<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Ловелас. Том 9</book-title><author><first-name>Илья</first-name><last-name>Взоров</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/ilya-vzorov</home-page></author><annotation><p>Кит Миллер проглотил медиаимперию Херстов, унизил Маккарти в прямом эфире и вернулся из Москвы с эксклюзивом, которого нет ни у кого на планете.</p><p>А теперь в его офисах идут обыски ФБР.</p><p>Девятый том «Ловеласа» — о том, как дорого стоит быть самым умным человеком в Штатах.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Ловелас"/><genre>trillery</genre><genre>proza</genre><genre>detektivy</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 20:37:37">17.11.2026 20:37:37</date><id>lovelas-tom-9</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Ловелас. Том 9</p></title><section><title><p>Глава 1</p></title><p>Глава 1</p><p>Ордер был на двух страницах, и я прочитал его трижды.</p><p>Первый раз — не понимая ни слова, потому что глаза шли по строчкам, а в голове вместо букв стучало что-то другое. Три грозные буквы. FBI. Второй раз — по диагонали, выхватывая имена и цифры. И только на третий начал видеть.</p><p>Окружной суд Соединённых Штатов, Южный округ Калифорнии. Ордер на обыск помещений по адресу бульвар Уилшир, занимаемых издательством «Ловелас». Основание: нарушение раздела восемнадцатого Свода законов, статьи тысяча четыреста шестьдесят второй. Подлежат изъятию: документы отдела распространения, договоры перевозки, накладные, внутренняя переписка, фотографические негативы и отпечатки.</p><p>Подпись судьи. Дата — сегодняшняя.</p><p>То есть пока я ел устриц в Санта-Монике, эта бумага уже лежала подписанная.</p><p>— Я же имею право сделать звонок адвокату? — поинтересовался я у агента</p><p>— Конечно, сэр — согласился О’Коннор, начиная рыться в ящике переговорки. Где не было вообще ничего интересного.</p><p>— Все будет хорошо! — улыбнулся я бледным сотрудникам, набирая номер Штейна — Мы такое уже проходили, издержки нашей профессии.</p><p>Штейн примчался через пять минут, я засекал. Со всей своей компашкой начальников отделов — «Шац, Кац и Альбац».</p><p>Первым делом он представился, показал лицензию, сказал, что является защитником мистера Миллера и редакции Ловеласа. Приставил к каждому, кто капался в документах по своему сотруднику. Следить. Второе — изучил ордер. Читал медленнее меня. Потом попросил разрешения переговорить с клиентом наедине, получил отказ, кивнул — так кивают, когда услышали ровно то, что ждали, — и увёл меня в угол переговорной, где нас всё равно слышали, зато хотя бы не в лицо.</p><p>— Что это? — спросил я.</p><p>— Тысяча четыреста шестьдесят вторая. Перевозка непристойных материалов между штатами.</p><p>— Почта?</p><p>— Нет. Почта — соседняя статья и совсем другая война. Эта — про самостоятельную перевозку. Родом от Комстока, потом расширена, в сорок восьмом перекодирована. До пяти лет.</p><p>— Аарон, причём тут мы? Комсток — это про почту!</p><p>— При том, что мы почту обошли. — Он поправил очки. — Сорок два города, свои машины, свои водители. А закон говорит буквально следующее: виновен тот, кто сдаёт непристойный материал экспресс-компании или иному общественному перевозчику. Общественному. А под это определение они могут подтянуть что угодно, в законе четкого описания нет. Вот решили, что мы общественный перевозчик, получи и распишись.</p><p>— Что они ищут?</p><p>— Не журналы. Ловелас в киосках, за ними не ходят с ордером. — Аарон загнул палец. — Первое: юрисдикцию. Путевые листы, накладные, договоры, графики отгрузок. Второе, и это хуже, — умысел. Любую бумагу, из которой следует, что мы возили машинами не из экономии и не из-за проблем с почтой, а чтобы обойти федеральный закон.</p><p>— Откуда у нас такая бумага?</p><p>— Не знаю. — Он пожал плечами — Будем за ними внимательно следить.</p><p>Мы вышли из угла.</p><p>В переговорной по-прежнему сидели двадцать человек с руками на столе. Берни снял очки и держал их в кулаке. Долли строила глазки агенту, тот ее игнорил. Синклер, единственный, сидел прямо и злился, и я поймал его взгляд и чуть качнул головой: не сейчас. Ларри был совсем бледный. Вот не умеет он держать удар. А ведь перевозки и логистика были на нем! Как он себя поведет? Вопрос.</p><p>Гвидо стоял у стены. Из всех людей в этой комнате он один точно знал, что нужно делать в такой ситуации, и делал это: ничего.</p><p>Искали два с половиной часа.</p><p>И не рылись наугад. Двое пошли сразу в отдел распространения, к конкретным шкафам. Мы пошли за ними, потребовали заносить в протокол все изъятые документы.</p><p>Нашли в начале шестого.</p><p>Я понял это по тому, как агент вышел в коридор и позвал старшего — не крикнул, а позвал, коротко, по фамилии. Потом они стояли вдвоём над раскрытой папкой минуты три. Потом старший кивнул.</p><p>Заявка от четырнадцатого февраля. Транспортная контора «Мидвест Моторлайнз», Сент-Луис. Триста восемьдесят коробок, маршрут Канзас-Сити — Индианаполис — Цинциннати. Наёмный перевозчик, лицензия межштатной торговой комиссии, всё оформлено, всё законно, и подпись внизу.</p><p>Подпись начальника отдела распространения Ларри Крамера. Старший агент ушел звонить, а черз сорок минут приехал курьер, привез ему новый ордер от судьи. На арест Ларри.</p><p>Он до последней секунды не понимал, что происходит.</p><p>— Я? Но почему я⁈</p><p>Его повели через приёмную. При всех.</p><p>Я успел перехватить всех в дверях.</p><p>— Ларри! Три вещи, быстро. Ты не подписывал ничего незаконного. С тобой будет наш адвокат, и до него ты не произносишь ни единого слова — ни про работу, ни про меня, ни про погоду.</p><p>— Похоже не пригодятся мне твои лекции, Кит — губы парня дрожали</p><p>— И залог мы внесём сегодня же — продолжал частить я — Ночевать будешь дома. Слышишь?</p><p>Он заторможенно кивнул. И посмотрел на меня как человек, которому сказали что-то очень сложное, а переспросить неловко.</p><p>— Мистер Миллер, освободите проход — жестко произнес агент</p><p>Потом дверь закрылась.</p><p>Аарон подошёл и сказал мне на ухо то, до чего я уже додумался сам, но легче от этого не стало.</p><p>— Почему не тебя, понимаешь?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Скажи вслух.</p><p>— Потому что по этой статье надо доказать, что издатель знал. А знание доказывают через того, кто подписывал. Значит, берут подписанта, держат ночь с преступниками, а утром объясняют ему про пять лет. И спрашивают, чьё распоряжение он исполнял.</p><p>— Именно. — Аарон снял очки и потёр переносицу. — Они взяли не преступника, Кит. Они взяли свидетеля обвинения.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Опись заняла ещё сорок минут. Аарон стоял над плечом у агента и занудно требовал, чтобы каждую коробку с негативами вписали отдельно, с номерами. Агент дважды вздохнул. Я потом сообразил зачем: без поимённой описи вернуть архив через суд нельзя, а без архива не выйдет ни один следующий номер.</p><p>А репортёров у входа было уже человек сорок.</p><p>Было ясно, что им кто-то сообщил о происходящем.</p><p>Ну что ж. В эту игру я, кажется, кое-что умею.</p><p>Я вышел на крыльцо, и вспышки ударили все разом. Среди чужих камер стояла моя — оператор HTV, приехавший потому, что моё же телевидение работает через квартал и у них в редакции приёмник настроен на полицейскую волну.</p><p>Я дождался тишины и заговорил ему в объектив, мимо всех остальных.</p><p>— Сегодня агенты Федерального бюро расследований изъяли из редакции материалы июльского номера «Ловеласа». В этом номере опубликованы: рассказ Эдгара Аллана По, рассказ Ги де Мопассана, новелла современного американского автора, интервью с чемпионом мира по боксу и очерк по истории Мексики. — Я сделал паузу. — Я прошу федеральное правительство Соединённых Штатов уточнить, какое именно из перечисленных произведений оно считает непристойным. Чтобы редакция могла принять меры.</p><p>Развернулся и ушёл.</p><p>Кто-то крикнул мне в спину вопрос про арестованного сотрудника. Я не ответил. Ответ у меня был, но такой, который печатать нельзя.</p><p>— Красиво повернул — одобрил Аарон мое выступления — Это не про нелегальную перевозку, это про цензуру! Молодец</p><p>— Уже использовал этот прием — вздохнул я — Повторяюсь.</p><p>— Лучшее враг хорошего. Работает и ладно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В машину сели вдвоём. Гвидо за руль, Аарон рядом. Хэнка я оставил в здании — пусть его веренный вид успокаивает сотрудников…</p><p>— Пора подключать Вашингтон, — сказал я, когда мы выехали на бульвар. — У меня там есть кому позвонить.</p><p>— Нет.</p><p>Адвокат сказал это без раздумий, и это меня остановило. Обычно он взвешивает.</p><p>— Почему нет?</p><p>— Три причины. — Аарон повернулся ко мне вполоборота. — Федеральное уголовное дело из Вашингтона не закрывают. Из Вашингтона его в лучшем случае притормаживают, а приторможённое дело хуже открытого: оно висит, и его нельзя выиграть. Это раз. Как только ты начнёшь звонить в столицу, об этом узнают все, включая тех, кому знать не надо. Это два. Миллера ранили, она засуетился, давайте нажмем.</p><p>— А три?</p><p>— А три — я знаю прокурора.</p><p>— Откуда?</p><p>— Откуда и ты. Забыл январь?</p><p>— Хелен Прескотт⁈</p><p>— Да. Делает девочка карьеру. Далеко заберется.</p><p>Я хмыкнул.</p><p>Декабрь, молодая женщина в графитовом костюме ровным голосом излагает мне процедуру экстрадиции, ни разу не заглянув в бумаги. Чёрные глаза, жемчуг в ушах, короткие ногти без лака. Температура в помещении тогда упала градусов на пять.</p><p>Заместитель окружного прокурора графства Лос-Анджелес, бюро экстрадиций.</p><p>А теперь, значит, федеральный уровень.</p><p>— Ее кто-то двигает?</p><p>— Без сомнения. Это очень серьёзное повышение, — сказал Аарон.</p><p>Здание федерального суда на Норт-Спринг-стрит — тяжёлый бежевый параллелепипед в семнадцать этажей, с почтой на первом и судами выше. Нас приняли в четверть восьмого, и это уже кое-что говорило: в четверть восьмого прокуроры сидят на работе только тогда, когда у них перспективное дело.</p><p>Кабинет был маленький и безликий. Стол, два стула для посетителей, шкаф с кодексами, окно во двор. На столе лежала папка, и я узнал корешок. Подшивка отдела распространения. Из третьего шкафа.</p><p>Хелен Прескотт за год не изменилась ничем, кроме костюма. Костюм стал темнее. А нет, еще появились модные очки, как у Аарона, с тонкой оправой, на цепочки. Добирается себе веса в глазах окружающих?</p><p>— Мистер Штейн. Мистер Миллер. — Она указала на стулья, не вставая. — У вас двадцать минут. В восемь у меня встреча.</p><p>— Уложимся, — сказал Аарон.</p><p>— Тогда сразу обозначу рамки. Мистер Крамер задержан на основании жалобы под присягой. Первое явление перед комиссаром — завтра в десять, вопрос о залоге решается там, не здесь и не мной. Материалы изъяты по судебному ордеру, законность которого вы вправе оспаривать в установленном порядке. Существо дела я с вами обсуждать не обязана: вы пока не сторона.</p><p>— Не обязаны, — согласился Аарон. — Я и не прошу обсуждать существо.</p><p>— А что вы просите?</p><p>— Двадцать минут вашего времени на разговор о ваших собственных перспективах.</p><p>Бровь у неё поднялась. За год эта бровь ничего не забыла.</p><p>— Слушаю.</p><p>— Статья тысяча четыреста шестьдесят два требует доказать, что материал непристоен. Это элемент состава. Без него нет преступления, сколько бы накладных вы ни изъяли. — Аарон положил портфель на колени и не стал его открывать. — Так вот, мисс Прескотт. По журналу «Ловелас» есть вступившее в силу судебное решение. Округ Сан-Педро, графство Лос-Анджелес, судья Ди Маджо. Тираж был арестован, дело рассмотрено по существу, выслушаны эксперты, издание исследовано целиком — и признано не подпадающим под критерий непристойности.</p><p>— Мне известно об этом решении. Это ничего не значит, у нас будут собственные эксперты в суде.</p><p>— Тогда вам, вероятно, известно и то, что оно не единичное. За полтора года тот же вопрос ставился ещё в одиннадцати штатах. Иллинойс. Огайо. Массачусетс. Индиана. Мичиган. Везде арест тиража, везде суд, и везде калифорнийский прецедент принимался, аресты снимались. Три из этих дел прошли апелляцию и устояли.</p><p>Прескотт выслушала до конца, не перебив ни разу. И ответила так, что я понял: год на федеральном уровне прошёл для неё не зря.</p><p>— Мистер Штейн, вы опытный адвокат, и вы прекрасно знаете, что всё, что вы сейчас перечислили, — это решения судов штатов. Ни одно из них не связывает федеральный суд. Соединённые Штаты не были стороной ни в одном из этих процессов, преюдиция против правительства не действует. Одиннадцать решений — это одиннадцать чужих решений.</p><p>— Совершенно верно, — сказал Аарон.</p><p>Она чуть качнула головой.</p><p>— Тогда зачем вы их перечисляли?</p><p>— Затем, что я говорю не о праве. Я говорю о том, как это будет выглядеть.</p><p>Прескотт откинулась на спинку стула.</p><p>— Продолжайте.</p><p>— Вы выйдете в федеральный суд, перед калифорнийскими присяжными. И в первый же день защита выложит на стол одиннадцать судебных решений подряд, каждое из которых констатирует, что это издание не является непристойным. Вы совершенно правы: ни одно вас юридически не связывает. Но их будет одиннадцать. Двенадцать человек в ложе присяжных будут смотреть, как секретарь зачитывает их по очереди, и к четвёртому они перестанут слушать, а к восьмому начнут смотреть на вас. Зачем тут тратят наше время?</p><p>В коридоре кто-то катил тележку.</p><p>— Дальше, — сказала Прескотт.</p><p>— Дальше — человек, которого вы сегодня задержали. Ларри Крамер, двадцать три года, начальник отдела рассылки. Он подписал накладную на триста восемьдесят коробок с журналом, законность которого подтверждена судом штата, где он живёт и платит налоги. Подписал в рабочее время, на рабочем бланке, лицензированному перевозчику, с указанием маршрута. Ровно то же самое в этой стране каждый божий день делают тысячи людей.</p><p>— Он подписал перевозку через границы штатов.</p><p>— Как и всякий, кто отправляет что бы то ни было дальше Сан-Бернардино.</p><p>— Мистер Штейн. — Она подтянула к себе папку. — Вы исходите из того, что непристойность здесь недоказуема. Мне представлены материалы, которые, на мой взгляд, позволяют ставить вопрос иначе.</p><p>— Фотографии, которые не были опубликованы, — кивнул Аарон. — Я догадываюсь, что вам показали. И я вам заранее скажу, чем это кончится: вы попытаетесь судить издание по тому, что в нём не напечатано. Федеральный судья спросит вас, какая именно страница какого именно номера вменяется обвиняемому, и в этот момент дело закончится.</p><p>— Это ваша оценка.</p><p>— Это моя оценка, — согласился Аарон. — У вас всё посыплется, мисс Прескотт. Не в апелляции. На первой же неделе процесса. И посыплется публично, в городе, где ваше имя только что начали узнавать.</p><p>Прескотт молчала.</p><p>Я вмешался первый и последний раз.</p><p>— Мисс Прескотт. Ремарка не совсем по делу.</p><p>Она перевела на меня глаза. Год назад этот взгляд в участке уронил температуру на пять градусов; сейчас он работал похуже, но всё ещё работал.</p><p>— Давайте.</p><p>— Если вдруг, ну вот совсем случайно, было какое-то влияние со стороны по этому делу, например, звонок от высокопоставленных людей, то хочу вам сразу сказать — это всплывет. Рано или поздно. В суде, в прессе…</p><p>— Вы мне угрожаете⁈</p><p>— Что вы, не дай бог! Я вас уважаю, но сделать карьеру на мне я не позволю!</p><p>Аарон встал и произнёс то, ради чего мы сюда ехали:</p><p>— Снимайте обвинение. И отпускайте парня. Еще не поздно все откатить.</p><p>Прескотт не ответила.</p><p>Она положила ладонь на закрытую папку — и посидела так несколько секунд, будто примеряясь, стоит ли открывать её ещё раз сегодня. Потом откинулась на спинку стула.</p><p>И посмотрела на меня.</p><p>Не на Аарона, который только что говорил десять минут и говорил хорошо. На меня. Долго, не отводя глаз, без всякого выражения, — так смотрят на цифру в столбце, которая не сходится с остальными, и надо решить: объяснить её или пересчитать всё заново.</p><p>Я выдержал.</p><p>А она всё смотрела и думала.</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>Глава 2</p><p>Из кабинета мы вышли ни с чем.</p><p>Прескотт так и не ответила. Ни на доводы Аарона, ни на мою ремарку про звонок высокопоставленных людей — а я, честно говоря, именно на неё и рассчитывал. Посмотрела, подумала и сказала, что ей нужно время и что она перезвонит.</p><p>Прокурор, который завёл бы это дело сам, по собственному убеждению, не говорит «перезвоню». Он отвечает сразу: нет, обвинение останется, идите в суд.</p><p>А «я перезвоню» означает одно: ей надо посоветоваться с теми, кто принёс ей папку. Узнать, насколько серьёзно наверху готовы за это держаться, если защита начнёт выкладывать на стол одиннадцать решений и поливать власть из всех «шлангов» Херст корп…</p><p>То есть Хелен Прескотт — не автор. Она исполнитель. Умный, аккуратный, опасный — но исполнитель.</p><p>Это было хорошо. Это означало, что бить надо не в неё.</p><p>В коридоре Аарон дошел до ближайшего таксофона на стене, позвонил в контору. Быстро черкнул в записной книжке что-то.</p><p>— Секретарь нашла, где Ларри.</p><p>Я не сразу понял.</p><p>— Прескотт же сказала….</p><p>— В этом деле прокурор и судья не решают вопросы залога.</p><p>— А кто решает?</p><p>— Федеральный комиссар. И он тут, на Норт-Спринг-стрит</p><p>После расспросов, выяснилось, что в американской юридической системе есть еще одна странная должность. Появилась она в 18-м веке, когда конгресс разрешил федеральным судьям назначать себе помощников из «благоразумных людей, сведущих в законах». Срок службы — четыре года, но снять его суд может в любой день. Никакой несменяемости, никакой пожизненности, никакого иммунитета. По сравнению с федеральным судьёй — техническая персона. Но именно он занимается залогами по делам Бюро. А еще удостоверяет личность, объявляет обвинение и права, фиксирует время.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Комиссар Хоумер Тэтчер принял нас почти сразу.</p><p>Ему было сильно за семьдесят. Практикующий адвокат, служит федеральным комиссаром уже десятый год. Хоумер, по его собственным словам, собирался на званный ужин, поэтому был в смокинге с бабочкой. Никакой мантии, парика…</p><p>Слышал он неважно и этого не скрывал. Наоборот, сразу предупредил, что просит говорить в правое ухо и не бормотать, потому что стенографистки у него тут нет, протокол он пишет сам и записывает то, что услышал, а не то, что имелось в виду.</p><p>Комната была маленькая, на четвёртом этаже: стол, три стула, американский флаг на палке в углу. Из мебели главным был сейф.</p><p>Ларри привёл помощник маршала.</p><p>Я его почти не узнал. За четыре часа у него осунулось лицо, набрякли веки — не как у взрослого человека после тяжёлого дня, а как у студента после третьей бессонной ночи перед экзаменом. Рубашка выпущена, галстука нет: его, как выяснилось потом, забрали. Руки он держал перед собой, хотя наручники уже снял маршал, и это было хуже всего — он так и не сообразил их опустить.</p><p>Увидел меня, и у него дёрнулся кадык.</p><p>Процедура заняла двадцать две минуты, и весь первый круг Аарон шёпотом объяснял мне, что происходит, потому что я, по его словам, имел на лице выражение человека, готового встать и начать говорить. А точнее ругаться матом.</p><p>Так вот.</p><p>Раз комиссар не судья, то он не решает, виновен Ларри или нет, и вопрос о вине на этом заседании не ставится вообще. У комиссара три задачи: удостоверить, что перед ним тот самый человек, который указан в протоколе; объявить ему обвинение и его права; назначить залог. Признания вины по тяжкому обвинению он не принимает — не его уровень. Предварительное слушание назначается отдельно, и уже на нём проверяют, есть ли вообще основания для дела.</p><p>Залог в федеральном суде — не наказание и не оценка тяжести содеянного. У него одна функция: обеспечить, чтобы обвиняемый не исчез. Поэтому обсуждают не журнал и не непристойность, а совсем другое: есть ли у обвиняемого семья, работа, сколько лет он живёт в этом городе, не пытался ли бежать ранее.</p><p>Тэтчер прочёл бумагу из Бюро вслух, медленно, поглядывая на парня, после чего спросил Ларри, понятно ли ему, в чём его обвиняют.</p><p>Ларри сказал, что да.</p><p>Комиссар объявил ему право на защитника и спросил, есть ли у него защитник.</p><p>И вот тут Ларри впервые разогнулся. Сказал, что адвокат у него есть, что его зовут Аарон Штейн, и что он требовал его два часа подряд, начиная с того момента, как его сюда привезли.</p><p>— Мистер Хенсен! — Тэтчер набросился на молодого помощника Прескотт, который пришел представлять дело от прокуратуры — Это непозволительно!</p><p>Тот начал мямлить, что обвиняемому была предоставлена возможность дать добровольные пояснения, что главную роль тут играют сотрудники Бюро, вопросы задавали они.</p><p>— Ну и где наши доблестные агенты? Куда пропали? — желчно поинтересовался комиссар. Помощник не знал.</p><p>Тогда Хоумер спросил у Ларри, сколько длились пояснения. Ларри сказал: около двух часов. Спросил, просил ли он прекратить и дождаться адвоката. Ларри сказал: восемь или девять раз, он сбился. Спросил, дали ли позвонить. Ларри сказал: нет.</p><p>Тэтчер записал.</p><p>Потом посмотрел на помощника прокурора и сообщил, что в его протоколе теперь стоит время задержания — семнадцать двадцать, время доставления — двадцать десять, и отметка о том, что в течение этого промежутка обвиняемый требовал защитника и защитника не получил. И что если из этого промежутка в дело попадут какие-либо объяснения обвиняемого, их судьбу определит федеральный судья, а он, комиссар Тэтчер, свою работу сделал и умывает руки.</p><p>Больше к этой теме никто не возвращался.</p><p>Прокуратура запросила залог в пять тысяч.</p><p>Аарон возразил. Обвиняемому двадцать три года, он родился и вырос в Калифорнии, учится в университете, работает на одном месте с первого дня существования издательства, штат покидал только по службе и в отпуск, судимостей нет, оснований скрываться нет.</p><p>Тэтчер спросил, какое у обвиняемого жалованье. Ларри сказал — шестьсот долларов в месяц. И тут все с удивлением посмотрели на меня. Дескать, а не до хрена ли ты платишь такому молодому сотруднику? Спросили, есть ли имущество. Ларри подумал и сказал, что у него есть старый автомобиль. Копит на новый.</p><p>Комиссар назначил две тысячи пятьсот и я тут же выписал чек. Я бы и пять кусков без проблем оплатил, лишь бы Ларри не сидел в тюряге. Нечего там делать.</p><p>Тэтчер позвонил в банк, акцептовал мой чек и выдал расписку. Ларри подписал обязательство о явке. Предварительное слушание — одиннадцатого мая, десять утра.</p><p>Потом комиссар надел бабочку, пожелал всем доброго вечера и уехал на свой званый ужин.</p><p>Из всех, с кем я имел дело за этот день, он один вёл себя правильно и профессионально.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На улице смеркалось.</p><p>Ларри закурил с четвёртой попытки — спички ломались.</p><p>— Откатали тебя? — поинтересовался я, кивая на синие подушечки пальцев</p><p>— Что? Ах, да, сняли отпечатки. Спасибо, что выручил с залогом. Я бы и сам оплатил, деньги есть.</p><p>— Ерунда. А фотографии сделали?</p><p>— Ага, лицо и профиль, с дощечкой с номером. Запомнил его на всю жизнь.</p><p>В машину сели втроем и поехали обратно на Уилшир.</p><p>Радиотелефон я поставил в феврале и с тех пор пользовался им дважды: слышно так, будто абонент кричит из колодца. Сегодня аппарат отработал своё за весь год.</p><p>Первой пробилась Эстер. Говорила быстро и не слишком вежливо.</p><p>— Кит! Что, черт возьми, происходит? Ты опять на всех телеканалах! Что с Ларри⁈</p><p>— Уже выпустили под залог, едет со мной рядом.</p><p>Я ей все объяснил, сказал, что первый наскок мы выдержали, но будут новые. Открывай огонь из всех стволов.</p><p>— Хью уже собирает редакторов. Я обзвоню колумнистов. Нужна картинка для ТВ. Что мы можем дать?</p><p>— Все, что угодно и пожестче. Старые кадры со мной из суда в январе, здание тюрьмы в LA, ку-клукс-клановцев возле офиса Ловеласа, гоните больше жути.</p><p>— Ладно, сделаем.</p><p>Потом была Полли. Она держалась прекрасно, задала три точных вопроса по существу и предложила два разумных решения. Одно из них — поселить Ларри у нас, чтобы он был на глазах. Я согласился.</p><p>Дальше позвонила Китти, и она вымотала мне больше всех нервов. Не из-за Ларри — хотя из-за него тоже, но главным образом потому, что опасалась ареста тиражей. Не пора ли тормозить поставки и прятать все? Я сказал, что ни в коем случае. Не бывает плохого пиара кроме некролога, заказывайте допечатки. Как пить дать, на этой информационной волне, поднимем лишние полмиллиона.</p><p>Не обошлось и без Мардж. Она взяла на себя рекламодателей. Обзванивала их, успокаивала, мотивировала. И похоже вполне справлялась. Никто не снял ни одного объявления или ролика.</p><p>— Ты умничка! — похвалил я ее — Заслужила премию!</p><p>— Кит, ты мне ее выписывать будешь из тюрьмы?</p><p>— До этого не дойдет.</p><p>Женское царство. Четыре женщины за двадцать минут, у каждой свои эмоции, ни одна не сказала ничего глупого, и всем четырём нужно было от меня одно и то же — чтобы мужчина на другом конце провода звучал так, будто всё под контролем.</p><p>А потом оператор соединил меня с Хью, и я впервые за вечер выдохнул.</p><p>Хефнер был безмятежен, как человек, которого разбудили сообщением, что началась мировая война, и который, выслушав, спросил только, какая именно по счету.</p><p>Он уже всё сделал. Пока я мотался по федеральным кабинетам, Хефнер собрал на телефонное совещание главных редакторов всех газет холдинга и в трёх пунктах объяснил им политику партии. Завтрашние передовицы идут не про «Ловелас». Они идут про свободу печати. Про то, что федеральное правительство явилось с ордером в редакцию американского журнала из-за рассказов Эдгара По и Мопассана. Про то, что в стране, которая воевала с цензурой, агенты выносят из редакций фотоархивы. Про гестаповские методы ФБР — это его формулировка, и, надо сказать была убойная. Не хватало только фотоколлажа, где Гувер в черной форме и усиками а-ля Гитлер.</p><p>Передовица в каждой газете холдинга, одна мысль разными словами. Призыв к читателям: звоните своему сенатору, пишите своему конгрессмену, это не про журнал, это про вас. Сегодня они пришли к нам и вы промолчали. Завтра они придут к вам. И за вас некому будет вступиться. Плюс вечерний эфир на HTV. И вишенкой на торте он уже договаривается о двух колонках в чужих изданиях, потому что когда за свободу печати вступается только пострадавший — это защита, а когда вступаются конкуренты — это уже общественное движение.</p><p>— Отличная работа, Хью! — признался я — Визу в Союз тебе уже дали?</p><p>— Вчера проштамповали загран — тяжело вздохнул Хефнер — Летим послезавтра. Так что всю движуху подхватит Эстер.</p><p>— Хью, если отобьемся и все выгорит со слиянием, со следующего года буду платить бонусы по итогам в проценте от чистой прибыли.</p><p>— Это было бы кстати. Я решил осесть в Нью-Йорке, купить тут дом.</p><p>— Вполне сможешь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Поужинать мы остановились в «Пасифик дайнинг кар» — потому что тут были самые приличные бургеры из всех в городе.</p><p>Аарон был бодр до неприличия. Вот человек прямо в своей стихии. Дай ему возможность, он поселится жить в суде…</p><p>Он заказал чизбургер, фри, салат и две пинты пива. Я спросил, как он это делает после восьми часов на ногах.</p><p>— Мне шестьдесят четыре, — ответил он, подбирая булкой соус. — Я похоронил двух партнёров. Человек, который перестаёт ужинать из-за обыска, живёт ровно до второго обыска.</p><p>Ларри подвинул к себе тарелку, поковырял бургер и съел две соломинки картошки.</p><p>— Рассказывай, — сказал я. — Теперь можно.</p><p>— С какого места?</p><p>— Когда привезли, куда, как кололи…</p><p>Он отложил приборы.</p><p>— Третий этаж. Без окон. Стол, две лампы, три стула, и один стул отдельно, к стене, — на него повесили пиджак. Их было двое, не те, что вели обыск. Один всё время сидел, второй ходил за спиной.</p><p>— Сочувствующий и молчащий?</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Это стандарт, — сказал Аарон, не поднимая головы от тарелки. — Так работают с восемнадцатого века. Один даёт надежду, второй её забирает. О чём спрашивали?</p><p>— О четырёх вещах. По кругу, часа два с половиной. — Ларри начал загибать пальцы, и получалось у него плохо, пальцы не слушались. — Кто велел подписать договор с перевозчиком. Говорили ли на совещаниях, что так можно обойти почту. Присутствовал ли при этих разговорах Миллер. И постоянно, чаще всего: просто подтвердите, что подпись на документе ваша. Они много чего изъяли — накладные и прочее. Внутри штата их не интересовало, только оба побережья.</p><p>Аарон положил вилку.</p><p>— И что ты ответил про подпись?</p><p>— Что не буду отвечать без адвоката.</p><p>— Ларри. — Аарон снял очки. — Ты понимаешь, что ты сделал?</p><p>— Что я ничего не сделал?</p><p>— Ты сделал больше, чем я за четыре часа беготни. — Он протёр стёкла салфеткой. — Подпись устанавливается либо признанием, либо экспертизой. Признание — бесплатно и мгновенно. Экспертиза — это полмесяца, деньги, свой специалист и возможность оспорить чужое заключение. Ты только что отправил федеральную прокуратуру в экспертизу. И поверь старому человеку: экспертиза почерка — такая дрянь, что на ней дела рассыпаются чаще, чем ты думаешь.</p><p>— Я не знал.</p><p>— Не знал, а сделал. — Аарон надел очки. — Это называется инстинкт. Дальше.</p><p>— Дальше они начали про сроки. — Ларри посмотрел в стакан с водой. — Сказали, что по статье пять лет. Что сидеть я буду на Терминал-Айленде. Что это полчаса от моего дома и что оттуда видно порт. Что я буду смотреть на этот порт до пятьдесят восьмого года. А Миллер отскочит как зимой и будет забавляться с зайками на своей яхте.</p><p>— У меня нет яхты</p><p>— Я знаю. А они нет.</p><p>— Про Терминал-Айленд они соврали, — сказал Аарон. — Место назначает Бюро тюрем, а не агенты, и по такой статье при первой судимости туда не отправляют. Но деталь выбрана хорошо, тут им надо отдать должное: они назвали место, которое ты можешь себе представить. Абстрактная тюрьма не страшная. Страшная — та, до которой полчаса на автобусе.</p><p>— А потом сделали предложение.</p><p>— Какое? — спросил я.</p><p>Ларри наконец поднял голову.</p><p>— Называешь, чьё распоряжение исполнял. Подписываешь под протокол признание. С аудиозаписью. И сегодня же вечером едешь домой. Без залога, без суда, без тюрьмы. Свидетелем, не обвиняемым.</p><p>Аарон выругался.</p><p>— Они не могут этого обещать.</p><p>— Как не могут? Они федеральные агенты.</p><p>— Именно поэтому и не могут. — Аарон отодвинул тарелку, и это было серьёзнее, чем если бы он повысил голос. — Переводить человека из обвиняемых в свидетели вправе один человек в этом округе — федеральный прокурор. Делается это письменно, с санкции министерства, и называется иммунитетом от преследования. Агент такого не даёт и дать не может. У него нет полномочий. У него есть только рот для бла-бла-бла.</p><p>— То есть они…</p><p>— То есть, подпиши ты эту бумагу, ты бы к утру оказался и свидетелем, и обвиняемым одновременно. Два в одном. Твоё объяснение пошло бы в дело против Кита и против тебя самого. А они бы потом развели руками и сказали, ну вот так решил прокурор.</p><p>Ларри посидел молча. Потом взял нож и впервые за вечер отрезал кусок мяса.</p><p>— А ещё, — добавил Аарон, — два часа, в комнате без окон, с обещанием освобождения за показания, — это ровно та картина, по которой Верховный суд девять лет назад отменил приговор в деле Эшкрафта. У них там дословно написано: обстановка, по своей природе принуждающая. А комиссар Тэтчер нам сегодня бесплатно вписал в протокол время задержания и время доставления.</p><p>— Это важно?</p><p>— Это, Ларри, твой билет. — Аарон вернулся к картошке. — Доктрина Макнэбба, десять лет ей. Всё, что человек сказал в период неоправданной задержки доставления к комиссару, федеральный судья выбрасывает из дела. Так что тебе не стоило столь сильно нервничать. Да и нам всем тоже.</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>Глава 3</p><p>После объяснений Аарона, Ларри ожил, быстро добил свой бургер. Я заказал еще по пиву, оно в ресторане оказалось весьма неплохим. Вторую кружку парень выпил почти залпом. Я даже не успел сказать тост «за свободу».</p><p>Ларри положил приборы, вытер руки салфеткой и сказал совсем не то, чего я ждал.</p><p>— Кит. Спасибо!</p><p>— За что?</p><p>— За Дженет.</p><p>Я не сразу понял, о чём он.</p><p>— За лекцию, — сказал Ларри. — Февральскую. Про одиночество. Помнишь? Ты мне тогда налил виски и сорок минут объяснял, что я страдаю не из-за Дженет, а потому, что боюсь остаться один.</p><p>— Помню.</p><p>— Ты ещё в конце сказал, что всегда прав. — Он усмехнулся, и это была первая живая гримаса за вечер. — Я, когда шёл по коридору между двумя агентами, вообще ни о чём думать не мог. А как сел на стул — и почему-то вспомнил.</p><p>— Что именно?</p><p>— Сначала одно. — Он поставил локти на стол. — Ты сказал: пока ты боишься остаться один, тобой легко управлять. Достаточно намекнуть — уйду, брошу, — и ты уже поступаешься собой, лишь бы не остаться в пустой квартире.</p><p>— Говорил.</p><p>— Так вот они мне ровно это и сказали. Что ты уже дал интервью на крыльце и уехал домой. Что адвокат работает на Миллера, а не на меня, и ко мне не придёт. Что я тут один и буду один до утра.</p><p>У меня в груди шевельнулось что-то нехорошее.</p><p>— И?</p><p>— И я сидел и думал: надо же. Вот оно. То самое, слово в слово. Мне показали пустую квартиру. — Ларри покачал головой. — Если бы ты мне этого в феврале не сказал, я бы и не узнал, что это приём. Я бы решил, что это правда и что меня бросили. А я узнал. И мне стало даже обидно за них: ребята, вы тратите на меня свой фэбэровские приемчики, который мне уже разобрали по косточкам.</p><p>Аарон хмыкнул в бокал.</p><p>— Дальше, — сказал я.</p><p>Ларри жестом показал официантке, что хочет еще пива, раскраснелся.</p><p>— Ты сказал, что одиночество — не наказание, а экзамен. Что рано или поздно каждый мужик его сдаёт и вопрос только в том, подготовился он или нет. — Ларри помолчал. — Я подумал: ну вот. Экзамен. Выходит, я к нему с февраля готовился, сам того не зная. А вот приемная комиссия с засученными рукавами и в подтяжках.</p><p>— Жуткая педагогика, — покачал головой Аарон, удивленно глядя на меня.</p><p>— И третье. — Ларри посмотрел на меня. — Ты тогда рассказывал про машину. Что жизнь — дорога, ты за рулём, а пассажиры садятся и выходят. Родители, друзья, женщины, партнёры. Кто-то едет долго, кто-то выходит на первой остановке, а кто-то просит остановить после первой серьёзной поломки.</p><p>— Как крыска…</p><p>— Как Дженет. И ты сказал, что есть только один человек, который не выйдет из машины никогда. — Он выдохнул. — Так вот в этой комнате, Кит, из машины вышли все. Все до единого. Ты уехал, адвокат не придёт, редакция разошлась, родители в Фресно и ничего не знают. И остался в ней один я. Как ты и обещал.</p><p>Он взял стакан с водой и допил до конца.</p><p>— И мне в какой-то момент даже полегчало. Я подумал: ладно. Значит, сейчас решаю я. Один. Ты же и это говорил — что любое важное решение мужчина принимает один, и подписывать или не подписывать будет он сам, и жить с последствиями тоже он. Советов можно набрать сколько хочешь, а подпись ставить некому, кроме тебя.</p><p>— Говорил.</p><p>— Вот я и не поставил.</p><p>За три столика от нас кто-то засмеялся, и это прозвучало так, будто смеялись в другом городе.</p><p>— И четвёртое, последнее. — Ларри откинулся на спинку. — Ты сказал, что центр надо держать в себе. Что я Дженет сделал центром вселенной и поэтому у меня всё посыпалось, когда она ушла. Так вот я, пока второй ходил у меня за спиной, сидел и проверял: а у меня-то центр где? В отделе рассылки? В должности? В том, что я заместитель Кита Миллера?</p><p>— И где он оказался?</p><p>— Да нигде особенно. — Он пожал плечами. — Но точно не в той комнате. Они могли отобрать работу, автомобиль и пять лет моей будущей жизни. А больше у них на меня ничего не было. Я посчитал — и стало легче. Негусто. Зато всё своё.</p><p>Аарон отложил салфетку и посмотрел на него поверх очков.</p><p>— Молодой человек. Я тридцать лет вожусь с людьми, которых допрашивают. — Он сказал это без всякой торжественности, будто называл цену за час. — Ломаются не слабые. Ломаются те, кому есть что терять и кто об этом заранее не подумал. Человек, который однажды сел и пересчитал, что у него могут отнять, становится крайне неудобным собеседником. Потому что с ним больше не о чем договариваться.</p><p>— Это вы меня хвалите?</p><p>— Это я вам выставляю счет. — Аарон поднял бокал. — За консультацию. Пятьдесят долларов в час.</p><p>Ларри засмеялся. Первый раз за вечер.</p><p>— Кит заплатит</p><p>— Заплачу — улыбнулся я — А если Прескотт снимет обвинения, Аарону еще и премия упадет на счет</p><p>— Прокуроршу дожимал ты — покачал головой адвокат — Тут я премию не заработал. Да еще и неизвестно, как все повернется. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. Думаю, Кит, тебе скоро позвонят.</p><p>— Откуда?</p><p>— Из Вашингтона. Они сделали первый ход, будет и второй.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Собственно, так все и произошло. Стоило нам приехать на виллу, выдержать первый натиск испуганных заек, все эти охи и ахи, которые впрочем удалось направить на Ларри — мне позвонили. Дворецкий принес телефон на длинном шнуре в гостиную, я приложил трубку к уху:</p><p>— Миллер слушает.</p><p>— Мистер Миллер, добрый вечер. Прошу извинить за поздний час. Луис Николс, помощник директора. — Голос был гладкий, профессионально приветливый, голос человека, который двадцать лет разговаривает с газетчиками. — Директор просил вас соединить. Одну минуту, будьте любезны, не отходите.</p><p>Я посмотрел на часы на столе. Девять вечера, Гувер в Вашингтоне в первом часу не спит, хочет поговорить со мной. Я попросил дворецкого перевести звонок на кабинет, сделал знак встревоженной Полли, что буду занят, быстро поднялся наверх. Снял там трубку телефона и в ней почти сразу щелкнуло.</p><p>— Мистер Миллер.</p><p>Голос был совершенно другой. Быстрый, отрывистый, без воздуха между словами — так говорят люди, которые привыкли, что их не перебивают, и поэтому разогнались до предела.</p><p>— Добрый вечер, мистер Миллер. Точнее уже ночи. Я отниму у вас пять минут, и не больше, потому что у вас был долгий день.</p><p>— Был, мистер Гувер.</p><p>— Знаю. Я человек прямой и не люблю, когда дела тянутся. Я бы хотел всё уладить побыстрее. И без газетной шумихи, которую вы начали. Да, да, смотрел вечерний эфир вашего телеканала.</p><p>— А я вот возможности не имел. Был в суде.</p><p>— Это понятно. Значит, вы получили моё послание, — сказал Гувер. — И что у вас уже было время всё обдумать.</p><p>Вот так. И вот здесь я понял, с кем имею дело по-настоящему. Аарон был прав, сейчас мне будут предъявлять. И делать это будет лучший друг Хьюза — в ход пошли большие пушки.</p><p>— Я получил. Кое-какие мысли появились, да.</p><p>В основном нецензурные.</p><p>— Прекрасно. — Ни малейшей заминки. — Тогда перейдём к практической части. Девятого мая я планирую поиграть в гольф с утра в «Гринфилде». Знаю, что вы теперь тоже член клуба. Я жду вас там с окончательным решением.</p><p>— С решением по какому вопросу, мистер Гувер?</p><p>— Мистер Миллер. — И вот тут он впервые сделал настоящую паузу, и пауза была дороже всех слов. — Вы умный молодой человек. За восемь месяцев из студенческой общаги в собственный дом в Холмби-Хиллз… Подобного может достичь только человек, которому не нужно объяснять столь сложные вопросы по телефону.</p><p>— И всё же.</p><p>— Девятого мая. Первый удар в десять.</p><p>Я переложил трубку в другую руку, потому что в правой она стала мокрой.</p><p>— Я должен понимать, что до девятого мая по делу мистера Крамера ничего не произойдёт?</p><p>— По делу мистера Крамера дальше работает федеральная прокуратура Южного округа, а не Бюро, — сказал Гувер, и я услышал в этом почти удовольствие. — Я в деятельность прокуратуры не вмешиваюсь. Никогда не вмешивался. Это, мистер Миллер, было бы недопустимо.</p><p>— Разумеется.</p><p>— Но предварительное слушание у вашего сотрудника, насколько я помню, одиннадцатого числа.</p><p>Одиннадцатого. В понедельник.</p><p>Через два дня после гольфа.</p><p>Он выбрал дату не случайно. Он выбрал её так, чтобы я приехал на поле, имея за спиной обыск, а впереди — слушание, и чтобы считал дни я, а не он.</p><p>— И ещё одно, мистер Миллер. Чуть не забыл. — Он сказал «чуть не забыл» ровно тем тоном, каким говорят главное. — Мистер Хьюз тоже будет на гольфе.</p><p>— Говард?</p><p>— Обязательно! — Впервые за разговор он повысил голос, и это оказалось хуже всего остального. — Обязательно будет. Мы с Говардом знакомы много лет, он прекрасный американец, большой патриот страны. Я считаю, вам обоим будет полезно поговорить в спокойной обстановке, на свежем воздухе, без адвокатов. Адвокаты, мистер Миллер, дорого стоят и мало что решают.</p><p>— С этим трудно спорить.</p><p>— Вот и не будем. — Шорох бумаги. — Девятое мая, «Гринфилд». Да, и совсем последнее. Мне сообщили, что у вас теперь орден от Советов?</p><p>— Да, наградили за помощь в прекращении войны в Корее</p><p>— О! Поздравляю. Это большое достижение. И указ у вас есть на этот счет?</p><p>— Он закрытый</p><p>— Какая жалость! Ведь американская общественность может неправильно все понять. Ну если узнает из газет не ту трактовку, да?</p><p>— А ее определять будете вы?</p><p>— Мистер Пулитцер мне кое чем обязан. Думаю, он с удовольствием пустит в свои издания нужные новости.</p><p>Гувер повесил трубку. А я стоял, обтекал и впитывал. Да… знатно меня макнули. И что теперь? Звонить Даллесам?</p><p>Я сел в кресло, посмотрел в окно, как зайки тянут Ларри купаться в красиво подсвеченный бассейн. Рубашки на нем уже не было, Шерил стягивала с парня штаны.</p><p>Что же мне все-таки делать теперь?</p><p>Совет директоров надо отложить. Внеочередной, тот, который на двадцать восьмое, с единственным вопросом в повестке — выкуп доли Хьюза и слияние.</p><p>И теперь его надо отложить, потому что голосовать против Говарда до того, как я встречусь с Гувером на одном поле для гольфа, — это не смелость, это самоубийство. Он меня именно поэтому и зовёт вместе с Хьюзом. Он нас не мирит. Он садится третьим в игру, в которой нас двое, и объясняет, что теперь ставки принимает он.</p><p>Значит, тридцатое мая.</p><p>А второе было уже не деловое.</p><p>Я сидел в темноте и думал о том, как убрать главу ФБР. Не пора ли заказать пиццу пепперони? И захочет ли пиццмейкер в пенсне готовить такое блюдо?</p><p>Это, вообще-то, смешная мысль для двадцатидвухлетнего издателя журнала с девушками. Но я-то знал то, чего не знал никто в этой стране. Я знал, что если ничего не сделать, то этот человек просидит в этом кабинете до самой смерти. Ещё девятнадцать лет! Он пересидит Эйзенхауэра, пересидит Кеннеди, пересидит Джонсона и умрёт директором, в должности, в семьдесят семь лет, и его будут хоронить в Капитолии. Прямо как хоронят в Кремлевской стене. Круче не бывает.</p><p>Четыре президента хотели его снять. Ни один не решился. Потому что у Гувера на каждого из них была папка, и каждый знал, что она есть.</p><p>Через Белый дом — не выйдет. Айк его трогать не станет, Айк вообще не любит ломать то, что работает. Даллесы тем более.</p><p>У этого человека нет ни состояния, ни наследников, ни бизнеса. Одна чистая, концентрированная власть. Зацепить его не за что.</p><p>Я встал и подошёл к окну. Зайки и Ларри уже плескались в бассейне, к бортику спешил дворецкий с подносом. На нем виднелись высокие бокалы с коктейлями. Присоединиться что ли? Сколько можно себя есть поедом?</p><p>И тут у меня в голове блеснула отличная мысль. Есть у Гувера ахиллесова пята, есть! Да такая, что если всадить туда отравленную стрелу, мало не покажется.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>Глава 4</p><p>В дверь постучали, когда я обдумывал мысль насчет Гувера. Как его утопить и не замарать руки. Задача выходила в стиле «либо-либо».</p><p>— Войдите.</p><p>Полли вошла и остановилась на пороге, вид у нее был напряженным.</p><p>— На тебе лица нет, — сказала она. — Кто звонил?</p><p>— Гувер.</p><p>Она покачала головой:</p><p>— Настолько все серьезно?</p><p>— Серьёзнее некуда. Хьюз ему нажаловался. Так Ларри и подтянули. Девятого мая меня ждут на гольфе в «Гринфилде», на правеж.</p><p>Полли сложила руки на груди и помолчала секунд пять.</p><p>— Кит. — Она посмотрела в сторону. — Я даже не знаю, говорить тебе сейчас или до утра подождать.</p><p>— Ещё что-то плохое?</p><p>— Да. — Она всё-таки подняла глаза. — У тебя могут начаться проблемы с легендой.</p><p>Я почувствовал, как по позвоночнику пошёл холод.</p><p>— Идём за мной.</p><p>Мы спустились в гостиную. Там работал телевизор — большая консоль «DuMont», 38 дюймов в ореховом корпусе, которую Полли сама же и купила, объяснив, что без большого телевизора резиденция выглядит, как санаторий для престарелых.</p><p>— Я видела по ABC, — сказала Полли, подходя к приёмнику. — Но наверняка будет и на других каналах. Такое дают все.</p><p>Она покрутила ручку. Экран дважды мигнул полосами, потом выровнялся.</p><p>CBS.</p><p>Диктор — приглаженный, в тёмном костюме, с бумагами на столе — заканчивал международный блок. Вена. Переговоры стартуют, протоколы согласованы, австрияки, которые не вояки, рапортуют о готовности, высоких гостей ждут в начале следующей недели, кортежи, гостиницы, усиленные меры…</p><p>— А теперь — к новостям из Калифорнии.</p><p>Я сел на подлокотник дивана.</p><p>— Новый виток скандала вокруг фигуры издателя, самого молодого миллионера в истории США, Кристофера Миллера. Сегодня в Лос-Анджелесе задержан сотрудник издательства «Ловелас» Ларри Крамер. Федеральное бюро расследований обвиняет издательство в перевозке непристойных материалов между штатами.</p><p>Кадры пошли наши. Вход на Уилшир, двое в шляпах несут картонную коробку, за ними третий с папками. Потом я на крыльце — мельком, три секунды, в профиль, с поднятой рукой. Потом крупно: окно отдела распространения, занавеска, за занавеской кто-то отвернулся, вот ведут Ларри в наручниках.</p><p>Сработали чисто. Я бы и сам так велел смонтировать.</p><p>— Но это ещё не всё, — сказал диктор, и у него по лицу прошло то, что у ведущих заменяет человеческое выражение. — Сегодня вечером мы получили заявление семьи мистера Миллера относительно его персоны.</p><p>Полли посмотрела на меня, покачала головой.</p><p>Крыльцо. Маленький белый дом, обшивка, две ступеньки, слева куст гортензии. Сетчатая дверь распахнута.</p><p>Их трое.</p><p>Отец стоит сбоку, в рубашке с коротким рукавом, застёгнутой на все пуговицы, и за всю съёмку не произносит ни слова и ни разу не смотрит в камеру. Сэм Миллер. Я его видел на единственной фотографии в чемодане и узнал бы где угодно — только на фотографии он был моложе лет на пятнадцать.</p><p>Справа, в глубине, у перил — Билли. Девятнадцать лет, кожаная куртка не по погоде, руки в карманах, и единственный из трёх, кто смотрит прямо в объектив, и смотрит с интересом. Ему, кажется, нравится, что приехали с камерой. Брат.</p><p>А впереди, на верхней ступеньке, с бумажкой в руках, — она.</p><p>Хелен Миллер. Маленькая, сухая, в тёмном платье с белым воротничком, волосы собраны в пучок. Бумажку она держит обеими руками, и бумажка дрожит, поэтому она от неё почти сразу отказывается и говорит сама.</p><p>— Мы с мужем люди простые и богобоязненные, — сказала она. — Ходим к причастию, исповедуемся, верим в Христа и жизнь вечную. Мы растили двух сыновей в страхе Господнем.</p><p>Голос у неё был тихий, но микрофон стоял близко.</p><p>— Мы знаем, что пишут в газетах про человека, которого зовут так же, как нашего старшего. Ужасные вещи, просто ужасные!</p><p>Пауза. Она посмотрела куда-то вбок, на мужа, и муж не повернулся.</p><p>— Этот человек служит Сатане, — сказала Хелен Миллер. — Я говорю не для того, чтобы кого-то обидеть. Я говорю то, что знаю. Он торгует стыдом и считает это бизнесом. Он зовёт блуд красотой и берёт за это деньги. Такой человек не может быть нашим сыном, и мы с мужем перед Господом и перед соседями от него отрекаемся.</p><p>Диктор за кадром что-то спросил. Она кивнула.</p><p>— В январе он дал нам денег. Много. Семь тысяч долларов. На конверте было написано «на дом».</p><p>Руки у неё наконец перестали дрожать.</p><p>— Мы их взяли. Я их взяла. Сэм был болен, а мне надо было платить за лекарства, и я взяла, мы купили этот дом. И это самый тяжёлый грех, какой я совершила за свою жизнь, и я буду отвечать за него сама. Мы все вернём. Не сразу, но вернём каждый цент его поганых, грязных денег.</p><p>Короткая склейка.</p><p>— И последнее. — Она смотрела в камеру уже прямо, и у неё было такое лицо, какого я у этой женщины на фотографии и представить не мог. — Мальчик, который уехал от нас учиться в сентябре, и человек, которого вы показываете в своих передачах, — это не один и тот же человек! Я мать, я знаю.</p><p>Отец всё так же смотрел в сторону. Билли у перил чуть улыбнулся, подмигнул в камеру. Мне?</p><p>— Молитесь за его душу, — сказала Хелен Миллер. — Больше мы ничего сказать не можем.</p><p>Диктор вернулся в кадр и сообщил, что комментарии от издательства «Ловелас» и от мистера Миллера планируется получить уже завтра.</p><p>Полли подошла и выключила ящик.</p><p>В гостиной стало слышно, как со стороны бассейна визжит Сьюзен и как ей что-то орёт Ларри.</p><p>Полли повернулась ко мне. Смотрела она не с жалостью, а так, как смотрит оперативный работник на объект, вокруг которого только что обрушилось прикрытие.</p><p>— Кит. Чем это грозит твоей легенде?</p><p>Твою мать!</p><p>Вот стоило в октябре строить для неё эту конструкцию про Центр, куратора и глубокое прикрытие. Я тогда был очень доволен собой. Я думал, что покупаю себе союзника с опытом и каналами. А купил я себе человека, который теперь будет профессионально, грамотно и неутомимо сканировать мою легенду на прочность — потому что по её понятиям от моей липовой биографии зависит и её шея тоже.</p><p>Мальчик, который уехал в сентябре, и человек, которого вы показываете, — это не один и тот же человек…</p><p>Она сказала это по-своему, про журнал и про душу. А Полли услышала ровно то, что услышал бы любой человек с её выучкой.</p><p>Крутись, Саша. Теперь крутись.</p><p>— Никак не грозит, — сказал я. — Полли, всё отлично. Так и задумывалось.</p><p>Она подняла бровь. Одну. Это у неё означало: я слушаю, и я тебе пока не верю.</p><p>— Такой вариант прорабатывался ещё в начале года, — сказал я. — На случай осложнений. Сядь, я объясню.</p><p>Я выглянул в коридор, никого. Плотно закрыл дверь.</p><p>— Что у нас в сухом остатке? — Я начал загибать пальцы, потому что с загнутыми пальцами люди верят охотнее. — Первое. Семья выведена из-под удара. Полностью. После такого заявления ни одному агенту Бюро в этом городе не придёт в голову, что семья что-то знает или что-то покрывает. Публичное отречение — это чистый, окончательный разрыв, и он работает в обе стороны. К ним больше не придут.</p><p>— А должны были прийти?</p><p>— Полли, они пришли бы завтра. — Я развёл руками. — Первое, что делают, — поднимают биографию. Школа, приход, магазин, брат, сват.</p><p>Полли медленно кивнула.</p><p>— Второе, — сказал я. — Пресса. Сегодня у них была одна тема — ФБР в редакции. Теперь у них две, и вторая вкуснее: мать отреклась от сына. К утру про Ларри Крамера не напишет никто. А про богобоязненную женщину с гортензией напишут все, и будут писать неделю. Мне эта неделя нужна.</p><p>— А тебе самому от этого не…</p><p>— Мне самому от этого никак, — сказал я. — Полли, мы с тобой на работе.</p><p>— Так это операция прикрытия!</p><p>— Да.</p><p>— Подготовились, ясно. А мне что делать?</p><p>— Держать оборону. Заек за периметр не выпускать, вечеринки отменить. Все это временно, пара — тройка недель и все устаканится.</p><p>Вот это она приняла, покивала.</p><p>— Третье. — Я встал. — Но просто так оставить это прессе нельзя. Если я промолчу, через сутки версию напишут за меня, и напишут так, как её напишут люди Гувера и Хьюза. Значит, завтра с утра я еду на HTV. Прямой эфир, утренний блок. Говорю первым и говорю один раз, чтобы потом только цитировали.</p><p>— И что ты скажешь?</p><p>— Придумаю к семи утра. — Я посмотрел на часы.</p><p>Телефон зазвонил, когда я был уже в дверях.</p><p>Эстер. Она не спала, была в курсе происходящего, тоже смотрела все три канала по очереди. Говорила она быстро, но уже не как в автомобиле: там она боялась, а теперь работала.</p><p>Утренний эфир она обеспечит, команду Корригану даст немедленно, студию подготовят, шоу переформатируют. Колумнистам она уже разослала инструкции по второму кругу.</p><p>А потом она сбилась и сказала:</p><p>— Кит, мои соболезнования. Это ужасно, я это все проходила с отцом!</p><p>И я ответил, что всё в порядке, спасибо, до утра, — и положил трубку. Немножко напряжно выдерживать этот поток женских эмоций. Пусть и обернутый в деловую упаковку.</p><p>Все это уже было за гранью моего восприятия, анализа, события неслись вскачь. Мозг закипал и отказывался работать.</p><p>Я вышел на террасу и начал стаскивать с себя пиджак ещё в дверях.</p><p>Его я бросил в плетёное кресло. Рубашка пошла туда же, и запонка куда-то отскочила по плитке и улетела в траву, и чёрт с ней, их у меня двадцать пар.</p><p>На низком столике у бассейна стоял поднос с несколькими бокалами, который принес Уоллес. «Белый русский». Моя собственная выдумка, которую этот город подхватил раньше, чем Уоллес успел выучить пропорции.</p><p>Я взял полный и выпил его одним длинным глотком, до льда. Тепло в горле и дальше кометой вниз. Поставил бокал на поднос, подумал — не бахнуть ли второй. Нет, так можно стать Сэмом Миллером.</p><p>Ах, мама, мама…</p><p>Хелен Миллер, замученная жизнью женщина.</p><p>Я ведь ей даже чек не сам отвёз. Я позвонил из тюремного таксофона и велел Китти взять Гвидо и скатать в мотель. На конверте, помню, велел написать «от Кита на дом» — я тогда даже погордился этой лаконичностью.</p><p>Прислал каких-то двоих. В большой машине.</p><p>В бассейне стоял хохот. Ларри, уже пьяный, брызгал водой в заек. А те в него.</p><p>Я снял с себя всё остальное и, не сбавляя шага, прыгнул.</p><p>Удар холодной воды сделал то, чего не сделал «Белый русский»: на три секунды в голове не осталось вообще ничего. Ни Гувера, ни Миллеров, ни гортензии.</p><p>Я вынырнул на середине, фыркнул и заорал:</p><p>— На скорость до грота!</p><p>Первым же рванул по ленивой речке, что впадала в бассейн. За мной увязались Рейчел и Камилла, близняшки остались брызгать на Ларри.</p><p>Вода за день нагрелась, холодно не было. Речку с гротами подрядчик сдал, когда я был еще в Союзе, и теперь я ее разглядывал вблизи в первый раз. От дальнего бортика шла протока шириной в три ярда, с подсветкой по дну, она делала петлю вокруг искусственной скалы и уходил под неё, где с карниза падал водопадик толщиной в руку. Внутри скалы был небольшой грот с растениями. Хорошая локация для съемок Берни. Надо будет ему намекнуть.</p><p>Девушки доплыли до грота почти одновременно со мной. Рейчел вынырнула первой рядом, откинула мокрые волосы назад, набрала воздуха — и я тут же поддел пальцем бретельку и стянул ее топ вниз одним движением. Вторая бретелька отправилась за первой, обнажая упругую грудь, по которой я так скучал.</p><p>Камилла, сверкая своими темными глазами, шагнула под водопадик, ее легкий купальник полетел на влажный камень. Смуглая кубинка с идеальной осиной талией и высокой упругой грудью встала под падающие струи. Вода стекала по ее гладким плечам, а Камилла, зажмурившись, медленно провела ладонями по бедрам и груди, начиная откровенно себя ласкать. В этот момент Рейчел, моя рыжеволосая красавица с белоснежной кожей и такой же точеной фигурой — опустилась передо мной на колени.</p><p>Ее влажные волосы разметались по плечам. Она посмотрела на меня снизу вверх и уверенно, уже не стесняясь, как прошлый раз, принялась делать мне минет. Я запустил пальцы в ее блондинистые локоны, сжимая их и направляя ее движения, задавая темп и ускоряясь, чувствуя, как с каждой секундой всё сильнее закипает кровь. Возбуждение захлестнуло с головой. Я протянул руку, сжал тонкое запястье Камиллы и рывком развернул ее попкой к себе. От души звонко шлепнул ее по подставленной ягодице. Девушка издала короткий, восторженный визг и тут же охотно подалась вперед, опираясь руками о влажный бортик грота.</p><p>Я вошел в нее одним мощным движением. Камилла не сдержалась и громко, на весь грот, застонала, откидывая голову назад. Сзади ко мне прижалась Рейчел. Ее нежные пальцы скользили по моей спине и ягодицам, подгоняя и распаляя еще больше. Буквально пара минут — и Камилла задрожала в сладких судорогах, громко кончая под шум падающей воды.</p><p>Едва она обмякла, я тут же подхватил Рейчел, повернув ее лицом к себе и поддерживая руками под стройные ноги. Она крепко обвила мою шею точеными руками и сама насадилась на меня, ритмично двигаясь вверх и вниз прямо в моих руках. Внутри девушка была горячая и влажная до невозможности, мы буквально хлюпали при каждом движении туда-сюда.</p><p>Волна оргазма подступила мгновенно и неотвратимо. Я едва успел выскочить из нее в последний миг, изливаясь прямо в пенистый поток водопада. И не давая им опомниться, я со смехом толкнул обеих девушек с бортика прямо в прозрачную гладь ленивой речки. Раздался двойной звонкий визг, и я, не раздумывая ни секунды, с шумом прыгнул вслед за ними.</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>Глава 5</p><p>Будильник я поставил на пять сорок, и это было решение человека, который в час ночи ещё сидел на бортике с полотенцем на плечах и болтал с зайками. Ушла спать только одна Камилла, а вот близняшки и Рейчел были полуночницами, с удовольствием вываливали на меня все новости поместья. Кто, где, чего…</p><p>Когда будильник зазвонил, я минуты две лежал и торговался сам с собой. Проиграл, с трудом сел. Встал. Пол качнулся, но устоял.</p><p>Хэнк ждал у террасы, свежий и возмутительно бодрый, в серой майке и парусиновых тапках.</p><p>— Доброе утро. Три мили?</p><p>— Четыре, — сказал я. — Если уж себя наказывать, то по-взрослому.</p><p>Мы побежали по дорожке вокруг участка, потом вниз, к повороту, где начинается подъём на Бел-Эйр-роуд, и этот подъём напомнил мне обо всём, что я выпил и чем занимался за последние десять часов. Первую милю я проклинал себя. Вторую дышал. На третьей наконец отпустило, и в голове встало на место то, что с вечера плавало: Гувер, Прескотт, эфир, мать на крыльце. Всё по полкам, без эмоций. Для этого, собственно, бег и придуман.</p><p>Хэнк всю дорогу молчал и только на последнем повороте спросил:</p><p>— Как спалось?</p><p>— Отлично.</p><p>— Угу.</p><p>Спортивный дворик он устроил в дальнем углу поместья, в дубовой роще, — там тень, прохлада и земля утоптана в твёрдый пятачок. За последние недели этот пятачок зарос железом.</p><p>Макивары я уже видел: три столба, вкопанных в землю, сужающихся кверху, и верх обмотан рисовой верёвкой, туго, виток к витку. Один столб потолще и жёстче, другой тоньше и пружинит, третий совсем тонкий — он уходит от удара так, что промахнуться проще, чем попасть.</p><p>А вот остального в прошлый раз не было.</p><p>— Это что? — спросил я.</p><p>Хэнк расцвёл. Я этого выражения у него не видел даже когда он получал премию.</p><p>— Это, Кит, ходзё ундо. Вспомогательные упражнения. — Он подошёл к первой штуке и поднял её с земли за дужку. — Вот. Называется тисси. Каменный замок.</p><p>Выглядело как замок и правда: квадратный кусок камня — у Хэнка, впрочем, бетонный, залитый в опалубку, — а сквозь него насквозь продета крепкая деревянная рукоять. Фунтов двадцать пять. Он взял его за рукоять одной рукой, вытянул руку в сторону и начал медленно поворачивать кисть, и камень поехал по дуге вокруг рукояти, как маятник, который решили раскручивать поперёк.</p><p>— Кисть, предплечье, пальцы, — объяснил он. — Удар идёт из кисти, и если кисть мягкая, то ты не бьёшь, а гладишь. Так нарабатываем силу и резкость.</p><p>Он поставил камень и подошёл к двум глиняным сосудам, стоявшим в тени у корня.</p><p>— А это нигиригамэ. Кувшины.</p><p>Кувшины были круглобокие, с узким венчиком, галлона по три каждый, и, как я скоро выяснил, набиты до половины песком. Хэнк взял их не за ручки — ручек не было вовсе, — а за венчики, кончиками пальцев, сверху, обхватив горлышко четырьмя пальцами и большим.</p><p>И пошёл.</p><p>Пошёл с ними по кругу, по утоптанному пятачку, глубоким шагом, широко, с прямой спиной, и кувшины висели у него в пальцах как два ведра, которые нельзя поставить.</p><p>— Хват, — сказал он на ходу. — Весь стиль построен на хвате. Ты можешь ударить человека и ничего ему не сделать, а можешь взять его за руку и он уже твой. Кувшины ставят хват. Песка подсыпаешь по горсти в месяц.</p><p>Я взял. Прошёл шагов пятнадцать. На шестнадцатом правый кувшин поехал, и я его подхватил под дно, как крестьянка.</p><p>— Не надо под дно, — сказал Хэнк. — Под дно — это провал.</p><p>Дальше стояла самая странная вещь во всём дворе.</p><p>Железный овал. Не круг — овал, вытянутый, фута четыре в длину, толщиной с мою руку, кованый, с окалиной, и весил он, судя по тому, как под ним просела земля, не меньше восьмидесяти фунтов.</p><p>— А вот это, — сказал Хэнк с гордостью человека, у которого в гараже стоит «дюзенберг», — конгокэн.</p><p>— Это обруч?</p><p>— Это не обруч. Это конгокэн.</p><p>Он присел, взялся за овал двумя руками с одной стороны, выпрямился — жилы на шее вздулись — и поднял его перед собой на вытянутых руках.</p><p>— Я такие тоже видел на Окинаве, — сказал он, выдыхая. — У старика в саду их три штуки лежало, разного веса. Он мне объяснил, что сам эту штуку придумал не он: привезли с Гавайев, от борцов, и он приспособил. Железное кольцо для борцов, понимаешь, потому что борьба — это не удар, это рама. Корпус, спина, бёдра.</p><p>Он перехватил овал и начал его проворачивать перед собой — через себя, вокруг собственного тела, не выпуская из рук, — и это выглядело как работа человека с очень неудобным бревном.</p><p>— Жим. Скрут. Приседание. Броски, если есть с кем. Через неделю ты перестаёшь махать руками и начинаешь двигать центром тяжести твоего тела.</p><p>— Где ты его взял?</p><p>— Заказал. — Хэнк опустил овал на землю, и земля ответила. — В Сан-Педро, в литейке. Гвидо свёл с человеком, у того брат работает на кузнечном. Я им нарисовал, они посмеялись, потом сделали. Семьдесят долларов и два ящика пива.</p><p>— Хэнк.</p><p>— Что?</p><p>— Ты понимаешь, что это товар? А у нас есть магазины Сола!</p><p>Он посмотрел на меня, потом на овал, потом снова на меня, и я увидел, как в нём медленно поворачивается то же самое, что поворачивается во мне с ноября.</p><p>— Железный обруч, — сказал он с сомнением. — Кому?</p><p>— Пока — никому. Через пять лет — всем. — Я кивнул на кувшины. — Сол тебе эти кувшины отольёт из пластика, с ручками по краю, по два доллара сорок за пару. И гэта железные.</p><p>— Гэта у меня есть.</p><p>Он отошёл к дереву и принёс их — те самые деревянные сандалии на двух поперечных колодках, какие японцы носят на улице, только отлитые целиком из чугуна. Фунтов шесть каждая — качать ноги.</p><p>— Надеваешь и делаешь медленный мае-гери. Много раз. А как снимешь — нога летит сама.</p><p>И последнее, что он мне показал, стояло у края пятачка и напоминало виселицу для очень маленького человека: столб, а из столба на уровне груди торчат три подвижные деревянные руки на штырях, две сверху и одна снизу.