Расформированный провинциальный цирк давно стоял заброшенным на окраине города — облупленный полосатый шатёр, некогда яркий, а теперь выцветший до состояния грязно-серых лохмотьев, ржавые клетки для животных, заросший бурьяном двор и чердак служебного здания, доверху забитый реквизитом, который никому не был нужен уже добрых тридцать лет.

Артём, разыскивая экспонаты для расширяющейся коллекции музея, притащил Аню именно туда, вооружившись фонариком и разрешением от местной администрации, мечтающей наконец снести аварийное здание, но не имеющей на это денег в бюджете уже который год подряд.

— Осторожнее на лестнице, — предупредил он, светя вверх узким лучом, — половина ступенек сгнила, того гляди провалишься. Тут ещё в прошлом году бомжи жили, пока их не выгнали, так что смотри под ноги внимательно.

Чердак встретил их плотным запахом плесени, пыли и чего-то неуловимо театрального — то ли грим, то ли остатки старых декораций, пропитавшие дерево за десятилетия. Среди сломанных кукол с облупившейся краской и истлевших афиш с выцветшими, едва различимыми изображениями клоунов и акробатов обнаружилась резная деревянная крестовина — та самая рама, за которую кукловод держит марионетку, — с обрывками нитей, всё ещё свисающими по краям, будто марионетка сбежала совсем недавно, а не десятилетия назад.

Аня протёрла пыль рукавом, разглядывая затейливую резьбу — то ли розы, то ли языки пламени, вплетённые в дерево неизвестным мастером с явным вкусом к деталям.

— Красивая работа, — заметила она, поворачивая находку в руках, любуясь игрой светотени на резьбе.

Стоило Ане коснуться дерева, покалывание пробежало по коже с лукавой, почти щекочущей игривостью, совсем не похожей на прежние ощущения.

«Ну здравствуй, красотка, — раздался в голове вкрадчивый, слегка хрипловатый мужской голос с явными нотками циркового зазывалы, растягивающий слова с почти театральным удовольствием. — Феликс. Для своих — Крючок, прозвище такое ещё с юности прилипло, не спрашивай почему. А ты, гляжу, честная девочка, аж светишься вся этой честностью. Тебе тут самое место было — цирк обманщиков давно закрылся навсегда, а вот я, гляжу, ещё пригожусь кому-то».

Артём, наблюдавший за резкой переменой в лице подруги — та вдруг прищурилась с лукавым, оценивающим прищуром, — только вздохнул устало.

— Опять, да? Прямо чувствую по твоему лицу.

— Опять, Артёмушка, — усмехнулась Аня чужой, лукавой улыбкой, склонив голову набок совсем не по-своему. — Только этот вроде поприятнее прежних будет, весёленький.

Феликс, в отличие от прежних гостей, не столько менял манеры Ани, сколько обострял её чутьё — теперь она с пугающей ясностью видела мельчайшие фальшивые нотки в чужих словах, малейшую наигранность в улыбке, каждую заминку перед откровенной ложью.

— Слушай, — призналась она Максу за завтраком на общей кухне общежития, разглядывая его поверх кружки с чаем, — я вот на тебя смотрю и вижу: ты сейчас улыбаешься не потому, что весело, а потому что боишься меня расстроить моими же словами про эту новую способность. Тебе не по себе от неё.

Макс поперхнулся чаем, закашлявшись.

— Это… немного жутковато, если честно признаться. Как будто ты меня насквозь читаешь теперь.

«Ничего жуткого, милёнок, — фыркнул Феликс, довольный произведённым эффектом. — Просто раньше девочка твоя людей не видела толком, а сквозь них смотрела, витала где-то в облаках. А я её глаза протёр как следует, теперь видит как надо».

Способность оказалась палкой о двух концах: теперь Аня замечала не только чужую фальшь, но и с трудом могла закрыть глаза на очевидную ложь — даже там, где раньше вежливо промолчала бы ради сохранения мира. На семинаре по зарубежной литературе она вдруг ляпнула преподавателю прямо в лицо, что тот явно не читал заданное произведение целиком, судя по неуверенности в деталях, — и весь курс потом ещё неделю обсуждал этот инцидент.

— Мне надо как-то это контролировать, — пожаловалась она вечером Люське, — а то так и до отчисления доиграюсь с моей новой прямотой.

Люська в последнее время повадилась таскать подругу на встречи «клуба саморазвития», которым заправлял харизматичный молодой человек по имени Ратмир — с бархатным голосом, идеальными зубами и странной привычкой требовать от участников «символические взносы за энергетический обмен», которые, впрочем, росли от встречи к встрече.

— Ань, ну пойдём хоть раз, он реально классно про энергию рассказывает, — уговаривала Люська, явно уже во власти обаяния нового гуру, глаза её горели неподдельным восторгом. — Я после его сеанса как будто заново родилась, все проблемы будто отступили.

«Ох, знакомый типаж, — фыркнул Феликс, стоило Ане переступить порог арендованного для встреч зала, украшенного дешёвыми, но эффектными свечами и благовониями. — Такого добра во всех веках хватало, деточка, поверь мне. Только раньше это шапито называлось, а теперь, гляжу, «саморазвитием» да «энергетическими практиками». Суть-то одна — вытащить у доверчивого человека деньги за красивые слова. Смотри внимательно, деточка: вон у него глаза бегают каждый раз, когда про деньги заговаривает, и голос чуть меняется, фальшивит».

Аня, приглядевшись, действительно заметила: стоило Ратмиру перейти от вдохновляющих, туманных речей о «внутренней гармонии» к «специальным пакетам индивидуальных консультаций», его безупречная, отрепетированная улыбка на долю секунды становилась деревянной, а взгляд начинал бегать по залу, выискивая самых восприимчивых слушателей.

Вечером, разбираясь с чувством вины перед подругой, которую едва удалось отговорить нести Ратмиру последние деньги на «продвинутый курс просветления», Аня наконец расспросила самого Феликса о его прошлом — слишком уж узнаваемо он говорил о повадках манипуляторов.

— Ты ведь тоже был не подарок при жизни, да? Судя по тому, как ты его сразу раскусил.

«При жизни я тоже был не подарок, — неохотно признался он после долгой паузы, впервые за всё время без привычного балагурства в голосе. — Ездил с труппой по глухим городкам, разводил простаков на карточные фокусы да гадания, предсказывал судьбу по ладони, зная наперёд, что люди хотят услышать. Работёнка не самая честная, но людям нравилось — праздник же, ярмарка приехала, все довольны, никто особо не жаловался. А один раз я перегнул палку — обманул целую семью, выманив последние гроши трюком про «наследство из-за границы», якобы дальний родственник им деньги оставил, а забрать надо через посредника, то есть через меня. Отец семейства с горя слёг, помер вскоре после того, как понял обман. А я так и не успел вернуть деньги — совесть заела уже после смерти, в перстне… то есть в крестовине этой, где и застрял на десятилетия».

— Ты знаешь их фамилию? — тихо спросила Аня.

«Знаю, — вздохнул Феликс. — Не забыть такое, деточка. Такое разве забудешь, сколько ни старайся себя оправдать перед самим собой».