После провала в темноту не было ничего. Ни ангелов, ни демонов… просто пустота.

А потом появился запах. Странная смесь лекарств, дешевого мыла, хлорки и квашеной капусты. А потом в ушах зазвенел чей-то крик:

— Дашенька! Дашенька, очнулась! Господи, жива!

Затем ее оглушила боль. Огромная, разрывающая боль в груди, будто кто-то тащил ее сердце сквозь ребра.

Полина открыла глаза.

Над ней склонилась какая-то бабка в платке, с лицом, изрезанном морщинами. За спиной старухи - желтые обои в цветочек, фикус в кадке, подвесная лампа с бахромой. Еще ей было жутко холодно. Такого холода Полина не чувствовала никогда, даже на нетопленой даче своего любовника - хоккеиста Егорова в январе.

— Ты жива, — шепчет старуха и крестится широким крестом. — Жива, Дарья. Слава тебе, Господи.

Дарья? — мысль пробивается сквозь туман. — Какая я тебе, к черту, Дарья? Я Полина Вишенкина, мать твою!

Она пытается сказать это вслух, но вместо этого из горла вырывается только слабый хрип.

А в голове проносятся обрывки знаний, чужих знаний и воспоминаний: Москва, зима 1951 года, двенадцатилетняя девочка падает с горки, получая несовместимый с жизнью ушиб головного мозга. Имя девочки - Жуковская Дарья Михайловна…

Полину пронял жуткий ужас. Ледяной, настоящий, совсем не сценический ужас.

Потому что она поняла: никаких больше ей итальянских пуантов, никакого «Лабутена» и прочих брендов, никакой Лозанны.

Она в прошлом, и у нее новое тело - двенадцатилетнее, слабое, и кажется, не совсем здоровое...

Вот оно, возмездие за гламурную жизнь, успевает подумать она перед тем, как снова потерять сознание. Хотела настоящего счастья? Получи, Полечка, и распишись!

Зал «Боллье» в Лозанне гудел как потревоженный улей.

Полина Вишенкина стояла на подиуме, а ее легкие отказывались верить, что можно одновременно дышать, плакать и улыбаться. Но она улыбалась. Широко, искренне, той самой улыбкой, которая три года подряд украшала обложки «Татлера» и «Hello!» — но сейчас эта улыбка была настоящей.

— Победительница чемпионата мира по латиноамериканской программе… — голос комментатора тонул в овациях. — …Полина Вишенкина! Российская Федерация!

Вспышка. Еще вспышка. Десятки камер, как стая хищных птиц, клюющих ее лицо, плечи, руки. Она привыкла. Она даже любила это, наслаждалась.

На ней было платье от Zuhair Murad – потрясающе, сшитое специально для этого финала. Облегающее, изумрудное, с глубоким декольте и почти неприличным разрезом до бедра. Ткань переливалась, будто на нее вылили жидкий малахит. Две тысячи пайеток, каждая пришита вручную. Стоимость платья - пять тысяч евро. Полина знала эту цифру потому, что сама спорила с продюсером, настаивая на дорогом наряде:

— Хочешь победы в Лозанне? Тогда не экономь на упаковке!

И Серж не разочаровал…

Золотая статуэтка «Танцевальный Оскар» - увесистых три килограмма двадцать граммов, покрытие родием, сверкала в ее левой руке. Правая была поднята в победном жесте, который она отрепетировала перед зеркалом сто с лишним раз. И все равно сейчас все получалось спонтанно, естественно, как будто и не было никаких репетиций.

— Полина! Сюда! Повернитесь сюда! Улыбнитесь! Блеск!

— Полина, скажите пару слов для первого канала!

— Полина, поделитесь, каков он - вкус победы?

Вкус победы, — подумала она, скрывая усмешку. — Это чтоб вы знали, паштет из гусиной печени с трюфелем и шампанское «Кристалл», заказанное в номер еще до объявления результатов. Потому что я знала, что выиграю.

Она открыто улыбнулась и послушно повернулась к главной камере - той, что транслировала на сто двадцать стран. Секундное замешательство, и с ее губ слетело:

— Это был самый трудный сезон в моей жизни. Но я шла к этому с детства. Спасибо всем, кто верил в меня. Спасибо маме, папе, спасибо моей команде. И спасибо моему продюсеру Сержу, который сказал: Полина, если выиграешь Лозанну, я подарю тебе остров.

Зал засмеялся, оценив шутку. Продюсер Сергей – импозантный, загорелый, с седыми висками, в белом смокинге, похожий на отощавшего Деда Мороза - театрально развел руками: мол, никому ничего не обещал.

Конечно, Полина знала: остров она не получит, да он ей и не нужен был. Что там делать, на этом острове? Танцевать с медузами? Ну уж нет, она слишком любила публику, азарт, восторг, переходящий в поклонение... Но «Майбах» она получит точно, Серж слово держал.

Час спустя за кулисами пахло потом, лаком для волос и дорогим шампанским.

Полина сидела в своем персональном уголке - огороженном черными шторами пятачке, а гримерный стол ломился от букетов. Белые розы от президента танцевального союза. Бордовые орхидеи от спонсора «Русские сезоны». Огромный, нелепый подсолнух от бывшего партнера Артура, с которым она разорвала дуэт два года назад. К подсолнуху была приколота записка: «Ты все еще лучшая. Скучаю. Арт.»

Полина усмехнулась и отправила подсолнух в корзину для мусора. Артур скучал только по ее медийности.

— Полли, ты просто богиня! — ворвалась подруга Лена, высокая худая брюнетка, их хореограф постановщик. — Ты порвала эту Лозанну. Порвала! Швейцарцы плакали, я сама видела!

Они обнялись. Лена пахла «Гуччи Уфорией» - духами, которые Полина подарила ей на прошлый день рождения. Лена была хорошим хореографом, а что гораздо важнее - преданной подругой. Она никогда не обсуждала Полину за ее спиной, не распускала сплетен – по крайней мере Полина ни о чем таком не слышала.

— Давай сбрызнем это дело, — Лена уже открыла бутылку «Вдова Клико». Пробка ударила в потолок. Жидкость хлынула на пол, на пуанты, на расшитую сумку «Шанель». Но никто не огорчился.

Полина сделала глоток и почувствовала, как пузырьки щекочут небо. Счастье, вот оно…

Настоящее, почти запредельное счастье. Она ведь еще такая молодая, ей всего двадцать три. А у нее уже есть все: титул лучшей в мире, много других танцевальных титулов, есть деньги, люди, которые ее любят, у нее идеальное тело и тот самый огонь в глазах, за который ее и прозвали спортивные журналисты «Фурия танца».

Она скользнула взглядом в зеркало. И невольно залюбовалась собой.

На нее смотрело лицо, которое пластические хирурги наверняка назвали бы «образцом природной эстетики», если бы Полине вздумалось к ним заглянуть. Но она всего лишь раз сделала один укол в губы и то по глупости, чтобы утешиться после расставания с хоккеистом Егоровым. Губы получились слишком пухлые, но она отрастила челку, и теперь это выглядело даже дерзко, по-рок-н-ролльному.

Глаза у нее были серо-зеленые с желтой искрой вокруг зрачка, какие бывают у рыжих кошек. Взгляд острый, нахальный, с постоянным прищуром, выражающим нахальное: «я знаю, что ты думаешь, и мне плевать». Брови вразлет - пять минут перед зеркалом каждое утро специальным гелем.

Нос чуть вздернутый, с горбинкой, которая досталась от прабабки-казачки. Скулы высокие, как у топ-модели девяностых. Подбородок волевой, с ямочкой. Ах да, еще улыбка... Та самая, которой она покоряла сердца даже сидящих далеко зрителей.

Тело… Оно заслуживало отдельных восторгов. При росте 172 сантиметра, она весила 48 килограммов. Вообще Полина не взвешивалась уже полгода - она чувствовала каждую кость и каждую мышцу, что называется, нутром.

А ноги… Боже, какие у нее ноги! Идеальный выворот от бедра, тонизированные квадрицепсы, тонкие щиколотки - наследие детства в балетном классе. Икры без намека на жир. Пятки, которые она скребла пемзой каждый вечер, хотя их уже давно никто, кроме нее, не видел.

Шея лебединая. Ключицы как два ножа, выступающие под смуглой кожей. Талия - 56 сантиметров, и она могла на спор пролезть в джинсы десятилетней девочки.

У нее было тело балерины, сбежавшей в бальные танцы. Тело статуэтки. Тело, которое накачивали массажисты, растягивали тренеры, ласкали любовники - но которое она никогда никому не отдавала целиком. Полностью отдавалась только на паркете в танце.

Вокруг нее суетилась команда. Полина любила это слово. Оно создавало иллюзию плеча, иллюзию, что она не одна.

У нее была Жанна - пиарщица, злая и преданная. Она уже набирала текст для инстаграмма, громко комментируя:

— Полина Вишенкина снова победила! Еще одно золото в копилку великой танцовщицы!

Полина чуть поморщилась - слишком пафосно. Но исправлять не стала.

Рядом сидел Станислав - массажист, лысый мужчина средних лет с лицом философа и руками бога. Он молчал, пил негазированную воду и ждал, когда Полина даст команду на расслабляющий массаж стоп.

— Стопы - это поршни, — любил говорить он, а Станислав был профессионалом с медицинским образованием. — Если поршни убиты, Вишенкина, твоя гонка кончена.

Еще тут же была Алена - стилист, девушка с розовыми волосами, которая уже разложила на столе три комплекта на завтрашний день: для вылета, для интервью, для ужина с продюсерами.

— Полли, не потеряй туфли, за них заплачено четыреста евро, — говорила Алена, глядя как небрежно покачивает Полина туфелькой на большом пальце ноги.

А вот и ее партнер Максим - молодой, красивый как греческий бог, с которым они отработали весь нынешний сезон. Максим держал дистанцию: тоже профессионал. Но Полина знала, пятой точкой чуяла - влюблен по уши. В нее, разумеется.

Каждая поддержка, каждое его касание говорило об этом. Но она не отвечала взаимностью. Во-первых, нельзя смешивать работу и постель - старая балетная мудрость. Во-вторых, у нее были подозрения, основанные на кое-каком опыте, что Максим хорош только в танце.

Они чокались, фотографировались. Кто-то крикнул:

— Давайте видео для тик-тока запилим!

Полина изобразила радостный танец - три секунды времени и десять миллионов просмотров завтра…

В этот момент она почувствовала укол. Это не было физической болью. Скорее - предчувствие. Похожее на то, когда летишь на машине по мокрому шоссе и видишь на знаке скользкую дорожку.

Но она отогнала это чувство. Не до этого сейчас, не до предчувствий.

— Ребята, — звонко сказала Полина. — Сейчас едем ко мне в отель. У меня в номере — шампанское, икра и, надеюсь, торт, который я заказывала еще позавчера. Сегодня гуляем до утра. А завтра все остальное, вся рутина – она притворно вздохнула. — Завтра интервью, перелет, а послезавтра еще кажется, две передачи на ТВ. А сегодня мы выиграли!

Она выпила до дна, оставив на стенке бокала след от помады - «Кристиан Лабутен» оттенка «Руж Амур». Да, сегодня она б счастлива. По-настоящему. Или почти…

Утро. Отель «Бо-Риваж» - номер люкс с видом на Женевское озеро. Стеклянные двери на балкон открыты. Ночной ветер шевелит шторы, где вышиты нежные золотистые лилии. На столике у дивана - бутылка Dom Pérignon 2012 - вторая за вечер, пустые бокалы, еще один бокал с недопитым соком. Небольшая икра «Petrossian» уже почти съедена. Торт, который был заказан ею лично - банановый с шоколадным ганашем, от кондитера, у которого очередь на полгода - стоя нетронутым. Да, они все, включая парней, следили за внешностью и особенно фигурами.

Ребята ушли под утро, оставив ее досыпать. Серж улетел в Париж по делам. Максим нехотя отправился в свой номер самым последним, бросив короткое:

— Ты гениальна, Вишенкина, спокойной ночи.

Только Жанка дремала в кресле, прижимая к груди планшет, с которым не расставалась даже в ванной.

Полина задумчиво стояла перед огромным зеркалом в пол. На ней был шелковый халат от La Perla - бледно-розовый, с ее инициалами, вышитыми на манжете. Халат стоил тысячу триста евро. Она надевала его только по особым дням – когда побеждала.

— Жанна, — тихо позвала она.

— М-м-м?

— Иди спать уже, я не маленькая.

— А интервью на радио «Комсомольская правда» в восемь утра завтра, ты готова…

— Я помню, помню. Иди. Ну реально, ты как мама, честное слово.

Жанна ушла, сонно поцеловав Полину в щеку.

После ее ухода Полина подошла к окну. Женевское озеро блестело черным атласом. Горы на том берегу – просто едва различимые тени. А где-то там, за сотни километров, была ее квартира в Москве – шикарный пентхаус на Мосфильмовской, где одна гардеробная занимала тридцать квадратов, а в душевой был подогреваемый пол. Там ее ждала собака –корги по кличке Рыжик, няня для него и домработница в одном лице - гастарбайтерша из Узбекистана Фарида, а также более тридцати пар туфель, которые она никогда не носила. Ей хватало туфель на выступлениях, в обычной жизни девушка предпочитала кроссовки.

Полина легла на кровать, раскинув руки. Потолок был зеркальным. Она видела себя - красивую, победившую, немного пьяную.

— Я все могу, — прошептала она вслух. — Я лучшая! Я - Полина Вишенкина!

Телефон завибрировал. Пришло сообщение от мамы: «Поздравляю, доченька. Горжусь. Мы с папой смотрели трансляцию. Ложись спать вовремя, не пей много шампанского. Целую»

Полина улыбнулась. Мама всегда оставалась мамой, даже если дочке уже двадцать три, и она чемпионка мира.

Она написала в ответ: «Спасибо, мамуль. Обнимаю. Спокойной ночи».

И уснула.

И снился ей Ленинград. Именно так – Ленинград, как в СССР, не Петербург. Во сне она шла по набережной Невы, мимо решеток Летнего сада, и снег падал на ее голые плечи...

Это был последний спокойный сон в ее жизни.

Это был вообще последний сон в ее жизни.

Она проснулась в три часа ночи от собственного крика.

Сердце колотилось, щеки пылали огнем. Простыни из шелка, семьсот евро за комплект - промокли насквозь. Полина села на кровати, схватилась за голову. Сон уже выветрился, осталась только липкая тошнота и ощущение, что она опоздала. Вот только куда - неизвестно.

Полина отбросила одеяло. В зеркальном потолке отразилась ее бледная фигура в мокрой сорочке - не сексуальная, а какая-то жалкая, как утопленница. Фу. Она не любила себя жалкой, она любила себя сияющей.

Полина включила ноутбук. Открыла «список ближайшего окружения» - так она по себя называла тех, кто всегда должен быть рядом, свою команду. И вдруг остро, почти физически нахлынули воспоминания.

А ведь она помнила все. До мельчайших унижений…

2005 год, хореографическое училище, ей восемь лет.

Полина самая маленькая в группе, самая тощая, с выпирающими лопатками, похожая на голодного птенца. Педагог Ольга Борисовна - женщина с лицом инквизитора, говорит резко:

— Вишенкина, у тебя выворотность нулевая, и ноги как спички. Советую не мучиться, балет не для тебя.

Полина тогда при всех сглотнула, а после занятия подошла к Ольге Борисовне и сказала, глядя в глаза женщине:

— Я буду лучшей, Ольга Борисовна. Вы еще вспомните мою фамилию.

Она занималась дома, растягивалась часами на холодном полу. Занималась, пока не начинала орать от боли.

В двенадцать она тайком от родителей купила в аптеке анаболические стероиды. Старшая подружка по хореографической школе посоветовала, что те полезны для мышц. Тогда она едва не угробила печень. Мать плакала, забирая ее из больницы, отец молча курил. Потом они вместе ее ругали. А она всего лишь хотела иметь такие же ноги, как у той американской балерины с Ютуба…

Из классики ее выперли в 2011 году. Ольга Борисовна добилась своего, заявив на прощание:

— Ты технична, Вишенкина, но у тебя нет души. Ну какой из тебя лебедь?

Полина тогда от злости и обиды швырнула пуанты об стену и ушла, хлопнув дверью. Она решила навсегда завязать с балетом и с танцами в принципе. Но не смогла.

Через месяц ее взял к себе известный тренер по латине - пожилой испанец Марко, экспат, давно проживающий в Москве. Поглядев на Полину, ее танец, Марко сказал:

—Ты злая, это хорошо. В латинских танцах нужна горячая кровь!

Три года она вкалывала по десять часов. Пока ее сверстницы гуляли по торговым центрам, она натирала стопы до мозолей, рвала связки на репетициях поддержек, один раз упала с партнером и сломала два ребра. Вышла на паркет через три недели - в корсете, под которым никто не видел синяки.

Она никому не жаловалась. Никогда.

А потом как-то кучно пошли победы. Маленькие и большие. Маленьких не перечесть, а из больших: чемпионат России – 2017, чемпионат Европы – 2018, гран-при - 2021. И вот наконец Лозанна, чемпионат мира, 2025 год, золото.

С каждым новым титулом росла волна хейта.

— Вишенкина спит с судьями, —писала анонимная «Матильда» в спортивном телеграм-канале.

— Ей прощают ошибки, потому что у нее покровитель в федерации, — шептались в кулуарах.

— Конечно, она выигрывает. Посмотрите, на ком она катается, ушлая Полиночка. Этот бизнесмен Сережа ей и машину купил, и пуанты заказывает за пару тысяч евро. Шлюха, одним словом…

Полина читала, конечно. Но запретила себе плакать над подобными завистливыми сплетнями еще в девятнадцать лет. Потому что только она знала о себе всю правду.

Ни один любовник помог ей достичь короны, ни один продюсер не вывел на пьедестал. Да, Серж оплачивал костюмы и перелеты. Но он вложился в нее только после того, как она выиграла первый крупный турнир. И он точно не подкупал судей.

А что касается мужчин… Господи, да какие там мужчины. Хоккеист Егоров принес год страданий, оказался в итоге тайно женат, а когда злился, бил ее по ребрам – приходилось скрывать синяки тональным кремом. Она потом кое-как от него отвязалась, пришлось даже пригрозить что пойдет в полицию.

Партнер по танцам Артур - два года надежд, но потом до нее дошло: он хотел только раскрутиться на ее имени. А сейчас у нее никого не было, уже давно года полтора. Максим вот вился рядом, но нет - этот знойный красавчик не более чем коллега.

Так что зря, зря о ней сплетничают, очень даже зря.

А наутро после победы ее, как всегда, ждало интервью.

Она сидела в вестибюле отеля, в белом костюме-двойке – от Saint Laurent за две с половиной тысячи евро, нога на ногу, на лице - приветливая маска. Напротив расположилась журналистка из «КП» - молодая, шустрая девица с острым взглядом.

— Полина, многие говорят, что ваш успех - результат продюсерского продвижения. Что вы на это скажете?

Полина улыбнулась выверенной улыбкой, которая стоила ей десятков часов кривляния перед зеркалом.

— Многие говорят, что Земля плоская. Это не делает их правыми, — изрекла она с умным видом.

— Но у вас ведь были отношения с судьей на прошлогоднем чемпионате Европы? Это не секрет, — не сдавалась журналистка.

— А точно были, вы уверены? — Полина наклонила голову. — Если вы про ужин в ресторане, куда пригласили всю команду, если это для вас «отношения», то, наверное, вы правы. Но если вы про что-то иное, докажите. Где фото? Видео? Что, нету? Тогда следующий вопрос.

Она говорила спокойно, но внутри клокотала злость, смешанная с обидой. Она будет до конца жизни доказывать им что-то…

Эй, почему вы мне не врите? — хотелось ей спросить громко. — Я же лучшая, это очевидно даже слепцу! И при чем тут продюсеры?!

Но она только улыбнулась – профессионально.

Журналистка улыбнулась в ответ такой же фальшивой улыбкой, и записала что-то в блокнот. Полина знала, что напишут в прессе: «Вишенкина уходит от прямых ответов, изворачивается, грубит – тяжелый случай звездной болезни».

Полина вздохнула, понимая, что ничего с этим не поделать. Как бы она ни старалась выкладываться, все равно ее будут считать чьей-то любовницей и недостойной наград.

Да и черт с ними со всеми!

Финальный гала-концерт. Вечер того же дня.

Зал «Боллье» снова полон. Свет, софиты, запах канифоли и пряных духов. Полина в гримерной осталась одна. Вся команда где-то тусит: Ленка ушла на массаж, должна скоро быть, Жанна, не теряя времени, обзванивает новые каналы, договаривается о новых интервью, Алена пытается отстирать в ванной платье от шампанского. Максим стоит уже готовый за сценой – он выступает в поддержке. Стас сидит в зале – кажется.

Полина достает из чехла свои пуанты. Особенные, специально для гала-концерта. Пуанты были ручной работы, она их берегла и никогда не надевала на соревнования. Это была обувь триумфа.

Выполнены пуанты были мастером-кожевенником из Милана. Тот все продумал: подошву особой жесткости, шелковые прочные двойные ленточки, сложный оттенок слоновой кости. Каждая такая пара стоит как два хороших айфона.

Полина проверила ленточки и туго затянула их. Попрыгала, убедилась, что все прекрасно держится. Чуть размялась, расправила плечи, готовая к бою. Настроение у нее было боевое. Сегодня она будет танцевать «Кармен» - свою коронную программу. Победоносную: страсть, триумф, свобода... Все смешается в этом танце.

Оркестр начал увертюру Бизе, и Полина выпорхнула на сцену под бурные аплодисменты.

Она была в красном платье - летящем, как язычок пламени. Гордая осанка, королевская постановка головы - руки на бедрах, голова гордо поднята. Начались первые такты.

Полина прогнулась, взглянула в зал, сделал шаг, еще… И почувствовала вдруг: что-то не так.

Подошва левого пуанта предательски хлюпнула. Носки, которые должны были держать вес и быть очень жесткими, вдруг продавились. Еще, наклонившись, она почувствовала запах: сладковатый приторный аромат дешевого ликера…

Полина на секунду сбилась с ритма. Покрутила в стороны головой. Успела заметить в первом ряду чьи-то злые глаза. Но чьи? Не разобрать.

И в этот момент раздался треск.

Левый пуант развалился прямо на сцене. Она успела подумать что-то типа – вот тебе и прославленное итальянское качество и даже усмехнуться, но тут же поняла: с качеством все в порядке.

Просто нижние ленточки, спрятанные для усиления, были перерезаны. Полина отчетливо видела аккуратный надрез лезвием. А в жесткий носок пуанта, кажется, кто-то влил то ли воду, то ли тот самый ликер, который теперь уже просто шибает в нос.

Подошва держится на честном слове. Полина чудом не упала – вот был бы конфуз! Она перекатилась на правую ногу и замерла в неустойчивой позе. Мозг до сих пор не может осознать, что все это происходит именно с ней, перед взглядами миллионов людей – выступление транслируется на весь мир.

Зал ахает.

— Пуанты! — кричит кто-то из-за кулис. — Что там с ними? Замените, быстро!

Полина стояла, не двигаясь и слушая, как гулко бьется сердце. Она знала: сцену покидать ей нельзя. Если она сейчас уйдет, это будет провал. «Фурия танца» не должна падать, не должна сдаваться. Никогда! Она – победитель.

