<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Обмани меня. Книга вторая</book-title><author><first-name>Арина</first-name><last-name> Ларина</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/arina-larina</home-page></author><annotation><p>Ева привыкла к серому питерскому небу, к гаммам по утрам и к мечтам о большой сцене. Но жизнь решила иначе — и теперь у нее все не так.</p><p>Новый город. Новый университет.</p><p>И два парня, которых она меньше всего ожидала встретить.</p><p>Один — дерзкий, красивый, недоступный. Улыбается так, будто делает одолжение. Смотрит так, будто видит насквозь.</p><p>Другой — неловкий, тихий, прячущий взгляд за толстыми стёклами очков.</p><p>Между ними нет ничего общего.</p><p>По крайней мере, так кажется Еве.</p><p>Два парня. Два мира. И тайна, которая изменит всё.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>proza</genre><genre>sovremennye</genre><genre>molodezhnaya</genre><date value="2026-11-22">22.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-22 02:48:11">22.11.2026 02:48:11</date><id>obmani-menia-kniga-vtoraia</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Обмани меня. Книга вторая</p></title><section><title><p>Глава первая</p></title><p>Глава первая</p><p>Четвёртый такт. Фразировка уходит вниз, а Лиза Комарова упрямо тянет её вверх, как будто Шопен лично ей задолжал. Я подчеркнула карандашом лигу и сделала пометку на полях: «мягче!!!» — с тремя восклицательными, иначе Лиза не поймёт.</p><p>Майское солнце грело макушку. Со стороны горки донёсся визг, кто-то из малышей зарыдал, мамочка в розовом худи метнулась через площадку. Обычный вторник. Четыре часа дня. Пока Женя гоняет голубей — я разбираю ноты к завтрашним урокам. Система, отработанная до автоматизма за последний год, с тех пор как меня взяли в четырнадцатую музыкальную школу.</p><p>— Боже, — раздалось справа. — Ты видишь этого мальчика?</p><p>Я перевернула страницу.</p><p>— Это не ребёнок, это… Он как из аниме, ей-богу! Посмотри на эти глаза!</p><p>— А волосы? Белые кудри — и такой разрез глаз? Это вообще как бывает?</p><p>Уголки губ дрогнули сами — привычно, на автомате. Потому что это происходит везде. В парке, в магазине, в поликлинике, в метро. Везде, где есть люди и есть мой сын.</p><p>Женя уловил мой взгляд — он всегда улавливает, мгновенно, как зверёк. Бросил совочек и повернул ко мне белокурую голову. Мои кудри — молочные, тугие, непослушные. А всё остальное — скулы, которых не бывает у двухлетних детей, чёрные раскосые глаза с ресницами в полщеки, линия бровей, от которой у меня каждый раз что-то больно сжимается под рёбрами.</p><p>— Мама! — он помахал мне всей рукой, широко, чуть не свалившись с лошадки. — Мама, смотли!</p><p>— Вижу, солнце. Держись крепче.</p><p>— Его в рекламу надо, — не унималась женщина справа. — Серьёзно. Его бы любой бренд с руками оторвал.</p><p>Если бы она знала, сколько раз мне это уже говорили.</p><p>Первый раз — Жене было восемь месяцев. Я тащила коляску по «Детскому миру» на Лубянке, он орал, у меня на плече — пятно от яблочного пюре, и тут передо мной выросла девица в пиджаке с папкой под мышкой. Глаза у неё стали круглые, как у кошки, увидевшей птицу.</p><p>— Вы мама? Я из President Kids. Ваш малыш — бриллиант. Мы работаем с HM Kids, Chicco, Mothercare…</p><p>— Нет.</p><p>— Но вы даже не…</p><p>— Нет.</p><p>С тех пор — раз двадцать. В парке. В поликлинике. В метро на «Тверской», где тип с айфоном и бейджиком агентства пять минут шёл за нами по перрону. Однажды — в «Пятёрочке», возле кассы, пока я расплачивалась за кефир.</p><p>Всегда — нет. Потому что каждая фотография — это интернет. А интернет — это место, где одно лицо может найти другое. И если белокурый мальчик с раскосыми чёрными глазами появится в каталоге детской одежды — кто-нибудь посмотрит и скажет: «Подождите. Он похож на…»</p><p>Никаких каталогов. Никаких фотографий. Никаких следов.</p><p>Женя подбежал — щёки красные, коленки в песке, в кулаке берёзовая веточка.</p><p>— Мама! Это тебе!</p><p>Один листок. Кривой, майский, ещё клейкий.</p><p>— Спасибо, Женечка. Самый красивый букет на свете.</p><p>Он засмеялся — запрокинул голову, зажмурился, и у меня перехватило дыхание. Потому что он смеётся не как я. Он смеётся как человек, которого я не видела три года и запретила себе вспоминать. И всё равно вспоминаю — каждый раз, когда мой сын смеётся, хмурится, поворачивает голову, смотрит исподлобья.</p><p>Каждый чёртов раз.</p><p>— Какао! — Женя схватил меня за руку. — Мама, какао!</p><p>— Идём, идём.</p><p>Я убрала ноты в сумку, подхватила его куртку. Мы пошли по аллее — он подпрыгивал через каждую трещину в асфальте, тянул к голубям, к луже, к палке, которая зачем-то срочно ему нужна. Тёплый вечер. Тополиный пух. Звук далёкой сирены.</p><p>Мы вышли на улицу, и я полезла в сумку за проездным.</p><p>И подняла глаза.</p><p>Билборд. Через дорогу, на фасаде торгового центра, в три этажа. Чёрный фон. Белые буквы.</p><p>STRAY LIGHT — WORLD TOUR.</p><p>И его лицо.</p><p>Мир остановился. Не замедлился — остановился, как плёнка, которую поставили на паузу. Машины, люди, тополиный пух — всё замерло. Остались только его глаза — тёмные, подведённые чёрным, нечеловечески красивые, — и мои, которые смотрели на них снизу вверх, с тротуара, с ребёнком на руке, через три года тишины.</p><p>Внизу — даты. Токио. Бангкок. Дубай.</p><p>Москва, 12 июня. «Лужники».</p><p>Двадцать три дня.</p><p>Ноты посыпались из сумки. Я не заметила. Руки онемели, в ушах зашумело, и вся моя выстроенная, выстраданная, склеенная из осколков жизнь — новая фамилия, новый город, ни одной фотографии в сети, ни одного следа — вся эта жизнь вдруг стала тонкой, как бумага.</p><p>— Мам? — Женя дёрнул меня за руку. — Мама, ты чего?</p><p>Он стоял рядом. Задрал голову и тоже смотрел — на билборд. На лицо. На своего отца, которого никогда не видел.</p><p>— Мам, а кто этот дядя? Он класивый.</p><p>Горло сжалось. Я присела, взяла его лицо в ладони. Те же скулы. Та же линия бровей. Те же глаза — только тёплые, живые, доверчивые.</p><p>— Никто, солнце. Пойдём домой.</p><p>Я подняла его на руки — тяжёлый, горячий, пахнущий песком и карамелью — и пошла. Не оглядываясь. Прижимая к себе так крепко, что он пискнул:</p><p>— Мам, ты меня сплющишь!</p><p>Двадцать три дня. Он будет здесь через двадцать три дня.</p><p>Три года я бежала. Три года прятала своего сына, себя, свою боль. Меняла фамилию, удаляла фотографии, не заводила соцсети. Три года — и ни одного напоминания.</p><p>А теперь его лицо — в три этажа — висит через дорогу от нашей детской площадки.</p><p>И мой сын говорит, что он красивый.</p></section><section><title><p>Глава вторая</p></title><p>Глава вторая</p><p>Аркадий Львович резал помидоры. Не так, как режут помидоры нормальные люди — кое-как, кривыми ломтями, лишь бы в салат. Нет. Он резал тонко, ровно, с хирургической точностью, каждый кружок — одинаковой толщины, и раскладывал их на тарелке веером, чередуя с моцареллой и базиликом.</p><p>— Аркаша, это ужин, не выставка, — мама стояла у плиты, помешивая пасту, и смотрела на него с тем выражением, от которого мне каждый раз хотелось одновременно улыбнуться и отвернуться. Так на мужчин не смотрят после двух лет брака. Так смотрят в первый месяц. В первую неделю. В первую ночь.</p><p>— Марина, капрезе — это эстетика, — он поднял нож, как дирижёр поднимает палочку. — Нарушить пропорцию — значит оскорбить Италию.</p><p>— Ты никогда не был в Италии.</p><p>— Это не имеет значения. Италия — в сердце.</p><p>Мама засмеялась. Тихо, легко, откинув голову — и у неё обнажилась шея, тонкая, красивая, и Аркадий Львович на секунду замер с ножом и помидором и посмотрел на эту шею так, что я уткнулась в телефон.</p><p>Ему шестьдесят один. Седые волосы, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Бывший преподаватель истории искусств, сейчас — заведующий кафедрой в частном московском университете. Не богатый. Не бедный. Квартира на «Бауманской» — трёхкомнатная, с высокими потолками и книгами на каждой горизонтальной поверхности, включая стиральную машину. По вечерам он читает Бродского, по субботам печёт хлеб, по воскресеньям водит Женю в Третьяковку — объяснять двухлетнему ребёнку Левитана. Женя ничего не понимает, но слушает, открыв рот, потому что у Аркадия Львовича голос — как виолончель. Низкий, тёплый, обволакивающий.</p><p>— Жень, руки мыл? — спросила мама.</p><p>— Мыл! — крикнул Женя из комнаты, где строил башню из кубиков.</p><p>— Покажи.</p><p>Топот босых ног по паркету. Женя влетел в кухню и задрал ладошки вверх — грязные, в фломастере и чём-то липком.</p><p>— Женя.</p><p>— Ну ба…</p><p>— Руки.</p><p>Он вздохнул, как маленький старичок, и поплёлся к раковине. Аркадий Львович подхватил его одной рукой, поставил на табуретку у мойки и включил воду.</p><p>— Намыливай. Считаем до двадцати.</p><p>— Адин… два… тли… — Женя старательно тёр ладошки.</p><p>— Четыре.</p><p>— Четыле… пять…</p><p>Я смотрела на них — на седого мужчину в фартуке и маленького мальчика с белыми кудрями — и в горле стоял ком. Не от грусти. От чего-то другого, чему я пока не могла подобрать слово. Может быть — благодарность. Может быть — вина. Потому что где-то на другом конце земли есть человек, который должен стоять на этом месте. Который должен держать этого мальчика на руках и считать с ним до двадцати. Который, может быть, прямо сейчас выходит на сцену перед пятьюдесятью тысячами людей — и не знает, какого цвета у его сына глаза. То есть знает. Знает, что ребёнок есть. Но не знает, что он говорит «четыле» вместо «четыре», что боится пылесоса, что засыпает только если гладить его по кудряшкам.</p><p>— Ева, тарелки, — мама кивнула на шкаф.</p><p>Я встала. Достала четыре тарелки — белые, с голубой каёмкой, Аркадий Львович привёз из Питера, из маминого любимого магазина на Рубинштейна. Он запомнил. Мама однажды, один раз, мельком сказала, что скучает по тем тарелкам, которые остались в старой квартире, — и через неделю они стояли на полке.</p><p>Вот в этом — весь Аркадий Львович. Он слышит. Не слушает — слышит. Папа тоже слушал. Кивал, угукал, смотрел в телефон. А потом удивлялся, почему мама плачет.</p><p>Мы сели за стол. Женя — на своём стульчике, с пластиковой тарелкой и вилкой в форме жирафа. Мама — напротив Аркадия Львовича. Я — сбоку, у окна. За окном — майский вечер, жёлтый свет фонаря, чей-то балкон с сохнущим бельём.</p><p>— Аркаш, передай соль, — сказала мама.</p><p>Он передал. Их пальцы соприкоснулись на солонке, и мама чуть задержала руку. На полсекунды. Ничего. Ерунда. Но Аркадий Львович едва заметно улыбнулся, и между ними что-то проскочило — тёплое, тихое, невидимое для всех, кроме меня.</p><p>Три года назад — в самолёте из Сеула — я впервые увидела, как это бывает.</p><p>Мы летели бизнес-классом. Сергей оплатил билеты — последнее, что он для нас сделал. Мама сидела у иллюминатора. Я — рядом, с закрытыми глазами, с телефоном, у которого был разбит экран и в памяти — фотография, которую я хотела удалить и не могла. Он и Юри. Его губы на её губах. Афтепати. Сидней.</p><p>Мама думала, что я сплю. Она плакала — тихо, аккуратно, промокая глаза бортовой салфеткой. Я видела её отражение в тёмном иллюминаторе. Плечи вздрагивали. Она полюбила Сергея. Она узнала, что он любит Юну, что всегда любил Юну, что она, Марина, была утешением, заплаткой, тёплым телом рядом — но не ею. Не той. И всё равно — любила.</p><p>Десять часов полёта. Где-то над Уралом я услышала голос — мужской, негромкий, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших говорить перед аудиторией:</p><p>— Простите. Я не могу спокойно видеть, как плачет красивая женщина.</p><p>Я приоткрыла один глаз.</p><p>Мужчина через проход. Седой, в хорошем пиджаке, с книгой на коленях — Бродский, «Часть речи», потрёпанное издание. Протягивал маме платок — тканевый, белый, отглаженный. Кто вообще носит тканевые платки в двадцать третьем году?</p><p>Мама подняла голову. Посмотрела на него.</p><p>И замерла.</p><p>— Аркаша?..</p><p>Он тоже замер. Книга соскользнула с колен на пол. Он не заметил.</p><p>— Марина?</p><p>Тишина. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Два человека смотрели друг на друга через проход бизнес-класса, и у мамы по щекам текли слёзы, но она уже не вытирала их, а он держал свой белый платок на вытянутой руке, и рука подрагивала.</p><p>— Двадцать пять лет, — прошептала мама. — Господи, Аркаша, двадцать пять лет.</p><p>Я лежала с закрытыми глазами и не дышала. У меня внутри было двенадцать недель новой жизни, разбитое сердце, разбитый телефон и абсолютная уверенность в том, что любовь — это ложь, которую придумали, чтобы продавать шоколадки и подписки на стриминг.</p><p>А через проход — двое людей узнавали друг друга через четверть века. И у мамы было лицо, которого я никогда раньше не видела. Живое. Открытое. Молодое.</p><p>Они проговорили до самой посадки. Семь часов. Я не спала — лежала, слушала, и мне было так больно и так светло одновременно, что я не знала, куда деть руки. Больно — потому что мне двадцать, и мой мужчина целует другую на фотографии, и у меня под сердцем его ребёнок, о котором он ещё не знает. Светло — потому что мама смеялась. Впервые за месяц. Тихо, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить меня.</p><p>Не разбудить. Как будто я могла спать.</p><p>— Мам, а смотли, — Женя дёрнул меня за рукав, и я вынырнула из воспоминания. Он держал макаронину на вилке-жирафе и разглядывал её с научным интересом. — Она как чевяк.</p><p>— Ешь червяка, — сказала я.</p><p>— Это фузилли, Женя, — Аркадий Львович наклонился к нему. — Итальянская паста. Спиральная форма позволяет лучше удерживать соус.</p><p>Женя посмотрел на него, потом на макаронину, потом снова на него.</p><p>— Чевяк, — сказал он уверенно и засунул фузилли в рот.</p><p>Мама прыснула. Аркадий Львович покачал головой с видом человека, чьи академические усилия были отвергнуты двухлетним критиком. Я улыбнулась. Нормальный ужин. Нормальная семья.</p><p>Только я никак не могла отделаться от билборда. Чёрный фон. Белые буквы. Его лицо в три этажа. Москва, 12 июня.</p><p>Двадцать три дня.</p><p>— Ева, — мама посмотрела на меня. — Ты бледная. Всё хорошо?</p><p>— Да, мам. Устала просто.</p><p>Она смотрела ещё секунду. Мама всегда видит, когда я вру. Но она не стала спрашивать — не при Аркадии Львовиче, не при Жене. Просто положила мне ещё пасты и сказала:</p><p>— Ешь.</p><p>И я ела. Послушно, механически, не чувствуя вкуса. А перед глазами — чёрный фон, белые буквы, и его глаза, которые смотрели на меня с высоты трёх этажей.</p><p>И глаза моего сына — такие же. Только тёплые.</p></section><section><title><p>Глава третья</p></title><p>Глава третья</p><p>Три года назад</p><p>Бабушкина квартира на Петроградской пахла так, как пахла всегда — старым деревом, лавандовым маслом и пирогами. Бабушка пекла пироги каждый день. С капустой, с яблоками, с вишней — как будто можно накормить выпечкой горе. Как будто если достаточно много раз открыть духовку — всё наладится.</p><p>Мы вернулись в Питер в конце марта. Холодный, серый, ледяной Питер с ветром, который бил в лицо на каждом перекрёстке. У меня было двенадцать недель беременности, разбитый телефон и одна спортивная сумка с вещами. Мама — с чемоданом и красными глазами. Бабушка открыла дверь, посмотрела на нас и ничего не спросила. Просто отступила в сторону и сказала:</p><p>— Пироги на кухне. С яблоками.</p><p>Моя комната. Обои в цветочек — те же, что в детстве. Старое пианино у стены — расстроенное, с западающей ля второй октавы. Окно с видом на Петропавловку — золотой шпиль, серое небо, чайки. Я сидела на кровати, держала руку на животе и смотрела на этот шпиль, и мне казалось, что последние полгода мне приснились. Сеул. Пентхаус с панорамными окнами. Чёрный рояль. Его руки. Его голос. Конкурс Шопена. Первое место. Зимний сад с орхидеями. Юна. Мин Джи. Фотографии из Сиднея.</p><p>Всё это было? Со мной?</p><p>Малыш толкнулся. Маленький, крошечный толчок — ещё почти неощутимый, больше похожий на пузырёк воздуха. Но я почувствовала, и у меня перехватило горло. Ты здесь. Ты — настоящий. Значит, всё остальное — тоже.</p><p>Первую неделю было спокойно. Бабушка кормила нас до отвала, мама спала по четырнадцать часов в сутки, я сидела у пианино и играла — тихо, чтобы не мешать, только левой рукой, потому что правая лежала на животе. Шопен. Всегда Шопен. Ноктюрн до-диез минор — тот самый, который я играла на конкурсе. Пальцы помнили каждую ноту. Тело помнило каждый такт. А голова — голова помнила, как он сидел в зале, в последнем ряду, в тёмных очках и маске, и я не знала, что он там. Не знала, что он — спонсор. Не знала ничего.</p><p>Теперь знаю всё. И лучше бы не знала.</p><p>На восьмой день позвонил папа.</p><p>Бабушка взяла трубку. Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.</p><p>— Нет, Виталий. Нет. Я сказала — нет. Они не хотят тебя видеть. Нет, я не передам. Нет, не приходи.</p><p>Он пришёл.</p><p>В тот же вечер. Стоял у подъезда — в расстёгнутом пальто, без шапки, с мокрыми от снега волосами. Март в Петербурге — это ещё зима, и мой отец стоял под мокрым снегом и смотрел на наши окна. Я увидела его, когда отодвинула штору. Он заметил движение, поднял руку, и у него было такое лицо — растерянное, виноватое, жалкое, — что мне стало плохо.</p><p>Не от жалости. От злости.</p><p>Ты. Ты стоишь тут с мокрыми глазами и ждёшь, что мама выйдет и простит? Ты, который ушёл к двадцатипятилетней секретарше, потому что мама «перестала за собой следить»? Это ты сказал. Я слышала. Через стенку, ночью, когда вы думали, что я сплю. «Она перестала за собой следить, а Настя — молодая, красивая, она меня понимает». Понимает. Настя его понимает.</p><p>Я задёрнула штору.</p><p>Он приходил на следующий день. И на следующий. И через день. И каждый день после этого — без перерывов, без выходных, как на работу. Иногда с цветами. Иногда без. Однажды — с плюшевым медведем, и я поняла, что он знает про беременность. Бабушка поклялась, что не говорила. Значит — соседи. Петроградская сторона — большая деревня, все всё знают.</p><p>— Марина! — он кричал снизу, задрав голову. — Марина, прости! Я всё понял! Она — ошибка! Вы — моя семья!</p><p>Бабушка закрывала окно. Мама стояла в коридоре, прислонившись к стене, закрыв глаза. Губы сжаты в линию. Руки сцеплены на груди. Она не плакала. Она уже не плакала из-за него — всё выплакала давно.</p><p>— Мам, — сказала я однажды. — Может, поговорить с ним? Один раз. Чтобы он отстал.</p><p>Она открыла глаза. Посмотрела на меня.</p><p>— И что я ему скажу?</p><p>— Что всё. Что ты не вернёшься. Что он может прекратить этот цирк.</p><p>— Он не прекратит. Я его знаю двадцать лет. Он не умеет прекращать. Он умеет только начинать — новые романы, новые обещания, новую жизнь. А заканчивать — это моя работа. Всегда была моя.</p><p>Она отлепилась от стены и пошла на кухню. Через минуту я услышала звук чайника. А снизу — его голос:</p><p>— Марина! Я буду стоять тут хоть всю ночь!</p><p>Он стоял до одиннадцати. Потом ушёл. Пришёл утром — в восемь, с кофе и круассанами.</p><p>Бабушка сказала:</p><p>— Круассаны — хорошие. Из «Буше». Жалко выбрасывать.</p><p>Мы не выбросили. Мама не стала есть. Я съела два — ребёнок хотел есть, ему было всё равно, от кого круассаны.</p><p>Так продолжалось два месяца. Два месяца — каждый день. Цветы, звонки, сообщения. «Марина, я люблю тебя», «Марина, прости», «Ева, это папа, скажи маме, что я изменился». Я не отвечала. Мама не отвечала. Бабушка однажды не выдержала и открыла окно:</p><p>— Виталий, имей совесть! У Евы давление от твоих концертов!</p><p>Давление у меня действительно было. И отёки. И бессонница. И по ночам я лежала в своей детской комнате с обоями в цветочек и слушала, как бьётся второе сердце внутри меня, и думала: а что, если Тэджун тоже стоит где-то под чьими-то окнами? Где-нибудь в Сеуле, в Токио, в Лос-Анджелесе?</p><p>Нет. Не стоит. Он — на сцене. На обложке. На билборде. Он — Ким Тэджун, лидер Stray Light, живая легенда, лицо Dior и Cartier. Он не стоит под окнами. У него для этого есть менеджеры, юристы и служба безопасности.</p><p>Но иногда ночью, когда бессонница становилась невыносимой, я открывала инкогнито-вкладку и набирала: «Stray Light Ким Тэджун». Просто посмотреть. Просто убедиться, что он существует, что он не приснился мне, что где-то в параллельной вселенной есть человек, который целовал меня в пентхаусе с видом на ночной Сеул и говорил: «Я найду способ. Для нас».</p><p>Способа не нашлось. Нашлась Хан Юри.</p><p>Я закрывала вкладку. Удаляла историю. Клала телефон экраном вниз. И слушала, как толкается мой сын, которого его отец никогда не будет держать на руках.</p><p>А потом позвонил Аркадий Львович.</p><p>Маме. На городской телефон — потому что мобильный она сменила, а бабушкин номер остался тем же за тридцать лет.</p><p>Я была на кухне, пила чай. Бабушка сняла трубку, нахмурилась, сказала «сейчас» и протянула маме.</p><p>— Тебя. Какой-то Аркадий.</p><p>Мама взяла трубку, поднесла к уху — и у неё изменилось лицо. Мгновенно. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Щёки порозовели. Глаза стали большими. Она развернулась и вышла в коридор, и я услышала:</p><p>— Аркаша… Да. Да, я помню. Нет, всё хорошо. Нет, не плачу. Смеюсь. Правда — смеюсь.</p><p>И она правда смеялась. Тихо, в трубку, прижавшись спиной к стене в коридоре.</p><p>Он стал звонить каждый вечер. В девять. Бабушка ворчала, что телефон не для болтовни, но ставила чайник и уходила к себе. Мама садилась на табуретку в коридоре — всегда на одну и ту же — и разговаривала. Час, полтора, два. Я слышала обрывки через дверь: «Помнишь тот семинар? Когда ты уронил проектор…», «Нет, Аркаша, ну ты серьёзно? Двадцать пять лет помнил, какой у меня был шарф?».</p><p>Двадцать пять лет помнил, какой у неё был шарф.</p><p>Мой отец за двадцать лет брака не запомнил, что мама не ест рыбу.</p><p>Через три недели Аркадий Львович прилетел. Стоял на пороге — седой, в пиджаке, с тюльпанами и выражением человека, который боится, что ему сейчас закроют дверь.</p><p>Мама открыла. Посмотрела. Он посмотрел. Бабушка выглянула из кухни, оценила тюльпаны, пиджак, седину и сказала:</p><p>— Разувайтесь. Пироги на столе.</p><p>Он стал прилетать каждые выходные. Москва — Питер, утренняя «Сапсаном», вечерняя обратно. Каждую пятницу. Без пропусков. Привозил маме книги, бабушке — зефир из «Штолле», мне — ноты. Однажды — партитуру ноктюрнов Шопена, редкое издание, с пометками Нейгауза на полях. Я держала эту партитуру в руках и не могла сказать ни слова, а он смутился и сказал:</p><p>— Мне показалось, вам понравится. Марина говорила, что вы пианистка.</p><p>Вы. Он говорил мне «вы» первые три месяца.</p><p>А отец всё стоял под окнами. Каждый день. И однажды утром — в субботу, в начале июня, живот уже был виден, и я вышла за молоком — мы столкнулись в подъезде.</p><p>Он стоял на лестничной площадке. Небритый, с кругами под глазами, в мятой куртке. Увидел мой живот — и у него задрожали губы.</p><p>— Ева…</p><p>— Папа, уходи.</p><p>— Ева, это… Это мой внук?</p><p>— Уходи.</p><p>— Кто отец? Ева, скажи мне, кто отец? Я имею право знать!</p><p>Я прошла мимо него. Он схватил меня за руку — не сильно, но я дёрнулась, и он сразу отпустил. Поднял ладони.</p><p>— Прости. Прости, я не хотел. Ева, пожалуйста. Я хочу быть рядом. Я хочу помочь. Мне всё равно кто отец — это мой внук, я хочу…</p><p>— Ты хотел быть рядом? — я повернулась к нему. — Где ты был, когда мама плакала каждую ночь? Где ты был, когда мы жили на Сахалине у чужого человека, потому что тебе было удобнее спать с Настей? Ты хочешь быть рядом? Здорово. Потрясающе. Только знаешь что? Поздно.</p><p>Я спустилась по лестнице. Он не пошёл за мной. Когда я вернулась с молоком — его уже не было.</p><p>Но вечером — снова стоял. Под окнами. С мокрыми глазами и речами о том, что он «всё понял».</p><p>В июле мама сказала:</p><p>— Мы переезжаем в Москву.</p><p>Тихо, за завтраком, намазывая масло на хлеб.</p><p>— Аркаша нашёл квартиру. Трёхкомнатная, на «Бауманской». Рядом парк и музыкальная школа.</p><p>Музыкальная школа. Она подумала обо мне. О моей работе, о моём будущем. Она уже всё решила — не вчера, не на этой неделе, а давно. С того первого звонка. С того вечера в коридоре, когда она смеялась в трубку и говорила: «Ты правда помнил мой шарф?»</p><p>Бабушка помолчала. Потом сказала:</p><p>— Квартира хорошая?</p><p>— Хорошая, мам.</p><p>— Потолки высокие?</p><p>— Три двадцать.</p><p>Бабушка кивнула. Это было одобрение.</p><p>Мы уехали в августе. Я была на седьмом месяце. Мама стала Мариной Мадич. Я — Евой Мадич. Новая фамилия, новый город, новый номер телефона. Бабушке мы дали адрес, но попросили никому не говорить — вообще никому.</p><p>— А если Виталий спросит? — бабушка стояла в дверях, маленькая, в вязаной кофте, и у неё тряслись губы.</p><p>— Не знаешь. Уехали, не сказали куда.</p><p>— А если этот… как его… Сергей?</p><p>Мама вздрогнула.</p><p>— Тем более не знаешь.</p><p>— А если кто-нибудь ещё?</p><p>Мама посмотрела на меня. Я посмотрела на маму. «Кто-нибудь ещё» — это значило: если позвонят из Сеула. Если кто-то с акцентом спросит про девушку с белыми кудрями. Если мир, от которого я бегу, дотянется сюда.</p><p>— Никому, бабуль, — сказала я. — Вообще никому. Ты нас не видела и не знаешь, где мы.</p><p>Бабушка прижала меня к себе. Маленькая, тёплая, пахнущая лавандой и пирогами.</p><p>— Глупости какие, — сказала она. — Прячетесь, как шпионки. От кого прятаться-то? Кому вы нужны?</p><p>Если бы она знала — кому.</p><p>Женя родился в сентябре, в московском роддоме. Три двести, пятьдесят два сантиметра. Белые кудряшки и чёрные раскосые глаза. Акушерка посмотрела на него и сказала:</p><p>— Ох. Ну и красавец. Папа — кореец?</p><p>Я закрыла глаза.</p><p>— Нет у него папы.</p><p>Есть. Его папа сейчас, наверное, на сцене. В Токио, или в Сеуле, или в Лос-Анджелесе. Его папа поёт для миллионов людей и не знает, что его сын только что родился. Что у его сына — его скулы и мои кудри. Что его сына зовут Женя.</p><p>Женя. Я назвала его Женей. И каждый раз, когда я произношу это имя, у меня что-то дёргается внутри — болезненно и нежно, — потому что это имя — не просто имя.</p><p>Это — единственное, что я себе позволила оставить от него.</p></section><section><title><p>Глава четвертая</p></title><p>Глава четвертая</p><p>Всё началось с Кирилла.</p><p>Точнее — с его мамы. Ирина Сергеевна Воронова, сорок шесть лет, блондинка с каре, жена кого-то из Газпрома, сумка — Birkin, голос — как болгарка по металлу. Она ждала сына в коридоре музыкальной школы каждый четверг, сидя на стуле, который стоил дешевле, чем пуговица на её пальто, и каждый четверг, ровно в шесть пятнадцать, открывала дверь класса, не постучав.</p><p>— Ева Витальевна, Кирилл будет играть на отчётном концерте?</p><p>— Если подготовится.</p><p>— Он подготовится, — она говорила это тоном человека, привыкшего к тому, что реальность подстраивается под её расписание. — Я хочу, чтобы он играл первым. И чтобы это был Рахманинов.</p><p>— Ирина Сергеевна, Кирилл занимается полтора года. Рахманинов — это…</p><p>— Рахманинов, Ева Витальевна. Мой муж придёт, и он должен увидеть результат.</p><p>Муж. Результат. Кирилл для неё — инвестиция. Полтора года занятий, репетитор по сольфеджио, рояль Yamaha за полтора миллиона в гостиной, который мальчик ненавидит всей душой. Кирилл хочет рисовать. Кирилл хочет играть саундтреки из аниме. Кирилл хочет, чтобы его оставили в покое.</p><p>Но Кирилла никто не спрашивает.</p><p>— Я подберу программу, — сказала я.</p><p>Ирина Сергеевна кивнула, забрала сына и ушла, цокая каблуками по линолеуму. Кирилл обернулся в дверях, посмотрел на меня — и я увидела в его глазах что-то, что узнала мгновенно. Не тоску. Не злость. Смирение. Четырнадцатилетнее, тихое, вдавленное внутрь смирение человека, за которого всё решили.</p><p>Я знаю это выражение. Я видела его в зеркале. Три года назад, когда продюсер Пак Чжун Хо позвонил мне и объяснил, что Тэджун будет встречаться с Хан Юри на камерах — три-четыре месяца, только публичные появления, — и я должна это принять. Ради него. Ради группы. Ради всех.</p><p>И я приняла. С тем же лицом, что сейчас было у Кирилла.</p><p>Я собрала ноты, выключила свет в классе, закрыла крышку пианино. Старый «Петроф», расстроенный, с залипающей педалью — но мой. Мой класс, мои ученики, моё расписание на двери. «Е. В. Мадич, фортепиано, вт–чт–сб». Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.</p><p>Телефон зазвонил, когда я уже надевала куртку в раздевалке.</p><p>Мама.</p><p>— Ева, ты скоро? Аркаша ушёл за продуктами, Женя капризничает, а у меня мигрень.</p><p>— Двадцать минут. Потерпи.</p><p>— И купи молоко. Три-два.</p><p>— Три-два, поняла.</p><p>Я повесила сумку на плечо и вышла на улицу. Май. Тёплый вечер, длинные тени на асфальте, запах сирени откуда-то из дворов. Пешком до «Пятёрочки» — семь минут, потом метро до «Бауманской» — четыре остановки. Привычный маршрут. Привычная жизнь. Привычная я.</p><p>В «Пятёрочке» на кассе была очередь. Я стояла с молоком и бананами — Женя ест бананы тоннами — и листала телефон. Новости. Погода. Расписание на завтра: Лиза в десять, Маша в двенадцать, Кирилл в четыре. Палец скользнул по экрану, и я случайно задела поисковую строку.</p><p>Не надо.</p><p>Палец замер.</p><p>Не надо, Ева.</p><p>Я набрала: «Stray Light World Tour Москва».</p><p>Первая ссылка — официальный сайт. Красный баннер: SOLD OUT. Все билеты проданы. Восемьдесят тысяч человек. «Лужники», 12 июня, 19:00. Специальный гость — Хан Юри. Совместный трек «Closer» — мировая премьера.</p><p>Хан Юри.</p><p>Она всё ещё рядом с ним.</p><p>У меня поплыло перед глазами, и женщина за мной в очереди тронула меня за плечо:</p><p>— Девушка, вы двигаетесь?</p><p>— Да. Простите.</p><p>Я расплатилась, вышла на улицу, села на лавочку у входа и несколько минут просто дышала. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Три года. Три года я не гуглила его имя — ну, ладно вру. Иногда ночью, инкогнито, одним глазом. Но не так. Не днём, не на улице, не с молоком в пакете и бананами для сына.</p><p>Я закрыла вкладку. Удалила из истории. Убрала телефон.</p><p>А потом достала снова и набрала: «Stray Light Ким Тэджун».</p><p>Новости. Фотографии. Интервью. Его лицо — на каждой странице, в каждом заголовке. «TJ из Stray Light — самый красивый мужчина Азии по версии журнала Vogue Korea». «Stray Light побили рекорд BTS по продажам альбома за первую неделю». «Ким Тэджун замечен в Лондоне с загадочной брюнеткой — фанаты в шоке».</p><p>Загадочная брюнетка.</p><p>Я нажала на ссылку. Фотография: он выходит из ресторана, тёмная улица, лондонский дождь, рядом — девушка в чёрном пальто, лицо закрыто зонтом. Длинные тёмные волосы. Его рука — на её спине.</p><p>И мне стало так плохо, что я перегнулась на лавочке и уткнулась лбом в колени.</p><p>Какого чёрта. Какого чёрта я это делаю. Три года. Я строила эту стену три года — кирпич за кирпичом, день за днём. Новая фамилия, новый город, ни одной фотографии. Три года — и вот я сижу у «Пятёрочки» с молоком и бананами и задыхаюсь от фотографии чужой руки на чужой спине.</p><p>Не чужой. Его. Его руки. Которые когда-то…</p><p>Нет.</p><p>Я встала. Ноги гудели, в висках стучало. Убрала телефон в карман, подхватила пакет и пошла к метро. Быстро, не оглядываясь, как будто можно убежать от того, что уже внутри.</p><p>На «Бауманской» я вышла и свернула во двор. Наш подъезд, третий этаж, дверь с ковриком, который Аркадий Львович купил в IKEA — зелёный, с надписью «Welcome». Я достала ключи.</p><p>За дверью — визг. Женин визг, счастливый, на ультразвуке. Потом — бас Аркадия Львовича:</p><p>— Женя, это не барабан. Это кастрюля. В ней варят суп.</p><p>— Балабан! — бабахнуло ложкой по кастрюле.</p><p>— Суп, Женя. Суп.</p><p>— БАЛАБАН!</p><p>Я открыла дверь, и Женя вылетел в коридор — босой, в пижаме с динозаврами, с деревянной ложкой в руке. Бросился мне в ноги.</p><p>— Мама! Мама плисла!</p><p>Я подняла его. Прижала. Он обхватил меня за шею и ткнулся носом мне в щёку — горячий, мягкий, пахнущий детским мылом.</p><p>— Мам, мы с дедой делали балабан.</p><p>— Суп, — донеслось из кухни. — Мы делали суп.</p><p>Я засмеялась. И пока смеялась — отпустило. Ненадолго. На вечер. На ночь. До следующего раза, когда пальцы сами потянутся к поисковой строке.</p><p>После ужина я уложила Женю. Он засыпает только если гладить по кудряшкам — медленно, от лба к макушке, по спирали, как будто рисуешь на его голове бесконечность. Молочные завитки под моими пальцами, ресницы — тёмные, длинные, подрагивают. Губы шевелятся во сне — бормочет что-то неразборчивое.</p><p>Я сидела на краю его кровати и смотрела на него, и думала: хватит ли тебе меня? Хватит ли — мамы, которая преподаёт Шопена за тридцать тысяч в месяц, и деды, который читает тебе Бродского и учит есть фузилли? Хватит ли этой квартиры, этой жизни, этой тишины? Или однажды ты вырастешь, увидишь это лицо — на экране, на обложке, на билборде — и узнаешь в нём своё? И спросишь: «Мама, почему?»</p><p>И что я тебе отвечу?</p><p>«Потому что он целовал другую. Потому что я увидела фотографию и не смогла простить. Потому что мне было двадцать лет, и я была беременна, и мне было так больно, что единственное, что я могла сделать — это исчезнуть».</p><p>Хорошая причина? Достаточная?</p><p>Три года назад — казалось, да.</p><p>Сейчас — я не знаю.</p><p>Женя перевернулся во сне и прижал к себе плюшевого кота. Кот — рыжий, потрёпанный, с одним глазом. Аркадий Львович подарил на первый день рождения. Женя не засыпает без него.</p><p>Я поцеловала сына в макушку, встала и тихо вышла из комнаты.</p><p>На кухне горел свет. Мама сидела за столом с чашкой чая и смотрела на меня.</p><p>— Ева.</p><p>Не вопрос. Не «как дела». Просто — имя. С интонацией, которая значила: я вижу. Я всё вижу. Садись.</p><p>Я села.</p><p>— Я видела билборд, — сказала я. — Stray Light. Мировой тур. Москва, 12 июня.</p><p>Мама не вздрогнула. Не охнула. Только пальцы на чашке чуть побелели.</p><p>— «Лужники»?</p><p>— «Лужники». Восемьдесят тысяч.</p><p>Тишина. За стеной Аркадий Львович листал страницы — он читает перед сном, всегда, как ритуал.</p><p>— Ева, — мама сказала медленно. — Ты должна мне пообещать.</p><p>— Мам…</p><p>— Пообещать, что не пойдёшь.</p><p>Я посмотрела на неё.</p><p>— Я не собиралась.</p><p>— Ты гуглила его. Я видела твоё лицо, когда ты вошла. Ты загуглила его, и тебя трясёт. Как тогда, в Сеуле.</p><p>Я открыла рот — и закрыла. Потому что она была права. Меня трясло. Мелко, почти незаметно, но мама видит всё.</p><p>— Я не пойду, — сказала я.</p><p>— Ева.</p><p>— Я. Не. Пойду.</p><p>Мама смотрела на меня. Долго. Потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь.</p><p>— Я знаю, что ты его любишь. Я не слепая. Я вижу, как ты смотришь на Женю, когда он поворачивает голову определённым образом. Я вижу, как ты играешь Дебюсси по ночам, когда думаешь, что я сплю. «Лунный свет», каждый раз. И я понимаю — почему. Но ты — не я. Ты не должна повторять мои ошибки.</p><p>— Какие ошибки?</p><p>— Бежать к мужчине, который сделал тебе больно, только потому что ты его любишь. Я бежала к твоему отцу двадцать лет. Каждый раз, когда он врал — прощала. Когда он смотрел на других — находила оправдания. Когда ушёл — ждала. Двадцать лет, Ева. Я потеряла двадцать лет.</p><p>— Тэджун — не папа.</p><p>Мамины пальцы сжали мою руку.</p><p>— Нет. Он — хуже. Потому что твой отец — обычный слабый мужчина. А Тэджун — целый мир. Индустрия. Машина. И ты — песчинка в этой машине. Ты и Женя. И если ты вернёшься — эта машина перемелет вас обоих.</p><p>У меня защипало в глазах.</p><p>— Я не вернусь.</p><p>— Обещай.</p><p>— Обещаю.</p><p>Мама отпустила мою руку. Встала. Вымыла чашку. Вытерла стол. Всё — молча, спокойно, привычными движениями, как будто мы только что обсуждали список покупок, а не человека, от которого у меня ребёнок и дыра в груди размером с Сеул.</p><p>В дверях она обернулась.</p><p>— Двенадцатого июня мы едем к бабушке. Я уже купила билеты. Два взрослых, один детский. «Сапсан», восемь утра.</p><p>— Мам…</p><p>— Спокойной ночи, Ева.</p><p>Она ушла. Щёлкнула дверь спальни. Тихий голос Аркадия Львовича: «Всё хорошо?» Мамин ответ — неразборчиво, через стену.</p><p>Я сидела на кухне одна. За окном — московская ночь, фонари, чей-то телевизор на первом этаже.</p><p>Двенадцатого июня. «Сапсан», восемь утра. Бабушка, пироги, Петроградская. Подальше от «Лужников», от билборда, от его лица в три этажа.</p><p>Правильное решение. Единственное решение.</p><p>Я встала, выключила свет и пошла к себе.</p><p>А ночью — в два часа, когда весь дом спал — открыла инкогнито-вкладку и набрала: «Stray Light Москва 12 июня купить билеты».</p><p>Распроданы.</p><p>Я закрыла вкладку. Удалила историю. Положила телефон экраном вниз.</p><p>И долго лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо посапывает мой сын, у которого скулы — его отца, и кудри — мои, и имя, которое я выбрала, потому что не смогла — не смогла — вычеркнуть его полностью.</p><p>Женя.</p><p>Двадцать два дня.</p></section><section><title><p>Глава пятая</p></title><p>Глава пятая</p><p>Двадцать два дня превратились в семнадцать. Потом — в двенадцать. Потом я перестала считать, потому что считать — значит думать, а думать — значит набирать его имя в поисковой строке в два часа ночи, а я обещала маме.</p><p>Я обещала.</p><p>Билборд на Тверской сменился. Теперь их было три. Три билборда в разных концах Москвы — я знаю, потому что натыкалась на каждый. На Новом Арбате — вертикальный, вдоль всего фасада книжного магазина. На «Павелецкой» — светящийся, крутящийся, с десятисекундным роликом, в котором он поворачивал голову в камеру и смотрел так, что у меня подгибались колени прямо на эскалаторе. И на автобусной остановке возле нашего дома — маленький, в половину стены, но именно поэтому — страшнее всех. Потому что на маленьком его лицо было в натуральную величину. Как будто он стоял по ту сторону стекла и ждал.</p><p>Женя каждый раз показывал пальцем.</p><p>— Мам! Дядя! Класивый дядя!</p><p>— Да, солнце. Пойдём.</p><p>— А почему он везде?</p><p>— Потому что он певец. Певцов показывают на картинках.</p><p>— А ты тоже певец?</p><p>— Нет, я пианистка.</p><p>— А тебя покажут на калтинке?</p><p>— Нет, малыш. Пианисток не показывают.</p><p>Он задумался на секунду — серьёзно, насупив брови, совсем как… нет. Не думать.</p><p>— Жалко, — сказал Женя. — Ты тоже класивая.</p><p>Я присела, поцеловала его в нос и быстро пошла дальше, мимо остановки, мимо стекла, мимо лица, которое смотрело мне в спину.</p><p>На работе стало хуже.</p><p>Не потому что что-то случилось — а потому что ничего не случилось. Потому что всё было одинаковым: Лиза путала диезы, Маша зажимала кисть, Кирилл играл «К Элизе» с лицом приговорённого к казни. Я сидела рядом, поправляла пальцы, считала ритм вслух — раз-и-два-и-три-и — и ловила себя на том, что смотрю в окно. Просто смотрю. На тополя, на крыши, на облака. И жду непонятно чего.</p><p>Это было опасно. Я знала — опасно. Потому что так начинается. Не с билбордов и не с поисковых строк. С пустоты. С ощущения, что воздух стал тоньше, что дни стали короче, что музыка, которую ты играешь, звучит как чужая, хотя пальцы помнят каждый такт.</p><p>В четверг, после Кирилла, в школу пришла Наталья Михайловна — завуч, маленькая, круглая, с причёской, которая не менялась, кажется, с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.</p><p>— Ева Витальевна, зайдите ко мне.</p><p>Я зашла. Кабинет — три квадратных метра, герань на подоконнике, портрет Чайковского на стене. Чайковский смотрел осуждающе, как и положено классику, висящему в государственном учреждении.</p><p>— Садитесь. — Наталья Михайловна сложила руки на столе. — У нас ситуация.</p><p>— Какая?</p><p>— К нам обратились из продюсерского центра. «Вертикаль Медиа». Слышали?</p><p>— Нет.</p><p>— Это крупный центр. Работают с телеканалами, с онлайн-платформами. Они делают шоу. — Она произнесла слово «шоу» так, как произносят «скарлатина». — Музыкальное шоу для детей. Конкурс юных пианистов. Прямой эфир, жюри из консерватории, призовой фонд. И им нужен… — она заглянула в бумажку, — «молодой харизматичный педагог, который умеет работать с камерой».</p><p>Она посмотрела на меня поверх очков.</p><p>— Они нашли ваше видео.</p><p>Мир остановился.</p><p>— Какое видео?</p><p>— С конкурса. Международного конкурса молодых пианистов имени Шопена. Финал, Сеул, культурный центр Седжон. Три года назад. Это ведь вы?</p><p>Кровь отхлынула от лица. Я почувствовала, как побелели пальцы на коленях.</p><p>— Ева Витальевна? Вы в порядке?</p><p>— Да. Продолжайте.</p><p>— Там, конечно, фамилия другая — Валевская, — Наталья Михайловна нахмурилась. — Но лицо — ваше. Они уверены. Первое место, двадцатилетняя русская пианистка, Шопен, ноктюрн до-диез минор — это было вы?</p><p>Тишина. Чайковский смотрел со стены. Герань пахла пылью.</p><p>— Да, — сказала я. — Это была я.</p><p>— И вы работаете в четырнадцатой музыкальной школе за пятьдесят тысяч рублей? — Наталья Михайловна сняла очки. — Господи, Ева Витальевна. Вы же первое место на международном конкурсе. Вы должны быть в консерватории, на гастролях, в…</p><p>— Наталья Михайловна. Что они хотят?</p><p>— Они хотят вас. В жюри. Или ведущей. Или педагогом-наставником — не знаю, как это у них называется. Оплата — несопоставимая с нашей. Они просили передать визитку и…</p><p>— Нет.</p><p>— Что?</p><p>— Нет. Спасибо. Я не буду.</p><p>Наталья Михайловна моргнула.</p><p>— Ева Витальевна, вы хотя бы подумайте. Это телевидение. Это совсем другой…</p><p>— Я подумала. Нет.</p><p>Я встала. Руки дрожали — я сунула их в карманы, чтобы она не видела.</p><p>— Простите. Мне нужно забрать сына.</p><p>Я вышла из кабинета, прошла по коридору, толкнула входную дверь и оказалась на улице. Воздух. Мне нужен был воздух.</p><p>Телевидение. Камера. Моё лицо — на экране, в эфире, в интернете. Ева Валевская, она же Мадич, финалистка конкурса Шопена, Сеул, три года назад. Анонимный спонсор того конкурса — Ким Тэджун. Один клик. Одна статья. Одна фотография. И вся моя стена — фамилия, город, тишина — рассыпается, как песок.</p><p>Нет. Нет, нет, нет.</p><p>Я шла к метро быстрым шагом, почти бежала. В голове стучало — не сердце, а мысль, одна и та же, по кругу: он найдёт. Если я появлюсь на экране — он найдёт. Не сам — его люди. Менеджеры, юристы, фанаты, кто угодно. Кто-нибудь увидит моё лицо и вспомнит: «Подождите, это та девушка с конкурса Шопена. Которая жила с TJ. Которая исчезла три года назад».</p><p>И тогда — всё.</p><p>Но.</p><p>Но.</p><p>Маленькое, подлое, тихое «но», которое шевельнулось где-то под рёбрами.</p><p>А что — если?</p><p>Что если — он увидит?</p><p>Что если — он увидит, и всё бросит, и приедет, и встанет на пороге — как папа стоял под бабушкиными окнами, только не жалкий и не с круассанами, а он, настоящий, с татуировкой на рёбрах и голосом, от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги?</p><p>Что если — он посмотрит на Женю и увидит свои глаза?</p><p>Я остановилась посреди тротуара. Люди обтекали меня, как вода — камень. Кто-то ругнулся, кто-то задел плечом. Я стояла и держалась за ремень сумки, и внутри меня боролись два человека — та, которая три года строила стену, и та, которая каждую ночь играла «Лунный свет» Дебюсси и плакала в темноте.</p><p>Телефон завибрировал.</p><p>Мама: «Ты где? Женя спрашивает».</p><p>Я вытерла глаза. Вдохнула. Выдохнула.</p><p>Набрала: «Иду. 10 минут».</p><p>И пошла к метро. Мимо автобусной остановки, мимо билборда, мимо его лица в натуральную величину. Не глядя. Не оборачиваясь.</p><p>Но визитку «Вертикаль Медиа» — белый картон, золотые буквы, номер телефона — я нашла в кармане куртки, когда пришла домой. Наталья Михайловна успела сунуть мне её, пока я выходила из кабинета.</p><p>Я стояла в коридоре, держала эту визитку двумя пальцами и смотрела на неё.</p><p>Потом открыла мусорное ведро.</p><p>Постояла.</p><p>Закрыла.</p><p>И убрала визитку в ящик тумбочки, под стопку Жениных рисунков.</p></section><section><title><p>Глава шестая</p></title><p>Глава шестая</p><p>Визитка пролежала в ящике четыре дня. Я знаю, потому что каждый вечер открывала тумбочку якобы за карандашом для Жени — и видела её. Белый картон, золотые буквы. «Вертикаль Медиа». Продюсер — Лазарев Дмитрий Олегович. Номер. Почта.</p><p>Четыре дня я её не трогала.</p><p>На пятый — позвонил Кирилл.</p><p>Не Ирина Сергеевна. Кирилл. Сам. В девять вечера, с подавленного номера. Я взяла трубку, потому что думала — школа.</p><p>— Ева Витальевна, — голос тихий, сиплый, как будто он долго молчал перед тем, как набрать. — Это Кирилл. Воронов.</p><p>— Кирилл? Что случилось?</p><p>Пауза. Долгая. Я слышала его дыхание и болтовню телевизора на фоне.</p><p>— Мама сказала, что я буду играть Рахманинова. На отчётном.</p><p>— Мы ещё не утвердили программу. Я хотела предложить…</p><p>— Ева Витальевна. Я не хочу играть Рахманинова. Я вообще не хочу играть. Нигде. Никогда. Я хочу рисовать. Я рисую каждый день, у меня четыре скетчбука, а мама нашла их и выбросила. Все четыре. В мусоропровод. Сегодня.</p><p>Тишина.</p><p>— Кирилл…</p><p>— Она сказала, что рисование — это не профессия. Что я должен быть серьёзным. Что папа платит за рояль, и я обязан. Обязан, Ева Витальевна. Четыре скетчбука.</p><p>Голос у него надломился на последнем слове, и я услышала — не всхлип, нет, Кирилл бы никогда не заплакал при мне — а тишину. Ту особенную, стиснутую тишину, когда человек зажимает рот рукой.</p><p>Я закрыла глаза.</p><p>Четыре скетчбука. В мусоропровод.</p><p>— Кирилл, послушай меня. Ты слушаешь?</p><p>— Да.</p><p>— Ты придёшь ко мне на урок в четверг. Как обычно. И мы поговорим. Не по телефону — нормально, лицом к лицу. Хорошо?</p><p>— Она будет ждать в коридоре. Она всегда ждёт.</p><p>— Я попрошу её подождать на первом этаже. Скажу, что мы репетируем и посторонние шумы мешают акустике.</p><p>Пауза. Потом — первый за весь разговор звук, похожий на смешок.</p><p>— Она поверит?</p><p>— Ирина Сергеевна верит во всё, что звучит достаточно серьёзно.</p><p>Он помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:</p><p>— Спасибо, Ева Витальевна.</p><p>— Кирилл. Не выбрасывай карандаши. Даже если мама велит. Спрячь и не выбрасывай.</p><p>Он повесил трубку. Я сидела на кровати с телефоном в руке и смотрела в стену.</p><p>Четыре скетчбука. Ребёнок, которого заставляют быть тем, кем он не является. Мать, которая решает за него. Отец, который платит за рояль и не спрашивает сына, хочет ли тот на нём играть.</p><p>И я подумала — внезапно, остро, как ожог: а чем я лучше?</p><p>Женя — ему два с половиной. Он ещё не понимает. Но однажды — через год, через пять, через десять — он спросит. Про отца. Про скулы, про глаза, про то, почему он не похож на других детей во дворе. И я скажу — что? «У тебя нет папы»? «Папа живёт далеко»? «Папа — знаменитый на весь мир певец, но я решила, что тебе лучше без него»?</p><p>Я решила. Я. Как Ирина Сергеевна решила за Кирилла. Как мой папа решил за маму. Как Юна решала за Тэджуна. Как продюсер Пак решал за всех.</p><p>Все всегда решают за других. И называют это любовью.</p><p>Я встала с кровати. Прошла по коридору — тихо, босиком, чтобы не разбудить Женю. На кухне горел ночник. Аркадий Львович оставлял его для меня, потому что знал, что я не сплю по ночам. Никогда не спрашивал — почему. Просто оставлял свет.</p><p>Я налила воды. Села за стол. И достала из кармана халата — визитку. Белый картон. Золотые буквы. Я не помнила, когда переложила её из тумбочки в карман. Может, сегодня. Может, вчера. Может, она жила там всё это время, и я просто не хотела замечать.</p><p>«Вертикаль Медиа». Продюсер — Лазарев Дмитрий Олегович.</p><p>Музыкальное шоу для детей. Конкурс юных пианистов. Прямой эфир.</p><p>Прямой эфир — это камера. Камера — это лицо. Лицо — это интернет. Интернет — это он.</p><p>Мама сказала: не смей.</p><p>Здравый смысл сказал: не смей.</p><p>Три года осторожности сказали: не смей.</p><p>А Кирилл — четырнадцатилетний мальчик, у которого сегодня выбросили четыре скетчбука, — позвонил мне в девять вечера и сказал «спасибо» шёпотом, как будто это слово запрещённое.</p><p>Я положила визитку на стол. Разгладила пальцем. Посмотрела на номер.</p><p>Не сейчас. Не в два часа ночи. Утром. Может быть. Если решусь.</p><p>Я выключила ночник и пошла к себе.</p><p>У двери Жениной комнаты остановилась. Приоткрыла — тихо, на два пальца. Он спал на спине, раскинув руки, рот приоткрыт, кудряшки разметались по подушке. Плюшевый кот зажат под мышкой. Ночник-звёздочка бросал на потолок жёлтые пятна.</p><p>Я стояла и смотрела на своего сына, и думала: если я позвоню — всё изменится. Не сразу. Не завтра. Но моё лицо появится в эфире, и кто-то — фанатка, журналист, случайный человек — кто-нибудь обязательно скажет: «Подождите. Я её видела. Конкурс Шопена. Сеул. Она была с TJ».</p><p>И тогда — тогда — стена, которую я строила три года, рухнет.</p><p>А может — и не скажет. Может — никто не узнает. Прошло три года, я сменила фамилию, у меня другая причёска — короче, я стригу волосы, чтобы меньше бросаться в глаза. Может — я просто педагог на детском шоу. Никто. Ева Мадич.</p><p>Может.</p><p>А может — нет.</p><p>Женя вздохнул во сне, и ресницы дрогнули — длинные, тёмные, невозможные.</p><p>Я закрыла дверь.</p><p>Утром — в семь, до Жениного подъёма, до маминого чая, до Аркадия Львовича и его хлеба в духовке — я сидела в ванной с включённой водой и набирала номер.</p><p>Два гудка.</p><p>— «Вертикаль Медиа», приёмная Лазарева.</p><p>— Здравствуйте. Меня зовут Ева Мадич. Мне передали визитку вашего продюсера. По поводу шоу — конкурс юных пианистов.</p><p>— Одну секунду. — Клавиатура, шорох, пауза. — Ева Мадич… Ева Валевская?</p><p>Сердце ухнуло в живот.</p><p>— Да.</p><p>— Ой. — Девушка на том конце провода даже не пыталась скрыть эмоции. — Ой, Дмитрий Олегович будет… Подождите, я переключу.</p><p>Щелчок. Мелодия ожидания — что-то джазовое, ненавязчивое. Я сидела на краю ванны, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — размытое, нечёткое, как будто я уже начала исчезать — и думала: что ты делаешь?</p><p>Что ты делаешь, Ева?</p><p>— Ева! — мужской голос, энергичный, быстрый, такой уверенный, что я невольно выпрямилась. — Дмитрий Лазарев. Господи, я уже не надеялся. Мы вас три месяца искали, вы знаете? Три месяца! Валевская — ноль результатов, как в воду канули. А потом мой ассистент нашёл вашу школу и я…</p><p>— Дмитрий Олегович.</p><p>— Да?</p><p>— Мне нужно знать одну вещь. Прежде чем мы продолжим.</p><p>— Конечно. Всё что угодно.</p><p>Вода шумела. Пар оседал на зеркале. Моё отражение расплывалось всё сильнее.</p><p>— В эфире — меня будут называть Ева Мадич. Не Валевская. Мадич. И никаких упоминаний конкурса Шопена, Сеула и… прошлого. Это не обсуждается.</p><p>Пауза. Короткая, но я услышала в ней всё — удивление, расчёт, любопытство.</p><p>— Ева, у вас первое место на международном конкурсе. Это же бомба. Это рейтинг. Почему вы хотите…</p><p>— Это не обсуждается.</p><p>Пауза. Потом — смешок. Добродушный, но с железом внутри.</p><p>— Ева. Я вас уважаю. Но давайте начистоту — вы понимаете, зачем мы вас зовём?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Нет, я хочу, чтобы вы действительно поняли. У нас в жюри — Елизавета Ромашкина — победительница конкурса Чайковского. Александр Канторов — вы знаете, кто это. Это не «Голос. Дети». Это шоу мирового уровня. Международное вещание, двенадцать стран. И мы приглашаем вас не как Еву Мадич, преподавателя четырнадцатой музыкальной школы. Мы приглашаем вас как Еву Валевскую — победительницу Международного конкурса молодых пианистов имени Шопена. Первое место. Сеул. Двадцать лет, русская, сенсация. Помните, какой был резонанс? Вас потом три месяца обсуждали в каждом музыкальном издании мира.</p><p>Я помнила. Я помнила всё. И резонанс, и издания, и интервью, которые я не дала, потому что через неделю после финала моя жизнь взорвалась.</p><p>— Ева, послушайте. Фамилия — пожалуйста, хоть Иванова, мне всё равно. Но ваша победа — это не ваша личная жизнь. Это ваша карьера. Это факт. И этот факт будет в титрах, в представлении жюри, в каждом промо-ролике. «Ева Мадич — победительница Международного конкурса имени Шопена». Без этого — простите, но без этого вы нам не нужны. Не потому что вы плохой педагог. А потому что кресло жюри в этом шоу — не для педагогов. Оно для тех, кто стоял на сцене и побеждал. Вы понимаете?</p><p>Я понимала. Господи, как я понимала. Он говорил мне ровно то, что я знала с самого начала, с той секунды, когда Наталья Михайловна произнесла слово «шоу» в своём кабинете с геранью. Спрятаться не получится. Не за фамилией, не за новой стрижкой, не за тремя годами тишины. Потому что Ева Валевская — победительница конкурса Шопена — это не человек. Это бренд. И этот бренд — единственное, что делает меня больше, чем преподаватель за пятьдесят тысяч.</p><p>— Ева? Вы ещё здесь?</p><p>— Да.</p><p>— Так что скажете?</p><p>Пар оседал на зеркале. Моё отражение расплывалось. Где-то за дверью Женя кричал «ма-а-ам, какао!» — и его голос был единственным, что держало меня на этом краю ванны, в этой ванной, в этой жизни.</p><p>«Ева Мадич — победительница Международного конкурса имени Шопена».</p><p>Моё имя. Моя победа. Мой Сеул.</p><p>И его Сеул тоже. Его рояль в пентхаусе. Его руки на моих плечах после финала, когда я вышла за кулисы и он стоял там — без маски, без очков, и сказал: «Ты была лучшей. Ты всегда была лучшей».</p><p>Это он спонсировал тот конкурс. В память о бабушке. Это его деньги дали мне сцену, на которой я победила. И теперь эта победа — мой пропуск в эфир, в камеру, в свет, из которого он может меня увидеть.</p><p>Круг замкнулся.</p><p>— Дмитрий Олегович, — сказала я, и голос не дрогнул. — Фамилия — Мадич. Титр — победительница конкурса Шопена. Никаких вопросов о личной жизни, никаких интервью о Сеуле за пределами музыки. Это мои условия.</p><p>— Принимаются, — сказал он мгновенно. — Завтра в одиннадцать, офис на Пречистенке. Пропуск будет на ресепшене.</p><p>— Хорошо.</p><p>— И Ева?</p><p>— Да?</p><p>— Добро пожаловать обратно.</p><p>Я повесила трубку, выключила воду и долго стояла перед зеркалом, которое запотело до белизны. Провела ладонью — и из тумана проступило моё лицо. Белые кудри. Голубые глаза. Бледная кожа.</p><p>Три года я была невидимкой. Три года — тень, призрак, никто.</p><p>А теперь — «добро пожаловать обратно».</p><p>За дверью — топот босых ног.</p><p>— Ма-а-ам! Какао!</p><p>Я вытерла лицо полотенцем. Вдохнула. Выдохнула.</p><p>Открыла дверь.</p><p>— Иду, солнце.</p></section><section><title><p>Глава седьмая</p></title><p>Глава седьмая</p><p>Мама узнала вечером.</p><p>Я не собиралась говорить. Думала потом, после встречи, когда всё станет конкретным, когда будет контракт и дата и что-то, за что можно держаться. Но Женя сдал меня с потрохами радостно, невинно, с ложкой каши в руке.</p><p>— Мама будет в телевизоле!</p><p>Аркадий Львович поднял брови. Мама поставила чашку.</p><p>— Что?</p><p>— В телевизоле! Мама сказала по телефону! В ванной!</p><p>Два с половиной года. Не умеет выговаривать «р», зато подслушивать — в совершенстве. Я мысленно пообещала себе больше никогда не разговаривать при нём даже шёпотом.</p><p>— Ева, — мама смотрела на меня. — Что он имеет в виду?</p><p>Аркадий Львович тактично встал из-за стола, взял Женю на руки и унёс в комнату. «Пойдём, Женя, я покажу тебе Левитана». Женя обрадовался — он обожает, когда Аркадий Львович открывает большой альбом и рассказывает про каждую картину своим виолончельным голосом.</p><p>Мы остались вдвоём. Мама — у плиты, я — за столом. Между нами — три метра кухни и тишина, в которой я слышала собственный пульс.</p><p>— Мне позвонили с телеканала, — сказала я. — «Вертикаль Медиа». Они делают шоу — конкурс юных пианистов. Международный уровень. В жюри — Мацуев, Канторов, Ромашкина. Они хотят меня четвёртым членом жюри. Как победительницу конкурса Шопена.</p><p>Мама не шевельнулась. Стояла у плиты, держала лопатку, и я видела, как белеют её пальцы на рукоятке.</p><p>— Нет, — сказала она.</p><p>— Мам…</p><p>— Нет, Ева.</p><p>— Ты даже не дослушала.</p><p>— Мне не нужно дослушивать. — Она повернулась. Лицо — спокойное, но я знала эту скулу, эту линию челюсти, эту холодную собранность. Мама так выглядит, когда внутри неё всё горит. — Телевидение. Эфир. Твоё лицо — на экране. Ты понимаешь, что это значит?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Нет. Не понимаешь. Потому что если бы понимала — не сидела бы сейчас с этим выражением. Ева, мы уехали. Мы сменили фамилию. Мы три года живём так, чтобы никто… — она осеклась, посмотрела в сторону комнаты, понизила голос, — чтобы никто не нашёл нас. И ты хочешь выйти в прямой эфир на двенадцать стран?</p><p>— Мам, послушай…</p><p>— Нет, это ты послушай. Мы уезжаем. Двенадцатого числа — в Питер, как я и говорила. А ты звонишь этому продюсеру и говоришь, что передумала.</p><p>Она отвернулась к плите. Разговор окончен. Точка. Лопатка застучала по сковородке — резко, нервно.</p><p>Я смотрела ей в спину. Узкие плечи, собранные волосы, прямая осанка. Моя мама. Которая двадцать лет терпела папу, а потом за десять часов в самолёте нашла в себе силы начать заново. Моя мама, которая никогда не боялась — а сейчас боялась. За меня. За Женю.</p><p>— Мам, — сказала я. — Я люблю своих учеников. Мне нравится учить детей музыке. Но я не хочу до конца жизни сидеть в четырнадцатой школе с залипающей педалью и разбирать «К Элизе» по пальцам. Мне двадцать два года. Я победила на конкурсе Шопена. Я — пианистка. И я хочу ею быть. По-настоящему, а не в классе три на четыре с портретом Чайковского на стене.</p><p>Лопатка замерла.</p><p>— Я хочу вернуться, мам. Не к нему. К себе. К музыке. К тому, кем я могла бы стать, если бы три года назад всё не…</p><p>Я не договорила. Мама медленно повернулась. Глаза — блестящие, красные по краям. Она не плакала. Мама не плачет при мне — с тех пор, как мы вернулись из Сеула.</p><p>— А как же он? — тихо. Почти шёпот. — Он увидит тебя, Ева. Ты выйдешь в эфир — и он увидит.</p><p>— Ну и что.</p><p>— Что — «ну и что»?</p><p>— Ну и что, если увидит. — Я сглотнула. Руки вспотели, и я сжала их под столом. — Может, так будет лучше. Может, так и должно быть. Женя… Женя должен знать отца.</p><p>Тишина. Такая тишина, что я услышала, как в комнате Аркадий Львович говорит Жене: «А это, Женя, берёзовая роща. Видишь, какой свет?»</p><p>Мама поджала губы. Медленно, плотно, как будто запечатывала внутри слова, которые могли бы ранить. Потом сказала — с тихим, тяжёлым неодобрением, от которого у меня похолодел живот:</p><p>— Евуська. Он может отобрать у тебя Женьку.</p><p>Я вздрогнула.</p><p>— Подумай, — мама подошла к столу, села напротив. Близко, колено к колену. — Подумай головой, а не сердцем. Кто он — и кто ты. Он — Ким Тэджун. Миллионы, армия юристов, целая корпорация за спиной. А ты — преподаватель музыки. Комната в квартире отчима. Если он захочет забрать сына — ты думаешь, суд будет на твоей стороне? Ты хоть представляешь, какие у него возможности?</p><p>Каждое слово — как камень. Тяжёлый, холодный, точный. Мама не кричала. Мама никогда не кричит. Она говорит тихо и раскладывает реальность перед тобой, как хирург раскладывает инструменты.</p><p>— Я тоже переживаю, — сказала я. И голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Думаешь, я не думала об этом? Каждую ночь, мам. Каждую ночь я думаю: а что, если. А что, если он найдёт. А что, если заберёт. Но именно поэтому… — я сжала кулаки на коленях, — именно поэтому мне нужно делать что-то. Быть кем-то. Человеком, у которого есть имя, карьера, вес. Чтобы если он придёт — я стояла перед ним не как бывшая девочка, которая от него сбежала. А как пианистка. Мать его сына. На равных.</p><p>Мама смотрела на меня. Долго. Так долго, что я не выдержала и отвела глаза.</p><p>— На равных, — повторила она. — С Ким Тэджуном.</p><p>— Да.</p><p>— Ева, солнце моё. С ним нельзя на равных. С такими людьми нельзя на равных.</p><p>— Тогда я хотя бы попробую.</p><p>Мама встала. Вымыла лопатку. Вытерла руки полотенцем — медленно, палец за пальцем. Потом сказала, не оборачиваясь:</p><p>— Двенадцатого мы всё равно едем в Питер.</p><p>— Мам…</p><p>— Я сказала — едем. А дальше — как хочешь.</p><p>Она ушла. Дверь спальни закрылась. Тихий голос Аркадия Львовича — «Что случилось?». Мамин ответ — неразборчиво. Потом — тишина.</p><p>Я сидела на кухне одна. За окном — московские крыши, антенны, голубиное воркование. Руки дрожали. Но внутри — впервые за три года — было не пусто. Там было что-то горячее, упрямое, живое. Похожее на злость. Или на решимость. Или на то и другое.</p><p>Офис «Вертикаль Медиа» на Пречистенке оказался бывшим особняком — белые колонны, лепнина, кованые перила. Я вошла в стеклянные двери и почувствовала себя самозванкой. Кроссовки, джинсы, сумка с нотами. Вокруг — девушки на каблуках с планшетами, мужчины в костюмах, запах хорошего кофе и денег.</p><p>— Ева Мадич? — девушка на ресепшене улыбнулась так профессионально, что я на секунду позавидовала. — Дмитрий Олегович ждёт. Третий этаж, правое крыло.</p><p>Третий этаж. Коридор с фотографиями — кадры из шоу, награды на полках, золотые статуэтки. Я шла и читала названия: «ТЭФИ», «Золотой орёл», ещё что-то, чего не знала. Серьёзные люди. Серьёзный канал.</p><p>Дверь в конце коридора — дубовая, тяжёлая. Я постучала.</p><p>— Открыто!</p><p>Кабинет — огромный, с панорамным окном на Москву-реку. За столом — Лазарев. Я ожидала лощёного продюсера в Brioni, а увидела мужчину лет тридцати пяти в чёрной водолазке и с трёхдневной щетиной. Тёмные волосы, собранные в короткий хвост. Серые глаза — внимательные, цепкие, из тех, что замечают всё. Когда он поднялся из-за стола — высокий, широкоплечий и я невольно выпрямилась.</p><p>— Ева, — он протянул руку. Рукопожатие — крепкое, тёплое. На секунду дольше, чем нужно. — Дмитрий. Можно без отчества. Кофе?</p><p>— Да. Спасибо.</p><p>Он кивнул кому-то за моей спиной — кофе появился через минуту, в белой чашке, с печеньем на блюдце. Я села в кресло напротив стола. Он — на край стола, не за него. Ближе, чем я ожидала.</p><p>— Итак, — он сложил руки на груди. — Давайте я расскажу, что мы делаем, а вы — скажете, что думаете. Без дипломатии. Идёт?</p><p>— Идёт.