Властный кавказец для похищенной чужачки Алекса Дель Алёна Волконская проснулась в чужой кровати с металлическим привкусом во рту и чужим запахом на коже. Похищение оказалось реальностью, которую нельзя отключить: её увели с вечеринки уколом в шею, и теперь она сидит в золотой клетке без окон, куда входит мужчина с чёрными глазами хищника. Он называет её товаром, ставит ультиматумы шёпотом у самого уха и перехватывает её удары до того, как она успевает замахнуться. Её отец знает, где она, но это не освобождение — это часть чьей-то игры. А она, дочь человека, который владел половиной портов, впервые в жизни бьётся не за привилегии, а за право остаться человеком. Аслан не кричит и не угрожает вслух. Его власть — в ровном дыхании, в том, как он держит запястье, как ставит тарелку на край кровати, как садится властно на то место, куда она отшатнулась. Алёна привыкла, что мир уступает ей — за деньги отца, за улыбку, за привычку. Здесь ничего не работает: ни гордость, ни имя, ни попытки выбить из него хоть тень раздражения. Она бьёт его тарелкой, кусает до крови, плюёт в лицо — и каждый раз он ловит её раньше, чем она успевает почувствовать победу. Её слабость не в страхе, а в том, что ярость заглушает разум, и он это видит. Она рискует не жизнью — отец заплатит, и оба это знают. Она рискует собой: тем, что останется, когда выдержка кончится, когда голод и унижение сделают из неё послушную тень. Аслан обещает подвал с крысами за упрямство и тёплую комнату за покорность, но за каждым его словом тянется что-то третье — тёмное, чему она не решается дать имя. Алёна сжимает кулаки и шепчет себе, что он ещё увидит, кто кого боится. Но запах сандала и табака не выветривается с кожи, и каждый раз, когда замок щёлкает, сердце бьётся не только от ужаса. ==================== Властный кавказец для похищенной чужачки Он наклонился к самому моему уху. Я чувствовала его дыхание — горячее, ровное, как будто он даже не напрягался. — Меня зовут Аслан, — сказал он тихо. — Я тот, кто решает, будешь ты жить или умрешь. Запомни это, девочка. Хорошо запомни. Если будешь послушной — останешься цела. Будешь истерить — пожалеешь. Поняла? — Поняла, — выдавила я через силу. — Умница. А теперь на кровать. Я была просто дочкой богатого отца, пока меня не похитили. Правая рука главы кавказской мафии – огромный и властный мужчина, который украл меня. А затем заявил на меня свои собственные права… И хотел полностью подчинить себе. — Что ты сказала? — тихо переспросил он. — Ше-стер-ка, — повторила я и ударила его. Ладонью, наотмашь, целясь в лицо. Он перехватил мою руку за мгновение до удара, но я была готова — увернулась, рванулась в сторону и успела задеть его плечо. Он дернул меня обратно, и я вцепилась ногтями в его предплечье, оставляя багровые полосы. Он зарычал что-то на своем языке — гортанное, злое — и рванул меня к себе. Я пнула его в колено, попала, он пошатнулся, но не выпустил, а толкнул меня спиной к стене. Удар вышиб воздух из легких. Я закашлялась, но продолжала сопротивляться — молотила его по плечам, по груди, пыталась расцарапать лицо. Он перехватил мои запястья одной рукой и завел их над головой, прижимая к холодной штукатурке. — Пусти! — я извивалась, пытаясь вырваться, но он был как скала. — Ты закончила? — его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Тяжелое дыхание, черные глаза горят. — Или еще покусаться хочешь? Я плюнула ему в лицо. На секунду время замерло. Он замер. Капля медленно стекла по его скуле. Я видела, как расширились его зрачки, как побелели губы. А потом он рывком оторвал меня от стены и перекинул через плечо. — Отпусти! — я колотила его по спине, брыкалась, пыталась укусить сквозь ткань футболки. — Куда ты меня тащишь?! Отпусти, я сказала! Он не отвечал. Нес меня вверх по лестнице, и каждый его шаг отдавался толчком в моем животе. Наверху он толкнул плечом дверь ванной комнаты, ту самую, где пахло его гелем и сандалом, и одним движением сдернул меня с плеча, ставя на холодный кафельный пол. Я успела заметить, как он запер дверь изнутри. — Ты хотела наказания? — он повернулся ко мне, и теперь в его лице не было ни тени