Arvo Pärt — «Spiegel im Spiegel»

Утро началось с того, что часы на тумбочке в общежитии умерли.

Ева Новак смотрела на замершие стрелки. Они показывали без четверти шесть, и это была ложь, потому что за окном уже полностью рассвело. Время ушло вперёд без неё. Она перевернула пластиковый корпус, постучала пальцем по циферблату. Тишина. Батарейка села ещё вчера, а может, неделю назад — теперь уже не вспомнить. Телефон тоже лежал экраном вниз, разряженный, и от этого было почти хорошо. Как будто можно выпасть из времени, перестать быть доступной, исчезнуть.

Общежитие гудело. Этот звук она научилась различать за первые три недели: низкочастотный, утробный, он складывался из дребезжания труб, чьих-то шагов этажом выше, далёкого смеха, хлопанья дверей и постоянного, как дыхание, шума воды в старых стояках. Дом жил чужими жизнями, и Ева всё ещё не знала, как встроить в этот хор собственный голос.

Она села на кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула, напоминая, что она здесь временно, что эта кровать видела десятки студенток до неё и увидит десятки после. Одеяло тонкое, казённое, с выцветшим штампом университета. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — едва уловимым, затхлым, словно в подушку впиталась чужая тоска. Ева подтянула колени к груди, обхватила их руками. Холодно. Октябрь в Кракове — это не золотая осень из открыток. Это ветер с Вислы, который пробирается под одежду, как чужие пальцы. Это серое небо, висящее так низко, что, кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть облака, как воду.

Она бросила взгляд в окно. Кусок улицы, трамвайные пути, край Вавеля — тёмный, тяжёлый, словно напоминание о том, что город стоит на костях королей. В Жешуве не было такого неба. В Жешуве вообще не было ничего такого — ни замков, ни трамваев, ни этого странного, липкого чувства, будто ты находишься в месте, где всё уже случилось до тебя.

— Ева, ты живая?

В дверь постучали. Голос женский, высокий, с ленцой.

— Входи.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась голова Магды — соседки по блоку. Ярко-рыжие волосы, подстриженные под каре, торчали в разные стороны, точно она только что дралась с подушкой и проиграла. На ней была пижама с Микки Маусом, и это выглядело так нелепо, так не вязалось с её обычным образом — чёрные стрелки, красная помада, циничные шутки, — что Ева невольно улыбнулась.

— Живая, — сказала она. — Почти.

— Почти не считается. Ты на первую пару идёшь?

— А что за пара?

Магда закатила глаза так выразительно, что, казалось, они сейчас выкатятся и покатятся по линолеуму.

— Ты серьёзно? Введение в польскую литературу. Воронович. Про него весь курс гудит. Говорят, он то ли гений, то ли псих. А может, и то и другое. Такие вещи я не пропускаю.

Ева потянулась за растянутым, серым свитером, который мама связала ещё в десятом классе. Он был ей велик, рукава вечно сползали, но именно за это она его и любила. В нём можно было спрятаться.

— Я даже не знаю, где аудитория, — призналась она.

— Одиннадцатая. В старом крыле. Там, где пахнет, как в склепе. Я провожу, только кофе выпью, а то я злая. Ты меня злой не видела.

Магда скрылась, оставив дверь приоткрытой, и в комнату потянуло запахом растворимого кофе и подгоревшего тоста. Ева спустила ноги на пол. Линолеум оказался ледяным. Она поёжилась, нащупала старые, с протёртой подошвой тапочки и подошла к зеркалу.

Зеркало висело криво. Старое, с тёмным пятном в углу, кто-то когда-то пролил на него воду, и та навсегда впечаталась в амальгаму. Ева смотрела на своё отражение и не узнавала его. Девушка в зеркале была бледной, с синяками под глазами, с волосами, которые она забыла расчесать. Скулы острые, губы сухие, в уголке рта — трещинка, не заживающая вторую неделю. Она высунула язык, разглядывая белёсый налёт. Нервы. Всё нервы.

— Ты кто? — прошептала она отражению.

Отражение не ответило.

В коридоре пахло капустой. Всегда пахло капустой — этот запах въелся в штукатурку десятилетиями общежитских обедов. Ева шла за Магдой, перешагивая через чьи-то кроссовки, брошенные прямо у двери, и слушала её болтовню вполуха.

— …и он говорит: «Магда, ты слишком умна, чтобы быть красивой». Представляешь? Слишком умна, чтобы быть красивой! Я ему: «А ты слишком туп, чтобы быть живым, но я же молчу». В общем, расстались. Оно и к лучшему. Мужчины — это декорации. Главное — правильный свет.

Магда говорила быстро, глотая окончания, её голос походил на дробь дождевых капель по жести. Она вела Еву сквозь лабиринт коридоров, мимо закрытых дверей, из-за которых доносилась музыка — то что-то тяжёлое, с гитарными рифами, то заунывный джаз, — мимо общей кухни, где кто-то забыл выключить чайник, и он сипел, выпуская пар.

— А ты что? — Магда обернулась на ходу. — У тебя кто-то есть?

— Нет, — сказала Ева. — Никого.