</p><p>— «Клавиши» — так называется шоу. Двенадцать детей от восьми до шестнадцати лет, со всей России и из-за рубежа. Двенадцать эфиров, прямой эфир, суббота, прайм-тайм. Жюри — четыре человека. Мацуев, Канторов, Ромашкина — и вы. Каждый эфир — два выступления, жюри комментирует, наставляет, выбирает. Формат — не «Голос». Ближе к «Щелкунчику», если видели, только масштабнее. Международная трансляция — Россия, СНГ, Китай, Южная Корея, Япония, Европа.</p><p>Южная Корея.</p><p>Я сделала глоток кофе, чтобы он не увидел, как дрогнула рука.</p><p>— Бюджет позволяет лучший звук в стране, — продолжал Дмитрий. — Стейнвей для каждого выступления. Живой оркестр в финале. И жюри — не свадебные генералы. Вы будете работать с детьми между эфирами, разбирать программу, помогать с интерпретацией. Это не просто кресло и камера. Это — педагогика на высшем уровне.</p><p>Он говорил, и я слушала, и с каждым словом внутри меня что-то расправлялось. Как пальцы после долгого перерыва — затёкшие, негнущиеся, — а потом ты садишься за рояль, берёшь первый аккорд, и они вспоминают. Всё вспоминают.</p><p>— Вопросы? — он посмотрел на меня. Серые глаза — в упор, без мигания.</p><p>— Съёмки когда?</p><p>— Первый эфир — конец августа. Кастинг участников — июнь-июль. Но нам нужно объявить жюри до конца мая, то есть — сейчас. Промо уже в работе. Мацуев подписал вчера. Канторов — неделю назад. Ромашкина — в понедельник. Остались вы.</p><p>— Контракт?</p><p>Он открыл папку на столе. Пододвинул ко мне. Я посмотрела на цифру гонорара и у меня пересохло во рту. Это были мои полторы годовые зарплаты в четырнадцатой школе. За один сезон.</p><p>— Плюс медийность, — сказал Дмитрий. — После шоу такого уровня вас будут знать. Концертные площадки, фестивали, мастер-классы. Это — возвращение, Ева. Полноценное.</p><p>Возвращение. Он сказал это слово, и оно повисло между нами, как нота, которую взяли и не отпустили.</p><p>— Я подпишу, — сказала я.</p><p>Он улыбнулся. Не продюсерской улыбкой — дежурной, расчётливой. А настоящей, с ямочкой на левой щеке. И я заметила, как его взгляд задержался на мне — на секунду, может, на две — чуть дольше, чем профессиональный интерес.</p><p>— Рад, — сказал он просто. — Очень рад.</p><p>Мы провели два часа. Он показал студию — гигантскую, с пятью камерами и роялем на сцене, который я потрогала кончиками пальцев, как слепая. Стейнвей. Концертный. Лаковый, чёрный, идеальный. У меня чуть не подкосились ноги.</p><p>— Хотите? — Дмитрий стоял за моим плечом. Близко. — Сыграйте что-нибудь.</p><p>— Сейчас?</p><p>— Сейчас. Студия пустая. Только вы и рояль. Считайте — прослушивание.</p><p>Я посмотрела на него. Он не шутил. Стоял, засунув руки в карманы, и ждал. И в его серых глазах было что-то, чего я не видела три года — не жалость, не любопытство, не восхищение. Интерес. Настоящий, неподдельный интерес к тому, что я сделаю.</p><p>Я села за рояль. Подняла крышку. Провела пальцами по клавишам — холодные, гладкие, послушные.</p><p>Три года я играла на расстроенном «Петрофе» с залипающей педалью. Три года — «К Элизе», этюды Черни, «Лунная соната» для начинающих. Три года мои руки помнили другое — и не могли.</p><p>А сейчас — Стейнвей. Пустая студия. Камеры выключены. Никого, кроме человека, который стоит за спиной и ждёт.</p><p>Я закрыла глаза.</p><p>И заиграла.</p><p>Не Шопена — нет, Шопен был слишком. Шопен был — конкурс, Сеул, его лицо в последнем ряду. Я заиграла Дебюсси. «Лунный свет». Медленно, тихо, как будто касалась воды кончиками пальцев. Первые ноты — те самые, которые вытатуированы у него на рёбрах, — повисли в пустой студии, и мне показалось, что воздух загустел.</p><p>Я играла, и всё исчезло. Студия, камеры, человек за спиной. Остались только звуки — прозрачные, лунные, невесомые — и мои руки, которые наконец-то делали то, для чего были созданы.</p><p>Когда последняя нота затихла, я открыла глаза. Пальцы лежали на клавишах. Щёки были мокрыми — я не заметила, когда начала плакать.</p><p>За спиной — тишина. Долгая. Потом — шаги.</p><p>Дмитрий подошёл, встал рядом с роялем и долго молчал. Потом сказал — тихо, без продюсерского напора, без «бомба» и «рейтинг»:</p><p>— Три года. Вы три года не играли по-настоящему?</p><p>— Нет.</p><p>— Это преступление.</p><p>Я вытерла щёки ладонью. Засмеялась — нервно.</p><p>— Я знаю.</p><p>Он сел на край сцены, свесив ноги. Не за стол, не в кресло — на край сцены, как студент. Кивнул на место рядом.</p><p>— Посидите минуту. Контракт никуда не денется.</p><p>Я села. Между нами — полметра. Пустая студия гудела тишиной, и рояль за моей спиной ещё дышал — мне казалось, что струны внутри вибрируют, как живые.</p><p>— Дебюсси, — сказал он. — «Лунный свет». Почему именно это?</p><p>— Не знаю. Само вышло.</p><p>— Так не бывает. У пианистов всегда есть причина.</p><p>Я промолчала. Он не стал давить — посмотрел на потолок, на софиты, на ряды пустых зрительских кресел.</p><p>— А вообще — расскажите про себя. Не как жюри, не как победительница. Просто — вы. Кто такая Ева Мадич? Откуда? Чем живёт?</p><p>Он улыбнулся. И я вдруг подумала: а когда со мной в последний раз разговаривали? Не «Женя, руки мыл?», не «Ева Витальевна, мы репетируем?», не «передай соль». А вот так — «расскажите про себя».</p><p>Три года — никто не спрашивал. Потому что три года меня не существовало.</p><p>— Я из Петербурга, — сказала я. — Выросла на Петроградской стороне, у бабушки. Старый дом, обои в цветочек, расстроенное пианино с западающей ля.</p><p>— Западающей ля? — он поморщился. — Это не пианино. Это издевательство.</p><p>— Это было моё первое пианино. Я на нём Баха учила. Мне было шесть, и я заклеивала эту клавишу пластилином, чтобы она отлипала быстрее.</p><p>Он засмеялся. По-настоящему, запрокинув голову.</p><p>— Пластилин на клавише. Это лучшее, что я слышал за неделю. Нет, за месяц.</p><p>— А вы? — спросила я, и удивилась сама себе. Я не спрашивала людей «а вы» уже очень давно. — Откуда вы в продюсировании? Не похожи на телевизионщика.</p><p>— А на кого похож?</p><p>— На человека, который читает Бродского.</p><p>Он посмотрел на меня — быстро, удивлённо. Потом кивнул.</p><p>— Близко. Я заканчивал ВГИК, режиссёрский. Хотел снимать кино. Артхаус, фестивали, Канны. А в итоге — телешоу. Жизнь, знаете, иногда берёт твою мечту и заворачивает её в другую обёртку.</p><p>— Знаю, — сказала я. — Очень хорошо знаю.</p><p>Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. Не на лицо — в глаза. И в его взгляде было что-то, от чего мне стало тепло и тревожно одновременно.</p><p>— У вас есть дети? — спросил он.</p><p>— Сын. Два с половиной. Женя.</p><p>— Женя, — повторил он. — Хорошее имя. А… — он запнулся, на полсекунды, едва заметно, — отец?</p><p>— Мы в разводе, — сказала я быстро. Слишком быстро.</p><p>Он кивнул. Не стал уточнять. За это я была ему благодарна — молча, остро, до стиснутых зубов.</p><p>— А вот музыка, — он переключился легко, как будто не заметил ни моего голоса, ни моих побелевших пальцев на краю сцены. — Классика — это понятно. А помимо? Что вы слушаете дома?</p><p>— Дома — всё подряд. Что Женя не выключает. Детские песни, мультики. Иногда джаз, если удаётся усадить его спать.</p><p>— А корейское?</p><p>Сердце остановилось. На секунду, на полсекунды — но я почувствовала, как оно пропустило удар, споткнулось, сбилось.</p><p>— Что?</p><p>— K-pop, дорамы, всё такое, — он махнул рукой. — Я спрашиваю не просто так. Я помешан на Корее. Был раз восемь — Сеул, Пусан, Кёнджу. У меня там куча друзей в индустрии, я чуть не переехал лет пять назад. Даже язык начал учить, правда, дальше «камсахамнида» не продвинулся.</p><p>Он засмеялся. Я — нет. Я сидела, вцепившись в край сцены, и молилась, чтобы лицо не выдало меня.</p><p>— А у вас конкурс в Сеуле был, — продолжал он, не замечая. Или замечая — но не подавая виду. — Культурный центр Седжон, да? Я там был на концерте три года назад. Не на вашем, к сожалению, — раньше. Филармонический оркестр, Малер, третья. Зал — невероятный.</p><p>— Да, — сказала я. — Зал потрясающий.</p><p>— Скучаете по Сеулу?</p><p>Я посмотрела на свои руки. На пальцы, которые минуту назад играли «Лунный свет» и помнили другие клавиши — чёрный рояль в пентхаусе на последнем этаже, панорамные окна, огни ночного города.</p><p>— Иногда, — сказала я.</p><p>Дмитрий помолчал. Покрутил телефон в руках. Потом сказал — между делом, как будто только что вспомнил:</p><p>— Кстати. Совпадение или нет, но через пару недель в Москве — концерт Stray Light. В «Лужниках». Знаете их?</p><p>Вдох. Выдох. Вдох. Не показывать. Не показывать.</p><p>— Слышала, — сказала я.</p><p>— Мой приятель — Юн Сан Хёк, продюсер азиатской части тура. Мы познакомились в Пусане лет пять назад, с тех пор дружим. Он организует московский концерт и затащил меня — ну, как затащил, у меня два VIP-места, первый ряд. И я, честно говоря… — он опять запнулся, и ямочка на щеке стала глубже, — я ищу компанию.</p><p>Он посмотрел на меня. Прямо. Без хитрости, без игры. Серые глаза, трёхдневная щетина, чуть сбившийся хвост на затылке. Мужчина, которому я нравлюсь. Это было так очевидно, что я почти услышала это вслух — как ноту, которую не нужно брать, чтобы знать, как она звучит.</p><p>— Пойдёте со мной? — спросил он. — Двенадцатое июня. Не как продюсер и жюри. Просто — концерт. Хорошая музыка, хорошая компания.</p><p>Хорошая компания. Он приглашает меня на свидание. На концерт Stray Light. На концерт Тэджуна. И не знает — не может знать, — что каждое слово, которое он сейчас говорит, бьёт меня под дых с точностью снайпера.</p><p>— Дмитрий, я…</p><p>— Можете подумать, — он поднял ладони. — Без давления. Просто было бы здорово.</p><p>Здорово. Первый ряд. «Лужники». Его лицо — не на билборде, не в инкогнито-вкладке в два часа ночи. Вживую. В десяти метрах. После трёх лет тишины.</p><p>Мама купила «Сапсан» на восемь утра.</p><p>— Я подумаю, — сказала я.</p><p>Он улыбнулся. Ямочка на левой щеке. Тёплый, открытый, ничего не подозревающий человек, который смотрит на меня так, как будто я — лучшее, что случилось с ним за этот день.</p><p>А я смотрю на него — и думаю о другом лице. О другой улыбке. О другом мужчине, который тоже когда-то смотрел на меня так — и сказал: «Спасибо за всё. Было мило. Тебе пора».</p><p>Всю дорогу домой я чувствовала в сумке конверт — невидимый, невесомый, несуществующий. Билета не было. Было только приглашение, произнесённое вслух, — и от этого было ещё хуже. Потому что бумажку можно выбросить. А голос — нет. Голос остаётся внутри и повторяет: «Пойдёте со мной? Двенадцатое июня».</p><p>Двенадцатое июня.</p><p>Первый ряд.</p></section><section><title><p>Глава восьмая</p></title><p>Глава восьмая</p><p>Дмитрий написал на следующий день. Не позвонил — написал. Коротко, без нажима.</p><p>«Добрый вечер. Завтра фотосессия для промо жюри. Студия на Пречистенке, к двенадцати. Стилист и визажист будут. Форма одежды — свободная, остальное сделают на месте. Буду рад вас видеть».</p><p>И через минуту — второе сообщение:</p><p>«P. S. Насчёт 12 июня — я не давлю. Просто знайте, что приглашение в силе».</p><p>Я прочитала оба сообщения трижды. Потом положила телефон на тумбочку, экраном вниз. Потом перевернула обратно и прочитала ещё раз.</p><p>«Буду рад вас видеть».</p><p>Нормальная фраза. Вежливая, профессиональная. Так пишут коллегам, партнёрам, подрядчикам. Но я видела его глаза вчера, когда он сидел на краю сцены и слушал, как я играю. И я знала — это не профессиональное.</p><p>Женя возился в кроватке, разговаривал с плюшевым котом.</p><p>— Котя, ты хочешь какао? Котя, ты спишь? Котя, ты глупый.</p><p>— Женя, не обзывай кота.</p><p>— Но он дулак, мам! Он не отвечает!</p><p>— Он плюшевый.</p><p>— Ну и что!</p><p>Два с половиной года. Логика железная.</p><p>Я подняла его, отнесла в ванную, умыла, одела. Обычное утро. Каша, банан, какао — в той кружке с жирафом, в другой он пить отказывается принципиально. Аркадий Львович уже ушёл на кафедру. Мама — на кухне, чистила яблоки. Молча. Со вчерашнего разговора мы обменялись ровно четырьмя фразами, три из которых были «передай масло» и «Женя, осторожно».</p><p>— Мам, — сказала я. — Завтра мне нужно к двенадцати на Пречистенку. Фотосессия для шоу.</p><p>Нож замер на яблоке.</p><p>— Значит, ты подписала.</p><p>— Да.</p><p>Тишина. Нож двинулся снова — медленно, точно, срезая кожуру одной длинной спиралью. Мама умеет чистить яблоки так, что кожура не рвётся.</p><p>— Женю оставишь со мной? — спросила она.</p><p>— Если можно.</p><p>— Можно.</p><p>Она не повернулась. Не посмотрела. Спираль кожуры упала в раковину — целая, непрерывная, идеальная. Мама положила нож и вышла из кухни.</p><p>Я стояла с кашей Жени в руках и думала: она не простит. Не сейчас. Может быть — потом. Может быть — когда увидит, что ничего не случилось. Что мир не рухнул, что никто не пришёл, что Ева Мадич — это просто имя в титрах и лицо на экране, которое ничего не значит для человека на другом конце земли.</p><p>Может быть.</p><p>А может — она права, и я совершаю самую большую ошибку в своей жизни.</p><p>Студия на Пречистенке в полдень выглядела иначе, чем вчера. Свет — везде, яркий, белый, безжалостный. Рояль отодвинули к стене, на его месте — фотозона: серый фон, софтбоксы, ассистенты с отражателями. У стены — рейл с одеждой, перед зеркалом — визажист, маленькая рыжая девушка с кистями, разложенными как хирургические инструменты.</p><p>— Ева? — она обернулась. — Я Лика. Садитесь. Будем делать красоту.</p><p>Я села. Зеркало — безжалостное, студийное, увеличивающее каждую пору. Бледное лицо, тёмные круги, сухие губы. Белые кудри — единственное, что не нужно было трогать.</p><p>— Волосы шикарные, — Лика провела по ним рукой. — Натуральные?</p><p>— Да.</p><p>— Господи. Я бы убила за такие. Не трогаем, только чуть уложим. А лицо — минимально. Вы из тех, кого лучше не перекрашивать.</p><p>Она работала быстро — тон, скулы, глаза. Лёгкие штрихи, ничего лишнего. Я сидела и смотрела, как моё лицо в зеркале меняется — не сильно, но становится другим. Ярче, чётче, как будто кто-то прибавил контрастность. Как будто стёр три года и вернул ту девушку, которая стояла на сцене Седжона в чёрном платье и играла Шопена перед тысячей человек.</p><p>— Платье, — Лика кивнула на рейл. — Стилист подобрала три варианта, выбирайте.</p><p>Три платья. Чёрное — строгое, длинное, закрытое горло. Красное — открытая спина, разрез. И белое — простое, молочного оттенка, в пол, с длинными рукавами.</p><p>Я выбрала белое. Не знаю почему. Может быть — потому что оно было похоже на тот цвет, в который Женя красит всех принцесс в своих каракулях. Может быть — потому что в чёрном я была на конкурсе, а в красном — на том ужине с Тэджуном, в ресторане на крыше, перед тем как всё случилось. А белое — ничьё. Чистое.</p><p>Я надела его и посмотрела в зеркало.</p><p>И не узнала себя.</p><p>Не потому что визажист сделала что-то невероятное. Не потому что платье стоило больше моей месячной зарплаты. А потому что из зеркала на меня смотрела женщина, которой я забыла, что могу быть. Высокая, бледная, с белыми кудрями и голубыми глазами, в белом платье на фоне серой стены — и она не была похожа на преподавательницу четырнадцатой музыкальной школы. Она была похожа на кого-то, кто имеет право сидеть в одном ряду с Мацуевым и Канторовым.</p><p>— Ого, — сказала Лика. — Вот теперь я понимаю, почему вас взяли.</p><p>Дверь студии открылась. Вошёл Дмитрий — в чёрной рубашке, с кофе в руке, на ходу говорящий кому-то по телефону. Увидел меня — и замолчал. Прямо на полуслове. Человек на том конце провода что-то спрашивал, а Дмитрий стоял в дверях и смотрел на меня, и кофе в его руке чуть накренился.</p><p>— Перезвоню, — сказал он в трубку и сбросил, не дослушав.</p><p>— Доброе утро, — сказала я.</p><p>— Добрый день, — он поправился на автомате, но голос был другим, чем вчера. Тише. Мягче. — Вы… Белый вам идёт.</p><p>— Спасибо.</p><p>Он кашлянул, отвёл взгляд, сделал глоток кофе. Продюсер федерального канала, человек, который работает с Мацуевым и Канторовым, — и вот он стоит в дверях и не может собраться с мыслями, потому что я надела белое платье.</p><p>В другой жизни мне бы это польстило. В этой — я почувствовала укол вины, острый и короткий, как булавка. Потому что этот мужчина — хороший. Настоящий. Он смотрит на меня и видит Еву Мадич, пианистку, мать, человека с красивыми глазами и печальной улыбкой. Он не знает, что за этой улыбкой — чёрный рояль в сеульском пентхаусе и мальчик, который говорит «четыле» вместо «четыре» и у которого скулы его отца.</p><p>Фотосессия длилась три часа. Сначала — одна, у рояля. Потом — с Ромашкиной, стройной женщиной лет сорока с острым лицом и цепким взглядом, которая пожала мне руку и сказала: «Я видела вашу запись с конкурса Шопена. Четвёртая баллада. У меня мурашки шли двенадцать минут подряд». Потом — групповое фото: Мацуев — огромный, громкий, с раскатистым смехом и ладонями размером с крышку рояля. Канторов — тихий, с мягкой улыбкой, почти не говоривший по-русски. Ромашкина — между ними, в чёрном, как восклицательный знак. И я — в белом, с краю, как вопросительный.</p><p>Фотограф командовал: «Ближе, ближе, смотрим в камеру, Ева — подбородок чуть выше, вот так, идеально». Мацуев положил мне руку на плечо — тяжёлую, тёплую — и наклонился:</p><p>— Валевская, да? С конкурса Шопена?</p><p>— Да.</p><p>— Я видел запись. Ноктюрн до-диез минор. Знаешь, что я подумал тогда?</p><p>— Что?</p><p>— Что если эта девочка не бросит — через десять лет она будет играть в Карнеги-холле.</p><p>У меня перехватило горло.</p><p>— Я бросила, — сказала я тихо. — На три года.</p><p>— Три года — это не бросила. Три года — это пауза. — Он сжал моё плечо. — В музыке паузы важнее нот. Это тебе любой дирижёр скажет.</p><p>Щёлк. Щёлк. Щёлк. Камера фиксировала нас — четверых, за роялем, в студии на Пречистенке. Промо-фото для шоу «Клавиши». Первый сезон. Федеральный канал. Двенадцать стран вещания.</p><p>Включая Южную Корею.</p><p>После съёмки Дмитрий подошёл ко мне у рейла, где я переодевалась обратно в джинсы.</p><p>— Ева, — он протянул мне папку. — Расписание кастингов. Первый — через неделю. Нам нужно, чтобы вы присутствовали при отборе участников. Не обязательно все дни — хотя бы финальный тур.</p><p>— Хорошо.</p><p>Он стоял рядом. Не уходил. Вертел телефон в руках, как вчера. Я уже начала понимать — это его жест, когда он хочет что-то сказать и не решается. Продюсер, который не решается. Смешно. И немного больно.</p><p>— Ева, я хотел спросить. Насчёт двенадцатого.</p><p>— Дмитрий…</p><p>— Подождите. Дайте договорить. — Он поднял глаза. Серые, прямые. — Я понимаю, что мы познакомились вчера. И что это звучит… быстро. Но мне тридцать пять, у меня нет времени на игры, и я привык говорить прямо. Вы мне интересны. Как человек. И концерт — это просто концерт. Два часа, хорошая музыка, потом я отвезу вас домой и не буду навязываться. Если не понравится — забудем.</p><p>Он замолчал. Ждал. Ямочка на левой щеке — еле заметная, потому что он не улыбался. Он вообще впервые при мне не улыбался, и от этого его лицо стало другим. Серьёзным. Уязвимым. Настоящим.</p><p>Мама купила билеты на «Сапсан». Восемь утра. Питер. Бабушка. Пироги. Подальше от «Лужников», от билборда, от всего.</p><p>— Хорошо, — сказала я.</p><p>Слово вылетело раньше, чем я успела подумать. Как нота, которую берёшь не глядя — пальцы сами знают, где клавиша.</p><p>— Хорошо? — он моргнул.</p><p>— Да. Я пойду с вами. Двенадцатого.</p><p>Ямочка вернулась. Он улыбнулся — сдержанно, одним уголком рта, но глаза — глаза сказали всё.</p><p>— Я заеду за вами в шесть.</p><p>— В шесть, — повторила я.</p><p>Он кивнул, развернулся и ушёл по коридору — быстрым шагом, телефон уже у уха, голос снова — продюсерский, жёсткий, командный. И только походка выдавала — чуть легче, чем обычно.</p><p>Я стояла у рейла с папкой в руках и думала: что ты наделала?</p><p>Двенадцатое июня. «Лужники». Первый ряд. Восемьдесят тысяч человек. И он — на сцене. В десяти метрах от меня.</p><p>Три года назад я ушла из его жизни. Сменила фамилию, город, телефон. Родила его сына и назвала именем, которое он выбрал бы сам. Три года строила стену — и вот я стою в белых кедах и джинсах в коридоре телестудии и соглашаюсь пойти на его концерт с мужчиной, который смотрит на меня так, как будто я — лучшее, что случилось с ним за год.</p><p>А я — я думаю о другом взгляде. О тёмных глазах, подведённых чёрным, которые будут смотреть в зал с высоты гигантской сцены. И не увидят меня. Потому что в зале — восемьдесят тысяч. А я — одна. В первом ряду. С другим мужчиной.</p><p>Или увидят?</p><p>Я вышла на Пречистенку. Достала телефон. Набрала маме: «Буду через час. Всё хорошо».</p><p>Стёрла.</p><p>Набрала снова: «Буду через час. Двенадцатого я не еду в Питер».</p><p>Отправила.</p><p>Через двадцать секунд — звонок. Мамин номер. Я нажала «отклонить».</p><p>Через минуту — сообщение: «Ева. Ты с ума сошла».</p><p>Может быть. Может быть, я сошла с ума.</p><p>А может быть — я наконец пришла в себя.</p></section><section><title><p>Глава девятая</p></title><p>Глава девятая</p><p>Мама стояла в коридоре, когда я открыла дверь. Не на кухне, не в комнате — в коридоре, как будто ждала. Руки сложены на груди, губы сжаты, глаза — красные. Она плакала. Пока меня не было — плакала, и я это увидела сразу, по припухшим векам, по следу от салфетки на скуле, который она не успела стереть.</p><p>— Мам…</p><p>— Не надо, — она подняла ладонь. — Не надо мне объяснять. Ты всё решила. Ты всегда всё решаешь сама, с четырнадцати лет — сама, и я…</p><p>— Мамулечка.</p><p>Она осеклась. Я так давно не называла её «мамулечка» — может быть, с Сахалина, может быть, раньше. Детское слово, мягкое, пахнущее блинами по субботам и мамиными духами.</p><p>Я поставила сумку на пол. Сняла кроссовки. Подошла к ней — близко, так что видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, которых три года назад не было.</p><p>— Может быть, я сделала ошибку, — сказала я. — Может быть. Я не знаю. Но, мам… Мне двадцать два, и я три года живу так, как будто мне нечего терять. А мне есть что терять, и есть — куда идти. Это шоу, эти люди, этот рояль — мамулечка, я сегодня сыграла на Стейнвее. На настоящем концертном Стейнвее. И Мацуев — он стоял рядом, положил мне руку на плечо и сказал, что я могу играть в Карнеги-холле. Мацуев, мам. Мне. Сказал.</p><p>У неё дрогнул подбородок.</p><p>— Я как будто вылезла из-под камня, — прошептала я. — Как будто три года лежала под этим камнем и думала, что так и надо. Что это — моя жизнь. Четырнадцатая школа, «К Элизе», залипающая педаль. И вдруг кто-то поднял этот камень, а там — свет. И воздух. И музыка, мам. Настоящая музыка.</p><p>У меня сломался голос на последнем слове. И мама всхлипнула. Один раз, коротко, тихо, зажав рот ладонью. И я увидела, как у неё дрогнули плечи.</p><p>— Мамулечка, не обижайся. Пожалуйста. Не обижайся на меня.</p><p>Она обняла меня. Резко, сильно, двумя руками, прижав к себе так, что я услышала её сердце — быстрое, испуганное, горячее. И я обняла её — и мы стояли в коридоре и плакали.</p><p>— Я так боюсь за тебя, — прошептала она в мои волосы. — Так боюсь, Евуська. Ты не представляешь.</p><p>— Я знаю, мам. Я тоже боюсь.</p><p>— Ты — моя девочка. Ты и Женька — всё, что у меня есть. Если с вами что-то…</p><p>— Ничего не случится.</p><p>— Ты не можешь этого знать.</p><p>— Не могу. Но я рядом. Я здесь. Никуда не денусь.</p><p>Она отстранилась. Вытерла мне щёки ладонями — как в детстве, двумя руками, обхватив лицо. Посмотрела на меня — мокрыми, распухшими, красными, самыми красивыми в мире глазами.</p><p>— Стейнвей? — спросила она.</p><p>— Стейнвей, мам. Концертный. Лаковый. Чёрный.</p><p>— И Мацуев?</p><p>— И Мацуев.</p><p>Она шмыгнула носом. И вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулась. Маленькой, дрожащей улыбкой, которая была дороже всех слов.</p><p>— Господи, — сказала она. — Моя дочь будет сидеть в жюри с Мацуевым.</p><p>— Мам, не надо так гово…</p><p>— Подожди. Дай мне побыть мамой звезды пять секунд. Моя дочь. В жюри. С Мацуевым. На федеральном канале.</p><p>И она засмеялась — сквозь слёзы И я засмеялась тоже. И мы стояли в коридоре и смеялись, и плакали одновременно, и это было так нелепо и так правильно, что я подумала: вот оно. Вот ради чего стоит пойти на этот конкурс.</p><p>— Мама! — крик из комнаты, топот босых ног. — Мама, бабуля!</p><p>Женя влетел в коридор на полной скорости — босой, в футболке с динозаврами, с плюшевым котом в руке. Увидел наши лица — мокрые, красные, распухшие — и замер. Глаза — огромные, чёрные, испуганные.</p><p>— Мама… — нижняя губа поехала вниз. — Мама, ты плачешь?</p><p>— Нет, солнце, мы просто…</p><p>— Бабуля тоже плачет! — голос задрожал, подбородок затрясся. — Почему вы плачете⁈</p><p>И он заревел. Громко, отчаянно, на ультразвуке, запрокинув голову, так что кудряшки затряслись. Плюшевый кот полетел на пол. Слёзы — ручьём, моментально, как будто кто-то открыл кран. Женя ревёт всегда так — сразу, без предупреждения, без разгона, из нуля в сто за полсекунды.</p><p>Мама спохватилась первой. Присела, подхватила его на руки, прижала к себе.</p><p>— Женечка, золотко, нет-нет-нет. Мы от радости. Слышишь? От радости, мой хороший. Мама будет играть на большом-большом пианино. На телевизоре. Помнишь, ты говорил — мама будет в телевизоле? Вот. Она будет. И мы радуемся. Это счастливые слёзы, Женечка.</p><p>Женя замер. Всхлипнул. Посмотрел на неё недоверчиво — одним глазом, второй был зажмурен, мокрая ресница прилипла к щеке.</p><p>— Счастливые?</p><p>— Самые счастливые.</p><p>— А почему когда счастливые — надо плакать?</p><p>Мама засмеялась — мокро, хрипло, уткнувшись в его кудряшки.</p><p>— Это глупо, Женечка. Абсолютно глупо. Ты прав.</p><p>Он тут же заулыбался — мгновенно, как переключатель. Секунду назад — трагедия мирового масштаба, слёзы, рёв. И вот — сияющая физиономия с мокрыми щеками.</p><p>— Мама будет в телевизоле! — объявил он радостно. — А я?</p><p>— И ты. Когда-нибудь, — сказала я.</p><p>— Когда?</p><p>— Когда вырастешь.</p><p>— А я уже вылос!</p><p>Дверь щёлкнула. Шаги в прихожей — тяжёлые, размеренные. Шуршание пакетов.</p><p>— ДА вот и я — голос Аркадия Львовича из прихожей. — Принёс баклажаны и… — он заглянул в коридор, увидел нас и остановился. Поправил очки. Посмотрел на маму, на меня, на Женю.</p><p>— Девоньки, — сказал Аркадий Львович. — Что ж вы тут слезами заливаете пол? Наводнение будет. Я баклажаны принёс, а не спасательный круг.</p><p>Мама фыркнула. Я прыснула. Женя захохотал — просто потому, что все смеялись, а Женя всегда смеётся, когда смеются другие, даже если не понимает шутку.</p><p>— Спасательный клуг! — повторил он. — Деда, а где клуг?</p><p>— В хозяйственном, — ответил Аркадий Львович невозмутимо. — Но там очередь.</p><p>Он поставил пакеты, снял пальто, повесил на крючок. Подошёл к маме, вытер ей щёку большим пальцем — коротко, мимоходом, привычным жестом, который говорил больше, чем любые слова. Мама накрыла его руку своей и на секунду прижалась к ней щекой.</p><p>— Всё хорошо? — спросил он тихо.</p><p>— Всё хорошо, Аркаш. Ева будет в жюри музыкального шоу. На телевидении. С Мацуевым.</p><p>Аркадий Львович медленно повернулся ко мне. Снял очки. Протёр их полой рубашки — он всегда так делает, когда ему нужна секунда на обработку информации.</p><p>— С Мацуевым, — повторил он.</p><p>— Да.</p><p>Он надел очки обратно. Посмотрел на меня. И улыбнулся — тепло, спокойно, как человек, который не удивлён, а скорее — удовлетворён. Как будто всегда знал, что так будет.</p><p>— Ну а как иначе, — сказал он. — Ева, я горжусь. Искренне. А теперь — все на кухню. Я делаю баклажаны с пармезаном, и это не обсуждается.</p><p>Вечер был тёплый. Майский, тихий, с открытым окном и запахом сирени из двора. Аркадий Львович колдовал над баклажанами, мама резала салат, Женя сидел за столом и рисовал деду кота — рыжего, с тремя хвостами, похожими на молнию. Я разливала чай и думала: вот так выглядит счастье. Наверное. Если не присматриваться.</p><p>Мы сели ужинать. Аркадий Львович включил телевизор — привычка, с которой мама боролась но терпела неудачу раз за разом, потому что он смотрит только канал «Культура» и новости. Женя ковырял баклажан вилкой-жирафом, выковыривая пармезан и оставляя всё остальное.</p><p>— Женя, баклажан — это тоже еда, — сказал Аркадий Львович.</p><p>— Это не еда. Это фиолетовое.</p><p>— Фиолетовый — благородный цвет. Цвет королей.</p><p>— Кололей?</p><p>— Королей. Людей, которые носят короны.</p><p>Женя задумался. Посмотрел на баклажан с новым уважением. Откусил кусочек. Поморщился. Выплюнул обратно на тарелку.</p><p>— Кололи едят невкусное, — заключил он.</p><p>Мама засмеялась. Я потянулась за хлебом.</p><p>Сначала я не услышала. Шёл рекламный блок — что-то про йогурты, про стиральный порошок, про автомобили. Фоновый шум, который мозг фильтрует и не пропускает. Но потом реклама закончилась, и ведущая вечерних новостей — блондинка с идеальной укладкой — сказала:</p><p>— А теперь — о культурных событиях. Москва готовится к одному из главных концертов года. Двенадцатого июня на стадионе «Лужники» выступит южнокорейская группа Stray Light в рамках мирового турне. Билеты на московский концерт были распроданы за двадцать три минуты, установив абсолютный рекорд…</p><p>Я замерла с хлебом в руке.</p><p>На экране — кадры. Стадионы, огни, толпы с лайтстиками. И они — пятеро на сцене, в чёрном, в свете софитов. Камера наезжала на каждого, но я видела только одного. Центр сцены. Микрофон у губ. Чёрные волосы, падающие на глаза. Скулы, которые я знала наизусть — каждую линию, каждый изгиб, — потому что каждый день видела их копию на лице своего сына.</p><p>Тэджун пел.</p><p>Я не знала эту песню — новую, незнакомую, с тяжёлым битом и надрывным припевом. Но его голос — его голос я узнала бы из тысячи, из миллиона, из любого шума на земле. Низкий, с хрипотцой на верхних нотах, с той вибрацией, которая проходит не через уши, а через рёбра, через позвоночник, через всё тело насквозь.</p><p>И тут Женя поднял голову от тарелки.</p><p>Он смотрел на экран. Ложка замерла на полпути ко рту, рот приоткрылся. Чёрные раскосые глаза — огромные, неподвижные — смотрели на экран, не мигая. Как загипнотизированный. Как будто услышал что-то, что звучало лично для него.</p><p>А потом он начал подпевать.</p><p>Тихо сначала. Почти беззвучно. Губы шевелились, подбирая что-то к мелодии, и я увидела, как он хмурится — сосредоточенно, серьёзно, совсем не по-детски — пытаясь попасть в ноты. Слов он не знал — откуда ему знать корейский, — но он делал то, что делают все дети, которые слышат песню на чужом языке: он подставлял свои слова. Русские, бессмысленные, подобранные по звучанию.</p><p>— Нан-нинаму-у-у… салас-тимала-а-а…</p><p>Тэджун на экране выводил припев — высокий, чистый, с закрытыми глазами. И мой сын — за кухонным столом, с пармезаном на подбородке, с вилкой-жирафом в руке — пел вместе с ним. Не в такт, не в тон. Но голос — господи, его голос. Тонкий, звонкий, как хрустальный колокольчик, и чистый. Абсолютно, пронзительно чистый. Интонация — безупречная. Он не попадал в слова, но попадал в каждую ноту. В каждую.</p><p>В два с половиной года.</p><p>Мамина ложка звякнула о тарелку. Я повернулась к ней. Она смотрела на Женю — неподвижно, не дыша, с лицом человека, который видит то, чего не хочет видеть.</p><p>Женя набрал воздуха и выдал громче:</p><p>— Налами-и-и касыта-а-а! — он вскинул руку с ложкой, как с микрофоном, и зажмурился точно так, как Тэджун на экране — точно так, с тем же наклоном головы, с тем же движением, — и я почувствовала, как по спине прошёл холод. Потому что он не мог этого видеть. Не мог копировать. Он делал это инстинктивно, изнутри, из какого-то места в себе, которое знало, как это — стоять на сцене и петь, — хотя ему два с половиной года и он ни разу в жизни не был на концерте.</p><p>Это было в нём. В крови. В генах. В тех самых чёрных раскосых глазах, которые он получил от человека на экране.</p><p>Мы с мамой переглянулись.</p><p>Тишина — если не считать Жениного пения и голоса Тэджуна из телевизора. Два голоса — взрослый и детский, чужие слова и русская тарабарщина, стадион на восемьдесят тысяч и кухня на десять квадратных метров. Отец и сын. Не знающие друг о друге. Поющие вместе.</p><p>— Да не спрячешь такое сокровище, — тихо сказала мама. Не мне. Себе. Или воздуху. Или тому, кто наверху решает, кому какие гены достанутся.</p><p>Аркадий Львович отложил вилку. Он смотрел на Женю — внимательно, с тем выражением, которое бывает у него перед Левитаном в Третьяковке. Восхищение. Чистое, незамутнённое, академическое восхищение.</p><p>— Талантище, — сказал он. — Абсолютный слух. В два с половиной — абсолютный слух. Это редкость, Ева. Один на десять тысяч. И голос — чистейший. — Он помолчал, повернулся к экрану, где Тэджун допевал припев, потом посмотрел на Женю. Потом — снова на экран. Потом — на Женю. И я увидела, как у него медленно, по миллиметру, приподнимаются брови. — И похож, — сказал он. — Невероятно похож на солиста этой группы. Просто одно лицо, только маленькое.</p><p>Тишина.</p><p>Мама не двигалась. Я не двигалась. Женя пел.</p><p>— Похож, — сказала я. И засмеялась с легкой истерикой. — Правда, похож.</p><p>Аркадий Львович посмотрел на меня. Потом на Женю. Потом опять на экран, где камера взяла Тэджуна крупным планом — скулы, глаза, линия бровей. Потом снова на Женю — скулы, глаза, линия бровей. И я увидела, как до него доходит. Медленно, как рассвет — сначала чуть-чуть, на краю, а потом — разом, целиком, до горизонта.</p><p>Он прикрыл рот рукой.</p><p>Я смотрела ему в глаза и молчала. Мама смотрела в стол и молчала. Тэджун пел с экрана. Женя пел за столом.</p><p>— Налами-и-и косата-а-а! Тинана-а-а!</p><p>Аркадий Львович медленно опустил руку. Снял очки. Протёр их — долго, тщательно, палец за пальцем. Надел обратно. Посмотрел на маму. Мама едва заметно кивнула.</p><p>Он больше ничего не сказал. Ни единого слова. Просто взял свою вилку и продолжил есть баклажаны. Но рука — я видела — слегка дрожала.</p><p>Женя оторвался от пения. Посмотрел на нас — на трёх замерших взрослых, которые сидели с одинаковыми лицами и не притрагивались к еде. Подождал секунду, другую — не получил никакого отклика и потерял к нам интерес. Повернулся обратно к экрану, набрал воздуха в грудь и снова затянул — громко, уверенно, с ложкой-микрофоном в руке:</p><p>— Тана-на-на-а-а! Касымана-а-а!</p><p>Тэджун на экране допел последнюю ноту, и зал взорвался. Восемьдесят тысяч человек кричали, и Женя тоже закричал — радостно, подпрыгнув на стуле, хлопая в ладоши:</p><p>— Ещё! Ещё давай!</p><p>Но репортаж закончился. Ведущая перешла к погоде. Женя надулся, скрестил руки на груди и сказал:</p><p>— Ну вот. Опять не показывают.</p><p>Я почувствовала прикосновение к руке. Мамины пальцы — тёплые, чуть влажные. Она вкладывала мне что-то в ладонь. Я опустила глаза — салфетка. Белая бумажная салфетка.</p><p>«Зачем?» — спросила я одними губами, не поворачиваясь.</p><p>И тут — по тыльной стороне руки — капля. Тёплая, маленькая, тяжёлая. И следом — ещё одна. И ещё.</p><p>Я плакала. Не знала когда начала. Не чувствовала — ни жжения в глазах, ни кома в горле. Просто слёзы шли — сами, беззвучно, как вода из крана, который забыли закрыть. Стекали по щекам, по подбородку, падали на руки, на стол, на край тарелки.</p><p>Я прижала салфетку к глазам. Быстро, пока Женя не увидел.</p><p>Мама положила руку мне на колено. Под столом, где никто не видит. Сжала — коротко, крепко, один раз. Я накрыла её ладонь своей.</p><p>На экране шёл прогноз погоды. Женя слез со стула и побежал к плюшевому коту. Аркадий Львович собирал тарелки — молча, осторожно, не глядя на меня, давая мне время. За окном темнело, и московские фонари зажигались один за другим — жёлтые, тёплые, ровные.</p><p>Его голос ещё звучал у меня внутри — не из телевизора, из какого-то другого места, глубже, ниже, где-то там, где живёт всё, что я три года запрещала себе чувствовать.</p><p>И голос Жени — поверх. Тонкий, звонкий, хрустальный.</p><p>Два голоса. Отец и сын.</p><p>Я промокнула салфеткой глаза. Вдохнула. Выдохнула.</p><p>Одиннадцать дней.</p></section><section><title><p>Глава десятая</p></title><p>Глава десятая</p><p>Двенадцатое июня.</p><p>Я проснулась в пять утра. Не от будильника — от сердцебиения. Оно колотилось так, будто я бежала во сне, и когда я села на кровати и прижала ладонь к груди, пальцы дрожали. Мелко, противно, как у алкоголика с похмелья. Только я не пила. Я просто знала, какой сегодня день.</p><p>Как я ни пыталась. Как ни отвлекалась — нотами, уроками, Жениными рисунками, ужинами с Аркадием Львовичем, разговорами с Дмитрием о кастинге для шоу. Как ни заставляла себя не считать — считала. Одиннадцать, девять, семь, пять, три. Дни таяли, как сахар в кипятке, и вот — ноль. Сегодня. Сейчас.</p><p>Я встала, пошла в ванную, включила холодную воду и плеснула себе в лицо. Посмотрела в зеркало — бледная, с тенями под глазами, кудри примяты с одной стороны.</p><p>Руки тряслись, пока я чистила зубы. Я стиснула щётку сильнее — не помогло. Дрожь шла не от рук — от где-то глубже, от солнечного сплетения, от того места, где живёт страх. Или предвкушение. Или и то, и другое, смешанное в такой коктейль, от которого хочется одновременно смеяться и блевать.</p><p>Вышла на кухню. Налила чай, обхватила кружку двумя руками. Горячее. Мне нужно горячее. Мне нужно перестать трястись. Мне нужно дожить до вечера и не свихнуться.</p><p>Босые шаги по паркету. Маленькие, частые, шлёп-шлёп-шлёп. Женя появился в дверях кухни — заспанный, с отпечатком подушки на щеке, плюшевый кот волочится по полу за одну лапу.</p><p>Он посмотрел на меня. Молча. Потом подошёл, задрал голову и заглянул мне в глаза — снизу вверх, внимательно, серьёзно, совсем не по-детски.</p><p>— Мамочка, всё хорошо?</p><p>У меня сжалось горло.</p><p>— Да, милый. Всё хорошо.</p><p>Он не отходил. Стоял, держался за мою штанину и смотрел. Чёрные раскосые глаза, ресницы — влажные после сна, кудряшки торчат во все стороны. Он чувствовал. На своей детской интуиции, на каком-то зверином, утробном уровне, который есть у маленьких детей и исчезает с возрастом — он чувствовал, что со мной что-то не так.</p><p>Я поставила кружку. Подняла его, посадила на колени. Обняла, прижала к себе, уткнулась лицом в его кудряшки, вдохнула — детский шампунь, карамель, тёплая сонная кожа. Поцеловала в одну щёку. В другую. В нос.</p><p>— Всё хорошо, моя радость. Я просто иду на концерт и немного волнуюсь.</p><p>Женя устроился у меня на коленях, привалился спиной к моей груди. Кот — на его коленях.</p><p>— Куда? — спросил он.</p><p>Я улыбнулась. Погладила его по макушке.</p><p>— Меня пригласили на концерт. Помнишь, ты подпевал дяде в телевизоре? Тому, который тебе понравился?</p><p>Женя подскочил. Развернулся ко мне — лицо загорелось, глаза стали огромные.</p><p>— Дядя из телевизола⁈ Я тоже хочу! Мам, я тоже хочу! Мне он нравится!</p><p>Удар. Под дых. Точный, безжалостный. Я стиснула зубы и заставила себя улыбаться — весело, легко, как будто всё в порядке, — а внутри что-то рвалось. Он тянулся к своему отцу. Не зная — кто этот человек на экране. Не зная — чьи у него скулы и глаза. Просто тянулся. Как подсолнух к солнцу. Инстинктивно, бессознательно, неостановимо.</p><p>— В следующий раз, солнце, — голос не дрогнул. Почти не дрогнул. — Обещаю.</p><p>— Обещаешь?</p><p>— Обещаю.</p><p>Мама появилась в дверях кухни. В халате, с мокрыми после душа волосами. Посмотрела на меня — одного взгляда хватило. Она увидела мои руки, вцепившиеся в Женю, мои глаза, мой рот, который улыбался, хотя всё лицо окаменело.</p><p>— Так, — сказала она решительно. — Дружок, мы идём в парк аттракционов. Карусели, сладкая вата, мороженое. Пусть мама собирается.</p><p>Женя слетел с моих коленей как ракета. Подпрыгнул, схватил кота за лапу, закрутился на месте.</p><p>— Ура! Бабуля! Я тебя люблю! Калусели! Моложеное!</p><p>— Одно мороженое, — мама подняла палец. — Одно, Женя. Не торгуемся.</p><p>— Два!</p><p>— Одно.</p><p>— Полтола!</p><p>Мама фыркнула. Подхватила его, унесла одеваться. Из комнаты — визг, смех, звук падающего кубика. Через десять минут они стояли в прихожей — Женя в кроссовках на липучках, мама в лёгком платье, Аркадий Львович — в льняном пиджаке, с рюкзаком, из которого торчала бутылка воды и угол альбома Левитана. Он никуда не ходит без альбома. На всякий случай — вдруг Женя спросит про искусство.</p><p>— Ева, — Аркадий Львович остановился у двери. Посмотрел на меня. Снял очки, протёр, надел. — Удачного вечера.</p><p>Он знал. После того ужина с телевизором — он знал. И ни разу не спросил. Ни слова. Ни намёка. Просто — «удачного вечера». И столько всего в этих двух словах, что я отвернулась, чтобы не расплакаться.</p><p>Женя подбежал ко мне в последний раз, чмокнул в коленку — до лица не дотянулся — и ускакал вприпрыжку к лифту. Дверь закрылась. Тишина.</p><p>Я осталась одна.</p><p>Шкаф. Распахнутые створки, вешалки, полки. Вся моя жизнь за три года: джинсы, свитера, футболки, две юбки, купленные на распродаже. Одежда женщины, которая не хочет, чтобы на неё смотрели. Одежда, в которой можно раствориться в толпе.</p><p>Но сегодня мне не нужно растворяться.</p><p>На самой дальней вешалке, за зимним пуховиком и Жениным комбинезоном — платье. Я купила его три дня назад. Одна, после работы, в маленьком бутике в Столешниковом переулке, куда зашла случайно — мимо шла, увидела витрину, остановилась. Зашла якобы посмотреть. Примерила якобы так, от нечего делать. Купила — на последние деньги, отложенные на летнюю обувь для Жени.</p><p>Шёлк. Тёмно-синий, почти чёрный — цвет ночного неба за несколько минут до полной темноты. Открытые плечи, тонкие бретели, длина — чуть ниже колена. Простое, без украшений, без блёсток, без всего. Но когда я его надела в примерочной — продавщица, молодая девчонка лет восемнадцати, сказала: «Ого. Вам вообще ничего больше не нужно. Просто вы и это платье».</p><p>Я надела его. Застегнула маленькую пуговицу на спине — долго, пальцы не слушались. Босиком подошла к зеркалу.</p><p>Белые кудри на тёмном шёлке. Открытые плечи, бледная кожа, голубые глаза. Я была похожа на лунный свет. На ту мелодию, которую он вытатуировал на своих рёбрах.</p><p>Не думать. Не думать об этом.</p><p>Туфли — единственные на каблуке, чёрные, купленные ещё в Сеуле. Я хранила их три года — не знаю зачем. Может, ждала именно этого дня. Серьги — маленькие серебряные капли, мамин подарок на двадцатилетие. Духи — мамины, потому что своих у меня нет уже два года. Вишня и что-то тёплое, древесное.</p><p>Макияж — минимальный. Тон, тушь, губы. Я не умею краситься ярко — не научилась, некогда было, да и незачем. Но сегодня — сегодня мне хотелось, чтобы он… Нет. Не он. Чтобы я сама увидела в зеркале ту девушку, которая три года назад стояла на сцене Седжона и играла Шопена.Не маму с пятном от пюре на плече. А — ту. Себя.</p><p>Я нанесла тушь. Рука дрожала, и левый глаз получился чуть ярче правого. Плевать.</p><p>Последний взгляд в зеркало.</p><p>— Так, — сказала я вслух. Своему отражению. Своим перепуганным голубым глазам. — Собралась. И пошла.</p><p>Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение.</p><p>«Я внизу. Не спешите, жду сколько нужно. Дмитрий».</p><p>Вдох. Выдох. Вдох.</p><p>Ключи. Сумочка — маленькая, чёрная, туда влезает только телефон и помада. Дверь. Лифт. Четвёртый этаж — третий — второй — первый.</p><p>Подъезд. Солнечный свет. Июньский вечер — тёплый, густой, пахнущий асфальтом и липами.</p><p>Дмитрий стоял у машины — тёмно-серый Mercedes. Сам — в чёрной рубашке с закатанными рукавами, тёмные джинсы, волосы без хвоста. Он выглядел иначе, чем в офисе — мягче, моложе. В руках — букет. Не розы, не лилии — что-то странное, незнакомое: белые анемоны, ветки эвкалипта, несколько сухоцветов. Стильный, небрежный, как будто собранный на бегу, но я видела — выбранный тщательно. Мужчины, которые дарят анемоны, не покупают их в переходе.</p><p>Он увидел меня — и не двинулся с места. Стоял, держал букет и смотрел, как я иду от подъезда к машине. Десять шагов. Пятнадцать. Каблуки цокали по асфальту, и с каждым шагом его лицо менялось и становилось другим. Открытым. Незащищённым.</p><p>— Ева, — сказал он. И больше ничего. Просто имя. Но так, как он его произнёс — медленно, на выдохе, — я поняла, что платье было правильным решением.</p><p>— Здравствуйте, — сказала я. И сама засмеялась — «здравствуйте», на свидании, в вечернем платье. — То есть — привет.</p><p>Он протянул мне букет. Я взяла — анемоны пахли свежестью, утром, чем-то тонким и чистым.</p><p>— Спасибо. Они красивые.</p><p>— Это вы красивая. Они просто — рядом.</p><p>Он говорил это без пошлости, без наигранности. Просто смотрел на меня серыми глазами и говорил правду, и ямочка на щеке чуть подрагивала, как будто он сдерживал улыбку. И мне было приятно. По-настоящему приятно — тепло и щекотно где-то в районе ключиц, как бывает, когда на тебя смотрят с искренним восхищением. Не с голодом, не с расчётом. С восхищением — чистым, простым, мужским.</p><p>И это грело. Мою женскую сущность, которая три года жила на хлебе и воде, — грело. Но где-то за этим теплом, за улыбкой, за анемонами — стоял стадион на восемьдесят тысяч, и сцена, и человек, которого я увижу через два часа. И это ожидание — раскалённое, удушающее — перебивало всё. Всё. Как если бы тебе дали бокал хорошего вина, а ты знаешь, что через час — землетрясение.</p><p>Дмитрий открыл мне дверь — переднюю, пассажирскую. Подал руку. Я села, и шёлк платья скользнул по коже сиденья. Он обошёл машину и сел за руль.</p><p>Я чуть подняла бровь. Почему-то ожидала водителя — продюсер, федеральный канал, всё такое.</p><p>Он поймал мой взгляд и усмехнулся.</p><p>— Люблю сам водить. Особенно если рядом красивая женщина, которая мне очень нравится.</p><p>Я смутилась. Отвернулась к окну, и щёки обожгло. Улыбнулась — против воли, непроизвольно. Он был хороший. Он был настоящий. И если бы сегодня был любой другой вечер — любой, кроме этого, — я бы, наверное, позволила себе чувствовать то, что он хотел, чтобы я чувствовала.</p><p>Но сегодня — двенадцатое июня. И всё, что я могла — это сидеть рядом с хорошим мужчиной и думать о другом.</p><p>Мы ехали по вечерней Москве. Садовое кольцо, Комсомольский проспект, Лужнецкая набережная. Солнце висело низко, и город был залит жёлтым медовым светом, от которого всё выглядело как кадр из фильма. Дмитрий рассказывал что-то — про шоу, про кастинг, про мальчика из Казани, который в десять лет играет Листа так, что плачет вся приёмная комиссия. Я кивала, отвечала, даже смеялась в нужных местах. Но если бы меня спросили через час, о чём мы говорили, — я бы не вспомнила ни слова. Потому что мой взгляд был прикован к лобовому стеклу, и с каждым километром, с каждым поворотом, с каждым светофором стадион приближался — и моё сердце билось всё быстрее.</p><p>— Волнуетесь? — спросил Дмитрий.</p><p>— Что?</p><p>— Вы сжимаете букет так, что анемоны скоро попросят пощады.</p><p>Я посмотрела на свои руки. Стебли — смяты, белые лепестки — чуть помяты. Я ослабила хватку.</p><p>— Немного. Я давно не была на концертах.</p><p>— Расслабьтесь. Это будет лучший вечер в году.</p><p>Он не знал. Боже, он не знал, как прав.</p><p>«Лужники» я увидела издалека — огромный, освещённый, пульсирующий. Толпы — повсюду, в фиолетовых, синих, белых лайтстиках. Девочки в чёрных футболках с надписью STRAY LIGHT, с баннерами, плакатами, светящимися коронами. Крики, визг, музыка из колонок. Гигантский экран над входом — его лицо. Его глаза.</p><p>Я вцепилась в ремень сумочки.</p><p>Дмитрий припарковался на VIP-парковке, показал пропуск охране. Нас провели через отдельный вход — мимо очередей, мимо толп, по длинному коридору с серыми стенами и запахом бетона. Лифт. Второй уровень. И — VIP-зона: мягкие кресла, бар, панорамный вид на сцену. Первый ряд. Десять метров до помоста.</p><p>Десять метров.</p><p>Через час — он будет стоять там. В десяти метрах от меня.</p><p>Я села в кресло. Ноги не держали.</p><p>— Шампанское? — Дмитрий уже стоял у бара.</p><p>— Да. Пожалуйста.</p><p>Он принёс два бокала. Сел рядом. Чокнулись. Я сделала глоток — пузырьки ударили в нёбо, и я почувствовала, как алкоголь тёплой волной прокатился по пищеводу. Хорошо. Ещё. Мне нужно ещё.</p><p>— Ева, — Дмитрий наклонился ко мне. — Я хотел сказать — мой друг, Юн Сан Хёк, продюсер азиатской части тура, он устроил нам проход на афтепати после концерта. Встреча с группой, автографы, фото. Небольшая закрытая вечеринка для VIP-гостей и организаторов. Я подумал — вам будет интересно.</p><p>Мир остановился.</p><p>Не замедлился. Остановился. Звуки, люди, шампанское, кресло — всё замерло, как кадр на паузе. И в этом замершем кадре осталось только одно: встреча с группой.</p><p>Встреча.</p><p>С ним.</p><p>— Ева? Вы в порядке?</p><p>Я поставила бокал. Рука не дрожала — нет, она онемела. Полностью, как после наркоза.</p><p>— Да. Да, конечно. Это… Спасибо. Это очень… Да. Спасибо.</p><p>Я лепетала. Я слышала себя и не могла остановиться — слова вылетали бессмысленные, бессвязные, как шарики из лопнувшего пакета. Дмитрий смотрел на меня с довольной улыбкой — он думал, что я в восторге от подарка. Что его сюрприз удался. Что он сделал мне приятно.</p><p>Если бы он знал.</p><p>Я схватила бокал и допила шампанское в три глотка. Поставила. Пузырьки щипали горло.</p><p>— Ещё? — спросил Дмитрий с лёгким удивлением.</p><p>— Да. Пожалуйста.</p><p>Он принёс ещё один. Я сделала глоток — медленнее, заставляя себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Ты справишься. Ты справишься, Ева. Это просто концерт. Просто афтепати. Просто встреча. Просто — он.</p><p>Просто человек, от которого у тебя ребёнок с абсолютным слухом и скулами, которые невозможно спрятать.</p><p>Свет в зале погас.</p><p>Восемьдесят тысяч человек закричали одновременно. Звук — физический, осязаемый, как стена. Лайтстики вспыхнули — фиолетовые, синие, белые — и стадион превратился в ночное небо, усыпанное звёздами.</p><p>Тишина. Одна секунда. Две. Три.</p><p>Удар. Бас — глухой, утробный, от которого задрожал пол под ногами, задрожало кресло, задрожали кости. Экран за сценой вспыхнул белым, и из темноты — одна фигура. Силуэт. Чёрный на белом.</p><p>Он.</p><p>Тэджун вышел на авансцену, и стадион взорвался. Не закричал — взорвался. Звук был такой, что у меня заложило уши, и я вжалась в кресло, и шампанское плеснуло через край бокала мне на пальцы, и я не заметила. Потому что он стоял в десяти метрах от меня.</p><p>В десяти метрах.</p><p>Три года. Тысяча девяносто пять дней. И вот — десять метров.</p><p>Он был другим. Нет — он был таким же, только больше. Ярче. Острее. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывающие лоб и линию бровей. Скулы — подчёркнутые светом софитов, резкие, как лезвие. Глаза — подведённые чёрным, блестящие, живые. Чёрная рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, и я увидела — на долю секунды, когда он повернулся — край татуировки на рёбрах. Ноты. Первые ноты «Лунного света».</p><p>Я перестала дышать.</p><p>Он поднёс микрофон к губам, и первая нота — низкая, хриплая, тягучая — прошла через меня насквозь. Не через уши. Через всё тело. Через каждую клетку, через кожу, через кости, через то место в груди, где три года жила запечатанная, замурованная, затопленная боль.</p><p>Он пел. Господи, как он пел. Голос — тот же, тот самый, который я слышала в гостиничном номере на Сахалине, когда он пел мне тихо, в темноте, по-корейски, и я не понимала слов, но понимала всё. Только теперь этот голос был усилен в тысячу раз, и он заполнял стадион, как вода заполняет пустой бассейн — стремительно, неостановимо, до краёв.</p><p>Он двигался по сцене — плавно, хищно, с той кошачьей грацией, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Подкашивались и сейчас. Хорошо, что я сидела.</p><p>Дмитрий наклонился ко мне:</p><p>— Впечатляет, да?</p><p>Я кивнула. Не могла говорить. Физически — не могла. Горло сжало, и если бы я открыла рот — оттуда вышел бы не голос, а звук, которому нет названия.</p><p>Вторая песня — быстрая, жёсткая, с тяжёлым битом. Тэджун сорвал микрофон со стойки и пошёл по авансцене, и софиты били ему в спину, и его тень — огромная, чёрная — ложилась на первые ряды. На меня. Его тень упала на меня, и мне показалось, что он дотронулся.</p><p>Третья — медленная. Баллада. Он стоял в центре сцены, один, без группы, с закрытыми глазами, и пел. Голос — ломкий, надрывный, с трещиной на верхних нотах, которая была не ошибкой, а выбором. Он пел про потерю. Его голос звучал так, как звучит человек, который потерял что-то, что не может найти.</p><p>Я схватила бокал. Допила шампанское в два глотка. Руки не дрожали — нет, они горели. Всё тело горело. Его энергетика — дикая, тёмная, магнетическая — заполняла меня, как музыка заполняла стадион, и мне хотелось встать и идти. Встать с этого кресла, перешагнуть через ограждение, пройти десять метров и дотронуться до него. Просто — дотронуться. Просто — положить ладонь на его грудь и почувствовать, как бьётся сердце.</p><p>Дмитрий положил руку на подлокотник моего кресла — близко, почти касаясь моей. Я чувствовала его взгляд — жаркий, неотрывный. Он смотрел не на сцену. Он смотрел на меня. И я понимала — он принимал моё возбуждение, мой горящий взгляд, моё частое дыхание — на свой счёт. Думал, что это он. Что рядом с ним я чувствую то, что чувствую.</p><p>Нет. Нет, Дмитрий. Это не ты. Прости. Это не ты.</p><p>Я плавилась от взгляда на одного-единственного мужчину. Который стоял на сцене и не видел меня.</p><p>Шестая песня. Седьмая. Тэджун менял образы — снял рубашку, остался в чёрной майке, и татуировка стала видна целиком: ноты, бегущие по рёбрам, от подмышки до бедра. Зал кричал. Лайтстики мерцали. Девочки в первых рядах рыдали, протягивая руки к сцене.</p><p>А я сидела в VIP-зоне с пустым бокалом и впивалась ногтями в ладони.</p><p>И тут — экран за сценой вспыхнул розовым. Музыка сменилась — мягче, нежнее, с синтезаторными переливами. Из-за кулис вышла девушка. Блондинка. Кудри. Голубые глаза.</p><p>Хан Юри.</p><p>Она шла к Тэджуну по сцене — в белом платье, с распущенными волосами, улыбаясь, — и стадион взвыл. Они встретились в центре. Он взял её за руку. Она посмотрела на него снизу вверх — кукольное лицо, огромные глаза, — и они запели вместе.</p><p>Дуэт. Тот самый — «Closer». Мировая премьера. Их голоса — его низкий, надрывный, и её высокий, хрустальный — переплетались, и камера брала их крупным планом, и на гигантском экране за сценой их лица были рядом, близко, почти касаясь.</p><p>Я хотела убить её. Честно, просто убить. Встать, перелезть через ограждение и вцепиться в эти кукольные кудри, которые кто-то специально сделал похожими на мои. Потому что это было невыносимо — смотреть, как другая женщина стоит рядом с ним на сцене, и держит его за руку, и поёт с ним, и выглядит как я. Как моя копия. Как улучшенная, отфотошопленная, идеальная версия меня.</p><p>Шампанское не помогало. Ничего не помогало. Я сидела, смотрела и медленно, молча сходила с ума.</p><p>Они допели. Он обнял её — коротко, одной рукой, профессионально. Она убежала за кулисы. Зал ревел. Я дышала через раз.</p><p>Дмитрий наклонился ко мне:</p><p>— Вы побледнели. Всё хорошо?</p><p>— Да. Просто жарко.</p><p>— Могу принести воды.</p><p>— Шампанского.</p><p>Он помедлил — на секунду — потом принёс. Я выпила. Третий бокал. Или четвёртый. Я уже не считала.</p><p>Концерт продолжался ещё час. Тэджун — снова один, снова в центре, — разрывал сцену на части. Он прыгал, танцевал, падал на колени, запрокидывал голову и пел в потолок, и восемьдесят тысяч человек пели вместе с ним, и стадион дрожал, и потолок дрожал, и я дрожала.</p><p>Финальная песня. Медленная. Он стоял на краю сцены — на самом краю, в двух шагах от меня, — и пел. Один прожектор. Одна фигура. Один голос. И в этом голосе было всё — боль, нежность, ярость, любовь, — всё, что я три года запрещала себе чувствовать.</p><p>Последняя нота. Тишина — секунда, полторы. А потом — стадион встал.</p><p>Восемьдесят тысяч человек поднялись и кричали, и плакали, и аплодировали, и лайтстики качались в темноте, как светлячки, и Тэджун стоял на сцене, мокрый от пота, с микрофоном в опущенной руке, и низко поклонился.</p><p>Я аплодировала. Стоя, вместе со всеми. Ладони горели. Глаза горели. Всё горело.</p><p>— Невероятно, — сказал Дмитрий. — Просто невероятно.</p><p>Невероятно. Да. Это подходящее слово.</p><p>Свет зажёгся. Зрители потянулись к выходам. Стадион гудел — счастливый, опустошённый, звенящий. Дмитрий взял меня под руку.</p><p>— Для нас ещё ничего не закончилось, — сказал он. Глаза блестели. — Афтепати. Через час. А пока — ресторан?</p><p>Я должна была сказать нет. Я знала, что должна. Каждая клетка моего мозга кричала: нет, Ева, нет, не ходи, сядь в такси и езжай домой. К Жене. К маме. К своей безопасной, тихой, правильной жизни.</p><p>Но другая часть меня — тёмная, горячая, та, которая три года жила под камнем, — эта часть сказала: да. Да, и даже больше. Ты поедешь. Ты пойдёшь. Ты увидишь его. Ты дотронешься до него. Ты скажешь — или не скажешь — неважно. Ты будешь рядом. Впервые за тысячу дней — рядом.</p><p>— Да, — сказала я. — Конечно.</p><p>Ресторан — на Лужнецкой набережной, панорамные окна, вид на реку и уходящую толпу. Дмитрий заказал вино, сыр, что-то ещё. Я сидела напротив него и разговаривала. О чём — не помню. Совсем. Ни единого слова. Он что-то говорил — про Корею, про друга-продюсера, про следующий сезон шоу. Я кивала, улыбалась, отвечала. Автопилот. Мастерски настроенный автопилот, отработанный за три года жизни, в которой ты каждый день притворяешься, что всё нормально.</p><p>А внутри — одна мысль. Одна. Единственная. Раскалённая, как провод под током.</p><p>Скоро.</p><p>Скоро я увижу его.</p><p>Не на экране. Не на билборде. Не в инкогнито-вкладке в два часа ночи.</p><p>Вживую. В метре. Может быть — ближе.</p><p>И мне надо было признаться самой себе — здесь, в этом ресторане, с бокалом вина и хорошим мужчиной напротив, — я хотела этого. Хотела увидеть его. Дотронуться до него. Услышать его голос — не усиленный колонками, а настоящий, живой.</p><p>Три года. Тысяча дней. И вот — скоро.</p><p>— Ева? — Дмитрий положил ладонь на стол, рядом с моей. Не на мою — рядом. — Нам пора.</p><p>Афтепати — в отдельном крыле стадиона. Охрана на каждом углу, чёрные костюмы, рации. Дмитрий показал бейджи — два, с голографическими наклейками. Нас пропустили через три двери и длинный коридор с бетонными стенами.</p><p>И — зал. Приглушённый свет, бар, диваны, музыка — тихая, лаунжевая, после грохота стадиона казавшаяся шёпотом. Людей — человек пятьдесят, может, шестьдесят. Костюмы, платья, каблуки. Шампанское, канапе на серебряных подносах. Экраны на стенах — нарезка с концерта. Его лицо — везде.</p><p>Я взяла бокал шампанского с подноса. Руки не дрожали. Странно — за весь вечер они дрожали, а сейчас — нет. Может, алкоголь. Может, адреналин. Может, та точка, за которой страх превращается в спокойствие — мёртвое, стеклянное, похожее на штиль перед ураганом.</p><p>— Сан Хёк! — Дмитрий поднял руку.</p><p>Из толпы вышел мужчина — кореец, лет сорока, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с часами, которые стоили как моя годовая зарплата. Улыбка — широкая, профессиональная. Они обнялись — по-мужски, похлопывая по спине.</p><p>— Дима, — Юн Сан Хёк говорил по-русски с мягким акцентом. — Рад, рад. Как тебе шоу?</p><p>— Потрясающе. Это — Ева. Я тебе рассказывал.</p><p>Сан Хёк повернулся ко мне. Протянул руку, улыбнулся.</p><p>— Очень приятно. Дмитрий сказал, что вы пианистка? Победительница конкурса Шопена?</p><p>— Да, — сказала я. И мой голос звучал ровно. Абсолютно ровно. Я сама себе удивлялась.</p><p>— Прекрасно. Ребята скоро выйдут, я вас представлю. TJ будет рад — он обожает классическую музыку. Его бабушка была пианисткой, вы знали?</p><p>Знала ли я. Господи. Знала ли я, что его бабушка Сон Хи была пианисткой. Что в её память он анонимно спонсировал конкурс, на котором я победила. Что он сидел в последнем ряду зала Седжон в тёмных очках и маске и смотрел, как я играю.</p><p>— Нет, — сказала я. — Не знала.</p><p>Шум. Движение у дальней двери. Охрана расступилась. И в зал вошли — пятеро, одетые уже не в сценическое, а в casual — чёрное, свободное, дорогое. Джису — высокий, острые скулы, смеющийся. Хан — мягкая улыбка, телефон в руке. Минхо. Юнги.</p><p>И он.</p><p>Тэджун вошёл последним. Чёрный свитер, чёрные брюки, волосы — влажные после душа, зачёсанные назад. Без макияжа. Без сцены. Без софитов. Просто он. И от этого — ещё хуже. Потому что на сцене он был божеством — далёким, нереальным, нечеловеческим. А здесь, в пяти метрах от меня, с мокрыми волосами и стаканом воды в руке, — он был человеком. Тем человеком, которого я любила. Которого люблю. Которого три года пытаюсь разлюбить и не могу.</p><p>Он шёл через зал, и люди расступались. Сан Хёк поднял руку.</p><p>— TJ! Иди сюда, познакомлю тебя.</p><p>Дмитрий положил ладонь мне на спину — легко, направляюще, — и повёл вперёд. К ним. К нему. Пять метров. Четыре. Три.</p><p>Я не дышала.</p><p>Сан Хёк заговорил — по-корейски, быстро, представляя Дмитрия группе. Джису улыбнулся, пожал руку. Хан кивнул. Тэджун — стоял чуть позади, со стаканом воды, и слушал.</p><p>— А это — Ева, — сказал Сан Хёк. — Пианистка. Победительница конкурса Шопена.</p><p>Тэджун поднял глаза.</p><p>Он посмотрел на меня.</p><p>И я — на него.</p><p>Два метра. Может — полтора. Я видела каждую деталь — родинку под левым глазом, тонкий шрам на брови, линию челюсти, которую мой сын унаследовал с абсолютной точностью. Видела его зрачки — расширенные, тёмные, — и то, как они дрогнули. Еле заметно. Как нота, которую взяли чуть тише, чем нужно.</p><p>Он смотрел на меня.</p><p>Я смотрела на него.</p><p>И мир — весь мир, весь этот зал, все эти люди, шампанское, музыка, Дмитрий с рукой на моей спине, Сан Хёк с его улыбкой, — всё исчезло.</p><p>Остались только его глаза — тёмные, неподвижные, — и мои.</p></section><section><title><p>Глава одиннадцатая</p></title><p>Глава одиннадцатая</p><p>Парни из группы смотрели на меня. Все четверо — одновременно, с одинаковым выражением, которое менялось в реальном времени: вежливый интерес — узнавание — шок.</p><p>Джису среагировал первым. Его губы дрогнули, глаза расширились, и он сказал — тихо, по-корейски:</p><p>— Привет, Ева.</p><p>И в этот момент я поняла — сейчас. Сейчас всё взорвётся. У меня было окно — крошечное, в несколько ударов сердца.