Лорд-дракон. Его невинная Элиза Макс Катерина Астон — последняя надежда угасающих землей. Её магия возрождения едва держит природу на плаву, а отец продаёт её богатому виконту Себастьяну Айзенбергу, чтобы спасти родовое имение от банкротства. Но в день свадьбы жених врывается в замок с ложным обвинением: Катерина не девственница. Под пытками избитый сын мельника даёт ложные показания, врачебная проверка фальсифицируется, и отец отрекается от дочери. Теперь она — бесправная узница в руках мужчины, который уничтожил её честь ради собственной выгоды. Катерина знает лишь одно: она невиновна, и молчать — значит принять смерть. ==================== Лорд-дракон. Его невинная Лорд-дракон. Его невинная Глава 1 – Схватить бесстыжую! Чтобы ни шага из замка! Тишину трапезной, где я ужинаю с отцом, разрезает грохот дверей, в помещение врывается холодный воздух и приносит вместе с собой виконта Себастьяна Айзенберга – моего будущего мужа, окруженного устрашающим кольцом охраны. Его взгляд, обычно теплый и располагающий, сейчас обжигает презрением, словно кислота. – Леонардо Астон, ты, кажется, перепутал честность с наглостью, а порядочность с мошенничеством! – обращается он к моему отцу, а голос, всегда такой мягкий, сейчас режет слух, как зазубренный клинок. Отец роняет ложку, и тонкий звон оглушает воцарившуюся тишину. Он подрывается с места, смотрит на меня вопросительным взглядом, а мое сердце болезненно сжимается, предчувствуя недоброе. – Себастьян, ты врываешься в мой дом, с порога обвиняешь в бесчестии, наносишь оскорбление моей дочери, твоей будущей жене! Как ты смеешь! – цедит мой отец, а я же ощущаю лишь ледяное онемение. Себастьян отделяется от своей охраны и уверенным шагом подходит к столу. – Смею? Да я должен был ворваться сюда с палачом и клеймом позора наперевес! – выплевывает он слова, пропитанные искренней ненавистью. – Мне донесли, что твоя дочь, леди Катерина Астон вовсе не та невинная голубка, за которую себя выдает. Что ты, – Себастьян переводит на меня уничтожающий взгляд, – не девственница! Земля уходит из-под ног. Эти слова, как удар хлыста, от которого перехватывает дыхание и полностью дезориентируют. Отец шатается, словно от сердечного приступа и хватается за край стола. Он смотрит на меня с растерянностью и ужасом в глазах. Я же чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяную пустоту. Это какой-то сон. – Это ложь! Наглая, омерзительная ложь! – кричу я, вскакивая со стула. – Себастьян, это неправда! Ты же знаешь меня, знаешь, как наш брак важен для меня. Я бы никогда не посмела так бездарно все разрушить. – Ты и твой отец пытались обмануть меня, Катерина, виконта Айзенберга! Обесчестить мой род, мой статус! – Себастьян тычет пальцем в моего отца. – Ты хотел породниться со мной, чтобы спасти свои земли, умолял, предлагал все, что у тебя есть, а взамен подсунул использованную девку! Отец со всего размаха ударяет кулаком по дубовому столу и от злости покрывается красными пятнами. – Я барон Леонардо Астон, всегда чтил и чту законы нашего короля. Честь и достоинство не променяю ни на какие земли. Я знаю свою дочь, я воспитал ее правильно, а ты смеешь говорить мне, что я обманщик и мошенник? От бури, что разворачивается в трапезной, разбегаются слуги. Кто-то скрывается за стенами кухни, кто-то жмется к стенам. Я и сама бы сейчас с удовольствием провалилась сквозь землю, но реальность оказывается совершенно непредсказуемой и жестокой. – Знаешь свою дочь? Тогда объясни это! – Себастьян выплевывает слова и щелкает пальцами. Пришедшие люди вместе с виконтом расступаются, и два охранника грубо выбрасывают в центр помещения избитого молодого человека. Сердце останавливается в ту же секунду, а мир вокруг начинает быстро крутиться. Я узнаю его. Это Джон, сын нашего мельника. Его лицо в синяках и ссадинах, рубаха грязная, в бурых пятнах, рукав оторван, а из разбитой губы сочится кровь. – Что вы с ним сделали? Зачем он здесь? – восклицаю я и, не в силах больше держать слезы, зажимаю рот ладонью, чтобы не зарыдать навзрыд. – Что Катерина, так распереживалась за своего любовника? Нужно было думать, когда раздвигала перед ним ноги! – гремит голос Себастьяна, а меня каждое его слово пощечиной ударяет. – Вот он, твой герой, Катерина! Твой возлюбленный! Тот, кто лишил тебя невинности, которую ты собиралась продать мне! Себастьян хохочет, но в его смехе нет радости, лишь злоба и презрение. Я в ужасе смотрю на Джона и понимаю лишь одно, что все это полный абсурд, какой-то сюр, спектакль. – Это ложь! – кричу я и бросаюсь к парню. Я действительно знаю его. Хотя мы и из разных слоев общества, но мы плотно общались в детстве. Еще с тех времен, когда я десятилетней девчонкой убегала из дома от надоедливых учителей и пряталась в нашей деревне среди местного населения. Так я и познакомилась с Джоном, когда в очередной такой побег я спряталась за мешками с мукой на старой мельнице, а мальчишка, который в тот день помогал отцу управляться с помолом, заметил меня, но не выдал. – Джон, скажи им правду! Скажи, что это все клевета, что мы просто дружили, – слезы текут по щекам и застилают глаза, а он все молчит. – Джон, они заставили тебя, верно? Скажи, что между нами ничего нет! Я падаю на колени рядом с парнем и пытаюсь уловить его взгляд, но Джон молчит, его глаза опущены, а тело дрожит. Под пытками и страхом он сдался и признал то, чего не было. Потому что ничего между нами нет! И быть не может! Потому что я чиста, невинна, а все слова, что вылетают из черных ртов – клевета, кому-то очень нужная ложь. Или ошибка? Страх пронизывает до костей, если сейчас что-то не предпринять, то случится непоправимое. – Вы избили его! Себастьян, зачем? Ему нужен врач, он от боли и слова сказать не может. – За то, что этот шмат мяса посмел прикоснуться к будущей жене виконта Айзенберга, он поплатился не только своим здоровьем, но и мельницей отца, – с каким-то чудовищным наслаждением чеканит Себастьян, а я поверить не могу, что он настолько жесток. – Джон! Ну не молчи! Скажи хоть что-нибудь! – трясу я парня за плечо, а он лишь ниже опускает голову, а на пол капает розовая жидкость. Он плачет? Себастьян теряет терпение и взрывается. – Посмотрите на нее! Разыгрывает спектакль невинности! Барон Астон, вы хотели использовать меня, чтобы я спас ваши прогнившие земли, а сами пытались подсунуть мне поврежденный товар! Да может быть, она уже понесла от деревенского выродка! Или это ваш недалекий план? Отец, наконец, выходит из оцепенения, но я больше не вижу на его лице былой уверенности во мне. – Себастьян, я клянусь тебе… Это какое-то недоразумение. Моя дочь Катерина – честная девушка. Она никогда бы не посмела опорочить наше имя. – Довольно! – обрывает его Себастьян, и в его голосе слышится непреклонная сталь. – Я не намерен слушать твои лживые оправдания. Ты хотел породниться со мной, чтобы спасти свою семью, но ты осмелился обмануть меня! За это ты заплатишь. За это заплатит и твоя дочь! Меня колотит нервная дрожь, ледяной ужас сковывает душу, я должна доказать, что невиновна, обязана спастись. Иначе меня ждет суд, и он будет страшнее угроз Себастьяна. – Джон, – говорю я, смотря прямо в его избитое лицо. – Скажи правду, пожалуйста. Ты же видишь, к чему приводит твое молчание. Или тебе запретили? Себастьян! Ты запретил ему говорить? Пусть скажет, что все происходящее – невероятная ошибка. Виконт склоняет голову набок, затем ухмыляясь, кивает своей охране. Те подходят, подхватывают избитого парня под руки, ставят на ноги, и я поднимаюсь следом. – Джон? Джон долго молчит, потом поднимает на меня заплаканные глаза и, наконец, открывает рот. – Да, моя госпожа, – шепчет он. – Я был с вами. Мы… мы любили друг друга. Признание Джона ударяет на поражение в самое сердце, отец бледнеет, его шатает, и он оседает на стул. А Себастьян смотрит на меня взглядом победителя, и нет в его глазах ни капли снисхождения, лишь холодное, расчетливое презрение. – Леди Катерина, ты, лживая невеста, которая посрамила мою честь. Для дальнейшего разбирательства я требую немедленной врачебной проверки. Прямо сейчас. Глава 2 Мир вокруг меня рушится. Предательство. Ложь. Боль. Я не могу поверить, что Джон, тот самый парнишка, который не раз прикрывал меня от гнева своего отца, которому я половину детства таскала деликатесы, мази для разбитых колен, который гордился тем, что мы друзья, сейчас предал меня, сказал именно то, что хотел услышать Себастьян. Пусть наши дороги с Джоном разошлись, и лет с четырнадцати, когда моя милая мама умерла, а земли стремительно стали чахнуть, мы перестали общаться, но я все равно с теплотой вспоминала своего друга детства. А он, оказывается, затаил на меня обиду? За что? Я не сломлюсь, буду бороться за свою честь. Себастьян хочет проверки? Будет ему проверка! Униженная, оскорбленная, но я докажу всем, что я не лгунья, не мошенница, что ценю честь и собственное достоинство. – Это ложь! – не своим голосом говорю я. – Он лжет! Его заставили! Но больнее всего видеть отца, который словно состарился на сотню лет, посерел, поник и сидит с потухшим взглядом. – Отец, Джон говорит неправду! Ты веришь мне? Но отец даже не поднимает на меня глаза, чем душит сильнее самой безжалостной петли. Я не могу отказаться от врачебной проверки, иначе открыто заявлю, что она меня страшит из-за раскрытия правды. Но и пройти ее – невероятное унижение. Смогу ли я потом собрать свой мир заново? Выбора нет. Если отступлю, меня ждет большее наказание, чем раздвинуть ноги перед лекаркой. Уж Себастьян прогонит меня по всем канонам наших законов. – Я чиста и невинна, – зачем-то повторяю я, но это больше никому не интересно. Себастьян усмехается. – Довольно, Катерина. Твоя ложь раскрыта. Приступайте к проверке, — приказывает он своим охранникам. Они бросаются ко мне, хватают за руки, и я понимаю, что сопротивление бесполезно. Все кончено. Я проиграла, и пусть я осознаю, что это унижение может спасти мне жизнь, все равно инстинктивно пытаюсь вырваться. – Нет! – кричу я, дергаясь от их хватки. – Не смей со мной так поступать, не смей прилюдно лишать чести! У нас есть семейный врач, отдельная комната, мы пошлем за ним! Но мой протест бесполезен. Охранники силой затаскивают меня в соседнюю комнату, которая выступает гладильной, где уже очищен стол от белья, а незнакомая мне лекарка натирает руки обеззараживающим средством. Я чувствую, как надежда гаснет, оставляя лишь страх и отчаяние. Меня укладывают на холодный стол, руки вытягивают над головой и сильно прижимают к столу, не шелохнуться. – Ноги тебе тоже держать? Или сама согнешь и расставишь? – хрипит старая лекарка, а у меня от позора перед глазами все плывет. Понимаю, что ничего не изменить, меня хотя бы не раздевают догола, поэтому сгибаю ноги в коленях и развожу в стороны. Смотрю на врача, на ее бесстрастное, истерзанное морщинами лицо и понимаю, что она лишь инструмент в руках Себастьяна. Она не остановится ни перед чем, чтобы выполнить его приказ. – Я невинна, – шепчу я, но мой голос тонет в шумном дыхании присутствующих. Они милостиво стоят над головой, по бокам от стола, но моего позора это не умаляет. Лекарка склоняется у моих ног, просовывает руки под юбку и лишает нижнего белья. Ее ледяные пальцы касаются кожи, стремительные действия выбивают дух, я закрываю глаза, ожидая неизбежного и вся содрогаюсь от страха. – Я невинна, – шепчу я снова, но никому мои убеждения не нужны. Белые стены давят, отпечатываясь в памяти лютой душевной болью и отчаянием. Отвратительный запах лекарства бьет в нос и вызывая тошноту. Себастьян стоит в углу, скрестив руки на груди, в его глазах застыло торжество. Он наслаждается моим унижением, его губы кривятся в презрительной усмешке. Как я могла подумать, что с этим человеком можно иметь дело, выйти замуж, прожить жизнь? Как я могла довериться ему, поверить его ласковым словам, обещаниям, мужскому слову? Он все это подстроил, только я не понимаю зачем. Какой во всем этом смысл? Отец. Я ищу его глазами и нахожу. Он стоит у стены, бледный и сломленный. Его взгляд полон боли и разочарования. Он молчит, не заступается за меня, не верит мне. Тяжело дыша, он отворачивается и выходит из комнаты. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, отрезая меня от единственной поддержки. Лекарка, освободив для себя доступ и изрезав мое белье, снова принимается дезинфицировать свои руки. Ее лицо – непроницаемая маска, ни тени сочувствия, ни намека на эмоции. Кажется, будто я попала в кошмар, из которого нет выхода, время здесь застыло и практически не двигается. Охранники стоят по обе стороны от стола, молчаливые и неподвижные, как статуи. Их присутствие усиливает чувство беспомощности. Я чувствую себя обнаженной и физически, и морально. Все эти посторонние люди видят меня в самый уязвимый момент, и я ничего не могу с этим поделать. Ледяные пальцы старой лекарки снова касаются моей кожи, и я вздрагиваю. Она проводит осмотр бесцеремонно и быстро. Каждое прикосновение, словно удар ножом в самое сердце. Мне хочется кричать, выть, умолять ее остановиться, но я не могу издать ни звука. Горло сдавливает спазм, слезы текут по щекам и обжигают кожу. Себастьян наблюдает за происходящим с явным удовольствием. Его взгляд скользит по моему телу, по быстро вздымающейся груди, с похотью и одновременно с презрением. Мне противно. Я хочу плюнуть ему в лицо, выцарапать глаза, но я беспомощна. Сейчас я всего лишь тряпичная кукла в его руках. Проверка заканчивается. Лекарка вымывает руки, снова их дезинфицирует, а в глазах ничего, кроме безразличия. Старуха поворачивается к Себастьяну и произносит холодным, бесстрастным голосом: – Она не девственница! Комната взрывается. Я кричу. Не от боли, а от отчаяния. Это конец. Хуже смерти. Себастьян торжествует, его усмешка становится еще шире, он подходит и наклоняется к моему лицу. – Ты лгунья, Катерина, – шепчет он. – И поплатишься за свою ложь. Отец. Я ищу его глазами, но нахожу только пустоту. Он не верит мне, оставил одну, тоже предал. И мой мир рушится окончательно. Я закрываю глаза. Пусть все закончится, пусть меня накажут, пусть убьют. Я больше не могу. Это слишком. Внутри пустота, только боль, невыносимая и всепоглощающая. Я сломана. Растоптана. Уничтожена. И скоро предстану перед позорным столбом. И это кому-то было нужно. Виконту Себастьяну Айзенбергу. Моему жениху. Моему будущему мужу. А теперь палачу. – Схватить ее и в чем есть в карету, – отдает он четкий приказ. Охранники стаскивают меня со стола и ведут на выход. – Куда ты меня ведешь? – отчаянно кричу я. – Ты знаешь. В тюрьму. И, Катерина, обещаю, первый удар плетью тебе нанесу я. Глава 3 Мне страшно, жутко страшно, отчаяние пробирает до костей, рыдания рвутся наружу, но жалости ко мне не испытывает никто. Охранники виконта крепко удерживают за предплечья. Так крепко, что я ощущаю жжение на коже под платьем, и тупую боль, после которой на руках останутся синяки. Себастьян стоит, выпятив грудь, и смотрит победителем. В его взгляде насмешка, презрение и гнусное ликование. Конечно, он же победил женщину, унизил, сломил и сейчас упечет в тюрьму. За такое нужно ордена давать, да земли в королевстве Аквилон раздавать. Я бы рассмеялась над его гордостью в победе над хрупкой баронессой, да только эта несчастная и есть я, и для меня ничего еще не закончилось. Отсюда и страшно. Себастьян идет следом, следит, чтобы я не сбежала, хотя куда мне бежать, когда мой дом здесь и другого укрытия у меня нет. Здесь и мой отец, единственный близкий человек, который остался в моей жизни. Мы всегда были поддержкой друг другу, после смерти мамы стали еще ближе. Да, он жесткий, довольно закрытый на эмоции барон, но я всегда чувствовала его любовь, заботу и тихую тоску, когда он смотрел на меня, видимо, вспоминая маму. Проходим через трапезную, слуги все еще прячутся, стол не убран, но отца здесь нет. Я встречаю его в вестибюле замка, у подножия парадной лестницы, где он сидит на последней ступени и бессмысленно смотрит в пол. – Отец! – кричу я, но он не реагирует, тогда я дергаюсь в капкане рук охранников, пытаюсь замедлить наш ход, остановиться, чтобы достучаться до папы, но у меня ничего не выходит. – Отец, ну же, сделай что-нибудь! Они увезут меня в тюрьму, а затем накажут! И на этих словах барон Леонардо Астон поднимает голову, находит источник звука и смотрит так, что у меня душа леденеет. Его светлые, выцветшие глаза стали почти бесцветными, пустыми, невидящими, но вот он находит мое лицо, и тут же мимика сменяется с безразличия на невыносимую драму. Я судорожно мотаю головой. – Нет, отец, нет! Не верь им! – кричу я, но охрана уже отворяет парадные двери, и холодный осенний воздух тут же пробирается под тонкую ткань платья. – Отец! Я невинна! У меня никогда не было мужчины! Они все лгут! Я не знаю зачем! Вызови нашего лекаря, потребуй перепроверки, добейся, чтобы меня оправдали. Это же просто, папа! Более сильную душевную боль я испытывала только тогда, когда навеки ушла мама. Все можно исправить, только смерть исправить нельзя. Вот и сейчас мне страшно, но я знаю правду и то, что все можно исправить, главное – попытаться. Отец пусть и банкрот, но у него достаточного связей и знакомств из прошлой благополучной жизни, чтобы добиться справедливого суда, пересмотра доказательств и честной врачебной проверки. Только он почему-то по-прежнему молчит. – Стойте! – приказывает Себастьян охране, и мы замираем в проеме дверей. – Леонардо, твоя дочь отправляется в тюрьму в ожидании суда и приговора. Ничего не хочешь сказать на прощание? Отец смотрит на моего несостоявшегося мужа, затем снова на меня. – Я ничем не смогу помочь тебе, – говорит папа, а на лице застывает физическая мука. – Ты опозорила наш род, меня, осквернила светлую душу своей матери. Ты нанесла оскорбление виконту Айзенбергу, вынудила его на пустые растраты на свадьбу, унизила, как мужчину перед светским обществом и втянула деревенского мальчишку в свои игры. – Нет, папа, нет! Все не так! Почему ты мне не веришь? Я же дочь твоя, продолжение твоей плоти и крови, ты знаешь меня лучше, чем кто-либо! Почему ты веришь ему? – По закону королевства и общественной этики, твой жених, с которым ты официально обручена, имеет право требовать у суда для тебя наказание, имеет право требовать морального возмещения и... отказаться брать тебя в жены. – Отец... – мой голос теперь тихий, обреченный, потому что папа совсем не на моей стороне. – При свидетелях лекарка доказала, что ты лишена невинности, а значит, виновна. – Папа, посмотри на меня, это же я, твоя Катерина, дочь, которую ты любишь, за которую всегда стоял горой. Что сейчас произошло? – говорю я все тише, потому что мой мир капля за каплей, камень за камнем, стена за стеной, рушится на глазах. – Я человек слова, Катерина, и чести. Ты понесешь наказание, расплатишься за свой поступок, а потом вернешься в стены этого замка и со своим позором проживешь всю оставшуюся жизнь. Отец с трудом поднимается на ноги, а у меня сердце сжимается оттого, как сильно он постарел за какие-то часы. – Папа, я прошу дать мне только один шанс, чтобы доказать свою невиновность. Вызови нашего врача, представь его на суде, потребуй экспертизы. Но отец снова опускает голову, разворачивается ко мне спиной и медленно идет вверх по ступеням. – Я рад, что твоя мать мертва и не видит этого позора. Иначе бы она отдала богу душу, но уже по твоей вине, – только и бросает он через плечо, а меня больно дергают и выталкивают за дверь на холодный, сырой, промозглый воздух. – Папа! – кричу я, но мой крик растворяется в темноте ночи, а массивные дубовые двери с грохотом захлопываются. Мне страшно, все еще страшно, то теперь вдвойне. Теперь не осталось надежды на спасение, на справедливое следствие, на помощь отца, на милость законов. Я женщина, которая в нашем королевстве имеет много прав, но, как оказывается, только до тех пор, пока это угодно мужчинам, а когда нет, мы становимся вещью, инструментом для достижения цели. И у Себастьяна есть цель, иначе, зачем все это? Я осталась одна на один со своей бедой и со своим врагом. Нет в моей жизни близких, теперь нет и отца. Он отказался от меня, предал свою кровь, оставил единственное дитя на милость судьбы. Больно, невыносимо тоскливо, мучительно одиноко. Отчаяние кроет так, что хочется рухнуть посреди двора на сырую землю, накрыть голову руками и завыть что есть мочи, завыть так, чтобы злые души льдом покрылись. Но меня бесцеремонно ведут по мощеной дорожке из черного гранита через весь парадный двор в тонких тканевых балетках, домашнем синем платье, которое совсем не защищает от пронизывающего ветра, под юбками которого искромсано белье, плечи открыты, а волосы растрепаны. Я иду, с трудом перебирая ногами, смотрю на ночное серое небо, на довольное лицо Себастьяна и понимаю, что я отчаянно хочу жить. Я не сдамся, я буду бороться до последнего, не опущу рук, не опущу головы, обязательно выстою и вернусь домой. Вернусь наказанная и опозоренная, но докажу хотя бы отцу, что я не лгала, никогда не обманывала его. Обитая черным полотном карета, милостиво распахивает передо мной двери, и меня грубо, совершенно не как леди, заталкивают вовнутрь. Одна радость, здесь намного теплее, чем снаружи. Но плюсы быстро меркнут, когда напротив меня усаживается Себастьян. Почти не дышу, сглатываю комок напряжения, карета трогается и, мерно покачиваясь, мы отправляемся в путь. Только мой жених все не сводит с меня испепеляющего взгляда, смотрит так, что мороз идет по коже, и мрак забирается в самую душу. В его глазах похоть, злая, бесчувственная, нечеловеческая жажда. – Ты красивая, Катерина, – холодным и насмешливым тоном говорит Себастьян, а затем его глаза сужаются. – Красивая и аппетитная. Он хмыкает, а затем неуловимо выкидывает руку вперед, хватает мое запястье и резко, одним рывком подрывает меня с лавки, тянет на себя, и я по инерции падаю к нему на колени. Стальные тиски обхватывают за талию и шею, не встать, не пошевелиться, но паника накрывает не поэтому: мягким местом под собой я ощущаю твердое мужское достоинство, которое стремительно увеличивается в размерах. Замираю, не дышу, а Себастьян перемещает руку с талии мне на бедро, наклоняется к моему уху и хрипит севшим голосом: – Нам нужно довести одно дело до конца, после чего ты станешь моей безродной, нищей, бесправной подстилкой, пока мне не надоест. Глава 4 Когда я прогневала бога, что он позволяет всем этим несчастьям обрушиться на мои хрупкие плечи? Я Катерина Астон, баронесса земель Астон двадцати одного года отроду, родилась и всегда проживала в фамильном замке в окружении любящих меня людей. Отец, Леонардо Астон, местный барон, который служил верой и правдой нашему королю, управлял своими землями, поднимал уровень жизни своего народа. Он любил меня, редко это показывал, но никогда не обижал, не повышал голоса и даже позволял забираться к нему на колени и сворачиваться комочком. Моя мамочка Летиция Астон была нежной и любящей женщиной, обладала магией земли, благодаря чему, сколько я себя помню, наши земли были самыми плодородными и черноземными. Вокруг всегда пестрила зелень, густые леса с уникальной фауной, поля колосились рожью и пшеницей, в садах зрели наливные яблоки, пахучие персики, сочные груши. Но самым главным нашим достоянием был лен, который выращивался не только для местного производства тканей и масла, но и отправлялся в разные точки нашего королевства. Торговлей занимался отец, а за плодородность земли отвечала мама. Наш народ жил в достатке, продавал в соседние земли свой урожай, да и сам никогда не был голодным. Все изменилось, когда умерла мама. Мне было четырнадцать, когда она неизлечимо заболела, а вернее, просто начала терять силы, энергию, лишаться поддержки магии, пока окончательно не слегла. Каких только лекарей не привозил к ней отец, но никто не мог понять, что за недуг одолел баронессу Астон и, соответственно, никакое лечение не помогало. Я ходила тише воды, ниже травы, отец практически перестал выходить из своего кабинета, только слуги планомерно передвигались туда-сюда, выполняя свою работу. Одним ранним утром я проснулась не от шума или криков, а от гробовой тишины. Сразу почувствовала неладное, побежала к маме, но застала там отца, сидевшего на коленях перед ее кроватью. Я припала к стене, скатилась по ней на пол и тихо заплакала. Мама спала. Вечным сном. Наутро после похорон из наших земель словно ушла жизнь. Зримо сразу ничего не изменилось, но внутренне это почувствовал каждый. Мама своей магией поддерживала силу плодородия, но она лишь усиливала то, что было даровано природой, и очищала, если какая хворь приходила на поля и в сады. Мама не была источником жизни земли, поэтому причин увядания деревьев и растений не понял никто. И тем не менее, первый же год был не таким урожайным, как века до этого, затем наступило следующее лето и осень, и следующие, и обстановка только ухудшалась. Люди стали жаловаться на скудный урожай, отсутствие провизии на зиму и на продажу, а, соразмерно, и денег. Спустя три года многие опустили руки и стали покидать наши земли. Упадок земель и урожай льна привел к упадку в торговле, а соответственно влияние отца со временем сошло на нет, наш доход снизился, денег стало не хватать, и от нас потихоньку начали уходить слуги. Я слышала, как шептался народ, что с уходом Летиции, ушла и жизнь с территорий Астон, что земли опустели, а флора и фауна оскудела. Многие смотрели на меня, как на последнюю надежду и ждали моего восемнадцатилетия. Если магия у девочки не пробуждается в раннем детстве, то в следующий раз ее время придет только в восемнадцать лет. А так как магия во мне спала, никто не мог предположить, что в итоге родится, но целых четыре года, со дня смерти мамы, самые добросердечные молились, чтобы во мне проснулся дар земли, плодородия или что-либо подобное. И вот это свершилось. Ровно в полночь мое тело завибрировало, закололо, запекло, и когда через каждую пору вырвался магический свет и осветил мою комнату, я поняла, что теперь и я имею ценность в этом королевстве и возможно принесу пользу. Я не стала обладательницей магией земли или еще какой стихии, во мне проснулась магия возрождения природы на грани увядания. Из века в век всегда так происходит, если в мире есть конкретная проблема, девочки с магией этого направления и рождаются. Мама говорила, что когда в королевстве была десятилетняя эпидемия телесной рогожи, у многих восемнадцатилетних девиц пробудилась магия лекарей и целителей. Так вот и меня природа призвала помочь своим же землям, но то ли я настолько слабая магичка, то ли земли так крепко заболели, что их полностью возродить невозможно, но, сколько бы я энергии ни отдавала земле, опустошая порой себя до дна, этих сил хватало лишь на несколько месяцев, до тех пор, пока я не восстанавливалась и не готова была снова кормить природу собой. Так продолжалось, пока однажды отец не привел в замок мужчину, не приказал оставшимся слугам накрыть стол в трапезной, а мне, как хозяйке по достоинству принять гостя. Я исполнила волю отца, как впрочем и всегда, только не нравился мне взгляд мужчины, претила его слащавая улыбка и скользкие комплименты, а когда гость ушел, тогда-то отец и раскрыл мне причины его появления. Виконт Себастьян Айзенберг, наследник графа Айзенберга, владелец больших земель, преимущественно занятых лесными угодьями и главный управляющий отцовского дела – производства строительного дерева. Высокий, с аристократичной внешностью, темноволосый, с острым взглядом, он мог бы считаться для меня привлекательным, если бы не внушал чувство опасности, недоверия, хитрой натуры. – Катерина, наши земли истощены и больше не могут кормить нас и наш народ. Люди недовольны, требуют изменений, ты не в состоянии удержать в земле силы, мы быстро и неизбежно банкротимся, замок содержать не за что, платить слугам тоже. Мы катимся на дно, Катерина, и если ничего не сделать, придет день, когда люди поднимут восстание, король обратит на нас внимание, нас лишат нашего имущества и продадут с молотка за гроши какому-нибудь вассалу. – Отец, ты говоришь страшные вещи. Не может же быть настолько все плохо. Должен быть выход, – с наивным максимализмом юной девы я тогда смотрела в глаза отца и надеялась, что он сильный, мудрый, смелый решит наши проблемы, как решал, когда была жива мама, сумеет найти способ все изменить, а я ему помогу чем смогу. – И он есть, Катерина. Это виконт Себастьян Айзенберг. Он пришел ко мне сам и предложил сделку. Отец трет лицо грубыми ладонями, славно пытается выиграть время, собраться с мыслями, а затем, снова смотрит на меня. И этот взгляд мне не нравится. Этот взгляд говорит о том, что именно у меня выбора нет. – Говори, отец, – тихо прошу я, понимая, что уже на что-то обречена. – Он богат, имеет влияние, плюс власть его отца ему в помощь. Они строят дома, да что дома, создают на пустых местах новые деревни, селения, а людей обеспечивают работой. – У нас есть дома и деревни, – тихо возражаю я, но сама с ужасом понимаю, куда клонит отец. – Да, только мы больше не можем содержать их, не может обеспечить людей необходимым, а большая часть из них осталась без работы, как только лен больше не взошел на наших полях. Прячу руки, сцепляю их в замок, чтобы отец не увидел моей нервозности. Я должна думать объективно, рационально, головой, а не сердцем, но у меня плохо получается, потому что сейчас то, что я так люблю, то, что я знаю как мой дом, то, где началась моя жизнь, где прошло детство, где нашла покой моя мама, хотят забрать и переделать. – Папа, не томи, говори как есть. Я достаточно взрослая, чтобы принять любое твое решение. – Я рад, что ты так говоришь, Катерина, потому что выбора нет. Я долго думал над его предложением и понял, что так для всех будет лучше. – Как же долго, отец, если виконт Себастьян приходил к нам только сегодня? – Нет, дочь, встречался я с ним с неделю, а то и больше назад, а сегодня он приходил по другому поводу. К тебе. – Что ты имеешь в виду? – и тут моя интуиция начинает кричать. – Виконт Себастьян Айзенберг готов не только вложиться в наши земли, чтобы снова поднять экономику и создать рабочие места, но и выкупить у нас их, чтобы мы не остались без средств к существованию. – И что же он хочет взамен? – спрашиваю я, но ответ услышать не готова. Отец тяжело вздыхает, а затем отвечает. – Тебя. Но со странным условием. Глава 5 Я долго рыдала в подушку, долго сокрушалась своей доле, но понимала, выбора нет. Я согласилась стать женой уважаемого виконта Себастьяна Айзенберга, согласилась отдать ему свою жизнь, а он в ответ получил не только жену с полезной магией, но и две с половиной тысячи акров земли, которые обязуется поднять и завещать нашим детям. Не такая уж у меня и незавидная участь представлялась, учитывая статус и внешность будущего мужа, пока он не показал свое истинное лицо. – Нет! Пожалуйста, отпусти! Не надо! – кричу я и пытаюсь вырваться, но Себастьян силен, как зверь или это я настолько слабая, что обречена на его унижения. – Не рыпайся, Катерина, все равно возьму. Не сейчас, так после исполнения приговора. Твое нежное тело будет моим. Я так хочу. Поэтому давай, красавица, раздвинь ножки, тебе понравится, – хрипит Себастьян мне в ухо, и одновременно с этим я слышу в его голосе смех и угрожающие ноты. Нет ничего опаснее сумасшедшего маньяка, которого сопротивление жертвы только больше распаляет и приносит удовольствие. Но я не могу сидеть смирно, брыкаюсь, извиваюсь, но ненавистные, грубые руки все равно пробираются под платье. Одна спускается по шее и наглым образом зарывается в лиф, больно обхватывая и сжимая девичью грудь. Другая поднимает подол платья, скользит по ноге в чулках и практически добирается до искромсанного лекаркой белья. – Ты лживый и мерзкий змей, ты оболгал меня, а теперь хочешь скрыть следы своего вранья! – кричу я и царапаюсь, но этому гаду все нипочем. – Ты знаешь, что я легко докажу свою невинность. Отпусти! Я не позволю тебе тронуть меня. Дергаюсь так, что заряжаю локтем в печень моего жениха, а тот от боли только сильнее в ярость приходит, а от черноты его глаз люто страшно становится. Себастьян снова хватает меня за шею, буквально отдирает от себя и со всей силы швыряет на диванчик напротив. Валюсь кулем, головой ударяюсь о деревянный фриз спинки и дезориентированная съезжаю на подушки. Сверху тут же наваливается Себастьян, лицо разъяренное, в глазах бешенство, я упираюсь руками ему в грудь и не позволяю приблизиться вплотную. Но какие силы у меня, и какие у мужчины надо мной. Хлесткая и довольно увесистая пощечина откидывает мою голову в сторону, а перед глазами мельтешит и звенит пространство. Обмякаю на миг, но этого достаточно, чтобы Себастьян впился противными губами мне в шею, смял грудь в руке и расположился у меня между ног. Слезы душат, отчаяние кроет так, что выть хочется. Очередная, даже слабая попытка сопротивляться заканчивается ударом по лицу. Понимаю, что зверь почувствовал власть над жертвой и вкус ее неволи, ему нравится применять ко мне силу, нравятся мои слезы и страх. И когда подол моего платья уже достиг бедер, когда от ударов уже жгут губы, а я прикрываю глаза и молю бога забрать мое сознание, карету резко ведет, и она тормозит, а кучер на козлах что-то бранно кричит в ночь. Себастьян с недовольным, злым и немного взволнованным видом замирает, смотрит в окно и, чертыхаясь, отпускает меня. Усадив меня вертикально, он близко наклоняется к моим губам и с такой ненавистью шепчет, что сердце от страха сжимается: – Если хотя бы слово пикнешь, я сожгу твой замок вместе с твоим предателем отцом, – затем он возвращается на свое место, поправляет одежду и кивает на меня. – Поправь платье, а то, как распутная девка сидишь, вся растрепанная. Как завороженная, а скорее ко всему безразличная, кроме монстра напротив, поправляю лиф платья и волосы, расправляют юбки и передвигаюсь в самый дальний угол диванчика, словно это спрячет меня от сальных глаз моего жениха. Себастьян выглядывает в окно, собирается выйти и разобраться, в чем дело и кто посмел помешать движению кареты, как дверь сама открывается и из темноты ночи раздается громкий, уверенный голос. – Доброго вечера, милорд. Капитан городской стражи Харвард беспокоит. – И что тебе надо, капитан Харвард? – недобро говорит Себастьян, но тон старается усмирить. – Патруль сообщил, что в округе прячется группа преступников, они голодны и без коней, – декламирует капитан Харвард. – Я при чем здесь? – Мы сопроводим вас до стен города во избежание нападения. Обычная практика для знатных особ. Прошу прощения, милорд, но это не обсуждается. – Черт-те что, – плюется Себастьян. – Сопровождайте. Одним быстрым движением капитан Харвард запрыгивает к нам в карету, усаживается на диван рядом с Себастьяном и ловко закрывает двери. – С чего вы расселись здесь, капитан? Со мной едет леди. – Добрый вечер, миледи, – приветственно опускает голову капитан Харвард и совершенно невозмутимо отвечает Себастьяну. – Прошу меня простить, такие правила. Снаружи вас сопровождает еще четверо стражников на конях. Вместе с капитаном в карету залетает холодный воздух, сырость пробирает до костей, поэтому я обнимаю себя руками и отворачиваюсь к окну. Не смотрю ни на Себастьяна, ни на капитана, желаю лишь, чтобы последний как можно дольше не покидал нас, потому что в его отсутствие мой несостоявшийся муж окончательно слетит с катушек и выместит на мне всю злость. Карета стремительно приближается к городским воротам, а я так и сижу, отвернувшись к окну. Чего я боюсь? Что капитан увидит побои на моем лице? И что? Он никогда не посмеет вмешаться в дела светской пары, а посмей я попросить у него помощи, мужчина лишь извинится и откажется. Кто он, а кто Себастьян? Да и змей этот потом со мной знатно расквитается. Мне никто не сможет помочь, я официально обручена с виконтом Айзенбергом, и он имеет все полномочия на меня. Нет, бить женщину неуважительно даже в мужском обществе, но считается личным делом каждого. И пока женщина официально не попросит помощи и не обратится в суд, вмешаться в дела семейные никто не имеет права. – Пр-р-р, – доносится из-за стены кареты. Мужчины выглядывают в окно каждый со своей стороны, а я невольно смотрю на них и ловлю на себе задумчивый и оценивающий взгляд капитана Харварда. Стремительно отворачиваюсь, но успеваю заметить его хмурые брови, стиснутую челюсть и презрительный, короткий взгляд на Себастьяна. – До свидания, капитан Харвард. Городские ворота на пути, – нетерпеливо напоминает Себастьян о том, что стражнику пора ретироваться. Капитан Харвард медлит, затем кивает головой. – До свидания, милорд. До свидания, миледи, – капитан еще раз оценивает нашу пару, а затем покидает карету. Мы снова остаемся одни, и я ощущаю на себе недовольный взгляд Себастьяна, но карета движется недолго, вскоре за окном я замечаю высокие, серые стены тюрьмы и часовых, что ходят дозором среди колючей проволоки. – Ничего не закончилось, Катерина, – ухмыляется Себастьян. – Время в тюрьме тянется медленно и мучительно, а узники готовы на все, лишь бы получить лишнюю краюху хлеба или дырявое одеяло. И ты попросишь. А я назову цену. Глава 6 Я сглатываю ком в горле, когда карета останавливается у мрачных стен тюрьмы. Себастьян смотрит на меня, но в его глазах нет ни капли сочувствия, только злорадство и обещание грядущих мучений. – Помни, что я сказал, – цедит он сквозь зубы и кивает стражникам, ожидающим у дверей. Дверь кареты распахивается, грубые руки хватают меня и вытаскивают наружу. Тонкое домашнее платье не защищает от пронизывающего ветра, я дрожу всем телом, но скорее не от холода, а от ужаса. – Идем, аристократка, – грубо бросает один из стражников и толкает меня вперед. Себастьян остается в карете, а его лицо видится темным и устрашающим пятном в окне. Стражники не задают вопросов, не уточняют, по какому поводу прибыли господа, они молча заключают мои руки в тиски своих и ведут в ад. Себастьян заранее все спланировал, договорился, заплатил кому надо, поэтому здесь мне никто не поможет, никто не заступится и будет только так, как хочет виконт. Внутри тюрьмы пахнет сыростью, гнилью и человеческим горем. Факелы, прикрепленные к стенам, бросают дрожащие тени, искажая и без того жуткий вид этого места. Коридоры узкие, каменные стены исполосованы чьими-то ногтями в мольбе о пощаде. Я слышу стоны, крики и приглушенные рыдания, доносящиеся из-за решеток камер. Меня тянут по коридору, словно я бродяжка, которую обвинили в воровстве и не заслуживает даже шанса доказать свою невиновность. Тканевые балетки скользят по мокрому полу, и уже все насквозь промокли, а платье цепляется за выступы на стенах и беспощадно рвется на лоскуты. Нет, здесь меня слушать не станут, здесь лишь могут причинить новую боль, посильнее той, что нанес Себастьян или лекарка, здесь это в удовольствие надзирателям, поэтому лучше лишний раз молчать. Наконец, меня бросают в камеру. Это даже камерой сложно назвать, скорее, каменный мешок. Холод проникает до костей, а запах плесени и нечистот режет нос. В углу валяется кучка сырой соломы, вот и все мое ложе. Дверь с лязгом захлопывается, и я остаюсь одна. Я без сил, но в абсолютном ужасе от происходящего прижимаюсь к стене, обхватываю себя руками и пытаюсь согреться. Тщетно. Холод пронизывает каждую клеточку, тело уже трясет, знобит, стопы заледенели, и для пущего издевательства, для узников не предусмотрены никакие тряпки, чтобы хоть как-то укрыться. Я дрожу, слезы катятся по щекам, и мне жутко страшно. Страшно от ожидания утра и суда, от неизвестности, от понимания, что Себастьян всех купил, и доказать свою невинность мне просто не позволят. Окончательно устав и ослабев, присаживаюсь на сырую солому и подтягиваю к груди колени. Как могу, обнимаю себя, но согреться в таких условиях просто невозможно. Ночь тянется бесконечно долго. Каждая минута кажется вечностью, я слышу, как бьются капли воды о бетон, как скрипят над головой половицы, как стонут заключенные в соседних камерах. Кажется, что вся тьма этого мира сосредоточилась здесь, в моей камере, в этой тюрьме, и конца этому не видно. Я проваливаюсь к влажной стене и пытаюсь уснуть, но холод и страх не дают мне сомкнуть глаз. В голове всплывают обрывки воспоминаний: дом, отец, мама, мечты о счастливой жизни или хотя бы просто о тихой и стабильной. Все это кажется таким далеким, таким нереальным, словно я смотрю на свою жизнь со стороны. А затем я вспоминаю отца сегодня, его пустые, наполненные болью глаза, а затем безразличные, отрешенные, категоричные. Он отказался от меня, не поверил, предал единственную дочь, своего ребенка, и я не пойму почему. Я, может, и не была последнее время близка с отцом, как если бы у него был наследник, но я все равно когда-то была его принцессой, а после смерти мамы мы молча, без каких-либо признаний просто были друг у друга. Ведь больше близких людей в окружении у нас нет. Почему отец отдал меня Себастьяну? Он же знал, что мне грозит за измену жениху, за нарушение слова о моей невинности, за позор и оскорбление, которое я нанесла имени будущего мужа своим бесчестием. Знал и все равно позволил увести в тюрьму. А еще мне непонятны причины поведения самого Себастьяна. Он же сам пришел и предложил отцу сделку: он поднимает наши земли, а я выхожу за него замуж. И главным его условием было то, что свадьба и первая брачная ночь состоятся только после того, как мне исполнится двадцать один год. Мне исполнилось, свадьба должна была состояться через неделю, но вдруг все перевернулось вверх дном. Зачем меня обвинять в том, что я не совершала? Зачем намеренно позорить свое и мое имя? Зачем подвергать меня унижению и прилюдному наказанию, которое вынесет суд? Если я больше не нужна, как жена, можно было просто тихо разорваться помолвку. Под утро я чувствую, что силы покидают меня, дрожь становится все сильнее, в глазах темнеет, и я почти теряю сознание. Просто хочу проснуться и обнаружить, что это был всего лишь страшный сон, но это не так, это реальность. Жестокая и безжалостная реальность. И тут, сквозь пелену забытья, слышу звук открывающейся двери. В камеру входит тюремный надзиратель, его лицо грубое и опухшее, а глаза блестят нездоровым блеском. – Ну что, аристократка, загрустила? – ухмыляется он, приближаясь ко мне, а я узнаю в нем того, кто забирал меня из кареты. – Не переживай, я тебя развеселю и привет тебе от твоего женишка толстосума передам. Он хватает меня за руку, тянет на себя, а я обессиленная и растерянная пытаюсь оттолкнуть эту тушу от себя, вырваться из цепкого захвата, но сил почти не остается, я лишь бессмысленно стучу кулачками по толстой шкуре и буквально задыхаюсь от запаха пота и дешевого пойла, которым смердит страж. – Отпустите меня! Не трогайте! – хриплю я севшим от холода голосом и захлебываюсь слезами. Но моему палачу все равно, у него есть цель, команда, приказ, за который ему заплатили, и он обязательно исполнит его, еще и получит удовольствие. Его руки грубо ощупывают меня, пытаются забраться под юбку, я чувствую отвращение, ужас и бессилие. Неужели это конец? Неужели меня ждет еще и это? Не могу поверить, что Себастьян настолько жесток, что готов скрыть следы своей клеветы таким способом. – Не рыпайся, куколка, – хрипит он мне в ухо. – Все равно никому не нужна. Здесь ты моя, от меня зависит, в какой нужде будут проходить твои ночи. Страж валит меня на вонючую солому, подминает меня под себя, огромной лапищей сцепляет запястья над головой и задирает юбку. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы это все поскорее закончилось. Мне никто не поможет, а я слишком слаба перед этим насильником, и сопротивление бесполезно. И когда я уже мирюсь с тем, что обречена быть изнасилованной, за стеной моей камеры начинается дикий женский вой, оглушительный стук о металлические оконные решетки и громкие выкрики в пустоту тюремного двора: – Страж бесчестит баронессу Астон! Страж бесчестит баронессу Астон! Страж бесчестит баронессу Астон! А дальше все происходит как в страшном сне. Мой насильник подрывается вместе со мной, как с тряпичной куклой, быстро соображает, что происходит, откидывает меня обратно на солому, да так крепко, что я ударяюсь головой о стену, затем с диким ревом вылетает из моей камеры и, видимо, залетает в соседнюю. Потому что из-за стены сначала слышен смех сумасшедшей женщины, затем глухой удар и тихий стон. Я лежу не живая и не мертвая, уже все равно, что солома гнилая, что холодно и сыро и что, скорее всего, здоровой отсюда я не выйду, а страж с грохотом запирает мою дверь и уходит ни с чем, обещая, конечно же, вернуться. – Ты цела? – слышу приглушенный с нотками страданий женский голос. Веду глазами по стене и нахожу у пола квадратное отверстие, чуть припорошенное соломой. Отверстие небольшое, максимум пролезет рука, но благодаря этой дыре, я и слышу соседку. – Эй, Астон, цела, спрашиваю? – женщина кашляет, стонет, но тон остается воинственным. – Цела, – хриплю я. – Спасибо вам. И простите. – За удар в живот? – смеется женщина и снова кашляет. – Да, вы пострадали из-за меня. Кто вы? И почему мне помогаете? – Неважно кто я. А благодарить будешь не меня. Глава 7 *Себастьян* Чувствую себя победителем, которого сейчас будут превозносить до небес. Никчемный барон Астон, как и его дочь Катерина даже не поняли, как я протянул их по своему плану за шиворот и бросил в грязь, словно бездомных собак. А очень скоро они такими и станут, только старика я отошлю в дальние края каким-нибудь наблюдателем, а с дочерью на славу повеселюсь. Но сначала перерою все их земли, если понадобится, переверну замок и достигну поставленной цели Альянса. Карета подъезжает к старому и мрачному особняку графа Правра, пожилого господина, который живет с оравой слуг и своим давно немолодым сыном, лордом Правром-младшим. Кованые черные решетки ограждения разъезжаются, и кучер сворачивает на территорию особняка. На улице поздний вечер, но в окнах практически нигде не горит свет, освещается лишь парадная дверь и холл дома. Спускаюсь по ступеням кареты, и для меня тут же распахиваются входные двери, а все потому, что меня очень ждут. Слуга учтиво кланяется и показывает мне на дальний кабинет, где наверняка уже все собрались и ждут только меня. Расправляю плечи, поднимаю выше голову и твердым шагом вхожу в помещение. Настроение на высоте, стратегия исполняется идеально, но когда я вижу в углу дивана графа Правра, рядом его сына, за дубовым столом мрачного главу Альянса Теней лорда Джона Мариса и рядом еще троих хмурых членов сообщества, моя уверенность трещит и дает задний ход. – Добрый вечер, господа, – почтительно кланяюсь я и делаю вид, что не понимаю, в чем причина досрочного сбора. – Лорд Марис, граф Правр. По какому поводу собрание? Еще и таким малым составом. – Считаешь, тебе, виконт, недостаточно одного моего присутствия? – громким и крайне недовольным басом говорит глава Альянса. – Все мое уважение вам, лорд Марис. Я только спрашиваю, что на повестке дня. – А на повестке дня, Себастьян, твоя тупость и тщеславие! – глава ударяет мощным кулаком по столу, да так, что книги подскакивают, а я, пусть и не подаю вида, но напрягаюсь. – Прошу объяснить, в чем дело, милорд. До тех пор я воспринимаю ваши слова за оскорбление, – я тоже говорю громко, но перестаю понимать, какого черта здесь происходит. – За оскорбление? – глава упирается ладонями в столешницу и медленно поднимается. – Ты пес смердящий, что о себе возомнил? Тебя посвятили в ряды членов могущественного Альянса Теней, тебе оказали честь стать частью нашего великого дела, отвели самую ответственную должность в плане, все обсудили, рассказали, четко поставили задачу, а ты что творишь? Что, я спрашиваю? Отвечай! Стискиваю челюсть, знаю, что переходить границы дозволенного нельзя, я слуга Альянса, и если нанесу оскорбление главе, понесу суровое наказание. Медленно тяну носом воздух, успокаиваю ярость, вспоминаю, что сегодня провернул отличный финт и снова уверенно смотрю в глаза лорда Мариса. – Простите, я не понимаю, что конкретно, по-вашему, вышло из-под контроля. – То есть ты изменил ход стратегии и говоришь мне, что у тебя все под контролем? – Да, именно так. Глава Альянса поджимает губы, коротко кивает и обратно садится в кресло. Это обманчивый маневр, видно, что он злится, ноздри, как паруса, раздуваются от гнева, но я всячески делаю вид, что ничего не замечаю. – Ладно, виконт Айзенберг, рассказывай свой замысел. – А что рассказывать? Моя задача была прибрать к рукам земли барона Астона, стать собственником его территорий и расположиться на них, на правах хозяина. – Так, пока верно. – Для этого я заключил с ним сделку, и в обмен на подъем его селения, я забираю Катерину Астон в жены, с условием, что свадьба состоится после ее двадцать первого дня рождения. – Дальше. Это мы с господами знаем. Почему ты посмел самовольно нарушить план действий и поставить под угрозу крайне важное дело? – снова гремит грозный голос главы. – Какая угроза, милорд? – уже и я начинаю выходить из себя, но изо всех сил держусь. – Цель – земли. Земли, через два дня будут у меня. – Ты идиот, – глава Альянса снова подрывается и кивает головой в мою сторону. Откуда ни возьмись ко мне с двух сторон подходят каратели Альянса, подхватывают под руки, и в живот летит нехилый удар, выбивая из меня весь дух. – Скот ты проклятый! – гремит глава, пока я пытаюсь откашляться и восстановить дыхание. – Земли Астон ничего не стоят без баронессы. Только она может дать нам ориентир для поиска, только по женской линии знают ответы, которые ты, как будущий муж должен был раздобыть для нас. А ты, ирод, обвинил баронессу в бесчестии и кинул в тюрьму. Да, ты отберешь земли в качестве компенсации за оскорбление и позор твоего имени, только она теперь не раскроет тебе свои карты. Идиот. – Простите меня, лорд Марис, но вы не правы, – смею говорить я против слов главы. – Если бы я женился на баронессе и даже при условии, что ее отца я бы отослал в дальние земли, она бы все равно имела вес на территориях, а так же как жена претендовала бы еще и на мое имущество. А, не дай бог, дети? А так, я обвиняю Катерину в измене, отбираю у нее и отца все земли в качестве моральной компенсации, лишаю их крыши над головой, а потом милостиво забираю ее себе персональной девкой для ночных утех. По сути, мы остаемся с тем же итогом, который изначально был задуман, только я не обременен узами брака, и на правах хозяина переворачиваю все вверх дном и нахожу вам то, что вы так жаждите. А запуганная, нищая и униженная баронесса захочет рассказать мне намного больше, чем уверенная в себе жена виконта. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌– Если так сложится, как ты говоришь, тогда наказание я с тебя сниму, но на данный момент я понимаю, что ты, поддавшись своему эгоизму, подвел всех. Запугать ты мог Катерину и в статусе жены, ее отец не имеет больше власти, а связи с каждым днем все слабее, а так ты решил рискнуть всем, ради своей гордости. А что ты, виконт, будешь делать, если баронесса сможет доказать на суде, что невинна? А? А если она настолько гордая, что скорее умрет от рук разбойников, чем приползет к тебе и станет твоей шлюхой? Женитьба гарантировала близость к ее телу, а теперь гарантий нет. – Что вы хотите сказать, глава? Можно пойти на мировую и просто разрешить ей жить в своем доме в качестве прислуги, например. А за теплое место ее язык и развяжется. – Нет, ты круглый идиот, виконт! – начинает плеваться лорд Марис, а я получаю новый удар под дых. – Да, что такое? – хриплю я, еле устояв на ногах. – А то, что нужная нам и единственная подсказка, без которой ничего не получится, проявится на потомке по женской линии Астон, только после двадцати одного года ее жизни и в момент лишения невинности. А ты, мало того что не женился на нужной нам девице и не принес необходимую информацию, так еще и лишил себя доступа к ее телу и девственности. – Вы не сказали о таких нюансах, – пытаюсь оправдать себя я. – Тебе сказали только то, что следовало знать на данный момент. Ты должен был сначала завоевать наше доверие, а ты, Себастьян, облажался. Мне ничего не остается делать, как избавиться от тебя, потому что ты слишком много знаешь, а в дело внедрить другого человека, более умного и сообразительного, чем ты. – Постойте! – дергаю руками, но каратели выше меня и сильнее, они из рода кадонских великанов, их не одолеть в рукопашном бою. – Я все исправлю! Клянусь! Слово даю! Еще до рассвета баронесса Астон лишится девственности, и через день, когда мне дадут плеть на правах потерпевшей стороны, я оголю ее спину, запомню проявившиеся ориентиры, а затем каждым ударом буду оставлять кровавые раны, чтобы больше никто ничего не смог рассмотреть. Глава 8 Я не замечаю, как выключаюсь, потому что резко, очень неприятно и испуганно подрываюсь на соломе от жуткого скрежета металла о металл и насмешливого мужского голоса: – Кто не сдох, ловите жратву, а то будете слизывать с пола. Оглядываюсь, плохо соображаю, где я и что происходит, но время потихоньку набирает обороты и пробуждает память. Господи, это все не сон, совсем не сон. Я в тюрьме, отец бросил, жених предал, а ночью меня пытались изнасиловать. Женщина! Бросаюсь к отверстию в стене у пола и негромко зову. – Эй, вы там? Как вам зовут? Ответьте, пожалуйста! Но в ответ тишина. – Девушка, милая, с вами все в порядке? – взволнованно зову я, но мне никто так и не отвечает. Разгребаю у отверстия солому, наклоняюсь ниже, нет, полностью ложусь лицом на пол, чтобы заглянуть в соседнюю камеру и хоть что-то рассмотреть. Увидеть удается немного, но в том пространстве, что доступно глазу, никого нет. – Чего разлеглась, девка? Хочешь жрать с пола? Ну, лови. Грязный, обрюзгший мужчина низкого роста и явно не знающий недостатка в еде, открывает в решетке окошко, просовывает миску с какой-то оранжевой жижей и бросает ее на пол. Миска ожидаемо падает набок, а содержимое выливается и растекается по грязному, бетонному полу. – Жри теперь так, раз булки поднять не захотела, – ржет надзиратель, закрывает окошко и двигается дальше, но затем тормозит, делает шаг назад и скалится. – Один раз предлагаю, и лучше бы тебе со мной дружить, девка. Хочешь, принесу шмат зажаренной телячьей ноги со стола начальника? Смотрю на надзирателя, на его самодовольное и хитрое лицо и понимаю, что за такое благо он запросит слишком высокую цену, но я не ела со вчерашнего вечера, да и в трапезной за ужином практически не успела ничего попробовать, и сейчас в желудке нещадно скулит от голода. – Скажите, пожалуйста, а в камере за стеной кто-то есть? – Шлюху ночью увели, развлекла скучающих стражей и отбыла к родимому отцу, – и надзиратель возводит руки к потолку и туда же поднимает глаза. Страх волной проносится по телу, и меня передергивает от ужаса. Эта несчастная спасла меня ночью, а сама богу душу отдала. Неужели ее наказали из-за меня? Или за другое отмучилась? Отчаяние охватывает с новой силой, в груди нещадно сжимает вина, я обхватываю себя руками, подтягиваю к груди колени и начинаю скулить от ощущения обреченности. – Я тебе и одеяло теплое принесу. Хочешь? – снова берется за свое надзиратель. – Что вы от меня хотите? – тихо, но надрывно спрашиваю я, но скорее уже на грани притаившийся истерики. – Ничего особенного, только твой свеженький рот и мягкие, пухлые губки на моих изнывающих по девке чреслах, – страж хватает себя за достоинство между ног и с какой-то глупой гордостью сдавливает, показывая мне их размер, а сам скалится гнилыми зубами и осматривает меня похотливым взглядом. – Я не шлюха! – вскрикиваю я и давлюсь первым всхлипом. – Я баронесса Астон, леди, и пусть мой отец уже не так властен, как раньше, но я благородных кровей, а не подзаборная девка. Голос становится все выше, слезы уже катятся по щекам, из горла рвутся рыдания, а я ощущаю себя настолько глубоко несчастной, что больше не сдерживаюсь и начинаю выть в голос. – Ну и дура благородная, – плюется на пол надзиратель и толкает тележку с похлебкой дальше. – Я дружбу предлагал, защиту, а тебя все равно натянут наши стражи, только теперь толпой, и твой вой не поможет. Будешь гнить в грязной камере и каждую ночь подставлять зад служивым. Мужик уходит, а я валяюсь на солому и вою пуще прежнего. За что мне судьба уготовила такую долю? Где я так нагрешила, кого обидела, что бога прогневала? Бьюсь в истерике и уже не сдерживаюсь, реву в голос на всю камеру, да так, что мои стенания доносятся до притихших соседей. Глаза распухли, щеки пекут от соленых слез, горло саднит от рева, последнее, что я замечаю, это отвратительного цвета жидкость на полу возле железной миски и запах, от которого не только чувство голода пропадает, но и тошнота появляется, а затем я, видимо, засыпаю. А просыпаюсь от нехилого толчка носком сапога под ребра. Размыкаю глаза, но веки настолько тяжелые и опухшие, что не хотят раскрываться. – Поднимайся, тебя ждут! Грубые руки хватают за плечи и легко ставят на ноги. Шатаюсь, как в тумане передвигаю ноги и пытаюсь включить голову. Сознание плывет, но я быстрее моргаю глазами и более-менее прихожу в себя. Жутко замерзла, невероятно хочется есть, а еще помыться, но об этом можно только мечтать. Два стража ведут меня по коридорам и нескончаемым поворотам, пока, наконец, не заводят в просторное и достаточно чистое помещение и не усаживают на стул. Здесь тепло и даже светло, через единственное небольшое окно светит солнце, и я понимаю, что сейчас время ближе к полудню, а меня привели на суд. Выпрямляю спину, поправляю платье и как могу, приглаживаю волосы. Кем бы меня здесь ни считали, с какой стороны не пытались выставить, как низко бы меня не опустили эти люди, я была и остаюсь леди, с достойным воспитанием, выдержкой и лицом своей семьи. Мысленно вспоминаю маму, ее стан, всегда ласковые глаза и улыбку на лице. Даже когда она слегла и уже понимала, что не встанет, с посеревшим лицом и синяками под глазами она все равно улыбалась для меня с отцом, все равно излучала свет и любовь. И я не опозорю ее память, с достоинством перенесу все уготовленные испытания и с высоко поднятой головой выйду отсюда, пусть и через позорный столб. Осматриваю присутствующих и вроде как различаю адекватные лица. За длинным, дубовым, тяжелым столом сидит судья в объемном, белом парике, справа и слева от него присяжные, но с таким отрешенным видом, что я меняю мнение насчет их адекватности. Им явно не хочется здесь находиться или они присутствуют формально, голос их не нужен и все уже решено. От этой мысли становится страшно. Я сижу посреди комнаты, а за моей спиной стоят стражи, которые меня и привели. Кандалы на меня не надели, и понятно почему: измученная, хрупкая, слабая, я не смогу противостоять даже одному мужчине, не то чтобы сбежать из тюрьмы. – Баронесса Катерина Астон, по жалобе вашего официального жениха, виконта Себастьяна Айзенберга, и согласно предоставленным доказательствам свидетеля лекарки, вашего любовника и нескольких независимых понятых, вы обвиняетесь в обмане, нарушениях пунктов предбрачного договора, подрыва репутации имени виконта Айзенберга и позоре его семьи, и согласно законам королевства Аквилон вам присуждаются десять плетей у позорного столба на площади города, а также в качестве знака отличия вашей распутной личности, клеймение на плече. Приговор обжалованию не подлежит и приводится к действию немедленно. Глава 9 Судья, без суда и следствия с первых же минут зачитывает мне обвинение и вынесение наказания, не планируя позволить мне защитить себя. С каждым его словом мой мир рушится, жизнь превращается в непотребное существование, а душа рвется на части. Так же не бывает, просто не может быть, чтобы невинного человека настолько унизили и растоптали, не дав возможности доказать свою чистоту. – Дайте мне слово! – вскрикиваю я и подрываюсь со стула, но стража за спиной тут же впивается мне в плечи своими жесткими пальцами в металлических перчатках и грубо усаживает на место. – Это все вранье, все подстроено виконтом Айзенбергом! Вы не имеете права лишать меня защиты и возможности доказать свою правоту! Позвольте провести повторный осмотр независимым лекарем, и вы убедитесь, что я невинна и никого не позорила. Вот только слушать меня никто не намерен. Судья кивает страже, чтобы меня увели, а сам поднимается и вместе с присяжными удаляется из помещения. Меня выводят под руки через боковой вход, тут же усаживают в деревянную тюремную повозку, привязывают руки к небольшому столбу, и извозчик трогается в направлении главной площади. Я больше не понимаю, что происходит, не понимаю, сколько времени, как много мы проехали, сколько осталось. Мое сознание накрывает купол отрешенности, я смотрю вокруг себя, а все будто бы в тумане, ненастоящее, игра актеров, может потустороннее Зазеркалье или фантастический мир. Так же не бывает, чтобы вчера ты была обычной девушкой, которая жила спокойную, размеренную жизнь и в целом готовилась к свадьбе, а сегодня из тебя сделали грязь под ногтями бессовестного вельможи, опустили до подвальной мыши и заклеймили позорной меткой до конца твоих дней. Что теперь будет со мной после прилюдного позора? Кем я вернусь домой? Пример ли меня отец или закроет перед лицом двери. Больше не видать мне замужества, никогда у меня не будет семьи и детей, меня никто не возьмет на приличную работу, и я буду изгоем в собственных землях. Останется либо никогда не выходить из замка, либо уехать в чужие и далекие страны, просится на работу служанкой и прислуживать, чтобы не умереть с голоду и иметь крышу над головой. Я не хочу сдаваться, хочу бороться до последнего, но отчаяние накрывает, и чем ближе мы подъезжаем к городской площади, тем страшнее становится. Еще немного, еще чуть-чуть и моя спина будет гореть адским огнем боли, кожа лопаться от прикосновения плетей, а Себастьян, уверена в этом, получать истинное наслаждение от моих измученных криков. От мысли о боли от плетей и раскаленного металла на плече голова кружится, и тошнота подбирается к горлу. Я не вынесу этого, потеряю сознание или банально умру от болевого шока. Такое переживают не все закаленные жизнью мужчины, не то чтобы хрупкая девушка. Вижу впереди площадь и толпу народа, которую разгоняют в стороны, чтобы открыть нам путь к позорному столбу. Чем ближе подъезжаем, тем хуже мне становится, я оседаю на пол телеги и прислоняюсь лбом к столбу. Сердце в панике бьется в своей клетке, голова кружится и темнеет в глазах. Силы резко исчезают, но это и не удивительно, от голода, холода и лютого стресса я в ближайшее время потеряю сознание. Наверно это было бы лучшим для меня, но судьба ко мне по-прежнему не так благосклонна. Ощущаю, что телега останавливается, вокруг широким кольцом обступает любознательный в своем злорадстве и скуке народ, слышу нелицеприятные выкрики и чувствую цепкие пальцы на плечах. Меня поднимают на ноги, отвязывают и спускают с телеги. Стыд обуревает с новой силой, обида из-за лютой несправедливости выворачивает душу, и рыдания не заставляют себя ждать. Меня поднимают по ступенькам на деревянный помост, подводят к позорному столбу и, не выпуская из захвата, разворачивают к восседающим судьям. Теперь мои провинности и наказания по правилам озвучат прилюдно, чтобы весь город знал, в чем я грешна. Ищу глазами знакомые лица, но никого не нахожу. Лишь уже узнаваемый судья из тюрьмы, видимо, те же присяжные и мой несостоявшийся «благородный» муж Себастьян Айзенберг восседают на лавках для знатных особ. Судья встает, народ замолкает, и он снова зачитывает недлинный список моих злоключений и приговор: прилюдная порка в виде десяти ударов плетью и раскаленное позорное клеймо на плечо. Кажется, я со всем уже смирилась, потому что ни физических, ни моральных сил сопротивляться и что-то доказывать, больше нет. Есть лишь жажда, чтобы быстрее все закончилось, и я смогла вернуться домой зализывать раны брошенным и грязным котенком. Но когда я слышу последние слова судьи, когда в дополнение он озвучивает еще одно требование виконта Айзенберга, земля уходит из-под ног, мир словно замирает, а я начинаю понимать, зачем ему все это было нужно. – А также, согласно закону королевства Аквилон и настоятельным требованиям виконта Айзенберга, вы, баронесса Астон, лишаетесь всех прав на свое приданное, а за то, что ваш отец, барон Леонардо Астон, содействовал вам и прикрывал все бесчинства, он лишается прав на свои земли и немедленно передает территории пострадавшему виконту в качестве моральной компенсации. Учитывая титул вашего отца и заслуги перед обществом и короной, с благородного разрешения виконта Айзенберга, вам и барону Астону разрешается проживание в замке до иного решения настоящего хозяина земель, но в качестве работников среднего уровня. Объявляю суд завершенным, а решение без права на обжалование. И тут толпа чуть расступается, и я вижу отца, который стоит, опустив голову, а руки лежат в области сердца. Он с трудом поднимает лицо и смотрит прямо на меня измученными, полными боли и страдания глазами. Что-то не так, я понимаю, что что-то не так, но не соображу что, пока отец не падает на колени и не валится на землю, а толпа начинает шуметь. Крик застревает в горле, но ужас охватывает меня такой силой, что я дергаю со всей мочи руками, вырываюсь из захвата стражей и с горестным воем несусь с помоста вниз к отцу. Меня никто не пытается догнать, перехватить, остановить, люди расступаются, и я падаю на колени рядом с отцом. – Папа! Папа! Ну что же ты? – слезы льются градом, я трясу отца за грудки и молю, чтобы это был просто страшный сон. – Вставай! Чего лег на землю? Но отец смотрит на меня так спокойно и без суеты, словно больше ничего в этом мире для него не имеет значения. – Лекаря! Чего вы все стоите? Пожалуйста, позовите лекаря! – кричу я, но вижу вокруг себя лишь безразличные и пустые глаза зевак, и лишь некоторые женщины тоже от души плачут. – Катерина, – тихо зовет меня отец и кладет свою прохладную ладонь на мою руку. – Дочь, послушай. Перевожу на него взгляд, но ничего не могу рассмотреть, все застилает пелена из слез и мешает зрению. – Катерина, прости меня, – хрипит папа. – Молчи, прошу, молчи. Все хорошо. Все будет хорошо. – Послушай, наклонись к моим губам, – просит отец, и я подчиняюсь. – Старуха, она приказала не верить тебе, выбрать другую сторону, отвернуться от дочери. – Что? – не понимаю я. – Какая старуха? – Не знаю ее. Встретил случайно. Если бы защитил, то погубил бы тебя. Смерть ждала. Сейчас есть шанс. Прости. Глава 10 Больше ничего не удается услышать, меня грубо подхватывают под руки и оттаскивают от отца, обратно на помост, а к папе подбегают двое помощников лекаря с носилками, перекладывают его и уносят. Ничего не важно сейчас: ни угрожающие плети, ни клеймо, ни старуха, которая нашептала отцу не весь что, главное, чтобы отцу помогли, чтобы не позволили умереть. Неотрывно слежу за грудной клеткой папы, ловлю каждый вздох, каждое движение, но его бледное, как стена лицо и закрытые глаза пугают и навевают панику. И когда его тело практически скрывается из моего поля зрения, я успеваю заметить, что его обессиленная рука соскальзывает и безжизненной веревочкой повисает с носилок. В этот миг я давлюсь криком, а неумолимое горе накрывает с головой. Этого не может быть. Господь просто не может быть со мной таким жестоким. Но время непреклонно идет вперед, зрители хотят зрелищ, судьи – исполнения наказания, а мой жених с довольной улыбкой – расплаты надо мной, только неизвестно за что. Неужели ему так сильно приглянулись наши земли, что он придумал весь этот сложный план по уничтожению двух судеб, только для того, чтобы овладеть ими? Судья встает, поднимет руки вверх, чтобы утихомирить взволнованную толпу, и обращается к присутствующим на помосте. – Стражи, привяжите баронессу Астон к позорному столбу, и палач, приступайте к осуществлению наказания, а то мы так до следующего утра не закончим, – голос его недовольный, нетерпеливый. – Баронесса Астон, вам присуждено десять ударов плетью и клеймирование, через установку пожизненной метки. Учитывая ваше положение в обществе и то, что вы женщина, палачу приказано не использовать полную силу, чтобы вы остались в живых и при вменяемом разуме. На этих словах у меня внутри что-то надрывается, и я начинаю смеяться, как сумасшедшая. В голос. Толпа затихает, судья хмурится, а я все смеюсь и остановиться не могу. – Вы же прекрасно знаете, что плеть страшнее смертной казни, – выкрикиваю я бесстрашно, потому что где-то глубоко в себе понимаю, что терять мне больше ничего. – Если я не умру от болевого шока, то потом умру от заражения и лихорадки. Если вовремя не потеряю сознание, то потеряю рассудок и, в конце концов, все равно лишусь жизни. – Вы нарушили законы этики, баронесса Астон, виконт Айзенберг имел все права потребовать для вас наказания. Мы лишь исполняем волю закона, Катерина, и со своей стороны предприняли меры, чтобы плети нанесли вам как можно более щадящий урон. Я обречена, и никто мне не поможет. Отменить порку может только истец, но Себастьян выглядит слишком злорадным и предвкушающим удовольствие от моих криков, он никогда не остановит палача. Виконт Айзенберг извращенец, какого не видывало наше королевство. Я не знаю, зачем ему земли отца, которые больше не несут никакой ценности и плодородия, но искромсанная, сумасшедшая баронесса в качестве служанки и девки для утех явно ему пригодится. – Ну и чего вы ждете? – из последних сил выкрикиваю с помоста, а сама чувствую, что моя бравада сходит на нет. – Приступайте! Или вы и правда, до утра стоять здесь будете? Нарываюсь, да, но так легче принимать свою участь, потому что, если позволю себе сдаться, осознать, что меня сейчас ждет, потону в собственной истерике. Пока стражи прижимают меня животом к столбу и крепко-накрепко привязывают руки вокруг него, я не свожу презрительного взгляда с Себастьяна. Не знаю, откуда во мне столько смелости, но если бы я обладала магией уничтожения, а не возрождения, я бы наверняка уже испепелила несостоявшегося мужа и развеяла по ветру его прах. А Себастьян надменно выдерживает весь мой зрительный посыл, наклоняется к судье и что-то шепчет. Судья задумывается, затем согласно кивает, и виконт Айзенберг спускается с лавок и подходит к палачу. Мужчины стоят за спиной, и я не вижу и не слышу, о чем они говорят, а вот приближение расплаты за доверие начинает бить по нервам, ноги слабеют и подкашиваются, а сердце стучит так, что перед глазами все дрожит. И чем дольше все тянут резину, тем сильнее меня накрывает паника. Внезапно шеи касаются чьи-то пальцы и медленно ведут вниз по позвоночнику. Даже через платье я ощущаю мерзкое прикосновение виконта, словно он трогает обнаженное нутро души. Себастьян подходит совсем близко, наклоняется к моему лицу и тихо говорит. – Я обещал тебе, что первый удар плетью будет моим. И смотри, Катерина, я держу слово. – Ты мерзкий червь, – цежу я, но голос от страха уже дрожит. – Тебе нужны были земли, и ты их получил. Скажи, зачем вся эта игра в вершителя судеб? Или ты настолько извращенец, что любишь причинять боль женщинам? – Ты не нужна мне, как жена, Катерина, – говорит Себастьян, но я улавливаю в его голосе усмешку. – Жена имеет права, влияние, голос, а мне нужны были только земли. Но ты слишком красивая и аппетитная, и нужно быть дураком, чтобы отказаться от такого бонуса, как твое тело. – Ты никогда не получишь меня, подонок! – с надрывом выплевываю я, но слышу в ответ только смех. – Ошибаешься, ты станешь моей персональной шлюхой, Катерина, подстилкой, девкой для утех. После плетей ты обречена умереть от воспаления, тебе никто не поможет, близких у тебя больше нет, крыши над головой тоже. Тебя либо отымеют стражники здесь же, как только разойдется толпа, и ты подохнешь от их жестокости в грязи под забором, либо просто сгоришь от лихорадки, не дойдя до лечебницы. И все, что тебе останется это принять мое предложение. Я дам тебе кров, пищу, мягкую постель и лекаря, а ты станешь моей собственностью, днем будешь прислуживать, а ночью ублажать. – Никогда! – выкрикиваю я, но от хрипа голос срывается в пропасть. – Я лучше умру, чем позволю тебе ко мне прикоснуться. – Позволишь, еще как позволишь, моя строптивая кошечка. И начну я прямо сейчас. Внезапно раздается громкий треск ткани, и сырой холод расползается по каждому сантиметру моей обнаженной спины. – Я буду очень нежен с тобой, Катерина, обещаю. Себастьян до омерзения проходится всей пятерней между лопатками, и под свист заведенной толпы спускается вниз, ощупывает поясницу и больше разрывает ткань нижней рубахи, оголяя меня до копчика. Прикрываю глаза, жду первого удара, страх пронизывает до костей, но так ничего и не происходит, а потом я слышу тихий, но злобный голос Себастьяна. – Катерина! Где знак? Я спрашиваю, где проявился знак? – виконт, охваченный гневом, тут же меняется в настроении, до искр из глаз сжимает мою шею и вдавливает лицо в гладкую поверхность столба. – Он что, не лишил тебя девственности? Катерина! Ты еще невинна? И не дожидаясь моего ответа, видимо, понимая, что изнасилования так и не случилось, Себастьян отходит от меня на два шага, клацает плетью в воздухе, да так, что душу охватывает судорога, и замахивается для первого удара. Сжимаюсь в ожидании боли, а боковым зрением вижу, как беспощадные кожаные лоскуты несутся на мою обнаженную спину. Глава 11 *Ричард Блэквуд* Вчера был трудный день, тяжелый вечер и адская ночь. И ничего не закончилось. Протираю лицо руками и снова возвращаюсь к бумагам. Ненавижу ждать, но при этом обладаю невероятным терпением, и все благодаря бесконечным годам тренировок, закаливанию тела и духа и построению и следованию военных стратегий. Битвы без грамотных стратегий – заранее проигранная война. – Ваше сиятельство! – тяжелые двери кабинета распахиваются, и в кабинет врывается мой верный слуга Норис, а в руках держит запечатанное послание, глиняную печать которого я узнаю́ еще издалека. Подрываюсь на ноги, да так, что стул валится на пол, но я не обращаю внимания, главное – это содержание письма. Я его ждал. Нет, я хотел, чтобы это послание не пришло, чтобы в нем не возникло необходимости, но как опытный стратег понимал, что запущено бестолковое колесо событий, которое придется отыграть. Ломаю печать и быстро читаю послание. Дьявол! – Воина к главным воротам! Быстро! – отдаю я приказ Норису, кидаю послание в пылающий камин и принимаю от слуги плащ и ножны. – Вызвать лекаря, натопить комнату, подготовить постель. И Норис, Жаку Лье обрисуй в деталях, какую пациентку он ждет. – Ваше сиятельство, а вы? – Со мной по ходу дела разберемся. Главное – девушка. Закрепляю на шее плащ, на поясе ножны с кинжалом, широким шагом выхожу из кабинета и, немедля, направляюсь к главным воротам. День выдался серым, ветряным, промозглым, но я запрыгиваю на Воина, поднимаю выше меховой отворот и несусь в город. Ветер оглушительно свищет в ушах, черным крылом развевается плащ, но Воин неутомимо мчит вперед, к цели. Каждый удар копыт о мостовую отзывается гулом в моей груди, набатом, истекающим временем. Холод пронизывает насквозь, но я не чувствую его, не сейчас. Мои мысли только с той, которая сейчас обреченно стоит на городской площади и одна, лицом к лицу борется с несправедливостью. К сожалению, леди Астон, одной вам не справиться. Городские улицы тесны, но Воин пробивается сквозь них, как таран. Люди шарахаются в стороны, боясь попасть под копыта, их испуганные лица мелькают в серой дымке, но я лишь отмечаю этот факт, их отношение ко мне не имеет значения. Не сейчас. Слышу крики с площади, они становятся громче, ближе. Нет ничего страшнее и в то же время могущественнее, чем заведенная толпа, которая жаждет крови. Беспокойство сжимает грудину. Знаю, что не опоздал, у меня все выверено, четко рассчитано, но всегда есть непредвиденный фактор, и как показали последние дни, виконт может удивлять. Влетаю на площадь, как смерч, стук копыт эхом разносится по мощеным плитам. – Это граф Ричард Блэквуд! Это граф! Черный воин! Здесь сам Черный воин! – шепчут люди и расступаются в стороны, открывая мне вид на помост. Вижу ее. Баронесса Астон хрупкая, беззащитная, она стоит прикованная к столбу в одном тонком платье, измученная, с обнаженной спиной, но гордо поднятым подбородком. Сильная девочка, смелая, но так быть не должно. А еще я вижу его – Себастьяна Айзенберга. Тварь. Плеть в его руке занесена для удара, он улыбается, глаза налиты жаждой приносить боль. Ублюдок. Нет времени на разговоры, нет времени на предупреждения, у самого помоста поднимаю Воина на дыбы, конь вздрагивает, ржет, но повинуется моей воле. Толпа испуганно вскрикивает и отступает, судья и присяжные подскакивают с лавок, ко мне бегут и окружают стражи, но сейчас мне не до них, я протягиваю руку, сосредотачиваюсь на плети и на магии, что кипит в моих жилах. Огонь. Он всегда подчиняется мне, вот и сейчас стремительно несется наружу, обжигает ладонь, пальцы, жжет кожу, но я не отпускаю его, а направляю на плеть. Вспышка, и огонь пожирает кожаные лоскуты, превращает в пепел, плавит и разрушает без остатка. Айзенберг кричит, отдергивает обожженную руку, его лицо искажено от боли и злости, но он все еще не может сообразить, что происходит, и кто причина. Спрыгиваю с коня и иду к ней. Каждый шаг, как удар ее сердца. Смотрю ей в глаза и вижу страх, непонимание, растерянность, а затем еле уловимое облегчение и благодарность. Вот только девочка больше не верит никому, потому что через мгновение зрачки сужаются, подбородок приподнимается, и я вижу упрямство и противостояние. Без слов и объяснений вынимаю кинжал и разрезаю веревки. Девочка свободна, теперь я здесь и по-другому не будет. Ноги подгибаются, не держат, она падает в мои руки, и я бережно подхватываю Катерину Астон и прижимаю к груди. Держу ее крепко, мысленно внушаю защиту, безопасность. – Держись, девочка, еще не конец, но я заберу тебя отсюда, – говорю твердым, уверенным голосом, и она слышит меня, выдыхает, и я чувствую ее неимоверную усталость. Оборачиваюсь к толпе, вижу страх, удивление, восхищение, но мне плевать. Себастьян Айзенберг вопросительно ищет поддержки у судьи, а тот возвышается над помостом и пышет яростью. – Граф Ричард Блэквуд, при всем моем уважении и почтении, соизвольте объясниться! Вы нарушили закон, и мне ничего не стоит отправить вас в камеру до выяснения обстоятельств. – Уважаемый судья! – говорю громко, бескомпромиссно, тоном, не терпящим возражений. – Это я сомневаюсь в беспристрастии судебной системы города, в отсутствии превышения полномочий и следованию всем протоколам ваших любимых законов. – Граф, вы наносите мне откровенное оскорбление? – Нет, лишь напоминаю, что перед тем, как приступить к исполнению приговора для леди Катерина Астон, вы должны были огласить для нее альтернативный вариант решения и дать баронессе шанс избежать унизительной участи. Но вы откровенно проигнорировали это. Почему? Не потому ли, что виконту Себастьяну Айзенбергу это не на руку? Судья краснеет еще больше, и я чувствую, как на одного врага за моей спиной становится больше. – Озвучьте условия избежания наказания, судья, или мне придется сделать это за вас! Но тогда будут последствия. Глава 12 Все происходит как во сне, только я все чувствую, душой чувствую. Когда я замираю каждой клеточкой своего тела, когда жду первого оглушительного, до жути болезненного удара, когда вижу, как замахивается Себастьян, и плеть летит навстречу с моей кожей, происходит что-то невиданное: кожаные лоскуты вспыхивают ярким, оранжевым пламенем, огонь несется по рукоятке, и плеть в руках виконта превращается в пепел. Не верю своим глазам, все еще жду обжигающей боли, но внезапно толпа затихает, за спиной становится оглушительно тихо, только недовольное ржание коня, неугомонный стук копыт и шепот людей: «Это граф Ричард Блэквуд! Это Черный воин!» – доносится до ушей. Страх, непонимание, растерянность, все это одновременно обуревает меня и вызывает лютую панику. Это знаете, когда сильно чего-то боишься и ждешь, что с тобой вот-вот случится наихудшее в жизни, и в тот момент, когда ты закрываешь глаза и принимаешь участь, это не происходит, все отменяется. Внутри дичайший диссонанс, ожидание-реальность, затем резкое облегчение и от упрямого неверия истерика. Только я не лью слезы, они до спазма застревают в горле, все, что я могу – это наблюдать, как кинжал рассекает веревки, а мои ослабевшие ноги подкашиваются, и я падаю в сильные, невероятно теплые руки. Я теряюсь в нереальности происходящего. Скорее всего, первый удар я все же получила и от адской боли вижу галлюцинации, мираж того, чего на самом деле быть не может. Высокий мужчина, с мужественным, сосредоточенным, чуть хмурым, но в тоже время обеспокоенным лицом подхватывает меня, заключает в объятия и прижимает к своей широкой груди. По неведомым для меня причинам я ощущаю себя под защитой, что в руках этого лорда можно ничего не бояться, можно расслабиться и доверить ему свою жизнь. Я вдыхаю в себя эти ощущения. Властные, пряные, немного горькие нотки вытесняют из легких сырой, холодный воздух, и я, как одурманенная расслабляюсь и устало прижимаюсь щекой к мужской груди. Я заставляю себя вернуться в реальность и хоть немного контролировать происходящее. Чисто на характере, открываю глаза, прислушиваюсь, пытаюсь понять каждое слово, и то, что говорит этот мужчина, приводит в недоумение. Чертовски смело, очень самоуверенно, бесстрашно. Кто он? И о какой альтернативе говорит? Выше поднимаю лицо, чтобы рассмотреть моего спасителя. Упрямый подбородок, широкая, решительная челюсть, чуть напряженные губы, прямой нос, темные как ночь, но пронзительные глаза и насупившиеся брови. Его голос низкий, с хрипотцой, но твердый, непреклонный, а тон, не терпящий возражений. Я и сама бы подчинилась ему, не осмелилась бы перечить, но, слава богу, от меня ничего не требуется. Неожиданно внимательный взгляд опускается прямо на меня, и строгость глаз сменяется легкой поволокой снисхождения. – Баронесса Катерина, – очень тихо говорит граф, но я слышу каждое слово, каждую интонацию, потому что они только для меня. – Вы в силах непродолжительное время устоять на ногах отдельно от меня? Я не хочу, чтобы вас задело? Я сглатываю и киваю, совершенно не хочу возвращаться на землю, но, кажется, нужно подчиниться просьбе. – Вардан, придержи баронессу под локоть, – граф отдает приказ одному из трех мужчин у подножия помоста и опускает меня на землю, а служивый в мгновение оказывается рядом и действительно крепко, но без лишних вольностей, поддерживая меня под локоть, отводит в сторону. А дальше снова все происходит так быстро, словно все это тщательно спланировано обеими сторонами, поэтому запинаться и тратить время, нет необходимости. – Баронесса Катерина Астон, – снова начинает декламировать судья. – Согласно закону королевства Аквилон вам предоставляется возможность избежать мучительного наказания плетью и клеймированием только в том случае, если прямо здесь и сейчас, в этот самый момент и после окончания моей речи среди наблюдателей, – и судья пробегается насмешливым взглядом по толпе людей, – найдется смельчак или достойный мужчина, который вызовется взять вас, без чести и достоинства, без земель и имущества, себе в жены! А также взять на себя ответственность получить наказание в виде трех ударов плетью. Правом данным мне, разрешаю выйти вперед тем, кто готов спасти обвиняемую от позорной участи. Толпа затихает, как, впрочем, и я, люди смотрят друг на друга, кто-то с ожиданием, кто-то с насмешкой, кто-то с откровенным презрением, но никто не выходит. Я стою, опираюсь на воина графа и пытаюсь осознать, что, оказывается, шанс на спасение был, но о нем целенаправленно умолчали, а теперь вынужденно озвучили, но я даже не надеюсь, что найдется сумасшедший, который захочет взять в свой род обвиняемую в бесчестии и вдобавок подставить спину под безжалостную плеть. А я? Согласна ли я отдать свою жизнь неизвестно кому, только чтобы избежать позора и боли? Но не успеваю я сама себе ответить на этот вопрос, как мой спаситель, граф Блэквуд, выступает вперед и громко заявляет: – Я, граф Ричард Блэквуд, беру на себя ответственность за баронессу Катерину Астон, предлагаю ей свою руку и готов понести за нее наказание в виде трех ударов плетью. Глава 13 Толпа ахает, начинает гудеть, перешептываться, судья стоит красный от самовольного поведения графа, Себастьян растерянный, а меня обуревают одновременно несколько эмоций: изумление, облегчение и шок. Лучшей участи в моей ситуации трудно придумать, единственное, что мне непонятно и даже пугает – зачем это нужно графу Блэквуду? – Стоп! – внезапно вскрикивает Себастьян и поднимает руку. – Это какое-то самоуправство. Что значит замуж? Баронесса Катерина моя официальная невеста, у нас свадьба через несколько дней. Судья сжимает переносицу, понимая, что его и Себастьяна обыграли, и правда о моей невинности очень скоро выйдет наружу. Себастьян, наконец, осознав, что теряет контроль над ситуацией, беснуется, злится, носится по помосту. И лишь граф – одно сплошное, твердое, непреклонное спокойствие. Он стоит прямо, мужественно, расправив широкие плечи, и наблюдает за крахом моего жениха с каким-то даже наслаждением, затем снимает с себя плащ, подходит ко мне и закутывает мое дрожащее тело в теплую ткань. – Виконт Айзенберг, вы утратили все права на баронессу, когда отдали ее под суд, а господин судья объявил приговор. Но мы всегда можем спросить у леди Катерины Астон, чьей женой она предпочитает быть. И Ричард Блэквуд оборачивается ко мне, прямо смотрит мне в глаза, а там твердая уверенность, что спускаться с помоста под руку с Себастьяном я точно не собираюсь. Как и подставлять тело под плеть и клеймо не горю желанием. – Леди Катерина, – на полном серьезе повторяет свое предложение граф. – Я обещаю беречь и защищать вас ценой своей жизни, я обещаю обеспечить вам и моим наследникам комфортную, достойную и обеспеченную жизнь, я даю слово, что ни делом, ни словом не обижу вас и прошу, перед лицом добропорядочных господ и простого народа ответить: вы выйдете за меня замуж? Себастьян сжимает кулаки так, что даже я слышу, как скрепят от обреченности его кости, а вот толпа сменяет гнев на милость и явно наслаждается тем уличным спектаклем, что разворачивается на помосте. А я... Я понимаю, что выбор у меня невелик и совершенно очевидный. Либо быть женой виконта, который не хочет разоблачения своей лжи и дает заднюю, либо стать измученной и опозоренной, либо стать графиней Блэквуд, статус которой на сегодня сулит спасение, но остается тайной для завтра. Чем обернется мое решение в будущем, я не знаю, но сейчас я выше поднимаю голову, все сильнее опираюсь на руку Вардана, потому что сил в ногах остается все меньше, и по возможности уверенным голосом отвечаю: – Граф Ричард Блэквуд, я баронесса Катерина Астон принимаю предложение и согласна стать вашей женой, быть верной и надежной спутницей жизни, отвечать добром и почтением на вашу заботу, а также с гордостью нести на себе имя вашего рода. И как только я это произношу, Себастьян срывается с места, поднимается к судье, что-то злобно бросает и присаживается на лавку, а судья машет рукой палачу и громко говорит: – Прекрасно, тогда давайте закончим с этим и будем расходиться. Три плети графу за баронессу и по домам. Вардан отводит меня на несколько шагов к краю помоста, граф кидает на меня обеспокоенный взгляд, волнуясь не о том, что его кожа сейчас будет трещать и лопаться, а о том, что я буду за этим наблюдать. – Баронесса, спуститесь вниз и идите к карете. Это шоу не для ваших глаз. А я не могу, потому что этот мужчина здесь, ради меня подставляет свое тело для безжалостных плетей, а я буду отсиживаться в стороне, чтобы сберечь свои нервы? Упрямо качаю головой и стараюсь стоять прямо, хотя Вардан и сам граф прекрасно видят, насколько тяжело мне это дается. Граф Блэквуд в досаде поджимает губы, но больше, не говоря ни слова, принимается расстегивать одежду, пока не подставляет под потоки сырого, холодного воздуха свою широкую, мускулистую грудь. Судья кивает палачу, тот поднимает плеть и встает напротив графа с широко расставленными ногами. Толпа замирает, как и я, а вот граф совершенно спокойно смотрит перед собой, слегка улыбаясь. Удар! И мое сердце издает жалобный треск, а на глаза набегают слезы, когда я вижу несколько кровавых полос, рассекающих плотную кожу графа. Ричард Блэквуд лишь на секунду прикрывает глаза, затем открывает и смотрит прямо на меня. Черные омуты не выражают злобы и сожаления за выбор, в них, наоборот, плещутся уверенность и обещание, что скоро все закончится. Еще удар! И мое сердце покрывается трещинами, граф больше не прикрывает веки, но я замечаю, как сильно он стискивает челюсть, а во взгляде появляется еще большая решимость. Я бы потеряла сознание уже после второго удара, но это слабость позволена только женщинам, сильные и гордые мужчины такого позволить себе не могут. Прикрываю рот ладонью, рыдания рвутся из горла, как алая кровь растекается по смуглой груди графа, а он стоит, смотрит на меня своим темным взглядом и силится улыбаться. Третий удар! И мое сердце разлетается на десятки осколков, слезы брызгают из глаз, и я вою раненой волчицей себе в ладонь. А граф пошатывается, даже отступает на шаг, грудь – одно сплошное красное месиво, лицо сереет от адской боли, но он просто стоит с высоко поднятой головой, с улыбкой на губах и смотрит только на меня. Палач, сделав свое дело, разворачивается и уходит, судья снова встает с лавки, толпа ждет финальной речи, и только я практически вишу на руках Вардана и тону в темных водах графа Блэквуда. – Вашей стойкости и упрямству, граф, можно только позавидовать, – говорит судья. – Вы выполнили все условия, поэтому баронесса Катерина Астон далее на вашей ответственности. От вас лишь требуется сообщить суду о назначенной дате свадьбы и предоставить копии документов после заключения брака. Ричард Блэквуд даже не удосуживается повернуться к судье, он не отпускает меня взглядом, следит пристально, а судье лишь кивает в знак согласия. А я больше не могу держаться, для меня все слишком, все чересчур, и сил больше нет. Краем глаза замечаю, как расходится толпа, как с лавок уходит судья с присяжными, куда девается Себастьян, я не знаю, но точно вижу, как твердой походкой в мою сторону идет граф Блэквуд, словно его грудь не сплошная кровавая рана, словно не мучается он от боли, словно не холодно совсем. А для меня всего становится слишком много, в какой-то момент я заканчиваюсь и чувствую, как мир вокруг меня начинает кружиться. – Я сам! – доносится, как из трубы. – Граф Блэквуд, но ваша грудь! – К этой женщине никто не смеет прикасаться, кроме меня, – не голос, а сталь и кинжал. И когда на последних секундах моего сознания я ощущаю, как все те же горячие и заботливые руки несут меня, покачивая на волнах, тихий, хриплый шепот окутывает разум и стелется бархатным полотном. – Все закончилось, Катерина, но однажды, я снова сделаю вам предложение, только оно будет нести другой смысл. Глава 14 Мир сейчас, как размытое пятно, где цвет и форма теряют очертания. Сознание – лишь зыбкий, прореженный туман, сквозь который едва проникают обрывки звуков, прикосновений, запахов. Мое тело тяжелое, чужое, непослушное, словно скованное цепями, но при этом объято жаром, будто брошено в печь. Веки слиплись, кажутся неподъемными, каждое движение отзывается лютой усталостью, изнеможением, полной апатией. Меня несут, и я знаю, в чьих сейчас руках, потому что страх полностью отступает. Карета. Я чувствую легкую тряску, ритмичный скрип колес, приглушенные голоса, словно доносящиеся издалека. Я лежу на руках, сильных, уверенных, теплых руках. Это граф, он не отпускает меня, его хватка – единственная нить, которая связывает меня с реальностью, удерживает от окончательного падения в небытие. Я чувствую запах его кожи, вот только терпкий аромат полевых трав смешивается с агрессивной ноткой крови, напоминающей о пережитом кошмаре. Я все помню, снова и снова перед глазами удар за ударом. Его физическая боль смешивается с моей душевной, становится единым целым, потому что пострадал за меня, подставил под плеть свою грудь. Он ранен, измучен, но не отпускает меня. Я чувствую его объятия сильные, оберегающие, полные решимости. Замок. Слабый проблеск сознания, и я вижу высокие, уходящие ввысь своды, неровное мерцание свечей, бросающее причудливые тени на стены, обеспокоенные, встревоженные лица, встречающие нас. Граф несет меня, словно хрупкую, драгоценную куклу, боясь одним неловким движением разбить ее вдребезги. Его шаги твердые, уверенные, несмотря на раны, несмотря на очевидную муку. Он отдает приказы, короткие, четкие, властные, не терпящие возражений. В каждом слове сталь, в каждом взгляде нетерпение к неповиновению. Обо мне должны позаботиться в первую очередь. Никаких «но», никаких «потом». – Жака Лье в покои баронессы! Живо! – Мы завидели вас издалека, и лекарь уже ожидает в комнате, – отчитывается слуга. – Милорд, на вас самих лица нет, а на груди живого места. Позвольте вам помочь. – Норис! Ты оглох за те часы, что меня не было? – строго говорит граф, но его голос все же сдает, дергается, обрывается на последних нотах. Граф Блэквуд непреклонен, а я не в силах и слова сказать о том, что его слуга прав. Кровать. Мягкое полотно окутывает меня, принимает в свои объятия, но не приносит долгожданного облегчения. Жар не спадает, наоборот, усиливается, сжигая все изнутри, отравляет каждую мою клеточку, словно я отравлена ядом. Но это не яд. В какой-то момент, когда я почувствовала сильную защиту рядом, когда увидела, что меня есть кому защитить, когда поняла, что больше можно не быть сильной, я расслабилась, сдалась, отключилась и позволила обо мне позаботиться. Слышу приближающиеся шаги, чувствую прикосновения чужих, прохладных рук. Меня раздевают, ощупывают, осматривают, но очень бережно, осторожно, боясь навредить. Это врач, а затем шепот, словно доносящийся из другого мира, и его заключение: лихорадка после тяжелого, изнуряющего перенапряжения, а также переохлаждение, упадок сил, стресс, нервный срыв и как следствие – физический откат. Меня обтирают холодной водой, и я вздрагиваю, вливают в рот горькую, отвратительную на вкус жидкость, от которой передергивает, смазывают ссадины липкой, пахнущей травами мазью. Я сопротивляюсь, пытаюсь оттолкнуть чужие руки, кричу, чтобы не трогали меня, но вместо звука из горла выходит лишь слабый стон. Силы покидают с каждой секундой, я перестаю понимать, где реальность, где марево, кто мне друг, кто враг, то ли я в замке графа, то ли снова в тюрьме, и ко мне тянутся клешни стражей. Снова проваливаюсь в беспамятство, и вдруг яркая, обжигающая вспышка сознания. Открываю глаза и вижу графа. Он сидит рядом в кресле, его лицо осунулось, в глазах тень усталости и беспокойства, а его грудь плотно перебинтована белоснежной тканью, местами пропитанной кровью. Он смотрит на меня, пристально, серьезно, изучающе, будто пытается прочесть мои мысли, увидеть мой сон, понять мое состояние. Мое пробуждение добавляет к его взгляду облегчение, но больше ничего не меняется, граф все так же напряжен. – Почему? – это все, что я могу выдавить из себя, потому что все еще слаба, измучена, обессилена. Закрываю глаза, и желанная тьма, снова поглощает меня, но перед этим слышу хриплый ответ: – Потому что ты намного ценнее, чем тебе кажется. Ночь. Сквозь сон слышу звуки ночи: шелест листьев за окном, словно кто-то шепчет тайные слова, монотонный и убаюкивающий стрекот сверчков, заунывный и тоскливый вой ветра, проникающий сквозь щели в ставнях, будто призрак. Лунный свет проникает сквозь неплотно закрытые шторы, рисует причудливые, искаженные тени на стенах, превращая уже знакомую комнату в зловещий лабиринт. Мне дико страшно, паника накрывает, я вижу злобное лицо Себастьяна, вожделеющее надзирателя, непреклонное судьи. Я кричу, что есть сил, громко и отчаянно. Плачу, слезы ручьями текут по щекам, обжигая кожу. Это сон или явь? Я в тюрьме: смрад, сырость, крысы скребутся под полом, и дикий, душераздирающий крик из соседней камеры, полный боли и отчаяния. Все наваливается на мутное сознание: отчаяние, безысходность, запах смерти. Он будит меня. Я слышу его запах, горячее, но тяжелое дыхание. Граф Блэквуд. Я узнаю его даже сквозь забытье. Его руки нежно, осторожно вытирают слезы с моего лица, а сам он шепчет успокаивающие слова. – Тише, девочка, все хорошо, все закончилось, открой глаза. Это сон, кошмар. Ты в моем замке, с тобой больше ничего не случится. Пока я рядом, ты в безопасности. Граф гладит мои волосы, невесомо, ласково, прижимает к себе, крепко, так, чтобы я почувствовала его обещанную защиту. И я чувствую его тепло, его силу, его такое необходимое присутствие. Сердце начинает биться ровнее, а страх отступать. Ему удается прорваться сквозь пелену кошмара, вернуть меня в реальность, снова подарить покой. Я испытываю облегчение, несказанную благодарность и доверие. Я не знаю почему, но я полностью и безоговорочно вручаю этому мужчине свою жизнь, свой сон, тело, душу и снова погружаюсь в сон. Легкое тепло разливается по телу, и я засыпаю в надежных объятиях, а когда снова разум цепляется за реальность, ловлю обрывки пугающих фраз: – Плеть отравлена... Граф погибает... Только баронесса может помочь... Это из-за нее... Глава 15 Сквозь пелену сна пробиваются обрывки тревожного разговора. Уже знакомые, но приглушенные голоса произносят страшные вещи. – Графу плохо, его состояние ухудшается с каждой минутой. Регенерация не помогает, не справляется. Плеть была отравлена, на лоскуты нанесли яд, медленно убивающий изнутри. – Но кому это надо? – распознаю другой женский голос. – А бес его знает. У графа достаточно врагов, но никто не знал, что он помчит спасать баронессу. – Да и плеть была предназначена ей. – Точно! Значит, убить хотели не милорда, а Катерину Астон. Бедная девочка. – Бедный наш граф! Ему поможет только мазь из сердцевины цветка Лагонды. – За ней уже послали, но Патрика очень долго нет, а время утекает и его не притормозить. Женщины замолкают, а я то ли снова уплываю в сон, то ли нахожусь на границе, но мысли начинают крутиться, мозг работать, сознание анализировать. Название цветка вспыхивает в памяти, далекое, забытое, но такое важное. Сердцем понимаю, что невероятно ценное. Силюсь вспомнить, где слышала или видела цветок и, наконец, воспоминание прорывается сквозь туман слабости. Этот цветок растет на моих землях! Он редкий, наделен магией, исцеляющий. Он обладает невероятной силой, способной вернуть к жизни даже умирающего дракона. Точно! Я слышала о нем в детстве, но никогда не видела. Мне мама о нем рассказывала, но я думала это легенда, сказка, воплощение чьих-то фантазий. А еще Лагонда имеет ценность только для драконов, только их регенерацию усиливает, только им спасает жизни, поэтому я не интересовалась этим растением для себя. Все, энергия заканчивается, мозг схлопывается, и меня утягивает темнота. Но я спокойна, решение есть. Драконы найдут цветок, он для них создан, они знают, как он выглядит, где растет. Отыщут и сделают мазь. Опять меня тревожат голоса. Хочется уже окончательно пробудиться, но и спать очень нравится. Здесь тепло, уютно и совсем нестрашно, только речь служанки снова пугает. Я слышу ее взволнованный, полный отчаяния голос. – Цветок нашли! – даже слишком резко вскрикивает женщина, а другая, та, что сидит со мной, возмущенно шипит. – Тихо ты! Чего влетаешь ураганом и шум поднимаешь? Баронесса весь вечер неспокойно спит, что-то бормочет, головой крутит. Я даже подумала, что снова лихорадка началась. – Новости я тебе принесла, – смиряется женщина и начинает шептать. – Садись, рассказывай. – Лагонду нашли. С большим трудом и рискуя жизнью, но нашли. На землях Астон он, оказывается, растет. Представляешь? – Не удивительно, земли барона Астона всегда были ценны уникальными растениями, один лен чего стоил. Недаром потомки по женской линии всегда обладают магией, связанной с природой. – А ты откуда знаешь? – У меня тетка оттуда, но когда баронесса-мать умерла, и земли захворали, тетка долго не выдержала там и уехала. Скучает сильно, но те, кто жили с урожаев, сейчас только голодную смерть там найдут. – Вот, хвори одни там, а не земли. Лагонду доставили в замок, в горшке с землей, чтобы ничего не нарушить, но он вянет. Понимаешь? С каждым часом ее лепестки опадают, стебель поникает, жизнь покидает его. Цветок умирает, а сила иссякает. Помочь может только баронесса и ее магия возрождения земли. Только она способна вдохнуть в Лагонду жизнь, спасти ее от гибели. – Только баронесса без сознания второй день, – сокрушаясь, выдыхает моя сиделка, осознавая всю трагедию для ее графа. А я в сознании, только обездвижена. Собираюсь с духом, пытаюсь пошевелиться, открыть глаза, позвать женщин, но ничего не получается. Тело, словно бревно, тяжелое, неподъемное, чужое. Воля бессильна перед недугом, но я должна, должна попытаться, должна помочь графу. Он рисковал своей жизнью ради меня, не раздумывая, не колеблясь. Теперь моя очередь. Я не могу позволить ему умереть. Собираю все свои силы, последние крохи энергии, всю волю, решимость, упрямство, надежду, в конце концов. Стягиваю в центр ладоней всю свою магию, унаследованную от предков, и формирую яркое, жизненно необходимое намерение очнуться. Чтобы спасти графа Блэквуда, вернуть ему жизнь, вдохнуть в Лагонду силу, чего бы мне этого ни стоило. Даже если это будет стоить мне жизни. Даже если это будет последним, что я сделаю, но я не позволю этому самоотверженному лорду умереть. Он не заслуживает этого. Внезапно ощущаю лютый жар в теле, чувствую, как магия наполняет меня, течет по жилам, омывает каждый орган. Она есть, и я смогла ее почувствовать. Вот только она расходуется впустую, вся уходит на борьбу с болезнью. Она вылечит меня, восстановит силы и пробудит через время. Только есть ли у графа это время? Нужно направить ее в нужное русло, сосредоточиться, вынудить дать мне силы сейчас, пусть на время, но пробудиться. Снова создаю намерение, да такой силы, что у природы не остается выбора, как услышать меня, смириться с решением, подчиниться и максимально наполнить тело силой жизни. Пусть это будет на грани истощения, пусть только здесь и сейчас, пусть кратковременно, но