Ненужная княгиня Алина Углицкая, Елизавета Владимировна Соболянская Чтобы спасти свою жизнь, я должна развестись с супругом. Но сделать это, когда он — князь могущественного рода Барятинских, а жена — его собственность, почти невозможно. Придется отправиться в долгий путь к императорскому двору и просить о милости самого самодержца. Только все не так просто. Во-первых, князь не желает развода, ведь это позор. Во-вторых, настоящую княгиню отравили, а я — попаданка. В-третьих... впрочем, это тоже не самый страшный секрет... В основу сюжета положена судьба реально существовавшей княгини Марии Кочубей, но некоторые имена и факты изменены в угоду авторской фантазии. В книге есть: - постепенное развитие сюжета - любовь не с первого взгляда - адекватная героиня - герой — настоящий мужчина - любовно-исторический роман с элементами детектива - быт и мелочи 19 века - реальные исторические события и личности ==================== НЕНУЖНАЯ КНЯГИНЯ НЕНУЖНАЯ КНЯГИНЯ Алина Углицкая Елизавета Соболянская 1. Первое, что я почувствовала — это запах. Сладковатый, удушливый аромат расплавленного пчелиного воска и дорогих духов с приторной ноткой увядающих роз. Тот самый запах, что кружил мне голову перед тем, как мир поглотила тьма. Он ударил в ноздри, заставив вздрогнуть, потом поморщиться и попытаться сесть. Но тело не слушалось, было ватным и чужим. Веки казались свинцовыми, а руки и ноги — ледяными. "Неужели инсульт? — мелькнуло в затуманенном сознании. — Или инфаркт? Только этого не хватало!" — Кажется, очнулась! — встревоженный, полный слез женский голос прозвучал совсем рядом. — Вон перо-то трепещет! Барыня, откройте глазоньки, а то барин с нас шкуру спустит! Барыня? Хм, что-то новенькое. Так меня еще не называли. Я с трудом приподняла веки. Сквозь щель между ресницами проплыло бесформенное пятно — лицо в белом чепце. Еще одно, затем другое, постарше и более строгое, с гладко зачесанными темными волосами. И свечи. Много свечей. Их свет резал глаза, отражаясь в золоченых рамах на стенах, в хрустале люстры где-то наверху. В камине трещал огонь. За странным окном, собранным из небольших квадратов, падал крупный, мохнатый снег. Снег? В июле? Московская погода, конечно, чудит, но не настолько. — Где я? — прохрипела чуть слышно. — Что случилось? Экскурсия... Третьяковка... — Ой, барыня, кажись, бредит! — ойкнула молоденькая девушка в чепце и зажала ладонями рот. — Типун тебе на язык, Пронька! — та, что постарше, перетянула ее льняным полотенцем, которое все это время теребила в руках. — Не видишь, барыне и так худо? Лучше уксус для обтирания принеси! Проня тут же исчезла из поля зрения. Где-то хлопнула дверь, а я моргнула, надеясь, что вижу сон. Потому что взгляд упирался в знакомый портрет. Память тут же навалилась обрывками. Прохлада залов, приглушенные шаги, монотонный голос гида... «Ранее приписывалось кисти Кристины Робертсон... художник неизвестен... тайный поклонник... княгиня Мария Барятинская... умерла в двадцать четыре года...» Это была она. «Девушка с цветами в волосах». Портрет висел на стене в тонкой изящной раме. Нежные акварельные щеки, живые, пронзительные глаза, в которых плескалась целая вечность, черные брови. Только краски еще не потускнели от времени, не потрескались, а волосы на портрете были золотисто-пшеничного цвета... Но тогда, в Третьяковке, они были темными! В висках у меня вновь застучало, сердце сжалось острой болью, воздуха стало катастрофически не хватать. Я вдруг вспомнила, как мне померещилось (конечно же, померещилось!) что девушка на холсте тяжело вздохнула. Всего на миг мой взгляд встретился со взглядом княгини, а затем... пол ушел из-под ног. И вот теперь — этот сладкий удушливый воздух, чужая постель и лица, склонившиеся надо мной с беспокойством. — Слава Богу, ваша светлость! — вторая девушка в чепце, не скрывая облегчения, поднесла к моим губам фарфоровую чашку. — Вы нас так напугали, миленькая наша госпожа! Я всего на минуточку отвлеклась, а вы уже тут лежите вся бледная, ручки вытянули и не дышите. Пейте, вам полегчает... "Ваша светлость"? От этого титула стало не по себе. Я машинально отпила глоток. Вода оказалась неприятно-теплой, отдавала горечью и запахом анисовых капель. — Что это? — просипела, отталкивая чашку. В горле саднило, каждый глоток давался с трудом, а голос и вовсе казался чужим. — Так отвар, который доктор прописал от вашей немочи. Вот, еще капли тут... — Грунья, не суетись, — с сильным акцентом сказала пожилая женщина в темном, и горничная тут же отпрянула, сделав испуганное лицо. — Позволь княгине... дать воздух! — А что... что со мной было? — мне все еще казалось, что я сплю. — Известное дело, — женщина в темном поджала губы. — Обычное женское недомогание! Грунья, — она обернулась к горничной, — доложи князю, что его супруга пришла в чувство. И пусть доктора больше не беспокоят. "Княгиня. Супруга. Князь." Слова обрушивались, будто камни. Я медленно, с нарастающим страхом, повернула голову к зеркалу на столике. Из темной глубины стекла на меня смотрела знакомая незнакомка. Бледное, как фарфор, лицо с огромными испуганными глазами. Пшеничные волосы, выбившиеся из сложной прически и прилипшие ко лбу от пота. Легкая ночная сорочка с кружевным воротником. Это была я. И не я. Помолодевшая на сорок лет, похудевшая... На меня смотрела та самая молодая княгиня с портрета. Блондинка с черными бровями и глубоким сапфировым взглядом. Ледяная волна ужаса накатила изнутри, сжимая горло. Я вскрикнула, но из горла вырвался лишь хриплый, бессильный звук. Это кошмар. Галлюцинация. Мне надо проснуться. Сейчас же! Резко отшвырнув одеяло, я попыталась встать, спустить ноги с высокого ложа, подбежать к зеркалу, разбить его, чтобы увидеть за ним свое настоящее отражение. Но ноги не слушались, подкосились, и я грузно рухнула на ковер, успев зацепить и опрокинуть ночной столик. Раздался звон разбитого стекла. Еще резче запахло розами и приторными духами. В комнате поднялась суматоха. За дверью топали тяжелые шаги. — Держите синьору, на помощь! — кричала пожилая женщина. Но я почти не слышала. Я сидела на полу среди осколков и обрывков чужих кружев, судорожно хватая ртом тот самый, сладкий и удушливый, воздух чужого времени. И не могла оторвать взгляд от портрета на стене. — Какое... какое сегодня число? — голос дрожал. — Двадцатое января. — А год? На лице горничной появился неподдельный испуг: — Так 1843 от рождества Христова... Истина накрыла меня как пыльное одеяло. Перед глазами поплыли цветные круги. — Не может быть... — с трудом прошептали губы. Но в глубине души я уже знала, что может. Потому что девушка на портрете и в зеркале была моей тезкой, Марией Барятинской. И сегодня она умерла. 2. На шум сбежались горничные и лакеи — осколки собрали, ковер вынесли, меня безвольную перенесли на софу, пока шустрая Груня меняла постель. Я даже не сопротивлялась, пребывая в некой прострации. Краем мысли отметила, что пышная перина, на которой лежала до этого, вымокла и очень неприятно пахнет. Чопорная дама в черном, нервно поглядывая на меня, приказала вынести и сжечь все, кроме самой кровати. А потом еще и доски основания изучила с нездоровым вниманием. Будто что-то искала. — Говорят, если сжечь постель больного, вместе с ней можно сжечь болезнь, — бормотала Груша, сворачивая в плотный ком простыни и наволочки с кружевной отделкой. — Только жалко-то как! Кружева-то какие! А прошвы! А перинка наша, из Москвы! Подушки пуховые! — Грунья! — прикрикнула на нее старшая. Я наблюдала за всем этим цирком с равнодушием смертельно уставшего человека. Шок и слабость придавили меня настолько, что я не сразу обратила внимание, что старшая служанка (или кто она там) ведет себя странно. Суетится и нервничает, словно боится. Но чего ей бояться? Мысли в голове ворочались тяжело. Виски будто сдавил металлический обруч. Да еще эта дама с акцентом, казалось, нарочно мешает мне думать и устраивает суету. Я почувствовала к ней неприязнь. Почему? Та ведь заботилась обо мне. Вот и ночной горшок приказала заменить, а таз для умывания и кувшин подать свежие. Поднос с остатками еды вынесли в первую очередь. — Готово, ваша светлость! — Груша поклонилась, — можете в постель укладываться! Возражать желания не было. Я чувствовала слабость и липкий холодный пот на всем теле и потому позволила уложить себя на свежезастеленную кровать, как куклу со стеклянными глазами. Руки служанки были твердыми и властными, не оставлявшими выбора. Перина, хоть и новая, источала незнакомый, чуждый запах сушеных трав. Здесь все пахло этими травами. А еще воском и долгой болезнью. «Италия. Зима. Через восемнадцать месяцев после свадьбы...» — слова гида отбивали в висках мрачную, безнадежную дробь. Я как заведенная поднесла руку к глазам. Пальцы были такими тонкими, что почти светились. Бледная кожа с голубыми прожилками вен казалась пергаментной. Но это была чужая рука. “Я просто сплю, — воспаленный мозг нашел объяснение. — Да, это сон”. Немного странный и пугающе реалистичный, но сон — и никак иначе. Разум, забитый в угол, цеплялся за это с исступлением утопающего. Я с силой зажмурилась, пытаясь проснуться. Ощутить запах книжной пыли из хранилища, в котором работала долгие годы, услышать сдержанный гул метро, увидеть тусклый свет телефонного экрана... Сжала пальцами виски, глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась представить себя в музее. Экскурсия, девушка с цветами в волосах, трогательная история юной княгини, ставшей жертвой загадочной смерти... Но когда открыла глаза — комната не изменилась. Все так же щека чувствовала гладкость шелка, все так же на тело давило тяжелое пуховое одеяло, все так же дурманил разум приторный запах воска и роз. — Окно, — прошептала я, с трудом размыкая губы. — Откройте окно, дышать нечем. Мне отчаянно захотелось вдохнуть свежий воздух. Может, тогда прояснится сознание? Горничная сделала неуверенный шаг в сторону штор, но ей наперерез бросилась дама в темном: — Ваша светлость! — завопила с акцентом. — Нельзя окно! Зима! Вы заболеешь! Она даже руки раскинула, словно собиралась своим худым телом перекрыть доступ к окнам дородной Груше. — Так барыня уже больна, — служанка растерянно замерла. — Доктор сказать, воздух с улиц опасен. Ты, — дама невежливо ткнула в Груню костлявым пальцем, — слушаться доктор! Ее прервал звук открываемой двери. Вернулась Проня — вторая служанка — неся в одной руке склянку с рубиновой жидкостью, вероятно, тот самый “уксус для обтираний”, а в другой — стопку льняных полотенец. Теперь я смогла ее рассмотреть. Грудастая, розовощекая, полнотелая девица с толстой русой косой, змеющейся до поясницы — настоящая кровь с молоком. — Вот так, барыня, сейчас мы вас освежим, — ласково склонилась надо мной Груня, закрывая обзор. — И сразу полегчает, вот увидите. Проня капнула уксусу из склянки в медный таз, развела водой, окунула тряпицу. По комнате поплыл резкий винный запах. Значит, и правда уксус, только виноградный. Я с облегчением закрыла глаза, когда ко лбу прикоснулась прохладная влажная тряпица. Все это время я даже не чувствовала, что меня лихорадит. Но затем горло сжал спазм. Княгиня с портрета долго болела, но умерла в одночасье, сгорела всего за несколько часов от таинственной хвори, которой врачи того времени так и не нашли объяснений. “Это была не случайная смерть, — пришло осознание, и липкий страх заполнил внутренности черной смолой, — не случайная...” — Меня отравили, — прохрипела я, пытаясь подняться. — Позовите врача! — Что вы, барыня, лежите-лежите, — Груня с легким нажимом уложила меня обратно. И сокрушенно вздохнула: — Ох, верно, бред опять начинается... — Я не брежу, — сквозь шок и непонимание пробились раздраженные нотки. — Я в своем уме! Правда, в этом я сама сомневалась. — Ваша светлость, может, укропной водицы? Или спирту муравьиного? — с сочувствием пробасила Проня. Но я лишь замотала головой, зарываясь щекой в прохладную, накрахмаленную подушку. Мне было противно любое прикосновение, противна эта забота. Все здесь дышало потенциальной угрозой. Эта вода. Эта еда. Эта комната. Эта женщина в черном, чей пристальный, изучающий взгляд я чувствовала даже сквозь сжатые веки. Я поняла, что оказалась в ловушке. В ловушке красивого, молодого, но чужого и слабого тела, оказавшегося за шаг до черты, за которой лишь пустота. И что теперь с этим делать? 3. В тот день я пролежала в постели до вечера, медленно проходя все стадии принятия — от отрицания до смирения. Безропотно ела водянистую кашу, которой меня с ложечки кормила Груня, пила пахнущий ромашкой и медом чай. Слушала басистые причитания Прони. Только от порошков, которые принесла мадам, отказалась. Хотя та и пыталась настаивать: — Это лекарства от доктора Кнофф! От вашей немочи! Сил спорить с ней не было. Но неожиданно на выручку пришла Груня: — Так вы же сказали, нет у барыни немочи. Женское недомогание — да и только. Зачем ей порошки? Это она от порошков и сомлела. Жулик ваш доктор! Дама недовольно поджала губы и замолчала. Я вновь повернула голову к портрету на стене. Попросила: — Можно придвинуть его ко мне? — Так он же вам не особо нравился? — удивились служанки. — Хочу посмотреть... Объяснить свое навязчивое желание я не могла. Но странный, пугающий сон не заканчивался, и как бы я ни отрицала действительность, я действительно стала другим человеком. Об этом недвусмысленно говорило отражение в зеркале. Пришел лакей, дородный детина. Под брюзжание дамы в темном, снял со стены портрет, установил на туалетном столике, оперев раму на зеркало. Я вгляделась в глаза нарисованной княгини, мысленно спрашивая: зачем это все? Княгиня молчала. Но чем темнее становилось за окном, тем четче звучал в моей голове голос гида, и тем яснее становилось сознание. Я разглядывала портрет, освещенный трепещущим фитилем, и вспоминала... Вспоминала чужую... нет, теперь уже свою жизнь, оборвавшуюся так внезапно. Что случилось со мной в Третьяковке — даже не думала. Это было неинтересно. В той жизни у одинокой старой девы, закопавшей себя в музейных архивах, не осталось ничего, о чем стоило бы жалеть. И никого. Разве что уличный кот, которого я иногда подкармливала. Но о нем позаботятся соседи. Зато в новой жизни я могла начать все сначала. Недаром ведь знала эпоху как свои десять пальцев и почти сорок лет проработала искусствоведом при Эрмитаже. Может, это судьба дала второй шанс? Я так и уснула с улыбкой, до последнего не отводя взгляд от портрета. А утром меня разбудили громкие голоса. Речь была чужой, иностранной. Спросонья, еще не понимая, где нахожусь, я машинально прислушалась и разобрала слова: — Джотто, пакостник мелкий, а ну иди сюда! — темпераментно кричала какая-то женщина. — Лусия, что ты надрываешься? — лениво поинтересовалась другая. Удивленная, я выбралась из кровати и, немного покачиваясь от слабости, подошла к окну. Дернула раму. Та легко поддалась, и в комнату тут же потянуло холодком, запахом мокрого снега и фруктов. Внизу проходила узкая улочка, стиснутая с двух сторон каменными домами. Но говоривших не было видно. — Этот несносный мальчишка опрокинул корзину яиц, синьора! — отвечал первый голос. — О, мать Божия! Задай ему хворостиной, поганцу такому! Сквозь призму понимания прорвалось звучание. Говорили певуче, плавно, по-итальянски? Видимо, да! А вот и русский: — Федор! Федор! Поди-ка сюды, неслух! Воды на кухню отнеси, согрелась уже! — Синьорина, белла! — Пошел отсюда! Макаронник! Похоже, дом просыпался. Я услышала звук, напомнивший скрип телеги, затем — ржание лошадей. Ночь закончилась, а я все еще здесь. Значит, вчера мне ничего не приснилось. Отступив от окна, глянула на портрет и вздохнула. «Что ж, княгиня Барятинская, видимо, мне жить вашу жизнь. Только сначала придется выяснить, кто и за что вас убил!» С этими мыслями я приступила к гимнастике. Попаданство — попаданством, а о полезных привычках забывать не следует, даже если судьба дала тебе новое тело. Служанка, вошедшая заменить свечи, застала меня за этим занятием, заверещала испуганно и выскочила за дверь. — Барыня! Барыня наша сошли с ума! — донеслись истошные крики. — Стучать надо! — пробурчала я, с позабытой легкостью возвращаясь из позы собаки в исходное положение. Увидев замершую в дверях, бледную лицом Груню, деловито осведомилась: — Горячая вода в доме есть? Княгиня я тут или кто? Пора брать власть в свои руки. — А вам зачем, барыня? — испуганным шепотом спросила горничная. — Помыться хочу. — Так нельзя же... синьора Чиччола говорит, заболеете... — Кто здесь хозяйка? — я смерила девицу тяжелым взглядом: — Я или эта Чиччола? За спиной Груни уже толпились смущенные слуги, привлеченные шумом. — Вы... — еще тише сказала она. — Значит, забудь все, что тебе говорили до этой минуты, — отрезала я, припоминая обычаи. И удивилась, как естественно звучит мой голос, будто всю жизнь только и делала, что отдавала приказы. — Слушай то, что я говорю. Поняла? Горничная с задержкой кивнула. Переступила с ноги на ногу и снова застыла, будто ожидая, что барыня передумает блажить. Барыня не передумала. — Шевелись, Груня, а то найду другую горничную, порасторопнее, — пригрозила я, добавив в голос властных ноток. Выяснять, почему княгине прислуживает простоватая Груня, а не французская горничная, не стала. Не до этого сейчас. Помыться бы хорошенько, смыть с себя пот и неприятные запахи, волосы вычесать и заплести, в чистое переодеться — тогда можно и задуматься над всем происходящим. А пока захлопнула дверь перед носом у любопытной толпы и продолжила заниматься. Новое тело было слабым, но гибким. И в нем, в отличие от моего пожившего и повидавшего всякое тела, не было ни артрита, ни радикулита, зато был огромный потенциал. Я заканчивала очередную асану, когда дверь вновь открылась. 4. На этот раз в спальню явились лакеи с небольшой фаянсовой лоханью, похожей на овальный таз. Бросая в мою сторону любопытные взгляды, установили лохань у огня. Я мысленно хмыкнула: похоже, весть о сумасшествии «барыни» уже разлетелась среди слуг. А впрочем, это и к лучшему. Будет чем оправдать небольшую потерю памяти. Груня тоже пришла, проследила, чтобы дров в камин подложили. Под присмотром горничной лакеи наполнили лохань сначала холодной водой, а потом долили горячей. Оно и понятно, фаянс — не фарфор. От кипятка может треснуть. А вот чуть охладить — и уже все в порядке! — Вода готова, ба... госпожа! — замялась горничная. — Шкатулку с мыльными принадлежностями принести? Только я не ведаю, чего Фредерика-то ваша в воду клала! Вот оно, началось... Я перевела на нее выжидательный взгляд: — Фредерика? Груня, у меня от слабости все еще в голове мутится. Напомни, кто такая Фредерика? — Так камеристка ваша! Француженка, царство ей Небесное! — служанка истово перекрестилась. Я кивнула. Значит, камеристка-француженка у княгини все же была, но скончалась. В глубине души что-то царапнуло. — Она тоже болела? — Неужто вы и это забыли? Телега сбила ее на площади. Лошади понесли. — Давно? — Да вот, две недели назад, аккурат как вам стало хуже... Совпадение? Может быть... Однако думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось быстрее забраться в горячую воду, пока та не остыла. — Ладно, неси шкатулку, — распорядилась я, обращаясь к служанке. — Сама решу, что положить... Шкатулку Груня принесла быстро, видно, помогала камеристке или даже училась у нее. Я поставила тяжелый ящичек на колени, открыла. Так-так... В коробке явно не хватало... чего-то. Несколько ячеек оказались пусты. — Груня, а ты не помнишь, что тут было? — спросила, легонько проводя рукой по пустым ячейкам. — Как же не помнить, розовое масло для тела в кувшинчике было, вам его баронесса фон Шталлер подарила, — затараторила Груня. — Чуете, все еще им в комнате пахнет? Такое духовитое, такое сладкое! Это Чиччола велела его на подушки вам капать, когда вы задыхаться начали. Мол, от грудной жабы и чахотки поможет. Я поморщилась, сообразив, что сильнее всего пахло розами от кровати. — Погоди, а Чиччола у нас это кто? — Известно кто, старшая горничная, — Груня опустила ресницы, будто хотела скрыть от меня свои мысли. — Это она тут всем заправляет. В памяти всплыла вчерашняя дама с резким акцентом. — А баронесса фон Шталлер кто? Расспрашивать Груню было опасно, она же простая, как три копейки. Но выбора не было. Оставалось только надеяться, что горничная предана своей хозяйке всей душой. — Вдова барона фон Шталлера, вхожа в ваш дом. Давеча вот рождественский бал давала, у нее, говорят, весь цвет собирается. Только... Она замялась, вынуждая меня с удивлением присмотреться. — Только что, Груня? — как можно ласковее спросила ее. — Вы уж простите, ба... княгинюшка, можете меня даже высечь, но я скажу все, как есть. Нехорошо это, не по-христиански, что вы тут хворая лежите, а барин наш, князь Михаил, у этой вдовицы все праздники празднует. Лицо горничной покрылось пятнами, руки, которыми она теребила край фартука, тряслись, губы дрожали. Неужели и вправду боялась, что высекую? И я понимала, что должна строго одернуть ее, потому что недозволенно слугам лезть в личную жизнь господ, да еще советы давать. Однако... Однако ее слова оставили неприятный осадок. — А здесь? — заставила себя вернуться к шкатулке. — Тут мыло лежало. — Тоже баронесса подарила? — спросила я с легкой усмешкой. — Она самая. Смеялась все и говорила, что кожа от него станет белой, как молоко! «И холодной», — пронеслось в голове. Я ее еще не видела, эту баронессу, но она уже мне не нравилась — женщина, принимающая у себя чужого супруга, когда его жена лежит больная. Открыв круглую каменную баночку с изящной резьбой на крышке, я втянула носом тонкий запах цитруса и кардамона, но сама баночка оказалась пуста. — А здесь мел толченый с жемчугом был, зубы чистить, — подсказала Груня, глядя, как я принюхиваюсь, и растерянно добавила: — Не ведаю, куда девалось все, княгинюшка, вроде полная еще баночка была... — Дай угадаю. Тоже подарок баронессы? — Он самый! — подтвердила служанка. Я призадумалась. Уж не в этих ли подарках был яд, от которого вчера умерла княгиня Барятинская? Может, потому и нервничала Чичола, что следы заметала? И подарки баронессы из мыльного набора не случайно пропали... Мыться тем, что осталось, было опасно. А вдруг и там неприятный сюрприз? — Груня, а какие-то травы на кухне есть? — спросила, решительно захлопывая шкатулку. — Ромашка, крапива, лопух? — Этих нет, — расстроенно вздохнула горничная, — иноземщина. Вот корочек апельсиновых тут много. Перцу всякого. Душица есть, только странная какая-то. — Вот, неси душицу, полынь, если найдешь, да мыло простое захвати. Мне срочно помыться надо! Служанка бросила на меня перепуганный взгляд, но птичкой слетала на кухню и притащила все, что нашла. А я отругала себя за язык: надо думать, что говорю! Не забывать, в каком я столетии. На дно лохани быстро положили мяту, душицу, еще какие-то пряные травки, и я со стоном наслаждения опустилась в горячую воду. Намыливалась трижды! И трижды Груня обливала меня теплой водой и счерпывала после грязную пену, приговаривая: — Вот так, княгинюшка, смертный дух с вас смоем. А то уже кроме меня никто и не верил, что вы очнетесь. — А что со мной было, Груня? — я делала вид, что все еще слаба и ничего не помню. Хотя на самом деле моих знаний было достаточно, чтобы сделать невеселые выводы. 5. Незнакомец был очень хорош собой. Высокий, статный, гладко выбритый, с модными в те времена бакенбардами. В длинном шелковом халате с широкими отворотами, где по изумрудно-зеленому фону вился цветочный узор. В вырезе халата виднелись белоснежный воротничок и манишка. Этакий Обломов от высшего света. Я замерла, забыв опустить руку с гребнем, да так и застыла, прикипев взглядом к этой манишке, точнее к золотой булавке на ней. Такие я видела только в музее ювелирного искусства. — Машенька! — мужчина резко шагнул ко мне. В нос ударил резкий запах одеколона, и я инстинктивно вжалась в спинку кресла. — Ваша светлость! — присела в книксене Груня. А, так вот это кто. А я о нем и забыла! — Князь, — пролепетала голосом умирающей горлицы. Надеюсь у меня получилось. — Мне сказали, тебе стало лучше, — князь Михаил Барятинский подхватил мою худую бледную кисть и поднес к губам, затем заглянул мне в глаза. Я затрепетала ресничками, склонила голову к подголовнику кресла, всем своим видом демонстрируя слабость: — Мне все еще нехорошо, дорогой... М-м-м... Мишель! Фух, вовремя вспомнила привычку русских аристократов переделывать имена на западный манер. Угадала! Князь не дрогнул, не дернулся, никак не выразил удивления. — Душа моя, не рано ли вы встали? — любезно поинтересовался, пока я из-под ресниц изучала его лицо. — Как бы ваша болезнь не вернулась. Князь Барятинский, помнится, был всего на два года старше супруги. Военная выправка, брови вразлет, нос с небольшой горбинкой. Одно его портило — холодный, пытливый взгляд, которым он, казалось, заглядывал мне в самую душу. Страха или беспокойства в его голосе не было. Светское внимание, легкая забота, как о болонке, вьющейся у ног — не более. И это тоже неприятно царапнуло. — Сейчас снова лягу, — поспешила заверить своего благоверного, — прикажу только завтрак подать. Теперь, после ванны, есть хотелось так, что пустой живот подводило. Похоже, княгиня давно нормально не ела. — Да-да, доктор сказал, вам нужно хорошо питаться, — несколько рассеянно пробормотал князь, переводя взгляд на настенные часы. Быстро же он утратил ко мне интерес. А ведь так хорошо все начиналось! Муж немного покрутился по комнате. Причем даже не особо скрывал, как его тяготит вынужденное общение с супругой. То вздыхал, бросая нетерпеливые взгляды на стрелки ходиков, то задумчиво потирал переносицу, то теребил золотую булавку на манишке. — Прости, душа моя, но я должен срочно отбыть, — наконец выдал он, сцепив зубы. — Могу я узнать, куда именно? — простонала все с тем же предсмертным вздохом. — Конечно же порадовать уважаемое общество вестью, что болезнь отступила. Давеча графиня Шиловская интересовалась вашим здоровьем. Просила обязательно уведомить, если вам полегчает. Дверь закрылась. Я не удержалась от облегченного выдоха и услышала эхо. Оглянувшись, поймала Груню за тем, что та неистово крестится. Увидев, что я смотрю, служанка смутилась. — Может, хочешь что-то мне рассказать? — я тепло улыбнулась ей, чтобы не напугать еще больше. — Так нечего мне... говорить, — Груня отвела взгляд. — А что скажешь про графиню Шиловскую? — я решила зайти с другой стороны. Память подсказала, что Шиловские это древний дворянский род из рязанских бояр. Вот уж не думала, что однажды мне выпадет шанс дышать одним воздухом с его представителем. — Не положено нам, слугам, господ обсуждать, — Груня начала мять в руках полотенце. — И то правда, — я легко согласилась с ней. — Но со мной можно. Ты, Груня, говори, что думаешь, может твои слова помогут развеять туман в моей голове. — Да разве ж так можно, барыня? — ойкнула горничная, делая большие глаза. — Чтобы говорить то, что думаешь? — А ты только мне говори. Дальше моих ушей твои слова никуда не уйдут. Веришь мне? Она с опаской кивнула. Я не сводила с Груни взгляда, давая ей время собраться с мыслями. Воздух в комнате, еще недавно наполненный ароматами трав и лимона, будто сгустился, стал тягучим и сладковато-приторным от напряжения. — Ну, графиня-то она... — горничная наконец сдалась, тяжело вздохнув и понизив голос до конспиративного шепота. — Госпожа Шилова — особа строгих правил. И языка острого. Молодежь нашу, нынешнюю, не одобряет. Светские забавы — суета сует, по ее словам. Она оглянулась на дверь, будто опасаясь, что та сама по себе откроется, и продолжила, осторожно подбирая слова: — Она ведь подруга вашей матушки, покойной княгини Березиной. Еще с девичества. Сюда, в Италию, на покой уехала давно, особняк да земли здесь имеет. Вот вас с князем и приняла, когда доктора велели вам климат сменить. Мы в ее особняке сейчас живем, на вилла Дорато, она в главном корпусе, а вам флигель отвела, для уединения. Я кивнула, мысленно отмечая про себя этот факт. Значит, мы не в своем доме, а в гостях. Или на попечении. Это меняет расстановку сил. — И что же графиня о моем супруге говорит? — мягко подтолкнула служанку, хотя ответ уже угадывался. Груня снова занервничала, но глаза ее вспыхнули неподдельным чувством. — Она его, прости господи, не жалуется. Говорит, ветреник он, бабий угодник и... шалопай, — последнее слово горничная выдохнула чуть ли не со стыдом. — И что такой жемчужины, как вы, барыня, он не заслуживает. Вы уж простите меня, грешную, я только повторяю... — Ничего, Груня, — я откинулась на спинку кресла, ощущая, как холодок бежит по спине. — Говори. Мне нужно все знать. 6. Суждения неведомой графини Шиловской до боли совпадали с моими собственными, возникшими за те несколько минут, что я общалась с «дорогим Мишелем». Его холодная любезность, пытливый, лишенный тепла взгляд, поспешность, с которой он ретировался... Нет, он не вызывал доверия. Совсем. А уж в то, что молодой князь побежал прямиком к старой, строгой графине, которая к тому же терпеть его не может, только чтобы лично сообщить радостную весть о выздоровлении жены... В это и вовсе не верилось. Значит, он пошел к кому-то другому. К баронессе фон Шталлер? Мысль пронзила сознание острой, жгучей иглой. Я посмотрела на свои руки — тонкие, почти прозрачные, с голубыми прожилками на запястьях. Руки жертвы. Руки той, кого уже убрали с дороги. Почти. — Спасибо, Груня, — сказала тихо, и мои пальцы сами собой сжались в кулаки, прячась в складках домашнего платья. — Ты очень помогла. Теперь мне многое стало понятно. Горничная смотрела на меня с испуганной надеждой, будя в душе щемящее чувство вины за ту игру, которую я вела. Но выбора не было. В этом мире холодной любезности и светского равнодушия доверять я могла только ей. — Принеси мне, пожалуйста, завтрак, — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и устало. — И... Груня, никому не рассказывай о нашем разговоре. Ни словечка. Особенно синьоре Чиччоле. Ты мне обещаешь? В ее глазах мелькнуло понимание, куда более глубокое, чем я ожидала. Она кивнула, быстро и испуганно, словно мы заключили опасный союз. — Вот вам крест, княгинюшка. Никто не узнает. Горничная выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с треском дров в камине и гулом собственных мыслей. Я медленно поднялась и подошла к окну. За причудливыми стеклами серело зимнее итальянское небо. Вчерашний снег давно растаял, сделав мокрыми крыши и мостовую. Вдалеке виднелись блестящие шпили, и весь городок казался игрушечным, словно сошедшим с поздравительной открытки, которые, я еще помнила, были в ходу во времена моей юности. Но на этой красивой с виду открытке творилось самое настоящее зло. С которым мне предстояло покончить. Я повернулась к портрету на стене. Кто бы его ни писал, он явно любовался княгиней Марией. Изящный изгиб руки, тяжелые волосы, лебединая шея… Чудился мне в её взгляде из-под ресниц, в нежном румянце на щеках — мужской интерес к модели. Я призадумалась, разглядывая аккуратные мазки. В музее портрет был атрибутирован как работа Кристины Робертсон, но экспертиза это не подтвердила. Так что художник неизвестен… Кто же его написал? Впрочем, портрет никуда не денется, а в ситуации с моим попаданством нужно разбираться всерьез. Странное и неприятное впечатление произвел на меня князь Барятинский. Красавец, любимец дам… Жену ни во что не ставит, вон как быстро сбежал. Но графиню Шиповскую наверняка побаивается или искусно делает вид. Если вспомнить ту эпоху, властные старухи нередко держали в своих руках огромные имения, солидные запасы драгоценностей и золота, а еще имели сильнейшее влияние на светское общество. Ведь эти "московские старухи" приходились родней чуть ли не всей аристократической России. Может, он все-таки к ней пошел? Она ведь ему парой слов может карьеру "построить", а может и уронить так, что не поднимешься. Придется до конца дней в глухой деревне сидеть да охотой на мух развлекаться! Почему юная княжна вышла замуж за этакого повесу — понятно. Ослепить и ошеломить он умеет. Только мне не двадцать лет, на яркие и броские "погремушки" я давно не кидаюсь. А вблизи Михаил Барятинский мне не понравился. Было в нем что-то жесткое, самолюбивое, эгоистичное. Как вообще нежнейший цветок — Мария Березина — стала женой такого человека? Впрочем, он умеет нравиться, а юной девушке много ли надо? Размышляя над всем этим, я продолжала разбирать и расчесывать тяжелую копну волос. Устала. Счастье, что пришла наконец Груня, принесла завтрак и взялась помочь с волосами. Она быстро и ловко закончила сушку и заплела две слабые "утренние" косы, с которыми удобно лечь в постель. Завтрак не поражал разнообразием — булочки из белой муки, масло, варенье, чай, сыр, бульон. Я потянулась было за плюшкой и застыла — что если мне отравили еду? Прежде, судя по всему, яд добавляли в косметику, но вдруг решили поторопить события? — Груня, а ты еду для завтрака где брала? — спросила я аккуратно. — Так на кухне, княгинюшка! Со стола для завтраков! Там каждый день все по порядку стоит, чего надо, то и берешь. Мне стало чуть легче. Маловероятно, что кто-то осмелится отравить всю еду, и все же... — А готовит кто? — Так Иван Ильич готовит, повар из Шиловских крепостных! Графиня чужих поваров на свою кухню не пускает, велит заказывать, что приготовить нужно, да и забирать потом. Но разносолы заморские не любит, все как дома готовить велит — щи, кашу, пироги разные... Я приободрилась. Ай да графинюшка! Вот умница! Уже хочу с ней познакомиться. В мыслях я представляла седую сухонькую старушку лет под семьдесят, обязательно с тонкими, чопорно поджатыми губами и ясным взглядом. — Князь-то наш сперва сильно ярился, он же с собой повара-француза привез, тот ему кокилье всякие готовил, прости Господи! А теперь молчит, все на обед в гости ходит или еще куда. Вот это плохо. Выходит, князь Барятинский подозревает, что его жену травят? Или просто не любит русскую кухню? Плюнув на подозрения — есть хотелось просто нестерпимо! — я проглотила бульон, заела его булочкой с маслом, выпила чай и решила снова лечь. От сытной горячей еды меня бросило в жар, но это и к лучшему. Пусть организм борется, выжигая остатки болезни или яда. Надо ему помочь — полежать и подумать. 7. Служанка ушла, а я вытянулась под одеялом и прикрыла глаза. Все еще не верилось, что я в прошлом. Что между мной и моим родным временем разница в почти два века. "Моим временем" — как же смешно звучит. Я, Березина Мария Ивановна, искусствовед со стажем, уважаемый музейный работник, заслуженный пенсионер... И в теле своей полной тезки — молоденькой девушки, жившей два века назад, которая мне во внучки годится! Правда, она в замужестве Барятинская, а я замуж так и не вышла. В том, что это реальность, я уже убедилась. Но в том, что мое попаданство — случайность, была не уверена. Всему должна быть причина. Если я отыщу ее, то, возможно, смогу вернуться домой? С одной стороны, неплохо на девятнадцатый век посмотреть, так сказать, с натуры. А с другой, в своем-то привычнее. И в брюках удобнее, чем в корсетах и юбках, и в автомобиле трясет не так, как в каретах. И вообще, привыкла к удобствам. Как же я буду без интернета? Мысль об отсутствии интернета навела на другую. Надо собрать информацию о своей новой жизни. Для начала потребовать почтовую шкатулку. Обычно дворяне хранили письма, пусть даже некоторое время. Записывали адреса. Так я узнаю, как жила и с кем постоянно общалась княгиня, чтобы понять — кому я могу довериться, кроме Груни. Скрипнула дверь. Я лежала неподвижно, думая, что это Груня заглянула проверить хворую госпожу. Но шаги звучали незнакомы, а еще усилился запах роз, от которого у меня вновь разболелась голова. Я резко села на постели. Возле стола стояла знакомая дамочка в черном платье. Увидев меня, она вздрогнула и выпустила из рук огромную вазу с темно-багровыми, почти черными розами. Ваза упала на пол и разбилась. Осколки разлетелись по ковру, цветы с крупными бутонами рассыпались, вода моментально впиталась в ворс. — В-ваша светлость, в-вы не спать? — на меня уставились перепуганные черные, похожие на маслины, глаза. Кажется, это и есть пресловутая синьора Чиччола. Груня сказала, она старшая горничная. Теперь я могла рассмотреть ее получше, чем в прошлый раз, когда в голове был туман. Лет сорок пять навскидку. Брюнетка с оливковой кожей, которую фанатично пытается отбелить. Гладко зачесанные волосы, плоская грудь. Шея закрыта высоким воротником. Прячет возраст? Хм, может, ей и все пятьдесят... — Что вы здесь делаете? — строго спросила я, понимая, что эта слишком затянутая и приглаженная особа мне не друг. — Немедленно уберите все! И цветы тоже! Дамочка попятилась, её взгляд заметался, словно в поисках выхода. На розы она даже не глянула, будто боялась к ним прикоснуться. Это меня еще больше насторожило. — Я жду, — напомнила я, уперев руки в бока. — Соберите цветы. Сейчас же! — Ваша светлость, — залепетала, бледнея, Чиччола, — я не мочь! Руками не мочь! Шипы! Неужели я не ошиблась, и с цветами что-то не так? Ладно, сейчас не время раскрывать свои карты. Я повысила голос: — Есть кто за дверью? Сюда! На крик в комнату заглянул лакей в ливрее и в напудренном коротком парике. — Ваша светлость? — произнес он с поклоном. — Эта женщина устроила здесь разгром! — заявила я, добавляя в голос возмущенно-капризных ноток. И позволила телу реагировать так, как оно привыкло: строгий жест, выражение лица, модуляции голоса... — Пусть немедленно соберет все руками и убирается отсюда! Она уволена! И чтобы никто, кроме нее, не трогал осколки и цветы! Иначе выпорю! Пришлось пригрозить, чтобы никто из слуг не вздумал ей помогать. Лакей поклонился и вперся в комнату всем своим громадным ростом. Чиччола оценила угрозу, опустилась на колени и, причитая, начала собирать осколки в передник, не дотрагиваясь до цветов. Тут и Груня примчалась. Чувствуя, как от приторного запаха кружится голова, я приказала: — Груня, проводи меня в будуар! Служанка тут же подала комнатные туфли и шаль. Я покидала спальню под ненавидящие взгляды и бурчание старшей служанки. А устроившись на диванчике в небольшой, похожей на шкатулку комнате, приказала горничной остаться со мной. — Откуда взялась синьора Чиччола? — Так вам её баронесса фон Шталлер рекомендовала, когда приехали только. Хвалила очень, говорила, что она из лучших, мол, знает тут все: где купить, где мастера найти. — И много эта Чиччола покупала или находила? — уточнила я, прислушиваясь к шуму в спальне. Только бы подозрительная итальянка не вывалила осколки на кровать. Еще одну замену всей постели могут и не найти! — Поначалу шустрила, — признала горничная, — мы-то не знали, где тут что, а потом как Фредерика ваша отправилась к праотцам, она стала ручки складывать, губки поджимать и на всех свысока этак поглядывать. Её же князь старшей поставил. Значит, сначала гибель личной камеристки, потом повышение... Ох, как тут все непросто! История сохранила немного фактов о личной жизни княгини Марии. Все, что я знала о ней, было поверхностным: бывшая фрейлина, близкая подруга великой княжны Ольги — дочери императора, была лично знакома с тем самым Дантесом. Вышла замуж по указке родителей, как и большинство девушек того времени. В замужестве провела всего восемнадцать месяцев и... умерла в Италии. “В 1841 году она вышла замуж за Михаила Барятинского, а восемнадцать месяцев спустя её не стало. Она скончалась от зловещей лихорадки в несколько часов” — всплыли в памяти строчки из воспоминаний великой княжны. Этого было слишком мало, чтобы планировать оборону, а тем более нападение. Мне нужно было оружие, а оружие — это знания. Поэтому я улеглась поудобнее и нарочито тяжело вздохнула: — Ладно, Груня, расскажи мне, как мы вообще здесь очутились? Чей это дом? — затем добавила, потирая виски: — До сих пор голова болит, ничего не помню! 8. Рассказывала Груня безо всякого порядка, то и дело перескакивая с пятого на десятое, а потому понять ее было сложно. Но я не зря вела лекции у “вечерников” — там тоже мало было разговорчивых и понятливых. Так что умела из разрозненных слов собрать картинку. Как я и предполагала, молодая и блестящая княжна Березина вышла замуж не столько по любви, сколько по указке родных. Мать ее, Мария Федоровна, к тому моменту давно уже вдовствующая, сочла партию подходящей. Да и старшие братья-сестры одобрили кандидата в будущие зятья. “Барин Михаил Викторович” был красавцем и князем, и род имел древний, и денег немало. А еще на момент их знакомства служил в звании шабс-ротмистра Кавалергардского полка. Он был всего на два года старше невесты, но определенно более опытный в сердечных делах. И более смелый. Сама Мария считалась одной из светских красавиц, но при этом нраву была тихого, внешностью не кичилась, а современники сравнивали ее с ангелом. Просто идеальная супруга для интригана и ловеласа. Отец Марии, крупный землевладелец и внук самого принца Голштинского, к тому времени был давно мертв, но оставил восемь детей от двух браков. Его вдова вела роскошную жизнь, занималась благотворительностью и тратила баснословные суммы на наряды. Может в этом все дело — брак с князем Барятинским должен был поправить дела? Такая версия казалась мне самой логичной. К тому же я вспомнила, что сказал гид: Барятинский женился, потому что не хотел брать за себя фаворитку императора. Увернулся, отыскав невесту из более знатного рода. Как бы там ни было, а свадьбу сыграли быстро, но все же с понятием — через полгода после помолвки. Невеста служила фрейлиной у императрицы Александры Федоровны, поэтому и замуж ее выдавали из дворца. Платье пошили из белого глазета, украсили жемчугом, кружевами и серебряным шитьем. По словам Груни, сама она того не видела, она ж горничная простая, а не “мадама”, которая у княжны служила лет с пятнадцати. Но девки дворовые, что паковали платье в корзину для отправки во дворец, сказывали, будто красоты такой не встречали еще! — Ты дальше сказывай, — поторопила я служанку, пропуская мимо ушей то, что и так знала, — отчего князь решил в Италию ехать? — Так после свадьбы, княгинюшка, вы загрустили отчего-то, бледненькая стали, да еще повадились часто батюшку навещать... — Батюшку? — у меня волосы на затылке зашевелились. — Так он ж умер... — Так вы к нему в фамильную усыпальницу ездили, в Марьино. Я вновь призадумалась. О князьях Березиных история сохранила мало информации, но то, что у них была родовая усадьба в Курской губернии — это я знала. Только ехать от Москвы до той усадьбы в девятнадцатом веке все равно, что в наше время от Москвы до Владивостока. Дней пять пути по хорошей дороге, не меньше, а хороших дорог в те времена отродясь не видали. Хотя что это я, “в те времена”. Я же сама теперь в “тех” временах! — ...все в крови принесли... Я вскинула голову, услышав слово “кровь” и не сразу сообразила, что Груня шепчет. — Повтори. — Это все прачки, крест даю, — глаза у Груни стали большие и круглые, — слухи распускали, что белье у вас все в крови... — А ты сама видела? — Нет, княгинюшка. Меня ж тогда к вам не пускали. Только слышала, как ваша Фредерика на своем хранцузском барину что-то высказывала, руки заламывала и все повторяла “ле дохтур, ле дохтур”. Я прикрыла глаза и откинулась на спинку диванчика. Что там рассказывал экскурсовод? Старшая сестра княжны Березиной, Леонилла прожила почти сто два года, родила четверых детей... Вторая сестра, кажется, Ольга, родила восьмерых, и прожила чуть больше шестидесяти лет. Все четверо братья тоже дожили до глубокой старости. Значит дело не в слабости организма, а в чем? Что можно заподозрить у молодой жены, если ее простыни окровавлены, а скандала не было? Выкидыш? В первый год после свадьбы от молодоженов естественно ожидают наследника. А его нет и нет. Это значит... — Груня, а я болела... по-женски? — уточнила я, делая вид, что занята разглядыванием секретера из розового дерева. — Не ведаю о том, барыня, я ж горничная простая, — откrestилась служанка, а потом, подумав, прибавила: — Но повитуху вам звали, это точно! И дохтур приходил. А потом барин в дорогу засобирался. Сказал, вам в теплом климате полегчает. Что ж, картина медленно прояснялась. В 1843 году даже до дезинфекции рук еще не додумались, а “поехать на воды” или сменить климат было почти единственной рекомендацией от врачей. — И сколько мы тут уже, Груня? — Летом год поди будет. — А легче мне стало за это время? — Поначалу, как приехали — да. Графиня Анна Гавриловна вас приняла, этот флигель выделила, своих слуг приставила. Только князь наш от них отказался, местных нанял. А потом баронесса сюда зачастila, шумная такая, прямо как цыганка. — Баронесса это фон Шталлер? — Да, она самая. Вы-то у нас спокойная, тихая, за весь вечер словечка не скажете, только улыбаетесь, а она за троих болтала и всюду с вами ходила. Она вам и Чиччоли эту нанять посоветовала и подарки всякие дарила... — И сколько времени она мне подарки дарила? — Так седмицы три, как сдружились, али четыре... Все было хорошо, да приболели вы, княгинюшка, а князь лихоманки испугался. Доктура притащил, итальяшку смешного, чем уж ему наши доктора не потравили? — Доктора тоже баронесса привела? — Чиччола отыскала, — покивала Груня, — она тут знает многое, пусть нос и задирает, а порой без нее никак. — А сама баронесса меня навещала? — Приходила разок, букет передала с розами и печенье на розовой водице. Только вы тогда так ослабели, что уже и глотать не могли, ваша светлость, мы молочком вас едва отпоили. Мне стало зябко. Я плотнее закуталась в шаль. Похоже, травили мою тезку на совесть. И причина на ум приходила только одна. 9. — Груня, — задала я последний вопрос, чтобы подтвердить подозрения, — а сколько лет баронессе? — То доподлинно мне неведомо, но поговаривали, замуж она вышла молоденькой, овдовела недавно, а в браке года четыре прожила. Выходит ваших лет она, княгинюшка. Что ж, пора мне с ней познакомиться лично. Посмотрим, как она отреагирует на внезапное восстание из мертвых княгини Марии. Мои мысли прервал лакей. Заглянул из соседней комнаты отчитаться. Чиччола, мол, все собрала и ушла к управляющему, получать, что ей причиталось. — Вазу пусть вычут! — мрачно бросила я вслед слуге. — И ковер! Кто знает, что в той воде было. А сама поднялась и и осторожно заглянула в спальню. Запах роз выветривался плохо. Висел в воздухе, словно туман. Мокрый ковер уже скрутили и вынесли, но на паркете белело пятно — жидкость успела впитаться. — Груня! — позвала я, — вели пол вымыть... Щелоком! И окна до ночи не закрывать! — Так простудитесь же, княгинюшка... — А я в будуаре посижу. Ничего со мной не станет. Служанка присела в книксене, забрала пустую посуду и убежала. Вместо нее явилась Проня — молодая совсем девушка, которую я видела вчера. На вскидку ей лет пятнадцать, белобрысая, краснощекая. Похоже, ее “подняли” до покоев из кухонных работниц. — Я, барыня, с вами побуду, — прогундосила она, шмыгая носом. — Грушка побежала ковер у Прокопа Федоровича забирать, да за щелоком, вас велела не оставлять и если что надобно будет — подавать! Я только головой покачала: до горничной ей еще далеко. — Ну сиди тут, в уголочке, — указала на банкетку под окном. — Только тихо сиди, не мешай! И носом не шмыгай. На вот, высморкайся. Пронька кинула на меня испуганным взглядом, но протянутый платок все же взяла. Потом устроилась на банкетке, вынула из кармана передника спицы и нитки и принялась вязать что-то вроде длинного носка. А я начала разрабатывать план “Барбаросса”. И первым делом сказала вернувшейся Груне подать почтовую шкатулку. На что та удивленно всплеснула руками: — Так она ж у Фредерики на сохранении была, а теперь у Чиччолы! Ключи-то от ваших шкафчиков все у нее! Пришлось послать лакея к управляющему с приказом немедленно отыскать ключи, а если их нет, вскрыть бюро покойной Фредерики и доставить шкатулку мне. Синьора Чиччола, слава богу, уже покинула особняк, так что препятствий не возникло. Но подозрения у меня зародились. Где это видано, чтобы прислуга увольнялась с ключами? Замки в этом времени дорогие, штучные, отмычку не подберешь просто так. А вот родным ключиком какой-нибудь ларец с драгоценностями открыть — много ума не надо. Порядки дома эта чопорная дамочка знает, накинет чепец попышнее да и... Ладно, украшения тоже надо будет посмотреть и перепрятать. А пока — информация. Это важнее! Вскоре два лакея, пыхтя, внесли в будуар тяжелый ларец из красного дерева с бронзовыми инкрустациями. Поставили на стол передо мной, почтительно поклонились и удалились. Я провела рукой по прохладной, отполированной до зеркального блеска крышке. Вот он, личный архив княгини Марии Барятинской. Возможно, ключ к ее жизни... и к ее смерти. Внутри царил идеальный, почти музейный порядок. Письма, сложенные стопками и перевязанные шелковыми ленточками по цвету: голубые — от родни, лиловые — от подруг, золотые — светская переписка. Лежали отдельно визитные карточки с тиснением, несколько траурных конвертов с черной каймой и... один, совсем особенный, с вензелем под императорской короной. Это была настоящая реликвия из прошлого: конверт из плотной, кремовой бумаги, сломанная сургучная печать с двуглавым орлом и малой короной. Аккуратный, изящный почерк: «Ея Светлости Княгине Марии Ивановне Барятинской». Вынув письмо дрожащими пальцами, я прочла несколько строк, полных милостивого, хотя и несколько формального, участия. Императрица Александра Федоровна выражала сожаление о болезни своей бывшей фрейлины и надеялась на скорое выздоровление «дабы вновь украшать Собою Двор». Письмо было датировано августом прошлого года. Значит, отъезд в Италию был одобрен на высочайшем уровне. Иначе и быть не могло, даже дворяне могли выехать за границу только по специальному разрешению. А уж фрейлина императрицы, знающая немало личных секретов... Меня охватило странное чувство. Я словно прикоснулась к живой истории, к учебнику, внезапно ожившему и обратившемуся ко мне лично. Отложив письмо императрицы, приступила к остальным. Открывала по одному и просматривала, затем аккуратно возвращала на место. Тетушки беспокоились о здоровье, советовали «съездить к святым местам и беспрестанно молиться», кузины делились пикантными сплетнями из московского света, старшая сестра Леонила, ждавшая очередного ребенка, с материнской строгостью выспрашивала о лечении и корила за редкие весточки. Было несколько писем от матери — княгини Березиной, коротких и суховатых, полных советов и наставлений. Письма от подруг были другими — легкомысленными, полными восторгов от парижских туалетов, восхищения итальянскими видами (которые они видели лишь на гравюрах) и намеков на неких таинственных кавалеров. Но ни в одном, ни в едином письме не было ни слова о болезни, о ядах, о страхах. Ни тени того кошмара, в котором, судя по всему, жила настоящая Мария. Похоже, она тщательно скрывала это от всех, создавая идеальную картинку счастливой молодой женщины в роскошном замужестве. Я уже развязывала следующую пачку — письма от каких-то светских львиц, чьи имена ничего мне не говорили, — как вдруг с улицы донеслись резкие звуки: скрип колес, стук копыт по мокрому камню, фырканье лошадей, приглушенные голоса. Сердце взволнованно дрогнуло и забилось. Я отложила письмо, полное пустых любезностей, и медленно поднялась. — Проня, — голос прозвучал тихо, но четко. Я сама удивилась его спокойствию. — Глянь-ка, кого там нелегкая принесла? 10. Девушка с неохотой отложила вязание и, шумно шмыгнув носом (платок, видимо, благополучно забылся), протопала к окну. Там встала на цыпочки, заслонив ладонью глаза от скупого зимнего света. — Так это ж... — пробасила в нос, — баронессина карета! Отчего так рано изволили пожаловать? Я сбросила шаль и, подойдя к окну, мягко отодвинула Проню в сторону. Сама прислонилась лбом к прохладному стеклу. Но вместо загадочной баронессы первым из кареты вышел... князь Михаил. — Батюшки-свять! — вырвалось у Прони, и она тут же смущенно прикрыла рот ладонью. — Да это ж барин наш... из кареты изволит выходить! Помяни черта — а он тут как тут. Значит, я оказалась права. А жаль, все же в глубине души тлела надежда, что мои подозрения насчет князя несправедливы. Но только что уголек этой надежды погас окончательно. А он хорош. Что уж правду скрывать. Высокий, статный, в идеально подогнанном по фигуре темном сюртуке. Настоящий светский лев. Князь даже не огляделся, не потянулся — его движения были резкими, почти порывистым, как у встревоженного человека. Что-то бросив через плечо кучеру, он тут же развернулся назад, к дверце. И тогда появилась она. Сначала — лишь изящная рука в изумрудной лайковой перчатке, опустившаяся в его ожидающую ладонь. Доверчиво и привычно. Словно это было обыденным ритуалом, отточенным до автоматизма. Затем — бархатный полусапожок, и наконец — вся она, баронесса фон Шталлер, выпорхнувшая на мостовую будто маленькая яркая птичка. Эффектная молодая брюнетка. Тоненькая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Даже с такого расстояния и сквозь неровные стекла я разглядела, что они с князем составляют поразительную, отвратительно прекрасную пару. Он — высокий, холеный красавец с гордым профилем. Она — хрупкое создание с алебастровой кожей, закутанное в роскошное боа из темного меха. Два изумруда — ее огромные глаза — смеясь, смотрели на него, а он, наклонив голову, что-то говорил ей, и в уголке его рта играла та самая снисходительная улыбка, которую я видела утром. Они постояли так секунду, дольше, чем того требовала светская любезность. Ее рука все еще лежала на его руке. Затем он предложил ей локоть, и они направились к дверям, две темные, элегантные фигуры на фоне серого камня, будто сошедшие со страниц романа, который мне теперь предстояло прожить. Перед самым входом князь на мгновение замедлил шаг и его взгляд скользнул по фасаду, задержавшись на окнах моих покоев. Быстрый, оценивающий, колкий. — Ну что, Проня, — процедила я, наблюдая за парочкой. — Баронесса красивее меня? Девушка снова шмыгнула носом и смущенно переступила с ноги на ногу. — Что вы, барыня, где уж ей быть красивее вас? Вы у нас как лебедушка, а баронесса эта будто сорока. Только гляньте, платье-то у ней какое, ассигнаций на сто, небось... И перья на шляпке — павлин прям! Я фыркнула. Проня подметила главное — цену наряда. В этот период времени был очень модным краситель “зелень Шелле” или, как его еще называли, парижский зеленый. Необыкновенно красивый, насыщенный изумрудный оттенок, мерцающий в свете свечей и газовых ламп. А еще баснословно дорогой и... опасный для жизни. Ведь получали его из смеси мышьяка и меди. Разумеется, гостье было невдомек, что она носит на себе бомбу замедленного действия. Причем очень дорогую бомбу, ведь не каждая княгиня могла позволить себе зеленое платье, а уж баронесса... Фон Шталлер явно не скупилась, чтобы произвести впечатление. И производила. На моего «верного» супруга — так точно. Или эту запредельную роскошь оплачивал князь Барятинский? В этот момент гостья как будто почувствовала мой взгляд. Зеленые, невероятно выразительные глаза медленно поднялись и встретились с моими. На идеальном, фарфоровом личике на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, даже досада. Но лишь на мгновение. Тут же ее черты смягчились, губы сложились в сладкую, приторную улыбку, полную нарочитой заботы и участия. Она даже сделала полупреверанс в мою сторону, едва заметный, больше для видимости. Ах, вот как? Значит, игра началась. Я медленно, с достоинством, отступила от окна, давая понять, что представление окончено. — Проня, беги, найди Груню. Скажи, срочно ко мне. И чтобы с собой шкатулку с туалетными принадлежностями принесла. Пока служанка шлепала к двери, в будуаре появился лакей в ливрее. — Ваша светлость, — произнес он с глубоким, почтительным поклоном, который, однако, не скрывал любопытства в глазах. — Баронесса Елена Вильгельмина фон Шталлер почтительно осведомляется о вашем здоровье и просит дозволения нанести визит. Сердце у меня ёкнуло, но голос прозвучал ровно и холодно, как лед на Неве: — Передай баронессе, что я буду счастлива ее видеть. Но попроси подождать в гостиной. Мне необходимо... привести себя в порядок после недуга. Подайте ей... А вот тут были нюансы. Любезного гостя встречали щедро. Выставляли на стол как можно больше закусок, напитков, заедок, "чтобы стол ломился". Неприятного гостя не кормили совсем. Но княгиня с баронессой вроде как дружили... За окном мокрая итальянская зима... — Подайте лимонад со льдом, — распорядилась я, — и сливочные тянучки. Вот так. Напиток не по сезону — лимонад со льдом сейчас даже у камина не пьют, и тянучки, как ребенку. Посмотрим, что на это скажет князь. Если возмутится, ему подадут гранат. Символ супружеской верности. Тихое и скромное напоминание. На тарелке из сервиза с вензелем императрицы. Чтобы помнил, что в жены взял не деревенскую девку, а княжну и фрейлину! Лакей поклонился и удалился. Я закрыла глаза, мысленно проклиная все на свете. Принять баронессу вот так, в домашнем платье, бледной и обессиленной? Ни за что! Это будет похоже на капитуляцию. Мне нужно оружие. И этим оружием должен стать мой вид. 11. В голове пронеслась мысль — а что, собственно, я могу противопоставить этой ослепительной южной красотке? Я — бледная, болезненного вида блондинка, с синяками вокруг глаз и скорбно опущенным ртом. Она — пышущая здоровьем и страстью брюнетка с глазами, как у дикой кошки. Наш поединок будет похож на бой ночного мотылька и осы. Но даже безоружный мотылек может создать проблемы. А у княгини Марии есть изящество, аристократизм и главное — статус законной жены. В этот момент в комнату влетела запыхавшаяся Груня. — Княгинюшка, вы звали? Говорят, эта... баронесса фон Шталлер приехала! — Именно, Груня, — кивнула я, следуя своему плану. — А мы сделаем так, чтобы она пожалела о своем визите. Достань мое лучшее платье. Не темное, нет. Что-нибудь... лазурное. Или цвета утренней зари. И пудру. И румяна. Я должна выглядеть достойной парой своему супругу. Пока Груня суетилась у гардероба, я подошла к зеркалу. Бледное лицо, огромные глаза, в которых плескались усталость и решимость. Да, работа предстояла ювелирная. — И, Груня, — добавила я, ловя ее испуганный взгляд в отражении. — Слушай все, что будет говориться в гостиной. Каждое слово. Поняла? Горничная кивнула, готовая служить своей госпоже всем, чем только сумеет. Я глубоко вдохнула. Сейчас начнется самый важный спектакль в моей жизни. Спектакль под названием «Воскресение». И я должна сыграть свою роль безупречно. Через десять минут горничные принесли в руках несколько платьев, нижние юбки, чулки и прочие детали наряда. Два лакея с поклонами внесли в будуар туалетный столик с зеркалом, а после — специальную тумбу для умывания и ширму. Груня, бормоча себе под нос, что так делала “мадама”, налила в таз кипятка и сунула туда несколько полотенец. — Пронька, помогай княгинюшку раздеть! С меня быстро стянули халат и сорочку, бросили под ноги сухое полотенце, а потом Груня вынула из таза одно полотенце, помахала им в воздухе и как прошлась по моей коже от шеи до талии. Я вздрогнула и чуть не завопила от ужаса — горячо же! Зашипела только. — Потерпите, барыня, сейчас враз взбодритесь! — утешила эта мучительница и тут же ухватила второе полотенце. В общем, обтерли меня с головы до ног. Натянули свежую сорочку, подали панталоны и корсет. Затягивать его было бесполезно, но эта конструкция была нужна для того, чтобы на мне хорошо сидело платье. Отдельным полотенцем распарили лицо, а потом Пронька принесла кусок льда и лимон — отбелить распаренную кожу. Конечно, лицо сразу защипало, но мне снова сунули полотенце, а потом лед уже без лимона и, немедля, предложили крем, пахнущий, к счастью, не розами. Очень приятная прохладная масса, благоухающая фиалками. В миллион раз лучше дурманящих итальянских роз. После процедур на плечи накинули мантию из тонкого хлопка, и Груня, высовывая язык от усердия, принялась делать прическу. Было бы неплохо вплетать в волосы живые цветы, но в доме не оказалось подходящих, а создать из волос модный шедевр Груня не могла — слишком недавно ее перевели из горничных в камеристки. Значит, нужно выкручиваться как-то иначе. Выход придумала я. Разделила волосы на три части. С двух сторон, на висках, Груня заплела мне пышные косы и закрепила их тонкой бархатной ленточкой в тон волос. Остальную массу собрали в хвост, подвязали на кончике лентой и свернули на эту ленту, как на “твистер”. Закрепили высокий валик шпильками и обернули косами. Получилась высокая корона. Сходства добавили шпильки с аквамаринами. Закончив прическу, Груня подала ларец с косметикой. Оказывается, княгиня пользовалась ею, хотя и очень деликатно. Свинцовые белила я сразу приказала выбросить, игнорируя удивленный взгляд горничной — помнила, какой ужас они творят с кожей. Взяла немного рисовой пудры, чуть-чуть жженого кармина и баночку с китайской тушью. Насколько я помнила, последнюю делали из смеси сожженной сосновой смолы, благовоний, пряностей и животного клея или обыкновенного яичного белка. А значит, здоровью она не навредит и ресницы не выпадут. С этими мыслями, прошлась щеточкой по бровям, приглаживая и придавая им форму, припудрила тонкую кожу лица, шеи и декольте. Затем смешала кармин с пудрой — темно-красный цвет на бледном лице будет смотреться грубо. Нанесла получившиеся румяна на яблочки щек и на губы. Последний штрих — капелька китайской туши на щетку — и на ресницы. Хоть княгиня Мария родилась блондинкой, но брови и ресницы у нее черные. Надо придать им выразительности и блеска. Груня меж тем уже разложила на рекамье принесенные платья. Я подошла и оценила. Несмотря на замужество, княгиня Барятинская все еще носила платья светлых оттенков, но более ярких, чем положено девицам. Красивые, сшитые по моде и весьма дорогие наряды носили отпечаток ее личности, ее вкуса. Я присмотрелась. Фрезоевое платье казалось слишком девичьим. Шелк цвета фуксия — раздражал. Зеленое... нет! Здоровье дороже. К тому же баронесса в зеленом, а княгиня не может быть бледной тенью баронессы. Наконец я увидела то, что мне понравилось и отозвалось где-то внутри правильным настроением. Лазурь! Холодный оттенок голубого, с отделкой из золотистых кружев. Ошеломительно дорого и при этом строго. Груня всплеснула руками, когда я сделала выбор, и быстро покидала Проньке все остальные наряды: — Унеси! Тащи туфельки в тон, чулки блондового цвету, перчатки шампань и цветки блондовые тож! Помощница горничной убежала, а меня начали облачать — лиф, стомак, нижние юбки, верхние юбки, жабо, чулки, туфельки, банты на рукавах и пара кружевных цветочков в корону на затылок. — Вот, княгинюшка, все готово! Я повернулась к зеркалу. Что ж, цвет подобрала правильно. Холодноватый лазурный сделал лицо ярче, подчеркнул блеск глаз и золотое сияние волос. Платье закрытое — чтобы не показывать мужу и его любовнице болезненную худобу, зато с изысканными бледно-золотистыми кружевами у горла. Вот так, немного вычурно для дневного приема, но роскошно и очень по-русски. Князю явно стоит напомнить об императорском Дворе и связях супруги. 