</p><p>Я посмотрела на Джису. Улыбнулась — спокойно, как будто мы виделись вчера.</p><p>— Привет, Джису. Рада видеть, — ответила я по-корейски.</p><p>Его брови взлетели. Хан прикрыл рот ладонью. Минхо и Юнги переглянулись — быстро, одним движением глаз.</p><p>Я повернулась к Тэджуну.</p><p>Он стоял неподвижно. Стакан воды в руке — пальцы побелели на стекле. Лицо — каменное. Абсолютно, пугающе каменное. Ни одного движения, ни одной эмоции. Только глаза — чёрные, неподвижные, — и в них что-то горело. Не тепло. Не радость. Что-то тёмное, раскалённое, от чего мне захотелось отступить на шаг.</p><p>Я не отступила.</p><p>Я сложила руки перед собой — правая на левую, на уровне живота, чуть склонив голову. Корейский жест уважения. Жест, который означает: я прошу. Я знаю, что не имею права, но прошу.</p><p>— Тэджун, пожалуйста, — сказала я по-корейски, тихо, одними губами. — Не здесь. Давай поговорим наедине.</p><p>Тишина. Секунда. Две. Музыка играла, люди вокруг смеялись, бокалы звенели — а между нами была тишина, такая плотная, что в ней можно было утонуть.</p><p>Он чуть наклонил голову. Скулы заострились — стиснул зубы. И ответил — тоже по-корейски, голосом, от которого у меня промёрзли кости. Холодный. Надменный. Чужой.</p><p>— Конечно. Пойдём.</p><p>«Конечно» — как пощёчина. Ледяное, насмешливое. Конечно, давай отойдём для разговора, Ева. Через три года. Конечно.</p><p>Дмитрий стоял рядом. Я чувствовала его взгляд — физически, как ожог на виске. Он смотрел на нас — на меня, говорящую по-корейски, на Тэджуна, смотрящего на меня так, как мужчина смотрит на женщину, которая сделала ему больно, — и я видела, как в его серых глазах рождается понимание. Медленное, страшное, необратимое.</p><p>— Ева? — сказал он. — Вы…</p><p>И тут — из-за спины Тэджуна, из толпы, из ниоткуда — влетела Хан Юри. Блондинка. Кудри. Голубые глаза. Моя улучшенная копия. Она повисла на его плече — легко, привычно, с кокетливой улыбкой, — и защебетала по-корейски:</p><p>— Оппа, ты уже здесь? Я искала тебя, пойдём к журнали…</p><p>Она увидела меня.</p><p>Улыбка сползла с её лица, как краска с мокрого холста. Глаза — огромные, кукольные — стали ещё больше. Рот приоткрылся.</p><p>— Ева?..</p><p>Я посмотрела на неё. И я знала — точно знала, — что мой взгляд в эту секунду не содержал ничего человеческого. Никакой вежливости, никакого притворства. В нём было одно желание: чтобы она сгорела. Прямо сейчас. На месте. В дьявольском пламени. Вместе со своими фальшивыми кудрями и контактными линзами.</p><p>Юри отшатнулась. На полшага. Инстинктивно, как от огня.</p><p>Тэджун отстранил её. Не грубо — но твёрдо, одним движением руки, убирая с себя, как убирают лишнюю вещь. Посмотрел на меня. Потом повернулся к Дмитрию и сказал по-английски, ровно, спокойно, голосом, который не терпит возражений:</p><p>— Excuse me. I need to borrow your girl for a moment.</p><p>Не попросил. Сообщил. И взял меня за руку.</p><p>Его пальцы сомкнулись на моём запястье — жёстко, крепко, почти больно. И в ту же секунду — ожог. Три года я не чувствовала его прикосновений, и моё тело вспомнило всё. Разом. Целиком. Каждую ночь, каждый поцелуй, каждый сантиметр кожи.</p><p>Он потащил меня через зал. Не вёл — тащил. Сжимая запястье так, что я чувствовала каждую фалангу, каждый палец, и это было больно, и мне было плевать.</p><p>— Ева! — голос Дмитрия за спиной. — Ева, что происходит?</p><p>Я обернулась. Дмитрий стоял — бледный, с бокалом в руке, с выражением человека, у которого земля уходит из-под ног.</p><p>— Дмитрий, всё в порядке, — сказала я. — Нам нужно поговорить.</p><p>Я видела, как он открыл рот — и закрыл. Видела, как в его серых глазах что-то погасло. Понимание. Он понял.</p><p>Но я уже не могла остановиться. Тэджун тащил меня мимо охраны, мимо диванов, мимо столов с шампанским. Люди оборачивались. Охранники посмотрели на него — он бросил им что-то по-корейски, коротко, жёстко, — и они расступились.</p><p>Я почти бежала за ним на каблуках. Шёлк платья бился о колени, кудри летели. Его рука на моём запястье — безжалостная, железная. Не отпускал ни на секунду. Как будто боялся, что я снова исчезну.</p><p>Коридор. Бетонные стены. Лампы дневного света. Двери — одна, другая, третья. Он толкнул четвёртую — она распахнулась, и за ней была комната. Маленькая, полутёмная, с зеркалом во всю стену и рейлом с костюмами. Гримёрка.</p><p>Он затолкнул меня внутрь.</p><p>Дверь захлопнулась.</p><p>И в ту же секунду — его руки на моих плечах, и стена — в спину. Сильно. Так сильно, что я ударилась лопатками о бетон, и из лёгких выбило воздух, и затылок стукнулся о стену, и перед глазами поплыло. Больно. По-настоящему больно. Он прижимал меня к стене всем телом, и его руки — по обе стороны от моей головы, упёрты в бетон, — и его лицо в сантиметрах от моего.</p><p>Он был в ярости. В той ярости, которая рождается не из ненависти, а из боли, — трёхлетней, застарелой, затопленной боли, которая копилась и вот — прорвалась.</p><p>Я открыла рот — сказать что-нибудь, что угодно, его имя, «прости», «я могу объяснить» — и он впечатался губами в мои — жёстко, жадно, зло. Его рука — с моего плеча в мои волосы, пальцы сжали кудри у корней, запрокидывая мне голову. Больно. Он целовал так, как будто хотел наказать. Как будто три года копил этот поцелуй и теперь выплёскивал его весь — с яростью, с отчаянием, с голодом.</p><p>Его язык ворвался в мой рот — жёстко, глубоко, не спрашивая разрешения. И моё тело — предательское, бессовестное, бесстыдное тело — ответило мгновенно. Без паузы, без раздумий. Как будто последние три года были не тремя годами, а тремя секундами. Мой язык встретил его, и я услышала собственный стон — глухой — и мне было всё равно. Всё равно.</p><p>Мои руки вцепились в его свитер. Потянули к себе. Ближе. Ещё ближе. Хотя ближе было некуда — он уже прижимал меня к стене от груди до бёдер, и я чувствовала его целиком. Каждый сантиметр. Его грудь, его живот, его бёдра между моими. Чувствовала, как колотится его сердце — бешено, яростно.</p><p>Он оторвался от моих губ — на секунду, на вдох — и впился в мою шею. Зубы — острые, жёсткие, безжалостные. Я запрокинула голову и застонала — вслух, громко, и звук отскочил от бетонных стен. Зажала рот рукой, но он перехватил мою руку, прижал к стене над головой и посмотрел мне в лицо.</p><p>— Нет, — сказал он. По-русски. Голос — хриплый, разодранный. — Не закрывай рот.</p><p>Его губы — на моей ключице. На плече. Зубы — на бретельке платья. Тонкий шёлк соскользнул с плеча, и его рот оказался на моей голой коже — горячий, жадный. Он целовал так, как будто хотел съесть меня. Или вернуть. Или и то, и другое.</p><p>Я стянула с него свитер. Рывком, через голову, не заботясь о том, порвётся или нет. Мои ладони легли на его грудь — горячую, — и я почувствовала под пальцами его сердце. И ниже — рёбра. И на рёбрах — татуировку. Первые ноты «Лунного света». Я провела по ним пальцами — по каждой ноте, — и он вздрогнул. Всем телом. Как от удара током.</p><p>Я притянула его за шею и поцеловала сама. Так, как хотела все эти тысячу дней. Глубоко, медленно, с языком, с зубами, с привкусом слёз на губах. Он застонал мне в рот — низко, гортанно, — и этот звук прошёл через меня, как электрический разряд, от губ до кончиков пальцев.</p><p>Его руки — на моей талии. На бёдрах. Подол платья — вверх, шёлк скользит по коже. Его ладони на моих бёдрах — горячие, жёсткие, жадные. Он приподнял меня — легко, одним движением, как будто я ничего не вешу, — и я обхватила его ногами. Каблуки впились ему в поясницу, и мне было плевать, и ему было плевать.</p><p>Он прижал меня к стене — крепче, теснее. Я чувствовала его — всего, целиком, без преград, без расстояния. Его дыхание на моей шее, его зубы на моей мочке уха, его руки, сжимающие мои бёдра так, что завтра будут синяки.</p></section><section><title><p>Глава двенадцатая</p></title><p>Глава двенадцатая</p><p>Его губы на моих — горячие, жёсткие, яростные. Его тело — прижимающее меня к стене, тяжёлое, пахнущее парфюмом и мятой. Его руки — в моих волосах, на моих плечах, на моей шее. Три года без этого рта, без этого вкуса, без этого запаха — и вот всё разом, как лавина, как обвал, и я тону, и мне плевать.</p><p>А потом — он оторвался.</p><p>Резко, одним движением, как будто его ударило током. Отступил на шаг. Провёл тыльной стороной ладони по губам — медленно, глядя на меня, — и у него изменилось лицо. Как будто щелчком, как переключателем. Секунду назад — живой, горящий, бешеный. И вот — холод. Лёд. Непроницаемая маска, которую я знала, которую помнила до последней чёрточки. Сощуренные глаза, чуть приподнятый подбородок, линия рта — ровная, жёсткая, презрительная.</p><p>TJ.</p><p>Я видела этот взгляд раньше. Один раз. Три года назад, в гостиничном номере на Сахалине, когда он стоял у окна с телефоном у уха, говорил по-корейски, а на тумбочке лежала бархатная коробочка с золотым браслетом с бриллиантами. «Спасибо за всё. Было мило. Тебе пора.» И его люди вывели меня из номера, а я выбросила браслет в урну и шла домой по морозу, и плакала так, что не видела дорогу.</p><p>Тот же взгляд. Тот же холод. Та же стена.</p><p>Он поднял свитер с пола, натянул через голову, одёрнул. Провёл ладонью по волосам, приводя в порядок. Всё — быстро, точно, механически. Как человек, который переодевается между дублями. Ни одного лишнего жеста. Ни одной трещины в броне.</p><p>Потом посмотрел вглубь комнаты — там, за рейлом с костюмами, стояли два кожаных кресла и низкий столик с бутылками воды. Он кивнул в их сторону.</p><p>— Ты хотела поговорить, — голос ровный, будничный, как будто минуту назад он не вжимал меня в стену и не целовал так, что у меня до сих пор горели губы. — Давай поговорим.</p><p>Я стояла у стены. Сбившееся дыхание, бешеный пульс, ноги — как вата. Бретелька платья — порвана, соскользнула с плеча. Губы — припухшие, саднящие. На шее — горячий след его зубов.</p><p>Я заставила себя оторваться от стены. Поправила бретельку — держалась на честном слове, но сейчас было не до неё. Одёрнула подол платья, провела ладонями по шёлку, пытаясь разгладить то, что невозможно разгладить. Встряхнула волосами — кудри рассыпались по плечам — и пошла к креслам. Медленно. На подгибающихся ногах. С выражением лица, которое, я надеялась, не выдавало того, что внутри у меня бился шторм, а вместо позвоночника — кисель.</p><p>Я опустилась в кресло. Закинула ногу на ногу. Сложила руки на коленях. И посмотрела на него — выжидающе, спокойно, как будто мы сидели в переговорной комнате, а не в гримёрке, пропахшей страстью.</p><p>Он занял второе кресло. Откинулся на спинку — небрежно, лениво, одну руку перекинул через подлокотник, вторую положил на колено. Нога — на ногу, подбородок чуть приподнят. Поза человека, который владеет каждой комнатой, в которую входит. Поза, от которой мне одновременно хотелось влепить ему пощёчину и поцеловать его снова.</p><p>Он посмотрел на меня. Сощурился. И спросил — голосом, в котором было столько яда, что хватило бы на змеиный питомник:</p><p>— Кто этот мужик с тобой?</p><p>Я молчала. Ждала.</p><p>— Ты с ним спишь?</p><p>Надменный, едкий тон — как кислота. Но глаза — глаза полыхали. Под всей этой ледяной бронёй, под презрительной усмешкой и расслабленной позой — полыхали так, что воздух между нами гудел.</p><p>Я почувствовала, как кровь ударила в лицо, — горячо, быстро, от шеи до корней волос.</p><p>— Это не твоё дело, — сказала я. — Сплю я с ним или нет — это не твоё дело. Он продюсер проекта, в котором я работаю.</p><p>— Угу, — Тэджун хмыкнул, — он тебя так по-продюсерски лапал за задницу. Сразу видно — продюсер и участница проекта. Рабочие отношения. — Он рассмеялся — негромко, зло, и этот смех царапнул по нервам.</p><p>Я вскочила с кресла. Потому что сидеть и слушать это было физически невозможно. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах, и ярость — чистая, белая, ослепительная — поднималась из живота в горло.</p><p>— Да как ты смеешь, — мой голос сорвался на хрип. — Ты — мне — говоришь это? Ты по себе судишь? Который трахается с участницами фейковых пиар-контрактов? Договорных отношений, которые «только для публики», «только для камер», «поцелуи не входят в контракт»? Это ты мне — про рабочие отношения?</p><p>Он подался вперёд в кресле, и глаза вспыхнули — уже без маски, без иронии, чистая кипящая ярость.</p><p>— Я не трахался с ней, — процедил он сквозь зубы, каждое слово — как гвоздь. — я не спал с ней тогда…</p><p>Мне хватило.</p><p>Этих слов. «Тогда».</p><p>Всё во мне взорвалось.</p><p>— Тогда значит не спал? — я шагнула к нему, и мой голос был уже не голосом, а криком, и мне было плевать, что за дверью — люди, охрана, весь его мир. — Тогда? А когда — спал? Через месяц? Через полгода? Через год? Ты мерзкий лгун, Тэджун. Мерзкий, подлый лгун. Я видела фотографии. Тебя с ней. Твоя милая невеста — помнишь её? Хан Мин Джи, фарфоровое личико, «я чистая, я берегу себя для мужа», — она принесла мне эти фотографии в больницу. В больницу, Тэджун! Пока я лежала на капельнице и чуть не умерла от кровопотери. Пока я теряла нашего ребёнка. Она пришла ко мне и «случайно» показала фото, на котором ты целуешь Хан Юри на афтепати в Сиднее. И улыбнулась. Знаешь, что она сказала? Знаешь?</p><p>Он молчал. Сидел в кресле, и по его лицу проходили тени — одна за другой, быстрые, как облака, — и я не могла понять, что он чувствует. Ярость, вину, боль — я не видела. Видела только его стиснутую челюсть и побелевшие костяшки пальцев на подлокотнике.</p><p>— Я думаю, нам не о чем больше говорить, — сказала я, и мой голос упал до шёпота, потому что кричать больше не было сил. Ярость сожгла всё — и ушла, оставив пепел. — Три года назад — было не о чем. И сейчас — не о чем.</p><p>Я развернулась и бросилась к двери.</p><p>Он настиг меня в одно движение.</p><p>Его рука обхватила моё плечо, развернула, и я снова оказалась спиной у стены, только на этот раз — жёстче, злее, и его лицо было другим. Не холодным. Не надменным. Разъярённым.</p><p>— Нет, — его голос дрожал от ярости, и от этой дрожи мне стало страшно. — Мы ещё не договорили.</p><p>Он прижимал меня к стене и дышал тяжело, яростно, и его глаза были в сантиметрах от моих, и в них горело что-то такое, от чего у меня остановилось сердце.</p><p>— Где мой ребёнок?</p><p>На меня словно вылили ковш ледяной воды. С макушки до пят — холод, мгновенный, парализующий. Всё тело онемело.</p><p>— Что? — только и смогла я вытолкнуть из себя.</p><p>— Где мой ребёнок? — он повторил, чётко и медленно, чеканя каждый слог, как будто я не понимала по-русски. — Я искал вас. Ева Валевская — не существует. Телефон отключён. Адресов нет. Твоя бабушка — «не знаю». Ты стёрла себя. Ты стёрла моего ребёнка. — Его руки стиснули мои плечи, и он тряхнул меня, так что голова мотнулась. — Зачем ты сбежала? Зачем увезла моего ребёнка? Отвечай, Ева. Отвечай.</p><p>Он тряхнул меня ещё раз, и мои зубы клацнули, и я посмотрела на него — снизу вверх, на это лицо, красивое до бесчеловечности, искажённое яростью и болью, — и прошептала:</p><p>— Зачем тебе мой сын? Заведёшь себе от своей невинной невесты. Мамочка будет счастлива.</p><p>Он замер. Его руки на моих плечах окаменели.</p><p>— Так сын значит, — сказал он. Тихо. Очень тихо. — Сын.</p><p>Он тряхнул меня ещё раз — слабее, как будто забыл, что держит, как будто слово «сын» выбило из него ярость, и вместо неё осталось что-то другое, что-то, чему у меня не было названия.</p><p>И тут — мой клатч, упавший на пол у стены, — зазвонил. Вибрация, мелодия — приглушённая, далёкая, но в тишине гримёрки — оглушительная.</p><p>Я выскользнула из его рук, присела, подхватила клатч, достала телефон. Экран — яркий в полутьме. Входящий вызов. Мама.</p><p>На заставке — фотография Жени. Вчерашняя. В пижаме с динозаврами, кудряшки во все стороны, рот до ушей, в руке — ложка-микрофон.</p><p>Я не успела ответить.</p><p>Тэджун вырвал телефон у меня из рук. И замер. Стоял — с моим телефоном в обеих руках, — и смотрел на экран. На лицо маленького мальчика с белыми кудряшками и раскосыми чёрными глазами.</p></section><section><title><p>Глава тринадцатая</p></title><p>Глава тринадцатая</p><p>Телефон вибрировал и вибрировал, мама ждала ответа, а он не двигался, и я видела, как побелели его пальцы на корпусе, как будто он боялся, что если ослабит хватку — изображение исчезнет.</p><p>— Тэджун, дай мне ответить. Пожалуйста. Может, что-то с Женей.</p><p>Он посмотрел на меня — тяжело, не сразу, с таким выражением, будто его вырвали из глубокого сна. И отдал телефон. Медленно, как будто каждый палец нужно было разжимать отдельно.</p><p>Я нажала «ответить».</p><p>— Мам?</p><p>— Евуська, как ты там? Звоню сказать — Женька отказывается ложиться. Наотрез. Сидит в кровати как маленький партизан и поёт. Опять ту песню, с телевизора. Час уже, без перерыва.</p><p>Громкость стояла на максимуме — я забыла убавить ещё днём, когда слушала музыку на кухне. И теперь мамин голос звучал в тишине гримёрки так отчётливо, так ясно, что можно было разобрать не только слова, но и интонацию, и усталый вздох, и шорох Жениной пижамы на заднем плане. Тэджун стоял в двух шагах от меня, неподвижный, и слышал каждое слово — я видела это по его лицу, по тому, как застыли его черты и как напряглась линия челюсти.</p><p>Шорох, треск перехваченного телефона — и голос. Тонкий, звонкий, как хрустальный колокольчик, ворвавшийся в эту комнату, пропитанную злостью и потом и сексом, и мгновенно заполнивший каждый её угол.</p><p>— Мамочка, когда ты пидёшь?</p><p>У меня сжалось горло.</p><p>— Скоро, солнышко. Совсем скоро.</p><p>— А я тоже хочу на концелт! Ты обещала!</p><p>И тут на заднем плане — его пение. Тихое, неразборчивое, но я услышала мелодию — ту самую, тана-на-на-а, касымана-а-а, — и Женин голос, чистый, звонкий, попадающий в каждую ноту, зазвучал в динамике телефона на расстоянии двух шагов от человека, который эту песню написал.</p><p>Я зажмурилась.</p><p>— Сходим, малыш. Обещаю. А сейчас ложись, хорошо? Люблю тебя, солнышко.</p><p>Мамин голос — в сторону: «Давай, Женечка, под одеялко». И снова мне: «Ева, ты когда?»</p><p>— Скоро, мам. Еду.</p><p>Я нажала «отбой». Экран погас. Женино лицо на заставке мелькнуло и исчезло.</p><p>Тишина.</p><p>Тэджун стоял у стены. Лицо — каменное, неподвижное, абсолютно нечитаемое. Только желваки ходили на скулах — медленно, ритмично, как маятник.</p><p>— Его зовут Женя? — спросил он. Спокойно. Очень спокойно.</p><p>— Да.</p><p>— Дай мне посмотреть его фото ещё раз.</p><p>Не попросил. Сказал. Я открыла галерею и протянула телефон. Он взял и начал листать — молча, медленно, с каменным лицом, на котором не дрогнула ни одна мышца. Но его глаза впивались в каждый снимок с такой силой, как будто он хотел прожечь экран насквозь и оказаться по ту сторону, там, где Женя в пене, и Женя на лошадке, и Женя на балконе — вечернее солнце, прищуренные глаза, ветер в кудряшках. На этой он остановился дольше, чем на остальных. И я знала почему — на этом снимке Женя был больше всего похож на него. Один в один. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия бровей. Только волосы — мои.</p><p>— На какой концерт он хотел пойти? — спросил он, не поднимая глаз. Будничный тон, ровный голос, и только костяшки пальцев, побелевшие на корпусе телефона, выдавали его.</p><p>— На твой, — прошептала я. — Он увидел Stray Light по телевизору и с тех пор подпевает. Он твой фанат, можно так сказать.</p><p>Тэджун поднял на меня взгляд.</p><p>— Он знает, кто я ему?</p><p>Я помотала головой.</p><p>— Нет.</p><p>Он смотрел на меня — долго, тяжело, нечитаемо. Потом отдал телефон. Молча. И молчал — и в этом молчании не было ни нежности, ни примирения, только тишина перед грозой, тяжёлая и наэлектризованная. Молчание человека, который принимает решение.</p><p>За дверью — музыка, смех, звон бокалов.</p><p>А в этой комнате — двое и тишина, в которой решалось всё.</p></section><section><title><p>Глава четырнадцатая</p></title><p>Глава четырнадцатая</p><p>Тэджун смотрел на меня долго. Так долго, что тишина между нами стала физической, давящей, как вода на глубине. Потом заговорил медленно, тяжело, роняя слова как камни:</p><p>Что же ты наделала, Ева.</p><p>Не вопрос. Приговор.</p><p>Ты лишила меня самых важных моментов в жизни моего сына. Первые шаги, первое слово, первый день рождения, второй. Его голос, его смех всё это было, и меня там не было. И его ты тоже лишила отца. Он тянется ко мне, ты сама говоришь подпевает, хочет на концерт. Он тянется к собственному отцу, даже не зная, кто я ему. Это твоя заслуга. Твоё решение. Ты решила за нас обоих, что —</p><p>Всё.</p><p>Меня взорвало. Три года выдержки, три года стиснутых зубов — рвануло разом, без предупреждения, и я перестала быть взрослой, собранной, разумной, а стала тем, кем была на самом деле — двадцатидвухлетней девчонкой, у которой разбили сердце и которая никогда это не простила.</p><p>— Ты сам, — я шипела, и собственный голос был мне незнаком, тихий, сиплый, ядовитый, как змея. — Ты сам себя всего лишил!</p><p>Я бросилась на него — не ударить, хуже. Мне хотелось расцарапать ему лицо, вонзить ногти в эти безупречные скулы, которые фотографируют для обложек, разодрать эту кожу, чтобы он почувствовал хотя бы тень того, что я чувствовала три года.</p><p>Он перехватил мои руки. Обе, за запястья, одним движением — жёстко, железно. Держал и смотрел сверху вниз, и его пальцы впивались в кожу, и мне было больно, и мне было плевать.</p><p>— Я ненавижу тебя, Тэджун! — голос сорвался на хрип, но слова летели из меня как осколки, и я не могла остановиться. — Ты сам убил нашу любовь! Ты предал меня в самый страшный момент — когда я боролась за свою жизнь и за жизнь нашего сына! Я лежала в больнице, на капельнице, с кровотечением, а ты — ты трахался с этой дрянью, которая так нагло врала, что ты ей не нравишься, и она…</p><p>Голос окончательно сорвался. Из глаз хлынули слёзы, и я ненавидела себя за них, потому что не хотела плакать перед ним, но не могла остановиться.</p><p>— Она даже лезла ко мне в подружки, — прошептала я, и это прозвучало сломанно и жалко. — Улыбалась. Предлагала дружбу. А потом целовала тебя на камерах.</p><p>Он сжимал мои запястья и молчал. Желваки ходили на скулах.</p><p>— Ты — это только ты — во всём виноват, — я посмотрела ему в глаза, и в моём голосе было столько яда, что я сама задохнулась. — И Жене лучше не знать такого отца. Чему ты его научишь? Быть двуличной скотиной? Бегать по девкам и изменять? Этому?</p><p>Его руки сжали мои запястья ещё сильнее — до хруста, и я вскрикнула, но он не ослабил. Он снова прижимал меня к стене — грудью, бёдрами, — и его дыхание было тяжёлым, рваным, и каждая мышца в его теле была натянута как струна. Он сдерживался из последних сил, и эти последние силы заканчивались.</p><p>— Я не спал с ней, — процедил он, и каждое слово звучало так, будто он выдирал его из себя с мясом. — Я был пьян, она подошла сама, камеры щёлкнули. Один кадр. И ты — из-за одного кадра — забрала моего сына и исчезла.</p><p>— Одного кадра⁈ — я рванулась в его руках. — Одного⁈ Ты целовал её, Тэджун! Я видела! Это не один кадр — это серия! Папарацци! И ты мне потом по телефону сказал — «был пьян, я ничего не помню»! «Пьян»! Как будто это что-то объясняет! Как будто это делает не так больно!</p><p>Он стиснул зубы. Я видела, как ходят его скулы, видела, как пульсирует жилка на виске, видела, что он на грани — на самой грани.</p><p>— Я подам на установление отцовства, — сказал он. И его голос стал другим. Спокойным. Страшно спокойным, после всего крика, после ярости, после слёз — ледяным, хирургическим, точным. — ДНК-тест. Суд. Это формальность — ты знаешь, что он мой, я знаю, что он мой, любой, кто посмотрит на его лицо, знает, что он мой. И после установления отцовства я заберу сына.</p><p>Мир рухнул.</p><p>Не покачнулся, не треснул — рухнул. Как потолок, как стены, как всё, что держало меня последние три года. Воздух вышел из меня весь, разом, и ноги подогнулись, и если бы он не прижимал меня к стене — я бы упала.</p><p>— Нет, — звук, у которого не было названия. Не крик, не шёпот. Что-то из живота, из самого нутра. — Нет. Ты не заберёшь его.</p><p>— Заберу.</p><p>— Ты не можешь! Ты не имеешь права! Он мой! Мой сын! Я его родила, я его растила, я три года одна, без помощи, без денег —</p><p>— А я три года не знал, как он выглядит, — его голос не поднялся ни на тон, и от этого было в тысячу раз страшнее любого крика. — Не слышал его голос. Не знал, что у него абсолютный слух. Что он поёт мои песни. Ты решила, что он только твой. А он — наш. И я заберу то, что моё.</p><p>— Тэджун, — я задыхалась, слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на его руки. — Тэджун, пожалуйста. Не делай этого. Он маленький, ему два с половиной, он не поймёт, он не знает тебя…</p><p>— И чья это вина?</p><p>Тишина. Ответ висел между нами — тяжёлый, неоспоримый.</p><p>— У тебя армия юристов, — прошептала я. — Миллионы, связи, корпорация за спиной. А я — учитель музыки. Ты это знаешь. Ты знаешь, что любой суд ты выиграешь. Это не про ребёнка. Это — месть.</p><p>Он наклонился ещё ближе. Его губы у моего уха. И прошептал — тихо, почти нежно, и от этой нежности мне стало так страшно, как не было за весь вечер:</p><p>— Я хочу знать своего сына. И ты мне в этом не помешаешь.</p><p>Он отпустил мои запястья. Отступил на шаг. На них — красные полосы, которые к утру станут синяками. Ещё одни следы — к тем, что на бёдрах и шее.</p><p>Я сползла по стене. Ноги не держали. Сидела на полу, прижав колени к груди, и плакала — некрасиво, в голос, как не плакала три года, с тех пор как улетела из Сеула. Мамины слова стучали в висках, как метроном: «Он может отобрать у тебя Женьку. Кто он и кто ты». Мама знала. Мама всегда знала.</p><p>А я — пришла на его концерт. В платье за последние деньги. И теперь сижу на полу с разбитым сердцем, и человек, которого я люблю и ненавижу одновременно, только что сказал, что заберёт моего сына.</p><p>Тэджун стоял надо мной. Не ушёл. Не отвернулся. Стоял и смотрел сверху вниз, и его лицо было непроницаемым, и я не могла его прочитать, потому что слёзы заливали глаза и всё расплывалось.</p><p>Потом он сделал то, чего я не ожидала.</p><p>Он сел. На пол. Напротив меня. Прислонился спиной к противоположной стене, вытянул ноги, запрокинул голову и закрыл глаза. Его руки лежали на коленях, и пальцы — те самые, которые минуту назад стискивали мои запястья до хруста, — подрагивали.</p><p>Мы сидели на бетонном полу гримёрки стадиона «Лужники» — друг напротив друга, в двух метрах, с закрытыми глазами и открытыми ранами. За дверью — музыка, смех, мир, в котором Ким Тэджун был богом, а Ева Мадич — никем.</p><p>А здесь, на полу, мы были просто двумя людьми, которые когда-то любили друг друга и не смогли — не сумели — удержать.</p><p>— Женя, — сказал он, не открывая глаз. Тихо. Как будто пробовал имя на вкус. — Ты назвала его Женя.</p><p>Я не ответила. Не могла. Рыдания душили меня, и я только кивнула, хотя он не видел, потому что его глаза были закрыты.</p><p>— Он похож на меня, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.</p><p>— Да, — выдавила я сквозь всхлипы. — Очень.</p><p>Тишина. Долгая. Только моё прерывистое дыхание и далёкая музыка за дверью.</p><p>— Я не буду отбирать его через суд, — сказал он. И открыл глаза. Посмотрел на меня — прямо, тяжело, без маски. — Но я хочу его видеть. Я хочу знать своего сына. И если ты попробуешь снова исчезнуть, Ева, — если ты снова сменишь фамилию и город, и телефон, — тогда я использую всё. Юристов, деньги, связи. Всё. Ты меня поняла?</p><p>Я смотрела на него сквозь слёзы. На это лицо — красивое до бесчеловечности, усталое, злое, живое. На глаза, в которых ярость медленно, тяжело уступала место чему-то другому. Не нежности — нет. Решимости. Тяжёлой, стальной решимости человека, который только что нашёл то, что три года искал, и больше не отпустит.</p><p>— Поняла, — прошептала я.</p><p>— Дай мне свой номер, — сказал он.</p><p>Я продиктовала. Он набрал на своём телефоне, нажал вызов — мой зазвонил в руке. Сбросил.</p><p>— Теперь у тебя есть мой, — сказал он. — И если ты удалишь его или сменишь номер — я найду тебя за сутки. Теперь — найду.</p><p>Он поднялся с пола. Одним движением — легко, как будто не сидел только что на бетоне с закрытыми глазами. Стоял надо мной, и его лицо было в тени, и свет из-за рейла с костюмами падал ему на плечо, и он был так красив в этот момент, что у меня заболело физически — в груди, под рёбрами, в том месте, где живёт всё, что нельзя вырезать.</p><p>— Вставай, — сказал он. Протянул руку. — Вставай, Ева.</p><p>Я посмотрела на его руку. На длинные пальцы, на сбитые костяшки, на красные полосы от моих ногтей. Потом подняла глаза на его лицо.</p><p>И взяла его руку.</p><p>Он поднял меня — легко, как я Женю, — и мы стояли друг напротив друга в полутёмной гримёрке, и между нами было полметра, и три года, и один ребёнок, и ничего не было решено, кроме одного.</p><p>Он знает. Он нашёл нас. И больше не отпустит.</p><p>За дверью — музыка. Смех. Мир, в котором через несколько часов взойдёт солнце, и начнётся новый день, и мне нужно будет вернуться домой, и обнять Женю, и посмотреть маме в глаза, и сказать — что?</p><p>Что его отец сидел на полу напротив меня и произнёс его имя так, как будто это было самое важное слово в его жизни?</p><p>Что он пообещал забрать его — а потом передумал?</p><p>Что он поцеловал меня так, что я забыла собственное имя, а потом посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрел три года назад, когда выставил из гостиничного номера?</p><p>Что я до сих пор его люблю?</p><p>Я не знала. Ничего не знала. Кроме одного — мне нужно домой. К Жене. К маме. К Аркадию Львовичу и его баклажанам с пармезаном. К своей жизни, которая час назад казалась мне тесной и маленькой, а сейчас — единственным безопасным местом на земле.</p><p>— Мне нужно идти, — сказала я.</p><p>Он кивнул.</p><p>— Иди.</p><p>Я подобрала клатч. Поправила платье. Провела рукой по волосам — бессмысленный жест, кудри были безнадёжны. Подошла к двери, взялась за ручку.</p><p>— Ева.</p><p>Я обернулась.</p><p>Он стоял посреди комнаты, руки в карманах, голова чуть наклонена. И на его лице — впервые за весь вечер — не было ни ярости, ни холода, ни маски. Было — усталость. Обычная, человеческая усталость.</p><p>— Я позвоню, — сказал он.</p><p>Не спросил разрешения. Не попросил. Сказал — как факт.</p><p>Я открыла дверь и вышла.</p></section><section><title><p>Глава пятнадцатая</p></title><p>Глава пятнадцатая</p><p>Конечно, никуда я не вышла.</p><p>Только успела потянуть дверь на себя, как его рука пролетела над моим плечом и захлопнула её обратно. Я обернулась он стоял вплотную, и его взгляд скользнул вниз, на моё плечо, на порванную бретельку, на шёлк, который держался на честном слове и едва прикрывал грудь.</p><p>— Ева, — сказал он. — Твоё платье.</p><p>И посмотрел на меня с выражением, в котором — я не поверила своим глазам — мелькнуло что-то похожее на вину.</p><p>Да, милый. Ты порвал моё платье. Платье, на которое я потратила деньги, отложенные на летнюю обувь для Жени. Платье, в котором я два часа назад смотрела на себя в зеркало в коридоре и чувствовала себя красивой впервые за три года.</p><p>Конечно, вслух я этого не сказала. Просто посмотрела на него.</p><p>— А что я сделаю? — спросила я.</p><p>Он посмотрел ещё раз — на бретельку, на плечо, на то, как шёлк сполз и обнажил больше, чем следовало. Потом его пальцы — горячие, обжигающие — скользнули по моему плечу, подцепили порванную бретельку и попытались вернуть её на место. Осторожно, почти аккуратно, и от этой неожиданной аккуратности после всего, что было, у меня по позвоночнику пробежала волна.</p><p>Бретелька не держалась. Соскальзывала, сползала, и его пальцы ловили её снова, и касались моей кожи, и мне хотелось одновременно отшатнуться и придвинуться ближе.</p><p>Он оставил попытки, развернулся и потащил меня к рейлу с одеждой. Я споткнулась на сломанном каблуке и чуть не упала, но он удержал меня за руку и продолжил тянуть — мимо зеркала, мимо столика с водой, к длинному ряду вешалок, на которых висели концертные костюмы.</p><p>Он прошёлся вдоль рейла, сдёрнул с кронштейна платье — розовое, из тонкого крепа, с узкими бретелями и мягким V-образным вырезом. Даже на вешалке было видно, что оно стоит больше, чем вся моя гардеробная. Он всучил его мне.</p><p>— Давай. Переодевайся.</p><p>— Тэджун, ты с ума сошёл? Что обо мне подумают — я зашла в одном платье, выйду в другом? И вообще — чьё оно? Я не буду его надевать.</p><p>— Ты не пойдёшь в платье, из которого у тебя грудь вываливается.</p><p>— Тебе-то какая разница?</p><p>Я уже спорила просто так — ради спора, ради того, чтобы кусать его, чтобы ему было больно и обидно, чтобы каждое моё слово жалило, как оса. Но он не слушал, и не отвечал, и не спорил — он просто взял подол моего платья и дёрнул. Вниз. Шёлк, и без того державшийся на последнем издыхании, разошёлся с тихим треском, и бретелька, державшаяся на ниточке, оторвалась окончательно, и платье сползло с меня, как кожа со змеи, и упало на бетонный пол тёмно-синей лужей.</p><p>Я стояла перед ним в одних трусиках.</p><p>Босая, на холодном бетоне, с порванным платьем у ног — и его взгляд, который только что был деловитым и раздражённым, изменился. Мгновенно, как щелчок тумблера. Его глаза стали совсем чёрными — зрачки расширились, поглотив радужку, — и в них загорелся тот огонь, от которого сейчас могло сгореть всё вокруг нас.</p><p>Его взгляд скользил по мне — медленно, тяжело, от ключиц к груди, от груди к животу, от живота ниже, — и я видела, как он стискивает зубы, как ходят желваки, как его руки сжимаются в кулаки. Он погорячился, лишая меня одежды. И он это понял.</p><p>Он шагнул ко мне. Его ладони легли мне на талию — горячие, обхватили, притянули, — и его рот нашёл мои губы. Жадно, голодно, как будто не он десять минут назад целовал меня у стены. Его руки скользили по моей спине, по рёбрам, по бёдрам — жадными, долгими движениями, как будто он рисовал карту моего тела и запоминал каждый изгиб. Его пальцы гладили кожу — нежнее, чем раньше, но от этой нежности меня трясло сильнее, чем от его ярости.</p><p>Мне было хорошо. Так хорошо от его прикосновений, что хотелось закрыть глаза и утонуть, и никогда не выныривать. И где-то на самом дне моего сознания грела мысль — горячая, тёмная, стыдная — что он по-прежнему хочет меня. После трёх лет, после всего, после ярости и обвинений — хочет. Его тело не врало — я чувствовала это, прижатая к нему, чувствовала каждой клеткой.</p><p>Но нет.</p><p>Я вырвалась. Превозмогая себя, превозмогая собственные руки, которые хотели вцепиться в него и не отпускать, — вырвалась, отступила на шаг, скрестила руки на груди, закрываясь.</p><p>Нет. Надо держаться. Он предатель, и он мне не нужен. Вот он опять — прямо сейчас — изменяет той, с которой встречается. Кем бы она ни была — Юри, не Юри, загадочная брюнетка в Лондоне — кто-то у него есть, и он сейчас стоит здесь, в гримёрке, и целует меня, и гладит, и хочет, — и значит, он ровно такой, каким я его назвала. Ненадёжный. Двуличный. Не мой.</p><p>Я схватила чёртово розовое платье и начала натягивать — быстро, зло, путаясь в бретелях, путаясь в крепе, путаясь в собственных руках. Он стал помогать — расправил ткань на спине, поправил бретель, провёл ладонью по моему плечу, по лопатке, по пояснице, задержался на бедре. Лапал без зазрения совести, под прикрытием помощи, и каждое прикосновение было как ожог, и я стискивала зубы и говорила себе: нет, нет, нет.</p><p>Я повернулась к зеркалу.</p><p>Платье сидело как влитое. Розовый креп облегал тело идеально — ни складки, ни морщинки, как будто его шили на меня. Я посмотрела на себя — бледная кожа, белые кудри на розовом, голубые глаза, — и тут до меня дошло.</p><p>Я посмотрела на Тэджуна. С таким гневом, что он, кажется, физически почувствовал это.</p><p>Он правильно прочитал моё лицо — злобное, перекошенное, готовое убивать.</p><p>— Она его ещё не надевала, — сказал он быстро. — Это для завтрашнего концерта. Новое.</p><p>Я хотела содрать его с себя и швырнуть ему в лицо. Хотела — но моё платье лежало на полу рваной тряпкой. Выбора не было. Я стиснула зубы.</p><p>Он снова взял меня за руку и повёл к двери.</p><p>— Я сама могу дойти, — я дёрнула руку.</p><p>Он не отпустил. Открыл дверь и потянул меня в коридор.</p><p>— Куда ты меня опять тащишь? — я шипела как кошка.</p><p>— Познакомимся с твоим мужиком, — ответил он так же ядовито, не оборачиваясь. — Надо же посмотреть, что он из себя представляет. Вдруг он трахает тебя отстойно.</p><p>Я дёрнула руку — сильнее, злее. Он держал.</p><p>— Тебе надо беспокоиться, как твоя Юри трахается! — слова вылетали из меня со скоростью пулемёта, злобные, ядовитые, и мне было плевать, что в коридоре охрана и кто-то из персонала обернулся.</p><p>— Угу, — ответил он. И продолжил вести меня по коридору — мимо бетонных стен, мимо охранников, мимо дверей, за которыми гудела вечеринка.</p><p>Мы вошли в зал. Музыка, свет, шампанское, блеск. Тэджун вёл меня через толпу, не отпуская руки, и люди расступались, и оборачивались, и шептались, и мне было всё равно. Потому что я шла рядом с ним в платье Хан Юри и это было так безумно, что единственное, что мешало мне засмеяться — было желание его придушить.</p><p>На полпути нас перехватил мужчина в идеально сидящем костюме — кореец, лет пятидесяти, с тонкими усиками и цепким взглядом. Он заступил Тэджуну дорогу с широкой профессиональной улыбкой и заговорил по-корейски:</p><p>— Тэджун, кто эта красавица с тобой?</p><p>Я поняла каждое слово. Один из продюсеров — по тону, по манере, по тому, как он смотрел на меня, оценивая, взвешивая, прикидывая.</p><p>— Давняя знакомая, — ответил Тэджун. По-корейски. Не оборачиваясь на меня. «Давняя знакомая».</p><p>Давняя знакомая. Мать его ребёнка — давняя знакомая. Женщина, которую он двадцать минут назад поимел у стены в гримёрке — давняя знакомая. Я думала, что злиться сильнее уже невозможно. Оказалось — возможно. Очень даже возможно. Ярость была такой, что я почувствовала её физически — жаром в скулах, звоном в ушах, дрожью в пальцах.</p><p>Он обошёл продюсера и потянул меня дальше. И вот — наконец — мы подошли к ним. Дмитрий и Юн Сан Хёк стояли у бара. Дмитрий — с бокалом в руке, бледный, с напряжённой линией рта. Сан Хёк — рядом, расслабленный, что-то рассказывающий.</p><p>Дмитрий увидел меня — и его брови поднялись. Медленно, удивлённо. Он смотрел на платье — розовое, не моё, другое, — потом на мои волосы, растрёпанные, потом на Тэджуна, потом на наши руки. Сцепленные. Тэджун держал мою ладонь и не отпускал, и взгляд Дмитрия остановился на этом — на его пальцах, обхвативших мои, — и я увидела, как что-то в его серых глазах дрогнуло и осело, как пепел.</p><p>Сан Хёк тоже посмотрел на наши руки. Приподнял брови. Но промолчал — профессионал, привыкший не задавать лишних вопросов.</p><p>Тэджун подвёл меня к ним, и в ту же секунду подошли парни из группы — все четверо, быстро, как по сигналу. Джису встал справа от Тэджуна, Хан — слева, Минхо и Юнги чуть позади. Они явно беспокоились — я видела, как Джису скользнул взглядом по моему лицу, по платью, по хватке Тэджуна на моей руке, — и в его глазах мелькнуло что-то между тревогой и пониманием.</p><p>Тэджун не отпускал мою руку. Повернулся к Дмитрию и спросил — по-английски, с тем высокомерным, ленивым тоном, от которого хотелось врезать ему:</p><p>— Дмитрий, правильно? Как вам концерт?</p><p>Дмитрий посмотрел на него. Прямо, не отводя глаз.</p><p>— Впечатляющее шоу, — сказал он. Ровно. Вежливо. С той сдержанностью, за которой стоит стиснутая челюсть. — Потрясающая энергетика. Особенно — сольные номера.</p><p>— Рад, что понравилось, — Тэджун чуть наклонил голову, и в его голосе скользнула тонкая, прикрытая вежливостью насмешка. — Вы ведь продюсер? Телевидение, если не ошибаюсь? Какой канал?</p><p>— «Вертикаль Медиа», — Дмитрий ответил коротко.</p><p>— А, — Тэджун кивнул, как будто только что услышал что-то незначительное. — Интересно. Ева рассказывала, что работает с вами.</p><p>«Ева рассказывала». Он произнёс это так, как будто мы с ним часами беседовали за чаем, как будто я делилась с ним подробностями своей жизни, как будто между нами — что-то долгое, привычное, тёплое. Дмитрий перевёл взгляд на меня, и в нём был вопрос — один, прямой, который он не мог задать вслух, но я слышала его так же ясно, как если бы он крикнул: кто он тебе?</p><p>— Вы знакомы с Евой? — спросил Дмитрий. Спокойно, но я слышала — за этим спокойствием дрожит струна.</p><p>Я открыла рот раньше, чем Тэджун успел ответить.</p><p>— Конечно, — сказала я. Голос ровный, улыбка на месте, всё под контролем. — Тэджун организовывал конкурс Шопена. В Сеуле. Тот самый, на котором я победила.</p><p>Правда. Не вся правда — даже близко не вся. Но достаточно, чтобы объяснить знакомство. Достаточно, чтобы Дмитрий кивнул и сделал глоток из бокала, и его плечи чуть расслабились, хотя глаза — глаза по-прежнему метались между мной и Тэджуном и нашими сцепленными руками.</p><p>— Спонсор, — повторил Дмитрий. — Не знал, что у вас интерес к классической музыке.</p><p>— Семейная традиция, — Тэджун улыбнулся, и эта улыбка была безупречной, обаятельной, абсолютно фальшивой. — Моя бабушка была пианисткой. Ева — исключительный талант. Вам повезло с ней.</p><p>«Вам повезло с ней.» Он произнёс это мягко, элегантно, с лёгким наклоном головы — и одновременно в этих словах было что-то такое, от чего Дмитрий чуть побледнел. Не угроза. Не предупреждение. Заявка. Тихая, вежливая, абсолютно недвусмысленная: она — моя территория. Вам повезло, что я разрешаю вам с ней работать.</p><p>Я видела, как Дмитрий это считал. Видела, как напряглась его челюсть, как побелели пальцы на бокале. Он злился. Тихо, сдержанно, по-мужски — но злился, и имел на это полное право. Он привёз меня сюда. Подарил анемоны. Смотрел на меня так, как будто я — лучшее, что случилось с ним за год. А я исчезла с другим мужчиной, вернулась в чужом платье, и этот мужчина теперь стоит рядом и держит меня за руку с выражением собственника.</p><p>Джису шагнул вперёд — легко, непринуждённо, с улыбкой, которая разрядила бы любую бомбу.</p><p>— Дмитрий, верно? — заговорил он по-английски, с мягким акцентом. — Сан Хёк рассказывал, что вы делаете музыкальное шоу для детей. Пианисты, правильно? Это потрясающе. Мы в Корее обожаем такие форматы. Я сам в детстве играл на скрипке — ужасно, конечно, но с большим энтузиазмом.</p><p>Он засмеялся, и Сан Хёк засмеялся тоже, и Дмитрий вежливо улыбнулся, и напряжение — огромное, раскалённое напряжение, висевшее между Тэджуном и Дмитрием, — чуть ослабло. Джису знал, что делает. Он делал это, я была уверена, тысячу раз — гасил пожары, которые устраивал Тэджун, сглаживал углы, заполнял паузы своим обаянием и мягким смехом.</p><p>— Расскажите подробнее, — продолжал Джису, уводя Дмитрия в разговор. — Формат, жюри, когда эфир?</p><p>Дмитрий начал отвечать — сдержанно, профессионально, — и я видела, как он постепенно переключается, как включается продюсер, как глаза перестают метаться и фокусируются на собеседнике. Но каждые несколько секунд его взгляд возвращался ко мне. К моему лицу, к моим припухшим губам, к розовому платью, которое не было моим, к руке Тэджуна, которая по-прежнему держала мою.</p><p>Тэджун стоял рядом и слушал, и на его лице была маска вежливого интереса, и он кивал в нужных местах, и улыбался в нужных местах, и был безупречен, и я ненавидела его за эту безупречность. Потому что я — я стояла в чужом платье, с рукой в его руке, и задыхалась от ощущений пока он гладил меня большим пальцем по запястью, и моя жизнь горела, и мне не за что было держаться, кроме его руки. Которую я ненавидела. И от которой не могла оторваться.</p></section><section><title><p>Глава шестнадцатая</p></title><p>Глава шестнадцатая</p><p>На моё счастье, скандала не случилось. Хотя материала для скандала хватило бы на три сезона какой-нибудь корейской дорамы — двое мужчин, одна женщина, афтепати на пятьдесят человек и атмосфера, в которой можно было резать напряжение ножом.</p><p>Дмитрий и Тэджун смотрели друг на друга холодно — Дмитрий сдержанно, с поджатыми губами и стальными глазами, Тэджун — с тем высокомерием, от которого хотелось взять что-нибудь тяжёлое и запустить ему в голову. Он смотрел на Дмитрия так, как смотрят на обслуживающий персонал, который зачем-то заговорил без разрешения. И Дмитрий это считывал — я видела по его побелевшим пальцам на бокале, по еле заметной складке между бровей.</p><p>Но Джису — спасительный, прекрасный, невозможный Джису — не дал конфликту разрастись. Он стоял между ними, как живой щит, и говорил, и смеялся, и задавал вопросы, и переводил тему так ловко, что любой дипломат позавидовал бы. Хан подключился тоже — сказал что-то про русскую публику, про энергетику «Лужников», и Минхо кивал, и даже молчаливый Юнги выдавил улыбку.</p><p>Потом Тэджун — всё так же удерживая мою руку, всё так же не отпуская ни на секунду — повернулся к Дмитрию и сказал по-английски с безупречной, ледяной вежливостью:</p><p>— Было приятно поболтать. Но у нас другие дела.</p><p>У нас. Он сказал «у нас» — как будто я и он были одним целым, как будто это было очевидно, как будто «мы» существовало и никуда не девалось.</p><p>Он развернулся и пошёл, и я пошла за ним — потому что он держал мою руку и у меня не было выбора. Я тянула его за руку и шипела сквозь зубы:</p><p>— Отпусти меня.</p><p>Он не реагировал. Шёл через зал — мимо диванов, мимо бара, мимо людей, которые оборачивались и шептались, — и тащил меня за собой, и его шаг был длинным, быстрым, и я почти бежала на своих каблуках.</p><p>— Тэджун, отпусти!</p><p>Он подтянул меня ближе — рывком, так что я оказалась вплотную, плечом к его плечу, — и наклонился к моему уху.</p><p>— Я передумал, — сказал он тихо. — Поехали к тебе. Я хочу увидеть сына.</p><p>Я споткнулась. Чуть не упала — он удержал.</p><p>— Ты с ума сошёл, — прошептала я. — Он спит.</p><p>— Ничего. Я утром с ним познакомлюсь.</p><p>Утром. Он сказал — утром.</p><p>Я немного успокоилась. Ладно. Может быть. Может, это правильно. Может, так и должно быть.</p><p>— Хорошо, — сказала я. — Приезжай к нам утром, и я…</p><p>— Нет, — он перебил, не замедляя шаг. — Я сейчас поеду с тобой. Ты же не позволишь отцу своего ребёнка спать на улице в ожидании встречи.</p><p>Я остановилась. Резко, так что его руку дёрнуло назад, и ему пришлось тоже затормозить. Он обернулся.</p><p>— Ева, пошли, — потянул за руку.</p><p>— Тэджун, это…</p><p>— Ева. Пошли.</p><p>— Ева!</p><p>Голос — сзади. Дмитрий. Я обернулась. Он шёл к нам через зал — быстро, с решительным лицом, без бокала, без улыбки.</p><p>— Что происходит? — он подошёл, посмотрел на меня, на Тэджуна, на наши руки. — Я готов отвезти вас домой.</p><p>Тэджун наклонился к моему уху и шепнул — по-русски, тихо, так что услышала только я:</p><p>— О как. Твой любовник тебя на «вы» зовёт. Какие у вас интересные отношения.</p><p>— Заткнись, — прошипела я. — Он не мой любовник.</p><p>Тэджун выпрямился, повернулся к Дмитрию и сказал — по-русски, чисто, с лёгким акцентом, глядя ему прямо в глаза:</p><p>— Я сам отвезу Еву.</p><p>Дмитрий опешил. Его брови дрогнули, рот приоткрылся на долю секунды — такого он не ожидал. Тэджун говорит по-русски. Тэджун говорит по-русски и собирается увезти его девушку. Ну, не совсем его. Но он привёз меня сюда, и он имел право — или думал, что имел.</p><p>— Я её привёз, — сказал Дмитрий. Твёрдо, спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Я и отвезу.</p><p>Они стояли друг напротив друга — Тэджун и Дмитрий, — и между ними стояла я, и это было так по-дурацки, так… что я бы засмеялась, наверное. Два мужчины делят женщину в фойе стадиона «Лужники» после K-pop концерта. Сценаристам и не снилось.</p><p>Но мне было не до смеха. Потому что я видела — они не остановятся. Дмитрий — упрямый, с мужской гордостью, которую только что растоптали у него на глазах. Тэджун — яростный, привыкший получать всё, что хочет. Они будут стоять здесь до утра.</p><p>— Дмитрий, — сказала я. Старалась говорить уверенно, хотя внутри всё тряслось. — Я прошу вас извинить меня. Но я поеду сама. На такси.</p><p>Я выдернула руку из пальцев Тэджуна — рывком, сильно, вложив в это движение всю злость, которая во мне осталась, — и побежала к выходу.</p><p>Убежала я недалеко.</p><p>Шагов десять — может, пятнадцать. Он догнал меня у стеклянных дверей, у самого выхода, и его рука снова обхватила мою — крепко, железно, и на этот раз он не просто держал, а переплёл наши пальцы, и я почувствовала его ладонь — горячую, идеально ложащуюся в мою, как будто наши руки были сделаны по одной мерке.</p><p>Он больше не отпустил.</p><p>Довёл до машины — чёрный лимузин, тонированные стёкла, водитель в тёмном костюме, который мгновенно вышел и открыл заднюю дверь. Ни слова, ни жеста — как автомат, запрограммированный на подчинение.</p><p>Тэджун усадил меня и сел рядом. Дверь закрылась. Тонированное стекло отрезало нас от мира — от «Лужников», от фанатов с лайтстиками, от Дмитрия, который, наверное, стоял сейчас в фойе и смотрел на закрывшиеся двери.</p><p>— Адрес, — Тэджун смотрел на меня выжидательно.</p><p>Я сердилась. Сердилась так, что скулы сводило. Но адрес назвала. Потому что — а что мне оставалось? Выпрыгнуть из лимузина на ходу? В порванных туфлях и платье Хан Юри?</p><p>Тэджун наклонился к водителю, сказал адрес, и водитель кивнул. Машина мягко тронулась — бесшумно, как будто не ехала, а плыла.</p><p>И тут Тэджун нажал кнопку на подлокотнике. Тёмная перегородка между передними и задними сиденьями поползла вверх — медленно, беззвучно, — и закрылась с тихим щелчком. Водитель исчез. Мы остались одни.</p><p>Тонированные стёкла. Тёмный салон. Мягкий свет от приборной панели. Тишина — только шорох шин по асфальту и мой пульс, который грохотал в ушах как барабан.</p><p>Он повернулся ко мне — и впился в мои губы.</p><p>Его губы были такими же требовательными и безжалостными, как час назад в гримёрке. Его рука на моём затылке, запрокидывая мне голову, и его язык атаковал меня глубоко, жёстко.</p><p>Я хотела оттолкнуть его. Честное слово — хотела. Мои руки упёрлись ему в грудь, и я сказала себе: оттолкни, оттолкни его, он предатель, но мои пальцы вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в его рубашку и потянули к себе, и я застонала ему в рот, и он застонал в ответ, и лимузин ехал по ночной Москве, и фонари мелькали за тонированными стёклами, жёлтые, размытые, нереальные.</p><p>Он стянул бретель розового платья и его губы оказались на моём плече, на ключице, на том месте, где час назад уже были его зубы, и он целовал эти следы, свои собственные следы, как будто обновлял метки.</p><p>Я запрокинула голову на мягкий подголовник и закрыла глаза. Его губы спустились на мою шею, на мочку уха, от его горячего дыхания по всему телу бежали мурашки. Его ладонь спустилась по моему бедру, под подол платья, по коже, медленно, мучительно, от колена вверх.</p><p>Фонари мелькали за стеклом. Москва проплывала мимо — огни, мосты, набережные. Машина ехала мягко, бесшумно, и водитель за перегородкой не слышал ничего, и мир за тонированными стёклами не существовал, и были только его руки на моём теле, и мои руки в его волосах, и его губы на моей коже, и тихие, бесстыдные звуки, которые вырывались из моего горла и тонули в тёмном салоне.</p><p>Машина остановилась.</p><p>Я открыла глаза. За окном — наш двор. Наш подъезд. Третий этаж. Окна — тёмные. Мама и Аркадий Львович спят. Женя спит.</p><p>Тэджун поправил мне бретельку. Медленно, аккуратно, как тогда, в гримёрке. Провёл большим пальцем по моей скуле — короткое, почти машинальное движение.</p><p>Я посмотрела на него.</p><p>— Ты серьёзно собираешься подняться? — спросила я.</p><p>— Я серьёзно собираюсь увидеть своего сына утром, — ответил он. — И я не собираюсь ждать на улице.</p><p>Я вздохнула. Открыла дверь. Ночной воздух ударил в лицо — тёплый, июньский, пахнущий липами и чьей-то сигаретой с балкона.</p><p>Вышла. Он вышел следом. Лимузин стоял во дворе нашей хрущёвки — чёрный, блестящий, длинный, нелепый, как космический корабль, приземлившийся на огороде. Бабушка с первого этажа, если не спит, завтра расскажет всему подъезду.</p><p>Мы вошли в подъезд. Лифта нет — третий этаж, пешком. Я шла впереди, он — за мной, и я чувствовала его взгляд на своей спине, на своих ногах, на подоле розового платья, и мне хотелось обернуться и хотелось не оборачиваться.</p><p>Третий этаж. Дверь. Я достала ключ.</p><p>— Тэджун, — сказала я, не оборачиваясь. — Мама ничего не знает. О том, что я тебя встретила.</p><p>Пауза. Короткая.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Значит, утром будет интересно.</p><p>Я повернула ключ. Открыла дверь. Тихо — на цыпочках, в темноте, по знакомому коридору. Его шаги за мной — мягкие, бесшумные. Он умел двигаться тихо — годы тренировок, годы сцены.</p><p>Квартира спала. Из спальни мамы и Аркадия Львовича и из Жениной комнаты — тишина. Ночник-звёздочка бросал жёлтые пятна на потолок коридора.</p><p>Я показала ему на дверь Жениной комнаты. Приложила палец к губам.</p><p>Он подошёл. Тихо. Взялся за ручку. Посмотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела за весь этот вечер. Страх. Ким Тэджун, лидер Stray Light, человек, который выходит на сцену перед стотысячной толпой, — боялся открыть дверь в комнату своего сына.</p><p>Он открыл.</p><p>Женя спал на спине — раскинув руки, рот приоткрыт, белые кудряшки разметались по подушке. Плюшевый кот — под мышкой. Пижама задралась, и голый живот — круглый, детский — поднимался и опускался в ритме сна.</p><p>Тэджун стоял в дверях и смотрел на него. Не двигался. Не входил. Просто стоял и смотрел, и свет ночника-звёздочки падал ему на лицо, и я видела — желваки на скулах ходили, и пальцы, сжимающие дверной косяк, побелели.</p><p>Я стояла за его спиной и смотрела на него, смотрящего на Женю. И думала: вот так это выглядит. Вот так выглядит момент, когда отец впервые видит своего ребёнка. Не на фотографии, не на экране телефона — вживую. Спящего, тёплого, настоящего.</p><p>Тэджун стоял в дверях и не входил. И я не торопила его. Потому что некоторые пороги нужно переступать самому.</p></section><section><title><p>Глава семнадцатая</p></title><p>Глава семнадцатая</p><p>Он стоял в дверном проёме и не входил.</p><p>Я видела его со спины — напряжённую линию плеч, опущенную голову, руку на косяке, пальцы которой то сжимались, то разжимались в медленном, почти бессознательном ритме. Он смотрел на Женю, и воздух вокруг него изменился — стал плотнее, тяжелее, как будто вся энергия, которой он заполнял стадионы, сейчас стянулась в одну точку, в этот дверной проём, в этот взгляд.</p><p>Женя спал. Перевернулся на бок, подтянул колени к груди, одна рука свесилась с кровати. Ночник-облачко бросал мягкий свет на его лицо — спокойное, расслабленное, с тем выражением абсолютного доверия к миру, которое бывает только у маленьких детей и которое исчезает, когда они вырастают и узнают, что мир бывает жестоким.</p><p>Тэджун сделал шаг. Один. Переступил порог и остановился снова, как будто пол мог провалиться. Потом — ещё один. И ещё. Три шага — и он стоял у кровати, и Женя был прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, и я видела, как Тэджун смотрит на эту свесившуюся руку — маленькую, пухлую, с растопыренными во сне пальцами — и не прикасается. Хочет — и не прикасается.</p><p>Он присел. Медленно, на корточки, так что его лицо оказалось на уровне Жениного. И смотрел. Долго, жадно, впитывая каждую черту, каждый изгиб, каждую деталь — лоб, нос, губы, подбородок. Я знала, что он ищет. Себя. И находит — в линии скул, в форме глаз, в развороте бровей.</p><p>Его рука поднялась — медленно, осторожно, как будто он тянулся к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от прикосновения. Пальцы зависли в сантиметре от Жениной макушки. Замерли. Он не дотронулся. Опустил руку. Сжал в кулак на колене.</p><p>Женя вздохнул во сне, перевернулся на спину, раскинулся, разбросав руки и ноги. Его губы шевельнулись — тихое бормотание, неразборчивое, сонное.</p><p>Тэджун не двигался. Сидел на корточках у кровати своего сына, в чужой квартире, в чужом городе, посреди ночи, — и я видела его лицо в мягком свете ночника. Без маски. Без сцены. Без брони. Лицо человека, который пропустил три года и знает, что их не вернуть.</p><p>Я тронула его за плечо. Тихо, одними губами:</p><p>— Пойдём. Пусть спит.</p><p>Он не среагировал. Я тронула ещё раз — мягче, настойчивее. Он повернул голову, посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он не узнаёт — как будто забыл, где находится, кто я такая, как сюда попал. Потом моргнул. Вернулся.</p><p>Поднялся — бесшумно. Бросил последний взгляд на Женю — долгий, тяжёлый, — и вышел из комнаты. Я прикрыла дверь.</p><p>Мы стояли в тёмном коридоре. Из кухни тянуло яблоками. За стеной — мамино дыхание, ровное, глубокое. Фонарь с улицы рисовал жёлтую полосу на паркете.</p><p>— Пойдём, — шепнула я. — Моя комната.</p><p>Он пошёл за мной. Две двери по коридору — мимо ванной, мимо кладовки. Моя дверь — последняя, у окна. Я открыла, пропустила его внутрь, закрыла за собой.</p><p>Моя комната. Десять квадратных метров. Кровать, стол, стул, шкаф, стопка нот на подоконнике. Окно во двор. Никаких панорамных стёкол, никакого чёрного рояля, никакого вида на ночной город. Просто комната девушки, которая преподаёт музыку и растит ребёнка одна.</p><p>Он оглядел её — быстро, цепко, ничего не комментируя. Остановился взглядом на нотах, на карандаше, торчащем из стопки. На фотографии, приколотой к стене над столом — Женя на его первый день рождения, в колпаке, весь в креме от торта, хохочет.</p><p>Потом посмотрел на кровать. Потом — на меня.</p><p>— Нет, — сказала я. — Даже не думай.</p><p>— Я ничего не сказал.</p><p>— Ты посмотрел.</p><p>— Я осматриваю комнату.</p><p>— Ты осматриваешь мою кровать.</p><p>Он усмехнулся — одним уголком рта, и у меня от этой усмешки привычно свело живот.</p><p>Я открыла шкаф, достала старый плед и запасную подушку. Бросила на кровать.</p><p>— Бери. Диван в гостиной. Прямо по коридору, дверь налево.</p><p>— Я знаю, где гостиная. Я её видел.</p><p>— Вот туда и иди.</p><p>Он не двинулся. Стоял посреди моей комнаты и смотрел на меня так, как будто ждал, что я передумаю.</p><p>— Тэджун. Гостиная.</p><p>— Твоя мама спит через стену от гостиной. Если я лягу на диван — утром она выйдет на кухню и первое, что увидит — меня. На своём диване. Без предупреждения. Ты этого хочешь?</p><p>Я открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Мама выходит в кухню в семь утра, в халате, с заспанными глазами. И если первое, что она увидит — Ким Тэджун на её диване — у неё будет инфаркт. Или она убьёт его. Или меня. Или всех.</p><p>— Я лягу здесь, — сказал он. — На полу, если хочешь.</p><p>— На полу?</p><p>— Мне приходилось спать в местах и похуже.</p><p>— Тэджун, ты не будешь спать на моём полу.</p><p>— Тогда на кровати.</p><p>— Ты не будешь спать на моей кровати!</p><p>— Тогда определись.</p><p>Я закрыла лицо руками. Тихо, сквозь пальцы, процедила:</p><p>— Ложись на кровать. Я лягу с краю. Но если ты хотя бы пальцем…</p><p>— Ева.</p><p>— Хотя бы пальцем, Тэджун.</p><p>— Я понял.</p><p>Он не стал раздеваться. Скинул только ботинки — аккуратно, поставил у стены — и лёг. На мою кровать. На мою подушку. В моей комнате, в десяти квадратных метрах, за стеной от моего сына и через коридор от моей мамы.</p><p>Я стояла и смотрела на него — на Ким Тэджуна, лежащего на моей кровати с Жениными рисунками на стене и стопкой ноктюрнов Шопена на подоконнике. Он закинул руку за голову и смотрел в потолок, и его лицо в свете уличного фонаря было незнакомым — мягким, усталым, без единого намёка на TJ.</p><p>Я стянула с себя розовое платье — отвернувшись, быстро, чувствуя его взгляд на своей спине. Натянула футболку, которая висела на стуле — длинную, серую, с надписью «СахГУ», оставшуюся ещё с университета. Шорты. Собрала волосы в хвост. Размазала остатки макияжа — без зеркала, наощупь, и наверняка выглядела ужасно.</p><p>Легла. С самого краю, на десять сантиметров кровати, вцепившись в край матраса, чтобы случайно не скатиться к центру. К нему. Лежала на спине, смотрела в потолок и слышала его дыхание — ровное, тёплое, рядом.</p><p>Тишина.</p><p>— Спи, — сказала я.</p><p>— Ты тоже.</p><p>— Я не могу спать, когда ты здесь.</p><p>— Попробуй.</p><p>— Тэджун.</p><p>— Ева.</p><p>Тишина. Длинная, густая, пахнущая яблоками с кухни и его одеколоном, который я три года пыталась забыть и не смогла.</p><p>Потом — движение. Матрас прогнулся, и его рука обхватила меня поперёк живота, и он притянул меня к себе — мягко, но уверенно, — и моя спина упёрлась в его грудь, и его колени оказались под моими, и его дыхание — тёплое, ровное — на моём затылке.</p><p>— Ты обещал, — прошептала я.</p><p>— Я ничего не обещал.</p><p>— Я сказала — ни пальцем.</p><p>— Это не палец. Это рука.</p><p>— Тэджун, отпусти.</p><p>— Нет.</p><p>Его рука на моём животе — тяжёлая, горячая через тонкий хлопок футболки. Его грудь за моей спиной — поднимается и опускается, медленно, ровно. Его сердце — я чувствовала его лопатками, глухие удары, один за другим.</p><p>Я лежала в его руках — в своей кровати, в своей комнате, в своей жизни, в которую он вломился три часа назад и из которой я не могла и не хотела его выгнать. И мне было хорошо. Так отвратительно, предательски, невыносимо хорошо, что хотелось плакать.</p><p>Его губы коснулись моего затылка. Одно прикосновение — лёгкое, почти невесомое.</p><p>— Спи, — шепнул он.</p><p>— Не могу.</p><p>— Можешь. Я никуда не уйду.</p><p>Я закрыла глаза. Его рука на моём животе — якорь. Его дыхание на моём затылке — прибой. Его тело за моей спиной — стена, за которой можно спрятаться от всего мира.</p><p>За стеной спал Женя, который утром проснётся и обнаружит на кухне человека, которого он видел только на экране.</p><p>Через коридор спала мама, которая утром выйдет и увидит то, чего боялась три года.</p><p>А я лежала в руках мужчины, которого ненавидела и любила одинаково сильно, и не знала — что будет утром. Что я скажу маме. Что я скажу Жене. Что я скажу себе.</p><p>Но его рука была на моём животе, и его сердце билось мне в спину, и впервые за три года мне не хотелось бежать.</p><p>Я уснула. Не знаю когда — незаметно, мягко, как проваливаешься в тёплую воду. Уснула в его руках, в запахе его одеколона, под тихий ритм его дыхания.