Из-за кулис выбежала перепуганная Алена с запасными пуантами. Белые, обычные, не ее размер? Плевать! Скинув итальянские, Полина натянула новые за двадцать секунд — навык, выработанный годами. Затянула ленточки и поднялась, замирает в позе. Снова.

Увертюра Бизе началась заново. По экрану побежала движущая лента с извинениями из-за «технических неполадок».

Полина вошла в образ за долю секунды.

И сделал первый шаг.

Но ее танец оказался странным. И совсем не триумфальным.

Тело – ее спортивное, выносливое тело - слушалось плохо. Ноги подгибались, в висках стучало. Умирающего лебедя она еще могла бы станцевать, но Кармен!

Хотя пока что зрители ничего не замечали - они видели лишь красивую женщину в красном, которая выжимала из себя страсть по полной. Полина вращалась, как заведенная. Тридцать два фуэте - чисто, ни одной ошибки. На сцены выскочил взволнованный Максим, танцующий в поддержке. Он подхватил ее на лету, и она почувствовала, как сильно дрожат его руки.

— Ты горишь, Полли, — шепнул он, когда держал ее в пассе. — У тебя температура? Что с пуантом, почему он…

— Танцуй! — прошипела она.

В середине адажио началось самое страшное: онемение. Сначала отнялись пальцы ног, потом икры. Затем вся левая нога перестала слушаться. Полина поняла: это уже не мышцы, что-то происходит с ее с нервной системой.

А тот запах… Миндальный… это же может быть и не ликер, верно? Цианид? Нет, цианид убивает быстрее. Что-то другое. Токсичное. Через кожу? Пот...? Что вообще происходит?

Мысли скакали, как загнанные лошади. Но тело продолжало двигаться по программе – вот что значит мышечная память, выработанная до автоматизма. Полина улыбалась залу, кокетничала с воображаемым Хосе.

Полина шла к смерти…

Финальная точка наступила, когда она упала на колени, запрокинув голову. Это было запланировано танцем: символическая смерь Кармен. Раздались оглушительные аплодисменты. Просто гром оваций, цветы, крики «браво». Публика вскочила в восторге, зааплодировала.

А Полина попыталась встать.

Но не смогла.

Ноги не слушались команд, руки мелко тряслись, тело тоже потряхивало. Полина из последних сил повернула голову к кулисам, и увидела испуганную Алену, с лохматыми розовыми волосами – девушка прижимала ладони к щекам, не в силах поверить в происходящее. За Аленой виднелась бледная Ленка – она почему-то отступала к стене, будто боялась заразиться.

— Полина! — Максим несся к ней через всю сцену. — Полина, что с тобой?

Она и хотела сказать: «Макс, пуанты отравили, возможно, это Ленка…», но язык уже не ворочался.

Последнее, что она увидела: софиты, которые расплывались в огромные белые круги, лица в первом ряду - кто-то плакал, кто-то снимал на телефон, кто-то звонил…

— Они меня убили, — пронеслось у нее в голове. — Боде, как глупо! Как пошло! На сцене, при полном зале... В пуантах, чтоб их!»

Дальше была темнота.

И только одна мысль, последняя, уже не ее голосом, а каким-то далеким эхом:

— Как же глупо все кончилось…

Москва, 1951 год

Я открыла глаза и закричала.

Грудная клетка горела так, будто внутри пламенела куча раскаленных углей. Каждый вдох отдавался в ребрах, в позвоночнике, в затылке. Я попыталась сесть, но не смогла. Тело не слушалось. Оно было чужим, маленьким, слабым.

— Дашенька! — чьи-то теплые руки схватили меня за плечи. — Деточка моя, не вставай, лежи, лежи, Господь с тобой.

Голос был старушечий, надтреснутый, с влажным кашлем после каждого слова. Я повернула голову - медленно, потому что шея тоже болела, и увидела женщину лет шестидесяти в темном застиранном платье и белом платке на шее, заколотом булавкой. Волосы ее были собраны в пучок, из которого выбивались седые пряди. Лицо - широкое, доброе, с сеткой морщин вокруг глаз - было мокрым от слез. Несколько крупных капель упало на мою щеку. Она крестилась, не переставая, и трясущимися руками поправляла на мне одеяло.

— Баба Нюра? — вырвалось у меня. Я не знала, откуда взялось это имя. Оно пришло само, как судорога.

— Я здесь, здесь, касатка, — женщина перекрестила меня широким, размашистым крестом. — Напугала ты нас. С горки-то, с горки… Вон ведь какая высоченная, дядька Егор строил, и не подумал, окаянный, о малых! Грохнулась ты, головой об лед, батюшки, кровь потекла. Думали уж все, не очнешься…

Женщина вытерла слезы уголком платка.

— С горки, Дашута, ты плюхнулась. Каталась с пацанами. А горка-то высоченная, ледяная, от самого забора. Ты как полетела – кубарем-то, кубарем… Головой об лед. И ведь говорила я тебе сколько раз: не гоняй с сорванцами. Нет, Дарья, упрямая ты, все по своему делаешь!

Я закрыла глаза. Точно… Горка, лед, хлесткий, сильный удар головой. Обрывки чужой памяти вспыхивали и гасли, как спички на ветру. Девочка бежит на деревянную горку, сбитую из грубых досок, в валенках с галошами, которые скользят по льду. Кто-то крикнул: «Дашка, стой, там скользко!». Она не послушалась…

И вот я здесь.

Я, Полина Вишенкина, двадцать три года, чемпионка мира, обладательница изумрудного платья от Zuhair Murad и пентхауса на «Ленинградке».

И вот снова я – двенадцатилетний ребенок с больной грудью, слабыми сердцем и легкими, и памятью, которая рассыпается на куски.

В голове зашумело, я снова провалилась в темноту.

Второе пробуждение было еще хуже. Придя в себя, сначала я подумала - это сон, мне все приснилось. Ну, знаете, бывает такое: просыпаешься, а вокруг все чужое, и ты думаешь — сейчас моргну, и все исчезнет.

Я моргнула раз пятнадцать, но ничего не исчезло. И я поняла, что все это – правда.

Меня уже переодели в сухое шерстяное платьице, колючее, с черной тесьмой на вороте. Ноги были босыми, и холод высасывал тепло из пальцев. Я лежала на чем-то жестком, накрытая байковым одеялом, которое пахло нафталином и старостью. Часть ног торчала из-под одеяла, отсюда и холод.

— Спит, сердешная, — сказала баба Нюра кому-то в стороне. — Очухалась маленько, моргает вот. Только бледная больно.

— Мать приедет, повезем к доктору, — ответил мужской голос, глухой и усталый.

Я лежала с закрытыми глазами и слушала. Маленькое сердце часто колотилось, гулко отдавая в ребра. Я хотела сказать что-то, но вместо этого вдруг заплакала. Слезы текли по щекам сами - детские, безудержные, с всхлипами. Я не успела их остановить…

— Плачет, горемычная, — засуетилась баба Нюра. — Скорей бы уже Ольга приехала, к доктору прямо срочно девку везти надо!

— Сам сейчас повезу, коли мать не торопится, черт с ней, с работой, — буркнул мужик. — Натяни ей пальтуху.

— Щас, щас, — засуетилась бабка, поднимая меня и накидывая на плечи что-то теплое. — Вот, держи дочку, Михаил Иваныч, да вези скорей, пока поздно не стало… господь с вами…

Я смутно видела, снова вырубаясь на руках мужика, который понес меня к двери, как баба Нюра крестит нас вслед.

Под отцовскими валенками заскрипел снег, а боковым зрением я увидела виновницу всех своих бед - высокую, ледяная, блестевшую на зимнем солнце горку. Ребята бегали по двору, звенел детский смех…

— Дарья! Дарья, очнись! — голос отца пробивался сквозь вату, которой были забиты мои уши.

Я открыла глаза. Увидела его - бледного, встревоженного, с серо-зелеными глазами, такими же, как у меня.

— Папа, — прошептала я, и получилось это как-то само собой. — Голова болит.

— Все будет хорошо, — он подхватил меня на руки. — Я тебя в больницу везу.

Я попыталась возразить, что не хочу в больницу, что я просто упала, и все пройдет. Но слова не слушались. Только боль - тупая, пульсирующая - растекалась по затылку, а голова была тяжелой, как чугунная гиря.

Смутно запомнила больницу- та оказалась серым зданием из красного кирпича, с высокими окнами и облупившейся штукатуркой. Над входом висела вывеска: «Городская клиническая больница № 7 г. Москвы». Буквы расплывались.

— Давай, Дарья, — отец поставил меня на ноги. — Немного осталось, потерпи чуток.

Я слышала, как он дышит - тяжело, прерывисто. Слышала, как стучат его шаги по тротуару. Я ковыляла, держась за его руку, и смотрела на дверь. Она была тяжелой, деревянной, с темной ручкой, отполированной тысячью рук.

Мы вошли.

Внутри пахло хлоркой, лекарствами и какой-то бедностью. Стены были выкрашены масляной краской - когда-то белой, а теперь грязно-желтой, с темными разводами в углах. Пол кафельный, с виду холодный, с выщербленными плитками. С потолка свисала единственная лампочка без абажура - такая же, как в коридоре квартиры, по которой меня нес отец.

— Вот, приемный покой, — прочел отец вывеску, открывая дверь.

Приемный покой оказался небольшой комнатой с двумя кушетками и столом, за которым сидела медсестра. Она была молодой - лет двадцати пяти, с усталым лицом и туго затянутыми в пучок светлыми волосами. Белый халат, белая косынка на голове, коричневые туфли на низком каблуке…

— Что у вас? — спросила она, не поднимая головы. Голос у нее был равнодушным, как у человека, который сотни раз задавал этот вопрос.

— Дочь вот, с горки упала, — пояснил отец. — Головой об лед ударилась. Рана там, кажется, кровь текла, мы лед приложили, вроде остановилась, но посмотреть бы...

Его голос звучал как-то виновато, как будто ему быдло стыдно отвлекать занятых людей на такой пустяк, как травма головы у ребенка.

— Раздевайте ее, — распорядилась медсестра. — Я сейчас посмотрю.

Отец помог мне снять пальто, шапку, варежки, валенки - я осталась в черном шерстяном платье.

— Где рана? — спросила медсестра.

Я повернулась затылком. Она осмотрела, потрогала – было больно, но я терпела.

— Да, кровь есть, запеклась, — задумчиво сказала она. — Сейчас доктора позову.

Доктор пришла через десять минут. Она была старше медсестры - лет сорока, с седыми волосами, тоже собранными в пучок, и усталыми глазами. На ней был белый халат с пятнами йода, и дыркой от какого-то ожога на рукаве.

— Что там с головой? — устало спросила она, глядя на отца.

— Об лед стукнулась, — ответил он. — На горке ледяной каталась, дурочка, и поскользнулась.

— Понятно, ох уж эти школьные каникулы, сплошные травмы, — врач подошла ко мне, взяла за подбородок, повернула голову. — Тут шить надо, сейчас займемся…

— А больно будет? — спросила я.

— Потерпишь, — ответила она безразлично. — Ты же большая девочка. Сейчас скажу, чтобы пижаму принесли, все равно потом тут лежать, сразу и переоденешься.

Доктор вышла. Я осталась сидеть на кушетке, сжимая руками край платья. Отец стоял рядом, молчал.

Все было слишком чужим: слишком белый свет, слишком резкие запахи, слишком гулкая тишина. Я сидела и смотрела в потолок. Он был высоким, метров пять, не меньше — сталинская архитектура, с лепниной по углам, которая давно облупилась и почернела от времени.

— Дарья, ты как? — спросил отец.

Он стоял у двери, держал в руках мое пальто и шапку. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени.

— Папа, — прошептала я. — Ты что, меня тут оставишь одну?

— Ты не одна, в больнице же, — ответил он. — Под присмотром, а мне на работу надо, итак опоздал сильно.

— Не оставляй меня, — неожиданно для самой себя попросила я. — А вдруг я умру?

— Глупости, — ответил он, но я видела, что он испуган. Его руки чуть дрожали, когда он гладил меня по плечу – голову он задевать боялся.

— А надолго меня тут оставят?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Думаю, на несколько дней. Да ты не переживай, мы тебя навещать будем.

Несколько дней в этой больнице. В казенной пижаме, среди чужих, неприветливых людей. Не то что бы родной отец был слишком приветлив, но он хотя бы искренне за меня переживал.

— Переодевайтесь, — сказала вошедшая медсестра, протягивая сверток почему-то не мне, а отцу.

Он смущенно сунул сверток мне. Я развернула, и чуть не заплакала. Пижама была серой, мешковатой, с длинными рукавами и завязками на поясе. Ткань грубая, колючая, пахнущая больницей и стиральным порошком.

— Это что, мне? — спросила я.

— Ну не мне же, — медсестра вздохнула, закатив глаза. — Надевай давай, не задерживай, очередь там… Что за дети пошли!

Она снова вышла, а отец отвернулся к стене. Я разделась донага - стыдно было, но я понимала, что здесь не до стеснения. Натянула пижаму, которая оказалась велика на два размера: рукава свисали как у Пьеро, штанины путались под ногами.

Медсестра опять появилась – на этот раз с большим белым подносом. На нем лежали иглы, нитки, бинты, пузырек с йодом и ножницы.

— Ляг на живот, — сказала она.

Я легла. Лицо уткнулось в жесткую подушку, пахнущую хлоркой. Отцу подоспевшая доктор приказала выйти за дверь

— Потерпи, — проговаривала медсестра. — Надо промыть и зашить.

Она полила рану йодом. Жжение было таким адским, что я закричала, вцепившись в простыню.

— Не двигайся, — прикрикнула медсестра. — А то хуже будет.

Доктор молча зашивала. Я чувствовала каждое движение иглы - острую боль, которая пронзала голову и отдавалась в спине. Слезы текли по щекам, но я больше я старалась не кричать. Судя по всему, в мире, где я очутилась, это было бесполезно.

— Готово, — произнесла доктор через десять минут. — Сейчас в палату и лежать тихо. Завтра перевязка.

Палата была небольшой, но высокий потолок делал ее почти просторной. Одно большое окно с широким подоконником выходило во двор - серый, заснеженный, с высокими сугробами. Стены были выкрашены масляной голубой краской по низу, а сверху побелены. Пол – деревянный, темно-коричневый, с облупившейся краской.

Из мебели - восемь панцирных коек, расставленных вдоль стен. Койки были узкими, металлическими, с сетчатыми основаниями, на которых лежали серые унылые матрасы. Возле кроватей высокие тумбочки с полкой, где можно было поставить стакан с водой или книгу. У каждой койки в ногах стул - деревянный, шаткий, с потертой спинкой.

Большая часть коек была занята, но три еще пустовали.

На одной из коек санитарка - полная женщина в белом халате и косынке — пыхтя, натягивала простыню на матрас. Она работала быстро, ловко, но с усилием – жесткий ватный матрас был тяжелым и негнущимся.

Я присмотрелась. Матрас был сшит из подкладной резинотканевой клеенки — желтоватой, с блестящей поверхностью, которая неприятно шуршала под руками. Такие матрасы я видела только в кино про войну, где солдаты спят на сырой земле.

— Ты ложись туда, — приказным тоном распорядилась санитарка, показывая на крайнюю койку у окна.

Я поковыляла в указано направлении, отец поддерживал меня под руку. Сделав несколько шагов, я опустилась на койку. Металлическая сетка скрипнула под моим весом, прогнулась.

— Наволочку на, — санитарка протянула мне серый мешок из грубой ткани. — Надевай давай, остальное я уже управила.

Я взяла наволочку, она была холодной и пахла хлоркой. На койке уже лежала подушка — маленькая, жидкая, тоже клеенчатая. Я представила, как буду спать на этой жесткой, липкой поверхности, и невольно поежилась.

— А простыня? — спросила я. — Есть?

— Тоже сама постелешь, — ответила санитарка. — Давай, не рассиживайся, не с переломом чай.

Она подала мне простыню - серую, выстиранную до дыр, с заплатами по углам.

— У нее сотрясение, — сердито пробурчал отец и взял из рук женщины простыню. — Могли бы и помочь.

— Вот вы папаша и помогайте, — не осталась та в долгу. — А у меня тут таких как вашу дочка знаете сколько?

И с видом победительницы санитарка ушла, покачивая толстыми бедрами.

Я взяла из рук отца простыню и попыталась натянуть на матрас. Но в результате он велел мне встать и занялся заправлять постель сам, тихо матерясь. Клеенка не давала простыне лежать ровно - она скользила, сбивалась в складки, топорщилась…

— Ох, да ладно уже, — остановила я чертыхающего отца. — Все равно спать буду, спасибо.

Когда спешивший на работу отец ушел, я легла на кровать и заплакала - беззвучно, чтобы никто не слышал. А проревевшись и поразмышляв о своей горькой судьбе, уснула.

Не знаю, сколько прошло времени, но я отлично выспалась. Должно быть, сказался стресс от всего пережитого. Конечно, я надеялась, открыв глаза, увидеть перед собой свой номер в Женеве, но…

Увидела, что увидела.

Больничную палату на восемь коек.

Я осторожно повернулась и принялась разглядывать, куда меня занесло. Многие койки были заняты, а на ближайшей ко мне лежала щупленькая бабуля в больничной ночной рубашке. Заметив, что я не сплю, она посмотрела на меня с любопытством, чуть приподнявшись на локте. Глаза у нее были выцветшие, голубые, морщинистое лицо покрыто сетью мелких морщин.

— Выспалась, девонька? — спросила она.

— Ага, — ответила я. — Доброе утро.

— Доброе, я Клавдия Петровна, — представилась она. — Уж давно тут лежу, старожил местный… шейку бедра сломала. А ты чего, молодая девка и с головой в бинтах?

— Упала с горки, — сказала я. — Головой об лед.

— Ох-ох, — закряхтела она. — Осторожнее надо, девонька. Как тебя звать-то?

— По… Даша.

— Подаша? — переспросила недоуменно чуть глуховатая старушка.

— Даша, — поправилась я. — Это я просто после… сотрясения плохо еще говорю, извините.

Оглядевшись, я заметила много пустых коек.

— А остальные где? — спросила я. — Вчера все почти было занято.

— Остальные на процедурах, — ответила Клавдия Петровна. — Кто в физиотерапии, кто на перевязке. Только мы трое и остались – ты спала, я неходячая, а Ксюша там у стены к выписке готовится.

Появилась санитарка. Вчерашняя грубиянка.

Она была старой, лет пятидесяти, с красным лицом и большими руками. В засаленном, когда-то белом халате с заплатками на локтях. Белая косынка сбилась на сторону. В руках у женщины была швабра и ведро с мутной водой, отвратительно воняющее хлоркой.

— Щас приберу, — объявила она с порога и начала мыть пол. — Всем лежать, не вставать! Не бродить!

Пол в палате показался мне грязным – коричневый, но весь в каких-то белесых разводах и пятнах. Санитарка водила по нему шваброй, не глядя. Наклонялась, выжимала тряпку голыми руками и продолжила тереть. Меня так заинтересовало это действо, что я, забыв о своих горестях, спустила ногу с кровати и внимательно наблюдала за мытьем полов.

— Ты чего уставилась? — спросила она вдруг, заметив мой взгляд.

— Ничего, — ответила я.

— А чего тогда зыришь? Не видала, как полы моют?

Я не знала, что ответить. Мне было странно смотреть на женщину, которая моет пол голыми руками. В прошлой жизни я никогда не видела такого. Там были специальные швабры, не требующие контакта с руками, были пылесосы – на любой вкус, были перчатки, да и вообще – там обычно были чистые полы без пятен.

— Убери ноги, — сказала санитарка и ткнула меня шваброй в голень.

Деревянная ручка больно стукнула по кости. У меня брызнули слезы из глаз. А санитарка даже не извинилась. Вообще не обратила никакого внимания, что стукнула ребенка – просто так, потому что ей захотелось. Она невозмутимо подошла к ведру, прополоскала тряпку и продолжила мыть пол, будто ничего не случилось.

Подобрав ноги, я лежала на своей узкой кровати и упрямо смотрела, как она работает.

Женщина двигалась медленно, тяжело, как будто каждый шаг давался ей с трудом. Через каждые пять минут она выпрямлялась, держалась за поясницу и вздыхала.

— Трудно, да? — спросила я зачем-то.

— Трудновато, — кивнула она, не оборачиваясь. — А ты что думала, легко тут по полы мыть, да за всеми убирать?

— А зачем вы тогда здесь работаете?

— А где еще? — она усмехнулась. — Работать надо... ну а как? Вот ты вырастешь и тоже работать будешь, все работают, тунеядцев у нас не любят…

— А я в балете буду работать, — сказала я и опять не поняла, зачем.

— В балете? — она повернулась ко мне, глядя с усмешкой. — Ну-ну, мечтать не вредно. А даже если и попадешь, там тоже несладко. У нас вон одна балерина лежала — упала на репетиции, ногу сломала. Так два месяца не вставала, а когда встала – все, негодна к работе больше, поревела да пошла стенографисткой устраиваться.

Я закрыла глаза и представила себе ту бедную балерину - неизвестную женщину, которая тоже лежала здесь, в серой пижаме, на жесткой кровати. Как же ей должно быть было горько осознавать, что она никогда больше не выйдет на сцену…

— Тамарочка, — позвала ее тихо старушка. — А когда доктор?

— Придет, — бросила та, не оборачиваясь. — Ждите, температуру вот пока померяйте.

Я скосила взгляд на лежавший на тумбочке ртутный термометр и недолго думая, сунула его под мышку.

— Стряхни, дуреха! — гаркнула санитарка.

Но напоровшись на мое непонимающее лицо, подошла, рывком вытащила градусник, стряхнула его двумя резкими движениями руки и сунула мне в руку.

— Вот так!

Затем она ушла, шаркая тапками по полу и громыхая ведром со шваброй. Я же осталась лежать на своей панцирной койке с градусником под мышкой и слезами на глазах, глядя в высокий потолок. Подо мной неприятно шуршала клеенка, пахло больницей и стиральным порошком.

Под койкой Клавдии Петровны я заметила судно – металлическое, оцинкованное, с длинной ручкой, похожее на ночной горшок. Оно было пустым, но от него шел запах хлорки и чего-то еще - тяжелого, больничного, неизбежного. Заглянув под свою кровать, я облегчением убедилась, что там такого нет: значит, суда предназначались только неходячим больным.

Потрогав забинтованную голову, я поняла, что болит она куда меньше, но закружилась, едва я попыталась встать. Пришедшая на обходе врач сказала, осмотрев меня:

— Лежать, не делать резких движений, ходить только в туалет и на перевязки.

— И долго лежать?

— Три дня минимум, — ответила она и пошла к другим больным. — А там посмотрим.

Три дня в этой палате, с запахом хлорки и клеенчатыми подушками... Ужас!

Я сходила с ума от скуки.

— Дашуля, — позвала меня Клавдия Петровна, когда я вернулась в палату после посещения стремного общего туалета. — А ты читать умеешь?

— Конечно, — ответила я.

— Тогда прочитай мне вслух, а то глаза старые, буквы расплываются.

Она протянула мне газету, по виду довольно свежую. Я взяла ее в руки и увидела название черными печатными буквами: «Правда».