12. Для полной картины не хватало украшений. — Груня, шкатулку с драгоценностями сюда! — распорядилась я уверенно, хотя уверенности не чувствовала. Служанка вскоре принесла укладку — просторный дорожный сундук, полный шкатулок и мешочков. Я присела в кресло и, помня, что времени мало, просматривала содержимое мельком. Бриллианты днем — нельзя, моветон. Аквамарины? Сюда подойдут, но слишком крупные. А вот нежный комплект из голубой шпинели — берем! И... что это тут? Фрейлинский шифр? Я с благоговением взяла в руки голубой шелковый бант с серебряным вензелем в виде первой буквы имени императрицы. Такие шифры служили, чтобы выделить фрейлин среди обычных дам Двора. А получали их девушки лично из рук императрицы, обычно в неофициальной обстановке. Прикалывали на платье и закрепляли с помощью голубой ленты, завязав ее бантом. Помнится, бывшая фрейлина имела право носить этот знак отличия до конца своей жизни. Вот и прекрасно! Приколем к плечу, чтобы кое-кто не забывал, что его супруга не девчонка из деревни. — Груня, я готова! — усмехнулась, бросая взгляд на свое отражение, и выпрямилась. — Веер подай и проводи в гостиную. Вот, не сомневаюсь, раз у столь аккуратной дамы, как княгиня Мария, есть тонкие серьги, брошь и браслет с редкой голубой шпинелью, значит, и веер подходящий найдется. Нашелся! Экран из голубого муара, пластины из сандалового дерева, еще и украшен гербом князей Барятинских. Как раз то, что нужно. Вместе с веером Груня подала перчатки, поправила короткий шлейф у меня за спиной, и я чинно отправилась следом за ней. Идти пришлось недолго. Горничная отворила передо мной высокую двустворчатую дверь и отступила с почтительным книксеном. Глубоко вдохнув, я расправила плечи под тяжелым шелком платья и... переступила порог. Комната, залитая тусклым зимним светом из высоких окон, показалась мне полем грядущей битвы. И противники мои уже заняли свои позиции. Князь Михаил стоял у камина, опираясь локтем о мраморную полку и делая вид, что греется. Баронесса Елена фон Штаппер восседала на краешке кушетки цвета спелой сливы, ее изумрудное платье ярким пятном горело в полумраке. Воздух здесь тоже был густым, но не от роз, а от неестественной напряженности и дорогого табака, который, судя по всему, только что курили. Я сморщила нос. Никогда не любила курильщиков. Придется “дорогому Мишелю” либо бросить эту дурную привычку, либо курить где-нибудь в другом месте. А не травить домочадцев. На столике между камином и кушеткой стояли бокалы с холодным лимонадом и тарелка с тянучками. Сдвинутые в сторону, словно неугодные. Интересно, кто-то из этих двоих понял намек? А слуги, судя по всему, на стороне несчастной княгини — ничего съедобного в комнате больше не видно, хотя одевалась я долго. — Машенька, дорогая моя! — первым нарушила молчание баронесса. Она порывисто поднялась и сделала несколько шагов ко мне, протягивая руки с выражением преувеличенного, слащавого ужаса на идеальном лице: — Мы так испугались, когда Мишель сказал... Боже правый, ты же чуть не отправилась к ангелам! И как ты решилась встать с постели? Ты должна беречь себя! Ее пальцы в лайковых перчатках схватили мои руки с такой силой, будто хотели переломить кости. В огромных зеленых глазах плескалась не забота, а жгучая ревность, плохо скрываемая под слоем светской любезности. Елена с ног до головы окинула меня оценивающим взглядом, и я заметила, как ее зрачки на мгновение сузились от разочарования. Она явно ждала увидеть полуживую развалину, а не женщину в роскошном платье, с гордо поднятой головой. А я вдруг вспомнила, кто она. В голове будто щелкнуло, открывая шлюз в память княгини Марии. Елена Вильгельмина фон Шталлер, урожденная Бенкендорф. Родственница того самого Бенкендорфа — шефа жандармов при Николае Первом и главного начальника третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии! Ох, вот это меня угораздило... А впрочем, почему меня-то? Это "дорогого Мишеля" угораздило. Потому что в памяти тут же всплыли нелицеприятные отзывы современников о князе Бапятинском: ...С виду любезный и приветливый человек, но в глубине души — эгоист. И эгоист в грубой форме. ...Втащен на должность на женском шлейфе. Правда, высказывались они так не о том Мишеле который сейчас стоял у камина. А о нем будущем — том, кем он станет спустя годы после смерти жены. Я не стала отвечать на фальшивую тревогу соперницы. Вместо этого мягко, но неуклонно высвободила руки из ее цепких пальцев. Повернулась к камину, где стоял муж, и позволила своему новому, молодому лицу расплыться в самой нежной, самой влюбленной улыбке, какую только смогла изобразить после недолгих тренировок у зеркала. — Мишель, дорогой, — голос мой прозвучал тихо, но четко, с легкой, почти интимной ноткой. — Прости, что заставила ждать. Но ты же понимаешь, я просто не могла явиться в неглиже перед нашей гостьей. Я подошла к князю так близко, что уловила запах одеколона и табака, и положила руку ему на рукав. Жест был неприлично фамильярным для светской обстановки, но именно этого я и добивалась. Князь Михаил откровенно опешил. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло неподдельное изумление, смешанное с любопытством. Он привык к тихой, покорной мышке, а не к этой внезапно расцветшей ослепительной женщине, смотрящей на него с обожанием. Он даже выпрямился, и на его губах появилось что-то вроде растерянной, но польщенной улыбки. — Мари... — начал он, слегка смутившись. — Ты выглядишь... прекрасно. — О, это все благодаря тебе, мой герой! — воскликнула я, еще больше приблизившись и игриво поправляя несуществующую складку на его шейном платке. Краем глаза я видела, как Елена застыла на месте, ее улыбка заледенела, а пальцы стиснули складки платья. — Твоя забота, — выдохнула я едва ли не в губы Мишелю, кокетливо взмахивая ресницами, — твое решение привезти меня в этот восхитительный край... Я чувствую, как силы возвращаются ко мне с каждым твоим взглядом! 13. Я повела его к дивану, усадила рядом с собой, не отпуская его руки. Мы должны были выглядеть как идеальная, любящая пара, только что пережившая страшное испытание. Баронесса, оставшись стоять посреди гостиной, нервно огляделась. Она явно чувствовала себя третьей лишней. Теперь, утратив роль «близкой подруги», моя соперница не понимала, что делать. И это было очень заметно. — Я уже и забыла, каков вкус у шоколада, — продолжала я, томно обмахиваясь веером. — Мишель, вели, пожалуйста, подать нам шоколаду. И великолепного печенья, которое так любишь ты. Мы должны отпраздновать мое возвращение к жизни! Князь, все еще находясь под впечатлением от моего преображения и внезапной любвеобильности, кивнул лакею, стоявшему у двери. Елена, наконец, нашла в себе силы подойти и занять место в кресле напротив. Ее лицо было бледной маской, но по напряженной шее и бегающему взгляду я понимала — она с трудом сохраняет спокойствие. Завязался невыносимо вежливый, полный скрытых уколов разговор о погоде, о последних новостях из Петербурга. Баронесса пыталась вернуть инициативу, снова заговорив о моей «ужасной болезни», но я каждый раз мягко переводила тему на «заботу моего обожаемого супруга». И тогда, в момент короткой паузы, когда лакей как раз расставлял фарфоровые чашки, я произнесла это. Спокойно, словно речь шла о смене белья, глядя прямо в лицо супруга сапфировыми глазами княгини Марии, широко раскрытыми от мнимой наивности. — Ах, да, Мишель, я совсем забыла тебя предупредить. Мне пришлось уволить сегодня синьору Чичолу. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Слышно было, как потрескивают угли в камине. Лакей замер с подносом в руках. Лицо князя вытянулось от изумления. — Ув... уволить? Чичолу? Но... по какой причине? — выдавил он. Елена резко кашлянула, поднося к губам платок. Ее алебастровые щеки покрылись яркими пятнами. — О, это такая глупая история, — я легкомысленно махнула веером. — Она вломилась ко мне без стука, когда я отдыхала, устроила в спальне ужасный беспорядок, разбила мою любимую вазу с теми розами, что ты, кажется, прислала мне, душечка? Я выразительно посмотрела на баронессу, и та едва не подавилась своим платком. Я же продолжила ничего не значащим тоном, будто речь шла о пустяке: — И вела себя так нагло! Я просто не могла больше терпеть такое хамство. В конце концов, я все-таки хозяйка в этом доме, не так ли, мой дорогой? Я снова повернулась к мужу, глядя на него с безграничным доверием. Князь Михаил явно был ошарашен. Он перевел взгляд с моей невинной маски на Елену, лицо которой исказила судорога гнева. В его глазах светилась растерянность, медленно перерастающая в тревогу. Как у человека, который чувствует, что под ногами колеблется почва, но не может понять, почему это происходит. — Конечно, ты... ты хозяйка, Мари, — медленно проговорил он, пытаясь сообразить, что делать. — Но Чичола была... очень опытной горничной. — О, не сомневаюсь, что она всем об этом рассказывала! — воскликнула я. — Только я сомневаюсь, что она на самом деле была такой уж прилежной служанкой… Ты бы знал, дорогой, как ужасно она топала! А как ужасно обращалась с моими вещами! Уронила туалетную шкатулку и едва не рассыпала содержимое! Теперь, когда я выздоравливаю, мне нужны совсем другие слуги. Более аккуратные и почтительные. Я сделала глоток шоколада, наслаждаясь вкусом и наступившим молчанием. Первый выстрел был сделан. И попал точно в цель. Тишина была густой, как шоколад в моей чашке. Я смаковала её, наслаждаясь смятением на лицах своих «близких». Потом снова обратилась к мужу, демонстративно игнорируя “подругу”. — Мой дорогой, ты даже не представляешь, как я соскучилась по нашим тихим семейным вечерам, — мурлыкнула, томно опуская ресницы. — Помнишь, как мы гуляли по парку в Марьино? Князь Михаил, все еще опьяненный внезапным вниманием, машинально кивнул. Его взгляд скользил по моему лицу, абрису груди, прикрытому платьем, по тонкой талии, и изящным рукам. В его глазах загорался тот самый огонь, которого, я уверена, он давно не испытывал к своей болезненной супруге. Он был польщен, сбит с толку и явно заинтригован. Баронесса, сидевшая напротив, была бледнее своей пудры. Ее пальцы так сжали веер, что казалось, кость треснет. — Ах, Мари, я так старалась помочь, — вдруг прозвучал ее голос, сладкий, как патока, но с явной горчинкой обиды. Она сделала вид, что поправляет перчатку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Синьора Чиччола была лучшей из тех, кого я могла найти. Я хотела, чтобы тебе было комфортнее, а ты… ты не оценила моих стараний. Она подняла на меня изумрудные глаза, полные искреннего, как ей хотелось бы, огорчения. Я позволила себе снисходительно улыбнуться. — Милая Елена, ты так добра. Не стоит принимать это на свой счет, — я сделала рукой легкомысленный жест, словно стряхивала что-то несущественное. — Речь шла о простой дисциплине среди прислуги. Не более того. Видимо, поняв, что ее жалобный вид на меня не действует, гостья резко поднялась. — Ну, раз уж я вижу, что моя подруга полностью поправилась и не нуждается более в моем обществе, я, пожалуй, отправлюсь. Не смею вас больше задерживать. Она произнесла это с надеждой в голосе, бросая на князя умоляющий взгляд. Мол, остановите меня, упросите остаться! И он клюнул. — Елена, что за спешка? — сказал Барятинский, тоже поднимаясь. — Оставайтесь, пожалуйста, отобедайте с нами. А теперь был мой выход. — О, нет, мой дорогой! — воскликнула я, снова цепляясь за его руку с видом капризного ребенка. — Сегодня я хочу побыть с тобой наедине! Мы столько всего должны наверстать. А с Еленой мы увидимся позже, не правда ли? Я повернулась к баронессе с самой невинной улыбкой и добавила с придыханием: — Ты же понимаешь, душечка, мы с мужем так давно не были вместе... Взгляд Михаила метнулся от моей сияющей маски к побелевшему от ярости лицу баронессы. Они обменялись быстрыми, говорящими взглядами — полными досады, недоумения и почти неприкрытого сговора. Но открыто противоречить мне, только что «воскресшей» жене, требующей супружеского внимания, он не мог. Этикет был на моей стороне. 14. Реакции пришлось ждать недолго. — Конечно, — скрипя зубами, пробормотал Михаил. — Как пожелаешь, душа моя. Елена не сказала ни слова. Молча вскинула голову и вышла из гостиной с таким видом, будто несла на плечах все унижения мира. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Мы остались одни. Супруг повернулся ко мне. Его лицо, минуту назад бывшее хмурым и недовольным, озарила медленная, уверенная улыбка. Он взял мою руку и поднес к губам. Продолжая смотреть мне в лицо почти раздевающим взглядом, одарил поцелуем. Не формальным, а чувственным. Его губы оказались горячими. Дыхание тоже. — Знаешь, Мари, — голос князя стал низким, интимным. — Ты давно не была ко мне так внимательна. Определенно, болезнь пошла тебе на пользу. Ты просто расцвела. Барятинский не отпускал мою руку, а его глаза — только что безразличные — сейчас горели явным мужским интересом. В них читалось ожидание. Он был уверен, что эта внезапная игра в любящую жену — лишь прелюдия к тому, чтобы последовать за ним в спальню. Что супруга, как прежде, от него без ума. Что в прошлом, что в будущем, мужчины — такие мужчины. Думают, что они правят миром, а на деле глупы и наивны как дети. Именно потому я в свое время не вышла замуж, хотя звали довольно настойчиво. Мужчину умнее себя так и не встретила, а становиться супругой абы кого, лишь бы закрыть гештальт — не посчитала нужным... Вот и сейчас с трудом сдержалась, чтобы не вырвать руку из пальцев "благоверного" и не вытереть об его же манишку. Мне хватило силы воли доиграть роль до конца, чтобы полюбоваться на реакцию "мужа". А она была поистине бесценной! Для начала я позволила маске нежной влюбленности сползти с моего лица. Затем аккуратно, с холодной, почти презрительной медлительностью высвободила руку из его пальцев. — А вот вы, князь, — произнесла с прохладцей, четко выделяя каждое слово, — не скучали, пока я болела. Судя по тому, что я сегодня увидела. Мой голос щелкнул, как бич об пол. Улыбка на губах князя замерла, затем растворилась, оставив после себя пустоту изумления. Его брови поползли вверх, в глазах вспыхнуло сначала недоумение, а затем — зарождающаяся злость. Он понял. Понял, что его использовали. Что он мне не интересен. Отвернувшись, я сделала несколько шагов к окну. Барятинский остался стоять посреди гостиной с глупой, внезапно ставшей ненужной, уверенностью в собственной неотразимости. Но я рано думала, что этот раунд за мной. — Это из-за него, да? — раздался за спиной угрожающий голос. Князь в два шага оказался рядом со мной. Схватил за плечо и, наплевав на манеры, рывком развернул лицом к себе. — Из-за того офицеришки? Все не можешь простить мне дуэли? Я замерла, понимая, что коснулась чего-то личного, интимного в жизни Марии. А муж сверлил меня злым и ревнивым взглядом, все крепче сжимая плечо. Мне стало больно, но я продолжала держать лицо. — Я ведь предупреждал, чтобы он не крутился рядом с тобой? Предупреждал! Обещал открутить ему голову? Обещал! — И как его открученная голова сочетается вашей с супружеской неверностью? — спросила я, добавляя в голос металлических ноток. — Или знакомство жены и любовницы нынче принято при русском Дворе? Обязательно сообщу эту новость ее величеству! Наверняка несчастная княгиня Мария даже не помышляла об изменах. Не тот у нее характер. И князь об этом прекрасно знал. Да и намекнуть на эфемерную защиту от императрицы тоже стоило. Я не ошиблась. Михаил побледнел. Оттолкнув меня и чертыхнувшись, он быстрым шагом покинул комнату. Где-то в доме хлопнула дверь. Гонимая предчувствием, я повернулась к окну. Внизу все еще стояла карета баронессы. И не успела я перевести дыхание после внезапной вспышки гнева у князя, как он сам появился на крыльце. Елена его ждала. После всего, что случилось в гостиной, она не спешила уезжать. Она надеялась, что он к ней придет. И пришел. Взявшись за ручку на дверце, Барятинский обернулся и посмотрел на окна гостиной. Я не стала прятаться. Наоборот, выпрямилась и ответила ему холодным, чуть насмешливым взглядом. Только когда карета выехала за двор, ощутила, что силы покидают меня. На дрожащих ногах добралась до кресла и буквально упала. Приказала лакею подать воды, а сама поманила Груню, притаившуюся в уголке, и спросила: — О какой дуэли князь говорил? Что тебе об этом известно? Служанка растерянно скомкала передник, расправила — и снова скомкала. Потом бросила испуганный взгляд на дверь и перешла на шепот: — Так это всем известно, княгинюшка! Только его светлость болтать запретил... — Рассказывай! — строго потребовала я. — После лихорадки совсем ничего не помню. Что еще за “офицеришка”? — Так тот самый, который нарисовал ваш портрет... — Какой портрет? Меня охватило странное чувство. Что-то сродни возбуждению и нервозности. Будто я вот-вот раскрою загадку века. — А тот, где вы, княгинюшка, с мальвами в волосах. Тот, который я видела в Третьяковке во время экскурсии. Тот, который сейчас висит в спальне Марии. Эксперты сбились с ног, пытаясь установить его авторство. Так неужели сейчас я выясню правду, за которую сам директор Музейного фонда, не колеблясь, отдал бы душу? 15. С пятого на десятое, испуганно тараща глаза, Груня поведала мне прелюбопытную историю. Оказывается, в то время среди дворян бытовала мода обмениваться портретами между женихом и невестой. Вот и князь Барятинский с княжной Березиной решили от моды не отставать. Только каких бы художников Марии ни представляли — все ей не нравились. — Слишком официально, — говорила она, бракуя работы одну за другой, — а здесь у меня шея короткая, а тут я толстая, тут — сама на себя не похожа. Капризничала княжна. То ли искала идеального портретиста, то ли не особо хотела радовать жениха. Князь Михаил уже готов был презентовать ей свой портрет, а она все перебирала художников, прося их сделать набросок, и ни один ей не нравился, хотя каждый художник счастлив был писать такую модель. Пока однажды на семейном ужине вновь не всплыла эта тема. В тот вечер в доме Березиных собралась вся семья: братья с детьми и супругами, сестры с мужьями. Были даже несколько близких друзей. И один из них — поручик Мещерский из Кабардинского егерского полка — резко смутившись, признался, что может написать портрет маслом, если княжна согласится позировать. Но это займет приличное время! Предложение было воспринято в шутку. Кто же в здравом уме доверит писать портрет гусару, а не художнику? Но охваченные азартом сестры Марии тут же вручили Мещерскому бумагу и перо и приказали немедля сделать набросок. — Проверим, на что вы способны, поручик! — лукаво заявила Ольга. — Да-да, а то многие нашу Мари пытались нарисовать, да только никто не смог передать ее ангельской красоты! — добавила Леонилла. Сама же Мария в разговор не вступала. Сидела за столом чуть побледневшая, тихая, опустив глаза в пол. Но все же сопротивляться не стала. Молча поднялась и вслед за всеми переместилась в гостиную, где заняла кресло, указанное Мещерским. Подперла подбородок рукой. Подбежавшая к ней Леонилла тут же поправила локоны, живописно разбросав их по обнаженным плечам. — Рисуйте, поручик! Вскоре набросок был готов и пошел по рукам. Родственники Марии и друзья по очереди всматривались в него, ища сходство и различия с оригиналом, и у всех на лицах появлялось удивленно-восхищенное выражение. Офицер, казалось, сумел передать в наброске саму душу нежной красавицы. — Какая невероятно тонкая работа! — озвучил общий вердикт Александр Иванович — старший брат Марии и по совместительству лучший друг поручика Мещерского. И добавил, игнорируя недовольный взгляд матери: — Станислав, вы явно выбрали не ту профессию! Вам нужно было идти не в военные, а в художники. Тот слегка улыбнулся: — Признаюсь, у матушки была такая мысль. Покойный батюшка завещал, чтобы из меня не делали ни военного, ни придворного, ни дипломата. Однако сердцу не прикажешь... Последние слова он сопровождал долгим взглядом в сторону Марии. Та порозовела, что было заметно даже сквозь пудру. В гостиной на пару мгновений воцарилась неловкая тишина. Ни для кого не было секретом, что Станислав Мещерский неравнодушен к младшей Березиной. И что она с радостью бы ответила на его чувства, да только есть одно «но». Мещерский был беден как церковная мышь. Его отец разорился, родовая усадьба ушла с молотка, а единственный сын и наследник жил на гусарское жалование и из имущества имел лишь коня. Между тем набросок передали Марии. Она не стала брать его в руки, лишь взглянула быстро, взмахнув ресницами, и прошептала: — О, я бы хотела иметь такой портрет! Тем же вечером слуги судачили, что княгиня Березина вызвала младшую дочь в свою комнату и что-то долго ей втолковывала. Видимо, отговаривала. Вышла Мария оттуда тише и бледнее обычного, с горящими на щеках алыми пятнами. Но уже на следующий день поручик явился в дом Березиных с холстом, красками и всем необходимым для написания портрета. Потому что Мари сумела настоять на своем. Хоть княгиня и была недовольна решением дочери, но приняла гостя ласково. Все же он вырос с ее старшим сыном и был ей почти как родной. Она напоила Станислава чаем, а после долго выбирала для Маши платье, прическу и красивый фон. Первые наброски были сделаны в тот же день, а после началась уже настоящая работа. Поручик приезжал к Березиным практически каждый день, пил чай с княгиней Березиной, после час или два работал над портретом в гостиной, а после, конечно, оставался на ужин, общаясь с большой и дружелюбной семьей. Все в доме Березиных понимали, что Мария и Станислав — прекрасная пара. Да только быть им вместе не суждено. Первую уже сговорили за Барятинского, а второй должен был думать не о себе, а о трех своих младших сестрах-бесприданницах. Потому эти двое избегали оставаться наедине и ни разу не обратились друг к другу напрямую, не коснулись руки. Но напряжение между ними росло, и это чувствовали даже слуги. В последний день, когда портрет был уже готов, Мещерский подошел к Марии, чтобы попрощаться: — Завтра я отбываю на Кавказ, — сказал он так тихо, чтобы слышала только она. — Возможно, мы с вами более не встретимся... И, видимо, в этот раз княжна не сумела себя сдержать. Подхватилась, сжимая обеими ладонями большую руку Мещерского и, запинаясь от волнения, прошептала: — Не говорите так! Не смейте! И именно в этот момент, как в анекдоте, в гостиную вошел князь Михаил, внезапно вернувшийся из командировки! Устроил скандал и тут же вызвал поручика на дуэль, хотя император Николай I повсеместно дуэли запретил. — Чем же дуэль закончилась? — я напряглась, ощущая на коже мурашки. Оказалось, Мещерский на дуэль явился, но выстрелил в воздух. — А князь наш нарочно в него стрелял! И попал! Сказывали — убил! Груня тяжело вздохнула и промокнула глаза передником. Я же потерла место в груди, потому что там внезапно заныло. — А дальше что было? — Плакали вы долго. Но портрет велели в раму вставить и в своем будуаре повесить. — И мой жених согласился? — не поверила я. — Гневался долго, но поделать ничего не мог. Вы ему сказали, что либо портрет будет висеть, либо свадьбы не будет, а вы пострижетесь в монахини и до конца жизни станете молиться за душу невинно убиенного поручика. Против такого ни ваша матушка, ни сама императрица ничего возразить не могли. Вот и князю пришлось смириться. — Спасибо, что рассказала, Груня, — я отпустила служанку, а сама подошла к портрету. Вот, оказывается, как. Портрет написан не художником, а нищим офицером, безнадежно влюбленным в свою модель. У этой любви не было будущего, потому и подпись он не поставил. Мещерский... Красивая фамилия. Мне стало жаль и его, и Марию. Может, разреши княгиня Березина этот брак — ее дочь была бы жива до сих пор? Ноющая боль в груди усилилась. Словно душа Марии все еще была где-то там, внутри меня. И это она сейчас плакала, вспоминая потери. Но я плакать не буду. Не того поля ягода. Отвернувшись от портрета, села за стол, придвинула к себе чистый лист и чернильницу. Обмакнула в чернила перо и задумалась. Жить эту жизнь княжной Барятинской совсем не хотелось. Князь Михаил недостоин такой жены. Пусть развлекается со своей Еленой-Вильгельминой. А я... я подам на развод! И ничего, что для этого придется ехать к самому императору в далекий и снежный Санкт-Петербург. Но для начала познакомимся с графиней Шиловской. 16. До самого вечера я перебирала письма из почтовой шкатулки. Пыталась узнать, чем и как жила Мария Березина до того, как стала Барятинской: ее связи с родными, кто входил в ближний круг, а кто был всего лишь «коллегой» по службе при Дворе. Из головы не выходила история, рассказанная Груней. Но, странное дело, в шкатулке не нашлось ни единого письма, ни записочки, ни какой-либо завявшей высохшей розы, которая бы намекнула, что у княжны Березиной был романтический интерес. Я могу ошибаться, но, видимо, между Марией и Станиславом Мещерским не было ничего, кроме глубоко спрятанных и несбывшихся надежд. Впрочем, это как раз и не удивляло. Красавица на выданье и обнищавший дворянин. У них не было будущего. Внезапно в голове будто щелкнуло. И я то ли «вспомнила», то ли услышала мысленный голос. Женский, хорошо поставленный, грудной. Он говорил холодным тоном жестокие вещи: «Если ты выйдешь замуж за Мещерского, у тебя не будет ничего. Ни-че-го!» И тут же мой собственный, точнее, голос Марии, дрожащий и полный отчаяния, возразил: «Зато я выйду замуж по любви, как ты, мама!» «У твоего отца были деньги, когда я за него выходила! Думаешь, без денег мы были бы счастливы в браке? Думаешь, ты бы росла счастливой в обносках? Посмотри на сестер Станислава. Хочешь такое же будущее своим дочерям?» У меня по рукам побежали мурашки. Стало вдруг холодно, будто по комнате подул зимний ветер, и я инстинктивно закуталась в шаль. А сцена из чужого прошлого продолжала разворачиваться в памяти так ярко, словно я была ее участницей. Хотя, почему «словно»? Я и была ее участницей! Видела все глазами Марии и чувствовала ее боль. «Прости», — внезапно смягчилась княгиня Березина. Она была такой же, как на портрете, виденном мной в музее. Моложавая, приятной полноты, с темно-русыми волосами, уложенными аккуратной короной. Протянув руки, Мария Федоровна обняла свою дочь, точнее меня. Я как наяву ощутила запах ее духов, уткнулась в мягкую грудь и расплакалась. Разумеется, рыдала не я. Но теперь это были мои воспоминания. «Конечно, любовь в браке желательна, — услышала я над своей головой тяжкий вздох. Березина провела ладонью по моим волосам. — Но куда надежнее, когда у мужа есть деньги. Ты сама это скоро поймешь». Я вынырнула из воспоминаний как из проруби, хватая ртом воздух и пытаясь унять бешеный стук сердца. Последние слова матери продолжали звучать в моей голове. Похоже, ее прогнозы не сбылись. Деньги Барятинского оказались бессильны сделать его супругу счастливой. Зато на них нашлась другая охотница — баронесса фон Шталлер. Князь к ужину не вернулся. Впрочем, я не особо горевала. Приказала приготовить себе что-нибудь мясное да поснятнее, с гречневой кашей или, коли найдут, с запеченным картофелем, а то на полупрозрачные тонкие руки, доставшиеся мне от предшественницы, было страшно смотреть. Повар расстарался — жаркое в горшочке одним запахом вызывало слюноотделение. Правда, на мой вкус соли и пряностей было маловато, зато мяса вдоволь. Я хорошенько подкрепилась, радуясь тому, что не приходится отдыхать после каждой ложки, и уделила время воздушному фруктовому десерту, стараясь не перебирать со сладостями. Этому истощенному телу необходимо восстановить мышечный каркас, а не заплывать жирком! Затем я долго грелась в фаянсовой ванне, наслаждаясь душистой водой и чаем с медом и травами. Груня разбирала мои волосы, умащивала кожу оливковым маслом с травами и все шептала благодарственную молитву Богородице за то, что «княгинюшка» поправилась. После всех процедур я улеглась в чистую, пахнущую свежестью кровать на хрустящие простыни и быстро уснула. Утром вскочила, что называется, с первыми петухами. Сделала разминку, посчитала пульс, убедилась, что он у меня как у космонавта, и продолжила заниматься гимнастикой. Как и в прошлый раз, помешала служанка. Но к ее приходу я уже почти закончила, так что застала она меня стоящей на одной ноге с руками над головой. Не желая провоцировать сплетни (не будем давать муженьку повода объявить меня сумасшедшей!), я превратила движение в танцевальное па и пробормотала: — Как же эти нехристи так танцуют? Нет, не получается! Испуганно покосившись в мою сторону, женщина бочком протиснулась к потухшему камину и на всякий случай перекрестилась. Я промолчала. Ей и так хватит, о чем судачить на кухне. Кстати, о кухне... Кухня — это по сути центр дома, место, где собирается вся прислуга и, что важнее, где готовится еда. Кто знает, вдруг Чиччола была не единственной змеей в этом гнезде? Но если так, то ее сообщник (или сообщники) наверняка прячется среди поваров, посудомоек или лакеев. А потому, отправив Груню к графине Шиловской с самым любезным, но твердым приглашением на ужин, я отправилась проводить разведку на собственной территории. Спускаясь по узкой задней лестнице, пахнущей воском и старым камнем, я поймала себя на мысли, насколько естественно мое новое тело движется в этих неудобных, по меркам XXI века, одеждах. Одна рука сама собой элегантно подхватывает многослойную юбку, вторая легко скользит по натертым воском перилам. Туфелька выглядывает только самым кончиком, а спина прямая и без давления корсета — это пыточное приспособление все равно болтается на исхудавшей талии как широкий пояс. Память тела — странная штука. Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда неся шум голосов, запах лука, кипящего бульона и свежего хлеба. Я распахнула ее и замерла на пороге, давая обитателям кухни возможность меня узреть. 17. Разговор смолк мгновенно. Повар Иван Ильич, дородный мужчина с седыми бакенбардами и лицом, напоминающим вареного рака, застыл с огромным ножом в руке, уставившись на меня выпученными глазами. Две молодые девки-судомойки, красные от жара и пара, ахнули и прижались к стене, будто я была призраком. Мальчишка-поваренок, чистивший гору овощей, так и застыл с луковицей в одной руке и ножиком — в другой. — Ваша... ваша светлость? — просипел Иван Ильич, отчего его и без того красное лицо стало пунцовым. — Чем... чем могу служить? Здесь же грязно, сквозняк... вас простудить недолго! — Ничего, Иван Ильич, — ответила я как можно мягче, делая шаг внутрь. — Просто хотела лично поблагодарить вас за завтрак. Бульон был прекрасен, он вернул мне силы. А вчерашнее жаркое просто божественно. Я обвела взглядом помещение, стараясь запомнить каждую деталь: огромную плиту, медные кастрюли, блестящие на полках, связки лука и чеснока под потолком. И лица. Все эти испуганные, удивленные, а где-то и подобострастно-хитрые лица. — Мы... мы рады стараться, ваша светлость! — Повар, наконец, опомнился и судорожно положил нож на стол. — Все для вас, только прикажите! Может, курочку отварную приготовить? Иль кисельку? Доктор говорил, слабость после болезни киселем хорошо подкреплять! Пока он заливался, стараясь угодить, я заметила, что один из молодых лакеев, стоявший в тени у двери в кладовую, нервно переминаться с ноги на ногу и не смотрел на меня. Слишком нервно для простого любопытства. — Спасибо, Иван Ильич, кисель был бы чудесен, — кивнула я, медленно прохаживаясь вдоль стола и скользя взглядом по полкам. Мое приближение вызывало у слуг священный ужас. — И расскажите, как вам тут работаете? Хватает ли припасов? Графиня Шиловская заботится о вас? — Так точно, ваша светлость! Всем довольны! — закивал повар, вытирая о фартук потные ладони. — Анна Гавриловна — благодетельница наша, ни в чем не нуждаемся... Именно в этот момент, когда все внимание было приковано ко мне и повару, где-то что-то разбилось. Звук долетел из кладовой. Короткий, как выстрел. На кухне на миг воцарилась мертвая тишина. А затем я увидела, как из приоткрытой двери кладовой, у которой по-прежнему мялся нервный лакей, прямо мне под ноги вылетел странный предмет. Небольшой и круглый, он ударился о камень пола рядом со мной, и из него тут же, с противным свистом, повалил едкий дым, застилая все белесым туманом. Запах гари и серы ударил мне в нос. Я закашлялась. — Пожар! — завопила одна из судомоек. Ее крик стал сигналом к всеобщей панике. Кухня в одно мгновение превратилась в филиал ада. Дым, густой и удушливый, быстро заполнял пространство, выедая глаза и мешая дыханию. Все вокруг кашляли, кричали, бегали, сталкиваясь друг с другом в слепой, животной давке. Рядом плеснуло чем-то вонючим и горячим, я отпрыгнула в сторону покачнувшись от тяжести юбок. Кто-то тяжело толкнул меня в плечо, отбрасывая в сторону. Я прижалась спиной к стене и зашлась в приступе кашля. Зажмурилась от рези в глазах. В ушах стоял оглушительный гам, но сквозь него я вдруг уловила нечто иное. Не панику. Цель. Звука не было. Было лишь ощущение — ледяной, точечный укол инстинктивного страха между лопаток. И внезапно проснувшаяся интуиция, завопившая мне: «Ложись!!!» Я рухнула в тот же миг. Резко, не думая о платье, о кружевах, о достоинстве. Повалилась плашмя на грязный, мокрый, засаленный каменный пол кухни и прижалась к холодным плитам. В тот же миг что-то с коротким свистом разрезало воздух над моей головой. Отчаянно пытаясь вдохнуть, я обернулась. Сквозь густой дым и слезы на глазах успела увидеть мелькнувшую тень. Быстрое, почти незаметное глазу движение. И блеск. Короткий, тусклый блеск стального лезвия, которое только что пролетело в паре сантиметров от моего виска. Оно исчезло в клубящемся хаосе, как чешуйчатая спина угря в мутной воде. Кто-то только что попытался меня убить. Воспользовался суматохой, чтобы нанести удар. И этот кто-то был здесь, на кухне. Возможно, тот самый нервный лакей. Возможно, кто-то другой. Я лежала на полу, давясь дымом, с выпрыгивающим из груди сердцем, и понимала одно: с увольнением Чичолы ничего не закончилось. Наоборот, мой враг перешел к активным действиям. Неужели это Елена так настойчиво желает избавиться от меня? А может, сам муженек? Что-то здесь не сходилось. Да, они оба гады, конечно, каких еще поискать, и наверняка травили Марию... но чтобы вот так откровенно пойти на убийство? В это не верилось. Мысли метались, пытаясь найти опору в удушливом хаосе. Я вжалась в пол, стараясь быть как можно меньше, слиться с каменными плитами. Сквозь суматошный топот и вопли мне послышался резкий, шипящий звук — дымовая шашка, должно быть, догорела и потухла, залитая кем-то водой. Дым начал медленно, нехотя рассеиваться, но видимость все еще была отвратительной. В полумраке, среди клубящихся остатков дыма, я разглядела мужскую спину. Кто-то из лакей прошмыгнул рядом со мной. Только поза у него была неестественной, скованной, а спина — сгорбленной, будто он старался стать меньше. — Помогите, — позвала я, но голос сорвался в очередном приступе кашля. В этот момент надо мной склонился Иван Ильич. Бледный как смерть, он пробился сквозь рассеивающийся дым и, не глядя на грязь, грузно опустился на колени. — Ваша светлость! Батюшки, да вы тут! Живы? Целы? О, Господи, царю небесный... Он тянул ко мне огромные, дрожащие ладони, но в его глазах читался неподдельный, животный ужас. Не столько за меня, сколько за себя. Смерть знатной особы на его кухне — это крах, каторга, а то и хуже. — Ничего, Иван Ильич, — выдохнула я, с трудом поднимаясь на локтях. — Жива. Помогите встать. Его могучие руки подхватили меня под локоть с такой бережностью, словно я была хрустальной. Вокруг, как из-под земли, выросли другие слуги — перепуганные, закопченные. Все наперебой лезли с помощью, создавая новую суматоху. Идеальная ширма для того, чтобы настоящий преступник растворился окончательно. 18. Порядок удалось восстановить не сразу. Когда повалил дым, часть слуг выбежала из кухни, забыв обо всем и чуть не затоптав меня. А теперь они в смущении начали заглядывать в двери. Треснувший керамический шар перестал чадить, дым постепенно развеялся, и стало понятно, что больше всего кухня пострадала от действий самих паникеров. Я осмотрела себя. Платье было мокрым, липким и отвратительно пахло гарью и пролитым супом. Затем медленно выпрямилась и самым холодным голосом отчеканила: — Кто из вас, дур, орать начал? А? Немедля взяли тряпки и убрали тут все! Иван Ильич, жду от вас кисель брусничный или клюквенный, а на ужин пирог с визигой и пулярку с зерном сарацинским! Повар оторопел и поклонился: — Все будет, ваша светлость! О покушении я решила молчать. Пусть убийца думает, что я ничего не заметила и мне просто повезло увернуться. Случайность-с. Одна из судомоек попыталась оттереть мой замаранный рукав тряпкой. Я хотела уже сказать, что это бессмысленно, все платье надо менять, как вдруг мой взгляд упал на пол, туда, где я только что лежала. Между двумя плитами, в щели, забитой грязью, тускло блеснул золотистый предмет. Маленький, не больше мизинца. Притворившись, что покачнулась от слабости, я сделала шаг, наступила на это место каблуком и прикрыла находку юбкой. — Воды... с лимоном... — пролепетала умирающим голосом, делая глаза стеклянными и беспомощными. Приложила ладонь тыльной стороной ко лбу. — Ах, голова закружилась... Мои слова сработали как щелчок бича. Кухня вновь наполнилась суматохой. Кто-то бросился за водой, кто-то — за лимоном, кто-то пододвинул лавку к стене, чтобы меня усадить. Воспользовавшись моментом, пока никто в мою сторону не смотрел, я быстро нагнулась и спрятала в кулаке странный предмет. Вскоре Иван Ильич подал мне воду с лимоном и мятой. Я выпила ее большими глотками, выдохнула и неаристократично ткнула пальцем ему за плечо: — Скажите мне, кто тот лакей, что вот тут стоял? Багровеющий лицом повар с удивлением оглянулся на дверь кладовой. Пожал плечами: — Не ведаю, госпожа княгиня, не заметил, кто тут стоял! — Да Прошка тут стоял, госпожа, — пискнул поваренок, — дерется он больно и все вкусное сам жрет! Как начали все кричать, он сразу убежал! Побег, наверное, Карлу Карловичу докладывать! Ябеда! «Так-так, — сделала я мысленную пометку, — тут еще и Карл Карлович. Надо узнать у Груни, кто это такие, чтобы конфуза не вышло...» А сама улыбнулась мальчишке и попросила: — А ну, храбрец, проводи меня до покоев, а потом Груню мне позови! Мальчишка понял все быстрее взрослых — подошел, серьезно так встал рядом, подставил плечо. Опираясь на него, я медленно прошла через кухню, заглянув по дороге в ту самую кладовку, из которой вылетел дымовой шар. Ага, мешки интересно примяты, как будто на них человек сидел или даже лежал. И окошко под потолком разбито. Видимо, через него преступник удрал. Больше, увы, никаких следов. Хорошо бы послать знающего человека, посмотреть внимательнее, может, еще такие шары найдутся. Явно ведь специальная заготовка. Только кого послать? Происшествие на кухне хорошо показало, что довериться я, кроме Груни, никому не могу. А она одна везде не поспеет. Еще и найденный предмет жег ладонь, словно уголь. Я перевела на мальчика задумчивый взгляд. — А ты видел, кто тут сидел? — Нет, госпожа. Нам сюда заходить было не велено. — А кто не велел? — Так синьора Чиччола. От удивления я даже переспросила: — Чиччола? Интересно, а чего это старшая горничная раскомандовалась на кухне? Почему Иван Ильич на место ее не поставил? — Так она же от вашего имени приказала в кладовку не заходить. Мол, там пряности ценные и приправы. И ключ был у нее. Эта новость меня еще больше насторожила. Если я правильно понимаю, итальянка действовала не одна, у нее был сообщник. Сообщники. Как минимум двое: нервный лакей Прошка, испугавшийся моего появления, и тот, кто здесь прятался. Вспомнился мелькнувший над головой нож, и я невольно передернула плечами. Неужели тут сидел «браво» — наемный убийца? Чем больше я размышляла над этим, тем менее достоверной казалась моя первоначальная версия. Елена фон Шталлер не выглядела способной «заказать» соперницу. Как бы ей не хотелось занять место законной жены в постели «дорогого Мишеля», но и на каторгу она тоже вряд ли стремилась. Так же, как и мой «муженек». А Чиччола как раз действовала очень продуманно и целенаправленно. Будто это именно ей нужна была смерть Марии. Может, дело не в любовном соперничестве, а в прошлом княгини? Фрейлина императрицы могла много знать. Например, то, что ей не положено. А еще, если я правильно помню рассказ экскурсовода, Мария Березина была близкой подругой дочери императора... Только которой? В шкатулке я нашла лишь письмо от императрицы. Но если девушки действительно дружили, то должны были поддерживать переписку... У меня появилось чувство, что я напала на след. Даже дрожь азарта прошла по спине и подняла дыбом волоски на руках. Так что в будуар я вошла, ощущая себя миссис Марпл, Шерлоком Холмсом и Эркюлем Пуаро в одном лице. Через минуту туда вбежала Груня, только что вернувшаяся от графини. Увидела меня и всплеснула руками: — Княгинюшка, что случилось? Говорят, пожар… пожар был на кухне! Вы чуть не сгорели! — Не причитай, — отмахнулась я, — помоги раздеться. Подай воду для умывания и чистое платье. Пока слуги суетились, подготавливая горячую воду, полотенца и свежее белье, я сунула подобранный на кухне предмет в карман накинутого наспех капота. Подождала, пока ванна наполнится, и скомандовала: — Все вон! Голос прозвучал хрипло, но с той самой металлической ноткой, которую я уже опробовала на князе. — Все, кроме Груни. Челядь, как стая перепуганных воробьев, высыпала из комнаты. Груня захлопнула дверь и замерла, ожидая приказа. Я поманила ее: — Поди-ка сюда. А когда она приблизилась, я достала из кармана находку. — Никакого пожара не было, — произнесла ровным тоном. — Кто-то просто пытался меня убить. Груня ахнула, поднеся руку ко рту. На моей грязной ладони лежала изящная, тонкой работы золотая запонка. Не мужская, массивная, а дамская — маленький изумруд каплевидной формы в ажурной золотой оправе. Крошечный, но безошибочно дорогой аксессуар. И он был не мой. 19. Я повернула запонку к свету. Камень заиграл глубокой, холодной зеленью. Слишком дорогая вещичка для служанки или лакея. Такую могли позволить себе только особы знатные и состоятельные. Или те, кто был у них на особом положении. «Елена фон Штаппер… — пронеслось в голове. — Ее цвета, ее стиль». Но нет, слишком уж очевидно. Кто бы ни обронил эту запонку, нет доказательств, что он сделал это случайно. А вдруг все подстроено? Такую гипотезу тоже нельзя отрицать. — Груня, — я протянула запонку горничной. — Ты видела когда-нибудь эту вещь? Может, у Чичолы? Или, может, у самой баронессы, когда она бывала здесь? Все еще бледная, Груня пристально всмотрелась, затем медленно покачала головой. — Нет, княгинюшка… У Чичолы и побрякушек-то не было, одна камея под цвет платья. А это… это очень дорогое. Такое только у самой баронессы могло быть. Только я на ней не видала ни разу… Что ж, я и не рассчитывала вот так сразу поймать удачу за хвост. Чувствовалось, что случившееся на кухне не было спонтанным событием. Кто бы ни прятался в кладовке, он все предусмотрел. Даже мое неожиданное появление. И использовал заранее припрятанную дымовую шашку, но не для того, чтобы сбежать, а для того, чтобы в дыму и суматохе убить или ранить княгиню Барятинскую. Мне повезло вовремя увернуться. Чистой воды везение. Убийца не ожидал, что благородная дама бухнется на грязный пол. Но промах заставил его поспешно бежать. Только из кухни? Или из дома? Последний вопрос поставил меня в тупик. А что если убийца все еще здесь? Что если он затесался между слуг? Я ведь не видела его лица. Это может быть кто угодно! Я сглотнула образовавшийся в горле комок и постаралась сосредоточиться на улике. Или это плата за услугу и убийца выронил ее случайно. Или кто-то пытается подставить баронессу. В любом случае, можно сколько угодно строить теории, пока нет доказательств. Но цепляться за одну улику опасно. Она может повести по ложному следу. — Кто такой Карл Карлыч? — я резко сменила тему, пряча запонку в потайной кармашек. — Так мажордом тутошний, — простодушная Груня уже не удивлялась моей «забывчивости», — из немцев. Князь наш, батюшка, с собой привез. Тот ему, почитай, с детства служит. — А Прошку? — И Прошку привез, — закивала служанка. — Прошка лакеем при князе. — Оба крепостные? — уточнила я. Крепостной привязан к барину, никуда не денется, так что и вредить своему хозяину смысла нет. А вот у свободного есть варианты. — Что вы, княгинюшка. Карл Карлович отродясь крепостным не был. А Прошка из нашенских, из полтавских. Что ж, вот вам и пища для размышлений. Раз Груня сказала «из нашенских», значит, и сама она из крепостных моего супруга, а не моих. Мелькнула мысль, что надо бы к ней присмотреться. Что-то я слишком легко стала ей доверять. В моем положении это опасно. Пока Груня, ворча, помогала мне принимать ванну, я закрыла глаза, изображая расслабление, и ленивым, сонным голосом стала расспрашивать. Может, это паранойя во мне разыгралась, но я должна была убедиться, что собственная горничная не всадит мне в спину нож. — Скажи, Груня, а князь часто наведывался ко мне, когда я болела? Руки служанки на моих плечах на мгновение замерли, а затем снова задвигались, но уже с каким-то новым, лихорадочным усердием. — Как сказать, ваша светлость... Сначала — да, каждый день наведывался. А потом... потом дела у него нашлись. Светские, значит. — И Карл Карлович с ним? — продолжила я с той же ленцой. — Нет, что вы! Карл Карлович — человек деловой, по хозяйству хлопотает. А вот Прошка одно время был на посылках. Я сама лично видела, как князь ему письма передавал. — А кому письма были? — Простите, княгинюшка, то мне неведомо. И правда, откуда горничной знать, кому князь письма пишет? Но логика подсказывала, что без баронессы там не обошлось. Вряд ли Михаил использовал лакея для важной корреспонденции. А вот для любовных посланий — вполне может быть. Получалась стройная цепочка: князь — баронесса — Прошка. А где-то рядом с ними — Чиччола, имевшая доступ в кладовку. Были они заодно в попытке убрать княгиню? Или это только так кажется... Я обернулась и устремила на горничную прямой, уже ничего не скрывающий взгляд. — А если бы я велела тебе сейчас собрать мои вещи и везти меня обратно в Россию, к матери, ты бы поехала? Груня выпрямилась, как по струнке. Ее простое, немного наивное лицо покраснело от смущения, но глаза смотрели открыто. — Княгинюшка-матушка, да я за вами куда угодно! Хоть к черту на рога! — выпалила она внезапно и растерла брызнувшие слезы мокрым кулаком. — Вы у нас... вы тут столько всего натерпелись... Я... я все видела! Она вдруг замолчала, с испугом поняв, что сказала лишнее. Однако я уже ухватилась за последнюю фразу. — Что ты видела, Груня? — спросила тихо, но четко. — Отвечай. — Да всё! — она отчаянно махнула рукой. — И как Чиччола вам в чай капала что-то из своей склянки, когда думала, что я не вижу. И как от духов, которые баронесса передала, вам дурно становилось. Я Фредерике вашей говорила, она к князю ходила, а он ее... он ее чуть не высек, сказал, не смей княгиню тревожить и напраслину на гостей возводить. А через неделю Фредерику нашу и задавило... ...И тогда Чиччола получила повышение. А вместе с ним и свободный доступ к княгине. Груня всхлипывала, а я молча обдумывала услышанное. Чиччола. Снова Чиччола. Будто это она здесь ключевой персонаж. Может, поторопилась я с ее увольнением? Надо было подождать, присмотреться. Например, устроить за ней наблюдение... Эх, теперь уже ничего не исправишь. Хотя... есть один вариант. — Ладно, хватит тебе сырость тут разводить, — успокоила я горничную будничным тоном. — Никуда я не еду. Пока. — А хоть бы и ехали. Я с вами отправлюсь, будьте спокойны. Она произнесла это с таким простодушным, почти детским упрямством, что я невольно улыбнулась. — Груня, ты лучше разузнай об этой Чичоле все, что сможешь. Кто она, откуда, как к баронессе попала, кому до этого служила. Только так, чтобы в доме об этом никто не знал. Ни одна живая душа. Справишься? — Справлюсь, княгинюшка, вот вам крест. А на Прошку этого и Карла Карловича я сама посмотрю. Все же преданность Груни нужно еще проверить. 20. Наконец с ванной было покончено. Груня уже хотела позвать слуг, чтобы вынести воду, как я вдруг вспомнила самое главное и остановила ее: — Погоди, а что графиня? — О-о... — горничная встрепенулась, вспомнив о поручении. — Ее сиятельство примет ваше приглашение. Изволила сказать: «Передай княгине, что я с нетерпением жду нашей беседы. Давно пора». И взгляд у нее такой был... пронзительный. Она передернула плечами, будто ощутила озноб. «Давно пора». Эти слова прозвучали как приговор. Или как надежда — смотря какой смысл в них вложила Шиповская. — Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, сменяясь обычным для меня хладнокровием и практичностью. — Ступай, Груня, и заодно вели принести обед сюда. На кухню я сегодня больше не пойду. Она ушла, прихватив с собой испорченное платье, чтобы передать его швейкам — вырезать уцелевшие куски ткани и использовать для отделки других нарядов или пошива наволочек на диванные подушки. А я села в кресло, взяла бумагу со своими вчерашними заметками и принялась вносить правки. То, что их кто-то прочитает, — не переживала. Пусть читают, только вряд ли поймут, потому что для записей я использовала стенографию. А в этом времени ее еще практически не существовало. По моим подсчетам, только через пятнадцать лет будет опубликована первая стенографическая система для русского языка. И еще через два — ее впервые используют. Хорошо быть гостьей из будущего. С козырем в рукаве... За размышлениями я вновь вернулась к причинам, по которым Марию хотели убить. В голову лезли мысли о ее дружбе с императорской дочкой. Всего великих княгинь было три: Мария — в данное время супруга герцога Лейхтенбергского; Ольга, которая войдет в историю как королева Вюртембергская; и Александра — бедная девочка, которой осталось жить... Я быстро прикинула и вздохнула. Всего два года осталось жить. Если, конечно, какая-нибудь удачливая попаданка не займет ее тело, как я... С кем же из них дружила княжна Березина? Ответ мог быть в почтовой шкатулке. Но я перебрала ее уже десять раз, перечитала все письма и записки, простучала стенки, даже приказала лакеям перевернуть и проверила дно с внешней стороны. И — ничего! Абсолютно. Но обострившаяся интуиция подсказывала: должны быть письма от дочери императора! Такую корреспонденцию не сжигают! Возможно, Мария спрятала их отдельно, потому что боялась, что они попадут в чужие руки? Это, конечно, всего лишь теория, но вдруг в них был компромат? С этими мыслями я бродила по будуару. Осмотрела узорный секретер, открыла и закрыла музыкальную шкатулку. Нет, не то. В эти места легко заглянуть любой служанке. Одна Чиччола чего стоила. Небось, эта змея на правах старшей горничной лично перерыла все ларцы, сундуки и шкатулки княгини. Где бы я спрятала опасные бумаги, которые по какой-то причине не могу уничтожить? Хм... Я зашла в спальню и первым делом встретилась глазами с портретом. Ну конечно! От чувства, что я стою на пороге разгадки, кровь бросилась мне в лицо. С пылающими щеками я подошла к изображению княгини и немного отодвинула от стены тяжелую раму. Просунула ладонь в образовавшуюся щель и ощупала заднюю стенку, сколько могла. Ничего! Разочарованная, хотела уже отойти. Но внезапная мысль заставила притянуть стоящее рядом кресло поближе к стене. Я скинула туфли, забралась на него ногами. Нет, все равно недостаточно высоко... Уперлась одной ногой в спинку кресла и подтянулась, придерживаясь рукой за стену. Вот, теперь в самый раз! Быстро ощупала верхнюю часть рамы свободной рукой. Ладонь скользнула по пыли и шершавому дереву, и вдруг — да! Кончики пальцев наткнулись на нечто гладкое, шелковистое, тщательно прикрепленное к обратной стороне рамы в самом ее верху, куда вряд ли бы дотянулась рука даже самой любопытной горничной. Сердце заколотилось чаще — не только от неудобной позы. Я нашла! Потянула за уголок, он выскользнул, и... из-под портрета на пол упал тяжеленький сверток. Пару секунд я просто разглядывала его. Точнее, вышитые инициалы «М» и «Н» под императорской короной. Сердце колотилось быстро, как у зайца. Вот они, письма великой княжны Марии Николаевны! Вот оно, возможное "за что". Дружба с дочерью императора — это не только привилегия, но и опасность. Какие тайны могла доверить великая княжна своей юной подруге? И кому эти тайны мешали настолько, что Марию Березину решили убрать навсегда? Азарт исследователя во мне смешался с леденящим душу страхом. Ведь речь шла и о моей жизни тоже. Я держала в руках не просто исторические документы. Я держала, возможно, собственную обвинительную грамоту. Немного успокоив дыхание, я наконец-то слезла с кресла. Подобрала сверток, а когда развернула, то внутри обнаружила не только несколько писем, но и... томик «Евгения Онегина»! Такого чуда я уж точно не ждала! Первое издание, 1833 год, типография Александра Смирдина. Да я напрочь забыла и про княжну, и про покушения, и про собственное шаткое положение, стоило лишь перевернуть титульную страницу. — Невероятно! — словно издалека услышала собственный восторженный, нет, благоговейный шепот. Руки дрожали, перелистывая реликвию. Я ведь за это время даже не вспомнила, что нахожусь практически в одной эпохе с великим русским поэтом! Ах, зачем мне эти мелкие дворянские дрязги, когда я могу своими глазами увидеть живого Александра Сергеевича!.. Восторг исчез так же быстро, как и появился. По голове словно обухом ударили, и жестокая правда вернула на землю. Нет, не могу. Он умер шесть лет назад. Ну почему судьба так несправедлива? Что ей мешало отправить меня в это время немножко раньше?! Раздосадованная сорвавшейся встречей с Пушкиным больше, чем покушением на собственную жизнь, я вернулась в будуар. Там уже крутилась Пронька. — Чего тебе? — довольно грубо спросила я. Мне тут надо пережить разочарование века, а не слушать, как она шмыгает сопливым носом. — Так это, барыня, Иван Ильич спрашивает, что на обед-то вы будете? Кроме киселя? — Что есть, то пусть и подают, — отмахнулась я. Не до этого мне сейчас. Еще и письма великой княжны руки жгут. — Барин-то потребовал шофруа из куропатки, телятину с трюфелями, консомэ новое и этот, как его, фломбер с маседуаном. Пронька так смешно гундосила и коверкала названия блюд, что я невольно рассмеялась и не сразу обратила внимание на ключевое слово в ее тираде. — Барин? Вернулся? В душе повеяло холодком. Надо же, провел ночь неизвестно где, а обедать изволит дома. Хороший муженек мне достался. Порядочная... сволочь! 