</p><p>А за окном светлело. Июньская ночь — короткая, белая, московская — заканчивалась, и новый день поднимался над крышами, и этот день обещал быть самым трудным в моей жизни.</p><p>Но это будет утром.</p><p>А сейчас — его рука, и моё дыхание, и тишина.</p></section><section><title><p>Глава восемнадцатая</p></title><p>Глава восемнадцатая</p><p>Спалось мне хорошо. Так хорошо, как не спалось, наверное, ни разу за последние три года — глубоко, тяжело, без снов, без бессонницы, без этого привычного ощущения пустоты, с которым я засыпала каждый вечер. Всё моё тело было наполнено чем-то тёплым и густым, какое-то всепоглощающее, забытое ощущение правильности, и сквозь сон я понимала почему — потому что я касалась его. Он всё-таки сбросил одежду где-то посреди ночи, и моя щека лежала на его голой коже, горячей и гладкой, и мои пальцы, просыпаясь на мгновение и снова проваливаясь в сон, гладили его по груди — мускулистой, твёрдой, поднимающейся и опускающейся в медленном ритме, — по плечам, по рукам. Он улыбался — я видела краем глаза, когда приоткрывала веки на секунду, — но не просыпался. Спал тяжело, крепко, глубоко, как человек, из которого выжали все силы. Концерт, два часа на сцене, восемьдесят тысяч зрителей, потом афтепати, потом всё, что было между нами — ярость, слёзы, крик, и снова ярость. Из него всё это вышло, и осталась только усталость, и мои пальцы на его коже, и тихое московское утро за окном.</p><p>Ну так вот, к чему я.</p><p>Не знаю, как Тэджун представлял себе первую встречу с сыном. Что он планировал сказать, как хотел это обставить, какие слова подбирал в голове, пока смотрел на спящего Женю ночью в дверном проёме. Может, он репетировал речь, как перед концертом. Может, думал присесть на корточки, протянуть руку, сказать что-нибудь на двух языках. Может, представлял что-нибудь красивое и торжественное. Теперь уже не узнаешь. Потому что действительность оказалась совсем другой.</p><p>Кровать всколыхнулась. Что-то маленькое, тёплое и острое — коленки, локти, пятки — проползло по моей ноге, перебралось через мой бок и двинулось дальше, через одеяло, по направлению к центру кровати. Я открыла глаза.</p><p>И первое, что увидела — что я лежу у Тэджуна на груди. Моя щека — на его голой груди, моя рука — на его животе, наши ноги переплетены. Второе — Тэджун тоже проснулся. Лежал на спине, и его глаза были широко открыты, и в них было выражение, которое я не видела ни разу в жизни, — ни на сцене, ни в гримёрке, ни в пентхаусе в Сеуле, нигде, никогда. Абсолютное, чистое, парализующее изумление.</p><p>Потому что на его груди сидел Женя.</p><p>Просто сидел. Уселся верхом, устроился удобно, как на стуле, и наклонился к лицу Тэджуна так близко, что их носы почти соприкасались. Черноглазый мальчик в пижамных шортах майке с жирафом, с кудряшками, торчащими во все стороны, — сидел на груди своего отца и разглядывал его с расстояния в три сантиметра с выражением серьёзного научного интереса.</p><p>Тэджун не двигался. Лежал, не дыша, и смотрел на Женю — глаза в глаза, нос к носу, — и ни один мускул на его лице не шевелился, как будто он боялся, что любое движение спугнёт этот момент. Как будто Женя был птицей, которая села ему на грудь и могла улететь.</p><p>Я начала хихикать. Тихо, прикрывая рот ладонью, но остановиться не могла — картина была настолько нелепой и одновременно настолько трогательной, что у меня подрагивал живот от смеха. Ким Тэджун. TJ. Лидер Stray Light. Лежит в моей кровати на «Бауманской», и двухлетний ребёнок сидит у него на груди и изучает его лицо, как экспонат в музее.</p><p>Женя поднял ручку и провёл по лицу Тэджуна — маленькими пальцами, медленно, сосредоточенно. По лбу, по скуле, по подбородку. Потом — по волосам, чёрным, разметавшимся по подушке. Трогал, гладил, проверял — как трогают новую игрушку, которую достали из коробки и ещё не верят, что она настоящая.</p><p>Потом повернулся ко мне. Глаза — огромные, круглые, горящие.</p><p>— Мамочка, — громким шёпотом, от которого мог проснуться весь подъезд. — Ты принесла мне его с концерта?</p><p>Я накрыла лицо ладонью и согнулась пополам, задыхаясь от смеха. Из глаз текли слёзы — от хохота, от нежности, от всего. «Принесла с концерта». Как сувенир. Как плюшевого медведя из автомата. Мамочка сходила на концерт и принесла домой живого айдола.</p><p>— Да, Женечка, — я еле выговаривала слова сквозь смех. — Солнышко, он же тебе нравится?</p><p>— Да! — Женя подпрыгнул прямо на Тэджуновой груди, и тот крякнул, но не издал ни звука. — Он мне нравится! А он настоящий?</p><p>Я сдерживала уже откровенный хохот, который рвался наружу и грозил перебудить всех.</p><p>— Очень надеюсь на это, — выдавила я.</p><p>И тут Тэджун отмер. Как будто кто-то нажал кнопку — он моргнул, его лицо ожило, и он посмотрел на Женю, который сидел у него на груди и болтал ногами, и сказал:</p><p>— Привет.</p><p>Женя склонил голову набок, разглядывая его, как щенок разглядывает что-то новое и интересное.</p><p>— Пливет, — сказал он. — Я Женя. А тебя как зовут?</p><p>Тэджун посмотрел на меня. Его взгляд был красноречивее любых слов: ну давай, хватит ржать, помогай. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и тряслась от смеха, и он смотрел на меня с выражением человека, который впервые в жизни не знает, что делать. Ким Тэджун. Не знает. Что делать.</p><p>Я подняла голову. Вытерла глаза. Посмотрела на Женю — на его лицо, такое похожее на лицо мужчины, на котором он сидел. Посмотрела на Тэджуна — на его лицо, такое же растерянное, как у Жени, когда тот не понимает, почему нельзя есть мороженое перед обедом.</p><p>И сказала:</p><p>— Это твой папа, солнце.</p><p>Секунда. Тишина. Женины глаза — и без того большие — стали совсем огромными, и рот раскрылся в идеальный круг. А потом —</p><p>— ПАПА! — вопль, от которого, я уверена, проснулись соседи сверху, снизу и через стенку. — ПАПА! ПАПА ПРИЕХАЛ! УРА!</p><p>Он начал скакать. Прямо по Тэджуну — по груди, по животу, по рёбрам, по тем самым рёбрам, на которых вытатуированы ноты «Лунного света». Подпрыгивал, хлопал в ладоши, и его босые пятки молотили по Тэджуну с энтузиазмом отбойного молотка.</p><p>— Папа! Папа! Ты из телевизола вышел?</p><p>Тэджун закашлялся — то ли от удара пятки в солнечное сплетение, то ли от чего-то другого, — и осторожно поймал Женю за бочок, придерживая, чтобы тот не свалился с кровати.</p><p>— Нет, Женя, — сказал он. И голос у него был хриплый, утренний, и чуть сдавленный. — Не из телевизора. Я приехал из Сеула.</p><p>Женя замер. Перестал скакать, уселся снова и посмотрел на Тэджуна с такой серьёзностью, какая бывает только у маленьких детей, когда они слышат незнакомое слово.</p><p>— Что такое Сеул?</p><p>— Я тебе всё расскажу, — сказал Тэджун. И его голос был серьёзным, ровным, собранным, но я видела — по его глазам, по тому, как подрагивала его нижняя губа, которую он тут же прикусил, — его распирало от эмоций. Изнутри, от солнечного сплетения, из того места, где живёт всё, что невозможно контролировать. Он держался — из последних сил, стиснув зубы, сжав пальцы на Жениной талии, — но его распирало.</p><p>Женя положил обе ладошки Тэджуну на щёки — сжал его лицо, как я делаю, когда хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза, — и сказал:</p><p>— Папа, а ты умеешь петь? Спой мне!</p><p>Тэджун открыл рот — и не нашёл слов. Впервые в жизни, я думаю. Человек, который поёт перед стадионами, которого слушают миллионы, который записал четыре альбома и двадцать хитов, — не нашёл слов, когда его сын попросил спеть.</p><p>И тут дверь распахнулась шире.</p><p>— Женя, золотко, пусть мама ещё поспит, пойдём кушать…</p><p>Мама вошла в комнату — в халате, с чашкой в руке, — и остановилась. Просто остановилась посреди шага, как статуя, как человек, в которого попала молния, — и смотрела.</p><p>На кровать. На меня — в старой футболке «СахГУ», с растрёпанными кудрями. На мужчину рядом со мной — голым по пояс, На Женю — сидящего у этого мужчины на груди, сжимающего его лицо обеими ладошками. На лицо этого мужчины — и лицо Жени — рядом, одинаковые, невозможные.</p><p>Чашка в маминой руке дрогнула. Чай плеснул через край и потёк по её пальцам, но она не заметила. Она стояла и смотрела на нашу цирковую группу, и её губы открылись, и закрылись, и открылись снова, и ни одного звука из них не вышло.</p><p>Женя обернулся к ней — сияющий, абсолютно, безоговорочно счастливый.</p><p>— Бабуля! — завопил он. — Мама принесла мне папу с концерта!</p></section><section><title><p>Глава девятнадцатая</p></title><p>Глава девятнадцатая</p><p>Женя ещё немного поскакал по Тэджуну — проехался коленями по его рёбрам, попрыгал на животе, потрогал ему уши, — а потом скатился с кровати кубарем, как мячик, приземлился на пол с мягким шлепком и кинулся к бабушке, которая стояла в дверях и смотрела на нас, не в силах сдвинуться с места.</p><p>Женя подбежал к ней и начал прыгать рядом, хватая за рукав халата, дёргая, подтягиваясь.</p><p>— Бабуль! Пошли кушать! Бабуль, кушать!</p><p>Мама отмерла наконец — как будто Женин голос выдернул её из оцепенения, как пробку из бутылки. Она улыбнулась — немного нервно, одними уголками губ, с тем выражением, когда человек ещё не решил, смеяться ему или плакать, — и подхватила Женю на руки. Чашка выскользнула из её пальцев и стукнулась о пол, чай плеснулся на паркет.</p><p>Я подскочила с кровати, подобрала чашку — не разбилась, слава богу, это была любимая мамина, с голубыми незабудками по краю.</p><p>— Мам, я отнесу на кухню, — я смотрела на неё и улыбалась. Широко, открыто, так, как не улыбалась ей, наверное, с тех пор, как мы вернулись из Сеула.</p><p>Она тоже улыбнулась. Тепло и тревожно одновременно, и я прочитала в этой улыбке всё — и «что ты натворила», и «я же говорила», и «боже мой», и «ладно». Всё — в одной улыбке. Мамы так умеют.</p><p>Она пощекотала Женю за бочка — он взвизгнул, захохотал, забрыкался — и потащила его из комнаты, хохочущего и извивающегося. В дверях обернулась. Посмотрела на кровать — на Тэджуна, который сидел, натянув одеяло до пояса, с волосами во все стороны и абсолютно потерянным выражением лица, — и сказала спокойно, ровно, как будто каждое утро обнаруживала корейских поп-звёзд в кровати дочери:</p><p>— Доброе утро, Женя.</p><p>Тэджун оторопел. Я видела, как это прошло по его лицу — короткая волна замешательства, потому что последний раз его так называли, наверное, лет пятнадцать назад.</p><p>— И вам доброе утро, Марина, — ответил он. По-русски, чисто, и в его голосе было что-то, чего я раньше не слышала — не вежливость, не холод, не высокомерие. Уважение. Настоящее, без подделки.</p><p>Женя маленький тут же вскинулся на маминых руках:</p><p>— Бабуль, я Женя!</p><p>Мама посмотрела на Тэджуна, потом на внука, и в её глазах мелькнуло что-то — искра, тень улыбки, которую она тут же спрятала.</p><p>— Он тоже Женя, — сказала она.</p><p>Женя вытаращил глаза на отца — с таким выражением, как будто ему сообщили, что у него есть суперсила.</p><p>— Тоже Женя⁈</p><p>Он немедленно забился, завертелся, начал сползать с маминых рук, и она спустила его на пол, и он молнией залетел обратно в комнату, вскарабкался на кровать, пополз по одеялу, забрался Тэджуну на колени и уставился на него в упор.</p><p>— Как тебя зовут? — спросил он требовательно. Ему нужно было разобраться в этом немедленно.</p><p>Тэджун легонько удержал его за плечики — осторожно, как держат что-то ценное и непредсказуемое.</p><p>— Когда я был такой, как ты, — сказал он, — меня звали Женя. А сейчас моё имя — Тэджун.</p><p>Женя нахмурился. Наморщил нос. Открыл рот, попробовал:</p><p>— Тэ… Тэдю… Тэ…</p><p>Не получалось. Язык не слушался, буквы не складывались, и его лицо становилось всё более сосредоточенным и всё более недовольным.</p><p>— Я буду звать тебя Женя, — заявил он наконец с железной уверенностью двухлетнего человека, который принял решение и менять его не собирается.</p><p>— Зови меня папа, — сказал Тэджун. Серьёзно, без улыбки, глядя сыну в глаза.</p><p>— ПАПА! — Женя подскочил, как пружина, чуть не врезавшись макушкой Тэджуну в подбородок. — Папа, папа, папа!</p><p>И соскочил с кровати, и понёсся по коридору к бабушке, крича на весь дом:</p><p>— Бабуля! У меня папа! Папа!</p><p>Мамин голос из кухни — ровный, спокойный:</p><p>— Жду вас на завтрак.</p><p>И дверь закрылась.</p><p>Мы с Тэджуном смотрели друг на друга. В утреннем свете, который лился из окна — мягком, золотом, июньском, — его лицо было совсем другим, чем ночью. Не злым, не холодным, не яростным. И не сценическим. Просто — лицо мужчины, который только что проснулся в чужой кровати и познакомился со своим сыном, который скакал по нему, как по батуту.</p><p>— Принесла его с концерта, — повторил он. И уголок его рта дрогнул.</p><p>— Не смейся, — я закрыла лицо руками. — Он думает, что ты — подарок.</p><p>— Может, так и есть.</p><p>Я убрала руки. Посмотрела на него. Он лежал на моей подушке, с моим одеялом на бёдрах, и смотрел на меня снизу вверх, и в его чёрных глазах было утреннее солнце, и что-то ещё, что-то тёплое и незащищённое, чего я не видела со времён Сахалина.</p><p>— Иди сюда, — сказал он.</p><p>— Нас ждут на завтрак.</p><p>— Подождут.</p><p>— Тэджун…</p><p>— Ева. Иди сюда.</p><p>Я легла рядом. На бок, лицом к нему. Он повернулся ко мне, и его рука легла мне на талию — поверх футболки, лёгко, не притягивая, просто — лежала. Его лицо — в сантиметрах от моего.</p><p>Он поцеловал меня. Мягко. Медленно. Его губы касались моих едва-едва, как будто пробовали на вкус, как будто спрашивали — можно? И я ответила — тоже мягко, тоже медленно, положив ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами его сердце. Оно билось ровно, спокойно — не как вчера, не бешено, не яростно.</p><p>Его рука с моей талии поднялась выше — по рёбрам, по спине, зарылась в мои волосы, и он углубил поцелуй, и я придвинулась ближе, и мы целовались медленно и долго, в утреннем свете, на моей узкой кровати, под звуки Жениного голоса из кухни и звяканье маминой посуды. Целовались, как подростки, которым некуда торопиться, — без спешки, без ярости.</p><p>Он оторвался первым. Провёл большим пальцем по моей нижней губе — медленно, задумчиво.</p><p>— У него мой характер, — сказал он.</p><p>— Откуда ты знаешь? Вы знакомы десять минут.</p><p>— Он забрался на меня и потребовал, чтобы я пел. Это — мой характер.</p><p>Я засмеялась — тихо, уткнувшись ему в плечо, вдыхая его запах — сонный, тёплый, без одеколона, просто его, — и подумала: так вот как это бывает. Вот как выглядит утро, когда не нужно бежать. Когда можно просто лежать и целоваться, и слушать, как твой сын на кухне рассказывает бабушке, что у него теперь есть папа.</p><p>— Завтрак, — сказала я наконец. — Мама ждёт. И если мы не выйдем через пять минут, она придёт сюда. И на этот раз чашка разобьётся.</p><p>Он надел рубашку — вчерашнюю, чёрную, мятую. Я натянула джинсы и чистую майку, собрала волосы. Мы вышли в коридор и пошли на кухню, и это было странно — идти рядом с ним по моему коридору, мимо вешалки с Жениной курткой и зонтиком, мимо зеркала, в котором я каждое утро проверяю, не осталось ли у меня каши на щеке.</p><p>На кухне было солнечно и пахло блинами. Мама стояла у плиты в фартуке, и её спина была прямой и напряжённой, но руки двигались уверенно — переворачивала блины с той точностью, с какой она делает всё. Аркадий Львович сидел за столом в очках и домашней рубашке, перед ним — чашка кофе. Он посмотрел на нас поверх очков, когда мы вошли, — на меня, на Тэджуна за моим плечом, — и его брови поднялись ровно на миллиметр. Потом он снял очки, протёр их полой рубашки, надел обратно и сказал:</p><p>— Доброе утро. Садитесь, блины горячие.</p><p>Женя сидел за столом на своём стульчике, весь перемазанный вареньем, и размахивал вилкой.</p><p>— Папа! — завопил он, увидев Тэджуна. — Папа, садись со мной!</p><p>Тэджун сел. Рядом с Женей, на стул, который обычно занимаю я. Мама поставила перед ним тарелку с блинами — молча, не глядя, с тем выражением, которое я знала наизусть: «я не одобряю, но кормить буду, потому что в моём доме голодным не уходит никто».</p><p>— Спасибо, Марина, — сказал Тэджун.</p><p>— Сметана в миске, — ответила мама. — Варенье — на столе.</p><p>Диалог века. Но в нём было всё, что нужно, — мама приняла его присутствие. Не одобрила, не простила, не полюбила. Приняла. Как факт. Как погоду. Блины и сметана — это мамин способ сказать: «Ты здесь, и я с этим разберусь, но сначала — поешь».</p><p>Аркадий Львович пил кофе и наблюдал — молча, спокойно, с выражением учёного, который столкнулся с редким явлением и пока просто собирает данные. Потом протянул Тэджуну руку через стол:</p><p>— Аркадий Львович. Мадич.</p><p>— Ким Тэджун, — он пожал руку. Крепко, коротко.</p><p>— Я знаю, кто вы, — сказал Аркадий Львович спокойно. — Женя показал мне ваш клип. Точнее — показывал раз пятьдесят. Должен признать, у вас незаурядный голос.</p><p>Тэджун посмотрел на него — быстро, оценивающе — и чуть кивнул.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Блины тоже незаурядные, — добавил Аркадий Львович. — Рекомендую со сметаной.</p><p>Женя тем временем пододвинул свою тарелку к Тэджуну, перелез к нему на колени и устроился там, как на троне. Ткнул пальцем в блин:</p><p>— Папа, кушай! Вкусно! Бабуля делает лучше всех!</p><p>Тэджун посмотрел на Женю на своих коленях, на тарелку с блинами, на маму у плиты, на Аркадия Львовича с его кофе и очками, на меня — стоящую в дверях кухни и наблюдающую за всем этим, — и на его лице было выражение человека, который оказался в мире, о существовании которого не подозревал. Мир, в котором по утрам пахнет блинами, а не кофе из автомата в студии. Где на стене — Женины рисунки на магнитах, а не виниловые пластинки. Где двухлетний мальчик сидит у тебя на коленях и кормит тебя блинами с вареньем, и у него твои глаза, и липкие пальцы, и рот до ушей.</p><p>Он откусил блин. Женя следил за ним с выражением строгого надсмотрщика.</p><p>— Вкусно? — спросил Женя.</p><p>— Очень, — сказал Тэджун.</p><p>— Бабуля лучше всех готовит!</p><p>Мама у плиты чуть дрогнула плечами. Но не обернулась.</p><p>Я села за стол, налила себе чай. Обычное утро. Блины, варенье, чай. Только вместо четырёх человек за столом — пятеро, и пятый — мужчина, чьё лицо знает полмира, и он сидит на нашей кухне в мятой рубашке с моим сыном на коленях, и ест мамины блины со сметаной.</p><p>Мы завтракали, и Женя болтал без умолку — про кота, про парк, про то, как он вчера катался на карусели и бабуля купила ему два мороженых, хотя обещала одно, и Аркадий Львович вставлял комментарии, и мама раскладывала блины, и Тэджун слушал. Слушал Женю с таким вниманием, с каким слушают музыку — наклонив голову, не перебивая, впитывая каждый звук.</p><p>Его телефон зазвонил, когда Женя рассказывал про то, как соседская кошка забралась на дерево и пожарные приехали, но кошка слезла сама, а пожарные обиделись.</p><p>Тэджун посмотрел на экран. Лицо изменилось — мгновенно, как занавес упал. Нажал «отклонить». Через десять секунд — снова. Он отклонил. Через пять секунд — опять. И ещё. И ещё. Телефон вибрировал и вибрировал, непрерывно, настойчиво, как зубная боль.</p><p>— Тебе надо ответить, — сказала я.</p><p>Он посмотрел на меня. Потом на Женю, который сидел у него на коленях и рисовал вареньем на тарелке.</p><p>Телефон зазвонил снова. Тэджун взял трубку.</p><p>Поток корейской речи — быстрый, резкий, встревоженный — хлынул из динамика. Я разобрала отдельные слова: «где ты», «все с ума сходят», «менеджер», «второй концерт». Тэджун слушал, и его лицо каменело с каждой секундой — снова TJ, снова маска, снова броня. Он ответил — коротко, жёстко, по-корейски, тоном, не допускающим возражений.</p><p>Повесил трубку. Посмотрел на Женю. Потом на меня.</p><p>— Меня ищут, — сказал он. — С шести утра. Менеджер, охрана, Джису. Я ночью отключил геолокацию на телефоне.</p><p>— Сегодня же второй концерт, — сказала я.</p><p>— Да. Вечером. Саундчек в четыре.</p><p>Тишина. Женя перестал рисовать вареньем и посмотрел на отца снизу вверх.</p><p>— Папа, ты уходишь?</p><p>Тэджун посмотрел на него. И я увидела, как на долю секунды — на одну крошечную долю — его лицо сломалось. Броня треснула. TJ исчез, и остался мужчина, который сидит на кухне с сыном на коленях и не хочет уходить.</p><p>— Мне нужно на работу, — сказал он.</p><p>Телефон зазвонил снова. Он посмотрел на экран — Джису. Ответил, заговорил по-корейски — быстро, тихо, отвернувшись к окну. Я разобрала адрес — наш адрес — и поняла, что он вызывает машину.</p><p>Он закончил разговор. Встал. Женя, сидевший у него на коленях, повис на его шее, вцепившись обеими руками.</p><p>— Не уходи!</p><p>— Я вернусь, — Тэджун осторожно отцепил его ручки, присел перед ним на корточки. — Женя. Послушай меня. Я вернусь. Обещаю.</p><p>— Когда?</p><p>— Скоро.</p><p>— Ты обещаешь?</p><p>— Обещаю.</p><p>Женя посмотрел на него — серьёзно, недоверчиво, с прищуром, который был так похож на отцовский, что у меня больно сжалось в груди.</p><p>— Ладно, — сказал он наконец. — Но привези мне мороженое.</p><p>Тэджун впервые за всё утро засмеялся. Коротко, тихо, одним выдохом — но засмеялся. И я поняла, что никогда раньше не слышала, как он смеётся вот так — не для камер, не для сцены, не для публики. Для сына. Который попросил мороженое.</p><p>— Привезу, — сказал он.</p><p>Он выпрямился. Посмотрел на маму — она стояла у плиты, сложив руки на груди.</p><p>— Марина, спасибо за блины, — сказал он. И поклонился — чуть, слегка, по-корейски, и это движение в нашей тесной кухне, между холодильником и столом, выглядело так красиво.</p><p>Мама кивнула. Одним коротким движением. Ни слова.</p><p>Аркадий Львович встал, протянул руку:</p><p>— Удачного концерта.</p><p>Тэджун пожал. Потом посмотрел на меня.</p><p>— Проводишь?</p><p>Я пошла за ним в коридор. Он надел ботинки, одёрнул мятую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало у двери и усмехнулся — криво, одним уголком рта.</p><p>— Меня сфотографируют в этом, — сказал он. — В мятой рубашке и с засосом на шее. Завтра это будет на каждом корейском портале.</p><p>— Засос? — я посмотрела на его шею. Там, под ухом, красовалось тёмно-лиловое пятно. Моя работа. Ночная, машинная, безответственная.</p><p>— Ой, — сказала я.</p><p>— «Ой», — повторил он. И улыбнулся — по-настоящему, широко, и в этой улыбке не было ни TJ, ни холода, ни маски.</p><p>Он взял меня за руку. Переплёл пальцы. Притянул к себе и поцеловал — коротко, крепко, в губы.</p><p>— Я позвоню после саундчека, — сказал он. — И вечером — два билета. Первый ряд. Для тебя и для Жени.</p><p>— Тэджун, ему два с половиной. Он не высидит концерт.</p><p>— Ему не нужно сидеть. Он будет за кулисами. Со мной.</p><p>Я открыла рот — возразить, объяснить, что это безумие, что Женю нельзя тащить на стадион, что мама не отпустит, что это слишком быстро, — но он уже открыл дверь. Из подъезда потянуло летним утром.</p><p>— До вечера, — сказал он. И вышел.</p><p>Я стояла в дверях и смотрела, как он спускается по лестнице — быстро, легко, перепрыгивая через ступеньку. На площадке между вторым и первым этажом он обернулся, посмотрел на меня снизу вверх, и подмигнул.</p><p>Подмигнул. Ким Тэджун подмигнул мне в подъезде дома на «Бауманской».</p><p>Дверь подъезда хлопнула. Я закрыла квартиру, прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Сидела, обхватив колени руками, и улыбалась. Как дура. Как девчонка. Как та двадцатилетняя Ева, которая три года назад стояла на сцене Седжона и играла Шопена, и не знала ещё, что её жизнь вот-вот перевернётся.</p><p>Из кухни — мамин голос:</p><p>— Ева! Блины стынут!</p><p>И Женин — звонкий, на весь дом:</p><p>— Мама, папа обещал мне моложеное!</p><p>Я поднялась с пола. Пригладила волосы. Вдохнула. Выдохнула.</p><p>И пошла на кухню — к остывшим блинам, к маминому взгляду, к Жене, который сидел за столом и рисовал на салфетке человечка с чёрными волосами.</p></section><section><title><p>Глава двадцатая</p></title><p>Глава двадцатая</p><p>Мама дождалась, пока Аркадий Львович уведёт Женю в комнату — строить башню из кубиков, их утренний субботний ритуал. Дождалась, пока закроется дверь и из-за неё донесётся Женин голос: «Деда, а давай сегодня замок!» Дождалась, пока мы останемся вдвоём на кухне — она у раковины, я за столом, между нами три метра, гора грязных тарелок и всё то, что нужно было сказать.</p><p>Она мыла посуду. Молча, сосредоточенно, намыливая каждую тарелку с той тщательностью, с которой она делает всё, когда внутри у неё буря. Я сидела, крутила остывший чай в чашке и ждала. Потому что мама всегда начинает первой. И всегда — тогда, когда ты уже решил, что пронесло.</p><p>— Ева, — сказала она. Не оборачиваясь. Тарелка, губка, вода. — Сколько это продолжается?</p><p>— С вчерашнего вечера.</p><p>— Не ври мне.</p><p>— Мам, я не вру. Я пошла на концерт с Дмитрием. Там было афтепати. Мы столкнулись. Он узнал меня.</p><p>Тарелка звякнула о раковину — чуть громче, чем нужно.</p><p>— Столкнулись, — повторила она. — И он так сильно столкнулся, что остался ночевать.</p><p>— Мам…</p><p>— Я не слепая, Ева. — Она закрыла воду. Повернулась. Вытерла руки полотенцем — медленно, палец за пальцем.</p><p>Она села напротив меня. Положила руки на стол — сцепив пальцы, крепко, как будто держалась за что-то.</p><p>— Что он хочет?</p><p>— Видеть Женю.</p><p>— Это я уже поняла. Что ещё?</p><p>— Пока — не знаю.</p><p>— Пока. — Мама посмотрела на меня, и в её глазах не было ни злости, ни упрёка. Было хуже — страх. Тот самый, который я видела три года назад, когда она говорила: «Он может отобрать у тебя Женьку. Кто он и кто ты». — Ева, ты понимаешь, что теперь будет? Он знает, где мы живём. Он знает адрес. Он знает Женю. Он — Ким Тэджун, и за ним стоят люди, деньги, корпорация. А ты…</p><p>— Преподаватель за пятьдесят тысяч. Я знаю, мам. Он мне это уже объяснил.</p><p>Мама вздрогнула.</p><p>— Он угрожал тебе?</p><p>— Он сказал, что подаст на установление отцовства.</p><p>Тишина. Мама закрыла глаза. Открыла. Посмотрела в окно, на двор, на песочницу, на лавочку.</p><p>— Я же говорила, — сказала она тихо. — Я же тебе говорила, Ева.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Я говорила — не ходи на этот концерт.</p><p>— Я знаю, мам.</p><p>— Я купила билеты на «Сапсан». На восемь утра. Мы должны были сейчас быть в Питере. А вместо этого…</p><p>Она не договорила. Встала, подошла к окну, прислонилась лбом к стеклу. Её плечи — узкие, напряжённые — поднялись и опустились в глубоком вдохе.</p><p>— Но Женька его принял, — сказала она. Тихо, стеклу, не мне. — Сразу. Без вопросов, без страха. Запрыгнул на него и сказал «папа».</p><p>— Да.</p><p>— Это значит что-то, Ева. Дети чувствуют. Они не умеют притворяться.</p><p>Она обернулась. И на её лице было выражение, которое я видела один раз в жизни — в самолёте из Сеула, когда она увидела Аркадия Львовича и узнала его через двадцать пять лет. Выражение человека, который сдаётся. Не от слабости — от понимания, что бороться бессмысленно.</p><p>— Ладно, — сказала она. — Ладно, Ева. Но если он обидит моего внука — я убью его. Мне всё равно, сколько у него миллионов и подписчиков. Убью голыми руками.</p><p>Я встала, обошла стол и обняла её. Крепко, молча. Она обняла меня в ответ — и мы стояли так, у окна, в запахе блинов и средства для мытья посуды, и за стеной Женя кричал: «Деда, башня упала!», и Аркадий Львович отвечал: «Ничего, построим новую, ещё выше».</p><p>После обеда я собрала Женю на прогулку. Он носился по квартире, требуя надеть кроссовки с мигающими огоньками и панамку с динозавром, отвергая все остальные варианты с возмущением оскорблённого монарха. Аркадий Львович остался дома — у него рецензия на чью-то диссертацию, срок — завтра. Мама сказала, что приляжет — мигрень, и я поняла, что ей нужно побыть одной. Переварить всё, что случилось за последние двенадцать часов.</p><p>Мы вышли. Июньский полдень — жаркий, слепящий, с запахом раскалённого асфальта и тополиного пуха, который летел в лицо, как тёплый снег. Женя тут же рванул к песочнице, и я села на лавочку и закрыла глаза на секунду, подставив лицо солнцу.</p><p>Телефон зазвонил.</p><p>Дмитрий.</p><p>Я смотрела на его имя на экране и чувствовала, как внутри разливается кислое, неприятное чувство, от которого хотелось спрятать телефон в сумку и притвориться, что я не видела. Но я взяла трубку.</p><p>— Ева, добрый день, — его голос был спокойным, ровным. Профессиональным. — Нам нужно поговорить. По поводу шоу.</p><p>Пауза. Короткая, но я услышала в ней всё — то, что он не сказал. Шоу — это предлог. Повод. Обёртка.</p><p>— И… по поводу вчерашнего, — добавил он. И замялся, и эта заминка — крошечная, в полсекунды — была такой непохожей на уверенного, энергичного Дмитрия Лазарева, что у меня сжалось сердце. Я сделала ему больно. Вчера, на его глазах, не объяснив ничего.</p><p>— Я сейчас не могу, — сказала я. — Гуляю с сыном.</p><p>— Я подъеду. Куда скажете.</p><p>Я посмотрела на Женю, который ковырял песок совочком и о чём-то оживлённо разговаривал с девочкой в розовом сарафане.</p><p>— Знаете кафе «Андерсен» на Покровке? Там есть детская игровая зона с аниматорами. Через полчаса?</p><p>— Буду.</p><p>Я повесила трубку и ещё минуту сидела, глядя на Женю. Потом собрала его — с воплями, потому что он не хотел уходить от девочки в розовом, — и мы пошли на Покровку.</p><p>«Андерсен» был из тех московских кафе, которые придумали умные люди, понимающие, что матери с маленькими детьми готовы платить любые деньги за час тишины. Первый этаж — кафе: светлое, с большими окнами, с запахом свежей выпечки и хорошего кофе. Второй — детская зона: мягкий пол, горки, лабиринт, бассейн с шариками и два аниматора, которые за умеренную плату присмотрят за ребёнком, пока ты пьёшь капучино и притворяешься, что у тебя есть личная жизнь.</p><p>Я сдала Женю аниматорам — он даже не обернулся, сразу нырнул в бассейн с шариками и исчез в разноцветном хаосе, — спустилась вниз, заняла столик у окна и заказала латте. И ждала.</p><p>Дмитрий появился ровно через полчаса. Открыл дверь, вошёл, огляделся — и увидел меня. И пошёл через кафе к моему столику, и я смотрела, как он идёт, и думала о том, что он красивый. По-другому, чем Тэджун — не обжигающе, не больно, не так, что нечем дышать. Спокойно красивый. Серые глаза, тёмные волосы, хорошая рубашка, уверенная походка. Мужчина, рядом с которым легко. Рядом с которым не горишь.</p><p>В руках у него были цветы. Опять. На этот раз — не анемоны, а маленький букет полевых ромашек, перевязанный бечёвкой. Простой, летний, пахнущий травой.</p><p>Он подошёл, положил ромашки на стол передо мной.</p><p>— Добрый день, — сказал он. И посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом, скользнув по моему лицу, по волосам, по плечам, по рукам на чашке. И в этом взгляде было всё то же, что и вчера, что и позавчера, что и в тот первый день в студии, когда я сыграла «Лунный свет» и заплакала. Он смотрел на меня так, как будто я была не просто женщиной за столиком, а чем-то таким, от чего невозможно отвести глаза.</p><p>— Спасибо, — я взяла ромашки. Поднесла к лицу, вдохнула. — Не стоило.</p><p>— Знак вежливости, — он улыбнулся. Той самой улыбкой, с ямочкой на левой щеке, от которой было ясно, что до простой вежливости там — как до Сеула пешком.</p><p>Он сел напротив, заказал эспрессо. Достал из портфеля папку — плотную, с логотипом «Вертикаль Медиа».</p><p>— Итак, — сказал он, открывая папку. — Шоу. Первый эфир — двадцать восьмое августа. До этого — кастинги, отбор, съёмки промо. Ваше расписание на ближайший месяц.</p><p>И он начал говорить о шоу. Профессионально, чётко, по делу. Графики съёмок, даты, студии, формат кастингов, требования канала. Расписание репетиций с участниками, встречи с остальными членами жюри, пресс-конференция в июле. Он говорил, и я слушала, и кивала, и записывала в телефон, и пила латте, и между нами лежала папка с документами и букет ромашек, и ни слова — ни единого — о вчерашнем вечере.</p><p>Он не спрашивал. Не давил. Не намекал. Говорил о бюджете, о рейтингах, о Мацуеве, который хочет изменить формат голосования, и о Канторове, который прилетает в Москву в конце июля. Говорил и улыбался, и шутил, и был тем Дмитрием, которого я узнала в первый день — энергичным, тёплым, уверенным.</p><p>Но его глаза — серые, внимательные, цепкие — время от времени задерживались на мне чуть дольше, чем нужно. На моей шее, на которой, я знала, виднелись следы. На моих запястьях, которые я прятала под длинными рукавами кофты, хотя на улице было тридцать градусов. Он видел. Замечал. И молчал.</p><p>Мы заказали ещё кофе и десерт — чизкейк. Я ковыряла вилкой и думала, что этот мужчина заслуживает правды. И одновременно — что правда уничтожит то хорошее, что между нами есть.</p><p>Принесли кофе — второй раунд. Он сделал глоток, поставил чашку, и я увидела, как он собирается. Физически — расправил плечи, чуть наклонился вперёд, и в его глазах появилось то самое выражение, которое бывало у него, когда он хотел что-то сказать и не решался.</p><p>— Ева, — сказал он. — Я не собираюсь лезть в вашу жизнь. Но мне нужно понять одну вещь. Вчера…</p><p>Пауза. Он крутил чашку на блюдце — медленно, по кругу.</p><p>— Вчера на афтепати. Вы говорили с TJ по-корейски. Он знал вас по имени. Он увёл вас, и вы вернулись в другом платье. Я не спрашиваю, что произошло за закрытой дверью. Но я хочу знать — кто он вам?</p><p>Я посмотрела на него. На его серые прямые глаза, в которых не было ни злости, ни обиды — только вопрос. Честный, открытый вопрос мужчины, который имеет право знать.</p><p>— Тэджун — мой очень давний знакомый, — сказала я. Медленно, подбирая слова, как подбирают ноты в сложной фразе. — Мы не поддерживали отношений. Много лет. Вчера — встретились впервые за долгое время. Это было… неожиданно. Для нас обоих.</p><p>Дмитрий смотрел на меня. Молча. Ждал.</p><p>— Между нами нет отношений, — сказала я. И это было правдой. Между нами не было отношений — было нечто гораздо хуже. Ребёнок, три года молчания и ночь, в которую я не могла разобрать, где кончается ненависть и начинается любовь.</p><p>Дмитрий открыл рот — сказать что-то, спросить ещё, — но в этот момент со второго этажа раздался топот, и Женя влетел по ступенькам и подбежал к нашему столику, раскрасневшийся, взмокший, с растрёпанными кудрями.</p><p>— Мамочка! — он схватил меня за руку. — Я хочу пить! Очень хочу!</p><p>Я достала из сумки пакетик яблочного сока с трубочкой и протянула ему. Женя схватил, воткнул трубочку и начал пить — жадно, шумно, втягивая щёки, с выражением человека, пересёкшего пустыню.</p><p>Дмитрий осёкся на полуслове и смотрел на Женю. И я видела — я физически видела, как это происходит. Как его взгляд скользит по Жениному лицу — по скулам, по разрезу глаз, по линии бровей. Как его брови чуть сдвигаются. Как расширяются зрачки. Как складываются в голове фрагменты — вчерашний вечер, корейский язык, Тэджун, «давний знакомый», — и картинка щёлкает, как кубик Рубика, и все цвета встают на свои места.</p><p>Женя оторвался от сока, посмотрел на Дмитрия круглыми чёрными глазами и сказал:</p><p>— Пливет! А ты кто?</p><p>Дмитрий медленно перевёл взгляд с Жени на меня. И в его серых глазах я прочитала ответ на все вопросы, которые он собирался задать и теперь не задаст никогда.</p><p>— Привет, — сказал он Жене. Голос ровный, спокойный. Только побелевшие пальцы на чашке выдавали его. — Я друг твоей мамы.</p></section><section><title><p>Глава двадцать первая</p></title><p>Глава двадцать первая</p><p>Дмитрий не ушёл.</p><p>Вот что меня поразило — он не ушёл. Любой другой мужчина на его месте — увидев Женю, сложив два и два, поняв, что за «давним знакомым» стоит нечто, от чего нормальные люди отступают, — любой другой допил бы кофе, пожал руку, сказал «всего доброго» и вышел. Красиво, с достоинством, без сцен.</p><p>Дмитрий — нет.</p><p>Он смотрел на Женю, который пил сок и болтал ногами под столом. Смотрел на его милую мордашку — и я видела, как складывается в его голове картина.</p><p>Женя оторвался от сока, посмотрел на Дмитрия круглыми чёрными глазами и сказал:</p><p>— Пливет! А ты кто?</p><p>— Привет, — сказал Дмитрий. Голос ровный, спокойный. — Я друг твоей мамы.</p><p>Женя окинул его оценивающим взглядом — с ног до головы, серьёзно, по-взрослому, — и видимо решил, что друг мамы — это приемлемо, потому что кивнул и снова уткнулся в сок.</p><p>Я ждала. Ждала, что Дмитрий встанет. Закроет папку. Скажет что-нибудь вежливое и окончательное. Вместо этого — он заказал Жене блинчик с бананом, пододвинул к нему тарелку, когда её принесли, и спросил:</p><p>— Тебе сколько лет, Женя?</p><p>— Два! — Женя показал три пальца.</p><p>— Два с половиной, — поправила я.</p><p>— Серьёзный возраст, — сказал Дмитрий. Без иронии, без фальши. Женя посмотрел на него с интересом — слово «серьёзный» ему понравилось.</p><p>Потом Женя запихнул в рот кусок блинчика и убежал обратно наверх, к шарикам, а Дмитрий откинулся на спинку стула и посмотрел на меня. Прямо, спокойно, тем самым взглядом серых глаз, от которого невозможно спрятаться.</p><p>— Ева, — сказал он. — Мне не нужно объяснений. Я не идиот. Я вижу этого ребёнка и вижу, на кого он похож.</p><p>Я молчала. Крошила чизкейк вилкой, не глядя на тарелку.</p><p>— Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — продолжил он. — То, что у вас есть прошлое с Тиджеем — ваше дело. То, что у вас есть общий ребёнок — ваше дело. Это не меняет того, что я чувствую.</p><p>Я подняла глаза.</p><p>— Дмитрий…</p><p>— Подождите. Дайте договорить. — Он наклонился вперёд, и ямочка на щеке исчезла, потому что он не улыбался. — Мне тридцать пять лет. У меня за плечами один развод и ни одних отношений, которые я бы не испортил работой. Я привык к тому, что женщины уходят. Но я не привык к тому, что женщина уходит — а я не делаю ничего, чтобы её удержать. Вчера я стоял в фойе и смотрел, как он уводит вас за руку, и ничего не сделал. Это не повторится.</p><p>— Что вы имеете в виду?</p><p>— Я имею в виду, что не собираюсь исчезать, — сказал он. — Что я буду рядом. Что у нас — шоу, работа, три месяца съёмок, и я буду видеть вас каждую неделю. И что я намерен использовать это время.</p><p>— Использовать — для чего?</p><p>— Чтобы вы увидели, что бывает по-другому.</p><p>— По-другому — это как?</p><p>Он помолчал. Покрутил чашку на блюдце. Потом сказал — тихо, без пафоса, без продюсерского напора, просто сказал, как говорят правду:</p><p>— Я буду рядом с вами Ева и сделаю все, чтобы вы на меня смотрели с улыбкой.</p><p>— Вы заслуживаете лучшего, Дмитрий, — сказала я. — Не меня. Кого-то, у кого нет…</p><p>— Багажа? — он усмехнулся. — Ева, мне тридцать пять. У всех в моём возрасте — багаж. Разница в том, помогает ли кто-нибудь нести его.</p><p>Я смотрела на него — на серые прямые глаза, на ямочку, которая снова появилась, потому что он улыбался, на ромашки на столе, — и чувствовала себя самой жестокой женщиной на земле. Потому что передо мной сидел мужчина, который говорил мне всё правильное, и делал всё правильное, и хотел всего правильного, — и я не могла дать ему то, чего он хотел. Не потому что он был плох. А потому что я была больна. Больна Тэджуном, как болеют хронической болезнью — неизлечимо, навсегда, с ремиссиями и обострениями, но без надежды на выздоровление.</p><p>— Я не прошу ответа сейчас, — сказал Дмитрий. Допил эспрессо. Встал. — Я просто хочу, чтобы вы знали — я здесь. И никуда не денусь.</p><p>Он застегнул портфель. Посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, откуда доносился Женин визг.</p><p>— Хороший мальчик, — сказал он. — Красивый.</p><p>И ушёл. Спокойно, ровно, не оборачиваясь. Но в его походке — в развороте плеч, в том, как он толкнул стеклянную дверь, — не было поражения. Было терпение. Тяжёлое, мужское, решительное терпение человека, который знает, чего хочет, и готов ждать.</p><p>Я сидела за столом с ромашками и остывшим латте, и в голове звенела одна мысль — ясная, страшная, неотвязная:</p><p>У Тэджуна есть моё сердце. У Дмитрия есть то, что моему сердцу нужно.</p><p>И я не знала, что с этим делать.</p><p>Телефон зазвонил. Тэджун.</p></section><section><title><p>Глава двадцать вторая</p></title><p>Глава двадцать вторая</p><p>Тэджун.</p><p>— Да?</p><p>— Саундчек через два часа, — его голос в трубке — быстрый, энергичный, с шумом на фоне, чьими-то голосами, грохотом аппаратуры. — Два билета на твоё имя на проходной. Вход — сектор B, там будет мой человек, он проведёт вас за кулисы.</p><p>— Тэджун, я не уверена, что это хорошая идея. Женя маленький, он…</p><p>— Ева. Я обещал ему. Я не нарушаю обещания.</p><p>Тишина. Секунда.</p><p>— И мороженое, — добавил он. — Какое он любит?</p><p>— Ванильное, — сказала я. И почувствовала, как улыбаюсь. Против воли, против логики, против всего.</p><p>— Ванильное, — повторил он. — Понял. До вечера.</p><p>И повесил трубку. Без «пока», без «целую», без ничего. Как будто позвонил по рабочему вопросу. Как будто мы были коллегами, а не людьми, которые вчера ночью сплетались так жарко и сегодня утром ели блины с одной тарелки.</p><p>Я убрала телефон. Посмотрела на ромашки. Потом — на экран, на котором ещё светилось его имя. Потом — в окно, за которым июньская Москва плавилась от жары.</p><p>Два билета. Сектор B. Мороженое — ванильное.</p><p>Мы вернулись домой в четыре. Женя спал по дороге — вырубился в коляске, как подкошенный, намотавшись в шариках и набегавшись по кафе. Я тащила его на третий этаж на руках, горячего, тяжёлого, обмякшего, с головой на моём плече и липкими от сока пальцами в моих волосах.</p><p>Дома — тишина. Аркадий Львович на кафедре, мама — в спальне, дверь закрыта. Я уложила Женю в кроватку, укрыла, постояла над ним минуту. Он спал, разбросав руки, и его ресницы подрагивали, и губы шевелились — беззвучно, сонно.</p><p>Я пошла к себе. Закрыла дверь. Легла на кровать — на ту самую кровать, где сегодня утром лежал Тэджун, и подушка ещё пахла им, и я уткнулась в неё лицом и лежала так, вдыхая этот запах, и думала.</p><p>Вчера в это время я стояла перед зеркалом в коридоре и надевала тёмно-синее платье, которое теперь валялось клочьями на полу гримёрки стадиона «Лужники». Вчера в это время я ещё не знала, как пройдёт этот вечер. Вчера — была другая жизнь.</p><p>А сегодня — сегодня на моей подушке его запах, в коридоре стоят мои порванные туфли, на шее — его следы, которые я замазала тональным кремом перед кафе. Сегодня мой сын говорит «папа» и ждёт мороженое. Сегодня хороший человек с серыми глазами ушёл из кафе, всё поняв и ничего не сказав. Сегодня — я не знаю, кто я. Женщина, которая нашла того, кого потеряла? Или женщина, которая снова наступает на те же грабли — бездумно, с разбегу, с открытыми глазами?</p><p>Телефон пискнул. Сообщение.</p><p>Тэджун: «Мороженое — три порции или четыре? Бабушке тоже?»</p><p>Я перечитала трижды. Бабушке тоже. Он написал — бабушке. Про мою маму, которая утром посмотрела на него так, как смотрят на стихийное бедствие, и сказала «сметана в миске». Он думает о ней. Или — хочет, чтобы я думала, что он думает о ней.</p><p>«Четыре, — написала я. — Аркадию Львовичу тоже.»</p><p>«Кто такой Аркадий Львович?»</p><p>«Мамин муж. Который пожал тебе руку за завтраком.»</p><p>Пауза. Три точки — он набирает.</p><p>«А. Да, вспомнил»</p><p>Я уставилась на экран.</p><p>«Да, — написала я. — Он хороший. Он два года растил твоего сына.»</p><p>Долгая пауза. Очень долгая. Точки появились и исчезли. Появились снова. Исчезли.</p><p>«Спасибо ему, — пришло наконец. — За это.»</p><p>И потом, сразу, без паузы:</p><p>«Мне пора. Приезжайте к семи. Не опаздывай.»</p><p>Не «пожалуйста». Не «если хочешь». «Не опаздывай» — как приказ. Как всегда.</p><p>Я убрала телефон. Полежала ещё минуту с лицом в подушке. Потом встала, открыла шкаф и поняла, что мне нечего надеть.</p><p>Потому что единственное вечернее платье, которое у меня было, — тёмно-синее, шёлковое, за последние деньги, — лежало порванным на полу чужой гримёрки. А розовое платье Юри висело на стуле в моей комнате, и я скорее вышла бы голой, чем надела его снова.</p><p>Я стояла перед шкафом — джинсы, футболки, свитера, две юбки — и думала, что три года назад в Сеуле у меня в гардеробной было двадцать платьев, которые купил мне Тэджун, и туфли на любой случай, и сумки, и всё это осталось в пентхаусе, когда я уехала, — я не взяла ничего, ни одной вещи.</p><p>Я достала джинсы. Белую блузку — единственную приличную. Кеды. Собрала волосы вверх, выпустила пару прядей у лица. Посмотрела в зеркало и подумала: вот так я поеду на концерт Stray Light. В джинсах и блузке из Zara. Среди восьмидесяти тысяч девочек в мерче и с лайтстиками.</p><p>Плевать. Я еду не на концерт. Я везу сына к отцу.</p><p>Женя проснулся в шесть — сам, без будильника, как будто внутри у него сработал таймер. Вылез из кроватки и прибежал ко мне босиком.</p><p>— Мама, мы едем к папе?</p><p>— Да, солнце. Одевайся.</p><p>Я одела его — шорты, футболка, сандалии. Причесала кудри — бесполезное занятие, они тут же встали обратно. Он крутился перед зеркалом и спрашивал:</p><p>— Мам, а папа будет петь?</p><p>— Будет.</p><p>— А я тоже буду петь?</p><p>— Посмотрим.</p><p>— А моложеное?</p><p>— И мороженое.</p><p>Мама вышла из спальни. Стояла в коридоре и смотрела, как я собираю Женю. Молчала. Потом подошла, поправила ему воротник футболки и сказала тихо:</p><p>— Позвони мне, когда доберётесь.</p><p>— Мам, ты не хочешь поехать с нами?</p><p>Она посмотрела на меня. Долго, серьёзно.</p><p>— Нет, — сказала она. — Это — ваше. Твоё и Женино. И его. Мне там нечего делать.</p><p>Она поцеловала Женю в макушку, посмотрела на меня ещё раз — и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило горло, — и ушла на кухню. Я услышала, как зашумел чайник.</p><p>Такси до «Лужников» — сорок минут. Женя прилип к окну и комментировал всё, что видел: машины, автобусы, мост, реку, деревья, облака, собаку на поводке, светофор. Я сидела рядом и держала его за руку, и смотрела на его профиль в вечернем свете — нос, подбородок, ресницы, — и думала, что через час этот ребёнок будет за кулисами стадиона, а его отец будет петь для восьмидесяти тысяч человек.</p><p>Моя жизнь — безумие. Полное, абсолютное, клиническое безумие.</p><p>У «Лужников» было многолюдно — толпы стекались к входам, и Женя прижался ко мне, испуганный количеством людей. Я подхватила его на руки и пошла к сектору B, как сказал Тэджун. У проходной назвала своё имя, охранник проверил список, кивнул. Из-за ограждения вышел мужчина — молодой, в чёрном, с рацией — и сказал по-английски:</p><p>— Ева? Пойдёмте, я провожу вас.</p><p>Мы шли по длинному коридору — бетонные стены, гул аппаратуры, запах кабелей и пластика. Женя вертел головой, прижимая к груди маленький рюкзак с динозавром. Здесь всё было другим — не парадным, не глянцевым. Изнанка стадиона — рабочая, серая, гудящая.</p><p>Нас привели в комнату за сценой. Диваны, столы с водой и фруктами, экраны, на которых показывалась сцена с разных ракурсов. Звук — приглушённый, басовый гул из зала, который наполнялся людьми.</p><p>— Подождите здесь, — сказал провожатый. — TJ скоро придёт.</p><p>Я посадила Женю на диван. Он сидел, болтая ногами, и разглядывал всё вокруг огромными глазами.</p><p>— Мам, а где папа?</p><p>— Скоро придёт.</p><p>— А моложеное?</p><p>— Женя.</p><p>Дверь открылась.</p><p>Он вошёл — и комната стала меньше, как это всегда бывает, когда он входит. На нём был сценический костюм — чёрный, другой, чем вчера, с серебряными цепями на груди и расстёгнутым воротом. Волосы зачёсаны назад, глаза подведены чёрным. TJ. Сценический бог. Чужой, далёкий, нереальный.</p><p>И в руках — три стаканчика мороженого. Ванильного.</p><p>Женя подскочил с дивана как пружина.</p><p>— ПАПА!</p><p>Он подбежал и врезался в его ноги на полной скорости, и Тэджун чуть не уронил мороженое, и присел, и Женя обхватил его за шею, и мороженое наклонилось опасно, и я подскочила и выхватила стаканчики, и Тэджун обнял Женю свободными руками — крепко, прижал к себе, уткнулся лицом в его макушку. На секунду. На две. Не дольше — потому что Женя уже выворачивался, потому что увидел мороженое.</p><p>— Моложеное!!! — вопль, от которого, наверное, содрогнулась аппаратура.</p><p>Я отдала ему стаканчик. Он вцепился в него обеими руками и начал есть с такой скоростью, что ванильные капли полетели во все стороны — на диван, на пол,.</p><p>Тэджун смотрел на него. Стоял на коленях на полу гримёрки — в сценическом костюме, — и смотрел, как его сын ест мороженое. И на его лице было выражение, которое не предназначалось для камер, для стадионов, для миллионов. Оно предназначалось для одного маленького мальчика с ванильным мороженым на носу.</p><p>Потом он поднял глаза на меня. И я увидела — под TJ, под всей этой бронёй — его. Того, который сегодня утром лежал на моей подушке и пах сном.</p><p>— Спасибо, — сказал он. Тихо, одними губами, так что Женя не услышал.</p><p>— За что?</p><p>— Что привезла его.</p><p>Я не ответила. Потому что в горле стоял ком, и если бы я попыталась заговорить — голос бы сломался.</p><p>В дверь постучали. Голос из-за двери — по-корейски, быстро: «Пять минут до выхода».</p><p>Тэджун поднялся. Посмотрел на Женю.</p><p>— Женя, — сказал он. — Папа сейчас пойдёт петь. Ты будешь смотреть отсюда, вот на этом экране. И мама будет с тобой. Хорошо?</p><p>Женя поднял голову от мороженого. Рот — в белых усах, щёки — в каплях, глаза — серьёзные.</p><p>— А можно мне с тобой?</p><p>— В следующий раз. Обещаю.</p><p>— Ты всё время обещаешь, — сказал Женя с такой взрослой интонацией, что я прикусила губу.</p><p>— И всё время выполняю, — ответил Тэджун. И наклонился, и поцеловал Женю в лоб — быстро, легко. Потом выпрямился, посмотрел на меня, и его рука коснулась моей — мимолётно, кончиками пальцев, как тогда, когда он поправлял бретельку.</p><p>И вышел.</p><p>Я села на диван рядом с Женей. Он доедал мороженое и смотрел на экран, где камера показывала сцену — пустую, залитую синим светом, с гигантским экраном и колонками.</p><p>— Мам, — сказал Женя. — А папа правда вернётся?</p><p>— Правда.</p><p>— Ты обещаешь?</p><p>— Обещаю.</p><p>Он привалился ко мне, перемазанный ванилью, тёплый, маленький. Я обняла его и смотрела на экран, и ждала, и мне было страшно, и хорошо, и больно, и светло — всё одновременно, всё сразу, как аккорд из ста нот, в котором невозможно разобрать ни одной, но который звучит — правильно.</p><p>Свет в зале погас. Восемьдесят тысяч голосов слились в один крик. Экран на стене вспыхнул белым.</p><p>И Женя, прижавшийся ко мне, вдруг выпрямился. Открыл рот. И начал подпевать — тихо, неразборчиво, на своём тарабарском языке, — ещё до того, как зазвучала первая нота.</p><p>Как будто знал. Как будто чувствовал.</p><p>Как будто музыка была у него в крови.</p></section><section><title><p>Глава двадцать третья</p></title><p>Глава двадцать третья</p><p>Концерт шёл уже сорок минут, когда Женя перестал есть мороженое.</p><p>Это само по себе было событием исторического масштаба — мой сын не бросает мороженое ни при каких обстоятельствах, ни ради чего, включая пожарную машину с сиреной, собаку без поводка и голубя, севшего на скамейку. Мороженое в системе Жениных ценностей стоит где-то между кислородом и мамой. И вот — стаканчик, недоеденный на треть, стоял на столе, ванильная лужица растекалась по картону, а Женя стоял перед экраном на стене — вплотную, так близко, что его нос почти упирался в поверхность, — и не шевелился.</p><p>На экране его отец рвал сцену на части.</p><p>Камера брала Тэджуна крупным планом, и его лицо заполняло экран — яркое, с микрофоном у губ. Он пел — ту самую песню, которую Женя мурлыкал последние две недели, тана-на-на, касымана, — и зал пел вместе с ним, и басы сотрясали стены, и даже здесь, за кулисами, за бетоном и звукоизоляцией, пол вибрировал под ногами.</p><p>Женя стоял перед экраном и не моргал. Его маленькие руки были прижаты к бокам, кулачки сжаты, и всё его тело было натянуто, как струна, — от пяток до макушки. Он не подпевал. Не прыгал. Не кричал. Он смотрел — с такой сосредоточенностью, с такой серьёзностью, с какой я видела его только один раз: когда он впервые услышал, как я играю Шопена дома, на нашем расстроенном пианино, и замер в дверях кухни с открытым ртом и не двигался, пока я не закончила.</p><p>Музыка. Она делала с ним что-то — что-то, чего я не могла объяснить и не нуждалась в объяснении. Он слышал её не ушами. Он слышал её тем местом, откуда она приходила, — из глубины, из нутра, из того, что передалось ему от отца вместе со скулами и разрезом глаз. Абсолютный слух. Музыка в крови.</p><p>Песня закончилась, и зал взревел, и Женя наконец моргнул. Повернулся ко мне — глаза влажные, блестящие, как будто его изнутри подсветили.</p><p>— Мама, — прошептал он. — Папа красиво поёт.</p><p>Не «класиво». «Красиво». Чисто, правильно, без запинки — как будто этот момент потребовал от него слова без ошибок.</p><p>— Да, солнце, — сказала я. И голос у меня сел, и я откашлялась и отвернулась к стене, делая вид, что смотрю на расписание, приклеенное скотчем к двери. Потому что если бы он увидел моё лицо — он бы спросил, почему мама плачет, а я бы не смогла объяснить.</p><p>Концерт продолжался. Песня за песней, номер за номером — быстрые, медленные, сольные, групповые. Женя стоял перед экраном и смотрел — все полтора часа, не отходя ни на шаг, не прося ни есть, ни пить, ни в туалет. Стоял и смотрел, как его папа поёт для огромной толпы людей, и на его лице менялись выражения — от восторга к серьёзности, от серьёзности к чему-то похожему на задумчивость, которой не бывает у детей его возраста, но у него — была.</p><p>Когда Тэджун пел балладу — медленную, тягучую, с закрытыми глазами, один на сцене, — Женя вдруг прижался спиной к моим ногам, нашёл мою руку и вложил в неё свою ладошку. Маленькую, тёплую, липкую от мороженого. Не оборачиваясь, не отрывая глаз от экрана. Просто — нашёл и держал.</p><p>Я стояла за ним, и моя рука обхватила его ладонь, и мы стояли так — мать и сын, перед экраном, в бетонной комнате за кулисами стадиона, — и слушали, как Тэджун поёт. И это было так тихо, и так правильно, и так больно, что я перестала дышать.</p><p>Когда вышла Юри — белые кудри, голубые глаза, моя улыбающаяся копия в блёстках, — Женя повернулся ко мне.</p><p>— Мама, а эта тётя — это ты?</p><p>Я чуть не подавилась воздухом.</p><p>— Нет, милый. Это не я.</p><p>— Она похожа на тебя.</p><p>— Немножко. Но это другая тётя.</p><p>Он посмотрел на экран, где Юри пела рядом с Тэджуном, и нахмурился. Потом сказал — с абсолютной детской уверенностью, от которой у меня сжалось всё:</p><p>— Папа должен петь с тобой. Не с ней.</p><p>Я присела, обняла его, спрятала лицо в его волосах. Он пах яблочным соком, мороженым и детским потом — запах, который я знала лучше любого другого на земле.</p><p>— Мамочка, ты опять плачешь? — он повернулся в моих руках, потрогал мою щёку. — Опять от радости?</p><p>— Да, — прошептала я. — От радости.</p><p>Концерт закончился в девять. Зал взорвался, и грохот аплодисментов проходил сквозь стены, как землетрясение. Женя подпрыгнул на месте, захлопал в ладоши и закричал:</p><p>— Ещё! Ещё!</p><p>Потом — шум за дверью, голоса, топот. Коридор ожил — люди, рации, крики. Кто-то пробежал мимо нашей двери. Ещё кто-то. Мужской голос по-корейски — быстро, отрывисто.</p><p>Дверь распахнулась.</p><p>Тэджун стоял на пороге. Мокрый от пота — волосы прилипли ко лбу, рубашка потемнела, серебряные цепи висели криво. Грудь ходила ходуном — тяжёлое, быстрое дыхание после двух часов на сцене. Он выглядел так, как будто только что пробежал марафон, или вышел из драки, или сделал и то, и другое одновременно.</p><p>Женя сорвался с места.</p><p>— ПАПА!!!</p><p>Он врезался в Тэджуна на полной скорости — как маленький снаряд, — и Тэджун отступил на шаг от удара, и присел, и Женя обхватил его за шею, и прижался, и вцепился так, что костяшки маленьких пальцев побелели, и уткнулся лицом ему в мокрую шею.</p><p>Тэджун обнял его. Обеими руками, крепко, и закрыл глаза, и его лицо — усталое, мокрое, размазанное — стало таким, каким я его не видела ни разу. Ни на сцене, ни в жизни. Это было лицо, для которого не существовало названия. Не нежность, не радость, не облегчение. Что-то большее. Что-то, от чего воздух в комнате стал плотнее и теплее, и я стояла у стены, прижав ладонь к губам, и смотрела, и не могла отвести глаз.</p><p>— Папа, — Женя бормотал ему в шею, — папа, ты так класиво пел, я тоже хочу так, научи меня, я тоже буду петь, мы будем вместе петь, хорошо? Папа?</p><p>Тэджун молчал. Держал его и молчал. И я видела, как подрагивают его плечи — мелко, едва заметно, — и его руки на Жениной спине сжимались и разжимались, как будто он всё ещё не верил, что это — настоящее. Что этот маленький сладкий человечек, который прижимается к нему и называет «папа», — существует. Не на фотографии, не на экране телефона. Здесь. В его руках.</p><p>— Будем, — сказал он наконец. Голос — хриплый, севший после концерта, почти неслышный. — Будем петь вместе.</p><p>— Обещаешь?</p><p>— Обещаю.</p><p>Женя отлепился от его шеи, взял его лицо в ладони — маленькие, липкие — и посмотрел ему в глаза. Серьёзно. Пристально. Так, как смотрят дети, когда проверяют — правда или нет. Потому что дети ещё не умеют врать и не понимают, когда врут им, но чувствуют — безошибочно, мгновенно, всем своим маленьким существом.</p><p>Видимо, Женя поверил. Потому что он кивнул, улыбнулся — широко и чмокнул Тэджуна в нос.</p><p>— Ты мокрый, папа, — сказал он. — Ты что, купался?</p><p>— Работал, — ответил Тэджун.</p><p>— А на работе купаются?</p><p>— На моей — да.</p><p>Женя задумался, оценивая перспективы такой работы, и решил, что это ему подходит.</p><p>— Я тоже хочу такую работу!</p><p>Тэджун поднялся, держа Женю на руках. Посмотрел на меня — через комнату, через свет софитов, через запах пота и разогретой аппаратуры. И в его взгляде — тёмном, усталом, — было слово, которое он не произнёс. Которое, может быть, не мог произнести — или не хотел, или не умел, или боялся, что если скажет вслух — оно рассыплется.</p><p>Но я услышала.</p><p>Я шагнула к нему. Он стоял с Женей на руках, мокрый, разгорячённый, — и я подошла, и встала рядом, и положила руку ему на спину. Мокрая ткань рубашки, горячее тело под ней. Его свободная рука легла мне на талию и притянула ближе. И мы стояли так — трое — в бетонной комнате за кулисами стадиона, и Женя обхватил нас обоих за шеи и прижался, и мы были как одно странное, нелепое, невозможное существо — из трёх голов и шести рук и одного сумасшедшего сердца на троих.</p><p>— Мамочка, — сказал Женя тихо, так тихо, как будто сообщал секрет. — У нас теперь семья, да?</p><p>Я посмотрела на Тэджуна. Он посмотрел на меня.</p><p>И ни один из нас не ответил. Потому что ответ «да» был бы слишком простым для того, что было между нами, а ответ «нет» был бы ложью, которую ни один из нас не смог бы произнести, глядя в эти чёрные раскосые глаза.</p><p>— У нас есть ты, — сказала я. — И это — самое главное.</p><p>Женя удовлетворённо кивнул. Зевнул — широко, запрокинув голову, — и положил щёку Тэджуну на плечо. Через минуту его ресницы дрогнули и закрылись. Ещё через минуту — он спал. На плече своего отца, под гул расходящегося стадиона, с засохшим мороженым на подбородке.</p><p>Тэджун стоял, не двигаясь. Держал его — бережно, осторожно, боясь шевельнуться. Смотрел на спящее лицо на своём плече и молчал. И его рука на моей талии сжималась — медленно, ритмично, в такт сердцебиению, которое я чувствовала через его рубашку.</p><p>В дверь постучали. Голос — по-корейски:</p><p>— Тэджун, пресс-конференция через пятнадцать минут.</p><p>Он не ответил. Не шевельнулся. Стоял и смотрел на своего сына.</p><p>Снова стук:</p><p>— Тэджун?</p><p>— Отмени, — сказал он. Тихо, но тем тоном, который я узнавала мгновенно — ледяным, не допускающим возражений. — Отмени всё.</p><p>Пауза за дверью. Потом — шаги, удаляющиеся по коридору.</p><p>— Тебе нужно идти, — прошептала я.</p><p>— Нет.</p><p>— Тэджун, пресс-конференция, журналисты…</p><p>— Нет. — Он посмотрел на меня. — Подождут.</p><p>Женя вздохнул во сне, пошевелил губами и крепче вцепился пальцами в Тэджунову рубашку. Маленький кулачок на мокром чёрном шёлке — белые пальцы на чёрной ткани. Я смотрела на эту ручку и думала, что есть на свете вещи, которые стоят дороже пресс-конференций, контрактов, туров, карьер. Дороже всего, чем можно измерить успех.</p><p>Тэджун наклонился и поцеловал Женю в макушку. Долго, с закрытыми глазами. И по его губам — по этим губам, которые только что пели для восьмидесяти тысяч, — я прочитала беззвучное слово.</p><p>Одно слово. На корейском. Которое я поняла без перевода.</p><p>«Сын».</p><p>Я отвернулась к стене. Закусила губу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.</p><p>Три года. Три года я лишала их друг друга. Три года Тэджун не знал, как пахнут Женины волосы после купания. Три года Женя засыпал без отца — с плюшевым котом, который не мог спеть ему колыбельную. Три года я говорила себе, что делаю правильно, что защищаю сына, что так — лучше.</p><p>А сейчас мой сын спит на плече своего отца, и его маленькие пальчики сжимают рубашку, и он впервые за свою жизнь уснул так — мгновенно, без капризов, без «почитай мне». Уснул — потому что ему было спокойно. Потому что он лежал там, где должен был лежать с самого рождения.</p><p>А я три года ему этого не давала.</p><p>— Ева, — голос Тэджуна. Тихий, осторожный — чтобы не разбудить. — Иди сюда.</p><p>Я повернулась. Он стоял — с Женей на одном плече, и его свободная рука была протянута ко мне. Раскрытая ладонь.</p><p>Я подошла. Взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих — горячие, крепкие. И он притянул меня к себе, и я прижалась щекой к его другому плечу. И Женя посапывал между нами, маленький, горячий, мирно спящий.</p><p>И мы стояли так.</p><p>Трое</p><p>И за дверью — мир, в котором нужно было давать интервью, улыбаться камерам, быть TJ и Евой Мадич. Мир контрактов, турне, журналистов, Юри, Мин Джи, продюсеров. Мир, который через несколько часов потребует его обратно — целиком, без остатка.</p><p>Но сейчас — эти минуты. Эти три минуты, пять минут, десять — сколько нам было отмерено до следующего стука в дверь, — они принадлежали нам. И они стоили всего.</p></section><section><title><p>Глава двадцать четвертая</p></title><p>Глава двадцать четвертая</p><p>Стук.