</p><p>— Какэтэ-бики, — сказал Хэнк. — Это для блоков и захватов. Бьёшь по руке, она уходит, возвращается и бьёт тебя. Хорошая штука. Отучает жалеть себя.</p><p>Следующие сорок минут я жалел себя ровно столько, сколько позволяла совесть. Макивары, кувшины, обруч, снова макивары. Хэнк гонял меня безжалостно и один раз сказал «нормально», что у него означает высшую похвалу.</p><p>Когда я сел на землю и прислонился спиной к дубу, он бросил мне полотенце и спросил:</p><p>— Завтра едем смотреть на Ояму?</p><p>— Во сколько?</p><p>— В полдень. Не вечерний показ, вечерний в субботу. В полдень он работает в зале, для прессы и промоутеров, закрыто. Я узнал через того же человека из Сан-Педро.</p><p>Я вытер лицо. Полдень. До гольфа с Гувером семнадцать дней, размещение висит, совет директоров надо отложить, а я сейчас сижу под дубом и соображаю, как встроить в этот график японца с досками.</p><p>— Едем, — сказал я.</p><p>— Серьёзно?</p><p>— Хэнк, у меня завтра из развлечений — адвокаты и федеральная прокуратура. Японец идёт вне конкурса.</p><p>До студии я добрался к восьми, успев принять душ, выпить чаю вместо кофе, потому что Уоллес имеет характер, и надеть то, что он мне выложил: тёмно-серый костюм, белая рубашка, тёмно-синий галстук без рисунка. На телевидении узор идёт волнами и раздражает глаз, это я вбил нашим людям ещё в январе, и теперь оно вернулось ко мне собственным дворецким.</p><p>На Уилшире уже стояли фургоны чужих станций. Пять штук. Через улицу, у входа в редакцию, человек восемь с камерами. Ко мне бросились репортеры, но Гвидо и Хэнк резво их подвинули обратно. Сегодня мне не нужно было дополнительного пиара, хватит и того, что произойдет в эфире.</p><p>В студии было душно и почти все готово. Декорацию переставили ночью: убрали столик с цветами, поставили два кресла углом и за ними задник с нашей плашкой HTV. Под потолком висели гроздья прожекторов, от них шёл жар, и гримёр второй раз подходил к ведущему с пуховкой.</p><p>Ведущего звали Эд Мэллори. Пятнадцать лет на радио, из тех, у кого голос на размер больше помещения, лицо приятное, даже породистое и совершенно забываемое, а в утреннем блоке он читает погоду, цены на апельсины и новости штата.</p><p>И сейчас он был мокрый.</p><p>— Мистер Миллер. — Он встал, когда я вошёл, и чуть не опрокинул кресло. — Я… для меня честь. Я хотел уточнить список вопросов…</p><p>— Нет списка.</p><p>— Простите?</p><p>— Эд, сядь. — Я сел первым. — Никакого списка. Ты спрашиваешь что хочешь, в том порядке, в каком хочешь, и если я не отвечу — это моя проблема, а не твоя. И второе: звонки в студию берем без отбора.</p><p>— А если мат?</p><p>— Отключаем сразу. Я не хочу терять лицензии.</p><p>Из-за камеры подал голос режиссёр — молодой парень с наушниками на шее.</p><p>— Мистер Миллер, мы обычно фильтруем. Девочка на коммутаторе записывает, мы выбираем три-четыре и…</p><p>— Сегодня не фильтруем.</p><p>— Но там может быть…</p><p>— Там обязательно будет. — Я поправил галстук. — Если мы отберём только приличные звонки, завтра напишут, что Миллер устроил себе представление с подставными. А если в прямом эфире меня назовут слугой Сатаны, то это уже не представление, а событие. Соединяйте подряд. Единственное: если кто-то начнёт ругаться матом — руби.</p><p>Парень посмотрел на Мэллори. Мэллори посмотрел на меня. Потом оба сдались.</p><p>— Две минуты! — крикнул кто-то.</p><p>Загорелись лампы, ведущий улыбнулся, поздоровался.</p><p>Мэллори начал хорошо — коротко, без вступлений, прямо с сути: обыск, арестованный сотрудник, статья, заявление семьи. Он даже не стал меня представлять длинно, чем сильно вырос в моих глазах.</p><p>— Мистер Миллер, вчера вы отказались говорить с прессой у входа в редакцию.</p><p>— Я не отказался, Эд. Я сказал ровно то, что считал нужным, и ушёл. Отвечать на двадцать вопросов одновременно, стоя на крыльце, — это не разговор, это базар.</p><p>— Вас обвиняют в перевозке непристойных материалов между штатами.</p><p>— Не меня. Моего сотрудника. И это первое, что я хочу сказать в этой студии.</p><p>Я повернулся прямо к камере. Красный глазок горел на второй.</p><p>— Ларри Крамер, двадцать три года, начальник отдела рассылки. Он подписал договор с лицензированной транспортной конторой на перевозку журнала, который суд штата Калифорния признал законным изданием. За эту подпись его вчера три часа держали в комнате без окон, предлагали свободу в обмен на показания против меня и обещали пять лет тюрьмы. Он не подписал ничего. Он несколько раз потребовал адвоката, и адвоката ему не дали.</p><p>— Вы вносили за него залог?</p><p>— Две тысячи пятьсот долларов, спал он дома.</p><p>— А само обвинение?</p><p>— Само обвинение рассыпется, и я скажу почему, потому что это несложно. Закон запрещает сдавать непристойные материалы общественному перевозчику. Общественный перевозчик — это тот, кто возит за плату для всех. Наши журналы в основном возят наши собственные машины с нашими водителями. Это частная перевозка, и федеральной статьи в ней нет. — Я развёл руками. — Я не юрист, Эд. Но я умею читать, и в законе написано именно это.</p><p>Мэллори заглянул в карточку и чуть помедлил, и я понял, что сейчас будет семья.</p><p>— Вчера вечером все три сети показали заявление ваших родителей. Ваша мать сказала, что отрекается от вас.</p><p>Я помолчал. Секунды три, не больше, но помолчал — потому что если ответить сразу, выйдет заготовка.</p><p>— Да. Я смотрел.</p><p>— Что вы на это скажете?</p><p>— Скажу одну важную вещь. — Я положил руки на подлокотники. — Моя мать имеет полное право говорить обо мне что считает нужным. Она верующая христианка, она растила двоих сыновей, у неё болен муж, и она вышла на своё крыльцо и сказала то, во что верит. Я не собираюсь с ней публично спорить. Это было бы и бесполезно, и подло.</p><p>— Но?</p><p>— Но я от своей семьи не отрекался. И не отрекаюсь. — Я посмотрел в камеру. — Я продолжу помогать им материально, как помогал. Деньги будут приходить так же и столько же, а если понадобится больше — будет больше. Мать сказала, что вернёт каждый цент. Она ничего не будет возвращать, потому что я ничего не приму, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором я ей не уступлю.</p><p>Мэллори молчал. Он не понимал, куда это идёт, и правильно не понимал.</p><p>— И ещё одно. Билли! Если ты это смотришь, то знай. Если захочешь переехать в Калифорнию — приезжай. Я тебя устрою. Не в журнал — если захочешь, в типографию, в редакцию Херст Корп., куда угодно, где люди работают руками и получают за это деньги. Жильё найду, на ноги поставлю, остальное будет зависеть от тебя. Захочешь пойти учиться? И это можно будет устроить. Это не предложение из милости, это предложение будущего. И оно не кончается, можешь приехать через год, через два…</p><p>— Переходим к звонкам, — сказал Мэллори и промокнул лоб платком. — Напоминаю: сегодня мы ставим в эфир всё, что приходит на коммутатор. Но прошу держать себя в руках! Первый звонок.</p><p>В динамике щёлкнуло, и оттуда пошёл тот самый жестяной, сдавленный голос, как из консервной банки, какой даёт телефонная линия в эфире.</p><p>— Мистер Миллер? Это Дороти, из Глендейла.</p><p>— Доброе утро, Дороти.</p><p>— Я, значит… — Пауза. — Я хочу сказать, что я с вашей матерью совершенно согласна. Я преподаю в воскресной школе двадцать два года.</p><p>— Понимаю.</p><p>— Но я должна сказать ещё одну вещь. — Голос у Дороти стал ниже. — Я у вас читаю. Статьи в вашем журнале про фэт-фермы. Это лучшее, что у вас было! Остро, актуально, я слышала, что полиция начала расследование по вашему материалу. Это так?</p><p>Новость прошла мимо меня, но я согласно кивнул:</p><p>— Да, посмотрим, чем все это закончится. Если надо будет, продолжим эту тяжелую тему. Девочек не должны калечить в этих заведениях.</p><p>— Полностью с вами согласна. Я просто вырезаю обложку и центральный разговорот Ловеласа, а ваши статьи, рассказы, храню.</p><p>В студии стало очень тихо.</p><p>— Дороти, вы полностью в своем праве! Спасибо, что читаете нас.</p><p>Мэллори наконец выдохнул и вопросительно на меня посмотрел.</p><p>— Следующий звонок?</p><p>— Давайте</p><p>— Мистер Миллер, Гарольд Пайк, Инглвуд. У меня мастерская, я делаю надгробия.</p><p>Ничего себе… Похоронные услуги в эфире.</p><p>— Слушаю, Гарольд.</p><p>— Я предлагаю вам памятник. — Голос был деловой до святости. — Мрамор, два на полтора, работа моя. Со скидкой сорок процентов, потому что про вас сейчас все говорят, и мне нужна реклама.</p><p>— Гарольд, мне двадцать два года…</p><p>— Так это и хорошо! — обрадовался Гарольд. — Поставите заранее, посмотрите, как получилось. Люди обычно не успевают оценить.</p><p>— Логика безупречная, — засмеялся я. — Пришлите эскиз. Если понравится — поставлю в саду как скульптуру и напишу, что это современное искусство.</p><p>— Я пришлю!</p><p>— Следующий.</p><p>— Это Фрэнк Делани. — Голос был другой: немолодой и злой. — Гуадалканал, первая дивизия, сорок второй — сорок третий. Капрал.</p><p>— Здравствуйте, Фрэнк. Какой у вас вопрос?</p><p>— Мистер Миллер, мне ваш журнал не нравится. Я его один раз посмотрел, это разврат, и я его жене не покажу.</p><p>— Имеете право.</p><p>— Имею. — Он вдруг повысил голос. — Но я на тех островах воевал не для того, чтобы за его перевозку сажали в тюрьму. У нас что настоящих преступников мало? Мне ваш журнал не нравится, а эти, которые все устроили — не нравятся сильнее.</p><p>Я помолчал.</p><p>— Капрал, — сказал я. — Вот это я хотел бы напечатать. Дословно, с вашей фамилией, если позволите. Потому что когда за свободу печати вступается тот, кому печать нравится, — это реклама. А когда вступается тот, кому она не нравится, — это уже запрос на новый закон.</p><p>— Печатайте, — сказал он и бросил трубку.</p><p>— Следующий звонок.</p><p>— Здрасьте. — Голос ломался. — Это Уолтер, я из Торранса, учусь в колледже. Я хотел спросить, вам в журнал люди нужны? Я фотографирую.</p><p>— Нужны, Уолтер. Присылайте свои образцы, если у вас хорошая рука, чувство кадра, с вами свяжутся! Но вы должны быть совершеннолетним.</p><p>— Правда?</p><p>— Правда.</p><p>— Следующий.</p><p>— Миссис Эвелин Старк, Пасадина. — Голос был сухой и твёрдый. — Я мать четверых. Я хочу вам сказать, что ваша мать сделала очень тяжёлую вещь и сделала её правильно. И мне совершенно не смешно слушать, как вы тут шутите или продолжаете совращать в ваше дьявольское болото молодых людей.</p><p>Мэллори посмотрел на меня. Я кивнул ему, мол всё нормально.</p><p>— У вас есть какой-то вопрос?</p><p>— Да. Как вам спится по ночам?</p><p>Я вспомнил наш ночной гротик с зайками, даже слегка покраснел.</p><p>— Очень крепко. Следующий звонок.</p><p>— Мистер Миллер, вы меня не знаете, но я вас разоблачу.</p><p>— Давайте. Только представьтесь.</p><p>— Не буду! Ваш журнал — операция Советов. — Голос был быстрый, захлёбывающийся, из тех, что всё уже для себя решили. — Я не сумасшедший, я инженер. Я сопоставил даты. Сначала у них в Москве говорят про разложение Запада, потом вы издаёте это. Вы ездили в Москву? Ездили. Пишут, что вас там принимал глава государства, Берия. И там он вам выдал инструкции! Моральное разложение американского мужчины — это их план, и вы в нём первый номер.</p><p>— Сэр, — сказал я, — как вас все-таки зовут?</p><p>— Это неважно.</p><p>— Важно, потому что я хочу вас процитировать в журнале. — Я подался к микрофону. — Ваша версия: Москва разлагает Америку красивыми девушками. Так?</p><p>— Именно!</p><p>— Американские девушки раздевались на обложки календарей и до меня. Про пин ап тоже помните? Морального Армагеддона не случилось?</p><p>— Это другое!</p><p>— Про Берию отвечу отдельно — я выпрямился. — Да, в Москве был официальный приём с участием советского руководства. Там было человек двадцать: наша делегация, их министры, переводчики, двое с блокнотами и один, который записывал всё подряд, включая, подозреваю, кто сколько съел.</p><p>— Вот! Значит, было!</p><p>— Было. А теперь скажите мне как инженер: вы когда-нибудь получали секретные инструкции в комнате, где двадцать человек и стенографист?</p><p>Он не ответил.</p><p>— Я вам больше скажу, сэр. Там даже тост произнести было страшно.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>Глава 6</p><p>Мэллори поднял руку, пошла отбивка, и красный глазок погас.</p><p>В студии зашумели. Режиссер снял наушники и сказал в пустоту: «Коммутатор лежит, девочки не справляются, там больше сотни звонков». Мэллори потянулся к стакану воды и выпил его весь.</p><p>Я встал и сразу почувствовал, что рубашка на мне мокрая насквозь. Не влажная — мокрая, от воротника до поясницы, и пиджак придётся отдавать Уоллесу для химчистки.</p><p>Я вышел в коридор, стянул галстук и подумал, что утром таскал восьмидесятифунтовый железный овал, бил по трём макиварам и ходил кругами с кувшинами песка в пальцах, — и что всё это, вместе взятое, было легче.</p><p>Хэнк ждал у лифта.</p><p>— Ну как? — спросил он.</p><p>— Нормально, — сказал я.</p><p>Он посмотрел на меня с уважением. У нас с ним это теперь высшая похвала, и он знал, что я знаю.</p><p>— Вроде угроз не было, как прошлый раз…</p><p>— Ага, тогда меня вообще пообещали убить</p><p>— Зря ты, босс, с ФБР поссорился. Полицейские жопу не поднимут искать этих звонивших. Надо капо подключать!</p><p>— Не надо мафии. С ними только свяжись, потом доить будут.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В офисе Ловеласа было тихо, и тишина эта мне не понравилась.</p><p>Люди работали. Машинки стучали, в ньюс-руме Синклер что-то вычёркивал красным, в коридоре двое волокли стеллаж на место того, который вчера разобрали агенты. Но в каждом лице, которое поворачивалось ко мне от стола, было одно и то же выражение, какое бывает у пассажиров, когда самолёт качнуло и стюардесса пошла в кабину к пилотам.</p><p>Долли встала навстречу с папкой и не сказала ни слова, а только подняла брови. Мол, известно что-то? Я покачал головой. Две секретарши из приёмной сделали вид, что заняты, и это у них вышло хуже обычного.</p><p>Аарон пришёл через двадцать минут, в том же костюме, в котором был вчера, и с тем же портфелем. По лицу было видно, что спал он часа четыре, даже не побрился. Это пугало.</p><p>Я пересказал ему звонок. Подробно, в порядке реплик, включая паузы: «я бы хотел всё уладить побыстрее и без газетной шумихи», «вы получили моё послание», девятое мая, «Гринфилд», первый удар в десять, Хьюз на том же поле, вопрос про советский орден и так далее.</p><p>Аарон слушал, не перебивая, и к середине перестал смотреть на меня, а смотрел в стол.</p><p>Когда я закончил, он откинулся на спинку и развёл руками.</p><p>— Я не знаю, Кит, что тут делать.</p><p>Это была первая фраза за семь месяцев, которую я от него не ожидал услышать вообще никогда.</p><p>— Совсем?</p><p>— По законам все понятно — Он снял очки. — В суде мы отобьёмся. Юрисдикция дырявая, по непристойности у нас одиннадцать решений, у Крамера в протоколе Макнэбб и Тэтчер, экспертиза будет идти год, завалим встречными, и федеральный судья на третьей неделе спросит прокуратуру, зачем она тратит его время. Это я беру на себя и за это отвечаю.</p><p>— А чего не знаешь?</p><p>— А что делать с тем, что суд тут вообще ни при чём. — Он протёр стёкла и надел очки обратно. — Кит, они не судиться с тобой собираются. Они собираются тебя кошмарить, и у них для этого есть вечность.</p><p>— Конкретно давай.</p><p>— Конкретно вот. — Он начал загибать пальцы, и делал это медленнее, чем обычно. — Первое: тиражи. Каждую новую партию можно задерживать до выяснения. Не арестовывать — задерживать. Два дня тут, три дня там, и журнал приходит в киоск, когда его уже никто не ждёт. Через четыре месяца оптовики откажутся сами, без всякого суда, потому что им проще взять «Тру».</p><p>— Второе?</p><p>— Второе хуже. Слияние. — Он положил ладонь на стол. — Ты хочешь выкупить долю Хьюза через новую компанию и провести слияние с принудительным выкупом. Это процедура, в которой участвует куча народу: банки, андеррайтер, регистратор, Комиссия по ценным бумагам. И сейчас в твоей документации появляется строка, которой там вчера не было: эмитент находится под федеральным расследованием.</p><p>— И никто не полезет.</p><p>— Ни один банкир в это не полезет, Кит, пока с Гувером не урегулировано. — Аарон посмотрел на меня поверх очков. — Не потому, что они трусы. А потому, что они продают бумаги своим клиентам, а клиентам нельзя продать бумагу с таким абзацем в проспекте. Это не вопрос смелости, это вопрос подписи, юридических рисков.</p><p>— Третье есть?</p><p>— Третье — лицензии. У тебя пять телестанций при пределе в пять, и ты собираешься расширять сеть. Любая заявка в Комиссию по связи рассматривается с учётом, как они это называют, характера заявителя. Один звонок — и твои заявки будут лежать без движения три года, и ни один суд тебе не поможет, потому что формально их никто не отклонил.</p><p>Я подошёл к окну. Через бульвар, на той стороне, горела вывеска «Штейн, Миллер и партнёры».</p><p>— Кстати, банкиры, — сказал я.</p><p>И снял трубку.</p><p>В Нью-Йорке был уже час дня, и это хорошо: Вайнберг после обеда подобрее. Соединяли двенадцать минут, потому что междугородная линия в середине дня и потому что секретарша Вайнберга знает своё дело.</p><p>Он взял трубку сам и начал первым.</p><p>— Кристофер. Я видел утренние газеты.</p><p>— И я видел.</p><p>— Ваша плёнка с крыльца уже тут, в вечернем выпуске поставят. — Пауза, в которой он затягивался сигарой, я это слышу даже по телефону. — Кристофер, я вам сейчас скажу то, что обязан сказать как партнёр фирмы, а не как ваш друг. Размещение в такой обстановке не идёт. Мы не можем выйти с проспектом, в котором…</p><p>— В котором строчка про федеральное расследование. Знаю, Сидни. Я вам не за этим звоню.</p><p>— А зачем?</p><p>— Чтобы вы услышали два факта и один вопрос. — Я сел на угол стола. — Факт первый: девятого мая у меня назначена встреча с директором Бюро. Лично, на поле для гольфа, по его инициативе, в присутствии мистера Хьюза. Сам факт этой встречи говорит вам о положении больше, чем вчерашние плёнки.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Это серьёзный факт.</p><p>— Факт второй: размещение я не отменяю, а сдвигаю. Совет директоров переносится на начало июня, и это моё решение, а не чьё-то. Я урегулирую вопрос до июня, а если не урегулирую — вы об этом узнаете от меня, а не из «Джорнала».</p><p>— А вопрос?</p><p>— А вопрос такой. — Я подождал секунду. — Вы верите в нашу сделку?</p><p>Пауза. Я слышал, как щелкает калькулятор в голове банкира.</p><p>— Верю</p><p>Фууух.</p><p>— Тогда присылайте в Калифорнию своих аудиторов. Будем обсчитывать слияние.</p><p>В трубке стало тихо.</p><p>— Пусть приедут и пересчитают всё: журнал, долю в клубах, производство досок, продюсерскую компанию. Сроки и порядок определяете вы, доступ даю полный, Мардж Стайн получит инструкцию открыть им всё. Я хочу, чтобы к июню наши цифры были и вашими тоже.</p><p>— Кристофер. — Голос у него изменился. — Вы понимаете, о чём просите?</p><p>— Понимаю. Я прошу вас потратить ваши деньги на проверку меня.</p><p>— Я не об этом. — Он усмехнулся. — Я о том, что если мои люди найдут у вас дыру, я из сделки выйду в тот же день, и вы это знаете.</p><p>— Сидни, если у меня есть дыра, я хочу узнать о ней от ваших людей, а не от прокурора Прескотт.</p><p>Он засмеялся — сухо, в три такта, как он всегда смеётся.</p><p>— Пришлю. Во вторник у вас будут четыре человека и старший партнёр от «Прайс Уотерхаус».</p><p>— Отлично. Мне звонить Моргану?</p><p>— Генри я сам введу в курс — Пауза. — Кристофер, одна вещь. На этом гольфе не торгуйтесь.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что люди такого сорта не торгуются, они дают условия. Торг они воспринимают как согласие, после которого осталось обсудить цену. — Он явно затянулся сигарой. — Либо принимайте, либо уходите с поля. Середины там не будет.</p><p>— Я запомню.</p><p>Аарон кивнул, потом спросил:</p><p>— Лейбл ты отдавать не хочешь в слияние?</p><p>— Я и продюсерскую компанию не хочу. Но придется, она придает престижности в глазах банкиров и будущих акционеров. К концу года у нас будут фильмы с крупнейшими студиями, это что-то значит.</p><p>— Всё правильно, — сказал он. — Лейбл выведем на отдельное юр.лицо, это не сложно. Можно на твой оффшор. Ты сейчас сделал одну очень хорошую вещь: превратил банкиров из наблюдателей в соучастников. Человек, который вложил в проверку свои деньги, уже не уходит просто так, ему жалко потраченного.</p><p>— Но?</p><p>— Но тут будет политическое решение, Кит. — Он сложил руки на портфеле. — Не судебное. Дело прекращает прокуратура, а не суд, и прекращает она его тогда, когда ей скажут. Нам нужно не выиграть процесс. Нам нужно, чтобы процесса не было.</p><p>— Значит, Вашингтон.</p><p>— Значит, Вашингтон. — Он посмотрел на меня. — У тебя есть козыри?</p><p>— Есть. Завтра вечером лечу в столицу, — сказал я. — Днем у меня дела</p><p>— Один?</p><p>— С Хэнком. Гвидо остаётся здесь, тут от него больше пользы.</p><p>— Хорошо. — Аарон встал. — Я к себе. Буду готовить ходатайство о возврате негативов и запрос по списку изъятого. И, Кит… — Он взялся за портфель. — Ты в эфире утром сказал про обход закона и частную перевозку. Больше так не делай.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что ты публично изложил нашу линию защиты, и прокуратура её теперь знает за три недели до слушания. — Он пожал плечами. — Ход был красивый. Но дорогой.</p><p>— Принято.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через сорок минут я собрал всех в главном холле.</p><p>Все — это пятьдесят два сотрудника, включая бухгалтерию Китти, которая разрослась до семи человек. Все женщины, было и несколько миленьких, с хорошей фигуркой, личиками.</p><p>Я вышел на четвёртую ступеньку лестницы.</p><p>Стало тихо, на меня смотрела куча внимательных глаз.</p><p>— Первое. Всё идёт по плану. — Я оглядел холл. — Я понимаю, как это звучит после вчерашнего, поэтому расшифрую. Июньский номер в производстве, бумага оплачена, июльский в работе, зарплаты в срок, никаких задержек не будет. Это первое, что я хотел, чтобы вы услышали, и это не лозунг, это бухгалтерия. Денег у нас хватит до конца года, пусть даже номера уедут на склад.</p><p>Тишина стала осязаемой.</p><p>— Второе. Ларри мы отобьём.</p><p>Я сказал это и подождал.</p><p>— Говорю это не для бодрости. Я такое уже проходил сам. В декабре, как вы помните, меня взяли и три недели держали в окружной тюрьме, и многие из вас в те дни думали, что издательству конец. Издательство после этого выросло втрое. Я стою перед вами потому, что нас тогда вытащил Штейн, а не потому, что нам повезло. Сейчас тот же Штейн и те же адвокаты, только денег у нас стало больше, а юристов пятьдесят человек.</p><p>Я сошёл на ступеньку ниже.</p><p>— Третье, и слушайте внимательно, потому что это важнее первых двух. Никому не бояться. Слышите?</p><p>Я нашёл глазами бледную Китти, потом Берни, потом парня из наборного цеха, фамилию которого я не знаю.</p><p>— Вас будут пробовать на страх. Приходить, звонить, сидеть у подъезда в машине. Будут звонить вашим домашним. Кому-то предложат денег, кому-то — спокойную жизнь. И я хочу, чтобы вы знали заранее: страх в этой истории опаснее любого обвинения. Обвинения рассыпятся, негативы вернут. А человек, который испугался и побежал договариваться сам, уже не отыграет назад никогда. Все, что впишут в протокол, потом покажут присяжным.</p><p>Я перевёл дыхание.</p><p>— Поэтому правило одно, и оно простое. Если к вам кто-то подошёл — вы говорите, что у вас есть адвокат, и называете фамилию Аарона. Всё. Больше ни слова, ни про работу, ни про меня, ни про погоду. Адвокат для вас бесплатный и он есть у каждого в этом холле, включая уборщиц. Запишите его телефон, носите с собой.</p><p>Я помолчал.</p><p>— Страх убивает, господа. Не Бюро. Страх.</p><p>В холле было очень тихо, и я понял, что пора ломать, потому что ещё двадцать секунд такой тишины — и они разойдутся по рабочим местам героями, а к вечеру опять скиснут.</p><p>Я посмотрел в окно. За стеклом стоял тот самый апрель, из-за которого люди едут в Калифорнию и остаются: восемьдесят три градуса, ни облачка, и на бульваре у кого-то в машине играло радио.</p><p>— А погода на улице, — сказал я, — отличная.</p><p>Сотрудники заулыбались.</p><p>— Сегодня работа отменяется. Все на пляж! У нас пляжная вечеринка и конкурс мокрых маек!</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>Глава 7</p><p>Сотрудники пооткрывали рты. Это было нечто новое в их вселенной.</p><p>— Я не шучу. Сегодня у нас выездная съёмка и пляжная вечеринка на Манхэттен-Бич. Работать будем и отдыхать будем, и то и другое за счёт издательства. Купание, доски, оркестр с шести. — Я поднял руку. — И конкурс мокрых маек.</p><p>— Чего? — спросил кто-то из задних рядов.</p><p>— Девушка входит в воду в майке без лифчика и выходит из воды в мокром, — повторил я. — Снимаем, как выходит. Голосуют зрители, приз — триста долларов победительнице, двести за второе и третье место. Плюс разворот в сентябрьском номере. Пустим под закрытие пляжного сезона.</p><p>Холл зашумел.</p><p>Берни вылез откуда-то сбоку, с очками на лбу, и начал быстро говорить про композицию, про то, что после четырёх свет на западном берегу идёт в лицо и что ему нужны отражатели и два ассистента.</p><p>— Берни! — Я перекричал гул. — Звони моделям. Всем, кто в картотеке и кто сегодня в городе. Сто долларов каждой за выезд, наличными, в конце дня.</p><p>Он остановился.</p><p>— Стольник? Кит, я их беру за сорок.</p><p>— Сегодня так.</p><p>— За что⁈</p><p>— За то, что сегодня это не съёмка, а демонстрация. — Я усмехнулся. — Берни, завтра газеты Пулитцера еще раз напишут, что издательство «Ловелас» разгромлено федеральными агентами, а их владелец отвергнут собственной матерью. Нам надо перебить повестку.</p><p>Пару штук за скандал, который завтра будет на всех полосах,- это еще дешево.</p><p>Берни постоял, потом сказал «ладно» и побежал к телефонам.</p><p>— Синклер! На тебе репортажи, может пустим в ближайший номер, или кто-то из Херста заберет. Приличные фотографии.</p><p>— В светские скандалы точно попадем, — кивнул главный редактор</p><p>Я нашел взглядом секретаршу:</p><p>— Миссис Хэтуэй, составьте список тех, кто едет, закажите два автобуса в транспортной компании. Обратную развозку тоже.</p><p>— Ура! — заорал кто-то из наборного, и холл подхватил.</p><p>Расходились они бегом, и это было то, чего я добивался. Человеку, который едет на океан, бояться некогда.</p><p>Я поднялся к себе в кабинет, снял трубку.</p><p>— Полли. Собирай заек, едем на пляж. Манхэттен-Бич, к часу. Зайки в униформе, с ушками, но пусть возьмут белые майки.</p><p>— А Ларри?</p><p>— Ларри обязательно. Он у меня сегодня главный экспонат.</p><p>— Кит. — Она понизила голос. — Ты вчера велел отменить вечеринки и не выпускать девочек за периметр.</p><p>— Я помню, но это особый случай.</p><p>— А сегодня пляж…</p><p>— Мы все лично контролируем. Скажи Гвидо, чтобы привез на пляж обе смены. — Я нажал рычаг, потом заглянул в записную книжку. Ага, есть телефончик. Набрал номер знакомого бара.</p><p>«Большая Волна». Там мы осенью проводили конкурс королев серфа, и это была первая настоящая публикация журнала.</p><p>Трубку взяли после трех гудков.</p><p>— Волна, слушаю.</p><p>— Большой Хэнк?</p><p>Пауза, в которой человек на другом конце понял, что звонят по делу.</p><p>— Он самый. Кто это?</p><p>— Кит Миллер.</p><p>Ещё пауза, подольше.</p><p>— Издатель? Тот самый?</p><p>— Да.</p><p>— Я тебя по телевизору утром видел, — сказал Большой Хэнк. — Хорошо ты того инженера уложил. Жена смеялась. И журнал у тебя классный, всей семьей читаем!</p><p>— Спасибо. Хэнк, у меня к тебе предложение.</p><p>— Давай.</p><p>— Я бронирую твоё заведение на весь день. Целиком. С этого часа и до утра, включая ночь. Никаких посторонних, только мои люди.</p><p>— Сколько человек?</p><p>— Полсотни, но может еще насыпятся из Голливуда. Нужна выпивка и закуска на сотню, с запасом.</p><p>Он присвистнул в трубку.</p><p>— Кит, у меня терраса на восемьдесят. Остальные на песке будут.</p><p>— Да не вопрос. Мне нужны твоя кухня, твой бар, твои уборные и твоя крыша. Будет небольшой конкурс девушек в стиле Королевы серфа.</p><p>— Волна сегодня хорошая, бодрая.</p><p>— Да, покатаемся, но конкурс на другую тему.</p><p>— Какую?</p><p>— Мокрые майки.</p><p>— Это что-то новое.</p><p>— Потом объясню.</p><p>— А кормить чем? Мне закупаться надо.</p><p>— Как в прошлый раз, пицца и прочее. Счёт за продукты отдельно, его я оплачиваю полностью по чекам, какие принесёшь.</p><p>— А за день сколько?</p><p>— Тысяча долларов, — сказал я.</p><p>В трубке стало тихо.</p><p>— Ого, — сказал наконец Большой Хэнк. — Это хорошая выручка за день.</p><p>— И это сверх продуктов. Чаевые тоже хорошие оставим, позови побольше народу на помощь.</p><p>— Я понял, что сверх. — Он кашлянул. — Кит, я, конечно, приезжайте. Это я… конечно. Я сейчас же пацанов отправлю за мясом и за льдом. Только…</p><p>— Только что?</p><p>— У меня в полдень обычно серферы собираются. Человек двадцать. Их куда?</p><p>Я подумал.</p><p>— Никуда. Пусть остаются.</p><p>— Так ты сказал — никаких посторонних.</p><p>— Посторонние — это туристы. А серферы мне нужны. — Я усмехнулся. — Хэнк, у меня приезжает куча девушек, будут съемки. Если они поработают фоном со своими досками, то я им еще и проставлюсь. Передай своим: кто катается вместе со мной — пиво за мой счёт. Но чтобы не лезли к девушкам без приглашения. Кто полезет, того вынесет мой начальник охраны. Его, кстати, тоже зовут Хэнк.</p><p>— Да ну? Тезка?</p><p>— Семь лет в морской пехоте.</p><p>— Передам, — сказал Большой Хэнк с явным уважением. — К часу всё будет.</p><p>Я положил трубку и посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать.</p><p>За окном стоял прекрасный апрельский день. И я еду на пляж!***</p><p>Город пронюхал всё за полтора часа.</p><p>Не знаю, как это работает в Лос-Анджелесе. Я звонил в бар в одиннадцать двадцать, а когда наш Роллс-Ройс и два автобуса в начале второго свернул с шоссе на Хайленд-авеню, на обочинах уже стояли машины — в два ряда. Дальше дороги не было: от парковки до самого песка шла толпа.</p><p>Человек триста. Может, четыреста.</p><p>Серферы с досками под мышкой. Парни из колледжа, которые приехали, потому что приехали все. Стайки девушек, туристы. Старик в соломенной шляпе, торгующий лимонадом из бидона на тележке, и, судя по довольному лицу, он сегодня сделает месячную выручку.</p><p>И четырнадцать человек с камерами. Я посчитал. Акулы пера тоже были на месте.</p><p>Хорошо, что Гвидо приехал первым.</p><p>Он поставил своих в две линии. Внешняя — четверо на подходе от парковки, в белых рубашках, без пиджаков, просто крупные молодые люди, которые стоят и смотрят. Вторая — вдоль верёвки, которую он протянул на вкопанных колышках по всему фронту террасы и дальше по песку, отрезав нам полосу берега шириной ярдов в сорок. Еще пара человек стояла на входе в бар, один возле служебной двери, где разгружали машину с продуктами.</p><p>— Босс. — Гвидо было жарко, он вытирал лоб платком. Пиджака нет, рукава рубашки засучены — признак серьёзной работы. — Всё под контролем, но что-то народу уже многовато. Я тут местного сержанта знаю, Донелли, он на этом участке восемь лет. Поговорил.</p><p>— Сколько?</p><p>— Сотню. — Он дёрнул плечом. — Это не то чтобы взятка, босс, это ему на две патрульные машины сверх графика. Пляж общественный, он нас закрыть не может, и прогнать толпу не может. А вот поставить своих ребят на входе и следить, чтоб никто не передавил друг друга, — может. Он сам предложил.</p><p>— Следи за репортерами. Чтобы не пролезли. Фотографии у нас должны быть эксклюзивными. Сечешь?</p><p>— Само собой. — Гвидо усмехнулся. — Объясню им, что кто перелезет, тот уедет без камеры.</p><p>— Наших можешь запустить. Из HTV</p><p>— Ага, уже запустил и познакомился. Девку прислали. Лиза Хэрроу. Просила передать, что хочет вас на две минуты.</p><p>— Да я и дольше могу.</p><p>Посмеялись.</p><p>— Ну показывай, где она.</p><p>— Вон та, худая, крашеная блондинка. Рядом оператор.</p><p>Я посмотрел в угол за парапетом. Лиза стояла в светлом костюме не по пляжу, в туфлях, которые уже утонули в песке по каблук, и смотрела на меня через сорок ярдов очень внимательно. Ничего так, плоскенькая, но лицом приятная. Губы бантиком, большие голубые глаза. Волосы собраны в хвост.</p><p>— Передай, что дам две минуты. И передай, что в три у нас будет такое, что ей захочется это снять, и пусть побережёт плёнку для главного.</p><p>— Понял. А если из актеров кто пожалует или из продюсеров?</p><p>— Ты их уже всех знаешь в лицо. Топовых запускай, мелочевку отсекай. Ну и следи по загрузке, чтобы большой толпы не было.</p><p>Автобусы выдохнули сорок с лишним человек разом.</p><p>Ловеласовцы вылезали неловко, оглядывались на толпу и шли к террасе кучкой, как школьники на экскурсии. Наборщики в закатанных рукавах, Синклер с карандашом за ухом даже здесь, бухгалтерши, которые на ходу переобувались из городского в сандалии, Китти вообще открыла над собой зонтик.</p><p>Большой Хэнк встречал нас на верхней ступеньке террасы, в фартуке поверх гавайской рубахи, и уже был счастлив. В его глазах горели цифры калькулятора. За спиной работали двое негров на кухне и мальчишка с ледоколом, а на стойке в четыре ряда стояли стаканы. Еще пятеро официантов выстроились в ряд, встречая нас приветственными коктейлями под названием Малибу.</p><p>— Кристофер, добро пожаловать! Если что сразу перекусить, мы тут канапе сделали на скорую руку, оливки, огурец, тосты и авокадо.</p><p>— Расслабься — махнул рукой я, отпивая коктейль. А ничего так! Водка, сливки, разные сиропы. И даже декоративный зонтик над бокалом.</p><p>В четверть второго приехали зайки.</p><p>Белый Роллс-Ройс с логотипом Ловеласа въехал прямо на песок, по укатанной колее у парапета, и остановился внутри нашей верёвки. Полли вышла первой — в белой юбке и блузке, широкой шляпе, в солнечных очках. Охранник открыл заднюю дверь.</p><p>Толпа за верёвкой издала дружный звук.</p><p>Я его слышал раньше только на стадионе, когда мяч идёт в створ. Низкий, короткий «а-а-ах» на четыреста человек на стадионе.</p><p>Полли, надо отдать ей должное, все подготовила. Это было ровно то, что в Париже называют дефиле, только вместо подиума был асфальт, а вместо публики — четыреста с лишним человек, которые такого в своей жизни не видели и, подозреваю, больше не увидят.</p><p>Первой из заек вышла Камилла. Белый корсет, цельный, с глубоким декольте. Чулки с подвязкой, ушки, белый воротник-стойка, галстук-бабочка, манжеты… Шла она, играя боками, и на середине дистанции подняла руку, помахала толпе. Та ответила так, что мальчишки на крыше старого «форда» вскочили на ноги.</p><p>За ней — близняшки. На них были черные корсеты, шли они взявшись за руки. Медные волосы на двоих, широкие улыбки… Просто огонь. Кто-то из серферов заорал «которая из вас какая?», и Шерил, не оборачиваясь, подняла руку с двумя пальцами, сложенными буквой V. Понимай как хочешь.</p><p>И наконец — Рейчел. Светлая, золотистая, тоже в черном корсете, чулках, самая скромная из всех, и шла потупившись, и именно поэтому за ней смотрели особенно пристально.</p><p>— А где Ларри? — тихо поинтересовался я у подошедшей Полли.</p><p>— Я ему сказала остаться пока в машине и подождать немного.</p><p>— Правильно сделала! Берни привезет еще моделей, надо будет повторить дефиле. Уже в мокрых майках.</p><p>— Еще⁈</p><p>— Да, трех или четверых. Конкурсу требуются фактурные модели.</p><p>— Ох, Кит, устроишь ты новый скандал…</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>Глава 8</p><p>Ларри уже отошел после вчерашнего, улыбался. Ему явно пошла на пользу поездка в одной машине с полураздетыми зайками. Тестостерон плещется в крови, глаза горят.</p><p>— Кит, тут столько народу!</p><p>— Вон видишь ту блондинку на песке?</p><p>— С телеоператором? Они берут интервью у заек…</p><p>— Да. Это наш телеканал HTV. Сейчас дашь ей под запись комментарий. Короткий. Мол, ни в чем не виноват, журнал читают миллионы американцев, суд его признал легальным.</p><p>— Может и вон тем журналистам? — парень кивнул на свору репортеров, что стояла за веревкой.</p><p>— Нет, они могут задать неудобные вопросы, надавить на тебя. Я и в HTV не уверен, что дадим в эфир, но пусть будут «консервы».</p><p>Ларри ушел к блондинке, которая уже «расправилась» с зайками, искала новую жертву.</p><p>И тут приехал Берни.</p><p>Он привёз шесть девушек на двух такси, выгрузил их у служебного входа, завёл внутрь переодеваться и вышел ко мне на террасу, вытирая ладони о штаны.</p><p>— Все, кого нашёл: Хартвелл, Хименес, Маклеод, О’Коннелл, Чжоу и Кампанелла. Остальные либо в разъездах, либо на съёмках, либо замуж вышли и там вообще без вариантов. Ты точно уверен насчет денег? Сто долларов каждой?</p><p>— Да. Не будем экономить, подкинем бензинчика в костер. Раз уж назвали Сатаной, надо соответствовать.</p><p>— Кит, да мы за тебя…</p><p>— Ладно, ладно, не надо слюнявых поцелуев.</p><p>— Ха-ха-ха — засмеялся Берни — Я когда набрал Хартвелл она сказала, что ждала звонка с восьми утра. Мол, прямо что-то чуяла!</p><p>Вышли они через десять минут, и толпа получила второй удар за полчаса, и этого уже никто не ожидал, включая меня.</p><p>Сэнди Хартвелл — первая, потому что она всегда первая. Метр семьдесят два, тёмно-рыжая, не медная, как близняшки, а глубокая, почти каштановая, с рыжиной только на свету. Купальник кирпичного цвета, и это гениально: она единственная в мире, кому идёт такой оттенок. Веснушки на плечах, на ключицах, на переносице и на тыльной стороне ладоней. Загар обветренный, не курортный, — техаска. Грудь трешка, сквозь купальник проступают соски. Очень смело!</p><p>Эва Хименес. Двадцать два, Восточный Лос-Анджелес. Тёмно-оливковая кожа, на которой калифорнийское солнце не оставляет следов, потому что для неё оно тоже домашнее. Чёрные тяжёлые волосы до середины спины, прямые, не завитые — она их специально не трогает и правильно делает. Купальник красный, тот же, в котором была на пробах. Прошла она двадцать ярдов с совершенно неподвижным лицом, и от этого неподвижного лица толпа шумела громче, чем от Камиллы.</p><p>Гвинет Маклеод. Монреаль, двадцать четыре, крашеная блондинка — удачно крашеная. И молочно-белая кожа, которая бывает только у северянок, выросших без солнца. Полли ей что-то дала на ходу, и Гвинет тут же раскрыла зонт от солнца, белый, кружевной, принадлежащий, кажется, самой Адлер. С зонтом на пляже она смотрелась как иностранка, приехавшая не туда, и это было лучшее, что могло случиться с кадром.</p><p>Дэйзи О’Коннелл. Хартфорд, Коннектикут. Та самая классическая американская блондинка с голубыми глазами, которая по всем законам жанра должна была выиграть кастинг и не выиграла, и с тех пор, как я понимаю, об этом думает. Плечи пловчихи, купальник белый, и шла она быстрее всех остальных, потому что ей было явно некомфортно. Учить ее еще и учить…</p><p>Маргарет Чжоу, наша модель, что пошла на обложку. Метр семьдесят пять, волосы цвета тёмной бронзы, высокие скулы, карие глаза, подбородок чуть выше, чем нужно. Студентка художественного колледжа Шуинар, и из всех шести единственная, кто шёл не для толпы, а просто шёл. Ох, как бедра выписывают восьмерку! Загляденье.</p><p>И Дороти Кампанелла. Пять футов два дюйма, итало-американка из Бруклина, тридцать шесть-двадцать шесть-тридцать восемь, круглое весёлое лицо с ямочкой на подбородке. Она на половине дистанции помахала толпе обеими руками сразу, груди от этого у нее бодро подпрыгнули, она засмеялась и чуть не упала, и толпа заорала за неё громче, чем за всех предыдущих вместе, потому что в ней каждый из этих четырёхсот человек узнал девушку со своей улицы. Естественность и простота в каждом движении.</p><p>Берни рядом со мной прижал к глазам экспонометр и сказал в воздух:</p><p>— Я сейчас сделаю такие шесть полос, что Синклер заплачет.</p><p>— Он не умеет плакать. Его слезные железы давно атрофировались!</p><p>— Боже, что будет, когда мы наденем на них майки и обольем…</p><p>— Тоже об этом безостановочно думаю.</p><p>К двум часам порядок кончился.</p><p>Серферы вошли в воду первыми, с нашими досками — Сол прислал десять штук, укороченных, с двумя плавниками, белобокие, новые.</p><p>Волна в тот день шла бодрая, ярда полтора, с длинным ровным плечом справа от волнолома. Я отработал четыре захода и на третьем впервые в этом теле прошёл плечо целиком, до самой пены, и слышал, как с берега кричали, и, честно скажу, это было приятнее всего, что случилось со мной за эту неделю, включая телевизионный эфир.</p><p>Камилла вылезла из воды и объявила, что доску Сола надо называть её именем, ибо она богиня волны. Шерил упала с доски шесть раз из шести. Эва Хименес, которая, как выяснилось, выросла в двух милях от Венис-Бич, с первого раза встала и прошла до конца, и Берни успел.</p><p>Все это периодически сопровождалось заходами на берег, новыми порциями коктейлей и шампанского. Серферы пили пиво, несмотря на грозного Хэнка, пытались клеиться к зайкам и моделям. Музыка, танцы, все шло по нарастающей. Народу тоже прибывало. Актеры, режиссеры, по одному и парочками — вечеринка набирала ход.</p><p>Бармен за стойкой делал вещь, из-за которой, думаю, этот день и запомнят: выставлял в линию двадцать стопок, наливал, проводил по верху горлышком бутылки с чем-то крепким и поджигал всю линию одной спичкой с левого края.</p><p>Огонь шёл по стойке — синий, низкий, бегущий, — и доходил до правого конца за три секунды, и в этот момент все двадцать стопок надо было брать и пить, потому что потом стекло становилось горячим.</p><p>Первый раз это сделали наши наборщики. Второй — бухгалтерия, в полном составе из семи человек, и миссис Хэтуэй, наша секретарша, средних лет, засушенная, с волосами в пучок, взяла свою стопку второй слева, выпила её, поставила донышком вниз и сказала: «Благодарю, мистер Миллер, а теперь я, пожалуй, искупаюсь». И пошла купаться. А потом даже взобралась на доску!</p><p>— Кит, если бухгалтерия будет дальше так пить — нахмурилась Китти, которой естественно, сегодня ничего не перепало — Завтра никто не выйдет на работу!</p><p>— Ну сделай им выходной.</p><p>— Ни за что! У нас покупка типографии на носу, ты не забыл? Платежи, графики…</p><p>— Оно того стоит!</p><p>— Уверен?</p><p>— После этого — я обвел руками пританцовывающих под музыку сотрудников — редакция окончательно перестанет бояться Федерального бюро расследований.</p><p>В шесть приехал Рок-н-ролл экспресс. И это вызвало отдельный фурор, толпа вокруг бара стала еще больше. Группу уже знали, приглашали на радио, телевидение, они выступали в клубах Ловеласа и даже в концертных залах Лос-Анджелеса. А впереди им светил тур по восточному побережью. Он уже был сформирован, площадки забронированы.</p><p>Брукс на гитаре, барабанщик, Чак на басу и Ричард за пианино, которого сегодня не было — придется ему солировать.</p><p>Они начали с «Рок эраунд зе клок», эту вещь в стране пока слышали только по лос-анджелесскому радио, и четыреста человек на пляже узнают её с первых трёх аккордов.</p><p>Через сорок секунд на песке танцевало человек полтораста.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Конкурс объявили в начале восьмого, когда солнце легло на воду и пошёл тот самый свет, из-за которого Берни с утра требовал отражатели.</p><p>Правила я объяснил с платформы, в микрофон, под свист: белая майка, никакого белья, вход по одному в воду по моему сигналу, выход, голосуют зрители криком. За кого громче прокричите, та и победит.</p><p>Приз — триста бакинских победительнице, по двести за второе и третье, и разворот в сентябрьском или октябрьском номере.</p><p>В воду пошли одиннадцать девушек. Шесть моделей, четыре зайки и одна смелая серферша. Ее пытался удержать парень, но остальные просто оторвали его руку от нее, толкнули в спину.</p><p>Дальше началось невероятное. Сначала в воду пошли зайки. C визгом выскочили — вода то холодная! И тут вне конкуренции оказалась Рейчел. Близняшки тоже были хороши, их грудь отлично просвечивала сквозь белые майки, но наша блондиночка… Это было нечто. Берни вился ужом вокруг, щелкал затвором безостановочно. Оператор HTV тоже работал, камера стрекотала, ракурс брался самый откровенный. В эфир дать такое не получится, это сразу лишиться лицензий. Но время не стоит на месте. Что мне стоит спустя несколько лет, когда нравы смягчатся, сделать ночной эротический канал?</p><p>Свист и вопли над пляжем стояли такие, что оркестр перестал играть сам, без команды, исполнители и сами встали в первые ряды толпы.</p><p>Потом в воду отправилась серферша, а за ней по одной модели.</p><p>И судя по крикам победила Дороти Кампанелла.</p><p>Не Эва, у которой была лучшая фигура. Не Дэйзи, которая вышла из воды так, как выходят из воды в кино. А пухленькая Дороти из Бруклина, пять футов два дюйма, которая на выходе споткнулась о собственную ногу, села в пену, захохотала в полный голос, снова качая своим обширным бюстом. Туше.</p><p>Четыреста человек проголосовали за неё в одну секунду, казалось небо свалилось нам на голову от этих воплей.</p><p>Я стоял и думал, что вот за этим и нужен народный суд: ни я, ни Берни, ни один редактор мужского журнала в этой стране не поставили бы на Дороти. Мой выбор был Рейчел. Но Америка только что проголосовала по-своему.</p><p>Разворот будет её. И это, пожалуй, лучшее деловое решение, которое за меня сегодня приняли другие.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Звёзды появились около восьми, когда совсем стемнело и бар зажёг факелы по песку. На вечеринку начали подтягиваться голливудские актрисы со свитой.</p><p>Первой была Мэйми Ван Дорен — в сопровождении невзрачной ассистентки и какого-то человека от студии, который всю дорогу пытался объяснить, что они на пять минут. Ван Дорен его не слушала. Она прошла по песку босиком, с босоножками в руке, остановилась у стойки, посмотрела на линию из двадцати стопок, посмотрела на меня и подняла бровь, как умеют только скандинавки и, кажется, больше никто.</p><p>— Для меня майку оставили? Радиостанции только тебя и обсуждают</p><p>— Ты опоздала — пожал плечами я, поджигая стопки</p><p>— Я задержалась на съемках!</p><p>А, ну да… Элита у нас не опаздывает, она у нас задерживается.</p><p>— Чирс? — я кивнул на стойку, погасил ладонью одну из стопок. И Мэйми без стеснения выпила ее залпом.</p><p>Через полчаса приехала Джейн Мэнсфилд. Платиновая, в розовом, со своим фотографом. Она меня расцеловала в обе щеки, сказала, что видела утренний эфир и что я «просто чудовищно смелый», и немедленно встала так, чтобы её сняли вместе со мной, оркестром и факелом в одном кадре. Дай ей сейчас майку, она наденет! Вот такой живой характер.</p><p>Потом подъехал Брандо.</p><p>Один, на мотоцикле, в джинсах и кожаной куртке. Поставил Харлей на парковке, поздоровался со всеми. Затем взял у Хэнка бутылку пива, сел на перевёрнутую доску у самой воды и начал болтать с серферами. Спустя полчаса вернулся к нам, спросил, где можно достать новые доски и сколько стоят. Тоже хочет научиться кататься. Я тут же подарил ему одну из своих. Точнее, попытался — Брандо отказался, вытащил кошелек. Не хочет быть должным?</p><p>Чудный человек. Абсолютно невозможный.</p><p>Мне во всей этой суете кого-то не хватало. И я понял, кого. Монро!</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>Глава 9</p><p>Стоило подумать о Мэрилин, как Вселенная прислушалась ко мне — через толпу протолкался Гвидо:</p><p>— Босс, там мисс Монро приехала!</p><p>Машина встала там же, у парапета, и это тоже был «Роллс-Ройс».</p><p>Чёрный, новый, хром, который ещё никто не трогал руками.</p><p>Она вышла сама, не дожидаясь, пока откроют, и первое, что я увидел, — босую ногу, которая опустилась в песок.</p><p>Платье на ней было светлое, почти белое, лёгкое, из тонкого крепа, без рукавов, с открытой спиной и подолом чуть ниже колена. Такое платье существует для одной цели — чтобы его трогал ветер. Ветер тут же занялся подолом, но выше колен не продвинулся</p><p>Волосы она не укладывала. Это я отметил сразу, потому что видел её укладку много раз и знаю, сколько человеко-часов туда вкладывают. Сейчас волосы были просто вымыты, высушены и распущены, платиновые, светлее, чем её собственное платье.</p><p>И лицо было не то.</p><p>Загорела — причем неровно, под глазами лежала та серая тень, которую я сам видел у себя в зеркале неделю назад. И при этом она шла через песок, босиком, с туфлями в одной руке, и улыбалась так, как не улыбалась ни на одной вечеринке, где я её встречал.</p><p>Четырнадцать фотографов подлезли под верёвку одновременно, и Гвидо не стал им мешать. Правильно не стал: четырнадцать человек с камерами напротив Мэрилин Монро — это стихия. Плюс отличный пиар.</p><p>Свита шла за ней. Фельдман, какая-то молодая ассистентка… Лица у них были измотанные, привыкшие к ажиотажу.</p><p>Закончив с фотографами, Монро под припев «Рокет 88» поцеловала меня, буквально повисла на шее. Боже, как вкусно от нее пахло. Чем-то цветочным, розовым, а еще будущим сексом!</p><p>— Привет, — сказала она, отпуская меня. И тут же, оглядевшись: — Ого! Сколько у тебя тут народу!</p><p>— Четыреста. Может, пятьсот.</p><p>— Это всё твои?</p><p>— Полсотни моих. Остальные голливудские прилипалы пришли поглазеть.</p><p>— На заек?</p><p>— На девушек и на меня. Я сейчас в этом городе главный злодей, Мэрилин. Мать от меня отреклась по всем трём сетям, федеральное бюро вынесло из редакции фотоархив, а директор Бюро назначил мне дату казни.</p><p>Она моргнула.</p><p>— Ты шутишь.</p><p>— Я бы с радостью.</p><p>— Господи, — сказала Монро. — А я думала, это у меня была тяжёлая неделя. — И тут же, без перехода, дёрнула меня за руку: — Иди посмотри! Я тоже купила «Роллс-Ройс»!</p><p>Мы пошли к машине, и фотографы пошли за нами, и она это знала и шла так, чтобы им было удобно.</p><p>«Серебряный рассвет», чёрный, с кожей цвета топлёного молока и с ореховой передней панелью. Она открыла заднюю дверь, показала мне внутренности жестом женщины, демонстрирующей новую кухню, и сообщила, что Роллс-Ройс ей совершенно не нужен и она понятия не имеет зачем купила, и виноват в этом, конечно же, я.</p><p>— Почему я?</p><p>— Потому что в феврале сказал, что машина — это не способ передвижения, а способ сообщить людям, кто ты. — Она захлопнула дверь. — Я два месяца об этом думала. А потом оставила заказ дилеру. Ты почему не сообщил мне о вечеринке?</p><p>— Может, потому что ты была в Корее?</p><p>— Я прилетела утром!</p><p>— И вот ты тут, озаряешь нам пати — улыбнулся я актрисе — Скажи своему агенту, чтобы он держал меня в курсе твоего расписания.</p><p>— Скажу.</p><p>Фельдман подошёл сбоку и начал объяснять, что мисс Монро нужно быть дома не позже двенадцати, потому что завтра в восемь примерка, они и так сорвали съемки по всем трем фильмам, график горит, трещит…</p><p>Мэрилин выслушала его до конца, кивнула и сказала:</p><p>— Чарли. Видишь вон тот бар? Иди туда. Там наливают что-то горящее. — Она повернулась к ассистентке. — Джоан, и ты иди. Ты со мной десять дней не спала и ела один раз в сутки. Иди и ешь, у них там, судя по запаху, пицца.</p><p>— Мисс Монро, я должна…</p><p>— Ты должна пойти и наконец получить удовольствие, — сказала Мэрилин. — Это армейский приказ! Ты же видела, как военные меня слушаются?</p><p>Девушка обреченно кивнула.</p><p>— Вот так, — сказала Монро, когда они отошли. — А теперь уйдём отсюда, пока кто-нибудь не сунул к нам свой нос.</p><p>Мы пошли по песку вдоль воды, на север, и минут через пять не стало ничего, кроме прибоя и темноты.</p><p>Конец апреля, ночь, океан — это, как выяснилось, довольно прохладно, и она шла, обхватив себя руками за плечи, и отказывалась от моего пиджака три раза, прежде чем взяла.</p><p>Позади, ярдах в трёхстах, светился бар — высоко, тепло, оранжево, с факелами по песку, и на фоне этого света шевелилась чёрная танцующая масса. Музыку сюда доносило обрывками, в такт, с запозданием.</p><p>— Рассказывай, — сказал я.</p><p>— Что рассказывать?</p><p>— Как в Корею слетала.</p><p>Она шла молча шагов десять.</p><p>— Я не знаю, как это рассказать, Кит. Я третий раз пытаюсь и не выходит. Фельдман спрашивает — а я начинаю говорить про расписание.</p><p>— Начни с первого дня.</p><p>— Первый день был аэродром. — Она остановилась и повернулась к воде. — Я вышла из вертолёта, и у меня по программе было выступление на грузовой платформе, прямо на бетоне. И холодно, Кит. Ветер был такой, что у меня подол к ногам лип. Мне принесли куртку.</p><p>— Ты её не надела.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Догадался. Они там все хотят видеть живую американскую женщину.</p><p>— В платье, — подтвердила она. — В куртке они меня по телевизору видели.</p><p>Она подобрала ракушку и бросила её в воду, в темноту.</p><p>— Их было десять тысяч. Я такого числа людей в одном месте вообще не видела. Они сидели на земле, на грузовиках, на крыше ангара, на крыльях самолётов. На крыльях, Кит!</p><p>— Ты пела живьём?</p><p>— Живьём, как ты и сказал. Инструментал на плёнке, микрофон, и я вживую. — Она усмехнулась. — Я с «Фоксом» из-за этих разрешений воевала две недели. Они мне говорили: мисс Монро, у вас нет концертного опыта, вы сорвёте голос. Я и сорвала.</p><p>— Сильно?</p><p>— Два дня шептала. — Она потрогала горло. — Потому что ты не представляешь, как они орут. Я начинаю петь, а не слышу себя вообще. Ни одной своей ноты.</p><p>— И что ты сделала?</p><p>— Остановилась, — сказала Монро. — На второй строчке. Просто встала и ждала.</p><p>Она помолчала.</p><p>— Полторы минуты. Я стояла и смотрела на них, и они постепенно замолчали. Не все, но стало тихо. И вот в эту тишину я и запела.</p><p>Мы пошли дальше.</p><p>— Десять выступлений за десять дней, — сказала она. — Нас перебрасывали вертолётами. Я поняла, что совершенно не боюсь вертолётов, представляешь? А раньше я в самолёте за подлокотники держалась. Один раз сели в поле, и там не было никакой сцены, вообще ничего, и мне построили помост из ящиков от снарядов. На него же меня и подняли, за руки.</p><p>— Кормили чем?</p><p>— Армейской едой. Из котла. — Она засмеялась. — Я ела с офицерами в палатке, и один майор полвечера объяснял мне, что я должна бросить кино и выйти за него замуж. А у него есть жена! Фотокарточка с семьей стоит возле кровати.</p><p>— А холодно было всё время?</p><p>— Всё время. Была грязь. И я простудилась на седьмой день, военный врач колол мне пенициллин. Врачу было двадцать три года и у него тряслись руки, потому что он колол в задницу самой Мэрилин Монро и понимал, что об этом он будет рассказывать до старости.</p><p>Она вдруг остановилась.</p><p>— Кит.</p><p>— Да?</p><p>— Я там перестала бояться.</p><p>— Стреляли?</p><p>— Нет. Почти нет, один раз минометы работали.</p><p>Я молчал.</p><p>— Ты знаешь, как я боюсь камеры, — сказала она в темноту. — Я на площадку иногда войти не могу. Меня тошнит перед дублями, у меня руки белые, я тридцать раз переспрашиваю реплику, которая из четырёх слов. Занук, Негулеско, все они думают, что я капризничаю. А я не капризничаю. Мне страшно.</p><p>— Знаю.</p><p>— А там мне не было страшно ни одной минуты. — Она повернулась ко мне, и в темноте видно было только блеск глаз. — Ни разу. И я не понимала почему, а потом поняла.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что им не нужна была Мэрилин Монро, — сказала она. — Им нужна была женщина. Любая. Я просто первая приехала.</p><p>Мы постояли.</p><p>— И вот это, — сказала она, — самая лучшая вещь, которая со мной была в жизни. Я так и сказала одному репортёру, а он не напечатал. Решил, что я кокетничаю.</p><p>Мы сели на песок. Сверху он остыл, но если разгрести ладонью, снизу ещё держалось тепло.</p><p>Она подтянула колени, накрыла их моим пиджаком и спросила:</p><p>— А теперь ты! Что там было в России?</p><p>— Долго рассказывать.</p><p>— Рассказывай, Миллер! Улыбка у тебя блудливая…</p><p>Ох, запалила с первой же лыбы. Нужно срочно менять тему.</p><p>— Там сложно. И холоднее, чем в твоей Корее. И люди одеты в одно и то же, потому что другого нет.</p><p>— Они страшные?</p><p>— Нет.</p><p>— А какие?</p><p>— Разные, — сказал я, ложась на песок и закидывая руки за голову. — Понимаешь, им всем одновременно очень страшно, и они все одновременно очень гордые — в ужасной войне победили, против всей Европы — и из этого получается такая смесь, которую у нас тут никто не поймёт.</p><p>— Господи…</p><p>— Поэтому, когда у них говорят про Америку плохо, это не злоба. Это страх, который им очень удобно поддерживать.</p><p>— А девушки у них есть? Какие они?</p><p>Я засмеялся.</p><p>— Спортивные. Играют в волейбол…</p><p>— И всё?</p><p>— Мэрилин, я же там не так долго был.</p><p>Она подумала.</p><p>— А меня они знают?</p><p>Вот это, на мой взгляд, был лучший вопрос вечера, потому что он был честный.</p><p>— Знают, — сказал я. — Не все. Но те, кто ходит в кино на трофейные фильмы, знают, и тебя у них называют «та американка». Вроде бы идут переговоры, чтобы купить у Фокса фильмы с тобой.</p><p>— Та американка, — повторила Монро с удовольствием. — Мне нравится.</p><p>Потом она легла рядом, на бок, подперев голову рукой, и сказала:</p><p>— А теперь про Маккарти давай. Фельдман мне объяснял, но я ничего не поняла.</p><p>— Что ты хочешь знать?</p><p>— Тебе было страшно?</p><p>— Да.</p><p>— А ты не выглядел испуганным. Я видела фотографии в газетах.</p><p>— В этом и состояла вся работа, — сказал я. — Держать лицо кирпичом и давить в ответ.</p><p>— Как ты его смог сломать?</p><p>— Промолчал. — Я усмехнулся в темноту. — Такие люди не боятся несогласия. Несогласие — это их хлеб, это их бензин, на котором едет машина. Они боятся одного: оказаться смешными. Потому, что смешного нельзя бояться, а на страхе всё и держится.</p><p>Она посмотрела на меня. В темноте — только блеск глаз и соблазнительный контур.</p><p>— Ты иногда говоришь так, будто тебе шестьдесят.</p><p>Вот же у нее чуйка! Я положил руку ей на колено, провёл ладонь выше, под подол, по гладкому прохладному бедру, выше, и она коротко втянула воздух.</p><p>— Кит.</p><p>— М…</p><p>— Я скучала. — Она нашла в темноте моё лицо и поцеловала, песок посыпался у неё с ладони мне за воротник. — Ты не представляешь, как. Там генералы и адмиралы распушили перья, а я вечером в палатке лежу и думаю про тебя.</p><p>Я поцеловал ее в шею, добрался до сокровенного рукой. Начал ласкать. Мэрилин задышала, даже тихо ахнула. Я уложил ее на спину, но она уперлась ладонью мне в грудь и покачала головой.</p><p>— Нет, — сказала она. — Не так.</p><p>И перебралась сверху.</p><p>Пиджак она с себя сбросила, подол собрала в кулак и устроилась у меня на бёдрах, и дальше всё делала сама и делала это так, как делает человек, у которого впереди вся ночь и ни одного расписания: без спешки, с длинными паузами, прислушиваясь, останавливаясь, когда становилось слишком, и снова начиная.</p><p>Платиновые волосы падали ей на лицо, и она их не убирала. Платье сначала висело на одной бретельке, потом и вовсе упало. Бюстгальтер я уже стащил сам следом. Прибой заходил почти до наших ног, вода добралась один раз до моей пятки, и мы оба этого не заметили.</p><p>Триста ярдов позади, высоко и тепло горел бар, и на его фоне шевелилась чёрная танцующая масса, и оттуда через воду шла музыка.</p><p>Я лежал на остывающем песке под открытым небом Калифорнии, и на мне, двигаясь в собственном ритме и запрокинув голову к звёздам, была Мэрилин Монро.</p><p>И вот тут меня накрыло. На секунду я представил, что все это сон. Сейчас я проснусь, увижу слетевший с головы Дрим Гало, пойму, что не было никакой главной блондинки 20-го века, что сейчас всаживается в меня, никакой Калифорнии, прибоя… Боже, сделай так, чтобы это был не сон! И я, идиот, потянулся себя ущипнуть.</p><p>Мэрилин перехватила мою руку на полпути, не сбившись с ритма, прижала её себе к груди и спросила, задыхаясь:</p><p>— Что?</p><p>— Проверяю, — сказал я.</p><p>— Что проверяешь?</p><p>— Что не сплю.</p><p>Она засмеялась — коротко, сверху, в темноту — и наклонилась к самому моему лицу.</p><p>— Хочешь, ущипну?</p><p>— Хочу.</p><p>И ущипнула.</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>Глава 10</p><p>Вселенная, похоже, ведёт двойную бухгалтерию. Выдала мне награду, подождала ровно столько, чтобы я успел её распаковать, и полезла обратно в карман за сдачей.</p><p>Сначала я услышал мат. Фак пере Фак. Потом звон стекла. Дальше еще голоса. Трое шли по кромке с севера, оттуда, где начинались рыбацкие сараи, шли вразнобой, и один из них на ходу объяснял двум другим что-то про некоего Вилли и про деньги, которые тот должен, и что он с ним сделает неестественного и безобразного. Объяснял это с таким количеством мата, что сам смысл давно утонул.</p><p>Они передавали друг другу бутылку. Явно вторую.</p><p>Стекло, которое передают из рук в руки, звучит по-особому — короткий стук перстня или ногтя о горлышко, и потом бульканье.</p><p>— Беги! — я скинул Мэрилин с себя. — Быстро.</p><p>Штаны я натянул одним движением, стоя на одной ноге и чуть не завалившись в песок. Мэрилин замешкалась. Платье, бретелька, застёжка где-то на спине, темнота, пальцы не слушаются — я сам один раз в жизни пытался застегнуть женское платье в спешке и знаю, что это дело минуты, а минуты у нас не было.</p><p>Они нас увидели.</p><p>— Оу! — сказал первый, невысокий, плотный, в расстёгнутой рубахе. — Какая краля!</p><p>И остановился. Все трое уставились на нас. Темнокожие, точнее негры. Монро они похоже, не узнали.</p><p>— А чего в одно рыло, снежок? — второй был крупный. Очень высокий, выше меня на полголовы и шире раза в полтора, с плечами грузчика, раздавленный, приплюснутым носом. — Давай, делись.</p><p>Дальше рассуждать было некогда. Бутылка пошла мне в голову сбоку — тот, что стоял крайним, замахнулся без подготовки, из-за уха, и вложился всем телом.</p><p>— Беги! — крикнул я в последний раз, поставил блок. Левым предплечьем в его предплечье, жёстко, в самую кость, и бутылка ушла в сторону. Боль от локтя до плеча прошла раскалённой проволокой. Правый кулак я вбил ему под рёбра, он сложился, и я тут же, не разгибаясь, провернулся на опорной ноге и ударил с разворота пяткой в крупного.</p><p>Попал. В грудь, не туда, куда хотел, но попал — крупного унесло на три шага и посадило в песок. Черт, какой же он тяжелый.</p><p>Краем глаза я поймал Мэрилин. Она бежала к бару, босиком, неловко, подхватив подол. И тут же упала! Просто ушла вниз, как будто кто-то выдернул из-под неё землю.</p><p>Да что же это такое…</p><p>Отвлечение стоило мне первого серьёзного попадания. Невысокий, тот, с рубахой, достал меня в ухо. Правая половина головы налилась звоном, мир перекосило, я шагнул назад, в воду.</p><p>Негры замешкались, я тут же выдал мае-гери в грудь невысокого — в солнечное сплетение, чисто, он осел на колени и зачерпнул песок ладонями.</p><p>Все трое лежат и все трое встают. Первым был невысокий. Он вскочил и пошёл на меня, мотая головой, и в нём прибавилось злобы ровно настолько, на сколько я вложил в удар.</p><p>Потом встал первый, с бутылкой, у которого уже не было бутылки. Потом поднялся крупный.</p><p>Пьянство работало против них. Они мешали друг другу. Крупный шёл напролом и дважды оттолкнул своего же. Я держался так, чтобы между мной и ими всегда оказывался кто-то один, отходил по дуге влево, к дюне, где песок сырой и твёрдый, и бил по одному, и каждый раз уходил, и каждый раз кто-то из них проваливался туда, где меня уже не было.</p><p>Я получил ещё дважды. Ботинком по бедру — нога сразу онемела и перестала толком сгибаться. И кулаком по скуле, вскользь, но в глазу вспыхнуло белым.</p><p>Крупного я взял красиво. Он замахнулся «на рубль» и я вошёл внутрь замаха и ударил его в правый бок ногой, под рёбра, в печень, перенеся в удар всё, что у меня осталось в бедрах и спине.</p><p>Звук был такой, будто из человека вынули воздух. Он не упал сразу. Завыл, постоял полторы секунды, глядя мимо меня в океан, и потом начал оседать — сначала колени, потом плечо, потом лицо в песок. И больше не поднялся.