21. Встречаться с князем не хотелось. А от одной мысли, что придется изображать его жену, воспитанную в традициях девятнадцатого века, молча терпеть неуважение и измены — и вовсе становилось противно. Но отказываться от еды я не собиралась. — А Груня где? — спросила, вспомнив, что уже отправляла свою горничную за обедом. — Не знаю, барыня, — пробасила Проня. — Она ж теперь старшая у нас, всем заправляет. Может, и правда занята. — Ладно, пусть подадут сюда, — приказала я, игнорируя тревожный звоночек. Ничего с Груней не станет, а я если буду так нервничать, то превращусь в параноика. — Мясного побольше, овощей пареных да хлеба ржаного. От белых булок только бока растут, а мне нужны силы, в том числе и физические. Иначе я развалюсь, каждый раз как подкошенная на пол падать. — Да разве ж так можно? — служанка вытаращила глаза. — Чтоб вы, барыня, да наш крестьянский хлеб ели? — И давно ты крестьянкой стала? — парировала я. По ширококостному, сдобному и белокожему телу Проньки было видно, что она не бедствует, ест досыта и тяжелой работой не обременена. Но она даже не поняла, что это был сарказм. — Так тятька мой самый что ни на есть крестьянин, крепостной, и мамка тоже. А меня вот, барин наш в город взял. Потому что я грамоте учена. — И где же училась? — я с сомнением глянула на нее. — Батюшка Афанасий в церкви учил буквы писать, — она аж зарделась от гордости. — И читать святое писание. — Тогда прочти, что здесь написано. Я протянула ей томик Пушкина. Мне в самом деле было любопытно, чему там Пронька научена. Однако чуда не случилось. Она едва смогла по слогам прочитать название поэмы, да еще перепутала ударения. Но выглядела необычайно довольной собой. — Ясно, — вздохнула я. — Иди уже. Если увидишь Груню, скажи, чтоб ко мне немедля зашла. А сама с письмами, которые скрывала в складках платья, уселась в кресло возле камина. Кресло стояло удобно, спинкой ко входу. Так что если кто и войдет без стука, я успею письма прикрыть подолом. А потом можно их обратно за портретом спрятать. Если там до сих пор не нашли, то и не найдут. Писем всего было пять, и каждое пронумеровано, видимо, самой Марией Березиной. Бумага хранила едва уловимый запах духов, чернила местами размазались от неосторожного движения руки. В первом великая княжна в самых нежных выражениях писала “chère Marie”, что матушка ее, Александра Федоровна, вновь приболела и собирается ехать на воды, а по пути навестить своих родственников в Баварии. Мария Николаевна будет сопровождать “maman”, а чтобы не скучать дорогой, очень просит свою “précieuse amie” попроситься в это путешествие. Конечно, императрица предпочтет взять с собой фрейлин постарше, но если попросить “papa”, то “belle Marie” возьмут в компанию к Марии Николаевне. Прорвавшись сквозь непривычные обороты речи, любезности и обилие слов и выражений на французском, я поняла, что девушки действительно очень близко дружили. Разница в возрасте у них была всего год, и великая княжна называла Марию Березину не иначе, как "précieuse amie" — драгоценная подруга. Второе письмо показало, что у юных заговорщиц все получилось. Император не отказал любимой дочери, так что великая княжна писала подруге, чтобы сговориться о количестве платьев и тех местах, которые стоит посетить. На мой взгляд, все это была обычная девичья болтовня, и ничего подозрительного в письмах я не заметила. Третье письмо было пронизано сердечными тайнами. Великая княжна писала о своем будущем муже — герцоге Максимилиане. Я много всякого читала об этой паре. Мнения историков разделились: одни настаивали, что между ними были большие и светлые чувства, другие — что великая княжна просто завела себе карманного мужа. Но судя по тону, с которым она упоминала его в этом письме, он и правда покорил ее сердце. Потом, конечно, их отношения станут формальностью. Но в далеком 1837 году и двумя годами позднее, когда эти двое соединились священным браком, они и вправду любили друг друга. Я в этом не сомневалась. Четвертое письмо оказалось неофициальным приглашением на свадьбу. А вот пятое... пятое насторожило. Оно было датировано июнем 1841 года. В нем великая княжна упоминала поездку в Париж, но не свою, а Марии Березиной. Из текста было ясно, что там случилось некое событие, связанное с таинственной мадам Л**, которое девушки уже обсуждали между собой. Или при личной встрече, или в письмах, которых не было в этом свертке. Но оно тревожило их обеих. "Вы знаете, о чем речь, душа моя, — писала великая княжна, уже ставшая герцогиней Лейхтенбергской. — И это знание меня гнетет..." В груди кольнуло, заставляя оторваться от строчек. Я потерла виски. Что такого могло случиться в Париже? Но дальнейший текст запутал меня еще больше: "Должна ли я поступить, как велит мое сердце, и нарушить слово, данное Адини? Или хранить все в тайне и надеяться, что сия буря минует нас?" Адини... На ум приходила только одна Адини. Так домашние называли великую княжну Александру — младшую дочь императора. Но при чем тут она? Вместо того чтобы нащупать разгадку, я лишь больше запуталась. Ясно было только одно: надо теперь узнать про Париж. Зачем туда ездила моя бедная предшественница и с кем встречалась. Наверняка ее сопровождала Фридерика. Но обеих нет в живых, а их знания мне недоступны. Вернувшись к своим записям, я сделала новую пометку: Мария Березина была в Париже незадолго до свадьбы с князем Барятинским... Рука дрогнула от чужого воспоминания, которое выплеснулось в мой разум словно ледяная вода. Перо прорвало бумагу, но мне было уже не до этого. Она была во Франции в мае! В июне князь Михаил стрелялся с Мещерским и убил его. В июле Мария стала супругой князя... Но самое важное, я вдруг осознала, с кем она встречалась. Имя «мадам Л**» сложилось в моем сознании в полное и безошибочное: «Ленорман». Передо мной, как наяву, выступили из глубин чужой памяти стены, задрапированные черным бархатом, круглый стол с темно-красным сукном, на котором была раскинута колода карт. И пожилая женщина в дорогом шелковом платье, глядящая на меня пронзительно и сурово. Я ощутила себя сидящей напротив нее. Руки дрожали, сжимая платок. Дышалось с трудом, будто от сильного волнения. А за моим плечом стояла Фридерика. Не видя ее, не ощущая, я просто знала, что она там. Как знала это Мария Березина. Которая приехала в Париж перед собственной свадьбой, чтобы лично встретиться со знаменитой французской гадалкой — Сивиллой с улицы Турнон... 22. — Дайте вашу руку, дитя, — как наяву, я услышала ее голос. Она говорила по-французски, а мне казалось, что это волны перекатывают гальку. Ее пальцы, холодные и цепкие, обхватили мою ладонь. Я едва сдержала вздрагивание, ощутив это прикосновение. Рядом верная Фридерика затаила дыхание. Меня охватило странное чувство. Зыбкое, волнительное. В тот миг я была Марией Березиной — фрейлиной восемнадцати лет. Этим днем мне пришлось выдержать череду официальных приемов. А ночью, скинув тяжелое парадное платье и переодевшись в простой темный наряд, я со своей преданной камеристкой тайком выскользнула из отеля. Мое сердце выпрыгивало из груди. Но не столько от риска быть пойманными, сколько от предвкушения. Я вспомнила все до мельчайших подробностей: улицу Турнон, темную лестницу, комнату, затянутую черным бархатом... И миг, когда мадам Ленорман, взяв мою руку, хриплым голосом, сильно грассируя, произнесла те слова, что обрекли меня на брак с Барятинским... — Любовь... — прошептала она, и ее взгляд стал жестким. — Ты пришла спросить о любви, бедная девочка. — Станислав... — вырвалось у меня против воли. Имя повисло в воздухе. Ленорман сжала мою руку так, что кости хрустнули. — Забудь. Забудь его имя. Его судьба уже предначертана, ты ничего не изменишь, сделаешь только хуже, если будешь упорствовать. — А что же моя судьба? — Твоя судьба — искупление. Я ощутила, как на миг сорвалось дыхание, и отдернула руку. — Что это значит? — Между любовью и деньгами ты должна выбрать деньги. Такова твоя судьба. Только этот путь даст тебе долгую жизнь. — А если выберу любовь? — Тогда твой брак станет могилой... По щеке, оставляя мокрую дорожку, покатилась слеза. Я, Мария из двадцать первого века, в слова гадалки не верила, хоть бы какой знаменитой она ни была. Но другая Мария, та, чье тело я заняла, внимала каждому слову. Я сглотнула комок в горле и потянулась к лицу, желая стереть платком слезы. Но внезапно вспомнила еще кое-что. Положила платок на стол перед прорицательницей: — Моя близкая подруга... она просила, чтобы вы погадали и ей... Ленорман взяла платок, поднесла к носу, вдохнула аромат оставшихся на нем духов и вдруг отбросила. В ее руках мелькнула колода карт. Свечи по обе стороны затрепетали, будто по комнате прошелся сквозняк. — Вижу кровь... Королевскую кровь. И свадьбу, — ее голос стал пророческим, металлическим. — Это свадьба твоей подруги. Она будет счастлива в браке долгие годы. Я почувствовала, как в душе поднимается радость за великую княжну. Хоть одна из нас будет счастливой. Но гадалка внезапно нахмурилась. Одна за другой на стол легли три черные карты. — Вижу... Смерть в облике прекрасного принца с севера. Он принесет горе в семью твоей подруги, но не ей лично. Кому-то, кто младше, невиннее, чище... Он назовет ее своей женой, но вместо любви подарит чахотку и смерть. Он будет целовать ее руки, а его поцелуи будут ее убивать. Она не должна выходить за него, иначе умрет! Последние слова Ленорман прокаркала, как старый ворон. Я вздрогнула, а карты в ее руках со шлепком рассыпались в разные стороны. — Кто... кто она? — прошептала я, охваченная мистическим ужасом. Догадка всплыла сама собой, однако предположение было слишком чудовищным, чтобы принять его с первого раза. — Ты уже знаешь, — долгий взгляд гадалки приковал меня к месту. — Вижу по твоим глазам, что все знаешь. Теперь ее судьба в твоих руках. — А моя судьба? Она улыбнулась, от чего ее и так тонкие губы превратились в бледную полоску: — И твоя тоже. На тебе много судеб завязано, девочка. Помни, что я сказала. ...Я вынырнула из этих воспоминаний будто из проруби, хватая ртом воздух. И не сразу поняла, что уже долгое время сижу в одной позе, в кресле, сжав письма в скрюченных пальцах. Меня била мелкая дрожь, мышцы затекли, перед глазами плясало пламя в камине. А разрозненные кусочки мозаики продолжали собираться в картину. Париж. Для Марии Березиной это была последняя поездка за границу в качестве фрейлины. Она сопровождала императрицу в европейском турне. А в те времена было чрезвычайно модным посещать всякого рода гадалок. Немудрено, что Мария Николаевна дала подруге платок и попросила ее встретиться с Ленорман. Знаменитая французская прорицательница как раз была на пике славы. И пока императрица гостила при дворе Луи-Филиппа, юная Березина тайком пришла к гадалке. Она желала узнать, есть ли у нее шанс быть с любимым. Да, князь уже посватался, но Мари еще надеялась уговорить маменьку расторгнуть помолвку. А что получила в ответ? Смутное предсказание: «Если выберешь любовь — твой брак станет могилой». Теперь-то я понимала, что оно значило. Мария до последнего не хотела отпускать Станислава. В результате из-за нее он был убит, а она приняла брак с Барятинским как наказание. Так сказка юной княжны превратилась в трагедию. Но это все уже было, я не могла ничего исправить. Поэтому второе предсказание тревожило меня куда больше. Именно о нем великая княжна упоминала в письме. Сама она у Ленорман не была, потому что на тот момент носила второго ребенка и не решилась ехать в далекое путешествие. Вот и доверила это самой близкой подруге, чье исчезновение на пару часов никто бы не заметил. «Он назовет ее своей женой, но вместо любви подарит чахотку и смерть...» — скрипучий от старости голос Ленорман до сих пор стоял в моих ушах. Адини. Она говорила о ней. Сомнений больше не было. Я оторвала застывший взгляд от языков пламени и перевела на часы. Год... Остался год до свадьбы великой княжны Александры и принца Фридриха, с которым она познакомилась как раз на свадьбе своей сестры Марии. И еще шесть месяцев до ее смерти... Быть может, это и есть моя миссия, ради которой я сюда попала? Предотвратить эту свадьбу... Но это даже звучит безумно. Все равно что попытаться предотвратить лавину, когда она уже начала движение. Я одна, чужая в этом теле и времени. Что я могу сделать против воли Истории и любви самой Александры? Выдохнув, я разжала сведенные судорогой пальцы, положила бумагу на колени и разгладила. Моя предшественница прятала эти письма, значит, боялась, что о них кто-то узнает. Хотя тут как раз никакой загадки не было. Она делала это по просьбе подруги, которая, в свою очередь, дала слово влюбленной младшей сестре. Круговая порука. Я даже слегка рассердилась на глупых девчонок, которые мне во внучки годились. Поднялась, собираясь отнести письма в спальню и снова их спрятать. И услышала тихий стук. Это упал на пол позабытый мной томик Пушкина. Мысленно надавав себе подзатыльников, я подняла книгу. А когда все надежно спрятала за портретом и вернулась, то обнаружила, что на полу белеет что-то еще. Удивленная, потянулась к находке, забыв, что дамы должны приседать. А что, спина не болит, в боку не колет... И в этот момент дверь едва не слетела с петель. Она с грохотом распахнулась. В будуар ворвался мой муж и застыл, глядя на меня ошалелыми, полными злости глазами, горящими на бледном лице. 23. Неожиданно. Я на секунду застыла в неудобной позе, радуясь, что моему новому телу незнакомы муки радикулита. Затем надела на лицо маску учтивой холодности, неторопливо выпрямилась и незаметно убрала свернутый в полоску листок бумаги в рукав. Только после этого соизволила взглянуть в лицо супругу. Причем постаралась придать взгляду светское равнодушие. — Мишель? Что-то случилось? Мысленно себе поаплодировала — тон получился сдержанно-холодный, и князь остановился, словно налетел на стену. — Это переходит все границы, Мари! — прошипел “дорогой Мишель”. — Вы решили меня опозорить? Опустись до скандала на кухне! Я удивленно подняла брови. Заглянула за спину Барятинского и все поняла. В коридоре пугливо толпились слуги. Повара не было, а вот крикливые судомойки, устроившие панику — были. Значит, кто-то пожаловался князю? Причем этот кто-то явно не вздорные девки — их он и слушать не стал бы. Тогда кто? Маждордом, с которым я не успела пообщаться? Или... Тут я сузила глаза, сообразив, что, вернувшись домой к обеду, князь наверняка сначала должен был умыться и переодеться. А кто помогает его светлости с этим сложным делом? Личный слуга. Как там его зовут? Прошка... Помогая князю сменить сорочку и выбрить щеки, камердинер мог шепнуть пару слов. Рассказать, что творится в доме. Да и просто поплакаться, вот, мол, барыня озверела! С прислугой сварку устроила, на людей кидается. Как есть, княжей чести урон нанесен. И ведь князь, судя по гневно раздувающимся ноздрям, в это поверил. Даже не попытался сначала жену расспросить. А все почему? Потому что чувствует, гад, себя виноватым. Вот и ищет причины, в чем супругу свою обвинить. Мол, это не я плохой, это ты меня таким сделала. Вынудила. По чужим постелям ходить. Тьфу! Захотелось размазать его, как таракана. Но я лишь глубоко вдохнула, напоминая себе, что нахожусь в девятнадцатом веке. Возмущаться и спорить не стоит. Как и идти на открытый конфликт с мужем. Не те права у меня сейчас. Да и он, кажется, уже немного остыл, но смотрит тяжело и требовательно. В принципе, по закону князь может требовать от жены чего угодно. Даже избить, лишь бы не оставалось следов — последнее осуждается в обществе. Конечно, домашние тираны остерегались задевать женщин, за которыми стоял богатый и сильный род. Но кто помешает князю запереть меня в комнатах и запретить слугам приносить еду и воду, или чистую одежду? Никто! Даже графиня Шиловская, хоть я и возлагаю на встречу с ней большие надежды, не вправе вмешиваться, когда муж учит жену. А еще нельзя недооценивать этого мужчину. Может, он и сластолюбец, но точно не дурак. И кто знает, как глубоко он увяз в этой истории с покушениями на Марию. Поэтому я решила сделать ход конем и притвориться прелесть какой дурочкой. Тем более что все данные у меня для этого теперь были. А главный козырь — большие ангельски-голубые глаза с длинными ресницами. Последними-то я и захлопала, изображая оскорбленную невинность: — Я всего лишь спустилась на кухню, чтобы поблагодарить нашего повара. Его стряпня вернула мне силы. Вы же знаете, Мишель, как долго и тяжело я болела. Тут я уставилась на мужа, сведя бровки домиком. В зеркале, помнится, такая гримаса придавала лицу Марии плаксивый вид. Барятинский не выдержал и кивнул. Еще бы он не знал, сколько болела его жена! — Иван Ильич пообещал мне приготовить кисель, как в детстве, — зачирикала я с большим воодушевлением. — Когда я болела, бабуля всегда поила меня клюквенным киселем, говорила, что от него здоровеют! Вот тут я ни словом не солгала и стрельнула в супруга наивным взглядом из-под ресниц. Тот снова кивнул. Вообще, разговор о киселе его как-то успокоил. Что ему наболтал Прошка — не знаю, но князь явно ждал совсем других откровений. — Пока я беседовала с поваром, кто-то что-то уронил, — я пожала плечиками, давая понять, что подробности меня не интересовали. — Дурные девки заорали “пожар” и побежали на улицу, сбив меня с ног! Платье испорчено, волосы в масле... Тут я экзальтированно заломила руки, благо опыт был — в молодости мне частенько приходилось играть в самодеятельности. А чтобы добавить драмы, вспомнила котика своего, обездоленного. И как он, бедняга, один, живет теперь на помойке. Глаза щипало. Я обрадовалась вовремя подступившим слезам и продолжила дрожащим голосом: — Падая, я ушиблась, посмотрите, синяки очень болят! Князь выдохнул, когда я протянула ему тонкие руки, скрытые длинными рукавами. Но не спешил проверять мои слова. Я же добавила в голос немного праведного возмущения: — Эти глупышки меня едва не затоптали! Вот и пришлось на них прикрикнуть! Счастье, что никакого пожара не было, — тут я показательно всхлипнула. — Поверь, Мишель, в том, что случилось, моей вины нет, я вообще пострадавшая сторона. У меня все тело болит, и голова болит, и мне опять дурно. С этими словами я обхватила себя руками и позволила губам задрожать, будто вот-вот расплачусь. Женские слезы почти одинаково действуют на мужчин. Вот и князь растерялся. — Мари... — шагнул ко мне, явно колеблясь между тем, что сказала жена, и тем, что нашептал Прошка. Я не сопротивлялась, когда он взял мою руку и, нежно сжав, приложил к своей груди. Его взгляд блуждал по моему лицу, ища то ли признаки лжи, то ли искренности. А я вновь затрепетала ресничками: — Хорошо бы доктора пригласить, пусть даст мазь от синяков. Только не болтливого. А то знаешь ли, вдруг сплетни пойдут, что князь Барятинский бьет жену. У Мишеля даже рот открылся от глупости этого обвинения. И тут же захлопнулся. Он вдруг понял, что его точно так же накормили сплетнями, вывернув наизнанку все, что случилось на кухне. Еще сомневаясь, но теперь уже не в жене, а в своем информаторе, он поднес мою руку к губам. Я выдержала поцелуй. Очень хотела слегка зардеться, будто от радости, но, к сожалению, такой трюк провернуть сложнее, чем слезы. — Прошу прощения, Мари, — сказал князь, пряча вину за сухим тоном. — Я не разобрался в ситуации. Устал... На днях будет светская встреча у австрийского посланника. Если вы достаточно окрепли, то, быть может, составите мне пару? Так-так. А вот и главное блюдо. Судя по бегающим глазкам, он вовсе не собирался брать на эту встречу супругу. Но теперь желает загладить вину... И я бы отказалась, сославшись на здоровье, но князь внезапно добавил: — Говорят, он женат на внучке Кутузова... — Долли Фикельмон? Буду рада ее увидеть! — выпалила я, прежде чем успела что-то осознать. Дарья Фикельмон была одной из влиятельных женщин своего времени. Внучка фельдмаршала, хозяйка модного петербургского салона, автор подробного дневника, где описана смерть Пушкина, и, по предположениям некоторых моих современников, одна из его любовных связей. Я читала ее дневники и во многом восхищалась этой эстетствующей сибариткой. Помнится, она провела в Италии юность и всегда мечтала туда вернуться. Муж посмотрел на меня с подозрением и медленно произнес: — Действительно, супругу посланника в узком кругу называют именно так. Но разве вы с нею знакомы? А вот тут нужно быть осторожной! — Мишель! — я восторженно распахнула глаза. — Граф Фикельмон прежде был австрийским посланником в Петербурге. Я частенько встречала Долли на приемах у императрицы Александры Федоровны. Это потрясающая женщина, жаль, здоровье не позволило ей остаться в России! Мой щебет окончательно успокоил князя. А когда я спросила, какого цвета кафтан он наденет на встречу, чтобы подобрать к нему пару, муж окончательно растаял, назвал меня “душечкой” и, целуя мои пальцы, посоветовал больше отдыхать. Дверь закрылась. Я обессиленно рухнула в кресло. Вся эта комедия стоила моей выдержки. Но также она дала мне новые знания. Итак, враги княгини не дремлют! Они проникли даже в дом, подкупили прислугу и настраивают князя против жены. Еще и этот раут. Судя по всему, князь собирался быть там с Еленой. Разумеется, они не посмели бы появиться как пара. Но кто бы им помешал уйти оттуда вдвоем? “Ах, князь Барятинский такой благородный, он предоставил свой экипаж, чтобы отвезти утомленную баронессу”… Именно так будут говорить местные сплетники. А что же теперь? Уж не собирается ли эта сладкая парочка использовать меня как прикрытие? Жена-ширма для любовных приключений мужа. И ведь никто его не осудит! От раздражения я так сжала руки, что хрустнули пальцы. Внизу хлопнула дверь, затем с улицы донеслись голоса. Я даже не удивилась, увидев Мишеля, вскакивающего на подножку кареты. Похоже, мой муженек забежал домой на обед — и только. Видимо, баронесса не кормит. Экономит, что ли. Ну и пусть убирается. Пусть думает, что его жена абсолютно слаба, напугана и сейчас ляжет в постель, хлебать бульон и кисель. А я займусь своими делами. И в первую очередь посмотрю, что за листок спрятала в рукаве. Ох, руки все еще трясутся. Все же его светлость здоровенный мужик, и когда ворвался с бешеным лицом в мой будуар, напугал до ужаса. Вздохнув, я вынула из рукава бумажную полоску и развернула. 24. На слегка потертом листе красовались четкие строки с резкими удлиненными линиями. Писал явно мужчина. Плотная красивая бумага, уверенная рука. Но в наклоне и деталях букв чувствовалась определенная небрежность — мужчина благородный, не секретарь или уездный писарь. «Душа моя Мария! Не верьте злым языкам, которые говорят, что я бежал из Петербурга. Их чаяния никогда не сбудутся. Моя встреча с князем состоится, как и было условлено. Я не отступлю и не опозорю свой род. Но после я хотел бы увидеть Вас. Хотя бы мельком, хотя бы издалека. Понимаю, что прошу невозможного, но все же смиренно умоляю подарить мне короткий взгляд на аллее Летнего сада, восемнадцатого числа сего месяца в пять часов после полудня у Царицына фонтана. Дайте мне надежду, что вы не сердитесь на меня! Навечи Ваш С. М.» Я опустила листочек и потерла пульсирующий от боли висок. Из глубины подсознания всплыл образ подтянутого офицера. И сразу пришло его имя — Станислав Мещерский. Да это же художник, написавший портрет княгини! Тот самый, погибший на дуэли с Барятинским! Так-так, о чем же он тут пишет, если перевести на современный русский? Мария и Станислав очутились в центре скандала на ужине в доме Березиных. Кроме портрета, другого повода для встреч между ними не было, да и этот подошел к концу. Она уже была сосватана за князя, Мещерский уже с этим смирился. И вот в момент, когда они, можно сказать, прощались навсегда, нежданно-негаданно появился жених. Он увидел их держащимися за руки. В те времена — достаточный повод для дуэли. Только дуэлянты, помнится, могли загреметь в крепость на срок от шести до десяти лет. Видимо, сильно был князь разъярен, раз не испугался ареста и выстрелил на поражение. А Мещерский этого явно не ожидал, коль просил Марию о встрече после дуэли. Боль в висках усилилась. Знакомая боль — она возникала всякий раз, как открывалась новая дверь в воспоминания княгини. Уже привычным жестом я приложила ко лбу похолодевшую кисть, прикрыла глаза и оказалась в прошлом Марии. Уютная гостиная. Удобные кресла с ручками — для мужчин, и без ручек, с узкими спинками — для дам. У окна сидит за пяльцами княгиня Березина. Рядом с ней две старшие дочери — Леонилла и Ольга. Леонилла читает вслух, Ольга шьет что-то для очередного малыша. А Мария... Нет, я. Я метаюсь светлой тенью между окнами. Порой присаживаюсь в кресло, берусь за иглу, и тут же взволнованно отбрасываю рукоделие прочь. Мать смотрит на меня с осуждением, но молчит. Сестры старательно делают вид, что все в порядке. Напряжение витает в воздухе, и даже остывший чай в чашке, который я пытаюсь пить, отдает горечью. В глубине дома слышится шум, затем — чьи-то торопливые шаги к дверям гостиной. Деликатный стук и осторожный взгляд служанки: — Барыня, пришли к вам! — Зови! — княгиня Березина тотчас выпрямляет спину, но рукоделия не откладывает, просто опускает ладони на раму и пристально смотрит на дверь. Входит мужчина. Он в черном. Его высокий цилиндр блестит бобровым фетром, начищенные башмаки подсказывают — калоши он оставил в прихожей. Широкий плащ с пелериной делает фигуру шире и мрачнее. — Ваша светлость, — поклон хозяйке дома, — дамы, — поклоны замужним дочерям хозяйки, небрежный кивок Марии, как незамужней девице, — вынужден сообщить, что поручик Мещерский смертельно ранен на дуэли с князем Барятинским... Его величество уже известили! — Нет! — слышу собственный голос, точнее, голос Марии. — Это я! Я виновата! Беззвучно падаю в темноту и прихожу в себя на том же диване, жадно глотая воздух... Вот, значит, как все случилось. Мария считала себя виновной в смерти Мещерского, потому и пошла под венец с Барятинским, как овца на заклание. Конечно, она могла уйти в монастырь и там оплакивать Станислава. Думаю, так бы и сделала, если бы не предсказание Ленорман, что брак должен стать искуплением. А еще правила света, будь они неладны: дуэли запрещены, император в гневе, репутация юной девушки, да еще фрейлины императрицы, на грани падения. Прикрыть скандал свадьбой — вовсе не новость. Тяжело вздохнув, я вернула записку на место — в томик «Онегина». А там и Груня пришла вместе с обедом. В будуаре запахло томлёной говядиной, лавровым листом и теплым ржаными хлебом, который выпекли специально для меня, подсластив его медом. Быстро утолив первый голод, я ковыряла вилкой в тарелке, а мысли вертелись вокруг записки. «Навеки Ваш С.М.» От этих слов щемilo сердце — будто часть Марии осталась во мне. Странная горькая нежность подкатывала к горлу, сбивая дыхание. А рассудок уже выстраивал факты — холодно и методично. Кто-то пытается убить княгиню Марию. Сначала с помощью Чичолы, теперь — подключив кого-то еще. Версия, что это баронесса, казалась логичной, пока я не узнала про предсказание Александре. Но все же не стоит сбрасывать ее со счетов. На ум приходил лишь один способ поторопить события и заставить убийцу, если он все еще в доме, себя проявить. Достав из кармана подобранную в кухне запонку, я полюбовалась игрой света и позвала Груню. Та возилась в гардеробной, перебирая платья к ужину и сетуя, что «княгинюшка» похудела больно, все будет висеть. Но на мой зов быстро явилась. — Звали, княгинюшка? — Подойди. Едва горничная приблизилась, я показала, чтобы она нагнулась ко мне, и тихим голосом произнесла: — Помнишь, ты обещала делать все, что я прикажу, и никому не рассказывать? Груня, не разжимая губ, кивнула. — Побожись, что верна мне. — Вот вам крест, — она размашисто перекрестилась. — Гореть мне в геенне огненной, коли солгу. — Прекрасно. Тогда пустишь слух, только так, чтобы никто не знал, откуда он взялся. Сумеешь? Нужно пустить его по кухне, чтобы к утру о нем знала вся прислуга. — Какой слух, барыня? — Груня смотрела на меня с подобострастным ужасом. Я улыбнулась, но на душе было безрадостно. — Шепнешь местным сплетницам, что баронесса фон Шталлер… разорена. Что ее состояние — мыльный пузырь. И что единственная ее надежда — выманить деньги у нашего князя. Но теперь, — я сделала паузу, наслаждаясь будущим эффектом, — теперь, когда я выздоравливаю и возвращаю расположение мужа, ее надежды тают на глазах. Скажи, что она в отчаянии и в долгах. И что ей нечем платить за услуги. Глаза Груни расширились от понимания. А я с чувством удовлетворения откинулась на спинку дивана и убрала запонку в карман. 25. Что ж, этот день оказался весьма насыщенным на события, а ведь мне предстоял еще ужин с графиней Шиловской! Готовиться к нему мы с Груней начали загодя, обсудив, что блистать перед Анной Гавриловной мне не нужно, не тот случай. Напротив, стоит подчеркнуть скромность, воспитание и худобу. Поэтому я выбрала строгое платье: чехол из плотного шелка красивого серебристого цвета, а поверх него три слоя тонкой кружевной «дымки». Подобные платья считались полутраурными, но иногда дамы надевали их на светские вечера или балы, чтобы показать, что не настроены на веселье. Мне оно подошло идеально. И худобу подчеркнуло, где нужно, и лицу придало болезненный землистый оттенок. А вырез, из которого торчали ключицы, мы с Груней прикрыли шелковой косынкой, заколов ее брошью с голубым топазом — совсем в серость углубляться не стоит. Волосы уложили без особых изысков — в корону из кос. А сверху Груня обвила косы чем-то вроде тюрбана, свитого из двух платков — серого и голубого. Я оценила свой вид. Мило, нарядно и по правилам. Княгиня Барятинская — дама замужняя, волосы должны быть прикрыты, хотя бы формально. Для тепла прихватила еще и палантин. Черный шерстяной прямоугольник, расшитый по краям пунцовыми розами. Такую же яркую розу Груня принесла мне, чтобы приколоть на груди. Отказываться я не стала. Бутон источал тонкий запах и оттенял мой страдальческий вид. А вот в волосы крепить цветы я не стала. Не бал, всего лишь ужин на двоих. — Едут! Едут! — донесся с улицы звонкий мальчишеский голос. Заскрипели ворота, впуская карету графини. Я в последний раз глянула на себя в зеркало, мазнула по губам кисточкой с оливковым маслом, чтобы выглядели свежее и ни в коем случае не пересохли у камина. И кивнула Груне: пора! В столовой все было готово к ужину. Тепло, светло. У камина уютно стояли кресла, низкий диванчик с фигурной спинкой и вазы с цветами. В воздухе витали аппетитные запахи, говоря, что повар расстарался. И если забыть о слякоти за окном, можно было подумать, что очутился в раю. Стол был накрыт по всем правилам. Казалось, все здесь вымеряли по натянутой нитке, а складки на салфетках для жесткости смазали мылом или воском. Диванчик уже занимала графиня Шиловская. Вопреки моим ожиданиям, она оказалась высокой, сухопарой и строгой на вид старухой из тех, что не меняются десятилетиями. Темно-синее, почти черное платье, отделанное позументом, сидело на ней как военная форма. Я бы не удивилась, узнав, что ее муж был генералом. — Анна Гавриловна! — Машенька, — воскликнула она, поднимаясь, — ну наконец-то! Я собралась чинно присесть в книксене, но графиня сама пошла мне навстречу, обняла, поцеловала в щеку, потом слегка отстранилась и пристально оглядела с ног до головы. Ее взгляд подмечал все — и худобу, и бледность, и то, что меня все еще знобит после пережитого. — Твой болван целый месяц кормил меня отговорками, — ее брови сердито нахмурились, — уверял, что ты простудилась! А эта наглая иноземка осмелилась захлопнуть дверь перед моим носом, вопя, что ты заразна! Ты хоть получала мои письма? Мое изумление было искренним. Ни о каких письмах я не помнила и никто мне о них не сказал. Шиповская коротко хмыкнула: — Ясно. Милая девочка, я писала тебе трижды. Спроси у своей «заботливой» камеристки, этой итальянской змеи, куда она их подевала. — Не могу, — слабо улыбнулась я. — Я ее вчера уволила. — Было за что? Дождавшись утвердительного кивка, графиня покачала седой головой: — Ох, видимо, зря я уехала в Рим и оставила тебя здесь одну, в лапах этого... — она запнулась, сдержав крепкое словцо, и взяла меня за руку. — Никогда себе не прощу. Я всхлипнула. Причем неожиданно для себя. Просто к горлу вдруг подкатил комок, глаза защипало, и я, взрослая сильная женщина, прошедшая за свою жизнь огонь, воду и медные трубы, вдруг... разревелась как девчонка. Слезы катились градом. Я не могла их остановить, лишь чувствовала, как сквозь напряжение из меня прет чужое отчаяние. — Ну полноте, полноте, — графиня участливо похлопала меня по руке. Затем усадила на диванчик рядом с собой, вручила собственный платок и тем же строгим, но мягким тоном приказала: — Рассказывай! Меня не нужно было упрашивать. Слова полились вперемежку со слезами и всхлипами, причем я ничуть не лукавила и не притворялась. Будто вовсе и не я то была, а часть настоящей Марии, та самая, что осталась во мне и время от времени просыпалась, то подбрасывая картинки из прошлого, то помогая ориентироваться в настоящем. Вскоре графиня знала уже обо всем. О странной болезни, которую Чиччола небрежно назвала «женским недомоганием», о подозрительных розах, о пропавшей косметике и загадочно погибшей Фридерике. Наверное, это все же была истерика. Запоздалая, конечно, учитывая, что я здесь уже несколько дней. Но когда-нибудь она все же должна была случиться и дать выход тому напряжению, в котором я круглосуточно находилась. Я сама не замечала, как ломала руки, металась по набитому конским волосом сиденью и говорила, говорила, говорила без умолку. А уж о визите баронессы и поведении князя наябедничала без всякой жалости. Интуиция подсказывала, что графиня этого просто так не оставит. Под конец я в красках расписала нападение на кухне. — Нож, Анна Гавриловна! — меня накрыл не притворный ужас от осознания, что я чуть не погибла. — Он едва не вонзился мне в голову. Вот, смотрите, что я нашла. — Вот как, даже убийством не побрезговали... — тихо проговорила Шиловская, глядя на изумрудную запонку в моей ладони. — Знаешь, Машенька, что-то проголодалась я. Давай-ка сперва поедим, а там и беседу продолжим. Взяв запонку, она посмотрела на нее сквозь лорнет и закончила жестким тоном, не терпящим возражений: — А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец. — А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец. Конечно, мне отчаянно хотелось узнать, совпадают ли подозрения графини с моими. Но сначала пришлось исполнить долг хозяйки и пригласить гостью к столу. Начали мы с восхитительной ухи. Прозрачный наваристый бульон с кусочками рыбы и тончайшими колечками овощей дополняли расстегайки с визигой. Графиня с удовольствием съела пирожок, запивая ухой, а я под ее уютное бормотание о пользе бульона для больных лишь одобрительно кивала. К супу я велела подать перепелиные яйца, фаршированные паштетом, ломтики сыра, красную икру на легких тостах и хрустящий зеленый латук. Мне пришлось уговаривать гостью попробовать все, хоть понемногу, поскольку Анна Гавриловна, ссылаясь на возраст, сначала отнекивалась. Но вскоре сдалась под моим напором, хотя сама я лишь отщипывала маленькие кусочки — аппетита не было, зато бульон пила с удовольствием. После первой перемены блюд подали пулярку с рисом и сухофруктами. «Сарацинское зерно» отлично разварилось, да и курочка была хороша. Графиня съела ложку риса и крылышко, но от добавки вежливо отказалась. В тайне радуясь, что ужин не затянется, я велела подавать самовар и сладости. Лакей тут же внес прекрасный серебряный самовар, заварочный чайник, сливочник, блюдце с лимоном, вазочку с колотым сахаром, маленькие розетки с разным вареньем, мед, баранки, маковые сайки, теплый калач, тарелочку с орехами и сухофруктами. — Простите, Анна Гавриловна, — развела я руками, поймывая ее заинтересованный взгляд, — но мне очень хотелось выпить с вами чаю по-русски. Без новомодных печений. Графиня радостно улыбнулась: — Ах, Машенька, так это же чудесно! Прямо как в старые добрые времена! Она подождала, пока я подам ей чай с лимоном и сахаром, сделала несколько мелких глотков и отставила чашку. Все благодушие слетело с ее лица, когда она подняла на меня строгий взгляд. 26. Однако вместо откровений, которые я ожидала, Анна Гавриловна приказала: — Всем выйти. Ее голос звучал негромко, но с неоспоримой властностью хозяйки дома. Воздух в столовой будто сгустился. Лакей у буфета вздрогнул, его взгляд, растерянный и вопрошающий, устремился на меня. Две горничные, стоявшие в дверях в ожидании смены блюд, переглянулись в немой панике. Они буквально замерли на месте, не решаясь ослушаться графиню, но и не смея выполнить приказ без подтверждения своей госпожи. Даже Груня бросила на меня растерянный взгляд — ей тоже выйти? Я почувствовала, как под воротником платья выступает предательский жар. На меня смотрели несколько пар глаз и ждали моего слова. Анна Гавриловна тоже ждала. Не суетилась, не торопилась. Она не сомневалась в моем решении ни на миг. Медленно, сохраняя на лице маску холодного спокойствия, я кивнула: — Кто не слышал? Выйдите все и закройте дверь. К счастью, голос прозвучал достаточно твердо. Этого было достаточно. Лакей и горничные, словно призраки, мгновенно и бесшумно растворились за тяжелой дверью. Последней вышла Груня. На пороге она все же обернулась, бросая на меня еще один вопрошающий взгляд. Я ответила ей чуть заметным кивком. А едва щелкнул замок — графиня повернулась ко мне. Смотрела она остро, пронзительно, отбросив светскую мишуру. Ее взгляд прошел по мне как рентген. Я даже на миг ощутила себя сидящей где-то в полицейском участке, под ярким светом электрической лампы. И невольно задумалась, где так нагрешила. — Ты ведь уже догадалась, Машенька, — голос Шиловской прозвучал тихо, но с железной уверенностью, от которой по моей спине пробежали мурашки, — что эти грязные покушения не имеют ни малейшего отношения к любовным шашням твоего ветреного мужа? Он хоть и болван, и эгоист, но не подлец. Убийство собственной жены — это грязь, в которой он вряд ли захочет вывалять княжескую честь и свою карьеру. «А убийством несчастного Мещерского не побрезговал себя запятнать», — пронеслось у меня в голове, и горький комок подкатил к горлу. Но я лишь молча кивнула, еще крепче сжимая в руках свою чашку. — И не подруга твоя бывшая, — продолжила Анна Гавриловна, с легким презрением отводя взгляд в сторону, будто представляя себе баронессу. — Слишком труслива и расчетлива она для такого риска. Да и ее знаменитый дядюшка, шеф жандармов, вряд ли станет покрывать покушение на фрейлину императрицы, хоть и бывшую. Слишком много шума. Я нашла в себе силы возразить, но не слишком уверенно: — А запонка?.. Анна Гавриловна, она очень похожа на те украшения, что носит Елена. Баронесса любит изумруды. — Да, очень похожа, — согласилась графиня, взяв со стола злополучную вещицу и снова повертев ее в пальцах. Блеск изумруда слепил глаза. — Даже не удивлюсь, если это одна из ее пары. Но, при всем моем глубоко неприязненном отношении к этой авантюристке, я не стану зря бросаться обвинениями. А вот в то, что кто-то нарочно стащил вещицу и подбросил тебе в суматохе, чтобы отвести подозрения в нужную сторону... о, в это я верю безоговорочно. Цепкий взгляд Анны Гавриловны заставил меня нахмуриться. Она явно намекала на что-то, что я, вернее настоящая Мария, должна была знать. Неужели дело и правда в тех письмах или в пророчестве Ленорман? Я должна была это выяснить, но при этом не вызвать подозрений Шиловской. — Если... если это не Мишель и не Елена, — начала я задумчиво, — то кому нужна моя смерть? И зачем? Что я такого сделала? Я же удалилась от Двора и ни на что не влияю. Графиня покачала головой. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с суровой решимостью. — Кому? — она сделала паузу, давая своим словам прочно осесть в моем сознании. — Конечно же, мафии, милочка. Мафии?! Слово из дешевых детективов прозвучало здесь, в роскошной столовой XIX века, так же нелепо и пугающе, как выстрел в оперном театре. Я уставилась на графиню, не веря своим ушам. Ну не могла она использовать этот гротескный анахронизм, наверное я ослышалась. Но нет, слух меня не подвел, как оказалось. — Разве ты еще не поняла? Тебя обложила самая настоящая сицилийская мафия, — произнесла Шиповская с леденящим душу спокойствием. — Их люди повсюду в этих благословенных краях. Они умудряются проникать даже в самые респектабельные дома под видом слуг, горничных, садовников. И у каждого, заметь, на руках есть безупречное рекомендательное письмо от какого-нибудь уважаемого человека, часто даже от ваших личных знакомых. Она горько усмехнулась. — Как и где они их достают — для меня загадка. Знаю лишь, что сама недавно получила письмо от дальних родственников с настоятельной просьбой дать рекомендацию одной милой барышне из Палермо. Я поначалу даже согласилась, но когда увидела эту «барышню»... Нет, не понравилось мне, как она шныряла глазами по моему столовому серебру и оценивала портъеры. Передумала. Мой взгляд, должно быть, выражал полнейшее потрясение. Глоток чая, который я машинально отпила, застрял в горле. — Вы думаете... что Чиччола... из мафии? — выдохнула, с трудом его проглотив. — Даже не сомневаюсь, Машенька, — отрезала графиня. — Синьора Анжела Чиччола родом из Карлеоне. Но она всего лишь исполнитель. Пешка. Как и тот негодяй, который едва не вонзил в тебя нож на кухне. Они называют себя "Наше дело", хотя на самом деле лезут в дела других. Наши службы давно с ними столкнулись. Шиповская снова пристально посмотрела на меня. На этот раз в ее взгляде я отметила безжалостный, педагогический интерес. Будто она хотела прочитать мои мысли или подозревала, что я что-то скрываю. — А вот кто истинный заказчик... — тут она сделала многозначительную паузу, — это ты сама должна догадаться, моя дорогая. Используй тот ум, что спрятан за этими прекрасными глазами. Подумай, кому ты мешаешь по-настоящему? Ну, кроме твоего незадачливого мужа и его легкомысленного увлечения, конечно. Кому твоя жизнь встала поперек горла? 27. Я продолжала смотреть на нее, ожидая подсказку. И Шиповская не разочаровала. — Вспомни, Мари, свою поездку во Францию. Кого ты там посетила? Что случилось после? Была у меня одна мысль, не слишком реалистичная, на мой взгляд. Но, похоже, графиня держалась иного мнения. И если я правильно ее поняла, то речь шла о предсказании Ленорман. Откуда Шиповской о нем известно — дело десятое. Важно, что княгиня Барятинская, вернее, тогда еще княжна Березина и великая княжна Мария обсуждали это в переписке. Не прямым текстом, как я уже выяснила, но обе прекрасно понимали, о чем речь. А сейчас слова графини подтвердили мои умозаключения. Наверняка после возвращения из Франции девушки встретились и все лично обговорили. Была в письмах еще одна строчка, насторожившая меня: «Должна ли я поступить, как велит мое сердце, и нарушить слово, данное Адини?». Княжна Александра тоже все знала и взяла с сестры клятву молчать. Будь это в наше время, я бы решила, что она не хочет отказываться от брака с любимым из-за бреда выжившей из ума старухи, коей можно считать Ленорман. Но в эпохе, куда меня занесло, к словам знаменитой провидицы отнеслись бы очень серьезно! Вплоть до отказа от свадьбы. Для жениха Александры это был бы не только сердечный удар, но и политический. Кто из мелких немецких княжеств не мечтал породниться с самодержцем Российской империи? Да они все спали и видели, как пристроить своих нищих принцев ему в зятья! И если мне память не изменяет, за спиной принца Фридриха стоял датский престол и ландграфство Гессен-Кассель. То самое, которое скоро аннексирует Пруссия! Неужели именно в этом весь корень зла? Но как намекнуть на него и не выдать, что знаю больше, чем должна знать бывшая фрейлина, не умеющая заглядывать в будущее? Словно желая дать мне передышку, Анна Гавриловна перевела взгляд на чашку. Я вздрогнула, вспоминая, где нахожусь, и занялась делом хозяйки. Простые действия помогли. Пока я машинально подливала чай гостье и подкладывала блинчики на ее блюдце, сумятица в мыслях немного утихла. Картина структурировалась. Если все так, как говорит графиня, то что мы имеем? Чичола — член мафии. Нанята неким важным лицом, которое хочет убрать княгиню, то есть меня. А попала она в дом Барятинских по рекомендации Елены фон Шталлер. Значит, и запонку могла у баронессы прихватить, и своему подельнику, прячущемуся в кладовой, передать. Знала ли сама Елена, кого рекомендует Барятинским? А может, ее, как Шиловскую, «попросили об услуге» дальние родственники или шапочные знакомые? Думаю, это я тоже скоро узнаю. Груня должна собрать информацию о Чичоле. А вот кто настоящий заказчик? Тот, кому невыгодно, чтобы свадьбу отменили. И вновь мои мысли вернулись к жениху Александры. Сосредоточившись на помешивании чая, я медленно начала: — Поправьте меня, если ошибаюсь, графиня... Вы знаете о моей маленькой шалости в Париже... Анна Гавриловна одобрительно кивнула и выпрямилась. — Если я вам сама рассказала об этом, то вынуждена признать, что не помню, — я смущенно опустила взгляд. — Болезнь несколько повлияла на память... — О нет, — она добродушно похлопала меня по руке. — У меня свои источники. Но то, что ты называешь шалостью, на самом деле очень серьезно. Значит, я не ошиблась. Теперь надо найти веские аргументы в пользу моей теории. А поскольку княжна Барятинская не должна была разбираться в большой политике, оставался лишь один непререкаемый аргумент. Деньги! Причем огромные деньги. В будущем все европейские королевские дома будут гордиться роскошными парюрами, принесенными в приданое русскими невестами. И я, набрав побольше воздуха, ринулась в пропасть: — Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать. Когда я служила фрейлиной ее величества, мне приходилось видеть подготовку к свадьбе Марии Николаевны. Я тогда, конечно, была совсем юной и легкомысленной особой, но даже меня поразило ее приданое! Графиня чуть улыбнулась. Общие сведения об императорской семье для нее секретом не были. — Миллион золотом, причем в российском банке с возможностью жить на проценты или перевести все деньги в банк той страны, в которой великая княжна будет жить... — Сумма баснословная даже в России, — одобрительно кивнула Анна Гавриловна. — Плюс миллион «рухлядь», — я мысленно загибала пальцы, чтобы ничего не упустить. — Насколько помню, его величество сам настаивал, чтобы его дочери получили приданое по списку, утвержденному его матушкой, вдовствующей императрицей Марией Феодоровной. — А список этот подписал император Павел, — графиня сделала еще глоток чая и прищурилась от удовольствия. — Этот император совершенно точно знал толк в роскоши! Из одного его бриллиантового эполета сделали корону для Александры Феодоровны! Я двигалась в правильном направлении. Поэтому позволила себе принять чуть мечтательный вид, одновременно вспоминая виденные мной остатки приданого в Эрмитаже: — А великолепный сервиз на пятьсот предметов! Позолоченный фарфор с розами и пасторальными видами. Или серебряный, заказанный для нее лично императором! И драгоценные приборы, изготовленные знаменитыми ювелирными домами! А ткани, белье, соболя! Право, там только мехов было собрано, как положено, по две связки каждого вида на шубы жениху и невесте. И даже две медвежьи полости! Мне не пришлось изображать восхищение. Я достаточно читала о богатом приданом дочерей Николая I, хотя своими глазами видела не так много. Но серебряный сервиз, хранящийся в Эрмитаже, меня впечатлил. Даже сейчас я ощущала восторг, который охватил меня при посещении выставки. — Да-да, приданое Марии Николаевны было исполнено точно по списку ее вдовствующего величества, — улыбнулась графиня. — Думаю, о таком количестве денег и ценностей мечтает любое мелкое княжество, — я аккуратно продолжила размышлять. — Мария Николаевна уже замужем и, к счастью, вместе с мужем живет в Петербурге. А вот Ольга Николаевна и Александра Николаевна еще не замужем... Огонек, блеснувший в глазах моей собеседницы, показал, что я угадала. — Мари, вы даже не подозреваете, какой клубок вокруг вас завертелся. Признаться, я так и не дождалась от вас самого главного. — Моя память... — вяло вставила я. — Да-да, вы уже говорили, — Шилова перешла на официальный тон, и мое сердце тревожно забилось. — Что ж, видимо, придется помочь вам вспомнить. Она промокнула губы и отложила салфетку. А затем, глядя на меня как следователь на допросе, сказала всего одно слово: — Письмо! 28. Мысли тут же заполношно заметались в моей голове. Письмо? Какое письмо? Точнее, какое из них, ведь я нашла несколько. А может... Кровь бросилась мне в лицо, ошпарив щеки как кипяток. Может, речь идет о записке Мещерского? Неужели графиня знает даже о ней? Кажется, эта женщина опаснее и страшнее, чем выглядит. Надо с ней держать ухо востро! Видимо, все метания читались на моем лице как в открытой книге, потому что Шиловская насладилась произведенным эффектом, а потом сжалилась и подсказала: — Письмо, которое Александра попросила вас передать Марии Николаевне. Вот тут я застыла с открытым ртом. Мне понадобилась целая минута, чтобы вспомнить, где, точнее — когда, нахожусь и вернуть челюсть на место. — Простите, Анна Гавриловна, — выдавила я, лихорадочно перебирая все известные мне воспоминания княгини Барятинской, — но я не помню об этом письме... Богом клянусь. — Жаль, жаль, — покачала она головой. Взгляд ее совсем не смягчился; видимо, графиня и вправду подозревала меня в сокрытии информации или, что еще хуже, во лжи. — Что ж, я могу и сама освежить вашу память, Машенька. После возвращения из Парижа вы еще какое-то время продолжали служить при Дворе. Мария Николаевна тогда отправилась с мужем в Петергоф, а вас попросила лично вручить Александре небольшую записку. Но вы этого не сделали, потому что спешили увидеться с одним офицером, и отдали записку слуге. И снова я ощутила, как падает челюсть. Вот так Машенька, вот так ангел. Это не с Мещерским она, случайно, на свидание бегала? Ну а с кем же еще! Шиповская заметила оторопь на моем лице и усмехнулась: — Здесь я вас не осуждаю. Даже я была молодой и еще помню, как это — когда в душе бушуют запретные чувства. Ах, молодость-молодость… — она мечтательно прикрыла глаза. Но тут же продолжила жестким тоном: — Откуда вам было знать, что тот лакей на деле — информатор датской партии? Последняя фраза заставила меня резко выпрямиться. Дания! Я вспоминала о ней только вскользь; мне и в голову не приходило, что она может играть какую-то роль. Но теперь, если подумать, все становится очевидным. Во второй половине XIX века Дания только и делала, что воевала с Германским союзом. А кто входил в этот союз? Правильно, Пруссия и Австрия! Значит, вот кто заказчик… Датский престол. Жаль, смерть княгини Барятинской им никак не поможет. Впрочем, как и брак принца с великой княжной… — Вижу, вы наконец-то начали вспоминать, — хмыкнула графиня, по-своему поняв выражение моего лица. Я поспешила заверить ее кивком, а затем, подтверждая свое смятение действием, кинулась в ноги: — Матушка, Анна Гавриловна, так что же мне теперь делать? Неужто эти супостаты и вправду решили меня погубить? Но за что? Что такого в том письме было? Похоже, я сделала правильно. Потому что Шиповская не оттолкнула меня, не удивилась порыву, а прислонила мою голову к коленям, накрытым пышной юбкой, и поглаживала по волосам. Ладонь у нее была сухая и жесткая, такая же, как она вся. — Ох, Машенька. Много чего там было, да что уж об этом. Дело сделано, прошлого не воротить. Письмо-то информатор вручил великой княжне, только написанное в нем стало достоянием Копенгагена. А там уж больно хотят породниться с Российским престолом. Нужен им этот брак, понимаешь? И не только в приданом тут дело. Я-то понимала, но делала вид, что княгиня Барятинская не настолько прозорлива и дальше своего носа не видит. Слишком опасно быть умной, когда в игру вступает большая политика. — Опасно тебе тут находиться, девочка моя, — Шиповская вновь перешла на теплый, сочувственный тон. — Я твоей матери обещала приютить тебя, но они и здесь добрались. Уезжай обратно, в Россию, проси покровительства нашего императора. — Может, мне стоит признаться во всем? — робко спросила я. — Поздно. Великая княжна Александра уже объявила о своем намерении выйти замуж за принца Фридриха, помолвка назначена на июнь. Если сейчас всплывет это письмо, случится международный скандал. Даже наш император не может просто так взять и отменить договоренности с другим государством, да еще из-за бредней французской бабки. Будут последствия. Может быть... даже война. Хорошо, что я так и стояла перед ней на коленях, опустив голову. Потому что вспомнила одну важную вещь. Никак нельзя разрывать отношения с Данией! Ну никак! Тогда вся история повернется, и неизвестно, в какую сторону. Ведь последний русский император будет сыном датской принцессы! Но пока это случится, пройдет двадцать пять лет. И все это время Россия будет поддерживать Данию в войнах. А еще... еще брак принцессы Дагмар и отца Николая II случится по очень большой любви. И если я сейчас попытаюсь вмешаться, этого брака может не быть... От волнения у меня сжалось горло. Графиня почувствовала, что я напряглась, но решила, что это от страха за собственную жизнь. Она похлопала меня по плечу и сказала: — Ну полноте, полноте убиваться. Поедешь ко Двору, кинешься в ноги императору, попросишь защиты. А причину мы тебе найдем. Да вот хоть скажешь, что приехала развода просить. Я удивленно подняла голову: — Развода? — такое мне еще на ум не приходило... — А почему бы и нет? — она загадочно улыбнулась. — Ты у нас барышня видная, долго одна не засидишься. А Мишка твой как был дурнем, так и останется. Пусть баронесска и дальше им крутит. 