</p><p>Дверь открылась раньше, чем Тэджун успел ответить, — и на пороге стоял Джису. В сценическом костюме, с полотенцем на шее, с телефоном, который он уже поднёс к уху, чтобы сказать «да, нашёл его», — и замер.</p><p>Его рот остался открытым. Телефон — у уха. Рука с полотенцем — на полпути. Он смотрел на нас — на Тэджуна, который стоял посреди комнаты с ребёнком на руках, на меня, прижавшуюся к его плечу, на Женю, спящего у него на груди, с засохшим мороженым на подбородке и кулаком, вцепившимся в чёрную рубашку.</p><p>Джису медленно опустил телефон. Из динамика доносился чей-то голос — по-корейски, быстро, тревожно, — но он не слышал. Он смотрел на Женю. На его лицо — спящее, расслабленное, повёрнутое к свету. На скулы, на разрез закрытых глаз, на линию бровей. На белые кудряшки, рассыпавшиеся по Тэджуновому плечу.</p><p>Потом перевёл взгляд на Тэджуна. На его лицо — усталое и счастливое. На его руки — большие, сильные, осторожно придерживающие маленькую спинку. На выражение в его глазах, которое Джису, я уверена, не видел никогда, за все годы, что они знали друг друга.</p><p>Из телефона продолжал доноситься голос. Джису поднёс трубку к уху, не отрывая взгляда от Жени, и сказал — тихо, по-корейски, и я поняла каждое слово:</p><p>— Отмени пресс-конференцию. Скажи, что TJ нездоров. Нет. Не обсуждается. Перенеси на завтра.</p><p>Голос в трубке запротестовал — громко, возмущённо. Джису нажал «отбой» и убрал телефон в карман.</p><p>Потом вошёл в комнату. Тихо, осторожно, как входят в храм. Подошёл к Тэджуну — близко, вплотную — и посмотрел на Женю сверху вниз. Долго. Внимательно. Его острые скулы дрогнули, и он сглотнул — тяжело, как будто в горле застряло что-то, что не хотело ни подниматься, ни опускаться.</p><p>— Вот это да, — прошептал он. По-корейски. — Тэджун. Он же — это ты. Он — твоя точная копия.</p><p>Тэджун не ответил. Просто стоял и держал Женю, и Женя спал, и его маленькие пальцы подрагивали во сне.</p><p>Джису протянул руку — медленно, осторожно, как тянут руку к чему-то хрупкому — и коснулся Жениных кудрей. Одним пальцем, едва-едва. Белый завиток обвился вокруг его пальца, и Джису тихо засмеялся — коротко, беззвучно, зажав рот ладонью.</p><p>— Только волосы — мамины, — сказал он. И посмотрел на меня. В его глазах — тёмных, острых — было что-то такое тёплое, что я на секунду забыла, что этот человек для меня почти незнакомый. — Ева, он невероятный. Просто невероятный.</p><p>— Спасибо, — сказала я. И мой голос был хриплым и тихим, и я не доверяла ему ни на грамм, потому что горло перехватило.</p><p>Джису посмотрел на Тэджуна.</p><p>— Сколько ему?</p><p>— Два с половиной, — ответил Тэджун.</p><p>— Два с половиной, — повторил Джису. И в этих словах — в том, как он их произнёс, тихо, раздельно, — было всё, что не нужно было говорить вслух. Два с половиной года, которые Тэджун пропустил. Два с половиной года, за которые этот мальчик научился ходить, говорить, смеяться, бояться пылесоса, любить мороженое и подпевать отцовским песням.</p><p>— Как его зовут? — спросил Джису.</p><p>— Женя, — сказал Тэджун.</p><p>— Женя, — прошептал Джису. И его лицо изменилось — стало мягче и он снова посмотрел на спящего мальчика с таким выражением, от которого мне захотелось отвернуться, потому что на это невозможно было смотреть без слёз.</p><p>Женя во сне пошевелился, повернул голову, и его щека оказалась прижата к Тэджуновой груди, и его губы зашевелились — бормотание, тихое, сонное, бессвязное, и вдруг — чётко, ясно, на выдохе:</p><p>— Папа…</p><p>Одно слово. Сквозь сон, бессознательно, просто потому, что его маленькое тело чувствовало — отец рядом. Здесь. Держит.</p><p>Джису отвернулся. Быстро, резко, и я увидела, как он провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку, одним движением. Потом сделал вдох, выдох. И повернулся обратно — уже собранный, уже с улыбкой, уже Джису.</p><p>— Ребята ждут, — сказал он Тэджуну. Мягко. — Но я скажу им, что ты задержишься. Сколько нужно — столько и задержишься. Я решу вопрос с Паком.</p><p>Тэджун посмотрел на него. И между ними прошло что-то — без слов, без жестов, просто взгляд, который бывает между людьми, прошедшими вместе через многое. Взгляд, который значил «спасибо» и «я знаю» и «да, я в порядке» одновременно.</p><p>— Спасибо, — сказал Тэджун. Тихо.</p><p>— Не за что, — ответил Джису. И повернулся ко мне: — Ева, я рад, что вы здесь.</p><p>Он вышел и закрыл дверь — бесшумно, аккуратно, чтобы не разбудить Женю.</p><p>И мы снова остались одни.</p><p>Тэджун посмотрел на меня поверх Жениной макушки. Мокрое лицо, усталые глаза, смазанная подводка. И в уголке его рта — тень улыбки, еле заметная, но настоящая.</p><p>— Джису, — сказал он. — Он всегда знает, когда нужно уйти.</p><p>— А ты, — сказала я. — Ты никогда этого не знаешь.</p><p>Он усмехнулся. Женя вздохнул во сне и крепче прижался к нему. За стеной — далёкий гул расходящегося стадиона, голоса, шаги.</p><p>А здесь — тишина. И мы. И наш сын, который спит на плече своего отца и шепчет «папа» сквозь сон.</p><p>Стук.</p><p>— Тэджун, — голос Джису, мягкий, извиняющийся. — Прости. Но Пак звонит третий раз. И журналисты из NHK уже уходят.</p><p>Тэджун закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.</p><p>— Одну минуту, — сказал он.</p><p>Осторожно, медленно, как человек, который разминирует бомбу, он переложил Женю с плеча мне на руки. Женя шевельнулся, нахмурился во сне, его пальцы разжались на рубашке и тут же нашли мою — вцепились, успокоились. Он вздохнул и снова провалился в сон.</p><p>Тэджун смотрел на нас. На меня — с его сыном на руках.</p><p>— Мне нужно идти, — сказал он.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Я не хочу.</p><p>— Я знаю.</p><p>Он наклонился. Поцеловал Женю в лоб — быстро, невесомо. Потом — меня. В губы. Мягко, коротко, одним прикосновением, от которого у меня по позвоночнику прошла волна.</p><p>Он выпрямился. Провёл ладонью по волосам. Одёрнул рубашку. За три секунды — снова TJ. Маска на месте, плечи расправлены, подбородок вверх.</p><p>Открыл дверь. За ней — Джису, с виноватым лицом и телефоном в руке.</p><p>— Идём, — сказал Тэджун.</p><p>Дверь закрылась. Шаги — быстрые, уверенные — удалились по коридору.</p><p>Я стояла с Женей на руках. Он спал, горячий и тяжёлый, и его дыхание щекотало мне шею. На столе — три стаканчика от мороженого. На экране — пустая сцена, залитая синим светом, и пустой зал, из которого уходили последние зрители.</p><p>Я прижала Женю крепче, уткнулась носом в его кудряшки и засмеялась. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить.</p><p>Три года я запирала все двери. Меняла замки, меняла адреса, меняла имена. Строила стены и копала рвы, и заливала их бетоном, и была уверена, что так — правильно, так — безопасно, так — нужно.</p><p>А он пришёл — и двери открылись сами.</p></section><section><title><p>Глава двадцать пятая</p></title><p>Глава двадцать пятая</p><p>Женя спал на диванчике, свернувшись калачиком, засунув кулак под щёку. Его губы шевелились во сне — беззвучно, сонно, — и ноги в сандаликах торчали за край, потому что он не вмещался целиком и решил эту проблему так, как решают все двухлетние дети: проигнорировал.</p><p>Я сидела рядом, слушала приглушённый гул расходящегося стадиона и листала телефон, не видя ни одной буквы. Голова гудела. От музыки, от баса, от всего — от вчерашнего вечера, от сегодняшнего утра, от ванильного мороженого и слова «папа», которое мой сын произносил теперь так часто, как будто наверстывал за два с половиной года тишины.</p><p>Дверь открылась.</p><p>Тэджун вошёл первым — уже не в сценическом, в чёрной футболке и джинсах, с влажными после душа волосами. Лицо — усталое, обычное, человеческое. За ним — Джису, на цыпочках, с таким выражением, как будто пробирался через минное поле. Потом Хан — бесшумно, прижимая палец к губам и яростно жестикулируя остальным, чтобы не шумели. Минхо втиснулся следом, и в руках у него было что-то огромное, рыже-белое, плюшевое, с бархатными ушами. Юнги скользнул последним — тень, молчание, спокойствие.</p><p>Пятеро взрослых мужчин. Каждый из которых час назад стоял на сцене перед гигантской толпой, двигался, пел, прыгал, держал в руках энергию целого стадиона. И вот — они крадутся на цыпочках по бетонной комнате за кулисами, стараясь не дышать, потому что на диване спит маленький мальчик.</p><p>Они подошли к дивану. Все пятеро. И присели — кто на корточки, кто на колено, полукругом, как перед алтарём. И смотрели.</p><p>Хан наклонился первым. Его мягкое лицо — близко, в полуметре от Жениного, — и он разглядывал спящего мальчика с выражением человека, который видит нечто невозможное.</p><p>— Посмотрите на него, — прошептал он по-корейски. Еле слышно, одними губами. — Это же маленький Тэджун. Один в один. Те же скулы, тот же подбородок, тот же…</p><p>— Но волосы, — Джису, тоже шёпотом, кивнул в мою сторону. — Волосы — мамины.</p><p>— Как у ангела, — выдохнул Хан.</p><p>Минхо пристроил плюшевого тигра на пол рядом с диваном — осторожно, придерживая, чтобы не упал и не зашуршал. Тигр был размером с самого Женю, рыже-белый, с вышитой улыбкой и бархатными лапами. Минхо посмотрел на Тэджуна с выражением торжественной гордости, и Тэджун покачал головой, но в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку.</p><p>Юнги сидел чуть в стороне. Молчал, смотрел — своими тихими, внимательными глазами, которые видели, кажется, больше, чем у остальных четверых вместе взятых. Потом сказал — одно слово, по-корейски, почти беззвучно:</p><p>— Красивый.</p><p>Женя вздохнул во сне, перевернулся, и его нога в сандалике дёрнулась и задела Хана по колену. Все пятеро замерли — одновременно, синхронно, с одинаковым выражением ужаса на лице, как будто кто-то выдернул чеку из гранаты. Секунда. Две. Женя почмокал губами, пробормотал что-то неразборчивое и затих. Пятеро парней одновременно выдохнули.</p><p>Джису посмотрел на Тэджуна — и в его взгляде, тёмном, остром, обычно ироничном, было что-то такое, от чего мне стало тепло и тревожно.</p><p>Тэджун наклонился и поднял Женю с дивана — легко, одним движением, подхватив под спину и колени. Женина голова откинулась и легла ему в сгиб локтя, кудри рассыпались по его руке, рот приоткрылся. Тэджун выпрямился, перехватил удобнее и посмотрел на меня.</p><p>— Поехали, — сказал он.</p><p>Я встала, подхватила Женин рюкзак, свою сумку. Парни поднялись тоже — все пятеро, одновременно, и расступились, пропуская нас к двери. И каждый — каждый, один за другим — сказал мне что-то, проходя мимо, тихо, негромко, по-корейски или по-английски, и от каждого из этих слов у меня сильнее сжималось горло.</p><p>Хан коснулся моего плеча — легко, мимолётно, как касаются чего-то хрупкого:</p><p>— Ева, мы очень рады, что вы здесь. По-настоящему.</p><p>Минхо — широкая улыбка, тёплые глаза, кивок в сторону плюшевого тигра:</p><p>— Это ему. Передайте, когда проснётся. Скажите — от хёна.</p><p>Юнги — молча, короткий наклон головы, и в этом жесте было столько уважения, что мне захотелось отвести глаза.</p><p>Джису задержался последним. Стоял в дверях, привалившись к косяку, и смотрел на Тэджуна — на его лицо, на Женю в его руках, на то, как тот прижимает сына к груди и даже не замечает, что делает это. И улыбнулся — не сценически, не для публики. По-настоящему, так что его острое лицо стало вдруг мягким и молодым.</p><p>— Маленький принц, — сказал он тихо. И повернулся ко мне: — Ева, он невероятный. Берегите его.</p><p>— Берегу, — сказала я. И голос мой был ломким и тихим.</p><p>Джису посмотрел на Тэджуна ещё раз — долгим, серьёзным взглядом.</p><p>Тэджун кивнул. Одним движением — коротким, тяжёлым, как клятва.</p><p>Джису ушёл. Дверь закрылась. И мы остались — трое.</p><p>Лимузин ждал у служебного входа. Тот же водитель, та же тёмная тишина за тонированными стёклами. Тэджун сел, не выпуская Женю, и устроил его у себя на коленях — голова в сгибе локтя, ноги свесились. Я села рядом, и дверь захлопнулась, и стадион, софиты, толпа — всё осталось снаружи.</p><p>Машина тронулась. Москва за окном — ночная, тёплая, в россыпи огней. Женя спал у Тэджуна на руках, и его ровное дыхание было единственным звуком в салоне. Тэджуновa ладонь лежала на Жениной спине — широкая, закрывающая почти целиком, — и поднималась и опускалась вместе с каждым вдохом. Он смотрел в окно, и свет фонарей скользил по его лицу — полосами, как ноты по нотному стану, — и я смотрела на них обоих и думала, что запомню эту картинку навсегда. Навсегда. Два профиля в полутьме — большой и маленький, одинаковые.</p><p>Ехали молча. Без слов, без музыки, без поднятой перегородки. Просто — тишина, и дорога, и спящий ребёнок, и наши руки, которые где-то по дороге нашли друг друга на сиденье и переплелись — сами, без спроса, без решения. Его большие пальцы гладили мои костяшки — медленно, машинально, как будто он не замечал, что делает это.</p><p>Машина остановилась. Наш двор. Фонарь, тополя, тёплый воздух. Женя не проснулся — даже когда Тэджун выходил из машины, даже когда ночной воздух ударил в лицо, даже когда мы поднимались по лестнице и на втором этаже соседская кошка метнулась из-под ног и Тэджун тихо выругался по-корейски, чуть не споткнувшись.</p><p>Третий этаж. Я открыла дверь — и на кухне горел свет. Мама. Не спит.</p><p>Она сидела за столом, с чашкой остывшего чая, и когда мы вошли — подняла голову и посмотрела. Молча. На Тэджуна в дверях — с её внуком на руках, усталого, тихого, совсем не похожего на человека с билборда. На Женю — обмякшего, спящего, с запрокинутой головой и свесившейся рукой.</p><p>Она встала и пошла по коридору, не дожидаясь приглашения. Открыла дверь Жениной комнаты, включила ночник, откинула одеяло. Движения точные, привычные, не требующие слов — она делала это каждый вечер два с половиной года, и её руки знали каждый шаг наизусть.</p><p>Тэджун вошёл и положил Женю в кроватку. Медленно, по сантиметру, убирая руку из-под его головы с такой осторожностью, как будто перекладывал хрустальную вазу. Женя нахмурился во сне, его губы поехали в сторону, он перевернулся на бок и подтянул колени — и все трое замерли и не дышали, пока он не затих.</p><p>Я присела у кровати и начала переодевать его — привычно, на автомате, движениями, которые мои руки могли бы делать во сне. Расстегнула сандалии, стянула их, поставила у стенки. Шорты — вниз, осторожно, по одной ноге. Футболка — через голову, придерживая затылок, чтобы не дёрнуть. Пижама — жёлтая, с обезьянками — сначала ноги, потом руки, потом пуговицы, маленькие, круглые, которые не попадали в петли, и мои пальцы дрожали, хотя я застёгивала их тысячу раз.</p><p>Тэджун стоял рядом и смотрел. На мои руки, на каждое движение, на каждый жест. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, сосредоточенный. Он запоминал. Как расстёгивать кнопки. Как просовывать руку в рукав, не потревожив. Как натянуть штанину на ногу, которая вечно поджимается. Он стоял и учился — молча, жадно, как человек, который опоздал на два с половиной года и теперь навёрстывает каждую секунду.</p><p>Мама достала из кармана халата упаковку влажных салфеток и подошла с другой стороны кроватки. Склонилась над Женей и начала оттирать ему лицо — осторожно, нежно, одной салфеткой, маленькими круговыми движениями. Щёки — там, где засохли капли мороженого. Уголки рта. Потом — руки: взяла его ладошку, расправила пальчики — один за одним, каждый, — и протёрла между ними, и под ногтями, и тыльную сторону, и запястье. Потом — вторую. Так же — медленно, тщательно, пальчик за пальчиком.</p><p>Женя забормотал. Что-то неразборчивое, длинное, сердитое — как будто ему снилось, что кто-то отнимает у него мороженое. Его ручка дёрнулась, пальчики сжались в кулак, и мама тихо положила свою ладонь поверх его кулачка и подержала — секунду, две, — и он расслабился, разжал пальцы и затих.</p><p>Тэджун наблюдал за маминым ритуалом — за её руками, спокойными, уверенными, знающими этого ребёнка лучше, чем он когда-либо будет знать. Лучше, чем он, может быть, когда-нибудь сможет. И я видела по его лицу — по еле заметному движению челюсти, по тому, как сузились его глаза, — что он это понимает.</p><p>Мама закончила. Убрала салфетки в карман. Натянула Жене одеяло до подбородка — ровно, аккуратно, заправив края. Наклонилась и поцеловала его в лоб — медленно, с закрытыми глазами, долго, прижавшись губами и не отпуская. Прошептала что-то — беззвучно, одними губами, то, что она шептала ему каждый вечер, и что я никогда не спрашивала, потому что это было только их — бабушки и внука.</p><p>Выпрямилась. И посмотрела на Тэджуна. Долго, прямо, без улыбки, без враждебности. Потом кивнула — коротко, еле заметно. Разрешение.</p><p>Он шагнул к кроватке. Наклонился. Его лицо — над Жениным, в свете ночника, в десяти сантиметрах. Два лица — одинаковых, невозможных, разделённых двадцатью двумя годами и двумя с половиной годами разлуки. Он поцеловал Женю в висок — осторожно, едва касаясь, задерживаясь, вдыхая. И я видела, как его рука легла на одеяло — поверх, рядом с Жениным кулачком, — и пальцы дрогнули, и сжались, и разжались.</p><p>Потом выпрямился. Отступил.</p><p>Я присела рядом. Поцеловала Женю в щёку — тёплую, мягкую, пахнущую влажными салфетками и молоком. Поправила одеяло, хотя мама уже поправила. Провела пальцем по его брови — лёгким, привычным жестом, от которого он всегда улыбается во сне. И он улыбнулся — краешком губ, не просыпаясь.</p><p>Мы вышли. Все трое, на цыпочках, и я прикрыла дверь — беззвучно, двумя руками, придерживая ручку.</p><p>В коридоре — тишина, полутьма, запах маминого чая и чуть слышный гул холодильника. Мы стояли — мама, Тэджун и я — и не знали, что сказать. Фонарь с улицы рисовал жёлтый прямоугольник на паркете. Тикали часы на кухонной стене — мерно, ровно, как метроном.</p><p>Тэджун выглядел так, как будто его выжали до последней капли и повесили сушиться. Два концерта за два дня, ночь без сна, встреча с сыном — всё это высосало из него все ресурсы, и он стоял в нашем коридоре, привалившись плечом к стене, и его веки опускались сами собой, тяжёлые, непослушные.</p><p>— Ты приедешь завтра?, — вырвалось у меня.</p><p>Он посмотрел на меня. Сквозь усталость, сквозь полузакрытые глаза, сквозь всё.</p><p>— Я уже приехал, — сказал он.</p><p>И протянул руку, и взял меня за талию, и притянул к себе — мягко, без рывка, без вчерашней ярости, просто притянул, и я оказалась у его груди, и его подбородок лёг мне на макушку, и он обнимал меня тяжело, устало, всем своим весом, как человек, который долго стоял и наконец нашёл, на что опереться.</p><p>Мама посмотрела на нас. Одну секунду. Не дольше. Её взгляд прошёлся по моему лицу, по его рукам на моей спине, по моим пальцам, вцепившимся в его футболку. И она приняла решение — я увидела это по тому, как чуть расслабились её плечи, как разжались губы, как она опустила глаза. Не одобрение. Не прощение. Принятие. Тихое, усталое, материнское.</p><p>Она повернулась и ушла к себе. Шаги — мягкие, привычные. Щёлкнула дверь спальни. Ни слова, ни вздоха.</p><p>Мы остались в коридоре. Его руки на моей спине, мой лоб на его груди, его сердце — глухие удары — под моей щекой.</p><p>— Пойдём, — прошептала я.</p><p>И повела его к себе.</p><p>Закрыла дверь. Повернула замок — тихо, осторожно. Комната — в полутьме, свет фонаря из окна, стопка нот на подоконнике, Женины рисунки на стене.</p><p>У меня в голове крутилась тысяча вопросов, которые нужно было задать. Как теперь всё будет? Он живёт в Сеуле, мы — здесь. Контракт, группа, туры — он не может просто остаться. А Женя — Женя сегодня утром узнал слово «папа», и завтра проснётся и будет искать, и что я скажу ему, если Тэджуна не будет рядом? И через неделю? И через месяц? Что будет с нами — с ним и со мной, с тем, что было вчера в гримёрке и сегодня утром в моей кровати? Мы — кто? Родители? Любовники? Бывшие, которые снова? Или — никто, двое людей, которых связывает ребёнок и физическое влечение, и больше ничего?</p><p>Я открыла рот — сказать всё это, вывалить, разложить по полочкам, обсудить, как взрослые люди, —</p><p>А он прижал меня к стене.</p><p>Мягко, тяжело, всем телом, как несколько минут назад в коридоре, — только теперь его ладони обхватили моё лицо, и его губы нашли мои, и все мои вопросы растворились, как сахар в кипятке, потому что невозможно думать о контрактах и Сеуле, когда тебя целуют так, как будто от этого поцелуя зависит, будет ли завтра.</p><p>Он целовал меня медленно, долго, глубоко, и его пальцы в моих волосах были нежными, и его тело прижималось к моему с тяжёлой, тёплой настойчивостью, и я чувствовала его нежность — в каждом движении, в каждом выдохе, — и это делало всё мягче, тише, как музыку, которую играют на пиано.</p><p>Мои руки скользнули под его футболку — по горячей спине, по мышцам, которые вздрогнули под моими пальцами. Он втянул воздух через стиснутые зубы и углубил поцелуй, и его руки спустились с моего лица на шею, на плечи, на талию, потянули мою кофту вверх, и я подняла руки, помогая, и его губы тут же оказались на моей ключице, и я запрокинула голову и закрыла глаза.</p><p>Мы добрались до кровати — не знаю как, помню только его руки, мои руки, и как мы падали на матрас, сцепившись, не разрывая поцелуя, и его вес — горячий, правильный, — и мои пальцы, стягивающие с него футболку.</p><p>Всё было медленным. Как «Лунный свет» — от первой ноты к последней, тягуче, нежно, невыносимо. Его руки на моём теле — каждое прикосновение долгое, ленивое, как будто у нас впереди вечность. Его дыхание — в моё ухо, на мою шею, тёплое, сбивающееся. Я впивалась пальцами в его спину, его плечи, гладя, длинными, медленными движениями. Его голос — шёпот, бессвязный, на двух языках, моё имя вперемешку со словами, которых я не понимала, но чувствовала каждое.</p><p>Мне было хорошо. Так хорошо, что хотелось остановить время, заморозить его, запаять в янтарь — вот эту секунду, и эту, и вот эту — чтобы потом, в какой-нибудь холодный ноябрьский вечер, когда он будет в Сеуле, а я — здесь, достать и согреться.</p><p>Потом — тишина. Его голова на моей груди, мои пальцы в его волосах — ещё влажных после душа, мягких, пахнущих чем-то незнакомым и одновременно знакомым до боли. Его дыхание — тяжёлое, замедляющееся, успокаивающееся. Моё сердце — быстрое, постепенно находящее ритм.</p><p>За окном — московская ночь. Фонарь. Тополя. Где-то далеко — гудок поезда, долгий, тоскливый, растворяющийся в тёплом воздухе.</p><p>— Тэджун, — сказала я тихо.</p><p>Молчание. Его рука на моём животе — тяжёлая, расслабленная.</p><p>— Тэджун?</p><p>Ровное, глубокое дыхание. Ресницы — неподвижные, тёмные полукружия на скулах.</p><p>Он уснул. На мне, в моей кровати, в моей комнате, через стену от нашего сына. Уснул мгновенно, как падают — рухнул сразу после прокатившейся по нам волне, провалился, отключился, измотанный до предела. Как Женя — без перехода, без капризов, без «ещё пять минут». Отец и сын. Оба засыпали одинаково — мгновенно и бесповоротно.</p><p>Я лежала под ним — под его весом, под его теплом, под ритмом его сердца, которое билось мне в рёбра, медленно, ровно, как метроном. Его волосы щекотали мне подбородок. Его рука поднималась и опускалась вместе с моим дыханием.</p><p>Завтра будет разговор. Длинный, трудный, необходимый. Сеул и Москва. Контракты и расписания. Его мир и мой. Юна и мама. Продюсеры и тридцать тысяч в месяц. Всё это ждало — за стенами этой комнаты, за этой ночью, за утром.</p><p>Но сейчас — его дыхание на моей коже. Его сердце в моих рёбрах. Его ладонь на моём животе. И за стеной — тихое сопение нашего сына, который сегодня впервые уснул на руках своего отца.</p><p>Сейчас — этого достаточно.</p><p>Я закрыла глаза. Мне было тепло, и тяжело, и спокойно, и страшно, и счастливо — всё разом, в одном аккорде, который звучал нестройно и правильно одновременно.</p><p>И я уснула. Под мерный ритм двух сердец — его и моего, — которые бились в темноте, не совпадая, но стремясь совпасть.</p><p>А за окном московская ночь перетекала в рассвет, и небо на востоке розовело, и где-то в Сеуле — на другом конце земли — начинался день, в котором Ким Тэджун числился пропавшим, и его менеджеры сходили с ума, и журналисты строчили заголовки.</p><p>Но он спал. В хрущёвке на «Бауманской». На моей груди. С улыбкой, которую я видела только в темноте, которую не видел никто, кроме меня.</p><p>И мне хватило.</p></section><section><title><p>Глава двадцать шестая</p></title><p>Глава двадцать шестая</p><p>Утро началось с запаха блинов.</p><p>Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где нахожусь, — потому что всё было неправильно. Свет падал не с той стороны, подушка пахла не так, и моя рука лежала не на матрасе, а на чём-то тёплом, твёрдом, живом. Его грудь. Он лежал на спине, одна рука — под моей головой, другая — на моей талии, и его дыхание поднимало и опускало мою щёку в медленном, ровном ритме.</p><p>Из кухни — звон посуды, мамин голос, Женин смех. И запах блинов — густой, масляный, обволакивающий. Мама готовила завтрак. Несмотря ни на что — готовила, потому что мама всегда готовит, в любых обстоятельствах, хоть конец света, хоть корейский поп-идол в кровати дочери.</p><p>Тэджун открыл глаза. Посмотрел на потолок. Потом — на меня. И на его лице — сонном, с полоской от подушки на щеке — появилось выражение, которое я видела только дважды в жизни: когда он впервые увидел Женю на фотографии и когда Женя вчера уснул у него на плече.</p><p>— Доброе утро, — сказал он. Голос — хриплый, низкий, утренний.</p><p>— Доброе —, сказала я.</p><p>Мы лежали и смотрели друг на друга, и из кухни доносилось:</p><p>— Бабуля, а папа ещё спит?</p><p>— Спит, Женечка.</p><p>— А когда он плоснётся?</p><p>— Когда проснётся.</p><p>— А можно я его лазбужу?</p><p>— Нет. Ешь блинчик.</p><p>Тэджун усмехнулся. Тихо, одними губами.</p><p>— Твоя мама — генерал, — сказал он.</p><p>— Это да.</p><p>Он сел, потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам. Я смотрела на его спину — мускулистую, с красными полосами от моих ногтей, оставшимися со вчерашней ночи. Он обернулся, поймал мой взгляд, и по его губам скользнула тень усмешки.</p><p>— Не смотри так, — сказал он. — Иначе мы не дойдём до завтрака.</p><p>Я бросила в него подушкой.</p><p>На кухне нас ждала картина, от которой у меня сжалось сердце от чего-то тёплого, щемящего, не имеющего названия.</p><p>Женя сидел за столом, перемазанный вареньем от ушей до подбородка, и рисовал на салфетке фломастером. Мама раскладывала блины по тарелкам. Аркадий Львович читал газету — бумажную, он, наверное, единственный человек в Москве, который до сих пор покупает бумажные газеты, — и пил кофе.</p><p>Женя увидел Тэджуна и подскочил на стуле.</p><p>— Папа! — и потянулся к нему обеими руками, роняя фломастер, салфетку и вилку одновременно.</p><p>Тэджун подошёл, подхватил его со стула и посадил к себе на колени. Женя тут же начал показывать ему рисунок на салфетке — что-то круглое с палочками, отдалённо напоминающее паука.</p><p>— Это ты, папа! — заявил он гордо.</p><p>— Красивый, — сказал Тэджун, разглядывая кружок с палочками с совершенно серьёзным лицом.</p><p>— А это мама! — Женя ткнул пальцем в другой кружок, побольше, с жёлтыми каракулями сверху. — У неё волосы.</p><p>— Вижу.</p><p>— А это я! — третий кружок, самый маленький, между двумя большими. — Я посередине.</p><p>Тэджун посмотрел на рисунок. Три кружка — большой, маленький, и ещё один большой. Посередине — Женя. Между папой и мамой.</p><p>Мама поставила перед Тэджуном тарелку с блинами. Он поблагодарил, она кивнула. Аркадий Львович сложил газету и протянул ему сметану, и они обменялись кивками — коротко, по-мужски, без лишних слов.</p><p>Мы завтракали. Женя сидел у Тэджуна на коленях и кормил его блинами, запихивая куски ему в рот с энтузиазмом, от которого Тэджун давился и кашлял, а Женя хохотал. Мама пила чай и наблюдала — с выражением, которое колебалось между «господи, помоги» и чем-то тёплым, что она прятала за чашкой.</p><p>Потом его телефоны начали звонить. Оба — рабочий и личный — один за другим, непрерывно, как два обезумевших будильника. Он посмотрел на экраны, отклонил все вызовы, убрал телефоны в карман, и четыре минуты было тихо. Потом — снова. Он вздохнул.</p><p>— Мне нужно ответить, — сказал он.</p><p>Вышел в коридор. Я слышала его голос — по-корейски, быстро, жёстко. Короткие фразы, длинные паузы, в которых на том конце провода, очевидно, кричали. Потом — второй звонок. Третий. Четвёртый.</p><p>Он вернулся через пятнадцать минут. Сел за стол, и по его лицу я поняла — что-то изменилось. Маска вернулась, не полностью, но края проступали, как карандашный набросок под слоем краски.</p><p>— Тур, — сказал он коротко. — Послезавтра — Варшава. Потом Прага, Берлин, Париж. Три недели.</p><p>Женя, который ковырял блин на тарелке, поднял голову.</p><p>— Папа, ты уедешь?</p><p>Тэджун посмотрел на него. И я увидела, как дрогнуло его лицо — на долю секунды, не дольше.</p><p>— Мне нужно работать, Женя.</p><p>— А потом приедешь?</p><p>— Приеду.</p><p>Женя нахмурился. Обдумал. Потом спросил:</p><p>— А можно я с тобой?</p><p>Тишина. Мама замерла с чайником в руке. Аркадий Львович опустил газету. Я перестала дышать.</p><p>Тэджун посмотрел на меня. Прямо, серьёзно, без усмешки, без игры. И сказал:</p><p>— Ева, отпусти его со мной на сегодня. На несколько часов. Мне скоро уезжать — послезавтра Три недели его не увижу. Дай мне хотя бы сегодняшний день.</p><p>Каждое слово — точное, выверенное. Он не давил, не требовал, не угрожал судом. Он просил. И от этого было труднее, чем от угроз, потому что отказать ярости легко, а отказать просьбе — когда твой сын сидит у этого человека на коленях и крутит ему палец — невозможно.</p><p>Я посмотрела на маму. Она стояла с чайником и смотрела на меня, и в её глазах было: «Решай сама».</p><p>— К вечеру привезёшь обратно, — сказала я. — К семи. И позвони мне, если он заплачет или попросится домой.</p><p>— Позвоню.</p><p>— И никакого мороженого перед обедом.</p><p>— Хорошо.</p><p>— И…</p><p>— Ева, — он посмотрел на меня. — Я справлюсь.</p><p>Он забрал Женю в десять. Приехал на машине с детским креслом, которое кто-то из его людей купил и установил за ночь. Женя залез, осмотрел его критически и сказал: «Нормально». Тэджун пристегнул его, проверил ремни, посмотрел на меня — коротко, серьёзно — и уехал. С моим сыном. Впервые без меня.</p><p>Я стояла у подъезда и смотрела, как машина выезжает со двора, и чувствовала это — пустоту, тянущую, ноющую, как будто от меня оторвали что-то живое. Женя — далеко. С человеком, которого знает два дня.</p><p>Мама стояла рядом. Молчала. Потом положила мне руку на плечо и сказала:</p><p>— Он вернёт его.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Тогда дыши.</p><p>Я дышала. Через силу, считая вдохи, как считаю такты.</p><p>Студия на Пречистенке. Кастинг. Двадцать три ребёнка — один за другим, один талантливее другого. Девочка из Новосибирска, которая играла Рахманинова так, что у меня мурашки шли от затылка до пяток. Мальчик из Казани, десять лет, Лист, третья этюда — пальцы летали по клавишам, и Мацуев хлопнул ладонью по столу и сказал: «Берём». Мальчик расплакался. Его мама в зале расплакалась. Оператор снимал крупным планом.</p><p>Я сидела в жюри, улыбалась на камеру, комментировала, слушала, оценивала — и каждые полчаса проверяла телефон. Ничего. Тэджун не звонил, не писал. Женя не плакал — значит, всё хорошо. Или — значит, я не знаю, что происходит.</p><p>Дмитрий был рядом весь день. Приносил воду, обсуждал формат, решал проблемы с операторами. Смотрел на меня — тепло, внимательно, чуть дольше, чем нужно. Я принимала это молча, с виной, которая не уменьшалась.</p><p>После съёмки — восемь вечера — я сидела в гримёрке, снимала макияж и набрала Тэджуна.</p><p>— Да? — его голос, на фоне — Женин смех.</p><p>— Как он?</p><p>— Отлично. Мы в парке. Он съел два банана и покатался на каруселях.</p><p>— Он не плакал?</p><p>— Ни разу.</p><p>— Он спрашивал про меня?</p><p>Пауза.</p><p>— Один раз. Я сказал, что мама на работе и скоро приедет.</p><p>— Я приеду сейчас. Куда?</p><p>Он назвал адрес. Я записала, вызвала такси и поехала — через вечернюю Москву, через пробки, через переулки, ничего не видя, ничего не замечая, потому что в голове стучало одно: к Жене, к Жене, к Жене.</p><p>Такси остановилось у высокого забора. Частная территория, охранник, список. Меня пропустили. Дорожка — мимо подстриженных кустов, мимо фонтана, мимо деревьев. Какая-то резиденция, гостевой дом — из мира Тэджуна, в который я не вписывалась.</p><p>Я увидела их издалека.</p><p>Сначала — Женю. Его кудри — яркие в вечернем свете — мелькали между кустами. Он бежал по траве, размахивая руками, хохоча.</p><p>Потом — женщину.</p><p>Она стояла на дорожке, и Женя бежал к ней, и она наклонилась, и подхватила его, и подняла на руки.</p><p>Я остановилась.</p><p>Блондинка. Кудри — белые, уложенные, идеальные. Голубые глаза. Кукольное лицо, тонкие запястья, улыбка, от которой хотелось бить посуду.</p><p>Хан Юри.</p><p>Она держала моего сына на руках. Моего Женю. Прижимала к себе, и он — мой сын, который не идёт к чужим, который прячется за мою ногу, когда к нему обращается незнакомый, — сидел у неё на руках и трогал её серёжку, и она смеялась, и он смеялся, и они были похожи — белые кудри, голубые глаза, — как мать и сын.</p><p>Как мать и сын.</p><p>Девушка, которую специально подобрали, чтобы она выглядела как я. Копия. Улучшенная версия. И вот — она держит моего ребёнка, и он смеётся ей в лицо, и тянет её за серёжку, и ей — весело, и ему — весело, и мир рушился, рушился, рушился.</p><p>Она подняла глаза. Увидела меня. И её улыбка — весёлая, лёгкая — погасла. Не от страха. От чего-то другого. От понимания, может быть. От того, что она увидела моё лицо и прочитала на нём всё, что я чувствовала.</p><p>Я стояла на дорожке, и мои ноги не двигались, и мои руки сжались в кулаки, и всё моё тело было одной натянутой струной, готовой лопнуть.</p><p>Юри. С моим сыном. На руках. Женщина, которая целовала его отца на камерах. Женщина, фотографию которой мне показали в больнице, пока я теряла кровь. Женщина, из-за которой — из-за одного кадра, из-за одного поцелуя, настоящего или нет — я сбежала, и спрятала сына, и три года жила в тени.</p><p>И вот она стоит передо мной и держит моего ребёнка, и он трогает её серёжку и смеётся.</p><p>Юри смотрела на меня. Я смотрела на неё. А между нами — Женя, который не понимал ничего и улыбался — широко, — обнимая за шею женщину, которую я ненавидела больше всех на свете.</p></section><section><title><p>Глава двадцать седьмая</p></title><p>Глава двадцать седьмая</p><p>Наверное, я бы убила её.</p><p>В ту секунду — когда я стояла на дорожке и смотрела, как она держит моего сына, как он трогает её серёжку и смеётся ей в лицо, — во мне не осталось ничего человеческого. Ни разума, ни здравого смысла, ни воспитания, ни маминых уроков, ни двадцати двух лет цивилизованной жизни. Осталась только ярость — первобытная, звериная, материнская, — от которой потемнело в глазах и загудело в ушах, и ноги понесли меня вперёд раньше, чем я успела подумать.</p><p>Я рванула к ней.</p><p>Юри увидела меня — и её лицо исказилось от страха. Глаза округлились, рот приоткрылся, и она инстинктивно отступила на шаг, прижимая Женю к себе, — и от этого жеста, от того, что она прижала моего ребёнка к себе, как своего, мне захотелось выть.</p><p>Я наверное выглядела как фурия. Нет — хуже. Как женщина, у которой забирают единственное, ради чего она жива.</p><p>Тэджун перехватил меня в трёх шагах от неё. Его руки обхватили меня поперёк — крепко, обеими, замкнув за спиной, — и притянули к себе, и я упёрлась ему в грудь, и рвалась, рвалась из его рук, молча, стиснув зубы, потому что Женя был рядом и я не могла кричать, не могла напугать его, не могла показать ему, что мама сейчас готова разорвать человека голыми руками.</p><p>— Тихо, — Тэджун шептал мне в ухо, прижимая крепче, — тихо, тихо, Ева, любимая. Послушай. Он просился к маме и начал плакать, сильно, я не знал, что делать, и тут Женя увидел Юри и побежал к ней сам. Она не забирала его, он сам к ней побежал. Прости меня, это случайно вышло.</p><p>Он целовал меня в шею — между словами, между вдохами, — и его голос, низкий, бархатный, обволакивающий, вливался мне в ухо, и я думала сквозь ярость: вот, я опять ведусь. Ведусь на этот голос, как дура на дудочку Крысолова. Он знает, что делает. Он всегда знает — как наклонить голову, как понизить тон, как прошептать «любимая» так, чтобы у меня размякли кулаки.</p><p>— Прости, — его губы на моей шее, на моём виске, горячие, мягкие. — Она просто оказалась рядом. Случайно. Я бы не допустил…</p><p>Я перестала рваться. Не потому что простила — потому что устала. Ярость выжигает, как напалм: быстро и дотла. Я стояла в его руках, тяжело дыша, и смотрела на Юри поверх его плеча, и она смотрела на меня — испуганная, растерянная, с Женей на руках, — и между нами была пропасть, которую нельзя перейти.</p><p>— Я спокойна, — сказала я. Ровным голосом, от которого Тэджун, я уверена, не поверил ни одному слову. — Можешь меня отпустить.</p><p>Он помедлил. Потом медленно разжал руки. Отступил на полшага</p><p>И тут Женя увидел меня.</p><p>— МАМА!</p><p>Юри выпустила его мгновенно — разжала руки, и он скатился с неё, как мячик, приземлился на траву и побежал. Маленький, босой — где-то по дороге потерял сандалию, — с раскинутыми руками, на полной скорости. Врезался мне в ноги, обхватил за колени, задрал голову.</p><p>— Мамочка!</p><p>Я подхватила его. Прижала к себе — крепко, больно, так что он пискнул, — и уткнулась лицом в его волосы, и вдохнула, и стояла так, не двигаясь, вцепившись в его маленькое тело, как в спасательный круг. Он пах травой, и бананами, и чем-то сладким, и солнцем, и собой, и он был здесь, в моих руках, мой, никому не отданный.</p><p>— Мама, ты чего? — он потрогал моё лицо ладошкой.</p><p>— Ничего, зайчик. Соскучилась.</p><p>Он устроился у меня на руках, обхватил за шею, прижался щекой к моей щеке — горячей, мягкой, — и я почувствовала, как его маленькое сердце колотится, быстро-быстро, от бега и от радости. Потом он повернул голову и посмотрел на Юри, которая стояла в нескольких шагах и не двигалась. Посмотрел — и снова на меня.</p><p>— Мам, — сказал он задумчиво. — Эта тётя похожа на тебя. Но она не ты. — Помолчал. И добавил, уткнувшись носом мне в шею: — Я тебя люблю.</p><p>У меня перехватило горло. Я прижала его крепче и закрыла глаза.</p><p>— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Больше всего на свете.</p><p>Юри сделала шаг к нам. Осторожный, маленький, как человек, который приближается к дикому животному и не уверен, что выживет.</p><p>— Ева, — сказала она. Мягко, виновато. — Простите. Я не хотела… Он плакал, и я просто…</p><p>Я посмотрела на неё. Молча. Твёрдо. И она осеклась.</p><p>— Он такой хорошенький, — продолжила она, чуть тише, с улыбкой, которая была слишком старательной, чтобы быть естественной. — Просто мечта, а не ребёнок. Такой ангел. Я… — она запнулась и засмеялась, нервно, трогая серёжку, которую минуту назад трогал Женя, — я тоже хочу такого ангелочка когда-нибудь.</p><p>Я окаменела.</p><p>Такого ангелочка. Она хочет такого ангелочка. Такого — какого? От кого? Понятно, куда она клонит. Понятно, от кого получаются такие ангелочки. Вот от этого мужчины, который стоит в трёх шагах и смотрит на меня с выражением, которое я прочитала мгновенно, — ему нравится, что я ревную. Нравится. Ему — нравится.</p><p>Я почувствовала, как закипаю снова.</p><p>Тэджун стоял и улыбался. Руки в карманах, голова чуть набок, и эта его улыбка — ленивая, тёплая, довольная, — от которой мне хотелось уменьшить его привлекательность. Конкретно — расцарапать ему физиономию. Четырьмя ногтями, сверху вниз, от виска до подбородка. Чтобы завтра на обложке Vogue Korea было не идеальное лицо, а следы моих когтей.</p><p>Да и ей тоже. Ей — в первую очередь.</p><p>Я стиснула зубы и улыбнулась. Вежливо, холодно, так, как умеют улыбаться только русские женщины, когда хотят убить, но не могут, потому что на руках ребёнок.</p><p>— Спасибо, Юри. Женя действительно чудесный ребёнок. Уверена, у вас тоже когда-нибудь будут замечательные дети. — Пауза. — От более подходящего мужчины.</p><p>Юри моргнула. Улыбка застыла. Она посмотрела на Тэджуна — быстро, растерянно, — потом снова на меня.</p><p>— Ну, мне, наверное, пора, — сказала она. — Завтра репетиция, и…</p><p>— Конечно, — сказала я. — Всего хорошего.</p><p>Она ушла. Быстро, цокая каблуками по дорожке, не оборачиваясь. Её белые кудри — фальшивые, крашеные, подобранные под мои — покачивались в такт шагам, и я смотрела ей в спину и думала: иди. Иди и не возвращайся. И не трогай моего сына. Никогда.</p><p>Тэджун подошёл ко мне. Всё ещё улыбался.</p><p>— Не смотри на меня так, — процедила я.</p><p>— Как?</p><p>— Как будто тебе это нравится.</p><p>— Что — это?</p><p>— Ты прекрасно знаешь, что.</p><p>Он усмехнулся и открыл рот — ответить, наверняка что-нибудь самодовольное и невыносимое, — но его телефон зазвонил.</p><p>Он посмотрел на экран. И его лицо изменилось — мгновенно, как щелчок тумблера. Улыбка исчезла, плечи выпрямились, подбородок чуть приподнялся. Я знала это выражение — его рефлекс, его автоматическая реакция на одного-единственного человека.</p><p>— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.</p><p>— Мама, — сказал он.</p><p>Он нажал «ответить» и включил видеосвязь.</p><p>Экран вспыхнул, и на нём появилось лицо — красивое, холодное, с высокими скулами и тёмными глазами, которые я помнила до последней чёрточки. Юна. Госпожа Пак. Волосы — безупречные, уложенные, ни единого волоска не на месте. Губы — тонкие, подкрашенные, сжатые в линию. За её спиной — интерьер, который я узнала: зимний сад. Орхидеи. Японские камелии из Киото.</p><p>Она заговорила по-корейски — быстро, резко, и я разобрала: «Сон Джин сказал», «слухи», «ребёнок», «что происходит». Тэджун отвечал — коротко, спокойно, тем тоном послушного сына, который я слышала только в её присутствии. Даже через экран, через тысячи километров, она управляла им — голосом, интонацией, молчанием.</p><p>Потом он сделал то, чего она не ожидала.</p><p>Он повернул камеру.</p><p>На Женю.</p><p>Мой сын сидел у меня на руках, жевал банан, который неизвестно откуда добыл, и разглядывал жука на листке ближайшего куста. Когда камера повернулась к нему — он поднял глаза, увидел лицо на экране и посмотрел с любопытством, склонив голову набок.</p><p>На том конце — тишина. Абсолютная, оглушительная тишина.</p><p>Юна смотрела на Женю. На его лицо — повёрнутое к камере, освещённое вечерним солнцем, с бананом в руке и зелёной крошкой на щеке. На его скулы, на его глаза, на его брови. На всё, что он унаследовал от её сына. Смотрела — и молчала. Секунду, две, три, пять.</p><p>Потом Юна подняла руку — медленно, как во сне — и прижала пальцы к губам. И я увидела — на экране, в маленьком окошке видеозвонка — как у неё блеснули глаза. Юна. Госпожа Пак. Женщина, которая назвала меня потаскухой и содержанкой. У которой не дрогнул голос, когда она выбрасывала меня из своей жизни. У этой женщины — блеснули глаза.</p><p>— Тэджун, — прошептала она. По-корейски, сдавленно, из-под пальцев. — Это…</p><p>— Это твой внук, — сказал Тэджун. Ровно, спокойно. — Его зовут Женя.</p><p>Юна молчала. Смотрела на экран, и её пальцы на губах подрагивали, и я видела, как она борется с собой — с чем-то внутри, что рвалось наружу и что она привыкла держать под замком.</p><p>— Покажи ближе, — прошептала она.</p><p>Тэджун шагнул ко мне, поднёс камеру к Жениному лицу. Женя посмотрел на экран — прямо, без страха, с тем чистым, открытым любопытством, которое есть у детей и нет у взрослых.</p><p>— Пливет, — сказал он. И помахал ручкой.</p><p>У Юны вырвался звук — тихий, короткий, — который я не смогла бы описать. Не всхлип, не вздох.</p><p>— Он говорит по-русски, — сказала она. Как будто это было удивительно. Как будто она ожидала, что он заговорит по-корейски.</p><p>— Он живёт в России, — сказал Тэджун. Мягко, но с нажимом.</p><p>— Тэджун-а, — Юна выпрямилась, убрала руку от губ. Её лицо — за три секунды — снова стало собранным, властным, тем самым, которое я помнила. — Он прекрасен. Он — вылитый ты в детстве.</p><p>Она анализировала его лицо, как искусствовед анализирует полотно, — по деталям, по линиям, по происхождению каждой черты.</p><p>— Женя — это хорошо, — сказала Юна. И в её тоне появились те нотки, которые я слышала, когда она командовала прислугой, организовывала ужины и решала судьбы. — Для России — хорошо. Но ему нужно корейское имя. Он — Ким. Он должен носить имя рода.</p><p>Тэджун посмотрел на меня. Быстро, искоса. Я стояла с Женей на руках и слушала, как его мать — через экран телефона, через тысячи километров — уже распоряжалась моим сыном.</p><p>— Джину, — сказала Юна. Уверенно, без паузы, как будто она думала об этом не минуту, а годы. — Ким Джину. «Джин» — драгоценный, «У» — вселенная. Драгоценная вселенная. В честь бабушки Сон Хи — первый иероглиф тот же.</p><p>В честь бабушки, которая была пианисткой. В честь женщины, ради памяти которой Тэджун спонсировал конкурс Шопена. В честь — в каком-то смысле — того, что связало нас.</p><p>Тэджун молчал. Смотрел на экран, и я не могла прочитать его лицо.</p><p>— Ким Джину, — повторил он.</p><p>— Да, — Юна кивнула. — Ким Джину. Передай… — она запнулась, и я поняла: она хотела сказать «передай ей», «передай этой женщине», «передай матери», — но не смогла выбрать слово. — Передай Еве, — сказала она наконец, и моё имя в её устах прозвучало странно, непривычно, как будто она произнесла его впервые, — что я хочу увидеть внука.</p><p>Тэджун посмотрел на меня. Я стояла с Женей на руках и смотрела на экран, на лицо женщины, которая три года назад разбила орхидею в зимнем саду и обвинила в этом меня, и назвала потаскухой, и сделала всё, чтобы вычеркнуть меня из жизни своего сына. И эта женщина только что дала моему ребёнку корейское имя — красивое, тёплое, связанное с семьёй, которая была и моей тоже, хотя меня из неё вышвырнули.</p><p>Женя дожевал банан, вытер руку о мою кофту и сказал, глядя на экран:</p><p>— Мама, а это кто?</p><p>— Это твоя бабушка, — сказал Тэджун. По-русски, глядя на Юну на экране. — Она живёт далеко. В Сеуле.</p><p>— Ещё одна бабушка? — Женя округлил глаза. — У меня уже есть бабуля!</p><p>— Бывает и две, — сказал Тэджун.</p><p>Женя обдумал эту информацию с выражением человека, столкнувшегося с бюрократической сложностью.</p><p>— Ладно, — сказал он наконец. И помахал экрану: — Пливет, бабушка!</p><p>На экране — Юна. Госпожа Пак. Жена Пак Мин Хо, хозяйка дома с зимним садом и орхидеями, женщина, которую боялась вся корейская элита. Она смотрела на маленького мальчика, который махал ей банановой рукой и называл бабушкой, — и у неё тряслись губы.</p><p>— Аньён, — прошептала она. — Аньён, Джину.</p><p>Женя нахмурился.</p><p>— Я не Джину. Я Женя!</p><p>Юна посмотрела на Тэджуна. Тэджун посмотрел на меня. Я посмотрела на Женю.</p><p>— Ты — и Женя, и Джину, — сказал Тэджун. — Два имени. Одно — русское, другое — корейское.</p><p>Женя задумался. Два имени. Два — это много, это серьёзно, это интересно. Его лицо просветлело.</p><p>— Как у супергероя? — спросил он. — У них тоже два имени!</p><p>Тэджун засмеялся. По-настоящему, тихо, глубоко, и на экране — Юна тоже засмеялась, или что-то близкое к смеху, что-то, что я не думала, что увижу когда-нибудь на её лице.</p><p>— Да, — сказал Тэджун. — Как у супергероя.</p><p>Женя надулся от гордости и выпрямился у меня на руках, и расправил плечи, и посмотрел в камеру с таким царственным достоинством, что Юна на экране прижала руку к груди.</p><p>— Я — Женя Джину! — объявил он на весь парк. — Я супергелой!</p><p>Тэджун смотрел на него. Юна смотрела на него. Я смотрела на него. И все трое — все трое, включая женщину, которая ненавидела меня три года назад, — молчали. Потому что этот маленький человек на моих руках, с бананом на подбородке и огнём в глазах, только что объединил нас. Без усилий, без переговоров, без юристов. Просто — существуя. Просто — будучи собой.</p><p>Ким Джину. Женя Мадич. Мой сын. Его сын.</p><p>Наш супергерой.</p></section><section><title><p>Глава двадцать восьмая</p></title><p>Глава двадцать восьмая</p><p>Юна отключилась, и экран погас, и в парке стало тихо. Вечернее солнце, шелест листьев, далёкий гул города за забором. Женя вертелся у меня на руках, пытаясь поймать бабочку, которая кружила над кустом.</p><p>Я посмотрела на Тэджуна. Он убирал телефон в карман, и на его лице ещё держалось то мягкое выражение, которое появлялось, когда он говорил с матерью, — послушное, раздражающее до скрежета зубов.</p><p>— Тэджун, — сказала я. Ровно, тихо, контролируя каждый звук. — С именем своего сына я определилась два с половиной года назад. Когда рожала его одна, в московском роддоме, без тебя. Я дала ему имя, и это имя — Женя. И менять его я не собираюсь.</p><p>Он посмотрел на меня. Спокойно, прямо.</p><p>— Я тоже имею право на выбор имени для своего сына, — сказал он. — Джину — это не замена. Это второе имя. Корейское. Для корейской части его семьи.</p><p>Злость ударила в голову — горячо, быстро, до звона в висках. Я открыла рот, хотела сказать — многое, — но Женя сидел у меня на руках и ловил бабочку, и его лицо было таким беззаботным, таким светлым, что я стиснула зубы до хруста и проглотила всё, что рвалось наружу.</p><p>— Я и так назвала его в честь тебя, — прошипела я, натянув на губы улыбку такую ядовитую, что ей можно было травить крыс. — По твоему же имени. Женечка. Помнишь? Или ты забыл, как тебя звали, пока ты жил на Сахалине?</p><p>Он смотрел на меня не мигая. Его лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула.</p><p>— Да, — сказал он. — Это моё имя. И я благодарен за это. Но для Кореи нужно корейское имя. И в этом мама права.</p><p>— Твой сын живёт здесь, — я чувствовала, как голос поднимается, и зажимала его, вдавливала обратно в горло, потому что Женя, потому что нельзя, потому что потом. — Здесь, Тэджун. В Москве. В России. И никуда ехать не собирается.</p><p>Он засунул руки в карманы. Выпрямился. И посмотрел на меня тем взглядом — ледяным, тяжёлым, от которого температура в парке упала на десять градусов.</p><p>— Ева, — сказал он. Медленно. Отчётливо. — Не вынуждай меня на действия, которые тебе не понравятся.</p><p>Удар. Под дых, точный, без замаха. Я ахнула — не от боли, от обиды. От того, что снова — снова — повелась. Снова поверила. Снова открылась, впустила, доверила. Отдала ему сына на целый день — впервые, превозмогая себя, превозмогая мамины предупреждения, превозмогая каждый инстинкт, который кричал «не отпускай». И что получила?</p><p>Юри. Юри, которая держала моего ребёнка на руках. Юри его любовница трогала моего сына. Своими грязными руками.</p><p>И Юна. Через экран, через тысячи километров — уже распоряжается. Уже выбирает имя. Уже командует. «Ему нужно корейское имя.» Уже. Через час после знакомства.</p><p>И он — «не вынуждай меня». Угрожает. Снова. Как вчера в гримёрке, как всегда — мягко, вежливо, с ледяной улыбкой, за которой стоят юристы, деньги и власть, с которой я не могу тягаться.</p><p>Считаться со мной они не собираются. Никто из них. Ни Юна, ни он. Я для них — инкубатор, который произвёл на свет наследника рода Ким, и теперь мне полагается стоять в сторонке и кивать, пока они решают, как зовут моего сына, где ему жить и на каком языке говорить.</p><p>Надо уходить. Сейчас. Пока я не сказала то, после чего не будет пути назад. Пока Женя ловит бабочку и не слышит, как его родители уничтожают друг друга тихими голосами и ядовитыми улыбками.</p><p>— Мне пора, — сказала я. Ровно, холодно, и даже сама удивилась, как спокойно это прозвучало.</p><p>Тэджун хотел ответить, но не успел, потому что из-за деревьев появился мужчина. Кореец, лет пятидесяти, в тёмном костюме, с планшетом в руках и выражением человека, который ищет кого-то уже давно и наконец нашёл. Продюсер — я поняла мгновенно, по походке, по манере, по тому, как он улыбнулся Тэджуну — широко, профессионально, с облегчением.</p><p>Он заговорил по-корейски — быстро, энергично, жестикулируя, и я разбирала обрывки: «всё вышло великолепно», «рейтинги», «Варшава», «пожалуйста, TJ, не пропадай больше, все переволновались», «расписание на завтра». Тэджун слушал, кивал, отвечал коротко, и всё было штатно, рабочей рутиной, — пока продюсер не повернул голову.</p><p>И увидел нас с Женей.</p><p>Его глаза расширились. Рот приоткрылся. Планшет чуть накренился в руках. Он смотрел на Женю — на его лицо, на его глаза, на всё то, что было невозможно не увидеть, — и я поняла: вот оно. Вот моя главная ошибка. Ещё один человек из мира Тэджуна увидел моего сына. Ещё один — из индустрии, из машины, из корпорации. И сейчас начнётся.</p><p>Продюсер ахнул. Буквально — издал звук, громкий и восторженный, который напугал бабочку и заставил Женю повернуть голову.</p><p>Тэджун проследил за его взглядом. И помрачнел — мгновенно, резко, как будто над парком набежала туча.</p><p>— Это мой сын, — сказал он по-корейски. Жёстко, отрывисто. — И не пугай его.</p><p>Но продюсер уже не слышал. Он подошёл к нам — быстрым шагом, сияя, как человек, который нашёл бриллиант в песочнице. Остановился в двух шагах от меня и Жени и смотрел на моего ребёнка с таким неприкрытым, бурным, профессиональным восторгом, что у меня свело скулы.</p><p>— Невероятно, — выдохнул он по-корейски, потом переключился на английский, обращаясь ко мне: — Невероятно! Он же… Он — идеальный! Такая внешность, такая смесь, эти глаза и эти волосы — такого ребёнка не существует в природе! — Он повернулся к Тэджуну, и его голос взлетел на октаву: — TJ, почему ты скрывал такое сокровище⁈ Ты понимаешь, какой это потенциал? Это лицо — на обложках, в рекламе, в…</p><p>— Хватит, — Тэджун шагнул между продюсером и мной, перекрывая ему линию обзора. — Я сказал — не пугай его.</p><p>Продюсер осёкся. Посмотрел на Тэджуна — на его лицо, каменное, закрытое, — и что-то понял. Сделал шаг назад.</p><p>Но я уже не слушала. Потому что в моей голове звенело одно: вот. Вот оно. Хедхантеры в парке, в поликлинике, в метро, в «Пятёрочке». Я два с половиной года отбивалась от них — от их визиток, от их «бриллиант», от их «HM Kids, Chicco, Mothercare». Два с половиной года защищала Женю от объективов и экранов. А теперь — один день с Тэджуном, и продюсер корейского тура стоит перед моим ребёнком и говорит «потенциал» и «обложки».</p><p>Вот что значит — мир Тэджуна. Вот что значит — впустить его в нашу жизнь. Каждый человек вокруг него — продюсер, менеджер, агент — каждый смотрит на мир через линзу «потенциал». Каждый оценивает, взвешивает, прикидывает. И мой сын для них — не ребёнок. Он — продукт. Контент. Обложка.</p><p>— Ева, — Тэджун повернулся ко мне. Его лицо было напряжённым, и я видела, что он понимает — понимает, что сейчас произошло, понимает, что продюсер только что сделал именно то, чего я боялась. — Идите к машине. Я скоро подойду.</p><p>Ну конечно. Иди к машине, Ева. Подожди в машине, Ева. Будь хорошей девочкой, Ева.</p><p>Я забрала Женю, подхватила его сумку с земли и пошла — быстро, не оборачиваясь, мимо фонтана, мимо кустов, мимо этого чужого, вылизанного парка, в котором мне нечего делать и никогда нечего не было. Женя на моих руках крутил головой, пытаясь разглядеть бабочку, которая так и не далась ему, и говорил что-то про жука, а я шла и шла, и ярость кипела во мне, как молоко на плите — тихо, мелко, белыми пузырями, и крышку вот-вот сорвёт.</p><p>Ждать Тэджуна я не собиралась.</p><p>Ни у какой машины. Ни на какой лавочке. Нигде.</p><p>Потому что я уже поняла — поняла за эти два часа, за Юри с Женей на руках, за Юну на экране, за продюсера с его «потенциал» и «обложки», за «не вынуждай меня» — поняла то, что мама говорила с самого начала, что я знала и отмахивалась, что было написано большими буквами на каждом билборде его тура: спокойной жизни больше не будет. Никогда. Ни одного тихого дня, ни одного утра без звонков и продюсеров, ни одной прогулки в парке, где мой сын — просто мальчик, а не «сокровище» и «потенциал».</p><p>Он слишком большой для моего мира. Слишком яркий, слишком медийный, слишком — всё. Рядом с ним невозможно просто жить. Рядом с ним — стадионы, камеры, контракты, армия людей, и каждый из них смотрит на Женю и видит не ребёнка, а продукт. Сына Ким Тэджуна. Наследника. Лицо для обложки.</p><p>Я только позволила. Только доверила ему — на один день, на несколько часов. И что? Юри лапала моего ребёнка. Юна уже распоряжается, как его зовут. Продюсер уже прикидывает рекламные контракты. И сам Тэджун — сам — угрожает мне, когда я смею возражать. «Не вынуждай меня на действия, которые тебе не понравятся.» Вот цена доверия. Вот что я получаю, когда открываю дверь.</p><p>Мама была права. С первого дня, с первого слова — права.</p><p>Я вышла за ворота, не оглядываясь. Охранник что-то сказал мне вслед — я не слышала, не разбирала, в ушах гудело. Вызвала такси на телефоне — пальцы прыгали по экрану, два раза промахнулась мимо кнопки. Машина — через четыре минуты. Я стояла на тротуаре, прижимая к себе Женю, и считала секунды.</p><p>Телефон завибрировал. Тэджун.</p><p>Не ответила.</p><p>Снова. Не ответила.</p><p>Снова.</p><p>Такси подъехало. Я села, пристегнула Женю, назвала адрес. Машина тронулась. Телефон вибрировал в кармане — непрерывно, настойчиво, как сердцебиение, которое невозможно остановить.</p><p>Женя смотрел в окно и показывал пальцем на автобус, на дерево, на собаку. Обычный ребёнок, обычный вечер. Он не знал, что его мать сейчас разваливается на части — тихо, аккуратно, без звука, как стена, в которой трещина идёт изнутри.</p><p>— Мам, а папа придёт? — спросил он, не отрываясь от окна.</p><p>— Не знаю, малыш.</p><p>Он повернулся ко мне. Посмотрел — внимательно, серьёзно, тем своим взглядом, от которого мне всегда хочется спрятаться, потому что он видит слишком много для своих лет.</p><p>— Мам, ты злишься?</p><p>— Нет, солнце. Просто устала.</p><p>Он не поверил — я видела. Но не стал спрашивать. Положил ладошку мне на руку и стал гладить — маленькими, неуклюжими движениями, как я глажу его, когда он плачет. Утешал. Мой двухлетний сын утешал меня, потому что чувствовал, что маме плохо.</p><p>От этого — от этого крошечного жеста — я чуть не сломалась. Прямо в такси, на заднем сиденье, с чужим водителем, который слушал радио и не замечал ничего. Стиснула зубы, сжала его ладошку в своей и смотрела в окно — на проплывающие огни, на фонари, на вечернюю Москву, которая была мне домом и убежищем три года.</p><p>Мы приехали. Подъезд, лестница, третий этаж. Дверь. Зелёный коврик. Замок. Дом.</p><p>Мамин голос из кухни:</p><p>— Евуська? Рано вернулись.</p><p>Я поставила Женю на пол, сняла ему обувь, отправила мыть руки. Он побежал по коридору — босой, шлёпая по паркету, уже забыв про моё настроение, уже крича «бабуля, я ел моложеное!». Дети. Они умеют сбрасывать тяжесть за секунду, как ящерицы хвост. Отбросил — и побежал дальше.</p><p>Я зашла в свою комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.</p><p>Тишина.</p><p>Достала телефон. Экран — яркий, безжалостный. Одиннадцать пропущенных. Все от Тэджуна. Три сообщения.</p><p>«Ева, ответь.»</p><p>«Где ты?»</p><p>«Не делай этого снова.»</p><p>Не делай этого снова. Не исчезай. Не убегай. Не закрывай дверь.</p><p>Я смотрела на эти слова и думала: а что ещё мне остаётся? Что я умею — кроме как исчезать? Ты сам сказал — я умею это делать. Три года практики.</p><p>Я нажала кнопку питания. Долгое нажатие. Экран мигнул — «выключить?» — и я нажала «да». Экран погас. Чёрный. Пустой. Мёртвый.</p><p>Я положила телефон на тумбочку. Легла на кровать. На ту сторону, где утром лежал он. Подушка пахла им — его шампунем, его кожей. Я перевернула её другой стороной.</p><p>Из кухни — звон посуды. Женин голос:</p><p>— Бабуля, а папа придёт?</p><p>И мамин — тихий, осторожный, с той интонацией, по которой я поняла — она уже всё знает, уже всё прочитала по моему лицу, уже всё поняла:</p><p>— Не знаю Женечка</p><p>— А моложеное?</p><p>— После супа.</p><p>Обычные звуки обычной жизни. Мой мир. Маленький, тесный, с облезлыми обоями и залипающей педалью. Мир, в котором нет стадионов и лимузинов. Нет Юри и Юны. Нет продюсеров, которые смотрят на моего ребёнка и видят обложку.</p><p>Мир, в котором Женя — просто Женя. Не Ким Джину. Не «потенциал». Не «сокровище». Мой мальчик, который любит мороженое и боится пылесоса.</p><p>Телефон лежал на тумбочке. Выключенный. Чёрный. Как три года назад. Как тогда.</p><p>Только на этот раз он знал мой адрес. И эта мысль лежала у меня в груди — тяжёлая, холодная, как камень, — и не давала уснуть.</p></section><section><title><p>Глава двадцать девятая</p></title><p>Глава двадцать девятая</p><p>Я не спала.</p><p>Лежала в темноте, на перевёрнутой подушке, и слушала, как за стеной затихает квартира. Мамины шаги — из кухни в спальню, щелчок двери, тишина. Аркадий Львович — шорох страниц, потом свет под дверью погас. Женя уснул в девять, без капризов, вымотанный впечатлениями. Его ровное дыхание за стеной было единственным звуком в квартире.</p><p>А я лежала и считала трещины на потолке. Одна, две, семь, двенадцать. Бессмысленное занятие, но мозг требовал чего-нибудь — цифр, трещин, чего угодно, — лишь бы не думать. Не думать о Юри, о Юне, о продюсере с планшетом, о «не вынуждай меня на действия». Не думать о том, как Женя спросил: «Мам, а папа придёт?»</p><p>Часы на кухне пробили одиннадцать. Потом двенадцать. Потом — я перестала считать, и время стало тягучим и бессмысленным, как ночь без сна.</p><p>Телефон лежал на тумбочке. Выключенный. Чёрный.</p><p>Где-то за полночь я не выдержала. Протянула руку, нажала кнопку, и экран загорался медленно, нехотя — пять секунд, десять, — а потом обрушился на меня лавиной. Пропущенные, сообщения, пропущенные, сообщения. Я листала — механически, бездумно, одно за другим, — и остановилась на последнем. Отправлено сорок минут назад.</p><p>«Открой мне, Ева. Пожалуйста.»</p><p>Пожалуйста. Он написал «пожалуйста». Ким Тэджун, который не просит. Который говорит «дай», «иди», «не вынуждай». Написал — «пожалуйста».</p><p>Я перечитала трижды. Потом положила телефон на грудь, экраном вниз, и лежала так — с его словом «пожалуйста» на сердце, в буквальном смысле — и смотрела в потолок.</p><p>Открой мне. Он здесь. За дверью. Сорок минут назад — был здесь. Может, уже ушёл. Может — стоит на площадке и ждёт. Может — сидит в машине внизу и набирает следующее сообщение. Я не знала. И не знать было невыносимо.