Я научилась понимать настроение мужа по звукам.

Входная дверь нашего дом закрылась очень тихо, практически бесшумно, и именно это заставило меня замереть

Потом последовали шаги по мраморному полу холла. Медленные.

Затем короткий металлический звук — ключи на столике.

Пауза.

Запонки.

Он всегда снимал запонки, если день прошел плохо. Я слышала, как маленькие кусочки золота падали в хрустальную чашу на консоли, и у меня холодели пальцы.

Мне некуда бежать.

Я стояла в гостиной у окна. За стеклом темнели аккуратно подстриженные туи, подсвеченные снизу мягким золотым светом. Наш дом был настолько прекрасен, что все гости неизменно восхищались.

Бежевый шелк штор. Итальянская мебель. Картины, купленные на закрытых аукционах.

Мой дом был тюрьмой без решеток. В таких тюрьмах решетки заменяют охрана, водитель, камеры, банковские счета мужа, фамилия мужа и твое собственное бессилие.

Артемий вошел в гостиную.

Нельзя показывать свой ужас. Нельзя было смотреть слишком испуганно. Любая ошибка могла очень дорого стоить мне. Стать причиной очередного побоя.

Хотя причины ему давно были не нужны.

— Добрый вечер, — сказала я.

Он стоял у входа, безупречно красивый в своей холодности. На нем был темный костюм, белая рубашка, дорогой галстук, идеальная прическа. Ни одного лишнего движения, ни одного признака того, что сегодня его день не сложился.

Только глаза.

Его взгляд подтверждал то, о чем мне уже сказали звуки - сделка сорвалась.

И виновата буду я.

Артемий медленно снял часы и положил их на край каминной полки.

— Ужин готов? — спросил он.

Слишком спокойно.

Я сглотнула.

— Да. Через десять минут подадут.

— Через десять минут, — повторил он.

Я не знала, была ли это ошибка. Десять минут могли оказаться слишком долго. Или слишком быстро. С Артемием никогда нельзя было угадать, что правильно, а что нет. Правильного ответа не существовало.

Он прошел к бару, налил себе воды. Не виски. Не коньяк. Артемий если злился, то не пил алкоголь. Ему нравилось быть трезвым. Контролировать каждое слово, каждый взгляд, каждое мое движение.

— Твой отец сегодня снова выставил себя идиотом.

Я опустила глаза.

— Прости, мне очень жаль.

— Тебе жаль? — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего человеческого. — Как удобно извиниться и все. Будто ничего и не произошло.

Я сжала пальцы в замок, чтобы он не заметил, как они дрожат. Мой страх взбесит его еще сильней.

— Я могу с ним поговорить.

Это тоже было ошибкой.

Я поняла это раньше, чем он поставил стакан на стол.

Стекло тихо стукнуло о дерево.

— Ты? — спросил Артемий. — Ты поговоришь?

Я молчала.

— Тереза, иногда мне кажется, что ты до сих пор не понимаешь, где находишься.

Я знала, где нахожусь.

Десять лет знала.

С того самого дня, когда отец отдал распоряжение готовиться к свадьбе, а мать поправляла фату и шептала, что я должна быть благодарна. Черновы спасали наш бизнес. Черновы закрывали долги. Черновы давали нашей семье шанс не исчезнуть из тех кругов, где фамилии ценились дороже людей.

Артемий получал связи, родство с нашей семьей, и какие-то активы, о которых мне ничего не было известно.

Я получала мужа.

Никто не сказал «сделка». Но моя свадьба была именно сделкой.

Мне просто надели платье, вложили в руки букет и привели к алтарю.

Я тогда была уверена, что худшее — это выйти замуж за человека, которого не любишь.

Я ошибалась.

Худшее — это однажды понять, что человек, которому тебя отдали настоящее чудовище.

— Твой отец сорвал договоренности, — продолжил Артемий. — Твой брат открыл рот там, где должен был молчать. Твоя семья опять все испортила.

— Я не знала, — тихо сказала я.

— Конечно. Ты никогда ничего не знаешь.

Он подошел ближе.

Я заставила себя не отступить. Иногда шаг назад бесил его сильнее слов. Артемий принимал за личное оскорбление.

— Десять лет, Тереза, — сказал он почти мягко. — Десять лет я вытаскиваю вашу семью из грязи.

Я смотрела на узел его галстука.

Не в глаза. В глаза нельзя было долго смотреть. Он мог решить, что это вызов.

— Я очень благодарна тебе.

— Нет, недостаточно.

Его рука поднялась так быстро, что я не успела даже вдохнуть.

Сначала был звук.

Глухой, короткий.

Потом появилась боль в груди.

Ударил прямо в грудь.

Мир на секунду рассыпался на белые пятна.

Завтра важный ужин, будут партнеры. Я обязательно должна присутствовать там.

По лицу бить нельзя. Жена Чернова не может появиться с синяками на лице.

Он не бьет меня по лицу.

Господи, я подумала о лице раньше, чем о боли.

Сломанные ребра, или отбитые внутренности не увидит никто. Если вдруг потребуется появиться на публике, я надевала корсет. Принимала усиленную дозу обезболивающего и улыбалась весь вечер партнерам Артемия.

Я удержалась на ногах, но он схватил меня за плечо и развернул к себе.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела.

В его лице не было ярости. Это всегда пугало меня больше всего. Он не выглядел человеком, который потерял контроль. Он выглядел человеком, который принял решение.

— Ты ведь у нас умная девочка, — сказал он. — Ты понимаешь, что происходит, когда твоя семья подводит меня?

Я хотела сказать да, но не успела, он ударил снова.

Снова удар в грудь.

На этот раз я упала.

Ковер смягчил падение, но локоть больно ударился о край низкого каменного столика. В ушах зазвенело. Я не сразу поняла, что лежу на боку и смотрю на ножку кресла. Пол был холодный, это особо ощущалось через тонкую ткань платья.

Не сопротивляться.

Главное — не сопротивляться.

Я выучила это не сразу. В первые годы я пыталась закрываться руками, объяснять, плакать, просить, говорить, что я ни в чем не виновата. Иногда пыталась встать. Иногда хваталась за его рукав.

Артемий ненавидел сопротивление. Оно давало ему повод доказать, что его власть настоящая. Что мое тело, эмоции, мысли — все принадлежит ему.

Поэтому теперь я лежала тихо.

Старалась, чтобы хрипы и стоны боли не вырывались.

Неожиданно меня пронзила острая боль. Прямо в боку.

Не кричать!

Он ударил меня ногой. Своим безумно дорогим ботинком, с очень толстой подошвой. Он так любит эти ботинки, намного больше чем меня!

Еще один удар ногой. Внутри все взорвалось, словно боль была живой, она пыталась захватить меня.

Тихий стон сорвался с моих губ.

Такую страшную боль я еще не чувствовала раньше.

Он наклонился, взял меня за волосы и заставил поднять лицо.

Три короткие удара кулаком в живот.

О, боже, как же больно. Боль взрывалась внутри меня яркими вспышками, расползалась по всему животу. Он знает, как причинить самую сильную боль. Натренировался за десять лет замужества.

Слезы потекли сами собой.

Я выдохнула и вдруг забыла, как дышать. Воздух совершенно не хотел проникать в мои легкие. Надо попытаться, надо дышать.

Как же это сложно. Раньше я умела дышать, а теперь нет.