29. Я сидела на полу, обняв колени графини, и в голове у меня медленно прояснялось. Страх отступал, уступая место холодной, цепкой решимости. Но тут меня осенила новая мысль. — Анна Гавриловна, — прошептала я, поднимая голову. — Князь... Мишель... в качестве примирения пригласил меня на раут к австрийскому посланнику. Прием дает граф Фикельмон хозяйкой будет графиня! Графиня замерла, и в ее глазах вспыхнули острые огоньки. Она мягко, но настойчиво освободила свои колени от моих рук. — Встань, дитя мое. Сейчас не время для слез. Время — для ума, — ее голос вновь обрел стальную твердость. — Этот вечер... да, он может стать для тебя изысканной ловушкой. Отказаться, не оскорбив посланника и его супругу, теперь невозможно. Слишком уж некстати прозвучало это приглашение. Придется рисковать. Я медленно поднялась с колен и отряхнула складки платья. В груди стало тесно от дурного предчувствия. — Однако, — графиня подняла указательный палец, и ее тон стал многозначительным, почти интимным, — я лично побеспокоюсь о твоей безопасности на этом вечере. — Как? — не удержалась я от вопроса. — Вы будете там? Она лишь хищно усмехнулась, и эта усмешка не сулила ничего хорошего тем, кто посмеет встать на пути ее обладательницы. — Оставь это мне, Машенька. Просто доверься старой карге. Мои возможности и связи в этом городе куда больше, чем могут представить твои заморские враги. Ее пронзительный взгляд буравил меня насквозь. И хотя графиня сидела, а я стояла перед ней, мне казалось, будто она смотрит на меня сверху вниз. — Слушай меня внимательно, — заговорила она тихо, но четко. — Ты должна вести себя как обычно. Ничем, слышишь, ни единым взглядом не выдавай, что знаешь об открытой на тебя охоте. Улыбайся, болтай о погоде, восхищайся нарядами. Пусть они думают, что ты все еще ничего не подозревающая овечка. — А слуги? — спросила я. — Чиччолу я уволила, но ведь на кухне... — И ни в коем случае никаких увольнений! — резко оборвала она. — Никаких чисток. Это как ткнуть палкой в осиное гнездо. Они запаникуют и поторопятся с новым ударом, который мы можем не предугадать. Пусть пока думают, что все под контролем. Анна Гавриловна поднялась и отошла к камину. Постояла там, барабаня пальцами по мраморной полке и будто бы размышляя. Затем обернулась. — Теперь самый главный вопрос, Машенька. Есть ли у тебя в этом доме тот, кому ты можешь доверить деликатное дело? Хотя бы одно-единственное существо, в чьей преданности не сомневаешься? Я задумалась лишь на мгновение. Выбор был небогат, но я давно его сделала. — Да, — кивнула я. — Моя горничная, Груня. Кроме нее... и вас... у меня никому нет веры. Лицо графини смягчилось, в уголках губ дрогнуло подобие улыбки. — Ну, и слава Богу. Хоть одна верная душа. Вот и прекрасно. С этого момента все приказы и распоряжения ты будешь передавать только через нее. Сама же — поменьше ходи по дому без надобности. И никого из слуг, даже самого безобидного поваренка, к себе в покои без Груни не пускай. Кто знает, — она обвела взглядом уютную, но утратившую вдруг безопасность столовую, — сколько из них уже продались иноземным дьяволам за тридцать сребреников. Шилова хотела еще что-то сказать, но вдруг резко замерла. Ее взгляд, цепкий и настороженный, скользнул к двери, за которой скрылись слуги, и застыл на дверной ручке. Медленно подняв палец, она приложила его к губам. В глазах читался безмолвный приказ: «Тише. Там кто-то есть». У меня сердце ёкнуло. Кивнув, я, мягко ступая по ковру, беззвучно подошла к двери. Рука, дрожа, потянулась к тяжелой резной ручке. Сделав глубокий вдох, я рывком распахнула дверь. Из полумрака коридора раздался громкий, болезненный вскрик. В шаге от двери, потирая место между бровей, скрючилась Пронька. Похоже, ручка с той стороны угодила ей прямо в лоб. — А ты что здесь делаешь? — я впилась в нее взглядом. — Подслушиваешь никак? Девушка заерзала на месте, ее простодушное лицо залилось густым румянцем. — Что вы, барыня... и в мыслях не было, вот вам крест! Иван Ильич послал, спросить господ, значит, чаю еще подавать али нет? — затараторила она, глядя куда угодно, только не на меня. — Самовар-то еще кипит! — Нет, — властно и четко прозвучал за моей спиной голос графини. — Благодарствуйте, мы уже отпили. Я отступила на шаг, пропуская Анну Гавриловну вперед. Наши взгляды встретились на мгновение — коротко, но красноречиво. «Видишь?» — спросил ее взгляд. «Вижу», — ответил мой. Графиня направилась к выходу, ее темное платье скользило по полу без единого шороха. — Я уже ухожу, засиделась что-то, — произнесла она нарочито громко и благостно, будто вернувшись к светской беседе. — Спасибо, Машенька, за угощение и за беседу приятную. Давно я в такой душевной компании не ужинала. На пороге Шилоовская остановилась, будто вспомнила что-то. Нечитаемым взглядом скользнула по Проньке и все тем же благостным тоном добавила: — А Ивану Ильичу я лично свою благодарность передам. Он сегодня действительно заслужил. 30. Намек я поняла, не глупая. И тоже посмотрела на Проньку с умилением: — Проводи госпожу графиню, а потом живо ко мне. Груне помогать будешь! Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе. Если эта девица куплена местной мафией или даже самим заказчиком, то тем более не стоит спускать с нее глаз. Правда вряд ли она оценит задание, которое я ей поручу. Мне стоило немалых усилий, чтобы скрыть довольную усмешку. Губы так и норовили разъехаться, а в душе разливалось чувство глубокого удовлетворения. Я была невероятно счастлива, что Шиловская на моей стороне. Точнее, на стороне Марии Барятинской, но это ничего не меняет. Анна Гавриловна — сильный союзник. Хватило одной встречи с ней, чтобы я поняла: она не просто стареющая русская аристократка, переехавшая в Неаполь на ПМЖ. Эта женщина лишь играет роль добродушной графини, греющей косточки на итальянском солнышке. Не дай бог оказаться ее врагом. Тогда вся Коза Ностра покажется сборищем невинных цветочков. Но сейчас, когда Шиловская взяла меня под крыло, я ощутила себя неуязвимой. Хотя и бдительности терять тоже не собиралась. До званого вечера у Фикельмонов еще оставалось время. Я решила провести его с пользой: выйти в город, проехаться по местным бутикам и наконец-то полной грудью вдохнуть воздух чужой эпохи. Выезд назначила на следующий день. Помогая мне с вечерними процедурами, Груня тараторила без умолку. Рассказала, что у меня есть и модистка личная, и ювелир, и даже куафер. Все они по первому зову придут в особняк, чтобы предложить свои услуги. Но я жестом остановила ее: — Сами поедем. Засиделась я что-то, хочу свежим воздухом подышать. На самом деле у меня давно уже руки чесались от желания выйти “в люди”. Услышать, как цокают мои каблуки по древним камням мостовой, увидеть улицы, заполненные экипажами и пестрой толпой, почувствовать запахи, которых давно нет в моем времени. — Наверное, стоит напомнить князю о моем содержании, — я задумчиво постучала пальцами по губам. — Негоже ехать в город с пустым кошельком. — Княгинюшка, — робко напомнила Груня, — так вы же изволили давно никуда не выезжать и денег не тратить. А Карл Карлович исправно монеты и ассигнации от князя приносил и Чиччоле передавал, а она, как вы приказали, в шкатулку вам складывала. — Так, а шкатулка где? — я ощутила всплеск подозрительности. — Да вон там и стоит, в нижнем ящике, — горничная указала на бюро из красного дерева. Ящик оказался закрытым на ключ, который, видимо, прихватила Чиччола. Пусть ей и на том свете икается. Пришлось взломать замок и на ящике, и на шкатулке перочинным ножом. Но внутри, к моему разочарованию и Груниному ужасу, ничего не нашлось. — Вот окаянная! — высказалась Груня в сердцах и тут же ойкнула, вспомнив, что рядом стоит госпожа. — Простите, княгинюшка, но душа не терпит! — Чего и следовало ожидать, — произнесла я, качнув головой. — Стало быть, придется-таки к князю обратиться... Делать этого ой как не хотелось. За всю свою жизнь я ни у кого ничего не просила. Просто не научилась. Мне было проще обойтись без помощи и без денег, чем сломать свою гордость и опуститься до просьб. Вот и теперь я, скрепя сердце и стиснув зубы, села писать записку. Мне показалось, так будет проще, чем просить денег у чужого, в общем-то мне человека, глядя ему в глаза. К тому же я больше не я, а Мария Барятинская, княгиня, великосветская дама и замужняя женщина. Я просто играю роль. Утешив себя этим, быстро вывела на чистом листе: “Дорогой Мишель, не соблаговолите ли выдать мое содержание несколько ранее назначенного срока? Ваше приглашение к Фикельмонам поставило меня в некоторое затруднение. Вам ведомо, сколь давно я не покидала сих стен и не имела случая обновить гардероб...” Рука замерла вместе с пером. Я полюбовалась изящными строчками и в очередной раз порадовалась, что память тела никуда не исчезла. По почерку никто не поймет, что писал другой человек, не княгиня. Немного подумав, я решила не упоминать про пропавшие деньги. Не буду ворошить осиное гнездо. Поставив подпись “ваша венчанная супруга Мария”, позвала Проньку и приказала отнести письмо князю. Я знала, что домой он уже вернулся и, как шепнула на ушко Груня, заперся у себя. Где он пропадал весь день и чем занимался — мне было не интересно. Ответа в тот вечер так и не последовало. Я долго ждала, меряя шагами будуар. Но не получила ни записки, ни весточки на словах. Хотя Пронька божилась, что лично вручила конверт барину в руки. Подозревать ее в обмане смысла не было. Я же могла легко это выяснить, просто постучав в соседние апартаменты. Но ущемленная гордость не позволила этого сделать. Я опустилась до просьбы! Я чувствовала себя нищенкой, стоящей на пороге богатого дома, пока писала это письмо! А он не соизволил даже ответить? Я уже хотела сама к нему отправиться, но в последний момент передумала. Не буду портить себе настроение на ночь. И, как оказалось, сделала правильно. На следующее утро, пока Груня причесывала меня, Пронька убежала за завтраком. Вернулась она с подносом и в сопровождении знакомого мне лакея, того самого Прохора — камердинера князя. Теперь я могла его рассмотреть получше, чем в нашу первую встречу на кухне. Смазливый малый — это первое, что пришло мне в голову при взгляде на него. Прилизанный — это было второе. С подобострастной улыбкой этот змей сообщил, что “барин отъехал по надобности, но приказал передать, что просьбу княгини уважил”. На серебряный поднос у дверей лег пухлый бархатный мешочек. Я кивком отпустила лакея и приказала Груне глянуть, что там внутри. — Золото, княгинюшка, — сообщила она. — И записочка. — Подавай-ка сюда, — я протянула руку. Для начала пробежала взглядом по торопливо выведенным строчкам, где князь извинялся, что не может лично меня навестить, однако рад, что его драгоценная супруга так серьезно относится к своим светским обязанностям. Так же он милостиво разрешил мне тратить все пиастры, которые есть в конверте. Пиастры. В бархатном кошельке лежали крупные золотые монеты с чеканным профилем короля Фердинанда II. Я удивилась, обнаружив, что знаю, кто сейчас правит в Неаполе. Но пересчитывать деньги при слугах не стала. Во-первых, не знала их истинной стоимости, а во-вторых, Пронька и так от любопытства остолбенела, забыв, что держит в руках поднос с завтраком. Я окликнула служанку: — А ты чего спишь? Киселя мне ягодного принесла, как я велела? — Принесла, барыня, — закивала Пронька, очнувшись. — И калачей принесла, и пышек с изюмом, и блинов с чухонским маслом, и Ивану Ильичу передала, чтобы он кофий сварил — все как вы изволили говорить. — Вот и хорошо, — улыбнулась я, пряча кошелек. Пронька несколько напряглась, поймав эту улыбку. Я же добавила в голос меду и сладко продолжила: — А теперь отведай-ка от каждого кушанья по кусочку. 31. Пронька растерянно оглядывалась то на меня, то на Груню, и то ли в самом деле не понимала, то ли делала вид, будто не понимает, что я от нее требую. — Да разве ж можно барскую еду нам, холопам, есть? — запищала она, заламывая руки. — За такое Карл Карлович на конюшне выпороть может... Не посмотрит, что я девка! Я ледяным тоном оборвала ее причитания: — Не выпорет, коли я не прикажу. Давай, ломай калач. Пробуй! Груня, дай ей ложку для киселя. Трясущимися руками Пронька начала отламывать по кусочку от всей выпечки на подносе. Мы с Груней внимательно следили, чтобы она ничего не пропустила — ни пышку с изюмом, ни блин, смазанный чухонским маслом. Потом заставили ее попробовать и кисель, зачерпнув из самой миски. — Глотай, — скомандовала я, когда она задержала ягодную гущу за щекой. — Все до капли. Когда унизительная проверка наконец закончилась, и Пронька, смущенно вытирая губы, доказала, что еда безопасна, я кивнула в сторону двери. — А теперь ступай за кофе. Да смотри, — добавила, ловя ее испуганный взгляд, — чашку себе возьми. Будешь пробовать. Пронька, с лицом, пылающим от стыда и унижения, пулей выскочила из будуара. Груня в священном ужасе проводила ее взглядом и обернулась ко мне, широко раскрыв глаза. — Княгинюшка... — прошептала она, боязливо оглядываясь на дверь. — Вы никак думали, что вас... отравить хотят? Прямо тут, в доме? Я отломила кусочек калача, который только что пробовала Пронька, и медленно прожевывала. Потом равнодушно ответила: — После вчерашнего на кухне я не исключаю никаких возможностей. Особенно когда речь идет о еде. — А... а чего ж Проню-то заставили пробовать? — еще тише спросила Груня, в глазах ее читалось смятение. — Неужто и ей не доверяете? Я отставила тарелку и посмотрела на верную горничную. Вложила в свой взгляд всю твердость и безжалостность, на какие только была способна. — А я здесь никому не доверяю, — произнесла, отделяя каждое слово и вкладывая них тяжелое, недвусмысленное значение. Груня замерла, на ее простодушном лице отразился неподдельный испуг. Но я тут же сгладила намек, позволив губам тронуться теплой, почти нежной улыбкой. — Кроме тебя, Груня, — тихо добавила, дотрагиваясь до ее руки. — Кроме тебя одной, никому не могу довериться. Так что будь умницей и смотри в оба. Разумеется, я не ждала, что кто-то рискнет отравить мою еду, ведь до сих пор этого не сделали. Однако Проньку надо было проверить, а заодно и показать ей, что она теперь в ответе за мою жизнь и здоровье. Если она просто глупая от природы, то вряд ли вообще поняла, зачем я ее заставила все перепробовать. А если девка у нас с червоточинкой и врагами подкуплена, то будет ей наука. Ближе к обеду мы наконец выбрались из особняка. Графиня, узнав о выезде, одолжила свою карету с гербами на дверцах. Я не стала отказываться. Внутри экипаж был обит темно-зеленым бархатом, а в теплом, натопленном воздухе разливался аромат лимонов и корицы. Он забивал запах талого снега и сырости, пропитавшие улицу. Груня села вместе со мной, и я приказала кучеру трогаться. Колеса мерно застучали по мокрому булыжнику. Открылись тяжелые двустворчатые ворота, и я с нетерпением прильнула к окошку. За стенами особняка открывался совсем иной мир — шумный, пестрый и дышащий жизнью, несмотря на январскую промозглость. Воздух, ворвавшийся в щель окна, был странной смесью — соленый бриз с залива, едкий дым оливковых веток, сладковатый дух гниющей органики и пряные нотки чужой кухни. Совсем не то, что я представляла, думая о Неаполе. Карета, позванивая медными деталями, выкатила на узкую улицу, зажатую между высокими, словно сросшимися друг с другом, домами. Белье, развешенное на веревках между балконами, колыхалось на влажном ветру, словно призрачные знамена. Где-то наверху, с третьего этажа, какая-то женщина с громкой руганью выплеснула из окна помой, и брызги чуть не долетели до нашего экипажа. Я инстинктивно отдернулась от стекла. — Ох, грех какой, — ахнула Груня, крестясь. — Совсем обнаглели, варвары эти... Но я уже не слушала ее. Мой взгляд цеплялся за каждую деталь. Вот по мостовой, громко стуча деревянными башмаками, пробежала стайка тощих мальчишек в драных штанах. Один из них, ловко орудуя ножом, чистил апельсин, шкурка падала прямо в грязь под ноги. Вот две женщины в темных платьях и ярких платках несли на головах корзины с рыбой — серебристые тушки сверкали на фоне серого камня. Их громкая, эмоциональная речь, полная жестов и смеха, долетала до меня сквозь стекло, как щебет экзотических птиц. Карета свернула на широкую улицу, и вдали, в разрыве между черепичными крышами, внезапно открылась полоска свинцово-синего моря. Оно было совсем не таким лазурным, как на открытках, суровым и зимним. Но от этого зрелища мое сердце учащенно забилось. Мы проехали мимо небольшой площади, где у фонтана с облупившимся тритоном толпились водоносы с кувшинами. Их крики, возгласы извозчиков, управляющих неуклюжими двуколками, ржание лошадей — все это сливалось в оглушительный, хаотичный гул. Пахло лошадиным потом, жареными каштанами и морем. И повсюду — это пронзительное, не укладывающееся в голове сочетание величия и упадка. Роскошный барочный фасад дворца — и тут же, в его арке, притулилась лачуга, сложенная из обломков камня и старых досок. Изящные кованые балконы, увитые поникшей зимней зеленью — и под ними груды невывезенного мусора. — Груня, взгляни, — указала я на группу молодых людей в живописных, хоть и поношенных, плащах, с мольбертами за спиной. Они шли, о чем-то ожесточенно споря, их лица горели. — Художники, должно быть. — Бродяги, — фыркнула горничная, поджимая губы. — Их тут, как саранчи. Только бездельничают да глазами стреляют. Я не стала спорить. Просто впитывала окружающий мир, чувствуя, как странное волнение подкатывает к горлу. Только сейчас я, наверное, по-настоящему до конца осознала, что нахожусь в другом времени. Что это не сон и не бред. Не музейная инсталляция и не гравюра в книге. Меня окружала живая, пульсирующая, грязная и прекрасная реальность чужой эпохи. И я, за стеклом кареты с гербами Шиловской, была ее частью. Не понарошку и, может быть, навсегда... 32. Подготовка к вечеру у Фикельмонов оказалась целой битвой, где каждому специалисту нужно было доказать свое превосходство. — Мадам, — шептал куафёр, закручивая очередную прядь на папильотку, — такие волосы... цвет спелой пшеницы и эта шелковистость! Уверяю вас, ни у одной знатной дамы в Неаполе нет такого сокровища. Позвольте мне хоть кончики щипцами пройти, для упругости локонов... — Не смейте, — парировала я, ловя его отражение в зеркале. — Ваши щипцы только жгут и сушат. Я не намерена ради одного вечера лишаться половины волос. — О, мадам, вы слишком строги! — вздохнул он театрально, но руки его продолжали ловко работать. — Но что поделать... Папильотки, конечно, дают более нежный завиток. И если смочить их сахарной водой, то в свете канделябров ваша прическа будет сиять, словно усыпана бриллиантовой пылью. Следующей на поле боя появилась модистка, привезшая готовое платье. — О, сеньора! — воскликнула она, закалывая последнюю булавку. — Посмотрите, какие формы! Какая талия! Это же чистейшее искусство. Позвольте лишь чуть подтянуть шнуровку на корсете... — Не стоит, — я мягко, но твердо остановила ее. — Все и так прекрасно. Платье сидит безупречно. Ее быстрые, как у птички, глазки метнулись к зеркалу, и я уловила в них тень досады. Она явно хотела сказать, что мне не хватает пышности в груди, но шестьдесят золотых пиастров, которые я ей отсчитала, заставили итальянку прикусить язык. — Вы правы, ваша светлость, — со сладкой улыбкой согласилась она. — Безупречно. Настоящие блонды и венецианское кружево творят чудеса. Даже ювелир, у которого мы с Груней за день до этого выбирали украшения, не удержался от комплиментов, выкладывая на черный бархат сапфировую парюру. — Синьора, — говорил он, почтительно склоняя голову, — позвольте вас уверить, вы — истинная северная звезда! Я никогда не видел такой «донны беллы». Вы затмите всех, даже саму хозяйку вечера. Я лишь усмехнулась, вспомнив, что Долли Фикельмон уже под сорок. — Вы льстите, маэстро. Но камни и впрямь хороши. Заверните, я беру. И запишите счет на имя князя Барятинского. Последняя фраза вырвалась у меня без всякой внутренней борьбы, будто я всю жизнь только и делала, что жила за счет мужа. Сам муж, если и возражал против покупки, то мне ничего не сказал. Мы с ним за все это время виделись лишь один раз, едва не столкнувшись каретами в воротах особняка. Я как раз возвращалась с прогулки, а он снова куда-то сбегал. Мы обменялись сдержанными кивками и разъехались в разные стороны. Надо сказать, что меня такое поведение вполне устраивало. Было бы хуже, настаивай Барятинский на внимании или (не дай бог!) на выполнении супружеского долга. А так мы с ним вели вполне обычную семейную жизнь по меркам аристократов. Он сбрасывал «пар» у любовницы, а я в тайне от всех, даже от Груни, планировала свой побег. Но сначала мне предстоял вечер у Фикельмонов. В назначенный час мы с «дорогим Мишелем» встретились у подножия лестницы. На мне было синее платье того оттенка, что зовут «королевским», с золотистыми кружевами. Реакция князя была мгновенной. — Мари... — произнес он с искренним изумлением, поднося мою руку к губам. — Ты выглядишь... ослепительно. — Ты тоже весьма элегантен, Мишель, — я холодно улыбнулась, отметив в его глазах мужской интерес. Он и впрямь был хорош в синем бархатном кафтане, с сапфировой булавкой у горла, идеально гармонировавшей с моими украшениями. Но в ответ на мою вежливую отстраненность его восхищение быстро сменилось досадой, и всю дорогу до палаццо Фикельмонов мы не проронили ни слова. Меня это молчание вполне устраивало. В тесном пространстве кареты я с болезненной остротой поняла, что графиня Шилова была права. Бежать надо. Не потому, что он опасен, а потому, что он — чужой. Его парфюм казался мне назойливым, его дыхание — раздражающим. Между нами не было ничего — ни капли химии. Наконец карета остановилась перед старинным палаццо. Я отметила, что фасад недавно оштукатурили, утраты мозаик прикрыли гирляндами из веток и зажгли факелы. В быстро наступающих сумерках это выглядело великолепно. Нас ожидали сразу шесть лакеев — двое держали фонари, двое помогали выйти из кареты, еще двое провожали к двери, распахнутой парой швейцаров в австрийских мундирах. Я намеренно шла не торопясь, оттягивая момент, когда увижу внучку Кутузова, о которой столько читала. Внутри все дрожало от нетерпения, но я сдерживала себя, боясь смазать впечатление первой встречи. Они стояли у подножия мраморной лестницы: хозяин дома, а рядом — его жена. Карл Людвиг Фикельмон и Дарья Федоровна, урожденная графиня Тизенгаузен. Он — высокий, полноватый, в мундире с орденами. Она — ниже ростом, со сдержанной улыбкой, одетая с той умной тонкостью, когда вечерний наряд скрывает недостатки больше, чем подчеркивает достоинства. Именно она первой обратилась ко мне. — Сударыня, — в глазах Долли Фикельмон светилось неподдельное любопытство, — будь вы статуей, вас бы немедля похитили для луврского собрания! Я невероятно счастлива, что вы почтили наш дом своим визитом. Говорила она по-русски, но с легким акцентом. А голос ее звучал как тихая музыка. Я смущенно присела в книксене, чувствуя, что заливаюсь румянцем. — Вы слишком добры, графиня. Для меня большая честь быть принятой в вашем доме. Моему спутнику она адресовала куда более формальный комплимент: — Князь, вы, без сомнения, самый счастливый человек на свете, ибо можете ежедневно любоваться таким сокровищем. Вскоре к нам присоединилась их дочь, Элизабет Александрина, и снова пришлось обмениваться любезностями. Но долго задерживаться у входа не пришлось — гости прибывали один за другим. В уютной гостиной, разбитой на модные «островки» растениями и статуями, было уже многолюдно. Мы с мужем медленно двигались сквозь толпу, пока он не нашел знакомых и не вступил в беседу. Я вежливо замерла рядом, и в этот момент увидела их. Елену фон Шталлер. А за ее спиной, опустив глаза, стояла... Чиччола! Дрянь, которая обворовывала несчастную княгиню Барятинскую и на самом деле ее убила! Первый порыв — подойти и влепить ей пощечину — я подавила. Скандал в чужом доме? Немыслимо. Надо действовать тоньше. Я дождалась, пока обе меня заметят. Елена тут же изменилась в лице, ее взгляд стрельнул на стоящего рядом со мной Михаила. У Чиччолы дрогнули губы, но она быстро поджала их, делая вид, что мы не знакомы. Я же сладко улыбнулась супругу и интимным жестом коснулась его рукава: — Мишель, здесь немного душно... Не проводишь ли меня к окну? Князь был явно недоволен, что я прервала его беседу, но светский этикет не оставлял ему выбора. Резко развернувшись, он на мгновение встретился взглядом с баронессой. О, какая молния вспыхнула в его глазах! — Мари, это неуместно, — сквозь зуба процедил муженек, но все же подал мне руку. Я послала Елене безмятежную улыбку. Убедилась, что она смотрит, и потянулась к супругу. Почти прильнув к нему — так, чтобы не нарушать законы приличий, но подчеркнуть наши близкие отношения, — нежным полушепотом пожурела: — Дорогой, не стоит привлекать внимание к своим... маленьким увлечениям. Хозяйка дома, я слышала, высоко ценит семейную верность. Она может обидеться. Попадание было точным. Скулы Михаила напряглись, на них выступили желваки. Влияние Долли Фикельмон было ему куда важнее, чем улыбка любовницы. — Ты последнее время ведешь себя странно, — резко бросил он. Странно? То ли еще будет, «любимый»! Я пока лишь разминаюсь. Второй раз напоминать не пришлось. Мишель шагнул со мной к окну, оставив баронессу с выражением леденящей ярости на прелестном личике. У окна я сделала вид, что любуюсь зимним розарием, отделенным от площади ажурной, невысокой оградой. — Какие причудливые завитки, — заметила вслух. — Право, кажется, по ним можно забраться, как по лестнице. Жаль, только, что юбки мешают. Мишель что-то буркнул в ответ и уже собирался уйти, когда в гостиную вернулась чета Фикельмонов. 33. — Друзья мои! — провозгласила Долли, окидывая общество довольным взглядом. — Прошу проследовать за мной в столовую. И, подчиняясь древней традиции, составим пары для торжественного шествия! Ее быстрый взгляд скользнул по залу и остановился на мне. — Княгиня Барятинская, позвольте представить вашего кавалера на эту трапезу — пана Крушинского. Ко мне шагнул высокий, худощавый молодой человек с длинными усами, в старинном польском кунтуше малинового цвета. В руках он мял затейливую шапку с пером. Взглянул на меня пан Крушинский молча, пронзительно. Будто хотел проникнуть в самую душу. А затем, ничего не сказав, склонился в поклоне. Я несколько оробела под его взглядом. Странное смущение вспыхнуло внутри, совсем некстати напоминая, что я молодая, привлекательная женщина. А странный поляк продолжал настойчиво смотреть на меня, игнорируя стоящего рядом князя. Понимая, что отказаться нельзя, я все же подала ему руку. Пальцы Крушинского коснулись моих — и меня прошиб удар тока. Между нами проскочила та самая искра, которая заставляет отдергивать руку, но отдернуть ее я не смогла, потому что спутник крепко сжал мою ладонь. А потом он повел меня за собой, причем с такой уверенностью, словно имел на это право. Я в полной растерянности поддалась. Внутри меня вопреки всякой логике все натянулось и дрожало, будто струна. Казалось, тронь — и каждый нерв запоет, точно я скрипка, а он — смычок в руках музыканта. Странное, волнующее тепло накатило волнами. Давно забытое, оставленное в другой жизни. Рука пана Крушинского была сухой и теплой. От нее и шли эти волны тепла, будя во мне женщину. Именно в этот момент я вновь зацепила взглядом Чиччолу. Она, как тень, проскользнула к баронессе, шепнула ей что-то на ухо и сунула в руку маленький сверток. Та, бледнея, судорожно сжала его в ладони. Мое сердце ёкнуло — ничего хорошего эти шепотки не сулили. Мы с моим молчаливым спутником вышли в небольшую галерею с открытыми арками, чуть увитыми увядшей лозой. Я успела сделать не больше десятка шагов, глядя прямо перед собой, когда Крушинский внезапно толкнул меня вбок. От неожиданности я пошатнулась. И в тот же миг воздух перед моим лицом упруго дрогнул, раздался оглушительный грохот и чей-то крик. А я поняла, что падаю на пол. Над головой снова грохнуло. В нос ударил едкий запах сгоревшего пороха — и меня накрыло тяжелым телом. «Лежать тихо, — пронеслось в голове. — Если стреляют — лучше не шевелиться. Калибры тут чудовищные, хирурги — коновалы, антибиотиков нет...» На мгновение воцарилась звенящая тишина. Затем она взорвалась испуганными криками и топотом ног, которые, впрочем, тут же утихли, перекрытые властным басом хозяина дома. — Молчать! — прогремел Фикельмон так, что звякнули стекла. — Лакеи — живо коньяк и кофе! Долли — проводи гостей в столовую! Охрана — обыскать сад! Немедленно! Я продолжала лежать, притворяясь бездыханной, и с интересом слушала, как вокруг меня кипят страсти. — Княгиня Барятинская погибла! — голосила какая-то дама. — Пан Крушинский ранен! — вторил ей мужской голос. «Выходит, эта тяжесть на мне — пан Крушинский? — удивленно подумала я. — Ранен? А почему же тогда меня считают мертвой? Ха-ха! Ладно, полежу еще, послушаю». Поднимать меня все равно никто не спешил. Да голоса мужа я тоже не слышала, хотя в такой ситуации он уже должен был рядом стоять! Тем временем мнения гостей разделились. — Это покушение на графа! — горячился какой-то чиновник. — Но стрелок промахнулся! — Какое на графа! — парировала ему дама в розовом. — Это клановые разборки, сразу понятно! — Ревнивый любовник, я вам говорю! — уверял третий. — Целились в даму! Тут подоспел лекарь, и пана осторожно сняли с меня. Ко всеобщему изумлению, обнаружилось, что я жива-здорова, а мой кавалер отделался легким испугом. — Как вы себя чувствуете, пан Крушинский? — спросил лекарь, склоняясь над ним. — Небольшая контузия, — мой спаситель сам себе поставил диагноз и попытался привстать. — Лежите, лежите! — остановил его врач. — Вам несколько дней лучше не беспокоить голову. Просто чудо, что вы остались живы... Оба говорили на французском, но внезапно Крушинский приподнялся на локте и сказал на чистейшем русском: — Княгиня?.. Его голос был полон тревоги. А внутри меня вновь что-то дрогнуло. Нервы в желудке завязались узлом. Слишком... знакомым был этот голос. — Моя жена в полном порядке, — раздался сухой голос Мишеля, и я наткнулась на его нечитаемый взгляд. — Да, вашей светлости повезло, на княгине ни царапинки, — подтвердил лекарь, оглядывая меня. — Разве что мадам головой ударилась, когда пан толкнул ее с траектории пули и прикрыл собой. Он указал на две свинцовые «кляксы» в мозаичной стене галереи. Сглотнув, я невольно подняла руки к прическе и порадовалась, что мне, как замужней, полагался головной убор. Очередной тюрбан — на сей раз бархатный — уберег мою голову. Разве что шпильки поцарапали кожу, но это не страшно. — Выражаю пану Крушинскому мою благодарность, — процедил Мишель сквозь зубы. Но почему-то не поспешил подать мне руку и помочь встать. Мой спаситель тоже не торопился с ответом. Он повернул голову и уставился на меня все тем же пронзительным взглядом. У него были серые глаза. Из тех, что похожи на вороненую сталь. Я в них заглянула — и в груди стало больно. Рука сама, рефлекторно дернулась к сердцу. Дыхание сбилось. Я не могла поверить глазам. Потому что вдруг поняла: никакой он не пан Крушинский. У моих ног лежал Станислав Мещерский! 34. Сердце не просто заколотилось – оно оборвалось и рухнуло куда-то в бездну, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Воздух перестал поступать в легкие. Весь шум галереи – возбужденные голоса, шаги, четкие распоряжения Фикельмона – отступил, перекрытый гулом в ушах. Мир сузился до мужского лица с резкими чертами, до серых глаз, в которых плескалось такое знакомое, такое спокойное свинцовое море... Нет, это не может быть он. Он погиб. Я просто брежу. Но его рука, сжимавшая мою всего минуту назад, была живой и теплой. И небольшая рана на виске от чиркнувшей пули была настоящей. Из нее сочилась самая натуральная кровь! — Князь, вам лучше увести супругу. Возможно, она тоже контужена, — бас Фикельмона прозвучал как будто из-за толстого стекла. Михаил наконец резким, почти грубым движением подхватил меня под локоть и потянул, заставляя встать. Его пальцы впились в мое плечо с такой силой, что я тихо охнула от боли. Но встать не смогла — ноги не слушались, они были ватными и чужими. — Мари, опомнись, — шипение мужа было полным яда и какого-то странного, липкого страха. Но боялся он не за меня. Нет. Скорее — меня. Того, что увидел на моем окаменевшем лице. Я не сводила глаз с Мещерского. Призрак из чужого прошлого тоже смотрел на меня, не обращая внимания на лекаря, вытирающего ему кровь комком корпии. Взгляд Станислава был спокойным, почти безмятежным. Ни малейшего удивления или вопросов. Он будто знал, что я буду здесь. Знал и ждал со мной встречи. То есть с Марией Барятинской... От этой мысли мне стало горько. Я вдруг вспомнила, что всего лишь заняла чужое тело и неизвестно, как долго в нем продержусь. Вряд ли Мещерский обрадуется, узнав, что его Мари уже не Мари. Усилием воли я оторвала взгляд от Мещерского. — Мишель... воды... — выдохнула с трудом, позволяя телу обмякнуть и повиснуть на руке мужа, изображая предобморочную слабость. Это была единственная возможность отвлечь его, выиграть время. Светская дрессировка сработала. Князь поддержал меня, позволив откинуть голову на его плечо. Я зажмурилась, притворяясь, что вот-вот потеряю сознание. Но сквозь ресницы успела увидеть, как Долли Фикельмон с лицом, полным неподдельного участия, делает шаг в нашу сторону. — Бедное дитя! Вам нужно немедленно лечь и принять успокоительное! — ее властный тон не терпел возражений. Она обратилась к мужу на французский манер: — Шарль, помоги князю. Отведите княгиню в комнату наверху! И пока граф Фикельмон брал меня под руку с другой стороны, а Михаил, бормоча что-то невнятное, искал кого-то взглядом в толпе, я успела в последний раз обернуться. Лекарь помогал «пану Крушинскому» подняться. Тот пошатнулся, но его взгляд, твердый и ясный, продолжал безотрывно смотреть на меня. Увидев, что я обернулась, он едва заметно кивнул. Всего один раз. А потом направился к ближайшему креслу, опираясь на лекаря. ...Комната, куда меня привели, была роскошной и чужой. Пахло лавандой и воском. Долли лично распорядилась принести мне валерьянки, велела горничной оставаться у двери и удалилась, извинившись, что не может остаться. Обязанности хозяйки приема требовали от нее успокоить гостей. Граф ушел вместе с ней. Едва дверь за ними закрылась, я отшатнулась от мужа, как от раскаленного железа. Слабость сменилась лихорадочной дрожью. Мишель замер посреди комнаты, бледный, с бешено бьющимся пульсом на шее. — Ты... Ты знала? — произнес он тихим, полным злого напряжения голосом. Этот вопрос был лучшим подтверждением того, что я видела не призрак. Князь тоже узнал Мещерского. Я сделала вид, что не понимаю. Прижала руки к вискам и испуганно округлила глаза. — Знала? О чем ты, Мишель? Я ничего не понимаю... Этот ужасный грохот... В меня стреляли? Но кто, почему? Я позволила голосу дрожать, губам — кривиться от подступающей истерики. Играть роль перепуганной, ничего не соображающей женщины было сейчас единственным спасением. Князь пристально всмотрелся в мое лицо. — С чего ты взяла, что стреляли в тебя? — Н-не знаю... тот мужчина, он сказал, что целились в женщину, — вспомнила я слова одного из гостей. — Ерунда, — грубо бросил Мишель и, отвернувшись, нервно провел рукой по волосам. Его безупречная укладка рассыпалась. — Кому ты нужна, чтобы в тебя стрелять? Кто-то просто ошибся. Я разберусь. Он подошел к двери, но на пороге внезапно развернулся. — Ты останешься здесь, пока я не пришлю за тобой. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Поняла? Это была не просьба, а приказ. Приказ человека, теряющего контроль над ситуацией. — Конечно, дорогой, — прошептала я, опускаясь на край кровати и закрывая лицо руками. — Я так напугана... Еще секунду он смотрел на меня, затем я услышала, как дверь открылась и резко захлопнулась. Тишина в комнате стала звенящей. Я застыла, не двигаясь, вслушиваясь в бешеный стук собственного сердца. Станислав Мещерский был жив. Все это время! И он сейчас здесь, в Неаполе. Сегодня он спас мою жизнь. А мой муж, его убийца, только что подтвердил своим поведением, что мне ничего не приснилось. «Этот вечер... может стать для тебя изысканной ловушкой, — всплыли в памяти слова графини Шиловской. — Я лично побеспокоюсь о твоей безопасности...» Неужели она уже тогда знала, что Мещерский будет у Фикельмонов? А может... это она его туда привела? «Мои возможности и связи в этом городе куда больше, чем могут представить твои заморские враги». Старая графиня и вправду оказалась с секретом. Я не ошиблась, доверившись ей... Но сидеть и ничего не делать — бессмысленно. Я поднялась и, осторожно подкравшись к двери, прильнула ухом к дереву. Снаружи доносилось ровное дыхание горничной. Отступив, я бесшумно проскользнула в дальний угол комнаты, к высокому окну, выходящему в тот самый розарий. Сад был пуст. Охрана, судя по всему, прочесывала дальние уголки парка. Было ясно, что они ничего не найдут. Кто бы ни стрелял — он исчез, как и прошлый убийца. На мокром гравии под окнами не осталось ни малейших следов. Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках. В голове, как обрывки кадров, замелькали воспоминания княжны Марии Березиной. Теплый смех Станислава. Запах масляной краски в гостиной. Касание его руки... Все то, что она продолжала хранить в тайне от всех. А потом — известие о дуэли и леденящий ужас, стиснувший ее сердце. Голос матери, говоривший спокойно и четко: «Он убит. Мертв, Мари. Все, забудь». Ложь. Вся ее жизнь, вся жертва и брак-искупление, о котором пророчествовала Ленорман — все было ложью. Она тихо сошла в могилу, виня себя в смерти Мещерского. А может даже считала, что должна умереть... Я потрясла головой, приводя мысли в порядок. Той Мари больше нет, она умерла. А я есть и вполне живая. И если не придумаю, как распутать этот клубок, то Мария Барятинская умрет второй раз! 35. Распахнув широко глаза, я смотрела в глубину сада, где темнели кроны деревьев, и думала, что мне сейчас делать. Выйти из комнаты и бродить по особняку в поисках Станислава или Анны Гавриловны было бессмысленно. Первый, как и я, наверняка находится в одной из гостевых спален или уже покинул дом. А вторая даже не говорила, что будет здесь. У меня больше шансов наткнуться на злющего муженька или... на убийцу. Тот, кто стрелял, точно знал, в кого он хотел попасть. Мы с Мещерским были одни на траектории пули, остальные гости еще не успели поделиться на пары. И охотились именно на меня, не на Станислава. После ножа на кухне и предупреждения Шиловской я в этом не сомневалась. Значит, стрелку кто-то указал на меня или очень подробно описал. На приеме хватало светловолосых дам и синих платьев, насколько я успела заметить. Фикельмоны собрали под своей крышей не меньше трехсот гостей! Повезло, что Станислав среагировал быстрее, чем раздался выстрел. Вероятно, он что-то заметил. Может, дуло сверкнуло и привлекло его взгляд, или он с самого начала что-то подозревал... Я так и не поняла, где именно находился преступник. Судя по траектории пули, где-то в саду. Но если бы он стоял на земле, ему бы пришлось стрелять снизу вверх, в окна второго этажа. Не очень удобно, особенно если учесть, что его оружие — наверняка тяжеленный крупнокалиберный пороховой пистолет. Стреляя из такого оружия и в хороших условиях немудрено промахнуться. Было еще кое-что странное. Откуда убийца знал, что я подойду к окну? Он не мог рассчитывать на такую удачу, а значит, наверняка подстраховался и засел где-то на дереве, на одном уровне с окнами. Оттуда, из темноты сада, освещенная яркими огнями гостиная была перед ним как на ладони. Еще и эти незастекленные арки... Если бы не Станислав, то пуля, поцарапавшая ему висок, пробита бы мою голову... От этой мысли внутри все перевернулось. Ужас едва не случившейся гибели смешался с благодарностью к спасителю и счастьем, что я все еще жива. А где-то глубоко внутри, вопреки всем доводам рассудка, пульсировала слепая, животная радость: он жив! Он спас меня! Пришлось больно себя ущипнуть, чтобы мозги встали на место. Не меня он спасал! А свою Мари. Пора бы уже это запомнить. Еще и Мишель. Он и маменька два года лгали, что Мещерский погиб. Боялись, что Мария сбежит к любимому? Если так, то не надо сейчас дергать льва за усы. Кто знает, на что способен Барятинский. Лучше потороплю муженька с отъездом домой, а там буду гонять слуг за уксусом, нюхательными солями и лимонной водой. Пусть думают, что я в шоке от нападения. По телу вновь прошла волна дрожи. Но на этот раз я боялась не за себя, а за Станислава. Вдруг Барятинский пожалеет, что не добил его в прошлый раз и решит исправить ошибку? Нет, надо сделать все, чтобы князь расслабился и уверился — Мещерского я не узнала. Вспомнив ту давящую силу, которую ощутила однажды рядом с Мишелем, его гнев, а больше того — страх, что контроль ускользает сквозь пальцы, я решила не рисковать. Такой человек способен на многое, не мне с ним тягаться... К тому же сейчас я полностью завишу от его милости. Из друзей одна Анна Гавриловна, да и та не смогла защитить Марию от отравления. А уж от Груни толку и того меньше. Какой бы преданной она ни была — она всего лишь крепостная служанка, причем даже не моя. Решено! Буду вести себя как шпионка в тылу врага — никому ничего не рассказывать и не показывать, действовать тихо и скрытно! Воображение тут же нарисовало картинку: княгиня Барятинская в костюме ниндзя, но с корсетом, прической и декольте. Я сама не заметила, как рассмеялась. Наверное, это все еще действовал стресс, а может, я просто устала бояться. В этот момент дверь в комнату распахнулась, впуская горничную с подносом. Девушка замерла на пороге, глядя на нервно хихикающую княгиню, а я, не в силах остановиться, махнула ей рукой: — Ставь на стол. Следом за ней вошел лакей с масляной лампой в руках — свечи в моей комнате и вправду почти догорели. — Синьора, это вам от графини! — девушка щебетала на пестрой смеси языков, усаживая меня на диван и ловко подсунув под ноги резную деревянную грелку. — Чай с мятой, успокаивает нервы! И пирожные от нашего кондитера! Пока она с легкостью фокусника управлялась с чашками, я осторожно спросила по-французски: — Скажите, что происходит? Гости разъехались? И... мой муж? Девушка оживилась, поняв знакомое слово. — Ах, синьора! Весь ужин испорчен! — она всплеснула руками. — Все кричали, бегали... Карабинеры приехали, обыскали сад — никого! Гости испугались, разъезжаются. Остаются только самые близкие. И тот храбрый синьор, поляк... — она выразительно потерла висок. — Доктор велел ему не двигаться. Я сделала глоток чая, скрывая волнение. Значит, Станислав все еще здесь. Может, ради встречи со мной... За дверью послышались твердые шаги. Я мгновенно преобразилась: отодвинула блюдце, опустила голову, позволив рукам бессильно упасть на колени. Служанка, к счастью, возилась с лампой и не видела моего актерского превращения в «умирающего лебедя». В дверь постучали, и на пороге возникли хозяева дома вместе с князем Барятинским. — Мари, прощайся. Мы едем, — бросил Мишель, не скрывая раздражения. Я медленно подняла на него повлажневшие глаза и позволила губам испуганно дрогнуть. — Дарья Федоровна, — прошептала, обращаясь к графине и томно прижимая руку к груди. — Как мне благодарить вас? Я так испугалась, думала, сердце разорвется... Жест был рассчитан и на мужа — я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на моем декольте. Пока он пытался это осмыслить, я успела шепнуть Долли, наклонившись к ней якобы от слабости: — Напишу вам завтра. Она с теплой улыбкой кивнула и обняла меня на прощание. Я же безвольно оперлась на руку «заботливого» супруга, и мы покинули палацио. Дома я разыграла целый спектакль: жалуясь на мигрень, отправила Проньку за уксусом для висков и горячим шоколадом «для подкрепления сил». А сама, ожидая, пока слуги наполнят мне ванну, заперлась в спальне и принялась за главное — составление записки Долли. Перо в моих пальцах то замирало, то вновь скрипело по бумаге. Как спросить о Мещерском, чтобы не вызвать подозрений? К тому же я не уверена в роли самих Фикельмонов. Так уж ли случайно Долли поставила меня в пару с паном Крушинским? Что если ее попросили об этом? Но друг или враг — вот в чем вопрос. В итоге родились изящные, полные светской учтивости строки с благодарностью за гостеприимство. И лишь в самом конце, под видом женской сентиментальности, я вплела нужную фразу: «...Беспокоит меня мысль о бедном пане Крушинском. Чувствую себя виноватой — этот доблестный муж пострадал, защищая меня. Осмелюсь ли спросить, как его здоровье?» Под таким соусом любопытство выглядело естественно. Оставалось надеяться, что Долли Фикельмон, известная своей проницательностью, прочтет между строк именно то, что мне нужно. Всю ночь записка пролежала у меня под подушкой. А утром я вручила ее Груне: — Отправляйся в дом Фикельмонов и лично передай Дарье Федоровне. Будут спрашивать, от кого, скажешь — от княгини Барятинской, но в руки, кроме графини Фикельмон, никому не давай. Поняла? Строгий тон заставил ее испуганно закивать: — Княгинюшка, все-все сделаю, не сумлевайтесь! Я тут давеча узнала кое-что про Чичолу. И слух в людской пустила, как вы велели... За дверью раздались звуки. Это Пронька поднималась по лестнице с завтраком. Мы с Груней переглянулись. — Иди, — тихо сказала я. — Потом все расскажешь. А сама откинулась в кресле и вернула на лоб смоченную в уксусе тряпицу. — Ох, горе-то какое! — преувеличенно громко и жалостливо запричитала Груня, едва дверь открылась. — Барыне нашей плохо совсем, никак помират. — Типун тебе на язык! — беззлобно огрызнулась я, но тут же, опомнившись, сама застонала: — Иди живо! Принеси мне свежих нюхательных солей из лучшей аптеки, да смотри, не задерживайся, а то выпорю! От последних слов Пронька запнулась и едва не уронила поднос. Я поймала ее затравленный взгляд, брошенный на меня и на Груню. Он заставил меня призадуматься. Может, я насчет нее ошибаюсь? Что если вовсе не подкупили девчонку, ведь она и для служанки глуповата? Что если ее заставляют шпионить под угрозой расправы? 36. Позавтракав и сослав Проньку обратно на кухню, я легкой походкой проследовала в гостиную. А затем, скинув туфли, стрелой метнулась в спальню и прильнула ухом к двери, ведущей в покои мужа. Угадала! Он ночевал дома. А сейчас из его комнат доносился аромат кофе и шелест бумаги. По всей видимости, он читал свежую газету. Эту мысль подтвердил характерный звук. Мишель разрезал газету ножом для удобства. Вновь зашелестела бумага. Князь хмыкнул и велел кому-то отнести записку по адресу. Записку?! Я застыла как изваяние. Все тело скрутило от внезапного подозрения: уж не о моей ли записке речь?! Хорошо, что я ожидала чего-то подобного и постаралась завуалировать свой интерес. Груню в предательстве сложно винить, она человек подневольный. Хотя и секретами с ней тоже не стоит делиться. Однако сейчас меня возмутила не Груня, а тон Барятинского. Похоже, он относится к супруге как к неразумному ребенку. Мне это в какой-то мере на руку, но... Записку унесли. Не в силах усидеть на месте, я прошла в гостиную и остановилась у клавишного инструмента. Подняв резную крышку, с облегчением вздохнула — кабинетное фортепиано! Знакомый набор клавиш словно сам собою прыгнул под пальцы, и... божественные звуки «Лунной сонаты» поплыли по комнате. Я даже не заметила, как ловко придвинула себе ногой обтянутый бархатом табурет, села, аккуратно расправила платье и погрузилась в звуки музыки, успокаивающие мое сердце. Через несколько минут потянуло холодком и запахом кухни. Я чуть скосила глаза и увидела, что в дверях столпились слуги. — Барыня-то... снова играет! — всхлипнула одна из служанок, вытирая слезы. — Вот уж не думала... — Тише ты, — зашикала на нее вторая. — Слушай! Я вдруг вспомнила, как тонкие пальцы Марии Березиной порхали над клавишами. Значит, княжна играла... Когда же она забросила музыку? Неужели после смерти Мещерского? Закончив сонату, я на секунду растерялась. Что еще можно сыграть? И тут в голове прозвучал голос моей старой преподавательницы: «В любой непонятной ситуации, детка, играй Моцарта!» Я глубоко вздохнула, и пальцы сами извлекли знакомую мелодию. Угадала — слуги заулыбались, кто-то даже начал покачивать головой в такт. Внезапно они разбежались. На пороге возник князь. — Мари, ты играешь... — произнес он, пристально меня разглядывая. Я же выглядела как настоящая аристократка в уютном пепельно-розовом утреннем платье, закрытом от шеи до пят. Длинные рукава с кисейными манжетами подчеркивали хрупкость запястий. Волосы, поднятые наверх, были прикрыты муслиновым чепчиком с шелковыми розами, и от этого моя шея казалась изящнее. О да, я успела оценить красоту княгини Барятинской. — Играю, Мишель. Я чуть повернула к нему голову, и меня пронзило новое воспоминание — эти же руки, безвольно лежащие на клавишах. Мария Барятинская перестала играть после смерти Станислава! Ох, кажется, и мне не стоило этого делать... Князь прищурился, но я чудом умудрилась сохранить безмятежное выражение лица и заиграла «Колыбельную». Постояв еще мгновение, Мишель развернулся и вышел. Я же упрямо доиграла до конца, затем еще одну пьесу, и только после этого подозвала Проньку: — Груня еще не пришла? — Нет, барыня. — Тогда подай чай в будуар. Я устала. Та бросилась выполнять поручение. Чай я растягивала как могла. Потому что заняться было катастрофически нечем, да и нервное напряжение не отпускало. Наконец, после того как Иван Ильич уже в третий раз вскипятил самовар, появилась и Груня. Раскрасневшаяся, видимо от быстрой ходьбы, запыхавшаяся, но с сияющими глазами и пачкой писем в руках. — Княгинюшка! — заявила она, косясь на Проньку. — Это все от гостей вчерашних. Все осведомляются о вашем здоровье. Я удивленно нахмурилась, но тут же сообразила: это просто светская любезность. Вскрыв первое письмо ножом, только хмыкнула: подтаявший сургуч плохо скрывал грубый шов. Печать была сломана. А значит, все эти письма уже прочитал мой муж. — Ступай на кухню, пока ты тут не нужна, — избавилась я от Проньки. А едва девчонка ушла, внимательно посмотрела на Груню: — Ну что, князь мою записку читал? Та даже отпираться не стала, тут же повалилась в ноги: — Читал, княгинюшка! Я из дома выйти еще не успела, как Прохор меня остановил. Сказал, барин велел лично ему докладывать, если вы кому-то писать надумаете, али с кем-то встречаться. Я только вздохнула и, покачав головой, приказала ей встать: — Поднимайся, нечего тут пыль вытирать. — Вы не серчаете, княгинюшка? — она умоляюще прижала руки к груди. — Не серчаю. Тем более знала, что так и будет. Ты вот что, Груня, принеси-ка мне письменный прибор. И вели никому меня не беспокоить. Перебрав всю стопку писем, я наконец нашла то, что искала — тяжелый конверт с целой посольской печатью Долли Фикельмон. Мишель не рискнул его вскрыть. Дрожащими руками я аккуратно сломала печать. Внутри, как в матрешке, лежал еще один конверт и записка от Долли. «Дорогая княгиня, — быстро пробежала я глазами суховатый, официальный текст, от которого так и веяло холодной любезностью, — ...пан Крушинский все еще под наблюдением врача... ледяные компрессы... приглашаем вас на музыкальный вечер послезавтра...» Этот конверт я открыто положила в шкатулку, а сама, затаив дыхание, вскрыла второй, внутренний конверт. Сердце заколотилось, стоило мне увидеть резкий, угловатый почерк со стремящимися вверх строчками. «Моя драгоценная, моя бесподобная Мари! — я ощутила, как в груди стало тесно. — Я был счастлив увидеть вас в добром здравии. И бесконечно рад, что вы не остались равнодушны к бедному пану Крушинскому...» 37. Надо ли говорить, что пальцы дрожали, а взгляд заволокло от нежданных слез? И нет, это вовсе не я, взрослая, умудренная житейским опытом женщина двадцать первого века, так растаяла от простой записки. Но что-то осталось во мне от прежней Марии. Возможно, кусочек ее души. И сейчас он, что называется, трепетал от радости. Я позволила себе эту минутную слабость. Позволила нескольким слезинкам упасть с ресниц на письмо и даже всхлипнула тихонько, глядя, как расплываются чернила. А потом прижала записку к груди, где металось, пытаясь выпрыгнуть, сердце. Но, услышав шаги горничной, быстро вытерла глаза и бросила записку в камин, где пылали угли. Через мгновение от слов Мещерского остался лишь пепел, а я выпрямила спину и сделала вид, что ничего не случилось. — Поставь здесь, — голос прозвучал ровно, хотя это далось мне с трудом. Груня, оставив поднос, ретировалась. Я отложила в сторону несколько светских писем, взятых для виду, и подошла к секретеру. Пальцы сами потянулись к знакомой шкатулке. Полированное дерево было прохладным и успокаивающим. Внутри лежал письменный прибор — малахитовая чернильница в серебре, подарок отца Марии. В памяти всплыл образ девочки, разглядывающей причудливые узоры на камне. Теперь это были и мои воспоминания. Рука сама нашла перочинный ножик с рукоятью из слоновой кости. Заученными, почти медитативными движениями я начала очинять гусиное перо. Этот ритуал успокаивал нервы и давал время подумать. Что писать? Как? Обмакнув перо, я дала излишку чернил упасть обратно и на мгновение задержала взгляд на дожде за окном. Затем перо с легким шелестом коснулось бумаги. «Дорогая графиня, — вывела я, — Ваше письмо застало меня в унынии от этой промозглой погоды, и лишь мысль о предстоящем музыкальном вечере способна рассеять мою хандру…» Мне пришлось исписать больше десятка листов. Каждый я посыпала розовым песком, стряхивала излишки и запечатывала сургучом. Все это было бессмысленно — князь непременно вскроет конверты. Но я уже убедилась: он не настолько проницателен, чтобы читать между строк. И не настолько умен, чтобы заподозрить в своей жене хоть каплю хитрости. А вот мне, наоборот, не стоит его недооценивать. Я давно уже пыталась понять, почему он сам за все это время не пытался добиться развода? Понятно, зачем женился. Аристократу нужна породистая жена для продления рода. Но за восемнадцать месяцев брака детей так и не появилось. Не считая смутных воспоминаний о выкидыше в первые месяцы после свадьбы. Плюс слабое здоровье жены, плюс отсутствие понимания между супругами, плюс Елена... Почему он так упорно продолжает цепляться за этот брак? Не хочет позорить Марию разводом? Сомнительно... Что-то здесь есть еще, чего я пока не вижу. Но это точно не деньги, Барятинскому хватает своих. И не связи. Так что же? Ответа не было, и я решила пока не тратить время на его поиск. Позвала Груню, вручила ей стопку писем и приказала отправить все с обычным посыльным. А одно — отнести лично. Оно было адресовано графине Шиловской. Только с ней я могла поделиться тем, что случилось у Фикельмонов. Ответ от Анны Гавриловны не заставил себя ждать. К моему удивлению, она предложила вместе прогуляться в Каподимонте после обеда. Я смутно помнила, что в мое время там находится картинная галерея и итальянский национальный музей. А сейчас, вероятно, королевский дворец. Увидеть его своими глазами — разве я могла отказаться? Сборы оказались недолгими. К тому же я была рада вырваться из этих стен, в которых не знала, чем себя занять. Все же жизнь без привычных вещей угнетала. Ни тебе телевизора с его сериалами и ток-шоу, ни интернета. Так что прогулка с графиней стала для меня глотком свежего воздуха. Ее карета въехала во двор флигеля, когда я была уже готова. Но едва выпорхнула из покоев, как дорогу загородил недовольный Мишель. Окинув меня подозрительным взглядом, осведомился: — Могу я узнать, куда направляется моя драгоценная супруга? Хотелось ответить ему что-то резкое. Типа «Я же не спрашиваю, где вы ночуете?». Но я прикусила язык, улыбнулась, скромно опустив глазки в пол, и прощебетала невинным голоском: — Анна Гавриловна оказала мне честь. Пригласила с собой на прогулку. — Шиповская? — князь прищурился. Взгляд стал проницательным. — Кто еще с вами будет? — Не знаю, Мишель, она ничего по этому поводу не написала. Лишь попросила составить ей компанию. Подкрепляя свои слова делом, я протянула ему записку графини, которую именно для этой цели держала в руках. Чувствовала, что она пригодится! Мишель поколебался, прежде чем взять письмо. Видимо, не хотел, чтобы жена заподозрила, будто он ей не доверяет. Пробегался глазами по строчкам, чуть заметно поморщился и вернул мне бумагу. — Каподимонте, значит... — произнес задумчивым тоном. — Надеюсь, к ужину ты вернешься. — К ужину? — в последний момент мне удалось завуалировать настороженность под любопытство. — У нас будут гости? — Нет, — он снова окинул меня тем странным взглядом. — Но мы давно не ужинали вдвоем. И знаешь, Мари, я тут подумал... Нам стоит вновь попытаться... Что скажешь? Я буквально заледенела, когда его рука потянулась ко мне и коснулась щеки. Улыбка застыла у меня на губах. — Да... конечно... — слова выталкивались через силу, а сердце стучало где-то в висках. — Ты прав, мы должны попытаться... Какой кошмар! Он говорит о наследнике! Он хочет «исполнить супружеский долг»! Мне казалось, что я самым позорным образом потеряю сознание, когда муж притянул меня к себе. И лучше бы потеряла. Потому что когда его губы коснулись моих, я поняла, что к нему испытывала жена. Ничего. Ни любви, ни страсти, ни даже острой ненависти. Лишь ледяное, безжизненное равнодушие. Воспоминание об этом чувстве накрыло меня, как волна: она отдавалась ему, будто шла на плаху, с тем же оцепенением и покорностью судьбе. Ее брак был не союзом, а наказанием. Искуплением. И тогда, как удар кинжала, разум пронзила другая картина. Утренняя тошнота. Легкая тяжесть внизу живота. И всепоглощающий, животный ужас, когда на белье проступило алое. Выкидыш. На третьем месяце. «Кара, — прошептала она тогда в пустоту, не в силах даже плакать. — Это кара за тебя, Стас. Я не заслужила быть матерью». Она приняла и это. Как приняла холодность мужа, его измены, свою болезнь. Все было частью одной епитимьи, наложенной ею же самой за гибель любимого. А теперь его губы жгли мои, его руки сжимали мои плечи, он ждал привычной покорности. Но я не собиралась быть жертвой. Резко, почти с силой, отстранившись, сделала вид, что закашлялась, и прикрыла рот платком. — Прости, Мишель, — выдавила, делая глаза влажными от искусственно вызванных слез. — Я... я все еще так нервничаю после вчерашнего. И этот дождь... У меня голова раскалывается. В его глазах мелькнуло раздражение, но он тут же взял себя в руки. Маска любезного супруга вернулась на место. — Конечно, душа моя. Я понимаю. Поезжай с графиней, подыши воздухом, — он снова потянулся ко мне, но на этот раз лишь поправил прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Жест был отстраненно-собственническим. — Но помни о нашем вечере. Не дожидаясь новых «ласк», я кивнула и, подобрав юбки, почти выбежала в коридор, к ожидавшему у дверей лакею, державшему мою шубку. 