</p><p>Второй сунулся сбоку. Я развернулся и ударил ребром ладони по шее, под челюсть. Он тоже сначала сел, потом лёг на бок, дыша громко и часто.</p><p>Третий, тот самый невысокий, посмотрел на двух своих, глянул на меня и побежал. Помчался на север, туда, откуда пришёл.</p><p>Я постоял, скорчившись. Тело горело всё целиком, от предплечья до скулы, и к этому добавилась мелкая дрожь в кистях. Потом я взял себя в руки, захромал к Мэрилин.</p><p>Она сидела на песке, подогнув под себя одну ногу, и была такого цвета, что я на секунду испугался сильнее, чем за всю драку.</p><p>— Я ногу подвернула, — прошептала она. — Кит, я… Боже. Боже, я так испугалась…</p><p>— Где болит?</p><p>— Я не могу встать!</p><p>— И не надо.</p><p>Я подхватил её под спину и под колени, поднял и пошёл. Весила она немного, но правая нога у меня не держала, и я шёл, перекладывая её на здоровую и покачиваясь, словно пьяный, и каждый пятый шаг приходилось останавливаться. Триста ярдов. Бар впереди горел оранжевым и гудел, и до него было недалеко, но это расстояние я буду помнить до старости.</p><p>Она обхватила меня за шею и молчала первые сто шагов.</p><p>— Как ты смог? — спросила она.</p><p>— Они убежали — соврал я</p><p>— Их было трое, я видела. — Она помолчала. — Кит, а если бы они…</p><p>— Не если бы. Молчи.</p><p>Но какая женщина в этот момент заткнется? Не бывает таких.</p><p>— Я упала, — сказала Мэрилин с отчаянием, и было ясно, что она про это будет думать ещё месяц. — Я бежала и упала. Я тебя оставила и упала в десяти шагах.</p><p>— Ты сделала ровно то, что я сказал. — Я переложил её повыше, потому что рука начинала уходить. — Если бы ты осталась, я бы думал про тебя, а не про них. И тогда бы мы оба сейчас лежали на песке.</p><p>Она притихла. Мы прошли ещё немного.</p><p>— Я тебя люблю, — сказала она мне в воротник.</p><p>— Это у тебя от шока.</p><p>— Нет.</p><p>— Мэрилин. У тебя адреналин в крови, как у лётчика после посадки. В таком состоянии люди женятся на стюардессах и покупают бары на Кубе.</p><p>— Нет, — повторила она. — Ты лучший, кого я встречала в своей жизни. Я это ещё в январе поняла, а сейчас просто сказала вслух, потому что меня трясёт и мне всё равно.</p><p>Я ничего не ответил. Отвечать на такое в тридцати ярдах от журналистов с фотоаппаратами — чистое самоубийство, а молчать было подло, и я выбрал подлость, потому что нога уже не держала.</p><p>Из темноты мы вышли прямо в свет факелов, и бар нас встретил.</p><p>Крик, свист, аплодисменты. Кто-то заорал «Миллер!», кто-то «Мэрилин», какая-то женщина у стойки завизжала от восторга. Четыреста человек увидели ровно то, что хотели увидеть: он ушёл с ней в темноту и вынес её на руках. Лучший сюжет вечера. Они свистели и хлопали, и я шёл сквозь это со ссаженными костяшками и кинозвездой на руках, и мы оба улыбались — так, как улыбаются на таможне.</p><p>Олсен возник сбоку, забрал у меня Мэрилин без вопросов и перенёс её на скамью у стены. Присел, взял стопу в ладонь.</p><p>— Подвернула?</p><p>— Да.</p><p>— Где? Тут? — Он повёл её ступню наружу, она охнула. — Внутрь завернулась. Связка. Тугая повязка и лёд, двадцать минут лёд, потом снять, через час опять. Эй! — Он поймал за плечо кого-то из барменов. — Лёд в полотенце и бинт из аптечки. Давай, бегом.</p><p>Гвидо дышал так, будто бежал от самого парапета.</p><p>— Босс! Мы весь бар обыскали, я уже людей послал на парковку! — И осёкся. Взял мою руку и развернул к свету. — Что случилось⁈</p><p>Костяшки на правой были сбиты в кровь, две из четырёх.</p><p>Я посмотрел на Мэрилин. Она посмотрела на меня и качнула головой. Все понятно. Полиция, протокол, три фамилии, фотографии в утренних газетах, «Монро и Миллер на ночном пляже», опознание, суд. Нам сейчас полиция была нужна примерно так же, как второй обыск. А еще расовый вопрос. Бил то я негров! И мэру даже рядом не нужны еще одни волнения в гетто.</p><p>— Отжимался, — сказал я.</p><p>Гвидо открыл рот.</p><p>Олсен поднялся с корточек и посмотрел на меня снизу вверх своим белёсыми глазами.</p><p>— На пляже, — уточнил он.</p><p>— Ага.</p><p>— Ну да. — Он вытер ладонь о штанину. — Пройдусь по берегу. Гвидо, идём, посветишь.</p><p>Они ушли на север, итальянец на ходу обернулся дважды.</p><p>Лёд принесли в полотенце, бинт нашёлся в жестяной коробке с красным крестом, которая у Большого Хэнка хранилась, судя по пыли, с открытия заведения. Я сел рядом с Мэрилин и приложил лёд к своей скуле. Ей наложили повязку.</p><p>Фельдман прибежал из бара с бокалом в руке и ассистенткой в кильватере.</p><p>— Мисс Монро! Что случилось?</p><p>— Бежала по песку и подвернула ногу, — сказала Мэрилин. — Темно, ямка.</p><p>— Я говорил! Я вам говорил про пляж и про обувь!</p><p>— Говорили, Чарли.</p><p>— Нужен врач. Я найду телефон…</p><p>— Мне нужен лёд, и он у меня есть. — Она переложила полотенце. — Джоан, у тебя в руке половина пиццы. Ты её донесла от бара досюда и не съела ни куска. Идите оба развлекайтесь. У меня все впорядке!</p><p>— Кит, тут явно что-то не впорядке… — теперь появились Полли и Китти. Первая с бокалом, вторая какая-то зеленая. Ей явно уже следовало быть дома.</p><p>— Дамы, у нас все отлично! Китти, Гвидо отвезет тебя домой, даже не спорь! Полли, проконтролируй пожалуйста.</p><p>Адлер посмотрела на меня с сомнением, покачала головой:</p><p>— Гвидо куда-то пропал. Сама отвезу.</p><p>— А заек кто будет контролировать? — я увидел, как Камилла в танце обжимается с каким-то чернявым парнем. Ушки у нее свалились на шею, помада размазалась — Сейчас Гвидо объявится и отвезет.</p><p>С трудом, но удалось всех успокоить.</p><p>Мэрилин тронула мою скулу кончиками пальцев.</p><p>— Тебе тоже досталось. И они это увидели — повторила она.</p><p>— Им прилетело серьезнее — сказал я.</p><p>— Это твое каратэ?</p><p>— Да. Спасло нам жизнь</p><p>Большой Хэнк подошёл с другой стороны, и подошёл не один. Рядом с ним шёл полицейский в форме, с сержантскими нашивками и фуражкой под мышкой, лет сорока пяти, с красным от ветра лицом. У меня екнуло сердце. Нашли негров⁈</p><p>— Мистер Миллер, — сказал хозяин бара. — Тут такое дело. Очень много народу. На парковке стоят в четыре ряда, по шоссе идут пешком, и их всё ещё прибывает. Как бы давки не случилось.</p><p>— Сержант Бьюкенен, — представился полицейский. — У меня восемь человек. У вас шесть патрульных. Этого хватает на вход и на подъездную дорогу, а на остальное нет.</p><p>Ясно. Охрана и полиция уже не справляются. Что делать? Заканчивать вечеринку или рискнуть продолжить?</p><p>— Можете прислать ещё людей? — спросил я.</p><p>Бьюкенен наморщил лоб.</p><p>— В теории можем. Есть резерв в Хоторне, есть смена, которая отдыхает, можно поднять по тревоге человек двадцать. Техника тоже есть, два мотоцикла и фургон. — Он надел фуражку и тут же снял обратно. — Только мы такого не решаем, мистер Миллер. Такое решает комиссар. Там же деньги за сверхурочные.</p><p>Ну конечно. Комиссар. И бабки…</p><p>Мы с ним встречались дважды, оба раза на благотворительных ужинах, и оба раза он пожимал мне руку, а потом вытирал ладонь о салфетку. Человек, который публично объяснял городскому совету, что журналы с девушками в купальниках есть первая ступень лестницы, ведущей к наркотикам. Если в Лос-Анджелесе есть список людей, которые будут рады услышать мой голос в половине одиннадцатого вечера, то он в нём предпоследний. Последний — Гувер.</p><p>— У вас есть его домашний? — спросил я.</p><p>— У меня есть телефон управления, а там дежурный, а дежурный знает домашний. — Сержант посмотрел на меня почти с сочувствием. — Но звонить лучше вам. Если позвоню я, он спросит, кто велел. А если вы — он хотя бы послушает, вы человек в городе известный и влиятельный.</p><p>Это новость. Ну ладно…</p><p>Я встал со скамьи, и правая нога напомнила о себе так, что я на секунду оперся о плечо Большого Хэнка.</p><p>— Где у тебя телефон?</p><p>— На стойке.</p><p>Внутри бара было хуже, чем снаружи. От дверей до стойки двадцать шагов, и я шёл их минуту, боком, вклиниваясь между лопатками и голыми плечами. Народу набилось столько, что люди танцевали стоя, не двигаясь с места, одними бёдрами и руками над головой, потому что шагнуть было некуда. Воняло ромом, потом, табаком и жареным луком. Кто-то опрокинул мне на рубашку половину своего бокала и даже не заметил. Квартет на помосте наруже работал в полную силу, и барабанщик бил так, что от каждого удара в груди отзывалось.</p><p>Шестьсот человек. Не четыреста. Я прикинул по головам у стойки, умножил на зал и на песок перед ним, и получилось шестьсот, если не семьсот.</p><p>Между двумя центральными столбами, которые держат всю эту крышу, стояло человек сорок. Если сейчас у кого-нибудь треснет бутылка под ногой и кто-нибудь крикнет, эти сорок пойдут к выходу через тех, кто у выхода. А выход в «Большой Волне» один, потому что второй — это дверь в кладовку, которую Хэнк подпёр ящиком с лаймами.</p><p>Да уж, как бы это всё плохо не закончилось.</p><p>Телефон на стене за стойкой был чёрный, лакированный, с латунным диском — довоенный, из тех, что вешали в бензоколонках. Я перегнулся через стойку, снял трубку и прижал её к уху ладонью сверху, чтобы хоть что-то слышать.</p><p>— Оператор.</p><p>Я не услышал, я угадал.</p><p>— Соедините меня с полицейским управлением! — крикнул я в микрофон.</p><p>В трубке зашуршало.</p><p>— Что, сэр?</p><p>— Полицейское управление!</p><p>— Повторите, я вас не слышу, сэр.</p><p>Барабанщик пошёл в соло. Девица в двух шагах от меня завизжала на такой ноте, что я на мгновение перестал понимать, где у трубки какой конец. Бармен, пробираясь мимо, въехал мне локтем между лопаток, не глядя, потому что держал в каждой руке по четыре бутылки.</p><p>— Управление! Полиция! Эл-эй-пи-ди! — заорал я, зажав левое ухо.</p><p>— Сэр, у вас там что, оркестр?</p><p>— У меня тут шестьсот человек, мисс, и мне нужно…</p><p>Снаружи ударило.</p><p>Первый раз я решил, что это выстрел, и у меня всё внутри оборвалось — после сегодняшнего пляжа мне только стрельбы тут не хватало! Потом ударило второй раз, третий, и зал заорал от восторга, и половина народу хлынула к дверям и к окнам.</p><p>Салют.</p><p>Какой-то мудозвон привёз салют. Кто-то добрый, щедрый, в хорошем настроении, с полным багажником, купленным, судя по калибру, не в магазине игрушек, а у китайцев в Чайна-тауне, и этот кто-то запускал его прямо с песка в тридцати ярдах от бара!</p><p>Я видел через окно, как они это делают. Вкапывали трубу в песок, подсыпали, чиркали, отбегали. Пьяные. Труба стояла косо, и каждый следующий заряд уходил всё более косо, потому что отдача расшатывала песок, и никто этого не поправлял, потому что всем было весело.</p><p>Зелёная звезда ушла в океан. Красная — в небо. Третья — вдоль берега, низко, в сторону парковки, и толпа взвыла от счастья.</p><p>— Сэр? Сэр, вы меня слышите?</p><p>Четвёртая пошла вверх под углом в сорок градусов и лопнула над самой крышей, и вниз, медленно кружась, посыпались горящие бумажные хлопья.</p><p>На сухой пальмовый лист, который лежал тут на крыше с сорок шестого года.</p><p>Я смотрел, как первая искра легла в солому у края ската, и солома почернела, и по ней побежало вверх, к стропилам, тонкое оранжевое кольцо.</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>Глава 11</p><p>Гуляли всей деревней, порвали три баяна.</p><p>Эта фраза выскочила у меня в голове сама, я чуть ее по-русски вслух не озвучил.</p><p>Потому что толпа пожар одобрила.</p><p>— Горииит! — заорал кто-то у окна восторженно. — Крыша горит!</p><p>И вместо того чтобы хоть кто-нибудь пошёл за ведром, зал взвыл от счастья. Шестьсот человек решили, что это часть программы. Что Миллер, который спалил на прошлой неделе Маккарти, теперь для финала подожжет бар, потому что так принято у миллионеров. Девица, которую я видел у стойки, сдёрнула с шеи косынку и стала ею махать. Кто-то влез на стол.</p><p>А квартет не перестал играть. Он только вжарил сильнее. Литл Ричард увидел огонь над собой, увидел, что делается в зале, и вмазал по струнам так, что стойка подпрыгнула.</p><p>— Мисс, слушайте меня внимательно! — рявкнул я в трубку. — Бар «Большая Волна», Манхэттен-Бич, Хайленд-авеню, у самого пирса! Горит крыша! Вызывайте пожарных немедленно, и полицию, здесь шестьсот человек в помещении с одним выходом! Вы записали? Шестьсот!</p><p>Я конечно, преувеличил. В баре столько не было, основная толпа на улице…</p><p>— Сэр, вы сказали «горит»?</p><p>— Я сказал «горит»! Пожарных! И ещё полицейских!</p><p>Я бросил трубку и полез обратно через зал, и это было легче, чем сюда, потому что все теперь шли в одну сторону — наружу, смотреть.</p><p>Снаружи пытались тушить всего человек десять. Бьюкенен, Большой Хэнк, его сотрудники, охранники. Из шестисот гостей — ни один.</p><p>Хэнк выволок из-за бара деревянную лестницу, мы приставили её к скату с подветренной стороны, и я полез. С правой ногой это получалось так, что я подтягивался на руках и подставлял левую, и на седьмой перекладине понял, что так мы каши не сварим. Особенно, когда увидел шланг Хэнка. Он был садовый, на полдюйма, с латунным наконечником. Из него била струя, которой поливают розы.</p><p>— Второй есть?</p><p>— Из кухни! Короткий!</p><p>— Тащи. И багры с лодки, я видел их!</p><p>Снизу налетели Олсен с Гвидо, мокрые до колен, — вернулись с севера ровно к самому представлению. Олсен посмотрел на крышу три секунды, потом сказал:</p><p>— Шланг не поможет. Раскидывай скат. Отрезай огонь от стропил.</p><p>И полез наверх со мной по второй лестнице.</p><p>Дальше минут десять мы работали молча, в два багра. Это было правильно и это было единственное, что могло сработать: сухой пальмовый настил нужно не тушить, а сдирать и швырять вниз, на песок, полосой в ярд, чтобы пламени стало некуда идти. Горящая солома летела под нами, Бьюкенен со своими затаптывал её на песке.</p><p>— Нашли что? — спросил я, выдирая очередной слой.</p><p>Олсен подцепил багром узел перевязи, рванул, кинул вниз.</p><p>— Только следы. Двое тащили третьего. Кровь на песке, ярдов пятьдесят к сараям.</p><p>— Понятно.</p><p>— С кем дрался?</p><p>— Да так… Негры пьяные. Спасибо тебе за карате… Если бы не оно, не знаю, как все повернулось.</p><p>Он ещё раз рванул багром, разогнулся и посмотрел на меня через огонь.</p><p>— Могут быть проблемы?</p><p>— Увидим, — сказал я, пожимая плечами</p><p>Мигалка пришла с юга. Красная, вращающаяся, отражённая в лобовых стёклах всей парковки. Сирена подвывала, глохла, подвывала снова, и было ясно, что машина стоит.</p><p>Я спустился. Главный у пожарных прибежал вытирая пот со лба, в кожаной каске и робе, грузный мужик лет пятидесяти, с багром в руке и злой до белых глаз.</p><p>— Кто хозяин⁈ Мы не можем проехать! Вся дорога забита машинами, на триста ярдов, и в них никого нет!</p><p>— Сколько до вас?</p><p>— Насос стоит на углу! Рукавов до сюда не хватит, мне нужен гидрант и мне нужно подъехать!</p><p>— Давай по пляжу! — сказал я. — Съезд за сараями.</p><p>Он посмотрел на меня, на бар, на огонь, плюнул и побежал обратно.</p><p>Через полторы минуты пожарная машина въехала на песок.</p><p>И встала.</p><p>Она прошла пятнадцать ярдов — красивых, под рёв мотора, под аплодисменты толпы, которая решила, что это второй номер программы, — и села на задние мосты по самые ступицы. Водитель дал газу. Задние колёса выкопали себе две аккуратные ямы и ушли в них по оси. Пахнуло горелой резиной.</p><p>Крыша к этому моменту разгорелась по-настоящему. Оранжевое кольцо, с которого всё началось, стало полосой в двадцать футов, и внутри уже было видно огонь между стропилами.</p><p>Большой Хэнк стоял и держался за голову обеими руками.</p><p>— Я разорён, — кричал он. — Двенадцать лет. Я тут двенадцать лет…</p><p>— Не ссы, — крикнул ему в ответ я. — Я тебе новый бар куплю. Даже два. Лучше прежних.</p><p>Я пошёл к помосту.</p><p>Усилители у группы стояли под ящиком, и провод от них шёл к удлинителю, который Брукс ещё в начале вечера воткнул в розетку на столбе. Я нашёл штекер и выдернул его.</p><p>Музыка оборвалась на середине такта. Литл Ричард ударил ещё раз по струнам, посмотрел на свои руки и обернулся.</p><p>И стало слышно, что делает огонь. Он работал, как будто кто-то очень быстро мял и мял огромный лист бумаги прямо у тебя над головой. Под этим — прибой. И ещё — бесполезный рёв пожарного мотора в двухсот ярдах.</p><p>Толпа загудела от возмущения. Засвистели. Кто-то крикнул «включи обратно!».</p><p>Я влез на помост, взял у Брукса микрофон, который теперь не работал, отшвырнул его и заорал в голос:</p><p>— Слушайте все! Мне нужна ваша помощь! Прямо сейчас!</p><p>Шестьсот лиц повернулись.</p><p>— Там на песке сидит пожарная машина! В ней вода! Без неё бар сгорит, и мы с вами будем доедать эту пиццу на парковке! — Я показал рукой. — Ну-ка дружно толкнём! Все!</p><p>Это сработало за три секунды.</p><p>Я видел много толп в этом веке и в том, но так красиво толпа не разворачивалась ни разу. Шестьсот человек в вечерних платьях, в смокингах, в купальниках, босиком и в лакированных ботинках, с бокалами, которые они по дороге ставили прямо в песок, снесли верёвку и пошли к машине. Они облепили её со всех сторон — за бампер, за подножки, за пожарные лестницы на борту, уперлись плечами в задние крылья, легли грудью на капот спереди, чтобы не толкали в обратную сторону. Пожарные от изумления сначала замерли, потом начали командовать.</p><p>Мотор взвыл. «Раз-два! Раз-два!» Машина качнулась, не вылезла. Но появился маятник. Туда-сюда, кто-то подсунул под колесо чей-то пляжный коврик, кто-то притащил доски от веранды. На третий раз она выползла из ям и пошла по мокрому песку к бару, и за ней бежали шестьсот человек и орали так, как не орали на салюте.</p><p>Я сошёл с помоста и остановился.</p><p>Нога не держала совсем. Рубашка на мне была в чужом роме, скула не чувствовалась. Я стоял и просто дышал.</p><p>Потом поймал взгляд Мэрилин.</p><p>Она сидела на той же скамье, с ногой на чьём-то свёрнутом пиджаке, с полотенцем в руке, и смотрела на меня так, что я на секунду забыл про бар.</p><p>Я подошёл и сел рядом.</p><p>— Ты настоящий античный герой, — тихо сказала она.</p><p>— Я сейчас упаду.</p><p>— Нет, послушай. — Она взяла меня за руку, за ту, которая была в крови, и держала осторожно, за пальцы. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты спас кучу народу!</p><p>Мы сидели и смотрели, как тушат бар.</p><p>Теперь у них пошла настоящая вода. Две струи, толстые, белые в свете фар, били снизу вверх в раскрытый скат, и там, где они попадали, огонь оседал и шёл чёрным паром. Полосу, которую мы с Олсеном прорубили баграми, пламя так и не перешло: восточная половина крыши дымилась, западная стояла целая. Пожарные лазали по скату и доламывали то, что мы не успели. Большой Хэнк бегал внизу и кричал им, чтобы они были аккуратнее.</p><p>Все это шоу с нами сначала смотрела Китти, потом подошла Полли с бокалом, в котором плавал песок. Рядом встал Гвидо с багром, который он так и не отдал. Зайки — вчетвером, уже без ушек, в мокрых корсетах, одна босиком. Шерил держала в руках бутылку шампанского, которую вынесла из горящего бара. Сью держала вторую.</p><p>— Никогда у нас такой вечеринки не было, — сказала Адлер, — и больше не будет.</p><p>Все дружно кивнули.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пожар дотушили минут за двадцать. Струи становились всё короче, пара всё меньше, и в какой-то момент один из пожарных на крыше просто сел на стропило и свесил ноги внутрь бара, и это означало больше, чем любая команда: всё.</p><p>Восточная половина крыши ушла целиком. От неё остались обугленные стропила, похожие на рёбра, и дыра в небо, в которой стояли звёзды. Западная выжила. Стойка выжила, ее только залило.</p><p>Большой Хэнк стоял в дверях своего заведения и смотрел внутрь. Руки у него тряслись.</p><p>Я подошёл, достал из внутреннего кармана чековую книжку, Паркер и выписал чек.</p><p>— Держи.</p><p>Он взял, посмотрел и не понял.</p><p>— Двадцать пять тысяч⁈</p><p>— Хэнк, это тебе за все волнения. Тут хватит и на новый бар, и на крышу, и на то, чтобы ты неделю никого не впускал и приходил в себя. Строй из дранки. Солома и пальма романтичная, но, как мы с тобой выяснили, горит. И с тебя вечеринки по первому свистку.</p><p>— Такие же⁈</p><p>— Нет, нет, пожаров нам хватит. Нагоним больше охраны в следующий раз.</p><p>Он перечитал цифру ещё раз. Потом аккуратно, двумя пальцами, сложил чек и спрятал в грудной карман, застегнул карман на пуговицу, похлопал по нему ладонью.</p><p>И начал улыбаться.</p><p>— Слушай, — сказал Хэнк. — А ведь эта вечеринка войдёт в историю.</p><p>— Войдёт.</p><p>— Двенадцать лет я тут наливаю. И никогда у меня не было, чтобы шестьсот человек толкали пожарную машину. — Он обвёл рукой пепелище. — Я на этом месте поставлю табличку. «Здесь в апреле пятьдесят третьего сгорела крыша, и это была лучшая ночь».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Полиция работала до половины второго. Бьюкенен поставил двух своих у съезда и опрашивал всех, кто уезжал: кто привёз салют, откуда, на какой машине, кто чиркал. Все отвечали охотно и подробно. Один видел зелёный пикап, другой — синий фургон, третий уверял, что это были матросы, четвёртый — что ребята из Эль-Сегундо, а какая-то дама с полной убеждённостью сказала, что салют привёз лично мистер Миллер и что это было прекрасно.</p><p>Пикап к тому времени уехал. Трубы они, разумеется, утащили с собой. На песке остались две ямки и обрывок жёлтой бумаги с китайскими иероглифами, который Бьюкенен подобрал и спрятал в конверт с таким лицом, будто это отпечаток пальца.</p><p>И конечно, никого они не нашли. Ни в ту ночь, ни потом.</p><p>Первой увезли Китти. Полли довела её до машины под руку, и Китти на прощание обняла меня, уткнулась лбом мне в плечо и сказала, что я сумасшедший, и что ей это нравится, и что ей ужасно хочется спать. Пять месяцев. Пожар, драка, шестьсот человек. Я посадил её сам, закрыл дверь и постоял, пока фары не ушли на шоссе.</p><p>Потом уехала Мэрилин.</p><p>Фельдман подогнал её «Роллс» прямо на съезд, и до машины она дошла на моей руке и на одной ноге, подпрыгивая и держа туфли во второй руке.</p><p>— Боже, — сказала она в дверях. — У меня завтра съёмки…</p><p>— Отмени.</p><p>— Как я отменю? У меня в девять примерка, в одиннадцать площадка, у меня там три сцены на лестнице. На лестнице, Кит! Как я буду сниматься?</p><p>— Скажи честно, что подвернула ногу на пляже. Про это вечеринку завтра напишут все газеты, тебе поверят.</p><p>— Я то скажу, а они напишут в докладной «мисс Монро снова сорвала съемки», и это ляжет в папку. — Она села в машину, подобрала ногу, подняла на меня глаза. — Я их знаю. Я у них каждый день «снова».</p><p>— Тогда снимайся по пояс.</p><p>Мэрилин засмеялась, потянула меня за воротник вниз и поцеловала в скулу, в самое больное место, и ничего не сказала про то, что сказала на песке. И правильно сделала.</p><p>Толпа рассасывалась еще долго, по частям, потому что сначала надо было найти свою машину в четырёх рядах, потом найти того, кто её запер, потом дождаться, пока выедут три машины впереди. Шоссе гудело до двух. Кто-то уехал в чужом авто, кто-то остался спать в своей.</p><p>Сотрудников забрал арендованный автобус. Они набились в него все, мокрые, босые, с бокалами, которые кто-то зачем-то вынес из бара, и из открытых окон торчали руки и головы.</p><p>Синклер высунулся из окна:</p><p>— Кит! Это лучшая вечеринка в истории! Мы такой репортаж сделаем в журнал!</p><p>— Какой репортаж?</p><p>Я уже с трудом соображал.</p><p>— «Ночь на Манхэттен-Бич»! Пять страниц! Нет, шесть! Люди толкают пожарную машину, Кит, это обложка!</p><p>— И фотографии получились обалденные, — Берни перегнулся через него, придерживая на груди камеру, как ребёнка. — Я две кассеты отщёлкал. На три номера хватит, честное слово. У меня там Монро на руках, у меня горящая крыша в полнеба, у меня зайка в пожарной каске.</p><p>Автобус ушёл.</p><p>Мы уехали последними. Гвидо сел за руль, Полли — вперёд, зайки — назад. Пахло в машине гарью, пивом, сырым песком и духами.</p><p>Шерил и Сью заснули раньше, чем мы выехали на Сепульведу, обе сразу, уронив головы в разные стороны. Рейчел ещё что-то тихо говорила, но уже тоже еле-еле, тоже погружаясь в сон. Камилла сидела у окна и смотрела в стекло.</p><p>Я достал платок и подал ей.</p><p>— У тебя помада размазалась.</p><p>Она взяла, не поблагодарив, и начала вытирать — вслепую, по памяти, не глядя в зеркало, и размазала ещё сильнее.</p><p>— Камилла.</p><p>— М…</p><p>— Залетишь от этого чернявого — я тебя, как Кристи, вытаскивать не буду. Я только один раз в год добрый.</p><p>Она отвела взгляд в окно и тяжело вздохнула.</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Глава 12</p><p>Хэнк — точно железный. Просто сделан из нержавеющей стали.</p><p>Разбудил он меня самым банальным школьным способом: покидал в окно камешки. Я всплыл из сна, в котором горело что-то большое, долго не мог понять, где я и почему у меня болит лицо, и только на третьем камешке дошло, что это не сон, это Олсен.</p><p>Я встал, дополз до окна и выглянул.</p><p>Хэнк стоял внизу на газоне, в майке, с полотенцем на шее, и было — я прикинул по свету — часов семь. Над холмами ещё висела та мутная серость, которую в Лос-Анджелесе зовут утром.</p><p>Олсен помахал мне рукой.</p><p>Я показал ему на свою скулу. Потом, для полноты картины, скорчил рожу.</p><p>Он помахал ещё раз.</p><p>— Нога болит! — крикнул я и распахнул створку, чтобы было слышнее. — Вообще не идёт!</p><p>И это была правда. Нога болела. Бедро чувствовало себя так, будто по нему вчера кто-то ударил не ботинком, а шпалой.</p><p>— Всё равно надо, — ответил Олсен снизу — Соберись!</p><p>И всё. Больше ничего не сказал, стоял и ждал.</p><p>А что я ему возражу? Вчера его каратэ спасло нам жизнь. Мне и Мэрилин. Не мои восемь миллионов, не адвокат Аарон, не связи в Вашингтоне, а четыре месяца, которые этот бывший сержант вколачивал в меня стойку и блок во дворе, пока я тихо ненавидел его и каждое утро.</p><p>Я спустился вниз, стеная и переживая. Мимо спящего дома, мимо пустой кухни, мимо бассейна, в котором плавали листья.</p><p>Побежали мы трусцой, по привычной дороге вокруг участка, и первые сто ярдов я ругался по-русски. Про себя. Русский мат — он животворящий! Потом, к большому удивлению, нога разошлась. Боль отпустила, осталась только тугая тяжесть в бедре. На третьем круге я уже дышал нормально.</p><p>Говорить на бегу Олсен умеет. Я — нет. Поэтому разговор получился такой: он спрашивал ровно, я отвечал в три приёма, между вдохами.</p><p>— Расскажешь про вчерашнее? — сказал он на втором круге. — Их же трое было?</p><p>— Да. Услышал. Потом увидел.</p><p>— Сколько было от них до тебя, когда ты их увидел?</p><p>— Ярдов двадцать.</p><p>— И что ты сделал?</p><p>Я подумал.</p><p>— Сказал ей одеваться.</p><p>— Вот, — сказал Олсен. — Первая ошибка. Двадцать ярдов — это восемь секунд. За восемь секунд вы оба могли встать и уйти к бару, и тогда не было бы никакой драки. Платье можно застегнуть на ходу. Можно вообще не застёгивать, там все пьяные были.</p><p>— Там были фотографы.</p><p>— А у них бутылка. Это же розочка. Наверняка и ножи могли быть. Сейчас бы вас уже обмывали в морге.</p><p>Два вдоха. Так — то он прав…</p><p>— Дальше.</p><p>— Крайний замахнулся бутылкой. Я поставил блок предплечьем.</p><p>Олсен сбился с шага и посмотрел на меня.</p><p>— Кит. Я тебе несколько месяцев говорю! От палки и от бутылки не блокируют, от них уходят. Ты принял удар с размаха на локтевую кость. Тебе повезло, что она у тебя в двадцать два года молодая и крепкая. В тридцать два она бы треснула, и дальше ты стоял бы с одной рукой против трёх. Такие удары надо пропускать мимо себя…</p><p>— Я понял.</p><p>— Не понял. Ты скажешь «понял», а в следующий раз сделаешь то же самое, потому что это первое, что делает тело. — Он махнул рукой. — Будем ставить заново.</p><p>Мы повернули у кипарисов.</p><p>— Что потом?</p><p>— Потом в солнышко ему. Потом с разворота пяткой в крупного.</p><p>— Попал?</p><p>— В грудь.</p><p>— Хотел в голову?</p><p>— Хотел в голову.</p><p>— Значит, не попал, — сказал Олсен. — Вертушки с разворота, да ещё против троих, не бьют!! Ты на развороте на полсекунды не видишь ничего, и в эти полсекунды тебя схватят или повалят. И ты уже не встанешь. Тебе повезло, что они были пьяные и стояли кучей.</p><p>— Он отлетел на три шага.</p><p>— Ладно, дальше что было?</p><p>Я перешел на шаг, рассказал концовку боя.</p><p>— Нельзя во время схватки отвлекаться! Даже на такую, как Монро! Ну и что, что упала? Ты всё равно ничего не сделаешь! Ты на этой троице должен быть сосредоточен. И насчет удара ребром по шее…</p><p>Олсен остановился.</p><p>Просто встал посреди дороги, и я встал тоже, упёршись руками в колени и радуясь поводу.</p><p>— От этого удара люди умирают. Не часто. Но умирают, и умирают не сразу, а через час в машине у друзей. Ты ему мог сломать шею!</p><p>У меня внутри что-то опустилось.</p><p>— Я не вкладывался туда полностью.</p><p>— Ты не знаешь, сколько ты туда вложил. Никто не знает в такой момент. — Он вытер лицо полотенцем. — Я тебе не мораль читаю. Я тебе объясняю, что будет, если он не доехал. Два свидетеля с их стороны, федеральное дело в суде. Никакой адвокат тебя из этого не вынет. И вот здесь уже без разницы, кто первый замахнулся.</p><p>— А если он доехал?</p><p>— Тогда у тебя просто трое новых врагов.</p><p>— И вот последнее, — сказал Олсен. — Самое простое. Против тебя идёт федеральное дело, у тебя в редакции вчера был обыск, и в этом городе есть люди, которые хотели бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось не по их заказу, а вот так, случайно, от пьяных на пляже. А ты ушёл в темноту, один, без Гвидо, без меня……</p><p>Я мог бы ему объяснить, что там была Мэрилин Монро. А он бы ответил: «Кто мешал уединиться у тебя или у неё дома?»'</p><p>— Больше не буду, — сказал я.</p><p>— Будешь. — Олсен надел полотенце на шею. — Но я за тобой пригляжу!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Нужно вызвать массажиста, — резюмировал Хэнк, когда мы переодевались в спортивное в спортгородке.</p><p>Он сказал это, глядя на мою ногу. Я тоже посмотрел.</p><p>На внешней стороне бедра, от колена до середины, расплылся синяк размером с мужскую ладонь и цветом чернильной кляксы — зелёный по краям, фиолетовый в центре, с коричневым подтёком вниз.</p><p>— Красиво, — сказал я.</p><p>— Он тебя пыром приложил. — Олсен кинул мне бинты на руки. — Еще лед и массажист. Я знаю одного, он с «Рэмс» работает, китаец. Берёт дорого и делает больно.</p><p>— Всё, как мы любим…</p><p>Начали с общей физической, и тут из-за домика охраны вышли две фигуры в спортивном.</p><p>Камилла и Рейчел. Волосы стянуты в хвосты, из одежды только спортивное трико.</p><p>Встреча для девушек тоже оказалась сюрпризом.</p><p>Рейчел посмотрела на Камиллу так, как смотрят в институте на прилежную отличницу, которая зачем-то пришла на зачёт, назначенный на семь утра.</p><p>— Ты-то что здесь делаешь?</p><p>— Бегаю с Хэнком и Китом, — сказала Камилла.</p><p>— Ты? Бегаешь?</p><p>— Да! — с вызовом ответила кубиночка.</p><p>Угу. И я даже знаю, с какого вчерашнего разговора в машине это вдруг все возобновилось. Девушка решила показать, что она хорошая. Ладно, пусть показывает, мне не жалко.</p><p>— А вы почему не спите? — спросил я. — Шесть часов назад вы обе спали у меня в машине.</p><p>— Ты разбудил! — Рейчел ткнула в меня пальцем. — Своими криками с Хэнком под окнами! «Нога болит!» На весь дом! Ладно, показывайте, что у вас тут…</p><p>— Растяжка! Ноги шире…</p><p>И вот тут тренировка для меня, честно говоря, закончилась и началось что-то другое. Потому что трико из хлопчатобумажного джерси, очень тонкое, севшее точно по телу после первой стирки, показало все, что нужно знать о фигуре человека. Мужской спортивный костюм выглядит в нём как мешок. Женский — нет.</p><p>Рейчел встала впереди меня и начала тянуться к носкам.</p><p>Блондинка она, конечно, была выдающаяся.</p><p>Я смотрел на это сосредоточенно, как ценитель женской красоты. Камилла была темнее, суше, жёстче и гораздо спортивнее. Рейчел — мягче, шире, круглее. Попка словно персик, созревший.</p><p>Хотя с Мэрилин, конечно, никакого сравнения. Там другая весовая категория. Там вообще другой вид спорта….</p><p>И вот на этой мысли, лёжа лицом в мат и дыша через нос, меня осенило.</p><p>Нет, не так. Я придумал такое, что больше не выходило из головы.</p><p>А что, если запустить девчонок на гимнастику? Под музыку. Вот ровно в этом самом обтягивающем, возбуждающем трико.</p><p>Я приподнялся на локтях.</p><p>Ведь уже есть Джек Лалэйн, который второй год крутит свою передачу про физкультуру на телевидении в Сан-Франциско, и крутит её для домохозяек, и она идёт потому, что домохозяйка в десять утра дома одна. Есть телевизор в тридцати миллионах квартир. Есть женщины, которые после войны впервые в истории начали всерьёз думать о фигуре, потому что в журналах появились осиные талии, а в магазинах появились весы. И есть я, у которого своя сетка, телестудия, свои девушки, свой лейбл с рок-н-роллом и свой журнал тиражом в два с лишним миллиона.</p><p>А чего нет? Нет музыки. У Лалэйна человек в трико показывает приседания под собственный голос и метроном. Скучно. Смертельно скучно.</p><p>А если вместо метронома — Литл Ричард? Четыре на четыре, восемьдесят ударов в минуту, и пять девушек делают под него наклоны и махи, и в середине ряда стоит подтянутый инструктор, который считает вслух и улыбается в камеру?</p><p>Прямой эфир на HTV по утрам, двадцать минут перед утренним шоу. Шесть дней в неделю. Потом свои залы — сначала один в Лос-Анджелесе, потом Сан-Франциско, потом франшиза по стране. Потом пластинки: «Занимайтесь дома, двадцать минут в день». Потом трико с зайцем на бедре. Потом разворот в журнале каждый месяц: «Упражнения этой недели».</p><p>Да вся Америка с ума сойдёт.</p><p>Только вот что… Упражнения запатентовать нельзя, наклон вперёд придумал не я. А вот название и сам формат передачи — можно и нужно, причём сегодня же: товарный знак на имя, авторское право на связку музыки с упражнениями, а главное — личные контракты с девушками лет на пять, с запретом работать на других. С угрозой больших штрафов. Иначе через полгода тот же самый номер поставит Эн-Би-Си с чужими блондинками и объяснит, что физкультура общее достояние. Это я даже не предполагаю. Это я знаю.</p><p>И ведь девочкам будет чем заняться. А не киснуть у бассейна, не пить с полудня и не влипать в чернявых парней на вечеринках.</p><p>— Кит, — сказала Рейчел из своего наклона, не разгибаясь. — Ты на меня уже минуту смотришь и шевелишь губами. Улыбаешься, как ребенок, которому дали новую игрушку.</p><p>— Так и есть, девочки. Будет и вам игрушка. Да такая, что все ахнут.</p><p>— Опять твои революционные идеи? Нас не посадят?</p><p>— Не должны…</p><p>Насчет последнего у меня были сомнения. А ну как федеральная комиссия по связи начнет козлить? Она может!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После тренировки был душ, в котором я простоял двадцать минут, остро сожалея, что не догадался позвать с собой Рейчел. И завтрак на террасе с заспанной Полли. Адлер была молчалива, спасалась крепким кофе…</p><p>Есть я не мог толком, потому что жевать левой стороной было больно, а правой неудобно. Повар расстроился. Я ограничился яйцами, кофе и стаканом апельсинового сока.</p><p>Потом Уоллес принёс утренние газеты. Причем даже разгладил утюгом. Принёс он их не одной кучей, как обычно, а двумя — и это у него такой способ сообщить, что одну кучу лучше читать после кофе, а не до.</p><p>Вечеринка была везде.</p><p>Светская хроника оторвалась от души. «Лос-Анджелес Таймс» дала два абзаца и фотографию толпы, выталкивающей пожарную машину, — Берни, умница, успел продать снимок с ночи. «Миррор» вынесла в подзаголовок, что мисс Монро повредила ногу и была вынесена с пляжа на руках, и этого подзаголовка Фельдману хватит для головной боли на неделю. «Экзаминер» — наш, херстовский, — написал про шестьсот гостей и героическое поведение публики.</p><p>Вторая куча была та, которую Уоллес положил отдельно.</p><p>Пулицеровская «Пост-Диспатч». Передовица, не заметка.</p><p>Смысл был простой и выстроенный умно, я бы и сам так выстроил. Что в Лос-Анджелесе федеральные власти ведут уголовное дело против издателя, обвиняемого в перевозке непристойных материалов через границы штатов. Что издатель, вместо того чтобы вести себя как человек под следствием, устраивает на общественном пляже ночные празднества на шестьсот человек с участием кинозвёзд. Что эти празднества заканчиваются пожаром, вызовом огнеборцев и работой полиции за счёт налогоплательщиков. И что между первым и третьим есть прямая связь.</p><p>Заканчивалась передовица так:</p><p>«Мистер Миллер полагает, что ему всё позволено, поскольку ему пока всё удаётся. Вчера на калифорнийском песке у него горела соломенная крыша пляжного бара. Но пусть читатель не обманывается масштабом: этот безнравственный пожар, будьте уверены, охватит всю Америку».</p><p>Я отложил газету и налил себе второй кофе.</p><p>Самое смешное, что ровно девять дней назад эта же самая «Пост-Диспатч» называла меня единственным человеком в стране, у которого хватило духу сказать Маккарти правду в прямом эфире. Вот так переменчива американская пресса!</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>Глава 13</p><p>Телефон зазвонил, когда я доедал третье яйцо.</p><p>Уоллес принёс аппарат на террасу — на длинном шнуре, который тянулся за ним через весь дом, — поставил на стол рядом с газетами и снял трубку с рычага движением сомелье, подающего бутылку.</p><p>— Кит! — Голос был прокуренный, бодрый и знакомый. — Я в Лос-Анджелесе. Только что прилетел, по делам.</p><p>— Ди-ик…</p><p>Ах, какие приятные воспоминания — тот гусарский боулинг. Я чуть не засмеялся.</p><p>— Увидимся? У меня для тебя новости, но это не телефонный разговор.</p><p>— Конечно, приезжай ко мне. Прямо сейчас. Выслать машину? Где ты остановился?</p><p>— Слушай… — Дик замялся, и в трубке стало слышно, как он прикрывает микрофон ладонью. — Я с женой. Ей вообще не стоит твоих заек видеть, она у меня стеснительная…</p><p>Я посмотрел на бассейн, где в воду занырнула голая Шерил, покивал сам себе. Справедливое замечание.</p><p>Полли, сидевшая через стол и якобы читавшая «Вэрайети», перевернула страницу и прислушалась. Делала она это с таким безразличным лицом, что сомнений не оставалось — ей тоже было интересно.</p><p>— Хм, — сказал я. — Значит, ко мне не хочешь. А на каратэ хочешь?</p><p>Пауза.</p><p>— Что это?</p><p>— Японская борьба. Приехал их мастер с островов, показывает приёмы. Разбивает руками доски и кладёт на пол борцов. Бесплатно и прилично. Типа бокса.</p><p>— А ну давай, — сказал Дик. — Диктуй адрес.</p><p>Я продиктовал адрес и время, положил трубку и посмотрел на Полли.</p><p>Она дождалась, пока аппарат щёлкнет, и только после этого подняла глаза от журнала.</p><p>— Интересный контакт?</p><p>— Очень, — сказал я. — Дик Вандербильт, ты его помнить должна — он с хьюзовской компанией у нас гостил.</p><p>— Да, что-то было. Он кажется, работает на оборонку?</p><p>— Вычислительные машины.</p><p>— Это те, которые быстро считают?</p><p>— Это те, которые через двадцать лет будут управлять всем, что ты видишь вокруг. Включая телефон, по которому я сейчас говорил. — Я отодвинул чашку.</p><p>— Ты так уверен в этом⁈ — удивилась Адлер</p><p>— Да!</p><p>— Тогда надо разрабатывать.</p><p>Полли отложила журнал.</p><p>— Хорошо бы его отснять в наших комнатах.</p><p>— Он с женой…</p><p>— Отснимем и с женой, — сказала Адлер, не меняясь в лице. — Это даже лучше. А если будет ещё и зайка… Мм! Хочешь договорюсь с Шерил? — Полли кивнула на бассейн — Она такое любит.</p><p>Я посмотрел на эту женщину с уважением, которое она у меня вызывала примерно раз в неделю, и каждый раз на пустом месте.</p><p>— Полли. Он не поедет к нам с женой.</p><p>— Ладно, тогда начни с карате — сказала она и снова взяла журнал.</p><p>***.</p><p>Зал оказался на Южной Гранд-авеню, в «Олимпик-Аудиториум».</p><p>Только не в самом «Олимпике». Главную арену на десять с лишним тысяч мест ради такого вечера никто открывать не стал — туда ходят на субботний бокс, а не на японского мастера, которого в Лос-Анджелесе знает только пара тысяч человек. Нас завели с торца, вниз по лестнице, в тренировочный зал, где боксёры работают на мешках в будние дни.</p><p>Внизу пахло так, как пахнет в любом боксёрском зале любого города и любой страны: мужской пот плюс какая-то химия от моющих средств. Вдоль стен висели афиши прошлых боёв, одна поверх другой. В углу стоял ринг, с которого сняли канаты, в центр бросили не татами, а борцовские маты. Складные стулья, расставленные плотно, в двенадцать рядов, сверху висят лампы под жестяными абажурами.</p><p>Народу было битком. Человек четыреста, и ещё стояли в дверях и на лестнице.</p><p>Половина — японцы и американцы японского происхождения, целыми семьями, с детьми на плечах; они приехали сюда через весь город, и приехали явно всем кварталом. Вторая половина — местные: борцы, боксёры, тренеры, флотские в увольнении и мордатые ребята, которые тут не зрители, а мебель. И по стенке — трое репортёров, включая моего оператора от HTV. Он приехал с камерой на штативе, с двумя софитами и помощником, занял угол и уже разворачивал кабель, ругаясь на отсутствие розеток.</p><p>Дик с женой стояли у входа, оба в светлом, оба слегка потерянные, и Вандербильт озирался так, как озирается человек, который впервые в жизни попал в место, куда бы его никогда не пригласили именитые родственники.</p><p>— Кит!</p><p>Вандербильт мне обрадовался, было видно, как он облегченно перевел дух.</p><p>— Голди, ты помнишь Кристофера? — он обернулся к жене.</p><p>Голди помнила. Голди была всё та же фарфоровая статуэтка с платиновым бобом, и золота на ней было ровно столько же, сколько в «Маджестике», только теперь к кольцам и колье добавился браслет, на который можно было купить целое ранчо в Техасе.</p><p>— Мистер Миллер. — Она протянула мне руку и посмотрела на мою скулу. — Что с вами?</p><p>— Упал.</p><p>— На кулак, — засмеялся Дик.</p><p>— На песок.</p><p>— Кит, я читаю газеты. — Он хмыкнул. — Ты сейчас самый популярный человек в этой стране и самый неудобный. Я тебе по этому поводу кое-что расскажу, но потом.</p><p>— Обязательно, — согласился я, представил Хэнка — Это мой учитель карате.</p><p>— Так ты тоже занимаешься?</p><p>— Немного.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Нас провели в первый ряд, и почти сразу на маты вышел распорядитель. Статный мужчина в двубортном пиджаке горчичного цвета и с микрофоном, жутко фонящим. Рядом с ним встал переводчик — сухой пожилой японец в костюме, с блокнотом.</p><p>Распорядитель говорил пять минут и успел сообщить, что сегодня мы увидим величайшего мастера Востока, что он объехал тридцать два штата, даже выходил против профессиональных борцов и побеждал, и мы прикоснемся к тайному боевому искусству, неизвестному в Западном полушарии. Как это билось с 32-мя штатами было не ясно.</p><p>Потом вышел Ояма.</p><p>Лет тридцати, не больше. Невысокий, широкий, с короткой шеей и очень мощными, перевитыми жилами руками. Одет он был в белое кимоно, перевязанное черным поясом. Босиком, без всякого выражения на лице. Поклонился в четыре стороны.</p><p>И начал делать ката.</p><p>Зал выдержал полторы минуты.</p><p>Потому что ката — это, как объяснял мне Олсен, грамматика карате. А публика, ее американская часть, пришла на драку. Всё, что видели боксёры и борцы, — это как человек медленно переставляет ноги, разворачивается и бьёт руками и ногами в воздух. И публика начала ёрзать, разговаривать и ходить за лимонадом. Какой-то парень у двери громко спросил, когда же все начнётся. Матери зашикали на детей. Один из промоутеров возле ринга демонстративно посмотрел на часы.</p><p>— Это что, танец такой? — спросила Голди.</p><p>— Подготовительные упражнения — ответил я — Помогают поставить ученикам удары, блоки…</p><p>Ояма закончил, снова поклонился.</p><p>А потом вынесли доски.</p><p>И вот тут зал проснулся.</p><p>Сначала были доски — дюймовые, сосновые, сложенные по три. Он разбил их кулаком, потом ребром ладони, потом локтем. Четыреста человек ахнули на первом треске и начали считать вслух на третьем. Потом принесли кирпичи, поставили их на два бруска в ряд, и он разбил их пяткой сверху, махом ноги. Потом черепицу — семь штук в столбик — ладонью.</p><p>А потом двое помощников подняли над головами доску на вытянутых руках, и Ояма разбежался с трёх шагов и пробил её в прыжке ногой, в воздухе, в полном развороте. Это было очень круто.</p><p>Зал встал, зааплодировал.</p><p>Я посмотрел на оператора HTV, он мне кивнул, мол все снял.</p><p>— Боже мой, — сказала Голди — Какой он ловкий! Прямо акробат!</p><p>— Я хочу попробовать заниматься этим карате! — сказал Дик с восторгом. — Это же бомба.</p><p>Потом распорядитель объявил схватки и вызвал желающих.</p><p>Первым вышел борец. Профессионал, из тех, что работают в «Олимпике» по субботам: двести сорок фунтов, уши в капусту, короткие ноги, грудь как бочка, в борцовском трико. Он шёл на маты вразвалочку и улыбался публике, и публика его знала.</p><p>Схватка заняла секунд двадцать. Борец сделал то, что умел, — пошёл в захват, пригнувшись, раскинув руки. Ояма отошёл в сторону на полшага, пропустил его мимо себя и ударил сверху вниз локтем по основанию шеи. Борец упал на четыре точки, попробовал встать, не встал. Помотал головой, посидел и поднял руку, сдаваясь. Его подняли и увели под аплодисменты.</p><p>Вторым вышел боксёр.</p><p>Этот был серьёзнее. Молодой, лёгкий, подвижный, с хорошей стойкой, и первые полминуты он даже доставал. Два раза попал в корпус и один раз в плечо, и зал начал орать. Но боксёр, как выяснилось, живёт выше пояса. Ояма дважды ударил ему ногой по внешней стороне бедра — в то самое место, где у меня сейчас расплывался синяк, только вкладываясь полностью, — и нога у парня перестала держать. Он захромал, потерял стойку, и после этого всё кончилось быстро: подсечка и удар в живот, когда он уже падал.</p><p>— Есть ещё желающие? — спросил распорядитель.</p><p>И тут рядом со мной зашевелился Олсен.</p><p>Он начал снимать куртку.</p><p>— Куда⁈ — Я поймал его за локоть.</p><p>— Попробую. — Хэнк вытащил руку из рукава. — Интересно же.</p><p>— Стой! Ты вчера полночи таскал горящую солому!</p><p>— Так утром же размялись…</p><p>И пошёл.</p><p>Прямо через зал, на ходу расстёгивая рубашку, снял её, бросил на свободный стул и вышел на маты в майке — сухой, жилистый, белобрысый, со светлыми бровями и ресницами, со старым шрамом через пол-лба, ниже Оямы и явно легче его.</p><p>Зал загудел. Публика его за своего не считала.</p><p>А Ояма посмотрел на него и улыбнулся.</p><p>Первый раз за весь вечер.</p><p>Потому что они поклонились друг другу, причем одинаково, почти синхронно. И встали в стойку, и стойка у них оказалась одна и та же. Низкая, развёрнутая, с подобранным локтем.</p><p>— Что происходит? — спросил Дик.</p><p>— Одна школа, — сказал я.</p><p>Схватка вышла долгая.</p><p>Минуту они не делали практически ничего: стояли, переступали, пробовали дистанцию ладонями, и зал опять начал скучать, а я не дышал. Потом Хэнк вошёл. Коротко, на полшага, двумя руками — блок и сразу удар, снизу под рёбра. Ояма принял и сместился. Потом Ояма ответил, и Хэнк снял его удар предплечьем и даже отвёл в сторону, и у меня чуть не вырвалось «да!».</p><p>Они работали минуты четыре, в полную силу.</p><p>Дважды Хэнк доставал. Один раз он поймал мастера на отходе, и Ояма отступил на два шага — и зал этого не понял, зал этого даже не заметил, а я заметил и японцы по стенке заметили, потому что все их четыреста голов разом подались вперёд.</p><p>Хэнк был хорош.</p><p>Ояма был лучше.</p><p>Это стало видно к четвёртой минуте по дыханию. У Хэнка оно пошло через рот и легкие, у мастера работал живот. И на пятой Ояма сделал то, что я потом разбирал в голове раз сто и всё равно не понял, как оно вышло: он поставил ложный удар ногой, Хэнк опустил локоть на ладонь — и в эту открывшуюся щель, вертикально, прямыми сложенными пальцами, снизу вверх под рёбра ушла его рука.</p><p>Рука-копьё.</p><p>Хэнк не отлетел. Он просто сложился на месте и сел, скрючившись, обхватив себя, и начал хватать воздух, и воздух не шёл. Двое японцев бросились к нему, Ояма присел рядом и быстро, двумя пальцами, нажал ему что-то под ключицей, и Хэнк наконец задышал — с хрипом, сквозь зубы.</p><p>Он был в сознании. Он даже попытался поклониться с земли. Но не смог.</p><p>А у меня вскипела кровь.</p><p>Нехорошо так вскипела. По-дурацки, молодо, будто побили сейчас меня.</p><p>— Есть ещё желающие? — громко спросил распорядитель.</p><p>Я встал, поднял руку.</p><p>— Есть!</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>Глава 14</p><p>Дик поймал меня за рукав.</p><p>— Кит. Не надо! Он покалечит тебя!</p><p>Супруга поддержала:</p><p>— Кристофер, пожалуйста!</p><p>— Надо.</p><p>— Ты видел, что он сделал с тем борцом? — Вандербильт не отставал — Он тебе голову открутит и аккуратно поставит рядом.</p><p>— Не открутит.</p><p>Я снял его пальцы со своего рукава и пошёл.</p><p>И пока шёл эти семь или восемь шагов, в голове у меня очень быстро работал калькулятор, и работал он на удивление трезво.</p><p>Первое: мастер устал. Каты, три доски кулаком, ребром и локтем, кирпичи пяткой, семь черепиц ладонью, прыжок с разбега — это всё по рукам и по ногам, и это всё было до боёв. Потом борец, потом боксёр, потом пять минут с Олсеном. Я у него четвёртый, и руки у него сейчас деревянные, как бы он их не тренировал раньше.</p><p>Второе: голова у него прикрыта плохо. Я это разглядел на боксёре и сначала не поверил. Он идёт вперёд корпусом, подбородок открыт, кулаки работают низко — потому что у него в додзе, судя по всему, в лицо руками просто не бьют, нет такого удара в их спаррингах, и тело об этом не беспокоится. Но тут есть вторая половина правды: боксёр это тоже видел. Он минуту или две искал эту щель и не дошёл до неё ни разу, потому что войти на ближнюю к такому человеку и успеть пробить — это надо быть большим талантом. Значит, вариант с челюстью мне не годится.</p><p>А вот третье.</p><p>Борец шёл на него раскрывшись. И получил локтем в основание шеи, потому что в их школе на такой заход есть готовый ответ.</p><p>А на то, чего не видели, ответа нет.</p><p>Он не видел американского футбола. Не видел, как раннинбек на линии сносит защитника: с трёх шагов, низко, не раскрываясь, спрятав голову за плечо, с упором в бедро, которое идёт вперёд всем весом. Это не борьба. В борьбе тебя приглашают в захват. А здесь тебя сшибают.</p><p>Раздёргать на дальней, заставить работать руками в воздух, и в ноги. Закрывшись.</p><p>Эх, мне бы два здоровых бедра. Ну, обойдёмся одним.</p><p>Олсен уже стоял. Его держал под локоть кто-то из японцев, и он был зелёный, но держался и даже дышал.</p><p>— Не ходи, — просипел он мне. — Кит. Я серьёзно.</p><p>— Моя очередь.</p><p>— Кит!</p><p>— Надо защитить честь Калифорнии, Хэнк. Раз уж ты её, ха-ха, замарал.</p><p>Он попытался сказать что-то ещё, и, видимо, именно в этот момент у него кончился воздух, потому что сказал он только «ты…» и замолчал.</p><p>На матах я остановился, повернулся к залу и поднял руку.</p><p>И зал меня узнал.</p><p>Не сразу — сначала по первым двум рядам прошло, потом покатилось назад, и кто-то крикнул «Это же Миллер!», и через четыре секунды четыреста человек орали так, что жестяные абажуры над нами начали звенеть. Кричали даже «Кит, где твои зайки? Зови на ринг!». Промоутеры из «Олимпика» вытянули шеи. Репортёры у стенки вскинули фотоаппараты. Оператор HTV развернул включил софиты, и в зале стало на три тона светлее.</p><p>Я помахал ещё раз. Поработал на публику с полным сознанием того, что делаю, и получил своё.</p><p>Ояма на меня смотрел внимательно. Даже чересчур.</p><p>И улыбки на лице уже не было. Он нахмурился, сказал что-то переводчику коротко, тот ответил ещё короче, и мастер посмотрел на камеру с софитами, потом на орущий зал, потом опять на меня.</p><p>Ему это не нравилось. Совсем.</p><p>И правильно не нравилось. Он приехал показывать искусство, а ему устраивают цирк.</p><p>Я снял пиджак, бросил его Хэнку, стащил рубашку через голову.</p><p>Потом пару раз ударил в воздух — размяться и покрасоваться.</p><p>Распорядитель вышел на маты, вытер лоб и объявил в свой фонящий микрофон, что сегодня нас ждёт финальный бой вечера и что против мастера выходит мистер Кристофер Миллер, издатель, Лос-Анджелес.</p><p>Поклонились.</p><p>Ояма встал в стойку, и я мгновенно понял, что в этом бою у меня будет одна попытка. Потому что он начал давить сразу.</p><p>Он не бил. Он шёл. Шаг, полшага, и дистанция, которая была удобной мне, переставала быть моей, и приходилось отходить. Я отошёл, обошёл, отошёл опять, покружил влево — на правую ногу разворачиваться было больно, — и сделал три пустых удара в воздух, на дальней, в полруки, просто чтобы он отвлекся.</p><p>Зал начал свистеть. Публика не для этого пришла смотреть, как я бегаю от мастера.</p><p>Где-то справа, из-за спины ударила вспышка фотоаппарата, зал на миг побелел, и я пошёл в рывок. Этого шанса пропустить нельзя.</p><p>С трёх шагов, низко, плечом вперёд, с головой за плечом, упираясь в мат левой — и правая всё равно отдала болью от колена до таза, и я это даже не почувствовал толком, потому что уже летел.</p><p>Он успел. Он всё-таки успел — поднял колено, резко и коротко, прямо мне в голову.</p><p>Колено пришло не в голову. Оно пришло в предплечья, которыми я закрылся, и это было как встретить дверь, которую с той стороны толкнули ногой. Руки мне вбило в лицо, в лоб, в ту самую скулу, и в глазах у меня вспыхнуло белым.</p><p>Но я уже держал штанину.</p><p>Тут же вторая рука под колено, потом обе руки под колени, и я поехал вперёд, вставая с ног на плечи, и тащил его за собой — и он полетел назад. Мы оба упали на маты с грохотом, который в зале услышали в последнем ряду.</p><p>И я оказался сверху.</p><p>И тут началось самое интересное в моей жизни.</p><p>Он был легче меня килограммов на десять, короче на полголовы, и так силён, как я до этого силу вообще не представлял. Он крутился подо мной как заведённый: прогибался, уходил плечом, подводил колено, разворачивал бёдра, и каждые две секунды я чувствовал, как меня начинает ссаживать. Ты словно забрался на танцующего быка во время родео.</p><p>Если бы я был на двадцать фунтов легче, он снял бы меня через четыре секунды. Я знаю это точно, потому что четыре секунды я висел на нём только весом, вжимая грудью, расставив ноги, и вес — всё, что у меня было.</p><p>Прогиб он сделал трижды. Трижды меня поднимало и трижды сажало обратно.</p><p>Взять его на болевой я не мог. Он просто не отдавал руки. Удушающий — тем более, потому что шеи у него практически не было, там, где у людей шея, у него начинались плечи.</p><p>И вот я лежу сверху на величайшем мастере Востока, обеими руками обхватив его за корпус, упираясь лбом ему в плечо, и в голове у меня один вопрос.</p><p>И что теперь?</p><p>Время шло. Секунд сорок, потом минута, потом больше. В борьбе это целая эпоха, в показательном выступлении — провал: четыреста человек пришли смотреть, как разбивают кирпичи, а смотрят на двух мужиков, которые тяжело дышат на школьных матах и их мотает туда-сюда.</p><p>Распорядитель начал терять терпение. Я его не видел, я видел крашеный дубовый пол в трёх дюймах от своего глаза, но я слышал, как он что-то говорит в микрофон, и слышал, как гудит зал.</p><p>Потом он свистнул.</p><p>— Победил Кит Миллер!</p><p>Зал встал.</p><p>Я отпустил Ояму, откатился и с трудом сел. Сердце било в горло, предплечья не поднимались, правая нога лежала сама по себе. В больничку теперь? Ко мне подскочил Хэнк, буквально вздернул вверх обеими руками.</p><p>Никакой победы, конечно, не было. Я это понимал ровно так же ясно, как понимал, зачем её объявили. У распорядителя на матах лежал Кит Миллер, которого вчера печатали на первых полосах, и сегодняшний вечер можно было закончить либо ничем, либо вот этим. И завтра про зал напишут газеты, а в зале стоит камера. Бесплатная реклама и пиар.</p><p>Ояма поднялся одним движением и поправил пояс.</p><p>Он был расстроен. Очень. И прятал это так тщательно, что становилось неловко: ровное лицо, ровные руки, пять секунд, потраченных на поправку куртки.</p><p>Потом он повернулся ко мне и поклонился.</p><p>Я поклонился в ответ, как учил Олсен, и, кажется, завалился на сторону.</p><p>Распорядитель объявил об окончании показательных выступлений, публика начала расходиться. Но не я.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У края матов японца ждала женщина.</p><p>Белая американка, небольшая, лет пятидесяти, в строгом тёмно-синем костюме и шляпке, с рыжими волосами и с таким выражением лица, какое я видел только у Полли. Я её знал в лицо, о ней писали в газетах — Эйлин Итон. Та, которая владеет «Олимпик-Аудиториум» и которой все боксёры говорят «да, мэм».</p><p>Она взяла Ояму под локоть и начала ему что-то говорить — быстро, негромко, и переводчик едва успевал.</p><p>Японец выслушал, показал рукой на камеру HTV с горящими софитами и покачал головой. Что-то ответил. Переводчик перевёл ей. Она пожала плечами.</p><p>Я надел рубашку, пиджак, подошёл.</p><p>Олсен подтянулся следом, всё ещё держась одной рукой за бок.</p><p>— Мистер Ояма, — сказал я и поклонился ещё раз, уже аккуратнее. — Благодарю за бой, надеюсь вы не в обиде.</p><p>Переводчик перевёл.</p><p>Мастер смотрел на меня секунды три, и за эти секунды я успел решить, что он не ответит вообще. Потом сказал короткую фразу.</p><p>— Мистер Оями спрашивает, — перевёл японец, — где вы учились.</p><p>— У него.</p><p>Я показал на Олсена.</p><p>Ояма повернулся к Хэнку и заговорил, и говорил он теперь по-другому: быстрее, с паузами в других местах. Переводчик за ним еле успевал, да и успевать ему, похоже, было нечего, потому что Хэнк отвечал сам.</p><p>— Наха, — сказал Олсен и уже для меня. — Сорок седьмой. По пятидесятый, зал за рыбным рынком на Окинаве. Старик держал, звали его Наха. Со своим сыном.</p><p>Он добавил ещё что-то совсем короткое, уже по-японски, и переводчик при этом не перевёл ни слова, из чего я сделал вывод, что это было название школы и что переводить его нет смысла.</p><p>И вот тут у Оямы изменилось лицо.</p><p>Немного. У него просто ушло то вежливое никакое выражение, которое он носил весь вечер как часть формы, и под ним оказался живой человек тридцати лет.</p><p>Он сказал что-то с одним узнаваемым словом в середине. Хэнк кивнул. Ояма кивнул в ответ.</p><p>— Мастер говорит, — сказал переводчик, — что знает этот зал. Что он бывал на Окинаве и что школа ему известна. — Японец замялся, подбирая. — Он говорит, что это… та же вода. Из одного колодца.</p><p>Хорошо сказано. Хотя я подозреваю, что переводчик на этом месте сам подобрал себе красивое.</p><p>Потом Ояма посмотрел на меня.</p><p>И начал говорить длинно — впервые за вечер, предложений на восемь, не торопясь, останавливаясь, чтобы переводчик успел.</p><p>Смысл вышел такой.</p><p>Что он не в обиде. Что он сначала был недоволен, и недоволен не мной, а тем, что в этом зале сегодня весь вечер хотели смотреть на разбитые кирпичи и ни одной минуты на то, ради чего он сюда приехал. Что каты, которые он показывал, занимают в его школе место, которого в этой стране пока никто не понимает, и он это осознал ещё в Чикаго, в феврале.</p><p>— Мастер говорит, что техники у вас почти нет, — сказал японец. — Говорит: месяцы, не годы, это видно по стойке и по тому, как вы переносите вес. Но он говорит, что видел сегодня в зале человека, который пошёл вперёд, зная, что проиграет, и что этому научить нельзя.</p><p>— А чему можно? — спросил я.</p><p>Ояма дослушал перевод и впервые за весь разговор посмотрел мне не в лицо, а на ноги.</p><p>Сказал несколько слов.</p><p>— У вас хорошие задатки, — перевёл японец. — Мастер говорит: тяжёлый таз, длинное бедро. Он говорит, что мог бы поставить вам удары ногами. Он приглашает вас в Токио, в свою школу. Там вы сможете освоить более высокую технику, чем здесь.</p><p>Ого! Сам Ояма пригласил меня в Японию!</p><p>— Испортил вам выступление? — повторил я вопрос Эйлин Итон после того, как мастер поговори с нами, ушел.</p><p>— Испортили, — вздохнула Эйлин Итон. — Но не вы. Мистер Ояма уже уставший, у него длинный тур. Четвёртый город за девять дней, и везде ему дают борцов, а он приехал показывать школу.</p><p>— Ката пока непонятны американцам</p><p>— Я это понимаю. Но это база. Впрочем, думаю, мы раскачаем публику еще. Это же не последнее выступление.</p><p>— Вот о них, — сказал я, — я и хотел бы поговорить.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>Глава 15</p><p>Ресторан стоял вплотную к «Олимпику», через проезд, и назывался «Ринг».</p><p>Название у него было честное: он жил с арены. Шесть дней в неделю здесь обедали работяги с фабрик на Сан-Педро, а в субботу, после боёв, зал набивался так, что официанты ходили по спинкам диванов. Стены от пола до потолка в фотографиях: боксёры в стойке, боксёры с кубками, боксёры в обнимку с хозяином, ну и снимки болельщиков — толпы народу возле барной стойки и за столиками. Перчатка в витрине над кассой, подписанная кем-то, чьё имя уже выцвело. Диваны красной кожи, подранные на углах. И медный колокол за стойкой, в который хозяин звонит, когда в зал входит человек, выигравший в этот вечер.</p><p>Когда мы вошли, он в него позвонил.</p><p>Я сначала не понял, кому. Потом понял и чуть не умер от стыда, потому что никакого боя я не выигрывал, и половина зала это видела своими глазами с двенадцати рядов. Так, повозились с Оямой на канвасе, вот и вся победа.</p><p>Впрочем, звонить за такое или не звонить — решать хозяину. Его колокол, не мой.</p><p>Хэнк остался у двери. Сел на табурет возле вешалки, боком к залу, спиной к стене, и достал свои чётки. Тёмное дерево поползло у него между пальцами — мизинец, безымянный, средний, через большой и обратно, — и по этому движению было видно, что бок у него болит, а голова работает.</p><p>Голди улыбнулась нам и ушла припудрить носик в дамскую комнату. Судя по взятой косметичке, ждать нам ее предстояло долго.</p><p>Дик же погрузился в меню с головой. Меню в «Ринге» было на четырёх страницах, массивное и три из них занимало мясо. Ну и правильно, что еще будут тут есть работяги. Не овощные салатики же… Впрочем, они тут тоже были.</p><p>Я же сидел, не мог поднять руки выше стола и вспоминал разговор с Итон.</p><p>Прошёл он, честно говоря, легче, чем любой разговор у меня за последние две недели.</p><p>Я сходу предложил спонсорство. Она же не стала изображать раздумье: сказала, что ей нужны деньги на афиши и на залог зала, что японская школа карате в Лос-Анджелесе сама себя не продаст, что бокс и борьба её кормят, но в боксе и борьбе всё поделено на двадцать лет вперёд, а тут поле ничейное. Назвала цифру. Она была по моим нынешним меркам смешная. Я согласился, не торгуясь, выписал чек и она посмотрела на меня первый раз за вечер не как на дауна, что сломал ей концовку показательных выступления Оямы.</p><p>А потом меня понесло, потому что после драки меня всегда несёт.</p><p>Я сказал: а давайте ещё и в кино японца запихнем.</p><p>Она подняла брови. Я объяснил, что у меня собственная продюсерская компания, сотрудничаем с мейджорами и у нас в работе три картины, в любой из которых нужен злодей, а их в Голливуде играют одни и те же восемь человек с одинаковыми лицами. Антигерои, диверсанты, помощники негодяев, телохранители при плохом хозяине-боссе… И вот представьте: помощник, который не стреляет и не душит, а работает руками и ногами вот так, как вы сегодня видели. Пять минут экрана. Ни одной реплики. И после премьеры в его зал встанет очередь на год.</p><p>Итон задумалась на три секунды, и я видел, как у неё в голове сходится касса.