</p><p>Я встала. Тихо, босиком, по холодному паркету. Прошла по коридору — мимо маминой двери, мимо Жениной, мимо ванной. Темнота, тишина, мои собственные шаги, крадущиеся, бесшумные.</p><p>Подошла к входной двери. Приподнялась на цыпочки и посмотрела в глазок.</p><p>И перестала дышать.</p><p>Он сидел на полу. Прямо у моей двери, прислонившись спиной к стене, запрокинув голову. Ноги вытянуты, руки на коленях — раскрытые ладонями вверх. Глаза закрыты. Чёрные волосы упали на лоб, и тень от ресниц лежала на скулах — длинная, чёткая в жёлтом свете подъездной лампочки.</p><p>Он спал. На полу. В подъезде. У моей двери.</p><p>Человек, у которого пентхаус в Сеуле и номера-люкс в любом отеле мира. Человек, которому достаточно одного звонка — и через пятнадцать минут за ним приедет машина. Этот человек сидел на бетонном полу подъезда и спал, потому что я не открыла.</p><p>Я стояла у глазка и не могла оторваться, потому что во сне он был другим. Без маски TJ, без высокомерия, без ледяного голоса. Его лицо было мягким, открытым — лицо красивого парня, который устал и уснул там, где упал. Губы чуть приоткрыты, брови расслаблены, и на его лице было выражение такого покоя, какого я не видела на нём ни разу в жизни.</p><p>Что же мне с этим всем делать?</p><p>Я стояла в темноте коридора, босая, и задавала этот вопрос себе, стенам, потолку, вселенной — и ответа не было.</p><p>Потому что одно было ясно — и тут уж не стоило врать самой себе. Я хотела быть с ним. Отчаянно, до скрежета зубов, до сжатых кулаков. Хотела просыпаться рядом, засыпать рядом, видеть, как он берёт Женю на руки. Хотела — так сильно, что от этого болели кости.</p><p>Но я хотела быть на первых ролях. Единственной. Той, ради которой он отменяет всё. Той, к которой возвращается. Не матерью его ребёнка, не женщиной, которую он хочет, — а его единственной.</p><p>И вот тут был провал. Потому что Тэджун никогда — ни разу, ни словом — не пообещал мне этого. Не сказал «ты единственная». Не сказал «я буду только с тобой». Не сказал вообще ничего — кроме «я хочу знать своего сына» и «не вынуждай меня». Он целовал, и трогал, и занимался со мной любовью так, что я теряла рассудок, — но он не обещал. Ничего. По сути — он вообще ничего не обещал. Кроме мороженого.</p><p>Я тихонько повернула замок. Медленно, придерживая язычок. Приоткрыла дверь — на ладонь.</p><p>Он спал. Совсем близко — вытянутая рука дотянулась бы до его плеча. Голова откинута на стену, горло открытое, и под кожей бился пульс — медленно, ровно. На футболке — зелёное пятно. Трава из парка, где он играл с Женей.</p><p>Я открыла дверь шире. Вышла на площадку — бетон холодный под босыми ступнями. Присела рядом с ним.</p><p>Протянула руку и тронула его волосы. Осторожно, кончиками пальцев. Чёрные, густые, чуть жёсткие. Перебирала пряди, и он не просыпался, и мне было хорошо — вот так, в тишине, без слов, без ссор. Просто — его волосы под моими пальцами и жёлтый свет лампочки.</p><p>Погладила ладонью по его щеке. По скулам, по челюсти, по подбородку.</p><p>Потом положила палец ему на губу. И провела, слегка прижимая…</p><p>Он поднял голову.</p><p>Веки разомкнулись — тяжело, по миллиметру, — и его глаза нашли мои. Чёрные, сонные, с красными прожилками. Он смотрел на меня и не двигался. Как будто не был уверен, что я настоящая.</p><p>Я не убрала палец.</p><p>Он не отвёл глаз.</p></section><section><title><p>Глава тридцатая</p></title><p>Глава тридцатая</p><p>Его глаза нашли мои — сонные, тёмные, ничего не понимающие, — и в следующую секунду его рука обхватила мой затылок, пальцы зарылись в кудри, и его рот накрыл мой. Жадно, сразу, без паузы, как будто все сорок минут на бетонном полу подъезда он не спал, а ждал. Копил. Собирал по капле то, что сейчас обрушил на меня.</p><p>Меня охватило мгновенно. Ударом, как молния в дерево: от губ до кончиков пальцев, от макушки до пяток, всё разом. Жар, от которого кожа стала чужой — слишком тонкой, слишком чувствительной, слишком всё. Я вцепилась в его плечи, и каким-то образом оказалась у него на коленях, прямо на полу подъезда, где пахло хлоркой и кошками, и его руки были на моей спине, на моей шее, в моих волосах, и я целовала его так, как будто от этого зависела моя жизнь, и в каком-то смысле — зависела.</p><p>И вот тут — с его языком у меня во рту и ладонями на моей пояснице — поняла все про себя. Он имеет надо мной власть. Не ту, о которой пишут в книгах, не красивую, не романтичную. Страшную. Абсолютную. Тотальную. Ему достаточно посмотреть — и у меня нет воли. Дотронуться — и я горю. Прошептать моё имя — и всё, что я строила три года, рассыпается в пыль. Я хочу его — и это не желание, это болезнь, это лихорадка, от которой не бывает лекарства. Хочу его тело, его голос, его руки — но не только. Хочу его — целиком. Как парня. Как мужа. Хочу так сильно, так тотально, что если он узнает — если поймёт, до какой степени я в него вросла, — он сможет вить из меня верёвки. Крутить, завязывать, наматывать на палец. И я позволю. Буду стоять и позволять, потому что не смогу иначе, потому что вся моя хвалёная гордость, вся моя трёхлетняя стена — ничто. Мираж. Карточный домик, который он сносит одним прикосновением.</p><p>Эта мысль напугала меня так сильно, что я оторвалась от его губ. Рывком, с мокрым звуком, как отрывают пластырь от раны.</p><p>— Уходи, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.</p><p>Он усмехнулся. Я не видела — почувствовала, его губы дрогнули у моего виска, и эта дрожь прошла по моей коже, и от неё мне стало ещё хуже, потому что даже его усмешка — самоуверенная, невыносимая, знающая — даже она вызывала во мне не злость, а желание.</p><p>И он поцеловал меня снова. Глубже, увереннее, обхватив лицо обеими ладонями, не давая отвернуться, не давая спрятаться, не давая мне мою жалкую иллюзию контроля. И я ответила — конечно ответила, как отвечаю каждый раз, как буду отвечать всегда, потому что моё тело принадлежит ему, а не мне, уже давно, с той самой ночи на Сахалине, когда я была девятнадцатилетней дурой и не знала, что влюбиться в Ким Тэджуна — значит потерять себя.</p><p>Он встал — одним движением, легко, как будто не спал сорок минут на бетоне, — и поднял меня, и его рука легла мне на спину, и он повёл меня к двери.</p><p>Я пыталась сопротивляться. Упёрлась ладонью ему в грудь, повернула голову, сказала «нет» — и сама слышала, как фальшиво это звучало. Спектакль. Жалкий, дешёвый спектакль для одного зрителя, и этот зритель — я сама. Чтобы завтра, послезавтра, через неделю можно было сказать: «Я не хотела. Я сопротивлялась. Он меня заставил.» Ложь. Никто меня не заставлял. Я шла сама. На своих ногах, по своему коридору, в свою комнату, с мужчиной, от которого у меня подкашиваются колени и отключается мозг.</p><p>Какая же я жалкая. Расклеиваться из-за парня. Растекаться лужей у его ног. Мне двадцать два года, у меня ребёнок, у меня карьера, у меня Мацуев в жюри и Стейнвей на сцене, и где-то в прошлой жизни у меня была гордость, но сейчас я иду за ним как загипнотизированная и позволяю. Да ладно — жажду. Его губ. Его рук. Его тела. Всего, без остатка, без торга, без условий.</p><p>Слабачка. Боже, какая слабачка.</p><p>Это были последние мысли. Честно. Последние связные, оформленные мысли, на которые мой мозг оказался способен. Потому что Тэджун закрыл за нами дверь моей комнаты, и щёлкнул замком, и его руки нашли подол моей футболки и потянули вверх, и его ладони легли на мою кожу — горячие, большие, жадные, — и всё остальное перестало иметь значение. Мысли. Слова. Страхи. Гордость. Здравый смысл. Всё это отлетело, как шелуха, и осталось только то, что было между нами с самого начала — огонь, от которого невозможно убежать, потому что он горит не снаружи, а внутри.</p><p>Завтра. Я подумаю об этом завтра.</p><p>Мы упали на кровать — вместе, путаясь в одежде, в одеяле, друг в друге. Его рот — на моей шее, на моей груди, на моём животе, прокладывая дорожку из поцелуев, от каждого из которых я теряла ещё один кусочек себя. Его дыхание на моей коже — горячее, тяжёлое, сбивающееся. Мои руки на его спине, в его волосах, на его лице — я не могла перестать его трогать, как будто проверяла, что он настоящий, что он здесь, что это не сон, который закончится звонком будильника.</p><p>Тихо — тихо, потому что за стеной мама, и Аркадий Львович, и Женя, потому что в этой квартире каждый звук проходит сквозь стены, как нож через масло. Мне пришлось зажать рот рукой, а потом — его рукой, потому что своя не помогала, и он зажал, и его глаза смотрели на меня в полутьме, и от этого взгляда — тёмного, голодного, нежного — мне хотелось кричать ещё сильнее. А от вынужденной тишины, от необходимости глотать каждый звук, прикусывать каждый стон, — всё ощущалось в десять раз острее. Каждое прикосновение — обнажённый нерв. Каждое движение — удар тока.</p><p>Его тело на моём — тяжёлое и правильное, и я обхватила его, и он двигался медленно, мучительно медленно, и смотрел мне в глаза, и я смотрела в его, и между нами не было ничего — ни одежды, ни расстояния, ни трёх лет, ни обиды, — ничего, кроме кожи на коже и дыхания, которое мы делили на двоих. И в какой-то момент — я не помню когда, время перестало существовать, — его лоб прижался к моему, и он прошептал что-то, и я прошептала что-то, и ни один из нас не знал, на каком языке, потому что языки тоже перестали существовать. Осталось только это — движение, тепло, ритм, и моё имя, которое он выдыхал мне в губы, как секрет, который нельзя говорить громко.</p><p>Потом — тишина. Глубокая, звенящая, как после последней ноты. Его голова на моём плече, мои пальцы в его волосах. Сквозь занавеску — серый предрассветный свет, который медленно золотел, наливался цветом. Из кухни — едва слышный звук: Аркадий Львович встал первым и включил кофемашину. Обычное утро. Обычный день. Только я лежала с мужчиной, от которого у меня ребёнок и шрамы на сердце, и рисовала пальцем круги на его груди, и мне было спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно. Не счастливо — для счастья было слишком много нерешённого. Но спокойно. Как бывает после шторма, когда ветер стих, и волны ещё ходят, но уже не ломают.</p><p>— Ева, — его голос. Другой, не расслабленный — собранный, с той интонацией, которая означала: разговор будет серьёзным. Я перестала рисовать круги.</p><p>— Сегодня прилетает моя мать. И мой отец. Сон Джин.</p><p>Мой палец замер. Сон Джин. Сергей. Три слога, от которых у меня по позвоночнику прошёл холод, несмотря на то, что всё моё тело ещё горело от его прикосновений.</p><p>Я села. Натянула одеяло до подбородка. Посмотрела на него — он лежал на спине, смотрел в потолок, и по его лицу я видела: он готовился к этому разговору. Выбирал момент. После секса — конечно. Когда я расслаблена, размягчена, не в боевом режиме. Расчёт? Или совпадение? С Тэджуном — никогда не знаешь.</p><p>— Они прилетают вместе? Юна и Сергей?</p><p>— Да. Они женаты.</p><p>Я моргнула. Переварила. Моргнула снова.</p><p>— Женаты? А как же Пак Мин Хо?</p><p>Тень прошла по его лицу — тёмная, тяжёлая.</p><p>— Мин Хо не выкарабкался. После того инфаркта. Три месяца… и всё.</p><p>Тишина. Пак Мин Хо. Я вспомнила его лицо — мягкое, широкое, с морщинками у глаз, которые появлялись, когда он улыбался. Он плохо говорил по-русски, но каждый раз пытался — коверкал слова, смущался, смеялся над собой. За семейным ужином подкладывал мне еду и говорил: «Кушай, Ева, кушай, ты худой, надо кушай.» Юна шикала на него, а он только махал рукой. Добрый человек, застрявший в семейной драме, которая его не касалась, но убила.</p><p>— Тэджун, мне так жаль, — сказала я тихо. — Он был хорошим человеком.</p><p>— Я любил его как отца, — Тэджун говорил ровно, но его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак и медленно разжалась. — Он вырастил меня, пока Сон Джин жил на другом конце земли.</p><p>Пауза. Он повернул голову и посмотрел на меня.</p><p>— Но я рад, что мама и отец снова вместе. Через двадцать лет. Она вернулась к нему после смерти Мин Хо. Или он к ней. Они поженились год назад.</p><p>Через двадцать лет. Женщина, которая ушла, потому что он не повёз её в Сеул, — вернулась. И он — мужчина, который любил её всю жизнь и жил с чужими женщинами, потому что не мог забыть, — наконец получил её.</p><p>Красивая история. Дорамная, слезоточивая, с хэппи-эндом. Для кого-нибудь другого.</p><p>Потому что первое, что вспыхнуло у меня в голове — мама. Моя мама. Которая была одной из тех чужих женщин. Которая переехала на Сахалин, поверив Сергею. Которая готовила ему ужины, стирала его рубашки, засыпала в его постели — и не знала, что каждую ночь он засыпает, думая о другой. Которая увидела его с Юной в зимнем саду — обнимающего, утешающего, принадлежащего не ей — и поняла всё. И плакала в самолёте, промокая глаза бортовой салфеткой, пока не появился Аркадий Львович.</p><p>Мама нашла своё счастье. Выстрадала, заслужила, построила — с мужчиной, который двадцать пять лет помнил, какого цвета был её шарф. И вот теперь — Сергей летит в Москву. С Юной. Прошлое, от которого мама бежала три года, садится на самолёт и через несколько часов будет здесь.</p><p>Мама уж точно не будет плясать от восторга.</p><p>— Тэджун, моя мама не должна столкнуться с ними случайно. Ты понимаешь? Сергей для неё — не просто «твой отец». Это человек, который сломал ей жизнь. Который жил с ней и любил другую. Если она откроет дверь и увидит его на пороге…</p><p>— Я понимаю. Я решу.</p><p>— Как ты решишь?</p><p>— Решу, Ева.</p><p>Всё он решает. Всё. Мороженое, имена, прилёты, судьбы. Я стою и смотрю, как он решает мою жизнь.</p><p>Потом он сел на кровати, повернулся ко мне, и по его лицу я поняла — ещё не всё. Есть что-то ещё.</p><p>— Мне нужно лететь. Тур продолжается. Варшава, потом Прага, Берлин, Париж. Три недели.</p><p>Три недели. Двадцать один день. Это число упало в тишину и легло между нами, тяжёлое, как чугунная гиря.</p><p>— Но потом я приеду, — сказал он. — Сюда. К вам. И мы поговорим обо всём. О Жене. О нас.</p><p>— О нас? — я посмотрела на него, и в моём голосе было столько скепсиса, что хватило бы на десятерых. — А есть «мы»?</p><p>Он не улыбнулся. Не усмехнулся. Смотрел на меня — прямо, серьёзно, без маски, без игры.</p><p>— Есть, — сказал он.</p><p>Одно слово. И этого одного слова мне хватило, чтобы снова расклеиться, снова размякнуть, снова растечься этой проклятой лужей у его проклятых ног. Он наклонился ко мне, и его лоб прижался к моему, и его дыхание легло на мои губы — горячее, близкое, — и я закрыла глаза.</p><p>И поцеловала его. Первая. Сама. Не потому что он потянул, не потому что прижал, не потому что не дал отвернуться. Сама — вложив в этот поцелуй всё, что не умела сказать словами, и всё, что боялась сказать, и всё, от чего плакала ночами в подушку три года. Мои руки нашли его лицо, его шею, скользнули под футболку — по его спине, по рёбрам, по нотам «Лунного света» на его коже, — и он вздрогнул, и притянул меня ближе, и одеяло сползло, и утреннее солнце залило комнату, и мне было плевать — на Юну, на Сергея, на три недели, на всё.</p><p>Его руки стянули с меня футболку, и я подняла руки, и его рот нашёл мою кожу, и мне пришлось уткнуться лицом в подушку, потому что звуки, которые рвались из моего горла, не предназначались для чужих ушей. Его ладони на моём теле — жадные и нежные одновременно, как будто он не мог выбрать между желанием и осторожностью и выбрал оба. Моя спина выгнулась, и он перехватил меня, уложил, оказался сверху, и его вес — горячий, знакомый, необходимый — вдавил меня в смятые простыни. Я обхватила его, притянула ближе, и мы двигались вместе — медленно, тягуче, в ритме, который не нужно было искать, потому что наши тела помнили его сами, через три года, через расстояние, через всё.</p><p>Потом мы лежали. Он — на спине, одна рука за головой, другая — на моей талии. Я — на его плече, слушая, как его дыхание замедляется и выравнивается. За окном золотело утро, и тени на потолке укорачивались, и день начинался, и нужно было вставать, и одеваться, и выходить в реальность, в которой ждали мама, Женя, Аркадий Львович, Сергей, Юна, тур, контракты, три недели разлуки.</p><p>Но пока — пока ещё можно было лежать и не двигаться, и чувствовать его тепло, и его руку на моей талии, и слушать, как за стеной просыпается мой сын и кричит:</p><p>— Бабуля! Завтлакать!</p><p>Тэджун повернул голову. Посмотрел на стену. И на его лице появилось то выражение, которое я научилась узнавать: боль расставания, которое ещё не произошло, но уже неизбежно. Он будет уходить. Скоро, через час, через два. Оденется, поцелует Женю, скажет «обещаю», сядет в машину и уедет. В аэропорт, в самолёт, в Варшаву, в свою жизнь. И я останусь здесь. С блинами, нотами и мальчиком, который будет спрашивать каждый вечер: «Мам, а когда папа приедет?»</p><p>Он встал. Оделся — быстро, собранно, по-военному. Я лежала и смотрела, запоминая каждое движение на двадцать один день вперёд. Он наклонился, поцеловал меня в лоб — коротко, крепко.</p><p>— Не выключай телефон.</p><p>— Не выключу.</p><p>Он остановился у двери. Обернулся.</p><p>— Я вернусь, — сказал он. Просто, без клятв.</p><p>Он вышел из комнаты, и я слышала, как он прошёл по коридору и открыл дверь Жениной комнаты. Секунда тишины — а потом:</p><p>— Папа!!! — визг на ультразвуке, от которого, наверное, проснулся весь подъезд. Грохот — это Женя скатился с кроватки, топот маленьких ног — и удар, глухой и мягкий, когда маленькое тело влетело в большое на полной скорости.</p><p>Я накинула футболку и тихо подошла к двери Жениной комнаты. Приоткрыла на ладонь и смотрела.</p><p>Тэджун сидел на полу, а Женя — у него на коленях, обхватив его за шею обеими руками и прижавшись щекой к его щеке. Просто сидел и прижимался, молча, с закрытыми глазами, и его пальцы вцепились в Тэджунову футболку так, что костяшки побелели. Не прыгал, не кричал, не скакал — просто держался. Как будто знал, что папа уезжает, хотя никто ему ещё не сказал.</p><p>Дети чувствуют. Мама всегда говорила — дети чувствуют. И вот — мой двухлетний сын сидел на коленях у отца и вцепился в него так, как вцепляются в то, что вот-вот отнимут.</p><p>Тэджун обнимал его обеими руками. Одна — на спине, широкая, закрывающая почти целиком. Другая — на затылке, в кудрях. Его глаза были закрыты, и его подбородок лежал на Жениной макушке, и он дышал — медленно, глубоко, с паузами, как дышит человек, который пытается запомнить запах.</p><p>Потом Женя отлепился, взял Тэджуново лицо в ладошки — как делал всегда, маленькие липкие руки на щеках — и посмотрел на него в упор.</p><p>— Папа, а давай поиграем?</p><p>— Давай, — сказал Тэджун. — Во что?</p><p>— В самолёт!</p><p>Женя расставил руки и побежал по комнате, гудя и врезаясь в мебель. Тэджун поднялся с пола, перехватил его, подбросил вверх — невысоко, на полметра, — и Женя взвизгнул от восторга, и Тэджун поймал его, и подбросил снова, и снова, и Женя хохотал, запрокидывая голову, и его кудри летели, и его смех заполнял комнату, коридор, всю квартиру.</p><p>Потом Тэджун посадил его на плечи — верхом, как на коня, — и Женя вцепился в его волосы и командовал: «Вперёд! Быстлее! Ещё быстлее!» — и Тэджун ходил по комнате, держа его за ноги, и Женя хлопал ладошками по его макушке, как по барабану, и оба смеялись, и мне было так больно и так хорошо одновременно, что я вцепилась в дверной косяк, чтобы не войти. Не вмешаться. Не испортить.</p><p>Это было их. Отца и сына. Первое утро из тех, которые у них отняли. Первая игра. Первый «самолёт». Первые «быстлее» и «ещё».</p><p>Тэджун снял его с плеч, и они сели на пол, и Женя притащил коробку с кубиками — ту самую, с которой он строит башни с Аркадием Львовичем, — и высыпал их перед Тэджуном.</p><p>— Давай замок, — сказал Женя. — Деда со мной стлоит замки. Ты тоже умеешь?</p><p>— Не знаю, — честно сказал Тэджун. — Покажи.</p><p>И Женя показал. Серьёзно, сосредоточенно, расставляя кубики, объясняя: «Сюда нельзя, это стена, а тут дверь, а тут башня, башню всегда сверху». Тэджун слушал — наклонив голову, внимательно, с выражением человека, которому объясняют самое важное на свете. И ставил кубики туда, куда указывал Женя. И ни разу не сказал «подожди» или «мне пора».</p><p>Они строили минут двадцать. Замок получился кривой, шаткий, с башней, которая заваливалась набок. Женя критически осмотрел его, подпёр башню ещё одним кубиком и сказал:</p><p>— Нолмально. Для пелвого лаза.</p><p>Тэджун посмотрел на замок, потом на Женю, и усмехнулся.</p><p>— Строгий ты архитектор.</p><p>— Я не алхитектол. Я Женя.</p><p>Тэджуновы телефоны зазвонили оба одновременно — жужжание из кармана, настойчивое, непрекращающееся. Он посмотрел на экраны. Отклонил. Через полминуты — снова.</p><p>Женя нахмурился, глядя на телефоны.</p><p>— Папа, кто это?</p><p>— Работа.</p><p>— Скажи им, что ты занят. Мы стлоим замок.</p><p>Тэджун посмотрел на меня — я стояла в дверях, прислонившись к косяку. И в его взгляде было: помоги.</p><p>Я вошла, присела рядом с ними.</p><p>— Женечка, солнце. Папе нужно ехать на работу.</p><p>— Опять⁈ — возмущение, от которого задрожали стены.</p><p>— Опять.</p><p>— Но мы не достлоили!</p><p>— Достроите, когда папа вернётся.</p><p>Женя посмотрел на Тэджуна. Долго, пристально, тем своим взглядом, который видит слишком много.</p><p>— Ты вернёшься?</p><p>— Вернусь, — Тэджун положил руку ему на макушку. — Обещаю.</p><p>— Когда?</p><p>— Скоро.</p><p>— Скоро — это когда?</p><p>— Три недели.</p><p>Женя не знал, сколько это — три недели. Но по лицу отца понял, что много. Его нижняя губа поехала вниз, подбородок затрясся, и я увидела — вот сейчас, через секунду — будет плач. Тот самый, из нуля в сто, без предупреждения, на ультразвуке.</p><p>Тэджун увидел тоже. И сделал то, чего я не ожидала — наклонился, поднял Женю на руки, прижал к себе крепко и сказал ему в ухо:</p><p>— Женя. Послушай. Я буду звонить тебе каждый день. Каждый. И ты будешь видеть меня на экране. И я буду видеть тебя. А когда вернусь — мы достроим замок. Договорились?</p><p>Женя шмыгнул носом. Подумал. Потёр глаз кулаком.</p><p>— Ладно, — сказал он. — Но три недели — это очень много, папа.</p><p>— Я знаю, — сказал Тэджун. И его голос дрогнул — еле заметно, на последнем слоге, и он спрятал это в Жениных кудрях, уткнувшись лицом, и стоял так — с сыном на руках, в маленькой комнате с кубиками на полу, — и я видела, как его плечи напряглись, и как он вдохнул — глубоко, через силу.</p><p>Потом опустил Женю. Поцеловал в лоб. Провёл ладонью по кудрям.</p><p>— Будь хорошим, — сказал он.</p><p>— Я всегда холоший, — ответил Женя с непоколебимой уверенностью.</p><p>Тэджун поднялся. Посмотрел на меня. И между нами — поверх Жениной головы, поверх кубиков и кривого замка — прошло что-то, чему не нужны были слова. Потому что всё уже было сказано — ночью, утром, сейчас. И всё, что осталось, — это двадцать один день, после которых он вернётся. Или не вернётся. И я буду ждать. Или не буду.</p><p>Но я знала — буду. И он знал.</p><p>Он вышел в коридор. Обулся. Открыл дверь. Обернулся.</p><p>— Я вернусь, — сказал он.</p><p>И ушёл.</p><p>Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.</p><p>Женя стоял в коридоре, маленький, в трусиках и майке с жирафом, и смотрел на закрытую дверь. Потом повернулся ко мне, посмотрел снизу вверх и сказал:</p><p>— Мам. Я по нему скучаю.</p><p>Он знал его два дня. Два дня — и уже скучает. Потому что дети не считают время. Для них нет «слишком рано» и «слишком быстро». Есть только — люблю и не люблю, хочу и не хочу, мой и не мой. И Тэджун был — его. С первой секунды, когда Женя забрался к нему на грудь и потрогал его лицо. Его.</p><p>— Я тоже, — прошептала я.</p><p>И это была правда. Самая простая, самая честная правда, которую я произнесла за три года.</p></section><section><title><p>Глава тридцать первая</p></title><p>Глава тридцать первая</p><p>Тэджун позвонил на третий день после отъезда. Как обещал — звонил каждый день, утром и вечером, разговаривал с Женей по видеосвязи, показывал ему Варшаву из окна гостиничного номера, и Женя требовал «покажи ещё» и «а где снег?» — потому что в его представлении все далёкие города были покрыты снегом, как Сахалин в рассказах бабушки.</p><p>Но в этот раз Тэджун позвонил не Жене. Мне. Поздно вечером, когда Женя уже спал, мама ушла к себе, а я сидела на кухне с чашкой остывшего чая и разбирала ноты к завтрашнему кастингу.</p><p>— Ева, — сказал он. И по интонации — мягкой, обволакивающей, той самой бархатной интонации, от которой у меня каждый раз слабели колени и отключался здравый смысл, — я поняла: он чего-то хочет. И это «что-то» мне не понравится.</p><p>— Мои родители в Москве, — сказал он. — С сегодняшнего утра. Они остановились в «Метрополе». И очень хотят увидеть Женю.</p><p>Я поставила чашку. Чай плеснулся через край на ноты — ре-мажорная прелюдия, второй такт, теперь с коричневым пятном.</p><p>— Тэджун…</p><p>— Послушай, — сказал он. — Я понимаю, что это непросто. Я понимаю про маму. Я всё понимаю. Но они прилетели ради внука. Мама… она изменилась, Ева. Она не будет устраивать сцен, не будет требовать чего-то неприятного. Она просто хочет увидеть Женю. Познакомиться. Побыть рядом.</p><p>Он говорил, и его голос лился мне в ухо — тёплый, низкий, убедительный, как виолончель, — и я чувствовала, как моя решимость тает, как кусок масла на горячей сковороде. Он не давил. Не приказывал, не угрожал, не говорил «не вынуждай меня». Он просто говорил — спокойно, терпеливо, с той интонацией, от которой хотелось соглашаться на всё, включая прыжок с крыши.</p><p>— Я предлагаю обед, — сказал он. — Завтра. В ресторане. Нейтральная территория. Ты, Женя, мои родители. Если хочешь — Марина и Аркадий Львович тоже.</p><p>— Ты хочешь, чтобы моя мама обедала с Сергеем? — я даже засмеялась, нервно, коротко. — С мужчиной, который жил с ней и любил другую? За одним столом? С чесночным хлебом и десертом?</p><p>— Это — решение взрослых людей, — сказал он. — Прошло три года. У Марины — муж, которого она любит. У моего отца — жена. Прошлое — позади. Они могут быть в одной комнате ради ребёнка. Ради внука.</p><p>Он говорил и говорил, и его голос обволакивал, убаюкивал, размягчал, и я поддавалась — медленно, неохотно, понимая, что поддаюсь, и не имея сил сопротивляться.</p><p>— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мама решит сама. Если она скажет нет — значит, нет.</p><p>— Конечно, — сказал он. Мягко.</p><p>Я повесила трубку и долго сидела, глядя на пятно от чая на нотах. Потом встала и пошла по коридору к маминой спальне. Постояла у двери. Подняла руку — и опустила. Подняла снова. Постучала.</p><p>— Мам, нам надо поговорить.</p><p>Щёлкнул выключатель. Шаги. Дверь открылась, и мама стояла передо мной в халате, с книгой в руке — заложенной пальцем на середине — и смотрела мне в лицо. Одного взгляда ей хватило.</p><p>— Что-то с Женей? — спросила она.</p><p>— Нет, с Женей всё хорошо. Мам, пойдём на кухню.</p><p>Мы сели за стол. Я — на своё место, мама — на своё, между нами — солонка, пустая чашка и тишина, которую я не знала, чем заполнить.</p><p>— Мам, — начала я. — В Москву прилетели родители Тэджуна.</p><p>Мамина рука, лежавшая на столе, замерла. Пальцы, секунду назад расслабленные, медленно поджались.</p><p>— Юна? — спросила она.</p><p>— Юна. И Сон Джин.</p><p>Тишина. Мама смотрела на меня, и я видела, как информация проходит по её лицу — слой за слоем, как акварель по мокрой бумаге. Удивление. Понимание. Что-то тёмное, быстрое, что она тут же спрятала. И наконец — спокойствие. Выработанное, натренированное, мамино спокойствие, которым она накрывает себя, как броней.</p><p>— Тэджун сказал, что они женаты, — добавила я тихо. — Юна и Сергей. После смерти Мин Хо. Год назад.</p><p>Мамины пальцы на столе разжались. Она посмотрела на них — на свои руки, — как будто видела впервые. Потом сказала:</p><p>— Мин Хо умер?</p><p>— Да. Через три месяца после инфаркта.</p><p>Мама закрыла глаза. Открыла. Провела ладонью по лицу — сверху вниз, медленно, устало.</p><p>— Бедный человек, — сказала она. — Он был добрый. Мягкий. Совсем не для этой семьи.</p><p>Тишина. Часы на стене тикали — мерно, ровно, равнодушно.</p><p>— И теперь они хотят видеть Женю, — сказала мама утвердительно.</p><p>— Да. Тэджун предложил обед. Завтра. В ресторане. Нейтральная территория.</p><p>— Нейтральная территория, — повторила мама. И усмехнулась — горько, криво, одними губами. — Как на переговорах. Линия фронта, демилитаризованная зона.</p><p>— Мам, ты не обязана…</p><p>— Я пойду, — сказала она.</p><p>Я замолчала. Не ожидала — так быстро, без спора, без «нет».</p><p>— Ева, послушай, — мама положила руки на стол, сцепив пальцы. — Я не держу зла на Сон Джина. Прошло три года. У меня Аркаша. У меня жизнь, которая мне нравится. То, что было на Сахалине, — она помолчала, подбирая слово, — было ошибкой. Моей ошибкой, не только его. Я поехала за мужчиной, которого не знала, в город, которого не хотела, потому что мне было страшно остаться одной после развода. Это — моя ответственность.</p><p>Она говорила спокойно, ровно, без дрожи — как человек, который давно отболел и теперь может смотреть на свою болезнь со стороны.</p><p>— Но я не горю желания с ними общаться — нет, — добавила она. — Юна… Юна — другое дело. Юна меня ненавидела. Называла «та женщина, которая спит с моим мужем». При мне. Глядя в глаза. Она считала, что я украла у неё Сон Джина, хотя она сама от него ушла двадцать лет назад. И вот теперь я должна сидеть с ней за одним столом и улыбаться.</p><p>— Мам, если ты не хочешь…</p><p>— Я хочу, — сказала мама. И посмотрела на меня — твёрдо, прямо, с тем выражением, которое я видела только в самые серьёзные моменты нашей жизни. — Ради Женьки. Он — внук Сон Джина. Это факт. И этот мальчик заслуживает знать свою семью. Всю семью. Даже ту часть, которая мне несимпатична.</p><p>Она встала. Поправила халат. Посмотрела на часы.</p><p>— Завтра во сколько?</p><p>— В час. Ресторан он выберет сам.</p><p>— Конечно, — мама усмехнулась. — Он же всё решает.</p><p>Она ушла к себе. Дверь закрылась. Тихий голос Аркадия Львовича — «Всё хорошо?». Мамин ответ — неразборчиво, через стену.</p><p>Я осталась на кухне с пятном от чая на нотах и ощущением, что завтрашний обед будет самой сложной партитурой в моей жизни. Со множеством голосов, диссонансов и непредсказуемым финалом.</p><p>Ресторан назывался «Гранатовый сад» — грузинский, на Патриарших, с тяжёлыми портьерами, деревянными балконами и отдельными кабинетами, где можно разговаривать, не боясь чужих ушей. Тэджун выбирал — конечно он, кто же ещё — и выбрал идеально. Нейтрально, вкусно, достаточно шумно, чтобы никто не заметил, если кто-то из нас повысит голос.</p><p>Мы приехали первыми — я, мама, Аркадий Львович и Женя. Мама была в своём лучшем платье — тёмно-зелёном, которое Аркадий Львович привёз ей из Питера, — с собранными волосами и минимальным макияжем. Она выглядела красиво, спокойно и абсолютно непроницаемо. Аркадий Львович — в льняном пиджаке и был невозмутим, как лектор перед аудиторией. Женя был в чистой рубашке, которую я надела на него с боем, потому что он хотел футболку с обезьянками.</p><p>Официант провёл нас в отдельный кабинет. Круглый стол, шесть стульев, окно в сад. Я посадила Женю на высокий стул, дала ему карандаши и салфетку, и он сразу начал рисовать — сосредоточенно, высунув язык, не обращая внимания на взрослых с их взрослыми проблемами.</p><p>Они появились через десять минут.</p><p>Дверь кабинета открылась, и я увидела — сначала Сон Джина. Сергея. Он изменился за три года — или мне так показалось. Лицо стало суше, жёстче, морщины у глаз глубже. Но глаза — те же, тёмные, тёплые, виноватые. Он вошёл и сразу посмотрел на маму — быстро, коротко, как человек, который боится того, что увидит.</p><p>Мама сидела прямо, с бокалом воды в руке, и смотрела на него. Без улыбки, без враждебности. Спокойно. Как смотрят на человека, который когда-то значил всё, а теперь — ничего. Не презрение, не равнодушие. Просто — расстояние. Километры расстояния в трёх метрах кабинета.</p><p>За ним — Юна. Госпожа Пак. Или теперь — госпожа Ким? Я не знала, какую фамилию она носит. Она тоже изменилась — или я видела её другими глазами. В Сеуле она казалась мне монументальной, ледяной, непробиваемой. Сейчас — в светлом платье, с мягко уложенными волосами, без тяжёлых украшений — она выглядела проще. Человечнее. Её глаза — тёмные, острые, Тэджуновы глаза — нашли Женю мгновенно, и я увидела, как она вцепилась в руку Сон Джина.</p><p>— Здравствуйте, — сказал Сон Джин. По-русски, тихо, обращаясь ко всем и ни к кому. Его взгляд скользнул по маме и тут же отвёл, как от яркого света.</p><p>— Добрый день, — ответила мама. Ровно. С вежливой улыбкой, за которой было столько выдержки, что мне захотелось встать и обнять её.</p><p>Аркадий Львович поднялся, протянул руку Сон Джину.</p><p>— Аркадий. Рад знакомству.</p><p>Сон Джин пожал. Посмотрел на Аркадия Львовича — на его седину, очки, льняной пиджак — и что-то в его лице дрогнуло. Может, он увидел то, что видела я каждый день: мужчину, который любит Марину так, как Сон Джин никогда не мог. Мужчину, рядом с которым мама улыбается.</p><p>Юна подошла ко мне. Остановилась. Мы смотрели друг на друга — две женщины, между которыми было столько всего, что хватило бы на несколько томов. Зимний сад. Разбитая орхидея. «Потаскуха, захватчица, содержанка.» Три года тишины.</p><p>— Ева, — сказала она. По-русски, с акцентом, но чисто. — Спасибо, что согласилась.</p><p>Я кивнула. Не улыбнулась. Не нагрубила. Просто — кивнула.</p><p>И тут Женя поднял голову от рисунка. Посмотрел на вошедших — круглыми чёрными глазами, с карандашом в руке, с зелёной полосой на щеке. Посмотрел на Сон Джина — без страха, с любопытством. Потом — на Юну. И Юна — Юна, которая управляла прислугой одним взглядом и заставляла продюсеров заикаться, — эта женщина увидела Женю и прижала руку к горлу.</p><p>— Боже мой, — прошептала она. По-корейски, потом тут же по-русски: — Боже мой.</p><p>Сон Джин стоял рядом и смотрел на внука — молча, с выражением, от которого мне стало не по себе. Потому что на его лице было то, что я видела на лице Тэджуна, когда он впервые увидел Женину фотографию: узнавание. Он видел в этом мальчике — своего сына. Маленького Тэджуна, которого когда-то звали Женей и который жил на Сахалине.</p><p>— Привет, — сказал Женя, не вставая со стула. — Вы тоже мои бабушки и дедушки?</p><p>Юна тихо засмеялась — сдавленно, прижимая пальцы к губам.</p><p>— Да, — сказал Сон Джин. Голос хриплый, севший. — Да, мы тоже.</p><p>— У меня уже есть бабуля и деда, — сообщил Женя серьёзно, кивнув в сторону мамы и Аркадия Львовича. — Но мама говорит, бывает и больше.</p><p>Мы сели за стол. Официант принёс меню. Юна — рядом с Женей, не сводя с него глаз. Сон Джин — напротив мамы, стараясь не смотреть на неё. Мама — спокойная, прямая, с Аркадием Львовичем рядом, чья рука лежала на её колене под столом — я видела.</p><p>Обед начался. Хачапури, хинкали, салаты — Юна ела мало, больше смотрела на Женю, который уплетал хинкали руками, заливая сок себе на рубашку, и комментировал каждое блюдо: «Вкусно!», «А это что?», «Это остленькое!» Сон Джин подвинул ему свой хлеб, и Женя взял — без стеснения, как берут у своих.</p><p>Юна разговаривала с Женей — по-русски, старательно подбирая слова, иногда сбиваясь на корейский. И каждый раз, когда она произносила что-то по-корейски — название блюда, ласковое слово, обращение, — Женя поднимал голову и повторял за ней. Сосредоточенно, морща нос, шевеля губами, пробуя незнакомые звуки.</p><p>— Маситта, — сказала Юна, когда Женя откусил хачапури.</p><p>— Масита! — повторил Женя, и его чёрные глаза заблестели, потому что новое слово — это всегда приключение.</p><p>— Маситта, — поправила Юна мягко. — Вкусно.</p><p>— Маситта! — Женя хлопнул ладошкой по столу. — Бабуля, маситта!</p><p>Он смотрел на Юну — на маму — имея в виду её, и мамино лицо на секунду дрогнуло, потому что «бабуля» — это было её слово, только её, два с половиной года, а теперь — ещё и Юнино. Но мама справилась. Улыбнулась — краешком губ, коротко — и сказала:</p><p>— Очень вкусно, Женечка.</p><p>Юна учила его ещё — «камсахамнида», «аньённхасеё» — и Женя повторял, и путал, и переиначивал, и все за столом улыбались, потому что невозможно не улыбаться, когда двухлетний ребёнок говорит «касахамида» с абсолютно серьёзным лицом и ждёт одобрения.</p><p>— Он невероятный, — сказал Сон Джин. По-русски, тихо, обращаясь не к кому-то конкретно — к воздуху, к столу, к миру. — Он — вылитый Тэджун в детстве. Те же глаза, тот же наклон головы.</p><p>— И тот же характер, — добавила Юна с улыбкой, которую я не видела на её лице ни разу за всё время в Сеуле. — Упрямый. Властный. Знает, чего хочет.</p><p>— Это от мамы, — сказал Аркадий Львович, и все засмеялись, и я почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть отпускает. Самую малость. Как ослабленная струна — не расслабленная, просто чуть менее натянутая.</p><p>Обед продолжался. Принесли десерт — чурчхелу, пахлаву, мороженое для Жени. Он ел и болтал, и Юна слушала его с таким вниманием, с каким, наверное, слушала финансовые отчёты на совещаниях, — полностью, целиком, не пропуская ни слова. Сон Джин подливал маме воду — машинально, привычным жестом, который он, видимо, делал тысячу раз, когда они жили вместе, — и мама посмотрела на его руку с кувшином и сказала тихо: «Спасибо, Сергей.» И он кивнул. И между ними — на долю секунды — прошло что-то, что не было ни злостью, ни любовью. Признание. Мы были. Было больно. Прошло.</p><p>Аркадий Львович поднял бокал с компотом и сказал:</p><p>— За знакомство.</p><p>Все подняли. Женя — свой стакан с соком. Чокнулись. Нормально. Почти нормально. Если не считать того, что за этим столом сидели бывшие любовники, бывшая свекровь, нынешний муж и мать ребёнка, чей отец был на другом конце Европы и звонил каждый вечер.</p><p>Вечер клонился к закату. За окном кабинета — зелень сада, длинные тени, тёплый свет. Женя заёрзал на стуле, зевнул, потёр глаза кулаком. Юна протянула ему салфетку — привычным, материнским жестом, — и Женя взял, вытер рот и сказал: «Касахамида.» И Юна засмеялась, и Сон Джин засмеялся, и даже мама улыбнулась.</p><p>И тут Юна положила салфетку на стол, сложила руки перед собой — спокойно, изящно, тем движением, которое я помнила из Сеула: так она складывала руки перед тем, как объявить решение, — и сказала:</p><p>— Женечка должен быть на свадьбе отца. Без него это будет совсем не то.</p><p>Я подняла бокал с водой, который уже поднесла к губам, — и замерла. Бокал завис в воздухе.</p><p>— Свадьбе? — переспросила я. И мой голос прозвучал странно — тонко, высоко, не мой.</p><p>Юна посмотрела на меня. Спокойно, с лёгким удивлением, как будто я спросила, какой сегодня день недели.</p><p>— Да, — сказала она. — Тэджун женится после тура. Всё уже согласовано. Мин Джи готовит церемонию в Сеуле. Семейная свадьба, узкий круг. И конечно, Женечка должен быть там. Как наследник.</p><p>Мин Джи. Хан Мин Джи. Фарфоровое личико, «я чистая, я берегу себя для мужа». Женщина, которая пришла ко мне в больницу и показала фотографии. Которая называла меня нищенкой и потаскухой. На которой — Тэджун — женится.</p><p>Бокал в моей руке дрогнул. Вода плеснулась через край, на скатерть, на рукав, на мои пальцы. Я поставила его — медленно, осторожно, потому что если бы не осторожно — я бы разбила его о стену.</p><p>Мама смотрела на меня. Аркадий Львович смотрел на маму. Сон Джин смотрел в стол. Юна смотрела на Женю, который рисовал на салфетке и не слышал ни слова.</p><p>Женится. После тура. На Мин Джи.</p><p>«Есть „мы“», — сказал он мне три дня назад. В моей кровати, в моей комнате, после ночи, которую мы провели вместе.</p><p>«Есть „мы“».</p><p>И он женится. На Мин Джи.</p><p>Я посмотрела на Юну. На её спокойное, безмятежное лицо. На сложенные руки. На лёгкую улыбку.</p><p>И поняла — она знала. Знала, что делает. Знала, когда произносила эти слова. Ждала весь обед — ждала, пока все расслабятся, пока Женя скажет «касахамида», пока мама улыбнётся, пока воздух потеплеет. И тогда — в самом конце, на десерте, между пахлавой и мороженым — вбила нож.</p><p>Точно, хирургически, до рукоятки.</p><p>Юна не изменилась. Нисколько. Она просто научилась улыбаться.</p></section><section><title><p>Глава тридцать вторая</p></title><p>Глава тридцать вторая</p><p>Я не подала вида. Хватит кормить демонов Юны. Эта женщина три года назад называла меня потаскухой, а сейчас сидит напротив и всаживает нож между пахлавой и мороженым, и ждёт — ждёт с наслаждением опытного палача, — когда я сломаюсь.</p><p>Не дождётся. Мне больше не двадцать. Я выросла.</p><p>Я подняла бокал, сделала глоток воды — медленно, неторопливо, как будто мне только что сообщили прогноз погоды на завтра, а не то, что отец моего ребёнка женится на женщине, которая показывала мне фотографии в больнице.</p><p>— Это всё очень мило, — сказала я. С улыбкой, от которой у Юны, я надеялась, свело скулы. — Но Женечка совсем малыш, он вряд ли понимает такие мероприятия. Устанет, расплачется, будет проситься домой. Мы с Тэджуном всё сами обсудим и решим.</p><p>«Мы с Тэджуном». Два слова, в которые я вложила всё. Мы. Не вы, не ваш семейный совет, не Юна и её планы. Мы.</p><p>Юне не понравилось. Я увидела это — мгновенное, как вспышка, движение в её глазах. Злость, которую она проглотила с такой же элегантностью, с какой проглатывала хинкали.</p><p>— Конечно, — сказала она. Улыбаясь. — Конечно, Ева.</p><p>Мы сидели и улыбались друг другу — две женщины с милыми улыбками и сжатыми кулаками под скатертью. Как боксёрши после обмена ударами, разошедшиеся по углам ринга. Дыхание ровное, перчатки подняты, секунданты молчат.</p><p>Сон Джин изучал скатерть. Мама пила воду крошечными глотками. Аркадий Львович предложил чай — его вечное спасательное средство от любых катастроф.</p><p>— Ева, добрый вечер.</p><p>Голос — спокойный, низкий, из тех, что заполняют пространство не громкостью, а тембром. Я повернула голову.</p><p>Дмитрий. В дверях нашего кабинета, в тёмно-синем пиджаке, белая рубашка без галстука. За его спиной — компания: двое мужчин и женщина в красном, все трое — тот сорт людей, которые знают метрдотеля по имени и не смотрят в правую часть меню. Они прошли мимо, а Дмитрий задержался, увидев меня, и стоял в дверях, и ямочка на его левой щеке была такой, что в ней можно было спрятать все мои проблемы.</p><p>— Добрый вечер, — ответила я. И внутри что-то дрогнуло. Как будто кто-то открыл окно в комнате, где три часа не проветривали.</p><p>Он вошёл — легко, без неловкости чужака, с той уверенностью, которая не давит, а успокаивает. Обвёл взглядом стол — быстро, цепко, считав всех за секунду, — и ни один мускул на его лице не дрогнул. Как будто он каждый вечер ужинал в компании корейских миллиардерш и их мужей</p><p>Протянул руку Сон Джину:</p><p>— Дмитрий Лазарев. Приятно познакомиться.</p><p>Рукопожатие — крепкое, короткое. Повернулся к Юне. Она протянула руку — изящно, кончиками пальцев, — и Дмитрий пожал её мягко, чуть наклонив голову. И я увидела, как Юнины зрачки расширились на долю миллиметра. Она заметила. Женщины — даже императрицы — замечают красивых мужчин.</p><p>С мамой и Аркадием Львовичем он поздоровался тепло, как со старыми знакомыми, хотя видел их впервые, — и мама ответила чуть мягче, чем остальным, потому что Дмитрий из тех людей, которым матери доверяют с первого рукопожатия.</p><p>Потом он присел перед Женей — легко опустился на одно колено, оказавшись с ним на одном уровне.</p><p>— Привет, Женя. Помнишь меня?</p><p>Женя окинул его взглядом — тем самым, оценивающим, по-взрослому серьёзным.</p><p>— Ты мамин длуг. Из кафе. Котолый знает пло длаконов.</p><p>— Точно, — Дмитрий кивнул. — Что рисуешь?</p><p>Женя повернул к нему салфетку.</p><p>— Замок. Тут башня. А тут длакон. Он дышит моложеным.</p><p>— Лучшее оружие, — сказал Дмитрий серьёзно.</p><p>Женя посмотрел на него с тем одобрением, которое дети выдают крайне экономно и которое стоит дороже любой награды.</p><p>Дмитрий поднялся, повернулся к столу и сказал — обращаясь к Юне и Сон Джину, с той непринуждённостью, которая не бывает случайной, а бывает только у людей, которые знают себе цену:</p><p>— Простите за вторжение. Увидел Еву и не мог пройти мимо. — Пауза, лёгкая, рассчитанная. — Не знаю, рассказывала ли она, но через месяц мы запускаем «Клавиши» — международный конкурс юных пианистов, федеральный канал, вещание на двенадцать стран. Ева — в жюри. Рядом с Мацуевым и Канторовым.</p><p>Он произнёс это не как рекламный слоган. Как факт, который его восхищает. Как человек, который представляет кого-то значительного и хочет, чтобы мир об этом знал.</p><p>— Победительница Международного конкурса имени Шопена, — продолжил он. — Первое место, Сеул, культурный центр Седжон. По моему убеждению, с ней в жюри мы порвём все рейтинги сезона.</p><p>Юна слушала. И я видела, как в её голове перещёлкиваются шестерёнки. Ева Валевская — не нищенка, не содержанка, не потаскуха. Ева Валевская — победительница международного конкурса, член жюри федерального шоу, рядом с Мацуевым, рядом с Канторовым. И вот этот мужчина — красивый, уверенный, продюсер — стоит перед ней и говорит об Еве так, как говорят о сокровище.</p><p>Пересчёт. Я видела это в Юниных глазах — стремительный, жёсткий, как курсы валют на бирже. Фигура, которую она считала пешкой, оказалась ферзём. И Юна — умная, расчётливая, привыкшая видеть доску на десять ходов вперёд — пересчитывала.</p><p>Сон Джин смотрел на меня с удивлением человека, который узнал что-то новое о человеке, которого считал знакомым.</p><p>— Конкурс Шопена, — повторил он. — Тэджун упоминал, но я не представлял масштаб.</p><p>Мама молча смотрела в свой бокал, и в уголке её рта жила улыбка, которую она не показывала никому, но я видела. Гордость.</p><p>Дмитрий задержался ещё. Его компания ждала за столиком в зале, но он не торопился — стоял рядом со мной, и его присутствие было как тёплая стена за спиной, о которую можно опереться. Он разговаривал с Юной — легко, уважительно, спросил, нравится ли ей Москва, упомянул Третьяковку и Большой, и Юна отвечала — сначала коротко, потом чуть развёрнутее, и на её лице появилось выражение, которого я не ожидала увидеть: заинтересованность. Живая, человеческая заинтересованность мужчиной, который умеет говорить с женщинами так, что они забывают, что они — ледяные императрицы.</p><p>Он спросил Аркадия Львовича про Бродского — откуда знал, что Аркадий Львович читает Бродского? от меня, наверное, услышал мельком и запомнил, потому что Дмитрий запоминает всё, — и Аркадий Львович расцвёл, как герань на подоконнике в кабинете Натальи Михайловны, и сказал: «Приходите на чай, испеку хлеб, обсудим „Часть речи“», и Дмитрий принял приглашение с такой искренней радостью, что даже Юна улыбнулась.</p><p>Он очаровал их. Всех. За пять минут, без усилия, без расчёта — просто тем, что был собой. Внимательным, тёплым, настоящим. Из тех мужчин, рядом с которыми людям хочется быть лучше. Не ярче, не успешнее — лучше. Спокойнее, мягче, честнее.</p><p>Потом он повернулся ко мне. Взял мою руку — мягко, двумя руками, как берут что-то ценное, — и поднёс к губам. Поцеловал — тыльную сторону ладони, едва касаясь. Его губы — тёплые, сухие — задержались на секунду, не дольше, и этого хватило, чтобы у меня по руке, по плечу, по всему телу прошла волна. Не обжигающая, как от Тэджуна. Тёплая. Ровная. Как солнце через оконное стекло.</p><p>— До встречи завтра, Ева, — сказал он. — Кастинг в десять. Не опаздывайте — Мацуев хочет обсудить финальную программу.</p><p>— Не опоздаю, — сказала я.</p><p>Он отпустил мою руку. Кивнул всем — коротко, элегантно. И ушёл.</p><p>За столом повисла тишина, заполненная чем-то, что каждый из присутствующих переваривал по-своему.</p><p>Юна смотрела мне в лицо — и в её взгляде не было больше снисхождения. Она просчитывала расклад. Холодный, быстрый, как алгоритм. Красивый мужчина. Продюсер. Целует руку. Мацуев. Канторов. Федеральный канал. Двенадцать стран вещания. Ева — не пешка. Ева — фигура. И с фигурами разговаривают иначе, чем с пешками.</p><p>Мне это нравилось. Впервые за всё время, что я знала Юну, — мне нравилось, как она на меня смотрит.</p><p>Мама допила воду, поставила бокал и посмотрела на меня. В уголке её рта — еле заметно — жила улыбка, которую она прятала за стеклом.</p><p>Я сидела за столом грузинского ресторана, среди недоеденной пахлавы и невысказанных слов, и в моей голове крутилась мысль — одна, ясная, как нота:</p><p>Тэджун женится на Мин Джи. Он сказал мне «есть мы» — и женится на Мин Джи.</p><p>А Дмитрий Лазарев целует мне руку, представляет меня как победительницу, и ждёт. Терпеливо, спокойно, без драмы.</p><p>И два мужчины — один на другом конце Европы, другой — в соседнем зале этого же ресторана — тянут меня в разные стороны, и я не знаю, кого из них я хочу больше и кого из них я заслуживаю.</p><p>Хотя — нет. Знаю. Я хочу Тэджуна. До боли, до скрежета, до потери рассудка. Но заслуживаю — Дмитрия. Потому что Дмитрий не женится на других женщинах, пока говорит мне «есть мы».</p><p>Женя сполз со стула и подошёл ко мне, прижался к моим коленям и задрал голову:</p><p>— Мам, поехали домой. Я устал.</p><p>— Поехали, солнышко.</p><p>Я подняла его, и он обхватил меня за шею, и уткнулся лицом мне в плечо, и его дыхание — тёплое, ровное, пахнущее пахлавой — щекотало мне кожу.</p><p>Мы попрощались. Юна поцеловала Женю в макушку — и я позволила, хотя каждая клетка моего тела кричала «не трогай». Сон Джин пожал руку Аркадию Львовичу и кивнул маме — коротко, с выражением, в котором было всё: вина, благодарность, прощание. Мама кивнула в ответ — так же коротко, так же сдержанно.</p><p>Мы вышли из ресторана в тёплый вечер, и Женя зевнул мне в шею, и мама взяла Аркадия Львовича под руку, и мы шли по Патриаршим, мимо пруда, мимо лавочек, мимо фонарей, которые уже зажигались, — и мне было двадцать два года, и у меня было два мужчины и ни одного ответа, и мой сын засыпал у меня на плече.</p><p>И единственное, что я знала точно, — Юна не изменилась. Она просто надела другую маску. Но зубы под ней остались те же.</p><p>И свадьба Тэджуна — если это правда, если это не очередной Юнин ход, если он действительно женится на Мин Джи — эта свадьба будет ответом на все мои вопросы.</p><p>И на вопрос «есть ли мы» — тоже.</p></section><section><title><p>Глава тридцать третья</p></title><p>Глава тридцать третья</p><p>Я не стала звонить Тэджуну.</p><p>Не потому что не хотела — хотела, господи, как хотела: набрать его номер, услышать гудок, и когда он возьмёт трубку — спросить спокойно, ровно, с той ледяной вежливостью, которой я научилась у его матери: «Скажи, ты действительно женишься на Мин Джи? Или это очередной спектакль твоей мамочки?» Хотела — и не позвонила. Потому что если бы он хотел рассказать — рассказал бы сам. Он знал. Он не мог не знать, что Юна скажет мне, — он знает свою мать, знает каждый её ход, каждую интонацию, каждый отточенный удар. И если промолчал — значит, либо это правда и он не нашёл слов, либо это не правда и он не считал нужным предупредить.</p><p>Оба варианта — отвратительные.</p><p>Ладно. Подожду. Посмотрю, как он будет выкручиваться, когда дело дойдёт до поездки Жени на эту свадьбу. Посмотрю, как он позвонит мне и скажет — что? «Ева, собери Женю, мы летим в Сеул на мою свадьбу с женщиной, которую мне подобрала мамочка»? Посмотрю. Мне есть чем заняться шоу, кастинги, репетиции, У меня — карьера. У меня — жизнь. А Ким Тэджун и его свадьба пусть подождут в очереди.</p><p>Я переоделась, легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Попыталась заснуть. Считала овец, потом ноты, потом трещины на потолке. Не помогало. В голове — Юнин голос, фарфоровая улыбка, «Мин Джи готовит церемонию». В груди — тяжесть, которая не уходила, сколько ни ворочайся.</p><p>Я уже проваливалась в забытьё — мутное, вязкое, не сон, а его тень, — когда телефон на тумбочке начал подавать мелодичные сигналы. Мягко, негромко, но в ночной тишине — как колокол.</p><p>Я протянула руку, не открывая глаз. Нащупала телефон. Поднесла к лицу, зажмурившись от света.</p><p>Ну конечно. Тэджун. Видеовызов. Час ночи по Москве. Наверное, мамочка уже нажаловалась на моё непочтительное поведение — «Ева не оценила радостную новость о свадьбе, Ева не расплакалась от счастья, Ева вообще посмела иметь собственное мнение, представляешь, сынок?»</p><p>Я ответила.</p><p>Его лицо на экране — в полутьме гостиничного номера, на фоне светлых стен, мягкий свет торшера. Волосы растрёпаны, футболка, на заднем плане — угол кровати, разбросанные подушки. Варшава. Или уже Прага? Я потеряла счёт.</p><p>— Привет, Ева, — его голос был таким нежным, что у меня на секунду перехватило дыхание. Тёплым, мягким, обволакивающим, как будто он лежал рядом, а не за тысячи километров. — Не спишь ещё?</p><p>— Привет, Тэджун. Нет, ещё не сплю. Но уже в кровати.</p><p>Он засмеялся. Тихо, низко, и от этого смеха у меня по позвоночнику прошла тёплая волна.</p><p>— Как бы я хотел быть там с тобой, — сказал он.</p><p>И вот этим — одной фразой, произнесённой этим голосом, с этой интонацией — он сбил весь мой боевой задор. Начисто, подчистую, как ветер сдувает карточный домик. Секунду назад я была колючей, злой, готовой к бою. А сейчас — лежала в темноте, прижимая телефон к щеке, и мне хотелось, чтобы он был здесь. Рядом. На этой подушке, которая давно перестала пахнуть им.</p><p>— Как там Женя? — спросил он. — Понравились ему дедушка и бабушка?</p><p>Я улыбнулась — против воли, непроизвольно.</p><p>— Он назвал Юну «бабушка, котолая далеко», а Сон Джина — «дедушка, котолый похож на папу но стальше». И спросил, почему у него столько бабушек, и есть ли лимит, или можно ещё.</p><p>Тэджун засмеялся — по-настоящему, откинув голову, и я услышала в его смехе что-то, чего не слышала раньше, — лёгкость. Обычную, человеческую лёгкость, которой в нём так мало, что каждый её проблеск — как солнце зимой.</p><p>— Юна учила его корейским словам. Он говорит «касахамида» вместо «камсахамнида» и считает, что это правильно. Поправлять отказывается. Говорит — «я так слышу».</p><p>Тэджун фыркнул.</p><p>— Мой сын.</p><p>— Ещё он съел четыре хинкали, облил соком рубашку и нарисовал дракона, который дышит мороженым. Юна сказала, что он вылитый ты в детстве. Сон Джин — молчал, но смотрел на Женю так… — я запнулась, подбирая слово. — Так, как будто увидел что-то, что потерял давно и не надеялся найти.</p><p>Тэджун молчал. Секунду, две. Потом сказал тихо:</p><p>— Отец видел меня в этом возрасте. Мы уехали, когда мне было пять.</p><p>Я молчала. Слушала его дыхание в трубке — ровное, с лёгкой хрипотцой. За его спиной — чужой номер, чужой город, чужая ночь.</p><p>— А Марина? — спросил он. — Как она?</p><p>— Держалась. Она сильная. Но когда Сон Джин подлил ей воду — машинально, как привык, — она на секунду… Я не знаю, как описать. Вздрогнула? Нет, не вздрогнула. Узнала жест. Тело помнит, даже когда голова забыла. Но потом сказала ему «спасибо, Сергей» — спокойно, ровно, и я поняла: она отпустила. По-настоящему.</p><p>Тишина.</p><p>— Ева, — сказал он. Другим голосом. Не нежным — настороженным, с той интонацией, от которой у меня мгновенно включились все сигнальные системы. — Мама сказала, что на обеде был какой-то мужчина. Разговаривал с тобой. Это опять тот самый Дмитрий?</p><p>Вот оно. Мамочка доложила.</p><p>Нежность из его голоса испарилась. Осталась — ревность. Отчётливая, неприкрытая, колючая, как битое стекло. И недовольство — тяжёлое, от которого мне хотелось одновременно швырнуть телефон в стену и расцеловать экран.</p><p>— Да, это был он, — сказала я. Спокойно, мирно, с интонацией человека, который обсуждает погоду. — Просто зашёл поздороваться. Мы столкнулись случайно.</p><p>— Случайно, — повторил он. И в этом слове было столько яда, что хватило бы отравить весь ресторан. — Случайно. Вы очень часто случайно сталкиваетесь, Ева.</p><p>— Это не твоё дело, Тэджун.</p><p>Пауза. Короткая, раскалённая.</p><p>— Не моё дело, — повторил он. Медленно, чеканя. — Мужчина целует мать моего ребёнка — и это не моё дело.</p><p>Я должна была промолчать. Должна была сказать «спокойной ночи» и повесить трубку, и заснуть, и утром проснуться с чистой головой и пойти на шоу. Должна — и не смогла.</p><p>— Тебе бы о своей невесте беспокоиться, — сказала я. Голос такой ровный и сладкий, что Юна бы позавидовала. — Как там Мин Джи поживает? Наверное, вся в примерках свадебных платьев. Замучалась, бедняжка. Дегустация тортиков, выбор цветов, рассадка гостей — столько хлопот, а будущий муж по турам разъезжает…</p><p>Меня несло. Я чувствовала — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать, как камни из катапульты, один за другим, и каждый — в цель.</p><p>— … и трахается направо и налево, пока невеста примеряет фату. Хотя, что я говорю — Мин Джи же привыкла. Она же «чистая», она «бережёт себя для мужа». Интересно, знает ли она, что её жених три дня назад был в моей кровати?</p><p>Тишина. Долгая, звенящая, как струна перед тем, как лопнуть.</p><p>— Отвечу тебе так же, — сказал Тэджун. Спокойно. Жёстко. Каждое слово — отдельно, как удар. — Это. Не. Твоё. Дело.</p><p>Три слова. Три удара. И тишина после них — как после последнего аккорда, когда звук ушёл, а вибрация ещё живёт в воздухе.</p><p>Я нажала «отбой». Экран погас — его лицо исчезло, как будто его никогда не было. Я смотрела на чёрный экран секунду, две — потом отбросила телефон. Он отлетел на край кровати, соскользнул и упал на пол с глухим стуком. Как ядовитая змея, которую нужно отшвырнуть подальше, пока не укусила.</p><p>Я упала лицом в подушку. И слёзы пошли — сами, без разрешения, без предупреждения. Горячие, злые, обильные. Я плакала и ненавидела себя за это — за слабость, за то, что его слова ранят так, как будто прошло не три года, а три минуты.</p><p>«Не твоё дело.» Мин Джи — не моё дело. Свадьба — не моё дело. «Есть мы» — но свадьба с другой не моё дело. Логика Ким Тэджуна: бездонная и такая же тёмная.</p><p>Наплакавшись до сухости в горле и тупой боли в висках, я провалилась в сон — нервный, рваный, полный каких-то бессвязных образов: Юнино лицо, Дмитрий с ромашками, Женя на плюшевом тигре, Тэджун на сцене, и всё это крутилось, мелькало, перемешивалось, как в сломанном калейдоскопе.</p><p>Утром я была разбита.</p><p>Зеркало в ванной показало мне лицо, которое не стоило показывать даже врагам: опухшие глаза, красный нос. Тридцать минут холодных компрессов и тонального крема — и я стала похожа на живого человека. Если не присматриваться.</p><p>Но для мамы и Жени я улыбалась изо всех сил.</p><p>— Доблое утло, мамочка! — Женя влетел на кухню и полез мне на колени, и я подхватила его, и тискала, и целовала в щёки, в нос, в лоб, в каждый завиток, и он хохотал и отбивался, и кричал «хватит, мам, щекотно!».</p><p>Мама поставила передо мной чашку с кофе и посмотрела — одним быстрым, рентгеновским взглядом, от которого невозможно спрятаться.</p><p>— Плохо спала? — спросила она.</p><p>— Нормально, — соврала я.</p><p>Мама кивнула. Не поверила, но не стала докапываться.</p><p>Студия на Пречистенке встретила меня запахом кофе, софитов и волнения. Первый съёмочный день — не кастинг, не проба, не репетиция. Первый настоящий эфир, который выйдет в прайм-тайм на федеральном канале и ещё в одиннадцати странах.</p><p>Я вошла через служебный вход, прошла по коридору с фотографиями — «ТЭФИ», «Золотой орёл», кадры из прошлых шоу, — и толкнула дверь гримёрки. Лика уже ждала с кистями, разложенными как скальпели.</p><p>— Садитесь, — сказала она. — У нас сорок минут. Будем творить.</p><p>Она работала молча, сосредоточенно. Тон, скулы, глаза. Я сидела и смотрела на своё лицо в зеркале — как оно менялось под её руками, как проступали линии, которых не видно без грима, как глаза становились больше, ярче. Как появлялась — та самая Ева. Не мама в кедах, не преподавательница в джинсах. Пианистка. Член жюри. Женщина, которая имеет право сидеть за этим столом.</p></section><section><title><p>Глава тридцать четвертая</p></title><p>Глава тридцать четвертая</p><p>— Платье на рейле, — сказала Лика. — Стилист подобрала лавандовое.</p><p>Я открыла глаза и посмотрела. Платье висело на вешалке, и от одного взгляда на него у меня что-то дрогнуло в груди. Лавандовое — нежное, дымчатое, цвет утреннего тумана над водой. Длинное, в пол, простого кроя — без блёсток, без вышивки, — но из ткани, которая струилась и переливалась при каждом движении, меняя оттенок от почти серого до розовато-сиреневого. Открытые плечи, тонкие бретели — и всё.</p><p>Я надела его. Ткань легла на тело мягко, невесомо, как вторая кожа. Посмотрела в зеркало.</p><p>Белые волнистые волосы на лавандовом. Бледная кожа, голубые глаза — и этот цвет делал их ярче, прозрачнее, как будто подсветил изнутри. Лика стояла за моим плечом и смотрела на отражение с выражением мастера, оценивающего завершённую работу.</p><p>— Вот, — сказала она. — Вот теперь — да. Лавандовый — ваш цвет. Вы в нём как… — она поискала слово. — Как лунный свет.</p><p>Лунный свет. Я отвернулась от зеркала, потому что это словосочетание ударило меня в место, которое я весь день старалась не трогать.</p><p>Студия. Свет софитов — яркий, белый, безжалостный. Пять камер на рельсах, красные огоньки. Стейнвей на сцене — чёрный, лаковый, с поднятой крышкой. Зрительный зал — двести мест, заполненных до последнего: родители, педагоги, журналисты. И тот особый электрический заряд, который бывает перед прямым эфиром — когда все знают, что через минуту воздух станет другим.</p><p>Стол жюри. Четыре микрофона, четыре планшета, четыре стакана воды. Макулев уже сидел — огромный, в чёрном пиджаке, занимая пространство за троих, с ладонями на столе, каждая — размером с крышку рояля. Увидел меня и громыхнул на всю студию:</p><p>— Валевская! Шикарно!</p><p>Несколько человек обернулись. Я улыбнулась, села рядом. Леруа — слева, тихий, утончённый, с блокнотом, мягкая улыбка: «Bonjour, Ева.» Ромашова — через одного, в чёрном, с карандашом между пальцами, который она крутила с ловкостью фокусника. Острое лицо, цепкий взгляд, ни одной лишней эмоции.</p><p>Дмитрий — у режиссёрского монитора. Наушники, планшет, команды операторам. Увидел меня — задержал взгляд на секунду, ровно на одну. На платье, на лицо. Кивнул — коротко, профессионально. Здесь он был продюсером. Я — жюри. Границы.</p><p>— Эфир через три минуты, — голос режиссёра в наушниках. — Готовность.