Развернув газету, я почуяла резкий запах типографской краски. Покрутила ее в руках, с интересом рассматривая заголовки эпохи, в которую меня занесло по велению злой судьбы: «Советский народ уверенно идет к коммунизму!», «Новые победы социалистической промышленности», «Письмо товарищу Сталину от колхозников-ударников».

— Ну что там пишут? — нетерпеливо спросила Клавдия Петровна. — Какие новости? Пятилетка за три года будет али нет?

— Сейчас, сейчас… — ответила я.

Я перевернула газету, и вдруг увидела ее…

Дату

На первой полосе, в правом верхнем углу, сразу под названием стояла дата.

Среда, 4 января 1951 года.

— Да ладно, — прошептала я. — Это же что... совсем дремучий год, послевоенный?

Я едва не закричала, поняв, что попала в одну эпоху со Сталиным… Ужас!

Перечитала дату еще раз, надеясь, что ошиблась. Но нет: черным по серому: «Среда, 4 января 1951 год».

— Да ладно! — снова сказала я, совсем тихо.

Затем отложила газету и закрыла глаза.

В голове шумело, только уже не от боли. А от понимания… Нет, я конечно поняла, что нахожусь не в современно мире, но чтобы оказаться так далеко от всего, что любила и чем жила… 1951 год, подумать только! Да тогда даже мои родители еще не родились!

— Читай давай, Дашуля, —попросила Клавдия Петровна. — Чего пишут-то?

Я снова открыла глаза и посмотрела на первую полосу. Там было поздравление с Новым годом - текст, подписанный товарищем Сталиным.

«Дорогие товарищи! Граждане Советского Союза! Встречая Новый, 1951 год, мы подводим итоги великих дел, совершенных нашим народом...»

Я читала вслух под одобрительные кивки Клавдии Петровны и не верила своим глазам. Сталин, живой… Он настоящий и поздравляет с праздником!

— Голова болит? — спросила Клавдия Петровна, заметив мое замешательство. — Ну тогда не читай, полежи лучше. Вот я тоже дура старая, напрягаю девку, а у той ведь голова стряхнулась…

Я кивнула, сложила газету, положила на тумбочку. Отвернулась к окну калачиком.

Но не спала, и даже глаза не закрыла. Я просто лежала на серой простыне и смотрела в синюю масляную стену под окном.

1951 год... Я попала в прошлое, да еще почти древнее и страшное, и… голодное, наверное, после войны ведь…

Мне стало ужасно страшно.

— Как это возможно? — шептала я в стену. — Чтобы такое случилось? Это что, и есть реинкарнация? Или просто какая-то насмешка судьбы? Может, в прошлой жизни я нагрешила?

Ответа не было, только тишина, кряхтенье соседок по палате и запах хлорки.

Я взяла с тумбочки газету и посмотрела на дату еще раз. 4 января 1951 года... Потом перевернула на вторую страницу. Там была статья о восстановлении народного хозяйства, о строительстве новых заводов, о колхозах и стахановцах.

— Все по-настоящему, блин!

Не знаю, сколько времени я просто лежала, смотря в стену. Если бы не зычный голос в коридоре:

— Обед!

Я встрепенулась. В прошлой жизни я не знала, что такое голод. Могла пропустить обед, забыть поесть, ужинать в ресторане в полночь устрицами и шампанским. Но здесь, после почти суток без еды была готова съесть что угодно.

— О, поедим! — обрадовалась я и села на койке. — Пойдемте?

— Куда? — прохряхтела лежавшая через койку женщина с забинтованной рукой.

— Как куда, на обед.

— Сиди давай, — осадила меня Клавдия Петровна, приподнимаясь на кровати. — Нам сюда принесут, мы с травмами. Чуть поокрепнешь, тогда в столовую побежишь.

Я послушно села на кровати, нетерпеливо потирая руки о колени. Желудок урчал, напоминая, что последний раз я ела… А когда я ела? Вернее, когда ела Даша?

Дверь палаты открылась, и вкатилась тележка из оцинкованной стали. За ней шла пухлая женщина в белом халате, накинутом поверх ситцевого платья, и белой косынке, повязанной узлом на затылке. Лицо ее было круглым, с добрыми голубыми глазами, и она улыбалась.

— Ну что, девчата?! — громко спросила она, ставя тележку в центре палаты. — Налетай!

Я увидела миски из нержавейки, расставленные сверху на тележке. Они были небольшими, но глубокими, с высокими краями. Над ними поднимался пар, пахнущий чем-то вкусным.

— Рисовая каша, — объявила буфетчица. — С маслом, и хлеб. И чай.

— Ура! — не сдержалась я.

— Тише ты, говорливая какая, — осадила меня Клавдия Петровна. — Не кричи.

— А почему нельзя? — удивилась я.

— Не положено, — ответила она. — Больница место тихое, нечего тут шум поднимать.

Я прикусила язык, но внутри все ликовало от предвкушения еды. Тем временем буфетчица подошла к моей койке и поставила на тумбочку миску.

Рисовая каша была белой, густой, с маслянистым блеском. Поверх нее лежал кусочек настоящего масла - желтый, тающий, медленно стекающий по каше.

— Ешь, девочка, — сказала буфетчица. — Пока горячее.

Я взяла алюминиевую ложку и зачерпнула кашу. Очень вкусный оказался рис – или мне с голодухи показалось, не знаю. Но он был мягким, рассыпчатым, пропитанным пахнущим настоящими сливками маслом.

На тумбочку грохнулась кружка с чаем. Сверху на кружке – ломтик хлеба –ржаного, покрытого тонким слоем масла. Я взяла хлеб – он был еще теплым, мягким, с кисловатым привкусом, какой-то живой. Масло таяло на языке, оставляя жирный след. Чай оказался сладким и заваренным так ядрено, что у меня аж язык защипало.

— Эх, хорошо, — блаженно выдохнула я, забираясь с ногами на кровать и уплетая кашу.

Что-то, а кашу варить в пятьдесят первом году умели…

Я пила чай, держа кружку обеими руками, чтобы согреться.

Чай был крепким, с горчинкой, но с сахаром он становился почти сладким — не капучино с корицей, ясное дело, но от него становилось тепло внутри.

— Спасибо, — искренне сказала я буфетчице, понимая, что эта женщина –первая, кто меня в новой жизни порадовал. — Большое.

— Не за что, — ответила она с улыбкой. — Ешь, поправляйся. Скоро выпишут, домой поедешь, к маме с папой.

Я доела кашу, вытерла кружку хлебом и откинулась на подушку.

— А вкусно кормят, — сказала я, обращаясь к Клавдии Петровне. — Для пятьдесят-то первого…

Я осеклась, понимая, что порю чушь. К счастью, Клавдия Петровна не обратила на это внимания.

— Да, — согласилась она. — Здесь кормят хорошо, не то что в других больницах.

— А в других что, хуже?

— Хуже, — она вздохнула. — Я где только не лежала… Дают баланду, воду с картошкой. А здесь все честно: масло настоящее, хлеб свой пекут, сахар даже в чай кладут. Потому что больница ведомственная, построена еще в тридцатые, для начальников. Теперь вот всем досталась, ну почти…

— А вы ведомственный работник?

— Не, меня сын устроил, — ответила Клавдия Петровна. — Он работник. А у тебя, наверное, кто-то из родителей при чине, вот и устроили.

Порывшись в памяти Даши, я поняла, что мои родители не «при чине». Мама работала где-то на заводе, а отец кажется, шофером на грузовике. Но решила не углубляться в дебри: привезли сюда, значит, так надо – может, эта больница ближайшая, и я к ней прикреплена.

На следующее утро я встала с койки.

Голова кружилась меньше, я могла уже ходить по палате, держась за стену. Подошла к окну. За окном был больничный двор - серый, заснеженный, с высокими сугробами. По тропинке шла женщина в ватнике и шерстяном платке, несла сумку с продуктами.

Я стояла у окна и думала о том, что мне теперь делать. В прошлой жизни я была Полиной Вишенкиной - чемпионкой танцевального мира, звездой сцены, богатой и знаменитой. А здесь я – двенадцатилетняя девочка из коммуналки, которая упала с горки и попала в больницу…

Но я жива. А значит, у меня есть второй шанс.

— Я буду танцевать, — сказала я вслух и улыбнулась.

Вечером пришла баба Нюра. Она принесла передачку - кусок хлеба, вареные яйца, банку с парным молоком. Поставила на тумбочку, поцеловала меня в лоб.

— Как ты, Дашутка?

— Лучше, — ответила я. — А мама с папой где?

— Папка твой на работе, отрабатывает за вчерашний прогул, а мама скоро приедет, в командировке она все еще, — она поправила мое одеяло. — Ты-то как тут? Кормят хорошо?

Я кивнула.

— Слава богу, — она перекрестилась. — Главное, чтобы кормили да лечили.

Утром пришла уже знакомая мне доктор. Она осмотрела мою голову, пощупала швы - я вздрагивала, но молчала. Уже было ясно: жалобы и крики тут не помогут.

— Заживает неплохо, — кивнула она. — Но сотрясение есть, так что придется еще немного полежать. Но не бойся, больше чем надо, держать не станем.

А потом я снова лежала на койке, смотрела то в потолок, то на пол, считая половицы. То в сотый раз перечитывая единственную газету. Здесь даже зеркала не было – вообще никакого, даже в туалете возле цинковых рукомойников. Я до сих пор не знала, как выгляжу – оставалось надеяться, что это не станет слишком уж печальным сюрпризом.

— Дарья, — сказал отец, пришедший навестить меня на второй день. — Мама пока в командировке, но как сможет, сразу придет, ей уже сказали о твоем падении. А пока вот, держи, я принес тебе книгу, читай.

Он протянул мне потрепанный томик Евгения Онегина…Эх, как же тяжко жить без интернета и смартфонов!

— Папа, а почему я в ведомственной больнице? — спросила я, когда он уже собрался уходить. — Я сюда прикреплена?

— Нет, — он отчего-то смутился и заговорил шепотом. — Просто… ну, так получилось, ты ребенок, так что тебя приняли. Ну все, я пошел, завтра надеюсь, выпишут.

Отец скрылся за дверью, а я уставилась в томик Евгения Онегина, некоторые отрывки из которого знала наизусть. Но на этом больничном безрыбье и Пушкин был ого-го какой рыбой.

Я уже почти уснула, лежа на своей панцирной койке, уставшая от больничной тишины и утомленная Евгением Онегиным, когда дверь палаты открылась. Я ожидала увидеть кого угодно, но в палату вошел незнакомый, весьма импозантный старик.

С меня даже сон сдуло, и я во все глаза на него уставилась.

Он был высоким, стройным, несмотря на возраст – около семидесяти, как я определила на глаз. Правильные черты лица, высокий лоб, прямой нос, тонкие губы. Седые серебристые волосы зачесаны назад, кажется, даже смазаны гелем - ничего себе франт. Одет с иголочки - темный костюм, белая рубашка с накрахмаленным воротничком, синий галстук в тонкую полоску. В руках он держал кожаный портфель с медной блестящей пряжкой.

Он был похож на героя старого кино. Или на директора школы. Или на какого-нибудь партийного начальника, функционера старой закалки. Я смотрела на него и не узнавала. Память Дарьи молчала. Но что-то внутри подсказывало: я должна его знать…

— Дедушка? — прошептала я, еле ворочая языком от удивления.

Он окинул взглядом палату, посмотрел на Клавдию Петровну, которая с нескрываемым интересом на него уставилась. И наконец увидел меня. Подошел, кивнул.

— Пойдем-ка, Даша, — вместо приветствия сказал он. — Побеседуем.

Он подал мне руку и помог встать. Я поднялась, в голове чуть зашумело, но я беспрекословно вышла вслед за ним. Что-то было в нем такое, что заставляло слушаться.

Мы молча прошли по коридору, потом спустились на первый этаж. Холл был пустым — только санитарка мыла пол, да какая-то старуха в углу дремала на скамейке.

Дед подошел к окну, выглянул на заснеженный двор. Я остановилась рядом, не зная, что делать и куда деть руки.

— Рассказывай, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Голос его был ясным, ровным, без старческого дребезжания.

— Что? — не поняла я.

— Что стряслось? Как в больницу попала и почему ведешь себя так безответственно, Дарья?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Вместо того чтобы пожалеть внучку, приголубить, он стоял и смотрел на меня с холодным прищуром. От него веяло морозом. Я стояла в больничном холле рядом с этим строгим, холодным стариком, и чувствовала себя нашкодившей кошкой. Он смотрел на меня поверх очков, и в его серых глазах не было ни капли тепла — только сталь и выдержка, как у человека, привыкшего командовать.

— Я… я просто упала с горки, — ответила я. — Поскользнулась и ударилась головой.

— С горки? — переспросил он с такой интонацией, будто я сказала что-то неприличное. — Взрослая девочка, и на горки лазаешь! Ты, Дарья, уже не маленькая, пора думать головой.

— Но мне же всего двенадцать лет, — возразила я.

— Вот-вот, — он усмехнулся. — В двенадцать лет уже пора понимать, что такое ответственность, Даша! А ты катаешься с горок, как пятилетняя. А ведь у тебя школа, родители, будущее! Зачем ты спускаешь это все в унитаз?!

Я опустила глаза. Мне стало вдруг обидно. И не по себе. Этот строгий дед разговаривал со мной как с провинившейся ученицей. А я ведь была его внучкой, родной…

— Я просто упала с горки, — сказала я. — Со мной все в порядке, не переживайте так.

Он поджал губы.

— При чем тут переживания? — отрезал он. — Взрослая девочка, а ведешь себя как малолетняя дурочка, позоришь фамилию.

— Дедуль, — решила я пойти путем ласки. — Ну, ничего страшного не случилось. Все же хорошо, я жива.

Но при слове «дедуль» его заметно передернуло. Он мельком взглянул на меня ошарашенно, будто я сказала что-то неприличное. Я поняла: он не любит фамильярностей, привык к уважению, соблюдению дистанции.

— Присядь, — сказал он, кивая на скамейку.

Я села. Он устроился рядом, положив портфель себе на колени.

— Ты, Даша, — сказал он укоризненно. — Ведешь себя как простушка. Бегаешь по двору с мальчишками, лазаешь по заборам, падаешь с горок. Никакого воспитания, никакой выправки!

— И что? — не найдя ничего лучше, спросила я.

Он поднял бровь.

— А то! — сказал, как припечатал. — Я не одобряю того, как ты живешь. Коммуналка, дворовые игры, отсутствие дисциплины... Это все не по-людски.

— А вы сам живете где? — я уставилась на него. — И куда мне деваться, если мои родители живут в коммуналке?

— Это да, — грустно ответил он. — Некуда тебе деваться… А живу-то я, так в собственной квартире, на улице Горького. Книг у меня много, порядок во всем. Ты была давно как-то, сейчас отец не водит тебя, не помнишь ничего…

Я не помнила, разумеется. Но мне было очень интересно.

— А почему отец меня не водит? И как вы узнали, что я здесь лежу?

— Он со мной разговаривать не желает, — вздохнул дед. — Да и я желанием не горю… учитывая, что твой отец… ну все, не будем об этом. Вырастешь, узнаешь, что да как, сама тогда рассудишь. А как узнал, что ты здесь? Так отец твой позвонил, Мишка – до того перепугался, что даже про отца вспомнил… — старик обвел взглядом просторный больничный холл.

Он не сказал, но я и так уже поняла, что устроил в эту больницу меня именно он, дед.

Я молчала.

— Дарья, — сказал он, тоже помолчав. — Вот, я принес тебе кое-что.

Он открыл портфель и достал сверток – бумажный пакет, в котором виднелись апельсины.

— Держи, это тебе, — сказал он. — Ешь, это витамины. Тебе нужно выздоравливать.

— Спасибо, — сказала я, принимая угощение.

— Вы прямо как дедушка Дзержинский, — сказала я, посмотрев на седую дедову бородку клинышком.

Он усмехнулся.

— Разве что характером, — ответил он.

И встал, застегивая пальто.

— Ну что ж, Дарья, поправляйся, — сказал он на прощание. — А когда выйдешь, при случае приезжай в гости, если… захочешь. Я покажу тебе свои книги и фотографии, ты ведь еще никогда не видела свою бабушку.

— Хорошо, — пообещала я. — До свиданья.

Он кивнул и вышел из холла, не обернувшись. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в руках авоську с апельсинами.

— Дед по отцу, — прошептала я. — Ну ни фига себе важный гражданин… или товарищ? Как у них тут в советском древнем мире принято говорить?

Вернувшись в палату, я положила апельсины на тумбочку. Клавдия Петровна посмотрела на меня с любопытством.

— Кто это был? — спросила она.

— Дед мой, — ответила я.

— Строгий, наверное? — она смотрела на меня с любопытством.

— Ага, очень.

Она засмеялась.

— Ну, таким и надо быть, — кивнула она. — Чтобы внуков воспитывать.

Вечером я лежала на койке и смотрела на апельсины. Они лежали в пакете - оранжевые, как солнце. От них пахло югом, теплом и прежней жизнью.

Я взяла один, покатала в руках. Кожура была плотной, упругой, с мелкими порами.

— Ну, спасибо, дед, — усмехнулась я. — Хоть ты и строг не по годам.

И начала чистить апельсин. Сок брызнул на пальцы, запахло праздником...

Утро четвертого дня началось с того, что дверь палаты открылась, и вошла врач.

Она была той же женщиной, что принимала меня в первый день — в белом халате, с седыми волосами, собранными в пучок, и усталыми глазами. В руках она держала мою карту — тонкую папку из серого картона, перевязанную тесемкой.

— Ну-с, Дарья, — сказала она, подходя к моей койке. — Как твои дела?

Я села на кровати, стараясь держаться прямо. Голова не болела уже второй день, но я все еще боялась резких движений — вдруг снова закружится, как в первый день.

— Лучше всех! — ответила я, стараясь говорить, как можно бодрее. — Голова в порядке.

— Прекрасно, прекрасно, — кивнула врач, делая пометку в карте. — А чувствуешь себя как?

— Тоже лучше всех, — сказала я. — Домой хочу.

— А что тебе дома делать? — она подняла бровь.

— В школу пойду, — ответила я. — Скоро каникулы кончатся.

— Прекрасно, прекрасно, — она снова кивнула. — А какие еще планы, кроме школы? О горках не вспоминаешь? Может, хочешь еще покататься?

— Нет, — ответила я твердо. — Не хочу, не буду больше.

— Отлично, а с памятью как?

Я насторожилась.

— В каком году ты родилась, помнишь? — спросила она, глядя на меня поверх очков.

Я замерла. Конечно, я знала, в каком году родилась Дарья Жуковская. Но мне нужно было посчитать. 1951-й, мне десять лет, значит, я родилась в…

Я принялась вычислять. 1951 минус 13 это 1938.

— В тридцать восьмом, — медленно ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Доктор кивнула одобрительно и записала что-то в карту.

— Ну что ж, — сказала она. — С памятью у тебя, кажется, все в порядке. Но если и забудешь что, так это бывает после сотрясения. Главное не переутомляться. Будут головные боли, сразу к врачу, поняла?

— Да.

— Все, выписываю тебя тогда, — она закрыла карту. — Отец придет за тобой через час, пока сдавай белье и переодевайся в свою одежду.

Распрощавшись с соседками по палате и особенно с Клавдией Петровной, оставив ей на память томик Онегина и пару апельсинов, я оказалась дома.

В небольшой комнате коммунальной квартиры…

Тело болело гораздо меньше, но каждый шаг все еще давался с трудом. Я, которая когда-то делала тридцать два фуэте на одном дыхании, теперь не могла пройти по комнате без поддержки.

— Расхаживайся, — велела баба Нюра. — Повезло тебе, Дарья. Шишка на затылке с куриный желток, а жива. Другие вон с горок падают - и готово, а ты молодец!

В тот же вечер вернулась из командировки мать. Голос ее баба Нюра услышала еще когда та шла по коридору:

— Вона, мать твоя бежит, Дашутка, наконец-то…

Когда мать вбежала в комнату, я услышала всю ее гамму чувств сразу: рыдания, причитания, объятия и поцелуи.

— Дашутка! Ты как? Все хорошо? Ох, беда-беда… И ведь только уехала, а вернуться никак, уволят ведь!

Это была еще молодая женщина в черном пальто, облепленном снегом. Волосы выбились из-под платка, лицо красное, опухшее от слез. Она упала на мою кровать и принялась целовать меня, сжимая в объятиях.

— Ольга, да уймись ты, — сказал отец, который появился откуда-то сбоку из-за занавески. — Все с ней нормально, полежала в больнице, выписали сегодня вот. В порядке все, не голоси.

— Да ведь беда, то Миша, какая! — женщина подняла на него заплаканные глаза. — Это ведь дело такое, могла бы и не очнуться дочка-то! Сколько случаев таких было… Еще и командировка эта некстати… Ну да ничего, главное, жива ты Дашенька, а здоровье поправим.

Отец отвернулся к окну, закурил папиросу, выдыхая дым в форточку. Я смотрела на них и вдруг ощутила странное, взрослое сочувствие. К этим двоим своим новым родителям – еще молодым, но уже уставшим то ли от жизни, то ли друг от друга – я пока не разобралась.

— Дашенька, — голос матери дрогнул, и она снова потянулась ко мне руками. — Детка моя, как я по тебе соскучилась.

Она прижала меня к груди, и я почувствовала запах дешевых духов – наверняка какая-нибудь «Красная Москва», смешанный с потом, сигаретным дымом и морозным ветром. Мать плакала и целовала мои волосы, щеки, лоб. А я сидела и не знала, что ответить.

В моей прошлой жизни мама была другой. Обычно это был просто голос по телефону, поздравления с победами, указания: «ложись спать, не пей много шампанского». Там, в будущем, мы любили друг друга, но на расстоянии. Здесь же эта суматошная мать прижимала меня к себе так, будто я была ее единственным сокровищем.

Позже, когда мать разделась и выложив из сумки на стол какие-то продукты, «гостинцы» - как она их назвала, все сели пить чай. Мать уже развеселилась и рассказывала отцу и бабе Нюре, как съездила в неизвестный мне город Ивановск, и каким дремучим там оказался местный инженер на ткацком заводе… Я тоже сидела вместе со всеми, пила горячее молоком с медом, заедала баранками.

Пока все говорили, я молчала и наблюдала.

— Дашута, ты чего молчишь? — спросила баба Нюра. — Вот же чудная девка! Раньше голосистая была, бегала да прыгала… А как приболела, так сидишь, смотришь волчонком, будто взрослая. Что, не прыгается больше? Вот так-то, голубка, горки эти…черт бы их побрал.

Я опустила глаза, не зная, что ответить. В прошлой жизни я почти виртуозно умела врать, улыбаться, когда хочется плакать, вежливо благодарить, когда хочется убить. Но здесь, в этом теле ребенка, моя взрослая душа была как слон в посудной лавке.

— Скоро в школу, — погладила она меня по голове шершавой ладонью. — Соскучилась, поди.

— Нет, — вдруг сказала я. — В школе мне не нравится, я танцевать хочу.

— Танцева-а-а-ть? — охнула баба Нюра, явно удивившись.

Отец, снова куривший возле форточки, подавился дымом. Мать охнула, но не без гордости и погладила меня по голове.

Баба Нюра только усмехнулась.