38. Когда карета Шиловской тронулась с места, я откинулась на спинку сиденья и позволила телу содрогнуться в одной-единственной, сухой, неприязненной судороге. А потом тщательно вытерла губы платком. Терла их до тех пор, пока они не стали гореть. Но даже тогда я продолжала чувствовать влажное прикосновение князя. Может, поэтому дорогу до Каподимонте запомнила плохо. Просто поняла, что карета едет сначала вниз, потом вверх, и в голове всплыло, что Каподимонте — это Capo di monte — «Голова, вершина горы». Когда наконец карета остановилась и лакей открыл дверь, я с долей изумления уставилась на здание — темно-серый камень колонн и арок элегантно соединялся с терракотово-красными стенами. Туи, эвкалипты, экзотические кустарники в алых зимних ягодах служили обрамлением этой жемчужине архитектуры, а дальше... дальше простирался Неаполитанский залив! Удивительное место, о котором я столько слышала и которое не видела, хотя провела в Неаполе уже немало дней. Я так засмотрелась на вид с высоты, что чуть не шагнула мимо подножки! Счастье, что лакей меня поддержал и помог без потерь спуститься на брусчатку. Оказалось, здесь наверху довольно ветрено — так что я запахнула шубу плотнее и огляделась. — Машенька, голубушка! — Анна Гавриловна, укутанная в роскошную песцовую шубу, крытую серой тафтой, вынырнула из глубины аллеи, как призрак коменданта. Я потянулась к ней обнять, а потом с любопытством огляделась: — Это же королевский дворец? — Его величество Фердинанд позволяет чистой публике гулять в садах, когда его здесь нет. А виды так хороши... К тому же в галереях устраиваются торговцы горячим вином и сладостями, так что есть чем согреться во время прогулки. Рассказывая все это, графиня увлекала меня за собой. Слуги остались у кареты, так что мы неспешно шли куда-то по аллее, потом свернули на дорожку, обставленную большими фарфоровыми вазами. Я восхитилась ими, зная, как дорог фарфор в этом времени. Анна Гавриловна неспешно поведала мне, что при дворце когда-то существовала фарфоровая фабрика и работали на ней удивительные мастера. Во всяком случае, в этом самом дворце сохранился будуар королевы, полностью отделанный фарфоровыми панелями в китайском стиле. Под болтовню о фарфоре мы как-то незаметно удалились от гуляющей публики и очутились в пустынном уголке парка, обсаженном колючими деревьями — то ли барбарис, то ли боярышник с острыми глянцевыми шипами. Мы шли по дорожке, а рядом, за этими шипами, медленным шагом, тяжело опираясь на массивную трость, шел... Станислав! Его лицо было серым от усталости, но глаза буквально светились. То ли от того, что увидел меня, то ли от жара. Повязка, под которой пряталась рана, оттеняла блеск его глаз. Но каждый шаг давался ему с таким трудом, будто ноги были свинцовыми. Он был так близко... буквально в паре метров. Я даже видела, как белеют костяшки пальцев на набалдашнике его трости и как подрагивает вторая рука, сунутая между петлиц доломана. Меня словно толкнуло к нему. Увидеть, ощупать, вдохнуть его запах — убедиться, что он живой, настоящий, а не мерещится. Подчиняясь этой внутренней потребности, я инстинктивно подалась вперед. Даже рот открыла, желая немедля окликнуть его, но тут же захлопнула. Железная хватка Анны Гавриловны на моем запястье остановила меня. Ее взгляд был красноречивее любых слов. В голове тут же закрутился вопрос — почему Мещерский хромает? Пуля ведь задела висок! Контузия сказалась на движениях? Все настолько плохо? Только когда мы дошли до конца аллеи, я увидела, как Мещерского подхватили под руки слуги, и поняла: у несчастного все еще кружится голова, и даже короткая прогулка в одиночестве стоила ему стольких сил, что без трости он бы не дошел до конца пути. Между тем графиня развернула меня обратно: — Мужчины не любят показывать слабость! — нравственно сказала она, и я молча с нею согласилась. Сейчас любое слово для Станислава подобно набату. Чудо, что он сюда добрался и решился на эту прогулку... Впрочем, наверняка его принесли в портшезе. Долли Фикельмон любит такие штучки, и для человека, пострадавшего в ее доме, сделает все, что в ее силах, или почти все. — А теперь поговорим серьезно, Машенька! — графиня сменила тон с «любезной тетушки» на «мать-командиршу». — Я предполагала, что на вечере у Фикельмонов может случиться всякое. Но такой наглости не ждала. Ста... Пан Крушинский оказался там как нельзя кстати... Как и любовница твоего мужа. Я напряглась, но постаралась сохранить безмятежное выражение лица. Обстоятельства требовали. Моих стонов, криков, заламывания рук или банальной истерики графиня не поймет, зато я паду в ее глазах, и помогать она мне больше не будет. — Это Елена фон Шталлер указала на тебя убийце, который прятался в саду. Она же и провела его на территорию особняка под видом своего кучера. Человек этот, по нашим данным, связан с сицилийской чумой, как и синьора Чиччола. Но главное, фон Шталлер не просто описала тебя, она лично подала ему знак. — Анна Гавриловна, я догадалась, — глухо проговорила я, вновь уставившись на серое, свинцовое море. — Я заметила Чиччола еще в самом начале приема. Она что-то передала баронессе. Возможно, плату за предательство или предмет, которым та подала сигнал. — Если ей заплатили — это одно, если она сама заплатила — совсем другое дело, — покачала головой графиня. — Ты же понимаешь, Маша, глупую бабью ревность изменой Отечеству не назовут. Я с тяжелым вздохом махнула рукой: — Ах, Анна Гавриловна, в любом случае это уже не важно! Лучше скажите, вы знали, кто такой пан Крушинский? Это же вы его послали туда? Она сухо кивнула, продолжая изучать меня старческими голубыми глазами, взгляд которых был острее, чем у многих молодых. — Я вам так благодарна, — не выдержав, схватила ее за руки и прижала к своей груди. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна. Теперь, когда я узнала, что Станислав жив... что моя жертва была напрасной... я не хочу больше жить здесь! Не желаю видеть собственного мужа! — А чего же ты хочешь? — ровным тоном спросила она. — Помогите мне вернуться в Россию, как предлагали! Я паду в ноги императрице! Буду просить о разводе! А если мне не позволят… просто разъедусь с мужем! И плевать на слухи и сплетни! Пусть Мишель утешается со своей баронессой и не трогает меня! 39. Как я ни крепилась, а все же разрыдалась. Вырвались чувства настоящей Маши. — Полно, дитя мое, — голос графини прозвучал неожиданно мягко. Похоже, она ожидала чего-то такого, потому что, пройдя еще несколько шагов, мы завернули за угол — и перед нами вырос усатый мужик в сером плаще. Больше всего он напоминал отставного солдата — и нафабренными усами, и выправкой. Старик быстро застелил лавку грубым суконным одеялом, помог графине усадить меня, а потом подал две кружки горячего вина с пряностями и целую тарелку горячих пончиков, щедро политых патокой. — Здесь тебя никто не увидит, — Анна Гавриловна погладила мою руку. Глоток горячего напитка и сладости помогли успокоиться и взять себя в руки. — Простите меня, Анна Гавриловна, за эту слабость, — вытерла я глаза, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — Но я не могу... Не останусь я с ним! Графиня внимательно посмотрела на меня поверх кружки. — Ты говоришь это на ветер, Машенька, не обдумав последствий. Развод в нашем отечестве — дело неслыханное. Его Величество и Синод такого безобразия не потерпят. — Пусть! — вырвалось у меня с упрямством. — Пусть отлучат от Двора! Что мне этот Двор? Да, попасть в императорский дворец, увидеть, как живет самодержец всея Руси, лично узнать его семью — да, прежде я за такое, не задумываясь, отдала бы полжизни. Но теперь, попав в центр политических махинаций, три раза чудом спасшись от смерти... Так ли уж сильно я хочу познакомиться с придворными интриганами? Если мне суждено прожить жизнь княгини Марии, то не лучше ли сделать это вдали от шумного Двора? Пересидеть где-нибудь в неприметном имении... — А что же тебе, дурочка? — голос Шиловской внезапно стал жестким. — Ты думаешь, тебя, разведенную княгиню, кто-то возьмет в жены? Разве что какой-нибудь захудалый помещик без роду без племени. Для любой женщины нашего круга — это падение в грязь. А для тебя? — Но вы... — я подняла на нее недоверчивый взгляд. — Вы же сами предлагали... — Что я предлагала? — она смотрела на меня как строгий учитель. — Помочь с разводом, — напомнила я, но уже тише. — Разве? — ее взгляд стал еще строже. — Не припомню. — Но... — Я сказала тебе ехать в Россию, просить защиты у императора. А развод использовать как причину для побега. Но я не обещала, что ты его получишь. Разводов у нас практически нет. Она недовольно поджала губы. Я поняла, что зря затеяла этот разговор, но остановиться уже не могла. И хотя знала реалии этого века и место в нем женщины, мой характер и жизненный опыт не позволяли мне сдаться. Жить так, как жила Мария? Терпеть измены мужа и служить ему покорной подстилкой, в которой он видит нечто среднее между племенной кобылой и изысканным, но ненужным украшением? Нет уж, увольте! Лучше одной. Но прежде чем мой рот успел это озвучить, я выдохнула другие слова: — А как же княгиня Вяземская, ставшая графиней Разумовской оттого, что первый муж проиграл ее второму в карты? Этот исторический факт многие экскурсоводы рассказывали как анекдот. — Карточный долг — дело чести, — отрезала графиня. — К тому же в этой ситуации даму поддержал сам император! И все равно после смерти Разумовского Марии Григорьевне пришлось отстаивать наследство второго супруга, потому что его братец пытался признать их брак незаконным. Сейчас она, конечно, живет спокойно и много благотворит, но в те года ей приходилось очень несладко. Я мысленно ахнула, осознавая, что героиня этого “анекдота” еще жива и проживет немало! И тут же выдала новую мысль: — Так что же мне, предложить Станиславу обыграть Мишеля в карты? Да они прямо за столом сцепятся! Анна Гавриловна посмотрела на меня с интересом и протянула: — Нет, повторять историю — дурной тон, а вот… предложить князю что-то такое, отчего он сам подаст прошение государю… — Например? — Компромат на эту Елену, — графиня прищурила один глаз, словно целилась. — Фон Штаппер мнит себя великой интриганкой и везде хвастается родством с Бенкендорфом, хотя родство-то далекое… А если у нее найдут письма к врагам императора? Или еще что похуже? Я содрогнулась. «Что похуже» могли найти и у меня, раз Анна Гавриловна так легко это предлагает! — Может, все же прошение государыне? — промямлила я без всякой надежды. По губам Шиловской скользнула усмешка: — И всю жизнь потом в деревне хорониться? Ни столицы не видать, ни заграницы? От маменьки родной и сестриц глаза прятать? — Ох! — Я едва не хлопнула себя по лбу. Как можно забыть? Мой развод, если состоится, зацепит всю семью! — Пусть Мишель подает на развод... Может... может этой баронессе забеременеть? Он так хочет наследника! Анна Гавриловна хмыкнула, задумалась и кивнула: — Это можно устроить. Пошлю к ее прачке лакея поболтать, а там дело не хитрое! Я на секунду опешила — при чем здесь прачка? Но быстро вспомнила, что женщины в этом веке в «критические дни» не выходят из дома, и прачка точно в курсе, когда у хозяйки это происходит. А уж вычислить примерную середину цикла, подлить баронессе и князю вина покрепче и... Только это дело не быстрое, а Мишель уже сегодня ждет меня на ужин... — Анна Гавриловна, голубушка, а можно... я сегодня у вас переночую? — умоляюще приложила руки к груди. — За служанкой и ночным платьем пошлю, благо рядом все, но к себе возвращаться не стану? Графиня бросила на меня проницательный взгляд. Я поспешно добавила: — Что, если убийцы вновь попытаются?.. Боюсь я, что камердинер князя — подельник Чичолы. — Что ж, — она задумчиво качнула головой, — коли подельник... надо бы в твою спальню девку дворовую отправить, а ты ко мне. Только... тайно все. — Так князь все равно узнает, — вздохнула я и поежилась. Кажется, от «супружеского долга» отвертеться не получится. Но графиня меня успокоила: — Я повару скажу, он любимое кушанье Мишеля изготовит, да посытнее, погуще, чтобы от стола сразу в сон тянуло. А ты уж тогда, Машенька, не медли — в опочивальню девку посылай, а сама ко мне приходи. Ждать буду! Вот теперь я приободрилась! Анна Гавриловна еще раз повторила мне план действий, и мы разошлись по каретам. Темнело, настало время возвращаться домой. 40. Дома я бросила шубу на руки лакею, торопливо прошла в свои комнаты и тут же вызвала Груню. Она вбежала взволнованная, раскрасневшаяся, с блестящими от любопытства глазами. — Княгинюшка! — зашептала, снимая с меня прогулочное платье. — Князь велел в будуаре вашем ужин накрыть! Да какой — с устрицами, с заморским сыром этим вонючим! С икрой и шампанским! Неужто помириться хочет? Я только вздохнула. Непривычно, но факт — слуги все знают про своих господ и часто живут с ними бок о бок с детских лет. Вот и сейчас Мишель не сумел утаить, что собрался хм... уложить жену в постель. — Во сколько князь велел подавать? — спросила небрежным тоном, поворачиваясь, чтобы Груня распустила шнуровку и сняла верхнюю юбку. — Так в половине десятого! — она тут же сдала моего благоверного, ловко справляясь с охапкой тяжелой шерстяной ткани. Что ж, у меня есть время подготовиться. Закончив переодевание в домашнее платье, я велела и прическу сменить на простые косы под чепцом, а потом шепотом приказала Груне приготовить мне все нужное для ночевки у графини. Под конец строгим тоном предупредила: — Да смотри — собирай все тихо! Чтобы никто не видел и не знал! — Да как же это, княгинюшка? — она хлопнула ресницами, блеск в глазах слегка поугас. — Светлость еевна ждать ведь будет! — Со светлостью я поужинаю, — успокоила горничную, с трудом скрыв смешок, — а после уйду. В голову не лезла никакая мало-мальски уважительная причина. Но тут я вспомнила, что сегодня двенадцатое февраля. Васильев день или Трехсвятие. В прошлой жизни я была не особо верующим человеком и церковные праздники не блюла, но прислуга с утра только и делала, что обсуждала, какой из святых отцов более свят, чем остальные: Василий Великий, Иоанн Златоуст или Григорий Богослов? Да и на обед Иван Ильич подал традиционное для этого праздника блюдо — дичь с грибами, яблоками и капустой. Но самой большой удачей для меня стало то, что в этот день девки бегали в сад, вязали ленты на дерево и по наивности своей верили, что так привяжут любимого. — Пойду к ее сиятельству, буду всю ночь в саду ленты вязать, — произнесла я, глядя на Груню кристально честными глазами. — И молить трех святых, чтобы мужа моего от проклятушей баронессы отвязали и ко мне привязали. Вот это ей было понятно. Она так расцвела, что даже не удивилась, когда я велела ей и самой собираться. Мол, поедем с графиней за город на два-три дня, с гор покатается, пока и там снег не растаял. Озадачив служанку, я вошла в спальню. Нужно было решить, что из памятных вещей княгини Марии взять с собой в первую очередь. Взгляд скользнул по портрету. Увы, эту ценность я забрать не могу — портрет большой, да и жалко будет, если пропадет в дороге. А вот то, что хранится под портретом, я заберу. Сложу в шкатулку с драгоценностями. Еще монеты из того кошелька, что Мишель выделил на мое содержание. Бумаги... Некоторые письма... Основная проблема оказалась в том, что княгиня Барятинская не имела собственных документов. Как жена князя, она была вписана в его подорожную, вместе с “дворня двадцать человек, двенадцать мужиков и восемь баб”. Перерыв весь секретер и шкатулки, я вдруг вспомнила этот факт и, запыхавшись, упала на диван. У меня нет ни паспорта, ни подорожной! Меня просто не выпустят из королевства, да и в Россию не пустят! А одной, пожалуй, даже из города не выбраться — одинокая дама без сопровождения и дуэны вызовет подозрения. Допустим, Груня как служанка еще сойдет, но карета, лошади, кучер, охрана? Куда и как я собралась бежать? Меня просто вернут в руки мужа. В полном отчаянии я зарылась лицом в ладони. Идиотка! Это тебе не двадцать первый век, когда достаточно паспорта в кармане, телефона и банковского счета! Здесь женщины могут выехать или с семьей, или с мужем, или... с любовником. Авантюристок во все времена хватало, но ни одна из них не путешествовала без мужчины. Спасительная мысль пронеслась, будто молния. Я подпрыгнула на диване и уставилась в окно. Есть один вариант! Просить Мещерского сопроводить меня в Россию. И надеяться, что он не откажет, потому что все так же влюблен... Да только... случайность ли, что поручик, которого все считали мертвым, внезапно воскрес и оказался на приеме у Фикельмонов под видом польского шляхтича? Наверняка Станислава привели сюда свои дела. Официально погибший, в личине пана Крушинского он мог работать на Третье отделение той самой Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Причем так, как благородный человек работать не будет. Шпионить, красть бумаги, собирать информацию о тех европейских политиках, которые строят козни против императорской семьи и России. Ведь император Николай, помимо прочего, еще и царь Польский. Зачем такому человеку на плечах груз в виде беглой княгини? Я вздохнула, вспоминая нашу встречу в парке. Нет, Мещерский не откажется от своей Маши, вот только я — не она. Как быстро он заметит разницу? И что тогда станет делать? Бестолковое сердце сжалось в смятении. То ли отголосок чужих чувств накрыл меня, то ли собственные эмоции разгулялись... Станислав... он... такой... Нет. Не стану об этом думать! Мне нужно пережить ужин с князем и переночевать у графини. А там видно будет. Может, Анна Гавриловна что-то придумает? Чем-то я зацепила эту даму, раз она сама подсказала мне, как устроить развод и даже решила посодействовать. Так, мысль за мыслью, я вспомнила о наказе Шиповской: найти кандидатку, которая заменит меня в княжей постели. Да где ж ее взять? Груню — не дам, князь в гневе и запороть может. Пронька — мала еще. Хоть и высокая, дородная девка, а по уму все тринадцать. На кухню снова пойти? Не рискну. Кто знает, что в меня полетит на этот раз. Думай, историк хренов! Не может быть, чтобы князюшка до того, как завел себе баронессу, девок в сенях не щипал... Значит... — Груня! Поди сюда! — Звали, барыня? — она вынырнула из сундука, стоящего в будуаре. — Ступай ко мне. Помощь твоя нужна. Ну-ка, скажи, кто из девок наших с князем спал? Груня постаралась сделать очень честные глаза, но я махнула рукой: — Не старайся, и так знаю, пока я хворала, князь монахом не жил. Так кто? — Ну-у-у... Катька-жердина, ее князь еще дома приглядел, велел белошвейкой взять. — Еще есть или одна только? — Остальные по разу, может, а Катька всю дорогу к барину бегала. По ночам на постоялых дворах он с ней забавлялся. — Зови ко мне! 41. Груня запламенела лицом, скуксилась, но всё же убежала и вскоре вернулась с высокой девицей, чем-то неуловимо похожей на баронессу. Те же графичные черты, острые скулы, пухлые губы... Под платком — черные кудри. И такие же бесстыжие глаза с влажной поволочкой. Только не зелёные, а карие. Совсем не славянка. И намного фигуристей меня. На трезвую голову князь точно не спутает. Одна надежда, что графиня это учла, когда отдавала распоряжение повару. — Ты ли Катерина? — спросила я, молча её оглядев. — Я, барыня. — Чем занимаешься? — Шью всякое, — она пожала налитым плечом. В этот момент она напомнила мне женщину с брюлловского «Утра». Судя по лицу, в роду у этой Катьки потоптались черкесы, монголы, а может, и турки. Вот зачем Мишелю понадобилась нежная блондинка, если так полюбился южный тип красоты? Снова мелькнула мысль, что в браке Барятинских что-то нечисто. — Вот что, Катерина, сегодня придёшь и в моей постели заночуешь. Князя приветишь. Коли дурой не будешь, утром получишь золотой. Девица даже не удивилась. В моей памяти вдруг всплыло, что князь звал эту Катерину к себе в те дни, когда княгиня, хм... «занемогала по-женски». Меня передёрнуло, но лицо я удержала. — Придёшь, пока мы с князем ужинать будем. Да знай, лежи тихо, веди себя, как знатная дама! Катька открыла было рот, явно хотела съехидничать на тему «бревна в постели», но под моим суровым взглядом закрыла. Золотой на дороге не валяется, а уж бревном полежать рядом с князюшкой не проблема. — Чепец мой наденешь, — напомнила я, — всё, ступай! Белошвейка убежала, а я велела Груне: — Самый мой закрытый чепчик для сна приготовь и на кровать положи! И пеньюар попроще! Та, недовольно сопя, всё выложила на стул. Взмахнув белесыми ресницами, спросила: — Княгинюшка, что ж вы совсем князя до себя не допустите? Он ведь мириться хотел! — Груня, — мне не хотелось объясняться со служанкой, но пришлось, — ты ведь знаешь, что князь не только с Катькой погулять успел, но и с баронессской этой… А вдруг та дамочка больна? Такие есть болезни, которые только через постель передаются! Девка, выросшая в девичьей, о таких болячках, конечно, слыхала. Она охнула, прижимая передник ко рту, а я продолжила доверительным тоном: — Вот, пусть сперва с Катькой поспит. Если она не захворает, тогда и к себе допущу. А пока… пусть так! Всё, иди, готовь платье мне к ужину. Да смотри, выбери самое неказистое. Махнув рукой, я отпустила Груню. Она, похоже, эту самую Катьку не очень любила — покивала и убежала дальше собираться, а я подошла к окну и уставилась на пустой двор, где в мокрой брусчатке отражались огни. Мне было трудно совладать с собой. Со своей привычкой к самостоятельности, воле... В этом времени знатная дама свободна, когда... вдова. Притом богатая и знатная. И то находятся желающие прибрать к рукам её наследство, как и её саму. Увы, я не кровожадная. Убивать Мишеля и в голову не пришло. К тому же ему суждено жить долго. Он должен жениться во второй раз, оставить потомство и сделать карьеру. Не буду ему мешать. Главное, чтобы он мне не мешал. Шум за воротами заставил меня очнуться. Я увидела экипаж, из которого выскочила знакомая фигура. Князь спешил домой, на семейный ужин с супругой. Что ж, его ждёт сюрприз... Груня к этому времени уже разложила на кровати два платья. Одно — палевое, с белесым оттенком. Такой цвет отлично придаст коже болезненную желтизну. Другое — тусклого мышиного цвета. Оба с высоким глухим воротом и без кружев. — Вот это, — я ткнула пальцем в серое уныние. Груня вздохнула: — Княгинюшка, может, передумаете? Князь же... супруг венчанный, нехорошо так. Катьку ему подкладывать — это Бога гневить... — Знай своё место! — оборвала я резким тоном. Она запнулась, покраснела и судорожно сглотнула, наткнувшись на мой пронзительный взгляд. Мне стало неприятно от собственной грубости, тем более с Груней надо было дружить. Но в тот момент я и так была вся на нервах. А тут ещё она со своими нравоучениями. Вдохнув воздух, кажущийся ледяным, я постаралась смягчить ситуацию: — Князь достаточно прогневил Бога, развлекаясь с другими женщинами, пока я лежала больная. Одной больше, одной меньше — уже не имеет значения. А теперь помогай! Груня, опустив взгляд, нехотя подошла. Выбранное мной платье оказалось на удивление тяжелым и неприятным на ощупь, будто сшитым из грубой шерсти. Оно безжалостно скрыло линию талии, сделав фигуру безликим столбом. Идеальный балахон, без намёка на изящество. То, что мне нужно. — Слабее, — бросила я, когда Груня попыталась затянуть шнуровку. — Пусть висит мешком. Горничная с недовольным сопением подчинилась. Потом я уселась перед туалетным столиком. Из зеркала на меня взглянуло тонкое лицо с широко распахнутыми глазами. Княгиня Мария была хороша, даже этот серый балахон оказался не способен испортить её окончательно, но я собиралась это исправить. — Пудру, — приказала служанке. — Не розовую, а ту, белую, как мел. Груня подала. Я густо запудрила лицо, пока оно не стало напоминать маску восковой куклы. Ни капли румян. Ни намёка на здоровье. Затем взяла тонкую кисточку и, поймав взгляд Груни в зеркале, приказала: — Синюю тушь. Она в ужасе отшатнулась. — Княгинюшка, да её только для... — Я знаю, для чего. Давай сюда. Аккуратно, едва касаясь, провела кисточкой под нижними веками, в уголках глаз. Эффект был мгновенным и пугающим: взгляд стал запавшим, измождённым, будто я не спала несколько суток. Легкая синева придала лицу оттенок болезненной изысканности, но отнюдь не красоты. — Теперь чепец. Самый простой, без кружев. Груня, уже смирившись, принесла белый муслиновый чепчик, более похожий на монашеский куколь. Я тщательно запрятала под него все пряди, выбившиеся из причёски, и затянула тесёмки так, что они впились в кожу под подбородком. Теперь от моей былой привлекательности не осталось и следа. Из зеркала смотрела бледная, невыразительная особа с кислым лицом. Такую можно встретить на панихиде. «Вот и отлично, — я сжала в кулаки мокрые от нервного пота ладони. — Пусть ему станет скучно. Пусть разочаруется. Пусть откажется от дальнейшего вечера, чтобы не пришлось вести его к Катьке… Господи, дай мне пережить этот ужин!». — Княгинюшка, — тихо, почти плача, прошептала Груня. — А если он разгневается? Я встретила её взгляд в отражении. — Так тому и быть, — произнесла ровным тоном и поднялась. Серое платье повисло безжизненными складками. — Смотри, подашь мне знак, как Катерина ляжет в постель. Всё поняла? Она, всхлипнув, кивнула. Сделав глубокий вдох, я направилась к выходу. 42. Но когда дверь открылась, я все же замешкалась, хоть и была твердо настроена сыграть свою роль. Сердце упало куда-то в пятки, кончики пальцев стали холодными. Мне пришлось буквально толкнуть себя вперед, в этот душный будуар, наполненный ароматом сандала и амбры. Князь уже ждал. Наткнувшись на его взгляд, я застыла. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отрезая пути к отступлению... Мишель поднялся из кресла. Его темно-бордовый шелковый халат, расшитый золотыми драконами, мягко шелестел, облегая его широкие плечи и узкие бедра. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Но не это заставило мое дыхание сбиться. В его глазах я увидела знакомый масляный блеск. Он уже смотрел на меня таким взглядом — взглядом мужчины, который точно знает, что женщина ему не откажет, не сможет. Это было в тот день, когда я разыграла сцену перед Еленой. Только сейчас в его взгляде не было недоверчивого удивления. В них светилась уверенность. Уверенность хищника, который знает, что добыча уже в капкане. План Анны Гавриловны, такой четкий и логичный всего полчаса назад, вдруг показался детской, наивной затеей. У меня возникли сомнения, что удастся усыпить Барятинского парой сытных блюд. Он выглядел так, будто намеревался бодрствовать до утра. И очень активно. — Мари, — произнес Мишель низко и ласково. От хищной нотки в его тоне мне стало не по себе. Появилось желание убежать. А еще я вдруг вспомнила, что давно... очень давно не была с мужчиной. И даже не помню, что нужно делать. Как себя вести? Барятинский медленно приблизился. Мне в лицо хлынула кровь, когда его пальцы коснулись моего подбородка. Он заставил меня поднять голову. — Ты выглядишь... бледной. Надеюсь, прогулка с графиней не утомила тебя сверх меры? Усилием воли я прикрыла глаза и опустила уголки губ, чтобы лицо обрело выражение скорби. А когда заговорила, точнее издала предсмертный стон, мой голос был тих и дрожал: — Устала, Мишель. Голова до сих пор кружится после вчерашнего кошмара. И эта погода... Мне кажется, у меня начинается лихорадка. Я молилась, чтобы мой скромный серый балахон, чепец, наглухо скрывающий волосы, и полное отсутствие румян на щеках сделали свое дело. Но взгляд Барятинского скользнул по моей фигуре с такой оценкой, от которой по коже побежали мурашки. Он видел не бесформенное платье, не слабость супруги, а препятствие, которое нужно устранить. — Ничего, душа моя, — князь отпустил мой подбородок и жестом указал на накрытый стол. — Хорошее вино и сытная пища — лучшее лекарство. А потом... я о тебе позабочусь. Он произнес это таким многозначительным тоном, что у меня похолодело внутри. Но выбора не было. Я позволила ему обхватить мою талию и покорно пошла к столу. Усадив меня в кресло, Барятинский сам наполнил бокалы и один подал мне. Я взяла его дрожащей рукой. — За нас, Мари, — князь поднял свой бокал, не сводя с меня глаз. — За новую страницу. Он и не думал отступать. Мне ничего не оставалось, кроме как сделать крошечный глоток. Вино обожгло горло, разливаясь по телу тревожным теплом. Я положила на тарелку кусочек паштета, но есть не хотелось совершенно. Каждый мускул был напряжен, каждое чувство обострено до предела. Зато Мишель ел с аппетитом, но и внимания не ослаблял. Он говорил о пустяках — о погоде, о новостях из Петербурга, о каких-то общих знакомых. Но его слова были лишь фоном, ширмой для того немого диалога, что происходил между нами. Он изучал меня, как изучают шахматную доску перед решающим ходом. Болтал, но касался, передавая соль, масло, хлеб… Я с трудом держалась, чтобы не вздрагивать от прикосновений горячих рук абсолютно чужого мужчины. А он так и норовил то поправить тяжелый локон, выпавший из чепца, то пригладить скромное серое кружево у меня на груди… Замолк он лишь на секунду, когда дверь чуть приоткрылась и Груня тоненьким голоском сообщила, что для господ все готово. Смотрела она при этом в пол. — Ступай, — вместо меня ответил Барятинский. — И проследи, чтобы нам не мешали. Она молча исчезла. — Ты последнее время какая-то... другая, — произнес он, переводя взгляд на меня и отодвигая тарелку. — Слуги шепчутся, что ведешь себя странно. Заперлась в комнатах, кроме двух служанок никого к себе не пускаешь... Я могу узнать, что происходит? Я сделала быстрый глоток вина, чтобы скрыть замешательство. Он что-то заподозрил. Прочитал письмо, которое Груня должна была отдать Долли, а остальное домыслил. Мне следовало быть осторожнее! — Я просто пытаюсь прийти в себя, Мишель, — пролепетала, опуская глаза в тарелку. — Пытаюсь забыть тот ужас. Мне уже много дней кажется, что кто-то хочет меня убить... Я поймала его изменившийся взгляд и ощутила прилив вдохновения: — Да-да, постоянно чувствую, что за мной следят. А тот случай на кухне? Ты помнишь? Меня сбили с ног! И вчера... Стоит только представить, что та пуля могла убить меня на месте... Мой и без того слабый голос сорвался, из глаз брызнули натуральные слезы. — Ну что ты, душа моя, успокойся. Здесь ты в безопасности. Князь протянул свой платок. Безобразно шмыгая носом, я взяла его и высморкалась от души. Барятинский слегка поморщился, а я наоборот, воспряла духом. Похоже, супруг у меня довольно брезгливый. — Мне так страшно, Мишель! — я высморкалась еще раз. — А вдруг меня правда хотят убить? — Полноте, — Мишель отмахнулся. — Кто может желать твоей смерти? Ты просто переволновалась, вот и все. Хочешь, в марте свожу тебя в Теттуччио-Терме? Говорят, вода там полезна для женского здоровья. — Конечно! — проныла я, на всякий случай шмыгая носом. Внезапно он отложил приборы. Залпом допил бокал и поднялся. Я сжалась, как кролик, которого накрыла тень ястреба. Барятинский подошел ко мне, тяжело оперся на спинку кресла и наклонился. Запах парфюма, пряностей и вина ударил мне в голову. — Вот и умница. Тебе нечего бояться, — его губы почти коснулись моей щеки. — Я здесь. И я позабочусь о том, чтобы ты забыла обо всех своих страхах. Его рука скользнула с моего плеча на шею, большой палец подцепил шнурок у горла и распустил. А затем провел по линии ключицы. Это был жест собственника, лишенный нежности. Жест, не терпящий возражений. Я перестала дышать. План рушился на глазах. Снотворное, если его и подсыпали, явно не подействовало. Азарт и желание оказались сильнее. — Мишель, я... я не в силах... — попыталась отстраниться. Но его ладонь мягко и неумолимо легла мне на горло. — Ты в силах, — прошептал князь прямо в ухо. — Ты моя жена. И пора тебе вспомнить, что это значит. Его дыхание было горячим и возбужденным. Я ощутила дрожь омерзения. А когда заглянула в его глаза, поняла, что надо спасаться. Уговоры, притворство, мольбы — все зря. Барятинский пришел сюда с твердым намерением исполнить супружеский долг. И он его исполнит, даже если жена потеряет сознание. Хотя вряд ли его вообще беспокоят подобные мелочи. Он выпрямился и взял меня за руку. — Пойдем, — это был приказ. Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше. Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше. Мы двинулись в опочивальню. Мою опочивальню! Где в этот момент, затаившись под одеялом, лежала Катька-белошвейка. У меня закружилась голова. Все пошло не так. Совсем не так. Что он сделает, когда обнаружит подмену? 43. Счастье, что Мишель еще пытался разыгрывать благородство и не уложил меня на диван прямо в будуаре! На пороге я заартачилась. — Пожалуйста, — пролепетала, испугавшись по-настоящему. — Мне нужно приготовиться, снять платье, вынуть шпильки... Но князь железной рукой втолкнул меня в спальню и потащил дальше, к кровати. Да с такой прутью, что я подавилась словами. «Только бы Катька лежала тихо!» — мелькнула паническая мысль, когда я заметила плотно задернутый балдахин на кровати. А мне... мне, пожалуй, стоит в обморок шлепнуться! Другого выхода нет. Я уже приноровилась закатить глаза и навалиться на князя всем бесчувственным телом, как он вдруг покачнулся. Но не затем, чтобы упасть. Наоборот, выглядел муж отвратительно бодро и возбужденно. — Мари, — простонал с придыханием и толкнул меня к кровати. Я чудом удержалась на ногах. А он навис тяжелой глыбой, крепко удерживая мою голову — ни вырваться, ни увернуться! Притиснул к резному столбику и медленно склонился, собираясь поцеловать. Я задергалась, как рыбка на крючке. Уперлась ему в грудь руками, но куда там! Все равно что гору толкать. Не успела и рта открыть, как он тут же завладел моими губами. Целовался он отвратительно. Не то чтобы я прежде чересчур увлекалась этим, но кое-какой приятный опыт имелся. Барятинский же просто мял и кусал мои губы, мусолил их, будто пытался высосать начинку из помидора, да еще и постанывал мне прямо в рот! Не в силах терпеть, я нащупала коленом его самое слабое место (что вызвало еще один громкий стон) и уже собралась нанести удар, как вдруг он вцепился мне в воротник. Ткань затрещала. Князь рванул ее, обнажая грудь, и... мягкой тряпочкой осел на ковер. Я застыла, боясь двинуться с места. Только тяжело дышала и бездумно пялилась на свою голую грудь. Потом запахнула остатки лифа и потыкала в князя носком туфли. В ответ раздался богатырский храп. Никогда прежде этот звук не казался мне таким желанным! Решительно задернув балдахин, я позвала громким шепотом: — Катька! Выбирайся и помоги мне! — Ой, ваша светлость! — ахнула та, высунувшись из-под одеяла, — вы что же, князюшку убили? Так пыхтели, так пыхтели, я уж думала, того... этого... — Тише, дура! — цыкнула на нее. — Спит он! Помоги раздеть его и уложить на кровать! Ну! Девка немного неуклюже слезла с перины, отодвинула мой чепчик на затылок, заткнула за пояс полы пеньюара, слишком для нее короткие, и с хеканьем принялась стягивать с князя халат. Я помогала. А вскоре к нам присоединилась и Груня, прятавшаяся в гардеробной. Втроем мы ворочали Мишеля по ковру, как бревно, стягивая все, до последней нитки. В ответ он храпел то громче, то тише, прерывая рулады только чтобы почмокать губами и издать страстный стон. Видимо, снилось что-то приятное. Вообще, насколько я помнила, ни крестьяне, ни аристократы не раздевались полностью даже в постели. Это был удел куртизанок да «блудных девок». Я же решила раздеть князя полностью и бросить у кровати разорванное платье. Пусть думает, что взял жену силой и она убежала из спальни. Ему полезно помучиться, вспоминая, что было ночью, и удивляясь собственной наготе. Надеюсь, к этому времени я буду уже далеко. А если нет... Все равно не вернусь к этому чудовищу, готовому изнасиловать собственную жену! Закончив с одеждой, мы попытались затащить Мишеля на кровать. Но это оказалось не так-то просто. Не знаю, что за зелье подмешал повар в его любимое кушанье, но князь больше всего походил на кисель. Как-то ухватить его голого, чтобы поднять, не получалось категорически. Он выскальзывал и падал обратно. Пару раз я услышала глухой стук, когда его затылок встретился с полом. Вспотев, измучившись и чуть было не решив оставить его на полу, я вдруг сообразила: — Катька, стели на полу простыню! Втроем мы закатили князя на простыню и втащили на кровать. Наконец дело было сделано. Мишель сладко посапывал среди подушек, а я хмуро глянула на Катерину: — Снимай чепец и пеньюар, иди к себе! Сболтнешь кому, что тут было — запороть велю! Насмерть! С этими словами я протянула ей пиастр. Девка тут же скинула мои вещички, закуталась в припрятанную шаль и умчалась. Вздохнув с облегчением, я занялась декорациями. Бросила у кровати рваное платье, свалила все с туалетного столика на пол, раскидала подушки, причем одну вспорола перочинным ножом и с чувством мстительного удовлетворения рассеяла перья по всей комнате. Завернула ковер, опрокинула банкетку, аккуратно уложила на бок пустую вазу... Груня только глаза таращила, но вопросов не задавала. Я же с трудом держалась, чтобы не расцарапать Мишеле физиономию. Очень хотелось отомстить за ужас, который он заставил меня испытать. А еще — найти для него причину запереться в спальне на неделю-другую. Но побоялась. Вдруг он проснется? Кто знает, что там за снотворное и сколько оно будет действовать... Завершив разгром, я скомандовала Груне: — Быстро помоги мне одеться! Дорожное платье, шубу, шляпу! Вуаль обязательно! Так, где мой саквояж, ты его приготовила? И свой узел с вещами бери. Все, идем! — Куда же мы, барыня? — почти провыла служанка. Она как впала в ступор от того, что я сотворила сначала с князем, потом со спальней, так до сих пор зубами и клацала. — У Анны Гавриловны переночуем! Пока князь в себя придет, пока побегает в гневе — мы выспимся. Я надеюсь, ты мне сорочку и чепец свежие положила, не после Катьки? — Что вы, ваша светлость! — сразу вздернулась моя камеристка. — Да разве ж я посмела бы после Катьки вашей светлости что-нибудь предложить? — Вот и славно! Я еще раз оглядела наш скудный багаж, вздохнула и, приложив палец к губам, велела Груне проверить выход. Надеюсь, Анна Гавриловна сдержит слово и приютит меня. А там... На все Божья воля! Барятинский очень наглядно мне показал, где место жены в его жизни. 44. Мы с Груней прошмыгнули к черному ходу и чудом ни на кого не наткнулись. Но на этом наше везение закончилось. На улице было темно, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, ни фонарей. Эта часть двора, переходившая в сад, не освещалась. Да и сам сад стоял, укутанный в белые защитные саваны. По дорожкам гулял стылый ветер. Он хватал меня за полы подбитого мехом плаща, рвал подол и капор с волос. Казалось, сама погода хочет меня удержать, вернуть обратно, в опочивальню к храпящему князю. Мороз усиливался, влажные дорожки покрылись корочкой льда, ноги скользили, а каждая тень вызывала панический страх. Я спешила быстрее убратьcя из флигеля. Бежала, не оглядываясь. За мной, волоча саквояж, семенила Груня. Она едва дышала от страха. — Туда! — выдохнула я, увидев спасительный огонек. Обледенелая дорожка привела нас к кованой калитке, за которой возвышалось основное строение. Но не успели мы выйти из сада, как перед нами возникла высокая, худая фигура в ливрее. Мужчина держал в руке масляный фонарь. Я вздрогнула, однако сразу расслабилась: это был тот самый старик, который прислуживал нам с графиней в Каподимонте. Он сдержанно поклонился: — Ваша светлость, позвольте вас проводить. Анна Гавриловна ждет. — Да, конечно... Голос сорвался, захлебнувшись холодным ветром. Заскрипели деревья, рядом начала неистово креститься Груня. — Непогода разгулялась, — констатировал старик, подняв глаза к небу. — Шторм надвигается. Я плотнее укуталась в мех и поспешила за ним. Мы вошли в дом через задние двери. Проскользнули призраками по вымершим коридорам и наконец оказались у знакомой двери. Она отворилась, приглашая в гостиную. Теплый свет канделябров ударил в глаза, и на мгновение я ослепла. Но все же, не медля, шагнула через порог. — Наконец вы с нами, голубушка, — раздался спокойный, властный голос Анны Гавриловны. После свежего морозного воздуха улицы здесь насыщенно пахло воском, старым деревом и духами Шиловской. Сама графиня сидела в кресле у камина, как древняя царица на троне. Но она была не одна. Мой взгляд скользнул к окну, кровь ударила в голову. Там, в глубокой тени, отброшенной тяжелой портьерой, я заметила гостя. Он стоял спиной к свету. Лица не было видно, лишь темный, напряженный силуэт, резко очерченный против дрожащего огня в камине. Но что-то в наклоне его головы, в той особой, собранной позе человека, привыкшего ждать и быть готовым ко всему, заставило мое сердце совершить немыслимый кульбит. Оно сначала замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Не нужно было ни света, ни слов. Интуиция, а может, сам животный инстинкт, заставили осознать: это он. Станислав. Он сделал шаг из тени, неслышный, порывистый... В миг, когда его лицо, бледное и застывшее от тревоги, оказалось в полосе света, все мое мужество, вся храбрость и злость, державшие меня на ногах этой ночью, вдруг испарились. Мир медленно повернулся вокруг оси. Комната поплыла перед глазами, звуки превратились в глухой, бессмысленный гул. Я попыталась сделать еще один шаг. Ухватиться за что-то. Что-то сказать... Но ноги, внезапно став ватными, подкосились. Перед глазами мелькнуло лицо Мещерского. И последнее, что я ощутила — это как он подхватил меня на руки. ...Очнулась я от слезных причитаний Груни и недовольного ворчания графини. А еще от резкого запаха, который не оставил надежды на забытье. Открыв глаза, осмотрелась. Похоже, меня уложили в кресло все в той же гостиной. Рядом в ногах валялась Груня, заливая слезами подол моего, теперь уже единственного, платья. В соседнем кресле сидела Шиловская и помешивала ложечкой чай с таким видом, будто у нее каждый день на ковер падают разного рода девицы. А Станислав... Его нигде не было видно... Ушел?! Эта мысль породила панику и заставила меня резко сесть. Но тут же я встретилась с ним взглядом. Он стоял совсем близко, у подлокотника моего кресла, и смотрел на меня со странной виной. — Прости, — услышала я беззвучный шепот. — Прости, что тебе пришлось это пережить. Груня все рассказала. Я глянула на служанку. — Ой, княгинюшка, — завыла та пуще прежнего, — что ж вы нас так всех напугал-и-и! Глазоньки-то как закатили-и-и, побледнели-и-и, ручки-ножки холодные, как у покойницы, лежите — не дышите... — Цыц, дурная! — прикрикнула Анна Гавриловна. — Хорош языком молоть! А ты, Мария, садись чай пить, коль в себя пришла. Нечего тут немочь изображать. Ночь коротка, а успеть надо много! Повинуясь ее кивку, Станислав занял пустующее кресло. Взял чайную пару и передал мне. Наши пальцы всего на мгновение соприкоснулись. Нет, на долю мгновения. Но я вновь ощутила тот легкий разряд тока. И снова во мне что-то встрепенулось, будто птица, пойманная в силки. — Итак, для начала познакомься, Машенька, — голос Шиловской смягчился, когда ее взгляд скользнул по Мещерскому. — Пан Всеволод Крушинский. По совместительству мой племянник, сын моей покойной сестры и твой единственный шанс добраться до России. Я слушала ее, бессильно опустив руки на колени, и не могла оторвать взгляда от него. От Станислава. — Я думала... вы мертвы, — сама не заметила, как эти слова сорвались с губ тихим эхом. Серые глаза, те самые, что я помнила из обрывков чужих воспоминаний, сейчас были так близко, что в зрачках отражалось мое лицо. — Да, — ответил он после паузы. — Я тоже так думал. — Значит... Дуэль... смерть... все это было инсценировкой? Он кивнул. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой веселости. — Пуля князя прошла навылет, заставив меня потерять много крови, но не задела ничего жизненно важного. — Почему же вы... — я осеклась, едва не выдав себя, но тут же поправилась, — почему вы мне ничего не сказали? — Не имел права. Меня ждало заточение в крепости, но вместо нее я попал в Третье отделение. Наш государь посчитал, что мертвый поручик Мещерский полезнее для Отечества, чем живой. И он не ошибся. Под именем пана Крушинского я вхожу в такие места, куда русскому офицеру вход заказан. Я сглотнула ком в горле. Голос прозвучал хрипло и неуверенно: — Вы... Вы служите Бенкендорфу? — Я служу России. А шеф Третьего отделения — лишь инструмент воли государя. — Но как вы оказались на приеме у Фикельмонов? Это ведь не была... случайность? Анна Гавриловна... Он покачал головой: — Тетушка знала, что я там буду по долгу службы. Если бы не ее просьба присмотреть за вами, вы бы меня не увидели. Я наблюдал бы издалека, как делал все эти годы. И просто тешил бы себя мыслью, что вы счастливы в браке... — Счастлива? — я ощутила легкое удивление. — Вы думали, что... я счастлива? Такое мне даже в голову не приходило. Что Мещерский скрыл свое существование от Марии лишь потому, что не хотел воскресать из мертвых и мешать ее счастью! 45. Захотелось схватиться за голову, закатить глаза и заорать, да так, чтобы лопнули барабанные перепонки. Но я, конечно же, промолчала и даже не двинулась с места. А поддельный пан Крушинский продолжил: — Я надеялся, учитывая, как поспешно вы вышли замуж после... той памятной дуэли. Но теперь вижу, что ошибался. Простите ли вы меня когда-нибудь? Я не сопротивлялась, когда он взял мою руку. Только вздрогнула, ощутив на пальцах горячее дыхание. А он замер, прижав костяшки моих пальцев к губам, и опустил ресницы. Будто хотел удержать это мгновение. Но вот звякнула ложка. Хватка ослабла, по губам Станислава скользнула виноватая улыбка, и я, как ребенок, застигнутый у вазы с конфетами, спрятала руки под стол. Шиповская еще раз звякнула ложкой о чашку, привлекая наше внимание, и сухо, без тени прежней ласковости, произнесла: — Станислав здесь, моя дорогая, потому что ваш супруг и его любовница по своему легкомыслию и алчности вляпались в историю, которая пахнет не просто адюльтером, а государственной изменой. Они лишь мелкие пешки, но те, кто стоит за ними, не успокоятся, пока не заставят вас замолчать. Покушение у Фикельмонов — красноречивое доказательство их намерений. Теперь, Мария Ивановна, вы видите всю картину. Или ее часть, достаточную для того, чтобы не совершать глупостей. Я содрогнулась, вспомнив о недавних событиях. — Князь тоже в этом замешан? — В том числе, — подтвердил Станислав. — Его используют вслепую, но это не снимает с него ответственности. Ведь он, тот, кто должен вас защищать, сам привел в дом убийц. А баронесса фон Штаппер на крючке у датской разведки, она их агент, и это она натравила на вас местный сброд. — Но она... Она же родственница Бенкендорфа, — я совсем растерялась. — Вы поэтому до сих пор не арестовали ее? Вместо него ответила графиня: — Нет, ее арест ничего не изменит. Наши враги просто найдут другого агента. Но в России они вас не достанут. В груди все сжалось от холодного ужаса. — Но у меня же нет документов. Как я покину Неаполь? Как... — Я обо всем позаботилась. Пей чай, а то стынет. И ватрушку попробуй, они у Ивана Ильича получаются лучше всего. Такие мягкие, сдобные... Сбитая с толку резкой сменой темы разговора, я поднесла чашку к губам. И снова мой взгляд против воли встретился с глазами Мещерского. — Нам надлежит изображать супружескую чету, — сказал он просто. — Отныне и вплоть до перехода российской границы вы — моя законная супруга, пани Марцелина. Будьте покойны, я не позволю себе ни малейшего отступления от правил приличия. Клянусь честью офицера. Помочь вам — это мой долг. «Долг». Какое противное слово. Вся эта история началась с долга, которым покойная Мария пыталась искупить вину за его смерть. Надуманную вину! Но вот он, жив, и тоже говорит о долге. Что ж, мне этих людей не понять. Между нами слишком большая пропасть... Я допила чай и отставила чашку. Руки не дрожали. Напротив, я ощущала странную, ясную твердость. Шок прошел, уступив место трезвому, почти отстраненному принятию. Да, надо бежать. Спасаться. Начинать новую жизнь. Это понятная цель. Конкретная и четкая. — Хорошо, — сказала я, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Когда мы отправляемся? Шиловская и Мещерский переглянулись. В их взглядах читалось уважение, смешанное с удивлением. Они ждали истерики, слез, вопросов. Но не этой холодной решимости. — Если вы готовы, то прямо сейчас, — сказала графиня, окинув меня придирчивым взглядом. — Надеюсь, вы собрали все необходимое? Дождавшись моего кивка, она подытожила: — Что ж, тогда давайте прощаться, Машенька. Станислав о вас позаботится. Я поднялась. — Мария, — окликнул, вставая, Мещерский. — Да? — скользнула по нему вопросительным взглядом. — Я... я рад, что с вами все в порядке. Что он имел в виду? Что спас меня на приеме? Или что князь не довел желаемое до конца? Выяснить я не стала. Просто сухо кивнула: — Я тоже. И отвернулась. Продолжать разговор настроения не было. С тем же внутренним оцепенением я последовала за графиней в отдельную комнату. Мне следовало переодеться. Я как-то не учла тот момент, что одежда в этом веке производилась индивидуально. Княгиню будут искать, обращая внимание на ее наряд. Да и все предметы, прихваченные с собой, несли на себе гербы — либо Барятинских, либо Березовских. До таких мелочей, увы, у меня не дошли мысли, тогда как Анна Гавриловна позаботилась обо всем. Шубу и шляпу с вуалью мне оставили. Вещи были довольно новые и дорогие. Правда, на шляпе закрепили ленту в цветах польского флага, а Груню усадили перешивать на шубе пуговицы. Дорожное платье, привезенное из России, забраковали: — Вы едете из Европы, моя дорогая, все должно быть сшито здесь, новое и модное. Ваше счастье, что я предвидела подобный исход и... впрочем, не важно! Дорожный наряд из тонкого жемчужно-серого сукна с отделкой из темно-голубого бархата пленил меня в первую же секунду. Я восхитилась еще больше, когда поняла, что это платье — трансформер. В рукава были продеты шнурки, с помощью которых легко менялась их форма. Воротничков к платью прилагался целый набор — от строгой “стоечки” до легкого обрамления декольте. Даже юбка имела дополнительные пуговицы, с помощью которых ее можно было сделать длиннее или короче. Очень, очень продуманный наряд, который камеристка графини в пять минут подогнала по моей фигуре с помощью крючков и лент. Ботинки мои одобрили, как и перчатки, и теплую индийскую шаль. Саквояж пришлось заменить на похожий, но без опознавательных знаков. Весь багаж переложили в сундук, и графиня лично меня просветила: — Тут белье, немного одежды, сладости, безделушки и книги. Никто не поверит, что молодая семья едет из Неаполя без сувениров и гостинцев. Я ахнула: — Анна Гавриловна, это же невероятно хлопотно и дорого! А я не знаю, когда смогу вас отблагодарить! Графиня отмахнулась: — Главное, чтобы ты доехала в целости, Машенька. Остальное — все мелочи. Потом сочтемся. Но чует сердце, просто так вас не выпустят, слишком много ты знаешь. Так что будь очень внимательна! На постоялых дворах от Станислава не отходи, он тебя защитит. Она вручила мне бархатный кошелек, в котором звякнули монеты, и добавила: — Все бумаги уже у него. Если вас остановят, стреляй глазками, улыбайся. Полячки обычно не только красавицы, но и весьма раскованные дамы. Еще постарайся говорить только по-французски или по-немецки. Сама знаешь почему. Я молча кивнула. 46. Причины ее беспокойства лежали на поверхности. После присоединения Царства Польского к России государь усиленно пытался объединить русское и польское дворянство, но не преуспел. Поляки продолжали добиваться автономии, причем нередко самыми кровавыми методами. Зато для шпионов всех мастей польский кунтуш стал отличной маскировкой. Но мне сейчас было не до исторических справок. Предупреждение Шиловской осело в груди холодком. А если она права, и местная мафия станет преследовать нас со Станиславом? Отныне любой встречный — будь то случайный прохожий, конюх или пограничный офицер — мог оказаться наемным убийцей. — Ну, с Богом! — Анна Гавриловна перекрестила меня на дорожку. Потом резко выдохнула и прижала к себе. Я замерла, ощутив твердые объятия этой немолодой, но такой волевой дамы. В мое время она наверняка бы добилась больших высот в бизнесе или в политике, а может, и там, и там. — Ох, Машенька, — она сухо клюнула меня в лоб. — Даст Господь, еще свидимся. А нет, значит... Не договорив, Шиловская оттолкнула меня и отвернулась. Но недостаточно быстро, чтобы скрыть повлажневшие глаза. — Анна Гавриловна... — я растерялась. — Все, — глухо сказала она и махнула рукой. — Уходи! Я замерла лишь на секунду. Шагнула к дверям, но тут же сделала решительный шаг назад, к Анне Гавриловне. На этот раз сама ее обняла, мою единственную подругу, защитницу и наперсницу в этом мире. И, не стесняясь выражения чувств, поцеловала в обе щеки. Морщинистые и мокрые от набежавших слез. — Свидимся! — выдохнула, отпуская ее и отступая к дверям. — Обязательно свидимся! А потом позорно сбежала, потому что у самой горло сжалось от подступающих рыданий. Я уже и не помнила, когда меня так одолевала тоска. Наверное, в первые дни в этом времени, когда поняла, что все, к чему привыкла и что любила — утеряно. А сейчас в груди щемело от мысли, что приходится покидать эту женщину. Я была с ней знакома недолго, но срок не имел значения. Она люби Марию как дочь. Настоящую Марию. А мне повезло почувствовать эту любовь. Пусть так, обманом, урвать от нее кусочек и на короткий миг ощутить себя под материнской защитой... Виллу Дорато я покидала, крепко сжимая зубы и давя слезы. Два дюжих лакея вынесли мой дорожный сундук. Следом шла переодетая Груня. Ее нарядили в форму камеристки Анны Гавриловны и поношенный полушубок. Девка таращила глаза, но молчала. Ее попытка устроить истерику с причитаниями провалилась — графиня надавала моей служанке оплеух и велела замолчать, иначе дуру просто зарежут, а мне приставят более толковую камеристку. После этого Груня стиснула зубы, но смотрела только в пол, опасаясь поднять глаза на хозяйку дома. Станислав, одетый с той же роскошной небрежностью польского пана, проводил меня к большой дорожной карете и усадил на устланный ковром диванчик. Мы не говорили, он все делал сам. Сам поставил в ноги тяжелую грелку, полную угля. Закутал меня до пояса медвежьей полойостью. Показал, где в двери прячется фляга с горячим чаем и фляжка поменьше — с померанцевой настойкой. Сам подпихнул в карету Груню с корзиной дорожного припаса и, поцеловав воздух над моей перчаткой, закрыл дверь. Я вдруг ощутила себя не то ценным грузом, не то преступницей, конвоируемой в столицу. Впрочем, слезы, вызванные прощанием с Анной Гавриловной, уже высохли. А оплакивать свою судьбу я не собиралась. Да и что там оплакивать? Молодая, красивая, почти здоровая — жить и жить. Надо лишь решить небольшую проблемку: избавиться от врагов и от мужа. С этими мыслями я посмотрела в окно. Там царила глубокая ночь, но двор освещали газовые фонари. В их слабом рассеянном свете я увидела Станислава. Он отошел от кареты, вскочил на коня и махнул рукой. Это, видимо, был сигнал, потому что экипаж тут же тронулся. Я бросила последний взгляд на дом, в котором по сути родилась для этого мира. И не отрывалась, пока карета не выехала за ворота. А там... Там ждала дюжина всадников с зажженными факелами. Похоже, это наше сопровождение, точнее, конвой. Будто я и вправду государственная преступница! Мороз пробежал по коже, заставляя плотнее закутаться в медвежью полойость. Но выбора у меня уже не было. Я решила отдаться в руки судьбы — будь что будет. Откинулась на обитую бархатом стенку и прикрыла глаза. Вскоре мерное покачивание кареты и монотонный перезвон подужных колокольчиков сделали свое дело. Сознание поплыло, тяжелые мысли о будущем отступили, а мир сузился до темноты за закрытыми глазами, ритмичного скрипа рессор и тепла от медвежьей полости. Я не заметила, как уснула. Пробуждение было внезапным. Карета дернулась и замерла с таким креном и скрежетом, что меня чуть не сбросило с диванчика. Воздух за окном взорвался хаосом звуков — оглушительный ружейный залп, взбешенные крики мужчин, дикое, пронзительное ржание лошадей и тут же, рядом, леденящий душу визг Груни. Сердце провалилось в пятки, а потом рванулось в горло, бешено колотясь. Я инстинктивно вжалась в сиденье, пытаясь сообразить, что происходит. За окном все так же стояла глубокая ночь, а вдоль дороги виднелись черные силуэты деревьев. Город остался позади. Значит, это не проверка на заставе. А... нападение?! Мысль пронеслась обжигающей молнией, но мозг, затуманенный сном, отказывался работать. В ушах стоял оглушительный гул, тело одеревенело. Я не понимала, что делать. Защищаться? Но как?! Взгляд заметался по карете, наткнулся на флягу с чаем. Тяжелую, медную. Без единой мысли, движимая инстинктом, я рванула ее из гнезда и сжала в обеих руках, как дубинку. И сделала это вовремя. Дверца кареты с моей стороны с грохотом распахнулась. Внутри ворвались клубы холодного ночного воздуха, крики и запах пороха. В проеме, на фоне беззвездного неба, возникла мужская фигура. Лицо было скрыто черным платком, а сверху низко на лоб надвинута шляпа. Я не видела глаз, но всем нутром ощутила угрозу. Не раздумывая, с силой, на какую только была способна, рванулась вперед и со всего размаху ударила тяжелой флягой прямо в то место, где должна быть переносица. В ответ раздался глухой хруст. Фляга отдалась в ладонях тошнотворной вибрацией, будто я разбила тыкву. А незнакомец коротко булькнул и вдруг осел, исчезнув из поля зрения. И только тогда, когда мое дыхание вырвалось прерывистым, истеричным всхлипом, я увидела того, кто стоял за его спиной. Станислав. Его рука сжимала клинок. 