>— Девяносто восемь!</p><p>— Девяносто семь, — твёрдо поправил приказчик, не сводя глаз с рычага. — Не сбивайте. Осталось три.</p><p>Люди притихли.</p><p>Матвей снова качнул рычаг.</p><p>— Девяносто восемь, — сказал приказчик.</p><p>Ещё одно движение.</p><p>— Девяносто девять.</p><p>Во дворе стало совсем тихо. Матвей перевёл дыхание, крепче взялся за рукоять и медленно опустил её в последний раз.</p><p>Замок отчётливо щёлкнул.</p><p>Приказчик передвинул последнюю костяшку.</p><p>— Сто, — сказал он. — Десять тысяч.</p><p>Первым тишину разорвал Сенька:</p><p>— Выдержала! Десять тысяч!</p><p>Следом заговорили остальные. Сенька свистнул. Кто-то засмеялся. Ложевщик хлопнул Матвея по плечу, а я снял замок с доски.</p><p>— Рано.</p><p>Голоса стихли не сразу.</p><p>— Что ещё? — спросил Матвей.</p><p>Я взвёл курок рукой. Усилие осталось, но руки для проверки было мало.</p><p>— Пружина могла не лопнуть и всё равно сесть, — я положил замок на доску. — Если курок уже не разбивает капсюль, все десять тысяч ничего не стоят. Надо стрелять.</p><p>Голутвин первым посмотрел в сторону оружейной стойки.</p><p>— Ружьё давайте.</p><p>Принесли первое, которое оказалось ближе. Замок встал на место без подгонки. Винты затянули, курок проверили один раз. Захар Кузьмич взял ружьё. Вышел за ворота и зарядил не спеша, как заряжают своё. Поднял ствол. Выстрел ударил коротко и сухо.</p><p>Когда мы вернулись во двор, приказчик уже подписывал строку в журнале.</p><p>— Что писать? — спросил приказчик.</p><p>— Проба замочной пружины, — ответил я. — Десять тысяч взводов, после них выстрел. И фамилию поставь.</p><p>За спиной снова заговорили.</p><p>— Мы их сколько месяцев меняли? — Матвей всё ещё держал рычаг.</p><p>— Всю жизнь меняли, — отозвался старший ствольщик.</p><p>— Вот именно. Пилили, калили, ставили другую. А надо было один раз посмотреть, отчего они в одном месте лопаются.</p><p>Ложевщик хмыкнул:</p><p>— Я-то думал, он только мерить умеет. А он, вишь ты, и по железу.</p><p>— Не в этом дело, — ответил Захар Кузьмич. — Раньше хорошая пружина какая была? Мастер сказал: хорошая. И всё. А теперь десять тысяч у всех на глазах прошла!</p><p>Я между тем разобрал ружьё и снял замок. Протёр доску качалки, убрал рычаг и сложил инструмент в ящик.</p><p>Никанор Лукич подошёл, когда замок уже лежал на столе. Взял его в руку, взвёл и спустил, затем повторил. Он делал это без счёта, просто слушая работу механизма и чувствуя усилие пальцами. После примерно десятого движения положил замок обратно и ушёл к своим колодкам.</p><p>Голутвин тем временем уже считал другое.</p><p>— Тринадцать переделок за месяц, — сказал он, загибая пальцы. — Пусть хотя бы половина уйдёт — железо и уголь отобьются. Со следующей партии делай всё так.</p><p>— Сначала каждая должна пройти пробу, — заметил я. — Иначе это опять слово мастера, а не число.</p><p>— Значит, будет проходить, — Голутвин уже считал дальше. — Мне без разницы, сколько раз её качать. Мне нужно, чтобы обратно не несли.</p><p>Он посмотрел на качалку:</p><p>— Только мальчишку на каждую не нанимай. Разоришь.</p><p>Сенька, услышав своё, возмутился откуда-то из толпы, заслужив пару смешков:</p><p>— Я дёшево беру!</p><p>Захар Кузьмич провёл ногтем вдоль гладкой поверхности и задержал палец на скруглённом переходе.</p><p>— Теперь эту пружину я из сотни узнаю, — сказал он. — Риски вдоль идут, пятка выведена плавно. У нас так больше никто не делает.</p><p>Он вернул мне замок и пошёл к своему верстаку.</p><p>Я ещё раз посмотрел на пружину. Захар Кузьмич хотел похвалить мою работу, а сам того не ведая указал на опасность. К Покрову Мокей ждал пять исправных замков без клейма. Только теперь отсутствие клейма ничего не скрывало: по характерной обработке знающий мастер узнал бы нашу работу.</p><p>Я устранил изъян, но оставил след. И Захар Кузьмич мог оказаться не единственным, кто его заметит.</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Глава 12</p><p>Утром Голутвин позвал меня в контору. Приказчик уже сидел сбоку с раскрытой книгой, а на столе лежали деньги и отдельный лист с расчётом за месяц, и хозяин, подвинув лист к себе, начал без предисловий.</p><p>— Значит так, Курбатов. — Голутвин провёл пальцем по первой строке. — За месяц восемь рублей. Две обычные субботы — ещё сорок копеек. За поверку и пробу считаю вдвое, по сорок за каждую. Всего семь рублей двадцать копеек.</p><p>Голутвин передвинул несколько монет и посмотрел на меня.</p><p>— Не за усердие добавляю. — Он передвинул несколько монет и посмотрел на меня. — Усердия в книгу не положишь. Из первой дюжины девять ружей возвращали к верстаку, из второй — два. Пружина твоя десять тысяч раз отработала. Вот за это я и плачу. Если так пойдёт дальше, поверка и проба останутся в наряде.</p><p>Такую речь я слышал в прошлой жизни от хороших директоров, и слышал нечасто. Платить за старание умеет любой, кто хочет казаться добрым. А за то, что работа перестала возвращаться, платит только хозяин, который сам считает свои убытки и знает, откуда они берутся. Голутвин считал.</p><p>Приказчик записал строку, посыпал чернила песком и повернул книгу ко мне. Жалованье, приписка за субботы, а недельный аванс удержали ещё при прошлом расчёте, так что итог сходился.</p><p>— Всё верно? — Голутвин улыбнулся.</p><p>— По сумме верно, — подтвердил я. — Только укажите, что приписка за поверку и испытания. Через месяц должно быть видно не только сколько заплатили, но и за что.</p><p>— Слышал? — Хозяин задержал на мне взгляд и повернулся к приказчику. — Так и пиши. Курбатов мне не две субботы продал. Он семь возвратов с дюжины убрал.</p><p>Я понимал, зачем мне эти несколько слов в чужой книге. Запись живёт дольше разговора и дольше хорошего настроения хозяина. Через полгода никто не вспомнит, за что мальчишке накинули копейки, а строка останется, и по ней будет видно, что поверка — работа, а не причуда. Так у нас на заводе когда-то пробивали в нормы новые операции, и держались они, пока их не вычёркивал первый же экономист.</p><p>Приказчик дописал несколько слов, и Голутвин отсчитал мне семь рублей двадцать копеек. До сих пор во второй жизни мне платили за часы у верстака, а теперь заплатили за работу, которую благодаря мне больше не приходилось делать дважды. Мелочь, конечно, по сравнению с тем, что я собирался сделать. И всё же с таких мелочей начинается доверие, а без доверия и уважения здесь ничего не сдвинешь.</p><p>Деньги лежали за пазухой, и на этот раз это была не мелочь, которую надо тут же целиком отнести за муку, уголь или железо. Я заработал их результатом, и это ощущение было непривычным и приятным. Считать всю сумму своей, правда, было рано, потому что сначала предстояло выполнить обещанное.</p><p>Человек от Сушкова появился ещё до полудня. Он не ходил по двору и никого не расспрашивал, стоял себе у ворот в стороне, пока я не закончил с очередным стволом, и только тогда сообщил, что Тихон Ларионович велел напомнить про расчёт.</p><p>— От Тихона Ларионовича, — сказал он, когда я подошёл. — Про расчёт велено напомнить.</p><p>— Помню. — Я отложил ствол. — Книга с собой?</p><p>Вместо книги он достал из-за пазухи сложенный листок и огрызок карандаша. Я отсчитал три рубля, сколько назначил ещё до расчёта. Долг следовало закрывать по сроку, но не ценой голодного дома, и четыре двадцать оставались на семью и неизбежные расходы.</p><p>Пересчитав монеты, человек Сушкова разложил их на ладони по достоинству и развернул листок.</p><p>— Было восемь рублей пятьдесят восемь копеек, — прочёл он. — Три рубля принимаю. Остаётся пять рублей пятьдесят восемь копеек.</p><p>— Записывай, — согласился я. — Со следующего расчёта внесу ещё. К Покрову закрою всё.</p><p>Он написал число, поставил отметку и показал мне. Остаток уменьшился, и подпись Сушкова стояла ниже прежней рукой.</p><p>— Передай, что следующий расчёт тоже мимо не пройдёт, — добавил я.</p><p>— Передам. — Он спрятал листок.</p><p>На этом мы разошлись, и я убрал свою часть обратно за пазуху. Теперь это действительно был остаток, небольшой, но мой. Странное чувство для человека, который в прошлой жизни подписывал сметы на миллионы и ни разу не держал их в руках. Там деньги были строчкой в бумаге, существующей отдельно от людей, а здесь они оттягивали рубаху и имели вес, и это ощущение было куда честнее.</p><p>До конца дня я мыслями к деньгам больше не возвращался. Стволы шли через щит, мерки проходили через плиту, приказчик писал. После вчерашней пробы во дворе только и разговоров было про пружину, но работы от этого меньше не стало. Уже ближе к вечеру я снова вспомнил про деньги и понял, что не знаю заранее, куда уйдёт каждая монета.</p><p>Я уже собирался заканчивать, когда во двор вошла Дуня. До этого она сюда не приходила ни разу и сначала остановилась у ворот, но, увидев меня, пошла между верстаками, стараясь никому не мешать. Рабочие поглядывали на неё дольше обычного, и первым узнал её один из ложевщиков, спросив, чего она одна пришла.</p><p>— Дуня, чего одна пришла? — спросил он.</p><p>— Бабушка послала за Ваней, — тихо отозвалась Дуня.</p><p>— Так он вон! — Матвей оторвался от замка. — Наш мерщик опять железом обложился. Забирай, пока ночевать не остался.</p><p>Сестра подошла ко мне в тех же старых башмаках. Носы потёрлись, на одном сбоку темнела свежая заплата, и я вдруг увидел их так, как увидел бы чужой человек.</p><p>— Бабушка сказала, чтобы ты домой шёл, — серьёзно передала она. — И если мимо лавки будешь, соли взять.</p><p>— Значит, пойдём вместе, — ответил я, убирая инструмент в ящик.</p><p>Дуня удивлённо моргнула. Должно быть, ожидала, что меня придётся уговаривать. И молча пошла рядом, прижимая локти, будто боялась занять во дворе лишнее место.</p><p>До лавки было недалеко. Сначала я взял то, за чем посылала Пелагея, затем муку, крупу, немного масла и лук, добавил сушёной рыбы и кусок мяса, на который раньше пришлось бы долго и грустно смотреть. Ничего особенного, просто еды оказалось столько, что лавочник начал складывать её не в одну связку, а в две.</p><p>— Это всё нам? — Дуня переводила взгляд с одной связки на другую. — Бабушка столько не велела.</p><p>— Всё нам, — усмехнулся я. — А мы всё-таки возьмём.</p><p>Она смотрела на меня так, будто ждала, что я передумаю или лавочник объявит об ошибке. Связку потяжелее я забрал себе, а самую лёгкую протянул сестре, и Дуня подхватила её обеими руками и прижала к груди. По её круглым глазам было видно, что столько покупок разом она и не помнила.</p><p>— Ногу покажи, — велел я уже у выхода, остановившись перед полкой с обувью.</p><p>— Зачем? — Дуня прижала связку покрепче.</p><p>— Размер посмотреть. — Я показал на полку. — Ставь связку и показывай.</p><p>Она посмотрела сначала на меня, потом на лавочника, но ногу всё-таки поставила рядом с башмаком, который я выбрал. Размер я и так знал примерно, потому что последние месяцы мы жили в одной избе и её башмаки я видел изо дня в день. Но примерка тоже порядок, и полезен он даже в мелочах, проверенных глазом.</p><p>Праздничную пару я не рассматривал. Выбрал башмаки из крепкой тёмной кожи с толстой прошитой подошвой, в каких можно и воду таскать, и по двору бегать, не обходя всякую лужу. Скучными они при этом не были, по верху шла узкая вишнёвая окантовка, а на носках сапожник вытиснил по маленькому цветку. Пользу и радость можно уложить в одну вещь, если думать заранее. Хорошее изделие всегда так и делается.</p><p>— Эти примерь. — Я поставил башмаки перед ней.</p><p>Дуня сняла старые башмаки и осторожно надела новые. Сначала просто стояла, разглядывая цветы на носках, а потом прошлась туда и обратно, осторожная, как по льду.</p><p>— Не жмут? — Лавочник надавил большим пальцем на носок.</p><p>— Нет. — Дуня погладила вышивку. — И цветочки есть.</p><p>— Вижу. — Я повернулся к лавочнику. — Берём.</p><p>— А их и в будни носить можно? — Она остановилась и подняла на меня глаза.</p><p>— Для того и покупаю.</p><p>Пошевелив носками и ещё раз полюбовавшись вишнёвой окантовкой, она вспомнила о старой обуви и спросила, куда же теперь прежние. Я сказал, что понесём домой, на самую грязь оставит, и Дуня тут же решила, что домой пойдёт в этих.</p><p>Старые башмаки завернули отдельно, и она понесла их под мышкой. Обратно Дуня шла иначе. Несколько раз нарочно наступила на камень, сходила с дороги на утоптанную землю и снова возвращалась, а на одном перекрёстке остановилась, посмотрела на подошву и пошла дальше, довольная. Так проверяет новую вещь всякий толковый испытатель, сначала на ровном, потом на неудобном, и я невольно улыбнулся.</p><p>Дома Пелагея сначала увидела наши связки, а потом башмаки. Посмотрела на Дуню, на меня, один раз кивнула и вернулась к печи. От неё такой кивок стоил длинной речи. И одобрение это относилось не к связкам, а к башмакам.</p><p>Еду мы убрали быстро. Дуня новые башмаки не сняла и в избе, прошла от двери к столу, потом к печи, поднялась на носки, присела, поправила язычок и снова прошлась, а потом всё-таки стянула один, потрогала пальцем пятку и надела обратно. Я сидел за столом и смотрел, поймав себя на том, что считаю её шаги. Пятка не выскальзывала, пальцы она не поджимала, и размер я выбрал верно. Привычка оценивать изделие в работе, видно, не оставит меня и дома. Но сейчас её упрямство было мне только в радость.</p><p>Наутро я принёс субботний журнал в контору. Голутвин сидел не один, сбоку пристроилась женщина лет тридцати пяти, а перед ней лежали две раскрытые книги, разграфлённый лист и счёты. Я несколько раз видел её в слободе, но имени не знал.</p><p>— Курбатов, журнал сюда клади. — Голутвин показал на стол. — А это Наталья Гавриловна, она мои книги ведёт. Коли у меня копейка пропадёт, найдёт раньше меня.</p><p>— Не раньше, Афанасий Петрович. — Женщина подняла глаза. — Просто вы хватаетесь, когда уже потратили.</p><p>Голутвин недовольно хмыкнул. Наталью Гавриловну в слободе знали. После смерти мужа, заводского мастера, она зарабатывала ведением купеческих книг, и говорили, что даже опытные приказчики тайком ходили к ней проверять проценты, никогда не признаваясь в этом хозяевам. Таких людей я ценил и в прошлой жизни. Была в любом КБ одна женщина из планового отдела, которая знала цену изделия лучше главного конструктора и молчала об этом, пока её не спросят.</p><p>— Это ваша проба пружин? — Наталья Гавриловна открыла последние страницы журнала и провела ногтем по строке. — Сколько заготовок ушло?</p><p>— Моя. — Я обошёл стол, чтобы видеть строку. — Одиннадцать, если считать старые сломанные. Уголь отдельно не взвешивал, но горн держал одиннадцать вечеров. Первые три пробы заняли по вечеру, потом работал ещё полторы недели почти ежедневно.</p><p>Взглянув на меня поверх страницы, она промолчала, но вопрос о часах я понял и без слов.</p><p>— Двадцать пять с небольшим. — Я пересчитал вечера в уме. — Обычно по два-три часа после дневной работы.</p><p>— А в деньгах? — Она передвинула костяшки на счётах.</p><p>— Материал и время я записал. — Я пожал плечами, ничуть не смущаясь. — В рубли не переводил, ваших расценок не знаю.</p><p>— Значит, остановились на половине расчёта, — заключила она без всякого осуждения.</p><p>— За второй половиной я и принёс журнал, — подхватил я.</p><p>Уголки её губ дрогнули, и я понял, что разговор ей нравится. Человек, который всю жизнь сводит чужие ошибки в цифры, редко встречает того, кто сам приносит ему материал для счёта и не боится его последствий.</p><p>— Хорошо, Курбатов, тогда досчитаем вместе. — Наталья Гавриловна придвинула счёты, нашла строку с месячными переделками и повернула журнал ко мне. — Тринадцать боевых пружин. Для каждой нужно снять замок, разобрать его, заменить пружину, пригнать, собрать и проверить. Сколько времени отнимает одна?</p><p>— Если готовая пружина подошла — около часа. — Я провёл пальцем по графе, прикидывая. — Если приходится делать новую и пригонять — до трёх или четырёх. В среднем считайте два с половиной.</p><p>— Расценки я знаю, — отмахнулась она. — Время мне и требовалось.</p><p>Застучали счёты. Голутвин остался возле стола и не вмешивался, и такое терпение я отметил про себя. Когда Наталья Гавриловна считала его деньги, даже он умел ждать, а хозяин, который умеет ждать собственного бухгалтера, уже наполовину хороший хозяин.</p><p>Минуты через две она взяла карандаш. — Час работы хорошего замочника стоит десять копеек. На тринадцать пружин ушло тридцать два с половиной часа. Получается три рубля двадцать пять копеек за месяц, и это почти одна работа, само железо стоит гроши. За год…</p><p>— Тридцать девять рублей. — Я опередил её, и пальцы на костяшках замерли.</p><p>— Без простоя ружей и задержки остальных мастеров, — добавил я. — Значит, можно округлить до сорока.</p><p>Теперь она посмотрела на меня внимательнее и подтвердила, что сорок, и это только на боевых пружинах.</p><p>Голутвин снова заглянул в журнал, где напротив тринадцати переделок стояли теперь сорок рублей. Все последние месяцы я считал штуки и часы, и для производства этого хватало, пока вопросом было найти причину. Для хозяина же единица была другой. Рубль сводил в одно железо, время и чужие руки, и когда эта одна цифра начинала расти, спорить с ней становилось труднее, чем с десятком отдельных переделок. Сколько раз я сам проигрывал совещания именно так, принося в кабинет графики отказов вместо одной строки с ценой. Начальство не обязано понимать излом и его происхождение. А цену понимает любой, и в этом её сила.</p><p>— Железо на опыты Афанасий Петрович ещё спишет. — Наталья Гавриловна покосилась на хозяина. — Но свои вечера вы пока отдаёте даром.</p><p>— Пока это опыт, — возразил я. — Если результат повторится на следующей партии, это уже будет новый порядок работы. Тогда посчитаем и мои часы.</p><p>— Для мастера важна причина, — медленно проговорила она, — для хозяина — цена.</p><p>— В журнале будут обе, — пообещал я.</p><p>— Тогда вас начнут понимать обе стороны, и мастера, и хозяин, — заметила она уже без насмешки.</p><p>Голутвин забрал со стола какой-то лист и велел журнал пока оставить, Наталья Гавриловна сведёт остальные переделки, а сам он скоро вернётся. Он вышел во двор, и через несколько минут за дверью стукнула щеколда. В контору вошла девушка моих теперешних лет со свёртком и связкой ключей.</p><p>— Папенька, вы ключ от кладовой опять… — Она осеклась, увидев нас, и поискала глазами отца, которого в комнате уже не было.</p><p>— Афанасий Петрович сейчас вернётся, — сказала Наталья Гавриловна.</p><p>Девушка положила свёрток на край стола. Я как раз собирал журнал и потянул вместе с ним свой сложенный лист, а тот раскрылся. На нём остался набросок пятки боевой пружины, сделанный перед последней пробой, и сбоку два вида и поперечное сечение. Чертил я наспех, по старой привычке, которой рука не помнила, а голова не забывала. И сорок лет за кульманом не выветриваются от того, что тебе снова семнадцать.</p><p>— Это не просто рисунок, — задумчиво сказала она. — Здесь поперечный разрез.</p><p>— Верно. — Я придержал лист ладонью. — Рисунок показывает, как пружина выглядит. Разрез — почему она ломается.</p><p>Она подошла на полшага ближе и спросила, сам ли я его сделал.</p><p>— Сам, — ответил я. — Начерчено грубо, зато трещину я по нему убрал.</p><p>— Я видела такие в папенькиных книгах. — Девушка наклонилась над листом. — Только там подписи французские.</p><p>— Железу подписи безразличны. — Я разгладил сгиб на листе. — Оно ломается там, где ему оставили слабое место.</p><p>Она подняла на меня глаза и коротко улыбнулась, но тут за дверью послышались шаги, и девушка выпрямилась.</p><p>— Лиза, ключ от кладовой. — Вошедший Голутвин протянул ладонь.</p><p>— Между книгами опять лежал, папенька. — Она передала ему связку.</p><p>Он убрал ключи в карман, а Лиза перед уходом ещё раз взглянула на раскрытый чертёж. Запомнил я этот взгляд. Не тот, каким смотрят на парня, а тот, каким мои лучшие стажёры смотрели на первый в жизни настоящий разрез, когда вдруг понимали, что вещь можно не только видеть, но и читать.</p><p>Сложив лист, я убрал его вместе с журналом, а Наталья Гавриловна уже открыла следующую книгу и попросила на будущую субботу журнал опять оставить, чтобы переделки сразу свести в расход. Я пообещал и вышел.</p><p>Вечером дома я положил на стол шпилечный патрон, один из тех, что остались после московских ружей Голутвина. Пелагея возилась у печи, Дуня уже спала, и в избе было так тихо, что я, кажется, давно уже не сидел вот так, не считая, сколько работы осталось до утра.</p><p>Папковая трубка, латунное донце, капсюль внутри и торчащая сбоку шпилька, по которой бьёт курок. Я покатал патрон между пальцами. Работал он, пока с ним обращались бережно. Бумага набирала влагу, после выстрела раздувалась, иногда рвалась при извлечении, и для охотника, который держит патроны в коробке и стреляет несколько раз за день, это терпимо, а солдату уже помеха. Шпилька тоже мешала. Такой патрон не бросишь бездумно в сумку вместе с десятком других и не уронишь как попало, потому что удар придётся туда, куда не надо.</p><p>Я положил его на лист, набросал рядом профиль и зачеркнул бумажную часть. В прежней жизни это называлось унитарным патроном. Здесь слова не было, а вещь уже почти была, и оставалось сделать её целиком из металла. Не изобретать всё заново, а убрать то, что мешает, — так поступает любой разумный конструктор, когда видит чужое решение, которому не хватило одного шага. Металлическая гильза сама раздастся при выстреле в патроннике и закроет газу дорогу назад, а когда давление упадёт, немного сядет и позволит себя вынуть. По крайней мере, должна.</p><p>Дальше задача раскладывалась проще. Нужен ствол, который открывается сзади, и запирание, способное удержать давление. И нужен патрон, не требующий отдельной возни с порохом, пулей и капсюлем перед выстрелом. Первые две вещи я мог сделать сам, а вот с третьей было сложнее.</p><p>Перевернув патрон, я постучал ногтем по донцу. Латунного листа в городе сколько хочешь, самовары, посуда, накладки, всякие мелочи, а ленты, из которой тянут гильзу, здесь нет, по крайней мере, я её не видел. Спрашивать в лавке, годится ли их лист на гильзу, было бессмысленно. Лавочник продаст то, что лежит на полке, мастер по самоварам скажет, как металл гнётся под его молотком, а мне требовалось другое. Значит, пригодность придётся устанавливать самому.</p><p>Тогда я взял второй лист и начал считать иначе, уже не детали, а рубли. Сколько уйдёт на латунь и на сталь для инструмента, сколько вечеров съест изготовление пуансонов и матриц, много ли испорченного металла можно себе позволить, прежде чем опыт станет слишком дорогим. Сегодняшний урок в конторе я усвоил быстро. Главный конструктор, который не знает цены своей задумки, остаётся мечтателем при чужом кошельке, и в прошлой жизни я видел таких достаточно, чтобы не хотеть оказаться среди них.</p><p>Покупать целый лист ради одной пробной полоски смысла не имело, а пробовать надо было несколько, самоварный, посудный, старые обрезки, и всякий на сгиб и под зубилом. Разное, из разных рук, собирал на ярмарке Мокей. Он сам про это обронил, когда приходил торговаться о замках.</p><p>В одном Наталья Гавриловна была права. Количество хорошо показывало, где работа идёт не так, а рубль — во что обходится ошибка. Но я знал ещё одну цену, которой не было места в купеческих книгах.</p><p>Через одиннадцать лет начнётся новая война с турками. Если история не свернёт раньше, русская армия встанет под Плевной, и за отставание оружейного дела придётся платить уже не серебром.</p><p>Я провёл ещё одну черту. Делать сразу винтовку смысла не было, она потребовала бы хорошего ствола, другого прицела, большего давления и слишком многих решений одновременно, а если что-то не сработает, я даже не сразу пойму, что именно. Этому меня научили полигоны. Испытание, в котором меняют пять вещей разом, ничего не доказывает и только съедает время.</p><p>Охотничье ружьё было проще. На нём можно проверить запирание и на нём же испытать гильзу, и если я сделаю обычное ружьё, только с открывающейся казённой частью, никто не станет спрашивать, зачем замочному подручному понадобилась казнозарядка.</p><p>Взгляд мой снова вернулся к патрону Лефоше. Шпильку пока можно оставить, она уже работала, а менять одновременно и гильзу, и способ воспламенения было бы глупо. Сначала надо доказать одно — выдержит ли цельный металл то, что сейчас держали бумага и латунное донце. Остальное потом.</p><p>Я сложил лист пополам. Завтра снова будут стволы, мерки, субботний журнал и чужие заказы, а этот лист к ним не относился. Ни чужого клейма на нём, ни чужой фамилии, ни назначенного срока. Спросить за него было не с кого, кроме меня, и это одновременно и пугало, и радовало.</p><p>Утром Голутвин вышел во двор раньше обычного, что само по себе заставило людей поглядывать в его сторону. Обычно он появлялся, когда работа шла полным ходом, а тут остановился возле конторы и дождался, пока подойдёт Никанор Лукич.</p><p>— Осенью из Петербурга комиссия будет, — объявил хозяин. — По переделочным системам. Смотреть станут, что у нас и на заводе делают.</p><p>Проходивший мимо с заготовкой ложевщик сразу замедлил шаг и усомнился, зачем же к ним, небось на казённый завод поедут.</p><p>— На завод поедут обязательно, — ответил Голутвин. — А потом по частным дворам. У кого найдётся что показать, к тому и будут присматриваться.</p><p>— Если заказ нам отдадут, — присвистнул кто-то у соседнего верстака, — работы на года хватит.</p><p>— Сначала пусть его дадут, — отозвался другой. — Комиссий этих сколько было.</p><p>— В прошлом году тоже господа ходили, — хмыкнул Никанор Лукич. — И до того ходили. Бумаги испишут, хозяев за столом послушают, а мы после их отъезда всё те же курки пилим.</p><p>— В этот раз не ради бумаг едут. — Хозяин повернулся к нему. — Кто покажет работающий образец, тот получит заказ на три года. А кто ничего не покажет, тот и дальше будет пилить курки — только уже для победителя.</p><p>Двор загудел. Работа не остановилась, но разговоры пошли уже другие, один начал прикидывать, сколько стволов можно сделать за месяц, другой спорил, что частнику большой заказ всё равно не отдадут, а приказчик, выйдя из конторы, сразу полез к Голутвину с вопросом про уголь и заготовки.</p><p>Я же продолжал проверять замок. Новость ничего не меняла в том, что я решил вчера, она меняла только срок. До сих пор все сроки в моей нынешней жизни назначали другие, к Покрову закрыть недоимку, к такому-то дню отдать работу, успеть партию до отправки, и всякий раз дата стояла напротив того, что случится, если не успею. Вчера же я назначил работу сам себе и не знал, к какому времени она должна выйти из листа в железо. Теперь узнал. До осени. В КБ такой срок назвали бы издевательством, а здесь, где нет станков, опытного цеха и отдела снабжения, он был щедрым, если не тратить его на пустяки. Всё решало планирование и терпение. Взведя курок, я спустил его и отложил замок в сторону.</p><p>Никанор Лукич уже спорил с Голутвиным о том, сколько людей придётся снимать с текущей работы, если хозяин решит что-то готовить для комиссии.</p><p>— Ничего пока не снимаю. — Голутвин мотнул головой. — Сначала посмотрим, что вообще можно показать, а потом считать будем.</p><p>Про счёт он сказал, глядя в мою сторону. Я не поднял головы и потянулся за следующим замком.</p><p>К вечеру мне напомнили ещё об одной беде. Правда, в этот раз Мокей в дом не зашёл, а прислал Сеньку, и тот, просунув голову в калитку и увидев меня возле сарая, сразу поманил пальцем.</p><p>— Тебя Мокей зовёт, у ворот стоит. — Говорил он быстро, словно боялся, что перебью. — И сразу скажу. Он мне за ходьбу копейку дал, с тебя тоже копейка.</p><p>— За что? — не понял я.</p><p>— Так я же к тебе сходил. — Сенька загнул палец. — И обратно идти мне. Две дороги выходит, а копейка одна, если только с него.</p><p>Спорить с этой арифметикой не хотелось. Мальчишка далеко пойдёт, если его не прибьёт кто-нибудь раньше. Я дал ему копейку, вышел и увидел Мокея у забора, чуть в стороне от калитки. Сенька ещё покрутился рядом в надежде услышать что-нибудь полезное, но Мокей посмотрел на него, и тот наконец убежал.</p><p>Ждать, пока разговор начнёт шантажист, я не стал. Опыт переговоров с поставщиками говорил, что первым начинает тот, у кого есть решение, а оправдывается тот, кто опоздал.</p><p>— К Покрову пяти замков не будет, — сразу начал я. — Сделаю к Дмитрию. Материал дашь вперёд, и мне нужна латунь.</p><p>Мокей не удивился. Только прищурился и помолчал как раз столько, чтобы я успел подумать, будто сказал лишнее. Я не подумал.</p><p>— Вот как, — протянул он наконец. — Срок себе прибавил, да ещё и моего добра захотел. Ты, Ванюша, посчитай по-своему, ты это любишь. Я тебе месяц дарю и латунь в придачу. А у меня этот месяц ложи сохнут и люди без дела сидят.</p><p>— Иначе не будет ни пяти, ни трёх. — Я выдержал его взгляд. — Ложи за месяц не пропадут, и люди из-за пяти замков без работы не останутся.</p><p>Причину задержки я не объяснял. Пружину теперь можно было сделать надёжной хоть пять раз подряд, вот только Захар Кузьмич узнает такую с первого взгляда. А если намеренно вернуть старую обработку, чтобы спрятать работу, получишь те же трещины, с которых начинал.</p><p>— Ни пяти, ни трёх, — повторил Мокей, будто пробуя слова на вес. — Нехорошо говоришь, Ваня. Я человек не злой, я подожду. Только уговор у нас был один, а выходит другой. Старый я помню, а новый забуду.</p><p>— До Дмитрия, значит, пять хороших замков, а латунь сейчас. — Мокей сунул руку за пазуху, и в пальцах у него появилась книжка. — Такое лучше записать. Чтобы после ни ты, ни я не путались.</p><p>Раскрыв книжку на свободном месте, он медленно вывел несколько слов, не закрывая страницу ладонью, и я смотрел, как отдельной строкой записывают меня. Одного моего слова хватило бы, чтобы он остановился, и я его не сказал. Пусть пишет. Запись, которую делают у тебя на глазах, всё же лучше той, что появится потом без тебя.</p><p>— Латунь-то зачем тебе? — Мокей подул на страницу, хотя карандаш в этом не нуждался, и убрал книжку. — Замки из неё не делают. Разве что накладку какую для красоты, а ты вроде не по красоте работаешь.</p><p>— Латунь нужна не для замков, — честно сказал я. — Хочу проверить одну задумку.</p><p>— Что за задумка? — Мокей прищурился.</p><p>— Когда получится, увидишь, — уклонился я.</p><p>— Стало быть, тайна, — улыбнулся он.</p><p>— Нет, — возразил я. — Просто хвалиться пока нечем.</p><p>— Может, ещё и появится, — с сомнением заметил Мокей.</p><p>— Появится.</p><p>Больше он ничего не спрашивал, но я не обольщался. Человек, который записывал чужие старые пружины и винты через полтора года после дела, наверняка запомнил и этот вопрос, и когда-нибудь он всплывёт в его книжке с датой и суммой.</p><p>Мокей спросил, что именно мне принести, лист у него есть и обрезки тоже, потоньше и потолще, ярмарочное разное попадалось. Я велел присылать всё, на месте проверю и выберу подходящее.</p><p>— А если ничего не подойдёт? — не отставал Мокей.</p><p>— Целое верну как принёс, — пообещал я. — Заплачу только за то, что разрежу или испорчу на пробах.</p><p>— Латунь нынче не железный лом, Ванюша. — Он потянулся было за пазуху, но книжку доставать не стал. — Всякая полоска денег стоит. Не получится твоя задумка — металл всё равно пропал.</p><p>— Поэтому запиши отдельно, сколько передал, сколько я использовал и сколько вернул. — Я кивнул на его пазуху. — Тогда после спорить не придётся.</p><p>— Ты уже и моей книжкой распоряжаешься? — усмехнулся он.</p><p>— Я только хочу, чтобы завтра в ней стояло то же, что мы решили сегодня, — спокойно ответил я.</p><p>— Не беспокойся, Ваня. — Улыбка у него стала тоньше. — Я всё записываю. Потому и спокоен. Ладно, утром пришлю свёрток. Разбирайся.</p><p>С латунью всё было ясно, за использованный металл отвечаю я, оставшееся возвращаю. Нечестным было другое, и это сидело во мне занозой. Мокей давал материал, потому что верил в пять замков к Дмитриеву дню, а я уже знал, что этих замков не сделаю. Вернуться к старой обработке значило снова заложить в пружины трещины, а новые Захар Кузьмич узнавал с первого взгляда. Шантажисту я ничего не был должен по совести, и всё же обман, даже вынужденный, оставлял осадок. Сорок лет я приучал себя и других отвечать за слово, и разучиться этому за месяц не получалось.</p><p>Мокей поправил рукав и неожиданно сменил тон, спросив, как Дуня и съела ли пряник.</p><p>— Нормально, — ответил я коротко.</p><p>— Вот и хорошо. — Он надвинул шапку и пошёл вдоль забора, не дожидаясь ответа.</p><p>Я вернулся во двор. За окном двигалась тень Пелагеи, и Дуня рядом с ней что-то оживлённо рассказывала. Мокей помнил, кто живёт в этом доме, и вопрос про пряник был задан не из вежливости. Мне следовало не забывать об этом тоже.</p><p>Утром латунь принесли свёртком, и внутри оказалось пять кусков. Два тонких, на вид одинаковых, один заметно толще и ещё два обрезка неправильной формы со следами старой работы, из которых один явно был от самоварного листа, а другой когда-то уже гнули под посуду. По цвету они почти не отличались. Но цвет латуни говорит о ней не больше, чем румянец о здоровье, и полагаться на глаз я не собирался.</p><p>Отрезав от всех по узкой полоске, я согнул первую вдвое и разогнул обратно, и на сгибе сразу появилась тонкая трещина. Вторая выдержала один перегиб, а на втором тоже пошла трещиной по краю. Третья гнулась без хруста и после разгиба осталась целой.</p><p>Потом я положил полоски на наковальню и прошёлся по ним зубилом. Первые две рубились жёстко, третья сначала проминалась и только потом сдавалась кромке, и её я отложил. Лист, из которого хорошо выходит самовар, ещё не обязан годиться для того, что задумал я. Самоварщику нужна латунь, которая держит форму под молотком, а мне — такая, что согласится тянуться, не порвавшись.</p><p>Днём шла обычная работа, а вечером я занял кузнечный угол на дворе Голутвина. Начать пришлось не с латуни. Для вытяжки нужны были пуансоны и матрицы, и делал я их из стали уже после дневной работы. Основанием послужил кусок старой чугунной плиты, к которому я приспособил винтовой зажим с длинным рычагом. Само устройство вышло простым, а с инструментом пришлось возиться дольше.</p><p>Пуансоны я выводил напильником, потом камнем и мелким наждаком, пока за поверхность не переставал цепляться ноготь, и то же самое делал с отверстиями матриц. Оставь внутри одну хорошую риску, и латунь сама найдёт её при вытяжке. На заводе это делала бы шлифовальная бригада за смену. Здесь у меня были руки, вечер и упрямство.</p><p>Первый вечер ушёл почти весь, но под конец я всё-таки вырубил из листа кружок, поставил над первой матрицей и, нажав пуансоном, получил неглубокий колпачок. С каждым переходом металл становился уже и длиннее, я нагрел заготовку, дал остыть и продолжил. На четвёртом переходе донце не выдержало. Трещина пошла почти по всему кругу, там, где стенка переходит в дно, и, сняв заготовку, я разрезал её вдоль.</p><p>Ничего неожиданного в этой неудаче не было, я просто хотел слишком многого за один проход. С пружинами мне три недели пришлось выяснять, куда вообще смотреть, а здесь место отказа сразу было перед глазами. Хорошая неудача честнее похвалы.</p><p>На следующий вечер я сделал второй кружок, уменьшив переходы и добавив матриц, так что за раз гильза вытягивалась меньше. И отжигал я её теперь чаще.</p><p>Это помогло. Вторая заготовка прошла все переходы, неровная, толще, чем хотелось бы, но уже похожая на гильзу. Подровняв край, я поставил её между губками зажима и начал проверять донце, а оно смялось почти сразу. Я ослабил винт и вынул заготовку. Стенки вышли хорошие, головка мягкая. Отжигал я всё целиком и вместе со стенками размягчил то место, которое должно было держать нагрузку.</p><p>Обе неудачные заготовки легли рядом. Первая порвалась, потому что я слишком быстро заставил металл менять форму, вторая форму приняла, но потеряла жёсткость там, где этого допускать было нельзя. Значит, отжигать всю гильзу не требовалось. Стенкам надо было снова дать возможность тянуться, а донцу — нет, и оставалось понять, как нагреть одно и не нагреть другое на детали длиной с палец.</p><p>Захар Кузьмич появился у моего стола, когда я снова рассматривал вторую гильзу. Ничего не спросив, он взял её, сжал пальцами донце и посмотрел на лежавшую рядом горелку.</p><p>— Тут греть нельзя, — показал я на донце, — а стенку надо. Если отжигать целиком, опять сомну.</p><p>Он ушёл и через несколько минут вернулся с низкой жестяной банкой, наполовину налитой водой, и поставил её возле стола. Дошло до меня сразу. Гильза встаёт донцем в воду, стенки остаются над поверхностью, и верх можно греть, пока головка холодная. Простое решение, которое в моём веке придумали бы с термопарами и графиками, а здесь старый ствольщик принёс в жестянке за пять минут. Таких людей я помнил и по прежней жизни. Где-нибудь в углу цеха всегда сидел мастер без диплома, знавший о металле больше, чем написано в справочнике, и тот, кто умел его спросить, выигрывал месяцы.</p><p>— Свет погаси. — Захар Кузьмич остановил мою руку, уже тянувшуюся к лампе. — На латуни синь не ищи. Доведёшь до тёмного красного — и хватит.</p><p>Я задул лампу, и в кузнечном углу остался только свет от углей. Латунь сначала не менялась, но вскоре на стенке проявилось в темноте слабое красное свечение, и я убрал жар, а вода у донца осталась почти спокойной. Забрав банку, Захар Кузьмич ушёл к своему месту, так ничего больше и не сказав. Благодарности он не ждал, да и не нуждался в ней.</p><p>Третью пробу я начал на следующий вечер. Всё то же, кружок, первый колпачок, потом переходы, один короче другого, а после нужных проходов я ставил заготовку донцем в воду и грел только стенки. Шла работа быстрее, потому что теперь я знал, что проверяю.</p><p>К последней матрице заготовка подошла без трещин, донце не повело, и стенка вытянулась чисто. Подрезав край, я снова зажал головку, и на этот раз она выдержала. Я нажал сильнее, и следа осталось меньше, чем на второй гильзе после первого же нажима.</p><p>Вынув её, я покатал гильзу по столу. До готового патрона было ещё далеко, но это уже была не полоска латуни и не колпачок, а гильза.</p><p>Дальше я сознательно ничего не усложнял. Воспламенение взял то, которое уже работало в ружьях Лефоше, капсюль в донце и шпилька сбоку. Начни я сейчас менять ещё и это, результат ничего не докажет, а сначала требовалось узнать одно — выдержит ли цельная металлическая гильза выстрел. До центрального воспламенения я доберусь потом.</p><p>И снова я оказался в знакомом положении. Знал, какой результат нужен, но не знал правильной толщины листа, допустимого перехода за одну вытяжку и нужного времени нагрева. Только теперь это не выглядело стеной. Числа не обязательно помнить, их можно добыть, если заранее понимаешь, сколько железа, вечеров и рублей готов отдать за ответ. В этом, пожалуй, и состоит инженерное ремесло, а вовсе не в памяти на справочные таблицы.</p><p>Готовая гильза легла рядом с двумя неудачными. Первая была разорвана у донца, вторая смята, третья оставалась целой, и теперь её надо было зарядить.</p><p>Она лежала на краю верстака рядом с патроном Лефоше, который всё это время служил мне образцом. Снаружи они были совсем не похожи, у моего не было папковой трубки. Всё остальное я повторил за ним, не мудрствуя, тот же капсюль на том же месте, то же отверстие под шпильку сбоку. С первого раза шпилька пошла косо, пришлось разобрать и повторить, и со второго она встала как надо.</p><p>Порох я отмерил по старому патрону, не пытаясь получить от первой пробы ничего, кроме самого выстрела, а пулю отлил заранее и подогнал без лишней плотности. Пока я возился, стемнело. Шёл шестой день, и откладывать до утра я не стал. Попасть куда-нибудь или узнать скорость сейчас было не нужно, требовалось проверить гильзу, и ничего больше. На полигоне это назвали бы прочностным отстрелом, и проводят его всегда первым, потому что всё остальное без него не имеет смысла.</p><p>Собранный патрон я унёс домой, стрелять им пока было не из чего. Своего ружья у меня по-прежнему не было, а брать одно из голутвинских без спроса я не собирался. Да и для первой пробы обычное ружьё подходило хуже, чем простой кусок железа, который не жалко испортить.</p><p>В сарае у нас давно валялся обрезок старого ствола, отложенный когда-то вместе с прочим ломом, без всякой мысли, зачем он понадобится. Теперь я очистил его, проверил канал и взялся за заднюю часть, нарезал в торце резьбу и ввинтил тяжёлую пробку, а сбоку, у самого среза, пропилил паз под шпильку. Красивым это назвать было нельзя, но всё нужное для одного выстрела в нём было.</p><p>Тиски я вынес за сарай и поставил на землю, закрепив обрезок так, чтобы ствол смотрел в сторону от дома и дороги, в земляной откос. Стоять рядом при первом выстреле я не собирался. Сколько я видел на испытаниях людей, уверенных, что уж их-то изделие не подведёт, и сколько потом видел их в госпитале. Осторожность здесь не трусость, а часть методики.</p><p>На отдельной доске я закрепил замок с той самой пружиной, что прошла десять тысяч взводов, так что курок приходился точно по шпильке, и привязал к нему длинную бечёвку. Проверил всё ещё раз. Патрон вошёл до конца, казённик сел на место, шпилька оказалась там, где должна.</p><p>Я отошёл на безопасное расстояние. В темноте наш двор выглядел чужим, и я намотал конец бечёвки на ладонь. Считать здесь было некому, пришлось мне самому.</p><p>— Один… Два, — отсчитал я вслух.</p><p>Я потянул, и в следующее мгновение бахнул выстрел. Тиски дёрнулись, из ствола вылетел короткий язык огня, следом потянуло дымом.</p><p>В ушах стоял тонкий звон, поперёк пальцев краснел след от верёвки, затянутой сильнее, чем я собирался. Отпустив бечёвку, я выждал ещё немного и только потом подошёл к тискам. Первым делом посмотрел на донце, и оно выдержало. По краю шпильки и возле казённика копоти почти не было, значит, назад газ не пошёл, и пробка осталась на месте.</p><p>Гильза, вынутая из освобождённого ствола, вышла туже, чем вошла, потому что при выстреле латунь раздалась и прижалась к стенкам патронника. Но продольного разрыва не было, донце сохранило форму, капсюль остался на месте. Я прокатил её между пальцами и осмотрел ещё раз. Её можно было снарядить повторно.</p><p>За забором послышались крики и быстрые шаги. Ночной выстрел в Заречье заметили сразу.</p><p>— Где стреляли? — крикнул кто-то на улице.</p><p>— У Курбатовых! — ответили с соседнего двора.</p><p>Мимо забора пробежал мужчина и сообщил всей улице, что мерщик из железной трубы палит, ружья нет, а грохоту на полгорода.</p><p>— Нечистый ему поджигает, кому же ещё! — отозвалась соседка.</p><p>Отвечать я не стал. Стоял возле тисков и держал ещё тёплую гильзу, латунный кружок, который прошёл через матрицы, вытянулся, выдержал заряд и не разорвался. Я сделал цельнометаллическую гильзу, и она выдержала выстрел.</p><p>За этой гильзой могли последовать тысячи других. Патроны, которые не отсыреют под дождём и не рассыплются в солдатской сумке, ружья, которые можно быстро перезарядить лёжа, не поднимаясь под чужие пули. Я слишком хорошо знал, какой ценой армии доставалось это знание в первый раз.</p><p>Пока всё это умещалось у меня на ладони. Но первую гильзу я уже сделал.</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>Глава 13</p><p>Утром до двора Голутвина я добрался без приключений. Возле ворот стояли две телеги, приказчик ругался с возчиком из-за мешка угля, а из мастерской уже доносился привычный скрип напильников. Всё выглядело как обычно, пока я не вошёл. Первым меня заметил один из ствольщиков. Посмотрел, перекрестился и тут же отвернулся. Я прошёл ещё несколько шагов.</p><p>— Курбатов, — окликнул ложевщик.</p><p>Он стоял у своего верстака, но работать не собирался. Рядом уже торчали Матвей и ещё двое. Судя по лицам, ждали они именно меня.</p><p>— Слушаю, — кивнул я.</p><p>Ложевщик расплылся в улыбке.</p><p>— Ты чего ночью на всё Заречье палил? — спросил он.</p><p>— Замок испытывал, — пояснил я.</p><p>— Замок, — повторил он и переглянулся с остальными. — А у нас на улице говорят, Курбатов научился без пороху стрелять. Сунет какую-то железку — и она сама бахает.</p><p>Матвей прыснул в кулак.</p><p>— Кто успел такое придумать? — спросил я.</p><p>— Да уже пол-Заречья говорит. Возле колодца баба Зина клялась, будто огонь из земли пошёл.</p><p>— Ей привиделось. — Я прошёл к своему месту.</p><p>— Ага, — оживился ложевщик. — Значит, всё остальное правда?</p><p>По тому, как он это спросил, осуждения там не было вовсе. Наоборот, ему явно нравилось, что история за ночь успела обрасти подробностями. У соседнего верстака снова перекрестились.</p><p>— Ты не смейся, — буркнул пожилой работник. — Вчера после полуночи как шарахнуло, у меня собака под лавку полезла.</p><p>— Собака у тебя и от грома туда лезет, — ответил ложевщик.</p><p>Я снял кафтан, повесил его возле верстака и принялся раскладывать инструмент.</p><p>— Порох был мой, — сказал я. — Испытывал замок. Стрелял ночью, чтобы во дворе никого не задеть.</p><p>Я оглядел собравшихся. Вот же переполошились — будто не в Туле живём, где целыми днями сверлят стволы, куют замки и испытывают готовые ружья. Одного ночного выстрела хватило, чтобы к утру половина Заречья заговорила о нечистой силе.</p><p>Ложевщик явно ожидал рассказа поинтереснее.</p><p>— А что за железка была? — всё допытывался он.</p><p>— Обрезок старого ствола, — ответил я, закрепляя заготовку в тисках.</p><p>— Так почему он так грохнул? — не отставал ложевщик.</p><p>— Потому что я насыпал в него порох и поджёг, — терпеливо пояснил я. — Странно было бы, если бы он не выстрелил. Или без «огня из земли» история уже не такая занятная?</p><p>Кто-то засмеялся. Ложевщик ещё немного постоял, понял, что продолжения не будет, и вернулся к своему месту. Слух спрятать я всё равно не мог. Ночной выстрел слышали слишком многие. Оставалось только сделать его скучным: старый ствол, порох, замок, обычная проба. Чем меньше в рассказе оставалось чуда, тем меньше хотелось тащить его дальше. Однако подействовало не на всех.</p><p>Матвей подошёл ближе и тихо спросил:</p><p>— Так что же ты всё-таки испытывал?</p><p>— Уже сказал: замок, — ответил я.</p><p>— Никанор Лукич говорит, для проверки замка стрелять незачем.</p><p>Я посмотрел на Матвея.</p><p>— А ты когда успел его спросить?</p><p>Матвей кивнул мне за спину. К нам уже подходил сам Никанор Лукич. Старший колодочник не улыбался и про нечистую силу не спрашивал. Остановился возле верстака, посмотрел на Матвея, затем перевёл взгляд на меня.</p><p>— Для проверки замка стрелять необязательно, — сказал Никанор Лукич. — Взвёл, спустил — и так всё видно. Значит, испытывал ты не замок.</p><p>Я молчал в ожидании.</p><p>— Тогда что он пробовал? — спросил Матвей.</p><p>— Это у Курбатова спроси, — ответил Никанор Лукич. Он снова посмотрел на меня. — Что в том выстреле было нового?</p><p>— Пока только пробовал одну задумку, — уклончиво пояснил я.</p><p>— Так покажи, — потребовал Никанор Лукич.</p><p>— Дома оставил, — развёл я руками.</p><p>Брови Никанора Лукича поднялись. Вопросов про то, как именно я его сделал, не последовало. Никанор Лукич только провёл ладонью по краю верстака и спросил:</p><p>— Мерщик, ещё такое сделать сможешь?</p><p>Вот на это ответа у меня действительно не было. Я знал, сколько вечеров ушло на матрицы. Сколько латуни испортил. Как грел стенку и чем удерживал холодным донце. Но всё это пока заканчивалось одной гильзой и одним выстрелом. Назвать цену за вещь, которой я ещё не умел делать одинаково хотя бы десять раз подряд, значило продавать то, чего у меня не было.</p><p>— Смогу, — ответил я.</p><p>— И сколько возьмёшь?</p><p>— Сначала добьюсь, чтобы второе вышло</p><p>Никанор кивнул, будто другого и не ожидал, и ушёл к своим колодкам. Матвей вернулся к верстаку ложевщика, и оттуда, у меня за спиной, донеслось вполголоса:</p><p>— Слыхал? Никанор Лукич у мерщика цену спрашивает.</p><p>— Никанор Лукич за пустяк цену не спросит, — ответил ложевщик. Байку про железку, которая сама бахает, он больше не заводил. — Значит, мерщик понимает.</p><p>Я достал журнал и положил его на край верстака. Никанор Лукич до патрона не дошёл, но понял главное: испытывал я не замок. Иначе и быть не могло. Бумажные патроны здесь знал каждый оружейник, шпилечные уже попадались, но цельная латунная гильза, которую можно было снарядить повторно, оставалась редкостью даже в Туле. Пока никто не видел её собственными глазами, догадаться было почти невозможно. Однако Никанор уже понял, что в ночном выстреле скрывалось что-то новое. Значит, следующий опыт следовало провести тише.</p><p>К обеду появилась Пелагея. Во двор она заходить не стала. Ждала у ворот с узелком в руках. Я вышел к ней.</p><p>— Дуня забыла хлеб положить, — сказала она и протянула свёрток.</p><p>Я взял, но Пелагея уходить не спешила:</p><p>— У церкви нынче про тебя говорили.</p><p>— Уже знаю.</p><p>— Одна говорит — бесовщина. Другая говорит — секретное ружьё сделал. Третья спрашивала, не продаёшь ли, и мастером тебя величала. — Пелагея поправила край платка. — Я сказала, что ты работаешь у Голутвина.</p><p>— Верно сказала, — кивнул я</p><p>Она кивнула в ответ и пошла обратно к воротам. За моей спиной снова заскрипел напильник.</p><p>К полудню ночной выстрел успел стать и колдовством, и новым оружием, и товаром. Последнее тревожило меня сильнее всего. От чертовщины отмахнутся, о диковине поговорят и забудут, а товаром непременно заинтересуется тот, кто захочет на нём заработать.</p><p>Я как раз проверял очередную колодку Матвея, когда у ворот застучали копыта. Приказчик вышел навстречу, но после первых же слов из конторы показался Голутвин. Обычно приезжих он оставлял на приказчика. Значит, прибыл не обычный покупатель.</p><p>Я отложил мерку. Из пролётки спустился офицер в синем мундире. На заводского или армейского он не походил. Серебряные погоны, сабля, усы подстрижены коротко. По мундиру — жандармский штабс-ротмистр. Следом выбрался городовой и остался возле ворот. Во дворе стало заметно тише.</p><p>— Ваше благородие, — Голутвин подошёл первым. — Афанасий Петрович Голутвин. Двор мой.</p><p>— Знаю.</p><p>Офицер остановился посреди двора. Скользнул взглядом по вывеске над воротами, по раскрытым дверям мастерской и по работникам, которые старательно не смотрели в его сторону.</p><p>— Курбатов у тебя работает? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>Голутвин даже не попытался найти меня глазами.</p><p>— У меня, ваше благородие, — подтвердил хозяин.</p><p>— Зови, — распорядился офицер.</p><p>Теперь уже все смотрели на меня. Я вытер руки ветошью и пошёл через двор. По дороге успел ещё раз пройти то, что собирался говорить, если ночной выстрел всё-таки кого-нибудь заинтересует. Стрелял возле дома. Старый обрезок ствола принадлежал мне — точнее, был ломом. Порох куплен. Замок мой, испытательный. Никого рядом не было. Стрелял в землю, в сторону от дороги. Никакого оружия из двора не выносил. Ответы получались короткими и, что удобнее всего, правдивыми.</p><p>Я остановился в нескольких шагах от офицера.</p><p>— Иван Курбатов? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Так точно, ваше благородие, — подтвердил я.</p><p>Офицер осмотрел мои руки. Под ногтями въелась угольная пыль, на пальцах темнели свежие следы от напильника. По крайней мере, за книжника меня с первого взгляда принять было трудно.</p><p>— Ночью ты стрелял? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Я, ваше благородие, — спокойно подтвердил я.</p><p>Отпираться не имело смысла: выстрел слышала половина Заречья.</p><p>— Из чего? — уточнил офицер.</p><p>— Из обрезка старого ствола, — пояснил я. — Казну заглушил резьбовой пробкой, замок приладил сбоку.</p><p>— Чей обрезок?</p><p>— Мой. Из лома.</p><p>— Со двора Голутвина? — продолжил штабс-ротмистр.</p><p>— Нет, ваше благородие, — возразил я прежде, чем купец успел открыть рот.</p><p>— Со двора моего он ничего не брал, — поспешно подтвердил Голутвин. — Железо у меня под запись.</p><p>Штабс-ротмистр перевёл на него взгляд.</p><p>— Курбатова спрашиваю.</p><p>— Виноват, ваше благородие, — пробормотал Голутвин и отступил на полшага.</p><p>— Порох где взял? — вернулся ко мне офицер.</p><p>— Купил за свои деньги, — ответил я.</p><p>— Что испытывал?</p><p>— Хотел узнать, удержит ли казённая пробка выстрел.</p><p>— Почему ночью?</p><p>— Днём выполняю хозяйский заказ, — объяснил я. — До своей работы добрался только после темноты.</p><p>Я отвечал коротко и не добавлял ничего, о чём меня не спрашивали. Ствол, пробка и порох существовали на самом деле. О гильзе штабс-ротмистр пока не знал, а помогать ему догадаться я не собирался.</p><p>Для Тулы такая проба едва ли заслуживала отдельного визита. Здесь железо, порох и самодельные приспособления имелись едва ли не в каждом втором дворе. Значит, приехал офицер не из-за самого выстрела.</p><p>— Железо не по моей части, — сказал штабс-ротмистр. — Если понадобится, с ним заводское начальство разберётся.</p><p>Он переложил папку из одной руки в другую и посмотрел мне прямо в лицо.</p><p>— Какие книги читаешь, Курбатов?</p><p>К этому вопросу я не готовился. За последние минуты я успел приготовиться объяснить резьбу в казне, порох, направление выстрела и даже то, почему тиски вынес за сарай. Всё это оказалось не тем. Его интересовало не то, что я сделал с железом. Он хотел понять, откуда семнадцатилетний подручный научился делать то, что делает, что читает и с кем разговаривает.</p><p>Прикидываться дураком было глупо. В трёх шагах от нас висела мера, на столе лежал журнал, а Голутвин сам мог рассказать, кто всё это ведёт.</p><p>— Веду хозяйский журнал, ваше благородие, — ответил я. — Записываю расход угля и заготовок, а ещё какие детали вернули на переделку и по какой причине.</p><p>Штабс-ротмистр снова посмотрел на мои руки, словно проверял, могут ли пальцы в угольной пыли выводить такие записи.</p><p>— Кроме журнала что читаешь? — спросил офицер.</p><p>— Дома только бабкина Псалтирь, — ответил я. — Читать меня дьячок научил, ещё когда малым был.</p><p>— Газеты получаете?</p><p>— Нет, ваше благородие.</p><p>Ответ штабс-ротмистр принял без видимой реакции. Следующий вопрос прозвучал так же буднично:</p><p>— Кто к вам домой приходит?</p><p>— Соседи, — ответил я. — Сенька забегает. Раньше Шабров приходил.</p><p>— Кто такой Шабров? — уточнил офицер.</p><p>— Замочный мастер. Я работал в его артели.</p><p>— Кто ещё?</p><p>Я вспомнил Мокея за нашим столом. Не назвать его означало создать первую ложь, которую легко опровергнуть: Мокея возле нашей калитки видела вся улица.</p><p>— Мокей приходил, — признал я.</p><p>— Какой Мокей? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Фамилии не знаю. Железом торгует, старым инструментом, разным ломом.</p><p>Офицер едва заметно кивнул. По его лицу нельзя было понять, впервые ли он слышит это имя.</p><p>— Сестре недавно башмаки купил? — вдруг спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Купил, ваше благородие, — ответил я, не выдав свои мысли.</p><p>— На какие деньги?</p><p>— С расчёта.</p><p>— Сколько получил?</p><p>Я назвал сумму до копейки. Теперь порядок его вопросов стал понятен: сначала книги, потом знакомые, затем деньги. Штабс-ротмистр искал человека, который снабжал меня знаниями и платил за работу помимо Голутвина.