— Ну, танцуй-танцуй, касатка. Летом в деревню поедем, там у нас балалаечник есть, дядя Коля. Он сыграет, а ты пляши.

Я покачала головой.

— Не так, по-настоящему хочу. На сцене, чтоб все смотрели.

Мать и баба Нюра засмеялись.

— Ох и задаешься ты, Дарья! — ахнула баба Нюра. — Балериной что ли хочешь стать? Только ты сперва выздоровей, и ноги крепче сделай. А то балерины что журавли - одна нога тоньше другой. Тебе и жениха с такими ногами потом не найти!

Мать рассмеялась, а я уткнулась носом в кружку. Молоко остыло, мед выпал в осадок сладкой лужицей на дне. Я поставила кружку на стол и подошла к отцу. Тот стоял возле форточки, смоля папиросу.

— Папа, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — А ты сможешь мне станок сделать?

— Какой еще станок? — он хмыкнул. — Токарный?

— Нет, балетный, деревянный такой, — ответила я. — Чтобы за него держаться и ноги поднимать.

Он посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Потом выдохнул клуб дыма и вздохнул.

— Вот уж материна порода, — пробормотал он в сторону. — Все бы плясать только...

Поняв, что станка мне не видать, я отошла от отца за занавеску, которой был отгорожен мой крохотный угол. Туда вмешалась лишь узкая кровать да тумбочка.

Вообще наша комната в коммунальной квартире показалась мне чужой и страшной в своей обыденности. Жили мы в ней втроем, баба Нюра ютилась в соседней комнате и вообще формально родней нам не являлась.

Это была небольшая комнатка, квадратов шестнадцать, не больше. Стены выкрашены масляной краской от пола до середины стены, выше начинались желтые обои в цветочек, в углах виднелись темные разводы, там явно что-то подтекало. Потолок высокий, побеленный, по углам висела паутина. Деревянный пол был выкрашен той же коричневой краской, что и в больнице, местами облупившейся до голых досок.

У окна стояла моя узкая железная кровать с никелированными шишечками на спинках. В другой углу за другой занавеской – кровать пошире, полуторка – там спали родители. У стены платяной шкаф из темного дерева, массивный, с выпуклой резьбой - наверное, дореволюционный. Над шкафом - портрет Сталина. Сталин смотрел куда-то в сторону, явно не интересуясь моими страданиями.

Рядом с моей кроватью стояла тумбочка. На ней расческа и пузырек с йодом. А в тумбочке… я просунула руку и вытащила маленькое круглое зеркальце в железной оправе с отколотым краешком. О! Наконец то!

Зажмурившись, заглянула…

Из зеркала на меня смотрела незнакомая девочка, явно школьница, лет двенадцати-тринадцати. Две длинные русые косы, перекинутые через плечи, перевязаны черными ленточками. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Губы тоже бледные, чуть приоткрытые - видны неровные зубы, детские, может еще даже молочные есть…

Лоб высокий, темные брови контрастируют с волосами. Нос прямой, чуть курносый. Скулы проступают как-то не очень по-детски, будто девочка давно не ела.

Но главное - глаза. Серо-зеленые, с желтой искрой вокруг зрачка.

Мои глаза. Ну хоть что-то родное…

— Господи, — шептала я на другой день, проснувшись впервые после больницы в «своей» кровати. — Что же мне делать...?

В комнате никого не было – должно быть, родители уже ушли на работу. Но за столом сидела баба Нюра и что-то читала, близоруко щуря глаза в очках.

— Что, касатка? — услышав моей бормотание, она обернулась. — Голова опять болит? Может, порошок дать? Мать тут оставила, говорит, дай девке, если заболит чего…

— Нет, не надо, — я села на кровати. — Все нормально. А где… мама с папой?

— Так на работе, — баба Нюра улыбнулась и встала. — Мамка твоя на заводе инженером трудится, по командировкам часто ездит – незаменимый специалист. А папка тоже работает, шофером в автопарке. Совсем все забыла, что ли? Ох, беда-беда, как учиться-то будешь?

Приговаривая, она принялась накрывать на стол.

— Ничего, хлебнешь горяченького, и придешь в себя. Я тебе щец сейчас принесу, постных, с грибами. Мать-то твоя с отцом ушли на работу значит, а меня вот оставили тебя сторожить. Да и мне то что, все равно делать нечего…

Она уже хотела выйти, но я ее остановила.

— Баба Нюра, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А сколько мне точно лет?

Она улыбнулась, обнажив сбоку отсутствие зуба.

— Так двенадцать тебе, Дарья. Третьего марта будет тринадцать – я помню, потому что твои именины сразу после женского праздника идут.

Она перекрестилась.

— Крепко же тебя приложило, мозгам сотрясение вышло ишь какое... Ничего, молодое дело, пройдет. И ты не бойся, память вернется, все вспомнишь.

Я кивнула, хотя знала, что моя память не была отшиблена. Моя память была просто другой. В голове малолетней Дарьи Жуковской жила двадцатитрехлетняя Полина Вишенкина - со всеми своими победами, травмами, обидами и любовью к танцу. И эта Полина никуда не собиралась уходить…

Баба Нюра ушла за щами, и я осталась одна. Оделась, села на кровати, придерживаясь за спинку. Голова закружилась сильнее, но я сжала зубы - привычка, выученная в прошлой жизни на репетициях, когда нельзя было падать, если не хочешь вылететь из обоймы.

Оглядела внимательнее убогую обстановку комнаты. И тут меня накрыло.

Интернета нет, айфонов нет… Телевизоры – даже не знаю, существовали ли они здесь, я пока не видела. А моя прошлая жизнь - инстаграм, тик-ток, ютуб, телеграм-каналы, бесконечная лента новостей, которую можно листать часами, все это исчезло. Растворилось, как и не бывало.

В моей прошлой жизни я могла заказать доставку суши в два часа ночи. Найти любого человека через соцсети. Узнать результат чемпионата через минуту после финала. А здесь что? Здесь надо выйти на улицу, дойти до почты или киоска, купить газету... Ну или включить радио и ждать, когда диктор соизволит прочитать новости.

Я закрыла глаза и попыталась представить, как живут люди без интернета. И не смогла. Картинка не складывалась.

— Господи, — прошептала я. — Что ж я теперь делать-то буду?

По спине пробежал липкий холодок.

Как такое могло случиться? Как это возможно???

В моей прошлой жизни я не верила ни в какое переселение душ. Не верила в реинкарнацию, в магию, в «загробный мир». Да и некогда мне было об этом задумываться в двадцать три цветущих года. Я была спортсменкой, верила в себя, свои мышцы, в диеты, отточенную танцевальную технику. Еще я верила в деньги, контракты и в рейтинги. А также в то, что можно видеть и потрогать руками.

А что теперь?

Теперь я сидела на чужой кровати, в чужой комнате, с чужими людьми, в чужом времени, и в чужом теле. И у меня не было ни одного внятного этому объяснения. Ни научного, ни мистического, ни бредового…

Я опустила взгляд и посмотрела на свои ноги. Вернее, на чужие ноги!

Это были ноги девочки-подростка. Длинные, да - Дарья досталась мне с хорошей балетной пропорцией. Но какие же они были мягкие! Я провела рукой по голени и почувствовала под пальцами… жир. Не ожирение, конечно – откуда бы оно взялось, если тут и продуктов толком не было, но тот детский подкожный слой, который у балерин исчезает к десяти годам, а у нормальных детей держится до полового созревания.

— О боже, — прошептала я.

В прошлой жизни я знала свои ступни до миллиметра, так как ухаживала за ними и делала слепки для пуантов - датчики снимали форму стопы в трех проекциях. И там мои ноги были тонкими, сухими, с идеальными щиколотками. А это что?

Разлапистые и большие ступни, размера, наверное, тридцать восьмого – и это в двенадцать-то лет. Что будет дальше? К восемнадцати годам получу сорок третий размер? Не ноги у меня теперь, а самые настоящие лыжи!

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет…

Я стащила шерстяной носок и поджала пальцы, с отвращением увидев грязные, нестриженые ногти с белыми пятнышками - то ли от грибка, то ли от нехватки кальция.

— Господи, — простонала я. — Это просто какой-то кошмар.

Руки были не лучше. Худые, с длинными пальцами - это радовало, но на этом все. Кожа бледная, без загара, с мелкими цыпками на локтях. Короткие ногти обкусаны до мяса, на пластинках тоже белые пятнышки.

Я приподняла платье и сорочку выше и посмотрела на живот.

В прошлой жизни у меня был рельефный пресс с кубиками, которыми я гордилась и частенько демонстрировала на фотосессиях для глянца. А здесь…

Ну, здесь у меня был просто детский живот. Хоть и плоский, но мягкий, без намека на пресс. Когда я лежала, он расплывался в стороны, как блин. Я попыталась втянуть его, и втянула, но с большим трудом. А в прошлой жизни он у меня был втянут постоянно - привычка.

Слезы навернулись на глаза. В прошлой жизни я была богиней - гладкой, ухоженной, безупречной. А здесь какое-то чудовище…

Из зеркальца, в которое я снова уставилась, на меня смотрела бледная, худая девчонка с огромными серо-зелеными глазами - моими глазами, черт возьми, но все остальное, бр-р-р…

Где мои шикарные черные волосы до пояса? Из зеркала смотрело существо с жидкими, хотя и длинными, русыми косичками. Я схватила косу, поднесла к глазам. Русый, мышиный оттенок, совсем простецкий. А на макушке короткий подшерсток пушился, торча в стороны, как у одуванчика.

— Это просто кошмарный сон, — прошептала я. — Я сейчас проснусь. Я в своей постели, в пентхаусе, рядом Рыжик сопит в своей корзинке. Я сейчас открою глаза, и все будет хорошо…

Я закрыла глаза. Сосчитала до десяти, открыла.

Ничего не изменилось.

Те же обои в цветочек. Та же лампа с бахромой. Тот же портрет Сталина на стене.

И девчонка с косичками, которая смотрела на меня из мутного стекла, — она была мной.

Я моргнула. В прошлой жизни у меня были нарощенные ресницы — объемные, длинные, с изгибом «лисий глаз». Я делала их раз в три недели у Лизы, записываться к которой нужно было за полгода. Стоили те мои ресницы, как ползарплаты среднероссийского инженера, но они того точно стоили. Один взмах, и все мужчины падали ниц.

Здесь же…

Я потрогала глаза. Короткие, прямые, жиденькие реснички.

— Твою ж мать, Даша Жуковская — выдохнула я. — Что ты за мутант-то такой? У тебя ведь даже ресниц нормальных нет!

Зато брови у меня теперь были на зависть – на зависть всем кикиморам и лешему заодно. Лохматые, кустистые, не знавшие пинцета. Как у лесной нимфы, или у отчаявшейся домохозяйки.

— Это все… — я осеклась. — Это просто катастрофа.

Я отошла от зеркала и села на кровать.

Тело сотрясала мелкая дрожь. Я обхватила себя руками, почувствовав под пальцами лопатки. Выступающие, острые - худоба, да, но не изящная балетная худоба, а подростковая, неоформившаяся. Живот мягкий, никаких кубиков пресса. Бедра округлые, как мягкие валики!

Я закрыла лицо руками.

Вернулась баба Нюра.

— Ты чего, Дарья? — ахнула она, увидев меня. — Плачешь? Голова болит? Сердце? Что стряслось?

— Ничего, — ответила я, вытирая слезы. — Все хорошо, просто… просто показалось что-то.

— Показалось? — она нахмурилась. — А ну-ка ложись снова, ложись, а то мать вернется вечером, заругается. Я суп еще довариваю, а сейчас самовар поставлю и тебе чайку с малиной сделаю, от нервов.

Она снова вышла, а я осталась лежать, глядя в потолок с трещиной, которая напоминала танцующую балерину.

Я вдруг представила свой пентхаус на Ленинградке. Тридцать квадратов только гардеробная. Ванна с подогревом пола, окна от пола до потолка…

И заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам, и я не могла их остановить.

— Дура, — прошептала я себе. — Расплакалась она… нашла о чем жалеть. Тебя ведь там убили, Полина, отравили! Завидовали тебе. Ленка ревновала, хотел Макса заполучить… а он все на тебя пялился, придурок. Зато ты умерла на сцене, как и положено настоящей артистке! Гордись!

Но я все равно плакала. О себе прошлой. О платье от Zuhair Murad, которое осталось висеть в шкафу. О недопитом, оставленном на столике шампанском. О том волшебном торте, который я так и не попробовала. О маме, которая уже получила роковой звонок, после которого ее жизнь уже никогда не будет прежней: «Ваша дочь Полина Вишенкина скончалась в Лозанне. Примите соболезнования».

Я выла в подушку, зажимая рот ладонью, чтобы не услышала баба Нюра. А когда выплакалась, вытерла лицо краем простыни и сказала себе, уже спокойно, по-взрослому:

— Хватит. Ты жива. Ты теперь Дарья Жуковская, тебе почти тринадцать лет. У тебя слабое сердце - значит, особых нагрузок пока не выдержит, тренировать придется. У тебя здесь нет ничего – ни денег, ни связей, а живешь ты хоть в Москве, но в коммуналке! Ты попала в 1951 год! Но может быть, есть шанс и здесь выбиться в люди?

Я поднялась, встала возле кровати на одну ногу, закрыла глаза и попыталась вспомнить, что чувствовала, когда стояла раньше на пуантах. Равновесие, точка опоры, распределение веса…

Ничего это тело не помнило. Еще бы! Оно ведь не посещало балетную школу. Дарья Жуковская спортом не занималась - она просто бегала с пацанами, лазала по деревьям и падала с горок.

— Ничего, — упрямо пробурчала я себе под нос. — Научусь заново.

Вернулась баба Нюра с тарелкой щей.

— На, поешь, касатка, тебе силы нужны.

Щи оказались жидкими, постными, с одной картофелиной и склизкими кусочками грибов. Хлеб тут пекли темный, кисловатый, пахнущий солодом. Еще из него торчали какие-то ошметки вроде отрубей. Я ела медленно, чувствуя, как теплое скользит по горлу и растекается теплом в животе. В прошлой жизни я бы скривилась от такого обеда. Теперь же казалось, что вкуснее ничего не пробовала.

— Спасибо, — сказала я, отодвигая пустую тарелку.

— Добавки? — спросила баб Нюра, явно довольная моим аппетитом.

— Нет, хватит.

Она убрала посуду, вытерла стол тряпкой. Потом села на край кровати и погладила меня по голове.

— Знаешь, Дашенька, — сказала она негромко. — А ты ведь у нас не простая девочка. Я давно приметила. Вот, скажем, фигура у тебя, ноги длинные, и шея тонкая – не деревенская фигура – мать-то твоя из простых. Моя сестра, царствие ей небесное, в балете служила, в Большом театре, еще при царе… Так вот она говорила, что у настоящей балерины шея должна быть, как у лебедя, и ноги от ушей. А у тебя – вот прямо точно, как у лебедя.

Сердце мое стукнуло гулко.

— А в балетные школы здесь принимают? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Куда? — баба Нюра удивилась. — В хореографическое училище, что ли? При Большом театре? Не знаю, там, наверное, прием строгий, да и поздновато тебе уже, тринадцать ведь скоро стукнет.

— Ничего не поздно, — ответила я. — Я наверстаю.

Баба Нюра вздохнула.

— Господь с тобой, касатка. Выздоравливай сперва до конца, а там посмотрите с родителями. Мать твоя на заводе работает, в балетах не смыслит ничего. Но если сильно захочешь, может, и устроит. А вот Михаил Иванович, папка-то твой, тот хоть сам и шофер простой, да родители у него непростые… может, они помогут устроиться.

Я неуверенно кивнула, вспомнив и впрямь «непростого» деда. Только вот навряд ли он захочет помочь мне с балетом. Судя по строгому взгляду, он будет доволен, только если я поступлю в военный или на худой конец в медицинский.

Тем не менее, в моей голове уже начал формироваться какой-никакой, но план. Тринадцать лет - поступать поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Даже если не возьмут в училище, можно, наверное, найти частного педагога. Денег нет… Тогда буду заниматься сама. У меня ведь есть знания: как растягивать мышцы, как дышать, как не убить колени… Три-четыре года интенсивных тренировок, и к семнадцати я буду на уровне.

Я посмотрела на портрет Сталина.

— Че зыришь, глаза пузыришь? — спросила я у него. — Боишься западных шпионов и не знаешь, что тут шпионы из иного времени пробираются?

Меня развеселила эта мысль. Вот, действительно, что бы сделал Сталин, узнай он, о прибытии в СССР девочки из будущего? Наверное, меня тогда запрут в психушке, предварительно пропустив через спецслужбы и под медикаментами выкачав все мои знания о будущем...

Я решила сделать пару балетных па и сделала шаг к шкафу. Чуть не упала, завалившись набок, потому что центр тяжести оказался смещен. В прошлой жизни я держала спину идеально, голову высоко, вес на передней части стопы. Здесь же тело привыкло к сутулости и вальгусной походке, к тому, что живот расслаблен, а плечи сведены вперед — как у всех детей, которые подолгу сутулятся за партой.

— Встань прямо, — скомандовала я себе. — Плечи развернуть, живот втянуть, ягодицы сжать. Голову выше!

Я выпрямилась. Позвоночник хрустнул, как будто долго был в неправильном положении. В зеркальном осколке я увидела тощую девочку с неестественно прямой спиной - стояла она, как аршин проглотила, и выглядела странно для двенадцатилетнего ребенка.

Но это все равно было лучше, чем сутулость.

Я сделала плие - неглубокое, всего на четверть. И почувствовала, как дрожат мышцы, они были совсем не разработаны. В прошлой жизни я могла сидеть в глубоком плие пять минут, разговаривая с тренером по телефону. А здесь едва удержалась десять секунд.

— Все пропало, — простонала я. — Гипс снимают, клиент уезжает… Где мои мышцы? Моя форма! Мой пресс! Где оно все, мать вашу?!

Я снова села на кровать и закрыла лицо руками.

Плакать больше не было сил, я уже выплакала все слезы.

Снова заглянула баба Нюра с кружкой горячего чая.

— Ты чего опять вскочила? Ложись, ложись, — засуетилась она. — Тебе пока лежать надо, Дарья… зачем встала?

— Ноги хочу размять, — сказала я. — Отлежала все уже.

— Чего ты там отлежала, не дури. Я матери скажу, она тебя ремнем отходит за то, что не слушаешься. В школу ведь скоро, надо в себя прийти!

Я вздохнула. В прошлой жизни меня никто не бил ремнем. Мама кричала, папа молчал, но руки никто не распускал. А здесь, видимо, телесные наказания были нормой…

— Ладно, не буду, — сказала я покорно и забралась под одеяло. — Баб Нюр, а где тут у вас… ну, зеркало нормальное есть? Не осколок, а целое?

— В коридоре висит, за шкафом, нигде больше не поместилось, — ответила она. — Только оденься, когда пойдешь, а то простудишься, там пол холодный.

— А как мне посмотреться… ну, в полный рост? — спросила я ее.

— На что смотреться-то? — не поняла баба Нюра. — Ну, девка, ну выдумщица! Посмотреться ей… Да красавица ты у нас, Дашенька, не сомневайся! Носик курносый, глазки зеленые. Косы во какие! Вырастешь – все женихи твои будут. Ладно, ложись давай, и больше не скачи.

Она ушла, засуетилась где-то на кухне. А я, натянув на ноги валенки, все-таки вышла. Обернулась и скривив нос, посмотрела на дверь нашей комнаты. Она была филенчатой, крашеной масляной краской - когда-то белой, а теперь серой, с облупившимися углами. Над дверью красовалась вентиляционная решетка, из которой тянуло запахом лука и жареной картошки.

Пошла в туалет, который к моему ужасу оказался общим. Сразу стало ясно: это отдельный, уготованный специально для меня, вид адских пыток. Руки мыла в единственной ванной, тоже общей – представляю какие тут очереди по утрам…

Заглянула на кухню – тоже, разумеется, общую. Увидела там разговаривавшую с кем-то бабу Нюру и быстро скрылась в глубине коридора. Пошла искать зеркало в полный рост, но для начала надо было найти шкаф, за которым то было спрятано.

По пути я вспоминала свою гримерную в Лозанне - три зеркала, подсветка по периметру, увеличение в два раза, чтобы видеть каждый недостаток. А вот теперь для контраста - общее зеркало в коридоре коммуналки… Да и то фиг найдешь.

Лампочка Ильича горела тускло, отбрасывая желтые круги на облупившиеся стены. Я подошла к единственному, общему на всю квартиру телефону - черному, старинному, с диском, на котором буковки и цифры шли по кругу.

В прошлой жизни у меня был айфон последней модели. Я могла позвонить в любую точку мира, заказать еду, вызвать такси, посмотреть любой фильм. Здесь какой-то подозрительного вида черный ящик, который висел на стене один на всех.

Я сняла трубку, приложила к уху.

Молчание. Ни гудков, ни голосов. Просто шорох - может, ветер в проводах, а может, прослушка… Я читала когда-то, что в советское время это практиковалось.

— Алло, — сказала я шепотом в трбку. — Алло, это Полина Вишенкина, я попала в прошлое. Помогите!

Трубка молчала. Я положила ее на рычаг.

И тут же поняла, что в моей прошлой жизни никто не ищет Полину Вишенкину. Потому что она умерла. А вот Дарья Жуковская только начала жить…

Так и не найдя зеркало, я вернулась в комнату, легла на железную кровать и накрылась байковым одеялом. За стеной кто-то храпел, на общей кухне мяукал голодный кот. А я лежала и смотрела в потолок, в ожидании сама не знаю чего.

Ближе к вечеру пришла мать.

— А у нас есть балкон? — спросила я у нее, едва она переступила порог.

— Ох, крепко ты ударилась дочка… нет у нас тут балкона, — заохала она. — Зато окно вон на бульвар, смотри сколько влезет.

Она распахнула окно. Я высунулась наружу и ахнула.

Внизу, под самыми окнами, шумел Рождественский бульвар – я узнала его: он был похож и не похож на тот, что остался в моей Москве. Старые липы стояли в два ряда, их кроны серебрились инеем. По бульвару гуляли люди - женщины в светлых платьях и накинутых сверху драповых пальто, мужчины в кепках и шапках, дети с санками – снега много лежало в тени. Где-то вдалеке трамвай звякнул, проезжая по рельсам…

— Красиво-то как, — восхищенно сказала я, наслаждаясь лишенной рекламных баннеров панорамой.

— Это да, — мать вздохнула. — Жалко только, окна немытые, вечно руки не доходят.

Я посмотрела на стекло - снаружи оно было серым от копоти и пыли. Внутри тоже не блестело: мылось, наверное, раз в год по большим праздникам.

— Ладно, лежи, дочка. Каникулы скоро кончаются, тебе в школу надо. Пропустишь, учительница ругаться будет.

Школа... Я вдруг поняла, что не помню почти ничего из школьной программы. В прошлой жизни я окончила обычную школу, причем экстерном, потому что балет не оставлял времени. Русский. Литература. Математика… нет, здесь, наверное, какая-нибудь арифметика… Что там еще учили в 1951 году в шестом классе? Стихи? Счет? Правописание «жи-ши»?

Мать поцеловала меня в лоб и ушла. Я слышала, как она говорит о чем-то с соседками. Потом снова звон посуды, чьи-то пьяные возгласы, и наконец все стихло.