— И правильно. Свобода — единственное, что у нас нельзя отнять. Ну, и печень. Печень тоже нельзя отнять, но мы над этим работаем.

Она засмеялась собственной шутке, и смех у неё был заразительный — хрипловатый, совсем не девичий. Ева почувствовала укол зависти. Магда была лёгкой. Она носила свою жизнь, как расстёгнутое пальто — небрежно, но с шиком. А Ева свою — как камень за пазухой.

Они вышли во внутренний двор. Здесь было тише. Старые платаны роняли последние листья на брусчатку, и те шуршали под ногами, как бумага. Воздух пах дымом — где-то жгли опавшую листву, и запах этот был сладким, тревожным, осенним. Ева подняла голову. Небо над коллегиумом Майус стояло серым, но в его серости таился странный, приглушённый свет. Словно солнце пыталось пробиться сквозь облака и не могло, но само усилие рождало сияние.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Привыкнешь. Через месяц будешь ненавидеть этот двор. Особенно когда дождь. Здесь такие лужи, что утонуть можно. Но пока — да, красиво. Идём, опоздаем.

Старое крыло встретило их холодом. Здесь царила тьма гуще, чем в основном здании: лампы горели через одну, а окна стояли такие высокие и узкие, что свет падал лишь под определённым углом, как в готическом соборе. Стены обиты деревянными панелями, потемневшими от времени, и пахло здесь действительно как в склепе — воском, пылью, старыми книгами и ещё чем-то сладковатым, похожим на ладан. Шаги гулко отдавались от каменного пола.

— Жутковато, — прошептала Ева.

— Ага. Но атмосферно. Обожаю.

Аудитория номер одиннадцать находилась в конце коридора. Тяжёлая дубовая дверь с латунной ручкой, стёртой до блеска тысячами ладоней. Магда толкнула её плечом, и они вошли.

Внутри стоял полумрак. Высокие окна выходили на северную сторону, солнце сюда не попадало — только рассеянный, серый свет, в котором всё выглядело немного призрачным. Аудитория была большой, человек на сто, но сейчас здесь сидело от силы тридцать студентов. Они рассыпались по рядам редкими группками, оставляя между собой пустые кресла. Ева скользнула на третий ряд, с краю. Магда плюхнулась рядом, но тут же вскочила:

— Ой, я сейчас. Увидела знакомого. Надо поздороваться.

И исчезла между рядами, оставив после себя запах цитрусовых духов.

Ева осталась одна.

Она огляделась. Студенты вокруг казались ей существами другой породы. Девушки в беретах и с томиками Шульца под мышкой. Парни в свитерах с высоким горлом, которые говорили о Кракове «наш город» с той особенной интонацией, какая бывает только у тех, кто здесь родился. Они знали друг друга. Знали, куда идти после пар, где брать лучший кофе, как зовут библиотекаря в читальном зале. А Ева знала только, что у неё в сумке лежит блокнот для рецептов вместо тетради и что она третий день не может позвонить маме, потому что боится расплакаться от звука её голоса.

Она достала этот блокнот. Маленький, в клеточку, с надписью «Przepisy babci» на обложке. Мама сунула его в последний момент: «Будешь записывать, что я тебе расскажу по телефону. А то забудешь, как готовить». Ева открыла первую страницу. Маминой рукой там было выведено: «Борщ. Свёкла, чеснок, уксус». Она перевернула страницу. Пусто. Ещё одна — пусто. Она пролистала до середины и нашла чистый лист. Вырвала его аккуратно, стараясь не порвать. Положила перед собой. На дне сумки отыскалась дешёвая, с обгрызенным колпачком ручка.

И тут она поняла, что не знает, куда деть руки.

Вот странность: когда ты один в комнате, ты знаешь, чем занять своё тело. Лечь, сесть, поджать ноги, обхватить подушку. Но на людях тело становится чужим. Руки мешают. Ноги не знают, как стоять. Лицо застывает неестественной маской. Ева положила ладони на парту. Дерево было холодным и гладким, отполированным до блеска локтями поколений. Она провела пальцем по царапине, оставленной чьим-то ключом или монетой. «К+М = любовь». Интересно, К и М всё ещё вместе? Или эта надпись — единственное, что осталось от их любви?

Пылинки танцевали в луче света. Она засмотрелась на них, и мир на мгновение исчез. Остались только эти золотые точки, которые кружились так медленно, так завораживающе, словно исполняли какой-то древний, известный только им одним танец. Ева подумала: а что, если мы все — такие же пылинки? Летим в луче света, не зная, куда он нас приведёт. Сталкиваемся, разлетаемся, снова сталкиваемся. И у каждой пылинки своя траектория, своя гравитация, своя маленькая судьба.

— Слушай, ты не возражаешь?

Голос раздался откуда-то сбоку. Она вздрогнула и обернулась. Рядом стоял парень. Высокий, чуть сутулый, в кожаной куртке на размер больше, чем нужно. Тёмные волосы падали на глаза, и он то и дело убирал их пятернёй — жест привычный, машинальный, как у человека, который давно смирился с несовершенством собственной причёски. На плече висел чехол с бас-гитарой, и он придерживал его левой рукой, как придерживают ребёнка.