</p><p>— Это может сработать, — кивнула она. Странно было бы услышать другое — все-таки Голливуд тут через пару кварталов.</p><p>Я достал визитку главы нашей продюсерской компании и отдал ей. Она убрала её в сумочку, прищёлкнула замком.</p><p>— Я с ним свяжусь на этой неделе.</p><p>— Все нужные команды я отдам, дальше он все решит</p><p>Про себя я прикинул, что опережаю график примерно лет на двадцать. Мода на восточные единоборства в американском кино придёт, когда Ояма будет уже легендой. Ну и ладно. Будем считать это авторским правом на будущее, которое еще не наступило.</p><p>— Кит.</p><p>Дик закрыл меню, снял очки, начал их протирать бархоткой.</p><p>— Ты уже выбрал?</p><p>— Ага, почти. Что-то у них тут перебор с ассортиментом блюд.</p><p>Подошёл официант, и Дик заказал обстоятельно, с уточнениями про прожарку. Я взял то же самое, потому что выбирать не мог: мне было больно все это читать.</p><p>Вэйтер ушёл, Дик оглянулся на дверь дамской комнаты.</p><p>— Я вот о чём хотел поговорить. Пока жены нет…</p><p>— Говори.</p><p>— У нас тут был ещё один мальчишник с Говардом. — Он повертел солонку. — Неделю назад. То же самое, что в Майами, только хуже. Он напился. И, Кит, по-моему, не только пил. У него зрачки были как булавки, и он два часа говорил, не останавливаясь, а потом замолчал и просидел молча ещё час.</p><p>— Таблетницу его видел?</p><p>— Видел…</p><p>— Объяснять дальше?</p><p>Дик помотал головой, взял солонку в руки, начал ее вертеть.</p><p>Я ждал.</p><p>— Ну и короче… Под конец, совсем никакой, он сказал, что убьёт тебя, если не получится с Гувером.</p><p>Солонка в его руках остановилась.</p><p>— Я не знаю, что у вас там случилось, — сказал Дик. — Я не спрашиваю и знать не хочу. Но будь осторожен, Хьюз не кидает слова на ветер.</p><p>Вот, значит, как все повернулось. Ставки еще больше поднялись.</p><p>— Он реально может убить? — спросил я.</p><p>— Сам — конечно, нет, — сказал Дик. — Он и вилку в руках держит через салфетку. Но у него связи с семьёй Профачи. Это мафия в Нью-Йорке, в Бруклине. Они крышуют его новое казино в Вегасе.</p><p>Вот же… Я выругался про себя.</p><p>Прости меня, великий русский язык, но иногда ты единственный, кто способен передать точный объём проблемы.</p><p>Потому что одно дело, когда против тебя идёт директор Бюро: это процедура, и у процедуры есть щели, в которые можно просунуть адвоката, журнал, конгрессмена, кинозвезду. А вот когда рядом с тобой стоит человек, у которого есть и телефон Гувера, и телефон бруклинской семьи, и триста миллионов, и зрачки как булавки, — это уже не процедура. Это пипец полный.</p><p>Похоже, от Говарда придётся избавляться.</p><p>— Почему ты мне все это рассказал? — поинтересовался я у Дика</p><p>— Ты мне нравишься — пожал плечами Вандербильт — С тобой весело, ты не из золотой молодежи, сэлф мейд. Уже сейчас входишь в сотню самых богатых людей Штатов, пройдет год, два, войдешь в десятку. С тобой лучше дружить.</p><p>— Я думал, Хьюз тебе друг</p><p>— Был. До тех пор пока не начал сходить с ума. Зря он на эти таблетки подсел, совсем странный стал. Я ему сказал, что это последний мальчишник, на котором я был. Больше не надо. Обиделся.</p><p>— В Союзе говорят, на обиженных воду возят</p><p>Дик заулыбался — Смешно, но по сути верно.</p><p>Я еще хотел задать пару вопросов, но тут вернулась Голди.</p><p>Вернулась она другой женщиной. Губки подведены, пудра легла ровно, щёки горели, и щебетать она начала с десяти шагов.</p><p>— Кит, я до сих пор не могу поверить! Я никогда в жизни такого не видела. Никогда! Он разбил семь черепиц — семь, Дики, я считала вслух, — а потом вы, вы просто взяли и сбили его с ног!</p><p>— Это я упал. Он просто оказался под мной.</p><p>— Не говорите так! Вы победили! Так объявил в микрофон судья!</p><p>— Он не судья, так ведущий, — не согласился я.</p><p>— Все вокруг кричали. Женщина рядом со мной сказала, что это лучшее, что она видела за год. — Голди положила ладони на скатерть и подалась вперёд. Женщина посмотрела на меня такими глазами, какие я уже неоднократно видел у заек, у моделей. Взгляд означает «я бы тебе дала».</p><p>Дик это тоже заметил.</p><p>Но ничего не сказал. Он взял свой бокал с водой и льдом, отпил и поставил обратно, и лицо у него при этом сделалось такое, как будто официант принёс не то мясо. Похоже глубокой любви тут нет.</p><p>Мясо принесли вовремя, и я съел его в темпе, которого сам от себя не ожидал, учитывая, что жевать я мог только правой стороной. Кусок, вода, кусок. Голди рассказывала про Бель-Эйр, про дом, который они едут смотреть, про то, что она думала в Калифорнии в апреле уже можно купаться, но нет, нельзя. Зато в Нью-Йорке ещё носят пальто.</p><p>Я кивал, поддакивал, а сам хотел остаться один, чтобы все обдумать. Что мне теперь делать? С Гувером придется все-равно решать проблему, он идет отдельно от Хьюза. Этот бульдог с меня теперь все-равно не слезет, даже если Говард снимет заказ. А он не снимет! Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.</p><p>— Дик, — сказал я, когда закончил со стейком и вытер руки. — Могу я с тобой связаться, когда прилечу в Нью-Йорк?</p><p>— Конечно. Тебе надо что-то расшифровать?</p><p>Вандербильт незаметно покачал головой. Мол, не надо при Голди.</p><p>— У меня есть одна тема по вычислительным машинам. Не для телефона и не для ресторана. Хочу войти в этот бизнес.</p><p>— Да там нет бизнеса…</p><p>Он оживился.</p><p>— А я думаю, что есть или скоро появится.</p><p>— Конечно, звони, как прилетишь, обсудим.</p><p>Бизнес для американцев это святое.</p><p>— Я со следующей недели уже в университете, — сказал Дик. — Звони прямо на кафедру, меня найдут. А лучше приезжай. Покажу тебе машину.</p><p>— Приеду.</p><p>Мы попрощались у двери. Дик пожал мне руку крепко, Голди подала свою и задержала на полсекунды дольше, чем следовало, и мне пришлось целовать ее. Кокетка…</p><p>Хэнк поднялся с табурета, спрятал чётки в карман и пошёл за мной на улицу.</p><p>Хозяин в колокол на этот раз не звонил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>— Ну зачем тебе ещё какая-то аэробика⁈</p><p>Аарон произнёс это так, как произносят последнюю фразу перед тем, как сесть и закрыть лицо руками. Очень трагическим голосом. Правда, лицо не закрыл, а снял очки и положил их на стол.</p><p>— Других проблем мало? — продолжал он. — Кит, у тебя федеральное дело. У тебя операционный директор под залогом. У тебя облигационный выпуск в субботу и банкиры, которые его читают с лупой. У тебя Говард Хьюз. — Он загибал пальцы, как привык, и пальцев не хватало. — У тебя в конце коридора комната, где четыре девочки раскладывают медицинские карты мёртвых курильщиков, и эта комната стоит мне восемь тысяч в месяц. И ты приезжаешь ко мне под вечер с новой идеей.</p><p>— Я царь Мидас! Все, к чему прикасаюсь, превращается в золото</p><p>— И как он кончил?</p><p>— Умер от голода.</p><p>Я тяжело вздохнул.</p><p>— Теперь слушай, почему аэробика. У меня зайки разбегутся.</p><p>Аарон поднял брови.</p><p>— В каком смысле разбегутся?</p><p>— В прямом. — Я откинулся на спинку. — Аарон, посчитай сам. Четыре девушки живут у меня в доме. Работы у них — пара съемочных дней в месяц. Они просыпаются в полдень, к двум у них первый коктейль, к шести им скучно, а в восемь вечеринка. Приезжают гости, и среди гостей всегда есть какой-нибудь чернявый красавец с кабриолетом и с намерениями. Тут у нас, знаешь ли, Голливуд. Всегда найдется какой-нибудь Марлон Брандо…</p><p>— И что?</p><p>— И то, что одна у меня уже беременна от Хьюза. Вторая вчера приехала домой с размазанной помадой. Третья через год выйдет замуж за дантиста и будет вспоминать меня с нежностью, и это лучший из вариантов.</p><p>Аарон надел очки обратно.</p><p>— Допустим.</p><p>— Так вот. Девушке, у которой есть работа, собственные деньги и своё имя, уходить некуда и незачем. — Я показал на его стол. — Ты мне ровно это объяснял неделю назад про Кристи. Золотой поводок. Я просто беру твою идею и перестаю применять её к одной женщине, а начинаю ко всем. Разница в том, что Кристи мне обходится в сто тысяч, а эти четверо будут мне приносить по десятке каждая. Каждый месяц. Еще и себе заработают кучу бабок.</p><p>— Как?</p><p>— Упражнения под музыку на ТВ. Двадцать минут утреннего эфира шесть дней в неделю. Залы. Пластинки. Трико с зайцем. Разворот в журнале каждый квартал.</p><p>Он посмотрел на меня секунд пять. Потом снял трубку и крутанул диск.</p><p>— Мириам? Это Штейн. Вы ещё не ушли в суд? Я так и думал. Зайдите ко мне, у нас мистер Миллер и у него есть идея. Нет, не по табаку. Нет, он в порядке и я в порядке, это все просто так теперь выглядит.</p><p>Трубку он положил и достал из ящика блокнот.</p><p>— Пока она идёт, отчитаюсь по хвостам.</p><p>— Давай.</p><p>— В Германию юрист вылетел, он отчитается телетайпом сразу, как разберется на месте с регистрацией компаний или филиала. По Ларри. Жалобы направили. — Аарон постучал карандашом по блокноту. — Две. Одна в прокуратуру округа на действия агентов, вторая — ходатайство в суд. Четыре часа они его держали, прежде чем доставили к комиссару, и за эти четыре часа с ним беседовали дважды. Если судья примет Макнэбба, то Бюро мало не покажется.</p><p>— Когда узнаем?</p><p>— Не раньше предварительного слушания. Одиннадцатого мая.</p><p>— Давай к самому важному.</p><p>— С Кристи всё решил. — Аарон закрыл блокнот. — Встречался с ней лично.</p><p>Я ждал.</p><p>— Два часа, у нее дома беседовал, объяснял все детали. Был специальный видеооператор, все заснял. Чтобы потом не сказала, что не знала, не поняла… Она согласна. Берёт деньги. Дом на её имя, закладная в нашу пользу, генеральная доверенность на управление её активами — активов у неё, разумеется, пока ноль, но там размытая формулировка, можно будет подогнать все, что угодно.</p><p>Я впечатлился тем, как подстраховался Аарон. Повезло мне с ним…</p><p>— Что она сказала?</p><p>— Плакала и благодарила, — сказал Аарон. — Как я тебе и обещал. Она у нас на поводке, Кит.</p><p>В дверь постучали.</p><p>Мириам Лоу вошла с двумя папками под локтем. Тёмные волосы собраны строго, никаких украшений, кроме часиков.</p><p>— Мистер Миллер. — мне отправилась искренняя улыбка. Не часто юридические компании сейчас нанимают женщин, да еще и обещают им пай. — Какое-то еще дело?</p><p>Я изложил. Четыре девушек в трико, плюс тренер, двадцать минут прямого эфира по утрам, музыка моего лейбла, счёт вслух, залы, пластинки. И особенное слово.</p><p>— Как это все называется?</p><p>— Аэробика, — сказал я.</p><p>Лоу попробовала слово на язык. Один раз, второй.</p><p>— Такого слова нет.</p><p>— Теперь есть.</p><p>— Вот это и хорошо, — сказала Мириам, и впервые за разговор у неё дрогнул уголок рта. — Мистер Миллер, если бы вы пришли ко мне со «женской гимнастикой под музыку», я бы вам объяснила, что описательное название защитить нельзя: нельзя запретить человеку описывать то, что он делает. А выдуманное слово, которого нет ни в одном словаре, — это сильнейший из знаков, какие бывают. Такие дела выигрываются в одно заседание.</p><p>Она села, открыла папку и начала писать.</p><p>— Значит, так. Знак на слово — регистрируем, но сначала нужно начать им пользоваться: по закону сорок шестого года регистрируют не замысел, а употребление в торговле. Поэтому первый эфир выходит под этим словом, и в тот же день мы закладываем в заявку экземпляр программы, музыку, запись, афишу.</p><p>— Что ещё?</p><p>— Движения. — Она подняла карандаш. — Тут осторожно. Сами упражнения я защитить не могу. Но конкретная связка — определённые движения под определённую музыку вашей группы, записанные и опубликованные, с печатной инструкцией и рисунками, — защищается. То есть повторить ваши упражнения можно. Повторить их под вашу музыку, в вашем порядке, с вашими картинками и под вашим словом — нельзя.</p><p>— А девушек?</p><p>Мириам подняла глаза, задумалась.</p><p>— Образ тоже могу.</p><p>— Как?</p><p>— Как оформление товара. — Она начала перечислять, загибая палец за пальцем, и делала это быстрее Аарона. — Фасон и цвет трико. Напульсники. Ушки. Принт зайца на одежде. Построение в зале и заставка. Если всё это употребляется вместе и устойчиво, оно становится узнаваемым оформлением, и всякий, кто его повторит, вводит покупателя в заблуждение. Это сорок третья статья закона сорок шестого года, и по ней засудим любого, кто рискнёт повторить. Включая Эн-Би-Си. Особенно Эн-Би-Си, у них глубокие карманы.</p><p>Я посмотрел на Аарона. Аарон смотрел на Мириам.</p><p>— И последнее, и самое важное, — сказала я. — Делаем долгосрочный договор с девушками. Семь лет, большие штрафы за расторжение. И отдельным пунктом — запрет работать на других в этой же области на срок договора и спустя пять лет после.</p><p>Оба юриста посмотрели на меня с большим уважением. Так смотрят, когда человек, который полчаса назад выглядел идиотом с разбитым лицом, вдруг оказывается тем, кто принёс в комнату деньги и новые гонорары для юристов.</p></section><section><title><p>Глава 16</p></title><p>Глава 16</p><p>В Нью-Йорк я вылетал первого мая.</p><p>Там, где я прежний родился, сегодня все трудящиеся идут колоннами. Транспаранты, воздушные шары, духовой оркестр, портреты, дети на плечах… Ура доблестным труженикам завода имени Лихачева! Да здравствуют трудящиеся фабрики Красный Октябрь! Ура-а-а…</p><p>Здесь, в Америке, тоже не сидят сложа руки. В Нью-Йорке на Юнион-сквер соберётся полторы тысячи человек с красными флагами, а напротив них встанут двадцать тысяч ветеранов с американскими, и это называется День верности. Его придумали специально, чтобы первого мая на улицах было громче у тех, у кого флаги правильного цвета.</p><p>А я, кстати, тоже трудящийся. Лечу в Нью-Йорк отбивать свой бизнес от наезда Хьюза и Гувера.</p><p>Это, между прочим, большой труд. Тяжёлый, нервный и совершенно непраздничный.</p><p>Самолёт ждал нас на боковой полосе, подальше от терминала.</p><p>Частный джет — я так по дороге на аэродром называл его так про себя и каждый раз мысленно сам себя поправлял, потому что джетов ещё нет. Есть «Дуглас DC-6B», четыре поршневых мотора, серебристый, с красной полосой и без единой надписи авиакомпании на борту, кроме номера на киле. Внутри вместо шестидесяти кресел — двенадцать, развёрнутых к столикам, диван вдоль правого борта, бар и две спальные полки за занавеской в хвосте. Реально, можно вздремнуть по пути.</p><p>Командир спустился по трапу сам, чтобы пожать мне руку. Лет сорока пяти, сухой, с обветренным лицом и тремя нашивками.</p><p>— Мистер Миллер. Капитан Боллинджер. Погода на маршруте приличная, над Скалистыми потрясёт, дальше гладко. Восемь часов сорок минут без посадки.</p><p>— Без посадки?</p><p>— Эта машина ходит до Нью-Йорка без посадки, сэр, если не грузить её под завязку. А вас всего двое и я смотрю, вы без багажа.</p><p>— У меня в Большом Яблоке целая гардеробная забита барахлом, нет смысла его таскать туда-сюда.</p><p>— Это верно. Прошу на борт!</p><p>У трапа стояли две стюардессы.</p><p>Обе в форме, обе с той профессиональной улыбкой, которой в этой стране учат отдельно, и обе, надо признать, красивые — брюнетка повыше и шатенка пониже, и обе смотрели на мою скулу, которая за неделю отцвела из фиолетовой в жёлто-зелёную и выглядела теперь ещё хуже, чем в начале.</p><p>Мысленно я ещё раз сказал спасибо миссис Новак. Нет, не за девушек, хотя они и были прекрасны.</p><p>А за то, что тридцатого апреля, в одиннадцать вечера, я вернулся от Аарона и сообщил ей, что мне нужен самолёт на завтра. Не билет — целый самолёт. Она не спросила зачем, не сказала «это невозможно» и не стала выяснять бюджет. Она открыла блокнот, задала три вопроса — сколько человек, с посадкой или без, нужны ли телефон и телетайп на борту, — и к половине восьмого утра у меня на столе лежал договор чартера.</p><p>А на обычном рейсе я бы нормально не долетел. Не из-за кресел: кресла я переживу. Из-за соседей.</p><p>Потому что за последние три недели моё лицо неоднократно побывало во всех газетах страны, и это значит, что человек в соседнем кресле через тридцать минут полёта поворачивается ко мне и говорит: «Простите, а вы случайно не тот самый?» И дальше девять часов. Девять часов, в течение которых надо быть симпатичным, скромным и остроумным, потому что каждый из них — читатель, покупатель и избиратель, и каждый из них расскажет о встрече двадцати знакомым. Я это умею. Я это делаю каждый день. Но это банально утомительно. А еще в самолете может попасться пожилая леди строгих взглядов. И такое уже у меня было. Это ад!</p><p>Взлетели в восемь двадцать.</p><p>Машина разбежалась, оторвалась и полезла вверх, и в иллюминаторе ушла вбок вся эта белёсая утренняя долина, с бульварами, с нефтяными качалками у Болдуин-Хиллз, с жестяными крышами складов. Моторы перешли с рёва на ровный гул.</p><p>Хэнк сидел напротив и болтал. Я давно заметил: пока он меня охраняет, он молчит, грозно зыркает вокруг. А как только вокруг нет ни одного постороннего человека, он становится обычным двадцатишестилетним парнем, которому всё интересно.</p><p>— Нет, ты вдумайся, — говорил Олсен. — Тебе же везёт как мужу богине удачи. В тюрьму попал — вышел через три недели и даже журнал не закрыли. С Маккарти сцепился — Маккарти больше нет, пишут, что после порицания в Сенате он в больничку загремел. Бар сгорел — тебя носят на руках. А теперь сам Ояма. Сам! Кит, ты понимаешь, что он тебе предложил? Это как супербоул в футболе выиграть.</p><p>— Я ему просто понравился.</p><p>— Ты ему не понравился. Ты его уронил. — Хэнк помолчал, посмотрел на попку стюшки. — Может, и с этими девочками повезёт.</p><p>Он кивнул в сторону кухни, где брюнетка и шатенка возились с подносами.</p><p>— Ты ж у нас опытный. Двух уговорил уже?</p><p>— Ага, почетный член Mile high club</p><p>Я засмеялся, и зря, потому что скула немедленно напомнила о себе.</p><p>Может к врачу сходить, сделать рентген? Вдруг там перелом или еще что… Про это мне сказали и Полли, когда я собрал заек на встречу, посвященную аэробики.</p><p>— Решу в Нью-Йорке — ответил я ей, хлопнул в ладоши — Дамы! У меня для вас есть дело на миллион вечнозеленых купюр.</p><p>Рассказал им про аэробику, про красивую фигуру, которая считай гарантирована всем участницам.</p><p>Я опасался сопротивления. Готовил аргументы, я приготовил цифры, я даже придумал, чем давить на Шерил, которая по утрам не человек. Но потом подумал, и вместо этого я поставил на проигрыватель нашу запись — ту, где Ричард молотит по клавишам на четыре четверти, — и попросил Камиллу показать.</p><p>Она не стала ломаться. Отодвинула ногой журнальный столик, встала посреди ковра и за полторы минуты сделала то, что мы с ней набросали накануне. Махи руками. Наклоны в сторону с рукой над головой. Приседания в счёт. Шаг и мах ногой, шаг и мах. Босиком, в домашнем, с хвостом на затылке, под музыку, которая сама несёт.</p><p>И на второй минуте в гостиной стало тихо.</p><p>Шерил сползла с подлокотника и села на пол, чтобы лучше видеть. Рейчел встала с дивана и попробовала повторить наклон к разным ногам. Сью сказала «ой».</p><p>— Такая простая идея, — сказала Полли — Почему никто раньше не догадался⁇</p><p>— Музыки нужной не было</p><p>— Ты серьёзно поставишь нас на телевидение? — спросила Рейчел.</p><p>— Серьёзно. Студия на HTV готова, я её недавно сам обошёл: павильон, три камеры, помост, задник поменяем.</p><p>— И когда?</p><p>— Каждое утро, — сказал я. — Шесть дней в неделю. Прямой эфир, двадцать минут, в семь сорок. Это значит, что в шесть вы уже в машине, а в половине седьмого в гриме. И так весь первый год, без перерывов, потому что передачу нельзя запустить и бросить — её либо смотрят каждый день, либо не смотрят вообще.</p><p>Я обвёл их глазами.</p><p>— Потянете?</p><p>Пауза была ровно такой длины, чтобы я успел испугаться.</p><p>— Платить буду хорошо, — добавил я.</p><p>— Да! — тут же сказала Шерил.</p><p>И дальше они подтвердили это все, вразнобой и хором, и Сью добавила, что её мать в Фениксе будет смотреть и наконец перестанет спрашивать, когда дочка найдёт нормальную работу.</p><p>— Отлично. — Я поднял руку. — С вами свяжется мой юрист. Зовут ее Мириам Лоу, договоры будут толстые, и я хочу, чтобы вы их прочли, а не просто не глядя подписали. Если что непонятно — звоните мне, не ей. И ещё: с вами будет работать тренер. Мужчина.</p><p>— Мужчина? — заинтересованно протянула Камилла.</p><p>— Мужчина, — подтвердил я и погрозил ей пальцем. — Смотрите у меня.</p><p>Камилла посмотрела на меня своими чёрными глазами и улыбнулась так мило, как умеет только она, и мне сразу стало ясно, что тренера надо брать женатого, пожилого и желательно хромого. Но такого, увы, с упругими девушками не будут разглядывать на тв.</p><p>Самолёт тряхнуло.</p><p>Один раз и крепко, так что в баре звякнуло, и у меня в животе на секунду стало пусто. Скалистые, как и обещал командир. Хэнк ухватился за стол и посмотрел в иллюминатор с видом человека, который всё знает про рукопашный бой и ничего — про восходящие потоки.</p><p>Подошла брюнетка.</p><p>— Что-нибудь выпить, мистер Миллер?</p><p>— Виски с содовой. И воды отдельно.</p><p>— Есть пресса свежая, сегодняшняя.</p><p>— Давайте всё.</p><p>Она принесла стопку: «Таймс», «Экзаминер», «Миррор», «Дейли Ньюс» и нашу «Джорнал-Америкэн».</p><p>И вот тут я получил первый за три недели по-настоящему хороший подарок.</p><p>Потому что меня на первых полосах меня нигде не было. Какое счастье…</p><p>А первые полосы занимал Кен Растли.</p><p>Негр двадцати семи лет, ветеран, из округа Форрест, штат Миссисипи. Подал документы в университет штата. Просто почтой, на адрес канцелярии, как это делают каждый год тысячи американцев. И через четыре дня, когда выяснился цвет его кожи, Растли забрали из дома и по решению суда поместили в лечебницу для душевнобольных.</p><p>Судья, выносивший решение, объяснил свою позицию репортёрам, и объяснил так, что я перечитал абзац дважды.</p><p>Он сказал, что негр, который думает, будто его могут принять в Университет Миссисипи, очевидно, не в себе. А значит, его надо лечить. Разумеется, это тут же вызвало расовые волнения в городе. Гетто полыхнуло, губер призвал национальную гвардию.</p><p>Я отложил газету и посмотрел в иллюминатор, где под крылом стояли горы.</p><p>Похоже, началось.</p><p>Я знаю, что будет дальше. Сейчас в Верховном суде лежит дело о школьной сегрегации, по которому судьи в декабре не смогли договориться и назначили повторные слушания. Я знаю, чем это кончится и когда — в южных штатах начнётся то, по сравнению с чем сенатор Маккарти покажется всем скучным эпизодом из прошлого. Губернаторы, национальная гвардия, федеральные маршалы, камни в автобусы, снова национальная гвардия и кадры на всю страну.</p><p>И вот теперь посчитаем.</p><p>Эдгар Гувер и Белый дом в ближайшие полтора года получат проблему, рядом с которой непристойные материалы, перевезённые частными грузовиками через границу штата, — это даже не мелочь. Это строчка, которую забудут вписать в отчёт. У них просто не останется ни людей, ни времени, ни желания возиться со мной.</p><p>Это первое.</p><p>А второе лучше. Потому что когда это начнётся, администрации понадобится пресса. Не враждебная и не восторженная — понадобится большая, уважаемая, консервативная пресса, которая умеет объяснять сложное простыми словами и которой верят в маленьких городах. Пятнадцать ежедневных газет. Полтора десятка журналов. Радио. И самое главное — телевидение.</p><p>И тогда разговаривать со мной будут не через федерального комиссара и не через оттопыренную губу на гольф-клубе. Разговаривать будут иначе и в другом тоне.</p><p>Я взял стакан с виски, отпил и поймал себя на том, что мысленно потираю руки.</p></section><section><title><p>Глава 17</p></title><p>Глава 17</p><p>В нью-йоркском аэропорту Айдлуайлде мы сели в семь вечера.</p><p>Восемь часов полета, как и обещал капитан Боллинджер. Получилось даже быстрее, чем он обещал — мы поймали попутный ветер. Над Скалистыми потрясло, над Небраской я спал, над Пенсильванией просыпался, и теперь у меня было ощущение, что телу надо размяться от застоя крови.</p><p>Свою любимую машину я узнал ещё из окна самолёта, пока мы катились по рулёжке.</p><p>Её нельзя не узнать. Золотой восьмиколесный «Адлер Дипломат», длиной в полквартала, с чёрными стилизованными зайцами по бортам, стоял у выхода частного терминала аэропорта и светился, как слиток, который зачем-то выкатили из хранилища погулять. Рядом переминался водитель от корпорации в форменной фуражке.</p><p>А вот появления Эстер я не ожидал.</p><p>Она стояла в зале ожидания, у ограждения, и подпрыгивала на месте. По-настоящему, как девочка у кассы цирка. Светлый костюм, жакет и узкая юбка, короткая итальянская стрижка, которую она сделала в апреле и которая за это время стала её лицом, и никаких украшений, кроме больших серёжек в форме листьев. И эта вот нью-йоркская наследница, лицо поверженной династии, женщина, которая на совете директоров смотрит на людей так, что они начинают оправдываться, — она махала мне обеими руками поверх ограждения.</p><p>Потом перестала махать, пролезла между турникетами и кинулась мне на грудь.</p><p>Обнялись.</p><p>— Ты приехал, — сказала она мне в плечо — Что у тебя с лицом?</p><p>— Неудачно упал. Ты зачем тут?</p><p>— Соскучилась!</p><p>— Эстер, я бы все-равно приехал в офис.</p><p>— Сидеть и смотрела на часы? А потом делить тебя с Мардж? Она тоже еще в офисе!</p><p>Хэнк взял мой дипломат, пошёл вперёд, и шёл он с тем выражением на лице, которое у него появляется, когда ему смешно, но показывать нельзя.</p><p>В машине она подождала, пока Олсен сядет вперед, водитель закроет дверь. Тут же подняла перегородку из стекла впереди и наклонилась к самому моему уху.</p><p>— Кит. У меня задержка!</p><p>Вот так…</p><p>Восемь часов в воздухе, двадцать лет до изобретения теста на беременность, которые будут продавать в аптеке рядом с аспирином, и вот это предложение, сказанное шёпотом в салоне, обитом кожей цвета топлёного молока.</p><p>— Сколько? — спросил я.</p><p>— Одиннадцать дней.</p><p>— Это точно одиннадцать?</p><p>— Кит, я считаю дни с четырнадцати лет. — Она сидела прямо и смотрела перед собой, на спину водителя за стеклом. Настроение у нее резко поменялось — Одиннадцать дней.</p><p>— К врачу ходила?</p><p>— Нет.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что ты был в Калифорнии, а я хотела вместе сходить.</p><p>Я взял её руку. Рука была холодная.</p><p>— Эстер. Врач в этой стране пока не скажет тебе ничего, чего ты не знаешь сама. На таком сроке он посмотрит и скажет «приходите через три недели». Поэтому слушай.</p><p>— Слушаю.</p><p>— Первое. Если это так, никакой проблемы нет. Проблема — это когда человеку некуда деться и нечем платить. У тебя есть и то и другое, а у меня тем более. Второе. Найдем тебе лучшую клинику в Европе, например, в Швейцарии, спокойно там родишь, никто ничего не узнает! Мы же это уже обсуждали?</p><p>Она повернула голову, улыбнулась.</p><p>— А ты чего хочешь?</p><p>Хороший вопрос. Правильный. И отвечать на него надо честно, потому что эта женщина врать себе не позволяет и мне не позволит.</p><p>— Я хочу, чтобы ты не боялась, — сказал я. — Это главное, что я хочу.</p><p>Она помолчала секунд десять.</p><p>Потом сказала совсем другим голосом — нормальным, деловым, своим:</p><p>— Ну и ладно. Тогда у меня к тебе дело.</p><p>— Говори.</p><p>— Бабушка хочет тебя видеть.</p><p>Я обернулся.</p><p>— Расскажи о ней. Я так понимаю, она после смерти деда главная у вас в семье?</p><p>— Так и есть. — Эстер смотрела на меня с той своей полуулыбкой, в которой всегда есть одна восьмая вызова. — Ей восемьдесят три года, она глухая на левое ухо и помнит церемонию открытия Бруклинского моста. Она сказала: «Эстер, я хочу посмотреть на этого пирата, который забрал у нас газеты и назначил эту дуру в совет директоров». Дура это про меня.</p><p>— Я понял. Так и сказала?</p><p>— Слово в слово. У нас в семье не стесняются.</p><p>— А кто ещё будет?</p><p>— Тётя Маргарет с мужем. Двоюродный брат Джордж, он юрист и будет на тебя смотреть, как смотрят на витрину ломбарда. Кузина Фрэнсис с двумя детьми. Ещё старая миссис Коннолли, которая была у бабушки компаньонкой сорок лет и считается членом семьи.</p><p>— А отец?</p><p>— А отца не будет, — сказала Эстер.</p><p>И сказала она это так, что продолжать не требовалось.</p><p>— Я собираю ужин специально в тот день, когда он в Сан-Симеоне, — добавила она всё-таки, помолчав. — Кит, я не хочу, чтобы вы сидели за одним столом. Не сейчас. Через год, может быть, когда он отойдет и примет ситуацию.</p><p>— Договорились.</p><p>Машина вышла на Ван-Уик и пошла на запад, и Нью-Йорк начал подниматься по бокам.</p><p>А я сидел и считал.</p><p>Китти — пять месяцев. Теперь Эстер, одиннадцать дней. Там глядишь, еще кто-то подтянется.</p><p>Пора открывать собственный детский сад — качели с чёрными зайцами по бортам, вручаем позолоченные ушки на входе…</p><p>А если дело пойдёт такими темпами, то открывать придётся не детский сад.</p><p>Придётся делать завещание.</p><p>И это не шутка, и смешно мне не было. На днях мне анонсировали смерть через бруклинскую мафию. А в следующем месяце должно стартовать размещение облигационного займа Херст Корп. и скоро у меня будут лежать девятнадцать лямов на оффшоре чистыми. Причем без налогов. Да, это размещение сейчас висит на соплях. Точнее на Хьюзе, на обыске и на федеральном деле.</p><p>Если я все-таки не вывезу с мафией, Гувером и Ко, меня таки укатают, то все-равно, есть уже что делить и наследовать. Балансовая стоимость трети в Херст — двадцать лямов, плюс Ловелас тянет на десятку. Ну и по мелочи — поместье в Голливудских холмах порядка ста девяноста тысяч, тачки на полтинник, на банковских счетах полтора миллиона бакинских. Итого я сейчас стою, и это без продюсерской компании, фирмы Аарона и лейбла, которые в нулях, слабых плюсах или убытках — где-то тридцать с лишним миллионов.</p><p>Если же размещение пройдёт и выгорит история со слиянием и выдавливанием Хьюза, то стоить я буду… а вот тут начинается смешное.</p><p>Пятьдесят один процент новой корпорации. Херст плюс влитый в него «Ловелас» — по балансу семьдесят миллионов, моя доля тридцать пять с небольшим. Плюс поместье, машины и полтора миллиона на счетах.</p><p>Итого тридцать семь.</p><p>То есть на три миллиона больше, чем сейчас.</p><p>Три! За обыск, за федеральное дело, за обещание Хьюза меня убить — три миллиона.</p><p>Потому что девятнадцать, которые придут в офшор после размещения, тут же и уйдут. Ровно столько стоит принудительно выкупить треть по балансовой стоимости у Хьюза. Я беру эти деньги из одного кармана и перекладываю в другой, а взамен получаю не деньги, а контрольный пакет.</p><p>Разница между цифрами — это не скромная прибыль. Это смена статуса. Сегодня я крупный акционер, которого собрание директоров может снять двумя третями голосов, а в июле буду человеком, которого снять нельзя.</p><p>За это и воюю. Не за деньги. За то, чтобы меня нельзя было уволить и выкинуть из бизнеса.</p><p>А деньги придут через два года, когда ударит колокол на бирже. Если сеть к пятьдесят пятому даст пятнадцать миллионов выручки, рынок оценит новую корпорацию не в семьдесят, а в полтораста. Пять процентов я отдам на свободное обращение, останется сорок шесть — это шестьдесят девять миллионов. Плюс лейбл, который к тому времени перестанет быть прочерком в графе.</p><p>Семьдесят миллионов. Вот это уже цифра. Хотя честно сказать, не такая уж и большая.</p><p>Наверху, на самом верху, Пол Гетти, нефть. Про него в Штатах говорят с осторожностью, как про погоду в горах, и через несколько лет его назовут первым американским миллиардером, и он на это ответит, что если ты можешь посчитать свои деньги, значит, миллиарда у тебя нет. Ступенью ниже техасские нефтяники вроде Ханта и семь Рокфеллеров, которые даже между собой считаются по очереди. Там же Меллоны — четверо, Алкоа, Галф-Ойл и собственный банк. Еще Дюпоны, которых пятеро и которым принадлежит половина того, из чего в этой стране делают вещи. Там же Джозеф Кеннеди, который сколотил своё на недвижимости и бирже и теперь вкладывает в сыновей. Старший скоро здорово взлетит, прямо в Белый дом. Собственно, его взлет уже начался — Джон избрался в Сенат от Массачусетса. Может стоит начать с ним наводить мостики? Например, сделать взнос в его избирательный фонд… Только это ведь попасть в зависимость от демократов. А сейчас и еще восемь лет править бал будут респы-слоны. Опасно!</p><p>И где-то там, в конце списка Топ 10 Говард Хьюз. Несколько сотен миллионов, авиация, студия и казино, которое крышуют бруклинские. Ну и госзаказы. Куда без них.</p><p>…— Кит, ты меня слушаешь?</p><p>Эстер заглянула мне в лицо.</p><p>— М… Да, слушаю.</p><p>— Врёшь. Ты сидишь с лицом бухгалтера.</p><p>— Говори. И лучше про дела корпорации, насчет званого обеда я уже понял.</p><p>И она заговорила, и это было ровно то, что мне сейчас было нужно: нормальный живой щебет человека, который любит свою работу и у которого дела идут хорошо.</p><p>Апрель закрыли. Тиражи ежедневных по всем изданиям плюс четырнадцать процентов к марту — она ждала одиннадцать, вышло четырнадцать. «Джорнал-Америкэн» за последнюю неделю апреля дал плюс тридцать один, и это уже не эффект одного эфира, это новые читатели и подписчики, которые начали покупать газету каждый день. По всем восемнадцати изданиям апрельская розница — лучший месяц со дня победы над Японией.</p><p>Реклама на май законтрактована полностью, на июнь продают уже по новому прайсу, на четверть дороже, и берут. И никакой новый скандал с Миллером и его Ловеласом ничего не поломал. Правда, Эстер отметила работу Мардж — она быстро метнулась по всем крупным рекламодателям, объяснила, что не бывает плохого пиара кроме некролога и чуть ли сам Кристофер это все устроил, чтобы поднять тиражи и рейтинги. Ну так они и поднялись!</p><p>Чистыми за апрель вышло примерно три миллиона четыреста. Точнее посчитают к концу мая.</p><p>— А по людям что? — спросил я.</p><p>Эстер оживилась ещё больше.</p><p>— По людям самое интересное. Кит, у нас в отдел кадров в апреле пришло тысяча двести резюме. Тысяча двести! Из них сто сорок — от людей с именами, которые я знаю лично. Из «Таймс», из «Трибьюн», из «Лука». Один парень из «Нью-Йоркера». Понимаешь, что произошло?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Нет, ты скажи.</p><p>— До апреля работать у Хёрста было бедно, плюс потогонка, — сказал я. — А теперь модно.</p><p>— Именно так! Корпорация после тринадцатого апреля стала тем местом, откуда один человек вышел в прямой эфир и сломал сенатора. И теперь к нам идут не только за деньгами. Мардж говорит, что мы можем срезать оклады новым на десять процентов и всё равно наберём кого хотим.</p><p>— Не срезай.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что они пришли на движ, а останутся на зарплате. Через год эфир забудется, а оклад будет каждую пятницу.</p><p>Она посмотрела на меня и ничего не ответила, но я видел, что она это запомнила.</p><p>— А Хью? — спросил я.</p><p>— О! — Эстер развернулась ко мне всем корпусом. — Хефнер развернулся! Он прислал три телеграммы, одну длинную, с подробностями, я её привезла, она у меня с собой, в сумке.</p><p>— Коротко.</p><p>— Коротко так. Приехали они нормально, Болен встретил, как ты и обещал, с аккредитацией в отделе печати министерства иностранных дел вопросов не возникло вообще, чего, по словам Хью, не бывает никогда. А потом началось.</p><p>— Что именно?</p><p>— Три вещи. — Эстер начала загибать пальцы, и я с удовольствием отметил, что этот жест она подцепила у меня. — Первое: у Ковальчика на таможне во Внукове задержали всё оборудование. Две камеры, объективы и сорок кассет плёнки. Сказали: нужно разрешение, а какое именно, не сказали. Второе: им дали комнату под корпункт, но без телефонной линии, и объяснили, что линия будет в четвёртом квартале. Корпункт без телефона, Кит. Это как редакция без бумаги. И третье, самое смешное: им выделили переводчика, а переводчик еле-еле говорит. Начальный уровень.</p><p>— И?</p><p>— И Хью пошёл это решать. Три дня бегал по кабинетам, везде улыбались и ничего не делали. Делали вид, что не понимают — Эстер сделала паузу, явно приготовленную заранее. — А на четвёртый день он в каком-то очередном кабинете, уже от отчаяния, сказал, что корпункт открывает корпорация Хёрста по личному указанию мистера Миллера и нас курирует министр МВД Кобулов.</p><p>Я заулыбался. Да, именно так работает «рука».</p><p>— И через сутки, — сказала Эстер, — у них было всё. Плёнка, оборудование, телефонная линия, второй переводчик, машина с водителем и — Хью специально написал это отдельной строкой — постоянные пропуска в здание телеграфа, которых, по его словам, у американских корреспондентов нет вообще ни у кого.</p><p>— За сутки…</p><p>— Ага. Хью пишет: «Я не знаю, кем ты там был и что для них сделал, но мне тут оказывают почести на уровне посла».</p><p>Эстер засмеялась, а я смотрел в окно, на вечерние огни Куинса, и мне было не смешно.</p><p>Потому что это не помощь.</p><p>Помощь — это когда тебе что-то дают. А здесь будет визит вежливого человека, который словами из фильма скажет «Должок!». Самое противное было в том, что совсем скоро я и сам попрошу об этом визите. В одиночку победить Гувера с Хьюзом невозможно. Надо подтягивать союзников.</p></section><section><title><p>Глава 18</p></title><p>Глава 18</p><p>К небоскребу на Восьмой авеню мы подъехали в начале девятого.</p><p>И здание не спало. Оно и не могло спать: утренние номера газет уходили в печать, работала вечерняя смена. Я вышел из машины и услышал сквозь тротуар то, что слышно только в издательствах по ночам, — ровный низкий гул ротационных машин из подвала.</p><p>Внутри был вечерний ад.</p><p>Телетайпы в новостной комнате стучали в три голоса. Рассыльные бежали мимо с гранками, прижав их к животу. Из наборного несло горячим свинцом и машинным маслом. На третьем кто-то орал в трубку, что ему нужны четыре строки, всего четыре строки, и чтобы их нашли где угодно.</p><p>Меня везде приветствовали, подходили узнать ситуацию вокруг Ларри, журнала, Маккарти… Что-то даже, возможно, пойдет комментарием в газеты.</p><p>Мардж Стайн перехватила нас у лифта на директорском этаже. Тёмно-синий костюм — только четырнадцать часов работы уже сделали с ним своё. Жакет остался где-то на спинке кресла, верхняя пуговица блузки расстёгнута сама, узел тяжёлых волос держался на одной шпильке и явно собирался сдаться.</p><p>— Наконец-то, — сказала она. — Кит, у меня к тебе куча дел, но сейчас два самых важных.</p><p>— Давай.</p><p>— Первое. Про Ларри я все знаю, не трать время. Позицию в газеты мы дали ещё в среду: взят как свидетель, обвинений нет, под залогом, защиту ведёт Штейн. Наши восемнадцать изданий дали одинаково, слово в слово, и «Ассошиэйтед» подхватило без правок. Были перепечатки у конкурентов.</p><p>— Молодец. И второе?</p><p>Мардж переложила папку под другую руку.</p><p>— Ко мне Кон приходил.</p><p>Я остановился.</p><p>— Рой Кон?</p><p>— Да, этот маккартиевский хлыщ. Ну как приходил… — Она поморщилась. — Перехватил вечером на Бродвее. Я выходила из театра, и он там стоял. Не у входа, а чуть дальше, у витрины.</p><p>— То есть ждал.</p><p>— То есть ждал, — подтвердила Мардж.</p><p>Эстер шагнула между нами и взяла меня под локоть.</p><p>— Так. Давайте не в коридоре такое.</p><p>И повела нас не к себе, а к Мардж, потому что кабинет ее был ближе и в нём горел свет.</p><p>Он, надо сказать, меня порадовал.</p><p>Это бывшая комната Липмана, прежнего финансового директора, той самой серой мыши, что в марте проморгала нашу ловушку с облигациями и которую после этого увезла скорая. От Липмана здесь не осталось ничего. Тёмные дубовые панели Мардж содрала в первую же неделю, поставила светлые шкафы, выкинула кожаный диван с продавленной серединой и заменила его двумя низкими креслами. На столе — арифмометр, стопка чёрных папок в линейку по росту, два отточенных карандаша рядом с третьим.</p><p>А на стене висели две картины.</p><p>Не те вежливые натюрморты, которые по всему этому зданию развешивали ещё при старике Хёрсте. Что-то современное, с резкими плоскостями и неудобным зелёным цветом, и повешено это было не над столом, для посетителей, а напротив стола, для себя.</p><p>Хорошо она тут устроилась. Правильно устроилась. Только глобуса-бара не хватает.</p><p>Мардж сняла трубку и крутанула диск.</p><p>— Оливия? Сделайте нам кофе, три чашки, в тридцать четвёртый. Да, мистер Миллер уже здесь. — Положила трубку и повернулась ко мне. — Кит, пока тебя нет, мы её используем как свою секретаршу, на двоих с Эстер. Ты не против?</p><p>— Против чего?</p><p>— Формально она твоя. Я просто спрашиваю, а не ставлю перед фактом.</p><p>— Используйте, — сказал я. — Мне не жалко.</p><p>А про себя добавил: используйте днём, а я её тоже попользую. Вечером.</p><p>— Оливия очень сметливая, — сказала Эстер. — Схватывает быстрее, чем я успеваю объяснить. Вчера я ей диктовала письмо в Комиссию, и она на второй фразе спросила, не лучше ли вынести ссылку на решение суда в начало. И знаешь что? Лучше.</p><p>— Ну значит, ты не зря ее наняла.</p><p>Оливия вошла с подносом через четыре минуты.</p><p>И вот тут я понял, что тема юбок на этом этаже не моя личная галлюцинация, а, судя по всему, уже историческое событие.</p><p>Потому что юбка на ней была широкая, расклешённая, в крупную складку — и короткая. Коротко по меркам этого года, то есть выше колена, и когда она шла, клёш подхватывало от шага, и колени появлялись и исчезали, и ноги у мисс Прайс были чудо, как хороши. Длинные, с высоким подъёмом, в чулках с идеально прямым швом, и прямизну этого шва, после восьми часов в офисе, нельзя объяснить ничем, кроме того, что она его поправила за минуту до входа. А значит, ждала и готовилась.</p><p>Поднос она поставила на низкий столик, нагнувшись чуть больше, чем требовала физика, и показав всё, что было в глубоком вырезе. А была там, как я помнил по прошлому разу, твердая четверка. Ну прямо Долли номер два. Только без шлюшего прошлого.</p><p>Потом выпрямилась, посмотрела на меня и сделала глазки. Не намёк, не случайный взгляд — именно глазки, с полным осознанием того, что в кабинете ещё две женщины. Которые наверняка уже давно в курсе всего.</p><p>— Сливки, сахар, — сказала Оливия. — Кристофер, вам без сахара, я помню.</p><p>— Спасибо, дорогуша! Не уходи, ты мне сегодня еще понадобишься. Поработаем над документами.</p><p>Добавим чутка моих сливок в это темный кофе…</p><p>Покачивая бёрдрами, секретарша покинула кабинет, и я проводил её взглядом, и, разумеется, зря.</p><p>Потому что обе мои дамы это заметили. И обе улыбнулись — Эстер открыто, Мардж уголком рта.</p><p>— Что это? — сказал я, кивая на дверь.</p><p>— Ничего, — сказала Эстер. — Ты же сам с заек начал.</p><p>— В каком смысле?</p><p>— В прямом. Твои зайки на «Оскаре» выходили в чём? А в «Мокамбо» как они были одеты? Кит, ты уже пару месяцев объясняешь всей стране, что у женщины есть ноги, а теперь удивляешься, что секретарша на тридцать четвёртом этаже об этом услышала.</p><p>— Я не удивляюсь.</p><p>— Ты именно удивляешься, у тебя лицо как у отца на выпускном.</p><p>Мардж поставила чашку и достала из-под чёрных папок журнал.</p><p>Итальянский. Глянцевая обложка, плохая бумага, крупная латиница. Она раскрыла его на закладке и подвинула ко мне через стол.</p><p>На фотографии была девушка на качелях.</p><p>Молоденькая совсем, лет восемнадцати-девятнадцати, босиком, с распущенными светлыми волосами, в клетчатой блузке и широкой юбке, которую на взлёте качелей задрало так, что фотограф явно щёлкнул ровно в ту секунду, в какую собирался. Лицо у неё при этом было не кокетливое, а весёлое, и именно поэтому снимок работал.</p><p>— Это кто?</p><p>Лицо мне казалось знакомым, но понимание никак не приходило.</p><p>— Какая-то французская актриса, — сказала Мардж. — Бардо. Снималась в Канне в апреле, там же её и отщёлкали, а теперь перепечатывают по всей Европе. У нас же Херст большой архив, собираем печатные издания со всего мира, кстати, Хью из Союза прислал целую пачку газет и журналов. Я там кое-что подобрала тебе интересное.</p><p>Точно! Знаменитая французская актриса, икона красоты и стиля.</p><p>— Мне знакомый модельер привез — объяснила Эстер появление журнала в архиве — Он знает, что в Херсте теперь Кристофер главный и сказал мне, что в LA открыли дверь в преисподнюю. Миллер и открыл. Ему в Диор для летней коллекции заказали сразу два варианта мини, один такой же расклешенный, как у этой Бардо.</p><p>— Почему в преисподнюю? — обиделся я — Если есть красивые ноги, их надо показывать! Я открыл портал в рай!</p><p>— Я хочу запретить подобное в Херсте — твердо произнесла Эстер, а Мардж согласно кивнула — Пожилых сотрудниц у нас больше двух сотен. Почти все секретарши, наборщицы, машинистки… Да и мужчины отвлекаться будут. Оливия пусть, она на директорских этажах. Но внизу…</p><p>Я же смотрел на снимок, и у меня в голове медленно поворачивался тяжёлый маховик. Сначала в памяти мелькнул знаменитый Бубликов из Служебного романа, который снизу лестницы разглядывал женский ножки в мини.</p><p>Потом мысли прыгнули к девушке на качелях. Апрель пятьдесят третьего. Один фотограф, одна юбка, одна секунда выдержки — и Европа перепечатывает это в каждом втором журнале.</p><p>Я знаю, что с ней будет через три года и что будет через десять, и я знаю, что в моём времени её имя произносят так, как произносят имена явлений природы. И я смотрю на самое начало. На то самое утро, когда с нею ещё можно подписать контракт за сумму, которую я сейчас плачу Оливии за год. Сделать ее лицом обложки, пусть даже не Ловеласа, другого журнала… Тиражи будут, закачаешься!</p><p>— И вот что интересно, — сказал Мардж, у которой голова работала в совершенно другом направлении и работала по профессии. — Городской совет Нью-Йорка в прошлый вторник обсуждал запрет. Не на журнал, а на сами юбки — на ношение в общественных местах того, что они назвали «одеждой, оскорбляющей общественную нравственность».</p><p>— И?</p><p>— И не смогли принять решение. — Она взяла чашку. — Один олдермен спросил, кто и чем будет мерить. На пляже есть специальные служащие, с линейками. А тут что? По улицам патрули пускать? Короче, проголосовали — не прошло, двумя голосами. Будут обсуждать опять через месяц.</p><p>Я засмеялся, и мне стало по-настоящему хорошо, впервые за эти сутки.</p><p>Потому что вот оно. Вот то самое ощущение, которое я поймал в самолёте над Скалистыми и которое стоит дороже всех моих тридцати миллионов. Страна едет. Едет туда, куда я знаю, и быстрее, чем она сама думает. И люди, которые вчера запрещали мой журнал, сегодня спорят в городском совете, чем мерить подол, и не могут договориться, и проиграют этот спор обязательно, и сами ещё об этом не знают.</p><p>— Дайте в вечерние газеты, — сказал я. — Заметка на сто строк, какого-нибудь колумниста с чувством юмора. Пусть обшутит.</p><p>— Записала, — сказала Эстер.</p><p>— Так, — я отодвинул журнал. — Теперь Кон. Что он сказал?</p><p>Мардж поставила чашку на блюдце, и из её лица ушла всякая весёлость.</p><p>— Он сказал, что у тебя проблемы с Гувером.</p><p>— Так и есть.</p><p>— Он сказал, что это уже знают все, кому надо.</p><p>Ну конечно. Рой Кон полтора года просидел главным юристом подкомиссии и всё это время ходил к директору Бюро через заднюю дверь, потому что Бюро кормило Маккарти материалами, а Кон их получал. Он не предполагает. Он слышал — в кабинете, от людей, которые это решали.</p><p>— Дальше.</p><p>— Дальше он сказал, что ехать к тебе в Лос-Анджелес поостерёгся. — Мардж чуть пожала плечами. — И, Кит, его можно понять. Он был правой рукой человека, которого ты уничтожил в прямом эфире. Если его сфотографируют у твоего бассейна в обнимку с зайкой, он на Холме закончится в тот же день, и никакое твоё жалованье ему этого не вернёт. Потому как у Гувера на Кона наверняка папка величиной в Эмпайр Стейт Билдинг.</p><p>— Но он готов встретиться…</p><p>— Готов. Сказал: передайте, что помогу чем смогу. Просил тайно. Так, чтобы это не стало известно на Холме. И просил, чтобы встречу назначал не он и не ты, а третий человек, которого ни с одним из вас не связывают.</p><p>— Где?</p><p>— В Вашингтоне, — сказала Мардж. — Разумеется, в столице.</p><p>Я тяжело вздохнул.</p><p>Опять ехать в эту клоаку…</p><p>Фотография 1953 года</p></section><section><title><p>Глава 19</p></title><p>Глава 19</p><p>Прежде чем ехать в Вашингтон и нырять на дно клоаки, я сделал два важных звонка. Первый был в Лас-Вегас. В моей записной книжке сохранился телефон капо Рокко. Трубку сняли на четвёртом гудке.</p><p>— Пронто.</p><p>— Мистер Рокко? Кристофер Миллер.</p><p>В трубку ударил хохот и перешёл в кашель, сигарный, с мокротой.</p><p>— Кристофер! Мадонна миа… Как ты, рагаццо?</p><p>— Копчу потихоньку небо.</p><p>— О да! Этот дым доходит до нас в Вегасе! Смотрели, смотрели передачу с Маккарти. Белиссимо!</p><p>— Спасибо.</p><p>— Что случилось? Ты просто так звонить не станешь, я тебя знаю.</p><p>Знает он меня ровно две встречи, но приятно.</p><p>— Пока ничего серьезного. Я бы хотел встретиться с главой семьи.</p><p>В трубке зашуршало. То ли линия, то ли Рокко перекатывал сигару из одного угла рта в другой.</p><p>— А тебе зачем дон?</p><p>— Не могу сказать по телефону, сами понимаете…</p><p>— Понимаю.</p><p>Акцент у него от серьёзности сгустился, «понимаю» вышло с тремя лишними гласными.</p><p>— Кристофер. Дон новых лиц не любит. Даже друзей семьи. Он вообще никого не любит, кроме детей и голубей.</p><p>— Голубей⁇</p><p>— На крыше держит, разводит элитные породы. Не смейся.</p><p>— И в мыслях не было.</p><p>— Та-ак.</p><p>Он засопел.</p><p>— Скажу тебе как есть. Ты нам в Вегасе помог, это помнят. Потом камни, тоже по-честному, все заработали, довольны. Я поговорю. Но не обещаю, слышишь? Дон сам решит. Если решит, с тобой свяжутся. Ты же в Херст корп. сидишь?</p><p>— Да.</p><p>— Жди звонка. Неделя, может быстрее.</p><p>Я положил трубку, задумался.</p><p>Зачем мне дон, я и сам до конца не понимал. Но картинка складывалась. Хьюз воюет со мной на совете директоров, Гувер через прокуратуру и Бюро. Но самое опасное — это заказ на меня семье Профачи. Его надо снять. Захотят ли в Лучесе вписаться в эту историю? И что я могу предложить взамен дону семьи? Он же явно что-то потребует.</p><p>Второй звонок был проще. NY 77777.</p><p>Ответили с первого гудка.</p><p>— Пиццерия, слушаю.</p><p>— Это Кристофер Миллер. Пепперони, четырнадцать дюймов.</p><p>Я назвал адрес доставки.</p><p>— Заказ принят, сэр. Доставим за час. Если дольше — за наш счет.</p><p>Нормальный такой маркетинг…</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через сорок минут Хэнк провел в мой кабинет доставщика в фирменной куртке с принтом пиццы. Он был высокий, на полголовы выше меня, брюнет, волосы короткие, на косой пробор, чуть влажные от бриолина. Лет тридцать пять. Лицо длинное, южное, с такими лицами в Италии пишут святых. Нос когда-то сломан и сросся со ступенькой. А из-под брюк выглядывали коричневые туфли с перфорацией, дорогие, из хорошего магазина.</p><p>Не говоря ни слова, доставщик выглянул в приемную, убедился, что там никого нет — я отослал Оливию на обед — плотно закрыл дверь. После чего открыл коробку с пиццей, вытащил черный плоский прибор с лампочкой и витым шнуром. Нашёл розетку под книжной полкой, воткнул вилку и щёлкнул тумблером.</p><p>Коробочка загудела, потом к гулу прибавилось шипение, будто рядом на огромной сковороде жарили сало.</p><p>— Постановщик помех, — сказал доставщик. — Если в стенах есть микрофоны, они сейчас пишут прибой. Я Майк. Какой у вас вопрос, мистер Миллер?</p><p>— Можно просто Кристофер.</p><p>Английский у него был идеальный. Огайо, может Кливленд: ровный, плоский, с ленивой гнусавинкой. «Р» короткое, согласные мягкие, русского в нём не было ни на копейку. Встретишь такого в лифте, разговоришься и подумаешь, что продаёт страховки. Уже одно это говорило о классе!</p><p>Я показал ему на кресло напротив, он сел, начал меня разглядывать. А я его.</p><p>Кто ты, Майк? Глава нелегальной резидентуры в Нью-Йорке? Или один из тех, кого начальство держит для поручений? Если первое, то Москва ставит на меня по-крупному: первого человека нелегалки с картонной коробкой не гоняют. Если второе, значит, Майков у них в Штатах столько, что Гуверу и не снилось. Оба варианта нравились мне одинаково.</p><p>— Смелее, Кристофер. У нас указание максимально помогать вам. И за вашими проблемами я, признаться, слежу. По газетам. Хьюз?</p><p>— Хьюз. У нас началась корпоративная война. Он требует моей головы на совете директоров, рассказывает всем про мою поездку в Москву, собирает голоса. Но Хьюз это бизнес, с ним я как-нибудь разберусь. Моя главная проблема Гувер.</p><p>Майк сжал челюсть.</p><p>— Мистер Миллер. Фигуры такого уровня трогать строго запрещено. Это может привести к сильному обострению между ядерными державами. Последствия непредсказуемые, понимаете?</p><p>— Понимаю. Но убивать никого и не надо.</p><p>— Тогда что?</p><p>— Гувер, — сказал я, — скажем так… имеет нетрадиционные взаимоотношения со своим заместителем. Клайдом Толсоном. Двадцать с лишним лет. Каждый день обедают вдвоём в одном и том же ресторане, в отпуск ездят вдвоём, в Майами, на скачки в Дель-Мар. Мне нужны компрометирующие фотографии. Плюс возможность опубликовать их, точнее самые приличные из них, в какой-нибудь левой газете в Европе. Думаю, у вашего ведомства такие связи есть.</p><p>Ящик под полкой шипел. Майк смотрел на свои руки, потом в окно, откуда открывался потрясающий вид на Манхэттен. Достал из нагрудного кармана пачку «Честерфилда»,покрутил в пальцах и, не обнаружив пепельницы, убрал, не закурив.</p><p>— Откуда у вас информация о Толсоне и Гувере?</p><p>— Скажем так… У меня есть и свои источники. Если с вами не выгорит, задействую их.</p><p>Враньё от первой буквы до последней. Источник у меня был один: будущее. Книжки и пара документалок на Ютьюбе под пиво. Но Майк этого знать не мог. Зато он знал, что я недавно вернулся из Москвы с орденом и что помогать мне велел лично Лаврентий Павлович.</p><p>Майк кивнул.</p><p>— Я свяжусь с Центром. Надо получить санкцию. Такие вещи решаю не я.</p><p>— Сколько ждать?</p><p>— Сколько потребуется. Вам позвонят из пиццерии, уточнят заказ. Скажут пепперони — санкция есть. Маргарита — отказ.</p><p>Он встал и выдернул шнур. Ящик ещё погудел и затих.</p><p>Он закрыл коробку, сунул её под мышку и ушёл.</p><p>Я же мысленно потёр руки.</p><p>Скандал начнётся в Европе. Какая-нибудь швейцарская или шведская бульварщина, подальше от коммунистов, чтобы никто не подумал на Москву. Перепечатают лондонские таблоиды, они на такое падки и жрут все, что дают. А здесь мы все это в наших газетах и на ТВ аккуратно подсветим. Многословными опровержениями, праведным гневом. «Европейские клеветники посягнули на честь директора ФБР!» — шапка на всю полосу, а ниже, петитом, подробный пересказ того, что именно клеветники понаписали. Опровергать ведь надо предметно. Пятнадцать ежедневных газет, радио, HTV. Чем громче мы будем защищать Эдгара, тем меньше от него останется. Говард попробует возразить? Пусть публично выступит против защиты своего лучшего друга.</p><p>На прошлой неделе в прессе писали, что Айк подписал Указ номер 10450. Гомосексуальность официально записали в «половые извращения», а гомосексуалистов объявили угрозой национальной безопасности. Работать в госорганах им теперь запрещено, от Госдепа до последней почтовой конторы в Айдахо.</p><p>Интересно, а он сам знал, что творится в ФБР, когда это подписывал?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Рокко перезвонил на следующий день, утром. Оливия просунула голову в дверь кабинета, поправила подол своей смелой юбки, сказала:</p><p>— Кристофер, Лас-Вегас на второй линии. Мужчина. Говорит, вы ждете звонка. Соединять? Он не представился.</p><p>— Обязательно.</p><p>Я снял трубку.</p><p>— Кристофер.</p><p>Ни «рагаццо», ни хохота. Напряженный такой голос.</p><p>— Я сильно удивлён.</p><p>— Чем, мистер Рокко?</p><p>— В пятницу я сказал про тебя людям дона. Думал, он месяц будет молчать, он всегда берет паузу, никогда не решает сразу. А сегодня в семь утра он звонит мне сам. Сам, понимаешь? Мне дон за двадцать лет звонил четыре раза, и два раза из них — чтобы передать соболезнования и деньги на похороны.</p><p>Помолчал. Ему явно было обидно.</p><p>— Сегодня вечером у семьи праздник. Первое причастие сына капо дона. Мистер Лучеззе ему крёстный, мальчик у него вместо внука. Дон приглашает тебя к себе. Записывай. Лидо-Бич, Лонг-Айленд. Ройят-стрит, семьдесят четыре. К семи. У ворот скажешь, что от Рокко, тебя пустят.</p><p>— Буду. Спасибо, Рокко, с меня причитается.</p><p>— Костюм надень тёмный. Дон не любит пижонов.</p><p>Щелчок.</p><p>Тюдор на запястье показывал без пятнадцати десять. Я рассчитывал на неделю ожидания, посредников… А дон зовёт к себе в дом, на семейный праздник. Так либо проявляют очень большое уважение, либо очень большое любопытство. Еще вариант — дону уже кто-то рассказал про заказ Профачи, и он хочет посмотреть на меня, пока я ещё живой.</p><p>Я поднял трубку, сказал Оливии, чтобы вызвала Хэнка. И через пять минут Олсен был уже у меня в кабинете.</p><p>— Ты же католик, Хэнк?</p><p>Он похлопал себя по нагрудному карману. Там лежали те самые чётки, которые он в камере гонял между пальцами, как фокусник монету.</p><p>— Мать ирландка из Бостона, к мессе каждое воскресенье, даже с температурой. Отец норвежец, лютеранин, в церковь ходил на свадьбы и на похороны, и на венчаниях спал. Крестили меня по маминой линии. Так что католик. Плохой, но крещёный.</p><p>— Что дарят на первое причастие?</p><p>— Молитвенник. Белый, с золотым обрезом. Чётки. Золотой крестик или медальон с Девой Марией. Это от крёстных, от тёток.</p><p>Он подумал.</p><p>— А итальянцы ещё дают конверт с деньгами. Чем толще, тем больше уважения семье.</p><p>— Молитвенник с чётками сегодня принесут человек сорок. Крестиков будет на ювелирную лавку. Мне нужно, чтобы дон меня запомнил.</p><p>— Тогда что-то старое. — Хэнк почесал шрам над бровью. — Мать говорила, итальянцы старое уважают больше нового. Новое может купить любой.</p><p>Конверт — то я баксами набью, не поскуплюсь. Прямо стодолларовыми с Франклиным. А вот старое…</p><p>— Библия! — догадался я. — Старинная. Такая, чтобы её держали в руках люди, которые давно умерли.</p><p>— Это надо к антикварам.</p><p>— Оливия записала нас на два, раньше Краус не принимал никого, даже президента банка.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Х. П. Краус занимал пятиэтажный особняк из бурого камня на Сорок шестой улице, между небоскрёбами Мидтауна. Дом выглядел так, будто его забыли снести и он из вредности остался. Вывески почти не было, маленькая табличка у звонка, и всё. Покупателей принимали по записи. Оливия записала нас на два часа и, видимо, произнесла мою фамилию правильным тоном, потому что дверь открыл сам хозяин.</p><p>Плотный, лет сорока пяти, в жилете, с венским выговором, который он и не пытался прятать. За его спиной полки уходили под потолок, а на длинном столе лежали книги, раскрытые и подпёртые замшевыми подушечками, как пациенты.</p><p>— Мистер Миллер… Первое причастие, мне передали. — Он взглянул на часы. — И сегодня. Значит, разговаривать будем быстро. Что важнее, древность или красота?</p><p>— Чтобы дону-сицилийцу не было стыдно показать её нью-йоркскому епископу.</p><p>Краус ушёл наверх и вернулся с книгой величиной с небольшой чемодан. Положил её на подушку.</p><p>Красный сафьян, по краям золотое тиснение, а в центре герб: широкополая шляпа с кистями, спускающимися по обе стороны.</p><p>— Кардинальская, — сказал Краус. — «Biblia Sacra Vulgatae editionis». Рим, тысяча пятьсот девяносто второй год, Ватиканская типография. Это Климентина, первое издание. По этому тексту католическая церковь служит мессу до сих пор. Для сицилийца это не книга, мистер Миллер, это Ватикан в переплёте. Переплёт римский, начала семнадцатого века, герб кардинала. Происхождение — библиотека князей Лихтенштейн, я купил её в сорок девятом.</p><p>Он раскрыл книгу. Бумага цвета сливок, плотная, через три с половиной века ни одного пятна. Латинский шрифт, красные заглавные. На форзаце бледная надпись чернилами, в две строки, почерком человека, который писал гусиным пером всю жизнь.</p><p>Хэнк за моим плечом перекрестился. Мне кажется, сам того не заметив.</p><p>— Сколько?</p><p>— Четыре тысячи двести.</p><p>Хэнк присвистнул, не разжимая губ. Краус поглядел на него с одобрением, будто тот правильно оценил книгу.</p><p>— Беру без торга. — Я достал чековую книжку, ручку. — Заверните так, чтобы было не стыдно положить на стол дону.</p><p>— Разумеется, — покивал Краус, ушел обратно наверх.</p><p>Он упаковал Библию в коробку из светлого дерева, переложил шёлковой бумагой и перевязал белой лентой. Белой, потому что причастие.</p><p>Внизу, в машине, я отсчитал в конверт двадцать сотенных. Теперь я готов.</p></section><section><title><p>Глава 20</p></title><p>Глава 20</p><p>Мы выбрались из Мидтауна в начале шестого. Я купил темный костюм, черную рубашку и узкий галстук. Плотно пообедал. Коробка от Крауса лежала рядом со мной на сиденье, белая лента поверх светлого дерева. Хэнк уже свернул к Бэттери-тоннелю, когда на передней панели зазвонил радиотелефон.</p><p>— Мистер Миллер? Вас соединяют из вашего офиса.</p><p>Щелчок, шорох.</p><p>— Кристофер, — голос Оливии. — Тут мисс Монро на линии. Переключаю?</p><p>— Соединяй.</p><p>Ещё щелчок.</p><p>— Кит!</p><p>Голос был такой, будто она звонила из ванной: гулкий, с эхом.</p><p>— Я в Нью-Йорке! Прилетела вчера, а утром сразу в грим. Соскучилась по тебе ужасно! Ты где?</p><p>— В машине. Еду на Лонг-Айленд. А ты где снимаешься?</p><p>— В метро! Старая станция в Бруклине, её закрыли сто лет назад, MGM её арендовала для съемок Привидения.</p><p>Я посмотрел на часы. Пять сорок. Успеваю.</p><p>— Мэрилин. Хочешь попасть на интересную вечеринку?</p><p>— На какую?</p><p>— Быстро отвечай. Да или нет?</p><p>— Да!</p><p>Она даже не дослушала.</p><p>— Тогда я сейчас заеду и заберу тебя. Двадцать минут.</p><p>Пауза. Потом голос сразу стал другим, тоньше на полтона.</p><p>— Подожди… Как одеваться? Кит, у меня с собой два чемодана, и в них ничего нет, совсем ничего! Это коктейль? Ужин? Танцы? Мне нужен парикмахер?</p><p>— Максимально консервативно.</p><p>— Что?</p><p>— Как в церковь. Плечи закрыты, колени закрыты. Никаких блёсток. Никаких бриллиантов. Помады поменьше. Едем к католикам на праздник Первого причастия.</p><p>— Ты меня ведёшь в монастырь?</p><p>— Почти. Двадцать минут. Говори адрес.</p><p>— Угол Бёрум и Шермерхорн.</p><p>Я положил трубку. Хэнк поглядел на меня в зеркало заднего вида.</p><p>— Босс, сворачиваем?</p><p>— Да. Угол Бёрум и Шермерхорн. И давай притопи, мы не опаздываем, но можем. Особенно если встанем в пробку.</p><p>Хэнк нажал на педаль газа.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шермерхорн-стрит полиция перекрыла с двух концов, поставив поперёк деревянные козлы. За ними толпились зеваки: школьники с ранцами, домохозяйки с сумками, клерки из окрестных контор, которые вышли покурить и не вернулись. Над толпой стояли двое конных полицейских, лошадь одного из них жевала край чьей-то газеты и никто не обращал на это внимания.</p><p>Улица внутри оцепления была похожа на цыганский табор, который разбогател. Вдоль тротуара в ряд стояли грузовики с белой надписью «Metro-Goldwyn-Mayer», с открытыми задними бортами. В одном гудел генератор, и от него по асфальту змеились толстые чёрные кабели, перекинутые через бордюр и уходящие вниз, в провал старого входа на станцию. Над входом висел свежий щит: «КОРТ-СТРИТ», буквы чуть ярче, чем были бы через семь лет запустения. Декораторы подновили. Дальше стоял фургон-гримёрка с откинутой лесенкой, за ним столы с кофейными баками и горой бутербродов в вощёной бумаге. Рабочие в комбинезонах тащили наверх по лестнице раскалённые софиты, держа их за ручки в рабочих перчатках.