мне хватит, чтобы словить ускользающее время и вдохнуть жизнь в увядающую Лагонду. Резко сажусь на кровати, распахиваю глаза и жадно, протяжно втягиваю в себя воздух. – Господи, боже мой! – испуганно вскрикивает сиделка. – Леди Катерина, вы очнулись? Какое счастье! – Да, – хриплю еще слабым голосом. – Хватит отдыхать, нужно долг возвращать. Пытаюсь встать, но ноги еще не слушаются. – Помогите мне, пожалуйста, – прошу служанок и тяну к ним руку. – Миледи, вам нельзя, вы еще слишком слабы, – причитает одна из них, но все же подходит. – Несколько минут, и я самостоятельно смогу держаться на ногах, – объясняю и цепляюсь за сильную протянутую ладонь добротной такой женщины. – Леди Катерина, нам приказано глаз с вас не спускать и позволить встать, только когда окрепнете. О вас очень пекутся. – Кто? Граф Ричард Блэквуд? – Он самый, дорогой наш господин. – Как вас зовут? – Лаура, – представляется служанка, что ворчит, но все же крепко удерживает меня за тонкую талию. – Лаура, милая, скажите мне, пожалуйста, будет ли иметь значение, кто обо мне печется, если ваш господин погибнет? – Господи, вы все слышали? – вскрикивать другая, которая сиделка. – Только про плети и Лагонду. И вы правы, я могу помочь, но без вас мне не справиться. – Что от нас требуется? – спрашивает Лаура. – Отвести меня к растению. – Если с вами что-то случится, нас уволят. Нет, выпорют и уволят. Или казнят, – пугается моя сиделка, а я с надеждой смотрю на Лауру, которая кажется более решительной и смелой. – А если что-то случится с графом, вы не только останется на улице, но и неизвестно к какому тирану попадете на работу. Если вообще попадете, – давлю на больное я. – Ой, что же делать? Что же делать? – причитает сиделка. – Вести меня к цветку! Я не скажу, что это вы мне помогали. Глава 16 Лаура и, как я выяснила, сиделка Петра обувают меня в мягкие туфли, накидывают на плечи поверх белоснежной рубахи длинный, теплый палантин и, подхватив с двух сторон за талию, помогают выйти из комнаты. – Не дело это, чтобы леди в рубахе и платке по замку ходила, – бурчит Петра. – А что поделать, раз наряды баронессы еще не доставили из ее замка, – шикает на подругу Лаура. – Да и идти нам здесь до конца коридора никуда не сворачивая, никого встретить не успеем. – А Норис? А лекарь Жак Лье? Сам господин, в конце концов, – не унимается Петра. – Норис и Лье только рады будут, если господин поднимется, а сам лорд практически все время в объятиях сна пребывает, он леди Катерину и не увидит, – продолжает втолковывать Лаура моей сиделке. А я, пока Петра спорит с подругой, уже ровнее выпрямляюсь и крепче самостоятельно держусь на ногах. Магия рода делает свое дело, и пусть энергия моя не долгая, и силы быстро иссякнут, но я обязательно успею вылечить Лагонду. Стены замка возведены из красного камня Дайконии и увешаны плотными, теплыми полотнами, поэтому холода я совсем не чувствую, ни в стопах, ни в плечах. Камень этот только знать может себе позволить, он крепкий, не разбить и хорошо сохраняет в себе тепло, после качественной протопки каминов. Откидываю волосы, избавлюсь от поддержки на своей талии, сильнее закутываюсь в палантин, потому что Петра все же права, только бесстыжие леди выходят из комнаты в таком виде, и мы все втроем входим в открытые Лаурой двери. – Девки, вы что творите? – тут же подскакивает к нам Норис, тихо шипит, но для меня склоняет голову. – Леди Катерина, рад, что вы очнулись, – и тут же переводит негодующий взгляд на служанок. – Вас выпорют и выставят на холод. Марш отсюда! – Леди Катерина настояла на том, чтобы вылечить растение для графа. Она была без сознания, но все слышала, – защищается Петра, а Норис переводит взгляд на меня. – Леди, вернитесь, пожалуйста, в свои покои. Нам строго настрого наказано вас беречь и ни в коем случае не позволять переутомляться до полного выздоровления. – Дорогой Норис, – ласково обращаюсь я к камердинеру графа и по-дружески прохожусь ладонью по плечу. – Со мной ничего не станется. Я только Лагонду для вас подниму и вернусь к себе. Норис поджимает губы, тяжело вздыхает и оборачивается к мужчине за столом, а тот стоит и что-то толчет в ступе, подмешивает собачьего жира и бурчит себе под нос. Быстро оцениваю обстановку: свет неяркий, убранство первой комнаты покоев графа богатое, но достаточно сдержанное. Это скорее кабинет, потому что лекарь стоит у дивана с кофейным столом, а с противоположной стороны у окна расположен рабочий стол из красного дуба, кресло под стать графу и стопки каких-то бумаг сверху. Здесь же рядом бар с разными видами крепких напитков и в целом все. Справа ванная комната, слева спальня, но дверь прикрыта, и графа мне не видно. Лагонду я тоже нигде не могу найти. – Господин Лье, – подхожу я ближе к лекарю и зову его, – где цветок? Я помогу вам. – Чем вы леди можете помочь? – вскидывает на меня раздраженный взгляд лекарь. – Слезами оросить землю? – Жан, следи за языком, перед тобой баронесса Астон, хозяйка земель, где растет Лагонда, и ко всему прочему, она обладает магией возражения земли, – осаждает Лье Норис. – О, так сразу бы и сказали! – лекарь отставляет свою мазь, вытирает о свой не совсем белый фартук руки, подхватывает мою кисть и быстро целует. – Простите леди. – Ладно, где цветок? Я сделаю свое дело и уйду, чтобы никому проблем не чинить. – Идемте, – суетится лекарь. – Я дважды пытался сделать мазь из увядших цветов, но все бесполезно, они совсем не работают. Меня ведут в ванную, где в большой, квадратной кадушке с землей пригорюнилась Лагонда. – Растение пересадили в самый лучший чернозем графства Блэквуд, поливают чистой водой, как слеза младенца, но реакции нет, – объясняет Норис. – Я попробую исправить ситуацию, – подхожу ближе к кадке и пробегаю пальцами по поверхности земли. – Я никогда не имела дела с растениями вне моих земель, но уверена, моя магия природная, она годится для любых земель и растений. Дайте мне только пространство. Слуги отходят, а я с улыбкой на губах смотрю на пожухлое растение, мысленно посылаю ему лучи добра и света, кладу ладони рядом с Лагондой и зарываюсь пальцами глубоко в землю. Мерно дышу, прикрываю глаза и настраиваюсь на каждую песчинку, на каждый корешок, на прохладную, влажную, но нежную текстуру земли, на ее плодородие и заботу о своих плодах. Представляю, как корни Лагонды, сильные и крепкие, плотно сидят в кадушке и питаются всем, что может дать ей окружающая среда. Я словно вхожу в состояние транса, я больше не баронесса Катерина, я часть природы, часть земли, воды, воздуха. Я солнце, дарящее жизнь, я чувствую связь со всем живым вокруг, вижу Лагонду, слабую и увядающую, но в ней еще теплится искра жизни. Тянусь к ней, выпускаю через кончики пальцев возрождающую, яркую, пылающую магию, передаю цветку свою энергию и делюсь с ним своей силой. Поток несильный, я еще не восстановилась, но его достаточно для растения в ограниченном количестве земли. Я знаю, что справлюсь, никаких сомнений нет и, не перекрывая жизненный поток, открываю глаза и вижу, как лепестки Лагонды не спеша расправляются, цвет становится ярче, насыщеннее, стебель поднимается и тянется к свету луны. Цветок, на радость всем, оживает. А я слабею. Чувствую, как силы покидают меня, но я не останавливаюсь и продолжаю передавать энергию до тех пор, пока не понимаю, что Лагонда достаточно окрепла. Только тогда я отпускаю ее, достаю руки из земли и отшатываюсь к стене, буквально проваливаюсь, чтобы устоять на ногах и убедиться еще раз, что у меня все получилось. – Слава богу! Слава богу! – восклицает лекарь, подбегает к цветку, беспардонно срывает два соцветия и уносится в кабинет. – Леди Катерина, на вас лица нет, пойдемте, мы отведем вас с ваши покои. Вам нужно отдохнуть, – беспокоится Лаура, и я совсем не против. Девушки поддерживают меня, а я хоть и с трудом, но все же иду сама, но перед выходом из комнаты графа торможу. Я волнуюсь за этого мужчину, поэтому наблюдаю, как лекарь молниеносно, но с довольным лицом втаптывает сердцевину цветов в свою смесь, растирает ее и, отбросив пестик ступы, несется в спальню Ричарда Блэквуда. – Дальше они сами, госпожа. Вы сделали все, что могли, теперь нужно позаботиться и о вас. Согласно киваю, хватаюсь за косяк, переступаю порог и выхожу в коридор, но не успеваю сделать и шага, как за спиной разносится взволнованный и озадаченный крик лекаря: – Стойте! Стойте! Леди Катерина, требуется, чтобы вы нанесли мазь сами, своими руками. – Кем требуется? – ошарашенно оборачиваюсь я. – Драконом. Глава 17 От слова «дракон» мурашки бегут по спине, и слабость в ногах усиливается, я растерянно смотрю на Лауру и Петру, а те на меня. – Леди Катерина, продержитесь еще немного, вернитесь, нанесите мазь. Граф велел привести именно вас, – сообщает лекарь, но видно, что он сам растерян от сложившейся ситуации. – Граф Блеквуд в ипостаси дракона? – с опаской уточняю я. – Да, – подтверждает Норис, – но он не в боевом настрое, не волнуйтесь. В обличие дракона быстрее проходит регенерация, и раны становятся меньшим объемом. Я проведу вас. – Хорошо, спасибо, Норис, – благодарю я и возвращаюсь в покои хозяина замка. По сути, задача несложная, но отчего же я тогда так волнуюсь? Дракона вижу не в первый раз, хотя зрелище это довольно редкое и часто пугающее, а вот так близко подходить, да еще и прикасаться, мне не доводилось никогда. Иду следом за камердинером графа Блэквуда и потираю озябшие пальцы. Энергии в теле мало, здоровье полностью не вернулось, озноба нет, но лишенная остатков магии я слаба, а кровь моя настолько медленная, что плохо согревает организм. На счастье, в комнате сухо и тепло, но света очень мало, горит лишь треть потолочного канделябра. По центру у стены стоит огромная застеленная кровать, балдахин поднят, длинный платяной шкаф, пару мягких кресел, дубовый, кофейный столик, камин, да несколько ковров на полу, вот и весь интерьер основной спальни графа. Норис проходит через всю комнату и входит в еще одни двери, за которыми еще сумрачнее, чем в предыдущем помещении, но когда мои глаза привыкают, рот открывается от изумления, а сердце несется со скоростью дикого жеребца. Помещение не просто огромное, а невероятно огромное, примерно как пять комнат графа вместе с его кабинетом и ванной, а посредине в окружении четырех каменных стен лежит дракон, изумрудный дракон, с прикрытыми глазами и глубоко, тяжело дышит. Яд убивает его, но я все равно замираю на пороге и не могу отвести взгляда от лютой мощи ипостаси Ричарда Блэквуда. Чешуя переливается всеми оттенками изумруда, от бледного мха до глубокого малахита. Они плотно прилегают друг к другу, образуя непробиваемый панцирь, способный выдержать удар любой стали. Я вижу, как от чешуи исходит легкое, пульсирующее сияние, словно внутри него горит вечный огонь. Под стальной чешуей дракона угадываются горы мускулов, которые переплетены сухожилиями толщиной с корабельные канаты. От дыхания они шевелятся, словно живые, даже в покое, готовые в любой момент взорваться силой невиданного масштаба. Так и представляю, как эти мышцы напрягаются, разрывают цепи, сокрушают камень и превращают все преграды в пыль. Массивные лапы с острыми когтями, способные сокрушить скалы, сейчас лежат расслабленно на плитах пола, а вытянутая морда с прикрытыми глазами и длинной, широкой шеей покоится сверху на лапах. Крылья дракона сложены за спиной, но даже так занимают почти все пространство помещения. Я ощущаю, как от них исходит волны жара, словно от раскаленного металла. В одно мгновение они могут расправиться, взмахнуть, и замок рухнет. Энергия даже ослабленного дракона окутывает меня и согревает. Я ощущаю ее кожей, она проникает в каждую пору, обволакивает защитой, опьяняет, отчего сильно пугает. Это не магия, это суть дракона, его ярость и мощь, его сила и непреклонная воля. Этот дракон – живой вулкан, спящий, но готовый в любую секунду извергнуться. Я стою перед ним и боюсь даже дышать, настолько он могущественен и настолько я рядом с ним хрупкая, маленькая человечка. – Милорд, как вы и приказывали, леди Катерина здесь, – говорит Норис, и дракон тут же открывает свои желтые, как жидкое золото глаза с длинным, черным, растянутым в узкую линию зрачком, и безошибочно находит меня. «Выйдите! Все выйдете!» – разносится по помещению зловещий рык дракона, я невольно дергаюсь от испуга, лекарь вручает мне сосуд с мазью и выбегает в спальню, а Норис кланяется и выходит спокойным шагом. Дракон снова сверлит меня своими факелами, а у меня дрожь от его энергии по телу расходится. «Не бойся меня, девочка, я не трону тебя. Подойди ближе», – звучит у меня в голове. Голос дракона низкий, хриплый, слышно, что граф говорит не в полную силу, сдерживает себя, ни одним мускулом особо не шевелит, даже дышать практически перестает, чтобы не напугать меня, не вызвать панику, не вынудить бежать. Смелею, делаю шаг, другой, третий, подхожу практически вплотную и сильнее ощущаю на себе жар, исходящий от массивного тела дракона. Я всегда восхищалась величием этих существ, их невозможно победить, они сила, скала, непреклонное могущество. – Милорд, – приседаю в приветствии и тут же возвращаю себе ровное положение, – позвольте ответить вам добром на добро, смелостью на вашу храбрость. Позвольте нанести исцеляющую мазь на раны, которые вы заработали за меня, и яд в которых был предназначен мне. На секунду зрачки дракона расширяются и полностью заполняют область глаза, но он тут же берет себя в руки, успокаивает вспыхнувшую энергию, а я лишь диву даюсь его идеальному контролю. Боюсь представить, на что способно это существо, когда здорово и полно сил. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Дракон, не торопясь и с явной болезненностью, меняет положение своего тела и предоставляет мне доступ к своей невероятно широкой груди. Рука непроизвольно взлетает и прикрывает рот, из которого вырывается всхлип ужаса. Отметины плети, что разорвали целостность плотной кожи, вспенены гнойной кровью, пронизаны глубокими канавками со вздыбленными краями и источают удушающий, зловонный запах смерти. Я больше не сдерживаю слез, это просто невозможно. Эта картина будет сниться мне еще многие года, и я вряд ли когда-либо от нее избавлюсь. Жуткие раны до невозможного приносят адские мучения, и я не представляю, где Ричард Блэквуд берет силы и мужественность это переносить. Больше не медлю, черпаю пятерней из сосуда совсем неароматную мазь и дрожащей рукой наношу на раны. Дракон прикрывает глаза, словно уже сейчас, с первой секунды чувствует облегчение, а я размазываю лекарство из Лагонды и молю про себя, чтобы все получилось, чтобы сработало, и граф поправился. Вымазываю все без остатка и обессиленно опускаюсь на прохладный пол, с трудом поднимаю голову вверх и вижу, что с ранами ничего не происходит. Устало и наверно беспардонно приваливаюсь к вздымающему боку дракона, закутываюсь сильнее в палантин и собираюсь молить бога пощадить графа, как внезапно мощную грудь охватывает яркая вспышка, серебряное сияние, мазь растворяется, впитывается в каждую клеточку брезентовой кожи, а канавки стягиваются, сшиваются и выравниваются в цельное полотно. Я подскакиваю на ноги, но отскочить не успеваю, огромная лапа заключает меня в кольцо, словно желая прижать к телу, а я изумлено смотрю, как серебряные лучи носятся под чешуей дракона, как магический цветок выжигает яд из крови зверя, как свет исцеляет графа, наполняет новой, чистой энергией, заполняет кислородом, новой силой, испепеляющим огнем. Помещение охватывает вспышкой, и меня ослепляет, дезориентирует, я чувствую, что что-то происходит, меняется вокруг, исчезает, чего-то до жути не хватает, а потом все так же внезапно заканчивается, как и начинается. Только в комнате больше нет дракона, а его жаркое дыхание больше не выжигает кислород. Палантин слетает с моих плеч, а на талии и спине, прикрытых только тонкой ночной рубашкой, лежат горячие, человеческие ладони, жадно сжимают мое хрупкое тело и прижимают к, Господи, боже мой, обнаженной мужской груди. Крик застревает в горле, потому что с трудом, но мои глаза возвращают себе зрение, и я вижу перед собой суровое, охваченное вожделением лицо Ричарда Блэквуда. Его глаза все еще светятся золотом дракона, но тело, оно твердое и мускулистое, уже человеческое, мужское и совершенно не прикрытое одеждой. Граф тяжело дышит, а его руки сдвигаются. Моя рубаха не в состоянии скрыть от мужчины изгибы тела, упругость ягодиц, стоячую грудь и острые, до боли сжатые в острые пики розовые соски. И когда я заглядываю во все еще звериные глаза, когда пытаюсь рассмотреть в них здравый рассудок, понимаю, что обречена на неизбежное. И треск ткани моей рубахи тому яркое подтверждение. Глава 18 Ткань на спине натягивается, сминается сильными пальцами и трескается. Ночная рубашка все еще на мне, но спина уже обнажена, а горячая ладонь с шершавыми пальцами уже проникает под разрыв и обжигает нежную кожу своим нетерпением. Я ощущаю, как нетерпеливы движения графа, как его рука проходится по позвоночнику, достигает поясницы, с невероятным трудом останавливается у полушарий ягодиц, наслаждается близостью к запретному, а потом, на силе воле, возвращается назад, цепляя изгиб талии, область ребер, острые лопатки. В итоге цепкие пальцы останавливаются на шее сзади и фиксируют ее, не позволяя отвернуться, а золотые глаза с тонкими, острыми зрачками впиваются в меня подчиняющим взглядом, что не вздохнуть, не взмолить о пощаде. Нутро охватывает волнением, словно граф внушает мне свои мысли и желания, а я тону в этом жидком золоте и медленно теряю рассудок. Нет вокруг ничего, кроме обволакивающего взгляда, кроме порабощающего запаха дикого, необузданного существа, который дышит исключительно инстинктами, ведомый только природой и потребностью защищать, обладать, размножаться. Нет больше прохлады каменных стен замка, нет пустоты помещения, непроглядной ночи за окном, есть только стальное мужское тело, охваченное жаром, и рельеф, который отчетливо ощущается, через тонкую ткань рубашки. Моя чувствительная грудь, не знающая до этого момента мужского прикосновения, вжимается в графа и на контрасте температур испытывает непривычное, сладкое томление. Мои ягодицы, не знающие мужских ладоней, сейчас горят от угрозы захвата. Вторая рука графа крепко держит меня за талию, и я почти теряю рассудок оттого, как это волнительно, но ноги подкашиваются от другого, от твердого достоинства, которое упирается мне в живот и нагоняет такую лютую панику, что кричать в голос хочется. Мы стоим и не шевелимся, лишь глаза в глаза и дыхание в унисон. Я, потому что боюсь шелохнуться и сорвать предохранители у зверя, в руках которого нахожусь. Блэквуд, потому что выжидает, когда его жертва захлебнется паникой и даст повод приступить к атаке. Только сердца наши колотятся с разной скоростью. Графа стучит спокойно, уверенно, на правах сильного. Мое, как загнанной лани: панически, в безумии и страхе. И когда я ощущаю, что уже полностью отравлена этим мужчиной и что сопротивление не то чтобы бесполезно и бессмысленно, а совершенно нет желания отталкивать графа, я цепляюсь за последнюю нить разума и тихо шепчу: – Ваша светлость, вы обещали не трогать меня. Граф дергается, как от удара хлыстом, зрачки становятся круглыми, человеческими, радужка медленно меняет цвет на жидкую, темную, теперь уже бронзу, черты лица чуть смягчаются, расслабляются, а цепкие пальцы больше не сдавливают так, словно готовы раздавить в прах, лишь бы удержать свое. И как только я позволяю себе мысль, что сейчас получу свободу, что моя честь будет не тронута, граф переводит пристальный взгляд на мои пухлые, розовые, чуть приоткрытые губы, а затем впивается в них жадным, испепеляющим, опьяняющим поцелуем. Если до этого, я думала, что утону в золотых глазах человека-дракона, то я глубоко ошибалась. Это было ничто по сравнению с тем, куда меня несет этот голодный поцелуй. Тело становится мягким и податливым, а кровь в венах вскипает так, что в ушах звенит колокольный звон. Ноги подкашиваются, под закрытыми веками носятся мотыльки, в голове одна сплошная вата, а в груди тягучая лава, но самым непредсказуемым для меня становится – томный стон, что вырывается из недр души и словно призывает графа к более активным действиям. И инстинкты мужчина именно это и считывают с моей реакции. Ричард Блэквуд снова сжимает пальцы на моей хрупкой талии, снова вжимает меня в свое твердое, обнаженное тело, еще глубже проникает острым, нетерпящим возражений языком и ласкает так, что мир вертится, воля лопается мыльным пузырем, а дух захватывает от этой сладкой пытки. Я больше не понимаю, чего так страшилась, отчего боялась графа и зачем останавливала его. Это мой первый поцелуй, и он невероятно волшебный, а прикосновения вызывают неведомую до этой секунды эйфорию, и я совершенно не представляла, что быть в руках мужчины настолько прекрасно. Но то, что дальше делает граф, меня выбивает из колеи и словно бросает с неба на землю. С диким рычанием он подхватывает меня под ягодицы, отрывает от земли и легко усаживает к себе на бедра. Если до этого я испытывала невероятное сладкое вожделение, то сейчас на меня обрушивается весь стыд, позор и ужас, который может испытывать невинная девушка, впервые оказавшись в руках напористого мужчины. И все потому, что я полностью лишена одежды под рубашкой, которой должна быть прикрыта любая уважающая себя леди, и всеми своими нежными частями тела сейчас плотно прижимаюсь к мужчине, а крупное непреклонное достоинство графа, угрожающе упирается мне в самый центр невинного, женского лона. От паники голова кружится, руки леденеют и дрожат, я прилагаю все оставшиеся силы, разрываю сладкий поцелуй и хриплю прямо в губы графа: – Прошу вас, не надо. Вы же мой герой, вы благородный рыцарь... Граф застывает каменным изваянием, челюсть стиснута, грудь при дыхании практически не двигается, а вот глаза словно приобретают осознанность, возвращаются в реальность и находят меня, леди Катерину, а не объект вожделения. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Граф, я невинна, вы же именно поэтому спасли меня на площади и согласились взять в жены. Вы же знаете, что я чиста, никогда моего тела не касались руки мужчины. Я понимаю, что вы возьмете свою плату, но... Прошу, не так, ни как с продажной девкой. Не сейчас. Граф смотрит в глаза и молчит, тело все еще напряжено, полный контроль, сталь, гранит, но ни слова, ни действия. Не знаю, сколько проходит времени, много, кажется, вечность, когда граф Блэквуд внезапно моргает, уже не так впивается пальцами мне в бедра и медленно, осторожно ставит на землю. Мои ноги подгибаются, и я хватаюсь за сильные предплечья. – Я не твой герой, Катерина, – хрипит граф, а голос пронизан медной проволокой. – Перестань быть такой доверчивой и иди к себе. Иди, пока я еще держу себя в руках. Я тут же отступаю на шаг, смотрю только на притягательное, но хмурое лицо, до скрежета зубов стараюсь не отпускать глаза ниже, не смотреть на то, что приличной девушке видеть до свадьбы нельзя, а держу внимание только на жидкой броне, только на эти покоряющих глазах. – Спасибо, – это все, что мне удается из себя выдавить, затем я разворачиваюсь и бегу из комнаты дракона, а в спину летит тихое, но категоричное предупреждение: – Не благодари, это передышка. И твоя невинность, не преграда. Глава 19 *Ричард Блэквуд* Она уходит, убегает, спасает и себя, и меня. Баронесса Астон. Катерина. Сильная и отчаянная девочка, но очень доверчивая и наивная. До зуда в ладонях хочу ее оберегать, защищать, прикрывать от лютых ветров, косых взглядом, лицемерного шепота. Смотрю на нее и вижу хрупкую, невинную, маленькую девочку, которая смотрит на тебя огромными синими глазами и видит героя, того, кто не обидит, не предаст, и жутко хочется встряхнуть за узкие плечи и всколыхнуть рассудок. Нельзя быть такой! Как она, вообще, дожила целой до сих пор? Или это мой мир такой коварный, а ее, до встречи с Айзенбергом, был розовый и беспечный? Выжидаю несколько долгих минут и выхожу из убежища моего дракона следом за Катериной. – Леди Астон ушла? Иду через спальню, кабинет, прямиком в ванную и на ходу задаю вопрос Норису. – Да, Ваше сиятельство, леди Катерина в сопровождении служанок отправилась к себе в комнату. – Будь здесь, – бросаю Норису и захожу в ванную. После обращения инстинкты дракона еще некоторое время главенствуют в человеке, и в это время слабым и пугливым лучше рядом не находиться. Моя реакция напугала Катерину, но я жаждал ее с двойной силой: как дракон, и как мужчина. Не знаю, что меня остановило, но я был на гране, стоял на краю пропасти и держал над ней эту девочку. Я знаю, что она невинна, ей не нужно мне об этом напоминать, дракон слышал это по нежному, цветочному запаху. Другое дело, что ему на это было плевать. Если сущность хочет, она это берет. Под лезвие кинжала все условности, правила, этика и женские страхи. А я хотел Катерину, люто хотел. И сейчас хочу. Подхожу к чану с холодной водой, черпаю ковшом и выливаю на себя ледяной поток. Р-р-р-р, пылающее тело шипит, кипящая кровь в жилах тут же испаряет воду. Дракон все еще главенствует во мне, и мне нужно чертовски много сил и контроля, чтобы сейчас же не пойти к Катерине и не взять свое по праву. Надо остыть, вернуть себе рассудок, включить мозг, чтобы не натворить дичи. Снова и снова черпаю воду и лью на себя. Наконец, инстинкты дракона затихают, а человек, мужчина выходит на передний план. Я напугал Катерину, это факт, позже объясню ей, в чем причины, но все равно нужно держать девочку подальше от себя. Есть миссия, она ее часть и личное здесь на последнем месте. Говорю себе это, а перед глазами так и появляется картина с малышкой, ее перепуганные глазки и розовые, приоткрытые створки губ. Память тут же подкидывает ее божественный вкус, сногсшибательный аромат, податливое, чувствительное тело. А эти острые, как пики соски, что доверчиво кололи мою грудь, а тонкая талия, упругие ягодицы, горячая кожа... Все в ней манит и лишает контроля. Все в малышке кричит, что, владея этим, другого больше не захочешь. Еще пять ковшей ледяной воды, но толку практически нет. – Норис! – кричу я. – Норис! – Слушаю, господин, – в ванную влетает мой верный слуга. – Что же вы творите, милорд? Вам бы отдохнуть, сил набраться, вы же только после болезни восстали. – Я сам знаю, что мне нужно, Норис, не нагнетай, – строго говорю я, но все же благодарен ему за заботу. – Какого черта, баронесса делала здесь? Я отдал приказ следить за ее восстановлением и не выпускать из комнаты до полного выздоровления. – Она сама пришла, господин. Была без сознания, но вроде как услышала из болтовни служанок, что с вами приключилось беда. Я знал, что вы будете спрашивать, поэтому допросил ее сиделку Петру. Девка перепуганная, вашего гнева боится, объяснила, что баронесса очнулась и тут же потребовала отвести ее к цветку, который, к слову, с ее земель и привезли. Леди магией нужной обладает же, вот силы свои накопленные отдала Лагонде, лекарь тут же мазь замесил и к вам. Ну, а вы уже приказали леди к дракону доставить. Шумно втягиваю носом воздух. Конечно, приказал. У дракона инстинкты на поверхности, никаких тебе хитрых схем. Человек еще хочет, а дракон встает и берет свое. Без компромиссов. – Узнай, как чувствует себя баронесса, – беру, протянутое Норисом полотенце, и обтираюсь. – Уже узнал, ваше сиятельство. Без сил девонька. Петра сказала, что в какой-то момент, словно краник перекрыли. Все силы Лагонде отдала, потом к вам на прием пошла, а следовало бы сразу вернуться в постель. – Плохо ей? – спрашиваю, а у самого в грудине все сжимается. Маленькая спасительница, о себе не подумала, мне долг пришла вернуть. Глупышка. От меня так легко не избавиться, а кто плети отравил, и с какой целью я еще узнаю. Не для меня они были предназначены, и от этого ярость звериная берет. Только стоит подумать, что эта агония для Катерины была предназначена, так хочется живьем разорвать тварей. Не выдержала бы она этой боли, не смогла бы терпеть, как изнутри яд жизнь выжигает, как плавит, растворяет каждый сантиметр плоти. Только благодаря драконьей сущности, я протянул так долго, а маленькая, нежная девочка сгорела бы в первые сутки. Отлично! Все эти мысли пробуждают во мне лютую злость, а жажда обладания малышкой уходит на дальний план. К этому и стремился, этого и добивался. Катерина на время в безопасности от меня. Вот только теперь все мысли о ней и ее благополучии. Как так случилось, что за такой короткий срок одинокое сердце дракона вдруг стало беспокоиться о женщине-человеке? Инстинкты инстинктами, но мне не только хочется присвоить Катерину, еще раз ощутить ее вкус на губах, завладеть ее телом, мне отчего-то стала важна ее улыбка, смеющиеся глаза, беззаботность в тоненьком голосе. Отходняк от перевоплощения, не иначе. Катерина – ценный и главный персонаж в общем деле, и желать ее я не должен. Пока не должен. Черт! Поздно! – Она спит, – отвечает Норис, – беспокойно спит, бредит что-то, но жара больше нет, лихорадка прошла. Перехожу в спальню и одеваюсь. Выходить из замка не планирую, а вот зайти на пару минут в одно место хочу. Не стоит, может, но хочу. Надеваю штаны, высокие сапоги, рубаху и закатываю рукава. – Милорд, вам бы отдохнуть, – снова затевает свою песню камердинер, но я торможу его поднятой рукой. – Отдохну, Норис, за меня не волнуйся. Дальше я сам, иди к себе. Разбудишь меня сегодня с рассветом. Скорее всего, будут гости. – Понял, граф, проведу на место встречи, как обычно. Все, больше болтать не намерен, собираюсь увидеть ее перед сном, придать сил и, правда, идти отдыхать. Завтра тяжелый день, ничего не закончилось, а несколько дней при смерти оставили после себя нерешенные задачи. Не стучу, тихо открываю двери и, не услышав визга или топота ног, захожу в комнату Катерины. Петра, ожидаемо, подскакивает на ноги и перепугано смотрит на меня, словно сам дьявол за ее душой пришел. – Тихо ты, – шепчу я. – Выйди лучше, у дверей подожди. Девушка не перечит и тут же вылетает из покоев баронессы, а я осторожно подхожу к девочке и вглядываюсь в ее бледное лицо. После исцеления в жилах течет красная, свежая кровь, в руках полно силы, а в груди магии. На самом деле, я благодарен Катерине, злюсь лишь на то, что я ее уберечь хотел, а она меня в ответ спасать решила. Мужское это дело, проблемы решать, а не задача невинных девочек. Но от ее смелости и жертвенности почему-то тепло в грудине растекается, и смотреть на нее только дольше хочется. Наклоняюсь над баронессой, кладу ладонь между ее грудью и прикрываю глаза. Моя рука широкая, цепляет упругие полушария, но я судорожно стараюсь не думать о податливом теле, а сосредотачиваюсь на своей энергии. Я обладаю редкой магией огня и могу использовать ее в качестве жизненных сил. Вот и сейчас намерен поделиться с маленькой героиней своими ресурсами, чтобы быстрее закончить ее мучения. Центр ладони становится горячим, из канала потоком исходит невидимая энергия и заполняет резервуар внутри организма Катерины. Баронесса жадно хватает ртом воздух и распахивает глаза, но я не позволяю подняться, давлю на грудь, чтобы не прервать процесс, а когда вижу, как розовеют щеки девочки, торможу, прерываю процесс, понимаю, что достаточно. Мои силы тяжелые, мужские, переизбыток только навредит ей. Не сдерживаю себя и прикасаюсь к ее волосам, нежный шелк скользит между пальцами и опадает на подушку. – Граф Ричард... Блэквуд... – тихим голосом зовет Катерина, но очень быстро уплывает в сон. – Спи, девочка. Все подождет до завтра. – Я благодарна вам за все. И я должна вам... – Тш-ш-ш, отдыхай, – не хочу говорить о серьезном, хочу смотреть на нее и слышать безмятежное дыхание. – Свой долг отдашь завтра. После осмотра врача. Я приду утром и обязательно заберу его. Глава 20 За окном алеет рассвет, а я уже стою на ногах, одетый и смотрю на горизонт, который окрашивается всеми оттенками красного. Остаток ночи я практически не сомкнул глаза, все крутил в голове сложившуюся ситуацию. То, что Айзенберг пешка во всей этой игре, это понятно, а еще понятно, что он плохой стратег и совершенно не умеет думать наперед. А Альянс умеет. И думает. То, что это они отравили плети, я уверен, осталось разобраться зачем. Свадьба и невинность баронессы – это лишь инструменты, чтобы лишить ее и барона Астона земель. Как бы ни путал виконт своим своеволием карты Альянса, они все же получили что хотели: земли Астон, а так как в тюрьме наемнику не удалось лишить Катерину девственности, то плети и отправили, чтобы избавиться от девушки, которая от отчаяния может пойти на непредвиденный шаг и, в конечном счете, доказать в суде, что ее оклеветали. Вот только моего появления они не ожидали, и что я заговорю о специально забытом нюансе тоже. Мой приход выиграл битву, но не войну, и Катерина сейчас еще в большей опасности, чем когда-либо, а все потому, что она невеста графа Блэквуда. То есть моя. На днях мы объявим о дате свадьбы, очень скоро состоится и она, а там брачная ночь, как консумация, и вот здесь вся правда о клевете баронессы и откроется. Я граф Ричард Блэквуд, владелец собственной, обученной армии, среди которых сотня драконов, я обладаю магией редкого огня, имею высокое положение при дворе и уважение среди военизированной структуры королевства, к услугам моих воинов прибегает сам король, а еще я глава тайного Орден Хранителей и имею в своих руках нескончаемые человеческие ресурсы, их магию и лазейки в разные ведомства. Альянс Теней прекрасно осознает, что как только баронесса на правах жены попадет ко мне в постель, правда о сговоре вскроется, и я подниму такой шум, что сотрясутся стены замка королевской семьи, Катерине Астон вернут земли, отдадут в качестве моральной компенсации территории Айзенберга, а у Себастьяна полетит голова. А так и будет, поэтому с сегодняшнего дня на Катерину будет объявлена охота, и мне срочно нужно придумать способ, как не только уберечь ее от гибели, но и вынудить врага пожелать ей долгой здоровой жизни. Дверь моих покоев открывается и внутрь входит преданный Норис. – Ваше сиятельство, как вы и ожидали, гость прибыл и ожидает в саду в заброшенной беседке. – Спасибо, Норис. Иду. Через заднюю дверь замка спускаюсь во двор, выхожу в калитку сада и иду по ветвистой брусчатке к самой дальней беседке в этой стороне. Не дохожу и десяти метров, но уже вижу, как старый камердинер барона Астона беспокойно ходит по веранде и потирает сморщенные руки. Завидев меня, он собирается выйти навстречу, но потом одумывается и обреченно присаживается на деревянную лавку. Только ступаю сапогом на порог, как, ожидаемо, слышу: – Милорд, как Катерина? Ничего не имеет значения, первым, прошу, скажите, жива ли? Если да, то в каком состоянии? – Лакрей, выдыхайте, с баронессой полный порядок. Настолько, насколько это может быть в ее положении. – Спасибо, – и плечи камердинера заметно расслабляются. – Вы простите, граф, что имею наглость устраивать допрос и так рано вытаскивать вас из замка, но необходимо знать, как девочка. Сами понимаете. Беспокоимся. – Понимаю, Лакрей, – по-доброму улыбаюсь, потому что действительно понимаю, о чем он говорит и на что намекает. – Расскажите о ней, прошу. От вас два дня не было вестей. – Катерина в порядке, и это правда. С ней все это время была сиделка и лекарь, девочка ни в чем не нуждалась. – А сейчас? – Утром я еще не виделся с ней, но лихорадка прошла, она вернулась в сознание и даже уже проявляет своеволие, – делаю паузу, давая время Лакрею выдохнуть и успокоиться. – Я влил в Катерину немного своих сил, чтобы она быстрее окрепла и полностью встала на ноги. – Благодарю вас! – камердинер хватает меня за предплечье, но опомнившись, отпускает. – Это лучшие новости за последние дни. – Согласен, – киваю. – Но нужно немного ускориться. Я пришлю своему помощнику в Альянс новый план действий, пусть пересмотрит его и проведет необходимую подготовку. Вы, Лакрей, тоже изучите и всем, кому нужно, раздайте свои роли. Ближайший месяц легко не будет и расслабляться нельзя. – А как же Катерина? – Катерина, как и прежде под моей защитой. Я же обещал вам, что буду оберегать и защищать ее ценой своей жизни. С тех пор ничего не изменилось. – Спасибо, граф. Девочка будет вам верной и достойной женой. Лакрей говорит это, а у меня горло перехватывает. Я действительно сделаю все, чтобы она была в безопасности. После сегодняшней ночи я жажду не только спасти ее, но и сделать поистине своей. Вот только, когда Катерина узнает, что на самом деле происходит вокруг ее персоны, и какую роль играю в этом всем я, захочет ли она отдать мне свое сердце или станет лишь тенью должности жены? – С этим я сам разберусь, Лакрей. Если тебе нечего мне передать, тогда иди и ждите распоряжений. – Есть и для вас информация, милорд. – Говори. – Барон Астон, отец Катерины... Скажите ей, что его больше нет среди живых. Застываю, вглядываюсь в лицо камердинера, запускаю в голове анализ сказанного и прихожу к выводу, что это логический исход барона. Придется испортить утро и сказать Катерине, что она осталась в этом мире одна, что больше нет среди людей ее близких родственников, а я сделаю все, чтобы этот удар она пережила как можно мягче. – Понял, – киваю и напоследок распоряжаюсь. – Позаботьтесь, чтобы все узнали о смерти барона. Альянс в обязательном порядке. Теперь враги будут думать, что баронесса одна и беззащитная, что ее земли потеряны, и биться за них никто не будет. Даже я на правах мужа не имею на земли притязаний, так как они уже не в собственности баронессы. Но я верну дом Катерине, обещаю. – Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! – на середине пути к замку из-за поворота выбегает Норис. – Что случилось? Зачем так кричишь? – Лорд мой, беда! И только вы сможете справиться. – Да говори уже, хватит юлить! – напрягаюсь я. – Леди Катерина! Она... – Что с баронессой? – и сердце стучит, как копыта гончей лошади. – Она вышла в окно! Глава 21 Меня откидывает на шаг назад, словно в грудь запустили тараном. Я даже на миг теряю способность дышать, и рождается ярое желание уничтожить этот мир, но я не имею права поддаваться эмоциям, поэтому торможу свой первый порыв, беру себя в руки и возвращаюсь к слуге. – Норис, я лично откручу твою голову, если с баронессой что-то случится внутри замка. Ты что такое мелишь? В какое окно вышла Катерина? – пытаюсь говорить ровно, но строго, только тон сам, непроизвольно повышается и приобретает убийственные нотки. Ускоряю шаг, вынуждая камердинера бежать за мной, а сам глаза с замка не свожу и слушаю стучащее сердце, которое молотом долбит о ребра. – Милорд, ну как же, в свое окно вышла, в другие помещения она не переходила. Не серчайте, баронесса сама, никто руку не прикладывал к этому. Петра рыдает, гнева вашего боится, Лаура круги по покоям наматывает, лекарь как неприкаянный сидит, не знает, что делать. Как узнали, так я сразу за вами и побежал. Без вас никак, граф. Чувствую, как гнев закипает в грудине, мне хочется взвыть, растерзать в шкуре дракона этого никчемного человека. Я не испытываю страх, паники и подобного, но тому, что я сейчас ощущаю внутри себя, не могу найти определения. Лютый тремор охватывает руки от плеч до кистей, в жилах вскипает кровь и превращается в живую лаву, а горло сжимает спазм такой силы, что зареветь зверем хочется, а пламя, что лютует глубоко внутри, извергнуть на уничтожение каждого, кто недосмотрел за девочкой. И в первую очередь на себя. – Пропащий ты человек, Норис! – уже реву я. – Меня не было половину от часа, а вы погубили баронессу? Срываюсь с места, кровь отливает от лица, контроль на пределе, и я перехожу на бег. – Нет, граф, постойте, не гневайтесь! Баронессу никто не губил, она еще жива, была, когда я к вам побежал, но жизнь висит на волоске. Одно неловкое движение и все. Резко торможу, да так, что камердинер на своей скорости врезается мне в торс. – Еще раз и внятно! – теряю терпение, но теперь появляется надежда, что девочка цела. – Что с баронессой? Что значит «на волоске»? – Ну как, я же говорю, леди Катерина вышла в окно, стоит на парапете с внешней стороны, в сторону ушла, чтобы не дотянулся до нее никто, спиной к стене прижалась и от страха почти не дышит. Говорит, скорее разобьется, чем даст к себе прикоснуться Жаку Лье. Замираю буквально на мгновение, борюсь с желанием свернуть Норису шею и одновременно прихожу в бо́льшую ярость оттого, что до меня доходит, чего в действительно испугалась девочка, почему это случилось и самое главное, что я неволей сам этому способствовал. Несусь к замку на пределе, на ходу снимаю с себя одежду, всю не успею, но должен быть максимально готов. Перевоплощение на грани, еще сдерживаю зверя, но зрение уже острое и цепкое. Выхватываю серую стену, высота половины птичьего полета, парапет и Катерина в белой развивающейся рубашке, а в глазах страх, отчаяние, упрямство и желание жить. Сильный порыв ветра, девочка вздрагивает, вскрикивает, теряет равновесие и оступается. Больше не жду, сам жить перестаю, когда вижу, как «волосок» баронессы обрывается и обрекает ее на погибель. Мгновенное перевоплощение, секунда для такого расстояния, и вот я уже мчусь драконом к стенам замка, а сам глаз не отвожу с драгоценной человечки, и в голове лишь одна мысль – успеть. *Катерина* Пробуждаюсь с первыми лучами солнца, которое ласково проникает в мои покои и греет кожу на лице. Открываю глаза и первым делом пытаюсь сообразить, где нахожусь. Вспоминаю быстро, как и всю прошедшую ночь, и на душе расцветают лилии. Я видела графа в ипостаси дракона, а главное, смогла прикоснуться к этому прекрасному зверю и остаться целой. Эти золотые глаза, они гипнозом вынуждают подчиняться, даже в теле человека, а руки... Какие сильные, большие, горячие у графа Блэквуда руки. Вспоминаю, и мурашки бегут по всему телу, вынуждая дыхание ускориться, а каждую клеточку зазвенеть и завибрировать. Тут же в памяти встает картина, как я сижу на мужских бедрах, а в самый центр лона упирается его достоинство. Господи, как же стыдно. За ситуацию стыдно, за свою реакцию тоже. Хотя, а как я должна была реагировать, когда позиция наша совсем не соответствует отношениям? Мы же еще никто друг другу, да и потом, это все было слишком откровенно и как-то бесстыдно, что щеки даже сейчас, лежа на подушке, краснеют. И, тем не менее, пока меня никто не видит, я улыбаюсь. Отчего-то волнительно вспоминать прикосновения графа, и хуже всего, хочется снова почувствовать их на своем теле. Но нельзя! Я леди, у меня отменное воспитание, и я знаю правила приличия и предел общения между мужчиной и женщиной. Приподнимаюсь на постели и обращаю внимание, что чувствую себя превосходно, полной сил и желания жить. Граф поделился со мной своими силами, это редкий дар, да и невозможное великодушие. Обязательно поблагодарю его за щедрость, его магия дала подпитку моей, и я за ночь не только восстановилась от болезни, но и пополнила свой резерв. Окидываю комнату взглядом и нахожу в углу на кресле спящую Петру. Бедняжка устала совсем со мной ночами по замку ходить, да драконов спасать. Лауры не видно, встаю с кровати и хочу осторожно разбудить сиделку, как слышу из-за дубовой двери приглушенные голоса. Подхожу, прислушиваюсь, и тут же нутро ледяным ужасом охватывает. – Норис, приказ графа осмотреть баронессу до самой ее души. Лорду Блэквуду уже с утра требуется знать, в каком положении леди, и я говорю не только про внешние характеристики, но и внутренние. Если ты понимаешь, о чем я. У графа намерение есть. – Жак, я все понимаю, но баронесса еще спит. Петра не выходила из комнаты, за завтраком не посылала, – строго говорит Норис, не хуже графа оберегая мой покой. – Мне некогда ждать, когда каждая леди, к которой меня приставляют, будет высыпаться. Рассвет уже вовсю на горизонте, а мне к одной роженице еще нестись, не могу я ее бросить, не та болезнь, что подождет или таблетку дай, и поспит человек. Пячусь от двери, а сердце колотится от страха так, что перед глазами плыть начинает. Нет, я не позволю, чтобы со мной снова так поступили! Не допущу еще одного подобного унижения! Я думала граф Блэквуд благородный человек, мужчина с большой буквы, а он такой же, как и все, которым тело женское подавай, да, чтобы невинная была. Неужто мало опытных женщин, готовых умело удовлетворить похотливые желания мужчин? Что за навязчивая мысль, класть под себя непременно девственниц. Вот о чем говорил Ричард. Не зря ночью напоследок сказал, что долг перед ним я отдам утром. И упомянул же лекаря, даже скрывать не стал, сказал, что сначала осмотр, а потом расплата за жизнь без клейма. Слезы застилают глаза, срываются с ресниц и катятся по щекам разочарованным потоком. Упираюсь ягодицами в подоконник окна, и знать не знаю, куда спрятаться, деться, чтобы не позволить лекарю прикоснуться к себе. Ведь у него приказ, а значит, если не подчинюсь, перехватят по рукам и ногам, уложат на постель, и сделает Жак Лье свое гнусное дело. Нечаянно задеваю стопой столик у стены, да так резко, что падает с него узкая, длинная вазочка прямо на пол. Ковер хоть и тонкий, но не позволяет вазе разбиться, а вот глухой звук издает, да такой, что Петра глаза открывает и тут же подскакивает. – Леди Катерина! Вы проснулись? Что же вы меня не позвали? – сокрушается сиделка, но все еще пытается разбудить свое сознание. – Там за дверью рвутся сюда, – хриплю я. – Скажи, что я еще сплю и просыпаться не желаю. – Чего это не желаете? Вы вон, наконец, румяная и живая стоите. Вы плачете, что ли? Что случилось? Болит где? – Сон плохой. Испугалась, – вру я. И тут в это время в дверь принимаются тихо стучать. – Гляну, что за срочность такая, – хмурится Петра и идет открывать, а я в панике кручусь вокруг себя, ищу угол, чтобы скрыться от глаз лекаря. И тут ко мне приходит совершенно сумасшедшая идея, но она единственная, которая есть, и решений других нет. Открываю настежь окно и вижу достаточно широкий, на две стопы шириной каменный парапет, который уходит направо и налево и может послужить мне местом, где до меня не доберутся. Я девственница, и моего слова должно хватать, чтобы поверить в это. Я не хочу проходить через осмотр каждый раз, когда кто-то решает, что ему нужна или не нужна невинная девушка. Как в тумане забираюсь на деревянный столик, а затем босая переступаю раму и ступаю на крепкий парапет. – Баронесса Катерина!!! – раздается за спиной громкое, испуганное восклицание Петры, а следом шум и голоса мужчин, но я лишь быстрее выпрямляюсь, хватаюсь за каменные выступы в стене и смещаюсь вправо. Главное – не смотреть вниз, главное – не поддаваться панике. Ветер треплет волосы и подол рубашки, и сумасшедшая идея перестает казаться такой уж удачной, но назад дороги нет. – Леди, что вы творите? Вернитесь, пожалуйста, в комнату, – ко мне выглядывает перепуганный Норис, а лицо его становится белое-белое. – Нет! Я лучше разобьюсь, чем позволю лекарю прикоснуться ко мне, – кричу я, а сама прижимаюсь спиной к шершавой стене и понимаю, что обречена либо подвергнуться осмотру, либо упасть камнем в эту пропасть. – Да что такого-то? Просто Лье все проверит, доложит графу и дела завершаться. Леди Катерина, прошу, дайте руку, вернитесь, вы пугаете нас. Голос камердинера дрожит, из комнаты доносятся плач Петры и причитания лекаря. Краем глаза вижу, что снизу тоже начинается паника, люди носятся туда-сюда, что-то кричат, несут бесполезные лестницы, а я стою, смотрю в голубое, утреннее небо и молю Господа, чтобы не позволил погибнуть здесь, но и силы воли дал, чтобы отстоять свою честь, иначе как потом жить, когда снова опозорят прилюдным осмотром. Не знаю, сколько так стою, лишь слышу из комнаты плач и просьбы вернуться. А у меня уже и тело замерзло, и от невероятной высоты страх до костей пробирает. Ветер беспощадно дергает за подол, треплет волосы и словно толкает вбок. Я уже и не знаю, как здесь еще простоять, мне бы графа, чтобы с ним договориться, компромисс найти. И вроде в голове промелькнет мысль сдаться, вернуться в комнату и найти другой способ защитить себя, как сильный потолок воздуха разгоняется и тараном бьет в мое хрупкое тело. Вскрикиваю, теряю равновесие, взмахиваю руками и, оступившись, лечу с парапета прямо в пропасть. Вся жизнь пролетает перед глазами и останавливается на прекрасном, но суровом лице графа Блэквуда, взгляд которого проникает прямо в душу. Смиряюсь с гибелью и отдаюсь свободному падению. Сожалею лишь об одном, что не могу прикоснуться к хмурым бровям Ричарда, не могу разгладить их и хотя бы раз увидеть на мужском лице широкую улыбку. Покоряющую улыбку, подаренную только мне. Глава 22 Наверно мое сознание уплывает, не выдерживает лютейшего страха скорой смерти, но внезапно, я ощущаю, что больше не падаю, а плыву по воздуху, словно качаюсь на мягких облаках. Распахиваю глаза и не сразу соображаю, что происходит. Может, я уже разбилась, умерла и это все мне сниться? Но нет! Реальность вырывает из марева, и я принимаюсь истерично кричать. Цепкие пальцы с длинными когтями крепко обхватывают мое хрупкое тело, а перед глазами огромное чешуйчатое существо цвета изумруда. Зверь плавно машет огромными перепончатыми крыльями, а зоркий глаз золотого цвета строго следит, чтобы я не делала глупостей. Все перемешалось от падения, в голове полная каша, но я, наконец, соображаю, что это дракон и не просто дракон, а собственной персоной граф Ричард Блэквуд. И он спас меня. Вцепляюсь дрожащими пальцами в мощные лапы, перестаю голосить и пытаюсь усмирить панику. Мы плавно спускаемся вниз, к земле, внизу расступаются люди, разбегаются в стороны, а когда до каменного настила двора остается совсем ничего, нас охватывает яркой, серебристой вспышкой перевоплощения. Перестаю ощущать себя в лапах дракона и в полной дезориентации взмахиваю руками, вцепляюсь в горячую плоть, но под пальцами нащупываю уже не грубую, плотную кожу зверя, а упругую и бархатную человека, руки которого бережно лежат на моей талии и бедрах. Ничего не остается делать, как сильнее прижаться к графу до тех пор, пока яркий свет не растворяется в воздухе, а я не различаю большой двор перед замком, снующихся людей и темные, пристальные глаза, все еще покрытие золотой оболочкой, но такие проникновенные, что душа замирает, а по нутру проходит волна непонятного восторга. – Граф, – выдыхаю я и тут же замолкаю, потому что понимаю, что мужчина не только держит меня на руках при всех, но при этом еще и полностью обнажен. Но, видимо, голые мужчины после перевоплощения из драконов здесь не в диковинку, потому что никто не реагирует на наготу графа, как делаю это я, хотя посмотреть явно есть на что. Кто-то кладет на широкие плечи Блэквуда длинный, отороченные мехом плащ и даже закутывает меня в него, а я только сейчас поистине расслабляюсь, потому что совсем не замечала, как будучи в одной рубахе, дрожу от холода. – Баронесса, спрячьте свой милый носик поглубже в мех, на улице крайне сыро и холодно. По инерции подчиняюсь, прячу лицо на груди графа и тут же уплываю в неведомые до этого мгновения дали. Мужской запах моментально пленит, окутывает уверенностью в завтрашнем дне и дарит обещания заботы. То, что я вдыхаю, это не аромат мужчины, это какое-то