</p><p>— В книге всё записано, ваше благородие, — вмешался Голутвин. — И жалованье, и плата за субботы.</p><p>Офицер медленно повернулся к хозяину.</p><p>— Какая ещё плата за субботы? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>Голутвин на мгновение замешкался.</p><p>— Курбатов поверку проводит, ваше благородие, — объяснил хозяин. — Мерки и инструмент проверяет, чтобы меньше работы переделывать.</p><p>Штабс-ротмистр посмотрел на общую меру в проходе, затем на поверочную плиту возле моего верстака.</p><p>— Полезный у тебя подручный, — заметил офицер.</p><p>— Работящий, ваше благородие, — подтвердил Голутвин.</p><p>Штабс-ротмистр несколько секунд рассматривал меня, после чего задал следующий вопрос:</p><p>— С кем из приезжих ты разговаривал, Курбатов?</p><p>До этого на каждый вопрос находился короткий ответ. Здесь его не было. Приезжими можно было считать московских приказчиков, возчиков, покупателей Голутвина, людей, которые заходили во двор по делу. Я не знал, кого именно он ищет и что уже знает. Перебирать приезжих вслух означало самому подсовывать офицеру имена. Назвать одного — выбрать за него человека, которого начнут проверять.</p><p>— На дворе разные люди бывают, ваше благородие, — ответил я. — Московские заказчики приезжали, приказчики. Если со мной и говорили, то только о работе.</p><p>— Имена назови, — потребовал штабс-ротмистр.</p><p>— Они мне не представлялись, а я не спрашивал, — пришлось разочаровать офийера.</p><p>Офицер задержал на мне взгляд, но повторять вопрос не стал. Расстегнул кожаную папку, до сих пор зажатую под мышкой, достал лист и короткий карандаш.</p><p>— Полное имя? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Иван Тимофеевич Курбатов, — ответил я.</p><p>Карандаш заскрёб по бумаге. Офицер перечитал написанное:</p><p>— Курбатов Иван, Тимофеев сын. Верно?</p><p>— Верно, ваше благородие.</p><p>Только теперь я заметил, что сжал промасленную ветошь так сильно, что масло проступило между пальцами. Я спокойно разжал руку и заткнул тряпку за пояс. Моя фамилия легла на казённую бумагу. Вычеркнуть её оттуда теперь мог только тот, кто её записал.</p><p>Штабс-ротмистр добавил ещё несколько слов. С моего места разобрать их я не сумел.</p><p>— Сколько лет? — спросил офицер.</p><p>— Семнадцать, — ответил я.</p><p>Он записал и возраст. Голутвин наблюдал за карандашом с таким выражением, будто принимал товар, на который внезапно потребовали ещё одну ведомость.</p><p>— Давно Курбатов у тебя? — спросил штабс-ротмистр.</p><p>— Третий месяц пошёл, ваше благородие, — ответил Голутвин.</p><p>— До этого где работал?</p><p>— В артели Шаброва, — сообщил хозяин.</p><p>Офицер постучал карандашом по краю папки.</p><p>— После четвёртого апреля приказано смотреть внимательнее, — сказал штабс-ротмистр. — Особенно за молодыми: если много читает, ведёт записи, заводит знакомства с приезжими и вдруг начинает жить богаче прежнего.</p><p>Это он произнёс уже для Голутвина. Я же и без объяснений понял, как выглядел со стороны: грамотный подручный, хозяйские порядки меняет, деньги получает, по ночам что-то испытывает. По отдельности — ничего. Вместе — готовая строка в жандармской папке.</p><p>— У меня всё по книгам проходит, ваше благородие, — поспешил заверить Голутвин. — Хоть сейчас прикажете — покажу.</p><p>— Не требуется, — ответил штабс-ротмистр.</p><p>Он убрал лист и карандаш в папку, застегнул ремешок.</p><p>— Курбатова держи при работе, — распорядился офицер. — Если соберётся из Тулы или кто-нибудь из приезжих начнёт к нему зачастить — сообщишь. Понадобится, я найду его здесь.</p><p>— Как прикажете, ваше благородие, — ответил Голутвин.</p><p>На этом всё закончилось. Ни к моему верстаку он не подошёл, ни домой ехать не собирался. Даже ночной выстрел больше не упомянул. Развернулся к воротам, городовой отступил, пропуская его к пролётке. Когда копыта стихли за улицей, двор ещё несколько секунд стоял тихо. Потом у горна кто-то спросил вполголоса:</p><p>— Мерщика-то за что таскали?</p><p>Захар Кузьмич даже не поднял глаз от ствола.</p><p>— За голову, — ответил старший ствольщик. — За руки хозяин платит, а за головой, особенно умной, жандармы приезжают.</p><p>Голутвин посмотрел на меня.</p><p>— Курбатов, зайди в контору, — велел хозяин.</p><p>Он вошёл первым и закрыл за нами дверь. Несколько мгновений молчал, словно подбирал не слова, а цену.</p><p>— Ты мне нужен, Курбатов, — наконец сказал Голутвин.</p><p>Хозяин подошёл к столу и положил ладонь на конторскую книгу.</p><p>— Твои мерки берегут мне деньги. Пружины перестали таскать обратно. Москва принимает ружья и просит ещё. Всё это хорошо. — Голутвин поднял на меня глаза. — Но жандармская пролётка у моих ворот мне зачем?</p><p>— Она приехала из-за одного ночного выстрела, а не из-за мерок, — ответил я. — За выстрел отвечаю я. Останавливать из-за него работу двора нет смысла.</p><p>— Работу я останавливать не собираюсь, — сказал Голутвин. — Но ты человек полезный, даже слишком полезный, чтобы о тебе заговорил весь город. Полезному человеку лучше быть тихим.</p><p>— Тихим я быть могу, Афанасий Петрович, — пообещал я. — Бесполезным не буду.</p><p>Голутвин несколько секунд смотрел на меня, затем постучал пальцем по книге:</p><p>— До вечера делай только то, о чём уже условились. А я посчитаю.</p><p>— Тогда и пользу посчитайте, Афанасий Петрович, — напомнил я. — Сколько переделок убрали, сколько ружей сдали. Выстрел был один, а эта работа вам каждый день деньги сберегает.</p><p>— Я считать умею, Курбатов, — сухо ответил Голутвин.</p><p>— Потому и прошу вас посчитать, — я выдержал его взгляд. — Сами увидите, в убыток я вам или нет.</p><p>— Больно ты умён стал, Курбатов, — проворчал Голутвин и махнул рукой. — Ступай работай.</p><p>Я вернулся в мастерскую. На гвозде между цехами висела общая мера, возле моего верстака лежал раскрытый журнал, а Матвей уже ждал с очередной колодкой. Работа действительно никуда не исчезла. Только теперь моя фамилия стояла не в одной книге, а в двух. Первую вёл я сам. Что написал жандарм во второй, оставалось лишь догадываться.</p><p>До вечера работа шла почти как обычно. Матвей принёс две мерки, одна не сошлась с поверочной плитой. Приказчик записал результат. Потом Захар Кузьмич завернул один ствол после щита, и его отложили на правку. Журнал лежал у меня на верстаке, субботнюю поверку никто не отменял, и к концу дня возле ящика снова накопилось несколько железок, которые требовалось посмотреть. Только когда люди начали расходиться, приказчик остановился рядом.</p><p>— Афанасий Петрович зовёт.</p><p>Голутвин сидел в конторе. На столе перед ним лежала книга, рядом стояла чернильница. Приказчик вошёл следом за мной и остался у двери.</p><p>Голутвин постучал костяшкой пальца по столу.</p><p>— Я обещал посчитать, — начал хозяин. — Посчитал.</p><p>Уточнять, что именно он сводил в уме весь день, не требовалось.</p><p>— У меня московский заказ идёт, осенью комиссия приедет, — продолжил Голутвин. — Людям нужно платить, железо и уголь покупать. Мне весь двор кормить, Курбатов. На полезную работу деньги найду. На опыты, после которых жандармы приезжают, — нет.</p><p>Он повернулся к приказчику.</p><p>— Записывай, — распорядился Голутвин.</p><p>Приказчик раскрыл книгу и обмакнул перо.</p><p>— Первое: никаких стрельб и огневых проб без моего прямого разрешения, — продиктовал Голутвин. — Ни во дворе, ни дома, ни в другом месте.</p><p>Перо заскрипело по бумаге.</p><p>— Второе: на свои работы ничего со двора не брать. Ни железа, ни замков, ни пороха.</p><p>— Я и прежде ничего без спросу не брал, — напомнил я.</p><p>— Знаю, — кивнул Голутвин. — И в воровстве тебя не обвиняю. Но лучше сейчас условиться, чем потом спорить, кто что дозволил.</p><p>Приказчик закончил строку и приготовился писать дальше.</p><p>— Третье: кузнечный угол после окончания работы запирать, — сказал Голутвин.</p><p>Вот где находилась настоящая цена его решения. Запрет на стрельбу я ожидал, хозяйского железа и прежде не брал. Но запертый кузнечный угол отнимал у меня вечера — единственное время, когда я мог заниматься матрицами и гильзами, не задерживая текущий заказ. За пять вечеров можно было вытянуть несколько заготовок, довести одну матрицу, испортить две и всё-таки получить ответ хотя бы на один вопрос. Теперь этих вечеров у меня не было.</p><p>Приказчик поднял перо.</p><p>— А субботняя поверка? — спросил он.</p><p>— Остаётся, — распорядился Голутвин. — Журнал тоже. Мерки, пружины и всё, что относится к текущим заказам, идёт прежним порядком. Полезную работу я не останавливаю.</p><p>Приказчик внёс уточнение. Утром Никанор Лукич спрашивал, сколько я возьму за ещё одну такую вещь. Теперь второй патрон можно было изготовить только дома, без кузни и матриц, либо тайком пробраться к горну. Первое было почти невозможно. Второе я даже не рассматривал.</p><p>— Ещё одно, Афанасий Петрович, — задержался я у стола.</p><p>— Ну, что ещё? — поторопил Голутвин.</p><p>— Значит, за свои опыты без вашего разрешения не браться? — уточнил я.</p><p>— Именно, — подтвердил Голутвин. — Вижу, услышал наконец.</p><p>— Услышал, — кивнул я. — А если вы сами закажете мне эту вещь? Тогда уже не моя затея, а ваш заказ. Верно?</p><p>Голутвин нахмурился.</p><p>— Если я заказал и материал выдал, значит, моя работа, — подтвердил хозяин. — Тут чего непонятного?</p><p>— Значит, такой заказ я смогу делать после смены, в кузнечном углу? — уточнил я.</p><p>— Сможешь, — разрешил Голутвин. — Только утром будь у верстака вместе со всеми. И весь расход записывай, брак тоже. Чтобы потом не выяснялось, что половина железа невесть куда делась.</p><p>— Тогда и это внесём, — я кивнул приказчику на книгу. — Чтобы рядом с запретом стояло, что разрешено.</p><p>Голутвин несколько секунд смотрел на меня. Он прекрасно видел, зачем я задавал вопросы. Я не искал способ нарушить запрет — я выяснял, на каких условиях хозяин сам его снимет.</p><p>— Допиши: «кроме работ по распоряжению хозяина», — велел Голутвин приказчику.</p><p>Приказчик добавил строку и повернул книгу к нему. Голутвин прочитал запись от начала до конца и поставил короткую отметку на полях. Теперь исключение существовало не на словах, а в хозяйской книге. Я не вернул себе кузнечный угол, но уже знал, каким способом смогу его вернуть.</p><p>— Теперь всё, Курбатов? — Голутвин посмотрел на меня, ожидая очередной просьбы.</p><p>— Да, Афанасий Петрович, — кивнул я.</p><p>— Тогда свободен, — Голутвин махнул рукой. — Иди домой.</p><p>Домой я вернулся уже затемно. Пелагея сидела у печи, но огонь не поправляла. Дуня ждала за столом и подняла голову ещё до того, как я успел снять кафтан.</p><p>— Ваня, говорят, тебя жандармы спрашивали? — тревожно спросила Дуня. — Они и к нам придут?</p><p>— Если понадоблюсь — придут, — честно ответил я. — Но бояться тебе нечего. Я ничего дурного не сделал, а разговаривать они будут со мной.</p><p>На третий день Голутвина во дворе не было. С утра он уехал куда-то по подряду, забрав с собой приказчика с ворот. Работа от этого не остановилась. Стволы шли к щиту, мерки лежали у меня на верстаке, а к полудню субботний журнал уже можно было относить в контору.</p><p>Дверь оказалась открыта. Я вошёл и остановился. За столом стояла та самая девушка, которая на прошлой неделе приносила отцу ключи, — хозяйская дочь Лиза. На этот раз перед ней лежала связка книг, ещё несколько она держала в руках. Толстые тома на конторские не походили.Лиза обернулась, когда я положил журнал на край стола.</p><p>— Вы к папеньке? — спросила Лиза. — Его нет.</p><p>— Я только журнал оставить, — я придвинул его подальше от края. — Наталья Гавриловна велела принести сюда.</p><p>Лиза кивнула и поставила принесённые книги рядом с остальными. Нижний том едва не выскользнул, и она придержала стопку обеими руками.</p><p>— В доме освобождают шкаф, — объяснила Лиза. — Папенькины книги нужно перенести сюда. Прислуге я их больше не доверяю: в прошлый раз один том несли через двор под дождём, будто полено.</p><p>Теперь стало понятно, почему хозяйская дочь сама таскала тяжёлые связки. Я уже направился к двери, когда заметил название на верхней обложке:</p><p>«Оружейный сборникъ».</p><p>Я прочитал его дважды — не потому, что не разобрал, а потому, что не сразу поверил в такую удачу.</p><p>— За какие годы здесь выпуски? — Я присмотрелся к корешкам.</p><p>— За разные, — Лиза оглядела стопки. — Папенька почти с самого начала их выписывает.</p><p>— А последние есть? — Я повернулся к ней. — С них бы и начать.</p><p>Лиза указала на перевязанную бечёвкой стопку.</p><p>— Кажется, внизу, — Лиза указала на перевязанную стопку. — Я их по годам не разбирала, так из шкафа и перенесла.</p><p>— Позволите посмотреть? — Я протянул руку к бечёвке.</p><p>— Посмотрите, — согласилась Лиза. — Только потом соберите, а то мне здесь и журнал положить будет некуда.</p><p>Я развязал бечёвку и придвинул книги к себе. В стопке оказались выпуски за разные годы и два толстых переводных тома. Переводы были набиты рисунками: замки, стволы, станки, части машин. До них я ещё доберусь. Пока меня интересовали свежие номера сборника.</p><p>Годы перемешались. Я разложил выпуски прямо на столе: старые слева, новые справа. Одного года не хватало, зато за другой нашлось сразу два номера. Руки сами выстроили порядок — примерно так же я раскладывал детали московской партии, только теперь вместо размеров были даты.</p><p>Лиза молча наблюдала за мной.</p><p>— Вы тоже их читаете? — Я отвлёкся от корешков и посмотрел на Лизу.</p><p>— Не всё подряд, — Лиза улыбнулась. — Чертежи обычно пропускаю, а вот письма в редакцию люблю.</p><p>— Почему именно письма? — Я с любопытством посмотрел на Лизу.</p><p>— Я с детства разрезала листы в новых выпусках, — ответила девушка. — Сначала читала от скуки. Потом заметила: в статьях изобретатели объясняют, как оружие должно работать, а в письмах им отвечают люди, которые уже взяли его в руки. У кого игла сломалась, у кого затвор заклинило, у кого ружьё сотню выстрелов выдержало. Там интереснее.</p><p>Теперь я понял, что занимало её в оружейных книгах. Не стрельба и не сами ружья. Лизе нравилось находить место, где красивый чертёж сталкивался с настоящей работой.</p><p>— А Афанасий Петрович что предпочитает читать? — поинтересовался я.</p><p>Лиза поправила покосившуюся стопку.</p><p>— Папенька? Он их только выписывает, — ответила она. — До чтения пока не дошёл.</p><p>— Тогда зачем выписывает? — удивился я.</p><p>— Чтобы были, — совершенно серьёзно ответила Лиза.</p><p>Этого объяснения Голутвину, похоже, хватало. Я открыл один из последних выпусков и начал быстро перелистывать страницы. Читать подряд было опасно: остановись я на первой интересной статье — и не вышел бы из конторы до ночи. Сначала требовалось понять, какие системы здесь обсуждают и насколько свежими были сведения.</p><p>На одном из разворотов обнаружился разрез затвора. Длинная игла проходила через него вперёд, а капсюль бумажного патрона находился почти у самого основания пули. Систему я узнал сразу. В прежней жизни мне доводилось видеть её уже музейной редкостью; здесь она была новой и всерьёз претендовала на будущее.</p><p>Лиза придвинулась ближе и указала на рисунок.</p><p>— Это игольчатая система, — сказала она. — Вот эта часть при спуске идёт вперёд…</p><p>— Прокалывает заряд и достаёт до капсюля, — подхватил я, проследив пальцем путь иглы.</p><p>— Выходит, игла остаётся в порохе, когда он вспыхивает? — Лиза склонилась над страницей.</p><p>— Именно, — подтвердил я. — Тонкая сталь, а её при каждом выстреле обжигает. Любопытно, на сколько выстрелов хватает одной иглы. Вот это я бы почитал.</p><p>Палец Лизы замер над страницей. Она ещё раз посмотрела на разрез — теперь уже не на устройство затвора, а на длинную тонкую иглу. Спрашивать, почему я сразу заметил слабое место, Лиза не стала. Взяла из правой стопки более поздний выпуск и начала быстро перелистывать страницы. Затем открыла следующий.</p><p>— Про эту иглу уже третий год спорят, — сказала Лиза. — Одни пишут, что она ломается. Другие отвечают: игла ни при чём, просто оружейники работать не умеют.</p><p>Я протянул руку, и Лиза повернула выпуск ко мне. На странице действительно шёл спор. В самих поломках никто уже не сомневался — спорили о виновнике. Одни обвиняли устройство, другие мастеров, третьи неправильное обращение. Когда недостаток нельзя было устранить, его пытались переименовать в чужую ошибку.</p><p>Я прочитал несколько абзацев и снова посмотрел на чертёж. Лиза тем временем взяла переводной том, открыла примерно посередине и сначала изучила страницу сама. Там был изображён другой затвор.</p><p>— А здесь что не так? — спросила Лиза, разворачивая книгу ко мне.</p><p>Я не ответил сразу. По чертежу можно было понять принцип, увидеть расположение частей и проследить их движение. Но рисунок не показывал, куда прорвутся газы, где соберётся нагар и какая деталь начнёт заедать после нагрева.</p><p>— На бумаге складно, — я присмотрелся к затвору. — А вот легко ли он откроется после сотни выстрелов, когда нагреется да забьётся нагаром?</p><p>— Разве по чертежу этого не видно? — спросила Лиза.</p><p>— Можно прикинуть, где ждать неприятностей, — ответил я. — Чертёж лишь показывает движение исправных частей, но не первую деталь, которая откажет.</p><p>Лиза кивнула и оставила том раскрытым.</p><p>Я вернулся к выпускам. Фамилия Дрейзе встретилась несколько раз. В другом номере нашёлся Шасспо, дальше — Карле. Все эти имена я знал. Только в моей памяти возле каждого уже стоял исторический итог, а здесь никакого итога ещё не существовало. Эти системы не лежали по музейным витринам — они соперничали прямо сейчас.</p><p>Я посмотрел на год издания. Третий год люди спорили и всё ещё не выбрали победителя. До этой минуты мне казалось, что я опоздал на полвека: главные идеи уже появились, оставалось лишь повторять известное. Но готовым прошлое было только в моей памяти. Для живших здесь людей оно ещё не стало историей. Они испытывали, ошибались, выбирали — и не знали, какое решение потом назовут неизбежным.</p><p>Я пришёл не после окончания спора. Я оказался в нём до того, как был вынесен приговор.</p><p>Я закрыл выпуск и посмотрел на оставшиеся.</p><p>— А самый свежий здесь какой? — спросил я у Лизы.</p><p>Она перебрала журналы и вытянула один из нижних.</p><p>— Вот этот, — Лиза положила его передо мной. — Только в нём ещё не все листы разрезаны.</p><p>Я открыл журнал. Сначала шли казённые переделки, за ними — чертежи и отчёты об испытаниях. Просмотрев несколько доступных страниц, я поднял голову.</p><p>— А чем вам так запомнился спор об игле? — поинтересовался я.</p><p>— Я над ним до слёз смеялась, — призналась Лиза.</p><p>— Над ружейной иглой? — Я невольно улыбнулся. — Расскажите, тоже хочу.</p><p>В поломанной игле ничего забавного я пока не видел.</p><p>— Один написал, что иглы не хватает и на несколько десятков выстрелов, — начала Лиза. — Другой возразил: у него выдерживает сотни, а первому следует лучше учить оружейников. Первый, разумеется, в долгу не остался. Несколько выпусков они выясняли, кто из них ничего не смыслит в оружии. Очень учтиво, с обращением «милостивый государь».</p><p>— И кто же победил? — усмехнулся я.</p><p>— Редакция, — Лиза улыбнулась и потянулась к отложенному журналу.</p><p>Она отыскала страницу и повернула выпуск ко мне.</p><p>— Вот, прочтите её ответ, — предложила Лиза. — Если для надёжной стрельбы к каждому ружью придётся приставить искусного мастера, такое перевооружение казне не по карману.</p><p>Я пробежал абзац глазами. Почти так и написано. За перепалкой я бы искал сведения о поломках, а Лиза запомнила, чем всё это обернётся для казны. Похоже, отцовская деловая хватка ей всё-таки передалась.</p><p>За дверью послышались шаги, но прошли мимо. Во дворе кто-то позвал Матвея, следом застучал молоток. Я посмотрел на журнал, всё ещё лежавший там, где его велела оставить Наталья Гавриловна.</p><p>Лиза начала собирать выпуски. Теперь она складывала их по годам — в том порядке, в котором разложил я. Самый новый номер оставила раскрытым.</p><p>— Если хотите, возьмите его, — предложила Лиза. — Вернёте, когда прочтёте.</p><p>Я посмотрел на выпуск. Два дня назад штабс-ротмистр спрашивал, какие книги я читаю. Тогда я ответил правду: дома имелась только бабкина Псалтирь. Но этот сборник издавало военное ведомство, он принадлежал Голутвину, а дала мне его хозяйская дочь. Прятать было нечего. К тому же вечера у меня теперь действительно освободились: кузнечный угол стоял запертым.</p><p>— Афанасий Петрович не будет против? — спросил я.</p><p>— Если спросит, я скажу, что дала книгу сама, — улыбнулась Лиза. — Но папенька не спросит. Он сборники покупает, а не читает.</p><p>— Благодарю, — улыбнулся я. — Верну в целости.</p><p>Я взял выпуск. Журнал оставил на столе, а книгу понёс открыто, под мышкой.</p><p>У прохода меня уже ждали две мерки. Одна лежала на поверочной плите, вторая рядом. Матвей увидел меня и указал на первую.</p><p>— Эта опять качается.</p><p>Я положил журнал и книгу под верстак, взял мерку. Спор в конторе мог подождать, а железо на столе — нет.</p><p>Дома выпуск я открыл только после ужина. Дуня уже спала. Пелагея сидела у печи и перебирала крупу, иногда отодвигая в сторону тёмные зёрна. Лампу мы не жгли. Лучины хватало и ей, и мне.</p><p>Я ещё раз просмотрел страницы, которые отметил в конторе. Чужие ружья, чужие затворы, чужие споры. Одни предлагали одно, другие отвечали через следующий выпуск. У кого-то оружие проходило испытания, у кого-то те же детали ломались. Из Петербурга писали в Тулу, из Тулы отвечали в Петербург, потом к спору присоединялся кто-нибудь ещё. У всех этих людей было главное, чего не было у меня, — адрес.</p><p>Я закрыл книгу и достал чистый лист. Карандаш давно затупился. Я взял нож, аккуратно снял дерево, вывел грифель и попробовал его на краю бумаги. Линия вышла тонкой. Положил лист перед собой. Если решение уже обсуждали три года и до сих пор не выбрали, значит, можно было предложить другое — так, как делали люди из книги: описать, показать устройство, объяснить, что именно оно исправляет.</p><p>Я поставил карандаш.</p><p>«Господину…»</p><p>И остановился, не понимая, кому писать. Может, в комиссию? Я представил лист на столе у человека, который разбирает бумаги перед приездом в Тулу. «Иван Курбатов, семнадцати лет, подручный у частного оружейника». Дальше можно было даже не читать. Подручные не предлагали комиссии новые системы ружей. Они подавали мастеру инструмент. Я зачеркнул начало.</p><p>Быть может, предложить Голутвину? Тут было проще. Он меня хотя бы знал. Только два дня назад велел по вечерам запирать кузнечный угол, не палить и не пробовать ничего без его распоряжения. Если принести ему бумагу о новом затворе, первым вопросом будет не как он устроен, а сколько это будет стоить. Вторым — зачем ему это сейчас. Ответа, который ему понравится, у меня не было.</p><p>Я снова поднёс карандаш. «В редакцию…» Эта строка прожила чуть дольше. Потом я вспомнил фамилии под статьями. Офицеры, инженеры, заводские люди. Те, кого можно было представить читателю одной строкой под заголовком и этим объяснить, почему их вообще следует слушать. У меня такой строки не было.</p><p>Можно было написать хорошо. Можно было нарисовать разрез лучше, чем в сборнике. Можно было даже сделать рабочую вещь. Но сначала кто-то должен был открыть письмо, а для этого фамилии Курбатов пока не хватало. Я стёр большим пальцем графит возле края листа. До следующей большой войны оставалось не так много времени, как хотелось бы.</p><p>Пелагея подбросила в печь щепу. Свет на стене дрогнул. Я сложил лист пополам, затем ещё раз. Подошёл к своему месту, поднял половицу и сунул бумагу вниз. Там уже лежали два куска ствола, а лист лёг рядом. Половицу я вернул на место.</p><p>Написать было некому. У меня имелось другое преимущество — знание срока. Игольчатую систему выберут скоро, но расплачиваться за её недостатки начнут не сразу. Сначала появятся заказы, затем тысячи изготовленных ружей, и лишь потом полевая служба покажет, во что обходятся сломанные иглы, нагар и прорывающиеся назад газы. Вот этим промежутком я и должен был воспользоваться. К тому времени, когда недостаток признают, следовало прийти не с предостережением, а с готовой заменой.</p><p>Я вернулся к столу и снова раскрыл выпуск. Теперь задача обрела границы: не переубедить комиссию сегодня, а подготовить работающую систему к тому дню, когда комиссия сама начнёт искать другой ответ.</p><p>Следующие семь дней прошли в обычной работе. Я проверял стволы и мерки, вёл журнал, разбирал возвраты. По вечерам кузнечный угол встречал меня висячим замком. Каждый потерянный вечер я заносил в отдельный столбец — не как жалобу, а как срок, который придётся наверстать.</p><p>На восьмой день Голутвин позвал меня к воротам. Приказчик как раз вынес из конторы деревянный ящик с образцами по одному из заводских подрядов.</p><p>— Понесёшь, — сказал Голутвин. — И при мне будешь: мне так спокойнее. Там не ставь где попало.</p><p>Я взял ящик обеими руками. Внутри лежали замки, две колодки и несколько деталей, завёрнутых в промасленную тряпицу. Весил он достаточно, чтобы через полверсты начали неметь пальцы, но менять руку было не на что: ручки находились по бокам. На заводе Голутвин сначала ушёл в контору, потом его повели дальше. Я шёл за ним с ящиком.</p><p>До стрельбища добрались мы уже после полудня. Оно находилось за заводскими постройками, ближе к окраине: земляной вал, несколько мишеней, навес и длинный стол. Возле него стояли офицеры, двое заводских, писарь с бумагами и ещё несколько человек, которых я не знал. Ковригин был среди них. На меня никто внимания не обратил.</p><p>Голутвин остановился у края навеса:</p><p>— Здесь стой.</p><p>Я встал с ящиком за спинами остальных.</p><p>На столе лежало ружьё. По виду — обычная переделка старого дульнозарядного. Ствол прежний, ложа тоже знакомая, но у казны появился затвор. Рядом стояла коробка с бумажными патронами. Я сразу вспомнил рисунок из сборника.</p><p>Стрелок взял патрон, открыл затвор и отправил его в патронник. Бумажная трубка исчезла внутри целиком. Затвор закрылся. При взводе длинная игла отходила назад вместе с ударником. Первый выстрел прошёл чисто.</p><p>Офицер возле стола посмотрел на мишень:</p><p>— Хорошо.</p><p>Писарь сделал отметку.</p><p>Второй прошёл так же. На третьем я перестал смотреть на мишень. После выстрела возле затвора появилось совсем немного копоти. Стрелок моргнул, провёл рукавом возле щеки и снова зарядил. При следующей попытке он отвёл лицо чуть дальше от казны. Никто ничего не сказал, а я смотрел уже только туда.</p><p>После следующего выстрела на металле за патронником остался тёмный след. Газ шёл назад. Немного, иначе испытание остановили бы сразу, но достаточно, чтобы человек у ружья начал щуриться раньше, чем нажимал на спуск.</p><p>Стрелок открыл затвор, и патрон вышел не весь. Он даже не удивился. Поставил ружьё прикладом на землю, взял со стола тонкий прут и протолкнул что-то из канала. На землю упал тёмный клочок бумаги. Один из заводских отодвинул его сапогом. Значит, случалось это не впервые. Если бы остаток бумаги был неожиданностью, его стали бы рассматривать. Здесь для него уже лежал прут.</p><p>После ещё нескольких выстрелов ружьё передали другому человеку. Тот первым делом вынул иглу, протёр её ветошью, провёл пальцами по концу и вернул на место.</p><p>Я немного сдвинул ящик, чтобы лучше видеть руки стрелка. На чертеже длинная игла казалась всего лишь одной из деталей затвора. Здесь при каждом выстреле она пробивала бумажный патрон, проходила через пороховой заряд и доставала до капсюля. Затем возвращалась назад — раскалённая, покрытая нагаром и остатками сгоревшей бумаги.</p><p>Первые десять с лишним выстрелов выглядели достаточно убедительно, если смотреть на мишень. Ружьё заряжалось быстрее старого, стрелок не тянулся за отдельным капсюлем, не возился с шомполом. Офицеры несколько раз переговаривались между собой. Один даже взял патрон и разломил его пальцами, рассматривая устройство. Потом ружьё щёлкнуло и не выстрелило.</p><p>Никто не полез сразу к затвору. Выждали положенное время. Только после этого стрелок опустил ружьё, открыл и вынул патрон.</p><p>Ковригин подошёл ближе:</p><p>— Капсюль?</p><p>Стрелок посмотрел:</p><p>— Цел.</p><p>Патрон положили на стол. Иглу вынули следом. Её конец отличался от изначального вида: ещё не сломан, но притупился и немного подгорел. Человек возле ящика с принадлежностями открыл крышку и достал другую иглу. Старую положили рядом, а новую вставили в затвор. Вот это оказалось полезнее всего, что я успел прочитать в книге. Бумажный патрон казну не запирал: газы удерживали затвор и смазка, но часть всё равно прорывалась назад. А тонкая игла при каждом выстреле уходила прямо в огонь. Проблема была не в металле — в самой системе.</p><p>В прежней жизни это называлось эксплуатационной надёжностью. Стенд проверял ружьё за день, служба — месяцами. Газы, нагар и остатки бумаги добьют механизм не сразу. Как раз достаточно поздно, чтобы систему успели принять.</p><p>Рядом со мной появился Захар Кузьмич: он приехал раньше нас, со стволами на заводскую пробу. До этого я видел его у дальнего края навеса и решил, что он так и останется там.</p><p>— Где подвело? — спросил он тихо.</p><p>Я ответил, не отводя глаз от стола:</p><p>— Игла. Подгорела и села.</p><p>Захар Кузьмич кивнул. Проверять он не пошёл, хотя стол был в нескольких шагах. Стрелок уже закрыл затвор с новой иглой. Следующий патрон сработал с первого раза. Возле стола заговорили громче.</p><p>— Пиши, — сказал Ковригин.</p><p>Писарь наклонился над листом. Я ожидал услышать про иглу.</p><p>— При очередном выстреле отмечено замедление воспламенения по сырости патрона, — продиктовал Ковригин.</p><p>Карандаш заскрипел.</p><p>— После замены патрона действие механизма исправное.</p><p>Писарь поднял голову:</p><p>— Иглу же меняли.</p><p>Ковригин посмотрел на лежавшую на столе старую иглу:</p><p>— По осмотру она исправна. Замена произошла для продолжения опыта.</p><p>Писарь записал.</p><p>Ящик всё это время оставался у меня в руках. Пальцы затекли уже давно, а теперь острый край доски давил на нижние фаланги, и я чувствовал каждую из них отдельно. Можно было перехватить ящик. Можно было поставить его возле ноги хотя бы на несколько секунд. Я не сделал ни того, ни другого. Чтобы сменить хват, пришлось бы переместиться между Голутвиным и людьми у стола, а ставить ящик мне вообще запретили.</p><p>Ковригин продолжал диктовать, будто замена иглы ничего не меняла. Я остался возле ящика. Подойти к столу без приглашения означало бросить хозяйские образцы и вмешаться туда, где моего мнения не спрашивали. Да и нужное я уже увидел.</p><p>Отстрел продолжился. С новой иглой ружьё снова заработало, но из канала ещё несколько раз выбивали обгоревшую бумагу. После очередного выстрела стрелок заметно отвёл лицо от казны. Картина складывалась сама: оружие действовало, пока его чистили, берегли и снабжали запасными деталями.</p><p>Наконец Голутвин обернулся ко мне:</p><p>— Курбатов, неси образцы.</p><p>Я понёс ящик к столу. Поставить его разрешили только тогда, когда понадобились образцы хозяина. Пальцы разогнулись с трудом. Я провёл большим пальцем по ладони, возвращая чувствительность, и начал доставать завёрнутые детали.</p><p>Испытательное ружьё лежало в двух шагах, а старая игла осталась рядом с ним. Захар Кузьмич проходил мимо и на секунду задержался возле стола. Посмотрел, как стрелок вытирает затвор ветошью, как другой человек складывает использованные принадлежности обратно в коробку.</p><p>— Так оружие держат, когда оно не своё, — сказал он негромко и пошёл дальше.</p><p>Я развернул следующий образец — ружейный замок работы двора Голутвина — и положил его перед приёмщиком.</p><p>К вечеру мы вернулись во двор. Кузнечный угол снова оказался заперт. Я один раз дёрнул навесной замок — скорее по привычке, чем в надежде. Новая скоба держала крепко. За дверью остались наковальня, тиски, мои матрицы и всё, что за несколько месяцев превратило пустой угол в моё рабочее место. При необходимости ключ можно было выбить у приказчика, сославшись на работу по распоряжению Голутвина. Хозяин сам оставил это исключение в книге. Но сегодня кузня мне не требовалась. Прежде чем снова браться за металл, следовало решить, что именно я собираюсь сделать и во что это обойдётся двору. Сегодняшний вечер предназначался для расчётов и плана.</p><p>Домой я пришёл засветло. Пелагея уже поставила на стол ужин. Дуня что-то рассказывала ей возле печи, но, когда я сел, быстро закончила. После еды бабка убрала посуду, а сестра вскоре легла. Я достал из сундука чистый лист, карандаш и положил рядом выпуск.</p><p>Открывать его не стал. На стрельбище я увидел достаточно. Сначала провёл посредине листа вертикальную черту.</p><p>Слева написал: «Ружьё», справа: «Затвор».</p><p>Начал с ружья. Голутвин собирался показывать комиссии то, что будет выгодно двору. Значит, новое охотничье ружьё ему можно было продать не как мою затею, а как хозяйскую работу. Хороший бой, быстрая зарядка, нормальный внешний вид. То, что можно поставить перед приезжим человеком и не объяснять, зачем оно нужно. А хозяйская работа, по словам самого Голутвина, работой считалась всегда.</p><p>Я записал ниже: ствол. Новый делать с нуля было слишком долго. Нужен готовый, хороший, уже проверенный по каналу. Возможно, один из тех, что шли под очередной заказ.</p><p>Следующая строка: ложе. Тоже не моя работа. Ложевщик сделает быстрее и лучше. Значит, считать надо, сколько его работа будет стоить двору. Дальше — запирание. Вот здесь уже начиналось моё. Переломное ружьё было проще всего. Такой принцип во дворе знали, Никанор делал колодки, ствольщики — крюки. Не требовалось одновременно учить людей пользоваться новым оружием и делать его. Менять следовало только то, ради чего я вообще начинал: менять патрон и работу казны.</p><p>Я написал: извлечение. С гильзой после выстрела это становилось отдельной задачей. Первая пробная вышла из обрезка туже, чем вошла. Для одного выстрела терпимо. Для ружья, которое собираются показывать комиссии, — нет. Нужен был выбрасыватель или хотя бы простой зацеп, который вытолкнет гильзу при открывании. Я поставил рядом короткую отметку.</p><p>Теперь правая колонка: переделочный затвор. Здесь нельзя было брать готовое охотничье ружьё за основу. Комиссия ехала смотреть именно переделочные системы. Значит, нужен старый ствол и старая ложа, а вся новая работа должна собраться у казны. Я нарисовал сбоку короткий прямоугольник: скользящий затвор. Он должен отойти назад, открыть казну, принять патрон, вернуться вперёд и запереться. Для этого нужен был отдельный упор, который держит выстрел не на резьбе и не на одном крюке.</p><p>Я добавил ещё одну линию: боевая личинка. Слово из прежней жизни подошло слишком хорошо, чтобы искать другое. Та часть, которая поворачивается и своими выступами берёт нагрузку на себя. Пока я нарисовал только два выступа. Количество, форма, угол поворота, металл — всё это ещё требовало проверки. Рисовать подробнее означало бы выдавать предположение за решение, потому я оставил место пустым.</p><p>Ниже записал: экстракция. Потом: патрон. Тут шпилька уже не годилась. В охотничьем ружье её можно было оставить ещё на одну пробу: там мне требовалось доказать гильзу и запирание. В скользящем затворе боковая шпилька только мешала. Патрон должен был вставляться как угодно, а удар идти сзади. Значит, центральный бой. Понадобится другое донце, другой капсюль, другой ударник. И прежде чем всё это вставлять в ружьё, каждую часть придётся отдельно заставить работать.</p><p>Я отложил карандаш. Получалось две работы, и они мешали друг другу меньше, чем казалось сначала. Охотничье ружьё можно было делать открыто. Под заказ хозяина, на его дворе, его железом и руками его мастеров. Оно возвращало мне то, чего я лишился после ночного выстрела: вечера, кузнечный угол и возможность снова пробовать.</p><p>Переделочный затвор давал другое. Если комиссия увидит только игольчатую, спорить с ней сейчас было бессмысленно. Люди с положением уже выбрали, что будут испытывать, и человек у ящика это решение не изменит. Но сегодня на стрельбище у игольчатой уже лежала запасная игла. Когда-нибудь таких запасных перестанет хватать. Не надо было доказывать им сегодня, что система хуже другой. К тому дню, когда её снимут, требовалось иметь готовую вещь и фамилию, которую кто-нибудь согласится произнести рядом с ней.</p><p>Я снова посмотрел на обе колонки. Без хозяйского ружья мне не вернуть ни угла, ни вечеров. Без затвора мне нечего показать комиссии.</p><p>Теперь предстояло считать не детали, а цену замысла: металл, чужую работу и потраченные вечера. Наталья Гавриловна уже показала, как мало значат штуки, пока их не переведёшь в рубли и время.</p><p>Я перевернул лист и начал заново. Для охотничьего ружья нужны были ствол, работа ложевщика, колодка, крюки, запирание и механизм извлечения. Часть этого двор и так делал каждый день. Значит, цена была не в том, чтобы изготовить всё, а в том, сколько обычной работы придётся отложить ради моей. Плюс мои вечера, если угол откроют. Латунь для гильз тоже стоила денег. Мокеевский лист кончится быстро, а следующую партию брать у него просто так уже не получится.</p><p>Я провёл черту. Затвор выходил дороже. Не потому, что металла больше. Его как раз требовалось немного. Зато почти каждая деталь была новой: корпус, личинка, ударник, извлекатель, пружина и патрон. И каждая могла оказаться неправильной с первого раза. Рядом я записал количество вечеров, которые готов был потерять на пробах. Потом перевёл их в деньги так, как считала Наталья Гавриловна: если один вечер ушёл на мою работу, значит, в этот вечер я не сделал что-то другое. Число мне не понравилось. Я зачеркнул и посчитал снова, но лучше не стало.</p><p>Изба давно затихла. Пелагея легла, лучина трещала одна на весь стол. Я подвинул её ближе и перевернул лист обратно. Слева, под словом «Ружьё», нарисовал переломную систему: ствол, колодка, ось. Внизу — маленький крючок извлекателя. Три-четыре линии. Напоминание самому себе, куда должна идти работа. Подписал: «Голутвину. К комиссии».</p><p>Справа начал второй рисунок. Казённая часть ствола, цилиндр затвора, два выступа личинки. Отдельно короткая линия ударника. Подробностей пока не хватало. Я видел общий принцип, но не знал ещё, сколько металла понадобится вокруг упоров, как поведёт себя казна после нескольких выстрелов и насколько удобно будет вытаскивать гильзу. Так и оставил. Подписал: «Переделочный. Для комиссии».</p><p>На одном листе теперь лежали две работы. Одна возвращала возможность работать. Вторая должна была воспользоваться этой возможностью.</p><p>Я взял чистый лист и прикинул, сколько вечеров уйдёт на работу. Затвор, личинка, ударник. Инструмент для гильз, сами патроны. Сборка, испытания — и запас времени на то, что непременно придётся переделывать.</p><p>Не успевал.</p><p>Я пересчитал, совместил всё, что можно было делать одновременно, и снова посмотрел на итог. До комиссии всё равно не укладывался.</p><p>Некоторое время я сидел над листом. Потом усмехнулся. Хорош же я инженер: работу расписал на целую мастерскую, а выполнять собрался один, по вечерам.</p><p>Я провёл черту и начал новый список. Что могу сделать только я. Что поручить токарю. Что отдать слесарям. Рядом с каждой работой поставил срок.</p><p>Теперь успевал. Оставалось убедить Голутвина выделить людей — а для этого показать, что получит его двор, если перед комиссией окажется действующее ружьё.</p><p>Наверху я написал: «Завтра — Голутвин».</p><p>Затвор я уже придумал. Теперь предстояло сделать хозяину предложение, от которого у него самого зачешутся руки.</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>Глава 14</p><p>Утром я пришёл в контору с одним листом, а второй оставил дома. На чистом листе остался только левый рисунок из вчерашних двух — переломное охотничье ружьё, колодка, ствол, извлечение гильзы, — без размеров, которых ещё не было, и без лишних подробностей. Подпись я повторил прежнюю, «Голутвину. К комиссии». Затвор подождёт. Тому, кто платит, приносят один вопрос, а не два, и этому меня научили ещё в КБ, когда я однажды выложил перед главным три проекта сразу и ушёл ни с чем по всем трём.</p><p>Приказчик сидел сбоку от стола над раскрытой книгой, Афанасий Петрович просматривал счета. Я дождался, пока он закончит с очередным листом.</p><p>— Вот что предлагаю изготовить к приезду комиссии, Афанасий Петрович. — Я развернул перед ним чертёж. — Переломное ружьё под металлический патрон. Заряжается с казны, бумажных остатков в стволе не оставляет, и длинная игла, которой приходится прокалывать порох, ему не нужна.</p><p>— Это ты опять за разрешением на свои опыты пришёл? — Голутвин отложил счета и придвинул чертёж к себе.</p><p>— За заказом, — возразил я. — Возьмётся ваш двор — к приезду комиссии будет готовое ружьё, и господам можно будет предложить самим выстрелить и оценить работу.</p><p>— Допустим, мне будет что показать, — прикинул хозяин. — А тебе какая выгода?</p><p>Вопрос был честный, и отвечать на него стоило так же. Хозяин, который не видит выгоды исполнителя, начинает искать её сам и обычно находит самую худшую.</p><p>— Смогу довести свою задумку до дела, — я кивнул на раскрытую книгу перед приказчиком. — Вы ведь разрешили по вечерам выполнять ваши заказы в кузнечном углу. Вот я и пришёл договориться, прежде чем браться за инструмент.</p><p>Голутвин покосился на приказчика, и тот, проведя пальцем по строке, повернул к нему книгу.</p><p>— «Кроме работ по распоряжению хозяина», — зачитал приказчик.</p><p>— Для этого, значит, и просил приписать. — Голутвин хмыкнул и снова склонился над чертежом. — Ладно. Что тебе от двора понадобится?</p><p>— Один годный ствол из текущих, — перечислил я, — заготовка колодки, работа ложевщика и кузнечный угол после окончания дня. Людей от заказа иногда буду отзывать по согласованию с вами. Железо и уголь запишем отдельно, как и огневые пробы.</p><p>— А если не получится? — не отставал хозяин.</p><p>— Расход останется в книге, — пожал я плечами, — а я вернусь к прежней работе. Но если получится, у вас будет образец, который остальные к комиссии принесут только на бумаге.</p><p>Голутвин ещё раз осмотрел чертёж, и по его лицу было видно, как он перестаёт считать мои затраты и начинает считать собственную прибыль. Ради этой перемены я и пришёл с одним листом.</p><p>— Угол откроют, — рассудил хозяин. — Днём хозяйский заказ, вечером твоя работа. Не забывай про верстак.</p><p>— Не забуду, Афанасий Петрович. — Я улыбнулся. — Хочу ведь, чтобы вы и следующий мой заказ взялись оплатить.</p><p>— Ты сперва этот закончи, — проворчал Голутвин, — А там посмотрим.</p><p>Он встал и снял с крючьев бельгийца, висевшего на стене за его спиной. С этого ружья здесь снимали размеры ещё до того, как я пришёл во двор, и, двуствольное, аккуратное, с гравировкой на колодке и тёмным орехом, оно легло рядом с моим листом так, что лист сразу показался бедным.</p><p>— Вот как у него сделаешь — тогда и покажем. — Он развернул ружьё ко мне колодкой. — Гравировку, золото по скобе, орех с корнем. Покупатель, Курбатов, глазами покупает.</p><p>Сделан бельгиец был действительно хорошо. Колодка подогнана плотно, насечка ровная, дерево без дешёвого блеска, и, поставь рядом два ружья одинакового боя, рука покупателя потянется к этому. Спорить тут было не с чем. Только комиссия ехала не мебель смотреть.</p><p>— Работа гравёра — это недели, орех и золото — деньги, а комиссия приедет до зимы, — прикинул я. — Сначала сделаем ружьё и проверим бой, украсить успеем после. В обратном порядке не получится. Если оно стреляет не лучше остальных, орех этого не исправит.</p><p>— Считать мои деньги оставь Наталье Гавриловне. — Голутвин повернул бельгийца боком, любуясь золотой линией на спусковой скобе. — Этот бельгиец бьёт лучше наших, и деньги за него плачены не зря. Сделаешь так же — спорить будет не о чем.</p><p>Лучше наших? Всё возможно. Только я сильно сомневался, что хороший тульский ствол уступит бельгийцу лишь потому, что сделан без гравировки. Отделку я видел, цену услышал, а мишени мне никто не показал. В прежней жизни эту песню заводили на каждом втором совещании. Заграничный образец хорош, потому что заграничный и дорого куплен, а протоколов его испытаний никто в глаза не видел.</p><p>— Кто-нибудь проверял его бой? — поинтересовался я.</p><p>— Я его не у цыгана купил. — Голутвин положил ладонь на колодку.</p><p>— Я не сомневаюсь, что вы хорошо его купили, — не уступил я. — Я сомневаюсь, что непроверенное ружьё годится в эталоны. Мы снимаем с него размеры, а самого его ни разу не измерили.</p><p>Приказчик опустил глаза в книгу. Улыбка с лица Голутвина сошла.</p><p>— Допустим, бой мы проверим, — нехотя признал он. — Но приезжий человек сначала увидит дерево, золото и работу мастера. Золото, Курбатов, сразу бросается в глаза, а чтобы оценить бой, приходится стрелять.</p><p>Ночной выстрел всё ещё стоял между нами вместе с жандармской пролёткой у ворот, и, говоря «стрелять», хозяин наверняка помнил о нём не хуже меня.</p><p>— Отделка заставит его взять ружьё со стола, — ответил я. — Но заказ он даст только после выстрела. Красоту пусть продаёт Льеж. Нам нужно продавать бой.</p><p>Приказчик кашлянул в кулак. Голутвин постучал пальцами по золочёной скобе, но возражать не стал, хотя я понимал, что купец всё равно останется при своём, хоть ты тресни. Словами таких не переубеждают. Их переубеждает только результат, положенный на стол.</p><p>Я уже собирался уходить, когда свет лёг на правый ствол, и возле самого дула воронение показалось чуть темнее, всего на полтона. Я провёл пальцем по металлу. Гладко. Даже слишком гладко для старого ствола, который годами висел на крюках и снимался для обмеров.</p><p>— Афанасий Петрович, этот образец через щит проверяли? — Я убрал руку со ствола.</p><p>— Через какой щит? — не понял хозяин.</p><p>— Через наш, с чёрной полосой, — пояснил я. — Теперь всякий ствол перед сборкой смотрят на линию, а этот собрали задолго до того, как щит появился.</p><p>— Ты моего бельгийца проверять собрался? — Голутвин понял, к чему я веду.</p><p>— Только правый ствол, — спокойно уточнил я. — Левому пока поверим на слово.</p><p>Приказчик снова уткнулся в книгу.</p><p>Помолчав, Голутвин взял ружьё и направился к двери. — Пойдём, острослов. Посмотрим, что ты там нашёл.</p><p>В ствольной мастерской гремели молотки и скребли напильники. Захар Кузьмич работал у своего верстака, ещё двое ствольщиков стояли ближе к окну, а щит оставался на прежнем месте — белая доска с чёрной полосой, меловая черта на полу и метка для казённой части на подоконнике. Стоило Голутвину войти с бельгийцем в руках, как шум начал стихать.</p><p>— Курбатов говорит, образец проверить нужно, — объявил хозяин.</p><p>Никто не засмеялся. Ещё летом весь цех счёл бы нелепостью проверять дорогого бельгийца приспособлением Курбатова, а теперь через этот щит проходил любой новый ствол. Так и укореняется порядок. Не тогда, когда его объявили, а когда над ним перестали смеяться.</p><p>Я указал хозяину на меловую черту, и он буркнул, что знает. Встав на отмеченное место и совместив казённую часть с меткой на подоконнике, Голутвин посмотрел в левый ствол. Чёрная линия прошла по каналу без излома.</p><p>— Ну? — Он опустил ружьё.</p><p>— Я говорил о правом, — напомнил я.</p><p>На этот раз хозяин смотрел дольше, немного повернул ружьё и нахмурился, а потом спросил, что я там разглядел. Я ответил, что у самого дула, и попросил приглядеться ещё раз. Пальцем показывать не стал. Щит для того и создавался, чтобы человек видел изъян собственными глазами, а не верил мне на слово. Чужой вывод забывают к вечеру, свой помнят годами. Сколько я в прежней жизни объяснял комиссиям, где у образца слабое место, и всякий раз убеждался, что убеждение приходит к людям только одним путём — через деталь, которую они сами подержали в руках.</p><p>Голутвин снова поднял ружьё. Почти до конца линия в правом стволе тянулась гладко, но за вершок с лишним до дула ломалась кольцом, как раз там, где в конторе темнело воронение и металл казался неестественно гладким.</p><p>— Захар Кузьмич, подойдите, — позвал я.</p><p>Старший ствольщик отложил напильник и молча принял ружьё из рук хозяина. Посмотрел сначала в левый ствол, затем в правый.</p><p>— Кольцо, — определил он, проведя пальцами по металлу возле дула. — Ствол когда-то раздуло. Потом осадили молотком, заполировали и заново заворонили, чтобы ладонь ничего не заметила.</p><p>Голутвин спросил где, и Захар Кузьмич молча указал ногтем на тёмную полосу.</p><p>— Поэтому сначала проверка, — заметил я. — Если слепо копировать образец, можно вместе с достоинствами скопировать и чужой ремонт.</p><p>Гладить бельгийца как безупречную вещь Голутвин перестал.</p><p>— Сначала отстреляем оба ствола, — нахмурился он. — А потом решим, что с него стоит брать за образец.</p><p>Захар Кузьмич ещё подержал ладонь на стволе и отвернулся к верстаку, но я успел увидеть, как дёрнулся уголок его рта. Голутвин забрал бельгийца и, ни на кого не глядя, пошёл обратно в контору. Я двинулся следом, а за спиной снова заскрипели напильники, и кто-то из ствольщиков негромко заметил, что столько лет с него меры снимали, а внутрь так никто и не заглянул.</p><p>В этой фразе и было главное. Ремонт удалось спрятать от глаза — тёмное воронение скрыло следы нагрева, полировка обманула ладонь, — но осталось кольцо, до которого не доберёшься ни напильником, ни наждаком. И годами на это кольцо равнялся весь двор, не подозревая о его существовании. Гравировка, золото на скобе и дорогой орех ничего не меняли. За бельгийца заплатили как за образец, а правый ствол оказался чинёным.</p><p>Уже у двери конторы я сказал Голутвину, что образец хороший.</p><p>— Издеваешься, Курбатов? — Голутвин медленно повернул голову. — На что он теперь годен?</p><p>— Гравировку копировать. — Я невозмутимо указал на узор. — Вот к ней у меня претензий нет.</p><p>Положив бельгийца на стол, Голутвин некоторое время рассматривал правый ствол. Приказчик вошёл следом и остановился возле раскрытой книги. Я молчал. Торопить хозяина в такую минуту значило бы вслух объявить ему о проигрыше, а проигравший купец становится упрям. Он сейчас решал, что обойдётся ему дороже, мой опыт или отказ от него, и это решение должно было остаться его собственным.</p><p>— Ладно, обойдёмся пока без золота, — произнёс наконец Голутвин. — Но сначала испытаем ружьё у себя, без комиссии и лишних глаз. Не покажет оно преимущества перед исправным бельгийцем — опыт закончим, угол снова запру, а ты вернёшься к меркам и заказам. Покажет — тогда дам деньги и на орех, и на гравёра.</p><p>— Согласен, Афанасий Петрович, — отозвался я. — Только условия испытания запишем заранее. Одна дистанция, одинаковые порох и дробь, одинаковое число выстрелов, а мишени посчитаем при всех.</p><p>— Уже и порядок мне назначил? — Голутвин приподнял бровь.</p><p>— Себе тоже, — я улыбнулся. — Чтобы проигравший на порох не пенял. Даже если проигравшим окажусь я.</p><p>Условие это значило больше, чем казалось хозяину. Испытание, правила которого придумывают после выстрела, всегда выигрывает тот, у кого больше власти, а власти здесь было больше не у меня. Сколько хороших изделий на моей памяти погибло потому, что методику подгоняли под нужный ответ, и сколько плохих прошло по той же причине.</p><p>Голутвин велел приказчику записать.</p><p>— И сравнивать будем не с этим чинёным. — Он указал на лежавшее перед ним ружьё. — Найду целого бельгийца.</p><p>— Тем лучше, — согласился я. — Победить испорченный образец — ничего не доказать.</p><p>Ключ от кузнечного угла приказчик достал из ящика стола, но взял его Голутвин сам и несколько мгновений подержал на ладони.</p><p>— Только для этого ружья. — Он передал ключ мне. — Заготовку колодки получишь со склада. Никанору скажу сделать место под твой зацеп.</p><p>— Под извлекатель, — поправил я.</p><p>— Пусть хоть извлекатель, лишь бы гильзу доставал, — отмахнулся он. — Ложу закажем простую, без ореха и без украшений. Что ещё понадобится?</p><p>— Готовый ствол из текущей партии, — попросил я. — Он сбережёт не меньше недели.</p><p>Голутвин сразу покачал головой. — Один раз моя дюжина уже стала на ружьё короче. Второй раз готовую работу из заказа не отдам. Получишь железо и выкуешь ствол сам.</p><p>Спорить я не стал. Ту недостачу я помнил не хуже него, восполнять её пришлось мне самому, и на его месте я рассуждал бы так же. Доверие у хозяина расходуется, как железо со склада, и своё я в тот раз уже потратил. Ковка ствола отнимала несколько дней, зато ключ от кузнечного угла уже лежал у меня в ладони.</p><p>— Тогда сегодня же возьму железо, — я свернул чертёж. — И эти дни тоже пойдут в работу. До комиссии всякий пригодится.</p><p>— Заноси куда хочешь, только дату не двигай. — Голутвин снова придвинул к себе счета. — Ступай, пока ещё один не прошёл.</p><p>Уже у двери я оглянулся. На стене пустовали два крюка, но бельгийца Голутвин обратно не повесил, и ружьё осталось лежать на столе правым стволом к свету.</p><p>Наутро Пелагея ушла из дома раньше меня, а к вечеру вернулась и поставила на полку огарок свечи. Хозяйское железо я к тому времени уже посчитал и, сколько ни переставлял работы, получал одно и то же. Взять его было можно, только сначала надо было получить его со склада, потом дождаться места у горна, свернуть полосу на оправке, сварить шов и высверлить канал. Неделя, если никто не влезет раньше с заказом. А недели у меня не было. В КБ для таких сроков существовало слово «аврал», и за ним, как правило, следовали брак, ночные переделки и разбирательство, кто виноват.</p><p>После ужина в калитку постучали, негромко и не слишком настойчиво. Выйдя посмотреть, кого принесло, я увидел в щели между створкой и столбом Сенькину физиономию.</p><p>— Ваня, — окликнул Сенька.</p><p>— Чего? — Я приоткрыл калитку.</p><p>— Мокей велел сказать — болванка есть, литая, англицкая. — Он просунулся внутрь боком. — Хоть завтра в работу. Сочтётесь, говорит, а он запишет. И с тебя копейка, как в тот раз.</p><p>— Быстро до Мокея дошло, — хмыкнул я.</p><p>— А чего ему не знать? — пожал плечами Сенька. — На дворе людей полно. Один увидел, другой у ворот рассказал, третий уже Мокею понёс. Тут слухи быстрее приказчика бегают.</p><p>Сам того не заметив, Сенька сообщил больше, чем хотел. Голутвин отказал мне вчера утром, в конторе, а сегодня Мокей знал не только о ружье, но и о том, что мне нужен готовый ствол и хозяин его не дал. Обычный дворовый слух так не ходит, он по дороге обрастает и путается. Кто-то передал разговор почти дословно, и над этим стоило подумать отдельно.</p><p>Расспрашивать Сеньку о самой болванке было делом долгим. Из него удалось вытянуть, что она «с дырой уже», — он сложил пальцы кольцом, и я понял, что с каналом. Длиной она была «вот так», он развёл руки, и тяжёлая. И англицкая, о чём он напомнил ещё раз.</p><p>— Я понял, что не тульская, — перебил я. — Я не про страну спрашиваю. Кто её Мокею принёс?</p><p>— А этого он не сказал, — замялся Сенька.</p><p>Большего от него было не добиться. Деньги у меня появятся только в пятницу, и те уже обещаны не мне, потому что следующий расчёт должен был уйти Сушкову. Покров прошёл, долг оставался, и отдать эти деньги за сталь означало заставить старосту ждать ещё месяц.