47. Мещерский скользнул по мне быстрым взглядом, проверяя, цела ли я. Затем глянул на то, что лежало у его ног. Там было тело, еще дергавшееся в предсмертных судорогах. Сабля вошла в него почти по самую рукоять. На моих глазах Станислав хладнокровно упер ногу в спину бандита и рванул клинок на себя. Раздался короткий, влажный, чавкающий звук. В нос ударил запах свежей крови, смешанный с вонью конского пота и пороха. Я машинально прижала флягу к груди, будто щит. На лезвии сабли виднелись недвусмысленные потеки. С трудом оторвав от них взгляд, посмотрела в лицо Станиславу. В серых глазах, таких знакомых и таких чужих, плескалось деловое спокойствие. В тот миг я внезапно и бесповоротно осознала, что это не тот романтичный юноша, полный благородных порывов, в которого когда-то влюбилась Мария Березина. Он тоже изменился. Сейчас на меня смотрел человек, для которого убийство было работой. Грязной, но необходимой. Наши взгляды встретились, и я застыла, будто в густом сиропе. Но секунду спустя тишину разорвал странный булькающий стон, а затем — глухой стук. Это Груня, бедняга, потеряла сознание и свалилась на пол. Чары тут же рассеялись. — Не выходить! — бросил Станислав резким тоном. Он с силой захлопнул дверцу. Я вздрогнула, услышав щелчок задвижки, а следом раздались сухие приказы. Минуту спустя карета продолжила ход. Похоже, с нападавшими было покончено. Но я еще некоторое время сидела, сжимая в окоченевших пальцах тяжелую флягу и прислушиваясь к каждому звуку извне. Убедившись, что там все спокойно, нет ни криков, ни выстрелов, слезла с сиденья и нащупала в полумраке неподвижное тело Груни. Моя служанка лежала, раскинувшись, как тряпичная кукла, и вид у нее был такой, будто душа уже наполовину отлетела. Испугавшись, что она и вправду испустит дух, я похлопала ее по щекам. Сначала осторожно, потом отчаяннее. В ответ — никакой реакции, только голова безвольно болталась. — Груня! Очнись! — прошипела я, тряся ее за плечи, хотя сама дрожала как осиновый лист то ли от холода, то ли от страха. Воспоминания из курса первой помощи всплыли обрывками. Нашатырь… где тут нашатырь? Даже если есть — не найду… Я с силой ущипнула ее за мочку уха, потом за мягкое место под локтем — то самое, где кожа особенно нежная. Снова и снова, пока на пальцы не брызнули горячие слезы. Мои собственные. — Грунюшка, просыпайся, родная… — голос сорвался на надрывный шепот. — Очнись, ради Бога… И тут ее веки дрогнули. Она не открыла глаза, а просто издала тихий, жалобный стон: — Ой… барыня… помираю… — Никто не помирает! — облегченно отрезала я, хватая с дверцы кареты ту самую фляжку с померанцевой настойкой. Открутила крышку и сунула ей прямо в рот. — Пей! Живее! Резкий, терпкий запах горького цитруса и алкоголя наполнил карету. Груня глотнула, закашлялась, затрясла головой и, наконец, открыла глаза. В них был животный ужас. — Княгинюшка... стреляют... — простонала она, хватая меня за рукав. — Убили нас... — Никто никого не убил! — я тряхла ее снова, заставляя встрепенуться. — Видишь, жива я. И ты жива. Все уже закончилось, поднимайся! Она кивнула, забралась на сиденье и замерла. Ее колотила крупная дрожь, но она хотя бы больше не визжала и не падала в обморок. Только сдавленно всхлипывала иногда. Я же, хлебнув для храбрости померанца, вновь протянула ей флягу: — На вот, согрейся. Так мы и сидели всю ночь, боясь сомкнуть веки. Прихлебывали настойку и вздрагивали от каждого звука, долетавшего с улицы. И я не знаю, чего испугалась больше — нападения или нечеловеческого спокойствия в глазах Станислава, когда он убил бандита. Только когда за окном посветлело, страх окончательно отступил. А там и лес по обочинам сменился полями. Мы подъезжали к селению, и я с нетерпением приникла к оконцу кареты. Нас встретило городское предместье — аккуратные домики, в которых кое-где светились окна, затянутые пузырем или промасленной тканью. Дома постепенно становились плотнее и выше, появились каменные здания. Карета свернула за угол и остановилась. Минуту спустя дверца распахнулась, и передо мной возник Станислав, все с тем же непроницаемо-деловым выражением на бесстрастном лице. — Марцелина, — сказал он по-немецки, и я напряглась, вспомнив о нашем маскараде, — прошу вас, выйдите. Нужно размять ноги, и я должен сказать вам несколько слов. Предложение было как нельзя кстати. Оперевшись на руку «пана Крушинского», я с радостью вышла из кареты и на миг замерла от восторга — под ногами лежала настоящая римская дорога! Чем еще это могло быть? Плотно уложенные крупные камни в центре, удобные колеи, мелкие камни по краям... Значит, мы находимся в большом селении, а может, даже в городе! Интересно, где именно? Пока я топталась, рассматривая камни под ногами и фасады домов, Станислав отдал приказы нашим сопровождающим, и карета неторопливо поехала вперед. Мы двинулись за ней по центральной части дороги — самой высокой и сухой. — Марцелина, — Мещерский вел меня под руку, и со стороны мы наверняка казались милой парой. — Планируя наше путешествие, я собирался сесть на корабль у мола Сан-Винченцо в Неаполе. Как вы знаете, это крупный порт, и нанять там корабль до Керченского пролива не сложно. Но... Я встрепенулась. Действительно, зачем нужно было ехать куда-то далеко, если в Неаполе есть порт? — В последний момент мне доложили, что там ждет засада. Кто-то из вашего окружения узнал о бегстве и сдал вас. Вы знаете, кто? Может, предполагаете? Я даже задумываться не стала: — Да кто угодно. Тот же Прохор, камердинер князя. Только как он успел? — Ну, здесь секрета особого нет. Скорее всего, заметил, как вы уходили, но не стал останавливать, а вместо этого передал информацию своим нанимателям. На рассвете из Неаполя должен был уйти только один корабль, следующий в Россию — наш корабль. Но из-за засады нам пришлось изменить планы и ехать в Салерно. — Но ведь мы все равно попали в засаду? — я содрогнулась, вспомнив о нападении. — Скорее, это была погоня. Но она может быть не связана с вами, — по его губам скользнула кривая улыбка, — у пана Крушинского тоже много врагов. — Спасибо за предупреждение, пан, — скептически хмыкнула я, пытаясь выбросить из головы картины минувшей ночи. — Правда, оно несколько запоздало. Он бросил на меня удивленный взгляд, нахмурился и потер переносицу. — Да, это было мое упущение. Но вы потрясающе смело себя вели... Марцелина, я восхищен вашей храбростью. Не всякая женщина... Я передернула плечами и прервала: — Не надо, не хочу вспоминать. Скажите лучше, вы же не за этим пригласили меня прогуляться? На этот раз он несколько секунд разглядывал мое лицо, причем с таким выражением, будто видел впервые. Затем тихо сказал: — А вы изменились. — Вы тоже, — парировала я тем же тоном. И снова он усмехнулся: — Что ж, мне нравится ваш деловой подход, Марцелина. Но должен предупредить: не знаю, кто и как нас встретит в порту Салерно. У Третьего отделения везде свои люди, но найдется ли на корабле место для дамы и в каких условиях вам придется путешествовать... Он сделал многозначительную паузу, давая мне время додумать. Но я уже сама все поняла. 48. В эту эпоху правила высшего света были строго регламентированы. Испортить репутацию женщине было очень легко. Поэтому, несмотря на внешнюю строгость, усталость и тревогу, Станислав беспокоился о Марии. Нежная княжна, сохранившаяся в его памяти, упала бы в обморок от одного предложения разделить каюту с чужим мужчиной. А я... Я вдруг обратила внимание, как он устал. До этого смотрела на него то глазами восторженной Машеньки Березиной, влюбленной в саму любовь, то собственными, весьма уставшими глазами. Только я видела в молодом офицере лишь средство к спасению, а не человека. А потому не замечала очевидного — скачок сквозь ночь, сражение с неизвестными, тревога и ответственность сделали Мещерского старше и суровее. Но его отношение к Марии оставалось таким же, как до ее замужества. Или нет, стало еще трепетнее. Он сам не замечал, что обращается с княгиней, как с хрупкой статуэткой. Только вот я не Маша. Я выживу и смогу жить в любых условиях, если наградой за это будет свобода и будущее без князя Барятинского. Выдохнув про себя, я подняла голову и всмотрелась в глаза Мещерского: — Ста... гм... Всеволод, я все прекрасно понимаю и обещаю не устраивать истерик. Считайте, моя честь и жизнь в ваших руках, используйте их по своему усмотрению, я полностью вам доверяю. Все, что мне нужно, — это добраться до конечной точки нашего путешествия. И я надеюсь, мы сделаем это вместе. Я старалась говорить твердым, уверенным тоном. Не дать пробиться даже ноте сомнений. Взгляд тоже не отвела, не опустила, не затрепетала ресницами. И, кажется, все сделала правильно. Это было именно то, что Мещерский хотел услышать. Этот сильный и стойкий мужчина, стоящий передо мной, в душе безумно боялся. Боялся обидеть свою Мари, задеть ее честь недостойным предложением. Но после моих слов с него будто груз упал. Его плечи слегка расслабились, с лица исчезла напряженность, даже взгляд несколько потеплел. Станислав проводил меня до кареты, остановившейся чуть поодаль, помог забраться внутрь, а затем уже по-настоящему, искренне поцеловал мою руку, затянутую в перчатку, и с чувством сказал: — Я верю, что Бог не оставит нас, Марцелина! «А я надеюсь, что Бог слышит ваши слова», — подумала я в ответ, но вслух ничего не сказала, лишь слегка сжала пальцы Мещерского. На заставе сонные стражники взяли подать и пропустили нас в порт, кажется, даже не открывая глаз. Мы проехали, минуя жилые кварталы, прямо к пирсу, и уже там Мещерский сам отправился к стоящим кораблям, чтобы отыскать русский флаг. Я наблюдала за ним из кареты, нервно теребя платочек. Кусала губы и тоже пыталась отыскать на мачтах Андреевский крест — синий на белом фоне. Теперь, глядя на корабли у причалов, я поняла: мой спутник не только опытный тактик, но и отличный стратег. Да, нам пришлось пережить нападение на тихой лесной дороге, но Станислав и его гайдуки отлично справились, разогнав нападавших выстрелами и саблями. Даже я почти не пострадала, не считая пережитого стресса. А вот сунься мы в порт Неаполя, где корабли стоят бок о бок и под каждым навесом есть хоть маленькая, да пушка — там нас могли захватить врасплох и расстрелять прямо на рейде. От этой мысли меня бросило в дрожь. Я с трудом усидела в карете, когда увидела, что Станислав наконец-то нашел нужный корабль, докричался до сонного матроса и велел ему немедля найти капитана. Дальнейшие переговоры мужчины вели, накрывшись огромным просмоленным кулем от брызнувшего внезапно дождя. Я нервничала, понимая, что капитан вряд ли горит желанием брать пассажиров, да еще какую-то дамочку. А может, ему просто лень собирать по кабакам матросов, честно гуляющих в своем увольнении. Однако бумаги, предъявленные Мещерским, а пуще того — номерная бляха от Третьего отделения все же сработали. С невероятно кислым лицом капитан кивнул и повернулся к дежурному матросу, а Станислав направился ко мне: — Пани Марцелина, нам нужно подняться на корабль. Ваш багаж и служанку доставят следом. — А карета и лошади? — Их отправим обратно в Неаполь. Испытывая странное волнение, я вышла из кареты, оперлась на руку «пана Крушинского» и двинулась к спущенным сходням. Но там невольно замешкалась. Темная вода под ногами пугала. Я вдруг вспомнила, что не умею плавать, что это девятнадцатый век — век морских катастроф, отсутствия спасательных служб и радиосвязи! Что меня ждет не увеселительное приключение, а испытание. Как минимум на месяц мы окажемся посреди неконтролируемой морской стихии, с постоянной качкой, без удобств, зато с угрозой лихорадки и кораблекрушения. А точно ли я так хочу лезть на этот корабль? Я вскинула голову, оглядывая опутанные вантами мачты, и стиснула зубы. Не хочу! Но надо. Другого выхода нет. Сглотнув горький комок, шагнула на шаткие сходни и поднялась за Станиславом на палубу. Что сказать. Корабль производил впечатление. Длинный, узкий, с хищными обводами, он явно не был предназначен для перевозки товаров. Зато пушки, накрытые чехлами, стоящие даже на верхней палубе, меня впечатлили. Похоже, это был военный корабль. Следом за нами, отдуваясь, поднялся капитан. — Степаныч! — рявкнул он на всю палубу. — К себе этих... господ! Размести, как знаешь! Из тени надстройки возник угрюмый мужчина в потертом мундире — офицер-квартирмейстер. Он молча кивнул капитану, бросил на нас усталый, оценивающий взгляд и буркнул, уже разворачиваясь: — За мной. Покажу вам... каюту. Каюту? Это он очень, очень преувеличил! То, где нам предстояло жить, напоминало купе фронтовой теплушки. Одно малюсенькое окошко, две узкие койки, прикрепленные к противоположным стенам. Под окном — столик, привинченный к полу. У выхода — тумба с ночным горшком, кувшином и тазом для умывания. Занавесочка. В это «купе» могла с горем пополам втиснуться чета Крушинских, но куда девать Груню и дорожный сундук? Квартирмейстер, мрачный и неразговорчивый, уже разворачивался, чтобы уйти, когда я окликнула его. — Прошу прощения, — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала в этой тесноте. Мужчина остановился и медленно обернулся, уставившись на меня водянистыми, усталыми глазами. — Подскажите, где нам следует разместить багаж? И куда пристроить служанку? Он помолчал, будто переваривая вопрос, который казался ему самоочевидной глупостью. Потом ткнул пальцем в переборку рядом с нашей каютой, где зияла низкая, темная дверца. — Поклажа — тута. Камора. Слуга ваша там же и будет. Места хватит. Я заглянула в указанное отверстие. Помещение было крошечным, как чулан, пропахшим смолой и сыростью. Туда уже внесли наши сундуки, и они стояли, занимая добрую половину пространства. Свободным оставался лишь узкий проход между багажом и стеной. — Ясно, — кивнула я. — Но спать на голых сундуках... Моя камеристка может простудиться. Не найдется ли для нее пара одеял? Просто чтобы подстелить. Квартирмейстер смотрел на меня так, словно я просила выстлать пол лепестками роз. На его обветренном лице мелькнуло выражение глубочайшего презрения к наземным, изнеженным тварям. — Одеяла, — пробурчал он хрипло, будто само это слово было ему противно. — Не на курорте, пани. Матросы и не на таком спят. Мысль о том, чтобы спорить с этим морским волком в его собственном царстве, показалась мне гиблым делом. Но отступать было нельзя — Груня смотрела на меня полными слез глазами. — Я понимаю. Но она не матрос, — сказала я ровным тоном. Включать тут барыню побоялась, не та ситуация. А ну как вышвырнут нас с корабля и не поможет бляха Мещерского? — И я была бы вам очень признательна за одеяло. Хотя бы самое простое, грубое. Чтобы она не замерзла. Он помолчал, явно проклиная про себя капризную бабу в моем лице, и наконец процедил: — Посмотрю. Потом добавил: — Не обещаю. Развернулся и зашагал прочь по узкому коридору характерной покачивающейся походкой. Его тяжелые сапоги глухо стучали по доскам. А я осталась стоять, переводя взгляд с одной каморки на другую и пытаясь представить, как мы будем тут выживать в течение месяца. 49. Вскоре вернулся офицер-квартирмейстер и со все тем же недовольным видом всучил Груне стопку одеял из толстой колючей шерсти. По виду они напоминали попоны, но горничная схватила их в охапку и рассыпалась в благодарностях. Спать на голых сундуках было бы наказанием, а тут хоть плохонькая, да подстилка. — Спасибо, спасибо, княгинюшка, — зашептала Груня, бросая пугливые взгляды в спину уходящему Степанычу. — Век вашу доброту не забуду! Богом клянусь. — Нельзя Богом клясться, — вспомнила я бабушкину присказку из прежней жизни. — Лучше помоги мне привести себя в человеческий вид, пока пан устраивает дела с каретой. Умыться и переодеться хочу. Груня, все еще бледная, уставилась на меня как на призрака: — А чем умываться-то будете? — Да хоть бы вот этим, — я указала на жестяной кувшин, прикорнувший на столике. Он был полон воды. — Княгинюшка, а разве так можно? — прошептала она с благоговейным ужасом. — Вода небось пресная, а я слышала, на кораблях ее на вес золота берегут! — А мы пока что на вес княгини ее возьмем, — усмехнулась я, снимая перчатки. — Пока у пирса стоим — успеем. Достань-ка сорочку попроще и теплый капот. И чепец. И косы сделай слабее, голова разболелась. Пока Груня, бормоча молитвы, копошилась в сундуке, я опустилась на край жесткой койки. Вода в жестяном кувшине и правда была пресной. А еще прохладной и пахла деревом. Я смочила платок, провела им по лицу и шее, смывая пыль дороги и липкий страх. И ощутила, как остатки дорожного оцепенения отступают. После переоделась с помощью Груни и терпеливо ждала, пока она расплетет мои волосы. Голова действительно была немного тяжелой. Может, от бессонной ночи, а может, от дум, коих в ней завелось слишком много. — Груня, а ты море видела раньше? — спросила я, наслаждаясь тем, как она разделяет мои волосы на пряди. — Ох, нет, княгинюшка... От одного вида дух захватывает, да и страшно... — И мне страшно, — призналась я тихо, больше себе. — Сбежали мы от одной беды, а что, если в море ждет другая? Кораблекрушение, например... Или, того хуже, турецкий плен? Я, кажется, в своё время слишком много романов начиталась. — Что вы, что вы, ваша светлость! — Груня чуть не выронила гребень. — Не думайте о таком, не надо дурными мыслями беду привечать! — Ладно, ладно, — вздохнула я, успокаивая служанку. — Теперь отдыхать. Дорога вымотала. А остальное... пусть мужчины разбираются. Отпустив Груню, я легла на койку поверх колючего одеяла и закрыла глаза с твердым намерением вообще ни о чем не думать. Хотя бы полчаса. И не заметила, как уснула. Разбудил меня деликатный стук в дверь. Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Утренний туман пропал, в оконце каюты вовсю светило солнце, и тесное помещение нагрелось так, что меня разморило. — Марцелина? — из-за двери раздался обеспокоенный голос Станислава. — У вас все в порядке? — Да! — крикнула я хриплым со сна голосом. Прочистила горло и добавила: — Да, Всеволод, вы можете войти. А сама быстро села, поправила капот на груди и убедилась, что ноги прикрыты. Не стоит шокировать благородного пана замашками двадцать первого века. Но Станислав лишь заглянул и, не входя, сообщил: — У вас есть пара минут. Приведите себя в порядок. Дверь закрылась. Я настороженно прислушалась к голосам, доносившимся из-за нее. Кажется, там что-то грузили. Потом опомнилась, поспешно натянула чепец, еще раз проверила, что выгляжу как подобает по статусу, и распахнула дверь. К моему изумлению, там стояли матросы. Под руководством Мещерского они ловко задвинули под койки несколько ящиков. В них были апельсины, лимоны, сыр, оливковое масло, длинные итальянские лепешки, печенье, похожее на галеты, гроздья изюма, вино и... несколько грубых, но очень теплых шерстяных одеял. Последними внесли корзину угля и маленькую керамическую жаровню, почти такую же, как та, что была в карете. Я только ахнула: — Всеволод... вы так внимательны! — Мне случалось путешествовать морем, — ответил Мещерский, — я знаю, чего нам будет отчаянно не хватать в самом скором времени. В подтверждение его слов в каюту закатили несколько бочонков с водой и поставили их под стол. Мне стало намного легче — я ведь не раз читала в книгах про дурную воду, протухшую солонину и прочие “прелести” путешествия на деревянном корабле. Такая забота грела. И пусть предназначалась она вовсе не мне, но в тот момент именно я испытывала благодарность. Станислав приказал разместить еще какие-то ящики в каморке Груни. Затем взял меня за руку, заглянул в глаза и спросил: — Марцелина, через полчаса мы покидаем порт. Хотите проститься с Италией? Я не смогла отказать ни себе, ни ему. — Конечно... Голос подвел. Осип в самый неподходящий момент, а сердце забилось, как у девчонки. В ответ Мещерский улыбнулся. Едва заметно, одними глазами. Но меня от этой улыбки бросило в жар. Пришлось быстро выдворить пана под предлогом, что мне нужно собраться. Но даже когда дверь закрылась, я продолжала ощущать бой крови в висках и тепло его пальцев. Отвлекла меня Груня. Она помогла переодеться, затянула шнуровку на моем платье потуже, уложила косы венцом и прикрыла их наколкой. — Ну вот, княгинюшка, готово. Одевайтесь теплее, на палубе ветер. Закутавшись в шубку, я вышла из каюты. Станислав ждал в дверях. Увидев меня, он будто очнулся, шагнул немного скованно и подал руку. Через минуту мы были на палубе. Солнце — солнцем, а здесь и правда оказалось прохладно. Налетевший с моря ветер трепал снасти. Паруса еще не развернули, но капитан и штурман уже стояли на мостике, наблюдая за суетой матросов, наводящих порядок перед выходом. Я перевела взгляд на город. Шумный порт, суета, крики, длинный пирс, а выше — на скале, удивительно красивое старинное здание, словно парящее над городом. — Вилла времен Древнего Рима? — невольно спросила я вслух. — Замок Арехиса, — отозвался Станислав, — говорят, служил крепостью во времена правления лангобардов! Я поразились образованности этого мужчины, повернулась к нему, улыбнулась и прижалась плотнее, чтобы укрыться от ветра. Мы все же изображаем супругов и должны быть немного ближе друг к другу. Он на мгновение застыл, и я почувствовала, как напряглась его рука. Лицо Станислава стало непроницаемым, а в глазах проступила отчетливая борьба между приличиями и тайным желанием. — Пани Марцелина, — начал он с вымученной улыбкой. — Но ведь для всех вокруг мы муж и жена, пан Всеволод, — мягко перебила я, глядя ему в лицо. — Стоит вести себя соответственно. Напряжение медленно спало. Он даже усмехнулся уголком губ и, уже не так скованно, поднес мою руку к губам. — Тогда позвольте продолжить экскурсию, супруга моя. Вон те развалины у подножия — остатки римского виадук... Я кивала, делая вид, что слушаю, но взгляд то и дело цеплялся за начало пирса. Там, у самой кромки воды, возникла какая-то неприятная суета. Несколько фигур явно спорили со стражниками, что-то яростно доказывая и тыча пальцами в нашу сторону... — Станислав! Кажется, нас пытаются остановить! — не выдержав, я оборвала Мещерского. — Посмотрите на пирс. Скажите капитану убрать сходни. Сейчас же. Тот удивленно замолк. Бросил на берег всего один взгляд и кивнул: — Оставайтесь здесь. Не добавляя лишних слов, он развернулся и быстрым решительным шагом направился к мостику. Я же вцепилась в канат, идущий вдоль борта. Сердце ухнуло, отдаваясь в груди болью и страхом — неужели... это за мной? 50. Люди, рвущиеся в нашу сторону, выглядели подозрительно. Кажется, здесь я еще ни разу не видела такого пестрого и рваного тряпья. Потертые плащи, странной формы шляпы с обломанными перьями, смешные, набитые хлопком куртки, из которых лезли клочья желтой ваты. Кроме странной одежды внимание привлекали манеры незнакомцев — в их движениях сквозила буйная, развязная уверенность хулиганов, привыкших к силе, на поясах болтались длинные палашы, а в руках парочка мужчин держала... ружья! Охрана пыталась их оттеснить, но один из пришельцев, высокий детина, показавшийся мне странно знакомым, отшвырнул в сторону загородившего ему путь стражника. Его взгляд, дикий и цепкий, метнулся вдоль борта нашего корабля и замер... на мне. Наши глаза встретились, и меня словно ударили в грудь. Это был он! Мой несостоявшийся убийца, бросивший в меня нож на кухне. Да, тогда я не разглядела лица, но фигура, привычка клонить голову набок, характерное движение плеча — я не могла ошибиться. Пережитый мной стресс отпечатал в памяти такие детали, какие в обычной жизни не замечаешь. Он меня тоже узнал. Его рот растянулся в беззвучном, торжествующем оскале. Он что-то прокричал своим, указывая на меня длинным клинком. Время сжалось в тугую пружину. — Сходни! — рявкнул с мостика капитан, и матросы бросились выполнять приказ. Но было уже поздно. Раздался первый выстрел — не с нашего борта. Сочный, смачный шлепок, сопровождаемый грохотом и гулом. Что-то с визгом ударило в борт где-то позади меня, щепки брызнули в лицо. Я вскрикнула, не слыша собственного голоса и, дрожа всем телом, увидела стрелка со странного вида обрезом. Мушкетон? Пожалуй, кто-то хорошо финансирует этих разбойников! Мой крик перешел в дурной смешок — даже стоя под пулями, я продолжала отмечать детали! Вслед за тяжелым ударом маленького ядра мушкетона раздались громкие щелчки штуцеров — немного, однако достаточно, чтобы крики на пирсе стали исступленными, а охрана, наконец, открыла ответный огонь. Свинцовый град застучал по деревянным бортам, завил в такелаже. Где-то рядом ахнула Груня, спрятавшаяся за ящиком. Я тоже пригнулась, борясь с желанием распластаться на мокрых досках. Через минуту меня оглушил резкий свист — не ветра, а пули, ударившей в мачту рядом с моей головой. Я даже почувствовала жар раскаленного металла. Отшатнулась, инстинктивно стремясь спасти свою жизнь — и в этот момент корабль содрогнулся. Он рванул прочь от берега с таким яростным креном, что палуба ушла у меня из-под ног. Мир опрокинулся: небо, мачты, бегущие матросы смешались в карусели. Я полетела навзничь, к острым углам люка. Но падения не случилось. Сильные руки успели меня подхватить. Сжали резко, почти грубо и притянули к твердой, напряженной груди. Едкий запах пороха и знакомого мужчины — теплый, животный, живой — ударил в сознание. Станислав. Он поймал меня на лету и теперь, превратившись в живой щит, заслонял своим телом от пирса. Его дыхание было частым и горячим над моим ухом. — Не двигайтесь! — это была не просьба, а приказ. В его голосе звучала та же чеканная сталь, что и тогда, в лесу, когда он отдавал распоряжения своим гайдукам. Я даже рта не успела открыть, чтобы ответить. Короткая вспышка, клуб белого дыма — и над нашими головами раздался всесокрушающий грохот. Чудовищная звуковая волна ударила по барабанным перепонкам, оглушила и на мгновение перекрыла все остальные звуки. Это уже был не пистолет. Это стреляла пушка! Мой ошалевший взгляд встретился со взглядом Мещерского. И снова я поразились его деловому спокойствию. Казалось, этот человек сидит сейчас где-нибудь в офисе и методично проверяет бумажки, а не стоит на палубе, где его в любой момент могут убить! Неужели он настолько храбр? А может, настолько безумен? — Успокойтесь, вы вся дрожите, — он сжал меня крепче. — К-как уж тут успокоиться. По нам стреляют из пушки! — выдавила я, стуча зубами. — Нет, это мы, — он чуть усмехнулся. — Капитан приказал расчехлить кормовое орудие. У меня натурально челюсть отвисла. Русский военный корабль стреляет по итальянскому берегу? Мамочка мия! Только не говорите, что я вмешалась в историю и из-за меня начнется война, которой быть не должно! — Это холостой залп, — добавил Станислав, сообразив, видимо, почему у меня подкосились ноги и я внезапно обвисла в его руках. — Но угроза сработала, слышите? И в самом деле, крики на пирсе приобрели другую тональность. Но мне все еще было страшно. Я лихорадочно пыталась вспомнить, какие вообще отношения были в то время между Россией и Италией. Но в голове вертелось лишь то, что Александр II признает Итальянское королевство и что Сардиния вступит в антироссийскую коалицию. И что случится это лет через десять, не раньше. Тем временем корабль продолжал набирать скорость и отходить от причала. Расстояние между бортом и пирсом стремительно увеличивалось, фигуры преследователей превратились в беспомощные, безвредные пятна. Однако Станислав все еще держал меня, не ослабляя объятий. И все еще прикрывал. Только когда от пирса нас отделили добрые двадцать саженей воды, он медленно, будто через силу, отпустил меня и убрал руки. — Вы не пострадали? — спросил, окидывая меня беглым взглядом. Голос у него был сухим, без лишних эмоций. Но на лице, я заметила, дергалась жилка. Так бывает, когда человек прячет чувства за внешним спокойствием. Я отрицательно качнула головой. Теперь, без его тепла, мне вновь стало холодно. Хотелось, чтобы он снова обнял меня и прижал, оградил и от пуль, и от моих собственных страхов. Но он лишь выдохнул. Это был долгий, сдавленный выдох, дающий понять, что передо мной все же живой человек. А потом его взгляд снова стал жестким. — Вы замерзли. Идите в каюту, запритесь и не выходите, пока я не вернусь. Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился к мостику. Я осталась стоять на промозглом ветру, пробивавшем до костей, и трястись мелкой, противной дрожью — той самой, что накрывает после того, как смерть пролетела в сантиметре от виска. Но трястись можно вечно. А жизнь требовала решительных действий. — Груня! — мой голос прозвучал хрипло и резко. — Вылезай оттуда. Все кончено. Из-за ящика с бочонками не последовало ни звука. Но я слышала, как она там мелко и часто дышит. — Груня, слышишь? Сейчас же выходи! Я сделала шаг к укрытию, цепляясь за борт. Потому что ноги не слушались. Из-за угла показался край передника, затем бледное, искаженное страхом лицо. — Княгинюшка... они... они стреляли... — Успокойся, мы уже далеко, — сказала я, пытаясь вернуть себе самообладание. — Слышала, что пан наказал? Надо быстро вернуться в каюту, идем! Груня вылезла, озираясь по сторонам с видом, будто ждала, что из-за борта на палубу вот-вот выпрыгнут наши враги. — Да пойдем же! — нетерпение, смешанное с остатками адреналина, заставило меня повысить голос. — Или хочешь, чтобы я тебя прямо здесь выпорола за ослушание? Так и скажи! Угроза, дикая и нелепая в этой ситуации, сработала. Инстинкт послушания, въевшийся в кости, оказался сильнее страха. Служанка вздрогнула, закивала и, подхватив меня под локоть, почти потащила к надстройке. В каюте пахло духами, которые Анна Гавриловна дала мне с собой, и апельсинами. А еще здесь царила тишина, которой так не хватало на палубе. Я почувствовала, как напряжение медленно отступает. — Все, Груня, иди к себе, отдохни... Но едва я сказала “иди к себе”, как она повалилась мне в ноги. — Княгинюшка, голубушка… не гоните меня в ту дыру! — взвыла белугой, схватив подол моего платья.— Там темно, там сквозняки, там… там страшно! Я буду тихонько, я в уголке сяду, на полу, клянусь! Только не отсылайте меня! Не оставляйте одну! В ее глазах застыл животный ужас. После пережитого на палубе она не хотела оставаться одна, и я ее понимала. Потому что сама чувствовала то же самое. Но у меня уже не было сил для утешений. Меня б саму кто утешил. — Встань, — сказала я устало. — И прекрати эту комедию. Вытащи ящик с одеялами из-под койки и сядь. Только смотри, осторожно, не развали его. Она метнулась исполнять приказ. Я же, опустившись на койку, потянулась к припасам. Руки всё ещё слегка дрожали. Нащупав гроздь изюма — тяжёлую, липкую от собственного сахара — я оторвала от неё несколько ягод. Часть сунула в рот, отвлекаясь на приторно-сладкий вкус, а часть протянула Груне: — На, съешь. И рот закрой. Трястись меньше будешь. Она приняла изюм как священный дар, зажала в кулачке и снова расплакалась, но уже тихо, бесшумно. — Спасибо, княгинюшка… вы у меня одна… золотая… — Да перестань, — буркнула я, отщипывая ягоду за ягодой и глядя в крошечное оконце, за которым уже не было ни пирса, ни города — только бесконечное, бесстрастное море. — Ешь. И молчи. Просто… помолчим вместе. Мне требовалась тишина, чтобы подумать. Так мы и сидели — она на ящике, закусив губы, я на койке, методично уничтожая изюм. Две женщины в деревянной скорлупке, выброшенные в Средиземное море. А в моей голове вместо стройных мыслей гулял дикий хаос. 51. Сколько мы так просидели — не знаю. Нас никто не беспокоил. За окном раздавались команды, свистки боцманской дудки, скрип такелажа и треск дерева. Этот шум наконец достучался до моего сознания. Я встала, собрала остатки виноградных веток и поморщилась: — Груня, выброси мусор и подай воды! Нужно вымыть руки, умыться и, пожалуй, сменить сорочку. Белья, конечно, мало и стирать здесь нечем, но сейчас мне это необходимо! Служанка ворохнулась, но уже не так нервно, как прежде. Похоже, мой деловой тон вернул ей былую уверенность. Она забрала у меня веточки, кинула в стоящее за ширмой ведро, а потом занялась делами. Ополоснув руки, Груня подала мне кувшин и таз, полотенце, сорочку, помогла обтереть тело губкой с каплей белого вина вместо уксуса — я решила, что это будет безопаснее, чем обтираться просто водой, да и запах страха уйдет быстрее. Сменив сорочку, я надела дневное платье и села расчесывать волосы, решив, что это занятие поможет мне вернуть мысли в нужное русло. Груня села рядом зашивать рукав шубки, который я успела разорвать, пока кувыркалась по узкой палубе. Когда Станислав деликатно стукнул в дверь, мы уже успокоились, привели себя в порядок и выглядели так, словно сидели где-нибудь на веранде за чашечкой чая. Я успела заплести две косы и теперь меланхолично перебирала те мелочи, что камеристка графини сложила для меня в дорожную шкатулку. Мещерский на секунду застыл на пороге, пораженный мирной картиной. Не знаю, чего он ожидал. Истерики? Проклятий и слезных просьб вернуть меня обратно в Неаполь? Конечно, я бы могла все это устроить. И в какой-то момент, стоя под пулями, еле справилась с этим желанием. Но сейчас внутри уже все улеглось. То ли от пережитого стресса, то ли от понимания, что пути назад нет, но мне было лень проявлять эмоции. Поэтому я лишь подняла на вошедшего выжидательный взгляд. Наши глаза встретились. Станислав чуть нахмурился, видимо, все еще ожидая криков и слез, но после секундной заминки все же шагнул внутрь, откашлялся и произнес: — Пани Марцелина, капитан и офицеры приглашают вас разделить с ними трапезу. Голос у него был отвратительно церемонный. И это меня задело. — Пан Всеволод, буду счастлива, — так же чопорно ответила я, — дайте мне минутку поправить платье. Коротко поклонившись, он вышел. Но я успела отметить маленькую деталь — его тоже изрядно помотало по палубе. На лице остались две тонкие красные полосы, видимо, от щепок, что летели со всех сторон, как и пороховая гарь. Однако во всем остальном мой спутник выглядел безупречно. Успел где-то почистить мундир, умыться и даже уложить волосы в щегольской завиток надо лбом. Похоже, кто-то из офицеров поделился с ним денщиком и каютой. — Княгинюшка, вы снова туда пойдете? — прошептала Груня, когда дверь закрылась, и уставилась на меня округлившимися от страха глазами. — А ну как снова будут стрелять? — Надеюсь, не будут. У меня все же сорвался нервный смешок, но я быстро замаскировала его под кашель. А потом прикрикнула на служанку, вспомнив, что только мой гнев и страх наказания держат ее нервы в узде: — Слышала, что пан сказал? Так чего сидишь! Груня тут же вскочила, словно ошпаренная, и засуетилась. — Ох, а шубка-то! Шубка-то не готова! Тут еще шить и шить, сильно вы, княгинюшка, рукав разодрали. — А что еще в сундуке есть из верхней одежды? — задумалась я. На улице все же зима, а мы еще и посреди моря. Надо что-то теплое сверху надеть, но точно не одеяло. — Так душегрея есть теплая, стеганая, соболем отороченная. Это вам Анна Гавриловна с собой положила. Только она больно короткая... — Неси. Плащ сверху накину и муфту возьму. Пришлось подождать, пока Груня снова уложит мои косы венцом и накроет их кружевной наколкой — что поделаешь, даже в самом высшем обществе замужняя дама не могла появиться с непокрытой головой, пусть и номинально. Застегнув душегрейку и закутавшись в плащ, я шагнула за двери. В глаза тут же ударило яркое солнце. Похоже, ветер разогнал тучи, и теперь небо до самого горизонта было удивительно чистым. Я зажмурилась, подставляя лицо зимнему солнцу. Вдохнула йодистый запах моря и ощутила, как на лице оседают мелкие брызги. Но уже через миг взмахнула руками, теряя опору — мокрая палуба качнулась под ногами. Из горла вырвался вскрик, и следом я оказалась в надежных объятиях. — Осторожно, Марцелина! — раздался над головой голос Мещерского. — У вас входит в привычку падать мне в руки. Я моргнула, осознавая, что стою, уткнувшись лбом ему в грудь, а руки Станислава лежат на моей талии. Горячие руки, чей жар прожигает даже сквозь толстую стеганую душегрейку и плащ из плотной шерстяной саржи! А тон у него спокойный, словно все происходящее и вправду рутина, а всякого рода барышни регулярно падают ему под ноги с разных сторон. Странное дело, я должна этому радоваться. Было бы куда хуже, проявляй он ко мне неуместные чувства. Но меня снова кольнула досада. Не за себя — за Марию стало обидно. — Простите, пан, — я отодвинулась и поправила плащ. — Еще не привыкла к тому, что пол качается под ногами. Голос прозвучал как надо — сдержанно. Но вопреки моим ожиданиям, Мещерский не отступил. Наоборот, его взгляд, смотревший только что напряженно, немного оттаял. — Тогда позвольте, я вам помогу, — сказал он с улыбкой. — Держитесь крепче за мою руку! Первой мыслью было гордо отказаться от предложенного локтя. Мне не нравились чувства, которые будила во мне близость этого мужчины. Не потому, что я была против чувств, а потому что не хотела манипуляций со стороны той части княгини Марии, что еще оставалась во мне. Но в этот момент палуба снова качнулась, меня толкнуло на Станислава, и я без раздумий вцепилась в его предплечье сразу двумя руками. Сзади послышался одобрительный гул. Я обернулась и поняла, что у нас были зрители. 52. Похоже, на палубе собрались все свободные офицеры. Они столпились у импровизированного стола, накрытого парусиновым тентом. И в ожидании трапезы наблюдали за нами со Станиславом. Мы, сами того не желая, устроили представление для доброй половины команды. Впрочем, это даже сыграло нам на руку. Мы постояли, обнявшись, совсем недолго, но этого хватило, чтобы убедить даже скептиков. Я заметила разочарование на некоторых молодых лицах. «Строили планы, как скрасить плавание, приударив за нежной пани? — подумала я. — Что ж, ищите другие развлечения». Я ясно дала это понять, прижавшись к локтю Мещерского. Он воспринял это как подобает «супругу» — одарил меня сдержанной улыбкой и повел к столу. — Капитан, разрешите представить мою супругу, пани Марцелину Крушинскую, — громко объявил Станислав. Тот в ответ окинул меня одобрительным взглядом. Один за другим мне представили всех офицеров. Худощавый лейтенант со взглядом мечтателя, суровый штурман, уже знакомый мне квартирмейстер, корабельный лекарь и еще человек пять молодых мичманов, чьих имен я даже не запомнила. Только кивала и улыбалась, играя роль скромной, но воспитанной дамы. — Прошу, пани, — капитан сам пододвинул мне стул. — Не стесняйтесь. Провианта взяли с запасом. Мужчины одобрительно загудели. Я же, усаживаясь, украдкой вздохнула. В памяти тут же всплыли описания толстовских «офицерских гонок» за опарышами в солонине. — Надеюсь, ваш повар знает толк не только в солонине, господин капитан? — не удержалась я, добавляя в тон легкой шутливости. Капитан хмыкнул, а штурман, сидевший рядом, ответил за него: — У нас, пани, свой секрет. Свежая провизия — до первого шторма. А потом — кто во что горазд. Но сегодня, — он широко улыбнулся, — сегодня вы оцените нашу похлебку. Ее и принесли первой — густую, дымящуюся, с перловкой. За ней появилось тонко нарезанное копченое мясо, лепешки, подрумяненные на огне и сдобренные маслом. Я не увидела на столе лука и чеснока в явном виде, но аромат от лепешек был красноречив — их щедро натерли чесноком. А под слоем расплавленного сыра угадывался жареный лук. Умный ход: грубые овощи не оскорбят взор «прелестной пани», однако экипаж получит свою порцию защиты от цинги. — Передайте, пожалуйста, мои искренние похвалы повару, — сказала я капитану, отламывая кусочек лепешки. — Это восхитительно. Стол и вправду ломился от снеди. Но я заметила деталь: горка апельсинов лежала нетронутой, а мужчины усердно налегали на похлебку и мясо. Видимо, каждый фрукт здесь был на счету. Из вежливости я сделала себе бутерброд, но ела в основном похлебку. Вино было легким, итальянским — им и запивали. Вода, как я и предполагала, тоже являлась неприкосновенным запасом. На десерт я решила взять один апельсин. Но едва коснулась его, как Станислав тут же протянул руку. — Позвольте, Марцелина. Я на миг ощутила тепло его пальцев — и оно отозвалось внутри меня легкой дрожью. Сам Станислав будто бы ничего не заметил. Ловко срезал толстую кожуру, разделил фрукт на дольки и выложил их передо мной на грубую керамическую тарелку. Жест был естественным и заботливым, но у меня перехватило дыхание. Он так уже делал в прошлом. Для «нее», не для меня, так что нечего обольщаться. Мысли потекли не в ту степь. Пришлось одернуть себя и вернуться к роли «супруги»: — Благодарю. Всеволод, вы очень любезны. Улыбка едва не увязла у меня на зубах. Между тем, обед продолжался. Беседа за столом текла легко и не касалась утренних событий. Офицеры говорили о погоде, о море, о последних новостях из дома. Словно не было ни перестрелки, ни бегства из порта. Наверное, щадили тонкую душевную организацию «пани». Когда обед подошел к концу, Станислав отодвинул стул. — Не желаете ли прогуляться по палубе, супруга моя? Все лучше, чем сидеть в тесной каюте. Здесь я была с ним согласна. Тем более что зимнее солнышко начало припекать, море было спокойным, и я даже скинула плащ. Но не успела кивнуть, как из каюты выскочила запыхавшаяся Груня. — Княгинюшка! Парасолю! Парасолю забыли! — она сунула мне в руки изящный шелковый зонт на резной деревянной ручке. — Негоже личико солнцу-то подставлять, а ну как веснушки появятся? — Веснушки? — хмыкнула я. — Лучше бы лишние носки положили, а веснушки — самое малое из моих бед! Я хотела уже отослать Груню с ее «парасолей», как вспомнила: для дамы этой эпохи загар неприемлем. На меня будет коситься весь экипаж и Станислав в том числе, если я сейчас откажусь. Скрепя сердце, открыла зонт и обернулась к Мещерскому. Тот смотрел на меня с выражением странной задумчивости. — Всеволод? Он будто очнулся. Извинился и подал мне руку. Но его взгляд, брошенный сначала на зонт, а затем на мое лицо, заставил меня напрячься. В нем был пристальный, изучающий интерес. Я ощутила тревогу. Мещерский впервые так смотрел на меня. Неужели начал догадываться, что его «Мари» изменилась? Мы двинулись вдоль палубы неспешным прогулочным шагом. Мещерский молчал, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. От этого было не по себе. Хотелось разбить неестественное молчание, завести непринужденный разговор. Однако ничего подходящего в голову не приходило. А нервозность росла! Если мужчина молчит — значит думает. Кто знает, до чего он додумается. Мне вот совсем не надо, чтобы он заподозрил, что его Мари совсем не Мари! — Вы сегодня очень молчаливы, Всеволод, — я постаралась, чтобы голос не выдал эмоций. — Просто наслаждаюсь вашей компанией, Марцелина. Вам не кажется, что здесь, в море, дышится свободнее, не то что на суше? Его слова звучали почти интимно. Я сильнее сжала ручку зонта, но вслух согласилась: — Здесь и правда дышится легче. Эта соль на губах, крики чаек, синева до самого горизонта... Я бы сказала, море пьянит и пугает одновременно, ведь теперь наша жизнь зависит от его милости. Слова лились потоком, выдавая мою нервозность. Пришлось отвернуться к борту и сделать вид, что любуюсь волнами. Мещерский встал рядом и вновь посмотрел на меня. — Вы всегда любили простор, — усмехнулся, скользя взглядом по моему профилю. — Помните, как мы скакали по полям под Петербургом, а вы смеялись, что ветер выдует из головы все глупости? Ледяной холодок прошел по спине. «Поля под Петербургом». Обрывок чужих воспоминаний мелькнул и растворился, оставив смятение. — Тогда ветер был помягче, — выдала я, молясь, чтобы не ошибиться. — И земля под ногами не ходила ходуном. Я надеялась, что шутка о качке переведет разговор в более безопасное русло. Но Станислав, похоже, решил вспомнить прошлое. — Вы и тогда не боялись. Первой пускали лошадь в галоп. Мать ваша меня потом отчитывала… — он оборвал себя, его лицо стало непроницаемым. — Простите. Я забываюсь. Нет, это было другое. Он меня проверял, точнее — Мари. Хотел знать, остались ли в ней хотя бы тени тех чувств, которые были когда-то. В нем — остались. Может быть поутихли за время разлуки, притупились, поблекли. Но именно они заставили его спасать меня от пуль раз за разом. И в доме Фикельмонов, и в том злополучном лесу, и во время отплытия. Его любовь жила в нем все это время. И вот теперь он пытался понять, насколько она безнадежна. 53. В надежде укрыться от его взгляда, я двинулась дальше. Мещерский тут же последовал за мной, не позволяя ни собраться с мыслями, ни избежать разговора. Мы прошли мимо группы матросов, чинивших сеть. Их голоса стихли, в спины нам уперлись десятки любопытных взглядов. Станислав тут же взял мою руку и положил себе на локоть. Защитный, почти собственнический жест, в котором я ощутила что-то ревнивое. — Мы для них развлечение, — отметила я, стараясь, чтобы нас никто не услышал. — Пусть развлекаются, — так же тихо ответил он. — Главное — продолжать играть свою роль. Пока это наша лучшая защита. «Наша». От этого слова стало горько и сладко одновременно. Да, мы заключили своего рода союз. Только этот союз был построен на лжи. — А что, если я устану играть? — вопрос сорвался с губ сам, тихий и рискованный. Мещерский замедлил шаг и повернулся ко мне. Ветер трепал прядь его волос, упавшую на лоб, а в серых глазах плескалась сложная смесь эмоций: тревога, ответственность и тот самый пугающий меня интерес. — Тогда будьте самой собой, — сказал он, наклоняясь так низко, что его дыхание коснулось моей щеки. И добавил с внезапной нежностью: — Будьте той женщиной, которую я знаю. Палуба качнулась особенно сильно, и я инстинктивно вцепилась ему в рукав. Он не стал помогать удержать равновесие. Просто позволил мне держаться, а сам стоял, как скала, продолжая жадно смотреть мне в лицо. Он искал в нем свою Мари. Девушку, ради которой готов был пойти на смерть. А я... я до боли вдруг захотела, чтобы он увидел меня. Не ее. Эта боль заставила ожесточиться. — Вы не знаете женщину, которой я стала, — бросила я с неуместной обидой. — Вы ничего не знаете обо мне, пан Крушинский! В этот момент с мостика раздался голос вахтенного офицера, резкий и деловой. На палубе поднялась суета, и чары развеялись. Я увидела идущего к нам старпома. Станислав тоже его заметил и медленно выпрямился, возвращая лицу привычное чопорно-вежливое выражение, принятое в светском обществе. — Пан, пани, прошу вас вернуться в каюту, — старпом приблизился к нам. — Надвигается шторм! Я удивленно посмотрела на небо. Оно было чистым, без единого облачка. Только с севера темнела полоска на горизонте. Уже хотела это озвучить, как налетевший порыв ветра едва не вырвал зонт из моих рук. Палуба вновь качнулась, волна ударила в борт, но в этот раз я успела схватиться за леер. — Спасибо за предупреждение, — ответил Мещерский раньше, чем я успела сморозить глупость. — Море и правда становится неспокойным. Марцелина? Нам лучше вернуться. Возражать я не стала. Тем более что от усилившейся качки почувствовала тошноту. Продолжая играть роль молодой супружеской пары, мы чинно вернулись в каюту. И только когда дверь закрылась, отрезая нас от внешнего мира, я с облегчением убрала руку с локтя Станислава и опустилась на койку. Смотреть ему в глаза не хотелось. Здесь, в крошечном замкнутом пространстве, его присутствие и настойчивый взгляд ощущались острее, чем на палубе. Я с особой пронзительностью ощутила, что нахожусь бок о бок с мужчиной. Молодым, привлекательным, необычайно мужественным. Он был яркой противоположностью тех, кого я знала в прошлой жизни. Не грубиян, ставящий свою женщину на третье место после бутылки пива и посиделок с друзьями. Не мямля, в сорок лет живущий с мамой и все мечтающий написать диссертацию. Не достигатор, которому брак нужен лишь для карьеры. Все, что этот мужчина хотел от своей женщины, — это чтобы она была рядом и позволяла себя любить. Жаль, что я не та женщина. Жаль, что любит он не меня. В груди неприятно заныло. Я поморщилась, чувствуя подкативший к горлу приступ тошноты. — Вам плохо? — Мещерский тут же оказался рядом со мной. — Да, — призналась я, скрепя сердце. — Немного тошнит. Он кинул внимательный взгляд на мое, по всей видимости, позеленевшее лицо и произнес: — Тогда стоит прилечь. Я выйду ненадолго, чтобы вас не смущать. К моему удивлению, он двинулся не к дверям, а к своей койке. Ловко выдвинул из-под нее ящик с лимонами, прихватил несколько желтых плодов и лишь потом покинул каюту. Снаружи донесся его голос: — Груня! Пани нездоровится, живо ей помоги! Служанка тут же зашебурилась за стенкой. Я услышала скрип двери и то, как Мещерский тихо добавил: — Присмотри за ней, пока я раздобуду лекарство. От искреннего беспокойства в его голосе у меня в горле образовался комок. Да что же это такое? Мне впервые в жизни попался идеальный мужчина, но ему нужна вовсе не я! От этой мысли стало лишь хуже. Я потянулась к кувшину с водой, а тут и Груня влетела в каюту. Запыхавшаяся и перепуганная, глянула мне в лицо, на секунду застыла — и тут же перешла в режим деловитой суеты. — Ох, беда-беда, да не беда, — забормотала она, помогая раздеться. — Сейчас все устроим. Платье долой, капот на вас, барыня, и в постель. Я позволила ей управлять моим телом, как марионеткой. Руки поднимались, чтобы снять плащ, голова наклонялась, чтобы распустить косы. Все внутри было тягучим, как смола, и пронзительно горьким от щемящей досады. От понимания, что он любит «ее». Заботится о той, кого не существует. А я — живая, из плоти и крови, — страдаю от качки и от вселенской несправедливости. — Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь! — Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь! Груня укутала меня колючим одеялом, потом схватила тряпицу, плеснула в нее из флакона с уксусом и накрыла мне лоб холодным, пахнущим кислым компрессом. Холодок на секунду развеял туман в голове. А следом я ощутила аромат розмарина — это Груня откупорила крошечный пузырек. Ее теплые, неуклюжие пальцы капнули масло мне на виски. Я зажмурилась от противоречивых ощущений: резкий запах уксуса, нежный и хвойный — розмарина, тошнотворная качка и неуместное, но назойливое и колючее чувство, подозрительно похожее на ревность. Но это не ревность, нет. С чего бы мне ревновать? Просто обида. Да, так и есть. Обида на чужое прошлое, которое было красивее моего настоящего. Обида на то, что он смотрит сквозь меня, ища другую душу. Хотела бы я стать той, на кого он смотрит с нежностью... Нет, лучше не думать об этом. Я отвернулась к стене, притворяясь, что задремала. Чтобы Груня не заметила, что плохо мне не столько от качки, сколько от собственных глупых мыслей. Вернулся Станислав так же тихо, как ушел. Я услышала, как скрипнула дверь и полилась жидкость. Не оборачиваясь, ощутила его присутствие — плотное, тревожное, заполнившее собой всю тесноту каюты. — Марцелина, — голос Мещерского прозвучал тихо, почти ласково. — Я принес вам напиток. От тошноты. Груня, сидевшая у меня в ногах, встрепенулась и тихо исчезла, оставив нас наедине. Я с трудом заставила себя повернуться. Он стоял у стола, держа в одной руке глиняный кувшин, а в другой — граненый стакан. Самый обыкновенный, похожий на те, что я помнила с советского детства. Вялое удивление смыло воспоминание: такие стаканы уже лет сто производят на мальцовских заводах, чему удивляться? — Спасибо, — произнесла я, пытаясь подняться. Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку: Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку: — Очень... очень любезно с вашей стороны. Но Мещерский не стал передавать мне стакан. Вместо этого опустился на корточки возле койки — жест настолько неожиданный и интимный, что у меня перехватило дыхание. Аккуратно приподнял мою голову одной рукой, а другой поднес стакан к моим губам. — Пейте медленно. Тут лимон, мята и немного имбиря. Должно помочь. Я сделала глоток. Напиток оказался прохладным, кисло-сладким, с острым, согревающим послевкусием имбиря. Он обжег мое горло, но странным образом приглушил тошноту. Еще пара глотков — и наши взгляды встретились над краем стакана. — Ну как? — спросил он с заботой, которая предназначалась не мне. Я молча кивнула. Испугалась, что голос выдаст меня. Потому что все, чего я хотела в тот миг, — это чтобы он продолжал держать мою голову в своей сильной, теплой ладони. И боялась себе в этом признаться. 54. Глоток за глотком лимонад делал свое дело. Жгучая тошнота отступала, оставляя после себя легкую, приятную прохладу в горле и странную пустоту в голове. Но эту пустоту тут же заполнил мир звуков, обрушившийся на каюту с новой силой. Шторм усиливался. Он не просто шумел — он жил за тонкой деревянной обшивкой. Ветер выл в снастях протяжным, звериным воем. Палуба то уходила из-под ног с плавным, коварным креном, то резко вздымалась, заставляя всю каюту дрожать и скрипеть. Каждую секунду казалось, что борта не выдержат -- и ледяная вода хлынет внутрь. Я вцепилась в край койки, слушая топот ног, крики матросов и то, как по палубе с глухим ревом перекатывается что-то тяжелое. — Не бойтесь, — сказал Станислав ровным тоном, заметив, что я вздрогнула от особо сильного удара волны. — «Сокол» — крепкий корабль. Капитан сказал, его строили в Архангельске из лучшей корабельной сосны. Он видал и не такое. Сам Мещерский сидел на краю своей койки, прислонившись к стене. На его лице царил безмятежное выражение, веки были полуприкрыты. Мне бы такую выдержку! — А вы... вы раньше бывали в штормах? — спросила я, лишь бы не вслушиваться в то, что происходит снаружи. — Случалось, — он усмехнулся. — Особенно в юности, когда служил гардемарином. Помню, наш капитан-лейтенант, забавный дядька, во время такого вот шторма вышел на палубу, хряпнул сто грамм для храбрости, привязал себя к мачте ремнем и крикнул: «Ну, покажи, матушка-буря, на что ты способна!» А потом... пел похабные песни во всю глотку, чтобы перекричать ветер. Я фыркнула, невольно представив эту картину. — И что, буря отступила? — Нет, — рассмеялся Станислав. — Но его зауважали даже те, кто до того в трюме молился. После шторма он велел выдать всем по чарке водки. Сказал: «Кто с морем на «ты», тому сам черт не брат». Его безмятежный смех подействовал как седативное. Я ощутила, что напряжение отступает и позволила себе облегченно выдохнуть. Однако внезапное воспоминание заставило резко сесть: — Вы были гардемарином? Но ведь когда мы с вами встретились в первый раз, вы служили поручиком в Кабардинском полку. Я уставилась на него, пытаясь понять: это новая проверка или даже прежней Марии многое было о нём неизвестно? — Да, я был воспитанником Морского кадетского корпуса, — ответил он, ничуть не волнуясь. — Провел там три года. У нас была обязательная практика на кораблях, так что кое-какой опыт имеется. По губам Станислава скользнула улыбка, наполненная ностальгией. — Славные были времена, — подытожил он. — Почему же вы не остались во флоте? — Хотел, но матушка больно тревожилась. А ваш брат Александр Иванович посодействовал через связи свои, чтобы меня перевели в кавалерию. В воспоминаниях, доставшихся мне от Мари, Мещерский и её старший брат крепко дружили. А со своей стороны как историк я помнила, что этот самый Александр Иванович впоследствии стал шефом кабардинцев, а затем и генерал-фельдмаршалом. Значит, и правда связи там были. Меня охватило странное чувство. Так волнительно и всё еще непривычно было осознавать себя частью истории. — А вы? — осторожно спросила я. — Привязывались к мачте? — Боже упаси, — в голосе Станислава зазвенела искренняя, мальчишеская веселость. — Меня за такое матушка отходила бы нагайкой по всему, что ниже спины. И не посмотрела бы, что я на две головы её выше. А капитан наш учил так: если страшно — сцели зубы и делай, что должно. А орать будешь, когда на берег сойдёшь. Он рассказывал еще — о том, как на учениях в Финском заливе они по ошибке высадились на чей-то частный остров и были встречены разгневанной дамой в ночном чепце с ружьём. О том, как в Кронштадте на спор съели целое ведро солёных огурцов, и потом их рота неделю ходила, как по минному полю. И каждый раз, смеясь, он вплетал в рассказ ниточки нашего общего прошлого. Точнее его — и Мари. — ...а помните, как я с коня свалился при джигитовке? Хотел на вас впечатление произвести, да только всех насмешнил. А вы тогда сказали, что у меня свинцовая голова... Или: — ...