порабощение всей моей девичьей сути. А граф не стоит на месте, разворачивается со мной на руках и направляется к замку, перед нами открываются все двери, распахиваются коридоры, пока мы не достигаем моих покоев. – Вышли все! – командует Блэквуд. – Жак Лье, в ваших услугах на сегодня мы больше не нуждаемся. Норис, заплати лекарю и проводи к выходу. – Ваше сиятельство, – подскакивает зареванная Петра и смотрит такими перепуганными глазами, что у меня сердце от жалости сжимается. – Я виновата, я отвернулась, вознамерилась двери открыть, стучали, а леди уже в окно пошла. – Иди, Петра! – гремит граф. – Прошу, не прогоняйте меня, – рыдает сиделка, а я набираюсь уверенности отстоять ее теплое место перед Ричардом Блэквудом. – Я сказал, выйди, – сильнее хмурится лорд-дракон, но уже видно, что пытается сдержать свою ярость. Служанка ретируется, двери плотно закрываются, а граф подходит к мягкому креслу и, не выпуская меня из рук, садится в него. Теперь я не сижу на руках Ричарда, а лежу на его груди, но на самом деле я не против. Здесь, на горячей коже, под теплым плащом так хорошо и уютно, что шевелиться не хочется, а еще есть успокаивающее, глубокое дыхание мужчины и гулкий стук его бесстрашного сердца. – Ты напугала меня, Катерина, – тихо говорит граф, откинув голову на спинку кресла и чуть прикрыв глаза. – Вы выглядите спокойным, – замечаю я, но быстро прикусываю язык. – Это лишь потому, что я не хочу, чтобы ты так рано увидела меня в ярости. – У вас идеальный самоконтроль. – Так и есть. – Не наказывайте, пожалуйста, Петру. Она, правда, не виновата в том, что случилось. – А что случилось, Катерина? – голос немного строже, даже резче, но все равно сдержанный. – Вы знаете, – стыдливо отвечаю я и снова прячу лицо на груди графа, а его руки на моем теле смещаются, словно проверяют, я ли на его коленях, и опять замирают. – Я знаю лишь то, что, возвращаясь к замку, увидел тебя на внешней стене, а потом ты полетела вниз! – граф чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Ты понимаешь, девочка, что я мог не успеть? – вибрация в голосе говорит мне, что мужчина на пределе, но как успокоить его я не знаю. – Но вы успели. Спасибо. Я не ждала спасения, попрощалась с жизнью, но тут вы. Теперь я дважды вам должна. – Ты из-за долга в окно вышла? М? Скажи, Катерина? Из-за того, что я сказал, что приду утром и возьму его? Что ты подумала? – Не спрашивайте меня об этом, прошу, – я вся сжимаюсь, но стараюсь не расплакаться. – Я не могла позволить подвергнуть себя такому унижению. – Ты считаешь, что лечь со мной в постель – это настолько унизительно, что лучше разбиться о мостовую? Но мы вскоре поженимся, и я, как мужчина и муж возьму свое по праву. Особенно если учесть, что я этого люто хочу. Практически подрываюсь на коленях графа, но завязки плаща не позволяют сильно отстраниться. – Зачем вы так говорите? Я знаю свой долг и знаю, что значит быть женой. Я благодарна вам за спасение моей жизни дважды, и я не считаю унизительным для себя, лечь в вашу постель. Страшно да, но не унизительно. – Ладно, со страхами мы разберемся, тогда объясни, что заставило тебя выбраться из окна, когда твоя спальня находится в поднебесье? – Ну как же, вы сами знаете. – Нет! Скажи! – теряет терпение граф. – Вы прислали ко мне лекаря, чтобы проверит мое состояние и невинность, определить, готова ли я к встрече с вами утром. Сами же ночью сказали, что после осмотра лекаря заберете свой долг. А Лье за дверью уточнил камердинеру, что приказ: осмотреть меня до самой души, определить мое состояние снаружи и внутри. Замолкаю, а граф сначала молчит, ничего не говорит, а потом начинает громко, гортанно смеяться. Не понимаю, что смешного в том, что я хотела защитить себя, но терпеливо жду, когда Блэквуд успокоится. А граф внезапно обнимает меня всеми руками, крепко-крепко прижимает к себе и покровительственно целует в макушку. – Ох, девочка, как же ты меня напугала. Ты даже понятие не имеешь, насколько сильно вывернула меня наизнанку. Я наверно переселю тебя в подвал, чтобы ты больше не вздумала летать без крыльев. – Что вас так насмешило? – Лье должен был осмотреть тебя на предмет общего самочувствия и психологического здоровья. Утром я хотел пригласить тебя позавтракать со мной в зимнем саду. Там много зелени, тепло и через стеклянный купол пробиваются редкие лучи солнца. Но мне важно было знать, что ты для этого восстановилась и не испытываешь нервного напряжения. А ты поняла все по-другому. Приподнимаю голову и тут же тону в шоколадных глазах графа Блэквуда. Зависаю на мужественном лице, еще раз отмечаю для себя его горячие руки на моем теле и робко говорю: – Правда? Никакого осмотра и проверки доказательств невинности? – Ничего из этого. Мне это не нужно, Катерина. И более того, дракон давно услышал твою невинность по запаху. Без всяких осмотров. – А позавтракать с вами еще в силе? Я очень хочу посмотреть ваш зимний сад, – оживляюсь я и даже искренне улыбаюсь, словно еще некоторое время назад не прощалась с жизнью и не летела навстречу смерти. – Конечно в силе, – суровое лицо графа на миг озаряется, но он быстро берет себя в руки и надевает отстраненную маску. – Тем более у меня для тебя есть две новости. Но сначала я хочу тебя накормить. Глава 23 Облегчение, как теплая волна, окатывает меня. Оказывается, все мои страхи и опасения были напрасны. Ричард не собирался причинять мне вред, а наоборот, хотел лишь убедиться в моем здоровье. Мой разум, отравленный страхом, сыграл со мной злую шутку. Граф смотрит на меня с нежностью, отрывает руки от моего тела, отчего хочется капризно застонать, добирается до завязок плаща и с ухмылкой тянет за них. Он развязывает их медленно, словно дает мне время осмыслить, что сейчас будет, а у меня сердце колотится в груди, дыхание перехватывает, легкая паника порхает крыльями бабочки. Наши взгляды переплетаются, а полы плаща медленно сползают с моих плеч, спины, обнажая тонкую ткань ночной рубашки. Смущение накрывает с головой, когда я вспоминаю, во что одета. Одна тонкая рубашка и ничего больше. Я быстро поднимаюсь с колен графа, а сама ощущаю, как кровь приливает к щекам. Инстинктивно отворачиваюсь, стараясь не смотреть на его обнаженное тело, но даже краем глаза вижу мощные мышцы, игру света и тени на его коже. Дыхание сбивается, и я чувствую жар в районе груди. Ричард Блэквуд словно понимает мой стыд, тут же прикрывается плащом и встает, а у меня облегчение прокатывается по телу, и я выдыхаю. – Буду ждать тебя в гостиной, Катерина, – его голос звучит мягко, но я знаю, что это только для меня. Киваю, все еще не решаясь поднять взгляд. – Я не задержу вас, постараюсь привести себя в порядок быстрее. – Не торопись, у меня есть еще срочные дела. Я не рассчитывал, что все утро буду ловить падающих ангелов из окон моего замка, – улыбается граф, вроде как поднимает руку в моем направлении, а затем словно передумывает, опускает и выходит из комнаты. Я остаюсь одна, и меня тут же охватывает ощущение непозволительной радости, а затем смятения. Все происходит так быстро, что я не успеваю ничего осознать. Только сейчас начинаю понимать, что чуть не совершила непоправимую ошибку. Как я могла подумать, что Ричард Блэквуд, пожертвовав собой, чтобы спасти меня от мучительного позора, станет так бездушно унижать меня? Глупости. Глупая и растерянная Катерина, которая не знает, кому можно доверять. Дверь тихонько открывается, и в комнату заглядывает Петра. Ее глаза красные и опухшие от слез. С жалостью и надеждой она смотрит на меня. – Баронесса, – шепчет она. – Простите меня. Разрешите войти и помочь вам? Я подхожу к девушке и беру ее руки в свои. Они холодные и дрожат, а сама сиделка словно посерела за это время. – Это ты извини меня, Петра. Из страха и недоверия, я не только подвергла себя смертельной опасности, но и довела тебя до нервного потрясения, – говорю ей, стараясь и успокоить, и извиниться. – Все уже хорошо, давай выдыхать вместе. – Но гнев графа… Я не первый месяц работаю здесь и знаю, как под маской терпимости он прячет гнев и строгие решения. – Граф не выгонит тебя. Я попросила за тебя, да и не виновата ты ни в чем. Ричард прекрасно понимает, что ты не смогла бы меня остановить, тем более я хитростью избавилась от твоего внимания. Лорд-дракон неглупый мужчина и хорошими слугами, уверена, не разбрасывается. Петра облегченно вздыхает и с благодарностью смотрит на меня. – Спасибо вам, баронесса, – шепчет она. – Спасибо за все. И за смелость спасти нашего графа от яда и за прошение за меня, за вашу доброту. Я буду служить вам верой и правдой, никогда больше не подведу. Давайте примем ванну? – С удовольствием, – улыбаюсь я, а сама тоже успокаиваюсь, потому что теперь в моем окружении на одного друга больше, а их у меня не осталось. Петра с энтузиазмом принимается за работу. В смежной комнате она быстро наполняет ванну теплой водой, добавляет в нее ароматные масла и лепестки роз. По помещению разносится нежный и успокаивающий запах, который обволакивает меня и создает атмосферу умиротворения. – Как хорошо, что теперь есть для кого использовать заготовки. Знаете, леди, в этом замке совсем не бывает женщин. Сколько я здесь живу, не было никого. За исключением крайне редких приемов, когда гости остаются ночевать, а леди принимают ванну. – А кто заготавливает эту прелесть? – Я, ваша покорная слуга, – смущается Петра, но видно, что она очень гордится своим трудом. – Я в восхищении, Петра! – действительно прихожу в восторг от масел и принимаюсь нюхать каждую баночку. Пока Петра готовит ванну, я стою у окна, глядя на серый, пасмурный двор замка, и расспрашиваю сиделку о ее увлечении изготавливать аромамасла, а еще свечи, дымящиеся палочки, фитокрема и многое другое. Мысли о Ричарде, о том, насколько близка я была к смерти, что граф снова спас меня, проявил заботу, о том, что произошло ночью в покоях дракона, о поведении мужчины сегодня, и его отношении ко мне, как к женщине, все это беспокойно крутится в голове, поэтому я отвлекаю себя разговорами и стараюсь сосредоточиться на настоящем моменте. Сейчас мне нужно просто расслабиться и полностью восстановить силы, потому что я не знаю, что меня ждет дальше. Петра подходит ко мне, помогает снять рубашку и аккуратно складывает ее на стул, затем, оберегая меня от холода, накидывает на плечи мягкое полотенце и бережно помогает войти в ванну. Тепло воды окутывает с головы до ног, чувствую, как напряжение покидает тело, мышцы расслабляются. Я закрываю глаза и позволяю себе просто плыть по волнам удовольствия, забывая обо всем на свете. Я сидела бы так вечно, наслаждалась ароматом масел и уютом ванны, но меня ждет граф, поэтому я открываю глаза и тщательно смываю с себя боль и страх прожитых дней, оставляя лишь в душе смелость, надежду и веру в лучшее. Петра помогает мне одеться. Она тщательно выбирает наряд из сундука, который смогли привезти люди Блэквуда из моего замка, и останавливается на платье из нежного кремового шелка. Оно легкое и воздушное, словно облако. Петра расчесывает мои волосы, заплетает их в прическу с косой и украшает жемчужной нитью. – Ваших нарядов недостаточно для леди, – говорит Петра. – Нужно забрать оставшиеся платья из вашего дома или скажите графу, чтобы распорядился прислать портниху. – Я не буду просить за портниху, – тут же вспыхиваю я. – Кто я графу, чтобы он пополнял мой гардероб? – Ну как же, будущая жена! Мне непривычно внимание Петры и ее изменившееся поведение, но мне приятно, что она беспокоится обо мне, старается быть смелой и честной. Раньше я одевалась и причесывалась сама, для меня никогда не было нужды в служанках, но сейчас я принимаю ее помощь с благодарностью. Я будущая графиня и прекрасно понимаю, насколько этот статус выше моего настоящего. Наконец, я подхожу к зеркалу и вижу молодую девушку в красивом платье. Сегодня я другая, и пусть лицо еще немного бледное, а глаза полны тревоги за будущее, но в них уже нет того отчаяния, которое было вчера, а есть интерес, и он направлен на хозяина этого дома. Бесстыжая. Сама себя ругаю и напоминаю, что брак фиктивный, хотя, возможно, и придется исполнять некоторые супружеские обязанности, но чувства никто не обещал. Петра подает мне туфельки в тон платью. Они удобно сидят на ноге. Я встаю и делаю несколько шагов по комнате. Платье красиво струится, туфли не натирают. Все идеально. – Вы прекрасны, леди Катерина, – говорит Петра с улыбкой. Я благодарно киваю ей в ответ и начинаю еще сильнее волноваться, потому что пришло время спуститься вниз. Петра открывает дверь и пропускает меня вперед. Делаю глубокий вдох и выхожу в коридор. Легкая дрожь пробегает по телу, но я откидываю все сомнения и спускаюсь по лестнице в гостиную. Ричард стоит у камина и ждет меня. Он одет в строгий темный костюм, который идеально сидит на его широких плечах. Граф поворачивается ко мне, и его взгляд тут же меняется с задумчивого на заинтересованное. Он быстро пробегается по моему образу, и я замечаю, как загораются его глаза. – Ты прекрасна, Катерина, – мужчина подходит вплотную, берет мою руку в свою и спрашивает. – Готова позавтракать в самом уютном месте замка? – Очень хочется есть, – отвечаю, а сама отмечаю для себя, как мое сердце бьется чаще, а прикосновение Ричарда вызывают трепетные и волнующие ощущения. Ричард не отпускает моей руки, словно мягко приучает к себе и ведет по длинным коридорам замка. Мраморные полы, высокие потолки, картины в золоченых рамах, все здесь дышит историей рода Блэквуд и величием его предков. Мы поднимаемся по винтовой лестнице на верхний этаж. Вижу за окном, как простирается парк, а промозглый ветер гнет верхушки деревьев. Ричард толкает двери, и передо мной открывается совершенно другой мир. Я замираю от восторга. Передо мной предстает Зимний сад. Огромное пространство, накрытое прозрачным стеклянным куполом, под ним буйствует зелень, экзотические растения и цветы всех цветов радуги. Аромат цветов дурманит и кружит голову. Сквозь стекло купола пробиваются редкие лучи солнца, озаряя на миг этот волшебный мир. Кажется, я попала в сказку и все это происходит со мной! Завороженно хожу между растениями и трогаю листья, вдыхаю пряные ароматы, рассматриваю диковинные цветы. Никогда раньше не видела ничего подобного. А Ричард просто молча наблюдает за мной. Чувствую его взгляд на себе, но не подаю вида. Он смотрит на меня пристально, изучающе и в то же время довольно, графу нравиться мой восторг. Подходим к столу, накрытому у стеклянной стены. Смотрю на обилие яств на столе: фрукты, выпечка, сыры, мясо, рыба, все выглядит аппетитно и изысканно. – Это все для нас? – спрашиваю изумленно. – Конечно, – отвечает граф с улыбкой. – Присаживайся, ты есть хотела. Ричард Блэквуд помогает расположиться за столом, подливает в чашку ароматный чай, предлагает попробовать разные блюда. Мужчина внимателен и учтив, старается не смущать меня и сам увлекается завтраком. Мы впервые просто находимся рядом друг с другом, спокойные и открыты к общению, а не пытаемся выбраться из переплета. После завтрака, когда аппетит утолен, и я окончательно расслабляюсь рядом с этим мужчиной, взгляд графа внезапно становится серьезным. – Катерина, я должен тебе кое-что сказать, – произносит он, а его голос становится твердым. Жду, затаив дыхание. – Дата нашей свадьбы назначена. Она состоится через несколько дней. Все необходимые документы подписаны, письмо в суд отправлено. И… нам предстоит вместе посетить бал у короля. – Бал? – Да, прием в честь дня рождения маленькой принцессы. Изначально, я не планировал там быть, но весть о моей скорой женитьбе быстро долетела до ушей столицы, и наш король обо мне вспомнил. – Понимаю, – смиренно киваю, потому что прекрасно знаю, что королю веселье, то придворному обязанность. – На балу будет виконт Айзенберг, – продолжает граф, а затем уточняет. – Младший. Чувствую, как во мне нарастает паника, и я, видимо, сильнее нужного вцепляюсь в чашку с чаем, потому что Ричард, видя мое волнение, забирает руку в свою и нежно сжимает. – Девочка, это меньшее, что должно тебя беспокоить. Он ничего тебе не сделает, тебе нечего бояться. – Несколько недель назад я тоже так думала, а потом оказалась в тюрьме, затем у позорного столба, меня лишили дома и приговорили к наказанию. – Теперь все по-другому. Рядом со мной тебе ничего не грозит. Я не дам тебя в обиду. Слышишь? Благодарно киваю, хотя на самом деле от этих слов в груди неимоверное тепло растекается. – Есть еще одна новость, очень важная, – произносит граф после долгой паузы, а его голос становится тяжелым и хриплым. – Твой отец… Он умер. И на похороны ты не пойдешь. Глава 24 *Себастьян* Все тот же особняк, кованые ворота и хмурый слуга, только мрачности этому месту добавляет пасмурная, серая погода, словно почерневшие голые деревья и холодный осенний ветер. По привычному коридору прохожу в кабинет графа Правра, но сегодня ликования не ощущаю, потому что доложить особо нечего. – Доброе утро, милорды, – по этикету коротко склоняю голову и обегаю присутствующих глазами. Хозяин дома, как и его младший сын, привычно сидят на широком диване, небольшая численность членов Альянса расположились кому, где удобно, но здесь меня беспокоят только два человека, один опаснее другого. Джон Марис, глава Альянса Теней, с хмурым, крайне недовольным и задумчивым видом сидит за столом и явно жаждет чьей-то крови. Он что-то перечитывает на листе бумаги, а затем берет перо и дописывает. Скрежет наконечника цепляет и без того натянутые нервы, а густая тишина говорит о том, что до моего прихода члены Альянса уже успели обсудить некоторые важные вопросы, и в воздухе зависло его угрожающее решение. И чутье подсказывает, что это касается меня. Второй человек, который трогает мой покой – это Пьер Саран, в прошлом безжалостный, и я бы сказал, жестокий палач, а сейчас личный дознаватель и каратель Альянса Теней. Как всегда со спокойным лицом и практически отрешенным видом, он стоит и смотрит на свою жертву. И это я. Саран всегда смотрит на свою жертву, считывает эмоции, реакции, незримо, но наслаждается страхом человека, а заодно и прощупывает самые болевые точки. И вот этот взгляд максимально приводит меня в ужас и отчаяние, но я не показываю вида, что все понимаю. У меня еще есть время доказать им, что у меня все под контролем и шанс исправить ситуацию, а Саран здесь, лишь для того, чтобы надавить на меня, пригрозить, напомнить, кто здесь власть. – Здравствуй, Себастьян, – Марис откладывает перо, оставляет без внимания текст и выжидающе смотрит на меня. – Чем порадуешь в этот раз? – Лорд Марис, вы наверняка уже в курсе, но если нет, буду рад быть вестником хороших новостей, – воодушевленно говорю я, стараясь внушить этим господам, что у меня все под контролем. – И про что ты, Себастьян? – Сегодня утром, буквально два часа назад, старый камердинер барона Астона Лакрей, прибежав после утренней службы, сообщил слугам, что многоуважаемый барон Астон отбыл в Мир иной. Так сказать, не выдержало сердце. Лорд Марис весь выпрямляется и подается вперед, только глаза подозрительно сужает и сверлит меня ими. – Ты уверен в этом, Себастьян? Практика показывает, что твоим словам веры нет. – Уверен, лорд Марис. Половину утра слуги замка Астона рыдают и работу не делают, из-за чего пришлось парочку выпороть. – А что его дочь? – хмурится глава Альянса и задумчиво склоняет голову набок. – В замке Блэквуда есть прикормленная служанка, она сообщила, что весть настигла и баронессу. Катерине от печальной новости поплохело, слезы ручьем, подавали нюхательную соль. – Когда похороны? – Камердинер просился отпустить его на завтра на одиннадцать утра. Я и сам планирую там быть. – Смерть Леонардо Астона полностью развязывает нам руки и дает передышку. Земли и так у тебя, Себастьян, барона их лишили, но он имел еще слишком много связей, чтобы через апелляцию вернуть честь дочери и свое имущество. Отличные новости, Себастьян, здесь ты нас порадовал. Что с поиском? Есть результат? – Милорд, все в процессе. Вы же понимаете, что территории Астона достаточно большие. Часть моих людей роют в самом замке, а часть пошло во двор и за его пределы до льняных полей. – У тебя что, мало людей в хозяйстве? Вызови больше и ускорь работу! – угрожающим тоном приказывает глава. – Сделаю, конечно, но в поиске сильно мешает недостаток сведений. Если бы хотя бы примерно понимать, как выглядит то, что мы ищем и какого размера, результат не заставил бы себя ждать. Внезапно на весь кабинет разносится оглушающий удар кулаком о стол, да такой силы, что канделябр зашатался на краю столешницы, бумаги взметнули в воздухе, а в жилах застыла кровь. – Виконт Себастьян Айзенберг! – официальным тоном гремит лорд Марис. – Если бы ты не своевольничал и женился на баронессе, то уже лишил бы ее девственности, считал бы знак с ее тела и точно бы знал, где искать и что именно. А так ты, скот паршивый, решил, что умнее всех, сломал ход всей операции и передал козырь в руки Ордена Хранителей. Ты грозился связями в городской тюрьме, что на площади снимешь с Катерины метку и сотрешь ее для оппозиции! Снял? Молчу, дышать не могу, смотрю то на главу Альянса, то на карателя. – Я спрашиваю, снял? – Нет, лорд Марис, – стараюсь говорить уверенно. – Баронесса на площадь вышла невинной. Мой человек не смог выполнить приказ, ему помешала... – Мне плевать, кто ему помешал! – рев Мариса возносится к потолку. – Ты снова не выполнил свою работу. И хуже того, выпустил из рук Катерину. – Кто же знал, что сам Блэквуд появится на сцене и разыграет партию. – Если бы у тебя были мозги, то ничего бы этого не случилось. Мы знали, что ты облажаешься, и подстраховались, отравили плети смертоносным ядом, но девке и здесь удалось спастись. Она должна была отправиться за своим отцом, и тогда бы земли навсегда остались твоими, никто бы не узнал, что баронесса осуждена напрасно, а у нас было бы уйма времени, чтобы найти тайник. Но появился Блэквуд, наилучший стратег, и просчитал все варианты шагов как твои, так и наши. Уверен, он знал об отравленных плетях и добровольно подставился. Его смерть в принципе была бы нам на руку, но он слишком силен, продержался несколько дней, и его успели спасти. И здесь тоже ты облажался! – Вы слишком много от меня хотите, глава! Я выкорчевал всю Лагонду, но времени было слишком мало, и один слабый цветок остался незамеченным. – Который возродила эта девица! – Да, к сожалению! – соглашаюсь я, но тут меня охватывает невероятно адская боль, и я сгибаюсь пополам. – Что... Не могу сказать и слова, изо рта выходят лишь хрипы, а краем глаза я замечаю, как Пьер Саран пристально смотрит на меня и улыбается. – Отпусти, – хриплю я, понимания, что каратель обрушил на меня свою безжалостную магию и медленно убивает. Падаю на колени, а глава Альянса поднимается на ноги, выходит из-за стола, подходит ко мне и машет рукой карателю. Боль тут же отступает, а Марис подхватывает меня под руку и помогает подняться. – Прости за резкость. Мы хотели лишь напомнить, что в случае провала всего плана, будет больно. Себастьян, больно будет всем, но тебе больше всего. – Я же стараюсь, – говорю я. – Да, но ты совершил ошибку несколько дней назад, вот клубок, что мы так тщательно заматывали столько лет, упал, покатился и размотался, откинув нас не только на несколько шагов назад, но и усложнив дальнейший путь. – Я понимаю это, уже осознал, – признаюсь я с виноватым взглядом, чтобы он понял, что я не борзею, а, правда, сожалею. – Это хорошо. Слушай нас, и все будет хорошо. Граф Блэквуд отправил извещение в суд о дате свадьбы. Это значит, что в день свадьбы, будет брачная ночь, Катерина лишится девственности, на спине проявится метка, и Орден первым узнает, где зарыт тайник. Но этого не должно произойти. – И что вы хотите, чтобы я сделал? Она сидит в замке, который нехило так охраняется. – До свадьбы у тебя будет только две попытки вернуть девицу на свою территорию. Добровольно или нет, нас это не касается. – Когда? – и в моей груди теплится надежда. – На похоронах отца и на балу у короля. И чтобы сильнее тебя мотивировать на успех, дорогой Пьер оставит тебе напоминание о том, что будет, если ничего не получится. Не сразу понимаю, о чем говорит Морис, но затем слышу громкий хруст, и меня накрывает безумная, мучительная боль. Этот маньяк сломал мне средний палец на левой руке. Глава 25 *Ричард Блэквуд* Не хочу сообщать эту новость Катерине, а уж тем более ставить условие, что проститься с отцом она не сможет, но выбора нет. Говорю громко, отчасти сухо, где-то требовательно, так, как следует приносить подобные вести, а затем устанавливать требования. В это время в Зимний сад заходит прислуга, забирает грязную посуду, пустые тарелки, оставляет лишь выпечку и чай. Слежу за их работой, намеренно говорю при них, но всем видом показываю, что сами подчиненные мне неинтересны. На девочку тоже не смотрю, а вот ее ошарашенный взгляд чувствую на себе пламенем свечи. Энергия шока, непонимания, печали и в то же время неверия сметает мои барьеры и вызывает желание встать, прижать ее к себе, успокоить. Но я не могу. Сначала пусть уйдут слуги, а вернее, одна конкретная особа, которая максимально старается задержаться, хотя делать здесь уже ничего. – Госпожа, вы хотите еще что-нибудь? – спрашивает Петра у Катерины, а та дергается, словно ее иглой укололи, поднимает пустые глаза и молча качает головой. – Нет, спасибо, Петра. И после этого три служанки уходят, а я, наконец, переключаю внимание на баронессу. – Катерина... Но девочка не хочет ничего больше слушать, настроение испорчено, и от этого только сильнее корю себя, но так надо было. В десятый раз повторяю себе, что так поступить было крайне необходимо. Нужно было сказать ей про отца, нужно было, чтобы одна из служанок моего замка услышала это и донесла кому надо. Эта весть должна разнестись по округе, чтобы Альянс решил, что он выиграл бой, чтобы расслабился, понял, что теперь у них развязаны руки и в них все карты. Катерина качает головой, глотает слезы, и чтобы я не видел их, встает из-за стола и отворачивается. Смотрит в стеклянную стену. Мрачные, серые просторы сейчас выглядят удручающе из-за времени года и сезона дождей, но все равно здесь, в Зимнем саду, чувствуется свобода, долина, бурная река, окруженная лесом, все это будоражит кровь, убеждает, что мир шире твоей спальни, что ничего не стоит на месте, что все будет хорошо. Это чувствую я, когда лечу над своими землями драконом, этих эмоций хотел и для девочки, когда она будет слышать горестные вести. Я хотел сгладить момент, чтобы, глядя на бегущую воду, полет птиц, она почувствовала, насколько мир огромен, и поняла, что не одна. Совсем не одна. И она смотрит, но я не знаю, что она думает. Хотелось бы залезть в ее красивую голову и узнать мысли, узнать и исполнить любое ее желание. Но не все возможно в этом мире. Поднимаюсь и твердой походкой подхожу к Катерине, беру ее за хрупкие плечи и ощущаю, как она вздрагивает. – Не нужно. Не трогайте меня, – выставляет свои колючки девочка, разворачивается в моих руках и смотри, как на мучителя, а у меня грудина от этого взгляда сжимается. – Я благодарна вам за все, искренне благодарна и, казалось бы, вы теперь имеете все права на мою жизнь и судьбу, но... – Катерина, – произношу ее имя, желая остановить поток неправильных мыслей, но нет, девочке надо выговориться. – Но вы не можете лишить меня права проститься с моим отцом. Не можете, слышите!? – Это не приходить, Катерина. Я не пытаюсь тебя чего-то лишить, мне этого не надо. – Тогда что? – упрямится девочка, снова выкручивается в моих руках и отбегает подальше, к противоположной стене, где вид еще красивее, а обрыв кипятит кровь, но она не смотрит за пределы замка, она прячется в стволах деревьев. Только от меня уже не спрячешься. Сгинешь. Не спеша подхожу. Не могу спокойно смотреть на ее состояние, ее слезы, люто хочется уничтожить всех разом, кто причиняет ей боль, но сейчас это невозможно. Но однажды я сделаю это, и девочка больше никогда не будет плакать. – Он единственный, кто был у меня, – говорит Катерина, не оборачиваясь. – У меня была семья, настоящая, счастливая. Мама, папа, наш уютный дом, слуги, наши поля. Мы любили друг друга, были счастливы, мы смеялись. А потом не стало мамы. Богу зачем-то понадобилось разбить наш рай, и в доме наступил ад. Отец больше никогда не улыбался мне, был всегда хмурым, и во мне застыла густая, серая печаль. Память помогала мне помнить, и я сильнее прежнего любила отца. Он все, что осталось у меня от семьи. Но потом он предал меня, отдал на растерзание, не защитил. Сидя в тюрьме, я не понимала, как он мог поступить так со своей дочерью, маленькой, любимой принцессой, как он раньше говорил. Эта мысль приносила более сильную боль, чем ссадины от кандалов. Потом он сказал, что ему так велела сделать ведьма. Что, зачем, почему? Я не понимаю, но одно знаю точно, что сейчас я осталась одна в целом мире, что и отца больше у меня нет, никого нет, – и тут Катерина поворачивается ко мне, смотрит упрямым, решительным, до милоты разозленным волчонком и заканчивает. – И вы не можете отобрать у меня право проводить папу в последний путь. При всей вашей доброте ко мне, это кажется бесчеловечным. И я не понимаю почему. Меня умиляет сочетание хрупкости, ангельской внешности и этого решительного упрямства, но, так или иначе, ей больно, и я это чувствую. Совершаю еще одну попытку прикоснуться к девочке, беру ее за плечи и подхожу практически вплотную. – Ты не одна, Катерина. Да, теперь твой дом в другом месте, и тебя окружают другие люди, но когда ты переживешь горе, когда станет легче, ты осмотришься и увидишь, что все еще не одна и если позволишь себе, снова сможешь улыбаться. Знаешь, этому месту не хватает смеха. Девочка вскидывает на меня удивленные глаза, но взгляд уже не такой оборонительный, не такой воинственный. Позволяю себе сблизиться еще на несколько сантиметров, и вот она уже в моих объятиях. Кожа пальцев начинает гореть от жара ее тела, а сердце в груди колотится быстрее от близости ее дыхания и запаха волос. – Объясните, пожалуйста, почему я не могу пойти на похороны? – прямо спрашивает Катерина. – Для тебя там небезопасно. Твои враги будут там и попытаются причинить тебе вред, – стараюсь говорить простыми словами, не вдаваясь в подробности. – Граф, прошу, поясните точнее ваши опасения. Вы имеете в виду, Себастьяна Айзенберга? Киваю головой. Его уже достаточно, чтобы запереть баронессу в замке. Неадекватный тип. – Но зачем я ему? Он получил все, что хотел. Его цель была отобрать у нас замок и земли, он сделал это. Я ни в каком статусе не смогу вернуть их обратно. Отца больше нет, хотя и его лишили всех прав. Я ему не угроза. – Ему нужны от тебя не только земли, – поджимаю губы и сильнее стискиваю вокруг девочки руки. Не хочу говорить на эту тему, максимально намереваюсь оставить ее в неведении, но, кажется, упрямица считает по-другому. – Я? Вы ошибаетесь, я не нужна ему. Если бы он хотел меня в жены, не устроил этот пафосный, лживый спектакль. Прижимаю Катерину к своей груди и с облегчением ощущаю, что она не сопротивляется, а расслабляется и позволяет себе мои объятия. Ох, девочка, знала бы ты свою истинную силу. – Ему не нужна ты, ему нужно твое тело, – говорю, и Катерина тут же дергается в руках. Не позволяю отстраниться, уже нет, даю понять, что она под защитой, под моей опекой, и ей нечего бояться. Если, конечно, будет слушаться. – Тело? Господи, почему в этом мире мужчинам от женщины нужно только тело, а душа только некоторым? – шепчет Катерина и уже сама жмется ко мне. – Вот вам же тоже нужно мое тело? Обнимаю девочку и целую в макушку. От ее запаха практически сразу летит к чертям воля, а дракон внутри поднимает голову, но я беру себя в руки и говорю: – Нет, все не так. – А для чего я вам нужна? Почему спасли, зачем держите у себя, узами брака себя обрекаете? Молчу. Девочке нужны красивые слова, но все далеко не так прозаично, как ей хотелось бы. – Все, что я могу тебе сейчас сказать, это то, что ты под моей защитой, и если будешь послушной, все будет хорошо. Ты хочешь семью, и я обещаю, что верну тебе ее. Слово графа Блэквуда, что придет время, и ты снова будешь улыбаться, у тебя будет уютный дом, счастье в душе и этот замок наполнится смехом. Девочка замирает, слушает меня, и ее дыхание успокаивается. Вот только меня этим спокойствием не обмануть, нутром чую, что малышка притаилась и что-то задумала. Глава 26 *Катерина* День проходит в искренней печали и глубокой мрачности на душе. Известие о смерти отца не только отняло бо́льшую часть восстановленных сил, но и словно опустошило резервуар с энергией. А с каким воодушевлением я шла на завтрак с графом? Да, чуть смущалась, робела, но готова была к более близкому знакомству, ведь по сути, все настолько закрутилось с самой площади, что по-человечески мы даже не представились друг другу. Хотя при этом уже заключаем брак. Я понимаю, что идеального времени не бывает, чтобы сообщить такие известия, и Ричард сделал это максимально щадящим образом, даже поддержал, но его принципиальная позиция, что мне не место на кладбище на похоронах собственного отца, меня выбивает из колеи, и я не понимаю такой строгости к моей безопасности. Я действительно считаю, что я Себастьяну больше неинтересна. Ну, зачем я ему, когда все, что было у меня ценного, он отобрал? Граф Блэквуд ошибается, виконт, если и будет присутствовать на похоронах, то только из позиции приличий, чтобы не осудили и кости не мыли. В остальном ему на развалины моей семье плевать. С разрешения графа возвращаюсь в свою спальню. – Миледи, вы на взводе и ходите кругами уже битый час, – причитает Петра. – Скажите, чем мне вам помочь? В комнате, что выделил для меня граф, можно быть собой, не держать спину, лицо, отпустить мысли, поэтому, как только я переступила порог, слезы не только потекли сильнее, но и взбунтовалось природное упрямство. Я совершенно не согласна с тем, что мне стоит вечность сидеть в четырех стенах замка. Я благородна Ричарду за все и вовек не расплачусь с ним за спасение, но не проститься с отцом, я не могу. Это мой долг и мое сердечное желание. Я всей душой чувствую, что мне нужно там быть. Но как это сделать я не знаю, вот и наматываю круги, чтобы не только не впасть в уныние, но и придумать способ попасть на похороны. – Граф сообщил мне печальную новость, Петра. Мой отец... Он... В моей жизни больше не осталось ни одного близкого человека, и я не знаю, как это пережить. – Какое горе, леди. Знаю, тоже слышала краем уха, – охает служанка. – Я даже не знаю, когда похороны, понимаешь? Где и во сколько? Не успела ничего узнать у графа, и к какому времени готовиться, тоже теперь не знаю, – подхожу к окну и смотрю на просторы у подножия замка, в груди все сжимается от тоски по прошлой жизни, ничего не вернуть, но и руки опускать не следует. Почему-то известие об отце всколыхнуло во мне упрямство, что спало до этого дня, и теперь я судорожно хочу вытянуть из Петры всю нужную мне информацию и попасть на похороны. Я чувствую, что там случится что-то очень важное для меня. – Ну как не знать-то, я только из кухни, слуги обсуждают уже это событие. Граф, оказывается, взял на себя организацию похорон барона Астона и приказал накрыть поминки в главной трапезной при соборе города. С утра часть кухарок и слуг отправятся туда на помощь послушницам. Там же и в соборе будут отпивать вашего батюшку. Если мне память не изменяет, на одиннадцать мероприятие назначено. А дальше повезут на городское кладбище. – Это все граф организовал? – поражаюсь я. – Он ничего не сказал мне. – Наш лорд никогда не хвастает своими благими делами, баронесса, он просто делает. Вы еще поймете, как сильно вам посчастливилось стать невестой, а потом женой такого мужчины. Эти подробности изумляют меня, и я перестаю бесконечно ходить, а с задумчивым видом присаживаюсь на софу возле окна. Очень благородный поступок, и моя благодарность Ричарду возрастает до небес. Я никогда бы не смогла изыскать возможность и средства справить отцу достойные похороны, скорее всего, обратилась бы к городским социальным службам. Но граф... Я в искреннем недоумении. Блэквуд действительно настолько благородный человек и мужчина чести, что у меня снова слезы бегут по щекам, настолько я поражена его поступком. С одной стороны, возможно, граф берет на себя обязательства по организации похорон лишь потому, что мы через несколько дней женимся, и он намеревается пресечь все обсуждения на этот счет. А то достойный и влиятельный, а не способен даже провести с почестями отца своей жены. А с другой стороны, он никому ничем не обязан. И меня спасать не обязан был, отчего только сильнее прихожу в замешательство и жажду снова встретиться с Блэквудом и задать все своим вопросы. – Петра, мне не хватает свежего воздуха, – быстро поднимаюсь с софы и поворачиваюсь к прислужнице. – Скажи, пожалуйста, найдется ли у тебя время показать мне хотя бы основную часть замка, и я бы с удовольствием вышла во двор, узнала, чем живет замок, чем занят, вдохнула прохладного воздуха. – Пощадите, баронесса, вы только оправились от лихорадки, а снова на холод. Я все еще жду, что вы сляжете после полета с лордом-драконом. В одной рубахе были, а на улице промозглая осень. – Петра, ну не будь брюзгой. Что же мне теперь в четырех стенах век сидеть. Сейчас я одета, наверняка в привезенном сундуке есть моя зимняя накидка, подбитая мехом. Оденусь и недолго прогуляюсь. – Что с вами делать? Накажет меня граф однажды, – причитает вечно испуганная Петра, но сундук открывает и платья перекладывает. А я и сама вижу, что в свой бывший дом нужно будет ехать еще раз, так как взяли пять разных платьев и одни сапожки, больше ничего. – Ничего нет, миледи, никак не выйти. – Вижу. Дай, пожалуйста, сапожки, – прошу Петру, а когда получаю обувь, тут же меняю туфельки на теплые высокие ботиночки и решительно выхожу из комнаты. – Леди Катерина, куда же вы? – охает сиделка. – Другие бы барышни от горя лежали, веки от слез опухали, а вы все в себе и несетесь куда-то. – А я, милая Петра, не хочу умирать от горя, этим папу не вернуть, и толку никакого нет. Он навсегда в моем сердце, и оно сейчас ой как рыдает, но у меня есть цель, и сейчас я к ней и несусь, как ты выражаешься. – Какая же у вас цель? – Петра пытается успеть за мной, а я по памяти ищу гостиную. – Какая? – кидаю взгляд на помощницу, но полного доверия еще не испытываю, все же слишком боязливая девушка мне досталась, все расскажет, как на духу. – А цель все та же, выйти на улицу. И тут я сбегаю с последней ступени, сворачиваю за угол в светлый холл и на всем ходу врезаюсь во что-то большое и теплое. И только по тому, как в нос ударяет знакомый, терпкий, покоряющий запах, как бережно, но крепко удерживают от падения сильные руки, как охает Петра, догадываюсь, в чьи сети снова попала. Поднимаю голову и тушуюсь в горьком шоколаде глаз хозяина замка. Почему рядом с ним вся бравада разом улетучивается, а смелость растворяется в тумане? – Катерина? – густые брови взлетают вверх. – Я могу тебе чем-то помочь? Я судорожно пытаюсь придумать причину моего такого появления здесь, а затем обращаю внимание на одежду графа, который явно только что со двора. – Можете. Одолжите мне, пожалуйста, ваш плащ, – как ни в чем не бывало, прошу я и невинно моргаю ресницами. – Мой плащ? – Да. У меня здесь нет верхней одежды, а я хочу выйти на улицу и пройтись по вашим внутренним угодьям. Или я узница? – Нет, ты не узница. Граф невидимым жестом отсылает Петру, расстегивает на широкой шее плащ с меховым воротником и тут же закутывает меня в него. Легкие тут же заполняются теплым, можно сказать горячим духом графа, и на душе почему-то становится непривычно спокойно, словно этот плащ скрывает меня от всех бед и нападок, а высокий мех делает неузнаваемой. Вот только эту уверенность дает мне не одежда, а мужчина, который уже не раз показал мне, что с ним я в безопасности. – И что же ты хочешь увидеть, Катерина? – Ричард кладет мои пальчики к себе на согнутую руку и ведет к парадным дверям. – А что у вас есть? – парирую я, не признаваться же мне, что хочу увидеть конюшню, каретный сарай и главные ворота. Граф по-мальчишески смеется и выводит на улице. – Я рад, девочка, что ты интересуешься жизнью, хотя время для скорби – это нормально. – Я чуть позже упаду в хандру, когда стемнеет. Меня больше волнует, граф... – Называй меня Ричард. Медлю, но соглашаюсь. Это приемлемо. – Меня волнует, Ричард, что вы без верхней одежды и на двор. Не желаю вам болеть. – Не волнуйся, Катерина, у меня горячая кровь, я не замерзну. А когда рядом ты, кровь дракона, наоборот, закипает. Просто вот так без стеснения говорит граф, а у меня щеки алеют от такого признания, но больше Ричард меня не смущает, а действительно показывает свои владения. Было любопытно увидеть замок графа Блэквуда при свете дня, пусть и пасмурного. Мощеный двор, светлые стены, чуть тронутые мхом и мягким светом, изредка пробивающегося сквозь серые тучи, стройные башни с терракотовыми крышами, и окна, отражающие стальное небо. Ухоженные клумбы по краям двора полны осенних красок, а воздух прохладный и пахнет землей. – Здесь нет привычного парка и аллеи, которая упирается в кованые ворота? – говорю вслух свои наблюдения. – Нет, этот замок построен по другому принципу. Я покажу тебе. А парк и дорожки с фонтанами находятся позади строения. И Ричард действительно показывает мне свое обширное хозяйство. Здесь и кузница со столярной мастерской, и бронники с литейщиками, есть гончар, небольшая мельница и даже пекарня, около которой у меня жутко потекли слюни. Не все я успела посмотреть, но главное я увидела конюшню, и где находится каретный сарай. – За тем ограждением находятся казармы, полигон, тренировочные поля и небольшое поселение на триста воинов-драконов с их семьями, а если пройти той дорогой, – указывает граф на обход по правую сторону здания, – то выйдешь к парку. В него можно попасть и через внутренний выход из замка. – Граф, ваш замок невозможно обойти за день, я впечатлена, – искренне говорю я. – Я все тебе покажу со временем, а еще лучше, когда наладится погода. Пойдем, замерзла вся, да и темнеет уже, – беспокоится Ричард и берет мои руки в свои большие и горячие ладони. А мне совсем не холодно, в таком плаще замерзнуть невозможно, но я позволяю графу увести меня вовнутрь, усадить у камина и накормить ужином. А утром, после совместного завтрака и сославшись на головную боль, я кое-как избавляюсь от Петры, переодеваюсь в простое, самое темное платье, что нахожу в шкафу, тайком ко времени пробираюсь в каретный сарай и прячусь в большом, внешнем багажном отделении запряженной лошадьми кареты. И только когда вся замлев, но упрямо стиснув зубы, я слышу, как в карету садится граф, и мы трогаемся, выдыхаю и настраиваюсь на непростую дорогу. Цель достигнута. Я решила, что попаду на похороны к отцу, и я это сделаю, выполню свой долг и провожу его в последний путь. Вот только карета почему-то останавливается, я слышу голоса и вижу через щель крышки багажного отделения, как надо мной нависает устрашающая тень. Глава 27 Момент позора уже близок, я ожидала его, но точно не так быстро. Если мы не отъехали достаточно далеко, то Ричарду ничего не стоит отвезти меня обратно. Тень надо мной закрывает свет, я слышу, как издает звук ручка, крышка поддается усилиям и открывается. Глаза не сразу привыкают к дневному свету, но когда мне удается сфокусироваться на мужчине передо мной, различаю графа, а вернее, в первую очередь его привлекательное и смеющееся лицо. Я ожидала всего, чего угодно: хмурость, раздражение, безразличие, даже ярость, но никак не эту широкую улыбку. – Я вот думаю, Катерина, мне протянуть тебе руку помощи, чтобы помочь выбраться отсюда или посмотреть, как ты это будешь делать сама? Граф и правда нисколько не злится, а откровенно потешается, отчего мне становится очень неловко за свое положение, и злиться начинаю я. – И отчего вам так смешно, Ричард? – хватаюсь за борта багажника и пытаюсь встать в этом множестве юбок. – Оттого, что ты ведешь себя как маленькая девочка, поступки которой очень предсказуемы, – продолжает улыбаться граф. – Хотите сказать, что вы знали, что я спрячусь здесь? – мне, наконец, удается выпрямиться в полный рост, кое-как поправить платье и даже приподнять выше подбородок. – Я знал, Катерина, что ты не послушаешься и что-нибудь предпримешь, чтобы попасть в собор, – граф перестает улыбаться и становится серьезным. – До последнего не знал, что это будет багажник, но ты выбрала самый удобный способ. Иди сюда, спущу тебя на землю. И не дожидаясь моего согласия, Ричард просто подхватывает меня на руки, да так быстро и неожиданно, что я пугаюсь и цепко хватаюсь за широкую шею руками. Наши лица слишком близко, дыхания смешиваются, взгляды обжигают, а мужские руки на моем теле, кажется, прожигают ткань платья. Граф приходит в себя первым и осторожно ставит меня на землю. – Пойдем вовнутрь, девочка, там ехать намного удобнее, – граф подталкивает меня к ступеням, но прежде чем помочь подняться в карету, берет с сидения меховой плащ и надевает его мне на плечи. – Спасибо. Я удивлена. – Заботе? – Предусмотрительности. А вот к вашей заботе я начинаю привыкать. – Привыкай, Катрина. И это не предусмотрительность, а логика. Я знал, что ты совершишь побег, я знал, что у тебя скудный гардероб, я понимал, что это все равно тебя не остановит, а на улице холодно. И да, на обратном пути поговорим по поводу твоей одежды. Садись. Едем в тишине, всю дорогу граф просматривает и по кругу перечитывает какие-то бумаги, что-то изучает, думает, оставляет заметки, а я изо всех сил стараюсь смотреть в окно, а на самом деле не могу оторвать глаз от моего героя, от мужчины, который по каким-то причинам помогает мне, добр со мной, но я чувствую, что сейчас не стоит поднимать эту тему. Лучше помалкивать, чтобы точно обратно не отправил, а все вопросы задам по пути к дому. Величественный собор встречает нас достаточно многочисленной толпой, разбившейся по кучкам. Отпевание еще не началось, поэтому многие ожидают на улице, у парадной двери. Проститься с отцом пришли в большей степени мужчины, которых я не знаю, но каждый считает своим долгом подойти, выразить свои соболезнования и убедить меня, что в случае необходимости, я всегда могу обратиться за помощью лично. Благодаря Ричарду и его поддержке я, наконец, пробираюсь вовнутрь и застываю в нескольких шагах от гроба. – А... – тут же замолкаю в недоумении. – А почему гроб папы закрыт? Меня начинает потряхивать, во рту пересыхает, а слезы застилают глаза. – Смерть не всегда к лицу, Катерина. Помни своего отца таким, каким ты видела его в последний раз. Так будет лучше, – серьезно отвечает граф, а сам берет мои руки в свои ладони и пытается унять их дрожь. – Девочка, не стоит быть здесь слишком долго. Простись, подойди, скажи все, что на душе, и я увезу тебя отсюда. – Так скоро вернетесь со мной обратно? – шепчу я. – Да. Не оставлю тебя одну. Только сейчас и на пару минут. Принесу тебе воды. Не уходи никуда. Поняла? Киваю. Да куда же я уйду? Мне и идти-то некуда больше. Подхожу к папе и представляю его лицо, мысленно обнимаю и прощаюсь с ним, словно он просто уезжает на другой конец мира за новым, уникальным сортом льна. Да, это идеальное объяснение. Собираюсь с духом произнести про себя напутствующие слова и при этом не разрыдаться, но до ужаса знакомый голос вырывает из мыслей. – Здравствуй, Катерина. Ну как ты? Вздрагиваю, вскидываю голову на рядом стоящего мужчину, и земля уходит из-под ног, пространство качается, а паника, животный страх накрывает с головой. – Ты? – бессмысленный вопрос, но язык больше не поворачивается сказать ни слова. – Не смотри на меня так, Катерина, – говорит Себастьян, а в голосе слышна... Что? Вина? – Как? – снова вопрос ради вопроса. – Словно ненавидишь меня. Твой взгляд ранит, приносит нестерпимую боль. Ничего не понимаю, оглядываюсь, ищу Ричарда, но его пока нигде нет. – Что ты такое говоришь? Какую боль, Себастьян? Тебе плевать на меня, а я тебя действительно ненавижу, – цежу полушепотом, чтобы не нарушить покой отца. – Я все осознал, девочка моя, – виконт внезапно берет меня за руки, да так цепко, что если я захочу отнять их, то придется силой вырывать. – Прости меня, ради всего святого, прости. – Нет! – восклицаю мгновенно. – Здесь, перед телом твоего отца, барона Астона, прошу у тебя и у него прощения. Я не знаю, какой дьявол в меня вселился, но когда потерял тебя, понял, насколько сильно люблю. Безумно люблю и не могу жить без тебя. Я отдам тебе твой дом, твои земли, я стану тебе самым преданным и заботливым мужем, только смени гнев на милость. Прости меня. Моя карета у входа, как только отпевание закончится, прошу, поехали домой. Вместе. К нам домой. Туда, где осталась твоя жизнь, твоя память. Себастьян говорит и смотрит так искренне, с таким отчаянием в глазах, что впору и поверить в его раскаяние, только... Слышу за спиной в отдалении рык графа Блэквуда. Себастьян кидает на него быстрый взгляд, отпускает одну мою руку и что-то вкладывает в карман моей юбки. – Достань это, когда будешь одна. Я прошу лишь эту малость. Но в этой нарастающей буре из графа, виконта и тайны в моем кармане у алтаря, за гробом отца я вижу то, чего видеть не должна. Не должна, не могу, и этого быть не может. Кажется, ноги подкашиваются, и кто-то не позволяет мне упасть, но я отбиваюсь от рук и устремляюсь к той, кого любила больше всего на свете. – Мама? Мама! Глава 28 Мама! Мама! Она жива? В первую секунду испытываю неимоверную радость, затем шок, непонимание, растерянность, и как итог: боль. За что так со мной? Почему? Я же горевала. Время словно замедляется, я делаю несколько шагов в сторону алтаря, кто-то преграждает дорогу, на мгновение лишает зрительного контакта с родным человеком, я отталкиваю, злюсь, что мне мешают, добегаю до алтаря и замираю, как громом пораженная. Мама? Где мама? Судорожно оглядываюсь, кручу головой в разные стороны, но ее нигде нет. Боковые двери слишком далеко, чтобы она успела уйти, пока я к ней неслась, даже пол осмотрела на наличие тайных ходов, но ничего нет. – Вы же видели ее? Вы здесь стоите, наверняка видели свою бывшую хозяйку, Лакрей? Единственного, кого нахожу у молельни – это преданного камердинера папы с молитвенником в руках. Но он поднимает на меня полные слез глаза и качает головой. – Нет, миледи, здесь только я. Примите мои соболезнования по поводу батюшки. Я скорблю вместе с вами. Лакрей сжимает переносицу двумя пальцами, но слезы все равно вытекают из его глаз, затем он выпрямляется, словно берет себя в руки, бросает испуганный и какой-то виноватый взгляд за мою спину, разворачивается и быстрым шагом скрывается из поля моего зрения. – Стойте... – но слуга убегает так быстро, что даже мой голос не успевает догнать его. Слышу шумное дыхание за спиной и резко оборачиваюсь. Граф, он стоит совсем близко, а на лице застывшая зловещая маска. Он зол, очень зол, но сдерживает себя. А я? Я стою, смотрю на это суровое лицо, и слезы из глаз катятся. – Я видела ее, Ричард, – шепчу я. – Правда, видела. Мне не могло показаться! Я не слепая! – мой