усмешки. Только чистая, концентрированная ярость. — Ты его получишь. ---------- Пролог: Клетка с золотыми прутьями Сознание возвращалось рывками — вкус металла во рту, гулкая пустота в голове и запах. Чужой, тяжелый запах сандала и табака. Я разлепила веки и увидела потолок. Лепнина, позолота, хрустальная люстра. Дорого. Я могла бы решить, что очнулась в отцовском особняке, если бы не главное — этот потолок я видела впервые в жизни. Мое тело ломило, как после падения с лошади. Шея горела в том месте, куда вогнали иглу. Я помнила все. Вечеринка в «Ритц-Карлтоне», шампанское «Кристаль», смех подруг. Я вышла на террасу подышать, потому что внутри было слишком душно и слишком много фальшивых улыбок. А потом — резкая тень справа, стальная хватка на затылке, укол. И пустота. Меня похитили. Меня — Алёну Волконскую, единственную дочь человека, который владел половиной портов в стране, — украли, как мешок с картошкой. Я села на кровати слишком резко, и комната поплыла перед глазами. Пришлось вцепиться в шелковое покрывало и дышать, дышать, дышать, пока паника не отступила. — Соберись, — прошептала я вслух. Голос звучал хрипло, словно я кричала во сне. — Ты дочь своего отца. Ты не имеешь права на истерику. Я осмотрелась. Огромная кровать с балдахином, тяжелые шторы на окнах, за ними — глухая стена, я проверила сразу, дверь из темного дерева без ручки с внутренней стороны. Туалетный столик с косметикой, которую я не узнавала. Бутылка воды, фрукты. Клетка. Золотая, красивая, но клетка. В памяти всплыло лицо отца. Его тяжелый взгляд и вечное: «Алёна, мир опасен. Ты не представляешь, сколько у меня врагов». Я закатывала глаза, смеялась, требовала больше свободы. Теперь свободы было в избытке — свободы бояться, свободы ненавидеть себя за глупость. Я успела дойти до двери и ударить по ней кулаком, когда она открылась сама. Он вошел без стука. Высокий — мне пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Широкие плечи, обтянутые черной водолазкой. Темные волосы зачесаны назад, открывая жесткое, будто вырезанное из камня лицо. Узкие губы, тяжелая челюсть, нос с горбинкой. И глаза. Вот что ударило сильнее всего — черные глаза без проблеска, без эмоций. Так смотрит хищник на добычу, когда точно знает, что добыча никуда не денется. От него пахло дорогим парфюмом, металлом оружия и властью. Той самой властью, которая не нуждается в крике. Которая дышит и заполняет собой все пространство. — Очухалась, — произнес он. Не спросил, а констатировал факт. Голос низкий, с едва уловимым акцентом. — Хорошо. — Кто ты? — я заставила себя выпрямить спину. Страх липкой волной поднимался откуда-то из живота, но показывать его было нельзя. — Ты знаешь, кто мой отец? Ты понимаешь, что он с тобой сделает? Мужчина прошел в комнату, и я невольно отступила. Он двигался плавно, как большой опасный зверь. Остановился у туалетного столика, взял флакон с духами, повертел в пальцах и поставил обратно. — Твой отец знает, где ты, — сказал он спокойно. — Он уже получил сообщение. А ты здесь — никто. Товар. Инструмент давления. Слово «товар» ударило под дых. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Товар? — мой голос сорвался. — Ты хоть понимаешь, что мой отец… Он повернулся ко мне, и я осеклась на полуслове. В его взгляде не было злости. Там вообще ничего не было — только ледяная, безжалостная уверенность. Так смотрят на муху, которая бьется в стекло. С легким раздражением, но без тени сомнения, что муха обречена. — Твой отец заплатит, — произнес он, растягивая слова. — Или отдаст то, что должен. А пока я решаю, будешь ты сидеть в тепле или в подвале с крысами. Так что советую не истерить и не нарываться. Ярость вспыхнула во мне ослепительной волной. Я не помнила себя. Шагнула вперед и замахнулась, чтобы ударить его по лицу — по этому каменному, высокомерному лицу. Он перехватил мое запястье за долю секунды до удара. Я даже не заметила, как он двинулся. Просто вдруг моя рука оказалась зажатой в его пальцах, как в тисках. — Отпусти! — я дернулась. Он не отпустил. Смотрел на меня сверху вниз, и на его губах появилась тень усмешки — холодной, не предвещающей ничего