</p><p>Мокей предлагал проще — записать в книжку. После латуни я уже знал цену такой простоты. А ещё недавно про самого Мокея спрашивал жандарм, да и пять замков к Дмитриеву дню никуда не делись. Добавлять к ним ещё одну строку было плохим решением, но ковать ствол неделю было хуже. На полигоне такое называлось выбором из двух плохих вариантов, и учили нас одному — честно назвать себе цену каждого, а не делать вид, будто второй достаётся бесплатно.</p><p>Литая сталь шла без сварного шва и держала нагрузку лучше обычного ствольного железа. В Заречье такую болванку с полки не снимешь, а моему ружью предстояло выйти против бельгийца. Да и бельгиец был не целью, а первой дверью. Победит его моё ружьё — Голутвин понесёт образец комиссии, и там впервые увидят не подручного с чужого двора, а систему и фамилию Курбатова. За этим могли прийти заказ, доступ к заводским станкам и возможность делать оружие сотнями, а не выпрашивать у Мокея каждую болванку.</p><p>— Пусть несёт, — решил я.</p><p>Получив свою копейку, Сенька исчез за калиткой.</p><p>Болванку принесли на следующий день. Сенька тащил её в рогоже, прижав к боку и ругаясь себе под нос, бросил у крыльца и сразу потребовал ещё копейку за тяжесть. Я напомнил, что за сообщение он уже получил.</p><p>— Так то за ноги, а это за спину, — не сдавался Сенька.</p><p>— Мокей тебе платит? — прищурился я.</p><p>— Когда как. — Мальчишка шмыгнул носом.</p><p>— Вот когда не платит, тогда и приходи.</p><p>Он недовольно засопел, но спорить не стал.</p><p>Ствол болванка напоминала пока отдалённо. Снаружи чёрная окалина, канал пройден только вчерне, стенки толстые, а на торце клеймо латинскими буквами. Завод таких не держал, по крайней мере, за всё время я ни разу не видел там подобных заготовок. Значит, Мокей не вытащил её из заводского лома, и это уже было хорошо. Казённое железо неизвестного происхождения в моём ружье стало бы подарком для всякого, кто захочет задать мне неудобный вопрос.</p><p>Утром в понедельник я унёс болванку во двор, благо ключ от кузнечного угла снова был у меня, и отрубил небольшой кусок от торца. Пришлось повозиться, сталь была заметно твёрже обычного железа. Надпилив отрубленный кусок, я переломил его. Зерно оказалось мелким, однородным и серым, торец чистым, и по всем правилам можно было брать инструмент. Только торец показывал несколько линий толщины, а болванка была длиной в ствол. Чужое железо сперва смотрят, Мокею я это уже говорил.</p><p>Литая сталь хороша именно тем, что в ней нет сварного шва. Но если порок сидит внутри слитка, снаружи его тоже не увидишь, и один хороший излом ничего не говорил о всей длине.</p><p>Времени не было. Условие Голутвина, комиссия, а до Дмитриева дня оставалось девять дней, и всё равно сначала предстояло потратить ещё день. В прежней жизни это называлось входным контролем, и за пропущенный материал там могли снять с должности. Здесь снимать меня было некому. Тем хуже было бы пропустить самому, потому что отвечать пришлось бы не перед начальством, а перед стрелком.</p><p>К вечеру, когда ствольщики ещё работали, а Матвей снова крутился рядом, я зажал болванку в тисках и снял напильником окалину узкой полосой от казны до дула. Повернул, снял вторую. Постепенно светлый металл проступил по четырём сторонам.</p><p>— Мерщик, ты дамаск на ней проявлять собрался? — Матвей не выдержал первым.</p><p>— Не мешай, — отозвался от соседнего верстака ложевщик. — Курбатов теперь английское железо солит.</p><p>Кто-то засмеялся.</p><p>— Чужое железо сперва проверяют. — Я отложил напильник. — Надпись «англицкое» пороховых газов не держит.</p><p>Крепкую водку хранили отдельно. Разбавив её водой и налив немного в жестяную плошку, я провёл смоченной ветошью по первой зачищенной полосе, и металл потемнел без пятен. Вторая дала тот же цвет. А на третьей, примерно в двух вершках от казённого конца, проступила тонкая тёмная нить, и повторная проба её не смыла.</p><p>Это могла быть обычная царапина, одного следа снаружи для приговора мало. Полоса с противоположной стороны оказалась чистой. Тогда я выточил деревянную пробку, плотно закрыл казённый конец и поставил болванку у открытого окна.</p><p>— А теперь что ищешь? — спросил Матвей.</p><p>— Проверяю, осталась нить на поверхности или ушла в стенку, — объяснил я.</p><p>Раствор, налитый в черновой канал, зашипел, когда я медленно повернул болванку, чтобы жидкость прошла по всей окружности, и по мастерской пополз резкий запах. Ложевщик выругался, что экой дрянью несёт, и отошёл от окна.</p><p>Дождавшись, пока шипение прекратится, я слил раствор, несколько раз промыл канал водой, затем слабым щёлоком, выбил пробку и понёс болванку к щиту. Теперь за мной следила вся мастерская. Совместив казённый конец с меткой на подоконнике и встав на меловую черту, я поймал отражение чёрной полосы. Канал оставался грубым, развёртка потом сняла бы часть поверхности. Но возле казны, точно напротив наружной нити, темнела вторая линия, и, когда я повернул болванку, линия повернулась вместе с ней.</p><p>Значит, напильник был ни при чём. Порок шёл через металл. Под давлением он мог раскрыться с первого выстрела или с сотого, и проверять это лицом стрелка я не собирался. На полигоне о таких вещах дважды не спорили. Разорванный ствол объясняет всё сам, только цена у этого объяснения слишком высокая.</p><p>— В ствол она не пойдёт. — Я отнёс болванку к верстаку и положил её отдельно.</p><p>Первым подошёл Матвей, рассмотрел наружную нить, провёл по ней ногтем и сам понёс болванку к щиту. Следом проверил один из ствольщиков и признался, что сразу поставил бы её в развёртку. Английская всё-таки.</p><p>— Я бы тоже, — ответил Матвей. — До сегодняшнего дня. Ай да мерщик! Голова!</p><p>Объяснять больше ничего не требовалось. Щит стоял у окна, метка оставалась на подоконнике, а английская болванка только что сама показала свою негодность.</p><p>— До развёртки нашёл, — подал голос Захар Кузьмич. — Ещё день-другой работы, и никто бы уже не понял, отчего ствол повело или разорвало. Хорошо сработал, Курбатов.</p><p>— С торца металл чистый, — признал я. — Проверь я только края, порок бы пропустил, потому и прошёл всю длину.</p><p>Ещё раз взглянув на тёмную нить, Захар Кузьмич кивнул и вернулся к себе.</p><p>Работа продолжилась, а английская болванка осталась лежать отдельно от годного железа. Она стоила мне двух дней и денег, которых я ещё не заработал, и строка в Мокеевой книжке оттого, что ствол забракован, не исчезала. Но потерянной эту работу я не считал. Через несколько дней в болванке уже сидели бы труд ствольщика, уголь и моё время, а если бы порок раскрылся на пробе, расплачиваться пришлось бы не только деньгами. Лучше потерять заготовку сейчас, чем ружьё — или стрелка — потом. Эту арифметику мне вбили в первый же год в КБ, и с тех пор я не видел, чтобы она ошиблась.</p><p>К вечеру двор начал пустеть. Первыми ушли ложевщики. Матвей собрал инструмент, но перед уходом ещё раз посмотрел на забракованную болванку, а ствольщики задержались дольше остальных, пока и в их части мастерской один за другим не погасли горны.</p><p>Я остался у верстака. Тёмная нить на протравленной полосе после промывки стала видна хуже, но не исчезла, и я снова прошёлся напильником по краю полосы, не трогая место порока. За спиной послышались шаги. Захар Кузьмич вернулся от ворот уже в кафтане — значит, уходил домой и передумал. Он взял болванку и понёс к щиту, а я за ним не пошёл. Смотреть ему было лучше одному. Старый мастер, всю жизнь веривший своему глазу, должен сам решить, верит ли он теперь доске с полосой.</p><p>Старик положил казну к метке, встал на меловую черту и долго смотрел в канал, повернув болванку раз, потом другой.</p><p>Вернувшись, Захар Кузьмич провёл пальцем по тёмной полосе. — Отец твой тоже твердил, что дело в железе. Только вот так показать, где порок, не мог. Ему и не поверили.</p><p>Напильник у меня остановился. Два года назад отца обвинили в браке, и ни один человек на дворе не мог показать, где этот брак родился, в руках или в железе. Слово мастера против слова приёмщика весит немного, когда доказательства нет и взять его неоткуда. Теперь оно появилось, опоздав на два года.</p><p>— Теперь есть чем доказать, — выговорил я. — И ждать, пока ствол разорвёт у кого-нибудь в руках, не придётся.</p><p>Захар посмотрел на меня, затем на болванку, развернулся и пошёл к своему месту. Я решил, что разговор закончен, и снова взялся за край полосы, но через минуту старик вернулся с длинным свёртком в промасленной холстине. Сам развязал тесёмку. Внутри лежали четыре ствольные болванки, старые, черновые, тёмные, с толстым мясом вокруг канала, и на двух ещё проступали следы старой казённой приёмки. Такой выделки я во дворе не видел, сейчас заготовки ковали иначе.</p><p>Захар разложил их рядом одну за другой. — Бери. Сорок лет копил. Эти ты сам проверишь.</p><p>— Почему не пустили в работу? — спросил я, проводя ладонью по ближайшей.</p><p>— Не понадобились, — буркнул старик.</p><p>Для Захара Кузьмича этого объяснения оказалось достаточно, а расспрашивать я не стал. Сорок лет копить заготовки просто так человек не станет. Он бережёт их для дела, в которое верит, и ждёт, пока появится тот, кому их не жалко отдать. Завернув холстину и убрав тесёмку в карман, старик опёрся ладонью о край верстака.</p><p>— Я тебе про отцовское железо не всё рассказал. — Захар понизил голос. — Полосу тогда при мне выдавали. Заводскую. Ковригин сам возле кучи стоял и сам твоему отцу показал, какую брать.</p><p>Имя он назвал впервые и говорил медленно, будто заново расставлял, кто где стоял и что держал в руках.</p><p>— Хорошее железо было, плотное. Под зубилом не мазалось, его отложили отдельно. — Он провёл большим пальцем по краю одной из старых болванок. — Через месяц я ту полосу опять видел на чужом дворе.</p><p>— Клеймо было? — уточнил я.</p><p>— Уже нет, срублено. — Захар провёл ногтем по ладони, показывая, как срубают. — Но край я сам видел, когда выдавали, и слом на конце. А Тимофею потом выдали другое железо, кричное, мягкое. Только в бумагах оно осталось прежним.</p><p>Напильник замер у меня над верстаком. Я переспросил, при Ковригине ли выдавали хорошую полосу, и старик подтвердил. А подмену он видел?</p><p>— Нет, — покачал головой старик. — Когда Тимофею привезли другую партию, меня рядом не было. Я железо уже потом посмотрел.</p><p>Заполнять догадкой место, которого не видел, Захар Кузьмич не пытался, и за это я ценил его больше, чем за весь рассказ. Свидетель, который честно говорит «не видел», стоит десятка тех, кто видел всё и сразу. На разборах аварий я насмотрелся на вторых, и ни одного дела они не прояснили.</p><p>— Значит, открыто обвинить Ковригина вы не можете, — подытожил я.</p><p>— Открыто — нет. — Старик помолчал, подбирая слова. — Но до него была хорошая полоса. А после него у твоего отца оказалось дешёвое кричное железо под теми же записями. Когда же обнаружилась недостача, повесили её на Тимофея.</p><p>— А вторую партию кто привёз? — Я отложил напильник и повернулся к нему.</p><p>— Заводские грузчики, — припомнил старик. — Некоторых по именам вспомню, только они скажут, что возили железо. Какое именно — не разберут.</p><p>Напильник я положил на деревянный край верстака. Фактов теперь было три, и я перебрал их по порядку, как перебирают причины отказа на испытаниях. Хорошее железо прошло через Ковригина, отцу досталось дешёвое, а разницу записали недостачей на Тимофея Курбатова. Для обвинения этого было мало, но впервые я знал, где искать доказательство. И опыт подсказывал, что такие истории редко держатся на одном человеке. Где подменили железо, там переписали и бумагу, а бумага, в отличие от людей, не забывает и не боится.</p><p>Захар Кузьмич посмотрел сначала на четыре годные болванки, потом на забракованную английскую.</p><p>— Я рассказал это тебе, — тихо добавил старик. — Свидетелем не пойду. Предупреждал уже.</p><p>— Помню, Захар Кузьмич, — отозвался я. — Пока мне нужны не свидетели. Мне нужны бумаги — кто железо привёз, кто принял и куда его потом отправили.</p><p>Он ушёл к воротам не прощаясь, а я остался у верстака. Из сказанного Захаром руками проверялось только железо. Старую полосу у чужого двора я не видел, Ковригина возле кучи не видел. Имя было, а свидетеля не было, как не было и доказательства. Зато появился способ, которого не было два года назад. Плохой металл теперь можно было показать до выстрела, положив на метку и поставив человека на черту, и он увидит сам, без моих объяснений. Этого пока было мало, но с малого начинается любая система, если её не бросить на полпути.</p><p>Я посмотрел на англицкую болванку, на которую ушло два дня. Нового ствола по-прежнему не было, и затвор отодвигался ещё дальше, почти на неделю. Забракованную я отнёс в угол и поставил отдельно, нитью к стене, а четыре захаровские перенёс к своему верстаку и первую положил сверху. Завтра проверю её как положено и только потом возьмусь за развёртку.</p><p>Дома я рассказал Пелагее, что англицкая болванка оказалась плохой, но Захар Кузьмич дал другую. Про Ковригина не сказал ни слова. Имя, названное раньше доказательства, работает на того, кого назвали. Он успевает приготовиться, а ты остаёшься с одним подозрением и славой человека, который бросается обвинениями.</p><p>— За деньги дал? — Пелагея Ивановна внимательно посмотрела на меня.</p><p>— Даром, бабуль. Для моего ружья.</p><p>— Захар Кузьмич хорошим железом не разбрасывается. — Бабка помолчала, обдумывая услышанное. — Значит, поверил в тебя.</p><p>— Сделаю ружьё — первым ему покажу, — пообещал я. — Пусть порадуется, что не зря берёг.</p><p>Такой ответ Пелагее Ивановне пришёлся по душе, и она кивнула.</p><p>После ужина я достал лист с двумя колонками и передвинул строки. Первой встала захаровская болванка. Проверю, изготовлю ствол, а вечером займусь гильзой. Колодка шла у Никанора отдельно, ложа у ложевщика, и затвор пришлось опустить ниже. Пересчитав оставшиеся дни, я сложил лист, убрал его и лёг спать. Планы в КБ тоже переписывались по три раза за неделю, и хорош был не тот план, который ни разу не меняли, а тот, в котором после всех перестановок оставалось место для главного.</p><p>Утром я начал с первой захаровской болванки. Вывел напильником четыре светлые полосы вдоль всей длины, от казны до дула, и смазал водкой. Металл темнел равномерно, без нитей и пятен.</p><p>Матвей на этот раз не шутил и просто стоял рядом. Заткнув казну, я налил крепкую водку в черновой канал и дождался, пока металл перестанет шипеть, а потом промыл его и отнёс болванку к щиту. Первым посмотрел сам. Чисто. После этого положил болванку на метку и отступил, чтобы смотрели без меня.</p><p>Матвей встал на черту следом, за ним один из ствольщиков, потом старший. Никто не спрашивал, что искать, — англицкая лежала в углу и объясняла достаточно. Так и выглядит порядок, который прижился. Вчера над ним смеялись, сегодня его исполняют молча, а завтра забудут, что когда-то обходились без него.</p><p>Захар Кузьмич подошёл последним, посмотрел в канал и провёл пальцем по зачищенной полосе.</p><p>— Годная. — Он вернул мне болванку. — Можно брать в работу.</p><p>Я закрепил заготовку. Железо проверили, сомнений ни у кого не осталось, и теперь можно было браться за развёртку.</p><p>Днём шла хозяйская работа. Никанор Лукич забрал одну из колодок текущей партии и переделывал её под мой извлекатель, который сперва назвал лишней железкой, а потом полчаса выяснял, насколько именно гильза должна выходить из патронника. Ложевщик тем временем подгонял ложу, простую, из того дерева, что уже лежало во дворе. После разговора про орех он несколько раз поглядывал на меня, но ничего не спрашивал. Работали быстро, потому что всякий делал своё и не ждал другого.</p><p>К вечеру люди начали расходиться, а я остался. Первая металлическая гильза, пережившая ночной выстрел, была всё ещё цела, и, положив её рядом как образец, я начал тянуть новые. Первая новая вышла тугой в донце, вторая села как надо, третью повело по стенке. Первую и третью я забраковал сам, до всякой пробы. Гильза, которой не веришь, в ружьё не идёт, и никакая спешка этого правила не отменяет. К концу вечера у меня было две годных, а на следующий день четыре вместе со старой. Все шпилечные.</p><p>Менять ещё и воспламенение сейчас было бы глупо. Одно новшество за раз, иначе при первой осечке не поймёшь, что именно отказало. Мне требовалось проверить ствол, гильзу и запирание. Центральный бой оставался на втором листе дома.</p><p>Со стволом оказалось сложнее. Канал я доводил в ствольном, при дневном свете, и Захар работал рядом, но в мою работу не лез. Первую развёртку я провёл почти на всю длину, вторую так же. Последний проход я оборвал, не дойдя до дула вершка на два, померил и понял, что сужение выходит слишком резким. Пришлось взять деревянную подкладку и поджать развёртку полоской бумаги, и Захар Кузьмич покосился через плечо на эту бумажку, но промолчал.</p><p>Следующий проход я сделал, подложив ещё листок. Приём был старый, знакомый любому ствольщику, старик его узнал, хмыкнул и отвернулся к своему верстаку. Точных размеров я не помнил. Зато хорошо помнил одну двустволку на стенде, у которой правый ствол укладывал дробь заметно кучнее левого, и причина сидела в сужении у дула. Сколько металла мастер оставил у дула, я тогда не записал, потому что это была не моя тема, и теперь расплачивался за ту небрежность осторожностью. Расширить дуло можно всегда, а сузить обратно уже не выйдет. Это правило мне здесь объяснили быстро и недёшево, когда чужие крюки показали, во что обходится лишний проход напильником.</p><p>Нутромер свободно дошёл почти до дула и встал. Матвей заметил это прежде, чем я успел его вынуть.</p><p>— Мерщик, ты ствол не до конца развернул. — Он поднял голову от верстака. — У дула нутромер встаёт.</p><p>— Забыл, значит, — тут же откликнулся ложевщик. — Всё за нами проверяет, а своё недоглядел.</p><p>Кто-то засмеялся. Я убрал нутромер и ответил, что не забыл и дуло оставил теснее нарочно. Матвей спросил зачем.</p><p>— Чтобы больше дроби в мишень попало. — Я провёл пальцем по наружной стороне ствола. — Здесь канал плавно сужается, и после выстрела осыпь будет меньше разлетаться.</p><p>— Дробь в кучку строить будешь? — усмехнулся ложевщик.</p><p>— Если расчёт верен, именно так. — Я повернулся к нему. — А то ружьё одно, а каждая дробина будто по своей дичи стреляет.</p><p>Смех стих быстро. Спорить с тем, чего ещё никто не проверил выстрелом, было рано, и это понимали все, даже ложевщик. Такие споры я слышал в КБ сотни раз. До подписанного протокола стрельб правота там оставалась делом самолюбия, а после него превращалась в цифру, с которой уже никто не спорит.</p><p>Через несколько минут подошёл Захар Кузьмич и попросил ствол. Он унёс его к щиту, встал на меловую черту, несколько раз повернул канал против чёрной полосы, потом прошёл нутромером и только после этого вернулся к моему верстаку.</p><p>— Канал прямой, сужение плавное. — Он постучал ногтем по дулу. — Хочешь, чтобы дробь кучнее ложилась?</p><p>— Хочу. Только хвалиться пока нечем, — признал я. — Отстреляем, тогда и сосчитаем каждую пробоину.</p><p>— Вот это правильно. — Старик ещё раз заглянул в канал, повернув ствол к свету, и вернул мне работу. — С мишенью спорить нужнее, чем с ложевщиком.</p><p>Объяснения больше не требовались. Нутромер остановился не на ошибке, теперь это знали все. И весь угол ждал выстрела. Доверие у ствольщиков покупалось результатом, а не словами мерщика.</p><p>К вечеру среды ружьё уже можно было собирать. Колодка Никанора закрывалась плотно, извлекатель при переломе выходил на нужную величину, так что гильзу удавалось подцепить пальцами, а ложа легла без особой красоты, зато и без щелей. Мне этого хватало. Отделку Голутвин обещал оплатить потом, если ружьё докажет своё превосходство над бельгийцем.</p><p>После смены приказчик отвесил мне крупной дроби на пробу и записал в книгу, потому что со двора теперь даже дробь уходила по записи. Дома после ужина я высыпал её на стол и начал считать, откладывая первую сотню вправо и рядом складывая вторую. Дуня сперва смотрела из-за моей руки, потом подтащила табурет и села рядом, и я подвинул ей часть дроби. Перекладывала она по одной, шевеля губами, почти у самого конца сбилась и начала заново, а второй раз досчитала правильно.</p><p>— А почему именно по сто? — Дуня подняла глаза от своей кучки.</p><p>— Тогда каждая пробоина считается без деления, — объяснил я. — Семьдесят дробин попали — значит, ружьё положило семьдесят из ста, и никто потом не переспорит.</p><p>— И я смогу посчитать? — Она даже перестала перекладывать дробь.</p><p>— Ты первой и посчитаешь, — пообещал я.</p><p>Сестра сразу придвинула свою кучку ближе и принялась заворачивать дробь в бумагу с полной серьёзностью. Для неё это была игра, а для меня единственный способ сделать будущий спор честным. Сто дробин в заряде превращают впечатление в число, а число не зависит от того, кто стоит ближе к хозяину. Когда Пелагея отправила Дуню спать, я закончил остальные, и к утру все заряды были готовы.</p><p>Пробу в четверг назначили на обед, и на этот раз стрелять разрешил сам Голутвин. За двор вышли почти все, кто мог отойти от верстака. Мнения о моём дуле за три дня так и не сошлись. Одни по-прежнему считали, что мерщик просто не довёл развёртку, а объяснение придумал задним числом. Другие возражали, что мерщик на то и мерщик, и раз Кузьмич после щита промолчал, значит, ошибки не было. Англицкую болванку тоже видели многие. И теперь весь двор ждал, чем кончится эта затея.</p><p>Для первой пробы я закрепил ружьё в станке на земле. Устройство было не сложнее того, что я когда-то делал для обрезка, с упором, зажимом и бечёвкой к спуску, только теперь за спиной стоял весь двор. Голутвин тоже вышел и спросил, долго ли ещё. Я ответил, что сейчас, и не стал оборачиваться. Отвлекаться у заряженного ружья меня отучили задолго до этой жизни.</p><p>Пороха на первую пробу я дал с запасом. Исправный ствол такой заряд не порвёт, а слабый покажет себя сразу, и лучше узнать это у пустого станка, чем у человеческого лица. Гильза вошла плотно, ружьё закрылось. Я отошёл за бревно и потянул бечёвку.</p><p>Громыхнуло так, что кто-то сзади присвистнул. Выждав, я подошёл и осмотрел ружьё, не нашёл ни трещины, ни вздутия, переломил, и гильза вышла на палец с целым донцем. Ствол я отнёс к щиту. Линия в канале стояла прямая, как его ни поворачивай, и только после этого я отдал ружьё Захару Кузьмичу, сказав, что теперь можно стрелять обычным зарядом.</p><p>Старик кивнул. Для сравнения Голутвин велел принести одно из заказных ружей, тех, что шли в Москву. Мишень поставили в пятидесяти шагах, белёную доску с приколотым листом обёрточной бумаги в полтора аршина и крестом посередине.</p><p>— В каждом заряде сто дробин. — Я развернул свёрток с дробью. — Сколько пробоин окажется в круге, столько дробин из ста ружьё и положило, и никаких долей считать не придётся.</p><p>Матвей, уже приготовивший уголь, спросил про размер круга, и я развёл руки на аршин. Он не унимался и допытывался, что будет, если всю осыпь снесёт в сторону.</p><p>— Круг обведём там, где пробоины легли гуще всего. — Я указал на мишень. — И посчитаем, сколько дроби в него попало. А от середины круга до прицельного креста измерим отдельно. Кучно бить хорошо, только желательно ещё и туда, куда целишься.</p><p>Матвей уточнил, не придётся ли считать дважды. Считать предстояло один раз, а измерять два разных недостатка, и смешивать разброс с уводом было нельзя.</p><p>Первым взяли заказное. Захар Кузьмич вложил папковый патрон, проследил, чтобы шпилька встала в прорезь, отошёл к черте и выстрелил, а стреляную гильзу потом вытянул за шпильку, как тянули всегда. Лист сняли, Матвей обвёл углём самую густую часть осыпи и сразу полез считать вслух. Через десяток к нему присоединился ложевщик, потом ещё кто-то, и счёт остановился на сорока одной. Приказчик записал. Взяли новое ружьё.</p><p>Металлический патрон Захар Кузьмич принял у меня, но заряжать не спешил. Покатал его на ладони, осмотрел донце, провёл ногтем по краю гильзы и спросил, всё ли внутри, и порох, и дробь. Я подтвердил.</p><p>— А после выстрела? — Старик поднял на меня глаза.</p><p>Я объяснил, что если гильзу не раздует, её можно снарядить снова. И в этом заключалась половина её цены, потому что латунь после выстрела не пропадает, а возвращается в работу, и для мастерской, привыкшей беречь всякий обрезок, такое обстоятельство значит не меньше кучности.</p><p>Старик хмыкнул, хотя косматые брови у него поднялись. Так смотрит опытный человек, которому показали простое решение, и он сразу прикидывает, отчего до этого простого никто не додумался раньше и где в нём подвох.</p><p>Переломив ружьё, он заглянул в патронник, вставил патрон, медленно закрыл казну и отметил, что сел плотно.</p><p>— При выстреле стенки прижмёт ещё плотнее, — отозвался я.</p><p>Он поднял ружьё и выстрелил, но на мишень даже не взглянул. Сразу переломил и замер, глядя, как извлекатель приподнимает гильзу над патронником.</p><p>— Целая. — Он подхватил её пальцами и несколько раз повернул к свету. — И сама вышла.</p><p>Ложевщик вытянул шею и попросил поглядеть, однако старик его остановил. Сначала он осмотрел донце, провёл пальцем по стенке и только после этого протянул гильзу мне, спросив, снаряжу ли я её ещё раз. Я ответил, что снаряжу, и уже засучивал рукава. Для Захара Кузьмича кучность была делом второго выстрела. Сначала его интересовала прочность, то есть переживёт ли железо собственную работу, и в этом отношении он рассуждал точно так же, как лучшие испытатели на нашем полигоне.</p><p>Только тогда старик посмотрел на мишень. Лист уже сняли, и считали теперь сразу трое. Матвей водил пальцем по дыркам, загибая другой рукой десятки, дошёл до семидесяти и замолчал.</p><p>— Ещё одна, — подсказал старший ствольщик.</p><p>— Семьдесят одна, — объявил Матвей, найдя и её.</p><p>Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом ложевщик выкрикнул, что дуло вовсе не испорчено, что его нарочно так сделали, и в голосе его было больше удивления, чем досады, хотя сам он над этим дулом смеялся.</p><p>Я взял лист и посмотрел на осыпь. Сужение работало. Насколько хорошо, решать по одному выстрелу было рано, и эту осторожность во мне воспитали годы испытаний, когда удачный первый результат потом не повторялся ни разу.</p><p>Голутвин подошёл и долго смотрел на лист у меня в руках, так же, как неделю назад в конторе смотрел на правый ствол бельгийца.</p><p>— Запиши. — Хозяин повернулся к приказчику. — Ружьё Курбатова — семьдесят одна.</p><p>Перо заскрипело. Сзади один из ствольщиков негромко бросил приказчику, что мастер он, как ни запиши, и перо на мгновение остановилось, а потом снова пошло по строке. Я положил первый лист рядом с листом заказного и попросил ещё две попытки.</p><p>Захар Кузьмич уже заряжал из тех же мерок и с той же черты. Во втором выстреле заказное дало тридцать восемь, а новое шестьдесят восемь, на третьем сорок против семидесяти, и круг на листах по-прежнему обводил Матвей. После очередного выстрела старик переламывал моё ружьё, смотрел на стык, потом на гильзу, а после третьего просто кивнул Голутвину. Вслух отверстия уже почти не считали. Листы ходили по рукам, и разница была видна без голоса Матвея.</p><p>Старший ствольщик держал сразу два листа, сравнивал их и в конце концов сказал своим, что такого боя у них во дворе не было.</p><p>— Семьдесят против сорока. — Голутвин, услышав, подошёл ближе. — Хорошо сработал, Курбатов. Но с целым бельгийцем всё равно сравним.</p><p>— Обязательно, Афанасий Петрович. — Я сложил листы вместе. — Один удачный выстрел можно списать на случайность, три одинаковых уже нельзя. А с целым бельгийцем увидим предел обоих стволов.</p><p>Три выстрела дали один ответ. Ствол держал, гильза выходила свободно, сужение раз за разом собирало осыпь, и к сравнению теперь можно было переходить без оговорок. Я передал мишени приказчику, чтобы результаты внесли в журнал, и вернулся к верстаку. Запись значила больше восторгов. Восторги к вечеру забудутся, а запись останется в книге и будет работать на меня даже в моё отсутствие.</p><p>К вечеру двор почти опустел. Я уже собирал инструмент, когда подошёл Захар Кузьмич с обычной ствольной болванкой, которую завтра должны были ставить в развёртку.</p><p>Он положил болванку передо мной. — Ну что, мерщик, мою тоже посмотришь?</p><p>Я поднял на него глаза. Снять контрольные полосы он мог бы и сам, однако принёс болванку мне. Для мастера, сорок лет простоявшего у верстака, это значило больше любой похвалы. Признание, высказанное делом, стоит дороже, и уважение старшего здесь выражалось именно так.</p><p>— Посмотрю, — я придвинул болванку к себе. — Только всю длину проверю. Металл у казны может быть чистым, а дальше — с пороком.</p><p>Зажав заготовку в тисках, я снял несколько продольных полос. Первая полоса потемнела одинаково, а на второй почти сразу проступила тонкая тёмная нить, и Захар Кузьмич наклонился ближе, спросив, не царапина ли. Вместо ответа я потянулся за бутылкой.</p><p>Промыв полосу и обработав канал, я отнёс болванку к щиту. Старик сам встал на меловую черту, поймал свет и долго поворачивал заготовку.</p><p>— Насквозь пошло. — Старик провёл ногтем по нити уже у окна. — Поставил бы в развёртку, а на пробе могло разнести.</p><p>Он понёс болванку к лому, но возле горна остановился.</p><p>— С этого дня, — Захар Кузьмич повернулся к ствольщикам, — ни одной болванки в развёртку без проверки Курбатова.</p><p>Молотки продолжали стучать, у горна шипела вода, но его услышали все. Голутвин ещё стоял возле конторы и посмотрел сначала на заготовку, потом на меня, спросив, сколько работы сберегли.</p><p>Я отодвинул заготовку от годного железа. — День ствольщика уж точно. Дойди дело до пробы, потеряли бы готовый ствол, а то и всё ружьё. И хорошо, если только ружьё.</p><p>Голутвин повернулся к приказчику и велел записать в наряд, что ствольные болванки теперь проверяет Курбатов. Приказчик раскрыл книгу и спросил, по субботам ли.</p><p>— Перед каждой развёрткой, — мотнул головой хозяин. — И отдельной работой. За пользу платить надо, иначе пользы надолго не хватит.</p><p>Перо заскрипело по бумаге. Ещё утром я доказывал, что умею сделать хороший ствол, а к вечеру без моей проверки на дворе запрещалось начинать новый. В прошлой жизни на такое уходили годы приказов, согласований и обид. Но здесь хватило одной болванки и одного старика, решившего, что его доверие пора высказать вслух. Бутылку я убрал в ящик и закрыл крышку.</p><p>Утром Голутвин рассчитывал двор. К празднику деньги выдавали раньше обычного, и люди по одному заходили в контору, расписывались кто как умел, забирали своё и выходили. Когда дошла очередь до меня, Афанасий Петрович выложил на стол монеты.</p><p>— Шесть рублей жалованья. — Он добавил ещё несколько. — За субботы рубль двадцать. Получай, семь рублей двадцать копеек.</p><p>Пересчитав, я сдвинул деньги в стопку и подтвердил, что сумма сходится.</p><p>— Наталья Гавриловна считала, — усмехнулся Голутвин. — У неё копейка не потеряется.</p><p>Сама Наталья Гавриловна сидела за другим краем стола и даже не подняла головы.</p><p>Деньги я убрал за пазуху. Пять рублей пятьдесят восемь копеек из них уже принадлежали Сушкову, и после уплаты у меня оставался рубль шестьдесят две копейки. Немного. Зато Курбатовы, два года ходившие у общества в должниках, наконец перестанут ими быть, а это положение стоило дороже любой оставшейся в кармане суммы.</p><p>Голутвин вскоре уехал. Люди ещё не разошлись после выплаты, когда я вернулся в контору с журналом. Наталья Гавриловна перекладывала бумаги из одной стопки в другую и, не отложив пера, поинтересовалась, опять ли я считать пришёл.</p><p>— Один подряд, Наталья Гавриловна. — Я положил журнал на край стола. — Заводской, по замкам, с лета. Что сдали, что приняли, что завернули, сколько заплатили и по какому расценку.</p><p>— Подряд хозяйский, а считать просите вы. — Теперь она подняла голову. — Зачем?</p><p>— Хочу понять, сходится ли. — Я раскрыл журнал на первой партии. — У меня записана каждая переделка, у вас — что за них плачено. Порознь это ничего не значит.</p><p>Она встала, подошла к шкафу и достала несколько папок. Заводских книг у неё не было, зато были бумаги, которые завод сам выдавал подрядчику, приёмные квитанции, браковочные листы, расчётные ведомости и объявления о новом расценке, и всё это она разложила по столу. Я смотрел, как она это делает, и думал, что в нашем КБ такого человека звали бы плановиком и боялись больше, чем главного инженера. Порядок в бумагах даёт власть надёжнее чина.</p><p>— Журнал давайте. — Наталья Гавриловна положила руку на счёты. — И читайте мне по партиям, сколько своих завернули до сдачи.</p><p>На первой партии вышло семь, на второй меньше, на третьей ещё меньше. После общих мер, после субботней поверки и после пружин двор почти перестал возвращать замки на переделку. Это я знал и без неё. Наталья Гавриловна считала другое, откладывая квитанции, щёлкая костяшками и ведя свой столбец рядом с моим. Дойдя до последней строки, она велела пройти всё ещё раз, но теперь отделить то, что возвращали у нас во дворе, от того, что браковал завод.</p><p>Мы снова прошли все партии, месяц за месяцем.</p><p>— После введения ваших мер переделок во дворе стало почти втрое меньше. — Наталья Гавриловна свела последние числа и остановила счёты. — А заводского брака, наоборот, прибавилось. И за те же замки нам теперь платят меньше.</p><p>Объявления о новых расценках она положила передо мной, и я разложил их по датам рядом с браковочными листами.</p><p>— Сначала растёт брак, — я ткнул пальцем в первую дату. — Через месяц завод снижает расценку.</p><p>— Именно так, — подтвердила она. — И не один раз.</p><p>Я передвинул второе объявление, потом третье. Порядок повторялся, и чем больше выходило забракованных замков, тем ниже становилась плата за следующую партию. Совпадение возможно однажды. Когда оно повторяется в одной и той же последовательности, это уже закономерность, а за закономерностью почти всегда стоит чьё-то решение.</p><p>— Один раз я бы ещё поверил в ошибку, — я разложил три листа рядом. — Но здесь всякий раз одно и то же. Давайте посмотрим, кто принимал эти партии.</p><p>Наталья Гавриловна достала браковочные листы, и на первом же я увидел знакомую фамилию.</p><p>— Ковригин, — прочёл я.</p><p>Она перевернула лист и сказала, что здесь тоже. Третий проверять долго не пришлось, внизу стояла та же подпись.</p><p>— Значит, Ковригин завышает брак, а через месяц завод на основании его же цифр снижает нам расценку, — прикинул я. — Хорошие замки начинают покупать как плохие.</p><p>— Пока это только числа, — остудила меня Наталья Гавриловна.</p><p>— Поэтому и сведём их так, чтобы за числами нельзя было спрятаться, — не сдался я.</p><p>Она взяла чистый лист и провела четыре столбца, сдано, принято, забраковано, расценка. Я называл партии и даты, а Наталья Гавриловна записывала, сверяясь с квитанциями. Внутри двора переделок становилось меньше, а на заводе брак почти удвоился, и следом за ним неизменно падала цена.</p><p>Для ошибки всё повторялось слишком точно. Кто-то превратил браковочные листы в рычаг, которым прижимал расценку, и на каждом движении этого рычага стояла одна фамилия. Механизм был простой и потому надёжный. Приёмщику не требовалось никакого воровства, ему хватало собственной подписи и полномочий, которые давала должность.</p><p>Взяв один браковочный лист, я повертел его в руках. Бумага настоящая, подпись тоже, и в этом заключалась главная трудность. Вынеси её отсюда и положи перед кем-нибудь, и первый вопрос будет не о цифрах, а о том, чья это бумага. Голутвина. Кто держит подряд? Голутвин. А принимает подряд тот самый человек, чья фамилия стоит внизу.</p><p>Наталья Гавриловна работала у хозяина. Захар говорил только мне и свидетелем быть не собирался, у него сын на заводе и внуки. Все, кто мог подтвердить хоть кусок, чем-то держались за своё место, и осуждать их за такую осторожность я не мог. У меня же были журнал и семнадцать лет против приёмщика, поставленного арендатором. Такое соотношение сил я понимал без всякой арифметики.</p><p>— Это бумага хозяина, — Наталья Гавриловна подняла глаза от столбцов, угадав мой счёт. — И приёмщику он её не понесёт, у него подряд.</p><p>— Знаю. Потому и выносить её отсюда незачем. — Я положил лист обратно.</p><p>Не сходилась ещё одна вещь. Если завод действительно браковал столько замков, они должны были куда-то деваться, ведь брак не исчезает, тем более такой, которого у нас по журналу почти не было. Замки сделаны здесь, по нашим мерам, с нашими пружинами, а некоторые и вовсе с моей, и такую пружину я узнаю из сотни. На этой мысли я остановился. Подлога она ещё не доказывала. Но слепой поиск закончился, и теперь я знал, чью подпись искать на следующих бумагах.</p><p>— Связь видна. — Наталья Гавриловна закончила считать и повернула ко мне черновик. — Сначала растёт брак, потом падает расценка. Но сколько именно на этом потерял двор, пока не скажу.</p><p>— Сумму досчитаем позже, — решил я. — А сейчас сведите начисто партии, даты, брак, расценки и подписи. И оставьте лист у себя, вместе с хозяйскими бумагами.</p><p>Она посмотрела на меня внимательнее и спросила, почему у неё.</p><p>— В моих руках это будет обвинение Ковригина, — растолковал я. — В ваших — расчёт, сделанный по заводским листам. Если спросят, любую цифру можно будет проверить.</p><p>— Быстро вы научились говорить на языке конторы, Курбатов. — Наталья Гавриловна ещё раз взглянула на черновик и придвинула чистый лист.</p><p>— Хороший учитель попался, Наталья Гавриловна, — улыбнулся я.</p><p>— Если завод браком сбивает Афанасию Петровичу расценку, — уголок её рта дрогнул, — я сама доведу счёт до конца. И хозяину скажу, когда под каждой цифрой будет бумага.</p><p>Я кивнул и собрал журнал. Больше мешать ей не стоило, и уже у двери я услышал скрип пера. Наша догадка превращалась в документ, а документ, составленный чужой рукой и по чужим листам, весил больше любой моей уверенности.</p><p>За два праздничных дня Заречье успело рассказать обо мне две разные истории. В одной ружьё Курбатова клало семьдесят дробин из ста. В другой Курбатов, как и его отец, снова взялся хаять железо и уже забраковал англицкую сталь.</p><p>В понедельник я пошёл к Сушкову. В лавке с весны почти ничего не изменилось. Та же конторка, те же весы с клеймёными гирями сбоку, и даже книга лежала на прежнем месте. Тихон Ларионович посмотрел на меня поверх очков и спросил, с расчётом ли я.</p><p>Пятничное жалованье почти целиком легло на конторку. Себе я оставил только то, без чего до следующей выплаты не дотянуть. Сушков пересчитал монеты один раз, потом второй, нашёл нужную строку и заметил, что Покров прошёл. Упрёка в его голосе не было. Он просто отметил срок, как отмечал всё, ещё раз сверил сумму и написал напротив долга одно слово.</p><p>«Уплачено».</p><p>Проведя под строкой черту, он посыпал запись песком. Весной двенадцать рублей сорок восемь копеек казались мне суммой, которой не заработать никогда. Теперь долг Курбатовых обществу равнялся нулю. Я смотрел на эту черту дольше, чем требовалось. Закрытый долг давал не богатство, а другое положение. С тобой начинают разговаривать как с равным, а не как с должником.</p><p>— Недоимки за вами больше нет. — Сушков отложил перо.</p><p>— Значит, должником меня на сходе уже не выставят? — Я поднял глаза от записи.</p><p>— За недоимку — нет, — он покачал головой. — Но из рекрутского списка тебя пока не вычёркиваю.</p><p>— Теперь причина другая. — Закрыв долговую книгу, Сушков достал другую, толстую, мирскую, и открыл страницу по закладке.</p><p>Он провёл пальцем по строке и прочитал вслух. — «Со слов заводского приёмщика Ковригина при писаре записано: Иван Курбатов при отце заготовки носил, поручения исполнял, о подмене железа знал и пособлял».</p><p>Я спросил, та ли это заводская запись, о которой он говорил весной, и Сушков подтвердил.</p><p>Фамилия Ковригина встретилась мне уже в третий раз за неделю. Сначала её назвал Захар Кузьмич, потом я увидел её под браковочными листами. Теперь Ковригин обвинял моего отца и меня. Слишком много нитей сходилось в одной руке. Такое совпадение на испытаниях назвали бы не случайностью, а общей причиной отказов.</p><p>Сушков перевёл палец ниже, к приписке, сделанной позже. — «Ныне снова негодное железо ищет и на него указывает, как прежде его отец».</p><p>— Это тоже написал Ковригин? — не удивился я.</p><p>— Здесь имени нет, — развёл руками староста. — Но про англицкую болванку уже половина Заречья знает. Для слуха бумага не требуется.</p><p>Перелистнув страницу, он показал запрос из жандармского управления. Там справлялись, кто я, чем живу и кто за меня поручится. И выходило, что штабс-ротмистр увёз со двора Голутвина не только мою фамилию.</p><p>— Заводская бумага и жандармский запрос, — Тихон Ларионович загнул два пальца. — Две записи против одного семнадцатилетнего подручного. Общество за такого отвечать не обязано.</p><p>Говорил он без злости и без удовольствия, не повышая голоса, тем же тоном, каким прежде называл сумму долга. Только деньги я уже мог положить перед ним, а против этих строк пока принёс одни слова. В этом и состояла разница между долгом и подозрением. Долг можно выплатить, а подозрение приходится опровергать, и доказательство здесь лежит на том, кого подозревают.</p><p>— Когда сход, Тихон Ларионович? — Я оторвал взгляд от книги.</p><p>— На Введенье перенесли, — Сушков поправил очки. — Набор с ноября. Ждём, сколько человек с города потребуют.</p><p>— Тогда скажите как есть, что мне предъявить, чтобы из списка вычеркнули. — Я посмотрел ему в глаза.</p><p>— Деньгами тут уже не поможешь. — Он положил ладонь на раскрытую страницу. — Докажи обществу, что отцу не пособлял.</p><p>— Значит, на сход приду с доказательством, — я показал на книгу. — Чтобы рядом с обвинением и ответ на него записали.</p><p>— Принесёшь — на сходе рассмотрим. — Староста посмотрел на меня поверх очков.</p><p>Ответ оказался лучше, чем я ждал. У общества появилось условие, а условие можно выполнить, и с этим я умел работать всю жизнь, от первого техзадания до последнего. Только доказывать теперь придётся не то, что я не пособлял. Надо доказать, что пособлять было нечему и отец сталь не подменял, и тогда одно доказательство снимет и слово против него, и слово против меня. Где взять такое доказательство, я пока не знал. Зато знал, что именно искать и к какому дню.</p><p>Сушков закрыл книгу. Взгляд мой снова упал на весы, где одна чаша стояла пустой, а на другой лежала клеймёная гиря, и я развернулся к двери.</p><p>— Ступай, Иван, — сказал мне в спину Сушков. — До Введенья ты свободен.</p><p>В Дмитриев день у моего верстака лежали две черновые ствольные болванки.</p><p>— Наши. — Захар Кузьмич уже работал у горна и, заметив мой взгляд, показал на них подбородком. — Перед развёрткой посмотри, мерщик.</p><p>Новый порядок, выходит, начал жить без напоминаний. Для любого порядка это главное испытание, и выдерживает его далеко не всякий. Сколько хороших правил на моей памяти умирало в тот же день, когда их автор уходил в отпуск или на пенсию.</p><p>Зажав первую болванку в тисках, я провёл четыре полосы напильником, смочил их крепкой водкой и проверил канал. Чисто. Вторая прошла ту же проверку. Обе я поставил у щита, чтобы ствольщики посмотрели сами, потом вернул на верстак и объявил, что годные.</p><p>Их забрали в работу, и больше об этом за весь день никто не заговаривал. К вечеру, прибирая инструмент, я открыл нижний ящик верстака. Старая мера лежала в самой глубине, та самая, которую я делал ещё у Акима вместе с остальными заготовками. Перед тем как спрятать, я прорубил поперёк её клеймового конца глубокую зарубку в знак того, что меру вывели из работы. Рядом сохранялись три отметки тех, кто когда-то признал её общей, зарубка Никанора, клеймо Захара и выбитая мною буква «К».</p><p>Повертев меру в руках, я пошёл к приказчику, который уже закрывал книгу.</p><p>— Эту меру хочу забрать, — остановил я его. — Она выведена из работы. Проведи её как лом и запиши на меня.</p><p>— Эту меру хочу забрать, — остановил я его. — Она выведена из работы. Проведи её как лом и запиши на меня.</p><p>Приказчик осмотрел глубокую зарубку и сразу понял, что за железку я принёс. После распоряжения Голутвина со двора ничего не выносили без записи, даже то, что больше не годилось для работы, поэтому я и пришёл сначала к нему. Правило, которое я сам помогал заводить, обязано было действовать и против меня, иначе грош цена была бы всему моему порядку.</p><p>Он снова открыл книгу и спросил, как писать. Я назвал меру, а он записал число и мою фамилию и показал, где расписаться. Поставив подпись, я смотрел, как приказчик присыпает строку песком и закрывает книгу. Зачем мне старая мера, он так и не спросил.</p><p>Дома я положил её рядом со своим калибром. Они отличались почти во всём, толщиной, назначением, следами работы, но теперь лежали рядом.</p><p>Утром следующего дня у калитки меня ждал Мокей. Он стоял снаружи, в кафтане, заложив руки за спину, и в дом не совался, как я ему и велел.</p><p>— Здрав будь, Ваня. — Мокей улыбнулся той же улыбкой, с которой когда-то впервые достал свою книжку.</p><p>— Здравствуй, — я остановился у калитки. — Рано ты.</p><p>Книжку он вынул из-за пазухи, раскрыл сразу на нужной странице и только тогда посмотрел на меня.</p><p>— Дмитрий прошёл, Ваня, — он постучал по строке. — Замки где? И за сталь с тебя.</p><p>Под латунью у него была записана англицкая сталь, та самая, что оказалась с пороком и в работу не пошла. Вчера Сушков вывел в своей книге «Уплачено», а сегодня передо мной раскрыли другую. И мне вдруг стало ясно, что вся моя здешняя жизнь пока и состоит из чужих книг, где за меня решают, кто кому должен.</p><p>Только прежнего Ваньки, который боялся даже заглянуть в эти записи, у калитки уже не было.</p><p>— Давай считать, Мокей, — я протянул руку к книжке. — Только теперь каждую строку.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>Глава 15</p><p>Мокей перехватил книжку и прижал к груди. Забирать её я не собирался — хотел посмотреть, как он за неё схватится.</p><p>— Вечером приду сам. — Я опустил руку. — Тогда и посчитаем.</p><p>Улыбка у него на мгновение сбилась. До сих пор первым всегда объявлялся он — сам, через Сеньку или через человека, оставленного там, где я пройду. Теперь встречу впервые назначил я. Мокей тут же справился с собой, захлопнул книжку и спрятал её за пазуху.</p><p>— Приходи, Ваня, — хмыкнул Мокей. — Буду ждать.</p><p>День пошёл своим чередом. Возле ствольного верстака лежали две новые болванки. На одной уже сняли четыре контрольные полосы, вторую только готовили к проверке. Захар Кузьмич заметил мой взгляд.</p><p>— Наши. — Захар Кузьмич положил ладонь на одну из болванок. — До развёртки посмотришь?</p><p>— Посмотрю. — Я наклонился над зачищенными полосами.</p><p>Им не хватало только крепкой водки: бутылка хранилась у меня. Я проверил, что обе болванки внесены в наряд, отдал раствор и больше к ним не подходил. Новый порядок уже обходился без моих напоминаний.</p><p>После смены я достал из угла забракованную английскую болванку. Тёмная нить возле казённого конца никуда не исчезла. Я завернул железо в ту же рогожу, в которой его принёс Сенька, и понёс домой.</p><p>На полке меня ждали калибр и старая мера. Поперёк её клеймового конца шла глубокая зарубка — знак вывода из работы. На одной стороне сохранилась метка Никанора Лукича, рядом — клеймо Захара Кузьмича, а чуть ниже выбитая мною буква «К». Я завернул обе железки в отдельную тряпицу.</p><p>К Мокею я отправился с двумя свёртками: лёгким под мышкой и тяжёлым на плече.</p><p>Дом оказался недалеко. Крепкий забор стоял выше соседских, а калитка была подогнана так плотно, что во двор не заглянешь. На мой стук открыл сам Мокей. Сначала он посмотрел на свёрток под мышкой, затем узнал рогожу на плече.</p><p>— Возврат принёс? — спросил Мокей.</p><p>— Внутри покажу. — Я поправил тяжёлый свёрток на плече и остался ждать, пока он освободит проход.</p><p>Мокей посторонился.</p><p>— Это правильно. Проходи, Ваня.</p><p>В горнице было тепло и чисто. Вымытый пол, побеленная печь, ни одного лишнего предмета. В углу стояли образа, перед ними горела лампада. На столе ждали самовар и две чашки. Так жил человек, который знал цену каждой вещи и не терпел, когда она лежала не на своём месте.</p><p>Мокей сел первым. Я прислонил тяжёлый свёрток к лавке и устроился напротив. Книжка уже лежала на столе. Мокей раскрыл её на нужной странице.</p><p>— Смотри, — сказал он.</p><p>Пальцем провёл по строке с латунью, назвал день и сумму. Затем опустился ниже, к английской стали.</p><p>— Всё верно? — Мокей постучал ногтем по сумме…</p><p>— Записал ты верно, — я потянулся за тяжёлым свёртком у лавки. — Только платить за эту сталь я не стану.</p><p>Я поднял болванку на стол и развернул рогожу. Мокей посмотрел на зачищенные полосы и нахмурился.</p><p>— Испоганил железо и обратно принёс? — Мокей оглядел зачищенную полосу.</p><p>— Проверил. — Я повернул болванку тёмной нитью к нему. — Вот, в двух вершках от казны. А внутри, ровно напротив, идёт такая же. Порок прошёл через стенку.</p><p>Мокей провёл ногтем по тёмной линии.</p><p>— Не лопнула же.</p><p>— Потому что я не стал проверять её порохом возле человеческого лица, — сказал я. — Такой ствол может выдержать сотню выстрелов, а может раскрыться на первом. В ружьё эта болванка не пойдёт.</p><p>— Англицкая сталь, — напомнил Мокей.</p><p>— За английские буквы я не торговался, — ответил я. — Мне нужна была заготовка для ствола. Порок прошёл через стенку — значит, это лом. Болванку забирай, строку вычёркивай.</p><p>Мокей провёл пальцем по отрубленному торцу, затем по зачищенным полосам.</p><p>— Кусок отрубил, бока ободрал. — Мокей оттолкнул болванку от книжки. — Теперь мне это куда?</p><p>— Туда, где взял. — Я оставил железо на столе. — Я его не испортил, Мокей. Снял окалину — под ней трещина. Два дня на твой брак уже потратил. Ещё и платить за него не собираюсь.</p><p>Улыбка Мокея стала тоньше:</p><p>— Это мы ещё посчитаем, Ваня.</p><p>Он придвинул болванку к краю стола, но строку в книжке не перечеркнул.</p><p>Тогда я положил рядом второй свёрток и развязал его. Сначала достал калибр, затем старую меру. Мокей смотрел на них дольше, чем требовалось человеку, который не понимал, что перед ним. Калибр он взял, повертел в пальцах и вернул на стол. Меру трогать не стал.</p><p>— И что это должно мне показать? — спросил Мокей.</p><p>Я положил меру отметками вверх.</p><p>— По ней сделали сорок восемь ружей, — ответил я. — Вот зарубка Никанора Лукича, рядом клеймо Захара Кузьмича, а здесь моя буква «К». Эти три знака поставили, когда меру признали рабочей.</p><p>Мокей наклонился над железкой.</p><p>— Клеймо Кузьмича знаю, — сказал он.</p><p>Я перевернул меру и провёл ногтем по глубокой поперечной черте:</p><p>— А эту зарубку сделали, когда меру выбраковали. С того дня по ней больше ничего не мерили. Дата стоит в журнале.</p><p>— В журнале, который ведёшь ты, — заметил Мокей. — Захочешь — и вчерашнюю запись прошлым месяцем поставишь.</p><p>Я посмотрел на него внимательнее. О том, кто вёл журнал Голутвина, я Мокею не говорил. Значит, его человек во дворе передавал не только разговоры у верстаков.</p><p>— Журнал веду я, — кивнул я. — Но первую поверку своей рукой записал приказчик. Выдача этой меры стоит уже в другой, расходной книге: число, моя фамилия и подпись. А метки Никанора Лукича и Захара Кузьмича стоят на самом железе. Чтобы передвинуть дату, мне пришлось бы подделать две хозяйские книги и уговорить двух старых мастеров забыть собственные знаки.</p><p>Мокей посмотрел уже не на железки, а на меня:</p><p>— И что с того?</p><p>Я взял калибр:</p><p>— Любая деталь сохраняет след меры, по которой её делали.</p><p>— Каким образом? — спросил Мокей.</p><p>— Размером. — Я положил калибр рядом со старой мерой.</p><p>— Размер у всех один. — Мокей откинулся на спинку стула, словно наконец поймал меня на глупости.</p><p>— Должен быть один, — поправил я. — Только две меры никогда не бывают совершенно одинаковыми. Одна проходит чуть плотнее, другая свободнее. У одной край снят так, у другой иначе. Если знать, куда смотреть, эта разница остаётся на железе.</p><p>Мокей снова посмотрел на старую меру:</p><p>— Выходит, железо помнит, чем его мерили?</p><p>— Не чем мерили, а какой размер ему оставили. — Я положил калибр рядом с мерой: — По этой мере сделали первые сорок восемь ружей. После поперечной зарубки в работу пошла новая — та, что сейчас висит во дворе. На обеих стоят знаки Никанора, Захара и моё «К». Поэтому деталь из первой партии можно отличить от тех, что сделали после замены.</p><p>Мокей помолчал, потом спросил:</p><p>— Допустим, первую партию от остальных отличишь. Дальше что?</p><p>— Дальше посмотрю заводское пробное клеймо, — ответил я. — Оно подскажет, когда ружьё прошло приёмку. Так можно добраться до нужной партии.</p><p>— И что ты этим докажешь?</p><p>— Одной мерой — ничего, — я оставил калибр на столе и посмотрел на Мокея. — Но найдётся ружьё, покупатель назовёт продавца, а в заводской книге отыщется запись о списании. Тогда можно будет выяснить, через чьи руки прошёл казённый лом, прежде чем стал новым ружьё</p><p>Мокей накрыл ладонью раскрытую книжку:</p><p>— Всё это у тебя есть?</p><p>— Не скажу, что у меня есть, — ответил я. — Скажу только, чего пока не делаю: никого не ищу и никуда с этим не иду.</p><p>Самовар шумно закипел. Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга.</p><p>В прежней жизни это называлось прослеживаемостью: по готовой детали можно было восстановить партию металла, время изготовления и всех, через чьи руки она прошла. На заводах такую цепочку приходилось выстраивать месяцами. Здесь её начало сложилось почти само: журнал, две меры, зарубки и клейма. По отдельности они ничего не доказывали. Вместе уже указывали дорогу.</p><p>До сегодняшнего утра я и сам не задумывался, что у меня появилось. У Мокея против меня были две новые строки и девятнадцать старых. За ними стояли заводская недостача, обвинение в пособничестве и арестантские роты. У меня против него пока была лишь возможность протянуть след от списанного железа до готового ружья. Для суда этого было мало. Для человека, привыкшего заранее считать убытки, — достаточно.</p><p>Про жандарма я не упомянул. Не из жалости к Мокею. Чужую силу легко позвать, но нельзя заставить остановиться там, где тебе удобно. Начнут с него, а закончат мной.</p><p>Мокей постучал пальцем по столу:</p><p>— Выходит, теперь по всякой железке прежнего хозяина найдёшь?</p><p>— По всякой — нет, — покачал головой я. — Но казённое железо при желании проследить можно.</p><p>— И понесёшь всё это куда следует? — прищурился Мокей.</p><p>— Если бы собирался, сейчас сидел бы не здесь, — я положил руки на стол. — И не говорил бы с тобой.</p><p>Улыбка Мокея стала спокойнее:</p><p>— Вот теперь говоришь по делу, — признал он. — Чего хочешь?</p><p>— Две новые строки вычёркиваешь, старые долги больше не поднимаешь, — перечислил я. — И казённых стволов больше ни у кого не покупаешь и никому не продаёшь.