</p><p>Мои пальцы чуть дрожали под столом. Я сжала их — крепко, до побелевших костяшек — и разжала. Вдох. Выдох. Прямой эфир. Миллионы глаз. Вперёд.</p><p>— Камера! Эфир!</p><p>Свет в зале погас. Прожектора вырезали сцену из темноты — круг белого света, в центре — Стейнвей, чёрный, совершенный, ожидающий.</p><p>Из-за кулис вышла девочка.</p><p>Маленькая, тоненькая, в белом платье с короткими рукавами. Тёмные волосы стянуты в хвост простой резинкой. Руки вдоль тела — пальцы сжимаются и разжимаются. Девять лет, Полина, Екатеринбург.</p><p>Она села за рояль. Подвинула стул — ножки скрипнули по сцене, и этот звук прошёл по тихому залу, как трещина по льду. Положила руки на клавиши. Замерла.</p><p>И заиграла.</p><p>Рахманинов. Прелюдия до-диез минор. Первый аккорд обрушился на студию — тяжёлый, густой, огромный, как лавина, заполнивший каждый угол, каждую щель, от пола до потолка. Маленькие пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями, — летели по клавишам с такой силой, с такой точностью, которых не бывает в девять лет. Которых не должно быть. Но вот — были. Макулев рядом со мной подался вперёд и положил ладонь на стол — плашмя, тяжело, и его пальцы впились в поверхность.</p><p>Я слушала, и мурашки шли по спине непрерывной волной, от затылка до поясницы и обратно. Потому что эта девочка играла Рахманинова так, как будто прожила долгую жизнь, полную потерь, которые ещё не случились, но уже болели. Откуда? Откуда в ней это? Я не знала. Но слышала — каждую ноту, каждый обертон, каждую паузу, в которой тишина говорила громче музыки.</p><p>Последний аккорд повис в воздухе. Три секунды абсолютной тишины — двести человек не дышали. Потом — взрыв. Зал встал. Овация, крики, аплодисменты, и в первых рядах — мама Полины, маленькая женщина в сером платье, закрывшая лицо руками. Полина сидела за роялем — прямая, неподвижная, как маленький солдат, — и не двигалась. Только её руки на коленях — те самые руки, которые минуту назад разрушали зал — мелко дрожали.</p><p>Макулев заговорил первым. Не так, как обычно — не громко, не раскатисто, не на всю студию. Тихо. Серьёзно. Наклонился к микрофону и сказал:</p><p>— Полина. Я слышал Рахманинова в исполнении Аргерих, Кисина, Березовского. Ты сейчас сделала кое-что, чего не делал ни один из них. Ты заставила меня забыть, что тебе девять лет.</p><p>Леруа — по-французски, через переводчика, мягко, с закрытым блокнотом, потому что карандаш ему не понадобился:</p><p>— У тебя редкий дар. Не техника — техника приходит с годами. У тебя есть стиль. Свой, ни на кого не похожий. Береги его.</p><p>Ромашова — коротко, с улыбкой, которую она выдавала реже, чем Макулев — пианиссимо:</p><p>— Фразировка во втором разделе — чуть шире, свободнее, дай себе дышать. Остальное — безупречно.</p><p>Мой микрофон. Красная лампочка. Камера. Прямой эфир. Миллионы глаз.</p><p>Я посмотрела на Полину. На подвёрнутые рукава белого платья. На резинку в волосах. На обкусанные ногти. И подумала о девочке, которая когда-то сидела за расстроенным пианино с западающей ля, в комнате с обоями в цветочек, и заклеивала клавишу пластилином, потому что другого способа починить не было.</p><p>— Полина, — сказала я. — Запомни этот день. Не оценки, не комментарии, не камеры — запомни ощущение. Ту секунду перед первым аккордом, когда весь мир замолкает и остаёшься только ты и рояль. Потому что будут дни — и не один, и не два, — когда тебе захочется всё бросить. Когда руки не будут слушаться, когда педагог скажет «не так», когда кто-нибудь решит за тебя, что тебе нужно другое будущее. В такие дни — вспоминай вот это. Эту сцену. Этих людей, которые встали. И играй.</p><p>Полина смотрела на меня. Её глаза — блестящие, круглые, — не мигали. Потом она улыбнулась — быстро, застенчиво, и у неё не хватало переднего зуба, и от этого она снова стала девятилетним ребёнком, а не маленьким гением на сцене, — и от этой улыбки у меня отпустило что-то в груди.</p><p>Аплодисменты. Макулев положил мне руку на плечо — тяжёлую, горячую. И шепнул, не поворачиваясь, одними губами:</p><p>— Хорошо, Валевская. Очень хорошо.</p><p>За Полиной — мальчик из Казани. Десять лет, худой, глаза огромные, тёмные, горящие с такой силой, что казалось, в нём живёт маленький костёр, который вот-вот прожжёт рубашку изнутри. Лист. «Грёзы любви». Его тонкие пальцы двигались по клавишам с такой нежностью, что зал затих — не от мощи, не от удара, а от хрупкости, от тихого, ломкого, невозможного звука, который повис в воздухе, как паутина. Две женщины в третьем ряду схватились за руки. Леруа отложил карандаш и слушал с закрытыми глазами, и по его губам блуждала улыбка.</p><p>Потом — близнецы из Новосибирска, Антон и Аня, тринадцать лет. Четыре руки, Моцарт, соната для фортепиано в четыре руки до мажор. Они сели за один рояль — плечом к плечу, одинаковые стрижки, одинаковые выражения лиц — серьёзные, сосредоточенные. И заиграли. И через четыре такта — Аня скосила глаза на брата, увидела, что он чуть-чуть сбился, и высунула язык. Антон фыркнул и сбился ещё больше. Аня подхватила его партию одной левой — буквально, левой рукой, продолжая играть свою правой, — и повернулась к нему с выражением «ну ты и позор семьи». Зал засмеялся. Антон покраснел, выровнялся, и дальше они играли безупречно, но каждые двадцать секунд переглядывались и хихикали, и Моцарт от этого становился живым, весёлым, таким, каким он, наверное, и был — мальчишкой, который любил шутки и не выносил скуку. Макулев хохотал, откинувшись в кресле, и его смех гулял по студии, как гром.</p><p>Мальчик из Тбилиси, тринадцать лет, Георгий. Чёрные кудри, густые брови, взгляд из-подо лба — взгляд человека, который пришёл не участвовать, а побеждать. Бетховен. «Аппассионата». Он вышел на сцену так, как выходят на ринг, — быстро, пружинисто, сел за рояль и ударил по клавишам с такой яростью, что первый аккорд прозвучал как выстрел. Он играл — и рояль вибрировал под его руками, и крышка подрагивала, и казалось, что Стейнвей сейчас не выдержит, раскроется, развалится на части от того, что этот мальчик вкладывает в каждый такт. Ромашова сломала карандаш пополам — щёлк, — и не заметила. Когда он закончил — мокрый, задыхающийся, с прилипшими ко лбу кудрями — Макулев встал. Один, первый. И зал встал за ним — волной, ряд за рядом.</p><p>Девочка из Астаны, Айгуль, одиннадцать лет, Шуберт, экспромт. Застенчивая, тихая, в очках и с косичками, которые она нервно теребила за кулисами и которые теперь лежали на плечах — аккуратные, ровные, с бантиками. Она играла так нежно, так прозрачно, что звуки рояля казались не звуками, а каплями дождя по стеклу — тонкими, серебряными, исчезающими раньше, чем успеваешь их поймать. Я закрыла глаза и слушала, и мне казалось, что я стою у окна в бабушкиной квартире, и за стеклом — питерский дождь, и Петропавловка, и серое небо, и где-то далеко — расстроенное пианино, на котором я когда-то учила Баха.</p><p>Мальчик из Владивостока, двенадцать лет, серьёзный, в очках, перед выступлением перекрестился и прошептал: «Ну, с богом.» Микрофон подхватил, зал услышал и засмеялся, и он покраснел до корней волос и стал похож на свеклу в пиджаке. Но сел — и заиграл Скрябина. И через десять тактов зал перестал смеяться, потому что этот мальчик-свекла играл так, что у меня перехватило горло и не отпускало до последней ноты.</p><p>Девочка из Минска, Дарья, четырнадцать лет. Вышла на сцену — и замерла. Не села. Стояла у рояля, опустив руки, и смотрела в зал, и в зале стояла тишина — мучительная, сдавливающая, с каждой секундой всё тяжелее. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Я видела, как у неё побелели пальцы, как сжались губы, как блеснули глаза. Я уже хотела встать, подойти, взять за руку — но она села. Сама. Без помощи, без подсказки. Положила руки на клавиши — и они дрожали, и первая нота вышла кривой, дрожащей, — и зал замер. А потом — вторая нота. Третья. И дрожь ушла, и руки выровнялись, и Шопен — ноктюрн ми-бемоль мажор — полился из-под её пальцев, как вода из родника, чистый, живой, и зал выдохнул, и я выдохнула, и по моим щекам текли слёзы, которые я не стала вытирать, потому что камера или не камера — это были мои эмоции, и мне было всё равно.</p><p>Двенадцать детей. Двенадцать выступлений. Двенадцать историй, которые уместились в один вечер и которых хватило бы на целую жизнь. К концу эфира у меня болело всё — скулы, глаза, спина, руки, — но внутри было что-то, чего не было ни вчера, ни позавчера, ни все три года до этого. Ощущение, что я на своём месте. Что этот стул, этот микрофон, этот рояль — мои. Что эти дети — мне нужны, и я — им. И вместе мы только что сделали что-то, от чего у оператора за камерой мокрые глаза, и у режиссёра в наушниках дрожит голос, и Макулев — Макулев, который играл для президентов и королей, — сидит рядом со мной и тихо говорит: «Знаешь, Валевская, я давно так не кайфовал.»</p><p>Гримёрка. Лика снимала макияж, и я сидела с закрытыми глазами и чувствовала, как из меня выходит напряжение — медленно, тяжело, по капле.</p><p>— Вы сегодня были другая, — сказала Лика. — Я не знаю, как объяснить. Вы светились.</p><p>— Это дети, — сказала я. — Это они светятся. Я просто рядом стояла.</p><p>Я переоделась. Лавандовое платье — на рейл, джинсы, кроссовки, куртка. Стала собой. Проверила телефон.</p><p>Сообщение. Тэджун.</p><p>«Видел эфир. То, что ты сказала Полине. Ты была лучшей на этой сцене.»</p><p>Я смотрела на экран. Он видел. Из Варшавы, из Праги, из какого-то гостиничного номера на другом конце Европы — включил трансляцию и смотрел. Видел лавандовое платье, и Полину, и мои слёзы, которые я не стала вытирать. Видел — и написал.</p><p>Я закрыла экран. Убрала телефон.</p><p>Не ответила. Потому что если бы ответила — написала бы всё, что думаю о его свадьбе с Мин Джи, о его «есть мы» и «не твоё дело», о том, как он может смотреть мой эфир и писать мне нежные слова, пока его невеста примеряет платье в Сеуле. И это был прямой эфир. Двенадцать стран. И я только что провела лучший вечер в своей жизни. И не собиралась портить его ссорой.</p><p>Дома Женя не спал — ждал, сидя на кухне с Аркадием Львовичем и раскраской.</p><p>— Мамочка! — он полетел навстречу. — Я видел тебя! В телевизоле! Ты была в класивом платье! И там девочка иглала и все хлопали!</p><p>— Видел? — я подняла его, и его руки обхватили мою шею, и его щека — горячая, мягкая, пахнущая зубной пастой — прижалась к моей.</p><p>— Бабуля показала! И деда тоже смотлел! И деда сказал, что ты самая класивая!</p><p>Я посмотрела на Аркадия Львовича. Он сидел за столом, протирал очки и делал вид, что ничего не говорил. Но его уши были красными.</p><p>Мама стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку, и смотрела на меня. Молча. И в её взгляде было то, что не нуждалось в словах, — гордость, от которой у меня сжалось горло.</p><p>— Как прошло? — спросила она.</p><p>— Хорошо, мам, — сказала я. — По-настоящему хорошо.</p><p>Она кивнула. И мне хватило.</p></section><section><title><p>Глава тридцать пятая</p></title><p>Глава тридцать пятая</p><p>После четвёртого эфира Макулев утащил всё жюри в буфет — отмечать рекорд рейтингов, как он выразился, «шампанским и бутербродами с колбасой, потому что я голодный как волк, а ваш кейтеринг — это издевательство». Мы сидели вчетвером в тесной комнате за кулисами, Макулев занимал половину дивана и рассказывал, как его режиссёр Костя после выступления Рустама вышел покурить, хотя бросил пять лет назад, вернулся и сказал: «Если этот мальчик не победит — я увольняюсь».</p><p>Ромашова ела бутерброд и комментировала фразировку Софьи из Петербурга, тыча карандашом в воздух. Леруа пил чай и кивал, вставляя по-французски «oui, exactement» в паузах, которых Ромашова не оставляла. Я сидела с бокалом шампанского и чувствовала, как из тела уходит напряжение. Двенадцать часов в эфире. Двенадцать детей. Двенадцать раз — вслушаться, найти слова, не соврать.</p><p>— Валевская, — Макулев повернулся ко мне, прожёвывая. — Ты чего молчишь? Устала?</p><p>— Как собака.</p><p>— Это нормально. После пятого эфира привыкнешь. После десятого — будешь спать прямо за столом. Я на третьем сезоне «Щелкунчика» однажды захрапел в прямом эфире. Оператор думал — сердечный приступ.</p><p>Ромашова фыркнула. Леруа улыбнулся в чашку.</p><p>В дверь постучали, и вошёл Дмитрий — без наушников, пиджак на руке, галстук давно снят и засунут в карман. Он выглядел уставшим, но глаза — живые, блестящие.</p><p>— Поздравляю всех. Рекорд сезона. Канал в экстазе, рекламодатели выстроились в очередь, сайт лежал двадцать минут после Рустама.</p><p>— Мы знаем, — сказал Макулев. — Бутерброд будешь?</p><p>— Нет, спасибо. — Он посмотрел на меня. — Ева, можно вас на секунду?</p><p>Макулев поднял бровь. Ромашова уткнулась в бутерброд с преувеличенным вниманием. Леруа изучал потолок. Я встала и вышла в коридор.</p><p>Дмитрий стоял у стены, засунув руки в карманы. В коридоре было тихо — персонал расходился, ассистенты складывали оборудование, из студии доносился звук передвигаемых кресел.</p><p>— Ева, — сказал он. И замолчал.</p><p>Я ждала. Он крутил что-то в кармане — ключи, монету, я не видела, — и это выдавало нервозность, которую его лицо не показывало.</p><p>— У меня есть два места в «Северянах», — сказал он наконец. — Ресторан на Большой Никитской. Они только что получили звезду. Я бронировал для встречи, но она перенеслась, и я подумал — вы целый день не ели нормально. Я целый день не ел нормально. У них оленина, от которой хочется плакать от восторга. И крымское вино, за которое меня проклянут все сомелье Бордо.</p><p>Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что если замедлится — передумает. И от этой сбивчивости — от того, что этот уверенный, собранный мужчина, который управлял съёмочными площадками и торговался с федеральными каналами, сейчас нервничал, приглашая меня на ужин, — мне стало тепло.</p><p>— Просто ужин, — добавил он. — Два голодных человека и хорошая еда. Без подтекста.</p><p>— Без подтекста, — повторила я. И мы оба знали, что это неправда. И оба сделали вид, что верим.</p><p>Конечно. Переписываю этот кусок:</p><p>— Мне нужно заехать домой, переодеться, — сказала я.</p><p>— Я заеду за вами. Через час?</p><p>— Через час.</p><p>Такси до «Бауманской» — двадцать минут. Я влетела в квартиру, мимо мамы, которая открыла рот спросить что-то, мимо Жени, который крикнул «мамочка!» из комнаты, — бросила на ходу «я на минутку, мам, мне нужно переодеться, я ужинаю с коллегой» — и нырнула в свою комнату.</p><p>Распахнула шкаф. Джинсы, футболки, свитера, две юбки с распродажи. Гардероб женщины, которая три года одевалась так, чтобы не привлекать внимания. А сейчас мне нужно было привлечь. Нет — не привлечь. Просто выглядеть так, чтобы не стыдно было сидеть в ресторане со звездой Мишлен.</p><p>И на отдельной вешалке, в чехле, с биркой, которую я так и не срезала, — платье. Молочно-белое, трикотажное, из ткани, мягкой как масло. Тэджун прислал его на следующий день после того, как порвал моё тёмно-синее в гримёрке «Лужников». Без записки, без объяснений — курьер позвонил в дверь, протянул фирменный пакет и ушёл. Я открыла, увидела платье, посмотрела на ценник и чуть не задохнулась. Потом убрала в шкаф, в чехол, и сказала себе — не надену. Ни за что. Принципиально.</p><p>С тех пор прошёл месяц. Бирка не срезана. Принцип — на месте. А мне не в чем идти в ресторан со звездой Мишлен.</p><p>Я стояла перед шкафом и смотрела на чехол. Потом — на свои джинсы. Потом — снова на чехол.</p><p>Чёрт с ним. Чёрт с принципами.</p><p>Я сдёрнула чехол, срезала бирку и надела платье. Ткань легла на тело так, как умеют ложиться только очень дорогие вещи — невесомо, точно, как вторая кожа. Чуть ниже колена, длинные рукава, вырез лодочкой. Ничего лишнего. Он знал мой размер. Конечно знал — его руки помнили каждый сантиметр моего тела, и от этой мысли у меня потемнело в глазах, и я сказала себе: не думай, одевайся, выходи.</p><p>Мамины серёжки — серебряные капли. Помада — один слой. Волосы наверх, пара прядей у лица.</p><p>Посмотрела в зеркало. И подумала: я иду на свидание с одним мужчиной в платье, которое мне купил другой.</p><p>Мама стояла в коридоре, когда я вышла. Окинула меня взглядом — сверху вниз, снизу вверх. Её глаза задержались на платье — на ткани, на посадке, на том, как оно сидит, — и я увидела, что она поняла. Мама — не дура. Мама работала в магазине одежды семь лет и отличает масс-маркет от люкса с закрытыми глазами. Это платье стоило больше моей месячной зарплаты. И мама знала, что у меня таких денег нет.</p><p>— Коллега? — спросила она ровно.</p><p>— Коллега, мам.</p><p>Она посмотрела на платье ещё раз. Потом на меня. И не стала спрашивать — откуда оно. Но по её лицу я прочитала: она знала. И это знание легло ей на плечи ещё одним грузом, который она несла молча.</p><p>— Я не поздно, — сказала я.</p><p>— Будь осторожна, — сказала мама.</p><p>Женя выбежал в коридор, увидел меня и затормозил.</p><p>— Мамочка, ты класивая!</p><p>— Спасибо, солнышко.</p><p>— А мне моложеное?</p><p>— Завтра. Ложись спать.</p><p>Мама подхватила его и утащила в комнату, и я слышала его возмущённое «бабуля, я хочу моложеное, а не спать!» уже закрывая дверь.</p><p>Внизу ждал Дмитрий. У подъезда, прислонившись к машине. Увидел меня — и выпрямился, и его лицо сделало ту вещь, которую делают лица мужчин, когда они видят женщину и теряют мысль на полуслове. Он стоял и смотрел, как я иду к нему по двору в тёплом вечернем воздухе, — и мне не нужны были его слова, чтобы знать, что он думает.</p><p>А я думала: на мне платье Тэджуна. И я иду ужинать с Дмитрием. И если существует ад для женщин, которые не могут разобраться в своей жизни, — я забронировала там место.</p></section><section><title><p>Глава тридцать шестая</p></title><p>Глава тридцать шестая</p><p>«Северяне» прятались за дубовой дверью без вывески — только латунная табличка размером с ладонь. Дмитрий открыл мне дверь, и изнутри ударил запах, от которого мой желудок немедленно напомнил, что последний раз я ела восемь часов назад бутерброд с колбасой. Копчёное дерево, можжевельник, мёд, что-то мясное и томлёное, от чего хотелось закрыть глаза и стоять так, в дверях, пока не накормят.</p><p>Внутри — полумрак, свечи, низкие потолки с тёмными балками. На стенах — сухие травы, пучки лаванды, оленьи рога. Не ресторан прям, а дом. Старый, тёплый, с историей в каждой доске. Официант провёл нас к столику у окна — маленькому, на двоих, — и Дмитрий отодвинул мне стул, и я села.</p><p>— Вино? — спросил он. — Тут есть чудесный Совиньон.</p><p>— Давайте.</p><p>Он обсуждал с официантом урожай и выдержку, и в этом разговоре была та компетентность, которая не красуется, а просто существует, — как умение водить машину или завязывать галстук. Вино принесли — светлое густое, с запахом, который я не ожидала: влажный лес, земля после дождя, что-то перечное на дне.</p><p>— За голодных людей, — сказал он.</p><p>— За голодных людей.</p><p>Принесли строганину — муксун, прозрачные ломтики на ледяной тарелке, брусничный соус и капли кедрового масла. Я положила кусочек на язык и закрыла глаза, и на три секунды в моей жизни не существовало ничего — только рыба, тающая на языке, холодная и нежная, и кислота брусники, и маслянистый кедровый след.</p><p>Потом, когда тарелки унесли и мы ждали горячее, он заговорил. Не о шоу, не о рейтингах, не о работе — о себе. О ВГИКе, о курсовых фильмах, которые никто не видел. О своём первом документальном — про слепого настройщика роялей из Иркутска.</p><p>— Он каждому роялю давал характер, — говорил Дмитрий, крутя бокал в пальцах. — Один был «сварливый дед», другой — «девочка, которая боится сцены». Настраивал не по камертону, а по ощущению. Каждый инструмент звучал по-своему, потому что он слышал не ноты, а личность.</p><p>— И вы это сняли.</p><p>— Снял. Показал в Выборге, зал на восемьдесят мест. Пришло двадцать. Восемнадцать ушли. Мужчина в третьем ряду спал, женщина рядом с ним вязала. Я сидел и думал — всё, это конец, пойду в менеджеры. А после показа подошла женщина в пальто, с палочкой. Я приготовился к разгрому. А она сказала: «Мой муж был настройщиком. Умер десять лет назад. Спасибо — я услышала, как он работает.» И ушла. Не оставила ни имени, ни телефона. Просто — сказала и ушла. А я стоял в фойе и не мог дышать.</p><p>Он посмотрел на меня, и в свете свечи его серые глаза казались не серыми, а тёплыми, как камень, нагретый солнцем.</p><p>Принесли оленину. Тёмное мясо, томлённое так долго, что оно перестало сопротивляться — сдавалось вилке мгновенно, распадалось на волокна, каждое из которых несло в себе вкус дыма, ягод и чего-то хвойного, что я не могла определить. Соус — фиолетовый, густой, с кусочками ягод.</p><p>— Ну? — спросил он, наблюдая за моим лицом.</p><p>— Дмитрий, если вы будете каждый раз приводить меня сюда — я растолстею, разорю вас и никогда не уйду.</p><p>— Звучит как идеальный план.</p><p>Мы засмеялись. Легко, одновременно, как люди, которые нашли общий ритм и не заметили когда. Я пила вино, и ела оленину, и слушала его истории, и рассказывала свои — про Лизу Комарову, которая путает диезы, про Кирилла, у которого мама выбросила скетчбуки, про бабушкино пианино с западающей ля и пластилин на клавише. И он слушал, не перебивая, с выражением человека, которому интересно.</p><p>За десертом — мусс из облепихи, яркий, кислый, с хрустом кедрового ореха — он сказал:</p><p>— Ева, я хочу вам кое-что сказать. Не по работе.</p><p>Я отложила ложку.</p><p>— Вы за эти недели стали другой. Я наблюдаю из аппаратной, каждый эфир. В первый день вы сели за стол жюри так, как садятся на чужое место в чужом доме — осторожно, на краешек, готовая встать и уйти. А сейчас — вы там, за этим столом, у себя. Когда говорите с детьми — у вас меняется голос, лицо, всё. Вы перестаёте быть Евой Мадич и становитесь… не знаю, как сказать. Собой. Настоящей.</p><p>Мне стало трудно глотать. Не от еды — от его слов, которые попали в место, куда давно никто не попадал.</p><p>— Мне нравится на это смотреть, — сказал он. — Очень.</p><p>Я молчала. Крутила ложку в муссе и молчала.</p><p>— Спасибо, — сказала я наконец. — Это… много значит.</p><p>— Я не за «спасибо». Я хотел, чтобы вы знали.</p><p>Мы допили вино. Он заказал мне чай — травяной, с чабрецом, — и я грела ладони о чашку. За окном — Большая Никитская, пустая, ночная. Свечи догорали, и фитили потрескивали, и в ресторане почти никого не осталось — только мы и пожилая пара в дальнем углу, которая сидела молча и держалась за руки поверх стола.</p><p>Он рассказывал про Корею — про Пусан, про рыбный рынок, где ему подали что-то живое и шевелящееся.</p><p>— Оно двигалось, Ева. На тарелке. Щупальцами. А мой корейский друг сказал — «ешь быстрее, а то уползёт». И я съел. И два дня после этого просыпался ночью и проверял, не ползёт ли оно обратно.</p><p>Я засмеялась так, что чай плеснулся на блюдце. И он смеялся тоже — над собой, легко, без стеснения, и от этого его лицо становилось моложе, мягче, и мне нравилось смотреть на него смеющегося. Рядом с ним не нужно было ничего. Можно было просто сидеть в ресторане, пить чай и смеяться над щупальцами.</p><p>Около полуночи он попросил счёт. Я не стала предлагать пополам — знала, что бесполезно.</p><p>Мы вышли на улицу. Тёплая ночь, запах лип, тишина. Он вызвал такси, и мы стояли на тротуаре, и молчали, и это было то молчание, в котором ничего не нужно добавлять.</p><p>Машина подъехала. Он открыл дверь. Я повернулась к нему.</p><p>— Дмитрий. Спасибо. Мне давно не было так… — я остановилась. Подобрала слово. — Спокойно.</p><p>— Спокойно, — повторил он. И улыбнулся. — Знаете, для начала — это немало.</p><p>— Можно? — спросил он тихо.</p><p>Я кивнула. Он взял мою руку — мягко, осторожно — и поцеловал тыльную сторону ладони. Коротко, сухо, с закрытыми глазами. Отпустил.</p><p>— Доброй ночи, Ева.</p><p>— Доброй ночи.</p><p>Я села в машину. Ехала по ночной Москве, глядя на проплывающие фонари. Тихо. Пусто. Ни одной мысли, ни одного сравнения, ни одного имени. Только — вкус облепихи, запах свечей и ощущение его губ на тыльной стороне ладони.</p><p>Дома — тишина. Все спят. Я разделась, повесила молочное платье на вешалку. Стояла перед шкафом и смотрела на него — на мягкую ткань, на пустые рукава, — и думала: это платье купил Тэджун. А ужинала в нём я — с Дмитрием. И мне было хорошо. В его платье, с другим мужчиной — мне было хорошо. И я не знала, что это говорит обо мне. И не хотела знать. Не сегодня.</p><p>Легла. Закрыла глаза.</p></section><section><title><p>Глава тридцать седьмая</p></title><p>Глава тридцать седьмая</p><p>Я уже закрывала глаза, когда телефон зазвонил. Экран вспыхнул в темноте — его имя, его фотография на заставке вызова, которую я так и не сменила.</p><p>Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри — мгновенно, рефлекторно, помимо воли — что-то сжалось и загорелось. Одно его имя на экране — и тело реагирует раньше, чем мозг успевает сказать «не бери».</p><p>Взяла.</p><p>— Ева, — его голос. Тихий, низкий, с хрипотцой, которая бывает у него поздно ночью, когда он устал и не держит маску. — Не спишь?</p><p>— Нет ещё.</p><p>— Я только с саундчека. Берлин. Здесь дождь и холодно, и в номере огромная кровать, и мне в ней одиноко. И я подумал — позвоню.</p><p>Он говорил, и его голос лился мне в ухо — тёплый, бархатный, обволакивающий, — и я лежала в темноте, в платье, которое не успела снять, и чувствовала, как всё то спокойствие, которое я привезла из ресторана, из вечера с Дмитрием, после чая с чабрецом и поцелуя, — всё это тихое, ровное спокойствие — таяло. Стремительно, неудержимо, как лёд под горячей водой.</p><p>— Как Женя? — спросил он.</p><p>— Спит. Сегодня требовал мороженое перед сном, бабушка не дала, он объявил голодовку и уснул через три минуты. С ложкой в руке.</p><p>Он засмеялся — тихо, глубоко, и этот смех прошёл по моей коже, как прикосновение.</p><p>— А ты? Как эфир?</p><p>— Хорошо. Мальчик из Уфы играл Баха. У Леруа чуть не остановилось сердце. У Макулева — тоже, но он не признаётся.</p><p>— Я смотрел, — сказал он. — Весь эфир. С первой минуты.</p><p>Пауза. Я слышала его дыхание в трубке и шум дождя за его окном — далёкий, приглушённый. Берлин. Другая страна, другой часовой пояс, другая ночь. Но его голос — здесь, у моего уха, ближе, чем любой человек в этой квартире.</p><p>— Ева, — сказал он. Тише. Ниже. С той интонацией, от которой у меня каждый раз сжимались пальцы на простыне. — Ты сегодня на камере… У тебя было такое лицо, когда ты слушала этого мальчика. Рустама. Ты закрыла глаза и слушала, и у тебя по щеке скатилась слеза, и ты не вытерла её. И я сидел в этом номере и смотрел на тебя, и мне хотелось быть там. Рядом. Вытереть эту слезу. Поцеловать тебя.</p><p>У меня пересохло во рту. Я лежала и слушала, и его голос делал со мной то, что не мог сделать ни один бокал вина, ни один ужин, ни одна свеча, — раздевал. Снимал с меня всё, за чем я пряталась, — здравый смысл, обиду, гордость, злость, — слой за слоем, слово за словом.</p><p>— Тэджун, — сказала я. И мой голос прозвучал иначе, чем я хотела, а так, как звучит голос женщины, которая лежит в темноте и слушает мужчину, по которому скучает до судорог.</p><p>— Мне не хватает тебя, — сказал он. — Мне не хватает твоего запаха. Твоих волос на подушке. Твоей кожи. Я засыпаю и ищу тебя рукой, и нахожу пустое место, и каждый раз — каждый — просыпаюсь.</p><p>— Тэджун, не надо.</p><p>— Надо. Потому что я не могу спать. Потому что в этом номере гигантская кровать, и она пустая, и за окном дождь, и всё, о чём я могу думать, — как ты лежишь сейчас в своей комнате, на своей кровати, и может быть, тоже не спишь.</p><p>— Я не сплю, — прошептала я. И зачем сказала — не знаю. Потому что это была правда, и потому что его голос в моём ухе делал невозможным любую ложь.</p><p>— Что на тебе? — спросил он. Тихо. С той хрипотцой, от которой у меня потемнело перед глазами.</p><p>— Платье, — сказала я. — Которое ты прислал. Молочное.</p><p>Пауза. Долгая. Его дыхание в трубке стало чуть быстрее.</p><p>— Ты его надела, — сказал он. Не вопрос.</p><p>— Надела.</p><p>— Оно тебе идёт. Я знал, что пойдёт. Я увидел его в витрине и подумал — это Ева. Этот цвет — это она.</p><p>— Откуда ты знал мой размер?</p><p>— Ева, — он засмеялся, тихо, хрипло. — Мои руки помнят каждый сантиметр твоего тела. Мне не нужен размер.</p><p>Жар. Мгновенный, от живота к горлу. Я прикусила губу и стиснула телефон.</p><p>— Сними его, — прошептал он.</p><p>— Что?</p><p>— Платье. Сними. Медленно.</p><p>— Тэджун…</p><p>— Пожалуйста.</p><p>Это «пожалуйста» — тихое, хриплое, произнесённое голосом, в котором не осталось ни холода, ни высокомерия, ни TJ, — только мужчина, который лежит один в берлинском номере и хочет женщину, которая в тысячах километров от него.</p><p>Я закрыла глаза. Мои руки нашли подол платья и потянули вверх — медленно, по его коже, по моей коже, по рёбрам, через голову. Ткань соскользнула с рук и упала на пол — мягкий, еле слышный звук.</p><p>— Сняла, — прошептала я.</p><p>Его дыхание в трубке изменилось. Стало глубже, тяжелее.</p><p>— Ложись, — сказал он. — Закрой глаза. Представь, что я рядом.</p><p>Я легла. Простыня — прохладная, гладкая, — коснулась голой спины, и я вздрогнула, и он услышал.</p><p>— Замёрзла?</p><p>— Нет. Просто…</p><p>— Что?</p><p>— Просто — тебя нет рядом. И от этого холодно.</p><p>Он молчал секунду. Две. И когда заговорил — его голос был таким, от которого я чувствовала его руки на своём теле, хотя между нами были тысячи километров.</p><p>— Закрой глаза, — прошептал он. — Я с тобой. Прямо сейчас. Мои руки — на твоей талии. Чувствуешь?</p><p>— Да, — прошептала я. И чувствовала — господи, чувствовала, как будто его ладони действительно легли мне на кожу, горячие, знакомые.</p><p>— Я целую тебя в шею. Под ухом. Там, где ты всегда вздрагиваешь.</p><p>Я вздрогнула. Он услышал — и тихо, хрипло засмеялся, и от этого смеха у меня свело всё.</p><p>— Я скучаю по тому, как ты вздрагиваешь, — сказал он. — По тому, как ты закусываешь губу, когда я…</p><p>— Тэджун, — мой голос был уже не моим. Чужим, хриплым, тёмным. — Я не переживу это по телефону.</p><p>— Переживёшь, — прошептал он. — Я с тобой.</p><p>Он говорил — тихо, медленно, и каждое слово было прикосновением, и я лежала в темноте с телефоном у уха и закрытыми глазами, и его голос вёл меня — по моему собственному телу, по местам, которые помнили его руки, его губы, его дыхание. Он шептал — на двух языках, мешая русский с корейским, и мне не нужно было понимать каждое слово, потому что его голос говорил больше, чем слова. Его голос говорил — я здесь, я рядом, я хочу тебя, я думаю о тебе, я не могу дышать без тебя.</p><p>И я — я лежала и слушала, и мои руки были на моём теле, но это были его руки, потому что он говорил мне, куда, и как, и медленнее, и нежнее, и его дыхание в трубке сбивалось, и моё сбивалось, и между нами были тысячи километров, но в эту минуту, в эти минуты, расстояния не существовало.</p><p>— Ева, — выдохнул он. И в его голосе — надломленном, хриплом, срывающемся — я услышала всё, что он не мог сказать в прямом тексте. Не «я люблю тебя» — это было бы слишком просто. Что-то большее. Что-то, что не помещается в слова и живёт только в голосе, только в дыхании, только в тишине между вдохами.</p><p>Потом — тишина. Долгая, тёплая, звенящая. Его дыхание — замедляющееся, успокаивающееся. Моё — такое же. Мы дышали в трубку — вместе, синхронно, — и дождь шумел за его окном, а за моим — тишина московской ночи.</p><p>— Не вешай трубку, — прошептал он. — Просто лежи. Я тоже лежу. Как будто мы рядом.</p><p>— Как будто, — прошептала я.</p><p>Я засмеялась — тихо, в подушку, которая пахла мной и чуть-чуть — совсем чуть-чуть, на самом дне, если вдохнуть глубоко — им.</p><p>— Спи, — сказал он. — Я буду на линии. Пока ты не уснёшь.</p><p>— Я не усну.</p><p>— Уснёшь. Ты всегда засыпаешь первая.</p><p>Он был прав. Я засыпала первой — и тогда, в Сеуле, в его пентхаусе, и здесь, на «Бауманской», когда он лежал рядом. Мой организм рядом с ним отключался, как компьютер, которому наконец разрешили перезагрузку.</p><p>— Спокойной ночи, — прошептала я.</p><p>— Спокойной ночи, Ева. Я позвоню утром.</p><p>— Утром Женя заберёт у меня телефон и будет петь тебе.</p><p>— Жду, — сказал он. И в его голосе — в одном этом слове — было столько нежности, что у меня сжалось горло.</p><p>Я не нажала «отбой». Он — тоже. Мы лежали — каждый в своей темноте, каждый в своей кровати, каждый в своём городе, — и дышали в трубку, и дождь шумел в Берлине, и фонарь светил за моим окном, и где-то между нами — между его дыханием и моим — была нить, тонкая, невидимая, которую невозможно перерезать, как бы я ни пыталась.</p><p>А утром — утром, когда я открою глаза, экран будет чёрным, и связь прервётся, и я буду одна, и Женя будет кричать «мамочка, завтлакать!», и мама будет греметь посудой, и Аркадий Львович будет читать газету, и жизнь продолжится.</p><p>Но сейчас — его дыхание. В моём ухе. В моей темноте. В моём сне.</p></section><section><title><p>Глава тридцать восьмая</p></title><p>Глава тридцать восьмая</p><p>Жизнь разделилась на две стороны, как монета — орёл и решка, день и ночь, свет и тень. И я жила на обеих одновременно, балансируя на ребре этой монеты, и понимала, что рано или поздно упаду, — но на какую сторону, не знала.</p><p>Днём — шоу. Эфиры, камеры, дети, которые каждую субботу садились за рояль и вытворяли с ним такое, что Макулев ронял бутерброды, а Ромашова ломала карандаши. Рустам из Уфы прошёл в финал, и Полина прошла, и близнецы из Новосибирска, и мальчик из Тбилиси, и с каждым эфиром рейтинги росли, и канал сиял, и Дима говорил: «Мы порвём всех», — и оказывался прав.</p><p>Дима.</p><p>Да, я стала называть его Димой. Сначала про себя — в голове, где никто не слышит и не может осудить. «Дмитрий» — три слога, официальные, дистанцированные, безопасные. «Дима» — два, мягкие, домашние, опасные. Я крутила это имя на языке, как леденец, и не произносила вслух, потому что произнести — значило впустить. Ещё одного мужчину, ещё одно имя, ещё один голос, который будет звучать в моей голове наравне с тем, другим.</p><p>А потом — после шестого эфира, в буфете за кулисами, когда мы сидели вдвоём и он разливал чай, — я сказала: «Дима, передай сахар.» И осеклась. И он поднял глаза от чашки, и его лицо изменилось — не улыбка, больше, шире, как будто кто-то включил прожектор внутри него. Он просиял. И его серые глаза стали такими тёплыми, что мне на секунду стало неловко. Неловко за то, что одно моё слово может сделать взрослого мужчину таким счастливым. И стыдно за то, что я не уверена, заслуживает ли он этого сомнительного счастья, потому что ночью я лежу с телефоном у уха и шепчу другое имя.</p><p>— Ещё раз, — сказал он. — Скажи ещё раз.</p><p>— Сахар, — сказала я.</p><p>— Не это.</p><p>— Дима.</p><p>Он протянул сахар и улыбался ещё минут двадцать, и Макулев, заглянувший в буфет за очередным бутербродом, посмотрел на него, потом на меня, хмыкнул и вышел, ничего не сказав. Но по его спине я прочитала всё: «Ну наконец-то, Валевская.»</p><p>После этого — прорвало. Дима стал настойчивым. Он не засыпал меня цветами и не заваливал подарками. Он делал другое — был рядом. Каждый день, на каждой съёмке, в каждой паузе между эфирами. Приносил мне кофе — не спрашивая, просто ставил на стол, как будто это было само собой разумеющимся. Спрашивал, как Женя, — и запоминал ответы, и в следующий раз спрашивал продолжение: «Ну что, Женя нашёл того жука в парке?» Присылал мне ночью ссылки на статьи про музыку и писал: «Это напомнило мне о том, что ты сказала Рустаму в пятом эфире.» Он слушал. Он помнил. Он был рядом.</p><p>Мама была очарована. Нет — мама была влюблена в него. По-своему, по-матерински, с той неистовой убеждённостью, с которой матери выбирают мужчин для своих дочерей и которая не имеет ничего общего с тем, кого выбирает сама дочь.</p><p>— Евуська, — говорила она, когда Дима уезжал после очередного визита, во время которого он обсуждал с Аркадием Львовичем Бродского, играл с Женей в кубики и хвалил мамину стряпню с такой искренностью, что мама порозовела. — Евуська, ты же видишь. Нормальный мужчина. Тёплый, внимательный. Без этого вашего… — она махала рукой, имея в виду 'без стадионов фанаток, невесты, Юны и уйимща девиц, но вслух не произнося ни одного из этих слов. — Нормальный.</p><p>Нормальный. Да. Дима был нормальным. Он приходил вовремя, звонил, когда обещал, не исчезал на три года, не женился на других женщинах и не присылал своих матерей объявлять о свадьбах за десертом. Он был — нормальным. И рядом с ним я тоже была, ну скажем так — нормальной. Не задыхающейся, не расцарапывающей стены ногтями от ревности и желания.</p><p>Я ловила его любовь — и купалась в ней, как в тёплой ванне, и мне было хорошо. Его обожание грело ровно, спокойно, как батарея зимой: не обжигает, но без неё холодно.</p><p>А потом наступала ночь.</p><p>И звонил он.</p><p>Тэджун.</p><p>И я мгновенно — мгновенно, без перехода, без паузы — забывала обо всём. О Диме, о «нормальности». Забывала, как человек забывает свои имя, когда его бьёт током, — одним ударом, начисто.</p><p>Его голос в трубке — низкий, хриплый — и я уже не Ева Мадич, член жюри и мать. Я — распутная девица и целиком его. Целиком, безоговорочно, до кончиков пальцев. Хочу его — физически, до боли в животе, до стиснутых бёдер, до прокушенной подушки. Хочу ощутить его губы, его руки, его тело — тяжёлое, горячее, — на себе, в себе, везде. И ничего — ничего — не могу с этим поделать. Вот такая я — слабая и глупая. Женщина, которая днём улыбается одному мужчине, а ночью плавится от голоса другого.</p><p>От его слов я растекалась, как масло от горячего ножа. Он шептал мне в ухо — на двух языках, в два часа ночи, из Берлина, из Парижа, из очередного города, в котором его ждала сцена и поклонники, — и я таяла, и теряла форму, и переставала быть собой.</p><p>Я отчаянно скучала по нему. Скучала — и ревновала. Ревновала — и ненавидела. Ненавидела его чёртовых девок, каждую, по списку: Юри с её фальшивыми кудрями, Мин Джи с её фарфоровым личиком и свадебными планами, загадочную лондонскую брюнетку, чьё фото я видела месяц назад и которая до сих пор жила в моей голове, как заноза. Ненавидела его невесту — слово, от которого меня тошнило каждый раз, когда оно всплывало в памяти. Ненавидела — и себя. За эту дурацкую, позорную, неизлечимую зависимость от мужчины, который говорил мне «есть мы» и женился на другой.</p><p>Две стороны монеты. День — Дима, тепло, нормальность. Ночь — Тэджун, огонь, безумие. И я между ними — на ребре, одной ногой здесь, другой — там, и каждый день ребро становилось тоньше.</p><p>Восьмой эфир. Полуфинал.</p><p>Рустам из Уфы играл Шостаковича. Прелюдию и фугу ре минор — произведение, за которое не берутся многие взрослые пианисты, потому что Шостакович — это не музыка, это рентген. Он просвечивает тебя насквозь и показывает всё, что ты прячешь. Рустам сидел за роялем — маленький, серьёзный, с вытянутой спиной — и играл так, что в студии стало холодно. Как будто кто-то открыл окно в январь. Шостакович — резкий и безжалостный заполнил студию, и зал молчал, и Макулев молчал, и Леруа молчал, и я молчала, потому что этому одиннадцатилетнему мальчику каким-то образом удалось сделать то, чего не могут взрослые, — он играл Шостаковича и не прятался за нотами. Он стоял перед ними — честный, бесстрашный.</p><p>Когда он закончил — тишина. Длинная, абсолютная. Потом зал встал — разом, как один человек. И я встала тоже — первая из жюри, раньше Макулева, раньше всех, — и хлопала, и у меня по щекам текли слёзы, и камера снимала это крупным планом, и мне было плевать.</p><p>Полина играла после Рустама — Равеля, «Павану на смерть инфанты», — и это было так нежно, так хрупко, так невыносимо красиво, что Макулев рядом со мной тихо сказал: «Если эта девочка не станет великой — я съем свой рояль.» И Ромашова положила карандаш на стол и сложила руки, как будто сдавалась.</p><p>Эфир закончился в одиннадцать. Рекорд сезона — снова. Канал сиял. Рекламодатели плакали от счастья. Сайт лежал двадцать минут. Социальные сети взорвались — клипы с Рустамом набирали миллионы просмотров за час.</p><p>Мы стояли за кулисами — жюри, команда, операторы. Макулев открыл шампанское, разлил по бокалам, и мы пили, и смеялись, и Ромашова рассказывала, как в аппаратной один из звукорежиссёров расплакался во время игры Рустама и залил слезами пульт, и чуть не закоротил микрофоны. Леруа говорил по телефону с Парижем — кто-то из Консерватории смотрел эфир и хотел пригласить Рустама на стажировку.</p><p>Дима стоял рядом со мной. Он тоже пил шампанское, и его лицо — усталое после двенадцати часов съёмки — светилось так, как светятся лица людей, которые сделали что-то, чем по-настоящему гордятся. Не рейтинги. Не деньги. Не рекламодатели. А — Рустам на сцене, и Полина, и тишина зала, и слёзы звукорежиссёра. Вот чем он гордился.</p><p>Он повернулся ко мне. Мы стояли чуть в стороне от остальных, у стены, в полутьме закулисного коридора. Шум голосов, чей-то смех, далёкий звук складываемого оборудования.</p><p>— Ева, — сказал он. Тихо, только для меня.</p><p>— Да?</p><p>— Этот эфир. Твои глаза, когда Рустам играл Шостаковича. Я стоял за монитором и смотрел на тебя, а не на сцену. Потому что твоё лицо… — он запнулся. Отставил стаканчик. — Ты была красивее всего, что я видел в жизни. И я подумал — если я не сделаю этого сейчас, я не сделаю никогда.</p><p>Его рука легла мне на щёку и он наклонился, и его губы коснулись моих. Мягко, нежно, осторожно — как касаются чего-то, что давно хотели потрогать и боялись разбить. Он целовал меня — и в этом поцелуе не было ни жадности, ни ярости, ни напора. Была — нежность. И я ответила потому что его губы были мягкими, и его рука на моей щеке была тёплой, и мне было хорошо, и я устала бежать.</p><p>Поцелуй длился секунды три. Может — пять. Может — вечность. А потом я открыла глаза и увидела — красный огонёк. Камера. В углу коридора, на штативе, которую забыли выключить после эфира. Или не забыли. Красный огонёк горел, и объектив смотрел прямо на нас.</p><p>Прямой эфир. Закулисная трансляция, которую канал пускал для подписчиков в социальных сетях — «Что происходит за кулисами шоу „Клавиши“». Параллельный поток, дополнительный контент, тысячи зрителей в реальном времени.</p><p>Дима увидел камеру в ту же секунду. Его рука на моей щеке замерла. Он побледнел — впервые за всё время, что я его знала, он побледнел.</p><p>— Чёрт, — сказал он тихо.</p><p>Я стояла и смотрела на красный огонёк, и в моей голове стояла звенящая, оглушительная тишина, как после взрыва, когда уши ещё не слышат.</p><p>Нас видели. Поцелуй продюсера и члена жюри — в прямом эфире, на камеру, перед тысячами зрителей.</p><p>На следующее утро я проснулась от звука маминого голоса из кухни:</p><p>— Евуська. Иди сюда. Срочно.</p><p>Мама сидела за столом с телефоном в руке и смотрела на экран с выражением, которое я видела у неё дважды в жизни — когда она узнала про папу и Настю и когда увидела Тэджуна в моей кровати.</p><p>Она протянула мне телефон.</p><p>Экран. Новостная лента. Заголовок — крупно, жирным, с фотографией: мы с Димой за кулисами, его рука на моей щеке, мои закрытые глаза, его губы на моих. Качество — отличное, ракурс — идеальный, как будто фотограф специально выстраивал кадр. Только это была не фотография. Это был скриншот из прямой трансляции.</p><p>«Любовь за кулисами: член жюри шоу „Клавиши“ Ева Мадич и продюсер Дмитрий Лазарев — новая звёздная пара?»</p><p>Я пролистала ниже. И ещё ниже. И ещё.</p><p>Это было везде.</p><p>Каждый новостной паблик, каждый развлекательный портал, каждый телеграм-канал, который хоть как-то касался музыки, телевидения или сплетен. Заголовки — один романтичнее другого.</p><p>«Пианистка и продюсер: история любви, которая началась на камеру.»</p><p>«Ева Мадич — победительница конкурса Шопена — нашла своё счастье за кулисами федерального шоу.»</p><p>«Поцелуй, который взорвал интернет: Лазарев и Мадич — свадьба не за горами?»</p><p>«Источники, близкие к каналу, утверждают, что отношения Лазарева и Мадич длятся несколько месяцев и что пара рассматривает возможность совместного проживания.»</p><p>Свадьба. Совместное проживание. Источники, близкие к каналу. Я читала и не могла остановиться, и каждый заголовок бил меня в одно и то же место — в то, которое знало, что всё это неправда, что не было никаких «нескольких месяцев», что поцелуй случился впервые и длился пять секунд, что я даже не поняла, как к нему отношусь.</p><p>Но интернету было всё равно. Интернет уже всё решил — за меня, за Диму, за наших несуществующих детей и нашу несуществующую свадьбу. Фотография — он и я, его рука на моей щеке, — расходилась по сети со скоростью лесного пожара, и комментарии множились, и незнакомые люди писали «какая красивая пара!» и «когда свадьба?» и «они так подходят друг другу!» — и от этих комментариев мне хотелось залезть под одеяло и не вылезать неделю.</p><p>— Мам, — сказала я. — Это не то, что ты думаешь.</p><p>— Я думаю, что продюсер федерального канала целует мою дочь в прямом эфире, — сказала мама ровно. — И полстраны это видело. Что тут думать?</p><p>— Это был один поцелуй. Один. Случайный.</p><p>— Случайный, — повторила мама. И посмотрела на меня так, как умеют смотреть только матери — с той смесью любви и усталости, которая означает «я тебя обожаю, но ты идиотка». — Ева, тебе двадцать два года. И у тебя один мужчина женится на другой женщине, второй целует тебя на камеру, а ты говоришь мне — «случайный».</p><p>Я положила телефон на стол. Села. Уткнулась лбом в столешницу.</p><p>— Мам, — сказала я. В столешницу, глухо. — Я не знаю, что делать.</p><p>Мама помолчала. Потом встала, налила мне чай, поставила передо мной.</p><p>— Пей, — сказала она. — И подумай, кому из них ты позвонишь первому.</p><p>Я подняла голову. Посмотрела на чашку с чаем. Потом на телефон, на котором уже горели уведомления — Дима, Дима, Дима, три пропущенных, два сообщения: «Ева, я видел. Мне жаль, что так получилось. Я разберусь с каналом» и «Позвони мне, когда сможешь».</p><p>И — ещё одно уведомление. Ниже, под Димиными. Одно сообщение.</p><p>Я открыла.</p><p>Фотография. Скриншот из той же трансляции — я и Дима, поцелуй за кулисами. И под фотографией — одно слово. По-корейски. Которое я поняла без перевода.</p><p>«Поздравляю.»</p></section><section><title><p>Глава тридцать девятая</p></title><p>Глава тридцать девятая</p><p>После нашего с Димой поцелуя, который стал главной новостью всех пабликов на три дня подряд, я начала понимать Тэджуна.</p><p>Впервые за три года — по-настоящему понимать. Понимать, почему он натягивал капюшон, надевал маску и тёмные очки в помещении, выходил через служебные входы и разговаривал в лифте вполголоса. Почему у него была охрана с десяти лет и почему он в каждом новом городе первым делом смотрел, где запасной выход.</p><p>Потому что теперь это происходило со мной.</p><p>Началось на второй день. Я вышла из подъезда с Женей — шли в поликлинику на плановый осмотр, — и от машины напротив отделился человек с камерой. Он пошёл нам навстречу, поднял объектив и начал снимать. Я развернула Женю к себе, прижала его лицо к своему плечу и заслонила спиной. Мужчина обошёл нас с другой стороны. Я развернулась опять. Он снова обошёл. Мы кружились по двору, как пара в каком-то отвратительном танце, — я с ребёнком на руках, он с камерой, — и Женя ныл: «Мам, что мы делаем? Мам, я хочу вниз!»</p><p>— Это ваш сын? — крикнул он. — Ева, кто отец? Это ребёнок Лазарева?</p><p>Я села в подъехавшее такси и хлопнула дверью так, что водитель вздрогнул.</p><p>Потом были звонки. Незнакомые номера, десятками. «Ева, здравствуйте, программа „Женская доля“, хотим пригласить вас рассказать вашу историю любви.» «Ева, мы делаем большой материал о звёздных парах телевидения, дадите интервью?» «Ева, добрый день, всего десять минут, наши зрители обожают вас, расскажите, как всё началось?»</p><p>Как всё началось. Господи. Как всё началось.</p><p>Мой номер утёк за сутки — я не знаю как, но утёк, и теперь он был у половины медиарынка страны. Я поменяла его, и через два дня новый тоже начал звонить.</p><p>Меня фотографировали у школы, где я вела уроки. У метро. В «Пятёрочке» — я стояла в очереди с кефиром и бананами, а женщина в трёх шагах снимала меня на телефон, делая вид, что читает состав на упаковке хлеба. Один снимок — я в спортивных штанах, со всколоченной головой, тащу пакеты — разлетелся по пабликам с подписью «Ева Мадич без макияжа: звезда шоу в реальной жизни». Три тысячи комментариев. Половина — про то, что я «настоящая». Половина — про то, что «Лазарев мог бы найти получше».</p><p>Я бесилась. Потому что каждая камера, каждый объектив, каждый идиот с телефоном в «Пятёрочке» — это была потенциальная катастрофа. Не для меня. Для Жени.</p><p>Если они узнают о нём — по-настоящему узнают, — если хоть один из этих людей сложит два и два, сопоставит его лицо с лицом человека, чьи билборды до сих пор висят на Тверской… Это будет не скандал. Это будет ядерный взрыв. Сын Ким Тэджуна — тайный ребёнок мировой звезды — три года прятался в Москве. Такой заголовок стоит миллионы. За такой заголовок будут копать, преследовать, ломать двери. И мой сын, мой двухлетний мальчик, который боится пылесоса и рисует драконов, дышащих мороженым, — окажется в центре этого.</p><p>Я перестала гулять с ним во дворе. Мама водила его в парк за три квартала. Аркадий Львович — который в жизни не повышал голоса — однажды вышел к подъезду и сказал двум мужчинам с камерами что-то такое, после чего они уехали и больше не появлялись. Что именно — он не сказал. «Побеседовали», — ответил он и протёр очки.</p><p>Дима ходил с виноватым лицом. Извинялся искренне, каждый день, по нескольку раз. Разобрался с каналом: закулисную трансляцию отключили навсегда, запись удалили, ответственного за камеру уволили — хотя я просила не увольнять, потому что человек просто забыл нажать кнопку. Он нанял мне юриста, который начал рассылать претензии тем изданиям, которые перешли границы. Он сделал всё, что мог.</p><p>Но я видела. Видела, что где-то глубоко под этим виноватым лицом ему хорошо. Что огласка нашей симпатии его радует. Что теперь, когда полстраны считает нас парой, ему стало легче. Он больше не ходил вокруг, не осторожничал, не подбирал слова. Он получил разрешение от интернета, от заголовков, от общественного мнения и воспользовался им в полной мере.</p><p>Комплименты сыпались градом. Они были умными, точными, попадающими в цель. «Ты сегодня сказала Полине то, что я буду помнить до старости.» «У тебя руки пианистки даже когда ты держишь стаканчик с кофе.» «Ты знаешь, что когда ты слушаешь музыку, у тебя меняется форма лица? Оно становится другим. Я это заметил на третьем эфире.»</p><p>Букеты появлялись везде. В гримёрке, в машине, у меня дома — курьеры приходили с завидной регулярностью. Полевые цветы, пионы, ветки сирени в мае, гортензии, однажды огромная охапка ромашек, перевязанная бечёвкой, с запиской: «Потому что вы сказали, что вам нравятся простые вещи».</p><p>Мама была в восторге. Квартира превратилась в оранжерею.</p><p>Девятый эфир закончился в половине одиннадцатого. Финалисты определились — Рустам, Полина, Георгий из Тбилиси и близнецы из Новосибирска. Через неделю — финал, живой оркестр, гала-концерт, и я уже чувствовала, как внутри поднимается волнение, которое не имело отношения к камерам.</p><p>Мы сидели в гримёрке — я и Дима, — разбирали сегодняшний эфир. Он листал заметки в планшете, я снимала серьги.</p><p>— Георгий перегорел в третьей части, — говорила я. — Он выложился в первых двух и не оставил запаса. Это надо проговорить перед финалом.</p><p>— Согласен. Скажешь ему сама? Тебя он слушает.</p><p>— Скажу.</p><p>— И ещё — Полина. Она была бледная за кулисами. Мама сказала — не спала две ночи.</p><p>— Я знаю. Я говорила с ней. Она боится, что подведёт всех — родителей, педагога, город. На неё давят.</p><p>— Одиннадцать лет и уже давят.</p><p>— Так всегда.</p><p>Он отложил планшет. Посмотрел на меня — и я поймала этот взгляд в зеркале: тёплый, долгий, откровенно обожающий, из тех, от которых у женщины расправляются плечи, даже если она устала как собака.</p><p>— Ева, — сказал он. — Моя мама очень хочет с тобой познакомиться. Поэтому я приглашаю тебя на ужин. В кругу семьи.</p><p>Я замерла с серьгой в руке.</p><p>Мама. Знакомство. Круг семьи.</p><p>Я смотрела на его отражение в зеркале и не могла подобрать ни одного слова. Ни единого. Мозг выдавал только белый шум и картинку: я, в чужой квартире, за столом, напротив женщины, которая изучает меня как товар с браком.</p><p>Дима посмотрел на моё лицо и тихонько засмеялся.</p><p>— Ева. Прости. Я так глупо пошутил. Не думал, что напугаю тебя до такой степени. У тебя сейчас было лицо человека, которому предложили прыгнуть с парашютом без парашюта.</p><p>Я выдохнула. Опустила плечи. И даже улыбнулась — криво, но улыбнулась.</p><p>— Дима, ну ты совсем меня не жалеешь. Я после эфира и так вся на нервах, а ты…</p><p>— Знаю. Прости.</p><p>Он протянул руку — и накрыл мою ладонь своей. Тёплой, сухой, спокойной.</p><p>— Но приглашение на ужин есть на самом деле, — сказал он. — Это просто ужин, Ева. Ничего больше. Никаких смотрин, никаких «а когда свадьба». Просто моя мама увидела нас в новостях, позвонила и сказала: «Дима, я хочу знать, кого я вижу в интернете рядом со своим сыном.» Она у меня прямолинейная.</p><p>— Дима, я…</p><p>— Ева. Послушай. — Он чуть сжал мою руку. — Я не давлю. Если скажешь «нет» — я скажу маме, что ты занята, и она поворчит и переживёт. Но я бы очень хотел, чтобы ты пришла. Не для того, чтобы что-то доказать или обозначить. Просто — я хочу, чтобы ты увидела, откуда я. Кто меня вырастил. Почему я такой, какой есть. Это… — он замялся, подбирая слово, — это как показать тебе свои старые фотографии. Ничего не значит, но много объясняет.</p><p>Я молчала. Смотрела на его руку поверх моей.</p><p>— И потом, — добавил он, — там будет вкусно. Мама готовит рыбный пирог, ради которого люди летают из других городов.</p><p>— Шантаж пирогом.</p><p>— Единственный вид шантажа, который я себе позволяю.</p><p>Я подумала о Тэджуне. О пропущенном звонке в 4:17, после которого прошло уже четыре дня и он не написал ни слова. Ни одного. Звонил Жене — по видеосвязи, каждый день, как обещал. Разговаривал с ним весело, играл, показывал города за окном. А когда Женя протягивал мне телефон и говорил «мама, поговори с папой» — Тэджун говорил: «Ева, привет, у меня саундчек, я побегу.» И отключался.</p><p>Четыре дня. Ледяная вежливость и ни слова о том, что он видел.</p><p>— Хорошо, — сказала я. — Я приду.</p><p>Квартира Диминой мамы была на Плющихе — старый дом, высокие потолки, лепнина, дубовый паркет, который скрипел так, как скрипит только настоящий, столетний паркет. Тяжёлая дверь с медной ручкой. Пахло воском, книгами, свежей выпечкой.</p><p>Дима нажал звонок.</p><p>Дверь открыла женщина.</p><p>Первое, что я подумала: она красивая. По-настоящему красивая, той редкой, породистой красотой, которая с возрастом становится только острее. Лет шестьдесят пять. Прямая спина, тонкая шея, седые волосы, уложенные в безупречную гладкую причёску. Тёмно-серое платье, нитка жемчуга. Руки — сухие, с ухоженными ногтями без лака и с двумя тяжёлыми кольцами.</p><p>И глаза. Серые, как у Димы. Только у Димы они были тёплыми. А у неё — нет.</p><p>— Здравствуйте, — сказала я.</p><p>Она посмотрела на меня. Взгляд прошёлся по моему лицу, по волосам, по платью — тому самому молочному, потому что больше у меня ничего приличного не было, — по туфлям, по сумке. Считала, оценила, вынесла вердикт. Всё это заняло секунды две.</p><p>— Значит, вы — Ева, — сказала она. Голос — низкий, хорошо поставленный, из тех, что привыкли говорить в аудиториях или залах. — Тамара Игоревна. Проходите, не стойте на пороге, это плохая примета.</p><p>— Мам, — Дима поцеловал её в щёку. — Ты обещала быть милой.</p><p>— Я милая. Я предельно милая.</p><p>Гостиная большая, заставленная книгами до потолка, с круглым столом посередине, накрытым на восьмерых. Скатерть льняная, тяжёлая. Приборы серебрянные, с потемневшими вензелями. Хрусталь. На стенах — рисунки в тонких рамах, чья-то графика, и одна фотография: молодая Тамара Игоревна за роялем, чёрно-белая, в профиль, с идеальной осанкой.</p><p>За столом уже сидели.</p><p>Димина сестра Ольга — лет сорока, похожая на мать чертами и на Диму глазами. Кардиолог; она сообщила мне об этом трижды в течение первых десяти минут, в трёх разных контекстах. Собранная, деловая, с телефоном, который клала экраном вниз и переворачивала обратно каждые две минуты.</p><p>Её муж Валерий — крупный, добродушный, молчаливый, произнёсший за весь вечер слов сорок, из которых половина были «передайте хлеб».</p><p>Их дочь Соня, лет пятнадцати, с наушниками на шее и подчёркнутым выражением человека, которого сюда доставили под конвоем.</p><p>И Лидия Игоревна — сестра Тамары Игоревны, лет семидесяти, маленькая, круглая, в темном платье с любопытными глазами</p><p>— А вот и они! — воскликнула она, увидев нас. — Димочка! А это, значит, та самая девочка!</p><p>Та самая. Прекрасно. Начало положено.</p><p>Мы сели. Тамара Игоревна — во главе. Дима справа от неё, я рядом с Димой. Ольга напротив, Лидия Игоревна по диагонали, Соня в углу с телефоном под столом.</p><p>Стол был настоящий такой, который собирают руками и на который тратят два дня. Селёдка под шубой в стеклянном блюде, холодец, оливье, солёные огурцы своей засолки, квашеная капуста, тонко нарезанная буженина. И в центре — рыбный пирог. Огромный, золотистый, с косичкой по краю, из которого пошёл пар, когда Тамара Игоревна взялась за нож.</p><p>— Ева, вам с краю или из середины?</p><p>— Всё равно, спасибо.</p><p>— Так не бывает. Из середины сочнее, с краю — хрустящая корка. Люди делятся на два типа.</p><p>— Тогда с краю.</p><p>— Ага, — сказала она. И положила мне край. И я почувствовала, что ответила неправильно, хотя не поняла почему.</p><p>Первые пятнадцать минут прошли мирно. Лидия Игоревна рассказывала про дачу и соседа, который поставил забор на двадцать сантиметров дальше положенного. Ольга уточняла юридические тонкости. Валерий передавал хлеб. Соня переписывалась под столом.</p><p>Потом Тамара Игоревна повернулась ко мне.</p><p>— Ева. Расскажите о себе.</p><p>Классика жанра. Приглашение к самозакапыванию.</p><p>— Я преподаватель фортепиано. Работаю в музыкальной школе. В этом сезоне — в жюри «Клавиш».</p><p>— Это я знаю. Я вас видела. — Пауза. — Расскажите то, чего я не знаю. Откуда вы?</p><p>— Из Петербурга. Выросла на Петроградской.</p><p>— Хорошее место. Образование?</p><p>— Училище имени Римского-Корсакова. Потом филфак СахГУ. Неоконченный.</p><p>— Неоконченный, — повторила она. Ровно, без интонации. Но слово повисло над столом, как дохлая муха над супом.</p><p>— Мам, — сказал Дима.</p><p>— Что «мам»? Я спрашиваю. Это невежливо?</p><p>— Ева победила на Международном конкурсе имени Шопена. Первое место. В двадцать лет.</p><p>— Правда? — Лидия Игоревна просияла. — Ой, а сыграете нам? У Томочки рояль стоит</p><p>— Лида.</p><p>— А что? Пусть сыграет!</p><p>— Человек пришёл ужинать, а не работать. — Тамара Игоревна посмотрела на меня. — Хотя если захотите — играйте.</p><p>— Вы играете?</p><p>— Играла. Я преподавала историю музыки в Гнесинке. Тридцать один год.</p><p>Вот оно.</p><p>Мгновенно всё встало на места — осанка, поставленный голос, взгляд человека, который тридцать один год смотрел на студентов и с первого курса знал, кто выйдет на сцену, а кто пойдёт настраивать чужие инструменты.</p><p>— Дима не говорил.</p><p>— Дима много чего не говорит, — она отпила из бокала. — Например, он не сказал мне, что у него появилась женщина. Я узнала из интернета. Мне шестьдесят семь лет, Ева. Я узнала о женщине своего сына из интернета. Как вам такое?</p><p>Тишина. Ольга перевернула телефон экраном вниз. Валерий с преувеличенным вниманием занялся холодцом.</p><p>— Мам, — сказал Дима. Тихо, ровно, с той сталью, которую я слышала у него один раз — когда он разговаривал с Тэджуном.</p><p>— Я констатирую. Ева, к вам претензий нет. Вы тут ни при чём. Претензии к нему.</p><p>— Тамара Игоревна, — сказала я. — Мы с Димой знакомы не так давно, как пишут. То, что вы видели в интернете, сильно преувеличено.</p><p>— Преувеличено, — она посмотрела на меня своими серыми глазами. — А что именно? Поцелуй был или не было?</p><p>— Мама! — Ольга наконец подала голос. — Хватит.</p><p>— Мне интересно.</p><p>— Был, — сказала я и посмотрела ей в глаза. — Всё остальное придумали журналисты. Мы не живём вместе, не встречаемся несколько месяцев и не собираемся жениться. Это вымысел.</p><p>Тамара Игоревна помолчала. Кивнула — коротко, по-деловому.</p><p>— Хорошо. Спасибо за прямоту. Терпеть не могу, когда виляют. — Она положила себе капусты. — Ева, вы были замужем?</p><p>— Нет.</p><p>— Дети есть?</p><p>Вот. Вот ради чего всё затевалось.</p><p>— Есть. Сын. Два с половиной года.</p><p>— Ой! — всплеснула руками Лидия Игоревна. — Мальчик! Как зовут?</p><p>— Женя.</p><p>— Женечка! Ой, прелесть! Димочка, ты его видел?</p><p>— Видел, — сказал Дима. — Отличный парень. Рисует драконов, которые дышат мороженым.</p><p>— Ой, не могу! Драконов! Томочка, ты слышала?</p><p>Томочка слышала. Томочка держала вилку и смотрела на меня, и в её глазах шла арифметика, которую я читала как открытую партитуру: двадцать два. Ребёнок. Не замужем. Незаконченное высшее. А ее сын продюсер федерального канала, квартира, машина, положение.</p><p>— А отец ребёнка?</p><p>— Мама, — Дима отложил вилку. — Всё. Достаточно.</p><p>— Дмитрий, я разговариваю с гостьей.</p><p>— Ты допрашиваешь гостью.</p><p>— Я интересуюсь. Это нормально — интересоваться жизнью человека за твоим столом.</p><p>— Отец есть, — сказала я. Спокойно, глядя ей в лицо. — Мы не вместе. Он участвует в жизни сына.</p><p>— Участвует — деньгами или присутствием?</p><p>— И тем и другим.</p><p>— Значит, у вас с ним отношения.</p><p>— У нас с ним ребёнок.</p><p>— Это одно и то же, — сказала Тамара Игоревна. — Ева, я живу шестьдесят семь лет и знаю: пока есть общий ребёнок, отношения есть всегда. Вопрос только в том, какого они рода.</p><p>Я держала вилку и молчала. Потому что она была права. И это было хуже всего.</p><p>— Мам, — Дима повернулся к ней всем корпусом. — Я тебя прошу. По-хорошему.