хорошего. — Кусаешься? — спросил он почти лениво. — Это хорошо. Люблю, когда есть характер. Дольше не скучно. — Пошел ты! — я рванулась изо всех сил, но он держал крепко, а потом вдруг резко притянул меня к себе. Я врезалась грудью в его грудь и на мгновение задохнулась — от неожиданности, от его силы, от запаха, который вдруг заполнил все вокруг. Сандал, табак, что-то животное, мускусное. Он наклонился к самому моему уху. Я чувствовала его дыхание — горячее, ровное, как будто он даже не напрягался. — Меня зовут Аслан, — сказал он тихо. — Я тот, кто решает, будешь ты жить или умрешь. Запомни это, девочка. Хорошо запомни. Если будешь послушной — останешься цела. Будешь истерить — пожалеешь. Поняла? Я молчала, кусая губы до металлического привкуса. Он чуть сильнее сжал мое запястье, и я вскрикнула. — Я спросил: поняла? — Да, — выдавила я. Он разжал пальцы и оттолкнул меня обратно на кровать. Я упала, неловко подвернув ногу, и замерла, глядя на него снизу вверх. Он поправил рукав водолазки — единственный смазанный жест, который выдавал, что моя попытка ударить его все же была чуть более резкой, чем он ожидал. — Умница, — бросил он, направляясь к двери. — Еда через час. Ешь. Тебе понадобятся силы. — Для чего? — спросила я, и голос мой дрогнул помимо воли. Он остановился на пороге и обернулся. В черных глазах мелькнуло что-то темное, опасное, от чего мое сердце пропустило удар. — Для всего, — ответил он коротко. Дверь захлопнулась. Послышался звук запираемого замка — тяжелый, металлический, окончательный. Я осталась сидеть на кровати, обхватив себя руками. Меня трясло. От страха. От ярости. От бессилия. И еще от чего-то, в чем я боялась себе признаться. Его запах остался на моей коже. Тяжелый, чужой, опасный запах. Я смотрела на закрытую дверь и ненавидела его так сильно, как не ненавидела никого в жизни. Всей душой. Каждой клеткой тела. И в то же время я не могла не думать о том, как стальная хватка сомкнулась на моем запястье и как его дыхание обожгло ухо. Я враг. Он враг. Мы по разные стороны войны, которую он начал. Но почему-то мое сердце колотилось не только от ужаса, но и от чего-то еще — дикого, горячего, запретного. От того, что пугало меня больше самого плена. Я сжала кулаки и посмотрела на дверь. — Ничего, — прошептала я себе. — Ты еще увидишь, кто здесь кого боится. Но где-то глубоко внутри я знала: он не боится никого и ничего. И от этого осознания мне становилось по-настоящему страшно. ---------- Глава 1: Урок послушания Он не врал. Еду принесли ровно через час — безликая женщина в темном платке поставила поднос на туалетный столик и исчезла так же бесшумно, как появилась. Аромат тушеного мяса и свежего хлеба поплыл по комнате. Мой желудок скрутило голодным спазмом, но я лишь стиснула зубы и отвернулась к стене. Не прикоснусь. Пусть подавится своей едой. Пусть поймет, что я не комнатная собачка, которая будет вилять хвостом за кусок мяса. Я — Алёна Волконская. Мой отец не торгуется с террористами, и я не собираюсь облегчать жизнь этому… этому горному выродку. Прошел еще час. Или два. В этой комнате без окон время текло иначе — густое, вязкое, пропитанное тишиной и моим собственным страхом. Я сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела на запертую дверь. Ждала. Когда замок наконец щелкнул, я вздрогнула всем телом. Вошел Аслан. На этот раз без водолазки — в простой черной футболке, которая обтягивала грудные мышцы так, что становилось почти неприлично. Почти. Я заставила себя смотреть ему в глаза, а не на рельеф его плеч. Его взгляд скользнул по нетронутому подносу и задержался на мне. — Не голодна? — спросил он, и в голосе прозвучала насмешка. Опасная, как лезвие ножа, скрытое в бархате. — Подавись своей едой, — ответила я, вскидывая подбородок. — Я не буду жрать из твоих рук. Он не взорвался. Не закричал. Это было хуже — он улыбнулся. Медленно, лениво, как кот, заметивший мышь. — Значит, голодовка? — он прошел в комнату, сокращая расстояние между нами. — Насмотрелась фильмов, девочка? Думаешь, я испугаюсь, что ты похудеешь? — Думаю, твоему боссу не понравится, если товар испортится, — выплюнула я его же слово ему в лицо. Он замер