За столиком таверны у мутного окна сидели необычные посетители — пожилой, высокочтимый живописец Теодорус де Фрис и художник Якоб Мейер, лишь недавно окончивший путь ученичества. Отделенные полувековой разницей, они не были друзьями, и пришли сюда не из праздности, хотя допивали уже третью бутыль вина. В этом шумном месте их свел непростой разговор, зачинщиком которого стал Якоб.

Поначалу беседа не складывалась, старый мастер оставался угрюмым и немногословным. Стараясь разговорить его, Якоб и прибег к проверенному средству: что у трезвого на уме, то у пьяного — на языке. Однако мейстер де Фрис оказался не слаб духом. Долго он продолжал упрямиться, темнить и запутывать собеседника. Но после очередной порции горячительного все же перешел к более откровенному диалогу:

— Ладно... Не будем плутать вокруг да около. Я понял, ты пытаешься выведать, где те диковинные картины, что объявлялись на аукционе лет шесть назад? Да, ты верно запомнил, это я скупил их. А потом еще долго колесил по городам и покупал остальные подобные. Клянусь, я собрал их все! Хотел бы их увидеть?

— Разумеется, господин де Фрис! Я, хоть и был тогда юнцом, но понял — здесь что-то невероятное!

— Вот как? — старец надрывно рассмеялся. — Так знай, не суждено тебе их узреть! Нет больше этих проклятых картин, я их сжег! Истребил скверну с лица земли!

— Боже мой, как вы могли! — прокричал Якоб, вскочив со стула. Старик продолжал истерически смеяться, сквозь всхлипывания с трудом произнося:

— Знал бы ты, что это такое! Те полотна были не человеческие, а дьявольские. Хотя и оказались приведены в мир посредством человека. Этого лентяя и бездаря Лауридсона.

Якоб, еще не вполне оправившийся от потрясения, стал смутно припоминать:

— Мейстер Лауридсон… Постойте, он приходился вам сверстником? Я слыхал, что он творил в нашем городе, но давно его покинул.

— Так оно и есть… — господин де Фрис внезапно посерьезнел, его голос стал глухим и по-старчески дрожащим. — Более того, он был моим сотоварищем по ремеслу. Мы учились в одной мастерской у мейстера Аврелиуса, которого ты наверняка не знаешь.

— Почему же, труды его мне хорошо известны.

— Вот какой всезнайка сыскался! Воистину, провидение не допустило, чтобы в руки тебе попал этот секрет. Такой любопытный юнец поспешил бы воплотить его в жизнь. А потом разбазарил бы на весь свет. И тогда — все, пропало бы наше славное искусство!

— Не понимаю, господин де Фрис. Чего в этих картинах было дьявольского? То, что они столь искусны? Что передавали облик человека, словно живого? Так стоит восхвалить мастерство живописца!

— Нет же, говорю тебе, не его рукой они были написаны! Ян Лауридсон был никчемным художником. И оттого всячески изощрялся, искал, как бы облегчить себе работу. Я корпел ночами над эскизами, укреплял твердость руки. А он все возился с аптекарскими снадобьями и зажигательными стеклами. Тратил впустую пигменты и бумагу, пытался что-то изобрести. Но все великое и богоугодное... Как, скажем, секрет масляной основы красок… Все уже было изобретено до него. Сначала он говорил, что ищет способ продлить долговечность красок. И это было бы только похвально. Но его изыскания ступили на иную стезю. И он, верно, воззвал к темным силам — иначе объяснить я не могу. Не умея искусно рисовать, этот плут изыскал колдовской способ, который позволял наброскам созидаться самим собою. На пустом холсте, без приложения руки! Свой секрет он хранил в тайне. Боялся, что донесут в консисторию. Эх, наверное, так и надо было поступить. Но я смалодушничал…

— Что я слышу? — собеседник покачал головой. — Невообразимо! Как же краски ложились на холст?