</p><p>Мокей помолчал, прикидывая цену моих условий.</p><p>— Полезного человека иной раз себе дороже за горло держать, — произнёс он наконец. — А пяти замков твоих я всё равно не дождусь. Это я ещё к Покрову понял.</p><p>Мокей взял перо и перечеркнул сначала строку о латуни, затем запись об англицкой стали. Каждую отдельно. После этого повернул книжку ко мне:</p><p>— Этих долгов нет.</p><p>Я проверил записи и потянулся за калибром, но Мокей ещё не закончил.</p><p>— Старые девятнадцать останутся, — сказал он. — Книжка моя, портить её не стану. Но взыскивать по ним не буду и на сход не понесу. Казённых стволов тоже больше не беру. Пока ты держишь слово, я держу своё.</p><p>Старые строки в его книжке мне не нравились. Но заставить Мокея вычеркнуть их я не мог, а его слово теперь держалось не на честности. Стоило ему поднять прежние долги — и я начинал искать казённое железо. Это было не доверие, а равновесие. Зато две новые записи исчезали, угроза семье отступала, а торговля казёнными стволами прекращалась. На сегодня этого хватало.</p><p>— Договорились, — бросил я.</p><p>Я уже собирался убрать калибр, но задал ещё один вопрос:</p><p>— Два года назад казённое железо через тебя проходило?</p><p>Мокей не ответил сразу.</p><p>— Проходило, — признал он наконец.</p><p>— И ствольная полоса тоже? — насторожился я.</p><p>— И полоса бывала, — кивнул Мокей.</p><p>— Хорошая? — продолжил я. — С казённым клеймом?</p><p>Мокей задумался, перебирая пальцами край страницы.</p><p>— Железо было хорошее, казённое. — Он помедлил. — Только клеймо сбили ещё до меня. Полоса через несколько рук прошла, прежде чем ко мне попала.</p><p>— Отец был среди этих людей? — Я прямо посмотрел на Мокея.</p><p>Мокей ответил хмурым взглядом.</p><p>— Тимофей ни разу не приносил мне железа, — твёрдо ответил Мокей. — Такое я бы запомнил.</p><p>Теперь оставалось понять, сколько стоили его слова за пределами этой комнаты.</p><p>— На сходе это повторишь? — Я оставил свёрток незавязанным.</p><p>— Нет, Ваня, — без раздумий ответил Мокей. — С тобой о долгах я договорился. А против Ковригина открыто не пойду.</p><p>Я не стал спрашивать почему. Кто подтвердит такое при людях, следующим вопросом получит: откуда знаешь? Этого вопроса Мокей себе позволить не мог.</p><p>Я спросил другое:</p><p>— Значит, Ковригин тебе железо приносил?</p><p>Мокей закрыл книжку и отодвинул к самовару. Этого ответа мне хватило. Своё правило — не называть имени раньше доказательства — я нарушил сознательно: имя прозвучало перед человеком, который мог знать ответ. Калибр и старую меру я дозавернул обратно в тряпицу.</p><p>— Железо тебе всё равно понадобится, — сказал Мокей. — Хорошее достану. Не такое, как эта англицкая болванка. Полосу, пруток — что для ружья потребуется. Заплатишь после.</p><p>О стволе Мокей мог узнать от Сеньки. Но о прутке я мальчишке не говорил. Это обсуждали только во дворе Голутвина. Оттуда Мокею приносили не одни слухи: кто-то следил, какое железо я брал и чего мне недоставало.</p><p>Показывать, что я это понял, не стоило. Что действительно стоило, так послать Мокея куда подальше:</p><p>— Больше у тебя ничего не возьму.</p><p>— Ваня, ты ведь знаешь: у Голутвина найдётся не всё, — заметил Мокей.</p><p>— Знаю, — и не думал я переживать, затягивая тряпицу вокруг калибра и старой меры. — Но новых строк обо мне в твоей книжке больше не будет.</p><p>— Жаль, — вздохнул Мокей. — Ну, как знаешь.</p><p>Я поднялся из-за стола.</p><p>— За латунь всё равно заплачу. — Я задержался у стола, уже держа свёрток под мышкой. — Её я использовал.</p><p>Мокей даже не потянулся к книжке.</p><p>— Строка вычеркнута, — сказал он. — Долга больше нет.</p><p>— Долга нет, — согласился я. — Но латунь пошла в мою работу, и за неё я заплачу отдельно. Без новых записей. Чтобы потом ты не объявил, будто в моём ружье есть твоя доля.</p><p>Мокей прищурился. Эту причину он понял сразу.</p><p>— Тогда по нынешней цене, — предложил Мокей.</p><p>Ага, кончено, не на того напал.</p><p>— По той, которую ты назвал, когда отдавал латунь.</p><p>Мокей усмехнулся:</p><p>— Ладно, Ваня. Принесёшь деньги — возьму. От серебра я ещё не отказывался.</p><p>Именно поэтому я хотел заплатить. Бесплатная латунь в руках Мокея однажды могла оказаться дороже купленной.</p><p>Две строки Мокей перечеркнул, но книжку оставил у себя. Расписки у меня не было, а девятнадцать старых записей никуда не делись. При желании он мог снова предъявить весь счёт. Только теперь знал, чем я отвечу. Оставалось убедиться, что запомнил.</p><p>Уже у двери я остановился.</p><p>— И ещё одно, Мокей, — обернулся я. — Если эти две строки появятся снова или через тебя пройдёт ещё один казённый ствол, договариваться во второй раз я не приду.</p><p>— А что сделаешь? — спросил Мокей.</p><p>— Начну искать, — сказал я. — По мерам, клеймам, заводским книгам и покупателям. А когда найду, разговаривать буду уже не с тобой.</p><p>Мокей несколько секунд смотрел на меня, оценивая не угрозу, а то, сколько за ней могло стоять правды.</p><p>— Умён ты, Ваня. — Он помолчал, не отводя взгляда. — В отца.</p><p>Про отцовский ум я уже слышал. Но сейчас Мокей напоминал, чем отец кончил. Предостерегал или обещал мне то же самое — уточнять я не стал.</p><p>— Потому и помню, что с ним сделали. — Я взялся за дверь. — Второй раз так не выйдет, Мокей.</p><p>В прежней жизни мои слова подкрепляли должность, подпись и сроки. Здесь у меня не было ничего из этого. Моим единственным рычагом оставался страх Мокея перед тем, что я могу найти. Главное — не дать ему понять, как мало у меня пока было на руках.</p><p>На улице уже стемнело. До дома я дошёл пустыми переулками, а перед сном записал дату, имя Мокея и все условия сделки. Эта бумага не доказывала его обещаний. Она отмечала день, после которого любое нарушение становилось не случайностью, а сознательным выбором.</p><p>В пятницу Голутвин позвал меня в контору. Приказчик сидел сбоку с раскрытой книгой. Афанасий Петрович стоял у окна и, когда я вошёл, сразу обернулся:</p><p>— Целого бельгийца нашли, покупать не пришлось.</p><p>По тому, как он это сказал, второе радовало его не меньше первого.</p><p>— За Тулой у одного господина дом. По воскресеньям туда охотники съезжаются. Половине из них я ружья продавал, половине ещё продам. В прошлый раз разговор зашёл про бой. Я и сказал, что у меня теперь ружьё есть, которое льежского лучше кладёт.</p><p>— Поверили? — спросил я.</p><p>— Посмеялись, — Голутвин поморщился, вспомнив тот разговор. — Но один отставной генерал заинтересовался. У него своё льежское ружьё, целое, не чиненое, как моё. Предложил привезти наше и отстрелять оба рядом.</p><p>Приказчик перестал писать, хотя головы от книги не поднял.</p><p>— Поедем в следующее воскресенье, — продолжил Голутвин. — Раньше генерал принять не может.</p><p>— Значит, успеем подготовиться. — Я принялся загибать пальцы. — Ружьё проверить, патроны приготовить. Недели хватит с лихвой.</p><p>— Тебе легко говорить, — проворчал Голутвин, постукивая пальцами по столу.</p><p>— Наше ружьё положило в круг семьдесят дробин из ста, — напомнил я. — В генеральском дворе оно хуже стрелять не станет.</p><p>Голутвин махнул рукой и отошёл к окну.</p><p>— В ружье я верю, Курбатов, — сказал Голутвин. — Только меня туда не за стол зовут. Я для них поставщик: товар покажу, цену назову, заказ приму — и ступай со двора.</p><p>Голутвин говорил без обиды, просто обозначал своё место среди тех людей.</p><p>— Зато соберутся там нужные господа, — тише добавил Голутвин. — Через них слово и до комиссии дойдёт.</p><p>Вот ради этого стоило ехать. После визита штабс-ротмистра Голутвин терпел лишнее внимание только тогда, когда видел в нём будущий заказ.</p><p>— О ружье говорить будешь ты, — решил Голутвин. — Цену назову я. А про ствол, сужение и бой объяснишь сам. Меня первым же вопросом собьют, и только дело испорчу.</p><p>Впервые Афанасий Петрович прямо признал, что в моей части работы доверяет мне больше, чем себе.</p><p>— Тогда испытание проведём так, чтобы к результату не придрались, — сказал я. — Из обоих ружей стреляет один человек. Расстояние и заряды одинаковые. Дробь на листах считают хозяева, не я.</p><p>Голутвин нахмурился.</p><p>— Почему сам стрелять не будешь? — спросил он. — Своё ружьё ты лучше знаешь.</p><p>— Именно поэтому, — заметил я. — Если стрелять и считать буду сам, проигравшие скажут, что я подогнал результат. Нам мало оказаться правыми. Нужно, чтобы они сами это увидели и сами сосчитали.</p><p>Приказчик наконец поднял голову от книги. Голутвин несколько секунд обдумывал мои слова, потом кивнул.</p><p>— Ладно, — согласился Голутвин. — Пусть хоть сам генерал стреляет. Главное, чтобы из обоих.</p><p>— Кто именно — неважно, — подтвердил я. — Лишь бы условия были одинаковыми.</p><p>— Запиши, — велел Голутвин приказчику. — Чтобы потом ничего на ходу не придумывали.</p><p>На этом разговор закончился. К вечеру о предстоящем испытании знал уже весь двор. Откуда разошлась новость, выяснять не имело смысла.</p><p>Никанор Лукич подошёл, когда я укладывал ружьё в ящик.</p><p>— Дай ружьё, Курбатов, — сказал Никанор Лукич.</p><p>Я равнодушно протянул. Мне не жалко.</p><p>Он переломил ружьё, провёл большим пальцем по стыку ствола с колодкой, закрыл. Потом снова открыл, посмотрел на извлекатель и отдал обратно.</p><p>— Держит, — сказал Никанор Лукич, возвращая мне ружьё.</p><p>Он уже собрался уходить, но задержался и посмотрел на ящик.</p><p>— Покажи им в воскресенье, как наши ружья бьют, Курбатов, — добавил Никанор Лукич. — Чтобы больше не смеялись.</p><p>— Покажу. — Я уложил ружьё на место. — Потом сами попросят такое же.</p><p>После этого Никанор кивнул и вернулся к своему верстаку.</p><p>Молодой ложевщик выглянул из-за стружки.</p><p>— Гляди, мерщик, — поддел меня ложевщик. — Привезёшь заказ — хозяин скажет, что не зря на тебя потратился. Не привезёшь — припомнит даже тот орех, которого ты не разрешил в ружье.</p><p>Матвей подошёл позже. На этот раз он не улыбался.</p><p>— Мерщик, — окликнул меня Матвей.</p><p>— Чего тебе? — спросил я.</p><p>— Перед отъездом заряды ещё раз вместе проверим, — предложил Матвей.</p><p>— Проверим, — согласился я.</p><p>Матвей довольно кивнул и вернулся к работе.</p><p>Слова «при людях» мы с Голутвиным понимали по-разному. Он думал о генеральских гостях — людях с деньгами, связями и возможными заказами. Я думал о Заречье, где со дня у Казанской вслед мне повторяли: «Весь в отца». И о сходе на Введенье, где общество решит, найдётся ли человек, готовый за меня поручиться.</p><p>В воскресенье никого из слободы рядом не будет, но о стрельбе в Заречье узнают. Голутвин уж точно не станет молчать, если его ружьё побьёт генеральского бельгийца. Отца это не оправдает — тут нужны доказательства. Зато на сход я приду мастером, чью работу признали при людях. Такого уже труднее оборвать словами: «Молод ещё, помолчи».</p><p>По вечерам я снова доставал второй лист, тот самый, который не понёс Голутвину. Справа на нём всё ещё стояло: «Переделочный. Для комиссии». Только по рисунку железа не закажешь: нужны были размеры.</p><p>Я положил рядом линейку, калибр и чистый лист и начал чертить: сначала корпус, потом личинка, ударник, извлекатель, боевая пружина. Каждую строку я начинал одинаково: название, размер, количество. Так писал списки всю прежнюю жизнь. Рука успевала поставить графы раньше, чем я задумывался, как их назвать. Некоторые размеры приходилось переснимать по два раза. Где-то оставлял припуск, иногда, наоборот, убирал его сразу, потому что лишний металл потом мешал бы сборке.</p><p>Через два вечера рисунок почти перестал быть нужен, а через четыре у меня был список. Я перечитал его сверху вниз и свёл в рубли всё сразу: железо и вечера, которые уйдут на обработку, если днём хозяйская работа не подпустит к своему углу. Так ведёт счёт Наталья Гавриловна. В рублях получалось больше, чем у меня было. И до конца ноября столько всё равно не появится. Значит, воскресенье теперь было уже не только спором Голутвина. Если ружьё даст ему заказы, часть денег достанется и мне. Другого способа получить их раньше расчёта пока не было.</p><p>Я сидел за столом и переносил на чертёж последний размер, когда Пелагея поставила рядом кружку.</p><p>— У колодца опять про тебя говорили. — Пелагея отодвинула кружку подальше от чертежа.</p><p>— Что на этот раз? — Я дописал размер и поднял голову.</p><p>— Будто ты хорошее железо бракуешь. — Бабка так и не отпустила ручку кружки. — Как Тимофей.</p><p>Она осталась стоять возле стола.</p><p>— Он ведь тоже первым понял, что железо негодное, — тише добавила Пелагея. — И тоже был прав. Только его никто не послушал.</p><p>Я отложил карандаш.</p><p>— Отец был прав, — твёрдо сказал я. — И я это докажу.</p><p>Пелагея посмотрела на меня так, будто боялась поверить.</p><p>— Теперь-то что уже докажешь? — Пелагея посмотрела на разложенные передо мной листы.</p><p>— Что казённую сталь подменили, а недостачу свалили на отца. — Я отложил карандаш. — Меры с клеймами есть, записи из двух книг и заводские листы тоже. Чего не хватает — найду до схода. Там уже придётся разбираться, кто что принял и куда дел хорошее железо.</p><p>— А если опять не захотят слушать? — Бабка сжала край передника. — Его ведь тоже обрывали.</p><p>— Значит, попрошу объяснить, откуда взялись клейма и записи. — Я повернулся к ней всем корпусом. — Меня можно оборвать. Только железо от этого не исчезнет, и числа в книгах другими не станут. За отцовское имя я ещё поборюсь, бабуль.</p><p>Пелагея медленно провела ладонью по краю стола.</p><p>— Хоть бы раз услышать при людях, что он не вор.</p><p>— Услышишь, бабушка. — Я накрыл её руку своей.</p><p>Пелагея сжала мои пальцы и немного постояла рядом. Потом положила передо мной хлеб.</p><p>— Поешь хоть. Опять до ночи просидишь.</p><p>К печи она отошла уже расправив плечи, а я снова взял карандаш.</p><p>К субботе размеры были готовы. Лист я сложил и убрал туда же, где лежал правый контур, после этого занялся гильзами. Тянуть ровно десять не стал, а сделал двенадцать. Матрица была одна и та же, латунь тоже, но этого было недостаточно, потому каждую готовую гильзу я пропускал через стальное кольцо с моим клеймом. Кольцо я делал ещё вместе с матрицами, и гильза должна была пройти свободно, без нажима. Одна в кольцо не пошла: стенку слегка повело. И на предпоследней кольцо остановилось у донца: его раздало больше, чем следовало.</p><p>Остальные десять гильз прошли проверку, и я сложил их в холстину. Гильза, которой не веришь, в ружьё не идёт. Нужно десять выстрелов — значит, годных гильз должно быть десять, а тянуть приходится с запасом. Кольцо я убрал в карман, рядом положил нутромер. На этом приготовления закончились.</p><p>В воскресенье с утра пошёл первый снег.</p><p>Он ложился на дорогу, на крыши, на плечи прохожих и почти сразу превращался в воду.</p><p>Ящик с ружьём всю дорогу я держал на коленях. Голутвин сидел напротив и первые полверсты молчал, но потом напомнил:</p><p>— Я цену назову. — Голутвин подался ко мне через возок. — Остальное твоё.</p><p>— Помню. — Я придержал ящик на коленях, когда колесо попало в колею. — Вы продаёте, я показываю, за что платить.</p><p>Больше мы к этому не возвращались.</p><p>Дом стоял за Тулой, в стороне от большой дороги. Деревянный, широкий, с длинным крыльцом и отдельной псарней сбоку. Собаки заголосили ещё до того, как возок свернул к воротам. Во дворе ходил егерь со сворой, двое конюхов возились у сарая.</p><p>Гостей собралось человек пятнадцать. Несколько уже сидели в доме; из открытых дверей доносились голоса, тянуло табачным дымом, чаем и водкой.</p><p>Голутвина здесь знали. Ему кивали, с двумя господами он обменялся рукопожатиями. Во мне сразу признали работника при хозяине: посмотрели на ящик в моих руках и больше не замечали. За стол меня, разумеется, не позвали.</p><p>Я осмотрел двор. Для испытания места хватало.</p><p>— Можно вынести стол к сараю? — спросил я у егеря.</p><p>Егерь покосился на дом, словно проверяя, не распорядится ли хозяин иначе, затем махнул конюхам.</p><p>— Несите, — приказал егерь.</p><p>Стол поставили возле стены сарая. От него я пошёл через двор, считая шаги. Снег под сапогами сразу превращался в жидкую грязь. На пятидесятом шаге я остановился.</p><p>Егерь принёс колышек и молоток. Я сам вбил колышек, а конюхи установили возле него белёную доску. На доске я закрепил привезённый лист обёрточной бумаги шириной в полтора аршина. Затем вернулся к столу и прочертил каблуком линию, от которой предстояло стрелять из обоих ружей.</p><p>Пока я устраивал стрельбище, на крыльцо начали выходить гости. Сначала двое, затем ещё несколько человек, а вскоре там собрались почти все.</p><p>Последним появился хозяин дома — высокий сухой мужчина лет шестидесяти с лишним, в сером сюртуке. Ружьё он нёс сам.</p><p>— Его превосходительство, — негромко пояснил Голутвин.</p><p>По осанке хозяина я уже понял, что передо мной отставной генерал.</p><p>Льежское ружьё оказалось именно таким, какое обещал Голутвин: двустволка, тонкая гравировка на колодке, золото на скобе и ложа из ореха с красивым корнем. Всё, что должно было понравиться покупателю ещё до первого выстрела.</p><p>Голутвин поставил наш ящик на стол и поднял крышку. Рядом с бельгийцем моё ружьё выглядело почти бедным: один ствол, простая ложа, никакого золота и ни одной лишней линии.</p><p>Первым рассмеялся молодой господин в венгерке.</p><p>— И с этим вы собрались тягаться с Льежем? — Он указал на моё ружьё. — Да у вашего даже ствол всего один.</p><p>Несколько человек поддержали его усмешками.</p><p>— За один выстрел бельгиец тоже стреляет из одного ствола, — я спокойно встретил его насмешливый взгляд. — Считать будем не стволы, а дробины в круге, ваше благородие.</p><p>Смех стих не сразу, но молодой господин возразить не успел. К столу подошёл пожилой мужчина с густыми седыми бакенбардами и внимательнее осмотрел моё ружьё.</p><p>— Кто его делал? — спросил пожилой господин.</p><p>Голутвин уже было открыл рот, но говорить о ружье он поручил мне.</p><p>— Моя работа, ваше благородие. — Я выпрямился. — Иван Курбатов, из мастерской Афанасия Петровича Голутвина.</p><p>Пожилой господин перевёл взгляд с ружья на меня.</p><p>— Это не у того ли Курбатова отец казённую сталь подменял? — спросил он буднично, словно уточнял родство.</p><p>Разговоры вокруг сразу стихли. Голутвин побледнел.</p><p>— Позвольте, ваше… — начал Голутвин.</p><p>— Тимофей Курбатов был моим отцом, — перебил я. — Казённую сталь он не подменял. Это я докажу на сходе, где будут разбирать его дело. А сегодня мы проверяем ружья. Они оба здесь, условия для них одинаковые, и результат каждый сможет сосчитать сам, ваше благородие.</p><p>Генерал впервые вмешался в разговор.</p><p>— Правильно парень отвечает, — кивнул он. — Сегодня судим ружья, а не покойников.</p><p>Пожилой господин пожал плечами и снова посмотрел на стол. Не из деликатности — спор об отце просто перестал его занимать. Теперь ему было интересно, выдержит ли моё простое ружьё сравнение с бельгийским.</p><p>Я повернулся к хозяину дома.</p><p>— Ваше превосходительство, позволите взять один патрон от вашего ружья?</p><p>— Для чего? — Генерал задержал на мне взгляд.</p><p>— Проверю, подходит ли он к моему. — Я указал на лежавшие рядом ружья. — Хочу, чтобы оба стреляли одинаковыми патронами. Тогда и сравнивать их бой можно будет без оговорок.</p><p>— Дай ему один. — Генерал кивнул егерю.</p><p>Егерь достал из кожаной сумки шпилечный патрон и протянул мне. Картонная гильза, латунное донце, сбоку выступает шпилька. От моих патронов он отличался сразу: я вытягивал гильзу целиком из латуни и каждую проверял кольцом, поэтому она держала размер и годилась для повторного снаряжения. Здесь же латунным было только донце. Картон мог отсыреть, раздуться после выстрела и застрять в патроннике, а вытаскивать такую гильзу приходилось за выступающую шпильку. Для дорогого льежского ружья — обычный фабричный боеприпас. Для проверки надёжности — самое слабое место всей системы.</p><p>Я переломил своё ружьё, повернул патрон шпилькой к прорези и вставил в патронник. Гильза вошла без нажима, закраина легла на место, а шпилька точно попала в вырез.</p><p>Я повернул открытое ружьё так, чтобы стоявшие рядом могли убедиться сами.</p><p>— Патрон сел полностью, — сказал я. — Значит, калибр и длина патронника совпадают. Остальное покажет выстрел.</p><p>Закрыл ружьё без нажима и снова открыл:</p><p>— Шпилька на месте. Прорезь по месту и по глубине тоже сошлась.</p><p>Молодой в венгерке подошёл ближе:</p><p>— Значит, можно стрелять генеральскими?</p><p>Я вынул патрон и положил его на стол.</p><p>— Пока мы убедились только, что патрон подходит к обоим ружьям. — Я повернулся к генералу. — Выйдет ли гильза после выстрела, ещё предстоит проверить. С вашего позволения, сделаем по одному пробному. В общий счёт их не включим.</p><p>— Разумно, — согласился генерал. — Так и поступим.</p><p>Егерь первым выстрелил из бельгийца. Переломил ружьё и без труда вынул гильзу за шпильку. Затем зарядил тем же патроном моё ружьё. После выстрела гильза тоже вышла чисто.</p><p>Первый вопрос был закрыт при всех и без моего участия.</p><p>Я достал нутромер.</p><p>— Теперь сравним каналы, — сказал я. — Только измерять буду не я.</p><p>Я протянул инструмент генералу. Тот осмотрел его и передал пожилому господину с бакенбардами. Господин промерил сначала один ствол бельгийца, затем мой и вслух назвал размеры. После него нутромер взял молодой господин в венгерке и повторил измерение.</p><p>Цифры совпали. Я не прикасался к инструменту и никому не подсказывал.</p><p>Молодой господин в венгерке перевёл взгляд с генеральского ружья на моё:</p><p>— Почему генеральский патрон вообще подошёл к вашему ружью?</p><p>— Я намеренно взял размеры патронника с льежского образца, ваше благородие. — Я указал на патронную сумку егеря. — Чтобы охотнику не пришлось искать особые патроны к моему ружью. А добиться лучшего боя тем же патроном — уже моя забота.</p><p>Молодой господин удивленно посмотрел на оба ружья.</p><p>Бельгиец был богаче и чище отделан. На его колодку ушло больше труда, орех стоил дороже, гравёр своё серебро получил не зря. Но ни золото, ни узор на дереве ещё не отвечали на главный вопрос: сколько дробин ляжет в цель.</p><p>На него могла ответить только мишень.</p><p>Я положил нутромер на стол и повернулся к генералу.</p><p>— Ваше превосходительство, позволите предложить порядок испытания.</p><p>Разговоры вокруг стихли.</p><p>— От меня будет только ружьё и способ подсчёта, — продолжил я. — Порох, пыжи и гильзы берите свои. Снаряжает ваш егерь. Стреляет тоже он — из обоих ружей. Мишени снимаете и считаете вы.</p><p>— А дробь? — спросил генерал.</p><p>— Дробь тоже возьмём вашу. — Я кивнул егерю. — Только отсчитаем ровно по сто дробин на заряд.</p><p>Молодой господин усмехнулся,</p><p>— Зачем именно сто?</p><p>— Чтобы результат понимал любой человек, умеющий считать, — пояснил я. — Если в круг попало семьдесят дробин, значит, ружьё положило семьдесят из ста. Никаких пересчётов и моих толкований — только отверстия в бумаге.</p><p>Я указал на белёную доску.</p><p>— Расстояние — пятьдесят шагов, — продолжил я. — После каждого выстрела обводим углём круг в один аршин вокруг самой густой части осыпи. Считаем отверстия внутри. Из каждого ружья стреляем трижды, по очереди: бельгиец, моё, снова бельгиец. Тогда ни ветер, ни погода не получат лишнего времени помочь одному из них.</p><p>— Кто будет заряжать и стрелять? — уточнил генерал.</p><p>— Кто угодно, ваше превосходительство, — ответил я. — Только один и тот же человек, с одной меркой пороха и одинаковыми пыжами.</p><p>Генерал повернулся к егерю.</p><p>— Заряжать и стрелять будешь ты, — распорядился генерал.</p><p>— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил егерь.</p><p>На стол высыпали дробь. Сначала гости считали с улыбками, передвигая дробины по одной.</p><p>— Проще отвесить шесть равных зарядов, — предложил пожилой господин.</p><p>— Равный вес ещё не даёт равного числа, — возразил я. — Одна дробина чуть крупнее, другая мельче. На весах получится приблизительно сто, а нам нужно ровно сто. Иначе после выстрела снова придётся верить расчётам, а я хочу, чтобы результат был виден сразу.</p><p>Генерал посмотрел на рассыпанные по столу дробины.</p><p>— Курбатов прав, — решил генерал. — Взялись считать — считайте точно.</p><p>Голутвин перевёл взгляд с генерала на меня. Изумления он не скрывал. Ещё утром Афанасий Петрович опасался, что его не допустят дальше крыльца, а теперь пятнадцать господ исполняли порядок, установленный его семнадцатилетним мастером.</p><p>Голутвин наконец пришёл в себя.</p><p>— Делайте, как Курбатов сказал, господа, — поддержал меня Голутвин. — За ружьё он отвечает. Если проверять, то без поблажек ни ему, ни бельгийцу.</p><p>Слова Голутвина прозвучали увереннее прежнего. После того как меня поддержал генерал, Афанасий Петрович уже не чувствовал себя случайным поставщиком у чужого крыльца. Теперь на столе лежало его ружьё, а испытание шло по правилам его мастера.</p><p>Гости продолжили считать. На втором десятке улыбки исчезли. На шестом один господин сбился, выругался и сдвинул свою кучку обратно.</p><p>— Сначала считайте, — посоветовал Голутвин. — Здесь ошибка дороже лишней минуты.</p><p>Он принёс обёрточную бумагу, разделил её на шесть листов и стал перекладывать на каждый готовую сотню, чтобы дробь не смешалась.</p><p>Когда на столе наконец лежали шесть отдельных кучек по сто дробин, во дворе почти не разговаривали.</p><p>Голутвин наклонился к моему уху:</p><p>— Ты заставил их дробь считать, Курбатов.</p><p>— Так вы же сами меня поддержали, Афанасий Петрович. — Я едва удержался от улыбки.</p><p>— А куда деваться? Раз уж ты при всех предложил — отступать поздно. — Голутвин покосился на гостей. — Только я думал, они егерю велят. А они вон сами, по одной… Генерал тоже.</p><p>— Зато когда наше возьмёт верх, со счётом спорить не станут. — Я чуть улыбнулся. — Сами ведь считали дробины.</p><p>Голутвин повернулся ко мне:</p><p>— Ты сперва выиграй, Курбатов. Потом улыбаться будем.</p><p>Ещё ни одно ружьё не выстрелило в мишень, а правила испытания господа уже приняли, выполнили и начали считать своими. Теперь любой результат принадлежал не мне — он принадлежал всем, кто стоял возле стола.</p><p>Дробь зарядили при всех, и первым стрелял «бельгиец». Егерь встал на черту и выстрелил. Лист сняли. Двое господ сами обвели круг вокруг густой части и насчитали сорок пять дробин. Записали прямо на листе.</p><p>Следующим стреляло моё ружьё — той же дробью и с той же черты. Отверстия считали двое, вслух, и к пятидесяти голоса у них стали тише. Насчитали семьдесят. Лист положили рядом с первым, и молодой господин в венгерке наклонился над ними так низко, будто собирался пересчитать сам.</p><p>— Дробь точно в зарядах одинаковая? — предсказуемо засомневался молодой господин в венгерке.</p><p>— Все шесть сотен отсчитаны из одной чаши и вашими руками, — напомнил я. — Но сомнение проверяют, а не отбрасывают. Следующие два заряда пересчитайте дважды. Потом сами решите, какой пойдёт в бельгийца, а какой — в моё ружьё. Я к ним даже не прикоснусь.</p><p>Генерал посмотрел на молодого господина.</p><p>— Пересчитайте, — распорядился генерал. — Чтобы к дроби больше не возвращаться.</p><p>Две следующие сотни разобрали заново. Сначала считал молодой господин, затем его результат проверил пожилой мужчина с бакенбардами. После этого генерал сам указал, какой заряд отдать каждому ружью.</p><p>Егерь при всех зарядил оружие и выстрелил с той же черты. Листы сняли, круги обвели заново.</p><p>— У бельгийца сорок восемь, — объявил молодой господин после подсчёта.</p><p>Он перешёл ко второй мишени и считал уже молча.</p><p>— У ружья Курбатова семьдесят три, — произнёс молодой господин.</p><p>Теперь цифры назвал тот самый человек, который усомнился в дроби. Больше на неё никто не ссылался.</p><p>Третью сотню для каждого пересчитали молча. Выстрелили оба: бельгиец положил в круг сорок четыре дробины, моё — шестьдесят девять. Листы сняли и передали по кругу. Один господин приложил их друг к другу, другой пересчитал отверстия ещё раз, третий пошёл к доске и посмотрел на неё сам.</p><p>Генерал сложил мои три листа стопкой и сказал всей компании:</p><p>— Три листа подряд, господа. Один лист бывает всякий, но три на удачу не спишешь.</p><p>Возражений больше не было. Генерал ещё раз глянул на три пары листов и повернулся ко мне.</p><p>— Три выстрела подряд случайностью уже не назовёшь, — сказал генерал. — Хорошая работа, Курбатов.</p><p>— Листы остаются у вас, ваше превосходительство, — я указал на пробоины в бумаге. — Если кто усомнится в нашем счёте, сможет пересчитать сам. Хоть завтра, хоть через год.</p><p>Генерал одобрительно кивнул.</p><p>— Вот это мне нравится, — произнёс генерал. — Не «поверьте мастеру», а бумага с отверстиями.</p><p>— Во дворе ружьё показало то же самое, ваше превосходительство, — вступил Голутвин. — Мастер Курбатов не на одном удачном выстреле сюда приехал.</p><p>Афанасий Петрович говорил спокойно, но смотрел на меня так, будто только сейчас понял, что именно выросло в углу за его горном. Он больше не держался у края стола. Теперь Голутвин стоял рядом со мной и открыто называл ружьё работой своего двора, а меня — своим мастером.</p><p>Под рёбрами разлилось знакомое тепло. Не от похвалы — от трёх серий, лёгших именно туда, куда я рассчитывал. В прежней жизни такое чувство приходило на полигоне, когда расчёт впервые превращался в отверстия на мишени.</p><p>Молодой господин в венгерке дождался, пока разговоры стихнут.</p><p>— Курбатов, — обратился ко мне он. — Я над вашим ружьём смеялся. Напрасно.</p><p>— Вы зато считали честно, — ответил я. — Остальное уже неважно, ваше благородие.</p><p>Кто-то усмехнулся, но теперь не над ружьём.</p><p>Генерал положил бельгийца рядом с моей одностволкой.</p><p>— Моё ружьё богаче отделано и стоит наверняка дороже, — сказал генерал. — А дробь кладёт хуже. Отчего?</p><p>— Потому что отделка работает на глаз, а дробь ведёт ствол, — ответил я.</p><p>Я указал на дульную часть своего ружья.</p><p>— Последние полтора вершка канал понемногу сужается к срезу, — продолжил я. — Сужение едва заметно, но оно не даёт крайним дробинам сразу разлететься в стороны. Поэтому до мишени их доходит больше.</p><p>Генерал поднял ружьё к свету и заглянул в канал.</p><p>— И вся хитрость только в этом? — спросил генерал.</p><p>— Замысел простой, ваше превосходительство, — кивнул я. — Но замысел ничего не стоит, если мастер не выдержит сужение ровным. Сделает меньше — разницы не будет. Переберёт — дробь начнёт мять и разбрасывать. Нужно не просто сузить ствол, а оставить ровно столько металла, сколько требуется.</p><p>Генерал снова посмотрел на три мишени.</p><p>— Значит, придумать мало, — заключил он.</p><p>— Придумать — это только начало, — ответил я. — Потом нужно сделать и как минимум трижды получить один результат.</p><p>Голутвин провёл ладонью по крышке нашего ящика и выпрямился:</p><p>— А Курбатов сделал, ваше превосходительство. Все три раза — как видите.</p><p>После первой пробы все вернулись в дом погреться. Снег почти перешёл в дождь, сапоги облепила грязь, рукава отсырели. В большой комнате снова шумел самовар, разливали водку, а три мои мишени разложили на отдельном столе. Их продолжали сравнивать и пересчитывать.</p><p>Я задержался у печи лишь настолько, чтобы пальцы снова начали свободно сгибаться, и первым вышел во двор. Кучность мы уже доказали. Теперь предстояло проверить то, чего не показывала ни одна мишень: как ружьё поведёт себя после десяти выстрелов подряд.</p><p>Я первым вышел во двор и поставил ружьё на стол. Не успел развернуть холстину, как за спиной открылась дверь. Генерал заметил меня из окна и вышел, застёгивая сюртук. Следом появились Голутвин и молодой господин в венгерке. Услышав разговор, остальные гости тоже начали покидать тёплую комнату.</p><p>— Вы ещё не всё показали? — спросил генерал.</p><p>— Только первую половину, ваше превосходительство, — я посмотрел на ствол с ружьями. — Мишени показали, как работают стволы. Теперь проверим ружья целиком.</p><p>Пока гости снова собирались возле стола, егерь принёс патронные сумки.</p><p>— По десять выстрелов из каждого ружья, без перерыва, — продолжил я. — Стреляет тот же егерь. Засекаем общее время и отдельно отмечаем каждый случай, когда гильза не выйдет или ружьё нельзя будет сразу зарядить снова.</p><p>Генерал посмотрел на оба ружья.</p><p>— Патроны опять будут одинаковыми? — спросил он.</p><p>— В этот раз нет, ваше превосходительство, — поправил я. — В первом испытании одинаковый заряд был нужен, чтобы сравнить только стволы. Теперь каждое ружьё получит тот патрон, для которого сделано: моё — мой, ваше — обычный шпилечный. Проверяем уже не один ствол, а всю систему.</p><p>Я развернул холстину. На стол легли десять цельнолатунных гильз, рядом — стальное кольцо с моим клеймом.</p><p>— Все гильзы вытянуты на одной матрице, — объяснил я. — Мной сделано двенадцать. Две через это кольцо не прошли, поэтому я оставил их дома. Эти десять прошли свободно.</p><p>Генерал взял кольцо и пропустил через него первую гильзу. Она скользнула без нажима. Вторую проверил пожилой господин с бакенбардами, затем кольцо перешло к остальным.</p><p>— Значит, вы просто отобрали лучшие? — спросил молодой господин в венгерке.</p><p>— Я заранее отбросил негодные, — кивнул я. — Если гильза не входит в меру на столе, незачем ждать, пока она застрянет в ружье. Надёжность начинается не с выстрела, а с проверки.</p><p>Голутвин посмотрел на две ровные шеренги гильз и с одобрением кивнул.</p><p>— Во дворе теперь и ствол в работу без проверки не идёт, — поддержал меня Голутвин. — Курбатов сперва меряет, потом отвечает.</p><p>Генерал проверил ещё одну гильзу.</p><p>— И за все десять ручаетесь? — спросил генерал.</p><p>— За эти десять ручаюсь, ваше превосходительство. — Я указал на отобранные патроны. — Все десять отстреляем, и ни одну гильзу не придётся выковыривать ножом.</p><p>Молодой господин повертел кольцо в пальцах:</p><p>— А генеральские патроны через него пройдут?</p><p>— Это кольцо я делал для своих цельнолатунных гильз. — Я показал на патроны егеря. — У этих латунное только донце, дальше картон. Для них нужна своя проверка. По моей мерке браковать чужой патрон было бы нечестно.</p><p>Молодой господин вернул кольцо на стол.</p><p>— Значит, свои вы проверили, а генеральские нет, — заметил он.</p><p>— Именно поэтому я предлагаю его превосходительству самому выбрать десять патронов, — ответил я. — Можно осмотреть всю сумку и взять любые.</p><p>Генерал даже не повернулся к патронной сумке.</p><p>— Возьмём первые десять, какие попадутся, — решил он. — На охоте патронами не перебирают.</p><p>— Справедливо, ваше превосходительство, — согласился я.</p><p>Что сделают его патроны, я не знал и обещать за них не собирался. Моя ответственность заканчивалась там, где начиналась чужая работа.</p><p>Егерь при всех снарядил мои десять гильз: отмерил порох, уложил пыжи и засыпал дробь. Я не касался ни зарядов, ни ружья. Когда всё было готово, металлические патроны легли в один ряд, генеральские шпилечные — в другой.</p><p>Гости обступили стол. Теперь они смотрели уже не на гравировку и орех, а на гильзы, кольцо и руки егеря.</p><p>Генерал достал часы.</p><p>— Готовы? — спросил генерал.</p><p>Егерь взял моё ружьё.</p><p>— Готов, ваше превосходительство, — ответил егерь.</p><p>Генерал открыл крышку часов.</p><p>— Начинайте, — распорядился генерал.</p><p>Первый выстрел. Егерь переломил ружьё, извлекатель поднял гильзу; егерь взял её двумя пальцами, положил на стол и зарядил снова. К пятому выстрелу на мишень уже никто не глядел — следили за руками егеря. К десятому он приноровился: выстрел, перелом, гильза, патрон. Последняя гильза вышла на палец, генерал остановил часы и записал время. Потом взял своё ружьё.</p><p>Егерь зарядил оба ствола из генеральской сумки и выстрелил дважды. Переломил, вытянул обе гильзы за шпильки — вышли легко. После второй пары он переломил ружьё и потянул — правая сидела туго. Потянул ещё раз, и она всё же вышла.</p><p>Кто-то вслух сказал:</p><p>— Одна.</p><p>Генерал сверился с часами, а егерь зарядил дальше.</p><p>После третьей пары снова пришлось повозиться.</p><p>— Две, — сказал тот же голос.</p><p>После четвёртой пары егерь переломил ружьё и нахмурился. Потянул за шпильку — гильза не пошла. Потянул ещё раз — то же. Тогда он достал нож, подцепил край, и только так гильза вышла.</p><p>— Три.</p><p>Когда егерь положил застрявшую гильзу на стол, я осмотрел её, не касаясь. Картон потемнел и размяк, край латунного донца был смят. Возможно, патрон отсырел, возможно, размер ушёл ещё при изготовлении. Точнее я сказать не мог: чужие патроны до стрельбы я не измерял, а гадать вместо проверки не собирался.</p><p>Последняя пара из бельгийца прошла без задержки. Генерал остановил часы и сравнил две записи.</p><p>— Ружьё Курбатова: две минуты с четвертью, ни одной остановки, — объявил генерал. — Моё: три с половиной минуты и три задержки.</p><p>Генерал убрал часы в карман.</p><p>— Стрелял один человек, — продолжил генерал. — Значит, дело не в руках. В чём тогда?</p><p>Я указал на десять стреляных латунных гильз, ровным рядом лежавших на столе.</p><p>— Каждая из них до выстрела прошла через одну меру, — ответил я. — Те две, что не прошли, остались дома. До ружья дошло только годное.</p><p>Генерал взял одну гильзу, осмотрел стенки и поставил рядом с застрявшей картонной.</p><p>— Ствол ваш кладёт лучше моего из-за сужения, — сказал генерал. — Это я уже понял. Но без остановок ружьё прошло потому, что вы забраковали плохие гильзы ещё до стрельбы.</p><p>— Латунь сама по себе задержек не отменяет, ваше превосходительство, — пояснил я. — Кривую металлическую гильзу закусит так же. Разница в том, что все мои сделаны на одной матрице и проверены одной мерой.</p><p>Генерал ещё раз посмотрел на стальное кольцо.</p><p>— Выходит, вы не стали устранять задержку в ружье, — произнёс он. — Вы не пустили её к ружью.</p><p>— Именно так, ваше превосходительство, — подтвердил я. — Лучше выбросить негодную гильзу у верстака, чем доставать её ножом после выстрела.</p><p>Генерал положил гильзу обратно. Несколько секунд никто не говорил. Перед гостями лежали не объяснения и не обещания, а два ряда стреляных гильз и записи времени, сделанные рукой самого генерала.</p><p>Первым молчание нарушил молодой господин в венгерке. Теперь на его лице не осталось и следа прежней усмешки:</p><p>— Мастер, а мне такое ружьё сделаете?</p><p>— Сделаю. — Я кивнул. — Только железо для ствола выберу и проверю сам.</p><p>— Почему непременно сами? — Молодой господин поднял брови.</p><p>— На ружье будет моё имя. — Я коснулся ствола. — Значит, и за железо под ним отвечать мне.</p><p>Молодой господин посмотрел на моё ружьё, затем на мишени.</p><p>— Справедливо, — согласился он.</p><p>Голутвин оказался рядом прежде, чем разговор успел перейти к цене. Лицо у него всё ещё было таким, словно он одновременно хотел пересчитать будущую прибыль и убедиться, что происходящее ему не снится.</p><p>— Ружьё сделано в моём дворе, господа, — объявил Голутвин. — А мастер — Иван Тимофеевич Курбатов. Ствол, патрон и весь порядок проверки — его работа. Я за неё перед вами отвечаю.</p><p>До этого Афанасий Петрович называл меня Курбатовым, подручным или мерщиком. Теперь впервые представил полным именем и назвал мастером — перед теми людьми, ради которых ещё неделю назад боялся переступить порог.</p><p>Молодой господин ещё раз посмотрел на ружьё:</p><p>— Сколько оно будет стоить?</p><p>Вот здесь в разговор вступил Голутвин. Голос его сразу изменился: исчезли осторожность и почтительность человека, которого пустили только показать товар. Теперь говорил купец, уже знающий цену своей вещи.</p><p>— Тридцать пять рублей серебром, — ответил Голутвин. — Десять рублей задатку, остальное после испытания готового ружья. В цену входят дюжина латунных патронов и кольцо для их проверки. Ложа простая, без резьбы. Орех, гравировка и прочая красота — за отдельные деньги.</p><p>— Когда будет готово? — спросил молодой господин.</p><p>— Первое ружьё — к Николе, — пообещал Голутвин. — Если Иван Тимофеевич железо пропустит.</p><p>Молодой господин отсчитал десять рублей и передал Голутвину:</p><p>— Принимайте заказ.</p><p>Голутвин достал из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш. Записал имя покупателя, сумму задатка и срок.</p><p>Не успел он убрать деньги, как к столу подошёл второй господин.</p><p>— А второе возьмёте? — спросил второй покупатель.</p><p>— Возьмём, — обрадовался Голутвин. — Цена та же, задаток тот же. Только срок — к Рождеству.</p><p>Второй господин тоже отсчитал десять рублей. Голутвин внёс ещё одну строку и перечитал обе вслух, чтобы потом никто не спорил о сроках.</p><p>Я в разговор не вмешивался. Цену, задатки и сроки считал Голутвин. Моё ружьё уже сделало всё, что от него требовалось: два человека заплатили за ещё не изготовленные вещи, потому что собственными глазами увидели результат.</p><p>Егерь помог мне уложить его обратно в ящик, а когда рядом никого не осталось, сказал вполголоса:</p><p>— Хорошо кладёт и идёт ходко.</p><p>— На то и мерил, — ответил я и закрыл ящик.</p><p>Молодой господин в венгерке догнал меня у возка. В руках у него была двустволка — простая, без гравировки, ложа новая, а стволы старые, перечищенные до блеска.</p><p>— Раз уж вы мне делать будете, гляньте и на это. Взял на днях, а кладёт хуже генеральского.</p><p>Я переломил её. На казённой части каждого ствола стояло заводское пробное клеймо. Имени мастера не было нигде.</p><p>— Где брали, ваше благородие?</p><p>— В Заречье, у одного… Мокей его зовут. — Он усмехнулся. — Недорого.</p><p>— Когда? — мое лицо оставалось спокойным.</p><p>— Во вторник. — Он подумал. — Расписка дома лежит: я без бумаги денег не плачу.</p><p>Во вторник. Через пять дней после того, как Мокей пообещал больше не торговать казёнными стволами.</p><p>Клеймо ещё не доказывало кражу: завод мог продать стволы как лом. Для обвинения этого было мало, но достаточно, чтобы искать запись о списании.</p><p>— До нашего сравнения не продавайте это ружьё и в починку никому не отдавайте. — Я задержал взгляд на заводском клейме. — И расписку сохраните.</p><p>Молодой господин нахмурился.</p><p>— Вы полагаете, меня обманули?</p><p>— Пока рано судить. — Я указал на стволы. — Они старые, заводское клеймо есть, а имени мастера нет. Когда закончу ваше ружьё, отстреляем оба и промерим. Тогда будет о чём говорить с продавцом, если обнаружится неладное. А расписка не даст ему отпереться: мол, впервые вижу, не моё.</p><p>Молодой господин ещё раз взглянул на двустволку.</p><p>— Разумно, — согласился он. — Ружьё и расписку сохраню как есть.</p><p>Я достал нутромер, промерил оба канала у казны и у дула и записал числа на клочке обёрточной бумаги. Предупреждать Мокея я не собирался. Он уже знал, что я умею искать. Пусть пока не знает, что нашёл.</p><p>Обратно мы ехали уже в темноте. Снег закончился, а дорогу прихватило тонким льдом, и колёса иногда соскальзывали в колею. Голутвин долго молчал, потом достал деньги и пересчитал один раз, затем второй. Отделил часть и протянул мне:</p><p>— Два задатка взял. С этого — твоё.</p><p>Я пересчитал полученные пять рублей и убрал за пазуху.</p><p>— С понедельника начинаем две колодки. — Голутвин загнул два пальца. — Никанору сам скажешь.</p><p>— Скажу. — Я кивнул. — Он просил, чтобы над нашей работой больше не смеялись. Теперь узнает, что её заказывают.</p><p>Больше похвалы мне не было. При господах она поднимала цену, а здесь мы снова считали деньги. Условие Голутвина было закрыто, и ружьё стало товаром. Деньги на железо для переделочного затвора к шестилинейке теперь были, мастером меня назвали вслух. На вопрос про отца я тоже ответил вслух и именно так, как хотел. Только до схода этот ответ не доедет. Из тех пятнадцати человек никто не придёт на Введенье и не скажет обществу, что поручается за Ивана Курбатова. А две бумаги в книге Сушкова уже лежали. До схода оставалось пятнадцать дней.</p><p>В понедельник приказчик с утра внёс оба задатка в книгу. Никанор Лукич забрал две колодки и унёс к себе.</p><p>— Курбатов, к вечеру размеры ему отдай, — сказал Голутвин.</p><p>Матвей перехватил меня у верстака:</p><p>— Ну? Показал им, где раки зимуют?</p><p>— Два ружья заказали. — был мой ответ. — Задатки уже у хозяина.</p><p>Матвей уважительно хмыкнул:</p><p>— Показал так показал, мерщик.</p><p>В обед я пошёл к Сушкову. В лавке всё стояло на прежних местах: конторка, весы, клеймёные гири сбоку. Тихон Ларионович сидел за книгой и поднял глаза, когда я положил перед ним сложенный лист:</p><p>— Чего надо?</p><p>Я развернул список:</p><p>— Полосу, пруток и пружинную сталь.</p><p>Он посмотрел на меня поверх очков.</p><p>— Много?</p><p>— По списку.</p><p>Сушков взял лист, но читать вслух не стал. Прошёл к складу и вернулся с приказчиком лавки. Через несколько минут на полу у двери уже лежали связки железа. Я выбирал там же, у света: сначала полосу, сбил ногтем рыхлую окалину, проверил, не ведёт ли по длине. Затем пруток: из нескольких выбрал самые ровные. На одном конце продавец обрубил небольшой кусок, и я посмотрел излом. Снаружи всё выглядело нормально.</p><p>Пружинную полосу я смотрел дольше. Она была дороже и тоньше. Ошибка там обнаружится позже, чем на прутке.</p><p>Наконец Тихон Ларионович спросил:</p><p>— Берёшь?</p><p>— Беру.</p><p>Сушков начал отвешивать металл. Когда весы уравновесились, я достал деньги, полученные вчера от Голутвина в возке. Первые деньги, которые принесло моё ружьё. Я положил их на конторку, и Сушков пересчитал монеты.</p><p>— Запиши, Тихон Ларионович: за наличные. — Я дождался, пока он возьмёт перо. — И уговор об обмене: если после травления обнаружится порок, принесу железо обратно. Взамен выберу годное из той же связки.</p><p>Сушков поднял голову:</p><p>— После чего?</p><p>— После травления. Так можно обнаружить скрытый порок. — Я кивнул на отобранный металл.</p><p>— А глазами сейчас не видно? — Сушков прищурился на связку.</p><p>— Было бы видно, я бы эту полосу сразу отложил. — Я коснулся пальцем раскрытой книги. — Потому и прошу записать.</p><p>Сушков пожал плечами и обмакнул перо.</p><p>— Отчего не записать? Товар не порченый, бояться нечего.</p><p>Открыл книгу, записал покупку, сумму и вес. Отдельно приписал уговор. Я прочитал строку сам. У меня почти не осталось вещей, за которыми не стояла бы чья-нибудь запись. Старую меру вынесли со двора по книге приказчика. Латунь исчезла из Мокеевой книжки только потому, что он сам перечеркнул строку. Теперь здесь стояло другое: «За наличные». И рядом — право вернуть то, что не выдержит проверки. Пока это был единственный способ купить вещь так, чтобы плохое железо не стало только моей потерей.</p><p>Сушков ещё раз сверил вес, но книгу закрывать не спешил.</p><p>— Две недели, Иван. На Введенье сход.</p><p>Он напомнил об этом так же буднично, как только что назвал вес полосы.</p><p>— Помню. — Я забрал покупку. — К сроку буду готов.</p><p>Железо я унёс во двор. До конца дня оно пролежало у моего верстака. К вечеру, когда хозяйское закончилось, разложил всё по отдельности. Сначала провёл светлые дорожки напильником, потом смочил крепкой водкой. Всё в том же порядке, который теперь стоял в наряде для ствольных болванок. Только теперь железо было моим.</p><p>На одной из широких полос тёмная нить проявилась почти сразу. Тонкая, не такая явная, как на англицкой болванке, но достаточная. Я промыл металл и проверил ещё раз с другой стороны. Нить осталась. Полосу отложил к стене отдельно от остальных.</p><p>Захар Кузьмич подошёл, когда я уже убирал крепкую водку. Посмотрел сначала на годное железо, потом на отложенную полосу. Провёл ногтем возле тёмной линии и вернулся к своему верстаку.</p><p>Во вторник, на Михайлов день, двор не работал, и после обедни я снова пошёл к Сушкову. Полосу положил на конторку протравленным местом вверх. Тихон Ларионович посмотрел, провёл пальцем, после чего открыл книгу, нашёл вчерашнюю строку, прочитал приписку, ушёл к складу и принёс другую полосу из той же связки. Я сверил ширину и толщину, вес оказался тот же.</p><p>Сушков забрал негодную полосу, а новую подвинул ко мне. Доплаты не потребовал. Вчера уговор записали, сегодня исполнили.</p><p>В среду за мной пришёл приказчик:</p><p>— В контору зовут, Курбатов.</p><p>— Кто? — Я отложил инструмент.</p><p>— Иди, увидишь. — Приказчик повернулся к выходу, и я пошёл следом.</p><p>В конторе у стола сидел генерал, и перед ним лежало моё ружьё. Голутвин стоял сбоку, приказчик уже устроился со своей книгой на обычном месте.</p><p>Афанасий Петрович говорил тихо и длиннее, чем обычно:</p><p>— Всё здесь сделано, ваше превосходительство, в нашем дворе. Ежели пожелаете заказать, и дерево подберём, и отделку по вашему вкусу…</p><p>Генерал поднял глаза на меня:</p><p>— Подойдите, Иван Тимофеевич.</p><p>Я подошёл к столу. Голутвин прервал речь и подвинулся, освобождая мне место.</p><p>Генерал положил ладонь на ствол:</p><p>— Сколько у дула оставили, какова длина сужения и стенка?</p><p>Я назвал все три размера по памяти. Генерал выслушал, не переспрашивая, и провёл пальцем вдоль ствола:</p><p>— А второй такой же сделать сможете?</p><p>— Смогу. — Я не сомневался в своём навыке. — Но и вторую болванку проверю с самого начала. Размеры повторить можно. За железо без проверки не поручусь.</p><p>Голутвин сразу подхватил:</p><p>— К Рождеству управимся, ваше превосходительство. Извольте только задаток оставить, а там уж…</p><p>— Позвольте, Афанасий Петрович. — Я повернулся к хозяину. — С воскресенья у нас два заказа. Этот будет третьим. На один ствол нужно две недели, если железо не подведёт. С колодкой и ложей — к Крещению.</p><p>Я встретил взгляд генерала:</p><p>— Такой срок могу назвать, ваше превосходительство. К Рождеству обещать не возьмусь.</p><p>В конторе стало тихо. Голутвин медленно повернул ко мне голову. Лицо у него потемнело, и приказчик перестал писать.</p><p>Генерал выслушал срок, названный мною, и даже не посмотрел на Голутвина.</p><p>— К Крещению так к Крещению, — решил генерал. — Мне не короткий срок нужен, а ружьё, которое не подведёт.</p><p>— Сделаем, ваше превосходительство, — ответил Голутвин. На этот раз торопить мастеров он уже не обещал.</p><p>Генерал взял со стола одну из стреляных латунных гильз, вставил её в патронник и закрыл ружьё. Затем переломил. Извлекатель поднял гильзу за закраину ровно настолько, чтобы её можно было взять пальцами.</p><p>Генерал вернул гильзу на место и повторил движение ещё раз. Потом провёл пальцем по извлекателю и задумчиво посмотрел на десять одинаковых гильз.</p><p>— Охотник сам покупает патроны, держит их в сухой сумке и может каждый проверить вашим кольцом, — произнёс он. — Солдат получит то, что выдаст ему казна. Будет стрелять в дождь, в грязи и столько раз, сколько прикажут. Гильзу беречь он не станет, а ружьё всё равно обязано открыть казну и выбросить стреляную.</p><p>Я насторожился. Только что речь шла о заказе к Крещению. Отчего вдруг «солдат, казённые патроны, стрельба в грязи»?</p><p>Генерал поднял глаза на меня.</p><p>— Скажите, Иван Тимофеевич, — спросил генерал. — А если я попрошу вас сделать столь же надёжную винтовку, Иван Тимофеевич? Только не для охотника, а для солдата. Справитесь?</p></section><section><title><p>Глава 16</p></title><p>Глава 16</p><p>Я посмотрел на генерала.</p><p>Для солдата, значит. Сам я вечерами думал о том же.</p><p>— Для охоты — так, ваше превосходительство. — Я отвёл руку от переломного узла. — Но солдатское я бы делал иначе. Переделывать под эту систему армейские ружья слишком хлопотно: проще новые изготовить. Солдату переламывать ружьё некогда. А у казны уже есть шестилинейные стволы и ложи. Если сохранить их и переделать казённую часть, перевооружение обойдётся дешевле.</p><p>— Каким образом переделать? — заинтересовался генерал.</p><p>— Снять прежнюю казну и поставить ствольную коробку со скользящим затвором, — пояснил я. — Патрон — в цельной латунной гильзе. Капсюль в середине донца, удар сзади. Солдату останется поднять рукоять, отвести затвор, дослать патрон и запереть.</p><p>Голутвин едва заметно повернул ко мне голову. Всего этого я ему ещё не рассказывал, но генерал не отвлёкся.</p><p>— Чертёж есть? — спросил генерал.</p><p>— Есть, ваше превосходительство. В натуральную величину. Размеры сняты, железо куплено и проверено. Главных деталей пять: коробка, затворная личинка, ударник, извлекатель и пружина.</p><p>— Личинка для чего? — Генерал задержал на мне взгляд, ожидая пояснения</p><p>— Чтобы запереть казну перед выстрелом, ваше превосходительство, — ответил я. — Затвор досылает патрон, а личинка принимает давление. Остальное лучше показать на готовом железе.</p><p>О повороте и числе упоров я умолчал. Саму мысль о скользящем затворе знали многие; цену имели способ запирания, размеры и посадка деталей. Пока заказа не было, эти решения оставались моими.</p><p>Генерал загнул палец:</p><p>— Новый ствол понадобится?</p><p>— Нет, ваше превосходительство. — Я покачал головой. — У шестилинейки останется её ствол. Переделать придётся казённую часть — под коробку.</p><p>— А ложа? — Генерал загнул второй палец.</p><p>— Тоже останется. — Я указал на дерево у казны лежавшего перед нами ружья. — Выберем только там, где разместится новый механизм.</p><p>Генерал перевёл взгляд на гильзы:</p><p>— Патрон такой же, как ваш охотничий?</p><p>— Основа та же: цельная латунная гильза. — Я взял одну из гильз со стола. — Но для шестилинейного ружья потребуется другая. Есть тонкости, которые лучше показать на готовом образце.</p><p>Больше генерал не спросил, а я не стал помогать. О центральном ударе он уже знал; этого пока было достаточно. Толщина донца, посадка капсюля, форма закраины и зазор в патроннике отличали рабочий патрон от латунной трубки, которая однажды разорвётся в казне. Назови я сейчас все размеры — завтра ружьё могли заказать уже без меня. Невысказанное знание было единственным, что позволяло мне самому назначить ему цену.</p><p>Генерал положил обе ладони на набалдашник трости:</p><p>— Сколько выстрелов выдержит ваше устройство?</p><p>— Если сейчас назову число, то солгу, ваше превосходительство, — ответил я. — Узнать это можно только испытанием собранного ружья. Но до сборки я проверю каждую деталь отдельно. То, что не работает само по себе, в ружьё не попадёт.</p><p>Генерал посмотрел на меня внимательнее:</p><p>— Как проверите?</p><p>— Каждую отдельно, ваше превосходительство, — разъяснил я. — То, что держит выстрел, испытаю нагрузкой. То, что движется, — многократной работой. Ударный и извлекающий узлы — на капсюлях и стреляных гильзах. Для каждой части я назначил предел. Не выдержит хотя бы одна — собирать ружьё не стану.</p><p>Какими будут нагрузки, где я стану искать следы перекоса и что сочту допустимым, я не сказал. Способ проверки был такой же частью моей работы, как размеры на чертеже. Отдать его даром означало наполовину отдать и само ружьё.</p><p>— Вы уже это делали? — спросил генерал.</p><p>— Нет, ваше превосходительство. Пока готовы только чертёж и заготовки.</p><p>Генерал нахмурился:</p><p>— Тогда что вы можете обещать?