101 дроу. Книга 4. Осенние деньки. Регина Птица, Регина Птица Моно Переместившись в тело матриарха дроу по приказу любимого правительства, я обнаружила, что мне некуда возвращаться. Теперь у меня есть гарем и особняк захваченный демонами, а мою новую семью так и норовят сжить сосвету. Но что заботит меня больше: мне начинают сниться странные сны. В которых я очень упиваюсь властью... ==================== Пролог Кожа под моей ладонью была горячей. Непривычно горячей — я помнила, что у тёмных эльдар кожа прохладная, почти нечеловеческая, и я помнила, что у Айсберга — особенно. Но сейчас она горела, и это было… правильно. Как будто всё, что я делала, было правильно. Он стоял на коленях передо мной. Голова опущена, белые волосы упали на лицо, и я не видела его глаз — но видела его спину. Длинные мышцы, рёбра, линия позвоночника, и старые шрамы — те, что я сама когда-то заживила, — побелевшие, тонкие, как нити. Красивые шрамы. Правильные шрамы. Они были не уродством, а подписью. Меткой того, что этот человек принадлежал кому-то. Мне. Я провела ногтем по одному из них — от лопатки вниз, вдоль выпирающего ребра. Айсберг дрогнул, но не поднял головы. Не пошевелился, не попытался увернуться. Ждал. И это ожидание — вот что было сладким. Не его боль, нет. Его готовность. Его покорность. Тот момент, когда человек отдаётся полностью, без остатка, и ты понимаешь, что можешь сделать с ним всё, что угодно, — и он примет. Не потому что боится. А потому что хочет. — Госпожа, — прошептал он. Голос был хриплым, низким, и в нём слышалось что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Я подняла руку. Не думая. Просто — подняла. И ударила. Хлыст лёг поперёк спины, и звук был — влажный, чавкающий, как разрезанное мясо. Айсберг вскинул голову, и я увидела его лицо: рот приоткрыт, глаза закрыты, на губах — что-то между стоном и стиснутыми зубами. Не agony. Экстаз. Он принял боль, как принимают дар, — с дрожью и благодарностью. — Да, госпожа, — выдохнул он. И я ударила снова. И снова. И каждый раз он говорил это — «Да, госпожа» — и голос его слабел, а слова становились глуше, тише, превращались в бормотание, в молитву, в заклинание, и я перестала различать, где кончается «да» и начинается «госпожа», и всё сливалось в один хриплый стон, который был — самым честным звуком, что я слышала в этом мире. Красные полосы ложились на белую кожу, как строчки на пергамент. Я считала их. Не потому что считала — потому что любовалась. Каждый удар — ровный, выверенный. Каждый — на нужное место, между рёбер, вдоль мышцы, не задевая почки и позвоночник. Я знала, куда бить. Знала так, как будто делала это всю жизнь. Знала так, как будто родилась с хлыстом в руке. Айсберг дрожал. Дрожь шла по его телу волнами — от спины к плечам, от плеч к рукам, от рук к пальцам, вцепившимся в собственные бёдра. Он не двигался. Не пытался закрыться, не отползал, не вырывался. Только дрожал и шептал, и я слышала, как ускоряется его дыхание, и понимала — ему хорошо. Ему так хорошо, что он не может это скрыть. И от этого — от его хорошего — во мне поднималось что-то тёплое, густое, тягучее, как мёд, и я не хотела, чтобы это прекращалось. Я хотела, чтобы он дрожал. Хотела, чтобы шептал. Хотела, чтобы стоял на коленях передо мной и принимал, принимал, принимал — пока не останется ничего, кроме меня и его и этой сладкой, невыносимой полосы боли между нами, которая была ближе, чем любой поцелуй. — Да, госпожа… Да, госпожа… Да-госпожа-да-госпожа… Его голос сорвался. Последние слова были уже не словами — звуком, мутным и низким, который шёл откуда-то из глубины его тела, из-под рёбер, из живота, и я поняла, что он на грани. Не боли — он давно за гранью боли. Он на грани чего-то другого, и я была тем, кто держал его на этой грани, и я была тем, кто решал, когда он перейдёт через неё, и это… это было… Властность накатила волной. Не мысль — чувство. Не желание — состояние. Я стояла над ним, и он был мой — не в том смысле, в каком бывают свои люди, не в том, в каком бывают мужья или союзники. Мой — как вещь, как продолжение моей воли, как инструмент, созданный для того, чтобы я им пользовалась. И это было правильно. Так правильно, что всё остальное — нежность, забота, лосьон, «тебе не обязательно быть плохим эльфом» — казалось нелепым, чужим, выдуманным кем-то, кто не понимал, как устроен мир. Мир устроен так: ты стоишь над тем, кто принадлежит тебе, и он дрожит, и шепчет твоё имя, и ты решаешь, когда он закончит дрожать. Я подняла руку для последнего удара. Пот. Холодный, липкий, противный пот — на спине, на шее, на лбу, в волосах. Я села в кровати рывком, и сердце колотилось так, будто я бежала. Или била. Или… Тёмная спальня. Тихая. Балдахин, тихо колышущийся в сквозняке. Запах лаванды — того самого, который я добавляла в воду для полоскания белья. Никакого хлыста. Никакой обнажённой спины. Никакого шёпота. Я провела рукой по лицу. Ладонь была мокрой и холодной. Я посмотрела на неё — как будто не узнавала. Что это нахрен было? ----------