Вечером я лежала на железной кровати, укрытая байковым одеялом, и смотрела в потолок. Там, высоко была трещина, похожая на танцующую фигурку. Балерина с поднятой рукой.

За стеной радио заиграло «Священную войну». Марш был тяжелым, как этот новый мир, в который меня зашвырнуло.

Вставай, страна огромная...! — пел кто-то.

Я мысленно подпевала.

Добро пожаловать в 1951-й, Полина Вишенкина… То есть Дарья Жуковская.

Главное - ты жива. А значит, будешь танцевать.

Только через несколько дней, окончательно оправившись от болезни, я узнала, где мы живем на самом деле.

До этого я видела только нашу комнату - шестнадцать метров желтых стен, железную никелированную кровать, на которой спала, платяной шкаф с резьбой, стол у окна, где мы ели, и я делала уроки, и портрет Сталина. Еще постоянно видела коридор, по которому ходила к уборной и на кухню. Но коридор был узким, темным, и я не задумывалась, куда он ведет. Просто шла по нему, уткнувшись в пол, потому что боялась споткнуться в вечном полумраке.

Коридор был узким - руки можно было развести в стороны, и они упрутся в стены. Стены явно были когда-то белыми, а теперь стали грязно-серыми, с темными разводами в тех местах, где люди касались их чаще всего. Потолок высокий, но потрескавшийся, с паутиной в углах. Единственная лампочка без абажура висела на скрученном проводе и тускло освещала пространство. Лампочка была засижена мухами - черные точки на желтом стекле, и света от нее было ровно столько, чтобы пройти по коридору и не сломать шею.

Мать, стараясь помочь мне восстановить память, заново «знакомила» меня со всеми обитателями квартиры. Мы шли по коридору, и она показывала мне двери.

— Вот, комната номер один, тут дядя Вася живет, он слесарь, на заводе работает. Живет с женой и двумя детьми – пацанами, те еще шкодники. Во второй тетя Клава, уборщица, она одна живет, мужа у нее на войне убили. В третьей баба Нюра наша обитает, дай ей бог здоровья, в седьмой мы, четвертая пустая пока - там дед помер месяц назад, еще никого не поселили, пятую и шестую генерал из бывших с женой занимают – благодаря им и телефон вон нам провели… В восьмой подружка твоя живет, Аленка Рябова – она пока на каникулах, приедет, уже прибежит. Так, дальше… девятая комната – там тоже военный какой-то, а к десятой даже не приближайся!

Мать строго посмотрела на меня.

— Почему? — спросила я, удивленная ее тоном.

— Там… — она замялась. — Человек живет… странный.

— В смысле?

— Ну, такой, — мать тяжело вздохнула. — С которым лучше дела не иметь… Музыкант он, пианист. Зовут его Александр Левенштерн, не общайся с ним, прошу.

Я замерла. Левенштерн… Имя вдруг показалось знакомым. Память Дарьи молчала - она ничего не знала о музыкантах. Но моя взрослая память Полины вдруг подкинула обрывок: кажется, это был известный джазовый пианист, живущий в США. Вроде бы он еще до эмиграции из России играл в кино… Но воспоминания мои были рваными, как старая кинопленка.

— Он вообще-то что-то типа гения, пианист-виртуоз, — продолжала мать, не замечая моей задумчивости. — Окончил Московскую консерваторию с медалью, начал карьеру в Большом... А теперь, говорят, совсем помешался. Классику забросил и играет эту… ну, как ее… свинговую музыку.

— Джаз, — поправила я.

— Вот-вот, — мать посмотрела на меня с укором. — Все-то вы теперь знаете… Не удивительно, молодежь, говорят, от этого джаза без ума. А по мне так разврат и упадок, лучше бы марши слушали.

Мы подошли к последней двери в коридоре. Она была массивной, из темного дуба. На двери висела табличка, вырезанная из фанеры: «А. Левенштерн».

— Он сейчас дома, — тихо сказала мать. — Днем репетирует, а вечером уходит в ресторан играть. Слышишь?

Я прислушалась. Из-за двери доносились приглушенные звуки рояля. Кто-то играл что-то быстрое, с неожиданными акцентами. Это был не какой-то там Шопен или Бах. Это был бравурный, рвущий душу джаз. Свинг. Не то что бы я была поклонницей джаза, но быструю музыку всегда любила. Раньше могла до утра под нее танцевать.

— Бабник он, — мать потащила меня от дверей Левенштерна. — Косяками к нему девки прутся, и чего только находят в этом заморыше…

Не успела я отойти в сторону, как была сбита с ног каким-то бешеным ураганом. Ураган повис на моей шее и дико завопил:

— Дашка!!

— Аленка, — мать говорила строго, оттаскивая девочку от меня. — Даша после больницы, осторожно, у нее голова только-только зажила.

— Из больницы? — круглые глаза девочки примерно моего возраста уставились на меня. — А что стряслось?

— Ой, идите уж, пообщайтесь, — мама подтолкнула меня к девочке. — Не мешайтесь тут под ногами… Алена, мама дома?

— Нет, — ответила девочка. — На работе она, а я только приехала, завтра в школу ведь… Идем, Дашка!

И она потащила меня по коридору в сторону комнаты номер восемь. По пути она без конца болтала и громко, заливисто смеялась - на весь коридор. Я же украдкой ее разглядывала, уже поняв, что это и есть та самая девочка – моя соседка и подружка.

Была она чуть ниже меня, и очень стремительная, как комета. Волосы белесые, глаза голубые чуть навыкате с озорными искорками, круглое лицо…

И она улыбалась очень широкой улыбкой, буквально освещая тусклый коридор. Мне она разу понравилась.

Даже мелькнула мысль: если в прошлой жизни мне не удалось завести ни одной настоящей подруги, то может получится в этой?

Ее комната оказалась чуть меньше нашей – жили они тут вдвоем с матерью, отца не было. Но самое главное – кроме кроватей и шкафа здесь стояло кое-что еще: пианино - черное, лакированное, с пожелтевшими клавишами.

— Ого, — сказала я. И сразу спохватилась, так как настоящая Даша уже сто раз видела этот инструмент. — Алена, извини, но я тупить буду часто теперь и провалы в памяти будут… Сотрясение мозга у меня.

— Ужас, бедная Дашенька, — она приложила руки к щекам. — То-то я смотрю, ты какая-то странная… ну ладно, садись, я тебе сыграю.

Она положила руки на клавиши и заиграла. Собачий вальс - легкий, веселый, с прыгающим ритмом – солнечную, как сама Аленка, мелодию.

— Нравится? — улыбнулась она.

Я кивнула и тоже улыбнулась в ответ.

— Моя мама говорит, — сказала она. — Что Собачий вальс придумали, чтобы дети учились играть. А я хоть и умею, но просто так играю, когда грустно.

— А тебе что, часто грустно?

— Раньше часто было, — она повернулась ко мне. — Ой, у тебя ведь память нарушилась… Ну, в общем, когда папу на войне убили… Но я не показываю грусть. И страх тоже, и ты не показывай. Если покажешь страх - съедят. Меня папа раньше учил: Аленка, говорил, всегда держи хвост пистолетом!

Она засмеялась, и невольно я тоже.

— Хвост пистолетом? — переспросила я сквозь смех.

— Ну да! — она вскочила, выпрямилась, задрала нос и отклячила задницу, изображая собачку, потом немного покрутила ею. — Как собачка, которая хочет казаться большой, чтобы не показывать, что всего боится и ей грустно. Поняла, как надо?

Мы принялись с ней болтать и вскоре я с удивлением поняла, что мне с ней потрясающе легко. Как будто я эту смешную Аленку всю жизнь знаю.

— Завтра в школу, — сказала она и скорчила рожицу. — Не хочу!

— Я тоже, — вздохнула я. — А вот в балетную школу я бы с удовольствием ходила. Ты ходишь куда-нибудь… ну, на кружки?

— Ну да! — она засмеялась. — В музыкальное училище, я ведь на фортепиано играю. А почему балет тебе в голову пришел? Ты ведь раньше ни о каких танцах слушать не хотела, всегда говорила, чтоб будешь работать на заводе инженером, как мамка твоя…

— Да вот захотела, — уклончиво ответила я. — Может, когда сотрясение случилось, мои мозги по-новому уложились и теперь хотят танцевать.

— А чего… — ее глаза загорелись. — Круто было бы! Только возьмут ли? Ты ведь и не занималась никогда… А ну, покажи, как танцуешь!

— Не, потом, я ведь только из больницы, — я показала зашитую голову, раздвинув волосы, всласть насладившись Аленкиным жалостливым оханьем.

— Ой, бедная! — она подскочила ко мне, заглянула в глаза. — А больно было? Где упала? Во дворе?

— С горки, — призналась я. — Но уж нет, не больно, хотя в больнице, когда зашивали, то было очень больно.

Она обняла меня. Мы просидели в ее комнате до вечера. Аленка играла на пианино — смешные песенки, грустные вальсы, марши. Я сидела на кровати, слушала и чувствовала, как боль в голове постепенно проходит.

— А ты сама можешь попробовать? — спросила она вдруг, вероятно, уловив, как жадно я смотрю на инструмент.

— Что попробовать?

— На пианино. Ну, хоть одну ноту нажать.

Я подошла. Осторожно коснулась белой гладкой клавиши. Пианино отозвалось чистым, звонким звуком.

— Здорово, — сказала я.

— Еще! — крикнула Аленка. — Давай, Дашутка, жги!

Я нажала на другую – темную клавишу. Звук ее был ниже и глубже. Я нажимала и нажимала, пока Аленка не остановила меня.

— А у тебя ведь слух, Жуковская, — сказала она. — И очень хороший. Только вот откуда? — она задумчиво посмотрела на меня. — Ты ведь раньше как медведь пела, которому на ухо наступили.

Я пожала плечами. Аленка еще с подозрением на меня посмотрела, но быстро забыла. Вскочила, двинула к висевшему у них настенному шкафу.

— Ты ведь любишь сладкое? — спросила она, подмигивая.

— Люблю, — ответила я.

— Я тоже, — она загадочно улыбнулась. — И смотри, что у меня есть.

Она открыла шкаф, достала маленькую коробочку - красную, с золотой надписью.

— Конфеты? — удивилась я, не ожидая увидеть в этом мире подобную роскошь.

— Шоколадные, — она протянула мне коробку. — Маме на работе на день рождения подарили. Хочешь?

— Хочу, — я взяла одну конфету.

Шоколад таял на языке - горьковатый, настоящий, сделанный по строжайшему ГОСТу. Я закрыла глаза от удовольствия.

Мы ели конфеты и смеялись... Пришла и снова ушла на кухню Аленкина мать- приветливая молодая учительница музыкальной школы. Где-то за стеной плакал ребенок, стучали по трубам соседи, коммунальная квартира жила своей жизнью. Но мне казалось, что мир стал светлее. Потому что у меня появилась подруга. Рыжая, веснушчатая, смешная Аленка Рябова.

— Скоро в кино пойдем, — сказала Аленка, доедая последнюю из десятка – остальные она убрала назад в шкаф. — «Веселые ребята» будут показывают, уже афиши висят. С Утесовым. Я слышала, там музыка хорошая.

Я улыбнулась.

— Пойдем.

— Вот и чудно! Ну давай, Дашка, иди спать, а то мать твоя прибежит. А завтра в школу рано.

Школа здесь оказалась нечто…

Нечто настолько странное, что на привыкание к ней у меня ушло несколько месяцев. Я без конца твердила матери, что хочу танцевать, и наконец ей до того это надоело, что она согласилась отвести меня летом в какую-нибудь хореографическую школу на просмотр.

— Но только чтобы училась хорошо! — рявкнула она. — В обычной школе! Если будешь плохо учиться, никаких тебе балетов!

Я не знала, шутит она или нет, но решила не рисковать.

Школа находилась в двух кварталах от дома. Было это внушительное здание сталинской постройки, с высокими колоннами и широкими лестницами. Внутри пахло мелом, хлоркой и детским страхом – здесь в ходу еще были телесные наказания, и учитель мог запросто стукнуть нерадивого ученика по плечу железной тяжелой линейкой.

— Ты в каком классе, девочка? — спросила меня вахтерша, толстая женщина в черном халате, когда я растерянно явилась в школу впервые.

Было это в середине января 1951 года. Мою подружку Аленку мать с утра отвела к зубному, так что пришла я одна. Пришла, нарядившись в коричневое платье с черным фартуком, повязав красный галстук и зажимая под мышкой унылый портфель с лежавшими внутри тетрадями и учебниками.

— В шестом «Б»,

— Вторая дверь по коридору, — пробурчала вахтерша. — И ведь не новенькая, кажется… зря столько каникул нынче детям дают, совсем без памяти являются…

Я пошла по указанному адресу. И, честно говоря, боясь больше, чем в прошлой жизни любого чемпионата.

Класс оказался большим и к моему удивлению довольно светлым, с тремя окнами на бульвар. Парты стояли в три ряда, на каждой стояла чернильница-непроливайка, в которые были воткнуты перьевые ручки. На стене уже привычный портрет Сталина и плакат «Учиться, учиться и еще раз учиться – как завещал великий Ленин».

— Заходи, Жуковская, — сказала учительница. — Урок уже идет.

Память Дарьи подсказала, что учительницу зовут Ирина Николаевна. Было ей лет около пятидесяти, на мой взгляд. На голове женщины красовался пучок русых с проседью волос, но карие глаза отличались молодой зоркостью и живым взглядом. Голос она имела могучий – от которого хотелось сидеть смирно и не дышать.

— Вот, — я подошла к ней и сунула в руку записку, наскоро нацарапанную утром матерью.

Ирина Николаевна развернула записку, быстро прочла, нахмурилась и посмотрела на меня куда более внимательно.

— Как ты себя чувствуешь, Жуковская? — спросила она. — Учиться готова?

Я неуверенно кивнула. Ирина Николаевна нахмурилась еще сильнее, встала, обняла меня за плечи и повернувшись к классу, произнесла:

— Так, ребята, наша Даша на каникулах получила травму. Сотрясение мозга… прошу быть к ней повнимательнее: не толкать, не обижать. Поняли меня?

В ответ раздался нестройный гул голосов. Мне стало не по себе – голоса не все были сочувственные, мне послышалось и немного злорадное хихиканье…

— Возможно, у Даши какое-то время будут проблемы с памятью и учебой, — продолжила Ирина Николаевна, все еще держа меня за плечи, как немец пленного. — Но мы все ей поможем, правда, ребята?

Снова гул голосов, еще более нестройный.

— Ну все, садись, Жуковская, — учительница легонько подтолкнула меня в спину.

Я шла по проходу, а двадцать с лишим пар глаз смотрели на меня. Все места были заняты, кроме одного. Именно туда я и плюхнулась.

Спустя минут пять моя подружка и соседка по квартире Аленка Рябова плюхнулась рядом. Ее щека была распухшей, а в глазах стояли слезы:

— Жуб вырвали, — прошептала она трагическим шепотом, тыча пальцем в щеку. — Не надо было вчера так много конфет есть.

Начался урок, и я как могла, старалась сосредоточиться. Но едва началась перемена, как сзади в меня ткнули чем-то острым. Я обернулась, готовая навалять обидчику и встретилась взглядом с смеющейся рожей мальчика с огромными ушами и веснушчатым носом.

— Привет, Жуковская, — шепнул он. — Чего не здороваешься?

— Привет, — растерянно ответила я. — Извини, с памятью… того.

— А, — он хмыкнул. — Ну, дела! Даже лучшего друга не помнишь!

Я с сомнением посмотрела на него.

— Да уйди ты, Смирнов! — гаркнула на него Аленка, которая уже выплюнула свою вату. — Тоже друг нашелся! Если ты Дашке проходу не даешь с первого класса, это еще не значит, что можешь называть себя ее другом!

Ясно… Значит, этот лопоухий не дает мне проходу аж с первого класса… И вот что мне теперь с этим делать?

Но тут к счастью прозвенел звонок, и очередной урок начался. Мы писали перьевыми ручками, макая их в чернильницы. Чернила были фиолетовыми, пахли чем-то химическим и оставляли кляксы, если нажимать слишком сильно. Я насадила клякс в первый же день везде, где только могла. Аленка смеялась:

— Ты как первоклассница!

Но к концу дня я все-же научилась более-менее чисто писать.

Русский язык тут учили по правилам, которые я не помнила. Приходилось много зубрить, и приходилось нелегко. Правописание «жи-ши», безударные гласные, падежи… Мозг мой путался, плавился и пылал.

— Жуковская, к доске! — командовала Ольга Николаевна.

Я выходила - писала мелом, старательно выводя большие корявые буквы. Потом читала вслух, запинаясь на сложных словах...

— Плохо, — говорила учительница. — Садись, три поставлю, но только из-за того, что ты после травмы. Учи правила!

Я учила. Вечерами сидела за столом и зубрила.

Арифметика давалась легче. Таблица умножения, деление, задачи на движение - все это я помнила из прошлой жизни. Но тут решения нужно было записывать в тетрадь в клетку, аккуратно, и с объяснениями. Никаких тебе тестов, к которым я привыкла.

А вот история оказалась моим любимым уроком.

Мы учили древний мир - Египет, Грецию, Рим. Я примерно знала это все еще из прошлой жизни, но здесь все преподносилось иначе. Историю рассказывали через призму классовой борьбы: рабы и рабовладельцы, угнетатели и угнетенные, восстание Спартака - героическая борьба за свободу, крепостные и декабристы и все такое…

Пионерская организация оказалась для меня еще одной загадкой.

В моей прошлой жизни не было никаких пионеров: были скауты, аниматоры, детские лагеря с батутами и газировкой. А здесь красные галстуки – у меня таких аж два имелось, торжественные линейки, сборы макулатуры и металлолома. Еще дежурства и отряды…

Каждую субботы мы стояли на линейке, под знаменем, с поднятой рукой. Рядом такие же дети - в синих костюмах или коричневых школьных платьях, черных фартуках, с белыми воротничками и красными галстуками.

— К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов! — скандировала вожатая.

— Всегда готов! — орали мы.

Я тоже орала. И мне это даже начинало нравиться.

А вот одноклассники в отличие от единой школьной формы оказались разными.

В целом все нормальные, но были и те, кто категорически мне не нравился. Как ни странно, ни веснушчатый хулиган Колька Смирнов, ни занудная отличница Зоя Старцева с первой парты, ни еще один хулиган Васька Жуков – совсем отмороженный второгодник, куривший в школьном туалете и по слухам, уже употреблявший спиртное – к ним не относился.

Но как оказалось, нашу школу, которая находилась в самом центре Московска, посещали не только жители коммуналок и скромных квартир. Сюда еще ходили дети партийной элиты, советской номенклатуры и местного бомонда - вот с ними были некоторые проблемы.

В нашем классе таких ребят оказалось несколько. Во-первых, Маруся Звягинцева - признанная красавица и внучка какого-то прославленного генерала – жила она в высотке на набережной. Ее подруга Алла Перфилова – похожая немного на цыганку девочка – дочь известного киноактера. Ну и парни: Шувалов Максим – сын партийного шишки – симпатичный, высокий, надменный и его друг Игорь Гнедич - тоже сын или внук кого-то там - спокойный, очень умный парень, увлекающийся музыкой.

Эта великолепная четверка держалась особняком – почти как вампиры в школе Беллы Свон. И если Максим с Игорем просто никого вокруг не замечали, то девицы – Маруся и Алла, оказались теми еще занозами.

Я заметила их в первый же день. Они сидели за второй партой у окна - две девочки в идеально наглаженной форме, с белыми бантами в косичках и начищенными туфельками. Маруся была высокой, светловолосой, очень красивой, с холодными голубыми глазами и идеальной осанкой. Алла помельче, очень худенькая, с темными кудряшками и капризным изгибом губ.

Маруся была внучкой генерала. Я узнала это от Кольки Смирнова, который всегда был не прочь поболтать.

— Ее дед - большой человек, — шепнул он. — Генерал. У него дача в Серебряном Бору и машина с шофером. Маруся привыкла, что все ее слушаются.

— А Алла кто тогда?

— Ну ты даешь, Жуковская, — Колька выразительно постучал себя кулаков по лбу. — Допадалась, совсем как бабка ничего не помнишь… Отец Алки – актер, в кино снимается. И Алка думает, что она тоже звезда. — Колька хмыкнул, скосил глаза на Аллу и показал той язык.

Девочка не осталась в долгу и бросил презрительно:

— Дебил!

Они меня не любили…

Сначала я не понимала, почему. Я их не трогала, не задевала, проходила мимо, не пытаясь заговорить или поддеть. Я просто ходила в школу и делала вид, что их не замечаю.

Но они почему-то замечали меня.

Им было нужно, чтобы я знала свое место.

И первый конфликт случился на уроке физкультуры.

Мы сдавали норматив - бег на сто метров. Я пришла первой, несмотря на неудобный, слишком жаркий спортивный костюм из чистой шерсти неуклюжие кеды.

— Молодец, Жуковская! — сказал физрук – отставной военный по имени Евгений Павлович. — Если будешь продолжать в том же духе, станешь олимпийской чемпионкой. Все задатки есть, вон, ноги какие длинные…

Маруся стояла неподалеку, сложив руки на груди и посматривая на меня с презрением.

— Ты что, лошадь? — спросила она, когда я проходила мимо.

— Что? — не поняла я.

— Бегаешь как лошадь, — повторила она громко, чтобы все слышали. — Длинная, худая, с копытами. Только хвоста не хватает.

Класс засмеялся. Я промолчала, встав на свое место и не сразу поняв, что сказать – уж слишком неожиданным был наглый выпад. Однако обида грызла и подойдя к Марусе, которая уже о чем-то весело трещала с Аллой, я произнесла:

— Если я лошадь — сказала я тихо. — То ты, Звягинцева, бегаешь как черепаха – что странно, учитывая, что тебе пока не сто лет. Может, тебе панцирь нужен?

Она вспыхнула и надулась, покрутила пальцем у виска. Ее подружка Алла в долгу не осталась, зашипев:

— Чтоб ты знала, Жуковская, нам нельзя быстро бегать – мы балерины! Нам ступни беречь надо! Не у всех копыта, как у некоторых…

Заржав и задрав до потолка носы, обе девочки прошли в раздевалку, взяв друг друга под руки. Я посмотрела им вслед, еле удержавшись, чтобы не дать обеим пинка.

— Балерины…! — прыснула появившаяся радом Аленка. — Тоже мне, танцорки. Маруську только из-за деда взяли, а танцует она хуже бегемота. Но хоть старается, а Алка та вообще: ни таланта, ни ума, только и знает, что хвостом за Маруськой бегать, как собачонка, и в балет за ней пошла. Ты на них не обижайся, идем давай, надо переодеться.

— Я не обижаюсь, — машинально ответила я, но Аленка уже не слышала, таща меня в сторону раздевалки.

Русский язык, который вела наша классная руководительница Ирина Николаевна, я полюбила. Я и в прошлой жизни грамотно писала, так что здесь мне было легко. За недолгое время я вышла по русскому в отличницы.

Вот и сегодня Ирина Николаевна поставила мне очередную пятерку. А учитывая, что это урок был последним, решила отпустить меня домой пораньше.

— Жуковская, — сказала она. — Молодец, справилась раньше всех и на отлично. Можешь идти.