</p><p>— К четвергу через неделю представлю вам все пять деталей. — Я выдержал его взгляд. — К каждой приложу запись: как проверял и что она выдержала. За этот срок и за эти результаты ручаюсь.</p><p>Голутвин набрал воздух, собираясь вмешаться, но так ничего и не сказал.</p><p>Генерал чуть приподнял брови:</p><p>— Значит, порядок приёмки вы продумали раньше, чем изготовили ружьё?</p><p>— Иначе недостаток спрячется внутри механизма и обнаружит себя уже в солдатских руках, — ответил я.</p><p>Генерал медленно кивнул.</p><p>— Когда детали будут готовы, пришлите ко мне человека, — распорядился он. — Я приеду посмотреть.</p><p>— Пришлю, ваше превосходительство, — пообещал я.</p><p>На Голутвина я не смотрел. Завтра предстояло объяснить ему, когда именно его кузнечный угол, железо и мастера успели войти в мои обещания. Но пока передо мной стоял человек, который значил гораздо больше.</p><p>— Что именно станет смотреть комиссия, ваше превосходительство? — спросил я.</p><p>— Переделки, — генерал дал ответ.</p><p>Он произнёс это коротко, словно вносил строку в приёмный журнал.</p><p>— Нового ружья казна сейчас не купит — здесь вы рассудили верно, — продолжил генерал. — В арсеналах стоят шестилинейки, и выбрасывать их никто не позволит. За семь лет перебрали больше полутора сотен образцов: сотню с лишним иностранных и около двух десятков наших.</p><p>Генерал снял правую перчатку и положил её на край стола.</p><p>— Этим летом одобрили систему англичанина Терри в переделке вашего тульского Нормана, — продолжил он. — Окончательный образец должны представить со дня на день. Игольчатую систему Карле ещё испытывают, но к весне, полагаю, примут и её.</p><p>Он провёл пальцем по шву перчатки:</p><p>— Две переделки за полгода, Иван Тимофеевич, и на них дело не кончится. Горлова с Гуниусом потому и отправили в Америку — смотреть, чем там вооружаются и что можно взять для нас.</p><p>— Когда комиссия будет в Туле? — спросил я.</p><p>— После Введенья, — был ответ. — Осмотрят казённый завод, затем частные дворы. У кого к тому времени окажется что показать, того и станут слушать.</p><p>Теперь у работы был не только чертёж. У неё появился срок.</p><p>Вот это уже касалось меня прямо. После Введенья, значит, сначала сход, а потом комиссия. Я знал, чем закончится большая часть того, о чём он говорил. Те двое, которых отправили в Америку, вернутся с винтовкой под чужой фамилией. Капсюльная, которую сейчас готовили к окончательному утверждению, через год станет ненужной. Игольчатая продержится ненамного дольше, а переделка, которой суждено остаться в войсках всерьёз, ещё даже не приехала в Россию.</p><p>Сказать это вслух я не мог, да и толку не было бы. Знание конца не вытачивало корпус, не доводило упоры и не делало гильзу.</p><p>Генерал надел перчатку и поднялся:</p><p>— Задаток у вас, Афанасий Петрович. Срок вы слышали.</p><p>Голутвин выпрямился и шагнул к двери, чтобы проводить гостя:</p><p>— Извольте не беспокоиться, ваше превосходительство.</p><p>Генерал кивнул ему, а мне больше ничего не сказал. Он вышел и закрыл за собой дверь.</p><p>Приказчик снова макнул перо в чернильницу, а Голутвин повернулся ко мне:</p><p>— Завтра с утра ко мне, Курбатов.</p><p>Утром в конторе Голутвин дождался, пока приказчик откроет книгу.</p><p>— Выйди, а книгу оставь.</p><p>Приказчик помедлил, но спорить не стал. Положил перо рядом с чернильницей и вышел, закрыв дверь. Афанасий Петрович подтянул книгу к себе.</p><p>— При заказчике хозяина не поправляют, Курбатов, — тихо сказал Голутвин. — Я срок назвал, ты следом другой. Выходит, либо я собственного двора не знаю, либо вру его превосходительству.</p><p>Во дворе такой разговор услышали бы у соседних верстаков. Здесь Голутвин оставил его между нами.</p><p>— Если бы я промолчал, Афанасий Петрович, к Рождеству вы действительно оказались бы вралом, — ответил я. — Не потому, что хотели обмануть, а потому, что ружьё не было бы готово. К Крещению будет. За этот срок я отвечаю.</p><p>Голутвин поднял глаза от книги:</p><p>— Чем отвечаешь?</p><p>— Своей долей и своим именем.</p><p>Он ещё мгновение смотрел на меня, затем придвинул чернильницу.</p><p>— Вот это уже разговор.</p><p>Он взял перо. Я прежде не видел, чтобы хозяин сам делал записи в хозяйской книге. Голутвин обмакнул перо, немного подумал и медленно вывел, проговаривая написанное:</p><p>— «Его превосходительству ружьё — к Крещению. За срок отвечает Курбатов».</p><p>Голутвин поставил точку и подул на строку.</p><p>— Не поспеешь — лишний расход пойдёт из твоей доли, — предупредил Голутвин. — Сам срок назвал, сам за него и платишь.</p><p>— Согласен, Афанасий Петрович, — ответил я.</p><p>Голутвин оставил перо в пальцах.</p><p>— Теперь про затвор, — продолжил Голутвин. — Я о нём впервые услышал вчера — вместе с генералом. От собственного оружейника.</p><p>— До вчерашнего дня был только чертёж, — ответил я. — Принеси я его вам, вы спросили бы, сколько придётся вложить, что это даст и кому можно продать. Ни на один вопрос у меня не было ответа.</p><p>— А теперь появился? — спросил Голутвин.</p><p>— Теперь есть комиссия, срок и человек, который приедет смотреть детали, — кивнул я. — Теперь это не затея на бумаге, а работа, которую можно посчитать.</p><p>Голутвин прищурился:</p><p>— Стало быть, меня ты заранее просчитал?</p><p>— В этом — да, Афанасий Петрович, — призныл я. — Вы за пустую мысль денег не дадите. И правильно сделаете.</p><p>Голутвин хмыкнул, но не обиделся. Скорее проверил, найдётся ли у него возражение, и не нашёл.</p><p>— Угол мой, двор мой, люди мои, — сказал Голутвин. — Что здесь сделано, мимо меня не уйдёт.</p><p>— Мимо вас не уйдёт, — согласился я. — Но и без меня тоже. Железо куплено на мою долю задатка, чертёж мой, работа по вечерам моя. Ваши — угол, инструмент и всё, что двор даст днём. Перед сборкой запишем расход и доли. Тогда никто потом не станет вспоминать, кому что принадлежало.</p><p>Голутвин покосился на раскрытую книгу:</p><p>— Быстро ты полюбил записи, Курбатов.</p><p>— Хорошая книга спорит лучше человека, Афанасий Петрович, — ответил я.</p><p>Голутвин провёл пальцем по свежей строке.</p><p>— Мне покажешь первому, — потребовал Голутвин. — И до комиссии о затворе во дворе никто не узнает.</p><p>— Генерал уже знает, — напомнил я.</p><p>— Генерал — не двор, а будущий заказчик, — отрезал Голутвин. — Когда приедет, я буду рядом. Остальным пока знать незачем.</p><p>— Согласен, Афанасий Петрович. — Я кивнул на книгу. — Записывайте.</p><p>Голутвин придержал страницу:</p><p>— Когда будут детали?</p><p>— К четвергу через неделю. Все пять. — Я задержался у стола. — Для проверки ударника понадобятся капсюли. Испытаю по вечерам, без пороха.</p><p>— Капсюли бери под запись. — Голутвин поднял на меня глаза. — Без пороха пробуй сам. Порох получишь только при мне.</p><p>— Договорились. — Я кивнул. — До стрельбы без вас не дойдёт.</p><p>Голутвин постучал ногтем по обложке книги.</p><p>— И запомни, Курбатов: в следующий раз срок сначала называешь мне, — сказал Голутвин. — Если я ошибся — поправляешь до разговора с заказчиком. Один на один я слушать умею.</p><p>— А вы прежде, чем обещать, спросите меня, — заметил я в свою очередь. — Тогда и поправлять при заказчике не придётся.</p><p>Голутвин задержал на мне взгляд, затем коротко кивнул.</p><p>— Сговорились, — сказал Голутвин.</p><p>Запись о сроке была справедливой: назвал его я, значит, мне и отвечать. Но Голутвин не запер кузнечный угол, не потребовал чертёж и не попытался отобрать заготовки. Вместо этого он заговорил о расходах и долях. Значит, затвор уже перестал быть для него моей причудой. Он увидел в нём товар.</p><p>Голутвин поднял голову к двери.</p><p>— Позови приказчика, Курбатов, — распорядился Голутвин.</p><p>Я открыл дверь. Приказчик действительно ждал снаружи.</p><p>— Заходите, — сказал я приказчику.</p><p>Приказчик вернулся к столу, и Голутвин подвинул к нему книгу.</p><p>— Перепиши эту строку в наряд, — велел Голутвин приказчику. Затем хозяин посмотрел на меня. — А ты, Курбатов, иди работай. Срок уже пошёл.</p><p>Днём я занимался первым заказом с воскресенья. Болванку выбрал сам, как и обещал, и протравил до развёртки. Генеральский ствол шёл третьим.</p><p>Вечером вернулся в свой угол. В тисках уже лежал старый обрезок ствола, тот самый, из которого я стрелял ночью во дворе. Тогда он был нужен только для одного выстрела, теперь от него требовалось другое. Пробку я вывинчивать не стал: отрезал казённый конец вместе с ней и с пазом под шпильку. Так же придётся укорачивать казну и у шестилинейки. Потом нарезал на стволе резьбу снаружи.</p><p>Патронник вывел заново, под новое латунное донце. Снимал понемногу и каждый раз примерял, пока донце не село как надо.</p><p>Корпус сел на наружную резьбу плотно. Я затянул, посмотрел через канал на свет и пропустил через него прямой пруток. Ничего не цепляло, и в тетради появилась первая строка.</p><p>Дальше была личинка: два упора я нарочно оставил с припуском. Сразу в размер такие вещи не делают. Можно угадать один раз, но на втором экземпляре уже не совпадёт. Я нанёс краску на оба упора, вставил личинку, закрыл с усилием и открыл. На одном упоре осталось хорошее пятно, а на втором зацепило только край. На первом проходе так и бывает. А нести обязаны оба: если весь выстрел держит один, от него же потом и пойдёт трещина. Может, после пятого выстрела или после пятисотого. Разницы мало. Для того припуск и оставлялся, чтобы снимать там, где краска взялась сильнее, пока оба упора не начнут работать вместе.</p><p>Я взял шабер, снял немного, снова нанёс краску, закрыл и открыл. Пятно расширилось, но второй упор всё ещё почти не брал краску. Работы здесь было надолго.</p><p>Захар Кузьмич подошёл, когда я в четвёртый раз стирал краску. Посмотрел на личинку, на пятно, потом положил рядом с моей рукой свой шабер, развернулся и ушёл к своему верстаку. Я взял инструмент, и он оказался острее моего.</p><p>До конца вечера я дошёл только до того, что второй упор начал цеплять краску краем, а на следующий вечер продолжил тем же порядком. К середине работы пятно легло уже на оба упора. Я не остановился и добавил ещё два прохода. Только после этого след стал равномерным. В тетради появилась вторая строка.</p><p>Следующим был ударник. Его ограничительный буртик я тоже оставил с запасом. Сначала — мера, капсюли потом. Я собрал личинку с ударником и положил на стол полоску мерной жести. Жало выходило из торца меньше, чем требовалось, как раз примерно на её толщину. Столько я и оставил на доводку.</p><p>Снимать пришлось не с самого жала, его длину я уже задал. Я добирал с буртика, совсем понемногу. После каждого прохода собирал снова, мерил, разбирал и снимал ещё. На третий раз приблизился к цели, а на четвёртый вышел в меру. Тогда я положил под жало кружок мягкого свинца и ударил молоточком по хвосту ударника. На свинце осталась ровная ямка.</p><p>Только после этого я достал капсюли. Осечка часто начинается ещё до капсюля. Не тот выход ударника — и дальше можно сколько угодно менять пружину, ругать металл и искать сырость. Мера же сразу показывает, сколько не хватает, а капсюль только сообщает, что не хватило.</p><p>Я выточил из латуни ещё два донца и в каждом, как в первом, сделал посредине гнездо: в него садился обычный ружейный капсюль солдатского образца. Под ним располагалась маленькая наковаленка. Первый капсюль сработал, второй тоже. После десятого я остановился и осмотрел ударник. Следов смятия не было, и я продолжил. На двадцатом и на сороковом менял донце. На шестидесятом отложил молоточек и посмотрел на стол: шестьдесят капсюлей и шестьдесят срабатываний. В тетради появилась третья строка.</p><p>В прежней жизни это называлось стендовыми испытаниями. Узел гоняли отдельно, пока он не переставал преподносить сюрпризы, и только потом ставили рядом с остальными. Порок, найденный в тисках, стоил вечера, а если находили уже в собранном ружье, мог стоить самого ружья. Там стенд был из чугуна, а с ним манометры, самописцы и защитный экран. Здесь же были тиски, обрезок старого ствола, коробка капсюлей и тетрадь, но порядок от этого не менялся.</p><p>Я вытер руки. За окнами уже давно стемнело. Пятница заканчивалась, а в тетради было три строки. Извлекателем заниматься я ещё не начинал, как и пружиной.</p><p>До четверга оставалось три свободных вечера. В последний надо было ещё показать всё Голутвину, а днём ждал заказной ствол. Я провёл пальцем по двум пустым строкам.</p><p>В субботу после поверки я задержался в конторе. Наталья Гавриловна ещё сидела за бумагами. На столе перед ней лежали браковочные листы, квитанции и тот самый чистовой лист, который она оставила у себя после прошлого счёта. Я положил рядом свой журнал.</p><p>— Наталья Гавриловна, а можно посчитать, куда забракованное делось? Сколько завод вернул нам на переделку и куда ушло остальное.</p><p>Она перелистнула несколько страниц журнала и задержалась на последней.</p><p>— Вы здесь уже не брак считаете, — сказала Наталья Гавриловна. — Вы ищете, куда после браковки ушло железо.</p><p>— Ищу место, где его след обрывается, — ответил я. — Завод завернул столько замков, а во двор они не вернулись и в лом не попали. Значит, у них нашлась другая дорога.</p><p>— Тогда одного вашего журнала мало, — заметила Наталья Гавриловна.</p><p>Она подтянула к себе заводские браковочные листы.</p><p>Считать пришлось заново. На одном листе значилось, сколько завод завернул. В квитанциях — сколько вернулось к нам для переделки. В моём журнале стояли те же замки и даты, потому что всё вернувшееся я записывал отдельно: что исправляли, что браковали окончательно и сколько времени уходило повторно. Наталья Гавриловна начала сводить строки, а я называл ей по журналу даты, когда она спрашивала. Время от времени она брала другую ведомость, сверяла число, ставила рядом маленькую отметку, а закончив, пересчитала ещё раз.</p><p>— Забраковано по листам столько. — Она указала на запись. — А вернули вам на переделку меньше трети. Остальное по тем же листам списано в лом. И подпись под списанием та же.</p><p>Я сверил её столбец со своим. По квитанциям во двор вернулось ровно столько, сколько стояло у меня в журнале.</p><p>— Есть ещё одно, — сказал я.</p><p>Наталья Гавриловна подняла глаза.</p><p>— В прошлое воскресенье, уже после испытания, меня остановил у экипажа один молодой господин в венгерке, который первым заказал Голутвину ружьё, — сказал я. — Он показал двустволку, купленную в Заречье у Мокея. Расписка у него сохранилась, а само ружьё я попросил не чистить и не переделывать.</p><p>Она ждала продолжения.</p><p>— Стволы с заводским пробным клеймом — казённые, переделаны под охотничье.</p><p>Наталья Гавриловна медленно положила перо.</p><p>— Уверены?</p><p>— Клеймо видел, канал мерил, а на дуле остались следы нарезов.</p><p>Наталья Гавриловна ещё раз сверила цифры с датами и положила ладонь на чистый лист.</p><p>— Теперь это уже не подозрение, — сказала Наталья Гавриловна. — Теперь есть последовательность, которую можно проверить.</p><p>Она составила черновик сама: месяц, число забракованных замков, сколько вернулось во двор, сколько прошло как лом и когда вслед за ростом брака завод снижал расценок. Отдельно выписала номера браковочных листов и фамилию под каждой подписью.</p><p>К тому времени в контору пришёл Голутвин. По субботам он всегда проверял недельный счёт сам, но, увидев разложенные бумаги, даже не снял кафтана.</p><p>— Что нашли? — спросил Голутвин.</p><p>Наталья Гавриловна повернула к нему черновик.</p><p>— Посмотрите сначала на числа, Афанасий Петрович, — предложила Наталья Гавриловна.</p><p>Голутвин сел. Наталья Гавриловна объяснила без догадок: сколько завод забраковал, сколько изделий действительно вернулось, сколько пропало между браковочным листом и дворовым журналом. Затем показала, что снижение расценка каждый раз следовало за всплеском брака. О ружье, купленном у Мокея, она сказала последним. На фамилию приёмщика Наталья Гавриловна только указала пальцем.</p><p>Голутвин молча прочёл лист от начала до конца. Потом вернулся к первой строке и прочёл ещё раз.</p><p>— Это мой подряд, — наконец сказал Голутвин. — Моё железо, мои люди, моя марка.</p><p>Наталья Гавриловна ничего не ответила.</p><p>— За забракованные замки завод мне не платил, людям платил я, — продолжил Голутвин. — Брак записывали на мой двор, потом из-за него же резали расценок. А железо, выходит, не в лом шло — его продавали второй раз.</p><p>Злость мелькнула в его лице и сразу исчезла. Остался привычный счёт.</p><p>Голутвин перестал листать книгу:</p><p>— Ружьё точно куплено у Мокея?</p><p>— Покупатель сохранил расписку. — Я достал бумажку с записанными размерами.</p><p>Хозяин посмотрел на неё, но брать не стал:</p><p>— А стволы действительно заводские?</p><p>— На них казённые пробные клейма. Размеры я снял. — Я развернул бумажку перед ним. — Теперь нужно сверить их с заводской книгой и номером партии. Тогда за происхождение можно будет ручаться.</p><p>— До заводской книги нас никто не допустит, — заметил Голутвин.</p><p>— Нас — нет, — согласился я. — Поэтому идти надо к человеку, который вправе её потребовать.</p><p>— Кому? — спросил Голутвин. — Не приёмщику же нести бумагу с его собственной подписью?</p><p>— Генералу, Афанасий Петрович, — ответил я. — Но не с обвинением. Мы положим перед ним три вещи: расчёт Натальи Гавриловны, ружьё и расписку покупателя. Потом назовём номера браковочных листов. Вывод он сделает сам и сам запросит заводские книги.</p><p>Голутвин нахмурился:</p><p>— А если не сойдётся?</p><p>— Значит, ошибся я. — Я развёл руками. — Потому и прошу сперва сверить записи. Жалобы с вашим именем не будет.</p><p>Голутвин посмотрел на меня, затем на Наталью Гавриловну.</p><p>— Бумаги мои.</p><p>— Подлинники останутся у вас. — Я повернулся к Наталье Гавриловне. — Если вы согласитесь выписать числа, даты и номера листов и заверить выписку. А понадобятся генералу сами книги — здесь и покажем.</p><p>Наталья Гавриловна подняла черновик:</p><p>— За числа подпишусь. За обвинение — нет.</p><p>— Так и нужно. — Я кивнул на лист. — Вы подтверждаете лишь записи.</p><p>Голутвин ещё раз перечёл расчёт.</p><p>— Отнесёшь, Курбатов, — решил Голутвин. — Моего имени первым не называй. Если генерал спросит прямо — не ври.</p><p>— Так и сделаю, Афанасий Петрович, — ответил я.</p><p>Наталья Гавриловна придвинула чистый лист и начала переписывать расчёт набело. Голутвин поднялся, дошёл до двери, но остановился.</p><p>— Возьмёшь моего кучера, — сказал Голутвин. — Имя покупателя я дам. Он у меня задаток оставлял.</p><p>— Записку генералу напишу я, — кивнул я.</p><p>— Сам и пиши, — согласился Голутвин. — Моей руки там пока не нужно.</p><p>В записке я не упоминал ни кражу, ни приёмщика. Просил генерала принять меня с расчётом Натальи Гавриловны и пригласить к тому же часу владельца ружья — обязательно с самим ружьём и распиской Мокея.</p><p>Записку отвёз кучер. К вечеру он вернулся с ответом: генерал примет меня после обедни, а покупателю пошлёт отдельное приглашение.</p><p>На следующий день после обедни голутвинский кучер привёз меня к городскому дому генерала. Это был не тот загородный дом, где мы испытывали ружья. Для человека его положения дом выглядел скромно и содержался в таком порядке, что даже трости у двери стояли носками в одну сторону. В кабинете за стеклом тянулся шкаф со старым оружием.</p><p>Дверь открыл седой усатый денщик.</p><p>— Пожалуйте, Иван Тимофеевич, — сказал денщик.</p><p>У генеральского стола уже сидел тот самый молодой господин, который в воскресенье был в венгерке. Сегодня он был одет проще. Ружьё лежало у него на коленях, а на столе рядом белела развёрнутая расписка. Значит, генерал прочитал мою записку и успел отдельно вызвать владельца.</p><p>— Поставь Ивану Тимофеевичу стул, — распорядился генерал.</p><p>— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил денщик.</p><p>Я сел и разложил бумаги в том порядке, в каком их следовало проверять: расчёт Натальи Гавриловны, дворовый журнал, список дат и номеров браковочных листов, затем схему с размерами стволов. Ружьё и расписка оставались у покупателя.</p><p>Теперь ни один вывод не требовал, чтобы генерал верил мне на слово.</p><p>— Ружьё привезли без изменений? — спросил я молодого господина.</p><p>— Как вы и просили, — ответил молодой господин. — Даже не чистил.</p><p>Он положил двустволку на стол и подвинул её ко мне.</p><p>Я начал с замков. Они были охотничьи, парные, изготовленные отдельно от стволов. Ни заводских меток, ни признаков нашей подрядной работы на них не осталось. По замкам происхождение ружья установить было нельзя.</p><p>Я переломил двустволку и поднял стволы к окну. Возле дула сохранились неглубокие следы прежних нарезов. При первом осмотре у экипажа я лишь заметил их; теперь при ровном свете они проступили отчётливо.</p><p>— Эти стволы прежде стояли на казённых шестилинейках, ваше превосходительство, — сказал я генералу. — Потом каналы расточили под гладкие. Почти все нарезы сняли, но у самого дула развёртка прошла не до конца.</p><p>— Только по этим следам определили? — спросил генерал.</p><p>— Нет, ваше превосходительство, — покачал я головой. — На казённой части сохранилось заводское пробное клеймо, наружные размеры тоже сходятся. Нутромер покажет третье: нынешний канал шире шести линий и расточен по всей длине.</p><p>Генерал протянул руку.</p><p>— Дайте нутромер, Иван Тимофеевич, — попросил генерал.</p><p>Я передал ему инструмент. Генерал промерил первый ствол у казны, посередине и возле дула, затем повторил то же со вторым. После этого поднял двустволку к окну и долго рассматривал остатки нарезов.</p><p>— Бывшие шестилинейные стволы, расточенные в гладкие, — заключил генерал. — Здесь вы правы.</p><p>— Но это ещё не доказывает, что они из той самой списанной партии, — добавил я. — Пока установлено только происхождение. Партию должны подтвердить даты, клейма и заводские книги. А расписка покажет, через чьи руки ружьё попало к нынешнему владельцу.</p><p>Генерал положил нутромер рядом с распиской.</p><p>— То есть вы принесли мне не обвинение, а начало цепочки? — спросил генерал.</p><p>— Цепочку, которую можно проверить без моего слова, ваше превосходительство, — ответил я.</p><p>Я вернул ружьё молодому господину.</p><p>— Вы, сударь, стреляете из казённого ствола.</p><p>Тот рассмеялся.</p><p>— Вот так покупка, мастер.</p><p>И посмотрел на ружьё уже иначе, а улыбка быстро исчезла.</p><p>Я снова разложил бумаги. В прежней жизни при разборе серьёзного отказа доказательство почти всегда выглядело одинаково: несколько записей от разных людей и в разные дни. Каждый писал о своём, а потом строки сходились в одной точке. Здесь чужих записей было две: лист Натальи Гавриловны и расписка покупателя. Третья лежала где-то в заводских книгах. Мой журнал и мои размеры только показывали, куда смотреть.</p><p>— Порознь это ничего не доказывает, ваше превосходительство. Лист показывает: забракованное большей частью списано в лом. Куда оно ушло на деле, лист не показывает. Ружьё показывает, что казённые стволы ходят у Мокея, но не как они вышли за ворота; замки на нём и вовсе не наши. Журнал — это моё слово, а оно тут ничего не весит. Вместе же видно одно: где искать. В браковке, в книге вывоза лома и у Мокея, а спросить там мне нечем.</p><p>Генерал посмотрел на лист Натальи Гавриловны:</p><p>— Кто подписывал брак?</p><p>— На листах подпись одна, ваше превосходительство. Лист у вас в руках.</p><p>Он опустил глаза, прочитал и положил лист обратно, не изменившись в лице:</p><p>— Писать буду не в Тулу: здесь письмо первым делом прочтут те, о ком речь.</p><p>Он снял с чернильницы крышку:</p><p>— Приказывать я не вправе, Иван Тимофеевич, я в отставке. Доведу до сведения и попрошу сверить. Распорядятся там.</p><p>Он придвинул бумагу и начал писать. Писал генерал долго. Я сидел напротив и текста не видел. Когда он закончил первый лист, повернулся к молодому господину.</p><p>— Напишите своей рукой, когда купили ружьё, у кого и за сколько. Укажите, что и расписка, и само ружьё находятся у вас. Только то, что знаете сами.</p><p>— Извольте.</p><p>Тот взял перо, написал быстро, перечитал и подписался. Генерал положил его лист рядом со своим и протянул чистый мне.</p><p>— И вы, Иван Тимофеевич. Своей рукой: что видели и что у вас в журнале. Без выводов.</p><p>Я взял перо. Вот теперь цена стала настоящей: если ревизор дойдёт до Мокея, ему в руки может попасть и книжка, а в ней девятнадцать старых строк. Тот Ванька таскал Мокею детали и кормил этими деньгами дом. Но первым слово нарушил Мокей — во вторник, через пять дней после того, как обещал больше не брать и не продавать казённые стволы. Своего слова ему я больше не был должен, но книжка от этого никуда не исчезла. Не подпишу — и всё продолжится. Двор будет второй раз платить за железо, которое уже однажды сделал, расценок будут резать, а человек, закрывший свою недостачу именем моего отца, останется на приёмке. Подпишу — ревизор может открыть книжку с моей страницы. Выбирать приходилось между чужой кражей и своей.</p><p>Мокеева книжка оставалась опасной, но уже не безвыходной. Если до девятнадцати старых строк доберутся, я знал, как из них выпутаться. Значит, отступать и оставлять чужую кражу без ответа не было причины.</p><p>Я начал писать только то, что видел: даты из журнала, количество вернувшегося брака, клеймо, следы нарезов, размеры каналов, место и день, когда осматривал ружьё. Внизу поставил:</p><p>«Тульскій мѣщанинъ Иванъ Тимоѳеевъ Курбатовъ».</p><p>Генерал прочитал мой лист до конца и поднял на меня глаза.</p><p>— Ревизор станет спрашивать и с вас, Иван Тимофеевич, — предупредил генерал. — Вы это понимаете?</p><p>— Для того и подписал, ваше превосходительство, — ответил я. — Всё, что написал, можно проверить. Если мои числа не сойдутся — отвечу я. Если сойдутся — отвечать придётся тем, кто подписывал списание.</p><p>Генерал ещё несколько секунд смотрел на меня, затем положил моё показание сразу под своим письмом.</p><p>— Разумно, — сказал генерал.</p><p>Он взял перо и подписался. Внизу появилась строка:</p><p>«Генералъ-маіоръ въ отставкѣ П. Ладыгинъ».</p><p>Генерал промокнул подпись, сложил все листы в одну пачку и позвал денщика.</p><p>— Отвезёшь нарочным, — распорядился генерал. — Сегодня же. Из рук не выпускать.</p><p>— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил денщик.</p><p>Я проводил глазами пакет. Теперь это было не слово семнадцатилетнего подручного против заводского приёмщика. Это был вопрос, поставленный числами, клеймами и тремя подписями. И заводским книгам предстояло на него ответить.</p><p>Вечером Пелагея поставила передо мной миску и задержала на мне взгляд.</p><p>— Завтра заговенье, — сказала Пелагея. — В церковь соберёшься — к обедне не опоздай.</p><p>— Не опоздаю, — ответил я.</p><p>Пелагея отвернулась к печи. Я подождал, пока она занялась ухватом, и приподнял неплотную половицу. Под ней, завёрнутые в тряпицу, лежали два обломка металла и сложенный вчетверо лист. Первым на нём стояло слово: «Господину…»</p><p>Когда-то я остановился, потому что не знал, кому писать. Сегодня письмо уже ушло из Тулы за подписью генерала. Старый лист больше не был нужен.</p><p>Я положил его обратно и задержал взгляд на обломках. Вот как раз их время ещё не пришло.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Интерлюдия. Петербург</p><p>В среду утром полковник снова сидел в кабинете военного министра. Перед начальником управления лежали три папки. Вчера здесь утвердили окончательный образец скорострельного капсюльного ружья системы Терри с тульской переделкой Нормана. Саму систему одобрили ещё летом, теперь дошли до окончательного образца. Под журналом комиссии стояла и подпись полковника, а сегодня обсуждали другое: сметы на переделку, доклад о пробах игольчатого ружья Карле, маршрут комиссии. Сестрорецк, Москва, Тула.</p><p>Министр листал бумаги медленно, но чем дальше, тем сильнее хмурился.</p><p>— Сколько на переделку?</p><p>Начальник управления назвал сумму. Министр положил лист обратно.</p><p>— А Карле?</p><p>— Испытания продолжаются, — ответил начальник управления.</p><p>— Когда окончат?</p><p>— К весне рассчитывают.</p><p>Министр откинулся на спинку кресла.</p><p>— Вчера мы утвердили окончательный образец того, что весной, может статься, придётся менять. Вот она, господа, наша несчастная ружейная драма.</p><p>Ответа министр не ждал и постучал пальцем по тульской папке.</p><p>— Частных там смотреть будете?</p><p>— По предписанию, ваше высокопревосходительство, — ответил полковник.</p><p>— Вот и смотрите.</p><p>Он подвинул папку обратно.</p><p>— Сыщется в Туле лучше — везите сюда. Хоть от купца. Не хочу через год опять краснеть.</p><p>Полковнику распоряжение не понравилось, но вслух он этого, разумеется, не сказал и после доклада вернулся к себе.</p><p>Тульская папка уже лежала на столе. Сверху — список заводских образцов, которые следовало осмотреть на месте. Под ним оказалось письмо, которое доставили накануне нарочным. Подпись отставного генерал-майора Павла Никитича Ладыгина полковник знал.</p><p>Он развернул лист. Генерал ничего не требовал, а доводил до сведения. Просил сверить заводские браковочные листы с книгами вывоза лома и, если будет признано нужным, проверить товар тульского мещанина Мокея.</p><p>В левом верхнем углу уже стояла резолюция начальника управления:</p><p>«Ревизору ѣхать съ коммиссіей. Свѣрить.»</p><p>Полковник задержал взгляд на ней. Ревизор в санях комиссии означал лишние бумаги, остановки и неделю чужого дела в и без того тесном маршруте. Он перелистнул страницу. Ниже речь шла уже о другом.</p><p>«Считаю долгомъ довести до свѣдѣнія, что въ мастерской тульскаго купца Голутвина изготовляется передѣлочный затворъ къ шестилинейной винтовкѣ, заслуживающій, по моему мнѣнію, осмотра.»</p><p>Полковник перечитал ещё раз: переделочный затвор в мастерской купца. После вчерашнего утверждения это звучало особенно некстати. Следующая строка была короче:</p><p>«Работу ведетъ подручный Иванъ Курбатовъ.»</p><p>Её он пробежал почти не задержавшись. Подручный при частном заведении. Обычная вещь. Таких людей поимённо комиссия не искала. В ведомость попадала мастерская, в протокол — владелец.</p><p>Полковник отложил письмо и посмотрел на лежавший рядом журнал вчерашнего заседания. Там стояла его подпись под рекомендацией окончательного образца. Если через неделю в тульском купеческом дворе окажется переделка лучше, вопрос возникнет простой.</p><p>Кто смотрел прежнее? Кто рекомендовал? Кто подписал?</p><p>За семь лет комиссия перебрала больше полутора сотен систем, и полковник давно усвоил одну неприятную особенность этого дела. Как только что-нибудь удавалось довести до утверждения, появлялось следующее: иногда хуже, иногда лучше. Худшее можно было отбросить, а лучшее создавало гораздо больше хлопот. Он снова взял в руки маршрут. Частные мастерские стояли в конце, пусть там и остаются.</p><p>Полковник взял приложения к письму. Первое показание было написано уверенной рукой. Дворянин сообщал, что приобрёл двуствольное охотничье ружьё у мещанина Мокея, указал день, сумму и отдельно отметил, что расписка о покупке находится у него вместе с самим ружьём. Полковник прочитал до конца и отложил.</p><p>Следующий лист был написан хуже. Буквы местами плясали. Первая строка содержала сведения об осмотре ружья и заводском пробном клейме. Полковник перевёл взгляд вниз, на подпись:</p><p>«Тульскій мѣщанинъ Иванъ Тимоѳеевъ Курбатовъ».</p><p>Он нахмурился. Где-то фамилия уже попадалась. Полковник поднял письмо Ладыгина и нашёл нужную строку: подручный Иван Курбатов, тот самый. Второй лист он дальше читать не стал и положил под письмо, в стопку для ревизора. Потом позвонил. В кабинет вошёл ординарец.</p><p>— Командировку когда назначили?</p><p>— В пятницу, ваше высокоблагородие.</p><p>— Валенки уложить не забудьте, — сказал полковник. — В Туле, говорят, зима раньше нашей.</p><p>— Слушаюсь.</p><p>Полковник потянулся к следующей папке, но вспомнил ещё об одном.</p><p>— И перед обратной дорогой из Тулы напомните мне купить пряник, — добавил полковник.</p><p>— Для дочери, ваше высокоблагородие? — спросил ординарец.</p><p>— Для неё, — подтвердил полковник. — Обещал.</p><p>За окном было ещё только три часа. Газовые фонари на улице уже зажигали.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В среду вечером я показал детали Голутвину первому, как и обещал. Он выслушал мой отчёт, взял личинку, подержал её в ладони и положил обратно.</p><p>— Сколько всё это стоит? — спросил Голутвин.</p><p>— Железо и рабочие часы учтены, Афанасий Петрович. — Я кивнул на книгу. — А сколько стоит моя работа, обсудим, когда ружьё выстрелит.</p><p>Голутвин посмотрел на меня, но спорить не стал. До сих пор он спрашивал, во что ему обойдётся моя затея. Теперь впервые спросил, сколько она стоит.</p><p>За ночь лёг первый настоящий снег. К утру улицу уже укатали полозьями. Я сидел в своём углу и протирал ударник, когда у ворот остановились сани. Генерал прошёл через двор не к конторе, а прямо к моему верстаку.</p><p>За спиной кто-то негромко произнёс:</p><p>— Гляди-ка, генерал к мерщику идёт.</p><p>— К Курбатову, — поправил Матвей.</p><p>Я ещё раз провёл тряпицей по жалу и положил ударник на холстину. Генерал уже подходил. Голутвин следовал за ним на полшага позади.</p><p>— Доброе утро, мастер Курбатов, — сказал генерал. — Сегодня ваш срок.</p><p>Слово «мастер» услышал весь ближний ряд. Никто не засмеялся и не поправил генерала.</p><p>— Доброе утро, ваше превосходительство, — ответил я. — Всё готово к приёмке.</p><p>Я полностью развернул холстину и положил рядом тетрадь. Пять деталей лежали порознь, каждая напротив своей строки. Генерал придвинул табурет, но садиться не стал. Сначала открыл тетрадь.</p><p>Я указал на корпус.</p><p>— Корпус поставлен на пробный обрезок, — сказал я. — Ход затвора прямой, перекоса нет. Соосность проверена прутком через канал и на просвет.</p><p>Генерал прочитал первую запись, затем взял корпус, повернул к свету, заглянул внутрь и несколько раз провёл затвор по направляющей.</p><p>— Не заедает, — заключил генерал.</p><p>Я подвинул к нему личинку:</p><p>— Оба упора работают вместе. Сводил по краске.</p><p>Генерал сверился со второй строкой, взял личинку и провёл пальцем по пятнам доводки.</p><p>— Оба упора сразу взяли краску? — спросил генерал.</p><p>— Нет, ваше превосходительство, — покачал я головой. — Я оставил припуск. Сначала нёс один, второй цеплял только краем. Снимал понемногу, пока пятно не легло на оба одинаково.</p><p>— Сколько ушло времени? — спросил генерал.</p><p>— Два вечера, — кивнул я.</p><p>Генерал кивнул и положил личинку рядом с корпусом.</p><p>Следующим я подвинул ударник.</p><p>— Выход жала выставлен по мере, — сказал я. — После этого шестьдесят капсюлей солдатского образца. Ни одной осечки, смятия на жале нет.</p><p>— Все шестьдесят подряд? — спросил генерал.</p><p>— Три серии по двадцать, — ответил я. — После каждой осматривал ударник и донце.</p><p>Я показал третью строку. Генерал прочитал запись и только после этого взял деталь.</p><p>Так же он принял извлекатель.</p><p>— Двадцать пробных гильз. — Я показал запись об испытании. — Все двадцать механизм извлёк сам.</p><p>Генерал поддел ногтем зацеп:</p><p>— Рукой не помогали?</p><p>— Ни разу, ваше превосходительство. — Я покачал головой.</p><p>Последней осталась пружина. Я положил её перед генералом.</p><p>— Тысяча сжатий на рычаге. Длину проверил до испытания и после. Пружина не осела.</p><p>Генерал провёл ногтем вдоль кромки пружины, положил её обратно и снова взял личинку.</p><p>— Покажите упоры ещё раз, мастер Курбатов, — попросил генерал.</p><p>Я подал личинку. Генерал повернул её к свету и несколько секунд сравнивал одинаковые пятна на обоих упорах:</p><p>— Кто учил вас так принимать работу, Иван Тимофеевич?</p><p>— Отказы, ваше превосходительство, — ответил я. — Каждый отказ показывает, какой проверки не хватило перед ним.</p><p>— Дорогой учитель, — заметил генерал.</p><p>— Поэтому лучше расплачиваться с ним железом в тисках, а не людьми после выстрела.</p><p>Генерал поднял на меня глаза. Затем положил личинку точно на её прежнее место и закрыл тетрадь.</p><p>— Вы обещали пять проверенных деталей, — сказал генерал. — Я вижу пять деталей, порядок испытаний и записанный результат для каждой. Срок выдержан, мастер Курбатов.</p><p>Голутвин, всё это время молча наблюдавший за приёмкой, шагнул ближе.</p><p>— Мы ему и угол отвели, и инструмент дали, ваше превосходительство, — сказал Голутвин. — Во дворе мастеру есть где развернуться.</p><p>— И правильно сделали, Афанасий Петрович, — ответил генерал. — Место дали вы. Порядок принёс он. Не держите такого человека в подручных.</p><p>Голутвин посмотрел на меня уже не так, как утром. Весь двор за его спиной молчал. Слово «мастер» услышали все, и на этот раз никто не назвал меня мерщиком.</p><p>Генерал закрыл тетрадь и вернул её мне.</p><p>Я сложил детали обратно на холстину. Генерал дождался, пока я закончу, и кивнул в сторону ворот.</p><p>— Проводите меня, мастер Курбатов, — сказал генерал.</p><p>Голутвин, вытерев руки о фартук, двинулся было следом, но генерал остановил его:</p><p>— Одну минуту, Афанасий Петрович. Мастера вашего я скоро верну.</p><p>Голутвин остался возле верстака, а мы с генералом пошли через двор. Под сапогами поскрипывал свежий снег. За спиной снова застучали молотки, и к тому времени, когда мы дошли до ворот, Голутвин уже не мог слышать нашего разговора.</p><p>У самых саней генерал остановился и повернулся ко мне.</p><p>— Теперь то, что вам надо знать до комиссии. От мастерового образец не примут. Представить его должен хозяин заведения. От его имени пойдут бумаги, с него потребуют исполнения обязательств.</p><p>Я посмотрел на извлекатель в своей руке. Даже не заметил, как унёс его со стола.</p><p>— Поэтому в письме я указал мастерскую купца Голутвина. — Генерал поправил перчатку. — А вас назвал создателем, Иван Тимофеевич.</p><p>— Значит, Голутвин представит образец, а я объясню, как он устроен? — уточнил я.</p><p>Генерал задержал на мне взгляд.</p><p>— И докажете, что он годится для службы. На это у вас хватит уверенности?</p><p>Я разжал ладонь. На коже отпечатался край извлекателя.</p><p>— Уверенности хватит, ваше превосходительство. — Я поднял глаза на генерала. — И за свою работу перед комиссией отвечу.</p><p>Генерал кивнул и взялся за край саней.</p><p>— Тогда доводите до выстрела. Я позабочусь, чтобы ваш образец попал на испытания.</p><p>Я посмотрел на извлекатель. Неделю назад он был чертой на бумаге, а теперь лежал у меня на ладони, готовый и проверенный, и ещё четыре детали ждали на верстаке. Я снова сжал его в кулаке. Путь к комиссии был открыт.</p><p>Оставалось собрать ружьё, которое даст мне первый армейский заказ.</p></section><section><title><p>Глава 17</p></title><p>Глава 17</p><p>Генерал поставил ногу на полоз, а я шагнул следом.</p><p>— О результате первой стрельбы через Афанасия Петровича сообщить, ваше превосходительство? — уточнил я.</p><p>— Сообщите, — подтвердил генерал, обернувшись. — И запишете, как прошла проба. Сколько выстрелов, какие неисправности. Всё, без утайки.</p><p>— Мне самому знать надо, где недоработал, — заверил я. — Перед комиссией скрывать поздно будет.</p><p>Генерал задержал на мне взгляд и одобрительно кивнул.</p><p>— Вот и проверьте как следует, мастер Курбатов.</p><p>Денщик откинул полость. Генерал сел, укрыл ноги, и через минуту полозья заскрипели по свежему снегу.</p><p>Я постоял, пока сани не свернули за угол, после чего вернулся к своему месту. На холстине лежали пять проверенных частей. Каждая сама по себе делала то, что должна, но образца среди них всё равно не было.</p><p>Корпус пока сидел на старом обрезке из сарая. Обрезок был из лома, а откуда именно попал туда, я не знал. Вполне мог оказаться из тех же казённых частей, которые прежний Ванька таскал Мокею. Перед комиссией такое железо показывать нельзя. Тем более теперь, когда вместе с ней ехал ревизор сверять списанный лом. Поставить перед ним неизвестный ствол значило самому принести вещь, происхождение которой я объяснить не смогу.</p><p>Нужна была казённая шестилинейка, и такая, чтобы на вопрос «откуда?» отвечала бумага. Как получить её законно, я понятия не имел. Подручному казённое ружьё никто не выдаст. Это было первое.</p><p>Вторым был патрон. Под него у меня пока не было ни одной готовой гильзы. Старые матрицы годились только на первые переходы. Последнюю, под шесть линий, ещё предстояло сделать.</p><p>Ну и третьим вопросом был порох. После ночного выстрела Голутвин сказал ясно: стрелять только при нём.</p><p>Ну и самое главное — время. Сегодня четверг, а в понедельник сход. После Введенья — комиссия. Оставалось три дня.</p><p>Я сложил части обратно на холстину. Последняя фраза генерала тоже была частью задачи. От хозяина заведения — значит, и дверь была одна.</p><p>Голутвин всё ещё стоял возле моего верстака. Пока мы говорили у ворот, он ни разу к нам не подходил. Я убрал извлекатель на место и подошёл к нему:</p><p>— Афанасий Петрович, вечером поговорить надо, — я подошёл к Голутвину и понизил голос. — С глазу на глаз.</p><p>Голутвин посмотрел на меня, затем на ворота, за которыми исчезли генеральские сани.</p><p>— После работы зайдёшь в контору, — распорядился хозяин. — Там и потолкуем.</p><p>Вечером приказчика в конторе уже не было. Голутвин отпустил его сам. Когда я вошёл, книга лежала перед хозяином закрытой.</p><p>— Садись, мастер Курбатов, — произнёес он без эмоций.</p><p>Я сел напротив и сразу принялся говорить о деле:</p><p>— Чтобы собрать образец для комиссии, мне нужна казённая шестилинейка, — я загнул первый палец. — Выданная мастерской под расписку. На обрезке из сарая показывать нечего: спросят, откуда ствол, — и ответить будет нечего. Ещё нужны порох для пробы и два дня на сборку. Стрелять буду при вас, как уговаривались.</p><p>Голутвин сразу нахмурился.</p><p>— Казённую, целую винтовку?</p><p>— Целую, Афанасий Петрович, — я кивнул. — Чтобы и ствол, и ложа были от одного ружья, а само оно числилось за мастерской. Тогда на вопрос, откуда взяли, у нас будет бумага. Ваше охотничье ружьё комиссия в армию не возьмёт. Ей надо показать, как переделать те винтовки, что уже стоят у солдат. Оставим штатный ствол, возьмём тот же заряд и ту же пулю. Пусть проверят, что после переделки ружьё стреляет исправно, а заряжается быстрее. Тогда уже можно говорить о заказе.</p><p>Голутвин постучал пальцами по столу.</p><p>— Целая казённая шестилинейка — не железка из дворового лома, Курбатов, — заворчал он. — Её по книге выдадут и по книге обратно потребуют. Если винтовку дадут под мою расписку, отвечать за неё буду я.</p><p>Он поднялся и прошёл вдоль стола.</p><p>— Подряд на заводе мой, бумаги мои там знают, — продолжил Голутвин. — Не успею винтовку во двор принести, как на приёмке уже будут знать: Голутвин взял шестилинейку под переделку. А ведь я сам велел, чтобы до комиссии про твой затвор никто не проведал.</p><p>— Бумага выдаст винтовку, а не затвор, — заметил я.</p><p>Голутвин остановился.</p><p>— Спросят, зачем взял, — возразил Голутвин.</p><p>— Скажете: для опытной переделки к комиссии, — ответил я. — Это правда. Как именно переделываем, в выдачной бумаге писать незачем. А за три дня даже тот, кто догадается, повторить ничего не успеет.</p><p>Голутвин посмотрел на меня, ещё раз беззвучно пересчитал всё и вернулся за стол.</p><p>— Ладно, — решил он. — Как достать винтовку, моя забота. К утру узнаю. Но если дадут, выдадут мастерской и под мою ответственность.</p><p>Голутвин открыл книгу, нашёл нужную страницу и поднял на меня глаза.</p><p>— Поэтому пойми сразу, Курбатов: винтовка будет числиться за мастерской, — предупредил хозяин. — Значит, и образец пойдёт от мастерской.</p><p>Он всё ещё опасался, что я воспользуюсь его помощью, а к комиссии выйду один. По-купечески понятно: деньги его, люди его, ответственность за казённую винтовку тоже его. Упустить возможный заказ после всех этих хлопот ему не хотелось.</p><p>Только обводить его вокруг пальца я не собирался. Мне нужны были и его мастерская, и связи, и деловая хватка. Одному хорошую винтовку собрать можно. Вооружить ею армию — совсем другое дело. Ради этого стоило дать Голутвину заработать: была бы выгода, он сам найдёт и людей, и станки, и деньги на расширение.</p><p>— От мастерской, — я спокойно кивнул Голутвину. — Вместе сделаем, вместе и представим.</p><p>Он кивнул удовлетворённо, но я не закончил:</p><p>— Но безымянным ружьё не пойдёт. В бумаге будет записано: работы оружейного мастера Ивана Курбатова.</p><p>Голутвин прищурился:</p><p>— Мастером себя назначаешь?</p><p>— Имя ставлю под своей работой, Афанасий Петрович, — ответил я. — Если ружьё не выстрелит, оно останется там же.</p><p>Голутвин помолчал, затем кивнул.</p><p>— Это по совести, — согласился Голутвин. — Запишем: «Из мастерской купца Голутвина, работы мастера Курбатова». Мне твоё имя теперь не мешает — оно моему двору цену прибавляет.</p><p>— Тогда договорились, — сказал я.</p><p>О письме в Петербург я пока говорить не стал. Сперва надо было собрать и испытать ружьё. С чертежом тоже торопиться не стоило: для одного образца хватало моих рук, а когда дойдёт до партии, по нему предстояло работать другим мастерам. К тому времени каждый размер должен быть проверен.</p><p>Голутвин перевернул страницу и задержал палец на одной из записей.</p><p>— Ты мне в среду так и не сказал, во сколько такая переделка обойдётся, — напомнил хозяин. — Одно ружьё мы соберём. А если сотню закажут?</p><p>— Первый затвор я делал неделю по вечерам, — я загнул палец. — Но заодно подбирал размеры, делал инструмент, проверял каждую деталь. На следующем ружье эту работу повторять уже не придётся. Железо и латунь у меня записаны. После стрельбы станет ясно, что ещё нужно довести, — тогда и посчитаем партию.</p><p>Голутвин поморщился и откинулся на спинку стула.</p><p>— А если на стрельбе твой затвор не заработает? — хозяин испытующе посмотрел на меня.</p><p>— Найду причину и исправлю, — я выдержал его взгляд. — Затем испытаем снова. Вам ведь нужна цена исправного ружья, Афанасий Петрович. Вот её и назову.</p><p>Голутвин посмотрел на меня исподлобья и хмыкнул.</p><p>— Ладно, — решил Голутвин. — В воскресенье после обедни стреляем за двором. Я буду сам, и закончить надо засветло.</p><p>— К воскресенью соберу, — сказал я.</p><p>— Завтра и в субботу охотничий заказ Ладыгина не трогай, — распорядился Голутвин. — Эти два дня отдаю на шестилинейку. Ложевщика бери.</p><p>Он снова открыл книгу и нашёл строку с генеральским заказом.</p><p>— Срок к Крещению я не двигаю, — предупредил Голутвин.</p><p>— И не надо, — ответил я. — Два дня верну вечерами на следующей неделе.</p><p>Палец Голутвина остался на строке.</p><p>— Захара попросишь сам, — продолжил Голутвин. — Если согласится, от дневной работы я его освобожу.</p><p>— С Захаром Кузьмичом сам поговорю, — я кивнул.</p><p>Хозяин мог распорядиться временем Захара Кузьмича, но не его участием. Войти в дело с непробованным затвором старик должен был сам.</p><p>Голутвин закрыл книгу.</p><p>— А утром я сам пойду хлопотать о винтовке, — добавил он.</p><p>В пятницу с утра я начал с матрицы. Первые переходы гильза могла пройти через старые, те самые, которыми я пользовался ещё для охотничьего патрона. Последней не было. Под шесть линий пришлось делать новую, заодно выточил пуансон. Доводил так же, как раньше: пока ноготь не перестал чувствовать переход. Потом сделал новое кольцо.</p><p>К обеду Голутвин вернулся. Винтовку он принёс завёрнутой в холстину, в другой руке держал бумагу и положил всё на мой стол.</p><p>— Дали.</p><p>Я сначала взял бумагу. Из написанного меня интересовали две строки:</p><p>«…выдана мастерской купца Голутвина… винтовка шестилинейная… при ней тридцать боевыхъ патроновъ.»</p><p>Голутвин поставил рядом коробку, открыл, и я увидел бумажные патроны. Он тут же закрыл крышку.</p><p>— Патроны будут в конторе.</p><p>И унёс коробку с собой, но у двери остановился.</p><p>— Капсюли возьмёшь у приказчика, сколько надо, запишет на мастерскую. В конторе записали: «мастерской купца Голутвина». Комиссия, говорят, во вторник на заводе будет.</p><p>— Понял, — кивнул я и развернул винтовку.</p><p>Казённому железу верить только потому, что оно казённое, смысла не было. Сначала нужно проверить канал: на свет, потом по линии. Ствол оказался прямой. Клеймо стояло на месте, и железо было хорошее.</p><p>После обеда я позвал Захара Кузьмича.</p><p>— Захар Кузьмич, казну резать надо. Ствол казённый, по расписке, испортить нельзя.</p><p>Он подошёл, посмотрел на винтовку, потом на бумагу.</p><p>— Где резать?</p><p>Я показал свою метку. Отмерял снаружи по корпусу и тому, что уже сделал на обрезке. Захар поставил ствол в тиски, сначала вывернул казённый винт, после чего взял меру. Длину резьбы проверил дважды, после этого ногтем сдвинул мою метку на волос к дулу. Снаружи этого увидеть было нельзя.</p><p>Я проверил и кивнул.</p><p>Захар Кузьмич ещё раз посмотрел на черту, затем на меня.</p><p>— Отрежешь — назад не приставишь, — предупредил Захар Кузьмич.</p><p>— Поэтому я её дважды отмерил, — ответил я. — И металл на пригонку оставил.</p><p>Захар Кузьмич кивну с уважением и взял инструмент. Матвей проходил мимо с колодкой в руках, но остановился и смотрел до тех пор, пока отрезанная казённая часть не легла на верстак.</p><p>— А если не сойдётся? — спросил Матвей.</p><p>— Сойдётся, — ответил я. — Я не один срез мерил. Вся цепь сведена: ствол, корпус, личинка и гильза. Теперь нужно не угадывать, а выдержать размеры.</p><p>Матвей ещё немного постоял, посмотрел на новый срез и ушёл к своему месту.</p><p>Резьбу под корпус я нарезал уже от него — по настоящему стволу, а не по старому обрезку, на котором испытывал детали. Казённый винт с хвостом Голутвин унёс в контору и положил рядом с выданными патронами. Всё снятое с казённой винтовки оставалось на счету.</p><p>До ночи я занимался гильзами. Латунные кружки один за другим проходили первые матрицы. Между переходами я ставил донце в воду и отжигал вытянутые стенки: латунь должна была снова поддаваться металлу, а донце — сохранять твёрдость.</p><p>Последней шла новая матрица под шесть линий. Первая гильза прошла туже охотничьих, но именно такого усилия я и ждал. К десятой рука уже запомнила его. В донце каждой гильзы я сделал капсюльное гнездо, затем пропустил все десять через кольцо. После первой проверки перемешал их и проверил снова. Ни одна не застряла и ни одна не прошла слишком свободно.</p><p>Передо мной лежали первые десять одинаковых гильз под солдатский патрон. Не десять похожих — десять взаимозаменяемых.</p><p>В субботу с утра я начал сборку. Корпус сел на наружную резьбу так же ровно, как прежде садился на испытательный обрезок. Только теперь под ним находился казённый ствол, из которого ружью предстояло стрелять.</p><p>Ложевщик пришёл сам. О выданной шестилинейке к тому времени знала уже вся улица. Он приложил корпус к ложе и посмотрел, сколько дерева придётся выбрать.</p><p>— Много снимать? — спросил ложевщик.</p><p>— Только там, где корпус касается дерева, — ответил я. — Зажмёт его сбоку — и прямой затвор начнёт ходить с перекосом.</p><p>Ложевщик принялся за работу. Старый спусковой крючок шестилинейки остался в ложе, а шептало пришлось делать отдельно, уже по месту. В прежние пять деталей оно не входило: его размер можно было определить только после того, как корпус, ложа и спуск оказались вместе.</p><p>Закончив, ложевщик дважды отвёл затвор и вернул его на место.</p><p>— Легко пошёл, нигде не трёт, — довольно заметил он.</p><p>Ложевщик провёл ладонью по выбранному дереву, смахнул стружку и покосился на меня.</p><p>— В понедельник у вас в Заречье сход, — заговорил он уже тише. — Про переделку эту наверняка вспомнят. Мол, отец за стволы брался — известно, чем кончилось. Теперь сын туда же.</p><p>Я забрал у него винтовку и проверил ход затвора сам.</p><p>— Значит, к понедельнику им будет что послушать, — я положил ружьё на верстак. — Завтра испытаем. Про отца они чужие слова повторяют, а про мою работу пусть своими глазами посмотрят.</p><p>К середине дня всё сошлось, оставался только патронник. Вот его я специально не доводил до конца. Взял проходной калибр и попробовал. Он не лёг, но так и было задумано. Развёрткой снял совсем немного и снова проверил калибром. На следующем проходе он лёг полностью.</p><p>Я закрыл затвор и взял непроходной. Вставил его, и затвор не дошёл. Проверил ещё раз — затвор снова не дошёл.</p><p>В прежней жизни это называлось размерной цепью. Каждая деталь могла быть правильной сама по себе, но ошибка набегала по всей длине: посадка корпуса на резьбе, положение упоров, глубина патронника, толщина донца. Поэтому последнее звено всегда доводили по тому, что уже стояло на месте. Чертёж задавал припуск, а железо ставило точку. На обрезке цепь была иной: другой ствол, потому и патронник я оставил коротким.</p><p>К вечеру можно было проверять вхолостую. Пороха не требовалось. Я поставил капсюль в первую пустую гильзу. Зарядил, закрыл и нажал на спуск. После щелчка снова открыл. Извлекатель выбросил гильзу. Капсюль сработал как нужно.</p><p>Я продолжил проверку. На десятой я уже не считал движения. Десять капсюлей, десять срабатываний и десять извлечённых гильз. В тетради под пятью прежними строками появилась шестая: «Собран».</p><p>Стреляные капсюли я вынул и поставил новые. На воскресенье оставались только порох и пуля. Под строкой «Собран» записал, что нужно вынести к откосу.</p><p>Я вытер руки:</p><p>— Завтра после обедни проверим за двором, при хозяине.</p><p>Захар Кузьмич стоял у своего верстака. Не оборачиваясь, он произнёс:</p><p>— На сход я не пойду, Иван.</p><p>— Я помню, Захар Кузьмич, — я отложил ветошь и повернулся к старику. — Уговаривать не стану. Вы мне уже помогли. Теперь сам покажу людям, что случилось с теми стволами.</p><p>Старик всё-таки повернул голову, посмотрел на меня и едва заметно кивнул.</p><p>После субботнего счёта Голутвина в конторе уже не было. Наталья Гавриловна сидела одна. Перед ней лежали раскрытые книги, возле чернильницы сохло только что написанное. Я пришёл прямо из мастерской, даже фартука не снял.</p><p>— Наталья Гавриловна, поможете прошение составить? — я остановился у её стола. — Что написать, знаю. А как положено — тут боюсь напутать.</p><p>Она отложила перо и указала мне на стул.</p><p>— Садитесь. Кому подавать собираетесь? — Наталья Гавриловна придвинула чистый лист.</p><p>— Мещанскому обществу, — я сел напротив. — Прошу вычеркнуть меня из списка на отдачу в солдаты. А если сразу не согласятся — хотя бы выслушать на сходе, прежде чем решать.</p><p>Наталья Гавриловна оставила перо на столе.</p><p>— Выслушать вас должны. Но для исключения из списка нужны основания, — напомнила она. — На что будем ссылаться?</p><p>Я сел напротив.</p><p>— В прошении надо написать только то, что можно проверить без моих слов, — объяснил я. — Недоимка уплачена, и у Тихона Ларионовича это отмечено. У Голутвина я работаю, жалованье получаю. Всё есть в книгах.</p><p>— А запись приёмщика и дело вашего отца? — уточнила Наталья Гавриловна.</p><p>— В прошение их не надо, — ответил я. — Ковригин написал своё слово, я могу написать своё — бумага от этого правее не станет. На сход я принесу железо и меру. Пусть каждый посмотрит сам.