голос повышается, я не выдерживаю, закрываю лицо руками и начинаю рыдать навзрыд. – Я видела ее, видела! Она стояла живая, как вы и я, и смотрела на меня в ответ. Клянусь! Горячие, уверенные руки ложатся мне на спину, и вот я уже прижата к знакомой груди, слышу привычный запах, но все еще боюсь убрать ладони и посмотреть на графа. – Вы злитесь на меня? Да? За мое поведение? Я знаю, как все выглядит, но я не сумасшедшая. Граф молчит, крепко сжимает в объятиях, я ощущаю его дыхание на макушке и тихий шепот вокруг: – Бедная девочка, потерять и второго родителя. – Да еще и таким образом. – Сколько всего она пережила. – Бедный граф Блэквуд. Досталась же ему сумасшедшая жена. – Да, кажется, баронесса, тронулась умом. – Скорее всего. Увидеть мать, когда она столько лет мертва. – Граф еще пожалеет, что связался с такой. – А дальше ведь еще хуже будет. Привязывать придется. Лицемеры, все лицемеры. Лебезят передо мной, а сами пытаются угодить графу, чтобы подружиться с ним, завязать отношения. «Сумасшедшая. Сумасшедшая. Сумасшедшая». – Нет! Я не такая! – вскрикиваю возмущенно, желая выйти к этим людям и заявить о себе, но Ричард не позволяет освободиться от его рук. – Тихо, девочка, не слушай никого, – граф берет мое лицо в руки, нежно так обхватывает и заглядывает в глаза. – Все хорошо, ты просто взволнована, перенервничала, так сработал стресс. Он больше не злится, брови распрямились, хмурость и суровость ушла. – Ричард, но я, правда, видела маму. Я не могу доказать, но знаю, что это была она. Смотрю на графа полными надежды глазами, а из них слезы дорожками катятся, хотя в груди спокойствие и штиль. – Я забираю тебя отсюда. Это была плохая идея, Катерина, приезжать. Ты слишком хрупкая для таких событий. – Нет, – пытаюсь возразить я, но граф не слушает меня, он плотнее закутывает меня в плащ и берет на руки. – Я пошел тебе навстречу, девочка, ты простилась с отцом. Теперь домой. – Ее дом находится в родовом замке ее отца! – внезапно рядом с нами возникает Себастьян и преграждает путь. Граф тормозит, но на его лице не дергается ни один мускул. – Который вы успешно присвоили себе, виконт Айзенберг. С дороги! – гремит Ричард, а я вся сжимаюсь в его руках. – И предлагаю Катерине вернуться в него, – Себастьян переводит на меня взгляд и по-дружески улыбается. – Она обязательно туда вернется, виконт, но тогда, когда от тебя там не останется и следа. – Угрожаешь, граф? – Констатирую факт! – Ты не будешь решать за баронессу Астон, где ей жить, – парирует Себастьян. – А кто будет? Ты? Тот, кто сначала оклеветал, затем посадил в тюрьму, подослал надзирателя для грязных дел, а затем к столбу под плети привязал? После этого ты думаешь, что что-то будешь решать? – Откуда ты знаешь про надзирателя? – хмурится виконт. – То есть даже отрицать не станешь? – хмыкает граф. – Стану! Конечно же, стану. Я никого не подсылал. – Бесполезный разговор, виконт. Уйди с дороги. – Нет. У тебя на баронессу столько же прав еще, сколько и у меня. – Катерина не вещь, чтобы права на нее иметь, – уже рычит граф, обходит Себастьяна стороной и идет со мной на выход. – Вот именно! – Айзенберг снова преграждает путь, чем очень сильно выводит из себя Ричарда. Я буквально слышу, как начинает кипеть его кровь, а дыхание учащается. – Господа, вы в соборе на отпевании. Имейте воспитание, – кто-то шикает сбоку, но виконту, кажется, правила приличия неинтересны. – Чего ты сейчас добиваешься, Себастьян? – более спокойно спрашивает граф. – Лишь одного: ответа Катерины. Я в изумлении перевожу внимание на Себастьяна и даже открываю рот. – Да, Катерина, я задал тебе вопрос, но ты не успела ответить. Поехали со мной, и я все тебе верну. Земли, замок и даже репутацию. Граф тебе не пара. – А кто пара, Себастьян? Ты? – спрашиваю я, и меня передергивает. – Ну, уж точно не глава Ордена Хранителей. Глава 29 Я не успеваю осознать, что такое говорит Себастьян, как за его спиной, на улице внезапно вспыхивает красным огнем карета. Кучер только и успевает спрыгнуть с ко́зел и за считаные секунды снять с лошади упряжь. Виконт взрывается эмоциями на месте, сбегает со ступеней, бежит к карете, понимает, что пламя слишком яростное и ничего уже не сделать, и в злобе разворачивается к нам. Граф с совершенно непроницаемым лицом подходит к нашей карете, усаживает меня на диван и только тогда одаривает вниманием виконта Айзенберга. – Простите мои эмоции, виконт, – басит Ричард, и я даже слышу издевательские нотки в его тоне. – Сегодня же к замку Астон доставят новую карету. Если у вас остались вопросы лично ко мне, пришлите посыльного, и мой секретарь запишет вас на прием. Все вопросы к баронессе Катерине решаются тем же способом, – граф уже собирается подняться внутрь кареты, как что-то вспоминает и снова обращается к Себастьяну. – И да, забыл вас уведомить, виконт Айзенберг, согласно законам королевства Аквилон, глава семьи, если он не лишен своего звания, всегда покоится в своих землях, а именно в семейной часовне. Прикажите не препятствовать шествию траурной процессии, чтобы не вынуждать меня призывать вас к ответу. На этом граф Блэквуд ставит последнюю точку в разговоре, присаживается напротив меня, и за ним захлопывается дверца. Не проходит и минуты, как мы трогаемся в обратный путь. Атмосфера внутри кареты накаляется, воздух трещит разрядами низких энергий, а между мной и графом зависают множество вопросов без ответов. И если я сижу и тихо дрожу от непонимания, что произошло в соборе, и как я могла видеть маму, от давления и предложения Себастьяна, от скрытой агрессии графа, ее статуса, силы энергии, которая сейчас меня колошматит, то Ричард – каменное изваяние, только вена на шее пульсирует неугасаемой силой, а темные, как ночь глаза мечут молнии. Что его так злит? Я? Виконт? Все вместе? От густой тишины, которая буквально душит, меня трясет сильнее, и я не знаю, как успокоиться. – Говори, Катерина! – внезапно приказывает граф, и я вздрагиваю. – Не молчи! А у меня все слова разом в горле застревают, а в груди так сильно сжимаются легкие, что становится нечем дышать. – Остановите лошадей, – хриплю я и трогаю себя за шею. – Остановите карету!!! Мой крик слышит кучер, и за неимением отмены приказа графом, он подчиняется. Не успеваем остановиться, как я не выдерживаю, срываюсь с места, распахиваю дверцы и спрыгиваю с верхней ступени. Прохладный воздух, противная морось и запах свежести врывается в легкие, освобождает дыхание, и меня накрывает истерика. Подхватываю юбки вместе с плащом и бегу по тропинке в лес, подальше от кареты, дальше от графа, мне нужно побыть одной, излить свою душу рыданиями, выкричать всю боль, иначе я просто сойду с ума. Слишком много на меня навалилось, слишком часто, без передыха. Не вывожу больше, не могу вынести, сдаюсь, поднимаю белый флаг. Несусь, пробегаю первую полосу деревьев, вторую, третью, но меня догоняют сильные руки, перехватывают за талию и, развернув вокруг своей оси, прижимают к сильному телу. – Не беги, Катерина! Все равно не выпущу из своего поля зрения! – рычит граф. – Отпустите! Оставьте! Я запуталась, в растерянности! Мне нужно побыть одной! – слезы уже бегут по щекам, смешиваются с плотной моросью, я дергаюсь, но бесполезно. – Зачем? Думаешь, меня твои слезы напугают? Плачь, кричи, Катерина, беснуйся, но я буду стоять рядом. Его твердое намерение только выводит из себя, злит еще больше, возмущает тем, что неволит мою свободу, мое желание и выбор. – Нет! Вы не имеете права! Я не ваша раба, не слуга, не наложница. Вы не можете так бестактно решать за меня. Я баронесса Астон, и пусть я сирота, без земель и замка, но у меня есть честь и достоинство, есть мое имя! – кричу я, уже полностью погрязнув в истерике, и практически не осознаю, что творю. – Я по гроб жизни буду благодарна вам за спасение, но не опускайтесь до методов виконта. Граф крепко удерживает меня за плечи, не позволяет упасть, убежать еще дальше вглубь леса. Мы стоим, и плотная морось окутывает нас сырым туманом, волосы графа намокают, мои тоже превращаются во влажные локоны, но я не чувствую ни холода, ни сырости, лишь боль в душе, которая, наконец, выходит наружу. – Я не решаю за тебя, девочка, и не превращаю в свою рабыню, я защищаю тебя. Ты не знаешь, с кем связалась, не понимаешь, какая угроза над тобой зависла. Я рядом для того, чтобы никому не позволить причинить тебе еще больший вред. – Кто? Кто причинит мне больший вред? Зачем? У меня отняли все, больше нет ничего! – Есть, Катерина. У тебя осталось самое главное, и они хотят это. Не нужно тебе знать подробности, доверься мне и просто живи, я сам все сделаю. – Уже нужно, Ричард! Вы же видите, что делает со мной неизвестность! Я ничего не понимаю, я где-то попала в ловушку виконта и до сих пор не понимаю, что, по вашим словам, ему еще от меня надо! Что происходит? Почему я видела маму, но больше никто ее не заметил? Она жива? Почему виконт назвал вас главой Ордена Хранителей? Это правда? Вы глава тайной организации? Зачем вам я? Почему помогаете, спасаете, подставляете свою спину, рискуете своей жизнью? Почему, граф? – Потому что я поклялся вас защищать, пообещал... – Кому? Кому пообещали? Граф молчит, а я окончательно заканчиваюсь, рвусь из цепких мужских рук, плачу, но уже без слез. Еще больнее оттого, что душа рыдает, а слез больше нет, и все, что я сейчас хочу – это облегчения, чтобы все закончилось, беспамятства, потери сознания, всего что угодно, но чтобы было не так мучительно больно. – Себе пообещал, девочка, – граф встряхивает меня, а затем застывает, смотрит в глаза, затем на губы и внезапно впивается в них жадным, болючим, но таким нужным обоим поцелуем. В груди тут же вспыхивает радужный фонтан, меня обволакивает пряным теплом, чувством безопасности и неведомой, но такой желанной радостью. Вся спесь и бравада растворяется в этом поцелуе, вся боль и горе притупляются, не знаю, как это работает, но от прикосновения мягких, но уверенных губ, хочется жить, дышать, смеяться. От шока приоткрываю губы, хватаюсь за полы плаща графа, и в меня врывается его наглый, покоряющий волю язык. Боже, взрывная смесь эмоций разлетается бабочками в груди и разносится по всему телу. Руки и ноги слабеют, спорить больше нет желания, хочется погрузиться в колыбель этих ощущений, в надежность мужских объятий и больше никогда не выбираться из них в мрачный, злой, даже жестокий мир. Граф пьет меня, вжимает в себя, поглощает, и я безвольно позволяю ему делать это со мной, а когда сама тянусь ближе и начинаю отвечать порывом на порыв, пугаюсь своим бесстыжим действиям и резко разрываю поцелуй. Опускаю глаза, а в голове по-прежнему каша, только теперь сладкая, медовая, вкусная. – Девочка, что ты со мной делаешь? Ты выворачиваешь меня наизнанку. Понимаешь? Качаю головой и прижимаюсь лбом к груди графа. Мне так надежно в его руках, но это не решение проблемы. – Я ничего не понимаю. Я боюсь вас и одновременно не хочу отступать. Моя реакция на вас... Она пугает. И незнание пугает. А еще я устала. Очень. Мужская ладонь зарывается мне в волосы и вынуждает поднять на графа лицо. – Катерина, я обещаю, все пройдет, все закончится, и однажды ты все поймешь, – граф целует меня в висок и подхватывает на руки. Начинаю привыкать так перемещаться. – Вы ответите на мои вопросы? – не отступаю я. – Да, девочка. Сегодня за ужином. Устроит? – Дожить бы теперь до него, – устало кладу голову на грудь Ричарда и позволяю меня занести в карету. – По-другому и не позволю. Уже спокойно отвечает граф, усаживается на диван вместе со мной, и карета тут же трогается. От теплых объятий, надежного тыла и мерного укачивания я проваливаюсь в поверхностный сон и лишь когда слышу рядом: «Здравия желаю, граф! Вызывали?» – пробуждаюсь, открываю глаза и распознаю светлый холл замка Блэквуда. – Да, капитан Харвард, ты мне нужен. Подожди в моем кабинете. И тут я узнаю и голос, и имя мужчины. – Капитан? – во все глаза смотрю на мужчину, а потом на Ричарда. – Капитан Харвард подсел ко мне с Себастьяном в карету, когда он... вез меня в тюрьму. – Я знаю, – спокойно отвечает граф. – Знаешь? И тут меня осеняет совершенно невообразимая мысль. – Его присутствие не позволило Себастьяну достичь цели и скрыть следы своего обмана. Я думала, это удача ко мне благосклонна. А потом мне еще больше повезло в тюрьме, когда соседка за стеной спасла меня. Она сказала: «Благодари не меня!» Граф! Девушка имела в виду вас? Глава 30 – Простите, граф, я буду ждать вас в кабинете, – обращается капитан к Ричарду, затем склоняет передо мной голову. – Баронесса. И уходит. – Катерина, я отвечу на все твои вопросы, обещаю, но немного позже. Сейчас есть очень важные дела, – Ричард смотрит на меня снисходительно, а я внезапно ловлю себя на мысли, что слишком много требую к себе внимания. – Хорошо, конечно. И Ричард, поставьте меня на пол, я сама дойду до своей комнаты. – Мне будет спокойнее, если я лично доставлю тебя в твои покои, – улыбается граф и продолжает путь, но уже вверх по лестнице. Сильные, натренированные руки все так же крепко держат меня на весу, ноги уверенно поднимаются по ступеням, дыхание спокойное, не уставшее, словно я ничего не вешу, и Ричард несет всего лишь цветок. – Как скажете, граф, – больше ни с чем не спорю я, а кладу голову ему на плечо и ловлю горячие прикосновения, очередной выдох, удар сердца, чтобы запомнить и катать по памяти позже, как и поцелуй в лесу. Мне очень приятен мужчина, но я настолько ощущаю себя потерянной, что боюсь ошибиться и отдать сердце не тому. Себастьян тоже был ко мне добр, проявлял заботу и внимание, а чем в итоге все обернулось? И можно было бы сказать, что граф Блэквуд совершенно не такой, но тот, кто обжегся на молоке, будет дуть и на воду. – Отдохни, Катерина, – граф ставит меня на ноги, а я испытываю сожаление из-за лишения его тепла. – И пожалуйста, сегодня больше без ярких экспрессий. В замке безопасно, все, что тебе нужно, говори, и личная прислуга тебя обеспечит. Погода сегодня не для прогулок, но замок в полном твоем распоряжении. Я освобожусь через несколько часов, и, как и договаривались, поужинаем вместе в гостевой комнате у камина с прекрасным видом на горы. – А обед? – беспокоюсь я. – К сожалению, обедать тебе придется в компании Петры. У меня действительно очень важные дела, и отложить их нельзя. – Я не о себе, – быстро поправлюсь я. – О вас беспокоюсь. Внезапно граф наклоняется ко мне, берет мое лицо в свои ладони и смотрит прямо в глаза, нежно и ласково. Он серьезен, хотя я готова поклясться, что улыбка рвалась наружу, но ее вовремя пресекли. – Девочка, мне очень приятно, но я буду гораздо лучше себя чувствовать не потому, что поел, а потому, что с тобой все в порядке. Ричард проводит по щеке большим пальцем, быстро пробегает взглядом по каждой моей черточке, чуть дольше нужного цепляется за губы, а затем снова смотрит в глаза. – Прошу тебя, не плачь больше. Я – это меньшее, кого тебе стоит бояться, все остальное – мои проблемы. Если для твоего спокойствия тебе нужны ответы, то я дам их тебе. Я все готов тебе дать, лишь бы видеть твою улыбку, а не слезы. Ричард произносит эти будоражащие меня слова, затем резко выпрямляется и уходит, а у меня сердце бьется загнанной птицей, и тепло в груди разливается. Настроение удивительным образом улучшается. Я ничего не забыла, ни потерю отца и его похороны, ни лишения земель и имущества, ни Себастьяна, ни то, что я видела маму, хотя здесь я соглашусь все же с графом и признаю, что из-за волнения мне просто показалось. Ничего не выветрилось из души, но стало чуточку светлее, спокойнее, поселилась надежда, что и я однажды буду искренне и без оглядки улыбаться, что мое положение рядом с Ричардом не принесет мне новой боли и разочарований. Именно так я стала ощущать себя и с таким настроением зашла в комнату. Петра помогла мне переодеться, я смыла с себя дорожную пыль, горе и слезы, освежилась в воде с душистым мылом моей помощницы, девушка зажгла для меня ароматические палочки, пропитанные маслом ванили и медом, и я окончательно пришла в себя. В комнате сидеть не хотелось, и я попросила Петру показать мне замок. Дом графа Блэквуда оказался очень большим, светлым и грамотно спланированный. В нем столько коридоров и пересечения между ними, что захвати его враги, непременно заблудятся. Отчего мне стало только любопытнее заглянуть в каждый его уголок и отыскать тайные комнаты. Ну, в любом замке есть то, что хранится только в сердце его хозяина. Первым делом мы спускаемся на кухню. Запах свежеиспеченного хлеба, тушеных овощей и мяса создает атмосферу уюта и дома. Повара, суетящиеся у плит, приветствуют нас с улыбкой. Видимо, обо мне уже наслышаны. Интересно только, что? Одной вылазки в окно достаточно, чтобы посчитать меня сумасшедшей. – Добрый день, – обращаюсь я к старшему повару, мужчине с седой бородой и добрыми глазами. – Добрый, баронесса. Потревожили мы вас чем-то? – спрашивает он, вытирая руки о фартук. – Нет, что вы. Я просто обхожу замок, осматриваюсь. Выглядит все очень аппетитно, – и я показываю на булочки, которые наверняка бы увидела на обеденном столе. – Благодарим вас, баронесса. Если пожелаете, можете попробовать что-нибудь из того, что готовится к обеду. – Спасибо большое, но я пока не голодна. Возможно, позже. Ваш труд восхищает. Кажется, в замке не так много людей, чтобы съесть столько, сколько вы наготовили. – Это только так кажется. У нашего графа в казармах почти триста мощных драконьих голов. Мужчины сильные, много энергии тратят, а значит, много и едят. Вот возьмите, леди, вам понравится, а то бледные вы совсем. Мне предлагают попробовать кусочек пирога, и я все же соглашаюсь. – Очень вкусно, я помню еще ваши вчерашние булочки на завтрак, – добродушно улыбаюсь я простым работникам и чувствую, как мне комфортно здесь находится. Это мое первое знакомство с жителями замка, и их вежливость, их открытость греют душу. Они не видят во мне ни жертву, ни чужачку, а лишь гостью графа или его невесту, которую нужно радушно принять. Мы направляемся дальше и заглядываем в прачечную. Густой пар, запах мыла и свежего белья, жужжание стиральных машин, все говорит о том, что здесь кипит работа. Женщины, занятые стиркой и глажкой, тоже приветливо улыбаются, а одна из них, молодая девушка с косами, предлагает мне попробовать вышитое полотенце. – Оно очень мягкое, баронесса. Смотрите, я сама его вышивала, – говорит она с девичьим задором. – Очень достойная работа, – отвечаю я, прикасаясь к ткани. – Ты, наверное, потратила много сил и времени? – Ничего, миледи, мы привыкли. Главное, чтобы все было чисто и красиво. Ее слова, ее искренность трогают меня. Я чувствую, как стены одиночества постепенно рушатся, и вокруг меня собираются дружелюбные люди. Нужно чаще здесь бывать, может помощь предлагать. А еще уточнить у графа, какие здесь правила и насколько я вольна вмешиваться в хозяйство. Правда, я не жена даже, да и в этот статус граф меня вынужденно возводит. Может, и нет у меня никаких прав, но пусть хотя бы доброе отношение с этими людьми у меня сложится. К слову говоря, в доме Астон в последние месяцы у нас было мало прислуги, и многие вещи я делала либо сама, либо помогала тем девушкам, что остались. Из прачечной мы идем в библиотеку. Стены, уходящие под самый потолок, заполнены книгами. Запах старой бумаги и кожаных переплетов приводят в восторг. Я провожу пальцами по корешкам и пытаюсь уловить названия. Здесь есть все – от древних трактатов до новейших поэтических сборников. – Баронесса, вы любите читать? – спрашивает Петра, заметив мое увлечение. – Очень, – отвечаю мечтательно я, не отрывая взгляда от полок. – Этот зал –настоящий рай для книголюба. Здесь, наверное, можно провести вечность, изучая все эти сокровища. Не знала, что в замке есть такая потрясающая библиотека. Мне теперь точно будет чем заняться. – Граф очень любит книги. Говорят, библиотеку собрали еще его родители, а покойная матушка даже сама писала романы, что закачаешься. Но я не знаю, где они стоят, это нужно милорда спрашивать. – Любопытно и очень интересно, Петра. Я прямо воодушевлена нашей находкой, – искренне радуюсь я и очень хочу познакомиться с творчеством мамы Ричарда. Мне кажется, из ее текстов я многое узнаю и про самого Блэквуда. Дальше мы поднимаемся в Зимний сад. Еще раз отмечаю для себя, что это оазис зелени посреди каменных стен здания. Стеклянные стены с одной стороны открывают вид на долину, с другой стороны на горы, а с третьей – на казармы, вид которых завораживает не меньше, чем просторы земель Блэквуда. Там, на тренировочном поле, бойцы графа прорабатывают свои навыки. Четкие, отточенные движения, грохот мечей, командные возгласы. Они словно единый организм, мощный и дисциплинированный. Я вижу, как они маршируют, как отрабатывают приемы, как слаженно действуют. В их движениях, даже на таком расстоянии чувствуется сила, уверенность и мощь. Я осознаю, что это не просто военные, а часть большого механизма, который защищает эту крепость и ее обитателей. У графа Блэквуда своя армия, и она явно устрашающая, взять только наличие в ней драконов. Но что-то отвлекает мое внимание от первородной мужской энергетики и тянет в сторону. Я осматриваюсь и замечаю, как среди пышных растений в углу сада, стоит большой деревянный ящик, наполненный землей, а рядом поменьше с семенами. Опускаюсь на колени, пальцами слегка касаются одного из мешочка, прикрываю глаза и чувствую – это лилии. Прекрасные, нежные, полные жизни семена лилий. – Петра, я, кажется, нашла себе занятие, – говорю я, и мой голос звучит с невиданной до этого момента решимостью. – И, слава богу, что вас потянуло к этому саду. Им некому заниматься, а садовника персонально для него у нас нет. Вот так и ходим по очереди, то полить, то посадить, то обрезать, – радуется помощница и пятится к двери. – Если я вам не нужна, пойду, расскажу девочкам и займусь своими делами. – Иди, Петра, иди. Я буду здесь. Мне хорошо среди этой зелени, легко и действительно есть чем заняться. Я беру в руки небольшой совок и начинаю процесс посадки. Сначала я аккуратно раскладываю семена, присыпаю их землей, а затем, сосредоточившись, направляю свою магию. Земля под моими руками оживает, она, словно сама тянется к семенам, помогая им укорениться. Я чувствую, как они получают жизненную силу, как их ростки пробиваются сквозь почву. Это нечто невероятное, наблюдать, как жизнь зарождается под воздействием моей воли. Нет, быть напрямую причастной к этому волшебному рождению природы. Я работаю, полностью погруженная в процесс. Солнце начинает клониться к закату, и Зимний сад наполняется мягким, золотистым светом. Любуюсь видом на долину, окрашенную в оттенки оранжевого и розового, затем мой взгляд падает на горы, величественные и невозмутимые, а потом я замечаю тренирующихся воинов, их стальные силуэты на фоне заходящего солнца внушают уважение. Внезапно я чувствую, как мои руки двигаются сами по себе. Под влиянием магии земля вокруг ростка кружит, перемешивается, а на конце ростка формируется бутон. Я вижу, как он медленно раскрывается и показывает нежные, бело-розовые лепестки, а воздух наполняется ароматом сладкой и пьянящей лилии. Смотрю на это чудо, выросший цветок за считаные минуты, и испытываю невероятную радость. Созидать, нести добро и жизнь, что может сильнее наполнять женщину, чем это. Я настолько увлечена своим занятием, что не могу остановиться, но тут я ощущаю на себе прожигающий, пробирающийся в самую душу взгляд. Медленно поворачиваю голову и вижу его. Граф Блэквуд неподвижно стоит у входа в Зимний сад и наблюдает за мной. Фильтрующийся через стеклянные стены свет заходящего солнца освещает его лицо и придает ему еще больше загадочности и каких-то бескомпромиссных ноток. В глазах графа застыла смесь удивления, восхищения, нежности и щепотка тревоги. Он не говорит ни слова, просто стоит и смотрит, а я чувствую, как мое сердце снова начинает биться намного быстрее. Присутствие графа меня всегда непривычно волнует, а когда он смотрит так, словно поймал и больше никогда не выпустит из своих рук, становится даже не по себе. Отступаю от кадки с распустившейся лилией и не знаю, куда себя деть. Я ждала вечера, ужина, но так увлеклась возрождением, что обо всем забыла. Темный взгляд графа словно возвращается в реальность, Ричард сдвигается с места и уверенным, но неспешным шагом подходит ко мне, берет мои пальчики в свои руки и задумчиво стряхивает с них землю. – Я хочу сделать тебе подарок, Катерина. Он замолкает, а я растерянно и так молчу. – Ты заставляешь орган в моей груди работать быстрее. Мне это непривычно, но нравится, – граф поднимает руку и как будто невзначай поправляет прядку в моей прическе. – Я тоже хочу, чтобы твое сердце испытывало чистую и неподдельную радость, как и ты сама. Скажи, Катерина... – Что сказать? – волнуюсь я оттого, что задумал граф. – Если бы я мог исполнить любое твое желание, чтобы ты загадала? Даже пусть самое невероятное. Вскидываю глаза на серьезное, но по-мужски красивое лицо и без раздумий говорю. – Это невозможно, но вы сами сказали просить невероятное. Если бы в мире существовала такая безмерная сила, магия древних, я бы пожелала увидеть родителей. Или хотя бы маму. Я бы спросила у нее, за что нам все это, где провинился наш род, и что мне теперь делать? Какой путь правильный, и где взять силы и мудрости. Но такой подарок невозможен. – Девочка, – граф не позволяет отвести глаза и отступить от него, – я не бросаю слов на ветер. Я тебя услышал. – Что? Этого никто не может сделать. Это против природы, возрождать мертвых, – вспыхиваю я. – Тише, чего как свеча, вспыхнула? Хотя нет, гори для меня и... Идем ужинать. Ты хотела знать ответы. Глава 31 За стенами замка завывает осенний вечер, но здесь, внутри, рядом с графом, когда моя рука в его руке, очень тепло и уютно, а свет сотен свечей создает радушную атмосферу. В гостиной уже накрыто на двоих, у самого камина. Открытые участки тела окутывает жаром от огня, а когда я вижу, как его языки играют в темных глазах Ричарда, придавая его образу какой-то опасности, но не для меня, в груди вспыхивает свой пожар и вынуждает волноваться. Граф Блэквуд помогает присесть за стол и предлагает изумрудного вина. – Из собственного погреба. Легкое из винограда сорта «Нежный». Тебе понравится. Подставляю свой бокал и отмечаю, как в нем взрываются все оттенки темно-красного, и тут же улавливаю сладко-терпкий аромат напитка. Пробую и благодарю графа еще раз. – Спасибо, вкус просто восхитительный. – Ешь, Катерина, – говорит Ричард и сам наполняет свою тарелку. – Вы хотели ответить на вопросы, – мой голос дрожит от волнения. Наконец, в моей жизни наступит хоть какая-то ясность. – Девочка, если ты сейчас начнешь спрашивать все, что тебя интересует, а я отвечать, наш разговор продлится несколько часов, а ты останешься голодной. – Но... – Ты уже сейчас взволнована и в нетерпении, а когда я начну говорить, не все тебе понравится, и ты окончательно потеряешь аппетит. – Да, понимаю, – опускаю глаза на свою тарелку, и ничего не остается делать, как взять приборы и положить себе немного салата и небольшой кусочек тушеного мяса. – Вам не нужны лишние хлопоты, если вдруг у меня от голода голова закружится или слабость нападет. У вас и без меня дел хватает. – Ты говоришь вещи, которых нет. К тому же я знаю, что ты пропустила обед. Я беспокоюсь о тебе лишь потому, что не хочу, чтобы ты испытывала боль или недомогания. Я хочу видеть твою улыбку, Катерина. Граф внезапно протягивает руку и прикасается к моему лицу, а у меня дыхание спирает. Как же волнительны его касания, и как же они нравятся мне. – Я поем, – только и отвечаю, и мы приступаем к ужину. Ричард расспрашивает, чем я занималась то время, когда его не было рядом, я рассказала, как изучала его замок, а потом словно почувствовала зов семян и занялась цветами. – Если тебе чего-то будет не хватать, обязательно говори, мои люди найдут и доставят. Я рад, что ты осваиваешься. В замке есть экономка, у нее в подчинение тоже есть люди, но ты вольна устанавливать и свои, привычные для тебя порядки, и все об этом предупреждены. – Благодарю, но думаю, мне стоит обождать и пока проводить время среди растений. Я еще гостья для них, как в целом и для вас. – Катерина, ты снова ошибаешься, но я понимаю, почему ты меня не слышишь, – хмурится граф, а мне безумно хочется пододвинуться к нему, прикоснуться пальцами ко лбу и расправить глубокую морщинку. – Завтра днем ты вступишь в законные права хозяйки этого дома, станешь графиней Блэквуд и моей женой. В непонимании вскидываю глаза на графа. – Как завтра? Сегодня же только похоронили моего отца! – несогласие сдавливает горло, но я быстро справляюсь с эмоциями. – Знаю. – И вы же другую дату назначили и отправили в суд. Зачем же раньше? – Мое имя – твоя защита, Катерина, а она тебе очень нужна. – О чем вы? – На бал к королю ты должна явиться уже графиней. Виконт будет там и совершит еще одну попытку вернуть тебя, только по моим расчетам, он больше не будет предлагать тебе себя, он попытается забрать тебя силой. – Но почему? – Потому что его приперли к стене, и он в отчаянии. Снова под кожу пробирается страх, а от непонимания только растет паника. – Кто припер? – Альянс Теней, членом которого он является. – Но... Зачем... Я... Альянсу? Я поверхностно знаю, что в нашем королевстве есть два противоборствующих, тайных общества, деятельность которых направлена на политику и власть. Альянс Теней ее хочет захватить, внедрив туда своих людей, хотя многие считают, что они уже там, а Орден Хранителей защищает королевство Аквилон как от посягательств на корону, так и на подчиненные королю организации. Есть еще задачи на мелких уровнях, но это не глобально. Вот только при чем здесь я? – Ричард, возможно у виконта есть долги перед Альянсом, и он в безвыходной ситуации, но от моих земель уже давно не дождешься прибыли, а замок нужно содержать, как и слуг. Себастьян прогадал, если думал наживиться на моем наследстве. Я в его руках, законно или нет, никак не спасаю ситуацию и поля ценными не делаю. Я несколько лет отдавала земле свою силу, чтобы поддерживать в ней жизнь, но даже моя магия не смогла взрастить лен, ничего не смогла, и земля потеряла плодородие. – Все намного серьезнее, девочка, – граф берет мою руку и покровительственно накрывает своей. – Себастьян действительно должен Альянсу, они устроили так, что его отец остался при своей власти, а взамен виконт вступил в члены их общества. Но, как известно, войти в общество можно, а выйти только вперед ногами. – Тогда зачем ему я? – Ты нужна им. А он лишь инструмент для достижения цели. – Ричард, откуда вы все это знаете? – и тут меня осеняет. – Виконт сказал правду, вы действительно глава Ордена Хранителей? А значит, и я нужна вам не просто так! Вижу, как дергается кадык графа Блэквуда, и понимаю, что попадаю в точку, выхватываю руку и вскакиваю на ноги. Не знаю, куда себя деть, просто отхожу на несколько безопасных шагов. – Вы, Ричард, изначально преследовали ту же цель, что и Себастьян, только вы умнее, сдержаннее, расчетливее. Вы обыграли Айзенберга, и теперь понятно, почему рисковали своим здоровьем и дали себя ударить, теперь понятно, почему вступились за меня. И капитан был ваш, и девушка из соседней камеры, я так понимаю, тоже? Вы всегда были на шаг впереди виконта, и игра эта началась задолго до того, как я узнала о вашем существовании. Все верно, Ричард? – Пока, да, – соглашается граф, а в голосе слышны стальные нотки. – Вам нужна была наша свадьба не меньше чем Себастьяну, только тот зачем-то пошел не по плану, а вы успели меня перехватить. Перенос венчания оправдан тем, что Альянс планирует акцию по похищению меня, вернее, это сделают руками виконта. А как наша свадьба может помочь сделать меня ненужной ему? – Как, Катерина? – граф тоже встает и делает ко мне шаг. Я отступаю, он приближается. Сердце бешено бьется в груди, страх сжимает легкие, я пячусь назад, но внезапно граф делает рывок, перехватывает меня, прижимает к себе и шепчет: – Позади камин, девочка. Я не хочу, чтобы ты обожглась. Сглатываю, обречено застываю в сильных руках, а Ричард перехватывает меня одной рукой, а другой нежно ведет по скуле. – Закончи свою версию, Катерина. Скажи то, что думаешь, – и в свете огня лицо графа выглядит не только мужественно-красивым, но и устрашающим. Набираюсь смелости и произношу то, что приводит меня в полный шок. – Вы не раз говорили, что Себастьяну нужно мое тело. После свадьбы должна быть консумация, – сглатываю, но заканчиваю фразу. – Я нужна вам, чтобы лишить меня невинности, которая почему-то очень нужна Себастьяну. Глава 32 Произношу эти бредовые слова, но как бы это все ни звучало, я уверена, что все обстоит именно так. Только зачем им всем нужна моя невинность, до сих пор неясно. Граф по-прежнему держит меня в своих объятиях, смотрит на меня так пристально, так проникновенно, что моя собственная воля трескается по швам, а сердце отзывается на ускоренный стук в мужской груди собственным бешеным ритмом. Ричард не сводит с меня своих темных глаз, в отражении которых я вижу себя и танцующие языки пламени камина. Он что-то ищет в моей душе, затем мажет по чертам лица, застывает на приоткрытых губах, которые я тут же сжимаю, и возвращается к глазам. Я ощущаю его демонов, с которыми он успешно справляется, но также замечаю попытку скрыть сожаление, какое-то, непонятно с чем связанное, смирение и мужское желание обладать. Наконец, граф отпускает меня, с нежеланием, но отступает на шаг к камину и засматривается на огонь. В свете пламени выражение лица Ричарда становится еще решительнее, с оттенком суровости и опасности. От этого мужчины можно ожидать чего угодно, но сердце подсказывает, что именно мне бояться ничего. Точно не графа. Минуты останавливаются, и я зависаю на мужской привлекательности, отчего в груди появляется теплое, густое напряжение, но граф не позволяет зациклиться на этих ощущениях и понять их, он начинает говорить. – Катерина, на самом деле ты очень смелая и мужественная девочка, но незнание и непонимание происходящего может сломить любую выдержку, тем более такой нежной и хрупкой леди, как ты. Граф снова задумывается, видимо, очень тщательно подбирает слова, а я отмечаю для себя, что он уходит от прямого ответа на мой вопрос о моей невинности, но терпеливо намереваюсь выслушать все, что готов открыть мне Ричард. – Что вы имеете в виду, лорд? – Я принял решение ответить на твои вопросы, Катерина, и посвятить тебя в происходящее только потому, что мне нужна эта твоя выдержка, без импульсивных решений, необдуманных порывов и эмоциональных поступков. Если ты будешь понимать, что тебе грозит и почему, мне легче будет уберечь тебя, и больше не нужно будет бороться одновременно с врагом и тобой. – Я все еще плохо понимаю, Ричард. – Я знаю, но ты права, все, к чему тебя привел твой анализ, все так. Ты умная девочка, как и твоя мама. И смелая, как папа. – Вы знали мою мать? – поражаюсь открытию я. – Она умерла семь лет назад, вам было около двадцати трех или примерно столько. Где вы пересекались? Она не состояла ни в каких обществах. – Знал, да, но когда и при каких обстоятельствах сейчас неважно. Важно, чтобы ты меня услышала и все правильно восприняла. Я вижу, что, каким бы граф ни был мужественным и грозой драконов, сейчас он очень аккуратно подводит меня к нужной информации и переживает за мое восприятие. Он пытается защитить меня, уберечь от горечи, а я устала от незнания и жажду уже услышать суть. – Мы следили за виконтом Айзенбергом с момента вступления его в ряды Альянса. – Мы – это Орден Хранителей? – уточняю я. – Да, – подтверждает граф. – У нас есть свои люди в Альянсе Теней, как наверняка их люди в Ордене, в том числе и в моем доме. Мои глаза тут же расширяются, и я оглядываюсь. – Нет, Катерина, не нужно никого и ничего бояться. Помнишь? Рядом со мной ты в безопасности. Просто доверься. Киваю и возражать уже совсем не хочу. – Ты права, Себастьян начал действовать не по плану Альянса, обвинил тебя в бесчестии и упек в тюрьму. Он посчитал ценным, во всей этой миссии, твои земли и замок, но сильно ошибся. Я уже говорил, что хороший стратег, и быстро просчитал множество вариантов развития событий с учетом его ошибочного мышления. Да, тогда в карету к вам подсел мой человек, капитан Харвард. Его задачей было сопроводить тебя в безопасности до тюрьмы и защитить от посягательств виконта на твою честь. – Я очень благодарна вам за это, но если вы следили за Себастьяном, то почему просто не позволили мне сбежать? А вместо этого разрешили пройти через унижение и страх. Граф разворачивается ко мне всем корпусом, и я вижу в его взгляде искреннее сожаление. – Больше всего на свете, девочка, я хотел бы избавить тебя от этого всего, но я, глава Ордена Хранителей и отвечаю не только за тебя, но и за исход всей миссии. А ее ценность намного выше моих желаний. – И моего покоя, – заканчиваю я. – Нет, не так. Твой покой для меня... Катерина, все действительно началось задолго до того, как тебя ввели в эту игру. Ты была под моим наблюдением, я максимально все просчитал, чтобы минимизировать твое участие, но и другие участники должны были сыграть свои роли. Иначе Альянс бы все понял, притих, и было бы сложно уловить его новый, внезапный выход. – Про каких участников вы говорите, Ричард? Про отца? – И про него тоже. Ты, девочка, должна была максимально естественно себя вести. Себастьян должен был совершить эту свою ошибку и вызвать гнев Альянса. А твой отец... Мы не знали, когда виконт совершит свой опрометчивый шаг и не передумает ли, вообще, обвинять тебя в чем-то. На этот случай к барону Астон была подослана старуха, которая и напророчила ему твою смерть, если в патовой ситуации он не отвернется от тебя. – Но зачем? – Нужно было, чтобы ты органически перешла под нашу защиту. Отец мог бы тебя защитить, но тогда Альянс бы действовал агрессивно. Сначала бы убрал с арены барона, потом начал бы разбираться с тобой напрямую. Мне нужно было вступить в игру в открытую, со мной справится им тяжело, с тобой легко. – Но в любом случае мой папа поплатился жизнью! – чуть громче нужного говорю я, а граф смотрит на меня неопределенным взглядом, поджимает губы, и никак не комментируют мои слова. – В конечном итоге, ты попала в тюрьму, и я ожидал, что там будет снова совершена попытка надругаться над тобой. Себастьяну сильно досталось от Альянса, и он пошел на отчаянный шаг: нанял надзирателя изнасиловать тебя. – То есть его цель просто лишить меня невинности, даже без личного участия? – Да, в данном случае цель не удовольствие. – Я помню эту попытку... – память накрывает с головой, и меня передергивает от ужаса той ночи. – Меня спасла девушка, осужденная, наутро ее за это казнили. Я до сих пор виню себя в этом и благодарю ее за смелость. – Не нужно корить себя, Катерина. Осужденная и так наутро должна была быть казнена, это ее путь, ее выбор задолго до того, как она и ты попали в тюрьму. Мой человек заключил с ней сделку: она ночь не спит и предпринимает все, чтобы тебя не тронул надзиратель, а ей утром передается кусок быстродействующего яда, который позволит ей без мучений забыться вечным сном. – Боже, граф, это бесчеловечно! Вы не могли спасти ее? Жизнь за жизнь? – прихожу в ужас я. – Девочка, мир не такой простой и открытый, как тебе кажется, и далеко не такой, каким ты его видишь. Девушка была осуждена по закону, она была проституткой и безжалостно убивала путников, которые останавливались в ее комнате на ночлег ради денег в их кошельках. Она не твой ангел-хранитель, но благодаря твоему спасению получила возможность умереть с целыми позвоночниками шеи. От такой прямолинейности меня передергивает, но я мужественно киваю. Я всю жизнь была под опекой мамы и папа, а все мои шалости теперь кажутся детским лепетом. Не удивительно, что мне трудно слушать такие откровения, но я отдаю себе отчет, что мир намного хуже, чем я привыкла думать. Уже знаю это. – Спасибо, граф, что рассказали. Я немного в замешательстве, но скажите, при чем здесь мои земли, а главное, мое тело? Я все еще не знаю ответ на свой главный вопрос и даже представить не могу, какие могут быть варианты. Граф подходит, мягко приподнимает за подбородок мое лицо и вынуждает прямо посмотреть себе в глаза. – Дело скорее не в теле, Катерина, а в твоей невинности. – Зачем она Альянсу? В магических ритуалах скорее, наоборот, используют девственниц, а им зачем-то нужно, чтобы я такой не была. И почему именно я? – Потому что им нужен камень обличий. И секрет о нем хранишь именно ты. Глава 33 Охватывает ощущение, что я попала в чей-то сон с больным воображением и меня, зачем-то сделали в нем главной героиней. Только текст забыли выдать, посвятить в суть сюжета. Возвращаюсь к столу и присаживаюсь на стул, граф тут же наполняет бокал вином и протягивает мне. – Спасибо, – делаю несколько глотков, а затем качаю головой. – Граф, это какая-то ошибка. Кажется, вам нужна не я, вы перепутали девушек, не ту спасли. Понимаете? Все ошибаются, и это нормально. Ричард серьезен, не возражает, не смеется с моего нелепого отрицания, а присаживается напротив и очень терпеливо ждет, когда мое состояние стабилизируется. А мне смешно становится и горько одновременно. Радуюсь я, что, наконец, меня оставят в покое, потому что поймут, что им нужна не я. А горько оттого, что я столько всего пережила из-за чужой ошибки. Кто-то недосмотрел, не на ту пальцем указал, и весь страх и боль достались мне. – Катерина, выпей еще вина, станет легче. – Легче? Граф Блэквуд, – внезапно горечь перевешивает, и я начинаю вдобавок еще и злиться. – Я отца потеряла, тяжесть тюрьмы и позорного столба испытала, лишилась всего, что у меня было, живу в чужом замке, выхожу замуж по сделке, а потом узнаю, что меня с кем-то спутали, и мне должно стать легче? – Мне жаль, девочка. – Чего вам жаль? – Тебя никто не перепутал. Все верно. Ошибок нет. Нервно усмехаюсь. – Ричард, простите, но я впервые слышу про какой-то Камень Обличий, не знаю, чем он так ценен, зачем нужен и кому, и уж тем более, где лежит, тоже понятия не имею. Вы все ошиблись. – Твой род из поколения в поколение передавал по женской линии могущественный артефакт Камень Обличий. Сильная, действительно мощная магия заключена в этом предмете, которая позволяет своему владельцу принимать облик любого человека или существа, сохраняя при этом как свои, так и его память и навыки. Этот камень – удивительная сила и погибель, Катерина. Ваш род прячет его веками, потому что нет в нашем мире ни одной разумной причины, чтобы его применит. Кроме как во вред и с корыстными целями. – Поразительно, – все еще прибываю в недоумении я. – Я ничего про это никогда не слышала. И что, этот камень нужен Альянсу? – Альянс столетиями ищет этот камень, как и Орден, который поколениями защищает ваш род. Альянс стремится к переделу власти, захвату верхушки, которая влияет на решения королевской семьи. Им нужна полная власть, и с помощью камня, изменив облик, они смогут не только внедрить на места своих людей, но и под личиной влиятельных особ вербовать нужных людей. Это политика, Катерина, власть и полная казна золотых. Мало кто может перед этим устоять. – Я очень далека от всего этого, Ричард. Я никогда не слышала о камне и не знаю, где он сейчас. – Я знаю, девочка, и мне жаль, что тебе приходится в это все вникать, но выбора нет ни у тебя, ни у меня. Единственное, я даю тебе слово, что с тобой ничего не случится, и я жизнь отдам, но сохраню твою. – Насколько я поняла, вас к этому готовили с детства, граф, – прямо говорю я. – Имею в виду отдать жизнь за идею. – Верно, Катерина. Только именно то, что сказал я, ты не поняла. Но это и неважно, – усмехается граф. – Не будем заострять внимание. Это не все, что я хотел тебе открыть. – Я слушаю, – спокойно говорю я, потому что больше не ощущаю себя в реальности и где-то даже все еще жду, что граф рассеется и скажет, что это все была шутка. – Баронесса Астон ушла внезапно и не успела передать тебе тайну о камне, но ваш род особенный и всегда таким был. После полного совершеннолетия девушки и в момент лишения невинности в ней пробуждается родовая защитная магия и призывает стать хранительницей камня. В ночь, когда девочка превращается в девушку, на ее пояснице проявляется родимое пятно, которое указывает его носительнице, где лежит камень. Граф замолкает, а я пытаюсь осознать сказанное. Если это все правда, а я должна признать, что граф Блэквуд все же не тот мужчина, который будет устраивать спектакли для развлечения, то почему мама никогда мне об этом не говорила? Почему ничего не сказала перед смертью, ведь знала же, что умрет? Почему не оставила записку, личный дневник или еще что-либо, откуда бы я могла почерпнуть информацию о своем родовом предназначении и не попасть в капкан корыстных людей? Но все же вся бравада испаряется, я осознаю, что граф со мной не играет, а действительно говорит правдивые вещи, и взамен улыбке, приходит растерянность. Мелкая дрожь охватывает руки, сердце стучит так, словно я пробежала через целый лес, я признаю, что нужно перестать отрицать очевидное, что все логически сходится и тихо говорю: – Я ничего про это все не знала. Ничего. Поэтому виконт хотел на мне жениться, чтобы завладеть мной, первой ночью со мной и землями? Чтобы не только иметь доступ к подсказке на моем теле, но и к территории, где спрятан артефакт? – Да, Катерина. – И вы все это знали и наблюдали за мной? – Не так. Как только твоя мать ушла, мы окружили тебя своей защитой. Да, мы следили за тобой, знали о твоем перемещении, делах отца, Себастьяне и обо всем, что наполняло твою жизнь, но этот контроль нужен был для твоего блага. – Вы позволили всему этому со мной случиться, – в груди разворачивается обида и негодование. – Девочка, это самое лояльное из всех вариантов развития событий. Я пересмотреть их всех, и выбрал самое снисходительное. Я всегда был рядом, Катерина, незримо стоял за спиной, в нужный момент помогал, смягчал удары, а когда появилась возможность, вышел к тебе. Смотрю на Ричарда, и так больно становится, но я больше не буду плакать. Хватит. Этот лорд в нужный момент стал для меня героем, мужчиной, который спас меня, забрал к себе, защитил, окружил заботой и удивительным образом проник в самую душу. Он и сердце мое забрал, расположил к себе отношением, дал почувствовать, что с ним я в безопасности, но... Но это все оказалось хитрым, четким, стратегически продуманным ходом, чтобы достичь главной цели и не позволить оппозиции победить. Я просто трофей, за который развернулась борьба. И тут меня пронзает невероятно мучительное осознание, которое на осколки разбивает наивное сердце и заполняет душу нечеловеческим разочарованием. Не выдерживаю, подскакиваю на ноги и, не придумав ничего лучше, подбегаю к окну, распахиваю его настежь и пытаюсь заглушить невыносимую горечь в груди холодным воздухом. Дышу, но надышаться не могу. – Катерина, – раздается за спиной твердый голос графа, а на плечи ложатся такие уже нужные, но оказывается чужие ладонь. Разворачиваюсь в руках Ричарда и с вызовом, бесстрашно смотрю в глаза. – У меня только один вопрос, граф, вы... – перевожу дух и продолжаю. – Вы тоже хотите лишить меня девственности, чтобы увидеть пятно и узнать, где камень? Глава 34 Смотрю в темные глаза, и жизненная искра медленно гаснет. Граф молчит, смотрит, решает, ответить честно или удобно. Плечи обжигает мужское тепло, кожа пылает от такой близости, а внутри все леденеет. – Отпустите меня, Ричард, отойдите. Мне все понятно. Благодарю за честность. – Что тебе понятно, Катерина? – внезапно холодно и надрывно спрашивает граф. – А то, – с вызовом вскидываю подбородок, – что судьба у меня такая, получать внимание от мужчин только с корыстными намерениями. Что Себастьян хотел на мне жениться исключительно из-за земель и артефакта, что вы женитесь на мне из-за последнего. Видимо, со мной что-то не так, раз меня нельзя любить просто так. Я явно не заслуживаю познать в этой жизни любовь. Единственное, за что я благодарна, так это за то, что вы не жестокий человек, вы по-доброму ко мне относитесь и, возможно, с вами я буду жить если не в счастье, то в благополучии и покое. – Катерина, перестань это все рождать в своей красивой голове! – граф начинает заметно злиться, убирает от меня руки и отступает на шаг. – Отойди от окна, простудишься. Он говорит это, а меня новой порцией тоски накрывает. Зачем это лицемерие нужно? – Перестаньте, Ричард! – в моем голосе тоже появляются несдержанные нотки. – Оставайтесь до конца честными. – Я тебе никогда и не лгал. Если ты обратила внимание, я всегда отвечаю на твой вопрос. Нет вопроса – нет информации. А это не ложь. – Какая удобная логика, – усмехаюсь я и отхожу от окна, где холодный воздух уже не кажется спасением, а скорее мучителем, и граф закрывает окно. – Тогда скажите, почему вы все время вводите меня в заблуждение, почему ведете себя так, словно я дорога вам как женщина? Мы знакомы слишком мало, теперь я знаю, что вы мой, по сути, телохранитель, а я ваша миссия, ответственность, вещь, которую нельзя проиграть. Вот только зачем вы показываете мне свою заботу, участие и сопереживание? Зачем я ощущаю от вас энергию влечения, тягу, зачем вы вызываете во мне ответные чувства и желания? Наш брак вынужденный для обоих, признаю это, но не милосерднее было бы вести себя со мной отстраненно, как и полагается при сделке? Безразлично, на крайний случай просто как друг. – Катерина! – обрывает меня морозным тоном граф, а у меня все наизнанку выворачивается от догадки. – Я поняла, – и от этого понимания сердце разбивается вдребезги. – Вы действительно должны лишить меня девственности, первым увидеть метку и узнать, где спрятан камень. А как это сделать органически, без сопротивления с моей стороны? Конечно, приручить к себе мужским вниманием и лаской, влюбить в себя, чтобы сама тянулась, чтобы не оттолкнула, чтобы легче было двигаться к логическому завершению. От этой мысли мне так больно становится, так горько, что хочется вцепиться в грудную клетку пальцами, разодрать там все и вымыть щелоком. Чтобы стерильно было от чувств, чтобы никаких эмоций, чтобы пустота зияла, чернота поселилась, чтобы ничего больше так не мучило, как сейчас. Отворачиваюсь, не могу смотреть на графа, больнее становится от его взгляда, который откровенно говорит мне, что я права, хотя вроде как есть нюансы. Они может и есть, но изначально план был такой. – Простите, – говорю в порыве, но голос уже срывается на хрип. – Я должна благодарит вас, за спасение, за охрану, за лояльность к... моей первой встречи с мужчиной в постели, но я не могу. Сейчас не могу, все это понимание ранит меня... Отпустите, разрешите уйти, подняться к себе. Прошу. Я в замешательстве, мне нужно остаться одной, подумать, разложить по полочкам, успокоится. Граф не мой герой, это очевидно, но все равно я должна признать, что он старался им казаться. Это многое значит. Себастьян был жесток, безжалостен со мной, Ричард же действительно сумел поселиться в душе. Не дожидаясь ответа, срываюсь с места и устремляюсь к лестнице, но тут же воспаряю в воздухе. Цепкая хватка ложится на мою талию, мужские руки