Но я решила подождать Аленку, чтобы возвращаться домой вместе. И когда надевала пальто, услышала сзади:

— Списывает и делает вид, что умная? — произнес за спиной ехидный голос.

Я обернулась. Сзади, уже набросив свои полушубки, стояли Маруся и Алла. Смотрели они с таким вызовом, что мне стало не по себе.

— Не связывайся, — прошептала Аленка и потянула меня за руку. — Идем.

Но я решила разобраться раз и навсегда. Если отпор не дать, издевки продолжатся – я это точно знала.

— Я не списываю, — произнесла я, переводя взгляд с Маруси на Аллу. — Чтобы вы знали… Никогда! Я пишу все работы сама.

— Врешь, — сказала Алла. — Ты же раньше плохо училась, откуда такие познания?

— В коммуналке уборщица уроки дает? — съехидничала Алла, полагая, что говорит что-то забавное.

— Я просто умная, — ответила я. — В отличие от некоторых.

— И нечего завидовать! — поддержала меня Аленка, при упоминании коммуналки тоже начав закипать.

— Завидовать? — Алла засмеялась. — Чему? Что в коммуналке живете?

— Нет, — улыбнулась подружке Маруся. — Она, наверное, думает, мы завидуем ее уму! — она захихикала, Алла присоединилась.

— В коммуналках, — произнесла Алла. — Живут только бедные и глупые! Так что твои случайные успехи – это точно от списывания! Мы все расскажем Ирине Николаевне.

Я сжала кулаки, чувствуя, что еще немного и дам Алле в репу.

— Говори, что хочешь, — сказала я. — Ирина Николаевна знает, что я не списываю.

— На себя лучше посмотри, — подхватила Аленка. — Кто списывал у Петки Зайцева на географии? Думаешь, я не видела?

Алла покраснела и повернулась к Марусе.

— Идем, Марго, ну их, этих коммунальщиц деревенских!

Они двинули, а когда проходили мимо, я будто случайно вынесла вперед ногу. Маруся запнулась, схватилась за Аллу, и вот они уже обе кубарем летят на пол.

— Ха-ха! — заржал одевавшийся тут же Колька Смирнов. — Пьяные, что ли?

— Сам ты пьяный, Смирнов! — Алла вскочила, одернула юбку и помогла встать Марусе.

Та держалась за лодыжку.

— Если из-за вас у меня нога повредится, — со слезами на глазах крикнула Маруся. — Я вас все… всех…!

— Что, поубиваешь? — усмехнулся Колька.

Маруся ничего не ответила, и опираясь на Аллу, зашагала к выходу. Мне было ее не жалко.

Шли дни. Я привыкала к новой жизни, как привыкают к холодной воде - сначала обжигает, потом становится терпимо, а потом ты либо заболеваешь и умираешь, либо закаляешься.

Каждое утро начиналось с коридора. Я выходила из комнаты, и сразу попадала в узкий, темный мир, пахнущий кислыми щами, махоркой и нафталином. В полумраке горела одна-единственная лампочка, и ее желтый свет делал всех похожими на старые фотографии — плоских, бледных, немного призрачных.

Привыкнув, я начала замечать детали.

Телефон висел на стене в конце коридора – именно по нему я уже пыталась позвать на помощь - безуспешно, конечно. Черный, старинный телефон, с блестящим диском, на котором буковки и цифры шли по кругу. Он появился здесь относительно недавно –примерно год назад, по словам мамы. Генерал, который поселился в нашей коммуналке с семьей, выхлопотал.

— Потому что у него государственная важность имеется, — объясняла мама. — Телефон, это чтобы звонить, если враг нападет.

Враги больше не нападали, а телефон висел... Один на всю квартиру. Правда, не только у нас. Тетя Клава – говорливая хлопотливая уборщица - рассказала, что на третьем этаже в квартире тоже поставили - там жил какой-то полковник, и на втором – для заместителя директора завода, тоже важной птицы.

Но хоть телефоны и ставились благодаря «особым» людям, остальные жильцы тоже могли пользоваться. Хотя в основном телефон молчал, и только иногда вечером раздавался резкий трезвон – тогда на кухне все замирали, потому что звонок был событием.

— Дарья, сбегай, возьми трубку! — кричала мать.

И я бежала. А потом звала, кого попросят…

И хоть телефон звонил редко, но говорили по нему всегда громко, чтобы слышали соседи - секретов не держали. Вся жизнь была на виду, к чему я привыкла не сразу.

А главным местом в коммуналке оказалась кухня.

Большая, довольно мрачная - единственное окно выходило во двор, заставленный фанерными ящиками и поленницами дров. Под окном - длинная раковина из оцинкованного железа, с ржавыми разводами. Над раковиной красовались веревки для сушки белья, натянутые от стены к стене, высоко, почти под самым трехметровым потолком. Доставали до них со стремянки.

Потолки были высокими - настоящие, сталинские, с лепниной, которая давно облупилась, но все равно напоминала о былом величии. Простор, конечно, но учитывая коммунальный быт, простор запущенный.

У каждой семьи был свой столик – кроме Левенштерна – он никогда не заходил на общую кухню, так как питался в ресторане. Столы стояли вдоль стен - шаткие, покрытые клеенкой, с потертыми ножками. Над каждым столиком висела полочка, завешенная ситцевой занавесочкой. Там хранили посуду, кружки, ложки, солонки. У тети Клавы занавеска была в горошек, у генеральской жены из крепдешина, у матери – ситцевая в полоску, у слесарской жены - с деревенскими вышитыми петухами.

— У каждой свой угол, — объясняла мне мать терпеливо. — Своя посуда, свои продукты. Чужие не трогаем, так заведено.

Но вообще продуктов было маловато. Мне было трудно к этому привыкнуть. Спасало только то, что находясь в утлом детском тельце, есть не очень-то и хотелось. Мама приносила из магазина всего понемногу: двести-триста граммов масла, столько же колбасы, кусочек сыра. Мясо было редко, только по выходным. Зато хлеб каждый день, да какой! Его я полюбила от всей души - свежий, пахучий, с хрустящей корочкой.

Холодильников не было, так что сливочное масло мама помещала в пол-литровую банку с холодной водой, чтобы не портилось. Банка стояла на подоконнике, прикрытая марлей от мух.

— Не балуй, — говорила мать, когда я тянулась к маслу. — На неделю растянуть надо.

Я и не баловала. Хотя в прошлой жизни могла есть устриц с шампанским за завтраком, но здесь радовалась куску черного хлеба с маслом и щепоткой соли.

А под подоконником был ледничок.

Маленькая ниша, выложенная кафелем, с дверцами, которые всегда были чуть приоткрыты, чтобы не застоялся воздух. Там хранились скоропортящиеся продукты — молоко, яйца, мясо...

По субботам же на кухне стирали.

Это был целый ритуал. Все женщины коммуналки собирались на кухне - мать, тетя Паша – жена слесаря Васи, тетя Клава и прочие. Они ставили на табуретки цинковые корыта, с высокими краями, наливали воду из крана, грея ее в ведрах на плите.

— Дарья, помоги! — кричала мать.

Я таскала ведра, выжимала белье, подавала прищепки... Белье сушили тут же, на кухне, на веревках, натянутых под самым потолком. Простыни свисали потом как облака - белые, сероватые, с дырочками на углах. Мужские рубашки - полосатые, застиранные. И женские платья – в основном, ситцевые, простенькие, с цветочками, которые давно выцвели.

Потом, когда все высыхало, женщины гладили. Утюги были чугунными - тяжелыми, нагреваемыми на плите. Мать прижимала его к белью, и шипел пар, пахло горячим крахмалом.

— Смотри, — учила она меня. — Сначала рукава, потом воротник, потом спинка. И чтобы ни одной складки. Поняла?

Я кивала. А куда было деваться?

В корытах на кухне стирали не только белье.

В них же мыли детей. К примеру, так тетя Клава мыла своего внука Вовку - ставила корыто на табуретку, наливала теплой воды, сажала малыша и намыливала его серым хозяйственным мылом. Вовка орал, а тетя Клава приговаривала:

— Терпи, казак, атаманом будешь.

Глядя на это, я грустно вспоминала свою прошлую жизнь - ванну с джакузи, пену с экстрактом лаванды, ароматические свечи. И вздыхая, шла в общую баню...

Да, взрослые и дети постарше мылись в бане. Раз в неделю, обычно в воскресенье, мать брала меня за руку, и мы шли. Или на Потешную улицу, за Преображенскую площадь, мимо кинотеатра «Орион», или в Семеновские бани, у метро «Электрозаводская».

Баня для меня была целым событием. Пар там поднимался до потолка - густой, горячий, аж голова кружилась. Березовые веники мать замачивала в шайке. Женщины парились, хлестали друг друга, кричали от удовольствия. Потом обливались ледяной водой из железных ковшей – удобного пластика и в помине еще не было. Только железо, только хардкор… Потом пили чай из подстаканников с сушками, вели неспешные разговоры.

Мне нравилось, хотя я больше отмалчивалось, не влезая в разговоры старших – я быстро поняла, что это особо не приветствовалось.

Двор был нашим вторым домом. Настоящая жизнь местной советской детворы начиналась за дверью подъезда.

Двор нашего дома, сплошь состоявшего из коммунальных квартир, был большим, квадратным, окруженным такими же, как наш, серыми домами. В центре красовалась колонка с водой, к которой по утрам выстраивалась очередь. Вокруг колонки - потрескавшийся, с выбоинами асфальт, где после дождя собирались лужи, в которых отражалось небо.

У стен домов стояли старые деревянные скамейки, с облупившейся краской, на которых сидели женщины. Они гремели ведрами, обсуждали новости, делились рецептами и сплетнями, угощали детей яблоками.

Эти женщины на скамейках и были главными хранительницами дворовой жизни. Они знали все обо всех: кто на ком женится, чей муж ушел из дома, кто украл ведро с углем. Они обсуждали цены на рынке, погоду, последние новости из газет…

— Ты слышала, Зин? — говорила одна. — У Петровых дочка замуж выходит.

— Да ну? — удивлялась другая. — А за кого?

— За офицера, из Ленинграда.

— Хорошая партия.

— Хорошая, — соглашалась первая. — Только далеко, не наездишься внуков проведать.

Они вздыхали, качали головами, и снова возвращались к своим делам…

Мужчины вечерами и по выходным сидели за столиками возле сараев - маленькими, шаткими, на которых стояли шахматы или домино. Они курили, молчали, изредка перекидывались короткими фразами.

— Твой ход, Николай Борисыч.

— Ага.

Они играли часами - молча, сосредоточенно, будто от игры зависела их жизнь.

А дети были главными обитателями двора. И я точно знала – ведь раньше я не вылезала отсюда, будучи сорвиголовой.

Остаточная память Даши подсказывала, что летом тут мы играли в салки, прятки, «казаки-разбойники». И раньше я носилась по двору, пряталась за углами, лазала по деревьям и заборам. Я была быстрее всех, и это бесило даже мальчишек.

Но теперь я охладела к быстрым играм. Все списывали это на последствия падения с горки, и только я знала: это последствие того, что в теле Даши Жуковской теперь находится совсем не Даша.

Но зато я полюбила прыгать через веревочку. И прыгала выше всех под свист мальчишек и неохотные аплодисменты девчонок. Только Аленка хлопала охотно.

— Ты, Дашка, как кузнечик, — смеялась она.

Мальчишки играли в футбол на площадке, где вся трава была вытоптана. Старики сидели за домино.

Еще мы отмечали праздники.

К примеру, первое мая… Столы на кухне сдвинули в один длинный ряд – сразу три стола, покрытые клеенками разных цветов. Каждая хозяйка выставила, что было: у тети Паши — вареная картошка с укропом, у матери - селедка под шубой, тетя Клава испекла пирог с капустой, а мать Аленки Рябовой наварила на всех компот из сухофруктов.

Генеральская семья участия в общих празднованиях не принимала, как и Левенштерн. А остальные собирались. После застолья играли в лото на кухне, используя деревянные бочонки и картонные карточки, которые сын тети Паши разрисовывал цветными карандашами. Я даже выиграла один раз - маленький пряник, сухой, но вкусный.

— Дарья, ешь давай, худая больно! — подкладывала мне тетя Клава своего пирога.

— Она у нас балериной хочет стать, — усмехалась мать. — Так что худая, говорит, наоборот хорошо, по сцене скакать легче.

— Балериной? — тетя Паша удивилась. — Так туда еще попади попробуй!

— Да уж, — вздыхала мать. — Вряд ли попадет... Раньше надо было думать, а то ударило чего-то девке в голову, не идут танцы из ума!

Вечером, после празднования первого мая, я стояла у окна в своей комнате и смотрела на Рождественский бульвар. Внизу гуляли нарядные люди с флагами, с шарами. Кто-то пел «Катюшу», кто-то танцевал под гармонь, кто-то просто смеялся. Вот прошел военный - в начищенном мундире, при орденах, сухой и прямой, как колода. За ним семья - жена в шляпке, дети в наглаженных рубашках… Мило.

— Дарья, иди уже спать, — позвала мать. — В школу завтра.

А я смотрела в окно и вдруг поняла, что вообще-то не все здесь так запущено. Вот что по сути было у меня в прежней жизни? Пафос, зависть и одиночество! А здесь просто какое-то братство: мы ссорились, мирились, стирали в цинковых корытах, играли в лото, имели один телефон на всех, но при этом как-то все это ощущалось общим, совместным, равным.

Я ложилась на железную кровать, накрывалась байковым одеялом и закрывала глаза. Лампочка Ильича в коридоре горела желтым глазом, телефон молчал. Где-то на кухне тетя Клава мыла посуду и напевала: «Ой, цветет калина в поле у ручья…»

А я, кажется, начинала даже любить все это...

Несмотря на то, что теперь я постоянно была занята – то учебой, то играми с Аленкой, то помощью матери с уборкой и готовкой, мечты о танце я не оставила. Просто ненадолго отложила, чтобы войти в колею.

К концу мая я поняла, что колея проторена. И теперь пора подумать о моем призвании – балете. И если в прошлой жизни мне пришлось уйти в бальные танцы, то теперь я хотела во что бы то ни стало попасть в настоящий балет. Желательно, в Большой театр.

Как раз подходил к концу учебный год, я заканчивала шестой класс. А летом, насколько я знала, идут вступительные во все училища, профессиональные школы и прочие учебные заведения. Так что я должна была попытаться.

Да, мне тринадцать лет, ну и что? Если очень захотеть, как говорится… К тому же, оказавшись во времени, когда пробивание себе грудью дороги приветствовалось, я собиралась этим воспользоваться. Поступали же как-то в Советском Союзе актрисы из деревень в киноучилища? А я чем хуже?

Но сначала нужно было понять, на что я способна. Сейчас, в новом теле.

Утром в воскресенье, когда работавший посменно отец ушел, а мать отправилась в очередь за керосином, я осталась одна. В комнате было тихо - только за стеной соседи завели патефон, и оттуда полился голос Утесова: «У самовара я и моя Маша…»

Я встала с кровати, как была в пижаме. Подошла к стене, прижалась лбом к штукатурке и закрыла глаза.

— Ну что, Полина, — прошептала я куда-то вглубь своей души. — Давай, встряхнись, вспомни, что ты умеешь.

Я отошла от стены, встала прямо, расправив плечи, подтянув живот. Так, первая позиция... Пятки вместе, носки врозь. Я опустила глаза - стопы Дарьи смотрели на меня своими длинными, тонкими, еще не натруженными пальцами. Выворотность присутствовала - не идеальная, но была.

— Плие, — сказала я вслух и медленно согнула колени.

Спина прямая, бедра раскрыты, корпус держит равновесие. Я просела вниз, почувствовав знакомое напряжение в квадрицепсах. Мышцы хоть дрожали, но держали.

— Неплохо, — прошептала я. — Даже хорошо.

Я выпрямилась. Сделала батман тандю - нога пошла в сторону, носок скользит по полу. Невысоко, но чисто. Черт, да у этой девчонки есть природные данные! Кто бы мог подумать, что девочка, которая лазает по деревьям и падает с горок, имеет балетные задатки?

— А теперь полупальцы, — сказала я и встала на левую ногу. Правую отвела назад, в четвертую позицию. Поднялась на полупальцы – пуантов у меня пока не было, просто на подушечки стопы, или как зовут это в балете «деми-пуант».

И тут же заорала от боли.

Такой сильной боли я давно не испытывала. Острая, режущая, как будто кто-то воткнул в левое колено раскаленную спицу. Я сложилась пополам, схватилась за стену, чтобы не упасть. Нога подкосилась, и я рухнула на пол, больно ударившись еще и копчиком.

— А-а-а-а! — вырвалось у меня. Я закусила губу, чтобы не кричать громче - соседи услышат, несмотря на Утесова, прибегут, начнутся расспросы, объяснения, оханья-аханья…

Я села на пол, прижимая руки к колену, и сквозь слезы смотрела на свою ногу. Она дрожала мелкой дрожью, будто после судороги. Боль не уходила, она пульсировала, отдавая в позвоночник.

— Травма, — прошептала я. — У этой Даши есть травма! Вот мало мне слабых сердца и легких! Так еще и это. Эх, не берегла ты себя, Дашуля, совсем не берегла… Должно быть, травма остаточная, после падения с горки или другого какого падения. Да уж, предыдущая Даша Жуковская была еще тот соловей-разбойник.

А я, дура, полезла на полупальцы…

— Так, — сказала я себе, вытирая слезы. — Запомни, Полина. В этом теле нельзя пока делать резких движений. Нога больная, связки слабые. Тренировки - только легкие, нужно разрабатывать связки. Нужна растяжка, легкие упражнения… А все остальное чуть погодя.

Я с трудом поднялась и опираясь на стену, доковыляла до кровати, легла, как будто и не вставала. Сердце колотилось, дыхание сбилось…

— Вот же блин, — бормотала я. — И как мне теперь быть с поступлением?

За стенкой Утесов пел про свою Машу и самовар. Я закрыла глаза и попыталась представить, как буду танцевать «Умирающего лебедя» в таком состоянии. Получился образ - лебедь с перебитым крылом, который бьется в агонии перед вступительной комиссией.

— Праздник песни скоро, — сказал отец за ужином, садясь на табуретку. — Будешь участвовать?

— Какой праздник? — не поняла я. — Песни? Это что еще такое?

— Ты чего, Дарья? — удивился он искренне. — Праздник песни, всесоюзный. В Москву съезжаются хоры со всей страны. Колхозные, заводские, студенческие… Ты в школе должна была разучивать песни, ты ведь всегда петь любила.

Память Дарьи вдруг проявила картинку: школьный зал, учительница пения с аккордеоном, дети стоят рядками и поют что-то про «Широка страна моя родная». Да, точно, праздник песни - это что-то вроде смотра художественной самодеятельности, только массовый. Так значит, я петь любила? А говорили, только с мальчишками по горкам козой скакала… Вот, есть же задатки к творчеству!

— Петь-то ты любила, — продолжил с усмешкой отец. — Вот только в ноты никогда не попадала. Ну да ничего, ребенок ведь…

— Папа, не, я петь не хочу, я бы лучше станцевала, но потом… — сказала я, чуть помолчав. — А ты мне лучше расскажи, как вы с мамой познакомились, а то я уже забыла.

Он снова усмехнулся.

— Так на заводе... Ох уж эта память твоя девичья! Ну слушай, твоя мать тогда еще токарем была и парторгом начинающим, а я шофером. Увидел, и пропал сразу. Красивая ведь, Дашка, мать-то твоя, ох красивая. Это сейчас она с лица спала, работа нервная, да еще эта партийная линия, будь она неладна… — не договорив, отец принялся сворачивать папиросу.

— А твоя мама? Моя бабушка, она умерла?

Отец помрачнел.

— Бабушка твоя… да, умерла, — он замолчал, подбирая слова. — Она хорошая была, добрая. Но тяжело ей пришлось… Она из такой семьи, да и отец тоже, что тебе пока знать рано. После революции они всего лишились: дома, земли, сбережений. Мать давно уже умерла, не выдержала… Жить пришлось тяжело, война еще... Но она никогда не жаловалась. И ты, Дашка, не жалуйся!

Он потрепал меня по голове. Я хотела еще спросить про деда – кто он и почему они не разговаривают, и что он ко мне приходил в больницу, но отец уже, помрачнев, отвернулся и курил в форточку свою папиросу.

Я снова взяла в руки «Правду».

Я читала ее как учебник по истории. Пятилетка, колхозы, стахановское движение, борьба с космополитизмом… ну, блин! И маленькая заметка на третьей полосе: «Подготовка к Олимпийским играм в Хельсинки. Советские спортсмены должны показать высокие результаты».

Споткнувшись о заметку о спорте и достижениях, я вновь задумалась о балете. Это ведь тоже своего рода спорт…

За стеной снова заиграл патефон – какой-то оперный певец густо и басовито пел на итальянском. Я закрыла газету и положила ее на стол.

Завтра начну готовиться. Сначала разберусь со связками на правой ноге. Компрессы, растирки, легкая гимнастика… Потом растяжки, и занятия с воображаемым станком – буду держаться за подоконник.

Спустя месяц я уже вполне прилично растренировалась. Связки укрепились и больше не болели, даже если я ходила на полупальцах по десять минут - без пуантов! Шестой класс закончился, мы ушли на каникулы, и я решила - пора! Пора брать балетного советского быка за рога.

Я услышала ее раньше, чем увидела – усталые шаги в коридоре, глухой удар тяжелой продуктовой сумкой об пол в общей кухне, приглушенный голос, которым она перекинулась парой фраз с соседками. Потом скрип двери, и мама вошла.

В простом платье, туфлях и ситцевом платке, повязанном узлом на затылке. Лицо — красное, загорелое, с темными кругами под глазами. Руки в ссадинах и черных пятнах, которые не отмывались даже хозяйственным мылом. Будучи инженером, мать всюду предпочитала по ее выражению «лазить сама».

— Здравствуй, доча, — сказала она устало и присела на табуретку. — Как ты тут?

— Хорошо, — ответила я. — Мам, а можно с тобой поговорить?

Она достала пачку папирос «Беломор», щелкнула зажигалкой. Я никогда не видела, чтобы женщина курила так много, да еще и папиросы без фильтра. Но здесь, в 1951-м, похоже, женщины курили напропалую, не отставая от мужчин. Или это может так на заводе было принято…

Она выдохнула дым и вопросительно посмотрел на меня: мол, говори давай.

— Мама, я хочу в балет, — сказала я прямо и без предисловий. — По-настоящему!

Мать закашлялась, попав дымом не в то горло. Уставилась на меня, как на сумасшедшую.

— Ты чего, Дарья, с ума сошла? Я думала, шутки шутишь…У тебя ведь сердце слабое, доктор сказал, беречь надо, а не по балетам прыгать.

— Балет - это не прыгать, — попыталась объяснить я. — Это дисциплина, мама. Дыхание, укрепление сердечной мышцы, между прочим... Если заниматься правильно, сердце только сильнее станет, понимаешь?

Врала я, конечно. Балет - это адская нагрузка на сердце. Но мне нужно было ее как-то убедить.

Мать затянулась, выпустила дым в форточку, помолчала.