ну, прямо как та поездка в Петергоф, когда мы с вашим братом... Я замирала на секунду, кровь стыла в жилах, а мозг лихорадочно рыскал по обрывкам чужих воспоминаний, пытаясь найти хоть какой-то намёк, хоть тень картины, чтобы кивнуть и сказать: «Ах, да, как же, помню!» Чаще всего — не находила. Отвечала уклончиво: «Ох, уж эти мальчишеские проказы…» или «Время-то как летит…». Голос звучал неестественно плоско. Но ему, кажется, было плевать. Мещерский увлекся самим процессом — отгонять шторм словами, создавать в этой трясущейся, темной коробке иллюзию тепла и безопасности для любимой Мари. И в этом была своя, мучительная нежность. Вдруг в дверь слабо поскреблись. — Княгинюшка… — донесся жалобный шепот. — Можно я… тут побуду? Одна-то я там… того… больно страшно. Это была Груня. Её голос дрожал от ужаса, вполне реального и осязаемого. На меня нахлынуло облегчение — острое и почти постыдное. Вот она, спасительная диверсия! — Войди, Груня, — сказала я быстро, почти с жаром. — Иди сюда. Дверь приоткрылась, впуская её сжавшуюся фигурку. Она вошла и робко прижалась к стене, будто боялась занимать место. — Садись в ногах, — указала я на свободное место в изножье своей койки. — Только не раскачивайся, а то свалишься. Пока она, бормоча благодарности, устраивалась, я поймала взгляд Станислава. Он смотрел на меня с лёгким, едва уловимым удивлением — будто увидел неожиданный манёвр. Я поспешно отвела глаза. — Ох, княгинюшка, да чего я только не знаю! — воскликнула она и тут же понизила голос, сделав его заговорщицким. — Только это не сказки, а самая что ни на есть быль! Вот у нас на Полтавщине... Начала она робко, поглядывая то на Мещерского, то на меня. Будто одновременно ждала одобрения и боялась, что её оборвут. Но постепенно её голос окреп, она вошла в раж. Одна байка сменялась другой, вызывая у нас улыбки. Про русалок, что в полнолуние выходят из пруда чесать волосы гребнем из человеческой кости и заманивают парней, чтобы защекотать до смерти. Про лешего, который сбивает с тропы и водит по лесу до безумия, а голос у него — как шорох сухих листьев. Про кикимору, что живет за печкой и по ночам стучит в стену, предвещая беду. Про домового, которого нужно задабривать горшочком каши, а то все горшки побьёт... За окошком быстро стемнело. Станислав зажёг свечу, и теперь мы почти не видели друг друга в полумраке. Я полулежала, оперевшись на локоть, он — откинувшись на дощатую стенку. Голос Груни перекрывал звуки шторма. Говорила она с искренним, почтительным ужасом. С расширенными глазами описывала каждую деталь — и скрип половиц под невидимыми ступнями, и холодное прикосновение русальих пальцев. От её веры в собственные слова даже у меня мороз шел по коже. Я вдруг представила себя подростком, сидящим с друзьями вокруг костра, и украдкой глянула на Станислава. Тень скрывала его лицо, не давая разобрать выражение. Он слушал, не перебивая, а когда пришло время ужина, принес мне и Груне по миске рассыпчатой гречневой каши с кусочками мяса. Ну просто идеальный мужчина. Я подумала, что это невозможно. Он ведь не ангел, а живой человек. Значит, должна в нём быть червоточинка! И так, за поиском той червоточинки, незаметно уснула. Когда проснулась, корабль стоял на якоре, а за окном светило яркое солнце. 55. Скрипнула дверь, впуская вместе со Станиславом полосу яркого утреннего света и запах свежего хлеба. — Марцелина, доброе утро, — он поставил на столик поднос с завтраком. — Капитан передаёт вам привет и извинения за вчерашнюю качку. Пришлось обогнуть шторм. Теперь стоим в Мессине — переждать качку и почту дипломатическую забрать. Я села на койке, протирая глаза. Корабль стоял неподвижно, и эта непривычная тишина после ночного ада была блаженством. — В Мессине? — переспросила я, не совсем проснувшись. — Надолго? — На день, не больше. Ветер ещё может разыграться, так что дальше до самой Мальты вряд ли будем причаливать. — Он отодвинул тарелку ближе ко мне. — Если хотите, можем сойти на берег. Прогулка пойдёт вам на пользу. Идея почувствовать под ногами твёрдую землю, а не шаткие доски, показалась мне раем. — Хорошо, — кивнула я, уже оживляясь. — Позовите Груню, пан Всеволод. Дайте мне полчаса, чтобы привести себя в порядок и позавтракать. — Как пожелаете, — он коротко поклонился и вышел, оставив дверь приоткрытой. Минуту спустя в каюту влетела Груня, уже взбодренная перспективой сойти на берег. Но, взглянув на меня, ахнула, прижав руки к щекам: — Княгинюшка, барынька родная! Да на вас лица нет! Совсем за ночь извелись! Я потянулась к крошечному зеркальцу, лежавшему на столе, и сама едва не вскрикнула. На меня смотрело бледное, опухшее чучело с красными, заплаканными глазами. Видимо, я всю ночь рыдала во сне, то ли хороня ту Марию, которой никогда не стану, то ли оплакивая свою тяжёлую женскую долю. — Воды, Груня, холодной, и полотенце, — попросила я, отворачиваясь от зеркала. — И... что-нибудь от отёков. Знаешь что-нибудь? Лицо служанки озарилось сознанием собственной важности. — Как не знать! У покойной Фредерики, вашей камеристки, рецепт был отменный! Яйцо, ложка оливкового маслица да капелька водки — всё взбить да на лицо. Десять минут — и хоть на бал собирайся! Пока я машинально глотала горячий чай и лепёшки, она с упоением колдовала над своей смесью. Прохладная, липкая масса действительно оказалась чудодейственной. Через десять минут, смыв её ледяной водой, я увидела в зеркале почти человеческое лицо — свежее, без следов слёз, с лёгким румянцем на щеках. — Одеваться будем, княгинюшка? — спросила Груня, уже роясь в сундуке. — Одеваться, — подтвердила я, оглядывая скромную каюту. Вспомнились грязь и суета в Салерно, крики торговцев и запах рыбы. — По возможности практично. Неси дорожное платье, вчерашнее. И панталоны под него. В порту, я помню, не до благородных манер. Груня с одобрением закивала: — Умно, барыня, умно! Там и впрямь чистоты не найдёшь. Шаль потеплее, шубку я починила… нет, жарко больно, лучше наденьте плащ и перчатки, конечно. И зонт, на случай если дождь вдруг пойдёт. Через полчаса я была готова. А когда вышла на палубу, Станислав протянул мне маску, предназначенную закрывать всё лицо. — А это зачем? — удивилась я. Он пояснил: — Знатные дамы Сицилии берегут кожу от солнца и ветра, а заодно скрывают лица от слишком любопытных глаз. Южане весьма трепетно относятся к блондинкам, вам лучше не показывать волосы и замаскироваться под местную жительницу. Я покрутила маску в руках. Но сомневаться в словах Мещерского смысла не было. Он ведь хотел меня защитить, да и в памяти всплыло что-то подобное, прочитанное давным-давно. — Хорошо, — сказала я, принимая решение, — дайте мне пять минут. И вернулась в каюту. Одной маски мало. Он прав, если хочу сохранить инкогнито, светлые волосы тоже придётся тщательно спрятать. — Груня, есть тонкий чёрный шарф или платок? Поищи в багаже! — Так есть, княгинюшка, есть! Она убежала и вскоре вернулась с элегантной чёрной косынкой-фишо. Обычно такой косынкой маскируют вырез на платье, но в этот раз я использовала её, чтобы прикрыть линию роста волос, и завязала потуже. Косы пустила вдоль спины и спрятала под плащом. Поверх косынки набросила шаль, накрутила её как турецкий тюрбан — в Сицилии что-то подобное дамы тоже носили — и уже на эту конструкцию накинула капюшон плаща, который закрепила шляпной булавкой. Уф-ф, теперь маску — и меня мама родная не узнает! Мещерский, конечно, узнал, но очень похвалил: — Мар...целина, вы не перестаёте меня удивлять! — сказал он с лёгким поклоном. — Право слово, если бы я не знал, что вы единственная благородная дама на борту, то подумал бы о визите местной красавицы! Я аккуратно склонила голову, чтобы не уронить тюрбан, и протянула руку: — Вы обещали прогулку, пан Всеволод! — С удовольствием, пани Марцелина! Мы спустились по шатающимся сходням — в бухте изрядно качало. Шторм зацепил Мессину лишь краешком, но этого оказалось достаточно, чтобы дождь прошёлся по узким улочкам и наполнил их грязью. Так что Станислав первым делом купил у старика на углу две платформы на ремешках. Их следовало надевать прямо на обувь. — Это «чопины», — пояснил он, усадив меня на высокий стульчик, чтобы закрепить ремешки на моих ботинках. — Местные используют их вместо калош. — А разве здесь не носят дам в паланкинах? — вспомнила я. — Носят, конечно, — он усмехнулся, — но лишь самых знатных. Все остальные ходят в чопинах. Взгляните на этого старика. Он неплохо зарабатывает на тех, кто желает выйти в город из порта. А самые экономные продают чопины ему обратно, возвращаясь с прогулки. Закончив с моими чопинами, он закрепил ремешки своих деревянных «калош» поверх кавалерийских сапог — и мы двинулись дальше. Рядом с портом, как и в Неаполе, располагался рыбный рынок. Из-за шторма он пустовал, но вдоль береговой линии сидели мальчишки с корзинами. Я жадно рассматривала их, досадуя, что в прошлой жизни мне не довелось побывать в Италии и не с чем было сравнить. — Они ждут отлива, — пояснил Мещерский, видя моё любопытство, — чтобы собрать ракушек, рачков и крабов, а позже продать их рачительным хозяйкам или принести добычу домой и приготовить фритату. — Фритату? — У местных бедняков есть два самых дешёвых блюда — буйабес и фритата. В первом случае все остатки дневного улова бросаются в кипящую воду, а во втором — в масло. Жареных рачков и мелкую рыбешку продают в кульках из листьев, а миску супа здесь можно купить в любой таверне или просто на улице у огня. Люди здесь простые. Живут либо морем, либо апельсиновыми рощами и виноградниками. — О, здесь есть рощи? — обрадовалась я, на миг забывая про бдительность. А зря! Только ахнуть успела, как перед носом мелькнула грязная ладошка, дернула мою руку — и следом засверкали голые пятки. Мальчишка-оборванец вырвал крошечную сумочку и с такой скоростью бросился прочь, что я не заметила, куда он исчез. Потрясённая наглостью «гавроша», я едва не выдала вслух всё, что о нём думаю, на родном матерном языке. Но вовремя спохватилась, что я дама приличная, образованная, интеллигентная, а теперь местами и благородная. Поэтому только сжала до хруста зонтик. Мелкий поганец украл тот самый бархатный мешочек на шёлковом шнуре, который мне выдал Барятинский с золотыми пиастрами. И в нём были деньги! Не все, конечно, золото я припрятала в каюте и приказала Груне следить, чтобы в моё отсутствие туда никто не входил. Но в кошельке оставалось несколько медных монет, а ещё носовой платок, пара шпилек и запасные перчатки — я быстро усвоила, что без перчаток знатная дама может появляться только в своих комнатах. — Что-то мне уже не хочется здесь бродить, — процедила я, пытаясь погасить вспыхнувший гнев. Тут и так выживай как хочешь без привычных бытовых мелочей, а теперь ещё это. Надеюсь, в сундуке найдутся запасные перчатки. Если нет… будет печально. — Пани Марцелина, простите, это мой недосмотр, — Станислав покачал головой. — Позвольте, я компенсирую вам потерю. — Оставьте, пан, — отмахнулась я, всё ещё злая. — Дамская сумка с мелочами… Неприятно, конечно, но не стоит ваших забот. Давайте лучше поедем смотреть рощи и виноградники, надеюсь, там нас никто грабить не станет? Хотела пошутить, но, заметив, как помрачнел Мещерский, поняла, что попала в точку. 56. Станислав слегка наклонился ко мне и, понизив голос, с очень серьёзным видом сказал: — Быть ограбленными — это меньшее, что с нами может случиться. Поехать в рощу сейчас, пани Марцелина, было бы опрометчиво. Зимой там прячутся не только разбойники. Есть и... политически активная молодёжь. Я поморщилась, не совсем понимая. — Политически? Какая может быть политика в апельсиновых садах? — Та, что мечтает слепить из этих разрозненных герцогств одно королевство. Отобрать Сардинию у французов, изгнать с Сицилии польских ксендзов... — он пожал плечами. — Идеи витают в воздухе. Особенно после выступлений Гарибальди. Имя ударило по памяти, точно вспышка. — А, «краснорубашечники»! — вырвалось у меня прежде, чем я осознала, что говорю. Станислав резко остановился и уставился на меня с неподдельным изумлением. — Вы... следите за итальянскими делами, пани Марцелина? — в его голосе прозвучало явное удивление, граничащее с подозрением. Я почувствовала, как кровь ударила в щёки. Вот же, сморозила глупость, о которой приличная дама знать не должна! — О, Боже, нет! — залепетала я, отводя глаза. — Просто... в салонах так часто шептались об этом... Надеюсь, Мещерский не в курсе, что последний год княгиня Барятинская не посещала салоны, а лежала в постели и чахла от неведомой хвори. — Мельком услышала чужие разговоры, — я постаралась загладить неловкость улыбкой. — Если рощи опасны, может, пойдём на возвышенность? Чтобы просто посмотреть на них сверху? Идея, похоже, Станиславу понравилась. Уголки его губ дрогнули. — Отличная мысль. Самая высокая точка — у кафедрального собора. Вид оттуда открывается... поучительный. Найдя компромисс, мы свернули с грязной припортовой набережной в лабиринт узких улочек. Здесь Мессина открылась передо мной с другой стороны. Противный запах рыбы и корабельной смолы исчез. Теперь я с наслаждением вдыхала ароматы жареного миндаля, свежего кофе и влажного камня. Сама Мессина состояла из узких, как щели, извилистых переулков и улочек. Часть из них поднималась в гору, превращаясь в не очень удобные лестницы. А солнце в них едва пробивалось между почти сомкнутыми балконами, увешанными постиранным бельём. Улицы были не только узкими, но и шумными. Везде сновали люди, слышался женский смех, призывные крики разносчиков, звук шарманки и конское ржание. Первые этажи зданий стояли с открытыми настежь дверями и яркими вывесками. Я с любопытством заглядывала в полумрак, ловила отблески огня, стук молотков и звон меди. Нас даже пытались зазвать. И я бы с радостью воспользовалась предложением, чтобы полюбоваться на изделия местных умельцев, но Станислав вёл меня дальше. В какой-то момент я снова забыла, что должна вести себя как благородная дама. Просто крутила головой, по-детски восхищаясь увиденным и боясь упустить даже мелочь. Наслаждалась прогулкой, этой мнимой свободой, не думая ни о чём. Под ногами шныряли тощие кошки и такие же тощие, чумазые дети. Боясь споткнуться об них и чувствуя себя на чопинах как на ходулях, я обеими руками вцепилась в локоть Станислава и почти навалилась на него. Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. А через мгновение я ощутила, как он осторожно прижал локоть к телу, а с ним — и меня. Внезапно мой взгляд зацепился за витрину с дамскими безделушками. Она была ярко освещена изнутри и похожа на драгоценный ларец. — Какая красота! — вырвалось у меня при виде кожаной сумочки. Возглас был инстинктивным, как и все предыдущие, ведь я каждую секунду чем-нибудь да восхищалась. Но Мещерский тут же остановился. — Вам нравится? — спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул продавцу: — Мы возьмём эту. И эти перчатки. Лайковые и шёлковые. И заколки, пожалуйста. И платочки — дюжину. — Пан Всеволод, не нужно столько! — ужаснулась я. Но он лишь улыбнулся. — Считайте, это моя компенсация за утреннюю неприятность. В конце концов, вы же моя жена, пани Марцелина. Последние слова он произнёс с особым акцентом, делая упор на слове «жена». Я прикусила язык. Потому что на нас уже с любопытством косились зеваки и сам продавец. Но внутри меня шла борьба. С одной стороны, женское эго шептало, что не надо мешать мужчине, который так рвётся потратить на тебя свои деньги. И пусть в приличном обществе дама не смеет принимать подарки от кого-то, кроме мужа и родственников, то мы сейчас в «неприличном». Да и вообще, новая сумочка не помешает. А с другой стороны, ворчала несговорчивая совесть. Я отмахнулась от неё и сосредоточилась на разговоре между Мещерским и продавцом. Говорили они на местном диалекте, очень быстро. Но несколько слов я поняла. — Русское серебро, синьор? О, большая честь! — сказал продавец, почтительно взвешивая на ладони монеты Мещерского. Я попыталась хотя бы примерно прикинуть, на сколько разорился мой спутник. А отойдя от лавки, не удержалась: — Вы ставите меня в неловкое положение, пан. Я обязательно вам всё верну... Да, совесть почти победила. — Три рубля серебром, Марцелина, — усмехнулся он. — Для прогулки по чужому городу с прекрасной дамой — сущие пустяки. Совесть тут же с позором бежала. Следом мы посетили ещё несколько лавок. И парфюмерную тоже. Там я совершила очередную оплошность. — Слишком приторно, — поморщилась, отодвигая флакон с тягучим цветочным ароматом. — Мне бы что-нибудь... вот такое. И ткнула пальцем в другой флакон — с прозрачной, холодной жидкостью, от которого шёл резкий, чистый запах померанца и бергамота. Станислав поднял бровь. — Вам нравится этот аромат, пани Марцелина? — Да... — начала я — и запнулась. Поняла, что вновь облажалась. Ни одна благородная дама в этом времени не возьмёт себе подобный аромат. Он считается чисто мужским. Но мой спутник лишь улыбнулся, взял флакон и поднёс к своему носовому платку. — Прекрасный выбор. Для меня. А вам, позвольте предложить... Да вот хоть от Герлен. Говорят, весь цвет Парижа пахнет его духами. — Герлен? — насторожилась я, беря флакончик. Уж больно название знакомое. Интуиция не подвела: к нам подлетел продавец и заопотал на ломаном французском, помогая себе руками: — Си! Си! Герлен! Париж! Франция! Рю де Риволи! От флакончика шёл лёгкий цитрусовый аромат. Никакой пряной сладости. Я призадумалась, пытаясь вытащить из памяти те крохи об истории французской парфюмерии, которые знала. К сожалению, их было немного, но кое-что я всё-таки вспомнила: Пьер-Франсуа Герлен, да-да, тот самый, основатель знаменитого парфюмерного дома Герлен, станет тем, кто преподнесёт духи будущей императрице Евгении в день её свадьбы с Наполеоном III. И случится это, если я верно помню, уже через десять лет. Понимая, что держу в руках не духи, а реликвию, я уже не мешала Мещерскому за них заплатить. Наконец мы поднялись к собору. Здесь, с площади, открывалась великолепная панорама, от которой у меня захватило дух. Красные черепичные крыши, тёмная зелень рощ и серебристая лента моря на горизонте — ничего восхитительнее, кажется, я ещё не встречала. Потрясённая, очарованная, завороженная, я просто замерла, наслаждаясь картиной. Так бы и стояла тут до скончания века! Но усталость и голод очень быстро погнали назад. 57. На обратном пути мы свернули на улочку, целиком занятую мелкими лавками. Воздух здесь гудел от густого запаха копчёностей, пряностей и свежего хлеба. — Эй, мальчик! — Станислав окликнул оборванного подростка с корзинкой. — Донесёшь — заработаешь. Бросив ему монету, он начал методично скупать провизию: связки колбас, восковые круги сыра, засахаренные апельсиновые корки, миндальные сласти. Всё это исчезало в корзине мальчишки. — Вы хотите накормить весь экипаж? — поинтересовалась я, глядя на эту щедрость. — Только офицерский состав. Капитан оценит жест. А нас ждёт кое-что иное. Он привёл меня в крошечную кофейню, где пахло жареными орехами и кофе. — Мороженое здесь, говорят, божественное, — заметил он, — но для января слишком экстравагантно. Что вы предпочтёте? — Кофе. И... этот пирожок с орехами, пожалуйста. Пока я наслаждалась тёплым медовым десертом, Станислав с явным удовольствием уплетал «аранчини» — горячие рисовые шарики с начинкой. — Не попробуете? — предложил он, заметив мой взгляд. — Гастрономический опыт — часть познания страны. — После пирожка — вряд ли, — засмеялась я. — Но для офицеров, полагаю, самое то. — Именно, — он кивнул официанту, заказывая целую корзину «аранчини» с собой. Возвращались мы на корабль в сопровождении трёх носильщиков, гружённых покупками. Капитан, встретивший нас на палубе, скептически окинул взглядом это богатство. — Надеюсь, пан Крушинский, вы не собираетесь открывать лавку на борту? — проворчал он. — Лишь разделить скромное угощение с вами и офицерами, господин капитан, — с лёгким поклоном ответил Мещерский. — В знак благодарности за гостеприимство. Капитан мгновенно просветлел. — Что ж, это по-офицерски. Кстати, шторм ушёл. С отливом на рассвете — выходим. Эта новость обрадовала меня почти больше, чем покупки. Ноги гудели от непривычных «чопин», а плотные слои одежды казались свинцовыми. В каюте, окружённая свёртками, я наконец смогла сбросить маску и тюрбан. Груня, ахнув от количества покупок, принялась их разбирать. Я же, откинувшись на койку, мысленно прокручивала день. И снова ловила себя на ошибках. Особенно в той парфюмерной лавке... Мещерский спас ситуацию. Как всегда. Но мне вдруг стало тоскливо. Вдохнув, я устало уставилась в потолок. Да, я не Мария Барятинская, увы. Я — другая. И пора бы уже это запомнить. Мне удалось отказаться от ужина в офицерском кругу, сославшись на усталость от прогулки, что было чистой правдой. Однако настоящее испытание моей выдержки было ещё впереди. Я забыла, что нам с Мещерским предстоит ночевать вдвоём. В прошлую ночь мне было так плохо, что я даже не заметила, когда он пришёл и ушёл. Но сегодня корабль стоял на рейде, морская болезнь не докучала, и я с наслаждением вытянулась на койке в одной тонкой сорочке с накинутым сверху капотом. Без корсета и без чулок. Груня заплела мои волосы в свободную косу, чтобы не путались. Утомлённая долгой прогулкой, я провалилась в сон, а очнулась от движения воздуха. Глаза открыла моментально, будто и не спала вовсе. Внутри образовался холодный комок, и первое, о чём подумала: снова убийца! Но это был всего лишь Мещерский. Всего лишь?! Это был Мещерский! Он стоял ко мне спиной, в одних брюках, а тусклая свеча на столе отбрасывала рельефные тени на его спину, подчёркивая каждый мускул. Сухощавый, подтянутый, тренированный хищник — вот что пришло мне в голову при виде него. Я понимала, что надо закрыть глаза. Однако не могла заставить себя это сделать. Слишком уж привлекательным было зрелище. В эстетическом плане, конечно! Я разглядывала его, наслаждаясь движением мускулов под гладкой кожей, и невольно сравнивала тело Станислава со статуями эпохи Возрождения. Но длилось нечаянное представление всего пару мгновений. Мещерский натянул свежую рубашку — простую, полотняную — и ткань мягко легла на плечи, скрыв от меня всю красоту. Его движения были точными, скупыми, без единого лишнего жеста. Потом он наклонился к свече, и на мгновение его профиль, освещённый снизу, показался мне резким, почти суровым. Он задул пламя одним тихим выдохом. Сразу нахлынула темнота. Лишь через несколько секунд в ней проступили слабые очертания оконца и разные оттенки серого. Я, затаив дыхание, прислушалась. Станислав двигался в темноте так же уверенно, как и при свете. Лёгкий скрип половицы под его босой ступнёй, едва уловимый шелест ткани, когда он сбросил брюки. Приглушённый стук по дереву — вероятно, сапоги, аккуратно поставленные в угол. Потом — мягкий звук, когда его тело опустилось на койку. Он не ворочался и не скрипел пружинами. Будто лег — и сразу уснул. А спустя несколько минут я различила ровное, глубокое дыхание. Оно было негромким, но его звук странным образом успокоил меня. Невольно моё дыхание подстроилось под дыхание Станислава. И я сама не заметила, как снова уснула. ...Во сне я слышала музыку. Она звучала прямо в моей голове — не громкая, а словно доносящаяся из другой комнаты: томные, сладкие аккорды рождественского вальса. Я ощущала, как шёлковое платье шуршит вокруг ног, как сжимаю веер в похолодевших от волнения ладонях. Моё сердце мелкой дробью колотилось где-то в горле. А я стояла в дверях бальной залы дома Березиных, и брат Саша, улыбаясь с хитринкой, как умел только он, вёл под руку молодого человека в парадном мундире поручика. — Машенька, разреши представить — мой близкий друг, Станислав Мещерский. Стас, моя сестра, Мария. Гость поднял глаза. Серые. Прозрачные, как зимнее небо, и такие живые, что в них, казалось, плескалось само ожидание праздника. Он поклонился, и я, машинально присев в реверансе, почувствовала, как жар ударил в щёки. Это была не просто робость — это был восторг, острый и ослепительный, от самой его осанки, от того, как уверенно лежала его рука на эфесе палаша, от смешинок в уголках его глаз. — Мадемуазель Березина, — голос Мещерского был ниже, чем я ожидала, и от его тембра по спине побежали мурашки. — Ваш брат столько о вас рассказывал, что я чувствую, будто уже давно с вами знаком. — Надеюсь, только хорошее, поручик, — сорвалось с моих губ, и я тут же испугалась, что прозвучало слишком дерзко. Но он рассмеялся. Его смех был таким же лёгким и искренним, как и взгляд. — Исключительно! Иначе я бы не осмелился просить у вас первого вальса. Он протянул руку. И мир сузился до точки соприкосновения его ладони с моими пальцами. Музыка нарастала, заполняя всё пространство, когда он повёл меня в круг. Не было страха оступиться, только полёт. Его рука на моей талии была твёрдой опорой, ведущей меня сквозь вихрь огней, улыбок и звуков. Я кружилась, а в голове не осталось мыслей, только чистое, головокружительное счастье и эти серые глаза, смотрящие так, будто кроме нас двоих в зале никого нет. Под сводами дома Березиных пахло хвоей, воском и праздником. Станислав что-то говорил, а я кивала, боясь, что голос выдаст ту бурю, что бушевала у меня внутри. «Это же просто вальс», — повторяла я себе снова и снова. Но сердце подсказывало, что нет. Это не просто вальс, это — судьба... 58. Луч солнца, пробившийся сквозь щель в ткани, которой Груня занавесила оконце, упал мне на лицо. Я моргнула, и образы бала — шелк, огни, счастливая улыбка Станислава — медленно растворились, оставив после себя щемлящую пустоту. В каюте стоял привычный полумрак, но я тут же ощутила движение. Мещерский, уже полностью одетый в свой «штатский» костюм пана Крушинского, на цыпочках пробирался к двери. Он ловко обходил сундук и ящики в почти полной темноте, но, поравнявшись с моей койкой, все же задел краешком сапога ножку столика. Раздался тихий, но отчетливый скрежет по полу. Он замер, а я резко села, придерживая на груди одеяло. Наши взгляды встретились в сероватом утреннем сумраке. — Простите, — его голос был низким шепотом, грубоватым от сна. — Я не хотел вас будить. Спите дальше. Выходим в море только через пару часов. Я не нашлась, что ответить, только молча кивнула. Потому что у меня в ушах все еще звучали аккорды вальса, в мыслях я все еще кружилась в танце с беззаботным поручиком, и тот Станислав Мещерский совершенно не походил на мужчину передо мной. Тот, с сияющим взглядом, был полон радужных надежд и глупого хрестоматийного благородства. Что с ним случилось за это время? Что превратило его в усталого, бдительного мужчину с тенью на щеках и слишком серьезным взглядом? Возможно мои мысли отразились у меня на лице. Потому что Мещерский выразительно поднял бровь. — Все хорошо, пан, не беспокойтесь, — мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить, — идите, я еще немного посплю. Удовлетворившись ответом, он слегка поклонился, тенью скользнул за дверь и тихо прикрыл ее за собой. Я осталась сидеть, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Внутри все сжималось. Не от качки — корабль стоял неподвижно. От вихря чужого прошлого, нахлынувшего с неумолимой силой. Оно больше не было набором картинок. Оно стало ощущением. Жаром в ладонях, биением сердца в такт музыке, опьяняющим головокружением от близости. «Что со мной происходит? — в голове вспорхнула тревожная мысль. — Неужели влюбляюсь? Нет-нет! Только этого мне не хватало!» С тихим стоном я упала обратно в подушки. Шаги Станислава затихли, уступив место привычным корабельным шумам: крикам чаек за бортом и мерному поскрипыванию дерева. А у меня в голове продолжал звучать рождественский вальс. *** Мы с Груней вышли на палубу, когда солнце уже поднялось выше мачт. Моряки сновали по палубе, выполняя приготовления к отплытию. Среди этой деловой суеты, прислонившись к поручням мостика, стоял Станислав. Он о чем-то говорил с капитаном, а его профиль на фоне яркого неба казался вырезанным из стали — жесткий, сосредоточенный, лишенный той мягкости, которую я видела во сне. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Влечение? Да. Но чье? Мое, рождённое здесь и сейчас от его силы, выдержки, от этой опасной ауры хищника? Или это эхо той, прежней Марии, её восторженного трепета, вшитое в нервные узлы моего нового тела, как мелодия в шарманку? Я ловила себя на том, что ищу в нём черты молодого поручика — тень улыбки в уголках губ, особый наклон головы. И ненавидела себя за эту слабость. Я должна думать о свободе, о выживании, а не разбираться в этих дурацких и неуместных чувствах! Станислав почувствовал мой взгляд, обернулся. Наши глаза встретились на секунду. В его взгляде не было ни намека на тепло, которое так поразило меня во сне. Он лишь быстро, оценивающе кивнул — «всё в порядке?» — и снова повернулся к капитану. Еще вчера я бы не обратила внимания на этот холодный, деловой жест. Но сегодня он задел меня за живое. Развернувшись, я пошла к противоположному борту. Вскоре «Сокол» снялся с якоря. Под гул команд и скрип вант мы медленно вышли из бухты. Теперь с места, где я стояла, открывался вид на простор. — Как красиво-то, княгинюшка! — рядом от восторга охала Груня. — Какое оно огромное, это море! А смотрите-ка, смотрите, прямо с небом сливается! Но я, погруженная в мысли, почти не замечала этой красоты. И даже не уловила, в какой момент на меня упала чужая тень и рядом молча встал Станислав. Я искоса глянула на него. — Курс на Валлетту, — сказал он без предисловий, глядя на расстилающееся перед нами море. — На Мальте сделаем короткую остановку. Проверим почту и, если будет возможность, возьмем свежих продуктов. Это наш последний шанс перед долгим переходом через Ионическое море. Я кивнула, понимая, что это значит. Новый порт — новые глаза, новые опасности. Но здесь, на палубе, я и сейчас чувствовала себя лишней. Моё место — не среди канатов и парусов, где каждый мужчина знает своё дело. Я лишь декорация, которую нужно беречь от солнца и ветра. — Пойдём, Груня, — тихо сказала я. — Нечего тут путаться под ногами. Каютa после утренней суеты на палубе показалась ещё более тесной и душ ной, но зато своей. Здесь никто не смотрел на меня как на обузу. Пока Груня возилась с утренним чаем и убирала разложенные вчера покупки, я чувствовала пустоту. Мысли о Станиславе, о прошлом, о неясном будущем вихрились в голове, не находя выхода. Нужно было занять руки, чтобы усмирить эмоции. Я открыла свой дорожный сундук. Среди белья и необходимых мелочей, уложенных по приказу Анны Гавриловны, лежало несколько книг. Но я, не отдавая себе отчета, достала ту самую — тонкий томик «Евгения Онегина». Первое издание, картонный переплет, оклеенный бумагой с тиснением. Даже не знаю, что заставило меня это сделать, тем более что наметанный глаз отметил в стопке книг еще пару реликвий. Сев к столу, я начала перелистывать страницы, почти не вникая в строки. Знакомый текст тек сам собой, успокаивая. И вот, когда я дошла до конца, мои пальцы ощутили разницу. Задняя крышка переплета была странно утолщенной, не такой гибкой, как передняя. Любопытство тут же прогнало сонливость. Я внимательно ощупала край. Переплет был старым, потертым, но здесь, у корешка, ощущался едва заметный, аккуратно подклеенный шов. Сердце забилось чуть быстрее. Я подцепила край ногтем — он поддался. Внутри, в специально вырезанной в толще картона ложбинке, лежал цветок. Засушенный, сплющенный временем, хрупкий, как папирус. Лепестки когда-то были нежно-лиловыми, но теперь выцвели до бледного сиреневого оттенка. Я бережно извлекла его и положила на стол. Осторожно погладила пальцем, понимая, что наверняка этот цветок подарил Станислав своей Мари. Причем при особых обстоятельствах, иначе бы она не стала его хранить... Сама не заметив как, я тихо, почти беззвучно начала напевать. Мелодия пришла из глубины памяти, но не моей, а той, общей, что связывала меня и Мари: Цветок засохший, безуханный, Забытый в книге вижу я... Голос окреп, наполняясь странной, щемящей нежностью к этому крошечному кусочку прошлого. И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя... За моей спиной послышался шорох, а затем тихий, фальцетный подголосок. Груня, отложив свою работу, присоединилась, подпевая слова, которые, должно быть, она не раз слышала от прежней хозяйки. Дальше мы пели уже в два голоса, помогая себе руками. И хотя романс был печальным, но печали я вовсе не чувствовала. Наоборот, на душе стало легче. Где цвёл? когда? какой весною? И долго ль цвёл? И сорван кем... Мы так увлеклись, что не услышали скрипа двери. Не заметили, как она приоткрылась, впуская узкую полосу света из коридора. И только на последней строчке, на выдохе — «Как сей неведомый цветок...» — я почувствовала на себе взгляд. На пороге, заслоняя свет, стоял бледный как смерть Станислав. 59. Он не двигался, казалось, даже не дышал. А его глаза, широко раскрытые, были прикованы не ко мне, а к хрупкому сиреневому пятнышку на столе. В них читалось такое потрясение, такая смесь недоверия и надежды, что у меня перехватило дыхание. Я оборвала песню на полуслове. Груня испуганно ахнула и застыла. Тишина в каюте стала густой, звенящей. Несколько мгновений никто не шевелился. Станислав первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, медленно поднимая взгляд от цветка к моему лицу. — Вы... — его голос сорвался, став хриплым шёпотом. Он кашлянул, сглотнул. — Вы его сохранили. Это было не вопрос. Это была констатация факта, полная такого бездонного изумления, будто он увидел настоящее чудо. А я смотрела на него и чувствовала, что надо ответить. Он ждёт! Только не знала, что говорить. Пришлось глубоко вздохнуть и потупиться. Дурацкие мемы из моего времени оказались правы — Станиславу этого оказалось достаточно. Он шагнул вперёд, взял мою руку, прижал к губам, и тут же меня поглотило чужое воспоминание: весна, первые подснежники куртинами пробиваются на клумбах, яркое солнце играет в лужах, добивая остатки снега. На меня смотрит сияющий от радости Станислав, ещё без этих глубоких морщинок на лбу, ещё не утративший детской округлости щёк. Он прижимает мою ладонь к своей щеке — удивительно гладкой — и говорит, захлёбываясь от эмоций: — Мари, я безумно благодарен! Это больше, чем я мог мечтать. Но бедному офицеру не пристало принимать такие подарки, мне нечем ответить… — Как это нечем? — слышу собственный мелодичный голос, который журит собеседника. — Взгляните, вокруг нас столько цветов! А вы до сих пор не подарили мне ни единого! Смотрю, как Мещерский бредёт по жидкой грязи, в которую превратилась земля. Тянется за самым крупным, самым красивым цветком. И вот уже этот цветок у меня в руках, я подношу его к носу… вдыхаю… Конечно же, это была не я, а княжна Мари, да, тогда ещё княжна. Это воспоминание заставило меня пережить всё, что испытывала она, однако не дало ответов, лишь больше запутало. Что же она ему тогда сказала? Может, пообещала выйти за него замуж или призналась в любви? Нет… не похоже… Обдумывая всё это на невероятной скорости, я безотчётно погладила Мещерского по голове и с наслаждением ощутила, как его упругие, непокорные кудри пружинят под моими пальцами. — Да, Станислав, я не могла не сохранить память о самом счастливом моменте моей жизни, — сказала наугад. Мещерский выпрямился, прижимая мою руку к своей щеке так же, как и тогда, заглянул в глаза и прошептал: — Мари, вы самая удивительная в мире, Мари! Я ещё помнила ощущение прикосновения ладони к щеке того Станислава из прошлого. Она была гладко выбритой и горячей от румянца. А щека этого Станислава была шершавой и холодной от зимнего ветра. Но так же, как и в воспоминаниях, я заглянула в его глаза и… утонула. Он подался ко мне, кажется, потянулся губами… Резкий грохот заставил нас отшатнуться в разные стороны. Это забытая нами обоими Груня с грохотом опрокинула медную кружку для воды и тут же громко запричитала. Станислав дёрнулся, как любовник, застигнутый мужем, толкнул локтем открытую шкатулку на столе, та опасно поехала к краю. Я попыталась её схватить, Станислав, по всей видимости, хотел сделать то же самое. И в результате мы едва не столкнулись лбами. Замерли, схватившись за шкатулку с двух сторон. Очень близко, нос к носу. Я ещё никогда не видела глаза Станислава так близко... Серые, всегда такие бесстрастные, как замёрзшее небо, сейчас они словно оттаяли. Вокруг расширившихся зрачков виднелась яркая голубая каёмка. — Кажется, это моё, — сказала я почему-то шёпотом. И увидела, как пан Крушинский смутился. Причём самым натуральным образом. Покраснел, словно мальчишка, и поспешно отпустил шкатулку. — Простите, — пробормотал, отступая. Его лицо было таким обескураженным, что я невольно рассмеялась. Мой смех оборвала дверь. Она распахнулась, и в каюту без стука ворвался молоденький офицер. То ли мичман, то ли вообще гардемарин, он срывающимся от волнения голосом гаркнул: — Пан Крушинский! Капитан просит вас срочно подняться на мостик! Станислав бросил на него такой взгляд, что сразу стало понятно: парнишка дал ему повод тактично отступить с поля боя, а не бежать в панике и с позором. Сам пан тотчас преобразился: одернул полы, надел на лицо самое суровое выражение и сухо сказал: — Прошу прощения, пани Марцелина, я должен идти! Я глубоко вдохнула, чтобы не рассмеяться снова, и махнула рукой: — Не смею задерживать, пан! Но едва за ним закрылась дверь, как моё веселье тут же исчезло. Стало тоскливо и одиноко, как никогда. Я устало закуталась в шаль, накинутую горничной мне на плечи, и попросила: — Груня, сходи потихоньку, узнай, что там случилось. Служанка тотчас вымелась за дверь, а я легла на узкую койку, ощущая себя больным животным. Хотелось свернуться в клубок и жалеть себя, и я даже позволила себе «пучину отчаяния» минут на двадцать, пока не вернулась Груня. Она притащила кипяток, вынула из сундука дорожный чайный набор и принялась заваривать чай, одновременно делясь со мной новостями, собранными на камбузе. Оказывается, у капитана сегодня день ангела, вот пана Крушинского и позвали, чтобы накрыть на палубе общий стол, а также выделить матросам «приварок» из апельсинов, сыра и копчёностей. Ещё за столом планировался концерт, и «пани Марцелину» тоже попросят спеть. Я слушала всё это и тихонько вздыхала. Не в том я сейчас состоянии, чтобы концерты давать. Да и ситуация со Станиславом вышла из-под контроля. Смех вместо смущённого лепета кого угодно доведёт до отчаяния. Но что поделать, если меня разрывают надвое эмоции Марии Березиной и мои собственные чувства к этому загадочному мужчине, переломанному внутри? Я ведь прекрасно увидела разницу между блестящей позолоченной картинкой прошлого и нынешним Станиславом. Да, мой Мещерский не лишён некоторого романтизма, однако внутри он совсем не похож на себя прежнего. И, право слово, этот новый решительный тип нравится мне куда больше страдающего юнца! Только и я теперь не юная фрейлина, а княгиня, сбежавшая от мужа. Что предпринял князь Барятинский, когда проснулся и обнаружил пустое гнездо? Помчался к своей баронессе? Пожаловался графине? Или... Я внезапно предположила другой вариант — Мишель объявил всем, что после покушения княгиня захворала, уложил в постель какую-нибудь служанку, смутно на меня похожую, и... всё! Но в любом случае он будет ждать вестей. Если я погибну, не добравшись до императора, Барятинский склонит голову и в крокодиловых слезах признает, что берег репутацию семьи. А если вдруг объявлюсь при Дворе и подам прошение на развод, он заявит, что я самозванка. Или потребует жену «к ноге» и запрет в «жёлтом доме». В любом случае я сейчас отчаянно рискую и не должна втягивать Станислава в этот круговорот. Довольно того, что он помог мне бежать, спас во время покушения и вообще везёт в Россию как ценный груз, а не как арестантку! Я села, обхватила руками изящную фарфоровую чашку, пытаясь согреться, и тряхнула головой своим мыслям. Решено! Станислава не привечаем. Чувства не поощряем. На все вопросы — напоминаем, что я пока ещё замужняя дама. Вот доберусь до России, подам прошение о разводе, найду для себя место жительства и средства к существованию — тогда поговорим! 60. Определившись с планом на будущее, я почувствовала себя немного бодрее. Неторопливо попила чаю с лепёшками и сыром, полежала на койке, перебрала бумаги, которые взяла с собой, и когда уже почти решилась выйти на палубу, в каюту вернулся Мещерский. Но не один, а с приглашением на ужин от капитана. — Сегодня на корабле праздник, Марцелина. Прошу вас подчеркнуть это своим нарядом! — сказал он и ушёл, предупредив, что явится за мной через час. Я вздохнула. Мужчины порой такие странные! Знает ведь, что я убегала из Неаполя с одним сундуком. Знает, что на корабле сложно с водой, и мне приходится делать выбор — умываться или пить. А волосы? Да я не мыла голову с самого Неаполя! Праведное возмущение придало мне сил, а ворчащая Груня полезла в сундук и отыскала в нём польский наряд. Я с изумлением рассматривала обновку и абсолютно искренне восхищалась графиней — надо же, она подумала даже таких мелочах! У «пана Крушинского» в его дорожном сундуке есть польский кунтуш, широкие мягкие штаны и шляпа с пером. А у меня — вышитая блузка с широкими рукавами, пышная вишнёвого цвета юбка, жилет-корсаж и сапожки ей в тон, покрытый узорами фартучек и укороченный «дамский» кунтуш, подбитый серебристой белкой. — Вот, княгинюшка, — Груня встряхнула кунтуш так, что по меховой подкладке пошла красивая переливчатая волна, — в этом и на палубе не замёрзнете, и краше всех будете! Я даже спорить не стала, сразу приказала подать воду с вином, чтобы освежить тело, и надела костюм. Только вот что с волосами делать? Подумав, я отправила Груню на камбуз за мукой или крахмалом. Добрый кок отнесся с пониманием к моей просьбе, так что я смогла освежить волосы с помощью вот такого sos-метода. Но все же результат показался мне недостаточным. Пока я скептически осматривала себя в зеркало, Груня вынула из того же сундука флакончик с ароматическим маслом и нанесла пару капель на гребень. — Мне матушка сказывала, как парни узнают, что девица давно в бане не была — волосы нюхают! Вот мы сейчас с этими духами волосы расчешем, в косы соберём и короной их уложим! А вот тут, надо лбом прикроем витком из косынок, не хуже самой императрицы будете! Я своей камеристке не мешала — сидела, чуть прикрыв глаза, и наслаждалась ощущениями и тонким ароматом жасмина. Когда с причёской было покончено, я в очередной раз отметила, что Груня — редкая мастерица: корона из кос получилась высокой и пышной, а две косынки — вишнёвая и жемчужно-серая, сплетаясь в жгут, прикрывали корни надо лбом, не давая никому увидеть, что волосы давно не мыты. В целом выглядела я — хоть сейчас на бал. Приятным бонусом стало восхищение в глазах Мещерского, когда он меня увидел на выходе из каюты. — Пани Марцелина, вы не перестаёте меня удивлять, — сказал он, бережно целуя мне пальцы. — Как и вы меня, пан Крушинский, — сдержанно ответила я. День рождения капитана праздновали в кают-компании, поскольку в море снова поднялся ветер. Но на этот раз он дул не в борт, а наполнял паруса, отчего наш корабль веселее бежал по волнам. К качке я уже почти привыкла, но на всякий случай припасла в кармашке кусочек имбиря — станет дурно, положу в рот. Как только мы вошли, все мужчины сразу встали и приветствовали меня поклонами. Я в ответ улыбнулась и слегка присела в книксене: — Благодарю, господа! Капитан, позвольте поздравить вас и вручить маленький сюрприз! Я вручила капитану одну из книг, найденных в сундуке. Это был приключенческий роман «Иван Выжигин», напечатанный в этом времени многотысячным тиражом, а в моем — бесславно забытый. Я успела его полистать, пока скучала в каюте, и потому расставалась сейчас без сожалений. Однако книга была в отличном состоянии, без пометок и следов грязных рук — идеальный подарок. Капитан принял книгу как настоящую ценность. Растрогался, чем немного смутил меня, поцеловал мне руку и повёл к столу, рассказывая, как благодарен моему «мужу» за приварок матросам. — Содержание как всегда урезали, интендант-собака солонину поставил дурную, так что матросики наши заскучали, а тут им пир такой — и лепёшки, и сыр, и окорока! Воспряли духом! Так что до Мальты птичкой долетим! Если Господь не оставит, да ветер не сменится, за неделю управимся! Я всячески высказывала своё восхищение, хотя абсолютно не знала, сколько времени займёт наш путь и насколько это быстро. Но, судя по словам окружающих меня мужчин, это действительно очень-очень быстро. Между тем все уселись за стол, разлили вино, разложили по тарелкам жаркое из мяса и кислой капусты, слегка разбавленной свежими овощами, и принялись праздновать. Говорились речи, поднимались тосты, и когда уже все насытились, а дежурный матрос внёс большой поднос с нарезками сыров, апельсинами, виноградом, инжиром и прочими вкусностями, капитан сам снял со стены гитару, вручил её пану Крушинскому и попросил исполнить что-нибудь, так как весь репертуар прочих офицеров они уже не раз слышали. Станислав взял инструмент, перебрал струны, слегка подстроил и, глядя на меня, запел: — На заре ты ее не буди, На заре она сладко так спит... Сердечко дрогнуло, но, вспомнив своё решение — не поощрять Мещерского, — я решительно подняла подбородок и принялась выбирать виноградинку покрупнее, делая вид, что музыка для меня лишь фон. Завершив романс, Мещерский с лёгкой обидой в голосе сказал: — Капитан, попросите мою жену спеть, её хрустальный голос звучит куда лучше моего! Капитан немедля повернулся ко мне и заявил: — Пани, вы же не откажете старику? — Ну какой же вы старик, капитан? — рассмеялась я. — Хорошо, я спою для вас! Еще идя сюда, я обдумала репертуар. В прошлой жизни очень любила петь и несколько лет даже участвовала в хоре от нашего музея. Так что в памяти хранилось много песен, но все более поздней эпохи, еще не созданные здесь. Однако парочка из них были знакомы и прежней Мари! Вот с них-то я и решила начать. — Соловей мой, соловей, Голосистый соловей! Я пела, избегая взгляда Мещерского. Кажется, он понял мой посыл и сделал выводы. К этому времени качка усилилась. Я вновь начала чувствовать тошноту, но помимо этого еще и голова разболелась. Однако одной песней отделаться мне не удалось. Едва я закончила — кают-компания взорвалась овациями. Сам именинник упрашивал меня повторить, так что пришлось петь, пока не осипла, тщательно выбирая романсы. Меньше всего я хотела спеть то, что еще не написано. Когда голос мне изменил, а к горлу подкатил комок, я попросила пощады, ушла в каюту и, едва накинув капот, свалилась в глубокий сон, из которого выныривала только на короткие моменты — выпить воды или бульона под причитания Груни. Во сне мне то и дело являлся Мещерский — то нынешний, суровый и сдержанный, то прежний — нежный и румяный юноша. Его отгонял князь Барятинский с перекошенным лицом, у которого за плечом маячила Елена фон Шталлер. Когда они доставали меня окончательно, я взывала к графине. Тогда появлялась Анна Гавриловна, разгоняла весь этот балаган и гладила мои мокрые от пота волосы, шепча молитвы почему-то Груниным голосом... 61. Очнулась я от резкого запаха нюхательных солей — вдохнула, подавилась слюной и чуть не отдала Богу душу, пытаясь откашляться. — Вот и славно, пани, очнулись! — заявил на немецком какой-то тощий старикашка в потёртом чёрном костюме, резко пахнущем лекарствами. — Что… такое? — я попыталась подняться, но без сил завалилась назад на узкую койку. — Ничего страшного, пани, у вас была лихорадка, — тут старикашка схватил меня за запястье и сжал, выслушивая пульс, — она, к счастью, уже прошла, осталась только небольшая слабость. Очень советую вам выйти на свежий воздух, поесть бульона или даже взбитого яйца с мёдом или сахаром! Вам очень нужно подкрепить силы! — Да, конечно, — рассеянно отозвалась я. — А где моя служанка? Тип в чёрном отошёл в сторону, и я увидела встревоженные лица Груни и Мещерского. — Благодарю вас, герр Беккер, — сказал Станислав. — Мы непременно выполним все ваши рекомендации, — и сунул старикашке несколько монет. Тот, кланяясь, ушёл, а моя служанка, причитая, стала мне рассказывать, что после дня рождения у капитана я заболела и металась в лихорадке неделю, пока корабль шёл к Мальте. Уже тут мой «муж» помчался на поиски врача, а тот, осмотрев больную, заявил, что лихорадка уже ушла, сунул мне под нос флакон с нюхательной солью и выдал рекомендации, которые я слышала. — Груня, всё, не причитай, я жива! — выговорила я устало. — Помоги мне привести себя в порядок. Пан Крушинский, я так понимаю, мы уже на Мальте? — Да... пани Марцелина, — с лёгкой заминкой произнёс он. — Тогда я бы хотела сойти на берег и... найти баню. Надеюсь, тут есть такая возможность? — В купеческом квартале точно есть, — заверил меня Станислав. — Благодарю вас! — светским тоном сказала я, напоминая, что мы делим одну каюту. Щёлкнув каблуками, Мещерский вышел, а я кое-как с помощью Груни поднялась и велела ей выдавить пару апельсинов в стакан. С наслаждением выпив сок, я поняла, что в каюте не осталось ни одной чистой сорочки, и даже простыни все были влажными! Обтираться носовыми платками — то ещё удовольствие. А надеть платье с корсетом без сорочки вообще невозможно. Пришлось доставать единственную «парадную», украшенную кружевами сорочку от бального платья, зачем-то уложенного в сундук. Оделась я максимально скромно — в дорожное платье — и вновь замоталась до полной неузнаваемости. На всякий случай. Груне велела собрать всё мокрое и грязное бельё — если есть баня, значит, и прачечная найдётся, а жить без сухих сорочек, заменяющих тут нижнее бельё, я не смогу. Из каюты мы с Груней вывалились как табор — она тащила два огромных узла и уговаривала меня не торопиться, чтобы не упасть. Мещерский, уже ничему не удивляясь, на руках спустил меня на причал и тут же сделал знак кучеру — идти пешком, как в Мессине, я не могла. Меня усадили в коляску, узлы уложили в ноги, Груня села прямо на них, и мы поехали. Я так измучилась своими видениями, что с жадностью смотрела на старинные здания причудливой архитектуры, на тёмную «зимнюю» зелень, на редких прохожих, выбравшихся на улицы в сырую и ветреную погоду. Когда экипаж остановился возле ряда желтоватых каменных домов, я уже с трудом сидела прямо. Собственная слабость раздражала, хотелось плакать и помыться — голова чесалась, и я в ужасе думала о вшах, блохах и прочей «нечисти». Станислав вновь подхватил меня на руки — видимо, заметил, что я трясуся. В доме нас встретил широкоплечий мужчина с окладистой бородой. Представился купцом Ильёй Порфирьевичем. Узнав, что в порт вошёл русский военный корабль, он сразу предложил капитану свои услуги, ведь его дом числился на Мальте негласной русской миссией. Официального посольства тут не было, а русские всё же посещали этот остров. Пока шли приветствия, Мещерский продолжал держать меня на руках, и я вновь изумилась его стойкости. Наконец взаимные реверансы закончились, и меня отнесли в баню. В самую настоящую баню, пусть и выложенную мрамором! Груня меня в миг раздела, завернула в чистую простынку, усадила на лавку, и вместе с Матрёной — служанкой, присланной хозяином дома — они принялись меня парить и мыть. Больше всего внимания, конечно, уделили волосам — промывали раз пять, полоскали в отварах трав и вычёсывали мелким гребнем, чтобы меня успокоить. К моей радости, обошлось без насекомых. Но на всякий случай я спросила у местной служанки, нет ли в запасе анисового масла — взять с собой на корабль, чтобы не бояться «нечисти». Та заверила меня, что всё есть, и принесла «скляницу». Я потянулась за ней и чуть не упала с лавки — сил совсем не осталось. Груня распричиталась, а вот Матрёна быстренько принесла мне чаю с мёдом, блинчики, сайки, ещё какую-то еду, и тогда я осознала, что просто голодная, как волк — апельсиновый сок придал сил, но лишь на короткое время. Сытая, распаренная, я долго сидела в предбаннике за чаем, пока Груня мылась и вместе с Матрёной стирала бельё. Потом меня одели в присланные купцом вещи — простые по крою, но из роскошной ткани, сшитые для купеческой дочери. Я с интересом глянула на себя в зеркало. Мария Барятинская была настолько красива, что даже истощённая недельной лихорадкой в одежде с чужого плеча выглядела как кукла. Груня тоже переоделась в чистое — в привычный для неё сарафан и рубашку из толстого полотна. Когда мы наконец покинули баню, нас сразу проводили в столовую — к хозяину дома. Илья Порфирьевич принялся угощать нас, заявив, что мужу моему тоже нужно попариться, а то «в чём душа держится». Попутно купец похвалил, как на мне выглядит наряд его дочери, и отмахнулся от попыток заплатить: — Ерунда! Каська моя замуж вышла, раздобрила, ни в одно девичье платье не влезает, а на вас, пани, всё сидит ладно да складно. Я велел вам сложить с собой то, что не ношеное, в пути всё равно что носить, лишь бы чистое. Да и муж ваш уже расплатился. Не так часто удаётся мне на родину весточку передать. Я промолчала. Поняла, что Мещерский взялся отвезти какие-то бумаги или даже сувениры — военные корабли не досматривают, а если и будет досмотр, то к человеку с бляхой Третьего отделения сунуться не посмеют. Так что выгода для всех — и для купца, и для «пана Крушинского», и для меня. Долгий обед проходил для меня вполне приятно — купец оказался мужчиной понимающим, потчевал, но без засилья, зато разговаривал с большим удовольствием, признаваясь, что соскучился по русской речи. — Тут то на турецком, то на греческом болтают, али вот ещё на немецком. С приказчиками моими о цветах да стихах не побеседуешь, со слугами и подавно. А тут такая милая пани и так чисто говорит по-русски... — Моя маменька была русской, — выкрутилась я, пробуя рыбный расстегай, к которому подали глубокую чашку наваристой ухи. — А какого рода? — встрепенулся купчина. И тут я поняла, что меня уже довольно давно допрашивают, а я сижу, развесив уши! 62. Понимая, что правду говорить нельзя, я попыталась отмахнуться: — Род мелкий, вы и не слыхали, поди. — Может, и не слыхал, а всё же? — Илья Порфирьевич влился в меня внимательным взглядом. Пришлось судорожно вспоминать знакомые дворянские фамилии и выпалить то, что первым пришло в голову: — Из Балашовых она была. — Из Балашовых? А Пётр Александрович вам кем приходится? — Троюродным дядей! — ляпнула наобум, молясь, чтобы мой навязчивый собеседник удовлетворился ответом. Однако сделала только хуже. Купчина прямо расцвёл: — Ох, а как его здоровьице-то? Доходили до меня вести, что Пётр Александрович приболел, хоть и молод ещё, едва тридцать минуло. Я едва не схватилась за голову, осознав, что приписала себе родство с камергером самого императора. Пришлось кивать, поддакивать и делать вид, будто искренне обеспокоена состоянием дальнего родственника. А сама втайне мечтала сбежать и от улыбок, и от изобильной еды, и от компании хитрого купца, желающего подобраться через меня к важной персоне. Счастье, что к столу вышел Мещерский — в статском платье, с влажными после купания волосами. Хозяин дома тут же переключился на него. Пока они обсуждали дела, я дремала в огромном плюшевом кресле и действительно понимала женщин с портретов, уснувших прямо так, в середине дня. А вот когда купец вышел, оставив нас вдвоём, Станислав внезапно пересел ко мне ближе: — Пани Марцелина, вам весточка от Анны Гавриловны, — заговорил он на французском. — Желаете сейчас прочитать? Я встрепенулась — выпрямилась и протёрла глаза, моментально сбрасывая дрёму: — Весточка? — Да, — он вложил мне в ладонь крошечный бумажный рулончик, — доставлена ещё три дня назад почтовым голубем. — Но мы же на Мальте, а Анна Гавриловна осталась в Неаполе, — я недоверчиво развернула тончайший бумажный лист. — Разве голуби могут летать так далеко? — Наши летают, — улыбнулся Мещерский и пояснил: — У Третьего отделения по всему Средиземноморью есть свои голубятни. Анна Гавриловна обещала держать меня в курсе дел, но из Мессины мы ушли раньше, чем голубь доставил её послание. Поэтому почтарь отправил второго сюда. — Любопытно… — пробормотала я, вчитываясь в скудный десяток слов и холодея. Это была почти телеграмма, точнее — голубеграмма. Без знаков препинания и предлогов, дабы сократить объём текста, а с ним и вес бумаги, на которой он написан. Пришлось потрудиться, чтобы понять её смысл: «Князь подал тайный запрос о твоём поиске. Для всех ты больная. К тебе никого не пускают. Слугам запрещено болтать. Доверяй только Станиславу, но помни — его долг перед Отечеством превыше всего. Будь сильной. А.Г.» На оборотной стороне нашелся постскриптум: «Груня числится в розыске как воровка, укравшая драгоценности барыни». Я так долго, не мигая, смотрела в бумажку, пытаясь осознать написанное, что Мещерский заволновался: — Марцелина? Вы побледнели... Я подняла на него остекленевший взгляд: — Вы... вы знаете, что здесь написано? — Догадываюсь. Но пока мы опережаем события, так что не о чем беспокоиться... Оборвав себя на полуслове, он вдруг сжал мою руку с посланием и поднёс к своим губам. Буквально через мгновение скрипнула дверь: это вернулся хозяин дома. Следом за ним слуга внёс очередной, пышущий паром самовар. А я лишь почувствовала, как пальцы Мещерского пощекотали мою ладонь, пряча бумажку. Дальнейшее происходило точно во сне. Строки из записки Шиловской продолжали плясать у меня перед глазами, в голове толпились вопросы, но Станислав ясно дал понять: все обсуждения потом, не при свидетелях. Вот и сидела я, сжимая в онемевших пальцах фарфоровую чашку, и смотрела, как дрожит на поверхности чая тёмная рябь. Это дрожали мои руки. — Пани Марцелина, да вы чаю-то пригубите, — бархатный бас Ильи Порфирьевича вывел меня из глубокой задумчивости. — Он целебный, с чабрецом, силы восстанавливает. Я машинально поднесла чашку к губам, сделала глоток. Чай был обжигающим и горьким. Я едва не поперхнулась. — Благодарю, — выдавила, чувствуя, как на меня пристально смотрит купец. Через стол, небрежно откинувшись в кресле, сидел Станислав. Он вёл с хозяином неторопливую беседу о тонкостях мальтийской торговли. Голос у него был спокойным, но иногда он слишком плотно сжимал челюсти и одним мизинцем отстукивал дробный ритм по резному подлокотнику. Нервничал? Нет, вряд ли ему знакомо это состояние. Скорее, продумывал нашу дальнейшую стратегию или искал способ вежливо закончить визит. «Доверяй только Станиславу, но помни — его долг превыше всего». Слова обожгли сознание, как кислота. Что имела в виду Анна Гавриловна? ...