</p><p>— А я — тебя. — Она посмотрела на сына, и в её лице что-то дрогнуло: не злость, а страх. — Дима, тебе тридцать пять. У тебя был брак, после которого ты два года ни с кем не разговаривал, включая меня. Я имею право спрашивать. Не потому что я вредная старуха. А потому что один раз я тебя уже собирала по кускам и не хочу собирать второй.</p><p>Полная тишина. Ольга смотрела в тарелку. Валерий перестал жевать. Даже Соня подняла глаза от телефона.</p><p>Дима медленно выдохнул.</p><p>— Ева. Прости.</p><p>— Ничего.</p><p>Я повернулась к Тамаре Игоревне.</p><p>— Вы правы, — сказала я. — Вы имеете право спрашивать. И я отвечу честно, раз уж мы за этим столом.</p><p>Она подняла бровь и отложила вилку.</p><p>— У меня сложная жизнь. По-настоящему сложная, и я не собираюсь делать вид, что это не так. Ребёнок, отец которого живёт в другой стране. Мать, которая пережила предательство и заново собрала себя. Три года, за которые я почти забыла, что умею играть. Я не тот человек, о котором мать мечтает для своего сына, — я это понимаю и не собираюсь вас переубеждать.</p><p>Пауза. За столом не двигался никто.</p><p>— Но я не сделала вашему сыну ничего плохого и не собираюсь. Он невероятно хороший человек. Один из лучших, кого я встречала. И я не знаю, что между нами будет, — врать вам, что знаю, не стану. Но я обещаю: я не буду им пользоваться. И если пойму, что не могу дать ему то, чего он заслуживает, — скажу об этом ему первому, а не вам.</p><p>Тишина.</p><p>Тамара Игоревна смотрела на меня долго, не мигая, — тем взглядом, которым она тридцать один год смотрела на студентов, отвечающих на экзамене.</p><p>Потом взяла нож, отрезала кусок пирога — из середины, самый сочный — и положила мне на тарелку.</p><p>— Ешьте, — сказала она. — Остывает.</p><p>И это, кажется, было максимальное одобрение, на которое я могла рассчитывать.</p><p>А Дима под столом нашёл мою руку и сжал так, что хрустнули пальцы.</p><p>— Спасибо, — прошептал он.</p><p>— За что?</p><p>— Что не сбежала.</p><p>Я посмотрела на кусок пирога — золотистый, с румяной коркой, от которого шёл пар и пахло рыбой, луком и укропом.</p><p>И подумала: а ведь я почти сбежала. За секунду до того, как открыла рот. Стояла на самом краю.</p><p>Просто в этот раз почему-то — не побежала.</p></section><section><title><p>Глава сороковая</p></title><p>Глава сороковая</p><p>Сказать, что я была зла, — значит не сказать ничего.</p><p>После этого обеда в кругу семьи Димы я ехала в его машине молча. Смотрела в окно, на проплывающую мимо ночную Москву, и не отвечала ни на его улыбки, ни на его разговоры. И уж точно не собиралась верить его восторженным рассказам о том, что мама прямо полюбила меня с первого взгляда.</p><p>— Ева, ты была потрясающая, — говорил он, поглядывая на меня с водительского места. — Правда. Я маму тридцать пять лет знаю, я читаю её лица. Она тебя полюбила. Вот честное слово — полюбила с первого взгляда.</p><p>Полюбила. Конечно. Именно поэтому за первые двадцать минут выяснила, что у меня незаконченное высшее, ребёнок и мужчина, который никуда не денется, потому что он отец этого ребёнка. Именно поэтому смотрела на меня так, как смотрят на товар с уценкой, который сын притащил домой и просит разрешения оставить.</p><p>Я просто не понимала, зачем он всё это устроил.</p><p>Я ведь сказала ему. Прямо, без обиняков, ещё в «Северянах» — я не собираюсь навязываться в качестве его невесты. Да что там — я и не хотела этого. Мне в качестве жениха, мужа, мужчины нужен был только один человек на свете. И он, к моему огромному сожалению, был мне абсолютно недоступен.</p><p>А Дима меня подставил. Пообещал простой ужин — «просто ужин, ничего больше, никаких смотрин, Ева, честное слово» — и вместо этого я получила знакомство со всей его семьёй. С матерью, сестрой, зятем, племянницей, тёткой. И все они смотрели на меня одинаково — как на хищницу, которая пытается влезть в кровать и в жизнь их сына, брата, дяди и далее по списку.</p><p>— Ева, ну что ты молчишь? — Он тронул меня за колено. — Хочешь, заедем куда-нибудь? Тут рядом кофейня до часу работает.</p><p>Я продолжала молчать и смотреть в окно.</p><p>— Ева, ну правда. У тебя такое лицо, будто ты с похорон едешь, а не с ужина. Это мамина манера, она всех так, она и Валеру двадцать лет допрашивает, он привык, он уже отвечает автоматически…</p><p>Он не понимал моего молчания. Тормошил меня — шутками, вопросами, разговорами о завтрашней съёмке, о финале, о том, что канал уже заказал вторую линию декораций для гала-концерта.</p><p>И наконец я вышла из себя.</p><p>— Останови машину.</p><p>— Что?</p><p>— Останови. Пожалуйста.</p><p>Он свернул к обочине, заглушил двигатель и повернулся ко мне — с недоумением, настоящим, искренним, от которого мне стало только хуже.</p><p>— Ты сказал — просто ужин, — начала я. Голос держался ровно первые несколько слов, а потом поехал. — Ты сказал — никаких смотрин. Ты сказал, что просто хочешь показать мне, откуда ты, кто тебя вырастил. А привёл меня на семейный смотр невест. И я сидела там перед незнакомыми людьми и отчитывалась — о своём образовании, о своём ребёнке, об отце своего ребёнка. Как на собеседовании. Как будто я претендую на должность.</p><p>— Ева, я не думал, что мама…</p><p>— Я не навязывалась! — Меня понесло, и останавливаться я не собиралась. — Я тебе ничего не обещала и ни на что не претендую! Я не собираюсь замуж, я не звёздная невеста из ваших чёртовых пабликов, я не…</p><p>Он прервал меня самым решительным образом.</p><p>Наклонился — одним движением, быстро — и впился в мои губы.</p><p>От неожиданности я открыла рот — я как раз набирала воздух для следующей фразы. И он этим воспользовался. Углубил поцелуй, обхватил ладонью мой затылок, притянул к себе.</p><p>Я оттолкнула его обеими руками. Дёрнула ручку двери и выскочила из машины.</p><p>Ночной воздух ударил в лицо. Я пошла быстро, не разбирая куда, — лишь бы прочь.</p><p>Он выбежал следом.</p><p>— Ева! Стой! Прости меня, я не должен был!</p><p>Я побежала.</p><p>И налетела на что-то твёрдое. На грудь — крепкую, тренированную, обтянутую тонкой тканью. Меня обдало знакомым запахом.</p><p>Я подняла глаза.</p><p>И испуганно встретила злой, горящий взгляд красивых чёрных глаз.</p><p>Тэджун.</p><p>Дима тоже подбежал, попытался схватить меня за руку — Тэджун сбил его руку одним коротким движением. Потом взял меня за плечи и отодвинул в сторону.</p><p>И ударил Диму по лицу.</p><p>Удар вышел коротким, без замаха — Дима отлетел спиной на капот собственной машины, но устоял, упёрся ладонями и выпрямился. Из рассечённой губы пошла кровь. Он провёл по ней тыльной стороной ладони, посмотрел на красное пятно на костяшках — и бросился вперёд.</p><p>Он был крупнее. Ниже на полголовы, но шире в плечах, тяжелее килограммов на пятнадцать. Он шёл на Тэджуна прямо, вкладывая в удар весь вес.</p><p>И промахнулся.</p><p>Тэджун не отпрыгнул и не отшатнулся — сместился. Короткий шаг в сторону, поворот корпуса, и кулак прошёл мимо, вспоров воздух там, где полсекунды назад была его голова. И тем же самым движением, не разрывая его, Тэджун вошёл вплотную — под руку — и ударил снизу, в корпус, под рёбра.</p><p>Дима согнулся пополам. Из него вырвался короткий хриплый звук — звук человека, из которого выбили весь воздух разом.</p><p>Я стояла и не могла сдвинуться с места.</p><p>Потому что я поняла: Тэджун умеет драться. По-настоящему. Не так, как двигаются на сцене под музыку, — а так, как двигаются люди, которых восемь лет учили тхэквондо в тренировочном лагере и которые знают своё тело до последнего сустава. Он двигался экономно, коротко, без единого лишнего сантиметра. Не побеждал красиво — заканчивал быстро.</p><p>Дима выпрямился. Задыхающийся, злой, упрямый — он был не трус, надо отдать ему должное. Ударил ещё раз — и на этот раз задел: кулак чиркнул Тэджуна по скуле, голова дёрнулась вбок.</p><p>И вот это было ошибкой.</p><p>Потому что до этой секунды Тэджун себя держал.</p><p>Он ответил серией — быстро, слитно, три удара один за другим: в лицо, в корпус, снова в лицо. Голова Димы мотнулась, он попятился, поймал спиной фонарный столб — и Тэджун шагнул следом, вбил его в этот столб предплечьем поперёк груди, прижал и занёс вторую руку.</p><p>— НЕ НАДО, ТЭДЖУН!</p><p>Я закричала так, что в доме напротив залаяла собака.</p><p>Кулак замер в воздухе. В десяти сантиметрах от лица Димы.</p><p>Тэджун стоял, придавив его к столбу, с занесённой рукой, и дышал тяжело и рвано, и плечи у него ходили ходуном. У Димы из носа шла кровь, он моргал, и взгляд его не фокусировался.</p><p>— Тэджун, — сказала я тихо. — Отпусти его.</p><p>Секунда. Две. Три.</p><p>Он медленно опустил руку. Отступил на шаг.</p><p>Дима сполз по столбу на асфальт — сел, вытянув ноги, уронив голову, и его плечи тряслись оттого, что он пытался вдохнуть и не мог.</p><p>Тэджун повернулся ко мне.</p><p>Разбитая скула. Чужая кровь на костяшках правой руки Волосы упали на лоб. И черные глаза, горящие, без единого грамма того ледяного самообладания, которым он держал меня на расстоянии все эти четыре дня после пропущенного звонка в четыре семнадцать утра.</p></section><section><title><p>Глава сорок первая</p></title><p>Глава сорок первая</p><p>Он схватил меня за руку и потянул к машине, стоявшей чуть дальше по бульвару, — низкой, чёрной, хищной, в которой даже в темноте угадывалась нечеловеческая скорость.</p><p>— Отпусти меня! — Я упиралась пятками в асфальт, выкручивала запястье. — Отпусти немедленно! Ты не имеешь права меня хватать! Проваливай, слышишь? На все четыре стороны! Ты не имеешь права бить моих друзей!</p><p>Он не отвечал. Тащил.</p><p>Я извернулась и вцепилась ногтями ему в предплечье — глубоко, зло, стараясь причинить как можно больше боли. Он зашипел сквозь зубы, но хватку не ослабил. Тогда я укусила — в запястье, чуть выше косточки, изо всех сил.</p><p>Он снова зашипел. И продолжил тащить.</p><p>У машины он открыл дверь — она не распахнулась в сторону, а поднялась вверх, беззвучно, как крыло, — и усадил меня на пассажирское сиденье, придержав ладонью мою макушку, чтобы я не ударилась. Потом опустил это крыло вниз, и оно закрылось с коротким плотным звуком, от которого мир снаружи мгновенно исчез.</p><p>Я билась на сиденье от ярости. Дёргала ручку — она не поддавалась. Молотила по стеклу. Внутри пахло кожей, металлом и им.</p><p>Он занял водительское место, и машина рванула с места так, что меня вдавило в кресло.</p><p>Я охнула.</p><p>Не от злости — от страха. Потому что это была не скорость. Это было что-то другое, чему у меня не находилось названия, — мир за стеклом схлопнулся, дома и деревья слились в одну сплошную полосу, фонари превратились в непрерывную светящуюся линию.</p><p>Тэджун смотрел вперёд. Руки на руле — костяшки правой разбиты, кровь запеклась, — сжаты так, что кожа побелела. Челюсть каменная. Он не сказал ни слова.</p><p>Слёзы хлынули у меня по щекам — я даже не заметила, когда начала плакать. Я смахивала их ладонями, торопливо, и не решалась больше кричать. Потому что он был сейчас такой злой, и гнал с такой яростью, что всё это могло закончиться очень просто и очень быстро.</p><p>— Тэджун, — промямлила я тихо. — Пожалуйста. Мне страшно. Остановись. Ты нас убьёшь.</p><p>Он не сбросил скорость. Ни на километр.</p><p>Я вжалась в сиденье, вцепилась в край и заплакала уже по-настоящему — некрасиво, взахлёб, зажимая рот ладонью.</p><p>И тогда он затормозил.</p><p>Резко, всем корпусом машины, — меня бросило вперёд на ремне, и я прикусила губу до крови. Машина встала где-то на пустой набережной, между двумя фонарями.</p><p>Тэджун ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий — с такой силой, что руль дрогнул.</p><p>Потом наклонился и опустил на него голову. Постоял так — несколько секунд, — тяжело дыша.</p><p>И только после этого посмотрел на меня.</p><p>И тут меня прорвало.</p><p>— Ну что? — сказала я. Голос дрожал, срывался, но я не могла остановиться и не хотела. — Что ты на меня смотришь? Что ты вообще себе позволяешь? Ты приезжаешь через три недели, бьёшь человека, запихиваешь меня в машину, гонишь как ненормальный — и что? Что дальше, Тэджун?</p><p>Он молчал.</p><p>— Ты никогда меня не любил, — сказала я. И это вышло тише, чем всё предыдущее, но от этого только страшнее. — Никогда. Ни на Сахалине, ни в Сеуле, ни сейчас. Ты меня хотел — да. Ты меня трахал — да. Ты забирал меня, когда тебе было удобно, и отпускал, когда становилось неудобно. «Спасибо за всё, было мило, тебе пора» — помнишь? Я помню. Я это три года помнила.</p><p>— Ева.</p><p>— Ты никогда не принимал меня всерьёз. Никогда не рассматривал как свою девушку — свою настоящую, единственную девушку, которую показывают людям, о которой говорят вслух. Я была что? Тайна? Приложение? Мать твоего ребёнка, которую можно позвать в постель между турами?</p><p>— Ева, замолчи.</p><p>— Не замолчу! — Я развернулась к нему всем телом, и ремень врезался в плечо. — Ты женишься! На Мин Джи! Мне об этом сказала твоя мать — за столом при моей матери, при моём сыне! А ты — ты за это время ни разу, ни единого раза не открыл рот и не сказал мне ни слова! Ни «это правда», ни «это неправда»! Ты звонил мне по ночам, ты шептал мне всякое, ты говорил «есть мы» — и молчал про свадьбу!</p><p>У него дёрнулась скула.</p><p>— И девки, — сказала я. — Твои чёртовы девки. Юри, которая держала моего сына на руках. Брюнетка в Лондоне. Все эти лица на фотографиях, которые я листаю в три часа ночи, как последняя дура, и ненавижу себя за это. Сколько их, Тэджун? Ты хоть сам считаешь?</p><p>— Ты закончила?</p><p>— Нет! — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Нет, не закончила. Знаешь, что ещё? Я не буду тебя ждать. Три года ждала — хватит. Я не буду сидеть в своей хрущёвке и надеяться, что великий Ким Тэджун найдёт в расписании окно между Парижем и Сеулом, чтобы приехать и переспать со мной.</p><p>Я набрала воздуха.</p><p>— Дима сделал мне предложение, — сказала я. — И я его приму. Я выйду за него замуж.</p><p>Тишина в салоне стала абсолютной.</p><p>Он смотрел на меня. Не мигая. И его лицо медленно, по миллиметру, менялось — уходила ярость, уходило всё, что было секунду назад, и оставалось что-то другое, чему я не могла подобрать названия и от чего мне стало по-настоящему страшно.</p><p>— Повтори, — сказал он очень тихо.</p></section><section><title><p>Глава сорок вторая</p></title><p>Глава сорок вторая</p><p>— Повтори, — сказал он тихо.</p><p>Я смотрела на него — и внутри поднималось что-то тёмное, мстительное, почти сладкое. Он страдал. Вот сейчас, на моих глазах, от моих слов — страдал по-настоящему. И я впитывала это каждой клеткой: как дёргается у него скула, как темнеют глаза, как он держится и не может удержаться.</p><p>Наконец-то. Наконец-то больно не одной мне.</p><p>И я продолжила жалить.</p><p>— Повторить? Пожалуйста. Дима сделал мне предложение, и я его приму. Я рада, Тэджун. Я по-настоящему рада — впервые за три года мужчина не прячет меня, а зовёт замуж и знакомит с семьёй. Я была у них сегодня. И его мама меня полюбила — сразу, с первого взгляда. Представляешь? Не потаскуха, не содержанка. Просто девушка, которую сын привёл домой. Она была счастлива за него.</p><p>Он молчал. Смотрел.</p><p>— А Женя, — сказала я, и это уже было чистое и запредельное вранье, — Женя в восторге. Он уже называет Диму папой.</p><p>Тэджун схватил меня за плечи и тряхнул.</p><p>— Замолчи.</p><p>Сказал абсолютно спокойно — и от этого спокойствия тянуло такой яростью, что у меня перехватило дыхание.</p><p>— Ни за кого ты не выйдешь замуж. Кроме меня.</p><p>Я моргнула.</p><p>— Я прилетел, чтобы увезти тебя с собой, — сказал он. — Я разорвал помолвку с Мин Джи.</p><p>Воздух в машине кончился.</p><p>— Мне никто не нужен, Ева. Только ты. Я люблю тебя. Люблю — и никогда тебя не отпущу.</p><p>Он смотрел на меня — нежно, открыто, без единого следа того ледяного человека, который вытаскивал меня из машины двадцать минут назад. И говорил так сладко, так тихо, что у меня закружилась голова.</p><p>Я ждала этих слов тысячу дней.</p><p>Он потянулся к моим губам и впился в них — голодно, жадно, так, как целуют того, кого едва не потеряли. Его рука зарылась в мои волосы, вторая обхватила лицо. Я нащупала кнопку ремня, ремень отстегнулся, и я подалась к нему через узкий салон, и мне было плевать на рычаг, на приборную панель, на всё.</p><p>Он оторвался от меня ненадолго</p><p>— Скажи мне, что любишь меня, — прошептал он мне в губы. — Скажи, Ева.</p><p>И я не смогла больше врать.</p><p>Да что там — я никогда и не врала ему. Я врала себе. Три года подряд: ненавижу, забыла, пережила, не нужен. И каждую ночь просыпалась и шарила рукой по пустой половине кровати.</p><p>— Я люблю тебя, Тэджун, — сказала я тихо.</p><p>Он замер на один удар сердца.</p><p>А потом вернулся к моим губам, и этот поцелуй был совсем другим. Его язык нашёл мой, и я застонала ему в рот, и его ладонь скользнула по моей шее вниз, к ключице, и вернулась обратно, обхватила затылок, запрокинула мне голову.</p><p>Он целовал мою шею. Под подбородком, за ухом, там, где колотился пульс. Мои ладони лежали у него на груди и под ними стучало сердце, часто, рвано.</p><p>— Ещё раз, — выдохнул он мне в кожу.</p><p>— Я тебя люблю.</p><p>— Ещё.</p><p>— Люблю. Господи, Тэджун, я так тебя люблю, что мне от этого больно.</p><p>Он засмеялся так тихо, куда-то мне в ключицу. И этот смех сломал во мне последнее, что ещё держалось. Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала сама — зло, жадно, вкладывая в это три года и тысячу ночей.</p><p>Он оторвался первым. Прижался лбом к моему лбу, дыша тяжело.</p><p>— Не здесь, — сказал он хрипло. — Не в машине.</p><p>Завёл двигатель. На этот раз поехал спокойно.</p><p>В отель мы вошли через служебный вход. Он держал меня за руку и вёл коридорами, и человек в чёрном у двери молча кивнул, увидев его.</p><p>Номер был наверху. Он открыл дверь, пропустил меня вперёд — и всё остальное перестало существовать.</p><p>Он целовал меня, прижав к двери. Стягивал с меня жакет, и жакет упал, и его рубашка следом. Я нашла ладонью его рёбра и провела по ним, и он вздрогнул всем телом.</p><p>До кровати мы добрались не сразу.</p><p>Он был другим в эту ночь, жадным до нежности. Целовал медленно, останавливался и смотрел на меня в полутьме, будто запоминая, и снова целовал. Шептал что-то по-корейски мне в плечо, и я не понимала слов и понимала всё.</p><p>Огни города лежали полосами на простынях и на его спине.</p><p>— Больше никуда тебя не отпущу, — сказал он потом, когда мы лежали, переплетясь, и его сердце стучало у меня под щекой.</p><p>— Не отпускай.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Женя правда зовёт его папой?</p><p>Я подняла голову.</p><p>— Нет, — сказала я. — Я соврала. Специально.</p><p>Он выдохнул со стоном и уронил голову на подушку.</p><p>— Страшная ты женщина.</p><p>Утром мы поехали ко мне.</p><p>Всю дорогу он держал мою руку у себя на колене и отпускал только чтобы переключить передачу. У меня внутри всё дрожало мелко и непрерывно.</p><p>Дверь открыла мама.</p><p>Посмотрела на меня — во вчерашнем платье, в восемь утра. На него — с разбитой скулой и заклеенными костяшками.</p><p>— Так, — сказала мама. — Проходите.</p><p>— ПАПА!!!</p><p>Женя вылетел в коридор как камень из пращи, врезался Тэджуну в ноги и полез вверх, цепляясь за джинсы. Тэджун подхватил его и подбросил, и Женя завизжал так, что зазвенела люстра.</p><p>— Ты плиехал! Насовсем?</p><p>Тэджун посмотрел на меня поверх его головы.</p><p>— Насовсем.</p><p>На кухне Аркадий Львович отложил газету и молча пожал ему руку — без единого вопроса про разбитое лицо. Мама поставила чайник. Села. Сложила руки на столе.</p><p>— Ну? — сказала она.</p><p>Тэджун опустил Женю на пол. Женя тут же уселся верхом на его ногу и вцепился в штанину.</p><p>— Марина Сергеевна. Я разорвал помолвку. Официально, две недели назад.</p><p>Мама молчала.</p><p>— Я приехал просить руки вашей дочери. Я хочу, чтобы Ева стала моей женой, а мой сын жил с обоими родителями. И я прошу вашего согласия — не потому что оно нужно по закону, а потому что вы три года растили моего ребёнка, пока меня не было.</p><p>Тишина. Чайник щёлкнул и затих.</p><p>— И где вы собираетесь жить? — спросила мама.</p><p>Вот он, главный вопрос. Она задала его первой — раньше, чем я успела подумать.</p><p>— В Сеуле, — сказал Тэджун.</p><p>Мамино лицо не дрогнуло. Но пальцы на столе сжались.</p><p>— В Сеуле, — повторила она.</p><p>— У меня там дом. Работа, группа, компания. После смерти отчима я вступил в управление.</p><p>— Я понимаю, — сказала мама очень ровно. — Ты забираешь мою дочь и моего внука на другой конец земли.</p><p>— Я забираю свою семью домой, — сказал он. — И у вас будет открытая дверь. Всегда. Вы прилетите, когда захотите, останетесь, сколько захотите. Я оплачу перелёты, жильё, что угодно. Я не собираюсь отрезать вас от Жени.</p><p>— Мам, — сказала я.</p><p>Она подняла руку — подожди.</p><p>— И когда? — спросила она.</p><p>— После финала, — сказала я.</p><p>Тэджун повернулся ко мне.</p><p>— Ева…</p><p>— После финала, — повторила я твёрдо. — Через неделю. У меня контракт с каналом, у меня четверо детей в финале, я вела их весь сезон. Полина не спит третью ночь, у Георгия проблемы с распределением сил, Рустаму нужно, чтобы кто-то сидел за этим столом и сказал ему правду, когда он выйдет со сцены. Я их не брошу.</p><p>Он смотрел на меня несколько секунд.</p><p>Потом кивнул.</p><p>— Хорошо, — сказал он. — Я жду неделю.</p><p>— Ты будешь на финале, — сказала я. Не спросила.</p><p>— Буду.</p><p>Мама выдохнула. И как-то опустилась вся — плечи, руки, — как человек, который очень долго держал что-то тяжёлое и наконец поставил.</p><p>— Ева. Ты этого хочешь?</p><p>— Да, мам. Больше всего на свете.</p><p>— Тогда я согласна, — сказала она. И подняла палец, направив его Тэджуну в грудь. — Но если ты ещё раз заставишь мою дочь плакать так, как она плакала три года назад, — я найду тебя. В Сеуле, где угодно. И ни деньги твои, ни юристы, ни компания тебе не помогут.</p><p>— Я вам верю, — сказал Тэджун очень серьёзно.</p><p>Аркадий Львович снял очки, протёр их и сказал:</p><p>— Значит, ставим второй чайник. И, Марина, надо будет оформлять загранпаспорт Жене.</p><p>Мама посмотрела на него — и вдруг засмеялась. Коротко, сквозь слёзы, которых она никому не показала.</p><p>Женя дёрнул Тэджуна за штанину.</p><p>— Папа. А что такое Сеул?</p><p>— Это город, где я живу. Далеко.</p><p>— А мы поедем?</p><p>— Поедем. Все вместе.</p><p>— На самолёте⁈</p><p>— На самолёте.</p><p>Женя вытаращил глаза, задохнулся от восторга:</p><p>— БАБУЛЯ! МЫ ПОЛЕТИМ НА САМОЛЁТЕ! БАБУЛЯ!</p><p>— Да, Женечка! — крикнула мама. — Я всё слышу, я на кухне сижу!</p><p>Он влез Тэджуну на колени, обхватил за шею — и вдруг замер. Отстранился. Потрогал пальцем разбитую скулу.</p><p>— Папа, а что у тебя с лицом?</p><p>— Упал.</p><p>— Как?</p><p>— Неудачно.</p><p>Женя кивнул с видом человека, которому это близко и понятно.</p><p>— Я тоже вчела упал. Бабуля сказала не лазь, а я полез.</p><p>— Значит, мы похожи.</p><p>— Мы одинаковые! — гордо поправил Женя. — Бабуля говолит — одно лицо.</p><p>Мама фыркнула в чашку. Аркадий Львович спрятал улыбку за газетой.</p><p>А я сидела за своим кухонным столом и смотрела на них двоих — и думала, что через неделю всё это закончится. Эта кухня, этот стол, эта квартира, где я собрала себя по кускам.</p><p>И начнётся что-то совсем другое.</p></section><section><title><p>Глава сорок третья</p></title><p>Глава сорок третья</p><p>Финал</p><p>Финал вышел в эфир в субботу, в двадцать ноль-ноль, и мне до сих пор кажется, что весь тот вечер был не со мной.</p><p>Студию перестроили — снесли привычную декорацию и выстроили сцену в два уровня, с оркестром на верхнем ярусе: пятьдесят два человека, живой звук, дирижёр в чёрном. Зал расширили до четырёхсот мест и всё равно не хватило — стояли в проходах, стояли за камерами, стояли в аппаратной, где Костя матерился шёпотом и передвигал людей, чтобы не перекрывали монитор.</p><p>Четверо финалистов. Полина, которая за неделю похудела на два килограмма и которую мать кормила с ложки, потому что сама она есть не могла. Рустам, спокойный до жути, — он единственный из всех спал нормально и ел нормально, и на вопрос «волнуешься?» пожал плечами и сказал: «А что тут волноваться? Я же играть буду, а не воевать». Георгий, который за кулисами делал приседания, чтобы сбросить дрожь. И близнецы, Антон и Аня, которые впервые за весь сезон не переглядывались и не хихикали, а сидели рядом, взявшись за руки, и молчали.</p><p>Я выходила к ним по очереди. К каждому. Говорила то, что нужно было каждому: Полине — что её никто не будет любить меньше, если она проиграет; Георгию — про то, что нельзя выкладывать всё в первой части, оркестр не догонит; близнецам — что они уже победили, потому что играют вдвоём, а это редчайший дар; Рустаму — ничего. Рустаму я просто пожала руку. Он посмотрел на меня своими взрослыми глазами и сказал: «Ева Витальевна, вы тоже не волнуйтесь». О боги, ему только одиннадцать лет.</p><p>Я вышла к столу жюри в тёмно-синем — стилист принесла три платья, и я, не раздумывая, взяла это. Не потому что оно было лучшим. Потому что синий цвет для меня всегда был цветом Седжона.</p><p>Свет погас. Оркестр взял первую ноту.</p><p>И начался вечер, который я буду помнить до конца жизни.</p><p>Полина играла Второй концерт Рахманинова — не целиком, вторую часть, — и это было безумием для одиннадцатилетнего ребёнка, и её педагог был против, и Ромашова была против, и оркестр смотрел на неё с сомнением на репетиции. А потом она села за рояль, и оркестр вступил, и она вошла в него так мягко, так точно, как будто играла с этими людьми двадцать лет. Дирижёр — заслуженный, седой, отработавший в Большом двадцать три года — на середине части перестал ей дирижировать и просто пошёл за ней. За одиннадцатилетней девочкой из Екатеринбурга. Зал плакал. Я плакала. Макулев сидел, вцепившись в стол, и молчал.</p><p>Георгий играл Первый Чайковского. И не перегорел — сдержался, распределил, дошёл до финала на резерве и там выложил всё, что копил, и последние такты обрушились на зал так, что оркестр не успевал за ним, и дирижёр ускорил темп, подстраиваясь под мальчишку, и это было безобразие с точки зрения академизма и чистое счастье с точки зрения всего остального.</p><p>Близнецы играли Пуленка — концерт для двух фортепиано, — и это было весело, дерзко, живо, и на середине Аня всё-таки высунула язык, и Антон фыркнул, и зал засмеялся, и они доиграли на этом смехе, как на попутном ветре.</p><p>А Рустам вышел последним.</p><p>Он играл Первый концерт Шопена. Ми минор. Вторая часть — Romance. Larghetto.</p><p>И когда он начал — в студии не осталось воздуха.</p><p>Я не знаю, как это объяснить человеку, который там не был. Одиннадцатилетний мальчик из Уфы играл Шопена так, как играют люди, прожившие жизнь. Не техника — техника у него была безупречной, но не в ней дело. Он играл — про то, чего ещё не мог знать. Про потерю, про нежность, про то, что всё проходит. Дирижёр стоял с опущенными руками последние двадцать тактов.</p><p>Когда он снял руки с клавиш, зал не хлопал восемь секунд.</p><p>Восемь. Я считала.</p><p>А потом четыреста человек встали, и звук был такой, что задрожали софиты.</p><p>Рустам победил.</p><p>Он стоял на сцене со статуэткой в руках — маленький, серьёзный, в костюме, который был ему велик в плечах, — и когда ведущий спросил, кому он хочет сказать спасибо, он сказал: «Маме. Педагогу. И Еве Витальевне, потому что она мне в пятом эфире сказала одну вещь, и я её теперь всегда помню».</p><p>И я разревелась в прямом эфире на двенадцать стран, и Макулев сунул мне свой платок, огромный, как парус, и сказал в микрофон: «Ну вот, довели женщину», и зал засмеялся, и это было лучшее, что могло случиться.</p><p>А потом ведущий сказал:</p><p>— И сегодня в нашем зале — особенный гость.</p><p>Я не поняла. Я вытирала лицо макулевским платком и не поняла.</p><p>— Мы очень редко объявляем гостей в зале, — говорил ведущий, — но сегодня — случай исключительный. Сегодня наш финал смотрит человек, чья бабушка, Ким Сон Хи, была одной из самых значительных пианисток Кореи двадцатого века. Человек, который уже много лет анонимно поддерживает молодых музыкантов по всему миру — и мы узнали об этом только вчера и с большим трудом получили разрешение об этом сказать. Ким Тэджун.</p><p>Прожектор ушёл в зал.</p><p>И выхватил его — в первом ряду, в чёрном, без охраны рядом, без маски, без капюшона.</p><p>Зал взорвался. Четыреста человек — половина из которых были родители, педагоги и музыканты, а другая половина, судя по визгу, знала совсем другое его лицо.</p><p>Он встал.</p><p>И пошёл к сцене.</p><p>Я сидела за столом жюри с чужим платком в руках и не могла ни двинуться, ни вдохнуть. Ромашова рядом со мной очень тихо сказала: «О господи». Леруа поднял брови. Макулев откинулся на спинку кресла с видом человека, который заранее купил билет в первый ряд.</p><p>Тэджун поднялся на сцену. Ведущий отдал ему микрофон и очень грамотно отступил на пять шагов назад.</p><p>— Добрый вечер, — сказал Тэджун по-русски.</p><p>Зал загудел.</p><p>— Моя бабушка была пианисткой, — сказал он. — Она умерла, когда мне было девять. У неё дома стоял старый инструмент, и она играла на нём каждый день, и я сидел рядом на полу. Я не понимал, что она играет. Я просто знал, что когда она садится за рояль, у неё меняется лицо.</p><p>Он помолчал.</p><p>— Все эти дети сегодня, — он показал рукой на четверых, стоявших в глубине сцены, — играли так, что у меня было её лицо перед глазами. Я вам всем очень благодарен.</p><p>Аплодисменты.</p><p>А потом он повернулся к столу жюри.</p><p>И посмотрел прямо на меня.</p><p>— И ещё, — сказал он. — Три года назад одна пианистка выиграла конкурс, который я организовал в память о бабушке. Я не имел права выходить к ней тогда. Я много чего не имел права сделать за эти годы.</p><p>Зал притих.</p><p>Он спустился со сцены. Три ступени. Подошёл к столу жюри — и весь зал, все четыреста человек, и пять камер, и двенадцать стран пошли за ним.</p><p>— Ева, — сказал он.</p><p>И опустился на одно колено.</p><p>Я услышала, как ахнул зал. Как где-то сбоку взвизгнула женщина. Как Макулев сказал: «Ну наконец-то», — и его микрофон, который он забыл выключить, разнёс это по всей студии, и в другой ситуации я бы умерла со смеху, но сейчас я не могла даже моргнуть.</p><p>Он достал коробочку.</p><p>— Я знаю, что делаю это перед всей страной, — сказал он. — И перед несколькими другими странами тоже. Я делаю это специально. Потому что три года ты была тайной, и это была моя вина, и я хочу, чтобы это закончилось сегодня и при всех.</p><p>Он открыл коробку.</p><p>— Выходи за меня.</p><p>Тишина стала осязаемой.</p><p>Я встала. Ноги меня не держали, я оперлась о стол.</p><p>— Да, — сказала я.</p><p>И тогда от аплодисментов в зале снёсло крышу.</p><p>Он надел мне кольцо — руки у него дрожали, и он промахнулся два раза, и это было самое трогательное, что я видела в жизни, — потом поднялся и обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, и четыреста человек орали, и Полина на сцене прыгала и хлопала в ладоши, и Рустам стоял со своей статуэткой и улыбался во всё лицо, и Макулев поднял руки над головой, как футбольный болельщик.</p><p>Костя потом сказал, что в аппаратной он просто снял наушники и сел на пол.</p><p>Дима подошёл ко мне после эфира. За кулисами, когда уже разъезжались, когда команда паковала оборудование и Макулев кому-то громогласно объяснял, что он всё понял ещё на четвёртом эфире.</p><p>Синяк у Димы почти сошёл. Оставалась только жёлто-зелёная тень на скуле, которую гримёр замазывал каждую съёмку.</p><p>— Поздравляю, — сказал он.</p><p>— Дима…</p><p>— Нет, подожди. — Он поднял руку. — Дай мне сказать один раз, и я больше никогда не буду.</p><p>Я замолчала.</p><p>— Не выходи за него, Ева. — Он говорил тихо, ровно, без надрыва, и от этого было ещё хуже. — Не потому что он меня ударил. И даже не потому что я тебя люблю, хотя я тебя люблю, и ты это знаешь. А потому что я видел твоё лицо все эти месяцы. Днём ты живая. А после его звонков — я не знаю, как назвать. Ты не светишься, Ева. Ты горишь. Это разные вещи. Первое греет, а второе оставляет пепел.</p><p>Я стояла и смотрела на него — на хорошего, тёплого, настоящего человека, который приносил мне кофе и помнил про Жениного жука.</p><p>— Я знаю, — сказала я.</p><p>— И всё равно?</p><p>— И всё равно.</p><p>Он кивнул. Медленно, как человек, который знал ответ заранее и всё равно спросил.</p><p>— Тогда я скажу последнее, — сказал он. — Если что-нибудь пойдёт не так — а по моему опыту, в таких историях всегда что-нибудь идёт не так, — у тебя есть мой номер. Он не изменится.</p><p>— Дима.</p><p>— Всё. — Он улыбнулся, и ямочка на левой щеке появилась в последний раз. — Иди. Тебя ждут.</p><p>Мы улетели через одиннадцать дней.</p><p>Частный терминал во Внуково — маленький, тихий, с ковром и креслами, без очередей, без табло, без объявлений. Нас провели мимо всего этого за четыре минуты. Паспортный контроль подошёл к нам сам.</p><p>Мама держалась ровно до самого выхода на перрон. Потом обняла Женю, уткнулась в его макушку и простояла так секунд двадцать, и я видела, как у неё трясутся плечи. Аркадий Львович стоял рядом и держал её за локоть.</p><p>— Бабуля, ты чего? — Женя вывернулся и посмотрел на неё снизу. — Ты же плилетишь!</p><p>— Прилечу, Женечка. Через месяц прилечу.</p><p>— Точно?</p><p>— Билеты уже куплены, — сказал Аркадий Львович. — Восемнадцатого. Я лично проверял три раза.</p><p>Тэджун подошёл к маме и поклонился — по-корейски, глубоко, в пояс.</p><p>Мама на секунду растерялась. Потом взяла его за плечи и обняла.</p><p>— Береги их, — сказала она. — Слышишь?</p><p>— Слышу.</p><p>Самолёт был белый, с тёмно-синей полосой и без опознавательных знаков компании. Внутри — двенадцать кресел из светлой кожи, диван у левого борта, стол из тёмного дерева. Отдельная спальня в хвосте, отдельная душевая. Ковёр, в котором утопала нога.</p><p>Женя вошёл первым, встал посреди салона и сказал:</p><p>— Это самолёт? Это же комната!</p><p>— Это самолёт-комната, — сказал Тэджун.</p><p>— А где все люди?</p><p>— Нет людей. Только мы.</p><p>Женя переварил эту информацию за две секунды и понёсся по проходу, проверяя каждое кресло на предмет откидывания и вращения.</p><p>Стюард — молодой кореец в белом кителе — поклонился Тэджуну так низко, что я на секунду испугалась, не ударится ли он лбом о ковёр.</p><p>— 회장님, — сказал он.</p><p>Я поняла. «Хвэчжан-ним». Председатель. Глава компании.</p><p>Не «TJ». Не «Тэджун-ши». Председатель.</p><p>И вот тут я впервые по-настоящему поняла, куда лечу.</p><p>Второй стюард принёс мне плед и воду с лимоном, которую я не просила, — просто поставил, потому что, видимо, кто-то заранее выяснил, что я пью. Командир вышел из кабины лично, поклонился, представился и сообщил время в пути. Девять часов сорок минут.</p><p>Все они смотрели на Тэджуна так, как смотрят не на человека, а на явление природы. Не подобострастно — я не увидела подобострастия. Скорее — как смотрят на что-то, что определяет их жизнь.</p><p>Он этого, кажется, не замечал вообще. Он усаживал Женю в кресло у окна и застёгивал ему ремень.</p><p>Мы взлетели в полдень.</p><p>Москва ушла вниз и в сторону — сначала кварталы, потом пятна леса, потом облака. Женя стоял коленями на кресле, прилипнув носом к иллюминатору, и комментировал каждое облако вслух.</p><p>— Папа! Смотли! Оно как собака!</p><p>— Похоже.</p><p>— А это как каша!</p><p>— Тоже похоже.</p><p>Через сорок минут он уснул — как всегда, мгновенно, на полуслове, — и Тэджун отнёс его на диван и укрыл пледом, и долго стоял над ним, поправляя этот плед совершенно ненужное количество раз.</p><p>Потом он сел рядом со мной, взял мою руку и стал крутить кольцо у меня на пальце. Молча.</p><p>— О чём думаешь? — спросила я.</p><p>— О том, что мне девять часов лететь и я не знаю, чем себя занять, — сказал он. — И о том, что за последние три года я летал этим самолётом раз двести и ни разу не хотел, чтобы полёт был длиннее.</p><p>Я положила голову ему на плечо.</p><p>За иллюминатором было белым-бело. Внизу спал мой сын. На пальце у меня было кольцо. В хвосте самолёта лежали наши чемоданы — четыре моих, два Жениных, — и в одном из них, между свитерами, была завёрнутая в полотенце фотография: я, мама, Женя и Аркадий Львович на кухне, снятая на телефон в прошлом году.</p><p>Я летела в город, где меня когда-то называли потаскухой и содержанкой. Где меня выбрасывали из семьи, где мне показывали фотографии в больничной палате, где я потеряла себя и три года собирала обратно.</p><p>И мне не было страшно.</p><p>Вот что самое удивительное — мне не было страшно. Я лежала щекой на его плече, слушала ровный гул двигателей и думала: я справлюсь. Я больше не та двадцатилетняя девочка, которая молчала, когда её унижали, и убегала, когда становилось больно. Я член жюри федерального шоу. Я вырастила ребёнка одна. Я вернулась к музыке из-под камня, под которым лежала три года.</p><p>Я справлюсь с Сеулом.</p><p>Я справлюсь с Юной.</p><p>Я справлюсь со всем, что там будет.</p><p>— Ева, — сказал Тэджун.</p><p>— М?</p><p>— Ты счастлива?</p><p>Я подняла голову и посмотрела на него. На его лицо — усталое, спокойное, впервые за всё время, что я его знаю, по-настоящему спокойное.</p><p>— Да, — сказала я.</p><p>Он поцеловал меня в губы очень нежно и не отпустил мою руку до самой посадки.</p><p>А самолёт летел на восток, туда, где уже наступила ночь, и Женя спал на диване под пледом, и всё было хорошо.</p><p>Всё было так хорошо, что мне и в голову не пришло спросить, почему за все девять часов полёта Тэджун ни разу не сказал, кто встретит нас в аэропорту.</p><p>Конец второй книги</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+SWQjtTCvtVtk/2aYy+1cfMfSyo+ZW2e9Js9/wBKs7Pem7PenzGEqFyv5f8AtfpS7T6VOE96DH700zCVO5W2H0pu0+lWdnvUUwCNjrVXMnTIsUxmGODSuWYdajdQkmGO6tonJUnrZCFuaTzG9aeQp+6u78aaR/eRqoy55CpIv8QqZQh+7Vdlz0oRirZBqWjSFW25ZCe9PCcU+B1kHvU3l1hJ62O+nBSjzIrBTUsUEjtgCr1tYsVEsh8tP7zDipJJY4gY7dAq/wB7uad7F8nYgEEUGdxy/YY6VDJudslv0pXYHtTDIo71N7mjpxW4nIHWmuwVSSabNOowBzVM7mbJFXGJz1cRFe7EfJMCMLUABNPEYPfFTCPPerukcvLOpuQbfan7fapvKHr+lO8oev6UuY2jhitt9qXb7VZ8v3pPLpc5X1c1SntTWjx3/SrTKPSmoDI22JWkbO7CiuRM+orUlAqhc+1J5ffP6VZdHVzG6lXHY1bg0jUrhd0FlNIo7+Wacpxi9TGGHlUV4RuZez3pCKuX1rNZ3LW9xGUcfeU1X2571pB8yucVaCg7SINvvWfKxLnNbBTEEvOflrAZsSGt4xPKxMnEmuFeJduR9R3qAciptx8hgDjNRxxuzbQOT0rTY4Gru4m4p0pItjN+8kK/8BzUkkUiKpK/eXePpUe4jpTEWhafuTIJVI7VVlAGMHNWN080ITzsgfw5qrtPegQ+NyjZFdTpE+nS2LTyZe4GcRf3f9quU71ZsCBMNx+UnmomtDqwtVqXL0NnULuS4Bbcdo6H+Gso3TDqBV64k/1nuMVkSCsoLm3O3Et09iwLpe4/WoJJmYYqICnxjLAVsoxR5zrTnoOiBPWr0drv+7260y3tyzbVOa3tOsm+XPNZSlY68NhnPcy47HplalWzwB8tdzY6N9p7VPN4ZmRM+VWMqp7FDAOXQ4H7J/s0fZPau90/w1508hndII4l3M79MU3xJotvYxwS2jSvHLFv+cd9zVzzxCR7OHy1TlZnnskIHf8ASoimPetm7hw2QKzSv41cKvMjixWC9lO1jSda1/BLyweLNPmhuBbyLL8sonaLb8vVZFVjG3+191f4vlrFa7CybCkgLNxjitvwS86+NNPtYJ9Rsb4y7Ua3Hl3Efy/eXcy/w/w7l3f3qcItmmMrU3dJm74o/tG3+J1+bO3WS4REBjkjt4ePLXnbCfL/AO+eKtxHUzciaXTbpFH8KXakfgGrP1+yWX4hahBM8eozqR5giga03ttXcWjZVZW/vfL8zbqstaxLapZvpoQK/mEG+XrXnY2Uef8Ar/M+lyGnJ4VuL0/ryZxfiSA2uryRGOZcYOJWVn+7/s1licf3D+FbXiC3ji1GRIo/KXaPl3+Z/D61QFqhr1KL9xHymYYeSrMiMiSRsucZXbmubZWDEkV22m6M92xSGRY5myqAnG5q5KW3nN4bfyyJvM8sp3zXVCaPnsfTkpRJtGtvtVwqHoTjGK9n8H/Di3vkjM8GR3OK5rwt4Kv9PWyvbxQ266X9yP8Adb+u2vo3whbQiygYLjcM1yV619InXg8LaPNNHAar8Cra6tEksZxGyq3ysg2815B46+G+qaFdrbLD5jKmWZR1NfbVsuy3Ab0rnvEljZ3LfNCGOOrLURrSjE0lhqdR8tj4Se2nsZit1bSKemGGKbcnaMjkD9Vr6U+I/hGyntWmWCEPnGStfP8A4rsxp9ybcqQQoxXVQre1djzMVgvY6o59uGI9Kns/9ev1qE9antvlDPnnoK2kclB2mi4XDdDVaREx95v++akhOZlA9ammjxjvWS91nq8vto8xnsqqfvMc/wCzU9stvv8AmeT/AL4/+yqKUYIqS3+/V30OCnS/ebnRaZBYs2fPkH/bP/7Kuu0Ww0+Rwqyyf9+//sq4rTDtxXrfwvtZprG/urZIvPheNVeQrhFbdub5v901w15W0PqsHSioczOu8IeFI/ISeWU2kTAFTKNrMP8AZX71dZPo2knRJJYY5GeJ1UzSDr8rH7vSuc0x5INXjiuZVvUaFrjcrNtbarc/+O1n6z47vbom2dkit1OUhQbQtcM59D28HSdWdkIbDTlTVMvINsC/dHX94tYHjKDSTp+nILmclrXcMov99v8AarW0i5jvtO1ty7ZFqp6/9NFrn/F8REWkAnOLL0/6avXHUnY+pweDi6mv9aHFalb2qjKvL7/u/wD7KsZobfP+tf8A75rf1IYU1gSj5zXXQqNo8vN8NGFU0YbPztQiERZZJFZEI/vFdq/+PVd8JaTpVzqwsvEE0UUlm3+ipdMYreQZ2tG0i/MnzMrKfu7t27blmqzeRfZ9Mt7m3jZF8xleUDpID91j/u7f/Hq1NP1bQdYsfsPjG3ELyrsttTVW6bhxME+YrnavmLubn5lk24Xrw1W7sfPZ3glBOSRja7otzD8S5o73TdSEDRq8Yv73e4VUXLCVV2svB27V+7t+WtPU9Tj0/ThKLSG/h37PluvN2n6lahtNX1qz8UTeGksWOk25TOnXdytwVXau5451XnzPvbo12tuVtrVuXdvZ3Mv2XTBZ+W67pIJYVPlN/wABPz/721f91ayx8oqa5jr4WhV+rSjTdpO+tjyfWdXMmpyXFvarbwtjbGSW2/jUUetYzviDD64ro/HHhvUYby4lGnyCE7P3kEO2PkL/AHflrm9MsDKkhwo+b+JN1erQpwlBWPjcfiMTQxE1KXU9H+HqWt/pj6lKkiBJNuR977v8NVPDuiHU/ikzkFo4v30isMEHFa/wflMFvdWisodZ0lQMcZytdt4UtYR4h1C4RFRpJFwo42/KvauWq+STRvTksTySYajp2q3RS1064gt9rK4EkeSdrbl71e0nx9ceD2jsfFWm3RgzlbhF3LXU+J/B66xoyy2zyxTqPvRNtauQufCupwRSwN4lu5LTHy2d2PtGW/u4k+6tZROispdD1rw/4o0DX9MW40u8inDjgB8sv1Wrothc2vmblx25ryPwd4NvrLVoDbW62fn/ADbVkG1qt+OPF194euX0qGRfPT7+77q05KMhxXLG5qeNbfED7PXmvlf4kh5PEU8oYOgJjBH95V5r0S98V+M9Sme3TWtFwzfKvnqrVw9z4Z8RPdA3oR4YyZJDu4G77zVvQp8kr3ODGVJVfdjE4TG6pCxQeX3HWtfTbOJLO71CXoikRKe7VjqjM2AM12J3PH9nKLJ7Dm6jH+0K1LuPZkZziuo8BfDy8v3XUNa82wslwyDZ88v0/ur7mu9Twd4dIbydNa97lZJSzf8Aju2ueom5aHrYOrCnTcZng0y5wfeiLhs17lc+EfCl7H5Vxo9xYbjjzoHb5f8AgLViy/C3R2uRHB4mBDdP9GZquN7GPJ73Mjzy0fbgdxXTaRqE8YCxuyA/fCt96uu1r4H+IrTSxqGjX1jraAbnityyzr/2zauFignspmhuoZIZEOGV1KstcFfe59XlU47Hs/h52eXS93fR3b6fLJXnOr3L/apCfX1r0fwqjM2jLtb/AJAsv/oMteYayv8Apsgznk150pan0eXxtKZ0vgqV303XTu/5c0/9HR1c8UM0mnaG7HJNiP8A0Y9VvhrGJbLXlb/nxX/0dHWr44gWPTdBdTjFl/7UkrkrHvYGtFV4rz/Q4fU48pnFc9Kg3muiv5Ny4xWBL/rDXTh3aJlnkYyq6G8mpalYM4tbmaDzPv8Akylc/wD16z7mXV7sNPE95LO8jfaWUM5Zfl27v7w/z/FUl7bzKxxITtP8Q6fiKwbzzomLIxVvVWrswqs0fN53JuOq1NXTree71xIDLcWbWkDhwAxeJQWZVb/dVlX8lrtPCYeW88oXk97+6b5ZlZf/AB6vJ9Pv72wm82CVon9V4Nel/DDUZ7/U449QmaeJoz8pP+1V4rD1KsjiyLMqOFptS3/rzO08QWzjwnOJBsO6PgHd/wAtFrjPg3p9lfabqQvLOG4CzLsEkSnHy13nioJaeGZrdWJyYyMn/potcZ8DCo07VFJ5aZSP/Hq9zDUeSCR8dm+IjiMROUTs7Dw3pdherd6ehtpsbWAdmV/95WqTSXMesmVxGgZ2X92OKvl8dqNEtDdecwOCp3CssxhHlOfKqkk0j1fwtKZYkUjtXRSWcJh8yZQ4HbpXF+CJisaq+QRxiu01qTydFuLh2BiSPL8dq8unqj26vxGFbqsurxMe3Neb3On22o+LNQE0SOJhgbl3fdrs/DWvaBefamS8kiVSyb5I2Vt3/Aq5rw5DFd+I7q9guTLG3zDND0KjqrHKeLfB8d6ZLiPTbWe4kXaZSvzYrkdZ0qTRNBuraZmZ1gZFyf4tvy17XrV7HYwuT8rL79a8W+IHiGKOCSeSN5gw+SPb1/u1dOc5S0M6yhGOp5Z4it5FisdHs7ctKYg0iRryxr1b4S/D2XR9ObUr20WTVZRwsg+W0X+jc1a+Cng+Zkk8V6mFW6vP3dlGedv96RvpXdeMJZIbyHSLSWS3RD90FTIw/vfMy/NXZzWPKcbzKJ8Na87iaLVbKGRiTFHOjbHb+7/Du/4DXXeH9H8N32kJfzW0dlq8LhZEDZKyL/D/ALSsted3/iG/tLRbCFYLiB2dZmSPaJU/hZl/hkVv4qxI9V192uJGjuC8zI7Sdjt+XNV7aKKeHkz2TV7vwxf6Hc3At40nWNiwI/iVd26vING1eddRRpLFZoVY5ZQp2r/e/wBn/gVRXH9oySyIs7hZ5Gby89C1dh8N/D99Y3Cag1urwofu79rN/u1UZKb0G4OEdTrbG4jksfNsGnguCm7yvM8tm/3f4W/4C1cXrFroviaU2muQRpcMTi4A2yBv9r+9XcaobUwskVt5ccjZaJvlCt/eX+7XMahDOkWbq0MiN/y0Yc0SpRZNPETpu6KFrpk2jaza207K0Nvps0Ubj7ki+VJtP8653wx4U0e+A1TVpLmSOTUvsvkRHy1+6rbmb/gVd/pl3HJD/Zc9oxXPyRmQbl9l3Go38LQado19BZXhjt5Jln/fjaIZPu/N/ssp+9/srXkYnDOLuj6jLs29xwk9Wc3H4aHhi78Stse3sSq21qZ+WkPmK3y+u1V/8erN+KQ+y2+jWJIDwWKb1Axtc8/+z10d5LpdoV1XxJrdrqLwD9zaR3XnvI38Ks33VXP9a8s8Xa1Pq+qTXsrlnkbJNeY43Z9dlsZyn7WXQ5+7lJY4NZ8nLk1bZSx5pRbN6VtD3UdFeE60rsq3txBHI3kgAD/aP/xVZN03mNnzCny7ueavTSvcz7ZYmIz0BBrKuRCJD90D8q9KjDW58XmOIc79vuKryZPXNehfC+48q4hYPkCNsLj3rzZ8Hoa7P4fT+UhbPrXp0kfKyxMotnofijUPtNo4dsISuF6/xrXD/DK6aK2vGTjM6g/pWtrFzusm+boV/wDQ1rgLDUHsdKuIY2KPcthW9F/vfrXYlZo8uT5rnuVvqskzqykZ7kDFbuh3T2OqpFINsc8fy89WNeJ/Cqw1K81hb+e4uWt4m2hWdiJD6V7/AH2i/atGR4/lnTmI4+61eZjK6nLlPWy/Dypw5mdNotysdySrdq34fHWhJG0NxfIjD5Wjz83/AHzXBeDbqa7l54njG2RfRq3PEK3E2JrjR21GMKPMiWLduFccdGet7r3IfFVl4Z8QRy3CX8Vv+5Kxqp2s7f7VZ3hbS7Xw3GxiduV2jea5zUIfDcpf7FYalY3LN90yPGq/8BaomZNP04wteXNxJx8rlflWiQScVsM8Za8Z55kD7YVGWOc5rl/C+mweItU2XiNJbiZUIH8T/wAOK53xR4mgvHeys5dyJIFmf+8392u7+FEEs+nzPpSGVbeNp55m+8Dt/hrvhD2VO/c8qdX6xW8kes+HrW1HiSK2gjAhhhYQqPWuX8eWV3ffEiTToSEj8tZJmz/C33aj0rV7jRtSsL1lcASfcx98V21zNa6l4jt9VhXIkhVNw/iT+H/P0rKq/dNKK/fFPRfB1jBIJJIRIR3atifwnYXMbiO3jHr8tbMQHpW3p5zFXLFJ7nbKajseVSaDHpe7dbq7L2kXINPsdRhh3RyJHbKT85XbtNd5rcCMruyYPavMPGUDWSSXcVqjoPvHb0Fa05uEhTpqpC7IvEPinRZHNnBI+wyD7Rc+Sz7v9lf1q9AWi05XiePUNLuT+7lQ8xP/ALS15rYeILmG4YCds8fIvf8A4DXbeB/FMdvdTJqFqY7WcZZBHhl/h3YrujK55c4WKmqQz2ciSWsjyW2fuyDOyuisNUGq20dtNa/6QqiOQn+KPb8ytVvxFo2nmP7Tp12QpGDGpzn/AID/AA1m+EPLbUwhlZW4jYDgqaVRXLoVOR3PD/EOmzQ+I7iy05ZZ0aTbCAMlq0rX4ea/Iiy6gLbS4mXeGvJBG2P+uf3/APx2vXvHui+I9JhluNCIaJ8CY2sSq+R2Zl+avCdW1nU1uJILyWRJFOGA4zXhVqPJLY/TMrx3t6Mf3iOsi0bwTo53Xt1c6tcKfljUm3hP/oTN/wCO0x/FGnwN5Vn4d0ZIR90PaiQ/99OcmuDN6CMFjXL6tcSG+dkcRq3zbWPIpUaMqqvsb4/MaGASclzX8wu4mR2O9XPc/MKzp5D8+Yx9313VenDZGyaRl7fMGrLlilaXahLE+gr1qSufnONq82xVkk6YUj6Cup8DzCO2+btms+38OXzOouilqrevzN/3z2/4FVprmx0tza6e0kqKMyXD8bv93+7XXT0PBnzdTd1W9hS0LTyeXGzDbuPXbhvlrz2/uPtFwXHCjhV9BVjWtRk1C7MrDCBSsa56Cs8ZFbOVzB6M9R+DeuRLew6LdyKiNLuhZv4T/dr6Z06INYBD3r4ds7mS2nWVTyOlfUPwZ+IMOt6fHpl5OBqMUfUnm4X+9/vdd1eXiKNpc6PbwOKUo8jLeoT3Hh3xB9st48qeJF9a7zQ/iVpb2QjSZUY9Q3Nc/wCKbJL2LzFGD3715rrumJHITIgXPU4rnjNHe03seu+L/E+jvbl3mhaRjjgV4j4z8Rxx2FzPH8qbSsZ6bmbmqDksc/P/AMCriviDqjyPDp6SZEZ3t7NW1KKlI5cTV9lAb4W0m51DVoLCFZGW4fC7Fy0m4/w++K+uvAvg7TvB2hz2ySiXUbqMJN824r7fw14z+yzLCi6hIVWW5jiYwFhlo/7zL+Feza6u2WKW42qki7lMcmWx+VdVWV5HFRUVH3Sl4j0ZnkikuZomZFZo4lO7b0+Zqyh4li8Nf2fDqZl/1vlgIucfLubNdFceJ/DWiaMzvKLu7TLLDDhmz/tN/wDFV4nPfa34l8XXktxcRabbQr/okKwtIjfN91v97msJ7HVSbu7n0nYata3lgbuzb7Qgj3rs/irgdY8c+MDe+Vby22kwc4YJ5jitb4P6bf2iXsOpSI0SRrKqqGwC31/4DTfGHgxLq9tryO2kuYlk3T2pl8tX9t392sVozrjyvcq2mvTzJGsnjO6a7bDNHPApjY/7v3q2YnNzbCSYRFiPm8ro1c14V+EGnnW4dSktZrG3iO4xJdMWk/uLXfa9bWelWnkW8SxhF6UqmxvSd/dtc+evG2kmx8TS/ZokVZDk8VNo+r3ljdwWWoyWzW0zYCLH80Lfwtu/H7v92up1uGPVNYi4zj+LrU1l4ZZtJVJrqG6Wa482BFT94G8xfm/75zTpVpfCRVw6TbZLdGZ7CK/gkkxFtjdAf4f4f8/7NXLCee0kEtyN0kbbY3HG6tvSdOt9PtL+DUSGjYRqiju25mb/ANCqj4jmt57mwt4VCRyO0hOON27rXoRPKlozo9F8TW+sxi1vNMklKDaJk9P7u7/2WvMfjF4M8yxl1O1uGaFI2KeYP3qMu3921dRpqzafLNbhnjaUHt8rr/C3/Af610fi/SrrWPDF3Glss6XAUBfvDcv97/7Ks6kLnVha3spXTPkJAYbd7u5UiNPu57t2/CuYuXMszP5itnvlRXU+LLaxttcuI9VGpSToxXymXYox71QXV9MjG1NFQgd95/8AiadGjyrQvG42WJly3skX5NAjjtvN1OVIAVz5caLvP/AqgPiKDR7doNLt0t5ic+YOWX/gVcxeahcXMpYyHmqMisxyWya3UUtjx6mKc1ZGlc6xO4cI7Yf7xJ61lO7E5zS7SBzRbjdKKZyOVxH4kNAPtU08JILA5qEqVUE96CRCrHpzWjp+sX2lywyWNw8MsUnmh1P8VUMe9PSBml8snB7cdaLAnY+hvh58TofELLpWpQxW2oFN0exsRv8Axf8AAWrc1+aOaMqI0J7cV82aTNLpuuWt10aKVZc49Gr6l8L6SdTi82T50A5OK8zE01GWh7+X4iU4WkebazD9hs5ZWGHfOwe1eReIBIb8ySdXPH07V9DePtOhbUrvG3y7ddqALyWrwDxhGItcliHG3jH932/CtcKuphmL909B/Zstb2TxU97FcrBaW8eZmY4+T+IV9FeLIl1XR4rqxuBLbzIzQ7f/AEFq+dfgVpniHUdQmtdPtmls54vLlkZ9nlfxb1Zv7vy/nX05rVh/ZmhxWMDLPLBbbpGjHyxqv8VXPWRGHXuHJWHhezi0oXE8kLBF8y+kZshf7q1l/DSWwu9UvniiUDzsxhh/Dt+Wo9c/tO9ZLOKKUWqDiFT97/a/2qybCKfwxrkNxIQ1peL8rjpUVHdaHbh5KM7s9n0XVtG06ynkuNUtreZpdsqyttVfbdXT29zFNp5CsjgHAZfmU14lp3iDwzpfiie+vp5GuJGjJUt+72/x/L/9evU/D/jTwXeWnk2WoWqEjLQt8jFq5o3O+rTt7x0Ftcx2Vq8iH59vT0rzrxrey3MrouGZga7DUpBKjCJvk7cVy9xaRhmmm4yeamcro0pJR1OEub+y0OSK71RJJIndd6RnJ25roNP8TadeTNd2aypb24VGMi4Ynb/6D/DXK+KPJ1LUGjMhFtCPLaTspb+KoppNN0HxG2kxvNLbSxKZVmk8xkbhfvfxfKv/AI9WlKPU5MZVkdLZay2t6nNEBGJnKssB4+TH3VrdHh99Qix5THgOULLHPE395d3ystcnceEbmWGDU7BZpIY4v3dxFzt2/wB7++v+1/s1qWnjrXdi6VezSLcqNsdxFxkf7X96vRjJHmSNG0TULWBrWSa0kG7/AFU26OT/AICtdn4V1eyn0toRcGFj9yRDwuf92vLXmv8AVN0NwiTRHuFw6tWp4Qu5LC+M0jcqu0n1pSdwijE+PHhG5vdGuLqKPTboxhpFu0jXzFP92T+L5uu7+9XynfRBbllWEQgfwGQEivvLxHNBPp6XBt4/LeH54l+VWX+LdXxf4uFpDr9xEmnQMinCkyNkj/vqs7lSjcwm01hHuU5PpinwLGXaNxtlH3ga1kkzCH2/L3Gaxrk5uvKb73/LEg/+O12WPKdh17ZRvFuUgSdlrLtk2ydc1sbvNuYo88rC2ap3URW/AXo6KwpWIsSRIANx+YHpTbaNGJtJCcKau2oz8h6d6gv4jDcrIvQnmq2AivLRYgjQjgty1MwgaSNzkD1/h/8A2f8A4qtSECaFkPfpWLBkySIAPMHIzSYnqXi+2Jh/bAdD/C+5mr6s+GdrJd6VBDFeTNaOscoZX4aP/er5Ea1yxMRBBXcqg8kV9JfsveIGvPDr6NIx82yfauf+ebfMP/Zq5MVB8t0ejl00qnKzt/iJpOj6Ro93qfk+XGkbNtzyR7/71fN/gvwhqHi3xJ9ont90LSeZKo+X73zGvoX41re3ukW2kWljcXKTTK0zLu2hVG773+9t/wC+ao+G9HawtWTRdNYliGmYrxGf9pqwhLlR2V4xnOxqeGNB0vwtpMc1loy2sxTYVe48zKj725f89K07vxhb2Kyta2ard3KbVOzhf935qw777YmmLdNPNbwNgIsf/LT/AGm/2ap6dok2oI+oajNMsAT5fsi7mC/w4/WolO5SSRmw61qEGq+Rbny5HHmByqstY2v6xNqq3ckipFKoXzVQ/LK395f9qtO50VVe6C38d4q2263kjO2ZZP7rL/DXGw6f9o1CSG9nPnfdMUD5kb3/AN6iL90hrU6nwnBLq11JPY2NhPd7FjmWdfmVv71ev+FPDV7ZrHd6jBppKn5TEu4L/wCO14NpmsyeGfEUU9k893HcR5RmXarL/d/3lrW1L463NvZFLbTJ2kKnHmHavas5J9Dvp12qdpM9x1nU7TToGaedUA9e9eba54rl1S8Sw0kgknHmHpXntn4nvvFoW7vJRlzxEv3V+ld98PtPiS586RVJ46Vg9DenJSjoWfE+iDTvBssCsWkmXdLJ3LV5XbLI2sXU4iljSO3hVd8m7cyqkf8A481fQvjKzN5p8aqgCHivHvE1lPZRvJEuHEyyMv8Ae2/drSnU1sZYim3C6IvCfi7UdKukjt7ueLdJsMSt8sny9GWvSfDyxeIdUhvLuNozDHK7vu/hVQ39K4jwloen6pLBJ5sawQtJKj4xs3bfvf7v/std3E1haxWVhpl0EbULaRA7Dgr/AA/+Orur0InlSRL4fu7KDQ7ybysXR8zy267fmqm2nXKafazBWRV+8yn76/3qpeHbgaXqRsNRFuj+Zhorh9iv2bazV3fiKTT4dNLaZ+5LD5oDJvU1rbQhSF0a0WfQ7iS5t0usIV2bvvLXzV4u0HwfNrs7XGpa1p0gODBLbRuy/jkfyr3Pw5rr20UkkrMpR8bkk6/7y1keIoPD+tam1/qOg6fd3LAB5nhwW/JqykjaLfU+WUumRdkoG7hWH+1VHUmD/MG+ZeVqAXWNp6sy7TUdzLuAwMV1XPGuXLWVmvpZW/55E4qxdROY7SXH8AXFUrGJnmkC/wAbba6Xy4GtkttwDr61QFSOPCLzUd9F5sGO4rViiRFxjNQXCfwmqtcTRmWUoU4NZ+qI1vf+cOhYmtGWEI5dTUGpqJ4DjkilYRTkDIGMbY2/vI/92vSP2f8AV0sPGYck+XcQtG6qOjfeVv8A0KvM7eRmRoGPT7tdb8MbSaDX7TU/NEaRzpG6kZ3bs/L+lZVfhNsNLkqJn0Nqt3d634qRbO+ZFjZbcnP3H3Dd/n/ZpZLS9uDJIL6W4iBxCkbNnA/3fp/47VAK+nSRxRXQUbPOWZVz+8bv/wB9f3qTS7m6WVJ45VuVUeTGkcm1a86TPXOj1JrLU9PjtE1XMkLfMqLuaRv7v+yq/wC1UOpP/amhJPPfXEMMUaxzmNtuxlyvfbu+VauKRp9uJ0W3uJLjiT5lCr/sr2pLyRn08i8WCK3kbpt35k7bf71Q0UeaStBNqUQgtp7q2bMcgu22tIvG5m2/hWNdWUR1aEadbyWVujrLE0sm6Rf/AIr/AHa9PvtOOYbCztpLOW6kWFpyN1wy99v91a5240j7DrkcVnavMLK4DTAt9/8A3f8Ad21SYmYMWpS65qF2ILGBrjzJGto55PLVfNb5vmrE8aeGp9OgEV1CltI67lXbt2H/APZrtL+303+0rd9NniOnhiY2c4kXP8LUhtbe5uFs9SM88MKspm2bgw/2d33qYjzHwOJdNv5rORjhH+XivdPANxG0Ct0ya8vvNJsY9SupbSWWYOMs0ibfLr0zwhanT7G2hnYeYU3MuPut/drGpH3jsw/NGJ6fIYnsm3HOFzXB6/pqXUbhQAa0dU1p7SJLSKJ5LiUYCZ2/rT7fTPtliDK8ySN94xttxUKJ03ueXQINJ1C4t5GaK1nBRxn7rf38VsvJeW8VsJ7fzYSipG69FkUfKytR4o8OaoskhiujcR9o7jll/wB2T/4rdXP6D4q1rwtcypcqZbYEo8c0eV/4FXVTlY82rRkjufG2vW7WtrDqEEd3aT24mWZfkdT/ABd/mrklheK7WPTnMkLfvUdey/7VaVz4l067lWC90u3eKRdyRo+1ef4o2XG2nWcDKLi40NTIqoq+VJxIldalc49iOwMyCS4dyVYnn/arvNEszdaZFKF3nGGb1NcRo8EjPHas5geP92ynqtdBJDe2m2BIgwVRyrcUNGikfGJ4ytFFFaHj7l+C5ZFVLcYPc1saYgAV5G3E+1c6jbGzWjp9x+8XmriykdTEetNuR8lQWs+5PWp5fmXFacxdrmbMOMY61nXLcNWnNwBWTd8kipuQ0Z8hwdy8MK7r4XajfQajcMqwPHKNuJVU7m+8tcJKjZrp/AFwseoNaSxpJBOF3ZZlZW/hZfz2/wDAqyqaxKp/Ej21L8XKK2+RbpdpfaF2/wC9Wppd2v2uRZCId8TfeChQ+3au1v4ayPh9pSarJeyTSSW/2KRVkJ3Fox81aOo2KvdgRK0qtJh2ZWjLD/db7teY371j6CNG8eY1NIFvFbYlvYj5b/Khmwf97/7GtqzNzJJFfqib1+Xdjp/tbf73zCtLwl4ZgWPe6ZPHatD+yZRO32W4tFblvLkX7xrNScjSNOKMyW1ISa83SyXWN0ko+81Ys8STazPdSzO0d3C0QlH+1W3NNq1sz2l3ZIgzkyI25RWDqEXlTSWyHajnlv7tU5WE4JmNeaVpSWr6cqDz438yPI67f4f1aodYv3uLyC5gZkjEZWSP+JmX/P60uuSuYwkShpnwhxz/AMCrltX1AxakRIlteeYNpRWba52/N92nGVzNxs7F+xWN72EpFslDbpOPvV3MN7a6VZSX87COOJclifmrm/C9kI4vOkRUL87QOBVHxNcS6letYQsDbWbZmOPvyf3f+A/+hf7tEvedzrirQPQfCtt/aV49/cD99Njhvm2r6CvSLDQ1aLJXn6V5X4F1UJtB56V63oepF4AhfPTmnHlbsZSlLocx4lsUSBgVPGa8W8cRIL9ZWGEkPkS/738Lf+y/8C/2a+gPFMYkRucbs14n470otBPCDtDqwDY+4396kvdkXOXNA5fw3p82pPDp8Me8ZI+nzCtmy1SC2vLu0lVpAkrLC4/h9/8AaWsbwvrSQuGn/dm6jUN/st/Ev/fWK1G0aSCSK9Ln7HsLecO3Tiu2nrqePPc001CV4ysx2yx/NDcbsOy/7X96r9vPJNEJJnkyeny9u1cveuHtmS0JZo1BYdOP4lq1Z+ILnTrdbW2mzEvK59K0Ykz5lNJT5f8AWGmVZ5hb0y0a9umgVwpWGWbJ/wCmcbP/AOy1bWxkighk3MZpY2mWFUywjA3b29OA3/AV3dNuW+HL9tM1GS8R5o2FtcRq8TYZWkhdF/VhWnBr1u91Fql5HJJqC201vMxQOs+6Fo0dg38XzLuP8Q+b727LQEekmeXDRwMyMG2FV67Vy3/fK/zrftrO9u44pILaQx3EvkRMBlDJ6bv+BLWXpPiC28qyhv0KQwvdCU21sinbLCqDbjHzDaa1LDxdbK1n58bxxW13HJHFHhljhXPyjP8AF/6FVcw+Ygu9JvjO0axxuQu5mWZCq/7zbttc5qKvBNNFNG8UyOyujDDK1bOnapp/2a4Ey+VMxHlzNbLOqr8+5drNt+b5f++ax/FOoQ6lrt5fW6lIZpWZQyqp/JaLjuZs8n8K1LpN9Pp92JoSpOcEFchqrou5/Ycmmu2WJxUMm59FfA3xTYW3iC40e8lVW1HYsbs2VEsf3Vb/AHv/AGVa9e8a6eYZA8xDCeTeH/jH+9XxHYvcOfKjds8ACvonwXeu0FrdSanPeeeuxnlmZ/L2n7vzfdrgxFLl9493BYjnVj3rwMSYF5NZnxX8AW+vRRzadeXemXgZW8y0ba7VY8G3SJGgU9OtdhJcA26hV3ZrCMkjuascb4S8K31jpsa3l7PN5a/J9qfdIy7e7dd33q8++I+q6Xpt87ancC0ikbyxIsbMzt/dVVr1bVdfgs7sw6i1zCgX5m8lvLOP9r7tc3bWdvrNldXTLHLbSTbo3I3K3+1UTkmxxjKx4b4xntLbTJ77SNakuFjGwxuu1kb/ANCqt4I0C6ndLu9XOVXy0x91a7HxT4ZttQ8SJp1haBoVk+0XD44Lfw7v8/w12GmaHDptmXlKLhOSR0rSKbjoZzSTuzmtZuZNM0yOK0VXv7smG1jIzhu7f7q/ep0Phz7BoH2XbulZd0sn8TGrPgyE67rc/iqVf9FUG305ccFP4pP+BV11ykbxnecYpNW3NFLmR5po7S2d8EbpmvVPDOobkQ5+teba2qRanJEnDLXQeGbwptBahCZ6Xfus1txxXm3i62V9+K7JLvzIMbsVy/iRdxc03tcnbQ8LNp/xP5rKQsEjumKAf3WCyf8AoW6ujgu7yyluoNzSWH3QDyprO8ZRLa61DcL8hZ159dv/AO1Wha60LuEaNqAj+5lZV+X/AL6rvoO8Tza6tIt6dZtaOs8bF4WTcyHoVqC5jjaXdGiorDO3GcVU1KeS1FpGxZmih8tiB0Xj/wCyquG9q0MEzwl6jNWLjoKrmqep55sabo1zdWsbpcW6Pc3Bt7eKRmVpZFC8A42r99fvEdaWLQ5J7KC5jvbV2nfyo4UDmRpMr8mNv3vmX86v+HvEQ02wtrdTqC+TdyXA8i68tJNyxjay7Tn7nX/aqnbastkLPybeMvaX7Xa55B+5hfzSgqwieH7yR4UtJra7aWZID5MobZI3RT6/7y5X3pl3ol1DG0qz20vk4WdY5ctAemW9Vz/Eu5fetPw/qmm2Wr2Zt4Z7WJr63luJLi4Dfu1cNjhV7jdu9vzgstUsLNnltdLYfaChkSaYOnlrIsnlhdvdkX72fl+u6gkiTQrsqv2ea2ukZwhMb4CHbu+Yt93jJ3fd+Vvm+WqGo6ebW3guFu7e5ilZkDQ78BlCkg7lH94V0Nx4mykNuFvZkiu47g/aLzf8qqy+Wvy7VU7qxtV1abULKK2mht4jHPLP+5hWNf3ixjGFHbZ+tAGQSQCAetLHG0jbUGTT1jPmBTxuFWUdIBtjPzj+MU7AS2CPaTb5j5e4cHGa6PTPEFzYMrs+xg25XQ/I3+9XOGCZioMQHRssKmNrcjlYmI7HpVNXVi4TcHdH0/8ADTxza6lZRzRPtlUASxk/MrV6D/wk1wtsstgts7Dr58m1f/QWr4q0W9uLG4F1pk72tyv/ACz/AIXNeyeBvjHpMVoLfXbbybkcMWTcrV59bCtao9vDY2MlaR6jrHjzVRcNHe6ZazW7/u99vL5i7T/vfMen92tC+8S2Wn6MI4Xhsoiu4s42Ki/3jXi/jH4i6BJKJvDtqjzIN7vGm2NfxNebeKPFGp6quLu5dtzY8tTgLWMcNKR0VsbCCuj07xN8Y7PTHktfC1iLmUH5r27+6T/eC/e/76/75rzzXPE3ijxBBPea3q9zNHjYkYbbGrf7q/LWX4f0n7XIst0WVf4TW7rNiW0+K1thhCVG2vWpUIwVjwamJnUlqezfALWk1LwrLpJYmbS5mhAPaPf8v/s1dtrXmRoStfOXg3W7vwb4iOrRqzRSO32iJOskbfeFfQsGr6frenQX9hOJLeZQ6NXLiKEdzvwmJbVjzLxTqMiarC7BtuPLYYrb0O52OrKcZ7U3xZYR3MMoVj07VkeHbgNCEJ+Za5HA9By1ueoWd5+6U1T1hxIrkVk2V1lcZqxcy7o8n0quX3Rc3vHnPj2381opMZ2P0rCtmjhjEpiZW8zZ5hPyv+NdR4xVmt32jPFcpbL9ptYrb5G+bfubotdFB2icOI3OpkhW8ne9mXzYMblZen+7XN3V4y3D4XYCchSc4qTS7u4tC627+Yjna8Z+61NuI4Z5TI7cmtzmZ4zIdzHFRhGNS2aoZ180ZWrksayQLLCvC/KwpnJGPMUApTr3qdFiZc5xTo+SBUFxEytu6ilsOSsT/Z1/yKaNiD0qGOdguPSm5Z2AJpmQ2Q5bOKlgiDAs3SpRAhUMd3PUmkc7dsY/GgBUHz7x+Bqxptm89xuYfu1bk1XLjzGXGAPlzXQ6EqS2i7DyetUNDbe+jt5BazQRxN/Dj7rU2G/wDFPbrHN02pwr+3+y1aFzpi3UTJKuR2x94Vm3unTQAQzhni6RzqPmX03Vewyhcz+ZehguQ4+U4w26qV3NLcy7yd2Pl+7RctLFcZb5HB3cd/epL5FhvZliG0BtyfSoJJ0unTR/JQ7QJN2f7x/z/Os9JZFJw3Wmh28sJngNkU0UloPmO58Ma1bhAs+SwPrW3Lq1mcbcivMbedoWyOa0DezY+9WqnoI3NW1MNK7Rag9sf7pXcoq14N8fah4avHiaSO7sJjmWFPlx/tL/ALVchJcKPvQo/wDvU4X7YPlWkK+pVOaylqXGTi7o+kLHX9M1rTTPYXUUyuOcN8yf7y/w1hWM/kapKp6lt1eFW19f204ngmmhkHQo22uo8KeJb+41+2jvX37zt3YANc8qfU9GnjOayZ7nZXWcc1q+cGt8k9q5jT33IpB61t20i+XzWT7HYmYXiTmOSvP0hlFxNHDuZg33V/u16B4h+61ef6jJJDfboWxI2dp9K1pnPXd0S2lw0VwCpZd/ysu2lYeW7rgt83UCoYr6Yv5kuFuF/iFDXUef3ind35rY5TzFG2oxHtV3RnLLJCeVxmqDNiHB61LppxK3+7QcsH7xPOhDsehHQ1C0i/xfeP61Ylkyc4xWfIwLZFIdXcdJF/EnSmJkNmnrLgfd/WnGXj7rVRkOaYhfu/rTLQ/6Uh96jc7vahTt7ZzQBOikXBDrlCxFT6VeNaykFWaNuuO1QmUjcHbcOqmhJFhmEhGVYflVAdpp+oGSMMHVv4d4PysP/ZWq/c3NsluZJ4vMUfeUiuUkhmt382w3hnX+H7pq5a3l2U2XVq6L/eQfKP8AgNMow9Ye3km3W6yqqnkOKhvj5k5kOQ3lq2Qf9mtfV7e6khLxiB4j1I4rDUEScnOFxUkkFFFFIBaCSKKuQWqOyhbmHd3B/wDsqYEMd1KmduwZ/wBmpJbu7kXaxKj/AGVxW1FLqlkgEcVkw9PLVW/8drP1HVZrpTG1vFD6gLQwMsnNSWcrwXMc6H5o3BFRniiNdzYpAj37QL4T2UUqv8rLuFb8V0pQEmvMvA16Y9Mjt3OWiHQ+ldhHdADAbiuWUbSPahU5olrWpd8DVw+p83IPpXU3c26MnO6uU1cHD1cDGcitO+yJJGC7z95V7Vk6hd3ZumMY+XtzU906gZ/iQVkT3beYea1RzSlYwJf6UtszLMpHrTc/Lip9PtZbu5SCFC7ucKo705NJXZz04SnJRjuOmk9qhxmvTNM8A2iQq2ozuZD/AAoMAVNeeBdJkiIgmmik7HqDXmvNcOpWufWR4MzOpS9oonleD1pw5GM1reItGuNGvfInwykZR15DD1rofB/hbT9V0lrm6knV/NKjYFIxx/jXXUxVOFP2jeh42FybFYnEvCxj75xG3FJ+Neot4C0f/nrc/mv+FM/4QPR/+etz+a/4VyLNsP3PafBGaL7K+88zCFvlXk9hTXTa23cD9K1/E+nx6Trc9pbuzxqBtZuvKj/Gup8OeEdO1LRba7uZZ1kdWyF244ZuldVTFU6UFOT0Z42CyXFYvEyw9Ne8jl9Cv9i/ZZjkZ+WtyF93KjI9qs+J/CdjpukyX1pLM0kTKcNt6Z68fSue03U9sSxPxxtzWlDEQqx5oGWYZXXwFZUay1JfE98GhFhFhm35Yg1hpFI4kypGxc8jrXrVh8PdOktIbg3N0ssiKx2spA4+lc7498KxaHYwNazTsJnYMr7cVhTx1OpPkR6GK4YxuGw/1icfdOACk9qQir6WjlwteoR/DbTxEpkluy5HPzL978quvioYf4zly3JMVmHN7FbHkFa9tFIYtvkW7n/a7V1HjbwhaaNpaXVrLM7ecEZZNoxx7VysLMigCtaGIhWjzR2OfHZbWwVZUai1Lovb62hEH2e22H2Y1i300k8xeQoT/s16ZaeEbC5sreeS5uN8qKzbWX+Ic9q891+2Wz1a4tkYskcjKM/U1FHF060nGPQ6MfkuKwNKNSptIzzzVvTohu85x8qmuv8ACPhPTtS0hby5llR2YrxtxxWV4x0iHRNUS2tnkMborEP1zUxxdOVR01ui6mR4qhh4YqcfckR+Gr9rbVQGbCzHn616FZ3IcDJrJ0rwdp01pbXf2idXZFfCuvB/KnaY7Ki7+9ZQxFOq3Z7HTicrxODjF1F8Xwm8zgjisXVcbWroIrNJIlkMj7mGTzXL+LTHYzLEjs2UySazw+MhVqckTpx2R4rCYb6xVjoc7qcrRRs4bG6udlvJGckVNqN5LJKFDcCqLHc2cAfhXonyrkIK7T4VW8cusSyuATHGSn+92rixXefCT/j9vP8ArmP/AEIVyZhJrDyaPc4ZipZnSv3Oq8Z6xNpWkfaoAPMeTy19qyfA3iW81S8ltLwq52l1bgHNO+KPGgR+8wH6Gud+GH/IwN/1xf8AlXkUMNTlgpSa1PuswzjF08/p0Yz9zTQ6X4mQxy6FHKBh4pSQf9lv/wBS0vwzYDw2QT/y8N/6CtL8Qz/xTj/9dFqL4bn/AIp5v+u7f+grWUnfL/mdHux4kvHsJ448R3ejX8MVssbB4yxLrk53NXOf8J5qo+7Hb/8AfFWvilE8mq2uxSf9H7f77VxZR16rivVwWFoSoxbjqfJZ7m+YUsdVjCo1G5d1jUZtSv5Ly42+ZJgtgYHTFepeBmx4Xsx6K3/oTV5Bg/WvXfBKk+GLP5l+638Q/vNWWb0/9nUYnRwTiJyzCc3vb9S94kh+0eHbyEDO6Etj/d+avIdJhM9/BAvV3C/rivbLeM3UUq4j2OzJy685O30rznwNpFxN4ztIAYspcbz8442/N/7LXPlU1CjKLPT4spOvjsPUXXQ9s0uIrtUDis74o6QLnTbHCAnzGwMf7NdPp1nKt1HEfLOY2kwHU527f/iqseLdOlNrp6tsOJWHX1WuTApvEJnt8R4lPLJQieM6T4XmudesYHiZl81VPzf7VevahZLDs3L95kUfVq7DwV8Pr8X0Oq3WntHDDzJucBo9y/LuX7w61H8UdOawtbGSAAN9tjbj0X5q78xpyrVUj5bhTMoYKhJs8g+J2nZ8LXpUYdNsq/8AAWxXiAwMcr+Jr621bwVrWv2NzZ2Vms7TRskZaRVDHb3Zvl7V5VF8LrSysDJrN1aavfoGLaVot3bzXA2/e3Sbm2/8BWT/AIDWuVqUaUoyOfi+pTr4qnVjLoM0s/8AEqsv+vdP5V5N4lt57jxHfLBG0n+kPjA/2jXvdjdvHY2y6NpenWEaRLtY7Z5vu/3n3fN9FWvLfE3izxgus30beKNYVBPIiRrqD4UbvTdWWXK1WZ18T1J1cFQVjX8Aho/DcaOMMJG/pXP/ABHVTrkWRn9yP/Qmrt/BfiPxBLoUYutbu7sBmBS7mM6N+D7lrE+J9pY6ja/27ZRR2k9q8VteQI37phIJGjkj/u/6t1Zen3dv3tq54dXxkjrzKq/7EpQa2sbekNjTLP8A65Rf+g1w2iTtdanFaRjlpPm/3f4q7TR3xplnwOYYv/Qa5L4e226/ur4/djXYP95ulY4ZqEasmd2aw+tVsHT/AK6HfqeK86+KMhTVYdpxm3H/AKE1d1HcBriaEDmLbnn1rz74pn/iaw/9e4/9Cassoi1itTs4yrReV2j3OMkOZCabSt0pK+r2PxW4oruvhSdt1cn0QfzFcMOldp8NMC7vP+uX/swrkx38CR7/AAy7ZlSfmbvxS50CL/ruP/QWrnPhqv8AxPW/65NW18R+dEj/AOuv/spqj8LUWfxDg8Zgb+S1w4f/AHFn0eZz/wCMhhL0Nv4g8+G5P+ui/wBag+HBP/CPvj/nu3/oK1r/ABE0+QeG5MR/xrUHw0sD/YMgI6XB/wDQVrlpx/2O3metOf8AwvKXkaU8sUTbZp44z7tVS7srG/izPDBIrfxBf/Zq5v4n20qavbAHrb/+zNWr8L9C8R6hp929rpOoXNtuXbKsBaMnnd833af1WUaPtYyJeeU6+OlhKsNDhPFmltpF/sjJMTcqSO1d74LnlTwzZ4kYZVu/+01U/i1oGs6fZ2V3e6Xe28DOyiWSAhM/L/F92l8JsR4etMdlYf8AjzV04mTqYaNzzcppwwmb1Y0trHQ+FZL3ULm5tLJpJHF1MQoP8P3ian8O2NhpvjW6a58QM00ZaQxWcPmlN396RmVf4j93ctVLCf8AsnRDaQOEm1lpr2WRTw8SzSRRx/7u6J2x/FuX+6tU7EAatcSx/elVFT681g4qDaXU9BuWLpwlL7LPT9K1/T5vFi2sUOr3EwtVVCLpTkM3Tb5bfzr07TxBNqum6Hpsd3Lrk77UmRY51sW/ifHyruVeN38P8PzV4xoTt4f8TzaXp6yXni29QQskeWFirbVEK/8ATdv4v+ea/L97dt9Z8V6y/wAIfCVtoHh5VvviDrw2lk2kWcZ+83/Af/ZSzfKtdOFoKM0zxM2x8Z0JU092ekWuqeHNJe48EaXq4n1WFw2ozshLzSv3JGcN/wCg4/3qz9e8NT6rDZyWk2lXG2Vo3nmuVeGBj/0zOPOk+X5Vb5eu7dXkXwU02C70rVr/APtJ10e2kJ1zXGf/AF7fe8m3/i2/N977zf8AAlWuN+MvjvVfEeuQ22k2dxFoNjH5dlaRxsygZ+Zm/vM38VdD5Pa+8eHTpTeH5aPzPZ/H8HjuNDBa6PqiQ4wxQ+dNL/vGMt8vX5V4r5P8TweKNF1ScXVjqlg0E7CNpInQrtbg/wA69i8IeKNUPhy1hjvr+ynjj2kRyNGw29v1qo/xG+LGla5PcP431Sw8PQMoMssMcxk+VW8uFZFbc/8A6D95vlqMNUjzyij0M0w9VYelKSRla7d3cyaZqHmkXF/ptvdXKdjIyjc2P9rbu/4FXOjwzJq13JNBo1zezSHLeTHI2T+FeqS/Gj4jXzJenU4YVmXzEhW0iYID23NH8x4rzXxb8cPjDcXt5anxndwwQzMqrbQw2+1d396NVauanh1KrJqR62IzWthcLD2tKLXr/wAA39E+G3itLXfLpjaLp8b7nm1CT7OkY9xJ8w/4DXCfGDUNK0+0j8KaJdNfGaWO61HUTuWOWSMOqRwq3zeWokk+ZvvM3RdtW9K1fW9e0yO81vVb/UrnzCfNu7lpmPTu1cT8Qwy6zESMfuv/AGZqeGgo4iVic2q1a+XxnKWmmiO20lz/AGZZ7ucRRj/x2qXhCH7JoysRkys0h5qXS2/0C1x/zyj/APQah1S4aw0OZw3McWAf/HVrz4xvJ0+7PpueMKUMS/sRYeF7sXk2ozq24NNxn0/hrl/ikwbV4cf88B/6E1afw5kJsLn5f+Wg7/Wsb4lHOsw5/wCeA/8AQmrvw1NRxjPnc1xMquRwm+rOTooor2z87HV2Pw1Ob26HrF/7MK5FUjI/1n6VreHryPTdQS5W4+UfeXYeVrHEwdSm4o9LKsTHC4uFWXQ7Px5BJPoqFFyFmBY+g2tUXwlspP7d81E+VIW3fjXU6JcaHqaqY9Xibd1j8pt/5V1mk2+hWsYLaxb2y/8AXBlFeTGU6dL2Vj7XEYehWxccYp6CeKbGO78NFNuXaVVzWh8OPCcz6OwjhLk3DbQByflWq73Olahdw29pqKyW8T43+Sw3tXtnwbhtYNIvLhghW1EkoLf3tqhf5VvDDv2NpHl1c2i8fKpHojw74s2Fh4V1KCKHTrfUNe8j97dzgSwWfzN8scbfK0n95m3Kv8K7vmritA/tS9ku7/Uri6u5H2qJbiRmZ9u71/zzX034jsrG9hk/0qPzWRnLZ3N/eYdq8i8Rt4Ys/NefxFbq39wRMTUSk5w5EtDShQorEfWpz1PJ/GmrahpM1pLp11Jbvlt4zuV1yvyyK2VZf9k/LWzq9ra29npeoadEtraapZi+jgD/ACwsWZZFX/ZWRZNv+ztrH1TTYfFfiJYNN1KMsVxmSPaIo1+9JI33VVeWZv4a3dXvPDl81pbWGrqlnp1pFY20hTZ5ix/ek/2fMbdJt/hzWs6X7lIxwuOhPMJ1YvSxj6De2er3Muj3NxDa6havMtjJOdscsTNvaEt/AytuZWb5fnfcy/LXa/ZZfAdpFfajC3/CR3AzYQOmVso88zt/00b/AJZr/D97+7XGW1jp3g7XIte10wXOozt5mk6fIuQFOdt3cL/zz53LH1k4Zvl+/wCzfAbTlktNa+KPjLX7tfC+lvJPcLJI22/uP9pc/vOGXj+JmVf7wonQvOLIw+aOnSqJy0uaPwo8OQ/CPwpL8TPFtsbvxj4gLR6Fpb5MqK3OWH3tzZUt/dUqv3m21xkmk+JPiN44TwpYXpuNa1WRpfEWqJ8yWsChRJFH/sqNqtt+821V+X70Xjb4taxq/iGbxFqT2cGo30KnR7J7KF30myb7rMzru8yRTu/3W3bfmj2+g3WuSfCP9mB/E+bWLxR4sVYbKW3s4YXijkXcrYjVfux7pPZnFdHI1Usuh5fPGOHcn8UjnPix4ksXmsvhn8PbVj4c0FvK22ytI95Ov33bb975t3P8Tbm/u1wsTRWrsusX9npTK+wxXMv74N/1yXdJ/wCO1Ti15rXR7dfEeu3+oSTQrKlhJcMIApX5WkVW/iz8qrt7N/vYnhO20TxdJrlrcWsVpPZabPqMF1bQuvl+SvmMrL5jKysoZf725l+b+Fso0VVm5M9CeP8AqWHhCmei6Lqfh4kvpjS6tLGcebOjQwg/9c87m/76X/drF8YyXWq6vDLfzeZmDYqhcKu1vuBfuqvzfw1tfAPwPB4g0nWNcub+fT9BsCrXN/Lb/KXX7yL83zNjb/47XoNz4V8B618Pb/xXZ3Oq2UemXAgtJbmVCtyzbdy7Sv3vp9386KeHdOpoTiczjiMMk9zJ03wv5uk2ciQ5VYY/x4rybxn4bmi1y9Yx4/0iT+dfWHw8sbGaLTdPbM88sUf7tSQyrt+834Vy/wARfCFlf/EOfw/oqvPJO6qd5ztkb5m+b+6KMNScZSkzPN8dTrUKdOJ4H4csUh0FI2+8HOa4D4jxga4pH/PEf+hNX0v8SfDXgbwbMvh621i7lvIBm8kO0rvb+FV/h/8AHq5jxx4B8BeHfAFr8QPFl1qF++qfudH02JvJVz8zGSRl+bb/ALK4/h/vfKqVO9eTOjFYyH9nwijzHTzssLb/AK4r/wCg1geP7zbYxW0ZP7w7j74r6Nn+GXg3RvhHaeO/F9xqGkm6gVbfTYH8tpJG/wBWB5hZvujdt3fd5/2a+YPG8mm3GsH7Nfu8SKqqfK/T71ZUMK4VeaR1Y7OYVMC4Un5Gp8PCBZTn0asv4iHdqkRx/wAsh/6E1aHgWS0is5w9wy/NxlVGf/HqzPH0kEmpRNFLvUxDnGP4mqqUf9rbMcViYyyaFPqcxRS0leoz48B1qZO1Q05TihlF23fY2c1uafdlcZNc2pOas28zIeBUle0a0PRtF1ZIGDMeK9X+E3xDtLfVLnStTuY7Wz1e0k0/7TIMrBI3+rkb/Z3Ku7/Zr5whvto6n6VONSO3aCaBX6numu6pf6VrMljfiax1G0b1wyt1DIf/AB5Wrj/E+sWLbpJ/DOkXUrYZpFaaNXP+7HIqr/wHbXPWXjvVobGPT7xrfU7GJdsMF5F5nkr/AHY5P9ZGvsrLUn/CY2Lptk8K6Jt9PNvP/j9Ae0My61fW9eceH9GsEghuXRV03TYWzcH+Hd96ST/gTNtqzFBovghTPqD2es+JR/qrNSs1pYn1mP3ZpP8ApmuUXjfu+aOqGs+K9VltprOwlg02wkXbJb2EK2/mr6SMvzSL/wBdGauOxRYSZqpJqPibxMn2u7kuNQ1O7VXnmbJaSRsbmP419PftJajp3g6w0fwBBalPDHhKGNYLSVdo1rUiu7zGXjdDHuLSN/E0m3+LcvyaBVi8vLu8dZLy6muXA2hpXZjt9Mmiwrj9T1G81K+nvr6aSa6uJDJLK/VmPWvqf9r66stdX4VLYhpPDLaRPeR+Ux2yRxpG0ij/AGljj2/7Oa+TgK6TQfGXiPRdOOl2eos+msJP9BuVWe2VpFKs6xyblVtrdcUBzGdGuqeINcENtBPe6hfTfJDbx7mkdj91VX+VekakdP8Aht4K1Pw7Dc21z4012JbfUzBIJE0q0VgzW+9flaaRlXzNv3VXb97dXB/8Jh4hSzmtbW/XT4p12zjT4I7Tzl/uv5KrvX2NYa0DbPszxVLfRfstfD7SfAfhZvEmnXkSS6sLaCaXy51UMyyLCyn/AFzP975f3a15fL4s1C1gtx4lvIbm6tE26fosKRra2f8AtSRp+7Vv+mf3mb/Wf3W8LhuJlUqsrBX++AcbqtJdyAUBsfaeg69F8KfhdJ4v1i6huvGPiBd2n2zSq8kEbfN5j/8AoTf8BX+9Wv8ABbxNqF/8MPFHjm3t4dV1+GRoLeC3to/OR225dtq7tu5930Rq+HI79wpG889asx6i6R4DZzQDPqXwnc6T4bH/AAkOseDE8fajqd5NHdeXtuvsbKqtt27WVpGZtzN/d/2twrkfhxq+pT+PfDvhnxZq9raWL6vnTNDuFhl/sxWbcGaRl3Q/3Vj3KzNt3Lt+94fBrl1DvEcjojjDKD1FZuoyRXBzHkE9c0A2fQ/7Zl7rniH4pva+IjLoXhLQ08uzab/WXbMqtI8Mf3pGY4Xd91do3MtfNuuXtveag0trYxWduoCRQxgHaq8LuOPmb1bvVGRmOMnNR4oFsICR0JoopRTSKEooopiP/9k=</binary></FictionBook>