— Допустим, — наконец выдавила она вместе с очередным клубом дыма. — Но, Дашуля, тебе ведь уже тринадцать… мне кажется, в балет приходят раньше. Вон подружка твоя Аленка с семи лет в музыкалку ходит, и то об успехах что-то не слышно, а ведь у нее еще и мать учитель музыки. А ты в балет вздумала…

— Но попробовать-то можно, — не сдавалась я. — Не возьмут, так хоть попытаться. Мам, ну, пожалуйста. Я очень хочу танцевать, правда. Если возьмут, обещаю в школе учиться хорошо, не заброшу учебу, везде успевать буду, давай попробуем.

Она смотрела на меня долго, прищурившись. Потом усмехнулась.

— Не знаю только, получится ли чего, — сказала она задумчиво. — Балет – это ведь… туда только дочки начальников попадают, а мы простые люди. Но попробуем, ладно.

В этот момент я, не удержавшись, бросилась к ней на шею, обняла так крепко, как только могла. А потом чмокнула в пахнувшую табачным дымом щеку

— Спасибо, мама, — прошептала я. — Спасибо.

Через пару дней она пришла с работы и показывая мне два билета, произнесла:

— Прежде чем поступать в балет, давай туда хотя бы сходим. Может, передумаешь… Вот, На «Конька-Горбунка» пойдем, в Большой. Хочешь?

Я с такой силой закивала, что она рассмеялась.

В субботу, когда пришло время пойти в театр, мы одевались долго.

Мать надела свое единственное приличное платье - темно-синее, с белым воротничком, которое хранилось в шкафу «на выход». Волосы уложила в пучок, в уши вставила серебряные крохотные сережки. Мне досталось чистое ситцевое платье, белые гольфы до колен и туфли на пуговицах, которые были тесноваты.

— Ноги у тебя, Дашка, растут быстрее, чем успеваем обувь покупать, — проворчала мать, заметив, как я натягиваю туфли.

Мне на это ответить было нечего, потому что меня и саму беспокоил собственный размер ступней. Оставалось надеяться, что я смогу раздобыть в будущем пуанты сорок пятого размера – в крайнем случае, куплю мужские, это не повод отказываться от мечты.

— Смотри, — приказала мать, затягивая мне пояс. — В зале не вертись, не шурши, не мешай. Если скучно станет, терпи. Поняла?

— Поняла, — ответила я. — Но скучно мне не станет.

Скучно… Ей, видимо, и в голову не приходило, что я могу хотеть смотреть балет. Что для меня это как возвращение домой. И хоть в прошлой жизни я танцевала на сцене, а не сидела в зале, но сейчас готова была платить любую цену за возможность просто увидеть.

Мы вышли из дома. Прошли по Сретенке, свернули на бульвар. Потом долго шли пешком - мать экономила на трамвае. Я глазела по сторонам - на старые дома с колоннами, вывески магазинов - «Гастроном», «Обувь», «Парикмахерская», на людей в кепках и платках. Москва пятидесятых... Настоящая, живая, пахнущая бензином и пирожками.

На Сретенском бульваре играл духовой оркестр военных курсантов. Проходя мимо, я засмотрелась и заслушалась.

Парни были молодыми, краснолицыми, в строгих мундирах. Трубы сверкали на солнце, барабаны отбивали ритм. Играли они нестройно - то один трубач вырывался вперед, то барабанщик отставал. Но зато очень вдохновенно.

Женщины вздыхали, дети кричали, а я слушала. Пока мама не потянула меня за руку.

— Идем давай, опоздаем на спектакль.

И я уже хотела двинуть за ней, но тут курсанты заиграли вальс. Я узнала эту музыку:

Делиб, Коппелия...

В прошлой жизни я танцевала как-то под эту музыку. В платье с тысячами драгоценных пайеток. Мои партнер кружил меня по залу, зрители аплодировали, и свет софитов падал на мои волосы - я была счастлива. Кажется, тот конкурс мы тоже выиграли, как и многие другие.

И вдруг под знакомую музыку мое тело задвигалось само.

Я не планировала танцевать…. Я ведь просто шла в театр на «Конька-горбунка».

Но это случилось как-то само, помимо меня - ноги внезапно пошли вперед, руки поднялись, голова откинулась назад. И я закружилась на тополином пуху бульвара, под старыми липами, в своем ситцевом платье и стоптанных туфлях.

Вальс был медленным, печальным. Делиб писал его для кукол: Коппелия – это механическая девушка, которая умела танцевать, но не умела любить. Руки в первой позиция. Затем гран-батман - нога уходит вверх, носок тянется к небу.

Плие, релеве, тур-пике…

Я вращалась на месте, прижимая руки к груди, потом расправляла их, как крылья. Мои кудряшки, которые мама завила на пиво, разлетались в разные стороны. Юбка вздувалась пузырем.

Я забыла, где я, кто я и вообще все. Я просто была той, кто будет танцевать, даже если весь мир против.

Когда я остановилась, вокруг стояли люди.

Человек пять или даже десять, включая мою пораженную маму. Ах да – с другой стороны еще весь курсантский оркестр в полном составе вытаращился, очень даже одобрительно вытаращился.

Вот старуха с авоськой, полной моркови. Рядом с ней мужчина в кепке, с папиросой в зубах. Молодая женщина с ребенком на руках, парочка подростков чуть меня постарше…

— Ну дает! — сказал один курсант.

— Артистка, — восхищенно выдохнула женщина.

Ребенок захлопал в ладоши.

— Это моя дочка! — выдохнула раскрасневшаяся мама, приложив руку к сердцу. — Это моя дочка, Даша Жуковская!

Я смутилась и покраснела. Пригладила волосы и тут же рассмеялась.

— Вот значит, Дашенькой зовут, — сказала старуха. — Красивое имя и пляшешь красиво. В цирк тебе, девонька, дорога.

— В балет, — поправила я.

— Ну, в балет так в балет, — согласно кивнула она, улыбаясь беззубо.

Пока мы шли до театра, мама всю дорогу смеялась. Я впервые видела ее улыбку не через силу.

— Ты молодец, Дашутка, — сказала она, когда мы закончили. — Я и не знала, что ты так танцевать умеешь, талант просто. И где научилась только?

— Вот видишь, значит, мне надо в училище, — тоже засмеялась я. — Чтобы талант не пропал.

Большой театр возник перед нами неожиданно. Огромный, белый, с колоннами и квадригой Аполлона на фронтоне. Я замерла на ступеньках, задрав голову. В прошлой жизни я бывала в Большом, но тогда он был для меня скорее рабочим местом.

— Идем давай, чего встала? — мать потянула меня за руку.

Мы поднялись по лестнице, вошли. Я увидела гардероб — огромную комнату, где вешалки уходили под самый потолок, но туда мы не пошли – стояло лето. Потом поднялись наверх, в амфитеатр.

Наши места оказались на четвертом ярусе - высоко, почти под самым потолком. Сцена отсюда казалась маленькой, как коробка, но я видела ее. И сердце мое забилось чаще…

Занавес был тяжелым, бархатным, цвета старого золота. Я смотрела на него и вспоминала свою прошлую жизнь - как сама выходила на сцену, как зал взрывался аплодисментами, как софиты слепили глаза. Там я была танцовщицей, здесь пока никем. Просто девочкой из коммуналки, которая впервые пришла в театр.

— Начинается, — шепнула мать. — Сиди, не вертись.

Люстра погасла, оркестр заиграл увертюру. Я закрыла глаза и вслушалась в скрипки, в валторны, в знакомые мелодии. Потом открыла и увидела, как медленно поднимается занавес.

Первый балетный спектакль в моей новой жизни…

«Конек-Горбунок» в постановке Большого театра 1951 года оказался сказкой - яркой, наивной, но удивительно живой. Я смотрела на танцоров и не могла оторваться. Вот они выходят на сцену - артисты кордебалета в русских костюмах, расшитых золотом и бисером. Вот Иван в лаптях и рубахе, смешной и неуклюжий. И царь-девица - высокая, строгая, с короной на голове.

А вот и Конек. Роль танцевал мужчина, но лошадиная голова и длинный хвост делали его похожим на игрушечную зверушку из папье-маше.

Я забыла, где нахожусь… Забыла, что я тринадцатилетняя девочка из коммуналки. Я просто смотрела на танец и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — эндорфины, восторг, любовь, обожание…

— Боже, не верится, — прошептала я.

— Ш-ш-ш, — зашипела соседка справа.

Я прикусила язык и продолжила смотреть.

А в антракте мы пошли в буфет. Мать купила мне стакан лимонада и пирожное «картошку» — маленькое, обсыпанное крошкой, невероятно вкусное. Мы стояли у окна и смотрели вниз, на площадь, где темнел памятник Карлу Марксу.

— Ну что, нравится балет? — спросила мать.

— Очень, — ответила я.

— А кто больше всех?

Я задумалась. Кордебалет был хорош, но не более. Иван так себе, не дотягивал до уровня. А вот Царь-девица…

— Царь-девица, — сказала я. — У нее руки красивые, и осанка балетная.

Мать улыбнулась.

— Она прима, Галина Уланова. Великая балерина, ее все знают.

Уланова… Я чуть не подавилась «картошкой». Конечно, я слышала это имя в прошлой жизни - его произносили с трепетом. Это ведь легенда русского балета. И вот сейчас я видела ее своими глазами — живую и молодую, на сцене, в спектакле, который шел на сцене Большого театра.

Мне хотелось заплакать от восторга. От того, что я попала в мир, где теоретически могу выступить на одной сцене с такой, как Уланова.

Всю следующую неделю я ходила как завороженная. Перед глазами стояла сцена - огни, костюмы, музыка. Я прокручивала в голове каждое движение Царь-девицы, каждое па, каждый поворот. И понимала со все большей отчетливостью: да, это мое, абсолютно точно. Это моя стихия, я не смогу жить без танца. И не буду.

— Дарья, ты чего? — спросила баб Нюра, увидев, что я стою посреди коридора с поднятой рукой. — Опять в балерины играешь?

— Репетирую, — ответила я.

— Репетирует она, — баба Нюра засмеялась. — Ну, репетируй, репетируй… Все лучше, чем по дворам носиться.

Она ушла на кухню, а я осталась стоять у стены, прижимаясь к ней спиной.

— Выход на сцену, — прошептала я. — Первая позиция, вторая, третья…

В этот же день мать вернулась домой расстроенная. Она долго курила возле форточки, но я уже чувствовала: дело неладно. Наконец, набравшись решимости, она повернулась ко мне и произнесла:

— Не берут тебя, Дашуля, в балерины. Сегодня была в хореографическом, сказали, возраст вышел. Вот так-то.

И словно боясь, что я сейчас разрыдаюсь, она быстро вышла из комнаты, затем ее голос послышался на кухне: мать уже что-то активно обсуждала с соседками.

Первое, что пришло мне в голову – действительно разрыдаться… И я поплакала, целых пять минут. Затем вытерла слезы и задумалась.

— Решение, сказали, окончательное, — за ужином мать рассказала подробности своего визита. — Тринадцать лет без подготовки, даже слушать ни о чем не стали.

— Что, даже документов не возьмут? До вступительных экзаменов не допустят? — я не могла поверить до конца в такой поворот.

Мать покачал головой.

— Да, сказали, нет шансов, — она погладила меня по голове. — Эх, если бы раньше… можно было бы тебя в танцевальный какой кружок отдать, но ты ведь никогда о танцах и не думала.

Сидевший тут же за столом отец молчал, жуя картошку. А когда ужин закончился, а мать ушла на кухню мыть посуду, произнес:

— Завтра пойдешь со мной… кое-куда. Только матери не говори.

В его глазах блеснуло что-то такое, ясно говорившее – вопросов лучше не задавать. Но вспомнив о «непростом» дедушке, я поняла: надежда остается, пусть и призрачная.

— Едем к твоему деду, — заговорщически сообщил мне отец на следующий день.

Мать как раз была на смене, так что никто ничего не мог заподозрить и запретить. Но мне все равно хотелось узнать – что за черная кошка пробежала между моими родителями и дедушкой. И пока мы ехали в дребезжащем трамвае, я пытала отца.

— А какой он, дед? — спросила я его. — И почему мы к нему никогда не ездим? Вы не общаетесь?

Отец замялся.

— Он из… бывших, Даша, — выдавил наконец с трудом. — Только никому не говори. Моя отец врач, очень умный и талантливый, но… с твоей матерью они в контрах, ну и со мной заодно. Я вообще, — он усмехнулся. — между молотом и наковальней оказался. Но он может помочь тебе с поступлением, детские мечты не должны рушиться. И если мне для этого придется наступить на собственную гордость, я так и сделаю.

Он сглотнул. Я поняла: наступление на горло собственной гордости дается отцу нелегко, и уставилась в окно трамвая.

Москва там медленно менялась. Широкие проспекты сжимались в узкие улочки. Дома тут из красного кирпича и белого камня стояли вплотную друг к другу - с резными наличниками и коваными решетками.

— Приехали, — скомандовал отец. — Идем.

Дом деда, стоявший в конце улицы Горького, был невысоким, в два этажа, с облупившимся фасадом и маленькими окнами. Внутренний двор с колонкой посередине был вымощен булыжником и весьма смахивал на колодец. Вокруг него теснились флигели, сараи, какие-то пристройки. В углу двора сушилось белье - простыни, рубашки, детские штанишки.

Мы вошли в подъезд: темный, пахнущий кошками и керосином. Поднялись на второй этаж. Отец несмело постучал в дверь.

Никто не ответил.

— Папа, это Миша и… Даша! — произнес отец и посмотрел на меня внимательно.

Дверь открылась, но не сразу. Сначала я услышала шаркающие шаги, потом кашель, потом скрип замка.

На пороге стоял тот самый высокий старик, навещавший меня в больнице. Сейчас он был в чистой белой рубашке навыпуск. Строгое лицо, а серые, внимательные глаза смотрели остро, по-молодому.

Отец засуетился сразу, подталкивая меня вперед.

— Папа, это Даша, вот… навестить привел.

— Навестить это хорошо, — спокойно произнес дед, потом посмотрел на сына. — А ты сам? Зайдешь или нет?

— Нет, — отец покачал головой, отступая на лестничную площадку. — Мне на работу съездить надо, а вы пока поговорите, через два часа заеду за ней.

Дверь за мной захлопнулась, я посмотрела на деда.

— Ну здравствуй, Дарья, — улыбнулся он. — Проходи.

Я вошла в комнату и замерла. Дед жил в квартире, больше похожей на музей.

Огромная комната, почти квадратная, с трехметровыми потолками - как в нашей коммуналке, только здесь потолки не были облупленными. Их украшала изящная лепнина: розетки по углам, гирлянды из листьев, и посередине висела массивная бронзовая люстра с шестью плафонами, похожая на перевернутый цветок.

— Садись, — сказал дед, показывая на стулья.

Я села и принялась вертеть головой, пытаясь рассмотреть все.

Мебель в квартире деда оказалась дубовой, массивной, темной от времени. Шкаф до потолка, с резными колоннами и витыми ножками. Секретер, заваленный бумагами. Круглый стол на толстых ногах, покрытый плюшевой скатертью с кистями. По стенам полки с книгами – мне показалось, что там были тысячи книг, не меньше. Кожаные корешки, потрепанные временем, с золотым тиснением.

— Хорошо у вас, — похвалила я. — Роскошно даже.

Дед невесело усмехнулся.

— Роскошно? Это, Дарья, остатки роскоши былой… Раньше весь дом нам принадлежал, Жуковским. А после революции кого тут теперь только не живет… Да ничего, я привык уже. А все это добро от прадедов твоих. Что смогли, то сберегли, хотя это крохи по сравнению с тем, что было. Ну да ладно, что я все ворчу, как старый дед…

Он прошелся по комнате, шаркая туфлями, и остановился у тумбочки. Я следила за его взглядом. На тумбочке стояли лампы. Одна высокая, с абажуром из матового стекла, похожим на цветок. Другая поменьше, с бронзовым основанием, на котором были выгравированы какие-то замысловатые узоры.

— Нравится? — спросил дед, заметив мой интерес. — Если да, то у тебя есть вкус.

— Очень красиво, — ответила я честно. — Это какой-то особенный стиль?

— Ар деко, — ответил он. — Французский стиль, модно было до войны. Мой отец, твой прадед, Даша, привез эти лампы из Парижа в четырнадцатом году. Перед самой войной.

— А цветы откуда? — спросила я, показывая на шкаф.

Там стояла ваза: керамическая, синяя, с росписью. И в ней букет живых ирисов - синих, лиловых и желтых.

— А, это ирисы, — улыбнулся дед. — Люблю их, потому что бабушка твоя их любила. Я каждую весну сажаю у дома, срезаю и ставлю в вазу.

Я оглядела комнату внимательнее.

Ирисы были везде. В вазах, в кувшинах, в простых стеклянных банках. На шкафу, на этажерках, даже на подоконнике. Они горели на фоне темной мебели как разноцветные огни.

— А вот и бабушка твоя, — дед сунул мне в руку фотографию в рамке.

Оттуда на меня смотрела красивая женщина лет тридцати пяти с каштановыми пышными волосами и темными глазами. У нее был высокий лоб, прямой нос и изящные губы.

— Ты очень похожа на нее, Дарья, — дед грустно улыбнулся и пошел на кухню, загрохотав там посудой. — Ладно, сиди, сейчас будем чай пить.

Тут, словно аккомпанируя посуде, загрохотало что-то на улице.

Сначала я услышала гул - нарастающий, тяжелый. Потом лязг, когда колеса заскрежетали по рельсам. Потом резкий, дребезжащий, как огромный звонок на перемену, сигнал.

И комната задрожала…

Я вцепилась в подлокотник стула. Ваза с ирисами на шкафу подпрыгнула - я увидела, как она приподнялась на миллиметр и снова опустилась. Книги на полках мелко тряслись, как листья на ветру. Лампы в стиле ар деко закачались, отбрасывая пляшущие тени на стены. Даже массивная, бронзовая люстра под потолком, и та издала едва слышный звон.

— Что это? — выдохнула я. — Трамвай что ли? Ну и грохот, на улице не так слышно.

— Ага, трамвай, — спокойно ответил дед. — Просто поворот тут у нас рядом. Каждый раз, когда подъезжает, сигналит. И от сигнала этого у меня в комнате все пляшет.

— А почему вы не переезжаете? Он ведь и поздно так ездит, наверное?

Он усмехнулся.

— Ездит… А куда я поеду? Это мой дом. Здесь я родился, здесь жил мой отец, здесь жил его отец. Привык уже, даже нравится. Когда трамвай гремит, я чувствую, что город живет. Что Москва дышит, даже пройдя через все, что было.

Дед поставил на стол старинный мельхиоровый поднос с изящными фарфоровыми чашечками, поставил сахарницу с щипчиками, вазочку с конфетами и печеньем. Я не собиралась отказываться о угощения, и шустро принялась хлебать чаек.

Я смотрела в его серые глаза и молчала.

— Ну, как дела-то? — усмехнулся он наконец. — Знаю ведь, неспроста тебя отец привел в кои-то веки, обычно и не вспоминали про старика…

Мне стало неловко. Действительно, выглядело это все не слишком красиво. Но я уже приняла решение: поможет мне дед или нет, я в любом случае стану его навещать. И мне все равно, что по этому поводу будут говорить родители. Отец, может, и не будет против, а вот мать…. Она показалась мне довольно принципиальной.

— Я хочу в балет, — ответила я наконец. — Танцевать на сцене, стать балериной. Это моя мечта, но меня не принимают, даже не допускают до вступительных экзаменов. Говорят, возраст вышел… И вот, не могли бы вы мне помочь пройти в училище… нет, меня не надо проталкивать или что-то в этом роде, — быстро продолжила я, заметив, как начало краснеть дедово лицо. — Мне всего лишь надо, чтобы меня посмотрели на вступительном экзамене. И все, больше я ничего не прошу.

Его лицо разгладилось. Он встал и отошел к окну.

— Может быть, и смогу, — кивнул он. — Ко мне всякие пациенты ходят, есть и с миром сцены связанные… Но обещать, как ты понимаешь, не могу ничего. Раньше-то где была, Дарья? Все по дворам проносилась! А надо было делом заниматься.

В его голосе звучал упрек.

— Я просто, — я замялась. — Изменилась после… того падения зимой. Стала… серьезней. И теперь очень хочу заняться балетом, думаю, это мое призвание.

— Действительно, изменилась, — кивнул дед, а в его глазах заплясали огоньки. — Даже не узнать тебя, моя ли ты внучка?

Он говорил шутливо, но я поежилась. А что, если этот проницательный мужчина догадается, что вместо его внучки перед ними сидит вполне себе взрослая по уму девица.

— Ты же придешь еще ко мне? — спросил он и обвел рукой комнату. — Смотри, раз уж ты у нас теперь такая серьезная, то все это должно быть перечитано.

Я посмотрела на книги, лампы в стиле ар деко, на ирисы, которые пахли весной.

— Конечно, я приду, дедушка, — сказала я. — Много раз. И даже если у тебя не получится мне помочь с поступлением, я все равно буду приходить. Мне тут нравится.

Он улыбнулся.

— Приходи, Дарья, — сказал он. — Почитаем. В следующий раз начнем. У меня тут полное собрание Пушкина, потом Толстого осилим и за Достоевского примемся.

Я кивнула: Достоевский так Достоевский…

А потом набралась решимости и спросила:

— А что у вас случилось… ну, с моим папой? Почему вы в гости друг к другу не ходите? Поссорились?

— Что случилось? — он усмехнулся, и усмешка была горькой, как полынь. — Вот ты какие вопросы уже задаешь, и впрямь серьезной стала… Ну что ж, слушай, ты ведь должна знать... Твой отец он… пошел не по тому пути. Я надеялся, что он станет врачом, как все наши предки, но он предпочел крутить баранку. Женился на… ну, не важно, — он погладил меня по голове и стиснул зубы. — В общем, мы не сошлись во взглядах, так это кажется, называется. Но на тебя у меня еще есть кое-какие надежды…

— Какие? — спросила я.

— Ты должна стать кем-то, — ответил он. — Прославить род Жуковских. Ведь мы же дворяне, Даша, наш род восходит к тому самому Жуковскому, что баллады в девятнадцатом веке писал и был другом Пушкина, наставником цесаревича был… Вот какой род наш, Даша, а твой отец… ему все равно, он даже стесняется этого.

Я молчала, переваривая услышанное.

— То, что ты захотела в балет, — проговорил он, и в голосе его прозвучала странная нотка — не то одобрение, не то сомнение. — Это неплохо, хотя с медициной не сравнится, конечно. Но похоже, я не могу желать многого… Балет - это хотя бы дисциплина, умение держать спину и держать удар. А Жуковские всегда умели держать удар перед судьбой. И ты должна гордиться своими предками, а не забивать их в темный угол, стесняясь показать фото бабушки друзьям.

— Я не буду стесняться своей бабушки, — проговорила я, вполне честно. — Обещаю.

— Молодец, — он погладил меня оп голове снова. — Да, ты отличаешься от своего отца… Я позвоню своим знакомым, у тебя будет шанс стать балериной. Но только шанс, ты поняла?

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодари, — он поднял руку, останавливая меня. — Я делаю это не для тебя, а для фамилии. Жуковские не должны прозябать в коммуналках и носиться по дворам, попусту тратя время на лапту. Жуковские должны быть на высоте, всегда, при любом режиме.

— А папу… вы же его любите? — спросила я.