обхватывают капканом, граф разворачивает меня к себе, перехватывает под спину и вжимает в себя так, что дух захватывает. – Ты ничего не знаешь обо мне, Катерина! Ничего! – цедит он, буквально испепеляя взглядом. – Ты не понимаешь, как трудно мне стало в этом всем участвовать, что впервые в жизни я сожалею, что имею такую высокую должность, что отступить не могу, что безопасность королевства и мира превыше моих чувств и мыслей. Ты не знаешь, а судишь. Ты знакома со мной несколько дней, я же знаю тебя несколько лет. Все эти годы я был твоей тенью, твоей удачей, твоим ангелом-хранителем. Никому не позволил забрать эту ответственность. Я глава, у меня десятки исполнителей, но тебя я не отдал никому. Почему? Тебе не нужно еще это знать, ты должна до конца оставаться сосредоточенной на себе и своей безопасности. Они же готовы по рукам и ногам тебя сковать и силой взять, лишь бы цели достичь. Если надо будет, живьем кусок кожи с твоего тела срежут, а тебя в канаву выбросят. Ты не нужна им, девочка, им деньги и власть нужны. А мне нужна, но я не хотел это говорить, не хочу показывать. О себе думай, это важнее. Ничего не закончилось еще, и мне важно, чтобы ты себя выбирала, всегда, до конца только себя. Если бы я мог, я бы не трогал тебя до тех пор, пока весна не придет, а в твоей душе солнце не засияет, но девушкой тебе быть безопаснее, как и рядом со мной. Мой дракон повержен тобой, Катерина, но человек держит его в узде. Не бойся. Это сложно, прости его за слабость перед тобой, а меня за холод. Когда все закончится, я дам тебе выбор. Если захочешь, я отпущу тебя, обеспечу землями, назначу содержание и отпущу. А может, ты просто станешь единственной хозяйкой всего, что у меня есть. Графиней Блэквуд, богатой, свободной и непобежденной вдовой. Идеальный для тебя вариант. Глава 35 *Ричард* – Норис, найди Петру и Лауру, скажи, чтобы проследили за баронессой. Она ни в чем не должна нуждаться, должна быть обеспечена всем необходимым и, чтобы было исполнено любое ее пожелание. – Слушаюсь, милорд, бегу исполнять, – камердинер кланяется и пятится к двери. – Есть еще пожелания? Задумываюсь. Я так много хотел сказать Катерине, но сказал ровно столько, сколько ей необходимо обо мне знать. Придет время, и она узнает больше, но на сегодня ее нежной душе достаточно. Она убежала, вырвалась из моих объятий, словно пойманная в клетку птица, и унеслась к себе в комнату. Она была взволнована, девочка все поняла и прекрасно прочитала между строк, но захочет ли она принять мое признание к сведению или сделает вид, что я ничего не говорил? – Пусть экономка проследит, чтобы свадебное платье Катерины прибыло в замок в срок. А ты отправь письмо в Орден и укажи в нем, что все идет по плану, баронесса осведомлена о своей миссии, завтра состоится свадьба и консумация, послезавтра мы едем к королю. Тыл должен быть прикрыт со всех сторон. – Слушаюсь, граф. – Все. Иди. Норис уходит, а я остаюсь стоять посреди кабинета и смотреть в пустоту ночи за окном. Я видел ее глаза, в них смешалось разочарование и боль. Снова эти чувства и снова под дых от мужчины. Злость тут же вспыхивает в грудине: на себя, на судьбу, на Альянс. Я жажду прижать девочку к себе и успокоить, чтобы рядом со мной она ощущала защиту, покой, привязанность, но дьявол, не могу себе этого позволить. Не сейчас. Ради нее. Злость перерастает в агрессию, я разворачиваюсь к столу и одним размашистым движением смахиваю все на пол. Грохот книг и канцелярии немного отрезвляет, а медленный полет бумаг, наоборот, вызывает раздражение. Я жажду видеть Катрину, мне важно знать, что она в порядке, не плачет и... не ненавидит меня. Но я не смею снова нарушать ее покой, поэтому задумчиво смотрю на картину у камина, долго стою, словно приколачиваю себя к полу и не позволяю сойти с места, но затем здравый рассудок дает слабину, я подхожу, смещаю пейзаж под определенным углом, и тут же рядом, в полуметре от меня отъезжает потайная дверь. Больше не раздумываю, захожу в слабоосвещенный проход и иду вглубь, до винтовой лестницы, а поднявшись, еще несколько поворотов, и вот я останавливаюсь у нужной мне стены, за которой находится комната Катерины. С ее стороны на этой стене висит зеркало в полный рост, а с моей – обычное стекло. Я могу видеть, что происходит в ее покоях и даже слышать разговор. У меня нет цели подглядывать, и пришел я сюда впервые. Может, это меня не оправдывает, но я хочу знать, что с девочкой все хорошо. – Леди, вы сидите так уже долгое время, может, я могу как-то облегчить ваши метания? – причитает Петра. Катерина сидит на кровати, спина ровная, поза напряженная, я не вижу ее лица, но вижу, как тяжело она дышит. – Ты ничем не поможешь мне, спасибо, Петра, – наконец, говорит Катерина, а я выдыхаю, ее голос пусть и тих, но он тверд, в нем нет ноток истерики. – Может, вам хочется высказаться? Я умею слушать, – делает еще одну попытку служанка, и я отмечаю для себя ее старания, которые надо будет вознаградить. – Петра, я просто запуталась, сильно. У меня такая каша в голове, и я вот сижу и пытаюсь разложить все по полочкам. – Что вам непонятно, леди Катерина? Я кажусь необразованной, но я могу размышлять и уже говорила, что предана вам навсегда. – Я не пойму, как мне относиться к мужчине, который показывает интерес ко мне, заботу, относится бережно, проявляет нежность, а на самом деле все это только из корыстных целей. – Ну, все зависит от того, что за цели. – С одной стороны, цель – завладеть ценностью, которая нужна даже не ему, а всему Аквилону. А с другой стороны, он все же добивается ее достаточно органично, мягко, ненавязчиво. С одной стороны, это его долг: защитить короля, с другой, мне так обидно, что меня используют, и больше совсем не хочется иметь дел с этим мужчиной. – Вы привязаны к нему, леди? Спина девочки напрягается, дыхание останавливается, а затем она делает глубокий вдох и обреченно опускает плечи. Я же подаюсь вперед и еще сильнее прислушиваюсь. – Да, я привязалась к нему, рядом с ним мое сердце бьется быстрее, а душа начинает радоваться жизни. – Это любовь, баронесса! – охает Петра. – Любовь? – Катерина чуть поворачивает голову, и я вижу ее профиль. Бледная, но уверенная. – Да, ты права, я полюбила его. – А он? – Я не знаю. Он не сказал напрямую. Я так злилась, так негодовала, что многое упустила из его слов, но интуиция подсказывает, что он хотел донести до меня тайну своих скрытых чувств, но почему-то напрямую признаться не может. – Может, не время? – предполагает Петра. – Именно так он и сказал. – Он вас обидел, леди? Хоть раз? На самом деле. – Нет. Наоборот, всегда поддерживает и помогает. Очень терпелив со мной. – Я понимаю, о ком вы говорите, и у меня напрашиваются только два вопроса. Делали ли вы когда-нибудь что-то не по собственной воле, но из острой необходимости? – Делала, Петра. Когда собиралась выйти замуж за своего предыдущего жениха. Я не хотела, но должна была, чтобы спасти свои земли. Ты приводишь это сравнение, чтобы я поняла безвыходное положение графа? – Именно, баронесса. Возможно, его цель – это не то, что он хочет на самом деле, но отступить вынужденно не может. А вами дорожит. Петра говорит эти верные слова, а у меня в груди все стягивает. Именно это я пытался донести девочке, но она не услышала. Нет, это я не умею общаться с женщинами. Катерина снова молчит, а потом кивает. – Ты права, дорогая моя помощница. Я эгоистично смотрю только со своей стороны, но он ведь тоже заложник положения. А второй вопрос? – Если вы любите его, а он предположительно тоже испытывает к вам чувства, почему бы не довериться ему и не позволить этой судьбе просто случиться. Я так понимаю, есть вещи, которых вы избежать не можете, но легче не станет, если вы будете несчастны. Измените отношение к тому, что вас беспокоит, и, может, вы больше не будете грустить? Внезапно Катерина встает и улыбается. Немного грустно, будто бы боязливо, но ей нравится совет прислужницы. – Петра, ты открываешься для меня совершенно с другой стороны. Испуганная и все время мнительная, ты сначала удивила меня своим хобби, а теперь аналитическим мышлением. Ты прелесть. – Я рада вас помочь, баронесса. Я и правда очень пугливая, просто сейчас рядом с вами мне спокойно, вы не собираетесь умирать, губить графа и прыгать в окно, поэтому и я могу быть собой. – Тоже верно. И да, ты очень мне помогла. Правда. Я сейчас лягу спать, а утром еще раз все прокручу в голове, но кажется, я все осознала, и ты права, лучше стать союзницей графа, чем видеть во всех врагов. – Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, но я рада, что вы выбрали свою позицию и улыбаетесь. Тем более у вас завтра свадьба, это же прекрасный день. – Нет, Петра, здесь все не так радужно. Это мероприятие не для меня и графа, а пафосный ход для других зрителей. Я как подумаю, что такое важное событие для любой девушки пройдет настолько наигранно и искусственно, что внутри все переворачивается и очень тоскливо становится. Знаешь, я только что поняла, что хочу замуж за графа, но, к сожалению, это все фарс, фикция, ложь. Слышу последние слова девочки и ощущаю всю безысходность, которую она вложила в речь. Ведь она права, все это постановочная игра, и сегодня за ужином я сам рассказал ей, что все, что с ней происходит и что окружает – продуманный план. Вот только я не хочу, чтобы она была несчастна в такой день. Когда я делал предложение на площади, я уже знал, что хочу этого на самом деле. Катерина же думает, что я жертвую собой, спасая ее. Мне нужна ее улыбка, нужен блеск в глазах, чтобы подарила свое тепло и ласковый взгляд. Разворачиваюсь на пятках и быстро иду обратно. Возвращаюсь в кабинет, звоню в колокольчик и, не дожидаясь прихода Нориса, перехватываю его в холле. – Да, ваша светлость? – Священника во внутреннюю часовню. Быстро. – Но где... – В казарме есть один, посвященный, но не практикующий. Главное, что его слова священны и законны. – Хорошо, бегу, все разузнаю, найду и приведу. Норис без споров накидывает плащ и тут же исчезает за парадными дверями, а я стою и пытаюсь унять колотящееся сердце. Плевать на меня, взбегаю по лестнице наверх, почти бегом несусь по коридорам, пока не замираю у дверей спальни Катерины. Ради приличия стучу, хотя люто хочу ворваться без разрешения. – Граф? – открывает Петра. – Выйди! – бросаю я, захожу в комнату и ищу глазами Катерину. Она стоит у зеркала и расчесывает длинные, светлые волосы, которые уже успела освободить из прически. Стираю между нами расстояние и тут же заключаю в объятия ошарашенную девушку. – Ричард? – выдыхает она. – Девочка, к черту всех, я хочу подарить тебе правду, чтобы ты улыбнулась мне, открыто и искренне. Я отменяю завтра венчание. Никакого фарса. Ты заслуживаешь большего. Глава 36 *Катерина* Как только попадаю в объятия графа, внутри, словно бутоны пионов распускаются. Петра права, я уже отдала этому дракону свое сердце, сама не заметила, как привязалась, доверилась и полюбила. Трудно мне принимать ту правду, которую рассказал Ричард, я не успеваю до конца ее осмыслить, борюсь с душевными чувствами, а он снова врывается в мое пространство и выводит из равновесия. – Ричард, что вы имеете в виду? – То, что сказал. Завтра не будет показательного венчания, не хочу, чтобы ты участвовала в этом спектакле. Ты можешь сторониться меня, считать, что я тебя использую, испытывать отталкивающие чувства, но я буду верен своему слову. Я обещал позаботиться о тебе, и я это сделаю. Чего бы мне этого ни стоило. К сожалению, девочка, наш союз неизбежен, и даже не потому, что я этого хочу, а в первую очередь, он защитит тебя от врагов, но все, что я могу тебе подарить на сегодня, это тихую, лично для нас церемонию, без хитрых, шпионских глаз и опасности нападения. – Ричард, – неуверенно зову графа, чтобы сказать то, в чем сама себе уже призналась, но не успеваю, в комнату врывается Норис. – Милорд, все готово, священник по вашему приказанию в часовне. – Хорошо, Норис, ступай. – Прикажете распорядиться отменить венчание на завтра? – уточняет камердинер и кланяется. – Нет, все остается в силе. Позже я дам на этот счет новые распоряжения. Сейчас я не хочу тратить на это время. Норис выходит, а граф осматривает меня и внезапно улыбается так, что у меня дыхание спирает. Какой же он мужественный, притягательный и чертовски уверенный. Зависаю на мужской улыбке, тону в темных глазах и понимаю, что при этом всем этот дракон очень опасен, даже безжалостен, но не для меня. – Присядь, девочка. Граф подводит меня к кровати и усаживает на край, а сам осматривается, находит мои туфельки, подхватывает их и опускается передо мной на одно колено. Горячие пальцы прикасаются к холодным ступням, а у меня от такой близости все внутри замирает. Сам граф Блэквуд, владелец крупной армией драконов, глава тайной организации надевает на меня обувь. Поразительно и невероятно волнующе. – Не собирай волосы, Катерина. Ты прекрасна в своей свободе от этикета. Кроме нас и нескольких слуг никого не будет, нам можно быть собой. Один поступок, словно граф прочитал мои недавние мысли, и стена, что была возведена между нами за ужином, превращается в руины. Я не знаю, почему он решил пойти не по плану, почему идет мне навстречу, как узнал, что я хочу все по-честному, искренне, от души, но он удивительным образом сейчас воплощает это в жизнь. Когда туфельки на мне, граф снова берет мою ладонь в свою и ведет коридорами. – Ричард, вы хотите обвенчаться сейчас? Ночью? – все же уточняю я. – Да, Катерина, – твердый ответ, а у меня пульс ускоряется. – Петра, – взволнованно выдыхаю, – найди для меня, пожалуйста, что-нибудь, чем в часовне я могу накрыть голову. Я успеваю попросить помощницу, пока граф не утянул меня далеко от комнаты. Петра, услышав мою просьбу и обещая вернуться через минуту, мгновенно срывается с места и исчезает в боковом коридоре. Ричард не останавливается, его рука крепко сжимает мою ладонь, и мы спешим по темным коридорам замка. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Ночь обволакивает нас, факелы на стенах отбрасывают дрожащие тени, а воздух пропитан запахом камня и воска. Я не успеваю осмыслить, что происходит. Этот дракон, этот упрямый мужчина, ведет меня к алтарю прямо сейчас, без строгих условностей и этикета. И я иду за ним, потому что внутри все трепещет от смеси волнения и искреннего согласия. Мы спускаемся по винтовой лестнице в нижний уровень замка, где скрыта часовня – древнее святилище Блэквудов, в котором я еще не была. Дверь из тяжелого дуба скрипит, открывается перед нами, и мы входим. О боже, это зрелище завораживает. Часовня небольшая, но величественная: высокие своды из черного камня, усыпанные резными драконами, чьи пасти словно охраняют это святое место. В центре – алтарь из полированного обсидиана мерцает массивный крест с рубинами, переливающимися в свете сотен свечей. Свечи везде: в канделябрах по углам, на хорах, даже на полу расставлены в идеальные круги. Их пламя танцует и отбрасывает золотистые блики на витражи с изображениями огнедышащих драконов и святых. Воздух густой, наполненный ароматом пчелиного воска, ладана и... свежих цветов? Да, повсюду лилии и белые розы, их лепестки устилают пол у алтаря, словно снег, а букеты в вазах у колонн источают нежный, чистый запах. Все это подготовлено для завтрашнего венчания, но пригодится именно сейчас. Атмосфера интимная, священная, далекая от завтрашнего фарса. У алтаря стоит священник: высокий, худощавый мужчина в черной сутане с серебряным крестом на груди. Его лицо грубое от ветров и битв, но глаза мудрые, пронизывающие, а седые волосы собраны в хвост. Он кланяется Ричарду, но взгляд его теплеет, когда падает на меня. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌– Милорд, миледи, – произносит он низким, гулким голосом, – Господь ждет вас в тиши ночи. Ричард кивает, не отпуская моей руки. В этот миг вбегает запыхавшаяся Петра с тонкой шалью из белого тюля, усыпанной серебряной нитью. – Вот, баронесса, самое лучшее, что нашла, – шепчет она, накидывая ее мне на голову. Ткань легкая, как паутина, ниспадает на плечи, и я чувствую себя невестой из старых легенд. Петра отступает в тень к еще одной паре слуг. Они единственные здесь свидетели, скромные тени у стен. Ричард подводит меня ближе к алтарю, смотрю на него и в полумраке его глаза темные, как бездна, но в них читается обещание. – Катерина, – шепчет он так тихо, что слышу только я. – Это все наше. Настоящее. Священник начинает обряд, а я поверить не могу, что это все происходит со мной. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Его голос эхом разносится к сводам. Мы становимся на мягкий ковер из лепестков, свечи потрескивают, их свет играет на лице Ричарда, жесткие черты смягчаются, он выглядит расслабленным и умиротворенным. Священник задает вопросы. – Ричард Блэквуд, принимаете ли вы эту женщину в жены пред Богом и людьми? – Принимаю. Навсегда, – граф отвечает твердо, а мой пульс при этом гремит в ушах. – Катерина Астон, принимаете ли вы этого мужчину в мужья? Я снова смотрю в глаза Ричарда и вижу в них бурю, страсть, защиту, невероятную смесь эмоций и обещаний. Я окончательно утверждаюсь в своем желании поверить этому мужчине и доверить ему свое сердце. – Принимаю, – вырывается из меня, а слезы тут же жгут глаза. Граф очень нежно берет мою руку и надевает на палец кольцо. Оно невероятно изысканное и таинственное, как и наша церемония. Белая платина усыпана драгоценными камнями, словно пылью, а на внутренней стороне пальца гравировка дракона и розы. Непривычная прохлада металла обжигает кожу, но тепло пальцев графа все перекрывает. Делаю то же самое: беру с бархатной подушечки мужское кольцо, более сдержанное и не такое элегантное, и подрагивающими руками надеваю на палец Ричарда. – Обменяйтесь клятвами, – повелевает священник, и мой взгляд тут же сталкивается с темным Ричарда. – Катерина, я клянусь защищать тебя огнем и мечом, быть твоим щитом от бурь нашего мира. Ты моя графиня, моя жена и моя жизнь. Его слова проникают в душу и рушат последние сомнения. – Ричард, – говорю я, а голос совсем не слушается. – Я клянусь стоять с тобой бок о бок, рука в руке, как талисман твоих побед, делить твои битвы и твою тьму. Ты мой дом, моя сила и моя защита. Священник благословляет нас, капает воском на кольца и провозглашает: – Что Бог сочетал, того человек да не разлучит. Теперь вы муж и жена. Граф можете поцеловать графиню. Ричард притягивает меня к себе, а его губы находят мои в первом поцелуе жены. Поцелуй жадный, глубокий, полный пламени, а свечи вокруг вспыхивают ярче, будто в ответ. Я таю в его объятиях, мир сжимается до нас двоих, но эта близость длится недолго. Когда мы отрываемся друг от друга, священник кланяется. – Мир вам, род Блэквудов. Слуги аплодируют тихо, Петра всхлипывает от счастья. Завтрашний спектакль – лишь маска, а сегодня все правда. Мой граф стал моим мужем, а я его навсегда. Мое сердце поет несмотря на предпосылки будущего, а когда Ричард подхватывает меня на руки и говорит: – Теперь ты моя, Катерина, а эта ночь наша, – внутри все взволнованно замирает. Глава 37 Ричард заносит меня в комнату, но она не моя, незнакомая мне, и опускает на ковер возле кровати. Испытываю невероятную робость. Я знаю, что сейчас должно произойти, и просить мужа не делать этого или перенести, глупо и неправильно. Стою, не двигаюсь, глаза в пол, а Ричард заходит за спину, осторожно, практически невесомо прикасается к моим волосам, и к ногам спадает кружевная шаль. Я не знаю, что от меня сейчас требуется, поэтому волнуюсь настолько сильно, что руки начинают подрагивать. Когда-то я была совсем не из робких, воспитанной леди, но могла постоять за себя, а сейчас, в руках заботливого мужчины трясусь как мотылек. Я, вообще, рядом с Ричардом стала какой-то слабой. Наверно, не зря говорят, что рядом с сильным мужчиной, женщина может расслабиться и быть женщиной. – Это была зима, – внезапно говорит граф, кладет руки мне на плечи и нежно ведет по бархатной коже рук вниз. – Ваши поля внезапно перестали быть плодородными, а лен погиб. Черная, безжизненная земля под снегом. Все были в отчаянии, но ты в очередное хмурое утро вышла на поле, одна и начала свою работу. Я видел, как из твоих рук текло тепло, магия жизни, возрождения. Я видел, как ты отдавала себя без остатка, возрождая то, что считалось потерянным. Я не мог ничего сделать, никак помочь, иначе раскрыл бы себя, но я мог лишь стоять в стороне тенью и восхищаться твоим мужеством и силой духа, тем, как ты, несмотря на собственное истощение, продолжала бороться за жизнь своей земли. Это было невероятно. Ты была воплощением стойкости и упрямства. И тогда я понял, насколько ты сильная девочка, даже когда сама не осознаешь этого. Ричард разворачивает меня к себе лицом, смотри прямым, серьезным взглядом и продолжает. – А еще я помню лес и несколько деревенских ребятишек, с такими любопытными, но растерянными глазами. Им было сложно, они путались в буквах, не могли их запомнить, но ты сидела с ними на траве и терпеливо, снова и снова повторяла им названия букв. Твое терпение, твоя доброта к ним были безграничны. Ты делилась тем, что знаешь, не требуя ничего взамен. Ты просто хотела, чтобы они тоже могли читать и познавать этот мир. Я наблюдал за тобой, и в этот момент не понимал, как ты, такая нежная и с добрым сердцем, умудряешься выживать в этом грубом мире. Он замолкает, поднимает руку и ласково гладит меня по скуле, а я недоумеваю, как такое возможно, что я ни разу не заметила графа рядом собой. – Ричард, откуда вы знаете обо мне столько? Это просто невозможно, – качаю головой я, а он улыбается так, что приходит понимание: для этого дракона нет ничего невозможного. – Еще было озеро, ночь, месяц, который превращал воду в жидкое серебро. Это мое любимое воспоминание. Я должен был уйти, отступить дальше, но не мог. Ты стояла у воды, такая одинокая, такая прекрасная в этом лунном свете. Твои изгибы, изящные, невероятной красоты, отражались в воде и притягивали к себе всю мою драконью суть. Это было зрелище, от которого захватывало дух. Именно тогда я твердо решил, что уберегу тебя от любой беды, не позволю забрать твою жизнь, не позволю причинить боль и страдания. Да, не от всего мне удалось тебя оградить, что-то было необходимым и без этого, ты сейчас не была бы в моих объятиях, но... Именно тогда я понял, что люблю тебя. Девочка моя, я люблю тебя дольше, чем ты знаешь о моем существовании. Это мучительно, но я терпелив, для меня было важнее знать, что ты под крылом моего дракона, а все остальное я переживу. – Ричард, – выдыхаю я, ошарашенная таким признанием, и тоже поддаюсь порыву. – Я... – нет, трушу. – Вы когда-нибудь расскажите мне всю правду? От начала до конца? – Расскажу. Но ты не это хотела сказать. – Я... – снова набираю в легкие воздуха, смотрю в дорогие, темные глаза и понимаю, что он все знает, уже все знает, но ждет, когда я произнесу это вслух. – Говори, девочка. Не бойся. Я последний, кто обидит тебя и сделает больно. – Я люблю вас, – говорю быстро и тут же ощущаю невероятную легкость и радость. – Люблю, Ричард. Тоже. И это не благодарность за спасение, просто мое сердце доверилось вам и… полюбило. – Тебе, – тихо шепчет Ричард, а в глазах бушует ураган. – Я твой муж, Катерина, твой мужчина, а ты моя девочка, и ко мне уже можно обращаться на ты. – Ты, – шепчу в ответ, и наши губы становятся все ближе. – Я привыкну, Ричард. Прости, я волнуюсь. – Все пройдет, девочка, к утру все пройдет, и ты больше не будешь меня бояться, сторониться и волноваться рядом. – А что буду? – Улыбаться мне будешь, смотреть без стеснения в глаза, сама руку подавать, смело прикасаться в ответ. Все, что захочешь, будет. Я обещаю. Больше я ничего не успеваю спросить, Ричард обхватывает мое лицо ладонями и накрывает губы страстным поцелуем. Энергия его напора так резко выбивает из меня дух, что буквально подкашиваются ноги. – Ричард, – шепчу я в мужские губы и обхватываю своего дракона за широкую шею. – Моя девочка. Только моя. Никому не отдам. Ричард нащупывает между моих лопаток концы шнуровки и тянет за один. Я больше не боюсь и не сопротивляюсь, а позволяю платью упасть на пол к нашим ногам. Глава 38 Граф на мгновение отрывается от моих губ, и я вижу, как темнеют его глаза, а взгляд превращается в звериный, предвкушающий проигрыш своей добычи. Всеми фибрами своей души и тела я чувствую, как энергия дракона выбирается из глубин человека и овладевает им, но я не боюсь, я уже была в руках хищника, испытывала на себе его жажду обладать и знаю, уверена в этом, что он меня не обидит. Я стою в одной полупрозрачной рубахе и еще сильнее робею от пристального, исследующего взгляда. Ричард ведет по острой ключице, опускается по ложбинке и кружит по полушариям моей груди, отчего соски сильнее сжимаются и, соприкасаясь с тканью, приносят непривычные, очень приятные ощущения внизу живота. Он лишь смотрит, а я превращаюсь в мягкое, податливое тесто, которое плавится и растекается под жаром драконьего желания. Наконец, мой муж перестает испытывать меня и возвращается к лицу, но выражение лица самого графа пугает. Он сдерживает себя, терпит внутренний порыв, чтобы не напугать меня, не оттолкнуть, а сделать все правильно. И я благодарна ему за это. А еще я очень хочу показать ему свои чувства, свои намерения, что я согласна быть его, сама хочу этого, может и не готова, но лучшего мужчины нет, и я люблю его. С гулко стучащим сердцем я цепляю пальцами ткань на плечах, оттягиваю резинку и, вместе со свободным лифом, спускаю плечи сорочки по рукам. Глаза Ричарда вспыхивают, зрачки на мгновение вытягиваются в длинную черную линию, как у дракона, а затем на силе воли возвращаются обратно. Я понимаю, что то, что я делаю, очень нравится моему мужу, это волнует и меня, поэтому отпускаю ткань, и рубашка опадает на пол к верхнему платью. – Ричард, – зачем-то зову я, сама не зная, что хочу сказать, но графу не нужно ничего объяснять, он читает меня, как открытую книгу. – Катерина, моя девочка, моя жена... И столько нежности в его словах, столько желания и одобрения, что волнение охватывает с новой силой и вынуждает дрожать руки. Но в объятиях моего сильного мужа ничего не страшно, он снова перехватывает инициативу, сильнее вжимает меня в себя и порабощает губы. Его поцелуй жарче предыдущего, Ричард проникает в меня настолько жадно и надрывно, что моя воля лопается, как мыльный пузырь, и я превращаюсь в тряпичную куклу. Он целует меня глубоко, как никогда раньше, его язык сметает на своем пути мой, а затем властно, по-хозяйски притягивает. Губы горят, их никогда не терзали так яростно и нетерпеливо, но я совсем не против, мне нравится, что делает со мной граф, и мне внезапно становится неуместно стыдно. Руки Ричарда везде, они путешествуют по моей спине, опускаются к ягодицам, сжимают их и снова несутся вверх. Большие пальцы цепляют полушария груди, не обращая внимания, бегут дальше, а меня словно током пронзает, и между ног так горячо становится, тяжело, томно. Мысли словно вихрь, а сознание занято новыми ощущениями, поэтому практически не замечаю, как граф подхватывает меня на руки, и вот я лежу на мягких простынях, а мою шею покрывают влажными, покоряющими поцелуями. Глаза прикрыты, с губ, раз за разом, срываются тихие стоны, а граф смещает свои ласки с шеи ниже, опускается к груди и захватывает в горячий плен мои сладко-болезненные соки. – Ричард, о-о-о, – непроизвольно вырывается из меня, я зарываюсь пальчиками в темные волосы мужа, сильнее прижимаю его рот к себе и неприлично запрокидываю голову в наслаждении. – Мой контроль трещит, девочка, ты настолько прекрасна и податлива, что я еле сдерживаю себя, чтобы не взять, как требует того мой зверь. – Граф, мой граф, – томно выдыхаю я. – Я не понимаю еще, что происходит, но чувствую, что готова принять тебя любого. – Примешь, Катерина, обязательно примешь, но не сегодня. И внезапно с громким рыком Ричард спускается к моим ногам, одним быстрым движением разводит их, закидывает к себе на плечи, и мое тело пронзает жгучая, невыносимая, но такая восхитительная агония, а под закрытыми веками взрываются сотни ярких, огненных искр. Меня выгибает в пояснице, я хвастаюсь за простыни и с силой сминаю их в ладонях. Меня сотрясает от острой волны, которая несется по телу, глаза распахиваются, но не видят, рот открывается, но молчит, а горячий рот и острый влажный язык мужа яростнее прижимается к моим запретным точкам и истязает нежную плоть, которая даже представить себе никогда не могла, что так можно, что прикасаться губами к этому месту позволительно. – Ричард, о-о-о, граф... Боже, что же это... А Ричард творит что-то невообразимое, мучает, доводит до слез, до счастливой улыбки, а когда я улетаю к неведомой грани, где чувствую, что сейчас сорвусь и понесусь вниз, к моему лону прикасается твердая, горячая, гладкая плоть и без предупреждения толкается вовнутрь. Время останавливается, пространство застывает, дыхание, сердце, кровь, все перестает функционировать, есть только я, Ричард и это мгновение, которое одновременно награждает болью и испугом, но в то же время лютым возбуждением, которое бушует во мне негасимым пламенем и перетягивает внимание на себя. Секунда кажется вечностью, но вот Ричард снова отмирает, смотрит в мои распахнутые и ошарашенные глаза, и я вижу, как ликующе танцует пламя в его черных омутах, как хищно растягивается улыбка на мужественном и красивом лице, как напрягаются мышцы плеч и груди оттого, что он держит себя в руках, и вот граф снова начинает двигаться, заполнять меня, проникать так глубоко, пока не становится совсем тесно. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Шумный выдох вырывается из недр моих легких, и я снова совершаю жадный вдох. Граф не спеша выходит и снова толкается в меня, а я больше не ощущаю боли, лишь нарастающее сладкое напряжение внутри живота и расползающийся по телу нектар от нашей близости. – Сладкая моя девочка, нежная, трепетная... Какая же ты красивая, Катерина, безумие мое, жажда моя, как же долго я ждал этого мгновения. И Ричард накрывает мои губы пламенным, нетерпеливым поцелуем. Он сминает их жестко, остервенело, и тут же подхватывает ритм бедрами, погружается в меня так глубоко и беспощадно, что я непроизвольно стону прямо в рот своему мужу, и в каком-то неведомом мне до этого порыве обхватываю широкую шею руками, крепкие бедра ногами и отдаюсь своему мужчине так, как отдается жена, которая любит, доверяет и безумно хочет. Мне кажется, эта агония не закончится никогда, но когда низ живота внезапно наливается расплавленной лавой, а потом внезапно взрывается проснувшимся вулканом и обжигает этим ни с чем не сравнимым, безумно восхитительным и до боли прекрасным ощущением каждую клеточку моего тела, я не выдерживаю и срываюсь на крик. Такой пронзительный и удивленный, что, кажется, я даже на мгновение отключаюсь. Или это сознание вырывается из тела и попадает в рай. Не знаю. Знаю лишь то, что я никогда ничего подобного не испытывала и не могу сдержать благодарных слез. Меня трусит, бьет крупная дрожь, все мышцы внутри сжимаются и не позволяют графу оставить меня. Дымка экстаза плавно расползается внутри моего тела и вынуждает содрогаться, а граф ловит каждый мой вскрик, каждый стон, каждую счастливую слезинку, целует, слизывает, рычит от моего внутреннего захвата, и через мгновение я ощущаю, как горячее мужское желание взрывается внутри лона и растекается по трепетным стеночкам. Граф все еще напряжен, глаза закрыты, вены на висках вздуты, он тяжело дышит и тихо, но грозно рычит. Я все еще обнимаю его за шею и чувствую себя настолько счастливой, как никогда мечтать не смела. Поддаюсь порыву, приподнимаю голову и целую своего мужа в плотно прикрытые губы, глаза, скулы, вену на виске, а он внезапно заграбастывает меня сильными руками, переворачивается на спину, и вот я уже лежу на нем сверху и слышу, как громко и быстро бьется его сердце. – Катерина, ты моя жизнь, давно и всецело. Себя не пожалею, но ты будешь счастлива. Просто дыши, будь рядом и люби меня. Остальное я сделаю сам. Слушаю эти слова, и плакать хочется, от радости и счастья, но я сильнее закутываюсь в объятия любимого дракона и улыбаюсь. – Я люблю тебя, Ричард. Не знаю, когда это произошло, но... Я больше не смогу без тебя, не хочу. Прошу, не отпускай никогда. Граф целует меня в макушку и обнимает так, что кости стонут, а я совсем некстати вспоминаю о своей миссии. – Ричард, – зову я мужа и приподнимаю голову, – я больше не невинная. – Знаю, девочка. Полежи еще, мне нравится ощущать твое нежное, хрупкое тело на мне. Прикусываю нижнюю губу и понимаю, как сильно съедает меня любопытство, но наше воссоединение мне нравится не меньше графа. – Рисунок, родимое пятно... Ты видишь его на моей пояснице? – Катерина... – Просто скажи, видишь? Что там изображено? Прошу! Глава 39 Граф молчит, а я лежу на его широкой груди и слушаю, как быстро и гулко бьется его драконье сердце. Вот только почему он ничего не отвечает, почему медлить с открытием? – Ричард? – За той дверью нас ждет полная ванна горячей воды с ароматной пеной от твоей Петры. Давай оставим все дела на потом, а сегодня насладимся друг другом? – Но Ричард! – Катерина, ночь не такая длинная, как может показаться. Не хочу тратить ни секунды на разговоры. – Граф, – привстаю на руках, и взгляд Ричарда тут же опускается мне на грудь. – Упрямая, – поджимает губы мой муж, но я вижу его улыбку. – Просто ответь. Пожалуйста. Это жестоко рассказать мне о моем предназначении, а в важный момент промолчать. Не хочешь, я сама посмотрю. И я, забыв обо всем и совсем расслабившись с этим мужчиной, хватаю простынь, подскакиваю и, кое-как прикрывшись, подбегаю к напольному зеркалу. Ничего не поделать, крепко сжимаю ткань на груди, а спину и ягодицы раскрываю. Смотрю в зеркало на поясницу и ничего не вижу. Встаю другим боком, смотрю через другое плечо, подхожу совсем близко, но рисунка не вижу. Ничего не понимаю и в недоумении возвращаю взгляд графу, который незаметно для меня уже поднялся с постели и подошел ко мне. Поворачиваю голову и тут же попадаю в объятия мужа, которому в зеркале открывается совершенно откровенный и бесстыжий вид моих ягодиц. Как ни в чем не бывало, Ричард прижимает меня к себе, кладет руки на полушария и страстно сжимает. – Ричард... – Как ты красива, девочка, я совершенно не хочу выпускать тебя из постели, но тебе нужно принять ванну, расслабиться. Меньше всего я хочу навредить тебе или сделать больно, тем более так сразу, когда ты только недавно стала полноценно моей. – Граф Блэквуд, – теряю я терпение. – Почему на моей спине нет никаких родимых пятен? Я, конечно, смущена своим положением в руках упрямого дракона, но все же Ричард прав, границы робости и стыда стираются, когда близость между мужчиной и женщиной становится абсолютной и полноценной. – Потому что, Катерина, там их нет, – вздыхает граф. – Но почему? Мы же... Ты же... Я же больше не невинная. Или ничего не вышло, не получилось со мной? – совершенно ничего не понимаю я, а Ричард принимается громко и заливисто смеяться. – Все получилось, девочка, – еще громче смеется граф и покровительственно прижимает к себе. – Я не юнец, чтобы не справиться с такой девчонкой, как ты. А насколько все получилось, я еще раз покажу тебе чуть позже. – Ричард, – хмурюсь я. – Ты смущаешь меня. Ты говорил, что появится знак, за которым охотится Себастьян. Из-за этого родимого пятна я испытала страх, перенесла столько боли и потерь… А ты смеешься. – Прости, девочка, – Ричард в мгновение становится серьезным. – Я не хотел тебя задеть. Отметки действительно нет. И я не могу объяснить тебе сейчас, почему. Я видел твою поясницу еще в кровати, но я не хочу терять доверительную атмосферу между нами, поэтому прошу, давай поговорим о делах утром. За несколько часов ничего не станется. – Только я измучаюсь вся. Если ты знаешь, скажи хоть что-то. – Мне нужно уточнить некоторые детали, поднять ваш родовой фолиант, после этого я смогу ответить на твой вопрос. – Точно, родовой фолиант! Он в нашем родовом замке, в хранилище. Если виконт до него не добрался, то я действительно могу найти в нем много ответов на свои вопросы. Я никогда не открывала его, а сейчас вспоминаю, что мама велела прочитать его после совершеннолетия, но... Все закрутилось очень быстро, и было не до истории рода. Ричард! – Что, моя девочка, – граф смотрит на меня так проникновенно, словно не верит, что перед ним именно я. Или, наконец-то, я. – Я хотела попросить тебя свозить меня в замок, мне нужно собрать свой гардероб, личные вещи, украшения, памятные подарки. Мне не в чем выйти на улицу или вот даже на венчании я была в обычном домашнем платье. Заодно и фолиант заберем. – Ты прекрасна, Катерина, в любом платье, а когда без него, ты лишаешь меня всякого контроля, – граф внезапно выпускает меня из рук и становится невероятно холодно и одиноко без его тепла, а он открывает двери ванной и что-то высматривает. – Я отдам распоряжение, чтобы привезли все, что тебе необходимо, вызову для тебя швею и ювелиров, плотников и стеклодувов. У тебя будет все, что нужно и хочешь, но в замок Астон для тебя пока вход закрыт. Укутываюсь в простыни и отмечаю для себя, что узнаю эту комнату. Именно сюда я приходила, когда спасала Ричарда от яда и когда возрождала Лагонду. А вон за той дверью имитация пещеры дракона, второй, но основной ипостаси графа. – Это из-за Себастьяна Айзенберга? Он живет в моем замке? Граф возвращается ко мне, и по его лицу видно, как сильно не нравится ему этот разговор. – Он не просто живет в твоем замке, Катерина, он перевернул его верх дном, перерыл все земли, от парка у дома до льняных полей, – Ричард останавливается возле меня, заглядывает в глазах и внезапно подхватывает на руки. – Ты веришь мне, Катерина? Скажи, доверяешь ли сейчас? – Да! Конечно, Ричард. Ты же мой муж. – Я не об этом, Катерина. Я о твоем сердце. Киваю. – Да, Ричард, я верю тебе, я знаю, что ты не обидишь меня, не сделаешь больно, я доверяю тебе не только свое сердце, но и жизнь. Я люблю тебя, – говорю это и от робости прячу лицо в ложбинку шеи графа. – Люблю и верю. – Моя сладкая девочка, – Ричард ставит меня на пол возле ванны, наполненной белой, воздушной и ароматной пеной, и снимает простынь с моего тела. – И я люблю тебя. И раз веришь, тогда запомни, я верну тебе твой замок, верну земли, людей, поля. Я разберусь с твоими врагами, знаками, камнем обличия. Я верну тебе покой в сердце, а на лицо улыбку. Я обещаю тебе это, слово графа Блэквуда. Слово дракона. Катерина, ты будешь счастлива, мне нужна лишь твоя вера и немного времени. Ричард снова подхватывает меня на руки и вместе со мной опускается в огромную лохань с водой. Здесь тихо и умиротворенно, в воздухе витает аромат персика и меда, по периметру расставлены зажженные свечи, я лежу в руках сильного и любимого мужчины, и, кажется, нет ничего прекраснее, чем это мгновение здесь и сейчас. – Я верю, мой граф, – и действительно улыбаюсь. – Я счастлив, моя графиня. Но кроме веры мне нужно еще кое-что от тебя. – Что? Я на все готова. – Немного твоего послушания. И все. Глава 40 – Послушания? – Да, – улыбается Ричард и притягивает меня к себе, а я считываю по его взгляду, что он говорит о серьезных и даже опасных вещах, но максимально смягчает смысл. – Я готова стать твоей союзницей, граф, скажи, что нужно делать, и я выполню поручение. Хочу помочь, хочу, чтобы все быстрее закончилось, хочу, чтобы Альянс и Себастьян оставили меня в покое, чтобы и ты расслабился рядом со мной. – Рядом с тобой никогда нельзя расслабляться, девочка, – Ричард ласкает мое лицо взглядом и гладит подушечками пальцев по скуле, а мне так хорошо в его объятиях, но и так волнительно, что мысли путаются, хотя я хочу быть серьезной. – Но раз ты готова выполнять мои поручения, тогда вот тебе первое: сядь на меня верхом и поцелуй меня, сама, первая. На секунду замираю, но понимаю, что он совсем не шутит. Волнение накрывает с новой силой и даже пылают щеки, но потом я ругаю себя за излишнюю робость и напоминаю, что передо мной мой законный муж и все, что между нами происходит – уже норма. Более того, я сама этого хочу. – Катерина, – усмехается Ричард и собирается спасать меня от своего же поручения, но я не даю ему сказать. – Еще несколько часов назад ты был для меня графом Блэквудом, посторонним мужчиной, к которому я обращалась на «вы», я не смела смотреть тебе в глаза, не то чтобы прикасаться, – я приподнимаюсь в воде, грудь тут же показывается над поверхностью, соски съеживаются от контраста температур и горячего взгляда дракона, но я все же усаживаюсь мужу на бедра и, наклонившись, целую его в губы. – Но я привыкну, так ведь? Тебе от меня нужно время, а мне от тебя нужно время. Глаза Ричарда все еще веселые, его очень забавляет моя робость, но оттого, что моя белоснежная грудь так неприлично открыта для его обзора, а центры удовольствия соприкасаются между собой и вызывают в нас возбуждающий трепет, взгляд графа мутнеет, становится туманным и хищным, и, откровенно говоря, его энергия кипятит и мою кровь. – Конечно, моя девочка, и я помогу тебе, сделаю все, что от меня зависит, и покажу, как лучше всего выполнять мои просьбы. И граф одним движением приподнимает меня за бедра и мягко, очень неторопливо насаживает на себя. Воздух стопорится в легких, глаза округляются, я и не предполагала, что мой муж именно это имел в виду, когда просил сесть на него. Боже, дух покидает тело, а вместо него меня заполняет волна эйфории и какого-то нарастающего экстаза. – Ох, как же это... Ричард... Но граф не останавливается, он тихо рычит, сдерживает свой порыв, но все же напористо накрывает мои губы своими и нагло, несдержанно врывается в рот языком. – Не сдерживай себя, Катерина, со мной не нужно, – на секунду отрывается от меня граф и шепчет в губы. А я, даже если бы и хотела, то сдержать себя не могла бы. Ричард раскрывает во мне какие-то новые грани, неведомую до этой ночи энергию, и сейчас, когда между нами происходит близость во второй раз, я чувствую в себе не только пожар, но и жажду самой отдавать себя этому дракону. Больше не сдерживаюсь, скромной буду утром, а сейчас обхватываю Ричарда за шею, буквально опираюсь на сильные плечи и, неистово отвечая на поцелуй, поднимаюсь и опускаюсь на стальном достоинстве. Больше нет боли, нет дискомфорта и страха, есть он, я и наше соприкосновение телами и душами. Ричард рычит, но не ускоряется, помогает мне удерживать ритм, поглощает меня губами, желает вкусить всю, везде, но он поистине мой мужчина, желания которого направлены на мое удовлетворение. И я его получаю сполна. Мое тело снова охватывает сладкая судорога, внизу взрывается вся женская суть и несется вверх, пробирающей до кончиков волос, вибрацией. Стону, кричу, содрогаюсь, но сильные руки удерживают меня в реальности, а губы ловят каждый выдох удовольствия. И как только я расслабляюсь и опадаю на своего графа, он отпускает себя, зарывается пальцами и лицом мне в волосы и с глухим рыком изливается в меня своей любовью. Это моя первая ночь в качестве жены Ричарда и графини этого замка, это моя первая ночь, когда я больше не невинна, и могу с уверенностью сказать, что волшебнее момента в моей жизни никогда не было. И эта ночь бесконечная, и одновременно такая короткая. Ричард любит меня до самого рассвета, а затем, укутав в свои объятия, мы засыпаем уставшие, но изумительно счастливые. Утром я просыпаюсь одна, обласканная лучами восходящего солнца, но не успеваю даже огорчиться, что Ричарда нет рядом. Открыв глаза, первым, что я вижу это постель, усыпанную цветами, совершенно разными по цвету и размеру лепестками. Я не понимаю, где этой пасмурной и глубокой осенью граф раздобыл цветы, но они здесь, укрывают меня, напоминая, что, даже когда моего дракона нет рядом, он помнит обо мне и заботится. Счастливая и с неудержимой улыбкой на губах встаю с постели, закутываюсь в простыни и подхожу к большому окну. Эта спальня графа, теперь я точно в этом уверена, и мне интересно в ней все. Окно выходит на главный двор, где я замечаю с десяток карет и слуг, а откуда-то из-за угла идущую процессию жениха и невесты, окруженную, судя по одежде, высокопоставленными личностями. И если лица невесты я не вижу из-за плотной завесы кружевной фаты, то жениха прекрасно узнаю. И это мой муж, мой дракон, граф Блэквуд, Ричард, мой любимый мужчина, которому сегодня ночью я отдала не только свое тело, но полностью и безвозвратно душу. Глава 41 В груди все сжимает и душит, я смотрю, как молодожены останавливаются, кланяются, их поздравляют, что-то говорят, лицемерно желают счастья, а затем, один за одним гости и свидетели из суда рассаживаются по каретам и уезжают. Отворачиваюсь от окна и прижимаюсь спиной к стене. Через тонкую ткань рубашки чувствую прохладу камня, прикрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Теперь я знаю больше, теперь я знаю об Альянсе, Камне Обличия, о целях Себастьяна, о стремлении Ордена и чувствах Ричарда. Теперь я знаю все или почти все и знаю, что должна доверять своему мужу. Но как же сложно верить, после череды жестоких предательств, особенно когда видишь любимого человека с другой и не знаешь его планов и мыслей. Дышу медленно, восстанавливаю душевное равновесие. Ричард любит меня, у меня нет повода сомневаться. Он просил о послушании, поэтому мне стоит просто дождаться его и выслушать объяснения. Господи, а как же хочется сорваться с места, сбежать вниз, сорвать с невесты фату, посмотреть, кого он выбрал для этого маскарада, и потребовать объяснений. Стою, держусь за здравый рассудок и не позволяю себе творить глупости. Дверь комнаты щелкает, и мои глаза тут же распахиваются. В комнату заходит граф, а за его спиной остается стоять стража. Сердце в момент разгоняется до скорости породистого скакуна, и я с изумлением снова смотрю в окно, вниз. – Ты здесь? – моему удивлению нет предела. Граф плотно закрывает двери и с шикарной, лишающей воли улыбкой подходит ко мне и тут же притягивает к себе. – А ты уже решила, что, как только закончилась наша ночь, я взял под руку другую женщину и повел ее к алтарю? – Я понимаю в этом необходимость, – опускаю взгляд, чтобы граф не заметил радости в моих глазах, и что я позволила себе изначально усомниться в своем муже. – Показательное венчание – это необходимость. Во-первых, представители суда могли не поверить в наше венчание на́ слово, а значит потребовать доказательств. Это, конечно, все решаемо, но притянуло бы новые трудности и разбирательства. А во-вторых, так у нас есть дополнительный день, чтобы для всех отсрочить консумацию, а для Альянса повод думать, что местонахождение камня нам еще не известно, а у Себастьяна есть время. – Все так, моя умная девочка, а наутро, когда метка проявится, мы не бросимся на поиски камня, потому что нас ждет на приеме король. И, тем не менее, ты испытала... Что? Ревность? – улыбается граф. Поднимаю глаза и осознаю, что он прав. Я действительно испытала именно ревность, что на месте этой женщины не я, а другая, что другая прикасается к моему дракону, другая официально и открыто участвует в мероприятии. – Кажется, да. Да, это была ревность. Граф крепче прижимает меня к себе, его рука на моей талии, а другая медленно скользит ниже, к ягодицам. Я ощущаю его желание, мужское достоинство и тут же вспыхиваю, а щеки заливает румянцем, но не от стыда, а от бесстыжего отклика. – Катерина, я сказал, что люблю тебя и отдам за твою улыбку жизнь, и ничего не изменилось за утро. Я дал слово, и я слишком уважаю себя, чтобы его нарушить. И я слишком люблю тебя, давно люблю, чтобы позволить себе сделать тебе больно. Мне нравится твоя ревность, она значит, что ты дорожишь мной и не хочешь терять. Девочка, не потеряешь, клянусь. Но также она значит, что ты испытываешь в своем сердечке терзания, – и граф кладет одну руку мне в ложбинку между грудью. – А я не хочу, чтобы ты испытывала даже малейшее неприятное чувство в мою сторону. И тут рука графа смещается и накрывает чувствительное полушарие. Охаю, судорожно втягиваю воздух и ощущаю, как от этого прикосновения по телу расходится волнительное тепло. – Ричард, это нечестно. Ты меняешь тему, – говорю я и прикрываю глаза, потому что этот самоуверенный дракон принимается играться с затвердевшим соском и целовать мое лицо, медленно добираясь до губ. – А что ты хочешь знать, кроме того, что я здесь с тобой, а не там внизу? – хрипит граф и ненавязчиво, не выпуская из рук, ведет меня к постели. – Кто этот мужчина? Кто женщина? Почему никто не заметил подмены? Что дальше? И почему за дверью комнаты стоит стража? Я заканчиваю с вопросами, но уже лежа на спине под графом, а он смотрит на меня осоловелыми глазами и улыбается. – Мои люди нашли мужчину, максимально похожего на меня, – невозмутимо отвечает Ричард, двумя пальцами хватается за подол рубашки, который и без этого задрался до колен и тянет вверх, желая снять с меня эту одежду. – Немного магии воздуха, которая смягчила и размыла черты, немного актерского мастерства и отвлечения представителей суда другими персонажами, и подмены никто не заметил. Граф уверенно и бескомпромиссно избавляет меня от ночной рубашки, и вот я лежу перед ним снова обнаженная с пылающими щеками и смотрю, как он быстро избавляет от одежды и себя. – На невесте была опущена фата. Нет правил в ритуале, где она должна ее поднять. А первый поцелуй... Здесь ловкость жениха и никакого мошенничества, – граф, освобожденный от своих тряпок, опускается ко мне и принимается ласкать губами волнующие точки на моей шее, нетерпеливо прикусывая, в извинении зализывая и опускаясь все ниже к груди. – Хочу тебя, девочка. Все время хочу. Не могу тобою насытиться. Но могу теперь на законных основаниях не выпускать тебя из спальни. Граф захватывает в плен мой трепещущий сосок, а меня электрическом от этой ласки пробивает, я зарываюсь пальчиками в темные волосы своего мужа и чуть выгибаюсь навстречу горячему рту. – Из-за нас чужие друг другу люди обвенчались. Или ты купил священника, и он не внес запись в книгу союзов? Ох, Господи, боже мой, – не сдерживаю я протяжного стона оттого, что граф решил проверить, насколько я готова принять его в себя и длинными пальцами усилить это мое желание. – Нет, никаких подкупов, – продолжает Ричард между поцелуями. – Они настоящая пара. Считай, повезло, бесплатно обвенчаться в замке рода Блэквудов и за мой счет отыграть застолье. – Но тебе это ничего не стоит. – Нет, пусть будут счастливы. И мы будем. – Но нас ждет завтра король, – поцелуи дракона становятся все ниже, а мое терпение все меньше. – Да, – целует граф мое самое интимное место, а я все, больше не могу сдерживать себя в рамках приличия, и сама раздвигаю колени. – Ричард, что же ты делаешь со мной? – Люблю не только твою душу, но и тело. Нравится, Картина? Скажи? – Господи, да-а-а-а! О-о-о-о. Граф так искусно играется языком с вершинкой моей пылающей эрогенной точки, что голос садится, а густой туман заполняет рассудок. По телу несутся волны возбуждения, экстаз подбирается к каждому нервному окончанию и вынуждает звенеть, трепетать, а меня саму выгибаться и желать большего. И когда