</p><p>Наталья Гавриловна задумчиво повернула перо в пальцах.</p><p>— Значит, всё можно подтвердить по книгам, — подытожила она. — И уплату недоимки, и жалованье.</p><p>— Потому и прошу это указать, — я кивнул на раскрытую книгу. — Пусть запросят, сверят. Я работаю, дом содержу, долгов перед обществом больше нет. Это ведь тоже должно что-то значить.</p><p>Наталья Гавриловна придвинула чистый лист и обмакнула перо.</p><p>— С этого и начнём, — одобрила она. — А в конце попросим выслушать вас на сходе, прежде чем выносить решение.</p><p>— Вот об этом и прошу, Наталья Гавриловна, — я чуть подался вперёд. — Чтобы за меня не решили, пока я за дверью стою.</p><p>Она начала писать. Сначала обращение, потом то, что можно было проверить по чужим книгам: недоимка погашена, живу своей работой. Подручный в мастерской купца Голутвина. Получаю жалованье. Ни Ковригина, ни отца, ни стали она не упоминала. Этому в прошении было не место.</p><p>Когда закончила, протянула мне лист. Я прочитал и подписал. Наталья Гавриловна промокнула подпись и сложила бумагу:</p><p>— Завтра с кучером генералу передам, — Наталья Гавриловна аккуратно сложила прошение. — Может, и он за вас слово замолвит. Обещать за него не берусь, но пусть прочтёт.</p><p>Я кивнул и ушёл обратно во двор.</p><p>В воскресенье утром стол оставался пустым — до обедни не ели. На лавке лежала чистая рубаха. Пелагея ещё с вечера выкатала её рубелем, разгладила ворот и сложила так ровно, будто от этого тоже что-то зависело.</p><p>Теперь она убирала возле печи, хотя убирать там было уже нечего.</p><p>— Сушков вчера заходил, — Пелагея поправила и без того ровно сложенное полотенце. — Завтра сход, после обедни. Велел тебе быть.</p><p>— Приду, бабушка, — я застегнул ворот рубахи.</p><p>Дуня сидела у окна, подобрав под себя ноги. С тех пор как я начал одеваться, она не сводила с меня глаз.</p><p>— Ваня, тебя завтра в солдаты заберут? — наконец выговорила сестра.</p><p>Я подошёл и сел рядом с ней на лавку.</p><p>— Я для того и пойду, чтобы не забрали, — я заглянул Дуне в лицо. — Бумагу приготовил, записи возьму. И кое-что покажу. Есть у меня чем за себя постоять.</p><p>— А если слушать не станут? — Дуня стиснула край передника.</p><p>— Станут, — я накрыл её пальцы ладонью. — Я ведь не у порога постою и уйду. Добьюсь, чтобы выслушали.</p><p>Сестра немного помолчала, глядя на наши руки.</p><p>— А домой придёшь? — тихо спросила Дуня.</p><p>— Приду, — я легонько сжал её ладонь. — К ужину жди.</p><p>Только тогда Дуня подняла глаза и кивнула.</p><p>Пелагея подошла, поправила на мне ворот и разгладила ладонью плечо. Потом сняла с гвоздя шапку, но сразу не отдала.</p><p>— Значит, завтра к ужину не опаздывай, — сказала Пелагея.</p><p>— Не опоздаю, — пообещал я.</p><p>Она протянула мне шапку. Пора было идти к обедне.</p><p>После службы народ долго не расходился. У ворот церкви стояли кучками, разговаривали, ждали знакомых. Я увидел Власа у ограды. Он стоял немного в стороне. Правый рукав был подвёрнут выше того места, где раньше была кисть.</p><p>Я подошёл сам:</p><p>— Здравствуй, Влас.</p><p>Он повернул голову:</p><p>— И тебе здравия, Ванька.</p><p>— Завтра на сходе мне наверняка припомнят отца, — я понизил голос, чтобы не слышали проходившие мимо. — Будто он казённую сталь подменял, а я помогал. Придёшь, Влас?</p><p>Я не торопил его с ответом:</p><p>— За отца ручаться не прошу. Расскажи про тот ствол, что у тебя в руках разорвало. И что потом с обломками сделали. Только то, что сам видел или слышал. Остальное я доказывать буду.</p><p>Влас посмотрел мимо меня, на людей, выходивших из церкви.</p><p>— Ковригин меня на отметки поставил, — тихо произнёс Влас. — Уже после того, как кисть отняли. К станку я больше не годен, а там одной рукой управляюсь…</p><p>Он не закончил.</p><p>— Я понимаю, чем ты рискуешь, — сказал я. — Выступишь против него — с отметок снимет. Может, и работы лишишься. Обещать обратное я не стану.</p><p>Влас наконец посмотрел на меня.</p><p>— Тогда зачем просишь? — спросил Влас.</p><p>— Потому что наедине Ковригин может задавить твоё слово своим, — ответил я. — На сходе тебя услышит всё Заречье, а писарь запишет. После этого Ковригин уже не сможет сделать вид, будто ты ничего не говорил. Большей защиты у меня для тебя нет.</p><p>Влас помолчал.</p><p>— Про твоё ружьё на приёмке уже знают, — сообщил он. — Ковригин вчера спрашивал, кто у Голутвина переделку ведёт.</p><p>— Значит, следит и пытается понять, что я принесу на сход, — заключил я.</p><p>Влас снова посмотрел на церковные двери.</p><p>— На дворе говорят, ты тогда железку подобрал, — сказал он. — С моего ствола?</p><p>— С твоего, — подтвердил я.</p><p>— Я ничего не видел, — уронил Влас.</p><p>— И не говори, что видел, — ответил я. — Тебя унесли. На этом твоё знание заканчивается.</p><p>Влас кивнул, помолчал и вдруг нахмурился, припоминая.</p><p>— А вот потом я сам слышал, — он придвинулся ближе. — Ковригин велел писарю остатки того ствола в лом записать. Тот в книгу занёс, а я у себя черту поставил. Как положено.</p><p>— Вот об этом и расскажи, если придёшь, — я повернулся к нему. — Кто велел, кто записал и что ты отметил. Дату помнишь — назови. Не помнишь — так и скажи, по книгам найдут. От тебя нужна правда, Влас. Какая есть.</p><p>Я не стал расспрашивать дальше. Каждая подробность, которую Влас не вспомнил сам, сделала бы его показание не полнее, а слабее. Ему не требовалось доказывать всё дело — достаточно было указать место, где чужие слова можно сверить с книгой.</p><p>Я мог попросить Власа прийти, но не мог вернуть ему кисть, сохранить за ним работу или защитить от Ковригина. Поэтому не обещал ничего. Моё дело было дать ему выбор и не покупать его согласие ложной надеждой.</p><p>Влас левой рукой одёрнул пустой подвёрнутый рукав и направился к воротам ограды. Придёт ли он завтра, я так и не узнал.</p><p>После обедни я успел поесть дома и почти сразу ушёл через мост. За двором Голутвина всё уже было готово. Матвей с ложевщиком вынесли то, что я записал вчера. Станок поставили перед глиняным откосом, откуда тут всегда стреляли. Упор, зажим, бечёвка привязана к спуску. Укрытием служил угол сарая.</p><p>За ним, рядом с Голутвиным, стояли козлы с винтовым зажимом, коробка капсюлей и закрытая коробка с бумажными патронами. Саженях в десяти, за другой стеной, поставили горелку и банку с водой. Было определено два места: одно для патронов, другое для огня. Голутвин держал книгу под мышкой.</p><p>Ложевщик стоял у станка, Матвей проверял бечёвку. Остальных хозяин не звал. Захар Кузьмич пришёл последним, подошёл, оглядел всё и встал у угла сарая.</p><p>Голутвин оглядел двор и задержал взгляд на винтовке.</p><p>— Ну, теперь пусть хоть всё Заречье слушает, — хозяин положил книгу на козлы. — Винтовка за мастерской записана, за каждый патрон отчитаемся. Можно стрелять.</p><p>— Будет тридцать выстрелов, — ответил я. — Но считаем не только выстрелы. После каждого смотрим казну, жало и извлечение. После каждой десятки — упоры и гильзы. Одни и те же десять гильз должны пройти три раза.</p><p>— Зачем одни и те же? — спросил Голутвин.</p><p>— Новая гильза может выдержать один раз случайно, — объяснил я. — Три раза подряд — уже не случайность.</p><p>Голутвин открыл книгу:</p><p>— Говори, что записывать.</p><p>Я взял первый бумажный патрон, разорвал, порох пересыпал в латунную гильзу, пулю поставил в дульце. И поступил так же с остальными. Заряд и пуля оставались теми же, которыми эта винтовка раньше стреляла с дула. Если потом сравнивать старое ружьё с переделанным, хотя бы заряд должен быть один. Десять патронов легли рядом.</p><p>На упоры я нанёс краску, винтовку закрепили в станке. Первый патрон вошёл в патронник без усилия. Затвор закрылся, и я отвёл всех за угол. На первом выстреле нового затвора другого места для людей не было. И ради первого выстрела стоять за стеной имело смысл.</p><p>Я видел уже один раз, как рвётся ствол, видел Власову руку и старые обломки отцовских стволов. Захар Кузьмич стоял ближе остальных к краю стены и смотрел только на винтовку.</p><p>Я взял бечёвку и потянул. Звук выстрела разнёсся по двору. Над откосом поднялся дым, с глины посыпалась крошка.</p><p>Матвей выдохнул рядом:</p><p>— Не разорвало.</p><p>— Ствол выдержал, — не удивился я. — Это был первый вопрос. Теперь проверяем затвор. Ему осталось ещё двадцать девять.</p><p>Я вышел первым, но к ружью не торопился. Сначала посмотрел на казённую часть. За патронником копоти не было, только после этого открыл затвор. Он пошёл туже, чем вхолостую, но открылся. Извлекатель вытянул гильзу из патронника. Я вынул её и осмотрел: целая, только слегка раздалась. Проверил жало — чистое.</p><p>Голутвин подошёл следом, открыл книгу и на первой строке написал:</p><p>«1».</p><p>Следом я зарядил второй патрон и проделал всё в том же порядке. Далее пошли остальные. Дым сносило вдоль откоса. К девятому я уже не смотрел на людей, только на железо. После следующего Голутвин сказал:</p><p>— Десять.</p><p>И записал в журнал. После десятого Голутвин перестал смотреть на винтовку. Дальше следил только за счётом.</p><p>Я снял винтовку со станка, сначала проверил упоры. Краска легла на оба, не одинаковым пятном, но оба несли. Десять стреляных гильз в кольцо уже не проходили. После выстрела их раздало по патроннику, но так и должно было быть. Матвей собрал гильзы в шапку, и мы перенесли их к козлам. Шилом я поддел первый капсюль, затем остальные. Старые отложил в сторону. Гильзы по одной прошли через последнюю матрицу. После неё снова проверил кольцом. Все десять прошли. Я вставил новые капсюли и проверил посадку.</p><p>Только после этого Голутвин открыл коробку с бумажными патронами. Следующие десять я разобрал при нём. Коробка снова закрылась. Вторая серия пошла быстрее. После каждого выстрела я всё равно делал одно и то же. На нескольких гильзах копоть дошла до края дульца, но за патронник не прошла. Извлекатель работал, жало оставалось чистым.</p><p>Голутвин считал сам. После последнего выстрела этой серии сказал:</p><p>— Двадцать.</p><p>И снова написал.</p><p>Теперь времени требовалось больше. Капсюли вынули все десять. Голутвин закрыл коробку с оставшимися патронами и оставил её при себе у козел. Пустые гильзы я понёс за вторую стену. Захар пошёл следом. После двух выстрелов и двух обжимов край уже начинал наклёпываться. Если продолжать так дальше, латунь могла треснуть. Я налил в банку воды. Захар протянул руку.</p><p>— Давай банку.</p><p>Дальше он держал её сам. Первую гильзу я поставил донцем в воду и грел только край. На уходящем свету цвет был виден хорошо. Дождавшись тёмно-красного, я убрал огонь. Таким образом прогнал все десять гильз. После последней воду уже парило. Мы дали гильзам остыть и вернулись к козлам, прогнали гильзы через матрицы и кольца, после чего вставили новые капсюли.</p><p>Голутвин открыл коробку. Последние десять бумажных патронов исчезли один за другим.</p><p>Солнце уже село. У откоса лежали сумерки. После выстрелов дым теперь казался гуще. Лица людей уже различались хуже, а латунь в руке блестела всё так же. Гильзы выходили, жало оставалось чистым. Ни одного хлопка вместо выстрела, ни одной задержки. На последнем патроне я задержался чуть дольше. Проверил, как он вошёл, закрыл затвор, отошёл и взял бечёвку. Выстрел прозвучал так же, как все предыдущие, и дым лёг поперёк откоса.</p><p>Я подошёл, сначала проверил казну и не обнаружил копоти. Открыл, и гильза вышла целой. Проверил патронник, потом упоры. Отпечатки оставались на обоих. Жало было чистым.</p><p>Разложил десять гильз на холстине. Каждая стреляла три раза, и ни одной трещины.</p><p>Я достал рабочую тетрадь, нашёл последнюю запись — «Собран» — и ниже дописал:</p><p>«Тридцать выстрелов. Осечек — нет. Задержек — нет. Десять гильз, каждая использована трижды. Трещин — нет».</p><p>Голутвин заглянул мне через плечо, прочитал запись и перенёс результаты в свою книгу. Перечитал, подул на чернила и довольно кивнул.</p><p>— Сегодня же генералу отправлю, — решил хозяин. — Пусть знает, с чем на комиссию пойдём.</p><p>Голутвин покосился на Матвея, который всё ещё разглядывал стреляные гильзы.</p><p>— А к завтрашнему сходу и Заречье узнает.</p><p>Тридцать выстрелов ещё не доказывали, что ружьё выдержит войну. Но они доказали всё, что требовалось сегодня: затвор запирал, гильза держала газ, извлекатель работал, а результат повторялся. Вчера на холстине лежали пять отдельных деталей. Теперь передо мной была система.</p><p>Захар Кузьмич подошёл к станку, вынул затвор и повернул его к последнему свету. Осмотрел чистое жало, провёл пальцем по упорам и бережно положил затвор рядом с гильзами.</p><p>— Хорошее ружьё, Иван, — выговорил старик, глядя мне в глаза. — Солдату такое дать не стыдно.</p><p>Он отвернулся и вытер лицо рукавом.</p><p>Я посмотрел на десять гильз. Каждая выдержала три выстрела. Завтра мне ещё предстояло отстоять своё имя на сходе, но сегодня я уже сделал то, ради чего взялся за эту работу.</p><p>Первое моё ружьё было готово. Теперь предстояло добиться, чтобы оно стало первым из тысяч.</p></section><section><title><p>Глава 18</p></title><p>Глава 18</p><p>Утром на лавке лежала чистая рубаха. Пелагея выкатала её ещё с вечера. Ткань стала жёсткой и гладкой, ворот лежал ровно, а рукава были сложены один на другой.</p><p>Я умылся, переоделся и подошёл к своему ящику.</p><p>Дуня сидела у печи и следила за каждым моим движением. Я достал калибр, провёл пальцами по обеим сторонам, хотя проверять там было уже нечего. Проходная и непроходная части оставались на месте, риски не сбились. Я завернул меру в тряпицу.</p><p>— Это понесёшь? — Дуня кивнула на калибр.</p><p>— Понесу, — ответил я. — На сходе люди могут сказать, будто я всё придумал. Пусть посмотрят на меру, прежде чем судить.</p><p>Дуня нашла обрывок тесёмки и дважды обвязала свёрток. Узел затянула изо всех сил.</p><p>— Чтобы не потерялось, — сестра потянула за концы, проверяя, крепко ли держится.</p><p>— Надёжно завязала, — похвалил я и протянул руку.</p><p>Она не выпустила свёрток.</p><p>— Ваня, ты только возвращайся, — попросила Дуня, глядя мне в лицо. — Ты вчера обещал.</p><p>Я присел перед ней и накрыл её руки своими.</p><p>— Помню, Дунь. К ужину буду дома, — я легонько сжал её пальцы. — А узлы сама развяжешь. Я с такими не справлюсь.</p><p>Дуня посмотрела на тесёмку и наконец отдала мне свёрток.</p><p>Я подошёл к половице. Пелагея в этот момент стояла у стола. До этого я поднимал доску тогда, когда дома никого не было, по крайней мере, мне так казалось, теперь поддел край при ней. Половица скрипнула, и Пелагея посмотрела вниз, но ничего не спросила. Под доской лежали два обломка и сложенный лист. Письмо я не тронул, а взял оба куска железа. Первому было два года, а второй я подобрал весной после разрыва Власова ствола. Я положил оба на лавку рядом и завернул их отдельно от калибра. Получилось три вещи, и больше у меня с собой не было ничего. Прошение вчера ушло к генералу. Вернётся ли оно с припиской, я не знал. Захар прямо сказал, что на сход не пойдёт. Голутвин за меня перед обществом говорить не станет. Влас ничего не обещал. Оставались калибр, два куска железа и возможность показать другим то, что уже увидел сам.</p><p>Я надел кафтан. Пелагея оглядела меня, заметила выбившийся край рубахи и сама заправила его под пояс.</p><p>— Тимофея перед сходом тоже я собирала, — сказала Пелагея. — Он тогда всё повторял, что правду скажет и этого довольно.</p><p>Её руки на мгновение замерли.</p><p>— Я помню, чем это кончилось, бабушка, — я осторожно сжал её руку. — Потому и подготовился. Обломки покажу, дам самим проверить. Скажут, отец виноват, — пусть объяснят, отчего ствол с тем же пороком разорвало уже без него.</p><p>Пелагея одёрнула кафтан и отступила.</p><p>— Вот и заставь их проверить, — сказала она.</p><p>Дуня снова посмотрела на свёртки:</p><p>— Ты их обратно принесёшь?</p><p>— Калибр принесу обязательно, — ответил я. — Обломки могут оставить для проверки.</p><p>— А их не потеряют? — нахмурилась Дуня.</p><p>— Просто так не отдам, — покачал я головой. — Пусть писарь запишет, что взяли и кому передали. А мне бумагу выдаст. Тогда будет с кого спросить.</p><p>Я убрал калибр во внутренний карман, обломки разложил по другим и взял шапку.</p><p>После обедни народ потянулся к церковной сторожке. Конторка стояла там же, где весной: та же крышка, та же чернильница, та же тяжёлая книга, из которой мне уже дважды читали мою собственную жизнь по строкам. Тихон Ларионович сидел за ней, писарь устроился сбоку. Люди стояли полукругом: кто ближе к конторке, кто дальше, у ограды.</p><p>Я заметил Шаброва в стороне, среди своих. Он стоял, засунув руки в рукава, и ни с кем не разговаривал. Ковригин тоже пришёл, но стоял у самого края.</p><p>Сначала разбирали раскладку, потом набор. Два первых дела прошли быстро, без меня: где-то не сошлись дворы, где-то спорили о лошади, потом писарь провёл две строки, и перешли дальше. Никто не собирался превращать сход в разбирательство одного Курбатова, просто дошла очередь до моей строки.</p><p>Сушков перелистнул страницу и нашёл пальцем.</p><p>— Курбатов Иван Тимофеев. Недоимка уплачена. Из списка не вычеркнут.</p><p>Голос у него был тот же, каким он когда-то назвал мне сумму долга.</p><p>Он повёл пальцем ниже.</p><p>— «Со слов господина приёмщика Ковригина: сын покойного Тимофея Курбатова носил отцу заготовки и поручения, знал и содействовал употреблению подменной казённой стали».</p><p>В толпе кто-то кашлянул.</p><p>Сушков дождался тишины и продолжил:</p><p>— Далее. Из жандармского управления справлялись: кто таков, чем живёт и кто за него поручится.</p><p>Вот это я уже слышал, только тогда книга лежала между нами двумя, теперь каждую строку слушало Заречье.</p><p>Не успел он снова опустить взгляд, как со стороны дороги появился приказчик Голутвина. Он протиснулся к конторке и протянул сложенный лист.</p><p>— От Афанасия Петровича.</p><p>Сушков развернул.</p><p>— Сам-то что не пришёл? Дело не чужое.</p><p>— Хозяин на сход не ходок. Он меня прислал, я и принёс.</p><p>Приказчик сказал это так, словно речь шла о погоде.Приказчик произнёс это так буднично, словно передавал не бумагу на сход, а утренний наряд. Сушков прочитал лист один раз, затем вернулся к началу.</p><p>— Иван Курбатов состоит подручным в мастерской купца Голутвина, жалованье получает помесячно, — прочитал Сушков.</p><p>Он назвал дату моего поступления во двор, и писарь занёс её в книгу. Затем Сушков поднял лист.</p><p>— Больше хозяин ничего не передавал? — спросил Сушков.</p><p>— Всё, что Афанасий Петрович велел, — ответил приказчик.</p><p>Приказчик едва заметно кивнул мне и ушёл. Слушать дальнейшее он не остался.</p><p>Сам Голутвин тоже не пришёл — и в принципе правильно сделал. Встань он рядом со мной, половина схода решила бы, что богатый хозяин давит на общество ради своего работника. Вместо себя он прислал проверяемый факт, подпись и человека, способного подтвердить его руку. Это стоило больше личного заступничества.</p><p>По хозяйской книге я пока оставался подручным. Мастером меня запишут при оружейной системе. Сегодня же решали не то, что я создал, а то, чем живу и можно ли за меня поручиться.</p><p>Сушков положил выписку рядом с общественной книгой.</p><p>— Чем живёт Курбатов, подтверждено, — объявил Сушков. — Работа есть, жалованье получает.</p><p>— У Голутвина зря хлеба не едят, — заметил один из старших мастеров.</p><p>— Работа ещё не ручательство, — возразил другой мастер.</p><p>— Верно, — согласился Сушков. — Работу мы подтвердили. Ручательство будем решать отдельно. Одно с другим не мешайте.</p><p>Первый вопрос сняли без единого моего слова. Для этого бумага и была нужна: не выиграть всё дело сразу, а оставить противникам одним доводом меньше.</p><p>Со стороны дороги послышался шум. К церковной ограде подъехали сани. Я узнал генеральского кучера. Он слез, достал бумагу из-за пазухи и спросил Сушкова. Ему показали. Через минуту моё прошение лежало на конторке. Натальин почерк я узнал сразу. Сушков прочитал написанное ею: недоимка уплачена, работаю, жалованье получаю, прошу вычеркнуть. Ниже была приписка другой рукой.</p><p>Сушков разгладил край листа:</p><p>— Тут ещё есть.</p><p>Он прочитал вслух:</p><p>— «Означенный мастеръ Курбатовъ состоитъ подручнымъ въ мастерской купца Голутвина и работу по моему заказу ведётъ исправно».</p><p>По людям прошло движение:</p><p>— Генерал, что ли, написал?</p><p>— Генерал — это генерал, — ответили сбоку.</p><p>Сушков не торопился, провёл пальцем ниже, перевернул лист и осмотрел оборот, потом снова положил перед собой:</p><p>— Чем живёт, написано, а кто поручится, не написано.</p><p>Стало ещё тише, чем после приписки. Потому что вот здесь и кончались чужие бумаги. Генерал подтвердил, что я работаю исправно. Голутвин подтвердил, что платит мне жалованье. Недоимка была закрыта, но никто из них не написал главного: за этого человека отвечаю я.</p><p>Из задних рядов подал голос немолодой мужчина:</p><p>— А если Курбатова вычеркнем, вместо него чей сын пойдёт?</p><p>Я не обернулся. Вопрос был не обо мне. Каждый хотел понять, не придётся ли за моё спасение платить другому дому. При наборе милость к одному нередко означала беду для соседа.</p><p>Сушков нашёл нужную строку в книге.</p><p>— Ничьей очереди это не касается, — ответил Сушков. — Курбатов в очередную раскладку не внесён. Его назначили отдельно, сверх очереди — «за порок». Вычеркнем его, никто на его место не встанет.</p><p>В задних рядах стихло. Не потому, что меня уже оправдали, — просто теперь каждый знал: его сына вместо меня не отдадут. Это убирало из разговора чужой страх, но моего дела ещё не решало.</p><p>Про меня справлялись из жандармского. Пока никто за меня не ручался, отвечало общество. Если оставить меня здесь, следующий запрос придёт им. И если потом окажется, что они оставили у себя кого не следовало, объясняться будут они. Отдать меня было проще. Сушков ещё раз провёл пальцем по строке и спросил, есть ли возражения по недоимке и по работе. Двое у ограды переглянулись, но к конторке не подошёл ни один.</p><p>Когда он дошёл до записи приёмщика, сзади заговорили сразу.</p><p>— Запись-то есть, — сказали от ограды.</p><p>— Раз приёмщик написал, стало быть, было за что.</p><p>— Тимофея после той партии и сняли, — напомнил кто-то из стариков. — Я тогда при дворе стоял.</p><p>— А мальчишка при нём бегал, это всякий видел.</p><p>Сушков постучал ногтем по книге, и голоса стихли. Он посмотрел на меня, давая слово. Я сунул руку в карман. Холодный край обломка упёрся в ладонь. Речь мне была не нужна: ни про отца, ни про завод, ни про то, сколько я теперь зарабатывал. Всё это уже звучало. И всё это было моими словами или чужими словами обо мне.</p><p>Я дождался, пока стихнут последние голоса, и шагнул к конторке.</p><p>— Запись приёмщика вы услышали, — я обвёл взглядом собравшихся. — Теперь прошу посмотреть, что я принёс. Здесь мастера стоят, железо знают. Возьмите, проверьте сами — тогда и решайте, прав ли Ковригин.</p><p>Я положил на конторку свёрток с калибром, затем развернул второй. Рядом легли два обломка стволов. Старый потемнел, в края въелась грязь. Новый я отчистил ещё весной, но поверхности разрыва не касался: какой она осталась после взрыва, такой и лежала перед ними.</p><p>Сушков посмотрел на железо, закрыл общественную книгу и отодвинул её в сторону. Теперь между мной и сходом не осталось ни одной бумаги.</p><p>Я поднял калибр.</p><p>— Начнём с простого, — предложил я. — У этого калибра два конца: проходной и непроходной. Первый должен войти в канал, второй — остановиться у края. Без нажима.</p><p>Я взял новый обломок. Проходной конец вошёл свободно. Я перевернул калибр, и непроходной остановился у самого края. На старом обломке получилось то же самое.</p><p>— А если рукой дожать? — спросил мужчина возле конторки.</p><p>— Тогда вы проверите силу своей руки, а не размер ствола, — ответил я. — Мера работает только без нажима.</p><p>Я положил калибр между обломками.</p><p>— Проверьте сами, — предложил я.</p><p>Первым выступил мужчина, задавший вопрос. По его пальцам было видно, что мелкого железа он не боялся. Он проверил оба обломка: проходной конец входил, непроходной останавливался. Затем повторил всё медленнее, уже следя не за мной, а только за калибром.</p><p>Соседний мастер протянул руку. Первый передал ему железо.</p><p>Второй мастер сначала осмотрел риски на калибре, затем проверил оба обломка и вернул их на конторку.</p><p>— Оба в одном размере, — заключил второй мастер.</p><p>— Это калибр, — сказал я. — Он отвечает только на один вопрос: одинаков ли размер. Теперь вопрос другой.</p><p>Я указал на новый обломок.</p><p>— Этот я поднял весной во дворе после разрыва Власова ствола. Старый обломок мне отдали. Откуда он взялся, я не знаю и доказать не могу. Поэтому не прошу верить, будто он отцовский. Прошу только сравнить железо.</p><p>Люди молчали.</p><p>— Возьмите оба, — продолжил я. — Проведите ногтем поперёк излома. Где именно искать, показывать не стану. Каждый пусть найдёт сам — или не найдёт ничего.</p><p>К обломкам никто не потянулся. Калибр был безопасен: он отвечал только за размер. Два разорванных ствола могли ответить уже на другой вопрос.</p><p>Из задних рядов снова подал голос немолодой мужчина, прежде спрашивавший про очередь:</p><p>— А старый тогда зачем, если не знаешь, чей он? — спросил мужчина.</p><p>— Чтобы сравнить, — я повернул оба обломка изломами к людям. — Чей был старый ствол, я доказать не могу. А вот отчего он лопнул, посмотреть можно. Возьмите оба, осмотрите изломы. Потом скажете, что нашли.</p><p>Мужчина вышел вперёд. Теперь я увидел его лицо, хотя имени по-прежнему не знал. Он снял рукавицу зубами, сунул её за пояс и взял оба куска голой рукой.</p><p>Сначала мужчина повернул к свету старый обломок. Солнца почти не было, но снег за оградой возвращал остаток дневного света. Он провёл большим пальцем по излому, затем ногтем — поперёк. Ноготь зацепился. Мужчина вернулся к началу и повторил движение.</p><p>После этого он взял новый обломок. Ноготь снова остановился. Мужчина поменял куски местами и проверил ещё раз — сперва новый, потом старый. Только убедившись, что порядок ничего не меняет, он протянул железо соседу.</p><p>— На обоих излом ступенью идёт, — сказал мужчина. — Одинаково рвано.</p><p>Второй мастер уже знал, что проверять, но я ему ничего не подсказывал. Он поднёс оба обломка к свету, провёл ногтем сначала по одному, затем по другому.</p><p>— И здесь цепляет, и здесь, — подтвердил второй мастер.</p><p>Обломки перешли в следующие руки. Теперь люди смотрели не на меня. Это и было главным: покажи я сам нужное место, позднее можно было бы сказать, что сход увидел лишь то, что ему велели увидеть. Теперь каждый искал порок самостоятельно, а моё слово больше не требовалось.</p><p>Сосед тут же забрал оба куска, и железо пошло дальше. Мужики начали тесниться к конторке, но Сушков рукой остановил ближайших.</p><p>— Не давитесь. По рукам пустите.</p><p>Обломки ушли в сторону. Я их больше не видел целиком, только иногда над плечами показывался то один, то второй.</p><p>Руки были разные: у одного пальцы чёрные от угля, у другого ногти сточены почти до мяса, третий держал железо двумя пальцами, будто боялся закрыть излом ладонью. Кто-то сразу проводил ногтем, даже не поднося к свету, кто-то сначала разглядывал края. Один старик достал очки из футляра, надел, посмотрел через них, потом снял и всё равно проверил ногтем.</p><p>— Глазом хуже, лучше рукой, — сказал он соседу.</p><p>Дальше спорили уже не о том, есть ли порок, а одинаков ли:</p><p>— На старом глубже.</p><p>— Край побит. В середине смотри — там одинаково.</p><p>Третий молча забрал обломки, и они снова сменили руки. Никто не спрашивал меня, что должен увидеть, и это было важно. Покажи я пальцем место сам — потом можно было сказать, что люди нашли то, что им показали. Сейчас каждый искал самостоятельно.</p><p>Старый кусок дошёл до человека, который, похоже, всю жизнь работал молотом. Правая кисть у него была шире моей чуть ли не вдвое. Он вообще не стал смотреть на поверхность. Провёл ногтем поперёк излома, потом по второму и вернулся к первому:</p><p>— Слой на обоих тянет.</p><p>Он передал дальше.</p><p>Я стоял у конторки. Калибр лежал передо мной, книга Сушкова — в стороне, и трогать ни то, ни другое было незачем. Писарь уже не писал. Даже он смотрел, как железо ходит по рукам. Я поймал себя на том, что считаю не людей, а проверки. Потом перестал считать и их. Смысла не было. Достаточно было того, что ни один не вернул обломки сразу со словами «разные».</p><p>Через несколько минут они начали возвращаться с другой стороны толпы. Сначала новый, потом старый. Их перехватил один из стариков, уже державший оба раньше. Он придержал железо у себя, забрал второй кусок и поставил оба на ладонь рядом. Уточнил, старому ли два года и новый ли с весны. Я подтвердил. Он посмотрел на остальных:</p><p>— Железо отлежалось по-разному, но излом один.</p><p>Кто-то возразил:</p><p>— На новом светлее.</p><p>Старик пожал плечами:</p><p>— Так он и новый.</p><p>Снова провёл ногтем:</p><p>— А рвётся одинаково.</p><p>На этот раз никто не спорил. Я подождал, пока обломки снова положат на конторку. Сушков не спешил тянуть к себе книгу, значит, ещё не закончили.</p><p>Я взял старый кусок:</p><p>— Полосу для ствола на завод уже готовой привозят?</p><p>Вопрос был несложный.</p><p>— Готовой, — ответили сразу. — Из полосы ствол и куют.</p><p>Я положил старый кусок и взял новый:</p><p>— Этот с прошлой весны, со двора, где ствол разорвало. Порок в нём сидел в полосе, ещё до ковки. Кузнец такое туда посадить может?</p><p>Кто-то сказал:</p><p>— Мог перегреть.</p><p>Другой сразу возразил:</p><p>— Тогда излом другой был бы.</p><p>— Я про порок спрашиваю, — сказал я. — Вот этот. Который ногтем нашли.</p><p>Старик, только что сравнивавший оба обломка, снова взял старый:</p><p>— Нет. Такое в готовую полосу после не засунешь.</p><p>Сбоку уточнили:</p><p>— Значит, плохая была ещё до ствола?</p><p>Старик кивнул:</p><p>— А если подменили?</p><p>Старик повернул обломок:</p><p>— Тогда подменили до того, как он из неё ковать начал. После уже чего менять?</p><p>Никто ему не ответил, потому что отвечать было нечего. Я долго искал того, кто сможет поручиться за этот излом: Захара, старого мастера, человека, который скажет: да, Тимофей был прав и всё это время вопрос был поставлен неверно. Железу не требовался поручитель. Нужно было только дать его в руки тем, кто умеет понимать железо. Пусть каждый сам проведёт ногтем. Точно так же я когда-то поставил меру на поверку во дворе Голутвина, там спор решала скоба, здесь же два обломка. Разница была только в том, сколько людей стояло вокруг.</p><p>Сушков наконец потянулся к книге, но я сказал раньше:</p><p>— Отец про эту сталь на дворе говорил. Вслух говорил, при мастерах. Его слушать не стали.</p><p>И замолчал. Больше про отца здесь говорить было нечего. Старик положил оба обломка перед Сушковым, но тот не взял их, только посмотрел. В задних рядах ещё переговаривались, но тише, чем раньше. Теперь обсуждали уже не меня, а железо.</p><p>Неожиданно народ у ограды снова задвигался. Кто-то пропускал человека вперёд. Я увидел пустой правый рукав раньше, чем лицо. Влас пришёл. Вчера у церкви он ничего не обещал, а я и не спрашивал второй раз. Он протиснулся между мужиками, остановился в двух шагах от конторки и посмотрел на лежавшее железо.</p><p>Сушков тоже заметил его. Влас кивнул на обломок, давая понять, по какому делу пришёл.</p><p>Сушков отложил перо:</p><p>— Назовись сначала. Кто таков и с чего нам твоё слово слушать?</p><p>Тот ответил так, будто перед ним лежал заводской лист и требовалось заполнить графы:</p><p>— Влас. Испытатель с приёмки. На испытании с прошлого года. Правой кисти нет с апреля.</p><p>Сушков скользнул взглядом по подвёрнутому рукаву. В толпе за спиной Власа стало тише. Сушков взял новый обломок двумя пальцами и поднял. Влас сразу протянул левую руку. Сушков отдал ему железо. Влас не стал вести ногтем по излому, как остальные. Повернул обломок, посмотрел сначала на наружную поверхность, потом на край:</p><p>— Этот с моего станка. Я его сам держал, когда рвануло.</p><p>— Откуда уверен, что именно этот? Рваных стволов на приёмке хватало.</p><p>Влас ещё раз перевернул кусок:</p><p>— По месту разрыва. Этот мой.</p><p>Сушков задержал на нём взгляд:</p><p>— Что с железом было после разрыва? Только то, что сам видел.</p><p>Влас положил обломок на край конторки и немного подумал:</p><p>— Когда меня уносили, обломки ещё не собирали. Сам видел потом, как остатки лежали у приёмки. А что собрать их велели в тот же день, слышал ещё там, пока со двора не унесли.</p><p>Влас посмотрел на свой пустой рукав, потом снова на железо:</p><p>— Обломки велели собрать в тот же день, а в лом записали после, когда я уже на отметках стоял.</p><p>Писарь поднял голову, а Сушков сразу уточнил у Власа:</p><p>— На отметках — это где?</p><p>— После кисти меня к листам приставили, — пояснил Влас. — Что приняли, что вернули, что в лом пошло. Я у себя черту ставил, чтоб потом не перепутать.</p><p>— Остатки этого ствола там видел? — Сушков указал на железо. — И когда их записали?</p><p>— Видел, — Влас кивнул на конторку. — Писарь их в лом записывал.</p><p>Затем он прищурился:</p><p>— Недели через три после разрыва. Может, день туда, день сюда. Я к тому времени вторую неделю на отметках стоял, счёт уже вёл.</p><p>Сушков посмотрел на писаря, но тот перо в чернильницу не опускал:</p><p>— Что именно записали, помнишь?</p><p>— Что остатки разорванного ствола списаны в лом, — Влас потёр лоб, припоминая. — Слово в слово не повторю, а смысл такой.</p><p>Сушков кивнул: дословности здесь и не требовалось. Потом повернулся к толпе. Никто не ответил, да и отвечать было не на что. Влас не сказал, что запись была ложной, не сказал, зачем её сделали через три недели, не сказал, куда до этого делись обломки. Он вообще не складывал одно с другим, просто назвал порядок. Сначала ствол разорвало, в тот же день остатки велели собрать, потом он лишился кисти, вернулся и оказался на отметках, и только после этого остатки появились в книге как лом. Между двумя датами стояли три недели, и чем они заполнены, не говорил никто.</p><p>У самого края толпы я заметил движение. Ковригин сделал полшага вперёд и остановился.</p><p>Сушков снова повернулся к Власу:</p><p>— Твоя отметка сохранилась?</p><p>— Если листы не выкинули, должна быть на приёмке. Сам после не проверял.</p><p>Сушков постучал пальцем по конторке.</p><p>— По этому стволу ещё что-нибудь сам видел? А старую партию Курбатова или его отца?</p><p>Влас посмотрел на обломок:</p><p>— По этому стволу — больше ничего. Старую партию не видел, про отца Ивана сказать мне нечего.</p><p>Сушков на этом и остановился и подвинул обломок обратно ко второму:</p><p>— Тогда так и оставим. Этот кусок с твоего станка узнаёшь. При разрыве сам был. Остатки велели собрать в тот же день. В лом их записали примерно через три недели, когда ты уже стоял на отметках. Запись видел сам.</p><p>Влас кивнул, подтверждая сказанное. Вот теперь Сушков взял перо и сделал короткую отметку на отдельном листе.</p><p>Влас постоял ещё несколько секунд, но никто его больше не спрашивал. В итоге он развернулся, и люди перед ним снова начали расступаться.</p><p>Я смотрел на пустой рукав. Цену мы с ним назвали вчера, и он её услышал. Сегодня ничего не изменилось. После этих слов место на отметках у него, скорее всего, кончилось. Здесь это понимали все, кто хоть раз зависел от приёмки. Влас понимал тоже. Поэтому благодарить его было нельзя. Скажи я сейчас «спасибо» — и сказанное превратилось бы в одолжение Курбатову. А он пришёл не одолжение делать, лишь сказал, что видел.</p><p>Влас уже миновал первый ряд. Я окликнул его только у ограды:</p><p>— Ковригин теперь снимет тебя с отметок, — сказал я. — За то, что ты здесь сказал.</p><p>Влас не обернулся, лишь на мгновение замедлил шаг.</p><p>— Оно того стоило, Иван, — ответил Влас. — Руки мне уже не вернуть. Пусть хоть правду запишут.</p><p>Он пошёл дальше.</p><p>Сушков дождался, пока Влас отойдёт к ограде, и снова подтянул к себе книгу. Обломки лежали рядом с калибром. Больше на конторке ничего моего не было.</p><p>Сушков перечитал сделанную писарем отметку, потом посмотрел на старый обломок, на новый и подвёл черту ногтем:</p><p>— Стало быть, эта запись не основание отдавать его вне очереди. А поручителя как не было, так и нет. Так и писать?</p><p>Никто не ответил. На этот раз тишина чувствовалась иначе. До этого люди спорили с железом, теперь спорить было не с чем. Я держал руки на краю конторки и ждал. Просить поручиться за себя нельзя. Поручительство, которое пришлось выпрашивать, стоило не больше собственной мерки, которую никто, кроме тебя, не проверял. Можно назвать её точной, расписать размер, даже поставить клеймо. Но пока другой человек не прогнал по ней свою деталь и не убедился сам, это всего лишь твоё железо и твоё слово.</p><p>Я смотрел на калибр, чужую конторку, книгу и пустую строку, в которую требовалось вписать человека.</p><p>Сзади послышался хруст снега. Я не обернулся. Влас уже дошёл почти до ограды, но остановился. Потом вернулся на один шаг:</p><p>— Меня в апреле из-под станка Иван вытащил. Больше никто не полез.</p><p>Сушков только поднял глаза, но записывать не стал. Прошло несколько секунд. Тот старик, который первым вслух сказал про полосу, потёр ладонью бороду:</p><p>— Недоимку он внёс, я при том стоял. Два года без заказов жили, а деньги нашёл.</p><p>Старик сказал это в сторону конторки и отступил к своим. И снова наступила тишина. И только после этого подал голос ещё один человек. Я узнал его. Ефим, тот самый, который в июне дождался, пока Пров Игнатьич отвернётся, и взял у меня скобы посмотреть. Теперь ждать, пока Шабров отвернётся, он не стал. Пров Игнатьич стоял в трёх шагах, и мастер это видел.</p><p>— Мерщик он толковый, чего уж тут, — Ефим шагнул вперёд, не оглядываясь на Шаброва. — Летом Сенька его скобу принёс: кому, мол, нужна? Я взял, попробовал. С тех пор каждый день пользуюсь. Деревянный шаблон сотрётся — не сразу и заметишь. А этой проверил — сразу видно, выдержан размер или нет.</p><p>В толпе кто-то переступил с ноги на ногу, и разговор стих. Шабровский мастер только что назвал калибр железкой, которая не врёт. Оставлять это без поправки было нельзя.</p><p>— Калибр тоже соврёт, если за ним не смотреть, — сказал я. — Уронишь, собьёшь край — и целую партию уведёшь в неверный размер. Раз в месяц сверяй с образцовой мерой. И всякий раз после падения.</p><p>Мастер посмотрел на калибр уже иначе.</p><p>— Верно, — согласился шабровский мастер. — За мерой тоже мера нужна.</p><p>— Железо не честнее человека, — ответил я. — Просто его легче проверить.</p><p>По толпе прошёл новый шорох. До меня долетели слова о Голутвине, казённой винтовке и воскресной пробе. Значит, тридцать выстрелов успели прийти в Заречье раньше меня.</p><p>Ружьё числилось за мастерской. Стреляли за двором Голутвина. Патроны выдавали ему. К этому сходу оно отношения не имело, и я не стал его вспоминать. Странно было другое: ни одного из трёх дел, которые сейчас назвали, я сам бы не выбрал. Я бы показал патрон, затвор, гильзу. То, на что ушло полгода, а люди назвали совсем другое. То, что держали в руках сами. Влас — то, что видел под станком. Старик — деньги, которые видел в книге. Мастер — скобу, лежавшую у него на верстаке. Я и сам всегда смотрел на руки.</p><p>Сушков дал людям договорить, после чего положил ладонь на книгу:</p><p>— Это всё хорошо. А в бумагу кого писать? Кто за него ручается?</p><p>Вот теперь тишина стала полной. До этого говорили о том, что я делал, а здесь требовалось уже назвать себя. Я остался стоять как стоял. Писарь держал перо над листом. Капля чернил собралась на кончике, но не падала. Кто-то кашлянул. Старик, говоривший про недоимку, отвёл глаза. Шабровский мастер тоже молчал. Он уже сказал больше, чем говорил обо мне раньше при собственном хозяине. Я не смотрел на Прова Игнатьича. Когда-то он сказал мне: отдашь последнее слово железке — она за тебя в кандалы не пойдёт. Сегодня его собственный мастер при всём обществе назвал скобу, которую с весны держал у себя, а я сам только что сказал вслух, что и мерка врёт, если её не поверять.</p><p>Что именно из этого заставило Шаброва сдвинуться с места, я знать не мог, но услышал, как снег хрустнул под сапогом и прозвучал его голос:</p><p>— Ручаюсь за него. Работал он у меня, работал исправно, от дела не бегал — это я своими глазами видел, за это и ручаюсь. Больше ни за что.</p><p>Никто не переспросил.</p><p>Сушков посмотрел на него поверх книги, уточняя, именно ли так записывать.</p><p>— Так и пиши, — ответил Шабров.</p><p>Писарь наконец опустил перо. Зашуршала бумага. Смотрел я на перо писаря. Когда-то он выгнал меня со двора именно за фамилию. Ни одного слова тогда назад он сейчас не забрал. Он поручался не за Ваньку Курбатова целиком, а только за ту часть, которую мог проверить своими глазами. Три голоса до этого сами по себе в бумагу не шли, но именно после них появился человек, готовый назвать своё имя. И теперь под словами это имя вставало.</p><p>Писарь закончил, перечитал про себя, потом вслух:</p><p>— «Мастеръ Провъ Игнатьевъ Шабровъ объявилъ, что Иванъ Курбатовъ при нёмъ работалъ исправно и что за исправность его по работѣ онъ, Шабровъ, ручается».</p><p>Сушков сам взял перо, придвинул книгу и отыскал мою фамилию. На полях появилась короткая запись. Потом он одним движением перечеркнул строку.</p><p>— Из внеочередных вычеркнут, — объявил Сушков.</p><p>Никто не захлопал и не поздравил. Писарь уже тянул к себе следующий лист, а из задних рядов спрашивали про подводы.</p><p>— Теперь подводы, — сказал Сушков, переворачивая страницу.</p><p>Старики начали расходиться к ограде. Шабровский мастер вернулся к своим. Пров Игнатьич остался на месте и встретил мой взгляд. Я поклонился ему; он едва заметно кивнул в ответ.</p><p>На калибр и обломки больше никто не смотрел. Они сделали своё дело и снова стали просто железом. Я завернул их в тряпицу и убрал за пазуху, пока писарь выяснял, сколько дворов выставят подводы на следующую неделю.</p><p>Мою фамилию вычеркнули из одного списка. Из другого — того, где она стояла рядом с отцовской, — её ещё предстояло убрать.</p><p>До темноты оставалось немного. Домой я зашёл ненадолго, только за бумагами, но Пелагея и Дуня ждали меня у стола. Дуня вскочила первой.</p><p>— Ну что, Ваня? — Дуня вскочила с лавки, не дав мне снять шапку.</p><p>— Вычеркнули, — я улыбнулся ей. — Из того списка, по которому меня в солдаты отдать хотели.</p><p>— Значит, остаёшься? — сестра подбежала и ухватила меня за рукав.</p><p>— Остаюсь, Дунь, — я накрыл её руку своей. — Пров Игнатьич за меня поручился. Сам вышел, при всём сходе.</p><p>Дуня обхватила меня обеими руками. Пелагея медленно опустилась на лавку, перекрестилась сама, потом перекрестила меня.</p><p>— Слава тебе господи, — сказала Пелагея. Голос у неё дрогнул. — Одного хоть отстояли.</p><p>Я обнял Дуню и посмотрел на бабку.</p><p>— Теперь отца отстоим, — сказал я. — Ревизор до утра здесь. Надо успеть отнести ему бумаги. Пусть знает, где искать.</p><p>Пелагея сразу поднялась:</p><p>— Какие брать?</p><p>Я достал журнал переделок и браковочные листы. Отдельно сложил выписку о ружье, купленном молодым господином у Мокея, и всё, что успели записать о дне и цене покупки. Дуня всё ещё держалась за мой рукав:</p><p>— Ты сегодня вернёшься?</p><p>— Сегодня, конечно, — пообещал я.</p><p>Только после этого она отпустила меня. Пелагея сама подала мне папку. Радоваться как следует времени не было, но теперь они хотя бы знали, что вечером я вернусь домой.</p><p>Взял журнал переделок и браковочные листы. Отдельно сложил выписку о ружье, купленном молодым господином у Мокея, и всё, что успели записать о дне и цене покупки.</p><p>Ревизор приехал вместе с комиссией ещё днём. Завтра они должны были идти на завод, а до утра остановились неподалёку от приёмки. Я нашёл ревизора в комнате при конторе. Перед ним уже лежали чужие книги.</p><p>Сесть он мне не предложил. Я и не просил. Положил на стол журнал, следом браковочные листы, а последней — бумагу по купленному ружью. Объяснять всё сразу не стал: бумаги были разложены в том порядке, в котором их можно было проверить.</p><p>Ревизор раскрыл журнал посередине, быстро перелистнул несколько страниц и вернулся к началу записей. Провёл пальцем по датам.</p><p>— Кто вёл журнал? — спросил ревизор.</p><p>— Наталья Гавриловна сводила по хозяйским книгам, — ответил я. — Я сверял с тем, что видел сам.</p><p>Ревизор записал ответ и взял первый браковочный лист:</p><p>— С какого числа начали сверять?</p><p>Я назвал день. Он нашёл первую запись в журнале, сравнил даты и снова взялся за перо.</p><p>Благодарности мне не требовалось, и о выводах я не спрашивал. Ревизор не обязан был верить мне. Достаточно, чтобы он проверил числа.</p><p>Я раскрыл книгу на строке, где остатки разорванного ствола значились ломом, и положил рядом запись показаний Власа. Ревизор прочёл обе, затем вернулся к дате разрыва.</p><p>— Остатки собрали в тот же день, а ломом записали через три недели, — сказал ревизор. — Где они находились всё это время, здесь не указано. Проверим по книге вывоза.</p><p>Я кивнул. Ревизор уже придвинул следующий лист: для него разговор закончился, началась проверка.</p><p>Когда я убирал в папку оставшиеся бумаги, дверь в коридор была открыта. Там стояли члены комиссии, дальше — заводские. Среди них находился Ковригин. Он смотрел не на меня, а на разложенные перед ревизором книги.</p><p>В апреле у Ковригина были должность и бумага, а у меня — только слово мальчишки. Теперь его же бумаги заговорили против него: даты не сходились, подписи повторялись, казённый ствол нашёлся у частного покупателя. Завтра комиссия шла на завод. Мне больше не требовалось ничего доказывать — объяснять предстояло Ковригину. А я послушаю.</p></section><section><title><p>Глава 19</p></title><p>Глава 19</p><p>Утром в конторе Голутвина я собирал на стол всё, что предстояло везти к комиссии. Журнал испытаний лёг первым, за ним чертёж, лист с размерами и мои записи по тридцати выстрелам. Образец ждал в футляре у стены, и трогать его до стрельбища было незачем.</p><p>Последним я вынул из ящика выпуск «Оружейнаго сборника». Лиза дала его посмотреть ещё до схода, и вернуть всё не выходило — сначала работа, потом сход, теперь комиссия. Я положил выпуск сверху, чтобы не забыть хотя бы сегодня.</p><p>Лиза вошла с двумя книгами под мышкой и, заметив знакомую обложку, остановилась.</p><p>— Всё-таки дочитали? — оживилась она.</p><p>— Пока не весь, — я улыбнулся ей. — Но то, ради чего взялся читать, уже нашёл.</p><p>Лиза придвинула к себе «Оружейный сборникъ» и открыла его на страницах с чертежами. Только тогда она заметила лежавший под ним сложенный лист,</p><p>— А это ваш чертёж? — Лиза коснулась края бумаги.</p><p>— Мой, — я подвинул ей лист. — Посмотрите.</p><p>Развернув лист, она сравнила мои линии с напечатанными рисунками и провела пальцем вдоль подписей в сборнике.</p><p>— Здесь под каждым чертежом стоит фамилия, — нахмурилась Лиза. — А под вашим что напишут?</p><p>Я сложил лист по старым сгибам:</p><p>— Если образец примут — мою фамилию поставят под системой. А строкой ниже укажут мастерскую Афанасия Петровича.</p><p>Лиза ещё раз посмотрела на чертёж:</p><p>— Значит, когда-нибудь в сборнике…</p><p>Договорить она не успела. Дверь открылась, вошёл Голутвин, и Лиза поспешно закрыла выпуск.</p><p>Афанасий Петрович окинул взглядом разложенные бумаги:</p><p>— Всё собрал?</p><p>— Всё, что комиссия сможет проверить, — отозвался я.</p><p>Он взял журнал, пролистал несколько страниц и вернул на стол.</p><p>— Тогда едем, — Голутвин принялся застёгивать шубу. — Комиссия ждать не станет.</p><p>Чертёж я убрал в папку, а сборник остался на столе. Сегодня комиссии предстояло оценить именно мою работу, а не чужие рисунки.</p><p>На стрельбище снег вдоль ограды успели утоптать сапогами. У дальнего щита стояла та же белая доска, рядом прибили ещё две и натянули между ними верёвку с метками расстояния. Возле стола поставили три патронные коробки, у каждого образца свою, а чуть поодаль — ящик для стреляных гильз.</p><p>Народу собралось больше, чем в прошлый раз. Комиссия держалась ближе к столу, полковник впереди, возле него секретарь с раскрытым журналом. Писарь устроился сбоку и всё поглядывал на часы в ладони, точно опасался, что стрелка без него убежит. За ними теснились заводские — мастера, приёмщики, несколько офицеров. Ковригин стоял с краю, почти у самой ограды.</p><p>На столе лежали три ружья: Карле, Терри с тульской переделкой Нормана и наша шестилинейка, самая простая из всех. Старое ложе, знакомый ствол и новый корпус затвора на месте прежней казённой части. Никакого украшения, да и украшать пока было нечего.</p><p>К столу подошёл полковник с двумя просветами на погонах, без звёзд. Он оглядел разложенные ружья, не прикасаясь к ним, и взял у секретаря ведомость.</p><p>— Условия для всех одинаковые, — объявил полковник. — Стрельба с плеча, одна минута. Патроны пересчитать до начала, остаток — после. В ведомость заносить число выстрелов, попадания и задержки. Осечки — отдельной строкой.</p><p>Секретарь раскрыл часы.</p><p>— От какой команды считать, ваше высокоблагородие? — спросил секретарь.</p><p>— От команды «Начали», — ответил полковник. — Ровно через минуту подаёте «Стой». Всё, что выстрелит после команды, в результат не входит.</p><p>Полковник повернулся к стрельбищу.</p><p>— Расстояние прежнее. Мишени проверить.</p><p>Стоявший у щитов заводской служитель осмотрел крепления и поднял руку.</p><p>— Мишени готовы, ваше высокоблагородие, — доложил он.</p><p>Полковник кивнул. Для каждого результата в ведомости была своя строка. После такой пробы спорить предстояло уже не с людьми, а с числами.</p><p>Патроны разложили тремя кучками, поровну по счёту. Не по числу, которое предполагали выпустить, а с запасом. Чтобы ружьё ограничивал стрелок, а не стол. После чего секретарь записал номера образцов.</p><p>Я стоял сбоку и смотрел, как писарь положил часы на ладонь так, чтобы видеть и стрелка, и циферблат. За щитами вырыли ровик, в нём сидело по человеку на мишень. После серии каждый поднимался и называл попадания. Не нужно было никаких разговоров между выстрелами и никаких поправок.</p><p>Полковник ещё раз посмотрел на три ружья:</p><p>— Стрелять будет сначала владелец или представитель образца. Потом повторим одним казённым стрелком.</p><p>Секретарь записал и это. Карле переложили ближе к краю стола, рядом поставили патроны. Терри оставили вторым, а наше ружьё — третьим. Порядок был определён заранее.</p><p>Писарь снова проверил часы:</p><p>— Готов.</p><p>Полковник махнул первому стрелку:</p><p>— Начинайте.</p><p>И первым к линии вышел офицер с Карле. Писарь поднял часы. Полковник дождался, пока стрелок примет ружьё на плечо, и скомандовал:</p><p>— Начали.</p><p>Затвор щёлкнул. Первый выстрел прозвучал почти сразу, затем второй. После каждого приходилось опускать ружьё, работать с казённой частью, брать новый патрон, снова поднимать приклад.</p><p>Я смотрел не на мишень, а на руки. На то, сколько движений приходится делать между выстрелами.</p><p>Писарь отсчитывал время молча. Когда стрелка дошла до минуты, он поднял ладонь:</p><p>— Стой.</p><p>Последний патрон остался в руке стрелка. Ружьё разрядили и положили на стол, а у мишени подняли табличку.</p><p>Секретарь записал: восемь выстрелов, осечек нет. Карле убрали в сторону.</p><p>Вторым подали Терри с тульской переделкой Нормана. Стрелок заранее проверил затвор, пару раз провёл его без патрона и только после этого вышел на линию. Писарь снова приготовил часы, и по команде пошла вторая минута. Здесь движения были короче, ружьё реже уходило вниз, но после каждого выстрела всё равно приходилось разрывать ритм: открыть, вложить патрон, надеть капсюль, взвести курок, закрыть, вернуть приклад. Когда время кончилось, секретарь записал: шесть выстрелов, осечек нет.</p><p>Потом очередь дошла до нашего ружья. Полковник посмотрел сначала на Голутвина, затем на меня.</p><p>— Кто будет стрелять? — спросил полковник.</p><p>Я шагнул к столу.</p><p>— Я буду, ваше высокоблагородие, — ответил я.</p><p>До этого я десятки раз разбирал затвор, собирал, мерил, гонял вхолостую и испытывал с упора. Теперь нужно было показать комиссии, что вся эта работа дала стрелку: сколько раз он успеет зарядить ружьё, прицелиться и выстрелить за одну минуту.</p><p>Я взял ружьё, один раз провёл затвором и проверил ударник и зацеп извлекателя. Патроны лежали слева, как я и просил. Сорок штук: десять прежних гильз, отожжённых после трёх выстрелов, и тридцать новых, вытянутых за неделю по вечерам. Снаряжали при Голутвине, порох и пули — из казённых бумажных патронов.</p><p>— Сколько выстрелов успеете? — Полковник поднял глаза от ведомости.</p><p>— Десять, — я поправил приклад у плеча. — Опытный стрелок, полагаю, даст двенадцать.</p><p>— Отчего же сами обещаете меньше? — поинтересовался полковник.</p><p>— Я оружейник, ваше высокоблагородие, — напомнил я. — Десять уже проверил по часам. На двенадцать рассчитываю, но вписывать их в ведомость пока рано.</p><p>Секретарь поднял голову от ведомости и записал обе цифры на полях. Полковник посмотрел на запись и кивнул.</p><p>Я встал у черты, вложил приклад в плечо и взял первый патрон.</p><p>— Начали! — скомандовал секретарь.</p><p>Я вложил патрон, дослал затвор и выстрелил. Приклад толкнул в плечо, ствол ушёл вверх. Не опуская ружья, я отвёл затвор назад. Гильза отлетела в сторону. Следующий патрон уже лёг в ствольную коробку. Я закрыл затвор, снова поймал мишень и выстрелил во второй раз.</p><p>После третьего выстрела я перестал считать движениями. Считал только выстрелы. Затвор перемещался одинаково, никакого усилия в конце хода не прибавлялось. После восьмого выстрела гильза упала почти мне под сапог. Девятый патрон я взял не глядя, зарядил и выстрелил. Следом — десятый. Едва я выбросил гильзу и потянулся за следующим патроном, писарь поднял ладонь.</p><p>— Стой! — скомандовал он, глядя на часы.</p><p>Я остановился, и патрон остался между пальцами. Затвор был открыт. Я положил патрон обратно на стол, проверил патронник и только после этого опустил ружьё.</p><p>В ровике уже считали пробоины, а секретарь ждал. Показчик поднялся и назвал попадания: девять.</p><p>— Десять выстрелов, девять попаданий, — объявил секретарь, внося результат в ведомость.</p><p>Я положил ружьё на стол, оставив затвор открытым. Голутвин на расстоянии заглянул в журнал:</p><p>— У Карле восемь, у Терри шесть, у нас десять, — с явным удовольствием отметил Афанасий Петрович. — А ведь наш мастер не строевой стрелок.</p><p>— Пока ваш образец впереди, — подтвердил полковник. — Теперь повторим с одним казённым стрелком, как условились. Каждый из вас знает своё оружие. Посмотрим, что получится в чужих руках.</p><p>Именно этого я и ждал. Свои десять я показал. Теперь предстояло узнать, сколько даст моё ружьё человеку, который впервые взял его в руки.</p><p>— Перед каждой пробой пусть дважды откроет и закроет затвор без патрона, ваше высокоблагородие, — предложил я. — Чтобы понял, как тот работает. Для всех трёх образцов — одинаково.