Дед помолчал, пожевал губу.

— Люблю, — сказал он наконец неохотно, и голос его дрогнул. — Но он… пошел своей дорогой, поддался этой власти, а должен был сохранить стержень Жуковских. Ты не должна повторять его ошибку, ты должна быть сильнее, умнее, ты должна стать кем-то, добиться успеха.

— Я постараюсь, — ответила я.

Мы уходили уже в сумерках, когда вернулся за мной отец. Он так и не прошел внутрь, просто подождал, пока я выйду.

— Ну, чего дед рассказывает? — спросил отец по пути домой. — О поступлении сказала ему?

— Сказала, — вздохнула я. — Он помочь обещал… А рассказывает много всего интересного.

Отец хмыкнул и уставился в окно, не вдаваясь в дальнейшие подробности. Перед тем, как зайти домой он шепотом произнес:

— Только матери не говори, что мы туда ездили, ей это не понравится.

Я кивнула, собираясь на следующей неделе снова поехать к деду.

После ухода Даши Эдуард Сергеевич Жуковский сидел на кухне и не мог прийти в себя.

Мысли его путались, заставляя его то и дело замедлять шаг и в очередной раз прокручивать в голове разговор с внучкой. Он был человеком привычным к порядку, к ясности, к тому, что каждый человек как хорошо отлаженный механизм: если он работает правильно, то все понятно, если ломается - понятны и причины.

Но здесь причина была неясна.

Даша, его внучка, которую он не так уж часто видел, но и так было понятно, что она сущая пацанка, сейчас была совершенно не похожа на себя. Даша говорила странно и смотрела по-взрослому. И вопросы задавала взрослые…

Эдуард Сергеевич остановился у окна и посмотрел во двор. Воспоминания о внучке были отрывочными, так как они встречались редко, но он прекрасно помнил ее обычным ребенком: шумным, непослушным, с вечной грязью под ногтями и драными коленками. Даша была чистый Гаврош, все время пропадая во дворе. Вся в мать – так грустно думал Эдуард Сергеевич. Это она, жена Миши, боевая колхозница, ставшая парторгом на своем заводе, передала дочери свои пролетарские гены. А от Жуковских девочке не досталось ничего. Впрочем, неудивительно, учитывая, что и Миша подвел свой род.

Внучка не любила читать, не любила учиться, не любила сидеть на месте. Единственное, что она любила до самозабвения - бегать, прыгать, лазать по деревьям и заборам.

— Не дочь у тебя, а чертенок растет, — говорил он тогда сыну.

Михаил, только отмахивался:

— Обычный ребенок, пап, вырастет, станет другой.

Что ж, похоже, его сын был прав. Даша выросла и впрямь стала другой. Даже удивительно, насколько другой… Как подменили девку!

Интересно, сами родители заметили эту перемену в дочери? Хотя куда там… мать вечно на своем заводе, а потом по партийным делам носится да в командировки ездит – ценный кадр, тоже мне… А отец… Михаил работал посменно, так что вряд ли много внимания уделял дочери.

Эдуард Сергеевич никогда не был сентиментальным. Он был заслуженный врач-стоматолог, потомственный дворянин, человек, прошедший революцию, войну и даже кое-какие, пусть и не слишком тяжелые репрессии. Но благодаря тому, что он лечил партийное начальство – врач ведь не может выбирать пациентов – выстоял, не сломался. Он умел держать себя в руках. Умел молчать, когда хотелось кричать – например, когда умерла его жена, он провел все положенные в этот день приемы. Он умел не показывать боли, когда внутри все горело. За это его уважали коллеги и пациенты.

Но сейчас он чувствовал то, что не мог объяснить.

Он думал о Даше.

И все вспомнил, какой она была еще некоторое время назад. Тощая, вечно голодная, с вечной грязью под ногтями. Она не знала, что такое дисциплина. Не ведала, что такое ответственность. Она была обычным, недалеким, шумным ребенком.

А теперь…

Эдуард Сергеевич не верил в чудеса. Но его внучка каким-то непостижимым превратилась в другого человека. Она стала целеустремленной. И кажется, даже сильной, взрослой. Обычно так взрослеют, когда проходят через сильные страдания, но в жизни Даши ничего подобного не случилось… Если не считать того падения с горки зимой. Но там тоже было просто сотрясение, которое довольно быстро прошло…

— Что бы с тобой ни случилось, Даша, но теперь у меня есть надежда, — прошептал Эдуард Сергеевич в пустоту.

От деда я вернулась домой с твердым намерением подготовиться к вступительным испытаниям в хореографическое училище. Мне почему-то казалось, что он действительно добьется, чтобы несмотря на возраст, меня допустили к п экзаменам.

Я лежала на своей железной кровати и составляла план тренировок. Все, что я знала из прошлой жизни, я собиралась использовать здесь: как работает тело, как наращивать мышцы, развивать гибкость, как не убить суставы…

На следующий день я попросила у отца гантели.

Он удивился.

— Гантели? Зачем тебе гантели, Даша? Ты же в балет собираешься, а не в цирк.

— Для силы, — объяснила я. — В балете нужны сильные ноги и руки, иначе не смогу танцевать долго.

Он помолчал, потом кивнул.

— Я попробую достать, — сказал он. — На работе есть спортивный инвентарь, может, дадут.

Через два дня он принес мне списанные гантели. Они были старыми, с облупившейся краской, но настоящими, вроде даже из чугуна. Каждая весила три килограмма.

— Спасибо, папа, — сказала я, обнимая его.

— Не убейся только, — ответил он и ушел на работу.

Я осталась одна в комнате. Села на пол, положила гантели рядом и начала упражнения.

Я знала, что в балете сила важна не меньше, чем гибкость. В прошлой жизни я делала силовые тренировки каждый день: приседания, выпады, упражнения на пресс, на руки. Я не очень-то их любила, но они были необходимы.

Здесь я решила начать с самого простого.

— Раз, — сказала я, поднимая гантели над головой. — Два, три…

Я делала жим стоя: спина прямая, локти смотрят вперед. Двадцать раз, потом немного отдыха и следующий подход.

— Мышцы должны гореть, — вспоминала я указания тренера из прошлой жизни. — Если они не горят, значит, ты не работаешь.

Потом были приседания с гантелями в руках. Ноги дрожали, я пока не привыкла к нагрузкам. Но я знала: это нужно. Если я хочу танцевать, я должна быть сильной. К тому же экзамены уже через два месяца

Динамическая растяжка была моим самым секретным оружием.

В 1951 году никто не делал таких упражнений, даже балерины. Я это знала точно, потому что была в прошлом танцовщицей. Сейчас, в 1951 году балерины растягивались статично – просто садились на шпагат и замирали, терпя боль. Это помогало, но медленно.

Но я-то знала: динамическая растяжка работает куда быстрее и безопаснее. И мне надо было успеть привести себя в нужную форму.

Встав у воображаемого станка, которым служил подоконник, я делала махи ногами. Вперед, назад, в сторону. Быстро, пружинисто. Раз-два-три, раз-два-три.

— Плие с пружиной, — продолжала я. — Глубокое плие, пружина вверх, так, десять раз, давай!

Я делала глубокие приседания, поднимаясь на носки. Тело слушалось, пусть и не очень пока охотно. Но мышцы оживали, разогревались, начинали работать.

В конце тренировки я села на пол, развела ноги в стороны, пытаясь сделать шпагат. Боль была острой, связки не привыкли к такой нагрузке. Но я знала: нужно терпеть. Это было необходимо, по другому в балете никак.

— Динамика, Даша, — прошептала я. — Не стой, двигайся.

Я начала качаться на шпагате - вперед-назад, вперед-назад. С каждым движением мышцы растягивались, становились мягче, эластичнее.

Однажды как-то мать зашла в комнату и застала меня за этой тренировкой.

— Господи, — сказала она, глядя на меня, сидящую на поперечном шпагате. — Ты с ума что ли сошла?

— Нет, — ответила я, стараясь не сбить дыхание. — Я тренируюсь.

— Так можно и ноги сломать!

— Не сломаю, — улыбнулась я. — Это наоборот полезно, и в балете поможет.

— Так тебя же не возьмут, — изумилась мать. — Возраст ведь, забыла, что ли?

— Я к ним ходила, — соврала я. — Они сказали, если покажу хороший уровень, могут и взять.

— Да? — мать удивилась еще больше. — А мне категорично заявили: нет, мол и все …

Она покачала головой и вышла из комнаты, прикрыв дверь. А спустя еще несколько дней, когда я поехала к деду, он сообщил, что договорился и меня посмотрят на вступительных экзаменах в училище.

— Только шанс, Дарья, — напомнил он мне снова. — Упустишь, я больше ничего не смогу сделать. Бездари в любом деле никому не нужны.

— Я не бездарь, — вспыхнула я до корней волос. — И ты еще обо мне услышишь.

— Дай-то бог, — он улыбнулся.

Через пару недель я заметила первые результаты своих тренировок.

Мышцы окрепли, связки стали эластичнее. Я могла сидеть на шпагате без боли, делать махи ногами выше головы. Лодыжка, которая побаливала, перестала напоминать о себе.

Я продолжала тренироваться. Каждый день по два часа, утром и вечером. Гантели, растяжка, плие, махи…

Я не собиралась упускать свой шанс.

К середине августа я была как на иголках. Документы были сданы, списки поступающих вывешены. Мне следовало явиться в училище 13 августа 1951 года. Я грустно подумала, что нет бы днем раньше или днем позже, а то тринадцать – так себе число…

Но тут уж ничего не поделаешь. Тринадцатое так тринадцатое. А вдруг мне повезет, должно повезти…

Ночь я почти не спала, а утром, едва рассвело, за мою занавеску просунулась мама:

— Вставай, Дарья, идти пора.

Я села на кровати, протирая глаза. За окном было серо, моросил мелкий августовский дождь, и казалось, весь мир умывается слезами. Но внутри меня горел огонь.

Я ждала этого дня с тех пор, как очнулась в теле Дарьи.

Когда я вышла из-за занавески, мать уже стояла у шкафа и держала в руках сверток.

— Вот, платье новое, купила по случаю, — сказала она с улыбкой. — Надевай.

Она развернула сверток, и я увидела белое платье. Простое, вискозное, с короткими рукавами и круглым вырезом. Оно было аккуратным, наглаженным, с кружевной вставкой на груди.

— Спасибо, мама, — сказала я растроганно, так как видела, в чем тут ходят люди и мы, дети – в чем придется, если кратко.

Я оделась.

Белое платье сидело идеально, как будто сшито специально для меня. Белые гольфы до колен. А на макушку мать пришпилила мне большой белый бант - тщательно отутюженный, с длинными концами, которые спадали на плечи.

— Красавица, — сказала она, оглядывая меня. — Настоящая балерина.

— Возьмут ли только, — хмыкнула зашедшая за солью соседка – жена отставного генерала. — Таких больших поздновато учить, наверное.

Я ничего не сказала, но так на нее посмотрела, что генеральша вышла, забыв про соль.

Посмотрев на себя в осколок зеркала, я увидела худенькую девочку в белом платье, с русой косой и огромным бантом. Глаза серо-зеленые, с искрой, губы чуть приоткрыты от волнения.

— Обувайся, — сказала мать, протягивая мне обувь.

Я опустила глаза. Это были мои обычные коричневые сандалии - плоские, каждодневные, со стоптанными подошвами. Они стояли у двери, и я знала, что никакой другой обуви у меня нет.

— Мама, они не подходят, — сказала я. — Малы.

— Другой нет, — ответила она. — Ты же знаешь, что обувь не достать.

Я смотрела на сандалии. Они были откровенно уродливыми. Коричневый цвет не сочетался с белым платьем. Они портили весь мой «подвенечный вид».

Но вздохнув, я все-таки надела их. Не идти же пешком.

Мы вышли из дома. Дождь моросил, но я не чувствовала его. Я шла по мокрому асфальту, стараясь не наступать в лужи, и думала о том, что через час я буду стоять перед приемной комиссией.

Здание хореографического училища при Большом театре на Неглинной было старым. Высокие потолки, лепнина, широкие лестницы с отполированными до блеска перилами. Все здесь пахло историей - воском, канифолью, старым деревом и потом балерин.

Когда я впервые переступила его порог, мне показалось, что я вошла в храм. В храм танца.

В коридоре было полно девочек – чуть младше, чем я, тоже наряженных кто во что: в основном в светлые платья. Они стояли у стен, перешептывались, поправляли банты. Их мамы и бабушки - такие же взволнованные — сидели на скамейках, сжимали сумочки и беседуя. Были и мальчики, но в гораздо меньшем количестве, чем девочки – раз примерно в пять.

— Жуковская Дарья? — спросила строгая женщина в белом халате, заглядывая в список.

— Я, — ответила я, а мама подтолкнула меня в спину.

— Проходите, на осмотр.

Ого, как все серьезно, проходя в медицинский кабинет. У меня уже имелась справка от врача, что заниматься посильным спортом мне разрешено, но в училище имелась и собственная проверка.

Мне стало страшно. А что, если они сейчас сочтут меня слабой, хилой или вообще больной? Шрам на голове после удара все еще имелся, но надеюсь, они туда не полезут…

Да, красиво заплетенную косу с бантом врачи ворошить не стали. Но зато от души проверили мои руки, ноги, позвоночник... Они смотрели на выворотность, на гибкость, осанку. Я делала все, что они просили - поднимала ноги, прогибалась, садилась на шпагат.

— А что, — одобрительно кивнула одна из врачей. — Неплохо, несмотря, что возраст подкачал.

— У тебя были травмы? — спросила другая докторша, осматривая мое колено.

— Зимой с горки падала, — ответила я. — Но уже все зажило.

Она пощупала колено, нахмурилась.

— Болит?

— Нет, — соврала я.

— Хорошо, — кивнула она. — Иди, можешь показывать танец.

Я вышла из кабинета с колотящимся сердцем.

Мы стояли в коридоре училища - около сорока девочек и редких мальчиков, и молчали. Только слышно было, как кто-то шмыгает носом, как шуршат юбки, когда мы переминаемся с ноги на ногу. Я стояла у стены и смотрела на дверь, за которой начиналось испытание.

— Заходим группами, — объявила какая-то женщина с листком руках. — Первая группа по алфавиту, фамилии на «А», «Б», «В» — проходите.

Несколько девочек отделились от группы и вошли в зал. Дверь закрылась за ними. Я слышала приглушенные голоса, потом звуки музыки, потом снова тишину.

— Дарья, — шепнула мать, стоявшая рядом. — Боишься?

— Нет, — ответила я. — Волнуюсь только, но не боюсь.

Она сжала мою руку.

—А я вот боюсь, — призналась она. — Почему-то... Как будто сама на экзамен иду, — она робко улыбнулась.

Я тоже улыбнулась, но внутри все дрожало.

Нас вызвали по несколько человек, по алфавиту. Моя фамилия начиналась на «Ж», так что я была в третьей группе. Я стояла и смотрела, как девочки входят в зал и как выходят. С разными лицами: кто-то вприпрыжку счастливый, кто-то заплаканный и еле волоча ноги. Кто-то вовсе не понимал, что произошло...

— Третья группа, — объявила женщина. — Фамилии на «Ж», «З», «И», «К», заходите.

Я глубоко вздохнула и шагнула вперед в компании еще пяти девочек.

Зал был огромным, с высокими окнами, дощатым полом и роялем в углу. Электрический свет падал сверху, яркий, холодный, заставляя все вокруг казаться стерильно-белым. У стен стояли стулья - на них сидела приемная комиссия. Шесть человек, все в строгих костюмах, с непроницаемыми лицами перед длинным столом.

В центре сидел мужчина лет пятидесяти. Высокий, сухощавый, с седыми висками и орлиным профилем. Он был одет в темный костюм, при галстуке, и смотрел на меня пронзительным взглядом, который, казалось, видел насквозь.

Позже я узнала, что директором тут был не кто иной, как Александр Викторович Суханов, бывший премьер Мариинского театра.

— Выходите вперед, — сказал он, и голос его был низким, чуть хрипловатым. — По одному.

Я шагнула в центр зала, под ногами скрипнул паркет. Сердце колотилось, но я старалась держать спину прямой.

— Ваше имя? — спросил он, глядя в лежавшие перед ним бумаги.

— Дарья Жуковская, — ответила я.

— Возраст?

— Тринадцать лет, — произнесла я тихо.

Он удивленно поднял голову, посмотрев на меня.

— Тринадцать? А раньше где были, Дарья Жуковская? Занимались где-то?

— Нет, — еще тише ответила я, а среди приемной комиссии начались пересуды, шорохи, девчонки за моей спиной захихикали. — Но я много что умею, готовилась, и если вы позволите, я покажу.

Про себя я подумала, что даже если не позволите, все равно покажу…

Главный кивнул, что-то отметил в блокноте.

Потом поднял бровь, уставившись на меня, хмыкнул.

— Что ж, посмотрим, что вы умеете.

За рояль сел сухой старик с длинными пальцами. Он сыграл несколько аккордов, и музыка полилась по залу.

— Давайте, Жуковская, — сказал главный мужчина. — Импровизируйте, выдавайте все, что приходит в голову.

Я закрыла глаза. Музыка была быстрой, прыгающей, что-то вроде народной пляски. И я начала двигаться.

Я не планировала такой танец – на то она и импровизация. Я просто слушала тело, оно само знало, что делать. Шаг вперед, вращение, прыжок. Руки как крылья, ноги - пружины. Я чувствовала ритм, чувствовала музыку, чувствовала, как она пронизывает меня насквозь…

Приемная комиссия не сводила с меня глаз.

— Хватит, — сказал Суханов. — Хорошо, Жуковская.

Я остановилась. Дыхание сбилось, но я держалась. Приемная комиссия снова перешептывалась…

— Что ж, неплохо, — оторвавшись от коллег, выпрямился главный. — Теперь медленная музыка.

Старик сыграл вступление, и зазвучал вальс. Я узнала его, это был Штраус, «Голубой Дунай». Я начала танцевать медленно, плавно, как будто плыла по воде. Вспомнила все, что знала о вальсе - как держать корпус, как делать подъем, как не сбиваться с ритма. Без партнера было трудновато, но я представила, что он есть.

Когда музыка смолкла, и я остановилась, мужчина с орлиным носом посмотрел на меня поверх очков.

— Отлично, Жуковская, — он едва заметно улыбнулся. — У вас есть чувство ритма, и артистичность присутствует. Что ж, думаю, коллеги со мной согласятся… — он обвел взглядом сидевших за столом педагогов. — Вы приняты.

Я вышла из зала на подгибающихся ногах.

— Ну что, Даша? — спросила мать, бросаясь ко мне.

— Принята, — ответила я дрожащим голосом и без сил хлопнулась на скамейку.

— Правда? — ее голос дрожал, а лицо выражало недоверие. — Ты серьезно говоришь?

— Да, мама, правда, — я расплакалась. Сказалось пережитое напряжение.

Она обняла меня, прижала к себе.

— Давай все-таки подождем официальных результатов.

Мы ждали результаты три часа – пока все оставшиеся пройдут отбор, а потом еще было совещание приемной комиссии.

Мать сидела рядом со мной в коридоре, сжимала мою руку и молчала. Я смотрела на дверь, за которой заседала комиссия, и думала о том, что будет, если меня все же не возьмут? Что, если этот импозантный мужчина решил просто меня подбодрить, сказав, что принята я заметила, что некоторые члены комиссии были с ним не согласны, и слышала какие-то шепотки насчет своего «преклонного» возраста. Так что я нервничала, если мягко сказать.

Но вот наконец объявили результаты.

— Жуковская Дарья – по результатам первого тура предварительно зачислена, — сказала женщина с бумагами. — Но окончательные итоги будут через три дня, когда посмотрят всех поступающих.

Через три дня после первого тура я проснулась с мыслью: списки, сегодня наконец будут списки... Я наскоро позавтракала жидкой овсянкой без масла с куском черного хлеба и выбежала на улицу. Родителей дома не было, работали.

Училище встретило меня запахом линолеума и волнения. У дверей уже толпились взволнованные девочки и редкие мальчики, кто с родителями, кто без. Вчерашние абитуриентки, конкурентки, сегодня они все ощущали себя соперницами. Они стояли группами, перешептывались, поглядывали на дверь, на которой висел большой лист бумаги.

Я подошла ближе. Лист был исписан ровным учительским почерком - фамилии, имена, примечания. Я пробежала глазами по списку. Моя фамилия была там.

— Жуковская Дарья - прошла, — прочитала я вслух. И чуть не упала там же от радости.

А как бежала домой, даже не помнила.

— Моя девочка, — прошептала мама, вне себя от радости, когда узнала новость. — Моя хорошая девочка, моя балерина. Я горжусь тобой.

Только сейчас она, кажется, поверила. Я тоже.

Занятия в хореографическом училище начались осенью. С утра я как обычно отправилась в школу, а вот потом… потом мы с мамой пошли на Неглинную.

Я ждала этого дня с того самого момента, как очнулась в теле Дарьи. Ждала, когда смогу переступить порог храма, в котором когда-то, в прошлой жизни, была богиней.

— Держи, — мать протянула мне сверток. — Форма вот тут, купила специально.

Я развернула сверток. Там был черный купальник, самый простой, хлопковый, без всяких изысков. Белые колготки, балетки с резинками. Все простое, но чистое, новое, пахло магазином и крахмалом.

Да, в прошлой жизни у меня были пуанты от лучших мастеров мира, трико от «Repetto», купальники, расшитые стразами. Здесь дешевый хлопок и резинки, которые натирают пятки, но я все равно была довольна.

— Здорово, — сказала я, улыбнувшись матери. — Спасибо, мам.

Хореографическое училище на улице Неглинной было огромным зданием с высокими окнами и колоннами.

— Не робей, — шепнула мать и поцеловала меня в щеку. — До дому дойдешь сама?

Я кивнула. Она ушла на смену, а я осталась одна в толпе таких же девочек в черных купальниках, стайками порхающих по гулким мраморным коридорам.

— Фамилия? — спросила меня какая-то строгая женщина.

— Жуковская, первый курс.

— Первый? — он недоуменно на меня посмотрела, смерив взглядом. — А выглядишь на третий…хм, ладно, иди вперед по коридору и направо, студия восемь.

Я пошла. Паркет под балетками скользил, а я ловила себя на мысли, отчаянно хочу танцевать.

Ярко освещенная студия показалась мне огромной — с высокими окнами, зеркалами во всю стену и станками вдоль них. В зале стояло примерно двадцать девочек. Все худенькие, в черных, подобным моему, купальниках, белых колготках, и волосами, собранными в пучки. У некоторых были настоящие пучки - гладкие, залитые лаком, как у взрослых балерин. У других просто хвосты, как у меня. Они делали упражнения легко, почти небрежно, как будто родились у станка.

А в центре зала стояли две фигуры, которые я узнала сразу и стиснула зубы, чтобы не выматериться от души – из уст тринадцатилетнего ребенка это звучало бы странно.

Но там стояли Маруся Звягинцева и Алла Перфилова – мои чертовы одноклассницы. Нет, я конечно, знала, что они тоже ходят в балет, но никак не думала, что попаду с ними в одну группу.

Они повернулись ко мне, когда я вошла. На лицах удивление и неприязнь.

— А ты чего тут делаешь, Жуковская? — спросила Маруся, оглядывая меня с ног до головы.