на мгновение. Всего на долю секунды, но я заметила. В черных глазах промелькнула тень — не гнева, нет, чего-то другого. Интереса. Будто он впервые увидел во мне не просто красивую куклу, а что-то более занятное. Это должно было испугать меня, но вместо этого подстегнуло мою ярость. Я хотела, чтобы он злился. Чтобы вышел из себя. Чтобы показал, что я могу пробить его броню. — Товар? — переспросил он, делая еще шаг. — Умная. Запомнила. Только одного не понимаешь: товар должен быть в хорошем состоянии. И я позабочусь об этом. Хочешь ты того или нет. Он подошел к столику, взял тарелку с мясом и, не сводя с меня глаз, поставил ее на край кровати. Близко. Слишком близко ко мне. Я отшатнулась, но кровать была большой ловушкой — отступать было некуда, только вжиматься спиной в резное изголовье. — Я не буду это есть. — Будешь, — он сел на край кровати. Спокойно, по-хозяйски, будто имел на это полное право. — Сама или с моей помощью. Выбирай. Внутри меня все закипало. Страх, ярость, унижение — все смешалось в гремучую смесь. Я смотрела на него и ненавидела так, что темнело в глазах. Его самоуверенность, его спокойствие, его невыносимое чувство превосходства — каждая черточка его лица кричала: я здесь хозяин, ты никто. И я сломалась. Не от страха — от бешенства. — Я сказала: нет! — мой голос сорвался на крик, и в ту же секунду я схватила тарелку и швырнула ее в стену. Фарфор разлетелся на осколки с оглушительным звоном. Мясо и подливка растеклись по дорогому ковру. На мгновение в комнате повисла мертвая тишина. Аслан медленно перевел взгляд с осколков на меня. Вот теперь в его глазах была злость. Холодная, концентрированная, пугающая до дрожи. — Зря, — произнес он тихо. И двинулся. Я не успела даже вскрикнуть. Он схватил меня за плечи и рванул вперед, сдернув с кровати. Я рухнула на колени, больно ударившись о паркет, но он не дал мне опомниться. Его пальцы вцепились в ворот моего платья, задирая ткань вверх. — Отпусти! — я начала вырываться, бить его по рукам, царапаться. Ногти прошлись по его предплечью, оставляя белые полосы, которые мгновенно набухли красным. Он даже не поморщился. — Опять кусаешься, — рыкнул он, стягивая с меня платье через голову. Я осталась в одном белье — тонком кружевном комплекте, который теперь казался мне насмешкой. — Люблю строптивых. — Я тебя ненавижу! — закричала я и, извернувшись, вцепилась зубами в его запястье. Вкус соли и крови ударил в нёбо. Он дернулся и на мгновение ослабил хватку. Всего на секунду, но мне хватило — я рванулась в сторону, к двери, к призрачной свободе. Босая, полуголая, обезумевшая от адреналина и ужаса. Я не пробежала и трех шагов. Его рука схватила меня за волосы, рванула назад, и я вскрикнула от боли, падая на колени снова. На этот раз он не дал мне подняться. Прижал лицом к паркету, навалился сверху, завел мои руки за спину. Его вес, его сила — я почувствовала себя букашкой, придавленной камнем. — Слушай меня внимательно, — его голос прозвучал над самым ухом. Тяжелое дыхание обжигало шею. — Ты можешь кричать, кусаться, царапаться. Можешь разбить всю посуду в этом доме. Но ты будешь есть. Ты будешь спать. Ты будешь делать то, что я скажу. Потому что здесь нет твоего папочки с его охраной. Здесь только ты и я. Он чуть ослабил хватку на моих запястьях, и я дернулась снова. Бесполезно. Его пальцы сомкнулись крепче, а колено уперлось мне в поясницу, фиксируя тело. — Ты — чудовище, — прохрипела я в паркет. Слезы душили меня, но я не давала им пролиться. Не сейчас. Не перед ним. — Возможно, — он даже не спорил. — Но это чудовище сейчас решает, будешь ты жить или гнить в подвале. Так что подумай хорошенько, девочка. Еще один такой фокус, и я запру тебя в чулане без света. На сутки. Потом посмотрим, захочешь ли ты жрать. Он поднял меня легко, как тряпичную куклу, и швырнул обратно на кровать. Я упала на смятые простыни, прижимая руки к груди. Меня трясло. От холода, от унижения, от бессильной ярости, которая жгла изнутри. Аслан стоял над кроватью и смотрел на меня сверху вниз. На его запястье, там где я укусила, расплывался багровый след. Он поднял руку, посмотрел на кровь и усмехнулся. ----------