я уже на грани, а мой муж это легко считывает, он возвращается ко мне, нависает скалой и одним рывком толкается вглубь моего изнывающего тела. – Послушная девочка. – Ох, Ричард, – вырывается из меня, но мне все же удается задать последний вопрос. – Поэтому ты приставил ко мне стражу? Боялся, что я все же натворю бед? – Не в твоем характере, Катерина, беспрекословное подчинение, – хрипит дракон, выходит из меня, снова врывается, да так глубоко, пока не достает дна. – Р-р-р, импульсивная девочка, эмоциональная крошка. Мне нравится твой огонь, просто я буду сдерживать его там, где надо, а где не надо, отпускать, чтобы сжигала все. – Это где? – На мне! И граф одним движением обхватывает меня под спину, поднимает, садится, и вот я уже сижу на нем сверху. – Не сдерживай себя, Катерина. Здесь, в нашей комнате забудь все правила приличия и отпусти себя на волю. И я отпускаю, освобождаю себя от оков и отдаюсь своему дракону так, словно нет ничего желаннее и ценнее, чем связь с ним, нет в мире никого ближе, чем его душа. – Моя, только моя. Убью за тебя, Катерина. Глава 42 Путь к дворцу неблизкий, но к середине дня мы добираемся до центра Аквилона, и я практически без сил падаю на кровать в большом особняке рода Блэквудов. Ричард переодевается и уезжает по делам короны, а именно: передача в наем определенного количества его войск во служение короля. Мой граф не только обеспечивает профессиональное обучение солдат королевства Аквилон и фактически его безопасность, но и оказывает услуги охраны высокопоставленных личностей, а также предоставляет наемных солдат для выполнения частных поручений. Пока мой муж занимается мужскими вопросами, я часок отдыхаю, все же не привыкла я перемещаться на такие дальние расстояния, моюсь и спускаюсь вниз обсудить с экономикой поздний обед. Нас ждали, дом подготовлен к проживанию, натоплен и убран, но никто не отменял контроль, а так как я теперь графиня Катерина Блэквуд, то, как хорошая хозяйка обязана следить за всем. Граф возвращается за несколько часов до приема, мы обедаем и собираемся к королю на бал в честь дня рождения принцессы. Время пролетает стремительно, но благодаря Петре, которая согласилась поехать со мной и еще двум местным помощницам, я готова к приходу графа. Когда, наконец, стучат в дверь комнаты, я для контроля подбегаю к большому, напольному зеркалу и еще раз оцениваю свой наряд. Платье, струящееся, словно речной поток, выполнено из тончайшего шелка нежного бежевого оттенка. Каждый его изгиб подчеркивает мою фигуру. Корсет, плотно облегающий мою талию, представляет собой настоящее произведение искусства. Он украшен искусной вышивкой, изображающей нежнейшие розы, их лепестки кажутся хрупкими и почти живыми. Линия плеч открыта и обнажает гладкую кожу, глубокий, но изящный вырез платья деликатно декольтирует, привлекая внимание к моей шее и ключицам, где тонкая золотая нить с жемчугом мягко касается кожи. Длинная, пышная юбка платья словно оживает при каждом моем движении, мягко касаясь пола и издавая едва уловимый шелест. Ее ткань переливается в свете множества свечей, отражая их мягкое, золотистое сияние. Мои длинные, белоснежные волосы, обычно ниспадающие каскадом, сегодня собраны в прическу, которая выглядит так, будто я лишь слегка небрежно провела по ним рукой. Несколько тонких, платиновых прядей выбились и мягко обрамляют мое лицо, а остальная масса волос уложена в изящный, но слегка небрежный узел на затылке. В этот узел вплетены мелкие белые цветы, точно повторяющие узор на корсете, добавляя образу нежности. Мои голубые глаза, цвета летнего неба, сегодня сияют необычайным блеском. Украшений немного: тонкая золотая цепочка с небольшим жемчужным кулоном, идеально гармонирующим с оттенком моих волос и самого платья, и изящные серьги с тем же драгоценным материалом. Я смотрю на себя в отражение и очень желаю отблагодарить своего мужа за этот подарок. В этом наряде я ощущаю себя одновременно хрупкой, как распускающийся бутон, и уверенной, готовой к предстоящему вечеру. Петра распахивает двери и в комнату уверенным шагом входит граф. Граф останавливается на пороге и ловит мой восторженный взгляд. Черный фрак, плотно облегающий его широкие плечи, безупречен. Белоснежная рубашка с туго застегнутым высоким воротником придает лицу статусность, на шее темный платок, завязанный бабочкой, брюки, того же черного цвета, подчеркивающие длинные и сильные ноги, а его лакированные ботинки буквально сверкают. На левой руке, на безымянном пальце, массивное кольцо с гербом рода Блэквуда. Оно не кричит о богатстве, но говорит о власти и могуществе. Волосы, в которые я так люблю зарываться пальчиками, сейчас аккуратно уложены, черты лица острые, властные, граф уже в образе и никому не позволяет проникать к нему в душу. Но как только его взгляд, прямой и проницательный, проходится по мне сверху вниз, он меняется на мягкий, вожделеющий, загадочно-игривый. Ричард идет прямо ко мне, воплощение силы и жесткости, но со мной он нежный и заботливый, такой, каким могу видеть его только я. Один взгляд на слуг, и они выскальзывают из спальни, а мой дракон притягивает меня к себе, нежно целует в губы и до мурашек по оголенным плечам шепчет на ухо: – Ты настолько прекрасна и желанна, что мне хочется послать все приличия к черту, содрать с тебя это платье и всю ночь слушать твой нежный голосок, пока я буду любить тебя. Щеки тут же заливает краской, но я больше не робею от такого откровения графа, как буквально день назад. – Ты сам подарил мне его, чего уж возмущаться, – улыбаюсь я. – И ты невероятно красивая в нем. Только я не ожидал, что начну ревновать еще до того, как мы прибудем во дворец. – Ты же знаешь, я люблю только тебя. – Я знаю, девочка, но мужчины могут быть безрассудными, когда их обуревает желание к красивой женщине. – Но ты же будешь рядом. – Обязательно буду. Глаз с тебя не спущу, и ты сама никуда от меня не отходи. – Если все так сложно, давай я переоденусь. – Нет, моя маленькая графиня, никакое платье не скроет твоей привлекательности, и в любом случае твоя внешность на балу – не единственный наш враг. Люстры, словно тысячи солнц, сверкают в огромном бальном зале. Каждый шаг по гладкому мрамору отзывается эхом, растворяясь в многоголосье смеха и музыки. Вместе с Ричардом мы проходим сквозь арку, ведущую в сердце дворца. Сразу же нас встречает церемониймейстер, склоняясь в вежливом поклоне. – Их светлости: графиня и граф Блэквуды прибыли! – его голос эхом разносится по залу, привлекая к нам внимание. Я чувствую, как десятки глаз устремляются на меня. Они скользят по моему бежевому платью, по украшениям, по прическе. Мое сердце начинает биться быстрее, но я вспоминаю слова Ричарда: «Я буду рядом. Глаз с тебя не спущу. И это придает мне сил. Мы идем вперед, к возвышению, где восседает король и королева. Ричард ведет меня уверенно, его рука лежит на моей талии и напоминает о том, что у меня есть мощный тыл. Мой муж – моя крепость. Король, властный и статный мужчина, приветствует нас сдержанной улыбкой. Он поднимает бокал. – Граф Ричард Блэквуд, мы рады видеть вас и вашу прекрасную супругу на празднике в честь дня рождения нашей принцессы. Король поворачивается ко мне, его взгляд оценивающе скользит по моему стану. Я чувствую, как мои щеки слегка краснеют. Это не страх, это волнение. Я – графиня Блэквуд, и мне предстоит доказать, что я достойна этого титула, а не просто спасенная нищая баронесса с позорного столба. – Ваше Величество, – произносит Ричард, склоняясь перед королем. – Мы привезли небольшой подарок для принцессы. Надеюсь, он приведет ее в восторг. И я благодарю вас за приглашение, для меня и моей жены графини Катерины это честь присутствовать на столь важном для короны мероприятии. Королева, изящная и добрая женщина, улыбается мне теплой, ободряющей улыбкой, и я ощущаю, как напряжение немного спадает. – Поздравляю тебя, Ричард, с этим прекрасным союзом, – говорит король, а его взгляд возвращается ко мне. – Графиня Катерина, вы настоящая жемчужина на нашем празднике, веселитесь и сияйте для нас. Только, Ричард, я бы хотел, чтобы ты нашел время для разговора со мной. В ближайшее время. Есть вопросы, которые требуют твоего личного присутствия. Это не займет много времени, буквально пару танцев. Ричард напрягается, я чувствую это, его рука на моей талии сжимается чуть сильнее. Он не хочет оставлять меня, я знаю, но отказать королю он не может. – Как прикажете, Ваше Величество, – отвечает он ровным голосом, но в нем все же слышна нотка недовольства. – Прекрасно, – кивает король. – А сейчас наслаждайтесь праздником. Еда и напитки ожидают вас у дальних столиков. Ричард ведет меня к столам с угощениями. Зал полон звуков и красок. Музыка оркестра наполняет пространство, заставляя сердца биться в такт. Грациозные дамы в шелковых платьях, сверкающие драгоценностями, смеются и беседуют с элегантными мужчинами в парадных мундирах. Воздух пропитан ароматом цветов, изысканных блюд и дорогих вин. – Я должен поговорить с королем, – говорит Ричард, а его взгляд на мгновение становится жестким. – Но я хочу, чтобы мы сначала станцевали. Один танец. Только мы вдвоем. Он берет меня за руку, и мы выходим на танцевальный паркет. Музыка меняется, становится более медленной, более интимной. Ричард притягивает меня к себе. Я чувствую тепло его тела, его сильные руки, которые обнимают мою талию. Мы кружимся в танце, и на этот короткий миг мир вокруг исчезает. Есть только мы, музыка и наши чувства. Его глаза смотрят на меня с такой нежностью, что я едва удерживаюсь, чтобы не утонуть в них. – Я не могу оставить тебя здесь одну, – шепчет он мне на ухо, а его голос наполнен тревогой. – Но другого выхода нет. Ричард отпускает меня, но его взгляд остается прикованным ко мне. – Пожалуйста, Катерина, никуда не уходи из этого зала, пока мы с королем не закончим. Я должен быть спокоен, что ты здесь на виду у присутствующих. – Мне не комфортно оставаться одной без тебя, – признаюсь я, хотя понимаю, что и у Ричарда нет выбора. – Знаю, девочка, я постараюсь не задерживаться и обещаю, вся эта история с камнем скоро закончится, и ты больше не будешь волноваться. С этими словами он уходит, растворяясь в толпе. Я остаюсь одна, чувствуя на себе десятки взглядов. Некоторые из них полны любопытства, другие зависти, а третьи кажутся мне злыми. Они изучают меня, оценивают, словно я им неровня. Хотя это далеко не так, просто для многих оказалось большой неожиданностью, что самый завидный холостяк Аквилона внезапно женился. Я чувствую, как нарастает беспокойство. Мое платье, такое красивое несколько минут назад, теперь кажется мне слишком открытым, слишком броским. Я прохожу к балкону рядом со мной, его двери распахнуты настежь и впускают в зал прохладный ночной воздух. Свежесть вечера успокаивает, но не унимает тревогу. Я смотрю на звезды и пытаюсь успокоиться, но гости снующие туда-сюда не позволяют этому случиться. Вдруг за спиной раздается тихий щелчок – звук закрывающейся двери. Я замираю и резко оборачиваюсь, надеясь, что вернулся Ричард. Вот только вместо графа передо мной стоит виконт Айзенберг. Его глаза, темные и хищные, скользят по моему телу с явным похотливым интересом, а на губах играет кривая усмешка. – Не пугайся, Катерина, – голос Себастьяна звучит обманчиво спокойно, однако я все же улавливаю угрожающие нотки. – Я хочу лишь поговорить. Я отступаю на шаг. – Нам не о чем говорить, виконт Айзенберг, – мой голос звучит твердо, несмотря на бегущий по спине холодок. – Если у вас есть вопросы, обратитесь к моему мужу графу Блэквуду. Себастьян ухмыляется и сокращает между нами расстояние. – Посмотри туда, Катерина, – и виконт показывает вниз, в заросли кустарника недалеко от стен дворца, а я, оттого, что вижу, прихожу в парализующий ужас. – Только поговорить, графиня. В соседнем помещении. Глава 43 Двери балкона снова открываются, на воздух выходят две женщина и мужчина, они смеются и откровенно наслаждаются вечером. А я стою и не могу отвести взгляд от группы людей внизу между кустами и центровой фигуры, с опущенной головой. Это Джон, его держат под руки люди виконта, он избит, окровавлен и еле стоит на ногах. – Катерина, я хотел по-хорошему, но ты слишком упрямая и прячешься за графа, – Себастьян говорит спокойно и стоит на достаточном расстоянии, чтобы ни у кого не вызывать подозрений или лишнего внимания. – Ты монстр, – шепчу я. – Отпусти его, хватит мучить. Он же ни в чем не виноват. – Не будь такой наивной, Катерина. Люди – это инструмент для достижения цели, вот и все. И ты не исключение. Увидишь. Один разговор, десять минут, и я его отпущу. Обещаю. – Твоему слову нет веры, – сопротивляюсь я и, как могу, тяну время, чтобы Ричард успел поговорить с королем и найти меня здесь. Себастьян поднимает руку и совершает незначительный жест, но внизу его понимают. Джона тут же хватают за волосы, запрокидывают голову назад и изо всех сил наносят удар в живот. Мой бывший друг хрипит, из уголка рта стекает темная капля крови, лицо искажается в дикой муке, а к горлу прикасается острый кинжал. – Нет, прекрати, – молю я, ощущая, как внутри все стягивается в удушающий узел. – Перестань. Хорошо, давай поговорим. Еще один жест и кинжал оставляет без внимания бьющуюся пульсом вену и опускается вниз. – Иди через зал к распахнутым дверям возле столов с закусками. Там королевская галерея, найти картину «Битва драконов» и жди меня. Бросаю последний взгляд на Джона и не могу сдержать дрожь, молча разворачиваюсь, выхожу в зал и иду в нужном направлении. Пары танцуют, женщины и мужчины, собравшись в небольшие компании, весело смеются, лишь мне одной невесело, я целеустремленно иду к дверям галереи, судорожно выискивая в толпе своего мужа. Вот уже просторное помещение, а графа нигде не видно. Прохожу внутрь и подхожу к большому полотну, где один дракон возвышается над другим, побежденным, но в глазах последнего читается невероятная сила духа и смелость. Останавливаюсь и перевожу дыхание. Я здесь не одна, есть еще две пары, которые осматривают картины, вот только и они потихоньку двигаются к выходу и выходят. Ладно, это всего лишь разговор, здесь в замке, комната проходная, сюда то и дело заглядывают гости, поэтому Себастьян ничего мне не сделает. Главное, чтобы он отпустил Джона. Мой друг предал меня, но моя совесть не может позволить, чтобы из-за меня его пытали и убили. К тому же я уверена, что Джона вынудили отвернуться от меня и сказать неправду, вынудили ценой жизни близких. Я это понимаю, но все равно внутри все сжимает от обиды. На стену падает тень, за спиной слышу, как кто-то глубоко дышит, не оборачиваюсь, но всеми фибрами своей души ощущаю черную энергетику Себастьяна. – Я хотел по-хорошему, Катерина, предлагал вернуться ко мне, на свои территории, просто все забыть и начать сначала, но ты гордая и упрямая, предпочла мне другого. – Ты считаешь, что после того, что ты сделал, причина моего отказа – гордость? – изумляюсь я простоте суждения виконта, но не оборачиваюсь. – Если бы ты хорошо подумала, поняла бы, что мое предложение на похоронах барона Астона было выгодным для тебя. – И в чем моя выгода? Получить земли, отдать тебе девственность, ориентир местонахождения Камня Обличий, лишиться его, а затем снова быть вышвырнутой на улицу, потому что мои земли по праву принадлежат тебе? – О, тебя ввели в курс дела? – тон Себастьяна меняется и становится невероятно ледяным и угрожающим. – Вчера ты стала графиней Блэквуд, и предположительно ночью ты отдала графу то, что принадлежать должно было мне. Но это неважно, приглашение короля спутало ему все карты и вместо того, чтобы броситься на поиски камня для Ордена, Блэквуд был вынужден отправиться сюда. А здесь я и терять время больше не намерен. – Что..? Я намереваюсь обернуться и попрощаться с виконтом, но мне не дают, лица касается носовой платок, пропитанный чем-то удушающе неприятным, в голове тут же расплывается туман, ноги слабеют и подгибаются, но перед тем, как мои глаза полностью закрываются, я вижу, как на стене отъезжает картина, открывается темный проход и оттуда тянутся две пары рук. Сон, мне снится ужасный, пугающий сон, в котором огромная собака с обнаженными клыками, с которых капает кровь, гонится за мной, а я бегу, но словно на одном месте, и меня вот-вот съедят. Судорожно делаю вздох, открываю глаза и не сразу понимаю, где я, а потом, как в тумане осознаю, что это моя комната в родовом замке Астон. Я лежу на кровати, а моя правая рука прикована цепями к металлическому, кованому изголовью. Дезориентация вызывает панику, я вскакиваю с постели и судорожно дергаю закованную руку. – Перестань, Катерина, ты повредишь себе нежную кожу, которую я намерен этой ночью ласкать. В полумраке свечей нахожу сидящего в кресле виконта, с оскалом победителя и кинжалом в руках. Спина покрывается морозной испариной, я ощущаю в районе поясницы излишнюю прохладу, завожу свободную руку, и пальцы нащупывают обнаженную кожу. Виконт Айзенберг с хищной ухмылкой поднимается с кресла, отбрасывает нож и медленно идет в мою сторону, а я буквально вжимаюсь в стену, понимая, что происходит. Меня усыпили и вывели через тайный запасной ход дворца, привезли в мой же дом, и пока я была без сознания, Себастьян разорвал на моей спине платье, в поисках отметки камня. – Нет, Себастьян, – качаю я головой и говорю таким тоном, что сама поражаюсь своей смелости. – Не подходи, не смей меня касаться. – Почему же? – смеется виконт. – Раз наш граф настолько занят, что не оприходовал тебя в первую брачную ночь, значит, мне повезло, и это сделаю я. Поверь, я время зря терять не буду. – Ты как раз таки его теряешь, Себастьян. Консумация брака состоялась, только метка не появилась. – Врешь, ты нагло врешь, – виконт обходит кровать с моей стороны, а я заскакиваю на постель и тут же спрыгиваю с другой стороны. – Нет, не вру. Мы не знаем, почему так случилось, но факт остается фактом, метка на моей пояснице не проявилась. Себастьян снова обходит кровать, а я снова перебегаю по верху на другую сторону. – Ты же понимаешь, что не убежишь от меня? – виконт уже не смеется, но все еще улыбается. – Я все равно проверю твои слова, и даже если ты говоришь правду, я как минимум закрою одно свое желание – поиметь тебя. – Ты одержим безрассудными желаниями, Себастьян, и теряешь время. Граф Блэквуд уже обнаружил мою пропажу, и как ты думаешь, сколько ему нужно времени, чтобы догадаться, кто похитил меня и куда повез? А за то, что ты тронул его жену, он казнит тебя на месте, без суда и следствия. Мне страшно, дико страшно, но я очень надеюсь, что права, и Ричард уже несется сюда со своей армией. Иначе, если это не так, я обречена быть изнасилованной. – Кто казнит? Граф Блэквуд? – вскидывает брови виконт и на лице такая усмешка расползается, что мне дурно от ее искренности становится. – Катерина, ты реально веришь, что граф женился на тебе, потому что спасает бедную баронессу от позорного столба? Ты действительно думаешь, что эти все подвиги он совершил из великого мужского достоинства? Или ты наивно полагаешь, что у него внезапно чувства к тебе возникли? – Тебя это все не касается, – выпаливаю я, а у самой нож по сердцу проходится. – Поступки мужчины всегда звучат громче, чем его слова. Я же еще недавно сама думала именно так, считала, что у графа выгода, но он убедил меня в обратном, и я ни грамма не сомневаюсь в его чувствах. – Поступки? Слова? – виконт начинает откровенно хохотать, но так злорадно, что кровь стынет в жилах. – Раз ты знаешь, что Ордену Хранителей нужен камень, то наверняка знаешь и про Альянс. – Я все знаю, граф не держит от меня секретов. – О, как ты ошибаешься, – говорит Себастьян, отходит от кровати, берет какой-то пожелтевший лист с книжной полки, возвращается назад и кидает его к моему краю, где стою я. – Скажи, зачем Камень Обличий нужен Альянсу Теней? – Чтобы завладеть советом короля и править Аквилоном. – Хорошо, а зачем он нужен Ордену? – Чтобы передать мне, – вскидываю выше подбородок, поистине гордясь тем, что на моей стороне такая благородная сила. – Я хранительница камня и буду оберегать его, пока не передам дальше по женской линии. – Скажи, Катерина, а на кой черт всем этим людям из кожи вон лезть, рисковать своими ресурсами, бесконечно гибнуть ради этого куска булыжника, если его проще найти и уничтожить? – Они... Они веками охраняли его и мой род. – Да, пока не всплыл на поверхность этот пергамент, который, к слову, хранился в твоей семьей, – Себастьян кивает на пожелтевший лист передо мной. – Прочитай, я подожду. Виконт действительно отходит на середину комнаты, а я подхватываю бумагу и читаю: «В заключенном на небесах союзе между изумрудным драконом, обладающим магией испепеляющего огня и девственной хранительницей Камня Обличий с магией возрождения земли, родится дитя, которое будет обладать такой силой возрождающего огня, что только этот ребенок и эта сила смогут уничтожить камень и лишить землю его неповторимой силы. Есть лишь один шанс, и в этом свете растворится уникальное дитя и артефакт, а камень больше никогда не возродится вновь». – Он женился на тебе лишь с одной целью – найти и уничтожить камень. И знаешь, я не удивлюсь, если ты действительно окажешься не девственницей, а в тебе уже бьется сердце ребенка, которым он пожертвует в нужный для Ордена момент. Глава 44 Как барабаны по перепонкам бьет пульс крови, становится душно, ноги слабеют, а пространство вокруг меня шатается. Вижу лишь одну точку, это самодовольное выражение лица Себастьяна, который злорадно усмехается, смакуя свою победу надо мной. Нет сомнений, что этот пергамент из архива моей семьи, доказательством является подпись главы рода в правом нижнем углу, но текст, который он содержит, выбивает почву из-под ног, лишает душевных сил, убивает всякое доверие. До боли сжимает в груди сердце, но я судорожно гоню все предательские мысли по отношению к своему мужу и медленно, глубоко дышу. – Ну что, Катерина, думала, спаслась от меня? А на самом деле попала в лапы еще более беспринципного чудовища, – подливает масла в огонь виконт. Вдох-выдох. Слова летят мимо сердца, мимо разума, просто пустой звук. Стремлюсь именно к этому. – Стала бы моей любовницей, жила бы себе в своем замке и горя не знала. Глубокий вдох и глубокий вдох. Я верю Ричарду, он благородный граф, сильный, независимый дракон, настоящий мужчина. До сегодняшнего дня не причинил мне и грамма вреда, если задавать верные вопросы, то он не скрывает ничего, отвечает, вот и сейчас я не стану верить виконту Айзенбергу, а предварительно поговорю с мужем. Я не могу поверить в то, что лорд Блэквуд настолько беспощаден, чтобы отдать свое дитя на растерзание пророчества. Нет, мой дракон не такой, а вот то, что я верю Ричарду и не верю Себастьяну, последнему знать не обязательно. – Это жестоко, Себастьян, слишком невыносимо, чтобы быть правдой, – я опускаюсь на край кровати и с надеждой в глазах смотрю на виконта. – Это ты слишком наивная, Катерина. Отец оберегал тебя от всего, даже от собственного предназначения. Он знал о пергаменте, но не поведал тебе о нем. А может, и мать знала. При упоминании мамы сердце болит сильнее, хочется вскочить, броситься к виконту и запретить ему полоскать мою семью своим черным ртом. – Себастьян, – пересиливаю себя и добавляю к тону обреченность. – Мне так трудно все это принимать, но прошу, добей меня окончательно. Чего еще я не знаю? Ты великий ходок, обыграл отца, у меня не вызвал подозрений, сегодня обвел вокруг пальца графа Блэквуда. И все ради камня. – О да, – широко улыбается виконт, а я понимаю, что тронула струны его гордыни. – План по внедрению меня в твою жизнь был разработан задолго до того, как ты стала осознавать свой долг перед родом. – Что ты имеешь в виду? – и я, правда, не понимаю. – Твоя мать Летиция последняя по женской линии, кто владела камнем, охраняла его и была сильной магичкой земли, но когда она внезапно умерла, если это событие можно так называть, в Альянсе поняли, что все застопорилось. Где камень никто не знает, ты слишком мала, всего четырнадцать, чтобы указать на тайник, а метка проявится только после двадцати одного года жизни и в момент лишения тебя невинности. Поэтому было принято решение внедрить в твою семью своего человека, но твой отец слишком оберегал тебя и был ревностен к окружению, чтобы тебя можно было выдать замуж за того, кому нужно Альянсу. План был такой: привести твои земли и финансовое состояние барона Астона в такой упадок, чтобы вы жили на грани голодания и нищеты, а когда я протяну руку помощи, у вас не останется выбора, чтобы не принять. Тогда я заполучаю тебя, земли, замок и информацию о камне. – Но ты изменил план, ты обвинил меня в том, что я больше не невинная, – всего лишь хмурюсь, стараясь не показывать истинные чувства, хотя на самом деле от такой человеческой мерзости просто выкручивает изнутри и хочется взвыть. – Да, я не хотел рисковать своим имуществом, достаточно было тебя напугать настолько, чтобы ты и так осталась со мной, но в качестве любовницы, в обмен на защиту, но при этом я не буду обременен женой. – Себастьян, зачем так все было усложнять? Разве добром и чистым сердцем не вернее заполучить сердце и руку. Я про план об уничтожения моих земель? – спрашиваю, чтобы о коварстве Альянса знать как можно больше, раз никто из моих родных не счел нужным о них мне рассказать. – Если бы лен на полях процветал, сундуки твоего отца набивались золотом, то ты бы не спешила замуж, выбирала бы сердцем, а, не зная о своем предназначении, могла лишиться невинности раньше срока или, наоборот, затянуть с бракосочетанием. Альянс не мог позволить сработать случаю, на пятки наступал Орден Хранителей и мог перехватить тебя. И после внезапной смерти твоей матери, которая спутала все карты, на поля боя открыто вышли две тайные организации света и тьмы. – Как смерть моей мамы могла спутать вам карты? Вы бы, наоборот, передохнули от своего противостояния? – спрашиваю, а сама тихо и верно закипаю внутри. Не знаю, что происходит, но я ощущаю, как от каждого слова, которое вылетает изо рта виконта, магия возражения земли медленно нагревается в моих жилах, тихо, но целенаправленно закипает, словно знает, что скоро мне сможет пригодиться. – План был быстрым: похитить тебя, шантажировать баронессу Астон и обменять твою жизнь на Камень Обличий. Но эта женщина внезапно умерла. – И вы решили уничтожить от нашей семьи то, что осталось? – встаю я с постели и сжимаю от злости кулаки. – Ха, можно и так сказать, – хмыкает Себастьян и делает несколько шагов в мою сторону. – Сильные черные маги нагнали мрак на поля и степи, истощили земли Астон, оставим сотни людей без работы и пропитания, целые деревни без своих собственных сельхозугодий. Все стало бесполезным, пустым и непригодным к выращиванию еды. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Каждое слово, произнесенное Себастьяном, кинжалом ранит сердце, каждая его злая ухмылка рассекает его до крови, мучает, обрекает на неверие в добро в этом мире. Он говорит, а магия в венах превращается в жидкую лаву, дыхание горячее, словно жар из жерла вулкана, ярость застилает разум, а растения в комнате, как и лиана на каменном выступе за окном оживают. – Ты маленькая, глупая девочка, каждый день приходила к почерневшим пустотам и отдавала свою силу, чтобы возродить плодородность и жизнь. За тобой было смешно наблюдать, насколько ты выглядела никчемной в невидимой попытке бороться с черными магами. Себастьян говорит и приближается на шаг, другой, третий, не замечая за своей гордыней и в самолюбовании, мои горящие ненавистью глаза, как за его спиной взрастают в вазонах твердые, как пруты побеги, как беснуется за окном природа. Ничего он не замечает, упиваясь своим манием величия. А я все еще стараюсь остаться собой, впервые сталкиваясь с силой своей магии. Эмоции – моя сила. Добро рождает жизнь, ярость жаждет эту жизнь отобрать. Мне страшно от новой стороны моей сути, я потеряна, но виконт Айзенберг не закрывает рот, он все больше вливает в мою душу людской гнили, все сильнее отравляет мое наивное сердце, и я больше не в силах контролировать магию, она принимает решение дать отпор. И когда я прикрываю глаза и молю силы природы не разрушать мою душу, причинив вред живому, пусть и такому черному человеку, как Себастьян, виконт добивает меня окончательно. – И прежде чем я примусь за твое нежное тело, Катерина, я поставлю тебя на колени, разрушу все чувства к графу Блэквуду и всякое доверие к его Ордену, – Себастьян подходит так близко, насколько можно и цедит мне в лицо. – Ради спасения Камня Обличий, только ради того, чтобы он не попал в руки Альянса, и чтобы выиграть для себя время, твой великий Орден Хранителей во главе с графом Ричардом Блэквудом убивает его хранительницу, баронессу Летицию Астон и навеки лишает тебя матери. И этот приказ отдает твой муж. Глава 45 Его слова бьют меня, словно кнут, с размаха, наотмашь, так, чтобы уже не встать, не поднять головы, и пока я в прострации, он хватает меня и силой прижимает к себе. – Хочу тебя! – рычит он и лезет с противным поцелуем, а меня, его прикосновения, словно будят, наносят беспощадный ожог, ставят клеймо, приводят в чувства. Вскрикиваю, пытаюсь отшатнуться, оттолкнуть виконта, но он сильнее, его деспотичная жажда придает ему сил, и отпускать он меня не планирует. Все во мне бунтует, только силы слишком неравные, но тут все растения в комнате разворачиваются и смотрят в нашу сторону, словно решают, достойны ли мы их внимания. И я зову их, всем своим существом призываю помочь мне, спасти, освободить от пут порочных рук. И тут все устремляется к нашей паре. Быстро, стремительно, бескомпромиссно. Цветы в горшках на столе, прежде просто украшение, начинают разрастаться, удлиняться и ползти по стенам, готовясь к прыжку, а вот более крупный зеленый цветок, чувствующий меня и уже пропитанный магией, сразу нападает. Его стебли, как ядовитые змеи, обвиваются вокруг рук и шеи виконта, комнатные растения на стенах, уловив энергию собратьев, удлиняются с пугающей скоростью, превращаясь в жесткие, стальные прутья. Они тоже тянутся к Себастьяну, обхватывают его, проникая под одежду, впиваясь в плоть. Он бьется, рычит, пытается освободиться, но они держат его мертвой хваткой. С улицы с грохотом разбивается окно. Лиана, прежде терпеливо ожидающая приказа, с диким воем врывается в комнату и несет с собой шквал ветра и магической энергии. Она бросается на Себастьяна, обвивает его тело, заставляя хрустеть кости и вырывая из него крики. Стебли цветов, прежде нежные, теперь стали острыми, как скальпели, клинками. Они хлещут его по лицу, по рукам, разрывая кожу. Комната погружается в бурю. Это буря, рожденная моей магией, моей яростью, моей болью. Растения оживают, жаждут мести. Они атакуют Себастьяна, лезут в окна, пытаются задушить и сломать. Мне страшен этот дикий, необузданный гнев, который захлестывает меня. Он неправилен, он заставляет меня хотеть отмщения. Внезапно с оглушительным треском кто-то врывается в комнату. – Джон! Лорд Марис! Помогите, прошу, она сломает меня, – умоляет о помощи Себастьян, измученный растениями, а я отступаю назад, прижимаюсь спиной к стене, понимая, что передо мной сам глава Альянса Тенет Джон Марис. Лорд Марис мгновенно оценивает ситуацию, а его глаза зажигаются холодным, расчетливым огнем. Он концентрируется и в мгновение выбрасывает вперед черные всполохи магии и четко направляет их в яростно атакующие растения. Стебли отступают, но лишь на мгновение. Мне больно, потому что магией главы ментально задевает и меня, но растения отходят лишь на секунду, чтобы с новой силой наброситься на врага и защитить меня. Вот только кто я против главы Альянса и Себастьяна? Бой слишком неравный, я неопытная, и они в итоге побеждают. Растения медленно замирают, подчиняясь их силе, возвращаясь к своему прежнему состоянию. В воздухе висит напряжение и пульсирует моя ярость, смешанная с отчаянием. Я не смогла выбраться, не смогла победить, но судя по внешнему состоянию виконта, пару ребер ему все же сломали. – Ты не послал за мной, Себастьян! – рычит лорд Морис, обращаясь к виконту. – Ты нарушил приказ. В очередной раз! – Я бы сам справился! – выплевывает Себастьян, вытирая кровь с лица. – Нет, снова облажался. Все, что ты хотел, это развлечься с девчонкой, а не раздобыть и доложить нужную Альянсу информацию, – оскорбленно бросает глава. – Мы следили за тобой и Катериной еще с того момента, как она прибыла на бал. – Как и люди графа Блэквуда, – поддакивает Себастьян. – Только я сумел обвести их вокруг пальца. – Ты глупец! – ревет Морис. – Они знают, где графиня. Если ты решил, что Блэквуд выпустит свою жену из поля зрения, зная, что ты и весь Альянс охотится на нее, то ты форменный идиот! Чувство шока пронзает меня. Ричард, мой муж, знал, видел, как меня похищают, и ничего не сделал? Эта мысль обрушивается на меня с чудовищной силой. Меня бросили, позволили этому всему случиться. Глава взмахивает в мою сторону рукой, и цепь на моем запястье тут же спадает. Люди Альянса хватают меня, грубо, железной хваткой, но сильных мучений не доставляют. Они ведут меня на выход, устремляясь на первый этаж, глава идет следом, а нам в спину доносится злорадный выкрик виконта: – Метки нет! Ее спина чиста, как душа младенца! – Ты ни на что не способен! – глава Альянса оборачивается, а его лицо искажается от злости. – Ты не можешь справиться даже с хрупкой девушкой, о каком продлении членства может идти речь? – Я и хотел исправить ситуацию, – пытается оправдаться виконт, но тут в стены коридора ударяет четкий, как удар молота, приказ, а категоричные слова пронзают воздух. – Этого немощного бездаря в подвал убежища Альянса, а графиню в карету! В мой дом! Все приходится делать самому. – Нет! – вскрикиваю я и пытаюсь вырываться. Я царапаюсь, кричу, бьюсь птицей, но стражи держат меня слишком крепко и просто волокут, словно вещь. И когда я уже понимаю, что обречена, парадные двери с грохотом распахиваются и в холл, словно цунами, врывается охрана графа. Черные доспехи, суровые лица, они рассыпаются по периметру первого этажа, и вперед выходит он, граф Ричард Блэквуд. Мой муж. Лицо графа искажено гневом, а в его глазах жажда убивать. Он видит меня в руках стражей Альянса, и эта картина разжигает в нем больший огонь. Он не кричит, не угрожает, на его лице – чистая, первобытная ярость, а из ладоней вырываются всполохи пламени. Магия огня, настолько мощная, что воздух вокруг становится раскаленным. – Ты в порядке? Они не навредили тебе? – тихо спрашивает Ричард, игнорирует всех и смотрит только на меня. А меня изнутри от всего выворачивает, мне страшно, обидно, я не понимаю, почему мой дракон все это допустил, но в то же время безумно рада, что он все же здесь. – Это правда, что ты приказал убить мою мать? – говорю совершенно не то, что хочет услышать Ричард, но мне действительно это нужно знать. Именно сейчас. Ричард молча находит Себастьяна глазами, оценивает его состояние, хмурится, кивает своим людям, те окружают стражу Мориса, которые удерживают виконта под руки, и снова переводит взгляд на меня. – Ричард, ты говорил, что никогда не врешь мне. Говорил, что мне всего лишь нужно задавать вопросы. Ответь тогда, это ты, как глава Ордена, приказал убить мою мать, чтобы Альянсу не достался камень? – Нет! Я не отдавал такой приказ, – сухо отвечает граф и в досаде поджимает губы. – Я не приказывал убить Летицию, я приказал ей умереть самой. Открываю рот, все слова застревают в горле, я в таком шоке, что даже слез нет. А вот граф не собирает тратить время на разговоры. – Отпустите мою жену! – его голос громоподобен, но в нем нет ни тени истерики, только холодная, стальная воля. – Она нужна и мне! – грозно заявляет Морис, а сам оценивает масштаб армии Ричарда. – Катерина не знает, где камень. Метки у нее нет, и не будет. Ты ничего не найдешься и не добьешься от нее. Я допустил поимку жены, только для того, чтобы мы, два главы противоборствующих организаций, встретились лицом к лицу. Он сделал это специально, по-своему, только ему известному плану, а я оказалась наживкой. – Ты знал, видел все, как меня уводили в тоннель… – не своим голосом произношу вслух. – Все было под контролем, Катерина. Виконт Айзенберг тебе бы ничего не сделал, ты была в безопасности, а в случае его резких движений, тебе бы пришли на помощь, – ровным голосом говорит Ричард, а в глазах только для меня пылает беспокойство. – Но не пришли, – качаю головой. – Потому что я пришел. И заберу тебя отсюда. – Черт-то с два, – рычит Джон Морис. Глава Альянса перехватывает меня и подставляет острый нож к горлу. Холодное лезвие вдавливается в кожу, дышать становится тяжело, страшно, а еще больно, невыносимо больно оттого, что мой муж, Ричард, позволил всему этому случиться. – Если ты, граф, не отдашь камень, – цедит глава Альянса, понимания, что проигрывает, – я перережу горло твоей драгоценной Катерине. У Ричарда тут же вздуваются вены на лице, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют, но он отвечает ровным, ледяным тоном, в котором проступает и стальная твердость: – Камня у меня нет. – Тогда, где же он? – глава Альянса недоверчиво смотрит на него и показательно вжимает нож в кожу сильнее. – Только не ври мне. – У меня! – раздается откуда-то из толпы, и этот голос я тут же узнаю. В холл выходит старый слуга барона Астона, Лакрей. Он спокоен, даже слишком спокоен, совершенно невозмутим. – Отметка на следующей хранительнице появляется только при выполнении трех условий: достижения нужного возраста, лишения девственности и смерти предыдущей хранительницы, – говорит Лакрей. – Все три условия выполнены, – непонимающе кивает Морис. – Нет, – голос слуги звучит уверенно, словно он знает правду, ту, которая больше никому не известна. – Одно, самое важное, нет. Баронесса Летиция Астон… жива. И у всех на глазах Лакрей достает из-за пазухи крупный кулон с синим камнем в форме слезы, проворачивает камень, и… Лицо и тело слуги рябит, словно в озеро кинули камень, и вода пошла кругами, а затем на месте старого мужчины, на том самом месте, куда мы все смотрим, оказывается умершая много лет назад баронесса Астон, Летиция, моя покойная мать. Глава 46 – Мама? Это не может быть, – произношу одними губами, потому как от шока не могу сказать ни слова. Язык немеет, мысли разлетаются, а все мое нутро перестает функционировать настолько, что от нехватки кислорода перед глазами все плывет. А вот Морис, сначала, как и все непонимающе молчит, не веря собственным глазам, а потом убирает нож от моего горла и начинает смеяться. Надрывно, громко, обалдело смеется, но все еще крепко держит меня за предплечье. – Браво, граф! – громко отвешивает комплимент глава Альянса. – Браво, и низкий поклон. Ты поистине великий и единственный в Аквилоне и ближайших известных нам королевствах стратег, к тому же настолько долговременных тактик. Я поражен. – Мама? – я все же не выдерживаю и зову ее громче. – Это ты? – Я, моя девочка, – отвечает мама, а меня словно кто-то толкает, я дергаюсь и начинаю тихо, но на грани истерики плакать. – Прости меня, моя хорошая, но так нужно было. Ради тебя. – Я поверить не могу, – выдавливаю из себя. – Я тоже, Катерина, поверить не могу, – хмыкает Джон Морис, – но это действительно твоя мать. Летиция и граф Блэквуд обвели меня вокруг пальца, как мальчишку. Вот в это мне сложно поверить, но это факт. – На похоронах папы у алтаря тоже была ты? – смотрю только на маму, но чувствую на себе и тяжелый взгляд своего мужа. – Я, доченька. Не сдержала эмоции, потому, чуть не выдала себя. – Так, хватить разговоров! – меняет тон глава Альянса. – Меня совсем не трогает ваше семейное воссоединение, а вот то, что на шее Летиции артефакт, ради которого в прошлом развязывались войны, гибли люди и целые семьи, меня очень интересует. Отдай его мне, баронесса. По-хорошему отдай. И тут Джон Морис снова вскидывает острый клинок к моему горлу. Все не двигаются, мама и Ричард напряжены, но если мама смотрит с беспокойством, то граф с такой сосредоточенностью и контролем, что я понимаю, его план еще не окончен, и нас всех ожидает внезапный финал. Больше не страшно, все системы организма словно переходят на повышенный режим готовности, и я подбираюсь, слезы высыхают, сердце бьется спокойно, только магия в крови приходит в движение, ожидая команды. Мама вопросительно смотрит на Ричарда, тот поворачивает голову в ее сторону и согласно кивает. Летиция, получив одобрение, не спеша снимает с себя цепочку с кулоном и совершает шаг в нашу сторону. – Обмен Камня Обличий, Джон, на мою дочь. Рука в руку, иначе не отдам. А ты знаешь, что я как хранительница, единственная имею власть над ним. – Иди сюда, не бойся баронесса, мне нужен только камень, твоя дочь мне неинтересна, – хмыкает глава Альянса и подает знак своим стражам быть в боевой готовности на случай лишних телодвижений со стороны графа. Я же слежу за мамой и пытаюсь понять, в чем подвох. Она же не может так просто отдать Камень Обличий врагу, иначе, зачем все это было, зачем была нужна инсценировка ее смерти, прочие лишения и страдания? Но мама мило улыбается, хотя видно, что вся напряжена и готова сдать назад, медленно подходит к нам и останавливается на расстоянии вытянутой руки. По глазам Ричарда и мамы невозможно ничего прочитать, единственное, что я замечаю, как сгущается вокруг нас воздух, будто бы закручивается, уплотняется при этом, так, как если бы мы были внутри невидимого смерча, в центре которого как раз таки полный штиль. Обвожу присутствующих взглядом, но никто изменений не замечает, лишь ловлю короткий, крайне быстрый взгляд мамы и ее дергающийся в улыбке уголок губы, и Ричарда, острого, как у ястреба. А дальше происходит все настолько быстро и неожиданно, что я не успеваю среагировать. Зато все, кто составил этот план, четко отыгрывают свои роли. Мама протягивает руку с камнем, а другой рукой стискивает мое предплечье, смотрит не на меня, на главу Альянса, а я на своего мужа, потому что воздух настолько напрягается и раскаляется, что внутри все начинает паниковать. И не зря. Только Джон Морис перехватывает кулон с синим камнем, как мама дергает меня на себя, отскакивает со мной в сторону, и пространство наполняется ярким светом. Это Ричард вскидывает руку и выпускает из ладони испепеляющий огонь, который несется точно в центр камня. Граф незаметно для всех, кроме меня выгибается в спине, будто бы ему в позвоночник вогнали раскаленный кол, но он всем своим мужественным существом не показывает, насколько ему больно. Морис, ошарашенный выпадом главы Ордена, и чтобы защититься от магии изумрудного дракона, выпускает той же ладонью свое черное пламя, но она в мгновение поглощается артефактом, как впрочем и огонь Ричарда. – Что ты делаешь?! – вскрикивает Джон Морис, хмурится и машет своей страже напасть на соперника, чтобы отвлечь и сбить контроль. Солдаты кидаются выполнять приказ, но внезапно упираются в невидимую стену вокруг нашей четверки, и теперь я понимаю, что, используя стихию воздуха, мама создала вокруг нас невероятно быстрый, а поэтому незаметный вихрь. Но тут она вскрикивает и падает на колени. – Мама! – опускаюсь я следом, и так страшно становится. Я еще не осознала, что она жива, а уже рискую снова ее потерять. А баронесса упирается руками в пол, зажмуривает глаза и через нос стонет. – Спина, – сквозь боль цедит мама, и я вижу, как ткань платья на ее пояснице плавиться от невидимого жара, а моему взгляду открывается обугленная кожа. – Летиция? – зовет Ричард, но контроль с Мориса не теряет. – Метка выжжена, – хрипит мама, и по щеке скатывается две крупные слезы. Как только мама произносит эти слова, Морис вскидывает вторую руку, и черное пламя летит в самое сердце моего мужа. – Нет! – вскрикиваю, но Ричарда так легко не убить, иначе он не стал бы главой целой тайной организации. Он отражает нападение и выпускает в ответ свою магию. – Мама? – Все хорошо, моя хорошая, все просто замечательно. – Что происходит? – Происходит то, ради чего я не могла прикоснуться к тебе мучительных семь лет, ради чего не слышала твое «мама», а наблюдала со стороны, как ты росла и становилась красивой и смелой девочкой. – Что они делают? – спрашиваю, указывая на двух мужчин. – Ричард и Морис уничтожают камень, только у последнего согласия не взяли, – говорит баронесса, а я озадаченно перевожу взгляд на кулон, который впечатался в ладонь главы Альянса и раздувается, словно сейчас взорвется и разлетится на сотни осколков. – «И скрестятся два драконьих пламени: редкое пламя испепеляющего огня и черное пламя смерти, и смешаются они в Камне Обличия, и столкнуться, как два противоположных полюса, и зародится внутри камня мощная буря, и не удержатся на месте грани артефакта, взорвутся, разлетятся, превратятся в пыль. И не сможет больше никто изменить свое лицо, и канет на вечность уникальная сила, забрав с собой два редчайших огня: черный и красный, вместе с их носителям». – А как же наш ребенок? Хранительницы и дракона с магией испепеляющего огня? Так было написано на пергаменте в пророчестве. – Катерина, всегда есть запасной план, а у такого стратега, как граф Блэквуд, его просто не может не быть. Тем более Ричард любит тебя, моя девочка. Давно любит. Так случилось. И он скорее умрет сам, чем пожертвует любимой женщиной и собственным ребенком. – Блэквуд, остановись! – кричит глава Альянса и практически обессиленный опускает на колени. – Ты убьешь нас! Не только меня, но и сам погибнешь! На лбу графа испарина, вены вздуты, черты лица обострились, а кожа посерела. Дракон еле стоит, колени уже подгибаются, но он упрямо вливает свою магию, а заодно и свою жизнь в этот чертов артефакт. Воины Блэквуда окружили стражу Альянса, и между ними завязалась своя битва. Ничего не слышно, но я вижу, что первый этаж моего замка превратился в жестокое поле боя двух сил: добра и зла, тьмы и света. Люди графа отвоевали виконта, и теперь он лежит на полу лицом вниз, как грязь под ногами солдат. Мама при помощи меня поднимается и усиливает вихрь вокруг нас, только моя магия беснуется в моей крови, но так и не знает выхода. – Мама, как помочь Ричарду, я бесполезна, а он гибнет?! – меня начинает трясти. Какие бы обиды на мужа я ни хранила в сердце, я не могу позволить ему умереть. Не зная моей ласки и любви, не ведая жизни со мной, он благородно губит свою душу ради той, которую когда-то полюбил безответно. – Призывай свою магию возрождения, Катерина. Будет тяжело, но сейчас тебе придется позволить своему дракону умереть. Глава 47 – Мама! – Жди! – Мама! – я громче вскрикиваю, а сердце разрывается оттого, что видит. Ричард из последних сил впечатывает своей магией камень в ладонь главы Альянса, не позволяет сбросить его, вынуждая и черные силы Мориса покидать тело. А глава уже на коленях, он разрывает противостояние из второй руки и упирается ею в пол. Вот уже и мой дракон опускается на плиты, но все еще мужественно держит голову высоко. Я зову его, но в ушах стоит гул, вихрь воздушной стихии оглушает, и я не понимаю, кричу я или шепчу. Мама крепко держит меня на месте, но я и сама понимаю, что вырвавшись, лишь нарушу процесс уничтожения камня, помешаю графу завершить свой план, а помочь все равно ничем не смогу. Камень Обличий, синий и прозрачный, расширяется от количества взрывной магической смеси обоих драконов, раскаляется, трещит, покрывается паутиной трещин и вот-вот разрушится в пыль. – Блэквуд, остановись! – все еще пытается достучаться до моего мужа Джон Морис, исхудавший на глазах, посеревший, превратившийся в жуткого старика, что душа от картины замирает. А граф, уставший и осунувшийся, но с прямым, уверенным взглядом, смотрит на меня и внезапно улыбается. – Ты самое прекрасное, что было в моей жизни, девочка моя, – хрипит дракон. – Я готов умирать вечность, если благодаря этому ты будешь в безопасности. Прости меня за молчание. И как только граф замолкает, он переводит взгляд на Джона Мориса, прикрывает глаза и выпускает из ладони еще больший и мощный поток испепеляющего огня. Глава Альянса начинает истошно кричать, его кисть превращается в обугленный отросток, камень принимается светиться изнутри, яркий свет вырывается через грани и полосы трещин, а когда обряд достигает своего апогея, все внезапно вспыхивает ослепляющим светом, и в барабанные перепонки врезается грохот взрыва вместе с криком Джона Мориса. Ощущение пустоты, слепоты, полной дезориентации. Медленно прихожу в себя, в ушах шумит тишина, мама обнимает меня, прикрывая еще одним слоем плотного воздуха, а я все пытаюсь найти глазами Ричарда, мужчину, который отдал жизнь за будущее моего рода, который положил несколько лет к моим ногам и жил только тем, чтобы привести нас всех к этому мгновению. Только сейчас мне становится все ясно. Нет, вопросов масса, но теперь я точно знаю, что мой муж не использовал меня в своих целях, а использовал себя и свое положение, чтобы сделать мою жизнь и жизнь моих будущих детей безопасной от Альянса. Подскакиваю на ноги, и как только свет рассеивается настолько, что я различаю силуэт любимого дракона, бросаюсь к своему дракону и с замиранием сердца опускаюсь перед ним на колени. – Мама, что я должна сделать? – кричу я, а сама вся содрогаюсь оттого, как же больно видеть бездыханным такого сильного и мужественного дракона, моего дракона, мужа, которого безумно люблю. – Почему же вы мне ничего не рассказали? Я бы знала, что делать! Знала заранее! – Ты успеешь, – подбегает мама, откидывает полы смокинга на груди графа, дергает рубашку, что пуговицы летят в стороны, и освобождает широкую мужскую грудь. – Положи ладони на область его сердца, Катерина! Клади, и как Ричард наполнил Камень Обличий своей магией, так и ты наполни его сердце своей, возрождающей. Выполняю то, что говорит мама без промедления. Кладу ладони и прикрываю глаза. Я не понимаю, как это работает, я не способна оживлять мертвых, но способна возвращать к жизни растения и точно знаю, как это делать. Всем телом ощущаю, как золотая, обжигающая лава магии струится по моим венам, набирает силу, вытягивает из центра истока каждую каплю и устремляется к ладоням. – Я не способна возрождать людей к жизни, – шепчу я вслух, и мама слышит. – Нет, ты возрождаешь не человека, Катерина, а дракона, существо, созданное природой, рожденного из ее лона и наделенного уникальной магией. Граф опустошил свой резервуар и не сможет жить пустым, драконы так не могут. Ты отдашь ему свою силу, всю, до остатка, ты станешь обычным человеком, дочь, а он снова задышит полной грудью. От услышанного в изумлении открываю глаза. Нет, у меня нет сомнений, что я отдам всю свою силу за вздох моего дракона, более того, магия уже поглощается его сущностью, но как такое возможно, для меня непонятно. – Это сработает только в вашем тандеме, Катерина, только от тебя к нему. Пусть он сам тебе все объяснит, ты все поймешь. Только он и Морис могли освободить наш род от предназначения быть хранительницами опасного артефакта, только ты, с магией возрождения и любовью в сердце можешь вернуть к жизни дракона испепеляющего огня. Больше слов не нужно, во мне все это есть. Я снова закрываю глаза, концентрируюсь на