а у вас, пан Крушинский, планы в Петербурге обширные? — продолжил выспрашивать купец, теперь уже не меня, однако всё с тем же навязчивым любопытством. — Смотря что считать обширными, — парировал Станислав с лёгкой улыбкой. — Семейные дела, наследственные вопросы. Ничего интересного. «Груня числится в розыске как воровка». Что будет, если её поймают? Кнут, каторга или ссылка в Сибирь. Нет, этого нельзя допустить. Я бросила взгляд на Груню. Та грелась у печи и даже не подозревала, что по моей вине стала преступницей. — Значит, надолго? — не унимался Илья Порфирьевич. — Настолько, насколько потребуется, — тон Мещерского стал чуть суше. В комнате повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине. Я больше не могла притворяться, что всё хорошо. — Извините, — мой голос чуть дрогнул — я... я чувствую усталость. Не показали бы вы, где мне можно отдохнуть? Купец мгновенно вскочил. — Конечно, пани! Какой же я нерасторопный. Сейчас, сию минуту! Он бросился распахивать двери, отдавая приказы служанке. Станислав тоже поднялся: — Позвольте вам помочь, Марцелина. Его рука была твёрдой и горячей даже через ткань сюртука. Я с готовностью за неё ухватилась. Нас проводили в небольшую, но чистую комнату на втором этаже. Как только мы остались одни, я отступила от Станислава. — Вы знали, что князь объявил Груню воровкой? — выпалила, не давая ему опомниться. — Что нам теперь делать? Тот никак не выказал удивления. То ли предполагал, что Барятинский именно так и поступит, то ли его не волновала судьба крепостной горничной. Глаза Станислава оставались спокойными, когда он заговорил: — Вы не о ней должны беспокоиться, а о себе. На вас идёт охота, Марцелина, поэтому я делаю всё, чтобы доставить вас в Петербург живой и здоровой. Вы очень важный свидетель. — Свидетель? — я немного опешила. — Но... мне казалось... Я замолчала, не давая сорваться словам, о которых потом пожалею. Что мне казалось? Что между мной и Мещерским есть нечто большее, чем деловые отношения? Что он согласился сопровождать меня и оберегает из-за каких-то чувств? Похоже, я поторопилась с выводами. То, что он когда-то был влюблён в княжну Березину, вовсе не означает, что он всё ещё любит княгиню Барятинскую. — Сосредоточьтесь на вашем долге, — добавил он, пока я пыталась справиться со смятением. — Вы должны предстать перед императором и дать показания против датской короны. Всё остальное — второстепенно. От этих слов защемило в груди. — То есть... вы заботитесь обо мне только ради этого? — прошептала я, не веря своим ушам. — Я для вас просто важный свидетель? 63. Станислав промолчал. Я отступила, чувствуя горечь. Его молчание было слишком красноречивым. Значит, всё-таки обманулась. Несмотря на свой опыт и самоуверенность, поверила в то, чего нет. Приняла банальную вежливость воспитанного мужчины за нечто большее, как юная княжна, брошенная в пучину интриг и брака. Но если ей простительно, то мне — нет. Я уже не в том возрасте, чтобы вот так поддаваться чувствам от одного только взгляда... Меня бросило в жар от осознания собственной глупости. Но внезапно каменная маска на лице Мещерского дрогнула. Он сделал шаг вперёд и схватил меня за плечи — нежно, но так, что не вырваться. — Вы для меня — причина, по которой я выжил! — его голос впервые сорвался. — Но мы оба несвободны. Вы всё ещё... замужем, а я — женат на Отчизне. Какие бы чувства я ни испытывал к вам — моя кровь и честь принадлежат только ей. Всё, до последней капли. Скажи мне подобное мужчина в моей прошлой жизни, я бы рассмеялась ему в лицо. Ведь это просто напыщенные слова — и не больше. Однако что-то отчаянное во взгляде Станислава заставило меня задохнуться. Он знал куда больше, чем говорил. И дело было вовсе не в том, что княгиня Барятинская по меркам своей эпохи совершила преступление, когда решила сбежать от мужа. Он ведь тоже преступал законы чести, помогая мне в этом деле. Но только сейчас я наконец-то с отвратительной ясностью поняла: эта помощь была вовсе не ради спасения возлюбленной от ненавистного мужа. Нет, и он, и Шиповская видят во мне лишь тот самый «винтик», которым можно перевернуть расстановку сил на политической арене. И это не преувеличение. Я сама думала об этом, когда окунулась в воспоминания Мари и прочитала письма, спрятанные за портретом. И датский трон, так яростно пытающийся устранить меня чужими руками, тоже с ними согласен. Станислав ждал ответа. Его ищущий взгляд скользил по моему лицу, говоря, что он ждёт от меня понимания. А я судорожно пыталась вспомнить, к чему приведёт брак княжны Александры и принца Фридриха. Или, наоборот, как изменится история, если этот брак не случится. Но то ли была слишком взволнована близостью Мещерского, то ли моих знаний оказалось недостаточно — ничего толкового в голову не пришло. Выдохнув, я заставила себя вернуться в реальность. Глянула на Станислава уже без прежнего трепета. Долг так долг. Но у него долг перед родиной, а я, кроме себя любимой, никому ничего не должна. — Тогда скажите, — потребовала, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, — что будет дальше? Что вы собираетесь делать, когда мы прибудем в Петербург? — Передам вас в надёжные руки, — проговорил он, копируя мой сухой тон. — Ваше свидетельство должно достичь ушей императора. — Чтобы что? Расстроить брак младшей княжны? — И это тоже. — То есть дело не только в браке, — я ухватилась за эту мысль. — Есть что-то ещё, да? Что-то более важное? Он прищурился, словно раздумывая, насколько можно мне доверять. Или насколько я умная и проницательная, чтобы оценить его ответ. А я почти перестала дышать: вот оно, сейчас он скажет настоящую причину моих мытарств! — Если этого брака не будет, — заговорил он, выделяя каждое слово, — то не будет союза с Данией. Сейчас России намного важнее заручиться поддержкой Пруссии. Я даже не моргнула, хотя почувствовала неприятный укол. Пусть Станислав и расставил все точки над «и», в глубине души я продолжала надеяться, что у нас ещё что-то может случиться. Однако он дал мне подсказку. Пруссия, ну конечно, как я могла забыть! Нынешняя императрица России — дочь императора Пруссии. Это же очевидно, что два престола хотят укрепить свои связи! И как это делается обычно? — разумеется, через брак. Но если не с Фридрихом Гессен-Кассельским, то с кем? Я не могла не спросить: — Хотите сказать, на руку княжны Александры есть претендент со стороны Пруссии, и моё свидетельство качнёт чашу весов в его пользу? — Я хочу сказать, что вы отчаянно нужны в России, Мари, — отрезал он всё так же тихо и чётко. В его глазах больше не было ни капли тепла, ни намёка на чувства. А чёрные зрачки напомнили мрачные коридоры Третьего отделения, о которых я когда-то читала. Сразу вспомнилась знаменитая камера «для особых свидетелей» в Алексеевском равелине, и захотелось передёрнуть плечами. — Вот, значит, как, — пробормотала я, отворачиваясь от Станислава, чтобы спрятать эмоции. — Теперь понятно, почему вы вызвались мне помочь. Признаться, я на секунду поверила, будто дело во мне. А выходит, вы преследуете свои цели... Он мог возразить. Мог, но не возразил, хотя я ждала целую минуту, давая ему последний шанс доказать, что я неправа. Так напряжённо, кажется, я ещё никогда не вслушивалась в тишину. Ну издай ты хотя бы вздох! Нет, ничего. Он даже не коснулся меня, просто стоял и молчал, глядя на мой затылок. И тогда я продолжила, с трудом сдерживая едкую злость, рвущуюся в каждом слове: — А что, если я скажу, что всё выдумала? Что не было никакого предсказания Ленорман и нет ничего, что могло бы помешать браку Александры и Фридриха? Пол скрипнул, когда Станислав переступил с ноги на ногу. Но в этот момент в комнату постучали, заставив нас обоих обернуться к двери. — Пан Крушинский! Пани! — голос Ильи Порфирьевича за дверью звучал неестественно громко и напряжённо. Станислав мгновенно выпрямился, в его глазах отразилась боевая готовность. Он молча указал мне пальцем на кресло, веля сидеть. Сам подошёл к двери и приоткрыл. — Что случилось? Я увидела в щель раскрасневшееся, встревоженное лицо хозяина дома. — Извините, что беспокою... Только что от друга из портовой конторы посыльный прибежал — в порт входит судно под датским флагом. Их немного задержат с досмотром, но... Я стиснула руки. В глазах купца читалось уже не праздное любопытство, а деловой расчёт. Похоже, он знал, что принимает в доме не просто офицера с женой, а... кого? Кем ему представился Станислав? Что рассказал и показал? Я не знала. Но предупреждение было важным. — Прошу прощения, пани Марцелина, — Станислав снова стал строгим и безжалостным, как тогда, на дороге, — отдыхать некогда. Мы должны покинуть порт до того часа, когда датчане сойдут на берег. — Не смею возражать, пан, — процедила я, понимая, что ответа на свой вопрос уже не услышу. Собрали нас стремительно. Недосохшее бельё связали в узлы, следом вынесли «девичий сундук», какие-то корзины, плетёные короба — я не вникала. Молча укуталась с головы до ног в плащ с глубоким капюшоном, забралась в экипаж, молясь, чтобы в порту меня не узнали. — Княгинюшка, — Груня попыталась впихнуть мне в руки пирожок, — поешьте, вы за обедом пару крошечек всего проглотили. Я посмотрела на выпечку и только тогда поняла, что дрожу. От одного вида пирожка затошнило. — Съешь сама, коли хочешь, — пробормотала я, плотнее укутываясь. Однако Мещерский вдруг накрыл мои руки своими, улыбнулся и произнёс тоном заботливого супруга: — Поешьте, пани, у Ильи Порфирьевича удивительно вкусно готовят. И не волнуйтесь, мы всё успеем. Наши взгляды на мгновение встретились. Его глаза светились теплом и участием, однако теперь я знала, что это всего лишь притворство, маска, за которой скрывается холодный и расчётливый агент Бенкендорфа. — А я не волнуюсь, — ответила резко, забыв, что должна играть роль нежной княжны. И поспешно отодвинулась в тень. Откинувшись на стенку кареты, я закрыла глаза и одними губами зашептала молитву. В памяти Мари их было достаточно, слова всплывали одно за другим, но почему-то не несли душевный покой. Наоборот, моя тревога только усиливалась. А сквозь заученную молитву и тряску кареты перед закрытыми веками проносились обрывки из прошлого: давняя экскурсия в Алексеевский равелин, призрак княжны Таракановой, осужденной за самозванство, и застенки Петропавловской крепости. Это был конец романтики, которая так и не успела начаться. 64. Не помню, как мы домчали до порта, как поднялись на корабль, как боцман собирал матросов свистом боцманской дудки, а юнга и пара парней помоложе кинулись в портовые заведения — искать тех, кого отпустили в увольнение. Счёт шёл на минуты, но... мы успели. Не знаю как, но успели! Последнего матросика затянули на борт, когда парусник медленно и величаво отчалил от пристани. Датский корабль не успел даже выставить сходни, но парочку прожигающих взглядов оттуда я ощутила. Ощутила — и очнулась! Вдохнула полной грудью, посмотрела на Груню, на Станислава и прикрыла глаза. Всё. Я на корабле и никуда с него не денусь. Я в руках человека, который видит во мне важного свидетеля и только. Моя судьба сейчас похожа на углую лодку в океане... Прибьёт ли её ветром к тихой гавани или перевернёт и разобьёт о камни? Кто знает? — Груня, — сказала я, открыв глаза, — проводи меня в каюту. Я хочу отдохнуть. Служанка с готовностью увела меня в тесную нору, заставленную сундуками и корзинами, да ещё завешанную влажным бельём. Вдохнув, я легла в свежезастеленную кровать и уснула. Не хотела видеть ни море, ни снасти, ни... серые глаза Мещерского. Такие искренние и такие лживые! Сон оказался беспокойным и поверхностным. Меня будил каждый скрип, каждый оклик на палубе. А когда я окончательно проснулась, в крошечном оконце уже стояла ночь. В каюте, кроме меня, никого не было. Груня, видимо, спала в своём чулане. Станислава тоже не было видно. Я лежала и слушала. За переборкой гудели мужские голоса, доносился запах махорки и варёной солонины. Корабль нёсся по волнам с такой скоростью, что его корпус вибрировал, а по обшивке с шипением стекала вода. Это было настоящее бегство. От датчан, от судьбы, от самой себя. Утро началось с жёсткого пробуждения. Качка, которую я почти перестала замечать, внезапно усилилась. «Сокол» шёл навстречу свежему ветру, и палуба под ногами стала коварной. Подняться с койки оказалось подвигом. Каждое движение требовало невероятных усилий, а мысли путались, будто верёвки. Груня, бледная как полотно, принесла чай и сухари. — Княгинюшка, поешьте хоть чуточку, — умоляюще прошептала она, сама едва держась на ногах. — Не хочу, — буркнула я, отворачиваясь к стене. Мне было не до еды. И не до скрупулёзного следования роли, которую я играла всё это время. Я устала притворяться женщиной, которой не являлась. В голове стучала одна мысль: я здесь никто. Просто вещь. Ценная, хрупкая, нужная, но вещь. И везут меня к месту предъявления, как фарфоровую вазу на аукцион. Но к полудню животный инстинкт взял своё. Голод и жажда оказались сильнее гордыни. Я съела сухарь, выпила остывший чай и заставила себя подняться. Лежать и жалеть себя — роскошь, которую я не могла себе позволить. Если я — инструмент, то стану самым острым и непредсказуемым инструментом в этом ящике. Я приказала Груне помочь мне одеться — самое простое платье, без излишеств. Волосы убрала в тугой, практичный узел, скрепив его шпильками, повязала поверх платок, накинула шубу и вышла на палубу, где меня тут же едва не сбил с ног порыв ветра. Погода изменилась. Мы всё ещё находились в южных водах, однако воздух здесь был влажным и солёным, а небо — затянуто низкой свинцово-серой пеленой. По палубе сновали матросы. Часть из них висела на снастях, напоминая мокрых ворон. Они что-то кричали друг другу, их голоса терялись в рёве ветра и волн. Я нашла относительно защищённое место у грот-мачты и замерла, впитывая в себя эту первобытную мощь. Здесь, посреди разъярённой стихии, мои личные драмы казались смешными и мелкими. — Пани Марцелина, вам не следовало бы выходить в такую погоду. Я обернулась, не удивляясь. Мещерский стоял в двух шагах, закутанный в просмоленный плащ-бурку. Капли воды стекали с полей его шляпы, лицо, как всегда, было непроницаемо. — Свежий воздух полезен для свидетелей, пан Крушинский, — ответила я, намеренно используя холодный, официальный тон. — Нужно поддерживать форму для предстоящих… показаний. Он слегка сжал губы. Понял укол. — Капитан говорит, ветер будет крепчать. Лучше вам спуститься вниз. — Я подумаю, — парировала тем же тоном. Повернулась к нему спиной и сделала несколько неуверенных шагов вдоль борта, держась за леера. Я не хотела с ним говорить. Не хотела изображать «дорогую супругу» и видеть в ответ этот бесстрастный взгляд. Возможно, в глубине души Мещерский всё ещё обожал свою Мари, но мне уже было всё равно. Я поняла, что он, не задумываясь, пожертвует и собственными чувствами, и любимой женщиной, если на кону будет стоять призрачное «благо Отечества», как он его понимает. Зато теперь я не имела иллюзий. В этой жизни, так же как в прошлой, мне предстояло рассчитывать лишь на себя. Но, может, это и к лучшему. Хуже, когда ты доверился человеку, а он тебя предал. В последующие дни я объявила тихую войну скуке и собственному отчаянию. Для начала разобрала сундук и корзины, подаренные мне на Мальте. Перемерила платья и юбки купеческой дочери и нашла их яркими, богатыми и очень удобными для корабля, поскольку к ним полагался корсет, который на мне почти болтался даже в очень затянутом виде. Ещё в сундуке обнаружилась целая стопка сорочек, отдельно узелок нижних юбок, платков и некоторое количество просто отрезов хорошего хлопка и льна — настоящее богатство! Я удивилась поначалу, отчего купец всё это отдал, а потом сообразила, что он, скорее всего, и не знал, что именно есть в сундуке. «Девичьи платья» и всё! Я убедилась в этом, найдя в кармашке подкладки кусочки сахара, завернутые в бумагу, а также несколько скромных девичьих украшений — брошку, пару серёг и колечко из меди с цветными камушками-стекляшками. Груня даже всплакнула над девицей, которая потеряла такое богатство, но я её успокоила, рассказав, что дочь купца уже замужем и счастлива, а эти мелочи, наверное, просто забыла, как девичий «секретик». В корзинах лежали свежие продукты, которые я передала к офицерскому столу, а запаса вяленых смокв и фиников хватило даже матросам побаловаться разок. Когда хлопоты с одеждой завершились, я попросила у корабельного врача разрешения перебрать его склянки с травами — под предлогом помощи и желания научиться. Старик, уставший от долгой службы, смотрел на меня с недоверием, но позволил. Вскоре выяснилось, что знания об антисептиках и базовой гигиене из XXI века, поданные как «старинные домашние рецепты моей няни», произвели на него впечатление. Затем я «случайно» оказалась рядом, когда юнги чинили снасть. Спросила, что они делают. Поначалу они дичились, переглядывались, но, видя искренний (точнее, просто отчаянный) интерес, стали объяснять. Я узнала названия вант и штагов, научилась отличать бакштаг от фока. Это хоть как-то помогало не сойти с ума от безделья и страха перед будущим. Вершиной моей «социализации» стали вечерние собрания в кают-компании. Я больше не отсиживалась у себя под предлогом усталости. Наоборот, тщательно прихорашивалась, будто это был поход в театр, и брала с собой вышивку — безупречно светский способ занять руки. Обычно говорили мужчины. Я улыбалась и кивала. Но едва разговор касался искусства или истории — позволяла себе вставить две-три фразы. Мои комментарии поначалу вызывали у офицеров удивление, а потом — уважительный интерес. Я осторожно, как сапёр, обходила политику и любые намёки на будущее. Держалась безопасных тем: архитектура, кухня, обычаи. Постепенно жизнь на корабле стала сносной. Капитан кивал мне в знак приветствия, молодые мичманы мило краснели, когда я обращалась к ним с вопросом о погоде или навигации. Вскоре мужчины перестали воспринимать меня как приложение к пану. Теперь они видели во мне даму, с которой можно поговорить. Я делала это не только от скуки. Мне хотелось освободиться от образа «хрупкой Мари», стать собой, настоящей. Пусть странной и непривычной в этом времени, но такой, какая я есть. 65. Станислав молча наблюдал за моими метаморфозами. Он всё время был неподалёку и не спускал с меня такого изучающего, тяжёлого взгляда, что порой у меня по спине бежали мурашки. О чём он думал в такие моменты? Сравнивал нынешнюю Мари с той, которую знал — и чувствовал разочарование, что она так изменилась? Может быть. Однако меня это больше не трогало. Иногда наши взгляды встречались. В его глазах я читала удивление, недоверие, любопытство. Но мы почти не разговаривали наедине. Наше общение свелось к необходимым формальностям. — Пани Марцелина, завтра мы должны миновать мыс Матапан. — Благодарю за информацию, пан Крушинский. Холодно, вежливо, безупречно. Но всё менялось ночью, когда мы оба оказывались в крошечном пространстве каюты. Она превратилась в безмолвное поле битвы, в которой я постоянно проигрывала. Лежа в темноте, я ловила себя на том, что прислушиваюсь к дыханию Станислава, пытаюсь в темноте разглядеть его профиль… И тут же злилась на себя. А он в это время спал! Глубоко и тихо, как человек с чистой совестью. Или как человек, давно похоронивший свою совесть где-то на службе. Однажды ночью шторм разыгрался не на шутку. Корабль бросало как щепку, в каюте всё гудело и скрипело. Меня швыряло на койке, и я вцепилась в край, стиснув зубы, чтобы не закричать от страха и беспомощности. В кромешной тьме я услышала, как Мещерский поднялся. Сначала раздались его шаги, потом — мягкий стук о дерево: он прислонился к переборке рядом с моей койкой. — Всё в порядке? — его голос прозвучал совсем рядом, низко и глухо, заглушаемый рёвом бури. — Идеально, — выдавила я, не отпуская доску. — Прекрасная ночь для того, чтобы осознать бренность бытия. Он не ответил. Но и не ушёл. Так и простоял там, в темноте, молчаливый и невидимый часовой, пока корабль не выровнялся, а я, измученная, не провалилась в забытье. Когда проснулась утром, его уже не было. Но именно в тот момент я поняла самое страшное. Сколько бы я ни пыталась отрицать правду, как бы ни отгораживалась от Станислава всеми способами — это не притупляло сердечную боль. Лишь отодвинуло её вглубь, превратило в ноющую тяжесть под рёбрами. Я смотрела на своего конвоира, кем по сути и был Мещерский, на этого красивого, сильного, целеустремлённого мужчину, и чувствовала глубокую, безнадёжную тоску. Тоску по тому, чего не было и уже не будет. По человеку, который всё ещё был где-то внутри него, но никогда не станет моим. Наш путь лежал от Мальты к Криту, от Крита в Эгейское море и дальше — к Афинам. Дни сливались в череду серых волн, солёных брызг, коротких светских бесед и долгих молчаливых ночей. Конец относительной безопасности приближался. Эгейское море оказалось лабиринтом островов с узкими проливами и коварными течениями. Напряжение на корабле с каждым днём возрастало. Капитан и штурман всё чаще склонялись над картами, их лица были жёсткими, а споры — тихими и отрывистыми. Я кожей чувствовала, что вот-вот должно что-то случиться, и, похоже, Станислав ощущал то же самое. Он часами стоял на носу, вглядываясь в горизонт. Пока, наконец, однажды там не возник османский патруль. Военная фелука под красным полумесяцем преградила нам путь. В тот момент я стояла у борта, бесцельно глядя на проплывавший мимо меловой утёс. Ночной шторм улёгся, море было прозрачным и тихим, воздух — достаточно свежим, но не холодным, а солнце — таким ярким, что пришлось взять с собой зонт. Чувствуя, что становится жарко, я уже собиралась вернуться в каюту и сменить шубку на более лёгкий плащ. Но в этот момент раздался крик марсового: — Парус по правому борту! Курс на пересечение! Все, кто был на палубе, замерли на секунду. Казалось, даже перестали дышать. А затем, не сговариваясь, бросились к правому борту. Я тоже поддалась общему порыву и сделала несколько шагов, цепляясь за леер. Тогда я ещё не понимала, почему вся команда так обеспокоена, особенно офицеры. Мы ведь уже не одно судно тут видели. Местные воды буквально кишели плавсредствами всех мастей и размеров, под разными флагами. Чем же этот корабль отличается от других? Ища ответ, я глянула в сторону мостика. Там стоял капитан. Он уже выхватил подзорную трубу из рук вахтенного офицера и вскинул её к глазу. Даже на расстоянии я увидела, как его скулы, загорелые от ветра и соли, резко выступили под кожей. Он молчал несколько томительных секунд. И за это время напряжённое ожидание на палубе стало почти осязаемым. — Турки, — наконец произнёс капитан, опуская трубу. — С пушками. Слово «турки» явно несло угрозу. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что к этому времени уже отгремела война за независимость Греции. Значит, формально здесь всё ещё правят османы, а фактически — баварский принц Оттон, король новой Греции под протекторатом Европы. Причём за этим принцем стоит и Россия. Поможет ли это нам? Я оглянулась в поисках Станислава. Но увидела только матросов, замерших на своих постах. Мещерский исчез. Когда? Куда? Неизвестно! — Груня, ты видела пана Крушинского? — спросила служанку. Та, по наивности своей, похоже, не замечала всеобщей тревоги. Стояла рядом, задрал лицо к солнцу, и довольно щурилась, наслаждаясь его теплом. — Ой, княгинюшка, так пан в каюту пошёл, — ответила она безмятежно. — Давно? — Да вот сразу, как тот матрос наверху прокричал что-то про парус. Мне осталось лишь удивлённо хлопать ресницами. — Убрать брамсели и крюйсель! — рявкнул капитан, заставляя матросов двинуться с места. — Лево руля, лечь в дрейф! Покажем, что не драться пришли! Команды посыпались одна за другой. Палуба ожила, загудела. А я, видя, с какой деловитой сноровкой команда занялась привычным делом, и сама выдохнула тихонько. Но расслабляться, похоже, не стоило: лица матросов оставались по-прежнему напряжёнными. Между тем расстояние сокращалось. Вскоре я смогла различить людей на фелуке: загорелые, бородатые лица, цветные чалмы и тюрбаны, даже блеск кривых ятаганов на поясах. Но больше ятаганов меня встревожили две пушки на приподнятом носу турецкого судна. Что если османы решат их использовать против нас? — Княгинюшка, — Груня отвлекла меня от тревожных раздумий, — а вон и пан. Я оторвала взгляд от фелуки и заметила Станислава. Мещерский стоял чуть поодаль, у входа в надстройку, со спокойным, даже скучающим видом. Он следил за фелукой с выражением безразличного превосходства и, похоже, вообще не тревожился! Но меня удивило не это, а то, как он был одет. С него исчезла вся «польская» щегольская небрежность. Пропали яркий кунтуш, расшитый жилет, мягкие сафьяновые сапоги. Станислав сменил их на чёрный сюртук. Я не увидела ни эполет, ни других знаков отличия, но крой одежды был похож на военный. Даже осанка у него изменилась. Что же задумал мой конвоир? Он будто почувствовал, что я за ним наблюдаю. Повернул голову и едва заметно кивнул в сторону каюты. Всё ясно, нам с Груней лучше уйти. — Идём! — шепнула я, беря её под руку. Но не успели мы покинуть палубу, как с фелуки, уже подошедшей на расстояние голоса, раздался окрик на ломаном итальянском: — Корабль! Назовите себя и вашу цель в османских водах! Я задержалась в дверях и оглянулась. Увидела, как капитан «Сокола» шагнул к поручням и поднёс ко рту рупор. Но прежде чем он успел открыть рот, вперёд плавно выдвинулся Станислав. — Русский военный бриг «Сокол», следует из Мессины в Константинополь с дипломатической почтой, — заговорил он ровным тоном, ничуть не волнуясь. — Капитан, предъявите, пожалуйста, ваши полномочия для задержания судна под российским флагом. Ответом стала короткая пауза. 66. Я толкнула Груню вперёд, в полумрак коридора, сделала шаг за ней, но дверь не закрыла. Лишь притворила настолько, чтобы скрыться за щелью, и припала глазом к узкой полосе света. Оставаться в неведении я не собиралась, как и пускать ситуацию на самотёк. Мещерский — Мещерским, но тут речь идет и о моей жизни тоже. Несколько минут шли переговоры. Затем фелука, лёгкая и верткая, как водомерка, ловко приткнулась к нашему борту. Я ощутила мягкий удар, когда она стукнулась о брёвна корпуса. На палубе «Сокола» вновь воцарилась тревожная тишина. Не абсолютная. Её нарушали скрип канатов и плеск воды. Я вытянула шею, встала на цыпочки и через несколько долгих, безумно нервирующих мгновений увидела, как из-за перил показалась сначала чалма, потом смуглое, бородатое лицо с тяжёлым, подозрительным взглядом. Османский офицер невысокого чина, если судить по скромному шитью на камзоле, поднялся на борт. Двигался он с ленивой грацией сытого хищника. Как человек, облечённый властью. За ним, громко топя, высыпала охрана — четверо рослых солдат в синих мундирах и писарь. Они недвусмысленно придерживали эфесы. Ещё не открытая агрессия, но уже и не тонкий намёк. Команда брига тоже это заметила. Лица у тех, кто стоял боком ко мне, сразу посуровели. Офицер из-под полуприкрытых век глянул на палубу. Взгляд у него был неприятный, оценивающий. Будто он пришёл на рынок скот выбирать. А когда заговорил, я передёрнула плечами: его итальянский оказался грубым, с гортанным акцентом, резавшим слух. — Ваши бумаги? — бросил небрежно, как кость собаке. Мещерский протянул свёрток документов, но офицер Порты в них даже не заглянул, просто передал стоявшему позади писарю с деревянной дощечкой. Тот начал бормотать, сверяя записи. А сам офицер продолжил обшаривать взглядом палубу, будто что-то искал. Его чёрные, блестящие, как маслины, глаза скользнули по лицам замерших матросов, по надстройке. И задержались на том месте, где несколько минут назад стояли мы с Груней. Турок тут же напрягся, даже носом повёл. Как борзая, уловившая запах дичи. — На борту есть женщины? — спросил он с ноткой интереса. — Кто такие? Где документы? Я не видела лица Станислава, он стоял ко мне спиной. Однако это было не нужно. Его спина выпрямилась до жёсткости, а плечи развернулись. — Благодарю за бдительность, бим-баши, — произнёс Мещерский с ледяной вежливостью. — Я — чиновник Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Женщина, которую вы видели, — это не пассажирка, а важная свидетельница по делу, касающемуся безопасности османских и российских границ. Она следует со своей личной служанкой, их доставка в Константинополь согласована с вашим начальством в Порте. Бим-баши недоверчиво замер. Взгляд турка метнулся к документам в руках писаря, затем к Станиславу. — Документы в порядке, — заговорил он, получив кивок от писаря. — Однако правила есть правила. Я должен видеть всех, кто находится на борту. Покажите пассажирок. Сейчас. Это была не просьба: его рука легла на рукоять ятагана. Я за дверью перестала дышать. Однако Мещерский, как мне показалось, и бровью не повёл. По крайней мере, его поза не изменилась. А вот голос изменился. — Я понимаю твою ревность к службе, — начал он ласковым, почти интимным тоном. — Но скажи, уважаемый, от кого именно ты получил указание особо проверить «российское» судно? Последовала крошечная пауза. Стало так тихо, что я услышала, как копошится Груня где-то в каюте. — От твоего капитана-паши? — голос Станислава окрасился лёгким, ядовитым сомнением. — А может... к тебе приходил местный грек? Или сами датчане с кошельком и просьбой «задержать для вопросов»? Я увидела, как бим-баши вытер лоб. Неужели вспотел? Да я и сама тут вспотела. Даже не представляла, что мой спутник способен повергнуть в холодный пот одним своим голосом. — Хотя нет, — Мещерский будто передумал. Теперь в его тоне звучала жалость. — Последнее вряд ли. Они же привыкли загребать жар чужими руками. Эффект был мгновенным, как пощёчина. Смуглое лицо под чалмой посерело, потеряв остатки заносчивого румянца, и даже я поняла: да, он получил такое указание. И мзду. Скорее всего, от какого-то шустрого агента, сунувшего монеты и нашептавшего про «подозрительных поляков». Простенькое, на первый взгляд рядовое дело. Только вместо беглого шляхтича перед ним стоял офицер Российской империи, облечённый опасной властью. Насколько опасной? Мне ещё предстояло узнать. Словно прочитав мои мысли, Мещерский вдруг поднял левую руку к лицу бим-баши. Это был небрежный жест, не несущий угрозы. И тут я увидела. Луч солнца, пробившись сквозь снасти, вспыхнул на пальце Станислава холодной, жёсткой искрой. Блеснуло золото. Перстень? Скорее всего. И наверняка какой-то очень особенный перстень, иначе Мещерский не стал бы вот так его предъявлять. Я не знала, что именно было на том перстне. Лишь заметила отблеск. А вот турецкий офицер, по всей видимости, хорошо разглядел. Потому что отшатнулся и сдавленно охнул. Его глаза расширились, на лице отразился шок, затем узнавание, животный страх и вдруг — подобострастное, мгновенное уважение. Что он увидел? Вензель самого Бенкендорфа? Или то самое «Око Провидения» — всевидящий глаз в треугольнике, окружённый лучезарным сиянием? Символ, который мог значить только одно: перед тобой — прямое орудие воли монарха. Живой инструмент высшей власти. — Любая задержка, — голос Станислава вновь стал ровным, почти бесцветным и оттого ещё более жутким, — помешает работе, которую я выполняю в интересах обеих империй. Он замолчал, давая этим словам просочиться в сознание ошеломлённого турка. Убедился в нужной реакции и продолжил: — Хочешь, чтобы твоё имя упомянули в депеше в Стамбул, — последнее слово мягко, но очень отчётливо выделил, — как человека, который... помогал нашим общим недругам? Бим-баши явно не знал, что делать. Его рука всё ещё лежала на рукояти ятагана, но пальцы разжались, кадык болезненно дёрнулся. Что он сейчас ощущал? Наверняка адскую смесь: страх разоблачения, жадность (взятка уже в кармане!), животный ужас маленького человека, попавшего в жернова большой политики, и ледяной расчёт — как спасти свою шкуру? В тот момент ему было сложнее, чем мне. Я даже ему посочувствовала. — Княгинюшка, — позвала Груня из глубины каюты. — Тише ты! — шикнула я, не оборачиваясь. Тут, можно сказать, решается судьба всей империи. То есть моя, но от этого не менее важная! 67. Я почти физически ощутила, как атмосфера на палубе накаляется до предела. Зажмурилась, не в силах смотреть, и взмолилась: пожалуйста, Боже, пусть минует меня чаша сия... — Гхм... — тишину разорвало вежливое покашливание нашего капитана. — Господа османские моряки, вижу, работа у вас пыльная. В такую-то жару. Не желаете ли освежиться? Уважение между моряками — святое дело. Он говорил громко, на таком же ломаном итальянском, что и бим-баши, но без тени подобострастия или заносчивости. От удивления я открыла глаза и увидела, как капитан сделал знак боцману. Тот исчез и через минуту вернулся, волоча небольшой, но увесистый ящик. Вслед за ящиком внесли холщовый мешок, и по палубе разлился узнаваемый аромат — кофе. Бим-баши заглянул в ящик, затем в мешок и заметно расслабился. Но тут же опомнился и сурово сдвинул брови. — Документы в порядке! — рявкнул он, явно пытаясь сохранить остатки гордыни. — Но впредь не затягивайте с предъявлением! Не все такие понимающие, как я! Он кивнул своим солдатам, и те, уже без всякой агрессии, почти деловито подхватили ящик и мешок. Лица у них просветлели. Писарь с дощечкой почтительно кланялся. — Благополучного плавания, — последнее, что я услышала от бим-баши перед тем, как он спустился в свою фелуку. Я выждала ещё какое-то время, надеясь, что Станислав меня позовёт. Но он по-прежнему стоял на палубе, неподвижный и прямой, словно статуя. Так что я вышла сама. Трап к этому времени уже убрали, а фелука превратилась в силуэт на горизонте. Команда брига тоже вернулась к работе, будто ничего не случилось. Я тихо приблизилась и встала рядом с Мещерским. К моему удивлению, он смотрел не на фелуку, а куда-то за горизонт, в точку, известную только ему. Солнце высветлило его профиль, подчёркивая усталость в уголках плотно сжатых губ и сгустившиеся тени под глазами. Это было лицо жёсткого, холодного, расчётливого человека, который всё, что имел, поставил на кон и… победил. Но при этом не спешил расслабляться. Понимал — это ещё не конец. Будто подтверждая мою догадку, он резко, беззвучно развернулся и подошёл к капитану. — Они сообщат всем, кто спросит, что мы идём в Константинополь, — ветер донёс его голос, хриплый от напряжения, которое он до этого прятал. — Афины остаются нашей точкой. Но отойдём от намеченного фарватера. Пройдём южнее, мимо Пароса, сделаем вид, что ловим ветер для лучшего угла к материку. — Лишние мили, — нахмурился капитан. — И время. — Это единственный выход, — отрезал Мещерский. — Мы купили время, а не безопасность. Наверняка на старом маршруте нас ждёт засада. Капитан на секунду задумался, кивнул и направился к мостику. Вскоре я услышала, как он отдаёт приказы штурману. А Станислав провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, скользнул взглядом по палубе и наконец-то заметил меня. А может, и не заметил... В его глазах была пустая отстранённость. Пару секунд он просто смотрел, будто силясь вспомнить, кто перед ним. Затем кивнул коротко, деловито — и, ни слова не говоря, скрылся в каюте. Я осталась на палубе под набирающим силу ветром, с холодной тревогой, растущей где-то под рёбрами. *** К Афинам мы подошли на рассвете, спустя пару дней. Слишком медленно для военного брига, но достаточно быстро для тех, кто вынужден остерегаться каждой тени. Когда я проснулась, на палубе уже было шумно. Раздавались свистки боцманской дудки и короткие приказы офицеров. Именно они и разбудили меня. Зевнув, я выбралась из надоёвшей узкой койки. Убедилась, что Мещерского уже нет, и сама занялась утренним туалетом. Признаться, все эти переодевания по триста раз на день порядком утомляли. Тем более в таких стеснённых условиях. А то, что многое из одежды невозможно было надеть без помощи служанки — и вовсе раздражало. Да, я всё ещё не привыкла. Всё ещё тосковала по простоте и комфорту своей прошлой жизни. И чем дольше длилось наше путешествие, тем чаще мне хотелось всё бросить, сойти в ближайшем порту и забыть этот деревянный гроб как ночной кошмар. В такие моменты я пряталась тут, в каюте, от внимательного взгляда Станислава и ненужной суеты Груни. Вот и сегодня решила всё сделать сама, не тревожа служанку. Тем более звуки за стенкой подсказывали, что она всё ещё спит. Умывание, облачение в один из купеческих нарядов — самое простое платье из синего жаккарда с белоснежной шелковой сорочкой в греческом стиле — меня даже повеселило. Чтобы поддержать образ, я собрала волосы в «греческий узел» на затылке, старательно утыкала его шпильками и для надёжности подвязала шарфиком. Груня продолжала безмятежно посапывать в своей каморке, когда я осторожно выбралась на палубу. Воздух был прозрачным и прохладным, а небо — ясное, без единого облачка. Лёгкий зефир гнал нас на северо-запад, в сторону сизой дымки, растянувшейся вдоль горизонта. На палубе царила деловитая суета: матросы на марсах вглядывались в воду, выискивая рифы, а на баке готовили лот, чтобы вовремя ощутить под килем опасное мелководье. Прижавшись к стенке каюты, я засмотрелась на восходящий солнечный шар и вдруг осознала — а зима-то прошла! Когда мы бежали из Неаполя, была середина февраля, а сейчас… сейчас уже март! Потрясённая этим открытием, я заметила ещё одну вещь, прежде ускользавшую от моего внимания. Сквозь утреннюю дымку по правому борту начал проступать величественный силуэт. Не зубчатые контуры одинокого Пароса, а низкая, мощная каменная громада. Поначалу это была просто тёмная полоса. А потом я увидела, как слева, у самого края земли, засверкала на солнце крошечная точка. — Мыс Сунион. Голос прозвучал так внезапно, что я даже вздрогнула. Глянула раздражённо на возникшего рядом Мещерского и получила в ответ виноватую улыбку: — Простите, пани, не думал вас напугать. После встречи с турецким патрулём между нами повисла некая недосказанность, нарушить которую я не осмеливалась, а он — не спешил. Может быть, потому что в тот день я увидела ещё одну его сторону. Ту, которую он не хотел мне показывать: не просто облечённого властью чиновника, но и человека, способного идти к своей цели по головам. Я не знала, какого Мещерского стоит больше бояться. Поэтому буркнула с явным намёком: — Но напугали! Это вас в Третьем отделении научили подкрадываться к дамам? Кстати, что это так сияет? — Храм Посейдона. Разумеется, на первый вопрос он не ответил, да я и не ждала. Отвернулась и сделала вид, что увлечена происходящим на море. А там и правда было на что посмотреть. Туман редел, земля приближалась. Причём так быстро, что я уже могла рассмотреть скалистый берег, покрытый блёклой зимней зеленью. А вскоре и запахи изменились. Ветер наполнился ароматами сосновой хвои, известняковой пыли и дыма. Мещерский втянул его носом и сообщил: — Ещё полчаса, не больше. Подтверждая его слова, прозвучал резкий свист боцманской дудки. А затем и сам боцман рявкнул, заставляя меня подпрыгнуть: — Слушай! Кончаем лавировать! Всем на брасы, правим к берегу! Матросы тут же рванулись к толстым канатам — брасам. Грохот блоков, скрип дерева и короткие переклички наполнили воздух. И я увидела, как огромные реи с парусами медленно, но неумолимо поворачиваются, чтобы поймать ветер под новым углом. Команды сыпались одна за другой, «Сокол» послушно менял курс, нацеливаясь на пустынный берег. Я чувствовала спиной, что Мещерский всё ещё рядом. Он стоял очень близко. Ближе, чем позволяли приличия, и молчал. Я ощущала его присутствие так же ясно, как и солнечные лучи. Внезапно сквозь грохот работающей команды я услышала его голос. На этот раз тихий, без всякой интонации, будто он говорил сам с собой или диктовал донесение, которое никогда не будет отправлено: — Когда я увидел, как тот турок положил руку на ятаган... — он сделал паузу, и у меня отчего-то перехватило дыхание. — У меня была лишь одна мысль. Не о долге. Не о России. Он замолчал, будто спохватившись, что сказал лишнее. А потом добавил уже совсем другим тоном — деловитым, сухим: — Спуститесь в каюту, пани Марцелина. Лучше, чтобы вас не видели на палубе, пока мы не закончим официальные процедуры. Я подчинилась, не споря. Но, оказавшись в узком, замкнутом пространстве, где всё было пропитано им, вдруг осознала, как ловко он вывернулся, не договорив до конца. Какую мысль он имел в виду? Не о долге, не о России. А... обо мне? Может быть. Я же «ценный свидетель». 68. Как и сказал Станислав, через полчаса корабль пристал к причалу. После проверки документов и трюма, занявшей еще час, мне наконец-то позволили выйти. Я тут же с жадным любопытством припала к борту, желая получше рассмотреть остатки длинных оборонительных стен, сложенных турками из разрушенных древнегреческих храмов. С берега доносилась гортанная речь греков-грузчиков. Недалеко от нашего "Сокола" несколько стариков в турецких фесках и потёртых куртках из овчины курили трубки, прислонившись к тюкам. По сходням соседних кораблей носились парни помоложе, в одних шароварах и жилетах, с голыми загорелыми руками. Они перекидывались криками, тасая тяжести. Несмотря на мартовскую прохладу, многие работали, обнаженным по пояс, и от их тел шел лёгкий пар. Порт жил своей жизнью, напоминая разбуженный муравейник, в котором каждый муравей точно знал свое дело. Я засмотрелась на этот на первый взгляд хаотичный, но в то же время четко отлаженный механизм человеческого бытия. И не заметила, как рядом вырос молоденький мичман Коршунов. Он смутился, извинился и... передал приглашение на мостик: — Пани, оттуда будет виднее. Тем более что сейчас начнут носить грузы, на палубе могут невольно и зашибить. Я согласилась и вслед за ним поднялась на корму, где уже был капитан. За время путешествия мне удалось установить добрые отношения с офицерами, что помогало не сойти с ума от безделья и однообразия. Без флирта, без заигрывания, зато вполне добродушные. Сам капитан вообще записал меня не то в дочки, не то во внучки. Вот и сейчас, увидев меня, широко улыбнулся и любезно взялся объяснять все, что нас окружало: — Это порт Пирей, мы сюда заходим нечасто, поскольку с запасами пресной воды тут туго, да и под управлением турок город превратился в... ой, простите, пани! Я махнула рукой в духе Екатерины II: — Не стесняйтесь, капитан, я ваших морских терминов не понимаю! Он хмыкнул и продолжил рассказывать довольно экспрессивно: — В общем, османы тут порезвились, разрушили все, что могли, разогнали население, так что долгое время здесь даже торговли практически не было. А ведь раньше Афины торговали вином, оливковым маслом, оливками и медом практически со всеми сопредельными странами! Даже в Россию поставляли «деревянное масло» для лампад. А уж какие тут были храмы! Я с интересом смотрела на город и слушала капитана. — А вы знаете, пани, что афиняне запрещали вывозить из города смоквы? Считалось, что это подарок богини Деметры, а дар богов вывозить нельзя. — А что же с оливками? — удивилась я, припомнив знаменитый спор Афины и Посейдона. — Оливковое дерево даровала древним грекам сама Афина-Паллада, но запрета на вывоз масла или оливок никогда не было, или я плохо помню историю Древней Греции? В ответ капитан только рассмеялся и признал: — Все так, оливками Афины торговали всегда! Удивительно, но об этом я ни разу не задумался. Вы очень необычно мыслите, пани Марцелина! Кстати, сейчас и смоквы вывозят свободно, так что обещаю вам к ужину корзинку самых спелых и вкусных плодов! — Ловлю вас на слове, капитан! — улыбнулась я. Тут капитана отвлекли офицеры, он отошел, а я осталась стоять, любуясь всем, что мог охватить мой взгляд. В рассветных лучах солнца город выглядел почти призрачно. Где-то вдалеке высилась белые колонны Парфенона, а здесь, в порту, царил деловитый шум: матросы выкатывали на палубу пустые бочки, несли корзины, о чем-то переговаривались с торговцами, возникшими на причале, словно из-под земли. Я следила за ними, пока меня не отвлек Мещерский. Причем его приближение я ощутила раньше, чем сумела выделить стук шагов в общем шуме. Но не обернулась, не одарила взглядом и сделала вид, что совершенно его не замечаю, пока он сам не заговорил: — Пани желает познакомиться с городом? Можно устроить прогулку, полюбоваться дворцом короля эллинов, навестить русскую православную миссию... Я сдержала булькнувший восторг, подняла на Станислава спокойный взгляд и едва слышным шепотом сообщила: — Пан Крушинский, насколько я помню, поляки — католики! Он на секунду нахмурился, будто не понимая. Но вот его лоб разгладился, в глазах отразилось смятение, которое тут же пропало. Передо мной снова был щеголеватый поляк и светский повеса: — Костел здесь тоже найдется, — он белозубо улыбнулся. — Желаете исповедаться и причаститься? А потом, нагнувшись ближе и понизив голос, тихо добавил: — Корабельный батюшка не вызывает доверия, вам так не кажется? — Кажется, — так же тихо шепнула я. И уже громче добавила: — Разумеется, я с радостью загляну в русскую миссию. Свой ответ я сопроводила милой улыбкой и красноречиво скосила глаза в угол палубы, где стоял тот самый отец Агафон. Перебирая четки, он явно наблюдал за нами. Это был высокий, худощавый мужчина, на котором сутана болталась, как на швабре. Неразговорчивый и неулыбчивый. Со мной он ни разу не общался, в кают-компании с офицерами не сидел, да и вообще казался нелюдимым, предпочитая проводить время на нижней палубе с матросами. Но я и сама не горела желанием с ним общаться. Слишком уж пристальным был его взгляд. Обычно батюшка смотрел в пол. Но каждый раз, когда мы сталкивались в узком проходе или на палубе, он на мгновение прожигал меня острым взглядом из-под густых бровей. А потом спешил пройти мимо, будто само мое присутствие на корабле было чем-то неприятным, нечистым. Наконец суета с выгрузкой бочек и корзин завершилась, Мещерский предупредил капитана, что мы отправимся в город, и предложил мне руку. Погода в Афинах стояла на удивление теплая, цвел миндаль, за пределами темных жилых кварталов тянулись оливковые рощи. Мы взяли маленькую двуколку, запряженную грустным осликом, и покатили по неровной каменистой дороге в гору — туда, где призывно белели колонны Парфенона. Впрочем, до вершины мы не добрались — ослик встал, как вкопанный, его хозяин запричитал, бегая вокруг, и мы вышли, вручив старику пару драхм. — Осталось недалеко, — успокоил Мещерский, заметив, как я разглядываю пыльную улочку, вдоль которой из твердой, как камень, земли пробивались восхитительные пестрые ирисы. — Я не устала. Мы прошли еще немного вверх, свернули, сверяясь с простым планом, который начертил на листе один из офицеров, бывавший прежде в Афинах, и вскоре вышли к светло-коричневому зданию из песчаника, украшенному куполом и невысокой колокольней. — Свято-Троицкий храм, — сказал Станислав, перекрестившись на потускневший металлический крест. Я повторила его жест и огляделась. Тут было тихо, зелено и абсолютно безлюдно. Впрочем, кажется, в это время должна идти служба? Мещерский, ни секунды не сомневаясь, повел меня прямо в церковь, не забыв стянуть с головы офицерскую фуражку. Внутри народу хватало. В полумраке горели свечи, наполняя пространство тяжелым ароматом воска и ладана. С темных икон строго смотрели святые. Невидимый хор заунывно тянул литургию... Я внезапно вспомнила, что, кажется, уже идет Великий пост, поэтому все вокруг убрано черным, а прихожане одеты во что-то темное и очень скромное. От насыщенных запахов благовоний у меня разболелась голова. Поэтому я встала позади толпы, ближе к дверям, чтобы хоть так глотнуть свежего воздуха. — Вы будете здесь? — осведомился Мещерский, поглядывая в сторону аналоя. — Да, не беспокойтесь обо мне, — ответила ему слабой улыбкой. — Тогда я отойду на исповедь, Мари. Если устанете, у ворот есть скамья, ждите меня там. Я молча кивнула. Сама я на исповедь не собиралась, хотя что-то внутри сжималось, требовало низких поклонов, молитв и вот этого печального пения. Наверное, это были остатки прежней Мари. Стояла я довольно долго — даже купила пару свечей и передала их к праздничной иконе. К этому времени пение затихло, с балкончика над входом зазвучало одинокое чтение, все стали перемещаться по храму, и я почувствовала, что мешаю. Потопталась, встала на цыпочки, чтобы глянуть поверх голов, и увидела знакомый мундир в закутке, где стояла очередь. Желающих исповедаться было много. Я поняла, что мой спутник освободится не скоро, и решила подождать его на скамье. После тяжелых запахов храма воздух на улице ударил в лицо мягким порывом ветра, ароматом цветов и моря. Заняв место на скамье под раскидистым деревом, я призадумалась. Никогда не бывала в Греции, даже в те времена, когда соотечественники мотались на Крит за шубами, а позже — за благовониями и оливковым маслом. Внезапный скрип шагов по гравию вернул меня к действительности. Но это были не шаги Станислава, да и слышались с другой стороны. Я повернулась на звук и увидела трех мужчин в ярких турецких одеяниях. Они замерли за раскрытыми воротами храма, будто споткнулись. И уставились на меня. 69. Волноваться было не о чем. В конце концов, турки-мусульмане не посмеют войти на территорию христианского храма, так что я под надежной защитой крестов и распятий. Но по спине все равно пополз холодок. Уж слишком пристально и откровенно мужчины меня разглядывали. Я даже потрогала свой платок, которым прикрыла волосы — не выпала ли белокурая прядь? Южные мужчины падки на блондинок. Но нет, прохладный шелк плотно облегал голову и скрывал косы, уложенные в тяжелый узел. Когда один из мужчин наклонился к своим приятелям и что-то шепнул, не отрывая от меня неприятного взгляда, я не выдержала. Поднялась и, не спеша, чтобы это не выглядело бегством, направилась к храму. Из раскрытых дверей доносились голоса. Надежные стены обещали защиту. А еще... там был Мещерский, который ни за что не дал бы меня в обиду. По крайней мере, как ценного свидетеля. Может, он даже почувствовал, что я в нем нуждаюсь. Потому что в проеме дверей показалась мужская фигура, в которой я узнала Станислава. Но не успела я сделать навстречу ему и пары шагов, как ощутила спиной движение воздуха. Все случилось за долю мгновения. Чужая ладонь зажала мне рот, обрывая зародившийся крик. Я трепыхнулась — и замерла в ужасе, почувствовав у горла холодную сталь. Еще увидела, как бросился ко мне Станислав, как двое турков остановили его, выхватив ятаганы, и сама рванулась к нему, но замерла, почувствовав резкий укол. От страха потемнело в глазах. — Молчи, — прошипели мне в ухо на ломаном русском со странным акцентом. — Иначе умрешь! Кивни, если поняла. Кончик ножа, царапавший мое горло, был красноречивее всяких слов. Чувствуя, как все тело покрывается холодным, липким потом, я несколько раз быстро кивнула. — Иди со мной. Живо! Бандит (никакой он не турок, это я уже поняла) надавил ножом мне на горло и толкнул в сторону ворот. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним. За моей спиной Станислав отбивался от двух нападавших. Судя по звукам, он сумел ранить одного из них, оглушить второго и уже бежал ко мне на выручку. Но не успел. Бандит вытолкнул меня за ворота, прямо в руки подоспевших товарищей, и я осознала весь масштаб катастрофы. Здесь стояла крытая повозка, из которой, увидев нас, выскочило сразу шестеро мужчин. Все, как один, в турецких костюмах, с закрытыми лицами. Двое из них держали по длинному кавалерийскому пистолету в каждой руке. — Станислав! — завопила я что есть мочи, забыв о конспирации. — У них пистолеты! Бандит зажал мне рот грязной ладонью, от которой несло табаком. Но вместо того, чтоб замолкнуть, я, наоборот, забилась, затрепыхалась, словно очнулась от ступора, в который меня погрузил страх близкой смерти. Мои похитители разделились. Основная часть набросилась на Станислава. А двое схватили меня и поволокли, упирающуюся, к повозке. Раздались выстрелы, запахло порохом, ряженые «турки» ругались на незнакомом языке, который я не могла идентифицировать, и явно спешили. Со стороны храма тоже слышался шум. Кто-то звал стражу. Голосила какая-то женщина. Но никто не бросался меня спасать, никто не спешил ввязываться в драку с вооруженными до зубов похитителями. А Станислав... Я даже не знала, в порядке ли он, не ранен ли, не убит. Я не могла оглянуться и посмотреть, потому что была слишком занята: спасала себя сама. Но лязг стали о сталь подсказывал, что Мещерский сражается. Сообразив, что убивать меня не будут (хотели бы — уже убили), я начала кидаться в разные стороны, стараясь попасть ботинками на деревянной подошве по ногам мужчин. Лягалась, толкалась, визжала так, что у самой закладывало уши, в надежде, что пресловутая стража наконец-то услышит и появится из того укромного места, где она до сих пор пребывает. Меня буквально доволокли до повозки и начали запихивать внутрь. Тут я, продолжая визжать, расставила руки и ноги, насколько хватило ширины подола, и уперлась ими в дощатые стенки. И плевать, как это выглядело со стороны — в тот момент мне было не до приличий. Надо сказать, у храма уже собиралась толпа. Зеваки вытягивали шеи, обсуждая происходящее. Но никто не торопился вмешиваться. А вот похитители торопились. Поэтому один из них, недолго думая, ударил меня по затылку. По всей видимости, рукоятью сабли или кинжала. Узел из волос смягчил удар, однако приложенной силы было достаточно, чтобы в глазах потемнело, а тело обмякло. Меня наконец впихнули в повозку и швырнули на деревянный пол. Я ударилась плечом и ребрами о жесткие доски. Из груди вырвался стон, но его заглушил треск захлопывающейся дверцы, щелчок засова снаружи и резкий, хриплый окрик, от которого повозка тут же рванула с места. Это случилось так резко, что меня прижало к противоположной стене. Оглушенная, я попыталась вдохнуть сквозь боль в боку и подняться. А снаружи стремительно отдалялись крики, шум толпы и звон стали — последние звуки мира, в котором еще оставался шанс на спасение. Хуже всего, что Станислав не знал, кто меня похитил и где искать. А я не знала, жив ли он. Мысли метались, как пойманные птицы. Надо сделать хоть что-то! Прямо сейчас! Второго шанса уже не будет. Это конец! Адреналин пронзил тело, заглушая боль. Я поднялась на колени, откинула с лица выбившиеся из-под платка волосы и бросилась к дверце. Ручки внутри не было, просто гладкие доски. Я нажала плечом, но дверь не поддалась. Значит, придется ее выбивать — другого выхода нет. Повозка неслась по булыжной мостовой, подскакивая на колдобинах, бросая меня из стороны в сторону. Это затрудняло задачу. Я села напротив дверцы (сидений здесь не было), подобрала тяжелые юбки, чтобы они не мешали, и уперлась ладонями в пол. Дышала прерывисто, считая удары сердца. Раз. Два. Три. Резко выдохнув, я со всей силы выбросила ноги вперед и ударила в дверь подошвами башмаков. Дерево глухо ахнуло, но выдержало. Тряска стала еще яростнее, крен опаснее. Я подалась назад, набрала воздуха и — снова! Еще удар! Еще! Послышался треск. Сердце радостно екнуло. С пятого удара дверь распахнулась. В проеме мелькнул ослепительный солнечный свет, зелень деревьев и — люди. Не просто люди. Небольшой, но очень представительный кортеж. Впереди, на красивом белоснежном скакуне с горделиво выгнутой шеей, следовал молодой мужчина. Он был в темно-синем мундире с золотым шитьем, светлые волосы подчеркивали благородные, слегка удлиненные черты лица. Взгляд ясный, прямой, чуть отстраненный — взгляд человека, привыкшего к вниманию и власти. Когда повозка и незнакомец поравнялись, я увидела, как его брови удивленно поползли вверх. А потом наши взгляды встретились. Всего на миг. На долю секунды. В синих глазах я прочла не страх, а любопытство. Он видел меня — испуганную, растрепанную, с задранным платьем и диким взглядом. А я смотрела на него — невозмутимого незнакомца с королевской осанкой. И в этот миг мое тело, уже посланное вперед инерцией отчаянного толчка, вынесло меня из повозки. Я выпала. Не выпрыгнула, а вывалилась. Неуклюже, тяжело, с развевающимися юбками, прямо на мостовую, под самые копыта белоснежного скакуна. Раздалось испуганное, пронзительное ржание. Конь под незнакомцем встал на дыбы, сверкая подковами прямо над моей головой. Я зажмурилась, вжалась в камни, ожидая удара, боли... Но удара не последовало. Только тяжелое фырканье, цокот копыт о булыжник и резкие окрики мужчин. Я с опаской открыла глаза. Конь, осаженный седоком, беспокойно переступал в двух шагах от меня и брызгал слюной. А всадник уже спрыгнул на землю, не выпуская поводьев из руки. — Успокойте ее! Окружите! — его приказ резанул воздух. Незнакомец говорил по-немецки, с резким акцентом. Баварским — подсказала память Мари. Его свита — несколько офицеров в таких же нарядных мундирах — мгновенно пришла в движение. Двое бросились к вздыбленной лошади, другие обступили нас, заслонив от дороги. Я лежала, не в силах пошевелиться, вся разбитая, чувствуя, как дрожь пробивает тело — уже не от страха, а от дикого, неконтролируемого выброса адреналина. Он сделал шаг ко мне. Солнце ослепительно блеснуло на золотых эполетах. — Фрейлейн? — спросил он с отчетливым, властным недоумением. — Что здесь происходит? Кто вы? — Помогите! — прохрипела я, выуживая из памяти немецкий язык и пытаясь подняться. — Меня похитили! Я польская подданная... мой муж... Но тело не слушалось. С глухим стоном я рухнула на мостовую, но вместо удара о камни ощутила, как меня осторожно и в то же время уверенно подхватили мужские руки. А потом наступила тьма... ----------