</p><p>Толпа расступилась, разглядывая золотистый Дипломат, к нам подошел ассистент. Я опустил стекло, назвал подскочившему ассистенту свою фамилию, сослался на Мэрилин. Сотрудник пробежал пальцем по списку, удивился, нашёл меня, удивился ещё раз.</p><p>— Мистер Миллер! Тот самый? Так вы сценарист?</p><p>— Тот самый, да, сценарист. И продюсер всего этого бедлама.</p><p>— Мистер Кьюкор будет счастлив! Он про вас каждый день спрашивает. Прошу, проезжайте, а потом спускайтесь вниз, на станцию.</p><p>Козлы подвинули, Дипломат, шурша колесами, покатил по площадке ко входу в метро.</p><p>Внизу было жарко, как в бане. Для камер нужен свет, много света, и пятнадцать огромных дуговых прожекторов выжигали из старой станции всю её подземную прохладу. Пахло горячей пылью, озоном, машинным маслом и потом. Белая кафельная плитка вдоль путей, мозаичная полоса с надписью «COURT ST», колонны в зелёной краске. Всё это сияло, как операционная.</p><p>У платформы стояли два вагона. Не декорация: настоящие, стальные, которые MGM арендовала вместе со станцией. Их толкал сюда маневровый тягач.</p><p>Посреди платформы, на тележке с рельсами, стояла главная камера. Она была размером с холодильник, в звукопоглощающем кожухе. Вокруг неё стояли пять человек, и каждый был занят чем-то своим: один мерил экспонометром свет, другой раскручивал кабель, третий держал в руках мел и делал на бетоне отметки.</p><p>Рядом с камерой, в парусиновом кресле с надписью на спинке, сидел невысокий человек лет пятидесяти пяти. Плотный, в очках с толстой оправой, в серой рубашке с закатанными рукавами и без галстука. Перед ним на коленях лежал раскрытый сценарий, исчёрканный тремя цветами карандашей. Он заметил меня, снял очки, прищурился, надел снова и поднялся.</p><p>— Кто это? Почему на площадке посторонние?</p><p>— Я не посторонний. Кристофер Миллер. Здравствуйте.</p><p>— Ого!</p><p>Режиссер подскочил, пожал мне руку.</p><p>— Джордж Кьюкор. Знаете, за двадцать лет в этом бизнесе я впервые вижу сценариста, который ни разу не приехал на собственную съёмочную площадку. Обычно их не выгонишь, бухают тут в трейлерах с актерами без конца. А вы прислали нам сто двадцать страниц и исчезли.</p><p>— Я очень занятой человек, мистер Кьюкор.</p><p>— Это я прочёл в газетах. Все газеты Америки пишут про вас.</p><p>Он улыбнулся одними глазами.</p><p>— Кирк!</p><p>Из вагона, низко пригнувшись в дверях, вылез Дуглас. Невысокий, жилистый, в тёмном двубортном костюме.</p><p>Он посмотрел на мой подбородок и хмыкнул.</p><p>— Эй, у тебя синяк. Кто побил?</p><p>— Японец побил. Ояма.</p><p>— Тот самый?</p><p>— Тот самый. Я, правда, тоже немного поучаствовал.</p><p>Актер вытер ладонь о брюки и пожал мне руку крепко, до хруста.</p><p>— Так это вы придумали, что я должен прыгать между вагонами на ходу?</p><p>— Я.</p><p>— Двенадцать дублей. Каскадёры с ума сходят. Даже мне пришлось прыгать. Потому что Джордж хочет моё лицо в кадре.</p><p>— Лицо продаёт билеты, — сказал Кьюкор.</p><p>— Лицо скоро будет продавать само себя по частям, — сказал Дуглас. — Кристофер, если тебе ещё придёт в голову сцена с прыжками, пишите её для кого-нибудь помоложе. Для Брандо. Он любит страдать.</p><p>— У меня для Брандо отдельная сцена, — сказал я. — Про мотоциклы.</p><p>Дуглас рассмеялся, махнул рукой и ушёл в сторону стола с водой, на ходу стягивая пиджак.</p><p>Из-за дальней колонны вынырнула Мэрилин. На ней был костюм Молли из Привидения: светлая юбка, широкая рубашка, рукава закатаны до локтя. Волосы стянуты косынкой. Она шла быстро, чуть припадая на левую ногу, и я вспомнил пляж.</p><p>— Кит!</p><p>Мы никого не стесняясь, расцеловались.</p><p>— Пять минут, и я буду готова. Мы закончили, Джордж? Мы ведь закончили?</p><p>— Мы закончили с тобой, — сказал Кьюкор. — Кирку ещё два плана.</p><p>— Тогда я убегаю! Кит, пять минут!</p><p>Ну да… Когда это женщины одевались и красились за 5 минут?</p><p>— Даю десять. Мы уже опаздываем.</p><p>— Пятнадцать!</p><p>Её уже не было. Только косынка мелькнула на лестнице.</p><p>— Нога? — спросил я Кьюкора.</p><p>— Она сказала, что ударилась о гончарный круг на репетиции в Калифорнии. — Кьюкор поглядел на меня поверх очков. — Газеты написали кое — что другое. Что вы вынесли её на руках.</p><p>— Газеты много что пишут лишнего.</p><p>— Ну да. Мне всё равно, откуда нога, мистер Миллер. Мне важно, что в кадре она не хромает. А в кадре она не хромает, она плывёт. — Он сел обратно в кресло и похлопал по соседнему ящику с надписью «Осторожно, линзы». — Садитесь. Раз уж вы наконец доехали, у меня к вам целый список.</p><p>Я сел на ящик. Посмотрел на часы. Без пяти шесть.</p><p>— Список длинный?</p><p>— Список короткий, но каждый пункт стоит дня съёмок.</p><p>Он перелистнул сценарий назад, к началу.</p><p>— Сначала то, что я обязан сказать как режиссёр, а потом уже как человек, который это читал. Как режиссёр: у меня в этом сценарии нет ни одной лишней сцены. Это редкость. Обычно я вырезаю треть и половину переписываю. А тут всё держится одно на другом, как кирпичи в своде. Убийство на первой трети — и до этого зритель успевает их полюбить, ровно настолько, чтобы ему было больно. Лучший друг, который оказывается убийцей, — этого никто не ждёт, потому что вы сделали его самым обаятельным человеком в картине. Медиум-шарлатанка, которая вдруг оказывается настоящей, — это смешно и страшно одновременно. Я двадцать лет не мог найти сценарий, где зритель смеётся и плачет на одной и той же странице.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Не благодарите. Это я не для вас, это для себя, чтобы вы потом не обижались на список.</p><p>Он ткнул карандашом в страницу.</p><p>— Офис Брина зарубил несколько сцен. Вот пункты главного цензора. Часть я отстоял.</p><p>— Давайте те, которые сдали.</p><p>Режиссер тяжело вздохнул:</p><p>— Первое. Герои живут вместе. В одной квартире, в Сохо, неженатые. Брин требует, чтобы они были как минимум помолвлены. Кольцо в первой сцене, крупным планом, и одна реплика про свадьбу в июне.</p><p>Я подумал. Сцена в лофте, где они затаскивают наверх ящики, смеются, дерутся подушками, — на ней всё держится.</p><p>— Кольцо пусть будет, — сказал я. — Но не в первой сцене. В конце первой части. Он покупает кольцо и не успевает его отдать. Его убивают, а кольцо остаётся в кармане пиджака. Пусть Молли найдёт его потом, когда будет разбирать вещи.</p><p>Кьюкор поднял голову от страницы и посмотрел на меня долго.</p><p>— Это вы сейчас придумали?</p><p>— Сейчас.</p><p>— Брин получит кольцо, а зритель получит лишний платок. — Он записал что-то красным карандашом. — Хорошо, это я сам все оформлю, там несложно. Пункт второй. Это хуже. Сцена, где главный герой входит в тело медиума, чтобы последний раз потанцевать с Молли.</p><p>— И? Классная сцена же…</p><p>— Мистер Миллер, медиум у нас негритянка. — Кьюкор понизил голос, хотя его и так никто не слышал из-за суета на площадке. — По кодексу показывать на экране близость белого и чёрного запрещено. Пункт про смешение рас. Белая женщина танцует, прижимаясь щекой к негритянке. Брин назвал это «немыслимым», а он не любит сильных слов.</p><p>Вот об этом я в камере, записывая скрипт, не подумал.</p><p>— А что зритель видит в этой сцене? — спросил я.</p><p>— В каком смысле?</p><p>— Кого он видит? Он видит медиума или он видит банкира?</p><p>Кьюкор открыл рот и закрыл.</p><p>— Сначала руки медиума, — сказал я. — Крупно. Руки Молли тянутся к ним. А потом, когда Молли закрывает глаза, — камера на Кирка. Это он её обнимает. Она чувствует его, и мы видим его. Мы ни на секунду не показываем двух женщин в одном кадре. Брину нечего вырезать: в кадре белая пара.</p><p>Кьюкор снял очки. Протёр их бархоткой, медленно, двумя пальцами. Надел.</p><p>— Это лучше, чем было. Вот честно!</p><p>Он опять что-то записал.</p><p>— Вы понимаете, что у вас получилось? Вы сделали так, что зритель увидит то, что чувствует героиня. Это не уступка цензуре. Это большое кино.</p><p>— Что ещё?</p><p>— Пункт третий. Импровизации. Мы кое-что добавили, мне нужно ваше благословение, потому что ваш продюсер Дрейк сказал, что без вашей подписи ни одной строчки менять нельзя. Подземный призрак, тот сумасшедший, который учит нашего банкира двигать предметы. В сценарии он объясняет: собери всю злость в живот и ударь. Наш актёр предложил, чтобы он ещё и брал с Кирка плату. Сигаретами. Призраки не курят, но этот всё равно требует. Вымогает из привычки. В зале будут смеяться.</p><p>— Пусть берёт, я согласен.</p><p>— Отлично! Четвёртый, последний. И тут я, предупреждаю, буду спорить.</p><p>Он нашёл страницу, отмеченную загнутым уголком.</p><p>— Ваш герой ни разу за весь фильм не говорит ей «я тебя люблю». Она ему говорит, он отвечает «и я». Один раз, два, пять. Кирк считает, что это холодно. Монро считает, что это холодно. Студия считает, что зритель будет ждать признания и не дождётся, и выйдет из зала разочарованный. Я… — он поколебался, — я пока не решил.</p><p>— Он скажет, — сказал я. — Один раз. В самом конце, когда уходит в свет. Он скажет «я тебя люблю», а она ответит «и я». Всю картину зритель ждёт этих слов, и получает их в ту секунду, когда уже ничего нельзя вернуть. Если он скажет их раньше, в финале ему нечего будет ей оставить.</p><p>Кьюкор смотрел на меня. Генератор гудел. На путях кто-то ударил ключом по рельсу, и звук ушёл по тоннелю далеко и долго.</p><p>— Знаете, мистер Миллер, — сказал он наконец. — Я ставил «Даму с камелиями» с Гарбо. Я думал, что про любовь, которая опаздывает, я знаю всё.</p><p>Он закрыл сценарий.</p><p>— Скажите честно. Это откуда? Из жизни?</p><p>Я подумал про пляж. Про триста ярдов, про её дыхание у меня в воротнике и про то, что я тогда ей не ответил.</p><p>— Из книжек, — сказал я.</p><p>— Ну да. Из книжек…</p><p>Кьюкор хмыкнул и отвернулся к камере. Не поверил, но и не настаивал. Тоже хорошее качество.</p></section><section><title><p>Глава 21</p></title><p>Глава 21</p><p>Я поднялся со станции наверх и первое, что услышал, — чей-то «ох».</p><p>По ступенькам трейлера спускалась Мэрилин.</p><p>Тёмно-синее шерстяное платье, длинный рукав, белый отложной воротничок, как у школьницы из хорошей семьи. Подол ниже колена. Ни одной блёстки. Тонкий пояс в цвет платья. Белые перчатки до запястья. Туфли на низком каблуке: она берегла ногу и ставила её на ступени аккуратно, держась за перила. Волосы убраны назад, под маленькую тёмную шляпку, и только на висках выбилось несколько платиновых прядей, которые никакая шляпка не удержит. Из украшений одна нитка жемчуга на шее, короткая. Помада бледно-розовая, едва заметная.</p><p>Она ничего не сделала, чтобы её заметили. Она шла вниз по лесенке и все на нее глазели. На улице воцарилась полная тишина.</p><p>— Так? — спросила она с последней ступеньки, и в голосе была паника. — Кит, так можно?</p><p>Сердце у меня остановилось.</p><p>— Нужно!</p><p>— Точно все хорошо?</p><p>— Да!</p><p>— На Первое причастие нужен подарок.</p><p>— Он у меня в машине. Старая Библия.</p><p>— Отличный подарок. А к кому мы едем?</p><p>— Пусть сюрприз будет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Снова Белт-паркуэй вдоль залива, мимо Кони-Айленда, потом Саузерн-стейт-паркуэй на восток…, мимо одинаковых домиков с одинаковыми лужайками, которые тут строили вдоль дороги после войны десятками тысяч для вернувшихся солдат. Потом свернули на юг, и пошли болота. Рядом щебетала Мэрилин, рассказывала про съемки. Луп-паркуэй тянулась по насыпи через топкие луга, протоки и бухточки. Пахло илом, солью и гниющей травой, над водой ходили цапли. Хэнк опустил окно, и в салон ворвался океан, хотя его ещё не было видно.</p><p>Лидо-Бич оказался узкой полосой песка между заливом и Атлантикой. Белые оштукатуренные дома, черепичные крыши, кое-где мавританские арки. В двадцатые сюда поехали богатые нью-йоркцы, которым Ривьера была нужна, но в часе езды от Уолл-стрит. Слева мелькнул огромный розовый отель с башенками, Хэнк сказал, что это «Лидо», туда до войны приезжали гангстеры потанцевать.</p><p>А направо, в паре миль, начинался Лонг-Бич.</p><p>Тут я едва не засмеялся вслух. Именно в Лонг-Биче Марио Пьюзо через шестнадцать лет поселит Вито Корлеоне. Каменная стена, восемь домов, свадьба дочери, Джонни Фонтейн с гитарой. Пьюзо, выходит, за натурой далеко не ездил. Описал соседа и перенёс на милю, чтобы адвокаты не придрались.</p><p>Ройят-стрит упиралась в дюны. До пляжа от неё было шагов сто, и за последними домами слышно было, как бьёт прибой.</p><p>— Красиво, — сказала Мэрилин — Интересно, сколько тут стоят виллы…</p><p>— От тридцати тысяч минимум, — предположил я.</p><p>— Дорого!</p><p>Когда мы подъехали к нужному адресу, улицы почти не было видно за машинами. Они стояли с обеих сторон, бампер к бамперу, до самого песка. «Кадиллаки» этого года, с маленькими плавниками на задних крыльях, чёрные и тёмно-бордовые. «Линкольны». Солидные «Паккарды», которые покупают люди, не желающие, чтобы их принимали за людей, покупающих «Кадиллаки». Пара «Империалов» от «Крайслера». Шофёры стояли кучками, по три-четыре, и разговаривали по-итальянски, громко, размахивая руками, как сплетничают на базаре.</p><p>Над улицей, от дома к дому, висели гирлянды из лампочек. Их ещё не включили, солнце только садилось за заливом.</p><p>Хэнк сбросил скорость и кивнул вправо, не поворачивая головы.</p><p>На углу, у въезда в тупик, стоял серый «Форд», пыльный, без единой хромированной детали сверх заводских. За рулём сидел белый мужчина в шляпе, рядом второй. У второго на коленях лежал фотоаппарат с длинным объективом, и, пока мы проезжали, он поднял его и щёлкнул. Потом что-то записал в блокнот. Номер.</p><p>— Копы, — сказал Хэнк. — Или фэбээровцы.</p><p>Олсен покосился на меня, Мэрилин тоже посмотрела тревожно.</p><p>— Кит, куда мы приехали?</p><p>— К авторитетным людям, которые тебе тоже будут очень полезны. Особенно если твой конфликт с Зануком…</p><p>— Нет никакого конфликта!</p><p>— Занук же держит тебя за блондинку для мюзиклов!</p><p>— Кит, давай не сейчас. Что за люди?</p><p>— Итальянская мафия. Лучеззе.</p><p>— Ты серьезно сейчас⁈</p><p>— Струсила?</p><p>Монро возмущенно уставилась на меня:</p><p>— А о моей репутации ты подумал?</p><p>— Босс, разворачиваемся?</p><p>— Эдгар Гувер официально считает, что мафии в Америке нет, — ответил я актрисе. — Его агентов на такие праздники не посылают, иначе пришлось бы признать, что праздновать есть кому. Скорее Бюро по наркотикам. У Анслинджера на итальянцев зуб давно. Или полиция округа. Так что твоей репутации ничего не угрожает, не беспокойся!</p><p>А потом до меня дошло, и стало не смешно. Чей бы ни был этот «Форд», плёнку из него проявят. Номера пробьют. Номер нашей машины записан на корпорацию, а корпорация — это я. Через три дня, максимум через неделю, отпечаток с моей машиной у дома Томми Луккезе ляжет на нужный стол. И даже если Бюро официально мафии не видит, Эдгар такие отпечатки собирает для себя, в личные папки. Девятого мая на гольфе он может вынуть его из кармана вместе с мячиком. Ну и пусть, Гувера я повалю, хоть с его папками, хоть без. Вариантов нет.</p><p>— Развернуться? — спросил Хэнк.</p><p>— Поздно. Нас уже сняли. Если развернёмся, сфотографируют ещё раз, и будет видно, что я испугался.</p><p>Хэнк бибикнул, к нам подошел толстый вальяжный итальянец с набриолиненными волосами. Я опустил окно, охранник сначала узнал Монро, потом меня. Открыл рот, закрыл. И, даже ничего не спрашивая, махнул рукой. Створки ворот поползли в стороны.</p><p>Олсен заехал на территорию, по дорожке, обсаженной кипарисами, дорулил до дома. И он оказался меньше, чем я ожидал.</p><p>Я, видимо, всё-таки ждал локацию а-ля «Крестный отец» с дворцом, колоннами. Но нет. Двухэтажный, под красной черепицей, с аркой над крыльцом и подстриженной живой изгородью. Солидный, крепкий и без единой лишней детали. В Беверли-Хиллз такой купил бы дантист. У меня в Холмби-Хиллз гараж больше.</p><p>Зато праздник был в три участка. Изгородь с соседним домом слева кто-то аккуратно разобрал на два пролёта, а у соседа справа калитка стояла настежь, и через неё сновали женщины с подносами. Во всех трёх дворах горел свет, и было понятно, что соседи здесь тоже не совсем соседи. Пьюзо и тут ничего не выдумал.</p><p>Над задним двором натянули белый шатёр. Из-под него доносились аккордеон и мандолина. Пожилой мужчина в жилетке пел «Вернись в Сорренто», фальшивил, никто не обращал внимания.</p><p>Пахло жареным мясом, чесноком, морем и сигарами. Столы ломились. Подносы с лазаньей длиной в мою руку. Целый ягнёнок на вертеле, жир капал на угли с треском. Пирамида из канноли в метр высотой, обсыпанная сахарной пудрой. Сфольятелле, похожие на ракушки. Миндальное печенье горами. Вино в оплетённых бутылях без этикеток. Домашнее? Потом увидел, как молодой парень в белой куртке открывает ящик «Дом Периньона» ломиком.</p><p>Женщины постарше были в чёрном, но чёрное это было из лучших магазинов на Пятой, а поверх него висело столько золота, что можно было бы покрыть купол небольшой церкви. Те, что помоложе, несмотря на май, были в норковых палантинах. Мужчины были в тёмных двубортных костюмах, волосы назад, на мизинцах перстни. Говорили негромко, смеялись громко. Руки целовали друг другу через одного.</p><p>И дети. Девочки в белых платьях и коротких белых фатах, похожие на крошечных невест. Мальчики в белых костюмчиках с шёлковыми бантами на рукаве. Их кормили, тискали, совали им в ладони купюры, щипали за щёки. Один мальчик, лет семи, тёмный, серьёзный, с причёсанной на пробор чёлкой, стоял у крыльца рядом с крупным лысым мужчиной и держал в руках белую атласную сумочку. Каждый подходящий опускал в неё конверт, целовал мальчика в макушку и шёл дальше. Сумочка была набита так, что не закрывалась.</p><p>А у крыльца, в стороне от музыки, стояла очередь. Человек десять, мужчины, в лучших своих пиджаках. Один держал шляпу двумя руками у живота. Время от времени дверь открывалась, кто-то выходил, кто-то входил. Похоже, люди с просьбами. В день, когда дон празднует, ему нельзя отказать. Пьюзо и тут не соврал.</p><p>Хэнк обошёл машину и открыл заднюю дверь. Я вылез первым и подал руку.</p><p>Мэрилин вышла красиво. Сначала поставила на гравий здоровую ногу, потом, держась за мою ладонь, вторую. Выпрямилась. Поправила перчатку на запястье.</p><p>Аккордеон выдохнул и сбился. Мандолина сыграла ещё два такта одна, потом и мандолинист опустил медиатор. Мужчина в жилетке, певший про Сорренто, остановился на середине слова и так и стоял с открытым ртом.</p><p>Ближе всех к нам оказались две старухи в чёрном. Одна перекрестилась. Вторая сказала шёпотом:</p><p>— Мадонна…</p><p>И было непонятно, Богородицу она зовёт или называет то, что видит.</p><p>Парень с ломиком над ящиком «Дом Периньона» выпрямился. Дети, которые носились между столами в белом, встали на месте как вкопанные.</p><p>Двор смотрел на нас. Человек двести, и все в одну сторону.</p><p>Я почувствовал, как Мэрилин чуть сжала мои пальцы. Мелкая дрожь, на полсекунды.</p><p>И я увидел, как она переключилась. Будто где-то внутри неё щёлкнули рубильником, как у нас в фотостудии «Ловеласа», когда меняют свет на съёмке. Плечи чуть опустились. Подбородок ушёл вниз, взгляд тоже. Улыбка, которую знает вся Америка, — та, что с приоткрытыми губами и полузакрытыми веками, — исчезла, и появилась другая, маленькая, смущённая, как у девушки, которую впервые привели знакомиться с семьёй жениха. Она мне рассказывала в гримёрке про ужин у Ди Маджо. Значит, роль у неё была отрепетирована.</p><p>— Подарок, — шепнула она, не поворачивая головы.</p><p>Я достал из кармана конверт с двадцатью сотенными и вложил ей в руку. Она поняла сразу.</p><p>Мальчик с атласной сумочкой всё ещё стоял у крыльца рядом с крупным мужчиной. Мэрилин под руку со мной пошла к нему через двор. Сзади топал Хэнк с Библией.</p><p>Перед мальчиком Монро опустилась, придерживая подол, взяла его лицо в ладони в белых перчатках.</p><p>— Ты сегодня самый красивый мужчина в этом доме, — сказала она. — Поздравляю!</p><p>И поцеловала его в лоб. Положила конверт в сумочку, поверх двух десятков других, и закрыла её, придавив ладонью, потому что та не закрывалась.</p><p>Мальчик стал пунцовым до ушей. Крупный мужчина рядом с ним, видимо, отец, снял шляпу и держал её у груди, как в церкви.</p><p>Из-за дома кто-то засмеялся. Двор выдохнул разом. Заговорили все одновременно, в полный голос, по-итальянски и по-английски, и мандолинист, сообразив раньше всех, заиграл. Не Сорренто. «Аве Мария».</p><p>Тут дверь дома открылась, и очередь у крыльца расступилась без команды.</p><p>На крыльцо вышел маленький человек.</p><p>Совсем низкий: Мэрилин, когда поднялась с колена, оказалась выше его на полголовы. Лет пятьдесят пять. Серебряные волосы, гладко зачёсанные назад, ни одного выбившегося. Серый костюм такого покроя, какой на Сэвил-Роу шьют месяц, с тремя примерками. Белая рубашка, тёмно-синий галстук, в галстуке маленькая жемчужина. Лицо узкое, сухое, внимательное. Он мог быть кем угодно: директором банка, судьёй, хирургом. Только глаза были не банковские. Быстрые, светлые, они обежали двор один раз и сразу знали, кто где стоит. Всех вычислил, всех взвесил.</p><p>Старуха, которая шептала «Мадонна», сказала:</p><p>— Дон Тано…</p><p>И поцеловала ему руку. Правую.</p><p>Я посмотрел на эту руку. Безымянный, средний, мизинец. Там, где должны были быть большой и указательный, шёл гладкий, давно заживший край. Старуха поцеловала её так, будто пальцев там было пять и все в перстнях.</p><p>Дон спустился на две ступени, не дальше. Он посмотрел на Мэрилин, потом на меня.</p><p>— Синьорина Монро. Какая честь! Кристофер… Спасибо, что приехал. Да еще привез нам такой подарок!</p><p>Голос негромкий, нью-йоркский, с той оттяжкой, которая остаётся у людей, выросших в Восточном Гарлеме среди сицилийских тёток.</p><p>— В этом доме бывали сенаторы. Бывал мэр. Бывал кардинал, однажды. Но не было ни одного человека, ради которого замолчал бы мой оркестр.</p><p>Мэрилин подала ему руку ладонью вниз. Он взял её левой, а правую, трёхпалую, положил сверху. И, поклонившись, поцеловал перчатку. Думаю, он в этом доме никому вообще никогда не кланялся. Только ей.</p><p>— Мистер Луккезе. Простите, что без приглашения. Меня украли прямо со съёмочной площадки.</p><p>— Синьорина, — сказал дон. — Вас, разумеется, пригласили. Вас пригласил сам Бог!</p><p>Двор засмеялся, хотя слышали его человек десять. Остальные засмеялись, потому что засмеялись те.</p><p>Потом он повернулся ко мне.</p><p>— Кристофер, ты замечательный похититель! Пожалуйста, продолжай!</p><p>Он протянул мне правую руку. Не левую, правую. Я понял, что это проверка, и взял её так же, как взял бы любую другую: крепко, но не сдавливая. Сухая ладонь, три пальца. Хватка у этих трёх пальцев оказалась крепче, чем у Дугласа всеми пятью.</p><p>— Я так рад, что вы приехали. — Он не отпускал мою руку. — Мне Рокко про вас много рассказал. Сначала я подумал, Рокко опять преувеличивает, он всегда преувеличивает, у него в Вегасе от жары мозги плавятся. А теперь вижу: он поскромничал.</p><p>Он кивнул на Мэрилин, которая стояла рядом со мной, опустив глаза, и ни один мужчина во дворе на неё не смотрел прямо. Смотрели все, но поверх плеча соседа или из-за бокала.</p><p>— Человек, который приводит в мой дом такую гостью в такой день, понимает, что такое уважение. И он теперь тут всегда желанный гость, слышите?</p><p>Хэнк за моей спиной держал коробку. Я взял её у него и протянул дону двумя руками.</p><p>— Для крестника. И для вас.</p><p>Дон посмотрел на белую ленту, на светлое дерево. Не стал открывать на виду. Подозвал высокого итальянца с лицом счетовода, который стоял у двери, и передал ему коробку тем же движением, каким священник передаёт дароносицу служке.</p><p>— Наверх, Фрэнк.</p><p>Счетовод унёс коробку в дом, а нас сразу закружили родственники Лучеззе и мальчика. Сначала женщины, к Мэрилин: седая синьора в чёрном с камеей у горла, судя по тому, как перед ней расступались, жена дона. Она взяла Мэрилин за обе руки и что-то быстро говорила по-итальянски, дон лично переводил слова благодарности. А Мэрилин кивала и отвечала «грацие» с таким произношением, будто учила его неделю, хотя я точно знал, что не учила. За синьорой подошла мать мальчика, худенькая, совсем молодая, с мокрыми глазами. Она поцеловала Мэрилин в обе щеки, потом ещё раз в обе. За ней шли тётки, кузины, невестки. Каждая держала в руках тарелку для Мэрилин, а на тарелках лазанья, канноли, два куска ягнёнка и что-то с баклажанами…</p><p>Ко мне шли мужчины. Один за другим, в одинаковых тёмных двубортных костюмах. Каждый жал руку, называл имя, которое я тут же забывал, и говорил одно и то же разными словами: что видел меня по телевизору, что Маккарти — свинья, плохой человек, что журнал у него спрятан от жены в гараже. Один, с золотым зубом, тихо сказал, что у его брата в Бронксе три газетных киоска и что мой журнал там не залёживается, улетает в день завоза. Другой, постарше, с орденской планкой на лацкане, сказал, что служил в Италии, в Пятой армии, и что если бы у них на фронте был такой журнал, войну бы закончили на год раньше.</p><p>Кто-то сунул мне бокал. «Дом Периньон», тот самый, из ящика, вскрытого ломиком.</p><p>Лучеззе стоял на второй ступеньке крыльца и смотрел на всё это с видом человека, которому небеса оказали милость, раскрасили его праздник в удивительные цвета. С той высоты, которую ему давала ступенька, он был почти одного роста со мной.</p><p>— Ешьте, Кристофер, — сказал он, когда очередной мужчина отошёл. — Пейте. В этом доме никто не уходит голодным, моя жена этого не прощает. Мы поговорим позже. Наверху. Когда дети лягут, а взрослые начнут петь и танцевать.</p><p>Он поглядел на Мэрилин, которую жена увела к главному столу и усаживала рядом с собой, на место, где только что сидел, судя по брошенной салфетке, кто-то очень важный.</p><p>— Только синьорину Монро я вам сегодня не отдам. Моя жена её уже удочерила!</p></section><section><title><p>Глава 22</p></title><p>Глава 22</p><p>Наверх меня повёл мальчишка лет двенадцати, в белой рубашке и с бабочкой набок. Мэрилин осталась внизу. Когда я уходил, её как раз вытаскивали из-за стола танцевать тарантеллу двое стариков в жилетках, она смеялась, отбиваясь, но было ясно, что согласится. Уж больно заводная музыка зазвучала.</p><p>Лестница была узкая, скрипучая, дубовая. На площадке висела Мадонна в позолоченной раме, под ней горела лампадка. Мальчишка постучал в дверь, открыл и тут же исчез, будто его сдуло сквозняком.</p><p>Кабинет оказался маленьким. Тёмное дерево до половины стен, выше зелёные обои с мелким рисунком. Письменный стол с зелёным сукном. Два кожаных кресла, диван. На столе телефон, пресс-папье в виде бронзового льва и стакан с карандашами, отточенными до одной длины. Над столом распятие. Окно выходило на задний двор: оттуда шёл свет гирлянд, слышалась та самая заводная музыка тарантеллы.</p><p>Библия лежала на столе раскрытая, на той же светлой деревянной крышке от коробки, только перевёрнутой, вместо подставки. Над ней склонились двое: дон, сняв пиджак и оставшись в жилете, и тот самый высокий с лицом счетовода. На носу у бухгалтера сидели очки для чтения, в руке была лупа.</p><p>— Кристофер. Заходи, закрой дверь.</p><p>Дон выпрямился. Без пиджака он стал ещё меньше, почти мальчишка ростом.</p><p>— Я думал, сегодня ты сделал мне один шикарный подарок. Мисс Монро. — Он покачал головой. — Но нет. С Библией ты тоже угодил. И больше, чем думаешь. Винсент, покажи ему.</p><p>Высокий отложил лупу и отодвинулся, давая мне место. Ткнул в поле страницы длинным жёлтым от табака пальцем.</p><p>На полях, рядом со столбцом латинского текста, шли бледные коричневые строчки, мелкие, наклонные. Чернила за триста лет выцвели до цвета слабого чая. Внизу стояли две буквы с росчерком: «R. B.».</p><p>— Роберто Беллармино, — сказал высокий. Голос у него был негромкий, бухгалтерский, с сицилийским «р». — Кардинал. Он был в комиссии, которая готовила к печати вот это самое издание. И он же написал к нему предисловие. А это… — он перевернул несколько страниц, — его правки. Здесь и здесь. Он вычитывал книгу уже напечатанную. Искал ошибки. И нашел!</p><p>— Вы уверены?</p><p>— Я шесть лет учился в семинарии в Монреале. — Высокий снял очки. — Пока не понял, что меня больше интересуют цифры, чем души. Почерк Беллармино я видел в Ватиканской библиотеке, своими глазами. Подпись та же. Переплёт с его гербом.</p><p>— Святой, — сказал дон. Перекрестился той рукой, где было три пальца. — Пий Одиннадцатый причислил его к святым, когда мне было тридцать. Я тогда стоял на мессе в соборе Святого Патрика, слушал проповедь о нём. А теперь его рука лежит у меня на столе.</p><p>Я подумал про Крауса с его венским выговором. Либо он не заметил. Либо заметил и продал святого за четыре тысячи двести, потому что я торопился, а он не любит, когда торопятся. Ещё я подумал, не тот ли это Беллармино в шестнадцатом году вызывал к себе Галилея и объяснял ему, что Земле лучше бы не вертеться. Этого я вслух говорить не стал, зачем обижать самую сильную семью из Коза Ностра в Нью-Йорке…</p><p>— Я очень рад, дон Луккезе. Честно, не знал.</p><p>— Знаю, что не знал. Если бы знал, сказал бы на крыльце при всех. — Он усмехнулся. — Человек, который знает, сколько стоит его подарок, обязательно об этом скажет.</p><p>Он протянул руку в сторону высокого.</p><p>— Познакомься. Винсент Рао. Мой консильери.</p><p>Рао пожал мне руку. Ладонь длинная, сухая и прохладная.</p><p>Пожимая ему руку, я поверх его плеча увидел фотографию на стене. Большая, в тёмной раме, чёрно-белая, она висела отдельно от прочих. Прочие были обычные: дон с мужчиной в мантии судьи, дон на открытии какого-то ресторана, дон с женой на фоне Колизея. А эта выбивалась.</p><p>На ней был пожилой мужчина в хорошем пальто с бархатным воротником и в котелке. Пальто было когда-то очень дорогое. Это видно даже на старом снимке: покрой, ткань, как оно сидит. Но на локте была заплатка, а у котелка помята тулья. Мужчина стоял на тротуаре возле деревянной тележки с яблоками. На ящике с яблоками мелом: «Безработный. Купите яблоко. 5 центов». Мужчина смотрел прямо в объектив и улыбался. Улыбка у него была отличная, без единого изъяна, и от этого хотелось отвести глаза.</p><p>— А это кто? — спросил я.</p><p>Дон обернулся к стене. Помолчал.</p><p>— Это мой старый друг. Фред Белл. Бывший миллионер.</p><p>Он подошёл к фотографии и встал под ней, заложив руки за спину.</p><p>— Мы начинали вместе. В двадцатые, в Гарлеме. Он занимался недвижимостью, акциями. А я развивал… своё дело. — Дон чуть повернул голову ко мне. — Он всегда меня обгонял. Всегда. Когда у меня были первые сто тысяч, у него уже было полмиллиона. Когда я сделал миллион, у него было пять, свой самолёт и яхта. Его в газетах называли Шампанский Фред. Он любил купаться с голыми девками в огромном стеклянном бокале, полном шампанского. Бокал ему сделали на заказ в Чехословакии, привезли пароходом. Ростом с этот шкаф.</p><p>Рао за моей спиной хмыкнул.</p><p>— Мы с ним всё время соревновались, — продолжал дон. — И я всё время проигрывал. Я злился, Кристофер. Ты не представляешь, как я злился. А потом был октябрь двадцать девятого. Биржа, Великая депрессия. Он потерял всё. Всё до цента. Дом, самолёт, яхту, бокал. Жена ушла. И в тридцатом он стоял вот здесь, на углу Лексингтон и Сорок второй, и продавал яблоки. Тогда и сняли эту фотографию.</p><p>Я догадывался, но все-таки спросил:</p><p>— Зачем вы ее повесили в кабинете?</p><p>— Чтобы помнить. — Он смотрел на фотографию, не на меня. — Нельзя заработать все деньги мира, Кристофер. Кто пытается, кончает у тележки с яблоками. Я на неё смотрю каждое утро.</p><p>— Он жив?</p><p>— Нет. Давно умер, в сорок первом. В доме для инвалидов в Бронксе. Я его туда устроил, платил за отдельную комнату. Он так и не узнал, кто все организовал. Думал, что какой-то благотворительный фонд.</p><p>Дон отошёл от стены к окну. Отодвинул штору двумя пальцами.</p><p>Внизу под гирляндами крутилась тарантелла. Мэрилин держала за руки двух стариков в жилетках, шляпка у неё съехала набок, актриса смеялась, запрокинув голову. Вокруг хлопали в ладоши. Аккордеонист играл так, будто от этого зависела его жизнь.</p><p>— Она очаровательна, — сказал дон. — Двадцать лет моя жена не плясала на празднике. А сейчас пляшет. Посмотри.</p><p>Я посмотрел. Седая синьора с камеей притопывала в круге.</p><p>— Ты должен быть там, с ней, внизу, — сказал дон, не оборачиваясь. — Но ты здесь. Значит, тебе от меня что-то нужно. Говори. Чем я могу тебе помочь?</p><p>Я сел в кресло. Подумал, с чего начать, и начал с главного.</p><p>— На меня есть заказ. Семье Профачи. Заказчик — Говард Хьюз.</p><p>Дон опустил штору. Повернулся. Рао за столом снял очки и положил их на раскрытую Библию, рядом с пометками святого.</p><p>Они переглянулись. Без слов, коротко, как переглядываются люди, которые двадцать лет ведут одну бухгалтерию.</p><p>— Откуда знаешь? — спросил Рао.</p><p>— Мне рассказал человек, который слышал, как Хьюз это обсуждал. Деталей у меня нет. Сумма, сроки — ничего не знаю. Знаю, что заказ принят.</p><p>— Хьюз, — повторил дон. И опять, тише: — Хьюз… Мы с ним в Вегасе соседи. Рокко говорил, у них там дела с Профачи по казино.</p><p>Он вернулся за стол и сел. Пальцы трёхпалой руки легли на сукно.</p><p>— Комиссия, — сказал дон, — давно решила: никаких заказов на полицейских, прокуроров, журналистов и политиков. Слишком много вони потом. Слишком много газет, слишком много сенаторов. Один раз Голландец Шульц захотел убить прокурора. Комиссия сказала нет. Он сказал, что сделает сам, без разрешения. — Дон пожал плечами. — Голландца похоронили. А прокурор жив до сих пор, губернатор теперь.</p><p>— Что за Комиссия?</p><p>Рао посмотрел на меня с интересом, будто я наконец сказал что-то неожиданное.</p><p>— Собрание боссов главных семей, — сказал дон. — Чтобы не воевать друг с другом из-за ерунды. Профачи в ней сидит, я в ней сижу. И Профачи перешёл границу. Если взял заказ на журналиста.</p><p>Он нахмурился. Посидел, глядя на святого Роберто в бледно-чайных чернилах.</p><p>— Ты ведь, считай, журналист?</p><p>— Да. В «Ловеласе» каждый месяц выходят мои редакторские колонки.</p><p>— И по телевизору тебя вся страна видела, — сказал Рао. — Когда ты Маккарти спросил, сколько он выпил.</p><p>— Это тоже.</p><p>Дон кивнул, будто поставил галочку.</p><p>— Я решу этот вопрос, — сказал он наконец.</p><p>В кабинете стало слышно музыку снизу. Тарантелла закончилась, кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел.</p><p>— Что мне это будет стоить? — спросил я.</p><p>Дон улыбнулся. Первый раз за вечер не вежливо, а по-настоящему.</p><p>— Услуга за услугу. Однажды к тебе придёт мой человек и…</p><p>— Нет, нет, — сказал я сразу. — Так я не готов.</p><p>Рао поднял бровь.</p><p>— Я хочу знать цену сразу. Сейчас. Здесь. Человек, который однажды придёт, может попросить что угодно,а я человек публичный, у меня журнал, газеты, студии, акционеры. Я не могу жить, ожидая, когда в дверь постучат. Назовите цену.</p><p>Повисла пауза. Снизу кто-то затянул «О соле мио».</p><p>— Ого, — сказал Рао. — Какой умный.</p><p>— Умный, — согласился дон. Он откинулся в кресле и посмотрел на меня поверх сложенных пальцев: три с одной стороны, пять с другой. — Хорошо. Я слышал, у тебя своя продюсерская компания в Голливуде. И она снимает фильмы с большой пятёркой. С «Фоксом», с «Уорнер», с MGM.</p><p>Я не стал спрашивать, откуда он знает. Видимо, отовсюду.</p><p>— Да, это так. И мисс Монро в них снимается.</p><p>— У меня выросла крестница. Дочь моего покойного друга, я ей вместо отца. Ей двадцать, она красивая, умная, учила в школе Шекспира наизусть. — Дон развёл руками. — И она хочет в кино. Я ей говорю: туда приличные девушки не ходят. Она мне: а мисс Монро? А мисс Мэнсфилд? Я и сказать ничего не могу.</p><p>— У вас, дон, похоже, крестников больше, чем у Папы Римского.</p><p>Рао засмеялся. Дон тоже, через секунду.</p><p>— Можешь организовать ей роль? — спросил он. — Второстепенную, мне не надо, чтобы главную. Чтобы с репликами, чтобы с именем в титрах. В любом из фильмов.</p><p>Я перебрал в голове наши фильмы. «На гребне волны» отпадал сразу: там сёрфингистки, купальники, костры на пляже, за бикини на крестнице дон меня утопит в этом самом заливе. «Крепкий орешек» — секретарша уже у Вивиан, а остальные женские роли там на две фразы в массовке. «Смертельное оружие» висит у Хьюза, и неизвестно, будет ли.</p><p>О! В «Привидении» была кассирша банка.</p><p>— Могу, есть хорошая роль, — сказал я. — В фильме «Привидение», MGM. Его снимают прямо сейчас, здесь, в Нью-Йорке. Есть сцена в банке: медиум, шарлатанка, приходит снять со счёта четыре миллиона долларов, которые ей нельзя оставить себе. Призрак стоит рядом, подсказывает ей, что говорить, а она всё путает. Кассирша — молодая девушка за окошком, которая должна выдать эти деньги. Она в ужасе, звонит начальству, пересчитывает, роняет пачки. Сцена смешная, зал будет хохотать. Три-четыре реплики, крупный план, имя в титрах. И две сцены в банковском зале, на заднем плане, с Монро.</p><p>Дон слушал, наклонив голову.</p><p>— Банк, — повторил он, как бы запоминая. — Четыре миллиона. Девушка, которая боится выдать чужие деньги… Хм.</p><p>Он посмотрел на Рао. Тот пожал плечами: я в этом ничего не понимаю, но вроде подходит.</p><p>— Пойдёт, — сказал дон. — Честная роль. Девушка в банке, которая не берёт чужого. Её мать была бы довольна.</p><p>Он поднялся, обошёл стол и протянул мне руку. Правую.</p><p>— Она тебе позвонит. Её зовут Лючия. Договорились.</p><p>— Договорились.</p><p>Я пожал три сухих пальца и почувствовал, что разговор окончен. Рао уже снова надевал очки и склонялся над Библией с лупой.</p><p>— Иди, — сказал дон. — Иди вниз, Кристофер. Нехорошо, когда мисс Монро танцует одна. Там много горячих итальянских ребят.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Внизу под шатром уже играли медленное. Аккордеон, мандолина и откуда-то взявшаяся скрипка. Старики разошлись по стульям, обмахиваясь шляпами, дети спали на коленях у матерей, вино в оплетённых бутылях кончалось.</p><p>Мэрилин стояла у края шатра. Шляпку она потеряла, или с неё кто-то её снял на память, и волосы рассыпались по плечам, платиновые на тёмно-синем. В руке бокал, на щеках румянец, туфли она сняла и держала за ремешки в другой руке. Стояла на траве в чулках и смотрела на гирлянды.</p><p>— Ты пропал, — сказала она, когда я подошёл.</p><p>— Я был у дона. Дела.</p><p>— Знаю. Его жена мне сказала, через внучку, та переводила, что ты хороший мальчик, только тебе надо жениться. — Мэрилин засмеялась и чуть качнулась, и я поймал её под локоть. — Кит, я пила вино, которое делал её брат. В подвале. Оно на вкус как… как лето. И граппу. Граппу мне налил дедушка, у которого нет ни одного зуба. Он сказал, что у меня глаза, как у его первой жены. Она умерла в девятьсот девятом.</p><p>— Комплимент.</p><p>— Комплимент! — Она поставила бокал на чей-то стол. — Потанцуй со мной.</p><p>Мы вышли из-под шатра на траву. Там гирлянды кончались, над нами был только тёмный май и звёзды, крупные, какие бывают у океана, когда рядом нет города. Прибой за дюнами шёл ровно, через каждые несколько вздохов.</p><p>Она положила мне руки на плечи.</p><p>— Ты меня украл, — сказала она мне в воротник.</p><p>— Украл.</p><p>— Не возвращай.</p><p>Скрипка под шатром тянула «О соле мио», немного фальшиво, никто не обращал внимания. Мэрилин танцевала босиком, переступая так, чтобы не нагружать больную ногу, и всё равно танцевала лучше всех в этом дворе. Пахло морем, сигарами, апельсинами и её волосами.</p><p>Наверху, в окне кабинета, на секунду отодвинулась штора и тут же упала обратно.</p><p>Champagne Fred, реальная историческая личность.</p></section><section><title><p>Глава 23</p></title><p>Глава 23</p><p>Обратно ехали в темноте. Луп-паркуэй шла над болотами, без фонарей, только фары выхватывали камыш по обочинам и белые столбики ограждения. Хэнк вёл молча. Из-за перегородки виден был только его затылок и одно ухо.</p><p>Мэрилин сняла туфли ещё во дворе у дона, и теперь они валялись на полу «Дипломата». Ноги в чулках она поджала под себя на сиденье, а голову положила мне на плечо. Минут десять она молчала, и я решил, что она спит.</p><p>Потом она вдруг села прямо.</p><p>— Как ты это делаешь?</p><p>— Что именно?</p><p>— Всё. — Она повела рукой куда-то назад, в сторону Лидо-Бич. — Утром ты разговариваешь с Кьюкором, и режиссер, который орал на Гарбо, слушает тебя как студент, кивает и записывает. Потом Кирк Дуглас жмёт тебе руку и шутит. Ты знаешь, как он материт помощников режиссера? А вечером тебя ведут наверх к человеку, перед которым двести итальянцев разом снимают шляпы, и ты выходишь оттуда как ни в чём не бывало, улыбаешься и этот человек машет тебе из окна. А Занук? А Хьюз? И Маккарти в прямом эфире. Ты со всеми на равных. Тебе двадцать два года, Кит! Как⁇</p><p>Можно было отшутиться. Но она спрашивала всерьёз, а я ей сегодня кое-что задолжал.</p><p>— У меня есть пять правил, — сказал я. — Которые мне помогают по жизни, в общении с людьми. Особенно облеченными властью.</p><p>— Всего пять? Давай первое.</p><p>— Первое: голова должна быть холодной. Решаешь по фактам, а не по тому, как все вокруг кричат. У дона в кабинете висит фотография. Человек у тележки с яблоками, в дорогом пальто с заплатой.</p><p>— Грустно.</p><p>— В двадцать девятом вся Америка покупала акции в долг, потому что сосед купил и разбогател. Чистильщики обуви давали советы по биржевым котировкам. Кто посчитал — вовремя вышел и заработал. Кто бежал за толпой — через год стоял у тележки с яблоками. — Я пожал плечами. — И еще. Когда тебе начинают красиво говорить про миссию, про благо страны, патриотизм, ищи, чего человек хочет на самом деле. Всегда есть что-то простое: деньги, место, твоя подпись.</p><p>— Занук всё время говорит про миссию искусства, — сказала Мэрилин.</p><p>— Ну вот, ты поняла.</p><p>Она хмыкнула.</p><p>— Давай второе.</p><p>— Второе: не жди от жизни справедливости. Её нет. Можно быть честным и трудолюбивым и проиграть тому, кто хитрее, или удачливее, или просто чей-то племянник.</p><p>— Я это знаю, — сказала она очень быстро. — Джейн Рассел за «Блондинок» получила двести тысяч. А я, у которой там половина фильма, получила свою недельную ставку по контракту. Как статистка с хорошими ногами и глубоким декольте.</p><p>— И что ты сделала?</p><p>— Поплакала. Напилась. Позвонила агенту в три часа ночи.</p><p>— А потом?</p><p>Мэрилин помолчала.</p><p>— Потом пошла на твою вечеринку, взяла сценарии и уехала в Корею.</p><p>— Вот. Это и есть второе правило. Можно сколько угодно спрашивать «за что». Ответа всё равно не будет. А вопрос «что теперь делать» ответ имеет всегда. Плохой, неудобный, но имеет.</p><p>Мимо прошёл встречный грузовик, фары полоснули по салону, и я увидел, что она пристально смотрит на меня, а не в окно.</p><p>— Давай третье.</p><p>— Держать своё самолюбие на коротком поводке. Не бояться сказать «я не знаю». Не бояться проиграть спор, если не прав. Учиться у тех, кого не любишь.</p><p>— Ты? — Она засмеялась. — Ты говоришь «я не знаю»?</p><p>— Сегодня три раза. Кьюкор сказал, что Брин зарубит сцену с медиумом.</p><p>— Мы спорили на читке, зарубят или нет.</p><p>— И он был прав, а я об этом не подумал. Я так и сказал: виноват, не предусмотрел. И за пять минут мы придумали лучше, чем было. А если бы я встал в позу, потому что это мой сценарий, я гений, меня нельзя резать, Брин бы её вырезал из принципа, просто чтобы поставить меня на место. И всё. — Я помолчал. — Я многому научился у Хьюза. Он мне неприятен, он хочет меня съесть, но поучиться у него есть чему. Хватке. Видит цель, препятствий не замечает.</p><p>— А дон?</p><p>— Луккезе сегодня спросил меня, чего я хочу, и я честно сказал. Без фокусов. Люди его уровня с тебя считывают всё, что ты пытаешься скрыть, враньё они чуют за милю, и им это скучно. Я ему всё изложил, он принял мою точку зрения и пообещал помочь. Кстати, у этой помощи есть цена.</p><p>— Какая?</p><p>— Просит родственницу устроить в твой фильм на второстепенную роль. Банковской служащей.</p><p>Монро провела рукой по моему лицу, поцеловала в ухо:</p><p>— Кастинга еще не было, я поговорю с Кьюкором. В такой мелочи он мне не откажет.</p><p>— Да я и сам могу…</p><p>— Не сомневаюсь. Я решу!</p><p>— Спасибо.</p><p>— Четвёртое.</p><p>Вот на четвёртом я замешкался. Как это объяснить?</p><p>— Четвёртое: хаос — это нормально. Порядок — исключение, и временное. Он кажется вечным, пока стоит, а потом в один день рушится. Банк, страна, студия, контракт, всё что угодно. Тот, кто это понимает, не паникует, когда земля уходит из-под ног. Он заранее знает, что уйдёт. Ему не надо оплакивать прошлое, он думает, что делать с тем, что есть.</p><p>— Меня в детстве переставляли из дома в дом, — сказала Мэрилин. — Приюты, приёмные семьи. Как мебель. Я ни разу не знала, где буду жить через месяц.</p><p>— Поэтому ты и выжила там, где другие сломались бы. Ты это правило знаешь лучше меня.</p><p>Она отвернулась к окну. Мы уже въезжали на Белт-паркуэй, слева в темноте шёл залив, и на воде дрожали огни Кони-Айленда.</p><p>— Пятое, — сказала она, не поворачиваясь.</p><p>— Пятое: не идеализировать людей. Даже тех, кого любишь. Не надо считать, что все вокруг будут жить по твоим правилам. Люди разные, у них свои интересы, и интересы меняются. Это не значит, что надо всех подозревать, от этого с ума сойдёшь. Но с партнёром всё пишешь на бумаге, даже если он твой друг. Особенно если друг.</p><p>— А с женщиной?</p><p>— А с женщиной… — Я подумал. — Возьмём, например, тебя.</p><p>Она повернулась.</p><p>— Меня⁈</p><p>— Можешь ты завтра начать встречаться с кем-то другим? С каким-нибудь богатым политиком, из старой семьи, из клана?</p><p>Она перестала улыбаться.</p><p>— Можешь! Расстроит это меня? Да. Буду страдать, пить и злиться. Разрушит это меня, мою жизнь? Нет. Потому что я с самого начала знаю, что так может случиться.</p><p>Мэрилин рассмеялась и махнула на меня рукой.</p><p>— Какие политики, Кит? Ты их видел? Они же все старые, лысые и женатые. И пахнут нафталином. Я на одном приёме в Вашингтоне танцевала с сенатором, у него вставная челюсть щёлкала в такт.</p><p>Я улыбнулся.</p><p>— Ну вот, допустим, сенатор Кеннеди. Вполне красавчик. И богат.</p><p>— Это его отец богат. — Она прищурилась. — И у него, говорят, девушка есть. Какая-то Бувье. В газете работает, ходит по улицам с фотоаппаратом и задаёт прохожим дурацкие вопросы.</p><p>— Когда это кому мешало?</p><p>Мэрилин засмеялась так, что Хэнк за перегородкой обернулся. Я засмеялся вместе с ней.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>«Уолдорф-Астория» в половине первого ночи сияла так, будто на Парк-авеню ждали короля. Под козырьком стояло четыре такси, лакированный «Бентли» и двое швейцаров в ливреях с золотыми галунами. Из-под козырька выходила пара во фраке и в вечернем платье, явно с какого-то бала.</p><p>Хэнк подкатил «Дипломат» прямо к ступеням. Золотой лимузин на восьми колёсах встал поперёк всего этого блеска. Швейцар, который уже шагнул к такси, так и замер с поднятой рукой. Водители вылезли из машин. Пара с бала забыла, куда шла.</p><p>Я открыл дверь, помог выйти Мэрилин.</p><p>— Кто это? — громко спросила женщина в вечернем платье.</p><p>— Не знаю, — сказал её спутник. — Махараджа, наверное. — Махараджа в таком костюме? Господи, это же Монро!</p><p>Дама в вечернем платье сказала «Ах!» и схватила спутника за рукав. Швейцар опустил руку.</p><p>— Мисс Монро, добро пожаловать, — сказал он, как будто она каждую ночь возвращалась к нему босиком.</p><p>— Спасибо, Генри.</p><p>Она даже помнила, как его зовут! Вот это класс.</p><p>Мэрилин наклонилась ко мне, прошептала на ухо:</p><p>— Зайдёшь?</p><p>— Почему бы и нет…</p><p>— Хэнк, — сказал я, захлопывая дверь «Дипломата», — утром заберешь меня.</p><p>— Во сколько, босс?</p><p>— Утром.</p><p>Олсен кивнул так, будто ему сообщили что-то давно известное, и тронул машину.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Номер был на высоком этаже, с окнами на Парк-авеню. Гостиная, спальня, ванная с позолоченными кранами. MGM явно не экономила. На столике у окна стояла корзина белых роз с карточкой студии, рядом лежали сценарий с закладками, пачка фотографий для подписи, пудреница и бутылка шампанского.</p><p>И ещё на тумбочке стоял маленький переносной проигрыватель в чемоданчике из коричневой кожи. Рядом с ним стопка пластинок.</p><p>— Свой, — сказала Мэрилин, увидев, куда я смотрю. — Вожу с собой везде. В отелях по радио ночью одни проповедники.</p><p>Она включила только торшер у дивана. Абажур был розоватый, и в комнате стало видно только диван, кресло и её. Потом опустилась на колени перед проигрывателем, перебрала пластинки, вытащила одну и поставила.</p><p>Иголка зашуршала. Потом из динамика пополз саксофон: низкий, тягучий, ленивый, будто он только что проснулся в чужой постели и не торопится уходить. «Харлем ноктюрн».</p><p>— Сядь, — сказала она.</p><p>Я сел в кресло.</p><p>Мэрилин встала посреди комнаты. Босая, в тёмно-синем платье с белым воротничком школьницы, в перчатках, с жемчугом. Посмотрела на меня. Смущения на лице больше не было.</p><p>Сначала перчатки. Она снимала их по одному пальцу, глядя мне в глаза, тянула зубами за кончик. Одну бросила мне на колени. Вторую уронила на пол и наступила на неё.</p><p>Потом подняла руки и вытащила шпильки. Волосы упали на плечи.</p><p>Саксофон вывел длинную ноту и повис на ней.</p><p>Она повернулась ко мне спиной и через плечо посмотрела, всё ли я вижу. Я всё видел. Пуговицы у этого платья шли сзади, от воротника до поясницы, мелкие, обтянутые тканью, штук двадцать. Она дотянулась до верхней, расстегнула. Вторую. На третьей остановилась.</p><p>— Дальше не достаю, — сказала она.</p><p>— Это намёк?</p><p>Монро засмеялась.</p><p>Я встал. Она стояла спиной ко мне, и под пальцами пуговицы оказались ещё меньше, чем выглядели. Четвёртая. Пятая. С каждой пуговицей платье расходилось на спине, и под ним была кожа, тёплая, в веснушках на лопатках, о которых не догадался даже фотограф того самого календаря.</p><p>На десятой она поймала мою руку и остановила.</p><p>— Сядь, — сказала она снова. — Я сама.</p><p>Я сел.</p><p>Платье она сбросила одним движением плеч, и оно упало к её ногам тёмно-синей лужей. Она переступила через него осторожно, на здоровую ногу. Осталась в белом: комбинация с кружевом по краю, пояс, чулки. Жемчуг на шее.</p><p>Саксофон сменился трубой, и где-то за трубой застучали щётки по барабану.</p><p>Мэрилин села на подлокотник дивана, вытянула больную ногу, отстегнула чулок от пояса и начала скатывать его вниз, от бедра к колену, от колена к щиколотке. Тут было не до спешки. Ей надо было беречь ногу, и она превратила это в самое красивое, что я видел в своей жизни, в обеих жизнях.</p><p>Чулок она бросила на торшер. Он повис на абажуре, и свет в комнате стал ещё розовее.</p><p>Второй чулок полетел в меня.</p><p>Она встала, подошла и остановилась передо мной, так близко, что колени касались моих коленей. Пахло вином дона, морем, апельсинами и её духами. Наклонилась, оперлась ладонями о подлокотники кресла.</p><p>— А теперь, — сказала она, — расскажи мне ещё раз про пятое правило. Про то, как ты будешь страдать.</p><p>Ее рука начала медленно расстегивать мою ширинку.</p><p>— Не буду, — сказал я. — Не сегодня.</p><p>Пластинка доиграла, иголка соскочила на последнюю дорожку и зашуршала по кругу. Никто из нас не встал, чтобы её поменять.</p></section><section><title><p>Глава 24</p></title><p>Глава 24</p><p>Ночь с Мэрилин меня выпотрошила.</p><p>Я думал, после стриптиза, после того как пластинка отшуршала своё на последней дорожке, и секса прямо в кресле, мы просто уснём. Мы и уснули. Часа на три.</p><p>Потом меня разбудили. Тёплая ладонь на груди, потом на члене, дыхание в ухо, шёпот:</p><p>— Ки-ит! Мне приснились острова. Помнишь, утром, когда кричали попугаи и ты был сзади? Я хочу повторить.</p><p>Я помнил. И внутри у меня всё рвануло разом, будто кто-то бросил спичку в бочку с бензином. Я перевернул её на колени одним движением, намотал платиновые волосы на кулак и потянул к себе, прогибая ей спину. Вошел и начал двигаться. А Мэрилин, вскрикивая на каждом толчке, подавалась назад, сама насаживаясь на меня. Дальше помню плохо. Помню, что изголовье кровати в «Уолдорф-Астории» стучало в стену, и стена была не такой уж толстой. Помню, что в какой-то момент она уже не стонала, а кричала. И помню, что так меня не накрывало ни разу, ни в этой жизни, ни в прошлой.</p><p>Весь этаж мы, кажется, разбудили. Может, и два.</p><p>Ушёл я в начале седьмого. Мэрилин спала поперёк кровати, раскинув руки, один чулок по-прежнему висел на абажуре. Я поцеловал её в плечо и не стал будить: в девять у неё грим, лицо не должно быть отекшим. А что помогает лучше, чем хороший сон?</p><p>Внизу, в пустом холле, ночной портье, молодой, рыжий, поднялся мне навстречу из-за стойки. Вытянулся, как перед Макартуром, который жил тут после отставки. Огляделся по сторонам, достал из-под стойки свежий номер «Ловеласа», тщательно завёрнутый в «Нью-Йорк таймс».</p><p>— Мистер Миллер… Простите за дерзость. Не подпишете? Для меня лично.</p><p>— Как вас зовут?</p><p>— Шон.</p><p>Я подписал. «Шону от Кита. Держись и не сдавай позиций!».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На заднем сиденье «Дипломата» я закрыл глаза и откинул голову на спинку. Парк-авеню просыпалась: дворники с метлами, молочные фургоны, первые такси, разносчики газет…</p><p>А что, если сделать ей предложение?</p><p>Мысль была дурацкая, но я её додумал. Покрутил так и сяк.</p><p>Она согласится. В этом сомнений не было. Подарю дорогое кольцо, ускорюсь с долей в продюсерской компании… Газеты, «пират, захвативший „Херст Корп“, женится на королеве экрана», фотографы на ступенях церкви, Занук в бешенстве, вся Америка на ушах.</p><p>Это будет свадьба десятилетия.</p><p>А потом?</p><p>А потом я буду ждать её со съёмок, с премьер, с гастролей, из какой-нибудь новой Кореи типа Вьетнама, откуда угодно. Она будет любить меня, честно, по-своему. И ещё сорок миллионов человек. Такую женщину нельзя забрать себе целиком. Она никогда не будет моей до конца, на сто процентов. Она принадлежит всем: солдатам в Корее, швейцарам, которых помнит по имени. Мне достанется доля, как акционеру. Так себе сделка.</p><p>Нет. Не надо предложения.</p><p>— Осунулся, босс, — сказал Хэнк, глядя на меня в зеркало. — Совсем себя не щадишь.</p><p>— Не берегу, — согласился я.</p><p>— А надо бы. Мы же рядом с Голливудом живем, там этих актрис…</p><p>— Таких нет и не будет.</p><p>— Точно? Ну Монро смазливая, мужиками вертит, холеная… Но Мэнсфилд не хуже, а Ван Дорен вообще потрясающая, такая чувственная.</p><p>— Мэй вообще фригидная. Я ее попробовал зимой, там внутри лед.</p><p>— Да ладно! — не поверил Хэнк.</p><p>— На вечеринке на крыше Ловеласа. Она пришла с Монро — они тогда дружили. Выпила, мы потанцевали. А потом я ее трахнул в фотостудии у Берни.</p><p>Хэнк так резко посмотрел в зеркало, что «Дипломат» вильнул.</p><p>— Она ж на всех смотрела, как на прислугу на последней вечеринке в поместье! Даже на Хьюза.</p><p>— На Брандо особенно. — Я прикрыл глаза, вспоминая. — Монро уехала с Блаустином, а Мэй осталась. Сказала, что возьмёт такси. Потом медляк, и я ей говорю: внизу, в студии, есть особая папка. Голые модели будущих номеров. Она: «Я хочу взглянуть». Таким тоном, каким заказывают устриц. Я спустился первым, достал «Райский сад» у Берни из сейфа. Через пять минут стук каблуков.</p><p>— И?</p><p>— И она встала к столу, спиной ко мне, оперлась ладонями и начала листать. Камилла, Кристи с яблоком, близняшки. Я сзади. А она, оттопырив попку, листает. Понимаешь, Хэнк? Сама подол задрала. Деловито, как бумаги на подпись подают.</p><p>— Серьезно?</p><p>— Ага. Я её трахаю, а она страницы переворачивает. Как будто в приёмной у дантиста журнал смотрит.</p><p>Хэнк беззвучно затрясся за рулем.</p><p>— До конца листала?</p><p>— До разворота с близняшками. Там остановилась и спросила, правда ли я это напечатаю. Деловым таким голосом. Я так до сих пор и не знаю, кончила она или нет.</p><p>— Так это… — Хэнк вытер глаз костяшкой пальца. — Получается, папка Берни ей понравилась больше, чем ты, босс.</p><p>— Вот это и обидно.</p><p>— И что, хуже Монро?</p><p>— На двести процентов, — сказал я. — Фригидная сука. Мраморная статуя в чулках со швом. С Мэрилин хоть отель разбудишь, а с этой я будто экзамен сдавал. Причём не уверен, что сдал.</p><p>Хэнк захохотал уже в голос и стукнул ладонью по рулю.</p><p>— Будет что вспомнить в старости!</p><p>— Хэнк, вот представь. Тебе семьдесят пять. Ты сидишь в кресле-качалке на веранде где-нибудь в Миннесоте, внуки бегают. Что ты будешь вспоминать?</p><p>Хэнк подумал. Повернул руль.</p><p>— Корею, наверное. Окинаву. Как тебя в камере тренировал.</p><p>— А как ты в молодости себя берёг, будешь вспоминать?</p><p>— Не-а.</p><p>— Вот и я не буду.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В офис приехали в половине восьмого. На этаже никого, только уборщица в конце коридора гоняла пылесос, и Оливия, которая всегда приходила раньше всех.</p><p>Я её сначала не узнал.</p><p>Короткая клешеная юбка, от которой на тридцать четвёртом этаже сворачивали шеи все курьеры, исчезла. Вместо неё было тёмно-серое шерстяное платье, прямое, ниже колена, с длинным рукавом и белым отложным воротничком. Поверх — жакет на одну пуговицу. Туфли на низком каблуке. Волосы, обычно уложенные волнами и отброшенные назад, теперь стянуты в гладкий тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. Из украшений — те же крошечные гвоздики в ушах. Помада почти незаметная.</p><p>Видимо, Эстер всё-таки устроила разгон. Судя по воротничку, Эстер шуток не шутила.</p><p>Самое смешное, что вышло почти один в один, как вчера у Мэрилин. У той синее, у этой серое, воротничок один и тот же, скромность до самого подбородка. Только эффект получился обратный. Когда тебе запрещают показывать грудь пятого размера, узкое платье это скрывает примерно так же, как газета скрывает слона. И бюст Оливии под серой шерстью выглядел теперь не как приглашение, а как государственная тайна.</p><p>Она подняла голову от машинки, оглядела меня и сочувственно поцокала языком.</p><p>— Кристофер, у тебя глаза запали так, будто ты три ночи не спал.</p><p>— Одну. Сейчас лягу, вздремну.</p><p>— Вздремнёте. В июле. — Она тронула узел на затылке. — Это была, видимо, очень длинная ночь.</p><p>— Длинная.</p><p>Оливия встала, обошла стол, взяла у меня из рук шляпу. Задержалась рядом на секунду дольше, чем нужно было, и облизнула губы.</p><p>— Может, я могу чем-то помочь? Кофе. Массаж плеч. Что-нибудь ещё…</p><p>— Нет, нет. — Я покачал головой. — Сегодня я пас. Слушай. Будет звонить девушка, её зовут Лючия. Дай ей контакты мисс Монро в «Уолдорф-Астории», номер, телефон. Мисс Монро лично занимается её вопросом, всё решит с режиссёром. И будь с этой девушкой очень вежлива.</p><p>— Поняла. — Она уже записывала. — Кто она?</p><p>— Крестница одного очень важного человека. Дальше. Соедини меня с Диком Вандербильтом, вычислительная лаборатория в Кембридже.</p><p>Оливия подняла бровь при слове «Вандербильт», но промолчала, пошла к книжному шкафу, нашла телефонный справочник, начала его листать.</p><p>Я зашел в кабинет, сел за стол и посмотрел в окно.</p><p>Как бы ни сложился гольф девятого мая, тему с вычислительными машинами надо развивать. Газеты, журналы, телевидение — всё это очень конкурентный бизнес с падающей маржой. Да, сейчас ящик выстрелит. Но туда сразу рванет куча сеток. А с ПК можно прикрыться патентами. Способы вывода информации на экран, клавиатура, мышка, строение системного блока. Может не все получится защитить, но кое-что точно. Плюс биржа. На Уолл-стрит еще не прочухали, но скорость вычислений, обработки котировок — это живые деньги. И биржа это тоже монополия. Ну или олигополия точно. А там где концентрация, там маржа.</p><p>И ещё Дика надо просто поблагодарить. По-человечески. За тот ужин после Оямы, за солонку в руках и за слова, которые ему дались нелегко. Если бы не он, я бы сейчас не знал про заказ Профачи, не поехал бы к Луккезе. И скорее всего через месяц уже лежал бы в морге.</p><p>Телефон звякнул.</p><p>— Мистер Вандербильт на линии.</p><p>— Кит! — Голос у Дика был бодрый, с утра, видно, уже на ногах и уже в лаборатории. — Ты где?</p><p>— В Нью-Йорке. Помнишь, ты звал смотреть машину?</p><p>— Конечно, помню! Приезжай!</p><p>— Завтра нормально?</p><p>— Да без проблем. Закажу на тебя пропуск, тут с этим строго, вояки сидят на каждом шкафу. Записывай. Оксфорд-стрит, тридцать три, Кембридж. Кирпичное здание за музеем естественной истории, на нём табличка «Вычислительная лаборатория». Спросишь меня на проходной. Приезжай к обеду, после двух машина посвободнее.</p><p>— Буду.</p><p>— Голди передаёт привет. — Он помолчал. — Шучу. Её нет, она в Ньюпорте у матери.</p><p>— Тем лучше.</p><p>— Тем лучше, — согласился Дик и засмеялся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>А дальше день понёсся, как всегда.</p><p>В девять пришла Эстер с версткой завтрашних номеров. В половине десятого прибыла Мардж, сразу с порога: проспект эмиссии облигаций готов. Морганы прислали последнюю корректуру, сорок семь миллионов, двенадцать лет, четыре и три четверти процента. Вайнберг лично прошёлся по тексту и вычеркнул два абзаца, которые, по его словам, «читаются как реклама пылесосов». Мы сели втроём над рыбой. Мардж водила карандашом по цифрам, Эстер спорила за каждое слово в разделе про риски, я подписывал страницу за страницей. Похоже нужно устраивать пресс-конференцию, впаривать займ инвесторам на роуд-туре. Но это уже работа банкиров, они и так получат охренительную комиссию с этой истории.</p><p>В одиннадцать позвонил Аарон из Лос-Анджелеса, у них там было восемь утра, по поводу понедельника и Ларри. В двенадцать — Дрейк, по поводу RKO — там нас послали прямым текстом, надо судиться, чтобы вернуть права на сценарий. В час принесли сэндвичи, которые никто не съел. В три Мардж выбила у меня подпись под майским дивидендом, в четыре Эстер унесла верстку обратно, исчерканную до неузнаваемости.</p><p>Я сидел, потирая виски, а за окном над Манхэттеном садилось солнце.</p><p>Голова гудела. Тело ныло везде, где только можно. Рёбра, плечи, поясница. Я подумал, что в гольф в субботу буду играть, как столетний старик, и Гувер это заметит.</p><p>Ну что же…</p><p>Последний, самый важный звонок раздался без десяти шесть. Оливия сняла трубку, крикнула мне в дверь:</p><p>— Кристофер, это из пиццерии. Говорят, уточнить заказ. Ты что-то заказывал?</p><p>— Да.</p><p>— Переключаю</p><p>Я мысленно перекрестился, взял трубку.</p><p>— Миллер.</p><p>— Добрый вечер, сэр. — Голос молодой, с лёгким бруклинским акцентом. Где-то на заднем плане гремели противни. — Вы у нас заказывали пиццу. Уточняем: пепперони, четырнадцать дюймов?</p><p>У меня прямо аллилуйя сыграла внутри. Берия вписался, Кобулов тоже.</p><p>— Пепперони, — сказал я, улыбаясь — Четырнадцать дюймов.</p><p>— Заказ подтверждён, ждите, курьер сейчас приедет. Приятного вечера, сэр.</p><p>Щелчок.</p><p>Я положил трубку и откинулся на спинку кресла. Посидел так, глядя в потолок.</p><p>Пепперони!</p><p>Москва дала добро.</p></section><section><title><p>Глава 25</p></title><p>Глава 25</p><p>Оливия ушла в шесть, так и не поняв, почему я выставил её из приёмной почти на час раньше обычного. Я сидел в кабинете с выключенным верхним светом, при одной настольной лампе, и смотрел, как гаснет закат над Ист-Ривер.</p><p>В шесть двадцать в приёмной стукнула дверь.