</p><p>Полковник задержал на мне взгляд:</p><p>— А двух раз хватит?</p><p>— Чтобы понять движение — хватит, — ответил я. — Чтобы к нему привыкнуть — нет. Значит, условия останутся равными.</p><p>Мне требовалось не сохранить свои десять выстрелов в ведомости, а получить результат, который повторит чужой человек. Иначе для армии вся наша работа ничего не стоила.</p><p>Подумав, полковник кивнул и подозвал казённого стрелка, до этого стоявшего за офицерами.</p><p>— Пройдёте все три образца, — распорядился полковник. — Порядок прежний, время то же. Перед каждой стрельбой дважды проведёте затвором без патрона. Никаких подсказок от мастеров.</p><p>Стрелок снял перчатки и подошёл к столу. Сначала Карле. Он проверил затвор, попробовал ход, вернул ружьё на место. Потом Терри. С ним задержался чуть дольше, привыкая к переделке. Моё взял последним, отвёл затвор назад, вернул вперёд, проделал всё ещё раз, но не спросил ничего.</p><p>Первым снова поставили Карле. Писарь взял часы, и по команде стрелок начал работать. Он не пытался выиграть секунду на первом же патроне и не дёргал оружие после выстрела. Работал так, как должен работать человек, которому потом отвечать за результат.</p><p>Когда минута закончилась, секретарь записал:</p><p>— Восемь выстрелов. Осечек нет.</p><p>Мишень проверили, после чего приступили к испытанию Терри. Стрелок уже знал, чего ждать, и здесь ритм получился ровнее. Оружие почти не уходило с плеча, но каждое заряжание всё равно разбивалось на несколько отдельных движений. Через минуту писарь поднял руку.</p><p>Секретарь снова внёс результат:</p><p>— Шесть выстрелов. Осечек нет.</p><p>Третьим подали наше ружьё. Стрелок взял его без прежней осторожности. Первый патрон, выстрел — затвор уходил назад, и гильза выпадала наружу. Потом новый патрон. После четвёртого он уже не искал рукой рукоять и не смотрел на патронник. Движения сами шли одно за другим.</p><p>Я считал выстрелы: десять, одиннадцать, двенадцать.</p><p>Почти одновременно с двенадцатым секретарь поднял руку.</p><p>— Стой! — скомандовал секретарь.</p><p>Стрелок открыл затвор и замер, не опуская ружья с плеча. Секретарь сверился с ведомостью.</p><p>— Двенадцать выстрелов. Осечек и задержек нет, — объявил секретарь.</p><p>Стрелок опустил оружие и посмотрел на часы:</p><p>— Ещё раз, ваше высокоблагородие, — попросил стрелок.</p><p>Полковник поднял бровь.</p><p>— Этот же образец? — уточнил полковник.</p><p>— Этот, — подтвердил стрелок. — Первое движение я мог начать раньше команды.</p><p>Секретарь приготовил часы заново. На стол добавили патроны, и стрелок снова занял место у черты.</p><p>Вторая минута дала тот же результат: двенадцать выстрелов, ни одной осечки, ни одной задержки.</p><p>— Двенадцать, — повторил секретарь, занося число в ведомость.</p><p>Полковник посмотрел на меня.</p><p>— Ровно столько, сколько вы назвали до испытания, — заметил полковник.</p><p>— Я не угадывал, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Я считал движения.</p><p>Вымуштрованный на стрельбище стрелок быстрее меня возвращал мушку на цель и брал следующий патрон. На Карле и Терри даже ему приходилось тратить время на лишние движения. Моё ружьё позволило ему использовать свой навык сполна. Я дал десять, он — двенадцать, и его результат радовал меня больше собственного: значит, я создал оружие, которым не только сам умел пользоваться.</p><p>Стрелок открыл затвор, проверил патронник и положил ружьё на стол. Несколько секунд он рассматривал механизм, словно пытался найти внутри спрятанную деталь, подарившую ему четыре лишних выстрела.</p><p>— Покажите ещё раз, как вы с ним работаете, — попросил стрелок.</p><p>Я подошёл к столу, но патронов не взял. Поднял ружьё к плечу и медленно повторил весь цикл вхолостую. Затвор назад; удерживающая ружьё рука уже тянется к следующему патрону. Патрон в ствольную коробку; затвор вперёд. Приклад всё это время остаётся у плеча, ствол — возле линии прицеливания.</p><p>Я повторил движение ещё раз. Стрелок взял ружьё и попробовал сам. На третьем движении остановился, вернулся назад и провёл весь цикл заново — уже без паузы.</p><p>Один из заводских мастеров, до этого молча стоявший за членами комиссии, шагнул к столу.</p><p>— Он не заставил стрелка двигаться быстрее, — сказал заводской мастер. — Он из заряжания лишние движения выбросил.</p><p>Секретарь замер с пером над ведомостью. Полковник ещё раз оглядел три ружья. Карле лежало первым, Терри — вторым, моё — у самого края стола, с открытым затвором.</p><p>Мастер понял всё правильно. Человек не стал проворнее за одну минуту. Просто моё ружьё требовало от него меньше.</p><p>Казённый стрелок отошёл от стола, но далеко не ушёл. Рядом остался и заводской мастер, первым заметивший разницу в движениях.</p><p>Полковник взял моё ружьё, дважды провёл затвором и оставил его открытым.</p><p>— Кто изготовил образец? — спросил полковник.</p><p>— В моей мастерской, ваше высокоблагородие, — выступил вперёд Голутвин.</p><p>— А система чья? — спросил полковник.</p><p>Афанасий Петрович ответил без малейшей паузы:</p><p>— Система мастера Ивана Тимофеевича Курбатова. Он её составил и сам вёл всю работу.</p><p>Полковник повернулся к секретарю.</p><p>— Записывайте: «Образецъ системы мастера Ивана Тимофеевича Курбатова, изготовленный и представленный мастерской тульскаго купца Голутвина», — продиктовал полковник.</p><p>Перо зашуршало по бумаге. Секретарь писал медленно, не сокращая ни одного слова.</p><p>За последние месяцы мою фамилию вносили в долговую книгу, жандармскую справку и список на отдачу. Теперь её впервые писали под вещью, которую создал я сам.</p><p>— Прочтите запись, — распорядился полковник.</p><p>Секретарь прочёл написанное вслух. Никто не поправил ни одного слова.</p><p>Полковник положил ружьё на стол и посмотрел на меня.</p><p>— Сколько вам лет, мастер Курбатов? — спросил полковник.</p><p>— Семнадцать полных, ваше высокоблагородие, — я спокойно выдержал его взгляд.</p><p>Полковник перевёл взгляд на Голутвина.</p><p>— Семнадцать? — переспросил полковник.</p><p>— По моей книге всё верно, ваше высокоблагородие, — подтвердил Голутвин. — И мастером он назван по работе, не по возрасту.</p><p>Полковник несколько секунд смотрел на открытый затвор, затем взял ведомость и сверил результаты.</p><p>— У мастера Курбатова десять выстрелов за минуту, у казённого стрелка дважды по двенадцать, — подвёл он итог. — Ни осечек, ни задержек. Значит, преимущество образца подтвердилось и в чужих руках. Все три серии внесите в окончательную ведомость.</p><p>— С указанием стрелков, ваше высокоблагородие, — секретарь сделал пометку возле записей.</p><p>— Непременно, — полковник вернул ему лист. — В Петербурге должны видеть, кто стрелял и сколько раз повторили пробу.</p><p>К столу принесли листы с мишеней и разложили рядом с записями соответствующих серий. Полковник осмотрел пробоины, затем уступил место одному из членов комиссии. Тот склонился над столом, сравнивая результаты.</p><p>— По кучности возражений нет, — заключил он, выпрямляясь. — Прибавка в скорости не пошла в ущерб стрельбе.</p><p>— Патроны соответствуют представленным образцам? — уточнил второй член комиссии, указав на оставшиеся боеприпасы.</p><p>— Для каждого образца свой, по ведомости, — ответил секретарь. — У Курбатова гильза латунная, своей работы.</p><p>Член комиссии нагнулся к ящику, достал стреляную гильзу и повернул её донцем к свету. Вмятина от жала стояла ровно посредине капсюля.</p><p>— Капсюль ружейный?</p><p>— Солдатский, из лавки, — ответил я. — Гнездо и наковаленка в донце.</p><p>— Сколько таких гильз в день?</p><p>— Я один, по вечерам, — пять. Хороший мастер — пятнадцать. Армии этого мало, ваше высокоблагородие. Гильзу надо делать на заводе.</p><p>Полковник взял у него гильзу и положил рядом с ружьём.</p><p>— Патрон — отдельная статья. Пусть Петербург смотрит и его.</p><p>Офицер просмотрел запись и кивнул.</p><p>Полковник снова взял ружьё и проверил патронник, потом подал его заводскому мастеру. Тот провёл затвор несколько раз, уже быстрее, чем прежде. После последнего хода задержал рукоять в переднем положении и посмотрел на место запирания:</p><p>— После стрельбы не повело.</p><p>— Осмотрите всё, — сказал полковник.</p><p>Ружьё ушло по рукам комиссии. Никто не торопился, они изучали весь механизм. Я же стоял у стола и ждал. Когда оружие вернулось, полковник сам положил его перед секретарём:</p><p>— Решение комиссии внесите в журнал. Образец системы Курбатова опечатать и вместе с патронами представить в Петербург на полные испытания.</p><p>Секретарь начал писать. У края стола уже появился шнур, и писарь достал сургуч. Один из членов комиссии ещё раз просмотрел журнал испытаний, который я привёз из мастерской, и положил его рядом с ружьём.</p><p>Полковник провёл пальцем по свежей строке:</p><p>— Значит, к тому, что мы неделю назад утвердили, придётся писать дополнение.</p><p>Я взял ружьё, когда мне его подали, проверил, что патронник пуст, и оставил затвор отведённым: комиссии нужен был образец в безопасном состоянии. Потом положил ружьё на сукно.</p><p>Писарь обвёл шнур вокруг спусковой скобы и корпуса затвора. Сургуч лёг на узел. Секретарь подвинул журнал ближе к полковнику, и тот поставил подпись. Следом расписался ещё один член комиссии. Ружьё переложили в футляр, но крышку пока не закрыли. Секретарь ещё раз перечитал последнюю запись.</p><p>Там рядом стояли две фамилии: моя и Голутвина. Одна — у системы, другая — у мастерской.</p><p>Когда футляр с опечатанным ружьём унесли, народ у столов начал расходиться. Комиссия ещё оставалась у мишеней. Секретарь собирал журналы, заводские спорили уже между собой, но тише прежнего. Я убрал свои бумаги в папку и отошёл к ограде, чтобы не мешать.</p><p>Через некоторое время я заметил ревизора, который пришёл со стороны завода с двумя книгами под мышкой и сложенным листом в руке. Остановился возле полковника, дождался, пока тот освободится, и положил бумаги на край стола. Я стоял достаточно близко, чтобы слышать.</p><p>— По тем записям, что вчера передали, первые числа сошлись, — сказал ревизор. — Дата разрыва есть в приёмной книге. Через три недели остатки того ствола действительно проведены в лом.</p><p>Полковник посмотрел на раскрытую страницу:</p><p>— Что по вывозу?</p><p>— Ищу по отдельной книге, но клейма уже сверили. — Ревизор достал из бумаг лист: — На ружье, которое купил молодой господин, заводское клеймо совпадает с серией. Приёмное тоже настоящее. По списку этот ствол числится забракованным и списанным.</p><p>Полковник перелистнул страницу:</p><p>— А покупатель?</p><p>Ревизор подвинул сложенный лист:</p><p>— Расписка нашлась. Имя, сумма, число. Куплено не на заводе.</p><p>Больше он ничего не добавил: ни зачем ствол вышел со двора, ни через чьи руки прошёл. Пока были только числа. Но три вещи уже сошлись независимо друг от друга: дата, клеймо, расписка. Я посмотрел на ограду. Ковригина там уже не было.</p><p>Ревизор закрыл одну книгу и забрал вторую:</p><p>— Завтра продолжим по вывозу и складу. Там станет видно, где строка расходится с железом.</p><p>Полковник кивнул и вернулся к делам комиссии. Меня больше не звали, и правильно. Я указал место, где сходились клеймо, дата и расписка. Дальше доказательство должно было обходиться без моих объяснений. Чем меньше в нём оставалось от слова Курбатова, тем труднее было Ковригину назвать всё выдумкой.</p><p>Я стоял в стороне и слушал, как ревизор с помощником сверяют заводские книги. Ещё вчера правду можно было держать только в руках — в виде калибра, обломка или ствола с чужого ружья. Теперь она переходила в числа и строки, которые уже нельзя было спрятать обратно в лом.</p><p>Вечером в конторе было тише, чем утром. Рабочие разошлись; только за стеной мастерской изредка звякало железо. Перед Голутвиным лежали мои расчёты, журнал и лист с размерами затвора. Лиза стояла у двери с книгой в руках и молчала.</p><p>Афанасий Петрович нашёл сегодняшнюю запись, перечитал её и закрыл журнал.</p><p>— В Петербурге образец могут завернуть, — сказал Голутвин.</p><p>— Могут, — согласился я.</p><p>— Могут продержать бумаги месяц, два, а потом потребовать второй образец, — продолжил Голутвин.</p><p>— Поэтому второй нужно начинать сейчас, — ответил я. — Пока первый ещё разобран у меня в голове, а калибры не убраны в ящик.</p><p>Голутвин посмотрел на меня внимательнее:</p><p>— Вот теперь говоришь по делу.</p><p>Он придвинул к себе лист с размерами.</p><p>— Если заказ дадут, придёт он на мой двор, — напомнил Голутвин.</p><p>— Заказ придёт на ваш двор, — кивнул я. — Система останется моей. Сегодня это внесли в ведомость и прочли вслух.</p><p>Голутвин спорить не стал. Он провёл пальцем по таблице.</p><p>— Записано, — признал Голутвин. — Теперь поговорим о том, как это делать не по одному.</p><p>Вот здесь начинался настоящий разговор. Один удачный образец можно было вытянуть терпением, лишней неделей и собственными руками. Производство начиналось там, где второй затвор выходил таким же, как первый, десятый — как второй, а пятидесятый не зависел от того, кто утром точил резец.</p><p>— Понадобится отдельное место, — сказал я. — Не между замками и текущими заказами.</p><p>— Много места просишь? — Голутвин прищурился, прикидывая, где можно потесниться.</p><p>— Угол в мастерской, верстак и тиски, — перечислил я. — Закрытый ящик для образцовых мер и отдельный — для рабочих калибров. Рабочий калибр можно выдать мастеру. Образцовый должен оставаться у меня и служить только для поверки.</p><p>— Это всё копейки, — отмахнулся Голутвин. — Людей сколько?</p><p>— Сначала двое, — ответил я. — Один умеющий чисто работать напильником. Второй — такой, который не постесняется после себя взять меру и проверить.</p><p>Голутвин постучал пальцем по столу.</p><p>— Сниму двоих с работы — два заказа встанут, — сказал Голутвин. — Кто их доделывать будет?</p><p>— Первую неделю они закончат прежнюю работу вечерами, за отдельную плату, — предложил я. — После этого перейдут на затвор полностью. Если заставить их постоянно тянуть две работы, они начнут ошибаться на обеих.</p><p>— А сам делать не будешь что ли? — хмуро спросил Голутвин.</p><p>— Первый я уже сделал, — заметил я. — Если каждый следующий тоже пройдёт только через мои руки, у вас будет один мастер, а не производство. И сколько тогда ружей мы выпустим? Мне нужно добиться, чтобы мастера по этим размерам сделали затвор ничуть не хуже первого. Тогда и за большой заказ можно браться.</p><p>Голутвин посмотрел на лист уже иначе.</p><p>— Принимать кто будет? — спросил Голутвин.</p><p>— Я, — мой ответ был очевден.</p><p>— Каждый затвор?</p><p>— Каждый, — подтвердил я. — И первый, и пятидесятый. Почти годных затворов не бывает. Один пропущенный брак обойдётся дороже, чем проверка всей партии.</p><p>Голутвин поморщился и несколько секунд молча считал — судя по движению губ, уже не людей, а деньги.</p><p>— Хорошо, отдельный угол дам, — решил он. — Что ещё?</p><p>— Угол запирается, — ответил я. — Один ключ остаётся у меня, второй — у вас в конторе, под печатью. Если без меня откроют, все калибры придётся поверять заново.</p><p>— Двор всё-таки мой, — напомнил Голутвин.</p><p>— Поэтому второй ключ будет у вас, Афанасий Петрович, — ответил я. — Но поставить своё клеймо на затвор, к которому без меня имели доступ, я не смогу.</p><p>Голутвин подумал и кивнул:</p><p>— Разумно. Запишем в книгу. Что ещё?</p><p>— Клеймо, — сказал я.</p><p>Теперь он поднял глаза.</p><p>— Моё клеймо на оружии и без того будет, — заметил Голутвин.</p><p>— На оружии — клеймо вашей мастерской, — согласился я. — На затворе рядом с ним должно стоять моё «К».</p><p>— Для чего? — спросил Голутвин.</p><p>— Через год один затвор могут сделать у вас, второй — на заводе, третий — ещё где-нибудь, — объяснил я. — Я должен отличить тот, который прошёл мои размеры и приёмку, от того, который только похож на мой.</p><p>— Одного «К» для этого мало, — возразил Голутвин.</p><p>— Поэтому у каждого затвора будет свой номер, — ответил я. — В книге против номера запишем день, мастера и результат приёмки. Ваше клеймо покажет, где изготовлено. Моё — по какой системе и кем принято. Номер укажет на конкретную вещь.</p><p>— Значит, твоё клеймо будет рядом с моим? — Голутвин медленно кивнул, обдумывая услышанное. — А не взамен…</p><p>— Рядом, Афанасий Петрович, — я встретил его взгляд. — Если кто-нибудь скопирует затвор и тот разорвёт, нам будет чем доказать: его делали не ваши мастера и принимал не я. За чужой брак отвечать не придётся.</p><p>Голутвин откинулся на спинку стула.</p><p>— Складно звучит. Хорошо. Теперь о деньгах, — сказал он. — Сколько вы хотите, Иван Тимофеевич?</p><p>Ко мне он впервые обратился на «вы», но я сделал вид, что не заметил:</p><p>— Плату с каждого принятого затвора.</p><p>— За изготовление или за систему? — спросил Голутвин.</p><p>— За ответственность, — сказал я. — Затвор прошёл мои калибры, получил номер и клеймо — вы платите. Не прошёл — моего клейма на нём нет и платить мне не за что.</p><p>Голутвин усмехнулся. Именно так он сам разговаривал с поставщиками.</p><p>— Удобно устроились, — заметил Голутвин. — Сколько?</p><p>— Двадцать пять копеек с каждого принятого затвора, — сказал я.</p><p>— Пятнадцать, — сразу ответил Голутвин.</p><p>— Двадцать, — предложил я. — Калибры и приёмка входят в эту цену. За забракованный не получите затвора, а я — денег.</p><p>Афанасий Петрович несколько секунд считал, затем взял карандаш.</p><p>— Двадцать так двадцать, — согласился Голутвин.</p><p>Он записал сумму на полях. Двадцать копеек были меньше того, во что двору обходилась одна серьёзная переделка. Голутвин это понимал не хуже меня.</p><p>— А если заказ отдадут не моему двору? — спросил он.</p><p>— Тогда такие же условия придётся заключать с тем, кто станет изготовлять, — ответил я. — Система от перемены двора чужой не станет.</p><p>— А если через полгода завод заберёт её себе целиком?</p><p>— Пусть забирает, — сказал я. — Но вместе с чертежом ему придётся принять калибры, номера и порядок проверки. Без них получится не моя система, а ружьё, только похожее на неё.</p><p>Карандаш Голутвина замер над бумагой.</p><p>— А вы далеко смотрите, Иван Тимофеевич, — хмыкнул Голутвин с уважением.</p><p>— Дальше первого заказа, Афанасий Петрович, — улыбнулся я. — Иначе не стоило начинать.</p><p>Мне не нужна страница в сборнике. Мне нужно, чтобы к шестьдесят восьмому году эту систему уже выпускал завод.</p><p>До войны с турками оставалось десять лет. Для человека — долго. Для перевооружения армии — всего девять зим: испытания, утверждения, оснастка, первые партии, исправление ошибок, обучение солдат. К шестьдесят восьмому нужно было наладить выпуск, чтобы до войны успеть вооружить солдат и научить их обращаться с новым ружьём.</p><p>Голутвин перестал вертеть карандаш и задержал на мне взгляд.</p><p>— Значит, как только Петербург даст разрешение, начинаем второй образец и готовим угол под производство, — сказал Голутвин.</p><p>— В тот же день, — подтвердил я.</p><p>Афанасий Петрович поставил точку под последней строкой. На листе остались отдельный угол, два ключа, клейма, нумерация и двадцать копеек с каждого принятого затвора. Ружья ещё не было в заказе, а порядок его производства уже существовал.</p><p>Когда Голутвин отложил карандаш, Лиза закрыла книгу и подошла к столу…</p><p>— Всё записали? — она заглянула в отцовские расчёты.</p><p>— Всё, — ответил Голутвин.</p><p>Она положила «Оружейный сборникъ» на край стола.</p><p>— А чья система, указали? — Лиза склонилась над листом.</p><p>— Вот, читай, — Афанасий Петрович указал карандашом на строку. — «Система мастера Ивана Тимофеевича Курбатова, изготовленная в мастерской тульского купца Голутвина». Никого не забыли.</p><p>Лиза посмотрела на меня.</p><p>— Значит, ваша фамилия не строкой ниже, — заметила Лиза. — Она теперь в названии системы. Система Курбатова, — она прочла ещё раз и улыбнулась мне. — Хорошо звучит, Иван Тимофеевич.</p><p>— Благодарю, Лизавета Афанасьевна, — кивнул я.</p><p>Она открыла сборник на разделе писем в редакцию.</p><p>— Только об этом пока знает одна комиссия, — продолжила Лиза. — Давайте напишем сюда. Как испытывали, сколько выстрелов получили, кто придумал ружьё. Когда придёт решение из Петербурга, отправим.</p><p>Лиза придвинула чистый лист, обмакнула перо и подняла на меня глаза:</p><p>— Подпишетесь, Иван Тимофеевич?</p><p>— Под каждым словом, которое можно проверить, — я улыбнулся ей. — Под похвалой — нет.</p><p>Лиза опустила перо на бумагу.</p><p>— При таких цифрах похвала и не понадобится, — сказала она.</p></section><section><title><p>Глава 20</p></title><p>Глава 20</p><p>Письмо Лизы ушло в Петербург на следующее утро, вслед за затвором, и под ним стояла моя подпись. С тех пор прошло две недели, а ответа всё не было. Ждал я спокойно. В прежней жизни я проводил через министерство не один образец и знал, что бумага из столицы идёт медленнее любого обоза. Сначала её прочтут, потом передадут, потом кто-нибудь спросит заключения у человека, который сам ни разу не стрелял, и только тогда дело дойдёт до решения. Затвор испытания выдержал, результаты легли в журнал, и повод запомнить фамилию Курбатов столица уже получила. Остальное от меня не зависело.</p><p>Дуня тем временем никак не могла дождаться понедельника. Уже в третий раз она раскладывала на лавке всё, что собиралась взять в школу, — грифель, дощечку, тряпицу и потрёпанный букварь, который Пелагея достала из сундука, строго наказав беречь его до первого урока. Сама Пелагея второй вечер шила у окна сумку из старой плотной ткани и, подогнув края, теперь пришивала ремень.</p><p>Пройдя от печи до двери, Дуня развернулась и пошла обратно, и новые башмаки отчётливо постукивали по половицам.</p><p>— Не жмут? — Я покосился на башмаки.</p><p>— Нет. — Она остановилась, пошевелила пальцами и для верности сделала ещё несколько шагов. — Только громкие.</p><p>— Ничего, — фыркнула Пелагея, не отрываясь от шитья. — В школе потише станут.</p><p>— Голутвин за Дунино учение внёс. — Старушка пересчитала монеты, отделила нужную сумму и только тогда отложила иглу. — Сказал, потом вычтет из твоей платы за затворы.</p><p>Сказано это было почти с гордостью. По её разумению, Афанасий Петрович не дал нам в долг, а признал, что затворы уже принесут деньги, и такая разница значила для неё больше самих денег. Слишком долго в нашем доме считали только то, что мы должны. Я не удивился, потому что сам договаривался об этом с купцом, и лишь кивнул, что с платой за ученье, значит, разобрались.</p><p>— А сколько я должна? — всё-таки спросила Дуня.</p><p>— Нисколько, — опередила меня Пелагея. — Твоя работа — учиться.</p><p>— Совсем ничего? — Дуня перевела глаза на меня, проверяя, не шутит ли бабушка.</p><p>Вопрос был не детский. Девочка, выросшая при Мокеевой книжке, твёрдо усвоила, что даром ничего не бывает, и спорить с этим уроком я не собирался. Его стоило только поправить, чтобы платой за доброе дело стала работа, а не страх.</p><p>— Первое слово, которое сама напишешь, покажешь мне, — рассудил я. — Этого хватит.</p><p>Условие Дуню устроило. Она принялась укладывать дощечку в недошитую сумку, но та ещё не держала форму, и дощечка тут же выпала на лавку. Нахмурившись, Дуня попробовала снова, а я взял вёдра и вышел к колодцу.</p><p>Утро выдалось морозным, разлитая по срубу вода схватилась тонкой ледяной коркой. Три женщины уже стояли у колодца.</p><p>— Иван-Мера, поди сюда. Погляди, — первой окликнула меня одна из них, та самая, что весной отодвинула наше ведро от края.</p><p>Она достала из корзины старый безмен. Крючок у него был истёрт, деления на стержне забились грязью, а у середины некоторые риски почти исчезли.</p><p>— Лавочник обвешивает, — пожаловалась она. — Я ему говорю, а он смеётся. У него, мол, гири, а у меня одни глаза.</p><p>Подвесив безмен за петлю, я проверил ход гири и осмотрел стёртые деления. Железо было старое, но по одному виду нельзя было понять, насколько оно ошибается и в чью сторону. На полигоне за такое отвечал бы метролог, и он первым делом спросил бы не о том, кто обманывает, а когда прибор последний раз сверяли с образцом. Здесь этого не знал никто.</p><p>— Сейчас могу сказать одно. — Я опустил безмен. — Доверять ему нельзя. А обвешивает лавочник или нет, без проверки не докажешь.</p><p>Женщина нахмурилась. — А сразу никак?</p><p>— На глаз тут не определишь. — Я показал ей стёртые риски. — Принесите безмен к Сушкову, у него есть клеймёные гири. Подвесим их по очереди и посмотрим, верно ли ваш безмен показывает вес.</p><p>— А если-таки врёт? — не отставала она.</p><p>— Тогда поправим. — Я вернул ей безмен. — А уж после перевесим покупку. Если лавочник недодал, будем точно знать сколько. И Сушков подтвердит, при нём проверять будем.</p><p>Она посмотрела на безмен уже не как на старую железку, а как на будущую улику, и согласилась принести.</p><p>Весной эта женщина отодвигала от себя наше ведро, а теперь сама отдала мне в руки свою меру. Было приятно, не скрою. Только доверие не заменяет клеймёной гири, и чем охотнее люди верили мне, тем меньше я имел права отвечать наугад. Этому меня научили ещё молодым инженером, когда я сгоряча подписал заключение по чужим замерам и потом полгода разбирался, откуда взялась ошибка. Репутация, на которую опираются другие, — это ответственность, а не награда.</p><p>Пока я наполнял вёдра, женщины уже обсуждали, когда идти к Сушкову и какие покупки взять, чтобы заодно перевесить. Меня больше не расспрашивали. Договаривались между собой, кто с кем пойдёт, и это означало, что поговорили мы не зря.</p><p>Отнеся воду домой, я отправился на завод, потому что ревизор велел мне явиться на приёмку вместе с артелью Шаброва.</p><p>Народу в помещение набилось непривычно много. За столом Ковригина сидел новый приёмщик, перед ним лежали книги, ведомости и связанные бечёвкой папки, а рядом стоял ревизор, уже в дорожном сюртуке, — по всему было видно, что он уедет сразу после собрания. Шабров со своими людьми встал у стены, и я присоединился к ним.</p><p>Ревизор открыл книгу.</p><p>— Проверка списанных стволов закончена. Часть годных стволов проводили как лом, после чего они уходили с завода через скупщика Мокея. — Он перевернул страницу. — Штабс-капитан Ковригин от приёмки отстранён до окончания следствия. Приёмные книги, браковочные ведомости и складские записи изъяты.</p><p>Никто не шевельнулся.</p><p>— Склад Мокея опечатан, — продолжал он. — Сам Мокей взят под стражу. Его записная книжка приобщена к делу.</p><p>Говорил он тем же ровным голосом, каким прежде называл даты и номера страниц. Так в моё время читали итоги приёмочных комиссий, когда решение уже подписано и спорить поздно, и я всегда уважал этот тон больше любых громких слов.</p><p>— Теперь по Курбатовым. — Ревизор закрыл одну книгу и передал заводскому писарю отдельный лист.</p><p>Писарь развернул бумагу, и ещё до того, как прозвучало имя, я понял, о какой партии пойдёт речь.</p><p>— По ведомости мастеру Тимофею Курбатову, — начал он, — была выдана казённая ствольная полоса одной партии. Сверкой складских и браковочных книг установлено: в работу поступил другой металл, худшего качества. Подмена произведена до выдачи материала мастеру.</p><p>Кто-то у стены переступил с ноги на ногу.</p><p>— Дальнейшее движение предназначенной Курбатову полосы, — читал дальше писарь, — прослежено по книгам списания и найденным у скупщика записям. Прежняя браковочная запись признана неверной.</p><p>Заключение писарь прочёл медленнее, подняв лист повыше. — «Установлено: партия стволов мастера Тимофея Курбатова забракована вследствие негодности выданного материала. Вины мастера Тимофея Курбатова и его сына Ивана Курбатова в подмене казённой стали не обнаружено. Браковочную запись исправить. Право клейма Курбатовых восстановить».</p><p>Стало тихо, но не так, как на сходе. Тогда люди ещё решали, чьё слово принять, а здесь принимать было нечего, решение уже стояло на бумаге.</p><p>Пальцы у меня свело, и разжал я их не сразу. Отцу эту строку уже не прочтут. Зато её услышали люди, перед которыми его называли вором, услышал я, услышит Пелагея. И когда Дуня научится читать, я дам прочесть и ей.</p><p>— Выписку передадут мещанскому обществу. — Ревизор взял со стола второй экземпляр и протянул мне. — А эта копия полагается вам как сыну мастера.</p><p>— Один вопрос, господин ревизор. — Я принял бумагу, но убирать её не стал.</p><p>— Спрашивайте, Курбатов, — разрешил он.</p><p>— Если подменённый металл пошёл не только в отцовскую партию, из него могли сделать и другие стволы, — прикинул я вслух. — Их проверили?</p><p>Спросил я не из вежливости. Плохая сталь не знает, на чью фамилию её выписали, и когда у нас на заводе находили брак в одной плавке, первым делом поднимали всё, что из неё успели наделать, вплоть до изделий, уже ушедших в войска. Оправдать отца было делом чести. А вот стволы из той же полосы могли разорваться в руках у солдата, которому до наших бумаг нет никакого дела.</p><p>— Все партии той выдачи задержаны. — Ревизор посмотрел на меня внимательнее. — Готовые стволы пройдут повторную пробу. Те, что уже ушли с завода, разыскивают по номерам.</p><p>— Тогда больше вопросов нет, — подытожил я.</p><p>Ревизор коротко кивнул, как кивают на ответ, которого ждали, и закрыл книгу. Заводской писарь положил заключение поверх ведомостей, а кто-то из шабровских проговорил вполголоса, что Курбатовы-то, выходит, не виноваты.</p><p>— Не «выходит», — повернул к нему голову Шабров. — Установлено.</p><p>Артельщики зашептались, то и дело поглядывая на меня. Поправка Шаброва мне понравилась. Сам того не зная, он сказал главное, потому что «выходит» живёт до следующего слуха, а «установлено» стоит в книге.</p><p>Два года одна строка в заводской книге весила больше отцовского слова. Доказательства я собирал по одному — замеры, два обломка, клеймо, расписку, показания Власа, расхождения в книгах, — и каждая находка подкрепляла остальные, пока отмахнуться от них не стало невозможно. Теперь в тех же книгах должно было стоять, что отец невиновен.</p><p>Сложив выписку по сгибу, я убрал её за пазуху. И буква «К» возвращалась к нам не напоминанием о браке, а правом снова ставить своё имя на сделанной работе.</p><p>Ревизор собрал бумаги в папку. Исправленную запись оставили на столе нового приёмщика и вскоре закрыли заводской книгой, а я смотрел на неё до последнего. Строка эта принадлежала теперь не мне и не отцовской памяти, она стала частью заводского учёта. Там ей и следовало оставаться, потому что порядок, который держится на чьей-то памяти, умирает вместе с человеком, а учёт его переживает.</p><p>Обвязав папку бечёвкой, ревизор направился к выходу и, поравнявшись со мной, остановился.</p><p>— Вы верно начали с проверки стали, Курбатов. Ведомости подтвердили, что вашему отцу выдали негодный металл. — Он перехватил папку под мышку. — Мокееву книжку я тоже забираю. В ней девятнадцать записей на ваше имя. Две последние перечёркнуты, но остальные предстоит проверить. Этим уже займётся следствие.</p><p>— Я знаю про эти записи, — спокойно ответил я, встретив его взгляд.</p><p>— Тем лучше. — Ревизор чуть приподнял брови. — Когда вызовут, сможете дать объяснения.</p><p>Он вышел, унося папку с Мокеевой книжкой. Девятнадцать строк никуда не исчезли, но теперь я хотя бы знал, в чьих они руках и кто станет их читать. С долгом, который разбирает следствие, а не ростовщик, жить можно, и в этом заключалась вся перемена моего положения.</p><p>Я раскладывал мерки по местам, когда пришёл Афанасий Петрович с небольшим свёртком в промасленной ткани.</p><p>— Как уговорились, Иван Тимофеевич. — Он положил свёрток на верстак. — Это будете ставить на затворе рядом с моим клеймом. Не вместо.</p><p>Внутри, когда я развернул ткань, лежало новое стальное клеймо. Металл ещё не успел потемнеть, и на рабочем торце, зеркально и мелко, угадывались вырезанные буквы.</p><p>«И. Т. КУРБАТОВЪ».</p><p>— Мы ведь говорили про одну букву, — напомнил я.</p><p>— Одна буква — это зарубка. А вы хотели, чтобы через год было видно, чей затвор. Вот и пусть видно. — Голутвин провёл пальцем по свёртку. — Резчик за полное имя полтину лишнего взял. Из первой платы за затворы вычту.</p><p>— Вычитайте, — согласился я. — Только в хозяйской книге запишите, что клеймо моё.</p><p>— Уже записал, — усмехнулся он. — Привыкаю понемногу к вашим порядкам.</p><p>Положив обрезок стали на наковальню, я установил клеймо, и одного удара молотка хватило, чтобы на металле остался ровный, хорошо читаемый оттиск.</p><p>— Годится, — наклонившись к оттиску, решил Голутвин.</p><p>— Первый принят. — Я отложил обрезок в сторону.</p><p>Завод вернул нашей семье право старого клейма, но это было другое. И в руке я держал знак, которого прежде не существовало, потому что отцовским, хозяйским или казённым он не был. Он был моим. Полное имя, которое скоро появится на сделанных мною затворах. В прежней жизни моя фамилия десятки лет стояла в углу чертежей, в графе «Разработал», и всё же ни разу не была выбита на самом железе. Подпись на бумаге можно оспорить, исправить, переложить на другого. А клеймо на детали означает ответственность, которую не переложишь, и о мастере оно говорит без него, пока цел металл.</p><p>Перевернув клеймо, я осмотрел хвостовик. Грани были выведены чисто, лишь у основания виднелась тонкая царапина, и резчик, судя по ней, закончил работу не вчера.</p><p>— После стрельбища заказал, — проследил за моим взглядом Голутвин. — Больше недели у меня лежало.</p><p>— Почему не отдали раньше? — поинтересовался я.</p><p>— Пока в заводской книге ваша фамилия стояла под браком, — Афанасий Петрович выровнял бумаги на краю верстака, — рано было выбивать её на железе.</p><p>— А если бы запись не исправили? — допытывался я.</p><p>— Тогда клеймо осталось бы в ящике. — Он пожал плечами. — Но железо от чужой записи другим не становится. Я решил, что рано или поздно книги сойдутся.</p><p>Купец есть купец. Клеймо он заказал заранее, а рисковать именем мастерской не спешил, и обижаться на это я не собирался. Именно такой человек мне и был нужен, умеющий оценить хорошую работу, вложить в неё деньги и при этом не потерять голову. Затвор я мог сделать сам. Но производство — это люди, материалы, заказы и тысяча мелочей, на которых в моём веке сгорел не один толковый конструктор, полагавший, что хорошая вещь продаст себя сама. Деловая хватка Голутвина стоила многого.</p><p>Первый оттиск я бил на радостях, а клеймо проверяют иначе. Достав короткий обрезок, я положил его на плиту, поставил клеймо строго вертикально и ударил один раз. Металл отозвался чистым звоном, и на оттиске отчётливо проступили буквы.</p><p>«И. Т. КУРБАТОВЪ».</p><p>— Хорошо режет. — Я провёл ногтем по буквам, проверяя глубину. Все легли ровно, края не смялись. — И не заваливает.</p><p>— За полтину так и должно, — заметил Голутвин.</p><p>— Полтину вычитайте, — стоял я на своём. — Клеймо окупится первым затвором, который не придётся доказывать словами.</p><p>Довольно кивнув, Голутвин убрал промасленную ткань в ящик и ушёл, а клеймо осталось на верстаке рядом с моими калибрами.</p><p>К концу дня мастерская постепенно стихла. Рабочие расходились по одному, у дальней стены ещё постукивал молоток, но отдельные удары уже не сливались в общий гул. Я укладывал калибры в запираемый ящик, когда возле моего угла остановился Захар Кузьмич со старым свёртком, перетянутым бечёвкой.</p><p>Старик положил свёрток на верстак. Сыну, объяснил он, его клейма без надобности, тот на заводе казёнными метит.</p><p>— А тебе, может, послужат. — Он подвинул свёрток ближе ко мне. — Хоть на память, хоть в работу.</p><p>Я развязал бечёвку. Клейм оказалось несколько, и одни стёрлись почти до гладкого, а на других буквы ещё читались. Хвостовики были расклёпаны тысячами ударов, рукояти отполированы пальцами до блеска, и сорок лет чужой работы уместились на одном куске ткани.</p><p>Захар Кузьмич не стал объяснять, какое клеймо для чего служило, а я не спрашивал, потому что у старых мастеров о таком не спрашивают, пока они не скажут сами. Выбрав то, что сохранилось лучше, я повернул его к окну, и буквы проступили яснее.</p><p>Вспомнилась вдруг ствольная коробка из прежней жизни — номер и заводское клеймо на металле, последнее, что я видел, прежде чем очнуться здесь. То клеймо принадлежало заводу, а новое, лежавшее передо мной, принадлежало уже мне. И, держа в руке Захарово, я понимал, что между ними должна быть связь, иначе моё так и останется вещью, купленной за полтину.</p><p>— Первую образцовую меру отмечу вашим. — Я положил старое клеймо возле нового. — Рядом со своим. Чтобы было видно, откуда началась приёмка.</p><p>Захар Кузьмич нахмурился, точно я сказал лишнее, и предупредил, чтобы для красоты я его не ставил.</p><p>— Не поставлю, — твёрдо сказал я. — Только на той мере, за которую смогу отвечать.</p><p>— Тогда работай, мастер Курбатов. — Он собрал пустую ткань.</p><p>— Буду, Захар Кузьмич.</p><p>Старик ушёл, и я остался в своём углу один. Верстак у меня теперь был свой, и ключ свой, и имя на железе собственное, а весной не было ни одного из этих трёх.</p><p>Проверив тиски и убрав калибры, я достал рабочую тетрадь и перелистал страницы с пружинами, первыми гильзами и тридцатью выстрелами. Всё это уже стало сделанной работой. Дальше начиналось то, что до сих пор я держал только в голове.</p><p>Готового чертежа не существовало, и делать вид, будто он есть, я не собирался. Между памятью о будущем и вещью, которую способны изготовить здешние люди из здешнего металла, лежали годы опытов. В конструкторском бюро любая большая работа начиналась с технического задания. Писал его заказчик, требуя от изделия того, чего ещё никто не умел. Здесь заказчиком был я сам. Поэтому, открыв чистую страницу, я записал не ответы, а задачи.</p><p>Первой строкой встало «Порох без дыма. Состав, изготовление, постоянство горения». Ниже я вывел «Патрон — три линии. Меньше и легче нынешнего. Цельная металлическая гильза», а третья строка, про ружьё, заняла больше места.</p><p>«Ружьё самозарядное. После выстрела извлекает гильзу и досылает следующий патрон. Работа от отдачи».</p><p>Я перечитал написанное. Размеров там не было, как не было состава пороха и устройства автоматики, и вся страница состояла из требований к вещи, которой ещё не существовало. Но любой длинный проект начинается с честного признания, чего ты пока не умеешь. И молодые инженеры, которым я пытался это втолковать, обычно понимали это лишь после первого провала. Внизу страницы я поставил срок.</p><p>«До Плевны — одиннадцать лет».</p><p>Дождавшись, пока подсохнут чернила, я закрыл тетрадь и положил её поверх калибров, а рядом убрал своё новое клеймо и лучшее из Захаровых. Ключ я повернул дважды и спрятал во внутренний карман.</p><p>Первый затвор был готов. До Плевны оставалось одиннадцать лет, и к тому времени моё новое ружьё должно было уже служить в войсках.</p><p>Дома Дуня опять собиралась в ученье, хотя до понедельника оставалось ещё два дня. Дошитая сумка стояла раскрытой на лавке, а перед ней рядком лежали дощечка, грифель, тряпица и старая книжка.</p><p>Дуня брала каждую вещь отдельно, называла её и укладывала в сумку. — Грифель — один. Дощечка — одна. Книжка — одна.</p><p>— А тряпица? — подсказал я.</p><p>— Здесь. — Дуня вытащила тряпицу из-под книжки и показала мне. — Я не забыла. Я проверяю.</p><p>Пелагея подняла голову от рукава, который штопала у стола, и заметила, что внучка ещё в школу не пошла, а в доме уже второй мерщик. Дуня осталась довольна и принялась укладывать всё заново. Я смотрел на неё и думал, что привычку проверять, а не верить на слово, в моём веке вбивали в стажёров годами, и далеко не во всех вбили. А тут она заводилась сама, от одного примера.</p><p>Мы к тому времени уже поужинали. Посуда была убрана, мой кафтан сох у печи, за окном давно стояла темнота, и Дуня как раз в четвёртый раз добралась до грифеля, когда в дверь осторожно постучали — дважды, с короткой паузой. Мы все трое повернули головы. Так стучат люди, которые привыкли, что им открывают.</p><p>Открыв дверь, я увидел того же штабс-ротмистра, что приходил осенью. Лет тридцати пяти, спокойное лицо, безукоризненно чистые перчатки, а за спиной двое нижних чинов.</p><p>Он снял фуражку и посмотрел мне в лицо. — Иван Курбатов?</p><p>— Я, ваше благородие. — Я посторонился.</p><p>— Помню тебя, Курбатов, — наклонил голову штабс-ротмистр. — Поговорить надо.</p><p>Пелагея убрала со стола нитки и недошитый рукав. Штабс-ротмистр сел, достал из-под шинели мою рабочую тетрадь и положил перед собой, и царапину на обложке я узнал сразу.</p><p>— По записной книжке скупщика Мокея за вами числятся казённые части, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Искали железо. Ваш ящик в мастерской пришлось вскрыть.</p><p>— Ключ был у меня. — Рука сама нащупала его во внутреннем кармане.</p><p>Он пожал плечами. — Вас в мастерской не было. Пришлось вскрывать. Замок, к слову, хороший. Не сломали.</p><p>Говорил он тем же ровным голосом, каким в прошлый раз спрашивал о книгах, жалованье и Дуниных башмаках.</p><p>— Казённого железа в ящике не нашли. Нашли это. — Он положил ладонь на обложку.</p><p>Я сел напротив, и штабс-ротмистр начал листать. Пружины, размеры, гильзы, результаты стрельбы — на знакомых комиссии страницах он почти не задерживался и остановился только на последних. Похоже, прочёл он их ещё до прихода и теперь лишь показывал мне, где лежит вопрос.</p><p>— «Порох без дыма». «Патрон меньше и легче. Три линии». — Палец сдвинулся к строке подлиннее. — «Ружьё после выстрела извлекает гильзу и досылает следующий патрон. Работа от отдачи».</p><p>Он поднял глаза и спросил, сделан ли уже бездымный порох. Я покачал головой.</p><p>— Состав знаете? — Взгляда он не отвёл.</p><p>— Нет.</p><p>И здесь я не лгал. Оружейный конструктор знает свойства порохов и учитывает их, разрабатывая оружие, но готового состава, который можно было бы воспроизвести из здешнего сырья на здешнем оборудовании, у меня не было. Подобрать его, испытать и добиться постоянного качества — отдельная задача, и за неё ещё только предстояло взяться. Самая надёжная правда в таком разговоре та, которую можно проверить.</p><p>— Тогда что именно вы записали? — Он чуть приподнял бровь.</p><p>— Требования к вещи, которой пока нет, — объяснил я. — Если начать с готового чертежа, которого не можешь изготовить, получится фантазия. Сначала нужно записать, чего должна достичь работа. Потом отдельно решать каждую задачу.</p><p>Достав из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш, штабс-ротмистр записал мой ответ почти дословно. Я следил за карандашом и понимал, что разговор идёт не со мной одним. Эту запись прочтут другие люди, в другом городе, не видя ни моего лица, ни тетради, и каждое слово в ней должно было выдержать чтение без меня. Протоколы я писал и подписывал всю прошлую жизнь и знал, как легко в них превращается в улику неосторожная шутка.</p><p>— Значит, это не описание готового оружия? — уточнил он.</p><p>— Нет, ваше благородие, — подтвердил я. — Это начало работы над ним.</p><p>Он снова склонился над тетрадью. Последняя строка стояла отдельно.</p><p>— «До Плевны — одиннадцать лет», — прочёл он, и карандаш замер над листом. — Что такое Плевна?</p><p>— Город в Дунайском вилайете, южнее реки, — честно ответил я. — Дорожный узел. Оттуда идут пути к Софии и балканским проходам.</p><p>— Откуда вы о нём знаете? — Он не поднял глаз от листа.</p><p>— Видел на карте, — не замялся я, — в книгах Голутвина, когда смотрел дороги от Дуная на юг.</p><p>Сделав ещё одну запись, он спросил, что же должно случиться в этой Плевне через одиннадцать лет.</p><p>Я посмотрел на раскрытую тетрадь. Врать следовало как можно меньше, потому что длинная ложь ломается на подробностях, а человек напротив зарабатывал на жизнь именно подробностями.</p><p>— Я не знаю, что там случится, ваше благородие, — признал я. — Плевна стоит на дороге, которую война с турками может сделать важной. Мне требовалась точка на карте и срок, к которому новое ружьё должно быть не на чертеже, а в войсках.</p><p>— Почему именно одиннадцать лет? — Он ждал, не записывая.</p><p>— Потому что я считал не войну, а производство. — Я начал загибать пальцы. — Испытания, решение из Петербурга, оснастку завода, первые партии, исправление брака, обучение солдат. Одиннадцать лет я дал себе, не туркам. Если война начнётся позже, запас не повредит. Если раньше, значит, я не успел.</p><p>Штабс-ротмистр не улыбнулся и несколько секунд смотрел на меня.</p><p>— Значит, — он записал и этот ответ, — точного года войны вы не знаете?</p><p>— Ручаться за год начала войны я не стану, ваше благородие, — осторожно подобрал я слова. — Но готовиться к ней предпочитаю заранее.</p><p>Год я помнил прекрасно. Вот только поручиться, что после моего вмешательства всё произойдёт в прежние сроки, уже не мог, и в этом смысле мой ответ был честнее, чем могло показаться. Карандаш снова остановился. На этот раз штабс-ротмистр смотрел на меня дольше, но спорить не стал, подчеркнул в записи одну строку и сложил лист.</p><p>Дуня стояла возле печи, прижимая к себе новую сумку. Тетрадь штабс-ротмистр закрыл, но пока оставил на столе, и сестра, подойдя ближе, тихо спросила, заберут ли меня в солдаты.</p><p>— Нет, Дуня. В солдаты меня не заберут. — Я сжал её ладонь.</p><p>— А куда тогда? — Она заглянула мне в лицо, не отпуская рукава.</p><p>— Это я и хотел бы выяснить, ваше благородие, — перевёл я взгляд на штабс-ротмистра. — Я задержан?</p><p>— Нет. — Он помедлил, глядя мне в глаза. — Пока нет.</p><p>Пелагея крепче сжала рукав, который держала в руках, и спросила, зачем тогда люди у двери.</p><p>— Для сопровождения. Распоряжение доставить мастера Курбатова в Петербург. В столице получили ваш образец и теперь хотят поговорить с самим мастером. — Он поднялся и взял тетрадь. — Одевайтесь теплее, Иван Тимофеевич. Дорога предстоит долгая.</p><p>— Когда выезжаем? — Я тоже встал.</p><p>— Сейчас, — коротко отозвался он. — Сани ждут.</p><p>— Ты не увидишь, как я в школу пойду. — Дуня стиснула ремешок сумки.</p><p>Присев перед сестрой, я ответил, что не увижу, и попросил обязательно сохранить первое слово, которое она напишет сама. Покажет, когда вернусь.</p><p>— Даже если криво получится? — засомневалась она.</p><p>— Даже если вверх ногами, — заверил я.</p><p>Дуня чуть улыбнулась и серьёзно кивнула, принимая поручение. Уговор этот мы заключили ещё утром, и нарушать его я не собирался, куда бы меня ни везли.</p><p>— Собирайтесь, мастер Курбатов. — Он надел фуражку и убрал мою тетрадь под шинель. — Затвор уже в Петербурге. Теперь и вы поедете следом.</p><p>Я потянулся за одеждой. Ещё утром я надеялся получить из столицы письмо, а теперь за мной прислали сани и даже до утра ждать не собирались. В прежней жизни так торопились только в двух случаях, когда что-то взорвалось или когда кому-то наверху очень понравилось. Взрывов за мной пока не числилось.</p><p>Любопытно, кому в Петербурге так не терпелось со мной познакомиться?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Читать продолжение: https://author.today/reader/671118/6448379</p></section><section><title><p>Nota bene</p></title><p>Nota bene</p><p>Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.</p><p>Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.</p><p>Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Оружейникъ. 