внутренней силе и усиливаю поток. Еще больше, чем я вливала в почерневшие поля, еще мощнее, чем когда пыталась возродить урожай льна. Я забираю каждую каплю из каждой клеточки своего тела и отдаю тому, кто без раздумий пожертвовал собой ради меня. Мне страшно, жутко страшно, что не успею, что не смогу, что ничего не выйдет. Слезы катятся по щекам и капают на оголенную грудь моего дракона, а я все вливаю и вливаю в него свою жизнь, не щадя теперь своей. Господи, помоги мне, дай столько сил, чтобы хватило на двоих. Ведь совсем неважно, как мы встретились, неважно при каких обстоятельствах стали мужем и женой, неважно, что все было спланировано далеко до моего с ним знакомства, что молчал про камень, что не сказал про маму, главное, чтобы Ричард вернулся ко мне, начал снова дышать, открыл глаза и улыбнулся своей покоряющей улыбкой. Только сейчас, отдавая ему всю себя, я каким-то внутренним индикатором чувствую его любовь, жертвенную, но такую искреннюю. Только настоящий мужчина, поистине покорившись женскому сердцу, может год за годом любить и молчать, любить и не сметь подойти, прикоснуться, заговорить. Только сильный и мужественный может не сорваться и не нарушить ход запланированных событий ради мгновения нежности или стремления обелить себя в глазах любимой. Я не представляю, чего стоило графу так стойко дойти до сегодняшнего дня, но точно теперь знаю, что когда любишь всей душой, готов на многое, и даже умереть. Мой резервуар пустеет, мама тоже остается без сил. Вихрь вокруг нас замедляется, воздух становится проницаемым, и я слышу, как за невидимой завесой раздаются команды: увести пленников в тюрьму. – Баронесса Астон, с внешней стороны опасности нет, – выкрикивает военачальник, и мама, кивнув и вымученно улыбнувшись, отпускает контроль и без сил ложиться на пол. – Не бойся, Катерина. Ты спрашиваешь, – шепчет мама и закрывает глаза. – Мама! – она дышит, но не отвечает, я испуганно перевожу взгляд на Ричарда, судорожно ловлю хоть малейшее колыхание его грудной клетки, но ничего не вижу. Я остаюсь одна. – Нет, Ричард, ну, давай же, дыши! – молю я, понимая, что моя сила стремительно заканчивается, как и я заканчиваюсь, и вот последняя капля вытекает из центра ладони и гаснет свет. Меня ведет, голова кружится, а перед глазами темнеет. Сознание уплывает, а может, я тоже умираю, не знаю. Знаю только одно, что мама ошиблась, у меня ничего не вышло, Ричард не дышит. Истощенная, опускаюсь на грудь моего дракона и закрываю глаза. Во мне больше нет магии возрождения, я больше не способна оживлять растения, но и жить без любимого я тоже не хочу. Сознание уносится в пустоту, в теплую, окутывающую тьму, и я позволяю себе раствориться в этом мраке, но внезапно кто-то прикасается к моей голове горячей ладонью, только я уже не в силах открыть глаза. Я отключаюсь. Глава 48 Открываю глаза и резко сажусь на постели. Что-то буквально выдергивает меня в реальность, а в том, что я вернулась в сознание, я понимаю сразу, потому, как жутко у меня заболело все тело. – М-м-м, – от тягучей ломки в мышцах я даже стону вслух и валюсь обратно на подушку. – Катерина, – слышу почти бесшумные шаги и голос мамы, а через несколько секунд вижу и ее обеспокоенное лицо. Мама присаживается рядом со мной на постель и взволнованно кладет ладонь на мою руку. – Здравствуй, мама. Значит, это не сон? – говорю тихо, а в глазах скапливаются слезы и спокойно скатываются по вискам. – Нет, моя девочка. Как ты себя чувствуешь? – Не знаю. Не очень, – и тут я вспоминаю, ради чего все это было, отчего моя боль в теле и ощущение пустоты в душе. – Ричард! Мама, у меня вышло? Скажи, вышло? Он живой? В панике сажусь на постели, но к горлу тут же подкатывает тошнота. – Тише, милая, все хорошо, с твоим мужем все в порядке. У тебя получилось, он жив и силен, как никогда прежде. Его источник в тандеме с твоей магией – теперь непобедимая сила. Словно камень с плеч, я оглядываюсь и понимаю, что нахожусь в своей комнате замке Блэквудов, то есть на территории графа. – Где он? Отдыхает? А ты? Я помню, ты потеряла сознание от истощения. – Катерина, ты спала четверо суток, – мама трогает меня за плечо, а для меня это так непривычно, так чуждо, но одновременно с этим внутри все ликует от счастья. – Ричард – сильный дракон, он восстановился сразу же и все взял под свой контроль. Я набиралась сил сутки, а за тебя мы сильно волновались. – Честно, мам, я и сейчас не могу поверить, что это ты передо мной сидишь. Столько лет я скучала по тебе, столько лет оплакивала… Я не знаю, как мне теперь быть. Я и правда, не знаю, как реагировать на маму. Хочется и броситься в ее объятия, и убежать подальше, чтобы никто не нашел, да взвыть раненой волчицей. Так болит все внутри. Мама, она почти не изменилась. Немного новых морщинок во внешних уголках глаз, немного седины, излишней худобы, но это и правда моя добрая и нежная мама. – Прости, доченька, что тебе пришлось все это пережить, но другого выхода не было. – Себастьян сказал, что готовился план по моему похищению, а затем Альянс собирался шантажировать тебя. – Они действительно перешли все границы, нужно было ставить точку, иначе бы они никогда не оставили наш род в покое. Катерина, – мама удобнее перехватывает мою руку и чуть сильнее сжимает. – Молю, прости. Прости меня и Ричарда. Это все было сделано для того, чтобы все карты сложились как нужно, и нам удалось уничтожить не только артефакт, но и сам Альянс. – Нам? – хмурюсь я этой формулировке. – Ты состоишь в Ордене Хранителей? – Да, конечно. И ты бы однажды вступила в его ряды. Орден веками охраняет женскую суть нашей семьи, поколениями оберегает от врагов, и они – наша невидимая стража. – И Ричард так говорил, что наблюдал за мной, но подходить не смел. – Да, Катерина, когда стали известны жестокие по отношению к тебе намерения Альянса, а каким образом они собирались воздействовать на меня через тебя, я даже озвучивать не хочу, встал вопрос, что нужно с этим, наконец, кончать. Ричард трое суток не спал, составлял десятки стратегий, наблюдал, незаметно пересекался с тобой, просчитывал твое поведение, силу магии... Знаешь, я думаю именно в это время, не зная сама, ты поселилась в его сердце. Потому что, когда оптимальная стратегия была выбрана, он запретил кому-либо приближаться к тебе, а твою безопасность и сопровождение через весь план, он полностью взял на себя. Я знаю этого парня давно, еще с малых лет и полностью ему доверяю, но он сильно изменился за то время, пока наблюдал за тобой, повзрослел и словно измучился. Ты много пережила, моя девочка, но только благодаря Ричарду Блэквуду ты вышла из этой войны с минимальными потерями. – Ты вернулась в мою жизнь, да, но я потеряла папу и магический дар. – Мы не знали, когда ты проснешься, поэтому, кроме меня, остальные подчищают за Альянсом, – мама внезапно встает, идет к дверям и выглядывает в коридор. – Пошлите за ним, Катерина очнулась. – Он здесь, баронесса, – слышу бас стражи. – Хорошо, тогда пусть принесут графине завтрак и позовут его сюда. – Слушаюсь. Кого мама попросила прийти? Ричарда? От этой мысли сердце тут же ускоряет ритм и становится жарко, а мама, словно ощущая мое волнение, отворяет окно. – Давай я помогу тебе подняться и одеться в домашнее платье. Поешь, и силы прибавятся. Не спорю, согласна с ее предложением, хотя у меня еще столько вопросов, а вот моральных сил на них и правда нет. Умываюсь, одеваюсь и сажусь за столик завтракать. На глаза попадается горшок с цветком, я мысленно тянусь к нему внутренней силой, но в ответ слышу лишь пустоту. – Доченька, ты привыкнешь, – мама прослеживает за моим взглядом и поджимает губы. – Поверь, милая, у тебя настолько сильный и надежный тыл, что тебе не нужна больше магия. – Что ты! – оживаю я. – Я не сожалею о том, что отдала Ричарду свой дар. Иметь силу спасти любимого и не сделать этого... Нет, я бы не пережила его смерть. Господи, как все сложно! Подскакиваю с пуфика и не знаю, куда себя деть. Я так запуталась, что с ума сойти можно. Я безумно счастлива, что мама жива, но ее отсутствие в течение семи лет оставили во мне какую-то зияющую дыру. Я невероятно сильно жажду увидеть моего дракона, живого, наполненного силой, и сказать спасибо, но в то же время с его молчанием на протяжении такого количества времени мне согласиться трудно. Ощущение, что мною поиграли, хотя я отдаю себе отчет в том, что намерения и цель действительно были благими. – Почему вы ничего мне не рассказали? – резко разворачиваюсь к маме. – Почему вынудили пережить столько всего? Да, я понимаю, что все было под контролем и в крайнем случае рядом со мной всегда оказывался тот, кто не позволял случиться худшему, как, например, капитан стражи, который подсел в карету ко мне и Себастьяну или девушки в тюрьме. Но не проще было бы ввести меня в курс дела и сделать союзником? Мама снова поджимает губы, встает и подходит ко мне. – Ты слишком искренняя в своих эмоциях, Катерина. И я понимаю твое негодование и прекрасно понимаю то, что ты злишься на меня и Ричарда, но знай ты, что я жива и все игра, смогла бы не выдать себя? Только благодаря тому, что ты ничего не знала, нам удалось вывести на чистую воду Альянс, потому что в этом случае ты показывала настоящие эмоции. Морис мертв, Себастьян, как и десятки членов Альянса в тюрьме. Стража частично разбежалась, частично тоже закрыта в подземелье, и все они ждут суда. – Знаю я этот суд. – Судью тоже сменили. Ричард сейчас занимается именно тем, чтобы ни один причастный к Альянсу не вышел на свободу. А сотворили они много ужасного. – И в чем провинились все эти люди еще, кроме того, что жили идеей присвоить Камень Обличий и проникнуть к власти короля? – Это очень жестокие люди, Катерина... Но мама не успевает договорить, в дверь стучат, а когда она медленно открывается, и мама кивает пришедшему, я вся сжимаюсь, потому что сейчас увижусь с ним, с моим драконом, живым и любимым, но одновременно с этим таким незнакомым для меня. Отворачиваюсь к окну, а когда ощущаю спиной человеческое тепло, набираюсь смелости и разворачиваюсь. Вот только вижу перед собой не Ричарда, а того, кого никогда больше не думала увидеть. – Папа? Глава 49 Я моментально оказываюсь в объятиях отца. Он просто сгребает меня в свои объятия и так сильно прижимает к груди, что не вырваться. Но я и не хочу. – Господи, папа! – бормочу я и не пойму, что испытываю. – И ты жив! Я так счастлива тебя видеть, но мне, кажется, я начинаю сходить с ума. – Здравствуй, доченька, – целует отец меня в макушку. – Это благодаря Блэквуду. Он все устроил, буквально вырвал меня из лап тюремных лекарей и спас. Они бы не оставили меня в живых, невыгодно было, а граф поднял на ноги, но сначала инсценировал мою смерть. Прижимаюсь сильнее к отцу, и слезы облегчения скатываются по щекам. Почему-то именно сейчас я испытываю благоговейное ощущение, что все на своих местах и все действительно закончилось. Только не для меня и Ричарда, но сейчас я не хочу об этом думать. Я действительно искренне расслабляюсь в объятиях отца, больше нет обид и разочарований, ощущения, что он меня предал, отказался от меня, бросил. Даже без слов понятно, что все было спланировано, просчитано и приведено в действие. Я задаю только один вопрос: – Ты тоже состоишь в Ордене Хранителей? Знал, что мама жива? – Нет, Катерина, – отстраненный и холодный раньше, сейчас папа заботливо и успокаивающе гладит меня по голове. – Я ничего не знал, как и ты, все это время был в неведении насчет Летиции. Папа поворачивает голову в сторону мамы и с какой-то непривычной мне нежностью смотрит на женщину, которую несколько лет считал мертвой. – И ты не злишься? – спрашиваю я. – Ты знаешь, дочь, я в том возрасте, когда люди уже ценят то, что имеют и впадают в вечную печаль, если теряют. Мне так плохо и трудно было без моей баронессы, что стало совсем неважно, что ее от меня скрывали столько лет. Да, я сразу не поверил своим глазам, мне долго объясняли причины и что, вообще, происходит, но потом я испытал такое счастье, что единственная любовь моей жизни вернулась ко мне, и все остальное стало неважным. Пусть лучше так, чем без нее. Ощущаю на плечах еще одни руки. Это мама присоединилась к нашим объятиям. – Я всегда была рядом с вами. Верный Лакрей благородно отдал мне свой облик, а сам все эти годы живет в прекрасном месте, в маленьком домике с огородом и ждет, когда настанет его час икс. Я не могла называть тебя доченькой, Катерина, не могла обнимать, целовать, но всегда была рядом и помогала, как могла. Так и о своем Леонардо заботилась. – Это все нужно переосмыслить. Очень много информации, – ослабевшим голосом говорю я, потому что накатывает недомогание и возвращается боль в теле. – Ты все еще слаба, моя девочка, – мама видит мое побледневшее лицо и начинает беспокоиться. – Хватит на сегодня. Приляг, тебе нужно отдохнуть. Не сопротивляюсь, мне действительно внезапно плохо, поэтому я укладываюсь в постель, отец ласково гладит меня по голове и уходит, а мама подает воды, целует в лоб и улыбается. – Как же я счастлива, Катерина, что все закончилось, и мы снова все вместе. Я с нетерпением ждала этого дня. – Я тоже, мама. Очень счастлива. – Отдыхай. За твоим мужем уже послали, к моменту, как ты проснешься, он будет уже в замке. – Я рада, что он жив, – прикрываю глаза и борюсь с эмоции, которые тут же вспыхивают при упоминании Ричарда. – Но я испытываю... обиду. – Я уверена, Катерина, у тебя хватит сил и мудрости выслушать его и действительно понять его мотивы. Просто знай, что он никогда не замышлял по отношению к тебе гнусного, и все, что он делал, было из любви к тебе. Мама уходит, а я тут же засыпаю, а когда снова открываю глаза за окном темно, в комнате зажжено несколько свечей, а в углу, в кресле сидит моя верная Петра. – Петра, как же я рада тебя видеть, – говорю тихо, но помощница слышит меня, тут же вскакивает и подбегает ко мне. – Леди Катерина, вы очнулись. Я молилась о вас в часовне все четыре дня, и сегодня провела там в мольбах и просьбах к Господу за ваше здоровье. Девушка опускается перед кроватью на пол, и я вижу по слезам на ее щеках, насколько она искренна. – Петра, прошу, поднимись, присядь на кровать. Все хорошо. Теперь все хорошо. Я и сама ощущаю себя уже бодрее. Мы немного сидим вот так и разговариваем, а потом я смиряюсь с тем, что нужно поговорить еще с одним человеком и откладывать разговор – только делать себе больнее. – Петра, где мои родители? – Барон уехал на свои земли, наводить порядки. Баронесса отдыхает в гостевом крыле. Она отказалась оставлять вас, пока не убедится, что вы в полном порядке. – Понятно. А... – Граф внизу, в гостиной, уже несколько часов сидит, не двигается с места, ожидает вашего пробуждения. – Ну, что же ты, Петра, – подскакиваю я с кровати, а затем растерянно останавливаюсь посреди комнаты. – Нужно было разбудить меня как-то. – Граф строго настрого запретил кому-либо нарушать ваш покой. Я и не смела, леди. Привожу себя в порядок, перед зеркалом поправляю платье, умываю лицо, расчесываю волосы. Очень волнуюсь, но разговор откладывать не стоит. – Петра, не сопровождай меня, я сама. Сердце колотится, как сумасшедшее, хотя я иду к своему мужу, к графу Блэквуду, Ричарду, моему дракону, а впечатление, словно сейчас будет решаться моя судьба. И она будет, потому что я приняла решение и теперь сильно волнуюсь. Застываю в дверном проеме и не могу отвести глаз от серьезного, точечного, немного жесткого и напряженного профиля. Ричард сидит в кресле, в одной руке какой-то документ, другой он подпирает подбородок, а сам задумчиво смотрит на танцующие языки пламени в камине напротив. Тут же память подкидывает событие нескольких дней назад, когда мы ужинаем вдвоем в этой комнате, а затем Ричард, не будучи еще моим мужем, целует меня. Целует, а я растворяюсь в этой его ласке. Как давно это было, но на самом деле совсем вот недавно. Я смотрела на моего дракона с опасением, затем потихоньку расслаблялась, начинала доверять, понимала, что многое мне не говорит, но верила, что не обидит. Он и сейчас для меня такой: надежный, незримо заботливый. Ричард не романтик, но я действительно чувствую, что он любит меня и мои интересы всегда ставит впереди своих. Теперь я вижу картину цельной, словно немного отошла назад и посмотрела на нас со стороны. Вот только что-то надломилось во мне в день бала, что-то застряло в сердце, и я не могу это вытащить. Он чувствует меня своей сущностью и внезапно оборачивается. Его взгляд всегда действует на меня покоряюще, я начинаю трепетать, волноваться, испытывать в теле непривычные еще ощущения. И сейчас не исключение. Ричард откладывает бумаги, держит меня взглядом, встает и в мгновение оказывается рядом. – Девочка моя, – хрипит он, притягивает меня к себе, бегло ощупывает взглядом, словно давно не видел и сейчас вспоминает каждую черточку, зарывается пальцами мне в распущенные волосы и целует, страстно впивается губами в мои губы, буквально поглощая меня. Мгновенно растворяюсь в его вкусе, сама льну, тянусь, прижимаюсь, а Ричард будто бы с ума сходит, не может насладиться невинной близостью, пьет меня, забирает все мои мысли о нем, в ответ отдает свою силу, наполняет энергией, и я поистине испытываю блаженное счастье в этот момент, если бы не одно «но». Я все еще не знаю своего дракона, не знаю его мыслей, намерений, каким он видит наше будущее, собирается ли меня посвящать в свои планы или я снова буду узнавать все последней, оказываясь в центре событий выстроенной им стратегии. Мой муж никогда меня не обманывал и всегда отвечал на мои вопросы. Проблема лишь в том, что я банально не знаю, какие вопросы правильно задать сейчас. Отрываемся друг от друга и первое, что я вижу, как сияют огнем глаза моего дракона. Он любит меня. – Я хочу сказать тебе спасибо, – говорю это, а сама не сдерживаюсь и нежно прохожусь подушечками пальцев по гладковыбритому лицу графа. – Ты обещал мне невозможное: вернуть маму, и сделал это. Ты вернул мне ее, спас от Альянса отца, уничтожил Камень Обличий, освободил меня и мой род по женской линии от преследований и страха. Ты вернул мне семью, моих родителей, спокойную жизнь. Как и обещал. Спасибо тебе. – Катерина, не нужно меня благодарить. Все, что мне всегда от тебя нужно было, это твоя улыбка, счастливые глаза и вот этот вот взгляд, полный любви. Я готов отвоевать для тебя все земли королевства, если ты всегда будешь на меня так смотреть. – Земли? – Да, все эти дни я добивался того, чтобы твоей семье официально, по праву вернули земли Астон. Я, как твой муж свидетельствовал о том, что свою невинность ты подарила именно мне, а причастие Айзенберга к Альянсу не оставило сомнений, что он лгал. В общем, с тебя сняли все обвинения, уничтожили записи и официально вернули твоему отцу все территории и замок. От этой новости у меня наворачиваются слезы. Видимо, поэтому отец так быстро отбыл домой, нужно снова наводить порядки и возрождать урожай и лен. – Я благодарна тебе и за это, Ричард, за то, что ты истинный мужчина, что всегда сдерживаешь свои обещания, а я обещаю тебе со своей стороны, что всегда буду смотреть на тебя взглядом, полным любви. Я люблю тебя, граф Блэквуд, всей своей наивной, девичьей душой. – Почему же мне слышится «но»? – напрягается мой дракон. – Потому что оно есть. Однажды ты обещал, что, когда все закончится, ты дашь мне выбор: остаться или уйти. – Я помню, – челюсть графа сжимается, и на висках вздуваются желваки. – И что ты выбираешь? – Тебе придется отпустить меня. Глава 50 *Ричард* Как же долго я ждал этого дня, ждал и страшился, что та, с мыслями о которой я жил уже три года, не сможет простить меня за мое молчание, не сможет принять свое негласное участие в моем плане, но... Я понимал это и был к этому готов. Смотрю в голубые глаза моей девочки, моей нежной и хрупкой графини и мгновение превращается в вечность. Так бы и стоял, удерживая желанную женщину в своих объятиях, но знаю, с ней так нельзя, с ней это не сработает. Катерина доверчива, да, эмоциональная и чувственная, но я не хочу довольствоваться ее порывами, я хочу всю ее себе: мысли, желания, телесный отклик, хочу ее душу, сердце, чтобы если улыбка, то только мне, если нежный взгляд, то направленный только на меня. Убью за нее, мир переверну, все водоемы высушу, лишь бы она была счастлива и в безопасности. Она обижена на меня, я это понимаю, отдаю себе отчет, не наивный мальчик, чтобы полагать, что девочка не увидит в моих поступках изначального меркантильного интереса. Отпускаю Катерину. Не хочу, но выпускаю ее из рук, отхожу на несколько шагов назад и вижу, что ее терзают противоречия. Разочарование в глазах, что отступил, и одновременно с этим выдох облегчения. Знаю, моя хорошая, это трудно, решения принимать трудно. Просто ты еще не знаешь, что я не отступлю от тебя далеко, не отпущу, уже нет. Ты моя, и я жизнь положу к твоим ногам, но ты примешь меня всего. – Я не думал, что изначальные мои решения приведут меня к тебе. Была миссия, была цель, расчет, план, я следовал своей стратегии и не сразу понял, что проникся тобой, Катерина, не сразу догадался, что больше не могу от тебя оторваться, не могу отпустить тебя из поля своего зрения. Твоя мать была хранительницей камня, ты ее наследницей. Когда Альянс задумал против тебя мерзкое, мы предупредили Летицию, я разработал стратегию, твоя мать согласилась, что это долговременный план, эмоционально трудный для нее и ее семьи, но все же лучшее решение. Она умерла, это не сложно было сделать, Альянс наложил на ваши земли мор и принялся ждать, как и Орден, твоего совершеннолетия. Я выиграл время для тебя, Катерина. Да без матери, без достатка, но ты была жива и не искалечена, как женщина. В восемнадцать, когда в тебе проснулась магия возрождения земли, я принялся наблюдать за тобой, как и люди Альянса. Наверно тогда или чуть позже, я понял, что сам погибну, но ты будешь жить, так сильно я покорился тебе и твоей силе духа. Не ведая, что твои земли под магией, ты день за днем упрямо пыталась возродить их, занималась замком, поддерживала отца, который все больше уходил в себя и становился холодным к своей дочери. Ты была сильной и одновременно такой ранимой в своей печали, что я даже начал корить себя за свой план и за то, что так сильно изменил твою жизнь, забрав мать. – Но, видимо, другого пути не было, – тихо говорит моя девочка, а я смотрю на огонь в камине, и так тяжело в груди становится за ее искалеченное детство. – Джон Морис был жестоким главой, беспринципным, идущим по головам. Альянс похищал людей, преимущественно девушек, продавал их в рабство за пределы Аквилона, в гаремы, бордели, просто прислужницами в дома знати. Младенцы отдавались бездетным богачам, уничтожались целые семьи, чтобы Альянс мог взять свое, и при этом не осталось свидетелей. Они покровительствовали преступникам: ворам, убийцам, наемникам. Это теневая сторона нашего королевства, Катерина, и я вознамерился раз и навсегда уничтожить эту организацию. – За мой счет? – Можно и так сказать. Я увидел не только способ спасти твою жизнь, не только исполнить возложенную на Орден миссию сохранить твой род, как хранителей Камня Обличия, но и способ уничтожить артефакт, который является не только уникальной вещью во все времена, но и магическим преткновением истинного людского зла. – Ты хотел уничтожить камень силами нашего ребенка? – Да, я знаю об этом пророчестве, но прошу, девочка, не делай из меня монстра. Я не знал, что полюблю тебя, – говорю эти слова, а сердце железными оковами сжимается. – Не знал, но и без этого, я никогда бы не поступил с тобой так. Я начал искать способ уничтожить камень другим способом, рыл архивы, отсылал гонцов во все концы света, заглядывал в подземелье и все-таки нашел способ освободить тебя от этой ноши. – Ценой своей жизни, – выдыхает Катерина. – Да. И я был совсем не против. – Ты же не знал, спасу ли я тебя. Смогу ли. Захочу. – Не знал. Но мне это было и неважно. Ты не понимаешь, Катерина. Я знаю тебя дольше, чем ты меня, я люблю тебя дольше, чем ты меня, я вижу картину яснее, чем ты. Просто я вступил в эту игру раньше и к тому же просчитал ее окончание. – Нужно было рассказать мне все, Ричард, я бы поняла, помогла. Когда Себастьян похищал меня во дворце, когда вынуждал, через шантаж подчиниться ему, я же боялась, искала тебя, молила, чтобы ты спас меня, пришел и вырвал из цепких рук виконта. А потом оказалось, что твои люди следили за мной, что все было под твоим контролем. Я чувствую себя использованной, понимаешь? – Я не мог рассказать, Катерина, это было небезопасно. Мы все давно в этой игре, и вводить новых, значит рисковать всеми. Я обещал, что не дам тебя в обиду и всегда держал слово. Во дворце под видом гостей везде были мои люди, когда виконт Айзенберг разговаривал с тобой в спальне, ты тоже не была одна, за стеной в проходе находился мой человек, но ты сильная девочка и справилась сама. И твою новую, пробужденную магию я сейчас ощущаю в своих жилах. Мне нужно было вывести Джона Мориса из его убежища, необходимо было его привести на поле боя, иначе, добровольно, глава никогда бы не скрестил со мной свою силу и не отдал бы черного дракона для уничтожения камня. Не сдерживаюсь, не могу позволить себе отпустить ее и перед этим не прижать, не почувствовать свою нежную девочку в руках. Отпустить, чтобы потом вернуть. Иначе не получится. Стираю между нами расстояние, опускаюсь на одно колено на пол и прижимаюсь губами к животу своей жены, своей любимой девочки, жизнь которой для меня бесценна. – Просто знай, я всегда действовал только ради тебя и твоего рода, хотел, наконец, уничтожить камень, чтобы он больше не принес никому вреда, чтобы Альянс перестал висеть черной грозой над твоей жизнью. Над твоей и нашей дочери. Все, что я делал, было только ради моих девочек. – Ричард! – восклицает Катерина, взбудораженная моими словами, а мне так хорошо сейчас, как никогда раньше. – И еще, спасибо тебе за силу, за твою магию, которая теперь течет в моих жилах, – говорю искренне, но больше для того, чтобы отвлечь Катерину от предыдущих, нечаянных слов. – Ты человек, но ценнее тебя нет женщины на свете. Клянусь, стоя перед тобой на одном колене, ты не узнаешь, что значит жить без магии, просто потому, что в твоей жизни не будет и дня, не возникнет ни одной ситуации, когда она тебе понадобится. – Ричард, не клянись в том, что тебе не подвластно. Ты обещал отпустить меня, и я хочу воспользоваться этим твоим словом. Я все понимаю и принимаю каждое твое слово, но мне нужно время, нужно побыть без тебя, чтобы смириться с тем, что семь лет моей жизни были твоим планом, что за каждым моим шагом следили, что кто-то решал, плакать мне или смеяться. Все на благо, все ради цели, да, но это была моя жизнь и мне нужно поменять отношение ко всему, а пока я в смятении. Я безумно люблю тебя, и в то же время между нами какая-то бесконечная пропасть. – Я закопаю эту пропасть, Катерина. Я отпускаю тебя, девочка моя, но, как я и сказал, ты никогда не узнаешь нужды в ипостаси человека. Глава 51 Утро выдалось серым и влажным, таким, каким и должно быть утро, когда уезжаешь. Ричард принял мой выбор и отпустил, а когда на следующий день Петра передала мне бумаги, в которых графиня Катерина Блэквуд является собственницей небольшого поместья и земель вокруг него, я еще раз убедилась, что граф – человек слова. «Когда все закончится, я дам тебе выбор. Если захочешь, я отпущу тебя, обеспечу землями, назначу содержание и отпущу». Оттягивать отъезд я не стала, чтобы не причинять боль ни себе, ни моему дракону, которого впрочем за целый день и вечер я больше не увидела, а вот мама согласилась с тем, что мне нужно немного побыть одной, и крепко обняла на прощание. – Все будет хорошо, доченька. И у тебя, и графа. Вам просто немного нужно времени. Я спокойна за тебя, потому что знаю: ты в надежных руках. Я не прощаюсь с замком, не смотрю на окна, за которыми, возможно, стоит Ричард и смотрит вслед, не оборачиваюсь, когда карета трогается с места и колеса начинают отсчитывать по брусчатке первые шаги моей свободы. Я сижу прямо, руки сложены на коленях, взгляд устремлен вперед, туда, где дорога ныряет под арку старых лип и исчезает в утреннем тумане. Только когда замок скрывается из виду, позволяю себе выдохнуть. Долго, медленно, до самого дна. Мне не должно быть так больно, когда уезжаешь по собственной воле. Мне не должно быть так пусто в груди, когда сама же и попросила об этом. Но сердце, глупый, упрямый орган, не желает слушаться доводов рассудка. Оно ноет тупой, протяжной болью, как ноет старая рана на перемену погоды, и я сжимаю пальцы чуть крепче, чтобы не думать о том, как Ричард стоял передо мной на колене и прижимался губами к моему животу, давая мне клятву. Я люблю его. Это самое странное и самое невыносимое, знать это отчетливо и все равно уезжать. Но мне нужно время, мне нужно научиться спокойно воспринимать мысль, что семь лет моей жизни были чужим планом, что каждый мой страх, каждая моя слеза, каждый момент, когда я думала, что одна, все это было просчитано, учтено, вписано в чью-то стратегию. Пусть даже ради моего же блага. Пусть даже с любовью. Это все равно моя жизнь, и мне нужно снова стать в ней хозяйкой. «Тихие леса» оправдывают свое название. Чем дальше карета уходит от столичного тракта, тем гуще становятся деревья по обеим сторонам дороги, тем тише мир вокруг. Здесь нет грохота города, нет голосов придворных, нет взглядов, которые умеют читать тебя насквозь. Есть только шум колес, мерное покачивание, серое небо в просветах между кронами и запах мокрой хвои, который просачивается даже сквозь задернутую занавеску. Я приоткрываю ее и смотрю. Лес живет своей тихой, неспешной жизнью: мох на камнях у дороги, тонкие струйки воды, стекающие по коре, птица, сорвавшаяся с ветки при звуке копыт. Все здесь медленное, основательное, равнодушное к людским делам, и от этого равнодушия мне почему-то становится легче. Деревня «Холмы» появляется неожиданно. Несколько домов, кузница, колодец на площади, огороды, укрытые на зиму соломой. Люди смотрят на карету с любопытством, но без заискивания. Здесь не знают, кто я такая или делают вид, что не знают. И то и другое меня устраивает одинаково. Поместье стоит чуть в стороне от деревни, за невысокой каменной оградой, которую скрывает густой кустарник. Небольшой двухэтажный дом из темного камня, черепичная крыша, три окна со ставнями, крыльцо с двумя ступенями. Никакой помпезности, никакого желания произвести впечатление. Просто дом. Добротный, тихий, настоящий. Карета останавливается. Двое слуг уже вышли навстречу. Две молодые девушки в простых платьях, с аккуратно убранными волосами, и конюх, пожилой мужчина с добродушным лицом, который принимает лошадей с привычной для него ловкостью. Девушки кланяются сдержанно, без придворного излишества, и я замечаю, что мне это приятно. – Добро пожаловать, миледи, – говорит та, что постарше. – Комнаты готовы, обед на кухни. – Спасибо, – отвечаю я, и голос мой звучит немного непривычно, тихо, без того напряжения, которое я таскала в себе последние недели. Захожу в дом. Внутри пахнет деревом и сухими травами, которые кто-то догадался развесить у входа. Низкие потолки, теплые половицы, небольшой холл, из которого можно пройти в гостиную, где уже горит камин. Все скромно, все на своем месте, и я чувствую себя на своем месте. Я обхожу гостиную медленно, касаясь пальцами спинки кресла, подоконника, шершавого камня у очага. Мое. Это слово возникает само собой, неожиданно и как-то испуганно. Мое не потому, что чьи-то земли, не потому, что подарок, не потому, что часть чужого плана, просто мое место, мое пространство. Здесь я буду дышать так, как хочу, думать столько, сколько нужно, и никто не будет смотреть на меня с той пронзительной внимательностью, от которой некуда деться. Тоска и умиротворение живут во мне одновременно, не мешая друг другу, как два соседа, которые научились не ссориться. Я скучаю по Ричарду уже сейчас, уже здесь, впервые же минуты. Скучаю по его голосу, по тому, как он умеет заполнять комнату одним только присутствием. Но под этой тоской тихая, твердая уверенность: я правильно сделала, что приехала. Мне нужно это. Нам нужно это. Я подхожу к окну, выходящему на задний двор, просто чтобы посмотреть на сад и слышу звук. Глухой, ритмичный, отчетливый. Топор. Останавливаюсь. Слушаю. Раз, другой, третий удар, спокойный, размеренный, без спешки и без лишних движений. Я чуть раздвигаю занавеску и смотрю в окно. На заднем дворе, у невысокого пня стоит мужчина в простой рубашке, без камзола, без перчаток, рукава закатаны. Над двором висит мелкий осенний дождь, не ливень, просто серая влажная взвесь, которая оседает на плечах и волосах. Он не обращает на нее внимания, берет полено, ставит, бьет, точно, без замаха, одним движением. Щепки разлетаются в стороны. Я знаю этот силуэт. Знаю разворот плеч, постановку ног, то, как он чуть наклоняет голову. Ричард. Граф Блэквуд стоит на заднем дворе моего поместья в мокрой рубашке и колет дрова. Я опускаю занавеску. Несколько секунд просто стою и не знаю, смеяться мне или сердиться. Потом что-то теплое, тихое, почти нежное поднимается откуда-то из-под ребер и расплывается по груди. Я прижимаю ладонь к губам, чтобы не улыбнуться слишком широко, как будто он может это видеть. Хитрый, невыносимый, расчетливый, мой дракон. Отпустил, сдержал слово, но сам приехал первым, вписал себя в это место раньше, чем я успела объявить его своим. Стоит под дождем, колет дрова, как будто он здесь просто живет. Как будто так и надо. Как будто ничего не произошло. Я отхожу от окна, сажусь в кресло у камина и смотрю на огонь. Сердце уже не болит так, как болело в карете. Он не ведет себя как муж. Это первое, что я замечаю, и это сбивает меня с толку сильнее всего остального. Ричард живет в поместье так, словно он здесь работник. Хороший, умелый, молчаливый работник, который знает свое дело и не лезет туда, куда не звали. Починил скрипящую ставню на второй день, просто взял инструменты и починил, не сообщая об этом, не ожидая благодарности. Помог конюху перенести тяжелые мешки с зерном. Наколол дров столько, что хватит до весны. Однажды утром я вышла на кухню и обнаружила, что он уже разжег очаг и ушел, не дождавшись, пока я его замечу. Он не смотрит на меня так, как смотрел в замке. Нет в его взгляде той всепоглощающей, собственнической нежности, которая меня будоражила. Смотрит просто, как мужчина, который без каких-либо условностей заботится о женщине. Спрашивает за ужином, не дует ли из окна в моей комнате, предлагает помочь, если несу что-то тяжелое, не настаивает, если отказываю. Мой дракон просто рядом, просто помогает, как и обещал, избавляет меня от нужды. Ричард не заводит старые разговоры, не напоминает о пережитом, ничего не объясняет, не спрашивает, когда же я вернусь к нему, как жена. Он просто рядом, создает для меня комфорт и ждет. И это невыносимо по-своему. Потому что я вижу, что он делает, я чувствую это так же ясно, как и свою любовь к нему. Он начинает сначала. Не граф Блэквуд, не муж, не глава Ордена с семилетним планом, он просто Ричард, который живет рядом и хочет, чтобы я сама, без принуждения и без долга, открыла для него свое сердце и впустила до конца своих дней. И это работает. Боже, как это работает. Я ловлю себя на том, что начинаю замечать его по-другому. Не так, как замечала в замке, не сквозь призму обиды и восхищения одновременно. По-другому. Замечаю, как он смеется, редко, коротко, но по-настоящему. Замечаю, что он умеет молчать так, что тишина рядом с ним не давит, а успокаивает. Замечаю его руки, большие, привычные к работе и думаю о том, что никогда не видела этих рук в деле. Дни идут один за другим, похожие и непохожие. Утром туман над садом, днем короткие прогулки, которые становятся длиннее, вечером ужин, камин, негромкий разговор о простых вещах: о погоде, о том, что завтра надо бы починить забор, о том, как называется трава, которая растет у забора. Я начинаю дышать, по-настоящему, глубоко, впервые за очень долгое время. Зима приходит неожиданно. Еще вчера был просто холодный осенний вечер, а сегодня за окном вьюга, злая, белая, настоящая. Снег бьет в стекла горстями, ветер воет в трубе, и весь мир за окном превращается в белый шум. В доме тепло, на столе у камина ужин: хлеб, суп, мясо, крупа с маслом, кувшин с вином, которое Ричард принес из деревни три дня назад, и которое оказалось неожиданно хорошим. Мы сидим друг напротив друга, огонь в камине отбрасывает рыжие блики на стены, я смотрю на свои руки, сложенные на столе и пытаюсь унять их дрожь. Уже несколько дней я ношу это понимание в себе, верчу его так и этак, привыкаю к нему, примеряю, и все равно каждый раз, когда оно поднимается на поверхность, у меня перехватывает дыхание. Не от страха, нет, от волнения, которое трудно преодолеть, выразить словами, которым очень хочется поделиться, и сегодня я решаю разделить эту новость с моим драконом. Мы заканчиваем ужинать, и я, наконец, решаюсь. – Ричард, – зову я. Он поднимает взгляд, а я делаю глубокий вдох. – Я беременна, – говорю тихо, будто бы боюсь спугнуть это невероятное и волшебное мгновение. Тишина. Вьюга бьет в окно, огонь трещит, а где-то в глубине дома скрипит половица, наверное, просто оседает дерево от мороза. Я смотрю на своего дракона и вижу, как меняется его лицо. Не резко, не драматично, а медленно, сначала совсем тихо, почти неуловимо что-то теплеет в глазах, и расширяются зрачки, потом выдох, который он, кажется, задержал с самого начала, как только я назвал его имя. И вот он опускает взгляд на мои руки, сложенные на столе, и молчит еще секунду. Встает, обходит стол, я вижу, как нервно дергается его кадык, как вздувается венка на лбу, а он опускается передо мной на одно колено, как тогда в замке, берет мои руки в свои и зарывается в мои ладони своим лицом. Укрывается ими, прячет внезапно показавшуюся передо мной слабость. Не говорит ничего, просто держит мои пальцы в своих, просто дышит, целует руки. И я понимаю, что не нужно больше никаких слов, ни извинений, ни клятв, ни объяснений. Есть только этот вечер, эта вьюга за окном, этот огонь, эти руки, и мой дракон, который любит меня всем своим существом. – Помнишь, тогда на площади, ради спасения своей жизни ты вынуждена была выйти за меня замуж? – Ричард поднимает голову и заглядывает мне в лицо своими темными и в тоже время сияющими от счастья глазами. – Помню, – шепчу я в ответ. – Конечно, помню. – Помнишь, я сказал тебе тогда, что настанет день, когда я сделаю тебе предложение по-настоящему? – И это помню. Ричард подносит мои ладони к губам и снова, жадно целует. – Девочка моя, проведи черту между прошлым и этим моментом. Я люблю тебя всей своей драконьей душой, я уже два месяца люблю нашу дочь, к сердечку которой прислушиваюсь каждый раз, когда засыпаю. Здесь, в поместье я был для тебя самым настоящим, таким, которого никто не знает, никогда не видел, кроме тебя. Я могу быть сложным, холодным, в ярости, но это никогда не затронет тебя. Ты моя жизнь, Катерина. Вы моя жизнь. Выходи за меня замуж. Еще раз. Не потому, что вынуждена, а потому что хочешь, любишь и не можешь по-другому. Все же одна, одинокая и непослушная слеза катится по моей щеке, но я улыбаюсь. Конечно, улыбаюсь. Наклоняюсь ближе к моему дракону и шепчу ему в губы. – Ну, куда я от тебя денусь? Я же безумно люблю тебя, Ричард. Мне больше никто не нужен. Эпилог – Я не хочу возвращаться, – говорю тихо, почти себе, почти в чашку с отваром, которую держу в руках, но Ричард слышит. Он всегда меня слышит. Февральское утро за окном белая и тихая зима. Снег лежит ровно, нетронуто, как будто мир еще не проснулся и не решил, что сегодня будет делать. Я сижу у камина, ноги укутаны пледом, живот уже заметный, округлый, а внутри едва уловимое движение. Ричард опускается рядом на подлокотник кресла. Тепло от него идет сразу, привычное, надежное. – Не хочу в столицу, – говорю я, наконец, поднимая взгляд. – Всю беременность хочу здесь. В Тихих лесах. Он смотрит на меня. Долго. Потом убирает прядь с моего лица, медленно, бережно, как будто оттягивает момент ответа и переключает внимание на нежность. – Хорошо, – внезапно для меня произносит Ричард. Я прищуриваюсь. – Вот так сразу? – Вот так сразу. – Ричард. Я знаю, что у тебя дела, обязательства, Орден, столица, тысяча причин, почему это неудобно. – Катерина, – мой дракон перебивает меня мягко, без нажима и берет мою руку в свои две, накрывая в покровительственном жесте. – Посмотри на меня. Смотрю. – Ты и она, – говорит он тихо, и взгляд его на секунду опускается на мой живот, – вы важнее всего остального. Дела подождут. Столица подождет. Орден справится без меня. – А ставни? – спрашиваю я, и голос у меня уже не такой серьезный. – Ставни тоже подождут? Он усмехается. Та самая редкая, настоящая усмешка и только для меня. – Ставни я починю сегодня же, чтобы не ждали. Я смеюсь легко и радостно, Ричард притягивает меня к себе, и я прижимаюсь щекой к его плечу. Мы просто сидим так у камина, пока февраль рисует узоры на стеклах, а внутри меня тихо живет наша девочка. – Спасибо, – говорю я в его плечо. Он целует меня в макушку. – Это я тебя благодарю, – говорит он тихо. – За каждый день здесь. За то, что ты рядом. Я крепче сжимаю его руку и больше ничего не говорю. Некоторые вещи лучше просто чувствовать. Он остается, отправляет в столицу письма, решает дела через гонцов, принимает людей, но не уезжает. Тихие леса становятся его домом так же, как стали моим, и я вижу, что ему здесь хорошо. Настоящий Ричард, не граф, не глава Ордена, не человек с планом на семь лет вперед, живет именно здесь, в этом небольшом доме, где по утрам пахнет хлебом, а вечером хвоей и дымом. Он заботится обо мне так, что я даже не всегда это замечаю. Просто однажды обнаруживаешь, что у тебя всегда теплые ноги, потому что у кресла оказывается подставка, накрытая пледом, что травяной чай стоит на столе ровно в то время, когда ты о нем думаешь, что когда тебе трудно спать, тесно, нервно, в соседней комнате тихо горит свет не потому, что Ричард уходит, чтобы отдохнуть в тишине, а чтобы мне было комфортно, и он не спит до тех пор, пока не успокоюсь я. По мере того как живот округляется, он становится нежнее и внимательнее одновременно, если такое, вообще, возможно. Подает руку на лестнице так естественно, что я принимаю ее, не думая, садится рядом по вечерам, читает вслух, у него хороший голос, низкий, ровный, и я засыпаю под этот голос, и это лучший сон в моей жизни. Однажды ночью я проснулась оттого, что он сидит у края кровати и смотрит на меня. – Ричард? – Спи, – говорит он тихо. – Ты чего не спишь? Пауза. Короткая и с улыбкой на его губах. – Слушаю ее, – говорит он, наконец, а в голосе столько умиления, что у меня перехватывает горло. – Сердечко. Я смотрю на него в темноте и понимаю, что он говорит серьезно. Дракон в нем – древняя, чуткая сущность, и он слышит то, чего не слышу я. Слышит уже давно, с самого начала, с того первого удара крошечного сердца, которое началось где-то глубоко, в темноте и тепле. – Точно девочка? – спрашиваю я шепотом, хотя уже знаю ответ. – Точно, – отвечает он и улыбается, по-настоящему, редкой своей улыбкой, которую я научилась ловить и беречь. – Наша девочка. Я протягиваю руку, он берет ее и держит до утра. Весной приходят хорошие вести из земель Астон. Письмо от отца, написанное не казенным слогом усталого человека, а голосом отца, которого я помню из детства. Он пишет, что земли ожили, что мать, ее магия, ее старания, ее любовь, вложенная в эту землю за зиму, сделала свое дело. Что поля дали урожай, которого не было двадцать лет, что в деревнях снова суета и кипит работа. Люди возвращаются, сами, без принуждения, потому что земля зовет, потому что Астон снова возрождается. Отец пишет, что возродил лен, что впервые за много лет вышел на рассвете в поле, просто так, без цели и простоял там долго, слушая, как просыпается земля, которую они с матерью любили всю жизнь. Я читаю письмо и плачу, тихо, светло, не от горя. Мама, ты сделала это. Ты все-таки смогла. После уничтожения Альянса магия морока спала, и мама всю зиму питала наши территории магией земли. Ричард сидит рядом и ничего не говорит, просто обнимает меня, крепко так, молча, а я плачу у него на плече то ли от счастья, то ли потому, что всю беременность страдаю резкой сменой настроения, а мой дракон не торопит, не утешает словами, просто находится рядом. Иногда этого достаточно. Иногда это все, что нужно. О Себастьяне Айзенберге мне рассказывают вскользь. Ричард не хочет, чтобы это имя занимало много места в моей жизни, и он прав. Виконта судили. Суд был недолгим, доказательств хватило с избытком, и даже высокопоставленный отец Себастьяна отвернулся от сына раньше, чем зачитали приговор. Не из стыда, из расчета инстинкта самосохранения, что характерно. Просто понял, что тонущий корабль нужно покинуть вовремя и первым. Пожизненное заключение. Тюрьма Аквилон на краю королевства, на продуваемом всеми ветрами утесе над морем, куда отправляют тех, о ком хотят забыть. Через три года Себастьяна не стало. Узники тюрьмы Аквилон – люди с собственными законами и собственным правосудием. Виконт, привыкший к власти над слабыми, оказался слабее многих из них. Я узнаю об этом и не чувствую ничего, ни злорадства, ни жалости. Просто перевернутая страница. Просто прошлое, о котором я хочу не вспоминать. О Джоне мне рассказывает Ричард сам, однажды вечером, без предисловий, просто садится напротив и говорит. – Он жив. Не просил встречи с тобой. Просил только передать. – Что передать? – я начинаю волноваться, и мужу это не нравится, а я не могу по-другому, эту страницу своей истории я еще не перевернула. – Альянс угрожал его семье, собирались вырезать всех: мать, отца, сестер, племянников. Он не искал оправданий, Катерина, просто хотел, чтобы ты знала: выбора у него не было. Молчу долго и смотрю на огонь. Джон. Мальчик, с которым мы в детстве лазали на старую яблоню в саду, который первым научил меня держать удочку, который плакал, когда умерла моя мать, настоящими слезами, детскими, неумелыми. Себастьян был жесток, Альянс был беспощаден, и у Джона была семья, живые люди, которые хотели жить. – Я его прощаю, – говорю тихо. Ричард смотрит на меня. – Это не значит, что не было больно, – добавляю. – Просто я понимаю его и не хочу носить это в себе. Ричард молчит секунду, потом говорит совсем тихо, почти про себя: – Ты удивительная девочка, Катерина. Я не отвечаю, только чуть сжимаю его руку. Роды начинаются ночью, конечно же, ночью, в июле, когда за окном теплая тьма и цикады, и я сначала думаю, что просто не могу найти удобного положения. Потом понимаю, что это не то. Ричард просыпается раньше, чем я успеваю его позвать, просто открывает глаза и смотрит на меня в темноте с тем спокойствием, которое в этот момент дороже всего на свете. – Я здесь, – говорит он. Повитуха приезжает быстро, Ричард позаботился заранее. Немолодая женщина с ласковыми руками и тихим голосом, который умеет одновременно командовать и успокаивать. Она осматривает меня, кивает, говорит, что все хорошо, что тело знает, что делать. Ричарда выпроваживают за дверь. Он не уходит далеко. Я знаю это, слышу его шаги по половицам за дверью, медленные, размеренные. Он ходит и ходит, туда и обратно, туда и обратно, и этот звук держит меня, как якорь. Часы растворяются в боли и дыхании, в голосе повитухи: «Дыши, девочка, вот так, хорошо», – в собственном голосе, который я не узнаю, в свете свечей, который кажется то слишком ярким, то слишком тусклым. А потом, в какой-то момент, который мне трудно описать словами, все меняется. Крик. Тонкий, возмущенный, живой, самый живой звук, который я когда-либо слышала. Повитуха что-то делает быстро, ловко, привычно, и я тяну руки, дайте, дайте мне, и она кладет мне на грудь маленький теплый сверток, который кричит, дышит и живет. Я прижимаю его к себе и не могу сказать ничего, вообще ничего, только глотаю слезы счастья. – Девочка, – говорит повитуха. – Здоровая, крепкая, прекрасная. Я смотрю на нее. Золотые волосы. Не светлые, не русые, а золотые. Настоящие, теплые, как первый луч в июльское утро. Целая копна золотых волос на крохотной круглой голове, и это так неожиданно, так невозможно красиво, что я перестаю дышать на секунду. Повитуха тоже замирает. Смотрит на ребенка, смотрит долго и вдруг поднимает руки вверх, к потолку, ладонями наружу, в старинном жесте, который я видела только в книгах про древние времена. – Господи, – выдыхает она. – Господи милостивый. Голос у нее дрожит. – Это она, – повитуха говорит тихо, но в тишине комнаты каждое слово звучит, как удар колокола. – Дитя из пророчества. Золотые волосы. В восемнадцать лет мир увидит силу, какой не знал ни один маг. Ни один, миледи. Этот ребенок изменит все. Я смотрю на свою дочь. Она уже не кричит, лежит у меня на груди и смотрит в ответ серьезно, внимательно, а глаза у нее темные, глубокие, как вода в ночном колодце. – Открой дверь, – прошу я тихо. Повитуха открывает, Ричард входит, но останавливается на пороге. Смотрит на меня, затем на дочь, на золотые волосы, которые светятся даже в свете свечей. Я вижу, как меняется его лицо. Ни слова, ни жеста, просто человек, который всю жизнь просчитывал все наперед, который знал финал любой игры раньше, чем она начиналась, сейчас этот человек стоит на пороге и не знает, что делать с тем, что чувствует. Не умеет. Не успел просчитать. Он подходит, опускается рядом со мной на колени и смотрит на нашу дочь. Она поворачивает голову в его сторону и тянет крохотный кулак, маленький, смешной, совершенный. Ричард осторожно, очень осторожно подносит палец, крошечные пальцы обхватывают его крепко, уверенно, как будто уже знают, что рядом с ней ее надежный тыл, ее отец. Он закрывает глаза. Я смотрю на него и думаю, что никогда раньше не видела его таким, с обнаженной мужской душой наружу. Просто мужчина, который держит дочь за руку и не хочет никуда спешить. – Как назовем? – спрашиваю я тихо. Он открывает глаза. Смотрит на золотые волосы, на серьезное маленькое лицо, на крепкий кулак, который не отпускает его палец. – Агния, – говорит он. – Мне нравится. За окном светает, цикады замолкают, где-то в саду начинают петь птицы. Агния Блэквуд. Золотая. Из пророчества. Наша первая девочка. Я прижимаю ее крепче, и Ричард осторожно садится рядом, прислоняется плечом к моему плечу и тихо, бережно, чтобы не потревожить, обнимает. Мы оба смотрим на нашу дочь и молчим, и это самое полное молчание, которое я знаю. Потом он целует меня в макушку и тихо шепчет. – Катерина, моя смелая и сильная девочка, я люблю тебя. Люблю больше жизни. Давно. Всегда. И навечно. Я смотрю на своего дракона, на этого невозможного, сложного, родного человека и чувствую, как мое сердце с новой силой тянется к нему и тает в теплоте его взгляда. – Я знаю, – улыбаюсь я от счастья. – Я тоже безумно тебя люблю, мой граф. Ричард касается моей щеки ладонью, а Агния сжимает его палец крепче. И все это: рассвет, птица за окном, теплое плечо рядом, золотые волосы дочери, признание моего мужа, все это звучит как одно слово. Дом. Конец ----------