</p><p>Тот же Майк. Высокий, на полголовы выше меня, брюнет с длинным породистым лицом. Та же фирменная куртка пиццерии и те же дорогие коричневые туфли с перфорацией. Туфли он, видимо, не менял принципиально. Коробку от пиццы он держал перед собой обеими руками, ровно, как официант держит торт.</p><p>Выглянул в приёмную, закрыл дверь, нашёл ту же розетку под книжной полкой. Щелчок тумблера. Гул, потом шипение.</p><p>— Добрый вечер, Кристофер.</p><p>— Добрый. Пиццы опять нет?</p><p>— Опять нет. — Он сел в кресло напротив, не снимая куртки, и положил руки на колени. — Операция одобрена. Лично товарищем Берией.</p><p>Я облегченно кивнул. Радоваться второй раз за день сил уже не было.</p><p>— Есть новости, которые вам надо знать, — сказал Майк. — Вчера Эйзенхауэр повторно отклонил прошение Розенбергов о помиловании. Казнь назначена на конец июня. Синг-Синг, электрический стул. Оба супруга сразу.</p><p>— Погрузите меня в контекст.</p><p>— В Москве крайне недовольны. Это не просто два американских коммуниста, которые попали под каток Трумэна… Сейчас идут переговоры в Вене, и наша сторона увязала их дело с Кореей и разрядкой. Юлиус ладно, им мы готовы пожертвовать. Но если американцы посадят на стул мать двоих детей, переговоры, скорее всего, сорвутся. — Он помолчал. — На казни настаивает Гувер. Это его ФБР разработало и взяло Розенбергов. Для него это личное — лучшее дело за многие годы.</p><p>У меня екнуло внутри. А что если Бюро прямо сейчас разрабатывает и Майка тоже? Не отправлюсь ли я вслед за Розенбергами в Синг-Синг? Видимо, Майк что-то понял по моему лицу, произнес успокаивающе:</p><p>— Не волнуйтесь, я чист. Дважды проверился, прежде чем к вам прийти. Слежки не было, пиццерия тоже не засвечена.</p><p>— Ладно… А в чём там суть, напомните? — сказал я. — Я практически не следил за делом Розенбергов, оно уже давно тянется.</p><p>Майк посмотрел на меня внимательно, будто прикидывал, проверяю я его или правда не помню. Потом пожал плечами.</p><p>— Летом пятидесятого арестовали Юлиуса Розенберга, инженера, через месяц его жену Этель. Обвинение — заговор с целью шпионажа, передача атомных секретов Советскому Союзу. Главный свидетель — родной брат Этель, Дэвид Гринглас. Он служил механиком в Лос-Аламосе. Его самого взяли первым, и он, чтобы вытащить из-под суда свою жену, дал показания на сестру и зятя. Сказал, что Этель печатала на машинке его записи. Судья Кауфман дал обоим смертную казнь. Сказал в приговоре, что из-за них погибли американцы в Корее, хотя это бред, конечно. Гринглас получил пятнадцать лет, его жену не тронули вообще. У Розенбергов двое сыновей, десять лет и шесть, сейчас в приемной семье. Мы пытались обменять хотя бы Этель c детьми, но не получилось, Трумэн уперся.</p><p>— То есть Эйзенхауэру дело Розенбергов досталось как бы по наследству?</p><p>— Именно. Чемодан без ручки. Гувер требует казни, ссориться с ним президент не хочет.</p><p>— Значит, если Гувера не станет… — начал я.</p><p>— Если Гувер окажется в центре масштабного, ему будет точно не до Розенбергов, — согласился Майк, — А без него Эйзенхауэр может и передумать. Он генерал. Ему этот электрический стул ни к чему, его в спину толкают, плюс у нас есть адвокаты, которые нашли процессуальные нарушения. В Верховном суде есть судьи, готовые отложить казнь, если давление ослабнет. Тот же Дуглас. Отсрочка — это месяцы, даже годы. А за это время всё поменяется.</p><p>— Гарантий-то никаких.</p><p>— Никаких. Но это шанс, и мы обязаны им воспользоваться.</p><p>— Хорошо, — сказал я. — Каков план?</p><p>Майк помассировал лицо, тихо произнес:</p><p>— Мы кое-что успели узнать. Гувер же играет с вами в гольф девятого мая?</p><p>— В «Гринфилде», в десять. И тащит с собой Хьюза.</p><p>— Не только его. Секретарь директора забронировал на ночь с девятого на десятое номер в жилом крыле клуба. Тринадцатый.</p><p>— И?</p><p>— Возможно, после ужина он заночует там со своим заместителем.</p><p>— По-прежнему не понимаю пока вашего плана.</p><p>— Он очень прост, — сказал Майк. — Мы от имени одного из членов клуба, который сейчас в Европе и вернётся не раньше июля, позвонили и забронировали соседний номер, двенадцатый. Он стоит встык к спальне тринадцатого. Стена общая, старый дом, перегородка из бруса и штукатурки. Вы провезёте меня на территорию как своего шофёра. В клубе к шофёрам гостей никто не присматривается, их кормят на кухне и забывают. Потом, после гольфа, сами, незаметно сядете за руль и уедете. Шофёр, то есть я, останется. Остальное дело техники.</p><p>— Что остальное⁈</p><p>— Небольшое замаскированное отверстие на уровне картины. Фотографии микрокамерой. Аудиозапись их развлечений. — Майк пожал плечами. — У нас есть аппаратура, которая снимает в темноте, если в номере горит хотя бы ночник. Гувер, насколько нам известно, без ночника не спит. Все должно получиться.</p><p>Я представил себе: суббота, вечер, «Гринфилд», клубный ресторан с оленьими головами на стенах, директор ФБР и его заместитель поднимаются по лестнице в жилое крыло. А за стенкой, в двенадцатом, сидит в темноте высокий брюнет в дорогих туфлях и ждёт, когда они начнут развлекаться.</p><p>— Дальше.</p><p>— Редакция в Вене уже предупреждена. «Арбайтер-Цайтунг». Социал-демократы, с нами никто не свяжет. Там есть наш человек в выпуске. Он поставит срочный материал в номер, когда придёт сигнал. Даже если потом потеряет место. В Вене сейчас полно журналистов разных мировых изданий, они подхватят.</p><p>— Теперь понимаю, — сказал я медленно. — Это может сработать.</p><p>— Только вы тоже должны подготовить все здесь, в Штатах.</p><p>— Мы запустим всё сразу в наших изданиях, как только выйдет в Австрии. В тот же день. Газеты, радио, телевидение. Будем так защищать Гувера, что он взвоет. Опровержение на первой полосе, а под ним, мелко, подробный пересказ, что именно опровергаем. Комментарии юристов, «возмущённые» ветераны ФБР, письма читателей. Чем громче защищаем, тем дольше живёт история.</p><p>У Майка дрогнул угол рта. Для него, похоже, это был хохот.</p><p>— Левая пресса здесь тоже не даст скандалу утихнуть. «Дейли уоркер», «Нэшнл гардиан», ещё пара изданий. — Он чуть замялся. — Скажем так, у них есть друзья, которые помогают им платить за бумагу. Они будут подливать каждый день, с подробностями, с карикатурами. А вы их сразу опровергайте. Каждую статью. Чем больше вы с ними спорите, тем дольше это на первых полосах.</p><p>— Пинг-понг.</p><p>— Пинг-понг, — согласился Майк. — Только мячик — Гувер.</p><p>Он поднялся, выдернул шнур. Ящик под полкой погудел и затих. Майк закрыл коробку, сунул её под мышку.</p><p>— Когда вы тут появитесь? — спросил я.</p><p>— В пятницу днем. Сяду за руль вашего шикарного Дипломата и мы отправимся в Вашингтон. Вы где планируете остановиться?</p><p>— Как обычно, в «Уилларде».</p><p>— Бронируйте два номера. Мне обычный стандарт.</p><p>— Хорошо</p><p>Дверь за ним закрылась. Я подошёл к окну. Над Ист-Ривер уже было совсем темно, по мосту Куинсборо ползли огоньки машин.</p><p>Я потёр руки.</p><p>Директор ФБР, его заместитель, номер тринадцать. Не самый удачный номер Эдгар выбрал.</p><p>Должно получиться.</p><p>Но хожу я, конечно, по очень тонкому льду!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Телефон зазвонил минут через пять после того, как за Майком закрылась дверь. Внутренний.</p><p>— Кит. — Голос Эстер был с той самой одна восьмая вызова, который она позволяла себе в отношении меня. — А почему это у лифта стоит Хэнк и никого не пускает на директорский этаж? Он мне сказал, что ты «на совещании», и встал так, что мимо него не протиснешься.</p><p>— Важные переговоры были, — сказал я. — Уже закончились. Заходи.</p><p>— Бегу.</p><p>Я позвонил вниз, на пост у лифтов, и сказал Хэнку, что Эстер можно пускать, но больше никого не надо. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза. Ящик Майка ещё как будто гудел у меня в ушах. Двенадцатый номер, тринадцатый номер, «Арбайтер-Цайтунг», Розенберги.</p><p>Каблуки в приёмной. Дверь.</p><p>Я открыл глаза и забыл про Розенбергов.</p><p>На Эстер была юбка Оливии. Та самая. Широкая, клёшем, тёмно-вишнёвая, в крупную складку, и короткая, выше колена на добрую ладонь. Белая шёлковая блузка, заправленная под узкий чёрный пояс, верхняя пуговица расстёгнута, вторая тоже. Чулки со швом. Чёрные лодочки на каблуке, которые она в редакции никогда не носила, потому что, по её словам, в таких невозможно бегать по этажам. Волосы распущены, каштановая тяжёлая волна на одно плечо. Помада не винная, как обычно, а красная, яркая. Только берета не хватало — очень французский образ.</p><p>Она остановилась в дверях, держась за ручку, и смотрела, как я на неё глазею.</p><p>— Эстер, — сказал я. — Это что?</p><p>— Юбка…</p><p>— Я вижу, что юбка. Ты же сама всех разогнала! Оливия сегодня пришла в платье, как у монашки из хорошего монастыря. Курьеры на этаже в трауре. А ты?</p><p>— А я… — Она закрыла за собой дверь, и я услышал, как щёлкнул замок. — А я это для тебя надела. Все уже ушли.</p><p>Она отошла от двери на середину кабинета и крутанулась на каблуках. Юбка взлетела колоколом, показала резинки чулок и кусочек белого кружева над ними, и опала.</p><p>— Ну как?</p><p>— Повтори, я не разглядел.</p><p>Она повторила.</p><p>— Через пару месяцев уже не поношу, — сказала она, остановившись. — Растолстею. Буду ходить в балахонах, как беременная слониха. Так что смотри, пока можно.</p><p>Я встал, обошёл стол, сгрёб её в охапку и сел обратно в кресло вместе с ней. Эстер ойкнула, но устроилась у меня на коленях боком, обняв за шею.</p><p>— Дай-ка всё потрогать, — сказал я. — Для истории.</p><p>Я положил ладонь ей на колено. Голое, тёплое, нейлон кончался выше. Повёл руку вверх, по гладкому шву, до резинки, до полоски кожи над ней. Эстер перестала улыбаться. Щёки у неё начали розоветь, потом краска поползла ниже, на шею, в расстёгнутый ворот. Она дышала уже не так, как в дверях.</p><p>— Подожди, — сказала она. И не отодвинулась. — Подожди. Я же чего пришла…</p><p>— Чего?</p><p>— Званый ужин у бабушки. Девятого. Ты обещал!</p><p>Я убрал руку с её бедра.</p><p>— Девятого не могу.</p><p>— Кит!</p><p>— Девятого у меня Гувер и Хьюз в Вашингтоне. Гольф в «Гринфилде».</p><p>Она перестала краснеть. Посмотрела на меня по-другому, по-взрослому.</p><p>— Это та самая встреча?</p><p>— Та самая.</p><p>— Там всё будет решаться?</p><p>— Постараюсь, чтобы не решилось ничего. Постараюсь отложить. Отойти на запасные позиции, выиграть время. Мне сейчас время важнее денег.</p><p>— И правильно, — сказала она. Подумала, потрогала пальцем пуговицу на моей рубашке. — Слушай. А может, тебе вообще помириться с Говардом? Ну что вы как два барана на мосту. Он упрямый, ты упрямый. Он тебя ненавидит, ты его… Кит, вы же деньги вместе зарабатываете. На твоём месте дед бы уже давно с ним пообедал.</p><p>Я подумал, что её дед с Хьюзом вряд ли мог пообедать, если бы узнал, что Говард заказал его семье Профачи.</p><p>— Подумаю, — сказал я.</p><p>— Подумай. — Она тут же переключилась. — Тогда десятого! Я поговорю с бабушкой.</p><p>Десятого вечером ужин на Пятой авеню, а одиннадцатого я должен сидеть в федеральном суде в Лос-Анджелесе рядом с Ларри. Если улететь ночным рейсом в одиннадцать вечера, с посадкой в Чикаго, к шести утра по-калифорнийски буду на месте. Не высплюсь, но успею.</p><p>— Ладно, — сказал я. — Пусть десятого.</p><p>Пока мы договаривались, Эстер чуть поменяла положение. Перекинула ногу через подлокотник, развернулась ко мне лицом и села верхом. Юбка легла вокруг нас вишнёвым кругом. И начала медленно двигать бёдрами, взад-вперёд, будто устраиваясь поудобнее, хотя устроиться удобнее уже было некуда.</p><p>Куда делась усталость после «Уолдорфа», я так и не понял. Всё встало раньше, чем я об этом подумал.</p><p>Эстер это почувствовала. Улыбнулась уголком рта, и в улыбке была уже не одна восьмая вызова, а целых три восьмых.</p><p>— Прямо тут? — спросил я. — Или пойдём в спальню?</p><p>— Хочу прямо тут.</p><p>Она приподнялась, сунула руки под юбку, и через секунду что-то белое, кружевное улетело на ковёр, к ножке стола. Потом её пальцы взялись за мой ремень. Пряжка, пуговица, молния. Я приподнялся в кресле, помогая, и брюки вместе со всем остальным съехали до колен.</p><p>Эстер опустилась на меня медленно, закусив губу, не отрывая от глаз. Выдохнула. Начала двигаться.</p><p>Сначала осторожно, будто проверяла, на месте ли всё. Потом увереннее. Ладони у меня на плечах, юбка колышется, каблуки уперлись в низ кресла. Волосы упали мне на лицо, она откинула их назад и запрокинула голову, и в вырезе блузки ходило горло. Она постанывала, сначала тихо, сквозь зубы, потом громче. Кресло под нами поскрипывало в такт. Быстрее. Ещё быстрее.</p><p>Я держал её за попку, под юбкой, и думал о вещах, о которых в такую минуту думать не положено.</p><p>Вот она, прелесть беременных девушек. Можно не бояться заделать ребёнка. Он уже есть. Не надо ни резинок, ни расчётов, ни этого вечного «вовремя выйти». Ни о чём не надо думать.</p><p>Вообще ни о чём.</p><p>И я перестал думать.</p></section><section><title><p>Глава 26</p></title><p>Глава 26</p><p>Поездка в Кембридж на следующий день оказалась очень кстати. Мне нужно было проветрить голову.</p><p>Выехали в семь утра, Хэнк вёл молча. Когда «Дипломат» выбрался из Бронкса на Хатчинсон-Ривер-паркуэй, он не выдержал.</p><p>— Босс.</p><p>— М-м.</p><p>— Мисс Херст вчера вышла из твоего кабинета в девятом часу. Растрепанная вся.</p><p>— И?</p><p>— С юбкой задом наперёд. Я по молнии заметил. — Хэнк посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Я у лифта стоял, она мимо прошла и кивнула мне, как королева.</p><p>Я засмеялся. Рёбра после «Уолдорфа» отозвались, и я засмеялся ещё раз, уже осторожнее.</p><p>— И?</p><p>— Ты ее…</p><p>— Да.</p><p>— Как она?</p><p>— Old money.</p><p>— Ага… Ясно. Старые деньги.</p><p>Дальше пошла Меррит-паркуэй. Дорога для богатых: грузовики сюда не пускают, вдоль обочин леса, каменные мосты над дорогой, и все разные, один в виде готической арки, другой с бетонными виноградными лозами, третий с крылатыми фигурами. Хэнк считал мосты и на двенадцатом сбился. Я смотрел в окно. В Коннектикуте был май, всё зеленело так, будто вчера раздали краску.</p><p>Ни Гувера, ни Розенбергов, ни Хьюза. Только мосты, листва и Хэнк, который рассказывал, как в детстве в Миннесоте на спор переплыл озеро в октябре.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Заправились под Фэрфилдом. Колонки там стояли при маленьком беленьком домике в колониальном стиле, с зелёными ставнями и флюгером. Будто не бензин продают, а варенье и клубнику. Над крыльцом висела вывеска «Эссо».</p><p>«Дипломат» въехал на площадку, и на заправке всё остановилось. Водители повылезали из машин, заправщик в белом комбинезоне уронил тряпку. Старик, который мыл стекло у своего «Плимута», так и замер со скребком. Из домика вышла толстая женщина в фартуке, посмотрела, ушла обратно и вернулась с мужем. Мальчишка лет десяти, сидевший на ящике с маслом, начал считать колёса вслух и на «восемь» побежал за отцом.</p><p>— Вам полный, сэр? — спросил заправщик шофёра, заглядывая под кузов, будто там мог прятаться ещё один мост.</p><p>— Полный. И фары протрите.</p><p>У соседней колонки стоял маленький красный кабриолет. «Эм-Джи», английский, двухместный, верх откинут, весь такой пряничный, как и вся заправка. Возле него две девушки, брюнетки, и обе смотрели на «Дипломат», раскрыв рты.</p><p>Я вышел размять ноги.</p><p>Первая, та, что стояла ближе, была невысокая, крепкая, с короткими тёмными кудрями, будто она сама стригла их маникюрными ножницами перед зеркалом. Очки в черепаховой оправе, как у секретарши, с острыми кончиками, кошачьи. На ней была синяя юбка и мужской свитер крупной вязки с гарвардской буквой «H» на груди, явно с чужого плеча, рукава закатаны трижды. Во рту жвачка. В руке ключи от машины, которые она крутила на пальце.</p><p>Вторая была выше, тоньше и вся какая-то натянутая, как струна. Тёмные волосы гладко зачёсаны и собраны в узел, ни одного выбившегося волоска. Бледное лицо, большие серые глаза, очень прямая спина. Твидовая юбка до колена, голубой кашемировый джемпер с кардиганом поверх, жемчужинки в ушах. На голове шёлковый платок с лошадьми, завязанный под подбородком, на носу солнечные очки. Она держала в руках дорожные перчатки и не знала, куда их деть.</p><p>Кудрявая выплюнула жвачку в урну и сказала:</p><p>— Матерь божья. Пенни, это он!</p><p>— Кто «он»? — спросила высокая. Голос английский, с гласными, отшлифованными в хорошей школе, без единой американской заусеницы и вязкости во рту.</p><p>— Миллер! «Ловелас»! Ты что, газет не читаешь?</p><p>— Я читаю «Таймс».</p><p>— Вот поэтому ты и не знаешь ничего. — Кудрявая шагнула ко мне. — Мистер Миллер? Это же вы, правда? Простите, я Джуди Кац. Рэдклифф, лингвистика, четвёртый курс Кембриджа. А это Пенелопа Фэрфакс, она из Англии, учит у нас клинопись. Мы едем обратно в универ, были на свадьбе у её кузины в Гринвиче.</p><p>— Кристофер, — представился я. — Можно просто Кит.</p><p>— Кит! — Джуди обернулась к подруге. — Слышала?</p><p>Англичанка внимательно посмотрела на меня, потом на «Дипломат», потом снова на меня. Порозовела.</p><p>— Как поживаете, мистер Миллер? — сказала она. Не спросила, а сказала, по-английски, как говорят на приёме у епископа.</p><p>— Клинопись? — спросил я, игнорируя этот дебильный английский смол-толк.</p><p>— Ассириология. Я здесь на год, по стипендии. Таблички из Ниппура. В основном хозяйственные документы. Списки овец, выдача ячменя.</p><p>— Не только овцы, — встряла Джуди. — Расскажи ему про Инанну.</p><p>— Джуди!</p><p>— Она переводит шумерские любовные песни, — сообщила мне Джуди с огромным удовольствием. — Богиня Инанна и пастух Думузи. Там такое, что ваш журнал отдыхает. Сзади, спереди, боком… Древняя Камасутра. И вот сидит она над табличками в библиотеке, переводит, краснеет, а сама в жизни ни разу на свидание без компаньонки не ходила. Её отец архидьякон в Солсбери.</p><p>Англичанка стала пунцовой до ушей.</p><p>— Джудит, я тебя убью.</p><p>— А вы куда едете? — спросила Джуди, давая подруге прийти в себя. — И что у вас за тачка? Первый раз такую вижу.</p><p>— Немецкий Дипломат. А едем к вам в Кембридж. В Гарвард. Вычислительная лаборатория.</p><p>Джуди остолбенела.</p><p>— На Оксфорд-стрит? К Эйкену?</p><p>— К Дику Вандербильту.</p><p>— Да я же там подрабатываю! Перфоленту пробиваю по вечерам! Дик, ну конечно, такой длинный, говорят, богач из семьи магнатов! — Она схватила Пенелопу за рукав. — Пенни! Это судьба, давай попросим автограф!</p><p>— Мы на бензоколонке, это неприлично — сказала Пенелопа, вырывая руку.</p><p>— Мне не трудно. У меня в Дипломате есть все номера Ловеласа, включая первый с Мэрилин. Могу расписаться на них.</p><p>— С Монро⁈ — вот это реально проняло англичанку — Фотосессия на красном бархате?</p><p>— Ага. Хочешь посмотреть? Распишусь и подарю каждый номер.</p><p>— Нам ехать пора…</p><p>— Да и нам тоже. Можем поехать вместе.</p><p>Я распахнул дверь, девушки как завороженные подошли вплотную к «Дипломату», заглянули в открытую дверь, посмотрели на кожу, на бар, на ковёр. Переглянулись.</p><p>— Пенни. Езжай с ним, возьми для меня номерок Ловеласа. Ну пожалуйста!.</p><p>— Что⁈</p><p>— Езжай с ним в этом Дипломате. Я поеду следом. Мне же никто дома не поверит, если я скажу, что встретила Миллера.</p><p>— Джуди, это неприлично!</p><p>— Это двести миль приличного шоссе, — сказала Джуди. — И Кит джентльмен. Кит, вы ведь джентльмен?</p><p>Я неопределенно покивал. Иногда джентльмен, иногда нет.</p><p>Пенелопа посмотрела на меня, на Джуди, на «Дипломат». Сжала перчатки в кулаке. И вдруг, к моему изумлению, кивнула.</p><p>— Только до Кембриджа.</p><p>— Только до Кембриджа, — согласился я.</p><p>Хэнк, стоявший у заднего колеса, наклонился ко мне, пока Джуди и Пенни секретничали, тоже прошептал.</p><p>— Сто баксов на то, что она тебе не даст.</p><p>— Двести. Подними перегородку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Мы выехали с заправки вместе. Красная «Эм-Джи» с Джуди за рулём держалась за нами, метрах в тридцати, и девушка время от времени сигналила и махала рукой. Мы остались вдвоём в салоне, где можно было вытянуть ноги и не достать до противоположного дивана.</p><p>Пенелопа сидела на самом краю, прямая, будто проглотила указку, колени вместе, перчатки на коленях. Платок она так и не сняла.</p><p>Я достал из бара бутылку «Кристалла», открыл шампанское. Пробка хлопнула в потолок. Налил ей в хрустальный стакан из бара, себе на донышко.</p><p>— За Инанну, — сказал я.</p><p>Она отпила. Подумала. Отпила ещё.</p><p>— Тут есть телефон⁈ — Пенни увидела трубку на панели.</p><p>— Есть. Радиотелефон. Хочешь позвонить куда-нибудь?</p><p>— Не-ет.</p><p>Я достал пачку журналов, написал на первой странице номера с Монро — «Пенни, в этой жизни ты можешь все!», расписался.</p><p>Девушка прочитала надпись, заулыбалась. Потом начала листать номер.</p><p>Первые десять минут она молчала, только переворачивала страницы, аккуратно, за уголок, будто это были таблички из Ниппура. Я же подливал шампанское, говорил тосты. Потом начала спрашивать, комментировать. Сначала по одной фразе, потом не останавливаясь.</p><p>— Боже мой. Эти девушки… Они все такие… смелые. Решились же раздеться. Перед фотографом. А потом это напечатали, и их мамы это видели. — Она перевернула страницу. — Вот эта похожа на мою кузину Аннабел. Ту, которая вчера выходила замуж. Ой. Нет. Непохожа. У Аннабел точно нет такой груди.</p><p>Щёки у неё розовели всё сильнее, но она не закрывала журнал. Перешла ко второму номеру, к третьему.</p><p>— Вы знаете, у шумеров… В песнях про Инанну… Она там говорит пастуху… — Она запнулась. — Я переводила на прошлой неделе, профессор Крамер сказал, что мой перевод слишком сдержанный. Сказал: «Мисс Фэрфакс, это любовная песня, а не церковное объявление». А я не могу. У меня рука не пишет такие слова.</p><p>Она отпила ещё. Это был уже второй бокал.</p><p>— Моему отцу пятьдесят восемь лет, и он ни разу в жизни не произнёс слово «грудь». Даже про индейку на Рождество он говорит «белое мясо». А я сижу в «Дипломате» с Кристофером Миллером и смотрю на голых девушек. Если он узнает, он сначала умрёт, а потом отлучит меня от церкви. Причём в таком порядке.</p><p>Я засмеялся. Она тоже, коротко, испуганно, будто сама удивилась своей шутке.</p><p>— Ты какая-то закрепощённая, — сказал я. — Как будто тебя заколотили в ящик и отправили почтой.</p><p>— Я англичанка.</p><p>— Это не болезнь, это лечится.</p><p>Лекарство было известно. Третий бокал шампанского, потом четвертый. И все это без закуски, на голодный желудок. Может, конечно, девушки поели перед дорогой или в процессе, но что-то я засомневался, глядя, как быстро хмелеет Пенни. Сначала она тихо смеялась моим шуткам, прикрыв рот руками. Потом уже громко, хлопая меня по плечу. Я открыл вторую бутылку, придвинулся к девушке.</p><p>Шутки стали откровеннее, потом я предложил массаж:</p><p>— Давай я тебе плечи разомну. Ты сидишь так, будто сейчас тебя вызовут к доске читать клинопись.</p><p>— Нет такой науки, Кит!</p><p>Она посмотрела на меня поверх журнала. Долго. Потом сняла платок, сложила его вчетверо и положила на сиденье. Повернулась ко мне спиной.</p><p>Я положил ладони ей на плечи. Под голубым кашемиром мышцы были каменные, как у человека, который полдня держал на вытянутых руках чемодан. Я начал медленно, большими пальцами, от шеи к плечам, и через минуту услышал, как она выдохнула. Ещё через минуту плечи опустились. Она закрыла глаза и чуть наклонила голову вперёд, листая последний, майский номер.</p><p>«Дипломат» шёл плавно. Восемь колёс глотали ямы так, что в бокале на баре не дрожало шампанское. За окном тянулись коннектикутские холмы, каменные изгороди, красные амбары, белые церкви с острыми шпилями.</p><p>Я вытащил шпильки у неё из узла, одну за другой, и сложил на ковёр. Волосы упали ей на плечи, тяжёлые, тёмные, пахнущие чем-то цветочным.</p><p>Пальцы переместились ниже, к лопаткам, потом к шее, к впадинке под затылком. Она не шевелилась. Я наклонился и поцеловал её туда. В шею, сзади, где начинаются волосы.</p><p>Пенелопа вздрогнула, замерла.</p><p>Потом повернулась ко мне. Глаза у неё были не испуганные. Серые, очень внимательные, и в них было что-то такое, чего я на заправке не заметил.</p><p>Она поцеловала меня первой.</p><p>Целовалась она неумело, но страстно. Ладонь у меня на затылке, вторая на груди, губы горячие, вкус шампанского…</p><p>Я стянул с неё кардиган. Потом голубой джемпер через голову, и волосы ей рассыпались по лицу, и она засмеялась сквозь них, тихо:</p><p>— Поверить не могу в то, что сейчас происходит!</p><p>Под джемпером белая комбинация на тонких бретелях. Я спустил бретельки с плеч. Грудь небольшая, высокая, бледная, я даже заметил несколько веснушек, которые давно не видели солнца. Маленькие розовые соски, затвердели раньше, чем я к ним прикоснулся. Я взял её в ладони, потом губами. Пенелопа глубоко вдохнула сквозь зубы и вцепилась мне в волосы.</p><p>— Я… мне…</p><p>— Не надо слов!</p><p>Я повёл губами ниже, по рёбрам, по животу. Твидовая юбка оказалась на крючках сбоку, я нашёл их на ощупь. Она приподнялась на сиденье, помогая. Юбка, потом пояс с чулками. Чулки я оставил, они меня возбуждают.</p><p>Когда я уложил её на кожаный диван, она на секунду закрыла лицо ладонями.</p><p>— Не смотри на меня, — прошептала она. — Пожалуйста.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что я… Боже. Мы в машине…</p><p>— Лимузине! И нас никто не видит, кроме коров.</p><p>Она отняла руки от лица и засмеялась.</p><p>Я вошёл в неё медленно. Она охнула, напряглась вся, от плеч до пяток, и замерла. Я остановился. Подождал. Поцеловал её в висок. Пенни не была девственницей. Просто сильно зажата.</p><p>Девушка открыла глаза, посмотрела на меня в упор, обхватила руками за шею и притянула к себе. Сама подалась мне навстречу.</p><p>И то, что было в ней натянуто, как струна, лопнуло.</p><p>Она двигалась вместе со мной, сначала сбиваясь с ритма, потом поймав его. Сжимала мне шею. Шептала что-то, и я не сразу понял, что не по-английски. По-шумерски? Она шептала мне Инанну!</p><p>Я двигался в ней всё сильнее, всаживаясь до конца, и кожаный диван под нами поскрипывал, а в стекле перегородки дрожало наше отражение.</p><p>Я нагнулся к её уху.</p><p>— Хочешь самый сумасшедший секс в своей жизни?</p><p>— Да, — выдохнула она. — Да, да!</p><p>Над нами в потолке была сдвижная крыша с люком. Я нажал кнопку, в салон хлынуло небо, и ветер, и запах яблонь.</p><p>Я подхватил её под бёдра и поднял. Пенелопа ахнула, вцепилась мне в плечи. Мы встали на сиденье, вдвоём, и поднялись в люк по грудь. Она впереди, я сзади, прижимаясь к ней всем телом, не выходя из неё.</p><p>Ветер ударил в лицо. Её тёмные волосы взлетели и хлестнули меня по щеке.</p><p>Дорога была пустая. Мы уже свернули с паркуэя на старое шоссе, на восток, к Массачусетсу, и впереди до самого горизонта тянулась лента асфальта между холмами. Справа и слева шли яблоневые сады в цвету, ряд за рядом, белые и розовые, и лепестки летели с деревьев и садились нам на волосы, на плечи. Я двигался, Пенни громко постанывая, мне подмахивала.</p><p>Каменные изгороди, красный амбар с белой звездой на фронтоне. Вдалеке белый шпиль церкви и над ним ястреб, который висел в воздухе на одном месте, будто его прибили к небу гвоздём. И ни одной машины. Только сзади, далеко, маленькая красная точка, в которой Джуди, наверное, уже видела две головы над крышей «Дипломата» и сигналила так, что слышно было и отсюда.</p><p>Пенелопа закричала. Громко, во весь голос, в этот пустой майский Коннектикут, раскинув руки на крыше, как на носу корабля.</p><p>Я держал её за бёдра и двигался в ней, и восемь колёс «Дипломата» несли нас вперёд так плавно, что мы попадали в ритм с дорогой, и холмы катились навстречу, и лепестки летели, и она кричала, а потом её крик стал ниже, глуше, и она сжалась вся вокруг меня, и я почувствовал, как во мне самом что-то поднимается от поясницы вверх, неудержимо, как волна.</p></section><section><title><p>Глава 27</p></title><p>Глава 27</p><p>В тихом омуте черти водятся. В очередной раз убедился.</p><p>Будь на месте Пенелопы её подружка, ничего бы не было. Отвязная Джуди с её жвачкой, кудрями, обрезанными маникюрными ножницами, и свитером с чужой «H» на груди болтала бы всю дорогу до Массачусетса. Смеялась бы, пила мое шампанское по десятке за бутылку, как недельная зарплата официанта, рассказывала про перфоленту и, наверное, даже дала бы себя поцеловать. А на третьем поцелуе упёрлась бы мне ладонью в грудь и сказала: «Кит, ты милый, но нет». Таких я видел десятки. Девушка, которая всё время на виду, весь свой огонь тратит на разговоры. У неё ничего не копится.</p><p>А дочь архидьякона из Солсбери, которая никогда в жизни не ходила на свидание без компаньонки и не может написать по-английски слово «грудь», чуть не снесла мне люк головой.</p><p>У этолога Конрада Лоренца, австрийца, который возится с гусями, есть на это целая теория. Он называет её гидравлической моделью, через несколько лет он её опубликует так, что спорить будут все ученые мира. Каждый инстинкт копит энергию, как вода в баке. Чем дольше бак не открывают, тем выше уровень. А открывает его релизер, ключевой стимул: красное брюшко соперника для колюшки, определённый крик для гусёнка и так далее. И вот что интересно: чем больше накопилось, тем слабее нужен стимул. Голодная птица кинется на тень, похожую на муху. Если бак переполнен, клапан срывает от чего угодно, а иногда вообще без повода. Лоренц называет это реакцией вхолостую.</p><p>У Пенни бак, видимо, наполнялся лет так с пятнадцати. А может и раньше. Чопорная школа, отец, который называет грудку индейки «белым мясом», хор по воскресеньям, кузина Аннабел, которую выдают замуж за юриста. И два года над табличками, где богиня в подробностях рассказывает пастуху, что именно ей с ним хочется сделать, а мисс Фэрфакс выводит в переводе что-нибудь благопристойное про «сладость нивы». Фрейд сказал бы, что она сублимировала. Учила клинопись вместо того, чтобы целоваться. Только сублимация — не слив, а крышка. Энергия вроде уходит в науку, а уровень в баке всё равно растёт.</p><p>А потом пришёл релизер. Мускулистый красивый парень на экзотическом восьмиколёсном золотом лимузине, с баром, занавесками на окнах и журналами, где голые девушки. Плюс шампанское и мужские руки на плечах. И бак взорвался.</p><p>Я, конечно, себе льщу. Будь на моём месте кто другой, с «Дипломатом» и журналами, могло случиться то же самое. Может, и не случилось бы. Но сработало же!</p><p>Вот и получается, что женская разборчивость стоит дорого, а платит за неё в итоге сама женщина. Общество — мужчины, церковь, папы-архидьяконы — сначала зашнуровывает её в корсет, натягивает на неё перчатки, ставит рядом компаньонку и учит, что хорошая девушка не хочет ничего и вообще, все что ниже пояса стыдно. Годами так. А потом это общество с изумлением смотрит, как пружина, которую сжимали двадцать лет, распрямляется за сорок минут на заднем сиденье чужого лимузина. И все качают головами: как она могла, такая приличная, из такой семьи… Любовь зла. А любовь здесь вообще ни при чём. Здесь физика.</p><p>Умаявшаяся «пружинка» спала у меня на плече.</p><p>Пенни отключилась минут через двадцать после люка. Голову положила мне на ключицу, одну руку на мою грудь, и посапывала. Тёмные волосы спутались от ветра, в них так и застряли два яблоневых лепестка. Я не стал их вытаскивать. Будет расчесываться, заберет на память. А память я ей оставил знатную!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кембридж начался незаметно: сначала пригороды, потом широкая Массачусетс-авеню, потом всё больше красного кирпича и белых наличников, и вдруг — Гарвард-сквер.</p><p>Здесь была весна в чистом виде. Студенты на велосипедах с плетёными корзинами впереди, полными книг. Парни в бежевых брюках и белых замшевых ботинках, в свитерах, наброшенных на плечи и завязанных рукавами на груди, у одного на голове матросская шапочка, хотя до моря отсюда далеко. Девушки в плиссированных юбках и кардиганах на одну пуговицу, с волосами, перехваченными лентой. Газетный киоск на углу, у которого стояли трое и спорили, размахивая свернутым в трубку журналом. Надеюсь, «Ловеласом»!. Букинистическая лавка с выставленными прямо на тротуар ящиками. Кафе, откуда пахло кофе и жареным беконом. Над всем этим зеленели вязы, а за оградой Гарвард-ярда торчали колокольни и шпили.</p><p>На «Дипломат» оборачивались. Один велосипедист засмотрелся и въехал в урну.</p><p>Я нажал кнопку, и перегородка опустилась.</p><p>Хэнк аккуратно рулил и смотрел вперёд с таким видом, будто последние два часа сочинял письмо матери. Я поймал его взгляд в зеркале. Подмигнул. Потом поднял руку и показал два пальца.</p><p>Двести бакинских. Двести баксов, гринов, гринбеков, енотов…</p><p>Хэнк вздохнул. Долго, со смыслом, как вздыхает человек, который рассчитывал на половину жалованья, а получил вычет. Потом кивнул.</p><p>Я осторожно тронул Пенни за плечо.</p><p>— Приехали. Куда тебя подвезти?</p><p>— М-м…</p><p>— Кембридж. Куда тебя?</p><p>— К общежитию, — пробормотала она, не открывая глаз. — Рэдклифф, Гарден-стрит.</p><p>И вдруг открыла. Распахнула во всю ширь. Посмотрела на мою рубашку, на своё плечо, на мой пиджак, на пустые бутылки, которые катались по ковру, на свои чулки. И залилась краской так густо, что даже веснушки на шее стали не видны.</p><p>— О боже! — сказала она тихо.</p><p>— Всё хорошо.</p><p>— О боже мой!!</p><p>— Пенни. Всё хорошо. Мы славно развлеклись, ты прелесть!</p><p>Она закрыла лицо ладонями и сидела так, пока я собирал пустые бутылки в бумажный мешок. Потом отняла руки и начала быстро, на ощупь, одеваться. Джемпер, кардиган, юбка, крючки сбоку. Пальцы не слушались. Шпилек на ковре она нашла три из шести и сдалась, просто стянула волосы платком с лошадьми.</p><p>Я тем временем завернул в коричневую бумагу всю пачку «Ловеласов», перевязал бечёвкой. Номер с Монро положил сверху.</p><p>— Все подписаны, — сказал я. — На последнем мой телефон в Лос-Анджелесе. Надумаешь летом позагорать, покататься на доске — приезжай. Остановишься у меня. Дом большой, места хватит, бассейн, океан в двадцати минутах. Буду рад тебя видеть.</p><p>Пенни взяла свёрток двумя руками. Посмотрела на меня. Потом на свёрток.</p><p>— Мой отец…</p><p>— Твой отец в Солсбери, — сказал я. — А Калифорния очень и очень далеко от Англии.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Общежития Рэдклиффа стояли квадратом вокруг большой лужайки: красный кирпич, белые колонны, окна с частыми переплётами. Как сообщила мне Пенни, когда перестала смущаться, студентки так и звали это место — Квадрат. На скамейках под деревьями сидели девушки с книгами, на ступенях кто-то курил, из открытого окна на втором этаже пел Синатра.</p><p>Когда восьмиколёсный золотой «Дипломат» вполз к тротуару, во дворе стало людно. Сначала девушки со скамеек, потом с крыльца, потом из окон высунулись головы. Кто-то крикнул «Это что, циркачи?», кто-то ответил «Сама ты циркачка, это же лимузин „Ловеласа“!» и побежал наверх, видимо, за подругами.</p><p>Красная «Эм-Джи» вкатилась следом и встала, едва не ткнувшись нам в бампер. Джуди выскочила, даже не выключив мотор.</p><p>Я открыл дверь, помог Пенни выйти. Она вышла, прижимая к груди свёрток с журналами, в платке, с пятнами на щеках, и встала рядом со мной, глядя в землю.</p><p>Джуди подошла вплотную. Сняла очки. Посмотрела на подругу. На платок. На свёрток. На мои руки. Потом снова на подругу.</p><p>— Пенни, — сказала она медленно. — А что это вы там устроили в дороге?</p><p>— Ничего, — сказала Пенни слишком быстро. — Просто весело было. Шампанского выпили. Кит подписал мне все номера.</p><p>— Да? — Джуди склонила голову набок. — А вас из люка я, по-твоему, во сне видела? Я чуть в кювет не съехала!</p><p>— Кит показывал люк в лимузине, — сказала Пенни. — Мы смотрели на яблони.</p><p>— На яблони, — повторила Джуди. — Ну конечно. А мне?</p><p>— Что «тебе»?</p><p>— Мне журналы?</p><p>Я порадовался своей предусмотрительности. Достал из салона второй свёрток, который успел завернуть, пока Пенни одевалась.</p><p>— Тебе тоже. Все подписаны. На последнем мой номер в Лос-Анджелесе. Приезжайте летом отдохнуть. Остановишься у меня. Можете вдвоём.</p><p>— У тебя же там зайки живут? Модели.</p><p>— И?</p><p>— Ты нас вербуешь в свой гарем?</p><p>А она остра на язычок. Хорошо, что в «Дипломат» села Пенни, а не она.</p><p>— Или уже кое-кого завербовал? — Джуди внимательно посмотрела на подругу. Та опять сильно покраснела.</p><p>— К мистеру Миллеру в поместье приезжают губернаторы, мэры, лучшие актеры и актрисы Голливуда — мне на помощь пришел вылезший из машины Хэнк — Ты подумай хорошо, ладно? Ведь Кристофер может и передумать!</p><p>Подействовало. Джуди взяла свёрток и прищурилась на меня уже по-другому. Будто оценивала, стоит ли всему этому верить.</p><p>— Девушки, — сказал я, — с вами было классно. Но мне пора. Меня ждёт вычислительная машина размером с железнодорожный вагон.</p><p>Я поцеловал Джуди в щёку. Она хмыкнула. Обнял и поцеловал Пенни. Она не хмыкнула, а закрыла глаза на секунду, и я почувствовал, как у неё дрогнули ресницы, да и сама она задрожала.</p><p>Сел в «Дипломат». Хэнк закрыл за мной дверь и, обходя машину, услышал, как одна девушка из толпы сказала другой: «Это же Пенелопа Фэрфакс с третьего этажа! Та самая, клинопись! Ты видела? Ее поцеловал сам Миллер!». Хэнк посмотрел на меня через стекло с непередаваемым выражением.</p><p>Мы тронулись. Двор провожал нас пристальными взглядами. Пенни стояла посреди толпы со свёртком в руках, и её разглядывали так, будто она вернулась с Луны.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хэнк вел, разложив на коленях дорожный атлас Массачусетса.</p><p>— Гарден-стрит… Направо… Потом Оксфорд-стрит… — Он посмотрел в зеркало заднего вида — Босс, это было непередаваемо! Об этом надо писать в журнале. Передовицу!</p><p>— Как же репутация Пенни?</p><p>— Ну, укажем: 'Мисс П. была мила и провожала меня влюблённым взглядом! Я всё равно не понимаю, как ты это делаешь. Дочка священника! Англичанка! Да она на заправке на меня так посмотрела, что я пуговицу на пиджаке застегнул. А ты с неё трусы за час снял!</p><p>— За сорок минут, — поправил я.</p><p>Хэнк застонал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через десять минут мы приехали на Оксфорд-стрит. Улица была тихая, университетская, старые клёны, кирпич, в окнах лабораторий какие-то стеклянные колбы. Нас встретил музей естественной истории с его краснокирпичной громадой, а за ним, в глубине, низкое двухэтажное здание, тоже из красного кирпича, с плоской крышей, без колонн и без всякой университетской красоты. Похожее на маленький завод. Над входом медные буквы: «Вычислительная лаборатория Гарвардского университета».</p><p>Перед ним стояли шлагбаум и будка. Из будки вышел пожилой привратник в форменной фуражке и с планшетом. За ним, у двери, маячил молодой моряк в бескозырке. Флот, видимо, присматривал за своими заказами.</p><p>— Мистер Миллер? — Привратник сверился со списком. Посмотрел на «Дипломат». Сверился ещё раз, будто в списке могло быть написано, что мистер Миллер приезжает на восьми колёсах. — Да, есть. Мистер Вандербильт вас ждёт. Проезжайте, ставьте машину справа. Я позвоню ему.</p><p>Шлагбаум поднялся. Мы вкатились во двор.</p><p>Дверь лаборатории распахнулась, едва шофёр заглушил мотор, и на крыльцо вылетел Дик. Длинный, худой, в белом лабораторном халате нараспашку, под которым был свитер, в очках, сдвинутых на лоб, и с карандашом за ухом.</p><p>— Кит! — заорал он на весь двор. — Ты всё-таки приехал на этом своём танке!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В четверг, в начале девятого вечера, Малберри-стрит пахла жареным перцем и мокрым асфальтом. Полчаса назад над Маленькой Италией прошёл короткий майский дождь, теперь с пожарных лестниц капало на тенты овощных лавок, а под фонарями блестела брусчатка.</p><p>Банк «Сицилиан-Америкен Траст» закрылся в три, как всегда. Жалюзи на окнах опустили, над дверью горела одна лампа. Прохожий, если бы ему вздумалось заглядывать в окна банка в восемь вечера, увидел бы только тёмный операционный зал, стойки кассиров за латунными решётками и кадку с пальмой в углу. Свет горел на втором этаже, в зале совета директоров, куда вела отдельная лестница со двора.</p><p>Машины подъезжали по одной, с промежутками в пять-семь минут. Никто не хотел, чтобы на улице выстроилась колонна чёрных «кадиллаков», как на похоронах. Это и было похоже на похороны, только наоборот: все приехали живыми и собирались такими же уехать.</p><p>Первым приехал Стефано Магаддино из Буффало. Самый старый за столом. Сухой, сутулый, в длиннополом пальто не по погоде. Он пять часов ехал из Буффало и велел шофёру не гнать, потому что не доверял ни дорогам штата Нью-Йорк, ни полиции штата Нью-Йорк, ни, если честно, шофёру. Двое его людей вошли во двор первыми, осмотрели лестницу и только потом махнули рукой. Старик поднимался медленно, держась за перила и останавливаясь на каждой площадке, переводя дух.</p><p>Вторым подкатил тёмно-зелёный «паккард» Джо Бонанно. Бонанно выглядел так, как, по его мнению, должен выглядеть сицилийский дворянин: прямая спина, серый двубортный костюм, бутоньерка, седые виски. Выходя из машины, он поправил шляпу и посмотрел на окна банка с выражением человека, которому этот банк должен денег и не отдает. И сейчас из него эти деньги будут выбивать. Возможно, максимально кроваво.</p><p>Потом приехал Альберт Анастазия. Его машина встала у тротуара так резко, что из лужи плеснуло на ботинки охранника у ворот. Анастазия вылез первым, раньше своих людей, широкий, тяжёлый, с короткой бычьей шеей, и сразу закурил. Охранник посмотрел на мокрые ботинки и промолчал. С Анастазией молчали все. В газетах его называли Безумным Шляпником и Верховным палачом, и он об этом знал, и ему это нравилось. Он даже доплачивал некоторым репортерам, чтобы его так почаще упоминали в желтой прессе.</p><p>Из Чикаго в этот раз никто не прилетел. Тони Аккардо прислал телеграмму с четырьмя словами: «Голосую как Томми». Телеграмму доставили в конверте вместе с коробкой кубинских сигар. Сигары оказались хорошими, телеграмму Томми Луккезе собирался показать на встрече.</p><p>За семью Костелло приехал Вито Дженовезе. Сам Фрэнк Костелло уже девятый месяц сидел в федеральной тюрьме в Атланте за неуважение к Сенату. Два года назад он отказался отвечать на вопросы комиссии Кефовера, а телевидение показало на всю Америку его руки. Только руки, лицо он снимать запретил. Руки мяли платок, барабанили по столу, сплетали пальцы — ничего интересного. Тридцать миллионов человек смотрели на эти руки и делали выводы. Костелло потом говорил, что лучше бы ему показали лицо.</p><p>Дженовезе вошёл последним из «гостей». Невысокий, плотный, в очках с толстыми стёклами, похожий на бухгалтера из страховой конторы. Он кивнул всем по очереди и сел ровно туда, где обычно сидел Костелло, будто проверял, удобно ли. Поезрал на стуле, начал обрезать сигару. Курили все и очень много, дым стоял коромыслом.</p><p>Джо Профачи приехал раньше назначенного и полчаса просидел в машине во дворе, перебирая чётки. Профачи ходил к мессе каждое утро, держал на Лонг-Айленде частную часовню и в прошлом году подарил собору в Бруклине золотую корону для статуи Девы Марии. Корону через месяц украли, и Профачи нашёл вора за неделю. Что стало с вором, в приходе не обсуждали. Ещё Профачи был королём оливкового масла: половина бруклинских бакалей торговала его маслом «Мама Мия», и торговала не всегда по своей воле. Он был грузный, с большой лысеющей головой, с мешками под глазами, и улыбался редко, только когда речь шла о деньгах, которые ему причитаются.</p><p>За ним по лестнице поднимался его шурин и заместитель Джо Мальокко. Огромный, килограммов на сто пятьдесят, он задыхался на каждой ступеньке и вытирал лицо платком.</p><p>Томми Луккезе приехал вовремя, минута в минуту. Он вышел из машины, застегнул пиджак правой рукой и поднялся по лестнице, не держась за перила. На левой руке у него не хватало большого и указательного пальцев. Отрезало прессом ещё в пятнадцатом году, на фабрике, где он работал мальчишкой. С тех пор в полиции его звали Трёхпалым Брауном, в честь бейсбольного питчера. В лицо его так никто не называл. Следом шёл его консильери Винсент Рао, высокий, седой, с тонкими губами. Под мышкой он нёс кожаную папку.</p><p>Зал совета директоров «Сицилиан-Америкен Траст» строили на вырост, когда банк ещё рассчитывал стать большим. Длинный стол из полированного ореха на двенадцать персон, зелёное сукно на столешнице, тяжёлые кресла с высокими спинками, обитые бордовой кожей. На стене висел портрет основателя банка в золочёной раме, усатого господина с часовой цепочкой; его давно никто не помнил. Окна закрывали двойные шторы. Под потолком медленно вращался вентилятор и гонял по залу табачный дым, никак не решаясь выгнать его совсем.</p><p>На столе стояли графины с водой, бутылка «Чивас Ригал», которую никто не трогал, вазочка с колотым льдом, много пепельниц из толстого стекла, раскрытая коробка чикагских сигар и блюдо с пирожными канноли из пекарни через дорогу. Канноли ел только Мальокко.</p><p>Рассаживались по старшинству, и это заняло больше времени, чем весь последующий разговор о делах в Нью-Джерси. Во главе стола сел Магаддино. Он был старшим, и в отсутствие Костелло вести собрание выпало ему. Справа от него сел Бонанно, слева Дженовезе. Дальше Анастазия, напротив него Профачи с Мальокко. Луккезе выбрал место в середине стола, лицом к двери, спиной к окнам. Так он садился всегда, в любом ресторане и на любых крестинах.</p><p>Консильери и заместители сели во втором ряду, на стульях вдоль стены, за спинами своих донов. Им можно было наклониться и шепнуть на ухо, говорить вслух им было нельзя.</p><p>Охрана осталась внизу, во дворе и на лестнице. Двери закрыли.</p><p>Магаддино снял очки, протёр их и надел обратно.</p><p>— Мы собрались, — сказал он по-сицилийски, медленно, с хрипотцой, — потому что у Томми есть вопросы. И потому что у Джо есть вопросы к Томми. Сначала мелочи, потом серьёзное. Томми, говори.</p><p>Луккезе начал с аэропорта.</p><p>Айдлуайлд в Квинсе открыли пять лет назад, и он рос как на дрожжах. Грузовые терминалы, склады, профсоюз грузчиков, профсоюз водителей, таможня, через которую каждую ночь проходили меха, часы, швейцарские лекарства и французские духи. Люди Луккезе сидели в профсоюзе водителей грузовиков с самого открытия. Люди Анастазии сидели в профсоюзе грузчиков, потому что Анастазия держал доки и считал, что всё, что выгружают, выгружают его люди.</p><p>— Твои ребята в прошлом месяце сняли с рейса из Женевы груз часов, — сказал Луккезе Анастазии без всякого вступления. — С моего склада. Сорок тысяч по оптовой цене.</p><p>Анастазия выпустил дым.</p><p>— Груз лежал на земле. Земля в доках моя.</p><p>— Это не доки, Альберт. Это аэропорт. Самолёты не швартуются.</p><p>Бонанно хмыкнул. Анастазия побагровел, но промолчал. Рао за спиной Луккезе раскрыл папку и передал через стол лист бумаги: номер рейса, номер накладной, фамилия кладовщика, который подписал выдачу. Анастазия смотрел на лист долго. Потом сказал своему заместителю Скализе за спиной два слова, и тот кивнул.</p><p>— Вернём половину. Остальное за беспокойство.</p><p>— Три четверти, — сказал Луккезе. — И твой кладовщик больше не работает в Айдлуайлде.</p><p>— Три четверти, — после паузы согласился Анастазия. — Кладовщик и так больше нигде не работает.</p><p>Это означало, что кладовщика уже нет. Магаддино кивнул, вопрос был закрыт.</p><p>Потом говорили о Лас-Вегасе. Город был открытый, ничей и общий, туда могли заходить все семьи, и все туда заходили. В октябре прошлого года открылась «Сахара», в декабре — «Сэндс», и деньги из касс шли через пустыню в Нью-Йорк, Чикаго и Кливленд в чемоданах, по старой схеме, которую придумал ещё покойный Багси Сигел, пока не начал строить «Фламинго» на общие деньги и не получил за это три пули в голову в Беверли-Хиллз.</p><p>— Мой капо в Вегасе, Рокко, жалуется, — сказал Луккезе. — Полиция стала злая. Облавы за облавой. Кто-то их наводит.</p><p>— Найди, кто навёл, — сказал Бонанно.</p><p>— Уже нашли. Это не наши. Это резвый шериф, которому мало платят.</p><p>— Тогда плати шерифу больше, — сказал Дженовезе своим тихим бухгалтерским голосом. — Шериф дешевле адвоката.</p><p>Все засмеялись, кроме Профачи. Профачи всё это время сидел, сцепив пальцы на животе, и смотрел на Луккезе. Он ждал. Он знал, ради чего Луккезе собрал людей с трёх штатов в мокрый четверг.</p><p>— Есть способ убрать шериф — Томми тут же поднял руки — Нет, нет, без эксцессов, подкинем ему кое-что.</p><p>— Да, так можно — согласился Бонанно, все покивали.</p><p>Ещё полчаса ушло на музыкальные автоматы в Нью-Джерси, на профсоюз пекарей в Бронксе и на одного судью в Олбани, который вдруг вспомнил о законе и которому нужно было об этом закон заново забыть. Магаддино кивал, иногда спрашивал, кто будет платить, и записывал что-то карандашом в маленький блокнот, хотя все знали, что записей он не хранит и сразу сожжёт. У него так просто лучше работала память.</p><p>Мальокко доел третье канноли и вытер сахарную пудру с пальцев.</p><p>— Теперь серьёзное, — сказал Магаддино.</p><p>Луккезе отпил воды из стакана. Поставил его, положил на сукно изуродованную левую руку.</p><p>— Кристофер Миллер, — сказал он.</p><p>Никто не пошевелился. Только Мальокко перестал жевать.</p><p>— Издатель, — продолжил Луккезе. — Журнал «Ловелас», вы все видели этот журнал, у вас дома его прячут сыновья, а может вы и сами.</p><p>Итальянцы заулыбались.</p><p>—. Но журнал — мелочь. С зимы этот парень руководит «Херст Корп». Восемнадцать газет. Радиостанции. Телевидение. Агентство новостей. Двадцать два года, а у него в руках половина того, что Америка утром читает за кофе.</p><p>— Это мы знаем, — сказал Бонанно. — Ты к чему клонишь?</p><p>— К тому, что на этого человека есть заказ. — Луккезе повернул голову к Профачи у. — От Говарда Хьюза. И заказ этот взяла семья Джо.</p><p>Все осуждающе посмотрели на Профачи.</p><p>Тот разжал пальцы. Перекрестился, как перед едой.</p><p>— Это моё дело, Томми, — сказал он по-сицилийски. — Моё и Хьюза. Хьюз мой партнёр. Мои люди сидят в его казино в Вегасе с первого дня, когда там ещё песок мели. Он пришёл ко мне с уважением, он заплатил вперёд. Я взял деньги, я дал слово. Какое тебе до этого дело?</p><p>— Мне до этого дело, — Луккезе не повысил голоса, — потому что в двадцать девятом году, в Атлантик-Сити, мы все за этим столом, кто был жив, договорились: судей, полицейских, политиков и газетчиков мы не трогаем. Никогда. Ни за какие деньги. Потому что один мёртвый газетчик стоит нам больше, чем сто живых.</p><p>— Миллер не газетчик, — Профачи пожал плечами. — Он печатает голых девок. Какой он газетчик? Он сутенёр с типографией.</p><p>— Он хозяин восемнадцати газет, Джо.</p><p>— Тем более. Хозяин — это не репортёр. Правило про репортёров.</p><p>Анастазия засмеялся коротким лающим смешком.</p><p>— Джо прав, — сказал он. — Правило про тех, кто пишет. А не про тех, кто платит тем, кто пишет.</p><p>Луккезе посмотрел на Анастазию, и тот замолчал. Ссориться с Трёхпалым дважды за один вечер Анастазия не хотел, часы из Женевы были ещё свежи.</p><p>— Хорошо, — сказал Луккезе. — Давайте посчитаем, раз Джо любит считать. Джо, сколько тебе дал Хьюз?</p><p>Профачи помедлил.</p><p>— Это между мной и Хьюзом.</p><p>— Пятьдесят тысяч вперёд, — сказал Луккезе. — И ещё пятьдесят после. Я знаю, потому что половину вперёд ты отвёз в Палермо через моего же человека в Айдлуайлде. Сто тысяч. Хорошие деньги. Теперь смотри, что будет дальше. Миллера находят в канаве. На следующее утро восемнадцать газет выходят с его портретом в траурной рамке. Не одна статья, Джо. Восемнадцать газет, каждый день, полгода. Радио. Телевидение, которое у него есть, а у Кефовера в пятьдесят первом не было своего. Фрэнк, — Луккезе повернулся к пустому, по сути, креслу, где сидел Дженовезе, — Фрэнк сейчас в Атланте. За что? За то, что показали по телевизору его руки. Одни руки. Вито, сколько это стоило нашей семье?</p><p>Дженовезе снял очки и посмотрел на стёкла на свет.</p><p>— Много, — сказал он — Все вышло слишком дорого в итоге.</p><p>— Много, — повторил Луккезе. — А тут покажут не руки. Покажут тебя, Джо. Твою часовню. Твоё масло «Мама Мия». Твою золотую корону для Мадонны. Сенат соберёт новую комиссию, и в ней будут сидеть не какой-то провинциал из Теннесси, а люди которые крышуют Миллера. И это все за сто тысяч Говарда Хьюза.</p><p>Профачи покраснел. Мешки под глазами налились тёмным.</p><p>— Ты угрожаешь мне?</p><p>— Нет, я считаю. И у меня выходит, что Миллер всем нам обойдется слишком дорого.</p><p>— Ты защищаешь своего человека, — Профачи подался вперёд. — Все знают. Ты принимал этого Миллера у себя в Лидо-Бич. На первом причастии своего крестника. Он привёл с собой Монро, твои люди потом неделю рассказывали, как она ела у тебя спагетти. Он подарил тебе какую-то старую Библию. Ты взял у него подарок, Томми, а теперь сидишь здесь и рассказываешь нам про правила двадцать девятого года.</p><p>За спиной Профачи громко засопел Мальокко.</p><p>Луккезе помолчал. Рао за его спиной не шевелился.</p><p>— Да, — сказал Луккезе. — Он был у меня в доме. Он пришёл с уважением, как ты говоришь про Хьюза. Он не просил у меня денег или защиты. Он попросил, чтобы его не убивали за то, чего он не делал. И он помог моим людям в Вегасе, когда полиция пришла с собакой. Это Миллер спрятал товар. Без него Рокко и двое моих ребят сейчас сидели бы в Карсон-Сити, и твоё масло, Джо, никак бы им не помогло. Так что да. Он мне друг. И я пришёл сюда сказать, при всех, чтобы потом никто не говорил, что Томми сделал что-то за спиной.</p><p>Он откинулся в кресле.</p><p>— И ещё одно, Джо. Ты говоришь, Хьюз твой партнёр. Ты видел его в последний месяц? Ты видел его глаза? Он глотает таблетки горстями. Он не спит по трое суток, а потом сидит в тёмной комнате и не выходит. На мальчишнике у себя он при свидетелях рассказывал, что убьёт Миллера. При свидетелях, Джо. Заказчик, который сам болтает о заказе, — это не партнёр. Это свидетель обвинения, который пока не знает, что он свидетель.</p><p>В зале стало слышно, как гудит вентилятор под потолком. Магаддино смотрел в свой блокнот.</p><p>Бонанно первым нарушил паузу. Он поправил бутоньерку.</p><p>— Если Хьюз болтает, — сказал он, — то Хьюз проблема. Не Миллер.</p><p>— Хьюз платит, — сказал Профачи упрямо.</p><p>— Хьюз платит тебе, — сказал Дженовезе. — А Сенат будет спрашивать нас всех. Зачем нам проблемы?</p><p>Анастазия раздавил окурок в пепельнице и посмотрел на Профачи с сожалением, с каким смотрят на человека, который поставил всё на одну лошадь, а лошадь захромала на старте.</p><p>— Джо, — сказал он, — я бы тоже взял эти деньги. Но я бы их не стал брать от сумасшедшего.</p><p>Магаддино закрыл блокнот.</p><p>— Голосуем, — сказал старик — Кто против заказа?</p><p>Он поднял руку первым. Бонанно поднял свою. Дженовезе поднял руку, не отрывая локтя от стола. Анастазия посмотрел на Профачи, вздохнул и поднял руку. Луккезе поднял правую руку, целую. Рао положил на сукно телеграмму из Чикаго, вернее, то, что от неё осталось: пепел в стеклянной пепельнице. Голос Аккардо Магаддино посчитал на словах.</p><p>Профачи сидел, сцепив пальцы на животе. Губы у него шевелились. Может быть, он молился. Может быть, считал.</p><p>— Заказ на Миллера снимается, — сказал Магаддино. — Правило есть правило. Джо, ты вернёшь Хьюзу деньги. Скажешь, что Комиссия не разрешила. Можешь сказать, что тебе жаль. Хьюз поймёт.</p><p>— А если не поймёт? — тихо спросил Профачи.</p><p>— Тогда, — сказал Магаддино, — у тебя будет другой вопрос к Комиссии. И мы его тоже рассмотрим.</p><p>Профачи медленно перекрестился. Встал. Мальокко, кряхтя, поднялся следом, стряхивая с жилета пудру от канноли.</p><p>У двери Профачи остановился и обернулся к Луккезе.</p><p>— Ты сегодня выиграл, Томми, — сказал он. — Из-за мальчишки, который печатает голых девок. Я это запомню.</p><p>— Запомни, — согласился Луккезе. — У тебя хорошая память, Джо. И осведомители в моей семье.</p><p>Профачи ничего не ответил. Дверь за ним закрылась мягко, на хорошо смазанных петлях.</p><p>Разъезжались так же, по одному. Анастазия уехал первым, хлопнув дверцей так, что в соседнем доме зажглось окно. Дженовезе уехал вторым, ни с кем не попрощавшись. Магаддино спускался по лестнице долго, отдыхая на каждой площадке, и на последней ступеньке сказал Луккезе, не оборачиваясь:</p><p>— Твой издатель теперь должен тебе, Томми. Не забудь ему об этом сказать.</p><p>— Он знает, — ответил Луккезе.</p><p>Во дворе он остановился, застегнул пиджак правой рукой и посмотрел вверх, на окна второго этажа, где уборщик уже выключал свет. Рао стоял рядом с папкой под мышкой.</p><p>— Профачи этого так не оставит, — сказал Рао.</p><p>— Не оставит, — согласился Луккезе. — Но теперь, если с мальчишкой что-то случится, это будет не Хьюз против Миллера. Это будет Профачи против Комиссии. А против Комиссии Джо не пойдёт. Он слишком любит себя.</p><p>Он сел в машину. На Малберри-стрит пекарь уже закрывал ставни, и из пекарни пахло горячим сахаром. Машина тронулась, разбрызгивая лужи, и поехала в сторону Лонг-Айленда.</p><p>В зале совета директоров уборщик собрал со стола пустые стаканы, высыпал в мусорное ведро пепел из пепельниц, в том числе пепел чикагской телеграммы, и доел последнее канноли, оставшееся на блюде.</p></section><section><title><p>Глава 28</p></title><p>Глава 28</p><p>Внутри лаборатория оказалась совсем не университетской. Ни дубовых панелей, ни портретов профессоров в мантиях. Бетонный пол, выкрашенный серой краской, длинный коридор с лампами дневного света под потолком, запах машинного масла и табака. За стеклянными дверями мелькали люди в белых халатах и в рубашках с закатанными рукавами. У одной двери стоял ещё один военный моряк, совсем молоденький.</p><p>Дик толкнул двойные двери в конце коридора.</p><p>— Тут твой монстр? — поинтересовался я.</p><p>— Ага. Вот он. Знакомься.</p><p>Я шагнул через порог. Здесь было холодно, как в погребе: под потолком гудели вентиляционные короба, и сквозь их гул шло другое гудение, ровное, электрическое, будто в стенах работал трансформатор.</p><p>Комната была большая, метров двадцать на десять. И её всю занимали шкафы. Серые, высокие, в рост человека, с закруглёнными углами, расставленные буквой «П» и рядами, как книжные полки в библиотеке. На каждом табличка: IBM, номер. У некоторых дверцы были открыты, и внутри, ряд за рядом, светились радиолампы, тысячи ламп. Оранжевые нити накала мерцали за стеклом, как свечки в соборе.</p><p>— IBM 701, — сказал Дик тихо, почти благоговейно. — «Оборонный калькулятор». Так его называют в самой IBM.</p><p>У дальней стены стоял пульт: длинная серая панель, усыпанная лампочками и тумблерами, и за ним сидел парень в белом халате, который, не оборачиваясь, что-то переключал. Справа, в ряд, стояли высокие шкафы со стеклянными дверцами, и за стеклом крутились бобины магнитной ленты, рывками, то быстро, то медленно, то замирая. Слева — машины для перфокарт. Одна глотала колоду, выплёвывая карточки с сухим шелестом, другая что-то печатала на широкой бумажной ленте с металлическим лязгом.</p><p>— Рассказывай, — потребовал я.</p><p>Дик расцвёл: его зал, его машина. Он ждал этого вопроса три недели.</p><p>— Первый экземпляр поставили в декабре, в штаб-квартире IBM на Мэдисон-авеню, прямо на первом этаже, за витринным стеклом, чтобы прохожие с улицы видели. Нам привезли в числе первых. Пентагон выбил.</p><p>— Сколько их запланировано?</p><p>— Говорят, штук двадцать. Не больше. Лос-Аламос, Ливермор, «Локхид», «Дуглас», «Боинг», Бюро погоды. Ну и мы. Очередь расписана на два года вперёд.</p><p>— Как быстро он считает?</p><p>— Шестнадцать тысяч сложений в секунду. — Дик подождал, пока я осознаю. — Шестнадцать тысяч, Кит. Механический арифмометр делает три. Умножение — две тысячи в секунду. То, что человек считает неделю, этот делает за минуту.</p><p>— Сколько ламп?</p><p>— Около четырёх тысяч. И каждые несколько часов какая-нибудь перегорает. — Он кивнул на парня у пульта. — Вон Стэн. Его работа — найти, какая. У него ящик запасных и паяльник. Иногда находит за пять минут. Иногда за три часа.</p><p>— А это что?</p><p>Я подошёл к шкафу, у которого одна дверца была стеклянная. За стеклом в несколько рядов стояли маленькие круглые экраны, как от осциллографа. На каждом светилась сетка мелких зелёных точек. Точки дрожали, гасли и вспыхивали снова.</p><p>— Память, — сказал Дик. — Трубки Уильямса. Семьдесят две штуки. Каждая точка — один бит. Ты знаешь, что такое бит?</p><p>Я кивнул.</p><p>— Светится — единица. Не светится — ноль. Всего две тысячи слов по тридцать шесть бит.</p><p>Я смотрел на мерцающие зелёные точки. Данные. Можно было увидеть данные глазами.</p><p>— Точки гаснут, — сказал Дик. — Их надо всё время подсвечивать заново, тысячи раз в секунду, иначе забываются. Чувствительные, как невеста перед свадьбой. Хлопнешь дверью — потеряешь данные. Пройдёт мимо грузовик по Оксфорд-стрит — потеряешь данные. Мы здесь все ходим на цыпочках. Видишь, у двери табличка?</p><p>На табличке у двери было написано от руки: «НЕ ХЛОПАТЬ».</p><p>— А на ленте?</p><p>— Это уже долговременная память. Магнитная лента и барабан. Медленно, но надёжно. А всё, что заходит в машину, заходит с перфокарт. Вон тот аппарат читает сто пятьдесят карточек в минуту.</p><p>— Сколько это стоит?</p><p>— Продаж нет, только аренда. Около десяти тысяч в месяц, если по прайсу. Плюс инженеры IBM, которые здесь живут. Плюс электричество, как у небольшого завода. Плюс кондиционирование. — Дик погладил ближайший шкаф. — Нам её дали военные, через университетский контракт. Но если бы покупать… под миллион наверно.</p><p>— Почему только аренда?</p><p>— Потому что старик Уотсон так велел. У IBM никто ничего не покупает. Ни табуляторы, ни сортировщики, ни перфораторы. Ты платишь каждый месяц до конца жизни, а машина остаётся их. Гениально, если подумать. Прямо подписка, как на твои газеты и журналы, только по десять кусков в месяц.</p><p>Я обошёл зал по кругу. Всё гудело, мерцало и вздрагивало, а Стэн за пультом щёлкнул тумблером, и одна из лент побежала быстрее.</p><p>— Дик, — сказал я осторожно. — А ты не думал, что её можно сделать меньше?</p><p>— Кого?</p><p>— Вот такую вычислительную машину.</p><p>Дик посмотрел на меня поверх очков.</p><p>— Ты про транзисторы?</p><p>— И про них тоже.</p><p>— Слышал, конечно. Bell Labs. — Он пожал плечами. — Капризные, дорогие, их мало, на них пока ничего серьёзного не собрали. Может, лет через десять.</p><p>— Через пять. — Я остановился у шкафа с лампами. — Я тут в Германии познакомился с одним инженером. Умный дядька, из старой школы, авиаконструктор. Восемь лет просидел у русских в закрытом городке, чертил, считал. Мы просидели с ним полночи в пивной. Обсудили, куда развиваются компьютеры. Есть кое-какие идеи. Лампы — заменить транзисторами, и вместо этажа будет шкаф, вместо котельной вентилятор. Программирование — сделать так, чтобы машине можно было писать почти человеческими словами, а она сама переводила в цифры. А память…</p><p>— Трубки, — сказал Дик, кивнув на зелёные точки. — Знаю.</p><p>— А если вместо трубок колечки? Маленькие, из феррита. Каждое помнит одну единицу или ноль. И помнит, даже если выключить питание. Хлопай дверью сколько хочешь. Тут у вас рядом уже делают память на ферритовых кольцах.</p><p>Дик повернулся ко мне всем телом. Солонки у него в руке не было, и пальцы шевельнулись, будто её искали.</p><p>— Откуда ты знаешь про сердечники?</p><p>— Читал…</p><p>— Это же Форрестер. МТИ, через дорогу отсюда, проект «Вихрь». Они как раз сейчас ставят первый блок такой памяти на тестовую машину. Об этом у нас говорят все. Если получится, через пару лет трубки Уильямса пойдут на свалку.</p><p>Он прищурился.