1866</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A9FTdjLVafT5vsKXmAYixXPoRjj9as6JHYatCJdNure+jPeKUNj/69bz6ha2Wmm0MHnZ+/BIvyqc8EHqT6191Vxu3s9WfDxwurdTQxbvw/qNrpkWoGPMDruYj+D0zVSxZ45xn+IZFas/iTVJVEIMaWo48kKNuMdPpWdBhpVCqFAGOKKcqzg/a2+QpqlzJ0zxb9oSeJ/iPpXlqRMmpRbsk8jyLbFe56mLW6MkN3bRXEbHlJFBB/A14Z8eLZ/8AhaFo+QwW+hAx2/c2+a9r1Mt57j1NePlMVOVRPue7nLcYUmuxw2ufCvwvqL3Mti0uk3E3JeE5XPup4Nef6/8ACzVdLguJ0sk1OGOPIezG2Q+pKHg/hXulva3syO9vbyyiNS7lRwoHvU6TKdOm3H5fLOa0xeU4ad5R0fkY4XOMVTsparzPifQtD1vX212+0zUbSxt9Eh+23gunkUrFuC7lCqejEDHXmrTeKNZ8LXthOms211M0Aube9024b5Msy4OQCGBQggj0rovDt7BFd/EPT4pMRXuieSfUj7QrHH5VT8M/b/D/AIQ8Yaf4e865lmWxnglWINLAVlJJQ4ODz254z1FfJOTgm0tEz6xK8lHud94I/ai1G0XyPFGn22v20nG7Kw3CHudwG0n6gfWvV9E+Nvwu8S6cbO1v/sF2w5ju0CEH09D+BrxV7mGfW/FkWq3Vvb3974MtxqM5VRsucxGRmAH+sCAg45PPrUZ8Vad/wmXhq6tLEW1rF4Flt0i2ggv5UgVmPdgQvzHnKg1VHM50ndIzq5VTl8S3Pa73xDosbGS0uBLB2cEc1i+MPH+iQaBCFnDlJGZkB4I2mvAfBvjC/n8B+LLie5kn1u0sreCynZ8vDb+czSsO+cEDPZcjua7EeINQhF6UtQdV1DwPH9pUAMTOXRllII/1hQDJxyTk8nnsxmeSrUXSnHU4sFkcaNdVoS2PPvhrqul2z3738ixq8qbSTgjBGcV6V8QvFOkX/gvWEhuYQ1wBGBIeFJZQCT16ck1Q0LVboeJ9AufEUqPrEnhK8guXkx5mXV1gacnncu4HJ5Ax6VY0LxFp32r4SGyjJ03R7q4W638m4AlxvfP3iRzjooOB0rx3UinaSPbdOcb26njer6Xf6OY01CW1JnZxF5E6ybkXGJOCcK2eM4JweKu+B/DGpeO/FEHhrSr2ytL2WOSWI3bOEfy0LsMqpwdoYjOAcYzXUeOdWsW+F39i6eqyyxeKJpp7lB/rmaPJGf7oJIA6cZ6ms34FanHpHxZ0+/mB2i0u1GOuWt5FH6mtlVtTcrbHO4NSUX1Mm58Maloeiab4sa7s9Q0W9uJLSO6tXf5J0ALRurhSpwcg4II6Gkg1uxRwyZ/Ou50Cxstd+F3h6+1y7XTPD+neK47Q6fuxFeLKVM0wY/MWA4LEkYPGMYpniQ6p4hg8f6c+mpcQprUEekRxRYNvJvdVhtwPuo0SjKjjCKfes3NPc2pxkvhOWPiOyNvGskn7zqSatXviKwltHXz1UsjY59q6uLVbK9+H50jxGXaEeJtKS7EpIZLdbZRIm7qATkkevPWs/wAW3E2raZ8SxqFrD/Z1nf250vCgLaOXZY44f7qmIYKjggAnkA1laF/68jaNSaVu55pPqVsbpDkttJPH0rT8J63b2q3qyH5JxgjPbP8A9euuvtc8r4beKNBMpmmibSIY5epiaNCJgD2y5wcdcCvQfiLrOj2WvfET7J5E93qXhy3CNGmBaoqwqVAHAZjvJ74K+pqnUglZL+v6ZlCMr3RwWh+MtLtbhIURdmzkiuO8cXK3/iG7uVO5XYEH22gV7Bp2saSL7QrkyOLuH4fSQCPyF2NIYnG8tuzvBIOcH7oOa8o8J+HH8U6vcQNeJZxxRhizrkt2wKVLkWqRcpTloz0fwnbj+zrELtSNV3N7d68n8dyMfEWrAlZCblwD/wACr1jUdPTT7nR7SS7nEG9idh2GTavA47c9Ku22k6RbzG6TS7GJ3YsZZVDNzznnvVqT5tEVKPNBq9jhvA8N55Ns8Ns7K0JGVXjqK6IeHr24Cee0cBSQkMDk8jnIHU1otqVtbylJNUt7WBc4yBkj2Has3UvGejoH2efdnHRWKqfrjArWeHrVJcyiZwrUaEbSkI/hXTmjM+oXcrJu/wCWZ2g49uTSRWelxtGthoyPJnhnPU+pyay38VX8/wC503SlMbAjJQsaItJ8Yam82Ue3iSAzyFm2BIwcZI61f1JR/iySI+vp/BFs6K4uZLMAXN3aW4C4IXnH0BqXz5P+erf9+x/hXOaf4OWa3luNS1ZTMiM/kqckkAbUBPUnIOf8K83223pc/wDf0VEoUY6Rl+A41qr1lH8T3qT4eeNfC3/Ew0iW+EyEky2UxcMB3G3DD8Qa0dL+MHizRYza+ILOLU0zgmZfLmB+oAyfqDXuUTshypINVtZ0vRdbi8vV9KtLxc5/exgsD6g9c19Y8pqUXzUZnyMc4pVo8temct4T+LHgvWX8m/Nxo03cXKbk/wC+l/qBXpGkW1hqsIutHvbS/hPSS3kV1/Q1wM37P+geIP8AiY6feXeiQjJ3K4ljOMcbT83X3rmpfgb8RfCl42r+ENSMqoNySafceU8n1RiMj2ya5J5lXotwnr6HTTyvDYlKVN29TI+PkM7fEqzH3HGqrGuTg58u3H9RX0/J4Jt3tGaW4c3jD5MHCKfYd6+JfFmt+JD4qjufEkcs2rWdystwLqPY5dSvBGBg4UdK+lfDH7RPgzxB9mtdchu9EunIyxHmRA/7w5H4ivNw2LqQb5ZWuz1sZg4TjFNXsetadp50XQ5I2kFzKwBIK4G7GMD2+tch4l023j0GbUbOzmt4xEzSRzcYOOgHU/yrq9N1nQdTsVmsNVg1KNhkNbyqxA9xnIqr4lu7K98PX1urMrCFljLZbJ2nk11QrVE3JatnnyoUrqEtLH55aXol1qWj+MvFq+JJdJtdInt47qBIC7TrMzKuMMMgYOQfWtHw1eWURv8ATbOaTV4L+K2drqKB1MWDu2lMMQwbIJJxxxTvDtz9h8F/EG1eyF40t1YHYyF0YJK+4EDr1qx4fvjp6+MzLpt1ZvrHh8sYIcxsivcK44wduVTIyOhHrXjOrZyuup7HsnzLl7HTtpfhtobi2sXu0Z4tt0YUYsRg5DY+vSuf8IeHLfVdK1GefWdZi1HTpjbWw2sWW32qQNv3gM/hxWnqGsapcSeN47mRvt2r+GrCBFUMHg2OmEk5JLhUOSeT1wOgxPD3iDUn+F5S2sr3U9XtNeiubxoJ3WdljhSO33FRvZVKkY9TmtHiYVHdwREMNUg2nM5DW7STTNt7owuXCMUFxahtpJGNpPv0x3zVfRdX1PTZdel1bS9VvJb22NtPJIWVoS+DuYspy33eDivQf+Ejiu/AOrw6vpVxBc3vjaPUpIbF9kcbmM/KCQQQGbp16c1r69rVrdD4uz6ssqwajqlndiMFv3ojdn8vPvuUZ7A57VzTqx/l/rQ6IU5p3TPLvDmjala6q2++ms7mW3Lb3icBBglTIcfKpKhST8ozk8Cnqut6Yr2f9oO8C24kilhZvLjJGSI24zjOCy8HtmvUTr7al8S/FF9ftJbQ33gr7I7RocRr5cQJUDt8rYrF8eXbeI/Cnh+aC1NpBpvh4wpEowqqJWKAf8BIye5570o1FNpNGk4Sir3OG8AeHfEXjjxQnhK21byVZZrpftEh8suqlvu55djhR/velc9ps2s/aidLW9FzGu2T7MrblHuQMgcfpXXeGb3/AIRDS9G8SyG+hvLrVPtMEkSAq8NuQu3JxwWZ+mfuiur06SHw78SvHbWcc5tNX8O3fkIilSBNsJHQ4wQyj6CrdVJtW0MVTc1c8r1S81/WL5LHU7jVL25A2xwy73cd8BO3rwKuCbxJNdpAh12UWDKwUI5eB8hVJAHyt0UE89AOwr1qyv5bh9SS7heXV7zwha2unWzOUukgRxviL8kyNGo5ABYErtA4rJ07XfE19o/iy3FhNpl1/YNlZeV55E7LFMAhfdglyowMgEjGOopOqmr2NPZtNI4W4tdXSe90W+XWFlMhmurWaKTdvPV3UjIPQ7iKdFrGpWv2OO1ubnUmtpPMtrZw0iqQBg7eemBz6ACvSNK1l7LxK6ahdPqOoReBp7C9eKXcySPHgRs4zllDAE84PHan/DLR7XwvcavbXMNza6NrHhRrjVrmRwLvS0JJQRsFAZnIUBCFLA84AJpRnH7RUqcl8J5Naah4p05b22e0vmS7tmEsUsDfcP8Ay0wR1B5B/WiC/wBa8uWa9udUEuoRrGCwfNwhOAMn745xjkc168fFEMnjG5uJIdQ+zD4enTVVm2ysBEq5Y4wCQOuCMmoLPXLWOTwl5EEyXFp4Pu7XSPtDbnjuHeUxspxjcFY7SBwcY5ApSqxX2RKFQ85tpdWa9EX2nVTfR2wi8oI6yLFwduMZC+3SrvhnxDa+HtUvpNV02+e5dU+zRbfLGR3IPODx2ruPhxrMunP4La/hlmvodH1dVwx877NIrrEGPXbuLlc9myOCK5XxtLqF7pHgaW9EsEUFk0Frb3AJmWNZi25nOCytkkcAADAHckWrtJDaaWpZ8U+I9VvG0u6n0iGxuHOy2eabn5sHfjjHoMjHNW4/C3ia8zJqOppAIn8u6ieXMkJ9So5C+9WPiZpkLtpWrzv84uIYkVemN2TWT8RYZtP8Rz29tI4b7PG3l7ziWNhwD6kev+FdeF53NU4NJvqzmxPLbmmr2NWLwr4c05ZpNV12KV8botjAh+TkA9cDA596j+0eBNPiMVvZPeTgvmUnKYOcDnHTg/UVi2fhZ7aVDd6nZwQOOVVzKyH+6QoIB/Guk0nwVZ35mktItV1M2yAyCGFY1U84yTng4P5VtUq4eK/f1m/QKeCxUlzQo2Xd/wDBII/iLPYTC4tdPtklj+SFtqjaCMEkAcnjOTXOap4q1u5tJpGufJNw/KwjYSNxJyR7k/nW/qWjW2la0bC50KCC5TDMs0hmIB5HTC/pU6XNzeW2otNFDFZw2s6RrFAsablTJ+7jJ5B/GsaVfCKSdOF/VnXVyjHey56k0kUfhxMx12eIySOWtH8wZyzZIyM/Tr3xnFch9ni/uV1XwnHmaxqNw5jINuwy5IHUenfOMe+Kw/sk3/PNvyqcc19YlZdjnwN/q8bvufa6LlsVuadotrf2LLDcq97g7EJwCPel0zwvqN9B54VYIsZVpOM1Ska/0qRoWR4HcYJYfeHsfSvuqlZVvdpT1R8BCj7L3qkXYuafaMjGyW4uJLsZHkw42L+Of5V6LZW8emWewM78YAZsk15dpl69ldpdIis6tnLda1W13Ubu9WZmHyHIUHivOxmEqVH5dTuweMhSWu/Q+d/2gWjl+MKSPBHubX1hYsuQyKsA2n2O7p7mvZfiD8D/AAx4l1T7RZaemkyk4aawk2Bfcp0/LFeMfHBHufigbmZEYHV0PA6HyYP64r32eWeGR0SVwG68nmvMwODVRS8j3cyxroqDXVHzh8UPh5rfw+14XXhrxSL6RFwgjzBOD+BIP6VS074zfFXRoxaajoV7qibA2ZrJ2fn/AG1H8816z8QvAP8AwlUvnSXkkT53Aq2Gz9am8LfBkRWonutTnnEiBfLMxJwPbNVWw9ak/d2OaGLo11eerPmbw3LdXvj6DU9T0XxHp2mkuZfs1rO2GIPOFHc4/KvUtJ8P+ErpzdQJrLCQ7t/kSq5PYncP51x/hXwveal8SrPRIdY1SG2u1kDxwXciDAD4BweegrsNd+AesmY/2Z4rufaO4nfA+hBx+lY4alVcfdimbYuVJTSlNq5cXwV4N0m7F+bbVHL5aT92xDcHOeOep/OuW+G2l+HLiw1y4v8ASdThmkvybdmhdS0RUdsdM5ou/CPxS8L280uoW02pWEa4dt3nAqe+V5ql8O9S8KWVnPZ+IHvI5LuUSxXCBnSMYA2kZyORnoetFnzJSVhP3KbUZN3Oxm8OeGZBHt03UoI1IwFt5AFIOc9OuRXP+P8Aw9oy6aosLDWbieRyXEdtIcALx0HNeqaF4L0fxFYg6P4ogv7fhvKiuTkduVzx+IrP8efDrVdG0mGfR9UurR5GfdNFMyEDb3wRxV46mlQbskY5dKX1iKUnc+WdL0fxPJcyLe2PiGJCOZPs02cAnrx05rpYdK16Hw9rUGn6Zq13ZbFQzNG2xc4GPmwAOnA9q6n4bQeM9Ut9U0218aa9BgiQt9tkxkdyN3NSfFLTPEHhmBIdRSO8sbW4DGdYhG+W2hiSMBiR/ezg88V4VT2i+FH0CV+pyA8AXq6FNdmXVNThEiLb3MEeVUhh/qlLZfrg42jIOCeCebfw14qEs97pv9q6pbWe1prq2jkIjYnof4gd3B9wfTNdxqOq6xbaA/h7Q5ZbqwdIxdS2UQMN2VPyhWAzhQfmyRk5yOBnnxqlz4ev1tNCntridIW33CHekTSEnao+6So4JORndjIwTFOpUlogklFas5yLRPEEl4LkaLrksh+bzltJi+fXditTSbPxFCmpWk3hbWJ11JQkkz2024YOQenPOOua3o/FPxCu5pbdfGes21oVw1ta3DQQ7cD5QiEKo+g5z71pWl94xiiiFr4o19UjXaoXUJQAP++q3qcyjqvxFDV3izmLXw7qdruW30TxBFkZYpZSgnHTotQalpGt3FnOo0jXnlYF+baU7mHc/LzXeWkfjK9vgsvjDXUkZeAuoS7sEf71WdW0nxPaaFdXcPinXMxRHZ/psnAzg/xVjf3kb+ybizx1dI8WyEu2ma+zfdJNtMSR6dP0rU03R9akjKajo2uMFIEW60m+XHoccdBWjFZ+IVuDDHr+qrHJliBdyAMcdTzya1fCWjahfarfw3ur3hSBFYGS4Y54J7muibsjnjdzszLj0y8W+kuTYa9I7j53MEpYgepxk9Kz7/TPET66Z49G1q4VplVJJ7WUkjIx8zD+td5q/h2dEiKX1wwlztYSsM/TmuD1afXYNYayh1nUsJKAEa6cqCMdi3PWsKbu7m04NbnU+JdbumltbC9sJrX7NeRkCSMgkrkHGeCM9xTfiVM1x4oi1AKEHlom1DlQmOx7iq3ibw5dQ21hPfXks8092m4l+Bk8/SrfjeK3j8VPYwMDbvbxtFgYA4wQo9K7cC06+vZnJjXan80dlZ+G4dftta/sIsdYspHuGsi3/H5APveWP76EZwPvK3qOZPhFf6gfEa6dZXk9vaTQzyXcIOC4jgcjJxkcgdDWDYXt3oXiVr+xn8q8tbgyQSr1VgT+h6EdwTXc69okfi6wTxt4LQWN3dN9n1fToJDGYJn43qcj922cnPY57GvOnh1iE4pan2bqTox5aj92S37HG+FdKvfEutOby9lIjQy3t3O24QxDqxP6Y7n05xH4k1O21aW7h0uJbTSbKwngs4s5LLtJZ2Pd3PzEn1A7AV0Xjie08O6WvgTRpxOybX1e8XrNJjiPPXauenp7k1xVnbLLJdu38NlOcf8AbM1pSgqLUPQyqXr0JTfwpOw74XKsGoyqjrG/2YnJG7kkDGPfOPbOarZH/Pqn/fypvhpmXWrqcl8LA6gIMsf/AK3r7Zqh5S/34/8AvqujM2vrL9EfK4B/uF8z9J7p5ktsFIyxGMbsVxupaJqOrGCQkRxRoxLuenPQDr2q1qusPcWfkTMokznA44q9oepPcWxtbhI441GAzngj6V7tOFXDR51ueDVdPEPlZymjeHtQvi5jjCRjje3AyD2pUsprO98qYDPYg5BFd/dzeZb+Vp/lsf4ht4xWPpWk/wBoJFdTOQAWA245wxHXt0rZZlNtupojlllsY25NX3Plf447B8Q0w2yN9ZUN/vCODP8ASvedSXbckCvBfjeof4xy2i5W2j1tQpyeG8uDP9K+mvEGgOjqbd2nmJyyhcYHrXPleJhCcuZ7s7c4w8pU4WWyOTJzWppgBYggnjtWzpnhdHs2ur15FP8AcQYOPel0rQTJK77mSBRkFup616dfG0pQkk9jxqOBqxlFtbnyd8NA9n8ctEjbO2RJmx/39r6HmcNK2PWvBvhLajUf2jtDSYERmO4OFGBwJcc19RTeFVudVl+ykwWqcZb5iT7c9PrXDlmMp04WkepnODqzqJx7GFpblA56jDEj1GK8k+FnhXw54g0jxJFq2lWt4qaxJ5Mu3a8alFOFYYOMk8V688H2OadMmRFDfPtwMAGvN/2fizaD4mUFmUa1IU7/ACmNCK3q8s66fSxx4dTp0JJPVNGZrHwSsRe/afDWt3WlTqc7JDuH0DDDD9awvHMPxV8IaTHBqd3NqOlzFoo5BIJVXI9T8w49a90tsyS3UYHzQzmNvrtU/wBa5r4yyP8A2BYxMSYiZcjH+yK5MfGCoc0Tsy2tUliVCe54D8H9Wg03Vb5pMLG+AxP4V7F8dLOzvfhzrTG3glje3Qwt128jPPr714N8OdPF5JfS5B8o5CEfe6cfmQa9N8Yarex+AdX024bdlETB/hywyf8A61eRKDlZnvwly3Pnv+x57PTbq3hlZLa72eemM52tkc/WptG0SWaS3t7W3dy74CoMszeg9a7DTNOa9QQ+XLMkhEZEMZkbPso5J9B3r17wgPD3ww8IXXjS50q7O1vs0LXGwSGTuVAJAAIPOeowBzmsZ4mFB2W5ccNOrr0OD0/wBHoNq0vi6c6fPPgQWUXzz465YA4TPoTn2FXYPFPgfwfp73N74Xupb1VzDJeSB439xH0/Mmk8C3PiHxh47k1jxJaT6RoTW7zPczRZIjb5QVJH3iWXHsSe1cRcaGsWt6rHrKx3d1FcNBasxTaMHAIBIHJ788CuKVac5e8ejGjGnH3TpvCvi55dUttSi1HRLee8fMJvIv3Sr0cNgEggdM8dT2o+IN1BDqUr2WqPrGnPE6SfZmMILYHCbtwcBivGMkdxXntvqFvD4Z17Tr2ziGpGaP7GAvCL8wcj2Py/maw7RJhbmyku3MG7eEZvmib1HYg/0q40k9WT7VrRHW+Hbm3luha3sgW4BzG5HynPGD6EetdN4e0dW1jXI3TeEjVww6FTwfwNeUvLaXkm62uzFfwnIdePM967DSfGd5JaWmi6lN9lVVJ+1xR/vJVH3VY9wD0BzjJ6VvP3lY5oxipc0j0LxDbpHYWDKxIyygFcYXAxXjOrxbPEdxktn7WoBP1FewpNcalJBpdzcR3aRx+ba3USbBPCxwMr2YEHNeVeJ8jxZdpj5lvRx9GHFYUjas9DsPHipb6bpXBV2vIt5J6nPX2rnfiCJY/GCMSWaNI/mK7dwPt2re8exSNZWcs4OZdRiOxu2c/4Vl/FBnfxfCXYO7wRoXHRj2P4dPwr0MDpXS8medj9afzR1v8AaPgaG5k/tHSNXvLppna52PsXO44VCD6e3XPNddp2vaJ4S0FPEOmeEL2xg1UG3gE+o5kuVzywjJ5Uc8nH61xfh7Qbe/13UrzXJJIdJsJg12+zO9txxCpz95sH8Mn0rSjt9T+Jep3+tvLbafa6fAkVrbOdqwRHIREA4/h5OR19hXIsbClTc5JaH0tbBus403N23fb0L3i650/w9p9hqFn4I0S6sdTVpIr3z2lUvyWDEjIb1H+BrkNe1+bXkSCPTrSyWysbhR5Cgb9ys2Wx34/Wui0m6tvC1zeeD/Es1vqGiXah7jy3GLeQrlZYyehB6464/PF1Tw/PomtyW0g32tzYzS2twCGWaJoidwxxz3A/XrSWNjVlFxt7xNPCRpwlGbbsnbsc/wDDT/kNy2oMqn7MxPln5ic5x9PX2zT/ACm/5623/fNJ8Kf+Q1dzmTykkiZGlDBSq5HQ+p6fjU3lJ/zzb/vg/wCNaZppiX6I8LLf93Xqz7rttA+0Qma7cwKvGMZNTab4fjkcySP5kA+4FY/P9a374RzWbRh+uR6Z5xVC3v2gHkeSzkHbuTp+A7V7f1irUTaPBWHpwdmMmu7bQ9MkuobOVwEd2RCN2FBPc89PWuR+CXiu58RfD86tdKyuuoXEaZbkp5hZfpgMB/wGtvx/fRab4U1G8Eb+ZJA0UMfPDMCM/gM15L+yfqkS6h4j8KXZzMlwbuEZ6jO1wB7Hb+ZrNQU1KT6bmrko2XU89+PERX4rfbCCIn8QK4GeGIjt/wD61fVjawseoGWVcRkYwP8APNfJ/wAeGZ/jYLba/lHXIwBjCg7LfkV9e6ja28cIiWFSZTjLDOPeubCyhqmjsxykox5TM1vXFlhVLOcLv++Np3AfyqKPVW+xPBawiIlcnOSWJHJzUz+G41mVpbhQu7pt7egq++m2gaVRbiPYnDA+x612udCELJXPLhDESleWh8ZfBy6kj/aI0EsXRGFwHI7DEoxX1ampQWkzRxpMUJJZVO3d+PWvln4NQSXX7ROixEBUZrkhl78S19aTaHBGWllucZOFCgVng3SVP3jqzJVvaXiKlxdX9hNEttHbWgiZT06Y7V5X+y1ZWd14b8VTzExxprcgBLAAARpgmvVmtLO3tpEld7hmiOQvQDFeP/s1oLnwl4mieURI2sSLzgBsxrgeg7ClO937Mijy+ztPXY6nwLqVhrXi7xDoVurx7Lx54rrO9JhhVOD1yCPoR06VS+PNhbnRdLgickRPI0jq2NxCisr4WxGw+JV1aXStazXFtNJErycsPMxx65GCMe9bfxsiSDRLRmUEuZAFxyfkrCrGpDDctRnRhfZPF3gj5p+DsSLcX9zNII4oJY3IzzywHPtXrvxOsEttB1bVYLM3E32Nh5e3cAxYBXx3IHI+leW/BW3+2X+pxOQqnax3fdyCCM+1eh/EXXfE/hHUV1T7KlxoN3sN/DlSyRrlcAHgqTg8ck8V52Jm4WSPYw1NSTbML4SW6RQwjRtQtoNVjVZ7yS5gO22iOdzjcQobb0zkc56VB8cPFPh/SJtI1HT7L/hIJbpWOnWNxuazjO7BkCYBlckAbuFAAAz2wfE1xe23jvzdE8MWP2q5WK9hGpSBDAsi8b1JwwGAfbIzmp/EPiG38C6g/iDWNWtfFHjy5gWG1ihAktdNDc7l4wWGeAOB1rz7OT5md6SgrIksJvEkngfxdbeNL1La+udOjuLe1LBBbxlw2COxwBwOQCB7V4q97Jf7RJCYpYFC+YGJ3npu5+lS6z4m13xKl5fX0lxPd3EqgEtuY/Nk59enSr+l6JfXUQt3uILSRgzsZZAOAM4+p5wO9bwhyb2TMatRyVo7FOLTp3ka7lDSzsBtK/MdvTGPpVrUoPD1jbFL8uzsc7PNCsD7AZNTX0Ntpds6edLO0igEgsAB0wDx+lYDCSU7YbRIYD6J/XrXTq9zGXuDbqTw3eHEDvbSgAAls9PQ4BzTb17mH+zfPlBty5Hm45565qrqGmRIwaR8NJ0Uclfr6fSpNXS7g8ONBOfMiRwYpB1Gexp7tGcW2ndHUaXrl94U1USWzvd2hU+WhJYgHByM/n6VX1pl1G/GqWxLC6vFOSMFSSCcj1BrKMQn0Gw1Ca9/elSoDD+71AI4/Ot61jt7jSbaTTx+7kmgXaeu8E5z+lQ3yyNIrmgdT8QUVtItPLId/t0IJHfGQBWF8TZZTrziVkeSKONtyDA6f0xj8K6H4khobWC3C4KajFlccE57VhfEzMnjKHacmW3jjZ8AAk5A9sDpXZl/8dX7M4Mx0pO290buo6he6zptra2cfm6TJI12iQryZXxuWTHJIIwCe2McYp/gkW2meNbKbWv9EtoEncCdSqk+S4XjHOWKgVxR0TVLGCVo5EjaEZ3RzgFflLdj6Croi16ytkvhcJexkqGhlJlU7twGQR/smor5VBqXJNanpYbP3Gn7OpT1e7LdpYTC3kuNiRQl8eZLIqKfoSeal1fWzYaCtkdZ+3TFJIbS3jYmO2STh2LYwcgkYGQMk9qzrnSLzUVvL+91RZTaNsn2qW2fe4AGBjK4GOOauaN4etZtUmW7cSpBG2CQV24YqCOevHH1qsNgKNHldV3aMsbnNfEQ9nShZfiJ8N32a+8AG5RasSMZyeOx/P8ACofPf/nu3/fR/wAKb8NNk/iGZp32w+SS3J9Rjpz1xWltuP7v8qwzj/em/JHNlj/2derPt74Ta3Pq/hO6u9TMTT2+p3cDfNu2hZThSfUAgfTFdhBI5faLdI898189eCk1eS28Y+GdBnigE12bgTyT/wCrw+COe5wOnJrpYfHXiXSPGV/Y6mkVxuWB3jIKpCdhBUH3yrHuK9lUJVG7b9jypyVO19ix8QfEmo6v4dlhs9MkJFxLbkFfvbZmXcpOMgqv614D4V1zV/BnxYg1ia0eELOXuIX4dkfquemCCce4Fd18RX8LYMMFqILhFkbIt3IXzCDjcRzjpmuM26LLNI87LLkptZojkBTnripwNS3Mmtz0MXlsmoyUuly38eWhX412zo5Il1eJx9THARX2NO0wY7YA2PU18S/Efy5fHfhu7g3JYi5tgu9skALD378V9hXfiTTY9V02zEyML24kgDbgArIhbn67eK4qCd5eoYzRRLF88ymF5sBnnWJdzYAyeMepqd/tjiQOAE2sCAOvFeS/FrVdRv8ASdUWOaTy9G1m3ldbTP8AqHUFJHPXAIPT+leieHvFOnavps11FeRywSXrWdvKn3ZGwMfn610Wly81tDhbXMk3Y+Ufg0TB+0XotvbEACS6GCP4dslfR3xN8RaT4MsdPn1GU7rm+iTy0bLlM5JC9SBivnP4PQon7UmmZ2jyjdFsD/Zl5r2X47RW2sW2qs2nWt3LpRR0OC0hjKA5GOQAx5x25rKg3ypI2xkOadz1OO1gNq1ygLxtAXVgOCCMivD/AIRgp8H/ABsyITKusSmIA5JYLHtx6817B8N9ct/EfgK2voI/JxEYGjJyUK8AH3xg/jXlPwla1g+GHjS4OGXT9bmuBkcEpGhFbOTc7MzpQSp6dR3hqSW91v4Zatro26zcW8sd0DBsfeN+CwwCv04zmut/aBEaaRppJ2nzJcHH+xXHRX0viK8+HPidY7d4tUkQXEkRIG5HY/KDzgle5rp/jvfx33haxntiChmuI8n1TKn9QaWPV6S/rqVgf95/rsfPPwD01dY1PV7GUYjnj8t8MAQpU5x+Ara8Y+JD4Z0TxFoV5LcaiILeC2t5pYg+4csNpJOTk7c9R1xXM/C1S0ur2VvcLbXNwAsMpHRuuPxGQfYmtLx7oRvPidaPeo0FukL391IvMMeAFZkbGWAIYgHocDpXhY52mj6TK6bqXijy7x7qc2t+K9MvfEt1cWMl0EDNsDPbJlcfKcDPPf0r0CfwB4EjuYH/AOE1mjuruMTz3U5Et0IwMuVVSdrFcgEk84HFcz8SLOx8RLp9toelG2sBJ5NpK6bWcE5JZ8BTj9c9K2LDwdHPokunyaTCW08DzrG0tXN1dzH7omn5Cwg4J5GQM4HBGSnFwVmaV6c4TaOK8Ya94Yiu5dI8IWs9rp0DhYpS/wC9lQjDvIR94n8AOwrJTSN7z3cdxJHbh9sMhf764zyPXkVZ1630nSJWjW4hmvFctN5AGwP/AHEx1A6fnVrwvpfiPxHqENta2ts5uJdw80hBGoBLO56KoAJP0rZNRjc5km3ZlqwstCRI4X1S6mdBnymJZBjvkA1T1q6gtMparFkDKPcnav4L1P44rT1q/i05prWzkt2kJ+WeOEKHHQEA849OnXv1rzy+sb/U79YzIssj5yFbdtFa025K5nXfKrEd819d3DSLqFvK2chUYD8hVltYvP7Hu7W9j3+coB3j7pH3WB/Qj3qG/wBDtNNQrcXLz3fXy4BnZ/vHoD7ConvIpdCks4t+9RvPmc7gPQ+o4/DNbuzOZNrc0Iry8n8DwwrFH5UEzKXX72MfyrovA2obreTT5ocbdk8coGMhW6/WuR0We707Q5JYmV4rnIkhdcqVHoexrsPA08UWlQv58KztLhC/OUOdyj8axq6M6aF5LU7L4js0umwXLkuZL6Jv1rnvialzdeK3h8giY20bBEGcEZxj9P1rf+JILeH9PX5gUuovbvVXx3e29hr8UxBhItoMEfMUKuGxx3IH610YCT9smlfc48fBSptN22Odjvbu5vGvE0+fyrgRRyx/3lQAY/4FjrWvdXuuR2skFtpYiIjLbmbGB846EgHHmEc98VT1vXTdKb+0haO1eAKUVOA5wCc+2OK0G8Qre2ULxaZdEQWpt96r0BKkbsgjPA6+v0r1Kjm1ZwR50XH+cixq0Wj3NxCltG1wC08arjJKknqTnIcnA6cdKpR22uKCXumiNwC5ePOBiQgjPrvyfpVi5vNSvFSytbB4vKtwuwygEDbtJPT0/THao9Y1u7tT/Zxt4V8sBiMlhyS4IIP+0aUI1JPlUUEnTiuaTZseH9Og0LxTbQxy7TNbmTLAMQdxGMdMnH/j3rSbpP8AoH/+P1keHNXvNR8XC4Z4xMlu0aM3AGTnP5nj3xTPIuf+fmSvDzRSjXtPeyPUwMouivZ7HtfibxNeWVmmlQxPbNBGrCWJ8F5N2d0nGS2OfSti28W2F3pum3WqyXP25DI13Lt3m6HAXkYx93PPQdM1zGs6h49W4LaroXhvUIpAVWWKPy2ZVzyNrDn6isx/FuoGSOW4+HaQRxx7P3V4wXH97BU9ee9eu61OnB8j5WcWGw3PL3ldHtviqE3Pglb1EjNtLp0ckS8lgTz1PUYK/rXlml2rwm3MQDSsQxVh8oB61p6h8Xo59AGkXfgnxBpcMESRRyBQ6smOvIXNZ9p418Bwwo5vNRhKYBE9mRngf3Sa5MAoxk+aR6+Lk401FK5Q+Niu/ijw0rbIWaeFnbGADshwfzr2EXGkato/iG+v5p2hgJtpJWUA+cRgGPAyAR6HoOa+fviJ4itvFHiq3mtJfMs4HUeft2gIFQBvUY2muztfL1GZo9O8RafcW7EN5QvFO45BzsJ9QO3St6E3JyS7nBiKXMos9EtbuPXFi/si8eK4gsha3E5B3NH6SAffx2znGTWHpF/ZaTMmhafdhIbi62ojjChkP3hg8dcD1rFt9M8R6faTS2uoSgSvsDREkH5SADjr1JpPDOmX7eKLSW5i2COZGyV7hskD0rrkqvM7y92xwrDtSTT18zi7a1udD/aatopJnSSRp0d+RgyIwzx/vdO9fRt5b3mh67FYJLLP9stILGeacglnjUbdnsysA2c5x7V8+eI9Umv/ANoSbWdOkYfZ53ELBeqhW7H8a6a+8aeLr5/Kv7nfDFN5yHYAyuuADuUAjgDisMGny6dDpxVGUpHeeDLnWdB8QN4eW7kkht3uFcxKGyzsMFx6ALgE9vrWf8FYXvNG8b6YzFYYdaf9ztBWdWjTepHf7nSsrRtZ8S6zqck9tpschu7hBNNHGQ3Lbsbh0HBrN8FjxNZeKvFq6HDENOi1hw8ryYO/yx8oA5Jx6CtMRiIOtd6L9TnhhqlKm1fzOw8WaW+naT4Xv9MuJrCFF8+0s2twiWfQg7D93GeR0GTWbq+qXer+BpvMu4L1be9nceTgLh8kEY7ZzUHi/wAW65qdxb6dremWt19lBjIQuPNbABDYPzc549RVnQoZH+Hl+0tgmnrGgQjbt3H6e2f1pYqrCVBR6/8ABNMNQqQr87Wh5L8L7m807T9fv9P02O/v449ttA67gzZHT3x0ra0KWfxdruo/2jaXOlpqNqy3ZlR3dXRl8yPJwBkDouOQSccUnwp3WN5qMsLYYY24HIOOCPoea57UbDxxHOdWt7uSe488yG7Mv7rYzFCpjIzubByAa8HHxame/lFTlXMjZ1OFp/D2p+FL0Tf2TDdMlg+B+7gBbEjHjLcAHnjuOa8i1hPFNjfHwrB4guruyhOAIbotG69clQT69D+PpX1HP4Xt08O65JbTC/b7I1vAyR4KTvgIT9Acn0NcZ8P/AATbWWjTtqEKpdqBJK6rtYdup9e+epzXDCfKj0qtL29TTRHgtvoVws6/2dAbmZxnzGC/JjryScGtaKVNEvAdeZ5x5RBgib55ScEJ7KxAyf7ucDJr0zxH4eu7S2ur7RJ7By/zyQsreYh6ZUYIPckE/TNcPoPhdtR1BdSS9OpXEnMjlP8AUbeowQMHsBitFU01OedDldomRp2kahqk9xf30YEpGSij5Yx/TFPXTYtAs2EEIvbu6G8gOQFT+8xHIXPAHU89q7bxMk/hzwxezCNFGzbHjlpGJ6fzPrWR8NdLkudFnnuSWlkuCrFv4doHH6mj20lG6CWGi5JHlWt61rXmkZWKM8IIowq4Hp7VTX7ReabcSyQqpdkVMDAzzuPtx1+tfQKeFdFluRLNbLIVGACOKxPiRbaRpXhuXyraFVUfKAoAz6V0wxSlZJHLVwTV5N6HDXNhaWvhW0tVuopZIwHYKwIJbqPwpnh7TY7PxCNIuySjFLi3HoxAPH1BP5CuMshJIkkpChVP6mu90c3N1pltrpGJbe3EKuevyseR7gYrSakjCm1Zvax3HxGSY+GbKOGPdsu4izPwevGf0rmfiTtk8RvD9oW5320ZMgGNxxz+XT8K6z4iy7vA9s8kqySSTRlzH/Ed46fiamurHT769jkufDEs13GV87dKEXysZAXB4OByfX8q0wmJWGqqpJaanPjMM8RBwW+h554SuYLYXljeuBDNC6ohBwGYYyO31z68c1tQ69aW0cs1uJGaR1YxgcAqoGM+nA7V0cnh2O41SN9K0KzEbIssayS7iY/4jkDvwPbjrVy1l+zaeUt9A0uNFEpa5CFzIc4A6DkEgDBGe+a6a+aUa0ruLZy0cBWpK10vkcLY61arZMwSZm2SxqQuT8+7k/i1VbyPVdRsYBFpd28uApfyzuxtA49uP1r0mzh1FbPIn0+COFWQqlsN0rEYw2W2n2JHBqvcbBd2iXeupKFkCI4Kp5ar82TxzhifzrCGbQjLmhHb1NZ5fOatORi/Dvw9faLfPqOq2b2aSxsiTSrwpPYj17DPcisL7ZF/z5t/32a7rUdT0RZZFvvEbS2/ms7p9rz5q7AFYherEjB9q81/svQP+gk3/fRrhxGJ+sVHUmtX2OyhhvYQUIPTzPrHwd4cn0TSdS1vWxIeJFhhkTJjGSpYgjIPX2Iaue1HxFp+o2j2FvbqGupfJnnEQkdyvAQL1A6Y/wAafd+I9bs/ENxZ33+kLNb+Utu7HDhjgfXqOOvNchfPqmla7M1xYLay2qh4YOhjB5zj1AOeT/KvVpYWderKpVfofOzxfsYJUuh7pqVnBc+DNOsoDMc23kzNKo/dFAAd/pxg4754rh/EHhL7FocFzNqNnI0rA+RJEvXPA5Ppirfg+9uh8PJL2/ujaSXlwzI5RmkYjgZBwAeeCPWuU1uG/sb+O0ur9LiE7Z8gDEZIyVI5C9uKignKq4QSsvxOzEY2UaacnucR8XNJTSvGGmR2sNvGbxohLHCv7o5WMHAHYk849a7HUfhfo9xqzWVrYQ3SqcP5b+UUORnGTyM5wawPjJO//CTeH7jD8NGMk5PPldT3NdpYXssnxCjE0zqJNwfD7fMUcgc+3YVthYxlOTlsisbip0oQ5Ophj4dWRuntNBl1QXccoYQW90eABjJPH55q7o3hfxrFqscVn4q1rT5AcO0ziZVUttBJP+fSunsNWdPC+sT2dpJ593cSp58R5VMZA68CsrwZrd4dX0+xnuYrqEhVZ5ZMrncCCO7HtgfyqvbqtKXs42SMYYqScXO12eXC08U+HvicmkW0lpc6zbzyLG0sW+OReRyOM55P1NddLc+Nk1V7K80LQ7ifC/JFI0RGT25xniql07wftHCV2JMd3L8wHQDdXbeDNY1KPxHdTyRNegJIBIEB8nJJ3Mepz2+tGHlUjTk4vY3xmIVOqovqSWfi/wATaH5kMvgsxbNoZrWdHKk9T06kAj8a5fQ/E2n2tpri3Wm6skepap9sjFvAXWKQAAIxzleRzjmult3a+1K2nk3XMss4G5FKsCpHPXHsevAq14d0jU9Vv/FllDZTLdf2q0kDRodu3aOCegH/ANepWHamnLqcv1nnpysYXhDxT4YtJ5Z9U1PMuwtFFcwMpSUnO4Ejj8etdPDq+l3XhTVlj1yznMqoIoxMpYkZycZ74FYvi26ttAg03Q7WygvdY1BZJ523ALbW8RAkklYg7FBHTBJPGM4qvaWui6k/h+21DTrbT5fEV2nkRgkXIsXZU8xiOEMiliAOV3LznOLqOlKUrDwyrK0XeyJtF0hvBngLU/GerxLH9pMcGnJJj94W6tg/TjPufSur+HulX+s+FG8SSyrCGlSSwkVVBcq/zEjH3SRj35/F37WFjbTeAtJsI4hHaabexyCBOE8tQI1GPQbuPpW54a1+0k+HVlFagBLG1VXUHgEA142Pq3qNtn0GChJUFyrdnVyG30/RisUMcTzsZJcL1bua898czwxpCixKHnPzsOM/WrFh4mGt+F3kgk3S2zmOQeh/+uKyfFVtJJp9vcv94DAFcMqnNY9jCYf2Sbb1ucN4v02e1iTV9PP7+FtxC9HUjBUjv7ehrxu+8S3J1xL+ysptK1RJNpkiGYZxnGHXsT6ivbb9JfL3PI6r6ButUbfw7pV+Gl+zKOeG704SsbVqTeqPP7PVdL1dlvfFN9Kk1vJlbSdQkYI6MAM7/wAT+Fb/AIDtZhpFzcSKYVvLuW4jjIwVVjxx245ror/w3oNhpq3V7Db3M27dChGSprzTxBdeLZJJE0yUQRpzHGq5zz0OevBpWvKxm1yR7nokqQRoY87m7kV498V1vtY1x9LhRjZWCeZO46SOApYA98BgPqTW1pmi+I7yMXHiTUNQWKUARpHL5Yb1yFAxjj86msNCu7m41Wx8Pn7Kn2cpM8hLBULDd1PLHFdlKi4LnPOr4qM37Ox5dpWjyX8zx2w2wqd7EjhR7n+prsLSzlsPDtxawyqVySqOuCo2nn8Rz+Nei6N4dstE8PWMZ0/53b99MX3CQjocdzzx6V5z4jZX13UoA4URtIVJ6dCB/Ot6KlWkjjrShSjd7nb+LHDeD9MCIqsBCwZhuA/eKf51xnjbWfFWk3UEcOqW8rSxFmCQBeC2MHOc9K6HV7xbnwLbNbSrLHA8ETuOmQyk4/MVS1hbV9e/0i2glMWhXbr5qbgGCsQwHZgRwe1VGipT5ZdCJ1bQ5kSWFv4jWytYf+EhljupELeWkSqFB5IBxnHtVzTvDV7IkKX/AIg1IeY7O8Yk2A9xwPeq3w3vX8QtFPdhFmtkIBzy5wOTVaK/vB4lv8TMW+026FmYk8RDiolQiryj0HCrpFS6l1fCWmx2a/arm8mklQSMXnbuR7+9WH8M+Hm1CaNLFC6Rx7cDPXOa2mSeLTYJ4pMTmI7cZ/unHeuJ8C6rcRXGlWcpLtcW4ZmZiT1PrWXsZKmqie50OpDn5LHX2tjoVhf2kaQWUHmrIqqVXMhGCQB1zjn6Vp/ZrD/nhB/37rifF8jL4v052BjxNKFIJOcwVnbtR/5+7j/v4a0lS5ba7kqrdtW2PaodIuE8Qui+J9Lj1CK9aSD7SJApRccq2MEHPr257Vo3PhnxRcaxf6vpd+t7PfK9pLFb7Hk6/MwDcgEZxwMg1YX4meINTsdKu18iPUmunhfzSqp5ZONwzznGM9asHxXp+keI7/U9W1uJ4o4Ge2t0A8y5nQFRkgYRd3vnHWvbo16qqcvslfU+P5KaV2yvN/wmNt4Vu9D1zw5q2oX85Iiu5rcKkaYxgYHB5rPtvB+ra6n9nr9hhNvKsM8vnLuk+RWAb5uMAnnAB5ra0z4vWOo6G1pNHbyam0TCImTzRn+HOQAO/Yj6d87xHPYGTRdLl0Lw817qjA3lzGyJ5fToc4yMnr3FSpVcNVf7tJstKNSCd7pHB/GGNY/HehaWYTttbmGB4w+4uR5WeR169a9XudNaz1m5WbwRqlxeRzzC3mjbcBEx4O0jJwD+teYfGgW9n440RZrqG4jtpYVNxCAFdQI/mGO2B+lek3/xStLPT5dbjv7a81OyQxWyZGXLNh3cYA4B4H+znvWeEVZzfJFb9T0MwUfZwu+hd1DQtUvfDElvpUQ0W3t3zIt7G9u75GMLnqTg55PasDwZ4dvtLvLC6jTzpDHHIQio7YY5yFySOuMgV1nwxt9d1LwsNR8R6o8GmzTiWxEr7TMTnc/+51wO/bAruvD+q6VFHc31ppVrYW29Yheso/e4OG464zjHPJPTg06kvYTlSstWYUcP7VKoeL6d8OfF9z8VLjxPNod3HZi5lkLsFDODnGF3AnrW1faz4Z8Las9jJp+qXV7hpZ44IWQJGvLAk5yRnpx9a9L1PxRLb3P9jLb3Fml1GypeXTZZWO7kpnIB4xnHXpXzz+1LcawNJ03XtPmlsZIx9h1JYmI9l+mR396mEpQjyxOyVOE5c1RFv4oeObLQfDeh6t4S0qf+zL2eaJtQYYKyY5AVuSBk88AnOD3rlT8bfEttodrBp2qSSRJEYt2PLIKnjChmwQpHfmvPvFHjHXdc8F2XhjUbpLjSraYyxExgSKcYwSOoHbNc/wCGn828ntnYFWRZFBGeRU1Kk7XZvhaVPntE1fEni/WLrWJ9ZnnZpr60a3ucn7wDAg/jgH3216RB8RJLLxp4FsraVJRYWtjHfzMAQ0xCO/PsSBjttx2ryLxHaGG3QnG95AzYPAzxg/nVn4eaZc+JvF1no1okkk1zq8SARgkhN2HbjsACT7CsVJTV0b14OE7M+2PiNBF4tudVsQcxG08pEPGTjOR75P6V5F8MPEMkVhNZXCHEkZgnjIwVKnGcexzXtviW28u+0/ULeNoVQg3JPdWyAMeo4Jrwn4gxDwr8TriUJtstXBnhbsGz835kg/jXn4uldts9HBVEoqKOj8A6hbaZ4suNFc7be/8Alz28wZ2/nyPxFdp4kjR4FUErtGBnjmvHNfZ1vre9jYqThkYdiOQfzrtPFWpNr9nYatbNlZoNksQP3ZV4Ye3PI9iK82KPUjJqRV1nTGkbylnO7GSB2q74Qn0y3mttPkLLIN0khniKxuBn5VfGCa4C+1KXSJZHsb94ZWP7y3n+ZGPtu5GfY/hWc/i+61S9t2EN3bNbcskZVosbuWOTg/Stoq5u5aanYfEG5kubv7RBEFbhEiX7oToD9eKTwj4TvdXbzZhJbQxo0gfb80wXGVUH69en1rlfEF/qEHhm41OyaSS6+Yw+cOdijLEDscZA9Cam+EHxvNtb+R4qM2oRwloY52x5qRt03dm2nI9cY5rtw9BTfNM8jGYyztTOn+KcccVzpUdujR24gYIvbr/P3rh/h6bmfVdbjibAKc8deTiu38f3Gl69qNtdeHtRXULKGPY0iA/KW55HbPv6GuW8DWt5BqOpXMG1QoywYZB5OK9CqlGi0jxabftrs2NZeVbTS7WZXjOSWDd+gwK8b8YxXCeI9Sjt5ii5kVhxzx9K9p8Qm4aKyvryHyZEkdUUdGGBz9TXjOvst1rN3JIuQ17hgw6fMK48NUcJXR1YilGULG3d2E9j8NbZLYSAtJDJLvP3mLDBH6cUlypl1m6JXMq+HrhpPYYIrofFOpRzXth4fmtQI5cF8ZHQZUgg+3SquqRJFZalPFF5N6dOmgkcA8xbSSBnjHTnrW1JtVfe6mdSCdH3ehgfCa6ENvJJFj91wccdqffwvH4mvhkecJbWQJyB80IIPPet34W2VmfCNl5FoscksZM8/lg78HoSaoaTKqfF62KwS3AGnxtMJG3iSTacHnpgEAemKL80ZtBy8rp+Z0tm2VtIY5Fmk+zMxTPAwjc15/4DgeXWtHeHfKpt1ViBkIQT1rqte1C/b4lWGmWoxbS20stwFBAxsYEDB6ZxWT8Hb17Pw3qhRoQn2l2G98H2/Ck1bDou98S/Qm8dIbTX9IuLza0TXMtvGe+4QgAn/vofjVD+xvEf/PGf/vyax/GlzK8NujSh3XXCVkZgcARRnGenUk+leg/29H/0MWlf9/0/xp4iKg4ryRnSm5uXqe3aZoXgm/8AEiaXcWWqiTTZna3iVWKoc5Yj6nmrlrJ4UfxRqMNvo19Jd/ZJVcvCWQRunzew/Gu28KnSL7xvqc9kn7+CVkmbdnJxj86u2FhZweIb2W3tk8ySJ97AcHivepVITbkktj5h0mnZ9zhLvw74X0XwrDfWGjW8E8lvvZxHh2Vh0J7VxusXnh25eHUZvOiaKULbBQcKVA9vavYvEOnwLpCwPDG0cirHtc+nUf59a82j0axlune6sLeWNrsrAjZIQHtgEccVeDpSrVHKaTsdWOdKFOMY3PHvjXfHVfHemQ7mZPOg2Ej7w2x819N+DfCmla3fTa1q3h22tTNGkQtZY1YuigAOw7ZwSO5HJ4rD0j4W6LceM18SeILa2UwODpViw3p8qKPNKd8bTgfj6V67ELe0glIjcM48yRiMsx98d/avPpVHByiu52V4xqqEuyR5V4uv/wC2/EqabAVSxgIgiUcAY6kAfT8gKvlv7Q8e6Zo1tGUstKkyADxKy8ljjjqK5K3l8jX7iCRdpjlPBPPPvXT+EZFs/FX2uXlCfmb29a51HS7OlSsrLYydv9pahrGAW+yXjlM9Rg5A9z147DFc18a7Y6v4B1eRVDrPY+b15EkRzke+P61taTqCQeI9RhQ/u3bzsOcDaxxke5NReKkt5fCus2074hhIbB+8qsCrUKpYp07nx3prLPpbpLyvZu69iag0iRbPXgrDBELBT/eHBB/nUmigeVd2yHK7XAPfg1WtyP7TsN64xM0bH2KmibuiaD5Zo0tUuEubCY7SCJAzkgkjBByPbiofA+v614Y1y01Xw/dLZahIZ1guCisYywxkAgjoSPxrT1uC2WylEZdndCFA6YxiuZ80wrpE6gkrubA9aijrc6ceneJ0mjfFf4k6Z4muNQvfFF/fP5oNxb3kplhdc8/IeF9sYxXv3jNLnx38LLLxbFYiJrS4ZUVWJLDAJI7gY5x/s18y+JIUh8Q210q4iuox0/Svoj4BeJ7SbwEbLU0LjR5JC4GSyxlSBIMdQBkH2HtWWIhdXJwtSUXY5y8uZD4eh83cWRsKx61DoV1rcE7S28xW03bmiYZB4xn611vxM0i28m11bRWjm0u5cMrQnKCQcke2Rk49QazGilutLeG0URF025Azj3rxnBxep9FCSmro5nxB410+SWaLWE89lONipkD8fWs7wY03iKe81CO0Fpp6OIbaFVyWPUk/3j09qgsvAt7rXiKHRY5QrSSEvJtztUcsx59P6V7fp/hSz8H+GJ547d47PS9PkuZZm4VsAk8+vH8q6aVPS6OOvWaluY2naSb25hshEGit/wDWZ5HzfeH5cV84arYnRvGN7p1uSPJlmtSh/wBknB/SvTfBPxu1bUvGNnp1npej6XaEO0k17MxwApO4tkDt2Fef+NNUttW+KN5q9uYxDeXYlBT7rFlCsVzzgtkjPY13wi47nmOopzTRX07WdW8PXtrqOlXMttPbybyqOQkg9CO4PPBr1j4e/E2zvdSUalpcAtNRTE01jGQ8E+STGVY4IHB3DGQa8o12Ei3kwwYJySPSsPw7cSLBNEkxjyxI5xmtaf7yNpGdduEz6h1eGTxj4Ys9b8LQXd9ptvOVnEcTb4HGOHUcj1z0xXhmrvv8R3SkcG75/wC+69N/ZC1/UdPvvEMWnTBZI1jnMcudrjLA5x+FeifED4WaF4w8RmeyurPQdUnC3LzKmILuQ7SytyNjA5A459DU+wUfhD2ze5474+Fxp+mjV7eX/T4SFhONy4JAyQeM4OK5nS9R127bVp9Su0ucaRKcKirtL8dAPQV13xSt59K0S6sZkMcsc4jcE55BrB8KxTJo/ie6FuJlbRX3HaTs+dBkY6HnH41NC8p6mleyjZepR8A2Grajpzaamv38FrDGGSOIqowecZxnvS+J7Cc+MFljvrm1YW9vGTDKUY5ByCRz2q38IZ2hsbkMBnyAVJ/3elO8XOF+KF9D5hk8s24TMfl5wvPGTjnPeqt7kzG/vQH2elyad4/gt7Z7i5ZLCaTdLKWY7lYtyewFYHhHQ9J1C9sJLiPzBJuMignk7m/wFegWRkb4kXBe5+yiPQrht+TzmNuPl55zXB/Dhd2sWCqxCqzEY74dqjV0FbubSsq9mamt6TaRtZWQiVYjq1yCp9BAAB+grM/snSv+gdD+VdF4zuVnh8PqhdJW127Z2LADBEY6AZ7HqfyrO+z/APTRavFJ8yt2MqFve9T7J0rXrbw9pd3fIBc6hfzF7e2Ee13BYgbu/bOegFdXp08Oi28smqzo1/Javd3CRRnO0H5iB7ZPHsa4Pw6V0y/vNSntLd4FR7iKSNTIzeWAWG7OBheijvnpWp4a8RR69a2fji2sJnFzFMkIlYLiLsCvIydo4HTPJrjoVp0U+ZN9DilSjPYsX2sz3PjptLZBchbMfYY4SBuD8lnzypwAMd+vFVNJ0vTI/FF68ttLcS2qi4lIQBY2JwqHHUnPPtWf4Rh1PWvHNz4l0q4FrDdRmJUaE7kiHG/d93dk4A68V6H4X8N2mmpebopi88waRpnBaQqMAnaenoK9HC4qslyx+ZE6MJu8jB8Sx6xYazda2sK+TGVRSz4JHHCjqfwrPsvEmo+UhkdlhEn3ZTuBPGMnr2712fiOW0kSAS2pvJGYi3gZDgkdyPTOBzgVga/NpQnXRtYKreSKsplt4goTnAQ468d6U6LbupHZTqJKzRw/ijT5IpY9YgAySPNVefqR655NXba7haxglt8yNcMIxjsD1P5VoL5UM95CCt1AGMat2YjPIrl9QiOj3qLFMTav+8t1xjY/8QP5cfjRzys4voaWi5XiQ+K2n0/xupt4ljW406RPMAztdSpU49gT+VL4qKHRNUlhiYrJo7ufMGDuX5unY+x5o8ZXMjaXpmvBD5tvcBHxyShBB/pWH421V4Ph/fTag7idrabcpIyEdG2g44H3gPyrDmNre6z5V0SUi+jZj/rGYGt/wDb2b3/iK4vtPj1AaZpbXkCTF9glM8MYLbCCQA7cZx+Vc1oSLJfxLnoCf0rY0G90mz1TWbLVp57ZNX0s2sU8UHmmOXzY5AxXIJBCFeOfm+tb1PgOSl8aOt1XXdNewCyeC7CWRQ7ForqaMkHbj+I4xhuuevSuN8e6ZZaH4kurHTfMNra3a+SrybmEborDnjOAwGe+KuXGiWMenJt8fFfMJ3LLpU64GBgkrk8kmqHju/0/Vtb1q90lnexeaPyHZNpYJGi5weQCVJwfWubDpX0Z1413sRavEbrwzZ3QYGSLKZHXIPFdR8GPEI0bxnaz3ThbK+X7PcKeh3cZP41z+gMt1pV1pjEeZuMgz3z0rHhllgWS2V8bDuUj1FdUldHBGTTuj67m8HTxeFdQsbCRn8mQnyt2VIRsoQOmSDgmue0+4SWwWG3jKzsQoVB8zNnGK674a+OrO/8Ahtb+JJZVR4YY47xtpY+YDsII684B/GsHRo7rw7rus6tLCXuDdsulwsMqpcbjJ7hdwCj1PtXm1oK57eGrvlZ0Ph3SNF8AaV9u12836nfEs6qgMjc/LEi+g7npmvBPjj8QvFPiEDRJb9rXR5JGdbKAbBtVvl3nq/48e1ek3em3Km513W7x5biUPiSZuVULl2z2AGAMcc185+Jb/wDtHWbm83Hyt22IHso4H+P4104eOhw4io7tHManEsupWyr0YgN9Aa2tYgSMpldpiCHPtkVV06DztWExTdDFwWPQ/wD1617qGPUdVtdPDiA3txHb+YVyEDMoDEd8Zz+FdL0Rxx0dzT1azgNlO8ZYb4+ma5HRsJdwpjjy2Zvxr0q90fQLW7vrKTxFM8mnSNA/m2bKHZG2NjaWPUHt0Brj7rSZtE1hYGnhnjms0uIpYs7XikGVOCAQfUEcEVhRmm7HXjE3Zo9M/ZblVfiFq1qo+S4sGAHrtkU/yJr6BjlW6WS7ZNkaM6rn+6uR/Q186fsyXUUHxAuZS/3NPmZhj0Kmvo3TyyeH4DKGDSqWO3rzyf0rdys7GUYXVzzr9oPQ5NS8FLrtrbiJYI4zdEc5XcAH/DgE+hFeaeDZ9Li8GeKPtt/EJ5dLVbeMqxZ2M6k4AzgAIepHWvo62ji1DRL3TbuLzLa63wSIePkYYNfOmraTNpA1LQpUj3WMAgZygBfaSQSfQggj61lKfs3zRNoUfbvlk+hjfCeRLq0lTcUHlqhx1PIFSfFRI7f4ua99neZ/LvljLSn5jgsOaq+DJ00DxTpdtZrcQi6tbaaTzNpO9iCSOBgE4IBzx3NUvG91fXPj+7M08jtPch3ZmyWYk9ffk03PeHV6kexclzrZHc+FpdN/t/xVqGqXsS/Y/DxjgRnAaWaQBQAMEnAya4LwDI/2y0wwI81lBB7bs102gaX5l74ktYUeWZrS3BJPIODn+VcT4Pkl/t2K1BOYZmJPr8wrKnV5o8nY6cRQ9m1V6s734jW8VloXg2WSCJZZtQuXZljALYuGXk+uFH5VR8lqpfFnVLy9tdDJvJ5YbUbY1Lnag35wB0HXtVb+0m/2/wA63nNTt5HJ7KVJ2fU+h/FvxT0HxT4XvPDej6XqWnme3fyH+1qiRsqk5OADyNwPPes/9nDxPDJ4Vt/A8GkXuo3cl7KXcXChFUEEE7gSqL1Pua4K2v8AwyXli8M+CLuHV5YjDbgai9yz+Z8rBY9g5xnkcjNe/fCbRNI8B+AY01pUsdRvWdruJAjyAMw2R7x948ZIGeWxjiiUacVqYOldpR2O3k1uy8P27abpFtbFEO6W4c4TeSc4A64rktc+Lc1tdlLaSW4VBjZBGFB/Qmuq0jTvtUYf+w1jMoPzTnLgHvtbO38QDTdUm8L6Gv8AZF68kt1Ko80W0KKyng/M3r+JrH95NXvY6H7Kn7qV2cXpvxd1QXZlv7S+ht2JXeEDr7nGARj2BrVe/wBG8R2fml1nuMnbdROTIPZh/Tii+0C21XTvK0e1uDCHJ2z2wkAB9PlBGT1w1cJqnhu58P3Z1CwhfR9SjbLldxtZv9lweRn36Z61SqSp9bmkqUZbaHYra7Jo5prjbDDxGpGPxPuafr0Md5pE8kswkfAZcHOwj7oH1/xrkbvUbjxRo4dHa11Kzk/f2ofkH146qRyKoaVrV1aTC0vnZz2I6YpzrqS2HDDtbs6Ak3fgvVLZh5kiwNLEh7kA4H5ivHfix4hFv8Pb2KVz52peQYlZs4JUbvwAXge9eu3WtaRp1nPbtMvn3ETrFFnnJBr5Q+NGrPc+IbXSy21bO2RZMDq5GT+hFRFKTQnJqLuZ2gqW1a3iGMJAzEqevtUF4DN4jWRVby4XQ7h/CSf/AKxqTSbmO1JuZjwEIP0qtbTyR6bNKAjieUMCeShB+XPqMdvetqjdtDCiveud/q1vfQ6LFrUlmf7OmLRwzZGJGGQRgHIxg9Rj0riYyp0S3ge3O5wx3KMKVz1PTmvQvB/wz+IPivQN8GgHR9PcbnvtUk+z26A9XQH5mJ46A13Phn4U+CLDT2XXtbvNWniURxw2amCBzjn5zliPbArmpuNP4mehONSu7wVzwm0jtrcu1jdSiQKVw/zZ6dCMVG+n3UVibsyW5djtwScMPXPIr0Tx94CXw/5mqaHFcNp5YmRGbcbYY6g91PTJ6V5u15LfRK5yVj+URg4+X1xWsZ82qOSrS9nK0kesfsv+J49D1+50TWJlitb1PNhJcFRN0ABzjJB/SvfdJhuNX1XUdV1W2eKysVzbySD5ZRgnKkHtg5+tfF2jRmTfLNh4oG3Yz94f3R3zXWrqur6dp8Tabq+p2cU4J8lbltqqRgLjOG4Pcc8VDinLUunJ20Oz/aL8c2zwPodjcbHMYhYBukY5f8Wb9B714fCpngUiT5e5x0rX1qxtbu6udQ1HezHBZvOy7sTy2OQPpisvVfsD28EFvPNEBGPMGMjdnoOnQYq41IpWMalKW5G96stxHZ2mVSM5ZgeTVi+n8nV7eZDzbSJIT7qwOf0p+i2VrZQvfpIzpGMfMuMn161BDbtcWd3qBmUwocOpTls9B1rSU1YyVNnceMtL8Q/8Jdr0lro93qVlNfzzw3NqvmRyo0hZWBXIOcg8Vm+Lre8tJNGbUUeKWXRY2EbxlHRRJKApB5yMe3GKoaSLCHw7AZI9084IVkOCMHnpWVZl9tz5ksskyuVy77iB2/SuajGXPqdmJfuLzPQ/2aoPtHjbUpOWSOydXUdWDMoP6A19ES35lsrq4OUdWSCFex55A+gBBrwf9mmS30rT9b128lWPfMkEL4+YtgnCgdTzx74r3G/lN/dadYi2EMkUQeSFTny2PqfUDk575rWXxNkUvgNS2k+zaNDg5eUtKrdPYV5p8ZVk0lNP1+CWFL6eyYBXTcJJoiu0AfxHaw6+lek6rOjTrDbplUUIhB4AAxXNfGVLeD4cJrl5Zi4fSrgTwMWIETMCgYgdRyODxnBPTFXTs3d7IU5OKvHc8N1mM23xohimd2b91IXeMqxZohIQc9lJwPp71l+OmWPXZJII5JLySdCztyI8Ak/qetT/AAJt7/X/AIqQ+INSmeRIpZJjNMN4eRUJCgHvyD+VZnxCnsv7dtXsrt7iW6MjyHy2VU+cxqMk4b5VzkDqfatpUVKTqnPGu4QVPzPRNFt4NO0fXr1bqO81G91KC2a2gO5/LWNerZGAxkPAHO3GcGvONKin07xJbz3cHlNdNKcEbWDCTaQR7V6J4X0q9g07xTqc95BZWTSQrbSTgE+aEYsQDx8qheT6ivPo/ER8S/EN5rtR9m+0T3IMEKjJEZY8HHB2DPPGSaiFNciSNKlVuo7mv4o0sXPw2TWxdKj2ZjDRFPvbmOOe3Oe1c9/atr/zzh/MV6T4rXT4PgtoUdxM2lQ60sb3rbPOZEO5oyqAgjO1BkngOT7V5R/ZN/8A8+Fz/wB+/wD61XSoLl94mvX9pO6PtH4QeAYPCnhW0vINNH9ualAGuZJF+eGI8rHu/h45OMZyAelegeH/AA7aWV3DNI0N9fMT5UjDPkx87ynZV7Z6nnnnFWtcvbi/1qLSrKfK3jc/JjZGvU+/3Tg/SsD4seMNP8MeF9Qt9OnEdwYsTz5wUyMAZ7YH5CsOaMnzvYuPPyqMd2aGveMbOS+litr5bPT7FTJdzKdvAHINeMQ+OLSA3uoaXYz+ItUupWfzHJFvCDyBuPXHGcA9q4OwvdS8X2hshcPFpG8NcyM2HvCPXHRePxrv/D6w6Zd2xSOEohA2kZX8vSuSri5J2iephsvileQ7Sr74oa5cfb5YVeRsEI0zxQIB0A+XJremHjYwG41OzEl22DOkc4kSQdMEE5yB0OK6bT7xNQ+TUPEsVvECWSGFAhHpnHArQh1XwXZOSmoNLInyMSxJPv71zutU7mro04Pl5dfI8b1yHVdM8R2muaVZXBfzBbXMPltkxk/exjoDz7c+9a2qeGddv9SN1pmlXMoyGA2bQD6ZOAK9Dl+I2i216YrSzz/00OM/hVuz8YTa9dmz0ywmnRV/eTkhUB+tae2TVjB4ed7paeZ5ZJ8KvFGp+L4tXuLiztLRIgu1ptzZ7jaAR6d656T9l2HVdZm1bxF4ymeS6lLeXZ2gB56DczHgDHOK+g73XtO0lGGv6hYRkcpa27bnb6+1cfo3iN7/AMVm/vpj5CKRbQwjnJOBnJqFWlHZjjQVRNuOxzGmfsteBAFt7u91u4Vfvxi4VefQnb+gr1DQvBPgPwgc6J4d0+22jbLOsPnSKwHJ3tnGAOvH0rUvdS8uxK3BNjbBRkI2HY+m4dB9OfeuH+I/jW2t9K/s3Qt7vdACbL5VIz6ehPerlX8zKnhZzkopWTOf+IvjSfxCtxY2kZSwifHJy8gHc/jWHodlDPZPBExMn3jn1rEgvItLvLK0vH2x3spiicjjeeQp+vatDxEl94e1C313TR5iQLtvLfr5sJOSV/2l647jIrnc+Z3Z7kIKlDkjsW7bVf7K11dJ1xFW1uwRaXIXg/3kPow9O4rkPi18L9HNpNqfh2eC0vZULNbBdscnvgcKT7cH0HJrvvFNnpPiPw0t3I6m2kTzI3VsFcjIdT2I7Vz/AMONTk19tR8M6lPHPcaY7IswGC6dVOPoaunUcXdGdTDwqq0j5r07c8kUO9YlDHfkenrXRQut0WAIZAcxjcTgryT9OtXfil4fTw/4rneOLEGpEywDsrA4df8AvrkD0IrltVv4LLTisJJnlXjHb1P1NeomppNHzU06cnFlDUriA3kp3l13ZG3ox71BawPc3isVARWBWPHFRWlqAVmnJBPzD8e9b0VxYWVqkz7icFvdj6/Sgi93YXxdIbKxj0hNu52D7QOhI/rUNzE1voixgFBGpaRexJ6GotKtZNS1JtUvGJGSxB/Tr2rX8UNGLaLT4Wy85BnB5JxyCPaoe9jW1/eK/g7V20nT5YxFZvIYXjl+1QhwI3GQyk9GGOCORzWDdyLDfsFOVli8w/XmtfVYo7VntwxKSwqJB2OBwD9KytQh+1X+mww4EtwgiznPUgDPpTirSuKpPnhY94+Aumwaf4Ct9X1O3V2kdn0+HGWkkJA349sDHpivWPD9hNo2kzXuoSb9QvMkkHOAT2/Oud8K6faLBpemWjLM9tEI1AbIgRR8xPoT/UV1ck39o35WI/uIMqg+lOWpcfd9AsI2dUTGCxwT71a8VWCax4f1DRcLJBdWU1u464cj5T9QQDUkIFrBJcMu4/dhTHU+tLogKPNI5P707sdhxTfupQRPxNyPj34OrqK32p6bZz+R9qxbXJSL98kYO59pIyg+XBIIJziszxKyf8JYLVGxbLMixr2A6V7Xr2jW/gPxdr0sFqj/ANr3DPG5Y4EUoBwB2IbcPpXGeIoNC0i0HiC10zdqVpIrxtO5ZA+4HJTo30NEqj5kmNU4+yt1NfXtUN5qF5pVpZwQW+nWrRZwJDJPIqlpBnPOEUA84HAwa89+F4sLLWfEFxqtzHDFFpNzHGGQMzzPhIwvBxy2SRzgEZ5ruNLa5l+GNxrzYjl1O+dkkXhvkRVyD6ElvyrxrUjImqXMcbbS7Dt6Goo1+aVraI0xNFQpJrf9D1b4g+JrnXPBsMV8d11LawxtDFbhIreONiS+VAHO3AHYcdAK8r/tWL/n91P/AL/H/wCKr1Lx75p8OXUcDFbcRW9s8KR7AWjjBLEDrkv68kMSBxXjv2da6XWXc5lh3JXP0ouNVj0bTtY8Q3Yy8jC3tXA5K9WIHYfd/Kvmz40a7PrV/a6FayiU38hmuFHUJkbR+JH5CvavjNfjTxF4Yt3/AHUMDLnbu+dzuzj15xXz78PSn2+fUdY/f6iJmjcsOy8AY7D2rzq83FWR6OBoqbTfU9A8PaKljpMUJ2o+ADjoK1ilusewyoD7dq57WtXMn+qO0Z+6Kzobu8upW+zQTSEjqBx+defzHuHUymwCuyzM0h4Iz3qhHd2EeRcyPuIwB1xWbHpGpSZM80VsCcnc2TVZrGzimZp7uSbaMnb0/OlcTRqw3unWrLPIv2iTJIjJ+U/UDrWlP4k8Q6tbNDEfstoOEiTEaD8uv41zz6xploiy29nGuP4mGTWVHrepa1qK2ulwTXNzM6xRxxDgsTgDPQckdaFByehEpwgtTTvNJZ5GuL/VTNJ3RDz+dSweJo/DqJdXkojtAQFd3AP69azNc8P+JdKvLmw1XbDeQRrLJbxOGYKQD1HHAIPGR714B4/1cap4jl8tna3gPlopYnJHU/ic100MLKctWcOJx8IR0Vz65uviDaa/Al0L9Li1bkBHyB9feuM8RePdJt9Tt7WJYyeSAJOoHY56V882Uj2Glm63sk1wMkJIRtU8DI/WpprTy7GISKDNJjBzknNbfVPM5lmMoqyR9Sy2Wn+I9FCBhJaXMYIdD80bjlWHowP8qZpuvwzeH2j1Wfbd2EvkyuWGGdcfMPqMH8a8S8NfEC40TwzFo72xzblhHLHJs3BiTgjHbJ5rMfxlrAt5raG2tk82RnaQrubJ/Qn3rJ4Wd7I7VmNJpPr1PZtEvkvPC93DbuYrOO8kSE9NqZyQP9kEnArhvhvqUsXjxvEFvcL9k+1NBdtuwTCeFYjvggZ9BXN3XxBvF0FdI06yitYhnLklm5646Vg2+sXkKzRW7QwrOoB2jAHqfxq4YaaTuRPMabknfY9h/aGspJ9CGrlVNvb3qqjD3BXP0JArwjymuLzczEn9K9R8fXWua38MbS70nVDqWiWcqQ6jHtHnQvgFWcAcoWJAb1wDzgnzeB47a38zADA8e9dmHg4wszysdVhWq88C2jWtujSXbEhBnywPvHt+FZ3nXGpzkhQFyEXC8Y9BUMpnvJBLJny88gVuacoVYygCBW644ArRs5UXUdNK0SSUy7pM7RGB1I/pVHQp2vNSa+mbcLdQze4rK1u5W4vPIibESk8+/rV2yCWejSORjzmwB7VBXM9ugzUZmupJ7o8CV/l+nWneHbf7T4k0iKMrncWZienv+HWqdw/lRRWxYZBMjY9x0rW+Ftu+qeONM0+NMpIrJMwPITqSPyx+NUkJM+ofANnDpGg+Za5Ml4uISeuzP3j6k9fpiux0q2jghXaAGYZY9OfSsK9v9P0WHJkQlAEiRe2OgH8qo6PLcazqKTau0ywtlYI42KhT2Jx3ojJKWiubSi2t7I7Ms2oXm6GaKOKHhUB7461bjjJkGQM9yBVKDTdN09JLozeWVHLu1VoPFOgfaDaxapC8hGNwPANbRtG7luzOfM7KOyON/aDsI10/TL/7Cl5GJfIcLK6OG6pgqQf73FeE+JNI8UX0V1a2nhjVY1k3L/q52HBGBlj14r6k8RaXLrPh++sludsky+ZbzRtnDqcqR+Ix68189a94p1i0uhd3D30lrFJs2x3JDbm4JOT1JxXPN2dzVR5o2Ok8T6BqulfD7wzoR026aeCwVpESEkiRyWboOuSK5j4WeA5NTvNUl17w3KsouYhA93bSIVT5i+zjBJHGSDg4qWTxFr86JfRWmrIrZ2+Zern+eazk8Q+JY5TqH/Ex2qSoBvDnOcEdfXNc0U47HZVqKaimtEdXDBd6lq2p6AfDVwbRJzN5lxvGSwwQSAAen5VF/wAK1tP+hVg/OX/GsP8At7xJIiSx6ZfCSST5/wDS8ZPr1rU/tXxJ/wBA/Uf/AAPNZSlysqKutD6D8TR2GpC18T3yu8jWcbujdWdVwy/mp/Wvni2aaz8XatbXbqivcNMjbNquGO4he3GccV2vw6+JA1zSn8N6/qKSXKOGs5po9pkB4ePIGM9GB+tafirQtI8Q6MunOixfZbpXEoJDDkBhkYOCPetcRB3sycHUULSRyemXtolwdyCfB+83Oa05dfaJysMYCdsACsWb4XyWPi6207Stc1a0s79GkhYsJAhXqpBGSPQ1HeeDPGWnXlvBPd2l/BcuyxTrHjbj++B04rjeHaPRjjFLfQv3GovIzPJNj1RTzWNPfT3VzFaWdtJM8jYjgjBLMe2cda2brTNM0K0MmvalAZMbvL6E+wGc1wuq6mLrUJpor21s0z+7jjH3F7ZIPJ9TV0aDnuY4jGxgtD0i3+GmvzQefrKQ2zbgFtnvIo+O+5i3H0FaPj6zvvC1j4c1G1bTLe20O3mlC29whWW5kciNcKfnIwSeuMc15JBKEZZWvmY9Tgdf0rs/EemHVPhX4XJd5bl9QuVds/dUfd/ImvWjFU4qKR4s6kq0m5M9A8f6+9n8ObL4xXSRw6lfaO9ntLCRZbhg0RO1sYXvjtivinTbY3d785+RQZJW9s/1JA/GvYf2kNSm0jRPDHw2W6aRtHga5vlEmVW5lO4pjttGB9c+tcfo/hzUo4dP0W2s83l/F9rmcrykeMoM9hg5P+8B2oklBWXUhXm7voYOpSiaWOELhWcbfYDgCtkOJmTzUyU+XJ7AdBWRcRb9XWGNgwiAXI6ZrafZDG77vNOBnn/PpS6EuTk7lW8SA3G5VySu7Ge9UpLra52nLMMc85NSiZX8xhw5wKisbS6vr9LbTbG4vZ34SOCNnc/RQCTSukFn0Fg8vcPNO1SQCepA74Hc12p8P+HtU8E6jr/h19Yim02SKO4gvAkgk3AneGQDaMA8EH61ak+F2qaXEJ/F2q2GgRYVtszeZcEHsIV+bP1AHvW14a1ceHFaDwL4cvNUiuTt1B9QPmJdp6eWoAjAPIOSfeiFWDdjR4eXLzM4f4e6/q+g+IEbTNPk1WG7HkXumiMyLeQtw0bKAScg8EdDg10fiX4Ra9P4iR/C2j315ol2PNt4ZF23FtwCYZlOCHXIGcYIwe9ekW4k1XUvCUmmahf+HLS8lmhubS3wGS5jG4LvwGMZUdCSBnHSug8ZW+l6UJZbzWZRFeRMkwu2EytKo3RyFTgJtOenUEja3St/ZmCknseIQ/DDxlDJ5VzpdtaqMnE99DGW9huYZPt6VU1jwD4xtldE0tZVUZxaXkU/6IxxXr9l460qLRrLTJ/B9osgjIk+UI7DduYFAQBnIycVzfiDxZ8LotXura9+H15OJGVkmh1AxtGCPufdwcHPJ5PFVSpU5S1ZE6k0rpHkH/CL6/aXG270O8iPBJeM9PwqHUlvo5lintbiOMfdBiZRj8RXq6eJfhYZM2Y8c6Ru4zBqKyAfhhf51eiPgW+HnWfxY1G2lPRNV0zzB+JBfP5V2/U6UtpHP9amt0fPlxcbpJg4IOMYNek/s62zN4gvtSIxFBbbQe+5iOPbiu/k8Iw36N9g8Z/D/VQzZBuUEDn8CqY/OrGi+CvG2k2zppGgeHLuOWQMTpOqR5f/AIDub+VRPA+77rHDF+97yOt8LaFe+Jtc33G4RRkMzE4CL6102r31po9zJBaQC68tT5e87AHwceoxmuEXWPitolhfWyeDNes1ucb5I7RZuF7ZCqe9cVqOv60Cq6xdanZ/MGYSaayZ/EFv5V588BiVK8VoezRxmDdP33qetzeGdS8QWNvceJtTYmX53s7JyI4h/dLcbsfUD2NXbHwJosdm0On2cyOCD5m4ZJ+hx/OuN8N/FbS7DTJIpZrS6dF2w75miI9j5ig/lXSaJ8T7K6mjW8i0+aEr8yROrkA9wwJBI9DitVhKkleUTmliqcXZPQ2NN03xNoM2y3uYr2MHmMcMo9x9K83+O3haX/hH5te0+B4beW6WS9h2/wCqJYfMp7gk8+mfSvUrjxF4c1C5jA1RY2QfumdGVlPsSBn6VmeLtQtbzwTraPq0E9sdPkWS3jcOXdlwNuDnGSMjtisqmGnHozSFaMo7njMMNncWFnDbXoEzRFgGb3OT9eD+VQiWNNLSGVhsa5O9geXHm46dqis9Os0uE8iN47lI8JkYHTGT3P41s2+m6PbRLb6nqlwZV2ucWZ2liQ5wd2TgnGcDpXFKOtjoi+5g6hBfReMLWCG/k+xRAXOwP95i3Q13fm3H/PzF/wB9iuW1jS9KsdSstcj1eVreWAqsLWzF+GJznOAOeBVv+1tH9bn/AL9D/wCKrnxKc5Jo3w8nFO4X/gm4sriC6utOmtY2PyvMpTJxxjOPStbw8fH9tII7Swv7+HzANrWjthfUN1+mc1598SdY1Q+NdJgtZNSgnto0iLHehOSWwM8lcHHoecZr1vUfHHxhbTIpGlvrO32BUkW0KBgOnOMk4FerWiubU8/DRk1dHRQ/8JbGyqnhXWmkbcRM9sW259Dxiua14+KkaJJLb+zLfLeZJeMFJHtkgc+vNcfd6z401Yk3/iXUFVuz3L4/IEfyrKlsobsCE3st02MyyOSwX8+mK5nFHaoPqzX1ezsbiCdbzU9J8+QFQXvYsn8d1ZMtppMKeW+r6MNvDYuFPQ+2aTTNCs5VlLwxM4OAX4ziorzSdMikC29t5kn8YA2qv496INp2SFLDQteTNG0h0F1cf8JFpiKF4bZLj/0XXb+H/FHw3stO0m11XxFbXD6bJLc4jgmKNJkGME7OV3KCfYYxXmo0uykzHJJFg5JAbj8MVa0XTtMupmhWFUHKl9o/zzWso1WvIzhSoxlp1Mf+wfCGr+NZfEHiPx6+p+fdm4njtdJlbzsknbucrgE4B46ZrsY7zwHo9lq2rz63rdxq+oQGJX+xojKpzlUBkIHGOe2BVCSytI5vsVnaKjn+M8Y9PzrN1nwpealMhylv5SY+Y8N/9es50ZTXM2aLkTcYo42Dw7aXupwRaAl7KZTtAuSoLMemSMBc+/HvXZ6b8EfiLqRZrzRhodpH/rLvVZlgiUeuSST+ANdN4T8S3/gSK4s9CubeO4mjAnuY4gWGM8bmBx+Arl/F2veIPFWorNq2q394XGwxmU7R9B0Fbr4dTjqKEZW6mhJ4U+FHhBl/tbWdR8aaogGLPTUNtaBueC5y7D/d29K6DQr7xbq1v/ZXhDS7Xw3pzLtlXTofIUL3Dy8u5/FjXKeD7Cyh8RWNtdOFjmf97I/RV9Px6fjXsmq63oWnackb61YabCpEcaRzqhCg9Rz1+gzUNRZXNKntoZeleAfDenzx3OvXMV9LI7eZLcP5cKMoySc4J6HqcVvXpEGkz3nh2wtru3gwY7aJMecu3kKBgnrxg9q5zUvH/gw6Sukz30l/bSARskdtJKXXGPvADkcnPrVTTPH3gzRtPk0rSofECIsWBIts7Mq49z6k88ZrSMYx+Ewm5T+J3E0Yaz4q8VaVqNxpj6Vp+k+Y8MHlsjzSNns3LEAgMT6Cuy1y1tdS2wPE8U+/asm4ZY4/hVshuh7dR61yN18W/ClrbpJBBrUbKpWPzbXClj/tZ69e3esy6+K3gW52vP8A2sGiYyo6WfzCTjLq2Tg8Y/pV8/czUUtjWm+Fulap58qagZr+bdIzXaB5GY9S3TGCCMdsV5l4v8Lx6D4gez1DSbO5IRWD+bIA6/UOCBxXeL8W/BB0/wAmW41qTPzOBaMHZgeu4YIP6V5p418faZrmrGe2WSztoolit43ViyqCSSTzkkms5y0vHc6KKi5WkRiy8MTvxot1b/8AXDUJFx9N+6i90fQXCrbya3EAPn8yeGQAf9+1/U1iDWtKT94boHH3QoYEn8elXdH8RafcazY2Z3XEdzcRpcoRhHUuM59jWEqtVK6OuNClKSRpeHfAGoeJ5b6PQorm5SzyXmYQqFXJ255HJweASeDWHqnhg6Vqs9neavJZXkIyUltioPuCGII9xX1Jfz22kyjXNOtY7a1Yi3uIoVCKCOBwB0HP0FYvjnw/pPiKfT9atrON73TGjuArDcsyqQWjI7ggdK5/r1SO8j0pZTSatY8KspPFOlGL+zvGzQMwymL64hB+m4Afka6O08YfGG0UsniW5u1KnG7UIZ1YfRzz+Ve0eJbTRPG2lvNqkUZjkTcBjDREA8qf4W/Lpg18867pGqeG7x/7RhebTwxEF6g+Ujtux91vrW9LMaj2ZyYjKacEm4nUN47+IrAf2r4P0jU0KjLXHh+Jy34xj+tZ99448OvOP7b+EGidMM9sbi1P88D8q5ZNSJVXhn4/h+fpWx4PtPE3iTWxpmkakyNJGZJ5ri5McMCD7zOxOAMkD1JIABNdcMyrrdo82eX4eRbs/E3wiPEnhvxRo7/wtY6yr7fwZQamhvPh7PMkun/EfxTpspOCt9Yi4C+mSrH+VddpPwnt9VLf2j8QtP1fyR+/i0+GObb/AMCOSR74qxdeDPg7YqIryymuJGXG+SXyyffCAD+db081nJ2MamVRgrp2MPT9PSZd2lfFnwVfSdhqNo9q4Pv8gx+daJ8L+Or6VZLYeDNZ2kZOn61HlgOgwzn+Vcz4p8F/DIz40i41Kw/6aR3HmIPThs5GfQivP77R7CyvhaHVrlHKhkl2q6SA9CCCDj2xkHg1pLGU38UbmccHU+xI9e8ReFfG1xFFHqPw4177PDnDWMqzqM9eQuP1rD/4Ry8/6E/xv/4A/wD164OJ/Fti9snh/VdRuppn2Rw2vmJIxwSMBWOenatX+0/jZ/zz8cfnc1VOrh5q/IRUp16bs5F3xRpj6t8Qora61GWO2sRExmGGcj+EAEjsCetduYLfRtKl1WDxrrzQ22JDaxLNC8nI+VXBZAScDJ4HocYrynxTpdlN48srCyurw6fK8cLyyqokJbG7pkcZOK3l0H+yfEmpaat9PcW8FopAkxySyenHGfSuSpKCnax0U4zabT2O31f4j6Pb+H5buz0vxFLqrOqq+o6ybmMbtxJxtA4x0AAOevFee6Vr19qt/cS3U6h7iY5jijVEGAOgAx7UviqNLfR0CAkvcIcE+gb/ABrM8Jqglu2CAMHOCK5KrtqddCUpNI6ae8mtpWxNLNlPkZn+Vf8AE1Utb43AdYy5aVtkj5A6+magZ4IrpbCNWeMAOzkAfNzkHrgdfwpn2oRSuiwoTEMIw4QZ+8axdVI61TnL08zQhUpGqSThccFywJX1AHqfWnnWFt4xHp9qAh/ifPX15rKeQT+Wofy41+8xHDfT8ahvLm1DiOJ3Yhcn3/oBWUq0pvfQ6aVGNNa7mpqfiG9giRhMFcjBAXLfgKyDrV1OPPuL64yv3UDYBPqcVlO7zTl3YbB7YqtdSx84GPauqlTaV5Hl43FuT5IGpe6u7weWJHUsclgearjX/sTF2BeeXncp5Aqhp1tfazqNvpej2sl1fXDFYo06+5PoAM5zwK6a+8G/8IfO0WrWqX11Iv8ArBuCoR1C5689yM8cYreS5lY5KPu+91MdL3UNSfdcM9jbuR/AWyPXtWj4ut00WTT1005gntxMl2BnzssV4J5GCMEDBBzmql7ciRsR5YerVNbeIDb2Tafc2NrqWnht4trkHCMepRlIZCcDOCAccg0lFBOo2WUe8t/h1/aMU88ktzqT2sjsxJiURqQoJ+7vy2cdQuPWsbw5Z6lf+ILG10x3F3JOuxweEwclz6BRkk9AK1rTxXpdpbXNpp/hiLy7tQs8D3s8iMoOQSgIwRng5yMnmtHTLTxRqf2i0tdP/wCEatFhzKsGnTLJOmC23OGdh8p4ZsE8cmplNQV2JamX491ODVfF+p3NuxlsvOaO0Qj5EiBwvHbOM+5rKiVFViF+cfw13Nv4VstM8Iavp89w97LqKWMj3iqiLalix2Yf5uD97JXI4AyK5/XPCV9pkSSWd62rPLctbIkFnKHmZecxjaQ67SDnIOSRzgmsoYiEnZM1dKSMOXaRtViXPp2qOdYJI9pGw0+5eawmMN5Zz206ttZJ4mjYHGcYIB6EfnVS8JfDK3zH9K1WpnexUewZjlPnX+IelUzBNBMCpIdSGUirxNynzhmbAyTmo2dntS8jAN2JqyeZxdz6x+H/AIgtfEXhyy1lwGtZI1juYs52zjhjj0P9c966a1H9jhIVlJ0+VgsbOMGMnopPcHtXyn8JfHtx4Tu7izuMSadecyKRnY3Td9Mdfwr1vVNfvr/S4Le9ul+wOilXhz8/909OO3IrxsRSdOfkfVYPEqvA6r4k3Y0+4S70xI3EnN1ZjjzMfxD0P6VJBe6ZfeEZrjbDLZyRESQyjPblT6EY6V58RdpfmaNmv1H8TP8AvI/8f51nyWr3XnyrPNbqxJkiViFY+pHrWK1OuUunQ5O88K6Q+qrJa3M8NkXy0KnLLz0Br0Oz8N6BpWlPocMF5c2mrCOa5dr7ZKdhJVBhOFwScdzgk8YrzrVNd0/TdWa3lJ3xgbivOCe31rsND1D+0bGwltbcOJo9xkb7wAYg/nXdJz5eY8dey5momHq2q6V4N8SJN4a0m5sbqyZFuC18ZUkyAWG0jpg8VL8QLtG1eWS2kd7eQJNEc4AEi5I+gIP5+1c58To1h8Q6gsXzRlo2U4xnKirXjX93b2VsjnCWttj1+4+Qe3eto6SUu5yNtqSZRa9aRNpc7B05rO1QT3unQeQC0sU5UH0XAPp65PXv0qsqzuhCI7D1Cmtbwpay3+pW2nKVie7uY4c8EjcQM4/HpxnFbyk7XZzx3sGk2PiWK5tpLW6RZbd/MjnjlIZD6jofyrsf+Ej+JH/Q0XX/AH/m/wAa5t7q40+5e2hmLG2mZRIQMsASPwq1/wAJjqH95P8Avwn/AMTUqcvs7FStf3tzQ+Otxo8fibSrnTNSv7uFfnnaa3jicsr4IBU88DGSc1v+ILG8XxBe642kahb2E9jA4dLaRo8MiNjIGDwMZ9quprttcXEU2o+HtOuZkBYEAKSWJJIyCMDPv0964n4j+JtSu9RGiW97fw6dp6CFIZLksX5J3PjAJySOnQCumdnK5z024pp9Sx4teK58OQXUMiyq1yqo4Pba3rXL6DJDHNcO3JMoVVz14FQ22qwR+H49PkeR50uS3lbT0Oe/5V0Xwp8B3njK91DVb64n0zw9aSKlzcRoDLNJjKwRA8byOSTwo5OeAeWu4xi5SdkjbDtqasrsym1W2gZ4mm4J4KD5c981Ul1QOpLtvjU4C9vyr33TNL+G9kJvA1rpWjxf2jNHFdWtzdSSXEsqgtGrS7gVIyfuALkgEZwK8w+N/wALIPCM9tqukT3x0S5k8mZJv3jWUvZCwwGUjJViAeCDzyfOoYnD1ans72b2v19D0q0a9OPM1deTOCvdYlmXBkJX+6OBUFjclnLzSEKgyADgV1uleGvCJgWS5vbiRjjCndyT7BR/OtfV7r4e+GSYIbeW4ud2Ci2ySbR9Xb5TXopRi7I8+pWlNbnFWguL5jFaQ3Fwf+mUTP8AyFVtSjuLORobxUt33BSsjgMuR1KjJA/Cu3ufihpUWhf2dZ6VrcERUqxS8iiDA9efLYj8K4ufW/C7TbovCHmLnn7XqcshP4oErZX6nLaK2ep6X8MItF8Oae15ZazBJqtxC3mXRH7sKSMRrnkYPJPc9uBTdX8Va/pEJjN5FqdtNu2+YokC59AfrXntp4p0+CRms/A+gNFjhJXu5B+s1aMmu+I7iJry18AaZDaQRl5DHpDvEqjqzGQtge5OKWpTkrJXNZIH1RGlbwtepKST5sMZjX6ndgc1csPhxE8UE2q61bw3T6gqPaR3UA8u2AyXaTdgEkkADOAOfQZ2i2XxQ1W0i1DSfhrFe2twu+KaLwpHJHID3VjGQR9DUnh+w+KesatquiaP4G0651CxZRewL4dsxJak5wDmMFeh49qzqRqSVlJBGUOqN61mFvqlpZobDSJ7HSWPmRuEGmTPHIq75MBnYlgzZJIb5lz0rI8ZazpdjohjtotOHnPbEabHqZv0Lx7vNndg2AHyq7QckZJAwKt33hz402Gt6TYXvgnTra91Fnjsrd9E09fPKKGb5dmDgd2/nUt58LPjpcRSQzfD5CrOzZFjZBlzjgMOQPRQcDsKyVNJ3k195qq0Yq0Uben+IU1L4feKLzRLc6fo13Pbm5RkDLEEL/KWJJGeMDI59ea5Twl4qsbrWtYntdPSxsZvIDILiS3S4iRy0kUsykmNpABlsgHZjgGsnxN4C+I3hDSY7LX9NbS1128igt7NpEDXMiZwwCkjapkAyccsPQ49g+F3g3xb4a+Gnijwf8Q/hrr/APYmoyi9kv7C5gV7Vo0+9y4BAAzyT9DmsvYQpxk1rfYXt22kc9+5tn8NajMsD2F1e3SWIml862jjaRSLVZpAQyrgBnGeHIUj7w58fDW11K0uJ7HUYdH1BkgNtpl1dxFTIxKyRliQy4ADDK8Zxya7rUItY8R/CHw3oPwc8Ea7qGjaXqT3y6lqAhlklnBYEbM7QMseMYwAMdSfOpLP4sW/ieLw1P4C0+XWpIvtQsH8N2jyvGCfmKiPJGc1VKE9eSXXqOpKO0kc7qXhnxJpab7/AEO7SNTguqiRT/wJSRXNXLSTTsXG0jjGMYrvfElt8StEtXv9c+GltpdorgNLN4WjhjBJwBu8sAZJ4GetZ11e69Z3hl1L4Y6dGg+9DNpE8KfowP612pvc53ynG3EiRwhFQFj39K6vwd8QLzSLRNPvo/tlnF/qhxvj9ge49jWfqPiXR7qYSHwHoVsvdIZ7sA/nMaYuteEXZjceC3Xj5fs2qyJg/wDA1fNOUFNWkiqdZ0pXi7Hq8+qOkk9yp8sEISMfK2Rnj14rntVuLjUbgo109quCxEZKg59TTJPGmgX0yIuj6vboqBQPt8cgAAx0MQz+dV7zU9CuHRLS+v48ZASa1Q4z7rJ/SvM9ny/ZsetLFymrcxnzeG9KkdnWWWRjlmPmZ/GtKz8S3GjW0cOl2RubXTo9txKOiKzfLubBHJOBWRr1zbQ6YRayBpMbRhCv4817pHrPgn4V3+m/DK20ldR1K8W2Gs3pVHWeeTHDKwIdELEqpAA4PLZNXWqctO7XM+xhTXPO0XbzPCtQ1NvE+sTSB1tfPYHJbeQQAAB09K2Nf0XUoDbPPr8E8jxcOsBDBRwAecV7V8cdC8O+GPh/qWqx+CfD321Zlt4rhLMQPEXJ+ceUVBIGcZGM4yD0rxEzm4tNNlmeSSU27bjn3rPC4uniqXtKastvmVUpSpT5JO78jKuNMZ8C41C4n5IPIWuo+EFna/8ACx9DgcokUVx9oJZCzfulMmBgE5O3/wDVXPzS48tE5O6vSfgTZala2HiHXv7LgzaRw/Z7yazLunmP5bCM5A5Rmz17VrUqNQZNOmpS0POdW8s6rcPAqFjKzE7eTljwcim/aG9GrR1XU5sXUR0mzkt4mlhin+yFGhy+clxgscDA3lsBjjFYf2hv7x/T/GrjJ8qIa95o7W11nR2uYW/tGJ8AjLfIcdeQelcj4rvdPk8SX8wuYSry5GwgjoPSuxeysduySNGclQUPJXOK4LxBa20eu30MMYVUnYKMYrrnucrl7tiKXTr+6tbe+soS8M03lRPkAvICBtAzk8kdu4r7Y0rwlY+BvAttpTKht9D0957hh/y1uApeaQ+pLA4/2QBXyp8Iktrj4m+BLO6UmEa1G7YH3sMCBj6gV9h/FvWo7T4beK72PDSLps2M9MsuB/OvluIq8lUpYZfaZ24BOEpTXRHwHd3l5c68PEE9y0Us975zSA4KuXzu/Pmvun4x+FV174TeI4re7jY3OnC7jmB+RxHiUH6EL+tfDFwAfCMRPJMvJ/Gv0I0u7tpfh/p1nLbrHC2ixRNDu+6pgAK+3FRxFP2MqFSO6f8AkPCOpLnitbnyb+zl4B0H4l+fpOoeL59N1O3LTC0gst7PCu0GTzCdq8tjGCeM16kPgN8D/wDhKZPCOoeKtam8SSMCYpbxElLFd4IXytpJXnGTXD/sMxrD8SfE2oquEttMKDHbfMv9FNXfGcV3qX7c+mfZ2YFbu0uMg/8ALOOBXf8A8dU12YjF1vrc6MJWSjzHKqN4c1vI1PAfwr8O+B/jpbeA/Gug6b4l0vWo3l0bUbt2EqBFJ2MgO3JwQQQc/KQQMiuc/bX0a08K+JdC03QPDmg6Poclv9ot/sNlGkksyth/MYDcQAVwDxznrmu5/ay8YyaL4t8A69pkcJv7C8mkDMOqnYNp9iC30NdL+0boFp40/wCET3WTNdwa3bozsf8AVwSHMgYd1+UfTHvXNRzaopUatV+7JNP1Rr9Sk21Fao4r9qnxZr3hz4PeCfCkl9GNY1S2S71eSCFIvMCBWCELgD52PTGdlS3XijxB8WP2N9TubrWrlNY0KYm/cE5voY/mAcKf7rgnIwSgJ615p+1t4gfxP8ZZLGNdttp9ukKceo3H/wAeYitL9jldat/G2sz2aLL4fS1EOqJI48tyxPlqFIO5iVbjHTdXpyqOGCVdvVa/IwVO9X2fU9l/ZCur+z/Zxv724uZm3z3jWoeQsI0SMKAuTwMq3A715L+x3pMdhqXiH4seIrqeDSNCtpURizZnuGTLD/aKocYPeRa9w8LeHh4T+HmpeGNKvEnluZL6a3QDasImLbI/wGM44zmvNPj/AKJf+FvgHpnhrw3LFHpOmsv9plSwluXY8ydMbTISTk5+6OgrxsJmMK9WrS5vjlZeh1ywNSnDmaPHR4n1v4nfH7R9Tv5pN+oa1bxQReYdsMYkACL6AD06nJ719Wftc+N/EfgHwnouseF737NI2qGOdSoKyL5bEKe+MjsQfevkT4MMq/FPwfKL+CyWDUIpmnmOFQKwJ+pOCAO5Ir60+Ovg1fijoNlo7+IbfRktrxrjzZYxJvOwgKBuHPJPXtXXmk6VHG0IT0jZmNCjUrQlOPQ+Yvij8S9Y8f8Aw20KfxDewXGq2Gq3SI8QCusLJEV3AehyA3XA/GvpH45W01l+xrbafvk82307TRNk89Y818sftAaba6f8U7jRNNULbWVva2kJdlG5Y4I03E9MsQT+NfUPxZt73xB8DLPwrp9/DqFzcx6dZJcxSZSY7413Z9M859K1x9SnSeHcNE2OlhqlXmsvhQ39hLwnc6f8L73xLe71bWrv/RlY/wDLCHIBx2y5f8hXid99tuP212to7y4V38VKrukhDGNZQxXOemF6V9aeHNZ0zSfJ8FaMUS00TTrdDgdFOVTPuRGxPruBr5N04zt+2i91bz29u0evSSu8zhVCDO7k9SRwAOSSAK5MHi3WxWJn/dbX6BLDVYxjzdWelf8ABQrVbyPTvCVpDdSxW0ktzJJErkK7J5e0kdCRk4z6mu8i8Ra9o/7Gq6uNVujrS+H1mS6kcvKC5GDk5yQrcHtxXJ/tK+AfEnxSGix+H2sU/s4zGY3c/lA79mAODn7prW8drqGjfs1X/hzVHhkvLDw+lrMYJN6FkCjg4GQABXNSx3NhcPGMrycte+5o8FNTlFrZXOa/YGvrvVdG8T6Xqggu9LtJoZIYJoEcLLLv3tkjJyFXgmuC0ia48Yftez6LP4f0G/tH1Cewe1m05PIjtInYswUAYcKhw/XLdecV2f7B80lt4P8AE0zQbIZNRhVZv7zCM5X8AQfxrb/Zr0G1tfiN8RPiPfFUQ6ncafp7MPWXdKw9+Y1H1Ir0qmOdGviOZ6RSt8zmdGTipW3OH/bO8L+BPAs2haf4a8H2OmT34knmu4JpAwVGVfLCbioBySTjPAxjmtW8+CXwy/4UzH8TxceKdGibThftaR3UVyUDEBVBZFzkkckjj6Vl/t73K3WqeFCG3OsFwD7/ADrXp3iqe2H7Ha2Szfuf+EVtiOP4sR5/XiojmFRYXD1L6zlZ/eNUJczj2Pm34MfC+6+Li6jYaV4mtrG/sRvFtc2shjaHIG8yLkA5OMYycH0ov9JtrL9ozw9pt9qun3u3U7GK9mtLpp4lkVkRxvKqTyucY4zjJxXrPhiRfgX+zZNqe5IPFnilBJGD9+JWX92vr8kZLn0aTHavnjwHa2R8c+HbjWbtra0l1CKS6m+ZiIw4ZiAMsSQCOO+K9eNV1PaP7Kul92pMk42i+p9k/tjW0H/CnNYd3Kbbu3ZQP4m34x+p/KvkxbkGz03YFG23wcD1Nfav7RPhfUPHPw+vPDmj+R9qubiBkknfZHGqvlmY8nAGeACT2FfLXjv4I+M/B2iSatbanp+u2NpD5t2LZWSS3QdW2Pgso6krkgckAV4XD1elHDOnKVm5O34HTVVRyUuXocnov2SbWBHdQWsxZCsMVzJIsTyEgAMY+fXHPXGa951fXfEGneFPBenR/abC0ncLc23lkh1EyhV3Fc4AGOua4X4K+CvBmvaDN4h13xBLavZ/PKFicmHnCkFQcnpwcV6v8TDAJdCj0n4j3Zu5I4YPs0oB3Dgq2CoAzxkk/U16VeSbt2Omg7K54V4jvpPtGqW+28a3mV3uYLIhWZBKxLEYwQABkkdMVyn2vwn/AHNd/wC+of8ACuuGnz23iHVH13VIrxbdJklhhbyyyMTu5UYJz26Vn/a/hT/0C/EX/fxK7cOkobnPiE+fY1tRj1vRtUnt9S0u4sp4pNpgmhIPI+mSOlef63OZNbvmKc+ewO4Y71v2mranZeMbO6i1OZZZJWLS+afMJORgHrnn1rD1eyv77xBdw2+HO/LO78knuTyT1rtnFRdjz1eR6H+zFoU+o+Pl8TzSRLY6EkrKjOPMlmdCqBU+9tBbcWxgYAzyBXv/AMQ30+88GazBqbzx2Mtk7TtAm6QKBnIBxuOe2RXzH8GYbjSvinpdrJfTCC6SbzBbSkK+yN2VXHcBlBI9q9s8Z6hNc+B9fhhYu7afKAFGT905/QGvis9pSlj6T6K35n02Vxh9Xn3PluO9X7DYwXoklso7gF1RwrOgPzAEggHrg4OPevum31dbuCKQxC282NW8oNkRqVHy5wM4yBn2zXwto1r/AGjcaRp0ZzJcXscKj3dwP619b6zqEVrNqEQnEMVt5q7z0VVBGfwAro4mg6nsoru/0Mcl5U6jZwX7N95oT/EfxpdaUsumLNEq2+nKzSKEEgLOXIA4OMA8/MewrsNQtPC/hX4iav8AEvWPEUB1B7f7NBbNgC2JiVGbglncoCAAoA3d68l/ZijP9peK9RjO6OKKGHPrvkJH5+Wa5X45Mtz8Tb4faDKsqRO4B+6fLUY/SqeDlVzKceZpcqT/AAD2tOOEVRq+rdit8ZfHb+N/GX9qW/mR2lsixWqP1UDkkj1JJP5elfUPw48T6lrfgLR9a1a4jmvbm2LTybhlirFcnHAJGOOOvvXzt8NfB3hHVPDOo+I/F2o3UNpDdCzt4LaZYjuKZaSRircDcoAA5OeQBzt+Gmn8L/Au+1L7aI21O5ultATjeqqsW8D3O8Z/2T6V1ZngqVWhChS05WjPAV5wrSrVFpJM8417VpdS8XazrNxL5jzTuwbOQ2WOMewGMV9HfDGa0+HHwftJ73Yt1d27axfhh8wMi/uEJ/657Dj1kNfPfwy8NnxT4p0vRJDttZZTLeyj/llbx/PK5+iKfxI9a9P/AGhNdln8PzSJbMsWpzqqFM7IkTBCfTAXA9vaunMYKp7PCx62v6HNgm+eeJ7Hofwy1/UJfhFb6vfXk0txJBdyrIzcqd0m0D244qh8MNfs/F/wiTSLyVnkME1leNLzl2ztY/gw/EVmeFDqMPwt8P2M9k0U76QxiQL8zq7ylCR/tAjj0I9a5D9nl9Yt9L8SWk9v5VhbzxFzIm1xcEldgz1O0McdsZr5/wCoR5a84qzjK6/E9n6w5umpfaR598NNLuD8XdA0ORcTR6xHEy+hWQZ/ka9o/apvJX8G6dLESvl6ickHkZjYf41gXmhagv7Q2geILF7OC1uLmO587zkCxCFV84uM5BwpPP3s8ZNdD8QtN03xfo0en32v/wBmQRT+fvihE5dsEBdu9fUnOa9PE1Pa4rD1ntbX5nHhoShQrU4rXoeD+K5b3XrZPE66e0NjAltprzebvEk6QAZyeckIWOBgceor67sZ00HQ9Ks7mREjsrGDcXHCERDLe2ASa8S+I3hUw/Dzw94R8I2OoXkK6mWknnjEcl1czKFDsASqAKqqoJIAGSeTXe+OmnufC+p6TpupWF9qUVktuZPtKYcpGolCkkclQ2PU4x2oziEcVGlGntf/ACJy5unObktbCfAzxBPq9z408UTPuivdTihjPThVcgY7AKRXl88Ju/2qEUR7t2tLLtz1Aw/9M1037Pkeo2Hw3vLmSSNYLvVA1tHu+d9kZDuB/d5Vc+ufSs20sdW/4ai027tbJ4zNMt0jMMqYREfMkyf4Rh8k9CKilS9ljK6S05dPkkaVqjnh6blvzHWftB+ONf8AD1vot3omp3Fo7TzCQIxCuMKRuHQ47ZrV1nWLy/8A2f5W1G5lubu60PzZZZGJZyRuyfwriP2i5JrjwfYsIWZIr0l3Ck7QUxyewJI+tdTqE5j+Etu8i+Uf+EYiGzHGPs4AOPcEH8a46eHpxwtCfLrzb/M6HUk8RUXTlMn9kS9uoND14zXM5tUnhSGHeSquwYswXpkgLz14Fdp4n8SDRLvwj4I0t3V9R1kXd0V4yDcea5P1Y4+i1wH7NF6Ivh/rcRt5DjVYWMvbBjbAP0wTWHB4iTUP2mNNuhvmhtb1baFGGQMKV4H+9lq2rYd1sfWv8KV/mloYUqkIYWm2tb6Gr+2BdJd6l4clJ3oI51GTzjevevZ/Dt7pvib4W6Rb3dhBZ6ZJp0HmWocsqQxkEKW6nIQZJ9TXgv7Rgjn0XSLty6TpcSRCP1UqCT+HA/GvQ7pjbfBeGyiYfP4ZjYFT3aAMf1JrGvh3PL8PFPaW/wA2bwUXiqrkuhT/AGttPXxD4Y0fxnab544CFmO87fJkwUO3oOeCRzyM9q8X0W68Pr4s8OT6g8sWnW91E9yUXzW2KwJCjjJOMdeM17FoWrL47+C66U7AzizNlsP/AD0jx5bfj8v61896FatN4l07TXUiU30cTLjkEuF/rXr5PzxoToVHrBv7jy8fTjGrCpHZ2PtL4++Jb+y+FniC4027ltp3SLy5YnKsFaRQcEdOM59s1yH7Lfim68WeENS0zWr37deadJ+7WU7mMDjoc9RuBH0PpiqvxsvZpPAXiCCAszRxhGwP4RKob8ua4X9kvWLewvfEFouns13PFHKbzzABHGrY8sLjqxbk5/hHFeBQwalldVxXvKV0+vQ9KtJU8VTpw2aOh1+wg8A+PvEOi6fELTS9Yhju7ONSSq5YblGewIYY7DFa3xNWRviVpywyMcx243YUBTgYIOBgCqX7Sn2S4j0/WZNWW3ubWRora0Me43KlgWIIyBt4PPBGe/Bp+Mrt77UtPvy8hZooFQt24GK9PD1XUoRqS3a19UYyj7Oo4dmcn4omC+I9fEkpEaxyFdq/ebcMZ+vWvPc13nijCaz4hIxJujdcgehrz37QvpXo0E+XQwrNX1OtsND1LVLnzNHt2nj0o+ddyD+EHGCB35/lW1p/grXJoxfFpohKS42QszAHPXpzxXQfDXVvH2q3uuXXhm9eSCwtLZb4Kkedmf7u3oCDkjnHWpNB8feINM8OabotrNH5t5eu93deUGnlYysu0swOOABwM4AAIr2at7nkUGkrM5T+z7vwX420HxCGuJUjuFSUTx7SEkyr/TIY16Zr1zc6XBqkIVhcxQToIxyS2xlGR+NZfjrxn4b8aeGdcTULVNFFjMIrCBFeZpcAliWxgNnGBgD3rnfBPiTU9SvItM1cyJrEah4pX4M6KMgn3x37j9fAzTCzny1ex7GX14xUqa6nEfAbT/7Q+LGii4jxaaXMdTu2PRIrdTKc+mSoH1YV2vxH8VInhTUJGbM+oExhc/3jkn6AA/nW3rV1ZxaH4hutD0bStFk1CPztVu7R2dp4w/KqCxEcZkAJVAASAOgArw/xDqP9u6hbwxoYYYkKgHncc5Le2ePyro5IYyrGdtI/mc9pYOnK+8tj0r4C2uqaf4J13XHHkaffXdtbQs4IEzxiRmKnuqgjJ9WArm/itYFPFlrrCXMFxb6lEChiYnY0YCMpOMZ4B4JGCOhyK565lv5dKstIudWjjsbQOIU8s8bmLH7oyTk96safHoVmvmXGtpckcBWt5DtHt6VuqFsQ6999Pkc7rp0FRS+fmbXw48YP4WvJNK1mCGTQ7xy0wktll2kqATtP3sjAI/EYNVvG/i658Zta6dBZQWllbHbCIkCosQ4VQgGFA54A6k55JJSe58L3oBk8RJAAcYNhK/H9cfWp7dfBscgiPjlEU8700WUgfgWBrf2UFPntqZ+2n7P2d9A0LxLqPhLRtV07SbCJrjUNiS3W1S4hAz5XIPylsMcEAlRkHFUb7XvFeraPNpWozCS0d0YqRgqVJI4GB69cn0xWh5ngtXIPju9YdmXQTg/nLmnRW+h6oHj03xFrV5sG51i0FiQPU7ZGx9SKOSHNzON33sKNSpGPInoYviDxj4uutR+03urThztwI2xH8oAAC9Me1bPhDwb458WeD5dY0qZDZz67HZTB5FjTz5FJEhPGFGQDjpuHFdf8EPiFZ+CdR1LQ9VvTceF9SDxrcXlgZUtrkKQCsZJBzuAcHHGDxxXQnWdC0nWZ7O0sbK48PQxzalLpun3xNu8yqrBlIJZFJRD5eQVKsvQgHnrV1T91R1ZpTVSoruTPPf8AhDZ9J8S6vb654xlt/DugztaXeoWhLtNMV+a3gTPzO2GHJwAMtjgHqNKuNZt4Bb+F7ax8NaHGyy/2lZkXk8xYfIJbls7WxnKKEA5G2s7UY7bUb/wxoDsrWFppSancLjAlu7k+bI5HqAUQegQCtrwx4S1vU9WudR8H30Xhqwsztv8AWLmfZahepTHSU4z8uD15xmtJe8kyryT3CTRtSe0Oqf8ACdeJmv2vVy4vG2hdrsSSH4Py56e3fNUZ38WTbS91B4nsBLzJqyrtj9T9sJV4z/uyD6HpWg3inwDp9/HFaxWWvasZDFdaxc2Lw6XbZOPNNtGT5h9yAOelS+OfCWtDUY/EPinXbbxR4aysWnX2nFRZxM3IQxLxF3GMYz3zSWnQHJrqefa9oNld26XvhjWL19LsbjytQtGl8z+zldwPNjbgSQljw5CkHaGHIJ1Nf8AfEDwra+JtdTVYLiw8PRxWf223YOJo52BAXjIwDls8gkAZzmtjT7e207x34e+y2yfZb+5XT7uD+G5t7g+W6kfRvwOD2rY0HWra80GLRbm1S30GSJLXUEkvvJj1CWF1j3FzgRbhGhPQ4ViBk5MVq3I1dKw4xc9pHiY8W+IrrSLrS7i/lura52eYsrs2NrbhjnHUdx2rro/ih4tk1cXt/bw3duXBe38tcbQAAoLhuMADkMMcYxXcfH34i6JqHhzTvAHhWfT4dKiPnarPpNgYYkKscQooxujUtuJJyzck1wEWmeFrK0SW68V6xDAwykj+H3ZW/wCBGUCtFCjNJuGnTQhYitFtcw/w58R7rw54YTQ7TQ0WB7uW7mJOC7NgKcjB+VRgA8dcYyam0Lxf4Ws/ibF4wutLeNoLJnWBAyq17tK7jndkYJbsCwHQZqgG8DeYF/4Ta8A7s+gnA/KYmp9Sg8BBGaHx7FceijQ51P6nH61X1ak5OSTTejF9aq2UZJOxp+P9a8PeNfCbT2d5LbX+nyoYYJjGokEhCtxuycYB4BxzmvQNQFm2mp4Q0XW7O6mg0tNOEjzKivJ5QVm+bBC7s4J7CvC7yz8KNDvh8TIzMcbRp8qsP6VTiTT7K4W4sfEckU8ZDxSLA6tn1HcVzSy+LpqnF2Sd0dMcwtJykt1bRnqHwMGt2em+IrGS3C2en3K75lOVWdiVKKwyDkLnjPC+hrmvGULL8eobjTLUJLc6nbXMMQGFMjsjEfi5Nc3b6/r9hDMtlrckqTzm4l+XDPIRgtkjPPcdDXT6L8Ubi21jw9qWtaVFfTaI8ssExIyZGA2PtIxlWAb688EURw9SGInVjqmtgVWlUoxhJ2a7np3xW1I22g+L3iIDSGWA/R5AD+hNct+znZvZ+DfEuvsv+tvLWxgPuFkkk/Ty/wA60/DGs6X4usb64m0xLuAc31lcOV3K3cMvQ56EcggcVuNcaNoXhe30ewsho+kWLvcOss/myySuAGkkchcsdqgAAcDAHr48Zeww88O0+Zs9J03KtGqvhXU5D4xzpqOreHbNmZirSSkYzhSVH81NbnjQj/hKdOsLRcwpHDznjotcQl3H4o8a3Oq2SzfYLWFIlZl5wCNxwOgySa73xzNbL48sItPeF7eKOHMqEjJCj5eQOTiutUXSpRh1SMOeM6kpLqcX4wfbrOtnAH7pv++s15fvf1Fd74ruT/amrvLNH5bq6rk5+bPtXnfnQ/32/wC+a9DCxfKceKqpSsevWHha60rw5cax/a+j3On6jHEf+JfdF5Im25KSAAbfceufSqlj4o1uXw54e8OzRtHp9vqYubOKa2WJZA0gZsSY3Mp6Zz7V6jd2/wAHNWsJdLi0/UPBkl39+5gTzI2IBwG259eBtGMnmuq0j4fwXHw9+xReJdF8WixtwmlRTQxCeyJycCQYYHODgjqK7vanJ7A8Tv8AUtD8QXNxZtYReHNPku1nH2ZWnVZGVly5Zs7ckfdHAzwTW14+0/4f+IrS6vdD1JLSbTI4oBNMxhe6dkB3RofmIGCCSB1pulfDzVVs9WXxX4Y8QaXcQv8AaLW8iKNAyxqx2SDPQtgggZ7ZrgRZzXEV1qVgrySC4W28iOFmKjaSGYjgA5x+FVzqRLi4GvefDm20DVbyPXri4lSw006hPZxXASSb5kUJnB2jc4JbBwAceo6bxJoEeo+MLWyt/D/gQRwWyNq2pPfTNaW2WKpumSRckrswoG75se4Tw38PPiLNqUvi210qzjWJnhe5uLqNImz94hWyHjIypUjBz0pdQtdG0+11HSvFviLS9Rs7toJDbaMyxi0WKQu6Rqi7cPuwSMEYB5xiuWonz3TNY2lHVDNY0z4c6Ro4nvLHSJ45XkWx1K1sppILlo1BZOZzsJyAA3PIJxXJyGwufB114jt9G8H28fmrBbW0lnN58sgI3qoMhUhQwJOSO3B4r0D4GfDDw/8AEG3ubKbxDLaaJo15vMbQKss5lySd+eyoBkjj0r1fTfhr8KBqbPB4cW6s0by4XSVm8yQEd92BnvkelFOm43vJhUmnoonzx4X1uSC0V5Phd4D1HPIa4s5QR+T4P5Vd1PxPrkko/s74Y/D7T1QZIi0WOUMPcyZr7A8T/CvwF/wjPk2egabp7lkXzvOZPLyez59eOhz6V5Frnw0Fhqs2l6dr+k3V1BGJDaSMYnZT/dJ+U9+4q6sXFXWoqPJPyPHfCep6p4l1O7trvTfCGmPZBGWK10Kxjafc2DhpQAFUdSMkAjANXYluJ0W8hWbT7FdNmuHEbvDBBqCyN5y3HksjKdq7E6ADZhTyC3xl4IjvWK/Z5bS6hY8EYYNWBqepa3a6gNT13QfDmr3wUj7Ve2pBYgbQzqjBZCMZy4Oe+axV29NDdRUdeh6J4F8Onxf4kjstb0SDxHY2VlDfyC5nl8+0SaFHEZEe3zpSzYUueVQ7mGAa2/GNoNdujpvhixtb3VrTMt2ltawImllWxsmkyFyxBBQFs4J6jNeIeDLr4o62nif/AIRI3121wou9a1COTywiRhzlpWICjDMduckDgYFQfD/4oa94L8OapbaXa2klxqdz5txeXMfmONq4XbngEMS2eecVz1cJUqNtO/kSsTDqdb4p0mR5dJv9NuVSawCabrPm/II4WlJinYdowp8st0BRefmBLPiXrMXinxIPCnh25ii8H6Gm2yitnPluSQWcnOWYk8k56eprU8Nad8Vde0nStW0L4fXjW0Vm6yX93JHEb6eRiXld5seZGQdvl8oQKxvEXhkeFZEuvE2k6x4D1WeYjabE3WnS8ZzG6vuT3UF8duOBrQhKCtLWwSqQkvdNVbHw9p3hdGtLlhI10kUsYtid26J22ZLY6qOccYxWd4G1dPCviyCI3CHwpqTG11OzunzBJGwIyVPAwecjkVU+2WCae2nP478NvdSX0VyLofa9oXynXBAh4xu5HPXqMc3vDngm48Ts97p+leIvHltG+P8ARLY2NgzD1nkO5hkj5VCnHcVpy3TRlGXK7k2jWCW3ja712zVL7RNKvCugpbyGU31265ghjOSX2Fg7nnG3BwSK7zwhZr4Gayh8YafDYQzQsq395BFPayOP+WRYF/KLDBO4LuOQSQAK8u1nxP4o8IeJ7aw8ZeDPsXlwyW6WMkflRxQvyBbbQAhBOdysSx5Yk1ieMPif4o8QeBh4X1yC3uAZInS7aECdzHkDc38RIOCTycCsamGnVa7dzT2kIXkt+x7N8S/DUOmeJNGutJ8NW3hweI72O0uNQf8A1kcjSDeBCS0WGB3Iyd15wcCuMsvtN/LYXytetYyxXD62095JPb21sudqyvIxxcqylhtC4JXArIs/Bvx68SeDoLQ+F9bvNOSVLm0e5IjkRlBAMauQx+92B6Cqiapr51M2Wo+ENEt/FFlIPtlzfW0guJGDZUywsfKLD1KEngnJ5q6dGcFZu4/bwnt+Rr+JdW1LQdBstc/sXwxM+oSIosb7RbOZ1BjDbg6gMcZAO9VIJxzgmq9t8Q/LhK33wk+HlxIwyHfSvLP1wrAU3T/C7tfyaxq8r3d5cytNcOVxlycsfzNel/D3wVpniWzvLnU9WtdNEDbbaK4H+uGOSTjgDgD1OfStoRurESVzyS88UrcROqfDTwLAW53pZPkfT58fpUPhiL+1rbVbh9F8FRT2EYuGtLm0lVpIRnzHXYwJCjBI5JHSvU/HXw3vNOBlm0KAwJyJLVOq4zjIJyf1rhrvwhYXo3QyXNmQuCsrENgj7vPUH0quZQ30F9Xm9ibwXc/DbXpHsX8N2kur3EjRWVnbadOFbAzu4mLYxk8noCTil1rw9pNn9i1DTNG8F6vpSPGupz2n2iSSx3nkyoJyCBz8ykjI5xWVceF9V0K6g1TR540ubVWMW5cA5GCPQggkVDo2p2HhvwRe2mn22rQ+J9Tt/s0vA8rctwJBMjg8YQKm3HdjkjisakZL3ou9y4vS0o7G78S/D9pcWt/4m02TTNNvNMewiC6VqHm20sMqOsYDEArKgh5AOCDkdMmj/wAIB4q1W3a4v9Svplugr3GCXEuOhJHXviufupvFGr6Xaafq8SxabbTGZYLWxjhEkh43P5YG5sDGSCQM10/w91zT9HikF3o0+oh5THIBdPCY0UAjbjK59yD0rSnRTWu4TrO+l7HVeDLKHwn4J1OGbTbuU3ZSFZYRkAZJO4YPzccEj8ar32lNqet2uoB7qy0yErI1xdQpllUcgKAhPIPYVZ0Xxlpc93fed4g17T4J5CiRXbi4jjCjCsSBl29yAKw9U8KXPiy53W3j+K+AIWKK4xGTnkbVyoz9BWUsOuZ3dzRVWorlRz2qf8IjZm+u3vpr67kZmhj+zqY4znqQTj35J+lYX/CZT+i/9+Yv/ia7iD4ZCziL6qJXizgTGNpEBHXhRgfU1f8A+Ff6N/ei/wDAY11wgorQ5J803dmbZ3a2Vk7CxaSWRkYytkLFuOM55FJaSW4K301wJVildtqtywBPIqe7sb2c+Wkoa3QgsxAfnn0yQKqyH/RJFuNOiPkyAxleD83G045x06+prJ8r6nbaUXdq52+i/EHxrpiS2iXE2tafdvHH5Oof6RGgOeMk5UY9COgrntS+NnjS6N/aaQdO0Sykk8pYbO3HAB67jk54/I1zjvq0Gr28Omys1tNeKZVzwMLggj061xETzDUplLmNFd9zAcjnk/WraSjZGLleVze1PVtSuZJZby+u7rccOJZTyfxOP0rLChUOPKyCcgelOaMTz5jGVVOsh5NREIs20ZZmGGLDofasYxuVI+l/2OtFutZ8L+K1h1JbNBdwJJmLeGwjEZ5wevSvYo4vCngKO5u4lur28eTO2T5I93+yOnU98nmviTwj4wuvCkdzDZa1c2jz3IYLBIQrFRjLc4x1H59q9e0nxfd694btLHVo3ub7GREFLSyvngKByScjpWyOea1Ot8f/ABTutT1SayEZs4Uj3AxvkBe6nt04PH86890aLVvFHiWa++1G0sUxDFPNIcsg4O0e9dD/AMKfaRz4z+J+tXGgacdiWmlW/wA87rgEeaSMIT6c4746Vrz2Xw3niNppOo69psb7RDMJUkyOh+QqME+oNOxKZ0fibx/4J0bwlbaVqMEWragkTbZbiNSy84+8uCenc5r598cX2n2Orw+LLrwpaarpF1EwhsbqaQRJJuGGwpBKgA4BOOeeldV8S/hB4nsoH1jwwq67aQwDcysy3AyQP9Xzk854PrXAeM9S1O98IafYXmmCGGzdINyxYIGehPrUyiuW5Sdj7A1IQaV+zlqMi6ZY6NHL4cluJbWyhEcUTyQEsFUe56nn1NfJX7JPhvRPE3xbtoteiFxbabaS30duwzHNKhUIHHQqCd2DwSoB4yK+n/jnrcTfCTxNaxIUgOmOqDbg4wNuf0FfGPwsn8UW3jDSbnwLFcz68rHbFCMhkH3t+SAEx13EADkkV85k061fD15KXvXdm+hrXoShKKktz2H9ut/FcPjDS7ozXkfh82ax2pRmEPnBiXGAeHxt69hx0ruvhHIdR/Y+1AePpvP0+aK8e0e6y7JGv+rcZ5yJA20j1ArqpvGeialN/wAIh40j0YaxcWqfbNMllWeB8/whmABboQByMjB71x/7RHgjxD4k8ExR+GNWnFvpsA3aBFGiQyRIODHtA5VRwhznnGOh54Y/nhTw1X3JJ79H6ep0ywVSN5rVHlf7InwssPiB4ludX8RWol8PaIyF4ugvJ2J2Rse6gAkgdcqOhrb/AGlviFY6h8aNN8KzXE8PgzQZore8srJzCrDcDNgL3A+UYHABxgk16b+yTPBpHwR037PxLc3lzPcN3L79gz9FRa8r8ReLPAHgLx9c6ZfeC7DxRq01002tarqCBwJJDuKQRsCqogbGSMkgnPp6NPHOvjqsNWoLRL8zl+qVIQjOWzNX9q/4k/DvxJ4A8O+GfBskV4+mzqYJU3qLSBI9uwFupPA7/d55rU/Y4+HWn3dk3xQ8VWaXawyNHo8Ei7lTy/8AWXBB4JB+Vc9CrHrgg/aB+E3grVPh3L4x8IWdlpl5Zxfaz9jj2wXcBAPCrwrAHIKgDGQR0I9H8BoB8BdC0DS7oW5n8PpAkgORHJKhLOR3O5ya56+ZwpYNewk7uVtd0aRwNWc+W2h4B4c+J+keJv2mI/E/xCurlNDjum+wQ+awitSh/cbgD90EZPqeTkZFbnx78WeHfHfxn0W68GiK6a1tDFe3ca7ROd5wucDOB3PrgdKg8A+Mvg7pHju18GQfD7S7/S5ZxayazqyLPcTSEkGVldSFUnGFXGAa2f2gPh5o/geaH4g+DYE02BbhLfUdOiB8oBuBKgP3ecAr05GMciu+ValHEQi7ptadmZQoyim7bEkunXcaEC1O3tnmuE8aatcadq09pOJoAkatFscqOoz255yK9O8MX93qmkR3UFpPNEI2ld4MPhV5JYHGAOue1Z/jGw0vxl4WSFLn/Wy5W4jjRnTB5AYE/iOK63J31R1QSez6HCeGPiZ4l0+dXt9UmZVGPLdtyn6g8GuzHxD0vXbqM+IvDNku58SXFl+5f0yQOD+VeUan8NPEOnyS/YNTgu1VmwJAYywHfnj9awtQt/E2kfJfaTdIpGdyZZD9CMitOaUut0XGajq1Y+grjRfD2pYbw14qhBKMfsd6oVs8cZOQfzFdV4S+CnibVdKkn1a40yDBBtUhCuzepLDgDtj618m23iRmlTckpK47/MMfqa+hfh78UdQ0jSrabT72QItsCIpH+VmxkjvznNZ1Z8itbfsTZ1W3B/eQeMtBj0PU59LeL7Pd24AmmMg+zKevzMeVbBGQM4yM4rhNWudOdyRc2ssCxlZWjO5SSQMg/wBas/FX4l6r4k8AaZo13FbEmczSXIRfNkBG5gzDnBkcsR61xvhWC+1q5lsNIKrMtuS/mITxwMHAOAa63CMY3T1PP9pOTd0aVjb295aXLRkKonk2Mew3VnzQ3K58sb0Vvl7NVuz0gaRJI/iXW7WzVQWW106Tz5X5zjH3V/4Ec+1X116/v7C7uvCnhudbWwANzeBTNKowcbnwFTODgAZ4NSoycvd1NeaPL7xmxX1xbaZLLC97aXKHKtE7Y4PqpyMe4xz2xWz/AMJf4q/6GrVf/At/8au+BrjXdW8Mya1qugrf6eJDDLdT2a+WWAPV8Alsdec9M1q/bNO/59NK/L/7OplOUXaxrCMZK9zHiugiiWBHicuONu9Wb1JFaFxcXk1qILe0WWYqoCAA7m6sT1wPSuuu/wBnzxBbiTUPAvi6LVtOILj94s6t6LkENnHtXm91/wAJh4S1ea0vtILy7hlrQ+ZkEHoOucGs505LoaU6ycdWad3DbJJbwQ3UMVy0xY26D5pHIDc9sY6ivK4ljkuHjYbsPIxH412drdaQ2sWOowys1xbeY00UreXLweCQeenYV5zDdW63ck8nJJOF9auEfy/ExrT97bqbF5coke5BkhcIE/XNZRvHjVgoCqPvMeSan0yGTVdWt7d0mit5JFWRlXBEeRuIB746V9DeIPFfgLULbRfAvhDQbDwzJIvl3OozQCUxxk4UMDkOzcszkEgDgc8dNCipaM5K1Z3ued/BzW/ACabqtt44sLeQTOsloWXJztOQD2ycV7b4W+JPw5+HmjnXrXQrK3vLiM/ZreDlo49p2l5CCQT/AHV4x3NZMXwX1fSNJeayk0nxTpA+dJLNF+UnrkDsePf2rn7Twx8L7m9vD4t8K+KtBWJdjOLfzraNsD596qrFR9OPU1rLDvoZKsmJpf7SGqeK/FcMHiPRtFaydysBWDMsGf7pYkH8R1r3/wAKx/DCz8PSa9fi1DWUBuriaeVXIUd+wz07Dk45ryDSfgp4O1KOLUfB81l4jsmG7Npe/vFHqY2AcfhVpPhHo0sU+mQSaxp9yYj5lus7jft55Rhx0rnmnTdmjopwVRXTL95+03pE2g3Y8J6FDpV+Jj5Bv5QAUzjfgcbvbn8a8q8WeKpNb8OeHl1i6mnuW1KM3crREb8yhieQO1el+Ffht4B0u8jl8mC71CVS0f2q4DvIw64B6YPtXHeNr2HQ/Hg1zWPD9zqyWsIfTIEA8mK5VgRI65G4ADgHPPXNZVZe5a2prGjbW+h2XxY1q2l8NeKIJo/NhFvOoTP/AHz+Rwfwrzb9l+4tbDwl4huIIgt9PewxSTsQW8kKzBB3ALDJPQ4HpWe/xKub+Ty9Q8GTXVpM/wC/jaQkSqfvjAAx36EfWsPSNC8SafrN94i8IaXdW+lvMwjsp8ljETkI2Sc49ck+9eFhcDOlhqlKWjlqepXxFKdaE97aHP8AxCuf7X+IniG8vJvJkWdjGQeoU7R+gFfRvwj8YavL8PNLvvEDlrp1bZIwwZolYqrH1yBjPfFeS+IfFngq7urF9d8CXV9eW0IBL7rds5zscxsPNUc4Y4OOM4GKl1vXte8f3sWm+GNLurOzlgWKQtEIljUDHlxqpwqBRgd8Vti8G8XRhS5bWtq+ljOjX9hVnUvdNbHcfAXxXbzeGtWsrOzWCOx1OR0w3SOYllB+m0j8BXhXxYUv8SvEJlZ55ZrtnibHJ3HcPyyB+FeiT+CdZ8Dvb6xoMBumVGW7gMh2TKVOchT26j3qA+N/CC3ll4i1Pwa58T2k+EBVinH3ZHAO2R17AgdBuBAFaUMJ9WxU60VdSX4mdav9Yoxpy0aPX/EWqQ+FPAN3o0kaSppmkfZZY8bhuEIVgR/vHBrO+FPiU6h8LNFcvHbFLdrLMXVChKByPXGCffnvXkmpSeKfiLqkkUdpeQaW85kdpCd82ecvzyTycDue9XotMufAGsG4s0nvNMkTF1aRth923hlDDqD7dMiuGeTP2Dv8Tlf/AIB1/XkqiS2tY878A6YmreP9F0kFnnuNYhiY98eYMn8q+j/jt4rs3+HGs2c7CQ3ZWGFSeS5cFSPptJ/CvMtK8c+BNLv5PEOl+GbrT/E00bwGWFWdbfKBWkiQkKrvkgnnGSQBVOz03xH45v7CW9sZrfT7bkJ94k55Y5744ruxOGeKr0pyVlDv3OajV9hSqR3udj4a0fW7j4SPaaVdT2eoPCRGYzjzFIIZGbIIUj61a0jxZf6Bp9vp3jPwTZvCkSo95aJ5EmVAGS8YKtxjlwSe9d34XsL2ayeDTpraY2wCLA52SyEjG3b04/rUUPiCy0xrjStR0S++1OW8wiLzEOPcckfTNei6k6au9jnhRhUdluM0vU/A2pQzC18Qf2aTGTF/alrkI/vIhIZcc5wPpWTFaaxDbi41jw9dPFLF59tcWe6dJYyMgkJkrkYJU5x0OMCq/jfwnoGt6LeXHhuGHT9UePcFDlY3J4+aMjjgnkAV5jp2tfEj4dzNNNcXNkF4EtvLmMg+oBx+g71pCVGqrbGVVVqTtudjcr8PdRcQXttbpMw+YTRlWDenIHI+veqerfDS4htGk8L6t5UR/fLFLloif97nFaFt8YtJ8QWa23jXwvputiT5Tc+V5c49w6gHP1BrptD8NeFr+GOf4fePbrQ7iUnbp+pvuiJ/uiQce3IFW8H/ACSuRHGqP8SNvQ+fde8G+OkZo7jTBJEv/PFsoPp3rtPAd3q2g+EoNGEcSPfzs1xHLCrB1BAOSRuwQAMAjofWvV7nwt8RtAt/7R8T2VlfWUcxhDQsHZ887xtOMduR2Ncd4luFvdZsLq0hkisIQFk8wqhQBiSdp5Ix6flWFSTimjejCEnzxKF54c8LSX1tJ/wj9rfWsEbTTmxvJLZZGQ/PGysTxjoVwSDxW14B07RbbR9SstRuPEGk+ELqT7TdacyIpuXK/KEmyWYDqcAnb3FYi6toSrNfxWuo/bpDJEbLzRDCWc4Uo7qXKgHB+UepPQVW1rxFcX/hptIOkRKv2qIQvanzP3cYK7ckkY69CBxn6c0MTWp7G8sPTnujtPC9m+vyS+Eh4usdO8Fu811IqXQkmefgoqhgCM4AOQeh7msb/hXsfpq35Q//ABFY8866b4as9J0uxl1NtzoPNhCPC7KPm2ctkAggjPfoRgZn9k3n/PeX/v21dkc0kt4nM8sp9Ga2mT6pY3bDw7qF1YkBZXNtOVOPTGcY9q7u3+POvCGLSta0PTNaKuH8+4tgroq+gHBbA615rZEwPLzuLEID0x3zRpDRz6gZZokcSEqAR0xVSbhcdo1EtD12LU/gR4xmdtYtJ9IvnhOY7yESxqx9JAM5/EYqtc/s3aPcQve+ErmzvYpAHj8i5DDB9mzj8DXlBht5hcSTRklpCVx1G3pVi4vdV0ma1vtO1W6tZSn/ACycqMDkA881CmpO2xTpaXudkPg5DpQ3avcyQujlQAu1/qAeteOeI/B/jKz8RT32l291dRQyGOGVGDOVzxkD69K9n8O/HrxJpzvHr1jZ+ILdypxdKN6/RsV6v4L8TeG/G63N3Z6Tc6XeTsIwMI8YJ79QR+FawhP7LuZVFDaat6Hy34I8deJPDV4V+3XmkXwIB2s0YYg55B+U16JN8WLD4g+L49A+JLX1vpFlAPKOlSCJ5ZTjLvjllwQMDp+Ne0+PfhzoFusaatF/aMcuQysoGSO+a+cvEvwVjvby71nRtSW0ht3XEEw3bcnjBA6D0NVDEuMuWW5lPCpx5onbD4Jwatqy6t8J/iHDdQhxI1rJL5U0f0IA5/DrVXUPjD4r8DXj6VceMDrBtXKTrcQ5dXXPyCbkEZ44PNeV3d9qHh2zukt7iSG5ClfPtpWQtweo7fga6v4Z/GZ4fDMOgeKvDem+JtFRTFLDdQKJVHqr4yfxxXWnzHJJKCuzZ8E/F/w9dQTz+NfDlnq+q6jO01xqEbeXcBm6KDzhFACqvQY+prt9Mk8C+IGYaN4qe2nQHEGroJFx6bxnn8BXNXH7P/hbx34QuPGHgO7uvDzqpcWV1+8iAxnAYEsO/rXzvd3uqaJqcljLciR7d8EoThscdeD2rDEU3F++d2GqRmtND7Bu9Im0mzS71HwpbXVix3peaYBOu3H3jg5FGnXmmajLDDp2uGNQNxt3gUEexV+fyr5t8G/EzxPpN3CNN1O7iPUjzCBx0HHXqeor1Lw38VLTxT8niXw3a30+cfaUURTBen3lx356Vyxwqndo7rOmtUehNpdkrlrvSIpmII85ECsffGCCMfTrUotdMFoIRYKC4DBFhMMo9TkHkZqjZaNfrZm98Ma/eRQqAxtNQUSICR0DDJx17Csnwj41m8SateWDaRbW9xpspjubtJmy2Ou1ccg88FhXPVwVSKuXGtDqjQv9HWM/8S2K7Mcq7nVeckexwe/oayJdOtlm33WlW8CYJTzISZH9sY613aRz20jS/aCwLcAjt3Htn2qvLd2l1bSuYpItjD7oDnHoCxJH1rk9vOG5s8PCRxdr9gdJLdd2lxbSd0WW3KeMFcZB79ahudPjNq0dxJBqNs643ZH4Bh2NdPcaJbrGbiLnzZ/lLHkVV1HSYYWjn82SRQdrI4ByP8+ua2jjUyKmDlB2VjkP+EfsDOj6TaQmRNpdBKrAc9TkH9MVtPdXNja7fsUDleix5jZvzGM/iKo3yQWcjB7C2ZiSqMPvA+ucZFbej30ktkZpYljn4RTGxKgfQ1rKb3exzxir26nl/wASbvV9E1h9XtlvLOwuoUSOYsNquAQVypIz3696j8IfEDk209wsqFd5aXJYEdCP511vxCj0q71E6ZqNhHdxfZ943IAM564B6++a838W/DGCxtDqWh3r2p2BvKkO5efQ4yP1olJVVyXKgnQfNa56lpfifw/qKFdQAlwv7tz1x2JNbepaY81k11p0Fvq1l5e1oSokYL3z3H45r5Ys9e1Czuls2lYMrAbkbgj05rrtE8barpd3AbC7uoZPLL7g/fPpXN9VlCW9jtji4VYPS52HiP4d6Fq0Ut34Y+1aPfRxmSS3liIhYDqR249umelecapF4i8OzBdTglhUjImjJMbj6iu5+NvxE17xjZaPoGpMkdtp0DM3lcGdznDMRjOAvT1JNaHw4ee98CWolKTBXkgHnfMCmcYIII4ycV6Mk6KsmeLaFWe1jptG+LWqaVp9hplhq731qlomyOdQy8j7voRx6V1T638P/GFrFa+ItFjsLhyP31r8q59x09K8b8b/AA/WF4JNBvzaOkW+SNwdjEnPAB+X8BXD2HiDUtNv30+6ZZZIf4lYkH+Vcyvy80dTuvFS5WrH0bqnw/u5vIbwtqllrOmxsSLeVvmiQA55JBGACTg4rxXXvEdrdanb6ZoPmWMLXmXkkcSLu6HYQA6q3APJyB+dceMNUGi6hFFcTQrJCUxG2AFY4YfiM/nXKaLEtxq1rCxIDyqCR6ZFbpqUNUc9VuMtD0yTTtft7W5jnsoZySXiljPmvE2eSuSGUkjnr0pn9oeI/wC/rH/fqavQtMSfU4DLHcFckKfMQMcelaX9m3P9+1/79j/CuCUFFnfFcyuf/9k=</binary></FictionBook>