— Бесовской силе не нужны кисти и мольберты. Насколько я понял, этот пройдоха покрывал холст неким составом. После колдовских трюков на нем появилось изображение. Оно точно повторяло натуру, только было бледным и бесцветным. Потом он брал краски и подмалевывал, прятал украденный у мира образ. Чтобы внушить, что он сам приложил руку к созданию. Вот и получалось невесть что! Лики и пейзажи, над которыми ломали голову многие мастера. Даже наш учитель не смог открыть тайну его метода. Ведь разгадка лежала за пределами земных искусств.

— Что же стало с вашим сотоварищем и его изобретением? Почему он покинул город?

— Ян не обрел счастья, хотя так гордился своими поделками. Вот как бывает с теми, кто обманывает естественный ход вещей! Многие мастера, услышав о таких чудесах, подсылали учеников. Рвались выведать секрет всеми правдами и неправдами. На него нападали на улице, к нему забирались в мастерскую. Пытались воровать незавершенные полотна. От такого «почета» он просто сбежал.

— Но чем же вас так страшит этот секрет? Откуда уверенность в его демонической природе?

— Видит Бог, многие живописцы возблагодарили бы меня, знай, от каких напастей я их избавил. Я сохранил наше искусство на многие века, оставил ему место в жизни. Но я не ищу благодарности. Пусть не помнят ни меня, ни Лауридсона. И ты лучше помалкивай, если не хочешь потерять ремесло. Ведь представь хоть на миг, что станет с нашим делом… Если невежды научатся создавать картины без труда, на скорую руку? А что дальше — им и вовсе не понадобится прикасаться кистью к полотну? Какова тогда будет цена наших трудов? Нет, я слишком люблю, слишком ценю искусство, чтобы равнодушно наблюдать, как всякие выскочки готовят ему такую участь!

Якоб силился вспомнить, отчего казалось знакомым имя обладателя секрета. И на память пришла потрепанная книжица, которую он пару лет назад нашел в лавке старьевщика. Это был трактат о художественном мастерстве, написанный Яном Лауридсоном. Там говорилось о старении и выгорании красок, о способности смол и субстанции luna cornea темнеть на ярком солнце. Но в ней не было ничего прямо касающегося тех чудесных картин. Хотя, если вчитаться внимательнее… Он хотел было рассказать о книжице, но осекся, вспомнив, с кем имеет дело.

А Теодорус тем временем продолжал:

— Надеюсь, твое любопытство удовлетворено. Ищи его теперь, как ветра в поле! Наверняка, он сгинул в безвестности. Надеюсь, земля давно упокоила его. И вместе с ним — скверную тайну.

Якоб понял, что продолжать беседу нет смысла. Причитания о дьявольских силах его не впечатляли. Он вспомнил проволочную решетку, с помощью которой в ученические годы строил композицию. Видимо, для истинного слуги искусства такая вещица тоже непотребна!

Как можно стремиться уничтожить то, чего ты не в силах постичь? Он задумался, действительно ли собеседник радел за сохранение искусства и боялся даров темных сил. Зависть — страшная сила...

Ведь те картины действительно были неподражаемы. Ни один живописец не смог бы в таких деталях передать человеческую натуру. Да и пейзажи, выполненные в той же технике, выглядели весьма натуралистично, хотя и смущали непривычной манерой. Все они отчего-то представляли виды из окон, открывающиеся на городские улицы и живописные угодья. Притом картины Лауридсона были неизменно обращены, как зеркальное отражение. Но теперь эти диковины останутся лишь в его памяти. Если где-то еще не сыщутся новые или чудом сохранившиеся работы таинственного мастера.

Стоило на трезвую голову внимательнее перечитать трактат пропавшего живописца. Некоторые догадки стали посещать Якоба…

А сейчас ему нужно было проводить почтенного до его покоев. Пока, чего доброго, тот не угодил в какую-нибудь передрягу.

«Почивайте на лаврах, мейстер де Фрис, — с улыбкой подумал Якоб. — Вы потрудились на славу!»