</p><p>— У тебя любопытные идеи!</p><p>— Сейчас IBM и «Ремингтон Рэнд» монополисты. Могут заламывать любые цены и сдавать в аренду. А что если стать Фордом в мире машин? На заре их появления. Много, дешево, стандартно…</p><p>Дик замолчал. Сунул руки в карманы халата, вынул. Посмотрел на шкафы, потом на меня.</p><p>— Допустим, — сказал он. — Допустим, всё получится. Машины станут меньше, дешевле. Ну и что? Кому они нужны в таком количестве? Двадцати лабораториям? Тридцати банкам? Страховым компаниям, для переписи населения? Ну вояки еще, для кодов и прочего.</p><p>— А если каждой компании? Каждой бухгалтерии? Каждому инженеру на стол?</p><p>— На стол⁈ — Дик расхохотался так, что Стэн за пультом обернулся. — Кит, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? Пойдём, покажу.</p><p>Он потащил меня обратно в коридор, к застеклённой перегородке, за которой была длинная комната, вся заставленная столами.</p><p>— Смотри.</p><p>За столами сидели двенадцать девушек. В блузках и кофточках, с волосами, перехваченными лентами и заколками. Перед каждой — массивный серый аппарат IBM, похожий на пишущую машинку, выросшую до размеров тумбочки. Они стучали по клавишам, и машины с лязгом выплёвывали картонные карточки в лоток. Другие сверяли карточки с исписанными листами, водя пальцами по строчкам. В углу гудел сортировщик, и колода перфокарт летела в нём через щели, рассыпаясь по ячейкам с шумом, будто тасовали карты в огромном казино.</p><p>— Вот на что уходит машинное время, — сказал Дик. — На это. Двенадцать дам в две смены, чтобы перевести одну задачу на язык, который эта махина понимает. Плюс Стэн с паяльником. Плюс ещё четверо инженеров IBM на обслуживании. Плюс механик. Наконец, я. Чтобы эта машина работала, при ней двадцать человек! А ты хочешь поставить такую каждому бухгалтеру на стол. Он что, будет сам перфокарты набивать?</p><p>— Будет сам печатать на клавиатуре. И смотреть на экран, как в телевизоре. Как на твои зелёные точки, только буквами.</p><p>— Как в телевизоре, — повторил Дик. Посмотрел на меня без улыбки, как на задачу, которую ещё не решил. — Ну допустим. Это интересная мысль. Глупая, но интересная.</p><p>Девушки за стеклом начали поглядывать в нашу сторону. Одна, рыженькая, с веснушками и в очках, толкнула локтем соседку. Та подняла голову, увидела меня и уронила карандаш.Рыженькая приоткрыла дверь: — Вы мистер Миллер⁈</p><p>— Девушки, не отвлекаемся! — строго прикрикнул Дик. — Налепите ошибок, оштрафую! Машинное время стоит кучу денег.</p><p>— Кого ты знаешь в IBM? — спросил я, подмигивая рыжей.</p><p>— Всех, — сказал Дик просто. — Я с Томом-младшим в одном клубе обедаю.</p><p>— Расскажи, кто там решает.</p><p>— Старик Уотсон — глава семейства, построил IBM с нуля, председатель совета директоров. Ему семьдесят девять. Формально всё ещё главный, но с прошлого января президент компании — его сын, Томас Уотсон-младший. Том. Бывший лётчик, на войне возил генералов. А отец дружит с Айком ещё по Колумбийскому университету. Отец его всю жизнь давил, а теперь сын тихо делает все по-своему. Это он протолкнул семьсот первый, старик был против. Решает всё больше Том.</p><p>— Можешь устроить встречу?</p><p>— С Томом? Наверное. — Дик удивился. — Зачем?</p><p>— Я хочу купить семьсот первый.</p><p>Дик снял очки. Протёр их подолом халата. Надел.</p><p>— Ты меня не слушал? Они не продают. Только аренда. И то по записи, очередь на два года.</p><p>— Знаю. Поэтому и нужна встреча. Аренда меня тоже устроит, если я смогу 701-й вывезти. Договор аренды на пять лет, а где стоит машина, в договоре не сказано.</p><p>— Вывезти⁈ Куда?</p><p>— В Германию.</p><p>— Зачем тебе семьсот первый в Германии? — Дик понизил голос, хотя за стеклом нас никто не слышал. — Кит, это машина для атомной бомбы, для баллистики, для шифров. Ты сам видел, что она делает с кодами. Что ты на ней будешь считать? Тираж «Ловеласа»?</p><p>Мы отошли от перегородки подальше, Дик прислонился к стене.</p><p>— Ничего не буду считать. Отвезу в Мюнхен. Там инженеры стоят втрое дешевле, чем здесь, они голодные и умные. Они разберут её до винтика, поймут, как она работает, и попробуют сделать лучше, на этих кольцах, транзисторах.</p><p>— Обратная разработка.</p><p>— Она самая.</p><p>— IBM тебе за это голову оторвёт. А Пентагон оторвёт то, что останется.</p><p>— Получим экспортную лицензию в Министерстве торговли, я договорюсь. А на IBM плевать. По договору я плачу аренду, а не отчитываюсь, где машина стоит.</p><p>Дик долго смотрел на меня. Потом засмеялся.</p><p>— Ты сумасшедший.</p><p>— Ты даже не представляешь насколько.</p><p>— Ладно. — Он пожал плечами. — Мне и самому интересно. Я поговорю с Томом. Ничего не обещаю, но поговорю. — Он помолчал. — И вот что. Если у твоих немцев что-то получится… Хотя бы что-то… Я готов войти деньгами. В твой новый бизнес.</p><p>Это от Вандербильта стоило дороже всего.</p><p>— Договорились!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>С балкона второго этажа был виден двор лаборатории, наш «Дипломат», возле которого прохаживался Хэнк, и крыша музея естественной истории. Балкон был крошечный, на двоих, с железной решёткой, окрашенной в зелёный цвет. Дик облокотился на перила, вытащил пачку «Лаки Страйк», протянул мне. Я отказался. Он закурил сам, выпустил дым вверх.</p><p>— Ты решил с Профачи? — спросил он, не поворачиваясь.</p><p>— Был у Луккезе, говорил с ним.</p><p>Дик поперхнулся дымом. Закашлялся, замахал рукой.</p><p>— Ничего себе! У самого Луккезе⁈ У Трёхпалого?</p><p>— На первом причастии его крестника.</p><p>— И что?</p><p>— Обещал решить вопрос. Через Комиссию. Типа заказывать политиков, полицейских и журналистов нельзя. Такой у них уговор был. Я прохожу по линии репортеров.</p><p>— Господи, Кит. — Дик посмотрел на меня так, будто я сообщил, что вчера пообедал с папой римским. — А что ты ему пообещал взамен? Такие люди даром ничего не делают.</p><p>— Пристроить крестницу в кино. На роль кассирши в банке.</p><p>Дик моргнул. Потом захохотал так, что голуби сорвались с карниза музея.</p><p>— Крестницу! В кино! Ты отдаёшь мафии роль кассирши, а мафия снимает с тебя заказ! Это лучшая сделка века.</p><p>Он затянулся. Я посмотрел через стекло балконной двери в зал с девушками. Они уже не делали вид, что работают, а смотрели на балкон. Рыженькая в очках что-то шептала соседке.</p><p>— У тебя тут прямо цветник, — сказал я. — Кого-нибудь уже трахнул?</p><p>— Кит!</p><p>— Да ладно тебе. Я видел тебя на мальчишнике у Хьюза. В «Фонтенбло». Помнишь наш покер? А боулинг в коридоре?</p><p>Дик покраснел так, что очки чуть не запотели. Отвернулся к двору. Снова затянулся. Выдохнул.</p><p>— Вон ту, — сказал он наконец, не глядя, и чуть кивнул назад, через плечо. — Третий стол от окна. Блондиночку.</p><p>Я посмотрел.</p><p>Она сидела вполоборота к нам. Лет двадцать, может, двадцать один. Светлые волосы, не платиновые, а цвета соломы, уложенные мягкой волной и подколотые на виске черепаховой заколкой. Круглое лицо, вздёрнутый нос, ямочки на щеках, хотя она сейчас и не улыбалась. Розовая кофточка на пуговицах, застёгнутая под горло, и было видно, что застегнуть её стоило некоторого труда — грудь трешка или четверка. Серая юбка-карандаш. Она набивала карточки, очень быстро, не глядя на клавиши, профессионалка.</p><p>— Пегги, — сказал Дик. — Пегги Коннорс. Из Сомервилля. Отец у неё сантехник. Пробивает быстрее всех в лаборатории, в два раза быстрее, без единой ошибки. Перфоленту для меня тоже она набивала, ту самую, для твоего шифра. А когда смеётся, у неё… Ну, ты видишь.</p><p>Да, такие сиськи трясутся только при смехе.</p><p>— Вижу.</p><p>— Это было два раза. Один раз здесь, вечером, когда все ушли, прямо на столе с перфокартами. Второй — у неё дома, в Сомервилле, когда соседка уехала к родителям. — Дик потёр переносицу под очками. — Мне перед женой стыдно, Кит. Мы полгода как поженились. Я ей у алтаря клялся. А тут Пегги со своими ямочками, и всё.</p><p>— Помнишь, ты в Майами спрашивал Говарда, считается ли изменой то, что под столом? — сказал я. — Он тогда нёс полную чушь. Сейчас я тебе объясню правильно. Стыдно, когда видно, Дик. А у тебя нормальное, естественное мужское поведение.</p><p>— Нормальное? Это называется прелюбодеяние. Седьмая заповедь.</p><p>— Это называется биология. Ты статью Уотсона и Крика читал?</p><p>— Уотсона? Из IBM?</p><p>— Другого Уотсона. Джеймс Уотсон, ему двадцать пять лет, работает в в английском Кембридже с одним англичанином по фамилии Крик. Пару недель назад в «Нейчур» напечатали статью. Структура ДНК. Две нитки, закрученные одна вокруг другой, как винтовая лестница.</p><p>— Слышал что-то. У нас на биофаке с конца апреля только об этом и говорят.</p><p>— Так вот. В этой лестнице и записана наследственность. Гены. Твой нос, твоя близорукость, твой рост. И не только физиология, Дик. Многое в поведении тоже оттуда. Инстинкты. А главный инстинкт любого живого существа — передать свои гены дальше. Как можно больше копий, как можно шире по популяции.</p><p>— Серьёзно? Про поведение — первый раз слышу.</p><p>— У мужчины и у женщины эта задача решается по-разному. Арифметика простая. Женщина за всю жизнь может родить, ну, десять детей, двенадцать, если очень постарается. На каждого ребёнка у неё уходит девять месяцев беременности и пара лет кормления. Яйцеклетка одна в месяц. Редкая и дорогая. Поэтому женщине выгодно выбирать. Тщательно, придирчиво: самого сильного, самого здорового, того, кто останется и поможет растить. Разборчивость — это её стратегия.</p><p>— А мужчина?</p><p>— А у мужчины сперматозоидов за один оргазм — миллионы. Дешёвые, взаимозаменяемые, бесконечные. Теоретически один мужчина за год может стать отцом сотни детей. И чем больше женщин, тем больше его генов уходит в следующее поколение. Женщине выгодно качество. Мужчине — количество.</p><p>Дик задумчиво стряхнул пепел через перила.</p><p>— Звучит, как оправдание для бабников.</p><p>— Звучит, как опыт, который поставили на мухах. Был такой англичанин, Бейтман. В сорок восьмом году посадил дрозофил в банки и считал, у кого сколько потомства. У самок — у всех примерно одинаково, плюс-минус. Больше яиц, чем есть, не отложишь. А у самцов — один с кучей потомков, другой вообще без. И чем больше самок у самца, тем больше потомства. А у самки — хоть десять самцов, хоть один, разницы почти нет.</p><p>— На мухах.</p><p>— На мухах. Но мухи, Дик, не врут.</p><p>Дик хмыкнул. Затянулся.</p><p>— Допустим. Но мы же не мухи. У нас мораль, церковь, закон.</p><p>— Мораль придумали лет пять тысяч назад. А гены пишутся три миллиарда лет. Угадай, кто сильнее.</p><p>Он задумался.</p><p>— У меня есть ещё одна теория, — сказал я. — Своя.</p><p>— Ну?</p><p>— Ты только что показывал мне свою семьсот первую. Сколько у неё видов памяти?</p><p>Дик удивлённо поднял брови.</p><p>— Два. Лента и трубки. Ну, ещё барабан, но это…</p><p>— Два. Магнитная лента — медленная, надёжная. Хранит всё, что в неё записали, годами, и ничего не теряет. Хлопай дверью, не хлопай, гоняй мимо грузовики — ей всё равно. А трубки Уильямса быстрые, капризные, мерцают, теряют данные от любого чиха. Зато именно в них идёт счёт. Именно там рождается новый результат, которого секунду назад не было.</p><p>— И?</p><p>— Женщины — это лента. Они хранят то, что вид накопил за миллионы лет. Держат его посередине: гениев среди женщин мало, но и идиоток мало, все ближе к среднему. Надёжно, проверено, без сбоев. А мужчины — трубки. Природа пробует на нас всё новое. Поэтому среди мужчин больше и гениев, и сумасшедших, и великанов, и коротышек. Мы чаще болеем, чаще гибнем, раньше умираем. Перегораем, как твои лампы. Неудачный эксперимент — ничего страшного, мужчин много, Стэн поменяет. А удачный — один мужчина разнесёт удачный ген по сотне женщин, и он запишется на ленту. Навсегда.</p><p>Дик молчал, глядя на крышу музея.</p><p>— Ты бы стал строить машину на одних лентах? — спросил я.</p><p>— Нет. Она бы ничего не посчитала.</p><p>— А на одних трубках?</p><p>— Всё забыла бы к утру.</p><p>— Вот и природа не стала.</p><p>— Мы, значит, трубки Уильямса? — медленно сказал Дик.</p><p>— Мы — трубки. Мерцаем, перегораем, теряем всё от хлопка двери. И иногда считаем что-то гениальное.</p><p>— Кит, — сказал Дик, — это лучшее оправдание для измены жене, которое я слышал в своей жизни.</p><p>— Это не оправдание. Это объяснение. Оправдываются, когда поймали. А тебя не поймали.</p><p>— А если поймают?</p><p>— А если поймают, расскажешь Голди про дрозофил.</p><p>Дик расхохотался и закашлялся дымом. Потом затушил окурок, повернулся ко мне.</p><p>— Слушай. Ты сегодня обратно в Нью-Йорк?</p><p>— Наверное. Есть предложение?</p><p>У Дика загорелись глаза за стёклами очков. — Голди у матери в Ньюпорте, на два дня. Дом пустой. Оставайся у меня. Я позову пару друзей с физфака, а Пегги… Пегги приведёт подружек. Из лаборатории, устроим мальчишник как у Хьюза, Кит. Только без Хьюза.</p><p>Ну и кто от такого откажется?</p></section><section><title><p>Глава 29</p></title><p>Глава 29</p><p>Адрес дома Дик продиктовал мне в своём кабинете, который был украшен совсем не по-университетски. Над письменным столом, заваленным распечатками и перфолентами, висела голова африканского буйвола с рогами, сросшимися на лбу в костяной шлем. На стене напротив — пять больших фотографий в одинаковых чёрных рамах: лев, леопард, слон, носорог и тот же буйвол. Большая пятёрка. На каждом снимке над тушей стоял длинный худой парень в пробковом шлеме и мятых шортах цвета хаки, с тяжёлой двустволкой на сгибе локтя. В очках. Рядом, чуть позади, — проводники-кикуйю в белых рубахах, и у всех был такой вид, будто они до сих пор не могут поверить, что этот очкарик попал. На полу у окна лежала шкура зебры, а в углу, вместо подставки для зонтов, стояла выдолбленная слоновья нога, из которой торчали логарифмические линейки.</p><p>Я подошёл к фотографии со львом. Пригляделся.</p><p>— Это ты⁈</p><p>— Я. — Дик даже не обернулся, он уже крутил телефонный диск. — Кения, пятьдесят первый год. Отец подарил на окончание Гарварда. Сказал: мужчина из нашей семьи должен хоть раз в жизни посмотреть в глаза тому, кто может его съесть.</p><p>— И ты смотрел?</p><p>— В глаза льву — да. С сорока шагов. — Он пожал плечами. — Кит, это та же баллистика. Масса пули, начальная скорость, поправка на ветер, на высоту над уровнем моря. Я считал траектории в блокноте, пока проводники на меня молились. Лев был моей лучшей лабораторной работой.</p><p>— А буйвол?</p><p>— Буйвол был хуже. — Дик дотронулся до шрама над бровью, которого я раньше не замечал. — Он пошёл на меня после первого выстрела. Тут уже было не до блокнота, пришлось еще дважды стрелять.</p><p>В трубке ответили. Дик назвал дворецкому моё имя, велел приготовить две гостевые комнаты и сказал, что сам будет к семи. Потом нацарапал адрес на обороте перфокарты и протянул мне: «Браттл-стрит».</p><p>Я ещё раз посмотрел на пять снимков. Тихий Дик с солонкой, который краснеет, когда речь заходит о блондинке из Сомервилля, в двадцать два года уложил всю большую пятёрку. В тихом омуте, как я уже сегодня убедился, водятся самые разные черти.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Хэнк вёл «Дипломат» по Браттл-стрит медленно, крутя головой. Здесь был другой Кембридж. Ни студентов, ни велосипедов, ни букинистов. Тихая широкая улица под старыми вязами, сомкнувшими кроны над мостовой, и вдоль неё дома, которым было по полтора-два века. Почти все белого цвета, с колоннами, балюстрадами, высокими трубами. Каждый стоял в глубине своего участка, за низкой оградой и лужайкой, и смотрел на улицу так, как смотрит пожилая дама из ложи на опоздавших в партер.</p><p>— Тут при Вашингтоне тори жили, — сказал Хэнк, сверившись с атласом. — Которые за английского короля. Их потом выгнали, а дома остались.</p><p>— Ты где это вычитал?</p><p>— На заправке буклет взял. Для туристов.</p><p>Дом Дика оказался в самом конце, ближе к реке. Квадратный, двухэтажный, с мансардой, выкрашенный в пастельный цвет. По фасаду — четыре белые колонны в два этажа, над ними треугольный фронтон с круглым окошком. Окна высокие, с частыми переплётами и чёрными ставнями. Перед домом подстриженная лужайка, дорожка из красного кирпича и два куста сирени у крыльца, белая и лиловая, в полном цвету, так что запах стоял по всей улице.</p><p>Не поместье «Ловеласа» на Холмби-Хиллз, с бассейном, теннисным кортом и зайками в купальниках. Но на этом доме было написано другое: «нас здесь знают двести лет». Свадебный подарок от Вандербильтов-старших, не иначе.</p><p>На крыльце уже ждал дворецкий. Высокий, седой, в сером костюме. Он пережил трёх хозяев и, судя по выправке, собирался пережить и четвёртого. Он посмотрел на восьмиколёсный золотой «Дипломат», въехавший на кирпичную дорожку, и на секунду моргнул чаще обычного. Это было единственное проявление чувств, которое он себе позволил.</p><p>— Мистер Миллер. Добро пожаловать. Меня зовут Эббот. Мистер Вандербильт предупредил о вашем визите. Гостевые комнаты готовы.</p><p>Нас провели наверх. Лестница с резными перилами, на стенах гравюры с парусниками и портреты каких-то бакенбардистых мужчин, видимо, предков. Моя комната оказалась угловой: кровать с балдахином на четырёх столбиках, камин, кресло у окна, выходящего в сад, и ванная с огромной ванной на львиных лапах. Хэнку отвели комнату через коридор, поменьше, но тоже с камином. Хэнк заглянул туда, посмотрел на кровать с балдахином и сказал, что в такой будет спать, как покойник в гробу на отпевании.</p><p>— А сад у них есть? — спросил он, выглянув в окно моей комнаты.</p><p>Сад был. Позади дома, за террасой, тянулся прямоугольный газон, обсаженный по краям самшитом, подстриженным в аккуратные шары. Клумбы с тюльпанами, старая яблоня в цвету. А в центре стоял фонтан: каменная чаша на трёх ногах, а в ней бронзовый мальчишка с рыбой в руках, изо рта у рыбы била тонкая струйка воды. Вода журчала, переливаясь через край чаши в круглый бассейн внизу, и солнце играло в брызгах.</p><p>— Бассейна нет, — констатировал Хэнк.</p><p>— Зато фонтан работает.</p><p>— Вот это хорошо. — Он отвернулся от окна, и я увидел у него на лице выражение, которое уже знал. — Босс, пошли тренироваться!</p><p>— Хэнк…</p><p>— Пошли, пошли. Я покажу одну штуку, которую мне на Окинаве показывал старик в Нахе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Через десять минут мы стояли на газоне у фонтана, босиком, в тренировочных брюках и майках. Трава была тёплая и чуть влажная. Хэнк держал в руках два чёрных шёлковых шарфа, которые без зазрения совести стянул с вешалки в холле.</p><p>— Завязывай глаза.</p><p>— Ты серьёзно?</p><p>— Серьёзнее некуда. Старик говорил: глаза врут. Кто ими смотрит, тот видит, что ему показывают. Удар не видят, удар слышат. И чувствуют кожей.</p><p>Я завязал. Мир стал чёрным. Остался только звук: журчание фонтана справа, далёкий гудок машины на Браттл-стрит, птица в яблоне, шорох травы под ногами Хэнка.</p><p>— Найханчи, — сказал Хэнк откуда-то слева. — Помнишь? Мы в камере делали.</p><p>Я помнил. Ката, где ты стоишь в низкой стойке, как всадник на коне, и двигаешься только вбок, вправо-влево, вдоль невидимой стены за спиной. Старые окинавские мастера, говорил Хэнк, учили её для драки в узком переулке или на краю обрыва. Ни шагу вперёд, ни шагу назад.</p><p>— Начали.</p><p>Я опустился в стойку. Колени согнуты, ступни параллельны, вес вниз, в землю. Шаг вправо, скрестив ноги. Блок. Удар локтем. Блок. Удар. Ещё шаг.</p><p>С завязанными глазами всё было иначе. Земля под ногами вдруг стала огромной и подробной: где трава гуще, где ямка, где корень яблони, где начинается гравий у фонтана. Я чувствовал её пятками. Фонтан журчал справа, и по нему я понимал, где я: чем громче, тем ближе к краю. На повороте я почти потерял равновесие, качнулся. Удержался.</p><p>— Плохо, — сказал Хэнк. — Ты считаешь! Надо чувствовать землю, слушать воду…</p><p>Я перестал считать. Шаг. Блок. Вода справа стала громче. Ещё шаг. Удар. Струйка бронзового мальчика билась в чашу ровно, на одной ноте, и под эту ноту ката пошла сама, как будто я её не делал, а вспоминал. Когда я закончил и встал прямо, сердце колотилось, а по спине тёк пот, хотя двигался я совсем немного.</p><p>— Вот, — сказал Хэнк. — Теперь лучше. Давай еще раз.</p><p>Мы прогнали несколько кат, включая сложные Унсу и Кусанку. Потом Олсен огорошил:</p><p>— Ну что, спарринг?</p><p>— Тоже вслепую?</p><p>— Оба вслепую. Я тоже себе завяжу.</p><p>— Хэнк, мы друг друга убьём.</p><p>— И это говорит победитель Оямы⁈</p><p>— Заткнись!</p><p>— Да не убьем мы друг друга. Давай вполсилы. Касание — и всё. Старик говорил: когда оба слепые, побеждает тот, кто тише.</p><p>Мы снова завязали шарфы.</p><p>Шорох травы. Потом ничего. Только фонтан.</p><p>Хэнк исчез. Сто девяносто сантиметров, девяносто килограммов, а я его не слышал. Он стоял где-то рядом, на этой лужайке, и я не мог понять где. Я опустился в стойку, поднял руки к лицу. Повернул голову вправо, влево.</p><p>Слева, чуть сзади, хрустнул гравий у фонтана.</p><p>Я развернулся и выбросил блок, и его кулак, опускавшийся мне на плечо, скользнул по моему предплечью. Касание. Он отскочил, и я услышал его смешок.</p><p>— Хорошо!</p><p>Теперь я знал, что делать. Он пользовался фонтаном. Вода глушила шаги, и он подходил ко мне со стороны воды, чтобы я его не слышал. Я сделал шаг от фонтана, в сторону яблони, туда, где было тихо.</p><p>Мы кружили так минут десять. Касание мне в рёбра. Касание ему в плечо. Он поймал меня подсечкой, и я сел на траву. Я поймал его за запястье, когда он шёл добивать, и он сел рядом. Дыхание, шорох, хруст гравия. Пот заливал глаза под повязкой. Кожа на руках начала чувствовать воздух, честное слово: я ощущал, как он двигается раньше, чем слышал.</p><p>Последний раз мы ударили одновременно. Мой кулак остановился у него на груди, его — у меня на шее. Мы оба замерли.</p><p>— Ничья, — сказал Хэнк.</p><p>Я стянул шарф с глаз. Свет ударил так, что я зажмурился. Хэнк рядом со мной тоже щурился, мокрый, красный, довольный.</p><p>А потом я увидел террасу.</p><p>На террасе стояла вся прислуга дома. Дворецкий Эббот, уже без всякой невозмутимости на лице. Толстая кухарка в белом фартуке, с половником в руке. Молоденькая горничная в чёрном платье и наколке, прижавшая к груди стопку полотенец. Садовник с граблями. И ещё какой-то парень в рабочем комбинезоне, видимо, шофёр Вандербильтов. Все пятеро стояли у балюстрады и смотрели на нас, разинув рты. Сколько они там проторчали, я не знал. Судя по всему, долго.</p><p>— Добрый вечер, — сказал я.</p><p>Горничная уронила полотенца.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Уже в доме я попросил Эббота соединить меня с поместьем в Лос-Анджелесе, продиктовал номер. После чего отправился наливать ванну — перед вечеринкой нужно было смыть пот и переодеться.</p><p>Соединили быстро, я даже не успел побриться. Эббот принёс телефон на длинном шнуре прямо в ванную, я сел на табурет у зеркала.</p><p>— Алло. Полли это ты?</p><p>— Наконец-то. Я с утра обрываю телефон Оливии. — Голос Адлер шёл с треском, будто она говорила из соседней комнаты сквозь стенку. — Я уже хотела тебя разыскивать в Нью-Йорке.</p><p>— Что случилось?</p><p>— Кристи дурит.</p><p>— Что с ней?</p><p>— Скисла. — Полли вздохнула в трубку. — Ты её видел бы. Ходит в халате до обеда, ногти обкусала до мяса. Мать к ней приехала из Фресно. И с порога: делай аборт, позорище, кто тебя такую замуж возьмёт, с чужим ублюдком. Поругались. Мать уехала, а Кристи заперлась в квартире и ревела сутки.</p><p>— А сейчас?</p><p>— А сейчас хуже. Сейчас ей весело. — Полли помолчала. — Кит, она должна была купить дом. По ипотеке от LV Corp, Аарон ей все разложил. Агент нашёл три варианта, все приличные, в Глендейле, в Бербанке. Она ни на один просмотр не поехала. Сидит в поместье, валяется у бассейна с зайками, пьёт коктейли, хотя ей нельзя, и рассказывает всем, что Хьюз её ещё на коленях будет умолять. Девочки её жалеют, тоже бездельничают. А у нас тренер уже по твоей гимнастике под музыку приезжал, надо начинать тренировки.</p><p>— Ну так построй их! Оштрафуй. А Кристи запрети появляться в поместье.</p><p>— Да как запретишь… У нее резьбу сорвет!</p><p>Я потёр глаза.</p><p>— Ладно. Я вернусь и всё решу. Вывези её к агенту хотя бы раз, пусть посмотрит дома. И алкоголь ей не давай. Скажи девочкам: кто ей нальёт, штраф стольник, как за Брандо.</p><p>— Скажу. — Полли помолчала. — Кит. А у тебя там всё хорошо? Голос у тебя какой-то уставший.</p><p>— Да просто тренировались с Хэнком… Мы сейчас в гостях у Дика Вандербильта.</p><p>— Тренировались. — Я услышал, как она хмыкнула. Полли Адлер двадцать лет держала в Нью-Йорке заведения, где мужчины тоже «тренировались», и её на этом слове было не провести. — Ну-ну.</p><p>— Каратэ, Полли. В саду, у фонтана. С завязанными глазами.</p><p>— Ещё лучше. — Пауза. — А вообще?</p><p>— Вообще всё отлично. — Я посмотрел в зеркало на своё мокрое, красное лицо. — Приеду, расскажу. Это не телефонный разговор.</p><p>— Поняла, — сказала Полли сразу другим голосом, деловым. — Береги себя.</p><p>Щелчок. Гудки.</p></section><section><title><p>Глава 30</p></title><p>Глава 30</p><p>Я положил трубку и посидел ещё минуту на банкетке, глядя в зеркало. Кристи с животом и коктейлем у бассейна. Её мать, которая требует избавиться от единственного наследника Говарда Хьюза. И дом в Бербанке, на который никто не поехал смотреть.</p><p>Ещё одна бомба с часовым механизмом. И все у меня в Калифорнии, а я на другом краю страны.</p><p>А ещё у меня в журнале банковские аудиторы. Надо звонить Китти. Я поднял трубку, заказал у телефонистки звонок в Калифорнию. И не успел закончить бриться, как меня соединили.</p><p>— Кларк слушает.</p><p>— Китти, это я.</p><p>— Кит! — В трубке что-то грохнуло, наверное, она уронила папку. — Я сама хотела тебя искать! Звонила Оливии, та сказала, что ты укатил в Бостон.</p><p>— В Кембридж. Что стряслось?</p><p>— Ничего не стряслось. Наоборот. — Она перевела дух, и я прямо увидел, как она прижимает трубку плечом и крутит в пальцах карандаш. — Представляешь, к нам хочет зайти крупный рекламодатель — «Кока-Кола»!!</p><p>— Серьезно⁉</p><p>— Через «Д’Арси», это их агентство. Вчера приезжали двое, вице-президенты. Контракт сразу на два года, с автоматическим продлением. Общий объём — триста тысяч долларов.</p><p>Я присвистнул. Эхо от кафеля вернуло свист обратно, вышло солидно.</p><p>— Что хотят?</p><p>— Разворот в каждый номер. Картинку агрессивную. Сейчас Берни с ними обсуждает концепцию. Модель в бикини сидит на песке, ноги раздвинуты, а между ними стоит бутылка Коки. Запотевшая.</p><p>— Прямо между?</p><p>— Ага. Берни уже третий день ходит с таким лицом, будто ему подарили Луну. Он говорит, что ставить свет на запотевшее стекло — это высший пилотаж.</p><p>— А слоган?</p><p>— Спорят, там несколько вариантов. — Зашуршали листы. — «Пауза, которая освежает». Это у них старый, с двадцатых годов. Дальше «Жарко? Ты знаешь, что делать». И третий, его Берни предложил: «Возьми ее холодной».</p><p>— Последний Берни пусть оставит себе на память. Почта нам за него голову оторвёт, у нас и так суды идут.</p><p>Китти хихикнула.</p><p>Пока она смеялась, я считал. Два года, ежемесячник, значит, двадцать четыре номера. Триста тысяч делим на двадцать четыре, выходит двенадцать с половиной кусков за разворот. На первый взгляд жирно. «Лайф» берёт за цветную полосу больше, но у «Лайфа» пять миллионов тиража, а мы до ляма пока только дошли. Но мы растём каждый месяц. Если зафиксировать цену сегодня, через год Кока будет получать нашу аудиторию за полцены, а через два — за треть. Ребята из «Д’Арси» прекрасно умеют считать. Они покупают не разворот, а растущий тираж по сегодняшнему прайсу.</p><p>— Китти, это мало.</p><p>— Мало⁈ Кит, это триста тысяч!</p><p>— Мало. Они хотят задёшево запереть нас на два года, пока тираж лезет вверх. Якорный рекламодатель нам нужен, спору нет. Когда в журнале стоит Кока-Кола, остальные сами прибегут: Форд, «Шлитц», алкашня. Но задёшево не отдадим. Поднимайте в два раза.</p><p>— Шестьсот?</p><p>— Шестьсот. Или привязка к тиражу: каждые сто тысяч сверху — плюс десять процентов к цене разворота. Пусть выбирают, что им больнее. В понедельник я буду в Лос-Анджелесе, у Ларри суд. После суда приеду и подключусь к переговорам сам.</p><p>Она что-то быстро записывала, я слышал, как скрипит грифель.</p><p>— Хорошо. Они взвоют.</p><p>— Пусть воют, у них Пепси на хвосте. Аудиторы от банков приехали?</p><p>— Сидят у нас в финансовом отделе третий день.</p><p>— Нашли что-нибудь?</p><p>— Что они найдут? У меня всё подбито. — В голосе у неё прорезалась та самая бухгалтерская гордость. — А в целом нормально. Тиражи растут, реклама выкуплена до августа. На сентябрь уже очередь.</p><p>— Ты сама как?</p><p>— Толстею! — сказала она с таким отчаянием, что я чуть не рассмеялся. — Ем как не в себя. Вчера на ночь съела полбанки маринованных огурцов с мороженым. Сразу, вместе. И мне даже не стыдно.</p><p>В моё время про эти огурцы с мороженым писали в каждой книжке для будущих мам, сразу после главы про токсикоз. Я провёл пальцем по краю ванны, по холодному чугуну.</p><p>— Старайся не набирать лишнего. Ешь больше яблок, овощей. Тяжело будет рожать, если сильно растолстеешь.</p><p>Она помолчала.</p><p>— Всё-то ты знаешь… — сказала она уже другим голосом, тише. — Откуда, Кит?</p><p>— Читал.</p><p>— Ты всегда «читал».</p><p>— Береги себя. Целую.</p><p>Я повесил трубку, сунул руку в остывшую ванну и выдернул пробку. Вода ушла с жадным утробным звуком. Помоюсь под душем.</p><p>Шестьсот тысяч. Если «Д’Арси» согласится, мы за один звонок окупим этот год.</p><p>Внизу хлопнула входная дверь, по холлу прогудел голос Дика. Гости начали собираться.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я спустился по лестнице с резными перилами в половине восьмого.</p><p>В гостиной горел свет. Большая комната с камином, обитыми ситцем креслами и диваном, книжными шкафами до потолка и роялем в углу. Посреди стоял длинный стол, накрытый белой скатертью. Серебряные приборы. Хрустальные бокалы. Холодный ростбиф на блюде, тарелки с крабовыми коктейлями, устрицы на льду, корзинка с горячими булочками, сыры, виноград. И бутылки: шампанское в серебряном ведёрке, виски, джин, вермут, бутылка французского коньяка.</p><p>И ни одного человека из прислуги.</p><p>Я заглянул в коридор, ведущий на кухню. Пусто. Тишина. Только тикают старинные часы в углу.</p><p>Дик стоял у камина и разливал виски по стаканам. Перехватил мой взгляд, поставил бутылку, подошел.</p><p>— Отпустил их до утра, — сказал он вполголоса. — Всех. Эббота, Марту, кухарку, садовника. Сказал, что у меня научный семинар с коллегами и мы будем спорить про квантовую механику до полуночи. Им было скучно ещё до того, как я закончил фразу.</p><p>— Хитро.</p><p>— Голди вернётся в воскресенье. А Эббот докладывает её матери каждую неделю. Я думаю, у него в кармане сюртука лежит прямая линия до Ньюпорта.</p><p>Я засмеялся. Дик протянул мне стакан.</p><p>— Знакомься.</p><p>Друзей с физфака было двое. Первый — невысокий, плотный, кудрявый, с чёрными живыми глазами, в мятом твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и в галстуке, который, судя по виду, завязывали в темноте. Говорил он громко и быстро, с таким бруклинским выговором, будто жевал гравий.</p><p>— Арни Шапиро, — сказал он, хватая мою руку обеими своими. — Теоретическая физика. Вы тот самый Миллер? Ловелас? Мой брат в Бруклине на вас молится. Говорит, вы единственный, кто печатает статьи, которые можно читать, а картинки, на которые можно смотреть.</p><p>Второй был его противоположностью. Высокий, светловолосый, с короткой стрижкой ёжиком, широкоплечий, с загорелым лицом и обветренными губами, в синем блейзере с золотыми пуговицами и в гарвардском галстуке.</p><p>— Тедди Лоуэлл, — сказал он, и пожатие у него как у промышленного пресса. — Экспериментальная физика. И гребля. Рад знакомству.</p><p>— Тедди у нас из тех самых Лоуэллов, — сообщил Арни. — Которые разговаривают только с Кэботами, а Кэботы только с Богом. Но он нормальный. Я проверял.</p><p>Девушек было пять.</p><p>Пегги я узнал сразу. Розовой кофточки на ней уже не было, вместо неё голубое платье в мелкий белый горошек, с вырезом лодочкой, и вырез этот был для неё явно маловат. Ямочки на месте. Она взглянула на Дика, Дик на неё, и оба тут же отвели глаза. Она тут останется на ночь. Ясно.</p><p>Рядом с ней — та самая рыженькая в очках, с веснушками. Звали её Нора. На ней была клетчатая юбка и белая блузка, и она немедленно сообщила мне, что прочитала все мои номера, но только статьи, честно-честно. Все очень стыдно, но все очень интересно.</p><p>Третья — пухленькая, черноволосая, с хвостом, в белой блузке с воротничком и тёмной юбке, серьёзная, с густыми бровями. Рут. Она набивала карточки по вечерам, а днём училась в Рэдклиффе на химии и смотрела на всех так, будто записывала в протокол.</p><p>Четвёртая — маленькая, тоже как и Рут, кругленькая, как булочка, с короткими пепельными кудряшками, хохотушка. Бетти. Её смех был слышен везде и постоянно. «Ловелас» она не читала и читать не собиралась. Не её уровень.</p><p>А пятая…</p><p>Пятая стояла у рояля, отдельно от всех, перебирала пластинки возле проигрывателя. Я посмотрел на неё и забыл обо всем на свете.</p><p>Она была высокая, почти с меня ростом, тонкая в талии, длинноногая. Но дело было не в фигуре. Дело было в лице.</p><p>Оно у неё было неправильное. Все пропорции, которые сейчас рисуют на рекламных плакатах и которые потом будут называть красотой, были у неё чуть-чуть сдвинуты, и от этого лицо казалось не совсем человеческим.Глаза миндалевидные, светло-серые, почти прозрачные. Посажены они так широко, что казалось, будто она смотрит на тебя и одновременно куда-то вбок, за тебя. Нос тонкий, прямой, маленький. А под ним — губы. Огромные, пухлые, будто чуть припухшие от поцелуя, накрашенные бледно-розовой помадой. Скулы высокие и острые. Тёмно-русые волосы коротко острижены, как у мальчишки, под пикси, и открывали уши — крупные, чуть заострённые сверху. Как у эльфа из книжек Толкина, которые, вот незадача, никто ещё в Америке толком не читал.</p><p>Она выглядела так, будто её собрали на другой планете по описанию земной женщины, которое передали по плохой радиосвязи. И собрали лучше оригинала.</p><p>А ниже лица всё было очень даже земное. Чёрный свитер в обтяжку, с квадратным вырезом, и под ним грудь, которая в этот чёрный свитер не очень помещалась. Узкая клетчатая юбка, короткая, выше колена на добрую ладонь. Чёрные чулки, чёрные туфли-лодочки.</p><p>Остальные четыре девушки посматривали на неё искоса. Стоило ей отложить пластинки и подойти знакомиться, как Нора поджала губы, Рут нахмурила густые брови. Даже Бетти перестала хихикать. Пегги что-то шепнула Норе, и та кивнула.</p><p>— Это Уитни, — сказал Дик чуть смущённо. — Подруга Пегги. Она… эээ… позирует в художественной школе при музее. В Бостоне.</p><p>— Обнажённая натура, — уточнила девушка. Голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Восемь часов в день на подиуме, неподвижно, пока сорок студентов рисуют мою задницу и сиськи карандашом.</p><p>Арни уставился на Уитни с открытым ртом. Тедди покраснел до ушей, что на его загорелом лице выглядело особенно эффектно.</p><p>Девушка подошла вплотную ко мне, остановилась в двух шагах. Посмотрела в лицо своими нечеловеческими глазами. Потом вдруг широко улыбнулась, и вся её инопланетность разом стала живой, смешливой.</p><p>— Ой! А я тебя знаю. Ты издатель «Ловеласа». Кит Миллер.</p><p>— Он самый.</p><p>— Обожаю твой журнал. — Она отвернулась, подошла к столу, вытащила бутылку из серебряного ведёрка. — У нас в мастерской его передают из рук в руки. Преподаватели конфискуют, а потом сами читают в учительской.</p><p>Она содрала фольгу, раскрутила проволоку, упёрлась пальцем в пробку. Пробка выстрелила в потолок, Бетти взвизгнула. Уитни ловко поймала пену бокалом, налила два, вернулась и протянула мне один.</p><p>— Мы обязательно должны выпить за этот потрясающий журнал. Согласен?</p><p>— Только на брудершафт, — ответил я.</p><p>Уитни подняла бровь.</p><p>— Это как?</p><p>— Старый немецкий обычай. Переплетаем руки, вот так, и пьём каждый из своего бокала до дна. А потом — обязательный поцелуй. В губы.</p><p>В гостиной стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в углу. Дик замер с бутылкой виски в руке. Пегги прикрыла рот ладонью, Арни тихо сказал «ну и ну».</p><p>Уитни смотрела на меня секунды три. Потом пожала плечами.</p><p>— Немцы знают толк в обычаях.</p><p>Она продела руку под мою. Мы выпили. Шампанское было холодное, колючее, и я пил, глядя ей в глаза поверх края бокала, а она смотрела на меня.</p><p>Потом она вынула бокал у меня из пальцев, поставила оба на рояль и шагнула вплотную.</p><p>Губы у неё оказались ещё мягче, чем выглядели. Тёплые, полные, со вкусом шампанского и холодной мятной помады. Сначала она поцеловала меня осторожно, едва касаясь, будто проверяла, тот ли я на вкус, что и на вид. Потом приоткрыла губы. Её ладонь скользнула мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, и она прижалась ко мне всем телом, грудью в тугом чёрном свитере, бедром, и я почувствовал сквозь тонкую шерсть, как колотится у неё сердце. Быстро, совсем не по-инопланетному. Кончик её языка коснулся моего. Я обнял её за талию, и под моей ладонью её спина выгнулась, как у кошки.</p><p>Где-то далеко, на другом конце света, Бетти уронила вилку. Арни сказал «ну и ну» ещё раз.</p><p>Мы не обращали внимания, целовались так, как будто сейчас наступит конец света.</p><p>Наконец, Уитни оторвалась от меня. Её грудь ходила ходуном, но голос был абсолютно спокойный:</p><p>— Вот ты какой Кристофер Миллер… И какие же девушки тебе нравятся? Блондинки, брюнетки, рыжие?</p><p>— Мне нравятся новые!</p><p>Уитни засмеялась и снова потянулась за шампанским. А я поймал себя на том, что смотрю поверх её плеча на часы в углу. Без четверти восемь, четверг. В субботу в десять утра Гувер ждёт меня на первой лунке «Гринфилда». А в соседнем с его номером будет сидеть в темноте Майк в своих дорогих туфлях.</p><p>Новое мне действительно нравилось. Лишь бы это не заканчивалось электрическим стулом.</p><p>Конец 9 тома. Начало 10-го уже на Автор Тудей.</p></section><section><title><p>Nota bene</p></title><p>Nota bene</p><p>Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.</p><p>Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.</p><p>Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Ловелас. Том 9</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgCgAGrAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+iq5nxj488L+EwiaxqG25kXdHaRDfM//AAFf/Zqt/EDXh4V8F6lrhRHkt4cxRt3dsKv/AI81eQXl5p3wr8Ew+NfEECaz461/95GbjkIzLn/gKqNu7b/u18bTpuo7I+lnNQV2dj/wtC8ucPp3w78XXUX8Mn2XYGpR8SddHX4W+Kx/2xFfOOp/HT4nXly0o8TfZVbpHBaxqo/8drNb4v8AxMdiW8ZamP8AdKj/ANlr0o5RNnE8zp9j6lj+IuvuoP8Awq/xZ/35FN/4WRr/AP0S7xYP+2Qr5f8A+FxfFD/odtV/76X/AApP+FvfE3/odtU/76X/AOJq/wCyZvqT/adPsfUf/Cx9cH/NMvFP/foUv/CxtfH/ADS/xWf+2Qr5b/4W98TD97xnqp/4Ev8A8TTf+Fv/ABNP/M66r/30v/xNH9kT/mD+06fY+p/+FjeIP+iYeKf+/YpjfErxBv2f8Kt8WfXyhXy03xf+Jv8A0Omq/wDfS/8AxNNPxf8Aib/0Omq/99r/APE0f2VNdQ/tOn2PqUfEnxBn/klviz/v0Kf/AMLH8QjGfhZ4sH/bIV8qr8X/AIm5/wCR01X/AL6X/wCJp/8Awt/4m4H/ABWmq/8AfS//ABNT/ZEw/tOn2Pqb/hY2vP0+GPin/v0tB+IOvhC3/CsfFP8A36Wvlr/hb/xNH/M6ar/30v8A8TQfi98TGYlvGeq/99L/APE0v7IfcP7Tp9j6kT4keIOE/wCFXeLPr5Qob4ja/wD9Ev8AFY+sS18vD4u/Ev8A6HPVf++1/wDiaRvi/wDE7H/I66r/AN9L/wDE1X9kTQf2nT7H1IvxH1//AKJf4rP0iFH/AAsfxCenwt8Wf9+hXy2vxe+Jn8XjTVT/AMDX/wCJo/4W/wDE7/oddV/76X/4mqeVTXUP7Tp9j6lb4ka8MBvhh4tU+giFIPiNrr9Phj4r49YhXy03xc+Jjfe8aaqcf7S//E0L8XfiYPu+NNVH/Al/+Jpf2TPuH9p0+x9Sf8LD8RZ/5Jd4p/79inj4i6/0/wCFYeKf+/S18sf8Lf8Aid/0Ouq/99L/APE0f8Lf+J3/AEOuq/8AfS//ABNH9kz/AJg/tOn2Pqg/EPXz/wA0x8U/9+lpD8Qdf4/4tn4rH0jWvlg/GH4nD/mdNV/77X/4mkf4v/E0j/kddV/76X/4mp/smf8AMDzOmuh9UH4h62P+aZ+Kv+/QqM/EfXgf+SXeLf8Av2K+Vh8X/idu/wCR11X/AL6X/wCJp4+MHxOA/wCR01X/AL6X/wCJprKZ9xf2pT7H1N/wsnXjj/i1vi7/AL9il/4WRrp4b4X+LQR28pa+V/8AhcHxO/6HXVf++1/+JpR8Xvid/wBDrqv/AH0v/wATQ8omh/2nT7H1M3xI10f80t8WH6xLUn/CxNd/6Jf4sH0iWvlcfF74nf8AQ66r/wB9L/8AE0L8Xvid/wBDrqv/AH0v/wATT/sqS6gszp9j6m/4WFr5+78L/Fp/7ZrTv+Fh67/0TDxb/wB+lr5b/wCFv/E7/oddV/76X/4mm/8AC3/id/0Ouq/99r/8TR/ZUu4PM6a6H1APiTr5YqPhZ4tOP9hae3xJ8Qj/AJpT4r/79rXy2vxe+Jinjxnqo/4Ev/xNK3xf+JxH/I66r/32v/xNH9lSWwv7SpvofUA+Jev5O74V+LR/wBasD4ia9/0TDxR/37WvlUfFr4l/9Dpqv/fS/wDxNSD4u/E3/oddV/76X/4mn/ZU31sH9o010PqP/hY2vf8ARLvFf/fpaP8AhY3iI9Phj4qb6otfLn/C3PiX/wBDnqv/AH2v/wATR/wtz4lf9Dnqv/fa/wDxNH9kS/mH/adPsfUf/Cw/EB+98LvFA/4AtSf8LB15v+aY+KP+/a18tf8AC2/iX/0Oeq/99r/8TR/wt/4nf9Drqv8A30v/AMTSeUT/AJg/tOn2PqP/AIWDr68t8LvFQX18pabH8StcZsL8LvFX/fpa+XP+FvfE4/8AM66r/wB9L/8AE01vi18Sx/zOmq/99L/8TR/ZEv5g/tOn2Pqc/EbXP4fhf4rP/bJaG+I3iFcFPhf4qdT38ta+Vx8XfiYvTxpqvP8Atr/8TSr8X/idn/kddV/76X/Cj+yZ/wAwv7Sp9j6l/wCFkeIe/wAKvFf/AH7Wj/hZHiDv8LPFg+iCvl0fF/4nf9Drqv8A30v+FJJ8Xfiay4bxpqp/4Ev/AMTVPKp9weZQ6RPqKP4j69Jn/i1/igY/2FqT/hYOvAcfDDxR/wB+1r5WT4ufEpf+Zz1U5/2l/wDiac/xe+Jf/Q5ar/30P/ial5RN9QWZ0+x9RN8SfEQxt+Ffiv8A79rQ/wARdd8rP/CrvFe/+75S18uf8Le+JX/Q56r/AN9D/wCJo/4W98Sv+hz1X/vof/E0v7JkH9p0+x9On4j66AS3wt8VjH/TJal0r4teHXvhp2vWuqeGbtx8seqQeWrfj/8AFV8uxfF74nI+7/hNdUbH98q2f/Ha9J+G/wAXYPGt1b+Dvihp9jf296fJttQ8ry2SRvu7tv3f95dtZVcsnTjdGlLHwnofTW8MqujKythlYUwoCcnNeafCO5vvDfizW/hnqlzLPFpwFzpUsn3mtW/h/wCA7l/8er1Ly/8Aa/SvGq07SPQuedftKMp+H9vC5xHLqlur/wC782a8a/bRkf8A4T3RbdXxHFpQaOP+7ukbd/6CtexftKc+BbH/ALC9v/7NXjn7Zqn/AIWDpH/YKX/0dJXr5bpWRwY92oHhPUc0nNPK80Yr6u9j52wlKKULmgIaVxobRin4oNQykxhHFMI9KkIpMUr2GMxTtvtWpoXh7W9dcR6PpV7fN/E0MLMo/wCBfdrvbb4Ma1bWqXninXdE8N2zdPtdyrSf98r/APFVhUxlKnuzopYWtU2ieX4pcV60uh/BjQVButb1rxNdJ/yztYfs8Of97/7Kl0/xppdjcrbeEPh9pMMrNiOS4VrqWuCrmUV8Cb/A9bD5BiKseaWh5Q0bIMsrDPqMVF1Ne9/tOQ6cuiadcyWyHUpJhDE6jb+7Vdzf8B3ba8FFdmX4v65S9o42PLxuF+q1PZ3ACl7UtNxXacV7h3pR0po604dKYCHim4p5rU0fw5r2ssF0jRtQvc9Ght2ZfzqJzhD4jSNOUvhRkHmmgY716fpnwU8dzwfaNQgsNHtx96XULuOMJ/3zuqeT4YeF7Ntms/FLw9A4/hth5wX/AMermeOoLZnVTwFeptE8p20o5r1uP4T6HrLeR4Y+JOg6hdfwW9x+4Z/p8zVwPjHwnr3hHVW0zXrF7a4A3KfvRyr/AHlb+KqjjKM/dTJr4KtR+JGJtpwTNeu/DzS9J0r4UP4uvfCMHiO+udSe2tY5lYrHCq5Zvl/2t1U7f4yavZbv7G8O+G9K9PIscFa5amYcrcaavY9HC5NWrwU7nBWHhrxFqH/IP0LVLvPTyrKRs/8AjtdFYfCX4jXiq8XhO/RT/wA9Ssf/AKE1bR+KvxV1p2trLWL5+MlLGzXcB/wFd1VNXk+KlxYSX2pP4sFrGu55ZvOSNFrjlmFZ9kehDh6P2plu3+BHxCl2ma20uzB7z36/+y7q4PxZ4d1Lwxr9zouqIi3EB4aNtyv/ALSmuu+C9nca18VdGgkeWYRz+e5kdmO2Nd39KT9oDUrfU/idqC2coltrTEEbDlW/ib6/MzVphsbUnXVKW1jkzHLKWEhdPUzPhx4EuPGa6hOmsadpdnYeV59zfPtUeZu28/8AAf1rrW+Enhu3Yre/FTwxH/uZb8/mqz8EIvC3iDwpqPgjUtRurbUdUv1lxAi/OscZ2/M3/AmrzGPTZLvXl0yyImlkufs8LD+P5tq1nWxNT2jinax0ZdllDEUedno3/CufhnFxP8XLEt6Q2LN/7NSSeEPg7CxVviRqMv8A1y09j/7LVvW/hHp+j6PrF03i+K5udJt2mubeK1+bd/CrHd8u5q8jDM3U5rnhiZ1VdTbO+OT4b7J6nBoPwNjbefFviaVj12W2z8/kpPjN8OtA8NeGtO8Q+G76/aC6KAx3zL5h8xdy7dqrt+781anw88P+FND+GU/xC8VWI1LdL5VpaOMR5Dbfu9m3b65H4v8AxAXxzLZR21kdPtbVeIN+4bvuj/x2nQqV6tePJJ2T1POx9HDYeLj1Mb4Z+G4PFfi+LSr2eW1sEhmnvZ4/vRwxruY/+g12CaD8EIz83iTxc2fS2jX/ANlqt+zrfTW/jp9Mi061u49Tt3hupLgfLBbr80jdf9mub8bXWmXfivU7vRbWO102Sc/ZoYzwq+v/AAL73/Aq6cXXqe15YuwsrwNGvDmkjsV0f4Hf9DD4v/78J/8AE1T+LHw90PQvCek+JvDOo3lzp98qlhflVkG4tsZdq8fdasz4TWVhqnxH0Ow1KBJ7Waf542GVf5WbFanx58YTa1rU3hZLOKystHunhi8obVbHyrx/DXPRrV5YiFOL9fQ1zHBYehSbseXba0vDnh/WfEeoLp+iWE95dNztjX7i/wB5m/hWtPwB4Q1Dxhrq6dZyR28Ma+deXcv+rtoR952rr/FXjix0fSj4Q+Hfm2GkIxW7v1+W41F/7zN/CtetisTyPkjueNgMvliJf3SQfDTwl4e/d+OfH9pbXi8PYabH9okX0DN/9jTG0j4I3DmFfEHii2Y9J5bdWX/vnbWH8O/AOseM72RNOiW3soD/AKVeSH93H/8AFN/s11V18N/Cdzb39n4c8bLqmvafbSTvbtBiOVY/vbW//arx3iajnZzdz6GOWYSmuWW5Tb4PQzzQ3Wn+PfDUujXLbbe9ln2yGQ/dj2f3utea+INHutD1290i92/aLOdoXA+7uWrGnKft9ttPz+em3A967b9pO0S2+Kd8Vj2GWON2Oevy9a7cJiarqqEne552Z5ZTo0ueB5oQe5poHvTiDTgpr3Gz5xbDcULuSRZEO0o25PY1Js9qNvtWMmaRPsvUBs/aF8MTj/WXGguJD6/er1PbXlmu/wDJwfg//sBy/wDoMleo18VX+I+lbtFHnP7SYz4G0/H/AEGrX/2avG/2zQD8QdI/7BS/+jpK9l/aSwPA1h/2GLb/ANmrx/8AbM/5H7SR/wBQtP8A0ZJXpZZrVOXHL9yzwkoPSmMhzmpqULX0rZ4SiRAcc0oFPIptAxgHOc0FfSnkUmOcUgO38L+CfD0vhe28T+LfFA0nT7qaRLaC3t2lubjy/vbf7v1q8PE/w70QFPDfgX+1JlOUu9ak8w/73lr8tdv4X0bwJ4u8M+C9A1HWp57u3hkjFlbPt/fSfvJN3y7uK8a1+ztNP8Q6lp1nK0sFrcyQwu3VkV2UcV89UrOrNpt6fI+yyjL8POKk1dnR6x8TPGOpQm2TU/7OtO0FgiwqP++fmrkbh7qSQveG48wnJ84sW/WvcPAdrpXhnwP4Z1KfRbO71LWtQWCN5Il8xQ0mA25vu7V/nXnPxruvtHxT18ocpDOsC/8AbNVT/wBlrmpzUpNJHvU+RVOSKOYhTdXrekapH4D+GC6taWyHUb/aA7nklvur/u7a8ft3bKhD8znGK9S+OLiz8K+H9IDYXcePXy41X/2ZqzrxVWvCm9m/yDN8S6GFk1ued+MvF2t+KpbU6xcJKbcN5e2Pb97G7/0E1gqtOIr1Hw/4X0LwXo0Hibx3A11fXC+ZpuhYw8n/AE0m/urz93/9mvonVpYSFoL5H55Sw9THVb7s5zwT8PPFPisefplgkNgPv3t0/k24/wCBN97/AIDXSP4I+HOjN5fiD4jJeTKP3kWlWnmKP+2nzVg+LPF3ibxdcJbzzyG1ysdtp1qm2GP+6qxr96ug0/4MeKZbJLjUb3TNG3jKxXU370Z/vbfu15lXGTbu5WPpKGSUaX8bQLXwf8JdYkMGl/EG90+dwMHULb92x/3tq/8AoVcx48+H2veDzHPfLDd6bOSLfULN/Mhk/wCBfwt/vVV8Y+GNX8Kaw+matCqybfMikRtySp/eBrovhP43XRrw6F4gIvfC+ofuby3n5WEt/wAtF/u8/eqqeKqw96MroMbktKUOaic/8LdPXUPiNoFtInmIb1HkBXd8qtuOf++a7P4n+KPinp1276je6jo2m3Msg0+KILCPLVvlX93/ALO371ek/Efxjpfwvt10DRfCtpA13F5sUtuAqyL/AHmb7zGvP/jlq9zqHg3wP9qwlzdWk9/Kq9B5jbV/8dWuZ4mpiZqcoaeZOV0adB+ybuzyy6vLu7bfd3U9w/rNIzN+O6vSLz4NanHb28C+INGfVbm1FxBprStHLIu3d8obrXnvhqwbU/Eem6ao+a6uY4R/wJlX+te2/EMnV/2ovD1lYbyNPe3TC/w7d0rf+O0Tk07Rfd/cepjassO1yngpikhleGZDG6HBBGCpr2b4c3rfEP4ea54H19/td1plr9t0i6k+Z4ivytHu/u/Mv/fVeafECaG58da9cWwUQvqM5jx6eY1epfst6ePtniLX7l/LsbTT/LlkzjG5t3/oMdKpUap8y3KxNKFSjzTGfAvx7rVsv/CNyi3XSdJsbm6kCptYBfm2t6/M1eLyuZZWkY5ZiSa7/wAIstr4I8f+Is7GuUj0+3P/AF2k3N/46teeIaqCUZNo5spUnSvI9p+FF1P4c+CXivxJbSNBdG4jhtpAf4lVdv8A49J+tV/g3478ZeJfibpum6prclzYzRzJcQSFdrr5TVc8QWVzbfs2+HtEsrS5urzU7v7S8cSM7bWZmXhf+AUeF/Angay8Z2HhTU4tbvtdW1W5vJ4bpIbe2l8syFfl+b5fu/lUQ9lySnLdXOHGqvUxH7vZHT/Br4dat4N1rUte11bS1VNPkW3UTqxDNlv4f9la+c9VmN/qt1dlsebOZOfd63fHMuoWvibUtNk1e7uoobhlQtcSN8v935u1c4igCvSy/DSh++k73PJzPGOu7Pod/wDBcxaQnifxVPn/AIlekSJbH0mm/dx/+zVP+zrpK6r8V9LMq5hst13J/wABX5f/AB5lpbu3/sP4BWcJBW58Rao0o4628OVX/wAerofgev8Awj3ww8a+NGIV1tvsVsx/vFfm/wDHmSuLFz53OS9D3cvp+wwHN3IfFmrZ8F/ELxCpB/t7X4dPhY944d0n/wATXjsb7mAx3ruvHzfYfhT4G0QjbLOlxqky+0j7Y/8Ax1WrjdAs31DW9P0+Ndz3V1HCo/3m20oRSp6f1Y7cEnChzPrqez/Gz/iS/BrwL4c6Syxfapx/wDP/AKFJXiFeuftTX6zfEaDTIjiHTbKOML6M2W/+JrjPhj4Z/wCEt8Y2umSyeVp8e+4vpuyW8fzSN/7L+Nd+XNUsO5P1Pj8wcq+L5TotOgXwb8KZLuQ+VrfixWhg/vQ2K/eb/to3/jtcprXh+40nw5omq3Lf8hZZpII89EjZVVvx3NXYXDz/ABT+LsNpYq8GmmVbe2RSdsFlGPvfl83+81b/AO1CbGTTfCdzpqqlkguraBFHASNo0/pXmSrc1W0t2fUYOl9XpxpnBfB2VYfib4ddj1vljx67/l/rUHxcjZvif4iVVw/218rmq/w1lZPiH4eZT/zEoP8A0YteiHTYb39qHVWv4w1lp1zJqFzuGVKQxo3/AKFtrahNUq7k+zObNqfOox8zK+IEqfD/AMA2fgSwkVdX1WNbzXpk+8ob/Vwdf++v/sq800CwudY1i00uzTfc3cywxL6s1T+MdZuvEnijUNduWLTX05lwTnav8K/8BXaPwr0z9l7SrdPEup+L9QCiy0G0eQljgb2Vv/ZVaqqSSg29zrp0YYalaJpfGLXY/Avhmx+GPhyYRhIFk1KZOHkZv5bj/wCy1j/DLSbnSfh9r/jWCwury8uEbStOS3jZ3TzF/eSMq/7NcB4o1a48QeJdR1u6ctJeXLTAHoOflH5Vf8HeMvEfhMXC6HqBt0ukBljKqyMP721v4q6IYScaC5d3ufNzxqeJ55fCjufg98Nda1PxPYX+qaVc2Ol2UyzzPdR+Xv2jcqqre9ct8atYg134jaleW0olgjbyUcdDt71DrfxD8a6zG0N94gvvIdcNFE3lqf8AvmuVIoweDqQq89QrH5nCtHkiRbaXbT9tKBXuNo8VIbtpMYqUikxWMkWj7D1nn9oDwePXQZv/AEFq9SzXlGt/8nD+DP8AsAy/+gyV6vivja8fePo2vdiea/tJf8iLYf8AYYtv/Zq8g/bGX/i4Olf9gxf/AEZJXsP7SA/4oax/7DFt/wCzV5B+2T/yUHSf+wav/oySu/LP4phjNaB4c3FKooxzT1A+lfSM8Ibtz3ppXFTgCkdfSi4WINuR0pMYqYCmsvtRcZ6H+zyqxePZNakGYNK0y4vCf+A7f/Zq8+mkee4ecgtI7MXyf4mr0HwKv9k/CTxnrY+Vr5odNib2b5m/8daud+HeknWvG2j6dt3JPfxq4x/Du3N/46Gr5/EytUnI+6yOHs8M5nsfie3kt/G3wv8ACzD/AI9EjnKf3RGv/wBi1eG+L7j7d4t1e+3bvtF7NJn1zI1e46rdLqX7T8zM37jR9Mm/4Dthb/2Zq+fpCHdm7lia5KCsk/L82zqy589WcjX8DWn2/wAT6VZH7tzfQxEf9tFrrv2jJGTxdaaceBb2uQv90ySM3/oIWsz4J232j4m6MMf6qVpv++Y2b+la3xfsLjxN8cbnSLD57iaa3tEGPu/u13f98/NWlBxWLTl9lNnNn9STpcncrfC/RtP0TRrr4i+JrcTWVi/k6VaMOLu6/h/4CuD/AJWuQ8R65f8AiHXptY1OZprqY7mOcqnoq/7K103xq1e2OuQeENGYDRPD0f2SJV/5aTf8tJMeu6uc+Hmjt4k8a6Toahtt3cqJMdfLX5pP/HVauirJzbqS/pFZThlhKPM9z1fwBolj4E8EN8QtciX7XcIBp0JHzKjfdZP9pv8A0H/eryfxZ4o1jxPqj32p3crk/ch3/uo1/uqtegftNeLF1fxZF4e08JHp2jR+SFToZP4/++fu/hXlCLnpW2X4SM4+1nu9vQ+czXMqlSo4JnpOsyy+IPgHp+o3L+fdaFqP2QFvveTInyp/48v/AHya8u+9XqejRiL9mzxJJI2PP1q3jjGP7qrXlgrFPVrzPoMpbqYZNnuHj1/+Eh/Z58JaywZ72ylayaTodq/J/wCyrXM/tAyNB4ystFBxHpGj2tmq/wB1vLy3/oddn4Ju9J039nBbrXLOfUYF1nfHBFL5bO+5dvzf3dwrx/xvrdx4l8XajrVzCsEl1NuMIH3B93H6VzUW7yT2TZeEw3JiZVDovgPax3nxT0bzsLFbSNdSEnAUxqzZ/PbXb+Jtc0XwTr2u+ILbVrPWfFepho7ZLZt8OnRt95mb+KT/AGa8x8B+DtT8YX1za6ZLaQ/ZofOle5l8uNV3YrR8W/DLxH4Z0ttWmayv9PVtsk9jN5qRN33f3acpQ9tq/kdGIjCpVXMUPBPgzX/GOoJa6PZyOpb97cOpEUR/vM3+Wr2zxDd6D4X0DS/hN4Xu/tN3qtzHBqd1GPm/eMPMb/e2/wAP8K14t4M8f+KPCUqHR9UnWBGybSZvMtz7eW3/ALLXpGrS6P5Wj/GTw5pMSRrdNDqem78Rw3WxvmH+z/8AY0VVLm126epxY6U4qz+E5D4ga94YtNAuPBPhKx1BLWPU/tF1dXcyu1xJGjR/KF/hrz5Sa9J/aAGnxatocVnpNlpkp0qO4uYreNR+8kbdtb14965n4ZaUNY8f6HpvliQTXse4f7Ktub/x1au/u8x3Ybkp0brY6WLx58Ul0GJLH7fZaXbQLH5ltZBFWNV2r+82/wDs1dJ+y5am+8U67rWoXLyLbWTefNI25mZ23MwY99sbV12u+OET4t6x4Y1PxBFZaAtnLARJGu3zWj2/e+p/8drH0698DfD74b+JbDQ/FkWq6pqEOyIJHhvuldvy9PvM1c0rzhZxs2cM8dScJKOh4Zqt29/q19qEgG67uXnOB03Nmq8MclxLFFEu55GRFXuzNTguFArsvgxp0N34+tLy7Kiy0pJNSumb7qrCpb8fm219FzqjRS6o+NpwlXrW7lz44Ti08QaV4WifMPh/TIbYqO0jLuc/qv5V0/xEil8OfArwn4Ltzt1DWZPttyife+blf/HmVf8AgNee+GLW8+IPxVtY5gzSavqPmT5/hiDbm/8AHVr1DxPdJ4p/ah0+wVt9jpc6xoo5XEK+Y3/jy14c1+8jfpq/69T63HVXSw8KKOA+PkkKfEF9Jtv9To9jbaev/bOMbv8Ax5qP2e9LbVvixoqBNy2ztct/2zVmH/j22uT8Z6idZ8X6xq7ZzeXkswz/AHWZsfzr1H9mqJLK38VeLHO0abpexX/us3zf+061qu1M7r+zw9ji/inqH9r/ABB1u/37le8dUP8Asr8o/wDQa6O5b/hBfhA0EblNf8XZduTuisF7/wDbQ1jfC/w+vinxlFb6hIY9MgDX2ozk/KlvH8zbv977v/AqzviX4qk8YeM7zWPK22pPlWcKr/qbdcqqf+zf8CreWkI0+x8/luF+sV5Vmei/DWNfAfwf1XxvdIq6rrEf2TSUbllj/ibH+03/AKDXNeP55Lj4KeA3lZ2dJtQVmfqzeZu/wqeL4wePxp9taWdhZRwW8axRRppu5FVflVa5jx94u8W+J7SzXxLHGkELsbdVs/JXLferlhF815dz2lRkq12zJ8G3DJ4v0aRRymoQEc/9NFr2vxriz1r4wawq7ZVtbazRs/8APbarV4d4VG3xTpJ/6fYT/wCPrXvfxNxJdfFrTVGXMFjeL7LGy7qJ6VF6f5E41e/TXmfOde2+GJP7C/Zc1idRtn1i/aDPqu5V/wDZWrxIGvb9XeN/2WPDaxc41GQSD/a8ySis7uC80GNdqLZ48BSEVZEVei6DoHg7RvCNrqfjlLxJtdmMWntAfmtokX/j42/xLu/8dr3p11SV2fG0qEqztE80SgLiuq8ceELvwvLbXAvrXUtLvg0llfWzZWZfdf4WrmSKunXjVjdGdSjKlLlkM2j0oK1JiitLk2GgCm468VJQQKzbGkfXWsj/AIyE8H/9gGT/ANqV6vtryrViP+Gh/B3/AGA5f/QZK9aI5r5Ot8R78pWjE8x/aRH/ABRGnj11i2/9mrx79sgf8XB0r/sGL/6Okr1/9pgP/wAILpoT739tW3H/AH1Xj/7Y4/4uDpP/AGDV/wDRklduXfxTHF/wDxPGTTTkUoyGp5UEV9GzxUIretPGGpjJjpRHmpAeF9KaRn8KkHQ4p8Nu880cCD5pnWNf95qUnZXGjtfGTf2V8HfCeiq2Gv5ZtRmGO33Y/wDx01p/st2u/wAeXGrzjMWk2Mk2fdsL/wCglqy/jvcRr4xt9Ft9v2fR9Ot7JNo4+7uYf+PGuk+E4XRfgl418QbdrXWbWN/X5Sv/ALUr5qs+aLfc++px+r4FK25Q8BanLqWr/ETxVOu9/wCyrkq2ejyN8v8A6DXk4NekeCnWy+DXju7PDTta2q/99f8A2VebZrTkUZNLpZfgGSK9Ny7nqH7N9us3xBadjgW9lI3T+8yr/wCzVq+D7sJ4t8d/EKU7l0lblrY563EzNHHTf2bAtt/wk+qu21bWxUk4/wB5v/ZaxGkay/Z1nkO7zda19VkwP4Y13f8AoS1zRd60/kv1IzCKrYiEGeZuXaQu7lmZtxJPJr2b9luxhttY1/xZdqfK0fTnAYjjc3zf+gxt/wB9V4wxxXvHw5T+zP2XvFepRna99dNCD6j93H/7M1dNbmcEo9dDXG1PZ0bHjGrXMmo6nd30x/eXMzzN/wACaoYwFFPK1YtIJLm5htohl5ZVjRf9pvlr3ko0qdj8/nzTnzHbeLs6V8CPDWn7SJNUv571lH8Sr8q/+hLXmZFekfH67hj8U2Phq0bdb6Dp8Vpn/b27m/8AZa4vw5pU+t6/YaPbKDNe3CQof7u5vvV4l9L99T7/AC+Do4dJn0t8N/P0HwZ4E0tRGsd3bz6hd+Ym5lRVaTI9PvLXy3dXLXd7c3b/AH55mlP1Zs19U/Ee+tdOufFLWhRYtA8MJp8Kr1WSdtuP++VFfKAwK5cKrc0n1HhJ8/NI9f8AhDbJZ/Cfx34gkOxXjW1jPq+1v/ji1n/BCSaa88S6TK7tYXWg3TTJn5dyr8p/8erduU/sX9lrTIgdr63qrysPVVZv/ZY1rD8NuPCfwq1zxBcjy77XYxpelrj5mj/5bSD/AGf/AImuiGsZPq3Y8fE1JVcaoxeiPLx0r274QWjal8EPFunyjck+p2scXs7NGv8A8TXiajNfUPgOyg8G+D/C3hjUB5eqalcSazewjrDHHH5iq3/fMdZYiTUND1cZ8PL3PEvjrfx6h8UNZMLZhtZFtIvZY1Vf/Qt1dF+yzp0dz8T4ryRcrp1nNOT6Mf3Z/wDQq8u1K6k1DU72+lxvuZnmPvubdXq37PWraHoem+JbzWNas9LuLmJbS3aZvmHysWbb95v4autGSo2jubzVqPKcP4yvm1LxZrGos27z7yaTP+zursbm40TwXb6JokvhGx1XXbi1jmu5b2Rz5LSN8sflr8udu2oLS6+G3hSVL6zvL3xdq0TF4le28izjk/vtu+Zvxqh8LUvPGPxo02+1OTz53uWvbhz/ABGNdw/4D8qrXRVqL2cV0SPCwuXWk51kdr478T6H4T8ZT6b4H0PTE1UuEu7ua3SRYWO1fKjX7q9fmatb4/Xmk+HNLvYrKCGLXdegghvGi+XdDH959v8ACGb5a8N8Xw31t4s1WPUFdLwXchlD9d241oeE/DfiDx5r0dlaST3UzYFxdTuzLBHz8zNXNyrSTZ6yw1GmlKx3P7P9tH4e0bxD8Rb6IKlhbvbWLsOTM33sf+Or/wACqn8KJJ4bnxZ4zmO6TTtKuJTJ6TTfd/k1b3j+406S+8NfCbw4Q2lWk8cd1MP+W87N8xb/AMeaneP9M8bXc2qeEvCfgb+z/Db3O3zLe32tdqjHazyM3zLUxnrJye/5HmuSxOJV/hR4SVOck5Jr3LwXANH/AGYdXuBExudZv2RVH8SLtX/2Vq42H4N/EeV9v/COvH/10uIV/wDZq9Q+Fng74oeF9M1PT5tQisInsZl020NzGy/aW+638W3jc1FXEU+W10ehi1GcLRZxGuxnwN8KodKfEWueKWM9yv3ZIrJfuJ1+Xc3/ALNW98IbG68J/CbVvG1jYve6tqLiCx8uLzvLSNuWb/gW7/vlaztY+D3jzVNRlv8AXNf0mS6kOXluL1mY/wDjtdR4A8MX3w/tNTuNU8W2F9atZtGllaXjMqyMw3Ntb5fu1nOunHe7MYQjSoqEZHI2Xxg+IF3dxWlrLbzTSnCJFZ7mY+1Hxzu9cvPAHhM+J0lg1Zp7qSSGSLY6p8oVttU/hBdaXL8Vk1HULq0062X7RcWxk+WNGZW8tf8Ax7/x32rU1H4Y6XeTedq3xb0eaY/edj5rf+PSV0VIU6Uk7WPPwEpObqVKh5DocyWus2FxK2EhuI3Y+iq1fR2t6XdQfGLWNW1Kym/4RfX7VdPkvV2+XtmVVVt3b5ttcWfhN4DWIOfi3pobuPs6/wDxyuhuIvDPhH4V6ppeneL4PEM1xLlUbJ2/LtVVX5vu/erGvVTcXH02O/E1KVS2ux4Z4s0DUfDHiS80LUo2We2kK7v+ei/wsv8Asstd18MvEmgXXgzUfh/4rvn0+1upxdaffbNwt5h/e/2f8WrQ/wCEg8O+NdIttG8eG4s720i8u01yBd8ir/cmX+JOlUR8FdXuz5vh/wAR+HdXtT9ySO78tvxXtXTN2Vp6E08TRr0+WTL9roPw/wDDko1LxH4usdfjiO5NN0kmQ3H+yzfwr/8AXrnXOv8Axd+IUaJHHbhgEAQfurG1T/2Vf/HmrprT4LLpz+b4z8Y6PpNuM5jt5TK7fntz/wCPVoa5438M+HvD83hX4dae8MUnN3qE3+sl/wDiv/QaxdaUpWp6v8EYx+rYVc0DG+MWqaL59j4X0Eq9npcawRuP4VVf/QmZmZq8/wDLqZxli56nrTRxXtYWmqdOx85iq8sRPnZEyjHAqJhU0jZOBUe09eldHMc6jcbQDUjJ8hI6VEo9KmU7GqgfXGrE/wDDQ/g//sBTH/x2SvX8D1ryXVzn9oHwecddDl/9Bkr1bNfL1H7x7El7qPN/2kTjwVppx01q1/8AZq8h/bFH/Fe6Z/2DE/8AR0lewftIHHgew/7DFt/7NXkX7YS58e6U/wD1DV/9GSV04B/vzLFfwjw1l9qFHapSARTCuK+kcrni2FxkU3bThTgKAGqcV2Xwg0+PVfiFpEMwzFHN9plH+zH83/xNcfivQPhmx0fwn4v8Ug7Ps+nmzt3/AOmkzbf/AImuXGScaTsdmX0/aV1E4XxpqR1jxZqmrZJF1eSSoT127vl/8dr1Xxg0nh79n/wroePLfVW+2Tc/e/5aZ/8AHl/75ryHQdPl1jXbHSYhulvbhIEHuzbf617N+01dRnxfp+hQ5W30mxSNRn+8P0+XbXjRjzVYQ+f3H1eb1nTw/KjlJd1n+z45Zf8AkIeIFUf7scf/ANjXnNem/EAfY/gv4Msj/wAvN1c3TD8dv/s1eZA5q78zb82d2UrlwsGe0fCFYbL4KeONVkGHYGCP/v3/APbK5nxOrJ+z74aCHAXWLhZB6Ntbb/n3ro9McWP7M92fuvqN+34/Mq/+yVi6HbvrfwX8TaNGvmXGj3ceqQIT8wjPyyfzasKEPjn5r8jz69b/AG5cx5ZnNe8Sf6N+yXpca9LjVWZvp5kn/wASK8Ir2/wRLL4o/Z01Tw5bKZr/AES++1CIfeaFvmyv/kStqzsovzRtmUXKk2jyVlFd78ELCyXxHdeKNWIXTPDtq19Kx7yf8s1/3tx/8drmNB0XVNf1BNO0ixmu7h227Y14HuzfwrXR/E3VNP8ADvhuL4daDcx3EokW5126QZWW452wr/srXo4jEc0eRbv8j5fLsJKtX1+E8+1zUbjVdZvtVuv9deXD3EmP7zNk16/+z/ocXh/RNU+KOtxBbSxRodPyeJJOhdf/AEH/AIE1cH8LPBN74319bOJ3t7GAhr66/hij7f8AAm/hr1nXNV0XxT4nt/A9mjjwh4etZpnSGXZ5vkxt/F/vYryMRNtckfn5I+mxVfkXLE5TXdRurr4O65rtw+bjXtdjRm9VVTJXkLCvStVh8b+OLWy0nR/BdxZaLZuzWlra27eWjN95mkb7zf7VXdO+BXi6XZLrNzpWiQ92u7jJX/vn/wCKq6cqdNWkzTDSjTo8s3qb3iPxn8NH8H+F9IvP7R1ltGs1X7JbqYYZJtq7vMkb5gu7+7Xl/jbxJq3jXW4Z5oAioot7CxtU/dwJ/DHGvpXoR+H3wz0XD+IPH39pyr96DT4cZ+jfNU1r8RPDHha2eHwH4TjtZmTa1/e/NMf/AGYf99VnDT+GmzmqV8HRvO+onw/8E6d4F06Pxv8AEIJHIo3adpTDLs/8LSKP/Qf++q3fixd+OtRvY4vDPhp/N1TS4Wv9Qitt037z5miSZvlVeB92vJ9b1jUdfv3v9Wu5bqcnjLcD6LXR/wDCw/Gj2KWh125RYxgMqqpreeEru0rJv8DghmcalTmlsV7P4H+PrgCW4tLDTkbqbq8Xj/vndWyPgrpll82vfEXRbML95YU3t/48y1yOoa5rWocX+rX90M5xLOzLn86zzzWscJiJ7yS+QVc7l9mJ6EfCvwW0r5rzxVqurMnVYEIB/wC+V/8AZquaV4x+FnhZ55/DXhXVft5iaJLl5W3bG/3mavK3XNRmPNaLL0/jk2ccs4rM9Dh+Imj6zbxyeN/Blprd5CPLW9VvJmkH8PmbfvVLqvxUuP7EOieE9GtPDdg33hbD94ffd615uq4NSxpyK6HgKKle3+RzvH13HluTWdzdWd6l9a3EkF3E3mRyocFWrfm+Ifjd12nxJfqD1AOM1gbMdqZIKt4WjL41cw9vVhszVm8X+Kp12y+IdTYf9fDVSutW1W4KtLqt8xA6tcNVRUzSOvtVxwlBbQRDxNWW7Ca4nkYiW5mlH+1KzVCxHYU9xSbSa0jRjHoROtJjR70vlp6U8J+FTRQOHBrSSSRMbsjgjO/0AqeZiPlH41Y2gbcrjb196qzHfISBgVzfaOjVRGULkMGU4/ClAOaeI++7H4VclGRC5mMIzTSQMZPWnSsA2Ac00AmkkkOzEYd6hd8NipZPlBqueT6VSdkRJ2FUjOTRy7Yp0UZY8CrCxgDgVEpWNacGyMJ+721Gkahs4qzgd6ru6rnnpWTmb8tj6w1Tj9obwcvpoU3/AKDJXq+K8p1L/k4Pwd/2AZv/AEFq9Z49K+endu56T1PNf2knx4G0/j/mMW3/ALNXl/7W43eONK4/5h3/ALUkr039pP8A5EbT/wDsMW3/ALNXmX7Wn/I76X/2Df8A2pJXTg9KxjXV6R4Y0ZUnIpjDJ4q8I1bqKjaJcHivoFM8mVPsVlXOKkCcUbcVIm3+Kq9ouplykYTNdp4tP9hfBXRdKX5JtcvJL6Tj70a4Vf5rXNWNjNe3cNrbjdLNKsaj1Zm2/wBa2vj9eQv4zj0W1fdbaLaQ2Sf7yruY/wDj3/jtcGOnzThD5nu5JT/euZf/AGYdF/tX4s2Vw6Zh06GS6c/7X3V/8eYHH+zVD4l6kdY8d6vqXmM4e5ZAT/dX5a7P4EhfDPwn8VeMJGCz3Q+yWT/3tv8A9k3/AI7XmgLTssLNl3OAa5aDUqjkumhrmtTmnynR/HI/ZtK8F6V0FvoqylfRpG/+xrzRScV6F+0LOG8ffZEPFhp0Fuvt8u7/ANmrzjdiphrE+gw3u0YxPefGtuunfs9+CbFeHvG+0FfUtub/ANmriPAevzeFfE1vqZjEsBVormA/8tYW+8v5V6h4f1TwJ8SNC8K+HLu91KPUNN07YbeKPy13Rx4bc23b/DXl3jPQ28OeILnSXmWYxbWVl/usu9f+BUYHkcp0J7u7Pm8xp1YT9qxfih4AbSZhr/hoNqXhm8HmQXMQ3fZz/wA85PTbXJ+Fde1nwzqo1PRdQms7lRtDIeGX+6y/xLXZeDfFuu+Frlm0m8KwP/rbaQboZP8AeFdDL478OXrmXVvhxodzOfvSQny93/jtaVI1Ye643R24fM6Uo2mclrHxU8eavZnTv7UW3Wb5X+wW6wtJnrll+atbwT8HNY1OAaz4ok/4R7RYuZJLjKzMp/uq33f95v8Ax6uih+KUWlxsvhfwVomks3WVYd8h/Lb/AFrlPEnifXvEsm7WNTnuEBJWLOIx/wABrNU609ErCq5hSgrwOg8aeLtN0/Sx4U8CRix0mP5ZJ1+VpW/i+b7zf71cr4K8Ran4X1WXUdMSF5ZITC3mpu4+9/7LWc8RyMUCMgdK7KWDpQg4Prv5niVMRUqT57nV6v8AFPx5eysya9Laowxtt1VfyJrk7291DUHe4v8AUbm8kHUzTM//AKFXYeEta8M+HvAut3F/oem65r8tzbw6dbXsRZY1+bfJ/u8/+g162bLw7H+zk/jx/BPhcax9m8zYbHMORN5fTdu+7/tVVPD0aPwxJnVnPqfNINGM967nxlrfhvX/AAhocOm+HdJ0TxINRkivLfToWUSx+X+7Zf8AgXy7f71dz4s8H+H/AIQeArDU9W0ez8QeLdRn8uGC7LNa23y7m/dr94r7feZq6FNHPyHicSbcnOc1ZSPcgOcV7N8ILTwt8VItS0LxR4Z0jSdYt4fOtb3R42t9y/dbdH93cu5f96uTstHl8L/FiDw1qVpZ6h5V/HbzrPDujmhkZfmx/uturOpUsbU4HCGH/a/SoyuK+m/jh4F8KS/DbUtT8HaRZWt5o9yzXBtI9pZY22zRt/ur83/Aa8w+BXhvStU8XHUfEUcD6NYCMSLKu5ZZpm8uGP8A76b/AMdqFUCSPMGUelM2V7T+1Pp2k+HNX0PQ/D2haTp0FzA11NLFb7ZmZW27d392vHFTdxW8Z3jcy5Lnc+Fvhneal4Rl8Za/rFl4b8OxfdvLtWZn+Yr8sa/e+b5f9qrGvfDK5tvB3/CY+G9ZsfE2goCZLi2jZHh2/e3Rt/d/i+ter/tHWq3P7PGknR0V7KCaxkIjGV8rytqt/wB9MvFO/ZMgaTwd4i02aLdZPcqh3j5W3R7ZF/7521k60maKmfNDcsT61C4zV7ULBrHVL7TlwVtLya3UjuqyMo/9BqNo81tGVkZuNyCNMDkCo5V+birrxYjJxVfYT2q4T5iZw5Suy+1KEHpUxU+lKq8ZxWpgyNVHoKlLNtAwDTkXOOKsxWwJ3GsKtVRWp00KUpPQi8pvKBycmoZYgvStHb7Ux4snOK41X9473h9Cktu2zeaY6knC1ccFQfamwIQCzDr0rXnsrmHsrOyKaW5zlqVwiL0q1O3GB1NReX+73HrTU9AcVHQoyhickcVGI8mrkgBGKjAQdeKvn90xVO8xY0CqOMU5iFGTVa6nCJhD81Qm4Zo8HrWbdzsUbDppdzHaeKgDcmmqetKKlsXK2z671Tj9ojwh/wBgGb/2pXq+a8o1Ln9ojwh/2AZv/aletAV4UtDubseY/tJD/ihtP/7DFt/7NXmH7WGB430zccf8S3/2pJXp/wC0t/yI+m/9hq2/9mrzD9rsf8V5pf8A2Df/AGpJXThF++uYYh2pHj5RV+6KYVFMDV13wz0uyvteWfUWSTT9Phe9uVzyVjXdXq1KipQcmcdOLqS5UEWg6H4e0WDxB41nmjS5G6y0yA7bi5X+8391a6Lw5qWi+K/APiW7k8M6bo9jZ+XHa/ZhmZGzu3NJ/F/DXjPjbxHqPinxJc6zqUjNLO37uMH5Yo/4VFdV8LPGej6Foes+G/EUF6+mamFYS2m3fFIo/wBr+9iuGrGcoXT94+go4OEYao3vhksGm6hd+K9SUtp+h27XLKP45s7Y1/76NeYyz3uu688vlma+1K53AL3kkb7v/jxrpfHvjO11LTo/Dnhu1ksNBgfzSsrZmuZP+ekn/wATXWfs0eGoG1m78b6sv/Eq0JGaJiPv3G35eP8AZU/99FaUpOMHOe5ph6aw1M6X4uPa+HPCehfD6wZSLKESXTAcmT/HO5q5nw9peiafott4u8T6mINPW7aO3tIkdprl4+dv91V6fNWd4n1ebXfEF5qtxjfcPlFx0X+Ff512FvD4C1bwLoFv4i1KRP7NkmnktIMqHaRv4m+991f4RULmo0E5bvex58XTr4i8tjynxJeaj448aXuo2tlNLcX0wKW1ujSFF+6q/L/sqtdp4d+B3iC5iW+8R39noNtjLCZgZPbK/dX/AIE1dS/xEtdGsm0rwToFno9sMAzCPMj++f4v+Bbq5LUta1PVpN+p3s9yT/ffioU68leMbL8TvnmEIO0TsNAuPhp8P7ppdGtdR1rU1jdDeSSbVbd95V/hC/8AAa4LxPqD63rd5qkiupun8whm3FfanPCGyy8VWkTHGK6cLhoxfO5XkeNisTUq77FFotoqLBq9KnpVfZg9K9K5wcqRGBToxzSlfSnouKGxqJIiZxxSyptXNSxDgVK8e5DUNlcpnsgb7wr6H1Nt37GLjGM2n/t1XgPkn1/SvU5firo3/CvD4DHgi+OmPbeQZBqy7/vbt3+r+9u+aoq+9YFE848HS2tl4u0W9vApggvbeSRm/hVZFDf0r2r9tCzmm/4RC9UbreO4uY2P+06xsP5NXhfkllyE2/jmvSbH4mRXPglfCHjjQJfEOnxbRBcQXHlXMW37vzN9/b/e/wDQqE/euU4C/ssJJ/wtWJkPyRafcPKPVfl/9m21pfFG/s7j9pW3jgbK202n2srjkeZuVv6rWRovxC0nwhYXkXw88M3VvqN6Nr6lq9wszIv+zHGu01zXhG8j0vxHDrurwXerypcfanXz/Lklm3bt7Ntb+Ksar6l06cme7fC3Wk/4XH8Q/CV+wkg1C/kuYIn+6W2qsi/8CXb/AN81xOvaXH4H17wb8NbOcTvc+I49YvJF7wrc7bWNv+A/N/vLXMN4v+0fFA+NNJ0i506X7V9puLeW7Equ33W2ttXarL/vVFP4mF38Trjx3rumz3Di5WWCxiucbVi2+Wu7b91dv61MZxfUp0ZHV/tfR58e+Hcqp/4l8v8A6Mrx8x4HXOa7z4u+PbP4g3enXbeGLvTL6zVo1ma9V42jb5mXbt+9u/irjUXvW3PaNjJRPTtL1r4nfDnwJYLc6bp994d1AYtoNR+faGXdt+Vtyqy/NtavR/gB4o1LUvCWv+ItejsNP0q0lP2e3srcRQWscce6RlX/AIF0avLpPiVZaz4LtPC3jDw7e6lb2LRmC80+4WKZdq7V3Ky7T8rbazPF/ju51TwtH4I8MaNJ4f8AD3W5DTeZcXXzBgrOfuqzZ3VCHZ2OD+0G/lutSdTm9uZLjOeu5mb/ANmqVYj3AFXIIAqKicKowBilkjOcZ6d6U8Ql7qNqWGco8zM+Y/w4quYxV6eP5qhMZz0relPQ5qsNSuIsnpUiWzMu1VqeOMscAVcsbaX7SpboFoq1+VBSwzlIqpYSAg46e1SmIIAAa2RamQFViai309ZpBt4x7V49XHOTsz6ClgY09jIitxJk7sfhUciCMZJzXRS2sFtGXT5fUetYFzIzuQ8exe/vSw05VGLExjSj5leGHzgW6DNK6Jwg5I706WTMapGNoqBmbPy16FpM8zmSG3aIoGOtVfmK47VaaNmPJ61FcqYU7ZNVzcqIVOVSRVkRgMmqFwTnk1fe8Jj2NGv1qhMdxJFCm+pv7FLYrscnJpMU7HNLinzj9mNxS4pwFAU1LkNUWfXeqD/jIHwe3poM3/oLV6rmvKNW/wCTgvB3/YBm/wDQWr1jNeTMKuljzH9pP/kR9O/7DVr/AOzV5j+13/yPel/9g3/2pJXpf7SX/Ijaf/2GLb/2avOf2rv+R30z/sGj/wBGSV0YN++RiV+6PEAK6/4cRveweI9JgYC4vtJmjhz95m/u/pXLmI/w81Z067u9Mv4b6zmaKeFtyMD3r0cT78HGJhhn7OalI4ORGjco6srDqCKSMZr1zVLDwX42u21Ca9bw5qb83C7N0Dn+9/s1Z0z4afD2z23ev/EBJ7f+KCyjUSN/483/AKDXH9dpR0ndPtY+l9tGUbo8/wDAPhDV/GevR6TpUQJ+9NM33IU/vN7V618SNe0vQNBtfh14acNYWP8Ax+XA48+bPzf+PVDr3xB0bTNDfw98OtKOj2DHbLdP/rZh+Pzf8CavMy26koyxFTnmrRWyPOxWK5vdiacUqydOvpVlV96yLdtkgfGcdq3rdopLaNoj1612SZ5kIWiRhfapIl+YccVLFECwGOKnCAHkYrOVVLQtQH2sTMdxHy+9NvbT5fNX7oqzCdqYPSnmXaDGUBQ+tcvtGpXidapR5NTFaLiq7RZNbNzGrLhFAAqq0OK6oYh21OSpQ10M9ogOgpqqM9avtEKiMOf4a1Va5HsrCQRl2AFWdhUYIpkcTqoZRirkS7kwRk1MqttwVO5V8selIqDPSr62pxkg0n2cKepqHXi9ilRkiv5fHApBHz0q4sPFN8pd+3moVXXcqUOpXSM+ZjFXY4W2A0LCPU1oQRHyxweK569XXc6cLC8inDCSeBzTbyMiP5vvd607W3Pm5waj1aHCkkGuaFb96dlSjansYBjHpTWSrSxM2M1ILfJAGa9SVQ8lUiC2QhORSuo3nbV77NsiB61X8rMgyK5o1m22dMqFrIRIwEzjmopQBzirTjaKrTH5cetc8J88jsdPkiU5Bls03YPSp1QseBU9vFGpZ5yuF7Dqa7lV5Uec6PPIq2gkEg8scnoPWt+3tGX5nI3HrVOB7S1j8worTuOnVVpJDeJunkmEfmLzg1y1+as77HZQ5aStuQ3s86yNGGKIewNRTX1wUjRH8tE6KvSm7M0nlc8mumEafLsck5z5tx32me8ufMnfIH6U2YoybVOF/i3GnRopbavGaxdWMn2giQup/ut1qI8qdomseaa94mleFWwJfyrNmnkEh2vmo3OKZW6kZunHoaunXUflhpuoNN1CWCRSwbnsKzRnGOgppBz61Mld3NacLKwSAcVCRUrDtSBTUuRqqdyAqB0FCoT2qYoc1IsXelzD5CERN3FKIs9qsqp9KekbHoM1LkVyn1Hqv/Jf/CB/6gM3/oLV65Xkmr8/tC+EB66FMP8Ax2SvWcj1rgbOHEdDyz9pX5fAtgcf8xi2/wDZq82/awOzxxpXGcaZ/wC1Gr0v9pon/hA9P2nH/E6tf/Zq8z/a2JHjfSuP+Yb/AO1JK3wrtIuesDxxZcMCDU6FZBjHNUh9Kesmz5vSvROeSvElZzG20KMVXk2liRxVh2WSMN3qAgE5o0HCU0rEVKKdso20+YrlY9Ov0qxbzvDu2HhqrhaeoIpXK5dDd0KbzJGjlcZxlcmtXEL7kDqzjrzXKRNsO4fe9asW0rmbcCfeuSrGzub05acvKdHS9as3tvmztr1AmyVeQn8LVBCoOcjOK5Y1YtXN3RknYaygLkCmGMMcjr6VYK00KCeKrnH7JEBg4ztpgjUdK0FAKbSKiMYH8OKpVrEuhcrhR0p8a46VpPaxPEjRyIG28imQxKPlIo9umL6u0NgyygHmkeH5ySKsBNkgUrirZijeHIPNc7q8srm8aDcbMoQxBjjimT2rI+QV/OrPQEYxQsW5c7jQqrvcHRja1iqkfbNa9lFmMjd+lURHjvWxpsb7CQoPTrWGKqux04SinIjgTExGKr6tExUjHWteOJWuC2MYqrqSda4qOI/eHdVw96ZzqwMO1SCIr1q+kQP3hTzFHuwVzXqyxOljyVhdSi0YaPavU02O0bdlh0rReTy/lSNOnpSxhim9+prmnWaR0RoJyMq5t29KpTW75wFranUgEntVZJzHGy7A249cVdCpLoKtTWzM6OBo1BO0N71G0S+lXGUlizc5qNlx2rtU7nBKnYqMhJ4pzozKA5J+tXEhyobbSMijjHNN1SVSZURcZFSAL3GauW9u088cMS5kkbFZXiUmzupLNWZVDbSR941KxF3ylRw32hurM0MUMsLIHbc0h3fMtYN9cPczmWQ5c9TUkrOzEu27046VWkVj90VrHTcv2fZEbCkWPmrCR45brUiqPQVUqppDDuRXVOOlMdfarjLTBHk81HtWbewtsVdmaUKKteVt4phi5+UUue5LptEGMdqkVGYcCpkhJx0zVu3gDMN+R7CnzmfIVYLZmcVZYQwtjA3VfMO1cIuMVRntC4LSHb71LmiHBn0fq/8AycP4O/7Ac3/oMles4PrXlerD/jIfwh/2Apv/AEGSvWa5pK5ySkeXftKf8iPp3/Yatf8A2avM/wBrYZ8caV/2Dv8A2pJXpn7Sn/Ij6f8A9hi2/wDZq82/arjz4z058/8AMP6f9tJK3oytUEo80EeKgAgcUFc9amWGRuVXIoKY4I5ru50L2TRFsyKDGR0FSinrg9RQ5FKJWCE9RRt9qs4Bp8luybTjKtS9qivZsrKKeF46VKyKDwMUoFTKp2NFTsQ4q7ZOkcisY/MyNu31qtinoSMdiOlRN80SoLllc7q+8wWkVqluY4hg1AkYHAFYekXpju28+eRhIuBuOfmq3capNbX3y7Sq/wAOOteYqMlpE7pVYy1ZqGHPfH4UpiQDpWG+qzNfNNGxVOykfLtrf0+dNSBEEOJE6xluf95ampz043ZdNQqbFcoQelMZT1Iq86AnA5qSGIPiMqDUKvoN0CjAuTxVgRkfNirUlt5fKrUiIrRYxyKmVdMqNFrcV0WeCML/AK2ooEbcYnBBFOhYxyBl4Iq0Yy8gkz8x61jOdzWnDmdyEWwJdSMcVDHH8+PStdYBgMR1pjW4EuVWsFideU3eHvqU4rcE46/hWrp8QAYUvkbHLZ6+1XdPh2uAOeetc9fE80TWjR5ZXsNihCyFsc1W1CFWUkLzWrHF/pLiqmoQsCeOK4qVb95udc4XiYfk5YADFI0OWPGKvpbtkMBR5OwsxXqK9N4g4fYeRnfZxjcDg+9PEWI/m7Vdgg82ReMrRdxqkRwOnSspYi8rGlKlZXaMO8DOdi8etQPGkQ2ltzegq5LEx+bvVcR4PIy1ejSqWRwVqfvXIAoPUURW5ZzkZBqcxHPPGaswHy0KgbmPTFXUr2WhjTo825SmRgBGoxio1t89SMitCVCXwRtY8VT1O6+ySLFtX5fvtjrUxxBqsOnsirdXC2RRvm8xhlSvVazNZvhqTM7WirOzZLqf4ata3d/2jMk0cO0Bduf71ZLB/wCGrpSv70viNPYWjYqPbMDjrQLfH8PNWMsTsPU04wgJtLE/Wt5VZAqcehTMXzE4o2hegqw0cmML3qWOylkA/dnB60nXS3K9nJ/CZ5p8cTMu7GK1xZwQrtbJPp6VcOmStbeeAFT3rOWJgVGhLqc+0TO+RUiW77CcdK2rTSzcKX8t9o77aluBbWtvgfN647VpTqXdkc1VWdjBWxndlULjoavL5FoA8gJYr1qO5u5JWIgARfas995Y7jk10xuzmm7ILi6kkucxsyJUVxPKw27jsFKwwKjIY+9aqCsctSoz6e1Y/wDGRHg7/sBzf+gyV6weteSasf8AjIjwd/2A5v8A0GSvWK5mccjzD9pNv+KG0/8A7DFt/wCzVwP7UcmPF+mcf8w71/6aNXf/ALR6lvA9hj/oMW3/ALNXCftOoreMNOY8/wDEu/8AajUR+I3obI8dBAQMnWopozI+4BVzV+OCFiA2V+lPksGcYjYE9q19oonZGPOjHeCQdaVYivUmtj+z5EG58kjrmoltcy/w49DR7cr6tpczxGMcinkOmNrMVq21uofoVpGiO3gZFUqiYvYNe8VWG9c4yxpnkv6GrIQh8YxUoZ1T5VDAVLn2K9l3M/YQcEU4Ie1WHG/nbtNIqk4VxVKpoP2aIQGHJqSM85PNOkRsYXp6UkSnvT5jnlDUfXT+Co4hqUc0t1Gnlcqob5n9q5grzU9kQlwN3VSCa58SvaQcTpw3uyTO4vvLlupHhBVScgVCnBNTanfW39nwSxyrKYogkhU/xVlQaxC7pG6Omc5kDV5EYScb2PSclJ3N+ExyIPMDk/7NNZDEeRuXsRTbWMtCJ4/njboRVxosgbucVy+15ZHUqSlHUpyRBvmU1YiT5V4pyxqGww+U1NHGGUqKmVcuNCxYtgrpj0pZIwOcUWoWNhnvWlJGmzOO1cFStZnRGmVAm6JTirVkuJRTIhuQgflUsBxMh61jKrcvlLjIv2nIHVarXkaYCvV7y8yg4VflzVLUVbcnHeueMvfC19Co8e2NthwOgqAwuIMvirkgyoHvRcJwkY+tdSqMnlK1tF8ucbfpVW+UFigHArTZdkePSs+f/WHirpzblqHL7pnvECOnHrVWSEK4NamVCbR+tRbO7AV3RrWOSVBSZT8oABm5Y+1NBRHMjKW9AKszAnkdqzr+5t7OVopN4kX7y7elaqfMQ6Nti9ZtH9sE028hfm+VdxNVdf06C9lnuoJJAFXdiQ1NYX+n3UjiKRolRN0jSdq5nVb92vbn7KWWFmbbz/DVQjKU9CkuVajJnEAaFHVsdSKoyAyFtlTpHvzzirEMIDBY1xnrXVzqAKPOUI4XOeKsQwKWy3IHUVpLa+YwU/M5qZdKuUmEQgcM3tWU8TY1VKKKqQx25RFEbOe5P3alure5VVIQbdo+ZR1rbbSYoY1eRlkbPb7oqtcKizb4Cyjn5h941NObqbkTqchRs9PSKMTzoXZvuxk81d+1xmPZLCrAfd56GopmYvhmJI71VkXJzW8aSe559XESv7pNdXkkkZjQ7VNYF+8X2hkLBtvAAq5NcqDhDnHWs+drVF3ICZPWu2FPsc/PLdlZxKR9zYo9qrOe1WJZZHTk1EIzXXF8qOWabZDtPpTtgAyBUoT2pNuE21XOZOl3PozVB/xkP4P5/wCYHL/6DJXr1eQ6px+0P4P/AOwHL/6DJXrhesLnDI8x/aQ48EWH/YYtv/Zq4f8AaYG7xfp//Xh/7Uau6/aSGPA9gf8AqMW3/s1cX+0lC7eLNPbHH2Dr/wBtGpRlaRth9bI8kSMNjIq7ahRhWYAe9RpA2wMo+X1q3aw+aoUJuanUa3O6MWiYRbe+aR7aOVfnBLeoFXUtJ1x5pAz+lTpbfK0jERxL1kP3a5JVIyOuKcdjL+wFY2bcrqOvtUAsY/4o9tbUd3oCp/pGpNEB0YRUsNz4WvLwQpql0Q38Zs+n/j1SpuOw2zl7nT3Ulg64qv8AZnUcEGu+OmeHJZhBD4ntxI3QSwumaW68G3qfv4Ps99Cq/ft5Nx/4Ev3hVLEruHuvc8+aB05K0uwOBgZrpJ9NjTcJFb04NUZLCQD9yny96tYgcYRexktbvtyAp9hURQDtWvJZSJF5gbn0qu0G7BHHrVLEFvD36FEJTtpBz3qz5S78c5p5hVZAJOF9aTrijhiupYjGadHE+/birDW8Sx70uY3OcbV61EvmK2Qc1LqXRsqTTO90FrdPCEm6eMyPIrRohyVZaWxeRnCuB83QnnFYfhmeA30FqUiCyMIyzNtG30rp5TClw0DzRZH8Ld68Cu3GTR6lMmFmZVDLgjOKiWIxuR5ZKg9quW7PC/lHjbVoyzCN1QLsYfNx1rgc2jZIq/Z4TGJAzD2q5CPNTA+lQ2qb22EcVYt1KTtGRjFYynqVsRFfKlIxTI8iQdjuq3dRMzBhUsdvGQCy89alyJ5icKWKt14qtqCnI9hWhbrwKrXqEyY9qzT94zUveKCLudB7ZpRGHuD6LU0MYWYseirU1vEnLeta8zK5ileLhMVnTptG889q0r9kbOzovBrOcbyVH3a2pysUirbRSTTFVQ57U66SWIOTEw8tdzE1ZZjDGrJlWHeo7hZbzR5raFybiSTJyeq1sqjIcTDj1qKOfc0L/Jz16tWFqt699fS3Tg4kYnFWbmPYSmc+9UWhd5B8uM16VDli+YyqRktCrtI6jFHkb8fvGFa0ekTyeYxj2BBklTQq+RGUQ/eOTXUsTFbGXsu5Hb2aCIc/pXQWHh9ri2aQp5aNk5PLCodLun+x+QkMYB6yAYYVfRZ9zFHKD0LV59STnLRmzlyR0RTgsV05hM4xIzfKgb/0Krk+pTshiIUDA5U1C6szgySlj3Y0/bFGXfZIemN1UkpbnPKpOXQqRQSSuzIpbHoKY8S8Z5q6rzyAjAXHpUARA5QhzMP4HrVT5NjOUOfcoTRtuyRjNUtRt2lQKsm2JFDdM5q5f38sLb1hjduxI6Vh309xNK7bysbdFruoc0znnSUNim5wSoqB1zUxHNGzOMiu6L5TlauV1Qd6eE55FWYbaR2+RcirAsJnUlUxjrmlKsi40bmeUyPu4pmw56VoeUfuY+YVJFZO5JLLUKsmKdK6se56r/ycJ4S/7AU3/tSvV68n1b/k4fwiv/UDl/8AalesYq3Kx4E0ebftKf8AIh2J/wCoxbf+zVj/ABzl2+IbOPb1tuuf9pq1/wBpY48BWP8A2GLb/wBmrL+Nkav4jtC3/Pr/AOzNWeIdkdOXq84nn9rFAsWXWMpyox/8TTRYRo6yw+W7N/CFp4tGIyN2PdapeIdQj0KxZpG3XMoxGg61wR+JcrPdnLlV2izd6ppumwmPUpIlx0iB3N/47XB+KPEUupEW8CCK13YWLs3+01c5qd+15fEu5du5/hVaW3meaVgg2xrjL5r0qeDUHdnmzxbmrIkdfKYyTl5ZD/CvJre0gXpVSkKx56hzzWNC4Mmy3BDd29K2tMvoYpBHnJPX2pVVpYygSapDdW7G5F1PCV6GOTbiq2l+K9etdSS5/tW8DpwsrBuldQlzZXVmYpGXzD6/eFYmuaVciy81QMNhiF+bd/wKsKcotcskdDTiro9MfxH4U1rQbW+1QT2l1LKYpJ44l2ls/wAS7qlv/Bi3Vgt3os/26ArnzIzll/3lrwuNLiMLBDPN5W7zGAPy7h7/AI10Oh+K9T03T5hYai9omcs0J+bioeFa+BlRrxR1V34e1VIfNeynVE+8WqmbNoSVZVduwbin+GPGvje8iiWHUJpN53M8m0qF/wCBfL/wKvTNb07+29FgbGny3qLjy7Zo/wB4v99RXPU5oOzOqliJKzPLLq2hUhgifN6VnXKnzDlWX/ertD4V1Z7RpDYuFB+8ystZVzD9mIimgYEdaiM+U7lUjUOa2e1SIrbORWrPDDIcRR7WPaq81tMi52qa0dbQ2UStBlXDYzWlau7P16VUWLBOcg/Sr1gWi2uD0bdisajvE0SaO+tLFx4dguZwVmWTaHH3mWpbUhk2f3qztO1U6xeRQ3EflA/Kjx9FH8NaKgi4ZAhd04YD+GvDrGsL9SXyCv8Aq+D70/aWCyHhl4NOj+Zec5pwRs8cqa5XIbkSsA8WRSoh29O1Ps415XD+tWUgdn2Rxs59qSu9jGU0twtFUoOKhuVVpsda04NLvcgm2ZV7MzYFLPo16G3iEN7A1oqNTsc31mnzbmV5UphYrDnJz92kn/dxlNqH321akt5UkVHjePvlhioLljjarsp74NFrGsZqWxQksJoNpcfIwzuqJXJcSs4HtinMhllCsx2ryasXdlcw2xmjiSYjoKpM357blKKOO4vQk5Ow9T2rnb3U7u3lmhgeJSWyrhfupU0y6rF5sbmRPM6gpVG6sjbmJpo8OfmIIrek4pamiVzMjiV3ANaOj6SlxJJPITGE9UzWrZaM81slzvj3sMqn3c1cs9N+wMZJ7kZJ4SP0/u1tLEdEVIitI4Ykltwk8wkHzAvtwv8Au1E+laOkb7pCA+3n7zD/ADipZZUVSqoFf27VTbmphzSVzKTLB8hUMdtEsZX7sjfeqncPmXl2kz1yaW7laC0M8j4j3bUX+831qtY3NpdJve5SADr5nGK6aUdOYxlqOJXuwX5c8mlWQS7hF+8IY8LWXrk0NzftJaJwBjdnvUdhcXEExjt/rjbmuhK8bkG3qVz9i07yYHRJN20qo4U1jxanNCHdh50zrtWSTnaKZKsk84bO+Zzj3apYNKupm2w27v8A3iqblAqqVNKOpm3Yov5s8BiWFBjvWfLAd21SGI6AV0l/pMljai5uilvCf45H2LUFjJo04wusWAY9f9KXca7IucI3iZTUX9ow47aZ3CovP97PyitcaJ5SiXzA3sBWmNNsoFaRnM5H3Vz8v4U+KaWPO1+tc88RKRUacDNsbS3WTZ5Ukij7xHy1fSW0WNoVQRoOy9TTrqPccyS7pD2zmqUg8tSZOCO1RfnLTcdhkqWxcfZ4OD3YVA9u2W2rjIqUTv0jHFNkW4l/ixW8J2MJq6PV9Y/5OL8I/wDYElH/AKMr1WvK9X/5OL8Jf9gWb/2pXq2a9SorxR8tU3seaftKHd4FsB/1GLb/ANmrK+OCbvElnzj/AEX/ANmatT9pLjwJYt6axbf+zVj/ALREj2lzDdxnZL9j2Rn/AIEzNWeJ2OnBPknH5nB3uu2ekssU9yhlQY8rO51/+JrznxBqt7rmpNKP3SlSqgfwr71jyXsf2+ZpX3Lu6nq7VVl1F0n2W8YMxPOT0q6GCcPeW50V8U5+6tjR/sbysFMNI3cU8WkttH5EUb72P8X8VT6LHcXO2aW6Yn6V0Ou6beJbxSW3nrlM4V9v/jtEq0oy5WQoRaujmm0y4s4yWDtK/BEY4WmWhEU52SgkcSOPup/s1OLXVL6RYp5JEiH3mLfLWvFZWbWpigXdBbcyOP8A0KiU7fEUlYx4tVtbW8SScTMC3/LRvl/75WuyOpaW1qsQ2DzF3j58bl9VrIsYLC93nZbw4zsBj3yt/wDE1j+KLR22+XPJ8jZXcu3afeptTm7Gl3FXN7X4GvbR7nT1M0R++FfaxPtXO/YJINMu5btR86sGANZ+g61NZXkkd2ZfJkG2Rk5w395a6JHsZVaUyvdoeikBSK0tKjoYpqbuibwPqNo+nLp11L5e7HHdat6HqVimrXBtLkQTWs7RoxCvu/CsjWNKtYSLyOYKx5Dbs5FY89leQX897GG8uZ2kBA/vZqfZ06l2ac84WPbdO+Kd1pBS01Z7fUNy/Mqjc34n7tbuqRaN4j8Nx6rp1pHCI2xMi8lFP+z029a+ePC1u95qxjulbdJubeTyGNe6fCT7Rqybng8u1WGSB2UYUp95V/4C1ebjKMaPwnXRd4+0Ofu9Oltrl4RGXCnAfH3lql9nBLIDtI68V2+rpIuoLmB5EVVRtvrVK90CKa0FxbE28jc/Oc768z6xy7nuRt0OPkgVHwpcRjutPWHaFZWPPUGuoXRYBAI5JljmXum7/wAeWs2ey2rv80FPUCj6ymbJENjfX9mzNBI6qxy22tFb+5urnz2l2O555xVONcKF3P8AnVyFMRgbifrXPJJ7GqgdqUYx28wHms0IZmQ7lY06GJpFyorntKKmZNzlVU5LD71ei6DY27s96kqS+Y24Fe1c3svaSsediqroR1IdN0VuJbwFfSNa6KKKOJdsaBQOwpyAZz3qQCvWoUI09j56tXlUeoi4PDDIpfbGKcB2pcYrp5TDqQyojLtdFYH1Fc7q2gh901ocSf8APM/dNdK4qMisK1CM9zalWlTd0eeXFq9tKECbZF+9/vVXNu9wyxPIT825z/Ctdzrdibu3bymKSevrXJXHlKNkIIAHzSEda8ivQ9ke9h8V7aKQtzPbpHFCsMUyxdDJVGUaYQ0tzBLcT+sjbqfO4Us65cVnXEjbtw4zWKdzrhSiiOVtuX6+1QTXEkh3dPam3kyQKZbg7QW2n3NY+qaiiRIttIrNJyzA/c/GumlTc3oas0i2f4QPpVfUWKaa0sMyCV22g5+bbWdpl5M1wEkkLq3HNTz6tbW0hWK3+0grjczc10KnOMrIhtMybq6vJ40tnnkcdET1NXRa6NZ6S1xqV9PHu5hEEPmb3/i2r/Ft/vfd5qxo8umQpPrGuubewsLZ5H28L83yqP7zM1eIfEn4hX3ia+SzsIpba0h+WJI18vI/3e1e9l+BqYh2XwnkY7Hxw+nU9FTxX4JSGUDWrh5YPvBrfb9dvzc1X8VfE/RtPhRvDujw31qW2ie6l+ZmXlt0a7dvb71eIy2ZihE9zIIml+bDCoZbu2t2It0kL+rGvoaWS0E77nzlbPK791aHeX/xI8TPfC/t9WOnRht0VtsUqq/7Py/drJ1/4j+Mdeiax1DWpvsuclUbau38Otcj9qmu5wJ2ynf2qF3Y7mXKKOi16UMHRj9lHmVcdXm73Nv/AISTUrOzNjZajdCM/ePmtz/ur/DVTTnlurn97NuPpIzfNVK1i83+LH4Vu2VqsVt9oZ9u33zTmox0REalWe5q6d4n1XQZQbO+k2JwYS25f++a9V8EeP7LX41tpSlveAcrn5XrwvUbiK4+Rtok/hfHSqVndS2twk0TEOvccVw4jLqVeF2tTuw2ZVKU7X0PrF4mcYWRkb0HSmCzhjUlhv8ATtXE/Dfx3Bq9olrqknlzxrneT8r/AP2VdwZo5OY23L618bXw1TDS5Zn2OGxEMRDmgQqkKuVEGV7M3eq9xJDHPslm2E/3q0ofLdGJdVxG3LdulctfyN5p3S+aw6mqoRcpCrS5Ynsmr/8AJxfhT/sCT/8AtSvWK8j1X/k4fwd/2A5f/QZK9cxXs2ufKz3ueaftLoreArHI/wCYxbf+zVkftEyRPFFZnZJN5KyIOuF3Nu/+JrX/AGlefAViP+oxbf8As1ef/tR3rQeMdKtHjMkUlhuZd2Fz5jVNWPMisNLlaZ836k7R38nlHzArkZXoaS2ikSQ5G5pG5P8As11uvaNCbH7QNqW4w3ynrXN6eftdzMsQIRUZYwf5V6FOacNC3BxZoW/iJ9OmSKACYgck/dNdl4a13UdSiMd3pSzRbc7kKqy/7tee6ZHGlyWnz8g3NUkvia9aExWObVGOVZDhyf7zNWU8LCorJFqsoLU7C+srwE7Ztij+FnxSWQEE6aTJMD9oKmbaeFX+7WLo8HiTU3B+2zSp/D5gVmNbzW0enR7WSGK+UE75G3fnXLUpqOjZtGd1cr6rdWun38nmXMq7izRW9tGrbVP8Tbqbd6/Z3qBQ7Lt7uMNWLeXV3aXgnv4kuIXbLHGR+FOlMZlZo7SylhP8Uch3f/WrdUY22JlUZcksoLkB41U4/wCmhqDTtJ1B3kRLholH91q09HMahmWOFXz8sNvzI31b+Fa29DspI9txcDY5GfL3btv+Fc06rpG1OnzK5n2vhyViDeXDTFTwzturdu4rd7dYyAducdqn1GWK1CNcSLCrfMu89qpWMsV+8CWMouBLKsSiM/eauacpP3mdKUY7CeFvB+p6ortBL5eWx064r1vQYp/DejC1aRWcqyKsfKp/9etHdb6ZcXdqkbQLt2o0a7uaw7q9hiPkZ811fe7P1xXhYmvKq7M76UVL3UiG4LmZpC43E9QaTy5Z1+a4P0NVVu0aIsvLD7wz0qcEEKRyD0rlmrHoxhYsQw2vmBbh5FPfHP8A49S3lpNsZLKO3lU/dBYbmFNi5Xb/AHaedvZs1k9C1dGfc6BcQxq7yRo7n5Yt+41bttIeOBWnWSMv03jg1YiZotpQ4Ze9aL3N7IyFmztGKl1GKU5oZoujpd3Swv0HOUP8NdXZaA9qweKZVUNuHy1H4TzPLJNIqfKvO0YroMV24ajGS5meBjsVN1HEbbrciM+YYmO7grx8tTruJ64pgbHFPVkVS8hVQOpNejFHmMk28etLivH/AIhfHHTPC/2+Cy0l7+4hK/ZnEw8uT/a2q25V/wDQq4zwb+0s99qHl65or/Zt2HmhZV2L/wAC/wDiq9GOArzhzpGDrRUrNn0i1RSErjB61Q8Oa5Za7psN3ZzQt5y7sRyK+33/APQavMK4JR6GydxvWuT8R2a2148oPyy/MB/tV1oFZHimHzLDzMgeXzkmuHFwvA7cHU5KiRxz8cSJkHtnrWdqbR2lqs2N24ZwvK0eIrplt4xaXacnLlT8xaub1C5u7oxi6naVUXaoPpXnwo+Z9LHm3sSeJ7q3uYrdEl/exLtdN27GPeueO7+JAv0q9JHJxhc0xoZccog/CvRpcsYlWKgYjOD1GKaVYc44q2tsSfmWnfZ5eiozL7VsqkSeVkPiyOHUvAEOmLIsO+9SScN90fKyr/6CtfOWnM0XiG3Zxv2S/Mjrgf7tfS9/of8AaGkSWk0soiuk/hPIG75W/wC+q8jtvAWqp44ubHUhsawtWvi//PQLjb/48y19LkeIhGlJNnyuc0JTqRkjh7mW61NnglRmmDfJ/s/7NUpNPlgbypMbg2CK7JZH0Hxf5t7GHjlZjuK/drJ8cCwbVnk0+4jkjlPmYB6Gvfp1tUo7HgVKXuty3MhIvs0q5iL5HbpUZhkecsiZPp2qFpZ1U/vcfQ0unSSLch2MuPVTW/KciaRsWaW7WyTKESYL09apXGpSynZtVlHXtVeWRC7bD5b5wVb7tR2kP2iXG4txneOKnlS1ZTqS2QshMhyNopBFIpDMVC/Wp55Psx8mPy29S3JpUuoPkW5jBTP8IqtjOy5jb8LanNoU8d/bfK2cPFJ92QfxKf0r1HwP4206fUTFHbGBJ15gY5VJP9n0WvGr26TKiBR5SjawbmptDu1XVI5hIYm/gI7GuDF4KniIvmR6eFxsqMuVH0RdXlxK7lD5YfghOFrNlG3ipfDUrX2iWdw4MbvH8yEfdYVdezjHCJXzPLGlNxPpfeqQ5j1bUuf2h/B//YDl/lJXrY6V5Pqy7f2ifCAx00OX+UlesEc11p6Hgz3PM/2kf+RGsB/1GLb/ANmryT9r+Zl8a6PGOAdPXJ9P3rV61+0of+KCsf8AsMW3/s1eW/tdvAPFumxT7ljGnhg6n5lPmSVpBc0wpuyPN7XVraTTJbK8jMluzbSAcMu00mnf8I7pySXizER+WyqccBv7q7a4i6vhJIxQmQf7Nafh2xm1KzKiRQofJBraVBRV2zoVa7sh0rxajNNFDbNHGI+Mj5mpRpEtvZQXAtyQGCtto1qyvrDVZTZhmIH7sM3Va0xr039li2mtykp++kisKJzlaPJsEYRTvIZo2szaXZ3N+V3zquF3HlRu27aydV1C8urQT3ms3MbzNnyYkYL/AOO1EL2H7S1mwxBOuRz/AKv+Lr/vVrRaJ9rjkeByHWMAYH3tvH3q0TVN3ZajzpqJmW63cakNO9xEB86noRV210eynImSPA/u+ZjFaujafbT6FbxzQyi5QMr+YOT83/16mtLL7IF+VUfGflHzVzVcTa/Kb0cK3a5v+G9IisLJiqIhPf1qxc3S23LKSO5FO06/USDdzs4+tJdxJNuR1yDXluXPLmkz0XS5Y2iYn9oafMXlg05JpFOC/l7z/wB9NWf4HS6tfiNpV5pkflwS3Sm5jZsIv8W6uevbjW9D1aWwtY0uILmbKRSDLLn+63WvUfhnao1y2oyafdR3PkSHyHj+bczLuK/3tqs3zV6NX/Z6Ll8SkebSqKrOz0aPR7/UpJr6eeJneCaQlGX+JazpgsjZZP8AvoVfkWTbuTt1pjqrYyQv0FfHS1Z9NS91WKf2BJY/lk8onqP4aa2lPE6vDMhYU55raJpGdto3VLbXavFcSKfMWNv4f90VElNm3MWrWGcOPPaFwR/CcVObMCTKSxgHoN2axodZOcm3yvbmt3yo5ESaM/u5FypFY1YyjuJzEhgk3fMoC9yTVlY5lbI3Ee1Rx27NjbIfxNWYYpo5MElvoa5pSsRKZ0HhIukFwNrjccdK6I88Vz3hZ3M0g3dRXQsdpHGc16+Dl7h87jF+9Ybe9ebftMazqOifCi/OnAf6TthllMm1o1dl+7XpYYGvP/2izcyfCPVbW2tY5/tLRwyF+iKzfe/3t22vZwDj7aLkcFZScfdPg/zFKs0srg8r160kckaIwTe5bG41WnDxySQupVhlTTVr71LQ+YlKTk9T6K/Yz1G9HjG+svsgnhktfmnZ/mgVf7vrX1oR718yfsQrLDNrga0t/KlhWTz/APloPmKqv+797/vmvpo18Xmzj9Zdj6HBqXslchYXW8lNgHo3aue8RaM81rI9xqFw8ZOSM4xXSTyJFkyMqgd2rF8TXVv9jVPPi+Zuu6vAxM48p6mF5lVXKceNGsBJveR3B/hb71Vriw0wQkkyzMfwrZZlP3TmqbxY465/urXj+1kfRxlLqzBm0USBWS5giTPRj8wok0a3WIlLjzJD7Yraa2J5WP8A2eRURhZeGKY9BVxqSNeYw4NONuTIZBIf7uKmCMn/ACxCN7LWk0YB4qvdTwwECZ2DewziuiLbJcypcJqVzFFFA9qPLZmC3CsVYH/d+aub8LaNrkviLxN4g8T6hZiO50aSIyjcsMH7yPb97/drs4pY3X5HVw3YHrWb4p04av4Xv9M+1COO7gYMv97b8y/+PL+lergMV7OXs3tI83GUHNXR4zJceH9cZ3dLxo4m2x36252Y+tJfeA7K9Rntmtyu0lZIk5c/71Ztj4gj0SNY7fUII2iG3y85zXaeENZOsWhuxCkayNwVGCTX0leVXDx5oaRPGhGnWdpq7PCtb0WbTrp4pd6YPWTvVe3W4iQzRlJcde+2vcPiZo5vPDzSRwKWQ7n2/eNeF3ls9tKyBpB6ds17OAxft4e9ueHjsJ7CfurQbcyrLLuEeH78fLWtp8sdvYPN5SDHXjqayre2mmKqxPPp96rF/LJbW/2QIwUf3xXZL3tDkjomyu9xCzFlRBn1XNXJDaS2aSmMR5+XA/vVj7s9gPpV6IMtiY2HBbNNqxmmVpJAHOOaktXKPG7DC7utQvE4Y8Zq5bnNrt8osu7jI/ioktCVzKV2fRHgm9RvD1rHC8TziLbIpP8AwLcPz3U1dbZboy3yhbfeYhIn3lbdt+7/AHa8MtNZvrMNbWtw9vE/yyCJ8YrodPvtMt9GjiaGM3Zb93MjMsitu+Vq8GrlnvSl3PoaWae6on19q/P7RvhM/wDUElH/AKMr1rPtXkerH/jInwefXQ5f/QZK9bxXI1Y5a6vY8w/aS58C2A7f2xbf+zV5B+2aNvjLSWZnMf8AZuGXPJ/eSV7F+0iVTwLYsf8AoMW382ry39rU2N14s07T7k4nk09TG/p++k+WtKLtM0j8J4B4c+xXF4wnJjUL2Oal1SdtD1kSafcbu4I6VDFpkttdN5MLSIv3to+8tSJHBfzLbTTxwwM3MhGSf92u2SXPfoEdI26mjb+IZZJBMUjTPY1rRwSeILiQG5t5SF4kUrlG/wBque1mztjAqWgBycBR2FZqx3GnXEUsRO7OBms/Yxn70dDRTl9o2LrTYtNndLt181WG4fxMf7q1Y8HaldWl9LBdwultPLx/sN97bVOyv5JvM+0MrbV+TI6VowPJrKQQTqB/CrMnCUS+HlqGkL3vA660mtbjUbkW28xoUCtIfm/3W/2uKsTWsTkMo2sFxmsfw5ZpYxtaxncEkPzY610AFeLXcVL3T2aHNZXM7y2ibH61YW4kMe3NSyxhhgioVTBrnT1OtEF1bQ3CxmeNXKdCRXR6PM9qsU0fCwNv/wB4fxLWJKrNlFH40W+o3DbYoNHuHmThmBwo/wCA4rVyco2ZzyjHm2O8uHa0ZmikKK/AI/iH8LUkGtNGu0xlvqKp6ZcTx6fb290qnbu4P8Kkfd/9Cq4JbRf3CWgeM993P8q8ucLdDtpFe6uLaS0EflOkv8QVuKzrBiLi82uo/eL90/N/q1+9XTnT7fzN+0/Ssfw/plk+p60FgWM/aY1BX/ritOlKCpSdtipQlzIhibZt4zitzTdemi2JcxJKijHXbSpowD5efcOw29P1qf8AsJFjOy5Ik9CPlP0rjq16UlZmyiXdN1yzkSVLpnTGdjiPp/3zVzT9etZH24eNB92V+/8AvVlrpG1MABpD7VNZ6e8IcSwRzbumH6VxSdLoOUIdzbsNQtpZWke/dFDYYNxXSactkVWaK9cqwB/1lcmtlaLEuLYhu43mue8Q/FLQfBupNpOoxu8gfaQu39w2zd83/jvy991duAoVa9TlpxueNj5U6ceaTsewxqfWsfx6mjt4P1CPXvM/s1otk3lKTJjn7v8AtV8teLPj74r1KTbpd1LpO1vlhjjSRXX/AGsru3V59q3jfxTqUsst3r2pPLL1VLllVv8AgK/LX2GFyKsnzS0PmKmaU07RMjxabKbxJdSWWnXllADhYpj+8xt+81ZRWB5YwiN97kHvUxXbinxNja9fXRgow5UeHKq3PmPtP9mWw8N2vgua40SC9t7uaQf2hBcqyyRMv3VXd/Dtx81enzusa7mOK/Pbw94o13QLp7rSNTktZmXBkA3Mf++q9d8AfHbXdPuUttYvptSg25nkvmjjSNf9lVj3f+PfNXyuZZRXnJ1Kep7eGzGD0Z9NX0+lpblpzAfSuQ1a40q4umWNoggHGQ1U/DHxP8OeNGaLRIr3cG2M8trtXdt+Xn/a2vWhcW6RqDJHGPTK5r4bMKVSjU5Jqx9RlrhNcyZl6lqMNrbLFbLHMccuOij+6tRDxDH8olt2G3OVX7pqxcwaWr+UBGjHuBnFUU0cRjElyMdsr/8AXrCChy6nscsStrOpPe3AmQMsYGFQ/wANMtdSNtGgaKR3DbuT0qWe2tlLQvMQ/dgMLRZWEdwzxxPIRH1f+GuiLi1aw37kblK5kknuTOz8lt1PfzbmUGW4UnbtyzVwk3j2VJHVtNgUK5GRI1dd4T1fTvEonKW0lsYSoYu/3t38uld1bCVaNPna0OShi6VaXKn7xcuo23hEmiRV6AtUWqrDFaLLKyyysdsGV/1f95v+A5/8erTMtnbyGAQgr2kUcVxmrazHPqphvS1q+7aisGZUT+H5qVCDnsVWfQ5bXfDaalrBmWeGO2hj84RtGMs27b97/gVbmleTDHEiptSMYUVVncPdMR0NOAYfdr1amIlOMYy6HFToxjLmJdXvjOksSddprgf+EaS81YNMhhjK52heBXcLbGTqOlTNEiruC8qtVh8RKHwir0I1PiPONf0RZNUFvpg/d20CtcMf4H+b+L/vmuT8YWyQ3UCW+ZG275G9T3/9mrutQ8aw2UFxGbdtzJth3/dZv4v+A/415nd309zdyTyTeZI7ZYkfLX0+BjVlaU9kfOZi6UVyx6jltbS3Uy3BzJywFZ80hmzk/wD1lpZDJPLknOf0qxBaSLMY5DhT1Neje27PFWuxLYXBececrP6sOoqK+vna4JU/L2XP3afdWD2+cuz/AIUyNba3hV5FLSMMqw7GjRlO63J4RZy2omk3KRwcU1nd3UtMZAv3Qf4Vqi8peQsTyas2SBmdgxO1e9S0JSu7H3bqH/JwPg3/ALAEn/oLV65Xkeof8nA+Df8AsX5f/QWr1zFfNz1PUqO8Ynmf7S3/ACIVj/2GLX+bV5Z+13o11eeK9O1OOPdDFYrH/wAC8yRv8/WvU/2lf+RDsf8AsMW3/s1c38frG4udZtZIbl4XFqVYZ+UjzG2t+dZuq6fvI6cNBTtFnyX9rvbObELO4kP7xc9aZL5Aka4WKaMk5ZCMYNdlqXgnU5LrfhZEk5Zo9qqn+9/drG8S6Ld6CgS7mgkkP/LBXVmH/fNejRr05aLcVTDzjJtrQoaTLuvFeVio3bWVTwDV37bbLOEls0LN/wAtPvbqxXed1VooUQ88irulW90V2EeZu7MuadSMVqzOlKT0RPvVUBVEYu33c5rq/DNqZn+1PGsYHRR0qpoPhx1Zbu5G6JeikY3V0qJHaOrxHbEvVf7tediK0Xoj1MPSa1ZmX1wLTUluAfkmOR/st/FWxY3cc6/KwJrM1yDzkkKrlVIZfaktLWSHiM7Sv8NcNVx5T0aUGmdBwQKUKiqSwqrbSk4WRWDfSrboZFwK5E7m8tDDvPFGnWd0YmS4JX7pWLJf/drrPB15JeaQXn06bTnjuGKtN0lDbfm2/wDAaxx4YvdZaO6gkFj9nmVUuc4ZmXa21f8Ax2u5W2Zs+ex3DriuitWoxp2juKmru7IjamTlXjLHtmmy2VzEMjB+hp13ZpFE8vmKqqm5ix4C1HpQjvrSK5gvo2RlHIavMaly3OlON7EYluBL5kjOHH3Q38PpVLw/q8smp65skR2a6VmK+pjWt25t782k6W13GZZIysbOcAcdK81+HE/iKfxLe7Z4Xjd/MuyOchdy8VvhqcJ0JvsYVq3sqkI9z1a31NfJUSqxI68VIdWYyr5ADJ/tCorZriNf3tpFMp6/L0qWRLM/N/ZsgPs20V4k4wT2PQsaMGoWhjDSS7XP3hitBZLbHEiyfTtWAIoO1rKP+23/ANauE+KPj6w8MrLp+lRyzaqyAMBL8tr/ALTMv8X+zWuGwEsbW5KJxY3Eww0OeZb+M3j2fQba50e2068QTKsTXiTrCw3fe8tWVmb5f4q+atVu3numlMskgduDIcsfrVrVbua8u5r+4LyzStuc9SxrEmmVp0df73Sv1HLctpYKioJe8fnePx88TNtsuxLly+PaplXHtVMSOYwFOMvVwyBI/m+8Otelc86xFcMFHXntSRg7QW4JpqqZH8yQ/wDAfSpYzklj0HSi4xSFXHGfrUU7Njb/AA96dKxYZPWoZNwiIb0pko3vCOuatoGqw3OizSxzr8qhE8wt/slf4q+p/hzrsPizwrbapcxRtPuaG5UfwyLyw/8AZv8AgVfHtvLtGQjFuxAr1v4K/EC+sNWTw/fslzDfTKqvL/rEf7q7m+8y/wANfN8R5asVQ56cfeR9BkGNdGt7NvRn0Q1hZFSFhKHsQzZFRPawPJ5kivIR/fdjUcs2ozW5EiRxoeu3iq5S+jjaEIpz1IavzDkktLn6DFXJZ7S0ZTuVR6nNS6TDAizLA2SxX+LNZjW12P3W3gqWxV3w9DPHLLuiYZ29q66EWmrszrO1OR853asLlmiHJkb73OG3Cu9+E0bTQ36/xhl3f+PVw1zEm6Tj995jV6D8HoP9Gv8AZ/0yz/4/X1+Pf+xs+cy92xKOwl01t8LNcKuc9D9Kz/GBsNJ0C41HUIZLoKm1DGmdjN91v91aj8S+IbLSNVgsrqGeTbGJJCiqwXd93+KtnTZLbUdOjubd8RXCb1DD+H/aWvnqKq05Kc17p78qtKcnTi/ePM7S/sNQWM21zA+R90N835VoRoB3rPl8NTaLfyT6hawPc3kjOtxCmI/vZ2r/AHa0IuTXqVnTbvDY50iVeKztZnWO2bI6VduJtqMsfJ/nXL34luLmKCViFZu392lRfvCqwlynmfiQXEEywzszRAMyqT91WrnhH+7Z85cnp616f8RrMXAuFI+ZtjQSZ+8VXb5dea24ltp382I4xtZe4r7bBVFOldHxuYRaq6kKhoNpYcetaI1DzHUqFAjXjIziqhkSViXkVR6YxTI33N5CsgQnlsYzXS433PP5rC3U090xYMxH1quTJtCP93tV+ea3hhaCD7w6t61RZxIoDcYHFNaEtjreAuGf+51qfzdreXFhUqNmCxALxkfnUW7LCk9Rp2Z9633/ACcF4LQ/9ACXn/gLV69mvJb8L/w0D4NJGf8AiQS/+gtXrVfNSetj12rpHmf7SJz4FsR66xbf+zVk/GyVl8Q2Sj/n1H/obVqftJf8iNYf9hi2/wDZqq/GFWk12yiVSSbfsP8AaauPEvlVjrwfxI4BT5iuhVecrjHWvKPHzR32ri2s7ZYILbcu8Lt3N/E1eh+LtettItJbVCJdUdSv7tvlg/2m/wBqvOJVxjtSwcbe+eniWqnuop6ZoqGZWfLIfwro7LT7a1OVgYn3+aiyQLtGOg4rQhPJp1q0pLUVKlGKJkzisy9kaGQlR8v8Q/vLWrHzTZYldcOoIrnTN0iLwpp663fx2PnPHEd26TOdoVd3/steg/2fZxKYLZUSHsG4z/vetYXhXxJYaaq2mo6asRWJoI7u3GGCt/fH8X+996uwt7BbyFLi0mW6gPRoWy3/AHz96uStJ8xtCVjnb/w7a3WWtZFjk/hVvu1j/wBj6pb/ACLb7x/eHO6u3FvGikrBIdv3+fu0rW8DfwsuPRqw52jbczdCs7m20dILtgC0zTeWP4flVc/+O065EUbRq0zfO6p/31Vt7WAZcK3/AH1VDxR9mtLW3kWaWEtdwhtqq2BupxfM7Ev3UGrwGLTbmUyIyJCxYZ7bRVTw3bRGzkjjddqSYAX7v3FrB+InjSx0g3OkMLk3GxciNeCWVvlx/wB81m/DfxjYR6amn3928dw02GzGdrbgqrt2/wC61dv1GvLDuaOVYylGvyNnoF3cQ2UTSztEiDdkkf3V3f8Astea/Cq+iudfktA6IRbsAyJw3z7q6n4tabLceFZLu1vjAbM+Yy4z5m47cf8Aj1eN+GLbVrnX4bS0uBbPcOsUbMNqlWbb/wB8/erfLsHCWFm7mGNxU6eKhFo+jraGUQho5QEb5l+XtVgtcAcux/GptDtHtdOs7e6kEs0MKo8m37zbaLnK31qixk71diV6rt218vWXvHvxqXOV+I3jm08G6fbvPYy3V1cb/s0W7ap2/wATN2X5q+adT1T+0b2e/u7hWuLl3eTaP4mr2n9qRLT+wNI3tm6iuMjA+7G6t97/AHmX/wAdr53+cfdOK/ROHMJSp4SNSK1Z8BxFiZ1K/InoiV5lkclLl9x6BuKmXRdW/s19Uaznayi2+ZcbCI13fKPm/wA9K9C+C3w8svHCahLqz3dtBavH5UkCqUf724bm+i17R8XdEsoPg1qOl6ZA6wWMEciKp6KjK1dWKziFDExoJXk3qcuFyupWw7r9D5Oh5dR6VYXe75PT3qqoZG9KnVyI8sa9a9zy5bj5n+YIvU9TUo4TbUEQz8x4FEl0Ebai7zQIkYheprNvLku21TwO9WJSw+b70nr6V0Xwp8PLr/xA0rTrmETWpuFNyrfd8v8Ai3fhUyqRhBzl0NKVOVWSjE5y1lZMbIldF6Zrf0/WLq01CK5jiswY5Flj3Wy/u2VvlO5fm/8AHu1P8daG3h3xnqWii0a1S3l2xoZN+6P7ytnvuXbUthpMb2Mk13JNBMqnYir0/WsKmIp8ib2Z00MPV53ydD6V+FXi7UfGOgz3d5Zx201tN5L7G+VztVtw/wC+q6qQ3Ax+72/jmvC/2dtS1qHxLdeH5ZXm0xbZpgh+6jBl2t/n1r37fGzhM9V3V+YZ3hI0sW40/h3P0DK8RKeHTq7nnnj7XNW0XxMsVpMjxR26nYycZbG7/wBBrv8ASxmHzM8sAa8r+KTGXxhIoDfLDGOn+9XqE0qRRQgIOV/iqq9JQjSsiaU5Tc4tnzXPIJNQaHO5xM24evzNXd+EGP8Awr3xVJgo0K2u2QNyMtxXC3cQjvd+9HbzixKfePzNV231O6t9BvLOzuGjguRH5yjvtr6udJzppI+fjU5KjZpeJX85rG4L7naziVjjq3Neq+DLFW8Mac7u5ZrdPuj2ryOGWK5vLWOVfNSPT9xDH+73r0n4Ta5c6jI2mXCx/Z7a1XySq/N97H415+YUWqKt0O7A1l7ZvuXvHOnajNDY/ZYJZbSASBo1X5tzfxf5/u1jW3h3VbpizxPD/v8AFemv9kghZ5JFjVBltxqPyo5EDo4Gew5FfPe1q9T2VNI4mLwkJbTyjLiX1WPdXDeINGvdG1VvtMO3yzt8zPytu+7t9tte4JDIvWYflXI/Fe2ZvDSTMxfyrpeD/wACrfDV2p2Yqk+aJ5R4gtob+2FnMcQom6WTH3VryXW7ZryeYWQeSKBc5zy1et6qtyLG6tTE0cwXDIeu70ryTWYL+OMXEENzHE6Ksm5e619plT0Pms0Whj2tnNOzDbtwP4qZND5YKvw3bFPFzKo4JzUiPG9uWm/1vbFe5qfOtxRSclmyevrU9tCz7iMADqSatvbW4A2zjce2aqXEmdsajGxvlOe1O9watuNkUtKFHSn7FGAThqYBIxCq3JqZYUA/fS/N7UmyVqz7y1I/8X98H/8AYvyf+gvXrO72ryLUz/xkN4M/7F+T/wBBkr13NfMv4j2J/DE8x/aS/wCRG0//ALDFt/7NXK/tF+IrzTNZttPsCsUs1mWkuMfMq7m+Uf3a6v8AaTG7wTYH11i2/wDZq8+/afj3eMNO5x/xLv8A2o1czSe514fdHkO3zJd7DnvVhIsyAkZC1PZxBouuMVPcARQuSc5aplLoj00hYcZBFWYyM9aoxE4BHSpkdc/e5rGeptE0EcVKxUjrzVJAdu6pUJaszRCXUYkUAnFc34j8ST6Y32fT7mRLpeTIkm0J7f71bus3y6bp73HymU/LED/eNeW3yvPeEvINzEkk13YPDxl70h8rexNa+I9dtbkz2urXsUzHJkWZt3516V4N17xBHpkdzqd4+ob/AJ44LlmZf95vm+avONB006jqsVuoJjVssfRP4q9QEKKgWNAgHYVtjnTUeWwryOmtPiFeQyKbvR9NMI+9sjYN/wChVs6hb+HviDBbppurT6VqMMnmJbzLujd/7u6vP44RI+1qlTzLKRZ4iYmQ5GD0rx+SMZc0NyZKU1ZmB8brfUYvG5TVLT7JKsKquTlZFy21l/v/AP16xvh1dWtn4niubkpBGHjPzt8v+sWvcLt7T4m+D5tF1SKOHX7NWfTpx/E237v/AALbXzfIPIut67wwJDK1fR4OSxWH9k+h83ilPD4r2rPYPiR420/UfBkyWDMsstwsLxSbVZfuybtv/jtea+DNR+yeILSednk8m4Rl2c7VWTcdv51neJtWh1PW579LJbQzBWMKNuXdzn+lVoVBsxMf9ZuJDVpTwMKNFwfUzq5hKvWU77H1tour2erWwmgAZgq+ZjjB/wAiqk7rceJdFmgupUhaK63Q/LtZlZV+b9P++a4n4Q6tpWlaBaWT30jXuoXDqqySMw+Vvl/3frXMaff6k/iCwVNbki8maVUyuPK3SfMv/Aq+V/s205roj6V41Wi09zT+Pfw51DXp5fFOl3Yc21ttmtpM/dj/AIox/wCy18+tYXfneUbdw/pivtx5GiS2siUneUMGZuN+1fm+X2r508d6PL4f8UXlm0eIJH82A/3o2r1MnzWfs/Yv7OxwZjlcJv2qPQ/gF4Q1jw74ck1O6kWaTUUQxWoZsRRfe/76bd+leh+Lm0qPwnq51eOSKyNnIlw4H3FZdv61S+GGoyXXgjSZAc/udjH2XK//ABNcf+074iutP8L2elwKP+JhKWmfblcR/wAP/fTK3/Aa8mM543M+Z73/ACOy0MLg7Lax8vXskL3T/ZkZYs/u1b7xFOijIXe4+Wobi4VZDHFHtjH+1ktTW8yUgsuCPun0r9HR8C1cldp5TtAVU9RUkEaoAAVz71GiSeUAZDn61Bcq0bbgad0LkZYuWxlF4PrXqf7MVtLdePo0SPMFrDJdSvn7x2+Wv/jz4rySOZmAV/mH869X/Z68V2Ph7xMsF9OkFrONsckn3Ru5ZWb+H7qt/wAB/wBquPNYylhZqO9jty7ljiYuR6H8a/hlJqetSeMdNuoRJCiSXsLlvnWNfvL77V+7XIXsKXcRYYKPHnpX0XexwXdvLbvEojlVlbHdWr56uLO50vUL3RbtiXtpCIyf4h2NfF5fj6lanyTesdvQ+znhKdF3itzr/gqILa/1O0SNPNeKNkkI+YBf4f8Ax6tnxpqOrWniiD7FdPGiQqdi7duG+9/n3rmfg5PDb6nq1/IrFYYI049Wb/7Guj+IUoj1dXY/8u6riuapTU8ZK/Y6FK9G5h+PLxbrxA0gXDKioec/dZq6i/vrqPxNdwTTN5EUdv5KN91dy/NXCX9vd319JNa27zbk8zC9huarl5r1tf6hdTQSu6/u/nfqfvV2yw/Morsv8jhjW9m5M4i7cPcNuVmw7H/Z+81RtvZZCqJiSNdoU0jMC4yRtZm3f99GrNvbPPDePbM8kFvEfMZI2YKv96vehywVjx6nNJ3Q3R7maO+xPyfs5Rflzgfw/wBa9F+D0y22vXQupYo91qqpnjJ3LXnkMsg3JJHIFQ43GP8Agr0zS/BNvZ+HovEfiqR7O2lVTb2MPyzTf3d/pXHj3CVKSfU3wvMqisZ/jm4uJ7+0jluGZd7L87VV0zWtb0y3+y6RdyrE/wAwWOPdlu33q3bzxNDKEFhoWm24U5BlhWWT/vpqqf8ACV6/DDssLiOyl27d9vH5fy/7q/LXl060ORQkj1Z0Kkm5pnofgi6ur3w9Zy3O+a6lzuYLwvzN970pfFGsaFp8CveTQ3tzFJ5sVqshYblDbQxHT71ebC+1zWLiZ77Wr2ZX6xO/yxt6f7tZT2rAtvOHRtr8VySwq57o6YzvHlGXmbq+luBHFEJDu2xrhVrD1vQ4pkYwM8If/WKvRq6XaRGAe1Vbo5TGK7qVZw2MqtJSjqeKa1pUlnGlxOQUlZihX7tYc3+sKjtXqOt6JPmeOEhrSVt4ikj3bW9q4TU9Jl0+cvHGWUdR6V9Xg8TGorXPlMVg3Td2jGJIb3FOjTzGG5gM+tWDI0r4aNVH0qvKjq3K8dq7DhaJo0aJRJINvoPWot9G9m+9zXRaBoN7eWT3Ih8tdvEkhVY9tRUmoK7KhTlJ2ifampD/AIyC8Gv/ANQGT/0GSvW8V5Tqw/4yD8HD00Kb/wBBavVsV83J63PTnpGJ5j+0j/yI+n/9hi2/9mriP2k4fO8aafx92w/9qNXc/tNDd4Hse2dYtv8A2auP/aP48T2Zx/y4f+1GrGasjuwm6PJoAEGAKZqDfuV/3qdAd7bvWm6uFS0U9Oa5k7yPUlsNRsQgL3qFDifmkgP7oc05MGRcetOXccTYXHkURkDrVW4eSOIADrVS+vzY6ZLdP99FyP8Ae/hrKCc52NrnN+NdXFxqLQKcw23yD/aPeudiOIy55LNzUV05k4Ztz5yzVHnCBfSvoKcFFaFc1juvhtbh7i5uScCMbSfr/wDs12LIASM5xXM/DdPL0SRycl5sn/x2upHNeLi3eqxXGQxkHfinXStIpNTovOD0IptwuI8VyXAg0G/kstasp0fYVnXmuG+KtnBpnxK1az2kW/2rzhg87JB5mF/76rsEXbeQ/wC/WX+0Bfyaf4xKeTE6XNjBNvaNW3fLs+9/wGvWymThiOVdUePnMFKipPozzS5ZGkKxrjPcitOyaFdLZZNuArYzWQtxC0aqYyjk9Qc1bt72BLR4PNRZPu4dNytX0NaEpKzPnMNKKbbLSTFZ/PjneCWJgyiM4b8Ku6bczWrtIsjM7HO4msu3C3cg8yTaw+UIgwMKtWoZZ0JVZsIxyVYtXPOlG1rHTCpK97nr+j+MrhP7LSZhJNbsVZyuPMDfLUHxjmtNb0qG7tUL3FmSswzhlVv/ALIV59prz21x5spEseckNW3LeXN3o1zHFC5DjC8fP97/AOx/WvFlgVTqKcD3KeMdSFpmj8OPiAPClnJp+pWj3Frt/dxq6qyN/er1HXtM0P4h+CokulnS2uR50MpTEkRH8XWvm6LSbq91iR2tnmniddkezcq/71er6jrcfhP4YTaM2qLc+askMeGbzI9yszKv+yoVv++qwxOFj7WE6Xx3NlWcqUo1dj531q3trbUJrWzl86CGRlSb/np23VAsKAcCmDLNUoXA619jc+M+1ca4yRml8sFcGgmnhQUyaXMDRXkiUY212fws8Dal4v1iOGzMcVrBte7mYr+7Xd/CP71cgwr0n9nzWJ9L8Z29rE0apev9lbzGwuZPu/T5lWubHVKkcNJ0tzpwUIOtFVdj6XvpjBYThOJoovlryz4v2zyarp2qJHhbiHyZAO7Y3Ln/AD/DXfeIdK8URySBbRdsg2ymNlbK/wDfVee/Em31eDQI0uEvJNsy+UWj3KGVWb/0Fa+Ayui41lK593XqRcNCH4cHyNO1t9+N0saYx/d3Vr29/bX+syzahLDNGI2TdKy7VO6uO8KLdTJfIJGgVHSZnBb5T838NR3dhbTXkiDUlGRucltqs3/Aq9V4eM6jbZxOtJRXKjb113tdXuljLW8Yl2hIztXb/wAB6VzNvdhrwRQsrrcMq9f7u6otYzcMDFemVo8riR02/wDoVNs9D3ZW3lkedQztJFtOz5fu/K396vRoxjCF2eXXlKU7o1INkRvXgiCAWzbSP95azoLpk3C2u2KsNkgR85/2T6Vn2unalDbzRQ3LYk+WRfs7NsG5f4vw/wDHabpuhy2dtNNdrcyqUXMEUciu27d/Ft28f1rr5IPdnM3NbHpvwgstHu9ZbUbmRJLDS4ftksTL8rMDtUf99fN/wGtLxTr1z4h1ea5uXZ41bbBHn5VA9BXNfDm0fTPBPicq4Zp5LaNmUMML+8Pep7BTu3/lXgY23tXboe1gILl5nuaItV8veVwajMK+lXmbMIFV1FcXQ9JjtNIt7lZchU6Pk/w1ZuJ9Nu7y6it2zNbvslXZtw1UrphsYjksMVYgW3n064uhHGt1NHiQp95mX/8AZrWPwmVlGVypcKnO2s+7TKcVZnf5feqxdm4xmhbjepjyOochuKx9c0ozsJ7ZtkhXbJuTepH+7WpL812Vx0qVhgcV10asqT5onPWpRqLlkefSeHCsxuZpklXt5Y2ioL/Rp/OjudoA28Lt3bhXfC0gmUF06Vaa3ingUMoXH3SOGWvRWZyOF5dTtY8u/s+6vJED2yxwo3Qcbq7zwrctYTfaSkMlxBHug8xN6gf3f93/AOKpz6bFFMXDMQOvNS2cAW7Xy152nr+FVUxntlZmccGqOp9Laq2/9orwlIRy2hTE/wDkSvVa8r1Jf+MhfCX/AGBJv/Zq9Vwa5zjqq7PM/wBpj5vA1h2zrFt/7NXEftNO6+J7AZ62OP8AyI1dp+0wSPAVhx/zGLb/ANmrg/2n+fGWm/8AYO/9qNUTOnCfEjzO14iBqPWSWtFJ9afHhYk96j1Q5smHpXKviPXlsVYjiIHtiptPZGnwecVWjYNbADtT9MI8+rktCYyN6VFkXBFcR44uzHLBZKe3mPz+VdksnyuXPRTivLtYu3v9Subpjnc52j0XtW2ApKTcmatlI4zxSDn/AL6p1DfKAPxr17DueleCU8nQIDtxu3H/AMeNbiXCp97vWL4NOdAt/of/AEI06O4aTUpEboG55614GIjzVGLmOlt2WRcrTrmM7KqWbFcMvC1dkYNEcGuV6M0Me8OGUejVj/HhWur3QbwR7mk0raeehWRq1784kBrB+JxvrmDw/JayMQlnJnDbePMavRy3/eInmZlrQaPPrbTbgw+cY2XdH5gDDqvzZ/8AQacLZRbsWSU+YQyhOzL/AHqnng1RlDTOyxnp8+6o7eKUyBXuJMf7Jr6ps+UsoliC0Ev2cw/ankL/ALxVgPH+7/eqykKtG7Or26qMqW4rT8L+HYNTu0guWcfNtZGk2n/vrbVu30OOK68llgK7tvLL/wCzVyyrRTtc7KdKpa9irp5vJd4toPtcecBYU8z9f4a6XTdNu5RFEunX0LMvzOlurM3/AH1JXS6Rps1tZrFbyQKuSdiKvy/71dHpnnJMS8qBe5aNf/i68HGY2y91Ht4bBtrUm8H+E5o76N59QeJR3lsIOP8Ax5q4H9rvSbzTbvw9c2xR7BredDIsKpuk3fNnaP7u2vZfDRFxcMf3J8s4+Vf/ALKuB/bI1Ka38J6FpP2aNorq7lmafGcNGqrt/wDIjcVx5TiJyxqbKzKmo0LI+Vg3NSb+OlQtTHc9q+4PkLku/mpN/wAuKomQ54NPEpPqabQcxZ3Y7VNZ3M9tITbuUYMrBh/eVty/+PLVIPn1FdP8LGsovH2hyalEk1n/AGhCZlcfLt8xetRN8sWzSn70+U+6Umkk0axub5GW6NvG0q7fuuy/NXzL8W/FV9e+IZ7YxSQW+mzeWkS7tv3vvN/vcV9V6oF+yNu3N9TXy5480PWbTxFc2pI1KW//ANKkS1jLbl3Nt3R/if8AvqvhMByLEScj7JuTpe6anwo1ZG1q4jilxHe2mQPVg3/2TV1XiBbZdWVVa3VpIMMx/wB2uZ+FvhGWzii1rU1uLO5G4QW6xeX5a/d3NXc3ikXbTYkZwvBKqcVni6kfrD9mzuw8ZKj7xw3jDSNMTWZkW1iKsVx5cSrtqrqvg/TxrDrb28cVmsSuzbmGfl54/Kuh8ST2j6huuL3UI5V24ARX2tjotWTLYyCW6hhuhM0exvvciuqnXrKCRxvD05SbZ47c6TboZDG8o5wG3Ulho169ncTi6mjWLa2M/K2a0btrYSMsltKu+TlVdt3/AKDXQaVFps2lXUMdq6O+0FnViw/3WVa911nGnc8VUVORa+GUF0fB3ieK/uDKNtu6bt3y7fMpdOPO30rd0NEg8M6haQqU3WfzKWz901g6d9+vnsRU9pVkz6DCU+SkkbH/ACzX6VBI+2nhiU21XuzhMVzo6hkzjbmn6fdxWVpJdXEyxxJN1P8AwGsaO6D3T25POKvWttFfwXGn3K7oi0bDB+YN81bxiktTCq9B0kbIHyPkB2r9KgjOQfarl0FhcpGMBW2r7Cq8YwrD1rMtGLe7Ibrd/e5px+ZN2Kh1ggXAqxB/qvwrpS90xv7xHENq7ant/nJFQRfMGz0FWIdqoNtKwIpXJ2yP7U2xZvtXy8NtOP8AvmkuGzI5NV4rlYLlGfd8zbF2/wC1/wDqrenE56zPpjVOP2i/Cf8A2Apv/aletYFeS6p/ycV4S/7AU3/tSvWc1uePM8v/AGmcHwFYf9hi2/m1eYftSXSwfE/R42OFm0vb/wAC86SvUP2kxnwPpv8A2GrX/wBmNeKftryPF8TNDeNsEaYv/o6StqcFOXKbYeXK0czLLtVBtzj3plxJ59rKoGPl9ayBqa3VpA6HLyL8w9K0bdv3QrklScJanqudyCA4jFLprbLkjr0qvaPsmMbDBB/Om6hut5xPFnmq5bqxKdmaPiW8Fro85zh5f3afj/8Aqrzlnrc8V6iZzbwBs+Wpdh/tN/8Aqrn924nivRwtH2cLmnPoOViSKefndvZajX1pI2zO390iuqxTlsj0LwRdh9HIJ+5KwH/oVPhm3eIbhUON8ak+3+cVzHhC++yXDW7nKSfo1bejy/addnkz2AxXk16PJOTM3L94kdvaD92q98VNJlUOKgtD0GKnm4Q143U7tDJ1NtvOM1U8XW0kmm6cY0LhbMptEO9vmkapdXfgcVoG6ttQjk0sRut1p8Mcke2PzGZfLVmVVrtw7cJKSOSvSVWMoo4/UrS0i0W3CiF3RCHUW/lvu/2m21zkZRZ1+zRQlj2Z91dW3ifT5ITCseps5B5hhVMJx/eZq5hNTtJr19+nPPboN2x5FWbd/wBdFX/x2vosPJ8uqPl69NaWZ3Xh+11ZLaLZBFblvmUWoVdx/vNt6Veh/tRbtrNrqRULb2GxWY/8CauVTxRI+liy0nRhBKHXDRs0zfeP8O3mrC3+v3OoRxajY6XptwF/d/bh9n4/vHzGrllSfM7nXTqQSVj0Oys75AoP2hVPUxTxkCtvTTeRSTqm8sArM0sKtuOPQV5Le6w0OpWf2rxHBcFN5K6VCyp+DMqrUFt4wmg1G6/sxr0lArb7q8kk+bP3tq7V/wC+t1edVwE6isj0aWNpqR9J+HZ7tSqXxBH8DwWu1lH/AHzXFftd2lpcfDHT71ldpYtQCRkrjlo23f8AoK1l/BPWL+816/XV9TnZY1Zkj3N5O7cq7121s/tWCS6+EcVxC3mW6ajCzBZdxwEk5/8AQa4sDTlQxqgysdUVSg2j4/eq75Jz2qZ+KibFfdo+MkiLHOc1aKL1YFj6gVc0bSmvNH1fUFz/AMS6GKTI/wBqZY//AGaoYB8pOacmJIiAAUkhzj+9XUfCfSl134haFpZ+5c30QJxztVtzVzk4wuc16N+zZbCb4vaCwVfkmMvzf7Ks1c+JnyUZNnVhY81VH2xqLqsLsLwIM52qygVx2syk6g0R88BYvmUyqzferO174kNpuo3NlqelNE8RP7yFtyt/d/u/L1rlLbxRY3l1E66rPcPHYSRyQiH52mVtysq7dv3a/O/ZSqO6PtKL9l8R1jD5Su+4TPqtYs93fG9+7eFBxuA3VjjU7mXwD/wk0FpcXjpaM5JTMfmL94Nt6c/yrgG+JepRaqtx/Z8H2Z4wj27bnVWG3dj5v9muuhllad7FVsfCna56B4gvbz+042W6skQ/3kY4z+FW79dUu8brxymMDySFU15Q/wARb+5uLh206y8vZiG32/LG3y/N/ertdMvm1Lwxb31zaxKkkHmSrCjcf7q/ersnhKtKK5jmpYmnWk+VmJe2PiNpz8s4HqpX/wBC3VteGx4iRblZVeTHTzX3VzMyr8shaaNX6fvc5rpvCOnz315DZWN/KnmH5VR9v+8zf7NdlZ/uehww0nbU6nRbDV5rC/kukt44lgZRtXln7KP/AB2uBsXxIa9F8f8An6KkFpaanI8UMMP7g/elKvukZv8Ae2/pXnV9GbfW7q3Vt22dlXjGV3V48VdXPZov3TVgfcQM1HfcA06zHrS3Kg5zUWszdnKZ8vxD65iY/wDj1b2jHF08h6AqD/3y1c34nka3v7WdcfeZT7VZht7u/wBHliJkhSWTf5gXOV/zuru5OaEWck6keaxv3RDXEuP7/wD7KKhZtqk9aYiBcoJBIke1dxP3tqrVLULoRRHB6Vz8l5GkZ2iZWqyeddCNOSTirnmbLdfcVmaeGnle4fueKt3B+Wunl05TN73JEkxbsfU1JbuDHxVeMg2g471HDP5YOelCiHMJcPgn601AFsTN5e5mZmX2/hWq+XuLgIgyXbao9abeX8ItwbYsY/8AlkG79hXRCGhx1pan1Dqf/Jw3hH/sBTfykr1jmvI9TH/GRHhE+uhTf+1K9dps86Z5n+0gceBtP/7DFt/Nq8M/bcGfiDo3/YL/APa0te5ftJf8iNp//YYtv5tXiH7bOP8AhYOjf9gr/wBrS104X+IXS6Hjvha43TJC54J/8ertIBlOK8vilaKbchIOa7/Rb6O5tElHy4+8ue9aY2nrzHfGVyS5Cpck9M1O22eAoecVU1h1MaSr13VEt2IrOeUt92MtXHGLk9B82tjlNTkWS7kkHTdgfh/+uq8HO6opnxjjOakgO2IV7HLaNhxfvWHM2OKZu2sDShcsTQRmg2ZJnEu0d+jV1Xw/le4S6mkPJlxXGXCs25wOgzXWfDY/6FL/ANdawxa/cSZg5Xqo9LsvmUNU1y2ITVeyOFAB+tTXHKda+Ytc9K9jE1I7iPrWfBr0mmeP722yBG1zHGWPbau2tG9H7wV5z4rnLeJtTZWyDdSfzr1sFRjVi4yM4VvZTudP4wPh6x1s3z6hIwu/3otIINu2Nv4vMb5f73y7awzqOgRln0vQn/eZzPe3hds+u2Py1rCnnL3lnHMNxjh8v6bmZv8A2atHTrS2ubHVzPIkZtrQyxHzvL/ebl+7/er3KVJRgk2fLY6rF4h8pft/E/iKW0eBdZureA5Xy7dtg2f8By1ZULLNdsio7SIMFmP8Tf8A6qbo17DY6ZKJbOKdpl2I0i/NGd33k/2qbqctuup3JsbaW2t5IhiKSXey9P4q0UIo5XKTJdQtrm2vpLeabZPbZjYB1O38qLC5vI55JYLiTzXbl1b5m/u/59qr22LmYFzHCGBV2WPuor074C6JbeIPFlxbT6TFd2aWTq1w8I/cs23ax/2vl+WsMTVVKm5PY1w1NzqKx1H7L2marLrF5qUsM4smhZN7puBO5eOv+zXqvx20ibVfg7rtuyRNNBCt1+7GCBGysx/753VoeAdMXT9Jh06GZ0it5WiVV2/dX7v8P/AqufEjUrTR/h5rt/dRPdwQWMgkh/v7l27f/Hq+VVZVsVGpHue3Vp8lJwPzxlPGKhOTV66tLhJS0sRj3jIQ/wAK1WkQjG0Zr7tM+Smj134c+Hnm+AXxF1ny8EfY44z6+XMsj/zWvJkfauMV73+z3qFzd/Cz4g+F7qEDTY9IkuVkA/1czKyhf95tq/8AfNeDyHc27pXPSk3OUX3OitTUKcWhrNu617R+x/ZNdfFJLkDAtbKaRj6fKF/9mrxV1y2a+o/2KNGKWmva7OvXy7SM+/3m/wDZa580qcmGkXgI3rXPR/i14X/trSZZrO83X0IKpFhfn/2cr81fNt5f6rpJnubKe709y00fmrlG/wB3dX2fcsw3MS6qOW+bke9eI/tH+HZm8FPcabChtlvftF2T/rA2373y/wC981fJ4CtGNSNN9T6eq3KB83WesXLSFb6SeVT3aY8Uo1FXkUx3c8Dj7r7mXFVLQWYuIhewzSRtcL5jRPtbZ/Eq/wC1itjxFomkLryw6BcXEunyiMxNcKvmLu27lbb97rX1/wC7hsfOv2lxF1fVU1EFruO+8z5h9qjWbcNvfd1rsfD/AMRrjSLEWVz4d0e6T1VGRh/7L/47Wd8WPC+meFbbTLbTPtDalEjR3s7xyKkjfwtHu/h+asjU5LSaSzW3064tGNvG0wkm8ze20/N/s1m6dPER20NPa1cPLR6nV2Hj3Q59Xie/0ptOt4kyIYbOGbDN1bd8rd69Y8A+IvDE9hNrEcMl5GCUhIt/L2tHtZlb8Wjr5h+0rLqpRomT5NgwvavWPAl7G/wruNHVgIm1ORpXH3lDRrt/9Bb/AL5rz8fgYKlzI7sFi3UnaZ0XibUtU1AXOoIqzXLthA4427v/AImsnXCy62JU+7LFHJ+a1o2rwWulRq05MMSiPzJD0qDxOuX0yU/ea15/76avFkuWNj24Mlsm4BqacZBNVtNcMMHqKtyfcNc73OpHG+MUQ20YCPnzVwMda2vCbzTmWS4WNSsQTYn3c9KyvFB/0cn0ZT/4/VzwPf8Amac0hiMI83acjtXpx/gHm1f4pqsljLePbC9jW76upb5tv+1XL6nb3f2gROh2t91l5U11/wBismvm1WO2DSMuC+6oZ44I3SSN2hY53KV3K1c9rGtznEgEEOwEHb1qlfP8qrjrmugkR7y/uEnslhgUEJNbyffrHl0uB5wyXjKqSKzLLH83f0rWC11FKVhWCJapx/DWdINyGuhksYTt8ySZ1K5wi7apCOaG+2W0MEFuU+aVjufd/vfw1cFd2InOyuU7G2ktZBNdIsbOm2AFuSze3+6GqhpkKanrMjsEa2ttwjC/dYZ2rVnxDNFEI1VGa4YssbYxt6b2qz4Ttvs2ntwRub+VdEpqnDUwpL2krn0rqykftC+EMD/mBTf+zV6xXk+qH/jIbwh/2Apv/Z69WP1qGzz5nlv7Sp/4oKx4/wCYxa/+zV4j+26xX4g6N/2Cv/a0le4ftJD/AIomwPrrFr/Nq8U/bhVW8c6LMR00rbj/ALbSV1YN3mC+FHz63Mfm+natfQ77yXUM+ImPzVjBgKdAxiba33T0r06seaNjqpzO8vdslplTWHqU6rp5jP3mOBTtNvDNCYifmUD8azNYZkbaPQGuKjR5JWCcrSuUWJeUDsKsdAB2qvbAk73FSM4LYXtXZJG1N8qu+pKvCk0gBzQgyBUjMqrzWZ0t+6Q3Jxbv78V0/wANm2WkvGcS1x10SzAeldN8OZMvcLjqVP8AOpxMf9nZw+0vXiepWJ3JmrMn3KpaccBauSsNtfL7Hs3Me9OJBXlOtfPq94TwvnyM30zXqd79+uN1Cxhs5damlt3kG59jKNpX/wAdr2ct6nm46ajG7MQXwvhEJYIIvIWONfLXG5V3fe9W+aqskTwiVBGWwvdasadDvtneQYAkX/2erP8AaUb3GrPHD+7lXb8y+Zt+b+9/DXtrqfNTSm7tlbS7S7vbRQlvLI0ZMhWM8KtSWnlWt15ep20xij4kizsYr/Eu78qs6HrEmg3v25bceaFMcZkHEcm77zL+NZ1zfah4g8RTS3Mk15dXLbMqNzFj/Cq9/wDdpXbun8I0lG1viLa3Goa3r8MdhZdVCxQQjcqqPf8Ai617h4Ej8QeG9LEkccqJcSZZWgUMf91f4utJ8K/CSaBALe91e7j1Db+/SB9qRs21hH/PdXokGnwXN3BNb6neokOQDHIH3Nx825q+XzPHKUvZxWiPpMtwbpx9pP4mXvAFhrEN/NdXOqaqbVkWSOK5ghjV2YfN8q7mX/69SfGq41PT/hPrVxpsw80RKsrybeIWZRJz/e2tXSaSzm1KCaRtpwS45NUvHmgnxV4H1jw/HMIpL23aOOQjgP8AeXP+zuWvPwk17aLfcvFxlyux8I6veNeSNIz5TH3P4Y/7q/59aqPp90tulw1tcxxv9x3hZI3/AN1q0Dp1xY+L/wCytStfLmsJGSaFxn94vVf/AEGusu7nekiPKGWZSsgDda+3qYj2aS7nzVPC+1bcmdT8OdZ1TUfgH490fT7JFliW1kklRcMys22Tc38Xyx/+hV4c7wEuFRgqucA/3a+j/Dumaz4Q/Zo13xBozRtda5IkszD5/Ls/9X/318zf99V83IxlmaUtuOOTRh5RlKbXcnFqyjEWH/j4RR1boDX3R+zjox0L4S6VC6gTXW68fH/TT7v/AI7tr4biiaWdYoyzO3QE197/AAXfVf8AhV+gDW0ZL0Wi/K/3hH/yzz/wHFebn0mqMUjpymPvyNrxJp91qOnXMVpq15ayyrgGN1Xb/wCOtiuQ1jw3qklibBPFWqxeanllsRkP8v3uV/8AQa7y7aEZRp9nvnFc/qtpHdsjfa7pNrlv3Vwy4/8Asa+QdTktY+jpxPmf4q/DkeDbIFI5dQS7l3C8X92kTf3Gj+7j/arzRp5IjGjAiSM/MK+y/Eul2mtJHBei5NsPLcw+btVtvdvWvl/4paB9g8cXNrbWcdtBLJ+4dPuSf4f7tfTZXjXWXJPc87MMNyLniQeNvGOqeJtH02LWbpbmW1DIk3/LRt2eG/75ro/Fvh3RI/D3h7VLfWZI2v7ONZEkRpFSRY/738P93bXlExkhSSOQsdsmVUn7uOlamhXsdw4iuJMKG3Bd21WH8X+7XsPD7ezdkjxva+8+dXGXyN/a6ksMGQbmXmus8FlGMlsbtEVpVKq3BMi/db/x5l/4FXP6UiXGvWyOGt0ku1UFXzsG7tWxZ2jQ+JtQske4O0blJgyzL/eqavvQ5SqUlGfMjspZLa4MulTu8eVVioGNv+7V/WHzZ6T5fKLbso/3fMasCbUraIwQ3qSmXHlxybf3jf7NbdyFbR9JljIAaOTt/wBNGr5vE0ZQtc+ow1WNXYsaecY461ekb5Kz7A4IFXZ2/dEVwyO9HL+JRm0k+q/+hVb0fUUh0XbdSosedqtn5lb+7Wd4quPKs5jGC5DL8o7/ADUaVDBL5a3MQlVjhoz0r1KUb0jy6z/fs6mySJbX5HcIyZEiik0q1i03TWgNy118zSP5iYqK5mt4dm5vL38RoG27v+A9qranBPexLDbXEkIzudgvzFa50WJf6jdiCV7e1LMq/Igb736VNG9xJCk95GWnZVZ0Xja3NSo6qP3cDtM38co5qkbi6Ak+1XFvFBxhvu1pHUT1I9ipeS387MZXXaEz8qLWdrEk7RH7NMI2b7zHsKs6pFFPAbZXIjY5JLdaxNW1GG0tEO9WSRtqbfm3Kv3q3pU3J6HNWmox1M+aQX+p5PCY2Rj/AGf71dhBEIk2r93GKzNb01dP8VyQxn90W82Lj+FvmX/0KteI5UfSssRJStY6qNPkPfNX/wCThfCX/YEl/wDaleq15Tq//JxXhD/sCTf+1K9Yqzx6m9zzX9pEZ8Daf/2GLb+bV49+2Zbed4y0lRyf7M4H/bSSvYP2kmx4FsD/ANRi1/m1ef8A7SFgmpfFjQLeQZT7Duf/AHFkkZv/AEGtKc3B3Q6SvZHy54j0W50a5VJInWGQboS38S1nLIrDa/51t6jLLehzK7FmZmXd+FYDArIyMMEV71nbUmnWi9UW4Z3gKMh+Ze/rT7uf7XJ5x4B6+1UlOKeG/fLH2IzU8pvzpu7JZW2pheKbbruOaZI259o6Cpo2WJcEc0Ne6axleV+hOnBpkgZ3zSeZnoKWRiF2rwTWaOpzvHQrXRHCjk1t+BHVdRkB/u5rCnXauc1d8IyGLWoyedykVdWN6LPObkqqueyWDfKKtyBtgY9KzNOk+Va0pn2x818lNe8e9F6GVfHBJxnFZPxDn0+BdUtjA5nK4VvObPzKv8P3a1rwbvbNZnjiz07zr2a+1B7dZVj48piv3V/76r0MunaZ5mZRcqeh55pcrfZZUb5sMpz9NwrY1vX4LLTpNP0hY4i7bpJ153H/AGf/AIqubW6X7RKsCsqDGM9+tFjYX1+LqWOBykETSyNj5VFfROmnLmZ82qjjHlRHtnu4YolRmLPyzDCn8a9B8JeH57W5tL86msEsabR5A3MIf727+H/ep3wU8GQ6xrEd3ryCDT4TuVJh/r29h/d3CvaNOuYbvV3eXTbSOGCRlDyKHY/SvKzHMPYy9lHc9bLcEppVZmBEXjgF1pV7rd9PLMBNHHEpY/3vmZf7td34f02/tY5VuNT1FImVfJjuGRpIfo35VnnSPN1AXck1qfKOYEaPGw/8Bb5q6K1juWw7R20i/wB07lr5fES90+iilE6HQ4JzZKJL6SUj/loEXc3/AI7W/B0V0fp1GK57QmEEWEs7SFT2Eg5roYNrLkKFz6VzxOfEHyf+1R4Ys/Cni1fENjORca5uke3ZMeSwZdxUf3Wrxux1u6gjljbDBgTxxXp37UvihfEXxFksbYM0GkD7Jg/xSL97H/Aq8+8AwWVz440SDUxusG1CFbhD91oty9a++wy/2Ze03Plq0n7b3T6B8W6o/g/9lvQdEuHkW81Wz8sJja3ltukb1/vrXy9bjYrD1NfR37cTzLqXhuEHbAtvPtT+ENuXt/3zXzpGwZQcVpgNaftP5jLHz99Q7E9kVS/t5HPyLKu7HcV+gvg66a98IaNeM+/zrKFt3r+7Xmvz3sEe6u0ijXLyPtjGepb7v8q/Q7w3p40jw7pmlu/NpaQw8D+6qrXkcROygd+TdWS3qM0Lb5toPU7awLlp1tHihuMy7TtkaH/2WtzUBCsY2s4z/dFYM1w6Nt3Sn/eavkZs+lpLQ597fxDBBK8swvJJGx5sQ8vyV2/3f4q4bx14V17xGIrZr+yMT4K+fbqu1v725fm/75r0DV5wtu6TzmOLHzMJmjOz+tYtrruhXbSRWupxSpbsqMrNlg2fu/NXbhXVpv2kB1eRq0jwb4r+Gj4Zmt4JreyRpwWxEJVbd8vZmbH96uCniNpKAFZHB5BFe2/GfT9G1BFM4Wy1NF8yJpOPNX+63tXI23hqz1fwvbta6hYR3FqjeYQAUZm+bDN977tfXYPE81FOW58zisPeo+U89u5Ve4LJypwK3fDV1cWWpNeQy3EuF2yMJtpX/GudvoTDcvEdoKnGQysv/fVS211IkoPmbZP71eg43Vjy+azsdvruqGWOCVLx5QH3AO7Nhv8AgX3a9N8Wxxi00d4myt1a/aun3fMbzMf+PfrXiEN5BeqI7j5JN64YL8rf4V62LiefwvoEkziTFu0aH/YWRlWvFzhWjA9zJZfvJItab1FWbpsLiq1grK4DDFPvGARs187Lc+kuczrrfu1GOsiilsby2YR2DxytOvzK6VV8QPI0kMarwz/Nz1XbWr4V8yK+ljiiAl2cBlr14Llo3PJq/wAUuxNZzzpcXlo0txCu1JN1PtryWe4kht5bdRH8rfN0qO21GyuZZp/skwKELJx8uaHudH0u2nvDp3l+Y25i3JLVhy+Rdx72K293NfXV+0hkVdsbNlQtU9RW0uniYxs4DeYMfdzT7501ONo5QPKC8BPlFV7a7W4tpEhdYYo22YI+8K0joTzEVxcR3iSNHKsiKcEL93NcDqWpRXt0saMiRxHy0XptH0rf8T3Vxa6PPBYWkqwbvKaURsVVe/8Au9q4YrivZwdBcvNc8TMK0lLlR7XroWbTdB1NZA7vp8YLLzu2/LUUDfJVLwrKbz4e6exbe1rNNb7f7vzbl/8AQquW4yMV4FVclSUex9JQ5ZUk/I+gdV5/aH8In10Kb/2evWMV5Pqw/wCMivCP/YEm/wDaler7a3Wx4czzH9pFseBtO/7DVr/Nq5D9odceOorlD88OgyeX7tudf/Zq6v8AaSz/AMINpv8A2GrX+bVxP7VkrWYvbqJsONKhiB9muG3VcVdqJrSfLr6nztNZx2BWTVLhlQ/daI7lrI8QR2l00t5prNIsfEm5drN/tVmsbi5nYu8krMSVy241oWWnXReVBFl2RkRWHBbtX0Ci0tWedRrJVORLRmIpDE7jtocMuGxjP3TQArdTj8KeS+P4X/pTOoRDhc9zTlyzYJpsRy+1lxViNVBzjNTJ2OinqPjGOtOLKcAcmm8+lNYHHFZHUnZEd2wI2g1Jor+Xqduw/vgVXmGByOan0dd16m47QGGK1l/DZxSblUPW9LlV0Ug8VrXbr5Q5rm/D7mSBlzypxW3ctiHc7fSvk6kPePcpyvEimVnUBRXGfGxXh1uxkBd47jT45I17D7yt/wCPLXaW7iVcrVX4saGNS+Geka+h+bTrqSzuNo+7HIdyn/vpf/Hq68uqRhXXN6HBmMJVcO+U8TidlztOM10XhzQ9V1BJZEJjtY4cyyZ+VkbHy/73+zWRBHbLOyPI3l/wySNtIP8AwHdXqOkarpUWkw6bZq8IiJ3IRnO7PzM1fQ4mtKEfdR87hKUJu8mO8NaRdWVpHcwajdJdBVM65VV/U/drfu9TupbmOxOsXdltRS80MUbZbn5WX+977v8AgNYsl/bpvMsqlVjDYzhmb+ELVCwj1CR5/OFvMo+bzQflrwqnNUnzyPfpyhCPLE7mzudchs42hvbfk4E800bOv/At1djpN94hmRoIUMzG33wX6Rbo5G/3WZfvD+VcV4G0DV55INSnOnTQl90alpF8v/a+7XqVjPGjnzbsjHVcbv8A9VeRipKnLlWp6NH34knwyufEU1pOfESwh0kKx4hZJPp8vystegW5uiFQRRe/zt/8TXNabLp4bc7vz02iuot5IzHlche2RXCpXk2TXjZWPgX4kxT2vj/X4LgAyx6jcBjnv5rVirdyDnam/wDv4+avaf2t/CB0rxtD4ht4GNrrUeHbPS4j+9z/ALS7W/76rg/g54Uk8V/ELSNNeIi387z7p+6wx/M3+H/Aq+9o1YyoRn5HytSEo1j079sCdZPD3gyK5I+3taNIwA67ljz/AOPV86hcKFz1Nez/ALWWtXOo/E+9spblDaWCLFboqrhfkXd/49mvImKyKqg/dGK1wS5aKMcX702z0X9mrwymufE3TWmUPbWJN5cE+idF/wC+ttfal5NEsDzNPFGkZO5i1fPP7Fxs/sXiHELi+BhyxHy+X82fm/3q+g7yJ5o9qSFCPTvXy2d1XOs4voe5ltNRpKxg3Goaa7BjqKOrDKbn2qR/wKuev9X8PxyBTfQ+Y8XmRoZFw4rc1eOG3KxvcbmI+7t3ZrndTtYZZVwYSVOVPy14UeVy1PdhD3dDE8XazLa6b59hDG9wCvDqVUdf4q4mC1vr2+/tOTSXmuUXEiRWgVVdj/CB/Fx95q7jxBolpfoFvUyqnco3svP/AAGsHxlFeDRlW1vri1kth+7Mb/MF/wBrn5v+BV62Gkn7qOequWV5IzbkXAuTZ3ZW3jeMM63K5X6fSs0H7NHOYLezjtVi2/6ONuxvWsyS08Xy2gQy2brIxlZ8R5O3/dX/AGRWJJY3d9Zod00dwZGJdGZlPT+H/wCyr1adLzPOqzt0OHENgutxmVZXthJ86A/MVJ/vVBdQQfa3hga5lhXLL+7w2f8Aardm0OTSLiG91oPcQeZtby1bdj+H5vlpdV1HRL1bmOK31C0KnEXlSeZ5i/7Ve7CfN8LueBOly/HoczCdufevdbCFrfwd4VtZR8wsfNP/AG0ZnX/x2vIPBmkzeIfEllolvBIWvJljV2XARf4m/BdzV7/4nFm+uNFZbGs7OGK1hC/dxGu2vKzufuxgexklO8nPoY80jRhNvdqZduRAxPzYqnezObny4xkL1NWJ8vascr+dfPKN2fQXOX15l+0w7TnGaueGZJGaf7VHJAIG/cXIVv8Avmsi+P8ApEIK79+7LbunzfT2rpPDlxamH7NJcSxz/eiChmLLXrS92jY8hy5q7NPUdXS2055ntoyRjLxYG6qkV08yo09tiBhndcc1r3E+U2RrEVP8DK27/wAerI1NQ91BJLOqeWeI1aP957VzxNpFSbUs3LCFmgRRkysNq1SuLlTdLFHC5TaWMn/1q1LmSOUxmPrGrKUMa43NWbaRzXNwIp7gWbo/zSSDcqf3W9q3hy9TCd+hhy+IxKlzpzWKTwA8xvO0bNj+9/DXL6hcqym2SxW1US8Zbfj/AIFtrY1DRTEwlMj3DscMFi3qGqpe2k8cCvDYRRsD/rAjL+le7QVGKtE8LETqyfvI6/4ZXKT+HNXsFlYtFJDclccfxK3/ALLW1E2xCcZxWX8ELRp9dvoJwVeWxkL5Dbm+ZWq9KoYsqnA7V87j4qOIbR9Jl7/2VH0Lq7Z/aI8JDHXQZv8A2pXrWK8l1ZQP2ivCOB/zAZv/AGpXrWK0i7RR5Uzy/wDaW/5EfTf+w1bf+zVwf7Z7yp4bSSPqzW6t/u7pK779pA58Daf/ANhm2/m1eeftrTKNGhtW/wCWhhb67Wkq6X8SHqDf7tvyZ8y+G8pcTSGPzWEQx82MVuQ/bIYZL8RLsgVtrHna20VheG4sPJdTuY7aJQ0hH8X+zSa9qNzcyBro7SRmG2B4iXtxXvykm7IxwmG5IqpV+RlOxnkaRjly25j7UKkj5w2cVGoUOFZc5/SrEQwCaDpSuRwLuchh0q0IjgBahgVyGIPJPFPQy5yWXb9azlqdFK1tUShXH3mGKY+4N8nPvUkhRSAxJPWmFxuweAajY3k4bEUsRYbiQTRZPBFdo025l9j/ABUs52gHPy5ohVYJ0nMKzRqcsrdDWv2TjnG09D0bw5Kguplz121v3IEtowHJFcPp8zzxxXVqcj7rD/ZrrtOmM+1SME98185i6bhK569CUXGwaYzo5DDg10GgbL5dQ8MX0gFhqqNBycFJP4W/7621lRxFXMZHPanXDyQPFPEcPG2QRXJGXK7luPMrM5eHwppthbLaamLVrxizXEkhxt29VWrKWNtHFLNYx4MMW5mSFWKxqevy1ueP7mNry3vprmCCPUbcTYc/L5n3ZP8Ax4f+PVy954ktBbLZ29rc7PMXfLC7GORf7v8A6DXsU6tWrHmPEq0aVOXKT6Anl3z3pa7v0kGYftPRR/utXXxXcpgQwQxptzvaOFV21h6Zfw39n9phS4VfQritTS5kn2vNYyy2+7a5Y7Rn/drOvzPVm9PltZG14QjgiUpE81x5Y3xK106qP/Htrf7tdtZSwqPNaOMewbNcnpU0v2u4isoJFVEOPMjZQ4/2auW+og28s8dtLb7ZfKCyQPuf8P7teRiqbm9D08PJRVmegaXcMbhZN0axof7u6unhu383y4SkoP8AFv24/wC+a8wsdQVblYZp44pZF3RpJ8u6uu0FLp4lniRAQflBj6t+deS1KnI660Y1Y3Og8U+H9E8U6O+m67pyXdqXDYb5WVufmVl+YNVPwX4I8KeDPOOgaaLee5wXkd2d2Ufw7m/h/wAa1Y5bzy0MkAd84YI33TV+MZruo4mo4qmnoePOlFHyB+0L4GtPD/j/AO3x6m10mstJeSQSLmSD5vmG7+JfvbfpXksOlahqMki6ZZXNzKG+7BGzso/4DXffHLx3eeLPFtzJHaCzjsI/s7qG3MzBtv3v1/76ru/2PNQhi8U6jGlrJJLPYqrSDogVnb5v96vr41atDDKpM8edOFWo4I7X9lLwxqejeD9Rn1jTprC7u5x5aTx+UzRqv3tv1Zq9cmiYEbpUVD9794ymrwPtVe6SOVdskSN6cV8hjMR7acp9z2cLD2cEjlNR063Vg/262j2nO4ysxrE1BDFMUTVdxK7vkK4rX8SwWpkKxQKkm4fvCvSuX1CxX7SqxI5KqPkm2158fiPWhzKJHcXrhg320Sxt8zbm+aq+ovI6MqCJo2HSVVxVOaKdHaGSFFI7j/2X2qndRhVUtcEEHKjymw1enTpoyrVHYoaxYaCbgC7CW88h4mttoOf7ytVTQrzQk1dtLtPnkQ584btxT7275av6zaNNDFHtVkYgsZG3KP8Ax2uWXw9pNuZLr7EYSqus5hk/h+98v91/l/8AQq9KEKcoWlI82U5xndI0dWmguY7m38xZMnbJGFVhJ/318oryrxRZPb6yttpsPnO2QqQnc5/2WVfutXf/ANlQwb/ISZtuMf6T5o/+Jqnf6FpztK7eXBK6t86DBV678JUp4d3Ujix8J4iOqLXwSgl0/wAOav4tu4HhuX/4l9ju42s3+sb/AL52r/wJq1w7rbsU6v8AN9KnvrR9G0XRvDQcstpArzjs80nzMP8Ax7H/AAGo4wPJAry8ZX9tVc+h6mBofV6SgV7SPYrFuWbrVLVb5LW1ZFGT2FX7p/JiZh1rnbomR3nn/wBWvX3rGlG8jrlNKJkygtM3nSqHHr/e+9XSaTPcLEdPht0ineJUkmibaVLLu/iWuZslt7m5t4biNmea5VVI9d1d3o0aRz+cFA33vlKf7o2tj+tepVVoWPHgry5ixcao9tZpFdmS5mjtt24su51/vVXnOmSFJDp8skgPnRAquG/3ag0ezmS7to2uWm3NIQXONp/u1EEmiAlSZ3XT5DAYf9lm3K1c0TeUrkL3l9cieCGKMS4UqUkVtq4+X/gVV7wPPMkckyQpLlVZf7390+lSiyji8TG43hUuo/vY6f5apdTtFuL2C4mZAXVlnjQ43/wtWyS6mcrly21Cz1TQJLW8gze2h2pMAkcoQdFkX7sn+fmrF8R6VqGmXMX2uDy2kAlVpFwskfqpq/beWYZYbpojNGu+O5fjzFH8LVciuY72wXTLu4eVD8sUcrfKi+zfwMuDRGrKjO62JlQjUjr8RleCryex8U2/lrFFFKjRvKJPm+Zfl6/VfzqxM+bubj+KsnxLpF54T1GP7bGWO4SW8/l/6z/gVaty8TXDTQr+6nVZo8/3WXdU45RnJVY7M0wMpRhKlLdH0LrH/JxXhL/sBTf+z16vmvJ9Y/5OL8If9gGb/wBqV6xSekUefM8y/aQGfAVj/wBhi1/m1eX/ALY2JvE+j2DMFt/sJlmY/dVNzLXqH7SBx4Csv+wxa/zavGP217p08Z6VDjER03zG5+8fOk21vhlJ1FYdNLZ7HiGt38KWdvp9nAY7eM78MuNx/hLf3v8A69YbHzJXuJPmYUS75JC7tkmmt8x2r0Fe3FWN6knJ6jo1BUuRzTcuBjd8vpTwrFCFpjZ4468UzOW2g8SMeh/2VqdAEQA9R1qvAvINTScjHrWcjaknyiOdyE9WY4FOIwc+gpBzOqDoop8o2offipNIq92NKiS2UsOd1RRsVkKf8sidpFWYR+6AqApxJ+dVGXQVSGzN7wVdCC4e0lPyyfdrtLDdbyrhty54rzTTrr7NdxzNzhsE5616TZSLNArKct6V5eYU9bl4acb2OgzuAcelQXo/ckd6W1kOxVbp3pLnlvavISPQbIfEsb3XgWwmFtbyPb3bW/mThWMIkXd/F/u1gpYWtrcx/Z5lSJNu2MnIHWukjkFx4W13THw+2Fbpcj7rRlf/AGWuAt3Ik82BlBXo235T9d1epguadNx7HlYxxp1Oax10sreUGPlNH2FatlcSxbRFsy69FfaK46y1JSEE8xikb5dpVfm9121cs9aBuTaG2YIxz53mVfsJGSrRO4iu7yUia5mLALtXe33Vq3ZzvMyiOcsjnBw2Kw7DULNomkkkdQ643PKqJ/49V8TJbjZcRBZEb51RfyrhrwsrWO6jPS7O60kxWjwm6uUklXPlgI3BrpdO1q5gw7Wly0eeiyHAb0b5a8/hvoJBuSN0Ux/K0XzYPbcK1dPkZIml82eMumVYxnkV8/VpyUj1/wB3Kmem6brVvPem1ZWjmTZuBVto3f7W3bVjxNeyaZ4a1S92qPIs5Zdx5xtU1ieF9UIWOG5lljuJVXbHOrB29W3LW/rl5ptrpFzeai6CxihMkwdNyNFt+b5f92ujDK0keRidGfnfcP5qTlr1Gld8njrXtf7IPiK30bXNV0u9lMP261Vg5Hy7lb5f/QjXlfxWvPDV542vZ/CdgdP0olTDAf4G2/N/E38WawtOuZjKBF5gdeF2H+H+79K+7r0VWw3Ltc+ao1lTxN2foNLdyLuJ+6vU/N/7LWRf+IooELwSyuU6qXIU/wDfW6te1h+1aLZusTz77ePO5o1zwtc1q1ssUisv+jLIM4dNvNfnlSDjI+wpKEkYmtahqjRec+xUk6FX3Yrlry6864eSF5lION7NtH/oVb2taleWbxJJJY3yDEYVFVmj+b/a27a5XxDqUsZujFp6NLF90wIqq3+6y7q78NTvLYdao4LQsKtwYGl8tXRjsz5nRv8AvqqspdGKsSOp5esfQLu91S2d720Ns33VWQY8w/7P+181ZPiTxPYaTcS2NzBfxXCdngZMNXqUqEnKyOCVZctzqBM8fyDPHf5q5zxFrL6bGI/KmminLAAjpVWXWC1o+201Ay7QY5EjfGef9ms8vCY5Rrc128w/1YgidlRv725u/wB75a6lTXY5pTb2ZFLqNnpVo8ZmVncb0jgDHJ/u/N0rq/htotz4v1ByA8OnW6LLczkYOf4Y1/2m/wDQd1cJZWVlq2oQ6XYx3cs8s4jify+Wbt8vbvXv0V1Y+GfB1z4ctE33NrbeZfXLrjNw3y4/z/DWONnGjCy+Jjw1OpVqa7HC6xfHUfEV1dDOxpW25/u76mU4WsnT+30q/cSqsWDXkyV0e1axS1OZlzisLV59kRhk5Mgya0rmUu7OfurWBPi+jnuFlX7/AJa7RXoYSnrc48VP3bG54U05ETTXdML57MvuVWr1raYnS+QyF5r+NSv8K/N1qTTLRY4dNuyNskNrJgf726tO8ie30S22DEnmKcf7VXVl7xy01ZWIvEtlPBHC1nN9mkaZmV/7oanxW5i1xrSdtwvLddzqfvSKv3qstDex2FtFqc6XUrS/M3X5azfEC3lhaWz27eZcQsywM3Xb95f51jGV3Y3kuUra5Zzsb2+iuGEybVWJh8sXO1m6/wB6n6f/AMTO8825tTFMYdomY/KzKPm2mtqSGOZXut29LyH0xzWHbzSyWk0kR2SWs3nIF4+X+L/PvVqVyWZ+o2sifvDIr25Ty2hkHG7+FqtrAj20N9BF5Y2+XIgP3WXt+tX4rFVNx51yk0dywmiOfuq38NZlnM1peywPwsgZMk/xfw1aleJne0i1e60t94Zk0nUIJLi3Rj8g5ZP9pd33azLGGa0sEtriUy+U2I5j/wAtUbLK3/oS/wDAannK2E6NOf3qEqf7rq1LqMYjhZIJ1MTp5i8/dNL7PKVGVpcx9Eat/wAnFeEf+wHN/wC1K9XxXk+q/wDJxPg8+ugzf+1K9YpSdrHnuR5n+0o3/FBWP/YYtv5tXhn7cPHxB0RfTSv/AGtLXuX7SAz4H0//ALDFt/Nq8O/bgGfiJov/AGCv/a8tdmDf7wKeyPAcAR8/eNJsATaOppdp4pW4wRXq8x0cthCxij4+8eBUZ5OP7o5p0hBOf7v/AKFSIDkA/eJyTTbJ3lYmjTCUqDJ5p+MUYwhNZOWp1KFtBIlJmJp9wu5go7DmnQjndjtimscy5FK/vGlrQsOhHGKj2/v9uOD1qSHqaJBtYN6Uk/eKnG8UZ7HcrL06iuz8EX3mQLGzYdPlauQMeZX5x81WdHvTZXyOfuNw1PEU/a02jzovkldnrUEnzYqeVsD1rG0648yMc54yDWkrAivnpw5XY9ZS5lcNHXzNUa2P3buKSBvrIrLXBalZ2JQRCGFBHj+JmY12iStbX0NwOscqt+Fcv4gt9Psdf1ENbSS7J5DyPlVd25T/AOPV3YGWrPPx691MoFNPK7I5rZJFydrQ/Kfzao7fTRcSIsVtcQyGRRJKG4Xr91aLN4pLyO5SwtxDnaGzvb7v92uot4ioUrAGx6HFek9Dy9xmn6bZ285ldrm6m58uSS7O6P8A7521rapp9/rK2vnahOwjGMPO2Qv/AAKoLe0yxZ5VXaM8KzZrUjt2HllHgYHPIbFcVed9UdlFSejNbTLEWVwW020nbEaqPPupGbb/ABfxfSu5tVtdVaKy1TTLeNAFO1XaPnnptauMtrpLOU4M28Mv3l6da2k8WaToy/b9SkWLKnYoDKHf73+183/jteBiI1Ks/dPfg6cYXZ3eq+NPC3hiyji1aS6USN5kUaSSTHcuf4mqS28UeEPGHhPWza3bhYbOV5ftDNFsG0/xNXzz8XfE0XinUra/tBpsMQtlAmjm3yhl/hb5V9f7v/Aqt/CC7stT1EeGHtdNaS+hmtmvHEizHzFZdsfzbf4v4vl4rvpZeoU1OW55VaspScUeHXuRcEEYxXXfCCw/tPxvY2JsYrwTthkkm8pV9W3bW21j+KdPvNF1u6sLq2ntpY3ZCsybT97b/SqukxrNqEEbXcK7nA3yNgD6mvqX79Kx87Fctc/QOfTtLsrRm/s6BYgSFOOprhPEc2kXqRw22nBYojsDCVlBx2/h/wDHq4/4R+J9cj1tLfXfHWmXmmNB5IthN56q38P3fu/d/wDHq9N8fJdWFrDLYaSb7MpaRUBCt/49xXwWLoOjOzPsMLKM1qcFqHiCREkEVpYWxK8MbfO6ufudRupVa4muLbb/ABADFbGoXE0dzJHcaJBGgYqvmRybT/31XOakfOg3mwwh7rFtVa68LTU1qi68lBXTKcl68tn5HnP87etcbrOlancap9oUwz7cNvkKqv0Za6y5isofM2vdS7Bk7Il5/wB75qoCZX+Roco3dulevRilsePWbnuYB1W8tgsEqhCn3mUZFPbULqdSpmQf8A/+vUerTR2rb0gj2H/WbW/+tWh4G8Ny+KPFdlpcRKK7eZdSgcxQr95v++a1qRhFXZzwqSnLlPQPgnpVhY3cet6gu+/uYpF0yBUHzfws/wDwLO1f+BVqfFR4dPs4tNtfLaS4kea6cHO+Tv8AN+P6V1msSaP4evIb2xtYkvPJ+w6XGF52rx/n8a8n8WXgvPEMoVspbKIT/tMvDN+LZr51zdarzPY+ho01Sjyop2YKAE0t9IHOxT070RuEiye1Z95cLFG8x6CtYxu7BUnyq5T1KcRFYd3zMNzL6rU1vpyxaZbeXFzNIZpRmsxFM/mXs5BaUYyD0X+Fa6y6sWKvbFmVVtVAYf7Vei704qKPNdT2juWJwy6np9urYTyx2q5qdpdwWcrXN0Zt037pfT71Z2n2s1t4ssbdWzbQW6qN33t21u1dJrS77eP5M4kHeuSq/eRtDSLC/VxZbkQGXbuQHpuqndwXcujRzalH5c0cqsTjqtT2k11f2LvdQfZ3JwqdafrLvJotx5KiV/L3Mh/iZazg/eNJR90ogy3GkT2cTNBIrtGrnt/drDjhvLC7FrbYnnJVZs/xL/FWro0txJqF1HPBsgMUckcn9/5eKh1gMl/b3at8pNbxl71iJK0URaRi4tLrTpifPtiwRj/dz8tUJdPczz3kszSB9qujfej/ANqrGqm4stf+2WSoBNHjp1NWrkuZI/PUHzF2y5/v1dzK1yhfD7fpqvOivLBxIp/u/wB6q14LnyRHZBMH5kDfyqwkUGn6oLtmL7h5D7vu/wCy1QXqi1lkG5cL+8j5/hq0S9D6N1Q7v2h/BzdP+JDMP0kr1cmvJ9WOf2ivCHb/AIkk38pK9ZqJnC0eYftKPt8D6bx11m2H/oVeK/tvfN8QtHH/AFCQf/Isle1ftLc+A7A/9Ri2/m1eI/tuNj4g6Kv/AFCh/wCjpK68GvfKpbI8EFRyYC5zin5pjHkA/iK9ZHRJ6ELZOPTqamtwGkyahG4ye3WrFsPmJolsKlrInYZwKSQYQLTgeM0j/M3FYHY9x8Q+U/So4uXqReEyabH1pmltUPCgHihhkUjE+lKKEtS2rlVwBJk/3qgulxKR2PIqeYYfn60y5XIVx0xWsNzzKsLxaOp8I6iWtxEzfvI+GB7V18Em5Aa8p0u6NpeI5OEPDGvTNKkV4AAe1eVj6HLLmNcJVcvdZLdsc5x0rM8XIjXdtctM4jnto5CP4WZflb/0Gti4XMZrO8RKX8Pxypwbaba3+63/ANkv/j1YYSXLVReLV6TMO2vLaAeWQoX+/irdvdCVVMMqjoykn9KwrgO+X8pl9tuKspZzRxpchiB24617fIup4SnJ7HRwX08asoBxtPKj5RWnZ38AkT7RAsir2X5WFcpYQzA+Z5kjR4wV64rVgSLKf6XGCRnaeq1hOnA6KVSopHd2d9oU92iMn2cHPzF2f+L1Xbtrj/ixDpt1qbSaJrFlPY2kf7yNpgkqt1bCt97/AIDuqhqV5bQebi6Wbap8wR87frXFMyPI8kUjsGOfmrmw+BUanOmdOIxt4crRDPJuTaByelejfADQZdV8e6Sxvba1W0ulkJkm2ySbdzbY/wC90rze4k8tgDuJPqa7X4TeLZfCWtreR2FvPM5YpPczyRxqu35vlX73Su6vCTptRPOw04qWpU+N17pWo/ETUr/Sr28vIpmLM1y26QP/ABL/AMB/u1wkNvK8qwxI7yO+0ALyxr0D4w+ItB8QeIGuND0pLaORd7SsWzuf7yqv3VXdub7v96uEgSQNviOGT5s100namjKu/wB62dn8OJTp+qC8m8qZrRs/Zzcxxs3X5vm/u/1r61sry9v/AAbpOpvDciRY0Hkh0bzf4fmb+633q+IbDz1dWYfI/Zl619OfBSz0DWPBCae2sXkdzzMJAW3Qyfdk2s3y7WVo1214ecYeLXMexl1eTVji/iJrUWpX9/aanJrulalazb47drwNCuF+Xaqr8rfNu+Vttclc+I9bkS3S81i5niQqW8xt24f7W771epeJ/g8NMtZry1mj1MRoZHllmaKQJ/dUfd/76rx64tWiYxyQiM9zt6/8CrPDVKcopQ2RtXVXmudFb61okt4Y4LR7lmUf6/5VX/vn/wCtWXrl5IzhdOtIo8Z3AzMygfSqVjbQpdszSKGZNke5tuG+tdZcXfhuztoonjuLxwjLvEy7fMyNzfK3zZrsVSMfhjc45U5PeVjmC87W5hazRp+zeZuUJXrXwmtJ/DelaXZtZyDUdcBlnuOvkWqt8q5/8eb/AIDXL+AdL0vXPEGJoDFp1mvnXbnoy4+Vfbd92vSPEGvxRaH9tldopdUl8iAEfdhVq87MMTzL2aR3YGgovnepmeJNQikv59XKgJZIYrP/AGf4V/8Aiq4KBCzbmOWb7xrd8Z3TrBa6f8yuQJ5f99vur/3z/wChVjR/uovc151KNonqcwy5OExXPandmRykY+RDtB9WrR1O8zEIUbMknH+6tU4dIW+v7a0kLLHIu5sd1r08JS5ffkediavNPlial7pCf2TZ2U2UZ3BdlPeuonjVTFCvUrGv4rUGqjdLF2CLgCpNZtJbue2iin8orJu+tYyq8woxshFUReJY2Vcnd931+WrTXN1d2KvdW/ksJdoWsiFpV8afZWTcE+cyZ/zmul1SVI7bzJDtCsKyqPVG8VeNhHlRFJzVLTLxdXtrjbGysmYwrdada3VtqFt59tISFk2kFcEGrkBxu9zmpsOemjMTTrgrJbxyHhUMTVU8RG789EW3H2NBu8wj+Kqc+qWkdzLh2UNLtjO3oa37w+Za4x8jCtYqzuZO7Ma/uDdaVPOilpYiCQP92r1wyXOkwXG7YWjwW6lTWNDcSrKtkkO9J9yu/wDcqTw5dSO02mSQM0ZRn80HO01rLYlMY0cvkI16+9m/dSP/AOg1JBFDf4a6/wCPy1VoyP7y1Zuhu49axtMia0m80yuyeYysT2RquGquYzldn0vrCY/aJ8H8/wDMDmH6SV6tmvKdZfP7RHhAY66JN/KSvVsVMjjkzzP9pX/kQrD/ALDFt/Nq8M/beP8AxcPRv+wUP/R0le5/tKL/AMUFYcf8xi2/m1eGftvL/wAXE0X/ALBQ/wDR0tdWD/iDp7I8EU8dajdsvTpOExTVGSK9dG710FYYUH1qxAAEqu5+YLVuMDYMVnLQ0orURjhPrSxfM49qa/HFSQDHzVDOmOshZhwBSoqrHlutJIcuFpwHFSa7SEzRjg0o60g+9VId9Svc/wCuX/dps3Nvx60+7HzD1xSDm2wRyDWi0OOau5IosM13HhG8byI45G4K4WuJrd8Py7LR4y2Gifen4/8A7NRilz0zHCK0z0GF/MUqabaQm5W5sQ2DcQsEz0Ei/Mv/AI8tQ6VcLLGrj+IVaghm/tW3MPJJzGf9r+GvC/hyO5/vInEYnbq/mem4dKtI8i/8tX+7t61b8XQCy8RzrANsVz+/iH91W+bb/wABYMv/AAGqFm/72MCO23KcjzEXa3+8a+ghP2ivY+blHllYvR3sqWn2NUi8vzPM+4u5m/3vvVm67qNw8EUTM+CXPpV1r0CFYhZxRnBLPEzfMd/+fu1U1eeOSURpIso+8QRzScLa2HGUnKyZkx2UsmQJXSR+oaoLnfbylLhvmxtUKP1q/skX/l73fhn5qbqvkLafvvL8/b61rSdyMU0tEc9PKTISGYqO5FXNNtrm5mjhtopJZJpFRTj+LPyrVLoOasafqEthOtxbzfvEfdtYbl/KtWjng3fUs67p+rad9lj1nT5LVmjDQiQYZo93es9OD8qj3ycUEeZLgfKD0HpQ6jzTmgJas0NKtZ766ES3lpAFGf3821a9l+Ah0+DxNprw6vMZomk3xQ2zeUdysPLZvu/N8396vDVcr9xvrTv9JMsYEjRln3BgeB7mubE4f28eW9jtw2J9l0ufZ3xGsLvULSQ22qtZu0X7uIwB4wf97b/er5v1yyurC6uP7RnWacFWZo5Mr83vVXTtbvrFGitdWLtG4CiEyBZD/wA9uf4v4fu1Xl1OaXzPtdxJIZG3NubOTXj4bBTw94t3PZniVUSbIL6WNkjIf5QcsHbipFulbgI5HcYqDz93A2Mo6Db0rtPhLaT6x4ijuZFBsLAedIHGVLfwqf8A0L/dDV6CkqdOUn0PNlD21VKJ1Fvp2saBomlaTDHBBPfgXWpKvq33Vb/ZVf4f726t3X2sm12JJgn2LTlWMqeyx/MzL/tfeqhrOvQS+IEv5mZ1D7bdcfe2/d/8eNZ91+60W6v58AuRbx55y33pG/75/nXzkpOo+ZnvwioRUUQa5I+p65cO67cnLYP8TfNt/wCA52/8BrIvbhI5JCeFTgCpoGlCTNEcbhWROpS9RJAQyL5rZ6s1a0qd9B1JcsblX+zW1fUhA7siNIobH91TXT6KVTX7uXGVhiWOL37f41m+GrW4htXv55WcgFhntV7wjb3L37zeYptWXBA7tXZVn7jiefTXvF/VLSe61y1MUuyKIqkif3q25PlvU/GqAJGpD7v3/wC9Tb6e+TUrdLS33xt80jAdPeuK9zoKnnxw67NcTPgLk7q2LqWC+03zEO5GrlgBNqhhlGd8fzD/AHmrqLyFLezWG2ULGPuinUWqKhJWH2MUMFoIYIEiTtt67qia4EkBSGVZJEba20/d/wB6poz5cPTOF3VQ0azhtJLiSIsTK25s+vNSNsybqzthq8kTRIwMfmdP4/71XluILfSmluH8sI2DxmquuLjWkkz26VYu7aKaxuLeUblIzW8nexlGV3ZlbT5EF8xQ71mHX/erP8xtO8SGNY2EbDeGxwVarEskdtaRTD5UCY+gWquoqb5RfRy7w8jbTj/PpWsVcxbJ9f8AtyzRCz5G/c59qj+R5G3/AHJVGKsx3sN7Zxzxs3yt5bBh3rP1GGWW3dIZRFIPukmqRMj6V11cftB+Dj6aHMf0avVc15VrC/8AGQvg9v8AqBS8f9/K9VqGjinLRHmn7S//ACIVh/2GLb+bV4d+29/yUbRP+wV/7Wkr279paVv+EDsMDH/E4tv5tXiH7cJ/4uDop9dK/wDa0ldWD/iFw0SPAJj82BSJwuaQfM3NOfhMV6/kap31GjBkzVpCNuKrxryKsH5Y6ynq7G1HuI/TNPi+6Ki6rtqZfu1MtIm9P4gY5k+lPFRJy9S5x2qGjaMrh90UwN8+aV23VGPvU7CnLUS4OXU0JzGKScfLSR58kGtFsct7zZXddkh9Kt2TtFcRf3SwDfnUFwPnX6VKwwBTl8JnBcr0Ou8MXCLLJayNtKniuqs71rbZdqdj20gZT+dcFpvmHUhNCMllyK7URq9ltfqeQK8fFU4qR1ULxjYxvGo8+eHUIhshaSWNB3X5tyr/AOPNWAG2noN3cGu3+zQ3/hnUtPZXE0hWa2yP+Wq7vl/4EuV/75rhbWS1WFppw7AfwKcV6GCqc8OXseRjY8s+buWvtK7FLoqn1ANZYaRp3mCBd3SnSXUTuUSVgu3dyOlVBIzvlJMmuuV3ocUHaVzQso5GjZ5hj5uKz9XtWkuGkWVSP9o1o2jT4UsOAcYqlr6Q+TnawkLf8BrWklY56jvIy/K2/wCsjBTvhasaeumiZm1FLiaERnasEiowb+H7yt8tUVGGI9Kck23O8fTcK0sJMkfa+MIEx6bqBCxYMDnFCADqcUeXK3XFQyyVIyDkLn8M1YtbxrW4hlMMEjRNuCypuRvqtRwQlV5k/WpRAJDnPNZyt1NYNrY27eVbuQzvp1pASCc2+5Qzf7u5l/75pkrRtuCRZMf3hno1SabJKF8qQEKewVVap9TjmhuJLeSYlx94hlb/AMe71z1Er6HRGcijEAyAsdrdxheK9U0H7VotnaeHNPZYmYefqRVlIMjL/q/+Aqf/AEKuV+FWjxah4hlu7vDWtlF9pm3D5WK/dXP+9/KujvJIrc3Wo4O3cclj83zV5eMqKT9mj08FDk/eSLFnDFNqaQssTyscRZPQUniW9Fy1vYW6lLSAMsIP8efvSf8AAm/9Bqe3ha006HUpmCzahujt1A+7D/y0k9vl+WsUu0qrMTgsPLX/AGUrzuW56kXpc0bSNTCRgc1zOpDzNa2jhAuF+ldJ5iw2LOfyrjrO6kn1yFjG7GeQE/7K100FfmZz4mXu2Oj1Wa5t9KjtrWMsC22Qj+VauihY9Pj2jquaztYdY7VUfjPzMf7oqTStQS7soUiyiKwUZ/2e1L4omN+V3H6TfT3etSW8lvgRMRlhy1bW+QXbfN1XFZdkzLKdpon1CB76S2hfE23p/wChfpUSjdlN2jcoxtFL4pMEZ+dWVj9K3tVmaaGSNnKl/kXFcpbxTf27cSWpKzMMbv4q6GNLnyY1mPmSD7zetOo7yJjtcdo8DW2lmJ5vNYMzfQ1YtDhXGOi1HHa3Vwjxx2lwTj+GNjUmk6X4mup7iCbSboQs+Qyw7T3/AIqzTNt9TmdaspW1W9nW5JWWMYX+7V7QxI2mG3mcGRGKtitjUfCPiWWUpb6TP8w6nao/9CqW08G+JkaWNLJIS38RlGK3ujFylzHNSRxzWNzbSnKMOFqjMBZaOYYifLU+Z/Rq7DT/AIdeKooJBe3VkHdgw3TZ4/75q2Phjqd1aSxXeoWcaOPvDdkf+O1fPBdSZwltY4vRjG1lJB/q337sL3qtp1/593PC8bKE74zmu7034cGym8278QW4QLtZfJ/+KarLeFPDEUrJc+KrRXZc5EkI/wDZqPaK9kJU5pbHqmst/wAZC+EeP+YJL/7Ur1ivJdYCn9ojwiFbIOiTc4/66V6zik2efVVrHl/7SQB8C6ePXWLb+bV4j+3AQPiDoo9NK/8Aa0le3/tG/N4J04f9Rm2/m1eG/tw8fETRP+wT/wC1pK6sF/ENV8KPAkHzZonOE/4FT4xxUU7fOFr1l8RbdokkHLVJI+GwKbGu1fek6nFZte8bU/diPQ7n+tStwKjjHzA0+Q/IaT1NoOybFiPenE80235WlO3P3qT3KhLQTOaap5pT7UKtK4r3kR3PIp6jFv8A8BolGaUnEO3AOadybatkDHc2fbFSscpn0psEMkrbY1LH0ArQh0bWblc2+lX8/wD1zt5G/wDZabaIjsw0e5K7CTgqcg16NbOJrAMgzhcmuHs/BniqaBgvh7VB3Ja2ZR/49XfeDvCfiw2Pl3Oj3EZxj94yqD/49XBi4x+K5dKetjNd5YnxG20k8+3zbl/8erjPGemSRak7RAxw3I8wKv8AD83zL/wFtwr1p/h74nuiEW1hQnq0lwuKtap8L9bv/Dk1vMtmLlWV45DKwxJ92Rfu/dZdrf71Y4bExpy3McXR9qrngF7brasqrOrbjjmJqii/dyLtk+c9Oc16/a/AzV51Ml1rVjAc4CkSODVz/hScCEef4ptogf4ha8/+PSV6rxlLueXHCVpdDyvTpJXVpLlvmGPurVbWZYJIwrHDg5U17GPhb4RtHVbrxvG2V+bc8K/+zVM3gH4PxxBrzxV5jr1Md3Hz/wB8rSWMhH/hgll2If2T5/AwaUce9e4S6B8ErYOW1Oa4+Y/8tZn/APQVp8K/Am0/5h0lz/vR3Bx/301N42L+yxrKq/Y8OQqepC/hVhBFtAChsete3J4i+DVnLuh8HGQbM7fsit/6E1Obx/8ADiGTNl4EiQr93dBbqazli2/hizohlVVnikcfzBvKTj+6al8m6nYLDBI2Ouwbq9kf4vaXC/8Aong62jHb96q/+gx07/hddzH/AMe3hvT0/wB+Z2z/AN87ayeKqv8A5d/idKyebPOdH8P65K6PDo+qyn+FhZySbq0T4K8Wyzlh4f1LHzY821ZfT+9XWj42eJF/499P0uLHrHI3/s1Ubv4v+MHbh7BPpa5/9Cpe0qvoaxyiaOi0/wAA+ILTwalhb2T295dDfPl13H/Z+9/u/wDj1XrT4feInt4rJ4IAiLt/e3CncK4af4seObpt0msKmOnl20aY/wDHaz7vx94wmOR4jvkz/cfbj/vmuJ4erJ3PQhgZ8vKemxfD3xVGbhJb2wRJYhDGfMZtq7vu/d/3at23w1vhDDu1OBVT5GVYmY14vP4s8Tztul8QaoT73cn/AMVVGbUr6fPnXt3Jn+9KxFL6nJ9Tojg5dz3PXfAKvaGOfxCkCHv5ar/6E1VtL8HeELBVM3iuAH0aWEf+zV4S7lvvYb3IoQkfStIYRqNlIUsDzSu5Hu13a/Do3HmXHiiKXPZbtdp/75WpIr/4TWUYC6luVe0fnNn/AL5WvBTS1X1NdylgIo91/wCEy+F1tL5iW88wX+7C7bv++mqFviF8N4Lj7Ra+G7mSRjwfska9v9pq8RXrSseKPq0C1goHso+LXhu3uBJZ+FHHqcRxn/x1aSb42qqbYPDMKt/Axu//AIla8aU04HiqWGpFrB0z1WT44a35xlt9I02MnrveRv8A2aqM3xm8Ws26GLTIMf8ATBm/9CavNmG40EY9qf1el0RqsPTXQ7m5+K/jaZ8/2lFH/uWsf/xNU5fiN41dtx8Q3S/7gVf5LXIfU0hb2qlSh2FGnTfQ6Cfxf4ou23TeIdVOP+npqzZ9S1KZszahdzf9dJmOapA0vXvT5V0RoqUUOeRickk0gNHJpVFGwpxSiz7Gv/8Ak4TwfIOh0KTH/fMleub68j1MY/aD8Gn00Ob+Uler1582fIVFdnnX7RQ/4oiwz/0GbX+bV47+2Roerar8QtIk0/S727WPS8M0MLMqt50lex/tH/8AIj6eR/0GLb+bVwn7TPjrWfDPiaxsbCK0ZJbDzGaVGY53sv8AerbDylCXNErDUpVXGKPnCHwN4ukzs8P3/HXdHt/9Cqa3+GHje7m2ro3l/wDXS4jGP/Hq3JPil4vkzsuLOL12Wq/+zVUm+IXjF2ydakX/AK5xRr/7LXd7au+x60svbJ4PhF4vddskVjCy+s+c/wDfIq1bfBjxJJJiS+06MjsGkb/2WsKTxn4skH7zxBqPHTbNt/lVJ9e1uU5m1e/k+ty/+NK9bui45c2egQ/A2/jXN14gtov722Bnx/49U7/BrRkTfd+M0AJ6mKNf/QpK8vnu7iZsy3Ezn1eRmquGJqbVXvM0+o22Z61/wrf4fW8Bafxrux3E8IpyeE/hDbxbrjxLJMe2brcf/HVryZWxQ5qVTn1maLAQPUfsfwYtjw80+3/anbNB1b4PW0WyLQ5rhh/ehZv/AEJq8sBBo6d6FTvvJlfUoHqUnjP4aQRkW3hDc49LWH/4qnz/ABP8OwAfYPBcKD1Pkr/6CteVEe9db4G+G/izxvaXF14dsIbmK1kWOYvdRptbbnHzNTVKD3MqlGlSV5HTS/GV0GLbwzbw57/aP/iVqL/hc+vrGywaZpyZ6Ft7Y/8AHq4rxn4b1Lwnrs2iav5AvYFVpEik3qu5dy8/SvRvCfwF8S614XtvEkmtaPZ6fcWv2oF2kZlj27ssu2h0aa6EuWFhG7Oel+K/iqVyyjT4/pDn/wBCaq7/ABU8ahdsWqQxKf7ltHn/ANBriDt3kIdyfwt60Cj2MOx1woU3sjqJviH44fOfEl4uf7jKuP8Avms+68VeJLjPna9qbZ65upP8ayDTcVfJHsX7KESa4v7+4P76+upP9+VjUbszffJNJjHelp2QnCAqYHSllPyYqPOKUgmlYvRkQGK3dL8L+JdThE2neHtXvI3JKSQWcjq3/AtvNYhGK+5/2cmks/gZoU90dwS2mnOf4U8yRv8A0GhysedjcW8MrpHyI3wz+IPkGY+DNdAHX/Q5K5qS2ltppIbiOSKSNsNHIuGUj1FfUHwV+PHiPxl4+tfD2t6Xpa2t+JPIe0DxshVWbnczbh8tUP22dH02F/D+tQwRx6hcPNbylF+aZVVWUt/u/wDs1O/vWOahjputGFRbnzQaQV6H4E+D/jzxdaJe6dpIt7KT/V3V5J5Sv/u/xH/vmrHj74L+NfBmkPquowWl3ZRj97NZSeYIv95WVW2/7VO56axNFS5ebU84U+1OIzWr4Y0LVPE2tWujaNatc31y+FReNo/iZm/hXrXuumfs3WEclvZa745t7fVJk3pZwoOf90M25v8AvmkKri6ND42fOoFGcV3fxe+Gmt/DzUYoLyRL3T7rcLa8iXarbfvKy/wtXo/wT+Dng/xb8N4vE2t3urW5BmMoimVY1WNm+bG3+6KVhVMwpQhzr4T594pVr6e0P4N/B3xhY3cfhDxNc3lxBt3SxXKu0e77rNGyr8teHXvgDWrb4oN4BQJLqQuVhjlA/dsrLu8zH93blqHEzo5lQqnHS8EUi19TeIbf4ZfA3SNOt7/w+niTXbpQ+Zow0hResnzbljXd021q+KPAvg34tfDFPFHhTSYNL1NoGmtzDCsbNIu4tDIq/K33du6qsczzOPN8Pu9z5IVGf7ozU62N6/MVpcSL6iI17z+xXbbvFevySKkkEdimQy5G7f8AKP8A0Ku7g+L+p/8AC/p/AKaTp76YLz7GsyBllX93kt97b972qGxV8ylTqOEVex8hikr3j9sXRtG0zxdo11YwwQXWoW0kl0I1C79rqqSN/tfM3/fNeEY96aVj0sLXjXgpoTOKd1FBHFNB68VLOjYelBHFJT88VI0iFhzQBUjYNN49aq4rDKevOKMU5abdxoUD5hT0KbwM1H3p6Fd4KipY3sfYWsn/AIyE8I/9gSb+UletV5Hqzf8AGQvg5Mf8wKY/+OyV69t9q86Z8bV+I82/aR48CWH/AGGLX+bV47+2Ntbx5pRB/wCYX/7Vkr179pPnwHY/9hi1/m1eRftlceP9K/7Bf/tSStqPxHbln8ZfM8JxmkZeKTcSOlOzhNtdh9NYjYUuM0uKMYzQmFhhz60gp55NHSquiOUQ0MM0DmnHjqKktaDVQ0MKevekJzTvYGrkYr6r/YitJB4V8QXb9Jr9EXjssY/+Kr5UPBr7J/Y6to7X4SNO3H2nUZpC3rt2r/7LQ9jxs2fLRPDfEOg3fjz9pbW9DhLYm1aQTSAf6q3j+Vm/75UV9WfERYNC+EXiBbJFgt7PRZ44o16BRCyrXk/wsjtvBvgPxV8YtbBa81iaWWzVurI0jGNR/wBdJNn/AAFVrtf2iLyWy+AWtyXjr9omsoreUhcbpJJI1P8AM1bPBnU9pKMOiPjvwP4ZvPFfiCz8N6dLbR3V0XEbTtiP5VZv/Za9YtP2YvGpfbcazocXrh5m/wDZBXO/sr2jXXxv0h2XCwQzzfisbL/7NXbWl5d6v+2e0H2u6Nrb6k22HzT5aiGD+7937y0HrYrEVaU+Wn0R578YvhbefDe20t73Wba/l1B5VSOCErsWPbubc3pmuo1b4JafpPwpPju68R3DL/Z0d4LdbJVBaRV2pu3f3mWtX9t27z4x8P2Y+7Fp8kmP9qSQKf8A0XXtfxG8EXfib4MweD9Nv7TTJJLa0Qy3JbYqx7WZeO/y0HNLMa0KcJOW58KHmvWPgH8H7r4iyS6tqFxJZaDbSeUzxY8yd/7q+n+01HxJ+BPizwZosusm5tNVs7dd9w1uWV4V/vYb+GvbP2SdVsLz4Uf2NbXMceoWkswniDZkXzGLLJj+783/AI7STsdeMxfNQ56TMXwt4P8A2f8AVPF8nhDSLO41XU7RZBMxluGiHl/e/eblVv8AgNeV/tRaH4d8MePbHQ/Dejx6fBFYrPII3YmSSRj1y391a9V/Z8+EninwX8Q7/U9et7f7ILKSGC4iuVKzM0ikNt+991f4q8j/AGqLv7V8cNYX/n3gt4P/ACGrf+zVSOPCTm66XNc8tk9a++fh7pk3/CjNK0e2eOO7n0BYoyx+RZJIfvN+LV8DSfMu1T8xIAr7t+Lk8/hz4C6wbad7aa10qO3ikjbayt8sZ2t/wKpkjoziXM4xOY+CnwTj+Hd0/iHU75dX1WK3dLeO1hwsY6ttz95m+7/DXhv7QnjDXfFvjdrfVtKvdFh0xWitLC6XZKqt96Vv9pvl+78u1a6f9k3xT4in+JZ0a51W/vdPurSaSeK5uGlVCv3WUNnb/d/4FW9+2/Z2MI8M6iNi30rXEBJ+80ahW/8AHWYf99UN3kc1FOni4+1dziPH/wAY/Eni3Q9K8P8Ahiy1LRVswI7o2V2zG5wqqi/Kqsv8Xy17T4g1q78MfsyP/wAJteM+rXekSWypcPulnmkDLGvuyqy7v92vnb4U/EXWPhvPfSWejWs76hFE5a8Mi4Rd2NuP728V9C/Fzw/4f+JXwfPjlrBrXVYdIN/bS+Yd0e1NzRt/Cy/epyDFwjTmoxWl9zN/Y88N2tj4OvPF84U3V85hRuu2GP73/fTbvyWvmvxP4l1LX/HV74snuZvtcl6Li3k3cxKrfu1X+7tXbX1t+z55b/s22q2nzTC0vI8f7e+T/wCxr5C8D6LNr3ifRdFt0y95dRw7vRd3zc/7uaIs0w6U6tWcuh9bftSRRX3wKuL64XMsE9pPGfRmZVb/AMddqo+Ckm0b9kOaaCN2lfR7xwiLuZmkMm3/ANCqD9s3XrbTvhrYeHQ4NxqN0r7SOkMOWZv++vLrd1fxHd/Dn9m3T9WsIYJb6z06yjjjnVjHuk8tWzt/3moa1Rwp3p2Xc4z9j3wfrOlPq/iPVbCaxhuLeO3t0uEZGl+bczYb+Hha1PhRPp/jD9o/xv4rsws9pp9rDY2kyt8sn8DSL/37avEfHfxq+IHirTpNNutRt9PspgVmg06Lyi6/3Wbczbf+BV3P7FOqW1t4n1vRZCBJd2qTQrn73lM25f8Avl/0oOithqvLOpPQ5H9qbUZL742atFI+5bKG3tU9k8tWYf8AfUjV7/8AsloYvgrayTHav2y6dDj+Hcf/ALKvHP2hPh94suvjLqN3pWg319b6uYXt5oYmMYby1VlZh93ayj73rXqXjzVLX4QfAW38PQXinWLi0NlagN8zSyZ86b/dG5m/75oKrSVTDU4Lcw/2J4o5YfF2povyS3kcKH2/eN/7MtdB4A134Tah8XdYj0O0uIvFM1zcLJd3ULMZnVm8zymZmVeh/u/LVf8AY2sWsfhnd3IG03V87D32qq/+hBq5/wCCPwe8T6H4+/4TDxcbWxjt5ZrhYROshkkfd8zMDtVV3NSaTbOaol7afM+h5v8AtO+G9e0X4im91zW31v8AtKHzbSdohHtjVtvlbV+Ubf8AZ/vV5YxwK9e/ap8a6d4t8fWNjotzHd2GkQPCbmM7o5ZmbLBW/iVcKu7/AHq8eK0pI+jypWw0bocD3prdc0vAoPvSPRDrS5wKReaewpD3GYpcLjpRSUALRRSUALuqWPG0GoB1qVOwqWTN2R9h6on/ABkT4Q/7AMw/SSvX8GvJNTXP7RHg4566FMP/AB2SvXsVxSVz4yrL3jy39pPjwHYf9hi1/m1eR/tkDPj/AEr/ALBf/tSSvXf2k+fAdj/2GLb+bV5F+2Px490lfTS//aklVS+I78qd68fmeFYXAwKaVAPFPC8dKbJ9812n1L0DFNYZopaQCKtBWnAYOaQjNBNgjXBzSmkAoagdhu72ppOaUKaXb701oHKMxX3P+zhpyQ/AzQLZsr9otXdsfe/eSM3/AKCa+G8V9ueGPG/hLwf8KtPgm8SaLJfaboyZs/t0fmPMsO7y9u77275abZ4OdpuEYI8s/aU8RQ6h498MfDPS8R6dpU9otyifd85tqxx/8Bjb/wAervv2x7nyPg95A/5etSgjx643P/7LXzT8OtRg1H4saZrvifVoraJr7+0ry5nOF3K3mD8dx216v+078QvB/jTwppWleHtfhvpoNSWeeNIZF/d7HXOWVV/iNWzzfq3sp01Yz/2L9Oefx9qutni3sbDymb3kZf8A2WN6P2b7hfEX7ROta6r7llN9do3oJJNq/wDjrVo+PvjH4N0fwBP4c+HNkY76/hW3lnWz8hY127Szf3pNvy1wf7P3jzQvhxq+o6vrNrqN3Nc2628Mdokfyru3Nu3Mv91aLHVKFWs6lVx6WOp/ahX+2P2gdM0rOcW1pBt658yRm/8AZq779tG88r4caLYgD/SNYVtv+zHDJn/0KvEfGXxD0rXfjdb/ABBg0m9NnC9vKbOaRVkZoV4G5dw2/Kteg6v+021wUlHw+s3aI7oWu7/zPLb1X93QlqYzo1uSl7mx32m/bPDf7KFxJ4qeQTroc6lJmwy+ZuEMfzfxfMq1xn7IvgyKKK4+IWshFhhjaOyaT5VUL/rZv02/g1eSfE34oeKfiFIlvq80EOmwv5iafaKyxB/7zN95mq7r3xm8War4Nk8I2tlo2l6Q9sLXy7OGRZBD3UMzNjd/FT5UEcJiFFxS3Pe/gB401Lx9498ca5Jc3baLG1vFptozfu44/m+bb/ebbub/AHq+bPjdci8+L3iqcHONUlj/AO/fy/8AstS+Bfib4u8D6ZcWHhm7tbNbmXzZi9ssjFtu0ctXLazqF9rGr3eralOs15eztNO6xqmWbOTtWg6cFgZ0K/N0JPCunSan4o0qwRd/2m9hhI/3pFX+tfevxa8JT+OPAN54Yhv0sPtLxs07Q+ZhVkV9uPfbXwFYXNxYXSXdpcSwXER3RzRNtZW/vK1XrjxL4mumzdeJdan/AN+/lOf/AB6jc2x2DniJxlA+tfAfgzwN8DtOvNV1vxNA2oTR+VJcTsqHZw2yOH5m/wDQq8X8W/Fmy8T/ABp0bxLeWTf8I3pE2y3tpUUuY2/1kjL/AHm+9t/2Vrx+dmkfzGd3f1Zsmo8UutyKWWe85VZXZ9YfEPw58IfiFrdv4ruviBZWga3jimijvYY98a/d+WT5o2rD+OXxf8OjwS3gHwDMt3BJCtrPcwhvJt7dePLjZvvM2Nu6vm1VVuopHX2ouXHLOZxcpXij2b9nz4vQfD6K50fXYJ7vRriTzkMHzSW8n8Xy/wASt8tdlD8TPgZ4T1a68S+FtAvrvWZw+FjhkjSNm+9t8w7Y/wDgK180KtKFovYdXL6U6jala50/jvxjq3jnxbLr/iBxIzgJHbRN+7gi/wCecf8A8V/ervfit8cYfG3gR/CNv4WksYi8TRzm+Em3y2+X5dteNqKeyMQNqk/QUnOzNp4Gi4xS6Ebmrej6pf6NqcGpaZcy2t3BJviljbBU0o0rUn/1VjdP6Yhb/CrUHhjxFcsVt9C1KQjri2ap50dNRxa5ZbHqa/tK/EP7EsJt9DaZVx5xtm3j/a2+ZtzXlvirxLrnivV5dX1/U5dQvnXZ5j8BF/uqq/Kq1bi8BeMCSf8AhH71cf3kxWrZ/C3xpcY26Ykef+elxGuP/HqHWgupzU8PhoO6M3SvH/jXR9Kh0zSPE2pWFjBuMcFvNsVQzbmqtrfivxDrVv5er+ItX1FG6pdXjyJ/3zurrLX4QeLZn8uVtNhbPe43f+grVyL4K+IG37tU04YU/dWRv/Zah4imupry4ZS5lY8tBAQIOg6UV6tB8GLgNtuPEMEX0tmb/wBmq7J8ItBtRsvfF6oB6Rxrn/x6pdeHctYujDqeMkUZxXsMvw++H9oVF14v3IM/duYVqwvhD4QwyHzNfnmI/h+0M3/oMdCrxIeYUnseMKaf1zXta6R8GrXnybmfHqbjFMuNR+FlrCTB4b8wDqWi3Z/76as/rKlsmT/aMI7Hih4pucdq9n/4S/wRbxZtvBsZc/dxBEM1btviTplvEDb+D7eFj0LNGuP++Y6v6w/5TN5pA8Vht55W2RwySN/sLmtGDQNduSot9H1KbP8AdtZG/wDZa9Wb4qX6IfI0i3i9N07f+y8VnL8XfE7Oc2OmwrnIGxm/9mo56j+yZyzaKOGTwP4tfO3w9qK4/wCekOz/ANCq/afDbxnJMF/sdk/66TRr/wCzVvTfFHxZPcFHls1z0xbioJPiB4uklZG1VoyerRwxj/2Wpk6/kZvN12PoXUR/xkP4SycEaJMCPwkr1z8K8j1cf8ZD+DW9dDmP/jslesbxXO3Y8Sb5nc8y/aM/5EfT/wDsM2382ryD9sRS3jzSiB/zDv8A2rJXr37SR2fD+0kYfJHq1qzH0XLV5X+17HKfFekXRGYZLAhG/hLrI3/xS0UviPRyr+MvmeCMcHbioXB8zpU0v+tpJ8FicV2XPqXIiDDpTgajwc8U5Ac4qrkc6JM8UwHk1II3YfLG7fRamg0zV5eYdJv5PQx2zN/7LRuDqxRVJxQTmtuHwZ4snz9n8N6q/wBbdl/9Cq4nw78ZHO7Q5o8fe3yIuP8Ax6l7vcl149zmVpSK7Kz+GHjCeTZ9jt48rn95cqMVop8IfEz/AH7jTkx0/eMf/QVqXUguovrNP+Y87phr1T/hT97Dg3uu2MQ9ViZh/wCPbaVfhfpEX/H74ttofT5Y1/8AQpBU+2i9jGeJpdzyrOKFr1yHwL8ObfAvfGsTn0W8hXH/AKFSDRfhBaqzT681yE9J5H/9BXmq9quzM3jKKPJG60DkV6wmofBW1ykVjPdv2PlTN/6Ey1BJ4x+F1rIyW/hMzoO720ef/HmqvaS/lZm8bTWx5W3BqZlY9FJ+gr1YfFTwdAyy2fgSPd6MkKD/ANBann44xRZ+x+FbeL63H/xK0c1XpAn695HlUGn3s77YbO5fPTbExq3beGvEVzJtg0LU5fTbayGuv1X49+IfNMcGjabEB/eaRv8A2asu5+NHi10VkTSoixwClqzY/wC+mraFGvLocFbPYU3ZoqReBPF82f8Ainb1cf39sf8A6FV2L4Y+NHQMdKSJe5kuo1x/49WW/wAWfHxl3f2vHFnslpGB/wCg1n3HxJ8cXCFJvElyF/2Asf8A6CtWsNX8jmlxBHpE7ax+D3iq6m2btKg93uN35bVrXh+BWt7Mz67pcTHsFkb/ANlryKbxh4smIz4j1hm9ReSBazptW1W4ctPql9K3q87Gn9UqvqZyz6T2R7i/wWigkYXni6CH6W+3/wBCYUxvh34GtU23fjuDltvE1vH/AOzNivCVZ9vzOWPrREozuYkt6iksHNfFP8DGWeVF0PdYPDPwjs8m98WtJt+95d0rZ/75WpLCz+Dcl4IrW6mvSF3HLTtgf98qa8LPnbSFOc10fhmNrGx+3sdpmOT/ALKqazqYTli/fY6WbVqrsj1+W4+D9hmNNDknP+0rt/6E1PTxN8MkuFFn4MjYbR+8ktY//imryy4JYblH70bgGzVjRoZZd0jEfdCk1hLD+7ds1+t1JSs2esy+M/DdvEpt/CFlGAwwVjRf/Zaqn4rPAcW2g2saegk/wWuAe43Q7ozhhx+VZHkStqXnseF+WudUIy3LdaXc9I1H4pa09slxHZWaZ+UZ8xv/AGaqNt8SPEctyE22MaKu5isPb/gTVyGqyhIoUD/ebGcVHFax3FtLKCUL9GFaRowtaxHtpHYXfjvxJcahsS8jVN3KrBHgf+O1BaeLvFitcte6xNkf6vy2Vcf98/hXP6PBkMvmNlV4NWb8tBj5gybdzYNL2cE7WGqsrWNi58Q61cuXk1W/JJz/AMfDVj6z4gu0822ee4bEfDGdqr2N2k8iyKCFXrmotdKyQhWVS7t24+WnClHmInK6IdOfdMz7w574NF7cTSXnkNFthZeu2otHjVGdl/iNWb9g0o2noMVu1rYwUiOUoWw3BXoaupaxmVJvocYrK81XYqHDFeuO1bMco2ow52qaiauXCVxZs7hGOM96yNReVYSYuGFS6kl1JIvkv0GDzim3cTBwXP1NVSW45SFs5POsv3wCv/KpdwUKOqg1TaTYMfw+tTxsrxBgeveqaM+a4kV4txNLGmRtPemXRIXAHNEcaIxKkbj39ahmnj80xu3znoKuIpO5BbTScGQfOpIzVyKV2GWPzVXlAWHeBVnSree6uo4FG+SWVVRVHXd91aUkRzH1hrjf8ZC+D/8AsCTfykr1X8a8q1ZVm/aO0CBRuksNAkaX/Z3bl/8AZq9Q315k2avZGB8QtAXxV4N1DQyVSS5h/cse0i/Ov/jy15jZW+g/FPwlZeFfE8z2PibRDskjL7ZGZVC/Lu++rLt3f7Ve31y/jP4feGPF6rJqtiUvY/8AV31s3lzL/wAC7/8AAqIysVGpyu8Tyz/hRmh2knmPpWo3GOgW48zP/fNRx/DXQ7NfKPw/1O8/i3CGRsH/AIFJXYL8LNdtz5enfFHxTb24+7HI/mbf+Bbqk/4Vv4q6D4s+JD/wAf8AxVH/AG8djxtaS1ZxF14StYok+xfCPU94GD/oNvyP+BSVB9i8RWoH2X4O6hvH+zbRj/x2vQF+G/is/wDNV/En/fK//FU7/hXHis/L/wALW8R/Xav/AMVWvtIkfWavc83uLn4nmMiD4TXqEdAbtazrp/je3+q+HflN6tJvJ/8AIletp8OPFSjH/C1vEJ/4AP8A4qkPw58VZ/5Kt4j/AO+V/wDiqr2kf5Sfby7njkkvx+PCeERGP+uEbN/481Zt9p37QN2GWTR9QQFs/u4bda9wk+HHioof+Lq+Jf8Av2P/AIqkHw28Tg/8lU8S/wDfK/8AxVJ1oLeKG8R5nz9ceEvj5cNj+z/EQ+XH7q5WPH/fLVQn+HPxtl/1+j+Ipv8Afu93/tSvpgfDvxR82Pin4hHT+Ff/AIqh/h14qK4/4Wp4g5/6Zr/8VWqxNvsmLqt7M+WZPhF8UpTun8J6o5/25VP/ALNR/wAKc+Jv/Qn3x/GP/wCKr6lj+G/ihMFvit4lbHsv/wAVTZPh14pZsr8VvEq/gv8A8VR9bXRDdRs+Vv8AhTHxNzz4R1AfRo//AIqrZ+EfxONoYj4Pvzjvuj/+Kr6c/wCFdeKv+ireJPyX/wCKoHw68Vf9FV8Rf98L/wDFUnjQVSx8uJ8HfiarFj4Ov+f9qP8A+KpR8G/ic0vPhDUFz6PH/wDFV9Sr8OfFWP8AkqviL/vhf/iqX/hXXir/AKKr4i/75X/4qrWLb6B7XzPlh/g38UdpUeD78Z/2o/8A4qlX4NfE7/oTr/8A76j/APiq+o3+G/ipsf8AF1vEQx/sL/8AFUJ8NfE65/4ut4kP4L/8VT+ty7B7bzPlXUPgt8UHdWj8G6lvxxtaP/4qqY+CvxUP/Mk6l+cf/wAVX1r/AMK38Vk/8lW8Sf8Afof/ABVL/wAK08UH/mqvif8A75X/AOKrSOYSgrWOStQhVlzNnySPgl8VznHgjUf++o//AIqm/wDClPimfveCdSP4x/8AxVfW5+G/ikcD4q+Jx/wFf/iqafhp4pOCfiv4l/FV/wDiqr+0p9jJYSmvtHyV/wAKV+Kn/Qlap/33H/8AFU5Pgt8VRyvgvUgfXMf/AMVX1onw28Uf9FW8Sfkv/wAVT/8AhW/ir/oq/iL/AL9j/wCKo/tKb6D+qU/5j5L/AOFK/FX/AKErUvzj/wDiqd/wpX4qj/mStS/OP/4qvrJ/hr4pZsr8WPEi/gv/AMVTY/hr4qRs/wDC2vEp+oX/AOKpf2lJh9Up/wAx8p2/wV+Ke5I38G6go3DLEx//ABVdY/wn8expsTwtfOqL8q74+P8Ax6voA/DnxVj/AJKt4h/79j/4qhvhz4rK4/4Wr4h/74H/AMVWNTHSqnRChGC3PnWX4VfElVynhC/Lem6P/wCKq1/wqf4iPY+Qvhe9Usv96P73/fVe/L8N/FH/AEVPxJ/47/8AFUv/AArjxX/0VTxN/wB8D/4qs3iJMpQiup4Hp/wm+IUVuEfwxe59N0f/AMVU1r8MPHyyMW8LXvX+Ix//ABVe6n4c+K9x/wCLqeJf++F/+KpV+HHinkn4r+JOf+mY/wDiqz9qVoup8+3nwr+I0+3/AIpS8+8P44//AIqrl38LfiBHbpbw+FLwKPR4/wD4qvex8N/E2P8AkqviT/vlf/iqQ/DTxSR/yVLxL+S//FU/a+QXj3PAbP4afEKD5X8I6gQ3Vg0eR/49Vp/hd4+kww8M3Z3LjaHj/wDiq90/4Vz4m/6Kn4l/75X/AOKpn/CuPE+Ofit4lP8AwFf/AIql7S47nhUfwp8ew2m2LwndjPYPH/8AFVR1b4W/EmSWPyvB+oSIoBGGj4/8er6BHw38Ugj/AIut4k/75X/4qh/hx4p4/wCLseJ/yX/4qqjVsKUebqeA2Pwr+IaRoG8JXyN3BeP/AOKps/wr+Ijynb4Tv+P9qP8A+Kr6BT4aeKS2/wD4W34l+ny//FUD4ceKf+ir+JP++F/+KqvbE8sV1PnMfB/4iLO0q+FL/wCY5xmP/wCLq5b/AAs+JYlKSeF7wRdjvj/+Kr6AX4a+KR/zVnxOf+Ar/wDFUL8N/FHf4reJD/wFf/iql1mylyo8Kf4X+PhI+3wxfj5T6f8AxVU7n4W/ECQKw8LX/wCn/wAVX0D/AMK28Vf9FX8R/wDfC/403/hWviv/AKKv4j/75X/4qhVmh2T6nzzcfCH4hyQlG8KX5B94/wD4uiy+EfxFgtwg8LX7e++P/wCKr6IPw28VhD/xdbxH/wB8r/8AFUL8NfFYJ/4uv4jP/AV/+KpuuyeWPc+fD8J/iKP+ZTvj9Gj/APiqib4QePjIJG8JX+R0+aP/AOKr6Ik+G/irjb8VfEY/Bf8A4qox8OfFg6/FfxKfog/+KoVdi5I9z58i+EnxHk/cnwldqB/FJLGo/wDQq9D+Hnwytfh68fjj4k6vaWkdivmW1msm/wDfD7rf7Tf3VWvQV+HXivH/ACVrxKP+2Q/+KqTSvg94eTUF1PxHfap4nvlHyyanPuRP+Af/ABW6h4jmVg5U9il8Fob/AF/xBrnxI1W1Nt/bBWDToJDlktV+63/Atq/98tXquKRFVQqoEVUGFVegp1cVSXvDP//Z</binary></FictionBook>
